Book: Последняя тайна храма



Последняя тайна храма

Пол Сассман

Последняя тайна храма

Купить книгу "Последняя тайна храма" Сассман Пол


Перевод с английского: В. Арсланов

ПРОЛОГ

Последняя тайна храма

Иерусалимский Храм, август 70 г.

Как беспорядочная стая птиц, десятки отрубленных голов с вытаращенными глазами и разинутыми ртами перелетали стену Храма, со свистом разрезая воздух. Одни ритмично, словно под барабанную дробь, шлепались о закопченные плиты Двора Женщин, заставляя стариков и детей шарахаться в ужасе. Другие пролетали за Ворота Никанора во Двор Израиля, посыпая огромными страшными градинами пространство вокруг Жертвенного алтаря. Некоторые даже достигали Мишхана – главного святилища в глубине построек Храма, которое, казалось, так и стонало под натисками штурмующих.

– Ублюдки! – задыхаясь от ярости и отчаяния, кричал мальчик. Его темно-голубые глаза были налиты слезами. – Паршивые римские ублюдки!

Стоя за бойницей храмовой стены, он смотрел, как под ним, словно полчища муравьев, ползли массы легионеров. В грозном пламени сражения ярко сверкали их оружие и стальные доспехи. Ночь наполнялась криками, смешивавшимися в едином гуле со свистом баллист, дробью барабанов, воплями умирающих и равномерными, низкими, заглушающими остальные шумы ударами стенобитного тарана. Мальчику казалось, что весь мир на его глазах уходит в небытие.

– О Боже, помилуй меня! – шептал он стих псалма. – Я страдаю; глаза мои ослепли от горя, душа моя и тело мое покинули меня.

Шесть месяцев, в течение которых шла осада, кольцо окружения не переставая стягивалось, как гаррота удушая город. Четыре римских легиона, первоначально располагавшиеся на вершине Скопус и Масличной горе, пополнившись тысячами новоприбывших солдат, перешли в наступление, неуклонно сокрушая каждый заслон на своем пути и тесня израильтян. Иудеи гибли во множестве – либо в неравном бою, либо распятые на крестах, которые обрамляли городские стены и долину Кедрона, привлекая затмевающие солнце стаи грифов. Повсюду пахло смертью, тошнотворная вонь разлагающихся тел резала ноздри.

Девять дней назад пала крепость Антония, спустя шесть дней та же участь постигла прилегающие к Храму дворы и колоннады. Теперь невзятыми оставались лишь укрепленные внутренние анфилады Храма. В них те из горожан, кто остался в живых, сбились в жуткой тесноте и грязи, доведенные муками голода и жажды до того, что стали поедать крыс, грызть кожу и пить собственную мочу. И все же они продолжали сражаться в неистовом и безнадежном бою, сбрасывая камни и горящие брусья на нападающих римлян, делая неожиданные вылазки, благодаря которым врага иногда удавалось выбить из прилегающих дворов. Однако спустя короткое время обороняющимся приходилось снова, с чудовищными потерями, отходить из освобожденных мест. Оба старших брата мальчика погибли во время последней вылазки, когда пытались свалить осадную машину римлян. И он знал, что их обезображенные головы среди тысяч голов других падших защитников города были заброшены катапультами за стены Храма.

– Vivat Titus! Vincet Roma!Vivat Titus![1]

Рев римлян, скандирующих имя их командующего, сына императора Веспасиана, становился все громче. По другую сторону оборонительных укреплений начали в ответ выкрикивать имена иудейских военачальников – Иоанна Гишала и Симона Бар-Гиора. Но эти имена были слышны хуже – их произносили люди с пересохшим горлом и ослабевшими легкими, да и сами командиры, по слухам, договорившиеся с римлянами о сохранении жизни в обмен на сдачу города, едва ли могли ободрить своих воинов. Израильтяне покричали еще с полминуты, и постепенно голоса их стихли.

Мальчуган вынул из кармана туники булыжник и принялся сосать его, пытаясь заглушить мучительную жажду. Давид был сыном винодела Иуды. До великой войны у его семьи был виноградник на склонах вблизи Вифлеема. Его ярко-красные плоды давали сладчайшее вино на свете, такое же нежное, как свет весенней зари, такое же легкое, как дуновение ветра в тамариндовой роще. Летом Давид помогал собирать урожай и торговать плодами. Он вспомнил, как смеялся, стоя в вязкой кашице давленого винограда, от которого ноги окрашивались в кроваво-красный цвет. Теперь от прежних времен не осталось и следа: винные прессы были разбиты, виноградники сожжены, семья уничтожена. Он один на один с разъяренным миром. В свои двенадцать лет он перенес столько горя, сколько иной не знает, будучи и в пять раз старше.

– Опять наступают!.. Готовьтесь! Готовьтесь! – разнесся по укреплениям крик, возвестивший о новой атаке римлян.

Над головой солдаты несли передвижные лестницы, отчего в мерцании адских вспышек пламени становились похожими на гигантских многоножек, бегущих по земле. Отчаянный град камней обрушился на римлян сверху; штурмующие на мгновение замедлили темп, затем рванулись вперед с новыми силами, добрались до стены и начали выставлять лестницы. Лестницы по бокам поддерживали двое солдат, в то время как десятки их однополчан старались с помощью шестов перебросить осадные приспособления за линию обороны. Едва это удавалось, легионеры устремлялись вверх, мутным потоком накрывая стены Храма.

Мальчик сплюнул, поднял лежавший у ног булыжник, зарядил его в кожаную пращу и, высунувшись за бойницу, под градом стрел стал искать подходящую цель. Стоявшая позади женщина, помогавшая вместе с многочисленными соплеменницами защитникам крепости, поскользнулась и рухнула наземь; между ее рук заструилась кровь из пробитого римским дротиком горла. Не обращая на нее внимания, Давид скользил глазами по рядам римских легионеров в поисках подходящей цели, пока не увидел знаменосца, державшего эмблему XV легиона Аполлона. Мальчик стиснул зубы и, не отрывая глаз от мишени, начал вращать пращу. Один замах, второй, третий…

Вдруг кто-то сзади дернул его руку. Он развернулся и начал бить по невидимому противнику свободным кулаком.

– Давид, это я, Елеазар! Ювелир Елеазар!

За его спиной стоял мощный бородатый мужчина с большим железным молотом на ремне и окровавленной повязкой на голове.

– Елеазар! Я думал, это…

– Римлянин? – Мужчина невесело усмехнулся и отпустил руку мальчика. – Неужели от меня так дурно пахнет?

– Если бы не ты, вот тот знаменосец лежал бы мертвым! – возмутился мальчуган. – Я уже нацелился на его поганую черепушку!

Мужчина снова засмеялся.

– Не сомневаюсь, ведь всем известно, что никто не владеет пращой лучше, чем Давид Бар-Иуда! Однако сейчас ты нужен для более важного дела.

Он оглянулся и понизил голос:

– Матфей послал за тобой.

– Матфей! – Мальчик широко раскрыл глаза. – Верховный…

Мужчина прикрыл мальчику рот ладонью и снова оглянулся.

– Тише! Это… это секрет. Симон и Иоанн разгневаются, если узнают, что ты вызван без их ведома.

Мальчик в недоумении хлопал глазами. Ювелир даже не пытался прояснить свои слова; убедившись, что мальчик его услышал, он отдернул ладонь ото рта Давида, взял егоза руку и повел через укрепления вниз, по узкой винтовой лестнице во Двор Женщин. Каменная кладка под их ногами сотрясалась от усилившихся ударов римского тарана, пробивавшего ворота Храма.

– Быстрее! – призвал Елеазар. – Стены долго не устоят.

Они спешно пересекли двор, обходя разбросанные по мощеной площадке головы и увиливая от града свистящих стрел. Добежав до противоположного угла двора, поднялись на пятнадцать ступеней, ведущих к Воротам Никанора, и, пройдя их, попали на следующую площадь, усеянную толпами коханим[2], неистово возносивших молитвы у Жертвенного алтаря. Их надрывные стенания не могли заглушить шум битвы.

О Боже, Ты покинул нас и обрек на поражение;

Ты разгневался на нас;

О, верни нам силы!

Ты поверг свою землю в смуту.

Ты расколол ее на части.

Соедини же ее вновь, иначе она погибнет!

Они пересекли второй двор и взобрались по двенадцати ступеням ко входу в Мишхан. Его массивный фасад, увенчанный великолепной виноградной лозой из чистого золота, вздымался на сто локтей в высоту. Елеазар остановился у входа, повернулся к мальчику и присел на корточки, чтобы поравняться с ним глазами.

– Дальше я не пойду. Входить в святилище позволено только коханим и самому первосвященнику.

– И мне? – спросил мальчик нетвердым голосом.

– Да, в этот роковой момент тебе тоже разрешили. Так сказал Матфей. Да поймет его Господь! – Елеазар крепко обнял мальчика за плечи. – Не бойся, Давид. У тебя доброе сердце. Никто не причинит тебе зла.

Он опять посмотрел мальчику в глаза, встал и подтолкнул его к величественному порталу с серебряными колоннами и шитой занавесью из красного, синего и багряного шелка.

– Ступай. Да пребудет с тобой Господь!

Мальчик бросил прощальный взгляд на могучую фигуру своего проводника, возвышавшуюся на фоне пламенеющего неба, повернулся и, отодвинув завесу, прошел в окаймленный колоннами зал с полом из отшлифованного мрамора и уносящимся ввысь потолком. Внутри Мишхана было прохладно и веяло сладким, обволакивающим ароматом. Шум кипевшей снаружи битвы был столь слабым, что казалось, будто она идет в ином мире.

– Шема Исраель, Адонаи элохену, Адонаи эхад , – прошептал Давид. «Слушай, Израиль, Господь Бог твой. Господь единственный».

Помолчав мгновение, он снова прочитал молитву и медленным шагом двинулся в дальний угол зала, бесшумно касаясь мраморного пола. Он увидел перед собой реликвии Храма: стол для хлебов предложения, золотой, пропитанный фимиамом алтарь, семиконечную менору. За ними, прикрытый прозрачной шелковой завесой, находился вход в дебир, Святая Святых Храма, куда мог попасть один только первосвященник, да и то раз в году – в День искупления.

– Добро пожаловать, Давид, – раздался голос. – Я ждал тебя.

Слева от себя мальчик увидел пожилого человека с узким морщинистым лицом и седой бородой. Первосвященник Матфей! На нем была накидка небесно-голубого цвета с красным и золотистым передником; вокруг головы он носил тонкую диадему, а на груди эфод – сакральную нагрудную пластину, двенадцать драгоценных камней которой символизировали колена Израилевы.

– Вот мы и встретились, сын Иуды, – произнес Матфей мягким голосом, подойдя к мальчику и глядя на него сверху вниз. По краям его мантии были подвешены крошечные колокольчики, звеневшие при малейшем движении. – Ювелир Елеазар много мне рассказывал о тебе. Он назвал тебя самым бесстрашным из защитников святых мест. И самым надежным. Как будто царь Давид воскрес и пришел нам на помощь. Так и сказал.

Он посмотрел на мальчика и повел его за руку вперед, к самому концу зала. Они остановились перед золотой менорой, чьи изгибающиеся ветви и причудливо орнаментированный ствол были выкованы из цельного куска золота, а форму создал сам Всевышний. Мальчик в ошеломлении смотрел на мерцающие лампады, глаза его блестели, как будто отражая солнечный свет от водной глади.

– Великолепно, не правда ли? – спросил старец, заметив, как лицо мальчика застыло в благоговейном созерцании. Не дожидаясь ответа, Матфей положил руку на плечо Давида и продолжил: – Нет на Земле предмета, более священного, более дорогого для нашего народа, ибо свет, излучаемый священной менорой, есть свет самого Господа Бога. И если бы мы ее потеряли…

Он вздохнул и коснулся рукой нагрудной пластины.

– Елеазар хороший человек, – добавил он как бы в раздумье. – Второй Бецалель.

Они долго простояли в тишине, озаряемые светом семисвечника. Вдруг первосвященник наклонился к мальчику, приблизившись к его лицу, и быстро сказал:

– Сегодня Господь решил, что его Священный Храм падет, точно так же, как и шестьсот лет назад, день в день, когда вавилоняне покорили Дом Соломона. Священные камни Храма будут растоптаны в пыль, крыша вдребезги разбита, а народ наш рассеется по свету.

Он немного подался назад и взглянул в глаза мальчика.

– У нас осталась одна надежда, Давид, наша последняя надежда. Великая тайна, о которой знают лишь некоторые из нас. Ныне, когда настали последние часы, ты также узнаешь о ней.

Матфей наклонился к мальчику и торопливо заговорил, понизив голос, чтобы его не услышали, хотя в зале никого, кроме них, и не было. Мальчик внимал словам старца, широко раскрыв глаза; его взгляд перемещался с пола на менору и снова на пол, его плечи дрожали. Закончив шептать, первосвященник распрямился во весь рост и отошел на шаг назад.

– Понимаешь, – слабая улыбка проступила на бледных губах, – даже в поражении будет одержана победа. И даже во тьме воссияет луч света.

Мальчик молчал; его одолевали одновременно и удивление, и недоверие.

Первосвященник провел рукой по волосам и снова обратился к Давиду:

– Он уже вне города, за римским лагерем. Теперь он должен покинуть эту страну, ибо наш конец близок, и сберечь его не удастся. Все готово, осталось только найти курьера – того, кто доставит его куда необходимо и подождет там до лучших времен. Тебе поручается это, Давид, сын Иуды. Но только с твоего согласия. Ты принимаешь задание?

Взгляд мальчика поднялся вверх, к глазам первосвященника, как будто подтянутый невидимыми нитями. Серые глаза старца испускали странный гипнотизирующий свет, как облака, плывущие по огромному ясному небу. Мальчик почувствовал тяжесть и одновременно – словно он воспарил в воздухе.

– Что мне надо сделать?

Старец опустил взор на Давида, вглядываясь в отдельные черты его лица как в слова в книге. Потом, склонившись, Матфей засунул руку в складки накидки, вытащил маленький сверток пергамента и протянул его мальчику:

– Вот тебе напутствие. Следуй ему, и ты справишься.

Он обнял мальчика.

– Один ты сейчас наша надежда, Давид, сын Иуды. Один ты можешь не дать пламени погаснуть. Никому не раскрывай эту тайну. Храни ее всю жизнь и передай своим детям, они же пусть передадут детям своих детей, а те – детям своих детей, и так до тех пор, пока не настанет назначенный час.

Мальчик пристально смотрел на первосвященника.

– А когда он настанет, владыка? Как понять, что время пришло?

Матфей еще мгновение смотрел на мальчика, затем обернулся в сторону меноры, вглядываясь в ее дрожащее сияние и постепенно опуская веки, будто впадая в транс. Обволакивающая тишина воцарилась в зале; драгоценные камни нагрудной пластины первосвященника искрились.

– Три приметы помогут тебе. – Его голос звучал так отдаленно, словно он говорил откуда-то с высоты. – Во-первых, должен прийти самый младший из двенадцати, и будет сокол у него на руке; во-вторых, сын Исмаила и сын Исаака станут друзьями в Доме Божьем; наконец, в-третьих, лев и пастух соединятся в одно существо, с лампой на шее. Эти приметы укажут, что пробил назначенный час.

Завеса храмового святилища слегка затрепетала, и мальчик ощутил на лице легкую прохладу ветра, внезапно появившегося неизвестно откуда. Ему послышались странные голоса, его кожа зудела; в ноздри проникал необычный запах, такой сложный и затхлый, словно им пахло само время.

Они стояли в загадочной тишине, как вдруг снаружи раздался страшный грохот и тысячи голосов извергли крик ужаса и отчаяния. Первосвященник вмиг раскрыл глаза.

– Конец близок, – сказал он. – Повтори приметы!

Мальчик, робея и запинаясь, последовал повелению.

Старец заставил его повторить приметы еще раз, затем еще и еще, пока мальчик не отчеканил каждое слово. В это время шум битвы вовсю гремел в стенах святилища. Вопли жертв, звон оружия, грохот падающих камней были слышны уже совсем близко. Матфей поспешил в противоположный конец зала и, взглянув в проходной проем, в ужасе отпрянул.

– Враг вошел в Ворота Никанора! – вскричал он. – Тебе нельзя возвращаться прежним путем. Иди сюда, помоги мне!

Старец ухватился за ствол меноры и начал тащить ее по полу. Мальчик поспешил к нему на помощь, и вместе они сдвинули семисвечник на метр влево. Перед ними показалась квадратная мраморная плита с двумя рукоятями. Первосвященник приподнял плиту, отворив темный проем, за которым виднелась узкая винтовая лестница, уходившая в мрачные глубины здания.

– В Храме много потайных ходов, – сказал Матфей, взяв мальчика за руку и отводя его к открывшемуся отверстию, – и этот самый секретный. Спускайся по лестнице и иди прямо по туннелю, не отклоняясь в сторону. Он выведет тебя за черту города, за южную окраину, достаточно далеко от римского лагеря.

– Но как же…

– Сейчас нет времени! Беги! Ты единственная надежда нашего народа. Отныне тебя будут звать Шомер Ха-Ор. Оставь это имя, чти его и передай потомкам. Бог будет тебе защитником. И судьей.

Матфей наклонился, поцеловал мальчика в обе щеки и, опустив руку ему на голову, толкнул вниз. Затем первосвященник закрыл плитой отверстие, схватил менору и с трудом протащил ее по полу, тяжело дыша от напряжения.

Едва он успел вернуть ее на место, как в дальнем конце зала послышались крики и бряцанье стальных лезвий. Ювелир Елеазар пятился за порог, одна рука его беспомощно повисла, на месте локтя зияло кровавое пятно, другой он сжимал молот, которым бешено хлестал по надвигавшейся стене легионеров. На какое-то время Елеазару удалось сдержать их напор, затем, ревя, они устремились вперед и опрокинули его наземь, кромсая и топча тело ювелира.



– Яхве! – завопил он. – Яхве!

Первосвященник наблюдал за кровавой сценой, не меняясь в лице, потом повернулся, набрал пригоршню ладана и просыпал его на золотой алтарь. Облако благоухающего тумана взметнулось в воздухе. Он услышал позади себя топот римских кованых сандалий, звяканье оружия, эхом отражающееся по стенам.

– Господь стал на сторону врага, – прошептал Матфей слова пророка Иеремии. – Он разрушил Израиль, разрушил все его дворцы, превратил в руины его крепости.

Римляне уже стояли за спиной первосвященника. Он прикрыл глаза. Раздался смех и свист поднятого вверх меча. Казалось, что время остановило свое течение; потом меч понесся вниз и, вонзившись между плеч Матфея, рассек его тело.

– Да упокойся в Вавилоне! – прохрипел он, и кровь брызнула из уголков его рта. – В Вавилоне, в доме Абнера!

Безжизненный, он упал лицом вперед, у ствола великой меноры. Легионеры отбросили труп в сторону, забрали сокровища Храма и вышли из святилища.

– Vicerunt Romani! Victi Iudaei! Vivat Titus![3] – гремели их голоса.

Последняя тайна храма

Южная Германия, декабрь 1944 г.

Ицхак Эдельштейн туже закутался в полосатую робу и подул на фиолетовые от холода руки. Он пригнулся и выглянул из кузова, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, но из-под низко свисающего брезента смог увидеть только грязную дорогу, быстро мелькающие стволы деревьев и бампер следовавшего за ними грузовика. Прижав лицо к разрезу в брезенте, Ицхак успел разглядеть крутой лесистый склон, засыпанный снегом, пока приклад винтовки не опустился на его лодыжку.

– Повернись. Сиди смирно.

Он выпрямился и уставился на свои голые ноги в изношенных ботинках, мало согревавших в зимний мороз. Сидевший рядом немощный раввин снова начал кашлять и трястись так, словно кто-то шатал его из стороны в сторону. Ицхак взял в ладони руки старика и стал тереть их, стараясь передать немного тепла.

– Не трогай! – потребовал конвоир.

– Но…

– Ты что, оглох? Сказал же – не трогай.

Солдат направил винтовку на Ицхака, и старик убрал руки.

– Не беспокойся, мой юный друг, мы, раввины, много крепче, чем кажется.

Слабая улыбка выступила на иссохшем лице. Заключенные замолчали, опустив головы, дрожа и толкая друг друга на поворотах.

Их было шестеро, не считая двух конвоиров: четыре еврея, гомосексуалист и коммунист. Ранним утром их вывели из лагерных бараков, затолкали в грузовик и повезли. Ицхак предполагал, что машина едет куда-то на юго-восток. Вначале грунт под колесами был относительно ровный и сырой, а дорога шла прямо, но последний час грузовик неустанно кружил и набирал высоту, а пастбища и леса по обеим сторонам дороги покрылись снегом. Вслед за ними ехал другой грузовик, в кабине которого сидели водитель и какой-то мужчина в кожаном пальто. Людей в кузове у них, насколько Ицхак мог понять, не было.

Он провел рукой по бритой голове, к которой так и не смог привыкнуть за четыре года, и, ссутулившись, засунув руки под мышки, постарался забыть о терзавших его холоде и голоде, предавшись греющим душу воспоминаниям. В памяти всплыли семейные обеды в дрезденском доме, занятия в старой иешиве[4], праздничное веселье, особенно на Хануку, когда всюду лился яркий свет. И конечно, Ривка, очаровашка Ривка, его младшая сестренка. «Ици-шмици-ици-бици! – напевала она, дергая кисточки талита катана[5]. – Ици-вици-мици-дици!» Как заразительно она смеялась, как шаловливо сплетались в узел ее черные волосы, как дерзко горели ее глаза! Она была такой упрямой и непослушной! «Свиньи! – орала она, когда отца выволокли на улицу и отрезали ему пейсы. – Грязные, вонючие свиньи!» Солдаты таскали ее за волосы, а потом бросили лицом к стене и расстреляли.

Ей было всего тринадцать лет. О Ривка! Милая малышка Ривка…

Грузовик влетел в канаву и резко подпрыгнул, вмиг вернув Ицхака к мрачной реальности. Он оглянулся и увидел, что они проезжают крупное поселение. Голова потянулась к прорези в брезенте, и в этот момент промелькнула указательная табличка с названием местности – Берхтесгаден. Название показалось ему смутновато знакомым, но определить их местоположение Ицхак все же не мог.

– Назад! – гаркнул конвоир. – Дважды повторять не буду!

Они ехали еще около получаса по более наклонной и извилистой дороге, пока из следовавшего за ними грузовика не раздался резкий гудок. От неожиданного торможения заключенных бросило вперед.

– Вылезай! – скомандовали конвоиры, направив на них дула винтовок.

Цепляясь за борта и ежась от холода, заключенные вылезли из кузова. Белые клубы пара повалили изо рта и ноздрей. Они встали на придорожной площадке рядом с обветшалым зданием с окнами без стекол и осевшей крышей, за которым простирался густой сосновый бор. Далеко внизу, сквозь заснеженные ветви, виднелись клочки зеленых лугов с разбросанными на них почти игрушечными домиками, над которыми вился выходивший из труб дым. Выше склон становился еще круче, а очертания его терялись в туманной дымке, сквозь которую проступали темные контуры – вероятно, больших гор. В лесу стояла гробовая тишина и было очень холодно. Ицхак затопал одеревеневшими ногами.

Второй грузовик тоже остановился. Из окна выглянул сидевший рядом с водителем мужчина в пальто с поднятым воротником и, жестикулируя, сказал что-то одному из конвоиров. По-видимому, это был командир группы.

– Марш сюда! – приказал конвоир и подвел заключенных к кузову второго грузовика. Потом поднял брезентовую накидку, за которой был скрыт большой деревянный ящик.

– Вытаскивайте его! Да поживей!

Ицхак и коммунист – изможденный мужчина с красным треугольником на штанине (у Ицхака был желтый треугольник, перекрытый зеленым, что означало «еврей-уголовник») – вскарабкались в кузов и ухватили ящик с двух боков. Ящик оказался настолько тяжелым, что они с трудом смогли сдвинуть его к борту. Другие заключенные, оставшиеся стоять на земле, осторожно подхватили груз и поставили его на скользкую дорогу.

– Нет-нет! – закричал мужчина в пальто, высовываясь из кабины. – Пусть несут! Туда! – Он указал рукой на тропинку, начинавшуюся за обветшалым зданием и убегавшую вверх по свежему снегу, скрываясь из виду за деревьями. – И проследите, чтобы тащили поаккуратней!

Заключенные перекинулись боязливыми взглядами, медленно подняли ящик и понесли, сгибаясь под его тяжестью.

– Плохо наше дело, – пробормотал коммунист. – Очень плохо.

Они вошли в лес, проваливаясь в снег по самые икры. За ними шагали конвоиры и мужчина в пальто, но Ицхак не оглядывался, опасаясь потерять равновесие. Шедший спереди раввин начал истошно кашлять.

– Позвольте, я приму на себя часть вашего груза, – прошептал Ицхак. – Я крепкий парень, мне не тяжело.

– Ты лжешь, Ицхак, – прохрипел старик. – И очень неправдоподобно.

– Молчать! – закричал сзади конвоир. – Отставить разговоры!

Они поползли вверх, горбясь под тяжестью груза и замерзая. Пролесок, вначале извивавшийся по относительно плоской поверхности, теперь круто пошел вверх, а снег становился все глубже. На одном особенно обрывистом месте гомосексуалист потерял опору и споткнулся, так что ящик накренился вперед и рухнул на дерево. Верхний левый край поклажи треснул, и полетели щепки.

– Идиот! – закричал мужчина в кожаном пальто. – Подымите его!

Конвоиры пробрались вперед и поставили гомосексуалиста на ноги, заставив его снова положить ящик себе на плечи.

– Ботинок, – умоляюще обратился он к ним, указывая на свой левый ботинок, наполовину застрявший в снегу.

Солдаты заржали и, откинув ботинок в сторону, приказали заключенному идти дальше.

– Боже, помоги несчастному мальчику, – прошептал раввин.

Они взбирались все выше и выше, задыхаясь и стеная, с каждым шагом теряя силы. Когда Ицхак понял, что сейчас упадет и больше не встанет, тропинка стала ровной и вышла из леса к какому-то сооружению, напоминавшему заброшенную каменоломню. В этот самый момент ветер на мгновение прогнал облака, и взору заключенных открылась гигантская гора, возносившаяся прямо над их головами, с маленьким зданием справа, расположенным на краю утеса. Спустя пару секунд вершина вновь спряталась под густым слоем тумана, и Ицхак даже засомневался, видел ли он все это наяву.

– Сюда! – прокричал мужчина в кожаном пальто. – В шахту!

С задней стороны каменоломни стоял большой плоский камень, в центре которого был пробит широкий и темный, как рот кричащего человека, вход. Заключенные двинулись к шахте, спотыкаясь о заснеженные камни и шлак, мимо поломанной лебедки и перевернутой тележки с одним-единственным колесом. У входа Ицхак заметил грубо выцарапанные на камне у перемычки слова «glьck auf»[6], а под ними белой краской, в высоту не более полпальца, было написано «swl6».

– Ну-ка вносите его туда!

Они выполнили приказ, сгибая колени и спину, чтобы не расшибить ящик о низкий потолок. Один из конвоиров зажег факел и осветил темноту, откуда показался длинный коридор, уходивший в гору и поддерживавшийся через равные отрезки деревянными опорами. По плоскому каменному полу были проложены железные рельсы; стены, выдолбленные в сероватой скале, были грубыми и неровными; выступавшие среди каменных глыб толстые оранжево-розовые кристаллы, как молния на ночном небе, отражали огонь факела. Валявшиеся на полу давно забытые инструменты – ржавая масляная лампа, насадка киркомотыги, старое жестяное ведро – дополняли зловещую картину заброшенного подземелья.

Заключенных заставили пройти еще метров пятьдесят до места, где рельсы разветвлялись: один путь шел прямо, другой заворачивал в расположенный справа, перпендикулярно основной шахте, туннель, уставленный по стенам ящиками. У входа в боковой туннель притулилась плоская дрезина, на которую приказали положить груз.

– Хорошо, – послышался голос из темноты. – Вывести их!

Заключенные повернулись и зашаркали обратно, тяжело дыша, но испытывая чувство облегчения от выполненной работы. Один из евреев поддерживал гомосексуалиста – его босая ступня почернела от обморожения. Они услышали за своими спинами короткий разговор, содержание которого не смогли разобрать, затем из шахты вылезли конвоиры. Мужчина в кожаном пальто остался внутри.

– Туда, – приказал один из конвоиров, когда они вышли на свежий воздух. – Топайте туда, за груду камней.

Беспрекословно подчинившись приказу, заключенные обошли груду булыжников и, остановившись где было сказано, увидели, как солдаты направляют на них ружейные стволы.

– Ой вей![7] – в ужасе прошептал Ицхак, внезапно осознав, что сейчас произойдет.

Конвоиры рассмеялись, и тишину зимнего леса нарушил сиплый треск ружейных выстрелов.

Часть первая

НАШИ ДНИ

Долина Царей, Луксор

– Пап, когда мы поедем домой? По телику скоро будет «Алим аль-Симсим».

Инспектор полиции Юсуф Эз эль-Дин Халифа погасил сигарету и со вздохом посмотрел на ковыряющего в носу сынишку. Стройный, крепкий, широкоскулый, с гладко зачесанными волосами и большими темными глазами, инспектор обладал редкой способностью сочетать серьезность и основательность с веселым нравом.

– Разве тебе часто выпадает шанс попасть в закрытые гробницы главной исторической достопримечательности Египта, Али? – пожурил он мальчика.

– Но я здесь уже был! – отнекивался Али. – Мы сюда два раза с классом ездили, и нам все-все показывали.

– Могу поспорить, что усыпальницу Рамзеса Второго вы не видели. А я тебя сегодня в нее водил.

– Да нет там ничего особенного! – твердил свое Али. – Одни летучие мыши да куча свалявшихся бинтов.

– Другой бы на твоем месте прыгал от радости, что вообще туда попал. Ведь в гробницу посетителей не пускают с тех самых пор, как ее открыли в 1905 году. А в эти свалявшиеся бинты, между прочим, заворачивали настоящие мумии. А разрезали бинты и бросили грабители, которые в древности залезли в гробницу.

Не вынимая пальца из носа, мальчик посмотрел на отца, и в его глазах сверкнула искорка любопытства.

– А зачем они так сделали?

– Понимаешь, – терпеливо объяснял Халифа, – когда жрецы бинтовали мумии, они засовывали в складки украшения и амулеты из самоцветов. Ну, грабители об этом узнали и решили похитить драгоценности.

– А глаза у мумий они тоже выковыривали? – поинтересовался мальчик, оживившись.

– Вот уж не знаю. – Халифа улыбнулся. – Зато иногда они отрывали у мертвецов палец или целую руку. Точно так же, как я у тебя сейчас оторву, если ты немедленно не перестанешь ковырять в носу!

Он схватил сына за руку и начал шутливо дергать за пальцы. Али, давясь со смеху, вертелся и что было мочи отбивался.

– Я сильнее, я сильнее! – визжал он.

– Ну-ка посмотрим, – с напускной суровостью отозвался Халифа. Он крепко сжал запястье мальчика и резко перекинул его головой вниз. – По-моему, ты, дружище, раза в два меня слабее, если не больше!

Близился вечер. Долина Царей, еще час назад кишевшая толпами неугомонных туристов, почти полностью обезлюдела. В одном из раскопов рабочие, монотонно напевая что-то под нос, разгребали куски песчаника – остатки древней постройки. Чуть поодаль группа припозднившихся экскурсантов гуськом проходила в гробницу Рамзеса IX. В тени на корточках сидели продавцы открыток и прохладительных напитков, напряженно всматриваясь в ту часть площади, куда привозили туристов. Терпеливые торговцы еще надеялись до конца дня пополнить карманы выручкой.

– Давай быстренько заглянем к Аменхотепу Второму и двинем домой, – предложил Халифа сыну, ласково ероша его кудри. – А то неудобно будет перед Саидом – он, бедолага, битый час для нас ключ от гробницы разыскивает. По рукам?

Али не успел ответить, как у него за спиной раздался крик:

– Нашел! – От здания полицейского участка вприпрыжку бежал долговязый человек, размахивая ключом. – Кто-то перевесил его на другой крючок.

Саид ибн-Бассат, прозванный за медно-красного цвета волосы Имбирем, много лет дружил с инспектором Халифой. Они познакомились в Каирском университете, где вместе учились на отделении древней истории. Потом Халифе из-за нехватки денег пришлось оставить учебу, и он пошел работать в полицию, а Саид все же закончил университет и получил диплом с отличием. Его взяли в департамент изучения древностей, где он дослужился до помощника директора крупнейшего исторического заповедника – Долины Царей. В глубине души Халифа не переставал сожалеть, что материальные трудности не позволили ему стать историком. С ранних лет его манили загадки тысячелетий, и, если бы это было возможно, он не задумываясь посвятил бы себя их изучению. Тем не менее зависти к старому другу у инспектора не было и в помине. Ведь Имбирь жил один, а жену и сына Халифа не отдал бы за все храмы и пирамиды Египта.

Они миновали усыпальницы Рамзеса III и Хоремхеба и, повернув направо, спустились подлинному ряду ступеней к тяжелым металлическим воротам гробницы Аменхотепа П.

– Долго еще она будет закрыта для туристов? – спросил Халифа у возившегося с замком Имбиря.

– Через месяц должны открыть – реставрация почти закончена.

Али протиснулся между взрослыми и, встав на цыпочки, вглядывался в темное пространство за решеткой.

– А сокровища там лежат? – спросил он.

– Боюсь, что нет, – разочаровал его Имбирь и слегка потеснил мальчика, чтобы открыть входные створы. – Эту гробницу обчистили еще в глубокой древности.

Огонь зажигалки, щелкнувшей в его руке, осветил продолговатый, выбитый в камне коридор. Выбоины на стенах и потолке красноречиво напоминали о тяжелых ударах древних орудий.

– Если бы я был фараоном, – размышлял вслух Али, и его голос эхом отражался от узких сводов гробницы, – я бы спрятал все сокровища в одной потайной комнате. А для воров сделал бы ловушку, куда положил бы немножко драгоценностей – в качестве приманки. Пап, помнишь, ты мне рассказывал, что так делал этот – как его – ужасный Инкиман?

– Хро-ан-ха-мун, – улыбнувшись, поправил сына Халифа.

– Ну да. Воры попались бы в капкан, и я посадил бы их в тюрьму.

– Тогда они легко бы отделались, – рассмеялся Имбирь. – Обычно за грабеж гробниц отрезали нос и посылали на ливийские рудники. Или сажали на кол.

Халифа и его друг обменялись ироничными взглядами и, тихо посмеиваясь, двинулись вслед за Али в глубь гробницы. Но не успели они пройти и десяти метров, как услышали сзади топот и чье-то учащенное дыхание. Обернувшись, друзья увидели отчетливо различимую на ярком прямоугольнике дневного неба фигуру человека в чалме.

– Кто тут инспектор Халифа?

Полицейский вопросительно взглянул на своего друга и, чуть отступив назад, ответил:

– Я.

– Идемте скорее… Там нашли…

Незнакомец осекся, с трудом переводя дыхание.

– Что нашли?

В коридоре повисла напряженная пауза.

– Труп, инспектор.

Из темноты до них донесся веселый голос Али:

– Классно! Пап, можно, я с тобой?


В полицейском участке Халифе сообщили, что тело было найдено в Малкате – некогда помпезном дворце фараона Аменхотепа III, с веками превратившемся в нагромождение засыпанных песком руин, представляющих интерес лишь для узкого круга специалистов-египтологов. Не теряя ни секунды. Халифа устремился к ожидавшему его пыльному «дэу», предварительно вверив сына Имбирю. Как Али ни упрашивал взять его с собой, отец остался непреклонен и велел возвращаться под присмотром Саида домой.



До места происшествия было минут двадцать езды. Водитель – угрюмый тип с веснушчатым лицом и гнилыми зубами – всю дорогу не спускал ноги с педали газа, гоня полицейский джип через песчаные бугры к долине Нила и дальше на юг, в сторону Фиванского массива. Халифа открыл пачку «Клеопатры», прикурил и, выпуская клубы дыма, смотрел на проплывающие за окном поля и заросли тростника. По радио передавали об очередном обострении ситуации на палестинских территориях. Халифа не вникал в детали, но его сознание фиксировало хорошо знакомые из новостей штампы – «террорист – смертник», «число погибших от взрыва уточняется», «Израиль обещает провести акцию возмездия»…

– Скоро война будет, – с мрачным видом спрогнозировал шофер.

– Она уже идет. – Халифа тяжело вздохнул и, сделав последнюю затяжку, выбросил окурок в окно. – Последние лет пятьдесят.

Водитель закинул в рот пару пластинок жевательной резинки и энергично задвигал челюстями.

– Думаете, примирение невозможно?

– Уж точно не сейчас. Осторожно, на повозку не налети!

Прямо перед ними плелась запряженная ишаком крестьянская тележка, доверху нагруженная свежесостриженным тростником. Водитель рванул машину вправо, выскочив на встречную полосу, где чудом избежал лобового столкновения с туристским автобусом.

– О Аллах, смилуйся надо мной, – забормотал инспектор, вцепившись в приборную доску автомобиля.

Они проехали Деир эль-Бари, Раммессеум, развалины храма Мернептаха. Далее трасса разветвлялась: поворот налево уводил на восток, к Нилу, направо – к древнему поселению строителей в Деир-эль-Медине и Долине Цариц. Полицейские продолжили путь прямо, мимо знаменитого храма в Мединет Хабу, вдоль по запылившейся, испещренной колеями от вездеходов дороге, змеей протянувшейся к самому горизонту. По обеим ее сторонам простиралась волнистая пустыня, все природное разнообразие которой ограничивалось редкими переплетениями сросшихся кактусов да верблюжьими экскрементами. Время от времени попадались осевшие контуры древних глинобитных стен, бесформенные и коричневые, словно горячий шоколад. Наконец, после километров крутых спусков и ухабов, вдали, рядом с возвышавшимся на фоне пустыни ржавым телефонным столбом, показались силуэты автомобилей и кружащие вокруг них люди в форме. Машин было пять: три полицейских джипа, «скорая помощь» и, немного в стороне, пыльный голубой «мерседес». Водитель Халифы остановился рядом с полицейскими машинами, и следователь вылез из автомобиля.

– Когда же вы наконец обзаведетесь мобильником? – проворчал, вместо того чтобы поприветствовать шефа, заместитель Халифы Мохаммед Сария. – Больше часа вас разыскивали!

– А я тем временем наслаждался двумя чудеснейшими гробницами вади Бибан эль-Мулюка, – нагловато ответил Халифа. – Воспринимай это как очередную причину, оправдывающую мою нелюбовь к мобильникам. А еще от них бывает рак.

Он достал сигарету и закурил.

– Ну что тут у нас?

Сария сердито кивнул головой в сторону:

– Вон, труп. Мужчина, по документам – некто Пит Янсен, гражданин Египта, хотя имя больно странное.

Он вытащил из кармана пиджака прозрачный полиэтиленовый пакет с помятым кожаным бумажником.

– Хозяин отеля «Менно-Ра» в Гезире, – добавил Сария, протягивая Халифе пакет.

– Того, что за озером?

Халифа достал бумажник и, быстро осмотрев содержимое, поднес ближе к глазам египетское удостоверение личности.

– Двадцать пятого года рождения… А ты уверен, что он не от старости умер?

– С виду не похоже, – буркнул Сария.

Инспектор вынул из бумажника карточку банка «Миср» и стопку египетских двадцатифунтовых банкнот. В боковом отделении он обнаружил членское удостоверение египетского общества садоводов и мятую черно-белую фотографию овчарки со свирепым взором. На обороте стояла потускневшая карандашная надпись «Арминий, 1930». Имя показалось Халифе отдаленно знакомым, но он не мог вспомнить что-то определенное и положил бумажник обратно в пакет.

– Родственникам сообщили?

– Мы позвонили в отель, и нам сказали, что родственников у него нет, – ответил Сария.

– А «мерседес» – его?

Сария утвердительно кивнул головой.

– Ключи нашли в кармане. – Он вытащил еще один пакет с непомерно большой связкой ключей. – Проверяли. Ничего особенного.

Полицейские подошли к «мерседесу» и заглянули в окно. Салон был отделан довольно дорого, но стандартно для автомобилей такого класса: кожаная обивка, местами потрескавшаяся; отполированная приборная доска из орехового дерева; ароматизатор воздуха, прикрепленный к зеркалу заднего вида. На пассажирском сиденье валялся выпуск «Аль-Ахрам» двухдневной давности, сзади внизу лежал дорогостоящий фотоаппарат «Никон».

– Тело кто нашел? – спросил Халифа.

– Одна француженка. Фотографировала развалины и случайно наткнулась на труп. – Сария открыл записную книжку и медленно, по слогам прочитал незнакомое иностранное имя: – Клау-дия Шам-поль-он. Двадцать девять лет, археолог. Живет сейчас вон там. – Он указал рукой на почти скрытое деревьями строение вдали, где располагалась французская археологическая экспедиция, работавшая в Фивах.

– Случайно, не потомок Шампольона? – поинтересовался Халифа.

– Хм-м-м…

– Жана Франсуа Шампольона.

Сария замялся.

– Это человек, первым прочитавший иероглифы! О Аллах, да ты хоть что-нибудь знаешь об истории своей собственной страны? – Раздражение в голосе Халифы смешивалось с издевкой.

Потупив глаза, Сария попробовал перевести разговор на другую тему:

– Ну, она была… ничего… даже очень. Такая… полненькая. – Сария попытался обрисовать в воздухе фигуру девушки. – И уверенная.

Халифа укоризненно помотал головой и затянулся сигаретой.

– Эх, Мохаммед, если бы вся работа полицейского состояла в умении строить глазки женщинам, ты бы уже давно был начальником управления… Показания взял?

Сария указал на свою записную книжку.

– Ну и?..

– Да нет толком никаких показаний. Она говорит, что ничего не знает. Просто увидела труп, побежала обратно в лагерь и позвонила по сто двадцать два.

Халифа докурил очередную «Клеопатру» и придавил окурок подошвой ботинка.

– Ладно, пойдем посмотрим на тело. Анвара вызвал?

– Обещал разобраться по-быстрому с какими-то бумагами и приехать. Еще просил приглядеть, чтобы тело куда-нибудь не убежало.

Инспектор с досадой махнул рукой, проклиная в душе недисциплинированного патологоанатома и его безвкусный юмор, и в сопровождении зама пошел по раскопу, давя рассыпанные по желтоватому песку обломки керамики. Справа на груде камней расположились дети, забросившие футбол, чтобы наблюдать за тем, как полицейские прочесывают пустыню в поисках улик. Бледно-желтый шар солнца постепенно скрывался за яйцеобразными куполами монастыря Деир-эль-Мухараб, густея и наполняясь оранжевыми тонами. Кое-где из песка вылезали низенькие, обветренные островки глинобитных стен, напоминавшие неведомых чудищ, глазеющих на мир из глубин пустыни.

– Подумать только, на этом месте стоял один из величайших дворцов Древнего Египта! – со вздохом сказал Халифа, замедлив шаг и наклонившись за кусочком керамики бледно-голубой окраски. – Когда-то Аменхотеп Третий властвовал над половиной известного мира. А теперь…

Он повернул черепок в ладони, потер его большим пальцем. Сария промолчал и резким движением руки указал, что нужно повернуть направо.

– Там, за стеной…

Перейдя полоску потрескавшегося глиняного настила, бывшего некогда мостовой, детективы миновали два облупленных известняковых столба – все, что осталось от парадного входа во дворец. В серебристой тени, падавшей от стены, на корточках сидел полицейский. В паре метров от него лежало прикрытое брезентом тело. Сария нагнулся и отдернул брезент.

– Аллах акбар! – Лицо Халифы исказилось от отвращения.

Прямо под его ногами лежал очень пожилой мужчина в рубашке цвета хаки, дряблый, с землистого цвета кожей, испещренной морщинами и пигментными пятнами. Он упал на живот, так что одна рука была придавлена телом, а другая вывернута наружу. Голова, почти совершенно лысая, за исключением отдельных седых прядей, была откинута чуть назад и слегка повернута, как у пловца, набирающего воздух, перед тем как снова уйти под воду.

Халифа внимательно осмотрел пыльные руки и одежду умершего, тонкий разрез штанов на колене и рану на голове, засыпанную песком и гравием. Затем, присев на корточки, инспектор аккуратно потрогал за основание торчащий из глаза убитого колышек, покрытый кровью, – тот даже не качнулся.

– От палатки? – неуверенным голосом спросил Сария. Халифа отрицательно помотал головой.

– Деталь геодезической решетки. Археологи оставили – судя по всему, много лет назад.

Он встал, разогнав рукой слетавшихся к трупу мух, и отошел на несколько шагов к месту, где был взрыхлен песок и виднелись отпечатки ботинок. Различить можно было следы как минимум трех пар обуви, которые могли принадлежать рыскавшим по местности полицейским, а могли – и кому-то другому. Инспектор снова присел и, обернув ладонь в носовой платок, поднял с земли заостренный булыжник с пятнышками засохшей крови на поверхности.

– Похоже, кто-то стукнул его по голове, и он упал на колышек, – сказал Сария. – А может, его подтолкнули.

Халифа повертел камень, рассматривая темно-красные следы крови.

– Непонятно, почему тогда убийца не взял набитый деньгами бумажник? – усомнился он. – И ключи от машины.

– Может, от волнения. Или, – предположил помощник, – целью убийцы был вовсе не грабеж.

Халифа собирался что-то ответить, как вдруг с противоположной стороны площадки раздался крик: стоявший метрах в двухстах от них на засыпанной песком возвышенности полицейский размахивал руками, призывая к себе.

– Похоже, он что-то нашел, – сказал Сария.

Халифа аккуратно положил булыжник на место и вместе с помощником отправился посмотреть, в чем дело. Когда они подошли, полицейский слез с бугорка и стоял у осыпавшейся стены, нижний ряд которой был разрисован голубыми лотосами – поблекшими, но все еще отчетливо различимыми. В середине ряда зиял просвет – очевидно, один кирпич кто-то вытащил. Поблизости от стены лежали холщовый рюкзак, молоток, стамеска, а также, чуть в стороне, черная трость с серебряным набалдашником. Сария присел на корточки и приподнял клапан рюкзака.

– Ага, понятно, – сказал он с довольным видом, доставая кирпич с разрисованной штукатуркой. – Кто-то здесь нахулиганил.

Сария протянул кирпич Халифе, однако тот даже не взглянул на подчиненного. Как заколдованный, инспектор не мог отвести глаз от трости. Вернее, от ее набалдашника, украшенного миниатюрными розочками, перемежаемыми символами анкх[8].

– Сэр?

Халифа не отреагировал.

– Сэр? – громче повторил Сария.

– Извини, Мохаммед. – Инспектор отложил трость и повернулся лицом к помощнику. – Что там у тебя?

Сария передал шефу глиняный кирпич. Халифа окинул быстрым взором фрагмент цветочного орнамента, затем глаза его снова переместились на трость, а лоб нахмурился, как бывает в моменты напряженного раздумья.

– В чем дело, инспектор?

– Да ничего. Так, пустяки. Просто странное совпадение.

Он покачал головой и улыбнулся. Однако в его улыбке было что-то неестественное, какая-то неловкая попытка замаскировать внутреннее напряжение.

Справа большой черный ворон спустился на стену и, хлопая крыльями и громко каркая, воззрился на полицейских.


Тель-Авив

Переодевшись в полицейскую форму, молодой человек быстрым шагом направился по парку Независимости к бетонной глыбе отеля «Хилтон». Твердой походкой, не сводя глаз с гостиницы и беззвучно нашептывая текст молитвы, он приближался к цели. Молодые пары и стайки родителей с детьми, кружившие по окутанным вечерней прохладой аллеям, не привлекали его внимания.

Стоявшие у главного входа охранники скользнули по нему взглядом и, заметив нашивки полицейского участка на амуниции, переключились на других прохожих. Молодой человек вытер тыльной стороной руки пот со лба и сунул ее за полу ветровки, затянув потуже пояс, поддерживавший взрывчатку. Страх, ненависть и волнение, доходящее до тошноты, обуревали его. Но сильнее всех чувств была безумная эйфория. Бушуя в душе ослепительно ярким пламенем, она манила к горизонтам бесконечного счастья. Месть, слава, рай и вечность в объятиях прекрасных гурий – все это он обретет через пару секунд.

«Благодарю тебя, о Аллах, что разрешил мне стать орудием твоего возмездия».

Молодой человек пересек вестибюль и через ряд двойных дверей вошел в большой, залитый светом зал. Здесь справляли свадьбу; веселую танцевальную мелодию заглушали взрывы смеха. К парню подбежала какая-то малышка и предложила потанцевать, но он грубо отшвырнул ее и, расталкивая недоумевающих гостей, стал пробираться в центр зала. Его о чем-то спрашивали, однако он не реагировал и только шагал вперед, словно запрограммированный. Глаза его застилал туман. Казалось, мир погружается в небытие. В памяти проносились образы дряхлого дедушки и двоюродной сестренки, убитых израильскими солдатами; в один миг промелькнула вся жизнь, постылая, безрадостная, полная стыда и беспомощной злобы. Наконец, оказавшись рядом с женихом и невестой, он с диким воплем ярости и восторга рванул нательный ремень. Взметнувшийся огненный смерч окутал пространство в радиусе трех метров от него багровыми клубами дыма…

Почти одновременно три учреждения в разных точках Израиля – представительство Всемирного еврейского конгресса в Иерусалиме, информационное агентство «Хаарец» и полицейское управление в Тель-Авиве – получили факсы одинакового содержания. Их послали по мобильной сети, так что установить местонахождение отправителя не представлялось возможным. В сообщении говорилось, что к теракту причастны группа аль-Мулатхама и «Палестинское братство», что взрыв совершен в ответ на непрекращающуюся сионистскую оккупацию суверенной Палестины и что, пока Израиль не положит конец оккупации, все его граждане, независимо от пола и возраста, будут нести ответственность за преступления по отношению к палестинцам.


Луксор

Инспектор и его заместитель пробыли в Малкате до семи вечера, однако патологоанатом так и не появился. Решив не тратить попусту время, Халифа поручил подчиненным следить за местом происшествия, а сам в сопровождении Сарии отправился в отель, владельцем которого был покойный.

– Анвара можно прождать до ночи, – проворчал Халифа. – За это время надо сделать хоть что-нибудь полезное.

Отель «Менно-Ра» располагался в самом центре Гезиры – крупного поселения на западном берегу Нила, напротив Луксорского храма. Двухэтажное, гладко оштукатуренное здание гостиницы горделиво возвышалось среди мелких лавок и обветшалых хибар из обожженной глины, облеплявших его со всех сторон подобно губчатым наростам мха. Халифа и Сария приехали в отель еще засветло. На пороге их встретила управляющая Карла Шоу – стройная англичанка средних лет, бегло, хотя и с сильным акцентом, говорившая по-арабски. Она попросила официанта приготовить чай и провела посетителей на посыпанную гравием террасу, выходящую во двор. Перед ними струились воды узкого длинного озера.

– Смерть Пита не стала для меня неожиданностью, – сказала англичанка, закидывая ногу на ногу и прикуривая сигарету. – У него были серьезные проблемы со здоровьем. Возможно, даже рак. Впрочем, сам он об этом мне ничего не говорил.

Халифа достал сигарету из своей пачки и бросил взволнованный взгляд на Сарию.

– Пока не проведено вскрытие, мы не можем ничего утверждать, – заметил он осторожно. – Однако нам представляется, что мистер Янсен…

Он сделал глубокую затяжку, обдумывая, как лучше окончить фразу, и после длительной паузы произнес:

– Его смерть выглядит немного странной.

Управляющая вопросительно посмотрела на детектива. Толстый слой туши на ресницах ее широко раскрывшихся глаз, казалось, усиливал этот немой вопрос.

– Странной? Так вы же сказали…

– Я ничего еще не говорил, – вежливо, но твердо прервал ее Халифа. – Надо тщательно осмотреть тело. У нас есть кое-какие вопросы относительно смерти мистера Янсена. Собственно, ради этого мы и приехали. Обычная работа.

– Что же, я к вашим услугам. Только не уверена, что смогу помочь – ведь Пит был на редкость замкнутым человеком.

Халифа кивнул помощнику, и Сария достал блокнот с ручкой, приготовившись записывать.

– Давно вы работаете у мистера Янсена? – начал Халифа.

– Почти три года. – Шоу слегка наклонила голову, теребя сережку. – Долго рассказывать, но если в двух словах… Я приехала сюда в отпуск, познакомилась с местными жителями, они рассказали, что Пит ищет управляющего для своей гостиницы. К тому времени он уже был слишком стар, чтобы в одиночку вести хозяйство. А я только-только развелась, и обратно в Англию меня не тянуло. Вот и решила пожить здесь.

– У него были родственники?

– Понятия не имею.

– Он не был женат?

– У меня сложилось впечатление, – она сделала долгую затяжку, – что женщины мало интересовали Пита.

Халифа перекинулся взглядом с заместителем.

– А мужчины?

Женщина неопределенно махнула рукой и отвела взгляд.

– Говаривали, что он любил ездить на Банановый остров. Я никогда не лезла к нему с вопросами на эту тему. Делать мне, что ли, больше нечего?!

Послышался скрежет гравия, и на террасу вышел молодой человек с подносом в руках. Он поставил три стакана с чаем и маленькую масляную лампу на соседний столик и удалился. Халифа взял стакан чаю и, глотнув, продолжил расспросы:

– Фамилия у него не египетская, не так ли?

– Если не ошибаюсь, он голландец. В Египет приехал лет пятьдесят назад. Может, шестьдесят. Хотя не могу точно утверждать.

– И с самого начала жил в Луксоре?

– Вроде бы нет. Гостиницу, насколько я знаю, Пит купил годах в семидесятых. А прежде, по-моему, проживал в Александрии… Впрочем, он не особо распространялся при мне о своем прошлом.

Она сделала последнюю затяжку и загасила окурок на дне медной пепельницы в форме скарабея. На потемневшем небе одна задругой, словно свечки, вспыхивали большие синеватые звезды.

– Кстати, Пит жил не в отеле, – заметила Карла, откинувшись на спинку кресла и закидывая руки за шею. – У него был собственный дом. На восточном берегу, недалеко от Карнака. А сюда он приезжал каждое утро.

Халифа наморщил лоб и жестом попросил помощника записать адрес.

– Скажите, миссис Шоу, когда вы в последний раз видели мистера Янсена? – оторвавшись от блокнота, спросил Сария и уставился на вырез ее кофточки, приоткрывавший розовый бюстгальтер.

– Сегодня, около девяти утра. Он приехал, как обычно, в семь, просмотрел бумаги у себя в кабинете и часа через два отбыл. Сказал, какие-то дела.

– Не уточнил, какие именно? – последовал вопрос от Халифы.

– Нет. Пит всегда был немногословен. Наверняка изучал какую-нибудь очередную гробницу. Археология была его страстью. Он постоянно ею занимался и, похоже, знал больше многих специалистов.

К столу пробралась серая кошка и, бросив испытующий взгляд на следователей, грациозно вскочила к миссис Шоу на колени. Та принялась нежно поглаживать и почесывать ее.

– Мы нашли возле тела кое-какие предметы, – сообщил Халифа. – Трость, рюкзак…

– Да, это его вещи. Он их всегда брал с собой, когда ездил исследовать древности. Тростью пользовался из-за ноги. Он ее давно повредил. В автомобильной аварии, что ли.

С озера послышался всплеск. Небольшая лодка разрезала зеркальную гладь. В густой мгле надвигающейся ночи с трудом различались две мужские фигуры: один человек сидел на веслах, другой держал в руках рыболовную сеть.

Халифа докурил последнюю сигарету и вновь обратился к собеседнице:

– У мистера Янсена были враги? Или недоброжелатели?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Вообще-то он мало что мне рассказывал.

– А друзья, знакомые? С кем он близко общался?

– В Луксоре, по-моему, ни с кем, – ответила женщина не совсем уверенно. – А вот в Каире он знал одну пару и часто к ним ездил, примерно раз в три недели. Супруга зовут то ли Антон, то ли Андерс. Вроде бы швейцарец. Хотя нет, вру – немец. Или голландец… – Она всплеснула руками, как бы прося извинить ее. – Простите, мне нечем вам помочь!

– Да нет, – вежливо возразил Халифа, – вы нам очень помогаете.

– Видите ли, Пит был, как бы это сказать… нелюдимым. Секреты держал при себе. За три года я ни разу не была у него дома. Его только дела заботили. Отчиталась за рабочий день – и свободна.

К ней подошел официант, приносивший чай, и прошептал что-то на ухо.

– Хорошо, Таиб, сейчас подойду, – кивнула управительница. Она повернулась к Халифе. – У нас сегодня закрытая вечеринка, надо все подготовить.

– Конечно. В общем-то главное мы выяснили.

В сопровождении миссис Шоу полицейские вышли в просторный вестибюль. Пожилой мужчина в чалме, мурлыча что-то под нос, протирал черепичный пол.

– В бумажнике мистера Янсена лежала одна фотография, – сказал Халифа, посмотрев на висевшие на оштукатуренной стене работы Гаддиса[9]. – Снимок овчарки.

– Арминий, – улыбнулась женщина. – Друг детства. Пит часто вспоминал его. Говорил, что никому из людей не доверял так, как псу. Считал его единственным настоящим другом.– Помолчав, она добавила: – Ведь Пит был очень одинок. И несчастен. Его как будто что-то съедало изнутри…

Некоторое время они молча разглядывали снимки. Двое рабочих на шадуфе[10] за Нилом; женщины, продающие овощи у ворот Баб Завела в Исламском квартале Каира; широко улыбающийся в фотокамеру мальчик в феске… Затем повернулись и вышли на улицу. По дороге ребятишки, оглашая визгом окрестности, катили автомобильную покрышку.

– Да, вот еще что, – внезапно добавила управляющая, когда полицейские уже собрались попрощаться. – Может, это и не важно, но Пит был ярым антисемитом.

Последнее слово она произнесла по-английски. Халифа прищурился.

– Кем?

– Не знаю, как по-арабски… Он был ма хаббиш аль-йехудеи[11].

Плечи инспектора дернулись, будто от легкого удара током.

– Так-так, и в чем это проявлялось?

– При мне он ничего такого не говорил. Просто я случайно слышала пару раз, как он беседовал на эту тему с гостями и с местной прислугой, после чего испытала настоящий шок. Пит заявлял, будто единственной ошибкой нацистов было то, что они не добили всех евреев до последнего, и что на Израиль надо сбросить атомную бомбу. Словом, кошмар… Нет, меня, как и любого нормального человека, конечно, возмущает, что творится в Израиле, но он нес полный бред! – Она нервно стиснула мочку уха с сережкой. – Наверное, надо было прямо ему сказать, да только я тогда подумала: «Он старик, а у них, бывает, ум за разум заходит». И работу терять не хотелось. Впрочем, все это вряд ли вам пригодится.

– Пожалуй, – сказал Халифа. – Однако все равно спасибо за помощь. Вспомните еще что-нибудь – звоните.

Он кивнул на прощание и двинулся вниз по улице, держа руки в карманах и насупив лоб в глубокой задумчивости. Сария поспешил следом, на ходу заметив:

– По-моему, он был прав насчет евреев.

Халифа смерил его холодным взглядом.

– Ага, и в холокосте, по-твоему, ничего нет плохого?

– Холокост этот, по-моему, просто выдумали, – фыркнул Сария. – Байки израильской пропаганды. В последнем номере «Аль-Ахрам» об этом написано.

– И ты поверил?

Сария пожал плечами.

– Чем скорее Израиль исчезнет с лица земли, тем лучше, – заключил он, уклоняясь от ответа. – Что они творят с палестинцами! Да за такое… Женщин и детей режут!..

Халифа собрался было поспорить, но в последний момент передумал, и дальше они шли молча. Протяжный крик муэдзина разносился над их головами, призывая правоверных на вечернюю молитву.


Израиль, район Мертвого моря, вблизи Иерихона

Мужчина в ермолке расхаживал возле вертолета, нервно попыхивая сигарой, похожей на толстый обрубок, и поглядывая то на грунтовую дорогу, то на часы. Восходящая луна ласкала пустыню теплым маслянисто-желтым светом. В гнетущей тишине каждый шаг звучал неестественно громко, будто раскалывая неподвижный ночной воздух. В полумраке можно было рассмотреть, что мужчина среднего роста, очень худой, с горбатым носом и длинным серпообразным шрамом на правой щеке.

– Долго еще? – раздался недовольный голос из кабины вертолета.

– Скоро должен прибыть, – ответил мужчина.

Он снова начал вышагивать взад-вперед, постукивая пальцами по бедру. Время от времени он вздергивал голову, словно хотел уловить малейшее колебание воздуха.

Минут через пять из ночной глуши донесся слабый шум, затем скрежет колес о гальку возвестил о приближении автомобиля. Мужчина вышел на середину дороги, следя за тем, как машина с выключенными фарами осторожно возникает из темноты.

Автомобиль проехал метров десять и остановился. Водитель вышел из кабины и открыл багажник.

– Ты припозднился, – сказал ожидавший. – Я уже начал волноваться.

– Мне есть чего бояться. Если кто-то из моих людей узнает…

Приехавший провел указательным пальцем по горлу и присвистнул. Мужчина с сигарой в зубах положил новоприбывшему руку на плечо и вместе с ним подошел к вертолету.

– Знаю, – сказал он. – Мы как по натянутой проволоке ходим.

– И надеюсь, все-таки дойдем.

– Обязаны дойти! Во что бы то ни стало. Иначе… – Он растерянно повел рукой с сигарой.

Спустя минуту гул двигателя нарушил ночной покой пустыни. Вертолет с двумя пассажирами на борту, разрезая мощными лопастями темноту, оторвался от земли.


Луксор

Полицейские пересекли Нил на неповоротливом проржавевшем пароме, коптившем небо черными клубами солярки и издававшем режущие ухо гудки. Сария беспечно грыз фисташки, а его начальник, натянув до подбородка куртку из искусственной кожи и погрузившись в глубокое раздумье, смотрел на освещенный прожекторами Луксорский храм. Сойдя с парома, полицейские поднялись по лестнице на Корниче[12], и Халифа попросил у Сарии ключи от дома покойника.

– Вы прямо сейчас туда пойдете? На ночь глядя? – удивленно спросил Сария.

– Так, взгляну, вдруг там есть что-нибудь… особенное.

Сария прищурился.

– Что именно, инспектор?

– Да мало ли!.. Ладно, давай сюда ключи!

Так и не получив внятного ответа от начальника, Сария вытащил из кармана полиэтиленовый пакет и протянул его Халифе. На обрывке бумаги он написал адрес дома Янсена.

– Пойти с вами?

– Нет, ты свободен, – ответил Халифа, изучая бумажку с адресом. – Я ненадолго, просто хочу кое-что проверить. До завтра!

Он похлопал Сарию по плечу, отправляя его домой, и просигналил проезжавшему мимо такси. Машина затормозила на тротуаре, и водитель в чалме и с сигаретой в уголке рта любезно открыл дверь.

– Куда поедем, инспектор? – Халифу он, как и большинство луксорских таксистов, знал лично: пару лет назад инспектор задержал его за просроченную страховку.

– В Карнак. Езжай по Корниче, я скажу, где остановиться.

Шофер включил мотор, и они двинулись в северную часть города – мимо гостиницы «Меркьюри», Луксорского музея, старого здания больницы. Чикагского дома[13]. Ближе к окраинам бетонные параллелепипеды жилых домов сменились покосившимися лачугами, беспорядочно раскиданными среди пышных кустарников. Немного отъехав за черту города, водитель по указанию Халифы остановил машину. Отходящая от шоссе направо прямая дорога вела к галерее Карнакского храма, освещаемого лучами прожекторов. По обеим сторонам дороги стеной возвышались лавры и кипарисы.

– Подождать? – спросил шофер, когда Халифа вылез из автомобиля.

– Не надо, обратно пешком дойду.

Инспектор полез было в карман за кошельком, но таксист замахал, отказываясь принимать деньги.

– Бросьте, инспектор, я у вас в долгу!

– Как ты тогда выкрутился, Мохаммед? Ведь ты, помнится, изрядно влип!

– Было дело. Только я в тот раз еще и дорожный налог не заплатил, так что в целом довольно легко отделался.

Водитель широко улыбнулся, открыв неровные гнилые зубы, и, нахально прогудев на прощание, развернул машину и скрылся из виду.

Халифа с минуту полюбовался ночным Нилом, отражавшим в мягко колеблющихся водах сияние далеких звезд, потом быстрым шагом двинулся к храму.

До дома Янсена он добрался минут за десять. Одноэтажная приземистая вилла располагалась метрах в двухстах к северо-востоку от храмового комплекса, в конце утрамбованной множеством шин песчаной дороги. Виллу окружала высокая решетчатая ограда, да еще и укрывала от глаз густая зелень пальм и мимоз. Дом сохранился, очевидно, с тех давних лет, когда в страну наведывались исключительно археологи и богатые европейцы, коротавшие зиму в субтропиках Верхнего Египта. Легкий туман, поднимавшийся от ближнего ирригационного канала, слоями стелился вокруг здания. Из-за этого вилла казалась парящей над землей, что придавало ей зловеще-тревожный вид.

Через решетку Халифа рассмотрел аккуратные цветочные клумбы, окна с тяжелыми ставнями, расставленные через равные отрезки по периметру участка таблички с надписью на арабском: «Частное владение – вход воспрещен!» Затем подошел к воротам и дернул за ручку. Ворота были закрыты. В бледном свете луны инспектор попробовал один за другим ключи из пакетика, пока наконец замок не поддался и дверь, со скрипом задевая гравий, не распахнулась. Когда инспектор поднимался на крыльцо особняка, какая-то зверушка – то ли кошка, то ли лиса – выскочила из темноты и, сбив стоявшие у стены грабли, исчезла в кустарнике за домом.

– Черт! – тихо вскрикнул Халифа. Входная дверь была заперта натри тяжелых замка. При слабом огоньке сигареты Халифа подобрал ключи и, отворив дверь, шагнул в кромешную тьму жилища Янсена. На стене он нащупал включатель, и помещение озарилось светом.

Вероятно, это была гостиная – просторная и тщательно прибранная. Посередине – овальный кофейный столик из латуни, вокруг него четыре кресла; у одной стены сервант с телевизором и телефоном, у другой – громоздкий шезлонг. Из комнаты в глубь дома вел темный коридор.

Халифа осмотрелся по сторонам. Его внимание привлекла картина с изображением скалистой горы, увенчанной снежной шапкой. Инспектор ни разу в жизни не видел настоящего снега. Опустив взгляд, он заметил прямо под картиной стопку газет и журналов: пара номеров «Аль-Ахрам», «Вестник египетского садоводческого общества», бюллетень берлинского Египетского музея. Снизу лежал журнал «Тайм» с фотографиями двух мужчин на обложке: один был коренастый, крепко сложенный, с бородой, другой – долговязый, с орлиным носом и серым шрамом, прорезавшим правую щеку до самого подбородка. Заголовок главной статьи номера гласил: «Хар-Зион или Милан: за кем пойдет Израиль?» Имя автора – Лайла аль-Мадани – было знакомо Халифе. Он с любопытством посмотрел на фотографию молодой миловидной женщины с короткими черными волосами, зеленоватыми глазами и странным, одновременно дерзким и грустным, взглядом и, покачав головой, положил журнал на место.

Халифа продолжил осмотр дома. Не торопясь прошелся по двум спальням, кабинету, заглянул в ванную и на кухню, стараясь поглубже проникнуться атмосферой, в которой жил хозяин виллы. Больше всего его поразил исключительный, прямо-таки неестественный порядок повсюду. Интерьеры виллы скорее напоминали музей, нежели человеческое жилье. Очевидно, хозяин особняка был на редкость осторожен: вдобавок к тяжелым ставням каждое окно запиралось на массивный латунный замок.

Закончив обход, инспектор вернулся в кабинет, чтобы изучить содержимое шкафов и книжных полок. Шкафы были заперты, однако в связке ключей нашлась отмычка и для них. В одном лежали конверты и файлы с договорами, счетами и прочей документацией. Другой занимала коллекция слайдов с фотографиями практически всех сколько-нибудь интересных для археологов сооружений Древнего Египта. Слайды были аккуратно помечены и разложены в строгом географическом порядке: от Тель эль-Фараин в дельте Нила до Вади-Хальфы в северном Судане.

Халифа взял наугад несколько слайдов и поднес их ближе к свету; без особых усилий он определил изображенные на них памятники – храм Сети I в Абидосе, скальные гробницы в Вени Гассане, храм бога Хонсу в Карнаке. Последний снимок задержал его взгляд – инспектор повертел слайд, чтобы четче рассмотреть, и нахмурил лоб, затем сложил все фотографии обратно, закрыл шкафы и обратился к книжным полкам.

Книги стояли по алфавиту; кроме пары словарей и небольшого раздела, посвященного садоводству, это были тексты исторические, главным образом серьезные научные труды. На полке чередовались корешки с названиями на латыни, французском, английском, немецком, арабском и, что особенно удивило инспектора, вспомнившего, как управляющая гостиницей упрекала Янсена в антисемитизме, на иврите.

Кем бы ни был этот господин в прошлом, его эрудированность поразила инспектора. «Человек с таким кругозором держит простенький отель в Луксоре – и все? – бормотал он себе под нос. – Нет, что-то здесь определенно не так… К чему такие предосторожности? Чего он боялся? От кого прятался?» Эти вопросы ставили Халифу в тупик.

Полистав пару книг и покопавшись в выдвижных ящиках стола, он вновь перешел в ванную, потом в спальни. В одной из них в тумбочке у кровати лежало несколько немецких порножурналов для геев. Обнаженные фигуры юношей, позирующих перед камерой, вызвали у Халифы непреодолимое отвращение. Он швырнул журналы обратно и громко хлопнул дверцей.

Напоследок Халифа изучил кухню. Через нее можно было попасть на вымощенную брусчаткой веранду; дверь, ведущая туда, запиралась на два замка и тяжелый стальной засов. Халифа предпочел попытать счастья задругой дверью, к которой удалось подобрать ключ в общей связке. Сразу за ней круто вниз уходила деревянная лестница. Инспектор стал осторожно спускаться по скрипучим ступеням, держась правой рукой за сырую стену, чтобы в кромешной темноте не потерять равновесия и не свалиться. Наконец он нащупал массивный выключатель и щелкнул по нему пальцем.

От яркого света пришлось на секунду зажмурить глаза. Когда зрение вернулось. Халифа удивленно ахнул.

Подвал был набит археологическими находками. Предметы глубокой древности размещались повсюду: на козлах, на привинченных к стене полках, в ящиках и коробках, громоздившихся по углам. Сотни и сотни образцов, каждый в отдельном полиэтиленовом пакетике, с надписанными от руки ярлыками, подробно сообщающими, что это, где и когда было найдено, а также указывающими приблизительный возраст предмета.

– Настоящий музей! – не веря своим глазам, прошептал Халифа.

Некоторое время он не мог сдвинуться с места, озираясь по сторонам. Затем взял одну статуэтку и прочитал сопроводительную характеристику: «Ушебти, KV39, засыпь восточного прохода. Дерево. Текст и украшения отсутствуют. 18-я династия, предполож. Аменхотеп I (ок. 1525—1504 до н.э.). Найдено 3 марта 1982 г.». KV39 называлась среди археологов обширная, заваленная камнями гробница в каньоне за Долиной Царей, в которой, по мнению многих ученых, был захоронен фараон 18-й династии Аменхотеп I. Масштабные раскопки в ней до сих пор не проводились, так что, по всей вероятности, Янсен копал самостоятельно.

Халифа положил фигурку на место и взял другой пакет – «Фрагмент глянцевой плитки пола, Амарна (Ахетатон), северный дворец. Орнамент: зеленые, желтые и синие тростники папируса. 18-я династия, правление Эхнатона (ок. 1353—1335 до н.э.). Найдено 12 ноября 1963 г.». Замечательная по красоте вещица, подумал Халифа, разглядывая яркие, насыщенные цветом узоры керамики. И опять-таки, несомненно, результат тайных поисков Янсена.

