Book: О кораблях и людях, о далеких странах



Рихтер Гец Р

О кораблях и людях, о далеких странах

ГЕЦ Р. РИХТЕР

О КОРАБЛЯХ И ЛЮДЯХ, О ДАЛЕКИХ СТРАНАХ

Сокращенный перевод с немецкого Вс. Розанова

Немецкий писатель Гец Р. Рихтер - он живет в Германской Демократической Республике - написал уже несколько приключенческих повестей и рассказов, пользующихся любовью юного читателя. Но, пожалуй, самое интересное из тою, что создано Рихтером, это та книга, которую вы сейчас держите в руках, книга о большом пути корабельного юнги Руди Роттера.

Нелегко приходится этому хорошему, честному, прямому парню. Но мало-помалу, пережив много интересного, преодолев много трудностей, побывав в самых жестоких переделках, Руди находит свое место среди подлинных, а не фальшивых героев.

И, когда корабль из далекого путешествия вдоль берегов Африки снова возвращается в Гамбург, мы видим, что Руди Роттер навсегда связал свою судьбу с теми, кто в самую мрачную годину фашизма сражался за торжество справедливости на немецкой земле.

Пожелаем же счастливого плавания всем тем, кто, читая эту увлекательную книгу, вместе с Руди и его товарищами Кудельком, Георгом, старшиной Фите и боцманом Иогансеном отправится в трудный, но славный и большой путь.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Об этой книге и ее авторе. К. Семенов.........

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В ГАВАНИ

I

В чужом городе. - На борту учебного судна "Пассат". Первый морской узел. - Боцман Глотка. - Кусок мяса.......

II

"Капитан-воспитатель". - Темная сделка. - Портфель. Глотка трусит. - Пощечина. - Капитан и боцман.........

III

Тяжела корабельная служба. - Решение принято. - Когда наступает вечер. - Ее зовут Крошка...........

IV

Друзья. - Под полными парусами. - Гроза на реке. - Боцман Иогансен.

V

Надо уметь постоять за себя. - Здорово придумано! Письмо. - Медуза мстит.................

VI

Протест. - Длинный боцман не подведет! - Эрвина уносят. - Допрос. - Последняя ночь..............

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В ОТКРЫТОМ МОРЕ

I

"Сенегал". - Первый штурман. - Буфетчик. - "Старик". Прощай, Гамбург!.................

II

Впервые в открытом море. - Туман. - Дуэль. - Боцман задает странный вопрос................

III

Шторм в Бискайском заливе. - Куделек попадает в беду. Руди остается один. - Удивительный подарок .......

IV

Встреча в Санта-Крус. - Бегство из ночи. - Новый друг. "Заяц" на борту .................

V

Разве можно врать? - Это не какая-нибудь земля, это Африка! - Страх. - Ради доброго дела. - Сам Нептун прибыл на "Сенегал" .

VI

Дневник. - Кап-Кросс. - Сладок плод манго. - Лобиту-бей. - Охота на голубых акул................

VII

Вверх по Конго. - Елка. - Только под рождество. - Одна семья? - Пробуждение...............

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В ТРОПИЧЕСКОЙ АФРИКЕ

I

Выход нашелся. - Примирение. - И Руди хочется встать за штурвал. - Чуть не забыли. - Авария. - "Продал!" - Грязная сделка.....................

II

Приманка. - Этот человек больше не будет кашлять. - Подозрения капитана. - Флаг приспущен. - Обида. - В каюте капитана.

III

Зреет гнев. - Живая стена. - Домой..........

IV

На родине. - Четыре незнакомца. - Испытание. - Старый знакомый. - Снова в путь..............

Объяснение встречающихся в тексте морских терминов

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

Двадцать с небольшим лет назад в городах Германии можно было увидеть такую картину.

...Отрывисто гудят фанфары, рокочет барабан. Несколько десятков юнцов в холщовых коричневых рубашках с фашистским знаком на рукаве высоко подбрасывают голые колени и с силой топают каблуками. Ломкие, мальчишеские голоса старательно выговаривают слова "взрослой" песни: Так хорошо солдатом быть, Со-о-олдатом быы-ыыыть!..

Это были отряды "гитлеровской молодежи" - "гитлерюгенд". После многочасовой маршировки, после занятий, где юнцов учили переползанию на животе, рытью окопов и приветствиям: выбросив вперед правую руку, кричать "Хайль Гитлер!", начинались беседы.

Подросткам объясняли, что немцы не простые люди, а "высшая раса". Все другие народы годятся, мол, лишь на то, чтобы стать рабами и рабочим скотом в "Великой Германской Империи". А ребятам в коричневых рубашках останется лишь приказывать да карать непокорных. Скоро начнется "блицкриг" - молниеносная война, и все государства - враги Германии рухнут, как карточные домики. Добиться победы над всем миром очень просто: достаточно не рассуждать, не думать, а точно исполнять приказы фюрера и начальников.

Среди горланивших о том, как хороша жизнь солдата, был и герой повести писателя Геца Рихтера - Руди.

Он так же, как и его товарищи, никогда не задумывался: почему вдруг все они стали "сверхлюдьми", для чего нужна война, к которой их готовят, какие жертвы ждут немцев в этой войне.

И не было в маленьком городе Мейсене людей, которые могли бы помочь Руди разобраться в происходящем вокруг, старших друзей, способных научить паренька думать. Одни также слепо верили в "историческую миссию высшей расы" и "непогрешимость фюрера", другие предпочитали не раскрывать рта: одного неосторожного слова было достаточно, чтобы погибнуть в застенках тайной полиции гестапо, или попасть в "лагерь смерти", откуда никто не возвращался.

Многие из тех, кто маршировал вместе с Руди, погибли на Восточном, на Западном, на Африканском фронтах, так и не успев научиться думать. Другие начинали смутно чувствовать, как их обманули, только потеряв руку или ногу, лишившись семьи во время бомбежки, бродя по развалинам родного города после воины.

Жизнь Руди сложилась по-иному. Ему довелось раньше, чем многим сверстникам, понять ложь и обман. Первые же столкновения с настоящей жизнью заставили Руди призадуматься. И именно в это время судьба свела Руди с настоящим человеком коммунистом Гейном Иогансеном.

Вы прочтете о том, что пережил Руди на борту учебного судна "Пассат", куда он поступил, надеясь стать моряком; о бесконечных издевательствах над юнгами, о несправедливостях, о гнусных наказаниях; вы увидите, как из мальчиков старались вытравить все чувства, кроме слепого страха перед начальством.

Но Руди и его друг Куделек чувствовали: правда не на стороне их "воспитателей", и не могли удержаться от протеста.

Это кончилось печально. Прощай, мечта о гордом матросском труде! Мальчиков выгнали с учебного судна и послали в плавание буфетной прислугой.

Но Руди и Куделек не могли еще понять, что их судьба закономерна для каждого человека, пытавшегося добиться справедливости в гитлеровской стране. Мальчикам казалось: им просто не повезло, они попали к "плохому капитану" и "плохим боцманам". Все разъяснится, виновников накажут.

Понадобилось много времени и событий, много терпеливых бесед коммуниста Иогансена, прежде чем Руди стало ясно, кто друг, а кто враг, на чьей стороне место юноши в борьбе между фашистами и лучшими людьми Германии - такими, как коммунист Гейн Иогансен, матросский старшина Фите и другие.

Шаг за шагом рушились иллюзии Руди.

Большую роль в этом сыграли события, свидетелем которых Руди стал в Африке. Сын старого матроса, Руди с малых лет бредил Африкой, ее удивительной природой, романтическими приключениями. @фрика представлялась Руди яркой и праздничной, как картинки в его любимых книгах о дальних странах.

А на деле оказалось, что в Африке очень мало романтики и очеыь много пота, слез, пролитой крови, безмерной нищеты и бескрайнего человеческого горя.

Капитан "Сенегала", который, в отличие от капитана учебного судна, выглядел благородным рыцарем моря, "полубогом", оказался на поверку жадным дельцом, мелким провокатором и доносчиком, грязной, жалкой фигурой. И теперь юнга знает: дело не в личных качествах капитана. Строю, которому этот человек служит, не нужны справедливые, честные, чистые душой люди. Капитан и не мог бы быть таким человеком, оставаясь в своей должности.

Примечателен финал повести. В трудную для Руди и Иогансена минуту им на помощь приходят люди, на которых годами натравливали немецкое юношество "фюреры" всех рангов. Зарубежные пролетарии, французские моряки сумели спасти Руди и его друга, тайно укрыв их на корабле, за кормой которого осталась страна лжи и террора - гитлеровская Германия. Так узнает Руди на своем собственном опыте, что означает братская солидарность трудящихся всех стран.

Эта книга издана для вас, ровесники великой Победы над фашизмом. Прочитав ее, вы еще сильнее почувствуете величие подвига ваших отцов и старших братьев, уничтоживших античеловеческий гитлеровский строй. Советские солдаты спасли от коричневой чумы не только всю закабаленную Европу, но и немецкий народ. Они открыли дорогу на родину таким людям, как Руди и Иогансен.

Если герой книги полюбится читателям, они непременно хотят внать: "Жив ли герой? Что произошло с героем потом? Где он теперь?" Не всегда можно точно ответить на такой вопрос, не всегда ответ радует читателя. Но на этот раз мы можем сообщить, что судьба юнги Руди сложилась в конечном счете счастливо.

Имя и фамилия Руди Роттера появились только в повести, которую вам предстоит прочесть. В списках учебного судна и торгового парохода они были другими, а именно: "Гец Рихтер". Многое из того, о чем вы узнаете из этой книги, произошло с самим ее автором.

После разгрома фашизма Рихтер вернулся в родной город.

Зная, как интересует юного читателя все связанное с далекими странами, морскими путешествиями, жизнью неведомых племен, бывший юнга решил рассказать ребятам правду об Африке.

Детское издательство ГДР выпустило в свет несколько книг Рихтера о тяжелой судьбе трудящихся колониальных стран, об их бесправии и угнетении. В этих небольших по величине книгах писатель рассказал о том, что довелось увидеть ему самому в годы дальних путешествий.

С тех пор минуло четверть века. За эти годы многое переменилось на африканском континенте.

Целые нации - еще вчера забитые и придавленные - сегодня сбросили цепи рабства. Наступила пора возрождения народов и племен Африки. Десятки новых государств вошли в семью независимых стран. Гигантские силы пробудились к строительству новой жизни.

Там, где юнга Руди видел лишь замученных зверской эксплуатацией рабов, люди стали иными - они гордо и бесстрашно отстаивают свое право на независимость и счастье.

Книга, которая лежит перед вами, - первое большое произведение Рихтера. Будем надеяться, что за ним последуют и другие, что встреча с новыми героями принесет вам такую же радость, как знакомство с честным и смелым, умным и верным другом - немецким пареньком, нашедшим свой настоящий путь в жизни.

Конст. Семенов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ГАВАНИ

I

В чужом городе. - На борту учебного судна "Пассат". - Первый

морской узел. - Боцман Глотка. - Кусок мяса.

1

Жаркий летний день. Из дверей вокзала в городе Бремене выходит рослый худой паренек, останавливается, опускает на мостовую два тяжелых чемодана и начинает сжимать и разжимать затекшие пальцы. На парне короткие черные штаны и белая рубашка с открытым воротом. Сверкающее полуденное солнце режет глаза и заставляет щуриться. Людской поток все еще течет из-под темных сводов вокзала, торопливо обегает паренька с обеих сторон, перекатывается через раскаленную, пыльную площадь и спешит влиться в грохочущую, как морской прибой, уличную толпу большого города.

Паренек садится на чемодан, вытирает пот со лба, отбрасывает назад пряди светлых волос и осматривается.

В огромном вокзальном вестибюле люди казались бледными, как ростки картофеля в темном погребе, здесь солнце вернуло им краски: на лицах - загар, платья девушек пестреют, как цветы на лугу.

"Выкупаться бы сейчас", - мечтает паренек и сплевывает. Впервые он один в таком большом городе, и звонки трамваев, шум автомобильных и мотоциклетных моторов оглушают его. Паренек долго сидит на чемодане, удивленно уставившись на кипящую вокруг жизнь чужого города.

"Что-то теперь дома делают? - думает он. - Может быть, как раз вспоминают обо мне... и отец... и мать..:"

Еще свежа в памяти картина: родители стоят на платформе у вагона. Поезд сейчас уйдет.

- Напишу, как только приеду! - обещает он и несколько раз повторяет эти слова. Что еще мог он сказать старикам!

Паренек смотрит на вокзальные часы. Половина третьего. Он встает, потягивается. Невдалеке за рулем трехколесного грузовичка, время от времени поглядывая на парня, сидит невысокий, но плечистый человек с красным лицом. Из-под его фуражки сбоку свешивается клок седых волос. Паренек поднимает чемоданы и медленно подходит к грузовичку.

- Извините! Мне бы... мне на учебное судно "Пассат"...

Краснолицый вылезает из кабинки, вынимает изо рта коротенькую трубку и сплевывает. Потом вдруг низким, но ясным голосом говорит:

- Раз так - влезай! - и берет чемодан.

- Вы меня отвезете на "Пассат", да?

- Да, да! - ворчит краснолицый в ответ, перекидывая в кузов второй чемодан.

Несколько раз выстрелив черным дымом, грузовичок дергается и набирает скорость. Мимо стоянок автомобилей, мимо трамваев, неистово звенящих велосипедистов, торопливых пешеходов он едет по улицам Бремена. Вот под колесами застучал булыжник, грузовичок подпрыгивает, переваливается из стороны в сторону. Дома отодвинулись, между ними виднеются мачты и портовые краны. Паренька охватывает неожиданное волнение: "Чем это вдруг запахло? Водой? Да это же гавань! - понимает он вдруг, - а вот и корабли!" Глаза паренька делаются круглыми и большими.

- Первый причал, - говорит водитель, - здесь стоят океанские махины.

Из грузовичка видны только самые кончики мачт. Паренек поднимается и вытягивает шею.

- Садись, а то еще свалишься!

Паренек садится, глаза его посветлели, он смеется.

Краснолицый человек тоже хохочет. Паренек спрашивает его:

- А вы ходили в дальнее плавание?

- Ха-ха! - кричит краснолицый и энергично кивает. Мы-то еще под парусами ходили. Нынче не то!

Паренек все еще смеется.

Он смотрит в сторону и начинает напевать. Поет он тихо, мотор заглушает голос. Но парень не может не петь. Он слишком счастлив.

Они сворачивают на узкую дорожку у самой воды. Над буксирным пароходиком поднимаются клубы черного дыма; он гонит к берегу сверкающие, брызжущие волны. У причалов тянутся бесконечные пакгаузы, склады, хранилища.

"Дровяная гавань" - написано на почерневшей от копоти доске. На середине реки стоит большой парусник, возле него качаются шлюпки.

Даже сюда, на берег, доносятся короткие, резкие, словно собачий лай, команды. На сигнальной мачте трепещут разноцветные флажки; не успеют их спустить, как опять ползет вверх целая вереница новых. По палубе снуют маленькие синие фигурки в белых бескозырках. Пахнет дегтем.

Внезапно грузовичок останавливается, и парень чуть не вылетает из кузова. Но вот он уже снова на ногах, спрыгивает вниз, стаскивает чемоданы. Он кивает водителю.

- Спасибо!.. До свиданья! - и волочит свою ношу к причалу.

- Эй... С тебя марка! - смеясь, кричит ему вслед водитель.

Паренек испуганно останавливается и бежит обратно.

- Простите, пожалуйста! - Он красен от смущения.

Порывшись в кармане брюк, паренек достает деньги и протягивает двадцатимарковую бумажку.

- Мельче нет у тебя?

Парень качает головой:

- У меня только эта. - Кошелек его набухает от полученной сдачи. - До свиданья! - говорит он еще раз.

Водитель протягивает ему свою большую, крепкую руку:

- Счастливого плавания!

Паренек только весело кивает в ответ - он вдруг забыл все слова. Большая крепкая рука сжала маленькую, как железное кольцо. У паренька от боли перекашивается лицо.

Но старый моряк смеется, и парень тоже хохочет. Он поворачивается и спешит к своим чемоданам. Сбегая по откосу к лодочной пристани, он оглядывается. Краснолицый человек, широко расставив ноги, попыхивает трубочкой и кричит ему вслед:

- Не так шибко! Гляди, нырнешь!

На пристани, закрывая спиной окно, сидит толстый дядька с опухшим лицом и редкими светлыми волосами.

На столе перед ним толстая книга.

- Эй, дружок, покажи сперва бумаги! - раздается над ухом у паренька, спешащего прямо к причалу.

Сбитый с толку, паренек останавливается. Он не знает, можно ли довериться дружеским ноткам в голосе. Он ставит на пол чемодан, достает из бокового кармана куртки новый, блестящий бумажник и протягивает толстяку удостоверение, присланное несколько дней назад командованием учебного корабля. 0н стоит и ждет.

- Бумажка останется у меня. На борту явишься к капитану. Понял? - произносит наконец дядька и, противно ухмыльнувшись, записывает в толстую книгу: "Руди Роттер, 15 лет".

2

Высоко над водой поднимается черный борт старого деревянного судна. Три голых мачты словно подпирают небо.

Реи сбиты, и весь парусник какой-то искалеченный. Стальные тросы навсегда притянули его нос и корму к берегу, к мощным чугунным тумбам.

По трапу сбегает юнга в синей робе и белой бескозырке. Он машет рукой.

- Ты что, спятил? Два чемодана притащил! - Он берет у Руди чемодан поменьше и шагает по длинному трапу вверх. - В море никто с собой столько барахла не берет! На корабле для лишнего хлама места нет! Да откуда тебе знать? Ты ведь новенький!

Руди Роттер злится.

- А ты, видно, бывалый моряк?

- Мы уже четыре месяца на борту, свое отбарабанили. Юнга останавливается и, когда Руди нагоняет его, говорит: Через неделю нас уже на настоящее судно переводят... Не вешай нос! Тяжело только первые два месяца, потом пойдет... Но поначалу... Тут не сюсюкают! Разговор короткий, мужской!



Руди молчит.

- Не один отсюда домой, к маме, сбежал.

Руди окидывает юнгу оценивающим взглядом:

- Ты думаешь, я из таких?

- С чего ты взял? - сбавляет юнга тон. Он на полголовы ниже Руди. - Сам теперь все уви...

- Прекратить болтовню! Эй вы, мешки с трухой! Живо на борт! Шевелись!

Руди и юнга вздрагивают и подхватывают чемоданы.

Юнга шепчет Руди:

- Вот видишь! Это боцман Глотка.

На палубе вокруг боцмана с густыми сросшимися черными бровями стоят юнги - человек двадцать. Боцман грызет ногти. Грудь у него голая, загорелая. Он не удостаивает Руди Роттера даже взглядом, когда тот наконец перелезает через высокий фальшборт на палубу. Перед юнгами разложены блоки. В них между железными колесиками пропущены канаты. Один юнга волочит блок по палубе.

- Эй ты, баран неотесанный! Только попробуй, насвинячь на палубе! - орет боцман.

Юнга пригибается, косясь через плечо на боцмана.

А Руди так и стоит между своими чемоданами. Юнга, встречавший его, остался на верхней площадке трапа, и Руди растерялся. Где тут искать капитана? Руди принимается вытирать рукавом чемодан, хотя на нем нет пыли. Потом смотрит на черноволосого боцмана. Тот стоит, засунув руки в карманы. Глаз его совсем не видно, такие у него густые брови, но, кажется, он все время наблюдает за Руди. Вот он схватил юнгу за рукав и указал ему на новичка. Юнга подходит к Руди.

- Пошли! Тебе надо явиться...

Руди потянулся к чемодану и услышал голос боцмана:

- Оставь здесь! Да куртку почисть!

Руди кивает и чистит ладонью рукав.

- Щетку бы! - запинаясь произносит он и не договаривает, увидев глаза боцмана.

- Щетку? Слюнтяй! А ну, брысь отсюда! Да живо! Приказы у нас исполняются бегом!

Руди быстро щелкает каблуками, вытянув руки по швам.

- Так точно! - рявкает он.

- Запомни: капитан любит хорошую выправку!

Руди шагает за юнгой к корме.

- Болваны паршивые, скоты!.. - слышит он за спиной голос боцмана.

- Недаром вы его Глоткой прозвали.

Юнга оборачивается.

- Он только кричать горазд. Ты бы вот на Медузу посмотрел!

Руди вздыхает.

Вниз по трапу, вверх по трапу, по длинным узким коридорам, от которых куда-то в сторону отходят другие коридоры, ведет путь к капитану-воспитателю. На одной из дверей дощечка с надписью: "Альфред Вельксанде, капитан".

В каюте темно. Под открытым иллюминатором спиной к Руди сидит человек в белой рубашке и синих брюках. Через спинку стула перекинута тужурка с четырьмя золотыми полосками на рукавах.

- Новенький, господин капитан! - докладывает юнга, вытягиваясь по стойке "смирно".

Человек под иллюминатором с шумом отодвигает стул и громко произносит:

- Хайль Гитлер! - В голосе капитана звучит упрек.

- Хайль Гитлер! - кричат ребята и щелкают каблуками.

Лоб капитана лоснится от пота. Он толст, и Руди замечает, что верхняя пуговица брюк расстегнута. Живот так и выпирает. Капитан лениво застегивает пуговицу. Потом большими пальцами поправляет подтяжки.

"Подтяжки!" - удивляется Руди. Он презирает подтяжки не менее, чем зонтик или кальсоны.

Толстый капитан надевает тужурку. Пуговицы тянут, от них расходятся складки. Но вот капитан выпрямляется и вырастает прямо на глазах.

Руди замер, теперь он смотрит на капитана с благоговением. В мундире тот словно преобразился. Лицо стало энергичным, маленькие глаза строго ощупывают Руди с головы до ног. Наконец капитан решает:

- Жидковат и бледен!

Руди заливается краской. Он не знает, что ему говорить, и кажется себе совсем маленьким.

Капитан улыбается.

- Испугался? Поживем - наживем! Главное - это рвение в службе и порядочный образ мыслей, - говорит он и снова садится за стол. Затем начинает записывать: имя, фамилия, дата и место рождения, специальность отца...

- Слесарь, - отвечает Руди.

- Так, так, - произносит капитан и вручает Руди записку. - Отдашь вахтенному. Боцману Иогансену.

Руди снова вытягивается и кричит:

- Хайль Гитлер!

Капитан лениво приподнимает руку.

Снова Руди шагает по длинным коридорам мимо многочисленных дверей. Вверх по трапу - вниз по трапу...

"Никогда я не научусь находить здесь дорогу!" - думает он, спеша за юнгой.

Перед узкой дверцей стоит другой юнга и надраивает шерстяной тряпкой медную ручку.

- Боцман Иогансен у себя? - спрашивает провожатый Руди.

- Погоди минутку, - и юнга сам стучит в дверь, - а то еще замажешь ручку! - Он берется тряпкой за ручку, открывает дверь и впускает Руди с провожатым.

Руди снова щелкает каблуками и выбрасывает правую руку вверх.

Боцман не отвечает на приветствие, а подняв голову, долго смотрит на Руди. Потом берет из рук у него записку.

У боцмана Иогансена усталый вид. Лицо желто-коричневое, словно дубленое, на лбу и у рта залегли глубокие морщины. Лет ему около сорока.

Но вот он поднимает глаза, и паренек перед ним превращается в маленького мальчика. Боцман начинает расспрашивать. Кратко, по-военному звучат ответы Руди. Боцман заполняет длинную анкету.

- В гитлерюгенд? *

- С 20 апреля. До этого - в юнгфольке **.

Боцман кивает.

- Точно: с какого по какое?

- Три года. Принят 28 октября 1934 года, в день моего рождения - мне тогда 13 лет исполнилось, - гордо отчеканивает Руди.

Боцман несколько мгновений молча смотрит на него, затем продолжает записывать.

- Звание?

- Юнгеншафтсфюрер ***.

Постепенно вопросы подходят к концу. Уж очень большая анкета. Боцман повернул лист.

- Отец - член национал-социалистической партии?

Руди колеблется, потом тихо отвечает:

- Нет... Но он всегда говорит...

- Что он всегда говорит? - Боцман даже приподнимается.

- Говорит... что все собирается вступить.

- Так он и говорит?

Руди краснеет и только кивает в ответ.

Боцман улыбается и как бы молодеет от этого. Вписывая в графу "нет", он так нажимает на перо, что на белой бумаге показывается клякса.

Наконец анкета заполнена. Руди подписывается. Боцман встает. Только теперь Руди заметил, какой он высокий.

- Вахтенный! - кричит боцман в коридор; тут же к нему подлетает юнга, драивший ручки. - Покажи новичку

* Гитлеровская молодежная организация.

** Гитлеровская детская организация.

*** Старший группы из 6 - 10 мальчиков в юнгфольке.

койку и шкаф. Потом сходи в буфетную и принеси ему кружку, ложку и вилку. Пусть устраивается.

Юнга спускается по широкому трапу на жилую палубу, в курсантский кубрик. За ним шагает Руди. Через большие потолочные иллюминаторы сюда проникают солнечные лучи.

Здесь три длинных ряда коек - до сих пор Руди называл такие вещи кроватями. Они стоят парами в два этажа.

Все аккуратно застелены. "Никогда мне так не постелить!" - тяжело вздыхает Руди.

Юнга принимается стелить койку, и Руди неловко пробует помочь.

- Лучше хорошенько погляди, как я это делаю. А уж потом и сам справишься, - советует юнга и натягивает пододеяльник на одеяло.

Руди следит за каждым движением.

А юнга уже заправил одеяло и считает голубые клеточки пододеяльника.

- Сто двадцать восемь квадратов должны быть видны, а остальные положено заправлять под тюфяк.

- А если их будет больше или меньше?

Юнга смотрит на Руди.

- Тут тебя научат считать! Скоро сам все узнаешь. Так вот, гляди, считай точно! - говорит он и оставляет Руди одного.

Руди Роттер медленно и обстоятельно принимается распаковывать чемоданы.

- С ума сойти! Сто двадцать восемь клеточек! Да кто это будет проверять, сто двадцать восемь или сто двадцать шесть? - Он подходит к одной из коек, долго считает и признает: - А ведь точно!

Руди опускается на корточки у чемодана и вспоминает: "Жидковат и бледен!" Да лучше уж быть бледным, чем ходить с таким брюхом да еще в подтяжках!

- Ты что, дружок, бай-бай захотел?

Руди испуганно оборачивается.

- Я новенький... чемоданы... - Он узнает дядьку из домика на пристани.

- Скажи, пожалуйста, "новенький"! Вообразил, что я не вижу? Барахло распакуешь после отбоя. Понял? А теперь катись в канатную!

- Высокий боцман сказал...

- А я сказал... - Дядька наступает на Руди и тихо рычит: - А я сказал: марш в канатную!

Руди не шевелится.

Дядька вдруг гаркает:

- Не понял?

Руди вздрагивает. Быстро захлопнув чемодан, он вскакивает и опрометью бросается на верхнюю палубу. Дядька все же успевает дать ему здоровенного пинка ногой.

- Хэ-хэ-хэ! - смеется он Руди вслед.

Руди злится. Ему так и хочется крикнуть: "Да я же еще не зачислен! Только с завтрашнего дня!"

Выскочив на палубу, он чуть не падает: ему под ноги подвернулся толстенный канат.

- Идиот! Проваливай отсюда!

И снова на него налетает какой-то взбесившийся дядька. У Руди слезы готовы брызнуть из глаз.

- Выскочил на палубу точно полоумный! А ну, пулей вниз! - У этого дядьки густые сросшиеся брови.

Сделав несколько нерешительных шагов, Руди останавливается. Кто-то идет по трапу. "Вот черт, опять, наверное, этот, со сладким голосом!" - решает он, оглядывается в поисках выхода и, увидев маленькую дверцу с надписью "ОО", сначала медленно, затем во весь дух бежит и молниеносно исчезает за дверцей каморки. Спасшись, он глубоко вздыхает. В нос ударяет острый запах карболки.

Руди садится на выскобленную добела крышку и долго смотрит перед собой. Достает платок, вытирает глаза, но ничто не помогает. Он вдруг снова стал маленьким мальчиком, которому так хочется, чтобы его приласкала, утешила мама.

- ...Паршивец! И ты еще в моряки лезешь? - раздается вдруг на палубе совсем рядом чья-то ругань.

Руди вздрагивает. Ему кажется, что ругают его, и хотя снаружи доносится лишь грохот тяжелой цепи, Руди слышится злорадствующий голос боцмана: "А! Путешественник! Уже причалил после кругосветного плавания? И где? В каком укромном местечке! Ты же хотел стать моряком?.. Хэ-хэ-хэ!"

Руди берет платок, слюнявит его и трет лицо так, что оно начинает гореть. Несколько секунд он рассматривает темные пятна на платке, потом сует его снова в карман, встает, отряхивает рукой пыль и выходит на палубу.

3

В канатной душно и жарко. С длинной балки под потолком свешиваются концы. Добрых два десятка юнг учатся здесь завязывать свои первые морские узлы. Большинство одеты еще в те костюмы, в которых приехали из дому, - почти на всех короткие штаны. И, пока они старательно связывают и развязывают канаты, между ними с важным видом прохаживается корабельный юнга в синей спецовке -" он проверяет работу "новеньких". Это один из тех, кто через несколько дней уже спишется с "Пассата".

Чувствует он себя заправским моряком.

- Не руки - крюки у тебя! - обращается он к долговязому, с прыщавым лицом, Францу Нагелю. - Это бабий узел, а не рифовый!

Франц смотрит на свои руки-крюки, подтягивает спустившиеся штаны-гольф, следит за работой ловких пальцев юнги в спецовке.

Рядом стоит коротышка Карл Штассен. У него темные курчавые волосы, и все его зовут "Куделек". Как только юнга отходит на несколько шагов, Куделек спрашивает Франца:

- А дальше-то что было? Старик застукал тебя?

Франц отвечает не сразу: он занят - выдавливает угорь за ухом.

- Ну да! Застукал!.. Мы еще немного постояли за дверью, пока он со своей старухой не ушел в кино, а потом и прошмыгнули. Там еще пироги на столе были. Я знаешь как заправился - чуть пузо не лопнуло. Что, не веришь? - И семнадцатилетний Франц меряет Куделька, которому едва исполнилось четырнадцать, снисходительным взглядом. - У меня и карточки ее есть. Да какие! Сам снимал, сам проявлял и печатал. Фотография моя страсть!

- Все сюда! - раздается вдруг голос юнги в синей спецовке. - Самый главный узел - топовый!

Осторожно открывается дверь, и входит Руди. Один из пареньков замечает его и дает своему соседу пинка в бок.

Понемногу все оборачиваются к двери. Разговоры стихают до шепота.

Руди смущенно улыбается и все еще никак не может расстаться с ручкой двери.

- Здрасте! - произносит он наконец, но от дверей не отходит.

Ребята что-то бормочут в ответ. А юнга в спецовке громко говорит:

- Ты чего стоишь, будто в штаны наделал?

Ребята смеются. Руди, продолжая улыбаться, медленно подходит к ним и оглядывается, ища свободный конец.

- Вот, держи мой! - говорит Франц.

Руди протягивает ему руку.

- Руди меня зовут.

- Здорово! У нас еще нет ни одного Руди. - И Франц оборачивается к юнге в спецовке. - Мне нужно выйти...

- Только не пропадай там: нам еще три новых узла надо выучить.

Франц уходит.

Руди становится рядом с Кудельком и берет конец в руки. Ему кажется, что он физически ощущает обращенные на него взгляды, и все это только от чувства неловкости, от которого начинают бегать мурашки по спине. Пальцы его торопливо завязывают узлы, а глаза тем временем потихоньку косятся на туго натянутый конец соседа. Куделек тоже завязывает узел. У него маленькие, коричневые от загара руки. Под ногтями - траурные полоски.

- Живо, живо! - покрикивает юнга.

Руди облегченно вздыхает, заметив, что ребята кругом снова громко затараторили, вскоре стало так же шумно, как до его прихода. Медленно, очень медленно он осваивается. Еще дома он учился вязать морские узлы и ничего не забыл. Плоский, например, над которым все ребята сейчас мучатся, он завязывает с закрытыми глазами. Руди так и кажется, что он слышит, как отец ворчит: "Пальцы сами должны видеть конец! Глаза на море для другого нужны. Нас на паруснике мокрыми канатами стегали, когда мы что-нибудь не так делали. После четвертого удара кожа лопалась!"

Когда отец рассказывал про жизнь на море, он всегда глядел в окно вдаль, может быть, на темные облака в небе или на Эльбу, протекавшую поблизости от маленького домика и мчавшую свои воды на север - к далеким морям и океанам. И глаза у отца при этом делались большие-большие! Руди уж знал: надо сидеть тихо и ждать до тех пор, пока отец не вздохнет глубоко. Вот тогда можно попросить его: "Расскажи, пап, что у вас там в Калькутте было!" или: "А тебе не страшно было в Бискайском, когда..." И отец принимался рассказывать. Громкий ворчливый голос его делался тихим, совсем другим, чем обычно, мягким и задушевным. Так они сидели допоздна, пока мать не приходила домой от господ со стирки: "Опять ты мальчонке голову морочишь! Знаешь ведь, что дома помощник нужен. Сам ведь зарабатываешь раз-два да обчелся, и болезнь тебя ломает..." Иной раз, когда она поутру будила Руди, глаза у нее были красные...

- Не получается - спроси! - раздается за спиной Руди голос юнги.

Парень вздрагивает от неожиданности и только теперь снова слышит шумные голоса ребят.

- Получается! - говорит он и быстро вяжет плоский узел. - Так?

- Ты что... учился? - спрашивает Куделек.

Руди гордо отвечает:

- Мой отец плавал...

- Ты здесь вставай, рядом со мной! - предлагает Куделек и протягивает руку. - Долговязый до перерыва не покажется. Я знаю... Я со вчерашнего дня с ним рядом.

Не прошло и нескольких минут, как они разговорились.

Руди уже преодолел свою неловкость и чувствует, что ребята приняли его в свой круг. Только иногда кто-нибудь взглянет на него, и Руди слышит, как они после этого начинают шептаться. Он знает - это они оценивают его. Но он не одинок: он ведь уже знаком с Кудельком.

- Ты откуда родом-то? - спрашивает парень с певучим, мягким голосом, просовывая под балку, на которой закреплены концы, круглую детскую голову.

- Из Мейсена.

- А я из Ризы! - обрадовавшись, говорит паренек, и розовое его личико так и сияет. - Значит, мы из одних мест, почти соседи. Меня зовут Гейнц Шене, но здесь меня кличут "Сосунком".

Раздаются смешки. Руди застенчиво улыбается и протягивает Гейнцу руку. Тот рад.

- Они тут дразнят меня всегда. Ну, а теперь я не один ты ведь земляк мой!

Руди снова заговаривает с Кудельком. Гейнц немного обиженно возвращается на свое место и достает из кармана кусок булки. Когда он жует, лицо его кажется еще круглей.

- А почему твой отец против-то был? - спрашивает Руди своего нового друга - Куделька.

- Против морского дела он ничего не имел. Но вот, что я хочу в моряки, - этого он никак понять не мог. Магазин у нас свой - в этом вся и загвоздка.

Немного погодя он добавляет:

- Но мне неохота было. Всю-то жизнь за прилавком стоять и всегда быть вежливым: "Пожалуйста, мадам! Конечно, конечно... мы можем обменять товар... Этот гарнитур мы особенно рекомендуем! Прошу убедиться - двойная вставка..." Три месяца я терпел, а потом плюнул. Отец меня сам выгнал. По-настоящему, взял и выгнал! Понимаешь?

- И отодрал, да?

- Нет, выгнал из дому, лишил наследства. Магазин теперь достанется нашей Лютте. Правда, ей только одиннадцать лет, но, когда она подрастет, уже наверняка лучше будет разбираться в дамских гарнитурах, чем я.

- И он отпустил тебя в моряки, да?

- Сказал: сам выбирай, либо останешься здесь и будешь учиться на приказчика, тогда тебе в свое время и магазин достанется, или иди в моряки - тогда я тебе и подписку дам, но кроме нее - ничего.

- И ты согласился? - шепчет Руди.

- А как же я иначе сюда бы попал? Без подписки родителей не принимают.

Руди смотрит на своего друга с изумлением. Потом отворачивается, завязывает плоский узел и думает про себя: "Во как, у них свой настоящий магазин! А он все равно сюда приехал. Здорово!" Он восхищен Кудельком.

- Значит, тебе потом так ничего и не достанется от родителей?

Куделек удивленно смотрит на него.

- Ты моего отца не знаешь. Упрямая у него башка.



- Ну, у тебя тоже.

Репродуктор в углу начинает гудеть, щелкает, верещит, и вдруг раздается свисток и сиплая команда: "Убрать рабочее место!"

Все сразу бросают концы.

- Живо! Подобрать мусор под ногами! - Юнга в синей спецовке указывает на пол. - После сигнала можете отправляться в кубрик! - говорит он и уходит.

Сосунок ползает по полу и сдувает мусор, приговаривая:

- Грязь должна всюду поровну лежать!

В дверях показывается Франц.

- Как раз вовремя пришел! - говорит он, засунув руки в карманы, и подходит к Кудельку. - Вы что, собираетесь тут сигнала дожидаться?

- Не знаю я, как остальные, - отвечает Куделек.

- Трусишь, вот и все! - презрительно бросает Франц. Подумаешь, через две-три минуты все равно дадут сигнал.

- Эх, была не была! - слышится во многих углах, и ребята плетутся к дверям.

Пройдя длинный коридор и поднявшись на палубу, Франц останавливается и поднимает руку:

- Полундра! Справа по носу Медуза!

Кое-кто собрался было юркнуть обратно, но толстый боцман с жидкими рыжими волосами уже заметил ватагу.

Медленно, словно крадучись, он подходит и настороженно спрашивает:

- Откуда изволят пожаловать господа? - Он стоит, скрестив толстые руки на разрисованной татуировкой груди.

- Мы... мы думали... - бормочет кто-то из ребят.

- На нижнюю палубу! Марш-марш!

Руди так и вздрагивает. Лицо боцмана исказилось, он стал похож на какое-то чудовище.

Ребята несутся во весь дух. Задыхаясь, Руди спрашивает своего друга:

- Что случилось?

- Не понимаешь?

- Ни бум-бум!

- Внимание! - слышится тявкающий голос боцмана.

Вся ватага оборачивается. Ребята, встав по стойке "смирно", вытягивают руки по швам.

- Господа изволили запамятовать, что никто не смеет покинуть до сигнала рабочее место. А чтобы память у вас стала покрепче, придется вам кое-что запомнить, хорошенько запомнить.

Ребята замерли.

- На нижнюю палубу бе-е-е-гом!

Гремя башмаками, вся ватага мчится по трапу.

- Вот ведь собака какая! - задыхаясь шепчет Руди.

Боцман подгоняет отстающих пинками.

- Что я такое сделал? - возмущается Гейнц Шене.

- Хэ-хэ! За то и бью, что ты ничего не делаешь...

На темной нижней палубе ребята выстраиваются.

- Ша-а-гом марш! - командует боцман.

Ребята топают по деревянному настилу так, что только грохот раздается.

- Ко-о-о-лени сгибай!

Ребята шагают на согнутых коленях.

Боцман стоит рядом с трапом и ухмыляется. В зубах его зияет черная дыра.

- Господа, прошу запевать!

Один из юнг падает. Остальные смеются. Кто-то затягивает, и все подхватывают:

Марш вперед, не зная страха.

Ждет по-о-о-беда впереди!

Понемногу с лиц исчезает упрямое выражение. Начинают болеть ноги. Еще никто не заставлял их маршировать с согнутыми коленями. Колонна растягивается. Каждый раз, проходя мимо трапа, Руди смотрит на боцмана. Он стоит, скрестив руки на груди, и ухмыляется.

- Так! Приставить ногу! На сегодня хватит! Я вас научу еще! Хэ-хэ! Научу!.. Становись!

Ребята становятся в шеренгу.

- На верхнюю палубу - шагом марш!

Ноги ноют, но, собрав последние силенки, все бросаются вверх по трапу.

Насвистывая себе под нос какую-то песенку, боцман шагает следом.

4

Корабли бороздят море уже много тысяч лет. А оно все такое же безбрежное и бездонное, как в давние времена, и все так же веют над ним ветры. Они вздымают к небу целые горы воды, срывают с гребней брызжущую пену и швыряют ее снова к подножию волн. Прибой грохочет у прибрежных скал, грызет и пожирает берега. Но человек смел, и корабли его поныне рассекают морские волны, и теперь, как и встарь, в штормовые ночи не спят на берегу бледные испуганные жены.

Не те уже стали корабли - теперь это стальные великаны с мощными гребными винтами, но море все так же дико и непокорно: за тысячи лет его так и не удалось обуздать. И поэтому моряку надо быть сильным, крепким, смелым, ему надо хорошо знать свое дело.

До сих пор по морям плавают и другие корабли, с большими белыми парусами, и нет такого моряка, сердце которого оставалось бы спокойным при встрече с красавцем парусником. Плавание на этих гордых парусниках - высшая школа морского дела. На них будущие корабельные офицеры обучаются навигации, здесь их учат водить корабли по морям, здесь их учат приказывать. Поэтому так дорого стоит учение в таких школах, и матросам остается лишь провожать завистливыми взглядами сверкающие на солнце паруса.

В тихих затонах иной раз можно увидеть и другой корабль - старый и трухлявый. Бури, штили и годы превратили его в калеку. Светлые паруса давно проданы с торгов, как ненужные тряпки. К небу тянутся оголенные мачты, черные борта обросли под водой толстой коростой ракушек.

Мощные канаты притянули старый корабль к берегу. Это начальные школы морского дела. Тут учат повиноваться. И плата за учение невелика.

На носу одного из таких кораблей белеют буквы "Пассат". Глядя на эту старую развалину, не поверишь, что и ее воющие штормовые ветры мчали некогда по морям, что этот старый форштевень разрезал во время бно грохочущие волны. И пусть с утра до ночи на ней раздаются командные свистки, поднимаются на мачте разноцветные вымпелы, пусть бегает и взбирается на реи сотня юнг, - сам корабль мертв.

И все-таки ребята счастливы. Под ногами палуба, в воздухе - дыхание гавани, дыхание моря. Где-то совсем рядом белые паруса, штормы, приключения. А у этих юношей особая жажда всего неведомого.

Первые книги, которые им довелось прочитать, первые увиденные ими фильмы были полны выстрелов, разрывов гранат, грохота войны. С ранних лет они шагали за развевающимися знаменами, распевая дикие песни. Они росли под гром фанфар и солдатских оркестров, под топот подкованных сапог и барабанный бой. И в ребячьих сердцах зрела тоска по иной жизни. Они рвались в другой мир, в мир приключений.

Но в школах и на строевых занятиях юнгфолька их давно и накрепко выучили повиноваться. И все мечты о белокрылых парусниках так и останутся мечтами.

Их корабль черен и стар. И над дверью, ведущей к жилой палубе, начертано угловатыми готическими буквами:

ПОВИНОВЕНИЕ - ОСНОВА ДИСЦИПЛИНЫ

С удивлением знакомится Руди с новым для него миром. Все здесь странно: крики боцманов, резкие свистки, вечная спешка. И ребята здесь все чужие, кроме, пожалуй, Куделька. Первый день на корабле Руди делает только то, что делают другие. Он думает: "Они все лучше меня знают, как поступать. Я один такой неловкий".

Накануне вечером он долго не мог заснуть. Куделек тоже все ворочался с боку на бок. А один раз он даже подошел к койке Руди и спросил:

- Спишь?

- Нет... Не хочется.

- Мне тоже, - сказал Куделек и долго молчал, опершись локтями о край койки.

Потом он вдруг выпалил:

- Эх, была бы наша Лютта здесь! С ней в темноте так здорово всякие истории рассказывать! - Голос его звучал совсем мягко.

- Моя сестра уже совсем большая, - сказал Руди.Скоро замуж выйдет. - Повернувшись на другой бок, он добавил: Посмотрим, что-то завтра будет!

Всю ночь он слушал, как отбивали склянки.

Сирена завыла в шесть утра. Звук ее так громок, резок и противен, что юнги соскакивают с коек точно ошпаренные. Следом за другими Руди бежит к умывальнику.

Посреди маленького узкого помещения стоит длинное узкое корыто. Шестеро ребят не отходят от ручного насоса - воду для мытья качают из реки, из Везера. Вода солоноватая, и мыло почти не мылится.

В дверях показывается длинный боцман Иогансен. Первым под руку ему попадает Франц. Боцман стаскивает с парня через голову рубашку, приговаривая:

- Мыться надо лучше - вот и не будет у тебя угрей. Вся спина запаршивела.

Франц краснеет и принимается за мытье, но, как только боцман проходит дальше, ворчит:

- Я прыщи свои знаю - они от мытья не проходят, - ухмыляясь, он первым исчезает в спальной.

- Ну и трепач! - говорит Куделек Руди.

Раздается команда "драить палубу". Тот же насос снова идет в ход. Руди, вооружившись шваброй, шагает в первой шеренге уборщиков. Он тщательно следит за тем, чтобы не отстать от товарищей, и отчаянно скребет совершенно чистую палубу.

По доскам тянутся три белые полосы - это следы чистки зубов. В три шеренги стояли здесь ребята. Сплевывать белую пену разрешалось только себе под ноги. Темно-синие брюки Руди - подарок ко дню конфирмации - намокли до пояса. Юнгам с деревянными ведрами доставляет огромное удовольствие окатить водой весь ряд драильщиков. То и дело они кричат: "Полундра!" Руди злится и решает взять на следующий день не швабру, а ведро.

Точно в восемь - поверка. По стойке "смирно" ребята выстроились на еще не просохшей верхней палубе. Боцманы тоже здесь. Капитан-воспитатель Вельксанде произносит речь. Руди почти такой же высокой, как Франц, и стоит на правом фланге. Он уставился на капитана, боясь пропустить хоть слово.

- ...Народ мореходов... на нас возложена огромная ответственность... Служба моряка - самая почетная служба. Когда вы покинете гавань... - рявкает капитан с мостика. Он одет во все белое. Фуражка кругла как тарелка. Китель туго обтягивает брюшко. - Мы из вас сделаем крепких парней... Ваши предки викинги открыли Америку!

Руди смотрит капитану прямо в рот, а он, словно черная дыра на красном обрюзгшем лице. Крышка дыры то захлопывается, то снова открывается. Под конец Руди видит только эту дыру, очертания которой все время изменяются.

Руди не может сдержаться и начинает хихикать, когда из дыры вырываются слова о викингах. "Викинг в подтяжках и с брюшком", - думает он.

Но вот перед шеренгами появляются боцманы. У них в руках списки.

Куделек, который тоже стоит в первой шеренге, но левее, так как он меньше ростом, оборачивается к своему другу, указывает пальцем на него, потом на себя и кивает в сторону боцмана. Руди пожимает плечами - он ведь не знает, удастся ли ему попасть с Куделькой в одну группу,

Ребята рассматривают боцманов: длинного Иогансена, толстого, немного сгорбленного Медузу с жидкими волосами и рядом с ним - Глотку с черными густыми бровями.

Глотка стоит и грызет ногти.

- Что ж, господа, - говорит Медуза, - начнем, пожалуй!

По алфавиту выкрикивают фамилии. Около 30 ребят составляют одну группу. Руди и Куделек попадают в последнюю. Гейц Шене, Сосунок и Эрвин Шульце с выступающими зубами, - тоже в последней группе, и руководит ими боцман Глотка.

- А Франц? - спрашивает Руди.

Куделек показывает на группу, перед которой стоит Медуза.

- Тебе нравится Франц? - спрашивает он.

- Не знаю я... он какой-то... - отвечает Руди краснея.

- Задавала он. - Больше Куделек ничего не говорит.

Глотка, широко расставив ноги, стоит перед воспитанниками. Некоторое время боцман продолжает грызть ногти, но вдруг, как бы испугавшись, отдергивает пальцы и складывает руки на животе. Однако и теперь он не знает, что делать с ними. В конце концов боцман опускает руки и прячет их за спину. Ему явно не по себе - нужно рассказать ребятам о жизни на корабле, о значении чувства товарищества и многом другом. Но Глотка не мастер произносить речи.

Ребята не многое понимают в словах боцмана, но на всякий случай притихли, будто почувствовав, как туго приходится воспитателю. Тот делает мрачное лицо - брови образуют одну прямую жирную черту над глазами - и продолжает так, будто бранит кого-то. Под конец он и впрямь разражается бранью:

- А кто не будет повиноваться, того... в порошок сотру! Поняли?

- Так точно! - хором орут ребята.

- За мной! - гаркает боцман и шагает к помещению, где будут происходить занятия.

Ребятам приходится отступать до самого фальшборта.

Боцман Медуза расхаживает крупными шагами перед фронтом своей группы. Его ребята разуваются: он осматривает их, стараясь обнаружить грязные ноги и рваные носки. Руди машет рукой Францу, который занят тем, что вытирает носком грязь между пальцами. Франц ухмыляется.

Щербатый боцман подступает к одному из юнг своей группы и трясет его за руку. У парня как-то странно перекашивается лицо, будто у него дух захватило.

Руди не может дальше идти - Медуза загородил ему дорогу: он что-то записывает в толстый блокнот. Ребята напирают сзади на Руди.

Медуза оборачивается - что-то вроде улыбки появляется на его лице, и он отходит в сторону. Руди делается жутко от этой улыбки. Ни за что он не хотел бы попасть в группу Медузы.

Перед классным помещением уже собралась группа боцмана Иогансена. Ребята стоят полукругом около своего воспитателя. У него очень низкий голос.

Как только боцман Глотка открывает дверь, ребята ватагой врываются в класс. Они чуть не дерутся из-за мест.

Кудельку удается одним из первых завоевать выскобленную добела деревянную скамью, и он нетерпеливо машет Руди.

- Сюда, сюда! - кричит он.

Но тут окрик боцмана прекращает всякую возню. При одном звуке этого голоса ребята пригибаются.

- Может быть, господа имеют желание заняться немного гимнастикой ?

"Господа" не имеют такого желания. Они сидят на скамьях молча и на всякий случай вытянувшись.

Боцман подходит к большому шкафу в стене и достает оттуда черный ящик.

Руди оглядывается. На стенах классной и дверцах шкафов рядом с огромной доской, на которой прикреплены самые хитроумные узлы, какие себе только можно представить, висят карты и таблицы.

Руди всегда гордился тем, что его отцу, когда собирались знакомые моряки, удавалось завязать наибольшее число самых невероятных узлов. Отец умел даже плести циновки, но то, что висит здесь, на этой доске, превосходит все до сих пор виденное.

Глотка открывает ящик и ставит на стол компас.

- Компас служит для ориентировки в открытом море, - начинает он занятие.

Все замечают, что голос боцмана вдруг изменился: чувствуется, что он знает весь урок наизусть.

Ребята слушают затаив дыхание. Руди некоторое время даже не думает ни о чем постороннем. Но понемногу его внимание снова привлекают большие таблицы со странными цветными знаками на них, с чертежами якорей, цепей, шлюпок и многое другое, чего он никогда не видел. Кусок каната, подвешенный в стеклянном ящичке, просто завораживает его. "Манила" - написано жирным шрифтом на дощечке сверху.

Руди не может справиться со своими беспокойными мыслями. Они унеслись через моря и океаны в Южно-Китайское море, к большому острову Лусон.

Руди видит корабль, несущийся под полными парусами, раздуваемыми попутным юго-западным муссоном. Сгущаются темные тучи - предвестник приближающегося тайфуна, и Руди чувствует, как корабль стонет и вздрагивает под ногами. Громадные волны перекатываются через палубу. Но на корабле сильный и смелый штурман. Его имя Руди Роттер, и матросы любят и уважают его - в самом трудном положении Руди найдет выход. Нелегко сейчас стоять за штурвалом. Матросы не в силах управлять им, и Руди сам встает за руль. Налетает новый шквал. Руди хочется крикнуть: "Держитесь крепче!" Но шквальный ветер уже подхватил грот...

Нет, нет, это вовсе не шквальный ветер, это твердая рука боцмана схватила Руди за шиворот точно железными клещами. До настоящего Руди, а не того, что только что стоял за рулем, вдруг доносится гогот ребят, затем голос самого боцмана, настоящий, а не тот, что монотонно бубнил об этой черной штучке...

- Раскис, дубина?! Я тут объясняю про компас, а ты...

Руди проводит рукой по глазам и пытается вывернуться из клещей. Боцман отпускает его. Руди стыдно - он покашливает и краснеет до ушей. Затем пялит глаза на стол и на белую розу ветров, слегка покачивающуюся в прозрачной, как вода, жидкости.

Боцман спокойно продолжает урок, будто ничего и не произошло.

Руди внимательно слушает и даже не перешептывается с Куделькой. Когда Руди вызывают, чтобы он повторил урок, он отвечает так бойко, что боцман даже не ворчит. На завтра задают выучить наизусть все тридцать два румба розы ветров.

Почти без перерыва продолжаются занятия. Ребята слышат о вещах, о которых до сих пор не имели ни малейшего представления. Отбарабанив заученный урок, боцман садится на край стола и рассказывает. Тогда-то все оживает и делается интересным. Ребята задают вопрос за вопросом.

Боцман Глотка все повторяет: "Руками - не кради, а глаза пусть будут самыми ловкими воришками".

В маленьком помещении душно. Хотя иллюминаторы открыты, боцман то и дело отирает пот с лица. До обеденного перерыва еще час. Ребята проголодались, внимание их рассеивается. Но предстоит еще познакомиться со званиями и фамилиями лиц начальствующего состава судна, с вахтенным распорядком и перечнем всех дозволенных и запрещенных на борту поступков,

- Эй, ты! Ты - с лохматой башкой! Повтори, что я сказал!

Куделек встает.

- На борту немецкого учебного корабля "Пассат" строго запрещается курить. Нарушение влечет за собой исключение из списков личного состава. - Видно, что Куделек безмерно горд своим лихим ответом.

- Глядите у меня! - говорит боцман, обходя стол и приближаясь к скамьям. - Поймаю с сигаретой - убью! Поняли?

- Так точно! - в один голос орут ребята. Это "так точно" они уже раз пять разучивали и сейчас кричат улыбаясь.

Через открытые иллюминаторы сюда, в классную, порой доносится басок боцмана Иогансена, а то и дружный смех ребят его группы, которые возятся на палубе с огромной якорной цепью.

- Так, а теперь мы повторим фамилии начальствующего состава нашего учебного судна.

Головы почти одновременно опускаются, как будто все вдруг чтото уронили под парту. Руди мысленна повторяет фамилии боцманов. Он запомнил всех, но не смеет просить слова.

- Ответь ты! Тебя я имею в виду, толстоморденький!

Гейнц Шене встает. Он весь так и пылает от жары и волнения. Ясным звонким голосом он отчеканивает имена так, как учил боцман.

- Командир учебного корабля "Пассат" - капитан Вельксанде.

- Господин капитан, - поправляет недовольный боцман.

- Господин капитан Вельксанде. Первую группу ведет боцман Хеннигс. Вторую группу - господин боцман...тут он задумывается на минутку, - ...господин боцман Иогансен, а третью группу - боцман...

- Господин боцман! - рявкает вдруг Глотка.

Гейнц Шене вздрагивает. Глубокая морщина пересекает его лоб. Нервным движением он приглаживает свой ежик:

- ...Господин боцман... господин боцм-а-а-ан...

- Ну, как же меня-то зовут? - спрашивает его боцман, и голос его звучит совсем не громко, почти ласково - гнев его уже улетучился. Он говорит с Гейнцем точно отец родной.

А тот опустил голову и силится вспомнить. Вдруг складка со лба исчезает, круглая мордочка блестит будто само солнышко.

- Господин боцман Глотка! - торжествующе выкрикивает Сосунок.

На секунду воцаряется мертвая тишина. Ребята затаили дыхание. Первым не выдерживает Куделек и прыскает, остальные за ним.

- Лечь! - орет боцман Глотка. Это единственное, что приходит ему сейчас в голову. - Лечь! Встать!.. Лечь! Встать!.. Лечь!..

5

Почти по самой середине судна, от первой мачты - фока до главной-грота, прямо на палубе тянется низкий, но длинный - метров в пятьдесят - барак. В кровле его прорезаны большие окна. Это - кубрик. Других помещений для ребят на судне нет, и свободное от занятий время они проводят сидя на койках. Сейчас сюда доносится звон ложек и вилок.

Наконец в репродукторе скрипит голос Медузы, сегодня он вахтенный боцман:

- Выходи строиться!

Ребята соскакивают с коек, поправляют одеяла и бросаются наверх. Здесь они выстраиваются и предъявляют боцману ложки и вилки. С некоторых вилок Медуза ногтем указательного пальца соскабливает ржавчину или остатки еды. По его ухмыляющейся физиономии видно, какую великую радость доставляют ему подобные "находки".

И тут же следует неизбежное в таких случаях: "На бак шагоммарш!" Вилки от такой процедуры чище не делаются.

Но вот контроль окончен, и ребята гуськом бегут по длинному темному коридору в столовую. Это большое помещение, слабо освещенное несколькими бортовыми иллюминаторами и лампами на потолке. На длинных столах дымятся огромные миски, сверкают пустые тарелки.

- Опять капуста! - ноет кто-то.

Гейнц Шене вскрикивает от боли и трясет рукой, держа другую ковшиком у рта. Наконец ему все же удается проглотить щепотку капусты, которую он через спинку стула достал из миски и поспешно отправил в рот. Он пытается утихомирить боль, прикладывая к языку носовой платок.

За небольшой стол, стоящий несколько в стороне, никто пока не садится. Там сверкает белизной скатерть и дымятся два блюда с картофелем; рядом стоит тарелка с морковью и соусница.

Куделек подталкивает Руди. Другие ребята тоже начинают посматривать на столик.

- А у них-то еда получше! - возмущается толстоморденький Сосунок.

- И за едой тебе покоя не дают! - замечает Эрвин Шульц, юнга с крупными выступающими зубами.

Первым из боцманов входит Глотка. Он не спеша поудобнее устраивается на стуле, уголком носового платка протирает нож и вилку. Ребята не спускают глаз с дымящейся капусты.

- Трава да вода и для виду немного сала подброшено! вздыхает Куделек.

- Са-а-адись!

Ребята, словно сорвавшись с цепи, набрасываются на миски с капустой.

Последним за столик с белой скатертью садится Медуза.

Юнга в белой куртке ставит перед боцманами блюдо с жареным мясом. Миски на больших столах вновь пополняются капустой. Здесь ворчат по поводу такого меню, у которого, пожалуй, одно достоинство - еда горяча. Восемьдесят голодных желудков бурчат от нетерпения. Со всех концов слышно, как ребята дуют на капусту. Дежурные следят зачтем, чтобы миски с капустой были всегда полны.

О! На учебном судне кормят до отвала!

Ребята едят осторожно. Понемногу горы капусты на тарелках становятся ниже.

Руди смотрит на боцманов. Глотка курит. На блюде лежат два кусочка мяса. Медуза тоже кончил. Он вытирает рот носовым платком. Боцман Иогансен жует медленно и обстоятельно.

Руди возвращается к своей тарелке. Теперь капуста уже не так горяча. Наконец-то можно утолить голод. Никто уже больше не разговаривает, слышится лишь стук ложек.

Вдруг Медуза кричит:

- Шабаш!

Ребята удивленно поднимают головы. На тарелках еще горы капусты. Мало кто воспользовался добавкой.

- Встать, господа! - кричит Медуза.

Ребята недоуменно переглядываются. Кое-кто, колеблясь, встает.

- Шабаш! - повторяет Медуза. - В следующий раз будете поживей управляться. Я ведь уже успел поесть?

Ребята стоят возле своих стульев. Они все еще не решаются выходить.

- Как раз, когда капуста остыла и ее можно есть, - тихо произносит Руди. Остальные тоже ворчат.

Медуза, расставив ноги, стоит посреди кают-компании.

Он втянул голову в плечи, пригнулся и очень похож сейчас на разъяренного быка.

- Живо, живо! - приказывает он и улыбается, будто выгонять ребят из столовой доставляет ему несказанное удовольствие.

За боцманским столом теперь никого нет. Приглушенные голоса ребят жужжат в зале, как вспугнутый рой пчел.

Кое-кто, помешкав, уже успел выйти в коридор.

Руди до боли стискивает зубы. Ему хочется остановиться, побежать к столу и съесть все, что осталось. Он же голоден! "Надо во что бы то ни стало еще поесть!" - так и стучит у него в висках, но он ничего не говорит, ничего не делает. Мелкими шажками он плетется за ребятами, проходящими мимо столика, накрытого белой скатертью.

До этого дня Руди никогда не думал о том, правильный ли отдан приказ или неправильный. Он выполнял все приказы. "Так оно и положено! Приказ есть приказ".

В юнгфольке, правда, им никогда не отдавали серьезных, трудновыполнимых приказов. "На-лево!", "На-право!", "Шагом марш!" Ну уж на худой конец, самое страшное - это: "Ложись!" Он всегда делал, что ему приказывали, да ему и легко было, даже весело. Как и всем другим, ему приятно было шагать под звуки фанфар или бодрого оркестра. Трам-тара-рам-там-там! гремит большой ландскнехтский барабан. Он-то и подсказывал им, когда надо вышагивать левой. Все это было легко, но теперь?

Здесь? Кто-то приказал: "Встать!" - и они поднялись с мест, вовсе не желая этого. Восемьдесят здоровых, крепких ребят встали - ведь им было приказано. В животе бурчит.

Это бурчание отдает в голову и рождает в ней строптивые мысли. Наверное, и у других ребят так.

С жадностью поглядывают они на два куска жареного мяса, которые все еще лежат на боцманском столике. В нескольких метрах стоит Медуза - он, пожалуй, ничего не заметит! И вдруг - одного куска как не бывало! Толстоморденький Гейнц собрался схватить второй, но боцман резко оборачивается. Гейнц отдергивает руку, словно попал ею в кипящий котел.

Медуза щурится, смотрит на тарелку, затем ощупывает взглядом проходящих мимо ребят и вдруг улыбается. Согнув указательный палец, он приказывает Эрвину Шульцу положить на место первый кусок мяса.

Эрвин не так уж высок ростом, но у него широкие плечи, это крепкий крестьянский парень. Глядя на его волосы, вспоминаешь о его родине - Вестфалии *, о полях спелой ржи. На розовом лице повсюду - и под глазами и на носу - целые гнезда веснушек. Кажется, что Эрвин все время улыбается, хотя на самом деле он очень серьезный и выдержанный парень. Он мало говорит, охотно слушает, о чем рассказывают другие, и любит подумать над услышанным.

Чужой человек примет Эрвина за весельчака. Это из-за зубов: они выступают вперед, вот и кажется, что парень все время усмехается. Ему никогда не удается плотно сомкнуть губы. Медуза не знает Эрвина. Он думает, что Эрвин ухмыляется. Медуза не знает также, что парень упрям, как все вестфальцы. От волнения Эрвин густо краснеет. Он сжимает мясо в руке и не сводит глаз с тарелки. Медленно, как бы крадучись, приближается к нему Медуза. Руки он держит за спиной. Толстая физиономия побледнела.

- Хэ! Украл? У-кра-а - а-л!

Ребята замерли. Стало так тихо, что можно подумать, будто никто из них не дышит.

* Область на западе Германии.

Не дойдя двух шагов до Эрвина, Медуза останавливается и, словно готовясь к прыжку, наклоняет голову.

- Положи сейчас же обратно! - голос его звучит угрожающе.

Эрвин все еще не может решить, что делать. Ребята слышат его порывистое дыхание. Рука сжимает кусок мяса, рот приоткрыт. Крупные передние зубы обнажены, капельки пота выступили на гордом, упрямом лбу Эрвина.

- Раз... - начинает считать Медуза и стукает костяшками пальцев по столу. - ...Два... - Вдруг боцман отталкивает ребят и выставляет вперед кулаки. - Я выбью твои телячьи зубы! - (Ребята теснятся друг к другу.) - Трии-и-и!

Медуза испуганно отскакивает - кусок мяса шлепается в тарелку с соусом и обдает его коричневой жижей. На лице и на куртке боцмана коричневые пятна.

- Ну, погоди... - шипит он.

После этого слышны только удары. Ребят бросает в дрожь. Опрокидывая стулья, они бегут из столовой.

Четверть часа спустя они снова видят Эрвина. Он сбегает по трапу, бросается к своему шкафчику. Лицо у него иссиня-красное и распухло.

Руди, Куделек и Гейнц встают с коек и в изумлении смотрят на него.

Эрвин раздевается и швыряет одежду на койку, хватает белье с полки и быстро натягивает тренировочный костюм. Все остальное он запихивает в новый морской вещевой мешок, который он получил только сегодня утром после поверки.

- Что с тобой? - спрашивает его Гейнц.

Эрвин не отвечает. Он сжимает зубами носовой платок на нем кровавые пятна.

- Еще одна минута! - слышат ребята чей-то голос; они оборачиваются.

У входа в спальню стоит Медуза и смотрит на карманные часы.

- Поторапливайтесь! - Голос у него теперь спокойный, он звучит почти приветливо.

Эрвин хватает битком набитый вещевой мешок и бросается к лестнице.

- У фок-мачты подождешь меня! - медленно произносит Медуза. - Мы займемся немного гимнастикой. - И он медленно спускается по трапу.

Ребята застыли, уставившись на боцмана, как мышь на ужа.

Медуза посмеивается. Руди видит зияющую дыру вместо выбитого переднего зуба.

- Ему приказано переодеться и уложить мешок, - поясняет боцман, - обычно неповиновение и кража караются строже. Но вы-то пока еще "на гражданке".

Никто из ребят ничего не понял.

Медуза все еще улыбается.

- Скоро все поймете! Хэ-хэ! - Он оглядывается, затем обходит кокки и срывает одеяла, там, где они не в порядке. У Куделька он срывает даже простыни. - Чья?

Куделек делает шаг вперед. Медуза подходит к нему, хватает его за воротник и подтягивает близко к себе.

- Отныне ты свою коечку будешь заправлять, как положено! Так? Или не так? - Голос у него при этом приторно елейный.

Куделек пытается отвернуться от него.

На трапе Медуза останавливается и говорит:

- Ему придется еще несколько раз переодеться. Скажите, чтобы в шкафчике прибрал, я проверю! - и наконец уходит.

Когда шаги толстого боцмана затигают на палубе, Куделек произносит:

- Ну и вонючая же свинья!

II

"Капитан-воспитатель". - Темная сделка. - Портфель. - Глотка

трусит. - Пощечина. - Капитан и боцман.

1

В своей каюте за письменным столом сидит капитан. Он без тужурки, откинулся в кресле и строго смотрит на трех боцманов, которые стоят перед ним.

- Итак, не забывайте об этом! Мало быть хорошим моряком - таких у нас хватает. Вы - воспитатели. Вы воспитываете новое поколение! - Капитан глубоко вздыхает и обращается к высокому боцману Иогансену. - Именно вы в первую очередь обязаны доказать, что порвали со своими прежними взглядами.

Боцман Иогансен молчит.

Капитан снова обращается ко всем:

- Не бойтесь держать ребят в ежовых рукавицах. Твердость никогда не повредит! - Он поднимается и, встав так, что брюшко его почивает на краешке стола, продолжает: - Все вы плавали на парусниках, все вы знаете тяжелую морскую службу... - Капитан Вельксанде прерывает свою речь и вдруг спрашивает: - У вас опять имеются замечания, боцман Иогансен?

- Да, уж поиздевались над нами там, на парусниках!

- Твердость - основа воспитания. И я сказал бы, что наши юнги также нуждаются в подобной выучке. А тот, кому это не по нутру, - тряпка и слюнтяй! Пусть отправляется домой! Капитан закладывает большой палец за подтяжку и разглядывает потолок. Потом, словно опомнившись, он снова обращается к боцманам: - Нам нужны парни выносливые, как сыромятная кожа, твердые, как крупповская сталь. Парни, достойные чести принадлежать к немецкой нации... Да, да, и при подготовке матросов для торгового флота этого не следует забывать!

Боцманы переглядываются. Они в нерешительности - можно ли им уже уходить. Глотка вертит фуражку в руке.

Медуза, как бы играя, берет коробку с сигаретами со стола, вообще вид у него весьма независимый.

Капитан обходит письменный стфл.

- Парням, которых мы здесь обучаем морскому делу, предстоит в будущем решать великие задачи, - продолжает он, закладывает руки за спину и то приподнимается, то опускается на носках. Затем, взглянув на свою койку, произносит: Итак, твердость! Из маменькиных сынков мы обязаны воспитать мужчин! Да, да, именно мужчин... Благодарю вас! Хайль Гитлер!

Один за другим боцманы выходят.

Капитан вытаскивает из выдвижного ящика коробку с карточкамианкетами и начинает просматривать их. "Ничего не скажешь, - размышляет он, - многие уже попытали свое счастье в качестве воспитателей! А выдержал только Хеннигс". Года два назад капитан в Гамбурге натолкнулся на ефрейтора Хеннигса, который был у него денщиком а первую мировую войну. Предстоял первый набор на курсы корабельных юнг, и такой верный человек, как Хеннигс, показался капитану Вельксанде весьма подходящим. Да у него были и неплохие характеристики с разных судов торгового флота. Хороший моряк чегонибудь да стоит! А теперь из воспитателей первого набора уже никого, кроме Хеннигса, не осталось на борту "Пассата".

Капитан читает записи в анкете щербатого боцмана и улыбается. "И до чего же здорово мальчишки клички придумывают! - Ухмыляясь, он приписывает карандашом в графе Ашя, фамилия" - "Медуза". - Прямо ведь в точку попали!" Снова он перебирает карточки, вот остановился на одной - "Ганс Ламмерс" значится в ней. Перед глазами капитана вырастает боцман с густыми черными бровями. "Глотка", - пишет капитан вслед за фамилией боцмана. "И кто эти клички только придумывает?" - Капитан читает анкету: "...участник первой мировой войны (фронтовик). Плавал на подводной лодке (ИС48). Десант на Эзеле. Железный крест II степени. В 1924 году арестован. Ранение головы во время забастовки, затем выход из социалдемократической партии. 1928-1933 гг. - безработный. 1933 вступление в штурмовики. С 15.8.36 г. - на учебном судне "Пассат".

- Тоже скоро как год у меня, - бормочет себе под нос капитан. Он берет карандаш и записывает: "Исполнителен, знает службу, необходимо более активно включиться в политическую работу. Хороший моряк".

Капитан зажигает, потухшую сигару. Достает третью анкету. К ней прикреплен сложенный в несколько раз лист бумаги. На нем несколько печать. Капитан задумывается.

Выпятив нижнюю губу, он читает на карточке с красным ободком: "Генрих Иогансен". Сразу за фамилией отметка: "Два месяца - испытательный срок". Остальные графы не заполнены. Капитан медленно развертывает лист, попыхивает сизым дымком. В каюте тихо. На стене тикают круглые морские часы, из столовой доносится звон вилок и ножей.

Наконец капитан прячет анкеты в большой конверт.

Откинувшись на спинку кресла, он произносит:

- Что ж, придется с Иогансеном познакомиться поближе.

2

У каждого боцмана есть нечто вроде денщика. Парень обязан убирать каюту, застилать койку, чистить ботинки, одежду и, главное, быть под рукой, как только он понадобится. У Медузы денщики никогда долго не держатся. Теперь у него опять новый - Гейнц Шене.

Гейнц рад: каждый день он на целый час освобождается от занятий - ему надо убирать каюту "своего боцмана".

А занятия он еще меньше любит, чем другие ребята из его группы: боцман Ламмерс до сих пор не забыл, что Гейнц при всех обозвал его "Глоткой". Правда, Медуза никогда не бывает доволен Гейнцем, но юнга не очень-то близко принимает к сердцу его упреки. Он делает все, что велено, и, если Медузе этого мало, пусть берет себе другого денщика. Время от времени Гейнц приносит в спальную кусок колбасы и ломоть засохшего пирога. Одно злит его: товарищей как будто подменили. Не делится он, видите ли, с ними тем, что ему удается потихоньку стащить из шкафчика Медузы. Если бы они только знали, как ему всегда есть хочется!

Никто не знает, что Гейнц вчера вечером, уткнувшись в подушку, ревмя ревел, проклиная и себя, и Медузу, и свой вечно бурчащий желудок.

Сейчас Гейнц убирает каюту боцмана. Она невелика.

Скудный свет падает из иллюминатора. У стены - стол, два стула и шкафчик. Рядом с койкой - умывальник и сразу за ним небольшая ниша, закрытая занавеской до пола.

Здесь стоят чемоданы, картонки, щетки, ведра, старые ботинки, валяются всякие веревки и грязное белье.

Гейнц отвинчивает иллюминатор, распахивает постель, доливает воды в умывальник, чистит таз, моет кисточку для бритья, разбирает бритву. Вытаскивает из умывальника ведро с вонючей водой и выливает. Потом, открыв дверь, застилает койку, подметает, смахивает пыль, чистит ботинки.

Окончив работу, Гейнц убирает щетку в нишу. И вдруг слышит сперва шаги, а затем и голос Медузы:

- Заходи, парень давно уже ушел.

"Никак уже перерыв? - удивляется Гейнц. - Влетит мне опять!" В каюту входят двое мужчин. Гейнц слышит незнакомый голос:

- Я все-таки запру дверь.

Толстоморденький Сосунок ни жив ни мертв. Он спокойно мог бы отдернуть занавеску, выйти на середину каюты или просто кашлянуть, но он не решается.

За занавеской двигают стулья.

Медуза говорит:

- Вот, возьми сперва это. В субботу я тебе дам три марки.

- Да дело-то не простое!

- Знаю, знаю! Но марку-другую тебе заработать тоже не вредно. Верно я говорю?

- Да тише ты! - слышится чужой голос. - Выкладывай! Чего тебе?

У Гейнца затекла нога. Осторожно он поднимает ее - как бы не наделать шуму!

