Book: Железо



Железо

Генри Роллинз

Железо

Спасибо вам:

Виллард, Гейл Перри, Ричард Бишоп, Пегги Траксис, Вега, Селби, Баджима, Шилдс, Кэрол Буа, Иэн Маккэй, Митч Бёри из Адамса, Массачусетс.

Джо Коул 10.04.61 – 19.12.91

Предисловие


Я начал писать в пути, когда играл в группе «Black Flag». Я был молод, и гастроли сильно открывали мне глаза. Столько всего происходило каждый день, и я решил, что было бы неплохо об этом написать. Чем больше писал, тем больше нравилось. Через некоторое время мне пришло в голову сделать книгу. Я стал экономить деньги, которые предполагалось тратить на еду.

Через несколько месяцев я скопил достаточно, чтобы изготовить фотокопированную брошюру – тетрадку на скрепке. Я продал пятьсот экземпляров и на выручку сделал новый тираж. В конце года я издал книгу в мягкой обложке. Один друг сказал, что мне нужно как-то назвать свою компанию. Компанию? Я ведь всего-навсего множил книжки в дешёвой типографии где-то в центре Лос-Анджелеса и продавал их прямо из рюкзака. Я последовал совету и придумал название – «Издательство 2.13.61». Эти цифры означают мой день рождения. Я же полагал, что буду единственным автором этого издательства, так почему бы и нет? Время шло, и книжек в бумажной обложке выходило всё больше. У меня появился офис и несколько сотрудников для обработки почтовых заказов и накладных. Мы начали выпускать и книги других авторов. Со временем мы начали переезжать в помещения побольше, нам требовалось всё больше места для хранения выпущенных книг.

На сегодняшний день мы – небольшая издательская фирма, которая выпускает всё, от фотоальбомов до сборников рассказов и стихов. Дела идут нормально.

Как-то раз, в 1996 году у Вилларда я встретился с Крейгом Нельсоном. Он спросил, не хочу ли я составить антологию своих произведений. Идея мне показалась интересной. Фрагменты из моих книг, собранные в этом томе, как я надеюсь, дадут полную картину того, что я пишу. Я надеюсь, что вам понравится… может быть.

Генри Роллинз


Кайфовые приключения в целом мире


В этой книге собраны некоторые мои ранние тексты. Перечитывая их, я удивился, что некоторые мне по-прежнему нравятся. Материал в книге был выпущен в трёх отдельных маленьких книжках и собран вместе спустя много лет.


Цифры совершенны, непогрешимы и вечны. А ты – нет. Цифры всегда правы, в конечном счёте. Ты можешь встретить неверное число, но это будет ошибкой не самого числа, а того, кто делал расчёт. Сколько ударов производит сердце за время твоей жизни? Конечно, ты не знаешь! Но есть число, которое сообщит тебе эту небольшую информацию. На цифры можно положиться! Солнце может взорваться, ты можешь потерять работу, да так её никогда и не найти, но в конце дня пять есть пять. Уловил? Отлично! Цифры не лезут без очереди во время обеденного перерыва. Цифры не выписывают неправильных чеков. Цифры выглядят невозмутимо, даже если какая-нибудь блядская полицейская свинья принимает вызов «2-11» по своему свинскому радио. Вы можете пойти за кофе в «7-11».

Из цифр получаются хорошие названия. Как на вечеринке или суаре. У меня всегда с собой наклейка, на которой нарисован стакан мартини с надписью «Привет, меня зовут…»; под этим я приписал «2-13-61». Так что я могу сказать: «Привет, меня зовут

2-3-61, а тебя?» Так что можно сказать какому-нибудь парню или девушке: «Ого, ты действительно уникум! Какой у тебя номер?»

Я вижу как бомбы гуляют по мостовой

Сердца не бьются а тикают

Я думаю о взрыве

Ты в «Макдоналдсе»

Голова какого парня взрывается

Мозги повсюду

Я думаю здесь ошибка в расчётах

Видишь парень в деловом костюме

Идёт с работы домой

Посмотри на него внимательно

Он падает

Из его уха идёт дым

Жужжанье и треск рвутся из его головы

Короткое замыкание

Бедная машина!

Но всё нормально

Детали взаимозаменяемы

Установим другую

В бреду мне привиделось, будто я встретил тараканиху размером с девушку. Она улыбнулась мне и велела подойти поближе. Поцеловала меня. Она тёрлась животом о мою плоть. Я весь дрожал и покрылся испариной. Мы занялись любовью. Она обвила мою спину своими шестью ногами и стиснула меня в объятиях. Её усики хлестали меня по спине. Ни одна девушка раньше не возбуждала меня до такой степени, никогда. К утру я был весь в поту, крови и зловонной жёлто-зелёной слизи. Она родила мне детей (двадцать штук). Вид наполовину человечий, могли размножаться не за годы, а за считанные дни, и поднимать тяжести в шесть раз больше собственного веса.

Мы плодимся. В переулках и канализациях, в трущобах и борделях. С каждым днём мои дети становятся всё больше и сильнее. Мы везде. Вы пытаетесь уничтожить нас тараканьими домиками и ядами. Для нас это лакомая пища. Вы никогда не очистите мир от нас. Это мы очистим мир от вас.

Сегодня утром я проснулся в грузовике. Мне нравится спать в грузовике. Там спокойно и темно. Дождь барабанил по крыше. Прекрасный звук. Я услышал визг тормозов снаружи, а затем ужасный грохот. Я выглянул в окно. Лобовое столкновение. Сразу пришла на ум песня «Мёртвый Джо» группы «Birthday Party». На тротуаре под дождём распростёрся ребёнок. Мать была в истерике. Ребёнок кричал: «Мама, мама!» Я пытался представить, что увидела мать, когда взглянула на своё дитя. У него разбита голова? Кости торчат наружу? Его кровь смешалась с дождём и потекла по траве ручейками кровавой воды? Встретились ли их глаза? Когда ребёнок закричит, мать задёргается в конвульсиях, словно в неё ударила молния. Дёргайся, мам, давай, дёргайся под дождём. Давай, ма, дёргайся. Двигай жопой, ма. Дёргайся.

Она зажгла мою душу и глубоко затянулась

Стряхивала пепел время от времени

А потом выкинула

Чуть погодя потянулась за другой

Расколотая

Раздроблённая

Разорванная душа

Распалась

Я нарисовал карту дорог чтобы вернуться домой

И выбросил

Вот и я

В непонятном времени

В шатком месте

И это нормально

Не как-нибудь

А нормально

Этот путь не таков как он есть

Так тут ездят

Я был в мужском туалете на такой здоровенной автостоянке, где можно заправиться, отдохнуть и пожрать. У писсуара увидел шесть мужиков: они расстегнули ширинки и вытащили свои хуи почти синхронно. Выглядело потрясающе – словно расстрел или некий секретный ритуал масонского рукопожатия. Мужчины в мужском туалете ведут себя по-особому. Они много не говорят, но если говорят, то громоподобно, словно желают сказать: «Эй, я не боюсь разговаривать в мужском туалете!» Они ведут себя в мужском туалете очень по-мужски, чтобы никто не подумал, что они пидарасы. Здесь нет слабаков! Мы в мужском туалете. В наших руках хуи. Мы ссым по-своему! Да! Мужчина под башмаком своей жены или подружки, попадая в мужской туалет, становится ходячим принципом маскулинности. Это временный клуб, где мужчины, объединённые нуждой помочиться, суть мужчины.

Я посыпал солью большого слизняка. Слизняк корчился и извивался. Слизняк пытался удрать от меня и от моей жгучей соли. Слизняк не издавал никаких звуков. Уверен, если бы меня вывернули наизнанку и обмакнули в соль, я бы заорал. Я помню, как слизняк блестел и пульсировал, пока я посыпал его солью. Помню, как он старался уползти, выпуская слегка пузырящуюся жёлто-зелёную слизь в огромных количествах. Моё восхищение сменилось отвращением, когда слизняк стал корчиться и метаться из стороны в сторону, выделяя ещё больше жёлто-зелёной слизи, стараясь справиться с солью. Борьбу он проигрывал: как только ему удавалось стереть с себя немного соли, я просто снова заносил над ним солонку, и игра начиналась сначала. В конце концов это мне наскучило, и я оставил слизняка извиваться, стараясь освободиться от соляной ванны, которая в конечном счёте должна была его иссушить. Потом я представил себе, что моё тело – сплошной язык, и что меня погрузили в соль.

Я дома. Улицы лгут, тротуары лгут. Можешь попытаться их понять, но вряд ли это тебе удастся. Летние вечера горят и плавятся, и ночи мерцают, но они лгут. Внизу, под улицами, река ползёт змеёй. Она движется вкрадчиво, волнообразно, с разрушительной мускульной силой. Она заливает тебя и топит, сбивает с толку и душит, и манит, и говорит: «Приди ко мне, останься со мной», – и она лжёт.

Я видел человека, который прополз четыре квартала по сточной канаве, вжимаясь лицом в землю. Он называл себя человеком-змеёй, говорил, что может сделать почти всё. Он не говорил ни слова о «правильно» или «неправильно», об «один раз» или «дважды». Он просто говорил о том, что сделает. Он сочился грязью, он полз по канаве, он был неукротим. Я видел человека, вонзающего иглу себе в руку. Он смотрел на меня и говорил, что свободен. Я видел человека, который так много плакал, что на его щеках от потоков слёз пролегли борозды. Его голову сжимали тиски, и время от времени он немного подкручивал их. Я видел человека, который был измотан настолько, что его моча посинела. Он мочился блюзом, и вот это я теперь называю тоской.

Я играл в клубе под названием «Ник» в Бирмингеме, штат Алабама. Сидел за стойкой, глазел на фото Аманды Стрикленд. Листовку я нашёл в ресторане сегодня вечером. Парень, сидевший рядом, сказал:

– Да, они нашли её.

– Сколько было кусков? – спросил я.

– Один. Её застрелили двумя выстрелами в затылок. Двое похитителей насиловали её шесть или восемь часов, отвезли в Атланту, убили и выбросили тело. Тело нашли примерно две недели спустя. Парень, сидевший рядом, добавил:

– Она была бисексуалка. Знаешь, со странностями. Действительно красивая девушка.

Однажды, 1 октября 1984 года, Кэтрин Арнольд купила дробовик в «Кей-марте» Линкольна, штат Небраска. Кэтрин, 28 лет от роду, имеющая сына, принесла дробовик на автомобильную стоянку «Кей-марта», села на асфальт, прислонившись спиной к подпорной стене, и вышибла себе мозги. 2 октября я приехал в Линкольн играть в «Барабанной палочке». «Барабанная палочка» находится в сотне ярдов от «Кей-марта». Почти весь день я сидел в «Барабанной палочке» и писал. Время от времени до меня долетали обрывки разговора о том, как «эта дама вышибла себе мозги». Вечером несколько человек рассказывали мне об этом. Пришёл мальчишка с обёрткой от чизбургера из «Макдоналдса», в которую было что-то завёрнуто. Он открыл пакет. Там были мозги Кэтрин Арнольд. После концерта я взял карманный фонарик и пошёл на стоянку «Кей-марта». Я прошёл по стоянке, параллельно подпорной стене. Увидел отметки мелом на мостовой. Повернул вправо и перепрыгнул через стену; посветил на неё фонариком. Нашёл пятно. Стена была коричневая от крови и пороха. Трава вокруг пятен была подстрижена. На стене всё ещё оставался прилипший кусочек мозга.

Я отколупал его. В воздухе стоял очень странный запах. Никогда раньше я не сталкивался с таким запахом. Я обследовал окружающее пространство. Нашёл ещё несколько кусочков мозговой ткани. Я сидел там один с останками К. Арнольд и этим запахом. Казалось, он проник в мои поры, в мой мозг. Я помню, как меня охватило чувство, что это совершенно особенное место – что-то вроде святой земли. Я хотел остаться здесь подольше, хотел сидеть на том самом месте, где сидела она. Тут я почувствовал, что на меня кто-то смотрит – смотрит из-за деревьев или откуда-то снаружи, куда не достаёт луч фонарика. Пора уходить. Я собрал частицы мозговой ткани с травы и пошёл назад в клуб. Дожидаясь отъезда, сел и задумался обо всей этой истории. Скоро кровь смоют со стены, трава вырастет снова, и всё будет выглядеть так, словно ничего необычного не случилось. Может, какие-нибудь ребята приедут сюда на машине, припаркуются, будут пить пиво, усевшись на стену, болтая ногами над тем местом, куда упала голова Кэтрин Арнольд. Интересно, почувствуют ли они запах. Интересно, встанут ли они без единого слова, чтобы убраться отсюда к чёрту. В местной газете я нашёл статью о Кэтрин Арнольд и вырезал её. Всю ночь ехал в Миннеаполис.

Кэтрин, кто бы мог подумать, что твой путь закончится в «Кей-марте»? Кто-нибудь говорил тебе об этом? Если бы сейчас ты была жива, если бы твои мозги не вышибло тем ружьём, которое ты приставила к черепу, смогла бы ты поверить в то, что натворила? Кэтрин, ты не видела того, что видел я. Ох, девочка, какой-то мальчишка принёс кусочек твоих мозгов в пакете от чизбургера и показывал его людям. Я пошёл на место, где ты застрелилась, ты знаешь это место, о котором я говорю, ты была там примерно за двадцать шесть часов до моего прихода. Кэтрин, я шарил руками по траве, я нашёл частицы твоего мозга, покрытые мёртвой травой и грязью. Я соскрёб кусочек твоей головы со стены. Тебе интересно было бы узнать, что тебя нашёл твой муж. Представь, как он увидел тебя и твои мозги, разлетевшиеся вокруг. Кэтрин, я надеюсь, ты на меня не сердишься. Я сохранил частичку твоих взорванных мозгов. Завернул её в фольгу и положил себе в рюкзак. Время от времени я думаю о тебе. Слушай, ты попала в местные газеты и всё такое. Кто бы мог подумать, что твой путь закончится в «Кей-марте»?

Я только что закончил работу. Я работаю в магазине мороженого. Я раскладываю мороженое в стаканчики, вафельные конусы, пинтовые и квартовые коробки, гробики и мешки для трупов. Я работаю за прилавком. Что-то вроде бармена. Я разглядываю хорошеньких девушек, проходящих мимо окошка, которое смотрит на улицу. Я простоял здесь 11 часов. У меня болят ноги. Я только что закончил работу, сейчас 2.30 ночи. Я голоден и иду в единственное место, которое открыто, в «7-11». Каждую ночь я делаю одно и то же. Я сижу один на тротуаре и ем. Мне нужно идти к себе на квартиру. На квартиру – значит домой. Я не хочу идти домой. Дома темно, дома одиноко. Дом – холодная ночлежка. Я предпочёл бы пойти куда угодно, только не домой. Я взял дополнительные часы работы в магазине мороженого, чтоб было куда пойти. Я иду назад в «7-11», чтобы купить колы на обратную дорогу. Дорога длинная. Я не хочу идти на квартиру. Квартира знает, что я иду. Квартира знает, что мне некуда больше идти. Квартира улыбается. Квартира отключает отопление и ждёт, когда я провалюсь в неё. Я выхожу из «7-11» и прогуливаюсь по Висконсин-авеню. Я прохожу мимо магазина мороженого и останавливаюсь у двери, чтобы убедиться, что она заперта. Я только что нашёл работу. Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу себя. Я чувствую себя безобразным, ненужным, сумасшедшим, жалким, равнодушным и обречённым. Я совершаю прогулку до дома. Я вытаскиваю складную лопатку и шесть футов докапываюсь до своей входной двери.

Чёрт бы тебя побрал, Алан: я торчал здесь весь день. Шесть часов вечера. Скорей бы уйти с работы. Неприятно работать ещё и ночью. Мне некуда идти, и всё-таки… Я жду Алана, который придёт и сменит меня. Сейчас шесть пятнадцать, он опоздал на пятнадцать минут, чёрт бы тебя побрал, Алан. Через 45 минут Алан входит, у него из глаза сочится кровь, лоб расквашен. Алан работает ещё в этом модном обувном магазинчике через дорогу. В 6 часов обувную лавку ограбили, и грабитель ударил Алана по голове прикладом. Алан спрашивает, не могу ли я отработать за него смену, чтобы он мог съездить в больницу. Я спросил, уверен ли он, что не в состоянии работать. Алан уставился на меня, не веря своим ушам. Алан поехал в больницу на такси. Ночная смена. Я мог бы и так выйти в ночную смену. Мне не нужны дополнительные деньги, и лучше уж в магазине, чем дома, и всё-таки… чёрт бы тебя побрал, Алан.

Я играл в этом клубе в Сан-Франциско. За вечер до этого играла другая группа. Всю ночь гитарист сидел в маленькой комнатке, выключив свет. Он ни с кем не разговаривал. Отыграл два сета – стоял в тени и играл на своей гитаре. В перерыве уходил в маленькую комнатку и сидел в темноте. На следующий день комнатку прибрали, нашли пепельницу, полную окурков «Кэмела» без фильтра. На кончиках засох героин. Ну и жизнь.

Я получил место

Я получил пустыню

Мне наконец-то повезло

Не сползай сюда

Ты выперла меня в предместья

А теперь хочешь ко мне?

Думаешь хочешь

Я выключу твой свет

Я снова лишу тебя девственности

Я живу в висячем саду

Что болтается под твоим миром

В отчуждении: никаких снов «Сирса-Роубака»

Без кредита хорошо

В отчуждении я цельный

Совершенный

Замкнувший круг

В отчуждении

В этом отчуждении

В мире 21 361 разума

В твоём мире только холод

Когда я с тобой я холоден

Отчуждённый

Твой мир такое одинокое место

Когда я там

Я холоден

Ты плохой трип

Потому я оставил тебя

Потому я тебя выплюнул

Потому я ушёл вверх по течению

В пустыню

В джунгли

В солнце

Я живу в отчуждении

Я не один

Со мной те, кто знает: рай

Лжёт

Я смотрю в окно на тех парней, сидящих в баре. Они пялятся в темноту, они курят, они пьют, они не пытаются жить. Они пьют и ругаются, и сгорают, и плачут, и пьют, и ненавидят всё, и пьют, и скрежещут зубами, и пьют, и ломают себе руки, и пьют, и проживают медленную смерть, подобную жизни, и пьют, и тонут в собственном дерьме.

Когда мне было девятнадцать, я некоторое время работал в небольшой лаборатории в Роквилле, штат Мэриленд. В лаборатории содержались мыши, крысы и кролики. Я был трутнем. В понедельник мыл пол в лаборатории. Во вторник загружал грязные клетки в громадную мойку. Среда, четверг и пятница проходили примерно так же. Однажды я пересаживал триста мышей в чистую клетку, и ко мне в помещение вошёл Майк, начальник. Он сказал, что в лаборатории вспыхнула болезнь грызунов под названием эктромелия. Все животные должны быть уничтожены и сожжены. Майк: Генри, ты хочешь сделать это? Я имею в виду, тебя не стошнит? Я: Нет, чёрт возьми. Майк: Значит, ты это сделаешь? Я: Конечно.



Прекрасно. По распоряжению Национального института здравоохранения, пятьсот – семьсот тысяч маленьких зверьков следует уничтожить. Прекрасно, вычисти клетки, вымой полы, стерилизуй их помещения. Теперь я их убью. Большую часть штата перевели в другую лабораторию. Я остался почти один на один с животными. Для казни мне выделили совершенно пустую комнату. Я должен убить их газом. Процедура достаточно простая. Я должен поместить от тридцати до сорока зверьков в пластиковый мешок, откачать оттуда воздух, вставить трубку и пустить газ. Прекрасно. Нужно зайти в помещение к животным и переставить их клетки на тележку. Потом прикатить тележки в комнату смерти. Мне выданы мешки и баллон с газом СОг. Нужно убивать их, клетка за клеткой. Когда ящики наполнятся дохлыми мышами и крысами, нужно отвезти их в большую лабораторию НИЗ и там сжечь. Я убивал их с половины седьмого утра до половины пятого вечера. Каждый раз, когда следовало пускать газ, я видел, как зверьки умирают. Когда мышей загоняют в пакет, они ползают, принюхиваются и пытаются разобраться, куда это они попали. Потом я вставляю трубку и пускаю газ, а они прыгают на стенки мешка, пока он надувается. Похоже, будто они скачут от радости или что-то вроде. Падают на дно мешка, задыхаясь, вымокнув в собственной моче. Они всегда умирают с открытыми глазами. Я смотрел сквозь пластик и видел их глаза, их тельца, сваленные в кучу. Дно мешка всегда было тёплым от их мочи и кала. Я завязывал мешок и бросал его в специально маркированный ящик. Этот звук – я никогда не забуду этот звук, шипение газа и царапанье маленьких лапок по внутренним стенкам мешка. Они всегда умирали одинаково, с широко открытыми глазами, не понимая, почему умирают. Я был Адольфом Эйхманом. Мне было приказано уничтожать. Я не был убийцей. Я просто старался сделать свою работу с максимальной эффективностью. Я должен убивать и сжигать. Мне нравится, как это звучит. Да, я привозил их в лагерь на тележке, куда вмещалось сразу до двух тысяч, эффективно. Я травил их газом в камерах, куда заключались их тела, их экскременты и их болезнь. Эффективно! Их трупы отправлены в печь и сожжены, от них остался обеззараженный пепел, эффективно. Они называют меня убийцей. Святой – может быть, а убийца – нет. В конце концов, это я исцелил болезнь. Это я остановил её распространение. Я уничтожил больных и слабых, тех, кто не приспособлен к выживанию. Понимаете? Я делал работу, которая должна быть сделана. Я пытался дать рост сильной, совершенной, здоровой расе, и вы называете меня преступником? Я гуманист в высшем смысле этого слова.

За полторы недели лаборатория вымерла. Сожгли всех, кроме одной партии, которую я отправил на свалки «Бургер-Кинга» и «7-11». Через месяц я уволился и начал работать в магазине мороженого. Недавно я подумал, что было бы гораздо забавнее отправить ящики в более интересные места. Например, притащить ящики с дохлыми мышами и крысами в какой-нибудь приятный жилой район по соседству и поставить по одному у каждой двери? Или отправить экспресс-почтой целую партию в свою старую школу или домой любимой девушке? Можно открыть ящики и забрасывать прохожих на улице. Или взять пакет, положить у чьего-нибудь порога, поджечь его и позвонить в дверь? Парень выходит, пытается затоптать костёр и… ф-фу, под ногой хрустят жареные грызуны! Можно ещё их заморозить и швырять в прохожих в Вествуде – здорово!!! Если мыслить открыто, возможности бесконечны.

Жизнь покидать – безбольно

Жизнь покидать – безмолвно

Покинутость вырастает изнутри

Леденящим, пронизывающим, убийственным раком

Рождённым и оставленным во прахе

Солнце восходит

Ты гуляешь по улице

Ты понимаешь что покинут в доме совсем один

Внутри холодно

Двери заперты

Тебе не выйти

Кто покинул тебя

Никто не покинул тебя

Ты смотришь на себя

И нет никого в доме

Ты говоришь: эй, куда я пришёл?

Ты пришёл в никуда

Это покинутость

Я открываю глаза и вижу

Я чувствую

Это пожирает меня

Вот она – покинутость

Отключи меня

Или скоси меня

Заставь не думать о себе

Приди домой

Закрой дверь

Запри дверь

Убедись, что ты запер дверь

Задёрни занавески

Посмотри в окно

На улицах полно убийц

Змеи у твоих ног

Почувствуй грязь потрогай болезнь

Исцели болезнь

Останови кровь

Исцели болезнь

Останови видение

Успокой неспокойство

Сядь на тахту

Сбрось тяжесть

Вынь ружьё

Вставь дуло в рот

Закрой глаза

Думай о грязи

Думай об отчуждении

Стань уединением

Воплоти одиночество

Пусть будет твоим оружием

Отдели других

От себя

От них

Возьми оружие

Нажми на спуск

Покажи им из чего ты сделан

Прекрати мельтешить

Нажми на спуск

Кончай шутку

Сделай это реальным

Кончай

Они сидят за столиком в баре. Официантка подходит принять заказ. Она заказывает сухой мартини, он заказывает чашку кофе. Чуть погодя официантка приходит обратно с напитками. Она говорит:

– Я запуталась, кто есть кто?

Леди говорит:

– Я мартини.

Джентльмен говорит:

– Я кофе.

Официантка ставит напитки на стол и уходит. Она – джин. Холодный, опьяняющий. Заводит, заставляет потерять голову, становится тепло внутри. Если переберёшь, станет плохо и ты вырубишься.

Он – кофе, горячий, дымящийся, фильтрованный. Можешь добавить в него что-нибудь для улучшения вкуса. Портит желудок, возбуждает, напрягает, натягивает. Накачивает, бодрит, выжигает.

Кофе и джин не смешиваются никогда, каждый всё время старается улучшить свой вкус.

Мадонна. Когда я слышу её, я хочу пива. Хочу мчаться в авто и играть в кегли. Из-за неё мне хочется бежать за покупками в «Сирс». Из-за неё мне хочется дать пинка вегетарианцам. Когда я слышу её пение, я знаю, что она поёт для меня. Она хочет со мной непристойностей. Когда я вижу её лицо, её глаза, её губы, они говорят со мной, бросают мне вызов… Я становлюсь с нею мерзким. Такое чувство, будто я хочу отжаться много раз подряд от пола или сходить в скобяную лавку. Затем мне нужно остыть. Я должен остыть, мужик. Поможет либо холодный душ, либо пластинка Брюса Спрингстина.

Мужчина и женщина

Навсегда разорванные

Навсегда разъединённые

Сцепившись

Терзают плоть друг друга

Ебутся в мелких могилах

Катаются в пропитанной кровью грязи

Он смотрит ей в глаза

Он протискивается в неё

Глубоко в неё

Он вырывает ей матку

И вытряхивает ей на лицо

Он кричит:

Чья это была фантазия?

Тараканы – ваши боги. Вы слабы. Вы должны бы молиться им. Они – более совершенная форма жизни, чем вы. Вы затраханы своими идиотскими идиосинкразиями. Вам нужны психоаналитики, транквилизаторы, вам нужен отпуск, вы начинаете войны, совершаете суицид, вы крадёте, вы лжёте, вы мошенничаете. Вы слабы. Вы не можете выжить, вы слишком заняты – таскаете свои огромные мозги. Вынуждены строить тюрьмы, чтобы ваши сородичи не убили вас. Вы убиваете всё. Вы живёте в страхе. Вы не можете жить просто и красиво, как таракан. Вы делаете аборты. Вы занимаетесь бессмысленной деятельностью. Вы слабы, тараканы – ваши боги. Вы недостойны– даже целовать гладкие чешуйки на брюшке матери-тараканихи. Вам они отвратительны, вы их боитесь. Их больше, чем таких, как вы. Вам тошно даже смотреть на них, они заставляют вас блевать. Вы слабы. Тараканы – ваши боги. Отдайте им свою тарелку пищи. Сделаете вы это или нет, они переживут вас и вашу тупость. Вы пытаетесь истребить их газом и ядом, точно так же, как собственный вид. Но таракан возвращается, он ещё сильнее, проворнее, он получил иммунитет. Вы смотрите телевизор, вы запираете двери, чтобы защитить себя от себе подобных. Вы колетесь, продаёте свои тела, вы находите новые изобретательные способы калечить себя и других. Вы слабы. Тараканы – ваши боги.

Она касается меня

Джунгли вспыхивают испепеляющим огнём

Как пылающая змея

Я смотрю ей в глаза

И в них мелькает кино

Разбивается машина

Люди пинают трупы

Мужчины выдирают себе трахеи и грозят ими небесам

Я думаю про себя:

Я не хочу этого пережить

Я хочу сгореть в обломках катастрофы

Жареная плоть в джунглях

Этой зимой умер мой отец. Просто умер. Я рад, что он умер зимой. Одна мысль, что его тело сохранится в холодную пору. Не кажется ли вам, что так чище? Меньше тления? Мне это нравится. Я почти могу представить его мёртвое лицо. Глаза – застывшие, равнодушно закатившиеся наверх. Отпавшая челюсть. Смотрится как любые фотографии жертв нацистских лагерей. Да, он умер зимней порой. Сохранился в холоде. Такова моя память об этой смерти. Холодный, замороженный, застывший. Совершенно не тронутый летним зноем и влагой. Зноем, который заставляет мои мысли гнить и кипеть в дерьме и разложении. Нет, память о нём живёт в морозильной камере моей души. Тепло сочувствия и нежности не проникает сюда. Этих чувств всё равно не бывает. Я не был ни на похоронах, ни на встречах, что им предшествовали. Я пропустил два момента, при которых мне хотелось бы присутствовать. Я не был при его последнем вздохе. Мне хотелось, чтобы мои глаза оказались близко к его глазам и его последний вздох овеял меня. Я не смог вдохнуть ни единой частицы его последнего вздоха, глядя ему прямо в глаза. Я бы задержал в себе его дыхание, насколько смог, чтобы потом выдохнуть в банку и оставить у себя. На вскрытии я тоже не был. Мне бы очень хотелось посмотреть на его потроха, его мозги, его тело. Расчленённое холодным, аккуратным хирургическим образом.

…Во сне я парил над ним и изучал его вскрытое, рассечённое тело. Он выглядит жалким. Его сморщенный, серо-голубой член. Он выглядит как падаль. Он выглядит беспомощным и тупым. Я ненавижу тупость. Я спускаюсь со своей высоты и пинаю его хрупкие рёбра обитым железом носком сапога. Коронёр отмахивается от меня и велит не подходить, пока он не закончит осмотр тела. Из уважения к его работе я сижу на складном стульчике и читаю журнал. Я не могу сосредоточиться на журнале, потому что вскрытие и зашивание отцовского трупа завораживает. Я спрашиваю, не могу ли я помочь. Мне отказывают, конечно, – такова обычная практика, ближайшим родственникам не разрешают участвовать во вскрытии…

Я хотел бы попросить у коронёра холодное, мёртвое сердце моего отца. Получив сердце, я отнёс бы его домой и приготовил бы сердечный бульон. Я пригласил бы совершенно особенных гостей. Мы беседовали бы о всяких мелочах, потягивали минеральную воду или белое вино и вкушали сердце моего отца. Поминки получились бы очень возвышенные и интимные. От меня потребовалось бы немало стойкости, поскольку я вегетарианец. Однако возможность поужинать отцовским сердцем очень соблазнительна.

Когда она кончает:

То привлекает тебя к себе

Дышит короткими рывками

Её глаза закрыты

Голова запрокинута

Рот приоткрыт

Бёдра становятся как сталь а потом плавятся

Она прекрасна

И ты чувствуешь словно ты – всё


Писая в генофонд


Всё опубликованное в книжках «Писая в генофонд» и «Арт и Шок Души» возникло из одного состояния рассудка. Обе, в конечном итоге, вышли под одной обложкой. По большей части материал был написан в Венеции, штат Калифорния, в 1986 году. Я тогда жил через дорогу от весьма бойкого места, где торговали крэком. Дела они вели и днём, и ночью. В какой-то момент его обстреляли из проезжавшей машины, похоже, убили каких-то девчонок. Вскоре после этого притон закрылся.


Я видел это по ТВ. Рейс «Л-1011». Цветные съёмки. Он выглядел как сломанная игрушка. Люди с мешками для мусора собирали конечности. Повсюду разбросаны багаж, одежда, тела и большие куски металла. Я никогда не забуду это зрелище – огромный самолёт, разодранный на куски, распотрошённый, будто его испинали гигантской ногой. Интересно, каково им было. Собирать головы, руки, пальцы и перемешанные внутренности и складывать в пластиковые пакеты. Интересно, эти парни обшаривают карманы мертвецов себе на пиво? Почему нет? На кой хрен жмурику деньги? Мухи, должно быть, кишмя кишат, поскольку лето и всё такое. Спроси у любой, и она тебе скажет: нет ничего лучше свежих кишок в летний день! Телекамера поворачивается к главному коронёру. Он сказал, что опознание тел займёт много времени. Большая часть покрыта реактивным топливом, многие обгорели до неузнаваемости. Он просил родственников принести какие-нибудь фотографии, карты стоматологов, информацию от врачей (о послеоперационных шрамах), поскольку всё это поможет ускорить процесс. Через несколько дней в «Тайм» и «Ньюсуик» будут хорошие цветные фотографии кучи исковерканного металла и разорванных тел. Я торчу от таких снимков: несколько месяцев назад опубликовали несколько клёвых цветных кадров, на которых громоздились горы трупов в концлагере Бельзен. Но так или иначе, когда журналы с картинками авиакатастрофы выйдут, я их обязательно куплю, да, сэр. И скажу: «Ёлки-палки, как хорошо, что меня в том самолёте не было! Только глянь на этих людей. Они мертвы, обнажены и сожжены!»

По-моему, она даже не человек, она какая-то разновидность микроба. Фикция. Отвратительная, невротичная и грубая. Жалкая – вот какое слово приходит на ум. Когда она пьяна и развязна, находиться рядом с ней – пытка. Она употребляет марихуану как лекарство для поддержания жизни. Живее всего она, когда у неё есть шанс «обдолбаться». Когда она закидывается и пускает слюни на травку, я думаю про себя «кокаиновая блядь», но меняю «кокаиновая» на «марихуановая». Она редко моется, и порой вонь от неё бывает совершенно ужасающей. Я не люблю, чтобы нас ставили рядом, поскольку вижу, как мерзко она ведёт себя с теми, с кем я работаю. Когда она входит в комнату, я или выхожу, или стараюсь держаться от неё подальше. Я надеюсь, она продолжит свой маленький мучительный путь и исчезнет из моего поля зрения. Я не испытываю к ней никакой ненависти. Она ухитряется обламывать всех вокруг. Меня, безусловно, тоже. Я не хотел так к ней относиться, нет. Теперь это перешло в необратимую стадию. Я избегаю её при любой возможности.

Я случайно подслушал разговор в компании. Девушка говорила, что вынуждена раскошеливаться всякий раз, когда наступают месячные. Она сказала, что «Мидол» и тампоны нужно раздавать в благотворительных коробках. Я раньше об этом не думал. Тут она права. Что, если парню придётся выкладывать монету всякий раз, когда надо пописать? Вначале ничего, а потом эти монеты станут накапливаться, и будешь напрягаться, чтобы их хватило подольше. Представьте, вы говорите: «Чёрт, я проссал сегодня доллар!» А если пиво любите? А если баксов не будет? Чек выписывать? Ссать по кредитке? А если придётся аскать: «Братушка, не подкинешь монетку? Мне надо пописать». Сущий ад мочевого пузыря, старик. Подумать только!

Здесь холодно, холодно и дождливо. Август, но похоже на октябрь. Даже воздух пахнет по-осеннему. Осенняя пора наводит на мысли о том, как я работал в магазине мороженого в Вашингтоне, округ Колумбия. Квартира осенью 1980 года у меня была воистину мерзкой, и я избегал её как только мог. Приходилось шататься по улицам и отрабатывать дополнительные смены в магазине мороженого. Приходилось подолгу шляться одному. Пока мой автомобиль был ещё исправен, я ездил по ночам, открыв все окна, лишь бы лицо обдавал холодный воздух. Я объезжал разные районы Нью-Йорка, просто чтобы в голове прояснилось. Потом я столько кататься перестал, мне стало больше нравиться ходить пешком. Я отправлялся в дальние прогулки один. От того, что мне нравилось гулять в одиночку, я чувствовал себя стариком. Никогда не забуду запаха осеннего воздуха в тот год. Квартира была для меня последним прибежищем, поэтому я проводил много времени на улице. Временами казалось, что меня выводит из себя абсолютно всё. Я работал за прилавком в магазине мороженого, и покупатели меня просто изматывали. Я принимал заказы весь день. Я чувствовал себя старой рубашкой, которую снова и снова сдают в прачечную. К концу смены я был выжат как лимон – от людей, их болтовни и чепухи, которую они несли. Прогулки действовали благотворно. Так здорово выйти на улицу, где воздух чист и прохладен. Жизнь казалась прекрасной. Иногда кто-то из покупателей приглашал меня на вечеринку или на обед, но я отказывался. Какая-то часть меня идти хотела, но такие вылазки всегда лишь усугубляли моё отчуждение. От людских разговоров мне становилось одиноко, и я озлоблялся. Одиноко – потому что я не мог приспособиться, никогда не мог. Когда мне об этом напоминали, это задевало. И злило, ибо вновь подтверждалось то, что я всегда знал: я одинок и всем чужой.

Отчуждённым и одиноким я чувствовал себя подолгу. Но со всем этим пришло и настоящее сильное ощущение независимости. Мне стало нравиться обедать одному и проводить большую часть свободного времени в одиночестве. Я гулял по этим улицам, небо в облаках, дождик то капает, то прекращается, и ко мне волнами приходят чётко оформленные воспоминания. Ту осень я помню яснее всего. Я уже не ходил в школу, и у меня возникало странное чувство: осень, а мне не надо сидеть за партой. Я отчётливее осознавал каждый день и каждую ночь, а также всё время между ними. Иногда мне не хватает такой жизни. Мне нравились ночи в магазинчике мороженого. Место, где нужно что-то делать и которое – не квартира. Я шёл домой медленно, любуясь уличными фонарями, вдыхая холодный воздух. Квартира была как тюремная камера. Мне хотелось избить себя, если я поздно вставал. Дорога в Джорджтаун была длинной, но я знал, что чем быстрее уйду из этой квартиры, тем лучше. Проклятье, в ту осень я был одинок. Я мечтал жить с какой-нибудь девушкой. Но в действительности не делал ничего, чтобы знакомиться с девушками, слишком застенчив, слишком заморочен. Осень наводит меня на мысли о женщинах. В магазине мороженого у меня был один или два выходных в неделю. Но поскольку я взял на себя больше обязанностей, выходные почти сошли на нет. В ту осень я почти всегда брал выходной в пятницу на ночь. Пятница – мой любимый день недели. Вечером в пятницу я или гулял до одури, или сидел в гостях у Майка или Криса. Мы тусовались, пили коку и слушали бесконечные пластинки. Одно из моих любимых воспоминаний.



Никогда не забуду, как плохо и одновременно хорошо чувствуешь себя в депрессии и одиночестве. Это и теперь так. Тротуары, деревья, витрины магазинов – они стали моими друзьями. Каждый раз, проходя мимо дома, где топился камин, я пытался представить, что люди делают внутри. Иногда я чувствовал такую оторванность от всего, что хотелось умереть. Я чувствовал себя ужасно, но затем из ниоткуда меня затопляла волна расслабления и покоя. Это моя жизнь! Моя депрессия! Благо для меня! Воздух, листья и уличные фонари улыбались мне, и я чувствовал себя неплохо. В ту осень я понимал: да, я один в этом мире, совершенно один. Одинок и всем чужой, но в то же время я – не один, у меня есть я. В детстве я всегда был одинок, но впервые настало такое время, когда я осознал, что значит быть одному. Я чувствовал себя так, словно мог выдержать длиннейшую зиму. Мне тревожно, когда моё сознание переполняется воспоминаниями, с которыми я не могу освоиться. Я выписываю их из своей системы и надеюсь, что это получается. Бегу, запыхавшись, от одного слова к другому. Иногда я думаю, что рассекаю свои мозги на маленькие кусочки. Когда меня заключают в рамки сознания и времени внешние элементы, вроде погоды или географического положения, я слетаю с катушек. Чтобы освободиться от этого, я должен написать книгу размером с телефонный справочник.

Ничто не действует на меня так, как осень, всё-таки ничто. Я прямо сейчас могу представить, как гуляю по П-стрит, могу почувствовать. Я чувствую каминный дым на

О-стрит прямо сейчас. Вижу уличные фонари на Р-стрит. Но в то же время я чувствую засасывающую пустоту, которая парализовала меня и сделала угрюмым и холодным. Я могу вспомнить, как сидел в этой тёмной квартире, провонявшей краской и инсектицидами, так дико желая выйти, но не имея ни малейшей, чёрт возьми, идеи, куда идти. Всякий раз, когда воздух холодеет, я переношусь во все эти места. Мне мерещится неоновый свете моего магазина, если смотреть на него из «Народного Драгстора» напротив. Он выглядит оживлённым и радостным. Светящийся стеклянный куб в темноте, холодная стена. Я будто смотрю на мир снаружи. Гуляя по улицам на окраине земли. Одинокий и чужой.

Как ты сегодня? Всё карабкаешься наверх? Тебе рассказали все про эту лестницу. Карабкайся, и обретёшь спасение. Спорим, нелегко? Руки устали? Ещё бы, лестница-то длинная. Вера – такое слово они говорили? Надежда? Я за тобой давненько наблюдаю. Не лезешь ты ни на какую лестницу. Ты крутишься как белка в колесе.

Этим летом я остался на острове в одиночестве. Мой ум гуляет сам по себе, обычно по улицам моего родного города.

Одинокие ночные прогулки по бульвару Макартур. Влажный, неподвижный воздух. Мотыльки вьются в свете уличных фонарей. Я иду сквозь ночь, больной, свободный и одинокий. Солнце никогда не взойдёт над этими улицами. Бульвар Макартур всегда тёмный и тихий. Уличные фонари – маленькие жёлтые планеты, которые не дают мне далеко отвалиться. Я оторван от всего. Я погружаюсь в себя так глубоко, что превращаюсь в самое жалкое, одинокое, безобразное животное на свете. Лето становится тюрьмой, севшим на мель кораблём, лестницей в никуда. Лето вновь приносит мысли о девушке и её доме. Я чувствовал себя таким маленьким, что мог бы спрятаться в трещины мостовой. Летнее животное, я не могу ни убежать, ни спрятаться от этого. Путешествие моего сознания продолжается, и вот я стою перед домом с верандой на Бичер-стрит. Вижу себя и других знакомых на крыльце, они неподвижны.

Они – статуи. Внезапно я тяжелею, словно меня наполняет вода или песок. Я становлюсь усталым, ленивым и безмозглым. Косным и задышливым. Я знаю, что я есть, но не знаю, что должен делать. Если сомневаюсь, то я обычно двигаюсь. Ухожу и гуляю где-нибудь, пытаясь выйти изо рта или задницы летнего зверя, который проглотил меня. Закаты хуже всего. Они умирают медленно и печально, пылая и прощаясь. Я хочу протянуть руку и схватить солнце, закинуть его обратно в небо: так у меня будет больше времени, чтобы понять эту дилемму. Я знаю, что уже слишком поздно добираться до других берегов. Я не стал бы, даже если б смог. Лето выжигает меня, оставляя лишь пустую оболочку. Возбуждённую бессонницей и жаждой всего сразу. Я бесхребетно зависаю ни там и ни здесь. Моя кожа дубеет, и меня в ней крючит. Я запечатан в ней. Все поры, все отверстия. Под этой дублёной шкурой я кричу, верчусь, трясусь и сгораю в молчании. Интересно, не лучше ли мне оказаться подальше от всего, что хоть как-то похоже вот на это? Можно изменить пейзаж вокруг. Можно удрать от кулаков, что молотят тебя, но сбежать от своих чувств нельзя. Я прополз по всем сточным трубам отсюда дотуда, и у меня ни разу не получилось. И я сгораю молча.

Как-то ночью мне приснился сон. Я лежал на полу с закрытыми глазами, а твари оживали: змея ползла в пустыне по тропе параллельно прямой, вымощенной чёрным дороге. Заходит солнце, но вокруг ещё достаточно светло. В другую сторону на горизонте идёт по дороге женщина. Она и змея сближаются и почти минуют друг друга, но вдруг останавливаются. Обе выходят на полосу между тропой и дорогой. Внезапно налетает ветер, и змея превращается в человека. У него тёмные волосы. Тело его отмечено шрамами и символами, знаками его племени. Двое становятся лицом друг к другу и обнимаются. Налетает другой порыв ветра и сдувает с них все одежды. Солнце на секунду останавливается и начинает медленно восходить, становится глубоко-малиновым и испускает низкий металлический вой. Двое стоят, крепко обнявшись, совершенно неподвижно. Их тела сливаются, точно две части головоломки. Налетает новый порыв ветра и сдувает с мужчины и женщины всю плоть и все внутренности: что остаются лишь два скелета, сомкнутых в объятии. Их челюсти открываются, и они начинают вгрызаться друг в друга, кость в кость, зубы в зубы. Солнце уже воет на такой частоте, что сотрясается вся земля. Скелеты скрежещут друг о друга так, словно пытаются уничтожить друг друга. Налетает ещё один порыв ветра и полностью переплетает двоих так, что виден только один силуэт; это происходит в одно мгновение ока, а потом изображение взрывается и превращается в груду песка. Та сгорает бело-голубым пламенем, и не остаётся ничего. Теперь солнце изменило форму, стало двойной спиралью, ярко-красной, скрученной. Оно тонет вдали, грохот умолкает, а свет меркнет.

Мне нравятся мои головные боли, они чистые. Больше всего мне нравятся те, что у меня в последнее время. Боль скачет по всей голове. Иногда они приходят ниоткуда. Боль проносится через мою голову, как вспышка света. Острая и чистая. Я вижу в мозгу холодные голубые осколки. От них моя голова расширяется, сжимается и принимает отвратительные формы. Иногда я даже щурюсь от боли. Она как пуля, что входит в мой мозг и прокладывает там свой путь, извиваясь, как змея, воткнутая в розетку. Иногда я думаю, что что-то хочет войти мне в голову, а иногда мне кажется, что что-то пытается из неё вырваться. Как восходящее солнце. Изъязвлённое. Палящее. Оно разрушает клетки моего мозга. Постоянно вращается и выбрасывается спиралями. Может, в моей голове нашла прибежище колония беглых крыс, и они превращают мои мозги в трущобы, в зловонный притон для снов и галлюцинаций. Они проедают путь в сердцевине моего мозга, поглощая серое и белое вещество. Подкрепляясь, накапливая силы, чтобы насылать и воплощать чуму и мор. Боль даёт мне силы и знания. Принуждает понимать, признавать, сливаться с ней, наслаждаться ею и её производными: привидением и ожесточённым, абсолютным поступательным движением. Мне нравятся мои головные боли.

Я – разноцветная ткань человеческих шрамов. Я склонён к самобичеванию, и я бичую себя почём зря. ХВАТИТ УЖЕ! Я не оправдаю надежд. Наверное, я забыл упомянуть о своём всепоглощающем малодушии, тупости и явном, чистейшем убожестве. Но в твоих глазах я – незнакомец, и моё настроение колбасит гильотиной, а мои руки никак не связаны с черепушкой, и у меня бешеные мускулы и уклончивый взгляд, и у моего побуждения нет названия, я не знаю, что делать с этими мускулами, членом, мозгами, ножом – всё равно чем. Я только хочу что-то сделать.

Мы с Иэном отправились покататься на машине. Переехали Ки-бридж, по которому я обычно ходил домой с работы. Проехали по М-стрит. Проехали и по Р-стрит, мимо места, где чёрный хлыщ стукнул меня головой о стену дома и забрал мой плейер, мимо места, где та собака посмотрела мне в глаза и через долю секунды попала под колёса автомобиля, забрызгав кровью мои ботинки. Мимо квартала, где девушка-хиппи украсила мои волосы цветами, пока мужики – её компаньоны – переворачивали машины. Мимо Монтроуз-парка. Мимо Школы Джексона, куда я ходил в первый, второй и третий класс и где меня били и надо мной издевались, потому что я был белым в 1969 году. Меня обвиняли в смерти Мартина Лютера Кинга. У меня в ушах до сих пор стоит их хор: «Бей, бей, белых не жалей, вмажь ему, ниггер, вмажь ему, ниггер, чтобы он копыта откинул поскорей!» Я до сих пор помню, как у меня крутило живот и сыпались искры из глаз. По Тридцатой улице, по Кью-стрит, мимо моей старой автобусной остановки, мимо квартиры, где белого мальчика изнасиловали и заставили играть в гнусные игры с чёрным ублюдком. Снова по Висконсин-авеню, мимо «7-11», мимо библиотеки, мимо «Сэйфуэя». Мы едем дальше и останавливаемся возле дома родителей Иэна. Припарковываем машину и идём гулять по Висконсин-авеню. Иэн идёт в банк; я отхожу недалеко – к зданию, где когда-то был мой любимый магазин, там я работал несколько лет. Теперь в этом здании ресторан. Я обхожу вокруг дома/чтобы посмотреть на заднюю лестницу, по которой несколько лет ходил вверх-вниз, вынося мусор. Ступеньки, на которых я присаживался пообедать. Ступеньки, на которых я уничтожал помёт больных животных. Знаете, всяких там кошек, кроликов. Люди приходили со своими больными зверушками, просили усыпить их. Конечно, у нас не было оборудования для этих целей. Что не волновало моего босса. Он брал деньги, а я брал животных, уносил на заднюю лестницу и убивал. Некоторым лихо сворачивал шеи. Других брал и бил головой о деревянные перила. Быстрым и плавным движением. Обычно, когда я шёл домой, все мои башмаки были в крови. Ступеньки чёрного хода. Один раз я пошёл выносить мусор и увидел парня, которому отсасывала стриптизерша из соседнего бара. Я возвращаюсь по переулку и вновь выхожу на улицу. Я озираюсь: почти все здания в квартале снесены. Прохожу мимо ресторана и заглядываю внутрь. Семейство хорошо одетых людей сидит за столом, они поднимают головы и видят меня, у них чуть глаза не выпадают. Я отступаю от стекла, иду обратно по Висконсин-авеню к банку. Думаю об этом семействе: как они ужинают, как их ноги постукивают по полу. Полу, который служил крышей самой большой колонии крыс на свете. Этот дом кишел крысами, крысиное дерьмо повсюду. Целые кучи его гнили между всеми балками. Крысиное гетто в миниатюре. Над залом, где семья ужинает, – комната, где мой босс имел обыкновение трахать своих дружков. Однажды он пожаловался мне, как трудно отстирать вазелин от простынёй.

Кушайте, леди, крысы шныряют, скребутся и срут под вами. Невротичные гомики ебутся и стонут над вами. Вы окружены, завалены дерьмом, потом и вазелином, ешьте с аппетитом, спите крепко. Это так противоестественно, такое извращение, что я затворился в собственном доме. Я смотрю на себя, смотрящего на себя, изнанка на изнанку, выворачиваясь наизнанку и с подвывихом.

Я хочу подождать, пока снова не возникнут привидения. Я увижу своего босса – он выйдет из задней стены, голый, его рвёт, он воняет дерьмом, сетует на простыни и на то, «как дико ненавидит он черномазых в этом городе». Такова была одна из его навязчивых идей. У него была огромная псина, которую он выдрессировал тоже ненавидеть негров. Он говорил: «Тэннис, не хочешь ли слопать черномазого?» В воздухе теперь пахнет озоном. Я сижу в комнате с открытым окном. Свежий воздух мягко, нежно втекает в комнату. Так нежно, что может запросто унести меня. Мне одиноко, если воздух пахнет озоном. Его запах напоминает мне время одиночества, неизменно. Серый, прохладный и пустой, от него замыкаешься в себе. Я уже бывал на этом подоконнике. Я не прыгнул, у меня кишка тонка. Просто сидел на стуле и представлял, как моё тело летит вниз сквозь озон. Думая о девочках, думая о том, что это никогда не получается. Никогда. А затем подыхаешь или же просто засыпаешь…

Я выхожу на улицу. Я слышу машин и людей, но не этого мне хочется. Я хочу услышать музыку джунглей. Здесь всё изолгалось. Мне кажется, я понимаю разницу между грязью и мерзостью. Грязь чистая, а мерзость – мерзкая, и так повсюду. Это режет глаз. У меня хватка лучше, чем у многих, кого я знаю. И если я сделаю усилие, я могу продержаться здесь. Но иногда меня что-то вынуждают, и мозги мои переходят на автопилот, мне хочется взбрыкнуть и войти прямо в их блистающие умы. Но ты же знаешь, что ничего не выйдет. Их сознания никому не затронуть. Всё равно что колотить по воздуху. Если не хочешь отступаться, с таким же успехом можешь двинуться по той же прямой в их плоть. Ты понимаешь, о чем я. С улыбкой на лице говори на международном языке: грязь и мерзость.

Шум входит, вытесняя меня из мозгов. Сначала детский смех мешается с дождём. Смех постепенно затихает и сменяется грохотом артиллерийских орудий. Грохот орудий остаётся неизменным, а дождь затихает. Теперь я слышу людей, они разговаривают, смеются, кричат, плачут. Как тогда – когда я лежал в больнице. Всю ночь они орали, требовали лекарств, хотели поправиться. Старушка в соседней палате вопила так, словно её поджаривали живьём. Вся больница кричала. Я уже думал, что я потеряю рассудок. В ней, или вне её, я больше не вижу разницы. Звук, я не могу заглушить звук их голосов. Когда я совсем один у себя в комнате, в ушах всё равно звучат их голоса, их крик. Я знаю, что сам виноват в том, что впустил их. Я сам хочу поправиться. Я ни от чего не убегаю, я просто пытаюсь освободиться от этих звуков. Если не выйдет, я привыкну к ним, и мне придёт конец. Дождь барабанит по ящикам с покойниками. Дождь мешается с мёртвыми детьми. Что я вижу, что я слышу. Вся эта больница – дурдом. Вопящая сральня. Орудийный огонь где-то вдали. Тела падают, кричат, пытаются выздороветь, сделать хоть что-то, лишь бы поправиться. И ты знаешь, как ужасно ощущать пустоту, когда ты полон ею. Они наполняют тебя пустотой, а потом приходят требовать оплаты. Они хотят оплаты, но не хотят того, что им светит. Это никогда не подводит. Мои слабости всегда достаточно сильны, чтобы сшибить меня наземь. Мои слабости – сильнейшие орудия, что я могу обратить на себя. Не всегда будет так. С каждым днём мне становится лучше. Может, однажды я не захочу, я не буду таким сопляком. Это всё – один большой дурдом, вопящая сральня.

Дети бормочут, а похоже на стрельбу. На каждый голосок – пуля. На каждый крик, каждую мольбу, каждый день – полное уничтожение в стенах моей комнаты.

План турпоездки фирмы «Поиск и Уничтожение», пункт 1: Организация развлекательных авиатуров во время войны. Отдыхающие, из тех, кто может себе это позволить, будут летать над местами ведения боёв и иметь возможность сбрасывать напалм и бомбы на сельских жителей. Могу себе представить. Из счетверённых динамиков ревёт вагнеровский «Полёт Валькирий». Жирные белые туристы в спортивных костюмах из полиэфира и дурацких гавайских распашонках сидят в своих креслах, у каждого – личный пульт с кнопкой.

– Теперь уже можно? – спрашивают они. Улыбающаяся стюардесса многозначительно подмигивает и говорит:

– Скоро, очень скоро.

– Но я хочу открыть огонь сейчас! Я хочу убивать сейчас! Я хочу уничтожать сейчас! Сейчас! – канючит толстый лысеющий господин.

– Успокойся, дорогой, – говорит его жена, – ты слышал, что сказала стюардесса? Скоро мы будем над полигоном. Слышишь музыку, дорогой, всё уже начинается.

Вскоре они обрушивают огонь на города внизу. Трёп в самолёте напоминает те, что можно услышать в удачный вечер на арене для бокса. Отдыхающие привозят домой фотографии и сувениры. Кое-кто фотографируется с обугленной расчлененкой. Они улыбаются и показывают в камеру большой палец. У некоторых на шее – связки человеческих ушей. Все женщины хотят сняться с капитаном. Люди будут возвращаться домой со своими версиями того, сколько «чучмеков» они уложили, причём врут все безбожно. У каждого будет история о ком-то одном, кто сбежал.

– Один из этих маленьких ублюдков спрятался на рисовом поле. Я так нажрался, там бесплатно дают такие огромные порции, что упустил его. А Мадж взорвала маленького сукина сына прямо в воде. Вот это женщина!

Я привык считать, что красный, синий, зелёный и жёлтый – мои друзья. Какое-то время я думал, что если захочется, я смогу заставить эти линии ходить кругами. Теперь я поумнел. Мои друзья – чёрный, белый и прямая линия. В своей комнате я свободен. Цвета вспыхивают, когда захотят. Линии сруливают, куда им угодно. Вне своей комнаты я не свободен, именно там чёрный и белый на моей стороне, а та прямая линия – моё выбранное направление. Я знаю, как она действует на тебя. Я знаю, каково тебе от неё. У этого лезвия есть и другая сторона, её я тоже знаю, и я устал играть с тобой в игры. Спасибо тебе за все дары. На днях верну.

Больно отпускать. Временами кажется, чем упорнее пытаешься держаться за что-то или кого-то, тем больше оно хочет вырваться. Чувствуешь себя каким-то преступником от того, что чувствовал, желал. От того, что вынужден был желать быть желанным. Тебя это пугает: ты думаешь, что твои чувства неправильные, и от этого чувствуешь себя маленьким, ведь так тяжело держать их в себе, когда выпустишь их, и они не вернутся. Остаёшься таким одиноким, что и выразить нельзя. Проклятье, это ни с чем не сравнить, правда? Я был в этой шкуре, ты тоже. Ты киваешь.

Холод снаружи, холод внутри, запах сала и дезинфекции. Парни за стойкой, похоже, ненавидят всякого входящего. Это одно из твоих рабочих мест, и всё это время ты твердишь себе, что это лишь временно, пока не появится настоящее дело. Одно из мест, где, посмотрев на часы, можешь поклясться, что их стрелки не сдвинулись ни на секунду с тех пор, как ты посмотрел на них час назад. То место, где понимаешь, что уже пробыл здесь больше года. Конечно, ты ненавидишь его, но тебе тут уже не так плохо, как раньше. В мозгу ничего, кроме ненависти и способности принимать заказы. Но опять-таки: какого чёрта я вообще должен что-то говорить? По мне, так эти парни могут думать, что нет ничего лучше, чем обслуживать компанию метадоновых торговцев и шлюх. Никто ни в ком ничего не понимает.

Этикетки пластинок. Почему не этикетки на бутылках кира? К примеру, этикетка приблизительно с такой надписью: «Предупреждение: употребление этого продукта может вызвать рвоту, туман в глазах, потерю контроля, потерю памяти, сильные головные боли, сухость во рту. Длительное употребление этого продукта может привести к зависимости. Длительное употребление этого продукта может привести к утрате уверенности в себе. Длительное употребление этого продукта может привести к полной потере самоуважения. Длительное употребление этого продукта приводит к разрушению души».

Я понял, что это значит для меня. Ничего. Я ничего не вижу. У меня есть лишь то, у чего можно учиться, и те силы, которые можно постичь. Мой мозг теперь настроен на другую волну. Имена, лица, я не помню их. Они ничего не значат. Всё больше и больше, день за днём, я отрываюсь от них. Ответов нет, есть только множество вопросов. Нет, на фиг.

У меня больше нет вопросов. Нет вопросов, нечего объяснять. Я не могу говорить с ними. Они доказывали мне это снова и снова. Я привык считать, что могу разговаривать с ней, но иногда я просто не знаю. Иногда я говорю с ней, и мне кажется, что надо мной втихомолку смеются. Так мне было сегодня. Я держал в руке телефонную трубку и тупо смотрел на неё. В конце концов я просто повесил трубку и ушёл. Эти телефонные будки – почти как гробы. Интересно, в них кого-нибудь хоронят?

Иногда я представляю себя парнем, уцепившимся за пропеллер, который вращается на полной скорости. Моё тело вертит и крутит, а я держусь за него изо всех сил. Меня тянет дальше. Я в движении, но не контролирую его. Закрыв глаза, я вижу, как рвусь вперёд на этом пропеллере, а он прорезает путь сквозь густой подлесок и кроны деревьев. У пропеллера отлично получается. Моё тело искалечено, поскольку бьётся о стволы, ветки и кусты. Мне нужно подружиться с машиной. Я должен понять эту силу, приручить её и направить, чтобы она не волочила меня за собой. Мне нужно стать одним целым с машиной. Хватит держаться за мартышкин хвост. Мне нужно залезть мартышке на спину.

Я вижу это в твоих глазах. Они влажные, как у собаки. Ты цепляешься за соломинку, чтобы не утонуть. Ты тянешь руки, хватаясь что-то прочное. Ты слаб и нищ. Тебе нужно за что-то держаться, чтобы у тебя был козёл отпущения. Не тяни ко мне руки. Я тоже тону.

Возьми моё ничьё тело и направь его к солнцу. Домой. От тебя я чувствую себя ямой. Я должен её засыпать. Я заполняю её землёй. От тебя я чувствую себя ямой. Я распахиваю окно и осматриваюсь. В ответ на меня смотрят убийцы. Убийцы гуляют на солнышке. Человек из грязной ямы. Где его откопали? Человек из грязной ямы. Проходите мимо. Мне вам нечего дать. Проходите мимо. Я закапываю себя. Я врубаюсь в себя. Я копаю себе яму один. Я не хочу никого в своей яме.


Арт и шок души

Первоначально я собирался назвать эту вещь «Я испепелю Поколение Пепси». Как я говорил во вступлении к «Писая в генофонд», эта книга была второй половиной одного здоровенного, выспреннего куска выстраданного самовыражения середины восьмидесятых. Читайте дальше, прошу вас.


Поход в магазин. Когда я выхожу на свет божий, первой меня поражает вонь. Повсюду на траве собачье дерьмо. Я иду по улице и смотрю на всякую местную шелупонь, которая смотрит на меня. Я вынужден смотреть на них, ничего не могу тут подевать. Меня раздражает, когда они на меня пялятся. Мне хотелось бы отстрелить их маленькие головки. Я поворачиваю на главную улицу и прохожу мимо центра планирования семьи. Обтрёпанный уличный хлыщ смотрит на меня, машет мне и кивает головой, будто меня знает, и за таким непрошеным приветствием всегда следует просьба о мелочи. Я иду дальше. Повсюду бродяги и мусор, похоже, прошла какая-то низкопробная война. Солдаты-нищеброды. Потрёпанные в боях, с налитыми кровью глазами, они бродят, спотыкаясь. Роются в мусоре, словно обыскивают трупы. Я иду дальше. Вывески магазинов, в основном – на испанском. Мексиканские детишки бегают мимо, кричат, гоняются друг за другом. В одном парадном я вижу бродягу: от него так дико воняет, что запах чувствуется за десять футов. Пальцы у него жёлтые от сигарет.