Инспектор не переставал удивляться количеству и разнообразию предметов, собранных в подвале карнакской виллы. Коллекция была богатейшей. Судя по атрибутивным ярлычкам, Янсен более полувека вел подпольные изыскания. Некоторые находки, например, фаянсовая статуэтка гиппопотама или изумительный по красоте орнамента остракон с изображением Фиванской триады божеств – Амуна, Мута и Хонсу, – были баснословно ценными. Но большая часть собрания состояла из сильно поврежденных либо не представляющих исторического или художественного значения предметов. Очевидно, владельцем двигало не желание копить дорогостоящие раритеты, а истинная страсть к реликтам глубокого прошлого. Коллекция тонкого ценителя, настоящего археолога – о такой мечтал и сам Халифа. В дальнем углу подвала он увидел низкий металлический сейф с циферблатом и рычажком спереди. Инспектор потянул за рычажок, но дверца не поддалась; повозившись с минуту, он бросил это дело и взглянул на часы.

– Черт!

Детектив обещал своей жене Зенаб, что будет дома в девять и прочтет детям сказку на ночь, а стрелка часов уже перевалила за десять. Досадуя на забывчивость. Халифа обвел подвал прощальным взглядом и направился к лестнице. Он поднес руку к выключателю, когда заметил вверху двери, с внешней ее стороны, зеленую широкополую фетровую шляпу, украшенную длинными перьями. Инспектор замер, не в силах отвести глаз, затем медленно, словно против воли, побрел вверх по лестнице и снял шляпу с крючка.

– Точно с птицей на голове, – пробормотал он, вглядываясь в оперение головного убора. Голос полицейского внезапно сел, будто поперек горла встал комок. – Такая забавная птичка…

Вдруг, в приступе ярости. Халифа стукнул с размаху ладонью по двери, да так, что она с грохотом захлопнулась.

– Это не случайное совпадение, будь я проклят! – произнес он сквозь зубы. – Совсем не случайное!


Иерусалим

Старый город в Иерусалиме, морочащий путника сложной вязью улочек и площадей, синагог и мечетей, базаров и сувенирных лавок, ночью вообще превращается в настоящий город-призрак. Бесконечный поток суетливых прохожих, заполняющий днем каждый проход и закоулок – особенно плотен он в мусульманском квартале, где едва удается протиснуться сквозь несчетные ряды торговцев в обход шныряющей там и сям ребятни, – с закатом сильно редеет, ставни на лавках опускаются, и наконец длинные извилистые улицы совсем пустеют, точно обескровленные каменные вены. Немногочисленные ночные скитальцы шагают более быстро и целеустремленно, чем днем, тревожно озираясь по сторонам, словно хотят поскорее вырваться из района, отпугивающего нереальной безлюдностью и лимонно-ржавым отсветом фонарей.

Было почти три часа ночи, когда Барух Хар-Зион с двумя спутниками проник через Яффские ворота в этот пустынный сумеречный мир. Самое глухое время суток, когда даже бродячие кошки предпочитают укрываться, и кажется, будто резкий звон колоколов притупляет обволакивающая тишина. Хар-Зион был низкоросл и коренаст, почти такой же в ширину, как и в высоту. В одной руке он сжимал автомат «узи», в другой – кожаный рюкзак. У каждого из его спутников также было по «узи». Один из мужчин был худой и бледный, в куртке, из-под которой высовывались кисточки талита катана ; другой – высокий смуглый молодчик с накачанными бицепсами и стриженный «под ежик». На голове у всех троих были ермолки.

– А камеры? – взволнованным голосом спросил бледнолицый, кивая на установленные через равные интервалы устройства видеонаблюдения.

– Успокойся, я позаботился и об этом, – с ноткой самодовольства заверил напарника Хар-Зион, распрямляя грудь и поправляя тугой ворот джемпера. – Мои друзья из службы безопасности обещали отключить их.

– Но вдруг…

– Успокойся, – сердито повторил Хар-Зион и смерил собеседника презрительным взглядом. В его прищуренных, гранитного цвета глазах так и читалось: «Трусы мне не нужны».

Спустившись по уступам улицы Давида, трое вооруженных людей свернули на опустевший рынок, глубоко вклинивавшийся в мусульманскую часть города. Однотипные серые ставни прилавков были изрисованы арабскими надписями вперемежку с отдельными английскими словами и выражениями: «Фатх», «ХАМАС», «Мочи евреев». Город словно вымер; по пути троице встретились лишь коптский священник, спешивший к прихожанам в храм Гроба Господня, да пара пьяных туристов, пытавшихся найти дорогу к гостинице.

Где-то вдали пробили часы, и звук колокола эхом прокатился по крышам домов.

– А я надеюсь , что эти суки нас видят! – рявкнул стриженый, постукивая пальцами по своему «узи». – Ни одного арабского ублюдка не должно остаться в нашем городе!

Хар-Зион скорчил гримасу и молча указал на узкий переулок с высокими стенами по обеим сторонам. Трое прошли через заваленный отбросами двор, мимо деревянной двери, из-за которой слабо доносилось бормотание телевизора, затем миновали ворота небольшой мечети и вышли к безлюдной мощеной улице. Прямо перед собой они увидели указательный знак с надписью: «Шоссе аль-Вад». Направо улица уходила к Западной стене, теряясь из виду за рядом низких арок; налево поднималась по направлению к виа Долороза и Дамасским воротам.

Убедившись, что в округе, кроме них, нет ни души, Хар-Зион с некоторым усилием, будто одежда была ему мала, присел на корточки, расстегнул ранец и извлек два лома для напарников и аэрозольный баллончик с краской – для себя.

– Ну что, приступим?..

Он подвел спутников к высокому ветхому зданию с каменным фасадом, деревянным проходом и стрельчатыми окнами, защищенными от внешнего мира решетками и ставнями.

– Там точно никого нет? – нервно спросил бледнолицый.

– Сейчас не время для неббиш[14], Шмуели, – ответил Хар-Зион, вновь пронзая его недовольным взглядом.

Низкорослый моргнул и пристыженно склонил голову.

– За дело! – скомандовал Хар-Зион.

Он встряхнул баллончик и стал неровно выводить на стене по обеим сторонам от входа изображения семисвечников. Местами краска подтекала, так что в блеклом уличном освещении казалось, будто в камень впился гигантский коготь и стал кровоточить. Напарники сунули ломы в проем между дверью и косяком и раскачивали их, пока замок не сломался. Оглядевшись, они вошли в темное помещение. Хар-Зион закончил рисовать вторую менору, после чего прихватил рюкзак и последовал за спутниками, прикрыв за собой дверь.

О том, что хозяева отправились в паломничество и в доме никого нет, им рассказал знакомый в иерусалимской полиции. Конечно, захват здания где-нибудь у самой Храмовой горы сильнее ударил бы по чувствам мусульман, но и эта вылазка казалась Хар-Зиону значительной акцией.

Он достал из рюкзака ручной фонарь, включил его, и яркий луч запрыгал по полу и стенам. Комната была просторной и скудно обставленной; воздух в ней пропитался острым запахом лака и табачным дымом. В дальнем углу луч нащупал лестницу, ведущую, по-видимому, на крышу; на стене над диваном мелькнул плакат со строками из Корана, написанными белой арабской вязью на зеленом фоне. Резким движением руки Хар-Зион содрал плакат и разорвал в мелкие клочки.

– Ави, осмотри другие комнаты. Верх беру на себя. Ты, Шмуели, пойдешь со мной, – лаконично распорядился он.

Вручив второй фонарь стриженому и захватив рюкзак, Хар-Зион стал подниматься по лестнице, заглядывая на ходу в прилегающие помещения; бледнолицый брел за ним по пятам. Добравшись до верха, лидер налетчиков толкнул металлическую дверь и вышел на плоскую крышу, заставленную телевизионными антеннами, спутниковыми тарелками и солнечными батареями. Над крышей были натянуты веревки для сушки белья. Прямо впереди возвышались купола храма Гроба Господня и шпиль церкви Спасителя. Сзади вздымалась громада Храмовой горы, в самой середине которой сияла на фоне ночной мглы освещенная мощными прожекторами луковица храма Скалы.

– Ибо разбредетесь вы по всему свету, и будут потомки ваши править народами и заселять опустошенные города, – пробормотал Хар-Зион.

Сколько лет он мечтал об этом моменте!.. Когда на Украине его преследовали из-за национальности, когда в армейском госпитале душа и плоть плавились от ожогов – все время он ждал этой минуты. За последние несколько лет многие области – вокруг Назарета, вблизи Хеврона, у Газы – перешли под их контроль, но без Иерусалима это не имело никакого значения. То, что гора Мориа, где Авраам был готов принести в жертву Исаака, своего единственного сына, то, что место, где Иаков мечтал о возведении лестницы к небу, где Соломон воздвиг Священный Храм, то, что все эти места могут оказаться под властью мусульман, причиняло Хар-Зиону почти физическую боль, словно от не затянувшейся раны.

И вот они возвращают принадлежащее им по праву. Разве многого они требуют? Вернуть родину, получить назад свою столицу – Золотой Ерушалаим… Однако арабы и антисемиты отказывают им даже в этом. Мразь – все до одного, тараканы. Вот кого надо бы послать в газовые камеры!

Хар-Зион медленно огляделся, наслаждаясь величественным видом, затем достал из ранца большой сверток ткани с веревками по краям и протянул напарнику.

– Натягивай!

Его спутник подошел к краю крыши и, встав на колени, начал привязывать веревки к торчавшим из бетонного покрытия стойкам. Хар-Зион вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер.

– Мы на месте, – глухо сказал он, когда в трубке послышался голос. – Высылай остальных.

Он прекратил разговор и положил телефон обратно в карман. Напарник тем временем закрепил веревки и вывесил на фасад дома бело-синий флаг с гордой звездой Давида в центре. Выпущенная на свободу материя издала, простираясь, легкий свистящий звук.

– Хвала Господу, – произнес бледнолицый, улыбнувшись.

– Аллилуйя, – с торжественным придыханием сказал Хар-Зион.


Лагерь беженцев в Каландии, между Иерусалимом и Рамаллой

Лайла аль-Мадани провела рукой по коротко стриженным черным волосам и посмотрела на сидевшего перед ней молодого человека в узких брюках и футболке с изображением храма Скалы.

– Вас не смущает, что от ваших рук могут погибнуть женщины и дети?

Молодой человек спокойно выдержал ее взгляд:

– А израильтян это смущает? Что, они не убивают наших женщин и детей? Вспомните ДейрЯссин, Сабру, Рафах… Это война, госпожа Мадани, а на войне приходится невесело.

– Выходит, если бы аль-Мулатхам обратился к вам…

– Я был бы счастлив стать шахидом и пожертвовать собой ради блага моего народа.

Юноша был хорош собой, с большими карими глазами и длинными, изящными как у пианиста, пальцами. Он интересовал Лайлу в связи со статьей о похитителях древностей, которую она готовила. В условиях экономической блокады со стороны Израиля расхищение и продажа древностей остались для палестинской молодежи фактически единственным источником дохода. Как обычно при интервью с палестинцами, зашел разговор об израильском гнете, а затем и о террористах-смертниках.

– Посмотрите на меня, – сказал парень, качая головой. – Посмотрите на все это. – Он обвел взглядом убогие комнаты глинобитного дома со сдвоенными лежанками вместо кроватей и маленьким примусом в углу. – У нашей семьи когда-то был виноградник в двести дунумов[15] около Вифлеема. Потом приперлись сионисты и выдворили нас из родных мест. Вот все, что у нас осталось… У меня диплом инженера, но устроиться я никуда не могу, потому что израильтяне отказали в разрешении на работу. Чтобы выжить, приходится продавать краденый антиквариат. И что я, по-вашему, должен чувствовать? Думаете, у меня есть какие-то перспективы? Поверьте, если бы мне предложили принести себя в жертву, я согласился бы не задумываясь. Чем больше их погибнет, тем лучше. Все они виноваты: и женщины, и дети. Я всех их ненавижу. Всех.

На его тонких губах проступила горькая улыбка, подбородок дернулся, и в глазах зажглась безмерная ярость, смешанная с отчаянием.

Собеседники замолчали, лишь с улицы доносились детские крики. Лайла закрыла записную книжку и положила ее в рюкзак.

– Спасибо, Юнис.

Молодой человек молча пожал плечами.


Дорога на Иерусалим была запружена сотнями машин, выстроившихся в четыре длиннющие очереди перед КПП Каландии. Слева от шоссе, на склоне холма, раскинулись мрачные грязно-серые лагерные постройки, по виду напоминающие огромные загнивающие кораллы. Справа тянулись грязновато-желтые взлетные полосы заброшенного аэропорта Атарот. Процедура досмотра и проверки документов была совершенно бессмысленной: нелегалы спокойно обходили заставу и ловили попутки на другой стороне. Такие контрольные пункты нужны были Израилю не в целях безопасности, а в качестве наглядной демонстрации своей власти над палестинцами. Если перевести израильские законодательные статьи и поправки к ним на обычный язык, то они бы прозвучали так: «Правила здесь устанавливаем мы, и плевать, нравятся они вам или нет».

«Косоминумхум куя иль-Израэлеен, – процедила сквозь зубы Лайла, откинувшись на спинку сиденья и уставившись в потолок. – Хреновы израильтяне».

Прошло двадцать минут, а пробка не сдвинулась и на метр. Лайла вылезла из машины, оставив дверь распахнутой, и принялась хмуро расхаживать взад-вперед, разминая затекшие ноги. Затем достала из салона цифровой «Никон».

– Будьте осторожней, – предупредил ее шофер Камель. Он успел прикорнуть, положив голову на руль. – Забыли, чем закончились съемки в прошлый раз?

Да, в прошлый раз израильтяне вволю поиздевались над ней. Сначала отобрали фотоаппарат, потом не меньше часа курочили машину, а под конец обшарили вплоть до нижнего белья и саму Лайлу.

– Я буду осторожна. Поверь мне.

Водитель покосился на нее большими карими глазами.

– Мисс Мадани, вы меньше всех, кого я знаю, заслуживаете доверия. На лице у вас написано одно, а…

– …а глаза говорят совершенно иное, – резким голосом закончила она. – Сколько еще раз я от тебя это буду слышать?

Лайла вздохнула, окинув Камеля раздраженным взглядом. Какое-то время они молча смотрели в глаза друг другу, потом, нагнув голову, журналистка надела на шею фотоаппарат и уверенной походкой направилась через узкие зазоры между рядами машин к пункту досмотра.

Они выехали из Иерусалима накануне поздно вечером, чтобы собрать информацию о палестинском коллаборационисте – его тело было найдено в городском фонтане в центре Рамаллы. Сюжет очень удачно вплетался в серию статей о коллаборационистах, которую Лайла печатала в «Гардиан». Расследование заняло всего пару часов, но, пока они были в Рамалле, в Тель-Авиве совершила очередной теракт группировка аль-Мулатхама – на сей раз на свадьбе, – и израильские спецслужбы перекрыли въезд с Западного берега. В итоге Лайле пришлось заночевать в доме приятеля по университету, в то время как вертолет «Апач» расстреливал административные здания Палестинской автономии, и так уже полуразрушенные после предыдущего налета израильской авиации.

Впрочем, задержка оказалась небесполезной. Лайла поговорила с юным расхитителем древностей и даже добилась интервью у Марсуди – одного из лидеров первой Интифады и восходящей звезды палестинской политики. Собеседник оказался человеком с мощной харизмой. Молодой, энергичный, обаятельный, с густой копной иссиня-черных волос и клетчатой куфией[16] вокруг шеи, он щедро сыпал хлесткими афоризмами. Но сейчас Лайле не терпелось поскорее вернуться в Иерусалим. Утром информационные агентства сообщили, что «Воины Давида» захватили здание в Старом городе – такое громкое событие она не могла пропустить. Кроме того, Лайла уже на неделю задерживала обещанный материал о недоедании среди палестинских детей. Больше всего на свете ей хотелось попасть в свою квартиру и принять душ – израильские солдаты перекрыли в Рамалле водоснабжение, и она не могла нормально помыться с прошлого утра: от рубашки и вельветовых брюк исходил кисловатый запах пота.

Не дойдя двадцати метров до КПП, Лайла остановилась. Водитель нагруженного арбузами пикапа, крича и жестикулируя, пытался убедить постового пропустить его, но тот смотрел на шофера непроницаемыми глазами сквозь прозрачное забрало каски и монотонно повторял одно и то же слово на арабском: «Иджимиа » – «Назад». По ту сторону заставы также скопилось изрядное количество машин, хотя и меньше, чем здесь, в направлении Иерусалима. Слева от Лайлы, беспомощно мигая, застряла машина «скорой помощи» Красного Креста.

Лет десять, если не больше, она описывала подобные сцены в своих статьях для ведущих арабских и английских изданий – «Гардиан», «Аль-Ахрам», «Палестиниан тайме», «Нью интернэшиалист» и многих других. Когда после случившейся с отцом трагедии ей пришлось вернуться из Англии, нелегко было утвердиться на новом месте, заслужить доброе имя. Однако с годами ее неутомимая, страстная деятельность на журналистском поприще принесла желанные плоды: палестинцы уважали Лайлу, признали своей. Не все, конечно; находились и такие несгибаемые скептики, как Камель, однако они были в меньшинстве. Людей подкупала непоколебимость, с которой Лайла на протяжении многих лет выступала в защиту независимой Палестины. В народе ее прозвали «ассадика » – «правдолюбивая». С израильской стороны эпитеты в ее адрес были куда менее восторженными. «Лгунья», «антисемитка», «террористка», «настырная тварь» – вот, пожалуй, наиболее «взвешенные» характеристики, которых удостоила ее израильская общественность.

Лайла вынула из кармана пластинку жвачки и бросила в рот. «Подойти к этим чурбанам и помахать у них перед носом журналистским удостоверением? Вдруг поможет?» – спрашивала себя Лайла, глядя, как солдаты одну за другой заворачивают машины с палестинской стороны. Но дрожь асфальта под ногами вмиг вернула ее на землю: по обочине шоссе, зловеще грохоча, ползли танки «меркава» с развевающимися по ветру бело-синими флагами на башнях. Какая им, к черту, разница, есть у человека журналистское удостоверение или нет? Она палестинка, и точка.

– Косоминумхум кул иль-Израэлеен , – чуть слышно произнесла Лайла и пошла обратно.


Луксор

Среди многочисленных привычек доктора Ибрагима Анвара, главного патологоанатома Луксорского госпиталя, особое недовольство коллег вызывала страсть к домино, или, как он сам именовал любимое занятие, «настольной игре богов». Приоритет сей увлекательной забавы по отношению к трудовым будням не подлежал для него никакому сомнению; не стало исключением и дело Янсена. Предварительно осмотрев труп, Анвар, вместо того чтобы тотчас произвести вскрытие, на что безосновательно надеялся Халифа, распорядился отвезти тело в главный морг Луксора, а сам благополучно отправился на междепартаментский турнир – разумеется, по домино. Поэтому был почти полдень, когда Халифа услышал по телефону горделивый голос доктора, возвестившего, что протокол вскрытия готов.

– Ага, вовремя, – холодно обронил инспектор, сердито заталкивая пятнадцатую по счету сигарету задень в забитую окурками пепельницу. – Я рассчитывал получить его вчера вечером.

– Терпение – это добродетель, которая всегда вознаграждается, – довольно хихикая, ответил Анвар. – Случай, кстати, любопытный. Я бы сказал, головоломный… А, прекрасно! Спасибо, красавица, – игриво произнес он кому-то и снова обратился к инспектору: – Моя секретарша напечатала заключение, можешь забирать. Хотя ты, наверное, очень занят, так что не волнуйся: я пришлю его тебе.

– Лучше я сам приеду, – мрачно буркнул Халифа, на собственном опыте знавший, сколько дней можно ждать почту от Анвара. – Скажи одно: это произошло случайно или умышленно?

– О, несомненно, умышленно! – кокетливо воскликнул патологоанатом. – Только, вероятно, не так, как ты думаешь.

– Что ты крутишь-то?

– Не я кручу, а история такая… запутанная. Да еще и с колючим концом. Приезжай, и сам все узнаешь. Но могу заранее сказать – на сей раз Анвар превзошел самого себя, ты в этом убедишься.

– Ладно, выезжаю, – буркнул утомленный бахвальством доктора инспектор и повесил трубку.

В дверь постучали, и на пороге появился Мохаммед Сария.

– Чертов патологоанатом! – разразился Халифа. – Работать с ним – сущая мука.

– Вскрытие закончил?

– Только сейчас. Полудохлая черепаха и та шевелилась бы быстрее, – сердито сказал инспектор. – Ну а у тебя что слышно?

Все утро Сария изучал улики, обнаруженные инспектором вчера в доме покойного.

– Немного, – ответил он, присаживаясь за стол напротив Халифы. – Связался с банком «Миср», они по факсу перешлют копии счетов Янсена за последние четыре квартала. Получил справку из телефонной компании о его звонках за тот же период. Еще удалось разыскать домработницу.

– Рассказала что-нибудь полезное?

– Пятнадцать способов приготовить молочу[17], причем о десяти из них я никогда не слышал. О Янсене практически ничего. Она приходила два раза в неделю, прибиралась в доме, делала покупки. Но готовил он всегда сам. И в подвал ее не пускал.

– Завещание оставил?

– Его юрист мне сказал, что завещание видел, однако копии у него нет. Оригинал Янсен держал у себя, а единственную копию отдал другу из Каира.

Халифа вздохнул и, встав, снял пиджак со спинки стула.

– Хорошо, теперь попробуй что-нибудь узнать о его прошлом: где родился, когда приехал в Египет, чем занимался в Александрии. Рой как можно глубже. Не нравится он мне, только не пойму еще почему.

Инспектор набросил пиджак на плечи, направился к двери и, уже взявшись за ручку двери, неожиданно обернулся к Сарии:

– Слушай, а о собаке, об этом Арминии, ты, случаем, ничего не нашел?

– Нашел, – с самодовольным видом ответил Сария. – В Интернете.

– Ну и?..

– Был такой персонаж в Германии, давным-давно. Типа национального героя.

Халифа с одобрением щелкнул пальцами.

– Отлично. Молодчина, Мохаммед, так держать!

В глубокой задумчивости он закрыл дверь и пошел по коридору, недоумевая, с какой стати голландцу вздумалось назвать собаку в честь германского национального героя.


Естественно, когда Халифа приехал в госпиталь, Анвара на месте не оказалось. Инспектор попросил медсестру в темно-зеленом хирургическом костюме поискать нерадивого патологоанатома, а сам, облокотясь о подоконник, смотрел на больничный дворик, где рабочие приводили в порядок газон, а детвора носилась за бабочкой. Организм настойчиво требовал сигареты, но Халифа сдержался, помня, в какое раздражение приходит Анвар при виде курящего. Лучше уж потерпеть полчаса, чем выслушивать очередную нотацию о губительном действии никотина.

Беспокойные мысли не шли у него из головы. Он тщетно старался убедить себя, что во всем виновата неуемная фантазия, усложняющая рядовое происшествие. В памяти то и дело всплывали мелкие подробности, показавшиеся подозрительными: трость Янсена, скрытый от посторонних глаз дом за Карнакским храмом с подпольной коллекцией уникальных находок, причудливая шляпа и, наконец, жгучая ненависть к евреям… На первый взгляд разрозненные, эти детали постепенно сплетались в мозгу инспектора в клубок загадок, распутать который он был не в силах. От этого тревога волнами окатывала тело с головы до пят, с каждым разом усиливаясь. В довершение всего детектив никак не мог избавиться от гнетущего ощущения, будто смерть Янсена странным образом связана с одним давно закрытым делом.

Едва начав работать в полиции, Халифа расследовал редкое по жестокости убийство – некой Ханны Шлегель, еврейки и гражданки Израиля. Жуткое, кровавое преступление… К чему он вспомнил сейчас о том случае? Ответить на вопрос Халифа не мог, но какие-то смутные параллели, сбивчивые созвучия, яркие отблески прошлых картин одолевали его, упрямо вклиниваясь в. череду вчерашних впечатлений. «Трость, антисемит, Карнак, перья», – беспрестанно вертелось в голове, словно наложенное шаманом заклятие.

– Невозможно! Пятнадцать лет, как дело закрыто, – убеждал себя инспектор, нервно теребя заусеницу на большом пальце. При этом глубоко в душе он сознавал, что ничего тогда не раскрыли и старые вопросы, оставшиеся в свое время без ответа и лишь задвинутые в дальний угол памяти, возникают вновь и в совершенно неожиданном ракурсе. – Будь ты проклят, Янсен! – со злостью выпалил Халифа. – Будь ты проклят, что умер такой смертью!

– Полностью разделяю твои эмоции, – раздался голос за его спиной. – Хотя и не могу не признать, что, не умри он именно при таких обстоятельствах, я бы не получил столь огромного удовольствия от проделанной работы.

Знакомый нагловатый говорок мигом вырвал Халифу из потока тревожных мыслей. Он не ошибся: в дверях, сжимая в руке стакан с мутноватой желтой жидкостью, стоял Анвар.

– Я и не заметил, как ты вошел, – сухо обронил инспектор.

– Где уж вам, господин сыщик, заметить нас, смертных! Патологоанатом хлебнул из стакана и одобрительно посмотрел на напиток.

– Янсун , – пояснил он, сладко улыбаясь. – Лучший в Луксоре. Одна матрона специально для меня варит. Изумительная вещь, очень хорошо успокаивает. Обязательно попробуй.

Он подмигнул Халифе и подошел к своему рабочему столу, заваленному кипами бумаг. Халифа смотрел на этот хаос с мрачной настороженностью.

– Куда же я его засунул?.. – бормотал доктор, пытаясь разыскать нужный документ. – Ага!

Анвар опустился на стул, победно размахивая перед инспектором листками с отпечатанным текстом.

– «Заключение о вскрытии тела господина Пита Янсена», – торжественно прочитал он. – Новый успех Анвара!

Его лицо расплылось в самодовольной ухмылке. Халифа потянулся было к карману за сигаретами, но резким движением отдернул руку и положил ее на подоконник.

– Надеюсь, ты мне скажешь, что там написано?

– С преогромным удовольствием. – Анвар вальяжно раскинулся в кресле. – Первое: наш герой почил не своей смертью.

Халифа слегка наклонился вперед.

– Я также с большой долей уверенности могу установить, кто виновен в его гибели. Добавлю, что действие, повлекшее смерть, было вынужденным, что, впрочем, нисколько не умаляет ни серьезности преступления, ни страданий, испытанных господином Янсеном при кончине.

Доктор говорил с театральной выразительностью, умело выдерживая паузы и нагнетая напряжение, словно декламировал заранее подготовленную речь.

– Прежде чем раскрыть личность убийцы, – торжественно продолжал патологоанатом, – мне представляется разумным припомнить обстоятельства, при которых было найдено тело Янсена.

Халифа хотел прервать его, заверив, что помнит все до мельчайших подробностей и не нуждается в пересказе, но вовремя остановил себя. На решимость Анвара вести разговор так, как он заранее спланировал, меньше всего могло повлиять мнение собеседника.

Патологоанатом опять глотнул напитка и продолжил:

– Как ты, наверное, помнишь, мужчина был найден лежащим в грязи, лицом вниз, из его левого глазного яблока торчала отвратительная по виду железка. Помимо масштабной травмы скуловой, клиновидной и слезной костей, а также всего левого полушария мозга – который, честно говоря, сильно напоминает сплющенный баклажан, – на правой стороне черепа, чуть выше уровня уха, у покойного еще одна рана внушительного размера, причиненная, очевидно, уже не металлическим колышком. Кроме того, в наличии пара мелких порезов на левой ладони, – для наглядности патологоанатом провел пальцем по своей руке, – и на левом же колене. Плюс на правой ладони вздутие у основания большого пальца, под первым синовиальным суставом. Под ногтями на той же правой руке я обнаружил кусочки высохшей глины. Ты, вероятно, всего этого не заметил, так как кисть была придавлена телом.

Анвар выплеснул остаток алкогольного настоя в рот и, с некоторым сожалением поглядев на опорожненный стакан, поставил его на край стола. Было слышно, как жидкость с урчанием перемещается вниз по желудку патологоанатома.

– В трех метрах от трупа, – возобновил бесстрастный монолог доктор, словно речь шла не о скончавшемся в муках человеке, а о бездушном механизме, – взрыхленный песок, а также булыжник со следами крови указывают, по-видимому, на произошедшую там драку. В двухстах метрах от этого места, за глинобитной стеной, обнаружены рюкзак и трость покойного. Рядом с ними лежали молоток и стамеска, с помощью которых он выбивал цементирующий состав, а затем голыми руками разбирал стену, о чем говорят кусочки глины под ногтями.

Доктор оперся локтями о стол, а подбородок уткнул в переплетенные пальцы.

– Вот и все, что у нас есть. Вопрос в том, как соединить эти отдельные элементы, чтобы получилась цельная картина.

Нервная дрожь пробежала по телу Халифы, рука снова потянулась к пачке сигарет. В последний миг он сунул ее в карман брюк.

– Я услышу сегодня ответ?

– Непременно! – заверил Анвар начинающего выходить из себя инспектора. – Только чтобы правильно сложить мозаику, нужно внимательно рассмотреть каждое стеклышко. Так ведь? – Следователь ничего не ответил, однако доктор и ухом не повел, с важным видом продолжив: – Итак, возьмем для начала железный колышек. Причиненные им повреждения были, несомненно, летальными. Однако же смерть наступила не от них. Вернее, Янсен умер бы, даже не упав на металлическое острие.

Халифа с удивлением поймал себя на том, что, несмотря на невыносимое позерство Анвара, рассказ постепенно начинает его интриговать.

– Вот как?

– Рана на правой части головы тоже не подходит. Неприятное повреждение, наверняка от того самого окровавленного булыжника, но неглубокое – черепная кость не задета. От этого не умер бы даже такой дряхлый старик, как Янсен.

– Если он скончался не от удара по голове и не от пробитых мозгов – то от чего же тогда, черт возьми?!

Анвар хлопнул себя ладонью полевой части груди и воскликнул:

– От инфаркта миокарда – вот от чего!

– Что?!

– Да-да, ты не ослышался – от сердечного приступа. Обширный коронарный тромбоз, вызвавший остановку сердца. Вполне возможно, что на колышек упал уже мертвый человек.

– Что ты плетешь? Его огрели по башке, и сердце остановилось?

Патологоанатом коварно ухмыльнулся, довольный тем, как сумел запутать следователя.

– Никто его не огрел и не думал даже этого делать. Рана возникла совершенно случайно.

– Как – случайно? Ты же сказал, что его убили!

– Да, именно так и произошло.

– Но как же, в конце-то концов?!

– Он умер от отравления.

Взбешенный Халифа стукнул ладонью по стене.

– Черт возьми, Анвар, что за бред ты несешь?

– Это правда. – Доктор сохранял поразительное хладнокровие, отчего Халифа становился только злее. – Пит Янсен был отравлен, и яд, прямым или косвенным образом, привел к остановке сердца, отчего, собственно, несчастный и умер. Извини, яснее выразиться не могу. Что именно тебе непонятно?

Халифа стиснул зубы и постарался не дать окончательно уложить себя на обе лопатки ликовавшему от чувства собственного превосходства патологоанатому.

– Так кто же он такой, этот таинственный отравитель? – спросил полицейский, пытаясь не повышать голос. – Ты ведь говорил, что знаешь…

– О да, – подтвердил Анвар, негромко посмеиваясь. – Знаю почти на все сто.

Он вновь выдержал паузу, как бы испытывая нервы инспектора на прочность, затем перегнулся через стол, вытянул руку ладонью кверху и сжал ее в кулак. Халифа уставился на его пятерню, из которой медленно разгибался указательный палец. Умотанный дурачествами патологоанатома, инспектор собрался уже разразиться гневной тирадой в его адрес, но в этот момент палец Анвара резко дернулся и вернулся в согнутое положение.

– Имя злодея, – торжественно произнес доктор, – господин Акараб.

Он повторил странное движение пальца и воткнул его себе в ладонь.

– Акараб, – изумленно повторил за доктором Халифа. – Получается, что…

– Вот именно, – рассмеялся патологоанатом. – Нашего доброго Янсена ужалил акараб , то бишь – скорпион.

Он еще раз пошевелил пальцем, изображая скорпиона, виляющего хвостом, и повалился в кресло, зайдясь хохотом.

– Ну скажи, разве я тебя обманул? Разве у нашего отравителя не колючий конец? Ха-ха-ха!

– Да, действительно забавно, – с натугой улыбнулся Халифа. – Насколько я понимаю, опухоль у большого пальца…

– …вызвана укусом, – закончил Анвар, едва отдышавшись после приступа смеха. – Так и есть. И, судя по цвету и размеру вздутия, укус был очень серьезный. Скорее всего взрослый скорпион. Невероятная боль!

Он встал и, все еще хихикая себе под нос, подошел к раковине, чтобы налить в стакан холодной воды.

– Предполагаю, что произошло приблизительно следующее. Янсен отправляется в Малкату за разукрашенными глиняными кирпичиками. Молотком и стамеской он высвобождает из цемента очередной кирпич, сует руку в щель, и – бац! – его кусает господин Скорпион. Янсену уже не до рюкзака и трости, он устремляется к машине, надеясь добраться живым до медпункта. Но боль настолько острая, что через пару сотен ярдов у несчастного кладоискателя происходит обширный сердечный приступ. Он не удерживается на ногах и падает, отчего расшибает в кровь ногу и руку, а головой налетает на выступ камня. Быть может, тромбоз случился уже после падения, да только сути дела это не меняет. Какое-то время бедолага в агонии корчится на земле, потом в последнем порыве поднимается на ноги и спустя несколько метров снова падает, на сей раз в аккурат на острие колышка. Все. Финита!

В воображении Халифы пронеслись, словно кадры кинопленки, последние минуты Янсена. С одной стороны, инспектора немного коробила та беспечная легкость, с которой Анвар разложил все по полочкам, лишив полицию необходимости продолжать расследование. С другой, когда в деле поставлена точка, можно было со спокойной совестью забыть о человеке, при одной мысли о котором Халифа содрогался.

– Ну что ж, – сказал он, выдохнув полной грудью, – по крайней мере теперь все встает на свое место.

– Несомненно, – подхватил Анвар, залпом опорожнив стакан воды и подойдя к столу. Он взял заключение и протянул его Халифе. – Здесь ситуация подробно изложена плюс дана пара наблюдений, которые могут пригодиться.

Халифа пробежал глазами страницы.

– Например?

– Так, чисто медицинские детали. Ну, например, что у покойного был рак простаты в поздней стадии, с которым он протянул бы не больше нескольких месяцев. На левом колене много застарелых шрамов – это подтверждает, что трость он носил не для важности. А еще наш любитель древностей скрывал свой истинный возраст.

В глазах Халифы блеснула искра любопытства.

– Хоть я и не специалист в этих вопросах, но возраст в удостоверении личности безусловно занижен. Там указано, что он родился в 1925 году, то есть ему около восьмидесяти. Но, изучив состояние зубов и десен, я бы тысячу фунтов поставил на то, что наш приятель перемахнул за девятый десяток! Пустяк, и все же я решил об этом упомянуть.

Халифа на минуту задумался, переваривая услышанное, затем в знак признательности кивнул и, сунув изрядно помятые листки с заключением в карман пиджака, повернулся к двери.

– Спасибо, Анвар, – бросил он через плечо. – Самому трудом верится, но я и вправду восхищен.

Инспектор собрался уже выйти, когда Анвар окликнул его:

– Да, еще одна забавная мелочь…

Халифа обернулся.

– Я не стал описывать эту частность как мало относящуюся к делу, а вот тебе, смеха ради, скажу. У старика был синдактилизм ступней.

Инспектор, замешкавшись, сделал шаг назад и устремил тревожный взгляд на Анвара.

– Что?

– Выражаясь проще – врожденное сращение пальцев ног. Исключительно редкое заболевание. Про человека, который им страдает, говорят, что у него перепончатые пальцы. Он похож…

– …на лягушку.

По лицу Халифы разлилась мертвенная бледность.

– Что с тобой? – удивился Анвар. – Покойник привиделся?

– Привиделся, – чуть слышно, уставившись в одну точку, выдавил инспектор. – Только не покойник, а покойница… Ханна Шлегель. – Мгновение он простоял молча, будто унесясь мыслями куда-то далеко-далеко, потом схватился за волосы и в отчаянии закричал: – О Боже, что я наделал!


Иерусалим

Лайла вернулась в Иерусалим только поздно вечером. Камель высадил ее в начале дороги Набулос и, кивнув на прощанье, исчез за углом улицы Султана Сулеймана. Моросил дождь, частые капли вуалью зависали между небом и землей, увлажняя кровли, тротуары и непокрытые головы прохожих. Свинцовые тучи гигантской шапкой легли на город. Лишь далеко на востоке, над горой Скопус, просвечивали лоскутки голубого неба.

В придорожном ларьке Лайла купила несколько обжаренных лавашей и двинулась вверх по склону холма – мимо придела Садовой гробницы, отеля «Иерусалим» и изможденных палестинцев, стоящих в очереди перед серым металлическим турникетом у входа в здание израильского министерства внутренних дел. Дойдя до спрятавшейся за высокими стенами французской Библейской школы, Лайла свернула направо, в узкий проход между пекарней и бакалеей. Прямо на земле, прислонившись к стене дома, сидел пожилой мужчина в поношенном костюме и куфии. Он вытянул вперед свою палку и глядел на разбивающиеся о нее дождевые капли.

– Салям алейкум, Фатхи, – поздоровалась Лайла. Из-под полуприкрытых век старик перевел на нее взгляд и дрожащей рукой махнул в ответ на приветствие.

– Мы начали волноваться, – сказал он сиплым голосом. – Подумали, уж не арестовали ли тебя израильтяне.

– Слабо им меня арестовать, – рассмеялась Лайла. – Лучше скажи, как Атаф?

Старик пожал плечами и провел морщинистыми пальцами по рукояти палки.

– Неважно. Спина у нее сегодня разболелась. Сидит одна дома. Может, зайдешь на чай?

Лайла помотала головой:

– Только не сейчас. Надо принять душ, прийти в себя. Да и работы по горло. Попозже, может, и зайду. А ты пока спроси у Атаф, не надо ли вам чего купить.

Она обошла старика, юркнула в подъезд и поднялась по каменной лестнице на третий, самый верхний этаж, где находилась ее квартира. Неприхотливо обставленное, с высокими потолками, жилище состояло из двух спален, одна из которых одновременно служила Лайле кабинетом, гостиной и кухней; к этой же комнате примыкала и ванная. Узкая бетонная лестница вела из душевой на плоскую крышу – оттуда открывался чудный вид на Дамасские ворота и скученные домики и храмы Старого города. Пять лет Лайла арендовала эту квартиру у одного местного предпринимателя, чьи родители, Фатхи и Атаф, жили на первом этаже и следили за общим состоянием дома. Дохода Лайлы вполне хватило бы на что-нибудь более солидное – скажем, в квартале Шейх Джарра, где сдавались квартиры в увитых плющом и обнесенных высокими стенами многоэтажках. Однако она сознательно не переезжала в более фешенебельную и безопасную часть Иерусалима. Это был хорошо рассчитанный жест, которым она бросала вызов своим критикам: «Вот, смотрите, в то время как западные журналисты возвращаются после работы из трущоб Рамаллы в номера люкс „Хилтона“ и „Шератона“, я ночую в самом обычном палестинском доме». Одновременно – что было не менее важно – это лишний раз подчеркивало и ее близость к рядовым читателям-палестинцам.

Бросив запылившийся рюкзак на диван – один из немногочисленных элементов гарнитура ее гостиной – и прихватив из холодильника бутылку «Эвиан», Лайла прошла к рабочему столу, где на автоответчике мелькал красный огонек. Прежде чем включить воспроизведение, она глотнула минералки и поглядела на большую фотографию, висевшую в рамке на стене. Статный мужчина в белом халате, со стетоскопом на шее – ее покойный отец. Каждый раз, вернувшись домой после очередной изматывающей поездки, Лайла первым делом смотрела на этот снимок – самый любимый, самый дорогой, единственный, который она захотела оставить после смерти отца. И каждый раз при этом к горлу подкатывал горький комок.

Автоответчик зачитал одно за другим одиннадцать сообщений, лишь четыре из них были по делу. Редакция «Гардиан» требовала как можно скорее сдать статью о палестинских коллаборационистах. Том Робертс, служащий британского консульства, очередной раз упрашивал ее о встрече – он безуспешно делал это уже полгода. Старая приятельница Нуха предлагала посидеть вечером в баре отеля «Иерусалим». Сэм Роджерсон из Рейтер предупреждал о захвате «Воинами Давида» здания в Старом городе – об этом она и так слышала по радио в Рамалле.

Остальные послания были либо грубыми оскорблениями, либо угрозами. «Ненавижу тебя, вонючая лживая сучка!»; «Желаю хорошо повеселиться в последний день своей поганой жизни»; «Ты у нас на прицеле, Лайла, везде и всегда. Подожди, в один прекрасный день мы оттрахаем тебя, а потом пристрелим»; «Смерть арабам! Израиль! Израиль!». Судя по акценту, звонили, как обычно, израильтяне и американцы. Сколько бы ни меняла она домашний номер, через сутки телефонные хулиганы выходили на ее след. Поначалу это сильно било по нервам, но за несколько лет Лайла научилась пропускать такие сообщения мимо ушей. Вежливая просьба поскорее сдать материал доставляла куда больше беспокойства, чем визгливая матерщина. Только ночью, когда она гасила свет и ложилась спать одна в пустой квартире, кошмары терзали ее сознание, заставляя часами без сна ворочаться в постели.

Лайла стерла сообщения, поставила подзаряжаться мобильник, позвонила в пару мест – договорилась с Нухой о встрече на вечер и выяснила некоторые подробности захвата жилого дома израильскими экстремистами. Ей уже не раз приходилось писать о «Воинах Давида», а совсем недавно «Нью-Йорк ревью» предложил подготовить материал о лидере группировки, уроженце СССР Барухе Хар-Зионе. Лайла подумывала, не помчаться ли тотчас к месту происшествия, но, резонно предположив, что за два часа ситуация вряд ли изменится коренным образом, решила привести себя в порядок и закончить срочные дела.

Скинув на кровать пропотевшую одежду, она прошла в ванную, залезла в душевую кабину, и плотная струя горячей воды окатила ее стройное тело. Мылась Лайла долго, старательно счищая песок и пот, изгибаясь под душевым потоком, вздыхая от наслаждения. Перед тем как вылезти, она ополоснулась холодной водой, затем выключила душ и, закутавшись в большое махровое полотенце, вернулась в рабочую комнату, села за стол и включила свой портативный «Макинтош».

За два часа Лайла закончила статью о голодающих палестинских детях и взялась за обещанный «Гардиан» материал о коллаборационистах. Почти всю информацию она держала в голове, лишь изредка, чтобы уточнить какую-то деталь, обращаясь к наскоро сделанным записям в блокноте. Набирала текст она вслепую; изящные пальцы, бесшумно бегая по клавиатуре, превращали размытые образы в четкие буквы на мониторе компьютера.

Самым удивительным было то, что печататься Лайла начала довольно поздно. Девочкой мечтала пойти по стопам отца и лечить страдающих беженцев сектора Газа и Западного берега, позднее, прослушав в университете курс новейшей арабской истории, раздумывала о политической деятельности. Но в конце концов твердо решила, что именно журналистика позволит ей в полной мере исполнить миссию, которой Лайла со временем стала придавать чуть ли не сакральное значение.

Сразу после окончания университета она устроилась в палестинскую газету «Аль-Айям». Первый блин вышел комом: тогдашний редактор, ворчливый горбун и заядлый курильщик Низар Сулейман, завернул подряд пятнадцать вариантов ее заметки про палестинские тренировочные лагеря, где детей с шестилетнего возраста учили петь антиизраильские песни и готовить «коктейль Молотова» по местному рецепту (бутылка горючей смеси для клейкости обмазывается вазелином). Шестнадцатый вариант, недовольно бурча, принял. Она была на грани срыва, однако Сулейман, задев ее самолюбие, заставил попробовать еще раз. Стиснув зубы, Лайла с удвоенной энергией засела за работу. Материал о насильственном перемещении израильскими властями племен бедуинов в Негеве переделывался всего пять раз, а третья статья о палестинцах, вынужденных от безденежья строить израильские поселения, была напечатана в трех газетах и получила первое место на конкурсе журналистских работ.

С тех пор ее популярность росла день ото дня. У Лайлы изначально было немало важных плюсов по сравнению с иностранными корреспондентами: она воспитывалась матерью-англичанкой и отцом-палестинцем, в совершенстве владела арабским, английским, ивритом и французским и не понаслышке знала ближневосточные реалии. Хотя ей неоднократно предлагали должности в крупнейших западных изданиях, таких как «Гардиан» и «Нью-Йорк таймс», она еще четыре года проработала в «Аль-Айям», после чего перешла на вольные хлеба. Ее яркие, врезавшиеся в память статьи никогда не оставались незамеченными, какой бы сюжет она ни выбирала – применение пыток израильскими спецслужбами или проект по выращиванию шпината в Нижней Галилее, – и вызывали воодушевленное одобрение поклонников и желчные упреки критиков.

Какие только не сыпались на нее обвинения: в односторонности, в предвзятости, в замалчивании тягот израильтян и умалении масштабов терактов. Обвинения, мягко говоря, малообоснованные: множество репортажей Лайла написала о жертвах среди мирного населения Израиля, обличала коррупцию и нарушение прав человека в Палестинской автономии. И все же быть объективной во всем ей не удавалось. О таком конфликте, как палестино-израильский, вообще очень непросто рассказывать, не приукрашивая действия одной из сторон. Лайла же ни в коем случае не могла дать повода заподозрить ее в сочувствии израильтянам.

Набрав около тысячи слов в новом тексте о коллаборационистах, она отправила по электронной почте статью о голоде в каирскую редакцию «Аль-Ахрам» и выключила ноутбук. Глаза слипались, тело ныло от усталости, но Лайле не терпелось посмотреть на людей, захвативших дом в Старом городе. Она заставила себя встать и одеться, торопливо сжевала яблоко и, засунув ноутбук и фотоаппарат в рюкзак, вышла из квартиры.

Не успев захлопнуть дверь, она услышала тяжелое дыхание Фатхи, медленно подымавшегося по лестнице. Одной рукой старик опирался на палку, в другой держал конверт.

– Вот, для тебя, – сказал он, протягивая конверт Лайле. – Утром принесли. Извини, что забыл отдать раньше.

На конверте не было ни марки, ни адреса, только ее имя, написанное кроваво-красными чернилами, строгим, энергичным почерком. Буквы напоминали выстроившихся на параде солдат.

– Кто принес? – спросила Лайла.

– Паренек какой-то, – ответил старик и повернулся спиной, собираясь спускаться. – Первый раз его вижу. Он хотел узнать, где ты живешь, я сказал, что тебя нет дома, тогда он оставил мне конверт и убежал.

– Палестинец?

– Разумеется, палестинец! А ты что, часто видишь в нашем районе еврейских детей?

Он взмахнул рукой, недоумевая, как можно было задать столь нелепый вопрос, и скрылся за изгибом лестницы.

Лайла не решилась вскрыть конверт, пока не осмотрела его со всех сторон и не убедилась в отсутствии взрывчатых или ядовитых элементов. Вздохнув с облегчением, она положила сверток на рабочий стол и аккуратно распечатала его. Внутри лежали две бумаги – сопроводительное письмо, написанное от руки таким же витиеватым готическим шрифтом, что и имя получателя на конверте, и прикрепленный к нему снизу лист формата А4, по всей видимости, ксерокопия старинного документа. Окинув беглым взглядом диковинный ксерокс, Лайла перевернула обратно сопроводительное письмо и внимательно прочла написанный по-английски текст.


«Уважаемая госпожа аль-Мадани!

Вам пишет давний поклонник Вашего незаурядного журналистского мастерства. С увлечением прочитав немалое число Ваших статей, я решил направить Вам следующее предложение.

Некоторое время назад Вы брали интервью у человека по прозвищу аль-Мулатхам. В моем распоряжении есть информация, которая может оказать ему неоценимую помощь в борьбе с сионистскими оккупантами, если, конечно, он даст согласие на сотрудничество со мной. При этом я рассчитываю на Вашу помощь. Со своей стороны могу обещать величайший взлет в Вашей и так уже блестящей карьере.

Учитывая деликатность дела. Вы поймете, почему я соблюдаю предельную осторожность и пока не раскрываю все детали. Прошу Вас обдумать мое предложение и, по возможности, сообщить о нем нашему общему другу. Я свяжусь с Вами в самое скорое время.

Р.S. Одно маленькое замечание, чтобы разогреть аппетит. Информация, которой я собираюсь поделиться, непосредственно связана с приложенным документом. Если Вы хотя бы вполовину такой профессионал, каким я Вас представляю, Вам потребуется немного времени, чтобы оценить значение моего проекта».


Подписи не было.

Лайла еще дважды прочла странное письмо, затем снова открыла ксерокопию. Документ был, несомненно, очень древним. Пробежав по строкам, исписанным мелкими латинскими буквами, она поняла, что не может даже приблизительно определить язык документа, не говоря уже о смысле. Еще более загадочным было то, что буквы стояли вплотную друг к другу и ни один знак препинания не разделял одно-единственное слово, занимавшее несколько строк:

Последняя тайна храма

Снизу крупным шрифтом были выведены две заглавных буквы: «GR». Ясности, однако, эти инициалы вносили не более, чем бессвязная череда букв над ними.

Лайла еще раз пробежала взглядом по непонятным каракулям и перевернула страницу с сопроводительной запиской. Интервью, на которое намекал ее анонимный почитатель, было опубликовано около года назад. В свое время этот материал вызвал настоящий ажиотаж вокруг ее персоны, так как палестинский террорист номер один впервые приоткрыл завесу секретности и согласился высказаться во всеуслышание. Особо пристальный интерес проявили израильские спецслужбы, для начала изучив вдоль и поперек записи в ее блокноте и файлы портативного компьютера, а затем проведя изнурительный многочасовой допрос. В итоге дотошные следователи выведали у Лайлы не больше того, что уже знали рядовые читатели: интервью проходило в тщательно законспирированном месте и везли ее туда с завязанными глазами. Поэтому первое, что пришло Лайле на ум, когда она просмотрела странное послание, что таинственный документ – очередная «утка» парней из «Шин-Бет»[18], просто несколько более замысловатая, чем те неприкрытые провокации, какие устраивали для нее раньше, вроде той, что случилась пару лет назад.

Тогда прямо на улице к ней подошел незнакомец, прикинувшийся активистом палестинского сопротивления, и предложил такой «план»: он передает ей оружие для сотоварищей в Газе, которое она, пользуясь журналистской неприкосновенностью, переправит через КПП в Эрезе. Лайла не могла сдержать приступ смеха, выслушав этот плохо состряпанный вздор; вволю нахохотавшись, она с издевкой, на иврите, ответила замаскированному провокатору, что после успешно проведенной операции не прочь была бы отужинать с Ами Аялоном[19].

Да, сегодня израильтяне оказались поизобретательней – наверное, захотели реабилитироваться за прошлые провалы. Хотя, быть может, интригующая криптограмма – просто чья-то хулиганская проделка. Кем бы ни был ее автор, Лайла решила не загружать больше голову догадками и не тратить на эту писанину и минуты своего драгоценного времени. В последний раз взглянув на ксерокопию старинного документа, она швырнула его и прикрепленное скрепкой письмо в мусорное ведро и вышла из дома.


Луксор

– Пустой мечтатель, вот ты кто. Халифа! Всегда им был и останешься, черт тебя возьми!

Старший инспектор Абдул ибн-Хассани стукнул тяжелым мясистым кулаком по столу, подошел к окну кабинета немрачным видом посмотрел в сторону Луксорского храма. Группа туристов выстроилась вокруг обелиска Рамзеса II, слушая экскурсовода и восхищенно разглядывая величественную вертикаль древнего монумента.

Хассани был грузным широкоплечим мужчиной с толстыми бровями и приплюснутым носом боксера. В полицейском управлении он слыл ворчуном и себялюбцем. Припадки бешенства случались с ним нередко. Подчиненные хорошо знали симптомы, по которым можно было определить, что начальник не в духе, – громкий агрессивный голос, багровая физиономия и маленькая пульсирующая жилка под правым глазом. Повышенное внимание к своей внешности проявлялось у Абдула в подчас нелепых мелочах, таких как чересчур изящно скроенный парик, которым старший инспектор надеялся скрыть разраставшуюся с годами лысину. От сильного удара кулаком по столу парик съехал набок, и Хассани, делая вид, будто подбирает пряди на лбу, аккуратно поправил его, глянув в висевшее на стене зеркало, дабы удостовериться, что все в порядке.

– Чушь! Полнейшая чушь! – распалялся он. – Двадцать лет прошло…

– Пятнадцать.

– Пятнадцать, двадцать – какая, к черту, разница? Слишком много воды утекло, чтобы рыться в прошлом. А ты все роешь и роешь, точно крот какой-то. Вечно, что ли, будешь мертвецами заниматься?

Разъяренный, с искусственным пучком прилизанных волос на макушке, Абдул выглядел как человек, на которого нагадила птица и который все же старается не придавать этому значения и вести себя как ни в чем не бывало. Во время другого разговора Халифа, наверное, с трудом сдерживал бы смех, но сегодня ему было не до неуклюжего парика шефа.

– Простите, шеф…

– Настоящее! – грубо прервал его Хассани, скрестив руки и подойдя к висевшей в рамке фотографии президента Хосни Мубарака – он всегда вставал на это место, когда собирался отчитать провинившегося сотрудника. – Настоящее – вот чем надо заниматься. Халифа. У меня работы по горло. Каждый день, каждый час происходят преступления, на них времени нет, а ты лезешь с делом двадцатилетней давности! Да к тому же закрытым!

Произнеся последнюю фразу, он чуть нахмурил лоб, как будто сомневаясь в истинности своих слов. Секунду спустя неуверенность на его лице вновь сменилась раздражением. Он подошел к сидевшему на низеньком стуле Халифе и ткнул его в грудь толстым указательным пальцем.

– В этом твоя главная проблема, Халифа. Тысячу раз говорил, скажу и еще – ты совершенно не способен сосредоточиться на настоящем. Только и знаешь, что шляться по музеям да читать умные книжки про всяких Тутанхамонов и Энетенебов…

– Эхнатонов, – поправил Халифа.

– Опять ты за свое! – Хассани взвился как ошпаренный. – Мне плевать, как звали этого мертвеца! Если его нет, на кой черт я буду засорять голову? Мне важно, что происходит здесь и сейчас, понял?

Хассани всегда злил интерес Халифы к прошлому. А Халифа не мог до конца понять, за что его шеф так не любит и даже ненавидит историю. Впрочем, он догадывался: полное незнание прошлого собственной страны задевало самолюбие Абдула. Кроме того, на отношении Хассани к своему подчиненному не в последнюю очередь сказывалось, что Халифа был одним из немногих полицейских, не поддававшихся запугиваниям начальства.

– Да, вольно зажили бы бандюги, ничего не скажешь! – орал Хассани, носясь по кабинету. – Думаешь, не рады они были бы, если бы мы все время возились со всякими заплесневелыми бумажками, а всех сутенеров, воришек и… – он замешкался, подыскивая подходящее слово, – и карманников оставили на потом? А, разве не так? Последний шпаненок будет шустрее таких полисменов.

Жилка под глазом старшего инспектора пульсировала как никогда. Халифа достал пачку сигарет и, согнув спину, закурил.

– Не исключено, что следствие допустило ошибку, – сказал он тихо, остановив взгляд на плитке на полу. – Не обязательно, но и не исключено. И то, что ошибка произошла пятнадцать или тридцать лет назад, не освобождает нас от обязанности вытащить всю правду на свет.

– С чего ты это взял? – возмущенно вскричал Хассани. – Где доказательства? Понимаю, такой парень, как ты, никогда не поверит во всякие «теории заговора» и прочую подобную чепуху. Однако мне нужно что-нибудь большее, чем «не исключено»!

– Я же сказал – не исключено.

– То есть тебе кажется!

– Между этими делами есть что-то общее…

– Что-то общее есть и между моей женой и бегемотом, но это не значит, что она весь день сидит в своем собственном дерьме и жрет пальмовые листья!

– Многовато общего для простого совпадения, – не желая сдаваться, твердил Халифа. – Пит Янсен каким-то образом был связан с убийством Ханны Шлегель. Я чувствую! Я знаю!

Он ощутил, как его голос становится громче, и, положа руку на колено, сделал долгую затяжку, чтобы успокоить нервы.

– Ханна Шлегель была убита в Карнаке, и там же жил Янсен, – сказал он как можно спокойнее, чтобы не выдать бушующих у него в душе эмоций.

– Ты смеешься надо мной? В Карнаке живет тысяча человек, и пять тысяч приезжают каждый день посмотреть на древности. Может, нам их теперь всех допросить?

Халифа сделал вид, что не заметил колкости начальника, и продолжил все таким же невозмутимым тоном:

– Символ «анкх» и розочка на набалдашнике трости Янсена соответствуют отпечаткам на лице и черепе Шлегель, на которые в свое время следствие не обратило внимания.

Хассани лишь отмахнулся.

– Есть тысячи, если не десятки тысяч предметов с такими значками. Незначительная деталь, Халифа, слишком незначительная.

Инспектор снова оставил слова шефа без комментариев и продолжил:

– Шлегель была израильтянкой, а Янсен терпеть не мог евреев.

– Аллах с тобой, Халифа! Весь Египет ненавидит чертовых евреев после того, что они сделали с палестинцами. Что ж мы, по-твоему, должны следить за каждым египтянином?

Халифа не отступал.

– По словам охранника Карнакского храма, с места происшествия поспешно скрылся человек с каким-то необычным головным убором. «Точно смешная птичка» – так это описал свидетель. Шляпа с перьями, которая висит на двери подвала дома Янсена, совпадаете описанием охранника.

На сей раз Хассани разразился настоящим приступом хохота.

– Нет, просто умора! Чертов охранник вообще был, если память мне не изменяет, полуслепой. Он руку-то свою еле видел, а чего уж говорить про бегущего за пятьдесят метров человека!.. Липовые у тебя доказательства, парень, все до одного липовые.

Халифа сделал последнюю затяжку и, наклонившись к столу, смял сигарету в пепельнице.

– У меня есть еще одно.

– Ну-ну, давай, позабавь меня! – закричал Хассани, хлопая в ладоши.

Халифа откинулся назад.

– Прежде чем испустить дух, Шлегель успела произнести два слова: «Тот» – так звали египетского бога мудрости и литературы…

– Знаю, знаю! – раздраженно одернул собеседника Хассани.

– …и «цафардеах», что на иврите значит «лягушка».

Хассани прищурился.

– Ну и что?

– У Янсена была одна врожденная особенность – перепончатые пальцы на ступнях. Как у лягушки.

Он говорил быстро, чтобы шеф не успел прервать его очередным язвительным уколом. К его удивлению, Хассани промолчал, подошел к окну, сжав кулаки, как будто держал два невидимых чемодана.

– Я понимаю, что в отдельности эти детали мало что значат, – напирал Халифа, надеясь в конце концов уломать начальника. – Но если рассматривать их в совокупности, для простого совпадения это многовато. А ведь есть еще склад древностей в подвале. Янсену было что скрывать. Им надо серьезно заняться.

Костяшки побелели на кулаках Хассани, так сильно он их сжимал.

– Мы не будем больше тратить на это время, – произнес шеф медленно, и все же от этого низкого, размеренного голоса на душе становилось тяжелее, чем от надрывного крика. – Человека в живых больше нет, а на нет и суда нет. Все ясно?

Халифа посмотрел на него недоверчивым взором.

– А как же Мохаммед Джемаль? Что, если за решетку сел невиновный?

– Джемаль умер.

– А его семья? Мы должны…

– Суд признал Джемаля виновным, дьявол тебя забери! – завопил старший инспектор. – Он ограбил старушку и публично в этом сознался.

– Но не в том, что убил ее. Он категорически отрицал свою причастность к убийству.

– Да он же покончил с собой! Что это еще, как не раскаяние?

Хассани подступил на шаг ближе к Халифе.

– Этот парень был виновен. Он, и никто другой. Все это знали – и мы, и он сам.

Его глаза сверкали от бешенства. Но что-то еще было в этом горящем взоре, какая-то песчинка неуверенности и даже отчаяния. Халифа не припомнил, чтобы видел раньше нечто подобное.

– Только не я, – сказал он, закурив сигарету.

– Что?! Повтори!

– Я не считал Джемаля виновным. – Голос Халифы звучал все увереннее. – Ни тогда, ни тем более сейчас. Возможно, Мохаммед Джемаль и ограбил Ханну Шлегель, и все же он точно ее не убивал. Мне стыдно, что в свое время я смалодушничал и промолчал. Более того, мне кажется, в глубине души муки совести терзают и вас, и полковника Мафуза…

Хассани подошел еще ближе к инспектору и с такой силой ударил толстенным кулаком по столу, что стопка бумаг взлетела в воздух, а затем рассыпалась по полу.

– Все, Халифа, терпение мое лопнуло! – вскричал он, трясясь и судорожно подергивая уголками рта. – Сам разбирайся со своими психологическими проблемами, а у меня в участке есть дела поважнее. Последний раз тебе говорю: я не открою дело пятнадцатилетней давности из-за того, что у какого-то взбалмошного идиота, понимаете ли, неспокойно на душе. Ты не привел ровным счетом никаких доказательств, кроме всяких там перышек и лягушек, которые только заставляют задуматься о твоем рассудке. Знаешь, Халифа, у меня всегда были серьезные сомнения в твоей профпригодности. Как говорится, плохому танцору яйца мешают. Пошел бы ты лучше в археологи или чем ты еще там бредишь, а ловить преступников я как-нибудь постараюсь без тебя. Настоящих, не выдуманных преступников.

Разнервничавшись, Хассани резко провел рукой по затылку и нечаянно сдвинул на лоб парик, о котором напрочь забыл в пылу разговора. Яростно вскричав, он сорвал его и швырнул в противоположный конец комнаты, а сам, тяжело дыша, уселся за стол.

– Забудь обо всем этом. Халифа, – сказал он неожиданно утихшим голосом. – Ханну Шлегель убил Мохаммед Джемаль, а Янсен не имел никакого отношения к ее смерти. И пересматривать дело я не позволю.

Хассани отвел глаза от прямого взгляда Халифы.

– А теперь займись-ка хоть раз в жизни нормальной полицейской работой. Одна иностранка из отеля «Зимний дворец» пожаловалась, что у нее-де стащили драгоценности. Вот пойди и разберись, в чем там дело.

Халифа понял, что говорить больше не о чем. Он встал и прошел к двери.

– Ключи, – угрюмо бросил Хассани. – Я не позволю тебе за моей спиной лазить по дому Янсена.

Халифа обернулся, достал из кармана связку ключей и кинул через весь кабинет Хассани, который поймал ее одной рукой.

– Чтобы я больше об этом не слышал. Ты меня хорошо понял? Никогда не слышал.

Следователь промолчал, распахнул дверь и вышел в коридор.


Иерусалим

Сколько бы раз Лайла ни проходила под внушительной, укрепленной с обеих сторон аркой Дамасских ворот, облепленной попрошайками и уличными торговцами, по почерневшим от нечистот плитам Старого города, она не могла забыть, как пятилетней девочкой ее первый раз привели сюда родители.

– Гляди, Лайла! – гордо говорил отец, присев за ее спиной на корточки и поглаживая длинные, доходившие до талии иссиня-черные волосы девочки. – Аль-Кодс, красивейший город мира! Наш город. Гляди на светящиеся на утреннем солнце камни, впитывай запах заатара[20] и свежеиспеченного хлеба, вслушивайся в зов муэдзинов и выкрики продавцов тамар хинди[21]. Запомни все это, Лайла, и храни в своем сердце. Ведь может статься, что израильтяне выдворят нас из нашего города, и Аль-Кодс останется лишь главой в учебниках истории.

Лайла обняла отца за шею.

– Я не позволю им! – закричала она. – Я буду бороться с ними, и ничто меня не испугает.

Отец засмеялся и прижал ее к груди, плоской и твердой, словно мрамор.

– Ух какая ты у меня воинственная! Лайла Непобедимая!

Они пошли вдоль древних стен, пугавших ее в то время своей высотой и массивностью, и сквозь Дамасские ворота попали в пестрый лабиринт улочек и закутков Старого города. В небольшом кафе они с мамой заказали по стакану кока-колы, а отец, потягивая курительную трубку шиши, оживленно беседовал с важными стариками в чалмах. Затем они спустились по дороге аль-Вад к Харамаль-Шариф, останавливаясь на каждом шагу то у пекарни, где отец ребенком ел хлеб, то на площадке, где он гонял в футбол, то возле старого фигового дерева, выросшего будто из самой стены, чьи плоды он когда-то обрывал.

– Есть их нельзя – слишком жесткие и горькие, – объяснял отец Лайле. – Мы кидались ими друг в друга. Однажды один такой угодил мне прямо в нос. Ну и треск был! А кровищи сколько!

Он расхохотался, вспомнив детский задор, и Лайла засмеялась вслед за ним, хотя в душе ей стало страшно при мысли, что отцу причинили боль. Она обожала его, во всем хотела нравиться ему, показать, что она такая же храбрая и настоящая палестинка, как он сам.

От фигового дерева они свернули в паутину узеньких переулков и тупиков, по которой блуждали, пока не очутились в проеме между вытянутыми рядами зданий, соединявшимися на верхних этажах в единый аркообразный пролет. Стоявшие у входа в один из домов израильские солдаты проводили их подозрительными взглядами.

– Гляди, как они смотрят, – тяжело вздохнув, промолвил отец. – Точно мы стащили что-то из собственного дома.

Он взял дочку за руку и подвел к низкому деревянному дверному проему, увенчанному перемычкой с искусно вырезанным орнаментом из плодов и виноградных лоз. Латунная пластинка на стене у входа гласила, что здание отдано мемориальной иешиве имени Алдера Когена. Справа на дверном каменном косяке было выцарапано слово «мезуза».

– Наш дом, – сказал грустно отец, прикоснувшись рукой к двери. – Наш замечательный дом.

Его – и ее – семья бежала из дома во время разразившегося в июне 1967 года конфликта, прихватив лишь несколько самых ценных вещей и найдя приют в лагере беженцев в Акабат Джабре под Иерихоном. Они надеялись, что это лишь временное убежище, но когда после прекращения боевых действий вернулись в Иерусалим, в их доме уже расположились израильтяне и никакие жалобы новому градоначальству помочь не смогли. С тех пор они и вели жизнь беженцев.

– Здесь я родился, – произнес отец, нежно проведя рукой по шершавой поверхности двери и касаясь узорчатой перемычки. – И мой отец. И его отец, и отец его отца… И так четырнадцать поколений моих предков. Триста лет.

– Все будет хорошо, папочка, – сказала Лайла, обнимая его и стараясь передать всю свою силу и любовь в худое крепкое тело отца. – Когда-нибудь он снова будет твоим и мы все вместе заживем в нем. Все будет хорошо!

Он склонился над дочкой и прижал голову к ее длинным волнистым волосам.

– Если бы правда было так, моя милая Лайла! – прошептал он. – Но не у всех историй счастливый конец. И особенно у нашего народа. С годами ты это поймешь.

Подобные воспоминания пробегали у нее в голове, когда она проходила под мрачной аркой ворот и поднималась по склону дороги аль-Вад.

В обычный день эта часть города, пестрая от разноцветных палаток с выставленными на продажу цветами, фруктами, специями, похожа на бурлящий котел: тут и там шныряют, толкаясь и наступая друг другу на ноги, плутоватые продавцы и докучливые покупатели, а мальчишки, задорно свистя, лихо катят доверху груженные мясом и отбросами телеги. Но сегодня здесь было неестественно тихо. Так весть о проникновении «Воинов Давида» в сердце палестинской части Иерусалима отразилась на торговой активности горожан.

Под сморщенным жестяным навесом пустого кафе сидели несколько стариков; слева, в потрескавшемся дверном проходе, устроившись на корточках перед безрадостной грудой известняка, одинокая крестьянка прятала лицо в морщинистых ладонях. Остальные люди на улицах были либо израильскими солдатами, либо полицейскими: наряд пограничников в зеленых беретах примостился на ступеньках кафе.

Лайла развернула свое удостоверение журналиста перед миловидной девушкой, которая, не будь на ней полицейской униформы, вполне сошла бы за фотомодель, и спросила, можно ли пройти к занятому зданию.

– Пикет дальше по дороге, – ответила девушка, недоверчиво разглядывая протянутую пластиковую карточку. – Там и спросите.

Лайла кивнула и двинулась вдоль по дороге, мимо австрийского хосписа и виа Долороза – мимо той самой аллеи, где росло фиговое дерево, которое ей когда-то показал отец. Чем дальше она шла, тем явственнее слышались крики и тем отчетливее ощущалось присутствие военных и полиции. Впереди, в нескольких десятках шагов, толпились молодые люди: одни в черно-белых головных повязках, символизировавших принадлежность к молодежному отделению партии «Фатх», другие – с красно-зелено-черно-белыми палестинскими флагами в руках. Узкий переулок периодически оглашался их гулкими выкриками, и вслед за тем лес сжатых кулаков взметался в воздух. Бесстрастные лица израильских солдат, переброшенных сюда, чтобы не дать волнениям выйти за городские стены, казались каменными на фоне разъяренных физиономий демонстрантов. Пепел и обуглившиеся куски картона на булыжниках напоминали о недавно горевших здесь кострах; израильские камеры наблюдения, словно скелеты животных, свисали из настенных гнезд, стекла в них были выбиты.

Лайла с трудом пыталась пробиться сквозь толпу, которая с каждым шагом становилась все плотнее. Когда она уже отчаялась прорваться, ее окликнул молодой человек. Она вспомнила, что брала у него интервью пару месяцев назад, работая над статьей о молодежном отделении «Фатха». С его помощью Лайла смогла протиснуться к металлическим ограждениям, которые наспех установили израильские солдаты поперек улицы. Среди толпы возмущенных палестинцев затесалось и несколько израильских пацифистов из группы «Мир без промедления». Одна из них, пожилая женщина в трикотажной шляпе, крикнула ей:

– Напиши про этих ублюдков, Лайла! Они так и норовят спровоцировать войну!

– Вот именно, – подхватил стоявший позади нее мужчина. – Они хотят убить нас всех! Оккупанты – прочь! Мы хотим мира! Мира без промедления!

Он нагнулся вперед и погрозил кулаком закованным в бронежилеты и каски пограничникам, скучившимся по ту сторону ограждений. За ними, перед оккупированным домом, тоже в касках и бронежилетах, суетились журналисты и телекорреспонденты. Еще дальше вниз по улице другой блок ограждений сдерживал израильских правых экстремистов, пришедших сюда, чтобы поддержать захватчиков. Один из плакатов, которые держали сторонники оккупантов, гласил «Кахане[22] был прав!», другой требовал прогнать «арабских бандитов» с исконно еврейских земель.

Лайла показала свое удостоверение солдату, и тот, внимательно рассмотрев его и на всякий случай проконсультировавшись с начальством, провел девушку сквозь толпу журналистов. Рядом с ней оказался бородатый мужчина с брюшком, в защитной каске и очках с проволочной оправой.

– Неужто сама Лайла аль-Мадани почтила нас своим присутствием? – бросил он с нескрываемым пренебрежением. Его голос тонул в непрекращающемся шуме толпы. – Я уже заждался.

Онз Шенкер работал политобозревателем «Джерусалем пост». Их знакомство состоялось при малоприятных обстоятельствах: тогда Лайла выплеснула на него стакан воды за то, что он оскорбительно высказался по поводу палестинских женщин. С тех пор при каждой встрече они неизменно обменивались едкими уколами.

– Поправь лучше каску, Штейнер, а не то свалится, – фыркнула в ответ Лайла.

– Завидуешь, что у тебя такой нет? А она пригодится, когда твои арабские дружки начнут метать камни и бутылки.

Как бы в подтверждение его слов со стороны палестинских манифестантов прилетела бутылка и, описав дугообразную траекторию, рухнула на мостовую в какой-то паре метров от них.

– Ну, что я говорил? – выпалил Шенкер. – Но тебе бояться нечего – они же целятся в нормальных журналистов!

Лайла приоткрыла рот, чтобы парировать этот выпад очередной колкостью, однако, решив не тратить попусту время и энергию, продемонстрировала Шенкеру неприличный жест и стала протискиваться сквозь толпу репортеров ближе к месту действия. Здесь царило подлинное безумие: корреспондент Си-эн-эн Джеральд Кессел с микрофоном в руке, пытаясь попасть в поле зрения камеры, отчаянно крутился на узеньком пяточке; слева израильские пограничники теснили палестинских манифестантов в глубь улицы, давя на них металлическими ограждениями. С каждой минутой гул толпы становился все громче и громче. Полиция приготовила канистры со слезоточивым газом, протестующие ответили градом бутылок.