- Вот слушай! У меня на будущей неделе вроде праздник, мне хотелось бы получше что-нибудь.

- Что?

- Сам знаешь. Только побольше и покрепче, понял?

Чужак вздыхает:

- Сколько же?

- Ну, скажем, бутылки четыре.

- Ты с ума сошел? Четыре бутылки!

- Чего боишься-то? Я думал, ты рад, что иной раз можешь заработать. Или тебе не надо?

Чужак стонет:

- Не надо?! Сам знаешь - шесть голодных ртов дома.

- Ну, Одье, в субботу еще две марки добавлю, согласен? Я тоже ведь понимаю, что тебе тяжело.

"Так это повар!" - восклицает про себя Гейнц. Он слышит, как повар Одье тяжело отдувается.

- Нет, не пойдет это дело. Не хочу я больше шкурой рисковать.

- Добавлю десять сигар. Жемчужина Явы.

Повар чуть не плачет:

- Что я буду делать, если меня прогонят? Ведь это и в личное дело запишут...

Медуза смеется:

- Да, Одье, стоит только начать, потом не отвертишься. Чего ты мне только не перетаскал в каюту!..

- Да молчи ты!..

- Ну ладно, Одье! - снова заговаривает Медуза. - Знал я, что могу на тебя положиться. Только вот... нельзя мне слишком часто приходить к тебе в камбуз. Еще заподозрят. Нужно другое место. Думаю, ящик для спасательных поясов позади нашего гальюна подойдет.

- Да, там, правда, лучше, - тихо соглашается повар.

- Ну, когда мне туда заглянуть?

- Вечерком, да не раньше девяти. Я за несколько раз все и перетащу.

Слышно, как повар, тяжко вздохнув, поднимается со стула, затем подходит к двери и открывает ее. Гейнц даже вздрагивает - так ярко вдруг освещается каюта.

- Дай-ка мне еще сигарету, - говорит повар и снова подходит к боцману.

- Пожалуйста, сигареты мне для тебя никогда не жаль.

Гейнц еще слышит, как чиркают спичкой. Наконец повар уходит. Медуза насвистывает себе под нос. Но вот и он покидает каюту.

3

Душно в спальне, и ребята в обеденный перерыв сидят на палубе или в трюме. Там - ниже уровня воды - немного прохладней. Небольшими группками в три-четыре человека они устраиваются на старых канатах между рассохшимися бочками и ящиками. На ящиках виднеются полустертые надписи.

Порой тут ведутся очень важные разговоры.

- Надо бы эту свинью отравить! - тихо предлагает Эрвин.

- Зашить в парусину, привязать кусок железа - и за борт! - говорит Куделек. - Собаке - собачья смерть!

- Брось ты ерунду городить! Мы же этого все равно не сделаем. Давайте лучше сообразим, что мы можем сделать.

Тихо. Ребята сидят, тесно прижавшись друг к другу, и думают. В темноте зубы Эрвина поблескивают, на лоб легли две глубокие морщины.

- Пусть Гейнц ему в койку кнопок набросает! - снова предлагает Куделек.

Эрвин не согласен.

- О Сосунке вообще нечего говорить. Это человек конченый!

- Не так уж он плох! И брюхо у него скулит так же, как твое. Ты ведь тоже стащил кусок мяса, - говорит Руди.

- Это совсем другое. Да я бы ни за что один не стал есть. А у Сосунка всегда собственное брюхо на первом месте. Вечно он подлизывается к Медузе. Нечего о нем говорить...

- А я не думаю, что он такой, - вставляет Руди. - Иной раз мне кажется...

- Чепуха! Это конченый человек!

Куделек спускает ноги с ящика. Он караулит.

- Тише вы! Франц из гальюна идет. Позвать его?

Эрвин, подумав, отвечает:

- Зови, если хочешь. Может, он нам чего подскажет.

От Франца несет табаком и карболкой. Он устраивается на ящике между Эрвином и Руди.

- Ну как, поедете со мной на берег? - спрашивает Франц. - Я скажу Улле, чтобы подружек привела.

- У нас дела поважней, - заявляет Руди. - Нам вот подумать надо.

- Может, ты со мной пойдешь, Эрвин?

- Да заткнись, тебе говорят! Надо обсудить, что с Медузой делать. И такое надо придумать, чтобы ему крепко запомнилось.

- Дайте-ка я подумаю! - говорит Франц.

Уже совсем темно. Над дверцами уборных горит тусклая лампочка. С жилой палубы на трап падает желтый свет.

Наверху поют.

- Скоро отбой! - говорит Руди. - Еще не придумали?

- А почему Сосунку нельзя участвовать? Кнопки в койке это хорошо! - повторяет Куделек свое предложение.

- Детские игрушки, - отмахивается Франц.

- А ты придумай получше!

Скрипит трап. Ребята прислушиваются. Кто-то насвистывает мелодию матросской песенки "Уходят в море корабли" - это тайный знак. Куделек не отвечает на свист.

На трапе слабо обрисовывается чья-то фигура. Снова ктото свистит.

- Да это Гейнц! - шепчет Куделек. - Никогда он не может мелодию запомнить.

- Тихо! - приказывает Эрвпн.- Толстомордик - предатель.

У ребят сразу делаются серьезные лица. На трапе снова свистят.

- Да отвечай же! - шепчет Руди.

- Тихо! - грозит ему Эрвин.

- Тогда я сам свистну! - упрямствует Руди. - И откуда ты знаешь, что ему здесь надо?

Трап скрипит. Тень становится больше.

- Свистни! - соглашается наконец Эрвин. - Но я с ним разговаривать не буду.

- Ребята, погоди! - шепчет Гейнц. Голос его звучит необычно. - Я тут принес кое-чего.

Только теперь ребята замечают у Гейнца под мышкой портфель. От любопытства они делают такие резкие движения, что сталкиваются головами.

- Да так мы ничего не увидим.

- Убери башку!

- Выкладывай! - говорит Руди.

Гейнц открывает портфель.

- Во, гляди! Банка сардин! - вскрикивает Руди.

- Тише ты, дурак!

- Сгущенное молоко! - шепчет Куделек, - И какао!

- Копченая колбаса! Не меньше полкило! - определяет Эрвин.

Франц хватает бутылку.

- Водка!

- Откуда у тебя это? - спрашивает Эрвин.

Гейнц рассказывает.

- А нас одной капустой кормят! Вот гады! - слышно, как Эрвин скрежещет зубами.

- Надо бы об этом капитану сказать! - замечает Руди.

Куделек хохочет:

- Хотел бы я взглянуть на рожу Медузы, когда он полезет в ящик для спасательных поясов.

- Да уж! - Франц все время думает о бутылке с водкой. Пошли все вместе на берег сегодня вечером! Вот и прихватим это богатство. Закатим пир горой!

- Чтобы твои девчонки все слопали? - возмущается Гейнц.

- Если мы решим докладывать, нам нельзя ни к чему прикасаться. А мы должны доложить, не то они и дальше будут нас обкрадывать. Капитан должен обо всем знать! - решительно заявляет Руди.

- А вдруг он спросит, кто нашел портфель? - задает вопрос Гейнц испугавшись.

- Я скажу, мне надо было в гальюн, я и пошел туда поискать бумажку.

- Тебе туда и ходить нельзя! Мостик не для нашего брата, - вставляет Куделек.

- Скажу, что мне приспичило.

- Давай лучше все сами сожрем! - предлагает Гейнц.

Руди и Куделек против. Эрвин тоже за то, чтобы боцману и повару влетело.

- Но прямо к капитану я бы не пошел. Давай скажем сперва Глотке.

- Глотке?

Ребята, подумав, соглашаются. Трое из них должны отправиться к боцману и рассказать ему, что Руди нашел портфель, а Гейнц сказал, что это портфель боцмана Хеннигса. Пусть, дескать, он, Глотка, доложит обо всем капитану.

Наконец ребята выбираются из ящика и идут на палубу. Гейнц забегает в спальню и прячет портфель себе под подушку; затем снова догоняет товарищей.

Боцман играет на аккордеоне. Ребята приближаются к баку, где собралась вся остальная группа. Юнги сидят, прислонившись к брашпилю, и напевают.

Яркий свет фонаря бросает черные тени на ребячьи лица, и тени эти пляшут, как только ребята принимаются в такт музыке покачивать головой. Руди улыбается Кудельку, а тот даже глаза закрыл.

Боцман Глотка затягивает новую песню о гамбургской "старой калоше", и Руди невольно прислушивается. Хорошо поет боцман. Голос у него точно бархатный. "Он-то нам поможет!" - решает Руди про себя.

- Вот ведь безобразие какое, - говорит боцман Глотка, роясь в большом ящике стола. - Черт знает, что за свинство! Но я сейчас не могу к капитану пойти... Мне надо, видите ли... мне надо срочно побывать на берегу. Но я вам советую сходить к боцману Иогансену, уж он вам не откажет. Вот ведь безобразие какое! Но это вы правильно решили... Такое дело нельзя замалчивать...

Когда ребята уходят, боцман опускается на койку и долго смотрит на пол, ничего не видя перед собой. "Вот ведь проклятие! - думает он. - И ребята пришли ко мне, пришли к своему боцману... и все ведь так оно и есть, как они говорили, а я?.." Боцман гасит окурок каблуком прямо на полу посреди каюты. Ему не сидится. Он бегает взад и вперед, но, увидев себя в зеркале над умывальником, останавливается, вытаращив глаза.

- Эх ты, шляпа! - шипит он своему отражению. Наконец, словно устав, он опускается на стул и снова закуривает.

Когда-то ведь и он был таким, как эти ребята. И он не мог выносить несправедливости. Протестовал против муштры. Еще в первую войну, когда его хотели заставить прыгать по-лягушачьи на плацу перед казармой. Три дня строгого ареста влепили тогда ему. Позднее - война уже кончилась - он снова взял винтовку в руки. В Гамбурге это было, в двадцать третьем, в дни восстания рабочих.

Снова его заперли в настоящую тюрьму, продержали там целую неделю.

Год спустя его опять сцапали. Стачка. Бастовали за прибавку 10 пфеннигов в час. Полицейский ему чуть голову не проломил своей резиновой дубинкой и обозвал "красной свиньей". Тогда он и вышел из партии. Перестал бывать на демонстрациях и митингах. И работу тогда потерял. Много у него было свободного времени, но о товарищах своих старых он больше не думал. Ну, а когда Гитлер пришел к власти, Ламмерс записался в штурмовики, потому что думал: так скорей на работу устроишься.

Теперь-то он рад, что взяли на учебное судно. Получает он, правда, немного, но ему немного и надо. С тех пор как жена, Эрна, померла от чахотки, ему не о ком заботиться, кроме себя самого. Слава богу, что у них детей не было.

Правда, Старик требует, чтобы он орал на ребят погромче. Ну и бог с ним. Только бы была работа и оставили бы в покое... Ясно, что ребята его группы думали... но разве они знают его заботы? Нет, неохота ему, чтобы его опять пo голове лупили. А стоит только вмешаться в это дело...

А хороши парни! Правильно поступают! И все из его группы. Да, да, его группа кое-чего да стоит!

Боцман встает, потягивается. Мимолетная улыбка скользит по его лицу. Вдруг он хлопает себя по лбу:

- Вот черт! Придется ведь теперь на берег идти!

По палубе стучит дождь.

- Кто из вас нашел этот портфель? - спрашивает боцман Иогансен.

Взглянув на Сосунка, Руди поднимает руку.

- Ты случайно зашел на бот-дек?

Руди краснеет.

- Да, я хотел посмотреть, нет ли в ящике бумаги... Руди хорошо знает, что он собирается сказать боцману. - Хоть нам и не положено туда ходить - тамошняя уборная только для боцманов, но мне так приспичило. - Руди говорит не запинаясь. Он ведь придумал целую историю,

- Погоди, погоди! А где ты был до этого? - прерывает его боцман.

- Внизу.

- Что ж, у вас там разве нет уборной?

- Есть, но... знаете... - Руди оглядывается, ища Гейнца. Лицо его так и пылает.

Боцман Иогансен подходит к нему вплотную:

- А ну-ка, смотри мне прямо в глаза!

Руди делается страшно. В голове у него все мешается.

Но он же вызвался взять все на себя. Гейнц-то струсил!

"Только бы мне не сбиться! Надо все рассказывать так, как придумал".

- Я стоял у фальшборта, - снова начинает Руди, - и сперва ничего не чувствовал. - Дальше он не может говорить. - Да, я хотел... - И вдруг у него из глаз бегут слезы,

- Так я и знал, что ты врешь! - слышит он голос боцмана, словно бичом разрезающий воздух.

Руди опускает глаза. В горле застрял комок, но ведь он должен сказать, что Гейнц...

- Да я только... - собирается он оправдаться, но вдруг в голове его начинает шуметь, он хватается за Куделька, чтобы не упасть - это боцман Иогансен ударил его по щеке.

Руди уже не понимает, о чем говорят вокруг. Гейнц вызвался все рассказать. Голоса доносятся до Руди как бы издалека. Никогда бы он не подумал, что длинный боцман так же дерется, как все другие.

Поздно вечером он говорит Кудельку:

- Но потом, когда он узнал, что я только понарошку ему так все рассказывал - ведь Сосунок сам не хотел ничего говорить, - тут он должен был мне хоть слово сказать?

- Так он тебе и скажет: "Извините, пожалуйста, молодой человек, я совершенно упустил из виду, что вы солгали из чисто благородных побуждений!" - Да брось ты, конечно, не скажет, но ведь...

- Чего ты воображаешь-то! Думаешь, он, боцман, пойдет тебе в ножки кланяться?

- А я пошел бы, будь я боцман.

- Ах, ты!..

4

Капитан Альфред Вельксанде пережевывает пищу неторопливо и основательно. Врач посоветовал ему: "Вы должны постоянно заботиться о своем пищеварении. Неплохо было бы побольше двигаться!" В тот же день капитан купил пружины для гимнастики.

И с тех пор каждое утро, тщательно заперев двери, в течение десяти минут он пытается преодолеть сопротивление стальных витков. Пот льет с него градом, но у капитана огромная сила воли. Его и без того превосходный аппетит стал еще лучше. К тому же он никогда не забывает перед едой принять прописанное врачом лекарство.

Вот он расстегнул китель и верхнюю пуговицу брюк - нехорошо, когда за едой что-то давит тебе на желудок.

Повар приносит компот.

- Ну, Одье, что у нас на завтра?

Повар подает капитану меню.

Как только Одье заходит к Старику, он сразу преображается. Стоит, словно аршин проглотил, чуть улыбается и время от времени отвешивает легкий поклон.

- Прошу господина капитана отметить галочкой то, что они пожелают.

Капитан не прочь поболтать после сытного обеда. Он говорит повару "ты" - ему хочется, чтобы между ними установились хорошие отношения. Повару это льстит, и он из кожи вон лезет, чтобы угодить Старику: каждый день у него готов какой-нибудь сюрпризик, и он просто счастлив, что капитан кое-что понимает в изысканной пище. Да и разговоры с капитаном о приготовлении того или иного блюда подсказывают повару, что он вырос в хорошей семье, а стало быть, он человек образованный. Одье любит поговорить с образованным человеком. Такие разговоры напоминают ему о самом прекрасном времени в его жизни - около пяти лет Одье был поваром у барона фон Энсдорфа. С бароном он ездил на курорты, в Альпы, а один раз даже на Ривьеру.

"Ах, какой это был умный человек, мой барон!" - часто вспоминает Одье.

После скоропостижной смерти своего господина Одье работал коком на судах пароходной компании "Норддейче Ллойд" и словно свалился с неба прямо на землю. Годами он вынужден был готовить для "матросни" и кочегаров.

А им только вали в миску побольше, а что - неважно. Какой это был позор для Одье! Никто больше не хвалил его искусство, а артисту похвала, что растению солнышко. Вот его мастерство постепенно и захирело. Он стал так же безразличен к пище, как и все остальные. Готовил со дня на день все хуже и хуже, а на последнем корабле команда взяла да вывалила весь обед перед камбузом. Вот он в Гамбурге и списался на берег. А там жена и пятеро ребятишек.

Жилось ему все тяжелей и тяжелей: постоянной работы он уже не мог найти - то день готовит в одном месте, то в другое на два дня позовут, то пригласят помочь на какомнибудь семейном празднике... Однако любовь к "образованным" людям у него сохранилась, хотя он никак не мог причислить себя к ним, да никогда и не причислял. Прислуживать им, исполнять любые их пожелания было его страстью.

На борту "Пассата" он готовил только для капитана.

Питание юнг и боцманов было доверено помощникам.

Капитан благодарен ему за это. Он своего Одье в обиду не дает! Поэтому его особенно раздражает, что юнги жалуются на плохую пищу и без конца пишут домой, что здесь, мол, голодно. Капитан несколько раз собственной персоной заходил в камбуз, наблюдал за приготовлением обеда. Конечно, юнгам готовят не то, что ему, капитану. Но, насколько он может судить, качество пищи отличное. На парусниках в те времена, когда капитан сам был юнгой, кормили тухлятиной - ведь не было никаких холодильников! Господин Вельксанде убежден, что питание на учебном судне "Пассат" превосходно во всех отношениях!

- Прежде всего следи, чтобы животы набиты были! - говорит он Одье.

Одье кивает.

- Вчера опять вернули шесть полных мисок! - вставляет он. - На одних отбросах я мог бы несколько свиней прокормить.

Капитан на мгновение задумывается.

- А идейка недурна! Тогда мы время от времени могли бы лакомиться ветчинкой, Одье, как ты считаешь?

- Так точно, господин капитан!

- Ну, так что у нас завтра на обед?

Повар, взглянув на карточку, где капитан уже отметил свои пожелания, читает: "шницель по-голштински, на гарнир свежие овощи, на десерт..."

- Я спрашиваю, что получат на обед юнги?

- Тушеная баранина с морковью.

- Побольше, побольше мяса! - говорит капитан.

- Так точно, побольше мяса. - Повар убирает со стола и направляется с грязной посудой к двери.

- Не забудь про поросят.

Одье спешит снова поклониться - привычка, оставшаяся у него со времени службы у барона, - но при этом с подноса съезжает соусница и падает на ковер.

- Нельзя ли поаккуратнее! - кричит капитан.

Повар, покраснев, покидает каюту.

Несколько минут капитан глядит ему вслед, затем встает, снимает китель, делает пять приседаний перед открытым иллюминатором и снова надевает китель. Потом он отпирает маленьким ключиком дверцу в задней стенке письменного стола, наливает себе рюмку коньяку и даже облизывает горлышко бутылки. Снова тщательно заперев дверцу, он прячет ключик. Так он делает с тех пор, как приметил, что Одье время от времени прикладывается к бутылке, когда прибирает каюту. По правде сказать, уборка - не дело повара, но капитану не хочется, чтобы в его каюте вертелся кто-нибудь из корабельных юнг.

Капитан надрезает сигару и садится в глубокое кожаное кресло. Наступил час отдыха. Капитан потягивается, достает газету и принимается за чтение.

Повар заходит еще два раза, чтобы унести грязную посуду. Наконец наступает тишина. Через иллюминатор в каюту струится теплый воздух. Но вот на трапе снова послышались шаги. В дверь постучали.

Капитан не отвечает. Усиленно посасывая сигару, он пытается читать.

Снова стук.

Глубоко вздохнув, капитан в сердцах отбрасывает газету и приподнимается.

- Кто там?

- Господин капитан, я...

- Что за "я"?

- Боцман Иогансен.

С минуту капитан в нерешительности молчит, наконец он спрашивает:

- Неужели нельзя выбрать другое время?

- По важному делу.

- Минутку. - Капитан со вздохом встает. Застегнув брюки и китель, он снова опускается в кресло, раскуривает сигару и говорит: - Войдите!

Наклонив голову, в каюту входит боцман.

- Извините, что помешал вам отдыхать.

Морщины на лбу капитана обозначаются резче:

- Я не отдыхаю, а читаю статью министра пропаганды. Докладывайте!

Боцман Иогансен открывает принесенный с собой портфель, достает из него банку сгущенного молока, земляничное варенье, сардины, пачку какао, копченую колбасу и бутылку водки. Все это он ставит на курительный столик.

Капитан изумлен. Уставившись на всю эту снедь, он спрашивает:

- К чему это? Разве у меня день рождения?

Боцман не улыбается и докладывает. Капитан не прерывает его, а только усиленно потягивает сигару, которая все время гаснет.

- Ерунда! - восклицает он, выслушав боцмана. - Склад продовольствия постоянно на замке. Ключ от него имеется только у меня и у повара.

- Да, и у повара.

- Что?

- Я уверен, что повар...

- Что? В чем вы уверены?.. У вас имеются факты?.. Я знаю Одье лучше, чем вы.

Боцман рассматривает пустой портфель.

- Хорошо. Я не хочу утверждать бездоказательно, но расследование выяснит...

- Какое еще расследование? Неужели вы думаете, мы будем поднимать шум из-за этого?.. И на глазах у юнг?.. Ни в коем случае, дорогой мой! - Сигара окончательно потухла, и капитан нервным движением хватает спички. - Это был бы грубый педагогический промах. Мы - воспитатели. Мы прежде всего должны думать о своем авторитете. - Капитана раздражает, что ему приходится все время смотреть вверх: Гейн Иогансен намного выше его. - Да сядьте вы, наконец!

Боцман садится.

- Господин капитан! Юнги знают, кому принадлежит портфель. Я обещал им доложить обо всем вам. И юнги пожелают узнать, что вы скажете.

- Пожелают?.. Юнги пожелают?! Пожалуй, это не дело юнг, да они и не способны правильно оценить этот случай, и... боюсь, что вы тоже, боцман. - Капитан некоторое время молчит, рассматривая ковер на полу; наконец он продолжает: - Скажите им, что я займусь этим делом и сам все расследую.

Боцман не встает, он только поправляет волосы, упавшие на лоб.

- Что у вас еще? - спрашивает капитан, строго взглянув на него.

Иогансен выдерживает его взгляд. Капитан снова сосредоточивает все свое внимание на сигаре.

- Господин капитан! Я считаю, что мы должны совершенно открыто говорить об этом деле. Юнги неизбежно решат: здесь что-то нечисто! Считаю нашим долгом тщательно разобраться и найти виновников этого свинства. - Боцман не упоминает о подслушанном ребятами разговоре.

Это могло бы повредить юнге-денщику. К тому же такой козырь Иогансену хочется придержать напоследок. Самое главное сейчас - это добиться расследования.

- О каком свинстве вы говорите, боцман? В конце концов все это лишь смутные подозрения. Признаюсь, я не верю в какие бы то ни было проступки со стороны моего персонала. Боцмана Хеннигса я знаю много лет. А что касается повара... Я сам все расследую. Этого более чем достаточно для юнг... И для вас, боцман. - Последнее слово капитан произносит резко и громко.

Иогансен встает. Лицо его подергивается. Он берет в руки портфель.

- Что ж, придется мне уйти. Но юнги будут ожидать вашего расследования. Они все время шепчутся об этом и особенно потому, что речь идет о продовольствии. Питание на борту поставлено совсем не блестяще. Это вам прекрасно известно, господин капитан.

Капитан от неожиданности кладет сигару в пепельницу и гасит ее.

- Боцман, что это значит? Вы без году неделя на борту...

- Но я уже знаю, что юнги ничего не получили из своего дополнительного курсантского пайка, ни разу с тех пор, как я здесь. И только в этом портфеле...

- Я просил бы вас не вмешиваться не в свои дела. - Голос капитана дрожит. - В конце концов я здесь за все отвечаю, в том числе и за довольствие. Не считаете ли вы, что и я... - Капитан, насторожившись, смотрит на боцмана.

Иогансен понимает "ход" капитана, но он слишком возбужден.

- Я предполагаю, что относительно довольствия вы не совсем в курсе дела, господин капитан.

- Боцман! - уже кричит капитан.

Иогансен сжимает руку в кармане. Он дрожит, лицо его побледнело.

Капитан несколько раз открывает рот, но не находит слов. Он думает: "Такого со мной еще никогда не бывало! Этот тип всего несколько недель на борту... И такая наглость! Правда, по бумагам у этого Иогансена немало грехов... Ему еще надо доказать верность фюреру!"

- Собственно говоря, как вы смеете так вести себя со мной, боцман? Я уже сказал, что займусь расследованием этого случая. Если вам этого мало, можете идти в Трудовой фронт и жаловаться...

Капитан барабанит пальцами по ручке кресла. Внезапно лицо его светлеет. Он даже улыбается и достает из кожаного портсигара новую сигару.

- Я опасаюсь, - снова начинает он уже гораздо спокойнее, - что руководство фронта, истинные национал-социалисты обратятся прежде всего ко мне за справкой относительно вас, господин боцман Иогансен. - Капитан, ухмыляясь, рассматривает сигару. - Но адрес я могу вам дать, если хотите. Ну, как? - Взглянув на боцмана, он доброжелательно, почти по-отечески, добавляет: - Бросьте вы это, боцман! Я понимаю ваше возмущение. Разумеется, нельзя допускать подобных случаев на борту. Но на меня вы можете положиться. Я ведь сам когда-то начинал юнгой на учебном паруснике.

Иогансен слышит фальшь в голосе капитана. "Ханжа! Подлец! - думает он. - "Можете обратиться в Трудовой фронт"! Ведь знает, что я этого не могу сделать. - И боцман, стиснув зубы, решает: - Ни слова больше!" Капитан отложил сигару, немного наклонился и берет с письменного стола большой конверт с документами боцмана Иогансена.

- Несколько дней тому назад я посвятил довольно много времени лично вам, боцман. Здесь у меня имеются интересные подробности. Да, да, интересные... - Он делает небольшую паузу...- Дело с портфелем ведь мы уже закончили, да? Или у вас еще есть вопросы?

- Нет, - отвечает Иогансен. В голосе его появилась хрипота. - Я сообщу юнгам, что вы...

- То-то! Мы ведь прекрасно понимаем друг друга. - Снова капитан делает паузу, чтобы поудобнее расположиться в кресле. - Вы ведь довольно долго оставались без работы. Должно быть, это было нелегко для вас. С другой стороны, у вас было достаточно времени, чтобы, хорошенько подумав, понять всю ошибочность вашего марксистского мировоззрения. Ничего, ничего, боцман! Я не собираюсь учинять вам допрос. Теперь у вас есть работа, и вы сами понимаете, что это шанс, который вам следует использовать. Наше государство предоставило вам этот шанс. Я знаю, что вы превосходный моряк. Потому-то вы и оказались у меня на борту. Но вы также хорошо знаете, что этого недостаточно. Очень, даже очень скоро мне предстоит решить, обладаете ли вы качествами, необходимыми воспитателю на учебном корабле немецкого торгового флота.

Боцман горько улыбается, но продолжает молчать. Капитан добавляет:

- Разумеется, все это не имеет никакого отношения к данному делу. - Он показывает на портфель. - Я сам разберусь во всем. Но прошу: нигде больше ни слова об этом! Вам ясно?

Иогансену жарко, будто он заглянул в самое пекло раскаленной печи. Он удивлен, услышав вдруг свой собственный голос.

- Ясно, господин капитан. - Боцману невыносимо стыдно за этот ответ.

Капитан с удовлетворением смотрит на него.

- То-то! Наконец! - Капитан даже улыбается. - Нет ли у вас огня, боцман Иогансен?

"Что ему от меня надо?" - думает боцман и берет со стола спички. Ему приходится нагибаться, чтобы дать прикурить капитану.

- Благодарю вас, боцман. А портфель лучше всего оставить здесь.

Боцман выходит.

- Хайль Гитлер! - кричит ему вдогонку капитан, и крик этот для боцмана, как удар бича. Он кусает губы и тут же слышит, как сам отвечает на это приветствие словно неповинующимся ему больше голосом.

- То-то! - в третий раз произносит капитан, но уже совсем тихо, для себя. Он садится за письменный стол, берет анкету боцмана Иогансена и что-то пишет.

III

Тяжела корабельная служба. - Решение принято. - Когда насту

пает вечер. - Ее зовут Крошка.

1

С каждым днем служба становится тяжелее. Юнги еще не привыкли к постоянному крику, к бесконечной гонке.

Кое-кто, лежа по вечерам на койке, кусает подушку, чтобы товарищи не слышали, как он ревет.

Коротки летние ночи! И только солнце покажется изза горизонта, уже свистят боцманские дудки, кричат боцманы, несутся сломя голову юнги. Так они и носятся весь день до самой ночи, и с каждым днем все больше и больше тупеют и делаются злее. Скоро юнги перестают понимать что-нибудь, кроме свистков, - боцманы щадят свои глотки. Пройдет немного времени, и юнги будут действовать, как хорошо смазанный механизм: быстро, четко, не думая!

- Пусть лошади думают, ослы вы эдакие! На бак - марш! Бе-еегом!

И вот уже слышится топот на палубе - приказ есть приказ!

Но порой вдруг какой-нибудь юнга и заартачится. Еще несколько минут назад он не лазал - летал по вантам: вверх-вниз-вверх-вниз! И вдруг... быть может, к нему вернулась способность думать? Но юнгам на корабле "Пассат" думать не положено: они обязаны только повиноваться.

- А тебе, дружок, надо будет сегодня вечером явиться с матросским мешком ко мне. Попляшешь ты у меня, хэ-хэ!

Мятежников "обрабатывают" после отбоя. Им приказывают делать гимнастические упражнения с полным матросским мешком за плечами или каждые пять минут являться пред ясные очи боцмана в другом костюме. А то их заставляют выкрикивать у фальшборта бранные слова по собственному адресу, да так, чтобы это разносилось по всему порту... Да, Медуза - мастер поиздеваться! Лишь один раз в неделю юнги его группы могут вздохнуть свободно - Медуза отправляется на берег. Боцман Глотка тоже гоняет юнг своей группы, особенно когда капитан где-нибудь поблизости. И только одна группа по вечерам в полном составе собирается на палубе, чтобы попеть и повеселиться, - юнги боцмана Иогансена. Куделек в восторге от длинного боцмана. А Руди молчит. Он не может забыть пощечину, которую получил от Иогансена.

Постепенно юнги привыкают ко всему, в том числе и к характерам своих боцманов. Теперь юнги уже научились быстро глотать горячую капусту и не так голодны после обеда, как в первые дни. Только ночью кое-кто иногда встает, чтобы выпить полкофейника желудевого кофе и хоть как-нибудь утихомирить урчащее брюхо. Все они уже в робе и судно знают как свои пять пальцев. Неделю не пробыли они на нем, а уже мечтают променять "старую калошу" на настоящий корабль. Но четыре месяца надо оттрубить на "Пассате" - таков закон. Особенно обескураживает ребят то, что "калоша" не выходит в море. Корабль намертво пришвартован к чугунным тумбам на берегу.

Правда, кто-то кому-то как-то говорил, будто на паруснике установят вспомогательный мотор, но ребята уже не верят к то, что их старый "Пассат" когда-нибудь снова поплывет.

2

Руди тоже плакал несколько раз. И не из-за тоски по дому, а от злости, от возмущения и обиды. Нет, не может он привыкнуть к несправедливости! "Как с преступниками здесь с нами обращаются, - написал он домой, - каждый день нас кормят капустой, и никто никогда не наедается досыта. Пришлите мне хлеба и хоть кусочек масла". На следующий же день он получил свое письмо обратно - мешок с почтой, оказывается, упал в воду. "Случайность, - заявил капитан, - хорошо, что еще удалось вовремя выловить мешок". Но прочитать уже ничего нельзя было - чернила расплылись.

Руди уже не считает дни. Да и зачем? Многое стало ему теперь безразлично. Он не "новичок": уже четыре недели как он уехал из дому. Все юнги старого набора списались. Не пройдет и трех месяцев, как Руди тоже попадет в "бывалые" моряки и наймется на настоящее судно. Но ведь до этого еще... А служба отупляет.

Руди внутренне восстает против этого, и порой ему удается стряхнуть с себя противное безразличие. Тогда глаза его светятся, он снова смеется и радуется, что будет настоящим моряком. Но, как обычно, он не знает удержу и обязательно выкинет, как говорят ребята, какой-нибудь фортель. В результате: "На нижнюю палубу - ать-два!..

Колени согнуть! Запевай!.. Три-четыре!.." Разочарование, бешенство, отупение. Снова замыкается проклятый круг.

Но Руди решил выдержать. Он не намерен с красным от стыда лицом удирать домой, "к мамочке". Он хочет быть только моряком. С тех пор как Руди помнит себя, он всегда играл в кораблики. И пусть они были из бумаги или из кусочка дерева с гвоздем вместо мачты! Он и не ожидал, что здесь будет легко, что все пойдет как по маслу. Отец ему не раз рассказывал о службе на паруснике. Но невозможно спокойно переносить издевательства, видеть, с каким наслаждением Медуза и Глотка мучают ребят.

3

- Три скамьи! - гаркает вдруг Глотка, когда Руди, перечисляя румбы компаса с первого до последнего и с последнего до первого, три раза запинается.

"Три скамьи" означает, что Руди после отбоя, то есть в самое хорошее, свободное от учения время, должен принести с нижней палубы три длинные деревянные скамьи, намочить их водой и написать на сиденьях все 128 румбов: главных, четвертых и дробных - с первого до последнего, и в обратном порядке - с последнего до первого, до тех пор, пока вся скамья не будет исписана, - так все три...

И буквы не должны быть больше одного сантиметра.

Часы показывают без двадцати двенадцать ночи, когда Руди дописывает последнюю букву. Обливаясь потом, он перетаскивает скамьи в каюту боцмана. Немного отдохнув, он решается постучать.

Каюта ярко освещена. Руди зажмуривается. Глотка сидит за столом в майке и трусах, попыхивает трубочкой и читает журнал. На голых ногах стоптанные домашние туфли. Руди еле сдерживает смех - такой занятный вид у этого обычно свирепого боцмана.

Глотка дочитывает страницу и встает. Руди проталкивает скамейки через узкую дверь.

- Красота! - говорит боцман совсем незнакомым голосом. - А теперь возьми-ка "молитвенник" и почисть скамеечки.

У Руди навертываются слезы. Он бросает взгляд на часы. Боцман перехватывает этот взгляд. И снова Руди слышит чужой ласковый голос.

- Это недолго. Скажешь мне, когда справишься.

Руди быстрым движением руки смахивает слезы. Дикая злоба застилает ему глаза. Ему так и хочется сейчас сделать что-то, разбить эти часы на столе или разорвать журнал. Но он знает, что этого нельзя, - хорошее настроение боцмана в мгновение ока может превратиться в страшное бешенство, если Руди только посмеет пикнуть. Сколько раз Руди наблюдал это за последние недели.

Не сказав ни слова, он хватает первую скамью и выволакивает ее из каюты.

Ночь не очень темная, но Руди вышел из ярко освещенной каюты и в первый момент ничего не видит, да и слезы совсем застлали ему глаза.

На трапе, ведущем с кормы на палубу, Руди, поскользнувшись, падает и, больно ударившись, летит вниз. Скамейки гремят ему вслед. Возмущение, злоба, а затем и отчаяние ослабили Руди, сделав его как бы снова маленьким мальчиком. Он чуть не рад боли. Падение довершило его страдания! Пусть! Он так и останется лежать здесь. Он знает, чем все это кончится!

Его найдут на палубе ночью, а скорее всего только утром, когда он уже будет мертв. Кто-нибудь приподнимет веки, и Глотка начнет каяться. Все увидят исписанные скамьи, а длинный боцман Иогансен скажет: "Вот что его убило!" Глотка будет стоять рядом и бормотать себе под нос: "Нет, нет, я не виноват!" Потом придет капитан и, растолкав ребят, так и окаменеет при виде Руди. "Кто убийца?" - воскликнет он. Глотка сделает шаг вперед. Руди и сейчас видит, что на ногах боцмана все те же стоптанные шлепанцы, слышит, как он бормочет: "Я не виноват..." Капитан все расследует и скажет, что нельзя измываться над ребятами. И, может быть, если Руди будет не совсем мертвым, ему дадут поесть. И тогда накажут повара и Медузу за то, что они воровали" продукты, и ребята всегда будут сыты. Да, за такое доброе дело стоит все-таки умереть!

Но Руди никак не может дождаться смерти. Он ждет еще немного, ему приходится даже повернуться - уж очень давит бок скамейка... А Руди теперь не хочет, чтобы ему было больно. И, так как никто не приходит, Руди встает и перетаскивает скамейки на нижнюю палубу. Потом он приносит цементный кубик - ребята называют его "молитвенником", ведро воды и ящик с песком.

Кубик не легкий, и Руди крепко нажимает на него, но все же работа подвигается медленно. Здесь, на нижней палубе, жарко, и скоро Руди чувствует, что вспотел. Вся скамья вымазана чернильным карандашом, от воды он расплывается, и следы его никак не выскоблишь из канавок.

Руди думает о том, что ребята давно уже спят. Снова приходит в отчаяние. "Как с преступниками с нами здесь обращаются! Завтра же напишу домой открытку!" - решает он.

Но тут он вспоминает, что в шкафчике Куделька за бельем стоит портрет матери и что несколько дней назад в рамке разбилось стекло. Руди бросается к койке Куделька и расталкивает его. Куделек вскакивает и даже бежит вместе с Руди на нижнюю палубу. Осколками стекла им вдвоем очень быстрее удается дочиста выскоблить все три скамейки.

Снова Руди отправляется в боцманскую каюту, и, как и в первый раз, слезы снова льются из глаз. Беспомощно опустив руки, стоит он перед Глоткой.

- Ну, ну! - говорит тот. - Что это ты целый пруд напрудил! - Он кладет руку на плечо Руди и добавляет: - Порядок! Точно новые! А теперь - живо на койку! Завтра ты уже все забудешь!

Руди долго еще слышит ласковый голос боцмана. В нерешительности он стоит перед ним и не знает, что ответить.

- Вон! - орет вдруг боцман. - Я тебя научу бегать!

Руди вздрагивает и хватает скамейку. Никак он не может понять, что за человек этот боцман.

"А вдруг это у него от морской службы голова испортилась?" - спрашивает себя Руди.

4

В обеденный перерыв ребята сидят на баке. Сейчас июль, но целую неделю было холодно, как осенью. А вчера барометр снова пополз вверх. Небо синее, и по нему плывут ослепительно белые облака.

Франц, зевая, поглядывает на близкий берег. Заметив на лугу два ярких пятна, он вдруг оживляется и прикрывает рукой глаза. Но девушки слишком далеко - их не узнаешь. Немного спустя Франц предлагает:

- Пошли бы как-нибудь со мной! Боитесь?

- Девчонок? - спрашивает Куделек.

- Ясно боитесь, а то уж давно бы со мной на берег бегали, - потом он что-то добавляет про Уллу, но ни Руди, ни Куделек не обращают внимания. Две недели они слышат эти разговоры. Уже известно, что Франца оставят на повторный курс. Может быть, его зачислят и в постоянную команду "Пассата". Она состоит примерно из двадцати ребят, и делают они каждый день одно и то же.

В основном их служба состоит из дежурств. Руди прозвал их "ночными сторожами". Но Франца это не пугает. Без конца он упрашивает ребят "смыться" на берег, но они обычно заговаривают о чем-нибудь другом, уклоняясь от ответа. Однако Франц упорен. Вот и сейчас он снова говорит:

- Трусите вы, вот и все! - и уходит.

- Слушай, неужели и правда мы трусим? - спрашивает Руди своего товарища.

Куделек долго думает, прежде чем ответить.

- Да нет, при чем тут "трусить"! Не то это совсем. Я никогда ничего не боялся.

- А тут испугался?

- Нет, но... А ты почему с ним не идешь?

Руди перестает стирать носки. Молча он смотрит в ведро с водой.

- Я бы пошел! Да как подумаешь, что придется столько времени болтать с девчонками... Вот я и не иду.

- А с такой, как Францева Улла, я вообще никуда бы не пошел.

- Это ты! - говорит Руди. - А он с ней целуется.

Куделек пожимает плечами. Руди снова принимается за носки.

- Если бы знать, какие там бывают другие девчонки, я бы, может быть, и пошел. Но только ненадолго. А ты пошел бы?

- С тобой, да! А с Францем неохота!

Суббота. Вечером все боцманы уходят на берег. Остается только боцман постоянной команды Кем - он вахтенный. На борту тихо. Никто не выкрикивает команд, не слышно ни свистков, ни беготни, ни топота.

Франц стоит перед своим шкафчиком. Он пристроил к дверце зеркало, макает кисточку в чашку с горячим кофе и намыливает лицо.

Руди и Куделек лежат на койках и разглядывают потолок.

- Который час? - спрашивает Руди.

У Куделька есть ручные часы, и он отвечает:

- Скоро шесть.

- Три часа еще, - вздыхает Руди.

Куделек вторит ему. Снова оба молчат. Уже решенр, что сегодня они идут с Францем на берег. Бесконечно медленно тянется время.

5

Еще нет девяти, а приятели уже поднимаются на палубу. Здесь светло, хотя солнце уже село. На белые надстройки учебного судна падает красноватый отсвет заката.

За верфями небо словно залито расплавленным железом.

Ребята в одних трусиках крадутся на цыпочках: впереди Франц, затем Куделек, замыкает шествие Руди. У него даже мурашки бегают по коже. На минутку он останавливается и слушает. Но все тихо. Ребята перемахивают через фальшборт и спускаются по веревке вниз к воде. Наверное, эту веревку специально кто-то привязал для таких вылазок.

Вода теплая-теплая в этот июльский вечер. Руди оглядывается на судно. Темной громадой поднимается оно из воды. Руди переворачивается на бок и плывет вслед за товарищами. Он видит их головы в отсвечивающей красным воде, слышит тяжелое дыхание. У якорной цепи он отдыхает. Перехватив ее под водой, Руди чувствует скользкую тину, а высоко над ним к берегу тянутся четыре толстых каната. "По ним-то мы и будем перебираться обратно", - думает Руди и прикидывает: канаты подняты над водой метров на шесть-семь, а то и выше.

"Ну, если Франц перебирался, то и я переберусь!" - решает Руди и плывет дальше. Почувствовав под ногами дно, он по скользким камням выходит на берег.

Товарищи уже ждут его.

- Вот проклятье! - ругается Куделек, вытаскивая из трусов лопнувшую резинку.

Руди и Франц хохочут.

- Да теперь у тебя и руки свободной не будет, - говорит Франц.

А Куделек тем временем втягивает как можно больше живот и завязывает резинку поверх мокрых трусов. Вместе с Руди он поднимается по высокому берегу вслед за Францем, на всякий случай поддерживая трусы рукой.

Вдруг он останавливается. Руди делает еще несколько шагов вперед, затем возвращается к отставшему товарищу.

- Я лучше вернусь на борт, - говорит Куделек, и Руди кажется, что друг рад своей беде.

- Да что ты!

- Не могу же я так вот явиться!

Подходит Франц.

- Ну, что у вас опять стряслось? Да пустяки! Улла живо какую-нибудь веревку продернет. Они ведь на лодке сюда подъедут.

- Ты что думаешь, я позволю девчонке мне трусы чинить? Что я, спятил, что ли? Я лучше вернусь.

- Дрейфишь?

- Брось трепаться! Не могу же я так к девчонкам идти!

Руди стоит рядом с Кудельком.

- Пойдем вместе на борт, наденешь другие трусы. - Руди не хочется оставаться одному с Францем.

- Значит, сматываете удочки? Вытащил я вас на берег, а вы опять... Мальчики из детского сада!.. - И Франц уходит.

Руди хватает Куделька за руку и тащит его вслед за Францем.

Так они идут минут пятнадцать вдоль берега, до поворота реки, затем вдоль притока Везера, мимо пригородных садиков, до маленькой бухты, окруженной низким кустарником. Здесь они усаживаются на мостках.

Хлоп! - ударяет Руди себя по коленке.

- Еще один! Комаров здесь на реке хватает!

- Что-то прохладно делается, - замечает Куделек, потирая руки. - Наверное, они не придут?

- Не бойсь, придут! - успокаивает Франц своих приятелей.

Заря понемногу гаснет, высоко в небе плывет месяц.

Он светит все ярче.

- Первая четверть, - солидно объявляет Куделек.

За поворотом маленькой речушки плещется вода, раздается девичий смех. Из-за кустарника выплывает лодка.

Ребята ждут затаив дыхание. Руди даже боится убить комара, присосавшегося к его руке, - он только потихоньку смахивает его.

Медленно надвигается на них нос лодки.

- Лови конец! - кричит одна из девочек.

Все трое настораживаются. Каждому хочется поймать веревку. Мостки ходят ходуном.

- Че-е-е-рт! - успевает крикнуть Куделек, падая в воду.

Брызги разлетаются в разные стороны, девчонки визжат. Mесколько секунд Куделька не видно.

Франц подтаскивает лодку к берегу.

- Давно бы пора! - говорит он первой девушке, подавая ей руку, - это Улла.

Руди стоит рядом с Францем. Он стесняется и что-то уж очень внимательно изучает следы комариных укусов у себя на ногах. Больше всего ему хотелось бы помочь Кудельку, который одной рукой держится за борт лодки, а другой чтото ищет в воде. Но Руди не в силах пошевельнуться.

Улла прыгает на берег.

- Это Руди, - представляет Франц.

Руди вынужден подать ей руку. Наконец он осмеливается поднять голову. Улла немного меньше его ростом, но она уже похожа на взрослую девушку. Руди замечает, что губы у нее накрашены. Она в купальном костюме, на плечи накинут купальный халат.

- Да вы совсем не такой маленький, как говорил Франц. Вы взрослый мужчина! - И Улла без стеснения разглядывает Руди.

Руди уже не холодно: лицо его горит, а уши так и пылают. Он не смеет посмотреть девушке в глаза, хотя они почти не видны в темноте.

- Только уж очень вы робки! - Улла хихикает.

Куделек выбирается на берег. Одной рукой он поддерживает трусы, а другой сжимает руку девушки, которая нагнувшись перебегает по мосткам, - это она подала Кудельку руку, когда тот упал в воду.

Руди стыдится своей робости. Он не хочет быть робким, он заставит себя что-нибудь сказать. Громко хлопнув ладонью по голой груди, он произносит:

- Проклятые комары! - Звук собственного голоса придает Руди смелость, он загораживает девушке дорогу и храбро выпаливает: - Меня зовут Руди!

- А меня - Лило! - отвечает девушка хихикнув.

У нее темные кудрявые волосы, почти как у Куделька.

Она крепко пожимает Руди руку.

- Ты тогда за нами, ладно? - говорит Куделек.

- Ладно! - отвечает Руди, оглядываясь как бы в поисках поддержки. Но никто не интересуется им. Капельки пота выступили у него на лбу. Решившись наконец, он быстро сбегает вниз к лодке и оглядывается.

На мостках сидит девушка и обматывает веревку вокруг колышка.

- Крошка! - кричит ей Лило. - Принеси шпагат и английскую булавку!

"Значит, ее зовут Крошка! - решает Руди. - Надо бы ей чтонибудь сказать". Он осторожно спускается на мостки. Девушка залезает в лодку, зажигает карманный фонарик, опускается на корточки, роется в сумке. Руди не может различить ее лица, но вот она поворачивает голову, будто собираясь что-то сказать. Однако так ничего и не сказав, она немного погодя выключает фонарь. Но Руди увидел ее лицо. Не шелохнувшись стоит он на мостках. Но девушка все еще не выходит из лодки.

- Помочь? - спрашивает Руди, пугаясь собственного голоса.

- Привяжи еще одну веревку.

Руди ловит на лету кормовой конец и привязывает его к кустам. Узел почему-то никак не вяжется. Девушка уже выбралась на мостки. Рука у нее узкая и теплая.

- Пойдем, сядем рядом с моим товарищем! - предлагает Руди. - Он там, наверху, с... Лило, кажется, ее так зовут. Руди, правда, не видит Куделька, но слышит хихиканье Лило.

Завернувшись в одеяло, Куделек сидит на корточках под деревом. Маленькая толстушка Лило держит его трусы в руках. Хихикая, она рассказывает о беде, постигшей Куделька. Крошка раскладывает на траве плед, и все садятся рядом: Лило, Крошка и Руди. Хорошо, что Лило трещит и хихикает без умолку, а то ребята сидят, как в рот воды набрав. Крошка зажгла фонарик, и Лило продергивает резинку в трусах Куделька. Она рассказывает о своих школьных подругах, об учителях, которые теперь обращаются к старшим ученицам на "вы", о своей кошке, окотившейся у нее в каморке под самой крышей. Оттуда-то она, Лило, каждый вечер и спускается через окно вниз по яблоне прямо в сад.

Порой и Руди вставляет свои замечания, но все они какие-то бессмысленные, и говорит он лишь потому, что неудобно сидеть словно немому. Крошка тоже говорит мало. Куделек может сообщить только о том, что плед колется и что пришлось здорово наглотаться воды. Потом долгое время все молчат, слышно только, как хихикает Лило.

Руди смотрит в сторону Крошки. Светлые волосы ее поблескивают. Он жалеет, что не видит глаз девушки. На Крошке белый свитер и темно-синие лыжные брюки. Она тоненькая, как мальчишка.

Наконец Куделек напялил трусы и садится рядом со всеми. Снова молчание. Лило что-то шепчет Кудельку.

Крошка гасит фонарик и прячет его в карман. Становится совсем темно. Девушка уперлась подбородком в колени и смотрит прямо перед собой. Руди не сводит с нее глаз.

Ему хочется что-нибудь сказать, но он не знает что.

Куделек спрашивает:

- Мы пойдем Франца поищем, а вы тут останетесь?

- Останемся, - отвечает Руди, не поняв, о чем спрашивает Куделек.

Вдруг Лило встает и уходит. За ней следом плетется Куделек.

Руди лихорадочно старается придумать, что бы еще сказать, - вдруг Крошка решит, что он боится,ее.

- Вот мы и одни остались, - говорит он тихо.

- Да, одни, - откликается Крошка.

Месяц пробирается сквозь ветви высокой ветлы и просовывает меж сучьев холодные лучи, похожие на длинные хрупкие пальцы. В кроне над головой что-то потрескивает.

Руди прислушивается.

- Ветер, - говорит Крошка.

- Будто шепчется кто-то, - произносит Руди как можно тише и смотрит туда, где должны быть глаза Крошки.

Но виден только смуглый силуэт.

Над купами деревьев, над кустарником и садами разлит зыбкий свет молодого месяца, а здесь, в тени, ночь будто поплотней укуталась в свое покрывало. Предметы утратили очертания, точно кругом все сговорилось, чтобы обмануть глаза.

Крошка встает, в руках у нее плед.

- Ты озяб? - говорит она.

- Нет, что ты! - Руди делается жарко-жарко.

Крошка накидывает ему на плечи плед. Руди не отбрасывает его, а только шепчет:

- Да что ты, ведь совсем не холодно.

Девушка садится рядом, прямо на землю.

"Надо говорить о чем-нибудь! - думает Руди. - Но о погоде - вроде глупо как-то. Может быть, рассказать про Эльбу, какая она у нас на родине? Но ведь я еще ничего не знаю о Крошке".

- Крошка! - говорит он вдруг.

Девушка поднимает голову и спрашивает:

- Что?

- "Крошка" - какое потешное имя. - И Руди смеется.

Девушка вторит ему, и Руди еще долго прислушивается к ее звонкому голоску.

- А как тебя по-настоящему зовут?

- Ах, у меня такое глупое имя, - отвечает Крошка, и Руди даже в темноте чувствует, что девушка строит гримасу.

- А меня по-настоящему зовут Рудольф.

- Руди лучше.

- Правда?

- Рудольф - это очень по-взрослому. Так и хочется сказать "вы". А Руди - просто и хорошо. Мне Руди больше нравится.

Долгое время ничто не нарушает тишины. Сквозь ветви луч бледного месяца падает на волосы девушки. Руди встает и оглядывается. Там, за кустами, все тихо. Ни Куделька, ни Лило уже нет. Но Руди это ничуть не трогает. Было бы даже неприятно, если бы его товарищ сейчас вернулся.

Он снова поплотней закутывается в плед.

Тихо кругом. Девушка чуть покашливает.

- Крошка! - говорит Руди.

- Руди! - шепчет она.

- А как твое настоящее имя?

- Да нет, оно глупое очень.

- Ты-то тут при чем?

- Ясно ни при чем. Меня зовут Мехтильда.

- Что-о-о?

Девушка отдергивает руку и молчит.

- Да ты-то тут при чем? - повторяет Руди после длительного молчания. Потом говорит: - И не глупое оно совсем. Сразу представляешь себе рыцарский замок, придворных дам, слышишь, как гремят цепи висячего моста. Трубят фанфары...

Девушка молчит.

- Знаешь, будь я настоящим рыцарем, я обязательно похитил бы свою даму сердца.

- А как бы ее звали тогда? - Головка девушки при-* близилась к Руди.

- Может, ее звали бы Мехтильдой, но лучше, если бы...

- Что "если бы"?

- Крошкой! - выпаливает Руди.

Вдруг девушка приподнимается:

- Ты слышишь - ветер?

Листья на деревьях зашуршали, и маленький парус хлещет по мачте, дергаясь на веревке, точно большая, бьющаяся в сетях птица.

- Пошли на парусах, а? - Девушка вскочила и протянула руку.

Руди тоже вскакивает, подхватывает плед и сбегает за Крошкой по откосу.

Свет месяца разлит по воде, словно расплавленный металл. Руди отвязывает концы, вскакивает в лодку и отталкивается от берега. Он берет маленькое весло, протянутое Крошкой, и с силой принимается грести. Девушка устроилась на корме и крепко держит руль. Молча несутся они навстречу Везеру.

Теперь у Руди нет времени рассматривать Крошку: он целиком занят греблей. Пусть она увидит, какой он сильный. Вода начинает шуметь под носом лодки. Они проносятся под темными ивами, длинные ветви которых порой касаются водной глади.

- Сейчас мы выйдем на Везер, - говорит Крошка.

Брызги взлетают все выше. Руди уже вспотел. Берега светлеют. Деревья и кусты отступают. Позади длинного забора тянутся низкие деревянные сарайчики. Их оцинкованные крыши поблескивают. С высоких штабелей ветерок доносит запах только что распиленного дерева.

Руди гребет точно заведенный. Руки начинает ломить от напряжения. Крошка обеими руками держит руль.

- Не надо так быстро, а то еще налетим на что-нибудь!

- Разве это быстро? - еле переводя дыхание, говорит он и с такой силой опускает весло в воду, что сам едва не летит за ним. Лодка накреняется.

- Перестань! - кричит Крошка. - Не надо так быстро!.. Пожалуйста!

Руди переводит дух и отвечает:

- Жаль, а я только было вошел во вкус!

Он гордится своей матросской ловкостью и рад, что может немного отдохнуть. Глаза его светятся. "Она попросила: "Пожалуйста", - ничего не поделаешь!"

Вот остался позади последний большой склад. На воде заплясало вдруг бесчисленное множество огней. В первое мгновение Руди даже пугается и перестает грести, но потом соображает, что это панорама гавани.

На южной верфи вспыхивают огни сварки. Огромные прожекторы освещают в доке корпус корабля. Слышится барабанная дробь пневматических молотков. Неподалеку трижды свистит буксир. Гулким басом отвечает ему огромный пароход - его-то и тянет за собой старательный пыхтящий малыш.

Руди крепко сжимает весло и долгим неподвижным взглядом провожает уходящий в море корабль.

- Перелезай сюда - садись за руль. Я парус поставлю! говорит девушка и перебегает по шаткому дну лодки к мачте. Руди тоже встает. Морская походка у него еще не выработалась, и он ищет опоры. Крошка стоит совсем близко и держится за мачту. Вот она отвязала парус. Руди качается из стороны в сторону. Он хочет схватить парус, вместо этого хватает руку Крошки и судорожно цепляется за нее. Руди уже не видит корабля, уходящего в море, он видит только лицо девушки, ее светлые волосы. Губы ее чуть приоткрыты.

- Ты... - произносит она испуганно.

Парус хлопает на ветру.

- Да это я поскользнулся, - отвечает Руди, отпустив руку девушки и, согнувшись в три погибели, перебегает к рулю.

Ветер надувает парус. Крошка хочет схватить руль, но Руди не отпускает его.

- А вот захочу и не дам тебе руль.

Девушка прибегает к помощи второй руки.

- Нет, я возьму его!

- Нет, не возьмешь!

- Нет, возьму!

Парус хлопает по мачте. Руди отпускает руль. Он садится на корточки рядом с ее ногами.

Лодку несет по течению. Ветерок свежий. Руди еще никогда не плавал на настоящей парусной лодке. Правда, с отцом он выходил на тяжелой шхуне на Эльбу. Парус у нее был темно-коричневый, из одних заплат. Но все же ходить под парусом он тогда выучился. Он следит за каждым движением девушки и быстро вспоминает, как держать шкот, как нужно травить его, когда парус просит ветра.

Они плывут по самой середине реки. Время от времени мимо проносится бакен. Сперва Руди пугается, но Крошка хорошо берет повороты. Одну руку Руди опустил за борт, в воду. Вода теплая. Но он не может долго смотреть за борт, хоть и не было у него в жизни желания сильнее, чем плыть вот так под парусами по реке, следить за тысячами огней, танцующих в темной воде, мчать мимо, барж и бакенов, мимо океанских кораблей. Но слишком близко от него сидит девушка, и так хочется разглядеть ее лицо. Белый парус сверкает в свете луны, и ночь кажется от этого светлее. Девушка смотрит прямо вперед, но порой поглядывает и вниз, на Руди. А когда Руди смотрит на воду, взгляд ее задерживается на юноше и маленький рот улыбается. Но, как только Руди соберется перехватить этот взгляд, девушке обязательно нужно поглядеть на пляшущий по волнам штевень или на очередной бакен впереди. Порой она быстрым движением смахивает прядь со лба - ветер треплет ее волосы.

- Это твоя лодка? - спрашивает Руди.

Крошка качает головой:

- Это лодка моего отца. Но родители мои уже неделю как уехали.

Руди молчит. Ему надо кое-что обдумать. Тем временем они пересекли весь Везер. Крошка поворачивает руль, и лодка мчится обратно. Стало темнее. Месяц светится теперь за парусом, словно далекая тусклая лампочка. Лодка идет полным курсом - фордевинд. Руди чувствует, что они двигаются быстрее. Ему даже немного жаль, что они так быстро плывут.

- Улла - подруга твоя? - спрашивает вдруг Руди.

Над этим вопросом он ломал себе голову.

Девушка почти испуганно оборачивается:

- Моя подруга? Откуда ты взял? Нет. Я знаю только Лило. Она в нашем доме живет. С ней всегда весело. Да ей только еще пятнадцать лет. А Урсуле уже семнадцать.

Руди раздумывает, что бы ему теперь сказать. Франц, например, знал бы. Руди боится, что вдруг опять наступит молчание.

- Я сегодня в первый раз с ними. Неделю тому назад у нас ничего не вышло бы - родители дома были.

- А тебе нельзя выезжать, когда родители дома?

- Что ты! Если бы они узнали! Да еще на паруснике. Ни за что бы они меня не пустили.

Снова Руди не знает, что говорить. Он только слегка пожимает руку Крошки.

- Послезавтра они вернутся.

- Кто?

- Родители.

Руди вдруг чувствует, что Крошка сильно сжимает его руку. Ему делается жарко от ощущения счастья. Но вот он услышал слова: "Послезавтра они вернутся".

- Послезавтра... - повторяет он почти бессознательно и надолго умолкает. - И тогда ты совсем не сможешь больше приезжать?

Крошка качает головой. Но рука ее более красноречива.

И тогда Руди осмеливается погладить эту руку.

Снова наступает тишина, которой так боялся Руди.

Крошка держит руль и смотрит прямо вперед. Руди разглядывает огоньки на воде. Они не кажутся ему такими уж заманчивыми. Да он и не обращает на них никакого внимания. Он только вздрагивает, когда мимо вдруг пролетает бакен. Снова они почти на самой середине реки. Скоро кончится вся поездка. И вдруг Руди чувствует, как в нем нарастает непреодолимое желание, которое заставляет его покраснеть до ушей. Снова мимо скользит бакен. "Вот у следующего я ей обязательно скажу!" - решает он, и ему вдруг кажется, что лодка уже не плывет, а летит с невероятной быстротой. А как бы он радовался ее полету в другое время. Какой-то пароход сиреной вызывает лоцмана. Но Руди только чуть поворачивает голову. Вот он уже различает следующий бакен. С чудовищной быстротой лодка приближается к огоньку. "Обязательно теперь скажу, обязательно..."

Вот они уже поравнялись с бакеном. Руди приподнимается, несколько раз сглатывает слюну. Бакен уже в двадцати метрах позади.

- Крошка! - выдавливает Руди из себя и кашляет.

Девушка поворачивает к нему лицо.

- Крошка, знаешь - так хорошо сегодня вечером!

- Да, - шепчет она в ответ.

- Знаешь... давай поедем не так быстро! - говорит он.

Нет, на другое он не решается. "Когда пройдем следующий бакен, я ей обязательно скажу, не то буду трусливой собакой".

- Поздно уже, - вздыхает Крошка, - мне надо вернуться так, чтобы тетя моя ничего не заметила, - но тут же отнимает у Руди шкот и выбирает его, чтобы уменьшить ход лодки.

Руди наконец собирается с духом:

- Крошка, мы с тобой еще такие молодые, и ты, может, думаешь, что я не соображаю, что говорю, но я...

Слева проплывает очередной бакен. Сараи на берегу заметно увеличиваются.

- ...но я все хорошо обдумал...

Крошка пристально смотрит вперед.

- Что обдумал?

- Да знаешь... - Руди уже видит учебный корабль впереди... - Может быть, ты так же думаешь, как я. Мне так хочется... Ты не могла бы дать мне свой адрес? - быстро заканчивает он.

- Нет, мне нельзя писать - у меня папа очень строгий.

Лодка медленно входит в рукав Везера. Крошка осторожно подруливает к берегу, хватается рукой за траву, чтобы Руди мог выскочить. Но, когда он уже сидит на берегу, не зная, что сказать, она бросает ему конец и говорит:

- Дай-ка я вылезу на минутку - ноги размять.

Руди обматывает тонкий канат вокруг большого камня.

Крошка некоторое время прохаживается взад и вперед, и Руди шагает рядом с ней. Наконец оба сразу останавливаются.

- Ты запомнишь, как меня зовут? - спрашивает Руди. Ты-то мне можешь писать? Ну, а потом, когда мы подрастем, твой отец тоже ничего не будет иметь против.

Крошка почему-то еще раз завязывает веревку. Потом они долго смотрят друг на друга.

- До свиданья, Крошка!

- До свиданья, Руди!

Но они все еще держатся за руки. И ни он, ни она не хотят первыми отпустить руку.

- Не забудь, как меня зовут!

- Нет, нет, ни за что не забуду.

- И напиши мне завтра, хорошо? И я бы тебе ответил сразу...

- Хорошо, - тихо произносит девушка, - напишу...

Руди видит, как в темноте сверкают ее зубы. Губы тонкие, но и они блестят, и глаза тоже. Вдруг он берет ее головку в обе руки и целует ее прямо в губы. Крошка, на мгновение застыв, быстро отворачивается, еще раз пожимает его руку и прыгает в лодку.

Руди все еще держит канат.

- До свиданья! - кричит он и бросает канат в лодку.

Крошка отталкивает лодку. Парус надувается.

- Спокойной ночи! - кричит девушка.

Долго стоит Руди на берегу. Белый парус манит его издалека, когда лодка уже выходит на середину темной реки. Еще минута, и он сольется со сверкающей лунной дорожкой. Вот и слился!

Руди видит крохотную фигурку и руку, которая машет, машет...

IV

Друзья. - Под полными парусами. - Гроза на реке, - Боцман

Иогансен.

1

Тишина в этот день и впрямь воскресная. Солнце поднялось уже довольно высоко, а корабль все еще похож на огромного спящего зверя, привязанного к берегу. Вода а реке такая же голубая, как и небо над ней. Маленькие лодчонки под белыми парусами плывут вниз по Везеру. С одной из них доносятся слабые звуки гармоники. УТИХЛИ пневматические молотки на верфях, на длинных набережных и высоких сваях примостились разомлевшие чайки, и перышки их светятся, точно снежки на солнце. Флаги на флагштоках повисли; кажется, что ветер и тот еще спит.

Сегодня ребят не будят резкие свистки боцманских дудок. Юнги долго не встают. Время от времени кто-нибудь удивленно протирает глаза, потягивается, вздыхает и снова лениво поворачивается на другой бок, прежде чем встать и спокойно, не торопясь, пойти умыться. А может быть, ради праздника вообще не стоит умываться? Самые ленивые только к обеду выбираются из коек. Сегодня можно спокойно поесть. Вахтенный, боцман Кем, почти не показывается, а когда все-таки выходит на палубу, вид у него такой же заспанный, как у всех.

После завтрака ребята слоняются по кораблю, лежат на солнышке или сидят группками и рассказывают что-нибудь.

Руди снова спустился в спальню и взобрался на койку.

Он тихо улыбается, думая о Крошке. Да, пожалуй, он все время только и думает о ней с тех пор, как по лунной дорожке уплыла вдаль крохотная лодочка под белым парусом. "Крошка", - тихо шепчет Руди, прикрывшись одеялом, чтобы никто не видел, как он счастлив, никто не слышал, как он разговаривает с девушкой. "Может быть, завтра я уже получу письмо от нее!" - думает он. Кудельку он еще ничего не рассказал. "Неужели и у него было все так же хорошо? Нет, - решает Руди. - Так прекрасно не могло быть ни у кого!" И он откидывает одеяло.

- А я не пойду больше с Францем на берег, - выпаливает вдруг Куделек, лежащий на соседней койке; Руди удивленно смотрит на товарища, а Куделек продолжает: - Ты же сказал, вы там и останетесь, а когда мы вернулись, ни вас, ни лодки не было. А если бы я тебя застал, я бы тебе горло перегрыз.

- А я бы стоял руки в брюки, пока ты мне горло перегрызал? - смеется Руди.

- Да ты в трусах был. Какие же там "руки в брюки"?

- Я тебе дал бы пару "крюков" левой, а потом правой! Ты сейчас весь перевязанный ходил бы.

- Будет задаваться-то! Я джиу-джитсу знаю. Хочешь, покажу японский прием? "Защита от нападения с ножом" называется. - Куделек садится на койку. - А ну, подними правую руку, будто у тебя нож в руке.

Руди с невидимым ножом в руке нападает на Куделька и вдруг громко вскрикивает от боли.

- Черт! Отпусти! Ты мне так руку сломаешь!

Но Куделек деловым тоном отвечает ему:

- Стоит мне еще чуть-чуть нажать, и рука выскочит из сустава. И еще есть несколько таких же японских приемов.

Когда лицо Руди становится уже темно-красным от натуги, Куделек отпускает руку.

- Черт! Да где ты выучился? Покажи, как ты это делаешь! Здорово! - Руди растирает ноющую руку.

Громко стуча каблуками, по трапу спускается Франц.

- Глотка идет!

Спальня мгновенно оживает. Только теперь видно, как много здесь ребят. Они вскакивают с коек, взбивают подушки, поправляют одеяла, запирают шкафчики-никогда нельзя знать, что придумает боцман. Кое-кто бежит в гальюн - все подальше от начальства. Франц достает носок из шкафчика. Три дня уже он штопает этот носок. Выдержки не хватает закончить работу. Руди и Куделек в нерешительности стоят у своих коек, когда в дверях показывается боцман. Он подходит прямо к ним.

- Есть еще кто-нибудь из нашей группы?

Голос его почти так же ласков, как в ту ночь, когда Руди исписывал скамейки.

- Нет никого, - отвечает Руди, - все наверху или в столовой.

- Умеете под парусом ходить?

- Так точно, умеем! - в унисон кричат оба друга, лихо щелкая каблуками.

Почти все ребята исчезли из спальни. Лишь кое-где виднеются отдельные фигуры. Кто-то стоит в нерешительности перед шкафчиком, кто-то подбирает бумажки между койками. Светловолосый Юпп ходит взад и вперед около своей койки. В руках у него книжка, и он все время бормочет:

- Норд четверть к осту - норд половина к осту - норд три четверти к осту...

Очевидно, со страха он принялся вызубривать румбы компаса.

- Через четверть часа быть готовыми! - приказывает боцман.

- Так точно!

Боцман замечает Франца, собравшегося было проскользнуть мимо, и разражается криком:

- Ты хоть бы ради воскресенья шею вымыл, свинья! Помесь свиньи с собакой!

2

На голубом небе - ни единого облачка, лишь далекий горизонт застилает бледная дымка.

Куттер покачивается у спущенного за борт трапа. На трапе рядом с Глоткой стоят два незнакомых моряка в темно-синих брюках и белых матросках. Увидев боцмана Иогансеиа, оба бросаются ему навстречу. Они трясут руки боцмана, и один из них, со светлой, отливающей золотом шевелюрой, даже ударяет Иогансена кулаком в грудь.

- Вот и встретились, старина! - Он громко смеется.

Смеется и боцман. Руди и Куделек только диву даются: взрослые, а ведут себя как ребята. Ну точно, как мальчишки толкают друг друга, хлопают по плечам, бессмысленно громко гогочут.

Глотка подзывает приятелей к куттеру. В него залезают и незнакомые моряки, они устраиваются на самой корме.

Боцман Иогансен берет на себя командование и садится за руль. Глотка схватил бизань-шкот; чужие моряки сидят пассажирами, положив ногу на ногу, и набивают трубки.

Все их движения одновременны, и можно подумать, что они братья, хотя один блондин, а у другого темные волосы. Лица их словно выдублены морским воздухом и солнцем.

Руди прислушивается к разговору. Оба они служат матросами на корабле, прошлой ночью вернувшемся из Индии.

Руди задумывается. Глаза у него блестят. "Индия! - повторяет он про себя. - Это там, где слоны, тигры и змеи. Какие приключения пережили эти двое там, в Индии!"

- Все готово?

- Есть грот-шкот! - отвечают Руди и Куделек.

Концы отданы, легкое течение подхватывает куттер.

Ветер сразу же надувает паруса. Борт слегка наклоняется, вода булькает под ногами и начинает шуметь за бортом.

Руди хочется кричать от счастья. Он идет под парусами! Под парусами!

- Натянуть шкоты! - приказывает боцман Иогансен.

В груди у Руди все так и поет. Он смотрит на Куделька, но ни слова не говорит ему. Куделек не сводит глаз с ослепительно белого паруса - на губах счастливая улыбка. Куттер идет при боковом ветре вниз по Везеру. Справа тянутся пакгаузы, огромные элеваторы, вереницы подъемных кранов, верфи. Слева у причалов стоят корабли. Солнце начинает припекать. Матросы снимают рубахи. Руди снова не может оторвать глаз от кормы. Вот это мускулы!

Боцман Глотка запевает:

На Амазонке живут наши предки,

Сидят на ветке, жуют конфетки.

Руди и Куделек хохочут. Не узнать боцманов: никогда ребята не видели их такими веселыми.

Юнги тоже сбрасывают с себя рубахи. Руди стыдно - уж очень он беленький, да и мускулов у него не увидишь, разве что если он согнет руку в локте и напыжится как следует. Он повторяет это несколько раз, стараясь не подать виду, что это он нарочно. Нет, он работает! Честно говоря, делать совершенно нечего, нужно только совсем легко поддерживать шкот. Он ведь привязан. Руди несколько раз отвязывает его, подтягивает на два-три сантиметра и старается вовсю, поглядывая на правую руку, - заметны ли теперь мускулы? Да, заметны. Но никто не обращает внимания ни на Руди, ни на его бицепсы.

Матросы перестали разговаривать. Они загляделись на широкие луга, на пятнистых коров. Вот одна остановилась и задумчиво пялит глаза на скользящий мимо куттер - будто раньше никогда ничего подобного не видела. Где-то тявкает собака. Вдали гудит пароход. Над рекой разносится крик чайки, но все время слышно, как нос куттера разрезает волну, как скрипит руль и ветер напевает в такелаже свою тихую песенку, развевая дымок, поднимающийся от трубок моряков.

Руди опустился на деревянную решетку и не сводит глаз с самого кончика белого паруса, несущегося по небу, по синему-синему небу с редкими белыми облачками.

- Приготовиться к повороту! - командует Гейц Иогансен.

Руди быстро отвязывает шкот и ждет следующей команды, поглядывая на воду. Давно уже он не смотрел на берег, и теперь удивлен: там вырос целый город с причалами, рыбачьими шхунами, многочисленными шлюпками, большой верфью - это городок Фегезак.

- Поворот! Отдать шкоты!

Куделек перекладывает парус на левый борт. Лишь мгновение паруса трепещут, но вот ветер снова наполнил их. Куттер, легко накренившись на левый борт, скользит по воде. Под деревянной решеткой на дне булькает просочившаяся вода. Боцман Иогансен снова направляет парусник к другому берегу. Так они плывут понемногу вперед, словно ступеньками, хотя ветер встречный. Это называется идти бейдевиндом.

Снова видит Руди обширные луга, пасущийся скот, рощицы, группы людей под их сенью; визжащие ребятишки пускают кораблики; на лодках загорают гребцы. И над всем этим - необозримое небо и пышные белые облака.

Ветер крепчает, трава клонится к земле, кроны деревьев качаются из стороны в сторону. Чайки с криком скользят по ветру.

Маленький городок остается позади. Снова проплывают мимо луга, редкие деревья, пятнистые коровы...

Боцманы затягивают песню. У светловолосого моряка сильный, но мягкий голос. Он поет о шторме и о затишье, о далеких странах, о запахе дегтя и соли, о свежем ветре и звездах в ночи...

Куделек притих, а Руди почему-то трет глаза - должно быть, ветер нагнал на них слезы.

У небольшого холма под высокими деревьями показываются маленькие домики. Вот и пристань, и паром, причаливший к мосткам. Куттер осторожно пришвартовывается к нему.

Оба боцмана и матросы поднимаются к домику паром* щика. Руди и Куделек отвязывают спасательный нагрудник, раскладывают его, чтобы мягче было сидеть на банке, и достают "морской паек". Удобно прислонившись к борту, они с наслаждением принимаются уплетать ветчину и галеты - такого они никогда не едали!