Я делаю вдох – всё равно что пытаться вдохнуть камень. Кажется, моё дыхание просто остановилось, словно не хочет идти дальше. Я поворачиваю за угол, вхожу в магазин и беру, что мне нужно. Дама в кассе спрашивает, как я поживаю, и я знаю, что на самом деле ей это не нужно, так что не отвечаю ничего. От таких людей мне всегда хочется крушить. Я могу думать только об огнемёте и уничтожении. Я выхожу из магазина. С этой стороны торгового центра – остановка автобусов, они высаживают пассажиров и берут новых. Жалких людишек всех мастей. У них такой вид, будто они едут на работу, у них всех такой опустошённый безнадёжный вид. Готов спорить, чем дольше у них смена, тем больше они пришиблены. Я снова обхожу бродягу и снова ловлю этот запах. Отворачиваюсь к улице и вижу красивую девушку на велосипеде. У неё длинные светлые волосы и голубой топ; её волосы развеваются за спиной. Пока она едет, я опять смотрю на бродягу и опять на девушку – какой вид, какой кайф! Я иду в булочную купить буханку хлеба. Перед дверью выстроилась очередь. Я протискиваюсь внутрь и выбираю хлеб. Очередь состоит из двух разных групп – старых мексиканцев и старых евреев. У мексиканцев такой вид, будто они отработали ночную смену на самой дерьмовой работе в жизни. Они молчаливы и терпеливо ждут. Евреи – очень словоохотливый народ, они беспрерывно болтают о том, какая длинная очередь и как это странно в такой день недели. У них такой вид, будто они только-только сыграли в гольф где-нибудь в Майами. У мужчин штаны подтянуты выше талии. В конце концов я выхожу оттуда и двигаюсь к себе…

Вам когда-нибудь приходило в голову, что ночь может быть голодной? Словно она хочет вас заглотить? У меня иногда бывает такое чувство. Я не хочу двигаться, потому что, если я шевельнусь, я не смогу остановиться и меня охватит какое-то сраное безумие, с которым я не справлюсь. Ночь, похоже, всегда тут, подстерегает, громоздится надо мной. Такое чувство посещает меня ночью в этой комнате. Я хочу чего-то, но не знаю чего, я изолирован от всего, но в то же время мог бы, наверное, пройти прямо сквозь стену, если бы мне действительно захотелось. Что бы я ни делал, я растрачиваю время, а надо бы заняться чем-то настоящим, вот только я не знаю, что это, к чертям собачьим, такое. Убеждаю себя, что вот-вот что-то начнётся. Не знаю, что, но оно начнётся… а оно всё не начинается, да я и с самого начала знал, что не начнётся. Но если я думаю о том, что нечто должно начаться, я чувствую себя немножко живее. Иногда я вообще такого не чувствую – жизни, я имею в виду. Иногда мне страстно хочется чего-то настолько большого, что оно величиной своей способно будет свалить меня с ног или сделать что-нибудь ещё. Я сижу здесь и слышу весь этот шум и прочую срань снаружи, и мне интересно, мне ли это шумят, не хотят ли они мне что-то сказать. Я пристально вслушиваюсь. Я не хочу пропустить нужный звук. Какая тощища, но я не знаю, что именно тащится. Ночь – единственное постоянство. Но именно сейчас это не очень помогает.

Я хотел, чтобы это стало реальным. Я хотел, чтобы это в конце концов стало реальной дисциплиной. Дисциплиной, к которой я так хорошо подготовился. Мне нужно было что-то реальное. Я видел, как вокруг меня всё распадается на куски, люди сдаются. Я спросил себя, сколько я собираюсь жить этой ложью, сколько я ещё собираюсь подводить себя и обвинять кого-то другого. В конце концов, я пробился сквозь стену. Будто торчок протыкает зарубцевавшуюся ткань, не дающую ему замазаться. Будто зубами выгрызаешь себя из утробы. Меня убивает ложь. Недостаток дисциплины. Я убивал себя и даже не видел этого. Я не мог чувствовать этого. Безболезненные дни кончились.

Вчера вечером я ходил на концерт. Пошёл помочь звукооператору установить систему. Что за дерьмовые группы. Какое слабое оправдание для музыки. Я смотрел на толпу весь вечер. Больше пойти было некуда. Я мог только сидеть там и слушать эту дрянь. Я не в состоянии подсчитать все мгновения, когда мне хотелось взять огнемёт и выпустить заряд в толпу. Я хотел испепелить всю эту грязь. Вот что это такое – блядская грязь. За весь вечер, за исключением того, когда все ушли, мне понравилось только одно – пушки свиней. Дубинки у них тоже были ничего. Нехило было бы вбить такую кому-нибудь из них в глотку. Концерт проходил в университете. Такие концерты – всегда посмешище. В колледжах меня всегда что-то раздражает. Наверное, всё дело в этом идиотском познании. Вроде овец, которых готовят к бойне. Когда я прохожу по холлам, студенты на меня всегда странно смотрят. Интересно, такие переживут войну на нашей территории – или хотя бы полдня в плохом районе. Если какая-нибудь срань произойдёт, держу пари, из них получатся хорошие военнопленные – терпеливые, покорные. Когда я прохожу по коридорам таких университетов, я чувствую, что этих парней в самом деле имеют за деньги их родителей; я думаю, так и должно быть. Музыка, какая гадость. Всё это так лживо. Группа, открывавшая концерт, называлась «Guns n'Roses», и они вчистую убрали хедлайнеров – так, что этих даже стало жалко. Даже аплодисменты после выступления были фальшивыми, но это понятно. Публика и артисты идут рука об руку. Тоскливо то,

что, похоже, именно такую музыку эти люди крутят у себя дома по вечерам. В каком говенном мире мы живём. Я был так рад, когда все, наконец, разошлись. С какой радостью мы грузили аппаратуру и сматывались оттуда. Кое-какая музыка могла бы стать ненадолго альтернативой, но если она хоть сколько-нибудь достойна, её засасывает большой сценой, и тут-то с них перед всеми стаскивают штаны. Если в группе и есть хоть что-то хорошее, ничто так его не растворяет, как небольшой успех. Большинство групп сейчас начинает с очень немногого. Альтернативные группы становятся полным говном, и никто их за это на стенку не вешает. Вот что самое смешное и вонючее в музыкальном бизнесе – всё это срань, на любом уровне. Нужно просто найти кучу, которая лучше всего пахнет. Я предпочитаю делать то, что хочу, и не лезть под софиты с теми рожами, которые дерутся друг с другом за приз. Давно исчезли те группы, которым действительно хотелось всё уничтожить к ебеням. А этому месту нужно, чтобы его уничтожили…

Чёрт, как мне нужен пистолет. От жары мозги прилипают к черепу. Хочется пить. Так хочется пить, что хоть на стену лезь, вонзая ногти в штукатурку. Хочется каблуком проломить себе голову. Тогда хоть думать не буду. Ни хера не буду знать. Голая лампочка на потолке – вот мой мозг. Горячий и пустой. Если бы стены можно было снести воплем. Но орать я не могу. Я едва могу пошевельнуться. Раскалённая тюрьма. Если я обхвачу себя руками покрепче, может, удастся сломать себе грудную клетку. Нет, мне отсюда не выбраться. Не выбраться из этой ночи. Не выбраться из этого мозга. Я заключён в своём мозгу. Тюрьма, сволочь, блядь, изувечу сам себя. Я – все её преступники. Если б только

можно было всё как-то изменить. Если б можно было дышать жизнью, а не только смертью. Тогда я мог бы отсюда выбраться безболезненнее прочих. У меня кишка тонка пойти по твоей дорожке.

У нас тут войнушка. Я как раз слышал сирену «скорой помощи» за углом. Что произойдёт сегодня ночью? Сынок спустит мамашу с лестницы? Папаша забьёт жену до смерти телефонным аппаратом? Мать забудет младенца, потому что наркотики были сегодня и впрямь хороши? Никогда этого не знаешь. Не знаешь и не узнаешь, если это не ты сам, а если это ты, то лучше тебе этого не знать. Может, завтра это случится со мной. Я охренею и пойду не по той стороне улицы, и тогда кто-нибудь преподаст мне урок, и «скорая помощь» приедет за мной, и я смогу ненадолго стать звездой. О, ещё одна сирена. Срань господня, да они вылетают оттуда, как мухи. А завтра будет новый день. Складываешь свой обед в коричневый кулёк, убеждаешься, что пистолет заряжён, и тащишься на работу. Ты боишься опоздать.

Человек сидит в тюрьме, отбывая пожизненное. Он больше не хочет. Жить так, как он должен жить теперь, означает: ни женщин, ни безопасности, ни жизни, ничего. Просто сидеть за решёткой остаток жизни, дожидаясь смерти. Он не хочет себе такого. Он хочет умереть, лучше смерть, чем бог знает сколько лет в дыре. Каждый день он ищет способы убить себя. После того, как он пытался повеситься на своих шнурках, вертухаи забрали у него всё, что можно, чтобы он не смог этого сделать. Вертухаи любят, когда им попадается парень, который хочет умереть. Они знают, что ему невыразимо больно, если в нём поддерживают жизнь. На его жизнь им наплевать, им в кайф все те страдания, которые они могут причинить человеку. Они гордятся собой, если человек может мучиться подольше. Они прекрасно знают, что в какой-то момент человек найдёт способ убить себя. Вообразите, что ищете смерти так же истово, как стремились бы к свободе. Вы бы на всё пошли! Только представьте, как вам хочется смерти. Представьте, что смерть – это свобода. Разве вам не стали бы ненавистны те, кто не пускает вас к смерти, к свободе. Всю ночь вы лежите, в постели совсем один, думая о смерти, как думали бы своей далёкой возлюбленной. Вам не хватает того, чего у вас никогда не было. Вы найдёте способ убить себя. Вы совершенно точно как-нибудь умрёте. Некоторые умирают изнутри, вертухаи чуют это за милю, они точно знают, когда человек мёртв изнутри. Они отступаются. Оставляют человека в покое, швыряют его на корм акулам.

Вот так я иногда чувствую себя – внутренне мёртвым. Смотрю в зеркало: я мёртв, мои глаза усталы и пусты. Иногда я гуляю по улице и думаю, что никто меня не увидит; и тогда мне интересно, не умер ли я. Я чувствую себя бездонной дырой. Большой помойной ямой. Можно выбрасывать туда мусор, но она никогда не наполнится. На самом деле, вы больше никогда не увидите того, что туда бросили. Вроде как в одно ухо влетело, в другое вылетело – но вниз и незримо. Вот почему сейчас я вправе. Я – ничто, я убиваю время, у меня кишка тонка хоть как-то двинуться внутрь наружу вверх вниз или ещё куда-нибудь. Вот у меня какая песенка. Вот кольцо моей петли. Вот моя прогулка по коридору смертников. Я фальшивый, искусственный. Наверное, когда-то во мне что-то было. Прочно моё, но теперь я висельник. Холодный сквозняк из коридора раскачивает моё висящее тело туда и сюда изо дня в день. Жизнь не стоит того, чтобы жить, – в моём представлении. Я попробовал всё, что должно было заставить меня чувствовать себя живым, и они, чёрт возьми, едва не убили меня. А когда-то мне везло.

Я всегда прав когда речь заходит обо мне

Я раньше думал, что люди мне мешают

Пока не понял как мало общего они имеют с тем, что я делаю

Я живу в стране одного

Я еду в автобусе. Слышу разговор этих юношей у себя за спиной. Они несут всякую чушь о том, как были на вечеринке, и один начинает рассказывать, какая горячая оказалась та девка, когда он трахнул её в горячей ванне, и какой она была мягкой, а её дружок в соседней комнате исходил на мочу от ревности и злобы. Другой парень сказал, что да, он знает, что девка хороша, поскольку был с ней на прошлой неделе. Затем они начинают трепаться обо всяких своих драках на прошлой неделе, и тут я едва не попутал. Они говорили о том, как один фраер получил цепью по башке, а другого измолотили так, что пришлось врать своим старикам, что он свалился с лестницы. Вся эта фигня происходила прямо у меня за спиной. Мне было страшно оглядываться на этих парней. Вдруг и меня поколотят. Но смешно то, что говорили они с калифорнийским акцентом. Травили все эти запредельные байки про секс и насилие, а звучало как компания богатых сёрферов. А я сижу и, блядь, надеюсь, что эти сраные бугаи уберутся к чёртовой матери из автобуса, пока им в голову не пришло поколотить меня. Примерно через две остановки они собрались выходить. Продефилировали мимо, не удостоив меня и взглядом. А уж как я на них вытаращился. Невероятно. Жирные уроды в нью-уэйвовых шмотках, которые, судя по всему, стоят кучу бабок. Последнего парня я не забуду никогда. В толстых очках, с большой жопой, в джинсовой куртке, и на спине маркёром написано THE CURE. Что ж, блядь, такое с этими людьми? «Лекарство»? Держу пари, детки таскают из родительского бара только светлое пиво. Что случилось с малолетними преступниками? Слишком поздно, наверное. Нужно издать закон: никому моложе двадцати пяти не продавать никакой слабоалкогольной продукции. Только крепкий эль, виски, или вообще ничего. Тому, кто хочет приобрести пиво «Лайт», должно быть больше сорока, и он должен предъявлять удостоверение личности.

От пальм всё это выглядит враньём

С ними улицы – как кинодекорации

Бродяги и пальмы

Мусор и пальмы

Облитые мочой коридоры, заляпанные блевотиной лестницы

И пальмы

Как на открытке

Должна быть такая открытка

Где мёртвый бандит из уличной шайки

Лежит в луже крови

Его труп у подножья пальмы

Гетто пустыни

Собаки задирают лапы и ссут на пальмы

Пальмы выстроились перед домом звезды

Сажайте кто хочет

Части расчленённой Барбры Стрейзанд

Разбросаны по двору перед домом

Её тупая башка на пальмовом листе

Косые попутавшие глаза таращатся вверх

На тёплое калифорнийское солнце

Бродягам в Венеции стоит собраться и сколотить банду. Пришить заплаты на спины своих грязных курток. Инициация должна состоять в том, чтобы срать и ссать в штаны и не менять их полтора года. Будут устраивать разборки с другими бандами бездомных на автостоянках у пирса. Будут вставать в боевую стойку и выхаривать мелочь у туристов. Банда, которая выручит больше денег к концу ночи, станет победителем. Не говоря уже о тех, кого выебет заря.

Посещало ли тебя когда-нибудь чувство, что времени больше не остаётся? Или, может, оно пролетает быстрее, чем ты думаешь, быстрее, чем ты можешь представить. Не было ли у тебя такого чувства: лежишь в объятиях любимой, болтаешь всякий вздор, в котором, кажется, есть смысл, но на самом деле его нет, потому что знаешь, что завтра тебе будет совсем иначе? И ты всё время это знаешь и всё-таки зачем-то говоришь это и не знаешь, зачем, но ты не перестаёшь в этом сомневаться, потому что слишком увяз в каком-то дерьме, от которого ослеп?

У тебя разве никогда не было такого чувства, что кто-то тянет тебя к смерти, растрачивая твоё время на пустую болтовню и враньё, от которого тебе хорошо? Никогда такого чувства не было? Не было? Вообще никогда? Значит, думаешь, что останешься в этом мире вечно? Ты не задумывался, что растраченное время есть потерянное время? Не задумывался, что потерянное время приближает твою смерть? Не ту, которая тебя не касается, как в кино, или в журнале, или в каком-то блядском благом деле, на которое тратишь свои грязные деньги, – но твою смерть. Настоящую, которая заберёт твою жизнь. Ты никогда не чувствовал, что больше нечем дышать? Что в груди всё становится плотным и тяжёлым? Никогда не было такого чувства в нутре, что это произойдёт скорее раньше, чем позже, с каждым часом, каждой минутой, каждой секундой? Ты разве никогда не чувствовал, что воздух из тебя словно высосан? Тебе никогда не хотелось бежать, пока не вспыхнешь и не взорвёшься? Со мной именно так.

У меня в голове теперь встроенный секундомер. Мне в ухо вопит мой смертельный проводник. Полумашина-полузверь вонзает в меня шпоры и кричит: «Быстрее, идиот, солнце встаёт!»

У тебя когда-нибудь бывало чувство, что нет выхода? Всё вокруг смыкается. Стены, на которых висят твои любимые картины, становятся твоими врагами. Это удушье. Каждая вещь, каждая мысль, каждое движение – всё превращается в ножи, что секут тебя по лицу. Ты начинаешь думать, что жизнь – грязная уловка. Удар под дых. Ты – избитый дохляк в ожидании воздуха, чтобы не было так трудно дышать. Ты должен быть осторожен, потому что ты постоянно втыкаешься в стенки могилы. Ты оборачиваешься, и что-то говорит тебе: не дыши, не думай, не двигайся. Не делай того, что напоминает: ты жив. Может, тогда всё будет о'кей. То есть пока – о'кей, сейчас или когда сердце стукнет всего один раз. Не закрывай глаза, не надо. Даже не мигай. Не стоит пропускать ни секунды.

Вечерами шум снаружи усиливается до такой степени, что все орут друг на друга. Я всё ещё жду этого выстрела, этого вопля, этой сирены, которые означали бы, что кто-то выпустил себе мозги. Но они не звучат никогда. Вот было бы расписание, в которое можно заглянуть. Я сидел бы дома, чтобы не пропустить тех мужиков, что вытаскивают из дома через дорогу труп, или тех двоих, что прямо на дороге стоят наизготовку, чтобы измолотить друг друга до смерти. Так необходимость смиряться со всем этим шумом была бы гораздо оправданнее. Это сняло бы тут много напряжения. Я замечаю это в себе, всю ночь я вынужден слушать, как эти ослы на улице орут, словно их жгут живьём. Три часа ночи, а они на улице наяривают эту дерьмовую музыку и выкрикивают всякую хренотень. Напряжение, да, напряжение нужно снять. Мне хочется сделать одно – взять ружьё и перестрелять всех из окна спальни наверху. Вот что такое для меня напряжение. Хотя в этом-то и проблема. Сплошные нервы, никакого расслабления. Никакого огня. Никакого пиф-паф. Почему бы этим парням не замеситься по-тяжёлой с фараонами? Над кварталом постоянно болтаются эти вертушки, так ведь они не делают ни хрена. Какого хуя? Почему на крыше не сидит какой-нибудь снайпер из спецназа, вроде того Хондо из телефильма? Так и вижу его: в кепке задом наперёд, чтобы обзор был лучше, на губе болтается сигаретка, а он отстреливает этих маленьких засранцев по пути из школы домой. Но ничего подобного никогда не случается. У нас тусуются только жирные работники собеса – приходят, захапывают наркоту и сматываются. Я не пропагандирую смерть и разрушение… ну ладно, допустим, так, но какого хуя? От трепотни, сплошных уродов и без всякой смерти Джек становится мальчиком тупым и очень нервным.

Помыкай ими. Тебе разве никогда не хотелось убивать их снова и снова? Мне – постоянно. Из-за них я скрежещу зубами, из-за них жёлчь подступает мне к горлу. Они принуждают мои глаза ненавидеть. Когда я вижу, как они умирают, мне хорошо, я чувствую, как снова оживаю. Словно родился заново. Я получеловек-полумашина. Чувствуешь, о чём я? Чувствуешь? Ещё б ты не чувствовал. Я знаю, что ты думаешь. Я всё это знаю вдоль и поперёк. Говорю тебе, я, наверное, взорвусь. Тебе когда-нибудь хотелось сорвать свою поганую физиономию ко всем чертям? Сжечь её и ощутить боль от того, что ты здесь живёшь. Я хочу, чтобы ты увидел, как это место охвачено огненной бурей, поскольку так хорошо знать, что они сгорают блядскими факелами.

Я шёл по проспекту. Я увидел золотой «мерседес» с мигающими габаритными огнями. Впереди сидели мужчина и женщина. К «мерседесу» подошли два чёрных парня. Приблизившись, один начал орать и раскачивать машину вверх-вниз, поставив ногу на бампер. Другой просто стоял и смотрел. Парень снял ногу с бампера и схватился за фигурку на капоте, вроде бы собираясь сорвать её, но потом убрал руку. Затем обогнул машину и просунул руку внутрь с пассажирской стороны; вытащил нечто вроде ожерелья. Он снова подошёл к капоту и потряс машину ещё немножко. Опять схватил фигурку и оторвал её. Швырнул её через дорогу; фигурка упала на крышу. Потом снова подошёл с пассажирской стороны и заорал прямо в окно. После чего повернулся и пошёл по улице вместе с приятелем.

Я вымотан, но не могу спать. Стоит закрыть глаза, в пространстве между зрачками и веками мелькают яркие белые точки. Тело напрягается и невольно отдёргивается, уворачиваясь от вертлявых точек. Мой хребет – зверь, захвативший моё тело. Челюсти стиснуты. Заметив, я их расслабляю, но вскоре зубы снова сжимаются сами собой. В животе плотный комок, я обливаюсь потом, под мышками и в паху всё зудит. Хочется кричать, но я боюсь напугать себя до смерти. Болит сердце, я жду, что каждый новый удар зажмёт его в моей глотке. Болит голова, кажется, она весит вдвое больше, она вот-вот взорвётся. Я почти вижу, как она вырывается из черепа, летит по комнате и раскалывается о стену.

Он снял одежду и часы и свалил всё в кучу в гостиной. Пошёл в ванную и пустил воду. Ожидая, пока наполнится ванна, мерил шагами прихожую. Он не хотел идти в ванную, пока ванна не будет полной. Когда он попробовал в прошлый раз, его лицо, уставившись на него из зеркала, напугало его до полусмерти. Ванна наполнилась. Он вошёл, стараясь не глядеть в зеркало. Взял бритву и поднёс к запястью. Глубоко вдохнул и нажал. Давление на кожу остановило его. Он не боялся умереть, он как раз этого и хотел. Он боялся боли и крови, которую он наверняка увидит. Он снова приложил бритву к запястью и закрыл глаза. Нажал твёрдо и уверенно. Переместил бритву с запястья на сгиб локтя. Боль оказалась не резкой, как он ожидал. То была тупая и глубокая, пульсирующая боль, он чувствовал её и в груди, и в голове. Бритва выпала у него из рук. Колени слегка ослабели. Он схватился за занавеску душа, каким-то чудом не сорвав её. Залез в ванну и лёг. Дышать стало тяжело, казалось, воздух уплотнялся, когда он вдыхал его. Он взглянул на кран и мыльницу. Воздух стал ещё тяжелее. На кухне зазвонил телефон. Он засмеялся и глубоко вздохнул, его глаза закрылись, голова стала клониться вперёд, пока он не замер, уткнувшись подбородком себе в грудь.

Я не понимаю тебя. Думаю, никогда не понимал. Годами я пытался тебя понять. Отгадка так и не стала ближе. Мне не больно, просто странно. Тогда у меня были рваные раны и в голове пустота. Я думаю теперь о тебе, и мне кажется, что в целом я совсем не изменился.

У меня под ногтями грязь – я копаю эту яму, в которой сижу. Когда говорят со мной, они говорят с моим подобием. Мясо у меня на руках для меня – как «Плэйтекс». Они пожимают мне руку, но не способны коснуться меня. Если я тянусь к ним, то словно вешаю себе на шею вывеску «Уничтожь меня». Когда я тянусь к ним, надо мной всегда играют какую-нибудь жестокую шутку. Я же полностью за уничтожение, с ним всё в порядке, но я предпочёл бы сделать это сам.

Человек, летящий по спирали вниз. Лоб вдавлен, глаза остекленели. Я вырываю ему глотку. Толкаю его. Он рушится вниз, оставляя за собой дымок выхлопа.

Она показывает пальцем. Его фарфоровая маска падает на землю и разбивается на множество зазубренных осколков. Она смотрит на лицо, которого не видела раньше. Уходит, оставляя его наедине с его деянием, разбросанным у ног.

Флоридская трасса, 1986 год. Трущобы в глухомани. Я медленно проезжал мимо. Снаружи жара. Лачуги, неработающие заправки, мёртвая кукуруза на полях, дебильные дети на улице, отупевшие от жары. Две девочки помахали мне вслед.

На моей улице заходит солнце. Я живу на Сансет-авеню. Торговцы наркотиками устроили сходняк на автостоянке у дома напротив. Подъехали на «кадиллаках» и «БМВ». Детишки смотрят на них в немом почтении. По правде сказать, и меня впечатляет. Вид у этих парней в золоте и на шикарных машинах и впрямь импозантный. Их руки свободно лежат на рулях. Сегодня за рулём, а завтра в тюрьме округа Лос-Анджелес.

Чистое голубое небо, пальмы, береговой бриз, прекрасный закат. Хорошо одетые чёрные мальчики продают на моей улице наркотики. Вчера вечером я выходил из машины, а один подошёл ко мне и спросил:

– Ищешь? Я показал на окна своей квартиры и ответил:

– Нет, живу. Он улыбнулся и сказал:

– Знаем, слыхали.

По моему стеклу карабкалась муха. Я раздавил её краем жалюзи. Я наблюдал, как муха ползёт с кишками наружу, оставляя за собой маленькую влажную полоску. Нет, я не сунулся к ней лицом и не слизнул это языком. Вы не так хорошо меня знаете, как вам кажется. Я наблюдал, как муха ползёт, пока она не ослабела так, что не могла больше тащить кишки за собой. Какая смерть. Ни жалоб, ни просьб о помиловании. Ни криков «мама». Чуть погодя я глазел в окно на дилеров, тусовавшихся через дорогу. И снова увидел свою муху. По-прежнему приклеенную к стеклу собственными кишками. Её поедала другая муха. Вот бы и мне так. Моя девушка вышибает себе в ванной мозги, а я стаскиваю её тело вниз и питаюсь им неделями. Нет, я бы так не смог. Кишка тонка. Я снова думал об этой мухе и её товарке, сидящей на ней и вгрызающейся всё глубже. У этой мухи кишки толще, чем у меня.

Алло, мам, как слышишь меня? Приём. Да, сынок, продолжай. Приём. Мам, сегодня небо такое красное, и в воздухе одна бензиновая вонь. Вокруг только трупы, мы вроде бы как в аду. Вертолёты так ревут, что я себя не слышу, но это не так плохо, потому что все плохие мысли тоже вымело. Кроме смерти, думать больше не о чём. Она ещё не пришла, но я думаю, дело лишь во времени. Приём. Всем пока, конец связи.

Мексиканцы на своих великах

Вижу их на закате

Они медленно едут по улице

Я ещё сплю, когда они едут на работу

Они всегда ездят на перекосоебленных велосипедах

Иногда останавливаются у магазина

Шесть банок «Бада»

С одной рукой на руле снова вливаются в поток транспорта

Иногда я могу заглянуть им в глаза

Всегда немигающие, остекленевшие

Часы тупого физического труда вытравили их блеск

Иногда мне кажется, что парень – тот же самый

Я мог бы оказаться в Редондо, Хермозе, Торрансе, Венеции

Без разницы

Я всегда вижу одного и того же мексиканца на битом велосипеде

Глядя на него, я думаю о переполненных квартирах

Слишком много дней и ночей, когда никогда не хватает

Слишком много покалеченных рук

Слишком много лжи и нарушенных обещаний

От которых ты голоден и упрям

Я сижу за столом и слушаю голоса с улицы. Звуки города. Могу представить себе какие-то новые джунгли со своими животными, средой обитания и законами. Вот один барыга свистит другому, каждый на свой манер. Как птицы на деревьях. Полицейские вертолёты, мотороллеры. Споры, драки, выстрелы. Наконец, вой сирены. От всей этой какофонии я запираю дверь и не могу заснуть ночью.

Когда мне было семнадцать, я ездил в Испанию. Ничего рискованного, просто школьная поездка. Я жил в отеле с несколькими сотнями других школьников со всех Штатов – всем было скучно и хотелось ебаться. Будто и не уезжал никуда. Была большая вечеринка, на которой все напились, но никто никого не трахнул. Самым крутым приключением, если не считать того, что меня чуть не изнасиловали пьяные испанские гомики в «Дон Кихоте», было то, что я сходил на бой быков. Там были только мы со школьниками и местные. Местным мы ни капельки не нравились. Нам всё время хотелось, чтобы победил бык. Мы свистели, когда они тыкали бедную тварь всеми своими ножами. Состоялось всего три боя, и всё кончились одинаково. Они напоказ убивали быка медленно, а затем матадору полагалось пронзить своей шпагой шею быка и прикончить его. Мёртвое животное затем целый круг тащили по арене. Наверное, чтобы зрители лучше запомнили, или чтобы матадору кто-нибудь дал. Последний бой был лучше всех. Наступил момент, когда бык и матадор посмотрели в глаза друг другу, и шпага почти вонзилась в животное. Бык отступил в сторону, поддел рогом и вырвал матадору коленную чашечку, и наподдал ему под задницу, швырнув на сиденья этих обсосов. Все мы, «американос», вскочили, бешено аплодируя. Местные так же бешено свистели. Прислали другого парня, и он вышиб из быка всё дерьмо. Его задницу протащили по арене три раза, чтобы все знали, что победить невозможно, если ты один, перепуган и обезумел, если на тебя натравили кучу людей со шпагами и пиками, трезвых и хотящих поебаться.

Мальчик в закусочной не докапывался ко мне. Просто стоял, ожидая, когда его обслужат. Он был худой и бледный. Нервное лицо. Прыщи, на лице такая поросль, что похожа на плесень. Я наблюдал, как он наклоняется над прилавком, постукивая по нему монетами. Как я уже сказал, он не докапывался. У меня было дикое желание проломить ему голову и переломать рёбра. Я не могу этого объяснить. Я просто стоял, смотрел на его туловище и представлял, как я его изобью. Я уже ощущал его рёбра под носками моих башмаков, совсем как голова того типа, которого я вздул во Флориде. Сильнее по голове я никого не бил. Я не испытывал враждебности к этому парню из закусочной, никакой ненависти, ничего подобного. Потому и стоял, недоумевая, что же со мной. Мальчик в конце концов взял, что ему надо, и вышел из закусочной. Я до сих пор представляю себе, как пинаю его тело через весь зал. Его тело вздрагивало и корчилось от каждого пинка.

Возвращаясь домой, в машине я представлял себе ужасную катастрофу: голова водителя разбита о приборный щиток машины. Я думал о том, как его мозги и зубы мешаются с едой, которую он только что купил. Я даже чувствовал их запах. Такой же, как тот, что я уловил, бродя вокруг места, где Кэтрин Арнольд вышибла себе мозги. А тут – сплющенные тела, дымящаяся пища и синие мигалки полицейских машин, заливающие пространство ритмическими пассами.

Я не хочу опираться ни на чьё плечо. Мне это не нужно. Сама мысль о «Ком-то, особенном ком-то!» для меня – словно куча дерьма. Я должен быть полностью сдержанным. Никаких утечек, никаких избытков. Зависимость – это слабость. Такая ложь. Лежу в постели, в объятиях любимой. Она меня поддерживает, она в меня верит! Никто меня не поддерживает. Меня я поддерживаю. Я в меня верю. Не нужна мне никакая группа поддержки, чтобы крышу не снесло. Я знаю, что я должен делать, поэтому я просто должен заткнуться и сделать это.

Прогулка по Мэйн-стрит в Венеции. Люди снуют туда-сюда по магазинам, как морские свинки в клетке. У окон в ресторанах всегда сидят люди и едят. Я смотрю на них. Они смотрят из окон на меня и устремляют взгляды вдаль, озабочен но нахмурившись. Я не мог бы есть в таком месте. Боялся бы, что кто-нибудь проедет мимо и выстрелит в меня. Знаете, они всегда на меня смотрят, когда я прохожу по этой улице. Я всегда смотрю им прямо в глаза. Они всегда глаза от водят. Словно подошли слишком близко к тому, что им не нравится. Мне это нравится. Думаю, так и должно быть. Проходя мимо этой дурацкой фабрики на Роуз-авеню, я за глянул за неё, где пьют кофе под зонтиками. Думал, как

здорово было бы пройтись по этому месту с огнемётом. Как на стоящий санитарный работник. К ебеням, дружище, это стадо свиней, и если мне это не нравится, надо съезжать от сюда. Как-то ночью через дорогу от того места, где я живу, стреляли. Подстрелили двух девчонок у парадного крыльца дома номер 309 по Сансет-авеню.

Той ночью меня в городе не было. Как обычно, повезло. Только и разговоров было о том, как выстрелы всех в округе перебудили. Как эта дама вопила и стенала всю ночь. Чёрт, жалко, что меня здесь не было. Я бы смеялся и веселился, как последний ублюдок. Крутил бы из окна Дэвида Ли Рота на всю катушку. Зажёг бы весь свет, плясал на тротуаре. Хохотал бы им в заплаканные лица. Братался бы со свиньями. Как досадно такое пропустить. На следующий вечер я там гулял. Перед домом тусовались белые хлыщи. Странно, подумал я. Неважно. Я наставил на них палец и сказал: «Бах-бах», после чего засмеялся и пошёл домой. Я рад, что тех двоих в ту ночь подстрелили. Теперь в округе действительно спокойно. Бродит множество свиней, но жизнь – сплошь взаимные уступки, не так ли? Ещё бы.

Я понимаю, почему мужья бьют своих жён. Я понимаю, почему мамы и папы бьют своих детей. Я понимаю, почему они дают клятвы и нарушают их. Дают обещания, забывают и каются. Я не знаю, почему не понимал этого раньше. Это так ясно. Это у них в глазах. Это ложь. Это ложь, и всем на неё наплевать. Они нашли самый безболезненный и элегантный способ стоять в очереди.

Хилые белые людишки в автобусе. Такие неуместные. Перемешаны, словно кусочки дерьма, развешанные на рождественской ёлке. Они здесь неуместны и знают об этом. Посмотри на их лица. Лёгкий дискомфорт, нервозность, плохо скрытое отвращение. Ну и поездочка. Все они выглядят так, словно их снимает на плёнку полиция. Я один из этих белых уродов. Я еду в автобусе. Я смотрю на них и мысленно смеюсь. Мексиканские девчонки со всем этим макияжем. Толстые жопы заполонили весь проход. Хулиганьё на заднем сиденье курит дурь. Безликие рабочие и белая сволочь.

«Скорая помощь» приехала и забрала тело бродяги. Девушка рядом со мной выглянула в окно и сказала: «Боже, сколь ко крови!» Интересно, санитары матерятся тихонько, когда им приходится увозить кого-то воняющего экскрементами, умирающего в луже рвоты, дерьма и мочи. Интересно, они когда-нибудь выкидывают этих жмуриков в мусорный контейнер где-нибудь за круглосуточной забегаловкой с пончиками. Или сбрасывают с моста. Было бы клево оставить эту дрянь у дверей хозяина вашей квартиры. Швырнуть в бассейн в Сенчури-Сити. Тело увозят в центр города, и его сжигает нелегальный трудяга, впахивающий за минимальную плату.

В этой комнате я никогда не ошибаюсь. Всё, что я говорю, всё, что делаю, правильно и правдиво. Даже если это ложь, это моя комната. Я знаю, что лгу, и никто вокруг не скажет, что это не так. Можно сказать друзьям, что вчера вечером ты был во всём прав, и им нечем будет тебя опровергнуть. По этому я не хочу выходить из этой комнаты. Снаружи всё лживо. Скажешь правду, и тебя обдерут. Тебя могут арестовать и даже убить. У себя в комнате я могу говорить правду во весь голос. Иногда только тут я бываю настоящим. Потому что снаружи каждый изо всех сил старается убежать от самого себя…

Реальность – убийственная машина. Заведённая на смерть. Правда так очевидна, что превращает нас в мерзкие мешки мяса. Слабые и зависимые. В срущих, ссущих, жрущих эскапистов. Все мы такие, и некоторым это в тягость. Ты не можешь подняться выше своей задницы, ты можешь подняться только над теми, кто думает, что может.

Как-то раз я видел, как собака бежала зигзагами через дорогу. Сразу после того, как её сбила машина. Собака выла так, словно её глотка хотела выскочить из пасти. Из живота у неё вылезали кишки. Они опутали её задние ноги. Отчего она и бежала зигзагами. Я видел, как она пробежала вдоль всего квартала и свернула за угол. Я и потом слышал, как она воет. Я видел пожилых негров, сидевших на своих верандах. Их лица даже не шевельнулись. Теперь я сижу здесь и размышляю, какое же дерьмо им довелось видеть в жизни, если это для них – фигня.

Мальчишкой я ходил гулять в этот парк почти каждый день. Однажды я направился там к зарослям кустов. А там ошивались все эти полицейские. По телевизору я слышал, что мне нечего бояться. Я подошёл к ним и спросил, можно ли мне здесь поиграть. Они велели мне уходить, а потом один из парковых дворников оттащил меня в сторону и сказал, чтобы я шёл играть к качелям. Полицейские ушли, только когда стемнело. На следующий день я узнал, что как раз на том месте, где я зарыл семь пенни, нашли тело маленькой девочки. Я откопал монетки через несколько дней. Хранил их, потому что думал, что это важно. Вскоре они исчезли в автомате, продающем жвачку.

На улице было 360 градусов

Подошли полицейские – с виду друзья

На деле – солдаты

Арестовали всё

Всех квартиросъёмщиков

Всех домовладельцев

Богатые девочки старались поймать поросячьи взгляды

В надежде быстро отсосать в кустах

Чтобы избежать судебного преследования

А богатые мальчики могли предложить только

Кредитные карточки и свои задницы

Кредит из задницы удавался до этого столько раз

Без толку, загребли нас всех

Перед тем, как отключиться, я увидел только

Как крысы и тараканы в наручниках выстроились в ряд

Стою в ванной, держа в руках свой член. Жалкий слюнявый мудак смотрит в зеркало. Кончает, как любая другая тварь. Спусти в раковину. Мне сейчас мерзко. Не нужна мне девушка, о которой я думал. То была временная слабость. Я никогда больше так не сделаю. Сейчас я хочу кого-нибудь убить. Хочу увидеть чьё-нибудь уничтожение, блядь. Хочу увидеть конец целой кучи людей. Я сдерживаюсь. Чуть не пробил дырку в стене. Я убил романтику. Эта дрянь мне нравилась, пока я не понимал, как вертится мир. Теперь это для меня ничто. Ни одна девушка больше не лишит меня этого.

Должно быть, тогда я лишился разума. Глупое дитя. Больше не надо. Просто место, куда можно засунуть хуй, словно у тебя нет мозгов. Полностью теряя форму. Хотя говорю тебе: это ложь, с которой я никак не могу справиться. Необходимость лгать, чтобы не оставаться ночью одному. Лгать, себя к чертям не помня, чтобы тебя просто трахнули. Я так не могу. Хорошо, что больше эта срань мне не потребуется.


Бах!

Эта книга была написана в основном в Лос-Анджелесе в 1988 году. Район, где я жил, был мне отвратителен. Грязища, повсюду валялся мусор. Ошибка в инженерной психологии, и я в ней застрял. Я психовал, когда на городском автобусе выбирался из этого кошмара. Я часами сидел в своей маленькой комнатке, со всем своим скарбом вокруг, и исходил на мочу. Значительную часть книги я написал, слушая «Black Sabbath». В книге есть кусок под названием «Улица Ножей», который был разминкой для куска под названием «Всё», опубликованного в книге «Вой на рода».


Раньше я любил тебя

И до сих пор люблю

Так эгоистично

Я люблю тебя прежнюю

Тебя не коловшуюся наркотиками

Тебя не избитую мужчинами

Ты смеёшься мне в лицо и называешь меня идиотом

Но это правда

Я всё ещё люблю тебя

Иногда мне удаётся увидеть тебя прежнюю

Когда твои глаза блестят

Когда ты выглядишь почти живой


Он сидит на складном стуле

Уставившись на свои руки

Все шрамы

Кулак в лицо

Кулак в стекло

Кулак в стену

Кулак

Кулак

Кулак

Теперь куда теперь?

Слава есть эхо

Он слушает как другие рассказывают свои истории

И все они звучат одинаково

Он думает про себя:

Реабилитация – не путь, а тяжкий труд

Он смотрит на тех, кто с ним в одном фургоне

Пустые лица

Видели призраков

Видели Вьетнам

Видели Корею

Видели Беверли-Хиллз

Видели слишком много

И слишком часто

Они сидят кружком

Исповедуясь

Очищаясь

Фургон катится

Одинокие, упорные

Всё ещё привычные к привычке

Под флуоресцентными лампами они выглядят инвалидами

Скоро, скоро будут дома и снова ждать до будущей недели

Соберёмся все вместе петь старые песни


Пробудившись от сна

Он выглядывает в окно

Три часа ночи

Что случилось с последними годами?


Убегая

Сворачиваясь в комок

Прячась

Бесполезно

Только оскорбления

Он прячет свой ужас и боль

Жизнь могла быть так прекрасна

Без них

Мамин дружок

Его изнасиловал

Ты думаешь я шучу

Если бы


Зараза скончалась

От разбитого сердца

Некого больше заражать


Было время

Когда всё было не так

И воздух был

И люди были

Когда можно было выйти ночью

И не слышать

Выстрелов


От 27 до пожизненного

Глядели ему в лицо

Тусовались с ним в камере

Сопровождали в душ

Укладывали баиньки

У него много братьев

Друзей – жестов

На грани насилия

Того, что всех держит вместе

Он не хочет быть гомиком

Это тяжко

Ни одной женщины за семь лет

Что же это, к чертям, такое?

Каково ему было?

Стены

Вот оно

Время

Оно идёт

И так

Проходит жизнь


Её изнасиловал дядя

Отец ушёл из дома

К другому мужчине

Она растеряна

Ей шестнадцать


Он никому не рассказывал о побоях

Когда отец сломал ему руку,

Он кричал так громко,

Что соседи вызвали полицию

Теперь он живёт с чужими

Они нормальные

Он снял с петель дверь чулана

Он не позволяет никому себя тронуть


Слушай!

Внемли!

Пулемётная музыка

В небесах

Полицейская вертушка

Электрический воин

Спускается сверху

Выстрелы наобум

Где-то в пальмах

Я сижу в своей норке

Безопасность в №1

Ночью Лос-Анджелес сверкает, как женщина

Которой дали по зубам

И сказали, чтоб шевелила жопой на работу

Слушай!

Внемли!

Мне показалось, я услышал ангела!

А это просто легавый

Я попутала. Я не понимаю. Вспомнить могу немногое. Мне снится, как он меня трогает. Снится его язык. Я поклялась себе, что если кто-нибудь прикоснётся ко мне так снова, я убью их. Сны не прекращаются. Я боюсь, что он появится и изнасилует меня снова. Я знаю, что сама с собой это делаю. Почему? Или я ненавижу себя? Я насилую себя в своих снах. Я мучаю себя каждый день. Я убиваю себя ночью. Я впускаю его в свои сны. Я пыталась заводить себе дружков. Я не хочу быть одна. Мне нравятся мальчики. Но мне трудно, когда они хотят прикоснуться ко мне. Я знаю, что нет ничего плохого в том, что они хотят сделать, но не могу. Они называют меня сукой, мужененавистницей, недотрогой. Они не понимают. Я так одинока и напугана. Я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня. Мне так холодно. Почему никто не понимает? Я не могу поговорить ни с кем. Иногда мне хочется умереть. Я чувствую, что жизнь кончится, а меня так никто и не полюбит. Он один говорил мне, что любит меня. Может, поэтому я до сих пор вижу сны. Господи, дай мне полюбить кого-нибудь, кроме него. Кого-нибудь на этой планете, кто бы меня любил. Я вижу, как на меня смотрят. Мир холоден и мерзок. Люди опасны и дики. Кто-нибудь, полюби меня. Умоляю, дай мне пожить иначе.

Я скучаю по тебе. Я знаю, что продолжаю это повторять, я знаю, что ты уже устала от моих писем, но не могу примириться с тем, что ты ушла. Я знаю, ты просто живёшь на другом конце города, но трудно даже проехать мимо дома, где ты живёшь с этим парнем и знать, что он всё время тебя использует. Ты ведь знаешь, что он тебя использует, правда? Ты никогда не слушала меня. Несколько моих приятелей ходят в клуб, где он бывает. Мне говорили, что он несколько раз здорово тебя избил. Я слышал, что он продаёт тебя своим друзьям. Я боюсь прийти туда и постучать в дверь, и поговорить с тобой, потому что он может меня убить. Употребляешь ли ты наркотики? Они тебе не требовались, пока ты была со мной. Можно ли увидеть тебя снова? Ты меня ещё позовёшь? Или хотя бы позвонишь? Я скучаю по тебе.


Каждый из нас – чей-то урод

Подумать только

Сидишь дома перед телевизором

Смотришь, как кто-то сжигает какую-то срань

За тысячи миль отсюда

«Посмотри на этих уродов.

Что они такое?

Должно быть, там круто».

С улицы к тебе присматривается убийца

Он думает, что там за урод сидит перед теликом

Этот урод – ты

Каждый из нас – чья-то шутка

Ты всё время смеёшься

Ты никогда не прочь посмеяться

Показать пальцем и рассмеяться

Поставить всё это ниже себя

Между тем

Мартышки ржут над тобой из своих клеток

Из своих стеклянных ящиков

Ты ржёшь им в ответ и швыряешься экскрементами

Ходишь взад-вперёд и смеёшься и швыряешься

Но это тебя достаёт

Ты думаешь, что тут смешного

В чём дело, нельзя пошутить, что ли?

Он смеётся, надрывая животики

Ты и впрямь выглядишь забавно – с пистолетом у виска

И его членом во рту

Кто теперь урод?

Ты – один из паршивых приходов

О которых раньше только читал

Не кусайся

А то получишь пулю в висок

Не знаю, есть ли у тебя то, что ты заслужила

Знаю только, что ты это получила

Лунатичка с силиконовыми сиськами

Да, они как раз для тебя

Тебе они понадобятся

Иначе этот ебучий болван не влюбится в тебя

Когда он хватает тебя за макушку

И велит тебе приступать к делу, просто думай, что это вложение капитала

Смажь себя хорошенько

Чтобы продаваться всю жизнь

Проедь по бульвару

Посмотри на мальчонку, что работает на углу

Посмотри и засмейся, да?

Это не ты

Ты не могла бы коснуться настолько яростной

реальности, даже чтобы спасти свою жизнь

Посмотри на урода

Не смотри на него слишком долго, а то он сорвёт эту улыбку прямо с твоего лица

Вручит её тебе

А после засмеётся сам

Ты спелое яблочко на нижней ветке

Филе в бассейне с акулами

Ты родилась человеком

Идеальным для группового изнасилования

Расчлененка

Проституция и слава

Каждый из нас – чьё-то оправдание

Отлично

Только это и нужно, чтобы проехать мимо

Человека, в которого тычешь

Чтоб у тебя имелась причина показывать пальцем

Чтобы спастись от себя ещё раз

То был не я

Я был пьян

Сама знаешь, как это бывает

Я не виноват

Я был тогда влюблён

Сделать это меня вынудил город

Я принимал наркотики, чтобы сбежать от своего отца

Я пил, чтобы сбежать от своего босса

Я иду в бар, чтобы развеяться после заморочек на работе

Я ударил свою жену

Потому что машина не заводится

Потому что наш сын не слушается меня

Это не у меня проблемы

Кто-нибудь отпустит мне грехи

Изобретут какое-нибудь лекарство

Кто-то по телевизору что-то скажет

Всё будет хорошо

И поскольку я могу остановиться, когда захочу

Не рассказывайте мне, как я должен жить свою ложь

Я свободен

Я слышал об этом в песне по радио

Выгребная яма любви

Гноящееся болото

Слышишь этот блюз

Про человека, который сидит один в своей комнате

Ожидая

Надеясь

Что, может быть, она вернётся

Из-за неё вся эта боль

Весь этот пот

Как тяжёлые мысли

Как:

Я не хочу жить

Я не могу жить

Нет солнца

Нет жизни

Нет ничего

Без неё

Поэтому когда женщина, пошатываясь, войдёт снова

Будет жаркий кулак любви

Ожидание

Ничего кроме тоски блюза

Оставь свою тоску себе

Пока не захочешь все поры, все волоски, все мысли, что только есть у тебя

Покупать и продавать со скоростью света

Кровь, прах, и шесть пустых

Использованных гильз

Сломанный телевизор

Гнутая ложка

Грязные простыни

Битое стекло

Запах прокисшего пива

Вчерашний пот

Сны о нигде

Ты хочешь милости?

Избавленья от чумы?

Рук, что обнимут тебя?

Доброго слова?

Тогда убирайся из зоны 213

Тут у нас сплошь тоска


«Black Sabbath»

Так много мусора не на месте

Пора разложить всё по местам

Сознание – ужасная вещь

Мечта вспыхивает блестящим кинжалом у меня в мозгу

Под песни сирены

Летней скорой помощи

Две девушки

Пьяные

Дерутся у дверей клуба

Битое стекло под прожекторами полиции

На хуй эти улицы

И этих ублюдков которые их понастроили

Все эти эксперименты

Вроде того, сколько крови понадобится чтобы утопить тебя

А я пока знаю

Что я будущий герой

Ходячая легенда

Статус суперзвёзды – вот моя сфера

Будь у меня достаточно большая машина

Я бы съехал на ней вместе с вами с обрыва

Но не время играть в игрушки

Я гуляю по улицам глядя на вас

Прислушиваясь к тому, как вы живёте в своих трусливых фантазиях помойных ковбоев

Тут всё будет выглядеть совсем иначе

Когда я его разукрашу

Только жаль, что вы уже ничего не увидите

Я ангел

Я солдат

У меня миссия

Никто, кроме меня, не знает

Со мной говорят улицы

Тротуар смотрит на меня и корчит рожи

Издевается

Когда я делаю вдох, вонь наполняет мои лёгкие

Пытается поглотить меня

Пытается разрушить меня

Она не разрушит меня

Я здесь очищу весь воздух

Посмотри вокруг

Посмотри на грязь

Посмотри на упадок

Из-за него ты вынужден принять чью-то сторону

Либо разрушишь тут всё, либо сам этим станешь

Каждый миг дня оно смотрит тебе в лицо

Дразнит тебя

Разрушает тебя

И ты позволяешь ему

Тянуться

Ты – оно

Ты дерьмо

Слишком поздно духовно пробуждаться

На хуй всё это хипповское говно

Слишком поздно для социальных перемен

Просветить стадо овец не получится

Разве ты не видишь, чего они хотят

Хотят, чтобы ты отвернулся

Хотят, чтобы ты лёг

Как ягнёнок под нож

Как филе на продажу

Революции не будет

Восстания не будет

Не будет расовой войны

Как можно быть такими тупыми?

Как можно верить такой ерунде?

Какая шутка

Я много знаю о шутках

Я вижу их всё время

Я провёл много лет с ходячими шутками

Видел бы ты их теперь

Жирных

Обдолбанных

Трусов

Ожившая смерть

Люди действия превратились в слабые куски дерьма

Я снова мог бы уважать их

Если бы они пустили себе пулю в лоб

Ночью я брожу по улицам

Мысленно подмечаю

Делаю опись

Грязь

Мусор

Вонь

Лжецы

Уроды

Клоуны

Мне стала ясна моя миссия

Моя жизнь собралась в лазерный луч

Моя цель

Моя жизнь

Моё видение – чистый напалм

Я здесь, чтоб очищать

А очищать можно только одним способом

Нужно выжигать

Очищать огнём

Нужно испепелить заразу

Или она будет жить дальше

Всё зашло слишком далеко

Сильные уничтожены слабыми

Упадок установил прецедент

Стал образом жизни

Но не моей жизни

Дерьмо есть дерьмо

И я здесь, чтобы сжечь его

Неужели вы не видите?

Я превзошёл вашу робкую лживую мораль

Я не верю в равенство

Это я к тому,

Что не считаю вас живыми

Вот всё, что вам нужно, чтобы жить дальше

Человек, торгующий наркотиками

Не ровня мне

Человек, изнасиловавший своего сына, – не ровня мне

Им не спрятаться

Чувство вины не защитит их от меня

Я не верю в права человека

Я думаю, вы разжирели и стали злом

Прячась за своими правами человеков

Упиваясь грязью

Равновесие следует восстановить

Когда я брожу по улицам своего района

Пьянчужки, шатаясь, вываливаются из баров

Стреляют пистолеты

В вышине летают полицейские вертолёты

Но ничего не происходит

Вот так шоу Хватит драмы

К чёрту показуху

Ритуал – нигде

Он выпотрошен

Ночи отлиты из олова

Дешёвая

Горькая смерть

Я покажу тебе свой мир

Я принесу его домой

Моя прелесть

Летние ночи пламени и правды

Неужели не видишь?

Тёмная жаркая ночь

Вой двигателей с неба

Ряд деревьев взрывается оранжевым огнём

Воздух насыщен бензиновой вонью

Воздушный удар

Как цветок извергается в быстром рождении

Грязь превращается в пепел

Так красиво

Упадок истекает кровью

Пока я гуляю и строю планы

Я слышу, как ангелы поют

Песни «Black Sabbath»

У моих башмаков толстые подошвы

Не пропускают кровь и мочу

Разум, населённый мной, – железо

Пришло моё время

Я вижу их

Может, я вижу тебя

Ты поёшь песню неудачника

Свою бесконечную, больную песню

Конец подступает

И я – один из тех, кто принесёт его

Я – соль этой шутки

Я сожгу всю листву, пока не поздно

Вы тратите миллионы на реабилитацию

На перемывание промытых мозгов

Не существует никакой реабилитации

Насколько должна вырасти ложь, чтобы даже вы не смогли её избежать?

Вы срете в свою постель

Вы ждёте что кто-то придёт

И уберёт эту срань

Ну, вот он я готовый выплеснуть вместе с водой и ребёнка


Один из никого

Я написал эту книгу в дороге в 1987 году. Большую часть года я выступал и записывал музыку. Значительная часть года прошла в Европе. Заглавие книги отражает то, что я думаю о себе. Я всегда чувствовал, что моё величайшее достижение – то, что я пережил своё воспитание. Главный урок в своей жизни я получил в дороге. Шрамы на моём теле – моя дорожная карта.


В какой-то момент они показывают свои истинные цвета

После распада

После процесса

После того как подписан и разорван контракт

Их истинные цвета воняют

Теперь

Мне тяжело с ними уживаться

Мне хочется пихать их, пока не проявятся цвета

Иногда я так их ненавижу, что пихаю и вижу

И то же самое делаю с теми, кого люблю

И с теми, до кого мне нет дела

По-настоящему приятным я улыбаюсь


Я закрыл свою дверь

Я увидел, мир смотрит косо на меня

Я сидел, закрывшись от их вселенной, вихрем летящей вниз

Уставившись на стены

Моя вселенная тоже смотрела на меня косо

Закрытого

Отвернись

Я хочу нажать кнопку «выход»

Чтобы выйти из себя

Когда моя вселенная смотрит на меня косо


Все мои солдатские байки стары

Висят как тряпьё в кладовке

Никто не хочет слышать старых солдатских баек

Сейчас у меня больше ничего нет

Мои пересохшие губы трепещут на сквозняке

Я меряю эту комнату шагами

Рассвет закат я всё скриплю зубами

Шарахаюсь от теней ожидая

Я не хочу больше думать о той надоевшей войне

От неё мне хочется лезть на стену в дурном безумии

Мне нужна новая война

Я торчу от войны


Забитые мужики сели в автобус намного раньше меня

Я смотрю на их дешёвое тряпьё и стоптанные башмаки

Их мешки с хламом

У них такие лица, словно они хотят сбросить свои головы

И грохнуться на пол

У большинства в руках билеты на пересадку

Поздно

Смотри: ребята едут на ночь глядя

Как грустная песня по дешёвому радио


Я ненавижу чувствовать нужду

Я смотрю на неё и нуждаюсь

Я чувствую, как жжёт

У меня – чёрный дар

Я исцелил себя, и раны затянулись в сплошные шрамы

Непревзойдённый в бесчувственности

Я онемел к самому себе

Вместо того, чтобы прислушиваться к своей нужде

Я не чувствую порезов и вкуса крови

Как от головной боли

Вышибают себе мозги

Одуревший и бесхребетный

Но это легко и так больно

Что не больно совсем


Пусть не болит голова

Отруби голову

Останови кровь

Выкачай её из тела

Останови войну

Уничтожь обе стороны

Останови голод

Замори их до смерти

Останови преступление

Посади всех в тюрьму


Он сидит в своей комнате одну ночь за другой

Никто не приходит и не звонит

Он не издаёт ни звука

Он смотрит в пол

Он слушает своё дыхание

Он не смотрит на часы

Время не имеет значения

Его руки не имеют значения

Он сам не имеет значения

Он не обращает внимания на свои мысли


Я хотел тебе сказать кое-что

И никак не мог сообразить

Я не смог проникнуть глубже твоих глаз

После того, как ты ушла, больно было оставаться спокойным

Так легко не говорить то, что думаешь

Не делать того, что хочешь

Трудно принять отказ

Легко сделать больно кому-то ещё и не знать этого

Легко сделать трудно


Они попробуют уничтожить тебя

Всегда и на всех уровнях

Все колдобины ночи берут тебя за яйца

Слушай, как они говорят

Звуки – как объедки, что вываливаются у них изо ртов

Каждый звук, каждое движение хочет от тебя кусок

Ты должен:

Отречься

Отказаться

Откреститься

Переломить это об колено

Вывихнуть

Смотри, как звери смотрят на тебя


Большой Ларри, чёрный педик

Мы раньше болтались на автостоянке

Я смотрел как он паркует машины

Мы бродили по проспекту и болтали

Так много чепухи

Иногда мы только ржали

Иногда он протягивал руку и хватал меня за член

Я говорил ему, слушай, отвали, чёрный гомосек

Мы хохотали как ненормальные

Он смотрел на меня такими влажными глазами

Он говорил

Белый мальчонка, ни пизды, ни жопы

Что ты будешь делать?

Я не знал

Я спрашивал, какого чёрта он не любит женщин

Он так ржал, что чуть ли не падал со своего ящика

Он говорил, что в этой здоровенной штуковине что-то есть

Болтается себе, а он от неё кайфует

Я говорил ему, что бабы – это клево

Он ржал, как ненормальный

Спрашивал меня, откуда, к ебеням, я знаю

Ни хуя не знаю я о бабах

А об остальном и подавно

У меня только молочный ящик под задницей

Да этот здоровенный чёрный ублюдок, что лапает меня за член

Я говорил ему, что с бабами я всегда

Он так ржал

Что я думал, у него глаз вывалится


Как-то я встретил парня

Он отбыл срок в одиночке

Когда его пришли выпускать, он не хотел выходить

Ему больше нравилось внутри

Он говорил, что этот мир он может понимать и контролировать

Иногда я думаю, было б лучше сидеть в клетке

Трудно с тем говном, которое впаривают эти фальшивки

Им бы поосторожнее

Их могут убрать за кадр

Просто для смеха

Или потому что у них есть тоска

Мир велик

Ты видишь, как люди реагируют на ужас

Размеры и шум

Скидывают их с катушек

Они хотят в клетку так же, как я хочу в клетку

Иногда мне хочется убить тебя

Чтобы ты захотел посадить меня в клетку

Пока кто-то из твоих свиней не выпустит меня

Я точно хоть кого-то из вас порешу

У меня тоска от размеров и шума

Где та клетка


Я вернулся к тебе, висельник

Я оставил тебя в этой комнате много лет назад

Я вышел на свет и огляделся

Я вернулся во тьму

Тащиться от твоего гнилого скрипучего ритма

Я слышу, как ты качаешься туда и сюда

Я вижу, как жидкость капает у тебя изо рта

Ты показываешь миру язык

Я понимаю, почему теперь

От них мне так же, как тебе было от них

Пусто и одиноко

Опустошённо и выпотрошено

Я должен сказать тебе прямо сейчас

Молчание – самый мощный звук на свете

От их слов приятно

Не стоит

Ты никогда не смог бы приспособиться

А потому ты выкроил себе местечко

Мне тоже это нужно

Меня как будто отовсюду вытолкнули

Увидеть бы, как ты откидываешь стул

Было бы здорово увидеть твои глаза

Но опять-таки

Тебе бы это не понравилось

Лучшие вещи делаются в одиночестве


Возьми меня за руку

Войди в эту тёмную комнату

Ляг со мной на пол

Давай лишимся жизни

Слизывай пот

Пробуй кровь

Слушай звук

Хотя бы сейчас

По-настоящему

Мне нужно от тебя что-то настоящее

Я так хочу тебя

Хочу попробовать тебя

Хочу, чтобы ты вонзила зубы в мою плоть


Я взял тебя к тебе

Вот чего ты хотел

Я думаю, что поработал хорошо

Ты озверел, когда я бросил тебя

Ты проклинал меня

За вонь твоих отбросов

Ну вот, теперь ты в этом весь

Рано или поздно ты увидишь

Над сточной канавой светит солнце

Легко оказаться с пустыми руками, когда ни к чему не тянешься

Трудно поверить, когда ты говоришь, что задыхаешься

Если твои руки сомкнуты на чужой глотке

Теперь здесь ты и только ты

Ты слишком съехал в одну сторону, ты упадёшь

Придётся собирать себя со дна своей души

Рубцы крепче обычной плоти

Теперь всё только тебе

Всё что внутри

Яд

Лекарство

Всё в тебе для тебя


Когда я смотрю на вас

Я хочу уничтожить вашу улыбку

Она сидит у вас на лице как ложь

Вы хорошо смотритесь

Я хочу знать о вас правду

Я хочу стать вам ближе

И когда это получится, вы увидите, что я вижу вас насквозь

Ваше сердце бьётся, как маленькая птичка

Вы хорошо меня знаете

И потому не можете со мной справиться

Мне больно играть роль дурака

И притворяться, будто я не вижу, что вы такое

Все вы не подпускаете меня

Я хочу поверить вашей лжи

Отключить себя и почувствовать вас

Но я не могу перестать видеть насквозь

Всех вас


Он сидел в тёмной комнате и ждал её

Она не была ему другом

Он пробовал дружить годами и знал правду

Ему хотелось, чтобы кто-то был с ним мил хотя бы час

Он был одинок

Какая разница, что кто-то считает его привлекательным

Что кто-то захочет быть с ним тем, какой он есть

В его деле каждый чего-то хочет

Всегда есть скрытый мотив, всегда разыгрывается игра

Что-то не так, когда кто-то с ним мил

И им при этом не платят

Всякий раз, когда кто-то хотел пожать его руку

Ему хотелось сказать:

Чего ты хочешь?

Сколько ты хочешь?

Он не был плохим человеком

Он просто не мог приспособиться

Сидел и ждал, когда она придёт

Она была блядью

Не уличной, а высокого класса

Ему её нашёл его менеджер

В дверь постучали

Он открыл, и она вошла

Посмотрела на него и улыбнулась

Взглянула на карточку, которую держала

Спросила, не Фрэнк ли он

Он кивнул

Она стала рассказывать, чего делать не хочет

Грубости, анальный секс, садомазохизм

Он кивал

Он сказал:

Мне трудно.

Я не привык к такому.

Мне нужно, чтобы ты со мной была хоть немного мила.

Притворись, будто знаешь и любишь меня.

Не нужно раздеваться, пока не захочешь.

Может, просто обнимешь меня?

Можешь?

Она обняла его

Он закрыл глаза

Ему было хорошо

Она глянула через его плечо в телевизор

Она чуть не расхохоталась во весь голос

Она хотела спросить, не может ли он дать ей прикурить

Что за чокнутый тип эта рок-звезда

У её младшего брата есть все его пластинки

Знал бы братишка, какой он на самом деле, выкинул бы их

Вскоре он её оттолкнул

Дал ей пачку денег

Сказал: теперь всё, спасибо

Пошла вон


Они много не лгут

Просто нечасто говорят правду

Правда немного для них значит

Им можно лгать или говорить правду

Им безразлично

Чмори их, если хочешь

Ешь их вилками

Или уничтожь их просто так


Звери в муках

Потеют и вопят

Потеют и вопят

Пули вышибают мозги по квартирам во всём городе

Дворник повесился в подвале

Поругался с Господом Богом

Оставил записку, что сожалеет о своей жизни

Жаркая ночь ломает челюсти

В любви и аду всё справедливо

А если тебе не нравится, доползи на карачках

И сунь голову в духовку

Вдохни глубоко

Сдохни в этих комнатах

Вопя из-под гипсовых надгробий

Героиновый культ

Внутриутробный кошмар

Скользя по ледяному костылю

Нет выхода кроме наружу


В Нью-Джерси она сказала:

«Я всегда мечтала, чтобы ты вошёл в меня».

В Род-Айленде пришло шестеро и никто не хлопал

В Питтсбурге она сказала:

«Ты самый роскошный чувак в моей жизни».

В Миннеаполисе свиньи арестовали Джо

В Де-Мойне она сказала:

«Когда ты кончаешь в меня, это так замечательно».

В Нью-Брансвике он сказал, что я хиппи

В Бирмингеме он сказал, что я

«Бездарный тупица, беззастенчиво ворующий из дурных источников».

В Мэдисоне она сказала, что я типичный говнюк

В Вашингтоне я процитировал Гитлера, и она разрыдалась

В Афинах я пытался ебаться за полицейским участком

В Сент-Луисе она сказала, что ненавидит всех мужчин

В Нью-Орлеане он сказал, что меня сейчас кто-то вздует

В Пенсаколе она ушла от меня, не сказав ни слова

В Дэйтона-Бич она сказала, что я свинья

В Майами по моему лицу ползали клопы, и я не мог уснуть

В Джексоне она сказала:

«Тут жарко и всё медленно.