Простояв некоторое время неподвижно и глядя по сторонам, чтобы сосредоточиться и сориентироваться в этом морс хаоса, Лайла скинула с плеча фотоаппарат и принялась щелкать, снимая все, что казалось ей сколько-нибудь приметным: наскоро нарисованные аэрозолем меноры по обе стороны входной двери – обязательный атрибут «Воинов Давида»; израильский флаг, распростертый перед зданием; солдат на крышах близлежащих домов, призванных, по всей вероятности, чтобы воспрепятствовать возможной атаке местных жителей. Она собиралась сфотографировать сторонников захвативших дом экстремистов, когда почувствовала, как толпа стала резко сжиматься и тянуть вперед.

Дверь захваченного дома распахнулась. На мгновение все затихли в ожидании, и на пороге возникла приземистая фигура Баруха Хар-Зиона, за которым следовал стриженный «под ежик» телохранитель Ави Штейнер. Сторонники оккупантов встретили их ликующими возгласами и пением «Хатикавы» – национального гимна Израиля. В свою очередь, палестинцы и пацифисты, отогнанные к этому времени настолько далеко, что с трудом могли разобрать происходящее у дома, навалились на ограждения и завели свою песню – «Родина моя, родина моя». Штейнер грубо расталкивал скучившихся журналистов, пытаясь освободить пространство для своего командира. Непрестанно сверкали яркие, словно молния, вспышки фотоаппаратов.

Хар-Зион на мгновение остановил взгляд на Лайле и высокомерно прошел дальше. Он не реагировал на сыпавшиеся со всех сторон вопросы; лишь легкая нагловатая улыбка, проступившая на краях губ, свидетельствовала о его удовлетворении происходящим. Едва он поднял правую руку, требуя тишины, как вопросы прекратились и десятки рук с диктофонами вытянулись вокруг его головы. Лайла вскинула фотоаппарат на плечо и достала блокнот.

– Древняя иудейская пословица гласит, – произнес хриплым, басистым голосом Хар-Зион, – «Хамечадеш бетув бехол йом тамид ма'асех берешит» – «Бог творит мир каждый день сызнова». Вчера эта земля была в руках наших врагов. Сегодня она по праву вернулась своему законному владельцу – еврейскому народу. Это великий, исторический день, который никогда не позабудут. И поверьте мне, дамы и господа, таких дней будет все больше и больше.


Луксор

Хотя Шлегель была убита добрых пятнадцать лет назад. Халифа помнил все подробности дела с такой ясностью, будто это случилось вчера.

Труп обнаружил местный житель, некто Мохаммед Ибрагим Джемаль, в храме бога Хонсу – мрачном строении в юго-западной части Карнакского храмового комплекса, куда редко забредают простые туристы. Как показало вскрытие, убийца нанес шестидесятилетней незамужней еврейке ряд сильных ударов в область головы и лица, раздробив челюсть и череп в трех разных местах тупоконечным предметом, определить который следствие оказалось не в состоянии. Единственной уликой, указывавшей на приметы неизвестного предмета, были отпечатавшиеся на коже убитой контуры символа «анкх», перемежавшиеся миниатюрными розетками.

Джемаль уверял, что Шлегель, когда он нашел ее, была, несмотря на тяжкие увечья, еще жива. Вся в крови, еле шевеля губами, женщина несколько раз прошептала два слова – «Тот» и «цафардеах», – после чего впала в кому, из которой ей не суждено было выйти. Однако иных свидетелей убийства, способных подтвердить сказанное, следствие не нашло, если не считать старика охранника, утверждавшего, будто он слышал приглушенные крики, доносившиеся из глубины храма, и видел краем глаза, как кто-то, сильно хромавший и с «чем-то странным на голове, точно смешная птичка», поспешно удалился с места, где было совершено преступление. Впрочем, дед был полуслепой, да вдобавок ко всему еще и слыл алкашом, и его слова в то время никто всерьез не воспринял.

Дело взял под свой контроль тогдашний глава полиции Луксора, старший инспектор Эхаб Али Мафуз, назначив себе в помощники собственного зама, инспектора Абдула ибн-Хассани. Двадцатичетырехлетнего Халифу, который только что был переведен в Луксор из родной Гизы, также подключили к работе. Так ему в первый раз довелось расследовать дело об убийстве.

С самого начала работы следствие рассматривало в качестве основных два мотива убийства. Наиболее вероятным представлялся грабеж, на что указывала пропажа бумажника и часов убитой. Эту версию активно отстаивал Мафуз. В качестве второго, менее правдоподобного, но все же теоретически возможного мотива принималось нападение фундаменталистов: всего месяцем ранее девять израильтян были застрелены в экскурсионном автобусе на трассе между Каиром и Исмаилией.

Халифе, самому молодому и наименее опытному в группе следователей, ни тот, ни другой сценарий не показались достаточно убедительными. Если целью был грабеж, то почему нападавший не снял с шеи женщины золотую звезду Давида? А если повинны фундаменталисты, почему они не заявили об этом сами, как у них заведено после разного рода терактов?

По ходу расследования в деле всплыли новые странности. Шлегель прибыла в Египет за день до своей гибели рейсом из Тель-Авива, совершенно одна, и тотчас вылетела в Луксор, где у нее был забронирован номер в отеле эконом-класса на набережной Корниче эль-Нил. По словам консьержа, она не выходила из номера с самого приезда и до 15.30 следующего дня, когда за ней приехало такси, чтобы отвезти в Карнак. С собой у женщины была всего одна сумка с самыми необходимыми ночными принадлежностями и обратный билет в Израиль на то же число. Хотя оставалось неясным, зачем Шлегель приехала в Луксор, было очевидно, что отдыхать и смотреть достопримечательности она явно не собиралась.

Гостиничная горничная также рассказала, что когда вечером она заносила в номер Шлегель полотенца и мыло, то слышала, как покойная говорила с кем-то по телефону. И без того сложную картину окончательно запутывал большой, хорошо заточенный кухонный нож, найденный в дамской сумочке убитой. Выходило, что то ли она сама собиралась с кем-то расправиться, то ли ожидала нападения.

Чем больше Халифа думал о деле, тем сильнее крепла в нем уверенность, что ни кража, ни экстремизм здесь ни при чем. Подсказку надо искать в телефонном разговоре. С кем говорила Шлегель? О чем? Он запросил в администрации отеля распечатку сведений с телефонного датчика, но выяснилось, что в тот самый вечер аппарат, как назло, сломался. К тому времени, когда Халифа собрался обратиться в центральную египетскую телефонную компанию за сводкой разговоров по всему зданию, следствие приняло неожиданный оборот: в доме Мохаммеда Джемаля были найдены часы Шлегель.

В луксорской полиции Джемаля знали не понаслышке. Отъявленный жулик и хулиган, он скопил за свою «карьеру» целую коллекцию приговоров по всевозможным статьям – от словесного оскорбления и оскорбления действием, за что три года коротал в аль-Вади аль-Гадид, до автомобильной кражи и поставок марихуаны, которые обошлись ему в шесть месяцев заключения в Абу-Заабале. Когда было совершено убийство, он подрабатывал экскурсоводом (правда, без лицензии) и утверждал, что уже несколько лет как завязал с криминалом. На завуправлением Мафуза эти заверения, однако, не возымели ни малейшего действия. «Был вором, вором и остался, – сухо сказал он. – Как леопард не меняет территорию, так и такой говнюк, как Джемаль, не превращается за ночь в ангела с крылышками».

Халифа присутствовал на допросе Джемаля. Мурашки бежали у него по коже, когда он вспоминал, что Мафуз и Хассани вытворяли с подозреваемым. Поначалу тот наотрез отрицал, что где-нибудь видел эти часы. После двадцати минут избиений Джемаль сломался и признал, что, мол, да, это он стащил часы, не в силах выдержать искушения. Пытаясь оправдаться, он плел что-то о долгах, из-за которых его семью вот-вот могли выселить из дома, о больной дочери. Но главное, он отчаянно отказывался признать, что убил Шлегель или взял ее бумажник. В этом Джемаль так и не сознался даже после двух дней все усиливавшихся избиений. Под конец допросов он мочился кровью, а веки его раздулись до такой степени, что он почти не мог видеть, однако отстаивать свою невиновность Джемаль так и не перестал.

Халифу до глубины души коробило увиденное, но он, опасаясь перечеркнуть перспективы службы в полиции, не вымолвил ни слова против. Хуже всего было то, что он с самого начала не сомневался в искренности Джемаля. Неистовость, с которой он орал, что не убивал женщину, стойкость, с которой выдерживал удары тяжеленных, словно молоток, кулаков Хассани, заставили Халифу поверить, что этот человек нашел Шлегель уже после нападения на нее. Возможно, он и украл, говорил себе Халифа, но, во всяком случае, точно не убивал.

Мафуз, однако, был непреклонен. А Халифа снова смолчал. Так же, как и во время допросов, он молчал, когда Джемаль предстал перед судом, и когда его приговорили к двадцати пяти годам работ в каменоломне Тура, и даже когда спустя четыре месяца после вынесения приговора он покончил с собой, повесившись в камере.

Все последующие годы Халифа пытался найти оправдание своему молчанию. Он убеждал себя, что Джемаль был настолько скверный тип, что в любом случае получил по заслугам, а прав ли был суд в конкретном случае – дело десятое. Но какой-то внутренний голос упрямо твердил Халифе, что он струсил и из-за его трусости невиновного отправили за решетку, а настоящий убийца так и не предстал перед правосудием. И теперь этот голос звучал с такой силой, что инспектор уже не мог думать ни о чем ином.


Иерусалим

Сторонники Баруха Хар-Зиона – а их число росло словно грибы после дождя – воспринимали своего лидера не иначе как нового Давида, избранника Божия, отвоевывающего у врага Землю обетованную. Сочетая недюжинную силу и бесстрашие с глубокой набожностью, Хар-Зион являл собой в их глазах живой образец шартекера – несокрушимого героя иудейских преданий, который печется о себе, своем народе и Боге, не задумываясь о средствах.

Борис Зеговский – таково было его настоящее имя – родился в захолустном местечке на юге Украины. В 1970 году, шестнадцатилетним подростком, он на пару с младшим братом тайно бежал за пределы СССР. Пешком преодолев пол-Европы, братья обратились в израильское посольство в Вене с просьбой разрешить им алию[23]. Долгий изнурительный путь из страны повального антисемитизма на землю предков стал для Хар-Зиона своего рода исходом, наглядным подтверждением союза Бога с избранным народом.

С тех пор он всецело отдал себя военной службе во имя обороны и расширения пределов своей новой родины. Его карьера в израильской армии началась с элитного полка «Сайрет Маткал», где Хар-Зион неоднократно удостаивался военных почестей. После того как его «хаммер» налетел на фугас в южном Ливане и Хар-Зион получил страшные ожоги, он перешел в военную разведку – возглавил отдел по вербовке агентов из числа палестинцев. Беззаветное служение во благо Израиля составляло самую суть его личности, побуждая как на акты беспримерного героизма (его дважды представляли к высшей военной награде Израиля – медали «За отвагу»), так и на поступки, поражающие своей жестокостью. В 1982 году он получил строгий выговор за то, что велел подчиненным облить бензином ливанскую девочку и под страхом ужасной смерти выдавил из нее сведения об оружейных запасах «Хезболлы». Позднее, во время работы в разведке, Хар-Зион угодил под трибунал: он подозревался в том, что санкционировал запугивание палестинских женщин групповым изнасилованием, дабы принудить их к сотрудничеству. Обвинения были сняты после того, как главный свидетель по делу погиб в результате загадочного пожара.

И это были лишь самые известные случаи. Леденящие душу рассказы о совершенных им зверствах передавались из уст в уста. Но вместо того, чтобы заставить Бар-Зиона контролировать себя, они, казалось, лишь льстили его тщеславию больше всех наград за мужество. Говорят, однажды он заметил: «Приятно, когда тобой восхищаются, а еще приятнее, когда тебя боятся».

Мирные соглашения, принятые в Осло, – равно как и любые другие договоры, предусматривавшие уступку Израилем хотя бы пяди библейской земли, – до глубины души возмутили Хар-Зиона. Официальный курс правительства был чересчур мягок для него. Настал час действовать самостоятельно. В середине девяностых, подав рапорт об уходе из разведывательного ведомства, он навсегда порвал с военной службой и с головой окунулся в политику. Сначала примкнул к организации воинствующих переселенцев «Гуш Эмуним», а вскоре основал еще более радикальную группу «Шаалей Давид» – «Воины Давида». Выдвинутый этой группой призыв захвата арабских территорий и переселения на них израильтян был даже самыми правыми политиками воспринят как сумасбродство фанатиков. Однако с появлением аль-Мулатхама и «Палестинского братства» бескомпромиссная позиция Хар-Зиона стала стремительно набирать популярность. Он открыто заявлял, что конец терактам наступит только тогда, когда Эрец Исраэль будет заселена лишь евреями, а палестинцы уберутся в Иорданию. На организуемые им митинги приходило все больше народу, а на обеды для спонсоров – все более важные гости. На выборах двухтысячного года Хар-Зион получил место в кнессете – после этого в некоторых кругах о нем всерьез заговорили как о потенциальном политическом лидере Израиля. «Если Барух Хар-Зион станет премьер-министром, стране придет конец», – предрек умеренный израильский политик Иехуда Милан. «Если Барух Хар-Зион станет премьер-министром, таким юцимам[24], как Иехуда Милан, придет конец», – отреагировал Хар-Зион.

Все это пронеслось в голове у Лайлы, пока она всматривалась в человека, стоящего в паре шагов от нее. На руках перчатки, волосы с проседью, лицо бледное, скуластое, покрытое многодневной щетиной и оттого напоминающее заросший мхом кусок гранита. Журналисты снова засуетились, один за другим защелкали кнопки записи на диктофонах. Корреспонденты, стараясь перекричать друг друга, сыпали вопросами.

– Мистер Хар-Зион, готовы ли вы признать, что нарушили закон, захватив этот дом?

– Возможен ли, на ваш взгляд, какой-то компромисс между израильтянами и палестинцами?

– Можете ли вы прокомментировать предположение, что ваши действия негласно поддерживаются премьер-министром Шароном?

– Правда ли, что вы хотите снести Мечеть Скалы и восстановить на этом месте древний храм?

Сохраняя невозмутимость, Хар-Зион мгновенно парировал вопрос за вопросом, повторяя низким хриплым голосом, что он и его люди не захватывают и не заселяют арабские территории, а освобождают землю, принадлежащую еврейскому народу по божественному праву. Через двадцать минут этого однообразного диалога он жестом дал понять, что сказать ему больше нечего, и повернулся, собираясь скрыться в здании.

В этот момент Лайла шагнула вперед и выкрикнула ему в спину:

– Три года члены «Шаалей Давид» отравляют колодцы, ломают ирригационные сооружения, вытаптывают палестинские сады. Трое членов вашей организации были осуждены за убийство палестинских граждан, причем в одном случае речь шла об избиении до смерти одиннадцатилетнего мальчика рукояткой кирки. Сами вы одобрительно отзывались о деятельности Баруха Гольдштейна и Игала Амира[25]. Чем же вы лучше аль-Мулатхама, мистер Хар-Зион?

Хар-Зион замер на месте, затем медленно обернулся к журналистам. Его глаза пробегали по незнакомым лицам, пока не остановились на Лайле. Она ощутила тяжелый и злой взор политика.

– Может, это вы объясните мне, мисс аль-Мадани, – произнося ее имя, он на миг изменился в лице, словно проглотил горькую пилюлю, – почему араба, который лишил жизни двадцать мирных граждан, называют жертвой, а еврея, защищающего себя и свою семью, осуждают как убийцу?

Лайла не дрогнула под испепеляющим взглядом Хар-Зиона и нанесла ответный удар:

– Итак, вы считаете правомочным убивать мирных жителей Палестины даже при отсутствии агрессии с их стороны?

– Я считаю правомочным то, что мой народ стремится жить в мире и спокойствии на дарованной ему Богом земле.

– Даже если ради этой цели используются методы террористов?

Хар-Зион помрачнел. Остальные журналисты молча переводили взгляд с него на Лайлу и обратно. Автоматная очередь однотипных вопросов внезапно прекратилась – все были заворожены разворачивающейся у них на глазах словесной дуэлью.

– Терроризм на Ближнем Востоке практикует только одна группа населения, – отчеканил Хар-Зион. – Причем не евреи. Хотя из ваших репортажей этого не поймешь.

– Значит, по-вашему, убийство ребенка – не теракт?

– Я бы сказал, что убитый ребенок – жертва войны, мисс аль-Мадани. Однако эту войну начали не мы. – Он немного помолчал, сверля ее глазами, и заключил: – Зато именно мы ее закончим.

Затем, выдержав пристальный взгляд Лайлы, развернулся на каблуках и скрылся в доме.

– Редкая стерва, – выругался шепотом один из сопровождавших Хар-Зиона соратников. – Вот кому не мешало бы пустить пулю в башку!

– Да, наверное, – согласился Хар-Зион, усмехнувшись. – Но не сейчас. Она еще может пригодиться.


Луксор

Развалины Карнакского храма притягивали Халифу, особенно по вечерам, когда поток туристов ослабевал и закат погружал древний ансамбль в светящуюся золотом дымку. «Ипут-Исут» – «самое почтенное место» – так говорили о храме древние египтяне, и он мог их понять: этот полуразрушенный город, будто повисший между небом и землей, действительно окутывала какая-то магическая аура, которая умиротворяла детектива в самые нервозные моменты, словно унося в иное измерение и избавляя от гнетущих проблем.

Но сегодня этого не произошло. Ему не было дела до окружавших его величественных статуй и покрытых таинственными иероглифами стен. Вернее сказать, он попросту не замечал их, поглощенный не отступавшими ни на минуту мыслями. Так, погруженный в себя, Халифа прошел первый и второй пилоны и оказался в стройном лесу колоннады большого гипостильного зала.

Было уже почти пять часов пополудни. Всю первую половину дня инспектор, в соответствии с приказом шефа, разбирался с пожилой английской туристкой, сообщившей в полицию о краже драгоценностей. Три часа он и Сария опрашивали работников отеля, пока старушка наконец не вспомнила, что драгоценности вообще-то с собой не взяла. «Дочка посоветовала мне оставить их дома, – объяснила она, – чтобы не украли. Арабская страна как-никак…»

Развязавшись с взбалмошной англичанкой, Халифа вернулся на рабочее место в полицейском участке. Потягивая сигарету за сигаретой и машинально выводя бессмысленные каракули в блокноте, он непрерывно думал о Пите Янсене, Ханне Шлегель и своем шефе Хассани, недавний разговор с которым еще более раззадорил Халифу. Промаявшись так около часа, он спустился в подвал, где располагался архив участка, – само собой, чтобы полистать папку с делом Шлегель. Халифа понимал, что делать этого не стоит, однако сдержать себя не мог. Тут его ждала очередная неожиданность: папки в архиве не оказалось. Смотрительница архива, старая дева, с незапамятных времен ведавшая материалами закрытых дел, облазила все шкафы, но старания ее успехом не увенчались. Папка бесследно исчезла.

– Просто не могу понять, – в растерянности бормотала она. – Невероятно…

Инспектор вышел из подвала еще более возбужденным и не задумываясь поймал такси до Карнака. Он ехал туда не в стремлении отвлечься от тревожных дум, а чтобы побывать на том самом роковом месте, где убили Ханну Шлегель и куда, по его глубокому убеждению, тянулись нити терзавших душу загадок.

Халифа прошел сквозь стройные ряды папирусообразных колонн большого гипостильного зала, вздымавшихся над ним, словно могучие стволы секвой, и вынырнул наружу через проход в южной стене. До закрытия храма оставалось совсем немного, и охранники стали поторапливать посетителей. Увидев, что на Халифу слова не производят ни малейшего действия, один из смотрителей приблизился к нему и погрозил пальцем. В ответ инспектор показал служебное удостоверение, и охранник вмиг исчез, предоставив полицейскому возможность в тишине продолжать прогулку.

Почему Хассани так категорично запретил ему вновь поднять дело Шлегель? Этот вопрос непрестанно вертелся у Халифы в голове. И почему начальник так нервничал? Все это казалось Халифе подозрительно-странным, и, даже предчувствуя, что навлечет на себя самые серьезные неприятности, оставить вопросы без ответов он не мог.

– Проклятие! – прошипел он, притаптывая сплюнутый окурок и тотчас поднося ко рту новую «Клеопатру».

Халифа свернул в сторону юго-восточной части храма, минуя ряды изрисованных иероглифами песчаников, вытянувшихся в гигантскую мозаику. Дойдя до протяженного прямоугольного здания, расположенного несколько в стороне от основной части ансамбля, инспектор замер. Перед ним был храм Хонсу. Окинув трепещущим взглядом величественные стены из обветренного песчаника, Халифа проскользнул через боковую дверь внутрь.

В храме было прохладно и очень тихо. Лишь узкий луч заходящего солнца лился в сумрачное помещение из входного проема в противоположной стене, словно расплавленное золото текло по мощеному полу. Слева к храму прилегал окаймленный колоннами двор; справа располагался еще один открытый двор, а за ним низкий проход вел в главное святилище храма. Прямо перед Халифой в центре здания размещался узкий зал с восемью колоннами – по четыре колонны в ряду. За третьей колонной по левому ряду нашли в свое время труп Ханны Шлегель.

Инспектор подождал, пока глаза привыкнут к мраку, и двинулся вдоль по залу. Хотя за прошедшие годы Халифа несчетное число раз бывал в Карнаке, это строение он намеренно обходил стороной. И теперь, с опаской шагая между колоннами, он страшился посмотреть вниз, ожидая увидеть липкие пятна крови на плитах пола и вычерченный мелом контур лежащего тела. Однако холодные камни храма, самой своей величавой неподвижностью словно воплощавшие бесстрастность, молчали о свершенном некогда преступлении. «Много тут чего было – и хорошего, и плохого, – казалось, говорили они. – Но мы ничего не расскажем».

Дойдя до злопамятной колонны. Халифа присел на корточки, и перед глазами у него воскресла картина многолетней давности. Больше, чем общее состояние тела, его почему-то поразили мелкие, не касающиеся сути дела детали: зеленые кальсоны убитой, заметные в том месте, где юбка обтягивала талию; извилистый рубец на животе, напомнивший ему сбивчивый почерк пьяного человека; а главное, загадочная татуировка, нарисованная потускневшими темно-синими чернилами на левом предплечье, – треугольник и пять цифр под ним. Мафуз объяснил, что это, должно быть, какой-то иудейский символ. «Типа метки на мясе, чтобы знать, откуда оно», – добавил для ясности начальник. Халифу ужаснуло это сравнение убитой с тушей на мясном прилавке.

Он провел ладонью по пыльным плитам пола, выпрямился и взглянул на участок стены за колонной. На ней был выгравирован рельеф с изображением фараона Рамзеса XI и двух богов, совершающих над ним обряд очищения, – Гора и Тота, существа с телом человека и головой ибиса.

Инспектор снова задумался. «Тот» и «цафардеах» – два слова, которые Шлегель успела произнести перед смертью. «Цафардеах» определенно относилось к деформированным ступням Янсена – сомнений это у Халифы не вызывало. Но при чем здесь Тот? Видения помутившегося разума в предсмертном бреду? Или же ответ надо искать глубже?

Втянув очередную порцию никотина, Халифа стал напряженно вспоминать все, что знал о боге Тоте. Мудрость, грамотность, арифметика и медицина – вот за что он отвечал в пантеоне древнеегипетских богов. Тот – а его также называли сердцем Ра, измерителем времени, знатоком Божьих заповедей – в совершенстве владел магией. Именно Тот наделил богиню Исиду чарами, позволившими ей воскресить убитого мужа (и одновременно брата) Осириса. Кроме того, он создал иероглифы и даровал египтянам священные законы. Тот записывал на сердце умершего решение богов об участи покойного в потустороннем мире и ведал перевозкой мертвых душ на серебряной барке в царство мертвых. Культ Тота тесно соприкасался с поклонением луне – его часто изображали с лунным диском над головой. Главное святилище Тота находилось в Гермополисе, в Среднем Египте. Женат Тот был на богине письма Сешат.

Халифа ломал голову, пытаясь вычленить подсказку, которая помогла бы доказать, что слово «Тот» относилось к Питу Янсену. Янсен был, несомненно, очень образованным и эрудированным человеком, он знал много языков и располагал солидной библиотекой. Если бы в Древнем Египте существовала археология, наверняка именно Тот был бы божественным покровителем этой науки…

Однако Халифа чувствовал, что его предположение неточно, что он упускает нечто важное и потому не может разобрать, что на самом деле хотела сказать Шлегель. «А вдруг Хассани прав? – спрашивал себя Халифа, запутавшись в догадках. – Вдруг я действительно обладаю больной фантазией, пытаюсь найти в темной комнате черную кошку, которой там нет? Но даже если прав я, безумием было бы вести расследование за спиной у шефа вопреки его строгому запрету! Это же конец карьере! И ради чего? Ради какой-то старой…»

Из дальнего придела храма послышались шаги. Поначалу Халифа предположил, что в здание зашел охранник. И лишь когда звук шагов стал слышан отчетливее, он понял, что для мужчины они слишком мягки. Спустя несколько секунд в зал с южного входа вступила женщина в джеллаба суда[26]. В руках связка диких цветов, в черном платке, и лица практически не видно. Солнце уже зашло, храм погрузился во мрак, и вставшего за колонной Халифу женщина не заметила. Она подошла к месту, где умерла Ханна Шлегель, скинула платок и, присев, положила на пол цветы.

Халифа вышел из-за колонны.

– Здравствуй, Нур, – обратился он к ней.

Она подскочила и стала в испуге озираться по сторонам.

– Не бойся, ради Бога! – успокоил ее Халифа, подняв руку в подтверждение своих слов. – Я не хотел тебя напугать.

Попятившись, женщина подозрительно посмотрела ему в лицо, и гримаса презрения пробежала по ее губам.

– Халифа, – тихо произнесла она. И, помолчав некоторое время, добавила: – Человек, который убил моего мужа. Один из них…

Она сильно изменилась с тех пор, как он видел ее на суде в день оглашения приговора Мохаммеду Джемалю. Тогда она была такой юной и хорошенькой… Теперь перед ним стояла потрепанная жизнью, усталая женщина с похожим на потрескавшееся дерево лицом.

– Зачем ты следил за мной? – спросила она недоверчиво.

– Вовсе не следил. Просто…

Он запнулся, не зная, как объяснить, что привело его в храм. Женщина пристально посмотрела на него, затем отвела глаза в сторону и снова присела, чтобы разложить цветы. Белая цапля опустилась во внешнем дворе и стала клевать пыльные камни.

– Я все время сюда хожу, – глухо, словно говоря сама с собой, сказала Нур, пощипывая морщинистыми пальцами стебли цветов. – Мохаммеда-то ведь даже не похоронили по-людски. Просто выкинули в яму за тюрьмой, и все дела! – Она говорила низким, придавленным голосом, не глядя на Халифу. – Да и далеко мне в Каир ездить. А сюда хожу… Не знаю, почему именно сюда. Наверное, потому что здесь… в некотором смысле… он тоже здесь умер.

Она говорила отстраненно, почти не выдавая эмоций, и оттого Халифе стало совсем неловко. Он неуклюже замялся и переступал с ноги на ногу, тиская монету, случайно завалявшуюся в кармане брюк.

– Ее я тоже поминаю, – продолжила Нур. – Она, бедняжка, была ни в чем не виновата… И Мохаммеда ни в чем не обвиняла.

Аккуратно сложив цветы, женщина встала в полный рост и, поглядев на рукотворную могилу, собралась уходить. Халифа снова сделал шаг в ее сторону, внезапно испугавшись, что разговор сейчас оборвется.

– Как дети?

Она пожала плечами, не меняя скорбного выражения лица.

– Мансур устроился слесарем в автосервис, Абдул заканчивает школу. Фатима вышла замуж и ждет ребенка. Живет в Арманте. Ее муж работает на сахарном заводе.

– Ну а ты? Не…

– Замужем? – Она подняла на него свои усталые глаза. – Мой муж Мохаммед. Может, он был и не самым лучшим человеком, но муж есть муж.

Цапля между тем приблизилась ко входу и, вытягивая шею и качаясь на игольчатых лапах, горделиво прошагала по залу. Дойдя до женщины, остановилась.

– Это не он, – сказала Нур тихо. – Он стащил часы, верно. Однако женщину убил не он. И кошелек он не брал.

Халифа молчал, глядя в каменный пол.

– Да, знаю. Ты… Извини, в общем.

Женщина проводила взглядом грациозную цаплю, ритмично шагавшую между колонн.

– Ты один из них был порядочным человеком, – прошептала Нур. – Только ты мог ему помочь. А потом и ты…

Она глубоко вздохнула и пошла к выходу из храма. Пройдя пару метров, Нур обернулась.

– Спасибо тебе. Мужа не вернуть, но деньги помогали.

Халифа удивленно посмотрел на нее:

– Деньги? Какие деньги?

– Которые ты присылал. Я сразу поняла, что ты. Единственный среди них порядочный.

– Погоди… Какие деньги?

– Каждый год. Перед самым Ид аль-Адха[27]. По почте. Без подписи и обратного адреса. Никаких слов. Просто три тысячи египетских фунтов, стофунтовыми купюрами. Всегда стофунтовыми купюрами. Стали приходить через неделю после того, как Мохаммед повесился, и с тех пор каждый год, без перерыва. Если бы не эти деньги, мои дети не ходили бы в школу, да и вообще мы не выжили бы. Я знаю, это ты присылал. Ты порядочный человек, несмотря ни на что.

Она еще раз посмотрела на инспектора и торопливо вышла из храма.


Иерусалим

На обратном пути из Старого города Лайла зашла в принадлежавший палестинской семье отель «Иерусалим», где она договорилась встретиться с подругой Нухой.

Отель стоял в самом начале уходящей вверх дороги Набулос. Террасу его украшали виноградные гроздья, а от коридоров и каменных полов тянуло прохладой. С этим зданием в османском стиле у Лайлы было связано столько воспоминаний, что она чувствовала себя здесь почти как дома. Именно в этом отеле у нее состоялась первая встреча с редактором «Аль-Айям» Низаром Сулейманом – он тогда предложил ей попробовать свои силы в журналистике. Здесь же она старалась набить перо и записывала лучшие сюжеты. И невинность здесь потеряла. (Ей было девятнадцать, он – французский журналист и курил как паровоз; все вышло неуклюже, и ощущения остались довольно пакостные.) И разумеется, здесь же – кто бы мог сомневаться! – познакомились ее родители и, если верить матери Лайлы, зачали дочь.

«Жуткая тогда была ночь, – рассказывала ей мать. – Гром, молния, ливень, какого ты и не видывала… Настоящий ураган. Иногда я думаю, потому ты такая и получилась». «Какая?» – недоуменно спросила Лайла, но мама в ответ только рассмеялась.

Брак этот был нетипичным. Жизнерадостная девушка из Кембриджа, выросшая в полном достатке, и серьезный молчаливый врач, на десять лет ее старше, полностью посвятивший себя лечению палестинских соплеменников. Они познакомились в 1972-м, на свадьбе общего друга. Александра Бейл – так звали тогда мать Лайлы, – едва окончив университет, приехала как волонтер, чтобы работать в школе для девочек в Восточном Иерусалиме. Будущее свое она представляла очень туманно. А Мохаммед Файзал аль-Мадани трудился по четырнадцать часов без выходных в созданной им больнице в лагере Джабалия в секторе Газа и спасал жизни десятков беженцев.

– Я не могла оторваться от его глаз, – вспоминала мать. – Такие темные, такие грустные. И очень глубокие, словно колодец с черной водой.

Несмотря на свою разительную несхожесть, а может, как раз благодаря ей, родители Лайлы влюбились друг в друга с первого взгляда. Отец не мог устоять перед красотой и веселым нравом девушки, а мать заворожили глубина и основательность ее взрослого ухажера. Через шесть месяцев они поженились – к неописуемому ужасу родителей Александры – и, сократив медовый месяц до одной ночи в отеле «Иерусалим», стали жить в густонаселенном квартале Газы. Там и родилась Лайла – 6 октября 1973 года, в первый день войны Судного дня.

– Настанет день, и малютка совершит великие дела, – пророчествовал счастливый отец, качая на руках новорожденную дочь. – Что-то подсказывает мне, что ее судьба невидимой нитью связана с будущим нашего народа. Когда-нибудь имя Лайлы аль-Мадани будет знать каждый палестинец.

Лайла до беспамятства любила его, в этой привязанности было даже что-то болезненное.

Отец всегда умел успокоить и развеселить. С ним никогда не было страшно. Когда ночью по улицам, зловеще скрипя гусеницами, ползли израильские танки, он брал ее на руки и, нежно гладя шелковистые волосы, убаюкивающим, слегка срывающимся голосом напевал арабскую колыбельную. Когда одноклассники подтрунивали над ее бледной кожей и зелеными глазами и обзывали дворняжкой, отец обнимал ее и утешал: «Они просто завидуют, что ты такая хорошенькая и умная. Ты у меня самая красивая, и я самый счастливый человек на Земле!»

С каждым годом ее привязанность к отцу только усиливалась. В детстве она любила его за то, за что все дети любят родителей: потому что он все время рядом, потому что может развеселить, когда плохое настроение, потому что читает на ночь сказки и дарит самые желанные игрушки. С годами Лайла открыла совершенно новые стороны в своем отце, и ее наивная детская преданность переросла в восхищение волевым и самоотверженным человеком, посвятившим всю жизнь помощи людям. Она подолгу сидела во внутреннем дворе больницы и смотрела, как стоят пациенты у кабинета «эль-доктора». В их глазах светилась надежда. «Отец – лучший человек на свете, – записала Лайла в то время в дневнике. – Он никому не отказывает в помощи, ничего не боится, и у него всегда все получается. И самый добрый – ведь он дал госпоже Хассани лекарства совершенно бесплатно!»

Шли годы, и к восхищению отцом добавилось чувство собственной ответственности. В какой-то день Лайла поняла, что этот широкоплечий сильный человек, сияющий белозубой улыбкой, в действительности глубоко несчастен, придавлен изнурительной работой, а главное – безысходностью положения своего народа и сознанием полного бессилия перед происходящим.

– Твой отец страдает оттого, что творится вокруг, – сказала ей однажды мать. – Он просто не любит говорить об этом.

С того самого момента Лайла решила любыми способами поддерживать отца.

– Пап, а почему ты стал врачом? – спросила она однажды за обедом.

Отец долго думал, прежде чем ответить.

– Я хотел помогать людям.

– А воевать с израильтянами тебе разве не хотелось? Перебить их всех?

– Если бы израильтяне угрожали моим близким, – произнес он, взяв ее за руку, – я бы, конечно, не пожалел себя. Но одним насилием всех проблем не решишь. Хотя меня возмущает то, что позволяют себе израильтяне. Понимаешь, Лайла, я всегда хотел спасать людей, а не отнимать у них жизнь.

Она хорошо запомнила тот обед. Они отмечали ее пятнадцатилетие. А вечером того же дня самого обожаемого, самого любимого человека на свете на ее глазах вытащили из машины и убили.

День рождения праздновали, разумеется, в отеле «Иерусалим».


Когда Лайла вошла на террасу ресторана, ее подруга, уже разместившись за столиком, внимательно изучала свежий номер «Геральд трибюн». Полная, с крашеными волосами и круглыми очками, она выглядела немного старше Лайлы. На сидевшей в обтяжку футболке красовался девиз палестинских правозащитников «Нет – миру без земли!». Лайла тихо подошла сзади и, наклонившись, чмокнула подругу в щеку. Нуха обернулась и, схватив Лайлу за руку, усадила в кресло напротив. Потом протянула газету.

– Читала эту чушь?

Набранный крупными буквами заголовок гласил: «США осуждает поставку оружия палестинцам». На другой странице сообщалось о том, что конгресс одобрил решение продать Израилю вооружения на миллиард долларов.

– Чертовы лицемеры! – выпалила взбешенная Нуха. – Пиво будешь?

Лайла утвердительно кивнула, и Нуха подозвала бармена Сами.

– Ну а там что происходит? – спросила она, кивнув в сторону Старого города.

– Ничего хорошего, – мрачно ответила Лайла. – Хар-Зион соизволил выйти к журналистам. Снова вешал на уши лапшу о Яхве и Аврааме и клеймил критиков Израиля как заклятых антисемитов. Однако говорить он умеет – не могу не признать.

– Ага, как и Гитлер, – фыркнула Нуха, закуривая «Мальборо». – Полиция-то их выдворять собирается?

– Естественно!.. А Шарон выступит на гастролях Большого театра, – язвительно бросила Лайла. – Выдворять! Да никто их и мизинцем не тронет!

Сидевшие за соседним столиком дипломаты, скорее всего скандинавы, разразились оглушительным взрывом хохота. По улице прополз громоздкий, похожий на броненосную рептилию армейский джип.

Официант принес женщинам две кружки «Тайбея» и блюдо с маслинами.

– Слышали о бомбе? – спросил он, расставляя пиво и зажигая свечу на столе.

– О Господи! – воскликнула Нуха. – Неужели еще одна?

– В Хайфе. Только что в новостях передали.

– Аль-Мулатхам?

– Похоже, он. Двое убитых.

Лайла опустила голову и мрачно заметила:

– Такими темпами они с Хар-Зионом и вправду Третью мировую развяжут.

– По-моему, они действуют сообща, – сказала Нуха, глотнув пива и сделав долгую затяжку. – Чем больше израильтян убивает аль-Мулатхам, тем крепче становится поддержка Хар-Зиона. А чем популярнее Хар-Зион, тем проще аль-Мулатхаму оправдать теракты.

– Да, что-то в этом есть, – рассмеявшись, согласилась Лайла. – Интересный материал можно сделать.

– Только не забудь упомянуть, от кого ты это услышала! Знаю я вас, журналистов. Едва окажетесь на гребне успеха, едва заберетесь на вершину, тут же присваиваете все лавры себе.

Лайла продолжала смеяться, но на последних словах Нухи замерла, словно пораженная ударом молнии. «Забраться на вершину». Где-то она уже слышала эти слова, причем совсем недавно. Лайла напрягла память. Ну да, конечно, в письме, полученном сегодня утром. «Я располагаю информацией, которая может оказать неоценимую помощь аль-Мулатхаму в борьбе с сионистскими оккупантами, и хотел бы с ним сотрудничать. При этом я рассчитываю на Вашу помощь. Со своей стороны могу обещать величайший взлет в Вашей карьере». Приблизительно так там было написано. Странное совпадение. Лайла не могла себе объяснить, почему эти слова из письма, которое она сочла за провокацию «Шин-Бета», отпечатались у нее в памяти.

– Как ты думаешь, что могут значить инициалы ГР? – внезапно спросила Лайла.

– Как-как?

– ГР. Кто это может быть такой?

– Грег Рикман? – предположила Нуха, немого поразмыслив. – Из организации «Помощь детям». Тот самый, который тебе нравится.

Лайла отрицательно покачала головой.

– Во-первых, он мне совершенно не нравится, а во-вторых, эта аббревиатура относится к чему-то намного более древнему.

Нуха, недоумевая, посмотрела на подругу.

– Проехали, – отмахнулась Лайла и поднесла к губам кружку с пивом. – Лучше расскажи, что ты там намониторила.

Нуха без дальнейших уговоров сменила тему. Работая в организации, занимавшейся мониторингом конфискации земли в окрестностях Иерусалима, она каждый божий день сталкивалась с вопиющим беззаконием израильских властей. Сегодня, например, прямо на ее глазах израильские спецназовцы бесцеремонно перекопали цветущую оливковую рощу, принадлежавшую пожилому палестинскому крестьянину.

Лайла старалась внимательно слушать, как ее подруга, не стесняясь в выражениях, пересказывала недавние впечатления, однако мысли журналистки витали далеко от оливок палестинского крестьянина. В гудящей от усталости голове налезали одно на другое смутные разрозненные образы: анонимное послание, аль-Мулатхам, отец, последний семейный обед в отеле «Иерусалим». Как она радовалась в тот яркий солнечный день! Она, мама и папа, редкий раз вместе, здоровые, веселые… А через два часа отец уже лежал мертвый.

«Нет, нет, папа, папочка! – кричала она в отчаянии. – О Боже, мой папочка!..»

Тогда-то все и началось.


Иерусалим

В доме с ними теперь находился раввин – худой впечатлительный молодой человек. Он родился и вырос в Америке, как и многие другие поселенцы; на его подбородке виднелись лишь клочки бороды, и из-за толстых очков казалось, что глаза занимают половину лица. Когда наступала ночь, он собирал прихожан в гостиной подвального этажа и читал им проповеди, в качестве темы всегда выбирая главу 17 строфу 8 книги Бытия: «И дам тебе и потомкам твоим после тебя землю, по которой ты странствуешь, всю землю Ханаанскую, во владение вечное; и буду им Богом».

Хар-Зион, как и другие, приходил на проповеди. Он покачивал головой и улыбался, когда раввин уверял их в том, что именно Божье провидение привело их к участию в священном «крестовом походе», что будущие поколения будут оглядываться на них с такими же чувствами признательности и гордости, какие они сами испытывают к героям еврейской истории. Хар-Зиону нравилось слушать дискуссии, посвященные Торе, чувствовать себя частью того богатого узора, каким была история еврейского народа. Еще в детстве они с братом Беньямином, очутившись в сиротском приюте (мать их умерла, а отец сошел с ума), часами вспоминали сюжеты из еврейской истории и предавались мечтам о том, как окажутся в земле своих предков и, подобно Иисусу Навину, Давиду и великому Иуде Маккавею, защитят ее от врагов Израилевых. Так они создали себе собственный мир, который стал для них подлинной реальностью и прибежищем от ежедневной горькой участи – холода, голода и побоев.

«Тора, Мишна и Талмуд – это единственное, что существует, – сказал им как-то отец. – Все остальное – не более чем иллюзия». Их отец был благочестивым человеком. Пожалуй, даже чересчур: он погружался в правоведческие фолианты, вместо того чтобы обеспечивать семью. Матери приходилось ночами подрабатывать швеей, чтобы свести концы с концами. Затем она умерла, и отец Хар-Зиона окончательно ушел с головой в свои занятия, читая целыми днями, бормоча что-то себе под нос; иногда он разражался дикими, безумными криками радости и говорил, что увидел в небесах семисвечник и что не за горами день искупления. В конце концов отца забрали в лечебницу, а Хар-Зиона и его брата поместили в детский дом, где одного упоминания об иудаизме было достаточно, чтобы нарваться на жестокие побои.

Хар-Зион осуждал излишнюю набожность и не желал бы посвятить свою жизнь религии. И все же в глубине души он завидовал тем, кто мог уйти из реального мира и существовать в исключительно религиозной и духовной среде. Увы, это было не для него. Он был человеком действия, поэтому и убежал с братом из приюта в Израиль, где вступил в армию и воевал с арабами; по этой же причине он сидел теперь здесь. Еще в детстве он понял, что одной веры недостаточно, надо действовать – встать и защитить самого себя; во что бы то ни стало следует оставаться верным Торе и в то же время не выпускать оружия из рук.

Проповедь раввина закончилась, и группа разбрелась: женщины начали готовить еду, а мужчины – охранять дом или штудировать Талмуд. Хар-Зион поднялся на крышу и разговаривал по мобильному телефону – один спонсор поздравил его, а затем сообщил, что правительство не преследовало «Воинов Давида» только потому, что организация Хар-Зиона ранее не совершала актов агрессии.

– В такие нелегкие времена, как сейчас, нам надо держаться вместе, Барух, – сказал спонсор Хар-Зиону. – Ведь нас будут травить международные организации Европы и ООН.

– Плевать, – ответил ему Хар-Зион. – Они ничего не сделают. Они ни на что не способны. Они ничтожества.

Он отключил телефон и некоторое время разглядывал вершину горы Скопус и корпуса Еврейского университета; на его глазах автобус с арабами медленно карабкался по крутому откосу дороги Бен Адая, выпуская клубы дыма из выхлопной трубы. Затем Хар-Зион спустился вниз по лестнице на второй этаж, включил свет и закрыл за собой дверь.

Он решил, что они с Ави уедут этой ночью; теперь, когда все успокоилось, они без проблем могут ускользнуть. Так всегда. Скачала надо заняться организационными вопросами и устроить широкую рекламную кампанию; затем – после завоевания – можно передать полномочия кому-то другому.

Он повернул ключ в замочной скважине и, убедившись, что ставни плотно закрыты, начал медленно стягивать с себя одежду. На противоположной стене висело треснутое грязное зеркало; раздевшись, Хар-Зион подошел к нему ближе, разглядывая свое отражение. Ниже шеи его кожа была похожа на красно-розово-коричневую мозаику; она была гладкая как стекло, и на ней не было волос – поверхность тела больше походила на пластик, чем на настоящую кожу. На лице Хар-Зиона появилось выражение удивления, как будто он после тринадцати лет и сотни пластических операций все же не мог поверить, что так выглядит.

Он пострадал из-за взрыва самодельного фугаса на юге Ливана. Сначала военные даже не могли выбраться из своего «хаммера», который перевернулся, и внутри их лизали языки бушующего огня. Хар-Зион, наверное, погиб бы там, если бы не Ави, который ехал в следующей машине, – он подбежал и вытащил его из пламени.

Когда Хар-Зиона эвакуировали, врачи были убеждены, что шансов у него нет. И все же он выжил, цепляясь за жизнь мертвой хваткой, подобно человеку, висящему над пропастью на одних пальцах. Недели, месяцы его терзала мучительная боль; по сравнению с ней любая пытка казалась наслаждением. Она разрывала его на клетки, на атомы, пока ничего не осталось, кроме боли; он стал воплощением боли, дикого, жестокого страдания. Однако он все перенес; он был непоколебимо уверен – Богу нужно, чтобы он жил. Содержанием его жизни теперь стала злоба. Не из-за того, что случилось с ним – хотя и это было ужасно, – а из-за младшего, любимого, брата, сгоревшего в том же «хаммере». Милый храбрый Беньямин!

Как загипнотизированный Хар-Зион смотрел на свое отражение в зеркале: его лицо чудом избежало языков пламени и по цвету кожи разительно отличалось от синевато-багрового калейдоскопа остальных частей тела. Издавая проклятия, Хар-Зион схватил бутылку с бальзамом, которая стояла сзади него на столе, набрал пригоршню жидкости и начал втирать ее в изуродованную кожу рук.

Пять раз в день ему приходилось выполнять этот ритуал. Врачи сказали, что кожа должна быть мягкой, влажной, эластичной. Иначе она обтянет его, как узкая куртка, и порвется от резкого движения. Хар-Зион отказался от активной деятельности и ограничился штабной должностью в военной разведке – нельзя было пропустить ни одной процедуры, он буквально мог разойтись по швам.

Он старательно втирал белую жидкость в плечи, грудь, живот, пенис, свисающий из лоснящегося шрама, образовавшегося на месте паха. «Дети есть? – спросили врачи. Узнав, что нет, мрачно покачали головами: – Теперь уже не будет». Там, внутри, ничего не осталось. Он не мог делать детей. Он потерял не только брата, но и детей. Он потерял потомство, о котором мечтали они с женой. А через три года от рака умерла и Мириам.

Он был теперь совершенно один, как оторванная кора дерева. Его наполняли лишь три чувства: вера, ярость и любовь к родине. Израиль заменил ему семью. Он жил местью за свою страну, местью всем арабам и антисемитам. И жаждал отдать жизнь ради сохранения этой страны.

Хар-Зион закончил втирать бальзам и, отложив флакон, посмотрел на себя в зеркало. «Хоть мое тело и в рубцах, я силен, – подумал он про себя. – Хоть наши тела и в рубцах, мы сильны. Ва'авареча ме варахеча умекалеха . Благословляю тех, кто благословляет вас, и проклинаю проклинающих вас».

Он кивнул и, повернувшись, стал одеваться.


Иерусалим

В голове у Лайлы не укладывалось, насколько случайно погиб отец. Ведь ничего бы, наверное, не произошло, если бы они не поехали отмечать ее день рождения в Иерусалим, если бы вернулись немного раньше, если бы не свернули в лагерь, если бы израильского солдата бросили где-нибудь в другом месте наконец. Впрочем, спасительным могло бы стать всего одно «если»: если бы отец не был таким добрым. Другой на его месте развернул бы машину и поскорее уехал. Но он, он просто не мог не помочь человеку в беде – и поплатился за это жизнью.

В лагерь беженцев Джабалия они въехали поздно ночью – отцу надо было что-то забрать из местной операционной. На обочине дороги в одном из отдаленных районов лагеря лучи автомобильных фар осветили нечто, по форме напоминавшее человеческое тело. Притормозив, они разглядели, что полунагой молодой мужчина лежит без сознания, одежда его изорвана, а лицо изуродовано до такой степени, что сложно определить человеческие черты. Отец остановил машину и подошел к неподвижному телу.

– Жив? – спросила мать.

Отец утвердительно кивнул в ответ.

– Израильтянин?

Снова кивок.

– Господи! – воскликнула мать.

Первая интифада в то время была в самом разгаре. Антиизраильские настроения в арабских странах резко усилились, а сектор Газа после разразившегося в декабре восстания вообще превратился в жерло ада. Когда и почему солдат попал сюда, неясно. Зато очевидно было одно: помогать ему в таких условиях – значило рисковать собственной жизнью; ведь палестинцев, сотрудничавших с израильтянами, ненавидели чуть ли не больше самих евреев.

– Пап, оставь его, – сказала Лайла. – С какой стати мы должны спасать какого-то израильтянина, если они нам никогда не помогают?

– Я врач, Лайла, и не могу оставить человека подыхать в грязи как собаку. Не важно, израильтянин он или нет.

Они уложили полуживого солдата в машину и повезли в операционную, где отец старательно промыл его раны и наложил компрессы. Солдат пришел в сознание и начал брыкаться и истошно орать.

– Возьми его за руку и постарайся успокоить, – попросил Лайлу отец.

Так она впервые дотронулась до израильтянина.

Сделав все, что было в их силах, они завернули солдата в одеяло, уложили обратно в машину и повезли к ближайшему израильскому контрольному пункту. Они едва отъехали от лагерного госпиталя, как два автомобиля вырвались из тьмы и, блокируя их со стороны, вытолкнули машину отца Лайлы на обочину.

– Боже, прошу, помоги нам! – в ужасе шептала мать.

Откуда взялись эти люди, как они узнали – да еще столь быстро – о благородном поступке отца, Лайла так и не выяснила. В ее память впились лишь отрывочные фрагменты той кошмарной сцены: бегающие фигуры с прикрытыми куфиями лицами, треск автоматной очереди, которую сквозь оконное стекло их машины в упор выпустили в израильтянина, и, конечно, отец, выволакиваемый из кабины под дикие крики «Радар! А'мее!» – «Предатель! Коллаборационист!». Мать попыталась помешать убийцам, но они с размаху ударили ее по голове, так что она упала без сознания.

Отца били подло, не давая ему приподняться, с неослабевающим остервенением, словно впав в азарт. Неподалеку выстроилась толпа зевак, и среди них Лайла узнала бывших пациентов отца, но никто не осмелился заступиться. Люди с прикрытыми лицами сцепили доктору наручниками руки за спиной и потащили за пределы лагеря. Лайла, обливаясь слезами и тщетно моля о пощаде, поплелась за ними. Они столкнули отца в яму. Бейсбольная бита, взявшаяся неизвестно откуда, с разлету обрушилась на его затылок; он упал навзничь. Нанеся еще три свирепых удара и сделав из головы отца Лайлы давленый арбуз, убийцы скрылись столь же молниеносно, как и появились. Лайла припала к обезображенному телу отца, гладя вывернутые суставы; ее длинные черные локоны побагровели от крови.

– Нет, нет, папа, папочка! – стонала она под тоскливый вой шакалов, доносившийся издалека.


Лайла ни с кем не говорила об этой ужасной ночи, даже с матерью. На следующий день, сразу после похорон, она взяла ножницы и прядь за прядью состригла свои волосы, оттого что запах крови, которой они пропитались, не исчезал, сколько бы она ни мыла голову. Еще спустя два дня, спешно собравшись, Лайла и мать уехали в Англию и поселились в пригороде Кембриджа, где дедушка и бабушка арендовали сельский домик. Прожив там в тиши и спокойствии четыре года, Лайла объявила матери, что возвращается обратно.

– Ты не в своем уме! – закричала на нее пораженная мать. – После того, что они сделали!..

Так толком ничего и не объяснив, Лайла уехала, сказав напоследок, что хочет начать все заново. В каком-то смысле именно этим она действительно занималась с тех пор.


Луксор

Только войдя в дом, Халифа вспомнил, что сегодня вечером у них гости.

– Они будут с минуты на минуту! – раздраженно выпалила Зенаб вместо приветствия, проносясь с подносом из кухни в гостиную их тесной квартиры. – Где ты был?

– В Карнаке, – хмуро ответил Халифа, закуривая. – Дел выше крыши.

Из гостиной раздался звон посуды, и Зенаб снова появилась в прихожей, уже с пустыми руками. Она вытащила сигарету изо рта Халифы, коротко поцеловала его в губы и всунула сигарету обратно. Верхние пуговицы ее хлопчатого халата были расстегнуты, открывая ритмично вздымавшуюся грудь. Эбонитово-черные волосы, аккуратно заплетенные в косу, свисали вдоль спины почти до самой талии.

– Ты великолепно выглядишь, – промолвил Халифа.

– А ты – ужасно, – ехидно парировала комплимент супруга, игриво теребя его за мочку уха. – Иди хоть побрейся, пока мы с Батой все расставим. И не смей будить малыша – я его только что уложила.

Она поцеловала мужа еще раз, теперь в щеку, и убежала в кухню.

– А где Али? – окликнул Халифа ее вдогонку.

– У друга. Да, и не забудь переодеть рубашку, на этой воротник грязный.

Он прошел в ванную, расстегнул рубашку и посмотрел в висевшее над раковиной зеркало. Зенаб была права – вид у него жуткий. Отекшие усталые глаза, осунувшиеся щеки, серая кожа. Халифа выбросил сигарету в форточку, включил холодную воду и, нагнувшись над раковиной, несколько раз промыл лицо, между делом поднимая глаза на свое отражение.

– Что ты затеваешь, а? – вопрошал он своего безмолвного зеркального двойника. – Чего ты хочешь добиться?

Он простоял некоторое время, вглядываясь в заплывшие глаза, как будто пытаясь найти в них ответ на свой вопрос, затем покачал головой, словно различив что-то плохое. Халифа быстро побрился и зашел на минуту в спальню, чтобы побрызгать лицо одеколоном и надеть чистую рубашку. Застегивая последнюю пуговицу и склоняясь над спавшим в люльке малышом Юсуфом, он услышал звонок и последовавшее почти сразу словесное оповещение: «Мы пришли!»

Недовольный голос принадлежал шурину Хосни.

– Что бы ты ни делал в будущем, – прошептал Халифа спящему младенцу, проводя носом по его нежному лбу, – обещай, что никогда не станешь похожим на своего дядю.

– Ну, где вы пропали? – снова послышался ворчливый голос. – Или нам сегодня не откроют?

За дверью раздался хрипловатый смешок – это жена Хосни Сама, старшая сестра Зенаб, рассмеялась над шуткой, которую ее муж выдавал каждый раз, когда дверь не распахивалась перед ними через долю секунды после нажатия звонка.

– Боже, помоги нам, – произнес вполголоса Халифа, направляясь в прихожую встречать гостей.

Кроме Хосни и Самы, на ужин пришли двое друзей Зенаб: Наваль – маленькая, крепко сложенная преподавательница классического арабского из Каирского университета и Тавфик – «машарабия » – «пучеглазый», получивший такое прозвище за неестественно большие зрачки. Гости, а также Халифа с женой разместились за небольшим столом в гостиной, а их дочь Бата разносила еду. Бата сама вызвалась на роль официантки; ей казалось, что так она выглядит взрослее. На девочке был хлопчатый халат, а тугая черная коса ниспадала по спине.

– Должна тебе сказать, Бата, что каждый раз, как я тебя вижу, ты становишься все красивее, – обратилась Сама к девочке, пока та раздавала миски с куриным супом. – А твой халат просто изумителен. Я купила точно такой же для Амы. Триста фунтов отдала, не поверите!

В отличие от Баты дочь Самы и Хосни была низкорослая, пухлая и на редкость инертная. Ее мать пыталась компенсировать эти малоприятные качества, покупая ей более дорогую одежду, чем носила ее кузина.

– Она вылитая ты в ее годы, – улыбаясь, сказала Наваль и посмотрела на Зенаб. – Небось мальчишки все до одного за тобой бегают, признайся, а, Бата?

– Будь я чуток помоложе, я бы тоже за ней бегал, – пошутил Тавфик. – Или даже носился!

Бата робко захихикала и вышла из комнаты.

– Пора бы уже и о муже подумать, – буркнул Хосни, прихлебывая суп.

– Бог с тобой! – воскликнула Зенаб. – Ей всего четырнадцать.

– Чем раньше начинаешь думать о таких серьезных вещах – тем лучше. Планирование – залог успеха. Возьмем, к примеру, пищевое масло. – Хосни работал в маслодельной промышленности и при любом удобном случае переводил разговор на эту тему. – Прежде чем пустить в оборот новый участок подсолнухов в прошлом году, мы одиннадцать месяцев готовились к посеву. В итоге – рост продаж на восемь процентов и награда как лучшим внутренним производителям масла. Без планирования такое было бы невозможно.

Он глотнул еще супа.

– Кроме того, наше ореховое масло просто расхватывают в магазинах!

Все попытались сделать вид, что поражены успехами фирмы Хосни. За супом тем временем последовало главное блюдо вечера: мясо барашка с горошком, рисом и картошкой. Гости заговорили об общих друзьях, затем перешли к недавнему матчу двух каирских футбольных команд – «Замелак» и «Аль-Ахли», от него – к политике. Хосни и Наваль стали спорить о перспективах войны Америки с терроризмом.

– По-твоему, после одиннадцатого сентября им надо было сидеть сложа руки? – возмущенно кричал Хосни. – Так ты считаешь?

– Я считаю, – отвечала Наваль, – что прежде чем бомбить чужие страны, им не мешало бы навести порядок у себя дома. Хорошенькие дела получаются: когда кто-нибудь поддерживает террористов, на него тотчас нападают, а когда Америка делает то же самое, это называется внешней политикой.

Халифа сидел почти все время молча, лишь изредка вставляя какое-нибудь странное замечание. На самом деле он думал совершенно о другом. Труп, найденный в Малкате, коллекция древностей в доме Янсена, разговор с Хассани, неожиданная встреча в Карнаке – вот что беспрестанно вертелось в голове. А за всем этим, точно неизменный фон в театре теней, загадочная татуировка на предплечье убитой женщины – треугольник и пять цифр. «Типа метки на мясе, чтобы знать, откуда оно».

– Будешь еще барашка?

Жена держала перед ним блюдо.

– А?.. Нет-нет, спасибо.

– Ну так что ты о нем думаешь, Юсуф? – спросил Тавфик, с интересом глядя Халифе в глаза.

– О ком? Прости, я не расслышал, – немного смутившись, произнес инспектор.

– Да ты просто погряз в своих мыслях, – сказала Наваль с улыбкой на губах. – Небось все о гробницах да иероглифах грезишь.

– Или о женской заднице! – хихикнул Хосни, за что немедля получил подзатыльник от жены.

– Об аль-Мулатхаме, – ответил Тавфик. – Что думаешь о террористах-смертниках?

Халифа сделал глоток кока-колы – как ортодоксальный мусульманин он не пил спиртного – и, отодвинув немного назад свое кресло, закурил сигарету.

– На мой взгляд, все, кто хладнокровно убивает мирных граждан, – законченные мерзавцы.

– Израильтяне хладнокровно убивают палестинцев, и никому до этого нет дела, – возразила Наваль. – Вот буквально накануне израильский вертолет расстрелял двоих детей. И кто особенно возмущен?

– Это не оправдывает палестинцев, – настаивал Халифа. – Мстить за гибель детей, убивая еще больше детей, – разве это выход?

– А где же тогда выход? – все более распалялся Тавфик. – Как отстоять свои права в борьбе с сильнейшей армией на Ближнем Востоке и четвертой по мощи в мире? Теракты, конечно, варварство, но что же, черт возьми, придумать, чтобы остановить пятьдесят лет беспрерывного насилия и измывательств?

– Ах-ах-ах, палестинцы такие отважные борцы за права человека… – буркнула Зенаб. – Или мы.

– Да дело вовсе не в этом, – с ходу отмел встречное возражение Тавфик. – Люди не станут обвязываться тротилом и взрываться ко всем чертям. Просто нет у них другого выхода.

– Я не пытаюсь защищать израильтян, – сказал Халифа, протягивая спичку, чтобы дать прикурить Наваль. – Я только полагаю… я полагаю, как и Зенаб, что проблему это не решает.

– Значит, ты не испытываешь в глубине души тихой радости всякий раз, когда слышишь о новом взрыве? – спросил Тавфик. – Неужели ты никогда не чувствовал, что, мол, так им и надо?

Халифа потупил взгляд, не решаясь дать быстрый ответ. В комнате повисла напряженная пауза, сигаретный дым извилистыми струйками медленно клубился к потолку. Пока Халифа собирался с мыслями, в разговор вмешалась Сама:

– Не знаю, как остальным, а мне кажется, пришло время отведать десерт. Это ведь им так вкусно пахнет, а, Зенаб? Давай-ка я помогу Бате его принести. Какой замечательный получился вечер!


Спать они легли только в первом часу ночи. Зенаб заснула почти мгновенно, а Халифа минут двадцать ворочался с боку на бок, то вслушиваясь в тихое посапывание малютки Юсуфа, то наблюдая бегущие по потолку блеклые отражения лучей от фар проносившихся по улице машин, то просто ощущая стук своего сердца.

Потеряв надежду побороть бессонницу, инспектор вышел в холл. На полу в центре холла стоял миниатюрный фонтан – Халифа смастерил его когда-то, чтобы немного украсить их унылое жилище. Он нажал кнопку на стене, и легкие брызги тонкими дугообразными струйками полетели в маленький пластиковый бассейн, к которому был прикреплен насосик. Вторая кнопка запустила хоровод разноцветных фонариков по краям ванночки. Фонтан не был шедевром – насос работал с перебоями, плитки по бокам бассейна лежали местами криво, – однако равномерное журчание воды и веселое свечение фонариков действовали на Халифу успокаивающе.

Он долго сидел на полу, прислонившись спиной к стене и потирая усталые глаза, затем нагнулся к стоявшему справа на деревянном стуле магнитофону и включил воспроизведение. Вкрадчивый, убаюкивающий голос Умм Култумм[28] развеял ночную тишину трогательной песней о любви и разлуке.

Глаза твои меня уносят к дням давно прошедшим

И раны незажившие заставляют бередить,

Ведь как была вся жизнь моя пуста,

Пока тебя не встретила. И как могло бы быть иначе,

Когда лишь ты мне подарила сияние рассвета,

Когда лишь ты истинной жизнью зваться можешь?

Не знало мое сердце до тебя ни радости, ни счастья,

Одни страдания и муки его уделом тяжким были.

Позади раздался шорох, и в холл вошла Зенаб со слипшимися спросонья глазами. Она поцеловала мужа в лоб и присела рядом, положив голову на плечо так, что ее волосы волнами спустились по его нагой груди.

– Тебе не понравилось сегодня? – спросила она сонным голосом.

– Нет, почему… Просто…

– Скучно, – договорила за него Зенаб. – Не отнекивайся, я вижу.

Халифа провел рукой по ее волосам.

– Извини, кое-какие мысли из головы не идут.

– Что-то не так на работе?

Он кивнул и коснулся ладонью ее груди.

– Может, поговорим?

Халифа пожал плечами и промолчал. Теплый голос Умм Култумм окутывал их невидимой шелковой лентой.

Веришь ли, что я тебе все еще верю,

Что можно словами былую ссору загладить?

Помнишь ли ты, что было прежде,

Когда в слезах я проводила дни и ночи?

Веришь ли ты, что я тебе все еще верю,

Что можно словами былую ссору загладить?

– Знаешь, что я вспоминаю, слушая эти слова? – сказала Зенаб, поглаживая шрам на его запястье, оставшийся от укуса собаки в детстве. – Тот день в Джебель эль-Силсилле, когда ты поймал сома к обеду и мы купались в Ниле. Помнишь?

Халифа улыбнулся:

– Ну как же я могу забыть? Ты зацепилась ногой за водоросли и подумала, что тебя держит крокодил.

– А ты в новых брюках провалился в лужу. Никогда не слышала такой брани!..

Он рассмеялся и поцеловал ее в щеку. Она прижалась крепче, обняв его за талию.

– Что случилось, Юсуф? Ты был такой задумчивый сегодня. Да и вчера… В чем дело?

Халифа вздохнул.

– Ничего. Передряги на работе.

– Не скрывай от меня, может, я смогу помочь.

Он помолчал некоторое время, глядя на мерцающие капельки на фонтане, затем откинулся головой к стене и перевел взор на трещину в потолке.

– Я виноват, Зенаб, – сказал он тихо. – Я поступил дурно и не представляю, что теперь нужно делать. Или, во всяком случае, боюсь что-то делать.

– Ты не можешь поступить дурно, – прошептала она, приподняв руку, чтобы погладить его по лицу. – Ты добрый человек. Я это знаю, наши дети знают. И Бог знает.

– Нет, Зенаб, это не так. Я слаб и труслив. Ты лучшего обо мне мнения, чем есть на самом деле. Я обманул тебя. Да и себя тоже.

Он нервно потер виски. Наступила долгая пауза, нарушаемая лишь мелодией магнитофона и плеском воды из фонтанчика. Затем Халифа начал рассказывать. Он говорил сначала медленно, стараясь сохранять спокойствие, но речь его все убыстрялась, он горячился, с трудом сдерживая кипевшие внутри эмоции. Он рассказал ей обо всем: о Пите Янсене, Ханне Шлегель, Мохаммеде Джемале, о случайной встрече с его женой.

– В то время я боялся спорить с начальством, – закончил Халифа долгую историю. – Я был слишком молод и только пришел в участок. Я опасался потерять работу. В итоге ни в чем не повинного человека приговорили из-за моего малодушия… А мне… и сейчас страшно. Я боюсь копаться в этом деле, понимаешь? Шестое чувство подсказывает, что все это связано с очень опасными вещами и лучше их не ворошить… Да и вообще я не уверен, стоит ли рисковать положением ради…

Он запнулся на полуслове и покачал головой.

– Ради такого типа, как Джемаль?

– Да, это тоже… и потом, Хассани прав – Янсен мертв. В любом случае ничего не изменится оттого, что мы нароем.

Зенаб посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда несколько секунд.

– Есть еще какая-то причина, – сказала она. – Я вижу. Я чувствую. О чем ты думаешь, Юсуф?

– Ни о чем, Зенаб, тебе просто кажется. Так…

Он согнул ноги у груди и опустил лоб на колени.

– Она была израильтянка, – промолвил он. – Еврейка. Ты лишь подумай, сколько зла они причинили людям! И ради какой-то старой еврейки накликать беду себе на голову? Не знаю…

Последние слова вырвались у него машинально, он почти не задумывался над их смыслом. И вдруг Халифу осенило. Он осознал, что именно мешает ему сейчас и мешало пятнадцать лет назад. Сказать все, что он думает, значило не только защищать вора-карманника, но – что было много хуже в глазах общественного мнения – встать на сторону гражданки люто ненавидимого, презренного государства. Халифа стремился быть терпимым, судить человека по поступкам, а не по происхождению, национальности или вере. Однако это получалось не всегда. С детства его приучили относиться к евреям как жестокому, надменному, алчному народу, который спит и видит, как бы сделать какую-нибудь невообразимую гадость мусульманам.

– Все они звери, – говорил ему отец. – Сгоняют людей с их родной земли, отбирают их имущество. Убивают детей и женщин. Хотят разрушить Умму[29]. Остерегайся их, Юсуф. Остерегайся евреев.

C годами, когда его круг общения расширился и накопился личный опыт, он стал понимать, что мир не расписан в черно-белые цвета, как уверяли в детстве. Не все евреи поддерживали оккупацию Палестины, не все они были такими монстрами, какими их представляли. Многие евреи сами терпели страшные страдания. И все же Халифа так и не сумел до конца избавиться от глубоко засевшего недоверия к этому народу.

Когда в разговорах с коллегами и друзьями речь заходила о столь щекотливом предмете, как, например, сегодня за ужином, он неизменно занимал умеренную позицию. Но тем тяжелее было осознавать, что в глубине души он чувствует то же, что и остальные; тем невыносимее становился груз, который он так и не сбросил за пятнадцать лет.

– Знаешь, – сказал Халифа тихо, – когда Тавфик спросил меня, испытываю ли я радость от взрывов в Израиле, думаю ли я, что так им и надо, – выяснилось, что я и правда так думаю. Не хотел бы признаваться… и все же я ничего не могу с собой поделать. – Он покачал головой. – Я как будто раздвоился в этом деле. Один человек понимает, что в убийстве женщины обвинили невиновного и мой долг – найти правду и восстановить справедливость. А другой перечит ему: куда ты лезешь? Кому какое дело до старой еврейки, забитой насмерть? И тому подобное… Меня тошнит от самого себя в такие минуты, но изменить свою сущность я не в силах.

– У всех нас бывают тревожные раздумья, – попыталась успокоить его Зенаб. Лицо жены скрывалось в тени, так что казалось, будто на нем вуаль. – Главное – что мы делаем.

– Но именно этого я и не знаю, Зенаб! Мои раздумья не дают мне действовать так, как следует. Тебе легче рассуждать. Ты из интеллигентной, образованной семьи. Твои родители много ездили по свету, многое видели. Ты свободна от предрассудков. А когда тебе с ранних лет внушают, что евреи – заклятые враги мусульман и по-другому, чем как к убийцам, относиться к ним нельзя, очень трудно избавиться от этого ощущения. Тут, – он коснулся указательным пальцем головы, – я понимаю, что это неправильно. И тут тоже, – он приложил ладонь к сердцу. – Но вот тут, – он опустил руку на живот, – где-то глубоко засела моя ненависть, и я не могу ее побороть. Она сковывает меня.

Зенаб мягко провела ладонью по его волосам и опустила ладонь вниз, на шею. Он почувствовал касание ее теплого бедра.

– Помнишь бабушку Джамилу? – спросила она после долгого молчания, нежно массируя плечи и шейные позвонки мужа.

Халифа улыбнулся. Зенаб происходила из зажиточной каирской семьи, и все ее родственники смотрели на него, крестьянского сына из захолустного района Гизы, как на человека второго сорта. Исключение составляла лишь ее бабушка Джамила. Она всегда была с ним приветлива, любила побеседовать и так же страстно, как он сам, увлекалась египетской историей. Когда бабушка Джамила умерла несколько лет назад. Халифа переживал столь сильно, словно потерял родную мать.

– Конечно, помню.

– Так вот, однажды, когда я еще была совсем ребенком, она сказала мне: «Всегда иди туда, где тебе страшно, и старайся понять то, что не понимаешь. Только так ты сможешь развиваться и становиться лучше». Я никогда не вмешивалась в твои дела, Юсуф, но, думаю, сейчас ты должен поступить именно так.

– Как так? – грустно вздохнул он. – Не могу же я вести расследование за спиной у шефа Хассани?

Зенаб поднесла его руку к губам и поцеловала.

– Не знаю, Юсуф. И все же я уверена, что это дело – проверка на прочность, и ты не должен сломаться.

– Оно может причинить много вреда и мне, и вам всем…

– Мы справимся. Как справлялись всегда.

Он посмотрел на нее. Она была такая красивая и одновременно такая сильная.

– Ты лучшая жена на свете, – сказал Халифа.

– А ты – самый лучший муж. Я люблю тебя, Юсуф!

Они молча смотрели друг на друга, затем, обнявшись, начали целоваться – сначала нежно, потом все более страстно.

– Помнишь, чем мы занимались в тот день в Джебель эль-Силсилле, – прошептала она ему на ухо. – Когда ты упал в лужу и стал мыть штаны?

Вместо ответа он бережно взял ее на руки и отнес в спальню, оставив Умм Култумм петь свою грустную песню в опустевшем холле.