Солнце начинает припекать. Если зажмуриться, то перед глазами, как по волшебству, появляются красные круги, Руди кажется, что он видит целое море красных цветов.

Тепло и хорошо! Лишь изредка на солнце набегает облачко. Сразу делается сумеречно, а солнечные лучи выглядывают из-за него словно огромные стрелы. Ветер утих.

Паруса повисли на мачтах будто белые простыни. Руди вытирает пот со лба.

- А знаешь, быть грозе, и какой еще! - говорит он.

- Хм! - хмыкает Куделек не пошевельнувшись.

Руди приподнимается и заглядывает через борт, потом снова садится на пробковый нагрудник, расстеленный на банке, и поглядывает на Куделька.

- Я не думал, что здесь может быть так хорошо. Все вдруг изменилось.

- Это только сегодня. Завтра Глотка снова начнет нас гонять и в хвост и в гриву.

- Может быть. Но все равно сейчас очень хорошо. - Руди вытягивается, положив руки под голову. - Помнишь, как он сегодня набросился на Франца?

- Так Францу и надо. Надоели мне все его истории с девчонками. Я думал - она как моя сестра Лютта, а вышла одна буза!

- Почему ты с этой Лило пошел? - спрашивает немного спустя Руди.

- Почему? Да она же мне руку подала, чтобы я из воды выбрался. Мне куда бы веселей было с другой, с этой... как ее?

- Крошкой, - подсказывает Руди улыбаясь.

- Ага, Крошкой! - повторяет Куделек, глядя на небо. Внезапно он оборачивается к Руди и требует: - Давай, вали, рассказывай, как оно все было!

Руди стесняется.

- А ты сперва расскажи, как у тебя, потом и я расскажу.

- Да мура, говорю тебе! Трещала как сорока... А потом начала числа называть, и я должен был по числам отгадывать буквы. Когда я, значит, не сообразил, что если составить эти буквы вместе, то получится слово "поцелуй", она возьми да скажи: "Вот глупый-то!" Толстуха противная! Я и удрал поскорей. - Куделек даже вздыхает.Теперь твоя очередь рассказывать.

Руди не знает, с чего начать. Ему стыдно говорить о своих чувствах. Но Куделек так требовательно смотрит на него, что Руди все же принимается, запинаясь, за свой отчет. Постепенно он расходится и рассказывает о том, как они плавали с Крошкой по Везеру, о маленькой парусной лодке, о бакенах и о том, как Крошка испугалась, когда он стал очень быстро грести.

Куделек сияет.

- Вот бы и мне так! А ты меня не возьмешь в следующий раз, когда вы опять поедете?

- Отец ее не должен ничего знать, а он завтра возвращается.

- Ну, а сегодня, сегодня вечером? Неужели вы не договорились?

Руди качает головой.

- И ты вообще с ней больше не поедешь?.. Э-эх! Не взял меня с собой!..

Руди вскочил так резко, что куттер покачнулся.

- Идут уже! - восклицает он с облегчением.

- Э-эх, ты! - повторяет Куделек, тоже поднимаясь и протирая глаза. - Да и пора уж вроде им вернуться. И так уж до дому не доберемся. Часа через два тут такое начнется! Взглянув на часы, он добавляет: - Начало четвертого. Да, часа через два грозища будет, да какая!

Теперь и Руди замечает медленно надвигающуюся гряду туч на западе.

Ветер то и дело меняет направление. Паруса полощутся.

У боцманов и матросов разгоряченные лица. Они громко переговариваются. Темноволосый матрос шумно требует:

- Надо бы как следует разукрасить ему его медузью харю!

Все смеются, и Руди слышит, как боцман Иогансен предсказывает:

- Когда-нибудь уж он попадется, и здорово попадется!

До Фегезака они кое-как добираются под парусом, а дальше куттер идет только с поднимающимся приливом.

Боцман Глотка предлагает:

- Не пойти ли нам на веслах?

Но Иогансен только отмахивается:

- Этот штиль не надолго, скоро поднимется хороший вест.

Мало-помалу небо покрывается грозовыми тучами.

А кругом над берегами нависает серый занавес с грязной бахромой - дождь. На юго-западе сверкает молния. Вдали погромыхивает гром. Только на востоке небо еще синее.

3

Ослепительно белыми вершинами сияют там залитые солнцем облака. Над рекой становится все темнее. Но вдруг в самом зените раздвигается занавес черных туч, и солнце заливает своими лучами все вокруг. На темном фоне летние краски сияют еще ярче. Удрать бы поскорее! Но безжизненно свисают с мачт паруса. Ветер отдыхает перед бурей.

Боцманы и матросы выбивают трубки и прячут табак поглубже в карманы. Куделек поскребывает ногтем мачту, приговаривая:

- Вот увидишь, поможет!

Руди только смеется.

- Нечего тебе скрести мачту. Без того видно, что сейчас налетит ветер.

Боцман Глотка тихо спрашивает Иогансена:

- Спасательные пояса?

Тот только хмыкает в ответ, поглядев на темную воду и на тучи.

Руки у Руди дрожат от волнения, когда он завязывает на спине Куделька тесемки спасательного нагрудника.

Приятель ворчит:

- Подумаешь, из-за какого-то ветерка! Сами-то небось, гляди, не надевают! - Но, по правде сказать, он так же рад, что им приказано надеть спасательные пояса, как и Руди. Оба гордо оглядываются вокруг, но, как только видят, что кто-нибудь смотрит на них, стараются казаться равнодушными. Как хотелось бы Руди, чтобы Крошка увидела его в таком облачении.

Куттер медленно проплывает мимо черного бакена.

Налетает шквал и слегка взрыхляет темную гладь. Но это лишь первая весточка. Паруса словно проснулись и возбужденно трепещут.

- Парус на левый борт! Ослабить шкоты!

Ребята немедленно выполняют приказания. Куттер чуть накреняется.

- Еще пять минут, - говорит Куделек, показывая на часы. - Что я говорил?

Вода вокруг начинает кипеть.

- Внимание! - кричит боцман Иогансен.

Руди наматывает шкот на правую руку.

Налетает новый порыв. Ветер словно молотом ударяет в парус. Руди покрепче упирается ногами в борт. Шкот дергает руку. Теперь куттер уже сильно накренился на левый борт.

Обдавая ребят брызгами, мимо проносятся пенящиеся волны. Мачты скрипят. Белая молния разрезает огромную тучу. Раздается такой треск, словно обрушился огромный штабель досок. Первые тяжелые капли шлепаются в реку.

- Пойдет дело! - кричит Куделек на ухо своему товарищу.

Руди только кивает, вытирая слезящиеся глаза. Он чувствует приближение порывов ветра еще задолго до того, как они налетают, и знает, что должен заранее ослабить шкот, иначе такой порыв может опрокинуть куттер. И так вода уже у самого планшира.

Порывы ветра налетают точно дикие разъяренные звери. Под темно-серым небом, должно быть, несется целый табун.

- Ослабить грот-шкот!

Большой парус развернулся во всей своей красе. Медленно, очень медленно Руди ослабляет шкот, перехватывая его руками. Куттер накреняется еще сильнее. И лишь когда парус снова полощет, судно немного выправляется. Скорость невероятная. Бакены один за другим проносятся слева и справа.

Буря разъярила реку. Волны растут на глазах.

- Поворот! - кричит Иогансен, стараясь перекричать вой ветра. - Трави шкоты!

Теперь очередь за Кудельном. Его маленькие загорелые руки тянут грот-шкот. Курчавые волосы намокли, темно-синяя рубашка прилипла к телу. По лицу сбегают струйки дождя.

Боцман Иогансен отжал руль до предела в сторону.

Теперь куттер идет против ветра. Суденышко трясется так, что брызги слетают с парусов, превратившихся в серые плещущиеся флаги. Куттер теряет ход. Несколько секунд кажется, что он стоит на месте, как бы колеблясь перед тем, как накрениться на другой борт. И сразу же паруса надуваются, словно огромные бурдюки, нос снова рассекает волны и отбрасывает их в стороны. Куттер снова стремительно несется вперед.

Руди смотрит за борт. Он сидит высоко на подветренной стороне. Река исчезла - нет ее, перед ним само море, разбушевавшееся море. Волны идут накатом, и у всех белые гребешки, "барашки" - говорил отец Руди. Они выплевывают соленую пену в куттер.

Когда налетает крупная волна, судно подскакивает и гремит, как от сильного удара молотом.

- Поворот! - слышит Руди команду боцмана. Он не видит Иогансена. Ледяной дождь заливает глаза. Первые градинки, словно пули, щелкают по надутым парусам.

Руди перетаскивает шкот и упирается ногами в планшир. Вода шуршит, проносясь мимо. Дождь разбивается в мелкие брызги о волны. Над рекой пляшет изморось.

- Поворот!

Куттер задирает нос, словно вздыбившийся конь голову. Но боцман за рулем, матросы у бизани, ребята у грота заставляют его вновь опуститься. Стрелы мачт несутся словно одержимые по воющему небу, вспарывая темные клочья туч.

Снова налетает шквал - ужасный шквал! И Руди не ожидал его.

- Полундра! - кричит Глотка, но куттер кренится все сильнее.

Руди чувствует, как шкот жжет руку, но все же удерживает его из последних сил. В другой раз он закричал бы от боли, но ведь сейчас надо во что бы то ни стало удержаться. Наветренная сторона наклоняется еще ниже.

- Ослабить шкот! - кричит Иогансен. И Руди не помнит, чтобы он когда-нибудь слышал такой крик. Но он уже больше не может ослабить шкот - канат туго затянул ему руку.

Темноволосый матрос вскакивает и бросается к Руди.

Вода хлещет через борт.

Руди никак не может освободить врезавшийся в руку канат. Кожу рвет и режет, внезапно раздается треск - что-то рвется. Руди успевает только заметить, как парус улетает прочь, и отскакивает к мачте. Матрос хватает Руди за руку, не дает ему упасть. Теперь все как в тумане: вырвавшийся парус полощется на ветру точно огромный стяг, размахивая крутящимися в воздухе блоками. Куттер медленно выправляется.

Руди стоит по колена в воде. Дождь и град хлещут по лицу. Лоб ломит от ледяного ветра. Ничего не понимая, Руди смотрит на свои руки. Он никак не может взять в толк, что канат оказался слабее, чем его маленькая, такая еще тонкая рука. Из-под ногтей выступает несколько красных капелек.

Парус хлопает, волны плещутся о борт. Куттер идет вперед, и в этом куттере - Руди! Рядом с ним стоят настоящий матрос, -длинный боцман и Куделек. Великая радость охватывает вдруг Руди - он не может удержаться, чтобы не закричать навстречу поющему ветру и дождю, дико закричать: "Эй-я-а!" А длинный боцман хватает его за руку и тоже кричит: Хой-я-хо! Вот это ветерок!

Руди смотрит боцману прямо в лицо; он слышит, что оба матроса что-то кричат, но не может понять ни слова.

Куделек выбирает свой шкот. Руди подхватывает одной рукой парус, который тянет его за борт, другой держится за мачту. Закон парусных кораблей гласит: "Одна рука для корабля, другая - для тебя".

Руди не страшно. В груди будто лопнуло что-то, сковывавшее его, и, хотя рукам больно, они сильны как никогда. Матросы смотрят на Руди, и в глазах у них загораются веселые огоньки. Куделек хватает его за ногу.

- Да осторожней ты! - кричит он несколько раз.

Двумя ведрами вычерпывают проникшую в куттер воду, и, пока один из матросов чинит разорвавшийся канат, Руди держит застывшими пальцами парус.

Снова поворот, и еще один, и еще один. Ребята продрогли, мокрые рубахи прилипли к худеньким телам, и вид у них сейчас совсем не бравый, но глаза у обоих горят.

Ветер наконец установился, он уже не крутит, и при полуспущенных парусах куттер продолжает свой путь.

А дождь все хлещет и хлещет не переставая.

4

Маленькие лодки будто ветром сдуло с реки. За пеленой дождя, стуча машинами, мимо проплывает стальной колосс.

Руди различает матросов в замасленных спецовках на баке и мостике. Волна, поднятая колоссом, глухо ударяет о борт, поднимая тучи брызг. Изредка пароходная сирена заглушает вой ветра и шум дождя. Руди дрожит от холода.

У Куделька руки тоже посинели. Матросы снова задымили трубочками, прикрывая их от ветра огромными красными ручищами.

Куделек подталкивает Руди и показывает рукой за левый борт. Берег почти не виден, он превратился в узкую серую полоску, а слабые тени над ней - должно быть, деревья. Но на реке недалеко от бакена, прыгающего по волнам, плывет что-то белое, а рядом - Руди даже протер глаза - рядом человек, цепляющийся за перевернутую вверх дном лодку. Мачта, должно быть, сломалась - рядом с лодкой плывет распростертый парус.

- По левому борту опрокинутая лодка! - громко кричит Куделек; все сразу поворачивают головы.

- Вон он снова ушел под воду!

- Приготовиться!

Руди надо внимательно следить за своим парусом, но он все время поглядывает за борт, туда, где минуту назад плыли человек и лодка. Какое-то смутное чувство сжимает сердце. "А вдруг не вынырнет!"

- Поворот оверштаг! - раздается команда боцмана Иогансена, который тут же до предела отжимает руль вправо.

Лодка исчезает из виду. Руди быстро выбирает шкот.

Весь маневр удается так хорошо, как будто все они давно сработавшаяся команда. Вот и лодка снова показывается, теперь уже на встречном курсе. Руди снова заметил голову рядом с лодкой. Недалеко от человека за бортом виднеется бакен. На него-то боцман Иогансен и направляет куттер.

Но двигается он очень медленно, прилив усилился.

Шкоты почти полностью выбраны.

- Приготовить концы!

Что-то тяжелое вдруг падает в воду рядом с куттером, летят брызги, и сразу же на волнах показывается голова и широкие плечи боцмана Иогансена. Теперь уже боцман Глотка направляет куттер прямо на бакен.

- Освободить шкоты! - кричит он.

Паруса бьются на ветру. Куделек закидывает петлю на бакен и крепит конец к куттеру.

Иогансен почти доплыл до тонущего. Видно, как тот пытается что-то крикнуть, поднимает руку и снова исчезает под водой. Боцман ныряет. Глаза юнги нервно обыскивают поверхность воды. Он лихорадочно отсчитывает секунды...

Иогансену удается схватить тонущего и, повернувшись на спину, увлечь за собой безжизненное тело.

Он подплывает к кормовому концу, брошенному светловолосым матросом. Руди спешит помочь втащить утопленника. Матросы кладут его животом вниз на банку и давят на спину. Изо рта мужчины льется вода. Руди протягивает боцману руку. Иогансен улыбается, кричит "держи крепче!" и обхватывает маленькую руку так, что она совсем исчезает в боцманской лапе. Руди изо всех сил упирается ногами в борт, и боцман перемахивает через планшир. Он отряхивается и резким движением откидывает назад намокшие волосы. Руди растирает себе руку.

Паруса трепещут, разбрызгивая тяжелые капли дождя.

Вытащенный из воды человек начинает стонать. Глотка снова и снова поднимает его руки и с силой прижимает их к груди, так и кажется, что он проломит мужчине ребра.

Наконец у утопленника начинается рвота. Он кашляет .и вдруг открывает глаза - мокрые, налитые кровью.

- Гляди, гляди! - шепчет Руди, ухватив за руку Куделька.

Боцман Глотка вытирает пострадавшему лицо, приговаривая:

- Так недолго и насморк схватить!

Руди не сводит глаз с только что спасенного, совсем еще молодого парня. Тот беспокойно оглядывается и тихо произносит:

- Эрика? - И еще раз: - Эрика!

Глотка хватает его за руку и кричит:

- Эрика? Где?

Руди так сильно сжимает руку приятеля, что тот тихо вскрикивает.

Снова слышится страшный вопрос:

- Эрика? - и потом: - Там, в лодке...

Все безмолвно смотрят на реку. Маленькую перевернутую килем вверх лодку медленно относит к берегу. И, пока светловолосый матрос вместе с боцманом Иогансеном прыгают в воду и снова начинают поиски, Руди думает о прошедшей ночи, о крохотном паруснике, о Крошке...

5

На обратном пути никто почти не говорит. Взрослые не смотрят друг другу в глаза, а разглядывают снова посветлевшую воду или небо. Над городом опять сияет солнце.

Матросы позабыли о своих трубках. Неожиданно боцман Глотка громко произносит:

- Свинство!

- Черт подери... - тихо говорит Иогансен.

Руди не сводит глаз с грота, но он не может заткнуть уши, и впервые слышит, как плачет взрослый мужчина. Он все время чувствует, что рядом с его ногами на спасательных поясах лежит девушка. Никогда не забыть, как спасенный парень все время кричал: "Эрика!" Руди думает о том, что ей должно быть лет шестнадцать, и он знает, что она очень худенькая и стройная, очень бледная и совсем холодная.

V

Надо уметь постоять за себя. - Здорово придумано! - Письмо.

- Медуза мстит.

1

Ночь. Яркий свет большого прожектора заливает палубу учебного судна. Три длинные шеренги застыли в положении "смирно". Лишь изредка кто-нибудь слегка покачнется. Щербатый боцман вот уже более двух часов беспокойно расхаживает вдоль фронта. Ботинки его скрипят.

Никто из юнг не проронил ни слова. На мостике бьют склянки. Двойной удар колокола - значит, уже час ночи.

Вдруг Медуза останавливается. Сегодня ночью его вахта, и он пристально следит за шеренгами. Он мог бы, конечно, сейчас прилечь у себя в каюте: палубный юнга разбудил бы в случае надобности. Но нет, это дело он должен выполнить самолично. Вот уже два часа он расхаживает взад и вперед перед шеренгами. Но все молчат.

Голос толстого боцмана негромок, но чем-то похож на рычание злого пса.

- Это бунт! А в прежние времена бунтовщиков без разговоров вздергивали на реях. Нынче за это отправляют на каторгу, поняли?

В темной ночи далеко разносится бой городских часов.

Скрипят ботинки. Становится прохладно. Ребята продрогли.

Снова бьют склянки. Двойной удар и еще удар: половина второго. Ребята дремлют стоя. Кое-кто и в самом деле засыпает, потом, вздрогнув, выпрямляется. Медуза прислонился к фальшборту и потягивает сигарету. Руди так же трудно, как и остальным: безумно хочется спать. Внезапно стукнувшись носом о плечо соседа, он широко открывает глаза. Всего несколько, секунд он спал, но успел увидеть совсем близко перед собой лицо Крошки. Она смеялась. Почему девушка до сих пор не написала ему? Ведь уже пятница. Быть может, она забыла, как его зовут или... отец ее что-нибудь пронюхал? По правде говоря, он мог бы спросить Франца или послать с ним записку. Но Руди не хочется обращаться к Францу. Ни за что! Снова он видит Крошку, но вдруг перед ним возникает другое лицо. Руди окончательно просыпается: перед ним Медуза.

- Ах, устал, голубок! Если хочешь, иди спать. Ах, как сладко ты можешь спать! Но для этого надо сказать пару слов.

Руди дрожит.

- Тепло-то как на койке! Хорошо!

Несколько мгновений боцман стоит перед Руди, затем шагает дальше. Снова на мостике бьют склянки. Раздаются два двойных удара: два часа ночи.

И вдруг Медуза начинает кричать, кричать, не жалея голосовых связок:

- Марш-в спальню! Свиньи! Живо! Чтоб духу вашего тут больше не было!

Широкий трап, ведущий в спальню, дрожит от громкого топота ботинок. По всей спальне разносится восторженный крик, такой, какого здесь никогда не слыхали.

Снова в дверях показывается Медуза. Лицо его болезненно подергивается. Он уже хватается за дудку, чтобы выгнать ребят на палубу, но вдруг поворачивается и уходит в дежурку. Что-то ему надо записать в журнал.

Теперь никто не хочет спать. Возбужденные, юнги кричат, переговариваются и нехотя раздеваются.

- А ты видел, какие у него злые глаза? Эх, никогда я так не радовался на этом проклятом суденышке, как сегодня. Но только чтоб и дальше никто... ни гу-гу! - Это говорит Эрвин, потирая озябшие руки. Его выступающие вперед верхние зубы светятся.

- Ну и холод здесь собачий! А завтра он нам задаст! Ух и злой же! - произносит Гейнц и забирается с головой под одеяло.

Руди наклоняется к Эрвину и спрашивает:

- А как ты думаешь, не поймают их?

- У "Профессора" нашего котелок варит. Да и Юпп неплохо соображает. "Танненфельз" сегодня в шесть выходит уже в море.

- Ох, и мне бы хотелось с ними! - вздыхает Руди, подталкивая Куделька; а тот уже глаза закрыл. - Слышь? Когда "Танненфельз" будет выходить, обязательно поглядим.

Куделек с трудом приоткрывает глаза и спрашивает:

- Кто... выходит?

- Да "Танненфельз"...

Скрипит трап. Затем раздается голос Медузы:

- Через две минуты погасить свет! Чтоб я ни слова больше не слышал!

Он снова скрывается в маленькой каморке вахтенного боцмана рядом с трапом - "дежурке".

- Толстоморденький! - зовет боцман и приказывает Гейнцу постелить койку: в эту ночь Медуза будет спать здесь, рядом с ребятами.

Но не успевают юнги заснуть, как снова раздается свистск боцмана. Медуза пробегает между койками и срывает одеяла.

- Живо! На палубу!

Через иллюминаторы видны серые сумерки наступающего дня. Три часа утра. Ребята быстро одеваются и бегут наверх.

- И так будет до самого утра, и в следующую ночь - то же самое. Так будет каждую ночь, пока вы мне не скажете, на каком корабле спрятались оба удравших парня.

Ребята зябнут. Они до того устали, что валятся с ног, но чувствуют себя сильными, как никогда. Вот и сейчас никто ведь не вышел вперед.

Медуза продолжает:

- Мы все узнаем. Рано или поздно, а все узнаем. В наши времена никто зайцем не проедет. Будьте покойны, обоих их поймают, и на этом закончатся их морские путешествия. Раз и навсегда.

Ребята покашливают. Зубы Эрвина сверкают в темноте. Крупными шагами Медуза подходит к нему и кричит:

- Ты-то знаешь, где они! Знаешь наверняка! - Эрвин ухмыляется, но не говорит ни слова. Медуза совсем близко подходит к нему: - Чего отворачиваешься? Это ты тогда мясо украл! А кто крадет, тот и врет. Я вот доложу о тебе, что ты смеешься! Обо всех доложу, обо всех, кто смеялся!

Четверть часа спустя ребята снова лежат на койках.

Куделек спрашивает:

- Неужели нам еще раз придется вставать?

- Спрашиваешь! Медуза нас каждые полчаса поднимать будет, - отвечает Руди.

Но, как ни хочется ребятам спать, они не могут сомкнуть глаз. Они прислушиваются к тому, что происходит в каморке. Медуза ушел туда с портфелем, и Гейнц сообщил, что боцман дует водку. И, когда снова раздается свисток, ребята вскакивают с коек даже обрадовавшись. Мало кто из них спал эти полчаса.

Куделек становится позади Руди. Медуза уже не следит за тем, чтобы все стояли по росту. Он ходит крупными шагами, заложив руки за спину. Иногда вдруг останавливается и резко поворачивается к ребятам. Улыбка уже исчезла с распухшего лица, воспаленные глазки совсем сузились.

Куделек толкает Руди.

- Слышь? Плохо нам было бы, если бы он мог сделать сейчас с нами, что ему хочется!

- Он скоро лопнет от злости. Но нам все равно надо молчать.

Скрип боцманских ботинок раздается совсем рядом. Руди сразу умолкает. Медуза медленно проходит мимо. От него разит перегаром.

Лежа снова на своей койке, Руди думает о боцмане: "Надо бы такое придумать, чтобы он навсегда запомнил!" Юнги лежат или сидят на своих койках, переговариваются, рассказывают анекдоты, смеются. Из каморки вахтенного выходит Гейнц. Одной рукой он прикрыл лицо. Руди толкает Куделька. Эрвин тоже заметил что-то неладное. Он подзывает Гейнца. Тот всхлипывает.

- Чего это ты? Ударил он, да?

Гейнц часто кивает, но руку держит все так же. Эрвин втаскивает его к себе на койку.

- Ну вот, разревелся как баба! Покажи!

Гейнц открывает лицо. Несколько мгновений все молчат.

- Ничего себе фонарик! - заключает Эрвин.

А Гейнц, прижимая платком распухший глаз, говорит:

- Напился как свинья! Не пойду я больше к нему!

- Надо бы его отдубасить, чтобы он распух и в штаны влезть не смог! Если бы мы сразу все на него бросились, ему бы с нами не справиться!

Эрвин смеется так, что видны все его зубы.

- Эх, с каким бы я удовольствием съездил ему по морде! Но все это ерунда! Потом мы же останемся в дураках. А по правде сказать - руки чешутся!

Вдруг Руди соскакивает с койки, садится рядом с Эрвином и Гейнцем и говорит:

- А знаете, что...

Гейнц, приподняв голову, смотрит одним глазом на Руди. Эрвин притих. Куделек тоже слез со своей верхней койки и уселся прямо на полу. Руди говорит тихо и долго. Когда он заканчивает свою речь, Гейнц приоткрывает подбитый глаз и смеется.

- Вот глаза-то вытаращит!

- Но нам нужен еще один человек, - говорит, вставая, Эрвин. - Я пойду скажу Зеппу. Он парень подходящий.

Руди шепчет:

- Но больше - никому!

Эрвин прикладывает палец к губам.

2

Постепенно в спальне все успокаивается. Должно быть, там, на палубе, уже сияет солнце. Но иллюминаторы затянуты просмоленной парусиной, и здесь, внизу, еще совсем темно. Свежий бриз остудил летний воздух, и поэтому так приятно лежать, тепло укрывшись одеялом. Порою Руди поглядывает на нижнюю полку, где лежит Эрвин. Он тоже не спит.

- Поскорее бы приходил, а то поздно будет!

- Уже пять! - шепчет Куделек. Он лег на койку прямо в ботинках.

Наконец Гейнц показывается в дверях вахтенной каморки. Под мышкой у него большой узел, через плечо перекинуты новые ботинки боцмана. Покачиваясь, он бормочет:

- Пять стаканов меня выпить заставил! Я уж и не вижу ничего.

- Да заткнись ты! Действительно, напился! - И Эрвин отнимает у Гейнца узел.

- Медуза мне все "алле-хоп!" говорил и пить заставлял.

Руди и Куделек слезают со своих коек.

- А теперь ложись скорей! Чтоб мы тебя связать могли.

Зепп приносит целую охапку веревок и бросает на койку Эрвина.

- Только вы не очень туго затягивайте!

Наклонившись над Гейнцем, Куделек спрашивает его:

- А Медуза-то спит?

- Ну да! Иначе мне бы его барахло не унести. - Гейнц приподнимается на локтях: - Пять стаканов... Алле-хоп! Обессилев, он падает на спину. - Ох, что-то плохо мне!

Ребята относят Гейнца к его койке и кладут на живот.

Руки у него уже связаны. Теперь Эрвин привязывает и ноги к койке.

Зепп торопит:

- Кончайте скорей! Без четверти шесть Медузу уже будить должны!

Эрвин подзывает к себе Куделька и Руди и спрашивает:

- Кто полезет наверх?

- Я! - говорит Руди.

Но Куделек протискивается вперед и просит:

- Дай лучше я! Я легче!

Эрвин соглашается.

- А я здесь останусь и, если что не так, буду придерживать дверь вахтенной, чтобы он выйти не мог.

Руди добавляет:

- Зепп пусть наверху караулит!.

- Давайте скорей! - ворчит Зепп.

3

На палубе ребята на мгновение останавливаются испугавшись. Здесь уже светло как днем. Солнце поднялось над городом и начинает припекать. Гуськом - впереди Руди, за ним Куделек и Зепп - юнги пробираются вперед. На трапе, ведущем к верхней палубе, Зепп останавливается. Отсюда хорошо видны каюты боцманов и дверь капитана.

Куделек, взобравшись на ящик со спасательными поясами, перебирается на мостик, расположенный прямо над каютой капитана. Руди подает ему вещи боцмана. Забрав все в охапку, Куделек на цыпочках подходит к сигнальной мачте. Он очень волнуется, но заставляет себя действовать спокойно. Вот он отвязал веревку, сделал на ней восьмерку, прикрепил вещи боцмана и осторожно поднял их наверх.

Сначала поползла к нему синяя фуражка Медузы. Зепп приделал к ней голову из газетной бумаги и хорошенько привязал ее веревочкой. К голове прикреплен китеЛь, а к нему уже синие рабочие брюки. Ветер надувает штанины, и ноги в новых ботинках начинают раскачиваться. Куделек закрепил конец, затем отвязал веревку судового флага, привязал к ней что-то бело-серое и поднимает вверх. Похоже на двойной вымпел. Оказывается, это кальсоны боцмана Медузы!

Тщательно закрепив все веревки, Куделек так же осторожно, на цыпочках, возвращается к своим.

- Здорово! - встречает его Руди.

- Увидишь - лопнет Медуза! - говорит Зепп.

Один за другим они исчезают в спальне и, взобравшись на койки, прячутся с головой под одеяло. Чтобы не прыснуть со смеху, им приходится кусать собственные колени.

Тем временем связанный по рукам и ногам Гейнц храпит за всех троих.

4

Куделек первым замечает вахтенного юнгу, который подходит к каморке Медузы и негромко стучит. Никто не отзывается, и юнга просовывает голову в дверь. Руди слышит, как он говорит:

- Без четверти шесть, господин боцман! Пора вставать.

Руди хочет поскорей разбудить Куделька, но, оказывается, и тот тоже не смог уснуть. Теперь оба затаив дыхание прислушиваются. Боцман рычит словно дикий зверь в своей берлоге. Вахтенный юнга уходит. Некоторое время все спокойно. Слышно, как в каморке отодвигают стул.

Затем Медуза долго откашливается, сплевывает.

- Вот свинья! - замечает Эрвин, взобравшийся на койку к Руди.

В вахтенной щелкает выключатель.

- Внимание! - произносит Руди довольно громко.

На некоторых койках ребята ворочаются. Вдруг раздается отчаянный крик. Ребята поднимают головы. Кричит Медуза.

- Толстомордый!

Толстоморденький Гейнц храпит за троих.

- Придется его будить, а то он еще проспит все на свете! - Эрвин соскакивает с койки, подбегает к Гейнцу и трясет его.

- Вставай! Пора! - шепчет он ему прямо в ухо. Несколько раз он толкает Сосунка в бок, прежде чем тот начинает орать как резаный. Тогда Эрвин бросается вперед и, пробегая между койками, старается втолковать заспанным ребятам, как им надо вести себя. Но вот и они принимаются так орать, что на иллюминаторах дребезжат стекла.

- Отставить! - кричит Медуза. Голос его срывается.

- На помощь! Помогите! - жалобно стонет Гейнц. - Помогите! - Кричать ему очень трудно, ведь он лежит на животе.

Ребята носятся взад и вперед по кубрику.

- Быстро наверх! - И Эрвин первым, перескакивая через ступеньки, выбегает на палубу.

Слышится топот ребячьих ног. Несколько юнг остались у койки Гейнца, делая вид, что хотят отвязать его. Медуза высунул в дверь голову и вертит ею: кричать он уже не в силах и только открывает и закрывает рот как рыба, вытащенная на берег. Руди стоит рядом с Кудельком.

- Гляди, вот-вот лопнет! - говорит он и тоже бросается наверх. А оттуда, зажав нос двумя пальцами, кричит, подражая чьему-то голосу: - Вахтенный боцман, ко мне!

Медуза вздрагивает, словно его удар хватил. Лицо перекашивается от страха. Этот приказ для него закон! Он пригибается, как для прыжка, и в одной рубахе и кальсонах мчится вверх по трапу, по дороге теряя один из своих шлепанцев. Перед выходом на палубу он на секунду задерживается, но долг превыше всего! И Медуза сразу же оказывается в кольце ликующих ребят. Он бледнеет как полотно. Лицо похоже на маску из воска. Вдруг оно безобразно искажается: боцман, пригнувшись, прыгает вперед и хватает за шиворот того юнгу, который оказывается ближе всех. Но тут же у него над головой раздается голос:

- Боцман Хеннигс!

Медуза отпускает паренька и оборачивается. Капитан стоит перед своей каютой - метрах в сорока от Медузы.

Медуза пытается щелкнуть каблуками, но у него только одна туфля. Пальцы боцмана судорожно вытягиваются в поисках швов на кальсонах.

- Оденьтесь как положено и доложите, что здесь происходит! - Капитан указывает на странную фигуру, раскачивающуюся, словно повешенный, на самом верху сигнальной мачты. Медуза от удивления раскрывает рот. Ребята затаили дыхание.

- Так точно! - скрипит боцман. Лицо его сразу делается серым и старым.

- В спальню марш! Бе-е-гом! - приказывает капитан.

Ребята бросаются к трапам, но их слишком много и дело подвигается медленно. Руди успевает заметить, как Медуза внезапно хватает второй шлепанец, отбрасывает его и бежит к трапу, ведущему на бот-дек. Словно затравленный зверь, он бросается вниз и исчезает за дверьми своей каюты.

Капитан говорит боцману Иогансену, который бреется перед своей маленькой каютой:

- Прикажите снять это... И странный флаг тоже! - и уходит к себе.

Иогансен смотрит на сигнальную мачту, и, когда он оборачивается, Руди видит, что длинный боцман смеется.

5

Солнце сжимает город в горячих объятиях. Палубы океанских пароходов закрыты тентами. Никто из ребят не помнит такого долгого и жаркого лета. Доски палубы так горячи, что больно ступать, когда на спортивных занятиях после обеда приходится бегать босиком. Смола между выскобленными до блеска планками тает, хотя палубу драят по два раза в день. После каждой мойки ребята сами так мокры, словно только что вылезли из воды.

Жара размягчает людей, даже боцманов. Глотка уже несколько дней не повышает голоса. А Медуза? Порой ребятам кажется, что он заболел, с тех пор как выбежал на палубу в одних кальсонах. Голоса его почти не слышно, и толстоморденький Гейнц теперь ничего уже не может сообщить о своем шефе тот сразу прогнал его. Конечно, Медуза долго допытывался, кто связал Гейнца, но ребята молчали как рыбы. Так проходит несколько недель. Ничего особенного не произошло - никакого расследования, никакого суда. Капитан и тот не сказал ни слова. И вскоре юнги начинают понемногу забывать всю историю. Ведь каждый день происходит что-нибудь новое. Недавно Глотка получил открытку из Порт-Саида. И от кого? От "Профессора" и его дружка. Оба они чувствуют себя превосходно на "Танненфельзе", сейчас взяли курс на Калькутту. Боцман только улыбается: "Вот черти! А что им всыпали как следует, об этом они не пишут! А уж это точно, что всыпали!" Теперь начало сентября. А когда наступит октябрь, юнги покинут учебное судно. Боцман сказал, что все они самое позднее к десятому получат свое первое назначение.

Но этого надо ждать еще четыре недели. В каждую свободную минуту, да и во время занятий ребята только и делают, что шепчутся о разных кораблях, заключают пари, на какой из них они попадут. Если Руди не попадет на пароход Северогерманского пароходства, он должен будет отдать Кудельку клык дикого кабана, который давно уже хранит у себя в шкафчике. Самому Кудельку очень хочется попасть на судно пароходства "Гамбург-Америка", и, если он не попадет, он отдаст Руди свою самую красивую морскую звезду. Спор у них разгорелся очень жаркий, но на самом-то деле им больше всего хочется попасть вместе на одно судно.

Руди все еще помнит Крошку. Он так ждал ее письма, но теперь, пожалуй, уж и ждать больше нечего. Но все же он каждый день одним из первых появляется после обеда в вахтенной и ждет там раздачи писем. И каждый раз, разочарованный, спускается в спальню и долго лежит потом один на своей койке, уставившись в потолок. "Хоть бы карточка ее у меня была, - думает он при этом, - а то и не знаешь, какая она на самом деле. Темно ведь тогда было".

Ему так хочется увидеть Крошку при солнечном свете.

Сегодня пришло письмо от матери. Она пишет: "Мальчик мой дорогой! Приготовила сегодня для тебя посылочку и уложила в нее носки, точно такие, о каких ты писал. Но как только они прохудятся, ты их сразу заштопай, а то придется тебе лх выкидывать, а на новые денег не напасешься. Посылаю тебе еще две рубашки; хорошая, выходная - отцовская. Он говорит, некуда ему больше ходить в ней. Из старого пальто я сошью тебе куртку. Отец говорит, что тебе осенью или зимой для вахты нужна теплая одежда. Материал-то еще хороший, старого времени.

А как ты попадешь на корабль, сразу мне напиши, а то я и знать не буду, куда тебе куртку пересылать. Отец говорит, ты можешь на многие месяцы в море уйти. А я себе этого и представить не могу. Ради бога, будь осторожнее, Руди!

И у нас есть тут кое-какие новости. Говорят, доктор Шенбаум помер. Помнишь, как два года назад его забрали? Вчера я Курта встретила. Говорит, им приказано выехать. А отца они так и не видели больше. Даже не знают, где он теперь. Бог ты мой, горе какое! Винклеровский Зигфрид работает теперь на строительстве Западного вала. Это уже четвертый с нашей улицы. Говорят, хорошо зарабатывает.

Отец тоже собирался записаться, но уж больно стар он, да и нельзя ему - желудком ведь болеет. Ты гляди, сыночек, потеплее одевайся. Прошлую неделю у нас жил солдатефрейтор. Маневры начинаются. Завтра вечером у них будет отдых.

Девчонки с ума посходили. Эльза с подругами из союза немецких девушек * завтра собирается в Цейхтхайн. Говорят, и оркестр там играть будет. А больше всего я тебе желаю здоровья. И не забудь написать, как тебя на другой корабЛь переведут. Вчера у нас был дядюшка Макс. У него большой радиоприемник, и он слушает Гамбург. Когда ты пойдешь в плавание, мы будем оттуда все портовые новости слушать. Только больно редко ты пишешь! Хочется же знать, как вы живете на корабле! В последнее время отца все рвет. Доктор Ридель говорит - это у него еще с войны желудок больной. Ему, мол, полечиться надо как следует.

Но больничная касса берет на себя только часть расходов, так что о лечении думать не приходится. А посылку я тебе только послезавтра отошлю: мне за стирку обещали заплатить.

* Гитлеровская молодежная организация.

Будь здоров, мальчик мой! Отец говорит, чтобы ты по пивным не ходил: рано, мол, еще. Ты слушай его и потеплее одевайся, а то простудишься. Твои мать и отец".

Вечером в этот день Руди не пошел на бак петь вместе со всеми остальными, а пораньше взобрался на свою койку и поскорей закрыл глаза. Но, когда поздно вечером Куделек спустился с палубы, Руди все еще не спал.

6

Боцман Медуза учит ребят вязать узлы на стальном тросе. У него хитрое выражение лица. Улыбки, которая у всех вызывала страх, ребята давно уже не видят. Боцман вытирает грязные пальцы о мешковину и подзывает трех юнг из своей группы. Один из них садится на табуретку, двое других держат трос. Ребята подходят поближе. С критическим видом они следят за работой своих товарищей.

Медуза заложил руки за спину и совсем не обращает внимания на юнг, орудующих стальным тросом, - он внимательно следит за всеми остальными.

- Нельзя ли потише, господа! - говорит он. - Советую вам быть повнимательнее. На экзаменах в следующем месяце я буду принимать тросовый узел, и тот, кто мне его не сделает, провалится. После этого он будет иметь удовольствие провести еще четыре месяца у нас на "Пассате".

Произнеся эту тираду, боцман делает несколько шагов взад и вперед и снова останавливается; голоса ребят немного стихают, но разговоры все же продолжаются.

В заднем ряду кто-то хихикает. Медуза не видит, кто именно. Он становится на цыпочки и вытягивает шею.

- Молчать! - кричит он вдруг и делает резкое движение в сторону ребят. При этом он теряет равновесие и чуть не падает.

Юнги хохочут. И, хотя боцман давно уже крепко стоит на ногах, ребята никак не могут успокоиться, шепот становится все громче и громче.

Медуза чувствует себя не в своей тарелке. Нет, нет, он не прежний боцман, проклятие! Не прежний! "А раньше-то все шелковые были, - думает он. - Стоило мне только глаз прищурить, икнуть боялись". С того утра, как ребята вывесили все его обмундирование на сигнальную мачту. Медуза то и дело злобно думает: "Не штаны и рубаху они повесили, меня они хотели повесить! Меня - это точно! Раньте я мог их мять, как воск в своих руках, и гнуть и изгибать! Что же произошло? Что случилось? Проклятие! Почему они мне не поддаются больше? Почему?" Капитан сказал ему: "Забудьте об этом происшествии, Хеннигс, тогда и юнги его скорее забудут. Ха-ха! Ну и видик у вас был, когда вы появились в одних кальсонах!" "Но почему юнги у меня стали такими неподатливыми? Вот стоят стеной передо мной, один рядом с другим... Надо мне выбрать одного, только одного, и он должен ответить за всех! Да! Надо их сделать восковыми!"

Лицо Медузы багровеет, глазки превращаются в узкие темные щелки. Смех среди юнг замирает. Боцман, как бы приплясывая, поднимается несколько раз на носки, ботинки его скрипят. Он выпятил нижнюю губу и поглаживает подбородок. Ледяной взгляд боцмана, словно костлявая рука, касается каждого лица и задерживается на одном из них.

- Ты что смеешься, а?

- А я не смеюсь! - Эрвин пытается сомкнуть губы, но это ему не удается.

- Смеешься!

- Да я не сме...

- Не перечь!

- Да я...

- Два шага вперед!

Наконец-то Медуза выбрал себе жертву. "Один ответит за всех, хэ-хэ!" Юнги немного отступают, а Эрвин выходит вперед.

- Чего врешь?

- Да я не...

- Опять ты врешь!

Руди уставился на Медузу. Опять эта проклятая улыбка на лице боцмана. Да, именно так Медуза улыбается, выбирая себе жертву. Руди мутит от отвращения.

Лицо Эрвина горит.

- Ага, молодчик! Струсил? - набрасывается на него Медуза. - Стало быть, струсил? Сперва-то все смеялся, когда тебя не видно было, а здесь, впереди, струсил! В штаны наделал, хэ-хэ!

Медуза мельком взглядывает на юнг, вплотную подходит к Эрвину и хватает его за руки.

- Трус! - Эрвин откидывает голову назад. - Ты трус! говорит Медуза и медленно встряхивает Эрвина. - Тряпка ты!

Эрвин закрыл глаза. Руки его, протянутые по швам, сжимаются в кулаки, и на костяшках показываются белые пятна. Он не дрожит, как все остальные ребята.

Медуза перестал ухмыляться. Он задыхается от злобы и шипит Эрвину прямо в лицо:

- Ишь, харя! Ты думаешь, я ее позабыл... Еще с тех пор помню! Это ты мясо украл!

У Руди дрожат колени, ему стоит больших усилий остановить эту дрожь. У боцмана такое страшное, искаженное лицо, какого Руди еще никогда не видал. Вдруг Медуза оборачивается к ребятам:

- И такая подлая тварь затесалась среди вас! Такая тварь лезет в моряки... - Он хватает Эрвина за ворот и подтаскивает к себе.

Резким движением Эрвин поднимает руки, но сразу же снова опускает их.

- Э-э-э! - верещит Медуза. - Ты поднял свои грязные лапы на меня? Марш на реи! Марш вверх!

Но Эрвин не двигается с места. Он только разжимает кулаки.

- Это приказ! Ты что, отказываешься выполнять мой приказ?

Эрвин подбегает к правому фальшборту, вскакивает на него и оттуда поднимается по реям.

- А ну-ка, живей! Марш-марш! Бегом!

Юнги не сводят глаз со своего товарища. Эрвин ведь чуть не самый сильный, Эрвин знает, как лазить по реям.

- На бак, живо!

Эрвин быстро спускается вниз. Делает он это очень ловко и даже красиво.

- Наверх, живо!

Ребята, как на соревнованиях, следят за каждым движением своего товарища. Им кажется, что Медуза успокоился. Он отдает ясные, четкие приказания, и на его лице снова появилась улыбка.

А Эрвин то лезет вверх, то спускается вниз, то вверх, то снова вниз...

- Внимание!

Эрвин останавливается и смотрит вниз на палубу.

- Так! А теперь ты громко крикнешь: "Я трусливая собака!"

Эрвин молчит.

И тогда все начинается снова. Опять он гонит Эрвина по вантам вверх, заставляет спускаться вниз, потом снова вверх. Вместе с его движениями медленно поднимаются и опускаются головы ребят на палубе. Эрвин ведь самый сильный из них, потому-то Медуза и избрал его жертвой.

Но постепенно движения Эрвина становятся медленнее, вот он один раз уже промахнулся, но, к счастью, схватил канат другой рукой. Опять ошибся... А Медуза все улыбается.

Эрвин безжизненно повисает на реях.

- Ну что? Ослаб уже? А ну, кричи, что я тебе приказывал!

Ребята на палубе слышат, как тяжело дышит их товарищ.

- Господин боцман! - кричит Руди. - Господин боцман! Он больше не может, и если он...

- Молчать! А ну, вверх! Марш-марш!

Эрвин из последних сил снова тянется вверх и вдруг застывает. Ребята не сводят с него глаз. Вот он чуть приподнялся.

- Я... - выкрикивает он и начинает громко рыдать. Он дрожит так сильно, что ванты начинают раскачиваться.

- Дальше, дальше! Давай дальше!

Эрвин начинает спускаться, но у него уже почти нет сил...

Боцман, размахивая руками, кричит:

- Вверх, вверх! Я приказал!

Но Эрвин медленно спускается вниз.

- А, черт! Вверх - я приказал!

Эрвин висит в десяти метрах от палубы. Руки его судорожно цепляются за просмоленные канаты. Вниз, вниз, скорее вниз!.. И вдруг все шестьдесят ребят вздрагивают.

Руди вцепился в руку Куделька. Раздается крик... Крик разом обрывается, как только Эрвин падает на палубу.

С белыми лицами ребята склоняются над скорчившейся фигурой товарища.

- Назад! - кричит боцман. - Двое вперед, остальные назад!

Но юнги стеной окружили Эрвина и не подпускают к нему Медузу. И, хотя боцман кричит, надрываясь, они словно не слышат его. Ужас охватил их, ужас и гнев.

Четверо юнг осторожно несут Эрвина к корме, туда, где помещается лазарет. Медуза плетется сзади и бормочет:

- Он не выполнил моего приказа... Я не разрешал ему спускаться!.. Он не выполнил моего приказа.

VI

Протест. - Длинный боцман не подведет! - Эрвина уносят.

Допрос. - Последняя ночь.

1

Сегодня юнги почти не ели. Разговаривают мало. Все собрались в спальне. Душно. Но никто не рискует в одиночку подняться на палубу и посидеть, выбрав тенистый уголок. Никто не спускается в трюм, чтобы забраться в огромный ящик. Нет, сегодня они должны быть все вместе. Они не сознают, откуда у них появилось это чувство, но каждый ощущает, что он тесно связан со всеми другими.

Все думают об Эрвине. А Эрвин лежит в лазарете со сломанной рукой и ключицей.

- Лучше всего больше не думать об этом. Помочь Эрвину все равно мы не можем.

А Руди тем временем думает: "Будь Эде здесь, он не позволил бы над собой так измываться. Он бы просто не подчинился". Да, Эде! И, хотя Эде учился в гимназии, он приглашал Руди несколько раз к себе домой, и Руди даже вместе с ним обедал.

- Прикажи он мне: "На ванты, живо!" - я бы не подчинился. Плевать я на него хотел! - говорит Латте, юнга из группы боцмана Медузы. - А как он издевался над нами! Вот гад!.. А почему?..

Тихо кругом. Слышно, как кто-то глубоко вздыхает.

Вдруг Руди громко произносит:

- Разве это был настоящий приказ?

Все поворачиваются к нему. Под ним, на койке Эрвина, сидят Гейнц и Зепп. А Куделек, как и некоторые другие ребята, вытащил из-под койки ящик для чистки ботинок и сел на него. Собрались все. Но одного нет среди них - Эрвина. Между Гейнцем и Зеппом осталось свободное местечко. Никто не сидит здесь. Все понимают: это место Эрвина.

- А я скажу, - говорит Зепп, разглядывая пол, - издевательство это, и все. Он к Эрвину уже давно придирается.

- Но приказ есть приказ! - вставляет Гейнц. - Вот ему и пришлось подчиниться.

- Ерунда это, - протестует Куделек. - А прикажут тебе: "Прыгай за борт!" Ты что, прыгнешь, что ли?

- Да этого Медуза и не приказывал, - возражает Гейнц.

- Сосунок ты, вот и все! - заключает Латте.

Соскочив с койки, Руди повторяет:

- Нет, это не был настоящий приказ!

Латте тоже встает:

- А ты бы ему тоже подчинился!

- Тогда - да, а теперь - ни за что бы! - отвечает Руди.

- Теперь уже поздно! Чего после драки-то задаваться. Только и знаешь, повторять за мной, как попка!

- Да перестаньте вы ругаться-то! - вставляет Куделек.

Руди подходит к Латте.

- А я и не задаюсь совсем! Вот увидишь! Ничего не буду делать, что Медуза прикажет. Такому, как Медуза, я вообще не подчиняюсь! - Руди даже побледнел. Руки его дрожат, и он прячет их в карманы брюк.

- Болтать-то ты умеешь! - заявляет Латте. - А вот сделать против него ты ничего не сделаешь! Только пикнешь - тебя сразу домой отправят!

- Сделаю! Вот увидишь, сделаю! Я не только болтаю! Руди даже топает ногой. - Ты что думаешь, я боюсь?

- Я, что ли, боюсь? - Латте смотрит на Руди сверху вниз. Ему шестнадцать лет, и он на голову выше большинства ребят. Узкий его лоб покраснел. Повернувшись к остальным, он заявляет: - Я не из трусливых!

- А ты, Руди, чего надулся как индюк? - кричит Франц из своего угла. - Будешь паинькой, или тебя опять к мамаше отправят!

- А тебя - к твоей Улле! - отвечает разозлившись Руди, сразу почувствовав в себе прилив сил. Латте стоит рядом с ним. - Двоих-то они еще могут домой отправить, а вот если мы все...

Куделек подталкивает своего друга в бок и говорит:

- Вот здорово бы, Руди! А вдруг ты в самом деле...

Руди словно в каком-то опьянении. Он чувствует себя настоящим вожаком.

- Ясно - всех домой, не отправят, - соглашается Латте.

- Вот нас уже и трое! - кричит Куделек. - И кто со страху не одурел...

- Четверо еще лучше! - присоединяется к нему Зепп.

В спальне становится шумно, ребята галдят все громче.

- Да не орите вы так, - кричит Куделек, - мы же с вами не в школе!

Все повскакали со своих мест, толпятся группами возле коек, а в середине - четверо смельчаков. Не зная, что делать дальше, они озадаченно смотрят друг на друга.

- Если бы Эрвин был здесь... - выкрикивает Руди.

И сразу же в спальне водворяется тишина. Имя это звучит теперь как-то по-особенному: если бы Эрвин был здесь, он бы ничего не испугался.

- Я тоже не трус! - говорит Сосунок. - Но осталось-то нам всего несколько недель. Что ж мы теперь на рожон полезем?

- Вот, вот! - поддерживает чей-то голос. - Мы себе все можем испортить.

- Разукрасят они нам наши выпускные свидетельства! чсоглашается кто-то.

- И много вас таких наберется здесь? - грозно спрашивает Латте.

- Через три недели на корабль придет новый набор. Они Медузу не знают. А если мы сейчас обо всем доложим и все вместе откажемся от службы... - горячится Руди.

- Нам самим-то надо как-нибудь кончить курс, - защищается ктото из маловерных. - Может, Медуза следующему набору и не будет уже преподавать...

- А ты что думаешь, он сам отсюда уйдет? Нет. Надо нам к капитану пойти! И потом еще, так как мы все члены гитлерюгенд, надо руководству пожаловаться.

- Ну, на них ты не надейся! Меня они чуть не исключили. Хоть я и был прав.

- А что Глотка скажет? - спрашивает Сосунок.

- Да он струсит перед капитаном! - Куделек презрительно машет рукой. - На него рассчитывать нечего.

- К Иогансену нам надо пойти. Он тонувшего во время грозы спас. На него положиться можно. - У Руди даже глаза сверкают, с таким восторгом он говорит о длинном боцмане.

Но вокруг все молчат, опустив головы.

- Да что это вы? Или забыли, как Медуза с Эрвином расправился?

В спальне так тихо, что слышен гудок буксира в порту.

Маленький Куделек, громко вздохнув, делает шаг вперед и кричит:

- Что ж вы, долговязые черти, молчите все? Кто трусит, тот пусть уходит сразу. Да, пусть сразу и уходит! - И он возбужденно размахивает руками.

- Да мы вовсе и не боимся. А что он с Эрвином сделал, это... И я с вами, только если все пойдут, - говорит долговязый парень в первом ряду.

На прежде мрачных лицах появляются улыбки.

- Чего там! Если и другие пойдут...

- Если и остальные...

Никто не уходит из спальни. Снова начинается общий галдеж. Участвовать-то все согласны, а вот первым быть никто не хочет. А когда речь заходит о том, кому пойти к боцману Иогансену и к капитану, то и Латте отказывается.

- Бросьте вы! Я несколько дней назад прямо на капитана налетел, знаешь, как он на меня глянул? Да и говорить ты лучше можешь!

Руди в упор смотрит на Латте. Тот криво улыбается.

- Да нет, мы все с вами! Только вот к Старику лезть...

Но положиться вы на нас можете.

Когда ребята начинают расходиться, Руди слышит, как кто-то говорит:

- Тоже мне генерал нашелся! Игрушечки все!

Куделек хочет ответить парню, но Руди, схватив его за руку, говорит:

- Пускай болтает!

Руди, Куделек и Зепп решают сами пойти к капитану.

- И это правда? Правда все, что вы мне рассказали? Я этого так не оставлю! - Боцман Иогансен хватает Руди за волосы и строго смотрит ему в глаза.

На этот раз Руди выдерживает взгляд.

- Правда, - говорит он. - Мы все сами видели. Все ребята второй и третьей группы.

- Хорошо! Тогда я пойду к капитану. - Боцман снимает свою темно-синюю тужурку со спинки стула.

6

Должно быть, капитан уже знает обо всей этой истории от Хеннигса. Поэтому-то начало занятий и назначено только на половину третьего. Боцман Иогансен подходит к дверям, но не открывает их, а обернувшись еще раз, спрашивает ребят:

- А почему вы, собственно говоря, к своему боцману не пошли?

Ребята молчат. Руди внимательно рассматривает пол.

- Мы думали, потому что Глотк... потому что боцман Ламмерс сегодня вахтенный... А потом, мы к нему уж раз ходили, да зря. Насчет портфеля, вы же помните. Ну, а на вас надеемся.

Боцман Иогансен улыбается. А трое юнг, задрав головы, смотрят на этого большого человека затаив дыхание.

Да, да! Боцман Иогансен не подведет!

До каюты капитана всего несколько шагов. Боцман стучит. За ним толпятся трое ребят. У всех бледные лица.

- Кто там?

- Трое юнг просятся к вам, господия капитан, и боцман Иогансен с ними.

Некоторое время в каюте все тихо. Затем слышится, как там передвигают стул. Кто-то мягкими шагами подходит к дверям. Дверь открывается. Толстый капитан вырастает перед боцманом. Глаза у него сузились и немного покраснели.

- В чем дело?

- По поводу боцмана Хениигса. Сегодня утром во время его занятий на палубе...

- Вы в курсе дела?

- Юнги рассказали мне все.

- Тогда заходите.

- А юнги?

- Пусть не болтают и отправляются к себе в спальню. Если они мне понадобятся, я их вызову.

- Господин капитан, - говорит Руди, - мы хотели...

- Разве ты не понял, что я сказал?

Руди вытягивается по стойке "смирно" и чеканит:

- Так точно, господин капитан!

- То-то! - Капитан отодвигает занавес на дверях и заходит в каюту. - Прошу, боцман!

Иогансен еще раз оглядывается на ребят, будто собираясь им что-то сказать, но только кивает им и затем, склонив голову, входит в каюту. Прежде чем он успевает закрыть дверь, ребята видят, что в каюте у капитанского сто* ла сидит Медуза.

Молча друзья спускаются по трапу. Ноги вдруг стали тяжелее. Повсюду стоят группки ребят и тихо перешептываются. Куделек говорит:

- Хотел бы я знать, что Медуза Старику наговорил.

- Наврал он ему с три короба, - замечает Зепп.

- Все равно не вывернется! - отрезает Руди. - Посмотрел бы я на его физиономию, когда Иогансен всю правду выложит...

Ребята прислушиваются. Наверху открывается дверь.

- Я все превосходно понял, господин капитан, но участия не приму. В такого рода делах я не принимаю участия.

Дверь захлопывается. Ребята слышат, как наверху боц" ман тяжело вздыхает и медленными шагами идет к себе.

Дверь над их головами снова открывается и захлопывается.

Они молча смотрят друг на друга. Затем идут наверх. Но к боцману Иогансену сейчас зайти не решаются.

- Вот ч-черт! - ругается Руди.

И все гуськом плетутся в спальню.

7

Занятия не начались и в половине третьего. Около половины четвертого в спальню зашел боцман Глотка и объявил:

- Капитан приказал после обеда стирать белье.

- Вот видишь? - говорит Сосунок, и ребята переглядываются.

Над портом все выше и выше громоздятся грозовые тучи. Скоро они закрывают солнце. Душно. Ребята берут деревянные ведра, достают грязное белье и нехотя бредут на палубу. Они все еще не могут говорить ни о чем другом - только об Эрвине и Медузе.

- Мы должны продолжать! - говорит Куделек. - Я вам говорю: это уже подействовало.

На берегу возле самого домика лодочника стоит белый автомобиль.

Эрвина выносят из лазарета. На фоне белой простыни лицо его кажется особенно бледным. Когда носилки проплывают мимо товарищей, Эрвин пытается улыбнуться.

- Держи хвост морковкой! - кричит ему вслед Гейнц.

Ребята как-то неестественно кивают, кое-кто повторяет слова Гейнца... Вот Эрвина уже и нет на корабле.

Капитан в белом кителе, странно вытянувшись, шествует за носилками. От откинулся немного назад, как будто ему сейчас особенно тяжело нести свое толстое брюхо. На бот-деке, расставив ноги, стоит Медуза. Руки он опустил глубоко в карманы. Заметив его, ребята ниже наклоняются над своими ведрами. Немного спустя хлопает дверь - Медуза исчез в своей каюте.

8

Боцман Глотка выстроил ребят на палубе и объявил им, что они с 17 часов должны быть готовы для того, чтобы явиться на допрос. После этого ребята умылись, переоделись, словно на праздник. Наконец-то Медузу постигнет заслуженная кара и все издевательства кончатся. Они говорят о том, что расскажут капитану, и ведут себя так, как будто все мечты их уже сбылись.

Капитан возвращается с берега не один - с ним двое чужих. На одном темный плащ, он держит под мышкой портфель. Другой, очевидно, из гитлерюгенд. Все вместе они исчезают в капитанской каюте.

На палубе так темно, будто уже наступил вечер. Молнии рассекают небо, вдали погромыхивает гром: над городом нависла гроза.

Наконец боцман Глотка зовет первого юнгу к капитану.

Остальные ждут в спальне. Тускло светит лампа, изредка ктонибудь шепчется. Проходит немного времени, и парень возвращается с допроса. В мгновение ока его окружили, но он не поднимает головы и явно хочет поскорее отделаться от ребят.

- Ну, как?

Парень молчит, не смотрит никому в глаза.

Вот вернулся еще один, а потом и третий.

- Да скажите вы хоть слово кто-нибудь!

Один из юнг останавливается и говорит:

- Эх, зря мы это все!.. Они с нами со всеми поодиночке расправляются. Старик говорит: "Неподчинение приказу!", а там еще двое. Один, из Трудового фронта, только и делает, что записывает за ним. Да и из гитлерюгенд тоже. Кто не желает дальше учиться здесь, того откомандировывают, но не как матроса, а как мальчишку на побегушках: каюты чистить, чай подавать - обслуживающий персонал.

Один за другим ребята возвращаются от капитана и почти все со словами:

- Эх, зря мы это все...

Кое-кто уже начинает проклинать застрельщиков.

- Из-за вас все! - говорит кто-то Руди. - Ты виноват во всем, задавала!

Руди глотает слезы.

- Да вы сами ведь тоже...

- Это вы нас подбили! Вы нас науськивали!

На трапе показывается Латте. Не взглянув на Руди, ой проходит мимо. Руди долго смотрит ему вслед. Куделек, стоящий рядом, спрашивает:

- Что же это такое?

Над потемневшим городом гудит эетер. Он свищет в осях. Из темноты вырываются ослепительно белые молнии и заставляют зажмуривать глаза. Молча стоят рядом Руди и Куделек. Снова слышатся шаги. Из каюты капитана выходит Зепп.

- Ну, как?

Зепп останавливается. Дико оглядывает своих товарищей и сплевывает.

- Все кончено! Все! Чтоб вы знали! - Зепп вытирает себе глаза.

- И ты? - спрашивает Руди, и в голосе его звучит глубокое разочарование.

- Слышишь? Я хочу быть моряком, настоящим моряком, а не подметалой, который убирает за другими. Я не хочу никому прислуживать. - Зепп резко поворачивается, собираясь спуститься в спальню. - А на тебя я плевал, понял? - И он быстро сбегает по ступенькам.

Но Руди заметил, что глаза Зеппа полны слез. Тут он слышит, как выкрикивают его имя.

У трапа, ведущего к капитанской каюте, Руди наталкивается в темноте на какого-то человека с морским мешком за плечами.

- Извините, пожалуйста!

- Ничего, ничего! - произносит незнакомец.

Руди узнает боцмана Иогансена. Чуть согнувшись под тяжестью мешка, боцман покидает судно.

- Руди Роттер! - кричит Глотка. - Живо!

Руди быстро взбегает по трапу. Небо раскалывает ослепительно яркая молния. Кажется, она вот-вот рассечет пополам грот-мачту. Руди слышит, как по палубе начинает барабанить дождь. Он снимает бескозырку и входит в каюту капитана.

- Стало быть, ты и есть зачинщик? - громко спрашивает капитан, развалясь в креслах. Он перелистывает тоненькую тетрадку и даже не смотрит на Руди. В каюте полутемно - горит только настольная лампа.

Слева от капитана сидит бледный темноволосый человек. Перед ним блокнот, и Руди замечает, как он, оторвав полуисписанный листок, передает его капитану. На новом листке он печатными буквами медленно выводит фамилию Руди, а затем ставит за ней жирный красный крест. Напротив сидит баннфюрер * из гитлерюгенд. Он откинулся на спинку стула. От левого погончика к нагрудному карману спускается толстый витой шнур. "Как у Эде", - вспоминает Руди и сразу исполняется доверия к этому человекуУ баннфюрера светлые волосы и узкое лицо. Капитан захлопывает узенькую тетрадку и передает ему. На обложке тетрадки написано: "Руди Роттер".

Играя карандашом, капитан поглядывает на Руди и говорит: "А ну-ка, подойди поближе!"

Руди подходит к столу. Руки у него вытянуты по швам, и ему все время хочется глотнуть, будто у него в горле чтото застряло. Неуверенным взглядом он осматривает всех

* Баннфюрер - руководитель районной организации гитлерюгенд.

присутствующих. На столе толстая книга, на переплете написано: "Адольф Гитлер, "Моя борьба".

- Так, стало быть, ты и есть зачинщик? - повторяет капитан.

И трое взрослых смотрят на юнгу.

Руди не знает, как ему отвечать. "Что это им надо?" думает он.

Тихо в каюте. Руди слышит, как тикают часы на руке у бледного человека. По стеклу иллюминатора стекают капли дождя.

- А мы все сказали, что никто больше не будет заниматься у боцмана Хеннигса, потому что он сегодня... - выпаливает он вдруг.

- Кто это первый сказал? - прерывает его бледный человек, а капитан снова принимается играть карандашом.

- Да... - Руди никак не может понять, что этому человеку от него надо. Он пытается вспомнить.

"Да кто ж в самом деле-то сказал?.. Латте, что ли?" Внезапно слезы застилают ему глаза.

- Мы все были на палубе. Вот и разговорились об этом... Эрвин себе руку сломал, - говорит он громко и возбужденно, а боцман Хеннигс его терпеть не мог. А разве он имеет право?

Кто-то кашляет. Руди поворачивается. В углу, оказывается, сидит еще один человек - Медуза.

- А ты говорил, чтобы вы все вместе выступили? - спрашивает капитан.

Руди молчит. Настольная лампа начинает мигать, вотвот она погаснет совсем. Снаружи доносятся раскаты грома. Кажется, что дрожит весь корабль.

- Не знаю я, - произносит Руди запинаясь.

- Так, так! Не знаешь, стало быть? - Капитан кивает. Лоб его покрыт капельками пота. - Сначала ты вон какие речи произносил, а теперь струсил? Эх ты, дрянь! - вдруг начинает кричать он.

Руди весь дрожит. Он смотрит на баннфюрера, как бы ожидая от него помощи, но тот что-то пишет в своем блокноте.

- А я и не трушу вовсе. Разве боцман имеет право... слова застревают у Руди в горле.

- Итак, ты признаешься, что подговаривал ребят?

Руди быстро оборачивается. Это баннфюрер сказал.

У Руди по щекам бегут слезы. Он не пытается больше сдерживаться. "Баннфюрер же не знает, как было все на самом деле. Баннфюрер должен мне помочь! - думает он. - Почему это мне не дают говорить?" - Руди смотрит на портрет фюрера на стене, точно ища у него защиты. Но лицо фюрера сурово и холодно, как лицо жандарма под шлемом.

- Да, я говорил! - выкрикивает Руди вдруг упрямо. - Но остальные тоже говорили.

- Кто еще говорил? - Капитан резко встает из-за стола и наклоняется к нему. - Смотри мне прямо в глаза! Вот так! И если ты мне назовешь все имена... только все, понимаешь? Если ты раскаешься, то получишь право...

Руди уже ничего не соображает. Как сквозь туман, он слышит скрипучий голос и думает: "Вот почему Латте отворачивался и остальные тоже. Но не могли же они..."

- Ну что? - слышит он снова голос капитана.

Руди выпрямляется и говорит:

- Я не знаю, кто еще говорил, но я знаю, что все хотели быть вместе. И потом, ведь это неправильно, когда так издеваются...

- Итак, господа, мне кажется - дело ясное, - говорит капитан. - Если в других случаях у меня складывалось впечатление, что юнги кричали, потому что кричали все остальные, то в данном случае мы имеем дело...

Баннфюрер поднимает руку.

- Одну минуту, господин Вельксанде! - Капитан умолкает, сделав недовольное лицо. Руди смотрит на баннфюрера, вытирая слезы носовым платком; - Прежде всего, возьми себя в руки! Ты не маленькая девочка и не ребенок. В море тебя ждут дела посерьезнее. Так вот, послушай!

Руди стискивает зубы. Эти немногие слова вернули ему снова доверие к баннфюреру.

- Юнга, с которым сегодня произошел несчастный случай, не подчинился приказу...

Руди резко поднимает голову и кричит:

- Это неправда!

- Ты забыл, что такое дисциплина? - ярится капитан. Тебе приказано отвечать только на вопросы!

Баннфюрер спокойно продолжает свою речь:

- Со стороны юнги это было неповиновение, и он поплатился за это. Но поплатился один. А в море бывает по-иному. Там все члены команды могут поплатиться за одного. Из-за неповиновения одного-единственного может погибнуть целый корабль. Ты понимаешь? Повиноваться надо беспрекословно!

- Да, - говорит Руди.

- Ну, так вот. Если ты это понимаешь, то не может быть и речи о том, чтобы вы отказывались заниматься у боцмана, даже если произошел, к сожалению, этот несчастный случай.

Руди уже не плачет. Глаза его блестят. Он не боится больше и выкрикивает:

- Нет, нет, нет! Все было совсем по-другому! Если боцман Хеннигс так здесь все рассказал, то он врет!

- Ну, знаете ли!

Рядом с Руди внезапно вырастает боцман Медуза.

Он грозит юнге кулаком.

- Оставьте, боцман! - говорит ему капитан. - Мы уже знаем, с кем имеем дело.

- Господин капитан! Я давно уже обратил внимание на этого мальчишку. Я вам подам письменный рапорт на него. Я его застал за курением в уборной!

Снова капитан обращается к Руди:

- Ну как? Что ты на это скажешь? Отвечай! Курил?

Руди снова слышит, как тикают часы.

- Мне кажется, этого вполне достаточно, - говорит бледный человек за столом. - Мы теперь в курсе дела относительно поведения этого юнги. И он настолько упрям, что даже теперь не признает своих ошибок, и я считаю, что он не может быть матросом на немецком судне. Но нам необходим и обслуживающий персонал. Отправьте его на пароход ночные горшки подавать, и он живо отучится перечить.

Руди смотрит то на одного, то на другого. Неужели он никогда не будет моряком?

- Да я ведь только...

- Вон отсюда! - кричит капитан.

Словно оглушенный, Руди поворачивается.

- По уставу! - кричит ему вдогонку капитан.

Руди вытягивается - руки по швам, как его учили.

Баннфюрер строго смотрит на него.

- Завтра, прежде чем сойти с корабля, ты сдашь членский билет гитлерюгенд, - говорит он. - Если с судна, на которое ты попадешь, получишь хорошие отзывы, мы подумаем о том, можно ли принять тебя снова в гитлерюгенд.

- Какой в этом смысл? - ворчит капитан.

Руди откидывает в сторону занавеску и нажимает на ручку двери.

Глотка обгоняет его, подходит к трапу и свистит:

- Следующий - Гейнц Шене!

Руди закрывает за собой дверь и, заметив, что она мокрая от дождя, вдруг осознает: все уже позади. Глубоко вздохнув, он медленно шагает по скользким планкам к трапу. Дождь хлещет ему в лицо.

Внизу, укрывшись от дождя под трапом, ждет Куделек.

- Ну и долго же ты!

- Разве долго?

- Накажут Медузу? Ну, рассказывай, чего ты?

Руди пожимает плечами:

- Об этом никто и слова не сказал!

- А ты разве не говорил, как он Эрвина...

- Да там тебя никто и не слушает! И правда, зря все!

- Знаешь, Руди, я им все расскажу. Ведь они должны узнать, как все было на самом деле!

Дверь капитанской каюты открывается, выходит Гейнц.

- Теперь моя очередь! - говорит Куделек и опускает воротник своей куртки. - Я им все расскажу!

- Меня с завтрашнего дня списывают! - торопливо говорит Руди, когда Куделек уже бежит по трапу; тот на минуту останавливается, затем исчезает в дверях капитанской каюты.

Спускаясь к спальне, Руди смотрит на небо. На западе появилась маленькая светлая полоска. Там сейчас садится солнце. Скоро и дождь перестанет. "Может быть, завтра хороший день выдастся!" - думает Руди.

9

Бесконечно тянется эта ночь для Руди и Куделька. Они лежат рядом на своих койках и ждут, пока звезды, мерца*ющие в иллюминаторах, не поблекнут в сумерках нового дня.

Несколько минут Руди боялся за своего товарища, но, когда увидел Куделька возвращающимся от капитана, сразу понял, что Куделек оказался верным другом.

- Главное, чтобы нам вместе попасть на один корабль! Знаешь, я слышал, как этот - из Трудового фронта - сказал: "Обоих на "Сенегал"!"

- Вот здорово бы! - воскликнул Руди, тряся своего приятеля за плечи.

- Будем, значит, с тобой вместе ночные горшки подавать!

- Брось ты! Мы же в море пойдем!

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

V

"Сенегал". - Первый штурман. - Буфетчик. - "Старик". - Про

щай, Гамбург!

1

Холодное осеннее утро. Солнце, точно огромный красный шар, висит над пакгаузами и кранами Гамбургского порта. Оно не в силах прогнать окутавший землю и воду туман. У мостков озябшие люди ждут переправы. У самой воды стоят Руди и Куделек с мешками.

- Вон, идет уже! - кричит Куделек.

Воет сирена, и наконец в туманной дымке появляются очертания пароходика. Раздаются звонки. Вода над винтом вскипает, и пароходик осторожно причаливает. Один матрос закрепляет концы, другой перекидывает с борта на берег сходни. Первыми на борт взбегают оба паренька.

- А ты видел, как он конец вокруг кнехта обмотал? спрашивает Руди. - Это мы с тобой на борту сразу попробовать должны.

- Не твоего это ума дело, буфетный мальчишка!

- Брось дурака валять!

Руди пододвигает к себе мешок и смотрит на бурлящую за кормой воду.

- Никто мне не может запретить концы вокруг кнехтов укладывать. Что ж, ты думаешь, я на всю жизнь буфетным мальчишкой останусь или что я мечтаю до буфетчика дослужиться? Стол накрывать, супы подавать, посуду мыть и каюты чистить? И так без конца - все одно и то же? Нет уж, благодарю покорно! Как-нибудь на палубе пристроюсь!

Куделек притих. Он сидит на скамейке. Руди рядом с ним облокотился на фальшборт. Снова звенит машинный телеграф, стучат поршни моторов. Паром отчаливает.

Шумит вода, ритмично выплескиваясь из системы охлаждения. Ребята не отрываясь смотрят на другой берег. Там должно стоять их судно. Но утренний туман никак не рассеивается, и видны лишь слабые очертания огромной верфи.

- А там ли он?

Руди указывает на большое четырехмачтовое судно.

- Нет, это теплоход Северогерманского пароходства! - с миной бывалого моряка утверждает Куделек. - У "Сенегала" только две мачты. А на корме у него должны быть десантные шлюпки - его сразу отличишь. Я его часто видел. Старая калоша!