Вот почему мы много ебемся, много дерёмся, много жрём и много пьём».

В Филадельфии я ебался в кабинке мужского туалета

В Коламбии он сказал:

«Власть белых – это хорошо», а я ответил:

«Хайль „Бадвайзер“.

В Вермонте я видел, как его сбила машина

В Олбани я видел, как его забрали в дурдом

В Бостоне она сказала, что её подруга не стирала рубашку, потому что я вытирал ею пот

В Линкольне пришли двадцать человек, и все они сидели сзади или рано ушли

В Мемфисе он колотил по сцене медным кастетом

В Хобокене меня рвало последние три песни

В Чикаго меня рвало последние четыре

В Цинциннати я блевал кровью

Здесь в Лос-Анджелесе я пережидаю


Люди теряются

Будильник прозвонил, и кто-то потерялся

Вдруг оказалось, что прошло пять лет

Та же работа

Они смотрят на себя в зеркало

Не в силах понять, куда они девались

Грязная закулисная интрига

Кто-то потерялся и был уничтожен

Люди бродят по улицам, как бессловесные твари

Хватает ума лишь на жестокость

Они прикованы к телевизору

Можно откупорить ещё одно пиво

Солнце заходит на другой день

Саморазрушение медленное и полное

Какие гадости мы делаем с собой


Мне звонят безумные девушки

Поздно вечером

Их голоса звучат, словно с другой планеты

Как-то ночью одна звонит из какой-то психушки в округе Ориндж

Рассказывает, что её засунули туда родители

Они больше не хотят её видеть

Старший брат сказал ей, что она уродина

Она ему верит

Она рыдает в трубку

Говорит, что он встречается с девушкой, которую прозвали

Мисс Хантингтон-Бич

Она спрашивает, правда ли она уродина

Я отвечаю, что вовсе нет

Она говорит, что её брат – мой большой поклонник

И он бы не поверил, что мы сейчас разговариваем

Она говорит, что живёт в палате

И вокруг неё всё время множество других детей

Крутая жуткая реальность

Ей ещё нет тринадцати

Она спрашивает, нельзя ли позвонить как-нибудь ещё

Я говорю, конечно можно

Она говорит пока и вешает трубку

Я смотрю в потолок и пытаюсь заснуть

Мне сейчас так одиноко


1:22 ночи

Телефонные звонки

Межгород

Она бросила лечение

Нервничает из-за того, что у неё новый психоаналитик

Хочет, чтобы её подруги тоже слезли с наркотиков

«Она пашет как проклятая всю неделю.

Получает зарплату в пятницу и всё уходит в нос.

Пытается бросить, но это трудно».

Она говорит, что весь прошлый год она сидела на таблетках

Она сидела у себя в комнате, уставившись на стену

Её домашние делали вид, что её здесь нет

Она ходит в бары, чтобы побыть среди людей

Она не может оставаться в одиночестве надолго, иначе у неё съезжает крыша

Говорит, что приедет в Лос-Анджелес

А голос такой, точно она говорит во сне

Я говорю, что мне через несколько часов вставать

Она злится

Говорит, что я избегаю её

Обзывает меня всякими словами и вешает трубку

Ещё одна ночь испорчена


Она звонит мне из психушки в каком-то захолустье

Рассказывает, как её держат в смирительной рубашке

Говорит, что ей становится лучше

Сама этого не чувствует

Но ей твердят, что ей всё время становится лучше

Я думаю о ней, пока она говорит

Она делает в штаны

Мужчины в халатах цепляют к её голове электроды

Я думаю о лабораторных крысах

Запахе дерьма

Всем этим людям становится лучше

Яркие лампы

Белые простыни

Этот чужой человек


Блюз чёрного кофе

Я хотел сделать книгу, которая была бы хорошим спутником в дороге, вроде того, чем была для меня «Чёрная весна» Генри Миллера летом 1984 года. Эта книга собрана из коротких рассказов, дневниковых заметок, эссе и записей снов. Я закончил книгу в 1991 году и переработал в 1992-м.


124 мира


№ 29: Мы идём по улице и спорим. На чём надо ехать: на такси, на автобусе или пойти на кладбище пешком? Я говорю, что не против пройтись. Она говорит, что это для меня чересчур, и останавливает такси. Мы доезжаем до кладбища и входим. Мне не по себе. Не потому, что мне трудно гулять рядом с кучей жмуриков, а потому, что из будочки у ворот сейчас вынырнет кто-нибудь вроде легавого или сторожа и разгундится, какого чёрта мы собираемся здесь делать. Так и вижу какого-нибудь жирного сраного борова:

– Что вы думаете здесь делать? Ищете место, где бы потрахаться, а? Ага, я так и понял… проблядушки. Наверное, прикидываете залезть в какой-нибудь мавзолей и наебетесь до потери сознания, да? А вот и не выйдет! Убирайтесь к чёрту отсюда, пока я из вас всю срань не вышиб до самой остановки. Ты чего на меня пялишься, парень? Давай, попробуй только. Хотел бы я поглядеть. Я тебя так отделаю, что фингал у мамы будет. Убирайтесь к чёрту отсюда, засранцы. Что-нибудь этакое. Мы проходим в ворота, никто не появляется. Идём по неровной потрескавшейся дорожке. Целые семьи лежат в ряд. На некоторых камнях написано просто «младенец». Повсюду плитки с номерами. Участки на продажу. Я думаю о человеке, который идёт по дорожке со смотрителем, – они уже поболтали и посмеялись за чашечкой кофе. Человек смотрит на плиту и говорит смотрителю:

– Вот, вот это место. Оно не куплено? Я хочу, чтобы моё тело лежало именно здесь. Ещё свободно? Отлично. Сколько? О, замечательно. Да, мне нравится, что здесь солнечно. Никаких деревьев поблизости, хорошо. Не хочу, чтобы птицы гадили на моё надгробье, – неважно, что я не буду об этом знать. Шутка. Понимаю, что вы всё это уже слышали, ну, в общем, да, я беру этот участок.

Если бы я хотел выбрать место, где моё тело будет покоиться целую вечность, я хотел бы действительно быть в нём уверенным. Я хочу сказать, действительно уверенным. Я поставил бы палатку и пожил бы там несколько дней. Я знаю, смотрелось бы странненько: например, похороны, и все эти скорбящие шествуют мимо моей яркой оранжевой палатки. Я бы улыбался и махал им, жаря себе сосиски на походной газовой плитке. Я бы, конечно, мозолил всем глаза, но в конце я бы всё знал наверняка. Я подошёл бы к этому смотрителю: взгляд твёрдый, в голосе уверенность.

– Да, сэр, эта могила мне подходит, я уверен. Где мне расписаться?

Я бы не шутил, и он бы это знал это. Наверное, что из этого места вышла бы отличная площадка для гольфа. Здесь есть и пруд, и всё остальное. Нужно быть сильным игроком, чтобы суметь здесь играть, среди сплошных камней, – та ещё задача. Да ладно вам, профессионалам должно быть скучно на своих турнирах. Тут же такие здоровенные поля, а то и крокодил какой выползет. Представьте, как весело будет забивать мячик в мавзолей. А если он приземлится на могилу давно забытого дядюшки? Ладно, у моего отца было обыкновение по выходным выгуливать собак на этой площадке для гольфа. Площадка была огромной. Собаки бегали вокруг и очень радовались. Хорошие и преданные собаки. Они видели, как эти мячи летают по воздуху. Они подносили их и складывали, как горку перепелиных яиц, к отцовским ногам. За сотни ярдов оттуда я видел, как игроки грозят кулаками. Хотя и далеко, но я даже слышал, что они кричат. Всякую срань, вроде: «Чёрт возьми, блядь, эти собаки… мой мяч!» Папаша животики надрывал от смеха. В такие минуты он был почти что человеком. Мы подходим к мавзолею, сплошное железо и гранит. Внутри места больше, чем во многих квартирах, где я жил. Она думает, что внизу могут быть подземные ходы. Я спрашиваю, что, по её мнению, делать куче жмуриков с потайными ходами. Могу себе представить, как они там внизу покатываются:

– Хо-хо, наши жёны по-прежнему думают, что мы мёртвые! Эй, Мо, давай-ка чекушку… Хо-хо…

Наверняка никогда не знаешь, поэтому я подхожу и прикладываю ухо к двери: не играет ли музыка, не катаются ли кегельные шары… Ничего, ни звука.

Мы идём дальше. Я спотыкаюсь о венок, и он падает. Я подбираю его и снова прислоняю к постаменту. Читаю имя на камне.

– Извини, Джон, то есть мистер Гарленд.

Я отхожу и оглядываюсь. Венок снова упал. Я знаю, что, если ад в самом деле существует, я попаду туда, и старина Джон будет ссать мне на голову со своих облачных высот. Мы обходим всю территорию кладбища и снова оказываемся у ворот. Я озираюсь и вижу что-то похожее на телевизионную антенну, которая торчит из-за одного надгробия. Подхожу посмотреть; оказывается, просто перевёрнутая подставка для венков. Здорово было бы увидеть пару «заячьих ушей», прицепленных к камню. Кабельщик подключает могилу. Эй, у нас теперь широкоэкранное телевидение, хватай лопату и ползи смотреть!

Надгробья здесь самые разные, каких ни пожелаешь. Я показываю ей одно, похожее на здоровенный чёрный член. Она смотрит на меня и начинает хохотать. Наверное, кое-кому тут не помешало бы завещать своим любимым украсить их надгробия какими-нибудь причудливыми неоновыми штуками – здорово бы выделялись среди сплошного чёрного и серого.

Мы доходим до ворот. Я слышу чьи-то голоса. Смотрю и вижу трёх парней в робах, они стоят у грузовика. Они передают по кругу косяк. Я говорю ей, что на могиле Дэвида Ли Рота будет полностью затаренный бар и торговая палатка. Мы уходим с кладбища.


№ 30: У него был выходной. Он сидел в комнате. Так он всегда проводил время, когда не работал. Работа делала его злобным, заставляла ненавидеть бесконечно. Заставляла бить кулаком в стену. Заставляла держать свой ёбаный рот на замке. Он шёл со смены домой, надеясь, что кто-нибудь прикопается к нему и он пустит в ход кулаки. Был канун Рождества. Как и множество прежних рождественских дней, он не рассылал и не получал ни подарков, ни открыток. Для него Рождество – просто ещё один день. Просто ещё один день, за который следовал ещё один. Он знал, что люди – говнюки: им нужен такой день в году, когда они могут быть милы друг с другом. А так просто они не умеют. Им нужен повод вылезти из своих ям и стать людьми. Какие же они отвратительные говнюки. Он это знал. У них всегда всё сводится к деньгам. Выхода нет. Жизнь просто ждёт начала следующей смены. Он вспомнил рождественские праздники своего детства. Они жили вдвоём с матерью. Мать дарила ему какие-то подарки и ни на минуту не позволяла забыть, что он для неё – кость в горле. Она вытаскивала из кладовки пластиковую ёлку и украшала её той же гирляндой, что и год назад. Унылый ритуал. Он помнил, как у неё к губе всегда прилипала сигарета, и она твердила, что он должен больше ценить всю эту срань. Она прибавляла «чёртов» ко всему, что говорила. Чёртовы подарки, чёртовы игрушки и так далее. Он хотел сказать, что ему не нужны ни ёлка, ни подарки, и лучше бы она не была такой противной всё время, не смотрела на него так, он ничем этого не заслужил. Это не он придумал Рождество.

Открывать подарки – тоска смертная. Он знал, что на подарки у неё нет денег, и когда она их покупает, злится больше обычного.

– Только попробуй не радоваться. Я за него отдала чёртову кучу денег.

Она закуривала и смотрела на него ястребиным взором. Разворачивая подарки, он старался выглядеть как можно счастливее. По правде говоря, они ему были безразличны. Хотелось Одного – убить её. По тому, что она ему покупала, он мог заключить, что она не знает о нём ничего. Всё равно, что жить с чокнутой, которая платит за твою квартиру, покупает тебе всякую срань и говорит, что лучше бы тебя вообще не было. Под Рождество звонила мать его матери. Бабушка была пьяницей. Он видел её несколько раз, и она всегда была не в себе: язык заплетался, косметика размазана, она хихикала, цеплялась за стулья. Они начинали разговаривать по телефону, и мать принималась орать, пепел с её сигарет летел по всей квартире на пол. В конце концов, мать швыряла трубку и била на кухне посуду. Он убегал в свою комнату и прятался. Через несколько дней его отправляли к отцу – навестить и забрать купленные для него подарки. Иногда и там была ёлка, но чаще всего, к счастью, не было. Его подарки всегда лежали в чулане рядом с отцовскими ботинками. Подарки никогда не заворачивали. Он мог сказать, что его отец не знает его совершенно. Мать давала ему коробку сигар, чтобы передал отцу в подарок. Отец бросал на них взгляд и клал на полку, ничего не сказав. Его отец смотрел какие-то спортивные соревнования и засыпал перед телевизором с горящей сигарой в руке. Он смотрел на спящего отца и размышлял, дать ли сигаре сгореть в отцовской руке. В последнюю минуту осторожно вынимал окурок и клал в пепельницу. Потом был пережаренный обед, накрытый мачехой – ужасающе противной сукой. Она терпеть не могла сахар – она добавляла во всё искусственный подсластитель. Еда была сухая, приготовлена кое-как, жуткое количество дерьмовой еды. Отец сильно тыкал его под рёбра: это значило, что ему пора сказать что-нибудь приятное про обед.

– Действительно вкусно, мэм.

Отец смотрел на него и кивал. Она и не скрывала, что он для неё сплошной геморрой. Ему не терпелось свалить оттуда. Мачеха пугала его до усрачки.

Он возвращался домой к матери со всеми отцовскими подарками. Мать вытаскивала их и рассматривала, без конца бормоча при этом:

– Чёрт, вот же действительно тупица, а? Как эту чёртову дрянь включать? – И она дёргала за движущуюся часть какой-нибудь игрушки и ломала её. – Видишь? Эта чёртова дрянь – дешёвка! Видишь теперь, какой он скупердяй… Господи.

Он отволакивал подарки к себе в комнату и сваливал их в кучу в углу. Он редко играл с тем, что они ему покупали. Боялся сломать. Она его била. Называла неблагодарным и грозилась, что придёт полиция и заберёт его в тюрьму насовсем.

– Я вот думаю, не позвать ли полицию, чтобы она забрала тебя. Что ты об этом скажешь? Тресь.

– Что – тресь – ты – тресь – об – тресь – этом – тресь – скажешь? Они сидел и думал вслух:

– Хорошо бы, если б твой ёбаный дом, папа, сгорел, вот чего тебе надо.

Проходит ещё одно Рождество. Он сидел и смотрел, как падает снег за окном. Хороший вид из его окна – другой жилой дом напротив. В некоторых окнах мерцали огоньки рождественских ёлок. Изредка проплывала голова случайного прохожего. Радиатор погромыхивал, словно дрожал.

– Да, ты и я – два товарища, ха, ха.

Завтра ещё один выходной. Ещё один день ждать, когда снова начнётся смена. Смена всегда начинается снова. Свободное время – точно дыра между клыками работы, маленький пробел, когда тебе позволено дышать, лгать себе и убеждать себя, что ты живой. Они заставляют тебя приходить и уходить. Они тебя имеют. Нет ничего, кроме смены и квартиры. Работа и ожидание. В свободное время он отдыхал, держал ноги в горячей воде, чтобы снять отёки. Бесконечно. Свет в комнате плохой. На потолке три патрона, но перегоревшие лампочки он не менял. Теперь осталась одна. Темнота подступила. По-прежнему падал снег. Он сидел и ждал, когда начнётся смена.


№ 34: Он много смотрел телевизор. Всё равно, что показывают, – он собирал информацию. Это всё – разведка. С каждым часом, чем больше он смотрел, тем больше узнавал их, как они работают, их привычки. Чем больше он узнавал, тем легче будет действовать, когда придёт время. Он выполняя задание – секретное. Протокол требовал, чтобы детали операции не выпускались в общую циркуляцию. В конце концов, речь идёт о национальной безопасности. На работе все его сослуживцы считали, что он чокнутый, но он им нравился, поскольку они знали: не каждый день главный резидент использует компанию по упаковке посуды как прикрытие. Ему-то что? Так он мог проникнуть внутрь, не привлекая к себе внимания. Легче войти в их жизнь и разнюхать, видеть, как они действуют. Чем больше информации, тем лучше.

Вернувшись домой, он смотрел телевизор без перерыва. Держал под рукой записную книжку и яростно делал пометки. Женщина в рекламе шампуня каждый раз одинаково почёсывала себе ухо. На самом деле, её движения и манера речи совпадали настолько точно, что он мог поклясться: реклама всякий раз – одна и та же. Он сделал пометку: собрать как можно больше информации о жизнеподобных роботах. Вот что ещё он знал о ней – и о них всех. «У них нет никакого стиля – определённо, культ личности. Легко понять, что они привыкли лгать и слышать ложь. Фактически, по моим оценкам, они пользуются ложью как основным средством обмена информацией. Имея с ними дело, ложью располагай их к себе. А правдой смущай и одурачивай их… нужно раздобыть больше информации». Шли годы. Сослуживцы спрашивали: – Ну как твоё задание, Ларри?

Он отвечал, что не знает ни о каком задании, но даже если бы он имел какую-то информацию о так называемом задании, то не имел бы права раскрывать подробности такого задания, даже если бы оно существовало. Кучи записных книжек становились всё выше.

Он нашёл новое потрясающее место для сбора информации: библиотеку. Там постоянно шептались. Должно быть, обменивались секретным враньём. Он шёл в библиотеку и делал вид, что просматривает книги. Он даже завёл себе читательский билет. Время от времени он брал книги на дом, чтобы думали: он любит литературу. Обычно брал те, которые уже читал, чтобы суметь ответить на вопросы в том случае, если библиотекарь попытается устроить ему блиц-опрос. Держать все базы прикрытыми – вот главное в сверхсекретной работе. Никогда нельзя терять бдительность, и нужно постоянно выкладываться до конца.


№ 36: Они сидели на диване и смотрели телевизор. Он обнимал её за плечи. Они смотрели программу о группе молодых юристов, полных сострадания и человеческих ценностей, которые боролись за права обездоленных. Молодого человека обвиняли в изнасиловании. Теперь он предстал перед судом и пытался отрицать свою вину. Девушка на диване сказала:

– Он виновен.

Он спросил её, откуда она знает, решив, что, возможно, она уже видела эту передачу.

– Я знаю, что он это сделал. Женщина такое всегда видит. Мы мужиков знаем. Да, он точно это сделал. Он посмотрел на неё.

– Какая херня. А я знаю баб. Сперва говорят, что им хочется, но потом им не нравится или они залетают и начинают орать «изнасиловали», и парень садится в тюрьму. Настоящий сволочизм. Если им не хочется, чтобы мужчины подходили и приставали к ним, зачем они носят такую одежду? Мерзкая перекосоёбленная игра, если хочешь знать. Бабы держат мужиков за яйца, и те, кто послабее, иногда теряют контроль, когда их так раздрачивают по самое не хочу. Она посмотрела на него так, словно он только что вывалил ведро с конским навозом ей на голову, да ещё и доллар попросил.

– Думаешь, это правильно, если какой-то парень делает с женщиной то, что хочет? Что её одежда – и впрямь приглашение к бесплатному сексу? Если ты так считаешь, я уходи прямо сейчас. Мужики – свиньи!

– Нет! – рявкнул он в ответ. – Я совсем не это имел в виду Я не считаю, что мужчина может делать с женщиной всё, что захочет. Очнись, разве я похож на такого? Чёрт!

– Ладно, – сказала она. – Я знаю, что ты думаешь про все эти дразнилки. Мне противно говорить об этом, но мы с подружками раньше так делали, когда были юными и не такими элегантными, как сейчас. Заводили парней до полного исступления и смотрели, насколько далеко можно зайти, пока не стало слишком круто, – а потом убегали. Какое-то время было забавно, но я понимаю, как это может взбесить мужчину.

Он протянул руку и обхватил ладонью её грудь. Она посмотрела на него и улыбнулась. Он её поцеловал и сунул руку ей под блузку. Залез ей в лифчик и обвёл пальцем сосок. Другой рукой он залез ей под юбку. Теперь его рука была у неё в трусиках и поглаживала волосы на лобке. Она медленно вытащила его руку из блузки и задержала её в своей. Засунула его указательный палец себе в рот, провела языком вокруг кончика и заглянула ему в глаза. Другой рукой она обхватила выпуклость на его брюках. По телевизору началась реклама молока. Красивая девушка выпила стакан молока, облизнула губы и сказала:

– М-м-м, ням-ням.

Красивая девушка улыбнулась, и реклама кончилась. Она стиснула выпуклость и сказала:

– М-м-м, ням-ням.

Она принялась расстёгивать ему рубашку, целуя те места, что были под пуговицами. Ткнулась языком в его пупок, расстёгивая ремень на его брюках. Она вытащила его член и стала разговаривать с ним:

– Привет, красавчик, ты так хорош, что я бы съела тебя, как леденец. Ты, наверное, вкусный. Такой большой и крепкий. Ну что бедняжке делать, а? Я не могу себя контролировать!

Он чувствовал на своём члене её дыхание. Она взглянула на него снизу вверх и улыбнулась. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Наверное, будет здорово. Она чуть дёрнула его за член и засмеялась, вставая.

– Вот такие гадости мы и делали. Боже, ну не суки ли мы! Эти бедные парни должны были нас дико ненавидеть! Ладно, мне пора. Мы с девочками хотим сходить на новый фильм Джо Коула. Смотрел когда-нибудь? Он такой клёвый. Все мои подружки хотят сорвать с него одежду! Если кто-нибудь из них позвонит сюда и будет меня искать, скажи, что я уже иду. Пока!


№ 66: Хуёвая дрянь. Обещала позвонить после того, как вернётся. Я ждал её, потому что ужасно хотел её видеть и не йог дождаться встречи. Прошло десять дней, а она всё ещё не позвонила. Если она решила меня кинуть, могла бы, по крайней мере, иметь мужество позвонить и сказать. Я обзвонил несколько номеров, разыскивая её. Наконец, нашёл. Казалось, ей странно меня слышать. Я спросил, почему она не позвонила. Она мне ответила что-то бессодержательное. Я очень хорошо знаю эту девушку. Я знал её много лет, и я знаю, когда она лжёт. И у неё это не очень хорошо получается. Так что я немного позабавился и задал ей несколько быстрых вопросов, на которые она должна была бы ответить не задумываясь. И она не смогла. Разумеется, не смогла, ведь она сочиняла ответы по ходу дела. Тяжело, когда тебя оскорбляют, особенно по телефону. Вы когда-нибудь испытывали такое бессилие, пытаясь выкрутиться из подобной ситуации по телефону? Я-то знаю. От этого с ума сойти можно. Так что в конце концов мы договорились встретиться в ресторане. Мы не могли встретиться на её новой квартире, потому что «там покраска». Приятно, что её новый мужик делает для неё ремонт. Всё это было много дней назад. Сегодня поздно вечером я позвонил ей, хотел поговорить, потому что не мог больше ничего тут делать. Я позвонил и услышал приятный низкий мужской голос на автооответчике. Я не люблю опускаться до мести и всех этих кипящих страстей, но знаете, рано или поздно я столкнусь на узкой дорожке с этой парочкой, и плевать, крут этот тип или силён. Есть шанс, что он не ёбнутый псих и не так готов умереть, как и я. А если даже и так, тем лучше. Я хочу, чтобы она видела, как я изуродую этого парня просто прикола ради – а ещё для того, чтобы ей было что рассказать своим детям много лет спустя.


№ 70: Пойдёт он на эти танцы. А пригласить девушку у него никогда не получалось. Типа, что делать, когда он выведет её на середину. Он пытался танцевать один у себя в комнате, и ему становилось так стыдно, что приходилось всё бросать. Хотя к ним он присматривался. Если за внимательность дают очки, он стал бы чемпионом. Женщины так загадочны и трепливы. Он понятия не имел, что говорить женщине, если б когда-нибудь выпала такая возможность. Танцы шли себе и шли, и он бывал почти на всех. Находил самый тёмный угол спортзала и смотрел на женщин, прислонившись к стене. Как-то раз увидел девушку, которая вела себя так же. Он рассмотрел её: достаточно хорошенькая. Через несколько вечеров она перехватила его взгляд. В конце концов, и сама на него посмотрела. Он глянул на неё снова, и она ему помахала. Он содрогнулся всем телом. Он знал, что ему следует делать, и в то же время понимал, что не в состоянии пересечь к ней зал и сказать «привет». Он был так робок, что едва мог отвечать на перекличке в классе. Он смотрел в пол, пытаясь выглядеть беззаботным, даже скучающим. Когда он снова поднял голову, она оказалась прямо перед ним. У него забилось сердце. Он подумал, что может задохнуться. Она представилась. Он тоже ухитрился произнести своё имя. Оба согласились, что все эти танцы дурацкие и они оба пришли сюда, чтобы посмотреть, до чего глупыми могут быть их друзья, и как глупо танцевать, и т. д. Они тоже решили попробовать в шутку. Ну, типа: «Съешь фунт сала, но только в шутку, конечно».

Они отправились для этого в тёмный угол спортзала. Играл какой-то медляк, что-то из «Three Dog Night». Певец перекрикивал музыку.

– Только глянь! Все мальчишки у одной стены, все девочки – у другой. Почему бы всем не быть, как те двое в углу?

Ужин у него в животе взбунтовался. Они отпрянули друг от друга. Она убежала. Он никогда её больше не видел.


№ 83: Я собирался застрелить её в гостиной. Я знал. Я представлял себе всё это. С утра пораньше я уже был на месте и собирал оставшиеся пожитки. Я чувствовал себя идиотом, когда подбирал свою рубашку и запихивал её в пластиковый пакет, а она в тот момент наблюдала за мной, как мамаша. Она явно не хотела, чтобы я уходил. Совершенно. Пусть надеются, потом легче будет им мстить. Если тебя простили один раз, будут прощать и дальше. Ты можешь сделать им любую гадость, какую захочешь. Эта женщина разозлила меня. Я думал, что я выше влюблённости. Я всегда был игрок, мозгоеб. Я нефигово в этом преуспел. Можно по-настоящему гордиться тем, как сильно я умею доводить этих тупых сук. Мне нравится, когда они плачут. В то утро плакать пришёл мой черёд. Я спросил, как она может так выставлять меня из дома. Думал, посею вину в её крошечный умишко, а потом смогу протащить по горячим угольям. Наверное, получится. Она старалась оставаться сильной.

– Почему ты не можешь повзрослеть и быть мужчиной Один раз в жизни? Прекрати истерику.

Я чувствовал напряжение во всём теле. Я хотел сломать ей шею прямо там, но это было бы слишком легко. В этой жизни я стараюсь контролировать каждую минуту. Под её влиянием я почти утратил это свойство. Готов признаться – я любил её.

Через несколько часов я снова шёл к ней домой, неся в кармане брюк пистолет. Я подошёл к её двери и постучал. Она не отперла, а только приоткрыла щель почтового ящика и сообщила, что она занята и позвонит мне потом. Так занята, что не может открыть дверь? Что за херня замышляется За этой дверью? Я сказал, чтобы она открыла, я хочу кое-что Дать ей. Она сказала, чтобы я просунул это в почтовый ящик. Хорошо, ответил я. Я открыл щель и посмотрел в неё. Она стояла прямо напротив меня. Я выстрелил три раза. Попал ей в живот, по крайней мере, дважды. Повернулся и ушёл. Побрёл обратно по её улице в сторону бульвара Сансет. Я ничего не чувствовал. Я миновал жилой комплекс. Около небольшого пруда, прямо за забором, стоял человек. Я остановился и уставился на него. Я не знал, почему. В конце концов, он улыбнулся и сказал:

– Привет, меня зовут Пол.

Я вынул пистолет из брюк и выстрелил ему в живот. Он упал на траву. Я пошёл дальше. Я не бежал. Я не знал, почему. Не помню, чтобы я что-то чувствовал. Я пошёл домой, приготовил какой-то ужин, послушал какие-то пластинки и заснул. На следующий день мне нужно было идти на работу. Это было полгода назад.


№ 92: Он стоял у неё за спиной почти час. Она едва шевелилась. Будто телевидение имело над ней какую-то магическую власть. Он смотрел на затылок её седеющей головы – она тихонько тряслась под записанный хохот публики. То был конец времени. Конец всякой борьбы и всякого страдания. Он больше не будет лежать по ночам без сна, думая о работе и деньгах.

Цифры! Сколько сотен часов он потратил, думая о деньгах и маленьких цифирках в маленьких рядах, таких аккуратненьких и хорошеньких? Цифры – это ещё не всё! Какое откровение, когда игра зашла так далеко. Да и что такое реальная жизнь? Жил ли он когда-нибудь по-настоящему? Был ли у него момент, когда он не боялся что-нибудь потерять? Растратил ли он свою жизнь понапрасну? Он думал о морщинах на своём лице. Шестьдесят четыре года – это старость? Слишком поздно, чтобы начать всё сначала. Он разглядывал всех женщин на улице и знал, что слишком поздно даже думать о том, чтобы что-то предпринять. Она снова посмотрел на её затылок. Громко позвал её по имени.

– Эллен. Она слегка подскочила и обернулась как раз в тот момент, когда он выстрелил себе в рот. То был конец времени.


№ 99: Сейчас ты нашла записку и моё тело. В конверте вместе с письмом – деньги, три сотни долларов, возьми их, пожалуйста. Это покроет расходы на очистку комнаты от того-бардака, который я здесь устроил. Наверно, есть какая-нибудь компания, которая специализируется на очистке ковров и стен от мозгов и пороха. Полистай «жёлтые страницы». На моём счёту должно было остаться немного денег; пожалуйста, возьми их, чтобы избавиться от тела. Если что-нибудь останется, пожалуйста, оплати счета, которые придут в ближайшие недели.

Я знаю, о чём ты думаешь. Если он мёртв, то на кой чёрт ему теперь думать об оплате счётов? Но я думаю. И ещё я мог бы нести ответственность за всё это.

Видела бы ты, как я напрягал мозги (ха ха!), пытаясь найти способ убить себя и одновременно избавиться от тела. Не хотел бы я созерцать такую сцену. Прости, я пытался сделать что-нибудь немножко более стильное и элегантное, но в тот момент с мозгом у меня было не всё в порядке. И теперь это по всей комнате, ха ха.

Наверное, ты хочешь знать, зачем я это сделал. Я не смог найти ничего значимого для себя. Деньги, женщины, секс, любовь, известность, друзья – ничто не могло удержать меня. Всё это куча кала. Всё равно так много нужно лгать, чтобы как-то получить хоть что-нибудь. Когда ты в последний раз ходил на свидание с девушкой и не лгал каждые пять кинут? Правда, я действительно устал врать. А если говоришь слишком много правды, обанкротишься! На работе я чувствовал себя ёбаным роботом. Во-первых, невероятно, что я вообще так надолго с этим завис. Можно ли придумать способ убивать время глупее, чёрт возьми? Вставать, одеваться и идти туда, чтобы какой-то мудак тобой командовал. Возвращаться домой и готовиться к тому же самому на следующий день? Ну уж нет. Больше никогда. Посмотри на всех наших друзей – если их ещё можно так назвать. Они не скулят, лишь когда находят новый способ выебать кого-нибудь. В противном случае они – та же самая предсказуемая злобненькая кучка, как и всё остальные. Я не хочу на тебя наезжать, но я чувствовал себя хомяком в клетке. Бегал за жратвой, крутился в колесе каждый день. То было унижение, которого я больше не мог выносить. Всё, что я считал «хорошим», – хорошая пытка, вот что это было. Хороший садомазохизм. Больше ничего. Жизнь – медленное движение к смерти. Это длится годами. Яд в тебя вливают так медленно, что даже распробовать не успеваешь. Поэтому слушай, не парься по этому поводу, а? Я там, где должен был быть. Всё к этому шло. Я много лет назад знал, что всё к этому идёт. Просто вопрос времени, пока я не набрался смелости отказаться от яда. Мне бы не хотелось, чтоб ты чувствовала себя обязанной это делать. Если ты можешь участвовать в этом гнусном шествии жизни, тебе и карты в руки. Опять-таки, извини за грязь.


Блюз чёрного кофе


4 марта 1989 г. Вена, Австрия. 7:59: Редко складывается так удачно, как сейчас. Я в ресторане этого старого отеля. Серый свет австрийского утра бросает мягкий отблеск на пустые столы вокруг. Напротив места, где я сижу, – длинный стол с едой: яйца, сыр, хлеб, булочки, масло, джем, молоко, апельсиновый сок, мюсли и большой кофейник с кофе. Я выпил половину первой чашки; чудовищно. У меня на лбу выступают бусинки пота. Я останавливался в этом отёле раньше, в 1987 году. Наша группа гастролировала по Европе – десяти недельное турне. Стол, за которым мы сидели, слева от меня. Какое тогда было необыкновенное, грандиозное утро! Мы так много ели, что я думал, еда полезет из нас наружу от одного взгляда на стол. Просто фантастика, упражнение в переедании, «спортивное обжорство», как мы стали называть это в «Black Flag». После того как мы съедали ужасно много еды, мы делали сэндвичи на дорогу, набивали ими карманы и отправлялись выступать.

Я допил первую чашку. Попросил дружелюбную молодую женщину принести мне ещё кофе. Её ответ располагает меня к ней, пока не подходит время рассчитываться. – Да, конечно, – отвечает она. Она понимает. Приносит вторую чашку.

Этот отель находится напротив железнодорожного вокзала. В 1987 году я всю ночь болтался по этим улицам. Пошёл на станцию и смотрел на калеку, пытавшегося поспать на скамейке. Его растолкали и выгнали. Смотрел на проституток, работающих на бульваре в своих облегающих сапогах из белого пластика. Прошлой ночью, возвращаясь из клуба, я подумал, не прогуляться ли туда, где я видел эту хорошенькую проститутку-блондинку, подпиравшую стену здания. Жаркая ледяная машина по торговле сексом. Вчера ночью у себя в номере я думал о ней, глядя в темноту. Прикидывал, где она теперь – может, всё ещё стоит на бульваре, может, умерла. Она до сих пор такая хорошенькая, какой я её помню? А все остальные? Как память лжёт нам. Как время покрывает обыденность золотом. Как оно разбивает сердце, искушая вернуться и попробовать всё оживить. Как нам тяжко, когда мы обнаруживаем, что золото было лишь тонкой позолотой, покрывавшей свинец, мел и облупившуюся краску на картине.

Она подходит, в каждой руке – по кофейнику. – Не хотите ли вы ещё кофе? – спрашивает она. – Да, пожалуйста, – отвечаю я, стиснув зубы, стараясь вытащить свою правую руку из-под ноги, которую схватил такой спазм, что может остановиться кровообращение. Наливает. Вот он, чёрный и зловещий, с лёгким масляным блеском на поверхности. Я пью. Мягкий – как смерть. Сегодня я еду в Венгрию, в Будапешт, где сама мысль о кофе – просто шутка. Найти его трудно, а если повезёт, вкус обычно такой, словно он растворимый, да ещё как следует выдержанный в козлиной моче. Понятно, почему там пьют так много водки.

Пока я пил, я думал о ней, о той хорошенькой проститутке. С тех пор, как я видел её, она, вероятно, отсосала десять километров членов, невероятно много узнала о моральной неустойчивости и ненадёжности среднестатистического мужчины, видела достаточно, чтобы сказать, что видела слишком много, и узнала достаточно, чтобы сказать, что иногда лучше вовсе этого не знать. Храбрая и прекрасная сексуальная тварь. Третья чашка – за тебя. Извини, мне пора в дорогу.


6 марта 1989 г. Линц, Австрия: Смотрю в чашку номер три, не такой уж горячий. И вполовину не так горяч, как официантки в этом заведении. Те же девушки, что и в прошлый раз. И держатся они так же – холодно и отстранение. Вечер кажется пустым. Весь день ехал по Венгрии и Австрии. Я не знаю, что-то в этом баре гнетёт меня. Официантка надушена, пахнет чем-то удивительным. Хорошо, что хоть кофе протащит меня через всё это. Иногда попадаешь в такие ситуации, когда можно делать только одно – терпеть, считая минуту за минутой. Хотя хорошо сидеть в комнате, полной голосов, и не быть в состоянии разобрать ни слова. Мне нравится это скудное чувство, что бежит сквозь меня беспрестанно. Иногда я чувствую себя совершеннейшим иностранцем, словно я родился, чтобы навсегда быть изолированным от них. Понимаете, о чём я? Полностью чужой. Тяжёлый кофейный блюз номер три висит в воздухе, уставившись на меня. Все люди вокруг разговаривают, я на другой планете. Мне не одиноко, я лишь встревожен и смущён. Люди таращатся. Я слышу, как в их разговорах начинает выпрыгивать моё имя. Я вынужден опустить взгляд к газете, к кофе, к чёрному маслянистому оку Истины! Ни за что в жизни не пойму женщин здесь. Они сделаны из дерева, или изо льда, или из комбинации того и другого? Я наблюдаю за ними. Я не говорю с ними, пока одна не задаст мне вопрос; в другом случае мне нечего было бы им сказать. Кому – им? Они есть они. Они везде. Я не понимаю их. Я привык думать, что понимаю, но теперь вижу, что был не прав, я обманывал себя. Всё это время я себя обманывал. Каждый иногда себя дурит. Наверное, лучшие из нас проводят за этим занятием меньшую часть времени, когда не спят. Тем не менее можно много сказать о тех, кто преуспел в одурачивании себя. Они попадают во все заголовки.


7 марта 1989 г. Линц, Австрия:

Один в комнате

В магнитофоне играет «R.E.M.»

Уставившись в пол

Вниз смотрит одинокая лампочка

Ожидая сна

Ожидая передышки для мозга

Много часов назад я был в другой комнате

Выступал перед множеством людей

Теперь я здесь

Никто не знает

Так что ж?

Я могу сложить сотни таких ночей

Как кирпичи

Выстраивать всё выше и выше

Так всё равно происходит

Так что ж?

Особая смелость для этого не нужна

Я понял, что нужно много сил

Выдержать самого себя

И это всё труднее

Я не знаю

Становлюсь ли я умнее и сильнее

Или просто лучше одурачиваю себя


8 марта 1989. Дортмунд, Германия: У меня что, разум отшибло? Сколько чашек я выпил? Зачем я с собой так поступаю? Я ввалился в ресторан отеля полчаса назад, полдня назад, полчаса, полдня? Только что кофейная барышня наговорила мне кучу гадостей, потому что я налил себе кофе сам и не позволил сделать это ей. Я мог только улыбаться, смотреть в сторону и подавлять желание вцепиться ей в глотку. В Дортмунде льёт. Когда я был здесь в последний раз, тоже шёл дождь.

Селби говорил мне вчера что-то о романтике, и я задумался. В данный момент кофе на столе, чёрная кровь всемогущего кофейного бога бурлит у меня в желудке. Я не могу ничего сделать, но отдаюсь буре.

Романтика? Чёрт, та девушка, с которой я раньше встречался в Лос-Анджелесе. Она всегда говорила мне гадости из-за полного отсутствия у меня романтического чувства. Один раз я ей сказал, что любовь и романтику из меня вышибли. Конечно, глупее в жизни я ничего сказать не мог, но я думал, что это произведёт на неё большое впечатление, большой контраст с моим обычным мужским зависом. Она не позволила мне об этом забыть. Всё спрашивала: «Почему ты никогда не присылаешь мне цветы? Ах да, это было выбито из тебя. Извини». Ну, сейчас 1989 год, мне двадцать восемь, и секс для меня отнюдь не новое переживание. В данный момент он – биомеханика. Может, я где-то по дороге с ним облажался.

Пару лет назад у меня была короткая и быстротечная встреча с романтикой. Мне она снилась, я писал о ней и ей. Я даже имени её не знал. Она работала в таком месте, куда я часто заходил. Она тогда была совершенной, она не могла иметь недостатков. Великолепно, тотальная нереальность. Романтика. В конце концов, я встретился с ней, и какое-то время всё было прекрасно. Я отправился куда-то на гастроли, писал ей всё время, звонил ей дважды за тысячи миль. Отвечала она всегда одинаково, словно я звонил ей с другой стороны улицы. Ей было наплевать. Когда я приехал домой, она написала мне Письмо. В нём говорилось, что она больше не хочет быть со мной. Что мне интереснее пахать, а не поддерживать капризы неделовых или немузыкальных отношений. Потом я написал песню о том расстоянии, которое я чувствовал, думая о той девушке. Главными строчками в песне были слова: «Чем ближе я к тебе, тем дальше от тебя». Я думал, что всё то время, пока я был с нею, я очень старался выкинуть это из головы. Романтика прошла испытание временем.

Селби сказал, что хочет немного романтики в своей жизни. Сказал, что ему приятно посылать кому-то цветы и открытки. Наверное, тут нет ничего плохого, тем более что говорил это Селби, а он мужчина. Я знаю одну девушку, она присылает мне цветы, открытки и прочую чепуху. Конечно, я немедленно их выбрасываю и думаю, сколько всего я мог бы сделать на те деньги, что она потратила на этот мусор. После того как мы трахаемся, она скрывается в ванной. Через минуту выныривает с влажной мочалкой и вытирает мне член. Ну не мило ли? Компания «Холлмарк», выпускающая поздравительные открытки, должна бы сделать такую, с хорошенькой надписью: «Ты такая красивая, когда вытираешь сок с моего усталого члена».

Может быть, я перегорел. Типичный мужлан, мерзкий неопрятный ёбарь, настоящий американский красавчик. Это форма слепоты, вазелин на объективе, никаких проблем. Я знаю, ты сейчас смеёшься, считая меня полным выродком. Я последний человек, неромантический тип, который во всём видит лишь жирнозадую биологическую оргию. Ну и ладно.

Может, в один прекрасный день я из всего этого вынырну, но вот сейчас… мне schwarz, пожалуйста!


10 марта 1989 г. Берлин, Германия: Что лучше всего подходит к чашке кофе? Ещё одна чашка. Утренний кофейник преданно стоит слева от меня на отдельной горелке. Через несколько часов мне ехать в Кёльн. Небо сегодня серое. Я один в ресторане большого отеля. Я завтракал сегодня вместе с Селби; мы делали это последние несколько дней. Он великий человек. Для меня честь – путешествовать с ним, быть рядом с ним всё время, видеть каждый вечер, как он работает. Это много значит для меня – всё.

Ах да, мы пьём кофе и чувствуем, как крепчает изоляция. Представь себя за столом, ты тупо уставился на трещинку в его поверхности. Твои глаза – пустырь для всего мусора, для всего, что потерялось и выброшено. Все, кого ты знал, весь прошлый опыт, десять жизней под серыми небесами, планета дождевых бурь переполняют тебя. Ты совершенно один. Ты выходишь на долгую прогулку сквозь себя – без движения. Не помнишь, когда ты сел сюда. Время на короткий промежуток перестаёт существовать. Изоляция, изоляция, которую чувствуем все мы. Иногда она так ясно ощущается, что становится вполне отдельным существом. Сидит напротив в одном с тобой пустом пространстве раздроблённого времени. Свобода может быть пустырём. Она наполняет тебя ничем, а ты сиди потом и разбирайся. Изоляция собирает меня воедино. Все те часы, что я провёл в фургоне, глядя на бегущую дорогу. Я оборачиваю себя вокруг себя. Изолированные части жаждут изолированных частей, которые жаждут. Мы можем сблизиться лишь на вот столько. В этой истине есть своя суровая, скудная красота, чистая линия. Даже когда мы вместе, мы разделены. Наверное, есть моменты, мгновенья силы, времени вне времени. Мгновенья, что поистине больше жизни.

Конец пути определяет путь. В конце пути ты один. Жизнь – вспышка, рукопожатие в темноте. В одинокой комнате, переполненной людьми, – вот они, вот ты. Правда вопит тебе прямо в рожу. Иногда ночь – удар ниже пояса.


20 марта 1989 г. Амстердам, Голландия: Сегодняшний вечер проползает, как хорошо откормленный таракан. Сижу один в своём номере. Дешёвый город – Амстердам. Вваливаются уроды, торгующие гашишем, их зазывные речи перемежаются резким кашлем. Один парень последовал за мной в банк. Я обдумывал, не пальнуть ли ему в голову, но так поступать в публичном месте нельзя. Не хочу ввязываться в разборки со свиньями в таком месте. Хотя это что-то– ухайдакать голландского легавого. В здешней гостинице подают ужасающий кофе. Я вижу свет. Я чувствую тяжкое бремя. Я останавливался в этой гостинице в ноябре 1985-го, когда выступал на поэтическом фестивале «Единый мир». Там было много достойных людей. Джеффри Ли Пирс, Я.К.Дж., З'ев. Они были великолепны. Однажды утром я вышел в холл, а там на полу спал Муфтий из «Einsturzende Heubauten» – ждал, когда ему освободят номер.

Сегодня свободный вечер. Время приближается к полуночи. Луна полная и светит в канал напротив отеля. Хорошо быть одному. Иногда мне хочется, чтобы ночь продолжалась вечно. Дневной свет приносит статическую перегрузку человеческой суеты. Мне в последнее время трудно не замыкаться в себе. Я чувствую себя таким пустым. Я не хочу быть с кем-то другим. Это просто ещё одно ничто, ещё один жест, ложь. Иногда жизнь – такая бородатая шутка. Ещё одна ночь в номере какого-нибудь отеля, в каком-нибудь городе, в какой-нибудь стране, где-нибудь. Я курю такие ночи одну за Другой, как сигареты. Эти номера – светящиеся кубики. Ночи – швы, что держат меня воедино. Все лица отпали, я никого не вижу в этом сне. Айзек Хейз на кассете поёт «Проходи». Я раньше ставил её, когда мне бывало одиноко. Когда я ставлю песню теперь, я слышу её иначе. Не такая хорошая. Мне нужно выйти из этой комнаты и глотнуть немного воздуха.


21 марта 1989 г. Амстердам, Голландия: Прогуляться от гостиницы до центра города и не попасть под машину, велосипед или трамвай – уже победа. Я прикидываю, сколько туристов прикончили летучие голландцы Амстердама. Бьюсь об заклад, постоянные жители Амстердама туристов и любят, и ненавидят. Любят деньги, которые те приносят в город, и точно так же ненавидят их грубость. Сегодня утром, по дороге в музыкальный магазин я слышал, как группа молодых людей говорит по-английски. Они окружили большую стаю голубей и пинали их до смерти. Один сказал: «Зырь, какие орлы!» Другой сказал: «Где мой двадцать второй калибр, всех бы перебил!» Проходя мимо, я изо всех старался выглядеть датчанином. Туристы покупают блоки сушёного собачьего дерьма, думая, что это гашиш. Бегут назад в свои гостиницы и выкуривают это, думая, что город настолько крут, что можно покупать эту дрянь прямо на улицах. Какой-то датский парень с полными карманами гульденов хохочет до упаду – США благодарит. Видит, как на перекрёстке срет собака, и говорит с лучшим калифорнийским акцентом: «Гашиш, чуваки, потрясно!» Голландцы овладели искусством отвечать невозмутимо. В таких случаях чувствуешь себя невероятным идиотом. Неважно, что спрашиваешь, – тебе ответят, словно по учебнику русской истории. Чем больше энергии вкладываешь в вопрос или приветствие, тем скорее тебя затормозит медленная, размеренная речь с более правильной, чем у тебя, грамматикой. А если вздумаешь отпустить шутку, голландец отступит ещё на десять здоровенных шагов по коридору бесконечного мороза.

К теме убийственных тенденций голландских дорог. Я заметил одну штуку с водителями. Их глаза удивительно интенсивно сфокусированы на чём угодно – кроме того, что прямо перед ними. Сегодня я слышал множество гудков, и вслед за ними – рёв и вопли на французском, немецком, английском и испанском, но ни одного крика на голландском.

Ага – все туристы. Будьте осторожны, беспечные путешественники, жалко, если вас «Америкэн Экспрессом» отправят домой в Карбондейл, Иллинойс, в мешках для трупов марки «Евро-Отдых».


22 марта 1989 г. Ниймеген, Голландия: Заправляюсь посредственным кофе в разрисованной граффити комнате за кулисами. Внутри холодно, снаружи темно и дождливо. Это место напоминает мне один зал в Австралии, где я выступал несколько месяцев назад. Там была такая раздевалка с дохлыми тараканами на полу, и всё вокруг было усыпано их маленькими крылышками. Сегодня вечером у меня В ушах хлопают тараканьи крылья – ломко хрустящие, низколетящие, без усилий сочиняющие блюзы. В другой комнате клуб показывает живые видеокадры «Black Flag». Из-за стены громыхает песня «Всовывай». Жизнь помыкает тобой, ловит тебя в свои сети, смущает и путает тебя. В такие ночи убиваешь время, ждёшь своего выхода, чтобы истечь кровью перед посторонними людьми. Этим я и занимаюсь. Когда я езжу на гастроли за границу, мне на ум приходит понятие «назад в мир». Когда я возвращаюсь с гастролей и должен иметь дело с теми, с кем я не говорил месяцами, мне становится ясно, что я не имею ничего общего ни с кем из них. Будто схожу с космического корабля, а мир вне гастролей – какая-то чужая планета. Я могу только держать себя в руках, сколько смогу, и как можно быстрее свалить отсюда. Мне нечего делать с ними и с миром, в котором они живут. Единственное место, куда можно вернуться, – гастроли да гостиничные номера вроде этих. Здесь лучше просто пережидать. А что ещё остаётся? Ничего. По крайней мере, для меня.


Апрель 1989 г. Монреаль, Канада: Я не могу найти её. Везде ищу. Вдобавок ко всему, я устал от чувства. Я хочу усвоить урок. Я хочу узнать, может ли моё сердце быть разбитым. Оно действительно тяжёлое, как железо, или это я выпотрошен? Я хочу встретить женщину, которая заставит меня затормозить и прислушаться к тому, что она может мне сказать. Такую, чтобы у меня челюсть отвисла. Женщину, у которой найдётся для меня немного времени. Ту, что не будет на меня бросаться. Ту, что уважает себя, у которой есть понимание себя. Где она? Я хочу, чтобы она оказалась здесь прямо сейчас. Я в отёле, где также работают проститутки. Войдя, я увидел, как молодого человека одна шлюха тащит за собой; он выглядел слегка испуганным. Человек за конторкой взглянул на юношу, словно перед ним был просто ещё один мудак. Какой здесь перекосоебленный номер. Всё это кончится ещё очень не скоро. Нужно немного поспать. В соседнем номере вопит женщина.


10 октября 1989 г. Канада, Торонто: После концертов я сижу на полу весь в поту. Иногда от меня валит пар. Подходят люди и заговаривают со мной. Толку от меня сейчас мало. Я могу только притворяться, что слышу их. Меньше всего на свете я хочу сейчас говорить. Мне нечего сказать кому-либо. Наверное, я всё уже сказал. Люди, что хотят поговорить, обычно дружелюбны и действительно классные. Чёрт, они пришли на концерт и достаточно думали о том, что сделано, чтобы вернуться и поговорить об этом. Я уважаю такое. Иногда бывает слишком много народу, как вчера вечером. Утратить cамообладание очень легко. После интенсивного выступления хочется минутку отдыха. Я сижу неподвижно, обхватив себя руками. Я никогда больше не чувствую абсолютного единения со всем, ради чего я это делаю, когда я абсолютен и олицетворяю собой номер первый. Теперь я всё вижу ясно. Всё обнажено. Моё тело переполнено болью, и это хорошее чувство. Награда за то, что я превзошёл себя. Я усвоил урок. Смотрю перспективе прямо в лицо, и она смотрит на меня в ответ. Мы едины с ней в полном согласии. Иногда после концерта я едва держусь на ногах, чтобы переодеться, но я знаю, что я сильнее, чем несколько часов назад.


4 ноября 1989 г. Лидс, Англия: Гуляю по мокрым улицам Лидса. Готические рокеры, облитые чёрной кожей, идут через парк. Жалкие, мрачные, бесполые, кривоногие. Этому городу бросили в лицо кляксу серого яда. Вчера вечером ко мне подошёл мальчишка и сказал, что ему придётся идти пешком домой двадцать пять миль, потому что попутчики бросили его. Сказал, что это ничего, и чтобы я приезжал опять.

Я гулял несколько часов, подстригся, что-то наврал даме, спросившей меня о татуировках. Выпил чаю в уличном кафе. Старухи, толстые ноги и морщинистые лица. Пять десятков лет – на диете из жареного, в крови одно сало, все мозги заилились. Жуйте воду и старайтесь не дышать. Прогулялся в старый дом Криса, Хэролд-маунт, 52. Там мы написали весь материал для альбома «Жаркая животная машина» в октябре 1986-го. На кухне там сидела хорошенькая блондинка, а я обычно торчал там в шесть утра, отчаянно пытаясь писать песни.

К чёрту эти выходные. Дайте мне работу, чтобы я не был вынужден постоянно заниматься самоедством. Я огибаю углы, я всё время вижу себя в кирпичах. Этот город напрягает меня чужим застоем, удушливой тоской и сожалением. Крошечная точка на карте, зыбучие пески ума. Трюхай себе через парк, холодный ветер с моросью, словно тебя обкашлял труп. Конечно, я хорош, у меня здорово получается себя дурачить, Чтобы обфинтить отчаяние с грацией матадора. Я могу напялить усталую улыбку и носить её, не показывая вида. Как в любом виде человеческой изоляции, трусливо, а иногда и просто обязательно пробираться сквозь то дерьмо, что тебе подбрасывают. Отрываться от ночи, которая напоминает обо всём, обо что спотыкаешься. Я знаю, ты знаешь, о чём я.


6 ноября 1989 г. Брайтон, Англия: На пляже Брайтона полно человекообразных организмов. Сижу в закусочной, жду, когда мне на стол плюхнется чай с вегетарианским бургером – атомный сальный обед. На улице холодно. Через усилок играет кассета «Clash», звук на плёнке постоянно пропадает. Похоже, Джо Страммер проходит через фазовращатель. Кто-то как-то вечером столкнулся с Полом Саймононом в одном индийском ресторанчике рядом с нашим отелем в Лондоне. Звукоусилительная система в клубе, где мы сегодня играем, – просто игрушка. Сцена крошечная, а помещения за кулисами маленькие и холодные. Добро пожаловать в Англию. Могло быть хуже. Может, мне придётся задержаться тут ещё на день. Если повезёт, мы скоро покинем Великобританию. Смешно, всякий раз, как я сюда приезжаю, клянусь никогда не играть здесь снова, а потом нам предлагают играть, и я всегда соглашаюсь. Какого хуя, концерт есть концерт.


14 ноября 1989 г. Где-то в Германии: Сегодня гуляли по улицам. День свободный.

День, свободный от чего? Висят афиши «Последнего поворота на Бруклин». Выглядят потрясающе – давай, Селби. Сегодня сидел в кафе, дышал дымом из чужих лёгких, слушал беседу, которую не понимал. Написал песню под названием «Одиночество – сокрушительное колесо». Теперь я один в номере. Рой Орбисон наяривает холодной тоской с магнитофонной ленты. Пытался написать кому-то открытку. Бросил на третьей строчке, сказать нечего. Надеюсь, что не увижу снов сегодня ночью. Иногда можно уйти в себя так далеко, что не будешь знать, кто ты. Пытаюсь избавиться от этого прогулкой. К жизни меня возвращают звук моих шагов и шуршание проходящих машин. В таких комнатах всё это смыкается на мне. Одинокий, как чёрт, я глотаю хорошее и плохое разом. Сталкиваясь с собой лицом к лицу, бесконечно анализирую, раздираю, мутирую. Пожалуйста, не надо снов.


16 ноября 1989 г. Женева, Швейцария: Диджей запускает «Bad Brains». Начинается песня «В кино». Помню, как я сидел в машине Пола Клири, и Дэррил играл мне демо-версию. Наверное, где-то в 1980-м. Начинается «Я», и я вспоминаю, как они над ней работали в подвале у Натана. Что поделаешь со своим прошлым? Когда я часами сижу в Фургоне, я мысленно ухожу в себя и думаю о том, что было. Мне на ум приходит слово, которое я презираю, – слово сожаление. Я его ненавижу. Сожаление – скверная разрушительная роскошь, её следует избегать всеми способами. Сегодня я думал о том, сколько лет провёл в дороге «Black Flag». Дорога постоянно поворачивает меня ко мне же. Смятение, сравнение, у них общий трип. Мне трудно иметь дело с моим прошлым. Иногда мне хочется самому себя запереть под замок, чтобы не видеть лиц и мест, которые напоминают мне про места и лица. Меня это терзает, как выступление где-то в пятый раз. Я играл в одном зале в Амстердаме, где прямо на сцене мне исполнилось двадцать два. Иногда трудно убедить себя, что ты не идиот.


20 ноября 1989 г. Франкфурт, Германия: Горечь – всё вокруг словно бы хочет твоей смерти. Бьёшься головой о сомнения в самом себе. Отчаяние, сверкая зубами, выписывает вокруг тебя круги. Тебе дурно от горечи, тебя тошнит, у тебя кружится голова. Весь мир, текущий сквозь тебя, болен. Ты переполнен подлинной ненавистью ко всему этому. Всё для тебя ядовито. Тебя мутит, словно весь океан тошноты. Что приносит эту горечь?

Я нахожу в себе много горечи. Моя страсть к большим высотам свергает меня на твёрдую почву реальности. Какие я возлагал на себя надежды, думая, что чепуха реальна, и от людей ожидал большего. От наших недостатков я расщепляюсь, отчуждаюсь. Питаю своего злейшего врага – надежду. Осуждаю других, заставляю их придерживаться моей строгой системы ценностей, чтобы я мог принять их, а не позволять им быть собой. От всего этого я ухожу, покачиваясь, во тьму, и лёгкие мои полны горечи. Страсть обладать, желание вожделеть. Эти чувства приносили мне бесконечные ночи горечи. Пример: я сижу в клубе, ожидая выхода на сцену. В помещение входит красивая женщина. Её красота опьяняет меня. Она проходит мимо, и та же красота, что пьянила меня минуту назад, теперь приводит меня в ярость. Я сделал её красоту своей проблемой. Красота может наполнять отвращением. Как удобно переложить свою ношу на чьи-нибудь плечи. Запаха духов красивой женщины достаточно, чтобы испортить иначе прекрасный день. А ещё легко возненавидеть кого-нибудь за добродетель или талант, потому что от этого ты чувствуешь себя ничтожным – насквозь пропитавшимся горечью. Горечь – главная радость жалости к себе. Горечь отражает результат встречи надежд с реальностью. Барахтаешься в тобою же созданном болоте собственных страданий. Прекрасный способ познакомиться с самим собой! Горечь из-за перегрузки, чересчур. Перспективы и причины могут затуманиться или совершенно потеряться. Горечь от усталости. Во время гастролей каждый вечер мне задают одни и те же вопросы. Я устаю от того, что отвечаю одно и то же. Как если бы пришлось здороваться с каждым, кто проходит мимо, вы устали бы и от слова «привет», и от людей. Вы бы их даже возненавидели – просто так, нипочему. Вы бы даже возненавидели людей за их добрые намерения. Вот где точно требуется менять отношение к миру.

Нетрудно загрузиться всей этой сранью так, что оглохнешь, онемеешь и ослепнешь к элементарному соображению и здравому смыслу. Я постоянно работаю над тем, чтобы избавиться от этой срани. Что – то выиграл и что-то проиграл, но всё равно продолжаю работать. Кофе здесь мерзкий, и мы выходим на сцену только в половину второго ночи.


28 ноября 1989 г. Загреб, Югославия: Почти стемнело. Все магазины закрыты. Мне сказали, что сегодня праздник. Людей на улицах мало, в основном – небольшие группы солдат, их длинные зелёные шинели развеваются на ветру. Город кажется мне странным. Квартал старинных, готовых обрушиться зданий, прямо напротив ряда построек из сияющего стекла и неона. Улицы кажутся усталыми, разграбленными. Фасады старых домов исшрамлены краской. Словно замерший город-призрак.

Изнеможение – вот чего мне хотелось. Тридцать шесть концертов позади, десять ещё предстоит. Изнеможение настигло меня. Каждое утро я просыпаюсь усталым. По ходу дня собираю себя по кусочкам. День обычно проходит в фургоне, я рассматриваю пейзаж за окном. Разговаривать не хочется, и остальные меня не трогают. Я берегу силы для вечернего выступления. Только одно может придать всему этому какой-то смысл – возможность играть. Музыка – воздаяние за ощущение, что ты тащил чужой багаж по лестнице в пять миль длиной.


16 декабря 1989 г. Лос-Анджелес, Калифорния: Убожество. В 1987 году была женщина, с которой я встречался. Впервые после долгого одиночества, и мне казалось, что это здорово. Я был на гастролях, и она позвонила и спросила, нельзя ли ей приехать ко мне на денёк-другой. Мне казалось, что это будет прекрасно. Я ошибался. Она прилетела в город, где мы были, но почти весь день я не мог побыть с ней из-за настройки, интервью и разминки перед выходом на сцену. После концерта мы с ней сняли этот номер. Мы были вдвоём, но я ничего не мог – лишь тупо таращился в стену. Я устал после концерта и мысленно был уже в дороге. Я пытался найти слова, чтобы объяснить ей, как я вымотан. Ничего не вышло. Она обозлилась на меня, на моё молчание и мой опавший член. На следующий день она велела мне убираться к чёрту и уехала. Той ночью после концерта я сидел на автостоянке и рассматривал её фотографии, оставшиеся у меня. Я заплакал. Я был так зол на самого себя. Я оглянулся и увидел кучу людей – они стояли полукругом и глазели на меня. Я не заметил, как они появились. Должно быть, я выглядел полным идиотом. Что, к ебеням, я должен делать? Я прошёл сквозь толпу, разорвал снимки и выбросил их в мусорный ящик. Я вернулся к фургону, а там сидел парень из местной газеты, который хотел сфотографировать музыкантов. Наверное, я выглядел об долбанным – красные глаза и всё такое. Вскоре я пришёл в себя. С тех пор я не позволял себе ни с кем так сближаться.


20 декабря 1989 г. Лос-Анджелес, Калифорния:

Не цепляйся за время

Оно идёт с тобой или без тебя

Всё равно что цепляться за проходящий поезд

Не цепляйся за людей

Ты только ранишь себя

Я возвращаюсь с гастролей, в ушах стоит тупой рёв. Я всё ещё прокручиваю в мыслях последний концерт. Как я сошёл со сцены, не сказав зрителям, что это последний концерт наших гастролей. Их это не касается. Помню, как поднимался по лестнице в раздевалку. Пока иду, вспоминаю, как заканчивались другие гастроли последние девять лет. Вхожу в раздевалку. Никого нет. Я пью воду из бутылки. Мой пот превращается в аммиак. Я чувствую его запах, от меня воняет. Входят две девушки, хотят со мной поговорить. Я велю им выйти. Через два дня я снова у себя в комнате, разбитый после перелёта из Франкфурта в Лос-Анджелес. Мне хочется с кем-нибудь поговорить. Пустота. Я не знаю, что делать с ночью, когда не надо выступать. После пятидесяти концертов за шестьдесят дней я никакого другого занятия не представляю. Я скучаю по гастролям. Не хватает нашего фургона, дороги и запаха бензина. Я смотрю в пол и чувствую себя дерьмово. В конце концов, я прихожу в себя, и все чувства отступают. Когда я их отпускаю, они отпускают меня. Кончилось так кончилось. Отпускай, иначе заведёшься.