Иерусалим

«Их двое, хотя может быть, что и больше. Они подходят сзади и берут меня за руки, один из них держит мою голову так, чтобы я не увидела их лица. Ведут они себя достаточно мягко и вежливо, однако по тому, как они толкают меня в машину и набрасывают одеяло на голову, становится ясно – сопротивления они не потерпят.

Мы едем часа два или дольше – через несколько минут после того, как машина тронулась, я перестала ориентироваться во времени и пространстве. Сначала мы круто поднимаемся вверх, затем снова вниз; похоже, мы движемся на юго-восток от Иерусалима, в направлении Иерихона и долины Мертвого моря. Однако вполне вероятно, что они просто крутятся вокруг города, чтобы сбить меня с толку и убедиться, что их не преследуют.

Через полчаса машина останавливается, и третий пассажир садится на переднее кресло. Я чувствую запах сигаретного дыма. Наверное, это Фарид, хотя я могу ошибаться.

Странно, но мне совершенно не страшно. За то время, что я живу в этом регионе, не раз возникали ситуации, когда инстинкт подсказывал, что вот-вот может произойти что-то недоброе. Сейчас такого ощущения нет. Они не собираются причинить мне вред, у них какая-то другая цель.

Последние двадцать минут едем по тряской дороге, затем оказываемся то ли в деревне, то ли в городке – а может быть, в лагере беженцев. Слышатся голоса и время от времени музыка. Здесь машина сходит с шоссе и начинает петлять, очевидно, двигаясь по узким проездам и улочкам.

Наконец тормозим, мотор глохнет, и меня ведут внутрь здания, не давая снять одеяло с головы. Проходим несколько проемов вверх, заходим в комнату; меня сажают на деревянное кресло. Единственное, что я успеваю разглядеть из-под краев одеяла, – сине-белый плитчатый пол. Мне тут же натягивают на голову нечто вроде плавательных очков с заклеенными изолентой стеклами. Сзади меня кто-то стоит, судя полыханию – женщина. Изнутри дома слышны голоса. По-моему, говорят на египетском диалекте арабского, немного отличающемся от палестинского варианта; однако я настолько дезориентирована, что могу ошибаться.

Я не слышала, как он вошел и сел. Только легкий запах одеколона «Манио» – такого же, какой использовал один мой приятель, – свидетельствует о его появлении. Я его не вижу, но он представляется мне высоким, стройным и самодостаточным мужчиной. Женщина подходит ко мне из-за спины и сует блокнот и ручку в мои руки. Наступает долгая пауза, в течение которой я слышу его мягкое дыхание и чувствую на себе его взгляд.

– Начинайте интервью, – говорит он наконец медленно и сдержанно. По голосу я не могу сказать ничего определенного ни о его возрасте, ни о происхождении. – У вас тридцать минут.

– А кто именно со мной разговаривает?

– Мое настоящее имя я не хочу оглашать. Оно вам все равно ничего не скажет. Лучше называйте меня боевым именем.

– А именно?

Слышится легкое возбужденное выдыхание воздуха, как будто мужчина смеется.

– Обращайтесь ко мне аль-Мулатхам. У вас двадцать девять с половиной минут».


Лайла зевнула и, отложив журнал, прошла в свою крохотную кухоньку. Было полтретьего ночи, и, кроме приглушенного храпа Фатхи, доносившегося из недр дома, ничто не нарушало безмолвной тишины. Она сделала себе крепкий кофе и вернулась в комнату, прихлебывая из чашки.

На двоих с Нухой они распили две бутылки вина и несколько рюмок бренди в придачу. Дома Лайла приняла холодный душ, чтобы прочистить голову после посиделок, залпом выпила несколько стаканов воды и достала из мусорного ведра таинственное письмо, которое она получила несколькими часами ранее. Лайла перечитала первую пару строк, написанных от руки кроваво-красными чернилами:

«Уважаемая госпожа аль-Мадани!

Вам пишет давний поклонник Вашего незаурядного журналистского мастерства. С увлечением прочитав немалое число Ваших статей, я решил направить Вам следующее предложение.

Некоторое время назад Вы брали интервью у человека по прозвищу аль-Мулатхам…»

Она бросила короткий взгляд на прилагавшуюся к письму ксерокопию и пошла к шкафу, где хранились все ее опубликованные материалы, чтобы отыскать интервью, которое упомянул автор письма. Оно вышло в журнале «Обсервер» под названием «Завеса поднята. Эксклюзивное интервью с самым опасным человеком на Ближнем Востоке». Лайла взяла номер с собой в гостиную и начала читать.


«Его называют новым Саладином[30] и воплощением дьявола, говоря, что после него ХАМАС и «Исламский джихад» кажутся ближайшими друзьями Израиля. С тех пор как три года назад в Нетании «аль-Икван аль-Филистинион» («Палестинское братство») организовало первую атаку террористов-смертников, в результате которой погибло пять человек, на его счету уже свыше 400 жизней, причем большинство жертв – мирное население. Если другие палестинские экстремисты хотя бы изредка вступают в переговоры и периодически прекращают насилие, аль-Мулатхам (его имя в переводе значит «завуалированный» или «скрытый») действует с неослабевающей жестокостью.

Его цель очевидна – развеять и так еле теплящиеся надежды на мирное решение ближневосточного конфликта и втянуть израильтян и палестинцев в полномасштабную войну.

Как показывают опросы, после каждого теракта израильтяне все дальше склоняются на сторону крайне правых политиков, таких как Барух Хар-Зион. Жестокие и подчас произвольные акции возмездия Израиля приводят, в свою очередь, к росту популярности экстремистских группировок типа «Палестинского братства». Умеренный политик Са'эб Марсуди, посвятивший большую часть жизни – за исключением пяти лет тюрьмы, которые он получил за контрабанду оружия в Газе, – активной деятельности в палестинском национальном движении, просматривает подспудную связь между агрессией террористов и карательными мерами израильского правительства: «По-моему, это порочный круг. Экстремисты обеих сторон фактически подстрекают друг друга. Аль-Мулатхам убивает пятерых израильтян, израильтяне отвечают десятью убитыми палестинцами, аль-Мулатхам убивает еще пятнадцать человек, и так до бесконечности. Мы тонем в море крови».

Отличительной особенностью «Братства» является не только систематичность и свирепость терактов, но и абсолютная неуловимость. Несмотря на усилия служб безопасности Израиля и десятка других стран, включая и Палестинскую автономию, до сих пор фактически ничего неизвестно ни о самой террористической организации, ни о ее главе. Полным мраком окутаны самые главные вопросы – где находится «гнездо» «Братства», кто в него входит, как ищут «мучеников», кто его финансирует. За все время активности группировки спецслужбам не только не удалось поймать ни одного ее члена, но даже завербовать надежных информаторов. Невиданный в истории палестинского экстремизма уровень секретности, который поддерживает «Братство», побудил многих специалистов к предположению, что за приписываемыми этой группировке терактами стоит хорошо налаженная государственная спецслужба. В числе возможных спонсоров назывались Иран, Ливия, Сирия, а также «Аль-Каида».

«Обычные палестинские группировки не бывают настолько организованными, – отмечает один израильский эксперт по вопросам безопасности, пожелавший остаться неизвестным. – К ним всегда можно „подвести“ своего человека или найти информатора. Здесь все намного сложнее. Я думаю, тут налицо внешний фактор».

Даже если отбросить домыслы, справедливо одно – никому так и не удалось выйти на след аль-Мулатхама. И вот я сижу перед ним, перед самой зловещей личностью на Ближнем Востоке, новым Саладином, воплощением дьявола. Он очень любезен и предлагает мне чай и печенье».


С улицы раздался шум от хлопнувшей крышки мусорного бака. Лайла протерла глаза, встала с дивана и подошла к окну. Двое мужчин грузили свежеиспеченный хлеб в багажник микроавтобуса. Вдалеке за ними, у дверей управления внутренних дел Израиля, уже собиралась очередь из палестинцев, отчаявшихся получить продление вида на жительство. Чуть позади них, при входе в Садовую гробницу, стоял побитый «БМВ» с желтыми израильскими номерами. В машине на водительском месте с трудом можно было разглядеть неподвижную фигуру. Этот автомобиль, или очень на него похожий, Лайла замечала здесь уже несколько раз. Хотя скорее всего это «шинбетовцы» следят за приходившими сюда палестинцами, Лайла не могла отделаться от мысли, что на самом деле наблюдают за ее квартирой. Взглянув еще раз на улицу, она снова легла на диван и продолжила читать статью.

Лайла пробежалась глазами по интервью, в котором аль-Мулатхам всячески оправдывал агрессию против Израиля и клялся продолжать теракты до тех пор, «пока земля Палестины не покраснеет от крови израильских детей». Но пожалуй, самыми леденящими были последние абзацы статьи – каждый раз, как Лайла читала их, мурашки бежали по коже.


«Так же внезапно, как и началось, интервью заканчивается. Мы говорим еще около минуты, затем меня заставляют встать со стула и, не снимая очков, ведут вниз. На выходе из дома я вновь слышу его голос:

– Многие будут считать, что это интервью – выдумка. Прощу вас, мисс аль-Мадани, чтобы снять все сомнения, сообщите израильским службам безопасности, что сегодня ровно в девять ноль пять вечера один из моих бойцов принесет себя в жертву во имя свободы Палестины. Желаю вам благополучно добраться домой.

Спустя два часа меня оставляют на дороге немного южнее Вифлеема. Я сообщаю израильским властям обо всем, что произошло. Той же ночью, в указанное время, на площади Хагар в Западном Иерусалиме взрывается бомба, от которой восемь человек погибают и девяносто три получают увечья. Нагляднее любого интервью демонстрирует нигилизм человека по прозвищу аль-Мулатхам тот факт, что убитые и раненые при взрыве люди пришли на митинг в защиту мира, устроенный организацией «Гуш Шалом».

«Он причинил моему народу не меньше зла, чем основание Государства Израиль, – сказал как-то Са'эб Марсуди. – Раньше нас считали жертвами; теперь, благодаря ему, – убийцами».

Подозреваю, аль-Мулатхам расценил бы это заявление как комплимент».


Лайла отложила статью и еще раз, нахмурив брови, перечитала странное письмо. В нем, безусловно, была заключена какая-то энергетика… Впрочем, сегодня она была слишком измотана. Оставив журнал и письмо лежать на рабочем столе, Лайла повалилась в кровать и заснула практически в ту секунду, как ее голова коснулась подушки. Но и во сне загадочные инициалы ГР не покидали разум журналистки, отражаясь в глубинах сознания подобно далеким раскатам грома.


Египет, Синайский полуостров, вблизи египетско-израильской границы

Это было не иначе как чудо: повсюду свет, там, где никогда света не было. Обставленный дом посреди пустыни. И главное, столько людей! Прожив здесь семьдесят лет, старый пастух не мог вспомнить ничего подобного. Настоящее чудо.

Год назад, в поисках отбившейся от стада козы, он ходил по мелким извилистым канавам, тянущимся по границе с Израилем. Наступила ночь, и он уже собирался ни с чем вернуться домой, когда, взойдя на засыпанный гравием холм, заметил слабый свет в заброшенном пограничном посту. В этой глухой бесплодной части пустыни десятилетиями не появлялось ни души, кроме редких бедуинов, таких, как он сам. И вдруг – свет и передвигающиеся в его лучах фигуры живых людей.

Забыв о потерявшейся козе, пастух подкрался к невысокому каменному сооружению и, встав на цыпочки, заглянул в окно. Внутри, при теплом свечении керосиновой лампы, на незнакомом ему языке разговаривали два человека: у одного в уголке рта торчала сигара, по правой щеке проходил длинный рубец, а на голове сидела маленькая белая шапочка, точь-в-точь такая, какую носят йехудеи[31]; другой был моложе и красивее, с густыми черными волосами и черно-белой куфией на плечах. Они согнулись над раскладным походным столиком, водя пальцами по развернутой на нем карте. Справа от них у стены располагались два удобных кресла, а на другом столе виднелись термос и несколько бутербродов на блюдце.

Старик простоял так несколько минут, затем, испугавшись, что его заметят, спрятался за большой камень и, закутавшись в хлопчатый платок, стал поджидать, что произойдет дальше. Спустя некоторое время он услышал громкую ругань, после чего молодой человек вышел из здания и помочился рядом со стеной.

Пастух простоял так всю ночь, прислушиваясь и приглядываясь к тому, что делали мужчины в заброшенном блокпосте. Незадолго перед рассветом, в самое промозглое время суток, свет погас и таинственные пришельцы покинули дом, испарившись в ночной мгле. Пастух досчитал до пятидесяти и последовал за ними, огибая раскиданные тут и там валуны, пока не увидел за выступом скалы, как большой вертолет вздымается в воздух. Провисев несколько секунд в густом облаке пыли, геликоптер устремился на восток, разрезая сереющую от первых лучей солнца даль.

С тех пор загадочные пришельцы регулярно наведывались в Богом забытый край: иногда раз или дважды в неделю, иногда раз в несколько месяцев. Прибывали они всегда в одно и то же время – посреди ночи, а улетали с первым проблеском дня, словно боясь солнечного света. Старик рассказал об этом другим бедуинам, однако они лишь подняли его на смех, сказав, что мозг его расплавился от жары и ему привиделся мираж. Впрочем, в глубине души он даже был рад, что ему не поверили. Только он стал свидетелем невиданных доселе событий.

– Однажды ты станешь участником великих дел, которые перевернут мир, – сказала ему как-то давным-давно, в глубоком детстве, бабушка, еще до того, как пришли йехудеи и началась война.

Сидя на корточках за скалой, всматриваясь в загадочное мерцание светильника и прислушиваясь к мужским голосам, старый пастух не сомневался, что она имела в виду именно эти моменты. Он был счастлив, что жизнь чудом связала его с чем-то более значимым, чем выпас костлявых коз в пустыне.

Часть вторая

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Иерусалим

Они идут вместе впереди процессии, взявшись за руки, а в свободной руке держа по зажженной свечке. Народу очень много, и столь же много свечек, прыгающих мириадами огоньков посреди ночного города. Ее длинные каштановые волосы стянуты в пучок, под легким весенним платьем проступают контуры стройного юного тела. Он выше и шире ее, с грубым шершавым лицом, словно вытесанным из дерева; шагает вслед за ней, как медведь за газелью. Не отрывая взгляда от ее грациозной фигуры, он то и дело покачивает головой, сомневаясь, уж не мираж ли это. Она словно читает его мысли и смеется: «Это мне повезло, Ари-Яри. Скоро я стану самой счастливой женой на свете!»

На площади процессия останавливается, и люди выстраиваются перед наскоро сделанной сценой, где под стягом с изображением символа мира выступают ораторы. Они держатся за руки, слушают, хлопая и крича что-то одобряющее, и все время смотрят друг на друга глазами, полными любви и надежды.

Через некоторое время он уходит, сказав, что хочет купить какого-нибудь питья. На самом деле он бежит в цветочную лавку, открытую допоздна, где покупает белую лилию – ее любимый цветок. Счастливый от мысли, что сейчас преподнесет ей сюрприз, он торопится назад и, не дойдя до площади, слышит взрыв. Сначала он не может разобрать, где произошел теракт, но вот впереди виден дым, и ему все ясно. Он ускоряет шаг, затем начинает бежать, а через несколько секунд уже мчится к сцене.

На площади валяются десятки тел и оторванных конечностей, люди кричат от боли и ужаса. Стоя по щиколотку в крови, он, спотыкаясь, мечется вокруг, с замиранием сердца выкрикивая ее имя, еще больше боясь. Она лежит под покореженным кипарисом, почти нагая. Подле – ее оторванные ноги.

– Любимая моя, – шепчет он дрожащими губами, беря ее окровавленное тело на руки. – Моя любимая прекрасная Галя.

Ему удается поднять ее руку и перекинуть себе за шею, а затем наклонить голову к ее лицу. Она целует его и говорит на ухо, так тихо, что только он может услышать эти последние слова, которые останутся с ним навсегда. И, откинув назад голову, умирает у него на руках.

Обезумев от налетевшего внезапно чувства полной потерянности и беспросветного одиночества, он глядит на ее изорванное тело, сжимая в руке лилию с побагровевшими лепестками. Воздух дрожит от воя сирен выныривающих из ночного хаоса машин.


– Арие!

Повсюду вопль сирен.

– Арие!

Ослепительные вспышки мигалок, крики, топот.

– Бен-Рой, ты что там делаешь, идиот?!

Арие Бен-Рой вздрогнул, ударившись головой о стекло машины и разлив остатки водки из фляжки на джинсы. Вокруг неистово ревели сирены, а в наушниках кто-то вопил надрывающимся голосом:

– Давай же, твою мать, вылезай!

Секунду он приходил в себя, стараясь быстрее вернуться из прошлого в суровое настоящее. Протрезвев, Арие распахнул «бардачок», схватил пистолет и, озираясь, выбрался на улицу, где, пронзительно визжа шинами на повороте, пытался улизнуть от преследования черный «мерседес».

Засаду готовили больше месяца, даже приблизительно не зная даты – информатор только намекнул, что товар доставят ночью в район Львиных ворот. Прикидываясь бродягами, мусорщиками, туристами, любовниками, полицейские терпеливо караулили по ночам, как охотники, поджидающие жертву. Три ночи подряд сидел Бен-Рой в припаркованной на дороге к воротам машине, кося под арабского таксиста и прихлебывая спиртное из фляжки. И вот, когда жертва была готова прыгнуть в капкан, он заснул.

– Проклятие! – костерил себя Бен-Рой, взбираясь вверх по холму вслед за мечущейся в агонии машиной, запертой со всех сторон полицейскими автомобилями со сверкающими огнями. Он сбросил с головы куфию и рванулся что было сил вперед.

– Стреляй по шинам! – хрипло скомандовал голос в наушниках.

Бен-Рой уперся локтями в колени и навел пистолет. Руки дрожали от водки, и, пока он смог совладать с ними, прозвучали три выстрела – один со стены над воротами и два – со стороны кладбища, где прятался наряд полицейских. «Мерседес» беспомощно ударился передом о стену. Спустя мгновение из дверей машины высунулись трое палестинцев, поднимая вверх руки.

– Удрубу ааль ард! Сакро айюнк![32] – приказал по-арабски голос в громкоговорителе.

Вылезшие из машины люди послушно опустились сначала на колени, а затем на живот. Из кустов выскочили десятка два полицейских и, скрутив арабам руки за спиной и нацепив наручники, стали их обыскивать.

– Отлично, мы их взяли, – зашипело в наушниках. – Молодцы, ребята.

Отдышавшись, Бен-Рой сунул пистолет в кобуру и побрел к подстреленному «мерседесу», теребя пальцами миниатюрную серебряную менору, висевшую на шее.

– Спасибо, что не ушел, – бросил ему жилистый мужчина, державший мертвой хваткой одного из задержанных.

– Связь ни к черту, – проворчал Бен-Рой, вытаскивая наушник. – Ничего не слышно.

– Да, да, – сказал жилистый, окинув его скептическим взглядом.

Бен-Рой посмотрел вслед напарнику, уводящему задержанного палестинца к полицейскому микроавтобусу. Он хотел было пойти за ним, но затем, не желая мешать, остался стоять один, растерянный, без дела, среди суетящихся полицейских. Его грызла неуверенность в собственных действиях, в необходимости присутствия здесь. Впрочем, по большому счету скоро Арие стало на это наплевать. Он хорошо знал подобное стыдливое чувство никчемности и ненужности. В первый раз так было в школе, когда он намочил штаны и его при всех заставили выйти из класса. Он говорил себе тогда, что лучше бы не родиться, чем жить такой жизнью, чувствуя себя лишним на земле. То же самое он говорил себе и в ту ночь, стоя с лилией в руках над ее телом.

Бен-Рой сел в машину и, бросив на прощание растерянный взгляд на копошащихся вокруг «мерседеса» людей, завел мотор и поехал вниз по склону холма, свернув на Офельскую дорогу. По левую сторону от него уходил вниз колодец Кедроновой долины, тенистой и заросшей деревьями; справа, за огибавшей дорогу трехметровой насыпью, устремлялся вверх холм с мусульманским кладбищем, за которым виднелись купающиеся в лучах прожекторов стены Старого города. Арие надавил на педаль газа и переключил коробку передач на третью скорость. Проехав метров сто, он снова сбавил обороты и, удерживая руль одной рукой, потянулся за фляжкой. Несмотря на то что большая часть ее содержимого растеклась по брюкам и кабине, на самом донышке еще поблескивали капли жидкости, которые, разумеется, нельзя было оставить. Он еще сбросил скорость и вылил в себя остаток водки, кривясь от жгучего привкуса.

– Ненавидишь меня, ты, жалкая тварь, – пробормотал Арие злобно.

Убедившись, что из вертикально склоненной надо ртом фляжки больше ничего не капает, он кинул ее на заднее сиденье и выжал до предела газ, резко крутанув при этом руль, чтобы выровнять траекторию чуть было не заехавшей на встречную полосу машины. В ответ на его истеричные маневры встречный грузовик начал бешено сигналить.

– Урод! – огрызнулся Бен-Рой, нажав в отместку на свой гудок. – Все вы уроды!

Грузовик, сверкая габаритами, исчез так же быстро, как и появился. В тот же моменте примыкавшей к дороге насыпи сорвалось нечто, показавшееся Бен-Рою поначалу зверьком. Притормозив, он взглянул в зеркало заднего вида и проехал еще метров пятьдесят, прежде чем опознал в скорчившейся фигурке человека. Затуманенная алкоголем и разрозненными мыслями голова соображала чертовски медленно, и Бен-Рой потратил не меньше полминуты, чтобы догадаться, что держащийся за ушибленную при прыжке ногу человек – скорее всего скрывающийся от полиции наркоделец.

– Эй, на связи! Здесь еще один, бежит к Кедрону, – прокричал Бен-Рой в микрофон и, не услышав в ответ ничего, кроме треска, добавил: – Повторяю: еще один уходит в сторону Кедрона. Требую подмогу.

Наушник потрещал несколько секунд, пока сиплый голос не дал подтверждения запроса. Бен-Рой положил наушник с микрофоном в карман, вытащил пистолет и выпрыгнул из машины. К тому времени палестинец, поняв, что его обнаружили, пересек проезжую часть и рванулся по узкой тропинке в Кедронскую долину. Полицейский побежал вдогонку, еле-еле проскочив между набитым баклажанами грузовиком и двумя такси. Еще год назад, пришпоренный порцией адреналина, Бен-Рой мчался бы вперед, как ягуар. Сейчас, потолстевший и одрябший, неуклюже перебирая ногами, он лишь проклинал себя как безумный и с каждым метром все больше задыхался.

Оказавшись на тропинке, он увидал вдалеке хромающую фигурку палестинца. Между ними было не меньше сорока метров. Будь он в хорошей форме, Бен-Рой вмиг нагнал бы травмированного наркодилера, но сейчас полицейский сам выбивался из сил. Для стрельбы же было слишком далеко. Оставалось лишь стараться не упустить беглеца среди раскинувшихся по склону Масличной горы древних гробниц.

Впереди вспыхнули синие огни, и беглец, блокированный с этого направления, перелез через стену и попытался замести следы, плутая в нижней части долины. Заметив его справа под собой, Бен-Рой прыгнул на крутой, поросший травой склон и понесся навстречу. Беглец ринулся влево, цепляясь за каменистый спуск рядом с пирамидальной гробницей Захарии и взбираясь все выше. Полицейский продолжил преследование, стараясь найти опору в рыхлой песчаной почве, жестоко карябая руки о булыжники и колючки. На полпути силы окончательно покинули Бен-Роя, и он, будто машина с опустевшим баком, замер, беспомощно наблюдая, как палестинец скрывается на верху холма.

– Черт! – прорычал Арие. – Черт, черт, черт!

Задыхаясь в чудовищном приступе удушья, он попытался проползти несколько метров на четвереньках, однако вскоре рухнул навзничь под сросшимися стволами акаций.

– Ха-ха, Бен-Рой! – раздался над ним в ту же минуту презрительный хохот. – Ей-богу, моя бабка и та бегает быстрее!

Открыв глаза, Арие увидел над собой жилистого следователя, с которым говорил несколько минут назад. С ним были еще четверо полицейских в форме, двое из них держали за руки беглого палестинца. Жилистый детектив протянул ему руку, но Бен-Рой лишь гневно отмахнулся:

– Да пошел ты, Фельдман!

Он с усилием приподнялся и сделал шаг в сторону ускользнувшего от него палестинца. Парень оказался моложе, чем он думал. Его левый глаз начал раздуваться и чернеть, губа была рассечена. Фельдман кивнул полицейским, и они крепче стиснули локти арестованного.

– Ну что, врежь ему, как ты умеешь, – подмигнул детектив Бен-Рою. – Мы ничего не видели.

Бен-Рой посмотрел на Фельдмана, затем на палестинца. О, как же он любил мочить их! Показывать этим ублюдкам, кто они такие на самом деле. Ничтожные твари. Он сделал еще полшага вперед, сжимая кулаки, и тут тихий голос прозвучал у него в ушах и перед глазами предстал мимолетный образ прекрасной сероглазой женщины. Доля секунды – и голос пропал, образ растворился.

Бен-Рой остановился, взглянул на палестинца и, тяжело дыша, побрел вниз по склону, теребя менору на шее.

– Бедный Арие, – со вздохом сказал ему вслед Фельдман. – Совсем рехнулся.


Египет – между Луксором и Эдфу

Лихо крутанув руль вправо. Халифа выскочил из-за грузовика, выжал педаль газа и, лихорадочно гудя, пронесся по встречной полосе вдоль обгоняемой машины. Слева на горизонте тянулись бесконечной волнообразной линией желтоватые песчаники; справа, за пестрой чересполосицей сахарных и банановых полей, извивался змеей Нил, блестя на солнце идеально гладкой поверхностью. Инспектор прикурил и, не снимая ногу с газа, включил радио, из которого вырвались надрывные звуки песни Шаабан абд-эль-Рехима под названием «Я ненавижу Израиль». Послушав немного. Халифа переключился на другую волну. Указатель на дороге гласил, что до Эдфу осталось шестьдесят километров.

С того дня, как в Малкате нашли труп, прошло уже больше недели, но инспектор так почти ничего и не узнал о таинственном Пите Янсене. Конечно, расследование приходилось вести исподтишка, приходя раньше всех на работу и скрываясь от чужих глаз, чтобы не узнал шеф Хассани. Но даже имей он в своем распоряжении все свободное время, Халифа вряд ли собрал бы достаточно полное досье. Те скудные сведения, которые он получил за эти дни о Янсене, неопровержимо свидетельствовали только об одном: этот человек вел затворнический или, вернее, скрытный образ жизни, всеми способами оберегая свой дом от любопытных глаз.

Через старого знакомого в министерстве внутренних дел Халифа выяснил, что Янсен получил египетское гражданство в октябре 1945 года. Первое время он жил в Александрии, где неплохой доход приносила переплетная мастерская на Шарим Амин Фикри. В марте 1972-го Янсен переехал в Луксор и приобрел там сначала виллу, а семь месяцев спустя – отель, который переименовал из вполне заурядного «Радушного приема» в экзотичный «Менно-Ра». Судя по банковским счетам, он если и не был богачом, то уж, во всяком случае, не испытывал финансовых трудностей. Зато болезней у Янсена хватало: его медицинская книжка была исписана жалобами на геморрой, артрит, ангину, нарост на большом пальце ноги. Там же Халифа также нашел запись от января 2003 года с диагнозом «рак простаты в последней стадии». Хромым Янсен стал, очевидно, после автомобильной аварии в 1982-м, когда серьезно травмировал правое колено.

Сколько бы Халифа ни анализировал различные фрагменты биографии покойного, скольких бы знавших его людей (а таковых оказалось немало) ни расспрашивал – никаких подозрительных фактов, на которые так надеялся инспектор, не всплывало. В полицейских записях имя Янсена не значилось. Он посещал египтологическую библиотеку при Чикагском доме и увлекался садоводством; впрочем, ничего нового в расследование эти факты не принесли. Более того, попытка прояснить происхождение убитого также не увенчалась успехом. В голландском посольстве Халифу заверили, что имя «Пит» и фамилия «Янсен» – одно из наиболее часто встречающихся в Нидерландах сочетаний и без даты или места рождения получить информацию о человеке с такими именем и фамилией невозможно.

Единственное, что могло бы принести какую-то пользу следствию, были телефонные счета Янсена. Звонил он мало, в основном в свою гостиницу; но вот один номер, с кодом Каира, фигурировал в счетах с наводящей на размышления регулярностью – девять раз за последние три месяца. Халифа обратился за информацией об абоненте в египетскую телефонную службу, предполагая, что это один из тех друзей Янсена, о которых упоминала Карла Шоу. Однако и в этот раз его ждало разочарование: звонки делались не на частный номер, а на таксофон, расположенный в квартале эль-Маади.

Одним словом, самостоятельное расследование зашло в тупик. Это и вынудило Халифу поехать в Эдфу.

Он погнал еще быстрее. По сторонам проплывали захолустные деревеньки; холмы и река то подступали к самой трассе, то, будто испугавшись быстрого движения, уносились вдаль. Влажная окультуренная почва лоснилась и сверкала на восходящем солнце, как свежеиспеченный пирог.

Через полчаса Халифа был в Эдфу. Он пересек четырехполосный мост через Нил и продолжил путь по западному берегу реки к югу. В шести километрах от города инспектор остановился, чтобы уточнить дорогу, затем через два километра свернул налево, на песчаный проселок, проложенный через засаженные луком и капустой поля и время от времени углублявшийся в глухие рощи. Наконец дорога уперлась в красивый белый дом с лепниной, возвышавшийся над рекой. Халифа затормозил и выключил двигатель. Здесь жил Эхаб Али Мафуз – его бывший шеф, человек, руководивший расследованием дела Шлегель.

Решившись на этот визит. Халифа многое поставил на карту. Мафуз, несмотря на то что ушел со службы три года назад, до сих пор обладал колоссальным авторитетом, и одного его слова было бы достаточно, чтобы отправить Халифу в какой-нибудь Богом забытый участок посреди пустыни или вообще уволить из полиции. Но у Халифы не было выбора – вести расследование подпольно он больше не мог, а Хассани наотрез отказал ему в помощи. Обращение же к вышестоящему начальству привело бы лишь к многомесячным бюрократическим процедурам с крайне сомнительным результатом. В итоге оставался один Мафуз. Лишь он, с его связями и влиянием, мог в считанные часы дать делу новый старт. Однако для этого ему следовало сначала признать свою ошибку…

Халифа нервно постучал пальцами по ободу руля, достал распечатанный отчет о проведенном расследовании и, собравшись с духом, пошел к главному входу в дом. Инспектор нажал на дверной звонок. Послышались шаги, и дверь приоткрылась.

– Я хотел бы поговорить со старшим инспектором, – сказал Халифа вышедшей к нему женщине.

– Полковник Мафуз сейчас никого не принимает, – холодно ответила она, особо выделив слово «полковник» – в этом звании Мафуз вышел на пенсию.

Женщина – домоправительница, как решил Халифа, – была немолода, смугла, в черном платье и тархе[33].

– Может, хотя бы на пару минут? Я по очень важному делу, из Луксора.

– Вам назначили встречу?

Халифа отрицательно помотал головой.

– Нет, без предварительной договоренности это исключается, – словно отрезала она и стала закрывать дверь, но Халифа остановил ее, протиснувшись в образовавшийся зазор.

– Прошу вас, передайте ему, что здесь инспектор Юсуф Халифа, – сказал он решительным голосом. – И сообщите, что дело срочное.

Он окинула его недобрым взглядом и, запретив заходить за порог, удалилась внутрь дома.

Халифа оперся на дверную раму и закурил. Несмотря на постоянные стычки с Хассани, он по природе был неконфликтным человеком и остро переживал в подобных ситуациях. Однажды в университете Халифа заметил, что преподаватель допустил неточность, но говорить ему об этом в лицо, перед одногрупниками, было нелегко – он до сих пор помнил, как неловко чувствовал себя в тот момент. Точно такая же робость нашла на него и сейчас; он ощущал себя канатоходцем, до дрожи в коленях боящимся оступиться и упасть.

«Зачем я все это затеял?» – допытывался он у себя, втягивая сигаретный дым глубоко в легкие и рассматривая равномерно сгибающегося и распрямляющегося крестьянина с турией[34] на поле, которое он недавно проехал.

Женщина вернулась через несколько минут. Халифа был почти уверен в отрицательном ответе, однако, к его удивлению, она повела инспектора за собой, предварительно заставив выбросить недокуренную сигарету. Всем своим видом она давала понять, что полна возмущения.

– Полковник очень слаб, – коротко сказала домоправительница, пока они петляли по комнатам. – Его лишь позавчера выписали из больницы, и врач запретил ему волноваться.

Они вошли в просторную солнечную комнату с плиточным полом и свисавшим с потолка украшенным светильником. В дальнем ее конце, за стеклянными дверьми, открывался вид на цветущий сад.

– Он там, – сказала женщина, указывая в сторону сада. – Я принесу чай. Ни в коем случае не курите.

Она взглянула в глаза Халифе, чтобы убедиться, что он внял ее предупреждению, и удалилась из комнаты.

Халифа простоял некоторое время, разглядывая большую фотографию в рамке, на которой Мафуз пожимал руку президенту Мубараку, и направился в сад. За идеально подстриженным газоном, обрамленным рядами розовых и желтых роз, с берега реки выступал небольшой деревянный причал. На нем стояло кресло, защищенное от палящих лучей полуденного солнца тентом в бело-зеленую полоску. Инспектор наскоро прошептал молитву и уверенной походкой пошел к лежащему под зонтиком человеку.

– Я жду тебя уже неделю, – заявил полковник сиплым голосом.

Халифу шокировало, как сильно сдал Мафуз. В растянувшемся на пухлых подушках и сжимавшем кислородную маску человеке со сморщенной, выцветшей кожей невозможно было узнать широкоплечего мускулистого богатыря (за ним ходило прозвище Бык из Эдфу), каким инспектор видел полковника последний раз – лет пять назад. Голова полысела, почти все зубы выпали, кожа на щеках обвисла, а яркие глаза потускнели и даже потеряли насыщенный коричневый цвет.

– Не много от меня осталось, – сказал Мафуз безрадостным голосом, заметив удивление на лице Халифы. – Мочевой пузырь, кишку, легкое – все удалили.

Он раскашлялся и, подтянув кислородную маску к лицу, нажал на кнопку и начал глубоко вдыхать.

– Мне очень жаль, – смутившись, проговорил Халифа. – Я не знал.

Мафуз еще с минуту дышал через маску, наблюдая за медленно плывущим по реке вард-и-нилом[35]. Наконец дыхание стабилизировалось, он снял маску и кивком указал Халифе на кресло.

– Мне остался месяц, – проскрежетал Мафуз. – Максимум два. С морфином дела еще так-сяк.

Халифа от растерянности не знал, что сказать.

– Мне очень жаль, – повторил он. Мафуз невесело ухмыльнулся.

– Это кара, – прохрипел он. – За все приходится платить.

Не поняв, что имеет в виду больной полковник, Халифа хотел переспросить, но в этот момент из дома вышла домоправительница с двумя чашками чая на подносе. Она поставила их на низкий деревянный столик, поправила подушки, на которых лежал полковник, и, бросив недобрый взгляд на Халифу, опять удалилась.

– Стерва, – пробормотал Мафуз, когда женщина вышла. – Не принимай на свой счет – она со всеми такая.

Он лег на бок и дрожащей рукой потянулся к чашке. Та стояла слишком далеко, и Халифа подал ее полковнику.

– Как миссис Мафуз себя чувствует? – спросил он.

– Умерла. В прошлом году.

Халифа опустил голову и потупил взор. Он даже предположить не мог ничего подобного.

Мафуз глотнул чаю и посмотрел на Халифу, подняв глаза над чашкой.

– Думаешь, не стоило приходить? – прохрипел он, угадав его мысли. – Старик достаточно намучился, ему не до моих проблем. А, так ведь?

Халифа пожал плечами, наблюдая за тем, как плещется мутная вода под помостом.

– Вы сказали, что ждали меня, – пробормотал он. Мафуз пожал плечами.

– Хассани звонил. Рассказал обо всем. О том, что ты решил поднять дело Шлегель. Ты не мог не прийти – я же тебя знаю, Халифа.

По его лицу пробежала болезненная улыбка, и он разразился новым приступом кашля, так что чашка затряслась в руке, разбрызгивая капли чая на джеллабу. Жестом попросив Халифу поставить чашку обратно и натянув маску, Мафуз начал медленно вдыхать кислород. Инспектор отвернулся и посмотрел на реку. Вид был великолепный: синевато-черная вода, тихо шуршащие заросли камыша, длинная фелюга, скользящая к противоположному берегу и парусом будто прижимающаяся к небу, словно щека к подушке.

– Единственное мое утешение – этот вид, – произнес Мафуз дрожащим голосом, заметив, куда обращен взгляд Халифы. – Все же немного легче умирать, имея такую красоту перед глазами.

Он сменил маску и стал снова жадно вдыхать, как выброшенная на берег рыба. Халифа сделал глоток чаю и потянулся в карман брюк за сигаретами, но, вспомнив строгий наказ домоправительницы, спохватился и сложил руки на коленях. На другом конце сада пчела перелетала с цветка на цветок, усердно собирая пыльцу.

Наконец Мафуз отдышался и отвел маску от лица. Тогда Халифа протянул ему свой отчет.

– Хотел показать вам, сэр.

Мафуз взял скрепленные листы бумаги и, морщась от боли, присел, заняв более удобное положение для чтения. Он читал медленно, перелистывая страницы дрожащими пальцами. Дойдя до последнего абзаца, полковник отложил отчет на помост и откинул голову на подушки.

– Я всегда это подозревал.

Слова прозвучали так тихо, что Халифа подумал, будто ослышался.

– Подозревали?

– Что ее убил Янсен. Всегда подозревал.

Халифа смотрел ему в глаза, застыв от изумления. На лице Мафуза появилось нечто вроде улыбки.

– Не ожидал? – Он повернул голову в сторону реки, где на противоположном берегу стадо неповоротливых водяных буйволов склонилось над водой.

Халифа потер виски, стараясь собраться с мыслями.

– Вы… знали?

– Я не был уверен, – ответил Мафуз, – но все приметы указывали на него. Шляпа, трость, дом рядом с Карнаком… Вот еще и эти лягушачьи ноги. Да, об этом я не слышал…

На краю рта у полковника выступил пузырек слюны, и он смахнул его рукавом джеллабы.

– Я был с ним знаком, с этим Янсеном. Не близко, но достаточно, чтобы получить общее представление. Он, как и я, любил садоводство, мы состояли в одном садоводческом обществе, ходили на общие собрания. Мерзкий тип. Холодный в общении с людьми, зато очень трепетно относившийся к розам. – На губах Мафуза вновь выступила слюна. – Когда я увидел отпечатки на теле Шлегель, услышал рассказ охранника, ну, то, что он говорил о птице или как он это назвал… Короче, все это навело меня на подозрения. Добавь к этому ненависть Янсена к евреям и расположение дома вблизи места преступления… Понятное дело, одних подозрений недостаточно, но я уверен – если бы мы продолжили копать, то взяли бы его.

Голос полковника угас, дыхание участилось.

– Тогда почему? – Последние слова Мафуза совсем сбили Халифу с толку. – Почему вы посадили Джемаля, если подозревали Янсена?

Мафуз устало смотрел на стаю гусей, приводнившихся посреди реки.

– Мне приказали, – сказал он и после короткого молчания добавил: – Аль-Хаким.

Халифу будто накрыло мощной волной. Фарук аль-Хаким вплоть до своей смерти в прошлом году был главой «Джихаз амн аль-Даула» – египетской службы безопасности.

– Я знал, что рано или поздно расплата придет, – захрипел Мафуз. – Такое не проходит бесследно. Вот и дождался. – Он раскашлялся. – Но сейчас легче, чем раньше, когда ожидание расплаты разъедало меня изнутри.

Со стороны Нила раздался протяжный вой гудка – огромная баржа, груженная песчаником, показалась в излучине реки. Только когда она скрылась из виду, Мафуз отдышался и смог продолжать.

– С самого начала мне было ясно, что дело непростое, – сказал он приглушенным, чуть громче шепота, голосом. – Политическое. Ведь совсем незадолго до убийства Шлегель случилась резня в Исмаилии. Забыл уже? Ну, когда девятерых израильтян покрошили в куски. А тут не прошло и месяца, как новое убийство. Серьезные проблемы могли бы возникнуть. И не только с Израилем. Американцы могли бы отказать в кредите, на который мы рассчитывали. Миллионы баксов, понимаешь? Наверху встрепенулись. Им наплевать, кто прав, кто виноват… Главное – чтобы быстро и чисто-гладко. На аль-Хакима тоже, должно быть, хорошенько надавили.

Он прервался, чтобы снова отдышаться. Халифа постукивал пальцами по коленям, напрягая все нервные клетки и стараясь не упустить ничего важного из рассказа Мафуза. Случайная оплошность правосудия, за которую он прежде принимал процесс Шлегель, оборачивалась сложной и запутанной интригой с участим высших государственных чиновников.

– Но если вы были уверены, что убил Янсен, – медленно, как бы вслух выстраивая логическую цепочку, заговорил Халифа, – то почему же аль-Хаким потребовал найти кого-то другого?

– Понятия не имею, – беспомощно махнул рукой Мафуз. – Для меня самого это до сих пор загадка. Аль-Хаким запретил трогать Янсена. Сказал, что это еще больше обозлит евреев. Никаких дальнейших объяснений. Найди, говорит, кого-нибудь другого. Вот мы и взяли Джемаля. И с тех пор моя карьера пошла в гору, – задыхаясь без дополнительного кислорода, продолжил Мафуз. – Повысили в должности, имя замелькало в газетах, Мубарак прислал поздравительную телеграмму. Но какой ценой… Я не про Джемаля, он конченый пройдоха. Свое заслужил сполна – обсуждать даже нечего. А вот жена и дети…

Полковник осекся, с трудом приподнял руку и провел ею по лицу. Халифе вспомнилась странная встреча с женой Джемаля в Карнакском храме. «По почте. Без подписи и обратного адреса. Никаких слов. Просто три тысячи египетских фунтов, стофунтовыми купюрами».

– Это вы посылали им деньги? – спросил он тихо. Мафуз перевел на инспектора удивленный взгляд, затем в изнеможении откинулся на подушку.

– Самое малое, чем я мог возместить свою вину. Так они хоть выжили, дети ходили в школу. И все равно это ничто по сравнению…

Халифа встал и прошел к краю причала, рассматривая косяк нильских окуней, проплывавших под его ногами.

– Хассани тоже был в курсе?

Мафуз отрицательно покачал головой:

– Тогда нет. Я рассказал ему, когда Джемаль повесился. Он старался защитить меня. Так что не суди его слишком строго.

– А папка с делом? Она пропала из архива.

– Хассани сжег ее. Мы решили, что так будет лучше. Чтобы прошлое не висело тяжким бременем. Но прошлое может в любой момент напомнить о себе, – с горькой усмешкой произнес Мафуз. – Никуда от него не деться. Оно как пиявка сосет из тебя кровь. Жизнь превращается в кошмар. Оно преследует тебя по пятам, Халифа, и ты не можешь от него избавиться.

Он сделал слабое движение рукой в сторону чая, дав понять, что у него пересохло в горле. Халифа подал ему чашку, однако Мафуз был слишком слаб, чтобы удержать ее самостоятельно. Инспектору пришлось помогать ему, терпеливо стоя рядом, пока тщедушный старик, чуть привстав на лежаке, хлебал остывший чай.

– Я был хорошим полицейским, – сказал Мафуз чуть слышно, завалившись обратно на подушки, словно тряпичная кукла. – За сорок лет службы я раскрыл столько дел, сколько тебе и не снилось. Грабители Асуанского экспресса, гезирские киллеры, Гиргиз-вади… Слыхал о таком? Гиргиз аль-Газзар, бутнейский[36] мясник… Всех их я взял. Только одного упустил…

Мафуз сдавал на глазах. Пытаясь остановить очередной приступ удушья, он подтянул ко рту маску и сделал несколько глубоких вдохов, корчась, будто от острой боли.

– Возобнови дело, – пробормотал полковник, откладывая маску. – Ты же за этим пришел, да? Я поговорю с Хассани, если надо – еще с кем-нибудь. Конечно, результат уже ничего не изменит: аль-Хаким мертв, Джемаль мертв, Янсен тоже мертв. Но узнать истину необходимо.

Излома послышались шаги, и на лужайку вышла домоправительница с небольшим хирургическим подносом.

– Не падайте духом! – пожелал напоследок Халифа. Мафуз раскашлялся.

– Со мной все кончено. Через пару недель я буду в могиле. Зато я умру с чувством, что перед смертью сделал нечто доброе.

Он надвинул маску, вдохнул полной грудью и сильно схватил Халифу за руку.

– Отыщи правду. Халифа, – прошептал он. – Ради меня, ради жены Джемаля, ради самого Аллаха – отыщи! Хотя будь осторожен – Янсен был очень опасным человеком, со связями на самом верху. В этом деле полно грязи. Я защищу тебя как смогу. Но и сам будь осторожен.

Он покосился на Халифу и прикрыл заплывшие глаза, словно впав в забытье. Инспектор взглянул в последний раз на бывшего начальника и, высвободив из его пальцев руку, прошел мимо недружелюбной домоправительницы в дом. Еще полчаса назад Халифа молил Аллаха, чтобы Мафуз разрешил возобновить следствие; теперь, узнав всю подноготную, он жалел, что затеял это дело.


Иерусалим

Лайла не могла вспомнить, когда она в первый раз пришла на завтрак в отель «Американ колони», но уже несколько лет подряд утро пятницы она неизменно проводила в местном ресторане, где за чашкой кофе и круассаном собиралась разношерстная компания из журналистов, работников некоммерческих организаций и дипломатов среднего звена – в основном иностранцев. За завтраком, плавно перетекавшим в ленч, а иногда и в обед со спиртными напитками, в неформальной обстановке обсуждались самые горячие проблемы, и собеседники позволяли себе выражать мнения много свободнее, чем на страницах газет или в аналитических обзорах. Полемика велась не на шутку горячая: однажды в ходе одного из таких «дебатов» шеф израильского отдела «Вашингтон пост» разбил бутылку вина о голову датского атташе по культуре.

В начале одиннадцатого, по пути бросив письмо в почтовый ящик, Лайла прошла через прохладный холл в залитый солнцем дворик с фонтаном, цветами в корзинах и металлическими столиками под кремового цвета тентами. Несколько завсегдатаев «клуба» уже сидели под апельсиновым деревом: Нуха, Онз Шенкер из «Джерусалем пост», Сэм Роджерсон из Рейтер, вечно заигрывавший с Лайлой Том Робертс – служащий британского консульства, и еще несколько незнакомых ей лиц. Дискуссия была в самом разгаре.

Вытянув из-за стола свободное кресло, она села и налила себе кофе из стоявшего на соседнем столе кувшина. Робертс сконфуженно улыбнулся, приветствуя Лайлу, и повернул голову в сторону.

– Эта карта к дороге в никуда, – резко сказал Роджерсон, проведя рукой по лысеющей голове. – Проблема не в договоре. Пока Израиль не перестанет давить палестинцев и не пойдет на серьезные уступки, кровь будет бить фонтаном.

– Проблема не в договоре, говоришь? – рявкнул Шенкер, затянувшись «ноблесс» и нахмурив брови. – Да, верно. Только это не Израиль, а арабы не хотят никаких договоров. Никаких! Думаешь, здесь помогут уступки? Как бы не так! Они хотят одного – стереть Израиль с лица земли!

– Чушь! – фыркнула Нуха.

– Да что ты? Может, аль-Мулатхам согласился вступить в переговоры? Или ХАМАС собирается признать государство Израиль?

– Перестань, Онз, они же не представители палестинского народа, – сказала Дебора Зелон – маленькая полная женщина, работавшая внештатным корреспондентом Ассошиэйтед Пресс.

– А кто тогда представители? Аббас и Куреи, которых половина населения высмеивает, а другая ненавидит? Арафат, который пытал своих соотечественников и разворовывал международную помощь? В Кэмп-Дэвиде ему преподнесли мир на блюдечке…

– Да сколько можно об одном и том же?! – вскричала Нуха.

– А что, разве не так? – стараясь перекричать ее, напирал Шенкер. – Барак предлагал ему девяносто семь процентов Западного берега, все его проклятое государство, а тот заупрямился!

– Ему предлагали, как тебе прекрасно известно, – сказала распаленная Нуха, – несколько округов по соседству с нелегальными израильскими поселениями, даже не выходящих на границы с другими государствами. Ну и кусок пустыни, в которую вы двадцать лет сбрасываете токсичные отходы. И все. Его бы растерзали, согласись он на такое унижение.

Шенкер ухмыльнулся, раздавив сигарету в пепельнице. Официант принес еще кофе и большой поднос с круассанами, а за ним к столу подошел пожилой человек в твидовом пиджаке и продолговатых очках. Нуха представила его как профессора университета Аль-Кодс Файсала Бекаля. Помахав рукой, Бекаль поприветствовал сидевших за столом.

– Как ни ужасно, – продолжил прерванный спор Роджерсон, – с последним утверждением Шенкера я согласен. Арафат сел в лужу. Аббас и Куреи неплохие переговорщики, но не лидеры. Палестинцам нужен новый человек в политике.

– А израильтянам? – буркнула Нуха.

– Конечно, и им тоже, – согласился Роджерсон, взяв яблоко и начав счищать кожуру складным ножиком. – Однако это не отменяет того факта, что у вас нет подходящего политика, который смог бы радикально изменить ситуацию.

– А кто бы смог? – вставила Дебора Зелон. – У Дахлана и Раджуба недостаточно средств. Эрекатер неудачник. Баргути в тюрьме. Получается, действительно никого нет.

Профессор Бекаль медленно протянул руку за круассаном, разломил его пополам и, отложив один кусок на стол, надкусил другой.

– Есть Са'эб Марсуди, – сказал он тихим, слегка дрожащим голосом.

– Вы серьезно? – спросил Роджерсон.

Профессор наклонил голову.

– Почему бы и нет? Он молод, умен, популярен. И у него есть все необходимое для народного доверия. Отец и дед активно участвовали в сопротивлении, причем дед был лидером Первой интифады. В то же время он вполне практичный человек и понимает, что без переговоров свободной Палестины не будет.

– У него тоже руки в израильской крови, – прорычал Шенкер.

– В этом регионе у каждого руки в чьей-то крови, мистер Шенкер, – вздохнул Бекаль. – Сейчас важнее думать о настоящем, чем о прошлом. Да, Марсуди переправлял оружие в Газу. Да, из этого оружия убивали израильтян. Возможно, тех самых израильтян, которые изгнали его семью из родной страны, посадили в тюрьму его отца, взорвали брата. Он сын своего времени. Но теперь он мужественно выступает против насилия. Полагаю, он мог бы сыграть положительную роль.

– Если ХАМАС не перережет ему горло, – буркнула Нуха.

– Ну, что скажешь, Онз? – спросил израильского коллегу Роджерсон, который сумел срезать кожуру яблока единой спиралью.

Шенкер глотнул кофе и закурил.

– Да все они друг другу ровня, – проворчал он. – Никому из этих негодяев нельзя верить.

– Прислушайся к голосу разума и надежды! – рассмеялась Дебора Зелон.

Беседа перешла на другие темы, хотя обмен уколами не прекратился. Разговор то и дело прерывали взрывы хохота или крики, особенно в этом усердствовал Онз Шенкер, эмоции которого, казалось, сводились к двум состояниям: раздражению и крайнему раздражению. Все больше народу собиралось во дворе отеля, и все шумнее становилось за столом, где единый разговор успел разбиться на несколько дискуссий, которые вели группы по три-четыре человека.

Том Робертс встал со своего места и подсел к Лайле.

– Привет, Лайла! – Он произносил первую «л» в ее имени чуть медленнее обычного, объясняя это следствием заикания, которое было у него в детстве. – Как дела?

– Хорошо. Извини, что не ответила на твой звонок. Я немного…

Он махнул рукой, намекая, что это не важно. Робертс был старше ее, за сорок, высокий и худой, с круглыми очками на интеллигентном лице. Он вел себя все время мягко и застенчиво. Лайла не могла сказать, что Робертс был несимпатичным, но и привлекательным она его тоже не находила. Он почему-то казался ей похожим на жирафа.

– Ты сегодня на редкость спокойна, – попытался поддержать разговор Робертс, вновь протягивая начальную согласную, на этот раз «с» в «сегодня». – Обычно ты охотно задаешь Шенкеру жару.

– Пускай сегодня отдохнет, – улыбнулась она.

– Что-то беспокоит?

– Можно и так сказать.

Последняя неделя выдалась тяжелой. На следующий день после ужина с Нухой Лайла написала две с половиной статьи, что было много даже по ее меркам, в том числе очерк о Барухе Хар-Зионе для свежего номера «Нью-Йорк ревью» в две тысячи слов. Затем она поехала в Газу собирать материал для статьи о внутрипалестинском насилии – редко освещаемой, но все более усугублявшейся проблеме. А затем «Гардиан» направила ее в командировку на Кипр, в Лимасол, где проходила конференция по программам помощи Палестине. Вернувшись поздним вечером накануне, она всю ночь разбирала диктофонные записи с конференции и лишь в четыре часа утра как подкошенная свалилась в кровать.

Однако усталость была не главной причиной ее плохого настроения. Проклятое письмо… Оно ни на минуту не выходило у нее из головы. Кто этот анонимный автор? Зачем он ей написал? Что он имел в виду, говоря об информации, которая поможет аль-Мулатхаму в борьбе с сионистскими оккупантами?.. Вопросы не давали ей покоя. Чем больше она думала о письме, тем тверже становилось убеждение, что первоначальное сомнение было неоправданным. Инстинкт опытного журналиста подсказывал, что письмо не провокация и не проделка.

В короткие промежутки между написанием статей и поездками Лайла пыталась разузнать о мальчике, доставившем письмо, да только ничего не вышло. Неуклюжая вводная конструкция «направить Вам следующее предложение» наводила на мысль, что английский для автора письма не родной язык. Однако это обстоятельство – равно как и ощущение, что писал мужчина, – мало могло помочь в установлении его личности. Странно было и то, что, несмотря на обещание связаться с ней в ближайшее время, никаких новых сообщений Лайла не получала.

Пришлось самостоятельно заниматься необычной фотокопией. Она показала документ специалисту из Еврейского университета, который предположил, что это может быть зашифрованный текст, однако как разгадать его, он не имел ни малейшего понятия. Попытка найти сведения о таинственном ГР в Интернете оказалась провальной: поисковик выдал больше трех миллионов ссылок, и Лайла, просмотрев первые тридцать сайтов, поняла, что это пустая трата времени. Других идей у нее не было.

– Тебе нужна помощь? – спросил Том Робертс, испытующе глядя на Лайлу. – Ты сказала, что чем-то озабочена. Может, я буду тебе полезен?

– Сомневаюсь, – сказала она, допивая кофе. – Если ты, конечно, не спец по взламыванию кодов.

– Как ни странно, кое-что я в этом смыслю. Люблю решать головоломки в свободное время. А что за текст?

Лайла вопросительно посмотрела на него.

– Письмо или официальный документ?

– Письмо, как мне кажется. Старое. Возможно, даже средневековое. Или еще более древнее. Никакой пунктуации, сплошной набор букв и что-то вроде подписи в конце. Инициалы ГР.

Он облизал губы и в недоумении покачал головой.

– Сегодня у меня отгул, – сказал Робертс, глядя на Лайлу. – Могу посмотреть, если хочешь.

Лайла колебалась, зная, что она ему нравится, и не желая осложнять ситуацию.

Прежде чем она успела ответить вежливым отказом, Робертс сказал:

– Никаких обязательств. Дружеская помощь, ничего более. – И добавил: – Через полгода до меня дошло.

Она улыбнулась и положила руку на его плечо.

– Прости, Том. Наверное, ты думаешь, что я последняя стерва.

– Если честно, в немалой степени это и притягивает, – сказал он, тоскливо улыбнувшись.

Она сжала его руку.

– Было бы здорово, если бы ты посмотрел на письмо. С одним условием: я приготовлю обед.

– Жаль, что тебе не нужно каждый день взламывать коды, – сказал он смеясь. – Когда тебе удобно?

– Прямо сейчас, – ответила она, вставая из-за стола. – Думаю, я наслушалась Шенкера на неделю вперед.

Робертс надел пиджак, и они наскоро попрощались. Нуха окинула Лайлу удивленным взглядом, та в ответ слегка качнула головой, словно говоря: «Не то, что ты думаешь». Когда они проходили через двор, сзади раздавался крикливый голос Онза Шенкера:

– Йехуда Милан – последний претендент на роль спасителя отечества! Плевать на его военные успехи, в остальном он – прореха на человечестве!

– Неужто, Онз? – послышался голос Сэма Роджерсона. – Наверное, потому что он действительно умеет договариваться с палестинцами? Сам ты прореха!

– Ты антисемит, Роджерсон!

– Я антисемит?! Да у меня жена еврейка!

– Пошел ты, Роджерсон!

– Нет, пошел ты, Шенкер! Подотри свою жирную фашистскую задницу!

С террасы послышался скрежет стульев о пол и треск посуды. Затем другие посетители «клуба» попытались унять буянов.

К тому времени Лайла и Том Робертс уже вышли через холл гостиницы к сводчатому, увитому бугенвилией входу, и резкие голоса за их спинами постепенно угасли.


Тель-Авив, отель «Шератон»

– Когда меня спрашивают, почему я не приемлю так называемый процесс мирного урегулирования, почему верю в сильный Израиль с исключительно еврейским правительством и исключительно для евреев, без арабов, я обычно рассказываю о своей бабушке.

Хар-Зион глотнул кофе и провел взглядом по сидевшим впереди людям, пришедшим на организованный им обед. Народу было много, в основном бизнесмены, большинство американцы. Сто человек гостей, с каждого по двести долларов – хорошие деньги даже по масштабам «Шаалей Давид». А впереди еще частные приношения, как минимум в два раз больше. Пятьдесят тысяч. Очень неплохие деньги.

Но Хар-Зион все равно был недоволен. Он терпеть не мог подобные мероприятия. Дорогие костюмы, формальные беседы, бесконечные улыбки и рукопожатия – это не для него. Он предпочитал действие: ожесточенный бой, к примеру, или захват арабского дома, когда на улицы выходят тысячи визжащих демонстрантов. Вот тогда он чувствовал себя как рыба в воде.

Он по инерции взглянул на кресло справа: в нем обычно сидела его жена Мириам, пока рак не убил ее. Теперь он увидел там пожилого раввина в большом штреймеле[37]. Хар-Зион смущенно посмотрел на него и, покачав головой, продолжил выступление:

– Бабушка по материнской линии умерла, когда мне было всего десять лет, и я так и не узнал ее по-настоящему. Однако даже за те несколько лет я понял, насколько она необычная женщина. Ни в каком ресторане не готовят то, что делала она: борщ, фаршированную рыбу, кнейдлахи[38]. Идеальная еврейская бабушка!

По залу пробежал легкий смешок.

– Но она умела не только великолепно готовить. Никого не хочу обидеть, и тем не менее она знала Тору лучше всех раввинов, которых я встречал в своей жизни.

Он повернулся лицом к сидевшему рядом раввину, и тот великодушно улыбнулся в ответ. По залу снова прокатилась волна усмешек.

– Еще она пела так, как не поет сейчас ни один хазан[39]. Стоит мне закрыть глаза, и я слышу, как она напевает, нежно, словно чайка. У нее точно получилось бы лучше очаровать вас, чем у меня!

Третий раз зал разразился смехом, и несколько голосов выкрикнули «Неправда!». Хар-Зион поднес стакан к губам и сделал еще один глоток воды.

– Бабушка была сильной и храброй женщиной. Два года она провела в Гросс-Розене.

На этот раз в зале воцарилось молчание, и все взгляды устремились на Хар-Зиона.

– Я очень любил бабушку, – продолжил он, ставя стакан на место. – Она многому меня учила, рассказывала такие интересные истории, играла со мной в разные игры. И тем не менее она никогда не прижимала меня к груди и не обнимала так, как это делают бабушки. Особенно еврейские бабушки…

Гости замерли, напряженно ожидая, к чему клонит выступающий. Кожа Хар-Зиона ныла и зудела так, будто на него нацепили смирительную рубашку и насыпали туда перца. Он просунул палец за воротник, стараясь немного расширить его, чтобы унять зуд.

– Сначала я попросту не обращал на это внимания. А с годами стал задумываться: «Может, бабушка не любит меня? Может, я сделал что-то не так?» Я хотел спросить, почему она не обнимает меня, но догадывался, что она не хочет говорить об этом, и я так и не спросил ее. Только все же мне было грустно и как-то не по себе.

Стоявший позади него Ави кашлянул, и в повисшей в зале леденящей тишине звук кашля прокатился как раскат грома.

– Лишь когда бабушка умерла, мать разъяснила мне, в чем было дело. Бабушка выросла в маленьком местечке на юге России. По субботам к ним заваливались пьяные казаки. Евреи запирались по домам, но казаки выламывали двери, избивали людей и нередко убивали. Они делали это просто так, без особой причины, забавы ради. Еврей виноват уже в том, что он еврей.

Две сотни глаз впились в Хар-Зиона. Сидевший рядом раввин уставился на колени и грустно качал головой из стороны в сторону.

– В один из таких налетов казаки схватили мою бабушку. Ей тогда было пятнадцать лет. Красивая девочка с длинными волосами и блестящими глазами. Думаю, вы сами можете догадаться, что они с ней сделали. Впятером, в дупель пьяные, на улице, чтобы все видели… Но этого им было мало. Они захотели захватить что-нибудь на память. И знаете, что именно?

Своим вопросом, оставшимся без ответа у пораженной аудитории, Хар-Зион довел напряжение до пика.

– Ее грудь. Они отрезали у молоденькой девушки грудь, а потом, наверное, повесили у себя дома на стене – как трофей.

Гости заерзали на стульях и стали в ужасе бормотать что-то друг другу на ухо. Сидевшая за передним столом женщина поднесла салфетку ко рту. «О Боже», – прошептал чуть слышно раввин.

– Вот почему бабушка никогда меня не обнимала, – закончил рассказ Хар-Зион. – Она не хотела травмировать мою детскую психику. Ей не хотелось рассказывать мне о своих страданиях.

Он сделал паузу, чтобы последние слова глубже запали в души слушателей. Он мог бы рассказать немало душещипательных эпизодов из собственной жизни: про то, как его дразнили, били, про то, как однажды в детском доме вогнали палку от швабры в прямую кишку, визжа «жидовский ублюдок!». Все его детство было омрачено постоянными страхами и издевательствами. Но он никому об этом не рассказывал. Даже жене. Слишком грубо, слишком болезненно действовали на него детские воспоминания, даже больнее, чем ожоги, превратившие тело в расплавившуюся восковую фигуру. История бабушки действовала на людей не менее сильно, однако она была не такой личной, а потому рассказывать ее было проще.

Сделав третий глоток воды, Хар-Зион закончил речь клятвенным обещанием не допустить повторения подобного кошмара со своими соплеменниками. Он клялся защищать евреев и укреплять Израиль.

Едва он замолчал, зал разразился бурными аплодисментами. Хар-Зион с достоинством принял овации, несмотря на жгучий зуд под костюмом, и сел в кресло. Ави помог ему подвинуться ближе к столу.

– Вы добрый человек, Барух, – сказал раввин, положив руку политику на плечо.

Хар-Зион улыбнулся и промолчал. «Я добрый? – спросил он себя. – Не думаю. А какая разница?» Добро и зло, правда и ложь потеряли для него всякое значение. Лишь яростная борьба за выживание и вера в Бога составляли смысл его жизни, давали единственный стимул к существованию. Он посмотрел сухими, бесстрастными глазами на менору, изображенную на витраже позади стола, и задумался о Лайле аль-Мадани и аль-Мулатхаме. А затем широко улыбнулся, заметив, что фотограф собирается сделать его снимок.


Иерусалим

Рано утром Арие Бен-Рой въехал через Яффские ворота на побитом белом «БМВ» в Старый город и остановился у шлагбаума импозантного двухэтажного здания из желтовато-белого иерусалимского камня, с израильским флагом и высокой радиоантенной на крыше – полицейского участка Давида. Постовой поднял автоматический шлагбаум и пропустил его в арочный туннель, проехав по которому Бен-Рой попал в огражденный гараж в задней части участка и припарковался рядом с белым грузовым «кавасаки». Сзади группа саперов возилась со специальным роботом, настраивая его втяжную руку; справа, на закрытой площадке, окруженной кустами цветущего олеандра, тренировали лошадь.

Настроение было нормальное, то есть – пришибленное. Как обычно, он гневался на себя и обещал завязать с пьянством. Чего, естественно, не происходило. Он бы не вынес и дня без спиртного. Алкоголь был не просто болеутоляющим, алкоголь помогал забыть о прошлом и не думать о настоящем. Мир вокруг оставался злым, чужим и холодным, и он мечтал сейчас запереться в своей квартире, один на один со своими мыслями, вдали от людей.

Бен-Рой вылез из машины и медленно пошел обратно в туннель, завернув в низкий проход и поднявшись по лестнице на первый этаж. Он прошагал по коридору с побеленными стенами до своего рабочего кабинета. В углу запыленной комнаты стоял компьютер на передвижном столике на колесиках, у окна – фанерный стол с фотографией в рамке. Фото было сделано три года назад, на церемонии награждения Бен-Роя орденом «За мужество», который он получил за спасение палестинской девочки из охваченного огнем дома около Мауристана. Он рисковал жизнью, пробиваясь с ней на руках сквозь языки пламени на крышу дома. Тогда он был моложен крепче, он гордился собой. Теперь Арие жалел, что не оставил девчонку сгорать в пожаре.

Никого в кабинете еще не было, и, прикрыв дверь, он сел за стол и достал фляжку. Глотнул, и теплая жидкость заструилась вниз по горлу, быстро согревая грудь и живот. Еще глоток – и голова прояснилась, а настроение стало подниматься. После третьего глотка он уже почти был готов к рабочему дню.

Тут распахнулась дверь, и в кабинет вошел его старый знакомый.

– Будь ты проклят, Фельдман! Тебя не учили стучаться, перед тем как войти? – огрызнулся Бен-Рой, поспешно пряча фляжку под стол.

Фельдман заметил его движение и с осуждением покачал головой:

– Твою мать, еще ведь только девять утра!

Бен-Рой ничего не ответил и сунул фляжку в карман джинсов.

– Что надо?

– Мы сейчас будем допрашивать тех парней, которых взяли ночью. Не хочешь присоединиться? Ты тоже в деле участвовал.

При последнем слове Фельдман нагло ухмыльнулся, напомнив Бен-Рою о неудачной погоне по Кедронской долине. «Сволочь», – подумал про себя Арие.

– Где он?

– В третьей. Один с ним разберешься?

Бен-Рой сделал вид, что не заметил колкость, схватил со стола папку и пошел к двери. Оттолкнув Фельдмана, он почувствовал его руку на плече.

– Остынь, Арие. – Коллега Бен-Роя опустил ладонь и добавил: – Я знаю, что ты…

– Заткни пасть, Фельдман! Ты меня хорошо понял? Заткни пасть, я сказал.

Бен-Рой смерил напарника пронизывающим взглядом и вышел в коридор. Он с трудом боролся с обуревавшим его желанием влить в себя еще водки, чтобы заглушить чувство жалости и вины, мучившее особо сильно в последние дни. Хуже всего была жалость. Сожаление от того, что он не остался с ней на площади.

Бен-Рой спустился в туннель. Комнаты, где проходили допросы, находились напротив, но прежде он пошел налево, в пристройку с современным стеклянным входом. Пройдя прохладный, мягко освещенный холл, Бен-Рой попал в большую комнату управления, где на дальней стене в два ряда располагались цветные телеэкраны. Каждый из них транслировал происходящее в определенной части Старого города – показывал Западную стену. Дамасские ворота, Харам аль-Шариф, Кардо[40]. Изображения поступали с трехсот видеокамер, закрепленных чуть ли ни на каждом уличном столбе, и то и дело картинки сменялись одна другой, по мере того как система переключалась с камеры на камеру.

Перед экранами стояли два полукруглых стола, за которыми сидели полицейские в форме. Бен-Рой подошел к переднему столу и тронул крупную блондинку за плечо.

– Мне нужна пленка за вчерашний вечер, – сказал он. – Львиные ворота, около одиннадцати сорока пяти.

Девушка кивнула и, сообщив коллеге, что отлучится на пару минут, отвела Бен-Роя в боковую комнату. Посадила его за компьютер и, нагнувшись над плечом, нажала на несколько иконок, пока не нашла нужные кадры со взятием наркодилеров. Он внимательно следил за ходом операции, время от времени прося перемотать, увеличить изображение или переключить на другую камеру. Он особенно пристально следил за движениями молодого палестинца, за которым гонялся вчера ночью: от момента, когда тот приехал к воротам вместе с тремя напарниками, и до полицейской облавы на них. Камера зафиксировала, как палестинец, воспользовавшись неразберихой, выбежал через ограду в район Харам аль-Шариф, а оттуда через Старый город и мусульманское кладбище – к Офельской дороге.

– Отлично. Дальше не надо, – сказал Бен-Рой. – Можешь записать для меня?

Девушка вышла и через несколько минут вернулась с компакт-диском в руке. Арие вложил его в папку и пошел обратно в главное здание.

Комната номер три находилась в подвале. Это было низкое помещение с голыми оштукатуренными стенами, каменным полом и тусклой лампочкой под самым потолком. Палестинец сидел за шатким столом из фанеры. Его кисти были в наручниках, левый глаз распух и посинел. Бен-Рой выдвинул стул и сел напротив.

– Я хочу поговорить с адвокатом, – пробормотал парень, не сводя глаз со стола.

– Да, такому сосунку, как ты, он обязательно понадобится! – буркнул полицейский, доставая компакт-диск и протокол об аресте, составленный им вчера.

– Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль, – сказал Арие, вслух читая имя задержанного. – Что за бредовое имечко!

Он положил лист на стол.

– Посмотри на меня.

Юноша поднял полные страха глаза и закусил губу. Он выглядел совсем маленьким по сравнению с Бен-Роем, точно школьник перед учителем.

– Сейчас ты расскажешь мне все, как было, Хани. Я буду спрашивать, а ты отвечать. Я хочу слышать только правду. Ты хорошо меня понял?

Палестинец едва заметно кивнул. Он плотно сжал бедра, ожидая удара из-под стола. Бен-Рой торжествуя смотрел на него, наслаждаясь страхом в глазах парня. Затем подвинул к нему компакт-диск.

– Это для тебя.

Парень испуганно таращился на диск.

– Тут все, что произошло вчера, – сказал Бен-Рой. – Все записано, все доступно для суда. Так что давай без вранья. Не желаю слушать всякую чепуху типа того, что ты случайно проходил мимо и никогда не приторговывал наркотой. Иначе я тебя придушу. Честное слово, своими руками придушу.

Он привстал, схватил парня за кисти, затем отпустил и снова сел на стул.

– Ну, давай выкладывай, мразь!


Луксор

К тому времени как Халифа вернулся из Эдфу, Мафуз успел позвонить Хассани и объяснить ситуацию.

Как ни странно, Хассани отреагировал положительно. По крайней мере намного лучше, чем рассчитывал Халифа. Без мелкой брани и испепеляющих взглядов при встрече, конечно, не обошлось, но шеф хотя бы не орал благим матом и не бил кулаком по столу, к чему морально готовил себя инспектор на обратном пути. Более того, Хассани практически не возражал против возобновления дела, будто у него исчезла либо энергия, либо воля противиться этому. Халифе даже показалось, что в глазах у начальника мелькнула искорка облегчения, как у носильщика, которому наконец-то разрешили снять с плеч тяжелый груз.

– Надо обговорить одну деталь, – сказал Хассани, глядя из окна кабинета. – У тебя не будет помощника. Людей мне и без того катастрофически не хватает. Все ясно?

– Да, сэр.

Парик на голове Хассани торчал во все стороны, словно коричневая сладкая вата.

– Сария займется текущими делами. Пока не закончишь, он будет в подчинении другого инспектора.

– Хорошо, сэр.

– И не болтай ни о чем с коллегами. Если спросят, говори, что хочешь проверить новые свидетельства. Никаких подробностей!