Снова звенит машинный телеграф. Пароходик дает обратный ход, весь дрожит и наконец ударяется о большой понтон. Робея, ребята спускаются по сходням. Перед ними огромный пароход. Вон и шесть десантных шлюпок на корме. Желтой, красной и белой полосками разукрашена труба, верх ее - черный.

- Ну и махина! - удивляется Руди.

- Четыре тысячи водоизмещение, - поясняет Куделек. Команда тридцать три человека.

- А ты откуда знаешь?

- Да так, - говорит Куделек равнодушно. - Интересуешься кораблями, вот и узнаешь про них все.

- Брось задаваться-то!

- Задаваться? Зачем это мне? Если хочешь знать, они в Африке 60 негров на борт возьмут.

- Негров? Всамделишных? И так они и будут жить на борту?

- Ну да. Жара - вот негры за всех и работают. От двух до трех месяцев. Столько, сколько длится весь рейс.

- Пошли скорей! - И Руди тащит своего друга за рукав.

Только теперь ребята понимают, какое это большое судно. Оно высится перед ними, будто пятиэтажный дом. На толстых канатах спущены три связанных вместе трапа.

Юнги, задыхаясь, взбираются по ним и, добравшись доверху, даже дрожат от напряжения. Никто не обращает на них внимания. Все заняты: кто перетаскивает крышки люков и складывает их штабелями, кто, взвалив на себя мотки канатов, тяжело шагает по палубе, кто катит бочки, кто таскает ящики к корме... Грязные железные плиты палубы залиты маслом. У левого борта высится огромная куча золы. Очень большой и очень толстый человек в серо-грязном фартуке, натянутом на толстое пузо, и в таком же грязном высоком поварском колпаке перелезает через эту кучу, словно через гору. Увидев ребят, он останавливается и спрашивает:

- Вы что, в буфетную?

- Так точно! - орут оба сразу, как их научили на учебном корабле.

Кок хохочет:

- С "Пассата"?

- Так точно!

- Полегче! Здесь не казарма! У нас этого не любят. Но на "Пассате"-то готовят только палубных юнг?

- Мы ими и были, - отвечает Руди. - А теперь нас послали в буфетную.

- Проштрафились, стало, быть? Но считают, что для буфетной вы еще пригодитесь? - Прищурив глазки, кок оглядывает ребят. - Ступайте к первому штурману. Вторая дверь по правому борту, и не орите так по-военному - мы здесь все христиане.

Ребята оставляют свои мешки, и Руди первым вступает на трап. Толстяк кричит им вслед:

- Потом ко мне на камбуз придете!

2

На мостике Руди стучит в дверь. Некоторое время все тихо, потом слышно, как кто-то в каюте ругается. Шаги.

Открылась дверь. Ребята вытягивают руки по швам.

Человеку, вышедшему из каюты, лет сорок. Лицо у него красное и такая же красная кожа просвечивает между жидкими белесыми волосами. Нижняя часть лица густо намылена. В правой руке он держит кисточку для бритья. Он долго молча разглядывает вновь прибывших, затем снова намыливается. Потом спрашивает:

- А в другое время вы не могли прийти?

Юнги молча переглядываются.

- С "Пассата"? Так, так! - Человек ухмыляется, вдруг делает страшное лицо и кричит: - Заходите! Чего стали? Я все про вас знаю!

Руди колеблется, но Куделек подталкивает его сзади.

Перешагнув высокий порог, ребята оказываются в каюте первого штурмана.

- Погодите, пока я кончу! - Штурман снимает увеличительное бритвенное зеркало с умывальника и показывает его ребятам. - Пора кому-нибудь тут порядок наводить! А ну, поглядите-ка сюда!

Куделек смеется, увидев себя в зеркале и начинает строить гримасы.

- Во нос-то какой толстенный!

- Хорош, нечего сказать! Прирожденный официант. Как раз тебе место в кают-компании. Ты что, не видишь, что зеркало грязное?

Руди быстро берет у Куделька зеркало и достает чистый носовой платок из левого кармана брюк. На "Пассате" он научился в правый карман класть платок для употребления, а в левый - "для показа". Дохнув на зеркало, он принимается его вытирать.

- Видал? - обращается штурман к Кудельку. - Этот сразу грязь разглядел. Как тебя звать?- спрашивает он Руди. (Руди щелкает каблуками и называет себя.) - Брось обезьянничать! Мы здесь не в цирке. Из Саксонии?

- Так точно!

- И скажи, пожалуйста, что это все саксонцы так и лезут в моряки! У вас дома работы, что ли, нет? Ну ладно, поглядим. Будешь у нас каюты убирать. У капитана, стармеха и у меня. Помимо того, будешь помогать буфетчику. Он для тебя найдет работу. Звать тебя Генрих.

- Никак нет. Меня зо...

- Генрих, я сказал! У нас на борту вот уж пятнадцать лет всех каютных юнг зовут Генрихами. Ну, а ты? - обращается он к Кудельку.

- Карл Штассен, Гамбург, Штейнштрассе, 16.

Первый штурман удивлен:

- Это не вы галстуками торгуете?

- Галстуками тоже, - отвечает озадаченный Куделек.

- Вот этот галстук я купил в вашем магазине и продали мне его как немнущийся. - Первый штурман поднимает голову, чтобы его намыленный подбородок не запачкал галстук. - Посмотри-ка хорошенько на него.

Куделек нерешительно подходит ближе и еще нерешительнее берется за галстук. Затем осторожно вытаскивает его наружу и трет. При этом он отворачивается, вытягивает губы и жмурит глаза.

- Третий сорт! Артикул... Нет, это не из немнущихся. Рисунок безусловно модный, но качество не ахти какое. За первый сорт господину штурману пришлось бы заплатить ровно на одну марку больше...

Штурман таращит на Куделька глаза, открывает рот, потом снова закрывает его и снова открывает:

- Ну, знаешь ли! Уж не ты ли сам навязал мне этот галстук?

- Мы нашим клиентам ничего не навязываем, - с серьезным лицом парирует Куделек.

- Убирайся отсюда поскорей! Будешь работать при камбузе!

- Так точно! - отвечает Куделек, пытаясь щелкнуть каблуками, но у него ничего не получается, - между пятками застрял ковер.

- Поаккуратней! - Штурман поворачивается, берет начищенное до блеска зеркало и снова подходит к умывальнику, чтобы побриться. - Ступайте оба к буфетчику. Вторая дверь по правому борту...

Ребята уходят, а первый штурман бормочет себе под нос:

- Ну и ну! Аи да ребята! "За первый сорт господину штурману пришлось бы заплатить ровно на одну марку больше!" - Штурман смеется. - Ай да ребята! - Внезапно он бросается к дверям и кричит: - Генрих! - И еще раз: - Генрих!

Руди бросается ему навстречу и, не зная, что сказать, удивленно смотрит на него.

- Все в порядке! Хотел только проверить, помнишь ли ты, как тебя зовут.

3

Буфетчику тоже некогда. Он сидит в своей каюте за столом и что-то подсчитывает. Бормоча себе под нос, он делает ребятам знак, чтобы они вели себя потише. В каюте жарко. Буфетчик снимает куртку и бросает ее на койку рядом с пальто, портфелем и пачкой журналов с яркими картинками. Юнги ждут, потихоньку наблюдая за буфетчиком. Время от времени он вытирает пот со лба. Живот у него перетянут узким кожаным пояском. Волосы - черные, маленькие усики - тоже. Наконец-то он кончает свой подсчет, откидывается назад, вытирает лицо и спрашивает:

- Плавали уже? - И, не дожидаясь ответа, тут же добавляет: - Бунтовщики, значит? Так, так! Посмотрим, что вы умеете! А все остальное у нас не считается. Сколько лет?

- Пятнадцать, - отвечает Куделек.

- Мне в октябре шестнадцать будет, - говорит Руди.

- Так, так! Ступайте в соседнюю каюту! Спать будете вместе, две койки там. Устраивайтесь! К десяти - в буфетной! Первая дверь по правому борту. Вон!

Выйдя, Руди говорит Кудельку:

- Этот много не разговаривает.

Куделек склоняет голову немножко набок, так, как это только что делал буфетчик, и кричит чужим голосом:

- Вон!

Оба покатываются со смеху.

4

Забрав свои мешки, они разыскивают маленькую каюту. Она такая же, как у буфетчика, только здесь две койки, одна над другой. Слева у стенки стоят два широких шкафчика, напротив - столик и две табуретки, рядом умывальник и скамейка. Слева и справа от двери - по иллюминатору. Воздух в каюте спертый, и Куделек сразу же принимается отвинчивать медные винты.

- Ты наверху ляжешь? - спрашивает Руди.

- Мне все равно, - отвечает Куделек.

- А ведь тепло-то кверху поднимается!

- Да брось ты, я наверху спать буду. Дай-ка я прямо с разбегу прыгну. Отойди! - Куделек берет небольшой разгон, одним прыжком оказывается на верхней койке... и тут же приземляется внизу на мешке Руди.

Сначала смеется один Руди, а когда Куделек приходит в себя, он тоже начинает хохотать.

- Вот тебе раз! Там и матраца-то не было! - Потирая себе шею, он слезает с койки.

- А все-таки здорово здесь, вроде у нас свой маленький дом!

Руди потягивает носом:

- Чем это пахнет здесь? Мне кажется, здесь пахнет Африкой!

- А ты знаешь, как Африка пахнет?

- Нет, но, наверное, так.

Ребята достают веник, совок, ведро и принимаются за уборку. Роясь в шкафчике, Куделек вдруг кричит:

- Тропические шлемы! - и тут же напяливает один из Них на себя.

Руди получает другой. Скоро им делается жарко, и они тщательно вытирают кожаную подкладку шлемов, но тут же снова надевают их.

- Мне что-то есть хочется! - замечает наконец Куделек.

- Вот тебе и раз! Нам же было велено в камбуз прийти! Юнги быстро снимают тропические шлемы и бегут в камбуз.

5

Время пролетает незаметно. Получив от кока по миске молочного супа и по куску мяса, ребята снова отправляются к буфетчику, а тот посылает их в кладовую. Там они распаковывают ящики, перетаскивают мясо в холодильник и ворочают тяжелые мешки. Скоро у них начинают болеть руки от такой непривычной работы, но они и виду не подают.

Кок ворочает стокилограммовые мешки, словно пуховые подушки. Он шутя перетаскивает половину бычьей туши. Ходит кок вперевалку, ноги у него огромные, с плоскими ступнями.

Помощник кока - по профессии пекарь. При небольшом росте у него необыкновенно длинное туловище и короткие ноги. Зато руки - огромные, мускулистые, достают почти до колен.

За все время он не произносит ни единого слова. У него широкое, как бы вдавленное огромным кулаком лицо.

Когда кто-нибудь из ребят начинает задыхаться от напряжения, помощник кока тихо хихикает себе под нос.

За обедом приходится стоять - в буфетной нет стульев.

- Привыкнете! - замечает буфетчик. - Так больше войдет. Я никогда не сижу за едой. - Он прислонился к стойке, медленно жует, разрезает мясо, кладет нож рядом с тарелкой, затем берет вилку в правую руку, но в то же время левой рукой нетерпеливо барабанит по стойке. - Все кувырком сегодня! В пятнадцать - прощай, Гамбург! Завтра все наладится. Будет порядок. Привыкнете! - Говорит он как-то бессвязно и только в те промежутки, когда он не занят пережевыванием пищи. В усах у него застряли остатки картофельного пюре. - На борту хорошо! Народ подходящий! Не знаем, как новый капитан. Увидим! Вернется мой официант - ты доложишься ему, - говорит он Кудельку. - Работы хватает. Ну - на корму! Надо пиво принимать.

Ребята быстро заканчивают обед и бегут за своим начальником.

6

Общая суета на корабле никак не уляжется. На палубе снуют представители пароходству, фирм, два таможенника. Около часа дня приезжает новый капитан. Это высокий, стройный человек в темносинем костюме. Он приветствует команду, прикладывая правую руку к козырьку, сдержанно улыбается. Ему не больше сорока. Первый штурман подчеркнуто официально здоровается с новым начальством, и оба исчезают в капитанской каюте.

Час спустя рабочие уходят с корабля. Убраны последние ящики с палубы. Матросы прочно закрепляют грузовые стрелы. Заканчиваются последние приготовления к выходу в море.

- Не спи, моряк, - вставать пора! Шесть часов! - слышит Руди голос буфетчика.

Дверь тут же захлопывается, и голос его доносится уже из соседней каюты. Там спят буфетчик, помощник кока Калле и поваренок Пит. Руди проснулся давно, но вставать все не решается: так тепло под одеялом! И потом - все ведь внове здесь, на корабле. Даже неизвестно, с чего начинать день. Наконец парень слезает с койки, потягивается, громко зевает и некоторое время чешет затылок. Затем достает из шкафчика умывальные принадлежности. Куделька нет на койке. Хоть бы он скорее вернулся!

В буфетной пахнет кофе. Прислонившись к стойке, буфетчик прихлебывает душистый напиток из маленькой чашки. Увидев Руди, он достает поднос, ставит на него чашку, тарелку с бутербродами и маленький кофейник.

Скупо ответив на приветствие Руди, он строго говорит ему:

- Моя фамилия Вааль. Эгон Вааль. Ты будешь обращаться ко мне "господин Вааль". А теперь отнеси кофе Старику! В каюту, понял?

- Так точно! - громко отвечает Руди, так и не бросивший до сих пор своей "пассатской" привычки.

Он осторожно несет поднос по трапу, ведущему на мостик. Подходит к двери. Стучит. Из каюты так быстро отвечают: "Войдите", - будто там только и ждали его прихода. Стараясь ни за что не задеть, Руди ставит поднос на письменный стол перед капитаном и, отойдя на два шага, ждет. Капитан заполняет какие-то бланки. Левая рука спокойно лежит рядом с листом бумаги. Сильные узкие пальцы вытянуты. На одном из них золотое кольцо. Перо скрипит, капитан сидит на стуле прямо, русые волосы его коротко подстрижены и расчесаны на пробор. Лоб высокий, нос маленький и прямой, губы слегка поджаты. Надбровные дуги, скулы и выступающий вперед подбородок словно высечены из камня.

Крупными, ясными буквами капитан подписывается: "Вольфганг Гартбах". Затем он завинчивает авторучку, складывает лист бумаги и прячет его в конверт с напечатанным уже адресом. Он отодвигает стул от стола и в упор смотрит на Руди. Руди становится не по себе. Он откашливается и говорит:

- Я новый каютный юнга.

Теперь и капитан нарушает молчание.

- Хорошо, - говорит он, и снова воцаряется тишина.

Руди видит, как капитан достает из выдвижного ящика стола большой конверт. Конверт этот хорошо знаком Руди.

- Я говорил с капитаном Вельксанде. Ничего хорошего о тебе и твоем товарище он мне не сообщил. Как, бишь, тебя зовут?

Руди называет свое имя.

- Хорошо, - говорит капитан. Затем он вскрывает конверт и листает тоненькую тетрадку. - Неповиновение - вещь опасная, дурная! Это... - Он прерывает себя: - Я тебе проповеди читать не собираюсь. Ты уже наказан: ты поступил к нам не как матрос. Я советую тебе отнестись серьезно к своим обязанностям. Дело не в том, на какое место тебя назначили. Мы существуем на свете не для того, чтобы быть счастливыми, а для того, чтобы выполнять свой долг. Запомни это. Твое поведение подскажет мне, понял ли ты меня и понял ли ты свою ошибку. Вот тебе моя рука!

Капитан встает. Он на целую голову выше Руди. Руди словно манекен протягивает капитану руку. Он делает серьезное мужественное лицо, он страшно горд.

- А теперь - за работу! И пришли ко мне своего товарища.

- Так точно! - чеканит Руди, щелкая каблуками.

Капитан улыбается и кивает ему.

Руди мигом сбегает по трапу, будто кто-то за ним гонится. В буфетную ему сейчас идти неохота, и он напрямик несется в свою каюту.

- Что это с тобой? - удивленно спрашивает Куделек.

Руди глубоко дышит.

- Знаешь, - говорит он, садясь на койку, - знаешь, Старик-то...

- Ну, чего?

- Знаешь, он - полный порядок!

7

После полудня "Сенегал" берут на буксир. Свободные от вахты матросы и механики стоят, прислонившись к фальшборту. Грузная фигура кока виднеется в дверях камбуза. Поваренок чистит посуду, но и он больше уделяет внимания реке, чем кастрюле. Рука с тряпкой двигается как-то механически. Калле, помощник кока, сидит тут же на одной из четырех пивных бочек, загораживающих проход по левому борту, и поглаживает рыжего пятнистого кота.

Недалеко от него, рядом с Кудельком, стоит Руди. Он даже слышит, как мурлычет кот. Все, кто не занят, вышли на палубу в последний раз полюбоваться городом. На причалах собралось много народу, и все машут на прощание. Играет оркестр. Мимо "Сенегала" медленно проплывает большой белый корабль с двумя низкими трубами, весь украшенный разноцветными флажками. Там тоже столпился народ, люди машут платками и поют. "Сенегал" входит в кильватер белого красавца. Трижды завывают сирены - остался позади последний причал. Звуки оркестра доносятся с палубы все слабее. Теперь и "Сенегал" поравнялся с причалами, и люди на берегу прощаются заодно с командой старого грузового судна. И, хотя у Руди на берегу нет знакомых, он все же так долго машет своим носовым платком, что у него начинает болеть рука. Куделек вдруг кричит:

- Гляди, наша Лютте!

До причала очень далеко, люди на нем кажутся маленькими куколками, но Куделек подпрыгивает словно одержимый, размахивает руками и что-то кричит.

Все громче и громче доносится стук из машинного отделения. Железные плиты под ногами дрожат. Уже не слышно криков людей на берегу и только видно, как они все, словно по команде, разом опускают и поднимают белые платки.

Позади "Сенегала" показывается паровой баркас. Рядом с рулевым стоят двое мужчин. Один из них что-то кричит. Руди узнает в нем первого штурмана. Катер пересекает кильватер "Сенегала" и скрывается за кормой. Прежде чем побежать на правый борт, Руди еще раз смотрит на город, но провожающих уже не видно. Причал остался далеко позади. Кок засучивает рукава.

- Калле, пиво на корму!

Калле осторожно отпускает кота на палубу и тихо говорит ему:

- Стало быть, опять вся музыка сначала!

Он взваливает себе на плечо бочку, на которой только что сидел.

Перегнувшись через фальшборт, Руди видит, как внизу, в нескольких метрах от корпуса судна, пыхтит баркас.

Рулевой подруливает к забортному трапу. Матрос с "Сенегала" бросает ему конец. Брызгами разлетается вода.

Два человека перепрыгивают на трап, и баркас тотчас же отваливает. "Сенегал" ни на минуту не сбавил хода.

Руди судорожно хватается за железные поручни, зажмуривает глаза и снова открывает их: "Это же он!.." Хочется громко закричать. Руди бросается в кают-компанию, хватает Куделька за руку и тащит его за собой с криком:

- Скорее, скорей!

Первый штурман вместе со своим спутником уже поднялся по трапу.

- Да это же!.. - шепчет теперь и Куделек.

- Боцман Иогансен! - громко кричит Руди.

Боцман опускает свой мешок на палубу, улыбается и подходит к ребятам. Руди протягивает ему руку.

- Тоже в Африку собрались? - спрашивает Иогансен, крепко пожимая ребятам руки.

Но они и виду не показывают, что им больно, а хором отвечают:

- Да, тоже в Африку!

- Ну, посмотрим, посмотрим, чему вы научились! - Боцман внимательно оглядывает юнг.

Руди и Куделек опускают головы. На них ведь еще синие спецовки и белые бескозырки. Боцман Иогансен не знает, что они уже не...

- Мы ведь... Мы были... - запинаясь бормочет Руди.

Куделек дает ему пинка в бок.

- Вы останетесь на борту? - спрашивает он боцмана.

- Останусь, - отвечает Иогансен.

Еще минуту ребята смотрят на него, а потом со всех ног бросаются в буфетную.

- Кто бы мог подумать! - говорит Куделек.

Руди мрачно произносит, опустив голову:

- Он же считает нас палубными юнгами.

- А мы виноваты, что ли? Иогансен ведь тоже... Ты слышал, что он говорил капитану "Пассата"? Иогансен такой же, как мы.

Руди поднимает голову и, потирая правую руку, говорит:

- Ну и силища же у него!..

II

Впервые в открытом море. - Туман. - Дуэль. - Боцман задает

странный вопрос.

1

Буксир отдал концы, прогудел и повернул обратно в сторону Гамбурга. Поршни "Сенегала" начинают стучать еще быстрее. Некоторое время дрожит весь корабль. В буфетной звенят тарелки и чашки. Со стойки падает бутылка. Руди подбирает осколки. Но вот постепенно все успокаивается, и "Сенегал" малым ходом идет вниз по Эльбе.

Теперь у Руди нет времени торчать на палубе. Он носится по трапам то вниз,.то вверх: ему нужно доставить ужин людям на мостике. Иногда он расплескивает кофе, но, если двигаться не слишком медленно, все идет гладко. Поворачивая за угол, он лихо взмахивает подносом: "Вот как надо!" Он видел, что так делают заправские официанты.

Когда он встречает Куделька, они быстро отдельными словами сообщают друг другу последние новости.

Куделек: - Прошли Бланкенезе.

Руди: - Двадцать три ноль-ноль - Куксгафен.

Куделек: - Идем девять миль в час.

Руди: - Ночью норд-вест в три балла.

Оба гордятся своей осведомленностью. Руди узнает все на мостике, а Куделек от штурманов и механиков в кают-компании.

Берега отходят все дальше и дальше. Зажигаются маяки. Слышно, как на мостике ходят взад и вперед штурман и капитан. Доносятся слова команды, которую лоцман отдает рулевому... Опускается туман. В десять часов буфетчик отправляет Руди спать.

Так кончается первый день на "настоящем" корабле.

Куделек уже в каюте. Некоторое время юнги сидят рядышком на койке. Но им не хочется раздеваться, не хочется спать, и они бегут на палубу и долго смотрят вперед, в ночь, туда, где должно быть море. Незадолго до полуночи "Сенегал" проходит Куксгафен, и лишь после этого ребята отправляются вниз. Над головами у них скрипит штуртрос.

Некоторое время они еще говорят об Африке, и Руди рассказывает Кудельку историю про замечательного слона, которую он когда-то читал. Но вскоре Куделек перестает отвечать, и Руди тоже засыпает.

Ночью он внезапно просыпается. Сперва он ничего не может понять. Койка то поднимается, то опускается. Руди слушает. За бортом свистит ветер, и где-то очень далеко завывает сирена. Руди встает, зажигает свет и чуть не падает - пол ходит ходуном. Юнга видит, что и кольца для занавески на карнизе перед иллюминатором съезжают то в одну, то в другую сторону. Руди цепляется за столик, Куделек поднимает голову.

- Должно быть, мы уже вышли в море! - говорит он и вскакивает с койки.

Одевшись, они бросаются на верхнюю палубу и там, невольно взявшись за руки, долго стоят у фальшборта.

Далеко за кормой мерцают бесчисленные огоньки, а впереди - море и ветер. Волны налетают на корабль, длинными языками лижут борта. Ребята видят, как они вырастают из темноты, слышат, как глухо ударяются о нос корабля, и невольно отскакивают, потому что на палубу обрушивается соленый дождь. Но постепенно юнги смелеют и задерживаются под холодными струйками все дольше и дольше, прежде чем отскочить в сторону. Холодно.

Дует пронизывающий ветер, а юнги не уходят с палубы и, смеясь, продолжают свою игру. И, лишь когда их накрывает гигантская волна, они, промокнув до нитки, бегут вниз.

Словно могучий, тяжело дышащий зверь, корабль устремляется вперед. С запада набегают волны, но, ударившись о крутую стальную грудь, рассыпаются белыми брызгами. Солнце спряталось за тучи, по правому борту вдали белеет берег. Маяки некоторое время как бы плывут рядом с кораблем, затем понемногу отстают и гаснут за горизонтом.

Сумрачные дни разделяют черные ночи. И вдруг както утром ветер начинает петь в реях. Флаг на мачте уже не свисает, как тряпка. Теперь кажется, будто он вырезан из дерева. "Сенегал" переваливается с боку на бок. Хлопают двери, повар закрепляет кастрюли. В умывальнике, перед которым стоит Руди, начинает плескаться вода. Чашки на крючках дребезжат. Руди хватается за стенку, чтобы удержаться.

- Ну как, морячок, аппетит не пропал? - спрашивает буфетчик. - Самочувствие? Ничего, это со всеми бывает. Ведро в углу! Потом сполоснешь...

Руди улыбается:

- Я ничего не замечаю. Совсем здоров.

Но как-то странно что-то шевелится в желудке. А когда палуба опускается вниз, у Руди такое чувство, будто он летит вниз с горы. То и дело приходится глотать слюну, но впрочем... Только бы не стало хуже.

Но становится хуже. К вечеру волны начинают захлестывать палубу. У официанта, нагловатого молодого брюнета, по фамилии Ниманд, лицо принимает удивительный серо-зеленый цвет. Он не отходит от фальшборта и со стоном повторяет все одну и ту же фразу:

- О черт! Как же так...

Ниманд сразу постарел, и вся его дерзость вместе с обедом исчезла за бортом в штормовом море.

- Пустяковый бриз! Погоди, вот когда до Бискайского залива дойдем!.. - утешает его кок Ати.

Всю работу в столовой Куделек делает один. Ему даже некогда думать о морской болезни. Но вот наступает вечер... и Куделек почему-то отказывается от ужина. В каюту он приходит совсем бледный. Руди злит его:

- А, гамбуржец... У вас на побережье народ крепкий...

Куделек не отвечает, а только злобно смотрит на товарища. Немного спустя он уходит на палубу. Вернувшись, он чистит себе зубы и полощет рот. Руди злорадствует:

- Ну как, легче на душе стало?

- Провались ты... - Так Куделек еще никогда с Руди не разговаривал.

Ночью Руди просыпается. Ему кажется, будто тяжелый камень лежит у него в животе. Он мчится наверх и застает у фальшборта Куделька.

Но не только Куделек и Руди страдают морской болезнью. Хуже всех чувствуют себя механики-практиканты.

Один из них громко призывает смерть. В сарае на корме катаются по полу три свиньи. Рядом два быка уставились в стену и стонут. По отвисшим губам течет зеленая слюна.

Но все это не утешение для юнг. Они чуть не ревут, вспоминая тихие заливы, уютные порты в устьях рек. Вода там гладкая и спокойная. В окнах домов светится ласковый свет.

На следующее утро берег слева подымается все выше и выше. Скоро оттуда уже доносится рев прибоя. Вот наконец корабль входит в устье реки и подымается вверх по Шельде. Руди и Куделек хохочут друг другу в лицо и вдруг замечают, что им страшно хочется есть. Во Флиссингене назначена погрузка угля.

2

"Сенегал" пришвартовывается к грязному причалу неподалеку от огромной горы каменного угля. Два громадных крана тут же вгрызаются стальными челюстями в гору, поворачивают к "Сенегалу" и раскрывают пасти над люком номер три между капитанским мостиком и камбузом.

Туча пыли поднимается ввысь. Все палубные надстройки покрываются черной пеленой и, хотя двери и иллюминаторы прочно задраены, мелкая пыль проникает в каюты, камбуз, буфетную. Она пленкой ложится на кофе в чашках.

Сперва Руди, обозлившись, пытается тряпкой бороться с пылью, но вскоре прекращает свои попытки. Ближе к вечеру оба крана урча убегают по рельсам, а на середину люка номер три кладут крестнакрест железные балки и задраивают его поверх крышки просмоленной парусиной. С причала вдруг открывается вид на совершенно черный корабль с командой, состоящей из одних африканцев, На лицах сверкают только красные губы и белки глаз. Никогда до этого Руди не замечал, что у Куделька такие белые зубы.

- Ну и хорош же ты! - говорит он ему.

А Куделек ворочает белками, выпячивает губы и скачет по крышке люка словно одержимый, напевая при этом какую-то странную, никем никогда не слыханную песню на никому не ведомом языке.

Тут и Руди не выдерживает. Он достает в буфетной более или менее чистое полотенце и повязывает им голову.

Другое полотенце он запихивает себе под рубашку, а грязной скатертью обвязывает живот. Теперь около Куделька на люке пляшет Руди. Куделек подхватывает жестяную банку и принимается наяривать на ней какой-то сногсшибательный танец.

Ребята ведут себя так, будто они расшалились где-нибудь на лугу вместе со сверстниками. Постепенно собираются зрители: несколько свободных от вахты кочегаров, матросы, кок, его помощник, поваренок Пит и корабельный плотник Тетье. На трапе, ведущем к мостику, остановился буфетчик Вааль, а рядом с ним первый штурман.

Куделек и Руди вертятся в бешеном вихре и не подозревают, что боцман Иогансен, который вместе с матросами смывал грязь с палубы, все еще держит в руках брандспойт. Два матроса что-то нашептывают ему, на ухо.

Наконец-то ребята обратили внимание на "публику", но смущение их скоро проходит, и они с тем большим энтузиазмом продолжают свою пляску.

Вдруг боцман Иогансен окатывает их с ног до головы холодной водой. Ручьем стекает с мальчишек черная краска, и в конце концов на крышке люка остаются два худеньких, громко визжащих паренька, которые, словно перепуганные котята, спасаются в камбузе.

Все зрители, кроме двух матросов, стоявших рядом с боцманом, спрятались за выступом люка. Кок забежал за стойку, которая, к сожалению, не в состоянии скрыть его мощного брюха. За ящиком для спасательных поясов присел на корточки первый штурман, из гальюна выходит Ниманд и тут же с невероятной скоростью пытается улизнуть к себе в каюту. Официант человек необычайно осторожный, он никогда не забывает запереть свою каюту. Сейчас он не успел вытащить ключ из кармана и сразу же оказался мокрым до нитки.

- Перестаньте! - верещит он.

Матросы, словно дети, кричат от восторга, и Иогансен направляет струю на очередную жертву, Вдруг раздается строгий голос:

- Отставить баловство, боцман!

Мгновенно водворяется тишина. Все смотрят на капитанский мостик. Матросы медленно расходятся. Руди видит, как первый штурман, который только что громко смеялся, делает строгое лицо и отправляется восвояси. Капитан бледен, одежда на нем по сравнению со всеми остальными необыкновенно чиста. Молча взглянув еще раз на присутствующих, он открывает дверь своей каюты. Как только она захлопывается, все сразу начинают разговаривать громче, кое-кто даже смеется.

Вскоре после восхода солнца Руди впервые видит белые меловые скалы Дувра. Он то и дело выбегает на палубу и любуется ими. Впереди "Сенегала" и позади него виднеются большие и малые суда. И у английского, и у французского берегов поднимаются столбы дыма. Словно стайка уток, с правого борта показывается целый флот мелких рыболовных судов.

Воздух чист и необыкновенно ясен. Но вот наступил вечер. "Сенегал" прошел почти половину английского канала. На воду опускается белый занавес - туман. Корабль сбавляет ход до малого. Через определенные промежутки времени ревет сирена. Не успевает солнце где-то там, за густой пеленой тумана, уйти за горизонт, как сразу же наступает ночь. На мостике собрались капитан, первый штурман и второй штурман, только что вступивший на вахту. Они не отнимают от глаз бинокли. У фальшборта стоят несколько человек, которые тоже пытаются разглядеть проходящие мимо корабли. Сирены воют беспрестанно. Далеко по левому борту слышны звонки машинного телеграфа какого-то корабля, спускающего якорь. Медленно ухают поршни огромной машины. Кажется, что они устали и вотвот должны остановиться. На палубе все разговаривают почему-то шепотом. Уже в девятом часу заканчивает Руди свою работу за стойкой. Старший механик никак не уйдет из салона - все требует себе водки.

- Лучше бы о машине позаботился, старый пьяница! - ворчит буфетчик Вааль.

Долго ищет Руди Куделька и наконец находит его в офицерской душевой. Он стирает белье второго штурмана.

- Тоже мне пижон! А у самого шея грязная, - ворчит Куделек. - Во, гляди, какой воротничок засаленный!

Руди бежит в каюту, надевает курточку и отправляется на бак. А там уже стоит большой худой человек в спецовке. Руди видит только его смутные очертания. Молча юнга смотрит в темноту. Наклонившись над фальшбортом, он различает белесую полосу у носа корабля. Кажется, что туман можно потрогать руками, - такой он густой. Кругом кромешная тьма, и Руди слышит, как волны хлещут о борт и как где-то далеко внизу шумит море.

Холодно. Руди прячет руки глубоко в карманы. Долго он стоит так рядом с большим и худым человеком и вдруг вспоминает, что он даже не поздоровался.

- Здрасте! - бормочет он себе под нос.

Человек громко смеется, и тогда только Руди узнает боцмана Иогансена. "Наверное, он вахтенный!" - решает юнга и вдруг видит рядом с боцманом еще одну тень, совсем уж огромную! И он никак не может понять, кто это.

А боцман шепчется со своим соседом. Потом они оба начинают смеяться, как смеются только хорошие друзья. Руди подходит поближе к боцману, ему хочется с ним заговорить, но почему-то язык не поворачивается. И он молчит, прислушиваясь к ночным звукам. Огромный дядька, который стоит рядом с боцманом, время от времени называет корабли, проплывающие на опасно близком расстоянии.

Руди лишь в самый последний момент различает опознавательные огни. Какой-то огромный пароход вырастает вдруг в двадцати метрах от "Сенегала". Юнга даже вздрогнул, когда у него над головой взревела чужая сирена, вытаращил глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за правым бортом, но увидел только слабое мерцание красного огонька, медленно удаляющегося за кормой. Оттуда что-то кричат на незнакомом языке.

- О'кэй! - отвечает капитан с мостика.

- Танкер! - говорит боцман Иогансен Руди, не опуская бинокля.

Юнга пододвигается поближе к нему. По другую сторону стоит незнакомый матрос. Руди тихо улыбается.

- Там, спереди, в трех кабельтовых, - еще один. Кажется, здоровая посудина! - вдруг объявляет он. - Но она идет другим курсом, по огням видно.

- Молодец, - хвалит его Иогансен. - Сбегай к первому штурману и попроси у него бинокль.

- Бинокль? Для меня?..

- Ну да, если хочешь, конечно.

- Еще как! - И Руди со всех ног бросается на мостик.

- Скажи, что я тебя послал, - кричит ему Иогансен вдогонку.

Руди снова стоит на баке рядом с боцманом и матросом и таращит глаза в темноту. Постепенно его начинает пробирать озноб. Сыро и холодно. В десять часов боцман отправляет его спать. Руди забирается под одеяло, сворачивается калачиком и, хотя снаружи непрерывно воют сирены, вскоре засыпает.

И снится ему, что он вместе с отцом и многими другими людьми стоит на берегу Эльбы и вытаскивает из разбушевавшейся реки какие-то бревна, спасает скотину. Кругом кричат, вода подымается все выше и выше, вот она уже достигла ног Руди, - но он не в состоянии даже пошевельнуться. Вдруг все стихает, и слышен лишь рев проносящегося мимо потока. Он шумит, бурлит. Люди суетятся. Над рекой разносится крик ужаса. Руди словно окаменел. Ноги его погрузились в ледяную, цепкую грязь.

Вдруг он слышит голос своего отца. Он кричит все громче и громче и дергает Руди за рукав. Юнга просыпается.

- Не слышишь, что ли? - кричит на Руди Куделек, стоя рядом с койкой и тряся его за руку. - Скорее наверх: там что-то случилось!

Руди прислушивается. По железным плитам палубы бегают люди. На мостике тоже слышна какая-то возня.

Штуртрос громко елозит над кабиной. Корабль дрожит от бешеной работы винта.

- Выбрасывай кранцы! - кричат на палубе.

Должно быть, это боцман Иогансен. В мгновение ока Руди соскакивает с койки. Куделек открывает дверь и бросается наверх. Руди за ним.

Ночь. Сквозь туман виднеются желтые огни. Цепочка тусклых огней медленно приближается к "Сенегалу" и постепенно превращается в ряды иллюминаторов в борту огромного корабля, стеной надвигающегося на "Сенегал".

Расстояние между судами не больше десяти метров.

- Вот так махина! - говорит Руди Кудельку, но Куделька уже нет рядом с ним.

Руди подходит к самому борту. Чужой корабль надвигается все ближе, но движение его замедлилось. Расстояние между бортами - метра четыре, не больше. Нижний ряд светящихся иллюминаторов - примерно на уровне палубы "Сенегала". Во многих из них виднеются лица.

- Чего головы высовываете? Уберите скорее! - кричит матрос, и люди на другом корабле, как будто поняв его, спешно завинчивают иллюминаторы. Но за толстыми стеклами все еще виднеются лица. Среди них - женщины и дети.

Вода между бортами кораблей вздымается фонтанами, винт бешено крутится, чтобы оторвать "Сенегал" от колосса. Впереди Руди слышит, как на мостике кричат и ругаются.

- Полундра! Отойди от фальшборта! - слышится голос капитана.

Оба корабля плывут вплотную рядом, и, хотя ветра никакого нет, их покачивает на волнах, взбитых собственными винтами. Внезапно начинает реветь сирена "Сенегала".

Руди застыл, вцепившись в поручни, и с ужасом таращит глаза на ряд освещенных иллюминаторов. В одном из них он видит, как женщина пытается поскорее задернуть занавеску. Сам он отскакивает от борта, лишь когда палубные надстройки обоих кораблей с грохотом сталкиваются и ломаются. Кто-то хватает его за руку и отдергивает назад.

Он падает и только в этот момент понимает, что происходит вокруг. С ужасом он ждет, что вот-вот столкнутся оба корабля, он обхватывает голову руками, чтобы защитить ее от удара. Но корабли не сталкиваются, и паренек сльн шит лишь, как на палубу падают доски, стекло. Должно быть, разбита лоцманская рубка.

- Поосторожней, паренек! - говорит кто-то сзади.

Голос дрожит, человек задыхается, как будто он бежал к Руди. Страх внезапно сковывает юнгу, но он все же уверяет:

- Ничего, мне не страшно!

Человек отпускает его, и Руди замечает вдруг, что стоит на палубе в одних трусах. Ему делается сразу очень холодно.

- Теперь все в порядке! - успокаивает его человек и подходит к фальшборту. - Ступай-ка к себе в каюту!

- Что-нибудь случилось, боцман? - спрашивает с мостика первый штурман.

- Все в порядке! - отвечает боцман, и голос его звучит уже спокойно, как всегда.

Прежде чем отправиться к себе, Руди еще раз смотрит вслед чужому кораблю. Но теперь видна только корма.

Медленно удаляются несколько тусклых огоньков.

3

Еще ночью туман рассеялся. И, когда Руди на следующее утро взбегает по трапу на мостик, чтобы убрать в каютах первого штурмана и капитана, дует свежий нордвест, снова вздымаются пенящиеся валы, с грохотом ударяясь о стальные бока корабля. То и дело через левый борт на палубу залетают соленые брызги, но "Сенегал", грузно переваливаясь с боку на бок, движется вперед.

Руди любит убирать в каютах, особенно когда остается там один. Но сегодня первый штурман не на мостике и не на палубе, а сидит за письменным столом и заполняет какую-то ведомость. Руди громко приветствует его.

- Перестанешь ты когда-нибудь орать? У меня и так от твоего крика голова болит!

Руди осторожно ставит ведро с водой, щетку, совок на пол и подходит к койке.

- Опять ты с ведром воды приперся? Что я тебе, свинья, что ли? Без конца тут с водой возишься!

- Сегодня суббота, господин Pay.

- A y вас в Саксонии, что, только по субботам убирают?

Так начинается обычная ежедневная дуэль. Всякий раз, когда Руди убирает каюту "Первого", тот поддразнивает Руди. Сначала юнга очень обижался, но скоро понял, что штурман говорит все это не всерьез, и просто хочет пошутить с Генрихом. И "Генрих" за словом в карман не лезет. Когда он, припертый к стенке, уже не знает, как отвечать на нападки гамбуржца, он начинает хвастаться.

Он хвастается для того, чтобы защитить свою родину.

Сегодня он сперва молчит. Но, разглаживая одеяло, он напряженно думает. Нет, Руди больше не хочет только защищаться, как в первое время. Он собирается перейти в наступление, потому что чувствует: первый штурман шутку понимает.

- В Саксонии у нас каждый день убирают.

- Это потому, что вы такие грязнухи, что ли?

Этот ответ Руди надо сначала переварить. Но вот он уже нашелся:

- Да нет, не потому: вся грязная вода-то у нас стекает в Эльбу, а оттуда течет в Гамбург. И в Дрездене всю грязь выбрасывают в Эльбу. И в Ризе тоже. Ну, а в Гамбурге люди в этой грязи купаются.

- Ну и свиньи же вы! - ворчит "Первый".

Руди, улыбаясь, взбивает подушку.

- Какие же это мы свиньи? У нас-то Эльба еще чистая. Вы в Гамбурге такой чистой воды и не знаете.

Теперь очередь за штурманом молчать. Перо его скрипит, и Руди даже слышит, как он вздыхает. Юнга задергивает занавеску перед койкой, споласкивает умывальник, кстати всегда чистый.

- Да какая у вас там Эльба! - начинает немного спустя штурман. - Ручеек!

- А стоит нам перекрыть этот ручеек, и все корабли у вас в Гамбурге сядут на дно. Без нашей воды Гамбург был бы жалкой рыбачьей деревней.

- Ты что, хочешь, чтобы последнее слово всегда за тобой оставалось?

С минуту оба молчат. Штурман снова что-то пишет.

- Почему всегда? - говорит вдруг Руди.

Штурман перестает писать, открывает рот, но только откашливается и снова склоняется над ведомостью.

Каюта штурмана небольшая, и каждый сантиметр здесь использован разумно. Над койкой - книжная полка. Руди часто рассматривает корешки. Некоторые книги даже перелистывает. В маленький блокнот он выписал себе авторов и заглавия. Он вообще интересуется книжками. Своих книг у него мало, и за весь последний год он прочел только томик Карла Мая *.

Здесь, у штурмана, совсем другие книги. И имена авторов какие-то странные. Руди записал эти имена в блокнот на последней странице. Не там, где он делает всякие записи о продуктах или портах, в которые заходит "Сенегал".

Только где бы узнать, как эти имена правильно произносятся! Чарльз Диккенс, Эмиль Золя, Иван Тургенев, Редьярд Киплинг, Роберт Стивенсон, Джозеф Конрад, Джек Лондон.

Что же это все за книги такие? Руди так хочется прочитать их! Штурман же читал их. А "Первый" - настоящий штурман. Но Руди побаивается просить его об этом. Ему прежде всего хочется разузнать что-нибудь об этих писателях, а то еще штурман подумает, что саксонцы все такие глупые. Надо бы себе карманную энциклопедию завести.

Руди подливает воды в большой кувшин и в умывальник. При этом он должен широко расставлять ноги, так как качка порядочная. Но Руди уже привык к ней. Закончив все дела, он подходит к письменному столу и молча ждет.

- Тебе что?

- Можно мне теперь пол мыть?

Штурман резко отодвигает стул и смотрит на Руди. Руди замечает, что он в теплых домашних шлепанцах.

- Что я тебе сказал?

- Но ведь сегодня суббота, господин Pay.

* Автор приключенческих романов.

Штурман поднимает руку и кричит:

- Вон!

- Так точно, господин штурман! - Руди открывает дверь, но "Первый" уже вскочил:

- Всегда-то за тобой последнее слово!

- Совсем не всегда! - И Руди пулей вылетает из каюты.

- Молчать!

- Так точно! - кричит Руди и бросается к трапу.

Но по дороге еще раз оглядывается и вовремя успевает пригнуться. Над ним со свистом пролетает теплая домашняя туфля из верблюжьей шерсти и, ударившись о фальшборт, падает в воду. Руди слышит, как она шлепается внизу.

- Тю-тю! - поддразнивает он штурмана и мигом слетает по трапу вниз.

- Вонючий козел!

На этот раз Руди оставляет последнее слово за штурманом.

4

Зайдя в буфетную, Руди увидел стармеха. Тот стоял рядом с буфетчиком Ваалем и наливал в рюмку водку.

- С утра неплохо горло прополоскать! - сказал он буфетчику и опрокинул стопку в рот,

Шишковатый нос стармеха уже побагровел. Вытерев губы, он налил новую стопку.

Руди терпеть не может толстого механика. Из-за него часто приходится задерживаться в буфетной. Почти каждый вечер стармех в одиночестве сидит за столом в салоне и пьет голландский джин или виски. А Руди приходится ждать у стойки. В открытую дверь ему виден весь салон.

Сейчас Руди достает булочку, медленно жует и смотрит на толстого стармеха, живот которого так выпирает, что кажется, будто он проглотил футбольный мяч. Темно-синий китель весь в пятнах. Входит боцман Иогансен. Он принес буфетчику три новых оцинкованных ведра и целый ворох половых тряпок.

- Хватит, что ли, на первый раз, Фреди? - спрашивает он.

- Спасибо, боцман! Мочала бы мне еще! Пусть Генрих сходит с тобой в канатную.

Руди кивает. Рот у него забит булкой.

- А ну-ка, две кружки пива - для меня и для боцмана! приказывает стармех.

- Благодарю вас. Я с утра никогда не пью. Разве что после вахты. Тогда оно как-то вкусней.

- Боцман, я вас приглашаю! - Стармех встает и выпячивает толстое пузо.

- Очень благодарен, стармех, но я сейчас на вахте.

- Как же так? Вашу матросню я же не буду угощать, а вас я приглашаю со мной выпить.

Руди испуганно смотрит на стармеха, потом на Иогансена.

Тот улыбается.

- Премного благодарен, но мне, правда, некогда. Пойдем! - добавляет он, обращаясь к Руди.

Выходя, Руди слышит, как стармех кричит:

- Рюмку коньяку!

Стараясь не отставать от Иогансена, Руди все увеличивает шаг и думает: "Почему же боцман не выпил со стариком? Теперь стармех на него обозлится".

В канатной Иогансен выдает юнге пук мочалки и, когда Руди уже собирается уходить, спрашивает его:

- Генрих, кажется тебя на самом деле Руди зовут?

Юнга кивает.

- Так вот, Руди... - Боцман достает из кармана носовой платок, вытирает им рот, снова прячет его в карман и потом садится на свернутый канат. - Ну, иди, садись! - Руди не решается, и боцман Иогансен добавляет: - Да я тебя тут только спросить кое-что хочу. - Он пододвигает юнге небольшой ящик; Руди садится.

Некоторое время оба молчат. Иогансен набивает свою коротенькую трубочку табаком.

- Я давно уже хотел спросить... вам, что же, на палубе не разрешают работать? Правда, что тебя и твоего друга... Боцман умолкает.

- Куделька, - подсказывает Руди.

Иогансен улыбается и говорит:

- Так вот, правда, что тебя и твоего друга Куделька списали с "Пассата", будто вы бунтовщики?

- Бунтовщики? Нет, мы только больше не хотели заниматься у Медузы... у боцмана...

- Я знаю, о ком ты говоришь. - Иогансен большим пальцем уминает табак. - Расскажи, как оно все было!

И Руди рассказывает о последних днях на учебном корабле. Под конец он горячится и заканчивает словами:

- Только вот стали их потом по одному вызывать к капитану и этому, из гитлерюгенд и из Трудового фронта, ну они все и сдрейфили. Все, значит, зря было.

Боцман Иогансен посасывает трубочку и говорит, глядя прямо перед собой:

- Да, да, так оно и бывает - сдрейфили! - Потом, улыбнувшись, добавляет: - Но ты не прав! Не зря все это! Зря ничего не бывает. И не зря я там служил, и не зря меня оттуда списали. Да и не зря я сюда попал.

Руди молчит. Он не понимает боцмана и спрашивает:

- А ведь лучше было бы, если бы они не сдрейфили, верно?

- Что верно, то верно, - отвечает Иогансен, поднимаясь, - так оно и должно было бы быть. Ты думаешь, у нас, у взрослых, это подругому бывает? Все они трусят! Почти все. Но вот вы двое - вы не струсили. А потому-то это и не было зря.

Руди тоже встал. Пучок мочалки торчит у него из-под мышки. Ему хочется спросить боцмана кое о чем.

- Боцман Иогансен!

- Ну что? Думаешь это не так, как я говорю?

- Нет, так. Но ведь они у нас отняли членские билеты. Они выгнали нас из гитлерюгенд, а ведь я только... Обратно-то они нас примут?

- А тебе разве охота? - говорит Иогансен, закусив нижнюю губу.

Руди таращит на него глаза:

- Конечно. Что я, хуже других, что ли? И Куделек не хуже. Да мы ничего плохого и не сделали.

- Значит, тебе охота?

Руди видит, что лицо боцмана вдруг изменилось, будто на него упала какая-то тень.

- То-то и оно, - бормочет боцман и неспеша запирает шкафчик.

А Руди поднимается на палубу и относит мочало в буфетную. Но небольшой пучок он прячет в карман, затем достает все, что нужно для чистки, и принимается наводить блеск на все медные части в салоне: на иллюминаторы, пороги, ручки дверей, абажуры. При такой работе хорошо думать - заняты ведь только руки.

"А тебе разве охота?"... Вопроса этого Руди не понимает. Да и как ему понять его, не зная Иогансена. Он ведь знаком с ним только по учебному кораблю. Что ж, боцман не кричал, как Глотка, не издевался над ними, как Медуза с его омерзительной улыбкой. Правда, боцман Иогансен и не сдрейфил, как остальные. Он ведь пошел к капитану, когда было это дело с портфелем. А в грозу спас тонувшего человека. И еще раз пошел к капитану - из-за Эрвина...

Да, боцман Иогансен - настоящий моряк!

И все же Руди не знает Иогансена. Не знает он, что, когда Иогансену было двенадцать лет, он избил кучера, издевавшегося над своей лошадью. Не знает он, что новобранец Иогансен в лицо обозвал унтер-офицера, гонявшего их по казарменному двору, живодером. Не знает он, что в 1918 году, в дни ноябрьского восстания матросов в Киле, ефрейтор Иогансен стоял перед ненавистным обер-лейтенантом и так и не нашел в себе сил выстрелить в него - ведь тот был безоружен.

Не знает он, что матрос первой статьи Иогансен после войны сбежал в американском порту Балтимора на берег искать счастья на "обетованной" земле. Не знает, что Иогансен во время инфляции снова оказался в Гамбурге, потому что по ту сторону океана он не научился "делать доллары" и чуть не стал бродягой. Что в Гамбурге он поступил на верфи "Блом и Фосс" и что там нашел своих настоящих друзей, которые стали называть его "товарищ Иогансен". Не знает Руди, что двое таких товарищей погибли в большом лагере с прожекторами, высокими сторожевыми башнями, огромными собаками и охранниками в черных мундирах, давно уже потерявшими человеческий облик. Не знает юнга: боцман Иогансен только потому не погиб в одном из таких страшных лагерей за колючей проволокой, что товарищи, несмотря на муки и пытки, не выдали его. Не знает юнга, что рослому боцману всегда грозит опасность, потому что он и среди команды "Сенегала" ищет таких людей, которые могли бы стать настоящими товарищами. Не знает Руди, что боцман Иогансен никогда не перестанет думать и действовать!

А что знает юнга о боцмане, если он всего этого не знает? И как ему тогда понять вопрос боцмана Иогансена?

Вечером Руди спрашивает своего приятеля:

- А ты хочешь снова в гитлерюгенд?

Куделек сидит за столом и читает. Услышав вопрос, он резко вскидывает голову и говорит:

- Да они у нас только билеты отняли. Вот вернемся из плавания, нам их и вернут.

- Ну, а если они тебя там спросят, признаешь ли ты свою ошибку, раскаиваешься ли в том, что ты затеял на "Пассате"?

Куделек листает книгу.

- Да они и не знают, как оно было на самом деле. Медуза им все наврал. Мне они и сказать-то ничего не дали,

- Видишь, и мне не дали. А когда мы вернемся, ты что, думаешь, дадут они нам говорить?

Куделек встает и захлопывает книгу.

- Вот дьявол! - ругается он. - Да мы же ничего плохого не сделали!

Долго оба молчат. Затем Куделек, глядя на своего друга, говорит:

- Ничего, как-нибудь обойдется!

III

Шторм в Бискайском заливе. - Куделек попадает в беду. - Руди

остается один. - Удивительный подарок.

1

Вот он каков, настоящий шторм! Именно о таком Руди мечтал с той поры, когда отец рассказал ему о мысе Горн.

Сколько читал о штормах Руди, сколько раз ночью стоял во сне за штурвалом парусного корабля и слышал, как воет ветер в реях. Но все его мечты, все его представления оказались ничем по сравнению с действительностью.

С утра Руди забрался в кубрик и оттуда выглядывает через маленький иллюминатор на палубу. Он стоит по щиколотку в воде, которая переливается по всему полу. Фите, матросский старшина, тот самый, что в тумане стоял рядом с Иогансеном, дал Руди свои огромные сапоги. Две ноги юнги свободно влезают в один такой сапог, ведь Фите - великан. Но зато они не промокают. Клаус Прютинг - маленький черноволосый матрос подарил Руди две пары шерстяных носков и сказал при этом: "Правда, они дырявые, но, если надеть сразу обе пары, дырок не видно будет". А Фите, вручая Руди сапоги, сказал: "Все равно они мне малы". Сейчас Фите стоит рядом, набросил Руди на плечи одеяло и объясняет: - Первый шторм всегда самый страшный. Ну что, тепло так?

Руди кивает:

- А вы сами не простудитесь?

Фите смеется в ответ:

- У меня за двадцать лет ни разу и насморка-то не было - я к сырости привык. Но если ты мне хоть раз скажешь "вы", то я тебя так вздую, что тебе сразу жарко станет. - И он дает Руди понюхать свой огромный кулачище.

Руди краснеет.

- Нет, лучше не надо, Фите! - просит он тихо.

Широкоплечий матрос хохочет от всей души.

В матросском кубрике собралась почти вся команда.

Многие лежат на койке, кое-кто спит. Этого уж Руди никак не может понять. Качка такая сильная, что он еле удерживается на ногах. Руди хорошо чувствует, когда корабль поднимается на волну, потом на минуту как бы замирает...

Руди быстро хватается за что-нибудь: сейчас нос корабля ринется вниз, в пропасть между волнами, а та, первая волна, уйдет под ним за корму. С грохотом волна за волной ударяются о борт, перекатываются через палубу, налетев на надстройки, разлетаются на тысячи брызг. Люки, лебедки - все исчезает под водой, и, только когда корабль вновь взбирается на огромную водяную гору, вода двумя мощными потоками несется через боковые проходы к корме и выливается за борт. От мостика к носу протянуты штормовые лееры, но уже с десяти утра никто не осмеливается перейти сюда. Скоро наступит вечер. Нос отрезан водой от командного мостика.

С утра, еще в начале седьмого, в буфетную зашел кок.

Руди как раз кипятил воду. Одной рукой он ухватился за столик, другой придерживал примус, чтобы тот не упал.

Вааль забрался в угол между холодильником и стенкой.

Обеими руками он держал кофейник, обернутый в полотенце.

- Ну, Фреди, как дела? А ты, Генрих? Ты чем тут занят? Такого ветерка у вас в Саксонии небось не бывает? - шутит кок.

Руди не отвечает ему: вот-вот должна закипеть вода, и он лихорадочно соображает, как лучше всего перелить ее в кофейник. Буфетчик грозился убить Руди на месте, если юнга брызнет ему на руки кипятком.

- Впять тридцать прошли горло канала, - говорит буфетчик коку.

- Ну, тогда скоро начнется. Вот и все, что мне надо было знать. А ты, Генрих, держись: твой предшественник мне в Бискайском всю плиту заблевал. Я пошел.

В Антверпене все в последний раз сидели вместе в салоне: капитан, первый штурман и стармех. С тех пор в салон заходил один стармех. Капитан и штурман вечно торчат на мостике, и Руди приказано приносить им туда еду.

И Руди таскал им обычно крепкий кофе и бутерброды. Но сколько же это может продолжаться?

Когда Руди сегодня в первый раз вышел на палубу, ветер чуть не сбил его с ног. Он дул так сильно, что вздохнуть не давал. Но Руди, согнувшись в три погибели, побыстрее перебежал палубу и влетел на мостик. Там оказались капитан, первый штурман и Тюте, бледный второй штурман. Тюте тут же пошел в штурманскую рубку и что-то там все измерял циркулем. Руди видел, как он, сдвинув фуражку, чесал затылок.

Рулевой не сводил глаз с компаса и все время поворачивал штурвал. Трудно было вести корабль точно по курсу.

Потом Руди послали за кофе для капитана. Но на первой площадке он все же остановился и посмотрел за борт.

Ветер трепал волосы. Небо было серое, над морем низко ползли клочки туч. А впереди один за другим накатом шли валы. Они походили на огромные черные стены с белой каемкой наверху и поднимались все выше и выше, потом вдруг с грохотом обрушивались и разлетались брызгами, словно белый снег по черной воде. И уже следующая волна гасила их. Руди казалось, что вода течет вверх, в гору. Постепенно на гребне этой горы собиралось все больше пены, но очередной шквал вдруг сбивал ее.

Руди стоял, вцепившись в железные поручни. В лицо хлестал ледяной ветер. Стало очень холодно. Валы шли на корабль косо, по левому борту. "Сенегал" с трудом поднимал нос, пробивал вздымающуюся водяную стену, отряхи вался, словно намокший зверь, и бросался вниз, в пропасть водяными горами. Порою нос уходил под воду, а корма вылезала вверх. Винт с грохотом вращался в воздухе, и Руди чудилось, что весь корабль стонет. Волны захлестывали бак и мидльдек. Ветер выл вокруг мачт, словно бритвой срезая дым над трубой.

На палубе почти никого не оставалось. Только Иогансен и два матроса закрепляли спасательные лодки. Все трое были в штормовых куртках и зюйдвестках. Руди, увидев боцмана, не зная даже сам почему, быстро побежал вниз...

2

В буфетной Вааль ругался на чем свет стоит: из-за большой качки без конца билась посуда. Казалось, будто здесь готовились к свадьбе. Руди перескочил через осколки и достал совок и метлу.

После завтрака они вместе с Кудельком отнесли матросам и кочегарам в кубрик кофе, хлеб, масло, колбасу и повидло. Дедель - юнга кочегаров - один не управился, а палубный юнга Билле лежал на койке с высокой температурой. Два раза ребята бегали из буфетной на бак, и все сходило благополучно. Перед тем как броситься вперед, Руди всегда пережидал, пока пройдут самые большие волны, и брал старт в тот момент, когда палуба поднималась вверх, но в третий раз он вдруг поскользнулся и упал в воду, ринувшуюся ему навстречу. Руди выронил ведерко с повидлом. Чтобы поймать его, он даже отпустил леер, но ведерка уже и след простыл. Вскочив, Руди мельком взглянул в сторону моря и, ни о чем не думая, со всех ног бросился вперед. Когда новая волна обрушилась на палубу, Руди уже держался за ручку двери. Вода залила бак. Руди сразу промок до нитки и чуть не захлебнулся. Он нерешительно посмотрел назад. На выкрашенном в белую краску мостике виднелось огромное лиловое пятно. Руди вспомнил, что в ведерке было его любимое малиновое повидло. Нет, ему во что бы то ни стало надо вернуться и притащить новое ведерко! Но в этот момент нос корабля ухнул куда-то вниз и с грохотом погрузился в пучину. Руди, вцепившись обеими руками в дверную ручку, пригнулся. "Вот пройдет эта волна, и побегу. Всего-то сорок метров, не больше!" - подумал он. Когда вода сбежала с палубы, пятна на белом мостике уже не было видно. Руди как раз хотел броситься назад, но палуба снова оказалась под водой. Вся храбрость Руди, о которой он грезил в спокойные солнечные дни, куда-то исчезла, он весь дрожал, сразу превратившись в маленького мальчика, затерянного среди чудовищного грохота и воя. В этот момент кто-то изнутри открыл дверь, и чья-то огромная лапища схватила его и втащила в кубрик.

Руди услышал голос Фите:

- Нечего тебе там бегать! Да и вода чересчур холодна для купанья!

Море кипит. Оно бело от пены. Почти без перерыва обрушиваются на палубу волны. Некоторое время Руди поджидал Куделька и в то же время хотел, чтобы приятель сюда не приходил. Начало смеркаться. Лишь далеко на западе чуть светлеют серые тучи. Там где-то прячется солнце.

Фите велел Руди прилечь. Но Руди, не отрываясь, смотрит через иллюминатор на палубу. Время от времени Фите подходит к нему:

- Пора бы в дрейф лечь.

- Что-то не похоже, чтобы Старик любил дрейфовать! замечает толстый Иохен. Он четыре года плавает на "Сенегале" и после каждого рейса все собирается списаться.

- У Мевеса - ну, того, что плавал с нами в тридцать пятом, - так под Капштадтом...

- Брось болтать про своего Мевеса! - прерывает его Клаус Прютинг. - Я уже знаю, какой у него номер воротничка...

- Да что ты понимаешь-то? Чего лезешь?

- Наш капитан свое дело знает! - вставляет Холлер, низенький матрос с необыкновенно широкими бедрами.

- Не тебе советовать капитану, когда ложиться в дрейф!

Но никто ему не отвечает. Руди на своем посту внезапно вздрагивает: в правом проходе под мостиком виднеется маленькая фигурка. В одной руке у нее судки, а другой она тянется к лееру.

- Куделек! - шепчет Руди, потрясенный, и подзывает к себе Фите.

- Да куда ты лезешь! - кричит Фите, как будто Куделек может услышать его. Он открывает дверь, собираясь позвать юнгу, но Куделек видит только поднятую руку и бросается через палубу к матросу.

Руди точно прилип к иллюминатору. Он держит дверь чуть-чуть приоткрытой, чтобы как можно скорее втащить Куделька в кубрик. Позади него стоит Фите, еще дальше Клаус Прютинг, за ними толстый Иохен и еще два матроса, поднявшиеся с коек.

"Нет, Куделек идет слишком медленно, - думает Руди. Неужто он не знает..." И Руди кажется, что корабль остановился. Куделек проделал уже примерно половину пути.

- Да что он, с ума сошел, что ли! - выкрикивает Фите и рывком открывает дверь.

В этот момент нос корабля рушится вниз.

- А-а-а! - кричит Руди и закрывает глаза.

Когда он их снова открывает, вся палуба кипит, залитая пенистой водой. В открытую дверь врывается ветер. Фите по пояс в воде, загребая руками, продвигается к мостику.

Медленно, очень медленно нос корабля начинает подниматься, Вода уходит к корме. Но где же Куделек?.. Руди срывает с себя сапоги, выхватывает из шкафчика лотовый конец и выскакивает на палубу. Фите стоит по пояс в воде, как в бурлящей горной речке. Мимо него, приплясывая, проплывает белый судок.

- Фите! - кричит Руди, бросаясь вперед.

Между лебедкой и люком лежит Куделек. Фите наклоняется к нему. Корабль снова лезет на водяную гору.

- Держись крепче! - приказывает Фите.

Прижавшись к стенке люка, Руди хратается за лебедку.

Куделек пытается встать, стонет. Руди делает еще один прыжок и оказывается совсем рядом с Куделькой. Налетает очередная волна. Руди с концом в руке придерживает друга и в то же время держится за лебедку. Когда отступает волна, он вместе с Фите вытаскивает Куделька на палубу и обвязывает его концом под мышками. Снова налетает волна, но уже не такая страшная, и они вдвоем перетаскивают Куделька в матросский кубрик. Левая нога юнги безжизненно болтается. Куделек кричит.

Но вот Руди уже устроился на койке рядом с другом.

Фите накладывает шину на сломанную ногу. Проходит немного времени, и качка начинает ослабевать. Наконец-то капитан решил лечь в дрейф.

- Я что говорил? - обращается Фите к Холлеру.

Тот тоже слез со своей койки.

- А я тебе что - капитан?

У Куделька стоят слезы в глазах, но он не плачет. Руди и толстый Иохен снимают с него всю одежду. Брюки Фите разрезал ножом. Матросы подносят одеяла со своих коек.

- Руди... В судках ведь молочный суп был... - с трудом произносит Куделек. - Знаешь, сладкий какой!..

Руди улыбается.

- Я тебе сделаю бутерброд, - говорит он. - У нас сегодня масло есть. Много масла.

3

Темнеет. Словно развевающийся по ветру плащ, на бурное море опускается ночь.

На небе жаркое, ослепительное солнце. "Сенегал" только что покинул Лиссабонский порт. Море гладкое - будто масло разлито по нему. Перед носом корабля ныряют, играя друг с дружкой, дельфины; когда их отливающие металлом тела исчезают, вверх поднимаются серебряные струйки воды.

Руди стоит на баке и смотрит вперед. Хотя он и прикрыл глаза рукой, они болят от этой ослепляющей белизны.

Корабль идет на юг, туда, где сейчас над морем стоит солнце. Руди никак не может понять, что произошло: опять лето!

Когда корабль лег в дрейф, Руди забрался на чью-то койку и проспал шестнадцать часов. День был серый и холодный. Ветер почти утих. А на следующее утро первое, что Руди увидел, было яркое солнце. "Сенегал" подходил к высокому белому берегу. После полудня они уже поднимались по синеводному Тахо, и только возле отмелей, под самым Лиссабоном, корабль снова начало немного качать.

В камбузе на пол съехала большая кастрюля с горячим супомКалле зазевался, играя с котом. За отмелями река стала опять широкой, как большое озеро. На холмах вокруг раскинулся огромный город. В море выходили весело раскрашенные рыбачьи шхуны. На рейдах виднелось множество кораблей.

Да, все это было чудом! "Сенегал" попал из холодной бурной осени прямо в лето! И те дни, когда над каналом висел туман, а в Бискайском заливе ревела буря, отошли куда-то далекодалеко. Но ни солнце, ни огромное синее море не радуют Руди. Он остался один. Куделька в Лиссабоне отправили в больницу. Когда его перенесли на катер, Руди еще раз подошел к нему. Он даже сам не знал, чего он, собственно говоря, стеснялся - ведь Куделек был его другом. Куделек только сказал:

- Вот беда-то! Так и не поплаваем мы с тобой вместе!

- Главное, чтоб нога поскорее выздоровела. В январе мы снова в Гамбург придем! - обнадежил его Руди. - Я дождусь тебя, и мы вместе снова наймемся на какое-нибудь судно.

- Ну, бывай здоров, Руди! И передавай привет!

- Кому это?

- Неграм, конечно!

Палубные плиты нагрелись. Тихо на баке. Только далеко внизу шумит вода, прыгают дельфины, воздух дрожит над трубой. Из нее поднимается беловатый дымок и тихо плывет к корме. На Руди короткие штаны и майка.

Один день похож на другой. В шесть часов буфетчик будит Руди. Надо быстро одеться и умыться и затем прежде всего вычистить ботинки капитана, потом первого штурмана и стармеха. Раньше-то у люка Куделек всегда вместе с Руди чистил обувь.

После завтрака нужно убирать в каютах. Охотнее всего Руди наводит порядок у первого штурмана. Перебранка с господином Pay становится день ото дня веселее и горячее.

Капитана Руди редко застает в каюте, а если и застает, то тот, увидев юнгу, выходит на палубу. Кажется, капитан доволен уборкой. Только один раз он поймал Руди: достал из ящика письменного стола маленькую кисточку и показал, что пыль не всюду вытерта. С тех пор Руди во время уборки капитанской каюты пользуется рисовальной кисточкой.

Но это отнимает много времени, а нужно еще убрать и ванную, и уборную капитана, и, кроме того, каюту стармеха.

А там сам черт ногу сломает! Стармех почти всегда пьян и до безобразия неряшлив. До обеда Руди надо еще и многое другое сделать: надраить до блеска медь, принести продукты из кладовой, уложить пустые бутылки в ящик, подмести салон, убрать в буфетной - и сколько раз за это время Руди вытрет пот со лба!

В час дня в салоне подают обед. К половине третьего Руди управляется с мытьем посуды. До трех у него обеденный перерыв. А там уже нужно нести по каютам кофе, печенье и кекс. А потом опять драить медь и мыть посуду.

В половине седьмого ужин и в восемь, а чаще всего в половине девятого кончается рабочий день Руди. Обычно он еще немного постоит в буфетной, выпьет стакан лимонада, прислушиваясь к разговорам взрослых, которые потягивают пиво в салоне. Как хорошо было с Кудельком! Сколько веселья, шуток, смеха! Э-эх, Куделек, Куделек!

Что ж теперь делать Руди одному? Нахального Ниманда он терпеть не может. С помощником повара Калле говорить не о чем - скучнее человека на земле не сыщешь, У поваренка Пита свои друзья среди кочегаров, а те очень много пьют. Ну кто же еще? Боцман Иогансен? Руди хотелось бы опять поговорить с ним, но он не решается после того странного вопроса боцмана. Почему он так спросил?

Что он хотел этим сказать? Боцман сам тоже ничего не говорит. Он только здоровается с пареньком.

И Руди все чаще и чаще засиживается в матросском кубрике. Там и Фите, там и Клаус Прютинг, и много других матросов. Если хочешь стать матросом - значит, ты должен быть вместе с матросами.

Сидят они там за длинным столом. Лампа светит тускло.

Фите выставил на стол три свечки. Ему нужно много света: он мастерит модель корабля. Рядом с ним черноволосый, узкоплечий Клаус Прютинг, затем Тетье - корабельный плотник, боцман Иогансен, вечно ворчащий матрос Ян Рикмерс и д'Юрвиль - белокожий, с тонкой женской шеей, рыжеволосый, весь в веснушках Пит Нейгауз и Билле - корабельный юнга. Холлер на вахте в штурвальной, а Иохен - на баке, он - "вперед смотрящий". Даже здесь, в кубрике, слышны его шаги. Из матросского гальюна доносится песня, которую кто-то поет нежным бархатным голосом. Может быть, это Дедель - юнга у кочегаров. В соседнем кочегарском кубрике кто-то ругается. Матросы и кочегары редко бывают вместе. На большинстве кораблей их разделяет вражда между палубой и трюмом. Вражда эта существует с тех пор, как появились пароходы, ...Матросы много рассказали друг другу, спели много песен и просидели так почти до полуночи. Руди вышел на палубу постоять у фальшборта, подышать свежим воздухом. Ночь теплая. Спать еще не хочется. Он смотрит на небо, усеянное звездами, и большими и малыми. Но таких больших, как здесь, Руди еще никогда не видел. И какието незнакомые звезды появились на небосклоне, и каждую ночь из-за горизонта на юге выплывают все новые и новые.

Большая Медведица передвинулась на север, и чем дальше корабль уходит на юг, тем ниже она спускается.

И Руди вспоминает Эльбу, мать, думает об отце, о старой шхуне с залатанным парусом, и снова - о своем друге Кудельке. Но стоит ему только закрыть глаза, как перед ним вырастает маленькая лодка, белый парус над ней и девушка. Ну почему он никак не может вспомнить ее лицо?

Вдруг Руди испуганно вздрагивает. Рядом с ним стоит боцман Иогансен.

Еще не спишь? - спрашивает он.

- Уж очень хорошо тут, наверху.

Боцман облокачивается рядом с Руди и тоже смотрит на искрящуюся воду.

- Нравится здесь?

- Еще как! Только вот Куделька больше нет.

- Я слышал, что это ты его тогда спас?

- Нет, Фите первый выбежал. А я уж за ним.

- Но у Фите ведь ничего не было с собой, а ты лот прихватил.

Руди не знает, что отвечать. Немного спустя он чувствует, что Иогансен положил ему руку на плечо.

- Знаешь что, - говорит он, - приходи завтра ко мне в каюту. У меня есть для тебя кое-что... из Африки! Ну, а теперь отправляйся-ка спать!

И Руди, стараясь шагать в ногу с рослым боцманом, идет к себе в каюту.

4

Каюта боцмана находится, на бот-деке, недалеко от огромной дымовой трубы. В ней жарко, и добела выскобленный деревянный пол испещрен черными точечками копоти. Дверь затянута марлей. Руди видит, что боцман сидит за маленьким столиком и читает. Заметив его, Иогансен откладывает в сторону карандаш, которым он что-то подчеркивал в книге и делал пометки на полях, поднимается, поправляет ладонью темные волосы и подает Руди руку.

- Есть у тебя свободное время?

- До трех, - отвечает Руди. - А потом нужно кофе по каютам разносить. Я уж сегодня всю посуду поскорей перемыл.

Боцман отодвигает в сторону занавеску, прикрывающую одну из коек и достает оттуда ярко раскрашенный ящик.

Руди оглядывается: перед иллюминаторами тоже висят занавески. Столик застлан скатертью. На маленькой полочке стоят книги. Но прочитать отсюда названия Руди не удается.

Гейн Иогансен ставит ящик на стол и пододвигает Руди стул.

- Плотник сейчас на баке, так что ты можешь спокойно посидеть со мной.

Через иллюминаторы Руди видит, как из маленькой трубы рядом с большой дымовой выпускают пар. Через марлю, прикрывающую дверь, проникают мелкие капли воды.

- Будто дождь моросит, - говорит Руди.

Боцман улыбается, открывает ящик и достает из него нож с очень странной резной рукояткой.

- Это крис - малайский кинжал.

Руди с видом знатока пробует лезвие и разочарованно замечает:

- Не острый совсем!

- Я его нарочно притупил немного, чтоб беды не случилось. А когда он ко мне попал, им бриться можно было.

Руди нюхает рукоятку.

- На Суматре это было, - добавляет Иогансен. - А вот это - из Торресова пролива. - И боцман показывает Руди коралл.

- Будто веточка! - Глаза Руди светятся, когда он смотрит на коралл. - Вы сами его со дна достали, да?

Боцман Иогансен смеется:

- Нет, мне его малаец один подарил.

Боцман вынимает из коробки целую горсть ракушек и камней, переливающихся разными цветами. Руди так растерялся, что даже не знает, с чего ему начать. В руках у него огромный зуб.