Не привязывайся

Не цепляйся ни за кого и ни за что

Вышвырни воспоминания

Вырви их как больные зубы

Не привязывайся

Что было – то было

С этим нелегко


12 февраля 1990 г. Сан-Франциско, Калифорния:

О да: это надо увековечить на плёнке. Мы должны сделать документ из этой мысли, памятник из этой гробницы, героя из этого трупа, образ жизни из этого преступления. Да, нам тут нужна потрясная картинка. Быстро, установите свет, как надо. Чёрт, облажались. Из-под самого носа ушло…

О нет: Сидим на парадном крыльце, и у нас целая свалка времени. Проклятого времени такая куча, что пришлось встать ни свет ни заря, чтобы её хоть как-то разгрести. У нас столько этой дряни времени, что мы до четырех утра шли пешком, ехали на скейтбордах и велосипедах, чтобы хоть как-то его пережевать. Неслись по нескончаемым разбитым тротуарам и изъеденным рытвинами улицам. Разделительные полосы излучали смерть и изобилие под непреклонным надзором полицейских прожекторов, паривших на железном дереве несгибаемой стойкости. Нас гипнотизировали неон, ржавчина и тот простой факт, что мы живы именно сейчас, истинно так. Мы были живы так же, как потрескивавшие линии электропередачи. Как словарное определение слова взрыв. Мы были слепы и полны дерьма, но мы были живы. Отбрасывая балласт, оскорбления, неуклюжие угрозы, обещания и другие насмешки над Смертью.

О, ну и ладно: Вот он я. Смотрю вниз, смотрю назад, ищу разрозненные части, чтобы сложить их вместе. Стараюсь, как отчаявшийся детектив, что пытается понять, куда все они подевались. Везде ищу ключей. А Время тем временем сгибается пополам от хохота. «Не меня ищешь?!» Теперь я знаю. Всё время происходит прямо сейчас. Палец указывает на меня. Есть только одно направление.


20 февраля 1990 г. 3.36 утра. Лос-Анджелес, Калифорния:

Не могу спать. Мозга за мозгу заходит. Я думаю, что думаю слишком много. Размышлял о своём друге – о гостиничном номере. В нём я больше чувствую себя дома, чем здесь.

И правда, было бы хорошо вернуться в Европу. Думаю об этом с тех пор, как вернулся домой. Так здорово сидеть в комнате, полной людей, когда не нужно знать, о чём они говорят.

Сегодня я наполняю комнату мыслями. Выталкиваю наружу неподвижный воздух и заменяю его своими мыслями. Переменчивый дождь, жаркая молния, красный неон сияет на мокром тротуаре. Дождь стучит по крыше в 3 часа ночи.


4 сентября 1990 г. Мюнхен, Германия: Сижу в ресторане, ужинаю один в свободный вечер. Вокруг люди, разговоры и смех поверх музыки. Всё тело ноет. Слишком много провёл в дороге последние девять месяцев. Время летит так быстро. Смотрю на календарь. Третья поездка в Европу за этот год.

Дорога оживляет меня. Если бы не постоянное движение и работа, я бы давно подох. Это единственный способ избавиться от боли, которая преследует меня. Я не артист. Я реакция на жизнь. Я знаю, что жизнь сильнее меня. Может, поэтому я тащу её по дороге, а она вопит и пинается. Это и моя жизнь, и не моя. Я как-то могу её контролировать. А то, чего не могу, разрывает меня и не даёт остановиться. Я хочу состариться в дороге, исчезнуть без следа. Годы уходят на то, чтобы учиться и разучиваться, учиться, чтобы забыть. Сейчас невозможно, это задача на будущее. С этим засранцем можно зайти так далеко, как захочешь.


11 сентября 1990 г. Бордо, Франция: Свободный вечер. Номерам гостиничных номеров я потерял счёт. Кровать занимает большую часть комнаты, её трудно обойти. Глаз выпадает. Восемь часов езды, может, сами отстанут. Бесконечный след освещённых изнутри коробок. По телевизору идёт дублированный на французский «Бонни и Клайд». Если бы я мог вспомнить, какое у тебя лицо, я мог бы лучше представить, каково касаться тебя. Несколько часов назад я мысленно видел тебя. Но только вспышка, я не смог удержать её. Проходят безымянные дни. Вторник мог быть пятницей – без названья, без даты. В моём магнитофоне играет Колтрейн. Дело к полуночи. Твои глаза… Пытался вспомнить, какие они, когда я в них смотрел. Измождение превращает всё в бесконечную протяжённость дороги. Хотя пусть. Короткие гастроли, длинные гастроли, да какие угодно. Я как-то подумал, когда мы заехали на заправку, как здорово будет отправиться в турне этой же зимой. Поехать одному, в холод – это большое испытание. Ребята из моей группы не любят, потому что, как они говорят, у них мёрзнут руки. Ну и ладно, мне, во всяком случае, больше нравится ездить одному. Но вся суть в том, что я готов ехать куда угодно и когда угодно, в жару или в холод. В Канаду. Чёрт, даже в Италию. Даже в Англию, а это говорит о многом, настолько там противно. Лучше где угодно, только не в моей комнате больше, чем на пять дней. Я хочу знать, любишь ли ты меня, что ты думаешь обо мне, что ты думаешь обо всём. Я хочу знать, как пахнут твои волосы. Как я чувствовал бы их на своей груди? Следовало размазать по стенке этого говнюка в Пизе как-то вечером. Надо было схватить ту бутылку, которой он запустил мне в голову, и запихать её ему в глотку. Мне рассказывали, как Майкл Стайп получил в рожу бутылкой в Вене, в том же клубе, где я играл с «Black Flag» в 1983-м. Теперь там всё по-другому. Хорошо было недавно в Вене надавать по морде тем троим, не говоря уже о том, чтобы раскроить одному голову стаканом. Сегодня сделали остановку, и мы с Крисом прошлись до почтамта. Попросили марки для почты в Америку. Служащий рассмеялся нам в лицо. Если вы видели реку, мосты и здания вековой давности, то поймёте, что открытка в страну безрассудных убийц – шутка. Я мог бы убедить вас со мной согласиться. Но даже если бы вы захотели, это была бы плохая мысль. Вблизи у меня не получается. Я хам и не знаю, когда это начинается и откуда приходит. Надо двигаться дальше. Номера в этом отёле хороши – никто не знает, где я. Я не хотел бы делать вам больно, но знаю, что сделаю. Когда остановиться, я тоже не знаю, – так происходит постоянно. Мне лучше всего держаться дороги. Счастье душит меня. Что бы я ни сказал, вы отшатнётесь. Я могу кашлять и выхаркивать тысячи миль чёрного дорожного полотна. Сплошные вонючие мужские туалеты, планета смрада. Я не хочу вас отталкивать. Раньше я мог всё это обрулить и достучаться до вас. Но теперь я еду на долгие гастроли, на короткие гастроли, зимой, летом, автобусом, поездом, самолётом. Движение – это болезнь. Дивная чума. Лихорадка, сжигающая мои сны.


18 сентября 1990 г. Франкфурт, Германия: В ожидании вылета. Снаружи на улице – перебранка и хохот пьяниц. В нескольких кварталах отсюда – hauptbahnhof. Дохлые торчки собираются и пускают слюни. Сегодня вечером был на автобане. Ночь ясная, звёзды, сосны. Движение – это всё. Я подсел. Эти дальнобойщики, жёсткие отсутствующие взгляды. Я знаю, здесь моё место.


5 октября 1990 г. Где-то в Джорджии: Большая луна над реками, которые мы пересекаем. На дорогах полно обломков и печали, по радио меняется старая музыка. Мои руки пахнут бензином. Женщина в забегаловке сказала, что все служащие или анонимные алкоголики, или анонимные наркоманы, или просто «торчки». Сколько раз уже на этой дороге? Станция за станцией, до изнеможения. Давай быстрее и дальше, чтобы не было времени оглядываться. Чтобы не видеть, как от тебя отпадают и разбиваются кусочки. Трескучий голос по телефону усиливает расстояние. Ухом к трубке, чтобы лишь наполовину слышать голос из другого мира. Мира, не подсевшего на движение. Пролетают мили, разглядываешь трещины у себя на руках. Дышишь бензином, всё глубже проваливаешься в себя. Сегодня вечером по FM был Рой Орбисон. «О, красотка» больше ничего не значит для меня. Она кончилась за пятьдесят тысяч миль отсюда. Стоянка грузовиков возле реки с красивым индейским названием. Мужик внутри чинит рации и рассказывает анекдоты собравшимся водителям, а те наблюдают, как он работает за своим складным столиком. Кантри-музыка, чёрствые фонари, сухой воздух. После – на летящей дороге, отчаянной смертельной артерии. Я смотрю, как мимо с грохотом проносятся «Рыцари Дороги». Вознеслись в своих безумных кабинках, отгородились стеклом и металлом. Окутаны дохлыми насекомыми и птичьей кровью. Я вижу хвостовые огни уезжающего грузовика, на заднем борту надпись «на всю ноч». Мы все подохнем здесь – проездом.


9 октября 1990 г. Тусон, Аризона: Человек с татуировкой свастики на груди помог нам затащить аппаратуру в говенный клуб.

– Я рад, что у ваших ребят мало аппаратуры. Вот затащу ваше барахло и пойду домой, где мне снова отсосут.

Тут раньше был такой поганенький барчик, где играли кантри-энд-вестерн. Сюда никто никогда не ходил. Юго-Восток весь исполнен тоски. Солнце садится так долго. Кажется, оно висит без движения, окрашивая всё вокруг глубокой и гулкой печалью. Оплакивает землю перед тем, как окончательно исчезнуть из виду. Катимся по 10-й Западной трассе, и каждый город – как город-призрак. Словно их построили, чтобы можно было уехать. Так много тупиков. Жара парализует, держит всё в своих тисках. У этих засранцев взгляды каменные, зажимают тебя в клещи. Глядят прямо сквозь тебя так, как сквозь тебя смотрела бы жаркая живая ночь в пустыне. Толстый тип вваливается в раздевалку.

– Да, снаружи всё мертвяк. Мертвее, чем в преисподней. Так же мёртво как тогда, когда здесь играли «John Doe»… Пьют, курят, разбивают костяшки, срок, татуировки, выбитые зубы, мотоциклы, бедность и насилие. Выпотрошенная сверкающая американская мечта опрокинулась на бок. Оазис давно пересох. Здесь так много печали, среди расползшихся песков и кактусов. Осталось меньше часа, и мы выйдем на сцену пробивать электричеством эту пустую пустынную ночь.


29 октября 1990 г. Литэм, Нью-Йорк: В холодном пивном амбаре. Войдя, сразу увидели этот здоровенный барьер перед сценой. Мы спросили у человека, нельзя ли его передвинуть. Парень ответил, что нет, потому что он не пускает публику на сцену, а ребятишкам так только лучше, поскольку вышибалы колотят их почём зря при первом удобном случае, и по-другому нельзя. Амбар стоит на небольшом шоссе где-то в глухомани. Вчера вечером здесь играл «Danzig», пришли всего несколько сот человек. Это место напоминает мне те, где я играл с «Black Flag». Холодные комнаты неизвестно где, набитые мерзкими, обдолбанными, матёрыми обсосами. Здесь везде холодно. Туалеты не работают. Стены испещрены ублюдочными выплесками сексуальной фрустрации. В таком месте поневоле начинаешь скучать по своей девушке, если она у тебя есть. Начинаешь думать о своей комнате дома и хочешь оказаться там немедленно. Проведёшь здесь три-четыре вечера подряд, и часть тебя отомрёт. Будто когда-то вообще мог надеяться перевести тоску и депрессию, которые испускает такое место. Я никогда не мог понять, чем меня притягивают такие места. Может, потому, что они настолько далеки от этого мира, что мне кажется, я могу дышать. В таком месте я понимаю, каков расклад, я знаю своё место. В нём есть цель и боль. Без движения, давления и противостояния жизнь – позорище.


19 июня 1991 г. 8.28 вечера, Лос-Анджелес, Калифорния: Морская болезнь. Совсем прихватило. Я несколько дней как дома и не хочу больше никого из них видеть. Звонит телефон, и это пытка. Смысл есть лишь в одном – вернуться туда, где хоть что-нибудь может произойти. Европейские гастроли прошли неплохо. Мне там хорошо. А здесь меня достают голоса. Я не могу с ними. Сегодня позвонил парень из группы «Pantera». Где он откопал мой номер, понятия не имею. Какого хера я беспокоюсь? Как-то пришлось давать два интервью в день. Мне будто зубы выдирали. Никогда раньше не было так плохо. Телефон стал врагом. Я ною, как ребёнок, но, блядь, именно таково мне сейчас.

Наступила ночь, и я слушаю Сонни Роллинза и Колтрейна. Постепенно становится лучше. Я медленно собираю себя по кусочкам, и мне уже не хочется мчаться по автобану со скоростью 150 км в час. От морской болезни тебя шкивает туда и сюда. Слова при ней выходят странные и перекосоебленные. При ней я не могу с реальностью тех людей, которые не ездят по 600 км в день. Если вы так не делаете, то не поймёте того, кто делает, и наоборот.

Давайте не будем разговаривать при встрече. Можно кивать и объясняться жестами. Нет нужды в словах, улыбках или вопросах. Жизнь проходит так или иначе. Всё проходит.


Посмотри, как взрослый плачет


Здесь собраны записи 1988—1991 годов. Довольно тяжёлый материал. То, что я пишу, всегда отражает то, что меня окружает в это время. В те дни у меня было много нагрузки и стрессов – нужно было поддерживать и группу, и книжное издательство. Писать для меня тогда было – как прострачивать шов, который уберёг бы меня от взрыва.


Нахуй

Жизнь – позорище

Каждый вздох грозит спустить с тебя штаны

Враньё громоздится непристойными кучами

И я поневоле думаю о покойнике

Который повесился у себя дома на шнуре

Записка у него в кармане гласит:

Я остановился, но это не остановило меня

Я не собираюсь стареть

Я не люблю эту кучу

Я остановлюсь

Но это не остановит меня

Слова языка выпадают у меня изо рта

Ритуальная привычка

Любовь ненавидит

Правда лжёт

Бля бля бля

Подходящие методы пытки

Наслаиваются накапливаются набиваются во все поры

Пока ты не вынужден встать с собой рядом

На полусогнутых

А клоунские рожи щерятся

Нет ни движения, ни противостоянья

И нет моей руки на глотке жизни, что будет давить

Выжимать определение из этого нездорового смятенья

Жизнь – это оскорбление

Так на хуй её

Я тащу её по следу тлеющих углей

И я не хочу слышать о том

Что, по-твоему, ты олицетворяешь

Потому что это ничто

Мебель, ящики, костры, списки

Труппа съёмщиков

Объятье, поцелуй, долгий взгляд

Падает на пол коридора смертников

Жизнь есть позорище


Некоторые вещи слишком позорны

Я бы никогда тебе сказать не мог

Я б никому сказать не смог

Как много я думаю о тебе

И как мне это страшно

Каждое утро, когда разжимаются челюсти бессонницы

Смотрю на твою карточку

Я думаю о твоей болезненной робости

Твоей разрушенной уверенности в себе

Твоей невероятной красоте

Как меня тянет к тебе


Ты причина того, что я не всегда хочу умереть

Когда я с тобой, жизнь стоит того, чтобы жить

Вдали от тебя мне странно и больно

Когда я смотрю в твои глаза

Я вижу как жестоко жизнь обошлась с тобой

Хорошо, если ты упадёшь

Я подхвачу тебя

Тот, кто захочет тебя обидеть

Должен сначала убить меня

Я никогда не смогу вколотить слова в строки

Равные скорости твоего присутствия


Я никогда не дам тебе понять, как ты ранишь меня

Нет, я никогда не скажу тебе

Последние несколько месяцев загнали меня в себя

Тебя забыть нелегко

Время меня лечит

Я держу свои чувства в себе, помогает

Я не понимаю тебя или таких как ты

Я прекратил себя курочить

Я больше не могу сносить побои


В мёртвые часы

Сидишь в моей комнате

Закрыв лицо правой рукой

Играет музыка

Ты думаешь о нём

О его руках в твоих волосах

О том, как он закрывает глаза

От запаха твоей кожи

О своём дыхании на его шее


Когда она

Вдали

Я вижу, как пытаюсь удержать её

Я никогда не ведал такой боли


Когда ты сойдёшь с ума не будет ничего

Когда ты сойдёшь с ума не будет никого

Ничто не обнимет тебя

Никто не полюбит тебя

Никто с тобой не заговорит

Но это неважно

Неважно, если стены серы

А время поло и одиноко

И проходит свистя и шипя, словно ветер в высоких травах

Пожимаю плечами и смеюсь на пути к смерти

Я не знал ни мгновенья настоящей жизни

Смотри, как я бегу, бездумно и бесцельно

Вперёд


Если бы я думал что это поможет

Я бы остался с тобой, сколько нужно

Я показал бы тебе кое-что другое

Не то, о чём я всегда говорил тебе правду

Как сейчас

Я принял всё, что мог

Твоя пустота швырнула меня в глубокую яму

Мне бы лучше сейчас тебя ненавидеть, я знаю

Но не могу

Я пытаюсь, но по-прежнему думаю о тебе одинокой

Ты как осколки стекла на полу

Трудно с твоей перевёрнутой яростью

Удачи тебе


Моё одиночество так велико, что переросло меня

Бредёт со мной – бредёт пустыня в ногу

Иногда наши плечи соприкасаются

Словно зубы вгрызаются в мою плоть

Новый неведомый провал пустыни открылся предо мной


Если ты хочешь сделать больно им и их ещё не родившимся детям

Всегда говори им правду

Встретившись

Заглядывай им поглубже в глаза

Возьми тех, кто хочет властвовать тобой

И обрати игру против них

Не давай им никакой пощады

Уверься, что ты рассказал им всё о крови и боли

Пусть говорят, что хотят

Ты сам способен вызвать их реакцию

Отныне всё здесь – кровь и смерть

Тебе не придётся долго ждать


Сделать шаг в эту огромную опустошающуюся пустыню

Это залитое светом, наполненное надеждами пространство

Этот космос, что сводит нас к правде

Принять этот жизнеподавляющий процесс

Постоянно ебстись со смертью

Выжить в этой бойне, не убив себя

Вот так так так


Для меня тени вечно расширяются

Громкость тишины непрерывно возрастает

Отделение от себя

Чтобы идти рядом со своим телом

Я слышу их голоса, как ветер в высокой траве

Тьма рвётся вперёд


Если бы я мог, растаял бы в твоих руках

Исчез бы, как десять мёртвых языков

Я б не сопротивлялся

Я бы не лгал тебе

Не думаю что смог бы ещё лгать

Я слишком стар для этих юношеских штучек

Я хочу полюбить кого-то, пока не сдох

Поспеши

Осталось уже недолго


Мы только жрём, дрыхнем и не знаем, чем платить за жильё

Где-то есть настоящая жизнь

И те кто живёт ею

А как же остальные

Парализованные телевидением и полицейскими захватами

Увы

Жизнь расширяет и наращивает дистанцию


Одиночество, порождаемое миром

Мы не даём ему остановиться всю ночь напролёт

Ожидая тупого мгновенья, или множества тупых мгновений

Чтобы ускользнуть от боли

В эти неподвижные безмолвные ночи я чувствую его сокрушающее колесо

Есть ли в мире кто-нибудь, кого я могу узнать?

Я устал от того, что настолько знаю себя


Я неуязвим

Слишком измотан, чтобы замечать что-то

Слишком параноик, чтобы спать или слишком долго удивляться

Слишком унижен и замкнут, чтобы помочь себе

Реальная жизнь с этим не сравнится


Любовь исцеляет рубцы, оставленные любовью

Мы все лицемеры

Отчаянно ищем

Пока наша способность чаровать

Не начинает отнимать слишком много сил

Или не исчезает, к нашему ужасу

Мы умираем, пытаясь поразить друг друга

Лучше б меня почтила молния


Мне нравится мой мир

Сейчас я способен вытерпеть только его

Подступишь слишком близко – и тебя уволокут на дно

Они ебут мне мозг

Иду в магазин и вынужден это слушать

Это нескончаемая трагедия

Наступила ночь но

Ни одного выстрела

Хорошо бы, солнце взяло выходной

И оставило меня в темноте хоть ненадолго

Чтобы я излечился

И попробовал понять, почему у меня всё наперекосяк


У меня мания документации

Я должен записывать каждую капельку

У меня хорошее оборудование

Я пропускаю немного

Это болезнь

Одержимость презрением к жизни

Для жизни нам всем нужна болезнь

Способ показать свой страх смерти

У меня зафиксировано много часов разговоров

Целые страницы слов в каталажке

Видеоплёнки двойной жизни

Вечного срока

Не попадайте в это место


Всё это важно и бессмысленно

Депрессия вгоняет свой автомобиль мне в спину

И чем дальше, тем хуже

Иногда я даже говорю с трудом

А по телефону и вовсе немыслимо

Сегодня вечером пытался поболтать с женщиной

И через полминуты мне захотелось повесить трубку

Через несколько дней начнутся гастроли

Начинай гастроли или убей меня

Сейчас мне уже всё равно


Не подходи близко

Тебе будет больно

Это всё что я умею

Я не могу перевести боль в слова

Которые не вызывают боли

Не говори мне, что любишь меня

А то я стану думать о своей матери

О тысяче разбитых окон

О годах подавленных криков в подушку

Столько ненависти, что хрустят рёбра

Я проложу в глазах мили расстояний

Я вгоню безмолвие в свой мозг

Что угодно, лишь бы удрать

Уходи прочь, и чем быстрей, тем лучше

Никогда больше не говори обо мне или со мной

Слишком поздно

Для всего этого

Смерть – единственная тень на моей дороге


Мужчины его обнимали

Женщины просили пойти с ними домой

Деньги так и сыпались

Он был так одинок, что хоть плачь

Если бы знали, как он живёт, расхохотались бы

Иногда всё это казалось ему наказанием

Ни за что не спастись от унизительного родительского ада

Хоть те уже умерли

Теперь ему платят за его самоунижение

Его всё время от себя тошнит

Во имя истины

Одиночество и отчуждение душат его

Он говорит людям: живите

Он говорит себе: умри


Я живу за стеной шрамов

Страшных шрамов

Редких рубцов

Я не люблю думать о себе

Хотя мне нравится поднимать тяжести

Мне нравится чувствовать боль

И ничего больше

Я спасён от своего сознания

Ночи опять наполнены болью

Я ничего не могу сделать с этой болью

Плохо мне

За стеной рубцов

Я туго подрублен

И не хочу, чтобы они меня знали

Я говорю им всё, и ничего не остаётся

Эту роль я приберёг для себя

Наверное, чем глубже я ныряю в эту боль

Тем лучше я справлюсь с ней

Вот так я ненавижу эту дрянь


100 женщин бросили меня сегодня ночью

И я не слишком хорошо это выдержал

Пинал себя за то, что так случилось

Пинал себя за то, что всё зашло так далеко

Я потерял себя в перетасовках

А теперь в комнате холодно

Вдруг наступила ночь субботы

И никакого волшебства тут нет

Выходить на улицу слишком опасно

Не вру

Я горжусь, что я самый одинокий человек на свете

Проклятье


19 декабря 1991 года

Кончилась часть моей жизни

Убили моего лучшего друга

Прямо у меня на крыльце

Он никого не обижал

Человек который выстрелил ему в лицо

Так и не узнал, как его зовут

А я всё ещё жив

Ну, как бы

Но отныне

Моя жизнь ёбнулась, идёт без цели

Без вдохновения

Маска с которой я умру


Когда темнеет, я жду чего-то ужасного

Наверно, кто-то будет в меня стрелять всю оставшуюся жизнь

Как в сериях телеспектакля

Кошмары приносят мне прямо к двери

Приходит темнота, и я жду больше ужаса

Наверно, мы останемся друзьями на всю жизнь

Я плаваю в мешке с убоиной

Всё провоняло мясом

Каждый – убийца

Вот я смотрю на них всех

Ловлю их взгляд

Даю понять им, что убью их в ответ

Один взгляд – и они понимают, о чём я

Я запираю за собой дверь

И мне хочется напасть на всё, что движется

Я знаю, каковы сейчас люди

Забирают у тебя деньги

Разбивают тебе сердце

Или вообще пытаются тебя убить

Вот я гуляю по улицам, как тайный зверь

И некоторые меня знают

Но не все

Тому, кто сцепится со мной

Я вырву глотку

Он вообще не поймёт, с кем связался

Я живу на задворках человечества

Я исшрамлен на всю жизнь

Вот всё, что это для меня

Время, оставшееся здесь

Время, потраченное на прогулки в городской грязи

Вдохи и выдохи, заточка зубов

В ожиданье чего-то ужасного снова


От каждого медленного танца замирал дух

Прибивал моё сердце к стене

Я верил каждой медленной песне

Меня пьянили запах и движенье

Каждая немного разбивала мне сердце

А теперь не осталось ничего, кроме горечи познания

Утомления от того, что всё это видел

Лужа крови в грязи

Реальное время начало кончаться

А дальше – всё легенда


Сыщики обшаривали мою квартиру много часов

А я сидел в свинарнике

И узнал об этом лишь позднее

Они рылись в продуктах на кухне

Я вернулся домой, а там всё перевернули

Всё крыльцо в крови моего ближайшего друга

Они ищут то, за что нас можно замести

Эти говнюки прошерстили даже чердак

Им интересно, почему у меня так много кассет

Говорит со мной, внушая, будто он мне друг

Я смотрю на него и знаю: он думает, я подонок

Если я уступлю этим говнюкам хоть что-нибудь, они победят

Сами знаете

В мире так много говнюков

Что поразительно, как вообще в нём могут жить люди

Свиньи спрашивали, не гомики ли мы с Джо

И испытали такое облегчение, обнаружив, что нет

Ё6 твою мать, свинья

Будто я должен тебе что-то доказывать

Даже представить себе не могу более ёбнутой ситуации

Теперь я вынужден всё время разговаривать с этими засранцами

И они ещё расспрашивают обо мне других

Будто я что-то замышляю

Я у них что – подозреваемый?

Не-ет, но они – точно свиньи


Джо, видел бы ты, что он тебе трындят таблоиды

Они просто в восторге от того

Что твой отец был женат на сучке из «Ангелов Чарли»

Пишут о её горе

Что вы были так близки

Типа вы всё время тусовались вместе

Как тебе было 29 и ты играл в «Black Flag»

Один из дерьмовых дружков твоего отца врал

И нёс какую-то херню

В «Инкуайрере» ты выглядел здорово

Отличные снимки где ты и эта, как, блядь, её там звали

Я видел её на поминках по тебе

Хотелось плюнуть ей в рожу

Твой отец устроил их в «Гаццарри»

Все его друзья из анонимных алкоголиков там были

После того, как вся эта липовая публика, которая тебя не знала

Высказалась и поздравила себя с хорошим выступлением

Отговорила всю эту херню о боге и анонимных алкоголиках

Твой отец встал в конце очереди

Чтобы они могли подходить и беседовать с ним

Твоя мать никого там не знала

Просто стояла в сторонке

Со своим мужем и твоей сводной сестрёнкой

Они не привыкли к голливудской тошноте

Это было мерзко

После этого мы пошли посмотреть на твоё тело

А твой отец не пошёл

И на похороны тоже не пошёл

Не знаю почему

Может, потому что там слишком много людей

Слишком занятых собственным горем

Чтобы сочувствовать ещё и его

Мне тебя не хватает, старик

Смотрю на твои фотографии не могу смириться

Вчера мне хотелось забраться в фотографии и остаться с тобой

В последнее время я много думал о том, чтобы сдохнуть самому

Жить без тебя – довольно скучно

Я должен сказать тебе, Джо

Я делал всё для тебя

Я надеялся, что если я вырвусь отсюда и сделаю что-то хорошее

Ты увидишь, что можно сделать что-то великолепное

Как я сказал тебе вечером перед тем, как ты умер

У тебя огромный талант

Потому что ты не лгал

Я восхищаюсь этой правдой

Ты будешь вдохновлять меня всю оставшуюся жизнь

Теперь я вижу, что её, быть может, осталось не так уж много

Этот говнюк уничтожил тебя быстрее

Чем можно выключить свет

Когда я смотрел на тебя – ты лежал на тележке

С дыркой от пули в виске

Залепленной воском гробовщика

На пороховые ожоги у тебя на лице

Как храбро с твоей стороны быть таким мёртвым

Быть тем, чего мы боимся больше всего

И вот ты отколол этот номер, такой пустяк

И даже слегка ухмыляешься

Но ты весь холодный и пахнешь формальдегидом

Так трудно было уйти из комнаты, где ты лежал

С третьего раза, кажется, получилось

Я всё время возвращался сказать тебе что-то ещё

Казалось, всё мало

Никогда не будет достаточно

Прошу, приснись мне поскорей

Мне так тебя не хватает

Мой дорогой друг


До 1992 года осталась пара часов

Я остановился у кого-то дома

Мне почти 31

Все мои вещи – на складе

Я один и собираюсь оставаться им дальше

Взывать к более нежной натуре женщин —

Сплошная трата времени

Как смешно

Мерзейшие проклятые людишки в моей жизни

Я одинок в целом мире, и ничто этого не изменит

Моё одиночество жжёт меня изнутри

Ну и пускай, потому что

Я один из никого

Никогда мой путь не был мне так ясен

Смерть вырвала почти все слова из моей речи

Слова – болезнь

Действие – лекарство от неё

Смерть шла со мной весь год

Говорила со мной в ночи

Я отвечал ей бессонницей

Мои глаза жёстко блестят от паранойи

Я мешаю хохот с яростью

Действенность с отчуждением

Красоту с неистовством

Восходящее солнце – мой немой боевой клич

Изнеможение – моя победа

Смерть – моя мера себя

Я не признаю ни ровни, ни союзника

Я понимаю:

Смерть – мой повелитель

И определение абсолютной власти

Мой путь ясен и лежит передо мной

Ветер свистит в ушах

Я мечтаю о пустых просторах пустыни

И иду дальше


Теперь гляди, как подыхает


В конце декабря 1991 года моего близкого друга Джо Коула застрелили два грабителя, напавшие на нас прямо на крыльце моего дома в Венеции, штат Калифорния. Как и всегда, оставалось совсем немного до начала долгих гастролей. Через несколько недель после того, как это случилось, я начал серию живых концертов, в которую вошло больше 160 выступлений до конца ноября 1992 года. Я взял свою утрату с собой в дорогу и постарался справиться с ней. Горе, изнеможение, шок, рок и ролл.


17 января 1992 г. Сидней, Австралия: Пять утра по лос-анджелесскому времени, когда я выхожу на сцену. Болят глаза, тошнит. Все мои мысли об умершем друге. Он будет ждать меня в номере, если я переживу этот концерт. Публика вопит, а от ковра воняет пивом. Сегодня утром были интервью и жара. Крошечная комнатка в отёле и одиночество. Вот что я знаю. Вот всё, что есть.


19 января. Мельбурн, Австралия: Я встал здесь и сказал им то, что считаю правдой. Если я думаю об этом слишком много, мне хочется завопить и убежать. Я выбрасываю себя, как мусор, в городах по всему миру. Городам нет дела. Они даже не замечают, живёшь ты здесь, уезжаешь отсюда, или подыхаешь здесь. Им действительно всё равно – совершенно всё равно. Не позволяй миру разбивать тебе сердце столько раз.


21 января. Аделаида, Австралия: в прошлый раз мы с группой пропустили этот город, поскольку началась какая-то херня. Мы играли Джеймса Брауна и «Parliament», и народ из толпы просил нас не играть «эту музыку ниггеров». Великолепно. Интересно, какой концерт выйдет сегодня вечером. Я сижу в провонявшем инсектицидами номере и смотрю передачу о человеке, который выкапывает в Венгрии своих родителей. Их казнили. В номере холодно, а на улице дождь. Последние несколько дней было трудно. Интересно, у меня всю оставшуюся жизнь будет так? Последний месяц был невероятен. Как гулять во сне. Позднее: я снова в ящике. Концерт, правда, прошёл поистине клево. Народу пришло больше, чем когда мы играли с группой. Да и публика подобралась неплохая. Я объяснил им, почему группа не приехала в Аделаиду, когда мы гастролировали по Австралии в прошлый раз. Рассказал им, как встретил Диона и он вспоминал о гастролях на юге с Сэмом Куком. Так что теперь я снова в ящике и утром отправлюсь в Сидней. Я рад, что сейчас никого здесь нет. У меня такое чувство, что я теперь буду проводить гораздо больше времени один.


26 января. Сидней, Австралия: Последнее чтение в Австралии. Скоро я уеду, и год вроде бы. Не знаю. Всё кажется новым как-то странно. Я думаю только о Джо. Я говорю этим людям. Даю интервью. Смотрю в потолок у себя в ящике ночью, и всё одно и то же. Внутри меня раздирает от крика. Никто не слышит меня, и никто не замечает разницы. Может, что-то странное или тревожное во взгляде и выдаёт меня, но помимо этого, всё у меня в голове. Я вижу их из своего черепа за десять миль.


1 февраля. Трентон, Нью-Джерси: Сегодня вечером всё прошло хорошо, и, кажется, впервые я немного нервничал перед выходом на сцену. Пришло больше народу, чем когда мы играли группой. Около семисот человек. Я рассказал им всё, что знал. Мне действительно нравится публика в Трентоне. На этой сцене я выступаю с чтениями с 1987 года. А после выступления на меня снова навалилась Смерть. Люди вокруг говорят со мной все разом. Я изо всех сил старался слышать их и говорить с ними всеми. Это нелегко после того, как два часа выворачивал перед ними себя наизнанку. После этого – бесполезный секс где-то в дорожном мотеле возле Трассы 1. Эти ночи лупят по мне молотом. Мне странно, что на моей подушке нет крови, когда я просыпаюсь. Наверное, в один прекрасный день у меня просто треснет мозг. Я, видимо, болтаюсь здесь, поскольку мне нравятся самоистязания. Я не позволяю себе перегореть. Повезло тем, кто перегорел. Но есть и другие, что впряглись надолго, – их пережевало и выплюнуло. Я кое-что об этом знаю.


13 февраля. Гамбург, Германия: Второй вечер здесь. Играли лучше, чем вчера. Компания грамзаписи пригласила нас на ужин. Ели с кучей пьяных немцев, очень клёвых, но, пожалуй, и всё. Я думаю только о том, чтобы сыграть хорошо. Особенно мне нравится начало. Скорей бы снова столкнуться с фанами «Chili Peppers», они очень славные. Ладно, на хуй. Давайте по-честному. «Перцы» клёвые сами по себе, круто выступают, но хочется только одного – сметать их на хер со сцены каждый вечер. Я только поэтому и играю этот ёбаный тур. Хорошо бы увидеть в Гамбурге побольше, но, конечно, нет времени. Неважно. Я годен лишь на то, чтоб играть, давать интервью и спать в своём чёрном ящике.


21 февраля. Ганновер, Германия: Сегодня вечером на сцену вылез парень с татуировкой солнца на спине – больше, чем у меня. Краски все перекосоебленные. Зелёный весь перекосило. Иногда от этой дряни меня так клинит, что я не могу заставить себя выйти за дверь. На концерте полно Народу, и весь вечер они тусовались на сцене. Интересно, сколько потов сходит с меня за год. Вот о чём я думаю, когда обо мне пишут гадости в журналах. О том, сколько пота из меня вытекло на пол. Они никогда ничего не узнают. Перемещаюсь через границы совершенно неузнанным. Будто гастролирую с трупом Джо. Будто вот-вот увижу его тело у себя на сиденье в автобусе. Я таскаю его за собой из города в город. Всё это время было тяжело говорить с журналистами, отвечать на их вопросы о нём. Мне кажется, так и весь год пройдёт. Не знаю, как я его переживу.


28 февраля. Инсбрук, Австрия: Я уже проводил здесь чтения. Сегодня в автобусе Крис крутил плёнку, на которую Джо записал свой голос. Странно слышать голос Джо. Невыносимо. Он был чертовски смешон, и от этого делалось ещё хуже. Я сидел напротив, захлёбываясь не то смехом, не то кровью. С этим можно примириться, когда слушаешь Колтрейна или ещё кого-нибудь, но Джо – другое дело. В конце концов, он вытащил кассету. Потом я сидел за кулисами, нервничал, ждал выхода на сцену и прикидывал, придёт ли на концерт такая же унылая толпа, какая, кажется, всегда собирается на наши выступления в Австрии. Мы играли вовсю, а они смотрели – и больше ничего. Вернулись в автобус и стали ждать отъезда. Горы сегодня красивые. Не представляю себе, как можно жить в таком месте, иметь перед глазами такой вид каждый день. Интересно, какое сознание у человека, который родился и вырос в чистом воздухе и на улицах, где нет бандитов? И что они думают о таких, как я, пришедших из другого мира?


1 марта. Милан, Италия: Я рад, что это концерт «Перцев», а не наш. Не нужно волноваться обо всякой дряни, типа «Блядь, мы в Италии, ничего не работает, а бригада – ленивейшие говнюки во всей истории рок-н-ролла». Можно просто выйти и играть, и не думать о том, что буквально каждый раз, когда я здесь играл, происходило столько всякой херни, что и на сцену не выйдешь. Нужно было давать пресс-конференцию. Я сосчитал магнитофоны – в общей сложности, пятнадцать. Некоторые просто записывали всю эту херню на бумажки. Какая разница. Зачем им вообще всё это надо? Я бы удивился, если б им удалось этим загрузить печатные машины. Смотрю, как бригада «Перцев» собачится с местной бригадой, которая то и дело роняет хрупкую аппаратуру: ещё повезло, что мы всего лишь разогревающий состав. Охранник пытается остановить меня, когда я иду в глубину зала. Я смеюсь ему в лицо и прохожу мимо. Это напоминает мне сцену в «Субботнем Вечере Живьём», когда бригада заявляется на съёмочную площадку «Звёздного пути» и разбирает все декорации, а Чеви Чейз пытается вырубить одного парня «смертельным щипком Вулкана», и тот лишь смеётся над ним и говорит: «Отвянь, клоун». Как можно воспринимать их всерьёз, если они сами ни в чём не шарят? Построили эту огромную арену прямо за церковью. Монахини не позволяют слишком шуметь, так что приходится делать звук ниже нормального уровня. Типично по-итальянски. Мне рассказали, и я расхохотался. Превосходно. Через несколько часов мы играем, и это замечательное. Я сижу в автобусе, жду отъезда, но в конце концов приходится выйти и ждать на стоянке, потому что здесь такой кумар, что хоть топор вешай, и я боюсь подцепить слабость от тех, кто так слаб, что вообще, курят дурь. По крайней мере, ночь хороша, и можно любоваться на звёзды.


5 марта. Ливерпуль, Англия: Продюсер «Перцев» каждый день вывешивает в гримерке расписание: кому когда на сцену, какие планы после концерта и т. п. Сегодня там говорилось, что здесь, в Ливерпуле «лохи чокнутые». Зал просто ледяной. Мне сказали, что здесь холодно даже летом. Должно быть, зданию две тыщи лет. Скорей бы на сцену. Позднее. Публика была по-настоящему отвязной. Едва ли не лучшая публика из всех, перед кем вообще приходилось выступать в Королевстве. Выступать первыми – хорошее начало долгих гастролей. Хорошо выходить к аудитории, которая здесь не затем, чтобы глазеть именно на тебя. Сегодня вечером был один из тех концертов, которые играешь и сразу забываешь о них. А иногда разогрев меня не удовлетворяет. Не успеваешь выложиться по-настоящему. Я заканчиваю и сижу в гримерке: вот бы у нас где-нибудь в городе был ещё один концерт. Душ здесь почему-то – в парадном офисе. Эта фигня не в счёт. Я вижу, как могу сосредоточиваться. Интересно, каким бы я был в реальном мире.


10 марта. Глазго, Шотландия: Я представлял себе, что нас закидают, заплюют и всё такое. Вместо этого вышел грандиозный концерт. Играли в знаменитом зале «Бэрроулендс». Действительно хорошая акустика. С погрузкой аппаратуры замучились, поскольку здесь несколько длинных лестничных пролётов и нет лифта. Грузчики здесь славятся умением быстро и ловко таскать аппаратуру вверх-вниз по этажам. Поскольку большинство из них – злоебучие психи-байкеры, лучше не попадаться у них на пути. Сегодня смотрел концерт «Перцев». Я никогда ничего подобного не видел. Зал, конечно, был битком, и все прыгали всё время вверх-вниз, точно ими дирижировали. Я думал, они пробьют пол. Теперь я в гримерке, холодной и вонючей, а в душе только холодная вода. Я не одинок, потому что я не человек. Я нечто, играющее концерты, причём – каждый вечер. Что бы со мной ни случилось, ни музыке, ни дороге нет до меня дела. Дорога всегда ждёт, чтобы я задрал лапки и свалил. Всегда пытается сказать мне, что во мне никогда ничего не было, что я всё это понарошку. И нужно принимать вызов, вот в чём вся штука, нужно уметь без этого обходиться, пока не добьёшься. Вот поэтому я никогда не остаюсь с болтунами и льстецами. Я умнее. Дорога смотрит на меня и смеётся, думая, что снесёт меня напрочь. А ты держишься, тебя поздравляют и хлопают по плечу, а потом ты теряешь свою силу. Вот чего не понимают все эти группы. Чтобы выдать что-то, ты должен быть чист. Нечистота – вот что изнашивает этих рок-звёзд. Большинство этих людей с гитарами – такие поверхностные. Такие фальшивые. Они не принимают вызов. Дорога пережёвывает и выплёвывает их. Они жалуются, что в дороге, мол, слишком круто. Конечно, круто, но и ты должен быть крут. Это же так просто. Или проходишь весь путь до конца, или тебя выкидывает.


14 марта, Брикстон, Англия: Последний вечер с «Перцами». Появились «Beastie Boys» в полном составе. Это было что-то. Одна из тех немногих групп, что по-настоящему что-то значат. Гитарист «Перцев» пришёл к нас в гримерку и забормотал что-то про то, как, мол, прекрасно было с нами играть. Наверное, удолбался вчерняк. Хотя парень, судя по всему, неплохой. Я с ним весь тур ни словом не перемолвился – только здоровались мимоходом. Эндрю всего скрутило по всяким поводам, он попросил нас с Гейл встретиться, а когда я согласился, мол, давай поговорим, сказать ему оказалось нечего. С ним постоянно такая херня – никогда ничего прямо не говорит. На хуй, я играл просто дьявольски и всё им выдал. Мне кажется, хорошая гастроль. Трудно было смотреть, как по всей комнате тусуются «Бисти», и не думать о Джо – как он бы им радовался. Мне нужно вернуться в Нью-Йорк и следующие несколько дней делать прессу. Один вечер за другим – а я по-прежнему здесь. Нужно постоянно возвращаться и бить – год за годом. Нужно стать невероятным. Вот то, чего такой расшиздяй, как Эндрю, никогда не освоит. Нужно чувствовать большую и просто ломовую гордость за то, что делаешь, и понимать: это важнее сна, важнее всего на свете. У меня кровь самурая. Зал в Брикстоне промёрз насквозь, в комнатах вонь. Зашёл какой-то парень – смутно знакомый по Лондону – и начал тут всё разносить к ебеням. Пришлось его вышвырнуть. Пьянчуги – такая падаль. Если какой-нибудь знакомый напьётся и попадётся мне на глаза, я его больше не уважаю. Тех из группы, кто напивается, я ещё как-то терплю, потому что они никогда не пьют на сцене, но тех, кто пьёт и напивается, я никогда не смогу уважать так же, как тех, кто не пьёт. Если действительно хочешь уничтожать, то с тобой всегда всё в порядке, и у тебя всё получится. Иначе ты просто херню несёшь.


1 апреля. Фуллертон, Калифорния: Сегодня играли на открытом воздухе в Университете Калифорния-Фуллертон. Неплохо. Спели несколько песен, и начался дождь. Мы всё равно играли. Дождь лил вовсю. Но мы продолжали играть. Я думал, нас точно шарахнет насмерть током. Спереди там была одна девчонка, вся в помаде, и я стёр её у неё с лица и намазал на своё, а потом разыграл сцену из «Синего бархата», где Фрэнк Бут целует Джеффри. Я говорил ей, что отправлю её, блядь, прямо в преисподнюю. Мы закончили выступление и, как настоящие рок-звёзды, оставили разбирать аппаратуру своей бригаде, а сами отправились на «Шоу Денниса Миллера», где нас ждал другой комплект, и мы проверили звук и сыграли в программе «Разрывая». Я несколько минут поболтал с Деннисом в студии ток-шоу, и в этот раз всё было лучше, чем в прошлый. Мне нормально, ни о чём таком не думаю. Утром едем в Сан-Диего, у нас там два концерта. Странный день. Один концерт на открытом воздухе, народ смотрит со всех сторон, нет стен, музыка просто летает между деревьями и в воздухе, а затем запись телепрограммы, и всё в один день. Теперь я в своём боксе, жду, когда отправимся в дорогу.


14 апреля. Цинциннати, Огайо: Думаю, сегодня был первый концерт, на котором мы прорвались в тысячу американских артистов, которым платят, как основным составам сборных концертов. Я не знаю, важно ли это, но так или иначе кое-какое дерьмо это расставило по местам. Мне показалось, мы сегодня играли хорошо. На обратном пути вышла загвоздка. Я вышел на холод, думая только о том, как бы попасть в автобус и немножко поспать, а там собрались все эти люди – им хотелось, чтобы я подписал им всякую чепуху. Их было порядочно. Я сделал всё, что мог. Я стоял, дрожа, в своих влажных шортах, и всё остальное говно прямо на земле у моих ног, и говорил им, что мне действительно холодно и мне нужно в автобус, а они просто неподвижно стояли. Не знаю, слышали они меня или нет. Они просто стояли со своим барахлом в руках и никуда не уходили. Я сделал всё что мог, а потом всё-таки забрался в автобус, и мне захотелось вырвать. Я не типичная рок-звезда. Мне не хочется отфутболивать никого из этих людей. Как они могут не нравиться? Ты же им нравишься, они пришли на твой концерт. Я вряд ли могу не любить молодых людей, и вряд ли можно не любить кого-то, кто любит тебя хоть чуть-чуть, даже если они совершенно чужие. Вот в чём моя проблема. Мне эти люди не могут не нравиться, хоть я их и не знаю. Мне кажется. Именно это – труднее всего. Даже я сам себе не нравлюсь так, как нравлюсь им. У них и в мыслях нет, насколько сейчас я выёбан. Насколько завис с Джо и всем остальным. В иные вечера, когда я стою вот так, словно картонный силуэт, мне становится интересно, с кем они вообще разговаривают.


21 апреля. Вашингтон, округ Колумбия: Очередь в киоске не кончается. Девушки здесь – с самого открытия, чтобы оказаться первыми в очереди, но у них не получается. Я раздаю автографы и пожимаю им руки и смотрю в их камеры. Я больше никто в эти дни. Я не знаю ничего другого. Жара на концерте такая, что не передать. В какой-то момент мне перестаёт быть просто жарко, и я становлюсь самим жаром, и только после этого могу играть. Доходит до того, что больно именно так. Во время джема я сочинил песню. Мне бы хотелось, чтобы ты меня любила, так почему же ты не любишь меня? Вот так сразу она и получилась. Снаружи льёт, и я думаю, как я спасался сегодня вечером в машине своего друга. В какой-то момент мне просто нужно удрать от всех голосов и вопросов – в надежде, что они поймут. Тут всё бесконечно. Они меня не знают, а я не знаю их, и другого пространства мне не нужно. Сегодня вечером в гримерке мерещилась мамочка. Я вышел и сидел, дрожа, на лестнице. Не хочу никого знать, сама мысль, что я вообще кого-то знаю, – ложь, с которой я не соглашусь.


28 апреля. Атланта, Джорджия: У меня не разрабатываются ноги. В киоске я делаю всё, что могу. Мне дают всякие вещи, и я обещаю сделать всё, что могу, – прочту, послушаю и всё это использую. Если б они знали, какие слова вертятся у меня в голове. Однако чётко сформулированные слова у меня не вырвутся. Я стою, словно какой-то мальчишка, ожидающий, что ему сейчас влетит. Интересно, застрелят ли меня когда-нибудь на таком сборище. Слышу, как эти девушки говорят: «Ах, боже мой, это он». Я понимаю, что они говорят обо мне, и мне хочется отдать им свои лёгкие – лишь бы сбежать через чёрный ход магазина. Сегодня я буду играть жёстче, чем вчера. Я помню наши предыдущие концерты в этом городе. Все просто стояли и смотрели. На этот раз они знают все слова, и танцуют, а одну из своих женщин они даже отправили на сцену – потрогать раненого зверя.


4 мая. Меномони, Висконсин: Огромное небо, всё в тёмных тучах. Отель невесть где. Мне нравится. Меня всё равно найдут. Позвонят в номер и пригласят зайти. Я уклоняюсь от них, как только могу. Сижу в ресторанчике через дорогу и слушаю тихий рокот дальнобойщиков в секции для курящих. Лучше, чем полные огня улицы, что я оставил в Лос-Анджелесе. Единственный плюс – я продолжаю двигаться. Двигаться мне нужно, как дышать. Тем, кто не чувствует этого, никакие объяснения не помогут. Я люблю страну больших небес. Ночной воздух свеж. Сегодня зал был переполнен. Я говорил им правду. Я вывернулся наизнанку, и мы смотрели, как мои кишки дымятся в свете рампы. Я вырвал свои внутренности и запихнул их обратно к концу вечера. Я возвращаюсь в номер и жду, когда мы двинем в следующий город. Меня это устраивает. Больше всего мне хотелось бы уже ехать в другой город. Сколько их отцов вышибли себе мозги? Сколько сыновей вернулись в этот город из каких-то дымящихся джунглей с американским флагом над их останками? Сколько изнасилований, сколько разбитых сердец? Что происходит в таком городишке, если кого-нибудь убивают? Я сижу в освещённой коробке, за окном автостоянка. Через дорогу – закусочные и мелкое отчаяние.


6 мая. Кливленд, Огайо: Всё плоско, и грязь прилипает. Сколько раз я бывал здесь. Останавливался у одной девушки, а её приятель, который меня ненавидел, втыкал джанк в соседней комнате. Ещё один город у меня как кость в горле. Ещё одна волна плоти у меня перед носом. Жарко. В одежде я потею. Я пожимаю им руки. Город ждёт за дверями зала. Ещё один вечер на тропе. Ещё один город в моей жизни. Я не хочу знать их так, как они хотят знать меня. Так никогда не получается. Я забываюсь от такого несчастья, что вы бы не поверили. Я не могу перевести.


28 мая. Лос-Анджелес, Калифорния: Воображаю, как смотрю на себя из глубины зала. Я вижу человека с ведром своей требухи, и он швыряет её куски публике. Ведро кажется бездонным. Внутренности, кажется, никогда не кончатся. Мне жаль парня, потому что я знаю: когда ведро всё же опустеет, и он сойдёт со сцены в подвал и услышит над собой стук каблуков зрителей, выходящих из зала, он опустит голову и увидит, что его ботинки в крови. Он заглянет себе под рубашку и поймёт, что кишок у него уже не осталось. В смущении он будет пожимать руки людям, которые почему-то окажутся с ним в комнате. Он ничего не чувствует к этим людям, потому что в нём нет вообще никаких чувств. У него нет чувств ни к себе, ни за себя. Он бездумно роняет слова. Те выпадают из него, а он отчаянно старается сделать так, чтобы эти люди, которые что-то говорят его пустому остову, спокойно себе думали, что это как-то заставит его что-нибудь почувствовать. Скоро они уходят, и он остаётся здесь один. Он один – так же, как несколько минут назад, когда перед ним стояло столько народу. Он выходит из театра и проходит неузнанным мимо людей, которые ждут встречи с ним. Им казалось, что он намного больше, чем среднего роста и телосложения человек, что быстро проходит мимо, сломанная машина на двух ногах. Он возвращается в комнатку и ждёт наступления сна. Звонит телефон. Тот, кого он не знает, как-то раздобыл его номер. Незнакомец говорит, что был на его концерте. Он спрашивает незнакомца, этого человека, что болтается где-то на другом конце витого чёрного провода: «Я был ничего?» Незнакомец говорит, что да. Он вешает трубку и отключает телефон. Он чувствует, что он один в целом мире, такой далёкий, такой кошмарно отдельный. Он знает, что вся боль и кровопролитие мира не дадут этому выхода. Он проснётся через несколько часов, и снова будет полон злобы, и жёлчи, и требухи, и придётся искать другое место, чтобы выпустить их наружу, пока давление не стало слишком сильным.


31 мая. Берлин, Германия: Сижу в уличном кафе, разглядывая то, что осталось от КПП «Чарли». Некоторые части Стены всё ещё стоят. Сейчас выглядят преглупо: типа, не понимаешь, почему вообще её так долго не могли снести, и ты знаешь почему, и всё-таки… Маленькие раскрашенные модели Стены выставлены в сувенирных лавках. Солнце садится, и мы с ней говорим о том, как выбраться из Америки живыми. Она теперь живёт здесь, и у неё нет причин возвращаться. Я думаю об Америке, и та постепенно превращается в полный ужаса убийственный самолёт. Кровь, стекло и иголки. Обман и горе. Больше Смерти, намного больше. Слишком велика, чтобы возвращаться в неё, – это последнее, что хотелось бы сделать. Солнце исчезает, и вокруг нас сгущается ночь. Одна из тех великолепных ночей, что всегда здесь бывают. Я слушаю про её соседку по квартире, она с Востока. Её брат прослушивал её телефон, чтобы сдать её государству. Непонятные люди – те, кто знает, как пользоваться родством к своей выгоде. Вроде бы никогда тебя не выдаст, он же твой брат. Ещё как выдаст. Твой брат – человек. И твоя мать тоже. Как насчёт места, куда можно было бы прийти, заплатить немного денег и сидеть с кем-то вдвоём в комнате, и доверять этому человеку полностью, а потом через некоторое время уходить с чувством, что на самом деле есть человек, на которого полностью можно положиться. И тебе было бы хорошо, потому что ты за это заплатил. Я не доверяю никому и не прошу ни о чем никого, кому я не заплатил. А вы? В какую же срань мы все сейчас вляпались.


3 июня. Дюссельдорф, Германия: Вчера вечером мой череп взорвался прямо на сцене. Интересно, заметил ли это кто-нибудь из публики. Я видел яркие огни и дым. Я чувствовал, как моё сердце вопит и умирает. Было так жарко, и музыка была тяжёлой. Мне пришло в голову, что музыка может быть такой тяжёлой, что уничтожает тех, кто её играет. Это честь – быть уничтоженным музыкой. Укрепляй тело, чтобы противостоять музыке, в создании которой ты участвовал. Музыке нет дела. Музыка вырвет тебе кишки и рассмеётся тебе в лицо. Жара сделала меня ясновидцем. Я слышал вопли погибших во Вьетнаме и отвечал им собственным воплем. Никто бы не поверил мне, если б я даже рассказал. Я посмотрел вверх, на прожекторы, и почувствовал себя таким одним.


12 июня. Флоренция, Италия: Никакая срань не работает, и понимаешь, что ты, должно быть, в Италии. Города почти не видел, да и не хочется. Что-то в этой стране меня выводит из себя. Может, потому, что никто ни хера тут ни в чём не смыслит. Если ты от этого приходишь в бешенство, они тоже приходят в бешенство. О себе я не беспокоюсь. У меня хорошо получается лежать в койке этого купе и заново переживать стычки со смертью. Сочинять дурацкие разговоры с бабами, которых не существует. Обдумывать способы одурачить себя, чтобы захотеть жить дальше. Мне нравится в этой норе, в этом тёмном ящике. Не нужно никого видеть, и мне хоть легко здесь дышится. Я стал врагом языка. Когда люди заговаривают со мной, я ненавижу их за то, что они пользуются языком, который причиняет мне боль. Я не хочу разговаривать. Я хочу удрать от всех, кто хочет узнать меня. Когда кто-то пытается со мной заговорить, я только чувствую пустоту языка, отчаянье слов. Голод от потребности общаться. У меня есть своя правда, в которой я знаю, что никогда и никак не смогу им ответить тем, что не вышло из тёмной комнаты моего сознания. Я знаю лишь ужас и уродство. Я лучше оставлю всё это в себе. Это как накрывать своим телом ручные гранаты. Я вышел пораньше и попытался разговориться с пареньком, который продавал кошмарные пиратские майки на улице перед залом. Великолепный получился разговор. Я сказал ему, что он ёбаный ворюга. Он улыбнулся и пожал плечами. Я велел ему съёбывать отсюда, а он ответил, что не может, он уже купил эти футболки. Я сказал ему, что он мешает нашим гастролям. Он ответил: ему жаль, но это его работа. Я сказал, что сейчас изобью его на хуй. Он попросил меня этого не делать. Я схватил большую груду футболок и стал бросать их людям на улице. Он скакал вокруг, пытаясь забрать их, а я держал его и не давал отбирать майки у прохожих. Я сказал ему, посмотри, как люди довольны, когда им просто так раздают футболки. Я действительно ничего не мог сделать, чтобы уговорить этого парнишку уйти, и я вовсе не питал к нему ненависти: он выглядел слишком славным, чтоб я мог на него злиться. В конце концов, мне-то по хуй, но футболки были мерзкие. Мне жаль тех, кто их купил.


24 июня. Лос-Анджелес, Калифорния: Местечко тут мёртвое, если не считать убийц. На каждом углу бляди, повсюду свиньи. Выгоревшие изнутри дома. Кучи гравия. Мужики работают в каркасах гигантских закопчённых конструкций. Друг в больнице. Ещё одного убивает город. Моя комната пахнет Смертью. Я чувствую её в чулане. Я чувствую запах крови. Запах мозгов. Скоро я уезжаю. В этом городе я голодаю по истинной жизни. Здесь разбиваются сердца, а все жители умрут в страшных муках. Я не буду в их числе. Я человек дороги, и я уезжаю при первой возможности. Если вы задержитесь здесь ненадолго, убийство совершится над вами. Поверьте мне, они все подонки.


30 июня. Коламбия, Миссури: Меня все бесят и сводят с ума. Чем больше они говорят, тем больше меня скрючивает. Я сижу один, а они постоянно подходят со своими словами. Если б я не был так выёбан, чтобы можно было с ними разговаривать, но я выёбан и не могу говорить. Я играю через час и не знаю, каково им. Я знаю, что им явно не так, как нам. Если б им было так, они б не лезли на сцену и не ебали нам мозг. После концерта я сижу и ем, а ко мне подсаживается женщина и говорит, что ей нравится то, что я делаю, вот только не нравится одно – то, что я говорю про свиней. Она сама свинья, а говорит, что она личность. Я говорю этой манде свинячей, что как только она надевает форму, она теряет всю свою личность. Я сказал ей, что у меня праздник, когда я слышу, что какую-нибудь свинью ухайдакали. Я надеюсь, что она выйдет, и ей перебьёт колени какой-нибудь уёбок из трущоб, который будет хохотать ей в лицо. Она и впрямь считала, что она – человек. Я не знаю, как они промывают мозги этим засранцам, чтобы они горели таким праведным гневом по поводу того, что они мешки с дерьмом, которых следует лишь выводить и расстреливать. На хуй эту публику. Никогда не знаешь, если они переодетые свиньи. На хуй тебя, тупая свинская сука. Чтоб тебе подхватить болезнь Мэджика Джонсона и сдохнуть в какой-нибудь больничной палате. Интересно, сколько я сам провёл с этим говном.


1 июля. Сен-Луис, Миссури: Я трахался с девушкой в душевой клуба. Было здорово. Затем мы играли. Думаю, мы играли хорошо. Трудно сказать, когда не дают играть в полную силу. Лезут на сцену и портят тебе всю срань. Мы закончили концерт, и я сидел и ждал, когда они уйдут. Как обычно, тяжело иметь с ними дело после концерта. Я не могу разговаривать, и они просто сводят меня с ума. Когда они ушли, мы с девушкой снова пошли в душевую и занялись сексом. И снова было хорошо. Она сказала, что ей жаль, что мой друг скончался. Я ответил, что он не скончался, его убили. Какая разница. Так или иначе, мухи сожрали кровь. Я вышел через чёрный ход, чтобы сесть в автобус, и увидел, что все эти люди ждут под дверью автобуса. Я отступил и прокрался к парадному входу клуба, автобус подобрал меня, и мы оттуда уехали. Я не знаю, что они вынесли из музыки. Я думаю об этом всё больше и больше, видя, сколько народу лезет на сцену по головам других людей. Теперь я свободен и жду, когда меня подхватит сон. Мы с ней кончили вместе. Мне пришлось вытирать с пола сперму, чтобы никто не поскользнулся, если войдёт. Ещё одна страница жизни вырвана из книги.


15 июля. Лос-Анджелес, Калифорния: Свободный вечер в Лос-Анджелесе. Приехали сегодня утром. Думаю, это была не лучшая идея – приехать сюда на один день. Без дороги я ослаб. Чтобы отыграть концерт, так сжимаешься, что когда я не играю, напряжение ощущается так, что я распадаюсь на части. Так мне сегодня. Сижу у себя в комнате и думаю, смогу ли завтра. И знаю, что придётся. Сегодня вечером я был с женщиной. Наверное, идея эта была не так хороша, как быть с ней. Мозг мне это выебло до такой степени, что осталось только изнеможение, отчего у меня болит всё до мозга костей. Я лишь знаю, что моему телу и сознанию нужно ненадолго отключиться. А кроме того я знаю, что это ко мне стучится величие: мол, посмотрим, есть ли у тебя то, что мне нужно? Величие хочет убедиться, нельзя ли меня выкорчевать с корнем. Моя комната – песня сирены, которая соблазняет меня прекратить то, что я делаю. Отделить орлов от прочих птиц. А для этого нужно запустить их в разреженный воздух. Нельзя окружить себя друзьями и радоваться этой липовой поддержке. От такого лишь возникает ложное чувство безопасности. Сквозь это дерьмо тебя проведёт только одно – втягивайся внутрь, твердей и двигайся вперёд. Чем меньше друзей и слов у тебя – тем лучше. В этом году у меня осталось, по крайней мере, ещё пятьдесят или шестьдесят концертов. Если я не отыграю их как полагается, я загремлю в больницу с нервным срывом. Это мой самый тяжёлый год. Очень многому пришлось противостоять. Величие стучится ко мне.


21 июля. Лос-Анджелес, Калифорния: На сцене горячка. Сегодня я чувствовал настоящий напряг. Толи размер зала и всё остальное, но я боялся, что зал этот нас проглотит. На концерте были «Body Count». Играли на полную катушку, но я не знаю, как вышло. Дэйв Наварро вышел с нами поджемовать на бис. Какой отличный парень, приятно увидеть его снова. С нетерпением жду, когда же снова в дорогу. Играть в Калифорнии – в этом что-то нереальное. Столько народу, из всех щелей лезут, переливаются через края, они повсюду. Они нравятся мне больше, чем они вообще могут подумать. Не знаю, смогу ли сказать им об этом так, как мне хочется.


30 июля. Пенсакола, Флорида: Самый жаркий концерт, какой я помню. Всё равно что дышать собственным мясом. Я лишь пытался удержаться на ногах. Вечером спрятался от них, зная, что не способен даже пожимать кому-то руки. Проснулся на автостоянке возле гостиницы, а лишь вошёл к себе в номер, начались интервью. Я перестарался. Потерял в весе. Больше ничего. Ни с кем не разговаривал. Пришёл и отыграл, а теперь уезжаю. Не знаю, получили зрители на концерте какое-то представление, о чём мы поём, или нет, но показалось, что мы им вполне понравились. Я расплющен и совершенно ни к чему не годен.