– Да, сэр.

С улицы послышались цоканье лошадиных копыт и свист наездника, отгонявшего назойливых туристов. Хассани посмотрел вниз и вновь повернулся к Халифе:

– Ну так что ты планируешь делать?

Халифа пожал плечами и затянулся сигаретой, которую все время сжимал между пальцами.

– Попробую разузнать что-нибудь о прошлом Янсена. Попытаюсь там найти мотивы убийства Шлегель. Пока что все улики косвенные.

Хассани кивнул, открыл выдвижной ящик стола, достал ключи от дома Янсена и швырнул Халифе.

– Держи. Понадобятся, – сказал он.

Халифа поймал связку и положил в карман пиджака.

– Еще надо связаться с израильтянами, – сказал он. – Может, они знают что-то об убитой.

Хассани скривился, долго смотрел в глаза Халифе, затем подошел к сейфу в углу кабинета и, присев на корточки, набрал код. Дверка сейфа распахнулась, и Хассани вытащил тонкую красную папку, которую отдал Халифе. На папке синими чернилами было написано: «2345/1 – Шлегель, Ханна. 10 марта 1990 г.».

– Улики, должно быть, уже устарели, хотя кто знает – могут и пригодиться.

Халифа пристально посмотрел на папку.

– Мафуз сказал, что вы ее сожгли.

Хассани фыркнул:

– Думаешь, только ты один такой совестливый?

Он снова посмотрел Халифе прямо в глаза, затем махнул рукой в сторону двери.

– Не забывай отчитываться! – крикнул Хассани вслед инспектору. – Регулярно отчитываться!


Иерусалим

После обеда Ави Штейнер проводил Хар-Зиона до его офиса в здании кнессета на улице Дерех Руппин и сел на автобус в сторону Ромемы. Он подозрительно разглядывал пассажиров, остерегаясь не столько возможных террористов (хотя сложно было представить более ироничный конец, чем гибель от бомбы одного из людей аль-Мулатхама), сколько слежки. Вероятность того, что за ними ведут наблюдение, почти нулевая: все было так тщательно законспирировано, что многие даже не знали, во что вовлечены. И все же подстраховаться стоит. Хар-Зион ценил в Штейнере это качество, называя его «Ха-Нешером» – «орлом» – за всеведение и зоркий глаз – и «Ха-Нееманом» – «верным» – за надежность. Ави действительно был предан Хар-Зиону как отцу; он бы выполнил любой приказ своего лидера.

Штейнер слез с автобуса в конце Яффской улицы и, подозрительно оглядываясь по сторонам, побрел вверх по склону в глубь Ромемы – спального района, застроенного однообразными желтыми домами-блоками, с соснами и кипарисами между ними. На одном из перекрестков он резко повернул в сторону, оглянувшись, чтобы убедиться, что сзади нет «хвоста», и, пройдя пару десятков метров, вошел в дверь магазина, над которой висели таблички: «Галантерея», «Канцелярские товары», «Частные почтовые ящики».

Он не проверял почтовый ящик регулярно, чтобы не вызвать подозрений. Иногда Ави приходил через пару дней после предыдущего визита, а иногда раз в неделю, в две или даже пропустив целый месяц. Подстраховаться никогда не помещает.

Хотя владелица магазина, пожилая сефардка[41], за те три года, что он ходил сюда, ни разу не встала со своего кресла за низким фанерным столом, Ави еще раз оглянулся, прежде чем достать ключ и открыть ящик номер 13. Вынув единственный конверт, лежавший внутри, он засунул его в карман пиджака и поспешно скрылся.

Покрутившись по улице минут пятнадцать, он распечатал сверток, в котором обнаружился один-единственный лист бумаги с именем и адресом, написанными от руки печатными буквами – очевидно, чтобы нельзя было определить личность отправителя по почерку. Ави запомнил имя и адрес, затем разорвал листок на мелкие кусочки и разбросал их по четырем разным урнам. Наконец, вернувшись на Яффскую улицу, он сел в автобус и поехал в центр, преисполненный гордостью, оттого что работает на благо родины.


Иерусалим

Шесть часов Том Робертс не разгибаясь сидел за столом, засыпанным бумажками, но, судя по его озадаченным глазам, к разгадке манускрипта даже не приблизился.

– И ты ничего о нем не знаешь? – спросил Роберте, в первый раз взяв в руки фотокопию документа, после того как они пришли на квартиру Лайлы.

– Кто-то прислал мне его по почте, вот и все.

Разумеется, она не стала показывать адресованное ей сопроводительное письмо – как и любой другой журналист, Лайла никогда не делилась лишней информацией.

Робертс глотнул кофе и перевернул листок – оборотная сторона была пуста.

– М-да, – произнес он, потирая свободной рукой экзему на шее. Вид у него был озадаченный. – Сложно утверждать, не видя оригинала, но мне кажется, что это средневековый документ. Во всяком случае, палеографические признаки этого периода.

Лайла окинула его скептическим взглядом.

– Вообще-то у меня диссертация по этой эпохе, поэтому кое-что я определить могу, – объяснил он.

– А ты, оказывается, еще и доктор! – засмеялась Лайла.

– Я не слишком это афиширую. Вряд ли найдется много желающих поговорить о проблемах истории раннесредневекового права.

Она снова рассмеялась, и их взгляды встретились. Робертс, смутившись, быстро отвел глаза в сторону.

– Итак, – продолжил он, – если рукопись действительно средневековая, то особого труда расшифровка не составит. Коды в ту пору были весьма примитивны, никаких изощрений типа «Энигмы». Ну-ка посмотрим.

Лайла посадила его за стол в рабочей комнате; Робертс снял пиджак, ослабил галстук и принялся переписывать последовательность изгибающихся букв на отдельный лист бумаги, чтобы было удобнее работать.

– На каком языке писал автор – неизвестно, однако если текст средневековый, вероятнее всего, это латынь или греческий. Пока что на время отвлечемся от языка и займемся поиском алгоритма.

Лайла недоуменно посмотрела на своего гостя.

– А попроще?

– Метода, с помощью которого зашифровано послание. В принципе, как я сказал, ничего мудреного быть не должно. Европейцы тогда не увлекались криптографией, арабы обогнали их в этом искусстве на несколько веков. Как и во всем остальном. Да… Думаю, алгоритм применен несложный: подстановка или перестановка.

Лайла снова вопросительно подняла брови.

– А можешь по-человечески сказать?

– Извини, – улыбнулся он. – Это один из моих многочисленных недостатков: я забываю о том, что не всех людей интересует то же, что и меня. Постараюсь объяснить. В принципе суть подстановочного шифра в том, что создается новый алфавит, где на место букв или символов подставляются буквы существующей азбуки.

Роберте взял клочок бумаги и написал обычный латинский алфавит, а под ним другой, в котором все буквы были сдвинуты на одну вправо, так что под «а» стояла «z», под «b» – «а», под «с» – «d» и так далее.

– Таким образом мы меняем изначальный текст, подставляя под одну букву соответствующую ей из другого алфавита. К примеру, слово «cat» в моем алфавите будет писаться как «bzs», а «Layla» – как «kzxkz». Перестановка заключается в том, чтобы расставить существующие буквы по определенной схеме. В результате получается что-то вроде гигантской анаграммы. Ну как, немного яснее?

– Немного да, – засмеялась Лайла. – Хотя не слишком.

– Ну, пока и этого достаточно, – сказал он, кладя перед собой переписанное послание и поправляя очки кончиком карандаша. – Теперь нам нужно установить алгоритм, а затем найти ключ или формулу, которая использовалась при шифровке. Может, это просто «шифр Цезаря», а может, и что-то посложнее. В таком случае придется применить частотный анализ.

Лайла уже не стала расспрашивать Робертса о значении последних слов. Она весело покачала головой и, похлопав Тома по плечу, удалилась на кухню, оставив его наедине с текстом. Через час, когда Лайла позвала его обедать – она приготовила фаршированные перцы, сыр и овощной салат, – Роберте гак и не продвинулся с дешифровкой.

– Я почти уверен, что текст зашифрован стандартной моноалфавитной подстановкой, – сказал он, снимая очки и потирая уставшие глаза. – Но пока ничего не выходит. Все сложнее, чем я думал.

За обедом они поболтали обо всем понемногу: о его работе в консульстве, о журналистике, о ситуации на Ближнем Востоке. В какой-то момент Робертс спросил о фотографии ее отца, однако, не желая распространяться о прошлом, Лайла тут же сменила тему. Через сорок минут Робертс вернулся к рабочему столу, надеясь взломать запутанный шифр.

Однако прошло еще четыре часа, а шифр так и не поддался. Робертс тяжело выдохнул полной грудью, откинулся на спинку стула, сложив руки на шее, и удрученно посетовал:

– Просто ума не приложу!

Лайла встала с дивана, где писала статью о конференции в Лимасоле, и подошла к нему.

– Ладно, Том, не возись больше. Ничего страшного, это не так важно.

– Очень странно, – произнес Робертс, протирая линзы очков кончиком галстука. – Обычно даже ребенок способен расшифровать средневековые коды, до того они элементарны!

– А если это вообще не моноалфавитная подстановка? – с трудом выговаривая незнакомое слово, сказала она, чтобы поднять ему настроение.

Том ничего не ответил, но перестал чистить линзы и, схватив лист с переписанным шифром, начал бегло его просматривать, ритмично подергивая левой ногой под столом.

– Все должно быть очень просто, – бормотал он. – Я уверен. Я просто не могу понять, в чем здесь хитрость. Не могу по…

Неожиданно он бросил лист на стол и схватил другие бумажки, пристально вглядываясь в них и машинально постукивая ластиком карандаша по рукоятке кресла. Робертс остановил внимание на одном листе и, бегая по нему глазами, все быстрее стучал ластиком и дергал ногой. Затем схватил чистый лист бумаги и, прикусив губу, стал быстро писать, периодически поглядывая на шифр. Через тридцать секунд он торжествующе захихикал.

– Ну что?

– Ты настоящий гений, Лайла!

Она нагнулась над его плечом, пытаясь разобрать, что он нацарапал.

– Разгадал?

– Нет, Лайла, это ты разгадала. Ты была права – это не подстановочный шифр. Вернее, не только он. Неизвестный криптограф использовал одновременно перестановку и подстановку. Такая комбинация значительно усложняет прочтение. Особенно если изначальный текст на средневековой латыни, как я предполагаю.

Робертс, не прерываясь, строчил на бумажке, пока говорил. Закончив, он откинулся назад и показал расшифрованный текст.

Последняя тайна храма

– Сначала текст зашифровали так называемым простым «шифром Цезаря». – Робертс взял чистый лист бумаги и написал еще раз латинский алфавит, опустив буквы J и W («В Средние века их не использовали», – пояснил он). – А теперь пишем снизу другой алфавит и сдвигаем его вправо на пять букв. В итоге перед нами типичный подстановочный шифр, а первые слова «G.esclarmonde» преобразуются в «b znxfumgihyuz».

Он говорил возбужденно, желая продемонстрировать свой успех, как ученый, объясняющий сделанное им открытие.

– Однако дальше автор – мне кажется, мужчина – пустил в ход один довольно незамысловатый трюк, который тем не менее сбил меня с толку. Он переставил первую букву зашифрованного текста на вторую, третью на четвертую, пятую на шестую и так далее. Смотри, что получается: «b» меняется на «z», «n» на «x», «f» на «u». Это самый примитивный вид перестановки, но если дешифровщик предполагает, что использовалась только подстановка – как это было со мной, – то дело несколько… э-э… замедляется. И только когда ты сказала, что, может, это и не подстановка, меня осенило!

Робертс улыбался, глядя на Лайлу, и, рассмеявшись, она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– О, радости расшифровки! – воскликнул Том.

– Ну так что все это значит? – спросила она, беря в руки лист с расшифрованным текстом. – Или насчет перевода мы не договаривались?

Он нахмурил лоб в притворном раздумье.

– Вообще-то я рассматриваю это как дополнительную услугу. Однако, учитывая, что ты…

Лайла засмеялась и передала ему листок.

– Приступайте, доктор Робертс! Это же ваш конек.

– Предупреждаю, моя латынь хромает. Я уже забыл, когда последний раз читал на ней.

– Уверяю тебя, она лучше моей. Я жду.

Он сел поудобнее, подровнял очки на носу и начал переводить, медленно, то и дело запинаясь на незнакомых словах, в сложных местах вставляя фразы типа «я думаю, это значит…», или «здесь я немножко перефразировал», или «тут я могу ошибаться». Лайла взяла белый лист бумаги и стала записывать за Робертсом.

– «Г. своей сестре Эсклармонде шлет привет», – прочитал он первую строку. – «s.d.» значит «salutem dicit» – дословно – «говорит привет». Так, едем дальше… «Времени мало, так что о том, как была найдена эта великая вещь, расскажу после, когда пересеку море. Пока достаточно сказать, что нашли ее случайно и могли бы вообще не найти ее хранилище, если бы не наша работа. Посылаю ее тебе»… – Он ненадолго замолчал. – Ага, «посылаю тебе, так как знаю, что в К. она будет в сохранности. Здесь царят такие невежество и глупость, что ее обязательно уничтожат. Но это будет горестной потерей, потому что вещь древнейшая, невиданная по силе и красоте. Я покину Иерусалим в конце года. Желаю тебе доброго здоровья, твой брат Г.Р.».

Лайла дописала перевод и, присев на стол, начала читать. Да, документ оказался очень странным.

– И что, по-твоему, это значит?

Робертс взял у нее лист и пробежал его взглядом. Наступила долгая пауза.

– Очень странно, – промолвил он наконец. – Исходя из упоминания Иерусалима и судя по словам «пересеку море», я бы предположил, что документ написан в эпоху Крестовых походов.

– Когда именно? – спросила Лайла. – Я не особо разбираюсь в истории Крестовых походов.

– Я тоже, – сказал он, почесывая шею. – Первый Крестовый поход был в 1099 году, и крестоносцы отвоевали у сарацин Иерусалим. Потом образовалось королевство крестоносцев, которое просуществовало до конца тринадцатого века. Но примерно в… – он задумался, – …в 1187 году Саладин снова захватил Иерусалим. Тогда еще была битва при Хаттине. Так что, как мне кажется, письмо написано между 1099 и 1187 годами. Хотя, возможно, я несу чушь…

Робертс положил перевод на стол и снова начал протирать линзы.

– Королевство крестоносцев иногда называли «Отремер», – добавил он, – что значит «за морем».

– Думаешь, автор был крестоносцем? – спросила Лайла, рассматривая зашифрованное послание.

– Если и был, то уж точно не рядовым. В большинстве своем участники походов были неграмотны. Так как этот Г.Р. знал латынь и умел шифровать письма, он был либо дворянином, либо писцом, либо священником.

Робертс поднял очки перед собой, убеждаясь, что линзы чистые, и надел их на нос.

– Эсклармонда – средневековое французское имя, и, насколько я знаю, популярно оно было только в Лангедоке. Таким образом, можно предположить, что наш Т.Р. происходил из Южной Франции. Но кто он такой и что за древнюю вещь нашел, я не представляю. Прелюбопытный документ, ничего не скажешь.

– А «К»? Что это может быть? – спросила Лайла, указывая на заглавную букву в тексте перевода.

– Возможно, первая буква в названии местности, хотя… – Том пожал плечами, как бы говоря: «Я не уверен».

– Думаешь, документ подлинный? Не подделка?

– Не могу тебе сказать, – ответил Робертс, снова пожимая плечами. – Надо видеть оригинал. Да и в любом случае я не специалист в этих вопросах. Лучше спроси у палеографа или еще у кого-нибудь, кто этим занимается.

Он смущенно заулыбался.

– Думаю, с каждой минутой я все меньше могу тебе помочь, – сказал Робертс, словно извиняясь.

– Вовсе нет, – ответила она, проводя рукой по его плечу. – Ты мне очень помог.

Они выбросили клочки исписанной бумаги в мусорное ведро и прошли в большую комнату. Лайла хотела предложить Тому выпить, но потом передумала. Вероятно, почувствовав ее нерасположенность к общению, Робертс объявил, что ему пора идти.

– Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Том, – сказала Лайла, открывая дверь. – Ты меня просто выручил.

– Да ладно, пустяки! Мне самому было интересно, – ответил он, улыбаясь. – Ты же знаешь, я люблю головоломки. И обед был просто превосходный.

Он вышел на лестничную площадку.

– Лайла, послушай, я действительно сделал это чисто по-дружески… Да только я подумал… Не хочу тебе навязываться, но вдруг ты не против…

Он говорил нервно, сбивчиво. Она подошла поближе и поцеловала его в щеку.

– Давай поужинаем вместе, – сказала Лайла улыбаясь. – Можно тебе позвонить?

– Естественно! – Робертс засиял от радости. – Замечательно. Я буду ждать твоего звонка.

Ликуя от пробудившейся надежды, он вприпрыжку спустился с лестницы, а Лайла закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она не собиралась ему звонить. Во всяком случае, в ближайшее время. Все ее мысли были заняты загадочным письмом.

– Кто ты такой, Г.Р.? – шептала она, глядя на листок с переводом. – Что ты нашел? И кто прислал мне твое письмо?


Иерусалим

Вечером Бен-Рой заехал в свою запущенную однокомнатную квартиру в Ромеме, принял душ, побрызгался одеколоном и пошел пешком к своей сестре Хаве, которая на Шаббат устраивала у себя дома ужин.

Вечер был ясный и прохладный; с севера дул легкий бриз, улицы словно вымерли. По дороге ему встретились лишь несколько евреев-хареди[42] с вьющимися пейсами, спешивших домой из синагоги, да взвод женщин-пехотинцев в защитной спецодежде, куривших и весело болтавших на автовокзале компании «Эггед», держа на коленях винтовки «М-16». Бен-Рой любил такой город – безлюдный, чистый, тихий. В такие моменты появлялось чувство, что жизнь может начаться заново, с белого листа.

Хава жила неподалеку от Старого города, на Ха-Маалот – зеленой улице в центре западной части Иерусалима. Дойдя до желтоватого каменного здания, Бен-Рой сделал глоток водки и нажал на домофон рядом со стеклянной дверью. Через несколько секунд в аппарате послышался голос его племянника Хаима:

– Дядя Арие?

– Нет, Человек-паук, – ответил Бен-Рой с американским акцентом.

Мальчик некоторое время молчал и затем расхохотался:

– Никакой это не Человек-паук, а дядя Арие! Заходите!

Бен-Рой улыбнулся и открыл зажужжавшую дверь. Нажав кнопку вызова лифта, он всунул в рот пластинку мятной жвачки, чтобы скрыть запах алкоголя.

Шаббаты у сестры были редкими моментами в его серой жизни, когда он чувствовал себя уютно. Религиозные церемонии сами по себе не имели для Бен-Роя такого значения, как раньше. После Галиной гибели он почти перестал ходить в синагогу, даже на Пейсах, Рош-ха-Шана и Йом Киппур. Притягивала теплая, жизнерадостная атмосфера, царившая в семье сестры. Ему было приятно посидеть в узком кругу родных – Хавы, ее мужа Шимона и двух их детей – Хаима и Эзера. Его согревал вид веселых, счастливых людей – таких непохожих на него.

Арие вышел из лифта, и навстречу ему выскочили два брата-малыша.

– Поймал сегодня бандитов?

– А пистолет у тебя с собой?

– В зоопарк! В зоопарк!

Он взял детей на руки и понес в квартиру, закрыв ногой входную дверь. Из кухни вышел шурин – низкорослый толстяк с прической в африканском стиле и с пахнущим жареной курицей передником. Не зная его, Бен-Рой никогда не поверил бы, что Шимон парашютист, да еще отмеченный высокими наградами.

– Как поживаешь, родственник? – спросил тот, хлопая Бен-Роя по плечу.

Арие мотнул головой в ответ и снял малышей с рук. Они побежали в спальню, гогоча и имитируя стрельбу.

– Налить тебе? – спросил Шимон.

– А ты как думаешь? – огрызнулся Бен-Рой. – Где Хава?

– Свечи готовит. Вместе с Сарой.

Полицейский нахмурился: он привык, что посторонних у сестры не бывает.

– Наша подруга, – пояснил Шимон. – Решили пригласить сегодня.

Он посмотрел в коридор и добавил притихшим голосом:

– Кстати, очень симпатичная. И без парня!

Он подмигнул ему и ушел в кухню за спиртным. Бен-Рой наблюдал за ним, сидя на диване в гостиной. Его сестра, высокая, коротко подстриженная, с широкими бедрами женщина, наклонилась над столом, освещая свечи для Шаббата. Рядом стояла другая женщина – ниже ее ростом и с более стройной фигурой. Ее золотисто-каштановые волосы спадали почти до самой талии. На ней были хлопчатые брюки, белая рубашка и сандалии.

– Барух ата Адонаи, элохейну мелех хаолам, ашер кидшану бмитцвотав втизвану л'хадлих нер шел Шаббат , – произносила традиционную молитву сестра.

Шимон принес виски. За ним в комнату вошли женщины, и Хава обняла брата.

– Ты чудесно пахнешь! Новый одеколон? – сказала она, целуя его в щеку. – Знакомься – Сара.

Она отошла в сторону, и ее подруга, улыбнувшись, протянула Бен-Рою руку:

– Хава много мне о вас рассказывала.

Бен-Рой невнятно пробормотал что-то, не особенно стараясь быть любезным. Он любил приходить в гости к Хаве, потому что чувствовал себя у нее непринужденно, раскованно; теперь, когда какая-то незнакомка вторглась в семейный круг, вечер был практически испорчен.

– Не обращай внимания, – пошутила Хава, кивая на брата. – Он настоящий сабра[43]. Предложишь десерт – и он тут же растает.

Молодая женщина улыбнулась, но ничего не сказала, а Бен-Рой двумя долгими глотками допил виски.

Через некоторое время Хава извинилась и пошла на кухню, сославшись на то, что ей нужно посмотреть за готовкой. Бен-Рой последовал за сестрой, сказав, что хочет наполнить рюмку.

– Ну, что скажешь? – спросила его сестра, как только они оказались вдвоем.

– Насчет чего?

– Насчет Сары, дурень! Она же такая красивая!

Бен-Рой налил виски и пожал плечами:

– Да я как-то не заметил.

– Молодец! – рассмеялась Хава, открывая печку, чтобы проверить, не готова ли большая курица, жарившаяся внутри.

Бен-Рой подошел к плите и, сняв крышку кастрюли, затянулся ароматом своего любимого куриного бульона с кнейдлахами.

– Она очень приятная, – говорила Хава, поливая курицу жиром. – Веселая, умная, мягкая. И без молодого человека.

– Шимон мне уже доложил, – буркнул Бен-Рой, поднося ко рту ложку горячего супа.

Хава стукнула его по руке и накрыла кастрюлю.

– Слушай, Арие, я вовсе не хочу остепенить тебя…

– Ага, черт побери, как же, поверил!

– Ты забыл, что у нас дома не бранятся? Брось сейчас же монету!

Бен-Рой пробурчал что-то в извинение и, вынув из кармана монету в пять шекелей, швырнул ее в стоявший на подоконнике зедаках[44].

– Так вот, я не стремлюсь тебя угомонить, – повторила Хава, – но мне кажется…

– Что пора бы мне отыметь какую-нибудь бабу?

Он прикусил губу и, вынув монету в десять шекелей, кинул ее в ящик.

– Прости.

Хава подошла к нему и обняла за шею.

– Арие, успокойся. На тебя страшно смотреть, когда ты такой… такой несчастный… такой измученный. Галя бы этого не хотела. Я знаю. Она хотела, чтобы ты жил долго и был счастлив.

Бен-Рой позволил ей обнимать себя несколько мгновений, затем отпихнул и сделал затяжной глоток виски.

– Дай мне самому разобраться, ладно? Мне нужно время.

– Нельзя ведь всю жизнь убиваться! Нужно двигаться вперед, Арие.

Он вылил в себя остаток жидкости из рюмки и почувствовал, как начинает ожесточаться.

– На хрен! Буду убиваться сколько хочу! Не суйся не в свое дело, пока не просят, Хава!

На этот раз он не бросил монету и даже не извинился.

– По крайней мере будь вежлив, Арие: Прошу тебя. Постарайся быть милым.

Он посмотрел в ее влажные от слез глаза, кивнул и вышел в коридор.

Через двадцать минут все собрались в гостиной. Мужчины и мальчики надели ермолки, Шимон прочитал киддуш[45], и, сделав по глотку вина, они сели за стол. Эзер и Хаим добились разрешения расположиться рядом с Бен-Роем.

– Ты арестован, дядя Арие, – важно заявил Эзер. – Мы твои охранники.

После нескольких рюмок настроение Бен-Роя улучшилось.

– Ладно, – сказал он. – Только помните: если хотите, чтобы вас приняли в полицию, вы должны не спускать с меня глаз. Ни на секунду! И даже не есть.

Поначалу мальчики стойко выполняли задание, но как только принесли кастрюлю с супом, они тут же потеряли интерес к игре. Шимон кивнул Бен-Рою, и тот встал, чтобы откупорить стоявшую на буфете бутылку вина.

– Вот вы какие охранники, оказывается! – засмеялась Сара. – Ваш дядя сбежал, а вы не заметили.

– Никуда он не сбежал, – пробурчал Эзер, прихлебывая суп слежки. – За ним смотрят другие охранники, только они невидимые.

Слова малыша всех рассмешили. Бен-Рой на мгновение встретился взглядом с Сарой, но тут же отвел глаза в сторону. Он поставил открытую бутылку на стол и сел на свое место.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил он у нее, разливая вино.

– Сара – учитель, – сказала сестра.

– Она разве немая? – перебил жену Шимон. – Пускай сама расскажет.

– Да-да, конечно, – сказала Хава. – Прости, Сара.

Молодая женщина пожала плечами:

– Я учительница.

– И где же вы преподаете? – спросил Бен-Рой, невольно улыбнувшись.

– В Сильване.

– Где? В Сильване? – Бен-Рой удивленно посмотрел на Сару.

– Да. Есть там такая экспериментальная школа для еврейских и палестинских детей. Мы надеемся, что, учась с ранних лет вместе, дети смогут избавиться от опасных стереотипов.

Бен-Рой некоторое время смотрел на нее, затем прикрыл глаза, и улыбка сошла с его губ. Шимон взял кусочек хлеба и провел им по краям своей пиалы.

– Как там с программой поддержки, о которой ты просила?

Сара покачала головой.

– Деньги дают поселенцам, а не школам… Нам сейчас даже раскраски и ручки не на что купить.

– Я что-то не понимаю, зачем вам это нужно, – пробурчал Бен-Рой, катая кнейдлах вокруг тарелки.

– Раскрашивать книжки?

– Да нет, учить израильских и палестинских детей вместе.

Она подняла на него сверкающие глаза.

– Думаете, не стоит даже попробовать?

– Пытаться сблизить людей совершенно различных культур с абсолютно несхожими ценностями? Не наивно ли это?

– Ну, вообще-то мы кое-чего уже добились, – возразила Сара. – Дети играют вместе, обмениваются опытом, становятся друзьями. Между прочим, они удивительно открыты в общении.

– Ага, это сейчас они такие прелестные. А через пару лет будут резать друг другу глотки, – сказал Бен-Рой. – Надо смотреть на вещи трезво.

Некоторое время Сара сидела молча, раздумывая о контраргументе. В конце концов она просто улыбнулась и слегка повела плечами.

– Все же, мне кажется, лучше не сидеть сложа руки и не смотреть, как дети растут с ненавистью в сердцах, а пытаться что-то изменить.

Наступила неловкая пауза, которую прервал Хаим, рассказав, как он с друзьями нашел в туалете бассейна крысу и как спасатель убил ее шваброй.

– И правильно сделал, – кивнул Бен-Рой, доев суп и бросив взгляд на сидевшую напротив Сару. – Паразитов надо давить не мешкая.

Большую часть ужина Арие промолчал, пока остальные говорили о политике. Под конец вечера все вместе спели земирот[46], и Бен-Рой подпел своим бесцветным голосом. Около десяти он засобирался уходить.

– Мне тоже пора, – сказала Сара. – Хава, спасибо огромное, я замечательно провела время.

Бен-Рой злился, что не смог уйти один. В лифте они ехали молча, затем, выйдя на улицу, Арие спросил Сару, в какую сторону ей нужно.

– Направо, – ответила она.

– Мне налево. – Бен-Рой слукавил: ему тоже нужно было направо.

Наступила неловкая пауза.

– Ну что же, приятно было познакомиться, – пробормотала наконец Сара, улыбнувшись и протянув руку.

Он покачал головой, развернулся и пошел прочь. Пройдя всего несколько метров, он услышал за спиной ее мягкий, нежный голос:

– Мне очень жаль, Арие. Хава мне вес рассказала о вас. Мне очень жаль, поверьте.

Он замедлил шаг. «Ни хрена тебе не жалко, мерзкая ты тварь! – чуть не закричал Бен-Рой. – Арабы убили единственную женщину, которую я любил, а ты якшаешься с ними и играешь с их детьми. Будь ты проклята, тупая вонючая сука!» Однако он ничего не сказал, а, слегка помахав рукой на прощание, пошел дальше, свернув за угол на улицу Ха-Мелех Геория.


Спустя три часа беспробудного пьянства в баре на улице Яффо Бен-Рой, шатаясь из стороны в сторону, приполз домой и, поставив диск Шломо Арци в плейер, свалился на диван.

Сидя в баре, Арие подумывал, не взять ли с собой болтавшуюся там проститутку – молоденькую блондинку, на вид русскую, с густо накрашенными ресницами и исколотыми от частого употребления наркотиков руками. Ему просто хотелось забыться, как-то заглушить гнев и отчаяние, разрывавшие его на части. Однако Бен-Рой быстро отбросил эту мысль, представив, что тогда будет ненавидеть себя еще больше. Девушка пыталась заигрывать с ним, но Арие послал ее и продолжил пить в одиночестве, тупо уставившись в отражение своей физиономии в высоких створках зеркала.

Бен-Рой долго лежал на диване, закрыв глаза: голова шла кругом, как во время качки, тошнота стягивала глотку. Он приоткрыл глаза и попытался остановить взгляд на каком-нибудь предмете, да только неудачно: перед ним, словно на карусели, пролетали не задерживаясь разрозненные образы – плейер на коленях, трещина в потолке, детектив Бати Гур[47]. Наконец взгляд его наткнулся на ряд фотографий в рамке, заполнявших полку у противоположной стены. Череда фотографических образов заставила Арие напрячься: вот они с сестрой свисают с абрикосового дерева; вот его прапрадедушка Иезекииль – непреклонный бородатый старец, еще в 1882 году в числе первых переехавший с семьей из России в Палестину, в то время находившуюся под властью Османской империи; вот Арие в день окончания полицейского училища; а вот он с Аль Пачино, который своей ролью в фильме «Серпико» подтолкнул его к решению стать полицейским. И конечно, последняя, самая большая фотография в ряду: он с Галей в Гиносаре, на фоне Галилейского моря, оба радостные, смеющиеся в камеру. Это было на его тридцатилетие, когда Галя подарила ему серебряную фляжку и кулон с миниатюрной менорой, который он с тех пор носил на шее.

Он не мог оторваться от фотографии, машинально теребя пальцами кулон, затем с усилием приподнялся на ноги и протопал в спальню. Там на стене была приклеена фотокопия газетной статьи, увеличенная в три раза, с подчеркнутыми толстыми линиями красных чернил словами, врезавшимися в его сознание: «Иерихон и долина Мертвого моря»; «Манио»; «высокий стройный мужчина»; «невиданный в истории палестинского экстремизма уровень секретности»; «внешний фактор». Бен-Рой уперся обеими руками в стену и принялся вчитываться в крупные буквы статьи, как он делал тысячу раз за этот год. В конце концов ноги его подкосились от усталости и он рухнул на кровать, уставившись на флакон одеколона на шкафу.

– Чертов нытик, – пробормотал Арие, еле шевеля языком. – Ты меня бесишь.

И в ту же секунду он погрузился в сон, храпя и сжимая пальцы в кулак, словно хватаясь за вытяжной трос парашюта.


Иерусалим

Один и тот же кошмар преследовал ее каждую ночь без исключения. Она сидит в тесном подвале, в кромешной темноте. Пол вымазан чем-то склизким, а бетонные стены источают мучительный жар. Кроме нее, в подвале находится какая-то тварь – крыса или большой скорпион, точно не сказать. Совершенно нагая, она забивается в угол, подальше от страшного существа. Но тут извне раздается скрип шарниров и стены начинают медленно сходиться, подталкивая ее к животному. Она кричит, зовет на помощь папу, настаивает, что она не предательница, что она всегда была верна Палестине… Стены сдвинулись уже совсем близко, так что нельзя вытянуться, и вот она чувствует, как к ее коже прикасается ужасное существо. Она пытается не шевелиться и сдерживает дыхание, но существо, медленно перебирая липкими конечностями, крадется вверх по ее ноге, пока не заползает в промежность. Не в силах сдерживаться, она начинает дергаться и бьется о стены, однако боль внутри жжет только острее…

– Нет! – закричала Лайла на всю квартиру, вскакивая с кровати в холодном поту. – О Боже, пожалуйста, не надо!

Несколько секунд она тряслась и задыхалась, все еще не отойдя от кошмара, в ушах беспрерывно стоял звон. Наконец дыхание успокоилось, тело перестало дергаться и потеть, но звон не прекратился. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем Лайла сообразила, что это телефон. Взглянув на светящиеся цифры будильника – 1.30, – она свесила ноги с кровати и, протерев глаза, прошла в рабочий кабинет.

– Лайла, это ты?

Звонил Том Робертс.

– Сейчас полвторого ночи, – раздраженно, заплетающимся языком ответила она.

– О Боже, прости меня, Лайла! Честное слово, я не знал, что так поздно. Я просто… Ну ладно, я могу перезвонить завтра.

Он говорил возбужденно, вероятно, заработавшись.

– Что ты хотел сказать?

– Так, ничего особенного. Я перезвоню.

– Я уже не сплю. Том.

Она еще не окончательно отошла от кошмара и потому говорила резко, подозрительно. У нее было нехорошее подозрение, что Робертс начнет сбивчивым голосом рассказывать, как он влюблен и не может без нее жить.

– Знаешь, я долго думал после нашей сегодняшней встречи…

«О Господи, только не сейчас!» – пронеслось в голове у Лайлы.

– …и мне кажется, я угадал, кто такой Г.Р.

Прошла секунда, пока она осознала, о чем говорит Робертс. В тот же момент Лайла пробудилась окончательно, словно пронзенная электрическим током, и, включив настольную лампу, стала искать ручку и бумагу.

– И кто же?

– Не пойму, почему я сразу не вспомнил… Так или иначе, упоминание Иерусалима и загадочных раскопок достаточно прозрачно указывают на то, что под инициалами Г.Р. мог скрываться некто Вильгельм де Релинкур.

Она нахмурилась, не касаясь ручкой бумаги.

– Но ведь инициалы-то Г.Р., а не В.Р.

– Правильно. Только в средневековой латыни имя «Вильгельм» транскрибировалось как «Гийом», через «Г». Из-за этого, наверное, мне сразу и не пришло в голову, кто он такой.

Она записала имя и провела под ним жирную черту.

– Так кто он был такой?

– Вот это самое интересное, – сказал Робертс. – Насколько я помню – правда, я не очень силен в этом периоде, я тебе уже говорил… В общем, этот человек построил, вернее, перестроил храм Гроба Господня. Первоначальная постройка была византийская. Или римская?.. Ладно, не важно. Главное, что, по слухам, когда Вильгельм де Релинкур раскапывал фундамент, он наткнулся на какое-то невероятное сокровище.

Лайла почувствовала, как мурашки побежали по коже.

– Что за сокровище?

– Я не знаю. Думаю, вообще никто не знает. Об этом рассказывается в одной хронике Крестовых походов – Вильгельма Тирского, если не ошибаюсь. Необыкновенное совпадение – одни и те же инициалы, приблизительно одно и то же время, Иерусалим, загадочное сокровище… Необыкновенно, не правда ли?

Лайла набросала пару заметок на бумаге, затем взяла перевод письма, который они сделали вечером, и перечитала его.

– Ты слушаешь, Лайла?

– Да, перечитываю послание.

Дочитав, она отложила письмо в сторону и провела рукой по коротко постриженным волосам.

– В средневековой истории я полный ноль, Том. Я могу в считанные часы получить любую информацию о каком-нибудь политике или комитете, но вот Средние века для меня настоящая терра инкогнита.

Наступила короткая пауза.

– Если ты не против, мы могли бы…

– Нет, Том, я буду искать все сама. – Она знала, куда он клонит. – Ты уж извини, я так всегда делаю. Ничего личного, просто я привыкла работать в одиночку.

Голос у нее жесткий, колючий. В иной раз Лайла извинилась бы – что бы она вообще делала, если бы не он! – однако сейчас она была не в духе.

– Конечно, конечно, – промямлил Робертс, сбитый с толку ее категоричностью. – Понимаю. Я и сам так привык.

– Мне нужно проконсультироваться. Том. Поговорить с кем-то, кто сечет во всем этом. Можешь посоветовать кого-нибудь?

Она слышала его дыхание на другом конце провода.

– Пожалуйста, Том!

Снова молчание.

– Есть один человек в храме Гроба Господня, – сказал он наконец; в голосе слегка чувствовалась обида. – Православный священник, грек. Отец Сергий – так его зовут. Толстый такой. Знает все по церковной истории. Несколько книг написал.

Лайла записала имя.

– Спасибо огромное, Том. Я тебе очень признательна.

Она чувствовала, что этих слов недостаточно. Он ждал чего-то более значительного, более теплого. Но она была не в духе. Теперь ее волновал только Вильгельм де Релинкур.

– Спасибо, – повторила Лайла. – Я позвоню тебе.

Она повесила трубку, включила ноутбук, подсоединила кабель и, запустив браузер, набрала в поисковой строке «Гугля» три слова: «Вильгельм де Релинкур».


Луксор

Банановые поля еще лежали в утреннем тумане, когда Халифа подошел к вилле Янсена. Он открыл калитку и, хрустя подошвами по гравию, зашагал к одноэтажному зданию с деревянным крыльцом.

Весь вечер накануне он пересматривал материалы дела Шлегель. Хассани был прав – ценной информации в досье было не много. Фотографии трупа убитой, показания очевидцев, переписка с израильским посольством относительно переправки тела в Израиль – вот, собственно, и все, ничего принципиально нового. Халифа попробовал связаться с главными свидетелями – горничной, которая слышала, как Шлегель говорила с кем-то по телефону у себя в номере, и охранником из Карнакского храма. Вскоре выяснилось, что старик умер, а девушка переехала, не оставив адреса. Приходилось начинать практически с нуля.

Он вытащил из кармана связку ключей и открыл дверь дома. Внутри было темно и холодно. Включив свет. Халифа обнаружил, что ничего не изменилось с его последнего визита – кресла, стоявшие на том же месте, нетронутые кипы бумаг, большая картина маслом с горной вершиной, и все то же ощущение маниакальной закрытости от мира. На полу валялось несколько конвертов. Халифа нагнулся и поднял их. Первые пять были обычными счетами; шестое было запечатанным конвертом с маркой Луксора. Халифа разорвал его и достал дешевое, отпечатанное на ксероксе объявление об открытой лекции, которая должна была пройти завтра. Тема – «Злодейства евреев». Выступать был приглашен шейх Омар абд-эль-Карим – одиозная личность, местный мулла, слывший ярым противником западных держав. Халифа озадаченно разглядывал листовку, не представляя, с какой целью ее прислали зажиточному голландскому эмигранту. На всякий случай он положил объявление в карман и, закрыв входную дверь, приступил к осмотру.

Он пришел сюда, надеясь найти отмычку к тщательно забаррикадированному внутреннему миру Янсена. Его не покидало ощущение тайны, которая словно витала по всему дому. Казалось, каждый предмет интерьера может рассказать что-то очень важное о Янсене. Вот, например, этот странный горный пейзаж. Почему он здесь? Янсен любил горы? Или, может, это напоминание о родных местах? Но разве в Голландии есть возвышенности? Как заставить вещи заговорить? Для этого должна быть универсальная отмычка, какой-нибудь шифр или улика. За ней он сегодня и пришел.

Халифа провел в гостиной около получаса, затем прогулялся по спальням, потом нырнул в рабочий кабинет. Здесь он задержался, внимательно изучая содержимое книжных полок Янсена. Библиотека была на редкость богатой и тщательно отобранной. Халифа наугад вытаскивал раритетные тома: «Die Suedlichen Raueme des Tempels von Luxor»[48] Г. Бруннера; «Полное собрание сочинений Иосифа Флавия» в переводе на английский Уильяма Уистона; «Катары и тамплиеры» Раймонда Резникова; «От Солона к Сократу» Виктора Эренберга; «Базилика Гроба Господня» Г.С.П. Фримен-Гленвилля. Как и в первый раз, Халифа был поражен неординарной эрудицией и широкими интересами владельца виллы. В его библиотеке были книги на самые разные темы: от Египта додинастической эпохи до испанской инквизиции; от Крестовых походов до культуры ацтеков; от Иерусалима времен византийского владычества до руководств по выращиванию роз.

«Кто же ты такой, Пит Янсен? Какими судьбами тебя занесло сюда?» – эти вопросы не вылезали у следователя из головы.

Халифа перевел взгляд на рабочий стол, затем на шкафы с документами. В первом лежали разного рода деловые бумаги, счета, страховые документы – все это он уже видел в предыдущий раз. Второй шкаф вызвал у Халифы более живой интерес. В нем стояли коробки со слайдами археологических памятников Египта – тех мест, которые так любил или куда мечтал попасть следователь. Важнейшие ансамбли Гизы, Саккары, Луксора, Абу-Симбела были запечатлены и описаны рукой знатока. Нашлось в слайдотеке и место куда менее известным памятникам древности: величественные стены из глинобитного кирпича в эль-Кабе; межевая стела Эхнатона в Туна-эль-Гебеле; гробница Джехути-Хетеп в Деир-эль-Берше. Названия некоторых мест археологических раскопок (Гебель Доша, Кор, Каср Душ) Халифа до этого вообще никогда не слышал.

Особое внимание следователя привлек слайд с единственной фотографией самого Янсена. Он выглядел на ней несколько моложе, с аккуратно зачесанными волосами и статной осанкой. Янсен стоял на фоне гробницы Сети I в Долине Царей (как с первого взгляда определил Халифа), перед изображениями Гора и Осириса. Фотография производила гнетущее впечатление. Что-то устрашающее было в этом самоуверенном, пронизывающем взоре, в этих надменных глазах, в этой не то улыбке, не то ухмылке.

«Ты злой человек, – прошептал Халифа, разглядывая фотоснимок. – По лицу, по глазам вижу. Злые, жестокие вещи ты делал».

Он снова стал перебирать слайды, без особой последовательности, останавливая взгляд на пяти-шести случайных картинках в одном каталоге, затем в другом. Если бы снимок был в рамке, как и другие слайды, Халифа скорее всего не заметил бы фотографию входа в неизвестную гробницу. Черно-белая фотокарточка была сделана на коричневом картоне. Такие уже давно вышли из моды… Своей необычностью фото привлекло внимание Халифы, и он решил рассмотреть его поближе.

Поначалу Халифа подумал, что фотография сделана с какой-то гробницы поблизости от Луксора, так как она стояла в одном каталоге с цветными слайдами гробниц Среднего и Нового царств в Деир-эль-Бахри, восточной части Фиванского некрополя. Однако чем дольше он всматривался в необычную фотографию, тем больше возникало у него сомнений в первоначальной догадке. Во-первых, за пятнадцать лет работы в Луксоре он облазил чуть ли не каждую деревушку, имевшую отношение к древности. Но не это было главным в его сомнениях. Дело в том, что вход был пробит в скале с идеально плоской поверхностью, а таких геологических формаций в тех местах, насколько мог судить Халифа, не встречалось.

Его удивление выросло еще больше, когда оказалось, что на обороте снимка нет пояснительной надписи, как на всех остальных, без исключения, слайдах из коллекции Янсена. Халифа не мог понять, чем именно так взволновала его эта фотография, и, решив пристальнее изучить ее позднее, положил снимок в карман и продолжил осмотр дома.

Под конец, проведя больше трех часов в наземных помещениях виллы, инспектор спустился по скрипучим лестницам в подвал. Халифа полтора часа с восхищением рассматривал поразительную по разнообразию коллекцию древностей, однако ни одна из них, очевидно, не относилась к делу, которое он расследовал. В итоге Халифа остановился перед железным сейфом кубической формы в углу комнаты. Присев на корточки, он подвигал циферблат вперед-назад – разумеется, безуспешно. Изведав по долгу службы немало воровских хитростей, Халифа научился и сам взламывать примитивные замки, но замок в сейфе Янсена к числу таковых явно не относился. Физическая сила здесь была тоже бесполезна. Оставалось либо часами (если не сутками) подбирать комбинацию, либо…

Он задумался на мгновение, затем вскочил на ноги и быстрым шагом пошел обратно наверх, в гостиную, где поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Азиз? Привет, это инспектор Халифа. Нет, ничего такого. Я просто хотел попросить тебя кое о чем.


Азиза Ибрагимаабд-эль-Шакира часто называли призраком, настолько умело он проходил сквозь самые защищенные двери. Все без исключения считали Азиза непревзойденным взломщиком. На его счету были грабежи главного луксорского филиала Национального банка Египта и вскрытие сейфа «Американ экспресс» в Асуане, дотоле считавшегося сверхнадежным. Азиз давно стал легендой. Он заслужил уважение не только в преступной среде, но и у стражей порядка. Халифа впервые столкнулся с Азизом в девяносто втором, когда тот обчистил кассу в отеле «Шератон». С тех пор их пути не единожды пересекались; последний раз, пару лет назад, Халифа схватил взломщика номер один при ограблении ювелирной лавки. Тогда полицейский замолвил за Азиза слово перед судом, аргументируя необходимость смягчения наказания тяжелой болезнью младшего сына преступника, страдавшего от лейкемии. Когда Азиз узнал о ходатайстве Халифы, то, следуя причудливому моральному кодексу, одновременно позволяющему зарабатывать на жизнь грабежом и обязывающему исправно возвращать долги, связался с инспектором и сказал, что выполнит любую его просьбу, если тот попросит. Сегодня такой момент настал.

– Это останется между нами, – заверил «медвежатника» Халифа. – Никто не узнает.

– Да, лучше бы не знали, – пробормотал Азиз, тихонько передвигая циферблат и прислонив ухо к поверхности сейфа.

– У тебя есть…

– Ш-ш-ш! – Азиз жестом попросил инспектора помолчать.

Он вращал циферблат несколько минут, напряженно вслушиваясь во внутренний механизм замка. Рубашка под мышками стала влажной от пота.

– Ты можешь открыть его? – тихо спросил Халифа. Азиз не ответил, ища что-то в рюкзаке.

– Чаббовский механизм, циферблат Маузера, – бормотал он, вытаскивая стетоскоп, фонарик и маленький молоток наподобие тех, что используют геологи. – Поджимные пружины слабые, три, может, четыре; рычажки двойные. Ах ты, моя красавица!

– Ты можешь…

– Конечно, я могу открыть его! Я могу открыть все, что угодно, кроме ног своей женушки!

Горько улыбнувшись собственной шутке, Азиз принялся сосредоточенно, закрыв глаза, стучать молоточком по циферблату.

– Ну же, девочка, давай! – шептал он себе под нос. – Давай же. Ты ведь не будешь долго отнекиваться, правда?

Ему потребовалось не более двадцати минут, чтобы вычислить нужную комбинацию. Когда отпрыгнула последняя пружина, лицо Азиза озарилось счастливой улыбкой и, приложившись липкими губами к серо-зеленому металлу, он распахнул дверцу сейфа.

– Призрак возвращается! – прохихикал Азиз с высшей степени довольным видом и начал складывать инструменты.

Халифа проводил его до выхода.

– Смотри не проболтайся! – напутствовал он Азиза.

– Все в порядке. Халифа! – крикнул он, дойдя до ворот. – А ты порядочная свинья, коп!

«Медвежатник» помахал и исчез за мимозой.

Халифа вернулся в подвал и распахнул дверцу сейфа. Внутри обнаружились светло-коричневый конверт с завещанием покойного, пистолет неизвестной Халифе модели – с выпуклым барабаном, и на удивление тяжелый предмет, завернутый в черную ткань. Инспектор раскрыл сверток и замер от изумления: на сияющей золотой поверхности слитка был отчеканен орел с распростертыми крыльями, в когтях держащий нацистскую свастику.

«Что ты такое затевал, мистер Янсен? Что ты, твою мать, затевал?!»


Лагерь беженцев в Каландии

Юнис Абу Джиш представлял себе этот момент совсем иначе.

Пять месяцев он молил Аллаха принять его в число героев-мучеников за веру и народ. Он воображал тщательную процедуру отбора, в которой, пройдя ряд изнурительных испытаний, он покажет свою незаурядную храбрость и непоколебимую веру, после чего будет торжественно допущен к священной миссии. Когда же просто позвонили и сообщили, что аль-Мулатхам предлагает ему стать шахидом, Юнис был разочарован. Разговор получился очень коротким. Ему настоятельно рекомендовали обдумать, чувствует ли он себя готовым принять эту честь. Если он сомневается, лучше пусть остается дома – звонить больше не будут. Если готов, то он должен неукоснительно следовать инструкции, а именно: завтра ровно в полдень, облачившись в футболку с храмом Скалы (откуда они узнали, что у него есть такая футболка, для Юниса осталось загадкой), подойти к КПП Каландии на трассе Иерусалим – Рамалла и простоять там ровно полчаса под рекламным щитом спутниковых антенн «Мастер». После этого он должен предаться молитве и чтению Священного Корана и никому, даже ближайшим родственникам, не рассказывать о своей миссии. Дальнейшие инструкции он получит позже.

Трубку повесили, и Юнис остался сидеть у телефона, окоченевший и растерянный. Он не знал ни как, ни почему его выбрали. Его поставили перед фактом, и Юнис должен был меньше чем за сутки решить, готов ли он отдать свою жизнь за родину.

Впрочем, охватившие его поначалу сомнения вскоре уступили место покорности, перешедшей затем в решимость, а уже через час эйфория и гордость обуревали его. Его выбрали! Он, Юнис Абу Джиш Сабах, станет орудием Божьей мести и обессмертит свое имя. Это слава, которая не увянет и через много веков. Им будут гордиться семья, товарищи, вся Палестина.

Преисполненный чувством гордости, он вышел из дома во двор, где мать чистила картошку.

– Все будет хорошо, мама, – сказал он, смеясь и обнимая ее за талию. – Все будет хорошо. Аллах не покинет нас.


Иерусалим

Бен-Рой очнулся около полудня. Неохотно встав с кровати, он принял холодный душ, выпил средство от похмелья, оделся и, попрыскав шею одеколоном, поехал на еврейское кладбище на Масличной горе, купив по пути белую лилию.

Каждый день навещал он ее. Порой, когда одиночество становилось совсем нестерпимым, Арие приходил по нескольку раз. В детстве он думал, что на кладбище бывают одни старики, которым попросту больше нечего делать и у которых остались лишь одни воспоминания о прожитом. Однако жизнь сыграла над ним злую шутку. У него, здорового, крепкого, еще не прожившего и тридцати четырех лет мужчины, визиты на кладбище – самое важное событие в распорядке дня.

Вдали светились в лучах полуденного солнца семь позолоченных куполов церкви Марии Магдалины; прямо на вершине холма виднелся уродливый фасад отеля «Интерконтинентал», чьи нелепые арки словно приклеились к ярко-синему небу. Позади него, за Кедронской долиной, возвышалась могучая глыба храма Скалы, на фоне которого дома Старого города напоминали детские кубики.

Пройдя по извилистым тропинкам через десятки плоских прямоугольных могильных камней, Бен-Рой остановился у скромной плиты в южной части кладбища. На плите было написано ее имя и даты рождения и смерти: «21 декабря 1976 – 12 марта 2004». Внизу выгравирована цитата из «Песни песней» Соломона: «Я роза Сарона, лилия долин».

Арие смотрел на могилу, успокаивая сбившееся от подъема дыхание, затем присел на корточки и положил цветок на цитату, а рядом, по еврейскому обычаю, камешек, который он взял по дороге. Бен-Рой провел рукой по теплой желтой поверхности камня и поцеловал углубления, образовавшие буквы ее имени.

Удивительно, но он не мог плакать, думая о ней. Как бы ни остра была боль, подчас совсем невыносима, слезы не текли из его глаз. Арие мог зарыдать от дешевой мелодрамы, попсовой песенки, сентиментального романа, однако, когда он вспоминал о ней, внутри возникала какая-то обезвоживающая пустота, и он чувствовал себя тонущим человеком, борющимся с очередной волной, стараясь не захлебнуться.

Молиться он тоже не хотел. Что это за Бог, который допустил ее смерть, который бесстрастно глазеет на все ужасы и страдания, не защищая невиновных и не карая злодеев? Вера в такого Бога не согреет лущу, а лишь усугубит мучения.

Он сунул руки в карманы и, напевая старую еврейскую песенку, которой научил его дедушка, о бедном мальчишке, полюбившем дочку раввина, побрел обратно.

Познакомились они банально: она участвовала в пикете против израильской оккупации, и он арестовал ее. Между манифестантами и полицией началась стычка, Галя ударила его в голень, он нацепил ей наручники и потащил в полицейский фургон. Все произошло настолько быстро, что Бен-Рой даже не успел разглядеть, какая она красивая. Только снимая показания в участке, он заметил, что не может оторвать взгляда от неровных прядей каштановых волос, загорелых рук, блестящих глаз, искрящихся страстью и злостью и в то же время нежных, полных ума и веселья. Они подсказывали, что на самом деле она добра и лишь напоказ ведет себя резко и вызывающее.

Арие мог бы – даже должен был – завести на нее дело, но в итоге все закончилось предупреждением. Она не поблагодарила его – наоборот, как будто даже рассердилась, что он отпускает ее так быстро, принижая тем самым значение акции протеста. Как ни странно, ее неблагодарность оказала на Арие еще более сильное действие, чем внешность.

С женщинами Бен-Рой вел себя неловко. Он три дня собирался с духом, чтобы позвонить ей, а когда наконец позвонил, она приняла его за приятеля, решившего подшутить. Как только Галя поняла, кто с ней на самом деле говорит, она в ту же секунду, без всяких объяснений, послала его подальше и бросила трубку. Три последующих дня он звонил с тем же результатом. И в конце концов, вытерпев невообразимые для него ранее унижения, добился своего: распаленная его надоедливостью, Галя дала согласие сходить в бар, «только чтобы ты от меня отвязался».

И все равно у них вряд ли бы что-нибудь получилось, если бы не злополучная (вернее, счастливая) тарелка спагетти. Беседа явно не клеилась. Они лишь перебрасывались колкими фразами о политике, между которыми повисали долгие паузы. Они уже подошли к выходу, негласно признав, что у них нет ничего общего, как вдруг на Бен-Роя налетел официант, словно нарочно опрокинув тарелку спагетти с жирным томатным соусом прямо на его белую рубашку. Галя расхохоталась. Арие, поначалу окинув ее недобрым взглядом, не смог сдержаться, чтобы тоже не захихикать от своего нелепого вида. Официант дал ему собственную футболку, оказавшуюся на пару размеров меньше и оттого сделавшую Бен-Роя еще более смешным, и два коктейля бесплатно в качестве компенсации. Они согласились и, сев обратно за столик, стали говорить намного свободнее, перейдя от политике к своим интересам, работе, семьям.

Она работала редактором в маленьком кооперативном издательстве, специализировавшемся на поэзии и детской литературе. Три раза в неделю по вечерам Галя добровольно сотрудничала в израильской правозащитной организации «Б'Целем». Ее отец, один из самых именитых военных в стране, ныне представлявший лейбористскую партию в кнессете, вырастил Галю и двух ее старших сестер в кибуце[49] на севере Галилеи. У сестер сейчас уже были дети.

– Настоящие еврейские мамы, – сказала она. – Только я черная овца.

– Я тоже, – сказал Бен-Рой. – В моей семье все мужчины фермеры. Отец ужаснулся, когда я сказал, что хочу стать полицейским. А если бы он увидел меня сейчас, то испугался бы еще больше.

Она рассмеялась, глядя на его короткую футболку.

– Так как же ты стал инструментом фашистского режима? – спросила Галя.

– Из-за Аль Пачино.

– Аль Пачино?

– Да, из-за его фильма.

– Дай-ка я угадаю какого. – Она подумала несколько секунд и сказала: – «Серпико».

Он вытаращился на нее:

– Как ты догадалась?

– Это один из моих самых любимых фильмов.

– Ты первый человек из моих знакомых, кто смотрел его. Я обожаю это кино. Помню, как увидел его первый раз, в четырнадцать лет. «Хочу быть таким же», – подумал я тогда. Я, кстати, встречал Аль Пачино. Он приезжал к нам в училище на выпускной. И я с ним сфотографировался. Он такой маленький!

Бен-Рой сделал глоток вина; их взгляды пересеклись и остановились на короткое мгновение, которого, впрочем, было достаточно, чтобы они оба смогли понять – между ними возникает близость. Впоследствии он вспоминал этот обмен взглядами как один из самых счастливых моментов своей жизни.

Они просидели в баре еще около трех часов, болтая о том о сем, все больше узнавая друг друга. Потом Галя предложила перейти в небольшой уютный ресторанчик в армянском квартале Старого города, в котором они распили бутылку ароматного, слегка горьковатого вина. Полупьяные, шатаясь, они отправились в еврейский квартал, а оттуда через Мауристан дошли до Новых ворот, где заглянули в открытую за полночь кофейню. Здесь Бен-Рой выхватил белую лилию из вазы на столе и вручил ее Гале.

– Спасибо, – сказала она, прижимая цветок к груди. – Очень красиво.

Они начали прощаться; огромная желтая луна висела над ними, словно апельсин. Его тянуло нагнуться и поцеловать Галю, но он сдержался, не желая все испортить – был уверен, что она оттолкнет его. У нее таких колебаний не было. Оттолкнув протянутую руку, Галя обняла Арие за плечи, приподнялась и страстно поцеловала его в губы.

– Извини, – сказала она, отдалившись. – Я не могла ничего с собой поделать. Наверное, все дело в твоем одеколоне.

– Да уж, не думаю, что тебя так восхитила моя физиономия.

Она поцеловала его еще, на этот раз нежнее и дольше, прижимаясь к его груди.

– Я считаю тебя очень красивым.

– Ну, тогда посмотри внимательнее, – сказал он.

Она улыбнулась и провела рукой по его огромному подбородку, по длинному носу, по шершавой щеке. Они еще долго молча смотрели друг на друга, затем крепко обнялись и попрощались, пообещав встретиться через пару дней. Пройдя несколько метров, Галя окликнула его:

– Раскрой глаза, Арие. Посмотри, что творится в стране. Я хочу, чтобы ты понял. Если мы не начнем ничего менять, то будущего не будет – ни у Израиля, ни у нас, ни у кого. Раскрой глаза. Прошу тебя!

Он сделал так, как она просила. Те недели и месяцы, пока их отношения углублялись и развивались, он впервые начал задавать себе вопросы, на которые всегда закрывал глаза. Это причиняло страшную боль, вносило неопределенность во внешне стабильную, размеренную жизнь, но он сознавал, что Галя помогает ему вырасти как личности.

А потом ее убили. Те самые люди, чьи права она так страстно защищала. Оторвали ей ноги, изуродовали прекрасное, нежное, радостное лицо. То счастливое будущее, в котором должны царить мир и взаимопонимание, о котором они мечтали лунными ночами, рассыпалось как карточный домик. Как бредущий по пустыне путник, на глазах у которого растворяется в горячем воздухе мираж оазиса, Бен-Рой хотел сейчас лишь одного: сомкнуть навеки глаза, чтобы не видеть, как заветная мечта превращается в несбыточную иллюзию.

Он поцеловал на прощание могильный камень и, поигрывая болтавшейся на шее миниатюрной менорой, побрел обратно.

Уже у выхода Бен-Рой заметил одинокую фигуру мужчины в ермолке и талите. Он расположился у двух надгробий, расположенных чуть в стороне от остальных могил. Мужчина стоял спиной к Арие, и только пройдя мимо, Бен-Рой понял, что это Барух Хар-Зион. Полицейский слегка повернул голову и встретил взгляд Хар-Зиона, также узнавшего Арие. Они кивнули друг другу, и Бен-Рой пошел дальше, к воротам кладбища. Перед воротами он увидел прислонившегося к ограде Ави Штейнера и, едва поприветствовав его, направился в сторону Старого города, раздумывая над тем, где можно купить пива, чтобы зарядиться перед работой.


Иерусалим

Пройдя по мощеному внутреннему двору, Лайла остановилась на мгновение у арочного входа церкви Гроба Господня с вытянутыми мраморными колоннами по бокам, извивающимися, точно молодые побеги. Внутри церкви было мрачно и тихо, словно в пещере. Три пожилые женщины, стоя на коленях, нагнулись, чтобы поцеловать розоватый камень помазания. Лестница справа вела в позолоченную, мягко освещенную часовню, сооруженную на том месте, где, по преданию, был распят Христос. Из глубины послышались звуки песнопения, распространившиеся по всему пространству храма, и группа армянских монахов во главе со священником в остроконечном клобуке торопливо проследовала мимо журналистки.

Простояв некоторое время у самого входа, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, Лайла двинулась налево, в огромную ротонду с куполом, господствовавшую над всей западной частью храма. Она подошла к молодому священнику-греку, подметавшему пол, и спросила, где отец Сергий.

– Он кушать, – ответил священник, с большим акцентом выговаривая английские слова и для ясности изображая движение руки с ложкой. – Прийти десять часов.

– Только вечером?

Священник нахмурил лоб, пытаясь перевести вопрос, затем радостно улыбнулся:

– Нет-нет. Десять…

– Минут?

– Да-да, десять минут!

Лайла поблагодарила грека и, оставив его заниматься уборкой, присела на скамейку рядом с одной из могучих гранитных колонн, поддерживавших купол. Перед ней возвышалась пестрая рака, сложенная из розовой и желтой брекчии, что отмечала место рождения Христа. Позади Лайлы, в восточном направлении уходил католикон[50], по обеим сторонам которого располагались коридоры, галереи и углубления для реликвий. Их камни почернели от дыма свечей, зажигавшихся на протяжении столетий, и сгладились от благочестивых прикосновений тысяч верующих.

Лайла немного полюбовалась громоздкой архитектурой храма, поглядела на толпу туристов и паломников, затем достала из рюкзака записную книжку и пролистала ее до страницы с записями, сделанными накануне.

Поиск в Интернете выдал несколько тысяч веб-сайтов, где упоминался Вильгельм де Релинкур, но ни на одном толком не рассказывалось о том человеке, который ее интересовал. Там, где все-таки упоминался легендарный крестоносец, пара-тройка кочевавших с сайта на сайт исторических фактов обворачивалась разнообразными фантастическими домыслами и эзотерическими «теориями». Реальные факты авторы черпали всего из двух коротких отрывков средневековых хроник.

Наиболее лаконичным был рассказ Вильгельма Тирского в его «Истории деяний в заморских землях» («Historia rerum in Partibus Transmarinis Gestarum»), составленной около 1170 года. «Захватив город, – писал хронист о завоевании Иерусалима крестоносцами, – они посчитали храм Гроба Господня слишком маленьким и пристроили к нему мощное высокое сооружение. Поначалу работами руководил Вильгельм де Релинкур, но позже он вызвал недовольство у короля Балдуина, и конец его был печален. Тогда же к храму пристроили и колокольню».

Более подробный рассказ содержал «Итинерарий[51] раввина Вениамина» («Массаот шель рабби Веньямин»). Его автором был некий еврей из испанского города Тудела, который в 1169 году в ходе путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку побывал в Святой земле. Вот какой отрывок из этой книги приводили веб-сайты:

«Также рассказывают о французе по имени Гийом де Релинкур, построившем церковь, которую христиане называют храмом Гроба Господня. Во время строительных работ, а именно когда рыли яму для камней, что кладут в основание здания, нашел этот Гийом якобы потайное хранилище, а в нем сокровище невиданной силы и красоты. Так как человеком он был мудрым, а к тому же ни в коей мере не одобрял плохого обращения с евреями, то не рассказал о сокровище, а, напротив, спрятал его в укромном месте, ибо знал, что оно может посеять страшную зависть и распри среди христиан. Однако об этом узнал король Бодуэн и приказал отдать ему сокровище. А когда Гийом ответил отказом, король велел ослепить его и бросить в глубокий колодец, где он умер только через четыре дня, потому что был силен телом и духом. Немногим известно об этой истории, которую мне поведал еврей Симон, а тому рассказал его дед».

Вокруг этих отрывков выросла целая чаща всевозможных теорий и предположений – одни безобидные, другие – абсурдные. На одном из таких сайтов, открывавшемся под торжественно-строгие звуки григорианских песнопений, утверждалось, будто Вильгельм нашел мумию Христа, что, естественно, подрывало важнейший догмат христианства – воскресение. Авторы другого сайта – «Священные стражи космического портала» – со всей серьезностью доказывали, что де Релинкур наткнулся на выход в межгалактический коридор, сквозь который можно путешествовать по времени и пространству. Такой чести, кроме де Релинкура, удостоились лишь несколько избранных мужей: Моисей, Тутанхамон, Конфуций и король Артур. Аналогично подавалась история и на большинстве остальных сайтов, где рядом с именем де Релинкура пестрели обязательные атрибуты эзотерических опусов – масоны, тамплиеры, Святой Грааль и Бермудский треугольник. Нигде не удавалось найти ни более или менее вразумительного объяснения, ни дополнительного доказательства, которое могло бы подтвердить или опровергнуть существование Вильгельма де Релинкура. Похоже, никто, кроме падких до сенсаций мистиков и эзотериков, всерьез не исследовал эту таинственную историю.

Лайла быстро поняла, что наткнулась на одну из многочисленных «тайн прошлого», столь часто попадавшихся в глобальной сети, – слишком уж малоправдоподобны были скудные свидетельства древних источников. Странно другое. Хотя гипотезы о сокровище де Релинкура представляли собой по большей части бредовые фантазии, она продолжала их читать. Более того: с каждым часом, с каждой минутой ее интерес к этой теме лишь возрастал. В конце концов, если допустить, что письмо на присланной ей фотокопии не подделка, то появилось бы веское доказательство не только того, что этот легендарный человек существовал в реальности, но и то, что сокровище под храмом действительно было найдено.

Однако не одно желание пролить свет на девятисотлетнюю тайну подогревало журналистский аппетит Лайлы. Гораздо больше ее интересовало, какое отношение имеет неизвестное открытие к современным политическим проблемам. «В моем распоряжении есть информация, которая может оказать ему неоценимую помощь в борьбе с сионистскими оккупантами, если, конечно, он даст согласие на сотрудничество со мной… Информация, которой я собираюсь поделиться, непосредственно связана с приложенным документом». Чем история о Вильгельме де Релинкуре могла быть полезна аль-Мулатхаму? Какое отношение имеет средневековая легенда к современной ситуации в Палестине? Что может связывать прошлое с настоящим? Интуиция подсказывала Лайле, что за этим письмом скрывается что-то очень важное, что-то значительное, – но без дополнительной информации она не могла решить загадку.

– Он приходить.

Лайла подняла глаза. Перед ней, по-прежнему с веником в руках, стоял молодой священник.

– Отец Сергий приходить.

Грек указал на католикон, где невероятно толстый человек в черной сутане устанавливал лестницу между стеной и колонной. Лайла поблагодарила священника и, встав со скамьи, пошла к мужчине, который уже забирался на лестницу.

– Отец Сергий?

Мужчина взглянул вниз.

– Меня зовут Лайла аль-Мадани. Я журналистка. Один мой приятель посоветовал обратиться к вам за помощью в связи с темой, которой я занимаюсь.

Грузный священник подозрительно взглянул на нее с высоты и медленно спустился на каменный пол. Его лицо, все в морщинах, напоминало тыкву. Длинные седые волосы хвостиком свисали из-под головного убора. Под сутаной виднелись сандалии, носки и мешковатые фиолетовые штаны.

– Говорят, вы знаете все об этом храме, – сказала Лайла. Он улыбнулся:

– Ну, ваш друг меня переоценивает. Никто не знает всего о храме Гроба Господня. За тридцать лет я постиг лишь крупицы тайн, которые он хранит.

Отец Сергий говорил по-английски почти без акцента, плавно и мелодично. От него исходил сладковатый запах – то ли от лосьона, то ли от частиц ладана на платье.

– Так что же вы хотели узнать?

– Я ищу сведения о человеке по имени Вильгельм де Релинкур.

Священник широко улыбнулся и погладил рукой пушистую бороду.

– А, Вильгельм де Релинкур… И что именно вы желаете о нем выяснить?

Лайла пожала плечами:

– Я готовлю статью о тайнах Иерусалима, и было бы интересно найти новые подробности о такой загадке.

– Необычная тема для журналиста вроде вас.

Она немного смутилась, и отец Сергий захихикал.

– Не думайте, что мы тут сидим в башне из слоновой кости, мисс аль-Мадани. Я читал ваши статьи. Очень… решительно пишете. Не даете спуску израильтянам. Очень решительно. Однако Средневековьем вы, по-моему, никогда не занимались.

– Захотелось написать о чем-то новом, – сказала она, чтобы не вдаваться в подробности. – Закончу статью и снова примусь за израильтян.

Священник стал хихикать еще громче, глаза его заблестели. Очевидно, он понял, что журналистка не сообщила истинной причины своего визита, но это его ни в коей мере не встревожило.

– Ну, тогда мы сделаем все, чтобы вы как можно скорее закончили эту статью, – сказал он насмешливо, поглаживая выпирающий живот. – Нельзя же допустить, чтобы израильтяне вконец обнаглели… Впрочем, если не возражаете, я вас взамен кое о чем попрошу.

– О чем же?

– Подержите лестницу, чтобы я мог прогнать этих паршивых птиц.

Он кивнул высоко наверх, где несколько белых голубей порхали, стучась о закрытые окна.

– Надо открыть окно и выставить их отсюда, – объяснил священник. – А то будут гадить на туристов.

Словно в подтверждение его слов крупная коричневатая капля слетела сверху на медный канделябр. Отец Сергий заворчал и начал снова карабкаться по лестнице.

– Держите покрепче, – сказал он. – Может поехать.

Лайла уперлась ногой в лестницу и с удивлением стала наблюдать, с каким проворством человек таких размеров лезет вверх. Забравшись на четвертую ступеньку, священник взял длинный деревянный шест и, держась свободной рукой за лестницу, продолжил восхождение.

– Де Релинкур притягивает самых неприятных людей – даже не знаю почему, – сказал отец Сергий с высоты. Его кальсоны были еще более заметны снизу. – В прошлом году, например, какой-то ученый итальянец шастал по всему храму с таким прибором… Ну, для измерения радиации…

– Счетчик Гейгера?

– Точно. Так вот, он был уверен, что Вильгельм раскопал корабль инопланетян и зарыл его от греха подальше под храмом. Настоящий псих.

Отец Сергий с усилием взбирался к расположенному в метрах трех окну, одновременно поднимая шест.

– А еще, – продолжил он, осторожно, стараясь не потерять равновесия, начав тянуться, чтобы достать шестом до расположенного в трех метрах над ним окна, – в Америке есть одна секта, которая полагает, что Релинкур нашел выход в межгалактическое пространство.

– «Священные стражи космического портала», – с усмешкой сказала Лайла.

– Вы тоже о них слышали?

– Я была на их сайте.

– Полные психи… Захаживает сюда регулярно и один старый еврей, который вбил себе в голову, что де Релинкур нашел оригинальные скрижали с десятью заповедями. Первый еврей, которого я видел в храме. Каждый день приходит и молится перед ракой, точно это Стена Плача.

Дрожа и покачиваясь на предпоследней сверху ступеньке, отец Сергий коснулся шестом щеколды окна. Та не поддалась. Он попробовал снова, однако лишь на третий раз шест попал точь-в-точь под щеколду. Откинув ее, священник потащил оконный переплет на себя, все больше наклонясь назад, так что в какой-то момент у Лайлы возникло неприятное ощущение – еще мгновение, и отец Сергий рухнет прямо ей на голову. Священник кое-как устоял и, ухватившись за край лестницы, подождал, пока вылетят все голуби, а затем закрыл окно.