- Это акулий, да? - спрашивает он.

- У-гу! Но таких у нее в пасти не перечесть, да еще в несколько рядов. До чего же гнусная тварь!

Руди спрашивает и спрашивает. Хочется знать все. От волнения делается жарко. Как здорово было бы забрать к себе в каюту все эти прекрасные вещи! Эх, нет сейчас здесь Куделька!

С мостика доносятся удары склянок. Руди прислушивается. Два двойных удара и еще удар.

- Полчаса у тебя есть еще, - говорит Иогансен. - Вот у меня еще кое-что, позанятнее!

Боцман прячет все чудеса, затем достает из ящика стола коробку от сигар и медленно открывает ее. Там лежит что-то завернутое в папиросную бумагу. Руди сгорает от любопытства. Ему так хочется помочь боцману поскорее развернуть диковинку. Вот наконец боцман торжественно вынимает из коробки маленькую лодку и бережно кладет ее Руди на ладонь.

- О-ох! - стонет юнга, рассматривая крохотную лодочку, вырезанную из цельного куска слоновой кости. В ней стоят восемнадцать гребцов, и у каждого по веслу в руках.

А на корме виден во весь рост человек с копьем.

- Три года назад мы стояли в Буба. Это был мой последний рейс в Африку. Я плавал тогда на "Габоне". Буба находится в португальской Гвинее. Вот здесь! - И боцман Иогансен показывает точку на карте Африки, которую он разложил на столе. Стоя позади юнги, он наклоняется над ним. - Вот здесь, на западном побережье, между 11 и 12 градусами северной широты, где мой палец, - это острова Бисагуш. Там мы высадили экспедицию. О тамошнем местном населении мало что известно.

Руди рассматривает маленькие островки у Африканского побережья, и в воображении его возникают удивительные картины: горят костры, какие-то люди в масках ударяют в огромные барабаны.

- Ну, так вот, - продолжает тем временем боцман, - каждый день к нам подплывали африканцы на долбленках. Они привозили фрукты и просили за них табак, хлеб, сахар и - главное - соль. Соли там мало. И у одного из них не было ничего, кроме вот этой долбленочки, завернутой в старую тряпочку. Надо сказать, что почти все негры там занимаются резьбой.

Руди снова смотрит на лодочку. Какая это тонкая работа! Даже пальцы гребцов намечены. А копье у человека на корме тоньше иголки!

- Он за нее денег просил - десять шиллингов. Это шесть марок. - Иогансен перехватывает удивленный взгляд Руди. Да, да, шесть марок. Буфетчик хотел дать ему бутылку водки. Водка ведь на корабле дешевая. А плотник предложил три пачки табаку. У всех тогда аппетит разгорелся на эту лодочку, но денег ни у кого уже не было. Я тоже стоял на палубе. Но у меня в кармане была бумажка в фунт стерлингов. Мне тоже очень хотелось приобрести лодочку, но негр ведь не мог дать мне сдачи.

- А как же она у вас все-таки очутилась?

- Погоди, не торопись! Вышел и наш капитан. Он всегда ругался, когда африканцы приставали к нашему борту, но, увидев резную лодчонку, тоже захотел ее приобрести.

Очевидно, десять шиллингов показалось ему много, и он предложил тоже водки. Но негру нужны были деньги. "Тен силлинг!" - все кричал он. Тогда наш Старик предложил сначала пять и постепенно дошел до восьми, но негр все не соглашался и все кричал: "Тен силлинг". На палубе собралась почти вся команда; негры на соседних лодках кричали, поддерживая своего товарища. Старик наш покраснел - уж очень он злился, что негр не сбавляет цену. Деньги-то у Старика были. Ему ведь от пароходства сверх зарплаты три марки в день положено на представительство, вернее сказать - на пропой. Два дня - вот и лодочка. Тут меня зло разобрало. Я помахал негру и бросил ему вниз конец. К нему-то он и привязал сверточек. А я взял кусок шлака, завернул свой фунт вместе с ним в бумагу и бросил прямо в долбленку. Ну, когда я поднял эту лодочку, Старик чуть с ума не сошел от зависти. А негр долго еще махал кредиткой и чуть не плясал в своей лодке от радости.

Все на меня напали за то, что я, мол, слишком много ему дал. Но на следующий день первым ко мне пришел Старик и предложил за диковинку фунт стерлингов и пять пачек табаку. Ну, а так как я ему лодочку не уступил и у всех на глазах нос ему утер, мне и пришлось в Гамбурге списаться. Вот как мне досталась эта долбленочка. Хороша, а?

Руди соглашается и спрашивает:

- А вы видели еще раз этого негра?

- Да, на следующий день он привез мне целую ветку бананов. За ним появились три или четыре его товарища. Они предлагали мне всевозможные резные безделушки из слоновой кости и из черного дерева.

- А мы туда тоже зайдем?

Иогансен качает головой.

- Туда корабли редко заходят. Да вроде и незачем. Жители там уж больно бедные.

- И так здорово вырезать умеют?

- Да, но это как-то мало связано одно с другим, - говорит Иогансен улыбаясь и добавляет: - Когда-нибудь ты это поймешь.

Руди не отрывает глаз от крохотной лодчонки, пробует вынуть из нее фигурки, но, оказывается, все они вместе с лодкой вырезаны из одного куска. Боцман пододвигает к нему коробку.

- Сейчас склянки пробьют! Упакуй лодочку хорошенько и следи, чтобы она во время качки не упала.

Юнга, широко раскрыв глаза, смотрит на боцмана. Потом осторожно заворачивает долбленку в папиросную бумагу.

- Я ведь ее не купил бы, - поясняет боцман. - Мне только наказать Старика за скупость хотелось. Здорово он меня разозлил. Вот я и взял ее.

- Но ведь...

- Бери, бери!.. Я тебе ее дарю.

Руди не в состоянии даже спасибо сказать. Он так и уставился на коробку у себя в руках.

- Будет у тебя время, заходи ко мне!

Руди кивает:

- Какая красивая!

На мосту бьют склянки.

- Ну, беги, не опаздывай!

Руди бережно относит драгоценный подарок к себе в каюту.

IV

Встреча в Санта-Крус. - Бегство из ночи. - Новый друг.

"Заяц" на борту.

1

После обеда Руди сидит у себя и записывает в большую черную тетрадку, недавно купленную у буфетчика.

"...Время летит очень быстро. Неделю назад мы вышли из Лиссабона, а мне кажется, будто с тех пор уже месяц прошел. Друга у меня так и нет. Хочется снова пойти к боцману Иогансену. Он мне такую красивую лодочку подарил!. Сегодня вечером я пойду на берег. До десяти меня буфетчик отпустил... Чтото теперь Крошка делает? Может, Францу написать? Он бы письмо передал Улле, а та передала бы его Крошке. Но Франц обязательно прочтет письмо. А может, на "Пассате" есть письмо для меня, да никто его мне не пересылает? Если бы Крошка только знала... Пора кончать. Буфетчик зовет меня. Мне надо поскорее разнести кофе по каютам, а потом и на берег".

В начале четвертого Руди покидает корабль. На нем белая рубашка и белые брюки. Тропический шлем он так натер мелом, что тот кажется новым. Только вот белых туфель у Руди нет, а его тяжелые черные ботинки совсем не пбдходят к такому костюму.

Носков он не надел. Никто в такую жару носков не носит. Все ходят в легких парусиновых туфлях. И Руди себе скоро такие купит... как только получит жалованье. Сейчас в кармане всего десять пезет, и с ними не разгуляешься.

А вчера несколько матросов принесли из города маленькие деревянные клетки с канарейками. Весь корабль сразу запел. Пит после долгих препирательств купил у какого-то торговца кимоно из черного шелка с огромными яркими цветами и собирается подарить его своей подружке. Руди, конечно, задумался на этот счет, но за десять пезет такого не добудешь. И потом, ведь Крошка еще не взрослая женщина. Сестре подошло бы, но ради сестры не стоит входить в такие расходы. А вот канареечку, да еще с Канарских островов!.. Ее бы домой привезти! Когда Руди снова уйдет в рейс, все будут о нем вспоминать...

Весь мол усыпан кристалликами соли. Широкими шагами юнга направляется в город. Слева набегают волны и разбиваются о камни, а справа - порт, похожий на тихое озеро. Возле буя покачивается маленькая шхуна, на ней сидит человек, чинит парус и напевает. Песня его далеко разносится вокруг. А так кажется, будто за молом все спит.

Вдали виднеется горная гряда. Ниже - белый город, и там собираются грозовые тучи. От них уже падают темные тени на склоны гор, а здесь, над головой Руди, небо такое синее, как васильки на родине. Дома все выкрашены в белую краску и так и сверкают в лучах ослепительного солнца, а небоскреб в порту отражается в воде, как огромная блестящая лента. Целых двадцать минут шагает Руди по молу и наконец добирается до первой широкой улицы, обсаженной шумящими пальмами. Красиво здесь! По обеим сторонам бегут газоны, под деревьями стоят скамеечки, а за низенькими заборами виднеются клумбы с желтыми, красными и белыми цветами. Тихо.

Но с одной из улиц доносятся крики. Руди спешит в ту сторону и вдруг видит высокого стройного парня в рваных брюках и рубашке, прижатого целой оравой ребятишек к стене. Он защищается кулаками, но ребята вновь наскакивают на него, пытаясь разорвать на нем одежду. Руди видит, как один из нападающих подползает к парню и держит его за ноги. Парень падает, и все сразу наваливаются на него.

Не раздумывая, Руди бросается вперед. Он так разозлился вдруг, что чувствует в себе достаточно силы, чтобы одному одолеть всю ватагу. Правда, он не имеет никакого представления, из-за чего, собственно, разгорелся спор, его просто бесит, что шестеро напали на одного. Руди совсем забыл о своем белом костюме, о сверкающем тропическом шлеме, он только ощущает, как что-то горячее поднимается у него к горлу, закусывает язык - так он делает всегда, когда его одолевает злость, - и бросается в самую гущу свалки.

Руди прыгает первому попавшемуся пареньку на спину и кричит при этом словно сумасшедший. Остолбенев от неожиданности, ребята отпускают большого парня. Тот вскакивает - и вот их уже двое, а вдвоем защищаться куда легче!

Руди дерется по-боксерски. Он пригнулся, левым кулаком прикрыл подбородок, а правая работает у него, как машина: он вкладывает в нее всю силу и вес своего тела... Ватага начинает отступать. Неожиданное нападение Руди расстроило ряды противников. На противоположной стороне улицы они останавливаются и выкрикивают ругательства.

Но Руди и большой парень не остаются у них в долгу. Вдруг юнге делается смешно: ведь маленькие испанцы не понимают немецких ругательств, а Руди - испанских. Темноволосому парню приходится переводить Руди. Немного спустя противники убираются восвояси. Один паренек, прихрамывая, плетется, позади. Вдруг он останавливается, сплевывает в руку и швыряет что-то прямо в еще недавно такую белую рубашку Руди. Это выбитый зуб.

- Вовремя ты подоспел! - говорит чужой парень. - Еще немного - и пропал бы я! А ты умеешь по-боксерски драться!

Руди небрежно отмахивается.

- Да чего там! Они сразу убежали. Ты скажи лучше, откуда ты взялся-то?

- Да я уже три недели как в Санта-Крус. Георгом меня зовут. Правда, чаще называют Жоржем.

- А меня - Руди, - говорит Руди с небольшим поклоном. Но тут же ему самому становится смешно, и он добавляет: - я с немецкого парохода. В Африку идем.

Медленно они шагают между красиво раскинувшимися садами. Порою черноволосый парень оглядывает свою разорванную одежду.

- Таких, как я, ты небось никогда и не видел? - спрашивает он наконец.

И Руди впервые прямо смотрит на него. Увидев темные, словно в лихорадке горящие глаза, он немного робеет.

- Нет, - отвечает он несколько грубовато. Но его почему-то влечет к этому незнакомому парню. И он добавляет: Жорж.

Возле полуразрушенной стены Георг останавливается и садится на камень. Руди опускается рядом. Старое оливковое дерево распростерло над ними свои могучие ветви, словно руки. Георг закуривает и предлагает сигарету Руди. Тот качает головой. Прикрыв глаза, Георг начинает рассказывать. И Руди слушает. Он слушает страшный рассказ о жизни Георга.

2

Ра-та-та, ра-та-та, ра-та-та -стучат колеса поезда.

Над зелеными горами нависло небо. Ветер раскачивает высокие ели, и кажется, будто они своими острыми вершинами хотят разорвать низко ползущие облака. По окнам стучит дождь.

Ра-та-та, ра-та-та! - поезд идет на запад. Худой загорелый мальчик прижимает лоб к стеклу.

- Страсбург! - говорит хрупкая женщина, сидящая рядом со своим мужем в купе.

- Наконец-то! - восклицает мужчина и закуривает сигарету. Он подходит к окну и опускает его. В купе хлещет дождь.

- Альберт! Закрой, что ты!

- Хочу подышать свежим воздухом! Воздухом!

Женщина тоже встает, потягивается и подходит к окну.

Дождь бьет ей в лицо, но она смотрит на мужа и улыбается. От этого она сразу делается моложе своих сорока лет.

Мужчина закрывает окно:

- Ты все еще боишься?

- Теперь нет.

А поезд все стучит и стучит: ра-та-та! ра-та-та! Германия осталась позади. Поля, деревни, далекий лес - это Франция!

День подходит к концу. Перед самым закатом солнце еще раз выглядывает из-за туч. Ветер шумит за стеклом, а мальчик все не отходит от окна.

- Далеко еще до Испании?

- Послезавтра вечером будем в Саламанке.

За окнами ночь. Женщина склонила голову на плечо мужчины. Она не спит.

- Думаешь, тебе удастся восстановить свою практику?

- Не бойся, мы еще вернемся! Но сейчас нам нельзя было больше оставаться. Сама же знаешь: доктора Вагнера они арестовали прямо в постели. А ведь он даже не был членом партии.

Женщина встает и прикрывает пледом мальчика, лежащего на скамье.

Колеса все стучат и стучат: ра-та-та! ра-та-та!

Саламанка. Лето 1936 года. Словно лихорадочное дыхание проносится Жаркий ветер по улицам города. Толпы людей. Они кричат, размахивают руками. Ревут грузовики с орущими фашистами. Они пьяны, и в руках у них винтовки. Перед железнодорожным мостом через Тормес - баррикады. Тормес узок, как ручеек.

- Где же республиканская полиция?

Газетчики выкрикивают: "Марокко в огне!", "Франко! Франко!"

- Неужели и здесь теперь начинается? Альберт! Не прошло и двух лет! Скажи, скажи мне!

Мужчина обнимает маленькую женщину, целует ее и говорит:

- Не плачь! Все это пройдет, как чудовищное наваж дение. Это должно кончиться, и я вернусь.

- Ты уезжаешь?

- Да, я нужен там...

- А мне ты не нужен? А мальчику, нашему сыну?

Мужчина вытирает ей слезы.

- Нет, вам нельзя здесь оставаться, - говорит он. - Поезжайте в Мадрид. Вот тебе адрес. Мадрид выстоит.

- И ты все знал, Альберт? Почему же ты ничего не сказал мне?

- Вот ты опять дрожишь, Ганна. Видишь ли, этого я больше всего и боялся. Боялся твоего страха.

В комнату входит мальчик. Он говорит:

- Казармы горят! - Он подходит к выключателю. - И тока нет! Неужели фашисты и сюда придут?

- Сегодня ты можешь не ходить в школу, Георг, но выходить из дома тебе тоже нельзя. Для детей это очень опасно.

- Мне уже шестнадцать лет, отец.

Отец улыбается:

- Ну, хорошо! Тогда оставайся за старшего в доме и не впускай сюда никого.

- Ты уходишь?

- Но я вернусь.

Мадрид - осажденная крепость. За Мансанаресом уже стоят вражеские пушки. Почти каждый день бомбежка. Тявкают зенитные орудия, свистят бомбы. Дома рушатся, засыпая жалкие переулки и кричащих людей. Это чужие самолеты бомбят город.

- Итальянос! Аллеманос! *

У немцев пикирующие бомбардировщики. Словно камни, они падают из облаков и воют, страшно воют. Крик ужаса поднимается над улицами.

Предместья изрыты окопами. Грохочут пушки, фашисты рвутся через реку. Женщины и дети дрожат. Неужели марокканцы прорвутся? Матери пугают детей: "Если ты не будешь спать, придет мавр и заберет тебя!"

Газетчики кричат: "Фашисты в Толедо! Франко в Саламанке!.."

* Итальянцы! Немцы! (исп.)

Маленькая женщина и вытянувшийся загорелый паренек с темными глазами работают в госпитале. Отец ушел врачом на фронт, в Интернациональную бригаду.

Бинты становятся твердыми от засохшей крови и гноя.

Георг уже многие месяцы не видит отца. Все время у него перед глазами кровь. Он слышит стоны раненых. Иногда его навещает мать, но она уже не плачет. Нет, она уже не дрожит. Но в волосах ее появились серебряные нити.

Ночью огромные прожектора выискивают в небе крохотные светлые точки, они не больше мухи. Орудия выплевывают огонь. Из облаков с ревом мчится что-то прямо к земле. Мгновение Георгу кажется, что вот-вот его раздавят. Вдруг делается светло как днем. Вспыхивает огромный костер, и Георг видит, как прямо посреди пламени, покачнувшись, рушится колокольня маленькой церкви. А в ней госпиталь. Раненые! Там его мать! У Георга темнеет в глазах, и он падает. Когда он снова встает, кругом уже все стихло. Тлеют балки разрушенной церкви. Георг ищет, но не может найти свою мать. Горою высится щебень над заваленными людьми.

Георг пишет отцу. Глаза парня блестят от жара и волнения. На голове окровавленный бинт. А в небе снова жужжат моторы фашистских самолетов. Неделю спустя приходит письмо от отца. Всего несколько строк, написанных на клочке бумаги. Письмо передал Георгу раненый поляк...

"8 ноября 1936 г.

Сынок мой! Война есть война... Вчера меня сильно ранило. Марокканцы пытались форсировать Мансанарес. Мы отбили атаку, но теперь я не смогу больше ходить. Мне очень хочется, чтобы ты был здоров. Ты должен быть здоров!

Твой отец".

Ноябрь. Ночи в горах холодные и сырые. Георг пробирается по заснеженным Кордильерам. Он весь оборван и ничего не чувствует, кроме голода и страха. Но на груди у него спрятано письмо.

Из Карабанчели самолеты совершили налет на Мадрид. Снова засвистели бомбы. Должно быть, Георг сошел с ума: он выбежал на середину улицы, где уже были марокканцы, и упал. На следующий день кто-то нашел его почти безжизненное тело и бросил на груду трупов. Здесь он пролежал, пока не померкли звезды и на востоке не показалось солнце. Трупы были все как деревянные. Георг отполз в сторону.

И в Испании зима холодная. Тепло можно найти только у людей. Но сейчас война, и люди враждуют друг с другом.

Георг останавливается у крестьян. Они пугливо оглядывают паренька с дикими, горящими глазами.

Долго он бродит по стране. Иногда его подвозят на маленькой тележке, в которую запряжен ослик. Георга мучит голод, и он крадет кукурузу. Его бьют. Вечно его мучит голод. Но на груди он носит с собою письмо. И порой ему делается стыдно, что он просит милостыню.

Наступает весна. Весной уже легче странствовать. Девушки приносят ему что-нибудь поесть. У него осталось ведь только письмо. И он все меньше и меньше понимает, что в нем написано.

Ах, да! Отец! Но где же отец? К лету Георг добирается до порта Виго. Отсюда уже видно море!

Никто не видел, как юноша тайком пробрался на английский корабль и спрятался в угольном бункере. Тут было тепло и пыльно. Георг начал чихать, и кочегары вытащили его на белый свет. Англичане страшно ругались, и кулаки у них были очень тяжелые. В Санта-Крус они высадили Георга на берег.

3

Небо над городом начинает темнеть. Солнце спряталось за горы. Из-за моря ползет ночь. На улице звучат гитары.

Под стеной, возле старой маслины, вспыхивает огонек сигареты, освещая на мгновение узкое лицо Георга. Руди жует травинку:

- А об отце ты так больше ничего и не слышал?

Георг затягивается и качает головой. Но немного спустя говорит:

- Может быть, мне и удастся когда-нибудь снова его увидеть.

- А вдруг он тебе писал и, не получив ответа, решил, что тебя тоже убили?

- Может быть.

- Почему бы тебе не написать ему еще раз? Ведь он...

- Перестань! Сколько раз я сам думал об этом! - Георг выбрасывает окурок.

Пораженный Руди молчит. Долгая тишина. Рядом в саду кричит какая-то птица.

- А что ты теперь собираешься делать? - спрашивает наконец Руди.

Георг пожимает плечами:

- Что-нибудь. Сам не знаю что... Здесь хоть тихо, не стреляют.

- Ну, а если завтра тебя опять бить будут?

Георг смеется:

- Пустяки! Я к этому привык.

- И обносился же ты! Откуда тебе новое-то взять?

- Тебе что, стыдно со мной? Так нечего тогда и разговаривать. Можешь катиться ко всем чертям!

- Нельзя же тебе больше так ходить!

- Почему нельзя? Ко всему привыкаешь. - Георг поднимается с камня и говорит: - Ну, у меня еще дела.

- Георг, - упрашивает его Руди, - пошли со мной на корабль! Нам как раз не хватает юнги в кают-компании!

Георг смеется и умолкает. Он протягивает Руди руку на прощание.

- Георг... Идем!

- Прогонят они меня, приди я в таком виде.

- Можешь с нами доплыть до Испании, только сказаться надо капитану... или в Гамбург.

- Нет, не хочу.

- И нечего тебе бояться! Совсем ведь все не так, как ты себе представляешь.

- Ты думаешь? А почему мои родители в Испанию уехали? Что делали там немецкие самолеты? Я знаю все это лучше тебя.

Руди чувствует, что ему не удастся убедить Георга.

Ведь Георг сам видел столько страшного, сам столько пережил! И все же Руди не хочется верить. Нет, ему ничему этому не хочется верить.

- Разве красные не напали на крейсер "Германия"? И бомбы ведь на него сбросили! *

- А что этому крейсеру там понадобилось? Да ты никогда ничего и не слыхал о разрушении Герники **, о на

* Для того чтобы оправдать посылку войск в Испанию, гитлеровцы сочинили басню о "нападении" на их крейсер.

** Испанский городок Герника, где не было никаких военных объектов, был сметен с лица земли фашистскими бомбардировщиками для "устрашения" населения.

лете на Альмерию. Да кому я объясняю? У вас всех там головы заморочены!

Руди молчит.

- Ну, мне пора! - говорит Георг.

- Давай, я немного провожу тебя! - предлагает Руди и спрыгивает со стены.

Шагая рядом, они спускаются к городу.

- Знаешь, Георг, мы могли бы им что-нибудь другое рассказать. Ведь у нас на корабле тебя никто не знает.

- Все равно они прогонят меня. А новую рубаху купить мне не на что.

- Да я тебе достану! И тайком проведу прямо на борт.

- Э-э! Это я все знаю! Потом так отдерут, что живого места не останется.

- У нас тебя никто не тронет.

- Когда меня англичане в бункере нашли, меня сразу трое били.

- Да ручаюсь, что у нас тебя никто не тронет. Вместе в Африку поедем.

Долго, очень долго оба молчат. Руди слышит, как скрипит песок под ногами. Вдруг Георг останавливается.

- Только нам надо придумать какую-нибудь хорошую историю.

Руди хватает Георга за руку.

- Так ты, правда, пойдешь со мной?.. Вот здорово! Мы с тобой в одной кабине спать будем. И жалованье тебе будут платить - 30 марок в месяц, а жратва бесплатно. В Монровии еще 60 негров наймут. Они у нас на борту будут целых два месяца работать. У меня тропический шлем для тебя есть. И еще...

- Давай сперва придумаем, что говорить...

- Это верно... Но неужто не придумаем! - Руди страшно волнуется. - Ты столько пережил, столько видел! И про трупы, на которых ты всю ночь пролежал, ты тоже обязательно расскажи. - И Руди дает волю своему воображению. - А впрочем, знаешь, ты можешь им рассказать, что тебя из Гамбурга силком увезли. Знаешь, вербовщик такой - с одним глазом. (Руди недавно читал про такого в книжке.) - Ну, так вот! Сперва он тебя напоил до бесчувствия, а потом переодел в старье и перевез в лодке прямо на корабль. И весла у него еще были тряпками обмотаны, чтобы не слышно было, когда он грести будет. Что ж, ты разве виноват, что с таким мошенником повстречался? - Руди рассказывает длинную историю про насильно завербованного матроса.

Георг долго слушает и вдруг прерывает:

- А потом меня три раза протащили под килем и в конце концов повесили на гроте. Там меня коршуны и сожрали.

- Да какие там коршуны! На море нет никаких коршунов. Тут Руди замечает, что Георг смеется над ним. - Да ты сам что хочешь про себя придумаешь!

На одном из углов Георг останавливается:

- Мне тут еще в одно место зайти надо. Где стоит корабль?

- В самом конце мола. Ты жди меня у кормы. Лучше всего после полуночи, когда у нас все спят. Я тебя спрячу в спасательную лодку - туда никто никогда не заглядывает.

- Ну, бывай здоров! Пока!

Руди и Георг пожимают друг другу руки. Руди говорит:

- Но ты обязательно приходи! А пожрать я тебе достану. Тебе же в лодке несколько дней придется просидеть.

- Насчет курева не забудь.

- Ясно.

Георг исчезает в узеньком проулке, и Руди долго смотрит ему вслед.

- Наконец-то явился! - ворчит буфетчик, увидев Руди. Он стоит перед маленьким зеркалом в своей каюте и причесывается: то уложит надо лбом локон, то полюбуется собою. Потом он душится.

- Мне еще раз на берег надо. По делу, - вдруг сообщает он.

- Спокойной ночи! - говорит Руди.

- Не спеши! Вот ключи! Стармех еще не уснул. У себя в каюте.

Руди прячет ключи в карман:

- А долго он еще?

- Не знаю, - отвечает ему буфетчик. - Пьет один, как всегда. Должно быть, скоро упьется. Вторую бутылку досасывает. Все ясно? Ключи потом в буфете повесишь. Вон!

И Вааль спускается по трапу на берег.

Руди вынимает ключи из кармана, нюхает их - они пахнут одеколоном. "Тоже мне - важные дела!" В темноте ярко светятся оба иллюминатора каюты стармеха. Руди осторожно подходит к ним. В каюте разговаривают! Но Руди видит только одного стармеха. Он снял китель и небрежно бросил на стул. На столе стоят две бутылки.

- ...да на каких кораблях! - слышит Руди голос. Механик сидит, опершись пухлыми руками на стол, и смотрит на бутылку. - Все красавцы, как на подбор! Еще Крюгер говорил, можешь поверить: "Очень доволен, господин Карстен, доволен. Вы свое дело знаете!" Во как со мною капитан Крюгер разговаривал. Но... но...

Стармех молчит, точно он забыл, что собирался сказать, и наливает себе виски в маленькую рюмку. В бутылке уже ничего нет, набралось едва полрюмки.

- Так-так... - бормочет он, - водки больше не дают... Что я, ребенок, что ли?

Руди вздрагивает.

Но стармех снова успокоился и вытягивает остатки виски.

- Ишь обнаглел, сопляк!.. Водки мне больше не дает. И такой сопляк еще в капитаны лезет! Не нравлюсь я ему, видите ли... Старик Карстен не нравится ему... Водки больше не дает, так-так... - Стармех внезапно вскидывает руки на стол. Со стола падает бутылка. - А шут с тобой!.. Все равно ты пустая!.. Ты-ыы... - Больше стармех ничего уже не говорит. Он встает, снимает ботинки и валится на койку.

Вдруг он кричит:

- Погаси свет, Генрих!

Руди отскакивает от иллюминатора. Ждет. Потом на цыпочках подходит к дверям, приоткрывает их и осторожно гасит свет.

- Ха-ха-ха! - раздается хохот стармеха с койки. - Вот так номер! Вот это да! Ха-ха-ха!

Глубоко вздохнув, Руди крадется к фальшборту. Сердце его так громко стучит, что ему кажется, вот-вот оно выскочит из горла. Но постепенно он успокаивается и идет к корме. Поднявшись по трапу, он влезает на ящик со спасательными поясами и отвязывает парусину, которой накрыта ближайшая к нему шлюпка. Затем он пробует, не шатается ли она. Нет, шлюпка стоит прочно. Тогда он снова спускается и идет в кладовую. Перед маленьким люком он долго стоит в нерешительности. Но наконец отпирает его и со свистом съезжает по поручням вниз. Он всегда так делает. Но обычно здесь бывает светло или он захватывает с собой фонарь. От прыжка пол гремит под ногами. Руди прислушивается. С писком разбегаются крысы.

Руди ощупью идет вперед к следующей двери, отпирает ее.

Дверь противно скрипит. Руди шарит по полкам. Здесь-то ему все знакомо. Прежде всего он отыскивает большую копченую колбасу и прячет ее за пазуху. Потом нащупывает несколько консервных банок: кто знает, что в них! На всякий случай он берет по одной штуке каждого размера.

Жесть холодит живот. "Нож-то у него, наверное, найдется! - думает Руди. - Хлеба вот ему где-нибудь достать! Постой-ка! Ведь галеты здесь где-то лежали". Он находит галеты и прячет их тоже за пазуху. Немного подумав, Руди аккуратно застегивает рубашку и покидает кладовую.

Выбравшись на палубу, он сидит, пригнувшись, в тени люка до тех пор, пока сердце его не успокаивается. Ему кажется, оно стучит так громко, что все кругом это слышат.

"Вдруг кто-нибудь выйдет и спросит: что это у тебя под рубахой?" - думает Руди. А колбаса так соблазнительно пахнет! Но Руди выдерживает. Если бы он сейчас съел кусок этой колбасы, то должен был бы считать себя вором.

А так он взял ее для товарища, который попал в беду.

Наконец-то Руди решается покинуть свою засаду и тут же на чтото наступает ногой. С грохотом это "что-то" катится по железной палубе. Теперь, прежде чем снова отправиться в путь, Руди ощупывает у себя все под ногами.

Вот что-то лежит: молоток! Руди хватает его и, обливаясь потом, бежит к спасательным шлюпкам. Там он укладывает весь провиант под банку и, облегченно вздохнув, подходит к фальшборту подышать свежим воздухом. Но молоток Руди все еще грозно держит в руках. - Окончательно успокоившись, он садится на кнехт и ждет. Вскоре он начинает чувствовать усталость. Глаза слипаются. На мостике бьют склянки. Руди, вздрогнув, широко открывает глаза. Георга все нет. Два, три, четыре часа, а его все нет. Вдруг ктото тихо свистит. Руди крепче обхватывает молоток и смотрит вниз. На молу стоит Георг. Руди бросает ему за борт конец, который заранее прикрепил к железному кольцу, и Георг, подтягиваясь на руках, взбирается на корабль.

- Долго ждал?

- Тсс-с! - Руди на цыпочках поднимается к шлюпкам.

Георг залезает под парусину. Руди подает ему еще два пробковых нагрудника: они мягкие - на них удобно будет лежать. Затем быстро бежит к себе в каюту и ложится спать. Ведь он всю ночь не сомкнул глаз. "На палубе меня вроде никто не приметил! А молоток я мог бы и не брать с собой!" думает он засыпая.

Снова "Сенегал" вышел в море, но никто не заметил "зайца" на борту, и никто о нем до сих пор не знает, кроме Руди. А у Руди по горло дел. При этом его неотступно мучит мысль о Георге. Долго ли он выдержит в шлюпке? Когда же ему оттуда выходить? Ночами юнга не может заснуть, а днем он только и думает о том, что бы отнести новому другу. Вечером он украдкой пробирается к шлюпкам, дрожа при этом, как осиновый лист. А вчера он чуть с ума не сошел от страха. Когда он взобрался на ящик со спасательными поясами, ему вдруг в голову пришла ужасная мысль, и у него долго не хватало духу постучать о борт шлюпки. Вдруг Георг там умер? Ведь столько случаев бывает, когда люди умирают! Потом он приложил ухо к борту, и у него даже сердце зашлось: в шлюпке было совершенно тихо. Дрожащими пальцами Руди отстегнул парусину: внутри темно, но Георг жив-здоров, только вот пить страшно хочет, жажда его замучила. И нож чтобы Руди принес. Больше всего Георгу хочется выскочить на палубу и попрыгать.

После этого Руди совершенно лишился покоя. Нынче ночью он отнесет в лодку несколько бутылок с водой, хлеб, масло, колбасу, повидло. Даже маленький пакетик с солью, рюмку с горчицей, четыре апельсина, коробку спичек, пачку сигарет и три бутылки пива. Целый склад он для Георга приготовил у себя в каюте и спрятал за занавеску на койке. От завтрака остались две булочки с маком. Вечером он подогреет их для Георга. Руди ни с кем нельзя поделиться, никому нельзя рассказать о Георге, а это очень тяжело.

Особенно мучит Руди одно: что будет, когда они найдут Георга? Его воображению рисуются самые ужасные картины. Вчера Георг жаловался на сильную жару. Это и понятно. Весь день печет солнце. С тех пор как корабль покинул Санта-Крус, все, кто выходит на палубу, обязаны надевать тропические шлемы. На баке, да и на мостике - всюду натянуты тенты, а Георг сидит в лодке, словно в законопаченной бочке. Да, не очень там, должно быть, приятно! Но тут уж Руди ничего не может поделать,

4

Корабль держит курс на острова Зеленого мыса. На небе ни облачка. Впереди у бортов прыгают дельфины. Вода поблескивает. "Сенегал" идет полным ходом. Во время обеденного перерыва Руди подходит к лагу, Тут же стоит боцман Иогансен. Он говорит:

- Ход десять миль!

- За последние сутки прошли 238 морских миль, - добавляет Руди, - я все время переставляю флажки на карте в салоне. Скоро тропик пересечем.

Боцман, улыбаясь, смотрит на юнгу. Ленивой походкой к ним приближается первый штурман.

- Пассат нас здорово подталкивает, - говорит он Иогансену. - В Санта-Мария вовремя поспеем. - Обратившись к Руди, он поясняет: - Вот дыра-то! А нам там целую неделю придется простоять. Соль грузить.

- Правда, целую неделю? - спрашивает Руди, и глаза его сияют радостью.

- Тебе тоже успеет все осточертеть!

- Нет, никогда!

- Боцман Иогансен, - вдруг приказывает штурман, - подготовьте десантные шлюпки. Прошу вас проверить, все ли в порядке. В Санта-Мария они нам понадобятся.

У Руди даже дух захватило.

- Плотник никак не соберется третью шлюпку поправить, отвечает боцман. - Я вам доложу.

Больше всего хочется Руди, чтобы сейчас же наступила ночь. Боцман в это время зовет плотника:

- Эй, Тетье! Пойдем вместе на корму!

Медленно шаркая ногами, к корме подходит белоголовый корабельный плотник. Он поправлял клинья на четвертом люке и вместе с боцманом поднимается по трапу к шлюпкам. Немного поодаль за ними плетется Руди,

Как они обнаружат Георга, он себе представлял уже тысячу раз. Без конца он думал об этом. И все же теперь растерялся от неожиданности.

- Э-э! Погляди-ка, что это там! - восклицает вдруг плотник, показывая на шлюпку рядом с ящиком для спасательных поясов.

Руди застыл от ужаса. Под шлюпкой образовалась маленькая лужица, и в нее весело капает капля за каплей.

Плотник встает на ящик, приговаривая: "Вот тебе раз!" Потом отвязывает парусину. Руди медленно пятится к трапу. Вдруг плотник кричит:

- Боцман! Эт-то что за с-с-свин-н-н-ство! Ах ты, с-свиинья... - СхвативТеорга за волосы, плотник выволакивает его на палубу, боцман Иогансен помогает ему, а Тетье уже тянется к веслу.

- Не бейте! Не бейте! - кричит Руди, бросаясь к Иогансену. Но один раз Георгу все же достается по тому месту, которое у него плохо прикрыто рваными штанами.

Лишь после этого все взоры обращаются к Руди. Подходит и первый штурман. Несколько мгновений он даже слова вымолвить не может. Потом начинает кричать:

- К капитану! Немедленно к капитану! Он вам покажет! И, наступая на Георга, добавляет: - Но прежде всего приведи себя в порядок...

- Насчет продуктов, господин Pay... - И Руди загораживает штурману дорогу. - Он бы иначе с голоду помер. Правда, помер бы... - Тут у Руди что-то застревает в горле.

Первый штурман сопит от злобы.

- Погодите у меня!.. Шушера проклятая! Погодите! Я вам покажу!.. - Он спускается по трапу, но еще раз грозко поднимает руку и кричит: - А лодку дочиста вылизать! До блеска! И вымыться как следует! Живо!

Ребята мигом спускаются по трапу.

V

Разве можно врать? - Это не какая-нибудь земля, это - Африка! - Страх. - Ради доброго дела. - Сам Нептун прибыл на

"Сенегал".

1

А хорошо плавать на корабле! Корабль в море - это целый мир. И мир этот снабжен мощными машинами и могучим винтом. На корабле можно пересечь огромные моря, плыть в неведомые страны! А когда матросы и кочегары, боцманы и юнги возвращаются на борт, побывав в незнакомых городах, они чувствуют себя на корабле, как дома. Хороша жизнь моряка! Ведь чем ты больше видишь, тем зорче делаются твои глаза.

Но Георг - рослый парень с блестящими черными волосами - чувствует себя на корабле чужим. На нем чистая рубаха и штаны, он умыт, у него есть работа, но все пережитое им слишком тяжело, слишком страшно, чтобы он мог сразу забыть о нем. Ему хочется стряхнуть с себя все, но для этого надо, чтобы прошло некоторое время. По глазам видно, что парень не находит себе покоя. Руди пытается его подбодрить. Но Георг отвечает:

- Никто меня не поймет, да и ты тоже.

- Георг!

- Да чего там! Я правду говорю! Даже ты и то не веришь мне. И зачем я только пошел на этот корабль!

- Вот увидишь, Георг! Знаешь, какой у нас замечательный боцман Иогансен. Да и матросы...

- Я вот думаю, что капитан все равно не поверил тому, что я ему рассказал. Он смотрит на меня, будто сверлом сверлит.

Руди кивает:

- Но все равно ты здорово ему наврал!

Прошла уже почти целая неделя с тех пор, как Георга нашли в лодке. Вместе с Руди и первым штурманом они были у капитана. Капитан действительно сделал очень строгое лицо, но он не кричал, а только говорил:

- Ты нищий, бродяга! Бродяга затесался на мой корабль!

А Георг отвечал:

- Я думал, с немецкого-то корабля меня не прогонят. На другой я ни за что больше не пойду. Матросы на английском корабле меня чуть до смерти не избили.

Это капитану явно понравилось.

- Да, уж эти англичане! - И он стал несколько мягче разговаривать с Георгом.

- Что ж, мы не англичане, мы немцы! И немцу мы не дадим погибнуть! - Капитан подошел к Георгу, пожал ему руку, затем обраттился к штурману: - Оформим его задним числом в Гамбурге. Зачислите в команду!

Потом первый штурман подарил Георгу две рубашки и пару ботинок. От буфетчика он получил брюки, а Руди отдал ему свою тенниску. Боцманы и механики довольны новым юнгой. Только официант Ниманд все ворчит: он злится, что его клиенты хвалят новичка. Его самого никто никогда не похвалил. И этого он Георгу простить не может.

Он бранит своего юнгу, где только представится случай, и всегда громко, чтобы все, кто находится в кают-компании, слышали это.

- Отвяжись, обезьяна! - как-то огрызнулся на него громко Георг.

Вся кают-компания захохотала. И тут впервые улыбнулся и сам Георг.

Как только кончается его дежурство, Георг спешит в каюту. Ни с кем он не любит разговаривать, кроме Руди.

Наступает вечер. Руди говорит:

- Пойдем хоть раз к боцману. Сходим вместе! Или в матросский кубрик зайдем! Разве так можно - ты никого не видишь, так ты никого и не узнаешь.

- Эх! - Георг достает из своего шкафчика ворох записок. - Вот. Никак не могу написать историю, какую я капитану рассказал. Он требует ее от меня в письменном виде. И зачем это он? Я же все ему рассказал.

- Рассказал. А почему тебе не записать ее?

- Да я уж не помню. А если я собьюсь, капитан меня снова вызовет и заподозрит. Тогда что?

- Чего ты так боишься? Дай сюда, покажи, чего ты нацарапал. Я ведь тоже был там, когда ты ему свою историю рассказывал.

Руди читает:

- "Георг Мертенс... Родился в 1920 году в Вуппертале. Отец - аптекарь... Мать умерла при родах. Отец - два года назад. Опекун не помогает..."

- Да замолчи ты! - кричит на него Георг, вырывает листки, комкает их, выбегает на палубу и бросает за борт.

Медленно возвращается он в каюту и садится на койку Руди.

- Они же нужны тебе. Нельзя так - взял да выбросил, журит его Руди.

- Всякий поймет, что это вранье. Вот проклятье! А что, если я расскажу, как оно на самом деле все было, а? Ну, говори, что тогда будет?

- Нельзя.

- Нельзя... Но неужели ты не понимаешь, каково бывает, когда заставляют врать? Заставляют! Да еще в письменном виде! Даже имени своего и то нельзя сказать.

- Тише, Георг!

- Э-эх!

- Но ведь нужно! Ты здорово рассказал. Как ты в порту забрался на английский корабль - это же верно. А теперь возьми да напиши. И нечего тебе бояться. Садись и пиши!

Но Георг не двигается с места и при этом так быстро дышит, как будто он только что долго бежал. Потом поднимает голову и улыбается.

- Ну, что ж! Врать так врать! - говорит он, закуривает и уходит на палубу.

Руди смотрит ему вслед, достает свою тетрадку в черном переплете, но сегодня он не может писать. Глубоко задумавшись, он лежит на своей койке и спрашивает себя: "Разве можно врать?"

Георг приходит поздно. Он смеется. Руди щурится от яркого света и протирает глаза:

- Что случилось, Георг? Да что с тобой?

Георг присаживается на койку Руди.

- Я у Иогансена был, - рассказывает он. - В каюте. Он вдруг тихо подошел ко мне сзади и позвал меня. Ты прав: Иогансен - мировой дядька! И с ним мне не было страшно. Я ему ни слова не наврал.

- Что-о-о?

- Всю правду выложил. Знаешь, Иогансену тоже немало досталось. Но ему еще повезло!

- Где это повезло? - спрашивает Руди.

Георг прикусывает язык.

- Чего ты замолчал-то? Я же тебе сразу говорил, чтобы ты к Иогансену пошел. А теперь ты мне про него не рассказываешь?

- Да ничего, - выворачивается Георг. - Ты сам его лучше знаешь, чем я. Он мне про учебный корабль говорил. Ты же был на нем.

Руди кивает, но ему хочется еще и еще расспрашивать Георга. "Чудной он какой-то сегодня!"

- Спать, спать теперь, - говорит Георг и гасит свет.

Темно в кабине. Руди слышит, как Георг снимает одежду. Скрипит койка. Сегодня Руди что-то никак не справится со своими мыслями. "Сперва ему надо было врать капитану, ну и всем остальным. Теперь он поговорил с Иогансеном - и сразу вроде повеселел. В чем тут дело? "Иогансену немало досталось"? ...Как это тогда, в канатной, боцман спросил: "А тебе охота?.." А может быть, Гейн Иогансен такой же, как Георг?"

С тех пор как Георг побывал у боцмана Иогансена, он перестал быть таким мрачным. Биографию свою для капитана он написал и отнес. Теперь он каждый день бывает у Иогансена в каюте или сидит по вечерам вместе с ним на баке.

Руди иногда начинает сердиться. В конце концов он знаком с боцманом гораздо дольше. Но, вообще говоря, у юнги есть все основания для хорошего настроения. И вовсе не к чему ломать голову над этим. Пусть себе болтают по вечерам. Днем все выглядит поиному. Кроме того, Георг рассказал правду о себе не только Иогансену, но и Руди.

Мало того, Руди был первым, кто узнал историю Георга.

И Руди, а не боцман привел парня на корабль. Этим стоит гордиться! Конечно, капитан не должен знать ничего о тайне это Руди понимает. Он относится к капитану с большим почтением, и заговор молчания угнетает юнгу. Но не может же он предать друга!

Да, еще вот что! Руди едва мог поверить в это. Штурман ничего не сказал капитану о продуктах!

Руди не отваживается взглянуть в глаза штурману.

Тот тоже не заговаривает с юнгой. Так и случилось, что капитан исписал всего одну страницу о "некорректном, недисциплинированном поведении". Старик сделал юнге строгое внушение: Руди, мол, должен, наконец, доказать, что он, по крайней мере, имеет намерение исправиться. Руди дал обещание. Он и в самом деле собирается выполнить его.

Руди частенько думает, что случилось бы, узнай капитан о продуктах!..

2

Хорошо, что каждый день приносит так много нового и все меньше думаешь о старом!

То показывается из-за горизонта отлогий остров. Но "Сенегал" проходит мимо. Вот виден еще остров и еще один! Это и есть острова Зеленого мыса! Здесь нет ничего, кроме жары и песка.

Не успело на следующий день взойти солнце, как загремели якорные цепи. Один катер опускают на стреле, а другой уже внизу. Тарахтит мотор, и сизый дымок стелется над притихшей водной гладью. В утренней мгле виднеется порт - Санта-Мария.

"Сенегал" целую неделю будет грузить здесь соль. Но для того чтобы добыть ее, наполнить ею мешки, погрузить их на пароходы и дать прибыли владельцам, которые живут в дальней Португалии, в прекрасном Лиссабоне или в прохладном Опорто, в этой пустыне должны тяжело работать сотни африканцев.

Тихо воскресное утро. Лениво опускаются и поднимаются пологие волны. Солнечный свет искрится в кильватере катеров. Они идут к светлому берегу за баржами и грузчиками. Скоро катера возвращаются. Грузчики сидят на скамейках вдоль бортов. Уже издали доносится незнакомый говор. Они невероятно оборваны. И рубахи и штаны состоят сплошь из одних заплат разных цветов. Есть и такие, у которых оторваны рукава по локоть, а то и по плечо. Со штанами дело не лучше. А шапки или шляпы вообще невозможно описать.

Баржи медленно подходят к бортам "Сенегала". Матросы заняли свои места у лебедок и тут же начинают поднимать маленькие мешки с солью на палубу. Трещат все лебедки. Но грузят соль только в пятый люк, и поэтому черные грузчики от первой, второй, третьей и четвертой стрел таскают мешки с солью на корму. Носят они сразу по три мешка, один поверх другого, на голове. И так целый день.

И при этом ни на минуту не прекращают пение! Кроме, конечно, обеденного перерыва, который длится один час.

Съев свою порцию риса, грузчики закуривают и принимаются рассказывать друг другу длинные и, очевидно, необыкновенно волнующие истории. Некоторые устраиваются у фальшборта и опускают в воду удилища. Море здесь кишмя кишит самой разнообразной рыбой. Водятся и акулы.

Руди перебегает от одного грузчика к другому, пробует заговаривать с ними, смущенно улыбается. Он взволнован как никогда. Для того чтобы выразить свои мысли, он прибегает к помощи рук и даже ног и в конце концов выменивает за пачку табаку несколько рыболовных крючков. Но снова воет сирена, темнокожие грузчики испуганно вздрагивают и со всех ног бросаются к люкам и баржам.

День за днем кипит работа на корабле. Руди внимательно наблюдает за грузчиками. Каждое утро, когда они в своих лохмотьях поднимаются на борт, его одолевает желание стать богатым человеком, чтобы иметь возможность всем им купить приличные брюки и рубашки. Одному из грузчиков он дарит рубашку. Целый день он раздумывал над тем, как это сделать. Да и нелегко было решиться отдать свою вещь. Впрочем, он получит жалованье и купит новую. Грузчик поблагодарил его и преподнес Руди две большие рыбины, выловленные во время обеденного перерыва.

Так проходит неделя. Но вот снова гремят якорные цепи, и "Сенегал" берет курс прямо на Африку. Пассат дует слева, и точно громадным молотом волны ударяют о борт, взмывают вверх и опадают, осыпая брызгами надпалубные постройки.

Солнце еще не взошло, а Руди и Георг уже стоят на баке. Они выклянчили у штурмана бинокль и видят африканский берег, но пока что это только темная узенькая полоска над горизонтом. Постепенно на небе меркнут звезды, оно светлеет. Светлеет и море. Берег становится все чернее и чернее; на востоке уже заалела утренняя заря. Вот и солнце! Малым ходом "Сенегал" приближается к столице Либерии - Монровии.

Руди возбужден. Это ведь не какая-нибудь земля, это Африка. Он вспоминает все таинственные рассказы об этом материке, которые когда-то читал, страшные истории, услышанные от матросов. Мурашки бегут по спине при мысли о непроходимых зарослях, удавах, слонах, леопардах, желтой лихорадке. Какие же приключения ждут его здесь, в чудовищных лесах!

Восемь часов. Теперь берег хорошо виден невооруженным глазом. Пологие холмы словно укрыты толстыми зелеными одеялами. На склонах между кустарниками под сенью больших деревьев белеют маленькие дома с плоскими крышами. Штурман говорит, что в них живут только чиновники и несколько европейцев, а африканцы обычно ютятся в таких бедных лачугах, какие Руди и представить себе не может.

- Видите великана? Это хлопковое дерево. Оно достигает иногда высоты в семьдесят метров.

- Здорово! - удивляется Руди.

- А под ним примостились лачуги. Видите?

Ребята кивают.

- Там живет наша будущая команда...

- Команда? - изумляется Руди.

- Мы возьмем на борт шестьдесят негров. Грузчиков...

- А... - Руди вспоминает разговор с Кудельком еще в Гамбурге. - Наши матросы и кочегары не привыкли к жаре...

Штурман усмехается:

- Наши матросы привыкли получать огромные деньги. Огромные, конечно, с точки зрения господ из пароходства. А неграм можно за ту же работу платить гроши... Кстати, учти, Генрих. Эти негры будут жить у нас на палубе. Так никаких разговоров с ними. Никакой дружбы...

- А почему?

- Потому...

Руди хочет все-таки допытаться, но штурман поворачивается и уходит на мостик. Георг тоже отправляется в камбуз. Да и Руди нужно спешить в буфетную. Но не проходит и нескольких минут, как оба юнги высовываются из дверей и таращат глаза - ведь так хочется поглядеть на Африку! Уже и прибой слышен. Воет сирена, по сигнальной мачте ползет желтый флажок...

3

Вокруг корабля все залито солнцем. Жарким, немилосердным, огромным солнцем. В полдень все предметы отбрасывают такие маленькие тени, каких Руди еще никогда не видал.

- Сейчас еще не так страшно, - говорит боцман Иогансен, - в марте и сентябре здесь в полдень солнце стоит точно в зените. Вот тогда нигде тени не найдешь.

Маленькое темное пятнышко под тобой - вот и все.

А сейчас солнце поднимается только чуть повыше, чем у нас в летние месяцы.

- Но у нас никогда не бывает так жарко.

- Это потому, что сейчас здесь нет ветра. И еще потому, что солнце здесь весь год стоит так высоко. Оно как бы вращается вокруг зенита. А какие здесь грозы бывают! Какие ливни! Ну, да это вы теперь все и сами увидите.

- Дома сейчас, наверное, уже на санках катаются! вздыхает Руди. - Через три недели рождество.

Боцман раскуривает свою трубочку.

- Ну, здесь ты рождества и не заметишь. Оно тут только в календаре числится. Выдадут бесплатно по бутылке пива на брата, вот и все!

Почти каждый день в обеденный перерыв, да и вечером, Руди и Георг сидят с боцманом Иогансеном на бот-деке.

Боцман плавал по всем морям, видел так много людей. Он так много знает! Ребята могут задавать ему любые вопросы, и почти на каждый он может ответить. А если боцман чего-нибудь не знает, он не плетет вокруг да около, а прямо говорит: "Надо пойти заглянуть* в справочник!" - и уходит в каюту. Потом приносит оттуда карманную энциклопедию.

Хорошо юнгам с боцманом! Вечером, лежа на койках, они еще долго вспоминают рассказы Иогансена.

Иногда ребята спорят. Руди ревнует Георга и как-то раз говорит:

- Ишь, какой ты ему друг сердечный! Говоришь о нем прямо как жених о невесте!

Но Георг только смеется в ответ. Тогда Руди хвалится:

- Да я его гораздо дольше знаю, чем ты, и он мне резную лодочку подарил!

- Ты мне это уже три раза рассказывал! - парирует Георг. - И потом, это никакого значения не имеет. Мы с боцманом понимаем друг друга гораздо лучше.

Руди даже вскакивает на своей койке:

- Почему это вы друг друга лучше понимаете?

- Не поймешь ты этого!

- Брось ты дурака валять! Что я, маленький, что ли?

- Да ты ведь не веришь нам, - тихо и уже серьезно говорит Георг. - Ты ведь все еще веришь тому, чему учили тебя в школе и твой штурмфюрер * из гитлерюгенд.

- Штурмфюрер?! - возмущается Руди. - В гитлерюгенд нет штурмфюреров. А кроме того, я был в юнгфольке. И там начальник называется штаммфюрер. Ты вообще в этом ничего не понимаешь, а судить берешься.

- И ты еще эту лавочку защищаешь? Они же тебя выгнали!

* Штурмфюрер - звание командного состава штурмовых отрядов.

- Лавочку... - Руди качает головой.

- Да это все равно. Во всяком случае они тебя выгнали.

- Вот вернемся из первого рейса, они мне и вернут билет. Они меня обязательно примут.

- А тебе охота?

- Ведь правда-то моя? Я же ничего плохого не сделал?

- Вот именно. Ты отказался повиноваться - в этом все и дело. Ты под их гребенку не подошел.

- Куделек говорил, что я правильно сделал. И боцман Иогансен тоже!

- А ты ведь, правда, как маленький! Конечно, правильно. Ты это говоришь, я говорю, Иогансен говорит... А вот начальники в гитлерюгенд этого не говорят. Теперь понял? И капитан.

- Капитан? - Руди потер себе ногу, как будто это было самое важное. - Слушай, Георг! Так ты считаешь, не примут они меня больше?

- Может быть, и примут, если ты покаешься.

- Но ведь они не имеют права... - Руди задумывается. Давно уже одна мысль не дает ему покоя. "Ну, а если Георг прав?" Ведь он, по правде сказать, верит Георгу. Но он еще верит и в то, что ему говорили в школе и что ему говорит капитан. Что же такое происходит с ним?

Однажды вечером Георг вдруг шепчет ему:

- Знаешь, мне страшно. Вот придем мы в Гамбург... Мне надо будет по-настоящему оформиться... Они начнут меня расспрашивать, потом будут справки наводить - вот и выяснится...

- Страшно? - бормочет Руди себе под нос. - Что же это за страх?

Когда-то давно, дома, в Мейсене, у него был дружок.

Курт Шенбаум звали его. Два года они сидели вместе на одной парте, а после обеда тоже не расставались: играли на улице. Он брал у Курта книги читать. Но вот как-то раз к дому, в котором жил отец Курта, доктор Шенбаум, подъехала машина. Вылезли из нее крейслейтер * и еще четыре человека. Руди всех их видел. И они увезли отца

* Крейслейтер - высший чиновник округа в гитлеровской Германии.

Курта. А в газете было написано, что доктор Шенбаум - еврей, и что ему нельзя было на немке жениться. С тех пор у Руди не было больше дружка. А не так давно мать написала Руди, что доктор Шенбаум умер. Руди знает, что он был в концлагере, так рассказывали во дворе. Но Руди не знает, что это такое на самом деле, тюрьма или каторга.

Но с Куртом он играть больше все равно не мог. Только один раз он разговаривал с ним. Вечером того дня, когда арестовали доктора Шенбаума. "Мне так страшно!" - сказал тогда Курт.

"Страх!" - шепчет Руди. В грозу на Везере под парусами Руди тоже страх обуял. Это когда Иогансен вытащил из воды парня и мертвую девушку. Страшно было Руди и тогда, когда Медуза гонял Эрвина по реям, а честно говоря, почти каждый раз, когда приходилось встречать Медузу. До сих пор Руди не может забыть его улыбки.

Георг гасит свет и залезает к себе на койку. А Руди прижимает руки к потолку у себя над головой: нет, руки не дрожат. И, хотя сейчас у них в каюте совсем темно, Руди все еще видит глаза своего друга.

"Страх!" - Руди ворочается с боку на бок, откидывает одеяло. Он едва не задыхается от жары, он весь в поту.

Вдруг он вскакивает и включает вентилятор и голым ложится на койку. Матрац под Георгом скрипит, вентилятор поет свою песенку. Руди лежит с открытыми глазами. Он не может уснуть.

Снова вспоминает он рассказ Георга, слышит выстрелы, вой пикирующих бомбардировщиков, крики людей.

Откуда бы Руди знать, как кричат люди, охваченные ужасом?

Вот перед ним горящий дом. Из окна кто-то падает.

Это человек. И человек страшно кричит. Да, это было в ту зиму, когда на соседней улице горел дом. В ту холодную зиму, когда вода повсюду замерзла. Руди вспомнил этот крик. Но Руди никогда не слышал ни выстрелов, ни воя пикирующих бомбардировщиков, ни разрывов бомб и снарядов...

Учитель читал им вслух отрывки из книги "Вера в Германию". Руди и самому доводилось читать книги, которые назывались "Плывем навстречу смерти", "Железная гроза", "Последний кавалерист"... Все эти книжки стоили не дорого - две марки восемьдесят пфеннигов за штуку.

Учебники в школе и те были дороже. Но почему именно теперь нашел такой страх на Георга?

Руди тихо встает, ощупью пробирается к выключателю.

Георг еще не спит. С удивлением он смотрит на Руди. Руди подходит к нему.

- Скажи, а это все правда, что ты мне рассказывал? спрашивает он. - Честное слово, правда? - И Руди как будто хочет, чтобы Георг ответил: "Это была ложь".

Георг приподнимается, достает сигарету и закуривает.

Вот по его лицу скользит улыбка, но потом оно снова делается серьезным. Глубоко затянувшись, он отвечает:

- Все правда. Все, все правда. А многого я тебе еще не рассказал.

Он спрыгивает с койки и садится рядом с Руди за стол.

- На, возьми закури! Ты ведь теперь тоже взрослый парень.

Руди неуклюже закуривает сигарету.

- Ты тоже не можешь заснуть, да? - спрашивает он,

- Я давно уже хотел с тобой как следует поговорить, но... - начинает Георг.

- Я совсем не устал! - спешит его заверить Руди, подбирая под себя ноги.

- Давай погасим свет, - предлагает Георг.

В каюте жарко. Две красные точечки светятся в темноте. Вентилятор так громко трещит, что только Руди и может расслышать слова Георга.

4

Каждый вечер Руди и Георг перетаскивают в больших жестяных банках остатки пищи из кают-компании и камбуза на корму и тут же отдают их грузчикам. Они делают это уже две недели, и никто на борту до сих пор ничего не заметил. Прежде Руди каждый раз после обеда выплескивал за борт ведро помоев. Теперь, чтобы не вызвать подозрений, он выливает ведро грязной воды. Как-то, едва Руди успевает опорожнить ведро, из салона выходит на палубу капитан. Руди быстро подбегает к помпе и споласкивает ведро. С серьезным видом он берет щетку и начинает тереть край посудины.

- Ну, много остается? - спрашивает капитан.

Руди откашливается.

- День на день не приходится, - говорит он не спеша, иногда и порядочно.

- И ты все относишь свиньям, как я приказал?

Поперхнувшись, Руди отвечает:

- Да там всего одна свинья осталась. Вторую повар еще в Монровии заколол.

- Ах, вон оно что! Значит, одна свинья все объедки получает. Хорошо - жирнее будет.

Руди бросило в жар, но он, осмелев, выпаливает:

- Ей всего и не съесть, господин капитан. Каждый день еще за борт приходится выбрасывать. Вот и сейчас только что...

- Смотри у меня! - строго говорит капитан. - Никакого подкармливания негров!

- Что вы, что вы, господин капитан! - невинно восклицает Руди и сам удивляется, как легко у него это слетает с языка.

Капитан тем временем медленно зашагал к корме.

Руди собирался юркнуть в камбуз, но вдруг почувствовал на плече чью-то тяжелую руку. Испугавшись, он обернулся и увидел первого штурмана.

- Генрих, Генрих! - покачав головой, тихо произносит господин Pay. - He ожидал я от тебя. Ну и заврался же ты! Вы воображаете, никто не замечает, как вы каждый вечер бегаете по палубе с полными жестянками?

Руди стало вдруг нечем дышать, и он невольно разевает рот, но все же с опаской оглядывается на корму. Капитан стоит возле самой дальней шлюпки и разговаривает с плотником.

- Да знаете, так много всегда остается! Жалко ведь выбрасывать... - мямлит он.

- А если капитан узнает?

Руди молчит.

- Вы бы уж как-нибудь не так бестолково все устраивали. Бегали бы поодиночке и таскали понемногу, не все сразу.

Руди потерял дар речи. Он только растерянно оглядывается на капитана.

- Старшина грузчиков был вчера у меня, - объясняет штурман. - Он мне все и рассказал. Но вы тоже чудаки! Неужели вы не понимаете, что вам его подмазать надо?

Руди удивленно смотрит на штурмана.

- Вы должны и ему что-нибудь давать!

- Да он и так толстый!

- Какое это имеет значение? Вы давайте ему каждый день что-нибудь, тогда он будет молчать. И второго старшину не забывайте. А то он еще... - Штурман вдруг умолкает и, отступив на шаг от Руди, громко кричит: - И когда ты научишься драить, балбес? Сколько раз я тебе говорил: три порошком и бери горячую воду, иначе никогда грязь не сойдет.

Мгновение Руди, окончательно сбитый с толку, таращит глаза, затем слышит за спиной голос капитана:

- Бранью делу не поможешь, господин Pay. Чуть больше педагогического подхода! Толк из парня выйдет - это бесспорно.

Штурман улыбается и шагает рядом с капитаном. До Руди доносится:

- Вы человек старой закалки, господин Pay. Порой бываете грубоваты. А нужно иногда и по-хорошему поговорить...

5

День яркий, солнечный. Так, пожалуй, забудешь, что такое дождь или буря. Сегодня Руди рано выбрался с койки. Он просто не мог дольше спать.

Кочегарный юнга Билле, который почти никогда с Руди не разговаривает, да и не смотрит на него, еще до завтрака заходит в буфетную и спрашивает:

- Ты не знаешь, когда мы пройдем экватор?

- В половине третьего!

- А крещение когда?

- Крещение - в три.

Билле уходит, но в дверях останавливается и еще раз спрашивает:

- Как ты думаешь, отрежут они нам волосы?

Руди качает головой.

- Я думаю, многое из того, что они нам нарассказывали, - вранье. Так, пугают. Я ведь читал про крещение на экваторе.

- А ты не знаешь разве, что иногда под килем протаскивают?

Вот уже не первый день на море виднеются треугольные плавники акул, и Руди, услышав такое предположение, на минуту бледнеет. Но потом говорит:

- Нет, этого они делать не будут!

Руди вчера еще расспрашивал, кому предстоит крещение. Оказывается, кроме него, еще пятерым: Георгу, Билле, двум механикам-практикантам - Куколке и Яйцу, да еще Деделю - кочегарскому юнге.

Последние дни команда только и говорит, что об экваторе. В кубрике рассказывают всякие страсти. Кок Атти говорит: "Это дело не простое, через него перескочить-то! Там, знаешь, какая толстая цепь протянута?" И Фите-великан подтверждает: "В прошлый рейс весь киль воском натирали, чтобы через нее проскочить". Второй механик, Мопель, с вечно небритым, круглым, как луна, лицом, совсем расхвастался: "Перед каждой топкой стоим по три человека. Стармех и тот торчит в машинном отделении. Капитану пришлось три раза командовать: "Полный вперед!" Видели бы, как наша посудина затряслась! Часто только с третьего захода и перескакиваешь через экватор-то!" - "А у старого Мевеса, - добавляет толстый Иохен, - он у нас капитаном был, когда мы вокруг мыса Доброй Надежды ходили, так мачта обломалась, во как корабль подпрыгнул! Здорово? С экватором, брат, шутки плохи!"

Ревет сирена, машины сбавляют обороты. Наконец они останавливаются совсем. Еще один протяжный гудок. Все, кому предстоит крещение, выстроились перед люком № 4.

С бака доносятся команды, которые обычно отдаются при швартовке.

- Сам Нептун прибыл! - глухо говорит Тетье, корабельный плотник.

Руди хватается за шею. На нем воротничок из туалетной бумаги, как у всех крестников, и зеленый галстук с желтыми звездочками. Он в трусах, на голове - тропический шлем. Больше надевать ничего не разрешается. Впереди громыхает гром: кто-то кувалдой бьет по железным плитам палубы. Крестники притихли. Слышатся грузные шаги. Появляется сам Нептун со свитой. Ростом он с повара и такой же толстый. На огромном животе чернилами нарисована женщина. Когда жирное брюхо его трясется, трясется и женщина. Чернила уже немного расплылись: Нептун ведь вылез из воды! Вот он, тяжело ступая, приближается к Руди. Перед могущественным богом океанов и морей падают на колени кочегары и матросы, все корабельные офицеры, за исключением Тюте, второго помощника - он остался на мостике, - все механики, кроме Мопеля, который дежурит в машинном отделении, и даже сам капитан. Чернокожие грузчики сплошной стеной окружили место крестин. У Нептуна мокрая лохматая борода.

И весь он покрыт волосами, как обезьяна, только живот голый. Нептун поправляет съезжающий фартучек с красной надписью: "Экватор". Зрители улыбаются. А Руди не может отвести глаз от громадного трезубца в лапах у, Нептуна.

- Да это кок! - шепчет Георг.

- Я уж давно догадался! - отвечает Руди.

Нептун, с которого каплет вода, останавливается перед крестниками и трижды ударяет трезубцем о палубу. Затем, отбросив в сторону бороду из морской травы, откашливается.

Вперед выступает его помощник. Этот похож на гориллу. Двигается он, склонившись далеко вперед, и длинные руки почти достают до колен.

Он разворачивает клочок бумаги и читает:

- "Оглашаю повеление и Указ Верховного правителя всея мокрой стихии. Мы, великий Нептун, владыка всех морей, озер и рек, ныне намерены..."

Нептун, оскалив зубы, приглядывается к своим жертвам. У обоих практикантов страшно серьезные лица. Хорошенький Куколка еще кое-как держится, а Яйцо, хотя ему всего двадцать лет, от страха стал похож на сорокалетнего.

Тропический шлем на яйцевидной голове сидит как шутовской колпак. Георг покашливает, переступая с ноги на ногу. Билле, не зная, что делать, глупо улыбается. Дедель все время кашляет. А у Руди по груди одна за другой скатываются капельки пота.

- "...ныне намерены всех крестников обоего пола очистить от всякия скверны северного полушария, - читает помощник Нептуна. - Да свершится сие..."

- Давай скорей! Чего тянешь? - торопит его Нептун, Помощник, запинаясь, дочитывает указ до конца.

- Что ж, начнем, пожалуй! - произносит Нептун, широким жестом обращаясь к свите.

В нее входит, кроме помощника, еще и брадобрей. Этого Руди сразу узнал: Пит-поваренок. Нептун делает огромный шаг в сторону Руди, который стоит первым в ряду.

Нептун, с которого каплет вода, останавливается перед крестниками.

- Эх ты, каланча! - говорит он дружелюбно, хватая Руди за подбородок. - Чего трясешься, как овечий хвост?

Руди судорожно улыбается. Он знает, что позади него открытый люк, под ним парусина, и в нее накачана морская вода. Искупаться в ней ему придется - этого уж не миновать. Но что еще с ним сделают?

Помощник Нептуна с коробкой из-под сигар под мышкой подходит к Руди.

Первый штурман кричит:

- Ну, Генрих, покажи, как ты умеешь рот разевать!

И, пока Нептун подробно объясняет остальным крестникам, сколь важно как внутреннее, так и внешнее очищение тела человека, его помощник засовывает Руди прямо в рот что-то вроде маленького кусочка шоколада. Руди осторожно жует. И вдруг весь рот начинает у него гореть огнем. Лицо Руди искажается, он хочет выплюнуть красный перец, но у помощника руки огромные, как у гориллы, он тут же зажимает Руди рот и держит его, пока тот не проглатывает перец. Тогда помощник подает ему банку из-под консервов, а Нептун поясняет:

- На, полощи рот!

Руди пьет и чуть не задыхается от ужаса, поняв, что это рыбий жир.

Зрители хохочут, видя, как Руди безуспешно пробует вырваться из объятий помощника Нептуна.

- Что, вкусно? - кричит великан Фите.

У Руди слезы выступают на глазах, он плюется, но теперь уже сам Нептун закрывает ему рот своей огромной лапищей, приговаривая:

- Итак, первое внутреннее очищение окончено. Теперь мы переходим... - И он приказывает брадобрею: - Подавай машину!

Руди видит сверкающие на солнце огромные ножницы, видит, как брадобрей намыливает зеленым мылом большую малярную кисть. Он отчаянно сопротивляется, выплевывает остатки рыбьего жира прямо в руку Нептуну. Нептун отскакивает.

Но тут Руди хватают сразу пять человек из свиты, вцепляясь в него словно железными клещами.

- Вы не смеете мне волосы отрезать! - вопит Руди.

- Еще как смеем-то! - слышит он голос Нептуна.

- А чем тебе лысина не прическа? - утешает его брадобрей и принимается за обработку Рудиной головы.

С грустью Руди следит за тем, как пряди его светлых волос падают на палубу. Вот Нептун уже несколько раз наступил на них... Теперь владыка морей и океанов обращается к очередной жертве - Георгу, а брадобрей, окунув малярную кисть, пропитавшуюся зеленым мылом, в ведро с водой, намыливает обезображенную голову Руди. Все хохочут, а Клаус Прютинг, который тоже держит Руди, говорит:

- Старинные обычаи уважать надо!

Брадобрей кончил намыливать Руди голову, в руках его сверкает огромная бритва. Руди в ужасе шепчет:

- Потише ты!

- Не тычь! Я - брадобрей его величества!

Под бритвой Руди стоит не шелохнувшись. Матросы уже отпустили его. Тогда он решается посмотреть в сторону Георга и, увидев, как его друг с перекошенной физиономией лакает рыбий жир, начинает хохотать. Свои собственные страхи он уже почти забыл.

Вдруг Нептун снова обращается к нему:

- А мы с тобой еще не кончили, сын мой! - говорит он, наступая на Руди своим огромным животом.

Руди некуда податься, и он вверх тормашками летит в люк. Вынырнув из воды, он слышит гиканье и гогот всей команды и грузчиков. Руди отряхивается, как мокрый пудель, но, смеясь, говорит:

- Спасибо!

- Не стоит благодарности, - отвечает Фите, добавив: Мы еще не кончили!

Руди бледнеет, но матросы уже схватили его и волокут к большой жестяной банке. Возле нее стоит корабельный плотник и обмакивает "кисточку" в черную маслянистую жидкость. Ее специально для этого случая начерпали в трюме.

- Стащите с него трусы-то, - говорит рыжий матрос Нейгауз, - а то ведь испортите вещь!

Безжалостно гуляет по телу Руди "кисточка" Тетье. Руди корчится, кожа у него горит, будто он попал в крапиву.

Команда покатывается со смеху, грузчики вторят им. Руди уже не сопротивляется. Он только поглядывает на других крестников. Георгу как раз бреют голову. Яйцо брыкается, пытаясь отбиться от Нептуна и его помощников. Наконец тем это надоедает, и они выплескивают ему рыбий жир прямо в физиономию.

Руди не удерживается, начинает смеяться. Тетье как раз заканчивает окраску его ног.

- Ну, а теперь и под душ пора!

- Открути кран! - кричит Иогансен, держа в руках брандспойт.

Матросы подтаскивают Руди к боцману.

Фите приговаривает:

- Напор сегодня хороший!

На палубе лежит парусиновый мешок. Вчера Руди как раз объяснили, для чего он нужен. Длиной мешок двенадцать метров, диаметром шестьдесят сантиметров. В открытом море его надевают на выхлоп для пепла, и тогда пепел не разлетается по палубе, а сыплется прямо в воду.

Только когда матросы заталкивают Руди в этот мешок, ему становится ясно, почему вчера боцман Иогансен и Тетье так хохотали, объясняя назначение мешка. Здесь внутри совсем темно, и Руди никак не может понять, что, собственно, от него требуется. Ему даже приходит в голову, уж не хотят ли его спихнуть в море, но в этот момент кто-то сильно ударяет его по голым ногам.

На палубе кричат:

- Да он не шевелится!

- Ничего, сейчас сообразит, что от него нужно!

И Руди действительно уже сообразил. Пустив в ход всю свою ловкость, он ползком продвигается вперед по узкому, длинному мешку. А в это время вся команда провожает его шлепками. Впереди показывается свет, Руди уже легче ползти, он рад, что полз быстро и многим не удалось его шлепнуть они, промахиваясь, лупили по палубе. Но в этот момент что-то с силой ударяет его по только что выбритой голове. Струя воды в первый момент опрокидывает его навзничь.

Обратно нельзя - там сыплются шлепки, у него и так кожа горит как ошпаренная. Руди пробирается вперед навстречу струе, вот наконец и выход из мешка. Руди падает в изнеможении. Фите вытаскивает его, поднимает на ноги и говорит:

- Теперь ты и очистился. Погляди-ка, погляди! Вон они как раз за Билле принялись!

VI

Дневник. - Кап'Кросс. - Сладок плод манго. - Лобиту-бей.

Охота на голубых акул.