3 августа. Миннеаполис, Миннесота: Восемнадцать сотен человек в большом зале. Больше, чем когда-либо здесь собирал «Black Flag». Я наблюдал, как вносят аппаратуру, и вспоминал только, как несколько лет назад мы загружали технику в крохотную комнатёнку. А нам парил мозги 135-й из обслуги, пока они лажались. Сегодня вечером мы круто играли, и было приятно освободиться от дурацких мыслей. Выкинь из головы ненужные мысли – какая замечательная идея, какой отличный способ не тратить время и сохранить жизнь. Сходили на тусовку, познакомились с людьми из «Би-Эм-Джи». Не моя публика. Стоят вокруг, говорят спасибо. Спасибо, я рад, что вам нравится, как я себя имею. Я не на многое гожусь, но на то, на что я гожусь, я действительно гожусь, а больше ничего и не важно. Остальное просто ерунда.


12 августа. Торонто, Канада: Проснулся в постели с женщиной после выходного дня. Снова впрягаться в работу – странно оказаться вне зоны на целые сутки. Провёл небольшую пресс-конференцию, потом отправился в зал, потом в спортзал, потом опять в концертный. Проверка звука, несколько интервью по телефону из Австралии. Короткий сон – и снова готовиться к выходу. Две тысячи сто билетов, аншлаг. Мы ещё не вышли играть, а стены уже запотели. Не было ни минуты, когда кто-нибудь из публики не влазил бы на сцену. Сегодня я опробовал новый приём.

Я стоял посреди этой толпы, и меня два часа пинали со всех сторон. Сижу в автобусе, а в теле не осталось ни капли жидкости. Иногда дни превращаются в ничто. Вроде сегодняшнего дня, переходящего в вечер вроде сегодняшнего, когда встаёшь утром и шатаешься где-то до проверки звука, затем бродишь по сцене, отыгрываешь своё и снова убредаешь прочь. Я оставался в зале, пока все не ушли. Когда я появился на улице, никого уже не было, словно вообще не было никакого концерта.


21 августа. Эсбери-Парк, Нью-Джерси: Сфотографировался для какого-то журнала и пошёл выступать. Приехал поздно, проверил звук. Эсбери-Парк – жёсткое место. Клуб – депрессивный притон, не знаю, как пройдёт вечер. На улицах никого нет, только случайные бегуны нарушают отсутствие живых существ. Меня затоптали, задавили, затолкали те, кто лез на сцену. Как-то всё же умудрился сыграть. Не помню, как проснулся сегодня утром. Снова начал думать о женщинах. Ни о ком особом. Это больше не имеет значения. Меня швырнуло в ткань дороги, и я не тот, кого кто-нибудь когда-нибудь по-настоящему узнает. Думая о других людях, я знаю, что я из другого мира. Я слишком устал и не могу придумать, что бы написать. Мы выступали, мы играли хорошо, и я, как всегда, – один, а иногда это трудно выдержать. Всё тело ломит, я сижу, всё ещё скрючившись от пинка в рёбра, – меня пнул один из тех, кто кричит, как сильно любит нас. Ага, щас.


29 августа. Ридинг, Англия: Ридингский фестиваль 1992 года. Мы проехали мимо сотен людей, которые изо всех сил старались выглядеть грязными и затраханными. У них такой вид, словно они втирали говно в волосы. Мы прошли за ограждение и стали ждать своих пропусков. Пресс-галиматья тут никогда не прекращается, и для меня началась, как только я получил пропуск. Поговорил с засранцем из «Керранг!», и ему даже в голову не пришло, насколько он близок к тому, чтобы получить, как сука, прямо в зубы. Он спрашивает у меня всю эту срань, мол, я теперь большая рок-звезда, а поэтому он считает, что все наши новые вещи окажутся дрянью. Если б я интервьюировал кого-нибудь, я бы ни в коем случае не стал действовать ему на нервы. Меня засосало в палатку, где было множество людей, и всем подавай автограф. Я стоял за столом, как подпёртая задница, и подписывал фотографии, как человекообразный «ксерокс». В голове только одно – скорей бы концерт. В конце концов, мне удалось привести себя в готовность и выйти на сцену. Старались играть как можно лучше. Было действительно много народу – около тридцати-сорока тысяч. Везде, куда только глаз хватало, люди стояли и махали. После выступления пришлось фотографироваться, а потом я свалил оттуда на хер. Меня поразило, до чего тяжело давать автографы: просто невыносимо. Публика была вообще-то ничего, но я терпеть не могу заставлять людей стоять в очереди ко мне, чтобы подписать свои штучки; из-за этого я чувствую себя полной жопой. Всё, меня здесь нет.


11 сентября. Брисбен, Австралия: Брисбен – это всегда привкус отходов. После перелёта я спал и проснулся за час до концерта. Проснулся в тёмной комнате, а ещё и концерт играть. Когда мы прибыли на место, всё показалось нереальным. Словно весь этот вечер шёл, пока я спал. Я посмотрел на другую группу: как «ныряльщики со сцены» пинают их. Похоже, группе всё было по хуй, так или иначе. Зрители на концерте либо колотили друг друга до полусмерти, либо избивали вышибал, либо блевали, либо квасили. Сегодняшний вечер – не исключение. Не так много драк, как в последний раз. Сегодня набилось около полутора тысяч; думаю, все они залезали на сцену хотя бы по разу. Играл я немного. По больше части держался в глубине сцены, чтобы не путаться под ногами. Какая же это херня – не путаться у них под ногами. Мне на них наплевать, поскольку им наплевать на музыку. Так что мы отыграли, и я сидел в кухне почти до трёх часов ночи, чтобы не пришлось встречаться и разговаривать с пьяными – они всегда приводят меня в бешенство своими заплетающимися языками и дурацкими базарами. В конце концов, мы вышли из кухни, и я посмотрел на пол в зале. Он был завален пивными банками. Сплошь зелёными от горького «Виктория». Сегодня их продали больше 2000. Одна девушка сказала мне, что сама завезла с утра 2400 банок. Сейчас я рад побыть один. Надеюсь, ночью сны сниться не будут; луна полная и светит прямо в воду. Хорошо бы меня кто-нибудь знал.


15 сентября. Канберра, Австралия: Сегодня мы ехали из Сиднея, видели кенгуру и пустыню. Воздух там такой чистый. Я думал о Джо и о том, как бы он отнёсся к пейзажам, мелькавшим за окном. Ещё один вечер, когда все лезут на сцену, а я не играю на всю катушку, а стараюсь им не мешать. Так или иначе, мы играли хорошо. После такого концерта я не буду с ними разговаривать, не буду ничего им подписывать. Меня лично оскорбляет, когда мне не дают играть как следует. Они не уважают музыку, поэтому я не могу уважать их, вот и вся идея. Хоть и жалко, потому что когда мы играли здесь в прошлый раз, я помню, публика была в этом отношении намного лучше. Может, я принимаю это слишком всерьёз. Хотя не думаю. Жизнь коротка, зачем фигнёй страдать? Чарли Паркер, Колтрейн, Майлз, Монк, Хендрикс – они-то фигнёй не страдали. Я всё время должен стремиться к этим вершинам. Завтра свободный день. Еду в Мельбурн делать прессу. Теперь я вижу вещи по-другому. Пресса не имеет значения, лохи и то, что они думают, не имеет значения, единственное, что имеет значение, – зто музыка. Остальное – только эго и развлекуха. Я думаю, можно сделать намного больше, если обойти фактор мании эго и развлекательной херни. Музыки достаточно. А если нет, то ты не тем занимаешься.


21 сентября. Аделаида, Австралия: Здесь почему-то нас любят. Когда мы были здесь в прошлый раз, мы играли два вечера, и никто не пришёл, а в этот раз мы полностью распродали весь этот большой зал. Поди ж ты. Меня это обнадёжило. Я просто старался весь вечер не попадаться им под ноги. Казалось, публика тащится от того, что мы делали, или, по крайней мере, старалась тащиться. Разогревала команда под названием «Mark of Cain»; они были великолепны. Меня сильно отвлекало, что весь вечер приходилось уворачиваться от публики. На концертах получше мне удаётся войти в собственный мир и играть оттуда, буквально вырывать себе кишки. Другие концерты не настолько удаются, и остаётся лишь отыграть концерт как можно лучше и не получить по голове. Я один в ящике, и я рад. Вопросы изнуряют меня. Пришлось немного подождать, чтобы выйти сегодня из зала. Вопросы и автографы продолжались до тех пор, пока я не ушёл и не спрятался где-то за сценой. Через некоторое время начинаешь ненавидеть сам звук своего голоса. Ненавижу объяснять себя людям всё время. Я изнашиваюсь – кусок за кусочком. Я продолжаю писать, поэтому, быть может, у меня останется что-то вроде карты, по которой я смогу вернуться, – если у меня когда-нибудь найдётся время возвращаться и собирать обломки, разбросанные по обочинам шоссе. Пусто.


25 сентября. Сидней, Австралия: День начался в телевизионной студии. Я не хотел заниматься этим дерьмом, но всё равно пришлось. Это Эндрю очень хотелось. Я знал, что выйдет такая же срань, как обычно. Если вся аппаратура до последнего винтика не отвечает его ожиданиям, он закатывает истерику и мечет говно. Ему сказали, что для шоу аппаратуру подобрали лучше некуда, и он ответил, что, мол, нормально. Но я знал, что нормально ничего не будет. Ненавижу выслушивать жалобы. Конечно, и дерьмо примадонны началось, ничего удивительного. Три раза «Разрывая» и три раза «Низкое самомнение», потом – в зал на проверку звука, потом обратно в студию повторить как на генеральной репетиции, а потом ещё раз прогнали «по-настоящему». После этого обратно в зал, незадолго до полуночи. Несколько минут разминки, затем выходим и выдаём. Плевки, кубики льда, пиво, бесконечная вереница тел на сцене. Один парень наполнял пивные банки водой, выносил поближе к сцене и обливал нашу аппаратуру. Мы не могли играть особенно сильно – это предполагало бы слишком большую концентрацию, а потому означало отвести от них глаза на несколько секунд; к подобной толпе нельзя поворачиваться спиной, как к океану. Я весь вечер искал глазами летящие пивные банки, кусочки льда или самих этих панков. В какой-то момент я сказал людям перед сценой, что лучше бы им быть чёрными. Я знал, что это должно их разозлить, и оказался прав. До охуения смешно видеть, как они взбесились. Даже несмотря на все эти несерьёзные элементы шоу мы всё-таки давали рок. Я не болтаюсь там, когда сыграна последняя песня. Я убираюсь на хуй со сцены. Откуда мне знать, что они там задумали. Может, вон тот засранец выжидает, как бы швырнуть свой стакан на последней ноте, а я буду стоять тут, дурацки скалясь, как мишень в тире, и получу то, что заслужил за то, что уступил им один-единственный дюйм. И играю и отваливаю, бью и ухожу. Я уже понял, что эта толпа не имеет отношения к музыке, поэтому отыгрываю своё и убираюсь к ебеням. Вероятно, я нескоро появлюсь здесь снова.


3 октября. Осака, Япония: Сегодня был ещё один хороший концерт. Так здорово играть рок на полную катушку и не думать о том, что тебя со всех сторон отколошматят. Какие-то ребятишки перелетали через барьер, и когда переворачивались, носки их башмаков грохались о сцену: если б на том месте были мои ноги, они бы уже давно были сломаны. Японские фаны – самые напряжённые из всех, с кем я вообще сталкивался. Выступал сегодня в магазине «Тауэр», и там было тяжко. Люди пробивались ко мне, задыхаясь. Когда я пожимал им руки, у всех они были холодные и влажные. Фаны были повсюду – даже на вокзале, где я садился на ранний поезд, чтобы, опередив ребят, доехать из Нагой в Осаку. После концерта мы пошли в вагон, и они опять были там, а один парнишка плакал и говорил, что любит меня. Сегодня вечером они появились ещё и в лобби отеля. Я пошёл по лестнице, двенадцать пролётов, чтобы не пришлось ждать лифта и кто-нибудь опять не сказал мне «простите». Они всегда говорят «простите», когда хотят получить автограф и фотокарточку. Когда я утром вышел в вестибюль, они уже были там. А если играешь в какой-нибудь знаменитой группе, это было бы полное безумие. Представьте себе кого-нибудь вроде Дэвида Боуи или Принса – с ума сойти. После выступления мы пошли поесть в ресторан, где снимают обувь и сидят за низким столом, а обслуживают дамы в кимоно и всё такое. Это было замечательно. Если б у меня была по-настоящему своя комната, она была бы вот такой. А днём я хорошо потренировался. Когда я пришёл в зал, меня не впустили, потому что у меня татуировки, а ещё им чем-то не понравилась моя обувь. Они провели по этому поводу дискуссию, выдали мне фуфайку, и нашлись какие-то тапочки. Ну и спортзал. Эти парни обосрались бы, придя в американский тренажёрный зал. У них тут не было ни одной тяжёлой гири. Я разминался парой стофунтовых, оглянулся и увидел, что все, кто были в зале, бросили свои занятия и таращатся на меня. Один парень подошёл с калькулятором и показал мне, сколько фунтов я таскаю. Никто не издал ни звука, кроме меня. Они смотрели на меня, словно я монстр какой-то. Честно говоря, приятно. Тренажёрный зал – единственное место, где я чувствую себя вполне дома. Люди здесь потеют, поднимают всякие хреновины и издают животные звуки. И не нужно извиняться за то, какой я есть. Не нужно мило себя вести с хрупкими людьми. Это единственное место, где я чувствую себя естественно. Я люблю тренировки больше, чем секс; уступают они только музыке. Перед тем как мы продолжили, случилась странная вещь. В магазинчике под клубом я купил бутлег «Jane's Addiction» и велел диджею его поставить. Я стоял в зале, когда он заиграл. Вначале там просто раздавались вопли многочисленной публики «Джейнов», ожидавшей выхода группы. Затем началась басовая партия из «На берегу», и народ полностью слетел с катушек. Сколько бы я их ни видел, они всегда этим номером концерт открывали. На долю секунды мне примерещилось, что я на «Лоллапалузе». Такая мощная ретроспекция. Это продолжалось всего лишь неполную секунду, но это было сильно. Нужно будет рассказать об этом парням, если мы когда-нибудь с ними увидимся.


10 октября. Гонолулу, Гавайи: Я иду в туалет, а они подваливают и начинают говорить. Мы в туалете, а я вынужден отвечать на вопросы. Я, блядь, полный идиот, если оказался в таком месте, где это возможно! Они орут, мы играем, какого хуя. Сегодня вечером было здорово. Они швырялись льдом, и я никогда не слыхал воплей глупее, но хоть на сцену не лезли, и на том спасибо. Им всегда хочется меня потрогать. После концерта пробираются за кулисы и обхватывают меня руками. Какая-то тётка похлопывает меня по спине и говорит: судя по тому, что она сегодня от меня услышала, я, наверное, интересная личность, с которой можно побеседовать. Я только пялюсь на неё, пока она не ушла. Что я такого сказал сегодня? Только спросил, как по-вашему, изнасилование и нормальный секс одинаково пахнут? Сказал, что не хочу ни с кем объединяться, потому что люди воняют кровью и мозгами. Я Звезда Смерти, и всё, что исходит из моих уст, идёт из тьмы.


25 октября. Тусон, Аризона: Я не знаю, знают ли они. Солнце заходит, а я сижу на улице и жду проверки звука. Ко мне подваливают группки молодёжи и стоят вокруг, точно я музейный экспонат или картина на стене. Кто-нибудь заговорит, я бегло взгляну на него и односложно отвечу. Они уходят молча, один за другим. Я не знаю, знают ли они. Боль – единственное, что скажет тебе правду о себе и обо всех остальных. Сегодня боль проходит сквозь моё тело, как электрический разряд. После концерта я сидел в луже собственного пота на полу арены. Люди смотрели через барьер и орали всякую срань, которую я не мог разобрать. Я чувствовал себя, как боксёр. Мне не было дела до того, что они орут. Я просто животное. Просто мясо, опытное мясо. Они не знают, что под кожей у меня боль кричит мне правду. Так громко, что заглушает всё, что кричат они. Боль – мой друг, потому что она никогда не лгала мне. Она никогда не оставляет меня надолго. Когда боль со мной, всё становится ясным, и жизнь имеет смысл. Я знаю кое-что о себе. Я вижу глубже. Боль делает меня сильнее. Огонь наполняет моё тело. Одевшись, я выхожу и говорю с людьми с какой-то радиостанции. Они чужды мне. Боль – великий изолятор, всемогущий говоритель правды. На хуй духовность. Всё дело – в плоти и в том, сколько ты можешь принять. Хочешь переступить пределы? Гори.


31 октября. Индианаполис, Индиана: Счастливого Хэллоуина. Толпа выглядит как обычно. Отвязывался как мог. Теперь я – яма. После концерта я сидел, дрожа, в углу и лишь качал головой, когда меня пришли допрашивать. Всё берут и берут. Им не заполучить меня всего. Кончаешь играть, выворачивать собственные кишки, и сидишь весь в поту, а они тотчас подступают с вопросами. Меня тошнит от собственного рта. Меня тошнит от того, что приходится отвечать на бесконечные вопросы, бывают вечера. Когда я только это и делаю. Скребите, тыкайте, копайте, царапайте.

Подпишите. Выжмите ему кости до последней капли. Нет. Вы не достанете меня. Откуда ни возьмись появляется парень с радио и говорит, что привёл несколько человек, чтобы я с ними познакомился. Я говорю ему, что после концертов мне хочется только одного – убивать людей. Он уходит. Они понятия не имеют. Работаешь с людьми годами, а они понятия не имеют, что с тобой происходит. Ты лишь говоришь и говоришь, надеясь, что где-нибудь кто-нибудь уловит хоть половину того, о чем ты. Сегодня здесь было несколько ребят из «Нации Ислама». Темпераментная компания, чтобы не сказать больше. Безупречно одетые, при галстуках-бабочках, в длинных кожаных пальто.


1 ноября. Чикаго, Иллинойс: Мы приезжаем на площадку, а там на улице ребятки чего-то ждут. Билетов нет, а они стоят под проливным дождём весь день. Через несколько часов начинается проверка звука. Сегодня они подобрались совсем близко, швыряют на сцену шоколадные батончики «О Генри» и орут, что мы – отстой. Мы играем круто, и я не понимаю, что они говорят. Басист выдал на бис одну из своих детских шалостей, и никто его не убил. Это нечто. Хорошо, что я всё это делаю только для себя, потому что будь я артистом развлекательного жанра, я бы искал их одобрения. А это полная хуйня. Они принесли бы мне мою голову. Сегодня на концерте Стив Альбини – наверное, тусуется с нашим разогревающим составом. Раньше мы с ним не встречались, но я однажды прочёл какую-то его статью, в которой он меня облажал. Думаю, не расквасить ли ему морду, но, подойдя поближе, понимаю, что он просто тощий панк. Не очень хорошая добыча, поэтому пусть живёт. Он никогда не узнает, как близок был к тому, чтобы ему расквасили физиономию на глазах у друзей. Когда концерт заканчивается, я выхожу из зала что-нибудь съесть перед дорогой в Торонто. Снаружи под дождём толпятся люди, ждут меня. Я подписываю всё, что они просят, и изо всех сил стараюсь быть с ними приветливым, зная, что им и в голову не приходит, насколько мне хочется выблевать из себя лёгкие, когда меня просят дать автограф. Я захожу в ресторан чуть дальше по той же улице, и люди суют мне в лицо листки бумаги, пока я ем. Я сажусь в автобус, и мы уезжаем.


10 ноября. Рэйли, Северная Каролина: Играли круто, насколько возможно. Не успели доиграть, а время кончилось. Сполоснулись в душе и уехали. Я не знаю, что ещё произошло, поскольку играл на износ – до того, что из меня вышибает все мысли. Когда концерт кончился, я сел в автобус и ждал отъезда. Народ долго заглядывал в окна. Я чувствовал себя, как в витрине. Хорошо, что уехали. Я несколько разваливаюсь на куски.


19 ноября. Даллас, Техас: Весь день лил дождь, а я наблюдал за теми, кто выгружал аппаратуру на старую разъёбанную борцовскую арену. Я сидел на открытой трибуне и думал, сколько раз здесь сидели люди и орали, чтобы один бугай оторвал башку другому. Крыша протекала. В полу была дырка как раз перед сценой. Пораньше перед концертом ко мне зашла поболтать одна знакомая, а я тупил и мало что мог сказать. Чувствовал себя полным уродом – сидел, не в силах выговорить ни слова. У меня уже не получается людьми, как раньше, будто меня подменили. Сразу после того, как закончили «Cypress Hill», баррикаду прорвали почти мгновенно. Здорово смотрелось, когда её кусок за куском передавали прямо перед сценой. Прошло довольно много времени, люди со сцены постоянно твердили, чтобы толпа сдала назад, а потом мы, наконец, начали играть. Наше отделение сократили до сорока пяти минут. Мы отыграли несколько песен и сделали всё, что могли, чтобы толпа поутихла. Совсем как на одном из наших обычных концертов, народ – повсюду. А в остальном – хороший вечер. «Бистики» были великолепны, как всегда, – здорово видеть их каждый вечер. Мне не пришлось особенно много говорить с народом после концерта, а потому справиться со всем оказалось проще. Мне тяжело твердить «спасибо» снова и снова. От этого хочется вырвать себе лёгкие.


25 ноября. Сан-Франциско, Калифорния: Швырялись большими пластиковыми коробками с перцем, чесноком, с чем угодно. В нас бросались примерно четырьмя видами специй. Несколько раз просвистело у самой головы. Одну я поймал. Концерт прошёл в наблюдениях за толпой, вдыхании перца и ожидании следующего снаряда. Мне попало по голове монетой. Хороший бросок. Пытался играть, насколько мог, но не вышло из-за нескольких кусков дерьма в публики. Играешь весь год, доходит до последнего концерта, и тебе срут на каждом шагу. Был бы способ насрать на них в ответ. Было бы здорово найти того парня, вообразите больничный счёт. Как однажды сказал Игги: «Вы платите пять долларов, а я делаю десять тысяч, так заебитесь». Меня подбросил автобус бригады, и я оказался в лос-анджелесском аэропорту. Мы видели Рэя Чарльза, это круто. Его этот парень вёл. Они шли очень быстро. Я взял такси, доехал домой. Действительно хороший год для концертов. Великолепно было играть с «Beastie Boys» и «Cypress Hill». Хорошо бы выступить и сегодня вечером. Я не знаю, куда себя деть.


Айда в фургон!


В эту книгу вошли все дневники, которые я вёл в те дни, когда играл в «Black Flag». Взлёты и падения группы на гастролях описаны без прикрас. Четыре года я перепечатывал дневники, собирал фотографии, чтобы сложилась книга. Это хорошие приключенческие истории о храбрых людях с убеждениями и пониженной социальной приспособляемостью.


11 сентября 1981 г. Девоншир-Дауне, Калифорния: С «Black Flag» я понял, что значит впахивать. Я считал, что рву жопу, раньше, когда мне платили минимальную зарплату. Для этого концерта мы целыми днями расклеивали афиши. Начинали утром и заканчивали на закате. Однажды мы с Грегом отправились расклеивать их на телефонные столбы в районе бульваров Ла-Сьенега и Сансет. Мы оказались через дорогу от «7-11» на Ла-Сьенега между Санта-Моникой и Сансет. Грег рассказывал мне о том, какие в округе свиньи и что меньше всего на свете ему хотелось бы им попасться. Как только он это сказал, нас тут же сцапали. Свинья разгунделся. Но нас почему-то отпустил. Всё кончилось, что на афишные патрули мы стали ходить с Маггером. Мы изобрели комбинацию из пшеничного клейстера и белого клея. Один стоял на стрёме, другой намазывал клейстер. Накладывали один слой, приклеивали афишу, а сверху покрывали клейстером ещё раз. Остальное доделывало солнышко. Так афиши держались около года. Их невозможно было содрать. Мы выбирали большую улицу и на целые мили заклеивали её афишами. Так мы прочесали Калифорнийский университет, Долину, всё. И это ради одного концерта.

Однажды мы клеили афиши в Голливуде и прошли по автостоянке супермаркета. Увидели какого-то парня – он грузил продукты в серый «мерседес». Кто-то из баллончика нарисовал огромную свастику у него на капоте. Я просто стоял и смотрел. Маггер отошёл и весь аж скорчился от хохота. Мужик погрозил нам кулаком и уехал. Мы с Маггером были острижены под ноль. Вероятно, мужик решил, что мы те самые бритоголовые, и теперь решили насладиться своим искусством.

Я многому научился у Маггера. Мы расклеивали афиши по всему Вествуду. Нам постоянно хотелось есть, а денег хватало только на автобус. Как-то мы зашли к «Карлу-младшему» и взяли по маленькой тарелке салата. А в том месте тарелку наполнить-то можно. А за второй уже не подойдёшь. Маггер начал, я продолжил. Он поставил тарелку на поднос и принялся накладывать салат дальше, сделав из подноса тарелку с салатом. Целая гора еды. Потрясно. Я сделал то же самое. Менеджер увидел нас, и ему не понравилось, но я сразу понял, что он не собирается устраивать нам втык. Мы выглядели слишком затраханными. Обгоревшие на солнце, все в грязи и в клейстере. С ведром клейстера и набитым рюкзаком. Ладно, чего уж там, оно того не стоит. Я понял, что тебе с рук может сойти много срани, если только ты это делаешь так, будто больше ничего не умеешь. Маггер рассказывал мне о временах, когда он жил на улице и был вынужден питаться собачьим кормом из банок, намазывая его на белый хлеб. Ломоть сворачиваешь и глотаешь как можно быстрее, стараясь не распробовать. Всё это было мне в новинку. В конце концов, настал день концерта. Я надеялся, что расклейка афиш была не напрасна. Программа была грандиозная. «Fear», «Stains» и «Black Flag». Я уже не помню, кто из нас был на сцене, но в какой-то момент кто-то пустил в толпу слезоточивый газ или «Мейс». Народ с воплями повалился на землю, закрывая лица руками. Я оттащил несколько человек в ванную и сунул под краны. Наконец, мы заиграли. После нескольких песен я поднял голову и увидел перед собой какой-то коричневый силуэт. Я про себя подумал, как странно он выглядит и что делает, вот так вот болтаясь в воздухе. От моей руки отскочила квартовая бутыль «Бадвайзера» и закатилась под платформу для барабанов. Дикая публика. Те, кто выкатывал аппарат, раньше проводили концерты кантри и вестерна. Они никак не были готовы к такой аудитории. Я сломал один микрофон и подошёл за другим. Техник мне его выдал, но посмотрел на меня выразительно. Один пацан приземлился на монитор, а сходя со сцены ещё и потоптался на нём. Вышел техник и начал орать на публику, оглаживая свой монитор. Его немедленно осыпали ругательствами, плевками и стаканчиками. Он посмотрел на меня и сказал, что сейчас отключит звук. Чак сказал ему, что его аппарат тогда разнесут на кусочки, а ему публика надаёт по заднице. И это была правда. Он посмотрел на нас, обозвал нас всем, чем только можно, и убрался обратно за пульт, где и просидел до конца выступления, злобно зыркая на нас.

Осенью 1981 года мы записали альбом «Ущербный». Здания, где мы записывались, больше не существует. Ребята сочиняли песни без меня, а я накладывал голос позже. Потрясающе было наблюдать за Джинном в студии. Он был неумолим. Столько энергии. На дублях он приклеивал наушники к голове липкой лентой, чтобы не слетали. Робо всегда носил на левом запястье браслеты, и они звенели в барабанные микрофоны. Это стало частью звука. Можно услышать это в записи.

Чак и Грег натаскивали меня в вокале. Мы бы тогда любая помощь пригодилась. Каждый раз я выкладывался до конца. Совершенно не знал, как себя умерять. Чак научил меня, что делать с той частью в песне «Что я вижу», где всё распадается: сам я вообще ничего не мог придумать. Наверное, забавно было видеть, как я впахиваю, а не думаю головой. Мы сделали версию «Луи Луи», которую так нигде и не использовали. Ребята пустились в странный джем в самом конце, пока плёнка не кончилась. Я прослушал его потом разок и больше никогда не слышал. Наверное, даже микшировать не стали. Вокал для «Ущербного 1» я делал в два дубля. Я просто отрывался так, словно пел живьём. После второго дубля Слот сказал, что первый был что надо, и я закончил. Мы взяли другую версию «Поднимись выше», чем та, которую записали для альбома. За несколько недель до этого мы отправились в студию на записывать то, что должно было выйти синглом. То были две песни – «Депрессия» и «Поднимись выше». Сингл мы так и не выпустили. Наверное, Грегу больше понравилась эта сессионная версия, поэтому мы её и взяли.

Пластинку мы записали довольно быстро. Помню, много времени занял вокал для «Телевечеринки», поскольку там было много частей.

В то время работать со Спотом было весело. Спот был продюсером и звукорежиссёром группы. Он выпустил несколько пластинок для «ССТ». Он был уникален. Мог войти и сыграть на гитаре Грега, чтобы Грег послушал на пульте. Он мог сыграть любую песню «Black Flag» без проблем. Думаю, Слоту я никогда не нравился. Такое чувство возникло у меня, как только я вступил в группу. Как будто я вторгся на какую-то воображаемую территорию. Такая вот херня. Через несколько лет после того, как группа распалась, я написал ему и спросил, что произошло, и он ответил, что, по его мнению, я погубил группу. Что угодно. Вновь слушая сделанные им записи, я думаю, что это он её погубил. Теперь это не имеет значения.

То было лучшее время в моей жизни – когда я писал альбом «Black Flag». В другие периоды у меня были сложности – по ряду причин. Финансовый стресс группа испытывала двадцать четыре часа в сутки. Мы боролись с ним всё время, пока были группой. Никакой «продажности», никаких «рок-звёзд» и прочей фигни. Люди иногда несли про это какую-то херню, а нам от этого всегда становилось смешно. Вскоре после записи мы отправились в первое турне, где мне предстояло петь. Поразительно. За несколько месяцев до этого я имел постоянную работу и стоял за прилавком, а теперь бороздил дороги с самой гадкой группой на земле.

27 июня 1982 г. Эсбери-Парк, Нью-Джерси: Один долгий день. На въезде в Эсбери-Парк нас тормознула полиция. Свиньи велели нам загнать фургон на травяную разделительную полосу. Приказали встать у машины и не шевелиться. В суёте, пока мы вылезали из фургона, стараясь поскорее выполнить требования этих уёбков, никто не разбудил Эмиля, и он так и остался спать в глубине фургона. Они лазили по фургону и, наверное, наступили на него или споткнулись, но перепугали они его до полусмерти, а он – их. У них просто припадок случился. Бедняга просыпается где-то на трассе в Нью-Джерси оттого, что ему прямо в рожу орут свиньи. В конце концов, мы доехали. Я уселся перед залом и посмотрел три драки прямо у себя перед носом. Через несколько часов нам нужно было начинать, и мне понадобилось выскочить и взять что-то из фургона. Я не мог попасть обратно, потому что вышибала не поверил, что я член группы. Я уже слышал, как группа играет на сцене. Потом он меня впустил, но пообещал выставить и поколотить, если не увидит меня на сцене. Когда мы отыграли ещё несколько песен из программы, я увидел, что он вошёл и проверяет. Люблю я этот город.

10 июня 1982 г. Буффало, Нью-Йорк: Владелец клуба сказал, что мы должны отыграть три отделения. Мы играли большую часть вечера и показали все песни, которые знали, – только делали перерывы примерно раз в тридцать пять минут. В общем, вечер как обычно. Один раз меня затащили в толпу, и какой-то тип пытался врезать мне по черепу. Его оттащил наш гастрольный техник. После концерта парень болтался на автостоянке, а какой-то тип подошёл прямо к нему, пырнул в живот и убежал. В первый момент никто не заметил, что он ранен, включая его самого. Настолько он был не в себе. Потом по его рубашке расползлось красное пятно, и кровь потекла по штанам. Он сел в машину и уехал. Странное зрелище.

25 июня 1982 г. Лоуренс, Канзас: В тот день я получил мощный урок. Мы въезжали в город, и тут потянуло дымом. Загорелось дно фургона. Мы все выскочили, разбежались и стали смотрели, как он горит, отходя шаг за шагом назад. В фургоне не было газовой насадки, и мы знали, что он может в любую секунду взлететь на воздух. Дуковски схватил полотенце, залез под фургон и попытался погасить огонь. Он орал, чтобы мы ему помогли. Я же был в состоянии только стоять и смотреть. Маггер побежал через дорогу на заправку и взял огнетушитель, чтобы помочь. Руки Дуковски до локтей были покрыты горящим маслом. Должно быть, он обосрался со страху, но он спас фургон и нашу аппаратуру, а ведь мог и погибнуть. А я просто стоял рядом. Мне было хреново. В тот же вечер на концерт заявился легавый и велел нам играть потише. Он был похож на Дона Ноттса, и мы тише делать не стали, продолжали играть, и ничего не случилось.

1 сентября 1982 г. Нью-Йорк, Нью-Йорк: На этом концерте какой-то здоровенный парень прыгнул со сцены, и я увидел, что он приземлился прямо на ту девушку. С моего места это выглядело кошмарно. Я встретил её через год или чуть позже. Вспомнил её. Я спросил, было ли ей больно, когда этот жирный говнюк на неё грохнулся. Она показала мне стеклянный глаз. Парень ботинком выбил ей глаз. Я не знал, что сказать. Что тут скажешь? «Мне жаль, что так вышло. Хочешь бесплатную футболку?» Она сказала, что не стоит беспокоиться из-за этого, и ушла.

12 сентября 1982 г. Монреаль, Канада: Мы играли с двумя крутыми панк-рок-группами из Англии – «Discharge» и «Vice Squad». Я помнил певца из «VS» по концерту в Лидсе ещё в 1981-м. Было приятно видеть, что они разогревают. Ребята из «Discharge» – кайфовые. Мы играли в полную силу, и правое колено у меня, которое последние три недели хандрило, в конце концов, совсем сдало. У меня из коленной чашечки сбоку вылезал хрящ, и приходилось рукой всё время вправлять его на место во время песен. Остальные концерты пришлось отменить.

Следующие несколько дней прошли отвратительно. Где-то в Канаде наш фургон сломался. Мы разбили лагерь на заправке, дожидаясь, когда его починят. Работники станции, наверное, думали, что мы чокнутые. Мы спали в фургоне и болтались по стоянке чуть ли не три следующих дня. Моё колено наебнулось, и я не мог никуда идти. Компания звукозаписи, с которой мы в то время работали, в конце концов, выслала нам немного денег, и мы ухитрились продать фургон и купить другой, подержанный. Ещё мы арендовали трейлер «Сам-Себе-Перевозчик», чтоб уж наверняка. И вот так направились в Лос-Анджелес.

В глубине фургона было хорошо. Места хватило всем. У нас никогда его не было столько. Всё было отлично, пока не доехали до Де-Мойна. Лило как из ведра, будто в кино. Я смотрел из заднего окошка на серое небо и весь этот дождь. Внезапно трейлер в окне стал уменьшаться. А потом совершил эффектный кувырок через ограждение, пролетел по воздуху и исчез. Чуть не снёс ещё одну машину с дороги. Мы съехали на обочину и задним ходом двинули назад. Эта дрянь валялась в канаве, наполовину в воде. Из-за колена я не мог ничего делать. Остальные ребята соскользнули по травяной насыпи, открыли маленькие дверцы сзади и принялись вытаскивать барахло. Пытались затащить ящики наверх, но те соскальзывали обратно. А ливень тем временем не утихал. Некоторые ящики разбились, и мы их бросили. Вдобавок мы бросили в канаве ещё и трейлер. Мы загрузили вымокшую аппаратуру в фургон и поехали в какую-то придорожную забегаловку. Позвонили оттуда в компанию и сказали им, что их сраный буксирный замок стоил им трейлера. Сообщили приблизительное место аварии, и на этом всё кончилось.

Фургон, на котором мы отправились гастролировать и который бросили в Канаде, был не наш. Он принадлежал группе «Saccharine Trust» – они нам его дали взаймы. Через несколько дней мы привезли им в Лос-Анджелес довольно плохие новости. Ещё одни гастроли позади. Мне пришлось делать операцию на колене.

23 октября 1983 г. Редондо-Бич, Калифорния: Всё вышло хуёво. Нас позвали играть на вечеринке неподалёку от того места, где мы жили. Зал напоминал старую студию звукозаписи. Никто из нас не знал ни этого парня, ни его друзей. Мы просто пришли с кем-то из своих. Организация, однако, была на высоте, и вроде намечалась неплохая ночь. Парень приволок огромный мешок кокаина и швырнул его на стол. Дряни было изрядно. Мы лишь смотрели на этих торчков и продолжали играть. А через несколько песен налетела с облавой полиция, и все эти люди вроде как исчезли. Через минуту в зале остались только мы, полиция и этот огромный мешок с кокаином. Один легавый подошёл ко мне и спросил, почему я потный и задыхаюсь. Я ответил, что играл музыку. Жёстко глядя на меня, он посветил фонариком мне в глаза, а его напарник стучал своей дубинкой по стулу рядом с моей ногой. В конце концов, нас отпустили, и мы пошли обратно в «ССТ». Я так и не выяснил, что стало с тем кокаиновым парнишкой. Через несколько недель я зашёл в бургерную на соседней улице. Один из свиней, которые участвовали в облаве, вошёл и узнал меня. Он стоял надо мной и постукивал по сиденью своей дубинкой, как его напарник. Он стоял, пока я не ушёл. Так и не смог доесть.

15 февраля 1983 г. Гамбург, Германия: Выходной в Гамбурге. Делать особо нечего. Зашёл поговорить какой-то парень. Я, парень и Дуковски вышли пройтись. Сели на поезд, и парень сказал, что билет тут нужен, только если его потребуют показать. Конечно, рискуешь влипнуть, но если рискнёшь, можно проехать бесплатно. Мы рискнули, и всё было в порядке. На обратном пути мы опаздывали на поезд, бежали и успели вскочить все, кроме Дука, которому пришлось разжимать двери. Какой-то маленький мальчик подбежал к нему и попытался вытолкнуть. Маленький ебучка громко орал, и весь народ уставился на нас. Немедленно возник легавый, высадил нас на следующей станции и принялся парить нам мозги, когда мы не смогли предъявить билеты. Мы пытались разыграть из себя тупых американских туристов, но ничего не вышло. Он понял, что мы врём. Он выставил нас. Кроме этого, я много спал и ел апельсины. Мне это было необходимо.

Грег оторвался на парнях, руливших продуктовым магазином на первом этаже отеля. Они пытались нас обсчитать, и я особо этим не морочился, поскольку предполагал, что они подонки, а Грег разозлился. Они с Дуковски начали жрать продукты прямо из холодильников и орать на парней за прилавком. Те уже сообразили, что попались, поэтому сделать ничего не могли. Посмотрели на всех нас и поняли, что мы можем их крепко вздуть. У людей взгляд меняется, если они долго не ели, а если к тому же на вас наехали бритоголовые, ясно: лучше не связываться.


19 февраля 1983 г. Мюнхен, Германия: На колёсах с 8 утра. Сейчас вечер. Прошлая ночь была совершенно дикой. «Minutemen» были великолепны, как обычно. Когда мы отыграли три песни в отделении, я получил в лоб неоткупоренной банкой пива. Хороший бросок. Я схватил подставку для микрофона и предложил парню подойти, чтобы я его убил. Он выбежал из зала. Дальше было много пота и дыма. Кажется, эти люди курят столько же, сколько дышат. В конце отделения звук отключили, и мы сыграли «Телевечеринку» без него. Публика подпевала. После этого мы что-то поели и заснули в каких-то промёрзших насквозь комнатах. Спать пришлось по двое на кровати. Горячей воды не было.


23 февраля 1983 г. Итало-швейцарская граница.

На итальянской границе забастовка. Не хотят пропускать фургон с аппаратурой. Грозились побить Дэво. Прошлый вечер – кайфовый. Когда мы подъехали к клубу, там уже собрались все эти детки. Мы остановились у главного входа, и они начали раскачивать фургон и колотить в окна. Я думал, они хотят нас убить. Я готовился к тому, что в лучшем случае удастся отсюда выбраться без больших увечий. Когда же мы вышли из фургона, все принялись обнимать и целовать нас и дарить нам подарки. У многих на куртках было набито лого «Black Flag». Они думали, что «Minutemen» – это «Husker Du».

После этого у входа в зал стали собираться люди, и всем хотелось пройти бесплатно. Хозяин вышел и сказал, что никого не пустит. Мальчишки начали швыряться камнями в окна клуба и громить его к ебеням. В главном офисе стоял видеомонитор, и мы наблюдали всю эту картину изнутри. Приехала полиция, мальчишкам надавали по жопе. Через пару часов мы начали концерт. Это было дико, чтоб не сказать больше.

Так что сегодня, если выберемся из Италии, играем в Женеве. После сегодняшнего вечера мы будем три дня ходить попутавшими. Дорога здесь изумительная. Я нигде не видел таких замков, как здесь. От Альп просто сносит крышу. Всё, как на открытке. Готов спорить, публика сегодня будет классической германской. Мы в Италии разбаловались, тут все с нами так милы и всё такое. Наверное, пора к враждебной срани.

Интересно, что мы будем делать ближайшие три дня. У нас нет денег, чтобы где-то останавливаться. Я к этому ужу привык, но каково будет в Швейцарии? Что же там будет? Следующие три дня, скорее всего, будут сосать. Дэво нужно ехать обратно к границе, чтобы заполнить какие-то бланки, которые они раньше не выдали. Сколько времени потеряно. Видели б вы этих задниц, этих жирных свиней. Один пытался купить у Дуковски часы.

До Дании отсюда ехать два дня. Там следующий концерт. Найти что-нибудь поесть будет трудно. Уже собирается сегодняшняя толпа, хоть и не сильно большая. Выглядят как типичные панки.

После: в гостинице. Играли мы и впрямь круто. Худшие из бритоголовых – абсолютное куриное дерьмо. Один вылил стакан мочи на Дуковски, когда тот сходил со сцены. Дук пришёл в неистовство, дико было до ужаса. Он начал громить гримерную. Никогда не видел его таким. Но на меня и не выливали никогда стакан мочи. Я тоже вложился, как мог, но до конца врубиться трудно, если кучка панков-токсикоманов походя плюёт на тебя. Какой-то хрен сегодня ночью залил мне всю сумку своим пивом. Все мои вещи промокли. Я хотел его убить, но он друг организатора концерта. Мы с Дуковски упаковали всю еду, что осталась в гримерной. Я сделал себе сэндвич на потом. Кто знает, когда в следующий раз здесь удастся поесть.


24 февраля 1983 г. Женева, Швейцария: Мы ещё в Швейцарии. Тусуемся в каком-то панковском сквоте. Сегодня переночуем здесь, а потом отправимся в Данию. Народ в этой сраной дыре ужасный. У них только три занятия: повсюду срать, напиваться и слушать мерзкий панк-рок. Дез с одним панком позабавился. Поставил кассету «ZZ Тор» на общественный магнитофон. Все панки начали на него орать. Дез сказал им, что эта кассета – новый альбом «Exploited». Поскольку тут все кретины, они ему поверили. Один даже заплакал, честное слово. Все эти выходные плохо на нас действуют. Мы теряем напор. Последние несколько дней – совсем не клёвые. Пока мне больше всего понравилось в Берлине. Больше всего мне нравятся отчаянные концерты. Если меня не шпыняют, я играю плохо. Знаю, что звучит глупо, но это правда. Чем больше меня месят, тем лучше я играю. Однажды мне так придут кранты, и на этом всё.


27 февраля 1983 г. Оснабрюк, Германия: Сегодня здесь играл Ричард Хелл, и он предложил нам с «Minutemen» открывать концерт. Мы оторвались. Меня всего порезали. Укусил одного бритоголового в губу, и кровища захлестала по-настоящему. Его кровь вымазала мне всё лицо. Пока мы играли, Д. Бун тусовался в толпе, дал мне стакан пива. Я разбил стакан о свою голову. Теперь весь изрезан. Вышел Хелл и сказал публике, что «Black Flag» убийственны. Без говна. Я принял ванну, и пришлось мыться три раза, чтобы смыть всю грязь и стекло.


14 мая 1984 г. Лондон, Англия: Сегодня играли в «Марки». Мы с Биллом настроены типа «на хуй всех». Мы выступали здесь два раза, и эти ебали нам мозг, теперь же мы выебем их. Перед своим выходом мы заставили ди-джея поставить альбом «ZZ Тор» «Элиминатор» – пусть играет целиком. Он извинился перед публикой, поскольку терпеть его не может. Похоже, у засранца плохой вкус к музыке. Это спасло нас от прослушивания какой-то панковской дрисни. И вот мы с Биллом разминаемся за кулисами, а тут входит Джин Октябрь. Это парень из Челси, который в 1981 году в Лидсе пнул меня в бок и нёс какую-то хуйню про группу. А тут ему в туалет понадобилось. Билл смотрит на него и спрашивает, не тот ли это парень, которого я хочу убить. Я говорю, да. Билл смотрит на меня и говорит: «Ну так прикончи его. Сейчас же». Совершенно невозмутимо. Октябрь аж попутал и начал лепетать всякую чушь насчёт того, как он всегда любил нашу группу. Мы расхохотались и велели ему убираться. Какой говнюк. Столько людей нужно просто убивать.

В зале стояла жара, как в преисподней. Посреди одной песни я упал в обморок, поднялся, хватаясь за ногу Грега, и продолжал. Играли мы хорошо. Народ, похоже, подрубался. На самом деле, неважно, подрубались они или нет. В паузах, в самом начале «Всовывай» Билл стоял и орал: «В пизду вас, английские пиздюки!» Это было здорово и подстегнуло меня ещё больше. На хуй эту публику.


12 июня 1984 г. 16.28, Берлин, Германия: В отёле. Концерт был крутой, если не считать парня, который меня вырубил. Здоровый громила залез на сцену, просто подвалил ко мне и ёбнул. Не особенно больно. Он опрокинул меня на пол, но я поднялся и продолжал играть, но теперь мне херовато. В зале был Роберт Хилберн из «Лос-Анджелес Тайме». Ему понравилось. Он пишет какую-то статью о европейских бандах или типа того.

Когда мы загружались, какой-то тип стащил гитару Грега. Уёбок просто схватил её и помчался по улице. Нам сказали, что это, возможно, наркоман. Я едва успел разглядеть парня, так быстро всё произошло.

Я с ними уже почти не разговариваю. Живу в собственном мире. Нас шестеро в одной комнате. На головах друг у друга. Я стараюсь проводить как можно больше времени подальше от них. Мне пришлось фотографироваться для «Тайме». Снялись на фоне Стены и КПП «Чарли».

Мы снова играем здесь сегодня в каком-то маленьком клубе. Надеюсь, на концерт придут ребята из «Die Haut». Одна из моих любимых групп. Они здесь живут. С прошлой ночи у меня фингал под глазом. На хуй. Ещё три таких концерта, и остальные полетят в Лос-Анджелес. Мы с Гретом остаёмся делать прессу.

Сегодня со мной случилось что-то забавное. Я подцепил девушку, сам того не желая. Я вышел в вестибюль и увидел этого тошнотного американца – он выпендривался перед хорошенькой девушкой за стойкой. Потом отвалил, а я подошёл за ключами и спросил, правда ли это, блядь, извращение – любезничать с тему, кому на самом деле хочется заехать по рогам. Мы разговорились, и я сказал, что сегодня вечером мы играем в клубе, а она спросила, можно ли ей прийти. Я прикинул, что можно, наверное, всем, и сказал ей, что конечно. Мы внесём её в список гостей. Я ничего такого не собирался. Не то чтобы у нас тут была масса знакомых. И вот она заявляется на концерт вся расфуфыренная и радуется мне. А после окончания пытается затащить меня к себе домой. Во как.

Я думаю, что «Black Flag» достиг своей высшей точки. Если вдуматься, каждая наша пластинка продаётся всё хуже и хуже, а дерьмовые лос-анджелесские группы мы переплюнуть уже не можем. Мне кажется, от новых песен у народа всё опускается.


22 декабря 1984 г. Канадская граница: Мы в пограничной конторе, пытаемся снова въехать в Канаду. Вероятно, собраны не все бумаги. Звонят организатору в Виннипег. Температура минус 20. Я промёрз до костей, пробежав десять ярдов от грузовика к зданию таможни. Теперь народ решил, что пришла пора терять удостоверения личности и списки аппаратуры. Концерт в Чикаго стоило запомнить. Некоторым не очень понравилась цена, которую организатор назначил за билеты. Они предъявили претензии охране и группе. Все эти подставы выбивают из колеи. Ненавижу выслушивать всю эту срань. Я пробую уединиться в гримерке, а они заходят, усаживаются и вообще располагаются как у себя дома. Заходит начальник охраны – поговорить со мной обо всей этой срани. Мне оно надо? Нет. На хуй. Вот от такого мне и хочется вести себя так, как я себя веду. Хочется убежать и спрятаться. Меня тошнит от людей. Всякая пьянь орёт моё имя, плюёт на меня. Мне это не нужно. Какой-то тип заскочил на сцену и пнул меня в бок, когда спрыгивал. Просто ещё один вечер. Надеюсь, мы сегодня уедем из этого холода. А если не уедем, он нас прикончит. Смешно наблюдать, как сам доходишь до конца. Выглядит весьма нелепо. Мне кажется, я слетаю с катушек. Многое уже не важно. Вот бы в голове ещё что-то было, но его там нет. И так уже две недели.


26 декабря 1984 г. Эдмонтон, Канада: В зале. Доехали вчера вечером. Сутки в дороге. По-прежнему зверски холодно. Может, завтра станет теплее. Концерт в Виннипеге прошёл хорошо. Нам твердили, типа: «мы много лет вас ждали, так что, уроды, только попробуйте нам не понравиться» – плюс всякая херня из зала. Трудно найти покой где бы то ни было. Вокруг меня сплошь люди, которые много болтают, но ничего не говорят. Тяжёлый случай, певец из «St. Vitus» потащил на гастроли свою бабу. Я спросил, чем она зарабатывает на жизнь. Она сказала, что «присматривает за домом». Нормально, говорит, Скотти зарабатывает достаточно для них обоих. Она не хотела, чтобы Скотти ехал на гастроли, потому что ей это не нравится. Что это за херня? Она хочет, чтобы он бросил работу. Тоска. Это, конечно, не моё дело. Но всё-таки какая тоска ездить по миру с таким камнем на шее. Сегодня мы играем на роликовом катке. Там холодно. Лучшие мгновения погрузки: я затаскивал туда пульт – металлический гробик. И руки примёрзли к нему, как леденцы. Чуваки, больно.

Вчера концерт прошёл так себе. Множество тупых панков. Я сказал им, что Джелло был агентом по наркотиком. И ему башляло правительство – вот у них крыши поехали. Какие-то типы расколотили фургон, разбили фары, сорвали дворники и зеркала. Вот почему я вас не люблю. Вот почему я не отвечаю на ваши письма. Вот почему я не хочу иметь с вами ничего общего. Меня тошнит от Канады. Я не люблю тупых пьянчуг и минусовых температур. Остался ещё один концерт после сегодняшнего. Ванкувер. Ванкувер – пьяная дыра. Люди меня изматывают. Я выгораю дотла. У меня снова опухают связки. Лекарства, прописанные мне врачом, кончились. У меня проблемы со сном. С трудом удаётся проспать четыре-пять часов. Когда-нибудь что-нибудь не выдержит.


23 июля 1985 г. Мы в доме какого-то парня в Кентукки. Не могу двигать шеей. Не могу вообще ничем двигать, голова болит. Только что проснулся. Прошлой ночью в «Жокей-клубе» было много народу, множество тупых, уродливых, пьяных типов. Упор на тупых, пьяных и уродливых. Один жирный скинхед чуть не купил себе билет на тот свет. Начал выебываться, а после концерта, когда я сидел в переулке, он подошёл, весь такой крутой, бормоча, как он сейчас мне все кости переломает. Я сказал ему, что лучше уж сразу и начать, потому что жирные скинхеды горазды базарить, когда нас в переулке всего двое. Но связываться он не стал. Жалко, что ему тупости не хватило и дальше передо мной выебываться. Жирик, да я б тебе по сраке так надавал, что ты бы забыл, каким концом ссать.

Вчера вечером на нас сыпалось всё: пивные банки, стаканы, кубики льда, плевки, кулаки. Как я могу их уважать? Как я могу считать их разумными существами? Никакого терпения на этих «людей» не хватает. Один тип весь вечер выебывался перед Грегом, а потом является за кулисы и хочет с нами потусоваться. Я кое-чему вчера научился. Теперь я понимаю концепцию «улицы с двусторонним движением». Надеюсь, следующая задница, которой захочется разбазарить моё время, обломается. Хватит, я не позволю каким-то воинствующим пьяным идиотам портить мне настроение – после шестидесяти концертов за шестьдесят четыре дня.


7 августа 1985 г. Омаха, Небраска: Мы в Омахе, свободный день. Некоторые места, в которых мы оказываемся, просто нереальны. Сейчас мы в доме организатора на берегу озера. Участок огромный. У него есть лодка, он катает каждого на водных лыжах и всё такое. У нас с Рэтмэном по отдельной комнате. Неплохо.

Вчера вечером я сломал правое запястье о голову одного типа. Я ломал это место уже шесть или семь раз. Такая вот хуйня. Не смогу ничего делать правой рукой несколько недель. Что за блядская непруха. Рука болит так, что я с трудом соображаю. Наверное, не смогу ничего грузить до конца гастролей. Вот же срань. Я сижу на просторной веранде, выходящей на здоровенное озеро. Садится солнце, мимо пролетают ребята на водных лыжах. Что-то вроде кинокадра или типа того. Нужно было треснуть этого типа по голове микрофоном.


27 августа 1985 г. Рино, Невада: Краткое изложение нашего концерта в Рино. Без выкрутасов и наворотов. Готов? Давай! Мы приехали на место – каток не понять где. «Тот Broccoli's Dog» начали первыми. Ближе к концу отделения Тома стягивают со сцены, он падает и ломает ногу на полу катка. Потом играл «Black Flag». Наше отделение прерывает полиция. В толпе оказался парень с ножом, он пырнул двоих. Их вывели. Того, что с ножом, арестовали и тоже вывели. Играем дальше. После ещё двух песен свиньи винтят концерт окончательно. Я иду в гримерную. Там двое легавых в штатском и парень из нашей гастрольной бригады. Мне велят встать к стене. Я встаю. Легавый мужик таращится на меня, я выдерживаю его взгляд, не моргнув глазом. В конце концов он вякает: «Вам стоило бы чаще улыбаться, когда вы приезжаете в мой город». Я просто смотрю, не меняя выражения лица. Легавая баба задаёт несколько вопросов. Я её игнорирую. Оба читают нашей бригаде нотацию насчёт марихуаны, которую у них нашли. Говорят, что в штате Невада марихуана запрещена. В конце концов их отзывают. Они уже встают уходить, а легавый мужик говорит мне: «Вам стоило бы чаще улыбаться или сидите в своём Лос-Анджелесе». Я лишь тупо смотрю ему вслед. Ненавижу свиней. Я не курю и мне этот шмон не нужен. Когда кто-нибудь в следующий раз запалит косяк или ещё какую хилую шмаль, я вообще выйду из комнаты. Это уже второй налёт за время наших гастролей, и меня от них тошнит. Так прошёл вечер в Рено. Подслушал этих пацанов в мужском туалете. Они сидели на метедрине и текиле. Говорили, какие все парни пиздюки, потому что не делают того и этого, или какую-то ещё херь. Ничего не осталось. Мир – тошнотное место. Всю ночь мы ехали в Пало-Альто, Калифорния. Там я дал интервью местной газете по телефону. Позвонили из «ССТ» и сказали, что «Вилледж Войс» хотят, чтобы я писал для них. Я не понимаю, чего они от меня хотят. Я устал. Сейчас я принимаю аспирин перед выступлением, он немного снимает головную боль после концерта. Выгружают аппаратуру, а мне хочется уйти. Я не очень гожусь в грузчики из-за моей сломанной руки. Этой тягомотине нет конца. Нигде никого нет. Я думаю, что я больше не человек.


25 января 1986 г. Майами, Флорида: У Денни. Ехали сюда целую ночь. Вчера вечером я наблюдал, как бритоголовые избивают публику на двух первых группах. Нанятая охрана не делала никаких попыток их остановить. Потом началось выступление «Black Flag». На улице было холодно, поэтому играли в спортивных штанах и прочем. Потихоньку разыгрывались, и казалось, всё идёт прекрасно. Как выяснилось, ненадолго. Публика начала меня хватать и куда-то тащить. Один парень всё колотил меня по коленкам. Некоторое время я позволял ему, а потом врезал по башке микрофоном. Не сильно – так, чтоб понял, что он меня уже утомил. Он продолжал своё, так что я завёлся и вдарил ему сразу кулаком и микрофоном. Сломал ему нос, его лицо было всё в крови. Другой начал на меня наступать, и я пнул его в рожу. Металлическим носком ботинка по морде – ощущение такое, словно пинаешь дыню. Зрители по-прежнему лезли на сцену, а Рэтмэн и Джо их сталкивали. Я начал замечать, что теперь люди лезут с прямой целью уебать Рэта и Джо. Они пытались стянуть их со сцены. Парень, которому я сломал нос, стоял теперь в центре, растопырив руки, точно его пригвоздили к кресту. Его бандана походила на терновый венец: кровь сочилась из-под правого глаза, выглядело потрясающе. Старина И.Х. жив-здоров и живёт в Тампе. Во время предпоследней песни отделения какие-то скинхеды повытаскивали шнуры из мониторов справа на сцене. Рэтмэн пошёл посмотреть, в чём дело, и его поймали. По его словам, опрокинули его на пол и принялись пинать в голову. Он рассказывал, что пытался залезть по ступенькам на сцену, а они снова стаскивали его и пинали. Я ничего этого не видел, только Рэт вернулся на сцену с совершенно расквашенной физиономией.

Мы прекратили играть. Через секунду посыпались оскорбления. Я чувствовал, что плевки летят в меня отовсюду. Народ начал скандировать: «Говно!» снова и снова. Я просто сел за порталом и слушал их: «Black Flag» сосёт. Ебать тебя, Генри, пиздюк ты. Верните наши деньги. Сыграйте ещё, пидоры. Генри, ты мудак, мы хотим свои деньги назад. Рок-звёзды, ага Хватай деньги и беги.

Когда концерт кончился, пришли свиньи. Они лишь столпились вокруг и требовали побыстрее выносить аппаратуру. Скинхеды же держались подальше – тоже стояли и хохотали. Рэт замахнулся на одного, а легавый посоветовал ему остыть, не то он его заберёт. Рэт выглядел ужасно. Заплыли глаза, все губы разбиты. Настолько, что даже нереально. Они – говнюки. Они не могут сделать мне больно, я только становлюсь крепче. Пусть хоть все завтра сдохнут, что с того. Я не знаю, зачем они пришли. Я не знаю, зачем пришли мы. Они сучатся, наезжают и хотят сделать мне больно. Заебись. Они делают из меня то, что я есть. Всё, что эти журналистские свиньи про меня говорят – правда. Я не делаю никакого говна сам, я научился этому от них. Если они рассвирепеют, когда получат то, на что нарывались, когда сами отразятся в своих зеркалах, им некого будет винить, кроме себя, – и вот тогда я начну улыбаться. С сегодняшнего дня я не доверяю никому из них. Ни в каком городе, ни в какой стране; все они одинаковы. Они способны выебать меня до предела. Мне бы хотелось, чтобы и с ними какая-нибудь срань приключилась.


27 января 1986 г. Гэйнзвилл, Флорида: Сегодня что-то вроде выходного. Около половины девятого вечера, а мой выходной начался полтора часа назад. Я снял себе отдельный номер. Я хотел заехать примерно восемь с половиной часов назад, но пришлось ждать, пока все сделают свои дела – так всегда, если ездишь с группой. Концерт в Майами прошёл хорошо, было около девятисот человек. Когда мы отыграли сет, мне хотелось начать сначала и сыграть всё ещё раз. Мы не скоро приедем сюда снова. Следующий вечер (то есть прошлый) провели в Орландо, Флорида. Мы там впервые. Примерно через час после того, как в зал запустили публику, Джо и некоторые другие сказали, что узнают кое-кого из ублюдков, что разукрасили физиономию Рэтмэну в Тампе. Мы знали, что они здесь не для того, чтобы послушать «Black Flag». Мы все приготовились. Я был рад, что они здесь. Я надеялся, что они начнут что-то делать, и я смогу расколоть кому-нибудь череп. Джо тоже был рад и хотел получить свою долю.

Мы с Джо сидели за пультом и следили за событиями. Я обернулся, а все они стоят передо мной. Я обернулся и просто посмотрел на них. Я не мог удержаться от смеха. Мне так сильно хотелось их поубивать, что я еле усидел на месте. Я только смотрел на них, и в конце концов они ушли. Но тут что-то нахнокала охрана. Они тоже хотели своей доли. Ко мне подвалил вышибала-кубинец и сказал: «Надеюсь, один из этих пидоров затеет какое-нибудь дерьмо». Потом вынул стилет и поиграл выкидным лезвием. «Сегодня мой последний вечер, так что мне поебать». Все вышибалы прониклись и тоже уставились на скинхедов. Один подошёл к ним и сказал: «Если вы затеете какую-нибудь срань, вам всем будет очень больно и вас отсюда выставят». Мы играли программу. Они же занимались своим обычным делом – докапывались до тех, кто помельче. Попробовали залупнуться до нас, но срезать их оказалось довольно просто. Я несколько раз прилично сострил: «Знаете же, как говорят: не можете сами, так друзья помогут», – и т. п. Некоторые скинхеды орали: «Отсоси мне, Генри!» – «Конечно, я не стану этого делать. Я знаю, что скинхеды торчат от мальчиков и прочей срани. Я не такой. Я люблю девушек, я в этом смысле странный. Но, чуваки, если вам нравится хуи сосать, это здорово. Успеха и приятного аппетита!» Я запулил ещё несколько реплик в том же смысле, типа: некоторые тут вполне созрели для армии, только в армии жирикам делать нехуй, и вам, ребята, придётся потрудиться. Я понимаю, как это напрягает там, где глушат один «Бадвайзер». От некоторых бритых девок меня тоже воротило; им я просто махал ручкой и говорил: «Привет, пышечки!» Толпа начала над ними прикалываться, а они только стояли да изредка чего-то повизгивали.

Один парень закричал: «Облом по-крупному, Генри! Я требую возмещения!» Тут я задумался. Если публика меня обламывает, я вправе требовать от них компенсации за право выйти из зала.

Вот вам и Орландо. Бритоголовым хватило тяму свалить домой. Не думаю, что они соображали, что их тут ждало. У нас всех были молотки, трубы и т. д. Если б они до кого-нибудь из нас залупнулись, колесо бы обернулось против них. Нет, я без проблем бы расколол один, а то и пять их черепушек. Их жизни бессмысленны. Мне было бы по кайфу смотреть, как они корчатся.