– Лестница слишком короткая, нам нужна подлиннее, – сказал он, пыхтя и слезая на пол. – Но как только я предлагаю купить новую, все отказываются под разными предлогами. Католики говорят, что обойдутся и старой, сирийцы жалуются, что у них нет денег, армяне и копты не могут договориться, какую именно покупать – деревянную или металлическую, и так до бесконечности. Честное слово, по сравнению со многими служителями храма де Релинкур – образец здравомыслия. Хотите чаю?

Лайла вежливо отказалась, и они прошли в ротонду. Там, внутри раки, стоя на коленях, молились две пожилые женщины. Молодого грека здесь уже не было.

– Ну что ж, – отец Сергий усадил журналистку на скамью, где она ждала его чуть ранее, и сам сел рядом, – теперь вы с полным правом можете расспрашивать меня о де Релинкуре. К сожалению, я знаю не очень много, но чем смогу – помогу.

Лайла вытащила записную книжку, ручку и приготовилась писать.

– Во-первых, мне хотелось бы узнать об источниках. В Интернете я прочитала, что де Релинкура упоминают два средневековых автора: Вильгельм Тирский и…

Она стала листать блокнот, пытаясь найти имя еврейского путешественника.

– Вениамин Тудельский, – сказал за нее отец Сергий.

– Он самый. Вы знаете эти фрагменты?

– Не наизусть, но читал. Правда, давно.

Лайла нагнулась к рюкзаку и достала мятый листок бумаги.

– Я их распечатала вчера.

Она дала листок священнику, и тот, держа записи поближе к свету, принялся читать.

– Как я выяснила в Интернете, – продолжила Лайла, – Балдуин, или Бодуэн, как его называет Вениамин, правил израильским королевством с 1100 по 1118 год.

Отец Сергий утвердительно кивнул.

– Таким образом, Вениамин и Вильгельм Тирский писали через шестьдесят – семьдесят лет после случившихся событий.

Священник немного задумался и снова кивнул.

– А есть еще какой-нибудь источник? – спросила она. – Хроника, которая могла бы подтвердить историю де Релинкура?

Священник прижал розовые, напоминающие вареных раков ладони к животу.

– Не знаю. Точно могу сказать, что в ранних хрониках крестоносцев его имя не встречается. Ни у Эккхарда Аурского, ни у Альберта Аахенского, ни у… Господи, как же его звали?.. ни у Фульхерия Шартрского. Так что, по всей видимости, остаются только Вильгельм Тирский и Вениамин Тудельский.

– И только Вениамин рассказывает о скрытом сокровище, – кивнула Лайла. – Вильгельм Тирский просто упоминает, что де Релинкур и Балдуин не поладили.

– Думаю, они слышали различные версии, – предположил отец Сергий. – Такое часто бывало в Средние века. Тогда авторы писали, основываясь на вторичных источниках и зачастую не перепроверяя их. Авторы могли по своему желанию что-то подчеркнуть, а что-то и выкинуть.

– И какая же версия, по-вашему мнению, заслуживает доверия в данном случае?

Она внимательно посмотрела на священника.

– Рассказ Вениамина представляется мне более правдоподобным. Хотя он и был в Святой земле только проездом, в отличие от Вильгельма Тирского, который там постоянно жил, дополнительные детали свидетельствуют, что раввин, вероятно, слышал более полную историю. Вильгельм же скорее пересказывал старые слухи.

Лайла черкнула что-то в своем блокноте.

– А как вам кажется, де Релинкур и правда нечто нашел?

Отец Сергий пожал плечами:

– Кто знает? Никаких вещественных доказательств у нас нет, но и причин не доверять Вениамину тоже немного. Он был очень скрупулезным хронистом, всякие басни не записывал.

В ротонду гуськом зашла группа японских туристов; защелкали фотоаппараты, яркими вспышками нарушив мрачный покой храма. Лайла закинула ногу на ногу и положила блокнот на колено.

– Получается, – медленно начала она, – если признать, что Вениамин ничего не выдумывает, Вильгельм действительно что-то нашел. Но что? – Она взглянула на лист с распечатанным текстом. – Что такое это «сокровище невиданной силы и красоты»?

Отец Сергий улыбнулся и потеребил свой «хвостик».

– Да, вопрос логичный. Однако ответить я на него, увы, не могу. Хотя думаю, что это точно был не космический корабль.

Он захихикал, поправляя растрепавшиеся волосы. Молившиеся женщины вышли из раки, и туда спешно засеменили японские туристы. Рака могла вместить не более четырех человек за раз, и поэтому японцы надолго в ней не задерживались. За непрекращающейся стрекотней туристов стало невозможно разобрать пение, которое Лайла услышала, едва переступив порог храма.

– Нет, – сказал отец Сергий, приведя в порядок волосы и сложив руки снова на животе, – я знаю о тайне де Релинкура не больше тысяч людей, которые на протяжении девятисот лет выстраивают самые сумасбродные гипотезы. Может, он обрел какую-нибудь античную вещицу, может, мощи известного святого, а может – древнюю византийскую базилику. Все это гадание на кофейной гуще. Лучше уж я честно признаюсь в невежестве.

Лайла потыкала себя кончиком ручки в бедро.

– Значит, как вы сказали, вещественных доказательств нет. И в храме ничего такого не сохранилось?

Священник покачал головой.

– Даже если Вильгельм де Релинкур здесь был, никаких следов от него не осталось.

Лайла почесала бровь ручкой.

– А что внизу, под нами? – спросила она. – Что было там, когда здесь работал де Релинкур?

Отец Сергий некоторое время смотрел на купольный потолок, затем с усилием приподнялся и, приказав Лайле жестом следовать за ним, вперевалку потопал к центру ротонды. Отсюда открывался отличный вид на раку и главный вход в храм.

– Позвольте мне сделать короткий экскурс в историю храма, – обратился священник к журналистке.

Она кивнула, и он, расправив плечи, начал рассказывать:

– Согласно Библии и раннехристианским авторам, Голгофа – холм, на котором был распят Иисус, – находилась вон там. – Отец Сергий указал рукой на часовню. – А там, – он развернулся в сторону раки, – была заброшенная каменоломня, где стояли гробницы богатых евреев. И в одну из них, в гробницу Иосифа Аримафейского, положили Христа…

Последний японский турист вышел из раки, и группа бодро двинулась в католикон, ловя в объектив каждый камешек на своем пути.

– На протяжении сотни лет после распятия сюда стекались верующие со всего мира, – продолжил священник. – Но в 135 году император Адриан сровнял холм с землей и установил на этом месте храм, посвященный Юноне, Юпитеру и Минерве. Храм простоял двести лет, пока его не разрушил Константин Великий, который, в свою очередь, воздвиг удивительную церковь, объединявшую все святые места.

Он снова указал на часовню и раку.

– Только в 614 году и ее разрушили, на сей раз персы. Ее восстанавливали с тех пор несколько раз, однако она становилась жертвой то землетрясения, то арабского нашествия, то еще каких-то напастей. В итоге в 1149 году крестоносцы построили здание, которое в общих чертах сохранилось до наших дней. Но только в общих: так, к примеру, ротонда и рака были построены в девятнадцатом веке.

Лайла стремительно водила ручкой по бумаге, пытаясь успеть за священником.

– Я говорю все это, – сказал он, постукивая ногой по полу, – чтобы дать вам понять, следы скольких сооружений, построенных в разные времена разными народами – от римлян до персов и мусульман, – находятся под храмом. А ведь прежде здесь были еще хананеи, иевусеи, египтяне, ассирийцы, вавилоняне, греки. И вполне возможно, тоже что-то построили и на этом месте. Что видел де Релинкур, когда начинал работу, одному Богу известно. Я не уверен, что мы когда-либо это узнаем. С другой стороны, именно эта неизвестность и притягивает.

Он замолчал. Мимо прошли два коптских монаха в характерных черных колпаках и с резными деревянными крестами на груди. Лайла закончила строчить в блокноте и теперь смотрела на свои записи. Вид у нее был расстроенный и заинтригованный одновременно.

– Напоминает сборку пазла, в котором не хватает половины кусочков и когда неизвестно, как должна выглядеть окончательная картина, – сказала она. – Да к тому же собирать приходится вслепую.

Отец Сергий улыбнулся:

– Такова вся история. Гигантский пазл.

Сзади послышался стук трости о камень, и мимо них, хромая, прошел пожилой мужчина. Он остановился у раки, надел ермолку и, достав маленькую книжку в черном переплете, начал молиться. Мужчина сгибался, опираясь на трость; лицо его было дряблым и обвисшим, а кожа – вся в пигментных пятнах.

– Это тот самый тип, о котором я вам рассказывал, – тихо произнес отец Сергий. – Каждый божий день сюда приходит, всегда в одно и то же время. Просто помешался оттого, что якобы де Релинкур нашел какую-то иудейскую древность – то ли скрижали с заповедями, то ли Ковчег, то ли меч Давида. Вот что бывает от этих бредовых историй. Люди находят в них то, чего не могут встретить в реальности.

Они простояли какое-то время молча, глядя на молящегося старика, затем Лайла полистала блокнот и спросила:

– Вениамин Тудельский говорит, что де Релинкур«ни в коей мере не одобрял плохого обращения с евреями». Как это понять?

Отец Сергий грустно улыбнулся, глядя на купол храма.

– Крестоносцы обращались с евреями как с нелюдьми, – со вздохом ответил он. – Они вырезали их тысячами, даже десятками тысяч, пока шли по Европе. Когда они захватили Иерусалим, то согнали всех евреев в главную синагогу и сожгли там. Мужчин, женщин, детей… Никого не пощадили. – Он покачал головой. – И точно так же поступили с мусульманами. Очевидцы писали, что мечети были по щиколотку залиты кровью. Казалось бы, общая трагедия должна была примирить эти религии. Тем не менее… – Он потер виски. – Сколько страданий видела Святая земля, уму не постижимо…

Он замолчал на некоторое время, а после снова обратился к Лайле:

– Простите, пора готовиться к дневной службе.

– Разумеется, – сказала Лайла. – Спасибо, что уделили мне время.

– Не знаю, помогли я вам хоть чем-то…

– О да, – сказала она. – Очень помогли.

Лайла положила блокнот в рюкзак и перекинула его за плечо.

– Не переставайте писать, – сказал отец Сергий на прощанье. – Это очень важно.

Журналистка улыбнулась и, помахав рукой, направилась к выходу.

– Да, еще любопытный факт для вашей статьи, – сказал он ей вслед. – Гитлер тоже пытался выяснить, что нашел де Релинкур. Прямо-таки был одержим этой личностью. По его инициативе собрали группу исследователей, которые должны были найти загадочный предмет. Такие ходят легенды. Говорят, Гитлер считал, что это оружие, которое можно использовать против евреев. Как я сказал, де Релинкуром интересуются самые безумные личности. Всего вам хорошего, мисс аль-Мадани!

Он кивнул ей и, сложив руки за спиной, пошел в католикон.


Луксор

– Алло? Алло? Меня слышно? Инспектор Юсуф Халифа, египетская полиция… Да, да, египетская. Как зовут? Халифа. Ха-ли-фа. Да, правильно. Я расследую дело, связанное с гражданкой Израиля. Вы могли бы мне помочь? Что? Нет, это дело… Вы понимаете по-английски? Что?.. Хорошо, хорошо, я подожду. Спасибо.

Халифа зажал телефонную трубку между головой и плечом и вытащил сигарету из лежавшей на столе пачки. Он уже почти час обзванивал различные отделы израильской полиции, пытаясь найти человека, который помог бы с делом Шлегель. Его постоянно переключали с отдела на отдел, заставляли ждать целую вечность на проводе, а в конце концов вернули туда же, куда он в первый раз и позвонил: в Главное управление израильской полиции в Иерусалиме, где секретарша не могла связать и двух слов по-английски, не говоря уже об арабском. У инспектора было подспудное ощущение, что его попросту не принимают всерьез. Да, будь он американцем или европейцем, получил бы ответ на любой запрос в течение пары минут…

Он прикурил, сделал затяжку и раздраженно выпустил клубок дыма. На другом конце провода уже несколько минут царило молчание.

– Алло? Алло?

Линия вновь ожила.

– Я говорить – ждите, – резко произнесла женщина, словно отчитывая провинившегося ребенка. – Пожалуйста, ждите.

И снова тишина.

– Черт! – процедил сквозь зубы Халифа, сдавливая от злости сигаретный фильтр во рту. – Это же я вам помогаю, я хочу вам помочь, девушка!

Он сделал еще затяжку и плюхнулся в кресло. Посмотрел на постер с изображением пирамиды Джосера, затем на рабочий стол, где были аккуратно разложены вещи из дома Янсена; странная фотография, листовка, завещание и пистолет. Золотой слиток Халифа отдал знакомому эксперту из банка «Миср», Мохаммеду Хасуну, который обещал собрать информацию об орле и свастике, отчеканенных на золоте.

Завещание, как и предполагал Халифа, оказалось наиболее информативным. В нем были детально прописаны все лица и организации, которые получали определенные доли имущества Янсена в случае смерти владельца. Среди них были работники «Менно-Ра», домоправительница покойного, Египетское садоводческое общество, Музей Луксора и, по непонятным причинам, госпиталь для лошадей и ослов.

Самая значительная доля (практически основная часть наследства, как подсчитал Халифа) причиталась Антону и Инге Грац – «в память о верности столь важному делу». Менеджер гостиницы «Менно-Ра» Карла Шоу упоминала каирских друзей Янсена, одного из которых она назвала Антоном, и Халифа предположил, что это и есть данная пара. Еще более интересное обстоятельство вскрылось, когда он сверил адрес семьи Грац с местоположением таксофона, номер которого чаще других встречался в телефонных счетах Янсена. Грацы жили в том же самом районе эль-Маади, в доме номер 16 по улице Ораби, а таксофон находился напротив. Путем несложной логической операции можно было заключить, что Янсен говорил по телефону именно с Грацами. Это предположение укрепилось после того, как Халифа выяснил, что у Грацев не было собственного телефонного номера. Он тут же связался с их соседями и попросил оставить под дверью квартиры Грацев записку с просьбой срочно связаться с Луксорским отделением полиции; никакой реакции, однако, до сих пор не последовало.

Что касается пистолета, то участковый эксперт по огнестрельному оружию, господин Сапах, определил модель: девятимиллиметровый «Вальтер П-38». Эта модель, по словам Салаха, была редкостью и высоко ценилась у коллекционеров оружия. «Вальтер» состоял на вооружении офицеров германской армии в годы Второй мировой. Янсен поддерживал пистолет в полной боевой готовности, регулярно чистил и смазывал. Пистолет, как и другие вещи покойного, ставил больше вопросов, чем давал ответов.

О листовке и фотографии Халифа пока не успел ничего разузнать. Он нагнулся вперед, не выпуская трубку, и поднес снимок к свету. Всматриваясь с минуту или около того в изображение темного узкого входа в высокой каменной стене, инспектор отложил его в сторону, сильно сомневаясь, что эта фотография может пригодиться в расследовании. Он взял со стола листовку и поразился, как и когда увидел ее впервые, при мысли о том, что Янсен был связан с таким ярым фундаменталистом, как шейх Омар абд-эль-Карим. Инспектор начал записывать в блокнот дату собрания, указанную в листовке, когда голос на другом конце провода ожил:

– Вы уже говорить с посольство Израиля в Каире?

– Я в посольстве и узнал ваш телефон, – ответил Халифа, давя окурок в пепельнице и стараясь не потерять самообладания.

Женщина снова оставила ждать его на линии, но в этот раз всего на пятнадцать секунд. Вернувшись к трубке, она спросила, знал ли он адрес убитой и ее местожительство до смерти. Инспектор пролистал досье Шлегель и продиктовал по слогам незнакомые слова:

– Улица 0-хор-хар-хим, дом сорок шесть, квартира четыре. – Ему пришлось повторить, чтобы секретарша распознала адрес.

– Охр Ха-Хаим, – сказала женщина. – Это в Старом городе. Вам надо позвонить участок Давида.

Она продиктовала номер.

– А кого можно там попросить?

– Скажите – отдел расследований. Они вам помогать.

– Если возможно, дайте все-таки имя, – настаивал Халифа; без контактного лица его снова заставят часами ждать на телефоне. – Кого угодно, с кем можно там переговорить. Прощу вас!

Женщина недовольно заворчала и оставила его в третий раз на линии, затем резким голосом продиктовала имя и фамилию, которые Халифа записал в блокнот.

– Это следователь?

– Да, – сказала она и бросила трубку.

Он снова закурил и с неприятным ощущением, будто его провели, стал набирать номер иерусалимского участка. Семь гудков прошло, прежде чем там взяли трубку.

– Добрый день. – Халифа старался не выходить из себя. – Вас беспокоит инспектор Юсуф Халифа, египетская полиция. Могу я поговорить с… – он глянул в блокнот, – со следователем А-ри-е Бен-Рой-е?


Иерусалим

Телефон в кабинете надрывался. Бен-Рой, разгоряченный выпитыми с утра двумя бутылками пива, едва войдя в кабинет, схватил трубку, недоумевая, кто может так упорно трезвонить.

– Да.

– Следователь Бен-Ро-йе?

– Бен-Рой, – поправил израильтянин и подумал: «Что за придурок?»

– Простите. Меня зовут инспектор Юсуф Халифа, я из египетской полиции. Мне дали ваши координаты в Главном управлении.

Бен-Рой промолчал.

– Алло? Вы слышите?

– Да.

– Вы говорите по-английски?

– Ата медабер иврит ?

– Что-что, простите?

– А вы знаете иврит?

– Боюсь, что нет.

– Тогда я вынужден говорить по-английски. Что вам надо?

Халифа затянулся. Он меньше пятнадцати секунд беседовал с человеком, но этого хватило, чтобы тот начал его бесить.

– Я расследую дело об убийстве израильской гражданки. – Инспектор пытался говорить, не повышая голоса.

Бен-Рой взял трубку в левую руку, а правой достал из кармана фляжку.

– И что?

– Женщину звали Ханна Шлегель. Она была убита в 1990 году.

– И вы до сих пор расследуете дело? – ухмыльнулся Бен-Рой.

– Нет, мы провели расследование в свое время, но сейчас всплыли новые обстоятельства, и мы пересматриваем решение.

Бен-Рой открыл фляжку и отпил.

– Вы приговорили невиновного?

Это звучало скорее как констатация профнепригодности, чем как вопрос. Халифа стиснул зубы от злости.

– Именно это я и хочу выяснить.

Бен-Рой сделал еще глоток.

– Так что вы хотите от меня?

– Я хочу получить… э-э… некоторые сведения о покойной. Работа, семья, друзья, интересы и тому подобное.

– Ну и что?

– Простите?

– Зачем вы звоните мне?

– А, понял. Дело в том, что убитая жила на… – Халифа снова посмотрел на лежавший перед ним листок, – …улице Охр Хаим, дом сорок шесть, квартира четыре. Мне сказали, что тот район находится… э-э… в ведении вашего участка.

Бен-Рой сел на стул и начал нервно чесать затылок. Только этого ему сейчас не хватало! Совместное расследование с тупицей арабом – хуже и не придумаешь. Хреновы дилетанты, ни черта сами не могут сделать. И зачем он только взял трубку!

– Я занят. Перезвоните позже.

– Сегодня можно?

– Через неделю.

– Боюсь, так долго я ждать не могу. – Халифа почувствовал, что израильтянин хочет отвязаться от него. – Может, вы соедините меня с кем-нибудь из коллег? – «С кем-нибудь более профессиональным и менее вздорным». Этого он, конечно, не сказал, но четко намекнул своим тоном. – Или же, – добавил Халифа, не добившись никакой реакции, – мне придется поговорить с вашим начальством.

«Вот урод! – Бен-Рой кипел от ярости и был готов расколотить трубку, а вместе с ней и башку назойливого араба. – Привязался как слепень, легко не отделаешься. И какая ведь хитрая тварь!»

– Инспектор Бен-Рой, вы слышите? – раздался голос на том конце провода.

– Да, да, – буркнул Бен-Рой, последний раз влив водку в рот и закрывая фляжку. – Ладно, повторите имя и адрес.

Он схватил ручку и неуклюже записал сведения о Шлегель.

– А убили ее…

– Десятого марта девяностого года. Я могу прислать материалы дела, если нужно.

– Не нужно! – отрезал Бен-Рой. Чем больше материалов, тем больше работы. Он не собирался тратить время на этого арабского недотепу. Позвонит в пару мест, может, сходит на квартиру убитой – этого более чем достаточно. Остальное не его дело.

– Запишите еще кое-что, – добавил египтянин. – Главный подозреваемый в этом убийстве – некто Пит Янсен. Если вам удастся найти какую-то информацию о связях между ним и Ханной Шлегель, это будет очень…

– Ясно, ясно, – прервал его Бен-Рой. – Я понял. Пит Хансон.

– Янсен. – Халифа не скрывал своего крайнего раздражения. – Я-Н-С-Е-Н. Записали?

– Записал! – рявкнул Бен-Рой, сжимая кулак. Халифа глубоко затянулся, докурив сигарету до самого фильтра, прежде чем выбросить окурок в пепельницу.

– Запишите и мои координаты, – сказал он. Бен-Рой молча черкнул телефон.

– Ваши мне тоже нужны.

Бен-Рой дал арабу адрес электронный почты.

– Мобильный?

– Нету, – односложно ответил израильтянин, подкидывая на ладони свою «нокиа».

Халифа был уверен, что собеседник в очередной раз врет, но как расколоть его, не знал.

– Хорошо. Я буду очень благодарен, если мне помогут как можно быстрее.

– Конечно, – буркнул израильтянин. Они замолчали, и стало слышно, как трещит телефонная линия, словно перегревшись от взаимного напряжения на ее концах. Бен-Рой сказал, что у него много срочной работы и он не может больше говорить. Халифа сухо поблагодарил его, но перед тем, как израильтянин повесил трубку, успел крикнуть:

– Да, последний вопрос!

«Когда же этот придурок наконец отвяжется?» – подумал разъяренный Бен-Рой.

– Я тут кое-что не понимаю. Может, подскажете? У убитой на плече такой рисунок…

– Татуировка?

– Да, с числом. – Халифа наклонился к черно-белому снимку. – Четыре, шесть, девять, шесть, шесть. А перед ним треугольник. Это что, какой-то иудейский символ?

Бен-Рой откинулся в кресле, качая головой. «Что за невежественная арабская сволочь! Антисемит!»

– Это номер концлагеря. Нацисты отмечали евреев татуировкой с номерами концлагерей, где их содержали. Во время холокоста. Впрочем, вы считаете, что никакого холокоста не было, так что, наверное, вам это не пригодится. Еще что-нибудь?

Халифа смотрел на снимок, не в силах оторвать глаз.

– Что-нибудь еще? – повторил Бен-Рой громче.

– Нет, ничего.

– Буду на связи, – сказал Бен-Рой и положил трубку. Халифа долго разглядывал фотографию с пятью цифрами на обнаженном женском плече, пока они не показались ему тошнотворными насекомыми, выползающими из муравейника. Затем взял в руки пистолет Янсена и, нахмурив лоб, повертел его в руках. «Нацисты» и «холокост» – записал Халифа в блокноте, жирно подчеркнув оба слова.


Иерусалим

«Война между израильтянами и палестинцами (а это действительно самая настоящая война) ведется в разных плоскостях и различным оружием. Самая заметная, разумеется; физическая плоскость: камнями против ракет „Галили“, „коктейлями Молотова“ против танков „Меркава“, нападениями террористов-смертников против вертолетов „Апач“ и истребителей „Р-16“.

Однако существуют и иные, не настолько заметные, хотя и не менее значимые измерения конфликта. Дипломатия, религия, пропаганда, экономика, разведка, культура – в этих сферах также идет непрекращающаяся борьба моего народа с израильскими оккупантами, борьба не менее бескомпромиссная и упорная. В этой статье я обращусь к области, на первый взгляд далекой от современных столкновений, но на самом деле лежащей в основе усугубляющегося день ото дня конфликта – археологии».

Лайла на минуту прекратила стучать пальцами по клавиатуре ноутбука, чтобы пробежать глазами текст. Затем набрала еще одно предложение.

«С самого начала войны израильские власти использовали археологические исследования против палестинцев, повсюду стремясь найти подтверждения существования библейского Израиля на оккупированных ныне землях».

Глубоко вздохнув, она встала из-за стола и прошла на кухню приготовить себе кофе.

План статьи, которую она писала для «Палестино-израильского журнала», возник у нее после встречи с молодым человеком по имени Юнис в лагере беженцев в Каландии. Материал был увлекательный, и, учитывая ее темп, на статью должно было потребоваться не более пары часов. Однако Лайла работала уже вдвое дольше, а успела набрать лишь небольшую часть из запланированного текста в две тысячи слов. Была бы тема другой, она, возможно, справилась бы быстрее, но археология постоянно вызывала у нее в сознании туманные образы Вильгельма де Релинкура и его сокровища. Вернувшись несколько часов назад домой после встречи с отцом Сергием, она так и не смогла сосредоточиться.

Лайла взяла чашку горячего палестинского кофе и поднялась на крышу, где, глядя на темнеющий небосклон, попыталась привести в порядок мысли. На вершине горы Скопус зажглись первые огни, режущие и холодные, – это включили свет в аудиториях Еврейского университета; справа, под мягким, точно нимб, освещением прожекторов едва вырисовывался силуэт церкви Вознесения. Она улыбнулась, вспомнив, как бегала с отцом наперегонки от этой церкви до Гефсиманской базилики, и отец поспорил с ней на доллар, что она его не обгонит. Он проиграл, и, хотя Лайла знала, что папа поддался, это нисколько не уменьшило ее ликования.

Воспоминание, как и многие другие, было одновременно радостным и печальным. В некотором смысле гонка для нее не закончилась. Она бежала, не останавливаясь с самой его смерти, и что в результате? Успехи не доставляли ей никакой радости, никакого душевного комфорта; вся жизнь свелась к изматывающему спринтерскому бегу по бесконечно протяженной дистанции, из пустоты в пустоту. И повсюду с ней был образ отца, такой, каким она видела его в последний раз – с размозженным черепом и вывернутыми за спиной руками.

Смахнув ладонью выступившую на глазах слезинку, Лайла бросила последний взгляд на закат над городом и спустилась вниз. Работа так и не пошла. Еле-еле выжав из себя пару нескладных фраз, она благоразумно решила отложить статью на потом, запустила Интернет и набрала в «Гугле» не оставлявшее ее ни на секунду имя – «Вильгельм де Релинкур».

Шесть часов подряд Лайла просматривала ссылки в Интернете, по второму разу (она искала сведения еще прошлой ночью). Каждая ссылка выводила ее на сайты самого экзотичного содержания: Вильгельм де Релинкур и Святой Грааль; Вильгельм де Релинкур и розенкрейцеры; Вильгельм де Релинкур и потерянные свитки Атлантиды; Вильгельм де Релинкур и тайный замысел Ватикана по захвату власти над миром. Если бы она писала статью о мистиках и эзотериках, то почерпнула бы здесь много интересной информации. Однако новых фактов о де Релинкуре на этих сайтах не нашлось.

Пересмотрев все сайты, она поменяла запрос сначала на Гильома де Релинкура, затем на Гиллома де Релинкара, затем на Эсклармонду де Релинкур, и так далее. Но тщетно: ничего действительно нового обнаружить не удалось, все ссылки были либо неподходящими, либо всплывали одни и те же сайты, отсортированные в другом порядке.

Только одна комбинация дала более или менее интересный результат: «Гильом де Релинкур, Гитлер». Лайла припомнила последние слова отца Сергия об увлечении Гитлера сокровищем де Релинкура и решила проверить, есть ли в Интернете об этом содержательные материалы. Как ни странно, среди обильной чепухи появились и относительно взвешенные, подкрепленные фактами данные. Все ссылки указывали на то, что Гитлер маниакально пытался найти оружие против евреев и был убежден, что таковым является обретенный де Релинкуром предмет. Наиболее интересные сведения содержались в статье одного француза, Жана Мишеля Дюпона. В сноске к статье приводилась цитата из дневника Дитриха Экхарта, нацистского идеолога, которому, предположительно, Гитлер посвятил «Майн кампф».


«13 ноября 1938 г.

Обед об-ва «Туле», Вевельсбург. Все радостно обсуждают события 9—10. ВфЗ: «Надежды евреев рушатся на глазах». ДХ: «Они обрушатся окончательно, если удастся найти клад де Релинкура». Затем долгая дискуссия о катарах и т.п. Фазан, шампанское, коньяк. ФК и ВЯ извиняются».

Лайле потребовалось не много времени, чтобы выяснить, что скрывается за названиями и аббревиатурами. Вевельсбургом назывался замок на северо-западе Германии, штаб-квартира СС и резиденция Гитлера. Общество «Туле» было тайной полуэзотерической организацией, занимавшейся арийской мифологией. Цифры 9—10 указывали на еврейский погром в ноябре 1938 года, более известный как «Хрустальная ночь». Под инициалами ВфЗ, ФК и ВЯ скрывались постоянные члены общества «Туле» и видные нацистские ученые Вольфрам фон Зиверс, Фридрих Крон и Вальтер Янкун соответственно. Что касается катаров (название это уже мелькало в некоторых других статьях), то, как вычитала в онлайновых справочниках Лайла, это была еретическая секта, существовавшая в тринадцатом-четырнадцатом веках и, что самое любопытное, достигшая наибольшего расцвета именно в Лангедоке.

Все выглядело теперь необычайно интересно. К сожалению, о самой важной части отрывка – инициалах ДХ и фразе «если удастся найти клад де Релинкура» – обнаружить ничего не удалось. О Жане Мишеле Дюпоне также не было никакой информации – ни адреса, ни координат, ни ссылок. Казалось, она снова зашла в тупик.

– Да что же это такое! – вскричала Лайла, в бешенстве стуча кулаком по ножке стола. – Ни черта найти невозможно! Проклятие!

Стрелки часов приближались к двенадцати. Глаза слипались от усталости, спина ныла от долгого сидения перед компьютером, и она решила закончить на сегодня поиски. Напоследок, сама даже не задумываясь, зачем это делает, Лайла набрала случайно пришедшую ей в голову комбинацию – «Релинкур Франция сокровище нацисты тайное евреи» – и, сменив, так же машинально, «Релинкур» на «Вильгельм», нажала на кнопку поиска.

Первая же ссылка принесла свои плоды.

«Историческое общество колледжа Сент-Джонс. Профессор Магнус Топпинг с захватывающим докладом на тему „Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра: нацисты и сокровища…“».


Сайт принадлежал историческому обществу Кембриджского университета, то есть вероятность наткнуться здесь на эзотерические небылицы была практически исключена. На сайте выкладывались помпезные отчеты о различных мероприятиях и фотографии улыбающихся выпускников в черных мантиях и париках. Лайла сразу обратилась к предпоследнему параграфу.


«На последнее заседание в столь обильном на интереснейшие встречи семестре был приглашен профессор Магнус Топпинг с захватывающим докладом на тему „Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра: нацисты и сокровища…“. В своем глубоком и, как всегда, ярком выступлении профессор Топпинг рассказал собравшейся публике, как в ходе работ с архивами инквизиции он обнаружил неожиданную связь между легендарным сокровищем катаров и так называемой „тайной Кастельомбра“. Как гласит средневековое предание, в этом замке в Лангедоке (регион на юге Франции) хранилось какое-то бесценное сокровище. Докладчик начал выступление с увлекательного экскурса в мир иудейских культов, затем раскрыл перед аудиторией секреты нацистской археологии и поведал об ужасах инквизиции (Вильгельм Короткий считался одним из самых лютых ее следователей). Одним словом, вечер получился просто супер – не то что занудные семинары в колледже. Прибавьте к этому бутыль „Лагавулена“, которую самолично раздавил наш почтенный гость, и вы заплачете горькими слезами оттого, что не пришли на эту встречу!»


Отчет разочаровал Лайлу: вместо Вильгельма де Релинкура речь шла о каком-то инквизиторе, а большую часть статьи занимал самодовольный студенческий стеб. Она настолько устала и мозг ее в такой степени был засорен квазиисторической бредятиной, что, лишь пересмотрев текст, журналистка почувствовала связь со своими поисками. Лайла сделала над собой усилие и, постаравшись собрать рассеивающееся внимание, стала всматриваться в подрагивающие строки на мониторе. Вдруг, словно птица из зарослей, из гущи мало относящихся к делу деталей выскочило слово «Кастельомбр».

Лайла задумалась. «Кастельомбр, Лангедок, Кастель, К.», – завертелось в уставшей голове. Она нахмурила лоб, стараясь припомнить, с чем может быть связано это название. Внезапно она вскочила и стала рыться в бумагах, пока не нашла перевод зашифрованного письма. Лайла поднесла его поближе к лампе и, скользнув взглядом по тексту, как завороженная остановилась на фразе: «Посылаю тебе эту вещь, так как знаю, что в К. она будет в сохранности».

– Господи! – прошептала Лайла.

Она еще раз перечитала отчет и записала кое-что в блокнот, затем добавила страницу в «Избранное» и набрала слово «Кастельомбр» в «Гугле». Выскочило шесть ссылок. Она нажала на первую, «Генеалогия графов Кастельомбра». Некоторое время экран был совершенно белым, затем постепенно стали появляться очертания родового древа, или, скорее, кустарника, с десятками имен. Глаза Лайлы тотчас же остановились на имени в самом центре монитора.

– Есть! – торжествуя, закричала она.


Деревня Куйерам, между Луксором и Кусом

– Палестинцы – наши братья в Аллахе. Никогда не забывайте об этом. Их страдания – наши страдания. Когда бульдозерами давят палестинские дома, давят наши дома. Когда насилуют палестинских женщин, насилуют наших женщин. Когда вырезают палестинских детей, убивают наших детей.

Пронзительный и бесстрастный голос шейха Омара абд-эль-Карима эхом разносился по деревенской мечети – небольшому зданию с отбеленными стенами и куполообразной крышей. Лучи утреннего солнца, преломляясь в разноцветных витражах, наполняли мечеть тусклым светом. Несколько десятков мужчин, в основном молодых феллахов, одетых в джеллабы, стояли на коленях на расстеленном по полу ковре. Их гневные взгляды были направлены в сторону ораторствовавшего с кафедры муллы. Халифа расположился у самого входа в помещение, как бы не решаясь войти внутрь.

– Наш священный долг как мусульман бороться с евреями до последней капли крови, – продолжал шейх, указывая вверх худым пальцем. – Ибо этот жадный, мелочный, лживый, коварный народ всегда был и будет врагом ислама. Кто, как не евреи, отказал святому пророку Мохаммеду, когда он явился в Ясриб? Разве не евреи заклеймены в Священном Коране за их злобу и неверность? И разве не ясно написано в «Протоколах сионских мудрецов», что они жаждут власти над всем миром, а нас стремятся превратить в рабов?

Шейх, седовласый старец с длинной густой бородой, был одет очень скромно: темный кафтан облегал сутулое тело, вокруг головы обмотана обычная чалма из дешевой ткани, на горбатом носу – толстые линзы в пластиковой оправе. Шейху давно запретили проповедовать в Луксоре. (Впрочем, Халифа подозревал, что причиной этого был не антисемитизм, а открытые обвинения правительства в коррупции, которые он себе позволял.) С тех пор абд-эль-Карим перебрался в удаленные деревушки, пропагандируя среди полуграмотного населения свою фундаменталистскую версию ислама.

– С сионистскими оккупантами не может быть никаких соглашений! – кричал он срывающимся на фальцет голосом. – Разве вы можете говорить с шипящей коброй? А дружить с бешеным быком? Нет, с такими тварями возможно только одно обращение: их надо изничтожать, искоренять, как сорняки. Священный Коран говорит нам: «Для неверных уготовлено постыдное наказание… да будет неверным ад вечной тюрьмой!»

Стоявшие перед проповедником слушатели начали одобрительно перешептываться. Один из них, парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, с пушком на подбородке и над верхней губой, грозно замахал кулаком и закричал: «Аль-Маоот ли йехуди-еен!»[52] Его возглас подхватили и остальные, так что витражи мечети задрожали от громогласного ритмичного скандирования: «Смерть! Смерть! Смерть!» Халифа посмотрел на этих озлобленных людей и, вздохнув, вышел обратно на крытое крыльцо. Там он обулся в свои туфли, стоявшие в ровной шеренге потрепанных сандалий прихожан. Затем потоптался еще немного на крыльце, вслушиваясь в призывы шейха к джихаду против израильтян и всех, кто их поддерживает, и выбрался на площадку перед мечетью, жмурясь на ослепительном утреннем солнце.

Он не выносил такие проповеди. Его возмущало, когда люди оправдывали фанатизм и разжигание расовой вражды выдержками из Корана. Но не было ли и в нем самом крупицы той нетерпимой силы, которая заставляла людей негодовать от сообщений о насилии над палестинцами и требовать отмщения израильтянам? Не говорила ли и в нем иногда в такие моменты слепая жажда мести?

Халифа покачал головой и закурил, присев в узкой полоске тени у входа в мечеть. Никогда раньше он не задумывался об истинности того, во что верил, во что должен был верить. Даже в самые тяжелые часы – когда умерли родители и старший брат, когда пришлось уйти из университета, когда давила нестерпимым бременем нищета, – даже тогда Халифу не оставляло чувство уверенности в том, что он делает. И лишь занявшись расследованием этого дела, он почувствовал, как начали размываться основы его мировоззрения. «Всегда иди туда, где тебе страшно, и всегда старайся понять та, что не понимаешь, – говорила ему Зенаб. – Только так ты сможешь развиваться и становиться лучше». Но он не чувствовал, что взрослеет. Напротив, Халифу не оставляло ощущение, что его личность постепенно распадается на мелкие кусочки, как разбитое зеркало, и он сомневался, сможет ли когда-нибудь снова собраться в единое целое. Выйдя из мечети, заполненной яростными фанатиками, в этой забытой Богом деревушке с покосившимися домиками из глины, он еще острее осознал свое одиночество.

Минут через двадцать из мечети послышался молитвенный распев «аль-саляму алекум ва рахмат Аллах» , после чего на крыльце, теснясь, начали появляться прихожане. Проповедь закончилась. Халифа встал и, вновь сбросив туфли, принялся пробиваться сквозь теснившуюся на пороге толпу, не обращая внимания на недоверчивые взгляды прихожан.

Шейх сошел с кафедры и, опираясь на трость, стоял в кругу небольшой группы последователей. Халифа отдавал себе отчет, насколько рискованным может оказаться любой контакт с этим человеком: пару лет назад сторонники шейха жестоко избили переодетых полицейских, пытавшихся просочиться на их собрание под Кифтом. Но иного выбора у Халифы не было. В принципе он мог арестовать шейха, однако тому это было бы только на руку. Арест создал бы вокруг него ореол мученика, да еще и накалил бы обстановку в районе.

Халифа помялся при входе и неуверенно вступил на застланный ковром пол. Увлеченные общением с проповедником, мужчины не заметили полицейского, пока он не подошел к ним вплотную. Тогда они сразу замолчали, окидывая следователя неприветливыми взглядами.

– Вы шейх Омар?

Старик смотрел на инспектора, щурясь через толстые линзы очков.

– Я инспектор Юсуф Халифа из Луксорского отдела полиции.

Сторонники шейха, нахмурившись, сдвинулись в плотное кольцо вокруг своего «гуру», создав нечто вроде живого щита. Они были готовы отразить нападение.

– Хотите арестовать меня? – спросил шейх; в его голосе было больше любопытства, нежели тревоги.

– Я хочу поговорить с вами, – ответил Халифа. – О человеке по имени Пит Янсен.

Один из стоящих вокруг шейха мужчин – мускулистый, похожий на быка, с россыпью веснушек на щеках – выступил вперед и со свирепым видом гаркнул на Халифу:

– Якалб![53] Это святой человек! Не смей поднимать на него свои вонючие руки!

Халифа понимал, что ситуация выходит из-под контроля, однако повернуться и убежать не мог. Он остался неподвижно стоять, а затем поднял руки с открытыми ладонями, давая понять, что не хочет никому причинять зло. Последовала напряженная пауза. Халифа опустил руку в карман, извлек конверт с листовкой и протянул ее шейху, словно кость гавкающей собаке.

– Вы посылали это приглашение господину Янсену? – сказал он.

Снова повисла напряженная, тишина; затем, кивнув, шейх попросил веснушчатого мужчину взять у Халифы конверт и передать ему. Повертев конверт в руке, проповедник рассмотрел адрес.

– Это не мой почерк, – сказал он, подняв глаза. Шейх играл в кошки-мышки, увиливая от прямых вопросов полицейского.

– Меня интересует не кто надписал конверт, а зачем его послали, – сказал Халифа.

Другой сторонник шейха, округлый низкорослый мужчина в чалме, забрал конверт из рук старца и швырнул обратно Халифе.

– Ты чего-то не понял? Это не его почерк. Почему он должен знать, кто послал этот хренов конверт?

– Потому что приглашение на его проповеди не будут рассылать куфрам[54] без его согласия, – ответил Халифа, засовывая конверт обратно в карман.

Инспектор говорил резче, чем хотел, более вызывающе, и поэтому сторонники шейха еще больше посуровели. Похоже, они собирались перейти от угроз к делу. Шейх стукнул тростью по пюпитру, и резкий звук от удара по дереву пронесся по мечети.

– Халас![55] – сказал он.

Он пристально посмотрел в глаза Халифе, затем махнул своим защитникам:

– Оставьте нас.

Веснушчатый пытался протестовать, но старик повторил свой приказ, и мужчины, ворча, потянулись к выходу. Когда они ушли, шейх взял с кафедры Коран и присел на подушку, прислонившись к стене.

– Ты или не в своем уме, или действительно бесстрашен, если решился прийти сюда вот так, – сказал он, отложив книгу и трость на ковер. – Впрочем, наверное, и то и другое вместе. Хотя, думаю, все-таки скорее первое. Ты еще и заносчив, как все полицейские.

Шейх взял в руки Коран и начал листать жесткие страницы. Халифа сел рядом на корточки, наблюдая, как муха выписывает в воздухе восьмерку. С улицы доносился крик осла.

– Тебе не понравилась моя проповедь? – спросил старик, не прекращая листать книгу.

Халифа уклончиво пожал плечами.

– Ответь, пожалуйста.

– В общем, нет, – сказал инспектор менее уверенным голосом, чем ему хотелось. – Она показалась мне… слишком гхир ислами[56].

– Тебе что, нравятся евреи? – спросил шейх улыбаясь.

– Я пришел сюда не для того, чтобы…

Шейх поднял руку, заставив инспектора замолчать. У Халифы было неприятное ощущение, что старик видит его насквозь, читает все его мысли. Он поерзал на месте.

– Ты мусульманин?

Халифа недовольным голосом промямлил, что мусульманин.

– Но тебе нравятся евреи?

– Я не думаю, что эти вещи несовместимы.

– Так тебе нравятся евреи? Отвечай!

– Я не… это не…

Инспектор отмахивался от мухи, одновременно поражаясь, как это он дал втянуть себя в столь неприятный разговор. Шейх тем временем отыскал нужную суру и, развернув книгу, показал ее Халифе:

– Пожалуйста, прочти мне.

– Я не…

– Всего один аят. Разве это так сложно?

Халифа с неохотой взял книгу, отдавая себе отчет, что старик ничего ему не расскажет, если не играть по его правилам. Прочесть надо было строки внизу пожелтевшей страницы, фрагмент из пятой суры – «Аль-Маида» («Стол»). Инспектор посмотрел на нее, прикусив губу:

– «О верующие в истину, никогда не дружите с евреями и христианами; они дружат между собой; но те из вас, кто подружится с ними, сами станут ими».

Шейх одобрительно кивнул.

– Ну, теперь ты видишь? Это сказал святой пророк Мохаммед, ясно и недвусмысленно. Дружить с евреями, с любыми иноверцами, сочувствовать им, относиться к ним иначе, как с ненавистью и презрением, – значит перечить воле всемогущего Аллаха, да будет благословенно имя его.

Он протянул дрожащую руку и забрал книгу. Халифа хотел было возразить, процитировав другие строки из Корана, в которых пророк с похвалой отзывается об «ахль аль-китаб»[57]. Однако вдруг все стерлось из его памяти, и он не смог припомнить нужные слова. Шейх заметил обеспокоенное выражение его лица и криво улыбнулся.

– Быть мусульманином – значит подчиняться воле Аллаха, – сказал он, закрыв Коран и нежно проведя рукой по переплету. – Если человек не подчиняется беспрекословно – он не мусульманин. Либо свет, либо мрак, третьего не дано.

Шейх поцеловал книгу и положил ее на колени.

– Так ты хотел поговорить о Янсене?

Халифа провел рукавом по вспотевшему лбу, пытаясь собраться с мыслями. После напряженного разговора расследование показалось таким отдаленным и незначительным.

– Господин Янсен умер две недели назад, – пробормотал он, отмахиваясь от жужжащей над головой мухи. – Мы сейчас стараемся выяснить некоторые… подробности его жизни, я нашел в его доме листовку с приглашением на вашу проповедь. Странно, что ее прислали немусульманину.

Шейх ничего не ответил и, подавшись вперед, начал массировать колено, глядя вверх, на разноцветные стеклышки купола.

– Почему вы послали ему приглашение? – не отступал Халифа.

– Из вежливости.

– Из вежливости?

– Янсен был очень… щедрым. Правила вежливости требовали напоминать, что мы его не забываем.

Рассудок Халифы постепенно начинал проясняться.

– В каком смысле «был щедрым»?

– Вносил пожертвования для одного проекта.

Шейх отпустил колено и медленно опустил глаза, пока его взгляд не уперся в Халифу.

– Мы помогаем нашим братьям, страдающим от гнета сионистов, – добавил он. В его голосе чувствовалась обвинительная интонация, словно шейх видел в Халифе, отказавшемся разделить его бешеную ненависть к евреям, приспешника врагов ислама.

– Помогаете чем?

Шейх не сводил глаз с инспектора.

– Деньгами. На еду, одежду, учебники для палестинцев. Ничего противозаконного.

– И Янсен давал на это деньги?

– Всего один раз, пару месяцев назад.

– Ни с того ни с сего?

Шейх пожал плечами.

– Мы удивились не меньше, когда узнали, что какой-то куфр предлагает пятьдесят тысяч. Он обратился к моему человеку в Луксоре и попросил о встрече со мной. Обычно я не связываюсь с такими людьми, но в этот раз сумма была слишком серьезная…

Халифа чуть слышно присвистнул. Расследование вновь приобретало неожиданный поворот. Он не мог предположить, с чего бы Янсену выкладывать столько денег такой подозрительной личности, как шейх.

– Вы встречались с ним?

Старик кивнул, поглаживая морщинистой ладонью бороду.

– И что?

– Да ничего особенного. Поговорили. Он сказал, что восхищается нашей работой и рад нам помочь. И тут же дал деньги. Наличными. Разве мог я отказаться?

От долгого сидения на корточках у Халифы разболелись ноги. Он встал и вытянулся в полный рост.

– Но почему он дал деньги именно вам? Есть же куча всяких благотворительных организацией, причем вполне официальных. Зачем искать встречи с…

Шейх улыбнулся:

– …с человеком с такой репутацией?

– Вот именно. Янсен не мог не понимать, какой опасности он себя подвергает, вступая в контакт с вами. Неужели он вручил деньги просто так?

Шейх не отреагировал на вопрос Халифы и с еле уловимой улыбкой, таящейся в уголках губ, смотрел ему прямо в глаза. Следователь снова сел на корточки и озадаченно взглянул на проповедника.

– Он просил вас о чем-нибудь?

И снова вопрос Халифы остался без ответа.

– Он ведь просил вас о чем-то, правда? А? О чем он просил?

Шейх наклонил голову сначала вправо, затем влево, похрустывая шейными позвонками.

– Он хотел связаться с аль-Мулатхамом.

Халифа в изумлении раскрыл глаза.

– Серьезно?

– А к чему мне врать?

– Зачем? Зачем он хотел с ним связаться?

– Он сказал, что мог бы ему помочь в борьбе с евреями. Дать ему некое оружие. Очень мощное оружие.

Снаружи кто-то застучал по металлу, но Халифа не обратил никакого внимания на резкий звук.

– Что же это за оружие?

Шейх развел руками.

– Об этом он ничего не сказал. Он говорил лишь, что жить ему осталось недолго и что он хочет передать секретное оружие в надежные руки – людям, которые направят его против евреев. Вот и все, что я знаю.

– И вы помогли ему?

– Думаешь, у меня есть телефон аль-Мулатхама? – ухмыльнулся старик. – Я очень уважаю этого человека. Каждый раз, когда он отправляет на тот свет израильтян, сердце мое ликует. Но я понятия не имею, кто он и где живет.

Шейх снял очки и начал протирать линзы внутренней стороной кафтана.

– Я дал ему координаты кое-кого в Газе, – сказал старик после долгой паузы. – Должен же я был хоть чем-то отблагодарить человека за пожертвование, ведь верно?

– И что? Он связался с ними?

– Не знаю и знать не хочу. Больше я его не видел. И имен моих палестинских друзей я тебе не назову.

Шейх оперся на трость и, распрямив ноги, попытался встать, однако, чуть приподнявшись, скрючился отболи. Халифа, для которого уважение к старшим значило больше, чем политические взгляды, поддержал шейха и помог ему подняться на ноги. С трудом, прихрамывая, старик направился к выходу. На миг он обернулся к Халифе:

– Помни, инспектор, есть только свет и тьма, ислам и пустота. Среднего пути не дано. Никаких компромиссов. И сейчас ты сделал свой выбор.


КПП Каландии, между Иерусалимом и Рамаллой

В соответствии с данными ему по телефону указаниями Юнис Абу Джиш подошел в полдень к КПП Каландии, одетый в футболку с храмом Скалы, и встал под массивным запыленным щитом с рекламой спутниковых тарелок «Мастер».

После звонка представителя аль-Мулатхама Юнис на сутки потерял душевный покой. Его то охватывал озноб – как только он представлял себе всю сверхчеловеческую важность предписанного ему деяния, – то бросало в жар, а голова кружилась от эйфории. Похожее чувство он испытал последний раз в детстве, когда его впервые привезли на море. Ныряя и бултыхаясь в теплых волнах, Юнис думал тогда, что прекраснее нет ничего на всем белом свете.

Сейчас, стоя на обочине грязной трассы, забитой машинами, ползущими впритык одна к другой, к израильскому КПП, он уже не ощущал ни страха, ни эйфории. Он стал холоден и уверен в правильности своего решения. Судьба дала ему шанс, и он не мог отказаться. Что ждало бы его в будущем? Беспросветное существование под усиливающимся гнетом евреев, которые захватили его родину, вершат надругательства над его народом, над его близкими и заставляют его наблюдать за всем этим в полном бессилии.

Он бы не вынес такой жизни. И поэтому упустить свой шанс просто нельзя. Только так он мог обрести силу и достоинство, только так мог повлиять на историю и не дать обстоятельствам уничтожить себя. И даже смерть не страшна в столь славном деле! Разве он и так не чувствовал себя все эти годы заживо погребенным?!

Юнис простоял под щитом ровно тридцать минут, как и было велено, постоянно сверяясь с наручными часами. Наконец, кивнув головой, словно говоря: «Я согласен», повернулся и пошел обратно в сторону лагеря беженцев, напоминавшего серый муравейник.


Луксор

Когда Халифа вернулся со встречи с шейхом Омаром, в его кабинете уже сидел Мохаммед Хасун, служащий банка «Миср», которого инспектор попросил разузнать подробности о найденном в сейфе Янсена золотом слитке. Хасун был полным мужчиной в отутюженном костюме и до блеска начищенных ботинках; волосы его, обильно смазанные гелем, лоснились. Когда инспектор распахнул дверь в кабинет, служащий «Мисра» вскрикнул и прижал к груди дорогой серебристый портфель.

– Вы меня напугали, инспектор, – с укоризной в голосе сказал он, хлопая глазами, как мигалка на железнодорожном переезде. – У меня же с собой ваш…

Хасун легонько постучал пальцами по портфелю. Халифа извинился, сказав, что испугал его не нарочно.

– Впрочем, вряд ли на вас кто-нибудь набросился бы в полицейском участке, – добавил он.

Банкир неодобрительно посмотрел на полицейского:

– Ошибаетесь, инспектор. На меня нападали и в более надежных местах, да притом люди, которых я бы никогда ни в чем подобном не заподозрил. Представляете, однажды меня обокрал мой собственный тесть! Если у вас есть золото, вы нигде не будете чувствовать себя в полной безопасности. Нигде.

Он сердито взглянул Халифе в глаза, затем встал с кресла и положил портфель на стол.

– Ладно уж. Я все выяснил, как вы и просили. И это крайне интересно. У вас есть время?

– Конечно.

– Тогда, если не возражаете…

Хасун кивнул на вход. Халифа повернулся к нему спиной и прикрыл дверь.

– Да, еще бы… – Банкир нервно кашлянул, моргая в сторону дверного замка. – Так надежнее.

Халифа снова повернулся и закрыл дверь на два оборота ключа.

– Может, и жалюзи опустить? – шутя спросил полицейский, однако Хасун принял его предложение на полном серьезе и утвердительно кивнул.

Раздраженно покачав головой. Халифа подошел к окну, потянул за шнур, и металлические пластины со скрежетом опустились, погрузив комнату в полумрак.

– Этого достаточно? – спросил он, косясь на опасливого банкира.

– Намного лучше, – ответил Хасун. – Предосторожность никогда не помешает.

Он включил настольную лампу и, оглянувшись по сторонам, словно сомневаясь, что в кабинете, кроме них, никого нет, открыл портфель. Слиток лежал на дне чемодана, обмотанный в ту же черную ткань, в которой его нашел Халифа. Хасун достал золото и аккуратно положил на стол. Халифа закурил и встал за спиной банковского клерка.

– Ну, что же вам удалось выведать? – спросил инспектор, выпуская клуб серо-голубого дыма.

– Как ни странно, довольно много, – сказал банкир, разворачивая обертку; линзы его очков сверкали, отражая свет, исходящий от идеально гладкой желтой поверхности слитка. – Мне и самому было интересно. Тридцать лет занимаюсь золотом, а тут такая необычная вещица!

Он с благоговением прикоснулся к слитку и достал из бокового кармана портфеля печатный отчет.

– На вид слиток вполне обычный, – сухо начал он. – Форма – стандартная трапеция, размер – двадцать шесть сантиметров на девять и на пять, вес – двенадцать килограммов и двести пятьдесят граммов. Золотой состав – девятьсот девяносто пять тысячных, что приблизительно равняется двадцати четырем каратам или чуть больше.

– Сколько он стоит?

– Цены на рынке золота подвержены регулярным колебаниям, но на данный момент я бы определил стоимость этого слитка в пятьсот двадцать тысяч египетских фунтов, или сто сорок тысяч долларов.

Халифа закашлялся, выпустив густое облако дыма. Оно клочками начало рассеиваться в застоявшемся воздухе кабинета.

– Быть не может!

Хасун пожал плечами.

– Золото всегда в цене. Особенно такого качества.

Он с довольным видом провел рукой по слитку, как будто поздравлял любимого пса за великолепно исполненный трюк. Халифа оперся костяшками кулаков о стол и наклонился.

– Ну а что с клеймом? – Он кивнул на выгравированное изображение орла со свастикой. – Узнали что-нибудь?

– А как же, разумеется, узнал, – ответил Хасун. – Вот тут-то и начинается все самое интересное.

Он вытянул вперед руки, сжав ладони и похрустев костяшками, как пианист перед концертным выступлением.

– Никогда еще мне не попадался настолько тщательно сделанный оттиск, – сказал Хасун. – Так что я решил изучить как можно подробнее происхождение слитка. И не ошибся: история этого слитка на редкость удивительна. Не хочу обременять вас деталями, скажу лишь о самом важном.

Последние слова он произнес с явной горчинкой в голосе, словно сожалея, что не сможет засыпать Халифу грудой мелких ювелирных подробностей. Инспектор почувствовал это недовольство собеседника, но смолчал, с нетерпением ожидая, когда Хасун наконец перейдет к делу.

– Итак, – продолжил финансист после непродолжительной паузы, так и не дождавшись ответной реакции инспектора, – похоже, что орел со свастикой являлся официальным клеймом прусского государственного монетного двора, который до конца Второй мировой был национальным монетным двором Германии и находился в Берлине.

Халифа внимательно смотрел на слиток; струйки сигаретного дыма, извиваясь, поднимались из уголков его губ.

– Это было несложно выяснить. Всего-то надо было полистать несколько справочников да позвонить паре экспертов. А вот дальше, – он взял обеими руками увесистый слиток и перевернул его, – дело оказалось не таким простым…

Он указал инспектору на ряд крошечных, едва заметных невооруженным глазом цифр в верхнем левом углу, на оборотной стороне слитка. Халифа фыркнул от удивления. Когда он сам рассматривал слиток, то даже не заметил эти циферки.

– Серийный номер?

– Совершенно верно. На некоторых слитках такие есть, на некоторых – нет. Серийный номер позволяет проследить происхождение слитка – где и когда его отлили, кому он принадлежал и так далее.

– И что можно узнать по этому?

– Очень многое. Однако мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы все это разведать. Какую-либо систему в цифрах проследить невозможно. Они просто отсылают к определенной регистрационной записи в том учреждении, где их отчеканили. Я просидел на телефоне вчера весь вечер и большую часть сегодняшнего утра, пытаясь получить информацию о слитке. Архивы прусского монетного двора сильно пострадали после сорок пятого года. В Бундесбанке никаких записей от этого периода не сохранилось. Честно говоря, я уже отчаялся чего-нибудь добиться, когда сотрудник музея Бундесбанка посоветовал мне связаться с… – Хасун пробежал глазами по отчету, – …корпорацией «Дегусса» из Дюссельдорфа. В свое время она была одной из главных золотоотливочных компаний Германии. Активно сотрудничала с нацистами. Разнообразные интересы…

– Да-да, понимаю, – оборвал его Халифа. – Так что вы все-таки нашли?

– В общем, архивариус «Дегуссы» – очень милый и вежливый человек, – Хасун сделал ударение на слове «вежливый», как бы желая тем самым сделать скрытый упрек Халифе, – перерыл корпоративные документы и в результате нашел-таки запись с нужным серийным номером. Вот что значит немцы – во всем дисциплина и порядок.

– И что же?

Голова Халифы нависла прямо над слитком, а на кончике сигареты образовался длинный цилиндрик пепла, готовый вот-вот упасть вниз.

– По всей вероятности, слиток происходит из партии в пятьдесят брусков, изготовленных «Дегуссой» в 1944 году. В мае сорок четвертого, если быть точным. Семнадцатого числа того месяца партию передали Рейхсбанку, предшественнику нынешнего Бундесбанка.

– А потом?

– Похоже, что большинство брусков было переплавлено в конце войны.

– Большинство?

– Ну, как видите, один точно сохранился. – Хасун посмотрел на лежавший перед ним на столе блестящий слиток. – А кроме него, согласно эксперту из «Дегуссы», есть еще как минимум два.

Он прервался на мгновение, как профессиональный актер, чтобы усилить напряжение перед кульминацией рассказа.

– Их нашли в шестьдесят шестом, в Буэнос-Айресе. Израильские спецагенты. В доме некоего, – он сверился с отчетом, – Юлиуса Шехтманна. Бывший нацист, офицер вермахта, в конце войны перебравшийся в Аргентину и живший там с тех пор под вымышленным именем. Израильтяне вышли на его след и притащили в Израиль, вместе со слитками. Они сейчас хранятся в иерусалимском Центробанке.

– А что стало с Шехтманном?

Хасун снова замолчал, нагнетая атмосферу.

– Его повесили.

Снаружи раздался резкий металлический звон. Продавец газа, остановив перед окнами участка запряженную осликом повозку, стукнул гаечным ключом по баллону, чтобы привлечь покупателей.

Халифа сбросил дотлевший окурок в пепельницу и, закурив новую сигарету, почесал глаз. Казалось, все нарочно спланировано, чтобы запутать его, выбить почву из-под ног. Халифа чувствовал себя так, будто увязал в болотной трясине и, стараясь нащупать верный путь, с каждым шагом скорее уходил вглубь, чем приближался к разгадке.

Наступила долгая тишина.

– Может, еще что-нибудь? – спросил он усталым голосом, как бы интересуясь, куда дальше может завести расследование.

– Да в общем-то ничего особенного. Так, технические детали – точный состав золота и тому подобное, – но они вряд ли имеют отношение к вашему делу.

Хасун провел рукой по золотому бруску, стряхнул частички пепла с блестящей поверхности и закатал его обратно в черную обертку.

– Оставите у себя?

Халифа затянулся.

– Вы могли бы подержать его в банке для меня?

– Охотно.

Хасун положил слиток и закрыл крышку портфеля, затем подошел к окну и поднял жалюзи, зажмурившись от яркого света, ворвавшегося в комнату.

– На самом деле кое-что еще можно добавить, – сказал банкир неожиданно задумчивым голосом. – Не самая приятная подробность, которая наверняка подпортит великолепие слитка. – Он согнул левую ногу и почесал ботинком икру. – Как я сказал, с помощью серийного номера можно узнать дату и место изготовления слитка. Иногда в записях содержится дополнительная информация: ну, к примеру, кто руководил изготовлением или кто заказал партию. Всякие мелочи. – Он сменил ногу. – В архивах «Дегуссы» ничего такого нет. Однако в записях касательно вашего слитка зафиксировано, откуда поступило золото, которое пошло на отливку этой партии.

Он повернулся к Халифе, нервно водя рукой по подоконнику. Следователь с удивлением посмотрел на Хасуна.

– Дело в том, что золото поступило из места под названием Освенцим. Похоже, инспектор, ваш слиток сделан из золотых зубов сожженных евреев.


Банкир оставил Халифу в тягостных раздумьях. Следователь, как и все, слышал об Освенциме и холокосте, но никогда не вникал в подробности. Израильский полицейский был не прав, когда упрекнул его, – Халифа не считал холокост выдумкой сионистов, просто эти вещи его мало интересовали, казались слишком абстрактными и далекими от современных проблем. И вот, затеяв расследование дела Янсена, Халифа вплотную столкнулся с кошмарами прошлого – сначала татуировка на плече Ханны Шлегель, теперь этот слиток, выплавленный из вырванных у евреев зубных коронок, – и они повергли его в оцепенение. Тени прошедшего оживали на глазах, вторгаясь в непростое и без того уголовное дело.

Следователь откинул голову и выпустил подряд несколько дымовых колец, медленно расстелившихся по потолку серой дымкой. Часы на стене бесстрастно отсчитывали время: минута, пять минут, десять… Внезапно Халифа вскочил с кресла, схватил пиджак и с озабоченным видом вышел из участка.

На улице он свернул сначала направо, затем налево, пробиваясь сквозь толпу покупателей и продавцов городского рынка, миновал открытые кафешки, сувенирные лавки, прилавки, засыпанные лепестками гибискуса и рассыпчатого красного шафрана, прежде чем нырнул в ярко освещенное интернет-кафе, где у стены стояли пять или шесть компьютеров с плоскими мониторами. Инспектор приветствовал владельца заведения, парнишку с вымазанными гелем волосами и модным ремнем с надписью «Харлей Дэвидсон» на металлической пряжке. Парень посадил следователя за самый дальний компьютер слева, рядом с девушкой европейской наружности с сильно загоревшими плечами. Халифа помедлил мгновение, озираясь по сторонам, как ребенок, сующий руку в костер, затем подключился к серверу «Yahoo!» и набрал слово «холокост».


Иерусалим, Старый город

– Какое у них право диктовать нам, как управлять нашей страной? Мы что, не можем уже защищать себя? Мешугина[58]!

Старик бранил последний выпуск «Едиот ахронот», неистово подергивая тонкими губами, похожими на слизняков, которых посыпали солью.

Бен-Рой глотнул пива и уставился на передовую в газете, вызвавшую гнев старика. Статья была посвящена европейским пацифистам, устроившим в Израиле акцию протеста против намерения властей возвести трехсоткилометровую стену между Израилем и Западным берегом. Под заголовком «Знаменитости осуждают стену апартеида» размещалась фотография английского комика, о котором Бен-Рой раньше не слышал, – держась за руки с палестинцами, актер преграждал дорогу армейскому бульдозеру.

– Фашисты! – вопил старик, тиская газету с такой силой, что казалось – он стремится ее придушить. – Это они нас так называют. Вот смотри. Моего родного брата сожгли в Бухенвальде, а меня теперь называют фашистом! Да как у них только язык поворачивается?!

Он выбросил измятую газету и плюхнулся в кресло, качая седой головой. Бен-Рой хотел было поддержать его, сказав, что его тоже тошнит от этих правозащитников, которые сначала надрывают глотки в пикетах, а потом возвращаются в свои тихие спокойные страны и рассказывают друзьям о борьбе с израильским империализмом, в то время как бедные-несчастные притесняемые палестинцы взрывают женщин и детей.

Однако он вовремя сдержался, понимая, что может легко выйти из себя, начнет орать и бить кулаками по столу, а сейчас это было ник чему. Арие допил пиво, бросил двадцатишекелевую купюру на стол и пошел на поиски дома убитой женщины.


Расположенная в конце еврейского квартала, по соседству с армянской частью Старого города, улица Охр Ха-Хаим отличалась от близлежащих престижных районов обшарпанностью и своими высокими, ютящимися друг к другу домами. Она производила гнетущее впечатление. Дом номер сорок шесть представлял собой строгое здание, внизу которого размещалась иешива, а над ней несколько этажей занимали квартиры. В оконных проемах пологими параболами провисали бельевые веревки. Бен-Рой посмотрел на мятую бумажку с адресом, который ему дал египетский следователь, подошел к подъезду и нажал кнопку вызова четвертой квартиры.

Он мог бы сходить сюда еще вчера, но ему не понравились ни голос, ни манера общения египтянина, и помогать арабу за здорово живешь у него не было ни малейшего желания. Хотя Бен-Рой четко дал понять, что не будет заниматься этим делом, египтянин упорно посылал по факсу многочисленные материалы. В итоге Арие решил поскорее развязаться, опасаясь, что Хедива (или как там звали этого египетского барана?) иначе не оставит его в покое.

Он еще раз нажал кнопку в домофоне, разглядывая в окне первого этажа болезненного вида мальчиков, склонившихся над Талмудом. Все ребята до одного в очках (он вспомнил, как кто-то сказал ему, что в Иерусалиме больше очкариков, чем в каком-либо другом городе мира). Галя называла таких мальцов пингвинами. Он в третий раз надавил кнопку, звоня сердито и долго, и тут же услышал голос сверху:

– Шалом!

В окне появилась молодая женщина с пухлым лицом и традиционным для жен хасидов париком «шейтель». Бен-Рой представился и объяснил, зачем пришел сюда.

– Мы въехали совсем недавно, – сказала женщина. – А прежние жильцы пробыли здесь всего пару лет.

– А кто жил до них?

Женщина пожала плечами и обернулась, прикрикнув на кого-то сзади.

– Вам лучше спросить госпожу Вейнберг, – сказала она, снова повернувшись лицом к Бен-Рою. – Из второй квартиры. Она тридцать лет живет в этом доме и все про всех знает.

Бен-Рой поблагодарил женщину и нажал кнопку «2». Едва он отнял от звонка палец, как дверь распахнулась и на пороге появилась крошечная, ростом чуть выше ребенка, ссохшаяся старушка в кримпленовом халате и в тапочках, с трясущимися руками.

– Госпожа Вейнберг? – Бен-Рой достал свое удостоверение. – Инспектор Бен-Рой, полиция…

Старушка слегка вскрикнула, схватившись за горло.

– О Боже! Неужели что-то стряслось с Самуилом? Нет-нет! Что с ним, ради Бога, скажите, что с моим Самуилом?!

Полицейский успокоил пожилую женщину, убедив, что он пришел не из-за Самуила, о котором вообще слышит первый раз. Он хочет расспросить ее о покойной соседке. Она не сразу поверила ему, долго вздыхая и охая, моргая влажными от слез глазами. Постепенно старуха пришла в себя и жестом пригласила Арие пройти в квартиру, находившуюся на первом этаже, справа от входа.

– Самуил – это мой любимый внук, – объяснила старушка, когда они вошли в квартиру. – Сейчас служит в Газе, сохрани его Господи! Теперь я не могу спокойно слушать новости, а когда звонит телефон, сердце сжимается. Не могу заснуть, так боюсь. Он же совсем еще мальчик!

Она провела Бен-Роя в маленькую темную гостиную, где, кроме тяжелого деревянного комода, стояли лишь два кресла и черно-белый телевизор, а на нем – желтый волнистый попугай в клетке. Повсюду были расположены старые фотографии, в застоявшемся воздухе пахло чем-то сладким и крайне неприятным – то ли птичьим пометом, то ли маслом. Из глубины помещения доносилось дребезжание радио – армейская волна, догадался инспектор.

Госпожа Вейнберг усадила Арие в кресло и исчезла на минуту, чтобы выключить радиоприемник, а вернулась со стаканом апельсинового сока.

– Так о чем вы хотели спросить?

– Хм-м…

– Ну вы же сказали, что хотите задать пару вопросов о четвертой квартире?

Бен-Рой посмотрел на листок бумаги с записями, который до сих пор держал в руке, и постарался сконцентрироваться.

– О госпоже Гольдштейн? – спросила старушка. – Я говорила и скажу еще хоть тысячу раз: она плохо кончит. Когда она переехала, весь квартал вздохнул с облегчением. Помню, это было в пятницу…

– Речь идет не о ней, а о Ханне Шлегель, – прервал ее Бен-Рой.

Спицы, которые взяла старушка, замерли у нее в руках.

– Боже мой!

Женщина некоторое время молча смотрела на клубок.

– Ваша соседка со второго этажа сказала, что вы ее знали.

– Ужасно, – вздохнула она. – Ужасно. Ее убили, где-то в пирамидах, арабы. Жестоко, хладнокровно… Ужасно.

Распухшие костяшки на ее сжатых кулаках напоминали наросты древесной коры.

– Она была очень спокойным, вежливым человеком. Была приветливая, но не очень разговорчивая. У нее были… цифры, вот здесь. – Женщина подняла правую руку и провела левой ладонью по внутренней стороне предплечья. – Такие делали узникам концлагерей.

Попугай ни с того ни сего загорланил бессмысленную песенку, затем так же неожиданно замолк. Бен-Рой глотнул сока.

– Египетская полиция сейчас пересматривает дело, – сказал он. – Они попросили нас узнать подробнее о госпоже Шлегель. Общие сведения: работа, семья, близкие.

Женщина подняла свои тонкие бледные брови и принялась быстро вязать. Шерстяные нити будущей ермолки вылезали из-под ее пальцев словно водоросли.

– Мы никогда близко не общались, – сказала она. – Здоровались, конечно, но вообще она была замкнутым человеком. И очень тихим. Не то что госпожа Гольдштейн. Та просто не могла не шуметь. Боже, как мы от нее устали!

Ее лицо исказилось от омерзения. Бен-Рой ощупал карманы и обнаружил, что забыл взять ручку. В стеклянной вазе на комоде стояла авторучка, но он постеснялся просить хозяйку, боясь выглядеть нелепо в ее глазах. «Хрен с ней», – подумал Бен-Рой и решил все записать, когда вернется в участок.

– Она поселилась здесь до того, как мы приехали, – продолжила старушка. – Это было в шестьдесят девятом, в августе. Мы перебрались сюда из Тель-Авива. Тедди этого хотел, я – не очень. Когда мы приехали, я подумала: «Клог из мир!»[59] Как нас занесло в подобную дыру? Везде было так грязно после арабов, дома полуразрушенные, опустошенные… Это теперь я понимаю, что нигде больше не смогу жить. Это Тедди, мой муж, – она указала спицей на фотокарточку, стоящую на комоде, – полный низкорослый мужчина в фетровой шляпе и талите на фоне Западной стены. – Мы прожили вместе сорок лет. Вам, наверное, трудно в это поверить. Сейчас-то молодые через пару лет разбегаются. Ох, как мне его не хватает!

Она вытерла слезы, выступившие на глазах. Смутившись, Бен-Рой перевел взгляд на пол.

– Короче говоря, она здесь к тому времени уже жила. Вероятно, заселилась сразу после освобождения.

Бен-Рой заерзал в кресле.

– А прежде где она проживала?

Женщина пожала плечами, не отрываясь от вязанья.

– По-моему, она как-то упомянула, что жила около Меа Шарим, но я не уверена. Она родилась во Франции, перед войной. Иногда она использовала французские слова, когда была одна – например, спускаясь по лестнице. Я слышала.

– Вы сказали что-то про концлагерь.

– Ну, это я от доктора Таубера знаю. Он мне рассказал. Доктор Таубер, пожилой мужчина, из шестнадцатого дома. Вы его, конечно, знаете.

Бен-Рой не знал никакого доктора Таубера, но промолчал.

– Я видела несколько раз ее татуировку и знала, что она сидела в лагерях. Сама она ничего не рассказывала – не хотела. Но однажды болтаем мы как-то с доктором Таубером – очень милый человек, отошел в лучший мир года четыре или пять назад, Господь да упокой его душу! – так вот, доктор Таубер мне и говорит: «Знаешь женщину, которая над тобой живет, госпожу Шлегель?» «Знаю», – говорю. «Можешь себе представить, – говорит он, – мы вместе приплыли в Израиль. На одной лодке. В сорок шестом году, из Европы». Англичане не пускали их в Хайфу, и тогда они попрыгали в море и поплыли к берегу. Ночью, целую милю плыли в кромешной темноте. А спустя двадцать лет они оказываются соседями по улице. Вот так совпадение, что скажете?!

Сверху послышался глухой топот, как будто кто-то пробежал по комнате. Старушка подняла глаза к потолку.

– Это господин Таубер рассказал вам, что она была в Освенциме?

– А?..

– Ханна. Ханна Шлегель?

Пожилая женщина немного смутилась, отвлекшись от основной темы, но быстро все вспомнила.

– Ну да, конечно. Он сказал, что они познакомились на лодке. Я говорила вам, что они приплыли на одной лодке, а? Ну так вот, они плыли две недели. Набились в малюсенькое суденышко шестьсот человек. Как сельди в бочке. Можете представить? Пережить лагеря и решиться на такое! В общем, они познакомились, стали общаться. Она сразу понравилась доктору Тауберу. Молодая и красивая, очень крепкая и закаленная. Ее брат вел себя как-то чудаковато. Ничего не говорил, только на море смотрел. Видимо, уже тогда был инвалидом.

Бен-Рой не припоминал, чтобы египетский инспектор говорил о брате. Он сжал губы, затем, пересилив самолюбие, встал и вытащил ручку из вазы. Госпожа Вейнберг настолько ушла в свои мысли, что не обратила внимания на действия полицейского.

– Бедняжка, – горько говорила она. – Подумать только – ведь ему было пятнадцать или шестнадцать, не больше. В таком возрасте пережить подобное! Как такое могло произойти?

Бен-Рой сел обратно в кресло и черкнул по ладони, чтобы расписать ручку.

– Он еще жив? – спросил он. – Брат?

Женщина пожала плечами.

– Доктор Таубер сказал, что он был… того… – Она поднесла палец к виску. – Да и как могло быть по-другому, после таких-то садистских измывательств?

Бен-Рой перестал водить ручкой по кисти и удивленно посмотрел на свою собеседницу.

– А что с ним произошло?

– Они же были близняшками. Ну как же, разве я не говорила? Госпожа Шлегель и ее брат, они были однояйцовыми близнецами. Ну и когда они оказались в лагере… Вы же знаете, что там делали с близнецами? Над ними проводили опыты. Самые варварские опыты, о которых даже подумать страшно.

У Бен-Роя пересохло горло. Он действительно слышал о нацистских опытах над близнецами. Лагерные «доктора» изощрялись в генетических экспериментах, используя детей в качестве подопытных кроликов; вводили им в кровь различные вещества, кастрировали, отрезали куски живого тела.

– Боже мой, – промямлил Арие.

– И как после этого можно не сдвинуться? Но девочка выдержала. Она была необыкновенно сильным человеком, так говорил доктор Таубер. Тонкая как спичка, но с очень сильным характером. Она, как мать, заботилась об Исааке, своем брате, глаз с него не спускала.

Женщина перевела взгляд на Бен-Роя.

– Когда они плыли на лодке, она сказала доктору Тауберу, что отомстит нацистским палачам, чего бы это ей ни стоило. Она не горевала и не плакала, но обещала найти их и убить.

Старушка помолчала и продолжила:

– Ей было тогда всего шестнадцать лет. До чего же надо довести ребенка, чтобы она такое сказала? Господи, куда же катится мир?

Вздохнув, она отложила спицы и шерсть, подошла к клетке и постучала по металлической решетке, подманивая попугая. Птичка возбужденно запрыгала и защебетала.

– Ух ты, мой хороший, – заворковала хозяйка. – Ух ты, мой красавчик!

Бен-Рой исписал почти весь листок и начал черкать по краям.

– Вы не знаете, ее брат еще жив? – повторил он свой вопрос.

– Не знаю, – ответила она, ритмично постукивая ногтем по решетке. – Я его никогда не видела.

– Он жил с ней?

– Нет, что вы! Он же совсем больной. По-моему, он был в «Кфар Шауле». Так мне доктор Таубер сказал.

Клиника для душевнобольных «Кфар Шаул» находилась на северо-западной окраине Иерусалима. Бен-Рой записал информацию на полях листка.

– Она почти каждый день к нему ходила. Но никогда не говорила о нем. Никогда. По крайней мере со мной. Так что я не знаю, жив он или уже умер.

Попугай забрался на крохотные качели в углу клетки и начал раскачиваться. Старушка весело засвистела.

– Вы сказали, что она родилась во Франции?

– Так она говорила. Правда, мы с ней нормально беседовали-то всего один раз за двадцать лет. Можете себе представить? Она тогда вошла в дом с тяжеленными сумками – по-моему, это было на Пасху, потому что в сумках у нее были упаковки с мацой, – и мы разговорились. Прямо в подъезде. Не помню, о чем именно, но она тогда точно сказала, что родом из Франции. Это я хорошо помню. Еще упоминала какой-то замок и деревню, рядом с их домом. Хотя, может, я это придумываю? Детали расплываются, а вот упаковки с мацой прямо перед глазами стоят, как будто только что видела. Странная штука память, не правда ли?

Она снова посвистела попугаю и сунула руку в карман халата.

– У нее была семья? Муж, дети, родители? – спросил Бен-Рой.

– Не думаю, – ответила старушка, роясь в кармане. – Она жила одна. Ни семьи, ни друзей. Бедняжка была так одинока! У меня по крайней мере оставался всегда мой Тедди. Не муж, а чудо – за сорок пять лет ни единого раза голоса на меня не повысил. Господи, упокой его душу!

– Понятно, – немного разочарованно пробормотал полицейский. – А работа у нее какая-нибудь была?

– По-моему, она работала в «Яд Вашеме». Что-то с архивами связанное. Она уходила из дому рано утром и возвращалась ближе к вечеру, и всегда с кипами бумаг, папок и еще бог знает чего. Однажды уронила одну папку, прямо в подъезде, и я помогла ей собрать бумажки. Что-то там про Дахау было. Не пойму, как только она могла такую гадость таскать домой – после того, что с ней произошло. Ох, Боже ты мой!

Она достала из кармана зернышко и поднесла к клетке, подзывая попугая. Затем, поддержав кисть левой рукой, просунула зернышко между прутьями. Птица издала радостный клич и соскочила с качелей.

Бен-Рой посмотрел на свои записи, раздумывая, о чем еще следует спросить. Взгляд его остановился на имени подозреваемого в убийстве, которое дал ему египетский следователь.

– Вам что-нибудь говорит имя Пит Янсен? – спросил он.

Женщина задумалась.

– Я знала Рене Янсена. Он жил через улицу от нас в Тель-Авиве. У него было вставное бедро. Сын его еще на флоте служил.

– Нет, я имел в виду Пита Янсена.

– Такого я не знаю.

Бен-Рой кивнул и взглянул на часы. Он задал еще несколько вопросов: были ли у Шлегель враги, увлекалась ли она чем-то необычным, знали ли ее соседи, – но, так и не получив определенных ответов, свернул бумагу с записями, положил ручку в вазу и собрался уходить. Заботливая старушка заставила Бен-Роя допить сок, заявив, что в ином случае его организму грозит обезвоживание, и провела инспектора к выходу.

– Я даже не знаю, где ее похоронили, – сказала она, открывая дверь. – Прожили двадцать один год вместе, а где могила – не знаю. Ужасно! Если выясните, прощу вас, скажите мне. Я бы прочитала киддуш[60] на ее йорцейт[61].

Бен-Рой что-то пробубнил и, поблагодарив ее, вышел на улицу. Пройдя пару шагов, он обернулся.

– Последний вопрос. Что стало с имуществом госпожи Шлегель?

Старушка удивленно подняла брови.

– Как это что стало? Ведь все сгорело.

– Сгорело?

– Ну да, вместе с квартирой. Разве вы не знаете?

Бен-Рой молча посмотрел на нее.

– Через день, а может, через два после убийства госпожи Шлегель какие-то малолетние арабские хулиганы подожгли ее квартиру. Хорошо хоть господин Штерн вовремя поднял панику, а то бы весь квартал сгорел. – Она покачала головой. – Бедняжка. Пережить лагеря и умереть вот так… Мало того, что человека убили, еще и дом сожгли… Ну скажите, инспектор, куда катится этот мир? А? Ни в чем не повинных людей убивают, детей посылают на войну. Что же это такое творится?

Она захлопнула дверь, и ошарашенный Бен-Рой остался один на пустынной улице.


Иерусалим

Узнав прошлой ночью о Кастельомбре, Лайла заплясала от радости, решив, что ключ к разгадке тайны Вильгельма де Релинкура у нее в руках. Но, проведя безвылазно сутки в Интернете в поисках дополнительной информации о замке, она почувствовала себя такой же подавленной, как и до того.

Первым делом Лайла позвонила в Кембридж, надеясь поговорить лично с профессором Магнусом Топпингом. Однако обходительный секретарь проинформировал ее, что у профессора нет ни телефона («звонки мешают ему сосредоточиться, мадам»), ни электронной почты («профессор предпочитает печатную машинку, мадам»).

– Тогда как же, черт возьми, с ним связаться? – спросила журналистка, мысленно представляя чопорного ученого мужа, скрывающегося в своем забитом пыльными фолиантами кабинете от суетного мира, как в башне из слоновой кости.

– Думаю, мадам, – секретарь старался вставить любезно-наставительное словечко «мадам» чуть ли не в каждую фразу, – вам стоит попробовать написать ему. Однако, между нами говоря, он не часто отвечает на письма. Лучше всего просто прийти к нему на прием.

– Это прекрасный совет, особенно для жительницы Иерусалима.

– Очень сожалею, мадам. Очевидно, в вашем случае связаться с профессором Топпингом действительно очень сложно.

Поняв, что проконсультироваться у кембриджского профессора ей не удастся, Лайла продолжила поиски в Интернете. Название Кастельомбр встречалось в сети несравнимо реже, чем фамилия де Релинкур. Из шести ссылок, которые выдал на ее запрос «Гугль», одна оказалась вообще никак не относящейся к интересующей ее теме (сайт компании по производству гигиенического фарфора «Кастельомбр» из Антверпена). Из оставшихся пяти ссылок первая представляла собой любопытную, хотя и неполную генеалогию с именем Эсклармонды де Релинкур; вторая – корявый перевод французской научной статьи о трубадурах Лангедока; еще один сайт был посвящен Каббале и еврейскому мистицизму; четвертая ссылка являлась примечанием к статье о средневековом еврейском ученом Раши; и, наконец, пятая привела Лайлу к сайту «Неизведанная Франция», а точнее, к его разделу под заголовком «Духи развалин».

Лайла напрасно рассчитывала, что последний сайт утолит ее любопытство, – как раз наоборот: начитавшись разрозненных материалов с туманными намеками на некую сокровенную тайну, она еще больше запуталась в своем расследовании.

Лайла нагнулась над исписанным усталой рукой блокнотом, прикидывая, что еще можно выжать из этих скудных, не раз уже перечитанных строчек.


«Кастельомбр – Замок теней» . Резиденция графов Кастельомбр. Замок разрушен в 1243 г. (Крестовый поход против катаров), руины (призраки!). Департамент Арьеж, деревня Кастельомбр в 3 км.

Эсклармонда де Релинкёр (Релинкур). Эсклармонда Мудрая, Белая сеньора де Кастельомбр. Замужем за Раймондом III де Кастельомбром с 1097 г. Биогр. данных нет. Славилась умом, красотой, щедростью и т.д. Часто воспевалась трубадурами.

Bonna domna Esclarmonda,

Contessa Castelombres,

Era bella e entendia

Esclarmonda la blanca.[62]

К. – важный культурный центр региона. Известен религиозной терпимостью. Много еврейских ученых. Каббала.

«Lo Privat de Castelombres» – «тайна Кастельомбра». Упоминается у трубадуров. Эсклармонда – «хранительница». Ничего определенного о тайне никто не сообщ.».


Лайла поняла наконец, что решающий рывок сделан и собранная ею информация поможет в расследовании. Журналистка не сомневалась, что Эсклармонда Белая была той самой Эсклармондой, которой Вильгельм де Релинкур послал зашифрованное письмо, а буква «К.» относилась к замку Кастельомбр. Сопоставив эти факты, логично было предположить, что «вещь древнейшая, невиданная по силе и красоте» могла быть каким-то образом связана и с «тайной Кастельомбра».

Однако дальше дело застопорилось. Лайла связалась с учеными из Еврейского университета, в том числе с профессором Гершомом Шолемом[63], специалистом по Каббале. Он уточнил ее сведения, сообщив, что Кастельомбр не только притягивал еврейских ученых, но и был центром иудейских паломничеств. Однако какое это имело отношение к Вильгельму де Релинкуру или «сокровищу катаров», профессор не знал. Лайла перепрыгнула через пропасть, чтобы тут же удариться о скалу.

Лайла отложила блокнот и взяла распечатку с веб-сайта исторического общества колледжа Сент-Джонс, сделанную накануне. «В своем глубоком и, как всегда, ярком выступлении профессор Топпинг рассказал собравшейся публике, как в ходе своей работы с архивами инквизиции он обнаружил неожиданную связь между легендарным сокровищем катаров и так называемой „тайной Кастельомбра“».

Чем больше Лайла читала отчет о докладе, тем сильнее убеждалась, что никто, кроме Топпинга, ей не поможет. Именно с ним необходимо поговорить (и поговорить напрямую!), чтобы сдвинуться с мели, на которую она прочно села после бессонных ночей, проведенных в Интернете.

– Ни за что, – бурчала Лайла, вспомнив слова секретаря о том, что единственно верный способ проконсультироваться с Топпингом – это прийти к нему на работу. – Да пропади оно пропадом!

Впрочем, сказав эти слова, она отложила распечатки и стала искать в адресной книжке телефон своего турагента Салима.


Иерусалим

Вернувшись в отделение, Бен-Рой первым делом глотнул водки из фляжки и уставился на мерцающий в экране компьютера текст. Арие выполнил все, что от него требовалось: опросил старушку с Охр Ха-Хаим; позвонил в «Кфар Шаул» и выяснил, что брат Шлегель жив, хотя и пребывает в «крайне неустойчивом» состоянии; даже подтвердил, что Шлегель работала в архивном отделе «Яд Вашема». Да, теоретически он мог бы копнуть и глубже, но с какой стати? Этот Хедива же просил «некоторые сведения о покойной» – вот он их и получит, и с него, Бен-Роя, взятки гладки.

Полицейский набил еще пару строк, пробежал курсором вверх по странице и собрался послать отчет назойливому египтянину. И все было бы на этом закончено, если бы… если бы не сгоревшая квартира. Сколько Арие ни силился, он не мог выкинуть ее из головы. Зачем арабским пацанам пробираться в еврейский квартал, лезть по водосточной трубе ради того, чтобы сжечь дотла квартиру пожилой безобидной женщины? Он не мог найти объяснения. Ему были хорошо знакомы арабские воры и хулиганы, и этот случай явно выбивался из ряда обычных преступлений.

Зуд. Снова, как и раньше, он чувствовал этот зуд. «Разница между хорошим копом и великим копом, Арие, – наставлял его в свое время старый полковник Леви, – состоит в том, что хороший коп приходит к выводу, будто в деле что-то не так, опираясь на факты и логику. А великий коп это чувствует , еще не зная фактов. Инстинкт, как у собаки, понимаешь? Зуд в печенке – вот в чем разница».

И правда, этот зуд, не дававший ему заснуть, преследовавший дома и на работе, всегда выводил его на верный путь, даже вопреки мнению коллег и свидетельствам очевидцев. Так было с делом мошенника Рехевота, когда все как один уверяли Арие, что он бредет в пустоту, пока компьютерный спец не откопал заброшенные файлы, которые доказывали правоту Бен-Роя. Так было и с делом переселенца Шапиро, когда все свидетели указывали на арабского паренька, и лишь Арие был уверен, что мальчишка невиновен. Ему здорово досталось тогда от начальства, но он не переставал круглые сутки перечитывать протоколы, и наконец справедливость восторжествовала: в подвале дома раввина был найден топор. «Я горжусь тобой, Арие, – сказал ему полковник Леви, зачитывая похвальную грамоту за выдающиеся успехи. – Ты великий коп. И станешь еще лучше, если всегда будешь доверять своему шестому чувству».

Стоит ли говорить, что год назад Бен-Рой перестал следовать совету наставника? Работа стала механическим исполнением обязанностей; былая страсть, огонь в глазах, стремление во чтобы то ни стало докопаться до самой глубины, как у Аль Пачино в его любимом фильме, – все пропало. И даже зуд исчез.

До этого самого дня. Сейчас Арие почувствовал такой зуд, какой редко бывал у него и прежде, в славные моменты молодости. Он пытался забыть о деле, но страшный зуд буквально сжигал его изнутри. Бен-Рой ощущал всем телом, что в деле Шлегель есть какая-то загвоздка. Арабские дети, пробирающиеся в еврейский квартал, чтобы спалить квартиру неприметной женщины? Нет, здесь явно не хватало какого-то звена…

– Будь ты проклят, Хедива! – процедил взбешенный Бен-Рой. – Будь ты проклят, чертова египетская скотина!

Арие мялся еще пару минут, стараясь отделаться от мысли, что ему надо поглубже покопаться в деле Шлегель, – так не хотелось помогать египетскому следователю. Наконец, не в силах сдержать неимоверный зуд по всему телу, Бен-Рой схватил трубку телефона и резкими движениями набрал цифры вызываемого номера.

– Слушай, Фельдман, мне нужны материалы дела о поджоге пятнадцатилетней давности. Что? Не твоего собачьего ума дело! Тебя разве не учили неукоснительно выполнять приказы старших по званию? Давай, найди мне эту папку, да поживей!


Досье искали почти два часа. Невесть какими судьбами его занесло в участок Мория, в другом конце города. Когда же взмыленный от быстрой езды на велосипеде курьер все-таки принес папку, Бен-Рой заперся в кабинете, уселся за рабочий стол и начал жадно читать, периодически глотая из фляжки.

Первое, что бросилось ему в глаза, было несовпадение даты и времени поджога с тем, что рассказала госпожа Вейнберг. По ее словам, поджог случился через день или два после убийства Ханны Шлегель; однако, согласно записям в досье, квартира сгорела в тот же самый роковой день – возможно, лишь пару часов спустя после убийства. Поразительное совпадение, которое заставило бы задуматься даже самого неопытного следователя.

К огромному разочарованию Бен-Роя, никаких улик, которые могли бы хоть как-то прояснять параллельность совершения двух преступлений, в досье не нашлось. Помимо показаний соседей по дому, в том числе и госпожи Вейнберг, а также фотографий сожженной квартиры, к досье были прикреплены протоколы ареста трех арабских детей, задержанных по обвинению в умышленном поджоге. Старшие были признаны виновными и получили по восемнадцать месяцев колонии для несовершеннолетних; младший (в протоколах мелькало лишь его первое имя – Ани) был отпущен по причине малолетства – ему было всего семь лет, – а также из-за отсутствия улик.

Почему они подожгли именно эту квартиру, в один день с убийством проживавшей в ней женщины? Мальчишки, точно сговорившись, отвечали на этот вопрос одинаково: «Чтобы вам нагадить!» – и ведший допрос следователь, по всей видимости, счел такой ответ исчерпывающим.

Бен-Рой дважды перечитал записи, затем откинул назад голову и вылил в себя остатки водки из фляжки. Было очевидно, что в этом деле ничего не сходится. Зуд под кожей не ослабевал, а только усиливался. Самым мучительным был вопрос: можно ли еще что-то сделать? Квартиру сожгли пятнадцать лет назад, все улики утеряны, а злоумышленники сменили либо адреса, либо фамилии, а скорее всего – и то и другое. Пришлось бы потратить месяцы, чтобы это перепроверить, и ради кого? Ради какого-то паршивого египетского ублюдка?

– Зооби![64] – пробормотал Бен-Рой. – Черт с ним, с этим зудом, все равно ничего здесь не выудишь.

Он закрыл папку, швырнул ее на стол и набрал номер архива участка Мория. Хотел сказать, что досье ему больше не нужно, но в этот момент заметил мелкую, почти выцветшую, надпись на обороте папки. Арие подвинул папку ближе и нагнулся. С большим трудом разобрал беглый, неровный почерк: «Ани – Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль. Род. 11.02.83, лагерь аль-Амари».

Не кладя трубку, он медленно, словно не решаясь, вытащил из стопки документов под столом досье задержанного им на днях палестинца. Потом открыл папку и устремил взгляд на лаконичные биографические данные:


«Имя: Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль

Возраст: 20 лет

Дата рождения: 11 февраля 1983 г.

Адрес: проезд Гинна, д. 11, лагерь аль-Амари, Рамалла».


– Шалом, архив участка Мория!

Бен-Рой не слышал голос в трубке, упершись взглядом в арестантскую форму палестинца.

– Алло, архив слушает!

– Да-да, – отозвался следователь. – Бен-Рой, участок Давида.

– Здравствуйте! Ну так что, досье вам больше не нужно?

Он замолк на некоторое время, а затем нетвердым голосом ответил:

– Знаете, наверное, я его еще подержу.


Луксор

На улице уже стемнело, когда Халифа вышел из интернет-кафе. Глаза у него были красные как у рака, а во рту пересохло от никотина. Он побрел через шумный базар, не обращая внимания на яркий свет фонарей, громкую музыку, толкущихся людей; у одной палатки остановился, чтобы купить банку спрайта. Дойдя до набережной. Халифа медленно спустился по истертым камням лестницы к самому Нилу, так что мутная вода заплескалась у его ботинок.

Как ни странно, после всего, что он прочитал и увидел, после всех этих фотографий, цифр, свидетельских описании, хроник он думал только о своей семье. Зенаб, Батах, Али, малыш Юсуф наполняли светом его жизнь. «Что бы я чувствовал, случись подобное с ними?» – спрашивал он себя, и перед его мысленным взором представали кошмарные фантазии: Зенаб в виде скелета с пустыми глазницами, Батах и Али в яме с тысячами безымянных детских тел… «Что бы я сделал? Как бы я жил с такой болью в сердце?» Халифа уже потерял многих близких людей: отца, мать, старшего брата Али, в память о котором он назвал своего сына. Но они умерли не на омерзительной скотобойне, истощенные до костей, забитые и зверски замученные. Он не мог представить, чтобы такое могло произойти с его родными. Слишком больно становилось при одной мысли о подобном ужасе, словно от скрежета ногтей по стене.

Тяжело вздохнув. Халифа допил свой спрайт и вспомнил самые радостные мгновения их жизни. Он вспомнил, как они плавали вниз по реке на тринадцатилетие Батах, устроив пикник на уединенном островке, а на обратном пути в Луксор любуясь закатом. Вспомнил поездку на верблюжий рынок в Каире незадолго до рождения Юсуфа, когда Батах заплакала, оттого что животные были такие худые и несчастные, а Али в шутку начал торговаться с одним из вредных продавцов. А как ему было приятно, когда совсем недавно, на его тридцатидевятилетие, домашние преподнесли ему «исторический» сюрприз – нарядились в древних египтян и радостно улюлюкали в знак приветствия! Он хохотал про себя, вспоминая малышку Юсуфа в немесе[65] и Зенаб в облачении царицы Нефертити. Как дороги они ему были и как мало он заботился о них! Его зарплата не выросла за пять лет, и по сравнению с тем, что получает Хосни, это сущие гроши. И тут Халифа снова задумался, что было бы, если бы его родных не стало. Он не выжил бы, он ни за что не справился бы без них. Он стал еще больше корить себя за невнимательность, зато, что так мало времени проводит с женой и детьми.

«Я буду стараться стать лучше. Чаще бывать дома, меньше работать. Буду более внимательным мужем и отцом», – шептал Халифа. «Но только после того, как доведу до конца это дело, – заговорил внутренний голос. – Только когда узнаю всю правду о Пите Янсене и Ханне Шлегель. Только когда получу ответы на все вопросы».

Он взглянул на реку – из ночного мрака, словно глаза змеи, светились зеленые огни минарета и соседних мечетей. Сдавив жестяную банку, Халифа швырнул ее в Нил и поднялся вверх, на набережную Корниче, мечтая лишь об одном – чтобы его никто ни о чем не расспрашивал.


Иерусалим

Прошло более суток, как Хани аль-Хаджар Хани-Джамаля перевели в Сион – самый большой полицейский участок Иерусалима. Расположенный в конце бывшего русского квартала тюремный комплекс производил крайне тягостное впечатление: грязные зарешеченные окна, наросты плюща, облеплявшие, точно лишай, серые стены, колючая проволока на бетонной ограде – все подчеркивало обреченность попавших сюда людей. В Сионе допрашивали – с неслыханной жестокостью – не только обычных преступников, но и подозреваемых в антиизраильских акциях. Палестинцы говорили об этом месте со смесью ужаса и неприязни, называя его «аль-Москобийе» , что в переводе с арабского значит «Москва».

Бен-Рой сам испытывал к этому месту отвращение. Пару лет назад ему предлагали должность в Сионе, но он наотрез отказался, не польстившись на повышение по служебной лестнице. Войдя в здание с задней стороны и увидев мрачные лица арабских женщин, сутками толкущихся здесь в призрачной надежде узнать хоть что-нибудь о своих близких, Бен-Рой почувствовал непреодолимую тошноту и желание как можно скорее убраться отсюда подальше.

Он представился дежурному, подписал пару протокольных форм и в сопровождении сержанта охраны двинулся по лабиринту мрачных, слабо освещенных коридоров в подвальный этаж, где находились помещения для допросов. Все содержимое комнатенки, куда привели Бен-Роя, составляли стол и два стула, поставленные друг против друга; на стене висел постер с ярко-фиолетовым тюльпаном – то ли очередная издевка, то ли проявление безвкусия тюремных служащих. Из коридора и соседних помещений доносились отдельные звуки – телефонные звонки, крики, смех или всхлипывания… Бен-Рою мерещилось, что это отголоски каких-то событий, происходивших здесь, в застенках. Он дождался, пока сержант выйдет, и, сев за стол, глотнул из фляжки.

Минут через пять дверь распахнулась, и другой полицейский ввел парня, которого Бен-Рой арестовал несколько дней назад. Из одежды на нем были лишь футболка и широченные, неуклюже сидевшие боксерские трусы. Полицейский велел палестинцу сесть и пристегнул один наручник к левой ножке стула, так что заключенному пришлось наклониться влево.

– Когда закончите, позовете меня, – сказал Бен-Рою охранник. – Я буду в конце коридора, третья комната справа.

Дверь за ним захлопнулась, и Бен-Рой остался наедине с палестинцем.

Кроме фингала под правым глазом, полученного при аресте, у него теперь был еще и отвратительный синяк прямо посреди небритой щеки. Вызывавший дурноту запах пота и экскрементов, исходивший от тела араба, медленно пропитывал почти неподвижный воздух тесного помещения. Палестинец смотрел то на следователя, то на пол, ерзая на стуле. Бен-Рой вытащил пластинку жвачки из кармана и бросил в рот.

– Куда штаны-то девал?

Палестинец пожал плечами и не ответил.

– Сперли, что ли?

Ответа и на этот раз не последовало. Лишь когда Бен-Рой более требовательным голосом повторил вопрос, палестинец, сделав усилие, пробурчал сквозь зубы:

– Да никто их не спер. Я заболеть, хотеть в туалет, а охранник не пускать и только смеяться. Я какать в штаны. Другие ребята по камере давать мне эти, но никто не иметь штаны. Все? Доволен?

Иссиня-черные глаза арестанта горели злобой и ненавистью. Бен-Рой смотрел на избитое, в кровоподтеках, лицо, на мешкообразные шорты, на сдавленную наручником кисть, не меняя выражения, лишь слегка шевеля челюстью. Затем он встал и, грубо приказав подозреваемому сидеть смирно, вышел в коридор. Через некоторое время вернулся, держа в руке связку ключей, и, ничего не объясняя, снял с палестинца наручники.

– Сейчас ты ответишь мне на несколько вопросов, – резко обратился к палестинцу Бен-Рой. – Будешь врать – получишь еще один фингал. Все ясно?

Парень промолчал, массируя занемевшую кисть.

– Ты оглох? Все ясно, спрашиваю?

Палестинец кивнул.

– Вот так-то. Ладно, приступим к делу. Десятого марта тысяча девятьсот девяностого года ты и еще два пацана подожгли квартиру в еврейском квартале. Помнишь?

Хани-Джамаль хмуро хмыкнул в подтверждение. Бен-Рой наклонился вперед.

– Почему?


Допрос прошел неудачно. Палестинец как мог уворачивался от прямых ответов, уверенный, что Бен-Рой намеренно провоцирует его, припомнив старое хулиганство, чтобы усилить его вину. Впрочем, дело было не только в этом: Бен-Рой умел вытягивать информацию и не из таких сорванцов. Хани действительно почти ничего не знал. В аферу его втянул двоюродный брат Майди, который вместе с каким-то парнем, собственно, и организовал поджог. Майди пообещал двадцать долларов только за то, чтобы брат постоял на шухере. В квартиру Хани не лазил и понятия не имел, зачем мальчишки решили поджечь жилище именно этой женщины. Бен-Рой попробовал разными способами узнать больше, недовольно быстро понял, что напрасно тратит время, и решил закончить допрос.

– А этот Майди, – спросил напоследок Бен-Рой, пробегая взглядом по досье, – он все там же живет? В лагере аль-Амари? Дом два по улице аль-Дин?

Палестинец уставился в пол, не проронив ни звука.

– А ну-ка давай выкладывай, без всяких отмазок!

– Я не доносчик, – нахмурившись, сказал палестинец.

– А я разве из тебя информацию вытягиваю, чертов ты осел?! У меня уже есть адрес, тебя только просят его подтвердить.

Палестинец недоверчиво взглянул на следователя и слабо кивнул. Бен-Рой черкнул в блокноте, закрыл папку и вышел, чтобы сообщить охраннику, что допрос окончен.

Вернувшись в комнату, Арие заметил, что палестинец как-то странно на него смотрит.

– Почему вы их снимать? – спросил Хани, кивнув на лежавшие на столе наручники.

Бен-Рой промолчал.

– Почему вы это делать? – допытывался арестант. – Вы жалеть меня?

– Еще чего! Делать мне больше нечего, как тебя жалеть, – огрызнулся Бен-Рой, раздраженный вопросом парня.

– Тогда почему же?

Из коридора доносился шум приближающихся шагов. Бен-Рой стоял молча посреди комнаты, подергивая папку за корешок. Действительно, почему он это сделал? Он и сам не мог понять. В тот момент ему послышался голос – голос Гали и одновременно – его собственный, того самого Арие, который, как он думал, исчез навсегда.

– Да потому что не хотел смотреть, как ты наложишь в штаны передо мной, что тут неясного? – гаркнул он. – Не хватало нюхать арабское дерьмо!

Бен-Рой коротко кивнул вошедшему полицейскому и покинул комнату, смущенный больше вопросами палестинца, чем туманностью расследуемого дела.


Египет, Синайский полуостров, вблизи израильской границы

Молодой мужчина смотрел на звезды, покручивая пальцами кисточку своей куфии.

– Знаешь, что мне однажды сказал отец? Он сказал, что Святая земля – зеркало всего мира. Если на Святой земле беда, значит, беда во всем мире. Только когда там наступит лир, появится надежда и для остальных стран.

Стоявший подле него человек затянулся сигарой, и ее темно-бордовый конец окрасился в ярко-оранжевый цвет.

– Твой отец еще жив?

Молодой покачал головой.

– Умер в восемьдесят четвертом. В Кезиоте. А твой?

Мужчина с сигарой прикрыл веки.

– В шестьдесят седьмом, на Голанских высотах. Пуля разорвала ему кишки.

Они замолчали, погрузившись в тяжелые воспоминания.

– Думаешь, правда получится? – спросил наконец мужичина помоложе, потерев глаза.

Его собеседник лишь пожал плечами вместо ответа.

– Иногда мне кажется, что мы опоздали. Эх, лет пять бы назад, а лучше – десять… Тогда бы надежды было намного больше. А сейчас, после всего…

Он вздохнул, печально опустив голову на грудь. Мужчина с сигарой подошел к нему ближе и положил руку на плечо.

– Убедить их никогда не было легко. Это, – он кивнул на стоявшее рядом здание, – всего лишь начало, первый шаг. Но мы уже сделали этот шаг, и назад пути нет. Мы должны это совершить. Ради твоего отца. Ради моей дочери. Ради павших народов.

Молодой человек поднял на него свои тоскливые глаза. Неожиданно его бледное лицо озарила улыбка.

– Да, кто бы мог подумать! Чтобы мы вот так встречались вдали от глаз людских, точно любовники…

Его собеседник также улыбнулся.

– А что, может, как-нибудь вместе по Иерусалиму пройдемся?

Мужчина помоложе весело кивнул, и, положив руки друг другу на плечи, собеседники пошли обратно.


Иерусалим

– Ты серьезно туда хочешь?

Таксист подозрительно посмотрел на Бен-Роя.

– Да. Лагерь аль-Амари, на улицу аль-Дина. Водитель недоумевающе качнул головой, постукивая пальцами по рулю своего «пежо».

– Это же… там, за чертой. А ты израильтянин. Не боишься?

– Слушай, довольно мне лекции читать! – огрызнулся Бен-Рой, не желая вступать в дискуссии с таксистом. – Лучше скажи: везешь или нет?

Таксист сжал губы, раздираемый соображениями выгоды и боязнью везти израильтянина в палестинский лагерь. Наконец расчет взял верх, и, кряхтя и ворча что-то под нос, водитель открыл дверь.

– В аль-Амари значит в аль-Амари, – процедил он. – Только знай: ты едешь на свои похороны.

Бен-Рой молча сел в автомобиль, и они поехали через Дерек Ха-Шалом на трассу Иерусалим – Рамалла. Справа от них остался новый микрорайон Писгат Зеев, лежащий уже за городом. Стройные ряды одинаковых желтоватых домов были похожи на занявший боевые позиции передовой отряд армии, что в известном смысле соответствовало действительности. Бен-Рой смотрел в окно, стараясь не демонстрировать свои неприятные чувства.

Водитель не преувеличивал: ехать на территорию, контролируемую палестинцами, было нежелательно для любого израильтянина, не говоря уже о полицейском. Он мог бы, теоретически, договориться со спецслужбами и провести «зачистку» в нужном районе, но это заняло бы неизвестно сколько времени, а ждать Арие не мог: его снедало желание поскорее разобраться со странным поджогом, увидеть в лицо его зачинщиков. В такой ситуации оставалось только надеяться на то, что удастся пройти по лагерю незамеченным. А если удача будет не на его стороне? Бен-Рой провел рукой по ветровке, нащупав пистолет.

Вскоре они проехали через израильский КПП.


– Аль-Дин, – сказал водитель. – Дом какой?

– Второй.

Шофер высунулся из машины и, оглянувшись, указал рукой на тяжелую стальную дверь ближайшего подъезда, над которой виднелась арабская цифра 2.

– Хочешь, чтобы я подождал?

– Естественно, хочу, черт возьми! – проскрежетал Бен-Рой и осторожно, озираясь по сторонам, вылез из машины.

Подойдя к чуть приоткрытой двери, он еще раз дотронулся до висевшего под рубашкой пистолета, что придало ему уверенности. Изнутри доносился шум телевизора. Бен-Рой постучал. В глубине квартиры, поверх треска телевизора, послышалась арабская речь. Говорила женщина, по всей вероятности, пожилая. Понять, что она произносит, Бен-Рой не мог.

– Идхол! – Голос раздался почти за дверью, но он колебался с ответом, хотя и догадывался, что обращаются к нему. – Ла, ла, истанее хинаак, я ом. Ана ра'их .

Бен-Рой услышал свист, словно от колес велосипеда, проносящегося по бетону, и дверь распахнулась. Перед ним на инвалидной коляске сидел молодой человек, на вид лет тридцати или чуть моложе, в джинсах и красной футболке «Манчестер юнайтед». Квартира, насколько мог разглядеть Бен-Рой, состояла из просторной, но практически пустой, если не считать цитаты из Корана в рамке на стене, комнаты и крохотной кухни.

– Ми-ин хинаак? – спросила у парня пожилая женщина; на порог она не выглядывала.

– Эзраэли , – ответил тот, не сводя глаз с Бен-Роя.

– Эзраэли! Шоо бидоо ?

– Ма-ба'риф, – сказал парень и обратился на иврите к Бен-Рою:– Что вам надо?

Инспектор показал служебное удостоверение.

– Иерусалимская полиция. Я ищу человека по имени Майди.

Парень прищурился.

– Это я.

– Майди аль-Суфи, двоюродный брат Хани Хани-Джамаля?

– Шоо бидоо? – снова послышался из глубины женский голос, на этот раз более взволнованный. Молодой человек раздраженно махнул рукой, чтобы она замолчала.

– Да, это я.

Бен-Рой посмотрел на коляску.

– И когда…

Глаза палестинца сверкнули.

– Два года назад. После того как мне в спину попала резиновая пуля. Израильская, естественно. Ну так что вам от меня надо?

Бен-Рой неловко замялся, отведя взгляд в сторону.

– Хочу задать пару вопросов.

– Не забывайте, что это палестинская территория и вы здесь не начальник, – нагловато сказал парень.

– Ну, тогда придется вызвать спецназ и за уши притащить тебя в Иерусалим. Ты этого хочешь? – Бен-Рой посмотрел в глаза палестинцу. – Я думал, что так будет удобнее для нас обоих. Поговорить в неформальной обстановке. Ты просто расскажешь все, что знаешь, а я не стану к тебе вязаться. Уйду, и ты обо мне больше не услышишь. Тебе решать.

Парень недоверчиво поглядел на полицейского, затем, пробормотав что-то вроде согласия, развернул коляску и покатил обратно в комнату. Зайдя внутрь квартиры, Бен-Рой с облегчением вздохнул.

– Шоо бидоо, Майди ? Шоо аам би-мил ? Рах йоочоодна?

Справа на диване сидела пожилая женщина в мандиле и тобе[66] с замысловатой вышивкой. Она нервно сжимала ладони на коленях и внимательно разглядывала незваного гостя. Майди подъехал к ней и, взяв ее за руку, заверил, что ему ничто не угрожает.

– У нее было немало проблем с израильтянами, – сказал он, обращаясь к Бен-Рою. – Впрочем, как и у всех нас.

Некоторое время арабы и израильтянин молчали, глядя друг на друга под непрерывное щебетание телевизора. Затем парень, скривившись, кивнул Бен-Рою на раскладушку возле двери, и тот сел. Сначала Арие смотрел на женщину, но, не выдержав ее пристального взора, перевел взгляд на стену, где висели несколько старых арабских документов в рамках. «Документы на собственность», – подумал Бен-Рой. Он уже видел такие в других палестинских домах – пожелтевшие от времени бумажки, напоминавшие бывшим владельцам о давно потерянном имуществе.

– Это из-за Хани? – спросил молодой человек, вытащив из висевшего на коляске мешочка пачку «Мальборо» и достав зубами сигарету. – Из-за наркотиков?

Бен-Рой покачал головой.

– Из-за чего же тогда?

– Из-за поджога квартиры в Старом городе в 1990 году. Того, что ты на пару с приятелем учинил.

Парень удивленно фыркнул.

– Пятнадцать лет прошло! Я уже отсидел.

– Знаю.

– Ну и что тогда?

– Я хочу знать, зачем ты это сделал, – сказал Бен-Рой. – Зачем тебе понадобилось поджигать ту квартиру?

Молодой человек снова фыркнул и, прикурив, покатил на другой конец комнаты, чтобы взять пепельницу, стоявшую на телевизоре.

– Зря вы проделали такой путь, инспектор. Я все рассказал следователю в свое время.

– Ну расскажи еще раз мне.

– Да ничего особенного там не было. Дети… ясное дело, пошалить захотелось. Вот и все.

– Чтобы поджечь израильскую квартиру, не обязательно идти в самый центр Старого города.

Майди махнул рукой.

– Так было азартнее. Я не понимаю, чего вы хотите. Я все уже рассказывал.

– И все-таки почему ты выбрал именно эту квартиру, а не какую-нибудь другую?

Майди промолчал.

– Почему? – жестче повторил вопрос Бен-Рой.

– Да не знаю я! Чего вы привязались? Я понятия не имел, что это за квартира. Первая попавшаяся. Взяли и подожгли.

– Ты знаешь, что хозяйка квартиры была убита в тот самый день?

Парень пробормотал что-то неразборчивое.

– Что?

– Мы потом узнали. В участке. Тогда не знали.

Он уставился в экран телевизора, затем, словно осененный внезапной мыслью, резко повернул голову к Бен-Рою:

– Слушайте, если вы пытаетесь на меня повесить…

– Ничего я не хочу на тебя повесить.

– Да знаю я вас, хитрожопых…

– Ни в чем я тебя не обвиняю, успокойся! Женщину убили в Египте. Ты тут ни при чем.

Парень буркнул что-то и нервно затянулся, стряхнув затем пепел в пепельницу на коленях.

– А вот насчет поджога ты мне врешь, – добавил Бен-Рой после короткой паузы. – Я в этом уверен. Квартиру подожгли всего через два часа после убийства ее владелицы. Это что угодно, но не простое совпадение, Майди. Здесь есть умысел, я в этом уверен. Вот ты мне и скажешь, что это за умысел.

Старая женщина что-то пробормотала, Майди односложно ответил и посмотрел на полицейского.

– Я им говорил и вам скажу то же самое: кроме азарта, никакого умысла в деле не было. Насолить израильтянам захотелось. Все. Точка. Не верите – арестуйте меня и посадите за решетку!

Бен-Рой почувствовал, что разговор зашел в тупик. Он посмотрел в свои записи, на старушку, на потрепанные документы на стене. Было понятно, что парень врет: по его дерзким, наглым репликам, по нервным затяжкам сигарет. Можно было, конечно, запихнуть нахала в изолятор и допросить как следует, да только это ничего не даст. Ведь в свое время он говорил то же самое, что и сейчас, а доказательств его лжи у Бен-Роя не было. Получалось, что способов вытянуть на свет правду почти не осталось. Кроме…

Бен-Рой медленно встал с кровати и выключил телевизор. Ему не очень приятно было делать то, что он собирался, но иного выбора не оставалось.

– Если будешь молчать, придется взяться за твоего братца, – сказал он.

Парень посмотрел на Арие остолбенев.

– Ему и так уже светят два года за пособничество. Если выдвинут обвинение в поставках героина, может схлопотать все пять, а то и больше. Думаешь, он выдержит такой срок?

– Сволочь! – проскрежетал палестинец. Бен-Рой ухмыльнулся. Не то чтобы ему нравилось запугивать, демонстрируя свою власть, – наоборот, даже после Галиной смерти он крайне редко прибегал к подобного рода методам, – однако сейчас ему необходимо было узнать правду, и он почувствовал, что не ошибся.

– Шесть лет в Ашкелоне, – продолжал он издевательски. – Шесть лет в одной камере с насильниками, педерастами и убийцами. И это еще тихони по сравнению с тамошней охраной. Тяжеленько придется брату, а, Майди? Выдержит ли Хани – даже не знаю. Ну, может, все-таки расскажешь, зачем ты поджег квартиру?

– Сволочь израильская! – прорычал, словно загнанный в ловушку зверь, Майди.

Он докурил сигарету до самого фильтра и медленно вдавил дрожащей рукой окурок в пепельницу. Горько покачав головой, Майди подъехал к телевизору, поставил на него пепельницу и вернулся к старушке.

– Ты меня точно не сдашь? – тихо спросил он после долгой паузы.

Бен-Рой молча кивнул.

– А Хани? Обещаешь его не трогать?

– Слово офицера полиции.

Парень презрительно усмехнулся. Он посмотрел сначала на Бен-Роя, затем опустил глаза к полу и чуть слышно сказал:

– Мне заплатили.

Бен-Рой подошел на полшага ближе.

– Кто?

– Дядя. Был у него один партнер в Каире. Торговец фруктами. Однажды он позвонил и сказал, что ему срочно нужна помощь. Надо было сжечь квартиру. Обещал хорошо заплатить. Пятьсот долларов. Главное, чтобы все было сделано быстро и без лишних вопросов. Вот дядя и попросил меня.

– Ты знаешь, кто это был?

Майди отрицательно покачал головой:

– Ни разу с ним даже не говорил. Дядя все уладил. – Он почесал глаза. – Помню только, что имя у него было не египетское. Гед, Гец, что-то такое.

Бен-Рой записал в блокнот.

– А с твоим дядей можно как-то связаться?

– Он умер четыре года назад.

С улицы донеслось звяканье, словно кто-то опрокинул банку с краской. Бен-Рой настолько увлекся разговором, что не обратил внимания на странный звук извне.

– Так, значит, этот Гед или Гец звонит из Каира и предлагает пятьсот баксов за поджог квартиры старушки?

– Мы и знать не знали, чья эта квартира. Просто нашли по адресу.

– А он не сказал, зачем ему это нужно? Ничего не объяснял?

Парень покачал головой.

– И вы не удивились?

– Конечно, удивились. Но когда предлагают такие деньги, особенно в нашем положении, раздумывать дол го не будешь.

Бен-Рой посмотрел на него и сел обратно на раскладушку.

– Ладно, поехали дальше. Он просит поджечь квартиру. Что потом?

– Потом все то же самое, что я рассказывал на допросе, – ответил парень. – Проникли мы, значит, в еврейский квартал. К дому подошли сзади, через параллельную улицу. Хани оставили на шухере, сами полезли в квартиру, через заднее окно, залили все бензином и подожгли. Пока слезали, кто-то заметил и стуканул в полицию, ну, нас и взяли. Вот и все. Я уже об этом говорил…

– Что было в квартире?

– Ты смеешься надо мной? Неужели я помню – пятнадцать лет прошло!

– Ну хоть что-то можешь вспомнить?

– Да ничего я не помню! Всякая всячина: стол, телевизор, черт знает еще что… Обычная фигня. Как у всех.

Он вытащил еще одну сигарету и ухватил ее губами. На улице снова послышалось металлическое бряцание и звук, похожий на перешептывание.

– Бумаги было много, – добавил Майди, немного помолчав.

– Бумаги?

– Н уда. Поэтому квартира так быстро и загорелась. Полно было бумаги.

– А что за бумага? Журналы, газеты?

– Да нет, папки разные, ксерокопии. Штабелями лежали, аж пройти трудно было. Прямо будто какой-то…

Он прервался, подыскивая подходящее слово. Бен-Рой вспомнил, что рассказывала Вейнберг о том, как Шлегель таскала домой груды бумаг из «Яд Вашема».

– Архив?

– Да, что-то вроде архива. А на стене в гостиной висела черно-белая фотография, старая, увеличенная. Пребольшущая. – Он обрисовал в воздухе контур фотографии. – Мужчина в форме. По-моему, это была единственная фотография во всей квартире.

Снаружи послышались голоса и топот ног, как будто по аллее проходила толпа.

– Кто-то известный? – спросил Бен-Рой, не прислушиваясь к крикам с улицы.

– Не, никогда его раньше не видел. Фотография была старая. Но вряд ли семейная.

– Почему ты так решил? – спросил следователь, вопрошающе посмотрев на палестинца.

– Не знаю. Просто семейные снимки так не вешают. А тут он торчал на стене, как… – Майди затянулся, – как фотороботы у вас в участке. Снимки преступников, которые находятся в розыске.

Он сжал сигарету в зубах и, подкатив к телевизору, прихватил пепельницу и поехал в кухню. Послышался скрип крана, затем журчание воды, и Майди вернулся, держа наполненный стакан между бедер.

– Больше я ничего не знаю, – сказал он.

Майди повернулся лицом к старушке. Бен-Рой задал еще пару вопросов, но было ясно, что парень говорит правду. Следователь закрыл блокнот и собрался уходить.

Прощаться было неуместно – он же не в гости приходил, так что Бен-Рой лишь холодно кивнул и направился к двери. Взявшись за ручку, он услышал, как женщина произнесла: «Эхна миш килаб» .

– Что она сказала? – спросил полицейский, повернувшись к Майди.

Тот смерил его взглядом, но ничего не ответил, затянувшись сигаретой.

– Что она сказала? – переспросил Бен-Рой. Молодой человек выпустил клубок дыма.

– Она говорит, что мы не собаки.

Бен-Рой заметил, что женщина пристально смотрит на него, и в ее глазах нет ни страха, ни злости – лишь усталость и беспредельная грусть. Он хотел было ответить, рассказав про Галю, про то, как безжалостно растерзали ее террористы, те самые люди, которых здесь, в лагере, чтят как героев, но осекся, поняв, что не найдет слов выразить немыслимые страдания и ненависть, наполнявшие его. Покачав головой, Бен-Рой открыл дверь и вышел из дома.

– Ал-Маоот ли йехуди! Ал-Маоотли йехуди!

Истошный крик зазвенел у него в ушах и заставил содрогнуться все тело. Еще полчаса назад пустынный переулок теперь кишел десятками обезумевших от ярости людей. Оскалив ярко-белые зубы и плотно сжав кулаки, они возликовали при виде долгожданной жертвы. На долю секунды установилось затишье, подобное короткому промежутку между вспышкой молнии и раскатом грома, затем толпа внезапно окружила беззащитного полицейского и налетела на него, неистово визжа:

– Иктело! Иктело! Уктул иль-йехуди!

Бен-Рой не успел опомниться, как оказался на асфальте. Еще мгновение, и несколько десятков рук схватили его за куртку, рубашку, штаны, волосы и поволокли в переулок. Кто-то вытащил пистолет у Арие из кобуры и выстрелил в сантиметре от его уха. За сворой избивавших его хулиганов Бен-Рой разглядел визжащего и хлопающего в ладоши от радости мальчишку, который еще совсем недавно объяснял таксисту, как проехать к дому Майди. На шее у Арие затянули петлю и стукнули изо всей силы чем-то вроде бейсбольной биты по животу, так что он скорчился от боли.

«Я труп», – подумал Бен-Рой, одновременно задыхаясь от ужаса и совершенно отстраненно констатируя происходящее, точно это происходило не с ним, а с персонажем какого-нибудь боевика.

Он тщетно пытался прикрыть голову руками, но нападавшие моментально вывернули их и стиснули мертвой хваткой. Со всех сторон на него сыпались плевки, горячие и липкие, струившиеся по щекам и шее. Он чувствовал себя попавшим под страшный оползень, несущий его в пропасть.

И вдруг, ни с того ни сего, нападавшие утихли, так же неожиданно, как и набросились, оставив полуживого израильтянина валяться у стены. В ушах Арие эхом отдавался резкий, пронзительный звук. Поначалу Бен-Рой принял его за последствие многочисленных ушибов головы, но, немного придя в себя, понял, что это кричит женщина. Некоторое время он лежал неподвижно, боясь, что малейшее движение спровоцирует хулиганов. Затем, корчась от боли, встал на ноги и пошел обратно по переулку с болтающейся на шее, точно шутовской галстук, веревкой.

Майди сидел на пороге дома, прижав руки к колесам коляски. Его хилая, сгорбившаяся мать стояла немного впереди, неистово размахивая руками, и тараторила что-то сердитым голосом, обращаясь к скучившимся в стороне хулиганам. Несмотря на то что она была меньше всех ростом, слова ее словно загипнотизировали рассвирепевших соседей, так что никто из них не смел и посмотреть ей в глаза. Покричав еще с минуту, пока голос ее совсем не охрип, она обернулась к Бен-Рою:

– Кефак?

Дико озираясь по сторонам, он промолчал, не поняв вопроса.

– Сильно тебя? – перевел Майди.

Как ни удивительно, учитывая жестокость нападавших, Бен-Рой отделался сравнительно легко: несколько синяков, порез на губе да ссадина от веревки на шее. Могло быть намного хуже. Он попробовал сказать что-нибудь в ответ, но слова застряли в горле, и в итоге Арие лишь слегка мотнул головой, как кукла с двигающейся шеей. Старушка, наклонившись, подняла пистолет, в суматохе брошенный налетчиками, и немощной рукой протянула его полицейскому. Рукавом платья она протерла окровавленный подбородок инспектора.

– Эхна миш килаб , – тихо сказала она. – Миш килаб .

Бен-Рой посмотрел на нее и, скинув веревку и спрятав пистолет в кобуру, поплелся к стоявшему в конце переулка такси. За его спиной, словно отдаленное завывание ветра, послышалось недовольное перешептывание.

– Предупреждал я, что тут опасно, – сказал испуганный таксист. – Я же говорил…

– Плевать мне, что ты там говорил! – огрызнулся Бен-Рой, заваливаясь на пассажирское сиденье и доставая фляжку из кармана. – Лучше вывези меня из этого осиного гнезда. Как можно скорее!


Израиль, аэропорт Бен Гурион

Салим, знакомый турагент Лайлы, забронировал ей билет на дневной рейс «Бритиш эйруэйз» с посадкой в лондонском аэропорту Хитроу. Утренний рейс компании «Эль-Аль» был удобнее, но и билеты на него стоили дороже. Кроме того, Лайла из принципа никогда не летала рейсами израильского авиаперевозчика. Камель привез ее в аэропорт в полдевятого утра, остановившись у гигантской каменной меноры – творения Сальвадора Дали. В этот день Камель был особенно не в духе и, выгрузив сумку Лайлы, умчался, даже не попрощавшись.

– Ну и черт с тобой! – пробурчала вслед недружелюбному водителю Лайла.

Проверив, на месте ли паспорт и билеты, она, как всегда по приезде в Бен Гурион, остановилась перед сюрреалистической скульптурой семисвечника. К этому древнему символу Израиля Лайла испытывала смешанные чувства. С одной стороны, менора, как главная эмблема Хар-Зиона и его сподвижников, вызывала у нее глубочайшее отторжение, поскольку символизировала власть угнетателей ее народа. И в то же время в этом символе, в его извилистой симметрии, в простертых ветвях, словно стремящихся охватить небосвод, была таинственная притягательность, и Лайла не могла преодолеть бессознательный интерес к главной реликвии иудеев. В прошлом году, собирая материалы о традициях евреев, она узнала о колоссальной роли меноры для духовной жизни древнего Израиля. Менора была самой почитаемой святыней Храма Соломона до тех пор, пока в 70 году римляне не вывезли ее в Рим. Каждый раз, когда Лайла смотрела на вздымавшуюся ввысь скульптуру Дали с выгравированным у основания посвящением («Народу Израиля – избранному народу»), в ней боролись противоположные чувства – отвращение и непреодолимое, иррациональное влечение. Так же, как и к Хар-Зиону, что не раз замечала она. Постояв еще с минуту перед медной менорой, Лайла вскинула рюкзак на плечо и пошла в зал отлета.

Выехать из Израиля было отнюдь не просто. Лайла сбилась бы со счета, если бы ее попросили рассказать, сколько раз она садилась уже после окончания посадки, впритык перед взлетом. А ведь нередко удача оказывалась не на ее стороне и самолет улетал без нее. И все по милости дотошных израильских пограничников, часами изучавших ее небольшой багаж. (Наученная горьким опытом, Лайла никогда не возила ничего лишнего: ни записных книжек, ни подозрительных книг, а из техники – только мобильный телефон.) Ее засыпали всевозможными вопросами, в том числе и не имеющими отношения к цели поездки: семейное положение, друзья, родственники, коллеги и тому подобные подробности из личной и профессиональной жизни. Со схожими процедурами приходилось сталкиваться каждому палестинцу, вылетавшему из израильского аэропорта, но Лайле с ее репутацией скандальной журналистки доставалось особенно. «Знаешь, у них на тебя, наверное, завели особое досье, – сказала ей как-то полушутя-полусерьезно Нуха. – Когда они просвечивают твой паспорт, в компьютере выскакивает предупреждение: „Задержите эту сволочь настолько, насколько можете!“»

Сегодняшний досмотр не стал исключением. Лайла приехала в аэропорт первой из пассажиров своего рейса, а села в самолет последней. Пограничники переворошили ее рюкзак и верхнюю одежду, а эксперт по взрывчатке, занявшийся проверкой ее телефона, как бы случайно стер все номера из «адресной книги». («И какого черта это было нужно? Только израильтяне вставляют бомбы в мобильники!» – еле сдержалась, чтобы не закричать, Лайла.) Заняв, наконец, место в самолете (она просила у окна или в проходе, а получила в середине), Лайла вздохнула с чувством облегчения и стала листать купленную накануне книгу по истории катаров. Сложности с выездом из Израиля были цветочками по сравнению с грядущим возвращением в эту чертову помойную яму…


Луксор

Халифа потушил энную сигарету, осушил стакан чаю и, вконец изможденный, повалился в кресло. Он с пяти утра сидел в своем кабинете, а сейчас стрелки часов указывали на два. Девять часов беспрерывной работы, и практически никаких сдвигов.

Первым делом он послал по факсу фотографии Янсена в Интерпол и в голландское посольство, втайне надеясь, что в каком-нибудь архиве всплывет упоминание о подозреваемом в убийстве Шлегель. Тщетно. Затем несколько часов инспектор бродил по наиболее известным в городе антикварным лавкам, пытаясь разузнать, не продавал ли Янсен найденные им древности. Однако и тут его постигла неудача: никто из антикваров и слыхом не слыхивал о Янсене. Было ясно, что предметы из подвальной коллекции этот тип не выставлял на продажу. Вернувшись на работу. Халифа попытался отсортировать и упорядочить собранную за последние две недели информацию. На отдельных карточках он записал все, что помнил, по персонажам и темам, имевшим отношение к следствию: от бога Тота и нацистов до аль-Мулатхама и Фарука аль-Хакима, а затем постарался разложить это более или менее четко.

Постанывая от усталости, подавленный Халифа вышел на улицу, чтобы проветрить голову. В ларьке на углу улицы эль-Матуф он купил стакан каркадайи[67] и, присев у стены полицейского участка, глотнул рубиновой жидкости.

Главная проблема состояла в том, что Халифа исчерпал практически все источники информации. Фарук аль-Хаким, который один, по всей вероятности, знал правду, умер, и следствие теперь могло двигаться лишь по двум направлениям: каирские друзья Янсена и помощь израильского полицейского. Грацы по-прежнему не выходили на связь. Все опрошенные Халифой соседи в один голос утверждали, что слышат, как Грацы говорят друг с другом в квартире, однако по непонятным причинам на запросы следователя они не отвечают. Ехать в Каир стучаться в дверь к незнакомым людям у Халифы большого желания не было, а вероятность того, что Грацы все же соблаговолят отозваться, была минимальной.

Таким образом оставалось рассчитывать лишь на Бен-Роя. Грубого, некомпетентного, ленивого Бен-Роя. Халифа четыре раза звонил ему сегодня утром, упорно попадая на автоответчик, и каждый раз просил израильтянина перезвонить, если тот узнал хоть что-нибудь о Ханне Шлегель. Но Бен-Рой не перезванивал, заставляя Халифу подозревать, что израильтянин его просто дурачит.

– Будь ты проклят, Бен-Рой, – пробормотал инспектор, выйдя на улицу и прикрывая на ярком солнце глаза. – Будь ты проклят, гнида!

– Все нормально? – послышался знакомый голос. Халифа открыл глаза: прямо над ним стоял его бывший помощник Мохаммед Сария.

– Первый раз слышу, чтобы вы так бранились, – удивленно сказал Сария.

– Все оттого, что мне в первый раз приходится иметь дело с чертовыми израильтянами, – буркнул Халифа.

Они пошли обратно в участок.

– Слышал, ты теперь с Ибрагимом Фатхи работаешь, – сказал Халифа.

Детектива Фатхи коллеги за спиной называли Ослом – за туповато-дотошный, нетворческий подход к работе следователя. За этот же подход он был одним из любимцев Хассани.

– Интересное что-нибудь есть? – спросил Халифа.

– Еше бы! – весело ответил Сария. – Пытаемся вывести на чистую воду торговцев бананами из эль-Баядийи, которые обвешивают покупателей. А еще расследуем крайне увлекательное дело о серийном похищении цыплят в Баяраме. Да, инспектор, у вас так интересно мне никогда не работалось.

Халифа улыбнулся. До сих пор он не был стопроцентно уверен, что Сари не нравится рутинная работа с Ослом, но после этих язвительных слов успокоился. За несколько дней Халифа соскучился по своему помощнику.

Они прошли пост охраны и стали подниматься по лестнице к главному входу в участок.

– Ну а как у вас? Не сильно продвинулись, я смотрю? – спросил Сария.

Халифа пожал плечами и промолчал.

– Могу чем-нибудь помочь? Позвонить куда-нибудь или еще что?

Халифа улыбнулся и похлопал помощника по руке.

– Спасибо, Мохаммед, но, думаю, будет лучше, если я все сделаю сам. Я не переработал, просто немного озадачен. Как обычно.

Они вошли в здание. Кабинет Осла, где работал Сария, был справа по коридору, кабинет Халифы – слева.

– Не забудь рассказать, что там произошло с торговцами бананами! – сказал Халифа, подмигивая Сарии.

Он повернулся и пошел к своему кабинету, однако, сделав несколько шагов, остановился.

– Мохаммед! – окликнул он бывшего помощника. – Есть одна просьба.

Сария двинулся вместе с инспектором к его кабинету. Как только они вошли, зазвонил телефон.

– Возьмете трубку?

Халифа махнул рукой.

– Наверное, опять Хассани меня выслеживает. Пускай потерпит.

Он прошел к столу и, не обращая внимания на непрекращающийся трезвон, стал копаться в груде бумаг, пока не вытащил слайд из дома Янсена.

– Думаю, ничего особенного, просто хотелось узнать, что это за гробница. Честно говоря, интерес скорее личный, так что не трать много времени. Так, если будет свободная минутка… Буду очень благодарен.

Сария взял слайд и поднес к свету. Слова Халифы заглушало назойливое дребезжание телефона.

– И Фатхи, наверное, лучше ничего не говори, – добавил инспектор, раздраженно глядя на аппарат. – Вряд ли он обрадуется, узнав, что ты работаешь не только на него.


Иерусалим

– Ну, где ты теперь, тупая арабская гнида?

Бен-Рой сидел за столом, нетерпеливо постукивая пальцами и прижав телефонную трубку к уху. Из-за поездки в лагерь настроение у него резко ухудшилось, а когда, вернувшись на работу, Арие прослушал подряд четыре сообщения, которые египетский сыщик наговорил на автоответчик, он готов был рвать и метать от возмущения. «Инспектор Бен-Рой, не могли бы вы мне перезвонить?» «Инспектор Бен-Рой, я надеялся получить ответ от вас в ближайшее время». «Инспектор Бен-Рой, пожалуйста, проинформируйте меня о ходе расследования». «Инспектор Бен-Рой, скажите, вы вообще занимаетесь моей просьбой?» Он только что рисковал жизнью из-за этого подонка, а вместо благодарности получил лишь назойливые сообщения. Зря он вообще ему стал перезванивать, лучше бы тот попотел еще пару дней. Проучить его следовало, этого арабского хама! И вот на другом конце провода все же взяли трубку.

– Сабах эль-кхир .

– Хедива?

Короткая пауза, затем по-английски:

– Халифа. Ха-ли-фа. Предполагаю, это вы, инспектор Бен-Рой?

– Да, я, – ответил израильтянин, еле сдерживаясь, чтобы не добавить «докучливая ты мусульманская дрянь». Вместо этого он сделал глоток из фляжки.

Халифа почувствовал еще большую неприязнь к израильтянину, чем во время первого их разговора. Возможно, из-за того, что сейчас Бен-Рой застал его врасплох.

– Я надеялся, что вы объявитесь пораньше, – сказал Халифа, пытаясь не выдать своего замешательства.

– Позвонил как только смог, – мрачно отрезал Бен-Рой. Наступила тишина, и никто из них не хотел нарушать ее первым, боясь дать слабину. «Нельзя показать, что я завишу от него», – подумал Халифа, затягиваясь сигаретой. «Нельзя показать, что мне интересно», – подумал Бен-Рой и влил в себя изрядную долю водки.

Первым заговорил египтянин.

– Ну как, узнали что-нибудь? – спросил Халифа, плохо скрывая любопытство.

Бен-Рой довольно кивнул, почувствовав, что на первых порах он выиграл.

– Да, кое-что узнал, – важно сказал Арие, представляя, как египтянин сжимает кулаки от нетерпения.

Затем Бен-Рой скрестил вытянутые ноги на уголке стола и начал по порядку рассказывать все, что узнал о Ханне Шлегель: родилась во Франции, была узницей Освенцима, после переселения в Иерусалим работала в архиве «Яд Вашем», есть брат-близнец… Халифа то и дело обрывал его, засыпая разнообразными вопросами: «Где именно во Франции?»; «Какими архивами занималась?»; «Говорили ли вы с ее братом?». Бен-Рой отвечал резко и раздраженно, отчасти потому, что не терпел, когда его прерывают, но главным образом от сознания того, что вопросы были действительно обоснованными. Да, работу свою он до конца не довел…

– Слушайте, у меня было лишь два дня, а вы хотите, чтобы я разузнал все до мельчайших подробностей, – выпалил Бен-Рой, когда египтянин в очередной раз задал каверзный вопрос.

– Ну что вы, я все прекрасно понимаю, – снисходительно успокоил его Халифа, в душе радуясь, что чаша весов начала смещаться в его сторону. – Два дня – это, конечно, не срок. Особенно если есть другие дела.

«Урод!» – ругнулся про себя Бен-Рой и, отнеся телефонную трубку от уха, вытянул в ее сторону средний палец.

Однако, перейдя к рассказу о поджоге квартиры Шлегель, Бен-Рой почувствовал себя уверенней и уже с достоинством парировал вопросы египетского коллеги, отвечая подробно, спокойным, взвешенным голосом. Сначала он пересказал услышанное от госпожи Вейнберг, затем перешел к допросу Хани-Джамаля, поездке в аль-Амари и встрече с Майди. Говорил он медленно, особо подчеркивая важные подробности, которые ему удалось выцарапать у Майди: что поджог был заказной и что в квартире было много бумаг и странная фотография. В итоге Халифе пришлось смириться с тем фактом, что израильтянин проделал на удивление основательную работу, которой он бы и сам мог гордиться.

«Может, он и впрямь не такой тупой, как я думал, – подумал египтянин. – Грубый, неприветливый, ворчливый, но не тупой».

Израильский следователь хитроумно построил устный отчет, оставив напоследок, в качестве финального аккорда, самую важную деталь: кто именно заказал поджог квартиры Шлегель. Халифа настолько увлекся рассказом, что скорее всего и не задал бы такой вопрос. Когда же израильтянин произнес имя заказчика: «Гед или Гец», Халифа многозначительно присвистнул.

– Знаете его? – спросил Бен-Рой, неудачно пытаясь скрыть интерес к делу.

– Может быть, а может, и нет, – ответил Халифа. – У Пита Янсена был друг по имени Антон Грац, который тоже живет в Каире. Во всяком случае, очень странное совпадение.

Он задумался на мгновение, прикидывая, зачем потребовалось Грацу организовывать поджог квартиры Ханны Шлегель. В голову Халифе, однако, ничего не пришло, и он пробежал глазами наскоро сделанные записи.

–Тогда на лодке, по пути в Палестину, – произнес он после долгой паузы, – госпожа Шлегель сказала… – Халифа нахмурил лоб, пытаясь найти соответствующее место в записях.

– «Я всех их найду, – продолжил за него Бен-Рой, – чего бы мне это ни стоило. И убью их всех».

– Да. Так кого она имела в виду?

– Тех, кто пытал ее в Освенциме, полагаю, – мрачно ответил израильтянин. – Врачей-экспериментаторов. Ведь, судя по словам госпожи Вейнберг, несладко ей там пришлось.

Халифа поднес ко рту сигарету и сделал глубокую затяжку. До вчерашнего дня он практически ничего не знал об Освенциме, если не считать названия. Даже прочитав в Интернете изрядное количество материалов о концлагерях, он и сейчас с трудом верил, что все это было не кошмарной выдумкой, а самой настоящей реальностью. Газовые камеры, печи, опыты над людьми… Он сделал еще одну долгую затяжку и вспомнил змеевидный шрам на животе Ханны Шлегель. «Неужели это осталось после лагеря?» – спрашивал он себя. На секунду Халифа представил, как маленькую девочку раздевают догола, привязывают тугими ремнями к операционному столу и безжалостно, невзирая на ее крики и мольбы о пощаде, режут заживо. Он скривился от смеси отвращения и ужаса, постаравшись выбросить страшную картину из головы.

– Как вы думаете, Янсен мог быть одним из этих врачей? – спросил он. – Тех, кто проводил эксперименты?

Бен-Рой категорически отверг такую возможность:

– Из освенцимских врачей в живых никого не осталось. Одних казнили, других посадили в тюрьму сразу после войны. Правда, Менгеле удалось скрыться в Южной Америке, однако он умер тридцать лет назад. Не думаю, что Янсен был причастен к медицинским экспериментам нацистов.

Халифа немного расстроился, но почти не удивился: понимал, что такой вариант слишком очевиден, чтобы быть правдой, да и к тому же не проясняет многих вопросов. Удрученный, он откинулся в кресло и снова стал смотреть свежие записи. Бесспорно, информация была важной, хотя принципиально направления следствия не меняла. Впервые с начала работы над делом Шлегель у Халифы пробудился осторожный оптимизм – тусклый, дрожащий свет в конце туннеля. Надо идти вперед, искать новые факты, новые доказательства, говорил он себе. Надо в ближайшее время поехать в Каир и поговорить наконец один на один с Антоном Грацем. Но и порывать с Бен-Роем тоже никак нельзя. Приятного в общении с этим парнем было мало, скорее наоборот. Только выбора у Халифы не было; к тому же он не мог не признать, что работать израильтянин, когда захочет, умеет неплохо.

Бен-Рой же, с каждым часом все более втягивавшийся в расследование, терзался над проблемой – как не дать египтянину почувствовать, что ему тоже небезразлична разгадка дела. Как бы ни был находчив и прозорлив луксорский инспектор, он все равно оставался в глазах Бен-Роя лишь грязным лживым арабом.

– Я подумаю, что еще можно сделать, – скороговоркой произнес израильтянин, прервав затянувшуюся паузу.

– Хорошо, – сказал Халифа, удивившись инициативе до сей поры крайне неуслужливого коллеги. – Я пришлю факс с фотографией Янсена. И данные следствия, полученные к этому времени.

– Давайте. Да, и запишите мой мобильный.

Халифа четко помнил, что пару дней назад израильтянин заверил его, будто мобильного у него нет. Впрочем, учитывая, насколько неожиданно полезным оказался Бен-Рой, инспектор не стал затевать никчемную перебранку и без лишних вопросов записал номер. Снова повисла тишина, и никто не знал, как закончить разговор.

– Я буду на связи, – нарушил наконец молчание Бен-Рой.

– Хорошо, – сказал Халифа. – Надеюсь, вы что-нибудь еще узнаете.

Он уже начал опускать трубку, как вдруг снова поднял ее и окликнул собеседника:

– Бен-Рой, вы еще здесь?

– Да, а что?

– Я вспомнил кое-что… Может, вам пригодится.

– Слушаю.

Халифа замолк.

– Пит Янсен… Похоже, он пытался наладить контакт с аль-Мулатхамом. Он говорил, что у него есть какое-то оружие, которое способно помочь в борьбе с Израилем. Думаю, вы должны знать об этом.

Несколько минут после окончания телефонного разговора Бен-Рой не мог прийти в себя. Он смотрел в одну точку и подергивал миниатюрную менору на шее. Затем встал и, открыв металлический сейф в углу кабинета, вытащил оттуда увесистую папку. Наглухо захлопнув дверь, он сел за стол и открыл дело. Справа вверху была прикреплена фотография коротко стриженной брюнетки, а посередине листа печатными буквами было набрано имя: «Лайла аль-Мадани».