1

Руди купил себе дешевенький фотоаппарат и краски для рисования. Он щелкает всех и вся, и, когда у него в руках черная коробочка, никому нет спасения. Мысленно он уже наклеивает все снимки в альбом, который он обязательно заведет, как только приедет домой. Иногда он пристраивается где-нибудь в уголке с листом бумаги и зарисовывает то, что видит, или то, что ему приходит в голову. Грузчики любят заглядывать через плечо художника, очень хвалят рисунки, удивляются. Руди горд. Но матросы и кочегары ни во что не ставят его мазню и всякий раз указывают, что он неправильно нарисовал. При этом они не скупятся на советы. Однако сами они рисовать не умеют. Стоя за его спиной, они смеются:

- Погляди-ка! И это - бегемот?

А еще есть у Руди заветная тетрадка в черном переплете. В нее он записывает свои впечатления, рассказывает о портах на африканском побережье, о людях на "Сенегале", о своих приключениях.

"В открытом море, 8 декабря.

Скоро Уолфиш-бей *. Вот хорошо! Наконец-то я побываю на берегу. Там есть почтовое отделение. Может быть.

Крошка мне написала. Так жалко, что я не знаю ее адреса!

Я бы ей все равно написал, даже если бы ее отец ругался потом. Ничего, не беда! Но я не знаю ее фамилии. Если в этом рейсе я не получу письма, то в феврале, когда мы снова будем в Гамбурге, обязательно съезжу в Бремен и зайду к Францу на "Пассат". Он ведь остался в постоянной команде. А оттуда уж как-нибудь я ее разыщу!

Уолфиш-бей, 11 декабря

Вчера, в пятницу, мы прибыли в Уолфиш-бей. Дело было к вечеру, но еще не стемнело. Солнце теперь поднимается очень высоко, так как здесь лето. В полдень оно стоит

* Уолфиш-бей (англ.) - Китовая бухта.

почти в зените. Об этом мне рассказал боцман Иогансен.

Это, правда, интересно. В обед солнце светит даже немножко с севера - мы ведь уж в южном полушарии. Но всходит оно все равно на востоке и садится на западе.

Еще вечером к нам на борт поднялся таможенник. Он знаком с нашим буфетчиком и говорит по-английски. Да и вообще это настоящий англичанин. В Уолфиш-бее очень много английских магазинов. Даже раньше, когда тут была германская Юго-Западная Африка, здесь было все английское. Это англичане в Версале отняли у нас колонии. Но капитан сказал, что мы вернем себе колонии. Германия имеет право на колонии. Георгу и мне капитан как-то посоветовал выписать молодежный журнал "Ямбо". Он мне дал один номер почитать. В нем описывается случай из войны против племени гереро. Интересно как! И картинка нарисована. На ней гереро закованы в цепи. Это их поймали после того, как они вернулись из Великих песков *. Одни скелеты. Боцман Иогансен мне тоже рассказывал о восстании гереро. Он говорит, что немецкие солдаты загнали гереро в безводную пустыню и никого не выпускали. Все гереро погибли там - целый народ. Выжило только несколько человек. Но в журнале капитана все по-другому рассказывается. Кто же прав?

Таможенник запер у нас шкаф с водкой. Только в буфете можно продавать водку в розлив. Но в каюте буфетчика есть еще один шкаф с водкой, его-то он не опечатал. Зато пиво можно продавать сколько угодно. В первый же вечер к нам на борт поднялось много людей, чтобы выпить в салоне кружку дешевого пива и купить дешевых сигарет. На них же еще не наложено пошлины. "Так здесь во всех портах", - сказал Вааль.

Уолфиш-бей, 12 декабря.

Уолфиш-бей - глухая дыра. Китов здесь давно уже нет. Они водятся гораздо южнее, в Антарктике. В порту здесь довольно большой причал, но до гамбургского ему далеко. Здесь есть и большие краны, и целые горы угля, и длинные пакгаузы. В порту - бойня. Мы там вчера купили два ящика колбасы и тонну льда.

* Безводная пустыня Омахеке, в которой в 1907 году германский генерал Трота зверски истребил восставших против империалистического гнета гереро.

Днем жара невыносимая. Вчера было 45 градусов в тени. А здесь нет ни деревьев, ни травы - она здесь не растет. Только песок и пыль да жарища...

Сегодня воскресенье, и мы с Георгом пойдем в пустыню Намиб. Это настоящая пустыня. Она даже на картах обозначена. С мостика ее видно. Вот интересно-то!..

Уолфиш-бей, 13 декабря.

Скоро рождество. А здесь так жарко, что даже не верится. У нас и маленькая елочка с собой. Я видел - она в холодильнике стоит. Но она только для салона.

Мы столько вчера видели! После обеда мы с Георгом пошли в пустыню. Она начинается сразу за Уолфиш-беем.

Сперва мы шли по узенькой долинке. Там растут только какаято сухая трава и несколько кустиков. Но потом мы попали в настоящую пустыню, где уже ничего не растет.

Один песок. Он шуршит, и ноги проваливаются... И горячий он очень. Целые горы из песка. С одной такой горы я и съехал. Как на санках получается, только теплее чуть-чуть.

Потом нам захотелось пить. Но мы с собой ничего не взяли, и все получилось, как об этом в книжках пишут. Георг даже охрип от жары. Я сперва все плевался, а потом уж больше не мог - у меня и слюни во рту высохли. Скоро мы вышли к морю и стали купаться. Но далеко в воду нам зайти не удалось, поплавать тоже - был очень сильный прибой. Волны сбивали с ног. Мы не слышали друг друга, хотя кричали вовсю - так прибой ревел. А здорово там все-таки было!

И после нам совсем расхотелось пить. Мы снова пошли в пустыню, но в сторону Уолфиш-бея. Солнце уже садилось.

В одном месте мы проползли под колючей проволокой. За ней горели костры и стояли маленькие хижины. Вокруг костров сидели негры и негритянки. Это была деревня гереро. К этому времени совсем стемнело. Дул сильный ветер, и хижины дребезжали. Они очень маленькие и сделаны из кусочков жести, сплющенных консервных банок, старых кусков железа... У одной из хижин вдруг поднялся крик, и все негры бросились туда.

Первый штурман строго-настрого запретил ходить в негритянские деревни, и мы поскорее побежали к причалу.

В кабине Георг сразу закурил... А сегодня утром полицейская машина привезла трех наших кочегаров: Черного Губерта и его дружка Белого Гельге. И еще одного, которого все Кошкой зовут за то, что он сутулый такой. С ними был и матрос с французской фамилией, я ее никак запомнить не могу. От них несло карболкой, и головы у них были перевязаны бинтами. Кок потом рассказал, что они спьяну затеяли драку с неграми. Вот им и влетело. Должно быть, это было как раз тогда, когда мы слышали крики в деревне. А гереро - здоровые ребята! Некоторые из них выше двух метров ростом".

2

Еще ночью "Сенегал" снялся с якоря. Солнце рано встает из-за гор на востоке, медленно взбирается все выше и выше, до самого зенита. Его ослепительно яркие лучи к обеду пожирают всю тень. Высоко разлетаются белые брызги прибоя.

Руди спозаранку уже на ногах. Трещат лебедки, большие машины притихли. Корабль опять уже стоит на рейде.

С палубы виден невысокий скалистый мыс. В лучах утреннего солнца кажется, что он весь залит черно-коричневым лаком. Руди показывает Георгу темные шары, сотнями качающиеся на волнах. Вдруг совсем рядом у борта выныривает такой шар. У шара два маленьких сверкающих глаза и острая мокрая мордочка.

- Гляди, гляди! - кричит Руди и щиплет Георга за руку.

"Хо-хо-хо-уоп!" - хрюкает мордочка и исчезает под водой.

- Морские львы! - объясняет Георг. - А вон там еще! И на мысу! И на пляже! Гляди, видишь, чернеют!

- Много-то как! - Руди страшно возбужден. Он спрашивает первого штурмана, который стоит неподалеку в одной рубашке.

- Точно, морские львы, - отвечает тот. - Они здесь свадьбу играют. Со всей Южной Атлантики сюда собираются. Вот ты посмотрел бы на них на берегу!

- А разве можно? - спрашивает Георг.

- Нет, здесь прибой слишком сильный. Надо сперва обогнуть мыс, выйти к Кап-Кроссу и там уже приставать.

А Кап-Кроссом это место назвали потому, что вон там стоит большой крест *. Какой-то путешественник его лет двести - триста назад поставил.

* Crosse (англ.) - крест.

- И он до сих пор не сгнил? - спрашивает Руди.

- Старый-то давно развалился, - смеясь, отвечает штурман. - Там теперь каменный соорудили, из мрамора. Вон, не видишь разве? - И штурман указывает вперед, на мыс.

Руди щурит глаза, затем кивает. Но с уверенностью он не может сказать, видел он крест или нет.

- Но на берег нам здесь все равно нельзя, - говорит штурман. - Мы не туристы, не на экскурсию сюда приехали, а привезли груз леса. Вот мы и будет сбрасывать доски прямо в воду.

- Прямо в воду? - сомневается Руди.

- Здесь это просто, - поясняет штурман. - Течение выносит связки досок на берег, а прибой выбрасывает их на пляж. Через трое суток пойдем дальше. Нам предстоит взять груз благородного дерева на борт - толстые стволы в несколько обхватов. Из него потом разные гарнитурчики будут делать.

- А зачем же мы из Германии сюда лес тащили, когда у них своего хватает?

Штурман смеется:

- Этого тебе не понять, Генрих. Я и сам-то толком не понимаю. Тут дело все в валюте, в барышах!

Руди, действительно ничего не поняв, смотрит на него и говорит:

- Вот дурачье-то!

Смеясь, штурман уходит.

Три дня и три ночи с "Сенегала" сбрасывают связки досок в воду. Западный ветер гонит их к берегу. Три дня Руди и Георг пользуются каждой свободной минутой, чтобы постоять на борту, полюбоваться берегом. Они ведь не богатые туристы, а каютные юнги и разъезжают по белому свету не на пассажирском пароходе, а на старом грузовом судне.

И вечером, когда с востока наползает сумрак и загораются первые холодные звезды, когда песчаные дюны Намибы чернеют под темным небом, Руди забирается на корму и с тоской смотрит на берег, такой близкий и такой недоступный.

Но вот однажды люки на "Сенегале" снова задраиваются, блоки пищат, лязгает якорная цепь, звенит машинный телеграф, огромные шатуны медленно приходят в движение, под кормой вскипает вода... и потянулась за кораблем искрящаяся бирюзой дорожка.

Собственно говоря, "Сенегал" уже взял курс на родину, . но впереди еще два месяца плавания, и между Юго-Западной Африкой и Гамбургом так много портов, а значит, и стоянок, что Руди предстоит еще немало приключений.

Штурман сказал ему, что они поднимутся по реке Конго, зайдут в Матади * и что это не так просто - там тяжелый климат и свирепствует малярия. В Испанской Гвинее будет взят на борт груз благородного дерева. Все это и есть та самая Африка, о которой Руди мечтал. Там настоящие непроходимые леса, слоны и леопарды, гориллы и крокодилы. Водятся и ядовитые змеи. И Руди собирается сфотографировать их своим маленьким черным аппаратом.

Кап-Кросс остался за кормой. Солнце садится раньше, и ночи заметно потеплели. К рождеству хорошо бы дойти до Матади, но это еще шесть долгих теплых дней и шесть долгих жарких ночей. Не раз еще предстоит Руди проснуться среди ночи, ворочаясь без сна на койке, и думать о своих: что-то они теперь дома делают?

И помнит ли еще о нем Крошка? Ах, как ему хочется увидеть ее!

3

Высокой бурой стеной из моря поднимаются берега южной Анголы. В одном месте море образует глубокую бухту. Здесь голые скалы круто спадают вниз, как в норвежских фьордах. А в расселинах живут тысячи и тысячи морских птиц. От гнезд книзу тянутся словно намазанные кистью белые полосы. Как только "Сенегал" заворачивает в бухту и раздается рев сирены, в небо взлетают пернатые тучи и тысячеголосое эхо разносит по берегу птичий крик.

На узкой полоске берега примостились жалкие лачуги, каменный пакгауз и длинный барак из гофрированного железа. Всюду пахнет тухлой рыбой. И запах этот висит над бухтой день и ночь.

Небольшие баржи доставляют на корабль из окрестных деревень рыбную муку.

* Матади - крупный порт на реке Конго.

Африканцы - смелые рыбаки. В прибрежных водах Анголы и дельтах реки Бенгелы водятся чуть ли не все виды хищных рыб и среди них - огромные акулы. Их там тысячи, десятки тысяч! Много там и скатов, похожих на доисторических птиц, когда их вытаскивают на акулий крюк из воды. А лодки у африканцев маленькие и неустойчивые. И у рыбаков нет карабинов, как у капитана "Сенегала". У них есть только железный крюк, топор или копье и безграничное мужество. Но Руди слышал, как вчера капитан сказал: "Негры не способны мыслить, отсюда их храбрость".

По берегу разбросаны маленькие бедные деревушки: несколько хижин и лодок, три-четыре каменных домика, складской сарай. Но названия этих мест необычайно звучны: Порту Аллешандри - Багиа Фарта - Эквимина - Порту Амбуам - Нуово Редондо...

В Эквимине Руди сходит на берег. Георг остается на борту. Его очередь в следующем местечке.

Перед глазами юнги залитая солнцем земля. Слева море, вдали пароход, окруженный баржами и шлюпками.

У самого берега белые гребни прибоя. Кое-где невысокие дюны, между ними - жесткая кустистая трава, а еще дальше первые хижины.

Возле маленькой пристани стоят каменные сараи, крытые гофрированным железом. Руди подходит к одному из них и заглядывает в длинное темное помещение. В нос ударяет такой сильный запах рыбы, что он отшатывается. Африканцы пересыпают деревянными лопатами дымящиеся горы муки. Под самым потолком жужжат тучи мух. Кто-то идет Руди навстречу, и юнга спешит убраться отсюда.

Из сарая выходит старик. Опершись на лопату, он вытирает покрытое желтой пылью лицо, долго кашляет. Из-за угла показывается надсмотрщик в высоких сапогах и грязных серых брюках. На голове - большая фетровая шляпа.

Старик быстро исчезает в сарае.

Руди шагает по улице, которая, как ему кажется, ведет туда, где далекие горы, расступившись, образуют глубокое ущелье. Цвет этих гор бурый, бурый, как обожженная глина. Деревья - стройные пальмы - окаймляют улицу, провожая ее до самого моря. Под густой зеленью прячутся несколько белых бунгало с широкими крытыми верандами вокруг всего здания.

Все ближе и ближе подбираются кусты с обеих сторон к дороге, по которой идет Руди. Вот и первая хижина, а вокруг нее шаткий заборчик, почти такой же ветхий, как она сама. Руди останавливается и глубоко втягивает в себя воздух. Что это за странный запах, необычайно острый и резкий?

Такого никогда не забудешь! Запах дыма и пота, грязи и нищеты. Перед хижиной спит кошка.

Дорога все сужается. Кусты образуют сплошную зеленую стену, а за ней все громче и громче кто-то щебечет и свистит. Порой Руди удается увидеть какую-нибудь из многочисленных птиц, что склевывают здесь в кустах желтые и красные ягоды. Пальмы высокие, у них огромные кроны. И ветер шелестит в них. Небо синее, почти темносинее. И все же кругом так светло, что светлеет даже тень.

Тут хижина, там хижина, а вот показались и люди. Это ребятишки, они играют под огромным деревом манго. Заметив белоголового юношу, они с визгом разбегаются. Из хижин выглядывают озабоченные матери и смотрят на Руди так, как будто никогда в жизни не видели белого человека.

У следующего забора Руди в нерешительности останавливается. По правде сказать, это просто несколько палок, воткнутых в землю, но для него это все же забор. За ним видны хижины, растет огромное дерево манго. А под деревом лежат и плоды манго величиной со сливу. Но перед хижиной дети и женщины.

- Алло! - кричит им Руди - ничего более подходящего ему в голову не приходит.

- Але, але! - хором отвечают ребята.

Руди проходит забор и останавливается перед хижинами. Здесь нет ни одного мужчины. Руди знает, что все они работают на фабриках рыбной муки или рыбачат в море. Руди любит и умеет пофантазировать.

В мечтах он не раз уже сидел в дремучем лесу у лагерного костра. Не раз подписывал кровью договор о дружбе и братстве с вождями самых храбрых племен. Но сейчас он стоит как истукан, боится подойти к африканцам.

Рослая девушка подбегает к дереву манго и собирает плоды под ним. Затем идет к Руди, но в нескольких шагах от него застенчиво останавливается. Руди видит, как пульсирует жилка под тонкой кожей у нее на шее. Девушка протягивает руку с плодами. Руди краснеет до ушей, но все же, наконец решившись, зажимает между коленами свой фотоаппарат и принимает дар.

- Спасибо, большое спасибо! - говорит он вежливо и даже отвешивает девушке небольшой поклон.

- Сисипо, сисипо! - хором повторяют за ним дети.

Женщины хохочут и переглядываются. Руди решает взглянуть на девушку, он видит ее улыбающиеся полные губы, перламутровые зубы, видит, как она вдруг поворачивается и исчезает за хижиной. Тогда и он убегает. По пути, заметив камень, он лихо отбивает его ногой в сторону. Пробежав метров сто, Руди сбавляет шаг и еще раз оглядывается.

Ах, какое сладкое и сочное манго! Руди далеко выплевывает зернышки, а одно аккуратно заворачивает в носовой платок. Он его дома посадит. Может быть, у них в саду вырастет настоящее большое дерево манго. Вот соседи-то удивятся!

Когда Руди переправляется на катере, уже спустились сумерки и гор почти не видно.

4

Лобиту находится в заливе Лобиту-бей, на узкой, длинной песчаной косе. По одну ее сторону шумит океанский прибой и растут стройные кокосовые пальмы, а по другую- в сотне метров от них - тянется длинный каменный причал, к которому одновременно могут пришвартовываться не меньше шести крупных океанских пароходов. По середине проходит широкая улица. На стороне причала стоят длинные складские сараи, на морской стороне - красивые виллы богатых португальцев. Если пройти по этой улице несколько сот метров вперед, туда, где она превращается в разбитую грунтовую дорогу, то попадешь в большую африканскую деревню. У Лобиту большое будущее. Порт расположен на стыке морских путей и железнодорожной линии, связывающей его с промышленным районом Конго - Катангой. Уже сейчас Лобиту - крупнейшая гавань португальской Анголы.

Вода в длинной бухте похожа на ртуть. Это огромное слепящее зеркало, отливающее серебристым металлом.

Лишь кое-где водную гладь бороздят небольшие треугольники, похожие на игрушечные паруса. Когда бухту покидает корабль или рыбачья шхуна выходит в море, треугольники быстро исчезают, оставляя сверкающие на солнце водяные круги.

Рядом с Руди стоит боцман Иогансен и, указывая ему на бухту, говорит:

- Каждый треугольник, который ты видишь, - это акула. Здесь ты найдешь любую их породу.

- А какую акулу мы поймаем?

- Ту, которая нам попадется, - смеясь, отвечает Иогансен. - Они ведь все прожорливы, бросаются на любую приманку и при этом публика не брезгливая.

Руди не терпится. После обеда он вместе с боцманом идет в канатную, чтобы хоть ненадолго спрятаться от жары. Только завтра боцман возьмет его с собой ловить акул. Сегодня они готовят снасти: к железному крюку величиной с человеческую голову боцман привязывает стальную леску. Любую другую акула перекусит.

- Хотел бы я посмотреть, как человек с одним ножом бросается на акулу, - говорит Руди.

- Начитался всякой ерунды! - яростно обрывает его боцман. - "Отливающий бронзой негр бросается с ножом в зубах и вспарывает акуле брюхо". А ты стоишь на безопасном расстоянии и, когда негр вынырнет - если останется жив, конечно, осчастливишь его шиллингом... Потом ты еще сфотографируешь пловца, чтобы было чем похвастаться дома...

Потрясенный Руди молчит. Он вовсе так не думал.

- Но ведь негры правда ныряют за акулами!

- Правда, ныряют. Но все это не так просто, как об этом пишут в дурацких книжонках. Ты когда-нибудь видел настоящую акулу длиной этак метра в три-четыре?

Нет, Руди никогда не видел настоящей акулы. Только в ясные дни, когда корабль стоял иа рейде у Ангольского побережья, и особенно здесь, в Лобиту-бее, он видел плавники над водой.

- Действительно, есть малайцы, - продолжает боцман, которые с ножом ныряют за акулами, но это очень опасно. И такой охотник с удовольствием зарабатывал бы себе на хлеб каким-нибудь другим способом. Но это часто бывает невозможно, а охоту на акул никто не запрещает. И есть богачи, которые всем на свете нажрались по горло и жаждут сенсаций. Вот они и платят за такое зрелище. Ты ведь, наверное, слышал о циркачах, акробатах. Они пляшут на канатах, натянутых под самым куполом цирка, на высоте пятидесяти метров. А внизу нет защитной сетки! Почему?

Ведь искусство циркачей, их ловкость не уменьшатся, если натянуть сетку. Но люди хотят, чтобы им щекотали нервы.

Они жаждут сенсаций: а вдруг циркач сломает себе шею!

То же самое и с охотниками за акулами. Ты думаешь, ктонибудь из этих расфуфыренных господ сам прыгнул бы в море с ножом в зубах?!

Боцман так разгорячился, что нечаянно всадил себе в руку кусок стальной проволоки.

- А черт! Ну так вот, я и говорю: поймать акулу не просто. У нее кожа с палец толщиной, эластична, как резина, и шершава, как наждак. Завтра сам увидишь настоящую акулу.

Завтра, завтра! Скорее бы кончился день, промелькнула ночь! Но, как назло, не спится. Во-первых, жара, во-вторых, все время думаешь об акулах.

Тихо в каюте. Мелкие волны плещутся о борт. На палубе кто-то пищит, потом перебегает по железной плите.

- Крысы! - говорит Георг.

- Чего, чего? - Руди вскакивает. Он только что видел огромную акулу.

Баркас дрожит от толчков дизеля. За кормой волны разбегаются в разные стороны. Солнце висит в зените.

Кажется, что город на берегу уснул под шорох листвы огромных кокосовых пальм. Бухта похожа на заколдованное озеро - такое спокойствие разлито вокруг. Голые бурые горы вокруг очерчены четко и ясно. Старый трехмачтовик - быть может, он плавал еще во времена Колумба и Магеллана - отражается в гладкой, как зеркало, воде. Пахнет немного дегтем, морской водой и водорослями.

Руди примостился на корме баркаса. В руках у юнги большой кусок сала, от жары оно подтаивает, и соль забирается в каждую царапину на ладонях и жжет нестерпимо.

Вот, наконец, боцман спускается по трапу. В руках у него большой, остро отточенный топор, который так и сверкает на солнце. За боцманом в баркас прыгает Клаус Прютинг.

- Отдать концы! - приказывает Иогансен.

Темнокожий грузчик отвязывает канат, из выхлопа с треском вырываются клубы черного дыма вперемежку с искрами. У фальшборта "Сенегала" собрались несколько матросов, cни машут команде баркаса. Руди с гордостью отвечает им, поднимая носовой платок над головой.

Впереди застыл на якоре сонный трехмачтовик. Руди окрестил его "кораблем призраков". Но сегодня не до сказок, не до старинных историй, - предстоит нечто поинтереснее.

Метрах в пятидесяти от баркаса воду разрезает острый треугольник. Вот еще один! И еще, и еще! Руди начинает считать,

- Выключить мотор! - тихо приказывает боцман.

Он уже закрепил двухсотметровый канат на одном из передних кнехтов и еще раз проверяет, хорошо ли насажен крюк. С плеском падает в воду приманка. Баркас медленно движется вдоль выброшенной за борт веревки. "Коротышка" - самый младший из кочегаров - стоит на трапе. Он заглушил дизель и теперь отдыхает, вытирая полотенцем шею и лицо. За рулем Клаус Прютинг. Баркас медленно разворачивается - носом к тому месту, где упала приманка.

Акулы забеспокоились. Лишь кое-где виднеются на поверхности редкие плавники, все остальные ушли под воду.

- Вни-и-и-мание! - произносит боцман. Пристально следя за ослепительно гладкой поверхностью воды, он повторяет: Внима-а-аание! - и вдруг бросается к рулю.

- Акула слева! - кричит Клаус, уступая свое место Иогансену.

Кочегар скатывается вниз, в машинное отделение. Но никаких новых приказаний нет, и его голова снова выныривает у ног Руди, на уровне палубы.

- Ушла?

Никто не отвечает. Руди обеими руками вцепился в латунную трубу на кожухе дизеля. Что-то большое, темное появляется в воде. Это акула! Вдруг вода закипает. Оглушительно хлопает хвост, на мгновение мелькает в волнах светлое брюхо, и акула, точно торпеда, уносится прочь. Все рыбы исчезли? Нет! Из глубины снова показывается акула.

Руди невольно приседает. Вода вокруг бурлит. Метрах в пяти от борта акула поворачивается на бок и, вывернув свое омерзительное белое брюхо кверху, бросается на приманку.

Руди хорошо видит сигарообразное тело, огромную голову, видит, как она подозрительно косится на плывущую по воде белую веревку. Вот она делает новый разворот, как будто принюхивается к приманке. Вокруг плавают небольшие, величиной с селедку, рыбки. Акула не обращает на них внимания.

- Мотор! - тихо командует Иогансен.

Он засучил рукава белой рубашки, и Руди, увидев его мускулистые, загорелые руки, забывает о своих страхах.

Теперь для него акула - противная тварь, о которой он до сих пор читал только в книгах. Боцман Иогансен уж как-нибудь с ней справится.

- Чем-нибудь помочь? - тихо спрашивает Руди.

Иогансен качает головой и говорит:

- Только крепче держись!

- Здорова! - говорит Клаус. - Не меньше четырех метров!

- Голубая акула! - коротко поясняет Иогансен.

Руди молчит. Он думает: "А вдруг она клюнет?" Тяжелый плеск. В воде проносятся живые, огромные стрелы. Еще одна! Три, четыре! Целая стая!

- Четыре акулы слева! - кричит Руди точно так же, как это делал Клаус Прютинг.

Боцман, улыбаясь, поворачивается к нему:

- Продолжать наблюдение!

Руди делается жарко. Акулы проносятся мимо баркаса одна за другой. Иногда совсем рядом. Одним ударом хвоста они резко поворачивают и плывут в обратном направлении.

- Держись! - слышит Руди голос боцмана.

И в тот же момент баркас дернулся в сторону. Руди и не заметил, как трос натянулся до предела. Искрящиеся капельки сбегают по нему и капают в воду.

- Клюнула! Держись! Теперь попляшем!

Дергаясь, канат уходит за корму. Баркас тянет влево.

Боцман что-то приказывает парню в машинном отделении, и сразу же винт начинает работать. Баркас медленно разворачивается, и теперь натянутый канат указывает прямо вперед. Клаус закрепляет его и на правом борту.

- Стоп! - приказывает Иогансен.

"Что случилось? Почему опять машину застопорили?" - думает Руди.

Но боцман Иогансен, улыбаясь, поясняет:

- Сейчас увидишь настоящую акулу, только держись крепче, а то прогуляешься за борт.

Баркас движется вперед. Вода все быстрее и быстрее проносится мимо бортов и начинает шуметь. Нос баркаса в пене. Руди совершенно потрясен:

- Вот это силища!

- Время? - спрашивает Клаус.

- Половина третьего! - отвечает Иогансен.

Он крепко держит руль в своих могучих руках, поворачивая его то немного влево, то вправо, туда, куда акула увлекает теперь охотников. Повороты делаются все резче, вот рыба ушла вглубь, но затем снова несется в противоположном направлении. Баркас с трудом поспевает разворачиваться за нею.

Руди весь дрожит от волнения. Он должен немедленно что-то сделать! Скорость нарастает. Порой огромная рыба выскакивает из воды и злобно ударяет хвостом.

- Полный вперед! Аварийный ход! - зычно командует Иогансен, молниеносно перебрасывая штурвал до отказа влево.

Что такое? Где же акула?

Канат ослаб, акула ушла куда-то в сторону. Но куда?

Баркас несется вперед, но с сильным креном вправо.

Нос все время подпрыгивает. Внезапно канат снова натягивается, как струна, дергая влево.

- Полундра! Держись!

Баркас носом зарывается в воду. В машинном отделении с полок скатываются инструменты.

Руди изо всех сил вцепился в латунную трубу и чувствует, как Клаус крепко схватил его за пояс. Ноги юнги заливает бегущая навстречу вода.

"О боже! Только бы не свалиться за борт!.. Там акулы!"

Они подтаскивают акулу совсем близко к борту, так что видна ее огромная пасть.

Наконец баркас выпрямляется и, грохоча мотором, несется за взбесившимся чудовищем. Клочья пены обжигают разгоряченные лица. Но канат все еще туго натянут. Все молчат. Слышатся лишь отрывистые приказания боцмана.

То прибавляя, то сбавляя ход, баркас мечется по волнам.

Винт не останавливается. Судно слушается руля только на хорошем ходу.

Впереди снова показался парусник - Руди уже не знает, который раз. Время летит так быстро! Все выше и выше поднимается из воды черный борт старого корабля. Если акула уйдет под него, баркас налетит на черное судно и разобьется вдребезги. Но акула снова поворачивает, и баркас, проделав невиданный маневр, пролетает рядом с ржавой якорной цепью.

И снова им навстречу мчатся бурые горы. Но, видимо, акула боится мелководья. Она опять поворачивает и уходит туда, где глубже. Наконец трос провисает и плывет по воде. Акула сдается.

Боцман выпрямляется, проводит рукой по спине и смотрит на часы.

- Четверть четвертого, - говорит он. - А ну, Клаус, возьми-ка руль. Я раскурю трубочку. - Иогансен бросает штурвал и достает из кармана коробку с табаком. - Ну и ну! удивляется он, усаживаясь прямо на палубу и набивая свою носогрейку. - И упрямая же тварь попалась!

- Она уже сдохла? - спрашивает Руди.

- Не тут-то было! Малость запыхалась, вот и устроила передышку. Можешь выбирать конец.

Руди без всякого труда выбирает канат из воды. Усталая рыба медленно по кругу оплывает застопоривший баркас. Когда Руди остается выбрать еще метров двадцать троса, Иогансен приходит на помощь. Вдвоем они подтаскивают акулу совсем близко к борту, так что видна ее огромная пасть. Острие крюка прошло через глаз. Чтото темное виднеется на голубой шкуре со стальным отливом. Боцман с неожиданной быстротой набрасывает на хвост стальную петлю и закрепляет ее вместе с Руди на кнехте у кормы.

Клаус привязывает канат на носу.

Вдруг акула снова начинает бесноваться. Она изворачивается, хочет повернуть голову так, чтобы перекусить канат, но крюк рвет ей глаз и снова заставляет выпрямиться.

Канат слишком короток. Чудовище связано!

Баркас медленно подруливает к "Сенегалу". Огромная рыба почти не шевелилась всю дорогу, лишь время от времени разевала свою огромную пасть, будто нарочно показывая Руди свои страшные зубы - каждый похож на острый кинжал, а в пасти их несколько рядов.

На "Сенегале" почти все люки уже задраены. Только в люки номер один и два грузят хлопок. Там все еще снуют люди. Но сейчас почти вся команда и все грузчики собрались у фальшборта и смотрят вниз на баркас. Иогансен забрасывает конец на палубу. Руди не видит, что происходит там, наверху, но он слышит, как оживленно переговариваются матросы, как скрипят блоки на стреле. Вот затрещала лебедка и сразу выдернула акулу из воды. Метр за метром она поднимается все выше и вдруг... оживает. В воздухе свистит хвост и в мгновение ока сгибает железные поручни фальшборта. Руди взбегает по трапу вверх. На палубе ни души. Лишь кое-где виднеются головы самых любопытных матросов, спрятавшихся за всевозможными укрытиями.

Тучный стармех тоже спрятался за выступ люка - не было времени добежать до своей каюты. Там он и стоит, боясь пошевелиться, пока лебедка медленно опускает дергающуюся рыбу на палубу. Едва брюхо акулы касается железных листов, как она снова делает дикий прыжок. Трещат и разлетаются в щепки бревна шлюпбалок.

Лебедка снова тянет акулу вверх. Ее "вывешивают".

Дважды гремят выстрелы. Акула изгибается, как от удара, несколько секунд висит на тросе, точно гигантский крюк, и вытягивается. На голове рыбы два больших отверстия - следы пуль капитанского карабина.

- Не подходить! - кричит боцман Иогансен, обхватывая топорище обеими руками.

Громадина лежит неподвижно. Подрагивает только кончик хвостового плавника. Боцман поднимает топор и с хрустом вонзает его в упругое, как резина, мясо.

Из-за люков выглядывают головы первых смельчаков.

Акула мертва.

4

Жара стоит адская. Пот льет в три ручья, и брань становится все громче. По вечерам в кубрике вспыхивает один скандал за другим. Глаза у матросов становятся красными от усталости и злобы. Но днем все заглушает треск лебедок и командные крики у люков. Это шум самого труда.

И солнце, жгучее солнце, словно бичом, подхлестывает моряков.

67 градусов Цельсия показывает термометр в кочегарке.

Когда кочегары и их помощники после вахты поднимаются на палубу и держатся за поручни, чтобы не упасть, видно, что кожа у них темно-красного цвета, и белыми пятнами выступают только костяшки на пальцах. Эти моряки уже не бранятся, они лишь скрежещут зубами, как скрежещет зубами раб под тяжестью своих цепей. В адскую жару, когда люди работают рядом у топок, у люков или у лебедок, - ничто не разделяет их.

...И все они одинаковы. Мозоли на руках парня с берегов Везера ничуть не мягче, чем мозоли на ладонях парня с берегов Конго...

...Но вот матрос или кочегар умылся. И люди становятся разными. Одни надевают свежие рубашки с молниями, держат в руках кружки пива... Другим не положено хотя бы в эти часы почувствовать себя людьми.

Начальству нужно, чтобы матросы и грузчики поскорей забыли, что они все одинаковы, что совсем недавно они все вместе, обливаясь потом, трудились у топок, у люков, за лебедкой. Поэтому африканцам запрещены даже те небольшие радости, которые дозволены немецким матросам.

Шипит пар, визжат блоки на стрелах, и рыжий Нейгауз вздыхает у люка:

- Эх, пивка бы сейчас!

- Майна, - кричит черный как уголь африканец.

Трещит лебедка, и пачка огромных медных пластин спускается в трюм. Это медь из Катанги. За многие тысячи километров ее доставили сюда по железной дороге. Тысячи африканцев поранили себе о нее руки. Многим она порвала одежду, а кое-кому и раздробила ноги. Но об этом ни темнокожие грузчики, ни матросы ничего не знают.

С них довольно того, что от этих медных плит у них самих руки в крови.

- А ну, убери лапы! - кричит толстый Иохен в трюм.

- Э-э-хейя-беси! Э-э-эй! - напевает второй помощник штурмана Тюте, проходя по широкому помосту с причала к люку номер один.

Лебедки что-то остановились - оказывается, лопнула труба. Теперь африканцы должны будут на своем горбу перетаскивать тяжелые плиты на борт. Попарно они взваливают плиту весом почти в три центнера на плечи и, поддерживая ее рукой, семенят наверх. При этом они еще поют. И так с самого раннего утра они бегают вверх, вниз, вверх, вниз, с причала на бак, с бака на причал.

- Э-эй! Хейя-беси! Э-эй! - И Тюте в такт хлопает в ладоши.

Так подгоняют грузчиков на другом берегу Африки.

Помощник штурмана не раз слышал этот крик в порту Дар-эс-Салам.

Здешние грузчики никогда не слышали этих слов. Но они чувствуют смысл их, как лошадь, которую бьют вожжами по спине, чувствует, что нужно бежать быстрее.

Огромные краны стоят на широких рельсах. У них мощные моторы, но этим моторам нужен электрический ток, а электричество в Африке стоит денег. Сотни людей обойдутся дешевле.

Почти три центнера весит медная плита.

- Э-э-эй-хейя-беси! Э-эи-хейя-беси!

VII

Вверх по Конго. - Елка. - Только под рождество. - Одна

семья? - Пробуждение.

1

Снова ухают поршни, снова кипит вода под кормой, и снова вокруг только небо и море.

- Шестьдесят восемь оборотов в минуту!

- Прибавить пару!

- Выбросить шлак!

Кочегары берут в зубы полотенца, которыми они вытирают пот, и хватают длинные железные штанги, такие горячие, что прожигают кожу на ладонях сквозь самые толстые рукавицы. Словно горы раскаленного железа, громоздится шлак перед топками. Шипит вода, кочегарка наполняется паром. Но снова стучат лопаты, летит в топку уголь!

Полновесный, сверкающий уголь!

Через два дня рождество. К празднику "Сенегал" должен снова быть в Матади.

А на палубе солнце. Впереди - солнце, за кормой - солнце, везде солнце! Везде жара! Каково же будет на Конго?

У кого есть хоть немного времени, тот стоит у фальшборта и любуется чудесами этой неведомой страны. Кочегары прошлой вахты уже нарядились для спуска на берег.

Они ждут не дождутся Матади и аванса.

Руди носится с бутербродами и кофе с одного конца корабля на другой, на минутку остановится рядом с Георгом и шепчет ему: "Конго!" Глаза его так и сверкают.

- Генрих! Куда ты опять провалился? - слышится крик. Живо за пивом на корму!

И Руди несется со всех ног.

Скрежещет штуртрос. "Сенегал" медленно поворачивает влево: река впереди сузилась. Раздаются звонки машинного телеграфа, быстрее двигаются шатуны, палубные плиты начинают дрожать, - дрожит весь корабль. Прямо по носу вырастает огромная скала. С корабля не видно, куда сворачивает фарватер, и кажется, будто у скалы река кончается. Вода за бортом шумит, образуя маленькие, стремительно крутящиеся воронки. Они мчатся мимо борта, от носа к корме. Опять звонки, машина снова увеличивает обороты. Высоко пенится вода под кормой. Вдруг двери машинного отделения заволакивает паром.

- Проклятие! - восклицает помощник механика, скребет свою небритую физиономию и бросается вниз. - Только бы не лопнула труба!

Руди выскакивает из кладовой на палубу. Он должен видеть все! Буфетчик тоже смотрит вниз, на темную булькающую воду.

- Адский котел! - говорит он. - А хуже всего тут бывает после больших дождей. Течение восемь миль в час, наш ход десять. Не всегда и поднимешься! Справа от скалы очень узко, а глубина Конго - метров сто.

Медленно приближается скала. Очень медленно. Течение слишком сильное. Матросы снуют с бака на корму и с кормы на бак, темнокожие грузчики прекратили работу и смотрят на берег. В руках у них молотки и щетки для отбивки ржавчины. Они громко переговариваются.

За бортом воронки становятся все шире и шире. Каждая из них глубиной в метр, а то и побольше.

- Не хотел бы я тут прыгать за борт! - тихо говорит Руди.

Снова гремит штуртрос, штурвал повернут почти до предела влево. "Сенегал" медленно вползает в стремнину между скалами. Вот воронки видны уже только за кормой, а впереди слева по борту виднеются белые домики какогото городка. Нет, настоящего города!

Час спустя "Сенегал" пришвартовывается к пирсу рядом с двумя другими кораблями.

2

В уголке салона рождественская елка. Пахнет смолой и пряниками. Капитан, штурман и стармех поют: "О елочка! О елочка!.." Буфетчик стоит у входа, заложив руки за спину, и тоже подтягивает им. У него неплохой голос, и он единственный, кто знает слова. Штурман и стармех заглядывают через плечи капитана в маленькую книжечку, которую тот держит в руках. Руди в буфетной, у стойки, моет посуду. Отсюда виден весь салон: дымящиеся стаканы с грогом на столах, мотыльки и комары, пляшущие над зажженными свечами. Порой что-то тихо шипит, и стармех поворачивает свою массивную голову, чтобы посмотреть, кто сгорел - комар или мотылек? Всякий раз он при этом сбивается с такта, но потом снова догоняет собутыльников.

Все это Руди видит и не видит. Мысли его далеки отсюда. Он дома, рядом с отцом и матерью, и...

Он выливает кастрюлю воды в таз, струйки пота бегут по лицу и щиплют глаза. Руди отмахивается от назойливых мотыльков и, вытерев руки, достает из кармана письмо.

Одно письмо, а получил он два. Но то, второе, из дому, он оставил в каюте. Три часа назад раздавали почту - Крошка написала ему!

Он знает это письмо почти наизусть. Оно и не длинное.

Крошка пишет, что она долго болела, около двух месяцев.

Потом она написала ему, но ответа не получила. Она сама совсем одна ходила на учебный корабль, а там какой-то злой дядька с густыми черными бровями послал ее в пароходство. В пароходстве ей дали адрес, и она сейчас же написала. Она была бы очень рада, если бы и Руди ей какнибудь написал. Она поступила в учение к портнихе, а в январе они переедут в Гамбург, будут жить на Шаарштрассе.

Больше всего ей хочется на рождество получить в подарок лыжи.

Руди все это уже помнит наизусть, а больше в письме, собственно, ничего и не написано, только еще - и эти слова он готов перечитывать без конца: "Пришли мне, пожалуйста, из Африки фотографию вашего корабля, на которой был бы и ты". И еще в нем написано: "Дорогой Руди" и "Твоя Крошка". Это страшно важно. От этого делается горячо в груди, и Руди чувствует, что он очень счастлив, но в то же время и очень тоскует. Но и это не все. Он получил карточку, и на этой карточке улыбающаяся Крошка. Он ведь и не знал, какая она на самом деле и что у нее есть даже несколько веснушек. Но теперь ему веснушки кажутся очень красивыми, и он страшно рад, что у себя на носу тоже нашел две почти таких же. Сзади на карточке написано: "Моему славному морячку сердечный привет!" и еще раз: "Твоя Крошка".

Руди показывал Георгу письмо и карточку, и приятель сказал: "Хорошенькая".

3

- Садитесь-ка рядом со мной, за один стол, господин Вааль! Сегодня рождество, а вы весь день на ногах... ради нас.

- Благодарю покорно, господин капитан, но я... - Буфетчик отвешивает глубокий поклон.

- Ничего, смелее! Ныне у нас не кайзеровские времена. Каждый выполняет свой долг на своем посту. И ваша работа ничуть не хуже моей.

- О, благодарю, благодарю! - И буфетчик наливает капитану рюмку до краев.

Стармех тоже протягивает ему пустую рюмку.

- Ну, уж эта - последняя! - говорит капитан. - Команда ждет меня. А вы, Вааль, садитесь рядом со своим капитаном. Я вас глубоко уважаю, мы все здесь на борту как одна семья. А на родине весь наш народ - это одна семья. Вот, видите ли, на моем корабле...

- Будьте здоровы! - кричит старший механик, которому не терпится поскорее выпить.

- За ваше здоровье, господин Вааль! - Капитан чокается с буфетчиком. - Продолжайте выполнять свой долг.

Ну, а теперь я иду к своей команде.

4

Руди надо еще перетереть всю посуду, ополоснуть рюмки, и только тогда и для него наступит рождество.

Под елкой в салоне остался один буфетчик. Он тихо напевает: - "Радостен, благостен пра-а-здник ро-ождества-а!" Руди слышит голос капитана, который произносит речь перед командой.

- Матросы! Сегодня у нас сочельник. В этот час на родине зажигаются свечи, над заснеженными полями разносится звон колоколов и звезды в небе...

Руди вынимает тарелку из таза. В стенку тихо стучат.

Значит, Георг тоже еще не освободился. Руди отвечает на стук. Мысли его уносятся вдаль, и Руди чувствует, что рождественские мысли - это хорошие, ласковые мысли, и осторожно ставит одну чистую тарелку на другую.

- ...мы - народ, лишенный жизненного пространства, продолжает капитан, - наши враги навязали нам в Версале позорный договор...

- Опять пошел плясать от печки! - тихо говорит кок плотнику Тетье. Оба они стоят у завешенной марлей двери.

- ...но мы завоюем себе колонии. Это будут самые лучшие колонии в мире...

Руди вытирает досуха стол, выжимает тряпку и ждет.

Только бы капитан поскорее кончил! А тот все говорит и говорит. Но вот Руди показалось, что речь подходит к концу. Он берет лоханку с грязной водой за ручки и ногой осторожно открывает дверь.

- ...и этот истинно немецкий праздник, праздник семьи, мы должны с вами отпраздновать как одна семья.

Капитан делает паузу, но команда так и не знает, кончил он свою речь или еще нет. Слышно, как мотыльки стукаются о лампы.

Осторожно ступая, Руди подходит к борту. Раздается несколько нерешительных хлопков.

- Матросы! - вдруг выкрикивает капитан так, что Руди, испугавшись, едва не падает; раздаются смешки. - Нашему фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру хайль, хайль, хайль!

Все вскакивают, выбрасывая вперед правую руку. Коекто стоит руки по швам. Снова воцаряется гнетущая тишина. Слышно, как Руди выливает воду за борт. Что-то со звоном скользит по дну лоханки и шлепается в воду.

- Генрих, - вопит буфетчик, - это моя серебряная ложка!

Раздается громкий хохот внезапно почувствовавших облегчение матросов.

Капитан поднимается на две ступеньки по трапу, ведущему к мостику, но вдруг, смеясь, говорит:

- Ах, да! Чуть не забыл! Ставлю команде две бочки пива и две четверти водки!

Гром аплодисментов и крики "ура".

- "Радостен, бла-агостен пра-аздник рождества-аа!" затягивает плотник, как было предусмотрено по программе.

Несколько человек подхватывают песню, но их голоса заглушает громкое шипение: в пивную бочку вставили кран.

- Одна семья? - говорит, горько улыбаясь, Клаус Прютинг. - При раздаче пива! А в другое время?

- Простому человеку они ходу не дают! - вставляет Тетье, корабельный плотник.

Его редкие волосы поблескивают, точно шелковые нити.

Молча перелистывает он книгу, которую Иохен получил от "командования парохода" за "долголетнюю образцовую службу". На темно-синем переплете вытиснены золотой орел и надпись "Адольф Гитлер. Моя борьба".

5

Тихо в матросском кубрике. За длинным столом сидят всего несколько человек: Фите, вечно ворчащий матрос Ян Рикмерс, толстяк Иохен, боцман Иогансен, Георг и Руди.

В конце стола Клаус Прютинг. Он не выпил сегодня ни глотка. Подтянув на скамейку голые ноги, он обхватил их ладонями и смотрит прямо перед собой. Здесь остались только его друзья. Они не хотят покидать Клауса в беде, но и не знают, чем помочь. Клаус - самый младший из матросов, и то, что он командует баркасом, - награда за хорошую службу. В Лобиту, вскоре после того как на палубу была поднята акула, он еще раз вышел в бухту и снял с большой отмели полуперевернувшуюся рыбачью шхуну.

Три африканца - ее команда - кричали и махали руками.

Вокруг шныряли акулы. Клаусу удалось стащить посудину с мели, но у него не было настоящего буксира, а на шелся только короткий стальной трос, который попал под винт. Винт, конечно, разнесло вдребезги, а в моторе лопнул коленчатый вал. Старший механик заявил, что ремонт будет стоить 400 марок. Jапитан сказал, что деньги эти Клаусу придется платить самому, так как он, мол, действовал самовольно. А Клаус так мечтал после этого рейса поступить в мореходное училище.

Жарко в кубрике. Дверь и иллюминаторы крепко закрыты. Это изза москитов. Матросам марли не выдают.

- Толстой свинье вся эта история на руку! А то ему бы попало за этот дизель. Он-то и не заглядывал туда - все детали проржавели.

- Мешок с жиром! - говорит Ян Рикмерс.

- Дизель давно сменить пора - весь уж разболтался, продолжает свою речь Клаус, свертывая сигаретку. - Каюк теперь всем моим мечтам. Пропало мореходное училище, а без него никогда из нищеты не выбраться! И жене никогда подарка домой не пошлешь!

- Брось глупости! Ты должен пойти в училище, а то они так всегда и будут нами командовать, - говорит Гейн Иогансен.

Ян Рикмерс вынимает трубку изо рта:

- Уже больше года, как я свой стаж отслужил, а о мореходном и не мечтаю. Мне на него никогда не вытянуть. Сколько денег-то надо! На костюм и то не соберешь. - Сделав несколько затяжек из своей прокушенной трубки, Ян заключает: - Нет, на мореходное мне никогда не вытянуть!

Тетье-плотник кивает, поддакивая:

- Не дают они нам ходу. Простому человеку ходу не дают.

- Вот как я вернулся с войны, - начинает толстяк Иохен, - у меня тогда всякие планы были. Эльза моя честно ждала меня, и в двадцатом мы поженились. Я все хотел домик себе построить. Небольшой, конечно, - две комнатки, маленькую кухню, ну, может, еще каморку для всякого барахла. И садик хотел развести. Эльза больно солнцецвет любит. Потом, конечно, парочку кроликов, может, и козу...

Знаешь, всегда молоко будет. А корм для нее найдется. Ну и кур, конечно, - у толстяка Иохена даже глаза засветились, - крольчатник-то я уж сам сколотил и насест для кур подготовил, Среди них есть такие ленивые твари: жрать-то горазды, а вот нестись - не несутся. К тому времени Эльза скопила несколько сот марок. Ну, и за городом, там, где радиомачту ставили, я купил себе маленький участок...

Все кругом молчат. Никто не смотрит на толстого Иохена, и кажется, что у всех мысли где-то далеко-далеко.

- Ну, так вот, - продолжает он. - Скопили мы на домик. А тут - инфляция. Ну и плакали и домик, и денежки.

А ведь только представьте: садик, домик стоит, сам себе хозяин. Сочельник... Ты вернулся как раз из рейса, входишь, а тут ребятишки...

- За-а-тк-нись! - кричит Тетье. Он всегда заикается, когда злится. Он с силой выколачивает трубку. П-пр-прпредставить! А-аа-а, я не х-х-хоч-у - себе представлять! Мне вот подай! Н-на с-с-с-а-а-мом деле!..

Остальные молчат.

- П-п-пя-пятьдесят восемь м-м-мне вот ст-стукнуло. А я с ч-ч-четырнадцати лет плаваю. И-и-и все-гда зарабатывал. Т-только вот в войну н-не зарабатывал. А-а-а ч-что у меня осталось? Н-н-ни-ничего! 3-за квартиру плати! Р-р-ребятам штаны покупай! 3-з-за х-хлеб плати! 3-з-за маргарин п-плати, п-па-па-плати!..

- Да нет, это я так, просто к слову пришлось, - оправдывается толстяк Иохен, - вот придем из рейса, спишусь я с корабля. Сейчас работу можно найти. Может, я себе еще домик и построю. Платят-то хорошо на заводах. Да и Эльза не будет одна. Детей-то у нас пока нет, потому как...

Дверь с треском открывается. В кубрик, обнявшись, вваливаются Нейгауз и Холлер. За ними показывается д'Юрвиль. С палубы доносятся пьяные песни и крики.

Холлер удивленно таращит глаза. Высвободившись из объятий Нейгауза и обняв подпорку, он начинает хохотать:

- Х-ха-ха! - но вдруг делает серьезное лицо, засовывает правую руку за пазуху и провозглашает: - Матросы!.. И-ИК-К.

- Ну и нализался! - замечает Фите.

Холлер ухмыАяется. Его одолела икота.

- Ч-ч-то... и-и-кк... разит от меня? - Но, очевидно, его чтото внезапно осенило, и он затягивает: - Разить врагов мы будем смело!..

Нейгауз оттаскивает его от стола, а бледный д'Юрвиль исчезает в гальюне. Оттуда доносится:

- "Наше знамя на ветру трепещет..."

Холлер и Нейгауз роются в своих шкафчиках. Потом Нейгауз принимается причесывать свою рыжую щетину.

Холлер, покачиваясь, снова подходит к столу, опирается на него и таращит глаза в сторону боцмана Иогансена.

- Матросы!..- гаркает он. - Сегодня у нас рождество!.. Поля... снега... облака... да, да... Рождество!.. Одна семья!.. Германия!.. Так точно! - Холлер, поперхнувшись, закашлялся. Все молча смотрят на него.

Руди делается как-то не по себе, но он боится пошевельнуться.

Нейгауз пытается увести Холлера:

- Да пошли, Эрнст! Нам же-ее на берег надо!

- Отойдите от меня, а то я вас аре-ре-ре-стую!.. Матросы!.. Я ваш капитан... я стармех... стармех - сволочь!.. Так точно!.. Но мы все солдаты нашего фюрера... а солдат есть солдат... Саарская область всегда будет... принадлежать Германии... А колонии... мы завоюем... Матросы!.. никогда не забывайте о Версале!.. Завоюем! Матросы!.. Пит! Отстань от меня... Мы все завоюем! Матросы! Слушай мою команду!..

Толстяк Иохен грузно поднимается, подходит к Холлеру и говорит ему:

- Ложись-ка! Хватит!

- Отстань!.. Наши колонии... матрос... здесь наши колонии... Слушай мою команду!..

Он опускается рядом с Руди, хлопнув руками по столу.

- Т-то-только, ч-ч-чт-чтобы не блевать в кубрике! - заикается Тетье.

- Отставить разговорчики!.. - Холлер, с трудом поднявшись, плетется к дверям.

Нейгауз выходит на палубу, а Холлер исчезает в галыоне и там продолжает свою речь.

- Вот насосался-то! - говорит Георг.

- Да он и не соображает, что говорит, - замечает Иохен. - На "Руфиди", когда мы Новый год справляли, так там тоже один...

- Он говорит так, как должен говорить, - вставляет Иогансен. - Нацисты, когда выпьют, все такие.

Руди с ужасом смотрит на боцмана.

- Нацист он - это верно, - соглашается Фите.

- Да бросьте вы про политику! - вмешивается толстяк Иохен, листая подаренную "за усердную службу" книгу. - Я всегда говорил: подальше от политики! И никогда не жалел...

- Во-во! И книжечку тебе за это преподнесли! А что в ней напечатано? Сказки небось? Ты бы нам почитал свои сказочки! - предлагает Фите.

Иохен, ошеломленный, оглядывается, затем, улыбаясь, говорит:

- А я что, выбирал ее, что ли? Эту книжку теперь всем дарят. Зятю моему ее даже перед свадьбой в магистрате выдали...

- Именно тебе нужно читать эту книгу! - говорит вдруг Иогансен. - Читать до тех пор, пока ты все не поймешь. Тогда будешь знать: кто такие нацисты и чего они хотят.

Фите толкает Иогансена в бок и головой указывает на гальюн. Оттуда доносится только шарканье ног. Потом ктото насвистывает.

- А ну их! - отмахивается Иогансен и снова обращается к Иохену: - Небось дома-то флаг нацистский у тебя хранится? И ты его вывешиваешь, как и все соседи...

- Да я дома-то почти не бываю! Подумаешь, флаг!

- А говорил, что подальше от политики держишься?

- Да чего ты привязался? Давай поговорим о чем-нибудь другом.

- Покажи-ка мне твою книжечку! - Боцман быстро пробегает взглядом оглавление и раскрывает книгу в самом конце. - А ну, гляди-ка сюда! И читай! Может быть, поймешь, что тебе подарили! - Лицо боцмана резко бледнеет.

- Написано, что, мол, нужно обеспечить Германию жизненным пространством...

- Дальше, дальше, - командует Гейн Иогансен, показывая, где нужно читать...

- Это оправдает, дескать, перед богом и будущими поколениями...

- Что оправдает?

- Кровь, посеянную в землю, - нехотя отвечает толстяк.

- Быстро договорился! - вмешивается Фите. - Кровь, посеянная в землю! Ты понимаешь, что это значит, Иохен?

Толстяк огрызается:

- Что это сегодня все ко мне привязались?

- А еще дальше говорится о том, - продолжает боцман, глядите сами!.. О том, что-де не следует жалеть о жертвах, которые понесут сыновья немецкой нации, те, что отправятся сегодня в поход...

- "Сегодня отправятся в поход"... - повторяет Иогансен и, глядя на плотника Тетье, спрашивает: - А сколько твоим ребятам лет?

- Г-г-гейн!.. Т-ты к чему это?

Резко открывается дверь. В кубрик заглядывает Нейгауз. С палубы доносится нестройный пьяный хор: Ах, в Сахаре, ах, в Сахаре, Вот в Сахаре - хорошо!

Нейгауз снова захлопывает дверь.

- Да это все старо, что тут написано! - говорит Клаус. - Разве сейчас кто-нибудь говорит о войне? До войны сейчас, как никогда, далеко!

- То, что здесь написано, не устарело! - Руди видит, как дрожат у боцмана руки. - Это целая программа; здесь обо всем сказано. И о том, что границы государств создаются людьми, и, значит, обязанность людей изменять их силой... И о том, что земля для немецкого народа не упадет, как манна с неба. Она будет... читайте: "Силой завоевана германским мечом"!

"Неужели это написано в "Моей борьбе"?" - изумленно думает Руди.

По правде сказать, он никогда не читал книги Гитлера "Моя борьба", хотя и не раз делал вид, что отлично ее знает.

Руди поворачивается к боцману:

- Но...

- Что "но"? - Глаза Георга нервно блестят. - "Но, но"! До тебя никогда ничего не доходит!

Фите просовывает свою огромную лапищу между двумя разгоряченными головами:

- Полегче, полегче, ребята!

Руди грызет ногти, вероятно, впервые в жизни. Он уже не знает, о чем хотел спросить. Он даже не поймет, что заставляет его противоречить. Они с Георгом так часто спорят.

Руди зол на себя: почему он так мало знает?! Ведь он никогда не ленился в школе, и в последнем учебном году получил даже пятерку по истории.

В кубрике стало тихо. На палубе горланят:

...И в лучших семьях бывают скандалы.

Скандалы... Ска-а-а-анда-а-алы...

- Ну и перепились же они! - говорит толстяк Иохен, которому не по себе от этой тишины.

Иогансен все листает книгу. Под лампочкой жужжат москиты.

- Ч-ч-ч-читай уж до конца! - произносит плотник дрожащими губами. Все удивленно смотрят на него. А он, как бы извиняясь, говорит: - Н-н-надо же н-нам к-кончить с этим когда-нибудь!

Гейн читает о том, что самая первая территория, о которой можно говорить, как о новой земле для Германии, - это Россия.

- Ч-ч-читай дальше! - просит Тетье. - Теперь я хочу все знать.

- Нет, вы только поймите, что это значит! Думаете, русские вам скажут: пожалуйста, приходите и забирайте столько земли, сколько вам хочется?

- В России ведь большевики! - говорит Ян Рикыерс. - Там все скоро само рухнет.

- И-порядки, должно быть, там, - добавляет толстяк Иохен. - Иной раз такое прочтешь!

- Да что ты знаешь о России? Ты ведь не знаешь даже, какие порядки в Германии!

- Не кричи так громко! - успокаивает боцмана Фите.

- А почему об этом не говорить громко? Об этом надо кричать! Нет, вы подумайте, ребята, неужели вам безразлично, что дома у вас творится? Что они с нами делают! На что пойдут эти три тысячи тонн железной руды и медь, которые мы везем? Думали вы об этом? Почему они нам такое жалованье платят? Думали? Неужели вы не понимаете, к чему дело идет? Солдаты им нужны, поняли? Солдаты!

Боцман снова раскрывает книгу.

- "Германскому народу землю может... обеспечить только меч!" Слышали? А за какой землей ходят с мечом? За чужой землей! А кого заставят взять в руки винтовку?

- Мне в будущем году сорок семь стукнет, - тихо говорит толстяк Иохен.

- П-пр-проклятье! Н-н-надо же сделать что-нибудь! Н-надо же что-нибудь п-п-против этого сделать!

- Неужели будет война? - удивленно спрашивает Руди.

- В Испании они уже пробуют, тренируются, - отвечает Георг.

- Н-н-ннадо делать что-нибудь против этого! - снова требует плотник.

- Эх, были бы у нас колонии, - разочарованно говорит Иохен. - Дела бы сразу пошли на поправку! Э-эх! В мирное-то времечко, до мировой войны, мне за один грош во какой кусок колбасы отпускали! Золотое времечко!

- Забыл, чем это кончилось? Войну-то забыл? Эх ты!

Фите встает и говорит:

- Пошли на палубу свежим воздухом подышать! Может, там Иохен лучше соображать начнет.

- Рождество, - тихо произносит Руди, - как хорошо всегда было в эти дни дома! - Руки сжимают железные поручни, словно собираются сломать их. - А орут-то как? Хоть уши затыкай!

Георг молчит. Руди долго смотрит на черное небо, низко нависшее над берегами и над рекой. Сыро, звезд не видно. Должно быть, небо заволокли тучи, тяжелые грозовые тучи, такие тяжелые, как толстое шерстяное одеяло, под которым не находишь себе места от жары.

- Дома мы забирались на подоконник и следили за снежинками, как они с неба падают. Снизу они были совсем серые. А ведь на самом-то деле они белые?

У мостика и на причале светло. Там пьют и поют. По палубе шатаются, обнявшись, матросы. Один из них прислоняется к борту, стонет.

- И это рождество? - снова говорит Руди. - Вот у нас дома...

- Да, да, да! У вас дома! У нас дома тоже никто никогда не напивался. А здесь матросы пьют. И мы с тобой уже не дети больше. Тогда нам все казалось таким красивым, заманчивым! Потому что нам сказки рассказывали...

Недалеко от люка номер один, прямо под тем местом, где стоят оба юнги, тихо беседуют несколько матросов, но разобрать, о чем они говорят, не удается. Далекая молния рассекает небосвод. На мгновение виден весь корабль, причалы, река и темные горы вдали. Немного погодя где-то над лесами заворчал и гром. Руди вытирает пот.

- Хотя бы по-настоящему это себе представить еще раз! вздыхает он. - Но у меня ничего не получается.

Кругом орут, сквернословят... Иногда у нас на рождество и снега не было, но все равно был настоящий праздник.

Пекли пряники, делали друг другу подарки. Э-эх!

Группа у дверей матросского кубрика все еще перешептывается. До Руди долетают обрывки фраз, но он, по правде говоря, и не слышит их. Мысли его далеко - дома.

На причале... это, должно быть, Холлер стоит. Слышно, как он кого-то уговаривает. До Руди доносится и голос Пиуса, толстого кочегара. Но ночь такая темная, что в трех шагах ничего не видно. Тут Руди замечает, что лампочка над входом в матросский кубрик погасла.

- Я иногда думаю, что ты все еще в сказки веришь, - говорит Георг. - Правда, мне иногда так кажется.

Руди покашливает.

- Ну? - и добавляет: - Ерунда какая! Я же не маленький. Только... Дома все совсем по-другому была

- Дома, у вас в комнате! А на улице? У соседей? В пивной? Ваша комната - это разве весь свет?

- Я всегда думал, что все, везде, как у нас дома. Так же гораздо лучше.

- В том-то и дело! Вот и получается, что ты сам себя обманываешь и веришь в такие вещи, каких и нет вовсе. И, когда тебе объясняют это, ты еще отмахиваешься. Неужели тебе лень оглянуться хоть раз? Мне иногда хочется стукнуть тебя как следует, чтобы у тебя пелена с глаз спала. Ты ведь часто бываешь таким балбесом!

Руди не отвечает. На палубе затянули новую песню.

Пит играет на гармошке. Группа матросов сбилась возле самого борта. Они там что-то привязывают. Время от времени вспыхивает огонек сигареты и освещает лица. Холлер на причале говорит теперь уже громче. Но Руди не знает, с кем. Да это его и не интересует. Он, как-то ничего не соображая, смотрит, слушает. Внезапно вспыхивает огонь карманного фонарика. Руди слышит, что матросы впереди опускают лоцманский трап за борт. Глухо ударяются о борт доски. Палуба примерно на два метра выше причала.

Руди хотелось бы объяснить другу, что он больше не верит в сказки, что он не верит и в большую ложь, которую ему внушали сызмальства. И что именно сегодня в нем все переломилось. Но разве скажешь все это словами? Да и есть ли такие слова? Руди не знает таких слов, но он ищет их.

- И все же это не совсем так. Видишь ли... - говорит он.

Но он опять не знает, что сказать Георгу. А тот только смеется: "Ничего, ничего! Выскажись! Но ты все равно иногда как глупенький".

Внизу блуждает огонек карманного фонарика. Светлое пятнышко медленно переходит с предмета на предмет. Вот оно перескочило через борт, упало на воду, скользнуло по каменному причалу и осветило чью-то фигуру. Это Холлер.

Он закрывает лицо рукой, чтобы его не узнали. Вот пятнышко снова опустилось на каменные плиты причала, стали видны две маленькие коричневые ноги в стоптанных туфлях на высоких каблуках.

- Георг! - шепчет Руди.

С палубы матрос Пиус тихо говорит Холлеру, который стоит на причале:

- Давай скорей, тащи ее сюда на борт!

Руди видит протянутую руку жирного кочегара, зажимающую рот девушке. Его бросает в дрожь. Мгновенно решившись, он вырывается из рук Георга и спрыгивает вниз.

- Ты что? Куда ты?

Но Руди уже пулей слетает по трапу. Он приземляется внизу, под ногами грохочут железные листы. Матросы, стоящие у самого борта, испуганно оборачиваются. Но кругом темно: они ничего не видят. Снова вспыхивает карманный фонарик, луч его ползет к Руди. Но Руди уже ни о чем не думает. Сжав кулаки, он бросается вперед и изо всей силы бьет человека с фонарем. Он бьет и чувствует, что удары его достигают цели. Противник покачнулся и роняет фонарь, который, так и не погаснув, катится по палубе.

Девушка внизу, на причале, с визгом бросается прочь.

- Стой! - кричит ей вслед пьяный Холлер.

В этот момент кто-то хватает Руди за ноги, и он падает на палубу. Матросы наваливаются на него. Чье-то колено больно давит на грудь. Руди вцепляется зубами в руку, которая тянется к его горлу. Никто не видит друг друга.

Под тяжестью навалившегося на него матроса Руди начинает задыхаться. Подбегает Георг. Кто-то догадался зажечь лампочку над входом в матросский кубрик. Палуба гудит под 'ногами сбегающихся со всех сторон матросов.

- А ну-ка, посмотрим, кто ты таков? - слышится голос Фите, который хватает за волосы матроса, сидящего верхом на Руди.

Руди чувствует, что у него из носу течет кровь. Он откатывается в сторону и быстро отползает. Матросы, рассвирепев, исступленно лупят друг друга. Они тяжело дышат и рычат, как дикие звери. Руди снова бросается в кучу и подминает под себя Деделя. Дерутся уже человек двадцать, но никто, кроме Руди, Георга и той группы, которая стояла у борта, не знает, из-за чего загорелся сырбор. Да это и неважно. Многие месяцы моряки плывут на корабле под палящим солнцем. Они тяжело работают. А сегодня рождество. Им выдали бесплатно пива и водки.

И вдруг шум драки перекрывает свисток. Слышен крик капитана:

- Команда, по кубрикам! Погасить свет! Отбой!

С фонарем в руках он приближается к баку. Матросы медленно расходятся. Они вытирают кровь, сплевывают, крепко ругаются. Ктото втаскивает Руди на люк. Это Гейн Иогансен. Когда капитан доходит до фок-мачты, никто уже не дерется. Большинство спокойно закуривает.

Рядом с Руди, задыхаясь, грозится д'Юрвиль:

- Только бы мне узнать, кто это был! Ну и тяпнула меня эта собака за руку!

А Черный Губерт обеими руками трет глаза:

- Ну и удар у этого парня! Хороший, должно быть, фонарь мне наставил!

Руди жарко делается от радости...

Немного спустя Георг, Иогансен, плотник и Руди идут к корме.

- Я раньше никогда не думал, что моряки такие! И никогда не верил, когда про таких читал в книгах, - говорит Руди.

- А они и не такие! - замечает Тетье.

- Не такие! - соглашается боцман. - Он вытирает рукой кровь, бегущую из носа. - Зто все работа проклятая, Руди! Тяжелая работа. Rы бы попробовал сам в такую жару пошуровать внизу у топок!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В ТРОПИЧЕСКОЙ АФРИКЕ

I

Выход нашелся. - Примирение. - И Руди хочется встать за штурвал. - Чуть не забыли. - Авария. - "Продал!" - Грязная

сделка.

1

После полудня Руди и Георг сидят в каюте за столиком и что-то подсчитывают. На листочках бумаги длинные столбики цифр. Ребята очень торопятся, но чем длиннее делаются столбики, тем светлее становятся их лица.

- Точно! Четыреста одиннадцать марок! Вот уж никогда бы не поверил! - говорит Георг, закончив подсчет.

- А без моих десяти марок была бы только четыреста одна марка, - замечает Руди.

- Больно здорово ты считать умеешь! - корит его Георг. - Тебе что, обратно отдать твою десятку?

- Да брось ты, я же просто так сказал!

С тех пор как "Сенегал" четыре дня назад снялся с якоря в Матади, юнги только и заняты тем, что собирают деньги для Клауса. При этом они требуют от каждого, чтобы он молчал как рыба. Прютинг ничего не должен знать.

Они уже сейчас радуются той минуте, когда Клаусу будут вручены деньги. Руди считает, что это надо сделать небрежно, как бы походя. Вот небось глаза вытаращит!

Кто, собственно, первым предложил сбор, сейчас уже никто не помнит. Решение созрело как-то само собой. Но собрать деньги оказалось не так легко, как представлял себе Руди. Далеко не каждый с готовностью раскрывал кошелек или отдавал талон из матросской книжки. Очень скоро оба юнги поняли, как важно выбрать правильный момент. Например, нельзя подходить со списком к матросу, когда тот стоит один. Тут ему легче всего отвертеться.

А когда вокруг несколько человек, - трудно. Ему стыдно уверять, что нет, мол, нескольких лишних марок для помощи товарищу. Список получился довольно длинный, и Руди пришлось взять второй лист.

Руди берет оба подписных листа и поднимается со стула. Георг тоже. Он говорит:

- Гляди, как бы тебе не попало от буфетчика, что ты опять в каюте торчишь!

- Да ну его! - отвечает Руди. - Совсем спятил в последнее время.

- А у меня начальник хороший! - радуется Георг. - Лентяй, каких свет не видывал. Но зато меня не трогает. Вот я и распределяю свой рабочий день, как хочу. У тебя хуже!

- Да что ты! Я совершенно свободный человек. Я все устраиваю, как сам хочу. И ни...

- Генрих! - раздается крик на палубе.

Руди вздрагивает, прячет списки и быстро начинает переодеваться. Георг хохочет.

- Куда этот чертенок опять провалился?

Слышно, как к каюте приближаются шаги. Буфетчик рывком открывает дверь.

- Так я и знал, бездельник!.. Что я тебе приказывал? Сейчас же ступай медь чистить!

- Да я только другую рубашку хотел надеть, пропотел весь!

Вааль, пыхтя, бросает злобный взгляд на Георга, который как раз закуривает сигарету, и удаляется.

- Ничего не скажешь, ты человек свободный, - улыбается Георг.

Справа по борту темнеют далекие леса. Над сплошной массой деревьев возвышаются отдельные великаны. У самого берега белая каемочка - это прибой. Нигде не видно бухты, где можно было бы бросить якорь, откуда можно было бы пробить эту стену тропического леса. А над темной грядой клубятся пышные белые облака. Руди даже прищуривает глаза, так они ослепительно белы.

На "Сенегале" готовятся грузовые стрелы, уже шипит пар, начинают трещать лебедки. Темнокожие грузчики смазывают стальные тросы, проверяют блоки, заливают буксы, а на самой палубе сидят около двадцати африканцев и сбивают острыми молотками ржавчину с железных плит.

Уже много дней подряд палуба гремит от этих ударов.

Первый штурман поднимается по трапу и, вытирая пот со лба, идет к своей каюте. Около Руди, который чистит медь, он останавливается.

- Позавидуешь тебе. Хорошая работенка! - произносит он. - Сидишь себе тут, носом клюешь, ну, иной раз на берег посмотришь - хорошая жизнь! Не то что у первого штурмана! Весь день по палубе носишься как угорелый. В следующий рейс обязательно наймусь в каютные юнги, а то так скоро и ноги протянешь. - И штурман направляется в свою каюту.

Немного погодя Руди вытирает руки ветошью и медленно следует за ним. Набравшись храбрости, он стучит.

- Что там еще! Опять беспорядок наводить пришел? Штурман сидит за столом и выжимает лимон.

- Давайте я вам это сделаю! - быстро сообразив, предлагает Руди.

- Пожалуйста! Сахар вон там в банке!

- А я вам еще кусочек льда из своего холодильника принесу.

И Руди бросается в буфетную.

И, когда приходит обратно с кувшином свежей воды, в которой плавают кусочки льда, штурман говорит ему:

- Ты, оказывается, не так глуп, как я думал. Иногда ты соображаешь, что надо сделать. - Руди стоит рядом со штурманом и смотрит, как тот с наслаждением пьет. - Ты что на меня уставился? Тебе что-нибудь надо от меня?

Руди осторожно вытаскивает список и, запинаясь, начинает объяснять. Штурман молча слушает его. Вот Руди уже кончил. "Первый" молчит. Он обстоятельно выскребывает чайной ложечкой прилипший ко дну стакана сахар, затем с наслаждением допивает оставшиеся капельки.

- Вкусно, ничего не скажешь! А ну-ка, сделай мне еще!

Снова Руди несется в буфетную и достает из холодильника лимон. Когда юнга возвращается, штурман все еще сидит за письменным столом и разглядывает списки.

- Что же, к капитану и стармеху небось не пойдешь?

- Нет, не пойду, - отвечает Руди.

- Гм! - хмыкает штурман, достает кошелек, и Руди видит в нем иностранные монеты и несколько кредиток.

Молча штурман складывает десятимарковую бумажку и пододвигает ее Руди.

- Спасибо, - благодарит юнга, прячет деньги и вручает штурману чернильный карандаш.

- Не могу я подписать, Генрих. Если ты проболтаешься, от кого эти деньги, я тебе так намылю шею, что не поздоровится. Понял?

Руди с удивлением смотрит на "Первого" и, схватив списки, пулей вылетает из каюты.

2

Медленно ворочаются шатуны. Матросы и грузчики перебегают с тросами по палубе.