Всё больше и больше я задаюсь вопросом, почему я делаю то, что я делаю. Грег вообще меня недолюбливает и думает, что я тоже заточил на него зуб. Невозможно убедить его в обратном. Я уважаю Грега больше, чем всех остальных. Он поразительный человек, все в группе восхищаются его игрой и его присутствием. Совершенно безбашенный. На его фоне мы с Дуковски – полные чмыри, без дураков. Мне кажется, «Black Flag» – его второй по значимости проект, а первым были «Gone». Думаю, другие члены «Gone» это знают. Заметно, когда они общаются с остальными из «Black Flag». Мне-то что, они потрясающие музыканты. Наверное, Грегу они платят просто за то, что он есть. «Gone» – самая крепкая, самая сыгранная группа в этом туре. Они всегда работают над своей музыкой. Я как-то раз наблюдал, как Грег играет на басу почти пять часов подряд. Сэл даже не смотрит на бас, пока не придёт время выступать; и это тоже видно. Иногда мне даже неудобно. Я не знаю, что делать. Что я должен сказать? «Эй, Сэл, какого хуя, тебе что, не нравится играть?» Не знаю, но трудно найти людей, которым действительно хочется выйти и что-то сделать. Сэл прикольный парень, но я не знаю, соображает он или нет. Надеюсь, он изменится к лучшему. Хотя не думаю, что это произойдёт. Просто думаю. Больше всего на свете мне хотелось бы ошибиться. Мне кажется, эта баба из Лос-Анджелеса ебет ему мозги за то, что он ездит на гастроли. Со мной как-то раз так тоже было. Я уехал в Англию, а оттуда позвонил девушке, с которой я тогда встречался. Она бросила трубку за шесть тысяч миль от меня. Я валял дурака с разными девчонками всю дорогу до Лос-Анджелеса. Всё важнее и важнее становится держаться в себе с окружающими. Я выгляжу тупицей, когда встреваю в их разговоры. Я больше не человек. Когда на меня плюют, когда пытаются схватить меня, они не причиняют мне боли. Они лишь долбят и оскверняют мою плоть. А когда я вырываюсь из себя и калечу чужую плоть, это так далеко от того, что я на самом деле хотел бы им сделать.


12 июля 1986 г. Хермоза-Бич, Калифорния: Здесь уже около двух недель. Мне тут нормально. Странное ощущение – так долго быть на одном месте. Когда тур кончился, я чувствовал себя так, словно спрыгнул на полном ходу с поезда. Оглядываешься – и всё кончено. Всё до того кончено, что словно вообще ничего не было. Вот и вся слава.

Такое чувство, будто меня облапошили, это трудно объяснить. Просто всё кончилось. «Ты отбыл срок, теперь пошёл отсюда на хуй». Наверное, объяснить не получится. Мне пусто, беспокойно, я не в своей тарелке. Мне трудно заснуть. В ночь могу проспать лишь несколько часов. Прикидываешь, что тут должен же быть какой-нибудь киношный конец всего, какая-нибудь кульминация, а её всё нет и нет. Просто всё кончилось, всё разошлись по домам, обещали звонить и больше не звонят.

Я немного читаю и пишу. Сделал два сольных концерта, один в «Би-Боп Рекорде», другой в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Мне показалось, прошли они очень хорошо. Когда я вернулся сюда, у двери в сарай вырос семифутовый куст конопли. Благодаря Петтибону мне больше ничего и не нужно. Смешной парень.

На хуй, нету меня настроения ничего писать. Жизнь замедлилась до того, что движется ползком. Без гастролей я не знаю, куда себя девать. Хоть бы подраться с кем или себя порезать.


В то же лето «Black Flag» распался.


Вой народа

Я начал работать над этой книгой в 1986 году. Я хотел воспринять Америку и выбросить её на бумагу, как сделал Генри Миллер в книге «Аэрокондиционированный кошмар». Я работал над ней несколько лет и закончил её в начале девяностых. Рукопись пролежала несколько лет, пока я сомневался, выпускать её в свет или нет. В 1995 году я переписал её в последний раз, и на следующий год она вышла. Сюда я включил полное предисловие к ней.


Я получил это всё от вас. Ваши заголовки и ваши заготовки. Ваши письма ненависти и пожарные распродажи с красными ценниками. Ваше правосудие и ваши тюрьмы. Вашу коррупцию, что никогда не преминет харкнуть в лицо тому, кто знает, но не может сказать, кто не имеет голоса, возможностей, выбора. Тому, кто вынужден платить за вашу гордыню и алчность, за весь страх, который вы держите внутри. Вашу параноидальную клаустрофобию стереотипов. Вашу бессмысленную, не поддающуюся логике гомофобию. Всё это продолжалось так долго. Так вот он, ваш настоящий американский блюз. Я получил всё это от вас. Я оттолкнулся назад. Назад назад назад – спиной к стене. Я не параноик. Я слишком много понимаю – вплоть до того, что всё зашло слишком далеко, дошло до того, где больно, где шрамы, синяки, ожоги, где отнята жизнь, а её подменил собой ужас. Вот ваша безобразная образина. Вообразите её. Вот ваш ломоть темноты. Вот, вот, вот он. Вот ваш род людской. Ваша сирена на месте изнасилования заливает гинекологического мальчонку что встречает увечит калечит калечит калечит девчонку – а девчонка разрушает себя в обломках страха своей матери – мальчонка разрушает себя, осуществляя воображаемый мужской императив, который привил ему отец или отсутствие оного. Здесь вас могут изнасиловать и убить. Посадить на иглу и упечь в тюрьму. Пропитать и запугать. Изолировать и проклясть. Вы можете не получить того, чего заслуживаете, но получите то, от чего станет больно. От такой гарантии мозги всмяк. Чего пришли – поплакать? Чего пришли – подохнуть? У меня нет отдушины, в которую можно пустить слезу. Вы расколотили её на куски и швырнули мне в голову. Вы победили. Чего припёрлись – за ответами? Ваша улица – моя улица. Я слышу те же выстрелы и так же задерживаю выдох. Посоветовать могу только одно: пригнитесь и голосуйте не за вас, сволочи. Предупреждаю вас в последний раз; то, что стоит на месте, становится жертвой или того хуже. Это путь резидентов и дохлых президентов. Будущее – на паузе. Если вам что-то не понравится в этой книге, пишите гневные письма, но адрес ставьте свой, потому что я получил всё это от вас. Идите на улицу с протянутой рукой – но просите толерантности, не денег. Здесь не отдых и расслабление, здесь мутации и расчленение. Я иду к вам. Набрасываясь на вас с Анти-Жизнью.

– Г. Роллинз. Заклятый Анти-Человек.


Страх

Мужчина был когда-то мальчиком. Вот комната. Квадратная. Кровать, стол, стул. С потолка свисает одинокая лампочка. Мужчина сидит на стуле. В комнату входит голая женщина. Он сбрасывает одежду, и они на кровати занимаются неистовым сексом. Всё время акта она остаётся пассивной и безмолвной. Кончив, мужчина достаёт из-под кровати большой нож и бьёт её несколько раз в лицо, под рёбра, в живот. Запыхавшись, останавливается. Встаёт и снова одевается. Через несколько секунд в комнату входит его отец с бейсбольной битой. Протягивает биту мужчине. Несколько минут мужчина лупит ею отца. Отцовские мозги разлетаются по всей комнате. Мужчина оттаскивает отцовское тело в угол. В комнату входит мать мужчины. Она протягивает ему пистолет. Он стреляет ей в лицо, пока не заканчиваются патроны. Отволакивает тело в угол и снова усаживается на стул. Через десять минут всё начинается снова.

Саундтрек на весь остаток жизни. Лето. Жара и сырость, ночь и день. Этого не избежать. Ты спишь и потеешь, ебешься и потеешь, думаешь и потеешь. Вонь двух ваших тел заполняет комнату, а влажность удерживает её, и ты переживаешь её снова и снова, вдох за вдохом. Подыхаешь, но никуда не уходишь. Животы скользят и трутся друг о друга. Сперма и пот. Влажные жаркие сальные шеи пытаются сломать друг друга. Все звуки сосут и причмокивают. Зубы клацают. Поневоле думаю, какой будет звук, если человека рубить на куски. Втыкать нож в грудину. Звуки влажно чмокают, когда втыкаешь нож. Жара влияет на твои мозги. Ты живёшь в ёбаном обезьяннике. Жара сгибает всё. Жара лупит свинцовыми перчатками. Чудовище ты понимаешь.

Выстрелы как поэзия. Человек в «седане» подрезал таксиста. Таксист жмёт на клаксон, окно «седана» откручивается, высовывается пухлая ручка и вяло показывает таксисту средний палец. Таксист выскакивает из своего такси, по его лицу струился пот. Он пытается заставить водителя «седана» выйти из машины, чтобы поколотить его прямо здесь, на разделительной полосе. «Седану» ехать некуда. На перекрёстке случилась авария, и всё движение замерло.

Таксист стоял возле «седана» и смотрел на человека внутри. Тот глядел прямо перед собой сквозь ветровое стекло, пытаясь не обращать на него внимания. Рука таксиста сжимается в булыжник, и он начинает с равномерным грохотом колотить в окно «седана». Примерно после дюжины ударов стекло трескается и раскалывается. Костяшки пальцев таксиста обагряются кровью. У человека в «седане» такой вид, словно он только что съел большую тарелку собственного дерьма. Таксист окидывает взглядом небольшую толпу, собравшуюся понаблюдать за дракой. Снова смотрит на противника и медленно бредёт к своему такси, садится в него и ждёт, когда можно будет ехать дальше.

Животный акт. Я не могу разговаривать с тобой. Когда ты звонишь, у меня начинает сжиматься горло. Ты спрашиваешь, что с моим голосом, и я отвечаю, что немного устал, надеясь не выдать, что мне хочется шваркнуть трубкой и выдернуть шнур, чтобы телефон больше не звонил никогда. Я не хочу вдаваться в детали насчёт того, что мне хочется сдохнуть, не хочется объяснять, что почти каждую ночь я просыпаюсь в полной панике. Если я тебе это расскажу, мне это никак, чёрт возьми, не поможет. Если бы я тебе рассказал, ты попыталась бы что-нибудь сказать, чтобы мне полегчало, а я от этого только заорал бы тебе: заткнись на хуй, тупая сука, ты ни хера про меня не знаешь. Ты бы сказала что-нибудь о том, как хочешь прикоснуться ко мне, и от этого мне стало бы хуже. От одной мысли, что кто-то ко мне прикасается, мне хочется отрубить им руки, чтобы никогда больше не пытались дотянуться до меня. Я просыпаюсь в ужасе. Мне кажется, в одну из таких ночей я задохнусь. Я могу думать только о Смерти. Я боюсь её посреди ночи. Действительно боюсь. Я не хочу с тобой ебаться, потому что ты человек. От тебя смердит человечиной. Когда я трахаюсь, я знаю, что лишь иду по её заёбанным стопам. Я лишь прыгаю к ней в могилу. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы обманом убедить тебя: со мной всё в порядке, чтобы ты перестала со мной разговаривать. На самом деле, я хочу лишь одного – орать, крушить всё вокруг и убивать.

Тротуар плюёт тебе в рожу. Сейчас мне пришло в голову, что я сильно изменился после того, как ты меня бросила. Меня унизили и опустошили. Я чувствую себя дураком. Наверное, следовало как-то предвидеть. С другими женщинами после тебя я бывал – пустая трата времени. Я раньше смеялся над теми, кто утверждал: когда им разбивали сердца, им трудно было найти того, с кем они могли быть. Я никогда не думал, что это может случиться со мной. Я презирал всех, кто рыдал или попусту сокрушался о неудавшихся отношениях. Теперь я не смеюсь, поскольку смеяться пришлось бы только над собой. Всё это подействовало на меня плохо и тягостно. Мне нравится быть одному больше, чем когда-либо раньше. Мне сразу не нравятся все, кто говорит, что меня любит. Я отвергаю симпатию людей со скоростью коленного рефлекса, и это тревожит. И если бы ты позвонила мне сейчас и сказала, что хочешь вернуться, я сказал бы тебе: иди на хуй. Не потому, что я тебя ненавижу, а потому, что не хочу никого близко к себе, даже тебя.

Ларри Uber alles. Замысел фильма: Ларри тридцать два года, он работает в офисе на низкооплачиваемой должности. У него лишний вес и низкая самооценка. Он живёт один и по выходным ничего особенного не делает – только смотрит телевизор. А когда смотрит, он не обращает внимания на то, что показывают, – он просто проводит время. Однажды на работе ему приходит в голову мысль, что он должен себя убить. Он идёт и покупает пистолет. Он сидит дома с пистолетом и смотрит на него, просто щёлкая курком всухую. Разглядывает пули в купленной коробке. Выбирает одну. Ту, которой убьёт себя. Он носит её с собой повсюду. Кладёт её на рабочий стол и весь день время от времени разговаривает с ней. Впервые в жизни он чувствует себя живым, потому что планирует окончить свою жизнь. Впервые в его жизни есть цель. Ему приходит в голову, что неплохо бы хорошо выглядеть, когда он уйдёт из жизни. Он записывается в спортзал и тренируется всерьёз. С каждым месяцем мы видим, как Ларри сбрасывает лишний жир и становится мускулистым. Он развивает в себе здоровое самоуважение, и люди вокруг него начинают это замечать. Ему улыбаются женщины, а раньше они его не замечали. И всё это время он разговаривает с пулей, которая теперь отполирована до блеска. Он подбрасывает её в руке, когда беседует с людьми. Кто-то спрашивает его, что это, и он отвечает, что это его счастливый амулет. Проходят месяцы, и Ларри выглядит хорошо. А потом берёт свой счастливый амулет и стреляет им себе в голову, оставляя после себя симпатичный труп от шеи и ниже. Конец.

Великий исследователь потерпел провал и отказался от своих изысканий. Человечество слишком часто плевало ему в лицо. Он восстал и убил троих. За несколько секунд до того, как пустили газ, мы слышим его антиречь. Мать моей матери допилась до смерти. Она до сих пор льётся из меня, эта чёрная вода. Я вижу её на полу – так они и нашли её через несколько дней. Она уже начала разлагаться. Как она ползла, так её тело и застыло, почернев, и жидкость сочится сквозь её ночную рубашку на половицы. Судя по её позе, она пыталась доползти до телефона. Отец моей матери допился до смерти. Он умер в подвале. Он жил один. К тому времени, когда его тело нашли, оно лопнуло. Вам никогда от меня не избавиться. Вы со мной навсегда. Вы не скроетесь от моего взора. Вы не убежите от моего голоса. Вы под моими чарами на всю оставшуюся жизнь. Вы никогда не забудете то, как я с вами говорю. Я вижу комнату такой, какой хочу её видеть. На полу двое. Два трупа, сочащихся, гниющих. Мать сидит на кушетке, смотрит на них и плачет. Её слёзы – из дерева и угля. У неё в жизни никогда не было настоящих чувств. Она никогда не была по-настоящему живой. Она видит всё глазами мертвеца, что никогда не видел света дня. Она сидит на кушетке, глядя на мёртвые тела, на двух мёртвых пьяниц. Она думает: Они еблись, и я произошла от этого. Я вышла из этой грязи. Она видит, чем стала сейчас. Ей хочется, чтобы что-то отвлекло её от себя. Она оглядывает комнату – нет ли в ней мужчины поебаться. Она забрасывает ногу на труп своего отца и пытается совокупиться с ним. Я вхожу в комнату и вижу их всех на полу. Я пинаю их. Изо рта моей матери разлетаются большие сгустки чёрной крови. Сидя у себя в камере, я воображал, как прибиваю её руку к полу и пинаю, пока не взорвётся. Я столько раз убивал её за все мгновенья, когда она заставляла меня чувствовать себя таким трупом, как она. Я пришёл из смерти. Я пришёл из тьмы. Я – самая живая и ярко горящая звезда средь вас. Для вас я суперзвезда. Я превозмогаю себя, испепеляя себя. Её блюющий труп кровососа содрогается под тяжестью моего видения. Вы никогда не забудете мой голос. Ладно, я готов. Сделаем это.

Теперь об этом можно рассказать. Человек приезжает на телевизионную студию и ждёт на автостоянке, когда ведущий ток-шоу Джерри Риверс закончит работу. Наконец Риверс выходит и направляется к спортивному автомобилю. Человек чопорно приближается к нему, изо всех сил изображая безобидного поклонника, робеющего при виде звезды. Человек просит автограф. Пока Риверс подписывает листок бумаги, человек вытаскивает обрезок трубы и со всей дури бьёт его по голове. Риверс падает на землю и сотрясается в немой тупой животной панике. Человек колотит Риверса по голове, пока мозги и глаза у того не вылезают наружу. Тебе к члену нужно было привязать проволоку, вывести на оживлённую улицу и пристрелить на красный свет. Так и запиши. Иди в пизду. Пройдись парадом. В толпе я буду один, кто всем вам откроется при помощи пулемёта. Я не промахнусь. Когда я доберусь до тебя, тебя можно будет опознать лишь по отпечаткам зубов.

Друг. Их можно облапошить так легко. Можно лгать с улыбкой, а они расскажут своим друзьям, что когда вы познакомились, ты был такой клёвый. Так и видишь слова, слетающие с их уст. Ты хочешь подольститься к ним и задаёшь им простые вопросы, чтобы они чувствовали: ты тупой, а они умные. Отличный способ получить от них то, чего хочется. Пусть думают, что у них всё под контролем. А на самом дне взгляда ты смеёшься над ними и обкладываешь их всеми мыслимыми выражениями. Но будь осторожен. Ты же не хочешь показаться высокомерным. Ты же видишь, как это делают разные засранцы в ток-шоу. Я слышал, как этот говнюк разговаривает с тем весьма посредственным актёром, чьё имя я не стану называть, чтобы он не подал на меня в суд, за что я ему переломаю колени. Так или иначе, интересно, какую фигню можно сказать этому парню, чтобы это прозвучало и комплиментом, и правдой? «Мне кажется, у твоей жены усы и так смешные, но попроси её больше не раздеваться перед камерой. А то у меня аппетит отбивает». Нет, это национальное телевидение. Жополиз поздравляет парня с новым дерьмовым фильмом, в котором тот снялся, забалтывает его, и тот несёт наиглупейшую лажу. Ещё один способ заставить людей работать на тебя. Соглашайся со всем, что они говорят. Конечно, не давай им этого понять. Они будут рассказывать всем, какой вы клёвый и какое у вас настоящее «взаимопонимание». Люди такие мудаки. Вот как маньякам-убийцам сходит с рук всё их дерьмо. Подъезжает парень в фургоне и предлагает девушке залезть и прокатиться. Она залезает, и парень её насилует, скидывает тело в пропасть и едет домой. Легко. Свиньи находят её через год, а в голове по-прежнему торчит пешня. По существу, тебе хочется, чтобы собеседник чувствовал себя хорошо. Когда им хорошо, они считают, что они сильны. Пока они во власти этой иллюзии, разыгрывай их, как в ёбаной видеоигре. Кроши их в куски, выбивай зубы, доводи их до слёз, влюбляй в себя – лишь бы что-то делать. Когда они тебя полюбят, ты заставишь их снимать все деньги со своих банковских счётов и отдавать тебе. Затем привязываешь их к стулу в гостиной, обливаешь бензином и поджигаешь. Тверди при этом, какие они замечательные и сами распоряжаются своей жизнью. Вот так я поступил со своим инспектором по условно-досрочному освобождению, и всё получилось прекрасно, сработало хорошо. Продолжение следует. Пока!

Оружие. Не говори мне, что любишь меня. Я расхохочусь тебе в лицо. Ты же не хочешь меня разозлить. Заткни свой фуфловый рот и убирайся с моих глаз на хуй, пока тебе не стало больно. Я не хочу, чтоб ты любила меня. Хватит кормить машину хуйни, она и так уже забита. Думаешь, никто не может жить без любви? Ошибаешься. Ты нанесла мне достаточно ущерба. Я всё ещё пытаюсь выковырять осколки из моих кишок. Не могу поверить, что я до сих пор тебя не убил. Только из-за тебя я не боюсь принять нежность и обратить её против того, кто её даёт. Видела бы ты меня в действии. Я повешу на шею блядскую вывеску: «животное не ласкать не ласкать». Я ничего не могу с собой сделать. Когда женщина говорит, что я ей нравлюсь, я немедленно начинаю её ненавидеть, мне хочется лишь выебать её и уйти. А теперь я дошёл до того, что мне даже не хочется их ебать. Я хочу лишь орать им, чтобы убрались от меня на хуй. Так что когда мы увидимся в следующий раз, не произноси ни единого блядского слова и просто иди дальше.

Раковая огнедышащая сука. В первой сцене он приходит домой из школы и видит, что его мать неподвижно стоит в гостиной, уперев руки в боки. Она открывает рот, чтобы заговорить, но её рот открывается намного шире, чем положено. Она делает выдох, и первым делом раздаётся такой звук, словно со спины сдирают кожу. Её глотка раскрывается, широко, ещё шире. Полностью развитый плод вместе с последом вылетает наружу и падает в нескольких шагах от мальчика. Она захлопывает рот, закуривает и пинает плод. Она начинает говорить, и голос её звучит так, словно дюжина пивных бутылок попала в газонокосилку. «Твой ёбаный папаша опять опоздал со своими ёбаными чеками. Я его, блядь, ненавижу! Он разрушил мне жизнь. Посмотри на меня. Разве я похожа на твою мать? В господа бога душу мать, иисусе блядь христе» Она наклоняется и блюёт. Огромная дымящаяся масса крови и ткани вываливается из её рта на тапочки. Она поднимает голову и смотрит на него. «Я ненавижу тебя. Я тебя, блядь, просто ненавижу!» Второй сцены нет.

Может ли быть, что я влюблён? Я в номере отеля на втором этаже. 6.04 утра. Я проснулся от того, что кто-то взламывает балконную дверь. Я быстро вылезаю из постели и подбираю с пола десятифунтовую штангу. Дверь медленно скользит в сторону. Я жду с железной чушкой в руках. Незваный гость входит. Я бью его изо всех сил. Включаю свет. Это мужчина – белый, среднего телосложения. Он мёртв. Я поднимаю тело и сбрасываю его с балкона, стараясь оттолкнуть как можно дальше. Тело падает на тротуар. Я вытираю дверную ручку, чтобы не осталось его отпечатков. Мою штангу в ванной. Утром ко мне приходит полицейский и спрашивает, не слышал ли я ночью чего-нибудь странного. Я отвечаю, что нет, и показываю «беруши», с которыми сплю. Он говорит, что на автостоянке нашли тело и теперь ищут какие-нибудь следы. Извиняется за беспокойство и уходит. Здорово. Дама за стойкой отеля говорит, что фараоны считают, будто тело выбросили из машины посреди ночи. Говорит, такое здесь случается. Я убил человека, и мне сошло с рук. Я чувствую себя великолепно. А вам каково было бы? Мы с вами похожи. Вы же сами столько раз фантазировали, как убиваете кого-нибудь и выходите чистеньким. Вам всегда было интересно, как это – кого-нибудь убить. Мысленно вы убивали столько раз, что уже не смешно. Своих родителей, любовников, начальников и т. д. Вы знаете, что если сделаете это, почувствуете себя самым могущественным человеком на свете. Спорить готов – вы изобретали способы выйти сухим из воды. Вас останавливает только одно – страх быть пойманным и получить срок. Ну и чувство вины, конечно. Я чувствую себя прекрасно. Мне наплевать на человеческую жизнь. Вы все посторонние для меня. Вы все – это и они. Ёбаные насекомые, вот вы кто.

Пинок по свиной шкуре. Я увидел свинью в автомобиле. Я шёл через автостоянку. Другой дороги не было. Тротуар заблокировала стройка. Я не хотел идти мимо свинской машины, в которой сидела свинья. Никогда не знаешь, чем это может кончиться. Свиньи – слабаки, они нападают без предупреждения. Я прошёл мимо свинской машины как можно быстрее. Я старался не смотреть на свинью, но это было необходимо, чтобы знать, не придётся ли бежать. Лучше бы не смотрел. Внутри был какой-то мальчик, он сосал свинье член. Я выстрелил свинье в рот. Никогда не забуду лицо этого мальчика, когда он посмотрел на меня, подняв голову от свинских коленей. Его лицо было всё в мозгах и сперме. Именно тогда я его узнал. Маленький говнюк живёт через три дома от меня!

Современный городской блюз. Я всё звонил и звонил. Она не поднимала трубку. Я попадал лишь на автооответчик. Оставлял тридцати минутные сообщения, как сильно я её люблю и потерял её, как я хочу, чтобы она ко мне вернулась. Дни ползли, как осколки стекла под кожей. Я никогда в жизни не смогу понять, почему она, по крайней мере, со мной не поговорит. Она бросила меня так внезапно. Ни разу не сказала, почему начала встречаться с тем, другим парнем. Мне казалось, что всё идёт так хорошо. Я прекратил ей звонить. Прошло несколько месяцев, и мне показалось, что я это преодолел. Вы скажете, что я чокнутый идиот, если учесть, что я сделал дальше. В припадке романтического неистовства я отрезал себе ухо и послал ей. Я воображал, что она, по крайней мере, позвонит мне или как-нибудь. Может, она поняла бы, что я по-настоящему любил её, потому что, понимаете, я любил. Знаете ли вы, как трудно отрезать человеческое ухо? Блядски тяжело. Пришлось делать это перед зеркалом. Я чуть не обоссался в процессе. Боль была невероятной. Ну вот, я послал ей своё ухо по почте, первым классом. Через неделю мне пришло извещение: я получил посылку, которая ждёт меня на почте. Я пошёл и получил её. Там было моё ухо. На конверте стояла наклейка с надписью: «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ. АДРЕСАТ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ ПО ЭТОМУ АДРЕСУ. ПЕРЕСЫЛКА НЕВОЗМОЖНА».

Война на наших берегах. Я хочу поразить тебя в надежде, что ты мне поверишь. Я хочу твоей веры больше всего на свете, больше жизни. Я веду руками по твоему прекрасному телу. Ты показываешь мне шрамы, что оставил на тебе твой отец. Ожоги от сигарет и следы побоев. Их так много. Тебе столько раз было больно. Я касаюсь ожерелья из человеческих зубов, что висит у тебя на шее. Это твои зубы. Он выдёргивал их у тебя изо рта плоскогубцами в подвале каждое воскресенье, пока не осталось ни одного. Ты всё ещё чувствуешь его руки на своём теле. Тебе казалось, что когда раны зарубцуются, боль притупится, но этого не случилось. Я знаю, ты не смогла бы мысленно убить его столько раз, чтобы он умер в твоих снах навсегда. Я знаю это. Я чувствую то же самое. Я буду любить тебя всегда, где бы ты ни была. Ты запомнишь меня – единственного, кто никогда не делал тебе больно. Я привожу тебя в огромную морозильную камеру. Я веду тебя по выставке сотен тел, висящих на крюках. Все они – мои мать и отец. Убиты столько раз и таким множеством разных способов. Ты видишь много общего. Папаша подвешен за шею на крюк, лицо разбито в неузнаваемую кашу, кишки наружу. Убиты столько раз. В попытках освободиться от боли. Ослеплённые рубцами. Как и все мы. Я смотрю на тебя, чтобы понять что-нибудь по твоих глазам. Ты смотришь на меня, и я вижу, что ты мне веришь. Ты видишь, что я не обижу тебя. Мы падаем на землю и ебемся на полу под медленно качающимися ногами сотен прерванных воплей с разбитыми костяшками. От шрамов ты выглядишь лучше. Я знаю, что ты настоящая.

Огонь! На бульваре Линкольна сожгли свинью. Приковали к бетонному уличному фонарю и подожгли. Забавнейшая вещь. Этот ёбаный надменный свин парил мне мозги, пока я не чиркнул спичкой и не бросил её на его остроконечную башку. «Ты в дерьмовом городе, жопа!» И т. д. Свин тщетно пытался осуществлять, как говорится, «командное присутствие». КП означает полный контроль над ситуацией немедленно. Это хорошо заметно, когда свиньи останавливают людей, проехавших на красный свет, или за нарушение правил парковки и прочее. У них это выглядит так, словно они оккупируют Польшу или типа того. Сплошная игра. Я не отношусь к свинским базарам легкомысленно, я принимаю их так, как есть. Поэтому представьте, как это, блядь, выглядит: свинья, пылающая в ночи. Вопит, пытается сорвать с себя наручники, пытается отсосать у самого себя, потому что мужик у него сейчас побывает явно в последний раз. Форма на нём сгорает вся, кроме ремня. Поделом – многие легавые не снимают ремней, когда ебут друг дружку на школьных автостоянках. Как я раздобыл свинские наручники? Свиньи тупы и ведутся почти на всё. Их можно затащить на крышу высотки и сказать, что внизу есть хуй торчком и мексиканец, которого надо поколотить, и они сразу же спрыгнут вниз. Чему вы тут удивляетесь? Вокруг вас весь этот мир, а вы ещё настаиваете, что как-то отличаетесь от остальных. Разыгрываете потрясение, но про себя вам хочется больше убийств, больше катастроф. Если бы за просмотр казней приговорённых к смерти взимали плату, то был бы грандиозный способ заколачивать бабки. Денежные проблемы в стране кончились бы в считанные месяцы. Почему я это делаю? Почему жгу? Почему низвожу с неба огонь? Почему я – живой взрыв? Я не остановлюсь. Извергнется вулканом. В конце пути все вопросы будут задавать они. А я уйду, мои руки будут пусты, а на лице пепел.

Крикливый жирный обсос, никто не хочет с тобой ебаться. Тебя от меня спасает только мысль о тюрьме. Столько раз я смотрел на тебя и представлял, как сворачиваю тебе шею или просто перегибаюсь через прилавок и втыкаю что-то тебе в глотку, когда ты выбиваешь мне еду, кусок говна. Я всё время думаю об этом. Ты всё-таки в безопасности, поскольку от мысли о тюрьме мне не по себе. Меня тошнит от мысли сесть в тюрьму на всю оставшуюся жизнь лишь потому, что я тебя убил. Я хотел бы откопать тебя и убить снова, если бы это было возможно. Взять твой труп и бить его молотком на глазах у твоих скорбящих родителей, просто чтобы слышать их крики ужаса. Только поэтому улицы моего района безопасны. Я вымещаю это, как могу. Пинаю животных при любой возможности. Звоню родителям своих бывших девушек, говоря им, что их сука – у меня в подвале и я медленно убиваю её своими инструментами. Выдираю ей плоскогубцами глаза, такое вот дерьмо. Когда они орут, я велю им на хуй заткнуться. Матери всегда мне верят. Я вешаю трубку, бью кулаком в стену и воображаю её лицо. Тем не менее я всегда спокоен, если вижу тебя. Ты никогда не увидишь во мне эту сторону. Никогда. Я могу смотреть тебе прямо в глаза, и ты будешь думать, что я оазис доброты и понимания. Когда я вижу твои доверчивые глаза и нежность на лице, мне хочется плюнуть тебе в рожу. Тебя нужно убивать всё время. Когда кто-то из вас любезен со мной, я вижу только горло, которое нужно перерезать. От этого я вас ненавижу. Мне трудно удержаться от убийства. Когда ты пытаешься ко мне прикоснуться, мне хочется блевать. Хочется сломать тебе руку. Тюрьма не даёт мне тебя убить. Я не могу жить в этом мире. Я думаю, меня сюда поместили только жечь. Больно от всего. От дневного света, голосов, зловония жизни. Это всё омерзительно. При мысли о том, что я проведу остаток жизни в этом человеческом зоопарке, я скрежещу зубами. Если бы я понимал, что могу выйти сухим из воды, я бы делал. Убивал бы всё время. При каждой возможности. Мужчин, женщин, без разницы. Не важно, знаю я их или нет. Годится любое живое существо, кроме меня самого. Только так можно облегчить боль. Я знаю, что не смогу долго подавлять это стремление. Оно, блядь, чертовски сильно во мне. Но убивать я буду не огнестрельным оружием. Только ножами и тупыми инструментами. Как это должно быть приятно – обрабатывать кого-нибудь обрезком трубы, пока в его теле не останется ни одной целой кости. После этого можно действительно спать хорошо. Колоть кого-нибудь ножом, пока сам не останешься без сил. Оставлять тела в густонаселённых местах. Оставить обнажённое тело болтаться в баскетбольном кольце. Меня никогда не поймают. Однажды начав, я не остановлюсь. Я знаю, что мне будет слишком хорошо.

Механическая видеожопа, сунь свой нос в другое место. Ты думаешь, ты на своём пути, но ты всего лишь на их пути. Ты играешь с свою игру, но на самом деле играешь в их игру. Ты хочешь дом на холме. Старого дурака выселили, новое мясо швырнули. Игрой владеют хозяева, и они суют тебя в хорошо разработанную щель. Они кормятся твоей кровью. Они остаются молодыми. А ты снашиваешься. Посмотри на своё перекосоебленное лицо и скажи мне, что я не прав. Я вижу, как ты бегаешь по кругу, постоянно кому-то звонишь и думаешь, что ты, блядь, вершитель судьбы. Видел бы ты себя – тебя бы стошнило. Ты болтлив и жалок. Смешно видеть, какие кунштюки ты откалываешь. Вешаешь трубку и смеёшься над лохом в костюме, которого, как тебе кажется, ты только что облапошил, а на самом деле он нужен тебе для выживания, а ты ему – как ещё один счёт в почтовом ящике. Ты не видишь, что ты – просто ещё один в длинной очереди уёбков, что один за другим выбегают на базу и замахиваются. Большой дом на холме у тебя перед мысленным взором становится всё больше и больше, но ты по-прежнему под замком. Ты всегда будешь работать на человека, которого, по твоему утверждению, ты ненавидишь. Ты всегда будешь целовать ему задницу, потому что больше ты ничего не умеешь. Таких, как ты, используют, пока от них ничего не останется, и всё это время ты считаешь, что попал в рай. Ты слаб и отвратителен, но ты никогда не попадёшься мне на пути.

Все мои дети – сломанные кости. Я закрываю глаза и вижу себя в грязной комнате. Я чую гнев своей матери. Я чую всех мужчин, которые проходили через квартиру. Я слышу крики всех лет страха. Я чую запах кожи, хлеставшей меня. Со мной говорят шрамы. Сейчас я могу лишь выдыхать, вдыхать, выпускать гнев. Я не уверен, что настоящая жизнь уже началась. Это она? А смертельная рана – единственное, откуда можно вылупиться? Могу ли я пересоздать себя в крови и камне? Пережечь мускулы в кованую ярость? Кто однажды стал ветераном, всегда ветеран. Удар к удару. Тёмная комната всегда готова к приёму. Всегда на пути есть комната с моим именем на двери. Всегда есть выебнутое воспоминание, от которого начинается рак мозга. Некоторые не остановятся никогда. Они не в силах контролировать нескончаемую трагедию – собственную жизнь. Ходячие несчастья, что так любят происходить. Месть не действенна. Она – просто подавленная звериная тошнота, вот и всё.

Руки, которые душат. Был один из его типичных дерьмовых дней. Вечная тупорыловка. По крайней мере, на этот раз у него хватило выдержки не зайти в бар и не ехать домой к жене и ребёнку пьяным. Он пришёл домой, и всё немедленно стало его раздражать. Иногда жена смотрела на него так, что хотелось покончить с собой. Она внезапно казалась совершенно чужой. Такая пустота в её глазах, нехорошо. Он взял любимую пластмассовую кружку сына, ту, что с портретом Мэджика Джонсона, и выбросил в мусорное ведро. Стало легче, но ненамного.

Ты и твои глицериновые слёзы. Ты актёр на телевидении, и вдруг натюрморт твоего ёбаного мира с отчаянными сборищами анонимных алкоголиков и паническими рывками к последнему шансу на божественное спасение твоей никчёмной задницы разваливается – в него ворвалась реальность. Твой сын мёртв. Убит выстрелом в лицо. Жалко, что не ты вместо него. А ты даже не смог прийти на похороны. Ты ходячий кусок дерьма. Ну почему не ты? Я бы и глазом не моргнул. Здорово было тебя видеть в минуты боли. Ты выглядел так эффектно перед камерой, так хорошо отрепетировал. Клянусь, я однажды видел, как ты это делал на «Канале 7». Я поступаю низко, а, говнюк? Мне не стыдно. Твоя слабость так отвратительна, а я склонён нападать на то, чего не уважаю, значит, я нападаю на тебя. Это твой единственный сын, а ты можешь только хорошо выглядеть и умудряться опаздывать на каждую встречу, где твои родственники обсуждают всякие скучные и вовсе не блистательные подробности, например, что делать с замороженным трупом твоего сына. Кажется, тебя гораздо больше интересуют вещи твоего сына, чем он сам. Что ты собираешься делать?

Продать его одежду? Ты со своими модными теннисными костюмами и надменной херней. Я слыхал, у вас в семье были самоубийцы. Надеюсь, ты поступишь так же к Новому году. Вот будет здорово узнать, как ты выстрелил себе в лицо под своей липовой рождественской ёлкой. Мне сейчас замолчать, обнять тебя и сказать, что всё образуется? Надо? Хуй тебе. Чем больше я думаю о тебе и твоём ебнутом дружке, которого ты всюду таскаешь с собой, тем больше мне хочется испортить тебе жизнь так, чтобы ты покончил с собой. Да, я не прочь тебе помочь. Я каждый день буду транслировать тебе свои самые качественные мысли: «вышиби себе мозги», и если ветер будет попутный, ты уловишь сигнал и откинешься. Твои друзья на поминках – фальшивое горе и студийный загар. Одна страшная тварь с дублёной рожей, которой стоило бы прикрывать свои обвисшие груди, все допытывалась, какой у меня знак. Вспомни, как в позапрошлое лето ты пытался затащить меня на это паскудное сенсационное телешоу? Я ответил нет, и ты реально разозлился. Я видел репортаж о тебе в программе «Твёрдая копия», где ты идёшь к могиле сына: картинка подёрнута флёром мягкорисующего объектива, пошлая музыкальная подкладка. Трудно было убедить кладбищенскую контору пропустить с тобой на территорию съёмочную группу? Сколько проб ты сделал, чтобы пройтись к могиле красиво? Кто делал тебе макияж? Помнишь, как ты пришёл на «Шоу Джоан Риверс» и нёс всю эту хуйню про меня? Один мой знакомый был на твоём прослушивании несколько месяцев назад. По-видимому, у тебя действительно ничего не получалось, и ты, в конце концов, извинился и сказал, что у тебя похмелье. Наверное, ты выпал из обоймы. Хотелось бы, чтоб ты спрыгнул с крыши сорокаэтажного здания. Ты такой мудак. Теперь тебе остались только твои фальшивые друзья, которых никогда не окажется рядом, когда они нужны, потому что они ничего вообще ни для кого не сделают, даже для себя. Даже ты сам себе помочь не можешь. Ты самый жалкий человек, которого я знаю.

Продай туристам человеческие уши. Смотрите, как человек выдёргивает себе позвоночник каждый день уже тридцать лет. Человек один в своей комнате, он думает о том, как бы кого-нибудь убить, и ему не хочется быть таким одиноким. У него нет мысли, что его мозг распался на сотни кусочков под кожей головы. Разговаривая, он всякий раз выблевывает костный мозг. Он режется о слова. Ничто не спасает его от саморазрушения. Ему для этого не нужны ни наркотики, ни алкоголь. Ему нужна сама жизнь. Весь ужас уже в том, что у него где-то есть мать. Жуть уже в том, что он прикасался к женщине и может доказать это кожей на спине. Что бы ни пришлось ему чувствовать, уже чересчур. Он живёт в мире, где нет чувств, нет прикосновений. По ночам ему снится, что он нереален. Снится, что он вылезает из своей кожи, чтобы только вздохнуть и не вдыхать при этом ночную скорбь. Чёрный воздух безумия. Я падаю сквозь ночь. Я вижу что-то краем глаза. Мой хребет ползёт по полу и обвивает мне ноги. Ничто уже до меня не доберётся. Всё это ужасно. Я свободен.

Заря-жай! Повто-ряй: «Это просто муравьи на пикнике». И вперёд на танцы, паля из обоих стволов. Когда я иду в магазин и вынужден обходить шлюх и сбытчиков, что оккупировали тротуар, мне всегда хочется, чтобы кто-то из них, у кого нет оружия, сказал какую-нибудь гадость, чтобы я мог его изувечить. Я не имею в виду рядовой пинок под зад. Я говорю о том, чтобы вырывать глаза, ломать суставы и крушить трахеи. Было бы неплохо сделать это с тем голливудским неоновым засранцем, а потом повесить его на знак «Стоп», чтобы остальные знали, что так будет и с ними, если они откроют свои вонючие пасти не перед тем человеком. Видите? Я вижу. Можете ходить во все кинотеатры и смотреть всё телевидение, какого ни пожелаете. Я конец всего времени. Я не прицеплен к машине. Мне плевать, что меня заклеймят женоненавистником, мизантропом, поклонником ненависти. Мне по фиг, если какой-то человеческий организм вдруг назовёт меня политически некорректным. Мне нравится думать о тех, кого убивают на автостоянках. Я бью ножом любого, кто проходит мимо. В воображении я бью их в лицо ёбаным ножом. Если бы мне казалось, что я выйду сухим из воды, я бы заживо освежевал вас. Я только боюсь тюрьмы, если меня вдруг поймают за убийством одного из вас, люди. Я всех вас ненавижу. Я не знаю никого. Я враг людей. Я то, что плюёт в лицо человечеству.

Без штанов, но в шляпе. Вперёд, к победе. Алло? Да, мужик. Слушай, мужик, твоя дочь мертва. Засыпалась на наркоте, и пришлось её убрать. Не спрашивай, как меня зовут, мужик. Слушай, это не я сделал, так что нечего на меня наезжать. Мужик, я её любил. Она была моей подружкой, блин. Мы оставили её на складе, на углу Третьей и Кента, в центре. Приехал бы ты да забрал её, мужик, она там уже несколько дней. Если не заберёшь её побыстрее, её собаки слопают. Да, всё довольно хреново. Со мной уже так бывало. Мы не знали, где тебя найти. Мне от этого самому херово, мужик. Концов не ищи, понял, да? Клево. Пока, мужик.

Если б мы вели себя не по годам, а по банковским счетам, я был бы Дедушкой Временем, а у тебя бы только зубки резались. Она врезала ему прямо по зубам. Приятно. Копилось всю неделю. Она приходила с работы домой, а он сидел с лялькой и слушал какое-то панк-роковое говно. У неё просто слов не хватало. Она могла только бить. Ребёнок плакал, она кричала, он вопил, а соседи со всех сторон стучали и пинались в стенки, пол и потолок. Ей было всё равно. Они оба начинали орать на соседей, чтоб те заткнулись. Обычно после этого хотя бы драка прекращалась. Он шёл проверить ребёнка, а она – к холодильнику за пивом. Когда-то она собиралась стать художницей.

Ты хочешь быть актрисой, значит, воображаешь, что сможешь отточить свою технику, семь лет танцуя голой перед кучей идиотов? Я смотрел, как она кололась в ванной. Мы только что поебались. Я думал, она в кухне, поэтому пошёл в туалет, а она там, и дверь открыта. Я только взглянул на неё. Она посмотрела на меня, сказала «привет» и стала вводить дозу себе в ступню. Я не знал, что она занимается этой дрянью. Пока мы еблись, это незаметно. Интересно, сколько она уже сидит на этой срани, но я боялся спросить. Не знаю, почему, – страшно, и всё. Она закончила, снова отвалилась к стене и закрыла глаза. Я спросил, всё ли в порядке. Она ничего не ответила. Только отмахнулась от меня, и я ушёл на хер оттуда. Раньше она говорила, что у неё был приятель, который сидит в тюрьме, и некоторые его друзья её время от времени её проверяют. Не знаю, какого чёрта я вообще попёрся к ней. Наверное, был одинок. В ней была какая-то жёсткая красота, я такой никогда не видел у женщины. Я много дней потом думал о ней. Больше я её не видел. Слыхал, она бросила своего парня и вышла замуж за какого-то морпеха, и они вдвоём уехали в Северную Каролину. Случается, людей на белом свете ловят. Мы отбываем срок, и всякое говно бывает. Я оказываюсь, ты оказываешься. Не пытайся увидеть тут какой-то смысл. Это ошибка номер один. Чем больше стараешься постичь, тем больше оно тебя изводит. Я не знаю, в чём состоит ошибка номер два.

Сейчас в комнате воняет блевотиной. Её рвёт каждое утро. Она кашляет и харкает в тазик. Её груди трутся о край. Она вытирает рот кухонной тряпкой и собирается на работу. Свиньи затащили мальчишку на заднее сиденье. Свиньи пихали его в спину, даже не пытаясь пригнуть ему голову. Я видел, как они бьют его головой о дверь, – так старая Ма звонит перед обедом в гонг, мол, пора «идти кушать». Я стоял и смотрел ещё с несколькими. Хозяин клуба закрыл нас внутри, так что оставалось только смотреть. Стоя у окна и глядя, как они обрабатывают парня, я чувствовал себя полной задницей, но что тут ещё можно без современного огнестрельного оружия? А это подвело меня к выводу, что жизнь была бы куда более сносной, если бы я имел доступ к ручному гранатомёту или подствольнику. Чёрт, а как насчёт реактивных снарядов, танков? Если подумать, стоило вложить деньги в старый добрый гранатомёт. Хорошее средство от транспортных пробок. Блядь, кто-то же должен пальнуть этой свинье в задницу, пока он ебался с этим мальчишкой. Эти говнюки никогда не получают по заслугам.

Всё, что мы есть, – «ангельская пыль» в ране.

Крысы отъели руки, губы и нос трехмесячной девочке в многоквартирном доме через дорогу от меня. Мамаша сидела на фен ил цикл иди не, а потому и засунула голову в плиту, пытаясь покончить с собой. Любовница Господа ангелов дьявола. У меня в моём доме. Давай погорячее и прикончи побыстрее.

Негр и кореец, обнявшись, смотрят на повешенного белого. Объединённые цвета – «мы готовы на всё, лишь бы продать вам эти ёбаные тряпки, ублюдки».

Он застрелил парня. Эка, блядь, невидаль. Я видел всё, когда возвращался из прачечной. Парень только что упал. Пистолет не сильно громыхнул. Тот, который застрелил его, убежал, и никто за ним не погнался – у него же пистолет! Я совершенно ничего не почувствовал. Наверное, слишком долго прожил в этом городе. Я работаю. Ненавижу, но работаю. А что мне, блядь, ещё остаётся? Ограбить банк? Я ненавижу свою работу. Я ненавижу свою жизнь, так что в этом нового? Мне до работы осталось десять минут. Целых десять минут для себя. И что мне делать с этими долгими десятью минутами? Можно, конечно, пораньше на работу прийти. На хуй.

А как насчёт голубого оловянного солдатика? Сегодня я получил твоё письмо. Я начну с того, что я не испытываю к тебе ненависти. У меня нет с тобой проблем – это я к тому, что не стану воспринимать тебя как виновницу моего состояния. В последние годы мне было очень трудно жить без тяжёлой депрессии. Я много размышлял, в чем корни всей этой срани, в которую я постоянно вляпываюсь. Я спрашиваю себя, зачем занимаюсь всей этой музыкальной и литературной дрянью. Я знаю, зачем. Я пытаюсь вытолкнуть всю свою ярость. А знаешь, откуда эта ярость? От воспитания. Во мне живёт ярость, иссушающая костный мозг, так глубоко она проникает. Теперь я могу только зарабатывать на квартиру и пропитание, год за годом. Только от меня зависит, улучшится ли моё состояние. Я знаю, что рос отвратительным типом. Учёба и спорт мне не давались. Я был неудачником на всех уровнях. Получалось только одно – принимать и передавать боль. Я знаю, что такое унижение, – вот почему я так много работаю. Никто больше не сможет вытирать об меня ноги. Я внушаю уважение, потому что меня боятся, и потому, что я выживу, когда все остальные сломаются. Моя способность принимать боль – то, чем я горжусь больше всего. Это всё, что я сейчас знаю. Лучше бы я умер при рождении. У меня нет счастливых воспоминаний детства. Я знаю, ты сделала всё, что могла, и ни о чём не жалею, я ценю всё, что ты для меня сделала, отдала часть своей жизни, чтобы вырастить меня. Я знаю, ты многое сделала бы иначе, если бы у тебя не было меня. Я также знаю, что не просил, чтобы ты меня родила. Мне трудно с женщинами, если не считать деловых отношений. Мысль об интимности мне отвратительна вне всяких сомнений. Я узнал о сексе, когда шёл по коридору, а ты была с каким-то парнем. Один из них как-то раз сказал мне, как ты хороша в постели. Тебе не приходит в голову, какая это была гадость для ополоумевшего мальчишки? По мне, каждая женщина – сука. Я удостоверяюсь, что мысленно причиняю боль каждой, когда занимаюсь с ними сексом. Мысленная боль, которую я доставляю им, нравится мне больше самого секса. Я всеми силами стараюсь оправдать себя, поверить, что заслуживаю жизнь. Это непрестанная борьба. Так что последние два года мне с тобой было трудно. Ты не виновата. Надеюсь, придёт день, и я смогу быть тебе другом. Я не хочу создавать тебе проблему. Я никогда об этом не забываю. Мне очень трудно с депрессией. Она как чума. Из-за неё мне хочется убить кого-нибудь или же себя. Иногда кончается тем, что я избиваю кого-нибудь. Я никогда не поднял бы руку на женщину. Я думаю, ты человек хороший, и знаю, что ты хочешь добра. Проблема в том, что мы с тобой несовместимы, и создаю её я. Однако я ничего не могу с собой поделать. Я хотел бы стать другим. Я предпочёл бы жить нормальной жизнью. Не той странной, которой живу сейчас. У меня больше общего с парнем, убившим кучу людей, чем с кем-нибудь другим в моём мире. Вот так. Моя жизнь накрылась пиздой. Ты хотела знать, что со мной такое, и я рассказал тебе как смог.

Наверное, все вы были слишком молоды для шоковой терапии. Счастливчики. Я прикован цепью к стальному столбику кровати. Каждые несколько часов мать входит и бьёт меня, а затем присылает одного из своих дружков целовать меня и хлестать ремнём. Они вечно твердят, что любят меня. Я делаю это один у себя в комнате. Я могу это делать, когда захочу. А потом мне хочется прийти к ней домой и избивать её во сне, пока мозги не полезут наружу. Я уже чувствую их запах, потому что так оно всё и будет. Запах будет у всего. У мозгов, у дерьма и крови. Запах человеческих мозгов ни с чем не сравнится. Густой и сладкий. Он сведёт тебя с ума.

Ты должен был убить меня, когда был шанс. Ты, блядь, проворонил меня два раза. Иди на хуй. Я шёл по Голливуд-бульвару. У Китайского театра сидела девушка. Она подманила меня. Спросила, не куплю ли я у неё тёмные очки за доллар, чтобы она могла поехать в Лас-Вегас. Я спросил, почему она просит всего доллар, если планирует такую дальнюю поездку. Она ответила: «Я облажалась в Голливуде», и теперь пытается прийти в себя. По глазам видно – торчит. Выглядела она довольно паршиво. Я спросил, не хочет ли она кайфануть. Она ответила, что пытается соскочить, но это трудно, и кайфануть сейчас было бы неплохо, потому что она весь день блюёт. Я предложил ей пойти со мной, пусть она у меня отсосёт, а я ей дам двадцатку. Она встала, и мы направились к гаражу возле моего дома. Я провёл её задним двором к пожарному выходу, за которым никто никогда не смотрит, и он никогда не запирается, мы вошли и поднялись на второй уровень. Поразительно, какая она доверчивая. Она спросила, не хочу ли я с ней потрахаться. Сказала, что может прийти ко мне, и мы оттянемся у меня дома, когда раздобудем дерьмо. Я сказал, что это круто. Я сказал: «Оттягиваться я люблю», чтобы посмотреть, получится ли её рассмешить. Она посмотрела на меня и сказала, что оно и видно. Мы поднялись на второй уровень, и я завёл её в угол за раскуроченный фургон, который торчал здесь всё лето. Она опустилась на колени и начала расстёгивать на мне ремень. Я поднял её на ноги и с силой ударил по лицу. Она упала на пол и прикрылась руками. Я пинал её, пока не запыхался. Я отношусь к людям так, какие они есть, а они – отбросы.

Легко прикалываться Богом в голове. Они подолгу болтают о всякой чепухе до самого утра. Я слышу их из своей комнаты. Они сидят в машине во дворе. Я чувствую их жар. По их несвежему дыханию ощущаю, что они ели. Я могу представить их полностью. Я мог бы убить их с закрытыми глазами, но пока я забивал мужчину до смерти, я их не закрывал. Это было так легко. Я вышел на улицу и пнул тот бок машины, где сидела сука, поэтому, естественно, мужик выскочил и спросил, в чём моя проблема. Он меня развеселил. Между нами с этим типом большая разница. И она – в том, что я убиваю людей. Я врезал ему битой по роже изо всех сил и убил одним ударом. Я колотил его по голове, пока не полезли мозги, а потом побежал по переулку и в чёрный ход. Квартал у меня настолько ебнутый, что в окна больше никто не выглядывает. Сука же просто сидела в машине и смотрела. Между нами с вами большая разница. Я убиваю человекообразных. Прекращаю их жизни и порчу жизнь их семей. Мне поебать всех, кроме себя. Я знаю смысл жизни. У неё нет смысла. Я убиваю вас, и это ничего не значит. Для меня это способ проводить время и уважать себя, хуила.

Есть леди, которая знает… Вот что случилось, и это, блядь, правда. Я шёл из магазина. Выходить днём мне не нравится. Я не переношу солнца. Это мне вредно. Я не люблю этих ёбаных уродов, которые на меня эдак пялятся. Мечтаю я только о том, чтобы их поубивать. Приятно было бы перестрелять их, как куски дерьма, коими они и являются. Глаза их выпучены, их грязные детишки таращатся и хихикают. Я выхожу ночью, потому что тогда на улице меньше людей, и они не ебут мне мозг. Как я уже сказал, я иду, а рядом тормозит свинячья машина. Я останавливаюсь. А что мне, блядь, ещё делать – идти дальше, будто я тут ни при чём? Нет, блин. Я останавливаюсь, ибо знаю, что свинья всегда найдёт предлог упечь меня в кутузку, если я не остановлюсь. Свинья вылазит из машины и спрашивает, куда я иду, и говорю, что иду в магазин, а он говорит, что я пидор, выискивающий, у кого бы отсосать. Обзывает меня хуесосом, который ищет, чем бы поживиться. И говорит, что должен выбить из меня говно прямо на месте. Я отвечаю, что я не пидор. Свинья бьёт меня в живот и швыряет на заднее сиденье своего автомобиля. Приставляет к моей голове пистолет и велит расстегнуть ему штаны, поскольку я буду сосать ему хуй прямо сейчас. Я сделал это. Я сосал свинов хуй. А что мне оставалось? Он приставил к моей голове пистолет. Я ещё не был с мужчиной, если не считать некоторых маманиных дружков и моего сводного братца, но ни в тот, ни в другой раз это не я начинал. Он вышвырнул меня из машины и укатил. Я поплёлся домой. Придёт день, я убью эту ёбаную свинью. Найду его и разнесу его свинячью задницу. Вот будет здорово. Я заставлю его сосать пистолет. Давай же, свинья. Живее, с чувством. Вложи немного души, когда будешь облизывать это дуло. Ненавижу эти пышные похороны легавых. Те самые, на которые налогоплательщики выкладывают столько денег, – чтобы свиньи могли палить из своих пушек, а люди бы думали, что эта дохлая срань чего-то стоила. Поминки нужно проводить у меня дома. Мы могли бы праздновать, пить и хохотать, снова и снова прокручивать видеозапись – я стреляю в свинью. Связать дружка свиньи и его мамашу и заставить смотреть, пока не лишатся чувств, а потом убить. А если вдруг свинья жената на какой-то тётке, то ещё веселее. Послежу за ней несколько дней, изучу её повадки, а потом куда-нибудь приглашу. Нацеплю на эти пизду поводок и поведу выгуливать. Блядища свинячья. Иди. Рядом! Поливай цветы своей мочой, ёбаная авоська с дерьмом. Свиная подстилка. Стрельну ей в челюсть из 22-го калибра и брошу – изуродованную, но живую. Еб твою мать, свинья. Я тебя точно убью.

Прошу прощения, но я истинный голос деревни. Ха-ха. Хо-хо. Я не хотела тебя. Ночью молилась, чтобы ты во мне умер. Я била тебя, изо всех сил налетая на столы, надеясь, что твой череп треснет. Я пила. Боже, как я пила.

Я делала всё, что могла, пытаясь тебя убить, пока ты рос во мне. Девять месяцев я чувствовала, что во мне растёт раковая опухоль. Нужно было покончить с собой на девятом месяце. Было бы мастерски работа с моей стороны. Я ненавижу тебя. И всё-таки ты вышел наружу. Первое время я была счастлива уже потому, что ты не во мне. Мне было всё равно, как ты выглядишь. Медсестра спросила, не хочу ли я тебя понянчить, и я ответила «нет». Нужно было задушить тебя, пока ты спал. Я никогда не хотела тебя. Я хочу, чтобы ты об этом знал и никогда не забывал. Ты испортил мне фигуру. Ты испортил мне жизнь. Я тебя ненавижу. Навсегда. Как мне вести нормальную половую жизнь с ёбаным ребёнком в доме? Ты думаешь, мужчина захочет прийти поебаться со мной, если знает, что в соседней комнате ребёнок? Как я могу быть с мужчиной, если знаю, что ты можешь в любую минуту войти в ёбаную спальню и попросить починить какую-нибудь ёбаную игрушку? Мужчина не придёт в такой дом снова. Вот почему я луплю тебя всякий раз, стоит им уйти. Ты разрушил мою жизнь. У меня не было жизни с тех пор, как ты появился. Я тебя ненавижу. Я помню, как отправляла своих приятелей бить тебя. Меня тошнило от прикосновений к тебе, а вот слушать твои вопли очень нравилось. Мне больше нравилось, когда это с тобой делал мужчина. Я всегда стояла за дверью и слушала, как они тебя бьют. Всегда надеялась, что один из них тебя убьёт, и тебя не станет, и мне не придётся отбывать срок. Ненавижу тебя. Знаешь, что больше всего меня бесит? Я так старалась убить тебя, но ничего не получилось. Ты Антихрист. Ты не умер. И теперь я жду конца своей жизни. Мне больше ничего не осталось. Я старая и безобразная, ты мог бы войти в эту комнату и убить меня, если бы захотел. Вот зачем я храню пистолет. Я ненавижу тебя. Сегодня великая ночь. Пистолет У меня во рту. Я уничтожу себя сегодня ночью. Сегодня конец моим страданиям. Больше не смотреть в зеркало и не видеть это мерзкое тело. Единственное, что оно сделало, – дало жизнь тебе. Я могла бы стать моделью. Я могла бы стать стюардессой. Я могла бы стать кем угодно. А вместо этого стала матерью. Только одна жизнь. Моя жизнь истрачена на тебя. Я тебя ненавижу.

Да знаю я, знаю – нарочитая мизантропическая неприспособленность. Она велела мне войти в её комнату. Я вошёл и спросил, чего ей надо. Она сказала: «Я хочу наградить тебя кошмаром, который будет продолжаться до конца твоей жизни». Вытащила из-под подушки пистолет, вставила в рот дуло и нажала курок, прежде чем я успел что-то сказать. Её тело отлетело и шлёпнулось в углу. Теперь она делает это три ночи в неделю. Это случилось много лет назад, но память моя свежа. Выстрел гремит в моих ушах часами, как реактивный двигатель. Теперь у меня в руке пистолет. Я не могу спать. Я всё ещё думаю о том выстреле. Я всё ещё думаю о том, что мне нужно. Всё сбывается. Каждую ночь я чую запах пороха и собственной рвоты. Я всё ещё твержу себе, что нужно быть сильным.

Информация. Вчера первый выстрел раздался в 7.36 утра. Ответного огня не было. Зарядил волыну и обстрелял гондонов, что устроили шум. Пригнись. Это пока не ты, так что и не думай о смерти. Это просто мешает документальному кино, которое смотришь, идя по моей ёбаной улице. В этом Диком Западе нет благородства. Живи в страхе перед теми, кто понимает, что жизнь не имеет цены, и за это ты платишь бесконечно. Платишь своим страхом. Болезнь носит накидку и прикрывается блестящим щитом. Статистика сводит её к чистым цифрам. Реальность стала приходом по страху. Ею можно удавиться. Из трёх женщин в Америке одна была изнасилована. Научная фактастика. Я вижу это со всех сторон. Я вижу, как распространяется зараза. Факты сложены в стопки и упакованы тебе в голову. Тебе нужен перерыв на два часа двенадцать раз в день. Забей косяк и загони машину. Посмотри на звёзды. Прикинь, тебя припекло. Ты в огромном бассейне с акулами. Если хочешь побить их, придётся к ним прибиться. Плохие парни убивают плохих парней. Плохие парни убивают хороших парней. Если хочешь жить дольше плохих парней, в тебе должно быть чo-то плохое – много чего, на самом деле. Ты должен знать to, что знают они. Это кайфовые приключения в целом мире. Даже не знаю, что, по их мнению, должно было с ними скучиться. Слишком много телевидения, слишком много дурной жратвы, слишком много журналов. Слишком много времени уходит на заботу о миллионерах в депрессии, которых бросили их бабы. На гаданье, как пройдут осенние концерты. Кто бы ни захотел мне помочь, не сможет. Кто бы ни за-. хотел убить меня, может, и сможет. Кто бы ни захотел лю-' бить меня, лучше не надо. Люди ядовиты. Когда ты последний раз хотел кого-то убить? То есть действительно хотел кого-то убить? Когда ты планировал всю эту срань, типа, что делать с телом и прочее. Когда ты последний раз действительно хотел жить? Тебе нужно себе напоминать, что ты. жив? Я не носитель света, я не наёмный стрелок. Я репортёр на фронте. С передовой Бездны. Если бездна тебе к лицу, носи её. Глядя в пасть монстру. Ветеран становится фараоном. Мужик выводит дюжину человек по проходу круглосуточного магазина и расстреливает их. Девушку несколько раз изнасиловали в душевой, и теперь она часто пытается покончить с собой. Она добрая американка – и она всё сделает правильно. Ничего, кроме фактов. Мне нравятся те, что могут придушить. Правда – мой друг. Она согревает меня в ночи. Правда – твой друг, даже если она отправляет тебя в тюрьму. Даже если она убивает тебя и твоего партнёра по ебле. Нам предстоят яркие ночи. Ты привыкнешь к запаху напалма. Свиньи, пожирающие трупы, и юнец с пистолетом, который носит спизженные у тебя часы и кольца, тебя нисколько пугать не будут. Чувствуй страх. И не забывай пригибаться.


Часто ли я здесь бываю?


Это собрание интервью, которые я брал у некоторых интересных людей, которых мне посчастливилось встретить за эти годы, а также мои путевые заметки и журнальные статьи, опубликованные в неотредактированном виде.


С днём рожденья


13 февраля 1983 г. Немецко-голландская граница. По поводу вчерашнего вечера. «Nigheist» отыграли одну песню, и тут скинхеды выскочили на сцену и накинулись на них. Один говнюк размахивал микрофонной стойкой над головой Маггера. У «Минитменов» просто крыши поехали, не успели они на сцену выйти. Они думали, что их сейчас поубивают. Это меня просто взбесило. Хотелось убить всех этих ебучек.

Когда мы играли, один бритый влез на сцену и вертелся там, красуясь перед своими дружками, а я спихнул его, и он пролетел порядочное расстояние до пола. Ему это не сильно понравилось. Пришло восемьсот пятьдесят человек, но я уверен, что в следующий раз народу будет намного меньше. Лучше всех выступил Д. Бун. На их последней песне «Фанатики» Д. спрыгнул со сцены с гитарой и побежал в толпу с воплем: «ФАНАТИКИ!!!» Народ не знал, что делать. Он посбивал с ног этих бритых, как кегли.

Местность прекрасная. Никогда не видел ничего подобного. Соломенные крыши домов, повсюду снег. Небо такое синее. Сегодня мне двадцать два.