Кембридж, Англия

Когда Лайла добралась до Кембриджа, уже начало смеркаться. Погода стояла необычно теплая для этого времени года; легкая дымка ложилась на аккуратно подстриженные лужайки, а в воздухе висел запах цветущей вишни и недавно скошенной травы. Лайла много лет не была в этих местах, и будь у нее пара лишних часов, она непременно пошла бы в университет пешком, чтобы освежить воспоминания детства. Но сейчас все ее мысли были заняты неуловимым профессором, ради которого она решилась на столь дальнее путешествие.

Едва сойдя с поезда, Лайла тут же села в такси и через десять минут была у сводчатых ворот колледжа Сент-Джонс. Консьерж сказал ей, что кабинет профессора Топпинга расположен во втором дворе, на лестнице «И». Поблагодарив его, она пошла мимо тюдоровских зданий из красного кирпича с витиеватыми вытянутыми окнами и витражами.

Пройдя по идеально ровному газону, Лайла оказалась во втором дворе. На стене у лестницы «И» были прикреплены таблички с именами студентов и преподавателей, живущих в здании. Заметив, что под именем Топпинга стоит «Нет на месте», Лайла чуть не впала в панику. Ее успокоил грузный студент в красной футболке, неуклюже спускавшийся в этот момент с лестницы.

– Я сейчас слышал, как он что-то кричал, – сказал он. – Не удивляйтесь: я живу здесь два года, и ни разу не видел, чтобы у него было написано «На месте».

С некоторым облегчением, хотя и не совсем уверенная (очевидно, профессор не одобрял не оговоренные заранее посещения), Лайла поднялась по скрипучим ступеням на самый последний этаж, где на стене рядом с единственной дверью было написано: «М. Топпинг».

Лайла немного замешкалась и неуверенно, боясь разгневать старого книжного червя (каким она его себе представляла), постучала в массивную дверь. Никто не отозвался. Она постучала еще, на этот раз громче, и тут же за дверью раздался возмущенный голос:

– Нельзя!

– Профессор Топпинг? – спросила Лайла.

– Не сейчас! – отрезал он.

Растерявшись, Лайла решила зайти попозже, когда, быть может, профессор немного угомонится. Хотя разве ради этого она выстояла очереди на таможне в аэропорту и провела семь часов в дороге? Чтобы стоять у двери и дожидаться расположения какого-то плешивого зазнайки? Лайла взбесилась. Сжав кулак, она что было силы забарабанила по мощной дубовой двери.

– Буду очень признательна, если вы уделите мне минутку вашего драгоценного времени, профессор Топпинг, – прокричала она.

Наступила пауза, как затишье перед бурей, затем послышался шум стремительно приближающихся шагов. Профессор резко открыл сначала внутреннюю дверь, а затем внешнюю и выпалил:

– Вы по-английски не понимаете? Я ведь ясно сказал: сейчас нельзя. У меня дела. Что вы на меня уставились?

Лайла оторопела и не сразу нашла что ответить. К ее нескрываемому изумлению, перед ней предстал не плюгавый старикашка в затертом пиджаке, а высокий, статный темноволосый мужчина в расцвете лет, в бермудах и пестрой рубашке с короткими рукавами. Верхняя пуговица на его груди была как бы невзначай расстегнута, и между краев рубашки вылезали завитки черных волос.

Лайла быстро оправилась от удивления и налетела на профессора, забыв о всяких приличиях:

– Да катись ты со всеми своими делами, чванливый засранец! Я приперлась сюда из Иерусалима только потому, что у его сиятельства господина профессора нет телефона! А теперь он меня на порог не пускает!

Лайла почти не сомневалась, что дверь тут же захлопнется и профессора она больше не увидит. Однако ее брань вызвала прямо противоположное действие: Топпинг, смягчившись, посмотрел ей в глаза и, приподняв брови, пошел обратно в кабинет. Лайла замерла в дверях, не зная, что делать дальше.

– Ну что вы там стали – заходите, не стесняйтесь, – позвал он ее, оглядываясь из-за спины. – Может, я и чванливый засранец, но по крайней мере иногда умею быть любезным. Только закройте за собой дверь. Точнее, обе двери. Не хочу, чтобы исключение, которое я делаю для вас, вошло в правило.

Лайла была настолько поражена переменой, произошедшей у нее на глазах с Топпингом, что покорно вняла его словам, произнесенным намного мягче. Журналистка плотно прикрыла сначала наружную, а потом внутреннюю дверь и прошла вслед за профессором.

В кабинете царил хаос. Повсюду: на полу, камине, подоконнике, столе – были разбросаны исписанные листы бумаги, ксерокопии, книги. Бардак в комнате был настолько всепоглощающий, что Лайла с большим трудом смогла обнаружить за грудой томов «Кембриджской истории Средних веков» и ворохом скомканных рубашек два кресла у окна. Осторожно перешагивая через бумажные айсберги, Топпинг стал пробираться к креслам, чтобы освободить место для посетительницы.

– Не помню, сказали ли вы, как вас зовут?

– Лайла, – ответила она. – Лайла аль-Мадани.

– И чем вы…

– Журналистка.

– Да, на ученую даму вы не тянете, – сказал профессор, указывая ей на кресло, освобожденное от книг и грязной одежды. – Слишком симпатичная.

Последние слова он произнес с таким неподдельным удивлением, что они прозвучали не как пустой комплимент для начала беседы. Лайла села, а Топпинг продолжил разбирать завалы, теперь уже с другого кресла, чтобы освободить место для себя.

– Хотите кофе? – предложил он, кивнув на крошечный закуток в дальнем углу кабинета, где стояли холодильник, кофеварка и кое-какая посуда.

– Нет, спасибо, – ответила Лайла.

– Может, спиртное?

– Так рано я обычно не пью.

На лице Топпинга проступило удивление, словно он никогда не проводил связи между временем суток и принятием спиртного, но, решив не развивать тему, достал из холодильника бутылку «Будвайзера» и сел напротив.

– Вы правда только что из Иерусалима? Или просто хотели вызвать во мне чувство вины?

Она уверила его, что это чистая правда.

– В таком случае мне есть чем гордиться, – сказал он, усаживаясь напротив. – Половина моих студентов не могут дойти до меня из соседнего блока.

Он глотнул пива и, вытянув ноги, опять посмотрел на нее.

– Ну и что же вас интересует?

Их глаза встретились на мгновение, и Лайла еще раз отметила, как он красив. Она наклонилась к сумке и достала записную книжку вместе с ручкой.

– Пару недель назад вы делали доклад, – сказала она и вытащила из рюкзака скомканную распечатку с сайта исторического общества колледжа Сент-Джонс. – «Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра». – Лайла положила ногу на ногу и разгладила распечатку. – Я пыталась поподробнее узнать об истории Кастельомбра для статьи, которую сейчас готовлю, но в Интернете практически ничего нет на этот счет. В общем, из вашего доклада я поняла, что вы единственный, кто мог бы мне помочь.

Топпинг поднял брови, словно не веря ее словам.

– И только за этим вы приехали сюда?

– Ну, если бы у вас был телефон или хотя бы электронная почта, мне было бы проще.

Он улыбнулся, негласно признавая ее правоту, и выпил еще пива.

– Сразу хочу вам сказать, что этот доклад не серьезное научное исследование, а так, развлечение и аттракцион для широкой публики. Область моих профессиональных интересов – складывание культурной идентичности в средневековом Лангедоке. Работаю преимущественно с материалами инквизиционных протоколов тринадцатого века. А ко всем этим загадочным сокровищам и слухам о нацистских археологах я отношусь с изрядной долей иронии. Хотя, – он задумчиво посмотрел на полупрозрачную бутылку, – этот случай действительно интересный. Даже очень.

Профессор ненадолго погрузился в свои мысли, затем, покачав головой, обратился к Лайле:

– Так что вы все-таки разведали?

Она дала ему лист со сделанными вчера записями.

– Честно говоря, – сказал Топпинг, пробегая глазами по записям, – не думаю, что могу добавить что-то существенное. Как я уже сказал, плохо во всем этом разбираюсь. А даже если бы и… – Он отдал листок и, заметив разочарование, проступившее у нее на лице, быстро поправил себя: – Но если вас интересует исторический контекст, тут мои знания, пожалуй, могут пригодиться. В конце концов, проделав такой путь, вы просто не можете уехать ни с чем.

Профессор встал и подошел к рабочему столу.

– Вы там когда-нибудь бывали? – спросил он, роясь в стопках бумаг. – В Кастельомбре?

Лайла отрицательно покачала головой.

– Зря, туда стоит съездить. На первый взгляд ничего особенного: от замка, собственно, кроме оконного проема да обвалившихся стен, ничего не осталось. Но есть при этом, знаете ли, какая-то неповторимая атмосфера. Когда бродишь по заросшим дерном руинам, на душе становится печально, охватывает странная тоска. «Замок теней» – так переводится его название. Ага, нашел!

Он выхватил из кипы связку прошитых дыроколом бумаг.

– Наброски к докладу, – пояснил Топпинг.

Он быстро просмотрел их, присев на край стола, отчего и без того неустойчивая кипа съехала и листы бумаги веером рассыпались по полу.

– Итак, приступим, – сказал он, не обращая внимания на бумажный обвал. – Еще в конце одиннадцатого века Кастельомбр был ничем не примечательным имением, каких сотни в Лангедоке. Источников с той поры – раз-два и обчелся: пара лаконичных грамот, еще одно или два завещания – вот, собственно, и все. Из них можно судить, что владетели Кастельомбра – мелкие феодалы, вассалы графов Фуа. Однако примерно с 1100 года ситуация кардинально меняется.

Лайла присела на край кресла, наклонившись вперед к профессору. По спине ее побежали мурашки: именно около 1100 года, как она выяснила в ходе своих изысканий, Вильгельм де Релинкур раскопал таинственное сокровище под храмом Гроба Господня и послал его своей сестре в Кастельомбр.

– Впрочем, источники и здесь крайне скудны, – продолжил Топпинг. – Несколько романсов трубадуров, пара беглых упоминаний в хрониках. Самая ценная информация содержится в двух письмах еврейского ученого Раши, современника событий. Не хочу отвлекать ваше внимание частностями, так что выделю самое главное, то, в чем сходятся все источники: с начала двенадцатого века Кастельомбр начинает привлекать внимание, причем от года к году всеобщий интерес только растет. Чем же это объясняется? И на этот вопрос источники отвечают единогласно: в замке хранится потрясающее сокровище несравненной силы и красоты.

Снова у Лайлы по спине пробежали мурашки, сильнее, чем в первый раз. «Сокровище несравненной силы и красоты» – точно такие же слова были и в письме де Релинкура.

– Известно, что это было? – спросила она, стараясь сдержать волнение.

Топпинг покачал головой:

– Нет. Источники очень туманны. Некоторые авторы называют этот объект «Lo Tresor», то есть «сокровище», другие просто говорят о тайне, не уточняя, что же это за тайна.

Он допил пиво и швырнул пустую бутылку в стоявшую в паре метров от кресла корзину, куда она, описав параболу в воздухе, с грохотом рухнула.

– Хотя точных описаний у нас нет, две вещи все же не вызывают сомнений. Во-первых, предание тесно связывает этот мистический объект с Эсклармондой Кастельомбрской, женой графа Раймонда III. За ней осталась слава хранительницы или покровительницы. Во-вторых, по всей видимости, вещица имела огромное значение для иудеев. Уже в 1104 году, согласно Раши, Кастельомбр посещают главы основных еврейских общин Тулузы, Безье, Нарбонна и Каркассонна. В 1120-м до замка добираются еврейские паломники аж из Кордовы и Сицилии. Ну а к 1150 году Кастельомбр уже самый настоящий центр иудейских паломничеств и каббалистики. Должен еще раз повторить, что источников крайне мало. Но даже при такой скудной информации совершенно ясно, что в Кастельомбре в этот период происходило что-то из ряда вон выходящее.

– А потом?

Топпинг вздохнул:

– К сожалению, с середины двенадцатого века источники хранят молчание. Единственный документ из написанных после 1150 года, где фигурирует название «Кастельомбр», – «Хроника Гильома де Пелисона». В ней описывается, как в 1243 году, во время Крестового похода против катаров, замок был до основания разрушен, род Кастельомбров истреблен, а их владения распределены между семьями других феодалов. Но о сокровище или тайне – если вам угодно это так называть – ни в «Хронике», ни где бы то ни было еще больше не говорится.

Он ненадолго прервался и взглянул в записи.

– Во всяком случае, так я считал вплоть до недавнего времени, когда наткнулся на одно крайне любопытное место в протоколе инквизиции, который изучал в Парижской национальной библиотеке.

Снаружи раздался глухой удар: башенный колокол пробил половину шестого.

– Вы что-нибудь знаете о катарах? – спросил Топпинг.

– Немного, – сказала Лайла. По пути она просмотрела книгу, купленную в Иерусалиме; кроме того, нашла немало материалов по этой теме в Интернете. – Знаю, что катары – секта еретиков, имевшая большую популярность в Лангедоке в двенадцатом-тринадцатом веках. Они считали, – она сверилась с записями, сделанными в самолете, – что Вселенной правят два бога: бог света и бог тьмы – и весь материальный мир создан богом тьмы. Католическая церковь повела против них Крестовый поход, и катары в конце концов засели в замке Монсегюр. Еще ходят слухи, будто перед тем, как крестоносцы взяли замок, катары сумели тайно вынести оттуда какое-то фантастическое сокровище. – Лайла посмотрела на профессора. – Боюсь, это все.

– Ну что вы, это совсем не так мало. Смею вас уверить, что большинство и этого не знает.

Некоторое время они молчали. Затем, мотнув головой, Топпинг подошел к холодильнику и достал пиво.

– Вы точно не хотите? – окликнул он ее.

– Ну ладно, давайте, – согласилась Лайла.

Он открыл бутылки и, протянув одну Лайле, сел напротив. Топпинг выпрямил свои длинные ухоженные ноги, так что между его ступней и ее креслом оставалось не более дюйма.

– О сокровище катаров строили самые разные догадки, – сказал он, продолжая свой рассказ. – Некоторые достаточно основательные, другие – просто чистая фантастика. Кто-то предполагает, что это были мешки с золотом, кто-то – что тайные религиозные тексты, еще кто-то даже возомнил, будто катары прятали Святой Грааль. Информация из источников, так же как и с тайной Кастельомбра, настолько скудна и расплывчата, что позволяет придумывать самые дикие объяснения.

Он сделал глоток пива.

– О сокровище катаров нам известно из признаний выживших защитников Монсегюра. Когда в марте 1244 года католические войска захватили замок, двести защитников отказались отречься от своих еретических верований, и были сожжены. Остальным была обещана свобода, при условии, что они дадут чистосердечные признания инквизиционному трибуналу. До наших дней сохранилось двадцать два признания – около четырехсот страниц рукописного текста, – из них четыре упоминают вынесенное за стены замка таинственное сокровище.

Лайла поднесла бутылку ко рту, но, так и не прикоснувшись к ней, поставила на место и стала быстро записывать за Топпингом.

– В декабре прошлого года я обнаружил двадцать третье показание. И в нем также упоминается сокровище катаров, причем с рядом весьма любопытных деталей.

Топпинг старался говорить невозмутимым голосом, но по блеску в его глазах и по ускорившемуся темпу речи Лайла поняла, что предмет разговора интересует профессора не меньше, чем ее.

– Запись допроса была вплетена, видимо, по чистой случайности, в регистр более поздних документов, – продолжил он. – Показание давал некто Беренгар д'Юсса, а допрос вел инквизитор по имени Вильгельм Короткий, или, как я его охотнее называю. Малышка Уилли. Беренгар рассказывает, что приблизительно на Рождество 1243 года, то есть за три месяца до падения Монсегюра, четверо предводителей катаров, – Топпинг посмотрел в свои записи, – Амиель Айкар, Петари Лаурен, Пьер Сабат и еще некий Хутон под покровом ночи выбрались из замка и захватили с собой какое-то значительное сокровище. В самом признании ничего сенсационного нет, так как об этом было известно и из других показаний. Интересное начинается дальше, когда загнанный в угол искусным следователем Беренгар говорит следующее. – Он снова посмотрел в записи. – «Credo ut is Castelombrium relatam est unde venerit et ibi sepultam est ut nemo eam invenire posset», что буквально переводится с латыни как «Думаю, что его вернули в Кастельомбр, где оно было раньше, и закопали так, чтобы никто не смог найти».

Остолбенев, Лайла разинула рот.

– Не может быть! Сокровище Монсегюра и тайна Кастельомбра – одно и то же! – воскликнула она.

Топпинг сел в кресло и пригубил бутылку.

– Это всего лишь одно-единственное показание, неподтвержденное другими источниками, – сказал он. – Более чем вероятно, что Беренгар просто пытался запутать инквизиторов, дать им ложный след. Однако если учесть, что от Монсегюра до Кастельомбра всего десять километров, можно допустить, что между обоими замками существовали контакты. Кроме того, катары были дружны с евреями, так что неудивительно, если, опасаясь антисемитски настроенных крестоносцев, владельцы Монсегюра укрыли у себя в замке таинственный объект из Кастельомбра. Встает логичный вопрос: а не были ли властители Кастельомбра сами катарами? – Профессор пожал плечами. – Сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем. Хотя, учитывая их тесные отношения с евреями и тот факт, что замок был беспощадно разрушен католиками, думаю, что были. Впрочем, прямого отношения к делу этот вопрос не имеет… Важно, что появились веские основания рассматривать еще недавно считавшиеся разными тайны как одну.

Почти бессознательно сделав первый глоток пива, Лайла напряженно пыталась переварить услышанную только что информацию и связать ее с ранее добытыми сведениями. Получалась примерно следующая последовательность: Вильгельм де Релинкур находит некий объект под храмом Гроба Господня; он посылает его сестре Эсклармонде в Кастельомбр; Кастельомбр становится культовым центром для паломников-иудеев; во время Крестового похода против катаров объект перевозят в Монсегюр; перед взятием Монссгюра его снова возвращают в Кастельомбр и закапывают. Вроде бы все складно, однако с мертвой точки дело так и не сдвинулось. Главные вопросы: что это за мистический объект, почему он был так важен для евреев, чем мог пригодиться аль-Мулатхаму, куда он делся – оставались без ответов.

– В вашем докладе было еще что-то про нацистских археологов, – сказала она, поднося бутылку к губам. – Какое они имеют отношение ко всей этой истории?

Топпинг улыбнулся:

– Я ждал, когда же вы спросите. Да, это, пожалуй, самая интересная часть истории.

Он подошел к окну и посмотрел на двор внизу. Если не считать приглушенного шума музыки, доносившегося из соседней квартиры, на улице было тихо.

– Инквизиционными протоколами интересуется узкий круг специалистов, – сказал он, немного помолчав. – Некоторые записи из национальной библиотеки годами пылятся в закрытых хранилищах. Однажды мне в руки попал документ, который последний раз смотрели в середине девятнадцатого века.

Лайла постукивала ручкой по колену, прикидывая, куда он клонит.

– Согласно библиотечным записям, – продолжил Топпинг, оборачиваясь к журналистке, – последний раз протокол, где я нашел признание Беренгара д'Юсса, изучали в первых числах сентября сорок третьего года, когда Париж был оккупирован немцами. Документ брал нацистский исследователь Дитер Хот.

Лайле показалось, что это имя ей где-то уже встречалось, но сейчас на нее сыпалось так много новой информации, что она не смогла сразу сообразить, где именно.

– И что было дальше?

– Я проверил, не опубликовал ли Хот признание Беренгара. Выяснилось, что нет. Вообще я раньше никогда не слышал о нем, что было странно, учитывая, насколько узок круг специалистов по катарам. Я даже подумал, что Хот не заметил признания. Но на всякий случай я связался с одним знакомым специалистом по нацистам из Тулузы, и – вы не поверите! – оказалось, что меньше чем через неделю после просмотра парижского регистра тот же самый Дитер Хот появляется в самом сердце Лангедока, в современной деревне Кастельомбр, в сопровождении штурмового отряда СС. И как вы думаете, что они там делают?

Лайла покачала головой. Топпинг присел на подоконник и криво улыбнулся.

– Копают.

Лайла вытаращилась на него.

– Серьезно?

– Так мне сказали, по крайней мере.

– И они нашли что-нибудь?

Снова ухмылка появилась на губах у профессора.

– По всей видимости, да, хотя что именно, не могу сказать. Как я уже говорил, я не специалист по нацистским археологам.

Он сверху взглянул на нее, затем, спрыгнув с подоконника, прошел на кухню и стал рыться в буфете. Откинувшись в кресле, Лайла потянула пиво.

– А кто этот ваш приятель из Тулузы? – спросила она.

– Я бы не стал называть его своим приятелем, – отозвался Топпинг. – Скорее, случайный знакомый. Встретил его пару лет назад, когда был в академическом отпуске в Тулузском университете. Хозяин антикварной лавки около собора Святого Сернина. Странный человек. Эксцентричный. Зато о нацистах знает буквально все. Жан Мишель Дюпон, так его, кажется, зовут.

Вновь имя показалось Лайле отдаленно знакомым. Она прикрыла глаза и постаралась представить, что может быть общего между Дитером Хотом и Жаном Мишелем Дюпоном.

И вдруг ее осенило. Ну конечно, статья про нацистских археологов, которую она читала в Интернете позапрошлой ночью. Она моментально открыла глаза и, просмотрев свою папку, вытащила распечатку с веб-сайта со статьей.


«13 ноября 1938 г.

Обед об-ва «Туле», Вевельсбург. Все радостно обсуждают события 9—10. ВфЗ: «Надежды евреев рушатся на глазах». ДХ: «Они обрушатся окончательно, если удастся найти клад де Релинкура». Затем долгая дискуссия о катарах и т.п. Фазан, шампанское, коньяк. ФК и ВЯ извиняются».


– О Господи, – прошептала Лайла. – Он знал. Де Релинкур и Кастельомбр. Он понял…

– Что вы сказали? – спросил Топпинг.

Лайла не заметила вопрос.

– А этот Дитер Хот, что с ним стало?

Топпинг вернулся в комнату, грызя яблоко.

– Погиб в конце войны. По слухам, осколок русского снаряда ему угодил в череп. По заслугам, как ни крути.

Он откусил еще и прислонился к кухонной двери.

– Не хотите поужинать? Здесь неподалеку, на Трампингтон-стрит, есть один очень милый греческий ресторанчик.

– Это шантаж?

Он улыбнулся:

– Несомненно.


Иерусалим

Хар-Зион затянул кожаные ремешки тефиллы[68] против часовой стрелки вокруг бицепса и левой руки и перчаток, убедившись, что коробочка со священными текстами находится точно рядом с сердцем. Он беспрестанно повторял слова молитвы: «Благодарю Тебя, о Всевышний Владыка Вселенной, что освятил наши дела и разрешил надеть тефиллы». Хотя в соответствии с предписаниями Торы полагается, чтобы бицепсы и кисти были обнажены, не желая выставлять напоказ свои страшные увечья, Бен-Рой получил разрешение раввина прикрывать покалеченные части тела одеждой. Завязав все семь ремешков, он прикрепил вторую тефиллу ко лбу, разместив коробочку на переносице. Кивнув Ави, он набросил на плечи молитвенную накидку и двинулся по солнечной эспаланде к Ха-Котел Ха-Маарави – единственной уцелевшей части древнего Храма, главной иудейской святыне. Хар-Зион не был здесь уже больше недели. В последнее время у него была расписана каждая минута, и он переживал, что не приходил к Стене. Сегодня вечером он наконец выкроил время. И было кое-что, что делало его приход небезопасным…

Хар-Зион подошел к Стене и встал ближе к ее левому краю. Он устремил взгляд на вздымавшееся ввысь каменное полотно, снизу усеянное густой россыпью белых комков – свернутых кусочков бумаги с текстами молитв или прошений, которые набожные иудеи вкладывали в расщелины. Днем у Стены толпились туристы с бумажными ермолками на головах, хареди в строгих черных костюмах и широкополых шляпах, мальчики, исполнявшие часть церемонии бармицва. Сейчас, кроме него и беспрестанно сгибавшегося в молитвенных поклонах старого иудея, у Стены не было ни души. Он оглянулся и, приложив ладонь к шершавой стене, начал произносить строки «Шемы».

«Живая история, – сказал о Стене его брат Беньямин, когда после изнурительного бегства из Советского Союза они все же оказались в Иерусалиме – городе мечты. – Точно отрывок из книги или песни». Этот образ остался в памяти Хар-Зиона и после смерти брата, причем с годами он становился лишь полнее и ярче, так что сейчас Хар-Зион ощущал вздымавшийся вверх кремового цвета массив не как след давно ушедшего в небытие мира, а как нечто живое, значимое, чуть ли не обращающееся к нему. Он почти слышал звучный, величественный голос, доносящийся из пустоты и воспевающий не только мудрецов и правителей дней минувших – Давида и Моисея, Соломона и Ездру, – но и, что было много важнее, великие события дня грядущего: воссоединение богоизбранного народа на Земле обетованной, восстановление Храма, воссоздание священного светильника во всей его былой красе. Эту стену давно окрестили Стеной Плача за то, что собиравшиеся у нее, обливаясь слезами, вспоминали столетия гонений и потерь. Но для Хар-Зиона Стена была не столько напоминанием о бедах прошлого, сколько монументом стойкости народа, выжившего несмотря ни на что, живым символом благости Бога, не покинувшего своих любимых детей, а также предвестником грандиозного праздника в близком будущем. Стена, как и народ Израиля, выдержала страшные испытания, как от природных стихий, так и от рук человеческих, – но стоит и, несомненно, будет стоять в веках, ибо Бог никогда не оставит свой народ. Как только он закончил нашептывать слова молитвы, высокий широкоплечий человек подошел слева и, тяжело дыша, будто после бега, встал вплотную к поверхности Стены, так что невозможно было различить даже самые общие черты его лица. Старик хасид к тому времени уже исчез, и пришедший остался наедине с Хар-Зионом.

– Ты опоздал, – сказал Хар-Зион чуть слышно. Мужчина еще глубже погрузился в тень и забормотал что-то, извиняясь.

Хар-Зион засунул руку в карман, извлек оттуда маленький бумажный сверток и вложил его в щель в Стене.

– Там все: имя парня и адрес. Просто делай как написано и…

Сзади послышался стук ботинок по мостовой, и молодой солдат подошел к Стене, встав в нескольких метрах справа от них. Хар-Зион приложил палец ко рту, указав стоявшему в тени мужчине, что разговор закончен. Коснувшись губами шершавых камней, он повернулся и не оглядываясь пошел через эспаланду к ожидавшему его Ави.

Когда солдат закончил молиться и удалился, мужчина вышел из тени, провел рукой по стене; достал сверток из щели и положил себе в карман.


Кембридж

Лайла встала в пять утра и тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Топпинга, вышла из спальни.

Она сама не совсем понимала, зачем согласилась переспать с ним. С профессором, конечно, было весело и приятно, а такой страстной ночи она давно не могла припомнить. Но даже в самые головокружительные моменты Лайлу не покидали назойливые мысли, будто тело ее стало какой-то бездушной машиной, двигающейся на автопилоте, а сама она думает о чем угодно, только не о сексе.

Она аккуратно, не хлопая, закрыла дверь дома и вышла на пустынную улицу. Ночь уже миновала, но солнце пока не поднялось, и опрятные викторианские коттеджи лежали в сероватой полумгле.

Вчера вечером она позвонила в Тулузу Жану Мишелю Дюпону и, объяснив, что интересуется Дитером Хотом и раскопками в Кастельомбре, договорилась встретиться с ним в 13.30 в его антикварной лавке. Самолет вылетал в десять из Хитроу, и у Лайлы была еще уйма времени, которое она не знала, как провести. В голове у нее пронеслась мысль, не прогуляться ли в Грантчестер, посмотреть на дом, в который она переехала после смерти отца. Бабушка и дедушка давно умерли, но мать по-прежнему жила там. С новым мужем, адвокатом. Или, может быть, банкиром? Лайла ни разу не говорила с матерью с тех пор, как шесть лет назад та во второй раз вышла замуж. Дочь расценила это как чудовищное надругательство над памятью отца. Пройдя несколько шагов в сторону пешеходной дороги, ведущей через водянистые низины к ее старому дому, Лайла вдруг остановилась и, резко махнув головой, словно недоумевая: «Что я делаю?» – побрела к вокзалу. Холодные капли слез покатились по ее щекам.


Египет, между Луксором и Каиром

Халифа глотнул остывшего кофе из картонного стакана, надкусил печенье и посмотрел в иллюминатор самолета на простиравшийся под ним крошечный мир.

Вид был великолепный: Нил, геометрически выстроенные поля, Западная пустыня точно мятый комок желтой бумаги. В другой раз он весь полет только и делал бы, что неотрывно разглядывал эту красоту. Халифа лишь второй раз в жизни летел на самолете, и лучшего способа насладиться очарованием и загадочностью Египта, этой страны, лежащей на перекрестке жизни и бесплодия, кроме как с воздуха, просто не существовало.

Однако этим утром совсем иные мысли занимали голову инспектора, и, одним глотком допив кофе, Халифа отвернулся от иллюминатора, за которым до горизонта простирались сказочные пейзажи, и сконцентрировался на добытой информации.

Он хотел отправиться в Каир еще вчера, сразу после разговора с Бен-Роем. Увы, на оформление командировки ушло больше времени, чем он думал, и на последний рейс в столицу Египта Халифа не успел. Зато появилась пара свободных часов, чтобы наконец поподробнее разобраться с загадочной четой Грац. А узнал он много интересного.

Первым делом инспектор выяснил, что у Антона Граца была средней руки фирма, специализировавшаяся на импорте овощей и фруктов. По сведениям Бен-Роя, Гед или Гец, который заказал поджог иерусалимской квартиры Ханны Шлегель, также занимался торговлей фруктами. Хотя Халифа и раньше подозревал, что Гец и Грац – одно и то же лицо, теперь у него появилось неопровержимое доказательство этого предположения.

Настолько же, если не более, интригующими показались Халифе параллели в биографиях Граца и его друга Пита Янсена. Во-первых, оба иностранцы. Во-вторых, подали документы на получение египетского гражданства и получили положительный ответ в одно и то же время – в октябре 1943 года. Однако – и в этом была еще одна странная параллель с Янсеном – каких-либо свидетельств о том, где жил и что делал Грац ранее, не сохранилось. Чем глубже Халифа погружался в расследование, тем сильнее становилось чувство, что, как и Янсен, Грацы намеренно скрыли свое прошлое. Более того, все то же чувство подсказывало следователю, что скрывали они одну тайну.

Но главная неожиданность ждала его впереди, когда он обратился к заявкам на получение гражданства, поданным Грацами. Сами заявки либо бесследно потерялись, либо были уничтожены. И о факте получения гражданства Грацами, по словам знакомого Халифы в министерстве внутренних дел, позволяли судить лишь административные записи, констатировавшие подачу заявлений и, соответственно, положительный ответ на них. А кто же именно оформил гражданство Грацам? Не кто иной, как Фарук аль-Хаким, тот самый чиновник, который через сорок лет запретил втягивать Янсена в расследование убийства Шлегель. Копнув чуть глубже. Халифа выяснил, что аль-Хаким также оформил гражданство Янсену. Этот факт установил давнюю связь между подозреваемым и его высокопоставленным защитником. Кроме того, стало очевидно, что аль-Хаким почти наверняка знал о тайне происхождения, которую всеми силами старались утаить Янсен и чета Грац. Хотя установленные Халифой факты не объясняли, чем руководствовался аль-Хаким, когда столь настойчиво защищал Янсена в 90-е годы, они вселили в следователя уверенность, что ключ к разгадке убийства Шлегель и последовавшим за ним махинациям с целью сокрытия истины, ключ к проблемам, неотступно преследовавшим его последние две недели, следует искать в доегипетском периоде жизни Янсена. И помочь в этом могли только Грацы.

Самолет внезапно начал качаться и маневрировать, заходя на посадку в аэропорт Каира, а в иллюминаторе возникли смутные, окутанные дымкой очертания Саккарского комплекса. Халифа прикрыл глаза и попросил Аллаха, чтобы далекая поездка была не напрасной и, вернувшись вечером в Луксор, он получил четкое представление о деле.


Грацы жили в эль-Маади, южном пригороде Каира. Тихий зеленый квартал, облюбованный дипломатами, экспатриантами и богатыми предпринимателями. Район с дорогостоящими виллами, где длинные улицы были засажены эвкалиптами, находился в удалении от трущоб египетской столицы.

Халифа приехал в эль-Маади в начале первого. Выяснив у продавца орехов на улице Ораби, как пройти к дому, где жили Грацы, он через десять минут был на месте. При виде массивного розового здания с вынесенными наружу вентиляционными блоками и подземной автостоянкой Халифа остро ощутил, насколько высоки барьеры, отделявшие его от элиты египетского общества: как бы долго и усердно инспектор ни работал, он никогда не смог бы накопить на квартиру в таком доме.

Прежде чем открыть стеклянную дверь, полицейский огляделся и заметил на противоположной стороне улицы телефонную будку. Он тотчас определил, что это тот самый автомат, из которого в последние месяцы столь часто звонили Янсену.

Отбросив недокуренную «Клеопатру», Халифа вошел в вестибюль и поднялся на лифте на четвертый этаж. Дверь в квартиру Грацев находилась в ярко освещенном холле. На лакированной деревянной поверхности висел большой, похожий на клык медный молоток, чуть ниже – ящик для писем, также из меди.

Инспектор не решался постучать, опасаясь, что в случае неудачи расследование окончательно зайдет в тупик. Наконец рука его медленно потянулась к дверному молотку, но в этот момент взгляд Халифы остановился на ящике для писем. Присев на корточки, следователь мягко оттянул верхнюю планку и заглянул в открывшуюся щель. Он смог рассмотреть темный холл с гладким чистым ковровым покрытием, по обе стороны которого располагались другие помещения. Услышав доносившийся из кухни лязг посуды и едва различимый на фоне игравшей в приемнике или магнитофоне музыки шум движения, Халифа поднес ближе к щели ухо, дабы удостовериться, что не ослышался. Затем он встал на ноги и сильно постучал три раза.

Простучав десять раз подряд, он сделал короткую паузу и ударил еще четырежды, сильнее и настойчивее. Не дождавшись никакого ответа, инспектор присел на корточки и снова заглянул в щель ящика для писем, предполагая, что жилец слишком слаб, чтобы быстро подойти к двери. Однако в холле никого не было.

– Здравствуйте! – крикнул он. – Вы дома, господин Грац?

Не получив ответа. Халифа продолжил:

– Господин Грац, это инспектор Юсуф Халифа из Луксорского отделения полиции. Я пробовал с вами связаться в течение трех дней. Я знаю, что вы здесь. Пожалуйста, откройте дверь. – Он подождал несколько секунд и добавил: – Если вы не откроете, я буду вынужден расценить ваши действия как намеренное препятствие полицейскому расследованию и арестовать вас.

Халифа блефовал, однако угроза ареста произвела желаемый эффект. Из кухни послышалось всхлипывание, и в холле появилась невысокая полная женщина в летах, по всей видимости, супруга Граца. Опираясь на металлическую трость, она медленно подошла к двери и устремила полный ужаса взгляд на прорезь в двери для писем.

– Что вам от нас нужно? – спросила она слабым дрожащим голосом. – В чем мы виноваты?

Она выглядела очень болезненно: икры плотно перебинтованы, кожа лица приобрела вид засохшей шпаклевки. Халифу охватило внезапное чувство вины за то, что он ошеломил и без того ослабленную недугами и старостью женщину.

– Не бойтесь, я ничего вам не сделаю, – постарался он успокоить ее, заговорив мягким голосом. – Я просто хотел задать несколько вопросов вам и вашему мужу.

Она мотнула головой, и копна седых волос, выскользнув из заколки, слетела вниз, придав ее лицу невменяемое выражение.

– Мужа нет дома. Он… вышел.

– Но я могу поговорить и с вами. О вашем общем друге Пите…

– Нет! – воскликнула она, в испуге отпрянув назад и приподнимая трость, словно готовясь отразить нападение. – Мы ни в чем не виноваты, честное слово! Мы законопослушны, мы всегда исправно платим налоги. Что вам нужно от нас?

– Госпожа Грац, прошу вас, не волнуйтесь. Я нисколько не хотел вас встревожить. Просто я надеялся, что вы расскажите мне нечто важное о Пите Янсене, Фаруке аль-Хакиме…

При последнем имени испуг женщины сменился ужасом, а тело так затряслось, как будто кто-то схватил ее за хилые плечи и начал дергать из стороны в сторону.

– Не знаем мы никакого аль-Хакима! – застонала она. – Никогда не слышали о нем. За что вы нас преследуете? За что?

– Если бы вы могли…

– Нет! Я не впущу вас, пока муж не вернется. Ни в коем случае! Не впущу, даже не просите!

Она поплелась обратно, одной рукой сжав трость, а другой придерживаясь за стену.

– Госпожа Грац, прошу вас, послушайте меня! – Халифа встал на колени и прижал лицо к отверстию в ящике. Никогда он еще не общался с людьми в такой позе, но сейчас было явно не до соблюдения приличий. – Я не хочу напугать вас. Но я предполагаю, что вы и ваш муж можете помочь в расследовании убийства гражданки Израиля Ханны Шлегель.

Волнение, охватившее старушку при упоминании имени аль-Хакима, было ничтожно по сравнению с тем, какой ужас охватил ее сейчас. Она застыла у стены, приложив ладонь ко рту, словно боялась вздохнуть, пальцы другой руки судорожно сжимали и разжимали трость.

– Мы ничего не знаем, – сказала она задыхаясь. – Умоляю вас, мы ничего не знаем.

– Госпожа Грац…

– Я отказываюсь говорить с вами без мужа. Вы не можете меня заставить!

Она тяжело дышала, яростные спазмы передергивали ее немощное тело, на глазах выступили слезы. Халифа вздохнул и, опустив планку ящика для писем, встал на онемевшие от долгого сидения на корточках ноги.

Инспектор понял, что ничего не добьется. Женщина была явно не в своем уме. Глупо было бы ожидать, что в таком состоянии она расскажет о Ханне Шлегель (а Халифа не сомневался, что она могла бы рассказать что-то очень важное). Иной следователь на его месте просто вышиб бы дверь и потащил старуху в отделение, но Халифа не прибегал к столь откровенным формам насилия.

Он закурил, сделал пару затяжек, затем снова наклонился над ящиком и приподнял планку. Старушка не сдвинулась с места.

– Госпожа Грац, когда вернется ваш муж?

Она не ответила.

– Госпожа Грац?

Она забормотала что-то невнятное.

– Простите?

– В пять часов.

Халифа посмотрел на часы. «Четыре с половиной часа ждать», – подумал инспектор.

– Он точно будет в это время?

Она кивнула.

– Хорошо, – сказал Халифа после недолгого молчания. – Я приду еще раз. Пожалуйста, сообщите обо мне вашему мужу.

Он хотел было добавить «только без фокусов», но сообразил, что люди в таком возрасте и положении едва ли способны на дерзкие поступки. Халифа опустил планку и направился к лифту. Идя по коридору, он слышал ее слабый отчаянный голос:

– За что вы нас преследуете? Они же вам тоже враги. Зачем вы им помогаете? Зачем?

Он замедлил шаг, обдумывая, не вернуться ли и не спросить, что она имеет в виду, однако затем отбросил эту мысль и, войдя в лифт, нажал кнопку первого этажа. Интуиция следователя, столь часто направлявшая его в самые ответственные моменты, на этот раз покинула Халифу.


Постояв на одном месте и удостоверившись, что полицейский ушел, старушка побрела в гостиную, находившуюся в конце холла. Около двери, выпрямившись и сложив руки, как на военном параде, стоял низкий мужчина с тоненькими усиками и ссохшимся лицом. Шаркая по полу, женщина подошла к нему и припала к его груди.

– Все хорошо, милая, все будет хорошо, – сказал он мягко по-немецки и обнял ее. – Ты все отлично сделала. Не волнуйся, все будет хорошо.

Она затряслась, как испуганный ребенок.

– Они все знают, – сказала она, плача.

– Да, – согласился он, – похоже, что все.

Он гладил ее по пульсирующей шее и спине; затем, когда она немного успокоилась, поднял упавшую налицо прядь и стянул заколкой.

– Мы же знали, что рано или поздно они придут, – сказал он спокойно. – Глупо было рассчитывать, что этого никогда не произойдет. Мы славно пожили, ведь так, дорогая?

Она слабо кивнула.

– Конечно, так, моя девочка, моя прелестная Инга.

Он достал платок из кармана и промокнул ей глаза и щеки.

– Ну а теперь ты можешь приодеться, пока я все подготовлю. Нечего терять время, правильно? Они же могут нагрянуть в любой момент.


Тулуза, Франция

Антикварная лавка Жана Мишеля Дюпона располагалась на узкой извилистой улице в самом центре Тулузы, неподалеку от огромного кирпичного собора Святого Сернина, чья стройная колокольня вздымалась над черепичными крышами, как маяк посреди бушующих оранжевых волн.

Лайла прибыла в Тулузу вовремя и в полвторого стояла у входа в лавку. Над дверью магазинчика висела потускневшая надпись: «Le petite maison des curiosites»[69], а в витринах диковины были выставлены на обозрение прохожих.

Не задерживая внимания на внешнем убранстве лавки месье Дюпона, Лайла открыла дверь и под громкий звон колокольчика, оповестившего владельца о приходе клиента, вошла внутрь.

Застоявшийся воздух внутри лавки пропитался лаком и дымом сигар. Лайлу поразило хаотичное нагромождение всевозможных предметов: мебели, книг, картин, посуды, фарфоровых и медных украшений. Но подавляющая часть товаров в лавке Дюпона относилась к военной амуниции. Манекены, наряженные в парчовую солдатскую форму; кепи и каски на полках; у стены громоздкий шкаф, набитый штыками и пистолетами.

– Vous desirez quelque chose?[70]

Из глубины лавки показался грузный мужчина в бриджах и традиционной бретонской блузе. Его волосы доходили до плеч, лицо украшала эспаньолка, а на шее болталась золотая цепочка, удерживавшая очки с полукруглыми линзами. В пожелтевших от никотина пальцах правой руки мужчина держал сигариллу. Своей надутой физиономией и тяжелыми челюстями он напомнил Лайле бульдога.

– Месье Дюпон?

– Oui[71].

Лайла представилась, заговорив по-французски. Дюпон кивнул и, вложив сигару в рот, указал на узкую лестницу. Поднявшись на второй этаж, он просунул голову за штору и перекинулся с кем-то парой слов, «Моя мать присмотрит за лавкой, пока мы будем наверху», – объяснил он, обернувшись к Лайле, и продолжил взбираться по лестнице. Открыв тяжелую деревянную дверь, Дюпон впустил свою посетительницу в кабинет, занимавший весь третий этаж. Две стены были заставлены книжными полками, вдоль третьей стоял большой прилавок, на котором были разбросаны различные компьютерные детали: жесткие диски, мониторы, клавиатуры, стопки дискет и компакт-дисков. Напротив нее, у дальней стенки, стоял шкаф со стеклянными дверцами, такой же, как и внизу, в магазине.

Дюпон предложил гостье кофе. Лайла согласилась, и он пошел к прилавку, где на углу стояла электрическая кофеварка. Окинув взглядом кабинет, Лайла стала рассматривать содержимое книжных полок – в основном это были справочники и монографии по истории Третьего рейха, – а затем перешла в другую часть комнаты, к комоду. Военная амуниция, которой был набит комод, поначалу не вызвала особого интереса у Лайлы, и только приглядевшись, она, вздрогнув, поняла, что за пыльными стеклами шкафов Дюпон хранил не просто военные, а именно нацистские принадлежности. Коллекция была подобрана очень тщательно, со знанием дела. Тут были и разнообразные медали, и ружейные штыки, и трофейные фотографии, и железные кресты с красными, черными и белыми ленточками, и даже такой исключительный раритет, как наградные кортики СС с особой символикой – парой выгравированных на рукояти молний и словами «Mein ehre heisst true» на лезвии.

– «Честь моя зовется верность» – девиз СС, – пояснил Дюпон, подавая ей чашку горячего кофе.

– Вы все это продаете? – спросила Лайла.

– Нет, что вы – во Франции торговать такими вещами запрещено. Так, своего рода хобби. Не одобряете?

Она пожала плечами.

– Ну, честно говоря, я бы не стала держать такие предметы у себя дома. Вызывает слишком уж мрачные ассоциации.

Дюпон улыбнулся:

– Не думайте ничего дурного – я коллекционирую исключительно из эстетических соображений. Идеология Третьего рейха мне не ближе, чем рабство или казни через распятие – коллекционеру римских древностей. Другое дело – исторический контекст. Это завлекает. Уверяю, если бы вы узнали немного больше об истории этих предметов, об их владельцах, вас бы саму затянуло.

Она снова пожала плечами, как бы выражая сомнение в его словах.

– Не верите? Ну тогда пойдемте, я вам кое-что покажу.

Он провел ее в другую часть помещения, где в стену был вделан металлический сейф. Набрав код, Дюпон открыл дверцу и вытащил небольшой, обернутый в кожу квадратный футляр. Он открыл крышку и протянул его гостье.

– Рыцарский крест с дубовыми лаврами, мечами и бриллиантами, – сказал он, пока Лайла удивленно рассматривала черный металлический крест на вельветовой подкладке. – Высшая награда нацистской Германии. Таких было всего двадцать семь экземпляров, причем тот, что перед вами, – единственный, пожалованный не за боевые заслуги. Необычайно ценная вещь. Даже не представляю, сколько она могла бы стоить. Наверняка дороже всего остального, что есть в этом доме, вместе взятого. А может, дороже и самого дома. – Он ненадолго прервался и продолжил: – Этого ордена был удостоен человек, ради которого, насколько я понимаю, вы сюда и приехали.

– Быть не может! – воскликнула Лайла, широко раскрыв глаза. – Неужели… Дитер Хот?

Дюпон кивнул.

– Где вы ухитрились его заполучить? – спросила она, подходя ближе и глядя на орден.

– Долгая и скучная история, – ответил он, махнув сигарой. – Не хочу отнимать ваше время на такие детали. Я просто хотел показать вам, как быстро человек, сам того не желая, соприкасается с перипетиями прошлого, начав собирать материальные свидетельства старины. И не важно, что Хот был закоренелым негодяем. Его судьба, его тайна, притягивает вас, а не он сам как человек. Так что мораль здесь ни при чем.

Любовно посмотрев еще раз на орден, Дюпон закрыл футляр и убрал его обратно в сейф. Он подвинул Лайле скрипучее кожаное кресло, а сам подошел к книжной полке и стал перебирать пальцем корешки фолиантов.

– Итак, что же вы хотели узнать о докторе Хоте? – спросил Дюпон, немного свесив голову набок, рассматривая названия поочередно выдвигаемых томов.

– Все, что вы можете рассказать о его пребывании в Кастельомбре, – ответила Лайла, отставляя чашку и роясь в рюкзаке. – Магнус Топпинг рекомендовал мне вас как эксперта по этому вопросу.

Она достала блокнот и ручку и откинулась на спинку кресла.

– Еще я хотела бы, чтобы вы поподробнее рассказали о связи Хота с человеком по имени Вильгельм де Релинкур, о чем вы бегло упомянули в сноске к вашей статье для Интернета.

Дюпон кивнул и продолжил двигать пальцем по корешкам книг, пока наконец не вытащил старый том. Он смахнул пыль с переплета, полистал пожелтевшие страницы и, остановившись на нужном месте, передал раскрытую книгу Лайле.

– Дитер Хот, – сказал он, указывая на зернистую черно-белую фотографию. – Один из очень немногих сохранившихся снимков.

Высокий красивый мужчина с впалыми щеками, угольного цвета глазами и длинным орлиным носом гордо смотрел на Лайлу с фотографии. Ее внимание привлекли две молнии на воротнике его офицерской формы.

– Хот состоял в СС? – удивленно спросила она.

– В «Анненэрбе», – ответил Дюпон. – Это что-то вроде мозгового центра СС. Хот был археологом, причем незаурядным, что признавали все его коллеги. В «Анненэрбе» он возглавлял египетский отдел.

– Он был египтологом? – спросила Лайла еще более изумленным голосом.

– Специалистом по египетской археологии, если быть более точным. Но в принципе вы правы – он занимался Египтом.

– Тогда каким же ветром его занесло в южную Францию?

Дюпон ухмыльнулся, издав хриплый звук, похожий на работу стартера при включении зажигания.

– Хороший вопрос. И, насколько я знаю, убедительного ответа на него пока никто не дал.

Он докурил сигару и, сбросив окурок в пепельницу, уселся на шаткий вращающийся стул. Откуда-то сверху донеслось воркование голубей и скрежет когтей по черепицам. Наступила долгая пауза.

– Чтобы понять, как сложилась карьера Хота, необходимо учесть, насколько нацисты были помешаны на истории, – продолжил разговор француз. – Гитлеру и его сподвижникам было недостаточно военного господства Рейха. Как вожди любого деспотического режима, они стремились обосновать и легитимизировать свою власть, используя для этого историю.

Дюпон достал из кармана халата плоскую медную коробочку с сигарами и закурил.

– Археология и археологи с самого начала играли важнейшую роль в этом процессе. Гиммлер одним из первых осознал их значение для Рейха. В тридцать пятом году он учредил «Анненэрбе», что в переводе с немецкого означает «Наследие предков» – особый отдел в структуре СС, в задачу которого входил поиск материалов, подкрепляющих теорию о ведущей роли Германии в мировой истории. С этой целью нацистское руководство, не жалея средств, посылало экспедицию за экспедицией по всему миру – в Иран, Грецию, Египет и даже в Тибет.

– Исследовательские?

– В том числе. Гиммлер стремился найти подтверждение тому, что арийская германская культура не замыкалась в пределах северной Европы, а была двигателем всей современной цивилизации. Кроме того, «Анненэрбе» промышлял грабежом, причем в беспрецедентных масштабах. Памятники древности тоннами вывозились в Берлин, к вящей славе Рейха. Нацисты были одержимы страстью к истории, но вдвойне они были одержимы, когда речь заходила об исторических памятниках. Ведь если владеть реликтами прошлого, то в какой-то степени можно подчинить себе и саму историю.

– И какое участие во всем этом принимал Хот?

– Самое непосредственное. Как я сказал, он был великолепным археологом. А также активным сторонником нацистской партии. Его отец, промышленник Людвиг Хот, дружил с Геббельсом. Так что неудивительно, что через некоторое время Хоту-младшему предложили – или он сам предложил, что тоже возможно, – применить свой опыт и знания для поддержки нацистской пропаганды. Ему было всего двадцать три года, когда основали «Анненэрбе», но Гиммлер лично назначил его главой египетского отдела, дав в секретном письме команду вести как можно больше раскопок и вывозить как можно больше древностей.

Дюпон затянулся сигарой и провел несколько раз туда-сюда рукой, разгоняя клубы голубовато-серого дыма.

– Вслед за тем Хот три года ездил по Египту, делая вид, что проводит многочисленные раскопки под прикрытием «Дойче ориент-гезельшафт». На самом деле он по большей части воровал все ценное, что попадалось под руку. По приблизительным оценкам, в Германию было вывезено несколько тысяч памятников древности. Сохранилось письмо Гиммлера Гансу Рейнрату, также археологу и члену НСДАП, в котором шеф СС в шутку жалуется, что Хот превратил замок Вевельсбург (где находилась штаб-квартира СС) в съемочную площадку фильма «Мумия».

– Но как это связано с Кастельомбром? Я не понимаю… – постаралась вернуть разговор к интересовавшему ее предмету Лайла.

– В этом-то вся загвоздка! – улыбнулся Дюпон. – На поверхности вроде бы никакой связи действительно не прослеживается. До тридцать восьмого года Хота интересовал исключительно Египет. И надо сказать, что в отличие от Гиммлера и его окружения он никогда не увлекался всякой оккультной чушью типа Святого Грааля и Атлантиды. Он был, вероятно, изрядный грабитель, но точно не псих.

Однако, – продолжил Дюпон, – в ноябре тридцать восьмого Хот, этот лучший, по всеобщим оценкам, археолог Египта своего времени, для которого страна фараонов была всем на свете, неожиданно прекращает работу в Египте и погружается в изучение каких-то дремучих средневековых легенд о спрятанном сокровище. Поразительная перемена – причем не только в сфере интересов, но и в характере. Даже не пойму, почему об этом так мало пишут.

Лайла нахмурилась и стала постукивать ручкой по блокноту.

– Так что же все-таки произошло в тридцать восьмом году? Что вызвало такую радикальную перемену?

Дюпон пожал плечами:

– Непонятно. Еще час назад Хот с помощниками преспокойно копал где-то на окраине Александрии, а тут вдруг сворачивает раскопки и стремглав мчится в Берлин, на встречу с Гиммлером. Причем, очевидно, проблема возникла значительная, если Гиммлер ради встречи с археологом перенес визит аж к самому фюреру. Через пару дней Хот уже в Иерусалиме, что-то замеряет в храме Гроба Господня и попутно интересуется у служителей легендой восьмисотлетней давности о закопанном золоте.

– Вильгельма де Релинкура? – предположила Лайла. Француз утвердительно кивнул.

– И это только самое начало. Пять лет Хот ездит по Европе и Ближнему Востоку, шарит по библиотекам, изучает частные коллекции рукописей, копает везде, где только можно – от Турции до Канарских островов, – и все в поисках сокровища, из тех, про которые мальчишки выдумывают байки. Но вот в сентябре сорок третьего года он оказывается в Кастельомбре, и тут происходит развязка.

– Неужели ничего не известно о том, зачем он все это делал? – спросила Лайла. – Что он искал?

Дюпон покачал головой.

– Можно, конечно, предположить, что он просто выполнял приказы начальства. Какую-нибудь идиотскую причуду Гиммлера. В конце концов. Хот был идейным нацистом и беспрекословно подчинялся приказам вождей партии. А может, он всего лишь рехнулся. Ведь немало же есть примеров, когда ученые настолько увлекаются своей темой, что теряют всякую связь с реальностью.

– Хотя вы так не думаете…

– Нет, я так не думаю. Я считаю, что он и правда искал нечто необычайно важное для Рейха, такое, что перевернуло его жизнь.

Дюпон посмотрел на кончик сигары, затем перевел взгляд на Лайлу.

– И что бы это ни было, я думаю, он все же нашел сокровище в Кастельомбре.

Дюпон некоторое время молча смотрел на журналистку, а затем, криво улыбнувшись, встал со стула и включил чайник.

– Однако подтверждений у меня, к сожалению, нет. С самого начала раскопки в Кастельомбре были окутаны аурой небывалой секретности, даже по нацистским масштабам. Мы с уверенностью знаем лишь то, что Хот появился там в середине сентября сорок третьего года, привезя с собой археологическое снаряжение и зондеркоманду СС, специализировавшуюся на раскопках и мародерстве. А через три недели он уехал, прихватив с собой какой-то таинственный ящик.

Лайла подалась вперед, ее грудь учащенно вздымалась от волнения.

– А известно, что было в нем?

Дюпон покачал головой:

– К сожалению, неизвестно. Однако мы знаем, куда его отвезли. Через три дня после того, как Хот уехал из Кастельомбра, он появился на северо-западе Германии, в Вевельсбурге, где его встречали ни больше ни меньше, как Генрих Гиммлер и сам фюрер.

– Не может быть!

– Да, это более чем необычно, – согласился Дюпон, выпуская густой клуб дыма. – Однако у нас есть достоверный источник: один из адъютантов Гиммлера записал в своем дневнике, что Хот был торжественно награжден Рыцарским крестом (тем самым, что вы видели). Затем Гитлер произнес перед ним речь, заявив, что содержимое привезенного Хотом ящика недвусмысленно указывает на то, что ему, Гитлеру, суждено завершить начатое Титом.

Лайла прищурилась:

– Кем?

– Ну, хоть запись и крайне лаконичная, я почти уверен: Гитлер имел в виду что-то напрямую касающееся уничтожения евреев. Римский император Тит в семидесятом году захватил Иерусалим и изгнал евреев из Святой земли. В известном смысле нацистские концлагеря и газовые камеры можно рассматривать как логичное продолжение его деяний. Вопрос, почему именно открытие Хота важно для «окончательного решения»[72]… – Он взмахнул руками, как бы говоря: «Даже не представляю!» – Есть, правда, одна интересная деталь. За пять лет поисков Хот чем только не занимался, но особенно много времени он уделял изучению иудаизма и истории евреев. Он даже научился читать на иврите. Только представьте: закоренелый антисемит, проводящий часы за чтением Талмуда в оригинале!

Чайник закипел и, издав щелчок, выключился.

– Будете еще кофе?

Лайла отрицательно покачала головой и, пока Дюпон насыпал растворимый «Нескафе» в чашку, пыталась соотнести новую информацию с тем, что ей удалось разведать за предыдущие дни. Особенно ее поразила речь Гитлера в Вевельсбурге. Получалось, что, если загадочный объект, из-за которого она, собственно, и затеяла это частное расследование, имел какое-то отношение к изгнанию евреев из Святой земли и антисемитским планам нацистов, он действительно мог бы заинтересовать такого человека, как аль-Мулатхам. В ее голове начали оформляться смутные ассоциации, но они были слишком зыбки, чтобы дать ключ к тайне зашифрованного письма.

– А что произошло потом, после того, как Хот приехал в Вевельсбург? – вновь обратилась Лайла к французу.

Дюпон налил в чашку кипяченую воду и сжал сигару в зубах.

– Насколько я знаю, ничего особенного. Таинственный ящик был спрятан в глубине замка, а Хот возвратился в Берлин и получил место сотрудника в главном управлении «Анненэрбе».

Он размешал кофе и, вынув сигару изо рта, сделал глоток.

– Впрочем, есть еще один непонятный эпизод. Не знаю, связан он как-то с этой историей или нет… Уже в самом конце войны, когда русские наступали на востоке, а американцы и англичане – на западе, нацисты, предчувствуя скорую гибель, стали прятать награбленное. Прятали обычно в заброшенных каменоломнях, вдали от населенной местности.

Он глотнул кофе и сел обратно на вертящийся стул, держа в одной руке чашку, а в другой – сигару.

– И вот в декабре сорок четвертого года Дитер Хот вдруг появился в концлагере Дахау, что на юге Германии. Причем, как говорится в рапорте замкоменданта лагеря Хайнца Детмерса, вместе с Хотом прибыли два грузовика, в одном из них – деревянный ящик.

Вздрогнув, Лайла посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Может, тот, а может – нет, я не знаю, – быстро добавил Дюпон, предугадывая ее вопрос. – В любом случае там было что-то очень ценное, если за ним присматривал лично Хот. Тот ли это ящик, что он привез из Кастельомбра? – Дюпон пожал плечами. – Короче, Хот забрал из лагеря шестерых заключенных и уехал. Возможно, они были ему нужны, чтобы скрыть где-нибудь ящик или отправить его за границу. Хотя, повторяю, у Хота могла быть и совершенно иная цель… На следующий день он снова был на работе, в Берлине. А о ящике с тех пор никто ничего не слышал.

– Хот погиб в конце войны, ведь так?

Дюпон кивнул.

– Он и еще несколько крупных эсэсовцев пытались выбраться из Берлина до прихода русских… Их подстрелили из «катюши», когда они перебегали по мосту Вайдендаммер. Тело Хота разорвало в клочья. Опознать его смогли только по Рыцарскому кресту да некоторым древностям, которые он вывез из Египта.

Дюпон сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в пепельнице.

– Поделом ему. Необыкновенный человек, потрясающий ученый, но как человек Хот, конечно, омерзителен. Грустно становится при мысли о том, на какие грязные поступки способны столь яркие умы.

Он вздохнул и, сложив ладони за шеей, стал смотреть на небо. Лайла откинулась в кресле и потерла глаза, почувствовав непреодолимую усталость. Что нашел Вильгельм де Релинкур в Иерусалиме, что он послал сестре в Кастельомбр, что забрали с собой защитники Монсегюра, что выкопал и вывез в Германию Дитер Хот? Казалось, вся новая информация, обрушившаяся на нее за эти дни, ни на шаг не приближала к разгадке.

– Если у вас есть время, обязательно зайдите в собор Святого Сернина, – посоветовал Дюпон. – Там, между прочим, сохранились архитектурные детали времен Первого крестового похода.

Лайла пробормотала невнятное «да», даже не прислушавшись к словам Дюпона. Лишь один вопрос занимал все ее мысли: что делать дальше?


Каир

Выйдя из дома Грацев, Халифа прогулялся по кварталу эль-Маади, где в лавке купил в подарок жене резную статуэтку бога-ястреба Гора. У него оставалось еще добрых четыре часа свободного времени, и, вернувшись к станции метро, инспектор поехал в центр города.

Как только вовремя поездок в Каир появлялась лишняя минута. Халифа почти всегда спешил в Египетский музей на площади Мидан Тахрир, чтобы поблуждать по залам с высокими потолками, разглядывая древние экспонаты. Мало что могло сравниться с прогулками по музею в компании старого приятеля и университетского наставника профессора Мохаммеда аль-Хабиби, выдающегося специалиста и прекрасного собеседника, занимавшего пост главного куратора Египетского музея. К сожалению, сейчас профессор выступал с циклом лекций в Европе… Впрочем, и в одиночестве можно было погрузиться в магические глубины прошлого, и Халифа с нетерпением ждал, когда поезд, проносящийся по пыльным окраинам, принесет его на ближайшую к музею станцию «Садат».

Что заставило его выйти на четыре остановки раньше нужной станции, Халифа не знал. Еще минуту назад он шатался из стороны в сторону в переполненном вагоне, глядя на беспорядочно раскиданные вокруг многоэтажки, а теперь уже стоял в полном одиночестве на пустынной улице за станцией «Мар Гиргус», сжимая в руке статуэтку Гора, и смотрел в сторону гладкой каменной стены, из-за которой вперемежку торчали крыши домов, монастырей и купола церквей. Он оказался в Маср аль-Кадимах – Старом городе Каира.

Поразительно, но Халифа, изучивший чуть ли не каждый уголок египетской столицы, ни разу не был в самом древнем районе города, где сохранились постройки эпохи Римской империи (в более древние времена столица находилась южнее, в Мемфисе).

С минуту Халифа растерянно озирался вокруг, словно спросонья моргая глазами и пытаясь понять, как он здесь очутился. Какая-то сила заставила его двинуться вперед, и, спустившись вниз по избитым ступеням, он прошел под стеной и будто попал в нетронутый мир из далекого прошлого.

Внутри шумного мегаполиса этот оазис древности казался живым музеем; правда, в отличие от обычного музея ни смотрителей, ни посетителей в нем не было. Халифа буквально застыл на месте, пораженный не столько таинственностью этого доселе неизвестного ему квартала, сколько тем, каким ветром его занесло сюда. Он вдруг ощутил, что произошедшее не случайность. Инспектор пошел вперед по узкой улочке, точно скальпелем вырезанной в толще кирпичных и каменных домов с тяжелыми деревянными дверьми. В большинстве своем они были наглухо захлопнуты, но сквозь отдельные проемы можно было заглянуть в повседневную жизнь их обитателей: увидеть опрятный сад, забитые всяким хламом комнаты, тенистую коптскую часовню с желобчатыми колонками, на которых в изумительных узорах сплетались отблески свечей.

От улочки на каждом шагу ответвлялись другие проходы, завлекавшие атмосферой нетронутой старины, однако Халифа твердо держался первоначально избранного пути, пока не вышел на запыленную площадь, посреди которой стояло квадратное двухэтажное здание из песчаника, со сводчатыми окнами и резным карнизом, обрамлявшим плоскую стену. Подойдя ближе. Халифа прочел надпись на небольшой металлической табличке, прикрепленной к наружной стене: «Синагога Бен-Эзра – собственность еврейской общины Каира».

Халифа никогда прежде не видел синагогу. Заходить внутрь желания не было, но ощущение некой странной предопределенности, не покидавшее следователя с того момента, как он вышел не на той станции, заставило пройти в арку и переступить порог.

Небольшое прохладное помещение было на удивление богато украшено. Стройные колонны поддерживали деревянные галереи, проходившие вдоль стен, над серо-белым мраморным полом свисали медные люстры. Сами стены были украшены орнаментом в виде геометрических фигур зеленого, золотистого, красного и белого цветов. В дальнем конце синагоги, позади восьмиугольной мраморной кафедры, пять ступеней вели к алтарю, выложенному из кости и перламутра, со створками, украшенными цитатами на иврите.

Халифа колебался некоторое время, и все же предчувствие чего-то важного снова побудило его пойти вперед. Подойдя вплотную к ступеням, он заметил два канделябра необычной формы, стоявшие по обе стороны от лестницы. От прямого ствола направо и налево отходили шесть изогнутых ветвей, по три на каждую сторону, увенчанные, как и сам ствол, подсвечниками. Несмотря на красоту других предметов интерьера синагоги, именно светильники привлекли внимание инспектора, еще больше усилив странное предчувствие. Он протянул руку и обхватил гладкий стебель.

– «И сделай светильник из золота чистого; чеканный должен быть сей светильник; стебль его, ветви его, чашечки его, яблоки его и цветы его должны выходить из него»[73].

Халифа резко развернулся. Он был уверен, что никого в синагоге нет, и, увидев справа, за галереей, сидящего на деревянной скамье мужчину, буквально остолбенел от удивления. На мужчине было темно-синее платье, которое делало его фигуру почти неразличимой в полутьме. Халифе бросилась в глаза необычно длинная, до груди, борода и поразительно яркие голубые глаза, сверкавшие во мраке, точно звезды на ночном небосводе.

– Это менора, – сказал мягким певучим голосом незнакомец.

– Простите?

– Светильник, который вы держите, называется менора.

Халифа только сейчас осознал, что все еще удерживает в руках спиральный стержень светильника, и тотчас выпустил его, смутившись, как будто сделал что-то бестактное.

– Извините, я не хотел…

Незнакомец махнул рукой и улыбнулся.

– Хорошо, что вам интересно. Обычно люди проходят мимо, ничего не замечая. Трогайте, пожалуйста, если хотите, и не смущайтесь – вы мой гость.

Он посмотрел на инспектора – никогда еще Халифа не видел такие ярко-голубые глаза, – затем встал и направился к нему, передвигаясь столь плавно и непринужденно, словно не шел, а парил в воздухе. Еще более странным показался полицейскому неопределенный возраст мужчины: волосы и борода были белоснежные, а кожа – гладкая и свежая. Он держался прямо и юно, так что невозможно было определить его возраст. В его облике было что-то нематериальное, почти иллюзорное.

– Вы местный… имам? – спросил инспектор каким-то необычно низким голосом, как будто говорил под водой.

– Вы, наверное, хотели сказать «раввин»? – Незнакомец снова улыбнулся и остановил взгляд на статуэтке Гора в руках Халифы. – Нет-нет. Здесь уже тридцать лет нет постоянного раввина. Я просто… хранитель. Как и мой отец, и дед, и прадед. Мы присматриваем за вещами.

Его манера говорить, его пронзительный взгляд подсказывали Халифе, что за безыскусными словами скрывается какое-то более глубокое содержание. Всегда относясь иронично к любым слухам о «паранормальных явлениях» («хункум-функум» , как говорил профессор аль-Хабиби), инспектор тем не менее не мог отделаться от ощущения, что незнакомец каким-то неведомым образом направил его сегодня по этому загадочному маршруту. Не найдя рационального объяснения, он покачал головой и сделал полшага назад. Наступила долгая тишина.

– Это слово… «менора»… оно что-нибудь значит? – спросил он наконец, пытаясь продолжить разговор и разрядить повисшее в воздухе напряжение.

Незнакомец опустил глаза и, загадочно улыбнувшись, словно ожидал вопроса, подошел к светильнику.

– На иврите это слово значит «канделябр», – сказал он тихо; лучи отражались яркими искрами в его сапфирных зрачках. – Светильник Божий, символ великой силы нашего народа. Главный символ. Знак знаков.

Вопреки надеждам Халифы его вопрос не снял, а лишь усилил напряжение. Однако по непонятной причине, сам того не желая, инспектор как заколдованный внимал словам седовласого мужчины.

– Она… такая красивая, – пролепетал детектив, скользя взглядом по изящному стволу и изогнутым ветвям подсвечника.

– Пожалуй, – сказал хранитель. – Однако, как и любая репродукция, она не более чем тень оригинала – настоящего, истинного светильника, отлитого великим ювелиром Бецалелем в незапамятные времена Моисея и исхода из Египта. – Он коснулся крайней ветви канделябра. – Та менора была поистине прекрасна. – Его глаза напоминали двух ярко-голубых бабочек, обосновавшихся по обеим сторонам горбатого носа. – Семь ветвей с грациозными, точно стебли цветов, капителями, с чашами, похожими на миндаль, – и все это из чистого золота, без примесей. Поначалу она хранилась в одной обители в пустыне, затем в Первом Храме, воздвигнутом Соломоном, затем во Втором и так до вторжения римлян, когда она бесследно исчезла. Увидят ли люди ее снова? – Он пожал плечами. – Кто знает… Возможно, однажды и увидят.

Он прервался, задумчиво посмотрев на светильник, словно вспоминая далекое прошлое; затем, опустив руку, обернулся к Халифе.

– Ее обнаружат в Вавилоне, – сказал он вдруг. – Так гласит пророчество. Истинную менору найдут в Вавилоне, в доме Абнера. В надлежащее время.

Вновь инспектора осенила мысль, что мужчина говорит о чем-то очень важном, но в чем именно заключалось значение его слов. Халифа объяснить не мог. Они смотрели некоторое время в глаза друг другу, затем Халифа стал крутить головой, словно ища что-то, пока не остановил взгляд на настенных часах над входом.

– Проклятие! – воскликнул он.

Ему казалось, что он зашел в синагогу минут пятнадцать, от силы двадцать назад, однако часы показывали, что уже пять. Он пробыл здесь больше трех часов! Сверившись с наручными часами, полицейский удрученно закачал головой и сказал, что ему пора уходить.

– Я совершенно потерял ощущение времени.

– Что ж, менора может оказывать волшебное действие, – сказал хранитель, улыбнувшись. – И это поистине мистическая сила.

Халифа посмотрел в глаза собеседнику и почувствовал легкое головокружение, будто падал с огромной высоты в кристально чистый голубой бассейн. Затем, качнув головой, инспектор прошел мимо светильника и направился к выходу.

– Позвольте узнать, как вас зовут? – окликнул его мужчина.

Халифа обернулся.

– Юсуф, – ответил он. Затем, скорее из вежливости, нежели из любопытства, он задал ответный вопрос.

– Мое имя – Шомер Ха-Ор. Такое же, как у моего отца и у отца моего отца. Надеюсь вас скоро снова увидеть, Юсуф. Я даже знаю, что мы еще увидимся.

Инспектор не успел переспросить, что он хотел этим сказать, как мужчина махнул на прощание и удалился в тень, словно перейдя в иной, незримый, мир.


Иерусалим

Состоящая из нескольких бесформенных каменных зданий желто-белого цвета, огороженная низким забором, психиатрическая клиника «Кфар Шаул» находится на поросших соснами возвышенностях северо-западнее центра Иерусалима, в направлении Иудейских холмов. Бен-Рой приехал в первой половине дня и, поставив машину у главного входа, вошел в будку охранника. На требование предъявить пропуск он сказал, что договорился с врачом о посещении, и попросил вызвать доктора. Кряхтя, охранник связался с коллегой из другого блока, и через три минуты к Бен-Рою подошла полная женщина средних лет в белом халате, представившаяся как доктор Гильда Ниссим. Она повела инспектора по территории госпиталя.

Поездка в психбольницу была не запланированным шагом, а, скорее, актом отчаяния. Работая накануне целые сутки, Бен-Рой так и не сумел найти ни единой связи между Питом Янсеном и Ханной Шлегель. Конечно, совсем напрасно время не пропало: он узнал точную дату интернирования Шлегель в Освенцим, а также название места, где они с братом содержались до отправки в концлагерь – Ресебеду. Однако имевшейся информации было явно недостаточно, чтобы составить более или менее полную и четкую картину ее жизни, не говоря уже о возникновении взаимной неприязни между ней и Янсеном.

Слабый проблеск надежды забрезжил после поездки в мемориальный комплекс жертв холокоста «Яд Вашем», где Шлегель работала на полставки в архиве. Один из сотрудников сказал ему, что Шлегель занималась вполне рутинной работой: составлением картотеки и несложным поиском. Однако, по словам того же сотрудника, она в