- Спустить якорь!

Шипит пар, брашпиль окутывается белым облаком, гремит якорная цепь. Корабль слегка дрожит. Гребной винт взбивает со дна желтый песок и прогоняет его мимо борта вперед.

Но вот машину стопорят, и якорная цепь медленно натягивается. До берега примерно метров триста, и, когда начнется прилив, "Сенегал" свободно сможет кружить на якоре.

Куда ни глянешь, высятся леса. Даже выход к морю на западе не виден - он за поворотом. Там сейчас садится солнце. На воду опускаются длинные тени, они тихо подбираются к борту "Сенегала", ползут вверх. Вот они уже легли на палубу. В этот момент солнце исчезает за лесом. Мостик, труба, высокие мачты - все это светится еще некоторое время, словно раскаленный металл. Но все быстрее и быстрее огненный отсвет убегает от наступающих сумерек. Скоро стемнеет.

Из леса доносятся какие-то крики, каркают ночные птицы, над палубой проносятся стаи летучих мышей. На недалеком берегу загораются костры, вспыхивают два желтых пятнышка в окнах невидимого уже дома.

До Руди, замечтавшегося на палубе, вдруг долетает запах табака. Он оборачивается и видит боцмана Иогансена.

- Ну, как?

- Хорошо! - отвечает юнга. - Все собрали. - И он достает список из кармана.

- Пошли к Клаусу!

В кубрике они застают толстяка Иохена, Яна Рикмерса, Фите и Георга. Клауса не видно. Но Ян показывает на его койку. Занавеска задернута. Все присутствующие вместе с подошедшим плотником выстраиваются перед этой койкой и тихо перешептываются. Клаус изнутри немножко отодвигает занавеску. Яркий свет слепит его. Все улыбаются.

Иогансен шуршит списком.

- Так вот, К-к-клаус! - заикается Тетье и опять замолкает.

Фите что-то долго кашляет. Клаус переводит глаза с одного на другого. Шеренга делает еще один шаг к койке, при этом все почему-то держат руки за спиной, как будто им нужно что-то спрятать.

Клаус, наконец обозлившись, отворачивается, задергивает занавеску, и слышно, как он ворчит:

- Вот еще привязались, спать не дают!

По шеренге опять пробегает шепоток. Иогансен осторожно пропихивает деньги и список за занавеску. Водворяется тишина. Слышно, как урчит вентилятор.

Ян прикрикивает на вошедшего Нейгауза:

- Закрой дверь, а то москитов напустишь!

Тяжелая железная дверь с грохотом захлопывается. За занавеской шуршит бумага. Вдруг Клаус высовывает голову. Все видят, как он читает список. Руди сверху написал: "Сбор для Клауса Прютинга, чтобы он пошел учиться".

- Да вы спятили! - говорит наконец Клаус.

Все улыбаются.

- Самую малость разве! - отвечает Иогансен.

И все видят, как лицо Клауса начинает дергаться. Он не может вымолвить ни слова. Вдруг он срывает занавеску, хватает подушку и со всей силой швыряет ею в боцмана.

Иогансен обеими руками обнимает подушку, будто хочет согреть в ней ладони, а все остальные почему-то внимательно рассматривают половицы.

- Ребята! А я ведь вам вернуть не смогу... - бормочет Клаус.

- Что это ты чушь несешь! - прерывает его Иогансен. - А самто ты не дал бы, если бы мне нужны были деньги, или Тетье, или Иохену?

- Ну, тогда ладно! Да вы же... ну, спасибо вам большое!

- Будет тебе! - ворчит на него Ян.

А Руди вставляет:

- И кочегары тоже все подписались!

Клаус говорит:

- Надо пойти и к ним!

У кочегаров в кубрике все так же, как и у матросов.

Столько же коек, столько же шкафчиков, так же мало места, такая же невыносимая жара.

Давно уже десять, а никто из кочегаров и матросов до скх пор никак не может понять, почему они ни разу не собрались вместе и не посидели вот так, как сегодня. Руди только знай подтаскивает пиво из буфетной. Клаус сидит рядом с каким-то кочегаром, а Иогансен устроился между Черным Губертом и Гельге. Смеется он во весь рот. Давно уже Руди не видел боцмана таким веселым. По правде сказать, с тех пор как они тогда еще в Бремене ходили на куттере. А как он рассказывает! Ближе к полночи Руди присаживается рядом с Черным Губертом и признается, кто посадил ему фонарь под глазом. Тот удивляется, а потом хохочет и заставляет Руди выпить целую кружку пива. Замечательные парни кочегары! Почему никто из них никогда не заговаривал с Руди? Ведь они совсем не знают друг друга. Боцман как-то сказал: "Работа у них очень тяжелая. Проклятая у них работа!" После полуночи становится еще веселее. У Деделя высокий приятный голос, и он знает наизусть целые оперные арии. Вот он набросил себе на плечи одеяло и встал в дверях. Все затаив дыхание слушают и громко хлопают, когда Дедель кончает петь. До сих пор Руди думал, что Дедель глуповат, потому что всегда что-то напевает себе под нос. Но он не прислушивался к тому, что и как напевает Дедель.

- Ну и голос у парня! Придется нам новый список составлять! - восторгается Гельге.

А Дедель грустно отвечает:

- Никогда у меня столько денег не будет! Вы все вместе столько не зарабатываете, сколько мне пришлось бы за учение платить.

3

С утра над рекой и лесом клубится туман, и кажется, что берега за ночь отодвинулись. Изредка слышен крик какой-то птицы, доносится запах костра, который горит перед африканской хижиной. Иногда низко, чуть не задевая мачту, пролетает коршун. Сквозь молочную дымку видно, как сверкают его крылья в лучах восходящего солнца.

Медленно течет вода мимо борта. Так медленно, что течение почти незаметно, разве что ощутишь его, когда неподалеку проплывет распухший труп какого-нибудь животного или бутылка. У другого берега течение несколько сильнее. Там река выходит из-за леса, широко огибает песчаную отмель и, снова сужаясь, уходит за лесом к морю.

До устья отсюда не более трех миль, но здесь, где река расширяется и где на короткой якорной цепи стоит "Сенегал", перед маленьким тропическим селением МоскитоПойнт, здесь вода стоит словно в давно нечищенном вонючем пруду. Позднее, когда палящее солнце разгонит клубы тумана, берег как бы снова подступит совсем близко к кораблю. Вон торчат из воды несколько толстых балок, на них наброшены две-три доски. Это пристань. Видна и дорога, вьющаяся меж стройных стволов кокосовых пальм.

А еще дальше - леса, бесконечные, непроходимые леса...

К левому борту "Сенегала" пришвартовался огромный плот. По толстым канатам африканцы спускаются вниз.

Стволы уходят под воду, когда люди перебегают по ним.

Стрелы, словно огромные руки, протянулись за борт.

Трещат лебедки, толстые стальные канаты спускаются вниз, к плоту, где грузчики хватают их и сразу накидывают на качающийся под ногами могучий ствол. Тут же из него выбивают железную скобу, через которую проходит другой стальной трос, связывающий все деревья в огромный плот. Так ствол за стволом выдергивается лебедками из плота и поднимается стрелами на палубу.

Нелегкая это работа. На нее отваживаются только те люди, которые хорошо плавают. Стволы гладкие, и, неровен час, какойнибудь великан в два обхвата выскользнет из петли, когда его тянут наверх, и всей тяжестью обрушится на плот. Тогда успевай увернуться: от удара многотонной громады плот уходит под воду. Сколько раз случается, что рабочих убивает на месте или калечит. Иногда грузчик плывет за оторвавшимся стволом, он машет и кричит, чтобы за ним выслали катер, и чаще всего катер этот и высылают, но бывают случаи, что никто не слышит криков грузчика и он становится добычей акул. Ведь все западное побережье Африки кишит ими.

"Разумеется, бывают такие печальные случаи, - сказал капитан как-то штурману, - что негры гибнут, и приходится жалеть о несчастных родственниках, но вы себе представить не можете, сколько платят за одно такое бревнышко! Сама голландская королева спит в спальне из красного дерева!"

Кроме красного дерева, "Сенегал" грузит "железное" дерево.

По палубе снуют грузчики, они управляют лебедками, стоят возле люков, кричат что-то вниз, в трюм, направляв ют стволы, смеются, ругаются.

Руди моет пол в каюте, с него льется пот, и капли падают в ведро с водой.

- Вот черт! - стонет он, выпрямляет спину, выбегает на минутку на мостик и с тоской смотрит на палубу.

Термометр показывает 37 градусов тепла, а самая жаркая пора еще не наступила. Жарче всего будет от двух до трех. Во время рейса по Конго несколько матросов заболели. У них малярия. Их то знобит, то бросает в жар. Они исхудали, и лица их розовеют только во время нового приступа болезни. Руди рад, что он до сих пор все хорошо переносит, и аккуратно принимает таблетки хинина, которые раздает кок. Большинство бросает таблетки за борт и глотает только ром, который выдают для того, чтобы запить горечь. Впереди на баке работают Тетье и Ян Рикмерс. Они что-то делают у брашпиля. Нейгауз с Клаусом ушли на баркасе за следующим плотом. Капитан сегодня с самого утра на палубе. Здесь же штурманы, а от Георга Руди узнал, что сегодня работает вся команда - от механиков до помощников кочегара. Что-то они там снимают в машинном отделении. Даже стармех и тот сегодня сразу после завтрака, надев новенькую, с иголочки, спецовку, кряхтя спустился в машинное отделение. И Руди так хочется работать там, возле огромной машины, большим разводным ключом отворачивать гайки, прикладывая всю свою силу, всю свою ловкость. Ах, как ему хочется хоть раз встать за штурвал, хоть раз завязать настоящий морской узел! А он каждый день делает одно и то же: подметает, трет, стирает пыль.

"С ума тут сойдешь! Но я добьюсь своего! Я буду настоящим моряком!" - решает он.

Перерыв. Руди сидит на маленькой пристани у берега и думает: "А Крошка-то теперь уж, наверное, в Гамбург переехала. Интересно, получила ли она письмо, которое я послал из Матади?" Он и карточку свою вложил в конверт. Но это старый снимок, сделанный еще на учебном корабле. На обороте надпись: "Теперь-то я уж гораздо больше. Я с тех пор больше семи кило прибавил". Послал он, кроме того, и фотографию "Сенегала", который сейчас спокойно стоит перед ним на реке. Через четыре недели корабль снова будет в Гамбурге. Руди встретится с Крошкой. Он тихо улыбается, но вдруг испуганно достает из кармана маленькое зеркальце, оглядывается кругом, не видит ли его кто-нибудь, и, убедившись, что никого поблизости нет, снимает маленькую бескозырку и внимательно рассматривает свою голову. Волосы выросли всего на один сантиметр, не больше, и все торчат в разные стороны. Руди пробует пригладить их слюной, но от этого они делаются похожими на щетину. Руди в отчаянии надевает бескозырку: "Вид полного болвана. Вот будет смех-то!"

Над трубой "Сенегала" вьется дымок. Флаг безжизненно свисает на корме. А Руди видит и не видит корабль.

- Крошка! - говорит он громко, и сам пугается своего голоса. Вдруг он вскакивает, протирает глаза. Что с кораблем? За кормой бурлит вода. Как же это так? Не могли же они забыть его? Руди выхватывает из кармана носовой платок, машет им, что-то кричит, но никто не обращает на него внимания. На самом носу стоит матрос и лотом измеряет глубину. Корабль понемногу увеличивает скорость. Руди в полном отчаянии подбегает к самому краю мостков и едва не бросается в воду, но вдруг соображает: "Да он же вверх по течению пошел! Ему еще разворачиваться надо!" Вытерев пот, выступивший у него со страха на лбу, Руди хохочет и хохочет, потом снова садится на доски, свесив голые ноги над водой. Он вспомнил, что там, у отмели, застряло несколько стволов. Их решено было погрузить после всех, и "Сенегал" вовсе не выходит в море, а просто поднимается немного выше по реке. А он-то перепугался!.. Вдруг "Сенегал" резко останавливается, так резко, как корабль, собственно, не может остановиться. Ведь всякое судно продолжает идти вперед по инерции, если даже гребной винт и не работает или даже если он дает обратный ход. Но сейчас Руди видит, что "Сенегал" стоит на месте, а винт работает вовсю. С борта доносятся громкие крики, непрерывно звенит машинный телеграф. Человек с лотом в руках что-то отчаянно кричит, размахивая руками, но Руди уже понял: все напрасно! Сейчас отлив, и корабль сел на мель. Все сбежались на бак, винт работает, из-под кормы вылетают белые брызги, капитан не отрывается от мегафона, и вот медленно-медленно корма начинает поворачивать к берегу. Руди кажется, что он видит, как корабль дрожит. Капитан хочет снять его своим ходом с мели.

И вдруг "Сенегал" действительно, чуть вздрогнув, глубоко оседает и снова приподнимается, будто на большой волне.

Затем быстро начинает набирать скорость.

Но что это? Из машинного отделения вырываются клубы пара, чтото шипит, начинает выть сирена. Раздается какой-то глухой удар, который чувствует даже Руди, сидя здесь на берегу. И сразу весь корабль заволакивает паром.

За белым облаком слышны крики, звонки телеграфа. По немногу рассеивается пар, из него выступает мачта, корма, нос. Уже виден мостик. Руди облегченно вздыхает.

Снаружи не заметно никаких повреждений. Но Руди еще долго приходится ждать, пока к берегу не подходит катер и не забирает его на борт. Толстяк Иохен, первым встретившийся ему, сообщает:

- Главную трубу разнесло - вся по кусочкам разлетелась. Старик раскричался. Стармех сваливает всю вину на своего помощника. Три месяца придется здесь торчать.

- Что?.. Три месяца?

- А ты думал? Надо ждать, пока не пришлют новую трубу, да и механиков с ней из Гамбурга. Такой ремонт обычно только в доках делают.

- Три месяца! - вздыхает Руди. - Это мы, значит, только в мае в Гамбурге будем?

4

- Эй ты, ленивая скотина! Чайник на стол!

Билле стряхивает воду с рук и вытирает их о грязное полотенце, потом подносит чайник рыжему Нейгаузу, который один сидит за длинным столом в матросском кубрике и читает книгу.

- Это последняя, - говорит Билле и наливает Нейгаузу полчашки. При этом он расплескивает несколько капель.

- Осторожней, тюфяк! - кричит Нейгауз и толкает Билле в бок.

Билле единственный, кто еще не окончил своей вахты.

Он выливает горячую воду в таз. К потолку поднимается облако пара и застилает тусклую лампочку. Под ней кружатся несколько мотыльков.

- Как это - последняя? Твое дело заварить новый! - говорит Нейгауз после долгой паузы. Он небрит и у него воспаленные глаза.

Билле поворачивается к нему, даже открывает рот, но только вздыхает и снова принимается за мытье посуды.

- Пошел бы да сам заварил! - предлагает боцман Иогансен. - Командир нашелся! - Нейгауз таращит на боцмана глаза. - Или подошел бы да помог Билле!

- Еще чего! Это не моя работа.

Дедель, юнга у кочегаров, встает и подходит к маленькому крепышу Билле.

- Дай и мне полотенце!

Билле ворчит ему что-то в ответ. Теперь и Георг, сидевший рядом с Руди, тоже встает. Руди спешит за ним, ему хочется первым подбежать к Билле.

- У меня вся вода кончилась. Я уж посуду мою водой прямо из реки, - говорит тот.

- А у меня в буфетной еще есть вода. - Руди берет два чайника и выбегает на палубу.

Георг ставит вымытую посуду на полочку.

А Билле смеется себе под нос, приговаривая:

- Ясно, что так дело быстрее пойдет!

Нейгауз крутит цигарку. Руки у него дрожат, бумага рвется. Он ругается:

- Старик на водку и пиво запрет наложил. А тут и воды напиться как следует не дают, в такую жару-то!

- Твой мушиный мозг разве поймет? У нас в баках мало воды, вот и приходится ее беречь, раз мы тут застряли, - говорит д'Юрвиль, не вставая с койки.

- Без тебя знаю. Только почему он не прикажет с берега воды привезти? Раз в день баркас за водой ходит.

А мог бы три рейса делать. Так нет, видите ли, он с нами лодочное учение проводит, правила всякие заставляет зубрить. Остановка катера и прочий бред.

- Здорово они тебя обработали! Ты ведь совсем недавно подругому разговаривал. Может, мне тоже книжечку у господина боцмана попросить? - доносится голос Холлера с другой койки. Он как-то особенно ядовито произносит "господина боцмана". Что тебе за это дают, если такую книжечку прочтешь?

Нейгауз захлопывает книгу, вскакивает:

- По морде дают, вот что! - И он ударяет кулаком по занавеске, прикрывающей лицо Холлера.

Но боцману Иогансену удается в последний момент отдернуть руку матроса.

- Оставь ты свою привычку: чуть что - в драку лезть! уговаривает он его.

Но Нейгауз пробует вырваться. Тем временем Гельге и Черный Губерт становятся рядом с Иогансеном.

- Ну, а если я не оставлю своей привычки? - рычит Нейгауз, сжав кулаки и со злобой поглядывая на боцмана.

- Спятил, что ли? - говорит ему Гельге. - Надо знать, кому по морде давать!

Нейгауз обводит взглядом Гельге, боцмана, а затем и Черного Губерта.

- Чудак ты, Пит! - тихо произносит Иогансен, впервые назвав Нейгауза по имени.

Кулаки у матроса опускаются, и тогда боцман отпускает и его руку. Нейгауз откидывает волосы со лба и оглядывает матросов:

- Выходи к нам на бак! Поговорим! - успокаивает его Иогансен. - А то ты все один да один. И правда еще спятишь!

Но Нейгауз заупрямился, как избалованный мальчишка, и отталкивает руку Черного Губерта, который тянет его за собой.

- Это я от этой книги чуть не спятил! - глухо говорит он. - Такая книжица - чистый яд для нас.

- А ты не слышал, из яда иногда лекарства делают? спокойно спрашивает боцман и добавляет: - Садись!

Еще раз взглянув на Иогансена, Нейгауз молча опускает голову. Потом берет книгу и кладет ее на стол, где вместе сидят матросы и кочегары. Затем сам несколько торжественно присаживается к ним.

Переплет грязный, книга зачитана. С трудом можно разобрать название: Б. Травен "Корабль смерти" *.

Вернулся Руди и притащил в одной руке чайник с дымящимся чаем, а в другой - целое ведро воды.

- А вам самим-то до завтра хватит? - спрашивает его Билле.

Руди отмахивается.

- Да у нас ее никто не берет. Пей, сколько хочешь. В крайнем случае я всегда в камбузе могу воды взять.

- Вот сволочи! - ворчит Билле, переливая воду из одного ведра в другое. - Что же они там, на мостике, лучше нас, что ли?

Руди хочет ему возразить чисто по привычке, но ничего не получается. Он вдруг понимает, отчего злится Билле. На мостике - каюты капитана, штурмана, механиков.

Но ведь и он, Руди, и Георг, и кок тоже там живут.

А Билле сказал: "Сволочи!" Но тут Руди бросается в гла

* Б. Травен - немецкий писатель, живущий в Мексике. Его произведения отличаются резкой критикой капиталистического строя и горячим сочувствием к угнетенным. В гитлеровской Германии книги Б. Травена были запрещены.

за, что Нейгауз сидит рядом с Холлером и д'Юрвилем и что они переговариваются друг с другом. Нейгауз наливает себе чай.

- А ну-ка, и я с вами выпью! Против жажды лучше всего горячий чай помогает! - говорит Иогансен, присаживаясь к столу.

- Я вам сейчас чашку подам! - предлагает Руди и бросается к полке с посудой, которую Билле как раз вытирает сырой тряпкой.

- Не надо! - отмахивается Иогансен. - Мы тут все из одной кружки пить можем.

Руди берет табуретку и тоже подсаживается к столу.

Он слушает, о чем говорят матросы и кочегары, и внимательно наблюдает за ними. Но вскоре его мысли принимают другое направление. А когда Билле подходит, наконец, к столу, Руди думает: "Билле легко, он здесь свой человек. Спит здесь, живет со всеми вместе. А я только вечерами здесь бываю, после работы. Но где же мое настоящее-то место? А Георг?"

Иногда до него доносятся обрывки разговора, но большая часть пролетает мимо ушей. Он даже не понимает, кто, собственно, говорит.

- ...Вот он и сэкономил расходы на док. Кому от этого выгода? Пароходству... Здесь негров заставляют котлы чистить... Выслуживается!

- Он знает, как с нас семь шкур содрать!

- Теперь-то мы видим, что он тут муштру военную вводит. Рад нас гонять и в хвост и в гриву с утра до ночи!

- И почему бы ему хоть на неделю нас в отпуск не послать?

Взрыв хохота так внезапен, что Руди вздрагивает.

- Подумаешь, одна неделя, - говорит Черный Губерт. Делать нам сейчас нечего, вот бы и отпустил.

- А ты пойди предложи! - смеется Фите. Он пристроился в самом конце скамейки и вяжет из корабельных концов коврик.

"Отпуск! - думает Руди. - Отпуск - это отец, мать и Крошка. Скоро весна, могли бы гулять с Крошкой, плавали бы на яхте. Но отпуск здесь?.. Да у меня и работы по горло".

- Если бы мы хоть делали что-нибудь полезное! - возмущается Клаус и смотрит на остальных, как бы ожи дая, чтобы и они что-то сказали. Разве трудно найти несколько слов, чтобы успокоить друг друга. Но во всех сидит какая-то тревога, какое-то недовольство.

- Нам ведь платят - за это и заставляют работать! Даже если нет настоящей работы, все равно нужно двигаться, что-то делать, хоть для вида! Старик места себе не находит, когда видит, что рабочий человек отдыхает. - Матросы смотрят на боцмана. - Ему все равно, будешь ли ты чистить якорную цепь или лебедку разбирать и опять собирать, он до тех пор не успокоится, пока для всех работы не придумает.

Медленно ползет часовая стрелка. В десять часов Клаус отправляется на вахту и берет с собой книгу, которую ему подарил боцман Иогансен. Это "Учебник навигации", и Клаус читает ее почти каждый вечер. Да и вообще боцман Иогансен часто дает матросам и кочегарам книги.

"Корабль смерти" тоже его книга. Когда Нейгауз прочтет - он отдаст ее Черному Губерту. А за ним уж очередь Руди. Однажды боцман сказал ему: "Очень важно, чтобы ты правильные книги читал". Но, когда боцмана нет поблизости, команда, бывает, и ворчит. "Мне бы лучше какой-нибудь романчик про любовь дали почитать! Хоть и вранье, однако что-то другое. Дряни всякой у нас у самих хватает, что ж нам еще про нее читать-то!" - сказал кто-то. Но Фите тут же набросился на него: "Ну и будешь таким, как буфетчик. А тебе учиться надо. Они небось на дураках верхом ездят. Ты ведь не жеребец какой-нибудь, а человек".

В кубрике от табачного дыма темно, будто в сумерки.

Единственный вентилятор уже рычит, но явно не справляется со своей задачей. Как только откроешь дверь, появляются комары. Все сидят разопревшие; вот уже который раз опустошается чайник.

- Пива мне! Пива, и все! - выкрикивает Нейгауз, вскакивая с койки. Остальные молчат. Толстяк Иохен рывком приподнимается, удивленно таращит глаза, затем снова падает на подушку и отворачивается к стенке.

Георг и Руди выходят из кубрика.

Небо затянуто облаками, над лесом вспыхивают зарницы. Скоро и сюда нагрянет гроза. Снова забарабанит дождь по железным плитам палубы.

- А ведь боцманская каюта тоже под мостиком? - говорит Руди и рассказывает Георгу о своих мыслях и сомнениях. - И как это я раньше не замечал! Только теперь, когда Билле сказал мне, что на каждом судне есть бак и есть мостик, и те, кто живут на мостике, у тех воды питьевой больше и никто им ничего не запрещает...

Внезапно Руди прислушивается. Раздаются чьи-то шаги.

Под лампочкой в проходе показывается плотник. На ногах у него деревянные башмаки, он стучит ими по палубе. Поравнявшись с ребятами, плотник сбавляет шаг. Он явно возбужден.

- Пр-пр-продал их Старик! П-п-продал!

- Кого это? - спрашивают Георг и Руди в один голос.

- Н-н-н-не-гров! Н-н-назавтра им уже в лесу работать! Л-л-лес рубить! - И плотник, оглянувшись, быстро уходит.

Юнги молча направляются к себе в каюту. На корме шумно. Обычно негры-грузчики в это время уже спят.

- А про негров ты забыл! - замечает Георг. - Кроме бака и мостика, есть ведь еще и корма на каждом корабле.

Молнии одна за другой рассекают небо, гремит гром.

Первый порыв ветра свистит в канатах. Большой фонарь в проходе под мостиком несколько раз, сильно качнувшись, ударяется о стенку и гаснет.

- А я хочу быть с теми, кто на баке! - решительно говорит Руди.

5

К капитану приезжал чужой человек. Руди видел, как они здоровались у сходней, потом ушли в каюту.

Зовут чужого человека господином Симоном. Он из Рио Бенито, что в 50 километрах вверх по реке, и владеет обширными участками тропического леса. Сперва капитан не хотел соглашаться с господином Симоном, но постепенно они разговорились. РеЧь зашла о старых временах, о службе в кайзеровском флоте. Капитан рассказал о "подвигах" добровольческого корпуса *, а господин Симон - о

* Имеются в виду контрреволюционные "добровольческие" части, создававшиеся реакцией после революции 1918 года для подавления рабочего движения. Палачами из этих "корпусов" были зверски убиты без суда свыше 10 000 революционеров, в том числе К. Либкнехт и Р. Люксембург.

"подвигах" колониальных войск в Камеруне. Ну они и столковались. Господин Симон сделал капитану очень выгодное предложение, и капитан уже не мог отказаться. По правде говоря, не разрешается продавать африканцев, нанявшихся на работу в определенном пароходстве. Не разрешается передавать их другому предпринимателю, разве что в исключительных случаях. Но капитан после некоторого раздумья заявил: - Что ж, исключительный случай налицо. Если мы не сможем занять негров чем-нибудь на корабле, они начнут бунтовать. И непременно! Они сейчас уже недовольны. На старшину полагаться нельзя, и в подобных случаях - исключительных случаях - негры (для корабля и для белой команды) могут представлять определенную опасность.

Да, да! Так оно и есть! Ведь уже имели место кровавые стычки между неграми. Правда, между матросами и кочегарами тоже иной раз вспыхивают драки, но ведь это в конце концов белые...

После подобных рассуждений капитан с чистой совестью уступил господину Симону шестьдесят грузчиков. Конечно, никаких письменных документов не составлялось.

Это ведь было, так сказать, "джентльменское соглашение".

Прежде чем господин Симон покинул корабль, Руди принес капитану, по его приказу, три бутылки виски марки "Уайт Хоре". Господин Симон и капитан распрощались, пожав друг другу руки, и чужой человек с желтым портфелем в руках осторожно спустился по сходням.

Тихо стало с тех пор на борту. И тишина эта угнетает команду.

Утром, в предрассветных сумерках, африканцы в лодках отправляются вверх по реке грузить лес. Возвращаются они только поздно вечером, когда уже совсем темно. На полчаса корабль как бы снова оживает, слышится смех, шум. В первый вечер грузчики были очень веселы. Новый господин выдал по кружке водки на брата.

Буфетчик рассказал Руди, что господин Симон - бывший офицер. После войны он купил себе здесь большой участок земли и ведет теперь торговлю "благородным деревом". Господин Симон высок ростом, худощав, волосы у него всегда коротко подстрижены. На голове он носит неуклюжий тропический шлем старинного образца, как его носили в колониальных войсках. Но буфетчик сказал, что господин Симон зарабатывает больше денег, чем иной министр. День за днем, неделя за неделей африканцы на рассвете отчаливают на лодках от "Сенегала" и лишь поздно ночью возвращаются назад. Но они уже далеко не так веселы, как в первый вечер. И далеко не все каждый день отправляются в леса. Многие уже лежат, не поднимаясь со своих коек, под тентом на корме. Их лихорадит, кое-кто поломал себе ноги, руки. А один из них рассек себе ступню.

Рана гноится. Ведь у африканцев нет ботинок, они босиком ходят по темным лесам. Раз в четырнадцать дней им дают сутки отдыха. Да, капитан настоял на этом. Господин Симон протестовал: "У моих рабочих бывает воскресенье только по окончании контракта. А контракты заключаются и на два года... Но, если вы уж так настаиваете! Но, можете мне поверить, я знаю негров лучше. Я офицер колониальных войск".

Капитан стал плохо выглядеть. Лицо пожелтело, и под глазами появились темные круги. Теперь он часто кричит и каждый день находит повод сделать Руди какое-нибудь новое замечание. По утрам, ровно в семь, теперь бывают поверки. На них должны присутствовать все, даже штурманы и механики. Но каждый день на палубу выходит все меньше людей. Матросы и кочегары болеют лихорадкой и новым недугом - на теле появляются ужасные нарывы.

Стармех тоже чуть ли не каждый день отсутствует по болезни. Но все знают, что он не успевает протрезвиться после вечерней выпивки. Команда не пьет - вот уже три недели, как капитан запретил пиво и водку на борту.

Матросы выбираются на берег. Там живет вдова бельгийского торговца мадам Жакелина. Она торгует пивом.

II

Приманка. - Этот человек больше не будет кашлять. - Подозрения капитана. - Флаг приспущен. - Обида. - В каюте капитана.

1

Руди просыпается еще до восхода солнца, когда африканцы спешат к лодкам. Прежде он еще долго лежал на койке, смотрел в темноту, о чем-то думал или тихо переговаривался с Георгом. И он очень любил этот час, час перед наступлением нового дня. А когда солнце поднималось над туманом, застилавшим леса, и освещало реку и корабль на ней, оба юнги были уже на ногах. Неделю назад все изменилось. Неделю назад капитан вызвал Руди и, дружелюбно похлопав его по плечу, что очень удивило юнгу, сказал ему:

- Нечего тебе делать в матросском кубрике! Ничему хорошему ты там не научишься! Я тебе запрещаю бывать там!

Руди хотел было протестовать, но капитан не дал ему слова вымолвить. Подводя его к дверям, он повторил:

- Я надеюсь на тебя, Руди! Твое личное дело нуждается в хорошем отзыве. Не отвлекайся от своей работы. С тех пор как буфетчик заболел, на тебе лежит вся ответственность, и я думаю, что ты не разочаруешь меня.

Долго потом Руди, лежа на койке, слышал слова капитана: "...Я надеюсь... нуждается в хорошем отзыве... думаю, что ты не разочаруешь меня". Вдруг Руди вскочил и побежал искать Георга. Тот чистил у люка ботинки. Руди сказал ему: "Георг, знаешь, мне надо...", но тут он увидел капитана, спускающегося с мостика, и почему-то отошел от Георга. Георг удивленно посмотрел ему вслед. После обеда юнги снова встретились в каюте. "Чего это ты?" - спросил Георг, в упор глядя на Руди. А Руди в тот момент не захотелось разговаривать о том, что его мучило: ему было стыдно, что при виде капитана он убежал от Георга. Георг резко поднялся со стула и, хлопнув дверью, вышел. Руди даже вскипел сперва, но потом успокоился и решил вечером обязательно поговорить с другом. Долго он ждал тогда Георга. Тот задержался в матросском кубрике.

"А почему я, собственно, туда не пошел? - думал Руди. Может быть, я трушу перед Стариком? "Хороший отзыв"... "думаю, что ты не разочаруешь меня"..." И Руди остался в каюте. Правда, он злился на себя, но одновременно и оправдывался: "Неужели я всегда должен спрашивать Георга? А почему мне одному нельзя ничего решать? Он-то меня не спрашивает? Не спросил ведь, почему я с ним в кубрик не пошел?" Руди забрался тогда в койку и даже задернул занавеску, подумав: "Вот я и один, никто не мешает мне - как в маленькой палатке!" Долго он ждал Георга, и, чем дольше ждал, тем больше им овладевало упрямство. "Почему он не зашел за мной? Я бы о нем всегда позаботился. Не нужен я ему совсем". Когда Георг после полуночи вернулся в каюту, Руди сделал вид, что уже спит.

На следующее утро он проснулся поздно, и у него просто не было времени поговорить с Георгом. Но он все же решил: "Ну, сегодня я с ним обязательно поговорю!" Однако после обеда он уже не знал, о чем он, собственно, хотел поговорить. Все ведь стало совсем по-другому, чем было вчера. Руди уже казалось, что матросы здороваются с ним не так, как обычно, и поглядывают на него косо. Издали он наблюдал, как они тихо переговариваются друг с другом, и ему так хотелось подбежать к ним, но с тех пор как с ним говорил капитан... А может быть, он сам с тех пор изменился?.. Руди долго ломал голову. У него было такое ощущение, будто он сам в чем-то виноват и никак не может избавиться от этой вины. Почему-то он вдруг не вместе с матросами, а где-то посередине между командой и капитаном? И тут он понял, что должен на что-то решиться. Но он не хочет никаких решений и не хочет все время думать об этом.

После обеда Руди вытащил все матрацы из трех кают, за чистотой которых ему было положено следить, на палубу, дал им проветриться на солнышке и принялся выколачивать их выбивалкой. Первый штурман только удивленно посмотрел на него. А больной буфетчик, которого Руди навещал каждый вечер, даже похвалил. Юнга был очень доволен похвалой и тут же решил: "Я еще покажу, на что я способен, и Ваалю и капитану!"

В тот вечер Руди уже не думал ни о капитане, ни о команде. Его захватили честолюбивые замыслы. Даже непонятно, откуда они вдруг взялись. Быть может, они всегда у него были, но пробудились только сейчас? Прежде чем забраться на койку, Руди записал в дневник о своем великом решении.

С тех пор действительно все изменилось. Еще до рассвета, когда африканцы спускаются к лодке, Руди уже на ногах. Он заправляет койку и бежит в буфетную. Тут же он принимается за работу и до завтрака успевает многое сделать. В ушах у него при этом звучат слова капитана: "На тебе теперь лежит ответственность... Думаю, что ты не разочаруешь меня".

Пытаясь найти оправдание своим поступкам, Руди уговаривает себя: "Да я же не потому, что он мне это сказал!" И все же он делает именно то, что от него требует капитан. С Георгом он почти не разговаривает. Между друзьями будто кошка пробежала. А когда Руди все жг обращается к Георгу и хочет поговорить о своих раздумьях, тот резко обрывает его: - Делай как знаешь. Поглядим, как далеко ты пойдешь. Холуям нынче дорога! - Он помолчал и добавил: - Если бы мне Старик запретил ходить на бак к матросам, я бы ни за что не послушался. Ты же сам недавно говорил про тех, кто на баке, и тех, кто на мостике!

И Руди решает снова побывать в кубрике. А почему бы ему и не пойти туда? Ничего не случилось. Он же матросам ничего плохого не сделал. Ведь это только капитан хочет, чтобы он к ним не ходил. Но ведь можно и не говорить капитану, что он бывает у матросов.

Как только темнеет, Руди вразвалочку отправляется к носу. Он уже заранее радуется, что опять будет1 сидеть рядом с Фите, увидит Клауса, Губерта и всех остальных, застанет на баке и боцмана Иогансена и поговорит с Георгом, как прежде.

Напротив первого люка кто-то стоит, опершись о поручни фальшборта. Руди замедляет шаг. Но человек уже заметил юнгу и выпрямился. Руди видит на белом кителе широкие золотые полосы. Это капитан, и юнга .не осмеливается пройти мимо него на бак. Он подходит к борту и делает вид, что тоже хочет полюбоваться ночною рекой.

Немного погодя капитан приближается к нему.

- Я доволен тобою! - говорит он подойдя. - Будешь таким же старательным, как в последние дни, в следующий рейс пойдешь официантом.

Руди бросает в жар.

- Собственно говоря, - продолжает капитан, - юнга должен проплавать целый год, чтобы получить такую должность. Но бывают ведь и исключения. Если я похлопочу....

Улыбаясь своим мыслям, юнга бежит в каюту.

Многое пережил Руди с тех пор, как попал на корабль.

Во многом он усомнился. Многое сломалось в нем.

И Руди нужны люди, в которых он мог бы верить... Нет, не может он порвать с капитаном. Капитан доверяет ему.

Иначе разве он поручил бы ему выполнять обязанности буфетчика. Ведь официант Ниманд гораздо старше, чем он, Руди.

Это заставляет Руди гордиться, подхлестывает его. Теперь он покажет, что такое работа! В голову Руди вселяется неотвязная мысль: делать все лучше, чем его заболевший начальник. Поэтому в последние дни у него действительно нет минутки свободной, чтобы навестить матросов и кочегаров. Все мысли только о работе. И она не кажется теперь такой трудной, вовсе не представляется бессмысленным натирать через день до блеска медные ручки, и пот, льющийся градом, почему-то больше не мешает ему.

Взяв кусок бумаги и карандаш, Руди составил себе целый план. Капитан и первый штурман не надивятся на него. Руди изобретателен. Вот уже несколько дней как в салоне офицеров ждут сюрпризы. То Руди подает печеные яблоки и груши с мускатным орехом и сахаром. Штурман довольно улыбается и требует добавки. То в самое жаркое время дня Руди появляется в каютах начальников с прохладительными напитками собственного изготовления. Рецепты он взял у своего бывшего начальника. Каждый день мокрой тряпкой юнга протирает полы в каютах. Это умеряет жару. Руди тащит на палубу выдвижные ящики столов и просушивает их на солнце. Отвинчивает шкафчики и проветривает. Что ни день, он меняет занавески. В гальюнах побелены стены. Но самое потрясающее - это сигнальная система. На листках бумаги Руди выписал знаками Морзе определенные приказания. Если дать в буфетную два продолжительных и один короткий звонок, Руди уже знает, что надо принести лимонной воды с кубиками льда; продолжительный, короткий и снова продолжительный - кофе; продолжительный и два коротких - виски.

Список едва уместился на двух больших листах. И юнга очень гордится им. Правда, штурман ругается на чем свет стоит, потому что вечно забывает, куда засунул этот список; стармех вообще этой сложной механики никак усвоить не может и ее не придерживается, но зато капитан точно следует всем предписаниям и снова похвалил Руди.

Так день летит за днем. Усталый, но довольный собой валится Руди по вечерам на койку. Но покоя нет. Георг никогда не пройдет мимо, чтобы не съязвить. Да и матросы посмеиваются и поглядывают косо. Руди так хочется все объяснить им. Но честолюбие мешает: "Нет, я сам должен со всем справиться!"

2

Гремит барабан. И пусть это не настоящий барабан, а всего лишь деревянный ящик с надписью: "Пиво. Бавария", удары его грозны и печальны. Им вторит ритмичный топот ног о железные плиты. Нагнувшись вперед, африканцы пляшут вокруг своего навеки умолкшего товарища. Он лежит у люка на деревянных козлах. Странный блеск на его изможденном худом лице. Этот человек никогда больше не будет кашлять! А его товарищ бьет в барабан. Пот градом катится с темного лица, руки болят, кажется, что какой-то чудовищный груз пригибает книзу его голову и грозит переломить шею. Но он, стиснув зубы, продолжает бить в барабан. Тусклый свет луны отражается в его глазах, поблескивает на влажных губах.

Всю ночь напролет африканцы будут оплакивать своего мертвого товарища, ибо эта ночь вся принадлежит тому, кто никогда не будет больше кашлять.

Глухо звучит погребальная песнь, и печальны голоса, заклинающие злых духов. Нет, в эту ночь никто не спит.

В эту последнюю ночь в последний раз можно что-то сказать своему умершему товарищу, придать ему мужество, прежде чем он пересечет "Большую реку".

Остальные африканцы, закутавшись в свои большие платки, сидят на палубе и смотрят на погребальный танец.

Рядом с юношей, по имени Жозэ, пристроились Руди и Георг.

Руди долго слушал у себя в каюте бой барабана, печальную песнь и гневные выкрики, наконец встал и пошел на корму. Там он стоял один, удивляясь и чуть не дрожа от страха. Ему так хотелось подойти к неграм, побыть вместе с ними! Но вот от общей массы отделился стройный африканский юноша и подошел к нему. Руди сразу узнал его по походке. То был Жозэ. Отблеск лунного света лежал на его курчавых волосах, как маленькая шапочка.

Вместе с ним Руди приблизился к люку, где африканцы скорбя провожали своего усопшего товарища. Страшно было смотреть на эти скорченные тени, перепрыгивавшие через мертвеца, на его застывшее, заостренное лицо. Руди сидел рядом с Жозэ, потом к ним подошел Георг. И сразу Руди стало не так страшно. Они как бы согревали друг друга.

Жозэ держит в руках кожаный ремешок и играет им.

Но вот он встает и кладет ремешок рядом с небольшим фанерным ящиком. Это сундучок умершего африканца со всем его скарбом. Здесь же бутылка из-под пива, маленькая шапочка, банки из-под консервов и пара старых стоптанных тапочек. Это товарищи собрали подарки для жены умершего. Жозэ возвращается и садится рядом с Руди, придерживая брюки рукой, он отдал самое дорогое, что у него было, - кожаный ремешок.

- Он простудился после того, как дул торнадо, - говорит Руди. - Потом было очень холодно.

- Нет, - не соглашается Георг. - Это случилось в холодильнике в Уолфиш-бее - ему тогда надо было теплее одеваться. Там он простудился, да так и не поправился.

- Лес... - тихо произносит африканец, сидящий неподалеку. - Лес - плохой работ. Лес - много-много вода. Много-много москит. Злой дух - тоже лес.

Глухо стучит барабан. Глухо стучат босые ноги двух десятков человек.

- Ему нельзя было работать в лесу, - говорит Георг.

Жозэ, глядя на палубу, добавляет:

- У него много ребят осталось. Он всегда говорил: "Кашель скоро пройдет. Надо ходить в лес, заработать много денег".

Луна поднялась высоко. Небо очистилось, тускло мерцают звезды. Из леса доносится рев какого-то зверя.

Должно быть, уже за полночь. С востока поднимаются новые звезды на небосвод; на западе, там, где море, - другие звезды уходят за горизонт. А африканцы все еще провожают своего мертвого товарища. Один из них словно одержимый бьет в барабан. Когда ктонибудь из пляшущих отходит в сторону, его место заступает другой: все хотят сегодня проститься с товарищем. Ночь светла. По темной реке тянется бесконечная серебряная полоска.

3

Волосы капитана поседели на висках. Когда он, еще давно, обнаружил, стоя перед зеркалом, первые серебряные нити, то даже побледнел. Но понемногу он привык и перестал их замечать. Но теперь вдруг он увидел, что отдельные волоски слились в целые седые пряди. Как же так?

Да и морщины на лице стали глубже. Старость!

Матросы молчат при виде его, щурят глаза, в их взглядах сверкает угроза. Они ворчат, когда он приказывает проводить шлюпочное учение. Первый штурман перестал нравиться капитану. Он протестует против "муштры". Скажите пожалуйста, муштра ему не нравится! Этот человек никогда не был на военной службе. Издали видно!

Вчера капитан поднялся на баркасе вверх по реке и за поворотом увидел куттер с командой. Матросы сидели на банках, смеялись и курили, и первый штурман вместе с ними. А ведь был приказ проводить шлюпочные учения!

"Положиться можно только на второго штурмана. Но тот до омерзения услужлив и совершенно не умеет обращаться с командой, - думает капитан и вздыхает. - Но я-то, в конце концов, умею с ними обращаться! Какие у меня были парни в моем взводе в добровольческом корпусе! А ни один и пикнуть не смел. В кромешный ад бросались, стоило мне только приказать. Вот это был человеческий материал!

Если бы такой дух возродить в команде "Сенегала"! Что с ней случилось? Что произошло? Почему матросы и кочегары вечно торчат теперь вместе? На рождество ведь они раскровянили друг другу физиономии. А теперь? Ничего понять нельзя!"

И капитан начинает интересоваться тем, что происходит в кубрике. С удивлением он выслушивает доносы "своих людей". Ему приносят книги. Тогда он начинает злиться сам на себя, что действует так прямолинейно и грубо.

В кубрике немедленно догадаются, что кто-то ему донес.

К тому же этот д'Юрвиль непомерно труслив. И это тоже должно бросаться в глаза. Ну, на Холлера-то он может положиться. Тот гораздо спокойнее и самоувереннее. Но дело в том, что в этой команде нет веры в идеи национал-социализма, нет веры в фюрера. Да, да, в этом все дело. Нет веры!

Капитан забирает книги к себе в каюту. Там он застает Руди. Руди пугается, видя у капитана книги, которые сам держал в руках. Это "Мексиканская арба" и "Корабль смерти" Травена, "Немецкая история" Франца Меринга *.

* Meринг Франц (1846-1919) - выдающийся деятель германского рабочего движения.

Руди не знает мыслей капитана, но чувствует, что надвигается какая-то опасность. Тогда он задумывается над тем, что можно предпринять. Но вскоре другие мысли снова овладевают им. Хотя он только буфетный мальчишка на корабле, ему поручили такое ответственное дело, как заведывание буфетом. И капитан сказал: "...думаю, ты не разочаруешь меня".

Бывают на свете опасные книги. Они учат думать. И такие книги - оружие. Нехорошо, когда такие книги попадают в руки "простого народа". Все господа прекрасно знают, что умный слуга - это плохой слуга. У него в голове слишком много собственных мыслей, не поддающихся контролю.

Книги, которые принесли капитану из кубрика, значатся в черном списке. Капитан тут же решает прочитать их.

Через два дня он записывает в своем дневнике:

"Как мы, национал-социалисты, можем решить поставленные фюрером задачи, если евреи распространяют марксистский яд среди народа? В том числе и у меня, на моем корабле! А боцманом придется серьезно заняться!"

И капитан вызывает боцмана Иогансена. Он даже кричит на него. Но боцман - ни слова. Капитан замечает не только упрямство в его взгляде. Нет, он видит нечто куда более опасное.

Но обо всем этом Руди ничего не подозревает. Теперь он думает только о том, как лучше угодить капитану и остальным старшим офицерам корабля: он ведь теперь буфетчик...

4

Выйдя после обеда из буфетной на палубу, Руди зажмуривает глаза - так ослепительно ярко светит солнце. Кругом тихо, воздух теплый и влажный. Африканцы все в лесу, на работе. Тело своего умершего товарища они захватили с собой, чтобы похоронить на берегу. Руди заглядывает в кают-компанию, нет ли там Георга. Но там пусто, лишь мухи жужжат над столом.

Шагая к себе в каюту, Руди вдруг останавливается: слишком тихо на корабле. Будто, кроме него, юнги, никого и нет на борту! И Руди делается даже жутко. Вдруг раздаются чьи-то торопливые шаги. Кто-то открывает дверь, я слышна взволнованная, заикающаяся речь плотника. На корме висит приспущенный флаг со свастикой. Над трубой поднимается тоненькая струйка дыма. Вот где-то послышались возбужденные голоса. "Да что это все значит?" - думает Руди и, расстроенный, заходит к себе в каюту. Он собирался во время обеденного перерыва удить рыбу вместе с Георгом и так радовался в ожидании этого. Ведь он давно уже ничего не делал вместе с Георгом. Вчера ночью после проводов умершего африканца они долго сидели на койке, и Георг рассказывал о своей матери, и под конец он поклялся, что будет разыскивать своего отца. Руди совсем притих и, пока не заснул, все думал о Георге. А теперь друг его не пришел! Руди огорчен. Он сидит за столом и перебирает рыболовные снасти. И вдруг входит Георг:

- Мы все собрались у Иогансена в каюте: Фите, плотник, Клаус, Ян, Губерт, Гельге и Кнут. Это все из-за флага. Боцман приспустил флаг на полмачту, и Старик разбушевался. Идем со мной! Оставь снасти здесь! Сегодня не до рыбной ловли.

Нехотя Руди поднимается. Ему так хотелось поудить!

Он прячет снасти в шкафчик и говорит:

- То-то Старик был за обедом такой странный. И с первым штурманом все спорил.

Юнги поднимаются по трапу на бот-дек. В маленькой каюте боцмана Иогансена и плотника собралась почти вся команда. Матросы и кочегары сидят на койках, табуретках и даже на столе. Иллюминаторы закрыты, дверь тоже. Жарко и накурено. Руди даже закашлялся, когда вошел в каюту. Лицо у него красное. Его не покидает чувство какого-то стыда. Матросы только мельком взглянули на него, когда он вошел, и боцман Иогансен, который беспокойно шагает взад и вперед посредине маленькой каюты, лишь на секунду приостановился, увидев Руди, и снова зашагал, словно тигр в клетке.

- Ты думаешь, я боюсь Старику сказать прямо в глаза, что это я сделал? - говорит он, остановившись перед Фите. Вот сейчас пойду к нему и прямо выложу.

Фите что-то ворчит себе под нос. Иогансен, меряя шагами каюту, продолжает:

- Неужели ты не понимаешь, что у каждого человека может лопнуть в конце концов терпение. А я ведь тоже человек. И сколько я терпел за последний год! - Перед иллюминатором боцман поворачивается. - И хоть раз-то надо ему доказать, что он не все может делать, как ему хочется! Он же чувствует себя сейчас, будто полководец на коне!

Фите смеется и говорит:

- Это ты и хочешь ему сказать? И насчет флага? Нет, Гейн. Что-то я тебя не узнаю. Ты не маленький! Ну, что это за детские игрушки?

- Нельзя обращаться с негром, как с собакой! Он был у нас на борту и работал вместе с нами. И все время, пока он здесь работает, он входит в состав команды. А когда один из членов команды умирает, флаг должен быть приспущен и висеть так до захода солнц.

Боцман Иогансен побелел от гнева.

- Ну, и чего ты этим добьешься? - спрашивает Черный Губерт. - Он будет еще больше следить за тобой. Ты же сам понимаешь, что в конце концов он узнает, кто...

- А я не боюсь его!

- Ты же повредишь не только себе, но и всем нам, вставляет Клаус Прютинг.

- Эк-к-к-кипажу всему! - заикается Тетье. - Т-т-ты сломаешь все, что сам построил!

Стоя посредине каюты, Иогансен медленно переводит глаза с одного на другого, и все выдерживают его взгляд.

- Почему же вы все вдруг против меня? - спрашивает он.

- Это же дурость! - возмущается Гельге. - Самая последняя дурость!

- Да поймите вы меня! - чуть не кричит Иогансен. - С учебного корабля меня прогнали. Спрашивается, за что? А за то, что я хотел, чтобы с борта списали большую сволочь. Вот юнга Руди - он знает об этом. Все курсанты прибежали ко мне, потому что их собственный боцман струсил.

А я пошел к капитану. И обо всем этом Старик узнал из моего личного дела. Когда я прибыл к нему на борт, он мне целую лекцию прочитал. А теперь он устроил из корабля казарму. Вчера он меня вызывает из-за книг и говорит: "Все это написали евреи!" А мне хотелось плюнуть ему в морду. Но я сдержался. Ничего он не узнал от меня. Ничего. "Мы еще поговорим с вами в Гамбурге, боцман!" - крикнул он мне вдогонку. В груди у меня все так и кипело.

Я должен был что-то сделать, Гельге, понимаешь ты это или нет?

Кочегар молчит, внимательно разглядывая свои руки.

- Гм! - хмыкает Кнут.

Снова водворяется тишина. Боцман нервно ходит по каюте. Руди следит за ним. Иогансен чуть-чуть наклоняет голову вперед, чтобы не задеть за низкий потолок. Порой он откидывает свои темные, поблескивающие волосы со лба.

- Да, я тебя понимаю, Гейн! - говорит наконец Гельге. Все мы понимаем тебя.

А Черный Губерт добавляет:

- Но нам нельзя попусту дразнить Старика! Ведь сила-то на его стороне. Ну, да что это я тебе объясняю!

- Но негр-то у него на совести! - вдруг начинает кричать боцман. - И каждый негр, которому там в лесу ломают кости, каждый негр, который гибнет от лихорадки, - все они у него на совести. - Мышцы на лице боцмана напряжены, глаза горят. - Он ведь продал их! Просто продал!

До сих пор Руди сидел и молчал. Он так долго пробыл совсем один, что чувствовал себя вначале чужим, и прошло порядочно времени, прежде чем он начал понимать, о чем, собственно, речь. Он ведь знает Иогансена еще с "Пассата".

И боцман только что сослался на него, Руди, как на свидетеля. Боцман - чудесный человек. Но о капитане Руди думает не так, как боцман. Капитан всегда хорошо относился к юнге и недавно сказал ему, что, может быть, в следующий рейс он пойдет официантом в кают-компании. Нет, Руди даже немножко сердится на боцмана. Ему кажется, что боцман, нападая на капитана, в какой-то степени нападает и на него, Руди.

- Негр простудился в Уолфиш-бее. И Георг это тоже говорит. Разве капитан виноват, что он тут помер?

Иогансен, открыв от удивления рот, смотрит на Руди.

Затем коротко смеется.

- И Жозэ рассказал мне, - торопится пояснить Руди, что этот негр сам напросился ехать в лес. Он слишком мало здесь зарабатывал. А у жены его скоро родится еще один ребенок.

Боцман Иогансен вплотную подходит к Руди, нагибается над ним и говорит:

- А кто его отпустил в лес? Капитан отвечает за свою команду! Он не имеет права продавать членов своей команды. И негр этот простудился, работая здесь, работая на пароходство, работая на капитана! Какое право они имели бросить его подыхать как собаку? Вычеркнули очередной номер, и все. Так у них у всех делается. И у нашего тоже. А тот, кто так обращается с людьми, тот преступник, настоящий преступник! Последние слова Иогансен выкрикивает.

Руди вскочил. Слезы застилают ему глаза. Ему стыдно, и он тоже начинает кричать:

- Это неправда! Капитан...

- Парень! - спокойно говорит Иогансен, вплотную приблизившись к Руди. - Он тебя тоже купил? Я-то думал, ты честный малый. Да-да! Так я думал! Но что он с тобой сделал? Что? Говори!

- Брось, Гейн! - успокаивает его Черный Губерт. - Ты сегодня все в черном свете видишь!

Руди до боли прикусывает нижнюю губу. Нет, нет, нельзя, чтобы из глаз сейчас капали слезы! Он уже не маленький! Руди вскакивает и бросается к дверям.

Боцман откидывает волосы со лба, на минутку прикрывает глаза рукой. В этот момент с грохотом захлопывается дверь за Руди. Боцман долго смотрит на нее, а все, кто находится в каюте, смотрят на боцмана. Георг тоже подходит к дверям и говорит:

- Мне пора в кают-компанию.

- Скоро склянки пробьют! - замечает Клаус Прютинг.

- Да, пора нам! - добавляет Черный Губерт.

Лицо у боцмана белое как у мертвеца. Вдруг он бросается к дверям и кричит:

- Руди, Руди!

Руди спускается по трапу. Он идет медленно, но все же продолжает идти. Он болезненно ощущает, что каждый новый шаг - это шаг по неверному пути, и все-таки не может повернуть назад.

5

Не находя себе места, Руди раньше, чем обычно, ложится спать. Но он не может заснуть, и мысли его все время вертятся вокруг боцмана и капитана. Они борются друг с другом, а Руди где-то между ними. То он готов помогать боцману, то снова защищает капитана. Он так упорно думает об этом, что даже голова начинает у него болеть. Почему он должен решиться выступить против капитана?

И почему это он вообще должен на что-то решаться? Только выбежав из каюты Иогансена, он понял, что означает для него этот большой, сильный человек. И сейчас Руди слышит его голос; слышит, как боцман зовет его. Не-ет, капитан никогда так не звал его! После обеда Руди заходил к нему в каюту, но ему даже неприятно было смотреть на капитана. Он зашел в ванную, потом в уборную, вычистил все медные ручки и вымыл кафельные стены мыльной водой... А сейчас Руди достал маленькую лодочку из слоновой кости и пристроил ее на небольшой полке у своего изголовья. Рядышком он приклеил огарок свечи и зажег его.

Долго он лежит и смотрит на лодочку, потом садится, берет ее в руки и думает: "Ведь боцман подарил мне лодку всего через несколько дней после того, как Куделька увезли с корабля". Руди делается стыдно, что он почти забыл своего старого друга. В одних трусиках Руди лежит на своей койке. Огарок давно погас. А паренек ворочается с боку на бок и никак не может уснуть.

Вдруг открывается дверь. Георг включает свет. Руди видит через занавеску перед койкой неясные очертания своего товарища. Но он лежит тихо, как будто спит. Георг не откидывает занавеску в сторону, как обычно, чтобы проверить, не уснул ли Руди. Нет, он и не раздевается, чтобы лечь. Он вытаскивает свое белье из шкафчика и складывает его на столике. Затем подходит к умывальнику, берет свою зубную щетку, умывальные принадлежности, а потом начинает складывать простыню на койке, сворачивать матрац.

Руди откидывает занавеску.

- Ты куда это собрался?

Георг не отвечает.

- Ты что, на палубе хочешь лечь?

- Где угодно, только не с тобой! - зло отвечает Георг.

Руди пробирает мороз по коже, он вскакивает:

- Что ты сказал?

- Лучше бы не прикидывался! - Георг сбрасывает матрац прямо на пол.

Руди хватает его за руку,

- Оставь, а не то...

- Георг!

- Отпусти, говорю! - Георг оборачивается, и Руди делается страшно: ненависть исказила лицо Георга. Темные глаза сверкают гневом, он выдавливает из себя: - Подлец! - и вдруг ударяет Руди кулаком в лицо.

Отпрянув, Руди успевает ухватиться рукой за стол, чтобы не упасть. Теперь и его захлестывает злоба. Он подскакивает к Георгу и, схватив его обеими руками за куртку, трясет что есть мочи.

Со шкафчика падает тропический шлем. Юнги, тяжело дыша, борются друг с другом.

- Георг! - кричит Руди.

Из носа у него течет кровь, он защищается обоими кулаками. Шкафчик качается. Юнги падают на матрац. Руди сказывается внизу. Он подтягивает коленки и отталкивает Георга.

- Гад ты! - стонет Георг. - Ты выдал нас! В морду тебе плюнуть надо!

Шкафчик опрокидывается на стол. Створки раскрываются, и все, что лежит на полочках, вываливается наружу. Но юнги не обращают на это внимания. Борьба продолжается и под шкафчиком. Руди хрипит:

- Что ты сказал?

- Трусливая собака! - скрежещет Георг.

- Неправда! - кричит Руди, и слезы застилают ему глаза.

Юнги борются. Оба они уже покрыты потом. Руди начинает ослабевать. Георг давит ему изо всей силы на грудь.

- Это неправда, Георг! - все кричит Руди.

Георг злобно смотрит на него прищурившись и рычит:

- Не отвертишься!

- Ты что? Что такое, Георг? Я не знаю ничего...

Георг сбит с толку. Еще несколько секунд он борется с Руди, но затем отпускает его:

- Ты же был... Ты же был у капитана...

- Все время после обеда. Я там...

- Так оно и есть. Признавайся, что ты донес на нас...

- Ты с ума сошел! - Руди трясет Георга. - Ты с ума сошел!

Только теперь Руди понимает, в чем дело. Он закусывает нижнюю губу, но удержать слез не может.

- Что ты? Что ты, Руди? - Георг пытается подняться, но над ними шкаф, который вот-вот придавит их обоих.

- Ну и дурак ты, Георг! - вдруг расхохотавшись, выкрикивает Руди. - Ну и дурень! Барахло свое собрал и матрац даже... Ну, давай вставать! Да я ни слова о боцмане не сказал, ни слова! - Руди говорит не переставая, говорит и говорит, словно какая-то судорога вдруг отпустила его.

Георг немного отворачивается, начинает почему-то глотать и наконец произносит сдавленным голосом:

- Сегодня нашего боцмана вызывали к капитану. Ну, а так как ты... Ты же знаешь... Ну так вот, боцман и думает, что ты... С ним сегодня и разговаривать нельзя. К нему не подступишься. Он сейчас плашмя лежит на своей койке.

Руди откатывается в сторону, чтобы дать возможность Георгу вылезти из-под шкафа, потом вытирает нос, из которого все еще течет кровь.

- Ну, давай обратно уложим, что ли? - предлагает Георг, улыбаясь сквозь слезы.

Только теперь юнги замечают, что они натворили.

- Давай сперва выйдем на воздух! - говорит Руди. - У меня в буфетной есть холодная вода.

Оба они умываются на палубе и только после этого приступают к уборке каюты. И, пока они сидят перед шкафом и укладывают в него белье, Руди рассказывает:

- Когда я был в ванной, к капитану кто-то вошел. Я слышал, как они разговаривали, но кто это был, я не понял.

- А ты не разобрал, о чем они говорили?

Руди качает головой.

- Только один раз я расслышал, как капитан сказал: "Это вы должны скрепить своей подписью!" Георг, знаешь, я думаю... - Руди мнет рубашку, которую держит в руках. - Погоди, погоди... - Руди швыряет рубашку в сторону, роется в своих вещах, вывалившихся из шкафа, и, наконец, находит бумажник. - Когда я вышел из ванной, чтобы принести еще мыльной воды, Старик сидел за письменным столом...

- Ну, и?..

Руди роется в бумажнике.

- Он что-то записывал в большую толстую тетрадь. Я точно видел. А в самом низу была... подпись.

- Чья?

- Погоди, погоди!.. У меня же должен быть еще список всех, кто давал деньги для Клауса. Мне стоит только раз взглянуть, и я тогда припомню, чья это подпись. Начальная буква была еще такая большая, с завитушками. Вот, вот он, список!

Руди просматривает список, а Георг стоит рядом и глядит то на Руди, то на бумагу. Перевернув лист, Руди вдруг тыкает пальцем в одно из имен.

- Смотри! Такой же росчерк и завитушка. Я тогда еще обратил внимание.

Георг читает: "Эрнст Холлер". Слышно, как список шуршит в руках у Руди. Немного погодя, Георг говорит:

- Фите сразу сказал, что подозревает Холлера и еще д'Юрвиля. Да и остальные не хотели верить, что ты донес.

- А ты?

- Сперва-то я тоже не верил, - отвечает Георг, тряся головой, - но, когда боцман рассказал, что капитан обвинил его в том, будто он, Иогансен, науськивает команду и что он, капитан, этого никогда не допустит, и что, мол, Генрих, к примеру, будет верно служить Гитлеру и на удочку боцмана не попадется, то тут Иогансен и решил, что капитан все от тебя и узнал... И такая меня злоба на тебя взяла... Ну, ты в общем-то знаешь... - Георг улыбается и добавляет: - Пошли к боцману!

Но Руди не идет за ним, он только молча качает головой. Когда Георг возвращается, Руди лежит уже на койке.

Он все убрал и даже постелил койку Георга. Тот только диву дается. А Руди смотрит на него и ждет.

- Я все им рассказал. Только вот не знаю, понял ли Иогансен меня. Он все еще лежит. Тетье говорит, что у него что-то с нервами. И жар у него. Тетье сказал, что он тоже не верил, будто ты донес.

- Иогансен заболел?

Георг присаживается на край койки Руди.

- Ему надо только как следует выспаться. Знаешь, суматоха все эти последние дни. Погоди немного, я сбегаю к Фите и остальным.

Руди молчит. "Неужели Иогансен заболел?" - Эта мысль не выходит у него из головы.

6

Руди тщательно запирает за собою дверь. Он в каюте капитана. И никто не должен знать, никто не должен видеть, что каютный юнга роется в письменном столе Старика. Руди страшно. Долгие часы он ломал себе голову над этим. Целую ночь и полдня. Но он должен найти эту толстую тетрадь и должен найти в ней подпись Холлера. Он должен доказать Иогансену и всем остальным, что он не предатель. Он не предатель! И поэтому ему сейчас надо преодолеть свой страх.

Капитан с самого утра уехал на берег, приказав команде проводить парусное учение. Но сейчас полный штиль.

Тем не менее время от времени сюда доносится тявкающий голос второго штурмана:

- Поднять паруса!

В ответ на это приказание матросы должны мгновенно поднять обе мачты катера и закрепить их. Тюте уже осип от постоянного крика. То и дело слышен его хриплый голос: "Прекратить разговоры!" Но матросы все равно ругаются, ставя паруса. Ведь все это бессмысленно, так как "ейчас полный штиль и до вечера ветер не ожидается. Немного погодя слышится новая команда: "Спустить паруса!" Снова, значит, надо отвязывать концы, скатывать паруса, снова убирать их под банки, наклонять мачты и снимать их.

Тюте кричит: "Скоро вы заткнетесь там?" Только когда мачты аккуратно уложены посередине катера, на некоторое время наступает тишина. Потом опять все сначала: "Поднять паруса!" И так три часа подряд, в самую жару.

Солнце печет. Вот первого штурмана не слышно. Он всегда поднимается вверх по реке, и с "Сенегала" его катер обычно не увидишь.

Руди рад, что его теперь не заставляют принимать участие в учении. Он так старается, что капитан освободил его.

Да и правда, хлопот у него хватает. Каюты подмети, завтрак, обед, ужин подай.

Стол капитана тщательно убран, и Руди должен точно запомнить, где и как что лежало. Он ищет, лихорадочно ищет. Вот она - толстая тетрадь! Руди раскрывает ее и читает последнюю запись.

"После смерти грузчика В/774 (воспаление легких - Pneubionia crouposa) боцман Гейн Иогансен без приказания командира корабля спустил на полмачту имперский флаг.

Это следует расценивать как провокацию со стороны Иогансена. Подобное предположение подтверждается враждебными высказываниями Иогансена по отношению к Германской империи при последующем дознании. В качестве свидетеля вышеописанного присутствовал матрос Эрнст Холлер (см, запись в бортовой тетради от 8.1 II. 38). Холлер скрепил свои свидетельские показания подписью. (Холлер с 1933 г. является членом С А.)" Руди сразу соображает, что нашел не ту книгу, потому что здесь нет подписи Холлера. Но подозрения его уже подтвердились. На всякий случай он переписывает запись из толстой тетради. При этом он забывает о времени. Он дрожит от волнения - только бы его никто не застал здесь!.. Наконец, кончив списывать, Руди убирает письменный стол и, весь мокрый, выбегает на палубу.

Вечером к Руди входит боцман Иогансен. Руди глазам своим не верит, когда боцман пожимает ему руку и говорит:

- Пришел проведать тебя, Руди!

Вот они стоят друг против друга. Руди соскребывает какое-то пятнышко на рубашке, а Иогансен набивает трубку табаком. Сладкий медовый запах плывет по каюте...

- Георг рассказал мне, - начинает боцман и крепко затягивается.

- Вы болели, да?

Иогансен небрежно машет рукой. Руди, застеснявшись, отворачивается. Боцман покашливает. Руди достает ящик из-под сигар с полки над своей койкой.

- Я тут иголкой всю пыль выцарапал! Теперь лодочка как новенькая! - И он осторожно вынимает долбленочку из ящика, аккуратно складывает папиросную бумагу.

- Свалился я вчера. Да и сегодня утром еще голова кружилась. Ну, а теперь отошел.

Руди не знает, что сказать. За бортом слышится тарахтение катера. Боцман выбивает трубку и говорит:

- Больно ласков с тобой капитан, вот почему мы - и я в том числе - понимаешь, почему...

- Понимаю... понимаю... а капитан подлец!

- Что?! - Боцман удивленно смотрит на юнгу.

И тогда Руди рассказывает ему все, что знает. Иогансен молча слушает его, снова закуривает, и Руди отдает ему листок с записью из книги капитана.

Ill

Зреет гнев. - Живая стена. - Домой.

1

Недвижно стоит корабль на реке. Клубы тумана окутали его словно ватой, только мостик, труба и мачта торчат из нее. Над лесами занимается рассвет, кажется, что на корабле все еще спят, и только из маленькой трубы над камбузом лениво поднимается дымок. Поваренок выливает ведро помоев за борт.

Но матросы в кубрике не спят. Они не спали всю ночь, и в серых сумерках виднеются красные пятна иллюминаторов по борту корабля. Здесь собрались и кочегары. В центре Гейн Иогансен. Руди сидит с Георгом на краю койки Фите. Клаус Прютинг пристроился на табуретке возле дверей.

Разговор ведется почти шепотом. Многое было переговорено за последние часы, но говорили так тихо, что ни Холлер, ни д'Юрвиль, которые лежат на своих койках, ничего не могли разобрать. У Холлера рука на перевязи. Он не может сидеть, не может лежать на спине, и, с тех пор как ему явился "святой дух", он не произнес ни слова. Но он и не доложил капитану, кто был "святым духом" и при помощи каких инструментов он его так основательно обработал.

"Дух" настойчиво рекомендовал Холлеру никогда больше не ходить к капитану, так как в противном случае ему, "духу", придется явиться снова. Но Холлеру, по-видимому, вполне достаточно одного явления "духа", да и его друг кочегар Пиус тоже только один раз выкурил дорогую сигарету того сорта, который обычно покупает в буфете капитан. Уже на следующий день к кочегару явились "гости", и эти "гости" оставили на теле Пиуса огромное количество больших и малых синяков. Кроме этого, они натерли ему спину сапожной ваксой. С тех пор д'Юрвиль очень сдержан и вежлив со всеми, он надеется, что к нему эти "гости" не придут.

Матросы не разрешают ни Холлеру, ни д'Юрвилю, ни Пиусу сидеть с ними вместе.

У матросов тяжелые кулаки, и они привыкли работать ими на совесть. Но головой матросы работают редко и поэтому с таким трудом понимают, что втолковывает им боцман Иогансен. Но они понимают его с каждым днем все лучше и лучше. Ведь он высказывает то, что уже месяцами горит в груди у каждого, и слова его - это масло в огонь.

Огонь этот уже пылает. Вот кто-то со всего размаха стучит кулаком по столу. Да, многие из них всю жизнь только и думали кулаками. Ничто не связывает матросов с теми, кто живет на мостике и под ним. Там они стоят за штурвалом, порой драят палубу, там они уходят в машинное отделение, там они по вечерам иногда выпивают кружку пива или время от времени получают аванс, но те, кто живет там - штурманы, Механики, капитан, - чужие. Правда, и среди них есть порядочные люди, но большинство из них держится подальше от матросов, по своей ли воле или по приказанию свыше. Вот уже многие месяцы команда плавает с этим капитаном. На рождество он им "выставил" бочку пива, но ведь это было уже давно, и только на рождество. С тех пор прошло почти два с половиной месяца, и каждый из них стоил года. Это месяцы бесконечных шлюпочных учений, тупой муштры, бестолковых тревог. Не умолкают нелепые команды, свист сигнальных дудок, крики: "Марш-марш" и "Давай живей!" А второй штурман - капитанский подпевала дошел до того, что вопит на фельдфебельский манер: "Как стоишь, скотина!" По отдельности - это капли, но постепенно капля за каплей переполняют чашу терпения. Моряки - народ суровый, но моряки - люди свободные. Они любят свободу, как любят море. Они чувствуют себя связанными со своим кораблем. Для них корабль не мертвый, они слышат биение его сердца, слышат его дыхание. Они как бы сливаются с ним и в бурю и в штиль. Матрос сделает все для своего корабля, так как на море - это его родина, его дом. И, когда налетает шторм и свирепствует день, второй, третий, матрос знает, что ему не будет сна, и что он вместе со своим кораблем будет бороться против этого шторма, и нет у него строго ограниченного рабочего времени - это время определяет корабль. Матрос не ворчит. Нужно кораблю - он тут как тут. Но, если какой-нибудь капитан или штурман потребуют от матроса того, что кораблю ни к чему, матрос заартачится. Он будет работать, не откажется от самой грязной работы, но этот труд должен иметь смысл. А спускать шлюпку на воду, затем снова поднимать ее и опять спускать, кричать "пожар", когда нигде не горит, поднимать паруса, чтобы опустить их снова, - в этом нет смысла и пользы ни для матроса, ни для корабля. Господин капитан вот уже два месяца подряд день за днем заставляет команду проделывать эти никому не нужные упражнения.

Сперва команда подчинялась, потому что она знала: на корабле должна быть дисциплина, иначе в момент опасности судно может погибнуть. Но с каждым днем матросы подчинялись неохотнее. Их измотала лихорадка, беспощадный солнцепек, а, главное, бессмысленная муштра. Они были уже на грани нервного шока, начали колотить друг друга.

И тогда капитан запретил продавать им пиво. А они не привыкли пить воду. И с каждым днем созревал их гнев, созревал, подобно плоду на дереве. И ныне гнев этот созрел.

2

Тяжелы матросские кулаки. И матросы готовы сейчас же, в эту же ночь, разнести мостик в щепы. Но это был бы один из диких бунтов, которые так часто случаются на кораблях в тропиках. И боцман сказал матросам, что и у гнева должен быть свой смысл, своя цель.

- Мы должны чего-то добиться для себя! Мы же не хотим, чтобы над нами издевались, как над рекрутами в казармах.

У Руди горит голова, горят глаза, он дрожит от возбуждения, когда наконец начинает понимать, что случилось в эту долгую ночь и что еще должно случиться. Ведь все это он однажды уже пережил, когда Медуза на "Пассате" чуть не до смерти загонял Эрвина. И еще когда они сидели в спальне на койках и Руди сказал: "Трусы нам не нужны!" Как давно это было! Но Руди этого не забудет никогда.

Ухмыляющаяся физиономия Медузы преследует его и во сне. Он не может отвязаться от этого видения. И вдруг он начинает понимать, что он уже не мальчик, каким он был на учебном корабле. И он громко говорит:

- Самое важное - чтобы мы все вместе выступили!

Становится очень тихо. Матросы с удивлением смотрят на юнгу. Руди краснеет, но не теряет присутствия духа.

Нет, теперь уже не теряет.

- И, если сдаст хоть один, все может полететь кувырком! - добавляет он. Голос у Руди такой низкий, что ему даже не верится, что это он сам говорил, - такие в нем появились мужественные нотки. - Вот как у нас тогда было - боцман Иоганеен может это подтвердить, - он был тогда у нас...

Руди счастлив, что может назвать свидетелем и соратником боцмана Иогансена. Матросы с удивлением слушают рассказ юнги о бунте на "Пассате". Руди не собирался ничего рассказывать, это вышло само собой. И, пока он говорит, в нем растет мужество и упорство. Как тогда, на "Пассате".

Матросы переглядываются, каждому хочется что-то сделать: один набивает трубку, другой скручивает сигарету, третий откашливается, четвертый приглаживает волосы.

Вдруг Черный Губерт говорит:

- Ай да Генрих! С виду не скажешь!

Руди долго смотрит на кочегара. Потом лицо его становится суровым, на лбу появляется глубокая складка, и он поправляет:

- А меня ведь Руди зовут, чтоб ты знал!

И тут матросы смеются.

Через иллюминаторы падает в кубрик первый утренний свет. За лесом взошло солнце.

Капитан шагает взад и вперед перед своей каютой. Иногда он останавливается и смотрит на часы. Руди и Георг, спрятавшись, следят за ним. Вдруг капитан рывком открывает дверь в кабину первого штурмана, и ребята слышат, как он кричит:

- Сверить часы!

Юнги смотрят друг на друга, ничего не понимая. Сверять часы? Сейчас? Зачем это?

Капитан выскакивает из каюты первого штурмана и чертыхается:

- Что за свинство! Вахтенный матрос!

Не получив ответа, он кричит снова:

- Вахтенный!

Но вахтенный не показывается. Юнги видят, как капитан поднимается по трапу на мостик. Тогда Руди запирает буфетную, а Георг - кают-компанию. Оба прячут ключи в карман и медленно приближаются к проходу под мостиком. Здесь они ждут. Наверху бьют склянки. "Капитан сам бьет склянки?" удивляется Руди.

С мостика раздается голос капитана:

- К шлюпочному учению становись!

У кубрика собрались матросы. К ним подходят несколько кочегаров. Они тихо переговариваются. Один из матросов закуривает.

- Где вахтенный матрос? - кричит капитан.

Никто ему не отвечает. Матросы стеной стоят перед кубриком.

- Отставить курение! Становись! Уже четверть третьего! - слышится с мостика.

Матросы поглядывают за борт. Они стоят поперек всей палубы от бак-борта до штир-борта. Руки скрещены на груди или спрятаны в карманы. Среди них боцман Иогансен и плотник Тетье.

- Вы можете что-нибудь понять? - спрашивает капитан первого штурмана, вышедшего из каюты.

Капитан всю первую половину дня был на берегу и вернулся только к обеду. Первый штурман приказал боцману Иогансену дать матросам задания, и матросы работали. Они сплели два швартовочных конца. Они хотят работать. Но на муштру они не согласны!

- Никто склянок не выбивает! Растяпы. Этот парень у меня попляшет! - Капитан перегибается через перила: - Вахтенный!

Капитан сбегает с мостика и останавливается в правом проходе под ним. Руди и Георг стоят в левом. Никто из матросов не сделал и шагу вперед.

- Что это значит? - кричит капитан.

Матросы молчат.

- Дай-ка огоньку! - громко говорит Фите.

Черный Губерт протягивает ему горящую спичку. Фите долго раскуривает свою трубку, пока густые облака дыма не поднимаются над всей группой.

Краска заливает лицо капитана. Юнги видят, как он заставляет себя успокоиться.

- Боцман, говорите! - Капитан прячет за спиной вышедшие из повиновения руки.

Боцман Иогансен выпрямляется. Слева от него стоят огромный Фите и Черный Губерт. А с другой стороны - светловолосый Гельге, который еще на несколько сантиметров выше, чем длинный боцман. Головы этих четырех друзей образуют как бы башню, возвышающуюся над человеческой стеной. Боцман высвобождает руки из-под лямок спецовки и, высоко подняв голову, говорит:

- Мы решили...

- Что?! Что вы?.. - Голос капитана срывается.

- Мы решили... - повторяет Иогансен, и уверенность, с которой он говорит, заставляет капитана нервничать еще больше. - Мы, матросы и кочегары, решили, что впредь будем отказываться от бессмысленной муштры...

Капитан обеими руками держится за подпорку.

- Да как вы смеете?! Как вы смеете со мною так разговаривать?! Вы вообще не имеете никакого права что бы то ни было решать! Вы должны только повиноваться, поняли?

Боцман Иогансен молчит.

Шепоток пробегает по живой стене. Юнги видят, как головы поворачиваются то в одну, то в другую сторону, то наклоняются друг к другу. И эта стена из человеческих тел походит на зеленую стену тропического леса, на которую налетает свирепый торнадо. Но как бы он ни свирепствовал, леса ему не повалить! Разве что свалит два-три отдельно стоящих дерева.

Снова делается тихо. У правого борта вместе стоят Холлер, д'Юрвиль и Пиус. Кнут возле них, в роли сторожа.

Над палубой кружит большая черная птица. Матросы следят за ней, пока она не исчезает за деревьями. Проходит довольно много времени, но никто не говорит ни слова.

Руди схватил руку Георга, жмет ее, он изумлен: "Вот стоит капитан, а вот команда, - думает он. - И команда не подчиняется капитану. Неужели капитан потерял власть над своей командой? Он может кричать, приказывать, сколько ему вздумается, а команда только смеется над ним.

Это какое-то чудо!" Но, когда Руди смотрит снова в сторону матросов и видит, что они стоят сплошной стеной, он начинает понимать, откуда это чудо.

- Матросы! - кричит капитан. - Подумайте, что вы делаете! Даю вам две минуты на размышление, и тот, кто из вас подойдет к мостику, будет прощен. Я забуду, что он стоял там, на баке, вместе со всеми, начисто забуду. Итак, две минуты: я считаю!

Капитан снимает часы с руки.

Солнце стоит прямо над палубой. Тени высоких мужчин не длиннее ладони. Над железными плитами дрожит воздух. Руди чувствует, как у него под рубашкой по телу скатываются капельки пота. Он вздрагивает.

Холлер перешептывается с д'Юрвилем. Кнут настораживается. Пиус делает несколько шагов вдоль фальшборта, но он делает их так медленно и осторожно, что никто на это не обращает внимания. Это видят только Руди и Георг.

- Осталась еще одна минута! - говорит капитан.

- Боцман смотрит на нас! - шепчет Руди Георгу.

- Нам надо быть со всеми, пойдем! - отвечает Георг.

- Еще полминуты! - грозно произносит капитан.

Внезапно оба юнги бросаются вперед и становятся вместе со всей командой. Клаус улыбается Руди. У всех остальных лица серьезные.

- Десять секунд!

Руди чувствует, что стена эта не такая прочная, как ему казалось издали. Многие взволнованы и боязливо перешептываются. Толстяк Иохен говорит:

- Спятили вы все! С самого начала я говорил...

Нейгауз оборачивается к нему и цыкает:

- Заткни глотку!

- Две минуты прошли, - внезапно произносит капитан.

Слышно, как команда глубоко вздыхает. Все смотрят на Старика. Что-то он теперь сделает?

Минута проходит, за минутой. Ногам становится жарко от раскаленной падубы. Матросами овладевает беспокойство. Капитан стоит в тени.

- Генрих! - вдруг зовет он.

Но Руди не двигается с места. Он стискивает зубы и чувствует, что стена, частью которой он стал, придает ему силы и мужества.

- Обоим юнгам нечего делать на баке! - говорит капитан уже совсем другим голосом.

Матросы переглядываются. "Что это? Почему он не кричит? Ведь срок истек!"

- Стой! - набрасывается Кнут на д'Юрвиля и толкает его в бок.

- Ладно, идите ко мне, боцман! - неожиданно предлагает капитан. - Давайте с вами поговорим.

Иогансен, взглянув на матросов, улыбается. Фите хватает его за руку:

- Не ходи!

- Да мне же надо теперь...

- Не ходи, говорю!

Матросы стеной стоят перед кубриком. Но боцман идет навстречу капитану. Матросы начинают шептаться. Они смотрят на капитана.

Оба штурмана стоят на мостике. Тюте, второй штурман, что-то записывает в блокнот. Боцман Иогансен медленно приближается к капитану. Расстояние между командой и капитаном примерно сорок метров. Когда боцману остается пройти еще несколько шагов, капитан начинает тихо говорить ему что-то, но так тихо, что команда не может его слышать. И вдруг капитан громко кричит:

- Последняя возможность: я все прощу!

Боцман испуганно оборачивается, поднимает руки, чтобы удержать стену, но прежде чем броситься назад, он один-единственный миг раздумывает, - и этот миг решает все. Стена еще стоит, но в том месте, где был боцман, зияет брешь и в эту-то брешь пытается прорваться толстяк Иохен. Фите и Гельге взялись за руки, чтобы прикрыть ее.

- Завтра придет пароход с запчастями, - раздается голос капитана. - Я сегодня получил радиограмму.

Матросы переглядываются. "Корабль! - думают они. Завтра придет корабль!"

- Может быть, он придет уже сегодня, - продолжает капитан. - У вас осталось мало времени на размышление. - К нему снова вернулась его уверенность. На боцмана он уже не обращает никакого внимания.

Толстый Иохен протиснулся вперед. За спиною Руди матросы громко и возбужденно переговариваются:

- Через четыре недели мы будем в Гамбурге!

Куда же девалась мощная стена? На баке стоит беспорядочная группа людей. Кто-то ворчит, кто-то перешептывается. А время бежит. Боцман Иогансен обращается к капитану:

- Мы не отказываемся от работы, но мы...

- Матросы! - прерывает его Старик. - Не давайте сбивать себя с толку! Через несколько дней мы отчаливаем домой, в Гамбург, и все останется позади!

"Ишь ты, как он вдруг заговорил! Неужели остальные не замечают, какой он фальшивый... Какой фальшивый этот капитан!" - думает Руди, закусив нижнюю губу.

И рухнула стена! Сперва от нее отделился Иохен. Потом еще три человека: Холлер и его друзья. Кнут посмотрел им вслед и опустил голову. Затем перешел на сторону капитана Коротышка, что-то фальшиво насвистывая, но все же насвистывая. И с ним ушел еще один матрос... И нет больше стены, нет больше и беспорядочной группы людей...

Здесь стоит кто-то, там - кто-то, не понимая, что все уже кончено. Матросы не смотрят друг другу в глаза, они растеряли свой гнев.

Черный Губерт говорит:

- А может, правда, завтра придет корабль?

- Ну и что?

- Все равно не позволим над собой издеваться.

- Э-эх! - отмахивается кто-то от Фите.

Тетье начинает заикаться, понять его невозможно.

- Сегодня проведем последнее шлюпочное учение, - слышится голос капитана, в котором уже снова звучит металл. Боцман! Вы пойдете на катере до устья. Кто первым увидит пароход с запчастями, получит от меня три пачки табаку. Ну, а как только пароход станет на якорь, я разрешу выдавать пиво.

Боцман Иогансен не отвечает. Он стоит словно парализованный. Несколько матросов проходят мимо него. Потом рядом с ним останавливаются Фите, Тетье и Гельге. Они качают головой и не могут понять, почему так быстро все рухнуло.

- Боцман, я надеюсь на вас! - И капитан уходит, даже не оглянувшись. Он знает, что команда будет ему повиноваться. Опустив руки, на палубе стоят несколько человек.

- Вот гад! - плюется Нейгауз.

- Ловко это он! Повезло ему! - говорит Черный Губерт.

Иогансен поднимает голову:

- Раньше надо было начинать! Забыли мы про корабль-то!

- Ну, а если он наврал нам? - И Губерт хватает Иогансена за руку.

- Он не такой дурак. Да это нам и не помогло бы.

- Вот проклятие! До чего же быстро он нас скрутил! ругается Гельге, ломая какую-то палочку, которую он держит в руках.

Боцман Иогансен молча уходит. Руди идет за ним.

Остальные провожают их взглядами.

- А может быть, это было и не плохое начало? - вдруг произносит боцман Иогансен вслух то, о чем как раз задумался.

На этот раз Руди не надо ломать себе голову над этими словами, он сразу понял боцмана.

3

По-прежнему в небе сияет солнце. Но его как будто подменили. Это уже не то солнце, которое висело над тропическим лесом, полыхая, словно огромный костер. Нет, это солнце над огромными морскими просторами, словно омытое росой, встает из сверкающих волн, распускается на глазах, будто прекрасный цветок, сияет во всю свою мощь, и к вечеру, точно зрелый плод, снова погружается в пучину.

Небо делается красным, как вино, а потом наступает ночь с тысячами сверкающих звезд.

И пусть на море царит полный штиль, - если корабль идет полным ходом, над ним веет легкий ветерок; он скользит по палубе, люкам, овевает мостик, мачты, забегает в кубрик, треплет волосы матросам. До чего же хорошо, когда веет свежий ветерок!

Все изменилось с тех пор, как матросы увидели на ясном горизонте пароход с запчастями. Нейгауз заработал три пачки табаку. На корабле раздавали пиво и даже водку.

Матросы с "Замбези" сидели рядом с матросами "Сенегала". Вместе пили, курили, рассказывали друг другу разные истории, пели песни. Прошедшие месяцы в тропиках казались им дурным сном. И боцман Иогансен был с ними.

Руди все смотрел на него, когда приносил матросам пиво из буфетной. Порой боцман улыбался, тихо говорил что-нибудь Фите или Черному Губерту, Гельге или Нейгаузу, сидевшим рядом с ним, но иной раз он в задумчивости качал головой. Правда, трудно было понять: месяцами матросы ругались, проклинали муштру, капитана, Тюте - этого погонялу. Еще в обед они стояли могучей крепкой стеной перед капитаном, но капитан сломил эту стену, и сломил ее не в яростном гневе, тогда бы она устояла, - а сказав только одно слово: домой! Хитер этот капитан! Он приказал снова открыть пивную бочку и ни словом не упоминает о происшедшем. Что ж, теперь думать матросам о капитане?

Они пили пиво и веселились...

Затем наступили последние дни стоянки на тропической реке. "Замбези" привез из Гамбурга механиков. Они привезли с собой новую главную трубу. В машинном отделении застучали молотки, вспыхнули сварочные аппараты.

И вот наконец снова заворочались тяжелые шатуны, пришел в движение гребной винт, завыла сирена - корабль ожил!

Каждые два-три дня Руди записывает в свой дневник:

"В открытом море, 10 марта 1938 г.

Справа по борту остался остров Принсипе. Как раз всходило солнце, когда он был у нас на траверзе. На острове большая гора. Она была вся красная от лучей восходящего солнца. Растут там какао и кофе. Слева по борту виднелись островки. Португальцы называют их "Братьями". Вааль снова работает в буфетной, хоть и не совсем здоров, и я рад, так как работать в буфетной мне больше не хочется.

Открытое море, 14 марта 1938 г,

Я опять каждый день передвигаю флажки на карте, которая висит в салоне. Сейчас полдень. Мы прошли мыс Пальмас. Справа уже видна Либерия, откуда родом были почти все наши негры-грузчики. Вчера мы снова с Георгом ходили к Иогансену. Мы теперь часто у него бываем. Иногда мы сидим и в кубрике. Пока мне капитан еще ничего не сказал. Вчера нам боцман рассказывал про торговлю неграми. Несколько дней назад мы прошли мимо Невольничьего берега, как он до сих пор еще называется. А рядом с ним Золотой берег. Потом берег Слоновой кости и Перцовый берег. Георг тоже сумел кое-что рассказать о торговле рабами. Один я ничего не знал. Обязательно надо будет в Гамбурге купить такой справочник, как у боцмана. Завтра вечером придем в Монровию. Вчера и сегодня весь день негры чистили свои "чемоданы". Я подарил Жозэ пару ботинок. Он очень обрадовался. И носки я ему тоже дал. Жалко, что его больше не будет на борту. Он хороший парень.

Вечером мы все собрались у люка номер три, что сразу у мостика. Капитан произнес речь. Австрия теперь тоже входит в Германию. Немецкие войска перешли границу. Мы потом долго сидели у боцмана Иогансена. Я иногда боюсь за него. Толстяка Иохена с нами не было. Но были Нейгауз и Кнут. Кнут мне нравится. Из коры кокосового дерева он сделал продолговатую коробочку и вырезал много маленьких фигурок. Нейгауз теперь всегда вместе с Клаусом ходит. А Ян Рикмерс у боцмана больше не бывает.

Вчера первый штурман опять поругался с капитаном.

Встречаясь в салоне, они не разговаривают.

Открытое море, 17 марта 1938 г.

На борту стало тихо. Я скучаю по неграм. Жозе в следующий рейс снова хочет наняться на "Сенегал", чтобы плавать со мной. Я его сфотографировал, но не знаю, как ему передать карточку. Ведь я в Гамбурге спишусь с "Сенегала". Почти все хотят списаться. Георг тоже. Но сказать об этом Жозэ я не смог. Уж очень он радовался, что мы с ним снова встретимся. Прежде чем негры сошли с корабля, им пришлось долго сидеть со своими "чемоданами" на палубе. На Жозэ были мои ботинки. Но до такого блеска я их еще никогда не доводил. Потом капитан приказал, чтобы они открыли все чемоданы. Он велел у них отнять все пустые консервные банки и пустые бутылки.

На следующий день мы пришли во Фритаун. Там брали уголь. Негры таскали корзины с углем на головах.

Я видел грузчиц-женщин. Они такие худые - кожа да кости. Потом на борт поднялись несколько торговцев. Я купил для Крошки вышитые домашние туфли. Вокруг корабля все время плавали негры на долбленках. И, если кто-нибудь бросал в воду монетку, негры ныряли и доставали ее зубами. Один все время кричал: "Алло, земляк!" Но других немецких слов он не знал. Когда мы снова выходили в море, я видел много акул. Негритянские долбленки к тому времени окружили английский пассажирский теплоход.

Там они заработают больше, чем у нас.

В открытом море, 24 марта 1938 г.

Я давно уже ничего не записывал - не было ни минутки свободного времени. Все надо сейчас драить, чистить.

Когда "Сенегал" придет в Гамбург, все должно сверкать.

На палубе матросы красят все, что только можно выкрасить. Красят и борта снаружи, сидя на подвешенных досках. Страшно, наверное, сидеть так над морем.

Погода замечательная - тепло.

Мы идем со средней скоростью девять миль в час, и первого апреля должны быть в Гамбурге.

Первый штурман тоже будет списываться в Гамбурге.

Он шепнул мне, что капитан не такой человек, чтобы хоть чтонибудь простить, и на месте боцмана он держал бы ухо востро. Я очень боюсь за нашего Гейна.

Ла-Манш, 29 марта 1938 г.

Бискайский залив остался позади. Но шторма там никакого не было и даже ничуть не качало. С тех пор как мы вошли в Ла-Манш, вода стала серой и воздух сделался холоднее. Я уже надел свитер.

Мы опять были у боцмана, все обсуждали, что будем делать в Гамбурге. Хорошо бы всем вместе попасть на другой корабль, но вряд ли это удастся. Иогансен сказал, что это ведь не самое важное. Главное - не терять друг друга из виду. Капитан до сих пор ни словом не обмолвился о нашем бунте. Он опять стал таким же, каким был в начале рейса. Но мы-то его хорошо знаем. Он даже разговаривает с боцманом и похвалил его за порядок на корабле. Боцман ему ни чуточки не доверяет. Я рассказал ему о том, что мне шепнул первый штурман.

Северное море, 1 апреля 1938 г.

Идет снег. Болтанка. Чернильница вот-вот соскользнет на пол. В Гамбурге куплю авторучку. Занавески перед койками тихо покачиваются. Изредка хлопает дверца шкафчика. В умывальнике почти не осталось воды - вся выплеснулась. Время от времени над головой скрежещет штуртрос, а то вдруг налетит здоровая волна и так хлопнет по борту, что весь корабль вздрогнет. Кругом все уже снова, как зимой. Ни Дувра, ни Кале мы не видели. Туман. В Гамбург придем не раньше, чем завтра.

Стармех вчера чуть не упал за борт. Он опять здорово нагрузился. Вечером вышел из своей каюты и залез на сходни, будто сходить с корабля собрался. Я подбежал и вытащил его на палубу багром. При этом он упал и выбил себе два передних зуба. Теперь он совсем стал на старика похож. И костюм я ему, видите ли, багром порвал. Мне ему теперь нельзя и на глаза показываться: грозится утопить.

Но с ним-то я уж как-нибудь справлюсь. Вааль мне сказал, что у стармеха какой-то приятель в пароходстве служит, поэтому его нельзя прогнать с корабля.

IV

На родине. - Четыре незнакомца. - Испытание. - Старый знако

мый. - Снова в путь.

1

Серое холодное небо. Луга поблекли от снега и морозов. Деревья стоят голые, но на ветках уже виднеются почки. Когда выглядывает солнышко, облака вдруг становятся похожими на огромные белые паруса, и людей охватывает тоска по теплу, свету, цветам. Корабль идет по реке на юг.

Мимо скользят берега, и вдали уже виден луг, покрытый желтыми цветами.

Рослый сильный парень стоит на палубе. Лицо у него загорело, сильным плечам тесна куртка. Он смотрит на берег и почти с трепетом шепчет: "Выгон". Он вспоминает вдруг крашеные яйца, запах старой травы, такой, какой она бывает в марте или в холодном апреле. Он ощущает на кончиках пальцев бархатистые сережки, видит колокольчики подснежников, и крохотные звездочки маргариток, и большие одуванчики, слышит посвист скворца: Высоко в небе над рекой парит огромный аист. Увидев первый цветущий луг, Руди уже забыл все чудеса тропиков. Он забыл всю роскошь тропических цветов, стоило только выглянуть солнцу и осветить еще голые деревья родины.

Дети со школьными сумками гуськом шагают к деревне.

Они еще в пальто и теплых шапках. Огромная серая туча закрыла небо и вытряхнула на землю белые снежинки.

Смеясь, прыгают ребята среди пляшущих беленьких звездочек, а далеко на севере над морем сияет солнце.

"Может, я сегодня уже увижу Крошку? - думает Руди. - А послезавтра я поеду домой, к своим!"

Послезавтра! Как тут понять, что мир вдруг стал меньше, и время отсчитывают не суточными пробегами, не неделями и месяцами, а днями, часами и минутами?

Вдали под огромной шапкой копоти и дыма показывается город.

2

В половине двенадцатого "Сенегал" пришвартовывается. У причала собралась целая толпа. Люди машут руками, кричат, много женщин. Портальный кран подвозит к кораблю широкие сходни и опускает их. По ним бегут вверх женщины, затем поднимаются грузчики в толстых куртках, через плечо - сумки с бутылью кофе и куском хлеба. Они подходят к люкам, выбивают клинья, садятся за лебедки, здороваются с матросами, кочегарами. Многие давно знакомы. Грузчик и моряк - одна семья. Вот они ругаются, как могут ругаться только портовые грузчики: перебрасывают сигаретки языком из одного угла рта в другой, сплевывают и принимаются за работу. Огромные краны скрипят и визжат. Стальные стрелы, словно длинные пальцы, раскачиваются над кораблем.

По палубе снуют чужие люди, и их так много, что Руди даже представить себе не может, зачем они сюда пришли.

Кок Ати вытирает руки о новый фартук - за весь рейс на нем такого белого не было - и подает руку подбежавшей к нему женщине. Та вдруг начинает плакать и бросается к нему на шею. Он кладет свою большую руку ей на голову.

Тихо разговаривая, они шагают к камбузу. Руди подходит к фальшборту, облокачивается рядом с Георгом. Внизу, на причале, неподалеку от сходней, стоят четверо: двое в плащах с широкими поясами, на одном - бриджи и кожаная куртка. Четвертый - в светлом пыльнике. Всем им можно дать лет по 30-35. У того, что в бриджах, подбородок иссечен рубцами. Человек в пыльнике что-то тихо говорит остальным. Оба в плащах кивают, затем, отдав честь небрежным прикосновением к полям шляпы, становятся у, сходней, двое других поднимаются на палубу. Руди внимательно рассматривает всех четверых и никак не может вспомнить, где он их уже видел. Георг отошел, а Руди даже не заметил этого. Но вот и он покидает свой пост, берет в буфетной щетку, совок и поднимается к каюте капитана.

Возле дверей первого штурмана толпится народ, люди с портфелями. Каюта открыта, и видно, что там тоже полно народу.

Капитан сидит у себя за письменным столом. Перед ним кипа бумаг. Руди проходит мимо, к койке, в конце каюты за занавеской. Руди наловчился работать, дело у него спорится, к тому же он сегодня в последний раз убирает в каюте. Его морская книжка уже у первого штурмана. Он ведь списывается с "Сенегала". Из матросов на "Сенегале" остаются только Холлер, д'Юрвиль, Ян Рикмерс и толстяк Иохен, который вот уже многие годы все собирается уйти с корабля, да так и не соберется.

Из кочегаров списываются: Гелые, Губерт, Кнут и Дедель. Иогансен и Тетье, конечно, тоже уходят. Георгу приказано в течение трех дней явиться в пароходство, но Георг и не подумает являться. Фите берет его с собой, он ему поможет. Все, кто покидает корабль насовсем, решают встретиться на берегу. Жалко, что первый штурман не вместе с ними. Жалко, что он всегда один. По правде говоря, он должен был бы быть с боцманом. Как-то Иогансен заговорил с ним, но штурман ответил: "Политика - это не для меня!"

3

Руди считает часы до полудня. Ничто его уже больше не удерживает на этом корабле, и он рвется на берег. Капитан сказал, что Руди; удивится, какой он ему напишет отзыв. Но Руди не удивится: он знает капитана.

В четыре часа - дня закончится последняя вахта Руди.

Свой матросский мешок он уже упаковал. После обеда будут выдавать жалованье. Тогда-то матросы и отдадут Клаусу деньги. Руди получит целых сто марок. И от аванса у него еще немножко осталось. Ему даже не верится.

Никогда у него не было столько денег.

Вдруг в каюте делается светло. Капитан поднимается.

В дверях стоят двое мужчин. На одном - светлый пыльник, другой - в бриджах. У него рубцы на подбородке.

Руди настораживается. Оба чужака показывают капитану раскрытые ладони. Руди успевает заметить что-то похожее на монеты, но очень крупные и с цепочками.

- Гартбах! - представляется капитан и отдает легкий поклон.

- Мы пришли за одним из ваших подчиненных, - произносит человек в сером пыльнике, - надеюсь, он не уведомлен о нашем визите.

- Я же просил вас взять его еще в Куксгафене... чтобы избежать лишнего шума... Вы понимаете меня. - Капитан отходит от дверей. - Прошу вас, входите.

Руди быстро делает шаг за занавеску - он весь дрожит. Вдруг он слышит, как к койке приближаются шаги.

Но он не поворачивается. Застыв, он смотрит на пододеяльник, затем быстро отстегивает пуговицу, только чтобы чтото делать... Он давно уже постелил постель.

- Быстро сбегай вниз, Генрих! - Капитан покашливает и говорит как-то торопливо. - Принеси кофе и несколько бутербродов. Живо!

Руди выбегает вон. Человек в бриджах перелистывает бумаги на письменном столе. Прикрыв за собой дверь, Руди на минуту останавливается, чтобы перевести дух.

- ...кое-что узнали об этом Иогансене... - слышит он и в ужасе зажимает рот ладонью.

"Иллюминатор открыт!" - проносится у него в голове.

- ...благодарим за ваш сигнал... Домашний обыск дал нам коечто. Неисправимый марксист.

- Я уже давно следил за ним. Вот мое письменное сообщение... Нет, он ничего не подозревает.

В каюте передвигают стул. Руди на цыпочках отскакивает от дверей; оглянувшись, он видит, как ручка опускается. Он делает несколько быстрых шагов и прячется под трап мостика.

- Нет, нет! - говорит человек, вышедший из кабины капитана.

В следующую секунду Руди уже съехал на поручнях вниз и оглядывается, ища кого-то. На причале, возле сходней, все еще стоят оба типа в плащах. Они курят, пересмеиваются, и вдруг Руди вспоминает, где он их когда-то видел, но он тут же соображает, что этих двоих он никогда не мог видеть. То были другие, но совершенно такие же.

Это было еще дома, в Мейсене, когда арестовали доктора Шенбаума, отца Курта. Тогда подъехал автомобиль, из него вышли крейслейтер и четыре человека. Они вошли в дом и вывели из него адвоката Шенбаума. И эти-то четыре человека... нет, на них не было плащей. Но лица у них были почти такие же. В таких лицах есть что-то, что делает их похожими друг на друга, какая-то холодная ухмылка лежит на них, словно печать. Они так же сдержанно улыбались, так же небрежно прикасались к краю шляпы. Да, да, это были те же лица, что в Мейсене. И Руди бросается вперед. Он видит на баке боцмана Иогансена - тот вместе с несколькими матросами перетаскивает огромную бухту каната. Мимо Руди проходит Фите. Руди шепотом рассказывает ему обо всем. Фите говорит:

- Я сам ему обо всем скажу. Тебе нельзя! - и уходит, сделав Руди знак рукой, чтобы он отправлялся к себе.

Руди нехотя повинуется. Несколько раз обернувшись, он видит шепчущихся Иогансена и Фите. Затем боцман что-то приказывает одному из грузчиков и исчезает в кубрике.

Руди идет в буфетную, наливает воду в бак, включает электрический кипятильник, режет хлеб и в конце концов обрезает себе палец.

Ругаясь, он засовывает его в рот, но потом все же перевязывает. Однако долго в буфетной он не выдерживает.

Нет, он должен быть на палубе! Он должен видеть, что делает Иогансен.

По сходням на борт поднимается Клаус Прютинг и говорит Руди:

- И позвонить нельзя! Никого с корабля не выпускают.

Из кают-компании выбегает Георг. Руди подзывает его к себе и шепчет ему что-то.

- Вот гад! - тихо ругается Георг, глядя на мостик.

С бака пять портовых грузчиков тащат старый истрепанный канат. Видно, как они сгибаются под его тяжестью.

"Почему это они его стрелой не спускают?" - думает Руди и тут же догадывается, в чем дело. Двух портовых грузчиков он хорошо знает: один из них Фите, а другой боцман Иогансен. Фите шагает за боцманом и громко ругает его. Но тот в долгу не остается. Фите наступает ему на пятки. Боцман огрызается. И так, переругиваясь, споря, бранясь, они пересекают палубу, спускаются по сходням, проходят мимо двух типов в плащах и скоро исчезают в ближайшем пакгаузе.

У Руди горит лицо. Он кусает себе губы, только чтобы не раскричаться от радости. Ведь эти двое там, внизу, у сходней, не задержали грузчиков! Они даже в сторону отошли. И один посоветовал им не кричать так громко и не ругаться. Ну, "грузчики" и перестали ругаться, отойдя метров на сто.

Боцман Иогансен, ни слова не говоря, покинул корабль, но Руди и Георг, Клаус Прютинг и Нейгауз, поднявшийся на палубу, видели его глаза. И все они молча стоят и не знают, что сказать друг другу. Вдруг Руди слышит чьи-то быстрые шаги за спиной. Он оборачивается и вот уже бежит со всех ног за д'Юрвилем по трапу, хватает его за ногу - д'Юрвиль падает. Георг и Нейгауз подскакивают на помощь.

С бака пять портовых грузчиков тащат старый, истрепанный канат,

- Заткни глотку! - шепчет матрос и ударяет д'Юрвиля в бок. - От нас ты не улизнешь! Запомни!..

Д'Юрвиль дрожит. От испуга и злости он бледен, как покойник.

- Да я и не хотел... да что вы...

- Мы знаем, что ты хотел! - говорит Руди.

Все трое крепко держат д'Юрвиля. На помощь подходит Губерт. Ни слова не говоря, он хватает д'Юрвиля за руку.

- Полежать ему немного надо: ударился, когда падал.

- Да, да, покой прежде всего, - серьезно говорит Георг. Д'Юрвиля осторожно относят на бак.

Руди мчится в буфетную: он вспомнил, что не выключил электрический кипятильник.

4

На следующий день матросы "Сенегала" вместе с обоими юнгами сидят в пивнушке на улице Баумваль, неподалеку от порта. Мешки и чемоданы они оставили в темном коридоре. Завтра все разойдутся кто куда, но сегодня у них есть еще дела. Они ждут уже больше часа. Фите обещал прийти около двух.

Они сидят за длинным столом: Тетье, Клаус Прютинг, Губерт, Гельге, Кнут, Нейгауз, Георг и Руди. Перед ними кружки пива и маленькие рюмки с водкой. Они пьют, курят, тихо переговариваются. Время от времени они поглядывают на часы и явно беспокоятся. Потом снова подзывают хозяина или его дочь. Они заказывают новые кружки пива и курят одну сигарету за другой, прикуривая новую о старую. Что-то ведь надо делать, когда приходится ждать. Каждые две-три минуты над головами раздается грохот пролетающего по эстакаде поезда надземки. То и дело доносятся далекие гудки пароходов; квакающие клаксоны портовых катеров похожи на голоса капризных детей.

- Ну и ну! - вздыхает наконец Губерт.

Кнут сердито смотрит на него со стороны, как бы говоря: "Будет тебе болтать-то!"

- Может, случилось что? - спрашивает Клаус Прютинг.

- Т-т-типун тебе на язык! - заикается Тетье.

Руди вспоминает вчерашний день.

Когда он принес в каюту кофе и бутерброды, капитан сказал ему: "Позови боцмана!" Ох, как застучало сердце у Руди от этих слов! Он долго искал боцмана, очень долго! "Надо ему дать время подальше уйти!" - думал Руди при этом. Когда он снова явился к капитану, тот вскочил и заорал: "Что?... Нет его?.." Но все же заставил себя успокоиться и добавил: "Я же только что видел его на баке". Руди опять побежал искать боцмана. Он искал очень долго и очень старательно. Капитан посерел от злости, увидев юнгу.

- Приведи его сюда! Слышишь! Приведи сейчас же!

Перед Руди стоял жалкий человечишка, у которого изпод носа ускользнула добыча.

Оба чужих дядьки, ничего не сказав, быстро сбежали по сходням.

- Как же так, господа! - кричал им вслед капитан.

Два часа никого не спускали на берег. Внезапно в кубрике появился Фите и подмигнул остальным. Четверо чужаков вместе с капитаном обыскали весь корабль, допрашивали всех, не нашли только д'Юрвиля. Нейгауз сказал, что он видел его некоторое время тому назад на причале.

Остальные заявили, что знать ничего не знают, и большинство действительно ничего не знало. Допрашивали они и Фите. Фите сказал, что Иогансен с утра, мол, мучился животом. После этого чужаки покинули корабль. Капитан приказал выстроиться команде у мостика, сам поднялся наверх и оттуда произнес речь. При этом он так кричал, что его, должно быть, слышали в центре города. Затем он разругался у себя в каюте с первым штурманом и только тогда сошел на берег.

Под вечер команде наконец выплатили жалованье и отпустили на берег. Все решили встретиться на следующий день у Яна. Ян был когда-то поваром на корабле, но во время шторма повредил ногу, и в плавание его больше уже не брали. Кто-то дал ему денег взаймы, и он открыл в порту пивнушку, где бывают только моряки. Вот и сейчас они сидят здесь и ждут.

Руди перечитывает два письма, полученные им из дому.

Мать пишет, что радуется встрече со своим морячком, и она очень просит его погостить несколько недель дома. Руди получил письмо и от Куделька с почтовой печатью "Карачи". Куделек плавает теперь на пароходе "Драхенфельз".

Он пишет, что ему больше всего хочется снова плавать с Руди на одном корабле. Руди тоже хочется повидать своего дружка. Наверняка Куделек подружился бы с Георгом.

Думая об этом, Руди смотрит на Георга. Георг сидит рядом с ним и поглядывает в окно. Руди чувствует, каким одиноким должен казаться себе Георг. Хочется сказать другу что-нибудь ласковое. Руди толкает его и говорит:

- Потом вместе выйдем, ладно?

- Да ты же к своей Крошке пойдешь?

- Конечно, пойду! Но до этого мы можем еще вместе побыть.

Георг кивает, улыбается, снова смотрит в окно и вдруг кричит:

- Вот он идет!

Все с облегчением вздыхают. Ни слова не говоря, Фите садится за стол, расстегивает куртку, достает трубку. Все смотрят на него с нетерпением. Фите ищет табакерку. Тетье протягивает ему свою. Старшина с улыбкой благодарит. Все воспринимают это как добрый знак. Черный Губерт покашливает. Светловолосый Гельге не выдерживает, хлопает кулаком по столу и кричит:

- Ч-черт бы тебя побрал! Ты человека можешь с ума свести!

- Полегче! Полегче! - успокаивает Фите, раскуривая трубку.

Наконец она загорается. Матросы с облегчением вздыхают. Тихо. Даже слышно, как тикают часы на стене.

- Полкружки пива, Ян! - кричит Фите хозяину, и, только когда ему приносят пиво, он, отхлебнув несколько глотков, шепотом говорит: - Так вот, послушайте! Его мешок я перетащил на "Фортуну". Это французский корабль. Там у меня помощник штурмана знакомый. Парень верный. Нынче ночью они отшвартовываются. Первая остановка в Антверпене. Потом Гавр и Барселона.

- Барселона? - спрашивает Георг.

Но Фите продолжает:

- А сейчас он на "Сантосе" у Гинника в кубрике. Они только за два часа до нас вернулись из дальнего. Капитан у них сошел на берег, остался один первый штурман. Он никогда в кубрик не заглядывает. У них три матроса списались. В общем я спокоен за Гейна. Гинник - мой старый дружок.

- А как же мы его на француза-то переправим? - спрашивает Черный Губерт.

- В девять вечера мы все снова соберемся здесь. Одному ему нельзя ходить по городу. Всюду шпики шныряют и у всех требуют матросскую книжку.

- Ну, а как же Иогансен? - спрашивает Клаус Прютинг.

- Я ему достал другую.

Руди с удивлением смотрит на седого старшину. Ведь Фите говорит так, как будто это самое обычное дело - достать матросскую книжку.

- Но у него же нет ни копейки! У капитана его жалованье осталось, - замечает Нейгауз.

- Он мне сказал, ему, мол, ничего не надо. Только чтоб мы Грету, жену его, не забыли.

Матросы переглядываются. Фите говорит:

- Ну, об этом мы завтра потолкуем. Я своей старухе скажу. Для Греты у нас дома всегда место найдется. Вот ей и будет легче, а то ведь небось убивается. - Фите скребет голову и вздыхает: - А моя-то старуха! Ведь я же еще дома не был.

- Я тоже, - мрачно говорит плотник.

Сдвинув головы, матросы шепотом договариваются о подробностях сегодняшнего вечера. Фите требует, чтобы Тетье и Клаус Прютинг немедленно отправлялись домой.

Гельге уговаривает Клауса:

- Вот черт! Ты что, не понимаешь? Тебе сегодня с нами никак нельзя. Тебе же надо в училище поступать!

Матросы чокаются. Фите говорит:

- Не выбить им у нас штурвала из рук! Ну, а если нам ктонибудь попробует палки в колеса вставлять, то мы тоже не лыком шиты.

5

Прошло два часа. Руди остался один. Вместе с Георгом он ходил на вокзал, узнавал расписание поездов: завтра он собирается ехать домой. Родителям он не написал - хочет явиться к ним неожиданно. Сейчас он стоит перед дверью.

Нужно позвонить, но он почему-то не решается, словно его ктото удерживает. Руди отходит от дверей, идет на противоположную сторону улицы, долго стоит там и смотрит на окна. Вон там живет Крошка! Между окнами прилепился небольшой балкон. Наверху окна еще залиты закатными лучами. Небо ясное. Но Руди почему-то знобит, хотя он в куртке и в толстом свитере. Он делает несколько шагов в одну сторону, поворачивает в другую... Подул холодный ветер, поднял с мостовой какие-то клочки бумаги и помчал их дальше. Где-то шесть раз пробили часы. "Интересно, пришла она уже домой или нет?" - думает Руди. Какие-то люди спешат мимо, выходят из домов, входят. Он оглядывает всех женщин и девушек и снова останавливается перед домом. Там вверху, на балконе, стоят пустые ящики из-под цветов. "А красиво будет, когда цветы зацветут!" думает он и вдруг надвигает козырек своей синей капитанки на лоб. "Ведь там наверху..." - Руди переводит дух... Там только что показалась светлая головка девушки... Вдруг эта девушка подымает руку и машет... "Какая она большая стала!" думает Руди. Он счастлив, он зовет ее, но тут девушка прикладывает палец к губам, и балкон пустеет. Руди не может оторвать глаз от балкона. Он не может себе представить, что девушка вдруг исчезла. А ведь когда она появилась, он просто испугался, хотя все время ждал ее.

Вот он снова переходит улицу, ждет и прислушивается.

Быстрые легкие шаги... У Руди сердце стучит. Он еще раз поправляет свою капитанку. Ведь волосы у него совсем короткие, не больше трех сантиметров. Но парикмахер намазал их помадой и минут десять приглаживал. Дверь открывается Крошка стоит перед ним! Руди смотрит на нее, она смотрит на него. Она опускает глаза и говорит:

- Здравствуй!

Это ее голос!.. Руди ни слова не может сказать. И руки у него онемели. Она протягивает ему свою. И тепло этой девичьей руки пробегает по всему его телу, добирается до сердца, поднимается выше, заливает лицо, пока оно не делается красным, как огненный шар.

- Какой ты большой стал! - говорит Крошка.

Она остановилась на нижней ступеньке крыльца, и, хотя он стоит ниже ее, глаза их на одном уровне. Руди слышит смех и наконец преодолевает свой страх. Только теперь он видит, что стоит у крыльца перед девушкой и не может отвести от нее глаз. Только теперь он замечает, что мимо проходят люди и оборачиваются на них...

- Ты сейчас не занята? - спрашивает он.

Крошка, перепрыгнув через несколько ступенек, поднимается вверх. Из дверей высовывается головка маленькой девочки. Она очень похожа на Крошку и с любопытством разглядывает незнакомого парня. Крошка строго грозит ей пальцем и что-то шепотом говорит, потихоньку заталкивая малышку снова в коридор.

- Скажешь маме, что я пошла к Гизелле. Я тебе за это потом шоколадку принесу. - И Крошка запирает дверь.

Одернув свое темно-синее платьице и оставив легкое пальто, она улыбаясь подходит к Руди. А он не может налюбоваться на Крошку и не знает, что сказать.

- Это платье я сама себе сшила! - говорит Крошка. Мастерица только здесь наверху мне немножко помогла.

Наверху Руди это платье особенно нравится. Какая Крошка стройная! Как она прямо держит голову! Теперь она уже не семенит ногами. Почти вызывающе она смотрит на прохожих, и Руди рад, замечая, что они оборачиваются.

- Куда же мы пойдем? - спрашивает она.

Об этом Руди еще не думал.

- Куда хочешь! - отвечает он. - Я ведь Гамбург почти не знаю. В кино?

Крошка качает головой так, что ее светлые волосы разлетаются в разные стороны.

- Хочешь, пойдем в центр? - снова спрашивает Руди. Крошка строит кислую гримаску.

- Ну, тогда пойдем просто гулять!

Крошка радостно кивает и, вся зардевшись, улыбается.

- Что же ты мне ничего не рассказываешь? - спрашивает она.

Они не видят, по каким улицам проходят; они идут рядом, и это самое важное. Они смотрят то себе под ноги, то на небо, туда, где тусклое сблнце повисло над портом; останавливаются у пристани, разглядывают паромы и людей, поднимающихся по сходням. Они смотрят друг другу в глаза и тихо улыбаются. Они взбираются на эстакаду надземки, чтобы полюбоваться видом сверху, покупают два билета, выходят на перрон и пропускают один за другим все поезда. Им ведь никуда не хочется ехать!

Крошке все нужно знать: как работает лебедка и какую форму носят штурманы, сколько котлов на "Сенегале", какой у него ход и тысячу других вещей.

Снова перед ними останавливается поезд, одни спешат к выходу, другие - торопятся сесть. Человек в красной фуражке кричит Руди и Крошке, которые стоят рядом возле одной из вагонных дверей:

- Да чмокни ты ее поскорей и поезжай! Не можем мы поезд из-за тебя задерживать!

Перепугавшись, они оборачиваются, удивленно смотрят на дежурного, потом друг на друга и, расхохотавшись, убегают. Бросив билеты в урну у выхода, они спускаются по лестнице вниз, все еще держась за руки.

- Он нас за парочку принял! - говорит Руди.

Оба опять хохочут до упаду.

Время летит незаметно. Где-то бьют часы. Давно уже село солнце: через час Руди надо быть в назначенном месте.

Грузный памятник Бисмарку высится перед ними. Кругом голые деревья и кусты с маленькими почками. На дубке шуршат старые бурые листья. Вдали виднеется зарево увеселительного сада "Репербан". Мимо проходят парочки.

Несмотря на холод, все скамейки заняты. Руди и Крошка шагают по узкой песчаной дорожке.

- Летом здесь должно быть хорошо! - говорит Руди.

- Знаешь, сколько здесь цветов! - Голос девушки становится ниже и тише.

Как будто здесь, среди кустов, можно только шептаться.

Снова где-то бьют часы, и Руди испуганно вздрагивает: "Еще полчаса, и мне нужно будет уходить!" Он почти забыл о своих товарищах.

- А я тебе привез кое-что! - говорит он, наконец решившись, и вручает Крошке свой сверток.

Она разворачивает бумагу.

- Домашние туфли! - говорит она, и Руди слышит удивление и легкое разочарование в ее голосе.

- Они красивые, только сейчас в темноте не видно. И с вышивкой. Я их в Фритауне купил, это на западном побережье Африки. Я думал...

Крошка внимательно рассматривает подарок со всех сторон.

- Они ведь из красной кожи и ручной работы. Я-то думал, ты обрадуешься!..

Крошка еще ничего не говорит. Она оглядывается и, повернувшись, оказывается очень близко от него.

- А я и обрадовалась!..

- Ну да?

- Правда... Обрадовалась... потому что ты... думал обо мне...

У Руди захватывает дух, он только и может, что повторять ее имя... И Крошка притихла. Внезапно раздаются шаги, скрипит песок, и они испуганно отскакивают друг от друга.

Отойдя на несколько шагов, Руди говорит:

- А вот в коробке - это мне боцман подарил. Ты дома разглядишь все как следует. Это лодочка из слоновой кости...

Руди рассказывает Крошке всю историю маленькой долбленочки. Крошка слушает, слушает и вдруг целует Руди.

Руди счастлив. И, когда Крошка приближает к нему свое лицо, он закрывает глаза. Вдруг он чувствует, что Крошка дрожит. И вот уже куртка снята и наброшена ей на плечи.

Крошка не соглашается, но Руди заставляет ее накинуть на себя куртку.

- Помнишь, как ты меня тогда в одеяло закутала?

- Я же в пальто!

Сделав несколько шагов, они снова останавливаются.

- Почти год прошел с тех пор.

Они тихо бредут дальше.

- Мне больше не холодно, - говорит Крошка.

- И мне.

- А я для тебя тоже кое-что припасла!

Снова Крошка останавливается.

- Ты ведь даже не знала, что я сегодня приду.

- Нет, знала! Вчера же в газете было напечатано, что "Сенегал" вернулся из дальнего плавания. - Крошка вынимает из кармана фотографию. - Вот смотри, это я совсем недавно снималась, неделю назад.

Руди пытается рассмотреть фотографию в темноте.

- Я и надписала ее.

Но Руди ничего не может разглядеть.

- Что-нибудь хорошее?

- Гм!

- Ну, скажи!

Крошка качает головой.

Снова бьют часы. Один, два удара! Руди эти удары причиняют боль. Он может остаться только еще несколько минут. Время бежит. Он думает: "Разве я им нужен теперь? Иогансена они могут и без меня доставить на "Фортуну".

Долго они молчат. Вот уже кончились кусты. Руди видит, как поблескивают волосы Крошки, ее губы. Где-то далеко-далеко горит фонарь, и крохотный зайчик играет в волосах. "Но я же сказал, что приду", - мысль эта стучит в висках Руди. Словно чего-то испугавшись, он внезапно берет руку девушки:

- Крошка, знаешь...

Нет, он не хочет отпустить ее руку. Ему не верится, что он завтра должен ехать домой и, значит, не увидит Крошку.

- Я там останусь только два дня, - говорит Руди, - а потом мы с тобой будем видеться каждый день. Ты знаешь, у меня много денег. И пока что я ни на какой корабль не записался.

Руди произносит эти слова торопливо, даже как следует не понимая, что он говорит. Да он сейчас вообще ничего не понимает, он не способен ни о чем думать, потому что рядом с ним Крошка и потому что он любит ее, как никогда никого в жизни не любил.

- Если будет хорошая погода, мы может поехать кататься на велосипеде, - говорит Крошка. - Я тебе достану велосипед. Мы могли бы целый день Пробыть за городом.

"А вдруг часы сейчас снова пробьют?"

- Да, - отвечает Руди, - выедем рано-рано!

- Скоро ведь будет совсем тепло, - говорит Крошка.

- Я захвачу свой фотоаппарат.

"Это, должно быть, звезды светятся в ее глазах. Это могут быть только звезды!" Снова вдали бьют часы. Руди ни о чем не хочет думать - только о Крошке. Ведь завтра он не увидит ее. И послезавтра. Теперь, быть может, только в воскресенье.

- А потом мы себе купим лодку, - говорит Руди. Он должен говорить, чтобы заглушить свои мысли.

- Да...

В порту начинает выть пароходная сирена. Руди вздрагивает.

- Что с тобой?

- Так, ничего... Я уже теперь начну понемногу откладывать на лодку, - говорит Руди.

- Если в воскресенье будет тепло, я свое новое платье надену.

"А ждут ли они меня там? Да я вовсе не обязан туда идти. И кто об этом спросит? Подождут немного и уйдут. Я им и не нужен совсем", - думает Руди и говорит:

- Вот будет хорошо! Я ведь еще никогда ни с одной девушкой за город не ездил. Только один раз со своей сестрой.

- Правда не ездил? - Зубы Крошки сверкают, как тогда ночью на Везере.

- Правда, только с тобой, тогда.

Снова бьют часы. Девять раз они больно ударяют Руди. Он крепко обнимает Крошку.

- Что ты? - спрашивает она испуганно.

Руди закусывает губы. Он даже не может ее больше поцеловать. Он думает о своих товарищах.

- Знаешь, Крошка, я должен идти. Я и так уже опоздал на четверть часа. А в воскресенье рано-рано... я в восемь приду, ладно? Ты помни про велосипед!

Крошка притихла. Притихла словно от страха.

- Знаешь, я не могу... Ни минутки больше не могу... Может быть, я уже опоздал...

Она все еще ничего не говорит, она никак не может понять... Руди протягивает ей руку и бросается прочь.

- А курточка твоя!..

Руди возвращается. Он уже запыхался.

- Обязательно приходи! - просит Крошка и крепко-крепко целует его.

Большой стройный парень огромными шагами сбегает с горы вниз к порту. Вот он еще раз оборачивается, но девушки уже не видно. Кругом темная ночь.

6

О, как вольно дышится Руди! Как здорово он умеет бегать. Ему хочется кричать от радости. И люди, мимо которых он проносится, с удивлением смотрят ему вслед. Но Руди их не замечает. Одна мысль неотвязно преследует его: "В воскресенье я ее увижу! В воскресенье! В воскресенье!"

Под эстакадой он замедляет шаг. Здесь слишком много народу - никак не проберешься. Руди часто дышит, но не чувствует никакой усталости. Вдруг он останавливается и смотрит вокруг. Потом бросается назад. Вроде это голос Фите был! Он протискивается через толпу. Вон и Губерт и Гельге! А вот и Георг! Это они!

Еще мгновение, и Руди уже подскочил к Георгу, схватил его за руку и почему-то начинает громко хохотать.

- Ну? - спрашивает Георг. Но, взглянув на лицо Руди, не нуждается ни в каких пояснениях.

А Фите говорит:

- Что я сказал? Руди придет! Он и в самом деле пришел.

Руди рад, что его ждали. Все весело переговариваются, как будто они собрались погулять в парке.

На пристани к ним неожиданно подходит человек, согнувшийся под тяжестью морского мешка. Он машет рукой.

От больших фонарей здесь светло как днем. Оказывается, это матрос д'Юрвиль.

- А я тоже списался! - говорит он и поправляет мешок на спине.

"Чего этому-то здесь понадобилось?" - думает Руди.

- Что-то больно поздно ты решился! - говорит кто-то.

Матросы отворачиваются от д'Юрвиля. Наконец и он, не сказав ни слова, уходит, согнувшись под тяжестью.

На остановке они садятся на паром и пересекают порт.

По пути Руди вспоминает: "Здесь я с Кудельком по порту катался. Он все корабли знал".

Из машинного отделения пышет теплом. Горят бортовые огни - красные, зеленые, белые. Матросы притихли, стоя у поручней. На следующей остановке все сходят. Недалеко виднеется верфь Райерштиг. Огромные стальные балки чернеют на фоне звездного неба.

Спускаясь с парома, Руди обратил внимание на одного из пассажиров и хотел было остановиться, но Фите потянул Руди за руку. Теперь юнга все время думает: "Только бы мне увидеть его лицо..."

Гельге, и Губерт, и Фите ушли вперед. "Встретимся у шлюза", - сказал Губерт.

Огромные тени бегут за тремя матросами по неровной булыжной мостовой. Когда группа равняется с фонарем, тени проползают под ногами до тех пор, пока следующий фонарь не откидывает их далеко назад. Вторая группа шагает молча, медленно. Внезапно перед ней вырастают две фигуры.

- Документы?

У шлюза опять проверка.

- Должно быть, Иогансен для них важная птица, - говорит Георг немного погодя.

Они ждут. Издали доносятся шаги, на булыжнике показываются четыре новые тени. Между Губертом и Фите шагает Гейн Иогансен. Руди опять слышит, как сердце у него стучит в горле. Со шлюза сюда смотрят оба сторожа.

До них шагов двадцать. Фите и его группа проходят мимо.

Один отстает и останавливается. Это Губерт. Он говорит:

- Придется в другом месте пробираться. Там, между пакгаузами, по другой стороне. А вы тут пойте, притворяйтесь пьяными. Мы вас на той стороне подождем. Возле четвертого пакгауза. Ты знаешь где, Пит?

Нейгауз поднимает руку:

- Порядок!

- "Фортуна" стоит возле пятого пакгауза. А теперь давай - скандаль!

Нейгауз затягивает:

- В Испании, в Испании...

Руди, хотя и не знает слов, тоже подхватывает. Георг орет во всю глотку.

Пройдя по всему причалу до самого конца, они возвращаются по другой стороне. Кончив петь, они начинают громко переругиваться.

- Ты ж нализался! - все снова и снова повторяет Кнут.

Руди громко смеется и болтает всякий вздор. При этом ему совсем не хочется смеяться. В перерывах он прислушивается. Там где-то вдали шаги...

- За нами идут! - шепчет он.

На ходу они оборачиваются и неясно видят очертания какого-то человека.

- Нас четверо! - успокаивает Георг.

Руди притих. Он все время думает о дядьке, которого заметил на пароме. Вот они подходят к самому концу причала, а человек все еще не приблизился к ним.

- Да я не боюсь, Георг. А ты разве не слышишь? Давайте подождем!

- Наверное, свой корабль ищет, - успокаивает Георг.

Руди снова прислушивается, но теперь ничего не слышно.

- Небось нашел свое судно.

Руди облегченно вздыхает и вместе с Георгом догоняет остальных. "Только бы мне знать, кого это я видел на пароме!" - думает он.

Возле первого пакгауза на другой стороне причала у них снова проверяют документы.

- Куда это вы собрались? Ваша калоша стоит возле причала Петерзена.

- К черту! Выпить нам надо! - бормочет Нейгауз и страшно ругается. А это он умеет.

- Дружок тут один у нас есть. На "Гаарлеме" он. И где эта посудина стоит?..

На самом-то деле они только что прошли мимо "Гаарлема". Руди решает: "А Нейгауз хитрый! Он ловко их спросил!" Один из сторожей показывает дорогу. Матросы, пошатываясь, бредут в указанном направлении. Нейгауз хихикает.

Впереди, под большим портальным краном, на двух чугунных кнехтах сидят четыре человека. В темноте вспыхивают огоньки сигарет.

Снова Нейгауз затягивает песню и направляется прямо в сторону темных фигур.

Вдруг Руди снова слышит чужие шаги. Он останавливается. Шаги приближаются. Руди догоняет своих.

- Вон кто-то идет к нам! -шепчет он Нейгаузу. - Он уже давно за нами следит.

Но Нейгауз не останавливается.

- А ты подтягивай! Вот и не будешь дрейфить! Давай, давай! Все вместе! Вроде мы лишку хватили, - говорит он и делает предостерегающий знак рукой тем, кто сидит на кнехте.

Руди слышит смех Фите, но в то же время и шаги сзади. Они, как эхо, - не отстают от них.

"И почему никто не обращает внимания? Ведь должны же они их тоже слышать. Или правда они мне только от страха мерещатся?"

Нейгауз ругается. Он стоит, покачиваясь прямо перед Фите. Кнут говорит Иогансену:

- Напился, сволочь!

Иогансен ему в ответ:

- Сам-то тоже небось наклюкался!

Шаги слышатся теперь совсем уже близко. Матросы "Сенегала" умолкают. Мимо проходит маленький толстый человек. На минуту он задерживается, затем спешит дальше.

- Гляди, гляди! Это тот, что на пароме был. Я же его знаю. - Руди чуть не кричит.

- Да кто? - спрашивает Губерт.

- Да я не знаю, но он...

- Ну и припустил! - замечает Георг. - Небось боится нас!

- До трапа двести метров, - говорит Иогансен. - "Фортуна" под четвертым фонарем. - Он пожимает всем руки. - Потом у нас времени не будет.

Они стоят друг против друга и не знают, что сказать.

Слова прощания неведомы им. А те, что они знают, слишком глубоко скрыты в их груди.

- Грете я скоро напишу! Вы тогда догадаетесь, где я.

- Ну, будь здоров!

- И держитесь вместе, это вы знаете...

Медленно они шагают дальше.

- Вон еще небольшой кусок остался. На борт-то я один попаду. Главное, что вы меня сюда проводили...

Внезапно впереди вспыхивает свет карманного фонаря.

Подходят трое мужчин.

Нейгауз снова начинает петь. У Руди сейчас что-то ничего не получается, словно ему кто горло сжал. Он смотрит на троих быстро приближающихся чужаков. И вдруг ему делается страшно.

- И толстяк с ними! Толстяк! Который все за нами шел! вскрикивает он.

- Стой! - резко говорит один из чужаков. И белый лучик фонаря, словно копье, утыкается под ногами матросов в землю. - Предъявите ваши документы! - слышится тот же голос.

- Мы тут кое-кого ищем, - слышится другой голос, и при этих звуках Руди резко поворачивает голову.

- Да ведь это... - тихо вскрикивает он.

Яркий свет фонарика слепит глаза. Руди закрывает лицо.

- Ну, что я говорил! Хе-хе! Вон он, долговязый!.. снова слышится тот же голос. - Я-то его хорошо знаю. И молокосос с ним!..

- Медуза! - шепчет Руди. - Да как он сюда...

В кармане одного из чужаков что-то щелкает.

- Не вздумайте бежать! Весь порт оцеплен...

Карманный фонарик внезапно гаснет. В первый момент Руди ничего не может понять. Он слышит только хриплое дыхание. Темная фигура прыгает на него. Он отлетает в сторону, успевая все-таки схватить нападающего за руку и удержать ее.

Рука движется перед глазами Руди: пальцы сжимают что-то блестящее. Противник рычит. Вдруг он, качнувшись, оседает наземь. Но нет, Руди не отпустит его! Руди тоже падает на землю и медленно, как когда-то учил его Куделек, начинает выворачивать ненавистную руку. Ледяной холод захлестывает Руди. Он вдруг изо всей силы впивается зубами в жесткую ладонь врага. Пальцы разжимаются. Человек на земле вскрикивает, и на булыжник со звоном падает пистолет. Ногой Руди отталкивает оружие подальше.

А вот падает и второй сторож. Матросы срывают с охранников свистки.

Здесь темно. Следующий фонарь только в тридцати метрах.

- Куда Медуза девался? - хрипя спрашивает Руди.

- Беги, Гейн! - слышит он голос Губерта. - Здесь мы одни справимся.

Кто-то дергает Руди за руку:

- Бежим, бежим со мной, Руди! - Это Гейн Иогансен.

Он бежит по самому краю высокого причала.

- Где Медуза?

Под краном совсем темно. Кто-то там пригнулся за стойкой, прячется! Руди бежит изо всех сил. "Ведь боцман не видит Медузу, не видит его!" - думает он.

- Гейн! - кричит Руди и видит, как из-под крана выскакивает Медуза.

Но и Руди бросается вперед, он куда проворнее и, прежде чем Медуза догоняет Иогансена, Руди сталкивается с ним и изо всей силы бьет Медузу в лицо. Толстяк качается.

Но вдруг он поднимает руку, и Руди видит, как кулак опускается на него. У него уже нет времени отскочить. Словно острым молотком что-то ударяет его в лицо. Страшная боль пронзает его до самого сердца. Лицо горит. Но у Руди еще хватает силы оттолкнуть от себя толстяка... Медуза пытается схватить Руди, но хватает воздух и летит в воду,

В этот момент к Руди подбегает Иогансен, берет его за руку и тянет в тень пакгауза. Там они рядышком прячутся за большим ящиком.

Теплая, густая кровь стекает у Руди из разорванной щеки по шее, вниз, на куртку, на свитер. Руди до скрежета стискивает зубы. Иогансен дает ему платок.

Кто-то бежит по булыжнику.

- Ничего, ничего! - кричит Фите. - Приятель еще немножко полежит. Надо же ему отдохнуть.

Друзья исчезают. Между двумя ящиками Руди виден причал. Там, на мостовой, недвижимо лежат две фигуры.

Затаив дыхание юнга смотрит на них. Ему хотелось бы задать Иогансену вопрос, но он не способен вымолвить ни слова. "А вдруг Медуза тоже... Ведь я его спихнул в воду!" - думает он.

- У него кастет на руке был. Я видел, - шепчет Иогансен.

Руди не может забыть безжизненных фигур на мостовой. "А вдруг они найдут нас здесь?" - И он снова подползает к краю самого большого ящика.

Вдруг раздается резкий свисток. С одного из кораблей сбегают трое мужчин. На мостовой теперь сидит только один из сторожей, другой, прихрамывая, пробегает в десяти шагах от Руди. Это, оказывается, он свистел. На кораблях загораются огни.

Иогансен подползает к Руди.

- Вон, видишь? - шепчет он. - Это "Фортуна", до сходен всего метров пятьдесят.

Теперь встал и другой сторож. Его окружили какие-то люди. Очевидно, это те, что спустились с корабля. Они возбужденно размахивают руками, указывая в том направлении, в котором ушли товарищи Руди.

Руди то и дело стискивает зубы. Рана его горит. У него такое ощущение, будто разорвано все лицо. Платок уже весь в крови. Одним глазом он совсем ничего не видит, а перед другим все время возникают красные и черные круги.

Руди хочется их стереть. Кровь смешивается с горячими слезами. Но Руди молчит. Вот от камня пополз холод по ногам, по спине...

"Хоть бы боцман сказал что-нибудь!" - мучается Руди.

Всего ведь час назад в душе его бушевала радость.

А теперь в ней гнездится страх... В том же самом городе, под тем же самым чудесным звездным небом он сидит и едва не стонет от жуткой боли.

На мостовой останавливается мотоцикл. Руди снова старается отогнать темные пятна от глаз. Он неясно различает двух человек. Один из них низкий толстяк. Он отряхивается, и даже отсюда видно, что вся одежда у него прилипла к телу.

- Как это Медуза вдруг в Гамбург попал? - шепотом спрашивает Руди.

Боцман Иогансен пожимает плечами.

- Может быть, думает заработать хоть таким способом?

Мотоцикл трещит. Медуза залезает в коляску. Вот он уже укатил. Руди не знает этих людей. Он у них ничего не брал. Но если бы они его здесь нашли... У них ведь револьверы в карманах!..

"Они гонятся за Иогансеном. Но ведь Медуза сказал: "И молокосос с ним!"... А вдруг они меня найдут?.. Ведь Крошка ничего об этом не знает..." Мотоцикл трещит по ту сторону пакгаузов. Но он на останавливается. Не слышно криков, не слышно выстрелов. Иогансен шепчет:

- Наши им не дадутся. У Фите повсюду друзья. Настоящие, крепкие друзья, понимаешь?

"А ведь мы собирались в воскресенье... Все воскресенье... Может быть, Крошка уже спит... Ой, как горит щека! Какая густая кровь! И пальцы слиплись, вся куртка уже в крови. И штаны тоже! Да сколько же это из меня крови вытекло! Завтра в десять отходит поезд. Мама написала: "Как я рада своему морячку!" Дома меня ждут не дождутся".

Труба "Фортуны" со свистом выпускает пар.

- Когда же мы переберемся на борт?

- Погоди!

По сходням "Фортуны" кто-то спускается, потом начинает прохаживаться по причалу. Иогансен тихо считает: "...четырнадцать, пятнадцать..." Человек поворачивает обратно.

- А теперь - двенадцать! - говорит Иогансен. - Считай вместе со мной!

Человек на причале медленно идет в обратную сторону.

- А теперь - двадцать!

Руди зажимает рот ладонью. Проходит несколько секунд, и он забывает о своей ране.

- ...восемнадцать, девятнадцать, двадцать...

Человек на несколько секунд останавливается и, насвистывая, поднимается снова на борт "Фортуны".

- Гейн! - шепчет Руди, пытаясь нащупать руку боцмана.

Иогансен нагибается.

- Не бойся, Руди! Мы с тобой не одни!

- Но там ведь французы!

- Да это неважно!

Руди молчит. Ему вдруг вспомнился маленький цветущий луг, который он видел всего несколько дней назад, Странно, почему это он его опять вспомнил? Тогда он так радовался, что снова вернулся на родину, домой. А теперь?

Теперь ему нельзя показываться дома. Они поймают его.

Обязательно поймают.

- Мой мешок у Яна. У меня с собой только матросская книжка, больше ничего.

- Не беспокойся! Наберем тебе барахла, - утешает Иогансен. - На корабле тебе помогут. А сейчас приготовься! Нам надо перебегать.

- А как же Георг? Ведь я с ним даже не простился как следует. Что он тут один в Гамбурге делать будет?

- Он не один. Как и мы - не одни. Вон, видишь, там они уже ждут нас.

Снова по сходням спускается человек.

- Пора! - шепчет Иогансен.

Руди встает. Кровь в голове гудит. Фонари все стали вдруг красными. А человек на сходнях превратился в великана. "Да где же боцман?"

- Иогансен!

"Да, да, вот и боцман! И сходни! И корабль! Снова черные и красные круги. Но там сзади опять кто-то топает.

И Иогансен не слышит их. Он так быстро идет вперед. Но я слышу их хорошо. Это опять Медуза!"

- Иогансен! - кричит Руди. Но ему только кажется, что он кричит. Из уст его вырывается лишь тихий шепот.

"Куда же девался корабль? Ведь он только что был передо мной? Опять шаги! Сзади. Рядом шаги! Спереди шаги!"

Руди чувствует, что кто-то берет его за руку и говорит:

- Я тоже должен с вами ехать.

"Откуда тут Георг взялся? Какие ноги тяжелые! Ах. да! На корабль! Вместе с Иогансеном!" - мелькает в сознании Руди.

Он хочет протянуть руку, но до боцмана не дотягивает.

Вдруг он чувствует, что голова его наливается свинцом...

Он падает... падает... сжимается в клубок от страха, что ударится о мостовую, но так почему-то и не ударяется о нее... его уносит куда-то вверх. И все выше, выше!

"Почему это фонари вдруг погасли?.." - думает Рудн.

7

Снова стучат огромные поршни. Снова ворочается под кормой огромный винт. В иллюминатор падает луч света.

Руди ощупывает лицо. Ему хочется сорвать с себя одеяло.

Но оно почему-то привязано и чем-то пахнет...

Медленно Руди приходит в себя. Он смотрит на потолок. Где-то далеко елозит штуртрос. С шумом выплескивается вода из системы охлаждения. Перед глазами Руди на крючке покачивается темно-синяя куртка с двумя полосками на рукаве. "Как это я попал в каюту к младшему механику?" - Руди старается приподняться и снова чувствует боль в щеке.

Бинт закрывает ему глаз. Руди начинает вспоминать.

Никого нет в каюте. Он слезает с койки. Рядом с умывальником стоят домашние туфли. Они ему малы, но он кое-как напяливает их себе на ноги и при этом чуть не падает. В голове острая боль. Кровь снова стучит в ране. Руди оглядывается: "А где же мои вещи?" На стене рядом с письменным столиком висит фотокарточка. На ней женщина с двумя маленькими девочками.

Этой карточки он никогда не видел. Руди срывает с койки одеяло и закутывается в него. Вдруг он видит на письменном столе свой справочник. На обложке бурые пятна. Он берет его в руки, раскрывает. Из книги выпадает карточка.

Руди нагибается, чтобы поднять ее. В голове все стучит.

- Крошка! - произносит он удивленно и переворачивает карточку. "Я люблю тебя!" - написано на обороте.

Руди улыбается. Прячет карточку в справочник, снова вынимает ее и перестает улыбаться. "В воскресенье... А теперь я смогу только писать ей..."

Закутавшись поплотней в одеяло, он подходит к двери, открывает ее. Холодный ветер ударяет в лицо. Над открытым морем разлит красноватый свет наступающего дня.

Облокотившись на поручни, стоит Гейн Иогансен, а рядом с ним...

- Георг! - кричит Руди и бросается к нему, теряя по дороге туфли.

- "Фортуна" ведь в Барселону идет... А мне надо... Знаешь, мой отец...

Руди протирает глаза. Он дрожит от холода и возбуждения.

- Одевайся скорее! - говорит Иогансен смеясь. - А то нам придется тебя опять на руки брать. А ты, черт, тяжелый стал. Потом пойдем к капитану. Здесь, на "Фортуне", ты будешь палубным, Руди... Палубным! Понимаешь? А не буфетным мальчишкой.

- Это на французе-то?

- Чудак ты! Какое это имеет значение? А родителям твоим мы сообщим, не беспокойся. Лучше ведь здесь, чем... Мы, Руди, вернемся когда-нибудь! Обязательно вернемся!

Руди смотрит на боцмана, кивает. Теперь он понял, что должен был бежать, что его прогнали с родины.

К ним подходит человек в синей капитанке. На рукавах у него две потертые жестяные полоски. Иогансен заговаривает с незнакомцем. Руди не может понять ни слова.

- Сейчас он тебе выдаст обмундирование. Это ты на его койке спал, - объясняет Иогансен.

Штурман подзывает к себе Руди, и они вместе подходят к каюте. Лицо у штурмана доброе, круглое и чем-то напоминает Фите. Штурман показывает рукой в открытое море. Берега уже не видно.

- Там всходит солнце! - говорит Руди.

Незнакомец, улыбаясь, кивает головой.

ОБЪЯСНЕНИЕ ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ

Бак - часть верхней палубы судна от носа до передней мачты. На торговых судах баком (или полубаком) называется также надстройка-уступ в носовой части судна.

Банка - сиденье или скамейка в шлюпке.

Бейдевинд - курс судна, при котором ветер дует не сзади или сбоку, а несколько спереди.

Бизань-шкот - бизань - самая задняя мачта на судне с тремя и более мачтами. Бизань-шкот - снасть для управления парусами бизани.

Брашпиль - лебедка для подъема якорной цепи и якоря.

Бот-дек - палуба, где размещаются шлюпки.

Бухта (троса, снасти) - трос или снасть, свернутые кругами или восьмеркой.

Ванты - снасти, удерживающие с боков мачты или их продолжения вверх (стеньги).

Грот - главный парус на грот-мачте - второй от носа на двухи трехмачтовых судах. Грот-шкот - снасть для управления гротом.

Дрейф - снос судна ветром. Лечь в дрейф - расположить паруса так, чтобы судно не двигалось. Дрейфовать - перемещаться под действием ветра, не имея собственного хода, Кабельтов - 0,1 морской мили = 185,2 метра.

Камбуз - судовая кухня.

Кильватер - струя за кормой идущего судна.

Кнехт - чугунная литая тумба, служащая для закрепления швартовных или буксирных концов.

Кубрик - многоместное жилое помещение для команды.

Куттер - одномачтовая спортивная яхта.

Лаг - прибор для определения скорости хода и пройденного судном расстояния.

Леер - туго натянутый трос для ограждения борта или люка. В штормовую погоду служит поручнем.

Лот - приспособление для измерения глубины.

Мидель-дек - средняя палуба.

Мол - дамба, отделяющая часть гавани от моря.

Оверштаг - поворот оверштаг - такой поворот парусного судна, при котором оно пересекает линию ветра носом.

Планшир - деревянный брус с закругленной верхней частью поверх стального фальшборта. На шлюпке - брус с гнездами для уключин.

Реи - круглые бревна, подвешиваемые к мачтам и стеньгам для крепления парусов.

Румбы компаса - старинное деление окружности горизонта. Один румб = 1/32 окружности = 11,25 градуса. Деление это сохранилось и в современных морских компасах наряду с обычным ныне делением на 360 градусов. Оно удобно для приближенной оценки направления.

Стрела - два или три бруса, соединенные вершинами и поставленные с наклоном. Служат для подъема и опускания тяжелых предметов (например, шлюпок).

Такелаж - совокупность всех снастей судна.

Торнадо - на Западноафриканском побережье так называют сильный шквал с дождем.

Траверз - направление, перпендикулярное курсу судна.

Трап - всякая лестница на судне.

Фальшборт - ограждение палубы по борту.

Фок - главный парус на фок-мачте (передней мачте).

Форштевень - вертикальный брус, образующий острие носа судна.

Шкоты - снасти для управления парусами.

Шлюпбалка - стальной или деревянный брус, к которому крепятся шлюпки на борту.

Штуртрос - трос от штурвала к румпелю (рычагу на "голове" руля) и через него к рулю.


home | my bookshelf | | О кораблях и людях, о далеких странах |     цвет текста