13 февраля 1985 г. Хермоза-Бич, Калифорния: Сегодня мало что произошло. Получил несколько интересных писем. Я шёл по бульвару Артезия на репетицию. Артезией я пользуюсь для наблюдений за миром. Самые лучшие: проходя мимо рынка «Лаки», увидел человека, громившего телефонную будку. Пытался выдрать трубку. Шнур не поддавался. Мужик свирепел всё сильнее. Он вмазал трубкой до аппарату и вылетел наружу. Я шёл мимо заправки «Галф» на углу Артезии и Авиэйшн. Прямо по проезду. Подъехала машина. Женщина в ней была в ярости, потому что я шёл не так быстро, как ей бы хотелось. Она орала на меня. Я отсалютовал ей по-гитлеровски. Она слетела с катушек. Неплохо. Видел, как мальчишка спёр журнал «Крим» из магазина «7-11» на углу Артезия и Фелтон. Настоящий ловкач этот парень. Наклонился, обернул журнал вокруг ноги, натянул На него носок и рванул из магазина. Мальчишки в майках «Iron Maiden» тусуются и играют в видеоигры. В один прекрасный день эти ребята вырастут и будут стоять за прилавком. Сейчас это пока мечта. Но разве не мечтает об этом каждый? Надеть этот оранжевый с белым халат. Приколоть собственную бирку с именем. Стоять солидно, расставив ноги, смотреть гордо. И оборачиваться только затем, чтобы заполнить заказ на «Большой глоток» или «Чавк». «Э-э, „7-11“, уважаемый, сейчас четыре утра и всё закрыто. Куда мне ещё податься, кроме вас?» (Эй, дамочка, позвольте я помогу вам с микроволновкой!) А вы когда-нибудь заглядывали к нам в секцию прохладительных напитков? Видели когда-нибудь этот знакомый оранжевый с белым халат, что тут мелькает? Держу пари, вам хотелось бы знать, что происходит здесь, и вы всегда надеетесь, что «Канал 7» сделает репортаж о нашей тайной жизни. Спорить готов, эй, я тоже! «7-11» – это биение пульса Америки. Наверное, что Брюсу Спрингстину следует сочинить песенку о «7-11» в Эсбери-Парк, причём сочинить её так, чтобы все США в ней увидели себя и причмокивали от восторга вместе с Брюсом. На хуй Босса! Хайль Босс! Хайль «7-11»! Для протокола – сплю я плохо. Снятся тяжёлые сны. Сны реальны. Я уродец. У меня чешуя. У меня перья. У меня шерсть. У меня огромные клыки. У меня когти. Я спасся от распятия. Отошёл в сторону, дождался, когда процессия пройдёт мимо, и сбежал. Я пришёл жечь огнём. Я пришёл вести их в пламя. Соединить их с огнём. Признания под пыткой пламенем: я думал, что я в «Армии Спасения». «Армия Спасения»? Дулю! Солдаты Спасения, святые, нацеленные крушить. Очищай! Пали огонь! Пусть разверзнется. Эта шутка меня убивает. Давай покончим с нею, чтобы я мог немного поспать.


14 февраля 1986 г. Талса, Оклахома: Прошлая ночь в Литтл-Рок была с приключениями. Мы играли в таком солидном месте, а никогда не знаешь, как Дуковски тебя подставит. Сет был удачный. Публика – вполне приветливая. Так что мы закончили отделение, и все уже уходили, а они всё ещё хотели автографов и прочего, и я обслуживал их как мог хорошо. А тем временем разыскивал свои вещи, чтобы одеться. Иду к своему рюкзаку за футболками. А их нет. На их месте – дрянная панковская майка. Я догадываюсь, что сценарий был примерно такой: вороватый ёбаный пункер запускает руку в вещички Генри и говорит: «На хуй, обдеру-ка я этого говнюка Роллинза». Берёт майки, а потом что-то втемяшилось в его пустую башку. «Я знаю: возьму-ка я две эти чужие майки, поскольку я подлый гондон, а взамен положу свою дрянную панковскую майку!» И выходит в промозглую ночь Литтл-Рока.

Следующая история была с бабищей, которая купила мне цветы. Мой день рождения и всё такое. Она подошла ко мне и говорит: «Вы меня помните? Я та девушка, которая подарила вам цветы». Ещё б я её не помнил. Ладно. «Так вот, – продолжает она, – вон тот негр, – она показывает на одного из парней-уборщиков, – он гонялся за мной всю ночь. Я слыхала, что им нравятся крупные. Просто подошёл ко мне и спрашивает: „Ты с кем ходишь?“ – и я показала на вас. Он сказал, что хочет помериться силами с вами и увести меня от вас». Премного благодарен, дамочка! Я отошёл от неё и сел на какой-то ящик с аппаратурой. Естественно, мужик подваливает и предлагает помериться силами на локотках. Я ему говорю: «Мужик, я знаю, зачем ты хочешь со мной подраться. Эта толстая баба сказала тебе, что она со мной. Но это не так. Я её никогда раньше не видел! Она тебе лапши навешала». Он отвечает: «Я тебя понял, мужик, погляди-ка». Закатывает рукав и сгибает руку. А его бицепс всё больше и больше. Наконец он завернул кисть, и у него на руке выскочил мускул размером с мяч для гольфа. Меня чуть не стошнило. Я сказал: «Потрясающе, ты более чем достойный соперник». Он ухмыльнулся и удалился. А через пару минут подваливает такая крутая на вид красотка и показывает сперва на мой член, а потом на свой рот. Я только улыбнулся. Она показала жестами, мол, какого размера у меня член. Я обозначил большим и указательным пальцем размер приблизительно три четверти дюйма. Она подошла ещё ближе, протянула руку и сказала: «Поехали». Я внимательно поглядел на неё. Девка крута необычайно! Она уселась ко мне на колени и сказала: «Давай, начинай. Просто ложись и получай удовольствие». Я спросил, как её зовут. «Персик Мельба». Я говорю: «Персик, дорогуша, я хочу сказать тебе, что у тебя самая красивая задница из всех, что здесь есть сегодня, но я не могу быть с тобой». Персик спрашивает, почему. Я говорю: «Персик, ты – мужик! Есть определённые вещи, которых я делать не буду, и я не хочу, чтобы какой-то парень сосал мне хуй, спасибо, милая, ни за какие коврижки». А он меня спрашивает, согласился бы я, если б не смог определить. Я не стал отвечать и перевёл разговор на его ярко-зелёные колготки. Я сказал, что у меня был диск Мадонны, на котором у неё был тот же оттенок. Мы сошлись на том, что Мадонна великолепна. Он рассказал мне, как обдурил Сэла и даже танцевал с ним. Мы ещё немного поболтали, и он признался, что на самом деле его зовут Тим. Я сказал, что Тим нравится мне намного больше. Ёбть, у парня на роже был почти целый дюйм косметики! Я сказал, что ему надо бы дня три не бриться, а потом выйти в женском прикиде со всей этой щетиной. Тим сказал, что он попробует. Потом встал с меня и ушёл. Воры. Никому нельзя полностью доверять, кроме себя. Доверять кому-то ещё – слишком много хотеть от человека. Фанам «Black Flag», по крайней мере, доверять нельзя. Вчера вечером они меня обокрали. Больше не буду никому из них верить. Если кто-то мне что-то даёт, я спрашиваю, что он за это хочет, а если он говорит, что ничего не ждёт взамен, я верну подношение. Нет доверия. Они всегда, так или иначе, хотят чего-то взамен. И мне очень не хотелось бы стоять к ним спиной, когда они придут за долгом. Никому из них нельзя верить. Они аплодируют, когда ты играешь, но если ты играешь не то, что они хотят слышать, они принимаются тебя оскорблять. Я кое-чему научился из этого говна. Понял, что всё это одно и то же – хвалы, проклятья, любовь, ненависть, всё одно и то же. И никто меня не переубедит. Я ничего ни от кого не жду. Я редко разочаровываюсь. Зато иногда случаются приятные сюрпризы. Никому! Никому не доверяю до конца, кроме себя и Джо. Того же я жду и от других. Полное доверие – глупость. Полное доверие – для дураков. Там же, где и «вера».


13 февраля 1987 г. 12.10. В поезде по пути в Чикаго, Иллинойс: Мимо проходят две девушки. «Как ты думаешь, куда это едет Генри?» Нужно было одеться под Синди Лоупер. Я еду в Мэдисон, штат Висконсин, на концерт.

Железная дорога довезёт меня только до Чикаго. Я не парюсь. В этом поезде мне стукнуло двадцать шесть. Никто больше не будет говорить мне херню про «четверть века». Я на пути к тридцатнику.

Только что провёл три дня в округе Колумбия. Отыграл все концерты на Восточном Побережье: Нью-Йорк, Бостон, Провиденс, Нью-Хэйвен, Трентон, Нью-Брансвик, округ Колумбия. Конечно, было здорово повидать Иэна. Трудно поверить, что мальчонке уже двадцать пять. Подходит совершенно незаметно. Не то чтобы я думал, что он умрёт, не достигнув, но надеялся, что каким-то чудом он не будет взрослеть. Есть в нём нечто, отвергающее возраст. «Вечный» – такое тяжёлое, неуклюжее слово. Не хочу его употреблять. Он – как время года. Я знаю, что он останется рядом. Не попадёт ни в какую авиакатастрофу. И всё же не могу не думать. Чума. Иэн Маккэй, двадцать пять лет. Так не бывает.

Из поездки я понял, что теперь это совсем другой город. Я даже не помню названий улиц. Большинство знакомых отсюда уехали. Я не знаю почти никого из тех, кто тусуется рядом. Наверное, чем меньше людей я знаю, тем лучше. Я не собираюсь приезжать сюда в гости – только играть. Нет необходимости проводить время с друзьями. Открывая рот, я лишь трачу время понапрасну. Бесполезно. Когда мы с ними в одной комнате, и мне неловко, и им неловко. Это ложь, это не срабатывает. И не должно срабатывать. Человеческие игры запутывают меня. Завлекают меня в игры с самим собой.

Весь вагон в этом поезде гудит от шума. Все пассажиры у меня за спиной пьяны. Я не могу понять, почему в поездах торгуют алкоголем. Воздух густо пропитан запахом пойла и дурной пищи.

Пьяный парень передо мной рассказывает, как все его знакомые считают его гением, и говорит:

– Ха! По мне, это ерунда!

Компания стариков через проход беседует о всякой скучной чепухе, о своих детишках, о шоу Билла Косби, о жратве – и всё. Человека в ковбойской шляпе надо казнить. Он бродит взад-вперёд по вагону и вопит:

– Кому пива? Какой-то парень орёт:

– Да, я возьму одну! – На нём белая шляпа, должно быть, он – хороший парень! Мужик позади меня скрипит:

– Ага, тащи сюда! Теперь я слышу, что говорят люди впереди.

– Видал этого парня с короткой стрижкой?

Граждане – полный улёт. Слава богу, Брюс Спрингстин держит их на коротком поводке. Эй! Ходи на работу, будь тем, кого ненавидишь, лижи задницу начальству, приходи домой и напивайся, всё нормально, Брюс Спрингстин написал о тебе песню. А если ты не встал в очередь и не работал весь день, и не возненавидел собственные потроха, Боссу будет не о чём писать, и он вылетит из игры. Гражданин и Брюс рука об руку уходят во тьму. Хотя с музыкой у него всё нормально. В такой ситуации я просто вижу, откуда он выплыл. Ещё четыре концерта на этих гастролях. Затем назад в Лос-Анджелес на четыре недели, затем в Трентон на репетиции и новое турне. С нетерпением жду, когда можно будет свалить отсюда. Калифорния – дурная шутка, отыгравшаяся на тебе.


13 февраля 1988 г. 01.07, Чикаго, Иллинойс: Мне двадцать семь лет. Сегодня вечером выступали здесь. Действительно классно провели время. Играли полтора часа; ощущение, что десять минут.

Вчера засиделся допоздна. Пытался попасть на семичасовой утренний поезд, но билетов не было. Пришлось лететь. На самолёт продали больше билетов, чем было мест, так что меня засунули в первый класс. Это было круто. Странно оглядываться и видеть всех этих жалких типов в общем салоне. Я не мог ничего с собой сделать. Всё время пялился на них, а они пялились на меня. Вышел из самолёта, дал по телефону два интервью прямо из аэропорта. Отправился на такси в тот район, куда всегда езжу за книгами. Нашёл «Гордых нищих» Альберта Коссери. Оттуда – в клуб, дал два интервью. Взял себе десять минут на подготовку, вышел и рванул. Дал интервью после того, как все разошлись. Это было странно. Все эти люди хотели со мной поговорить. Я подписал уже все книжки, а потом им пришлось уходить, и они точно рехнулись. Принялись хватать меня и совать мне всю эту дрянь на подпись. Чёрт знает что. Я так устал за последние несколько дней, что даже не хватает ясности мысли, чтобы писать. Тяжело делать интервью. Даже не знаю, сколько ещё смогу это выдерживать. Нужно немного поспать. Мозги поджариваются каждый день. Я чувствую, как в кости мне вползает зверь. Мой друг вернулся. Я сбрасываю эту жёсткую шкуру, когда возвращаюсь сюда. Оно возвращается. Именно тогда я включён – когда зверь бежит с моей кровью. Я это чувствую, и мне так хорошо. Я знал: что-то потерялось, а теперь оно вернулось. Чем дольше я вне, тем лучше получается. Забывать так легко. Когда я снова здесь, оно уничтожает меня по частям, и я тупею. А жёсткий блеск возвращается лишь через некоторое время. На самом деле мне нужна только музыка. Эти мои чтения – вещь хорошая, но мне нужна боль, которую музыка приносит моему телу. Тогда я в лучшей форме. Трудно объяснить это другим. Я должен держаться подальше от женщин. Чем дольше я живу без секса, тем лучше. Когда я с женщиной, я слабею. Никто мне не близок, и когда я сближаюсь с женщиной, я стараюсь выпрыгнуть из себя. Я лгу самому себе, и это херня. По мне, чтобы делать то, что нужно, не нужно быть близким ни с кем. Последние несколько недель меня раздражало, что у меня нет достаточного стимула. Я по-прежнему хочу вернуться в Европу на четвёртый месяц турне, гаже срани. Меня не проверяли с декабря. Мне это крайне необходимо. Кажется, мне не следует вообще заканчивать гастроли. А если я это сделаю, то должен оказаться в таком месте, где никого не знаю. Общение ослабляет меня, разбодяживает. Я не позволю никому сбить меня с пути. Я должен перечитывать свои железные скрижали, которые написал несколько месяцев назад. Они истинны. Та часть, где сказано, что работа – превыше всего и всех, даже меня самого. Миссия – вот единственное, что имеет значение. Секс, взаимоотношения – на втором месте, третьем, последнем. Работа – вот всё. Я помню, как было недавно. Я был с девушкой, я сказал ей, что работа превыше всего. Она обиделась. Ну и на хуй. Женщины играют в моей жизни меньшую роль, чем бывало. Как только они начинают мешать работе, они перестают мне нравиться. Они меня не знают. Никто меня не знает. Меня знает работа. Меня знает дорога. Меня знает зверь. Меня знает противостояние. Женщины отбивают у всего этого вкус, и всё становится дешёвкой. Недавно я был с девушкой. Отправившись на гастроли, я скучал по ней примерно день, а теперь я не думаю о ней вовсе. Пора расставаться. Завтра – Мэдисон, Висконсин. Новый день. Тащите всех. Пусть уничтожат меня, пускай попробуют. Я призываю трудности.


14. 40, Мэдисон, Висконсин: Приехал пару часов назад. Долго ходил по улицам. Теперь я в кофейне Виктора – слушаю, как два мужика обсуждают, почему от кофе они чувствуют себя виноватыми. Я так замёрз, что с трудом держу ручку. Заказал целый кофейник – с ним я смогу просидеть здесь дольше и хоть немного оттаять. Скоро нужно давать интервью. Слишком холодно, чтобы торопиться куда-то отсюда.

Глядя на ярко разодетых ребятишек из колледжа на улице, я радуюсь, что решил не ходить этим путём. Какую же всё-таки срань они несут – просто невероятно. Я не могу понять, как люди в таком возрасте могут говорить о такой бессмысленной ерунде.

Я думал о том, что сегодня у меня день рожденья. Пришёл к следующему: кому, на хуй, до этого дело? Просто ещё один день. Я был в этом городе год назад и делал чтения. Завтра – в Милуоки, затем в Бостон на весь остаток недели. Хорошо будет перебраться в другую местность. Я на выезде уже почти две недели, а даже незаметно. Нужно смотреть в расписание интервью, чтобы понять, что сегодня за день. Мне нравится давать концерты один вечер за другим без выходных. Получается лучше и лучше, когда я даю много концертов подряд. Разбег много значит. Способствует свободным ассоциациям, и на сцене я работаю более открыто. По улице мимо шли люди, и примерно раз на квартал я слышал своё имя. «Это Генри Роллинз». – «Где?» – «Здесь». – «Ух ты!» И так далее. А я уже было думал, что привык. Оказалось, нет, но это не достаёт меня, как раньше. Я понял, что в голове существует пространство, и я могу туда уходить так, что больше никто не достанет. Часто на улице я именно там. Я научился находить привольные поля на одном автобусном сиденье.

Теперь в кофейня полно людей, они задевают меня хозяйственными сумками. Я надеваю наушники – и меня здесь больше нет. Время от времени я поднимаю голову и вижу: все эти люди смотрят на меня так, словно хотят присесть. На хуй. Все парни похожи на Робина Уильямса. Эти «докерсы» меня убивают. Может, им требуется постоять. Может, им требуется замёрзнуть до смерти.

От прогулок здесь меня тошнит. Я не люблю университетские города. На улицах полно людей, одетых одинаково. Будто застрял в рекламном ролике винного коктейля и не можешь найти выход.


23 февраля 1989 г. 02.56, Арлингтон, Вирджиния: Долгое время не мог писать. Рука накрылась пиздой. История длинная и скучная. Не писал несколько недель. От одной мысли хуй в трубочку сворачивается. До такой степени, что даже сейчас писать не хочется.


15. 02. Как я сказал, длинная и ебнутая история. Расскажу кратко. Несколько недель назад мы были в Гилонге, Австралия, играли. Шёл концерт – всё было хорошо. Передо мной стоит парень и плюётся пивом мне в лицо. После нескольких плевков мне это надоело, и я ему врезал. Кулаком в ебальник. Он упал. Дружки его уволокли. Через несколько минут он снова пришёл и встал перед сценой. Вся рожа в крови. Он приподнял верхнюю губу – передних зубов как не бывало. Мне поплохело. Не от того, что я дал ему в зубы, а от того, что я знал, что скоро явится полиция меня арестовывать. Я посмотрел на свою руку, а там над костяшками пальцев – дыра, и какая глубокая, так что видно, как работает сухожилие. Я показал руку нашему барабанщику, но ему это было вообще неинтересно.

Через несколько минут что-то стукнулось об сцену. Наш гитарист это что-то подобрал. Зубы парня – протез. Мне-то что, ещё один пьяный говнюк, плевавший мне в лицо, уничтожен, но эту штуку я всё равно сохранил. Хороший сувенир.

На следующий день у группы был выходной, а у меня – чтения и интервью. Рука моя опухла, а боль становилась непереносимей с каждым часом. На следующий день мы выехали в аэропорт. Рука побагровела и выглядела так, словно вот-вот лопнет.

Полёт был ужасен. Боль такая, что всю дорогу я то отключался, то приходил в себя. Вдобавок меня лихорадило. Примерно через четырнадцать часов я прибыл в Лос-Анджелес; нужно было менять австралийские деньги и заниматься прочими делами – и всё это с дикой болью. Я приехал домой, и, конечно, первым делом позвонил знакомой девушке и назначил на тот же вечер свидание. Болван.

На следующий день я поехал в больницу – вернее, моя подружка, бывшая медсестра, увидела мою руку, швырнула меня в свою машину и отвезла в больницу. Я воображал, что мне вкатят дозу пенициллина, и на этом всё кончится. Насколько может заблуждаться человек? А вот как я заблуждался.

Я пришёл в отделение экстренной помощи, сестра бросила один взгляд на мою руку, и во мгновение ока передо мною возник врач. Сказал, что я немедленно должен заполнить бланки, поскольку нужно начинать операцию как можно скорее. Я ответил, что не будет здесь никакой операции. Он сказал, что я могу уйти и вернуться завтра, и тогда придётся ампутировать мою руку, – или же можно начать сегодня, и они попытаются спасти то, что осталось от моего пальца. Это меня отрезвило, и я заполнил бланк. Через несколько минут я уже валялся на спине в одной из таких «ночнушек», в руку мне воткнули капельницу, и меня везли в операционную.

В какой-то момент я пришёл в себя, и появился врач – посмотреть, как я себя чувствую. Снял с моей руки повязку, а под ней была большая дыра. Он сказал, что её оставят открытой, чтобы рана подсохла. Затем сделал мне укол демерола, меня слегка поглючило, и я вырубился. Короче говоря, я валялся в госпитале шесть с половиной дней. В день своего рождения я пришёл к выводу, что с меня довольно. Выдернул капельницу и оделся. Когда пришёл врач, я предложил ему поздравить меня, потому что сегодня я ухожу домой. Он ответил, что я не пойду домой ещё четыре дня. Я только улыбнулся и сказал ему, что ухожу через несколько минут, и ему лучше выписать рецепт, если мне что-то понадобится. Он всё понял и написал что-то на бумажке. Я вышел оттуда и на следующий день поехал на гастроли. Мне нужно было давать концерты. Встретил своё двадцативосьмилетие, парясь на больничной койке. Слабак. На этот раз я получил хороший урок. Ни один козёл не стоит таких проблем.


13 февраля 1990 г. 23.50. Сан-Франциско, Калифорния: Я в гостях у Дона и Джейн. Дона видеть приятно, однако ситуация в доме Дона и Джейн ни к чёрту. Джейн пилит Дона при любой возможности. Он не жалуется. Она говорит ему ужасные гадости на людях. Дон старается быть невозмутимым терпеть это, но можно понять, что это очень его задевает. Они пригласили несколько человек на мой день рождения, и, наверное, всё прошло хорошо. Я ценю это, но это всё не моё.

Нелегко находиться в комнате, где полно друзей Джейн, слушать, как она кроет Дона и выставляет его посмешищем перед собравшимися и перед их дочерью. Никогда в жизни не женюсь. Когда я с ними, это напоминает то время, когда я был подростком, всю злобу, что изливалась между моими отцом и матерью. Я наблюдал за их поединками, и приходилось терпеть то же самое от их новых жён и дружков. Не нахожу ничего хорошего в браке. Может, мне одному и одиноко, но, по крайней мере, у меня есть возможность вставать и делать то, что хочу. Я буду за это держаться, пока дышу. Теперь я сижу в их комнате для гостей, пытаюсь не слишком шуметь, опасаясь пробудить гнев зверя по имени Джейн. Завтра у меня концерт в городе. Мне двадцать девять лет. Я одинок и беден и не знаю, как дальше буду удерживать вместе группу и выпускать книги. Временами это всё, что я могу, чтобы на распасться на части. Меня так мучает тревога, что иногда я не могу спать. Только злюсь всё больше и больше, и жду, когда настанет утро, чтобы можно было приступить к работе и пытаться тянуть это всё дальше. К счастью, я чертовски выносливый и могу терпеть эту срань месяц за месяцем. Иногда я так устаю. Кажется, я не высыпаюсь. Всё равно мне это, похоже, не помогает.


13 февраля 1991 г. 00.34. Трентон, Нью-Джерси: Мне тридцать лет. Я в цокольном этаже дома матери Сима. Уже некоторое время не отмечаюсь в дневнике. Перегорел. Не то чтобы много чего происходило. А вот что произошло: вчера записали демо. Я не знаю, сколько песен. Сегодня я накладывал вокал. Шло быстро, просто слушал основные немикшированные треки; на мой взгляд, уже звучит хорошо.

Как-то на днях давал концерт в Биг-Беэре, Калифорния. Скоро напишу об этом побольше, когда будет больше охоты писать.

Женщина, о которой я писал месяцами, женщина, которая наполняла мои мысли светом, – она бросила меня ради какого-то парня. Какое унижение. Перенести это тяжело. Наверное, она мне слишком нравилась. Когда я был с нею в последний раз, мне пришло в голову, что с ней так хорошо, что без неё будет очень плохо. Теперь мне уже лучше и становится лучше с каждым днём. Несколько дней назад – в прошлое воскресенье – я был в глубокой яме. Не помню, чтоб когда-нибудь так пресмыкался.

Она уехала на месяц в Европу. Всё время, пока её не было, я думал о ней постоянно. Иногда меня поддерживали только мысли о ней. Пока её не было, она не писала, не звонила, ничего. Я три раза отправлял ей факсы. То был единственный номер, который она мне оставила. В конце концов, она вернулась, на несколько дней позже. Я каждый день звонил ей домой и оставлял сообщения. Она вернулась, и мне страшно хотелось поговорить с ней, но она держалась холодно и отчуждённо. Я знал: что-то случилось. Она сказала, что начала встречаться с этим парнем, с которым они вместе работают, она не знает, с кем из нас хочет быть, она совсем запуталась. Я ещё несколько раз пытался с ней поговорить, объяснить, каково мне. Я знал, что она собирается меня бросить, я был жалок и в отчаянии. Всё время, пока это продолжалось, я должен был давать концерты в Биг-Беэре. Приходилось терпеть всех этих людей, рукопожатия и прочую чушь. Я всё время внутренне умирал. Она сказала, что позвонит мне в воскресенье утром. В конце концов, я сам дозвонился до неё вечером и спросил, что за дела. Она по-прежнему пудрила мне мозги. Я спросил, была ли она с ним всё время после того, как вернулась. Она сказала, что да. Я сказал, что она, очевидно, уже приняла решение. Так всё некоторое время и продолжалось, одна хуйня. Наконец, мы повесили трубки. Я звонил ей потом ещё, но натыкался лишь на автоответчик. Здорово же она меня обломала. Больно думать о том, как она живёт с этим типом. Я знаю, что он выебет её так же, как выебал свою предыдущую подругу. Я никогда этого не пойму. Если бы кто-нибудь мне сказал, что я приду вот к такому, я бы ответил ему, что он псих. Всё то время, что мы были вместе, я считал, что мы близки, это было чудесно. Я думал, что значу для неё больше. Я ошибался. На этот раз я точно усвоил урок. Я знаю, что меня можно сломать. Я не так крут, как считал. Теперь я это вижу. На данный момент это единственная польза, которую я извлёк. Теперь я знаю себя лучше и знаю, что мне нужно делать. Оно всегда ко мне возвращается. Для меня действительно нет ничего, кроме дороги и работы. Они всегда рядом. Это была ошибка – так заинтересоваться женщиной. Я кое-что понял и не должен забывать об этом. То, что случилось, должно было случиться, должно было в конце концов произойти. Меня никогда не оставляют только дорога и жизнь. Единственная константа. Движение. Постоянное движение и изнурительная дорога. Жить с рюкзаком за плечами и спать на полу. Мне предназначено не выходить из бури. Теперь пора спать. Завтра ехать в город, встречаться с человеком из звукозаписывающей фирмы. Ещё одна встреча. Больше года всяких встреч, а у группы до сих пор нет собственной студии.


13 февраля 1992 г. 15.20, Гамбург, Германия: Сегодня второй вечер здесь. «На борту!» Мне кажется, я никогда ещё не играл в этом зале, только вчера. Обычно мы играли в «Марктхалле». Сегодня мне тридцать один. Не тот возраст, о котором стоит думать. Я привык считать, что мой день рожденья – интересная дата, а теперь мне всё равно. Хотя я знаю, что 19 декабря 1991 года запомню навсегда. Будет странно, когда Джо уже год как умрёт. Я могу лишь продолжать играть, выворачивая себя наизнанку каждый вечер, а потом забываться сном. Сейчас я всё время чувствую в себе это неистовство. Я не испытываю ни к кому в отдельности неприязни, но понимаю, что мне всё безразлично. Я играю музыку каждый вечер просто для того, чтобы наказать её и наказать себя.


13 февраля 1993 г. 23.23. Лестер, Англия: Дон Баджима прибыл сюда благополучно, книги тоже доставлены. Сегодня вечером выступали. Дон был хорош, но он так не считает. Он начал немножко холодно, но в остальном хороший концерт для него. Я уверен, что завтра он по настоящему выдаст. Я доволен своим отделением. Публика была превосходная, как, собственно, и все гастроли. Вчера вечером я играл спектакль под названием «Слово». Пришлось просидеть несколько часов, а потом удалось пересесть на кушетку, и моё время стали тратить какие-то телевизионщики. Единственный плюс – поболтаться с ребятами из «Living Colour» и оторваться на Бобе Гелдофе, когда я увидел, как он ходит по вестибюлям. Его подружка Пола Йейтс оказалась в одной передаче со мной. Типичная остепенившаяся «групи», абсолютная трата продуктов питания и материально-технических средств. В целом мероприятие было тоскливым, пока игравшая группа не начала говорить гадости ведущему, а он к этому оказался не готов и слетел с катушек. Моя компания делала вид, что моё появление на этом шоу – величайшее событие в мире, но вы же знаете, у них всё так.

Я только что приехал из Голландии и Бельгии, гастроли были хороши, если не считать достававшей меня прессы. Пришлось объясняться с мымрой из «Керранга!» по поводу того, почему я не люблю двух её авторов. Эти парни мелют херню, а я их на этом ловлю, и они бегут к ней жаловаться, а она раздувает из этого прямо мировой пожар. Эти люди так набиты собственным говном, что ничего вокруг не видят. Их говно не имеет ко мне никакого отношения. Я не стремлюсь попасть в их журнал, и не хочу ничего знать обо всех дурацких ебнутых группах, которые они туда суют. Журналу я не нравился ещё до того, как она туда пришла, а теперь ей хочется меня выебать, поэтому журнал обо мне всё-таки пишет. С жиру бесятся, в общем.

Пришлось потратить время, необходимое для редактуры, на болтовню с этим шлаком. Когда всё закончилось, я отправился прямо на пять интервью, а затем на концерт. Шпарили два часа. Было неплохо. Все концерты проходили хорошо. Писать особо больше не о чем, поскольку мне уже совершенно по хуй банальные детали моей жизни. Так или иначе, постоянно одна херня, так ну её на хуй. И всех этих репортёров тоже на хуй. Такие жалкие – они и меня делают жалким со своей херней. Не следует позволять им доставать меня и утягивать на дно. Стоило посмотреть на эту маленькую свинью с её диктофоном, пока мы ехали. Я занимаюсь довольно отвратным бизнесом. Получаю всё, чего заслуживаю, а заслуживаю всё, что получаю. Мне тридцать два.


13 февраля 1994 г. 01.24. Саппоро, Япония: Мне тридцать три. Концерт сегодня был ничего. Потренировался в плохоньком спортзале. Надеюсь, дальше на гастролях спортзалы будут получше. Утром вылетаем в Фукуоку, далеко к югу отсюда. Надеюсь, там будет намного меньше снега, чем здесь. Слишком устал писать дальше.


23. 29. Фукуока, Япония: Дорога сюда заняла весь день. Вылет отложили из-за всех этих снегопадов примерно на три часа. Тоска смертная. Очень плохо, что мы не смогли получить ангажемент на сегодняшний вечер. Приятно было улететь от этого снегопада.

Сегодня ходили в «Тауэр» и кое-что нашли. Вышли оттуда и перекусили, а потом остальные пытались затащить меня в бар с караоке и зря потерять время. Я оттуда вылетел пулей. Теперь я здесь, и мне тоскливо. Похоже, просто раньше лягу спать, вот и всё. Я готов уехать. Не думаю, что я в настроении для этой фигни. Может, просто пройдёт, и всё. Остаток гастролей буду держаться сам по себе. Остальным я чужой, и мне одному гораздо лучше. Хорошо бы, чтоб события так на меня не действовали. Похоже, я слишком выебываюсь насчёт всего. Не знаю, что делать, чтобы мне стало лучше.


13 февраля 1995 г. 01.18. Лос-Анджелес, Калифорния: Мне тридцать четыре. Сегодня вечером позвонил Иэн. Приятно было с ним поговорить. Он такой же, как всегда, – пашет вовсю и делает музыку. Один из тех моих редких знакомых, кто никак не ебнут. Делает своё дело и никого не дёргает. Он сильно на меня влияет. Я бы хотел больше походить на него во многом. У него хорошая хватка. В свой день рождения у меня обычно депрессия. Я не настроен завтра работать. Но мне больше нечего делать. Уже поздно, но не настолько. Думаю, нужно постараться лечь пораньше, чтобы не быть разбитым поутру. Я просмотрел дневники, чтобы понять, где я был в это время в прошлом году. В прошлом году была Япония. Я сидел в номере – усталый, голодный и вымотанный перелётом. Годом раньше – Англия. Наверное, единственная возможность путешествовать, и всё-таки получать кайф – делать это соло. Если б я смог снова настроить себя на чтения, это был бы выход. Меня беспокоит, что я никогда не смогу больше делать такие выступления. Хочется, но у меня проблемы с людьми.

Очень жаль. Если бы я мог выехать и несколько недель давать концерты, тут всё было бы хорошо. Здесь всегда не хватает денег. Столько всего хочу сделать, но всегда мешают деньги. Странно жить в собственной квартире столько дней подряд. Я так долго не был в одном месте с 1983 года. Странно три месяца спать на одном и том же матрасе. Я не хочу размягчиться. Я не хочу потерять жёсткость. Это всё, что у меня есть.


13 января 1996 г. 08.30. Альбукерк, Нью-Мексико: В аэропорту по дороге в Сиэттл на сегодняшний вечерний концерт. Вчера вечером было довольно неплохо. Хотя всё несколько затянулось – три часа сорок минут. Но никто не ушёл, и публика вроде как врубалась. Хотя на этих выступлениях мне приходится меньше говорить. Сегодня мне исполнилось тридцать пять лет. Возраст для меня не имеет значения. Конечно, время летит быстро. Сегодня вечером я буду записывать концерт и надеюсь, он получится хорошим, так что я смогу выпустить его как живую запись. Давно уже таких не выпускал. Я люблю этот город, но добраться до Сиэттла – лучше. Что-то в этой части Америки внушает тоску. Наверное, просторы. Юноша-организатор вчерашнего вечера сегодня утром довёз нас до аэропорта. Он немножко нытик. Рик, менеджер тура, сказал, что потребовалось звонить несколько раз, чтобы он проснулся.

В прошлом году в свой день рождения я был в Лос-Анджелесе. Обычно мне звонит Иэн. Концерты прошли хорошо, но из-за них я тупею на писательском фронте. Вечером отдаю им всё что есть, а когда приходит время думать о чём-то другом, не остаётся энергии, чтобы эти мысли донести. Интересно, живу ли я как тридцатипятилетний? Наверное, я родился, когда столько же было моему отцу. Не думаю, что когда-нибудь я стану человеком семейным. Похоже, я буду выглядеть очень жалко – в сорок лет и с группой на гастролях. Пора задуматься о том, куда двигаться дальше. Слыша музыку, которую группы делают сейчас, я понимаю, что пора уходить. Для таких, как я, всё кончено. Людям хочется слушать музыку слабее, неинтереснее. Мне по-прежнему нравится играть и прочее. Я просто думаю, что не хочу оставаться и слушать эту музыку, а также неким образом быть её частью. А частью её становишься, хочется тебе этого или нет.


15. 33. Сиэттл, Вашингтон: В нашем обычном отёле «Эджуотер». Мне бесплатно дали десерт в ресторане отеля, и народ присылал подарочные купоны в местные и нью-йоркские музыкальные магазины. Всё очень приятно. Люди очень классны со мной.

Я с нетерпением жду сегодняшнего выступления. Похоже, я на подъёме. В этот раз осталось немного. К концу недели вернусь в Нью-Йорк. Следующие несколько дней будут довольно тяжёлыми, со всеми этими переездами. Весь выходной день мы будем ехать в Мемфис.


Железо


Я полагаю, человек определяет себя, изобретая себя заново. Не быть, как твои родители. Не быть, как твои друзья. Быть самим собой. Высечь себя из камня. Когда я был молод, я не сознавал себя. Я был продуктом всех школьных насмешек и угроз вкупе со страхом и унижением, которые терпел регулярно. В школе мне твердили, что ничего путного из меня не выйдет. Один «инструктор», как их называли, завёл привычку обзывать меня «помойным ведром» перед другими учениками. Я не мог ответить инструктору, так что приходилось сидеть смирно и проглатывать. Через некоторое время я начал им верить. Я был костлявым спасти ком. Когда меня дразнили, я не бежал домой, плача и не соображая, за что. Я очень хорошо понимал, почему они на меня наезжают. Я был тем, на что следовало наезжать. На физкультуре надо мной смеялись и никогда не брали в команду. Я неплохо боксировал, но лишь потому, что ярость, переполнявшая всё моё сознательное существо, делала меня диким и непредсказуемым. Я дрался со странным ожесточением. Все думали, что я псих. Меня не уважали, а присматривались, что я ещё выкину. Я ненавидел себя. Хотя сейчас это и глупо, мне во всём хотелось походить на своих школьных товарищей. Я хотел разговаривать, как они, одеваться, как они, нести себя с той лёгкостью, что свойственна каждому, кто может пройти по коридору на перемене и знать, что его не поколотят. Когда я смотрел в зеркало и видел свою бледную физиономию, больше всего на свете мне хотелось превратиться в одного из них – хоть на одну ночь, чтобы понять, каково оно, их казалось бы прочно установившееся счастья. Шли годы, и я научился держать всё это в себе. Я общался только с несколькими мальчиками из нашего класса, которые были неудачниками, вроде меня. До сего дня некоторые из этих мальчиков – самые клёвые люди, которых я когда-либо знал. Если общаешься с мальчишкой, которому уже несколько раз совали голову в унитаз, ты обращаешься с ним так, как хотел бы, чтобы обращались с тобой, – у тебя появится хороший друг. Некоторые из этих ребят были очень забавны. Они подмечали то, чего более ухоженные, более лощёные наши соученики не замечали вовсе, знали то, чего остальные век не ведали. И они уж точно были остроумнее. У меня был учитель истории. Звали его мистер Пепперман. Я его вечный должник. Мистера Пеппермана уважала и побаивалась вся школа. Абсолютно прямой, атлетически сложенный ветеран Вьетнама, он редко разговаривал вне уроков. В его классе никто не разговаривал без разрешения, кроме одного случая. То был староста класса. Мистер Пепперман поднял его за лацканы пиджака и прижал к доске. И всё – все разговоры на уроке закончились. Опоздания – тоже. Однажды в октябре мистер Пепперман спросил меня, поднимал ли я когда-нибудь тяжести. На самом деле он сказал что-то вроде: «Ты костлявый замухрышка. Попроси мамочку в эти выходные сводить тебя в „Сирс“ и купить комплект стофунтовых гирь с песком, и притащи их домой. Я покажу тебе, что с ними делать».

Это вдохновляло. Не самый приятный человек в моей жизни, но, по крайней мере, достаточно неравнодушный, чтобы мне это сообщить.

Поскольку так сказал мистер Пепперман, я повиновался. Я прикидывал, что он швырнёт меня через весь класс об стенку, если я ослушаюсь. Кое-как я приволок гири в подвал и оставил на полу. Я ждал понедельника со странным нетерпением, которого никогда за свою короткую жизнь раньше не чувствовал. Он велел мне купить гири, и я сделал это. Что-то определённо должно было произойти. Наступил понедельник. После уроков он вызвал меня в свой кабинет. Спросил, купил ли я гири. Я ответил, что да. Того, что он сказал мне потом, я не забуду никогда. Он сказал, что покажет мне, как правильно поднимать тяжести. Назначит мне программу и будет неожиданно лупить меня в коридоре в солнечное сплетение. Когда я смогу принять удар, я пойму, что чего-то достиг. Я не имею права смотреть на себя в зеркало, чтобы увидеть какие-то перемены, а также не должен говорить никому в школе, чем я занимаюсь. Я пообещал. Мне следовало записывать все тренировки и вес, который я поднимаю, чтобы отслеживать свой прогресс, – если, конечно, я смогу добиться какого-то прогресса. График я должен был представить ему к рождественским каникулам. Раньше меня так никто не поддерживал. Он сказал, что это будет нелегко, но мне понравится, если я отдамся этому делу полностью. В тот вечер я пошёл домой и сразу начал выполнять упражнения, которым он меня научил. Было трудно установить, какой вес подходит для каждого, но скоро я втянулся. Я не пропускал ни одной тренировки. Иногда качался дважды. Я сразу заметил, что мой аппетит невероятно вырос. Я ел по меньшей мере вдвое больше обычного. Казалось, что я никак не могу наесться досыта. Когда я приезжал к отцу на уикенды, он звал меня «саранчой». Проходили недели, и время от времени мистер Пепперман валил меня с ног в коридоре. Учебники разлетались по всему полу. Остальные не знали, что и думать. Всё это время я хранил великую тайну, которую не доверял никому. Я не смотрел на себя в зеркало. Я выполнял всё, что он говорил мне, до последней буквы. Недели шли, и я неукоснительно добавлял вес на свою штангу. Я чувствовал, как во мне растёт сила.

Экзамены начались сразу перед рождественскими каникулами. Я шёл в класс, как вдруг невесть откуда возник мистер Пепперман и ударил меня в грудь. Я рассмеялся и пошёл дальше. В тот день мистер Пепперман велел мне назавтра принести график. Мне по-прежнему было запрещено смотреть на себя или рассказать кому-то о своих тайных тренировках. Я принёс график, он просмотрел и спросил, действительно ли я так далеко зашёл. Я сказал, что да, – я гордился собой и никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Он сказал, что теперь я могу пойти домой и посмотреть на себя в зеркало.

Я примчался домой, нырнул в ванную и снял рубашку. Сначала я себя не узнал. Моё тело приобрело форму. Это было именно тело, а не просто какое-то вместилище желудка и сердца. Разница потрясла меня. Ничего никогда не приносило мне такого чувства свершения. Я выглядел и чувствовал себя сильным. Я что-то сделал. Никто не сможет отнять это у меня. Никто не сможет сказать мне дерьмо. Прошли годы, прежде чем я полностью осознал ценность уроков, полученных от Железа. Только ближе к тридцати годам я понял, что получил величайший дар. Я научился применять себя, понял, что ничто хорошее не приходит без труда и некоторого количества боли. Когда вкладываешься полностью, летят клочки, что бы ты ни делал. И сегодня все уроки, которые я усвоил в пятнадцать лет, по-прежнему со мной.

Я раньше считал Железо своим врагом, думал, что пытаюсь поднять то, что никак не хочет подниматься. Мой триумф заставил Железо делать то, чего хотел я, а не оно – двигаться. Теперь я вижу, что был неправ. Когда Железо не желает сниматься с крюков, это самое большое добро, которое оно может тебе принести. Оно старается помочь тебе. Если бы оно взлетело наверх и пробило потолок, оно не принесло бы тебе никакой пользы. Оно никак не сопротивляется тебе. Так Железо с тобой разговаривает. Моя победа – в том, чтобы работать с Железом. Материал, с которым работаешь вместе, – тот, на который ты станешь походить. А тот, против которого ты работаешь, будет всегда работать против тебя. Даже ты сам. Я привык сражаться с болью тренировками. Моя победа – в том, чтобы принять её и пронести её насквозь. Ненавидя боль и то, что она со мной делала. Недавно урок мне стал ясен. Боль, наполняющая моё тело, когда я бью по ней, – не враг мне. А призыв к величию. Моё тело пытается поднять меня выше.

Люди обычно доходят лишь до какого-то предела. Боль не пускает их дальше. Боль бывает разной. Изменяться – болезненно. Тянуться за тем, чего не можешь достать, – болезненно. Боль не должна быть средством устрашения. Боль может вдохновить тебя превзойти самого себя. Когда имеешь дело с Железом, нужно быть внимательным, чтобы правильно понимать боль. Ты должен отыскать правильного наставника, и тогда не повредишь себе. Больше всего травм, связанных с Железом, – от эго. Попробуй поднять то, к чему не готов, и Железо преподаст тебе урок выдержки и самоконтроля. Однажды я несколько недель поднимал вес, к которому моё тело было не готово, а потом несколько месяцев не поднимал ничего тяжелее вилки. Это моё эго заставило меня пытаться поднять вес, до которого оставалось ещё несколько месяцев тренировок. За много лет я объединил медитацию, действие и Железо в единую силу. Только когда тело сильно, на ум приходят сильные мысли. Что человек будет делать со своей силой, зависит от его личности. Разница между каким-нибудь громилой, который наезжает на людей и делает им больно, и мистером Пепперманом и его даром силы. Сила, которой я достиг объединением усилий, описанных выше, – это Отношения Единства. Ум и тело развивают силу и растут неким единством. Сходи и убедись сам. Самое сильное число – Единица. Стремись к Единице и поймёшь силу и равновесие.

Я не верю слабаку, когда он говорит, что по-настоящему себя уважает. Я никогда не встречал поистине сильного человека, который не уважал бы себя. Мне кажется, тут за самоуважение сходит обычное презрение, направленное внутрь и наружу.

Я обнаружил, что Железо – великое лекарство от одиночества. Одиночество – желание того, чего у тебя нет. Ты можешь быть одинок по бесконечному числу вещей, людей, чувств – по всему, что своим отсутствием создаёт у тебя в жизни пустоту. Иногда твоему одиночеству не к чему прилепиться. Ты просто одинок, раздавлен. Железо может вытащить тебя, когда всё остальное провалилось. И ты поймёшь, что ты сам себя вытащил. Одиночество – это энергия. Дьявольски сильная. Люди убивают себя, заболев одиночеством. Спиваются до самых половиц. Как угодно саморазрушаются, лишь бы побороть своё одиночество. Одиночество реально. Энергия тоже реальна. Я не могу понять, в чём польза саморазрушения ради того, чтобы почувствовать себя лучше. Если человек применяет всю эту реальную энергию для разрушения себя, разве невозможно направить её на нечто позитивное для преодоления одиночества? Мои разум и тело деградируют, когда я провожу время вдали от Железа. Я оборачиваюсь против самого себя и скатываюсь в глубокую депрессию, от которой не способен действовать. Тело отключает разум. Железо – лучший антидепрессант, который я отыскал. Нет лучшего способа победить слабость, чем сила. Бей вырождение рождением. Как только разум и тело просыпаются и осознают свой истинный потенциал, назад, во многом, пути уже нет. Ты можешь не помнить, когда начал тренироваться, но ты запомнишь, когда остановился, и ты не сможешь оглянуться с радостью, поскольку будешь понимать, что лишил себя самого себя.

Железо всегда будет впаривать тебе реальность. Ты работаешь чётко и терпеливо, придерживаешься правильной диеты – и ты станешь сильнее. Какое-то время не тренируешься – и мускулы слабеют. Ты получаешь столько, сколько вложил. Ты постигаешь процесс становления. Жизнь способна лишить тебя рассудка. То, что сейчас происходит, – просто какое-то чудо, если ты не псих. Люди отделились от собственных тел. Я вижу, как они перемещаются из офисов в машины и оттуда домой. Они постоянно под стрессом. Они теряют сон. Их эго дичают. Их начинает мотивировать то, от чего в конечном итоге их разобьёт паралич. А тебе этого терять не нужно. Ты и не потеряешь. Нет оправдания истерике на рабочем месте, в школе, где бы то ни было. Нет необходимости в кризисе среднего возраста. Тебе необходим лишь Железный разум.

Железо всегда с тобой. Друзья приходят и уходят. В мгновение ока человек, которого, как тебе казалось, ты знаешь, может превратиться в того, с кем ты больше не сможешь рядом стоять. Увлечения приходят и уходят, почти всё приходит и уходит. А Железо есть Железо. Двести фунтов – всегда двести фунтов. Железо – великий ориентир, всезнающий источник перспективы. Оно есть всегда, как путеводная звезда в непроглядной тьме. Я пришёл к выводу, что Железо – мой лучший друг. Оно никогда не устраивает истерик, не сбегает от меня и никогда мне не лжёт.


Солипсист


Я начал писать это в 1993 году, когда жил в Нью-Йорке. Рукопись я закончил летом 1996-го. Однажды ночью я читал словарь, и мне попалось слово «солипсист». Оно определило всё настроение этой работы. До сих пор она у меня самая любимая.


Удавка крови остановит жизнь в надежде. Когда ты слышишь крики из коридора, не пугайся. Я просто пытаюсь выгнать призраков из своих потрохов, избивая себя кулаками. Когда ты готовишься ко сну и слышишь странный рык из-за стены, не думай, что тебе грозит опасность. Это просто я пытаюсь уговорить свои кровяные тельца застрелиться в порядке самообороны. Я весь набит стеклом и воспоминаниями, и мне от них больно. Я тут выкармливаю шрамы. Один могу продать тебе недорого. Завернись в него, как в щит. Надень мою боль, и она не впустит чужую. Возможно, так мир не превратит твой разум в бойню. Если ты обнаружишь, что всё зеркало в ванной в крови, не беспокойся. Это просто я, а я могу принять много боли. У меня хорошо получается. У меня плохо получается всё остальное. Каждую ночь я срезаю своё лицо и делаю маски. Хочешь одну? Её можно носить на улице, и никто не узнает, что ты – это ты, а ты сможешь быть собой вместо того другого, которым притворяешься, когда вокруг люди. Маска даст тебе свободу. Возьми мою боль. Пользуйся моей трусостью. Если ты заплатишь за мою квартиру на следующий месяц, я отрублю себе одну руку, и ты сможешь ею кого-нибудь убить. Оставь её на месте преступления, и тебя не поймают. Используй меня. Я себе бесполезен.

Я не знаю, почему я думаю о тебе именно сейчас. Конечно, я с кем-то другим. Она лежит рядом холодная. Она мертва уже несколько часов. Сегодня утром мы вломились сюда, и никто не знает, что мы здесь, поэтому, когда я сегодня вечером уйду, её никто не найдёт ещё довольно долго. Я уже почти забыл о ней, хоть её тело и лежит здесь. Я не убивал её. Она сама себя убила. Я встретил её вчера на бульваре. Она ничего для меня не значит. Значишь ты. Она мертва, её больше нет, вдобавок она совсем чужая. А ты никогда не была мне чужой. Мне всегда казалось, что тебя знаю. Ты меня не хотела, и я долго злился, но теперь я понимаю: ты никак не могла быть с таким, как я. Ещё я знаю, что ты не испытываешь ненависти ко мне. Я не видел тебя много лет, но всегда о тебе думаю. Я надеюсь, ты жива. Я не знаю никого, кто знает тебя. Нынче я живу довольно быстро, но всё равно думаю о тебе. Я приехал к друзьям в Портленд. Взял такой необходимый отгул от изнурительной работы в Лос-Анджелесе, где я редактор развлекательного журнала, о котором слишком стыдно здесь упоминать. Я надеялся, что работа окажется временной, но порой чувствовал: мне сильно повезло, что у меня в этом городе вообще есть работа. Один из моих друзей устроил небольшую вечеринку, и я, конечно, заявился на неё. Народу было немного, около двадцати человек. Намного меньше, чем выпендрежные празднества, к которым я никак не могу привыкнуть на юге, на моей новой, загаженной смогом родине.

Когда я вошёл в комнату и увидел её, я влюбился сразу же. Пришлось весь вечер сдерживаться – я был единственным человеком, знавшим об этом. Пытался с ней заговорить, но ей это было неинтересно. Мужество быстро покинуло меня, и я оставил её в покое. Она ушла в середине вечеринки. Я спросил о ней хозяйку, но она не знала – и никто больше не знал. В ту ночь я думал о ней, пытаясь заснуть, а потом решил, что лучший способ с этим справиться – забыть о ней и двигаться дальше. Шли дни, и только поэтому я мог не думать о ней постоянно. Спустя несколько месяцев я по-прежнему думал о ней и об её загадочном исчезновении. Представьте моё удивление, когда я встретил её на улице прямо возле моей конторы. Я поздоровался и спросил, почему она ушла с вечеринки так рано. Она лишь пожала плечами. Я не стал интересоваться, как она здесь очутилась, – я не мог оторвать взгляда от её глаз и губ. Я спросил, в городе ли она живёт, и она ответила: «Я переезжаю». Я спросил её, можно ли её куда-нибудь пригласить, и она сказала, что да. Она сказала, что будет ждать меня в ресторане, перед которым мы сейчас стоим, в семь часов, и быстро ушла. Я так и не узнал, как её зовут, и теперь припоминаю, что она ни разу не улыбнулась.

Пять часов до свидания тянулись бесконечно. Я не мог поверить, что встретился с ней снова. Шансов на это почти не было. Я даже задумался обо всяких глупостях, вроде судьбы и кармы.

В семь часов она стояла там же, где мы с ней встретились утром. Я спросил, как её зовут, и она ответила – Луиза. Мы вошли и сели за столик. Когда еду заказали, я попытался разговорить её, но она отвечала односложно. Она работает с видео, но больше она не сказала мне ничего. Я спросил, где она живёт, и она ответила, что думает о переезде в Сан-Франциско или Лос-Анджелес, но где живёт, не сказала. У меня она ничего не спрашивала, поэтому я сам стал о себе рассказывать, а вы знаете, как быстро можно похоронить себя в глазах человека, который молча смотрит на вас. По существу, всё это ни к чему не приводило. Я хотел сказать ей, что постоянно думал о ней с того самого вечера, когда увидел её впервые, но я не мог подобрать слов. Просто не мог набраться смелости и поставить в дурацкое положение девушку, которую пригласил на это почти немое свидание. Она извинилась и сказала, что ей нужно в дамскую комнату. Я решил, что когда она вернётся, я расскажу ей всё, что мне пришлось испытать. Я выжму из неё хоть какую-то реакцию своей страстью и искренностью. Звучало слабовато, но ничего другого мне не оставалось. Так что я ждал. Через двадцать минут я спросил официанта, не видел ли он её. Он ответил, что видел – видел, как она вышла из ресторана сразу после того, как встала из-за стола двадцать минут назад. Я расплатился и ушёл.

Ладно, скажите, что вам не хочется, чтобы мой рассказ на этом кончался, вы действительно мне сочувствуете и хотите знать, что я сделал дальше. Скажите, что вам хочется, чтобы я сел в машину и долго и упорно ездил по улицам, высматривая её. Скажите, что для вас всё это что-то значит. Скажите, что вы не смеётесь надо мной. Прошу вас, не смейтесь.

Выгуливай пустоглазого и дальше. Первое моё чувство, которое я ощутил своим, пришло, когда я мальчишкой ехал ночью на своём велике. Мне было хорошо от шелеста шин и свиста ветра в ушах. Я был силён, и никто не мог указывать мне, что делать. Я замечал, что все ребята вокруг меня – всегда с другими ребятами. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из моих ровесников гулял один. Я ненавидел мальчишек своего возраста. Они дразнили и били меня. Переносить унижение было тяжело. В конце концов, я научился втягивать этих ребят в свою неистовую ярость, и они всегда об этом жалели. Я понял, что когда нечего терять, силы много. Я рано понял, что навсегда останусь посторонним. Я понял это к двенадцати годам.

Я стал думать о себе как о человеке с другой планеты. С возрастом моя ненависть к людям становилась всё сильнее, и я всё больше понимал, каков мир и насколько всё-таки люди слабы. К шестнадцати я покончил с родителями – я просто слушал их, чтобы знать, что им говорить, а чего не говорить, чтобы легче было обводить их вокруг пальца. Я не пытался делать того, от чего бы они мной гордились. Я считал их просто людьми, с которыми я живу, пока не сбегу, – не более того. Я не хотел ничего понимать в их жизни, и до сих пор я не знаю о них ничего, кроме того, что понял подростком. Я даже не знаю, когда они умерли.

Шли годы, и я всё дальше отходил от своих родителей и соучеников. Немного приближали меня к ним только поиски женщин. Я всегда чувствовал, что женщинам место среди них, на их планете, и они хорошо видят, что я большую часть времени я провожу наедине с собой. Мои общественные навыки были почти нулевыми, если не считать тех, что я приобрёл, смотря телевизор. Я знал, что жизнь не такова, но пытался перенять хладнокровие тех людей, которых видел на экране. А поэтому люди отдалялись от меня всё больше.

Когда я повзрослел и начал жить самостоятельно, я остался одиночкой. Чем старше я становился, тем естественнее это казалось. Когда я хожу один по улицам, ветер всё так же свистит у меня в ушах, как двадцать лет назад, когда я ехал на велике. А если рядом люди, этого ветра я не слышу. Ночи, проведённые с кем-то, для меня потеряны. Шли годы, менялись работы и адреса. Меня носило по всей Америке, я не останавливался на одном месте больше, чем на год. Рубцы на моих бровях и костяшках пальцев стали глубокими морщинами на лице и руках. Я научился забывать. Научился слышать свист ветра в ушах даже на работе в экспедиции какой-нибудь захезанной фабрики. Я всегда жил один. Женщины появлялись редко и исчезали быстро. Через некоторое время я перестал искать общества других и только размышлял об этом, бродя ночами по улицам.

Несколько раз в неделю я ужинаю в одном ресторанчике. Обычно здесь за угловым столиком сидит человек и читает книгу или газету. Однажды вечером он подошёл к моему столику и сел напротив.

Он перегнулся через стол и посмотрел мне в глаза. Я понял, что он хочет сообщить мне то, что знает по собственному опыту. Что бы он ни намеревался сказать, говорить он будет о том, что пережил, что переживает, и что обречён переживать. Я заметил боль в его лице, пока он пытался подобрать слова. Он откинулся назад, отвёл глаза и глубоко вздохнул. Он заговорил быстро и тихо. «Я много раз видел вас здесь. Я скоро отдам концы. „Эйджент Орандж“ глубоко проник в мои лёгкие, но мне по хуй. Вы морпех?» Я покачал головой. «Не важно, на хуй. Вот». Он протянул мне листок бумаги и воинскую медаль. Я посмотрел на медаль – то было «Пурпурное Сердце». Он взглянул на неё и улыбнулся. Потряс головой, снова сказал «на хуй», поднялся и быстро, без оглядки вышел из ресторанчика. Я прочёл то, что было на бумажке. Синей шариковой ручкой, не особо разборчиво.

Это может оказаться для вас утешением… Вы всегда будете один. Переполненные комнаты, оживлённые улицы, неважно. Ваше уединение будет с вами повсюду. Круглый год вы будете просыпаться по утрам один и ложиться спать один. Пройдут годы, и вы увидите, как ваше тело медленно подвергается разрушительному действию времени. Конечно, на вашем пути периодически будут встречаться женщины.

Будьте уверены, все эти связи останутся кратковременными. Если вы сразу же не отвлечётесь и не станете отчуждённым, достаточно скоро вы обнаружите, что полны презрения, реального или воображаемого. Вы слишком много видели. Вы знаете не то. Опыт – проклятье в красивой одежде. У высшей власти есть цена. И цена эта – безмолвие истины. Призраки не уходят, отзвуки не умирают. Они знают вас лучше, чем кто-либо живой. Пока вы не прекратите бороться с реальностью своей жизни, вы будете ночи напролёт искать того, кто мог бы разделить с вами одиночество. Вы не встретите равного себе, потому что у вас его нет. Вам только ещё раз напомнят о вашем недовольстве, а отсюда – ваша опустошённость и презрение в близком общении с другими. Вы уникально ущербны. Именно шрамы не отпускают вас от того, что вы знаете, от того, что вы есть. Чем скорее вы научитесь принимать свою судьбу, тем лучше. Время проходит легче, если прекратите изводить себя. Я знаю, каково это временами, поверьте, никто не понимает этого так, как мне подобные – проклятые и знающие о своём проклятье. А в моём обществе утешения вы не найдёте, поскольку роднит нас Бездна, в которую навсегда забросила нас жизнь. И вы знаете, что там вы будете всегда брести один. Это болезнь жизни. Это шутка, что жизнь разыгрывает с нами. Загляните поглубже, и пожалеете навсегда. Я знаю, что вы знаете всю эту дрянь. Я тяну этого засранца с собой на дно. На хуй!

Подписи не было. Доев, я оставил записку и медаль на столе. Мне по фиг. Я не видел больше этого человека. Я научился забывать. Я забываю всё так же быстро, как узнаю, и в каждый миг времени я на самом деле знаю не особо много. Нет ничего и никого, что я хотел бы знать. Я не обдумываю великие загадки жизни. Не думаю, что они вообще есть, а если есть, так что ж. Я не думаю, когда мне предстоит умереть. Я не читаю книг, не смотрю телевизор, не хожу в кино. Я только работаю, гуляю и сижу. Я не чувствую той ненависти к людям, как прежде. Не помню, когда перестал. Я не помню, когда я перестал чем-либо гордиться или ощущать превосходство над другими. Я никому не говорил, что люблю их, кроме своих родителей, а сказал я им тогда лишь потому, что они мне так сказали, и я решил, что фразу бы неплохо повторить. Я ничего не чувствовал, когда говорил это. Любовь никогда не казалась мне необходимостью. Я просто двигаюсь, живу дальше. Наблюдаю смену времён года, прохожу мили, переживаю время.

Не искалеченный – недееспособный. Во сне я умер и вернулся в виде кирпича. Да, кипича. Кирпич, в который я воплотился, заложен в стену, построенную в 1951 году. Открытой стороной кирпич обращён к окну женщины, которую я люблю, но она бросила меня несколько лет назад. День за днём я смотрю в её комнату, смотрю в её жизнь. Вижу, как она приходит и уходит. Вижу её с разными мужчинами. Я не могу окликнуть её, не могу пошевелиться. Я вмурован в цемент. Я могу только молчаливо и неподвижно смотреть. Я вижу её одну. Вижу, как она плачет, обхватив голову руками. Я вынужден смотреть неотступно. Иногда она выглядывает из окна и смотрит прямо на меня. Мучительно смотреть ей прямо в глаза и знать, что она меня не видит, она видит только стену. Временами она исчезает на несколько недель, и я гадаю, где она. С кем она. Я жду. Все остальные кирпичи – просто кирпичи, они не умеют разговаривать, они вообще ничего не делают. И лишь из собственного недовольства я полагаю, что я жив. У меня нет рук и ног. Я не чувствую ни жары, ни холода. Я никогда не сплю. Не испытываю голода или жажды. Моё лицо – небольшой прямоугольник гладкой красной глины, безымянный. Иногда я думаю, что я человек, которому просто снится, что он кирпич, но дни идут, и я убеждаюсь, что я и в самом деле кирпич, вделанный в большую стену. А однажды она уезжает. Дни складываются в месяцы, и вскоре со дня её отъезда пролетает год. Всё это время я лишь думаю, изобретаю всякие способы её возвращения – на мой взгляд, потенциально возможные. Проходит пять лет. Мой ум начинает помрачаться. Я смотрю на белок и птиц на дереве слева от себя. Вижу, как въезжают и выезжают семьи. Вижу несколько дорожных происшествий и одно ограбление. Вижу, как желтеют и падают с деревьев листья. Но по ночам, когда всё стихает, я думаю о ней. Она где-то. Я здесь. Всегда здесь. Не жду, я просто здесь. Прошу вас, не дайте моей жизни пройти мучительно и нетронуто. Прошу вас, помогите мне избежать трагедии самого себя. Я представляю своё лицо: искажённое агонией, с безумными глазами, застывшим в безмолвном крике ртом. Навсегда неспособный сказать правду. Навсегда пойманный в ловушку, заключённый в твёрдой чёрной вечности. Замурованный, немой, такой же, как сотни других, симметрично уложенных вокруг меня.

Барабаны, из человеческой кожи, натянутой на рёбра, по ним бьют отрубленными руками. Бьют всю ночь, отдавая дань всеистребляющему, всепоглощающему голоду любви. Танцоры вопят, когда плоть сползает с костей. Они бросаются вперёд, умоляя о вымирании. Я чувствую, как кровь покидает моё тело. Я лежу на тротуаре, и вокруг моего туловища быстро растекается лужа. Я слышу гул трассы и вижу, как надо мной склоняются люди. Они говорят обо мне, но никто не говорит со мной. Мне холодно и одиноко. Минуту назад я шёл. Услышал выстрелы, и что-то бросило меня на землю. Я умираю? Да, я умираю. Я чувствую, как жизнь покидает меня. Странно, что посреди всего этого гомона и суеты мой разум ясен, а мои мысли спокойны и рациональны. Я могу думать только о тебе. Обо всём, чего я тебе не сказал, о том, как много ты для меня значишь. Я не знаю, почему эти мысли приходят ко мне так ясно только сейчас. Грустно, что ты никогда не узнаешь об этих моих мыслях. О том, что я чувствую, вдыхая запахи автомобильных выхлопов и крови. Мне только что пришло в голову, что я вдыхаю запах собственной крови. Конечно, ты рано или поздно узнаешь о моей смерти, но не об этих мгновеньях. Должен сказать тебе, я всегда боялся исступления, с которым тебя любил. Оно сокрушало меня. Я думал, что оно – за пределами понимания, а потому и молчал. Мне казалось, его сила затмевает меня, – настолько, что боялся его и боялся тебя. Такой сильной и чистой была эта страсть, что она выходила наружу чистым ядом. Я знаю: ты всегда будешь думать, что я тебя ненавидел. Если бы ты знала, как ошибалась. Я помню, как от одного взгляда на тебя я впадал в такую слепую и раскалённую ярость, что я раздирал себя до крови, бил себя по лицу и плакал. Я помню, как видел тебя в последний раз – несколько месяцев назад. Ты была так добра, а я – мрачен и угрюм. Только так я мог сдержаться. Роза, стиснутая в кулаке. Если б я не ушёл сразу же, лишь кратко тебе ответив, я оказался бы у твоих ног и молил бы о соизволении остаться с тобой рядом навсегда. Только здесь мне всегда хотелось быть. Для меня ты больше чем женщина. Ты создание красоты, существо высшего порядка. Я умру, зная, что никто никогда не будет любить тебя так, как я любил тебя все эти годы. Сейчас я попытаюсь произнести твоё имя в своём последнем вздохе.

Я человек с летающей тарелки. Я из другого мира, я в ловушке вашего, пока не прилетят меня освободить. Приземлится тарелка, Джими Хендрикс и Джон Колтрейн откроют люк и велят мне лезть внутрь, пока никто не взорвал корабль. Я только спрошу, почему их не было так долго. И через несколько секунд нас здесь уже не будет. Я тихо сижу в номере отеля. На двери три замка. Никто не знает, что я здесь, кроме дамы за стойкой, но ей всё равно. В окне пролетают машины, и никто не кричит моё имя. По коридору мимо моей двери проходят люди, но никто не стучится. Город сверкает и переливается огнями за моим окном. В такие минуты жизнь почти сносна. Никаких телефонных звонков, никакой необходимости выносить чьё-то общество. Я могу думать о своём. Какое-то время уворачиваться от их камней и стрел. От людей мне становится грустно и хочется одиночества. Мне лучше бродить одному. Мне нравится есть в одиночестве. Кино лучше смотреть одному. Одному безопаснее, поскольку привлекаешь меньше внимания, а когда ты один, посторонним труднее тебя понять. Кроме того, нужно думать только о себе, и не обязательно беспокоиться, как люди рядом будут справляться с неприятными ситуациями. Я лучше буду один и в меньшинстве, чем со слабаком под боком. Музыка звучит лучше, когда её слушаешь один. Книги лучше читать, когда сидишь один в комнате. Здорово бывает любоваться живописью, но только если не слышать, как кто-то дышит у тебя за спиной. Люди портят почти всё. Когда рядом люди, мне кажется, что у меня ничего нет и я урод. А сам по себе я не чувствую себя так и вполовину. Я устал быть уязвимым идиотом, постоянно объясняющим, что у него на уме. Я устал унижать себя снова и снова. Только дурак доверяет человекообразным. С ними можно лишь предугадывать, что ещё они выкинут, и готовиться к тому, что может случиться. Посмотрите, как происходят разводы. Казалось бы, люди должны понимать, что у них ничего не получается, и просто заканчивать всю эту бодягу. А я слыхал о тех, кому вычищали банковские счета при разводе. Трудно поверить, что они вообще соединялись только для того, чтобы провести остаток жизни вместе. Представьте, какая подстава. Много лет после развода люди проводят в глубокой депрессии, вынуждены ходить к психотерапевту. Они всё время злятся. Я не могу им сочувствовать, они сами виноваты. Уэйко, Джонстаун – во всём виноваты они сами. Потом они тебе скажут, что если ты не вышел и даже не попытался, ты и не жил по-настоящему. По-настоящему не жил в аду, вы хотите сказать. Сейчас где-то, в каком-то городе, в окне горит свет. Занавески почти задёрнуты, и с улицы ничего не видно. Там играет музыка, а дверь заперта. Это я.

Прекрасные исшрамленные прошли по всей земле, поджигая дома и ломая часы. Все структуры стали вымирающими видами. Время погибло. К власти пришла реальная жизнь. Они сразу же стали истинными богами. Нет нужды говорить. Будем общаться касаниями и инстинктами. Нам не нужны слова. Мы это уже миновали. Такова наша судьба – родиться красивыми в безобразное время. Мы вдыхаем жизнь перед лицом главнокомандования Смерти. Я жив благодаря твоей животной грации. Мои вены вспухают под твоим хищным взглядом, от твоей упругой кожи. Ты разрушительно прекрасна. От одной мысли о тебе костяшки моих пальцев белеют. Мне не нужен бог. У меня есть ты и твои прекрасные губы, твои руки, обвивающие меня, ногти, оставляющие неощутимые раны, твоё жаркое дыхание на моей шее. Вкус твоей слюны. Тьма принадлежит нам. Ночи – наши. Всё, что мы делаем, – тайна. Ничто наше никогда не поймут – скорее будут бояться и постараются держаться подальше. Наши деяния станут легендами, небылью, источником непреходящего вдохновения для храбрых сердец. Мы с тобой здесь, на полу этой комнаты. Вне жизни, вне морали. Мы – светящиеся твари, расцвеченные мягким сиянием лунного света. Наши глаза превратились в алмазы, а поступки – пример непосредственного совершенства. Всю свою жизнь я ждал встречи с тобой. Моё сердце колотится о рёбра при мысли о тех зарезанных ночах, когда я шатался по свету, ожидая твоего касания. Время, что я уничтожил, пока ждал, как в пожизненном заключении. Теперь ты здесь, и всё, к чему бы мы ни прикоснулись, взрывается, расцветает или превращается в пепел. История дробит и отрицает себя с каждым нашим общим вздохом. Ты мне нужна, как жизнь нужна жизни. Я безумно хочу тебя, как стихийное бедствие. Ты всё, что я вижу. Ты всё, кого я хочу знать.

Мы жадно пили отравленную воду. Мы стояли весь день, пока реактивные самолёты летали над нами и наобум бомбили город, а саранча кишела вокруг нас. Даже когда мы видели других, что стояли перед нами в очереди, – они бились в конвульсиях и блевали кровью, выпив этой воды. Мы так хотели пить, а кроме того, хотели быть ближе к тебе, чтобы увидеть твою улыбку. Не думаю, что кто-то из нас был бы против умереть в тот день. Я хочу, чтобы ты знала: если бы мне дано было прожить ещё одну жизнь, я сделал бы всё точно так же. Я смотрю, как шевелятся твои губы. Я слышу твой голос. Я делаю всё, что ты мне говоришь. Несколько минут спустя я понимаю, что сижу на металлическом стуле, со скованными за спиной руками. Я говорю тебе, что на меня наручники надели второй раз в жизни – в первый раз это сделали легавые. Ты ничего не отвечаешь, но по твоему лицу я понимаю, что тебе это безразлично. Я не против такого положения, поскольку доверяю тебе, меня даже не волнует то, что мне сейчас так неудобно, поскольку я провожу это время с тобой, а любое время, проведённое с тобой, для меня особенно. Ты спрашиваешь, почему я люблю тебя, и я отвечаю, что никто не разговаривает со мной так, как ты. Когда ты звонишь и мы говорим до поздней ночи по телефону, – для меня это самое удивительное время в жизни. Ты улыбаешься и спрашиваешь, не хочу ли я тебя поцеловать. Я отвечаю, что хочу целовать тебя каждый день до конца моих дней. Ты наклоняешься ко мне и смотришь мне в глаза. Слегка приоткрываешь губы и приближаешь их к моим. За миг до того, как твои губы касаются моих, я замечаю мелькнувшую у тебя во рту голову кобры. Ты привлекаешь меня к себе и прижимаешь свои губы к моему рту, и кобра заползает мне в горло. За ней – ещё несколько змей, а потом – несколько скорпионов. Ты отстраняешься, а я чувствую, как эти твари ползают в моих кишках, кусая и жаля меня. Я спрашиваю, зачем ты так со мной. Ты отвечаешь: «Ты бесишься потому, что я не хочу с тобой ебаться». Я отвечаю, что мне это безразлично, но зачем ты делаешь мне больно, ведь я не сделал тебе ничего плохого. Ты встаёшь и вынимаешь нож. Ты начинаешь бить им себя, и я прошу тебя остановиться. Ты требуешь, чтоб я умолял тебя. Я умоляю, и слёзы струятся по моему лицу. Я забыл о змеях и скорпионах, я могу думать лишь о том, как спасти тебя. Ты говоришь: «Я показываю тебе, как ты слаб и глуп». Я теряю сознание. Прихожу в себя на полу гостиничного номера бог знает где. Ковёр тёплый, и я рад, что я здесь один. Я поднимаю голову: к моей большой радости, дверь заперта на три замка. Я запираю её первым делом, едва войдя внутрь, поскольку никогда не знаю, как проявит себя заклятие. Что бы ни случилось, здесь никого не может быть, если это не сон о тебе и не кобра, которую ты можешь прислать, чтобы мне не было одиноко. Одному лучше всего, потому что больше я не могу никак. Я никогда не умел с другими слишком долго, если они – не ты и не твои опаляющие плоть слова. Почти всё и почти все злоупотребляют моим гостеприимством. Человеческая натура античеловечна. Я мечтаю о безликих пронумерованных ночах где-нибудь на пустырях у больших автотрасс. Я никогда не подхожу к окну и больше не снимаю трубку. Я знаю, что ты не позвонишь никогда.

Как-то ночью во сне ты простила меня. Чем больше ты говорила, что всё хорошо, тем хуже мне становилось. Я знаю, ты это сделала лишь потому, что понимала: я уже не могу сделать тебе большее, чем сделал. Я видел, каково тебе прощать меня. Я знаю, ты считаешь меня слишком тупым, чтобы понять всё это. Прощая меня, ты знала, что всё кончено, навсегда. Меня оставит боль, я тебя забуду, и ты меня никогда больше не увидишь – разве что во сне. Грустно, что больше не существует того, что мы увидели друг в друге. Жалко, что мы рвали друг друга на части, стараясь отыскать то, в чём мы отчаянно нуждались, но не могли описать. Обидно, что нам хотелось давать друг другу, но мы лишь обкрадывали себя и винили друг друга в том, что наша жизнь так пуста. Теперь я вижу тебя другими глазами. Я больше не боюсь тебя. На то, чтобы увидеть, какая ты есть, ушло много лет. Ты больше не ассоциируешься у меня с криками и рвотными спазмами. Знаешь, что? Я теперь вижу, что набрался от тебя мужества зависнуть на болезни, которую мне предложило само твоё присутствие в моей жизни. Рвота и обмороки – лишь лёгкие побочные эффекты тех вершин мучительной боли, на которые ты вдохновляла меня карабкаться. Спустя годы, когда от времени с тобой я могу показывать лишь шрамы, я расковыриваю их, чтобы оттуда шла кровь. Так я становлюсь к тебе ближе. Я могу быть в комнате один, до тебя – долгие годы и несколько тысяч миль, я могу кричать, плевать кровью и стремиться умереть, но теперь я вижу, что просто пытаюсь вернуться к тебе. Да, мне стыдно, но это правда, и я ничего не могу поделать. Недавно я увидел тебя, и ты раскинула руки, чтобы меня обнять, и я не могу описать той радости, когда моя плоть начала отрываться от костей. Столько лет я в одиночестве долбил себя, и всё это время ты ждала, когда я вернусь. Твой голос – тысяча чёрных, как ночь, воронов. Твои стирающие душу глаза. Не могу поверить, что я выжил без тебя и без той боли, что ты заставила меня причинить себе. Ты веришь, что временами я тебя ненавидел? Что я хотел, чтобы ты умерла? А когда я не хотел, чтобы умерла ты, я хотел умереть сам? Я раньше целыми днями думал лишь о том, как хорошо было бы не существовать. Мне хотелось умереть, потому что я обвинял себя в той ненависти, что ты бесконечно изливала на меня. Теперь я вижу, что мы нужны друг другу. Все годы, что я провёл без тебя. Невыносимо думать о том, как ты жила без того, чтобы жечь меня и оставлять на мне шрамы. Ведь ты же не думаешь, что это я тебя оставил. Я был эгоистом. Теперь я хочу одного – быть рядом с тобой и дать тебе всё. Выходи, уже можно, ясноглазая моя. Сядь здесь. Теперь, как прежде, говори со мной очень приветливо и нежно сливай кровь из моих жил. Помоги мне разрушить остаток моей жизни своим невротическими, безумными воплями. Зарази мои мысли так, чтобы все, кого я встречу, казались странным и опасными, и я бы отчуждался от них. Твои губы тоньше, ведь ты стала старше, но они по-прежнему открывают зубы, когда ты готовишься к броску. Побудь со мной ещё немного, чтобы мои последние годы были полны горечи и муки. Отдай мне все свои непонятные и загадочные гримасы, чтобы я видел их на чужих лицах и во всём винил себя. И скажи мне, что будет больно, иначе я не смогу уснуть сегодня ночью. Прошу тебя, ясноглазая моя. Немного волшебства, ещё один укус.

Ты – все цвета. Ты – рождение истинного джаза. Ты – десять тысяч лет цветов, распустившихся вмиг. Ты – вкус заката. Ты совершенна, как зимние звёзды, что следят за мной с ночного неба. Я в комнате, где лишь матрас и больше ничего. Я плачу за неё мытьём посуды. Я отмываю то, что они оставляют. Получаю достаточно, чтобы прожить. У меня нет радио, и я могу слушать музыку только из-за стен соседей. Я не читаю книг, поскольку те, кто их пишет, – должно быть, неуверенные в себе деспоты. Если б им было что сказать, они не стали бы этого записывать. Я хочу знать только о тебе. У меня есть твоя фотография, которую я вырезал из журнала. Я всё время смотрю на неё. Хотя моя одежда ветха и грязна, и у меня почти ничего нет, на твоей фотографии нет ни малейшего отпечатка грязи. Ночи пролетают незаметно, когда я смотрю в твои глаза. Я представляю себе твои губы. Иногда я могу думать только о том, каким чудом было бы поцеловать тебя, и если бы ты меня тоже захотела. Твоё недвижное лицо говорит со мной. Я закрываю глаза и ясно его вижу. Я представляю, что сказал бы, если бы ты разрешила мне говорить тебе всё что угодно. Я никогда не разговариваю с людьми, я лишь получаю от них информацию или удерживаю их на расстоянии. Язык мой – щит мой. Почти всё, что я делаю, – актёрская игра. Я веду себя как человек. Вот почему я брожу по городу как можно больше. Я хочу изучить столько человеческих пороков, чтобы их можно было использовать при необходимости. На работе я стараюсь думать о том, что я мог бы тебе сказать. Я никогда не разговаривал ни с кем для того, чтобы узнать их, или чтобы они узнали меня. Я всегда говорил из чувства самосохранения или из страха. С женщинами раньше я лишь повторял то, что слышал от других. Пользовался крылатыми выражениями. Я никогда не любил женщину. С некоторыми я бывал, но даже не знаю, зачем. Просто двигался по течению. Я не знаю, хорошо мне было или нет. После всего я замолкал и пялился в потолок. Они спрашивали, всё ли со мной в порядке. Я отвечал какой-нибудь подслушанной фразой, вроде «Не могу пожаловаться» или «Нормально». Они считали меня странным. Они всегда бросали меня, а мне было всё равно. Хотя когда я думаю о тебе, всё иначе. Я никогда ничего не записываю, потому что это пустая трата времени. Я знаю то, что знаю, а тому, что именно я знаю, есть причина, и мне не нужны напоминания. Если я что-то забываю, значит, мне не нужно этого знать. Поэтому я систематически перебираю все свои мысли, отсеивая факты моего существования и те вещи, которыми я пользуюсь для обмана, чтобы люди поменьше знали меня. Я хочу знать тебя. Я хочу, чтобы ты заставила меня рассказать тебе всё о себе. Я хочу, чтобы ты единственная в мире меня знала. Я хочу слышать, как ты говоришь, что хочешь меня. Я хочу почувствовать, как твои руки меня обвивают. Я хочу почувствовать биение твоего сердца у моей груди и твоё дыхание на моей шее. Если ты хочешь меня, я могу стать твоим. Я никогда не целовал твою фотографию. Из уважения я никогда с ней не разговариваю. Я никогда не выношу её из комнаты. Я не люблю тебя. Как можно любить кусок бумаги или то, что, по твоему мнению, он представляет? Такую вещь можно сжечь за несколько секунд, выбросить и вывезти вместе с тоннами мусора. Я просто смотрю, готовлюсь к нашей невозможной встрече и стараюсь не опаздывать на работу.

Луна никогда никому не солжёт. Будь как луна. Луну никто не ненавидит, никто не хочет её убить. Луна никогда не глотает антидепрессанты, её никогда не сажают в тюрьму. Луна не стреляет никому в лицо и не убегает. Луна существует так долго, и ни разу не пыталась никого ограбить. Луне нет дела до того, кого ты хочешь потрогать или какого цвета у тебя кожа. Луна относится ко всем одинаково. Луна не пытается попасть в список гостей или воспользоваться твоим именем, чтобы произвести на кого-то впечатление. Будь как луна. Когда люди оскорбляют и унижают других в попытках возвысить себя, луна неподвижно и пассивно созерцает, не опускаясь до подобной слабости. Луна ярка и прекрасна. Ей не нужен макияж, чтобы выглядеть красивой. Луна не расталкивает облака, чтобы видели только её. Луне для могущества не нужны ни слава, ни деньги. Луна не требует, чтобы ты шёл на войну защищать её. Будь как луна. Когда я у себя в комнате, я тебе верю. Здесь мы сильны. Поздний час, слабый свет. Я наконец отделился от мира. Два лестничных пролёта, два замка на двери. Отсюда ни один из нас не кажется тем фрустрированным и готовым взорваться зверем, которых видят люди, проходя мимо нас на улице. Наши глаза не дики и не полны сгущённой ненависти. Улицы кричат. Здания воют от того, что их спины держат этажи изнурительных лабораторных опытов. Нет ничего удивительного в том, что никто не хочет говорить правду о том, каково им. Самые сообразительные – себе на уме, и недаром. Зачем рассказывать кому-то о том, что дорого тебе, даже если они тебе нравятся, и ты хочешь одного – как можно больше с ними сблизиться? Так болезненно быть рядом с тем, к кому испытываешь страсть, но не можешь сказать ему то, что хочешь. Я был в этом аду много раз, ты – тоже. В этом смысле мы едины. Ничего нет лучше маленькой комнаты и негромкой музыки. Если тебе с этим повезло, ты понимаешь, о чём я. Музыка позднего вечера уносит меня от односторонних прохожих, и всё становится таким, как должно быть. Мне раньше нравилась реальность, пока её не испортили и не опошлили. Я защищал реальность, пока не застрелили столько людей и не растоптали столько душ, что я не мог больше быть её частью. Они хотели сломать меня. Конечно, им не удалось. Музыка сегодняшнего вечера – Джонни Хартман. Он никогда не получал того, что заслужил.

Я думаю о том, как он поёт – печальный пришелец где-то в баре, пока не настанет пора закрываться, и он не вернётся в отель, где будет курить одну сигарету за другой, пока не уснёт. По его голосу я понимаю, что он хорошо знал эту боль и поздние вечера. Он умер, но я хорошо знаю его. Он часть реальности, созданной мною. Он приходит сюда и наполняет воздух своими словами, и хорошо быть живым. Дело не в том, что мы недостаточно сильны, чтобы справиться с тем, что нам дают. Я могу обрулить это в любое время, но лишь дурак станет тратить своё время. Чего тебе доказывать? Трудно найти того, кто достоин хоть секунды твоего времени или даже мельчайшей частицы твоей правды. Но отсюда мы это можем. В этом молча понимаемом единстве я рад, что ты здесь и надеюсь, что у тебя всё хорошо. Вот в этой комнате бог весть где нам не нужно залипать на повседневности, перемалывать задачи, что позволяют нам выжить и отупляют нас. Сейчас, в этот миг, мы – прекрасные ночные создания, и наши мысли и слова – алмазы, охраняемые луной.

Однажды вечером Луис Джордан пришёл домой и забрался в постель к жене. Через минуту она принялась бить его ножом. Нанесла ему колющую рану в дюйме от сердца, от которой он чуть не умер, глубоко изрезала ему лицо и руки. Врачи опасались, что он больше не сможет играть на трубе. Сегодня был миг, когда я тебя ненавидел. За то, что ты такая красивая и настоящая. За то, что просыпался ночью оттого, что ты обнимаешь меня. Я ненавидел твою честность и твою способность расслаблять людей, когда они с тобой. Я ненавидел тебя за безграничную любовь ко мне. Ты взываешь к годам дешёвых чувств и жестокости, что произрастали из моих страхов. Когда ты смотришь на меня и улыбаешься, мне больше не страшно и не хочется выбежать из комнаты, хватая ртом воздух. С тобой я не считаю, что жизнь – пустая трата времени, а получить от неё можно лишь холодный пот, тёмные мгновения в крошечных комнатах по всему миру с другими отчаявшимися людьми, что прокладывают себе путь через ночные небеса опустошения. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Можешь ли ты поверить, я не знал, что делать с твоей тихой и тёплой нежностью? Можешь ли ты поверить, меня пугало, что ты бесконечно отдаёшь, отдаёшь, отдаёшь? Только через какое-то время меня смогла привлечь твоя сила, что никогда не выставляет себя напоказ, не рисуется, а лишь подпитывает и останавливает время. Ненависть прошла в одно мгновение ока, и я понял, что должен сам о себе заботиться, поскольку теперь кому-то принадлежу. Кто-то думает обо мне сейчас. Я в этом не сомневаюсь. Я знаю, ты всегда будешь здесь. Да, я у себя в комнате где-то. На улице мороз, и я измотан. Слишком много дел. Слишком много людей, которым всё время нужно отвечать. Отсюда я думаю о тебе. Моё тело ломит от боли, и я горю в лихорадке. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Многим мужчинам хочется, чтобы женщина нянчилась с ними. Они сходятся с женщиной, и лишь деградируют до той стадии, когда можно подумать, что они не способны заботиться о себе сами вообще. Я не хочу иметь вторую маму. Я хочу женщину. Я хочу принять вызов. Я хочу учиться и греться в твоих лучах. Я хочу защищать тебя и делать всё, чтобы дать тебе силы. Здесь нет никакого подтекста. Я не собираюсь вышибать себе мозги. Ты режешь меня на куски, как это делали другие. Всё так и есть. Я хочу любить тебя всем, что есть во мне. Мне нужна твоя помощь, потому что я ничего об этом не знаю. Я подозрителен и готов уйти и отправиться в холодный путь на морозной заре. Я просто доверю тебе всё, что есть во мне. Теперь я понимаю, что это единственная причина быть здесь. После того как я целовал тебя, я не могу вспомнить, каково было целовать какую-либо другую женщину. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. В данный момент я не уверен, целовал ли я их когда-нибудь вообще.

Мне стало не хватать этого, ещё когда оно не потерялось, так что я буду готов к тому моменту, когда оно действительно уйдёт. Я знал, что оно собирается уходить, поскольку сделано человеческими руками. Алчность всегда видна сразу. А большинство её не видят. Слишком стараются сделать свою. Если это могут тени трассы, то и я найду дорогу. Поскольку я хочу вырваться. Я не слышу голосов в телефоне. Они не говорят ничего, что мне нужно знать. Лучше всего люди – на пластинках и в книгах, потому что их можно выключить или поставить на полку. Я предпочитаю кристаллизованные моменты человеческих занятий искусством, а не ужасы из выпусков новостей о том, что эти идиоты делают друг с другом. Люди пытаются заговаривать со мной на улицах. Я включаю фильтр, чтобы не понимать их наверняка. Я слышу попытки воспользоваться языком, который для них – просто звуки, нанизанные бессмысленным потоком. Я говорю им: идите лечиться. Да, исцеляйтесь сами. Закройте рот и подлечитесь. Разделайтесь с этим наконец. Если вы собираетесь забить себя до смерти, прекрасно, однако почему я должен страдать от вашей коллективной тупости? Несколько недель назад я пробовал поговорить с одним. Это было как в кино сходить. Неожиданно я стал эдаким «теплокровным животным, заблудившимся в большом городе». Не поверил ни слову из наших с ним уст. Я чувствовал себя великим актёром, что работает по невротическому сценарию. Система Станиславского – так глубоко вжился в роль, что сам ею стал. Полное безумие, правда? Мне нынче нравятся тени. К счастью, в городе, где в я живу, много раздолбанных улиц, на которых живут опустившиеся люди. Вот там я и гуляю. Там нет таких баров, где могут толпиться идиоты и выстраиваться в очереди, чтобы попасть внутрь. Там нет клубов, где можно носить дурацкие шмотки и красоваться причёсками перед другими идиотами. Лишь слабо освещённые улицы и тротуары, все в выбоинах. И в этом мире теней я дышу в темноте, как вакцина.

Заметка семидесятых годов на сон грядущий от Хьюза, написанная в затемнённом мексиканском номере-люкс. Я всегда собирался пораньше выйти на пенсию. Я был прав в том, что так и будет, но не ожидал, что так скоро. Одиночкой-то я всегда был, но менее всего думал, что мне предстоит стать отшельником. Я сижу в своей маленькой комнатке, где почти ничего нет. Жду ночи, чтобы можно было выйти наружу. Днём это для меня чересчур. Взгляды и постоянная надоедливость не дают мне держать себя в руках. Хочется наброситься на тех, кто считает меня реквизитом своих забав. Конечно, я сам в этом виноват. Если у тебя что-то получается, пусть об этом лучше никто не знает. Тебя лишь высосут, заберут всё, что смогут, и оставят подыхать на полу. Даже не заметят, что сосали твою кровь. Им ведомо лишь собственное отчаяние. Если же ты стремишься к чему-то большему, придётся иметь дело с осуждением, возникающим, когда неизбежно смешиваешься с толпой. Быть популярным неправильно. Что бы ты ни делал для саморекламы, приносит всяческий вред, а жаловаться ты не имеешь права. До беды тебя всякий раз доводят собственное тщеславие, эго и гордость. Умный человек знает: доверять стоит лишь цифрам и человеческим слабостям. Лучше всего полностью понимать и принимать человеческую натуру и иметь дело с людьми, зная, что они всё время думают только о себе, даже в своём самом филантропическом настроении. Кроме всего прочего, акты филантропии – просто дорого замаскированные способы показать власть. Невозможно совершать благотворительные акты, если они не приносят никакой выгоды. Представления о дружбе лучше сразу исключить – убедись, что знаешь, как платить своим помощникам, чтобы им постоянно этого хотелось. Таким образом, они с большей вероятностью окажутся твоими «друзьями». Убедись, что они никогда не узнают всех фактов и не соберут все части головоломки. В твоё отсутствие они способны тайно объединиться и смести тебя своими обрывками знаний. Так постоянно происходит. Так было со мной. Они даже не знают, что я знаю.

Я мог бы влюбиться в суровую пустыню, убивающую без жалости, в каньон, полный скорпионов, в тысячу слепящих арктических бурь, в столетие, запечатанное в пещере, в реку расплавленной соли, текущей мне в горло. Но ни в коем случае не в тебя. Был такой дом, где я проводил время много лет назад. Там жила женщина. Пленённый её касанием и насмешливой улыбкой, я забыл о времени. Я не хотел уезжать. Чем дольше я там оставался, тем слабее делался. Шли дни, и в конце концов в этом красивом доме паралича моя ненависть к себе выросла и вырвала меня из комы самообмана. Внезапно женщина порвала со мной, и я оказался выброшен за дверь. Прошло много лет, и воспоминания о доме и женщине в нём посещают меня всякий раз, когда на улице теплеет. Разбитые мечты о победе, заколотой провалом. О надежде, сведённой с ума пустотой. О долгом марше, что закончился глухим поражением, – свою злую шутку сыграли неточные карты и пересохшие русла. Кровь, немо высыхающая на камнях под безжалостным солнцем. Истина всё время была близко и пыталась открыть мне себя, но я не внимал предупреждениям. И спустя годы она восстала из горячечного тумана, как кобра. Лица другие, убийца всё тот же. Да, они все одинаковые. Я усвоил урок после множества смертей, нанесённых самому себе. Я понял истину после мятежных ночей, когда мои мысли угрожали свести меня на нет. То было откровение. И теперь их маски спадают, когда они пытаются встретиться со мной взглядами. Наши разговоры механистичны. Они видят, что не могут контролировать ситуацию, и у них нет для этого стандартной настройки. Вначале, при обнаружении тайны, проявляется гнев, затем – презрение, потому что они знают, чтобы я знал то, что знаю, что я вынужден был страдать от последствий страсти и отчаянья. Наконец, глаза холодно сужаются, безрадостная земноводная улыбка искажает лицо с миллионом лиц. Пасть испускает шипение, и истина воздвигает между нами стену.

Я заложил свои окна картоном. Оставил лишь щёлочки, чтобы выглядывать на улицу. Это тонкий бумажный барьер, но он – как шоры для лошади. Чем меньше мне видно, тем лучше. Я думаю, снайперу он помешает. Солнечному свету я предпочитаю искусственное освещение. Если бы всё было по-моему, постоянно стояла бы ночь, поэтому я создал вечную ночь у себя в комнате. Ночью я – единственный живой. Все существа снаружи – лишь статисты в кино. Моё лицо по-прежнему болит после операции. В полость носа мне имплантировали слёзные протоки. Чтобы создалось впечатление, будто я плачу, мне всего лишь нужно наклонить вперёд голову и слегка прищуриться, и слёзы сами покатятся из моих глаз одна за другой. Фальшивые слёзы нужны мне для работы. Я – актёр на великой сцене города. Мне нужно ладить с людьми, а поскольку ни к ним, ни к себе я ничего не испытываю, слёзные железы я распорядился удалить много лет назад. Пришлось пересаживать фальшивые. Теперь я понимаю, почему многие мои знакомые сделали это через несколько лет, а самые сообразительные вообще их только перетянули. Я думал, это нечто вроде дополнительной насадки на тело, без которой я смогу запросто обойтись. Теперь я, по крайней мере, могу сходить за неравнодушного. Могу «плакать» в кино, на похоронах и в другие моменты, когда мне выгодно проявлять чувства. Вдобавок, я брал уроки актёрского мастерства. Это нелёгкая работа. Когда понадобится, я могу сыграть хороший спектакль. Я действительно хорошо играю «беспокойство» и отлично изображаю «чуткость», так сказал мой инструктор. Труднее всего был «страх». Выглядеть так, словно «боишься» чего-то, долго было выше моего понимания. Инструктор стоял передо мной и корчил рожи, которые я находил очень смешными. Я спросил его, на что похоже чувство страха, и он велел мне вообразить, что меня вот-вот убьют, и «следовать этой эмоции». Мы так часто делаем. Ну, я помню, как меня убивали, но я действовал совсем не так. Когда это случилось, я был неэкспрессивен. Однажды умерев, я решил оставаться мёртвым. Я не занимаю места? Я в них обитаю. Когда я наедине с собой, я ничего не чувствую, ничего не боюсь, никого не хочу. Я провожу время с женщинами, но это только для практики. Вот где имплантированные слёзные железы действуют восхитительно. Я сижу за столиком в ресторане, а она рассказывает, как её собачка сбежала, когда ей было восемь лет, и как это до сих пор влияет на неё и на её работу, – и слёзы капают у меня прямо в спагетти. Выражение у неё на лице просто бесценно – даже не нужно ездить к педагогу по драме. Рассказывая подобную историю, я воспользуюсь её мимикой, чтобы лучше дошло. Я бросаю взгляд на парня за столиком напротив, а он незаметно показывает на свои глаза и поднимает большой палец; он знает, что у меня импланты. Бояться нечего. Оставайся мёртвым, бэби.

Я буду всем плохим, а ты будешь всем хорошим. Теперь счастлива? Ты всегда можешь быть права, а я не прав. Единственное правило: тебе не дозволяется пытаться каким-то образом меня переделать. Ты не можешь сделать меня своим. Ты не можешь заставить меня стать, как ты. Нравится? Не стоит тратить слов. Мне звонит Парфенона. Спрашивает, как я поживаю, и я отвечаю, что живу лучше, чем когда-либо будет жить она. Она не сердится на оскорбление, она к такому привыкла. Начинает сызнова.

– Мне кажется, ты человек хороший, только неверно понятый. Я понимаю тебя и меня к тебе тянет. Я надеюсь, тебя это не смущает, но я не могу изменить своих чувств.

Я говорю ей, что не расслышал, и не могла бы она повторить? Она повторяет, медленно и размеренно. Ей хочется, чтобы я слышал каждое слово. Она говорит:

– Я хочу, чтобы ты открылся передо мной. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс. Я не такая, как другие. Я вижу тебя не так, как они.

Я говорю, что занятия актёрским мастерством принесли ей некоторую пользу, но ей следует глубже войти в роль, она ещё не убедила меня.

– Больше чувства, тупая корова! – говорю я ей. Это её злит.

– Неудивительно, что ты живёшь один. Так ты проживёшь один до конца своих дней. Я готова дать тебе всё, а ты можешь только делать из меня посмешище и опускать меня. Ты просто показываешь мне, какой ты трус. Если б ты действительно был настолько крут, каким прикидываешься, ты бы не оскорблял меня так. Ты боишься настоящей любви. Я сильнее, чем ты когда-нибудь сможешь стать, и ты это знаешь. Я зеваю.

– Возможно. Звучит неплохо, эту реплику и оставим, – говорю я.

– Я нужна тебе, сукин сын. Ублюдок! Я нужна тебе!

Я слышу, как она швыряет телефон о стену, бьётся стекло. На следующий день мне позвонил приятель, который жил в её доме. Сказал, что она, очевидно, выбросилась из окна своей комнаты и разбилась на тротуаре. Её тело нашли на бетонных блоках, голова, хвост и когти отрезаны, радио пропало, всё тело изрисовано граффити.

Небо стало дивно голубым, засияло солнце. У меня на банковском счёту полно денег, и меня за одну неделю трахнули три бабы, даже не спросив, как меня зовут. Ты можешь получить то, что хочешь. Никогда не продавайся. Не ломайся. Не ослабевай. Не позволяй чужой доброте спасать себя, потому что спасения нет вовсе. Если ты спишь не один, ты спишь с врагом. Не выходи из бури. С другой стороны, только ты и должен. В тебе нет того, что проведёт тебя по трудному пути. Зайди с мороза и сядь у огня. Пусть согревают тебя улыбками и сказками о силе дружбы. Притупи свою жёсткость. Тебе к лицу мягкое тело и скованный разум. Велика вероятность, что в тебе нет того, что проведёт тебя по мёрзлой тропе. Останься дома и расслабься.

Ещё одна ночь. Температура бодрящая. Морось – сауна для бедняка. В такую ночь у тебя должна быть музыка. На помощь мне приходит Джин Чандлер, который поёт «Герцога Эрла». Музыка так праведно витает в воздухе. В такие минуты жизнь сносна. Люди, на мой вкус, недостаточно следят за своим носом. Все эти базары из ниоткуда. В смысле смысла – полный ноль. Их опыт не простирается за края почтовой марки. Тем не менее они рассказывают тебе, как есть и как всё будет. Вот Букер Ти и «Эм-Джиз» начинают «Зелёный лук». Я помню, как Букер Джонс, Дональд «Дак» Данн и Стив Кроппер вышли на сцену и отхватили «Грэмми». От восторга я вскочил на ноги. Не потому, что они завоевали «Грэмми», а потому, что мы под одной крышей. Честь уважению. Это честь – встретиться с тем, кому должен отдавать честь, с тем, кто заставляет твоё почтение застыть по стойке смирно. С тем, чья жизнь заслуживает почестей. Когда ты отдаёшь им должное, тем самым ты утверждаешь себя и те вершины, к которым стремишься. Я стёр себя. Моё прошлое прошло. Те, кого я знал, – смутные воспоминания. В моём уме осталось не так много лиц, имён или событий. Сейчас ночь. Лето. Я не помню ночей своей юности. Я смотрю на молодых людей на улицах и удивляюсь: неужели я когда-то был таким же. Интересно, о чём они думают и были у меня когда-нибудь такие мысли или нет. Теперь, когда они уже ушли, я бреду по этой улице, и тишина позволяет и другим моим чувствам пуститься в исследования. Мотыльки остервенело атакуют уличные фонари. Хор насекомых звучит симфонией и, похоже, висит в ночной сырости. Запах цветов и деревьев наполняет темноту богатой и сильной жизнью. Такой сильной, что можно повернуться к ней спиной и принять её как должное. Об этом не нужно помнить, потому что это постоянно. Почему-то истиннее фактов. У меня сохранилось одно из немногих воспоминаний – о памяти, сохранившей все до единого мгновенья моей жизни в тисках. То была память, в плену которой оставалась каждая мысль, каждое чувство, перспектива и восприятие. Я смутно помню, что всегда был рассержен, мрачен или в чём-нибудь нуждался. Я не помню мгновения или событий, приведших меня к систематическому стиранию памяти и связей с людьми. Теперь времена года проходят сквозь меня, как сквозняк сквозь тонкие шторы. Когда меня с кем-то знакомят, я не запоминаю имён. Я даже не помню собственного имени, да и было ли оно у меня? Я уверен, что было, но как и любой другой факт на этой планете, оно просто ничего не значит.

Мой флаг – цвета ночного потолка. На моём флаге звёзды. Они все вышибли себе мозги. Дребезги их сияния разбросаны по изношенной тряпке.

В моей отгороженной от мира комнате я рад, что ты есть, ветеран. Мне радостно знать, что ты в какой-то комнате неслышно истекаешь кровью. Хорошо знать, что ты знаешь, что никто тебя не поймёт. Никто не узнает о твоей бессловесной панике и медленном отчаянии, подбирающемся пустыми шагами. Ты один, но ты не один. Ты стиснут людьми, живыми, но не жившими. Когда они тянутся к тебе, их благонамеренные руки оказываются лишь ампутированными обрубками. Их участие изуродовано виной и ограничено пределами их крошечных жизней. Тебя бросили на волю волн в море человечества и невидимо потопили. Ты не один. Мой кулак ударил в стену точно так же, как твой вчера ночью. Мой телефон не звонил так же, как и твой. Шрамы моего знания и сожаления прорастают на моём теле, как и на твоём. Я знаю, что ты там, в моей ночи так же, как я – в твоей. Неважно, видел ты войну или нет. Есть много способов увидеть слишком много. Опыт возвращается к тебе, чтобы заманить тебя в свою клаустрофобную, безбрежную бездну. Те, кто хочет стать ближе, лишь угрожают тебе. Тебе они нравятся, и ты не хочешь, чтобы они заметили ужасающую ясность, с которой ты воспринимаешь всё. Так ты видишь конец истории в её начале и принимаешь его, пока боль не становится такой всепоглощающей, что ты можешь только сидеть в одиночестве и ждать, когда она пройдёт. Если живёшь, как воин, ты ведь не думаешь, что так же умереть – настолько долго и тянется с такой мучительной и позорной покорностью. Минуты жизни унижают. Дни насмехаются, а голоса разъяряют тебя. Сноси всё молча и иди дальше. Не останавливайся на тропе. Не выходи на поляны и не сдавайся, поскольку туземцы нелепы в своём дружелюбии. Они убьют тебя, и ты обесценишься. По грани можно пройти лишь в одиночку, и ты это знаешь.

Она улыбнулась мне и сказала, что всё будет хорошо. После этого затянула зажимы, держащие мою голову. Первый удар молотка пришёлся мне над глаз, и я потерял сознание или умер. Когда я снова смог открыть глаза, я увидел, что все мои внутренние органы прибиты к стене. Я всё ещё был привязан к полу, но зажимов на голове больше не было. Вот так вот меня и оставили. Живым, но выпотрошенным и уродливым. Я освободился от пут и собрал себя заново. Меня это не огорчило. Может, в следующий раз не выпотрошат. Я стараюсь. Если б я верил в высшую власть, я бы так и сказал. Я бы сказал что-то вроде: «Господи, я стараюсь быть хорошим и любить людей. Я знаю, каждый старается как может. Я постараюсь делать лучше». Вместо этого я убеждаю себя быть хорошим человеком. Я над этим работаю. Я недостаточно силён, чтобы не сдаваться. По большей части, мне не удаётся. Но есть моменты, когда я торжествую. Я стоял перед женщиной с халитозом, а она твердила мне одно и то же три раза. Я не удрал. Я не сказал: «У тебя изо рта жутко воняет». Я стоял перед ней, как набитое чучело, и всё проглатывал. Я не напал на человека, который сегодня гнался за мной на велосипеде, пытаясь меня сфотографировать. Опустив голову, я шёл на работу. Я был вежлив с пьяным солдатом, который тащился за мной два квартала, через каждые пять шагов пожимая мне руку и талдыча одно и то же. Я не сказал: «Ты не мог бы перестать талдычить одно и то же и дышать мне в лицо перегаром? Может, ты отпустишь мою руку?» Но он тоже ведь старается как может, правда? Совсем как я. Это нужно учитывать. Бывают моменты, когда я недостаточно силён. Кто-то улыбается мне, и лицо моё застывает, бледнеет, и я опускаю глаза. Кто-то окликает меня на улице, и я слышу их совершенно отчётливо, но делаю вид, что не слышу, и продолжаю идти туда, куда шёл. Я устаю останавливаться, если куда-то иду. Я устаю от разговоров, когда хочу молчать. Я устаю отвечать на бесконечные вопросы и сносить мелкие оскорбления, от которых мне некуда спрятаться. Я стараюсь быть хорошим в надежде, что мне, быть может, выделят кусочек пространства, где я мог бы существовать вне этой комнаты. Местечко размером с какое-нибудь насекомое, где я смогу быть, а они не смогут вторгнуться и всё забрать. Я хочу этого, потому что мне просто не хватает того, что поможет всё это переносить день за днём. Любить людей – самое трудное, что я когда-либо пытался делать. У меня не получается. Наверное, я слишком часто поскальзывался.


Три рассказа

Эти три истории взяты из чтений, которое я проводил в Лос-Анджелесе в 1992 году.

Кролик Бан-Бан


Я работал в одном зоомагазине. Иногда мне приходилось стоять в отделе рыбок и выгребать огромное количество мёртвых рыб. В этом заведении дохлых животных было больше, чем живых. Я приходил по субботам, вычищал дерьмо и все остальное, и половина обитателей магазина к моему приходу уже подыхала и высыхала. Все грызуны – они высыхают, в них мало влаги, они по-настоящему не гниют. Просто вроде как ссыхаются, и всегда подыхают с каким-нибудь ужасным выражением на мордочке. Как любая мумия, знаете ли. Когда откапывают какую-нибудь мумию: «О боже, посмотрите, человек весь в повязках, он, должно быть, мумия». Может, этих ребят зарыли живыми, потому что они выглядят такими безумными, у них оскалены зубы. Интересно, орали они при этом или как? «Я, блядь, ваш король, ублюдки! Не смейте бросать меня здесь! Я вернусь в следующей жизни и вас выебу!» Звери вымирали направо и налево, потому что среди недели я мог приходить сюда лишь ненадолго, а на выходных приходил и делал всё, что мог. Я был единственным настоящим штатным сотрудником этого заведения – и ещё мой друг Иэн. Так что по субботам мы заваливались сюда, и, господи, сколько же здесь было дохлятины, особенно после того, как мой прежний босс Скипа заложил магазин и продал его человеку, который, я думаю, не смотрел за делом как следует. Мы вынуждены были прибегать ко всевозможному вранью, поскольку мы не успевали вычистить все клетки до того, как приходили покупатели. Вот так мы изобрели «австралийскую спящую крысу». Вошла женщина, а в одной из крысиных клеток валяются две дохлые крысы. Другие с аппетитом их поедают и всё такое. «Эге, а там в углу прекрасный бесплатный обед!» И вот эта женщина заходит и говорит:

– Простите, джентльмены, э-э… но мне кажется, эти две крысы мертвы.

Я попробовал состряпать какое-то оправдание на тему «Ну, я…» А Иэн улыбается и говорит:

– Это австралийские спящие крысы. Они очень апатичные. – Берёт в руки эту дохлую крысу и продолжает: – Видите, живая. А женщина:

– Ой, а мне показалось, что мёртвая.

– Я знаю, многие обманываются. Они не особенно милые животные, но мы их всё-таки держим. Вот все крысы, что бегают по клетке, – просто обычные крысы, а эти, эти две – особая пахучая разновидность, у них необычный запах. Они пахнут гниющими животными. Да, это старые добрые австралийские спящие крысы. И дама удалилась. Иэн был бесподобен. Мы надували покупателей постоянно.

– Простите, сэр, молодой человек, вот тут, в этом аквариуме, четыре дохлых морских ангела. Может, вам их стоит выбросить?

– О, нет-нет-нет. Они не дохлые. Они просто поднялись на поверхность в ожидании, когда их покормят. Знаете, они вот так вот плавают потому, что хотят ускорить приём пищи. Они так всегда поступают. Это очень здоровые и прожорливые рыбки.

Незадолго до Пасхи мы доставали тридцать пять кроликов, продавали тридцать пять кроликов, а к понедельнику двадцать кроликов нам возвращали, потому что все они умирали. Почему они умирали? Потому что люди, покупающие кроликов, не слушают молодого человека в зоомагазине, который говорит: пожалуйста, кормите их кроличьим кормом – шариками «Пурина», не кормите их морковкой, не кормите их салатом. Это вам не Багз Банни. Домашние кролики не могут есть морковку, потому что у них она не усваивается. А бедные ублюдки жрут моркву, глотают её, не могут переварить и срут огромными кусками моркови, которая разрывает их изнутри. Всё равно что пропустить шрапнель через вашу задницу. После такого залпа вы будете похожи на Нэнси Рейган.

Один из кроликов вернулся весь в говне. Срал морковкой, а эта безумная мамаша купила кролика для своего чада. Явно чокнутая, потому что назвала кролика «Бан-Бан». Но говорила она что-то вроде:

– Это кролик Бан-Бан. Мы не можем больше держать у себя Бан-Бана. Бан-Бан заболел.

А на самом деле Бан-Бан держался молодцом. Когда кролики болеют, они сидят в углу клетки и тяжело дышат – им действительно херово. Боль написана у них на мордочках. Так или иначе, они притащили Бан-Бана, и мы с Иэном постарались не расхохотаться в лицо этой дамочке. Она приволокла клетку с Бан-Баном, кедровые опилки рассыпались по всему полу, а за её ноги цеплялись эти двое детишек и канючили:

– А может, не надо отдавать Бан-Бана?

– Золотко, мы не можем оставить Бан-Бана у себя. Пожалуйста, заберите Бан-Бана обратно. Я говорю:

– Хорошо, но вы знаете, босс сказал, что деньги мы не возвращаем.

– Деньги мне не нужны. Я просто хочу, чтобы вы хорошенько ухаживали за Бан-Баном. Мы любим Бан-Бана.

И дети говорят:

– Мы любим Бан-Бана.

Так что я говорю:

– Ладно, мы возьмём Бан-Бана. До свиданья.

И двое детишек со своей безумной мамашей уходят. И вот мы смотрим на Бан-Бана и я говорю:

– Иэн, – а Иэн говорит:

– Да.

Я говорю:

– Наверху – ты знаешь, кто живёт в большом террариуме? Он отвечает:

– Большой питон? Я говорю:

– Да. И мне кажется, большой питон проголодался. И он говорит:

– Давай скормим Бан-Бана питону.

Питонам тоже надо есть. Так что я вытащил Бан-Бана из клетки, подложил ему под загривок линейку, положил мордочкой на прилавок и сильно дёрнул. Бан-Бан не понял, что его настигло. Это называется шейный щелчок. Я покончил с грызуньей Бан-Бановой жопкой.

И вот почему я прикончил Бан-Бана. Будь Бан-Баном вы, что бы вы предпочли: если я просто и быстро покончу с вашей жопкой, или если возьму вас живьём и закину брыкающегося в клетку с громадной змеёй, которая будет гонять эту вашу перепуганную жопку по всей клетке добрых пять минут, кусать вас зубами, которые в пропорции с вашими размерами кажутся огромными, а потом схватит вас и стиснет так, что из вас дерьмо полезет вместе с глазами, а потом вы сдохнете? Это займёт примерно пять минут. Вы предпочли бы такой исход, или чтобы я просто вас отключил? Итак, я убил Бан-Бана и уже собирался отнести его наверх, чтобы скормить мистеру Питону. И тут дверь в зоомагазин открылась. Это чокнутая дама и двое её малышей. Бан-Бана я быстро прячу за спину.

– Мы передумали. Мы хотим Бан-Бана. Что тут скажешь?

– Ах, вы знаете, вы – не кроличья душа. Иэн, она рыбья душа, не правда ли? Мадам, мы дадим вам аквариум, трёх золотых рыбок, вода бесплатно. Всё, что вам нужно для того, чтобы держать золотых рыбок. Кролики не для вас. Вам подходят аквариумные рыбки, и мы бы предложили вам начать прямо сейчас. Иэн, почему бы тебе не провести леди наверх и не показать ей, какой у нас большой выбор золотых рыбок?

– Я хочу Бан-Бана. Где Бан-Бан?

Она не собиралась уходить. Именно в такие моменты ужасно оплачиваемая работа с девяти до пяти превращается в искусство. Я протянул руку с Бан-Баном. Бан-Бан был действительно мёртв.

– О боже! Бан-Бан. Бан-Бан!

И старый трюк с «австралийским спящим бельгийским кроликом» бы не сработал, потому что шея Бан-Бана была реально сломана и носом у него шла кровь. Бан-Бан был понастоящему мёртв. Я сказал:

– Вот вам Бан-Бан. Можете сейчас же положить его в клетку и забрать отсюда.

Женщина пришла в ужас. Она возненавидела меня со всеми потрохами. А я просто объяснил:

– Ну, вы вернули его нам, и я решил, что питон мог бы… Она обозвала меня всеми нехорошими словами и удалилась. Больше мы её не видели.


Ловись, рыбка


У нас были такие большие резервуары с золотыми рыбками, которых мы получали по пять центов штука. Их держали для кормления других рыбок. У нас был большой резервуар с золотыми рыбками, и по субботам народ скупал одним махом штук по пятьдесят. Мы давали им большие пакеты с водой, полные золотых рыбок. Золотые рыбки – как раз для детей, поскольку дети могут прийти в магазин и за двадцать пять центов купить себе рыбку. Запустят её в салатницу, и у них уже есть любимая рыбка. Золотые рыбки потрясающе выносливы. Иногда они живут по восемь лет. Мальчик приходит в магазин:

– Хочу золотую рыбку. Иэн говорит:

– Отведи этого молодого человека прямо наверх, в отдел рыбок.

А там такой громадный резервуар, в котором девяносто миллионов золотых рыбок, и среди них эта одна – белая. Пацан видит её и говорит:

– Хочу вон ту белую. Я говорю:

– Я её не вижу. Иэн, ты её видишь?

– Нет, не вижу. Я вижу огромную кучу оранжевых. Мальчик, давай мы дадим тебе оранжевую рыбку?

– Нет. Я хочу вон ту белую.

– Ты хочешь сказать, вон ту с дырой в голове?

– Нет. Белую. Видите?

Мы пытаемся отманить мальца от резервуара. Через пять минут пацан чуть не плачет.

– Я хочу вон ту рыбку!

– Вот эту белую рыбку?

– Да.

– Ладно.

Иэн наливает полстакана воды, а я беру сачок и усиленно изображаю рыбалку, хотя поймать ту самую рыбку никакого труда не составляет. Пацан нетерпеливо ёрзает на краешке стула. Я вытаскиваю рыбку и запускаю её в стаканчик. Спрашиваю, та ли это рыбка, которую он хотел. Он говорит:

– Это она. Та золотая рыбка, которую я хотел. И я говорю:

– Иэн, это, похоже, наикрутейшая золотая рыбка, которую я когда-либо видел. А Иэн отвечает:

– Согласен всей душой. Это золотая рыбка, заслуживающая глубочайшего почтения.

И мы продолжаем в том духе, что, мол, какое западло было её ловить, а затем Иэн говорит:

– Генри, пора. Я говорю:

– Ладно. И вытаскиваю золотую рыбку из стаканчика за хвост. Спрашиваю пацана:

– Та самая? Ты уверен? Он согласно кивает. Я говорю:

– Это замечательная рыбка, – а мальчик просит:

– Положите её обратно в воду.

И тут я съедаю рыбку. Мальчишка выскакивает из магазина, вопя, точно кто-то засунул факел ему в задницу. Это было здорово. Мамаша позвонила в тот же день.

– Я не знаю, чем вы там занимаетесь в своём магазине, но вы должны сказать своим двум служащим, что им надо наконец повзрослеть.

Даже в том юном возрасте мы знали, что предназначены для больших дел. Нас бы никто не переубедил.


Шоу «Говно в огне»


Я успел домой как раз к крутой передаче, которой Лос-Анджелес наслаждался уже три дня. На какой канал бы вы ни переключались, там шло шоу «Говно в огне». На каждом канале горел какой-нибудь новый район стриптиз-баров. Ночь, а везде бегают мужики с садовыми шлангами: «Дайте мне, дайте». Нет. Ниагарам воды, извергающимся на массивные вулканические стены пламени, не остановить его. Удручающее зрелище. Вывозят эту свинью Дэрила Гейтса, а он бормочет, в сущности, только «Ну, у меня на самом деле нет… У меня нет контроля над этой ситуацией». И когда он произнёс это слово, оно прозвучало чуть ли не поразительно круто. «Ситуация». Точно он в чём-то оказался прав, понимаете. Противно было сидеть дома и получать такие оскорбления.

Как-то раз во время беспорядков я сидел у своей подружки. Она включает телевизор, идёт программа «Говно в огне». Во, ещё одно массивное возгорание. А потом мельком показывают перекрёсток, весь объятый пламенем. Чистая преисподняя. Похоже, в трёх кварталах от того места, где мы сидим. Мы смотрим в окно и видим чёрные тучи, и пепел влетает к нам прямо с экрана. Как в Помпее в день извержения Везувия. Сейчас нас засыплет вулканической сранью, и канал «Нэшнл Джиогрэфик» снимет о нас документальный фильм. Пятьсот лет спустя мы окажемся полностью законсервированы. Вместе с пломбами в зубах и прочим. Мы слышим полицейские вертолёты. Так близко, что весь дом дрожит. Сущий хаос. Так вот что, значит, происходит, когда горит говно – полиция в небе, в район 213 стягивается Национальная гвардия, повсюду на машинах разъезжают парни, высматривая, что бы ещё спиздить? Что тут сделаешь?

Плюнуть на всё и запереть дверь. А что делаем мы? «Пошли позырим!» И мы побежали вниз на угол. Вот сценарий: мы смотрим на дорогу, а там, само собой, пожарные машины, пламя, дым, вертолёты, солнце садится… по-своему красиво. А с другой стороны – кошмар. Итак, мы стоим, а местные жители тоже толпятся на углах, наблюдают. Через дорогу – музыкальный магазин «Сэм Гуди». Весь из стекла, занимает целый угол, и стекло это повсюду, а под ним – здоровенные плакаты всяких групп. Стоят два парня, охранники в жёлто-коричневой форме, без оружия. Толстенькие такие, а на мордах всегда какая-то тревога прописана. Типа, всё немного вышло из-под контроля. Не парковку же охраняют. «Так, вы стойте на месте, не выезжайте пока». И так восемь часов. «Ладно, все машины по-прежнему на месте. Вот, возвращаю дубинку. Пока». А тут на улице мародёры. Пятеро парней, стоят через дорогу и смотрят на музыкальный магазин. Представьте себе: вы мародёр и стоите перед магазином, полным компакт-дисков и всяких стерео-примочек, а кругом – сплошное стекло. Если вы мародёр и в руке у вас камень, а вокруг никаких легавых, вам захочется этим камнем запустить в окно. Они смотрят на стекло, и у них текут слюнки. Два охранника стараются поддержать то, что в Департаменте полиции Лос-Анджелеса называется «командным присутствием». КП – это когда они тормозят тебя за двойной обгон, а вид у них при этом такой, будто Польшу оккупируют.

– Остановите машину на этой стороне. Выходите. У вас тридцать секунд на исполнение.

– Ладно. Ясный день. Ну, двойной обгон, и что?

– Прошу прощения, офицер?

– Не разговаривать. – Они держат под контролем всю ситуацию, всё в мире в их цепкой хватке. – Ничего не делать. Ничего не говорить. Предъявите удостоверение, регистрацию и страховку, не то отправитесь в кутузку.

Это и есть командное присутствие. И когда вот такая свинья вас свинчивает, вы попадаете в лапы командного присутствия. Итак, эти двое охранников стоят перед музыкальным магазином «Сэм Гуди», всерьёз стараясь выглядеть круто перед компанией парней, которые зарабатывают на жизнь тем, что пиздят разные вещи. Они понимают, что смотрятся не очень убедительно. Охранники подходят к нам, зевакам, и говорят:

– Эй, ребята, мы выбираем всех вас представителями власти, если вы перейдёте улицу и встанете перед магазином «Сэм Гуди». Это ваш район, вы должны его охранять.

Прозвучало довольно неплохо. Но я немножко циничнее среднестатистического человека, на самом деле, я циничнее средних размеров стадиона, полного народу, и я говорю:

– Мужики, у этого парня тут примерно такое же законное влияние, как у любого другого. Ни хуя он не может никого никем выбирать.

Итак, если вдуматься: иди сюда и охраняй свою общину. Перейди через дорогу и встань перед «Сэмом Гуди». Давайте всё расставим на свои места. Вы что, хотите, чтобы я получил камнем в рожу из-за Полы Абдул? Я должен принять на грудь удар монтировкой за Боно? Я что, должен стоять перед огромным листом зеркального стекла и защищать его от огня и от неотёсанной молодёжи, которая хочет прямо через мою голову пробиться к Моррисси? Нахуйнахуйнахуй! Ни один из нас не двинулся с места.

Так что охранники вернулись на свой пост – с немалым отвращением. На другой стороне улицы какой-то молодой человек подбирает проволочную урну и начинает ходить с ней по кругу, словно набирая обороты, а затем перемещается к витрине винной лавки. Видать, хочет метнуть её внутрь. Тут несколько парней с дубинками выбегают откуда-то сзади и кидаются прямо к этому парню. Бегут со всех ног. Думаете, подбегут и скажут: «Прекрати! Что с тобой такое? Ты что, животное? Иди домой!» Нет, они хотят выпустить этому парню мозги из ушей. Я вижу, как парень собирается расколотить витрину, и говорю себе: ну его на хуй, мужик. А хозяин винной лавки такой клёвый, ему ж не хочется, чтобы его витрину били. Если ему повезёт, его лавку просто ограбят, если повезёт, он затарится новым киром, конечно, даже новое стекло в витрину вставит, ещё бы. А если его лавку спалят? Нужно понимать, такие лавочники зарабатывают на жизнь. У них есть семьи. У них есть дети, и они хотят, чтобы дети закончили колледж. Некоторые лавочники, господи помилуй, могут даже оказаться неплохими людьми, они не заслуживают такой срани.

Итак, ребята несутся вовсю за этим парнем, а я себе думаю: ну вас, ребята, тоже на хуй, потому что несутся они за ним со всей дури. Люди у меня за спиной орут: – Лови его! Держи его! Давай! Удирает! Мочи этого ублюдка! И тут я понимаю, что стою среди людей, которые точно так же ёбнуты, как парень с урной и парни с дубинками. Я поднимаю взгляд на крышу своего дома прямо у себя над головой. И там стоит человек с винтовкой. Через секунду меня там не было. Назад, домой. Я не высовывал носа два дня. А когда высунул, то сразу отправился в международный аэропорт Лос-Анджелеса и вылетел на Средний Запад, где у меня были чтения в нескольких университетах. Таксист меня спрашивает, как я хочу ехать в аэропорт. Я предлагаю везти меня по бульвару Ла-Сьенега. По заметным улицам то есть. Хоть какую-нибудь резню посмотрю, узнаю, что происходит. На самом деле ведь не получится ходить и спрашивать: «Простите, вы не собираетесь грабить это место? Можно посмотреть?» В Голливуде есть магазин бытовой техники «Сайло». Его, судя по всему, весь вымели до такой степени, что там осталась одна стиральная машина. Представляете, подъезжает народ на пикапе? Один парень вылезает, а у него спина болит, и четыре других мародёра помогают ему загрузить эту стиралку в пикап. «Эй, погоди, мужик, спину потянешь. Давай поможем. Парни, давайте закинем ему стиралку. Не-не, ты постой, расслабься. А то ещё надорвёшься. У тебя ж вон бандаж. Да ладно, поможем, чего там. Вон, мы тебе ещё пару колонок прихватили. Счастливой поездки! Бензина у тебя хватит? На вот пятёрку, заправишься. Тебе до Чино далеко. Счастливого пути, приятель!» Я еду по Ла-Сьенега, и чем дальше мы едем, тем хуже и хуже. Начинают попадаться разбитые окна, потом сгоревшие лавки, потом сгоревшие автомобили. И видно, что именно эти лавочники делали, чтобы уберечься от налёта. Самое очевидное – надписи «Принадлежит чёрным», но это не сильно помогает, если мародёры не любят негров. Но лавочники шли на что угодно, лишь бы сохранить свои лавки. Портреты Мартина Лютера Кинга в витринах, что угодно. Лучше всего был компьютерный магазин. Компьютерные магазины держат довольно умные люди. На двери компьютерного магазина висел один-единственный кусок фанеры. Он гласил: «Уже ограбили и сожгли. Наверху жильцы». Никто это место не грабил. И не сжигал. Наверху была только крыша. И на крыше никто не жил. Воображаю этих компьютерщиков в подсобке – то ли они застряли в своей виртуальной реальности, то ли просто циничные гении. «Кажется, бунт начинается. Я знаю, я знаю! У нас ещё осталась там фанерка? Так, давай вывешивай, напишем, что магазин уже ограбили и сожгли.

Нет-нет-нет, секундочку, давай ещё им напишем, что наверху у нас жильцы. Отлично, теперь сваливаем на хуй отсюда!» И сваливают. Являются мародёры, а там внутри – сокровища, и они считают, что можно влезть и поиметь здоровенный цветной монитор, лазерный принтер, все прибамбасы, все компьютерные программы, которые хоть жопой ешь, и притащить всё это домой. Старик, да если ты подрубаешься по компьютерам, это самое то, что надо, – ограбить компьютерный магазин. Можно затариться всем, что нужно, на всю оставшуюся жизнь. Ну вот, приходят мародёры с палками и бутылками горючки. Готовые грабить, мародёрствовать и крушить всё что ни попадя. «Вот чёрт, тут уже всё сожгли и утащили, а кроме того люди живут, так тут написано». К счастью, за углом – «Макдоналдс». «Ага, братва, давайте туда». И они отправляются туда и испепеляют «Макдоналдс». Рэй Крок, конечно, в гробу вертится. Но как бы ни забавно было всё это рассказывать, я всё равно считаю, что мародёрствовать некрасиво.



home | my bookshelf | | Железо |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу