Book: Дорога судьбы



Дорога судьбы

Даниэла Стил

Дорога судьбы

Книга I

ИЕРЕМИЯ АРБАКЛ ТЕРСТОН

Глава 1

Солнце медленно опускалось за холмы, окаймлявшие сочную зелень долины Напа. Иеремия смотрел на яркие оранжевые полосы, постепенно переходившие в розовато-лиловую дымку, однако мысли его были за тысячу миль отсюда. Это был высокий мужчина с широкими плечами, прямой спиной, сильными руками и теплой улыбкой. К сорока трем годам в его волосах проступала обильная седина, но руки оставались такими же сильными, как много лет назад, в молодости, когда он сам добывал золото и приобрел свой первый прииск в долине Напа. Давненько это было... В восемьсот шестидесятом. Он сам застолбил участок и первым обнаружил здесь ртуть. Тогда ему только-только исполнилось семнадцать и он больше походил на мальчишку, однако уже несколько лет не помышлял ни о чем, кроме старательского труда, как и его отец.

Отец Иеремии перебрался сюда с востока в пятидесятом, и его надежды найти золото на Дальнем Западе оказались ненапрасными. Прожив здесь полгода и набив карманы, он вызвал к себе жену с сыном, и те отправились в путь. Однако до отца добрался один Иеремия. Мать умерла по дороге. Следующие десять лет отец и сын трудились рука об руку, добывая сначала золото, а потом, когда оно стало иссякать, – серебро. Как только Иеремии исполнилось девятнадцать, отец умер, оставив сыну такое состояние, о котором тот и не мечтал. Ричард Терстон передал наследнику все, что имел, и Иеремия неожиданно стал едва ли не самым богатым человеком в Калифорнии.

Однако это его не слишком изменило. Он продолжал трудиться на приисках вместе с рабочими, покупал копи, землю, строил, расширял владения, разрабатывал недра. Работавшие с ним люди утверждали, что Иеремия обладал неоценимым даром: любое дело, за которое он брался, приносило успех и росло как на дрожжах. Так случилось с рудниками, где стали добывать ртуть, когда запасы серебра в долине Напа подошли к концу. Он был скор на мудрые решения, и тугодумам оставалось лишь хлопать глазами, гадая, почему он поступил так, а не иначе. И край этот Иеремия любил больше всего на свете. Так и пропускал бы сквозь пальцы плодородный бурозем, так и сжимал бы его в ладони. Ему нравилось ощущать тепло и плотность этой земли, нравилось окидывать взглядом ее бескрайние просторы: холмы, деревья, уютную долину, расстилавшийся перед ним сочный зеленый ковер...

Он купил несколько виноградников и начал делать приятное легкое вино. Ему нравилось все, что давала эта земля: яблоки, грецкие орехи, виноград... руда... Эта долина значила для него больше, чем что-нибудь другое... или кто-нибудь другой. Из сорока трех лет жизни тридцать пять он провел здесь, глядя на все те же чуть скругленные холмы. Когда он умрет, пусть его похоронят здесь. Здесь его настоящая родина, единственное место на свете, где он мог бы жить. Куда бы ни забрасывала его судьба – а Иеремии Терстону пришлось поездить по свету, – ему хотелось жить только тут, в долине Напа, стоять и на закате любоваться своими холмами.

Горизонт понемногу затягивался пурпурно-серым бархатом, и душа Иеремии унеслась отсюда за тридевять земель. Вчера ему предложили выгодную сделку. Почти тысяча фляг ртути, и цена подходящая, но... было в этом что-то подозрительное... У него было какое-то странное предчувствие, но откуда оно взялось, Иеремия понять не мог.

Сделка выглядела безупречной, однако он все же обратился в свой банк с просьбой проверить финансовое положение предложившего ее бизнесмена. Ему не нравилось полученное письмо, не нравился его стиль. Оно беспокоило Иеремию. Слишком прямолинейным, нахрапистым и самонадеянным был его автор. Орвиль Бошан возглавлял солидную компанию, и было бы глупо требовать от него цветистых фраз, но... какое-то шестое чувство предостерегало Иеремию от этого человека.

– Иеремия!

Он улыбнулся при звуке знакомого голоса. Ханна... Она работала у него уже почти двадцать лет, муж ее умер от гриппа, незадолго до этого унесшего жизнь невесты Иеремии. Однажды Ханна пришла на прииск в траурном вдовьем платье, осуждающе посмотрела на него и ударила зонтиком по полу.

– У тебя не дом, а позорище, Иеремия Терстон!

Тогда он с удивлением взглянул на женщину, пытаясь сообразить, какого черта ей от него надо, и вдруг понял, что это тетка одного из его бывших рабочих и что пришла она к нему в поисках места. Еще в пятьдесят втором отец Иеремии построил маленький домик в дальнем конце своих владений. Сам Иеремия прожил в нем долгие годы и не переезжал оттуда даже после смерти отца, однако постепенно его владения все более расширялись, он приобретал в долине Напа новые земли, присоединяя их к оставленным отцом.

В двадцать пять лет Иеремия начал подумывать, что пора бы и жениться. Ему хотелось иметь детей, хотелось, чтобы кто-то ждал его по вечерам, хотелось поделиться с кем-нибудь своим богатством. Пока у него не было времени тратить деньги, и он бы с удовольствием побаловал какую-нибудь хорошенькую девушку с ласковыми глазами, нежными руками и милым лицом, чье тело согревало бы его по ночам. Именно с такой юной леди и познакомили его друзья. Спустя два месяца после их первой встречи Иеремия сделал девушке предложение и начал строить для нее роскошный дом. Он выбрал место в середине своих владений, откуда открывался вид на необозримые горизонты. Четыре огромных дерева образовали красивую естественную арку, которая должна была защищать дом от летней жары. В общем, это был настоящий дворец. По крайней мере так казалось местным жителям.

Новый дом был трехэтажным. На первом этаже находились две великолепные гостиные, столовая с обшитыми деревянными панелями стенами, большая удобная кухня с огромным очагом, в котором мог бы уместиться сам Иеремия. На втором этаже располагались небольшой кабинет, комнаты хозяина и солярий для его невесты, а на третьем – целых шесть спален. Дом был рассчитан с запасом. Иеремия не собирался перестраивать его после того, как у них появятся дети. Дженни осталась очень довольна. Ей понравились высокие окна с цветными стеклами и огромный рояль. На нем она собиралась играть по вечерам.

Однако судьба распорядилась иначе. Во время эпидемии гриппа, обрушившейся на долину в 1868 году, Дженни заболела и через три дня скончалась. Впервые счастье изменило Иеремии. Он оплакивал невесту, как мать оплакивает умершего ребенка. Ей едва исполнилось семнадцать, и она наверняка стала бы прекрасной супругой. Некоторое время он как неприкаянный бродил по огромному дому, пока наконец не закрыл его и не перебрался в свою старую лачугу. Но теперь она показалась Иеремии неудобной, и весной 1869 года он все-таки вернулся во дворец, в котором собирался жить вместе с Дженни... Дженни... Он не мог находиться в комнатах, предназначавшихся для нее, не мог вынести мыслей о том, какой была бы их совместная жизнь.

Сначала Иеремия регулярно навещал родителей Дженни, но старался не смотреть им в глаза, видя в них отражение собственной боли, и избегал жадных взглядов, которые бросала на него куда менее привлекательная старшая сестра Дженни. Вскоре он запер двери комнат, которыми не пользовался, и перестал подниматься на второй и третий этажи, привыкнув жить только на первом. Постепенно две комнаты, которые занимал Иеремия, стали выглядеть не лучше его старой лачуги. В одной из них он устроил спальню, абсолютно не заботясь о том, чтобы обставить другие помещения в доме. К громадному роялю никто не подходил с тех пор, как к его клавишам прикоснулась рука Дженни. Иногда Иеремия открывал дверь огромной кухни, чтобы поужинать там в компании друзей. Ему нравилось сидеть за одним столом с другими людьми, которым было по душе в его доме. Иеремия не был ни замкнутым, ни высокомерным. Он всегда помнил о том, откуда пришел, о нищем домике на востоке, пронизываемом зимними ветрами, о том, как они с матерью гадали, хватит ли им припасов, чтобы преодолеть Скалистые горы и наконец увидеть реки, земли и прииск, где Иеремии предстояло работать рядом с отцом. И если теперь он сделался обладателем огромного состояния, то это случилось только благодаря его неустанному труду и стараниям отца. Он ничего не забыл и никогда не забудет... Так же, как никогда не забудет Дженни... или своих друзей.

За эти годы у него ни разу не возникло желание жениться. Какими бы привлекательными ни выглядели другие девушки, ни одна из них не казалась Иеремии такой же доброй и такой же веселой, как Дженни. Он годами помнил ее смех и восхищенный вздох, когда они увидели, как быстро возводится новый дом. Иеремии хотелось поскорее закончить стройку и подарить ей дом на память об их любви, но после того, как Дженни умерла, Терстон абсолютно охладел к нему. Иеремия не обращал внимания на облупившуюся краску, на протекшие потолки в нежилых комнатах. Посуда, которой он пользовался, постепенно покрылась несмываемым слоем грязи. Ходили слухи, что гостиная, в которой он спал, выглядела как хлев. Так продолжалось до тех пор, пока в доме не появилась Ханна. С ее приходом здесь все изменилось и он стал выглядеть так, как подобает человеческому жилью.

– Взгляни на этот дом, парень! – таковы были первые слова Ханны, когда он привез ее сюда прямо с рудника, еще сам точно не зная, что с ней делать.

Но Ханне была позарез нужна работа. После смерти мужа ей нечего было делать, а Иеремии без нее не обойтись. По крайней мере так говорила сама Ханна.

– Ты что, свинья?

Он рассмеялся, увидев ее сердитое лицо. Двадцать лет ни одна женщина не разговаривала с ним таким тоном. Стоило дожить до двадцати шести лет, чтобы завести себе приемную мать... На следующий день она начала работать у него в доме. Вернувшись вечером, Иеремия нашел комнаты, где он жил, безупречно чистыми. Нигде не было ни пятнышка. Он чуть не вышел из себя и в стремлении придать комнате обжитой вид разбросал по комнате бумаги, стряхнул на ковер пепел от сигары и разбил бокал с вином. Утром, к немалому огорчению Ханны, все в доме выглядело по-старому.

– Мальчишка! Я прикую тебя к умывальнику, если ты не будешь вести себя как положено. И выброси наконец эту чертову сигару, ты засыпал пеплом всю анфиладу!

Ханна вырвала сигару у него изо рта и бросила ее в бокал с остатками вчерашнего вина, заставив Иеремию задохнуться от изумления. Впрочем, они с Ханной друг друга стоили. Она никогда не сидела без работы, едва успевая убирать за ним пепел и грязь и наводить порядок в доме. Впервые за много лет она почувствовала себя кому-то нужной и любимой, и к Рождеству они с Иеремией стали неразлучными друзьями. Она приходила к нему домой ежедневно, отказываясь взять хоть один выходной...

– Ты что, рехнулся? Знаешь, что будет, если я не появлюсь здесь пару дней? Нет, сэр, вам не выставить меня из этого дома не то что на целый день, а даже на час, понятно?

Ханна держала Иеремию в строгости, однако его всегда ждали горячий ужин и чистая постель, а в доме царил порядок. Ханна заботливо следила даже за теми комнатами, в которых он никогда не появлялся, а если Иеремия приглашал к себе дюжину людей с приисков, чтобы обсудить с ними очередной план расширения владений или просто выпить вина с собственных виноградников, Ханна никогда не жаловалась, как бы они ни напивались и ни буянили. Иногда Иеремия нещадно высмеивал ее слепую преданность, но все же она оставалась единственной женщиной в доме. У Ханны хватало ума не задавать лишних вопросов. Однако когда Иеремии исполнилось тридцать лет, она начала мучить его, уговаривая заняться поисками жены.

– Я уже слишком стар, Ханна. Все равно никто не умеет готовить лучше, чем ты.

В ответ она обычно коротко бросала свое неизменное «осел упрямый!». Ханна намекала, что Иеремии нужна жена, женщина, которую он будет любить и которая родит ему сыновей, но он больше не желал и думать об этом. Похоже, он боялся, что стоит ему полюбить кого-нибудь, и этот человек умрет, как умерла Дженни. Он не хотел забивать себе голову, не хотел строить никаких надежд. Боль от раны, нанесенной ему смертью Дженни, с годами утихла. Все было кончено, и его вполне устраивало теперешнее положение.

– А что будет, когда ты умрешь, Иеремия? – Старуха не отрываясь смотрела на него. – Что тогда? Кому ты все это оставишь?

– Тебе, Ханна, кому же еще? – поддразнивал ее Иеремия, и она укоризненно качала головой.

– Тебе нужна жена... и дети...

Однако он не соглашался. Ему хватало и того, что у него было. Он чувствовал себя полностью удовлетворенным. Терстон владел самыми крупными копями в штате, землей, которую он любил, виноградниками, доставлявшими ему удовольствие, у него была женщина, с которой он спал каждую субботу, и Ханна, содержащая в чистоте его дом. Ему нравились работавшие с ним люди, у него были друзья в Сан-Франциско, с которыми он время от времени встречался. Когда он чувствовал, что ему необходимо встряхнуться, то уезжал на Восток, а то и в Европу. Больше он абсолютно ни в чем не нуждался и тем более в жене.

Иеремию вполне устраивала Мэри-Эллен, с которой он встречался по крайней мере раз в неделю. Вспомнив о ней, Иеремия улыбнулся. Завтра он поедет к ней прямо с рудника... как всегда... Он уйдет из конторы в полдень, но сначала собственноручно запрет сейф, так как по субботам в конторе редко кто оставался. Он поедет верхом в Калистогу и войдет в крошечный домик. Когда-то он старался остаться незамеченным, но их связь давным-давно перестала быть тайной, а сама Мэри-Эллен не обращала внимания на то, что о ней говорят. Какое им дело до сплетен? Он давно сказал ей об этом, когда все немного запуталось, но не слишком... Он удобно устроится возле камина и будет любоваться ее медными волосами, или они усядутся на качели во дворе, поглядывая на скрывающий их от посторонних взглядов старый вяз, а потом он обнимет ее и...

– Иеремия! – В его мечты ворвался голос Ханны.

Солнце спряталось за холмом, и в воздухе почувствовалась прохлада.

– Проклятый мальчишка! Ты что, не слышишь, что я тебя зову?

Иеремия улыбнулся. Ханна обращалась с ним так, как будто ему было пять лет, а не сорок три.

– Прости... я кое о чем задумался... Кое о ком... – Иеремия поднял взгляд на мудрое лицо старой Ханны, и в его глазах загорелся огонек.

– Вся беда в том, что ты ни о чем не думаешь... не слушаешь... не хочешь слышать...

– Может, я оглох? Тебе это не приходило в голову? Ведь я почти старик.

– Может, и так.

Насмешливый огонек в глазах Иеремии погас, едва он увидел пламя, горевшее в зрачках Ханны. Он любил эту старуху, несмотря на ее далеко не ангельский характер. Она долгие годы задавала ему жару, и Иеремия терпел это. Сварливость придавала Ханне известное обаяние и добавляла соли в их добродушные перебранки. Однако сейчас ее лицо было серьезным. Ханна смотрела на него сверху вниз, стоя на высоком крыльце.

– На приисках Харта беда. Не слыхал?

Иеремия нахмурился. Между бровями залегла морщинка.

– Нет. Что случилось? Пожар?

Этого здесь боялись больше всего. Вырвавшемуся на свободу огню ничего не стоило охватить целый рудник и унести жизни многих людей. Иеремия боялся даже подумать о пожаре, но Ханна отрицательно покачала головой.

– Пока неизвестно. Похоже на грипп, хотя кто его знает. Распространяется, как лесной пожар. – Ей не хотелось говорить об этом Иеремии, не хотелось будить воспоминания о Дженни, какими бы далекими они ни казались.

Голос Ханны зазвучал тихо, когда она наконец продолжила:

– Сегодня у Джона Харта умерла жена... вместе с дочерью... Говорят, его сын тоже плох и может не дожить до утра...

На лице Иеремии появилось выражение боли. Отвернувшись, он закурил сигару и некоторое время молча вглядывался в вечернюю темноту, а потом опять посмотрел на Ханну.

– Рудник пришлось закрыть.

Рудники Харта по своим размерам уступали в долине только приискам самого Иеремии.

– Мне очень жаль его жену и дочку, – хрипло произнес Иеремия.

– На этой неделе у него умерло семеро. Говорят, еще тридцать очень плохи.

Это напоминало эпидемию, унесшую жизнь Дженни. Тогда тоже никто ничего не мог поделать. Совсем ничего. Когда Дженни умерла, Иеремия был рядом с ее отцом. Они молча сидели в гостиной, а душа девушки отлетела, и им оставалось только безнадежно смотреть друг на друга. Вспомнив об этом, Иеремия почувствовал, как на его сердце лег камень. Он не мог представить себе, какое горе должен пережить человек, теряющий ребенка.

Иеремия не был другом Джона Харта, но многое в нем его восхищало. Харт приложил немало усилий, чтобы довести до ума свой любимый рудник, а с таким конкурентом, как Терстон, сделать это было совсем не просто. Ему пришлось гораздо тяжелее, чем Иеремии, когда тот начинал свое дело. Прииск Харта был основан четыре года назад, когда хозяину едва стукнуло двадцать два. За это время он сам и его работники добились поистине невероятных успехов. Он не был добрячком, и Иеремия не раз слышал от тех, кто раньше работал у Харта, а потом перешел к Терстону, что Джон слишком вспыльчив, плохо ладит с рабочими, бывает груб и часто пускает в ход кулаки.



Однако у него было золотое сердце. Он славился своей честностью и порядочностью, вызывавшей у Иеремии восхищение. Ему пару раз довелось встречаться с Джоном, и Иеремия сразу обратил внимание на несколько ошибок, которые собирался сделать этот юноша, однако Харт не пожелал слушать советов. Он вообще не желал ничего ни от кого принимать. Джон хотел все сделать сам и со временем непременно сделал бы. Но сейчас Иеремия искренне переживал за него. Судьба обошлась с Джоном еще круче, чем когда-то поступила с ним самим. Иеремия посмотрел на Ханну, спрашивая взглядом, как ему теперь быть. Они с Джоном Хартом никогда не водили дружбы. Харт смотрел на Иеремию как на соперника, предпочитая держаться от него на расстоянии, и Иеремия относился к этому с уважением.

– Не валяйте дурака, Терстон, я вам вовсе не друг и не собираюсь им становиться. Я чертовски хочу перещеголять вас, и я добьюсь этого в честной и открытой борьбе. Если мне это удастся, через годик-другой вам придется закрыть все ваши прииски, потому что я куплю всех и вся до самого Нью-Йорка.

Иеремия только улыбнулся, услышав эти дерзкие слова. На самом деле им обоим хватило бы места, но Джон Харт отказывался это понять. При встречах с Иеремией он держался вежливо, но не уступал ни дюйма. У него уже было два пожара и одно наводнение. Когда Иеремия попробовал предложить Джону продать ему рудник, тот обещал расквасить ему физиономию, если Иеремия не уберется с его земли, прежде чем Джон сосчитает до десяти. Однако то, что случилось сейчас, не имело к этому никакого отношения. Собравшись с мыслями, Иеремия направился к лошади. Ханна знала, что он поступит именно так. Таков был его характер. В его большом сердце хватит места для всех, даже для Джона Харта, каким бы вспыльчивым и злым на язык ни был этот мальчишка.

– Не жди меня к ужину.

Он мог не говорить этого. Ханна все равно никуда не уйдет, даже если ей придется провести здесь всю ночь.

– Иди домой и отдыхай.

– Черт побери, занимайся своим делом, Иеремия Терстон. – Вдруг Ханну осенило: – Подожди! Им сейчас не до того, чтобы думать о еде.

Бросившись на кухню, она завернула в салфетку жареного цыпленка и положила его вместе с фруктами и куском пирога в прихваченную с собой седельную сумку. Бегом вернувшись назад, Ханна протянула ее улыбающемуся Иеремии.

– Они точно помрут, если отведают твоей стряпни.

Ханна только усмехнулась:

– Смотри не забудь перекусить сам и не подходи ни к кому слишком близко. Не пей там ничего и не ешь из их посуды.

– Хорошо, мамочка! – С этими словами он развернул лошадь и рванулся в бархатно-черную ночь.

Галопом скача через холмы, он предавался своим невеселым думам.

Иеремии понадобилось всего двадцать минут, чтобы добраться до приисков Харта, и он с удивлением заметил, что они здорово разрослись за последнее время. Дела у Джона Харта шли неплохо, однако сейчас любой мог понять, что случилась какая-то беда. Поселок погрузился в зловещую тишину, между домами не видно было ни души, однако в окнах горел яркий свет, особенно в большом здании на вершине холма. В хозяйском доме, кажется, не осталось ни одной неосвещенной комнаты, у входа выстроилась длинная цепочка людей, пришедших выразить соболезнование Джону Харту.

Спешившись и привязав лошадь к дереву, стоявшему немного поодаль, Иеремия взял сумку, переданную ему Ханной, и пристроился к очереди. Его тут же узнали, и из конца в конец цепочки прокатилось:

– Терстон... Терстон...

Не успел Иеремия пожать руки знакомым, как на крыльце появился Джон Харт. Его лицо казалось изможденным, словно от тяжелой болезни. Из стоявшей позади толпы послышался сочувственный шепот. Джон посмотрел на собравшихся людей, узнавая каждого и отвечая кивком на исполненные соболезнования взгляды. Потом он заметил Иеремию и остановился, глядя, как тот приближается и протягивает ему ладонь. Взгляд Иеремии говорил о том, что он понимает, как страдает сейчас Харт. Остальные немного подались назад, оставив их наедине. Иеремия пожал Джону руку.

– Я сожалею о твоей жене, Джон... Я... Я тоже потерял любимого человека много лет назад... во время эпидемии в шестьдесят восьмом году.

Слова казались невнятными, но Джон Харт знал, что Иеремия все понимает. Он поднял полные слез глаза. Джон был высок, почти одного роста с Иеремией, с иссиня-черными гладкими волосами и темными, как ночь, глазами. Его большие ладони оказались на удивление мягкими. Джон и Иеремия, как ни странно, чем-то напоминали друг друга, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.

– Спасибо, что приехали. – Голос Джона звучал глухо, в нем чувствовались опустошенность и тоска.

Увидев, что по щеке молодого человека скатились две слезы, Иеремия почувствовал, как в душе у него шевельнулась старая боль.

– Я могу чем-нибудь помочь? – Он вспомнил о взятой с собой еде. Может, кому-нибудь в доме она и пригодится.

Джон Харт заглянул в глаза Иеремии.

– Сегодня умерло семь человек... Матильда... Джейн... – Его голос дрогнул. – Барнаби... – Упомянув имя сына, Джон не смог договорить до конца.

Он снова посмотрел на Иеремию.

– Врач сказал, что ему не дожить до утра. У троих моих рабочих умерли жены... Пятеро детей... Не следовало вам приезжать сюда. – Джон вдруг понял, как рисковал Иеремия, и это его тронуло.

– Я уже пережил такое однажды и решил узнать, могу ли что-нибудь сделать для тебя. – Он заметил, что лицо собеседника казалось мертвенно-белым, но решил, что Джон побледнел от тоски, а не от ужасного гриппа. – Тебе сейчас не помешает выпить. – Иеремия достал из седельной сумки серебряную фляжку и протянул ее Джону.

Немного поколебавшись, тот взял ее и кивком указал на дверь.

– Не хотите зайти в дом?

Джон подумал, что Иеремия может испугаться, однако Терстон склонил голову в знак согласия:

– Конечно. Я привез тебе поесть. Если ты, конечно, в состоянии...

Джон удивленно посмотрел на Иеремию. Эти слова поразили его. Он ведь чуть не вышвырнул Иеремию вон во время их последней встречи... Тогда он ни за что на свете не желал принять помощь. Но теперь дело обстояло совсем по-другому. Эта беда была совсем иного рода, чем пожар или затопление рудника. Джон тяжело опустился на обитую бархатом кушетку, стоявшую в гостиной, и надолго припал губами к фляжке. Он не торопился вернуть ее, глядя на Иеремию невидящими глазами.

– Я не верю, что их больше нет... Вчера вечером... – Джон судорожно сглотнул, пытаясь сдержать слезы. – Вчера вечером... Джейн сама спустилась по лестнице и поцеловала меня перед сном, несмотря на жар... А сегодня утром Матильда сказала... Матильда сказала... – Из глаз у него полились слезы, он больше не мог их скрывать.

Иеремия обнял Джона за плечи и не отпускал, пока тот плакал. Ни он и никто другой ничем не могли помочь, кроме как оставаться с ним рядом. Наконец Джон посмотрел на Иеремию и увидел, что он тоже плакал.

– Как мне жить без них? Как?.. Мэтти... И моя малышка... А если Барнаби... Терстон, тогда я умру. Я не смогу жить без них.

Иеремия молился про себя, чтобы Джон не потерял сына, понимая, что это вполне может случиться. Стоя возле дома, он слышал, что мальчику очень плохо. По крайней мере так говорили окружавшие его люди.

– Ты еще молод, Джон, у тебя впереди целая жизнь. Сегодня говорить об этом кощунство, но ты снова женишься, и у тебя опять будут дети. Сейчас ты переживаешь самый страшный момент в жизни, но ты выдержишь... Ты должен это сделать... Так оно и будет.

Иеремия снова протянул Джону фляжку, и тот сделал еще один глоток, тяжело качая головой. По его щекам одна за другой стекали слезы.

Не прошло и часа, как в дверях появился врач. Джон подпрыгнул, словно в него ударила пуля.

– Барнаби?

– Он зовет вас.

Врач не отважился сказать большего, но, увидев вопрос в глазах Иеремии, только покачал головой. Джон бросился по лестнице. Сидя внизу, Иеремия услышал ужасный вопль, донесшийся из маленькой комнаты наверху. Он понял, что мальчик скончался. Наверное, сейчас Джон Харт стоит на коленях с ребенком на руках, оплакивая семью, которую потерял в считанные дни. Тяжело ступая, Иеремия медленно поднялся наверх и осторожно открыл дверь. Взяв мертвого мальчика из рук отца, Терстон положил его на кровать и закрыл ему глаза. Потом он вывел из комнаты Джона, с рыданиями повторявшего имя сына. Иеремия заставил Харта выпить и оставался с ним до утра, пока не приехал брат Джона с несколькими друзьями. Только тогда Иеремия незаметно удалился. Бедняга Джон... Когда Иеремия потерял Дженни, ему было столько же лет, сколько сейчас Харту. Терстон думал, как это может отразиться на молодом человеке. Насколько он знал Джона, тот должен был скоро оправиться.

Иеремия подъехал к дому, когда утреннее солнце поднялось высоко над горизонтом. Он спешился и бросил взгляд на любимые холмы, подумав о том, насколько жестокой бывает судьба, если она с такой легкостью распоряжается жизнью и смертью... Как быстро уходит от нас самое лучшее на свете...

Иеремия распахнул дверь дома, и ему показалось, что он слышит звонкий смех Дженни. Шагнув в кухню, он увидел Ханну, уснувшую прямо на стуле. Он молча прошел мимо нее в гостиную, куда никогда не заглядывал, и уселся рядом с роялем, купленным когда-то для девушки со смеющимися глазами и подпрыгивающими золотистыми локонами, для прекрасной девушки... Он попытался представить, какой бы могла быть их семейная жизнь, сколько бы детей у них родилось. Впервые за долгие годы он позволил себе подумать об этом. Вспоминая об умершей дочери и сыне Джона Харта, Иеремия от души понадеялся, что тот скоро женится снова. Сейчас Харт нуждался именно в этом – в новой жене, чтобы заполнить пустоту в сердце, и в новых детях, которые придут на смену умершим.

Однако сам Иеремия не стал этого делать. Прошедшие восемнадцать лет он прожил в одиночестве, и теперь было слишком поздно что-либо менять. Он сам этого не хотел. Но сейчас, глядя на пожелтевшие клавиши рояля, к которым так и не притронулась ничья рука, он подумал: не стоило ли ему самому поступить так, как, по его мнению, должен поступить Джон Харт? Следовало ли ему жениться на ком-нибудь, чтобы в этом пустом доме появилась целая дюжина детей? Однако он не встретил никого, к кому можно было бы привязаться всем сердцем, кого бы он мог полюбить и взять в жены. Нет, у него никогда не будет детей. Но стоило Иеремии мысленно произнести эти слова, как он почувствовал укол в сердце, словно его пронзило крошечное копье... Он бы радовался, если бы у него родился ребенок... Дочь... Или сын. Но тут он вспомнил детей Джона Харта, и у него сжалось сердце. Нет. Ему не вынести еще одной потери. Он расстался с Дженни. Этого достаточно. Ему больше не стоит испытывать судьбу... Зачем это нужно?

– Что случилось? – Иеремия вздрогнул, услышав голос Ханны.

Подняв глаза, он увидел, что она стоит в пустой комнате и смотрит, как он водит пальцами по клавишам рояля. Остановившись, Иеремия устало и подавленно посмотрел на Ханну. Он пережил одну из самых долгих и печальных ночей в своей жизни.

– Мальчик Харта умер. – Иеремия с трудом сдержал дрожь, вспомнив, как закрывал глаза ребенка и силой выводил Джона Харта из комнаты.

Покачав головой, Ханна заплакала. Иеремия подошел к ней, обнял за плечи, и они вместе вышли из комнаты. Он больше ничего не мог сказать ей.

– Иди домой и поспи немного.

Она всхлипнула, посмотрела на него, утирая стекавшие по щекам слезы.

– Тебе тоже нужно отдохнуть. – Однако Ханна слишком хорошо знала Иеремию. – Ты ляжешь спать?

– Мне нужно кое-что сделать на руднике.

– Сегодня суббота.

– Бумаги на моем столе об этом не знают. – Иеремия устало улыбнулся.

Сейчас он все равно не смог бы заснуть. Образы Барнаби Харта и его скорбящего отца стояли перед его мысленным взором.

– Я не задержусь там слишком долго.

Об этом Ханна тоже знала. По субботам Иеремия отправлялся в Калистогу, где его ждала Мэри-Эллен Браун.

Однако Ханна понимала, что сегодня у Иеремии не лежала к этому душа.

Терстон налил чашку кофе из кофейника, стоявшего на плите, и посмотрел на старую подругу. Прошедшая ночь заставила его задуматься.

– Я сказал, что ему нужно жениться и снова завести детей. Я был прав?

Ханна покачала головой:

– Ты сам должен был так поступить восемнадцать лет назад.

– Я только что думал об этом. – Иеремия посмотрел в окно, окинув взглядом холмы.

Он так и не разрешил Ханне повесить в доме ни одной занавески, потому что ему нравился вид долины. Кроме того, на несколько миль вокруг все равно не было ни души.

– Тебе еще не поздно это сделать. – Голос Ханны звучал по-старчески печально.

Она жалела Иеремию. Он был одинок, понимал он сам это или нет, и Ханна надеялась, что Джон Харт не изберет себе такое же будущее. Она считала это ошибкой. У Ханны никогда не было детей, однако это случилось по воле судьбы, а не по ее желанию.

– Ты еще молод и можешь жениться, Иеремия.

Терстон только рассмеялся в ответ:

– Нет, я-то как раз слишком стар, а потом... – Он нахмурился от нахлынувших мыслей, снова встретившись с Ханной взглядом; оба они сейчас думали об одном и том же. – Я никогда не мог представить себя мужем Мэри-Эллен, а кроме нее, у меня больше никого не было. Уже много лет.

Ханна знала, что Иеремия встречается только с Мэри-Эллен, но после того, что он пережил этой ночью, ему нужно было поговорить с ней, и она сама это понимала. Она была его другом.

– Почему тебе ни разу не захотелось жениться на ней?

Ханна всегда недоумевала по этому поводу, хотя, как ей казалось, она знала, в чем причина. И была не слишком далека от истины.

– Она не та женщина, которая мне нужна, Ханна. И я не имею в виду ничего плохого. Сначала она действительно не хотела выходить за меня замуж, хотя мне казалось, рано или поздно ей этого захочется. Она хотела быть свободной. – Иеремия улыбнулся. – Это очень независимое маленькое существо, которому всегда хотелось самой воспитывать своих детей. По-моему, она испугалась, что люди будут говорить, что она, дескать, вышла за меня замуж ради корысти или решила нажиться за мой счет. – Иеремия вздохнул. – Вместо этого ее стали называть шлюхой. Только она, кажется, не слишком переживала из-за таких вещей. Она всегда говорила, что считает себя порядочной женщиной и что у нее нет никого, кроме меня, так что ей наплевать на всякую болтовню. Однажды я сделал ей предложение. – Увидев ошеломленное лицо Ханны, Иеремия усмехнулся: – Она мне отказала. Это случилось как раз тогда, когда проклятые бабы в Калистоге стали говорить о ней бог знает что. Мне всегда казалось, что это дело рук ее матери. Ей хотелось, чтобы я взял Мэри в жены. Возможно, так оно и было бы, только Мэри-Эллен послала меня ко всем чертям. Она заявила, что не станет выходить замуж из-за каких-то старых вешалок. По-моему, она тогда еще любила своего пьяницу-мужа. Он ушел от нее два с лишним года назад, но Мэри продолжала надеяться, что он все-таки вернется. Я понял это из ее разговоров. – Иеремия снова улыбнулся. – Я рад, что он так и не вернулся. Мне было хорошо с ней.

А ей было хорошо с ним. Иеремия обставил дом Мэри и покупал вещи для ее детей, когда она соглашалась принимать подарки. Они провели вместе семь лет, а мужа Мэри уже два года как не было в живых. Они оба привыкли к установившимся между ними отношениям. Каждый субботний вечер Иеремия приезжал в Калистогу и оставался у нее на ночь. Детей на это время отправляли к матери Мэри. Теперь они уже не старались скрывать свою связь так, как делали это раньше. Им больше незачем было таиться: все в городе знали, что Мэри стала подругой Иеремии Терстона... Терстоновской потаскухой, как называли ее раньше. Однако теперь этого уже никто не осмеливался произносить. Иеремия лично разделался кое с кем, повторившим эти слова. Однако он сам понимал, что представляла собой Мэри-Эллен. Таких, как она, женщины всегда недолюбливают и ревнуют к ним мужчин. Рыжие волосы, длинные ноги и полные груди делали ее красоту вызывающей, сразу заставляли обращать на нее внимание. Мэри специально носила слишком короткие платья, чтобы какой-нибудь проезжающий мимо ковбой посмотрел на ее ноги, когда она, уступая ему дорогу, стояла на обочине с приподнятым выше лодыжек подолом. Именно так познакомился с ней сам Иеремия. Когда он освободил Мэри от остальной одежды, она оказалась еще прекраснее, чем он предполагал. Она так очаровала Иеремию, что через некоторое время он вернулся к ней снова. Вскоре Терстон убедился в ее редкостной доброте и порядочности, в том, как ей хотелось доставить ему удовольствие. Она беззаветно любила своих детей: казалось, она была готова сделать для них что угодно. Муж ушел от Мэри два года назад, и она теперь работала в гостинице на ближайшем курорте. Мэри одновременно была официанткой, танцовщицей и горничной. Она продолжала работать даже после того, как завязался их роман. Она без конца твердила, что ей от него ничего не нужно. Иеремия несколько раз пытался выбросить Мэри из головы, однако все равно тянулся к ее теплоте и нежности. Она заполняла пустоту в его сердце, и Терстона влекло к ней неистребимое желание быть кому-то в радость. Вначале он приезжал в Калистогу по нескольку раз в неделю, однако она не знала, куда деть детей, и к концу первого года знакомства они стали регулярно встречаться по субботам. Казалось невероятным, что с тех пор прошло уже семь лет. Особенно в те минуты, когда Иеремии случалось видеть ее детей. Самой Мэри-Эллен исполнилось тридцать два, но она оставалась по-прежнему красива. И все же Иеремия так и не мог представить ее в роли жены. Она казалась ему слишком умудренной опытом, слишком откровенной, слишком знакомой. Тем не менее ему нравились ее порядочность, откровенность и смелость. Она ни разу не пыталась идти на попятную из-за того, что люди могли сказать об их отношениях с Иеремией, хотя он понимал, что ей подчас бывало очень нелегко.



– Ты бы женился на ней сейчас?

Иеремия не стал уклоняться от ответа. Нет, даже теперь, спустя семь лет, он совершенно не представлял себя мужем Мэри-Эллен.

– Не знаю. – Вздохнув, он посмотрел на пожилую женщину. – Я, наверное, уже слишком стар, чтобы задумываться о таких вещах. Тебе так не кажется? – Вопрос был риторический, однако Ханна не задержалась с ответом:

– Нет, не кажется. По-моему, тебе как раз нужно это сделать, пока еще не поздно, Иеремия Терстон.

Впрочем, Ханна не считала, что его женой должна стать именно Мэри-Эллен, как бы она ей ни нравилась. Ханна знала ее всю жизнь, она видела ее насквозь, и иногда Мэри-Эллен казалась ей непроходимой дурой. Ханна первой назвала глупостью ее открытую связь с Иеремией. Однако Мэри просто невозможно было не любить из-за ее доброго сердца... Как бы там ни было, ей уже исполнилось тридцать два года, а Иеремии нужна молодая женщина, которая рожала бы ему детей. У Мэри-Эллен было целых трое своих, и она едва не умерла, рожая последнего. Только сумасшедшая на ее месте попробовала бы рожать еще раз, и она сама это понимала.

– Мне хочется увидеть малыша в этом доме прежде, чем я умру, Иеремия.

Иеремия печально улыбнулся, вспомнив о недавно умерших детях Харта.

– И мне тоже, Ханна. Только, по-моему, вряд ли кто-нибудь из нас этого дождется. – Раньше он никогда не говорил так ни Ханне, ни кому-либо еще.

– Не упрямься. У тебя было достаточно времени. Если бы ты поискал, ты бы уже давно нашел подходящую девушку.

Эти слова заставили Иеремию вспомнить о Дженни, и он покачал головой, как будто стараясь избавиться от мыслей о ней.

– Я слишком стар для девушек. Мне почти сорок четыре года.

– Ты говоришь так, как будто тебе все девяносто. – Ханна сердито фыркнула.

Улыбнувшись, Иеремия провел рукой по щетине на лице.

– Иногда мне кажется, что так оно и есть. Интересно, почему только Мэри-Эллен до сих пор не дала мне от ворот поворот?

– Ей надо было сделать так давным-давно, Иеремия. Но ты знаешь, что я думаю на этот счет. – Он действительно знал это, но Ханна никогда не боялась высказывать свое мнение. – Вы оба сделали глупость и теперь расплачиваетесь за нее сполна.

Раньше она так не высказывалась, и Иеремия бросил на нее удивленный взгляд:

– Оба?

– Ее чуть было не выгнали из города ко всем чертям, а ты так и не нашел жену, которая бы нарожала тебе детей. Теперь можешь жениться на ней, если тебе так хочется, Иеремия.

Он нежно посмотрел на Ханну:

– Я передам ей твои слова.

Хмыкнув, Ханна взяла шаль со спинки стула. Иеремия исподволь наблюдал за ней. Он хотел побриться и вымыться, прежде чем ехать на рудник, и ему позарез нужно было выпить еще одну чашку крепкого черного кофе. Он провел с Джоном Хартом долгую бессонную ночь, пока к тому не приехали родственники.

– Кстати, Джон поблагодарил тебя за еду, Ханна. Утром я заставил его поесть.

– Он хоть немного поспал?

Иеремия отрицательно покачал головой. Разве он мог?

– И ты, наверное, тоже.

– Ничего. Я отосплюсь вечером.

Стоя на пороге, Ханна ехидно усмехнулась:

– Тогда Мэри-Эллен не позавидуешь, правда?

Иеремия рассмеялся, и Ханна вышла, закрыв за собой дверь.


Глава 2

В субботу на рудниках воцарилось мрачное молчание, которое его даже порадовало. Все было безмолвно: не раздавалось ни голосов, ни душераздирающих воплей, ни гула печей. Лишь два охранника пили кофе, коротая мартовское утро, когда Иеремия спешился, привязал Большого Джо к его обычному месту и прошел в контору. Ему предстояло просмотреть накопившиеся бумаги, контракты на добываемую ртуть и планы четырех новых хижин для его рабочих. Рудники Терстона давно превратились в небольшой поселок, в котором стояло семь больших общежитий, окруженных хижинами для рабочих, приехавших с семьями. Жизнь у них была тяжелая, и Иеремия с сочувствием относился к их желанию жить вместе с женами и детьми. Он давно принял это решение, и люди были благодарны ему. Сейчас он сидел, знакомясь с планами новых жилищ и думая о том, как бы сделать их еще более удобными. Поселок рос не по дням, а по часам, как и продукция рудников. Иеремию обрадовали лежавшие перед ним контракты, особенно один – с неким Орвилем Бошаном из Атланты – на поставку девятисот фляг ртути общей стоимостью около пятидесяти тысяч долларов. Бошан, в свою очередь, собирался снабжать ею весь Юг. Просмотрев контракт, Иеремия пришел к выводу, что имеет дело с умным бизнесменом. Тот представлял группу из семи человек и был уполномочен ими для переговоров. Дело было настолько важным, что Иеремия решил на следующей же неделе съездить в Атланту, встретиться с членами этого консорциума и заключить с ними договор. В полдень Иеремия посмотрел на карманные часы, поднялся из-за стола и потянулся. Он мог бы еще поработать, однако после бессонной ночи чувствовал себя утомленным. Внезапно ему захотелось увидеть Мэри-Эллен, ощутить тепло ее тела и обрести спокойствие. Он снова и снова вспоминал о Джоне Харте и о его погибшей семье. Нестерпимая тяжесть лежала у него на сердце, и чем дольше тянулись утренние часы, тем чаще он думал о Мэри-Эллен. Сразу после полудня Иеремия вышел из конторы и направился к тому месту, где оставил Большого Джо.

– Здравствуйте, мистер Терстон. – Один из охранников приветствовал его взмахом руки.

Вдалеке, на склоне холма, Иеремия увидел нескольких ребятишек, игравших позади домов для семейных шахтеров. Глядя на них, он вновь вспомнил об эпидемии гриппа на приисках Харта, мысленно моля Бога, чтобы она пощадила его людей.

– Здравствуйте, Том.

На трех рудниках Терстона работало теперь почти пятьсот человек, но он до сих пор знал многих по именам. Большую часть времени Иеремия проводил на первом руднике – руднике Терстона, стараясь регулярно посещать остальные, где распоряжались хорошо знающие дело управляющие. При малейшей неприятности Иеремия спешил туда сам, зачастую оставаясь там на несколько дней. Каждую зиму на каком-нибудь из приисков случалась авария.

– Похоже, весна пришла!

– Точно. – Иеремия улыбнулся.

Дожди шли два месяца подряд, и вода стала настоящим бедствием. На одном руднике погибло девять шахтеров, на другом – семь и еще трое – здесь. Зима выдалась суровой, но теперь от нее не осталось и следа. Солнце светило вовсю и припекало спину Иеремии, скакавшего на старом Джо по дороге Сильверадо, ведущей в Калистогу. Иеремия погонял коня, и тот стрелой пролетел последние пять миль, так что борода и волосы всадника растрепались от встречного ветра. Мысли Иеремии были заняты Мэри-Эллен.

На главной улице Калистоги ему попалось несколько женщин, прогуливавшихся под кружевными зонтиками, спасавшими их от солнечных лучей. Те, кто приехал из Сан-Франциско на воды, обращали на себя внимание туалетами, резко отличавшимися от скромных нарядов местных жительниц. Их турнюры казались более приподнятыми, перья на шляпах более густыми, а шелк платьев слишком ярким для сонной маленькой Калистоги. Иеремию так и тянуло улыбнуться женщинам, а они тоже с интересом осматривали проезжавшего мимо темноволосого всадника на белом жеребце.

Иногда, находясь в игривом настроении, Иеремия приподнимал шляпу и галантно кланялся с высоты седла. При этом в глазах его зажигался озорной огонек. Сегодня ему встретилась красивая женщина, выделявшаяся среди подруг: рыжеволосая, в зеленом шелковом платье, цвет которого напоминал листву росших на холмах деревьев. Однако ее волосы лишь напомнили Иеремии, зачем он приехал в Калистогу. Пришпорив коня, он вскоре оказался рядом с маленьким аккуратным домиком Мэри-Эллен, стоявшим на Третьей улице в наименее фешенебельном районе города.

Здесь сильнее ощущался запах серы из источников, однако и Мэри, и Иеремия давно привыкли к нему. Сейчас, привязав Большого Джо и быстро поднимаясь по ступенькам заднего крыльца, он думал не о курорте, не о сернистых источниках и даже не о собственных рудниках. Иеремия знал, что его ждут, поэтому сразу распахнул дверь. Сердце у него отчаянно билось. Как бы он ни относился к этой женщине, он твердо знал только одно: она до сих пор обладала магической властью над ним, такой же, как в день их первой встречи. У Иеремии захватило дух, он почувствовал прилив такой страсти, какой не испытывал ни к одной из немногих женщин, которые были у него до и после встречи с Мэри-Эллен. Впрочем, вдали от нее он легко мог обходиться без ее общества. Именно по этой причине он никогда не пытался изменить сложившегося положения вещей. Но, оказавшись с ней рядом, ощущая ее присутствие в соседней комнате, он забывал обо всем, кроме желания обладать ею.

– Мэри-Эллен? – Иеремия распахнул дверь в маленькую гостиную, где она иногда ждала его днем по субботам.

Утром она, наверное, отвела детей к матери, а потом вернулась, чтобы принять ванну, завить волосы и принарядиться для Иеремии. Их встречи всегда чем-то напоминали медовый месяц, поскольку они виделись друг с другом только раз в неделю или реже, если на приисках что-то случалось и Иеремии приходилось уезжать. Мэри-Эллен ненавидела эти разлуки. Каждый вечер, каждое утро, каждый день она ждала, когда наступит уик-энд, чтобы провести его вместе с ним. Странно, но с годами она стала все больше зависеть от Иеремии. Однако Мэри-Эллен не сомневалась в том, что он этого не замечает. Он уделял слишком много внимания физической стороне их отношений, чтобы обратить внимание на то, что ее стремление к независимости с каждым разом слабеет. Иеремия любил приезжать к ней в Калистогу. Он чувствовал себя уютно в этом небогатом маленьком домике и никогда не приглашал ее к себе в Сент-Элену. Мэри-Эллен только однажды довелось увидеть дом Иеремии.

– Он точно не женат? – интересовалась на первых порах ее мать, однако все кругом знали, что у Иеремии Терстона никогда не было жены. – И наверное, так и не будет, – ворчала мать спустя несколько лет.

Теперь эти разговоры прекратились. Что еще она могла сказать после субботних встреч в течение семи лет? Она просто молча забирала детей. Ее старшей внучке исполнилось четырнадцать лет. Сама Мэри-Эллен была ненамного старше, когда вышла замуж. Мальчику было двенадцать, а младшей дочери – девять. Но они знали достаточно много, чтобы не говорить об этом бабушке.

– Мэри-Эллен... – снова позвал Иеремия.

Обычно она ждала его внизу.

Иеремия стал медленно подниматься на второй этаж, где находились три маленькие спальни. В одной спала сама Мэри-Эллен, в другой – дочери, а в третьей – сын. Однако, вместе взятые, они оказались бы меньше любой комнаты в доме Иеремии. Но Терстон давно перестал переживать из-за этого. Мэри-Эллен гордилась тем, что у нее есть собственный дом, и он ее вполне устраивал. Он нравился ей. Наверное, дом Иеремии, если бы ей довелось там жить, понравился бы ей куда меньше. Дом Мэри-Эллен выглядел более уютным. Или Иеремии это только казалось? А его нежилая громадина пустовала с тех пор, как ее построили. Иеремия занимал в ней лишь несколько комнат. Ему хотелось, чтобы в доме жили дети, чтобы они смеялись и шумели, а вместо этого вот уже почти двадцать лет там царила тишина. Не то что в этом доме, хранившем следы заботливого ухода, обветшания, детских пальцев, чертивших на стенах узоры, которые так давно стали неотъемлемой принадлежностью некогда розовых обоев, что их попросту перестали замечать.

Тяжело ступая, Иеремия поднялся по лестнице. Ему показалось, что из спальни Мэри-Эллен доносится запах роз. Издалека послышался знакомый голос, как будто Мэри-Эллен что-то мурлыкала себе под нос. Она здесь. На какое-то безумное мгновение ему почудилось, что впервые за семь лет он не застанет ее дома, но она была здесь. Какое счастье... Иеремия тихо постучался, ощутив себя нерешительным юнцом. Она умела сделать его таким. Когда он приходил к ней домой, у него всегда захватывало дух.

– Мэри-Эллен... – На этот раз голос его звучал нежно, тихо и ласково.

– Входи... Я в... – Она хотела сказать «в спальне», но этого ей не понадобилось, потому что Иеремия уже вошел.

Его широкоплечая фигура заполнила всю комнату. Мэри-Эллен почудилось, что у нее в жилах остановилась кровь. Она смотрела на него не отрываясь, кожа ее казалась такой же кремово-белой, как лепестки роз, стоявших рядом с кроватью, а волосы светились медью под лучами падающего в окно солнечного света. Она пыталась надеть отделанное кружевами платье поверх кружевного корсета, стянутого розовыми лентами, концы которых перехватывали панталоны у колен. Взгляд Иеремии заставил Мэри-Эллен покраснеть и отвернуться, как молоденькую девушку. Она изо всех сил пыталась справиться с непокорным платьем. Обычно Мэри встречала его одетой, но сегодня задержалась, срезая розы для спальни.

– Я сейчас... Я только... Ради Бога... Я не могу! – Сама невинность сражалась с непокорными кружевами.

Иеремия подошел, собираясь помочь ей, но, вместо того чтобы одернуть платье, неожиданно для самого себя медленно потянул вверх, стаскивая его через рыжую голову Мэри-Эллен. Бросив платье на кровать, Иеремия прижался губами ко рту медноволосой красавицы и притянул ее к себе. Хоть он и бывал здесь каждую неделю, но всякий раз удивлялся тому, как изголодался по ней, по ее атласному телу, по душистым волосам, пахнущим розой. Этот аромат был частью Мэри-Эллен, умевшей заставить Иеремию забыть о том, что у нее есть и другая жизнь. Лежа в его объятиях, она не вспоминала ни о детях, ни о работе, ни о борьбе за существование. Так продолжалось из недели в неделю, из года в год. Она смотрела в глаза любимого человека, который никогда не понимал, сколь велика ее любовь. Но она знала Иеремию, как свои пять пальцев. Он любил свое одиночество, свою свободу, свои виноградники и прииски. И не смог бы изо дня в день жить с женщиной и тремя чужими детьми. Для этого он был слишком занят, слишком погружен в дела собственной империи, которую построил и продолжал строить. Она уважала его за это, любила и не требовала того, чего ей не хотели дать. Она брала только то, что ей давали: одну ночь в неделю. Отказ разделить быт не давал охладеть взаимной страсти. Иногда Мэри-Эллен приходило в голову, что их отношения могли бы стать другими, если бы она родила Иеремии ребенка, однако думать об этом было поздно. Врач предупредил ее об опасности, а сам Иеремия, похоже, не хотел детей. По крайней мере он ни разу не заговаривал об этом, хотя не обижал ее дочерей и сына, когда видел их. Но, приходя сюда, он думал вовсе не о детях. Все его мысли и чувства занимало то, что находилось сейчас перед его глазами: нежная, как тонкий пергамент, пахнущая розой кожа и зеленые изумруды очей, блеск которых отражался в его собственных глазах. Иеремия осторожно опустил Мэри-Эллен на постель и принялся развязывать розовый корсет, который удивительно быстро поддался его опытным пальцам. С длинных красивых ног соскользнули панталоны, и вскоре Мэри-Эллен лежала перед ним, сияя наготой. Вот зачем он приезжал сюда каждый раз... Чтобы пожирать ее глазами, языком и руками до тех пор, пока она не окажется под ним, задыхающаяся от неистового желания принадлежать ему. Давно Иеремии не хотелось обладать ею так, как сегодня. Казалось, он не мог насытиться пьянящим ароматом ее волос, ее плоти и духов. Иеремии хотелось отогнать воспоминания о давно умершей невесте и о печальной ночи, которую он провел с Джоном Хартом. И Мэри-Эллен должна была помочь ему в этом. Она почувствовала, что у Иеремии выдалась нелегкая неделя, хотя и не знала, что именно случилось, и постаралась отдать ему как можно больше, чтобы заполнить возникшую пустоту. Она была не мастерица выражать чувства словами, но понимала его инстинктивно, по наитию. Сонная, умиротворенная Мэри-Эллен лежала в объятиях Иеремии и легонько касалась его бороды.

– Тебе хорошо, Иеремия?

Терстон улыбнулся, в который раз убедившись в том, насколько она его знала.

– Да... Спасибо тебе... Ты такая милая, Мэри-Эллен...

Она обрадовалась. Казалось, Иеремия оценил ее старания.

– У тебя что-то случилось?

Иеремия долго колебался. То, что довелось ему испытать прошлой ночью, странным образом переплеталось с его давними чувствами к Дженни. Почему он вспомнил об этом? Ведь прошло восемнадцать лет...

– Тяжелая ночь. Я был у Джона Харта...

Удивленная Мэри-Эллен приподнялась, опершись на локоть.

– Я не знала, что вы разговариваете...

– Вчера вечером я был там. У него умерли жена и дочь... – Иеремия осекся и закрыл глаза, вспомнив лицо мертвого Барнаби. – Его сын скончался уже при мне. – По его щеке покатилась слеза.

Мэри-Эллен осторожно утерла ее и обняла Иеремию. Высокий, сильный, мужественный, а такой мягкий и добрый... Она еще больше любила его за эту слезу, не оставшуюся одинокой.

– Он был совсем маленький... – Оплакивая мальчика, которому закрыл глаза прошлой ночью, он прижал к себе Мэри-Эллен, стыдясь чувств, которые не смог сдержать.

Этот поток хлынул из глубины его души.

– Бедняга, потерял всех троих разом...

Чуть успокоившись, Иеремия сел на постели и посмотрел на Мэри-Эллен.

– Ты хорошо сделал, что поехал к нему, Иеремия. Никто бы не поступил так на твоем месте.

– Я знал, каково ему.

Она слышала о Дженни от Ханны, знавшей Мэри-Эллен с детства и часто встречавшейся с ней на рынке в Калистоге. Однако сам Иеремия никогда не говорил о своей умершей невесте.

– Со мной однажды тоже случилось нечто подобное.

– Я знаю. – Ее голос был нежным, как лепестки роз, лежавшие возле кровати.

– Я догадывался. – Иеремия улыбнулся и вытер слезы. – Прости меня...

Он вдруг застеснялся, но ему полегчало. Ах, Мэри-Эллен, добрая душа...

– Бедный парень, ему придется нелегко.

– Он выдержит.

Кивнув, Иеремия посмотрел на Мэри-Эллен.

– Ты знаешь его?

Она покачала головой:

– Я встречала его в городе, но мы никогда не разговаривали. Говорят, он упрям как мул, и даже еще упрямее. Такие люди обычно не сдаются, что бы с ними ни случилось.

– Я так не думаю. По-моему, он просто очень молод, очень силен и если чего-то хочет, то хочет по-настоящему. – Иеремия улыбнулся. – Я бы не стал с ним работать, но восхищаюсь тем чего он добился.

Мэри-Эллен пожала плечами. Она не слишком интересовалась Джоном Хартом. Иеремия Терстон интересовал ее гораздо больше.

– А я восхищаюсь тобой. – Она улыбнулась и придвинулась к нему поближе.

– Не знаю за что. Я и есть тот самый старый мул, о котором ты только что говорила.

– Но ты мой мул, и я люблю тебя.

Ей нравилось говорить так. Эти слова заставляли Мэри-Эллен поверить в себя. Пусть и Иеремия послушает...

Мэри-Эллен понимала, что он никогда не принадлежал ей, однако раз в неделю она могла позволить себе помечтать, и это приносило ей удовлетворение. Выбирать не приходилось. Однажды Иеремия сделал ей предложение, но тогда она не захотела выходить замуж, а теперь было слишком поздно. Ему было достаточно встречаться с ней раз в неделю. Сейчас, когда Джейк умер, Мэри-Эллен с радостью вышла бы за Иеремию, однако она понимала, что повторного предложения не будет. Иеремия больше не хотел этого, и она давно распрощалась с надеждой. Она сделала глупость, не решившись сразу. Но тогда оставалась надежда, что вернется Джейк... этот вечно пьяный сукин сын...

– О чем ты сейчас думала? – Иеремия внимательно посмотрел ей в лицо. – Похоже, ты сердишься.

Мэри-Эллен засмеялась, удивившись его проницательности. Впрочем, он всегда был чуток.

– Ничего особенного.

– Ты сердишься на меня?

Она быстро покачала головой и нежно улыбнулась. Иеремия редко давал ей повод к обидам. С Джейком все обстояло иначе, боже, что за ублюдок! Пятнадцать лет жизни коту под хвост... Пять из них она ждала его возвращения, а Джейк тем временем завел себе другую женщину в Огайо. Об этом Мэри-Эллен узнала уже после его смерти, когда к ней заявилась эта девчонка. Она, оказывается, даже успела прижить от Джейка двух сыновей. Мэри-Эллен почувствовала себя дурой. Она долго сторонилась Иеремии, надеясь, что муж все-таки вернется... Муж... Смех да и только...

– Я никогда не сержусь на тебя, дурачок. Ты не даешь мне повода.

Она говорила правду. Иеремия – прекрасный человек, он так добр к ней. Даже слишком. Он был щедр, вежлив, внимателен, но всегда держал ее на расстоянии, не оставляя надежд на будущее. Сегодня суббота, суббота через неделю – и так было целых семь лет. Нет, Мэри-Эллен не сердилась, только время от времени грустила и ждала, ждала, ждала...

– Мне скоро придется уехать. – Иеремия всегда предупреждал ее заранее, это было его правило. Внимательный, порядочный, заботливый.

– Куда на этот раз?

– На Юг. В Атланту.

Иеремия часто бывал в Нью-Йорке, год назад ездил в Чарлстон, в штат Южная Каролина. Однако он никогда не брал ее с собой. Бизнес есть бизнес, а тут дело другое...

– Надолго не задержусь. Туда и обратно, да еще несколько дней на переговоры. Самое большее – две недели. – Иеремия ткнулся носом в шею Мэри-Эллен и поцеловал ее. – Будешь скучать по мне?

– А ты как думаешь? – От желания голос ее стал глуховатым, и они снова скользнули в постель.

– Думаю, я сошел с ума, решив куда-то ехать, вот что я думаю...

И Иеремия подтвердил свои слова делом. Он заключил Мэри-Эллен в объятия, заставив ее трепетать и громко кричать от наслаждения. Они всполошили бы всех соседей, не догадайся Иеремия заранее закрыть окна. Он хорошо знал эту женщину. Субботние ночи были в радость не только ему.

На следующее утро Иеремия чувствовал себя другим человеком, наблюдая за Мэри-Эллен, которая варила сосиски и яйца, жарила большой бифштекс и кукурузные лепешки на старой кухонной плите. Прошлой зимой он предлагал купить ей новую плиту, но она отказалась, заявив, что ни в чем не нуждается. Жадность не была ей свойственна, к вящей досаде матери, часто напоминавшей дочери, что Иеремия один из самых богатых людей в штате и что она самая большая дура, которая когда-либо жила на свете. Однако Мэри-Эллен не обращала на ее слова никакого внимания. Она получила все, что хотела... Почти все... По крайней мере раз в неделю. И это устраивало ее больше, чем семейная жизнь с каким-нибудь замухрышкой. Она ни на что не жаловалась и могла делать все, что хотела. Иеремия никогда не интересовался, чем она занимается в другие дни недели. У нее уже много лет не было других мужчин, но лишь потому, что она сама этого не желала. Если бы ей встретился человек с серьезными намерениями, она бы могла уйти к нему. Иеремия вел себя очень деликатно и ничего не требовал от нее.

– Когда ты едешь? – Она ела лепешку и смотрела ему в лицо.

Чудесные голубые глаза Иеремии всегда заставляли ее таять.

– Через несколько дней. – Иеремия улыбнулся, ощущая новый прилив сил.

Он хорошо выспался после того, как несколько часов занимался любовью.

– Я сообщу сразу, как только вернусь.

– Если не встретишь в Атланте девушку своей мечты.

– С чего бы это? – рассмеялся Иеремия, поднося к губам чашку с кофе. – Как ты можешь говорить такое после нашей ночи?

Мэри-Эллен довольно улыбнулась:

– Откуда нам знать, когда это случится?

– Не болтай чепухи. – Иеремия наклонился и поцеловал ее в кончик носа.

Когда она подалась ему навстречу, Терстон увидел соблазнительную ложбинку. Мэри-Эллен надела розовый атласный халат, который Иеремия привез из своей последней поездки в Европу. Тогда ему удалось побывать во Франции, славящейся виноградниками. Рука Иеремии скользнула в вырез халата, и он ощутил ладонью тепло ее груди. По телу Иеремии пробежала невольная дрожь. Отставив чашку в сторону, он обошел стол.

– Что ты сказала, Мэри-Эллен? – хрипло прошептал Терстон, взял ее на руки и стал подниматься по лестнице со своей драгоценной ношей.

– Я сказала... Не уезжай...

Поцелуй заставил ее замолчать. Иеремия опустил Мэри-Эллен на кровать, без усилий снял халат, обнажив плоть, столь нежную, что трудно было понять, где кончалась атласная ткань и начиналась гладкая шелковистая кожа. Иеремия прижался к Мэри всем телом и вновь овладел ею. Они еще раз испытали наслаждение, воспоминание о котором согревало душу Иеремии, когда он вечером отправился домой, усталый, счастливый и сытый. Мэри-Эллен Браун сослужила ему хорошую службу, и он уже не вспоминал о тоске предыдущей ночи, когда ставил коня в стойло Сент-Элены. Раздевшись, Иеремия все еще ощущал аромат розового масла, пропитавший его тело. Он улыбнулся и отправился спать, думая о Мэри-Эллен.


Глава 3

– Смотри веди себя хорошо. – Ханна строго посмотрела на него, погрозив пальцем, словно мальчишке.

Иеремия рассмеялся:

– Ты говоришь прямо как Мэри-Эллен.

– Потому что мы обе знаем тебя как облупленного.

– Ладно, я постараюсь! – Он шутя ущипнул Ханну за щеку.

Иеремия выглядел усталым. Неделя выдалась нелегкая и Ханна знала об этом. Он присутствовал на похоронах жены Джона Харта и его двоих детей. На шахтах Терстона несколько человек тоже заболели гриппом, но, к счастью, ни один из них не умер. Иеремия требовал, чтобы люди обращались к врачу при первых признаках недомогания. Он предпочел бы отложить поездку на Юг, однако у него не оставалось выхода. Орвиль Бошан настаивал на его приезде. В ответ на телеграмму Иеремии он сообщил, что Терстону нужно заключить эту сделку лично. Иеремия чуть было не послал его ко всем чертям, ему захотелось передать предложение Бошана Джону Харту, но тот сейчас не мог слышать о делах, тем более о поездке на Юг, поэтому Иеремия решил взять все в свои руки и отправиться в Атланту. И все же этот бизнесмен из Джорджии по-прежнему вызывал у Иеремии какое-то непонятное чувство, несмотря на выгодные условия сделки.

Иеремия наклонился, поцеловал Ханну в макушку и вышел, окинув взглядом уютную кухню. В одной руке он держал кожаный саквояж, а в другой – потертый портфель. Крепко зажав в зубах нещадно дымящую сигару, он посматривал по сторонам. Большая черная шляпа, низко надвинутая на глаза, придавала ему зловещий вид. Иеремия быстрыми шагами подошел к ожидавшей его коляске, забросил в нее вещи и вскочил на козлы. Усевшись рядом с мальчиком, правившим лошадью, Терстон отобрал у него вожжи.

– Доброе утро, сэр.

– Здравствуй, сынок. – Иеремия выпустил огромный клуб дыма и подстегнул лошадей, тут же побежавших мерной красивой рысью.

Сидя на козлах, Терстон молча обдумывал сделку, которую предстояло заключить в Атланте. А мальчик тем временем с безмолвным восхищением разглядывал хозяина: его прищуренные глаза с глубокими складками вокруг, лоб, изборожденный морщинами от размышлений, элегантную шляпу, широкие плечи, большие руки и подчеркнуто аккуратную одежду. Мальчику казалось, что Иеремия чересчур чистенький, однако он знал, что Терстон начинал простым рудокопом. Он с трудом представлял, как такой мощный, огромный человек протискивался в узкие штреки. Он казался мальчишке настоящим гигантом.

Они успели проехать полдороги до Напы, когда Иеремия обернулся и с улыбкой спросил:

– Сколько тебе лет, сынок?

– Четырнадцать... – Мальчику нравилось просто сидеть рядом с Терстоном.

Он с наслаждением вдыхал терпкий дым сигары, запах которой, как ему казалось, подчеркивал мужественность человека.

– Будет в мае.

– Не трудно тебе работать на приисках?

– Трудно, сэр. – Голос мальчика слегка дрожал.

Впрочем, Иеремию не слишком интересовала жизнь этого паренька. Просто он вспомнил самого себя в четырнадцатилетнем возрасте.

– В твои годы я тоже работал на руднике. Это нелегкий труд для мальчишки... Да для кого угодно. Тебе нравится твоя работа?

Мальчик долго молчал, а потом вдруг решил ответить честно. Он доверял этому сильному и доброму человеку с сигарой.

– Нет, сэр, не нравится. Она слишком грязная. Я хочу заняться чем-нибудь другим, когда вырасту.

– Чем, например? – Иеремия с любопытством посмотрел на мальчишку.

Ему понравилась его откровенность.

– Чем-нибудь почище. Может, буду работать в банке. Отец говорит, что это занятие для слабаков, но мне оно, наверное, подойдет. Я люблю арифметику и считаю в уме быстрее, чем другие на бумаге.

– Правда? – Иеремия старался сохранять серьезное выражение лица, но в глазах таилась смешинка.

Целеустремленность мальчишки внезапно тронула его.

– А ты не смог бы помогать мне по субботам?

– Помогать вам? – Мальчик не верил своим ушам. – Да, конечно, сэр!

– В субботу я работаю до обеда, потому что в конторе тихо и мне никто не мешает. Когда я вернусь, приходи ко мне в первую же субботу утром. Ты будешь помогать разбираться с бухгалтерией. Я считаю медленнее тебя. – Иеремия засмеялся.

Черные глаза мальчишки расширились, став огромными.

– Что ты на это скажешь?

– Отлично!.. Здорово!.. – Мальчик затрясся от радости, однако тут же взял себя в руки, вспомнив, что мужчине не положено проявлять свои чувства.

Это показалось Иеремии занятным. Мальчишка ему понравился. Он вообще любил детей, и они любили его. Погоняя лошадей, он невольно вспомнил о детях Мэри-Эллен. Они казались ему очень милыми и неплохо воспитанными. Иеремия понимал, что на плечах Мэри-Эллен лежит немало забот, но она никогда не позволяла помогать ей. Честно говоря, он ничего не сделал для ее детей. Иеремия встречался с ними только иногда, на каком-нибудь пикнике в воскресенье. Его не было рядом с Мэри-Эллен, когда той приходилось ухаживать за больными детьми или когда она давала им шлепки за шалости в школе. Он видел их только по воскресеньям, и то не слишком часто. Иеремия старался понять, не допустил ли он ошибку, однако сама Мэри-Эллен, похоже, не ждала от него никакой помощи. Она не требовала больше того, что получала: два дня в маленьком домике в Калистоге. Слияние тел и ни с чем не сравнимое наслаждение... Иеремия вдруг спохватился и тревожно посмотрел на мальчика, словно тот мог прочитать его мысли.

– Сынок, тебе нравятся девочки?

Он не помнил, как звали мальчика, но не хотел спрашивать его об этом. Достаточно и того, что он хорошо знал отца ребенка, одного из самых надежных рабочих на его рудниках. Кажется, у него было еще девятеро, большей частью девочки. Этот паренек работал на прииске вместе с тремя старшими братьями.

Прежде чем ответить на вопрос, мальчишка пожал плечами:

– Они слишком глупые. У меня семь сестер, и почти все они круглые дуры.

Этот ответ заставил Иеремию рассмеяться.

– Не все женщины глупы. Поверь, малыш, таких гораздо меньше, чем нам кажется. Гораздо меньше!

Продолжая хохотать, он затянулся сигарой. Ни Ханну, ни Мэри-Эллен, ни большинство других женщин, которых он знал, никак нельзя было назвать глупыми. Наоборот, все они были настолько хитры, что умели скрывать свой ум от окружающих. Иеремии нравилась эта черта женского характера – притворная беззащитность и простота, под которыми скрывался острый как бритва ум. Эта игра развлекала его. И тут Иеремия внезапно понял, почему он не захотел жениться на Мэри-Эллен. Она не играла. Она была прямой, откровенной, любящей и чертовски сексуальной, но в ней не было тайны. Он всегда точно знал, чего хочет от этой красавицы, а остальное его не волновало... Ему не приходилось ломать голову над ее загадками, открывать для себя что-то новое, под кружевами ее нарядов не скрывалось никаких маленьких тайн, которые так привлекали Иеремию. В последние годы ему стали все больше нравиться сложности, и однажды он подумал, не признак ли это подкрадывающейся старости. Мысль показалась Иеремии забавной. Он посмотрел на мальчика с многозначительной улыбкой.

– На свете нет ничего лучше красивой женщины, парень. – Он опять засмеялся. – Разве что цветущий луг на склоне холма. – Иеремия бросил взгляд на один из таких холмов неподалеку от дороги, и у него защемило сердце.

Очень не хотелось уезжать отсюда. Ему будет не хватать этих мест, он будет тосковать, пока не вернется обратно.

– Ты любишь эту землю, сынок?

Похоже, вопрос не произвел на мальчика должного впечатления. Он не понял, что имел в виду Иеремия, и решил на всякий случай промолчать. Он и так вел себя сегодня слишком дерзко и теперь боялся, как бы мистер Терстон не передумал насчет помощи по субботам.

– Да.

Но по его ничего не выражающему тону Иеремия догадался, что мальчик не понял, о чем идет речь. Земля... почва... Иеремия до сих пор помнил, как в детстве его охватывала дрожь, когда он зачерпывал горсть чернозема и сжимал ее в кулаке.

«Это твое, сынок... Все твое... Так что всегда относись к этому бережно...»

В ушах Иеремии звучал голос отца. Он начинал с малого. Став продолжателем его дела, Иеремия расширял и улучшал то, что досталось в наследство, пока не сделался владельцем обширных земель в любимой долине. С этим чувством нужно родиться, его нельзя приобрести. Иеремию удивляло, почему то, что он сам давно знал, оставалось неизвестным большинству людей. Они никогда не понимали его страсти к «куче грязи», как однажды выразился кто-то из них. Им никогда этого не понять. Так же, как и сидящему рядом мальчишке. Однако Иеремия не огорчался. Когда-нибудь мальчик получит место в банке и будет до конца дней с удовольствием возиться с бумагами и цифрами. В этом нет ничего странного. Но если бы Иеремия мог жить так, как ему хотелось, он бы до самой смерти копался в земле, бродил по виноградникам и работал на собственных рудниках, возвращаясь по вечерам домой смертельно усталым, но безмерно довольным. Коммерческая сторона дела интересовала его куда меньше, чем красота природы и физический труд.

К полудню они наконец добрались до Напы, оставив позади сначала пригородные фермы, а потом уютные особняки на улицах Пайн и Кумбс с аккуратными газонами и тщательно подстриженными деревьями, мало чем отличавшиеся от дома Иеремии в Сент-Элене. Разница заключалась только в том, что в нежилом и запущенном доме Терстона обитал холостяк, и это сразу чувствовалось, несмотря на все старания Ханны. Тут Иеремия проводил время, ночевал, однако земли и рудники значили для него гораздо больше. Да, это бросалось в глаза. Рука Ханны чувствовалась только на уютной кухне и в огороде, в то время как здесь, в домах Напы, распоряжались хлопотливые хозяйки, заботившиеся о том, чтобы кружевные занавески на окнах всегда оставались чистыми, чтобы в саду благоухали цветы и чтобы в доме звенели детские голоса. Особняки выглядели красиво, и Иеремия всегда с удовольствием разглядывал их, проезжая мимо. Он знал многих из живущих в них людей, а они знали его, однако в отличие от обитателей Напы Терстон чувствовал себя скорее сельским жителем, чем городским, которого дела интересуют гораздо больше светских раутов.

Прежде чем сесть на пароход, Иеремия заехал в банк на Первой улице, чтобы снять со счета деньги, необходимые для поездки в Атланту. Мальчик ждал его у входа, сидя в коляске. Через несколько минут Иеремия вышел с довольным выражением на лице и посмотрел на карманные часы. До отправления парохода на Сан-Франциско оставалось мало времени, и мальчик вовсю нахлестывал лошадей, стараясь угодить хозяину, который просматривал на ходу какие-то бумаги. Они подъехали к причалу как раз вовремя. Иеремия спрыгнул и взял у мальчика вещи, улыбнувшись на прощание.

– Я буду ждать тебя в первую субботу после того, как вернусь. Приходи в контору в девять утра. – И тут он наконец вспомнил, что мальчишку зовут Дэнни. – До свидания, Дэнни. Смотри будь осторожен, пока я не приеду. – Иеремия невольно вспомнил о Барнаби Харте, умершем от гриппа, и почувствовал, как к горлу подкатил комок.

А мальчик тем временем с радостной улыбкой смотрел, как Терстон поднялся на палубу парохода, уходящего в Сан-Франциско. Иеремия прошел в отдельную каюту, которую всегда бронировал для поездок, и, устроившись за столиком, достал из портфеля стопку бумаг. Пять часов пути до Сан-Франциско Иеремия собирался как следует поработать. «Зинфандел» был очень красив, и Дэнни, не отрываясь, смотрел на мелькающие плицы отходившего от причала парохода.

В обед Иеремия вышел из каюты и в одиночестве расположился за столом. С противоположной стороны зала на него несколько раз посмотрела женщина, путешествовавшая вместе с нянькой и четырьмя детьми. Однако он, похоже, совсем не обращал на нее внимания. Прежде чем выйти из столовой, матрона наградила его презрительным и высокомерным взглядом, недоумевая, почему этот статный великан остался к ней совершенно равнодушным. Вскоре Иеремия поднялся на палубу и закурил сигару, глядя на городские огни. Пароход приближался к порту Сан-Франциско. Сегодня Терстон вспоминал Мэри-Эллен чаще, чем обычно. Этим вечером Иеремия чувствовал себя непривычно одиноко. Когда «Зинфандел» пришвартовался, Терстон нанял экипаж, чтобы ехать в гостиницу «Палас», где всегда останавливался в одном и том же номере. Иногда он посещал пользующийся дурной славой дом, в котором ему понравилась одна из женщин. Однако сегодня Иеремия не испытывал такого желания. Вместо этого он остался у себя в номере, глядя из окна на город и размышляя о прожитых годах. Меланхолия овладела им еще в ту ночь, когда ему пришлось остаться с Джоном Хартом, и он никак не мог избавиться от нее даже сейчас, вдали от Напы с ее красотами и печалями.

Гостиницу построили одиннадцать лет назад, и ее постояльцы могли рассчитывать на все мыслимые и немыслимые удобства. Наконец, не в силах заснуть, Иеремия решил прогуляться по вестибюлю. Там было множество богато одетых людей, на женщинах сверкали драгоценности... Постояльцы возвращались со званых обедов, из театров и с вечерних приемов. Атмосфера внизу казалась почти праздничной, и Иеремия вышел из гостиницы, чтобы немного пройтись по Маркет-стрит, а потом вновь вернуться в отель. На завтра он назначил несколько деловых встреч, а вечером ему предстояло сесть на поезд. Иеремия не испытывал никакой радости от мысли о том, что ему придется провести несколько дней в тесном вагоне. Поезда всегда действовали на него угнетающе. Прежде чем заснуть, он сладострастно улыбнулся. Почему ему ни разу не приходило в голову взять с собой Мэри-Эллен? Однако сама мысль об этом показалась ему нелепой... Мэри-Эллен не имела никакого отношения к этой части его бытия... Впрочем, как и любая другая женщина... Бизнес – его личное дело, которое никого не касается. Как и частная жизнь... Что, разве не так? Иеремия заснул, так и не сумев ответить на этот вопрос, а утром уже не вспоминал о нем, ощущая только какую-то непонятную тоску. Иеремия вызвал коридорного и заказал завтрак. Через полчаса завтрак доставили в номер на большом серебряном подносе, а заодно принесли отданный в глажку сюртук и безупречно начищенные туфли. Да, без сомнения, «Палас» действительно был лучшим отелем в стране. Иеремия знал, что в Атланте не увидит ничего подобного, однако это его не слишком заботило. Сейчас он со страхом думал о шестидневном путешествии в Джорджию по железной дороге.

Поскольку в поезде не было отдельных купе, Иеремия забронировал сразу целый вагон с небольшим буфетом в углу, столом, за которым он мог работать в пути, и откидной кроватью. В поезде он всегда чувствовал себя, словно зверь в клетке. Единственное преимущество заключалось в том, что в дороге будут все условия для работы, потому что его никто не станет беспокоить в течение целых шести дней. Шутка ли – пересечь почти всю страну...

На следующий день, уже основательно измотанный дорогой, он вышел на станции Элко в штате Невада и направился в ресторан, чтобы проглотить несъедобный ленч, состоявший исключительно из жареной снеди. Здесь ему на глаза попалась поразительно привлекательная женщина. Миниатюрная и изящная, с такими же иссиня-черными волосами, как и у него, она выглядела лет на тридцать пять. У нее были глаза неправдоподобно фиалкового цвета и молочно-белая кожа. Иеремия обратил внимание на ее великолепное бархатное платье, которое могли сшить только в Париже. Он не отрываясь смотрел на незнакомку во время ленча и не мог удержаться, чтобы не завести разговор, когда они вместе второпях выходили из ресторана, боясь опоздать на поезд. Иеремия распахнул дверь, пропуская женщину вперед, а она улыбнулась и вдруг густо покраснела. Это показалось Терстону очаровательным.

– Утомительное путешествие, правда? – заметил он, когда они поспешили к составу.

– Просто ужасное, – засмеялась женщина.

По ее выговору Иеремия понял, что перед ним англичанка. На левой руке у нее блестело кольцо с большим сапфиром изящной огранки, однако обручального кольца Терстон не заметил. Это показалось Иеремии настолько интригующим, что во второй половине дня он прошел весь поезд из конца в конец, пока не увидел ее в пульмановском вагоне сидящей за чашкой чая с книгой в руках. Она с удивлением подняла на него глаза, и Иеремия улыбнулся ей. Вдруг его обуяла застенчивость. Что ей сказать? С первой минуты он принялся думать о ней и не мог избавиться от этих мыслей, что случалось с ним крайне редко. В ее облике было что-то притягательное и волнующее. Оказавшись рядом, Иеремия ощутил это с необыкновенной силой. Неожиданно женщина кивком указала ему на свободное сиденье рядом.

– Может, присядете?

– А вы не передумаете?

– Ни в коем случае.

Иеремия уселся напротив, и они представились друг другу. Женщину звали Амелия Гудхарт. Иеремия скоро узнал, что она овдовела более пяти лет назад, а сейчас ехала на Юг навестить дочь и взглянуть на недавно родившегося второго внука. Ее первый внук появился на свет в Сан-Франциско тоже всего несколько недель назад. Сама Амелия Гудхарт жила в Нью-Йорке.

– Вас разбросало по всей стране, – улыбнулся Иеремия, любуясь ее усмешкой и необыкновенными глазами.

– Боюсь, даже слишком. Две мои старшие дочери вышли замуж в прошлом году, а остальные трое детей пока живут со мной.

Ей было сорок лет, но Иеремия редко встречал таких красивых женщин. Он не сводил с нее глаз, а поезд все мчался и мчался вперед. Ближе к обеду он наконец собрался с силами, чтобы уйти, и неожиданно предложил Амелии пообедать вместе. Поезд остановился на очередной станции. Они вышли из вагона, держась за руки. Иеремия вдруг почувствовал, как у него в душе что-то дрогнуло от ее близости. Рядом шла именно та женщина, которую хотелось защищать, охранять от всех бед и в то же время гордиться ею: «Смотрите, она моя!» Нельзя было представить ее одинокой хотя бы на час. Она была весела, добра и обладала острым умом. Во время разговора с ней Иеремия чувствовал себя школьником, готовым пасть у ее ног. Он тут же увлекся ею и после обеда пригласил к себе в вагон на чашку чая. Амелия с теплотой и нежностью рассказывала о покойном муже. Она призналась Иеремии, что целиком и полностью зависела от своего супруга, а теперь наконец впервые попробовала отправиться в поездку одна, чтобы навестить двух старших дочерей. Иеремия и так понял, что это было ее первое самостоятельное путешествие. Его только удивляло, почему она не пыталась сделать это раньше. Маленькие неудобства в пути, похоже, нисколько ее не беспокоили. Она казалась образцом совершенства. Глядя на Амелию, Иеремия все больше убеждался, что никогда не встречал женщины прекраснее.

Впервые за много лет нашелся человек, сумевший заставить его забыть о Мэри-Эллен Браун. Какими они были разными! Одна – простая, преданная, закаленная жизнью и сильная, а другая – более утонченная, элегантная и воспитанная, но тем не менее, возможно, в чем-то более сильная, чем Мэри-Эллен. Иеремию неодолимо влекло к обеим, но сейчас он сосредоточился на Амелии. В разговоре она заметила, что взяла с собой в дорогу только служанку. Ее старшая кузина, собиравшаяся сопровождать ее в пути, заболела перед самым отъездом, и Амелия решила ехать одна. Ей хотелось повидаться с дочерьми.

– Честно говоря, мне вообще незачем было брать с собой еще одну женщину. Сестра Маргарет вряд ли сумела бы обо мне позаботиться.

Эта мысль развеселила Амелию, и Иеремия улыбнулся в ответ. Во взгляде ее фиалковых глаз читалась ранимость, и Терстону вдруг нестерпимо захотелось обнять ее, но он не осмелился. Они говорили о Европе, о Напе, о его винах и детских годах, о ее детях и о его работе. Иеремия с удовольствием просидел бы до утра, разговаривая с ней, однако после полуночи он заметил, что Амелии с трудом удается сдерживать зевоту. Они провели вместе почти восемь часов, но ему все равно не хотелось расставаться.

– С вами точно ничего не случилось? – В его голосе слышалась тревога.

– Думаю, что нет, – улыбнулась Амелия, а потом добавила с теплой улыбкой: – Я чудесно провела время. Большое спасибо.

Амелия подала на прощание руку, и Иеремия внезапно вновь ощутил запах ее духов. Этот аромат стоял теперь в его вагоне, и Иеремия вновь почувствовал его, когда вернулся. Он показался Терстону экзотическим, острым, создававшим ощущение свежести и в то же время безумно чувственным. Этот запах настолько сочетался с ее внешностью, что Терстон, томившийся от одиночества в своем вагоне, не мог отделаться от мысли, что она никуда не уходила. И ему очень хотелось, чтобы это действительно произошло и продолжалось всю бесконечную дорогу.

Казалось, ночи не будет конца. Иеремия с нетерпением ждал, когда же наступит утро, неотступно думая о прекрасной женщине, что едет в одном с ним поезде. Он уже давно не испытывал ни к кому такой тяги, поэтому торопливо вышел на первой же остановке в надежде увидеть ее, прогуливающуюся по перрону на свежем утреннем воздухе. Однако ему встретились только несколько служанок с собачками и пара одиноких мужчин, решивших немного размять ноги. Амелии нигде не было. Иеремия вернулся к себе в вагон, расстроенный, словно ребенок. Наконец днем, решив снова пройти через весь состав, он опять увидел ее с книгой на коленях и чашкой чая в руках.

– Вот вы где! – воскликнул Иеремия так, будто нашел пропавшего малыша, и Амелия широко улыбнулась в ответ:

– Разве я потерялась?

Он с любовью ловил взгляд женщины, смотря на нее сверху вниз.

– Это я вас потерял и ищу с самого утра.

– Я никуда не уходила.

Иеремии не терпелось остаться с Амелией наедине, и он поспешил пригласить ее в свой вагон. Женщина без колебаний согласилась и отправилась вместе с ним. Иеремия невольно подумал, ставит ли он ее в неловкое положение. Его редко беспокоили такие вещи, но причинять Амелии неприятности было ни к чему.

– Не говорите глупостей, Иеремия. Я ведь не девочка.

Амелия рассеяла его тревогу одним взмахом изящной руки, и Терстон заметил, что сегодня она надела кольцо с великолепным «изумрудом». Он удивился, как Амелия не боялась носить украшения в поезде, но сама она, казалось, не проявляла ни малейшего беспокойства на этот счет. Ее сейчас занимали куда более приятные мысли, чем россказни о ворах, охотящихся за драгоценностями, или страхи, обычно свойственные другим женщинам. К концу второго дня их совместной поездки Иеремия не скрывал своего восхищения. Он жалел, что не встретил Амелию несколько лет назад, и сказал ей об этом. Она была тронута и ласково посмотрела ему в лицо.

– Как это мило...

– Я обдумал каждое слово. Я еще не встречал никого, похожего на вас... Такого живого, как вы, Амелия. – Иеремия нежно заглянул ей в глаза. – Ваш муж был счастливчиком.

– Это я была счастливицей. – Ее голос был ласковым, как летний ветерок, и Иеремия протянул ей руку.

Они молча сидели рядом, не обращая внимания на сменявшиеся за окном пейзажи и глядя в глаза друг другу. Окружающий мир просто перестал существовать.

– Вам никогда не хотелось снова выйти замуж?

Амелия покачала головой и слегка улыбнулась:

– Честно говоря, нет. Я живу сама по себе. У меня есть дети, которые приносят радость, не позволяют сидеть без дела и наполняют мое существование смыслом... Дом... Друзья...

– Но этого мало.

Они вновь обменялись улыбками, и Иеремия осторожно дотронулся до ее руки. У Амелии были поразительно красивые кисти. Неудивительно, что муж дарил ей такие великолепные кольца. Они необыкновенно шли ей, так же как и дорогие наряды. Глядя на нее, Иеремия внезапно задумался над тем, что было бы, если бы он женился на ней. Впрочем, что делать Амелии в Напе? Целый день ждать его возвращения с рудников?

– О чем вы только что думали? – Амелию заворожил его необыкновенно глубокий и грустный взгляд.

– О Напе... О моих приисках... Попробовал представить вас там.

Казалось, его слова ошеломили Амелию, но вскоре она пришла в себя и улыбнулась:

– Наверное, там интересно. Совсем не такая жизнь, как в Нью-Йорке. – Она не могла представить себе ничего подобного. – Там где вы живете, есть индейцы?

Иеремия рассмеялся:

– Немного есть. Но они давно стали мирными и не слишком отличаются от всех остальных.

– Они не кричат и не бросают томагавки?

На лице Амелии появилось выражение разочарования. Иеремия покачал головой и вновь рассмеялся:

– Боюсь, что нет...

– Ах, какая досада!

– Мы найдем другие развлечения.

– Какие?

Иеремии тут же вспомнились субботние ночи в Калистоге но он заставил себя думать о других вещах.

– От нас до Сан-Франциско всего семь-восемь часов.

– И вы часто там бываете?

Иеремия покачал головой:

– Честно говоря, нет. Я встаю в пять утра, завтракаю в шесть потом уезжаю на прииски и возвращаюсь, когда садится солнце А иногда и гораздо позже. По субботам я тоже работаю, – Иеремия сделал короткую паузу, – а по воскресеньям стучу ногами от нетерпения, дожидаясь момента, когда опять смогу вернуться на рудник.

– По-моему, вам там очень одиноко, Иеремия. – Теперь загрустила Амелия, и это тронуло его сердце.

С какой стати ей было переживать из-за того, что он трудится до седьмого пота и страдает от одиночества?

– Почему вы так и не женились? -Казалось, она искренне огорчена.

– Наверное, потому, что я слишком занят. Я чуть не женился, но это было почти двадцать лет назад. – Он улыбнулся стараясь выглядеть беззаботным. – Видно, так на роду было написано.

– Ерунда! Никто не должен стареть в одиночестве. – Но именно это она и делала, иначе давно бы снова вышла замуж.

– Ну, если уж мы заговорили об этом... Неужели люди женятся, только чтобы не остаться одинокими под старость?

– Конечно, нет. Близость. Дружба. Любовь... Чтобы было с кем посмеяться, поговорить, разделить боль и горести, чтобы было кого баловать и любить, к концу дня спешить домой и с кем выбежать из дома, радуясь первому снегу... – Сказав так, Амелия вспомнила взгляд дочери, беззаветно любящей мужа и новорожденного сына, и снова подняла глаза на Иеремию. – По-моему, вы вряд ли до конца понимаете, о чем я сейчас говорю, но вы упустили очень многое. Дети стали для меня величайшей радостью в жизни, и вам еще не поздно сделать то же. Иеремия, не будьте глупцом. На свете найдется тысяча женщин, готовых связать с вами судьбу. Выберите себе одну, женитесь на ней, и пусть у вас родится целая куча детей, пока не поздно. Не обездоливайте себя...

Иеремия удивился горячности тона Амелии, и ее слова запали ему в душу.

– Вы заставили меня всерьез задуматься о своей прежней жизни. – Улыбнувшись, Иеремия сел напротив Амелии на обитую темно-зеленым бархатом скамью. – Может быть, вам удастся спасти меня от самого себя, выйдя за меня замуж на ближайшей станции? Как вы думаете, что бы сказали об этом ваши дети?

Амелия рассмеялась, но ее взгляд по-прежнему оставался добрым. Наконец она ответила:

– Они бы подумали, что я не в себе, и были бы совершенно правы.

– В самом деле? – Иеремия не отрываясь смотрел ей в глаза.

– В самом деле.

– Неужели это действительно похоже на безумие?.. Если мы с вами...

Амелия почувствовала странный холодок, пробежавший по спине. Взгляд спутника был вполне серьезным. Это не было игрой. Случайное знакомство... Да, ее тянет к Иеремии, но она способна управлять своими поступками. У нее своя жизнь, дом в Нью-Йорке, трое детей на руках, две взрослые дочери и два зятя. Со всем этим приходилось считаться.

– Иеремия, не шутите, пожалуйста, такими вещами. – Ее голос был мягким, как шелк, и нежным, как прикосновение губ к щеке ребенка. – Вы мне очень нравитесь. Я хочу, чтобы мы остались друзьями даже тогда, когда сойдем с поезда.

– Я тоже. Выходите за меня замуж.

Он ни разу в жизни не говорил ничего глупее. Но то, что он собирался сделать, было бы во сто крат глупее. Впрочем, Иеремия и сам это понимал.

– Я не могу. – Амелия вдруг побледнела, потом вспыхнула и побледнела снова.

– Почему? – Иеремия говорил серьезно, и это все испортило.

Амелия боялась смотреть ему в глаза.

– Ради Бога, я воспитываю троих детей. – Отговорка была слабая, но Амелия не могла придумать ничего другого.

– Ну и что? Мы возьмем их в Сент-Элену. Там тоже воспитывают детей. Это вполне приличное место, несмотря на индейцев. – Иеремия улыбнулся. – Мы построим им школу.

– Иеремия! Прекратите! – Амелия вскочила с места. – Прекратите, это безумие! Вы мне нравитесь, вы самый необычный, самый интересный и привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречала. Но мы едва знакомы. Вы совсем не знаете меня, а я вас. А вдруг я пьяница или полусумасшедшая? Вдруг я убила собственного мужа?

В глазах Амелии появилась слабая улыбка, и Иеремия протянул ей руку. Амелия тут же поднесла ее к губам и поцеловала.

– Милый, будьте добры, не дразните меня. Иеремия, следующей весной мне исполнится сорок один год. Я слишком стара для таких игр. Я вышла замуж в семнадцать лет, и мы счастливо прожили вместе целых восемнадцать. Но я уже не девочка, и у меня больше не будет детей... Я уже бабушка... Я давно вышла из того возраста, чтобы очертя голову бежать с вами в Калифорнию. Я бы с удовольствием так поступила, это было бы ужасно смешно, но только здесь и только сейчас... Через несколько дней вы приедете в Атланту, а я – в Саванну, посмотреть на второго внука. Мы должны держать себя в руках, чтобы никому из нас потом не было плохо, и я совсем не хочу, чтобы было плохо вам. Знаете, чего я вам желаю? Прекрасную девушку в жены, дюжину детей и любви – такой же, какая двадцать лет была у меня. Я испытала ее, а вы – нет, и я надеюсь, что скоро вы ее найдете. – Глаза Амелии наполнились слезами, и она отвернулась.

Иеремия шагнул к ней, не говоря ни слова, заключил Амелию в объятия, крепко прижал к себе и нашел ее губы. Она и не пыталась сопротивляться. Амелия ответила ему со всей долго сдерживаемой страстью. Наконец они оба опустились на скамью, едва дыша.

– Вы сумасшедший, Иеремия. – Похоже, она ничего не имела против, и Терстон только улыбнулся в ответ.

– Нет. Что угодно, но только не это. – Иеремия снова пристально посмотрел Амелии в глаза. – Вы самая поразительная женщина, которую я когда-либо встречал. Надеюсь, вы это знаете. Это не слепое увлечение, не каприз. За сорок три года я делал предложение только двум женщинам. И я бы женился на вас на ближайшей станции, если бы вы согласились. Знаете что? Мы бы счастливо прожили остаток жизни. Я в этом уверен так же, как в том, что сижу здесь.

«Самое смешное, что он абсолютно прав», – подумала Амелия, а вслух произнесла:

– Может, да, а может, и нет. Но я думаю, лучше не искушать судьбу.

– Почему?

– Наверное, я не такая смелая, как вы. Я бы предпочла остаться друзьями.

Однако после того как Амелия только что пылко поцеловала его, Иеремия сомневался в искренности ее слов. Стараясь ослабить вновь возникшую напряженность, он поднялся и направился к отделанному орехом буфету, чтобы достать оттуда бутылку лучшего вина со своих виноградников.

– Хотите выпить? Я захватил с собой немного собственного вина.

– С удовольствием, Иеремия.

Терстон откупорил бутылку и наполнил два бокала великолепным выдержанным красным вином. Он вдохнул в себя аромат и с довольным видом протянул бокал спутнице.

– Здесь никто не увидит, что вы выпиваете.

Амелия и не стала бы пить в другом месте, но внезапно почувствовала жажду. Сделав первый глоток, она несказанно удивилась. Вино было прекрасное. Ему опять удалось произвести на нее впечатление. Поставив бокал на стол, Амелия грустно посмотрела на Иеремию:

– Я жалею о том, что вы мне так понравились.

– А я о том, что не понравился вам еще больше.

Они оба рассмеялись, а на следующей станции сошли с поезда вдвоем, чтобы успеть пообедать до его отправления. Здесь они купили огромную корзину фруктов. У Иеремии со вчерашнего дня осталось немного сыра, и они ели фрукты и сыр, запивая это вином. Пир затянулся до поздней ночи. Они говорили о многом и, постепенно пьянея, от души смеялись. Каждый из них догадывался, что приобрел закадычного друга. Иеремия до сих пор не встречал женщины мудрее Амелии, и все последующие дни наслаждался каждым ее словом. Впрочем, это не помешало им прикончить запасы вина. Они вместе ели, играли в карты, смеялись, шутили, делились тайнами, в которых раньше не осмеливались признаться, и, когда наконец добрались до Атланты, Иеремия убедился, что его чувство к Амелии не назовешь ни увлечением, ни флиртом. Он был от нее без ума, влюбился по уши и в то же время сознавал, что Амелия ни за что не согласится выйти за него замуж, и даже догадывался почему. В глубине души она все еще любила мужа. Скорее всего это чувство никогда не оставит ее. Она твердила, что Иеремии нужна молодая жена и собственные дети. Он рассказал Амелии о Джоне Харте и его умерших детях и признался, что боится риска.

– Я не выдержу смерти собственного ребенка, Амелия, я уже потерял любимую женщину, и с меня достаточно... – Он сказал это поздно ночью, когда они наполовину опустошили вторую бутылку вина.

Амелия покачала головой:

– Нельзя жить в постоянном страхе. Вы должны рискнуть. Сами знаете...

– Не старайтесь казаться бессердечной... – Перед мысленным взором Иеремии вновь возникло лицо Барнаби Харта, и он закрыл глаза. – Я бы не смог вынести такое.

Амелия сжала его руку:

– Вы должны. Не упускайте свой шанс. У вас впереди целая жизнь... Сделайте это. Черт побери, не позволяйте ей пройти впустую! Я бы не позволила вам этого. Найдите хорошую девушку, ищите ее упорно, если это понадобится, но возьмите от жизни то, что хотите... что вам нужно... чего вы достойны.

– О чем вы? – Едва ли Иеремия знал, что именно ему нужно.

– О девушке с изюминкой... страстью... любовью в крови... настолько живой, что вам придется ее связать, чтобы удержать рядом.

Иеремия засмеялся:

– Портрет похож на вас. Может, мне следует поступить так с вами?

– Лучше не надо, Иеремия Терстон. Но теперь вы знаете, что я имею в виду: маленькую шаровую молнию, которая вас согреет, сделает счастливым и веселым.

– Хорошенького счастья вы мне желаете! – Однако про себя Иеремия отметил, что эта мысль ему по душе. – И где же отыскать такую девушку?

– Там, где она есть. Как бы ни было трудно, нужно искать. А может быть, она сама свалится вам в объятия.

– Ничего подобного мне пока не попадалось. По крайней мере до того, как я сел в этот поезд. – Он многозначительно посмотрел ей в глаза, и Амелия рассмеялась.

По сути дела, она чуть не позволила себе по уши влюбиться. Не следовало этого делать. У нее было слишком много забот, да и Иеремия заслуживал гораздо большего.

– Не забывайте моих слов! – сказала она на прощание.

Поезд подходил к Атланте, и Иеремия давно собрал вещи. Они стояли в вагоне Терстона, который он приказал выделить Амелии и ее служанке. До Саванны оставалось еще несколько часов пути, но Амелия больше не думала о Саванне. Она думала о нем, а он о ней.

– Черт побери, почему вы не захотели стать моей женой? – Иеремия смотрел на попутчицу взглядом, полным нежности, тоски и страсти. – Это же глупо!

– Я знаю. – В глазах Амелии блеснули слезы. – Мне хочется, чтобы вы нашли себе кого-нибудь получше.

– Никого лучше вас нет на свете...

Амелия покачала головой и улыбнулась, хотя по ее щекам катились слезы:

– Я люблю вас, милый друг.

Они крепко обняли друг друга и не размыкали объятий, пока поезд не остановился. Иеремия отстранился, чтобы снова полюбоваться ею.

– Я тоже люблю вас. Берегите себя, милая. Скоро увидимся в Нью-Йорке!

Амелия кивнула и помахала вслед, глядя, как Иеремия выходит на перрон. Он махал ей, пока поезд не тронулся, и удивлялся судьбе, которая свела их, а потом разлучила. До сих пор он не встречал никого, похожего на нее, и, наверное, больше никогда не встретит... Хуже всего было то, что он тут же женился бы на Амелии, стоило ей только захотеть. Это было страшно. Он влюбился в Амелию за несколько дней, часов... за несколько мгновений, а с Мэри-Эллен Браун вполне хватало встреч по субботам. Бедному Терстону было над чем поломать голову, пока он ехал в гостиницу.


Глава 4

Отель «Кимболл-хаус», одно из самых высоких зданий в Атланте, поражал своей элегантностью. К экипажу Иеремии бросились сразу несколько человек, чтобы помочь ему выйти и проводить в вестибюль. Перед его взором предстало целое сонмище слуг, сновавших во всех направлениях. Внутреннее убранство больше походило на танцевальный зал, чем на гостиничный холл. Величественный сан-францисский «Палас» не шел ни в какое сравнение с этой роскошью, хотя Иеремия предпочел бы увидеть привычную обстановку «Паласа». Эта гостиница была ему по вкусу. Вещи Иеремии отнесли в «люкс», он огляделся по сторонам и заказал бокал прохладительного напитка. Вдруг раздался стук в дверь, и на пороге появился лакей мистера Бошана – высокий негр, одетый в ливрею. Он вынул конверт из роскошной кремовой бумаги, запечатанный огромной золотой печатью. Убедившись, что перед ним действительно Иеремия Терстон, лакей протянул сильную черную руку и вручил ему конверт.

– От мистера Бошана.

– Спасибо.

Иеремия выхватил из конверта карточку и прочитал, что его приглашают на обед, который состоится сегодня в восемь часов вечера.

«Как у французов», – подумал он, еще раз поблагодарив лакея и попросив его передать хозяевам, что он обязательно придет.

Степенно кивнув, негр в богатой ливрее удалился. Иеремия стал прохаживаться по комнате, вспоминая о прошедшей ночи. Шикарное убранство комнаты, украшавшие ее изысканные ткани и антикварные французские безделушки казались ему пустыми и ненужными. В дверь вновь деликатно постучали, и в номер вошла чернокожая служанка с серебряным подносом, на котором стояли высокий бокал с мятным шербетом и тарелка со свежим, ароматным печеньем. В былые времена после долгого путешествия по железной дороге Иеремия с удовольствием выпил бы чего-нибудь покрепче, но сейчас все его мысли были заняты Амелией. Через несколько часов она приедет в Саванну и встретится с дочерью, но Иеремия дорого бы дал, чтобы еще раз обнять ее. Это желание не давало ему покоя, и Терстон, сделав большой глоток из бокала, вышел на террасу, чтобы полюбоваться панорамой процветающего города, который сильно разросся за двадцать лет, прошедших после окончания войны. И все же это не шло ни в какое сравнение с довоенной жизнью.

Иеремия знал, что южане до сих пор сопротивляются попыткам втянуть их в союз американских штатов. Им нравились старые традиции, и они по-прежнему горько сожалели о поражении. Иеремия попытался представить себе, как могут выглядеть этот Бошан и его друзья. Терстон знал, что они владеют немалыми деньгами, однако подозревал, что Бошан – классический нувориш, тщеславный и болезненно самолюбивый. На мысль об этом наводили расшитая золотом ливрея посыльного и громадная золотая печать на конверте с приглашением.

Перед тем как отправиться на обед, Иеремия принял ванну и попробовал немного вздремнуть. Лежа на огромной кровати со стеганым покрывалом, он думал только о хрупкой женщине с черными как вороново крыло волосами и огромными темными глазами, напоминавшими бусы из черного янтаря, которые были на ней в день их знакомства. Почему он помнил каждую мелочь ее наряда? Такого с ним еще не случалось. Но она была так элегантна, так прекрасна и чувственна, что Иеремия разрывался от безнадежного желания оказаться рядом. Терстон попытался залить подступивший к горлу комок глотком мятного шербета, однако ничто не могло заставить его выбросить из головы мысли об Амелии. Как он в таком состоянии будет работать? Но сегодняшний обед – всего лишь знак внимания. Он знал, что до завтра ему не придется обсуждать сделку. Южане слишком воспитанны и не станут смешивать приятное с полезным. На этот обед в доме Бошана его пригласили не только для развлечения, но и чтобы продемонстрировать дикарю с Запада, что такое южное гостеприимство. Надев сюртук и посмотревшись в зеркало, Иеремия улыбнулся. Белый костюм слишком контрастировал с его смуглой кожей и темными волосами почти такого же цвета, как и у Амелии... Амелия... Амелия... Амелия... Он желал бы никогда не сходить с этого поезда... Иеремия спустился в вестибюль и направился к экипажу, который прислал за ним Орвиль Бошан.

Увидев Терстона, лакей спрыгнул на землю, распахнул перед ним дверцу и тут же вновь вскочил на козлы, усевшись рядом с кучером. Из гостиницы выходили элегантные дамы в сверкающих вечерних туалетах в сопровождении хорошо одетых мужчин, направляющиеся на званые обеды, концерты или еще куда-нибудь, где собиралось по вечерам высшее общество Атланты.

Коляска покатилась по широкой и великолепной Пичтри-стрит к дому Бошана, стоявшему на противоположном, фешенебельном конце улицы.

Дом казался сравнительно новым, его явно выстроили после войны. Не отличаясь чрезмерной экстравагантностью, он был довольно красив, и Иеремия внезапно пожалел, что на этом вечере с ним не будет Амелии. Потом они могли бы вместе вернуться в гостиницу, долго обсуждать костюмы и недостатки гостей и вдоволь посмеяться, пробуя вина, которые он захватил с собой из Напы. По-прежнему думая об Амелии, Терстон протянул руку Элизабет Бошан – супруге Орвиля Бошана, когда-то красивой, но с годами поблекшей женщине. Ее светлые волосы выцвели, бледная кожа напоминала матовое стекло, а в глазах блестели тоскливые слезы. Элизабет Бошан казалась крайне хрупкой. Складывалось впечатление, что она может не дожить до конца недели, но даже это ей безразлично. Ее тихий голос звучал жалобно и печально. Она то и дело вспоминала, как хорошо ей жилось до войны на плантации у «папочки». Похоже, Орвиль пропускал мимо ушей все ее слова и лишь время от времени сердито бросал:

– Хватит, Лизабет, гостям неинтересно слушать, как жили на плантации у твоего отца. Все давно кончено.

Слова мужа действовали на нее как удары хлыста. Она умолкала и погружалась в воспоминания. Сам Орвиль принадлежал к совершенно другому типу людей – отнюдь не столь аристократическому, как его жена. Он не отличался утонченностью, глаза его были прищурены, как будто он постоянно думал о чем-то, всем своим видом давая понять, что для него нет ничего важнее бизнеса. Волосы Орвиля были почти такими же темными, как и у Иеремии, но лицо казалось намного смуглее. Он объяснил это тем, что его дедушка и бабушка приехали с юга Франции и, прежде чем перебраться в Джорджию, жили в Новом Орлеане. Он отнюдь не скрывал, что тридцать лет назад ни у них, ни у его отца не было гроша за душой. Орвилю суждено было оказаться первым в семье, кому улыбнулось счастье. Он разбогател во время войны и после нее, когда на Юге стала развиваться промышленность. Он создал небольшую империю, которая, по его словам, еще не так велика, как ему хотелось бы, но в один прекрасный день это непременно случится. Он очень рассчитывает на помощь сына Хьюберта (или по-французски Юбера), названного в честь деда Орвиля.

Однако Хьюберту, как успел заметить Иеремия, было далеко до отца. Его хнычущие интонации напоминали материнские. Похоже, он был расположен тратить отцовские деньги, а не наживать собственные. Он рассказывал о скаковых лошадях, которых приобрел в Кентукки, и о лучшем публичном доме в Новом Орлеане. В общем, вечер показался Иеремии довольно скучным. На обеде присутствовали еще двое членов консорциума, с которыми ему предстояло иметь дело, – два скромных чопорных пожилых человека с невзрачными женами, которые вполголоса разговаривали между собой почти весь вечер. Иеремия обратил внимание на то, что эти женщины очень редко обращались к Элизабет Бошан, а она, похоже, не замечала их вообще. Не составляло труда понять, что она считала их неровней себе, получившей аристократическое воспитание на отцовской плантации.

Во время обеда Иеремия заметил, с каким жадным любопытством в семье Бошанов относятся к чужому богатству, его величине и происхождению. Во время войны Элизабет лишилась всего состояния. Когда уничтожили плантацию, отец застрелился, а мать вскоре умерла от горя. Иеремия почему-то решил, что она тосковала по потерянному богатству куда больше, чем по мужу.

У Бошанов была и дочь, которую Орвиль называл «настоящей жемчужиной», однако после всего увиденного Иеремия искренне сомневался в его правоте. В этот вечер она веселилась на каком-то балу, где «все парни Атланты наверняка ходят за ней косяком», как выразился довольный папаша, прежде чем добавить:

– Еще бы... Платье, которое она сегодня надела, обошлось мне в целое состояние.

Иеремия только улыбнулся в ответ. Ему порядком надоело чрезмерное увлечение деньгами в этой семье, и он тоскливо думал о том, с каким удовольствием отправился бы в Саванну вместе с Амелией, взглянул на ее внука и познакомился с дочерью. Конечно, в их семье царит совершенно иная, более возвышенная атмосфера. Тут Иеремия мысленно расхохотался. Его влекла вовсе не атмосфера в той семье, а возможность оказаться рядом с Амелией, с наслаждением вдыхать чувственный запах ее духов, целовать ее губы и долгими часами глядеть ей в глаза. От этих мыслей на лице Иеремии появилась легкая улыбка, которую Элизабет Бошан приняла на свой счет и нежно провела ладонью по его руке. Затем она поднялась и проводила дам в соседнюю комнату. Мужчины тут же задымили сигарами и принялись за бренди. Только сейчас зашел разговор о сделке, ради которой Терстон приехал в Атланту, и он впервые за весь утомительный вечер испытал чувство, близкое к облегчению.

Настоящее облегчение он почувствовал вскоре после одиннадцати часов, когда гости начали понемногу расходиться. Иеремия решил незамедлительно последовать за ними, сославшись на то, что устал после долгого путешествия и ему необходимо скорее вернуться в гостиницу, чтобы отдохнуть перед переговорами, назначенными на завтрашнее утро. Иеремию отвезли в отель в коляске Бошана, и спустя полчаса он вновь стоял на террасе, любуясь видом города. Глядя на ночную Атланту, он вспомнил чудесные часы, проведенные с Амелией. О Бошанах Иеремия тут же забыл. Сейчас он мог думать только о ней.

– Спокойной ночи, любимая, – прошептал он, возвращаясь в номер и вновь вспоминая ее слова... «Женитесь, Иеремия... Рожайте детей»...

Не нужны ему никакие дети! Ему нужна только Амелия.

«Я люблю вас», – сказала она ему... Я люблю вас... Чудесные слова, произнесенные чудесной женщиной... Когда Иеремия засыпал, он чувствовал себя безнадежно одиноким. Душа Терстона разрывалась от воспоминаний.


Глава 5

Переговоры Иеремии с консорциумом, возглавляемым Орвилем Бошаном, оказались на редкость успешными, и спустя неделю после приезда в Атланту ему удалось заключить с ними сделку, согласно которой члены консорциума получали девятьсот фляг ртути, необходимой для изготовления патронов, легкого стрелкового оружия, а также для горнодобывающей промышленности Юга. В результате Иеремия заработал более пятидесяти тысяч долларов. Условия договора казались ему весьма выгодными. Так же, как и Орвилю Бошану, получавшему сверх того немалые комиссионные. Он тут же заключил несколько субподрядов на перепродажу причитавшейся ему доли ртути. В отличие от остальных Бошан покупал ртуть не для собственных предприятий. Он был скорее посредником, маклером, его интересовали высокие прибыли и быстрый оборот. Подписав договор, Бошан протянул Иеремии руку.

– Я думаю, это событие следует сегодня же отметить, мой друг.

После начала переговоров их отношения носили чисто деловой характер. Иеремия каждый вечер ужинал в отеле, а Бошаны больше не приглашали его к себе. Теперь же у них появился повод для праздника. Семеро южан с женами и Иеремия получили приглашение на обед.

– Лизабет невероятно обрадуется, – просияв, добавил Бошан.

Однако Иеремия сомневался, что она придет в восторг. Обед на пятнадцать персон... Впрочем, это дело Орвиля. Терстон устал за эту долгую неделю и с нетерпением ждал возвращения домой. Однако подходящий поезд уходил только через три дня, предстояло без дела болтался в Атланте весь уик-энд, и это его совсем не радовало. Иеремия хотел попасть домой как можно раньше.

Пару раз ему в голову приходила мысль съездить на денек-другой в Саванну. Однако Иеремия не хотел смущать Амелию. Она гостила у дочери и едва ли сумела бы объяснить внезапное появление незнакомого мужчины, поэтому он был вынужден бить баклуши в Атланте и надеялся лишь на то, что в эти дни ему не придется часто видеться с Орвилем Бошаном. Прошедшая неделя оказалась на редкость тяжелой, несмотря на выгодную сделку.

Коляску вновь подали ровно в восемь вечера. На этот раз Иеремию попросили одеться для торжественного приема. Похоже, Бошан затеял что-то особенное. Сам Иеремия не мог не признать, что сегодня в их доме было очень мило. В шандалах и бра горели сотни свечей, повсюду стояли огромные букеты. Орхидеи, азалии, жасмин и множество других незнакомых Иеремии цветов наполняли воздух тяжелым ароматом. Прибывали все новые гости, одетые в шелка и украшенные множеством сияющих драгоценностей.

– Вы сегодня чудесно выглядите, миссис Бошан. – Иеремия тут же понял, что напрасно произнес эти слова.

Элизабет Бошан вовсе не стремилась «чудесно выглядеть». Похоже, она наслаждалась своим слабым здоровьем и бледностью.

– Благодарю вас, мистер Терстон, – ответила она, растягивая слова и переводя взгляд на новых гостей.

Иеремия отошел в сторону и заговорил с одним из членов консорциума. Через несколько минут к ним присоединился Хьюберт. Ему не терпелось рассказать о лошади, которую он собирался посмотреть в Теннесси. Иеремия бесцельно слонялся среди гостей, заговаривал с мужчинами, знакомился с их женами, пока наконец его не представили очаровательной молоденькой блондинке, которую подозвал Хьюберт. Девушка была более живой, здоровой и красивой копией его матери. Похоже, Орвиль находил ее очень привлекательной и не терял времени даром, пока все готовились пройти в столовую. Только сейчас заметив, что среди гостей кого-то не хватает, Бошан спросил у жены:

– Где Камилла?

Элизабет казалась слегка встревоженной, и Хьюберт засмеялся, прежде чем ответить отцу:

– Наверное, спряталась с каким-нибудь поклонником!

Его смех и реплика совсем не походили на проявление братских чувств, и мать тут же прикрикнула на него:

– Хьюберт! – Миссис Бошан обернулась к мужу: – Когда мы спускались, она еще одевалась.

Орвиль нахмурился и начал что-то тихо говорить жене. Реплика Хьюберта явно пришлась ему не по вкусу. Он берег Камиллу как зеницу ока, и это не было тайной для тех, кто его знал.

– Скажи ей, Лизабет, что пора идти обедать.

– Я не уверена, что она готова... – Элизабет не хотелось осложнять отношения с дочерью и приказывать ей, даже если приказы исходили не от нее.

Камилла всегда вела себя как хотела. Видимо, сегодняшний вечер исключения не составлял.

– Просто передай, что мы ее ждем.

Кажется, гости не возражали против еще одного бокала мятного шербета, и Элизабет Бошан поднялась наверх. Вскоре она возвратилась и с облегчением что-то шепнула на ухо мужу. Орвиль удовлетворенно кивнул. Иеремия почти не обратил на это внимания, продолжая прогуливаться среди гостей и прислушиваясь к обрывкам разговоров. Наконец он через стеклянную дверь прошел в сад, постоял там некоторое время, дыша ароматным весенним воздухом, а потом вернулся в комнату.

Иеремия переступил порог и замер, пораженный тем, что открылось его глазам: он увидел миниатюрную юную женщину с черными как смоль волосами и белой кожей, делавшей ее похожей на снежную королеву. Глаза девушки казались ярче весеннего неба. На ней было платье из бледно-голубой тафты, а шею украшала нить голубых топазов, подчеркивавших цвет ее сияющих глаз. Иеремия еще никогда не встречал более ослепительного создания. Самое удивительное заключалось в том, что девушке достались лучшие черты обоих родителей: темные волосы отца, молочно-белая кожа и голубые глаза матери. Невероятно, как эти заурядные люди могли произвести на свет маленькую богиню, парящее видение, передвигающееся легкой, танцующей походкой, награждающее присутствующих поцелуями, лукавыми взглядами и звонким смехом.

Глядя на нее, Иеремия вдруг почувствовал, что у него учащенно забилось сердце. При виде ее захватывало дух. Иеремию внезапно осенило, что она немного напоминает Амелию... Такие же темные волосы, молочная кожа... Должно быть, именно такой была юная Амелия. Однако сейчас он не отрываясь смотрел на Камиллу, бесенком скачущую среди гостей, подшучивающую, флиртующую с мужчинами, поддразнивающую женщин. Наконец она подошла к Орвилю, с обожанием глядя на отца, позволила взять себя под руку.

– Ты все та же несносная девчонка.

Замечание одной из женщин показалось Иеремии слегка ядовитым, однако сделавшая его дама, по всей видимости, была права. Не составляло труда заметить, как нервничает из-за Камиллы мать и с какой ненавистью смотрит на сестру родной брат. Это показалось Иеремии странным. Наблюдая за девушкой, он легко догадался, что она играет в эти игры с тех пор, как научилась ходить, и что отец не чает в дочери души.

– Мистер Терстон... – Орвиль Бошан произнес его имя так, словно собирался вручать награду. – Разрешите представить вам мою дочь, мистер Терстон. – Он сиял. – Камилла, это мистер Терстон из Калифорнии.

– Как поживаете, мисс Бошан? – Иеремия галантно поднес руку девушки к губам, заметив искорки, мелькнувшие в ее глазах.

Эта озорница была исполнена очарования, делавшего ее похожей на проказливого эльфа или на капризную сказочную принцессу. Иеремия никогда не встречал более прелестного создания. Попытавшись определить ее возраст, он понял: не старше семнадцати. Действительно, Камилле исполнилось семнадцать в декабре прошлого года, и с тех пор ее жизнь превратилась в нескончаемую череду вечеров и балов. Ее гувернантке отказали после Нового года, чему девушка несказанно обрадовалась.

– Здравствуйте, мистер Терстон! – Камилла сделала изящный реверанс, позволив Иеремии взглянуть на тугие девичьи груди.

Она полностью отдавала себе отчет в том, что делает. Камилла имела обыкновение обдумывать заранее все свои поступки. Как всякая умная девушка, она прекрасно понимала, какое впечатление производит на окружающих.

Сразу после появления Камиллы доложили, что обед подан, и Иеремия проследовал в столовую под руку с Элизабет Бошан, чувствуя, что мир рухнул в пропасть. Вскоре он с восхищением осознал, что сидит между Камиллой и какой-то дамой, увлеченно беседующей с соседом справа. Волей-неволей Иеремии пришлось разговаривать только с Камиллой Бошан. Девушка оказалась большой шутницей и, как Терстон заподозрил с первого взгляда, порядочной кокеткой. Однако он с немалым удивлением открыл в ней еще одно качество: Камилла обладала на редкость трезвым взглядом на практические вопросы и превосходно разбиралась в бизнесе. Она задала ему несколько толковых вопросов о только что заключенном договоре, и Терстон поразился, как много ей известно о делах отца. Видно, Орвиль ничего от нее не скрывает. Будь у Иеремии дочь, он не стал бы беседовать с ней о таких вещах.

– Это он научил вас? – Иеремия был ошеломлен.

По его представлениям, отцу следовало объяснять подобные вещи Хьюберту, хотя тот и не горел такой страстью к знаниям, как сестра.

– Кое-чему да, – Камилле польстило, что ее обширные познания не остались незамеченными, – а кое-что я услышала сама. – Девушка изобразила невинную улыбку, чем немало позабавила Иеремию.

– Вы не только прислушивались к разговорам, юная леди, но и во всем разобрались и пришли к нескольким весьма интересным выводам.

Некоторые ее высказывания действительно показались Терстону разумными, хотя он и не привык разговаривать о делах с женщинами, тем более с такими молоденькими, как Камилла. Большинство девушек хихикнули бы и сделали большие глаза, вздумай Иеремия обсуждать с ними десятую часть того, о чем только что беседовал с ней.

– Мне нравится, когда мужчины разговаривают о работе, – деловито заявила она, словно призналась в том, что любит на завтрак горячий шоколад.

– Почему? – Иеремии захотелось это узнать. – Почти все женщины находят это очень скучным.

– А я нет. Мне это нравится, – повторила Камилла, глядя ему в глаза. – Меня интересует, как мужчины делают деньги.

Этот ответ настолько потряс Иеремию, что на какое-то время он лишился дара речи.

– Зачем вам это, Камилла?

Что крылось за этими светло-голубыми глазами и чудесными черными локонами? Странные мысли для семнадцатилетней девушки. Камилла отличалась поразительной резкостью суждений, заметно оживлявшей беседу. Девушка держалась без тени притворства, не кокетничала и ничего не скрывала. Она говорила то, что думала, не боясь шокировать собеседника.

– Я считаю деньги очень важной вещью, мистер Терстон, – чарующе медленно заявила Камилла. – Те, у кого они есть, тоже важные люди. А когда эти люди лишаются своих денег, то перестают быть важными.

– Не всегда это так.

– Нет, всегда. – Ее приговор был жесток. – Возьмите отца моей матери. Он потерял деньги и плантацию, он стал никем. Поняв это, он застрелился, мистер Терстон. А теперь посмотрите на моего папу. Он заработал деньги и стал важным человеком, а если бы у него их было больше, он стал бы еще важнее. – Тут эна опять заглянула Иеремии в глаза. – Вы очень важный человек. Так говорит папа. И у вас, наверное, ужасно много денег. – Камилла произнесла эти слова так, словно дом Терстона был заставлен бочками с деньгами от подвала до крыши.

Представив это, Иеремия смущенно засмеялся:

– У меня гораздо больше земли, чем денег.

– Это одно и то же. У одних это земля, у других – скот... Всюду по-разному, но смысл один.

Терстон знал, о чем она говорила. Правда, слова – не дела, нo вдруг это не просто слова? Было бы страшновато, если бы она воплотила свои теории в жизнь. Как ей удалось столько узнать о делах, деньгах и власти?

– По-моему, сейчас вы говорите о силе. Той силе, которую приобретают люди, когда им сопутствует успех или когда их уважают. – Такое утверждение показалось ему вполне доступным для человека в возрасте семнадцати лет, особенно для девушки.

Камилла ненадолго задумалась, а затем кивнула:

– Наверное, вы правы, я имела в виду именно это. Мне нравится сила, нравятся сильные люди, нравится то, что они делают, как ведут себя и как думают. – Бросив взгляд на мать, Камилла вновь обернулась к Иеремии. – Ненавижу слабых людей. Наверное, мой дед был слабым, если решил застрелиться.

– Тогда на Юге царили ужасные времена, Камилла. – Иеремия говорил тихо, чтобы их слова не услышала хозяйка дома. – Для большинства людей все страшно изменилось, и многие не сумели пережить этого.

– А папа сумел. – Камилла гордо смотрела на собеседника. – Именно тогда он нажил все свои деньги. – Большинство людей не рискнуло бы даже подумать об этом, не то что хвастаться.

Однако Камилла вскоре оставила запретную тему устремив на Иеремию глаза цвета летнего неба, она попросила с улыбкой, способной растопить ледяное сердце:

– Расскажите мне о Калифорнии.

Улыбнувшись столь неожиданной перемене, Терстон заговорил о долине Напа. Некоторое время Камилла вежливо слушала, а потом заскучала. Эта девушка не была предназначена для сельской жизни. Рассказы о Сан-Франциско понравились ей куда больше. Потом она описала Иеремии свою недавнюю поездку в Нью-Йорк, показавшийся ей очаровательным, и поведала, что отец обещал свозить ее в Европу, если к восемнадцати годам она не выйдет замуж. У Орвиля до сих пор оставались дальние родственники во Франции, и Камилле очень хотелось побывать в Париже. Она трещала без умолку, словно маленькая девочка, но вскоре Иеремия поймал себя на том, что не столько слушает девушку, сколько любуется ее нежной красотой. В его ушах звучали слова, сказанные Амелией в поездке: «Найдите девушку... женитесь... родите детей...»

Да, такая девушка могла вскружить голову любому пожилому мужчине и превратить его в тряпку. Однако Иеремия приехал в Атланту по делам, а не за невестой. Он собирался вернуться в долину Напа, где его ждали привычная размеренная жизнь, пятьсот рабочих, занятых на трех его рудниках, экономка, дом, Мэри-Эллен. И тут перед ним, словно видение, возникла Камилла, снующая между ними. Иеремия заставил себя отогнать эту мысль и гигантским усилием воли вернуться в столовую.

Они проболтали весь обед, а когда из большой гостиной послышались звуки музыки, исполняемой небольшим оркестром, Иеремия учтиво пригласил на танец Элизабет Бошан, но та заявила, что никогда не танцевала, и предложила Терстону пригласить ее дочь. Во время их разговора Камилла стояла поблизости, и Иеремии ничего не оставалось, как предложить ей руку, хотя он и чувствовал себя слегка неловко, танцуя с молоденькой девушкой. Положение было дурацкое, но смущенный и обрадованный Терстон понял, что у него захватывает дух – так он был увлечен ею. Иеремии приходилось бороться с ее очарованием, пока они кружились вдвоем. Он не отрываясь смотрел в ее бледно-сапфировые глаза.

– Вижу, вам нравится танцевать не меньше, чем слушать лекции о бизнесе...

– О да! – Камилла улыбнулась.

Ах эта южная красавица с огромными голубыми глазами!

– Я люблю танцы. – Ответ прозвучал так, словно она всю жизнь только и думала о танцах.

Иеремия едва не расхохотался в голос и не назвал ее маленькой шалуньей, кем она, судя по всему, и была.

– Вы прекрасный танцор, мистер Терстон.

Это искусство пришло к Иеремии само собой. Он всегда любил танцевать, но похвала девушки была ему приятна, поскольку прозвучала неожиданно. Он давно не чувствовал себя таким счастливым. Что случилось? Иеремия боялся признаться самому себе том, как его влечет к ней.

– Благодарю вас, мисс Бошан.

Увидев лукавые искорки в его глазах, Камилла тоже засмеялась, умудряясь быть и чувственной, и проказливой одновременно. Иеремии вновь пришлось бороться со своими инстинктами. Внезапно все остальное позабылось: Амелия, Мэри-Эллен... Сейчас он мог думать только об ослепительном создании, которое держал в объятиях. Когда танец кончился, он почти обрадовался. Лишь после прощального вальса Иеремия заметил, как мерцали свечи, ощутил головокружительный запах цветов, а потом вновь посмотрел в искрящиеся глаза Камиллы.

Она выглядела нежной, словно прекрасный южный цветок из огромного букета, украшавшего комнату. Иеремии хотелось сказать Камилле, как она хороша, но он не осмелился: ей было только семнадцать лет, и она годилась ему в дочери. Почти с благоговейным страхом он подвел Камиллу к матери и пожелал обеим спокойной ночи. Иеремия еще на мгновение задержал руку девушки. Она не отрываясь смотрела ему в глаза и вдруг нежно произнесла слова, всколыхнувшие душу и в то же время пробудившие в нем самые примитивные инстинкты:

– Я увижу вас до отъезда?

В ее голосе послышалась жалобная нотка, и Терстон улыбнулся. Вот и все, что останется в памяти от этой поездки: с ним пококетничала молоденькая девушка, и он оказался в плену ее чар.

Если это действительно так, выругал себя Иеремия, настало время возвращаться в Калифорнию.

– Честно говоря, не знаю, через несколько дней я уезжаю из Атланты.

– А что вы делаете до отъезда? – спросила она. – Папа сказал, что с делами покончено.

– Да. Но ближайший поезд на Сан-Франциско уходит только в понедельник.

– Ох! – Камилла радостно захлопала в ладоши и широко улыбнулась. – Тогда у вас еще будет время позабавиться.

Он громко рассмеялся и позволил себе поцеловать ее в щеку.

– Спокойной ночи, малышка. Я слишком стар для забав. – Тем более для забав с ней...

Не добавив ни слова, Иеремия пожал руку хозяину и направился к ожидавшей его коляске. По дороге в гостиницу он вспомнил о событиях этого вечера и обманщице Камилле. Эта возмутительная девчонка с огромными голубыми глазами и острым умом могла добиться всего, что хотела, и, несомненно, так и делала. Легко понять, за что ее обожал отец, но с такой, как она, хлебнешь горя. Размышляя о ней, Иеремия испытывал странную боль, похожую на угрызения совести. При одном воспоминании о том, как они вальсировали, держа друг друга в объятиях, начинала кружиться голова. Было безнравственно с вожделением думать о такой молоденькой девушке, он пытался перестать думать о ней, заставлял себя вспомнить Амелию, а потом Мэри-Эллен, но ничто не могло вытравить из его мозга образ Камиллы. В конце концов Иеремия откинулся на сиденье и с трудом перевел дух. Будь Камилла рядом, он бы не раздумывал, ребенок перед ним или нет, а с жадностью прижал бы ее к себе. В ней было нечто столь экзотическое, столь притягательное, столь чувственное, что он готов был сойти с ума... Какая-то непонятная причина заставляла Иеремию испытывать тайный страх. Внезапно ему захотелось поскорее покинуть Атланту и вернуться в Калифорнию, потому что стоит остаться, и... Невозможно представить себе, что произойдет...


Глава 6

Следующее утро выдалось теплым и солнечным, в воздухе пахло весной. Иеремия не торопясь поднялся с постели, надел халат и вышел на террасу. Он думал заняться бумагами, с вечера сложив их стопкой на письменном столе, однако мысли его снова и снова возвращались к очаровательной девушке, с которой ему довелось познакомиться вчера, и он злился на себя. Больше всего его раздражала необходимость провести в Атланте еще два с половиной дня, прежде чем сесть в поезд и отправиться в Калифорнию.

Он нажал кнопку звонка и вызвал коридорного, чтобы заказать завтрак. Через полчаса в номер принесли поднос с сосисками, яйцами, бисквитами, медом, апельсиновым соком, кофе и корзинку свежих фруктов. Однако Иеремия едва взглянул на это изобилие. Есть не хотелось. Его охватило неодолимое желание опять увидеть Камиллу, но он ударил кулаком по столу в тот момент, когда раздался повторный стук в дверь. Он открыл и с удивлением увидел лакея Бошана.

– Да? – Иеремия с недоумением смотрел на лакея, чувствуя себя неловко, хотя тот мог и не услышать удара по столу.

– Вам записка. – Любезно улыбаясь, негр протянул конверт красиво написанным адресом.

Вздрогнув и на мгновение замешкавшись, Иеремия взял письмо. Лакей ждал ответа. Очевидно, так ему было приказано.

«Сегодня прекрасный день для прогулки в парке, – вывела полудетская рука. – Не согласитесь ли вы присоединиться к нам во второй половине дня? После ленча мы всей семьей собираемся в парк. Вы будете в полной безопасности, – поддразнивала она, – и, может быть, захотите остаться на обед».

Да, вчера он был прав: эта девица – изрядная нахалка... Терстон не знал, как быть. Мысль о Камилле мучила его, однако он сомневался, что Орвиль Бошан обрадуется, увидев своего делового партнера прогуливающимся в парке с его семнадцатилетней дочерью. Кроме того, если он вновь останется на обед, они вполне могут посчитать это за нескромность. Но ему хотелось видеть Камиллу. Душа разрывалась. Перечитав записку, он бросил ее на стол и схватил перо и бумагу. Терстон не представлял себе, как разговаривать с Камиллой. Он не привык ухаживать за детьми, хотя в Камилле Бошан не было ничего детского. Что ни говори, она была молодой, прекрасной и очень соблазнительной женщиной.

«Дорогая мисс Бошан, если ваша мама не возражает, – писал Иеремия, – я буду счастлив разделить ленч и прогулку в парке с вашей семьей и друзьями. – Ему не хотелось, чтобы его заподозрили в желании устроить тайное свидание с глазу на глаз. – При этом остаюсь вашим покорной слугой. Иеремия Терстон».

Камилла не имела понятия, насколько правдивы его слова. Впрочем, он и сам убедился в собственной искренности лишь тогда, когда почувствовал, что сердце готово вырваться из груди. Камилла надела простое белое кружевное платье. Ее блестящие черные локоны, перевязанные лишь лентой из светло-голубого атласа, рассыпались по спине. Во время прогулки по парку незадолго до ленча Камилла еще больше напоминала чудесного ребенка и в то же время ослепительно красивую молодую женщину.

– Я так рада, что вы решили прийти, мистер Терстон. Должно быть, вам ужасно скучно в гостинице.

– Вы угадали. – Иеремия тщательно подбирал слова.

Рядом с Камиллой от его досады не осталось и следа. Но зато он неожиданно ощутил исходящую от нее неуловимую опасность. Даже сама тяга к ней была опасна. Впервые в жизни он почувствовал, что способен дать себе волю и совершить что-нибудь безумное. Ему хотелось схватить ее, заключить в объятия, швырнув наземь ее зонтик и запустить пальцы в ее волосы. Иеремия отвернулся, пытаясь собраться с мыслями и разрушить чары. Неужели он, сумевший устоять перед Амелией, не сможет взять себя в руки и поддастся этой девчонке?

– Вам плохо? – Заметив на его лице выражение боли, она забеспокоилась и дотронулась маленькой рукой до предплечья Иеремии. – У нас на Юге бывает ужасно жарко. Вы, наверное, просто не привыкли... – Сказав это, она замолчала.

Иеремия обернулся и заглянул ей в лицо. Как она невинна! Желание доводило его до обморока. Он был потрясен силой собственного чувства. Ведь перед ним почти ребенок... Но сколько бы Иеремия ни твердил это, ничто не помогало. Камилла была женщиной, а не ребенком. Даже Орвиль Бошан понимал это...

– Ничуть. Со мной все в порядке. У вас такой прекрасный сад. – Иеремия окинул взглядом клумбы с цветами, стараясь не смотреть на Камиллу, и внезапно громко рассмеялся.

В его возрасте пылкое увлечение просто абсурдно, какой бы очаровательной ни была девушка. Иеремия посмотрел на Камиллу и решился приоткрыть ей свои чувства. – Знаете, мисс Бошан, вы совершенно вскружили мне голову. – Похоже, искренность сделала свое дело.

Собственные чувства уже не казались Иеремии постыдными. Наоборот, в них была своя прелесть.

Услышав столь откровенное признание, девушка довольно рассмеялась:

– Правда? Но вы ведь такой взрослый... – Ее слова пришлись очень кстати, и они оба расхохотались.

Иеремия взял ее под руку, и они направились к дому, где их ждал ленч. За столом они болтали о погоде и вечеринках, на которых недавно побывала Камилла. Девушка заявила, что все молодые люди Атланты кажутся ей ужасно глупыми.

– Они... – Камилла нахмурилась, подняв взгляд на Иеремию и подыскивая нужные слова. – Они... не такие важные, как вы и папа.

Терстона еще раз удивило, сколь притягательными казались ей власть и сила.

– Однажды они станут гораздо важнее нас.

– Да, – кивнула она, признавая его правоту, – но сейчас они меня ужасно раздражают.

– А вы, оказывается, злюка, милая мисс Бошан!

Как ни странно, она его очень развлекала. Какой бы несносной и избалованной ни казалась ему Камилла, он находил ее восхитительной и забавной.

– Добряки меня тоже раздражают. – Девушка подмигнула Терстону, и тот зычно расхохотался. – Мама у меня всегда такая добрая... – Тут она закатила глаза, а потом хихикнула, и Иеремия погрозил ей пальцем.

– Как вам не стыдно! Доброта – лучшее украшение женщины!

– Тогда я не уверена, что хочу стать взрослой, мистер Терстон.

– Какой ужас! – Иеремия уже много лет не веселился так, как сейчас, сидя за накрытым для ленча столом.

Орвиль Бошан явно обрадовался тому, что Терстон заинтересовался его дочерью. Он, кажется, не слишком удивился, увидев Иеремию у себя в гостях, и Камилла поспешила объяснить, что это она пригласила мистера Терстона на ленч и прогулку в парке. Все поступки девушки, похоже, встречали полное одобрение отца. Нервничала одна лишь ее мать, охваченная смертельным страхом перед будущим. Терстону еще ни разу не встречалась столь неприятная женщина, абсолютно непохожая на собственную счастливую и веселую дочь.

– Моя дочь хорошо ведет себя, мистер Терстон? – поинтересовался Бошан, сидевший на противоположном конце стола.

– Можете не сомневаться, мистер Бошан. Я просто очарован.

Камилла, судя по блеску в глазах, появлявшемуся, стоило ей посмотреть в сторону Иеремии, испытывала к соседу тоже самое чувство. Однако все оставшееся время до конца ленча она держалась с подобающей девушке скромностью, заставив Иеремию ощутить неловкость лишь тогда, когда все вышли на прогулку в парк.

– Вы считаете меня недостаточно взрослой, чтобы воспринимать меня всерьез, правда? – Склонив голову набок, Камилла посмотрела ему в глаза.

Они продолжали идти по дорожке, и он сделал вид, будто не обратил на это внимания.

– Что вы имеете в виду, Камилла?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Я отношусь к вам вполне серьезно. Вы умная девушка.

– Но вы считаете меня ребенком. – Камилла казалась раздосадованной.

– Вы очаровательный ребенок, Камилла. – Иеремия тепло улыбнулся, однако это тепло не шло ни в какое сравнение с огнем, пылавшим в ее глазах.

Камилла смотрела на него почти со злобой.

– Я уже не ребенок. Мне семнадцать лет, – проговорила она так, будто ей перевалило за девяносто, однако Иеремия не стал смеяться.

– Мне сорок три года. По возрасту я гожусь вам в отцы, Камилла. В том, что вас считают ребенком, нет ничего плохого! Вы не успеете оглянуться, как повзрослеете, и тогда вам захочется, чтобы вас опять считали молоденькой.

– Но я все равно не ребенок, а вы не мой отец.

– Желал бы я им быть... – нарочито спокойно сказал Иеремия, но глаза Камиллы по-прежнему метали искры.

– Ничего вы не желаете. Это неправда. Я видела, как вы смотрели на меня, когда мы танцевали вчера вечером. Но сегодня вы без конца напоминаете самому себе, что я дочь Орвиля Бошана и всего лишь маленькая девочка. Но я не ребенок. Во мне гораздо больше женского, чем вам кажется.

С этими словами Камилла прижалась к Иеремии всем телом и поцеловала его в губы. Терстон до того растерялся, что сделал шаг назад, но почувствовал, что может двигаться лишь в одну сторону – ей навстречу. Он позволил желанию одержать верх над разумом и привлек девушку к себе, целуя ее со всей страстью, на какую был способен. А когда их губы наконец разъединились, Иеремия с ужасом осознал, что он наделал. Терстон даже не вспомнил, что именно она поцеловала его первой.

– Камилла... Мисс Бошан... Я должен извиниться...

– Не говорите глупостей... Это я вас поцеловала... – Казалось, она ничуть не утратила хладнокровия, и, когда из-за поворота тропинки показались остальные, она как ни в чем не бывало протянула Иеремии руку. – Пойдемте дальше, пока никто ничего не заметил...

Ошарашенный Терстон позволил взять себя под руку, но спустя мгновение рассмеялся. Такого с ним еще не случалось. Он впервые в жизни встретился со столь нахальной девицей.

– Как вы осмелились?

– Вы шокированы? – Камилла была ничуть не обеспокоена.

Этот поступок явно доставил ей удовольствие. Иеремии хотелось остановить ее и хорошенько потрясти, пока она не закричит, потом прижать к себе... Он заставил себя прислушаться к тому, что говорит девушка.

– Знаете, я еще ни разу этого не делала.

– Что ж, надеюсь, что так. Иначе о вас наговорили бы такого... – Иеремия смеялся.

Подумать только, его поцеловала семнадцатилетняя девчонка... Больше того, он сам поцеловал ее в ответ... Это напоминало сон, и Камилла смотрела на него с любопытством.

– Вы расскажете?

– Вы представляете себе, Камилла, что начнется, если я открою рот? Вас прикуют цепью к кровати на неделю... или на год... А меня ваш отец вымажет смолой и изваляет в перьях, чтобы с позором изгнать из города.

Девушка от души рассмеялась. Такая перспектива ей явно нравилась.

– Я очень рад, что вас это вполне устраивает, однако сам я привык уезжать немного по-другому.

– Тогда не уезжайте... – Она смотрела на него с мольбой.

– Боюсь, придется. У меня дела в Калифорнии.

Камилла не возражала, но глаза ее стали печальными.

– Мне не хочется, чтобы вы уезжали. Здесь нет никого похожего на вас.

– Уверен, что есть. Вы окружены красивыми молодыми людьми, сгорающими от желания посмотреть на вас.

– Я уже говорила, они все глупые и скучные... – капризно сказала Камилла и вновь посмотрела на Иеремию. – Знаете, я еще не встречала такого мужчину, как вы.

– Мне очень приятно это слышать, Камилла. – Он мог бы сказать то же самое, но ему не хотелось давать ей повод вообразить бог знает что. – Надеюсь, мы еще встретимся когда-нибудь.

– Вы говорите так только из вежливости. – Иеремии показалось, что она готова заплакать.

Они опять остановились, и Камилла вновь посмотрела ему в глаза.

– Я все здесь ненавижу.

– Вам не нравится Атланта? – Иеремия был поражен. – Почему?

Камилла окинула взглядом деревья. Она отлично знала почему и понимала, что ее жизнь совсем не похожа на юные годы ее матери. Конечно, она часто слышала это.

– Все было бы не так, живи мы в Чарлстоне или в Саванне, но... Атланта – совсем другое дело. Здесь все слишком новое и уродливое. Люди тут не такие благородные, как в других местах на Юге. Впрочем, когда мы туда ездим, к нам тоже относятся не слишком любезно. Они похожи на мою мать... Она знает, в чем разница, и без конца твердит нам об этом. Мать решила, что папа ей не пара, меня она считает похожей на него, – она сделала гримасу, – а Хьюберт хуже всех.

Иеремия рассмеялся.

– Я не могу здесь жить. Здесь все думают так же. Они неплохо относятся к маме... но шушукаются насчет папы и насчет меня с Хьюбертом... На Севере это не принято. Я устала от такой жизни. Сколько бы денег ни имели твои родители, здесь все равно говорят только о том, кем был твой дедушка и откуда взялись эти деньги... Возьмите маму, у нее нет ни гроша за душой, однако ее по-прежнему все уважают, а нас нет... Вам не доводилось слышать такое? – Она смотрела Иеремии в лицо.

Терстон прекрасно понимал, что она имеет в виду, но этот вопрос казался ему слишком сложным для обсуждения. Его поразило простодушие Камиллы, рискнувшей затронуть эту тему. Нет, она потрясающая девушка. Для нее нет никаких запретов.

– Через несколько лет, Камилла, на это перестанут обращать внимание. Терпимость приходит со временем, и возможно... – Иеремия неожиданно осекся. – Ваш отец нажил состояние совсем недавно. Однако со временем об этом забудут. Когда ваши дети подрастут, они будут помнить только то, кем был ваш дедушка и как хорошо вы одевались последние двадцать лет.

Однако ни он сам, ни Камилла не слишком в это верили. У Юга свои законы.

– Мне все равно. Рано или поздно я уеду отсюда куда-нибудь на Север.

– Разница невелика. И в Чикаго, и в Нью-Йорке полно снобов. Они есть даже в Сан-Франциско, хотя их там немного. Наверное, потому, что город молодой.

– На Юге хуже всего. Я это знаю. – Девушке нельзя было отказать в правоте.

Иеремия заглянул ей в лицо, и их взгляды опять встретились.

– Я бы хотела жить с вами в Калифорнии.

Шокированный Терстон вдруг подумал: что он будет делать, если Камилла опять поцелует его? От этой мысли пересохло во рту...

– Камилла, ведите себя прилично! – Иеремия впервые напустил на себя суровость, но ей понравилось и это.

– Почему вы до сих пор не женаты? У вас есть женщина в Калифорнии?

Дело принимало скверный оборот. Эту девушку остановить невозможно.

– Что вы имеете в виду? – с досадой спросил он и отвернулся.

– Я имею в виду любовницу. У папы есть женщина в Новом Орлеане. Все это знают. А у вас?

Задохнувшись от изумления, Иеремия посмотрел девушке рямо в глаза.

– Камилла, говорить об этом неприлично...

– Но это правда. Мать тоже знает. – И тут же без передышки. – Так есть у вас любовница?

– Нет. – Он выбросил из головы Мэри-Эллен.

Во-первых, она ему не любовница, а во-вторых, этой девочке абсолютно незачем об этом знать. Как и обо всем остальном. Она и так слишком много себе позволяет.

– Что вы понимаете в таких вещах? Для семнадцатилетней девушки Камилла знала слишком много, и это смущало Иеремию. Однако она так нежно взяла его под руку, что сердце Иеремии смягчилось.

– Вы просто шалунья, лисичка такая! Будь вы моей дочерью или моей «женщиной», как вы выразились, я бы драл вас каждый день.

– Ничего подобного! – Смех Камиллы музыкой прозвучал в его ушах.

Похоже, она видела его насквозь.

– Вы бы меня на руках носили, потому что нам было бы очень весело!

– Вам так кажется? Почему вы в этом так уверены? Я бы заставил вас скрести полы, полоть огород и работать на руднике... – Однако Иеремия говорил это лишь потому, что решил ей подыграть.

Да и кто бы на его месте сумел поступить иначе? В этой девчонке было что-то совершенно неотразимое.

– Неправда. Для этого есть прислуга.

– Никакой прислуги. Я бы обращался с вами, как с индейской скво[1].

Но было ясно, что она не поверила ни единому его слову. И Иеремия вдруг заметил, что они ушли из парка, что он стоит слишком близко от нее, ощущает нежный аромат ее духов, слышит, как шуршит шелк ее платья, чувствует тепло ее тонкой руки, видит ее хрупкую шейку, изящные маленькие уши... В нем снова поднялась волна желания, и он тут же подался назад. Что делает с ним эта девчонка? В ее взгляде было что-то дьявольское.

– Знаете, вы мне очень нравитесь.

Наступал вечер, и окраска неба стала такой же нежной, как ее кожа.

– Вы мне тоже нравитесь, Камилла.

Иеремия увидел в ее глазах слезы и застыл на месте.

– Мы с вами еще увидимся?

– Надеюсь, что да. Когда-нибудь.

Они взялись за руки и молча направились к дому. Ощущая какую-то потерю, Иеремия попрощался и возвратился в гостиницу. Всю ночь он ворочался в постели, стараясь избавиться от мыслей о Камилле. На следующий день он разозлился еще больше, поняв, что почувствовал облегчение, когда Орвиль Бошан вновь прислал ему приглашение на обед. Только при виде Камиллы Иеремия понял, как истосковался по ней со вчерашнего вечера, и горько посмеялся над собой. Тем не менее он ласкал взглядом ее лицо. Похоже, она тоже обрадовалась этой встрече – видно, опасалась, что им уже не придется увидеться. Поэтому за обедом они не отводили друг от друга глаз. Бошан обратил на это внимание, да и его сын тоже глядел на них с интересом. Когда Орвиль и Иеремия остались одни и им подали бренди и сигары, Бошан посмотрел собеседнику прямо в глаза и заговорил без всяких околичностей. Услышав имя его дочери, Иеремия почувствовал себя так, словно его ударили под ложечку.

– Терстон, Камилла значит для меня все.

Он вспыхнул, как юноша.

– Я вас понимаю, она очаровательная девушка.

Господи, что он наделал! Неужели отец узнал, что они целовались? Он чувствовал себя провинившимся мальчишкой, заслужившим хорошую трепку. Иеремия с волнением ждал, что будет дальше.

– Я вот о чем хочу вас спросить... – Бошан не сводил глаз с Терстона. – Насколько очаровательной она вам показалась?

Орвиль говорил без обиняков, и Иеремию едва не охватила дрожь. Он это заслужил. Он не имел права флиртовать со столь юным существом. Однако похоже, что Бошана это вовсе не огорчало. Впрочем, как бы там ни было, Иеремии придется держать ответ.

– Я не уверен, что правильно вас понял.

– Вы слышали мои слова. Насколько привлекательной показалась вам моя дочь?

О Боже...

– Конечно, она очень привлекательна, сэр. Но я должен принести мои извинения, если вы или миссис Бошан восприняли это как оскорбление... Я... Мое поведение действительно нельзя оправдать...

– Бросьте! Рядом с ней мужчины всегда ведут себя как идиоты. Старые, молодые – все они становятся полоумными, стоит ей разок посмотреть на них своими голубыми глазами. И она отлично знает свои достоинства, Терстон, так что не заблуждайтесь на этот счет. Я не собираюсь требовать удовлетворения за публично нанесенное оскорбление, я просто спрашиваю вас как мужчина мужчину. Наверное, для начала мне стоит объяснить, в чем дело. Я люблю ее больше всего на свете. И если мне придется отказаться от того, что у меня есть – от моего дела, от денег, от дома, от жены, если понадобится кого-то спасти, – я выберу Камиллу. Я ничем не дорожу так, как дочерью. – Он задумался над собственными словами и через некоторое время добавил: – Да, только ею одной. – Бошан чуть улыбнулся, а потом его лицо вновь стало серьезным. – Я хочу увезти ее с Юга. Это не самое подходящее место для умной девушки. Здесь живут одни выродившиеся идиоты без гроша за душой, а среди тех, у кого есть деньги, как, например, у меня, – Орвиль бросил на собеседника откровенный взгляд, – я не вижу никого подходящего. Они грубые, неуклюжие, неотесанные, и половина их глупее ее. Камилла – замечательная девушка во многих отношениях, она унаследовала все лучшее и от тех, и от других, но именно поэтому ей здесь не место. Люди, подобные ее деду, слабы, плаксивы и бедны, а другие еще хуже. Терстон, здесь ей нет пары – ни в Атланте, ни в Чарлстоне, ни в Саванне, ни в Ричмонде, ни на всем Юге. Я хотел в будущем году свозить ее в Париж и представить в свете.

Иеремия мысленно задал себе вопрос, как Бошан собирался это устроить. Впрочем, иногда он сам удивлялся тому, что можно сделать с помощью денег.

– Честно говоря, я уже давно обещал ей это, но когда вы приехали к нам на прошлой неделе... Терстон, мне пришла в голову поразительная идея.

Иеремия похолодел. Менялась вся его жизнь, и он прекрасно понимал это.

– Вы идеально подходите ей. Кажется, она сильно увлеклась вами.

Терстон немедленно вспомнил о поцелуе, которым вчера наградила его Камилла и который отнюдь не показался ему неприятным.

– Вы порядочный человек. Так о вас отзываются все, да я и сам это вижу. Я доверяю собственной интуиции, а интуиция подсказывает мне, что вы вполне достойны Камиллы. Ведь с моей дочерью сумеет совладать далеко не каждый.

Эти слова рассмешили Иеремию. Мысль показалась ему оригинальной, и он с удивлением посмотрел на хозяина дома.

– Ну? Что вы скажете? Вы согласны жениться на моей дочери, сэр?

Иеремии еще никогда не задавали столь прямого вопроса... Как будто речь шла о покупке скота, земли, дома... И все же он с трудом подавил в себе неистовое желание сказать «да». Прежде чем ответить хозяину, он набрал полную грудь воздуха, а потом поставил на стол бокал с бренди. Все это время в комнате царила напряженная тишина.

– Не знаю, с чего начать и что вам сказать, Бошан. Она замечательная девушка, в этом нет никаких сомнений. Я глубоко тронут всем, что вы сказали. Я вижу, как вы заботитесь о дочери, и она вполне заслуживает тех чувств, которые вы к ней питаете. – Сердце Иеремии вновь неистово заколотилось; ему казалось, что оно бьется так с тех пор, как он впервые увидел Камиллу.

Но от того, что он сейчас скажет, зависит его судьба, и поэтому он должен тщательно взвешивать каждое слово, теперь оно было на вес золота.

– Но должен сказать вам, сэр, я почти втрое старше ее.

– Так уж и втрое... – Кажется, Орвиль Бошан не слишком встревожился.

– Мне сорок три года, а ей семнадцать. По-моему, ее должна отпугнуть такая разница в возрасте. А потом, я живу за двадцать пять сотен миль отсюда, в месте куда менее изысканном, чем ваш город. Вы говорили, что собирались ввести ее в высшее французское общество... А я рудокоп, сэр... Я живу просто, мой дом пуст, он находится в десяти милях от ближайшего города. Такая жизнь вряд ли вызовет восхищение у молоденькой девушки.

– Если вас удерживает только это, вы можете переехать в город. Например, в Сан-Франциско. Вам не составит труда управлять рудниками, находясь там. Ведь у вас все уже давно отлажено. Иначе вы просто не смогли бы приехать сюда.

Иеремии пришлось признать его правоту.

– Вы могли бы построить ей дом в городе, и она постепенно привыкла бы к сельской жизни. – Бошан улыбнулся. – Возможно, это даже пойдет ей на пользу. Мне не нравится, когда она скучает, поэтому мы часто берем ее на балы. Однако ваш образ жизни может повлиять на нее благотворно. – Отец Камиллы приподнял брови. – Впрочем, дело не в этом. Главное в том, сумеете ли вы позаботиться о ней?

Иеремия Терстон почувствовал, что вот-вот испустит последний вздох.

– Я никогда не думал, что услышу от вас такие слова, сэр, однако, коль скоро об этом зашла речь, я должен заявить, что, честно говоря, пока сам не понимаю, какие именно чувства я испытываю к вашей дочери. Я борюсь с ними с той минуты, как мы с ней увиделись, и в первую очередь из-за того, что уважаю вас. Она совсем недавно вышла из детского возраста, она еще очень молода, а я уже слишком стар для таких вещей. Я привык к простой, спокойной жизни, как вы только что слышали, и уже давно отказался от подобных мечтаний.

Кроме того, он повстречался с Амелией, и она тронула его душу, а незадолго до этого на его глазах умер сын Джона Харта... Неожиданно, впервые за двадцать лет, ему захотелось иметь что-то такое, о чем раньше он даже не мечтал: любимую жену и собственного ребенка... Чтобы по вечерам его ждала дома не только Ханна, а в субботу не только Мэри-Эллен Браун... Внезапно перед его мысленным взором предстала Камилла – воплощение всего того, чего у него до сих пор не было и, казалось, уже никогда не будет...

– На прошлой неделе со мной что-то случилось, – выдавил Иеремия. – Мне нужно время, чтобы подумать. – После встречи с Амелией и последовавших за этим событий ему никак не удавалось разобраться в собственных чувствах.

Орвиль Бошан отнюдь не выглядел расстроенным.

– Все равно она еще слишком молода. И я пока не хочу, чтобы вы говорили с ней.

Иеремия был потрясен.

– Я и не собирался, сэр. Мне необходимо все как следует обдумать. Мне хочется посмотреть, что произойдет, когда я вернусь к привычной жизни, в мой пустой дом, на мои рудники. – Иеремия вздохнул, внезапно ощутив себя безнадежно одиноким.

Ему вдруг показалось, что он уже не сможет прожить там без Камиллы. До сих пор он не испытывал ничего подобного... если не считать Дженни...

– Не знаю, что я чувствую к ней. Я бы мог попросить ее руки сегодня же вечером, – голос Иеремии звучал глухо и хрипло из-за охватившего его сильного волнения, – но я должен убедиться, что мой поступок пойдет на пользу нам обоим. Сколько ей сейчас лет? – Неожиданно все мысли куда-то исчезли, и перед его мысленным взором появились ее глаза, ее руки... ее губы...

– Семнадцать.

– Через полгода я вернусь и попрошу у вас ее руки, если решу, что в этом есть смысл. А если нет, я извещу вас раньше. Вы не станете возражать, если я приеду в Атланту и предложу ей выйти за меня замуж? Потом, еще через полгода, я приеду опять и увезу ее с собой.

– К чему тянуть? Вы можете увезти ее через полгода, если решите жениться на ней.

– Я хочу построить для нее приличный дом в городе, если она согласится стать моей женой. Я обязан сделать для нее хотя бы это. Насчет остального можете не беспокоиться. Бошан, если я женюсь на вашей дочери, я не пожалею сил и средств, чтобы ей жилось хорошо. – Взгляд Иеремии, казалось, подтверждал его слова, и Орвиль кивнул в знак согласия.

– В этом я не сомневаюсь. Я хотел выяснить лишь то, о чем только что спрашивал. Ей все равно не найти никого лучше вас.

– Надеюсь на это. – В глазах Иеремии появился какой-то удивительный блеск.

Ему казалось, что он сейчас заключил величайшую сделку в жизни. Девятьсот фляг ртути, о которых они договорились несколько дней назад, теперь не имели для него никакого значения. Но Камилла... Она стала воплощением его мечтаний, и он уже не сомневался, что вернется сюда через полгода. Когда они с Орвилем наконец вышли из столовой, Иеремия смотрел на девушку уже по-другому.

– О чем вы разговаривали с отцом? – шепотом спросила Камилла. – Кто-нибудь видел, как мы целовались? – Впрочем, она, похоже, не слишком из-за этого переживала, и Иеремия в который раз удивился.

Теперь ему самому хотелось сгрести ее в охапку и поцеловать прямо в губы.

– Да, – прошептал он в ответ, чтобы поддразнить Камиллу, – отец решил отдать вас в монастырь на попечение монахинь. Вы останетесь там до тех пор, пока вам не стукнет двадцать пять лет.

– Ни за что на свете! – взвизгнув от смеха, закричала девушка. – Он никогда так не сделает. Ему будет слишком скучно без меня!

Ее слова заставили Терстона подумать о том, каково придется Бошану, если он женится на Камилле и увезет ее с собой. Однако отец девушки был прав. Так будет лучше. На Юге она никогда не станет своей. В ее жилах течет кровь Бошана, чего не простят ни ей, ни ее потомкам по крайней мере еще лет сто. Брат Камиллы, похоже, относился к этому совершенно равнодушно, однако она искренне переживала. Даже мать девушки постоянно вела себя так, как будто в доме стоял дурной запах. Она вспоминала о Саванне как о навеки потерянном рае независимо от того, сколько раз в году она там бывала. Она жила здесь, словно в ссылке.

– Честно говоря, – Иеремия ощутил какое-то непонятное облегчение, казалось, совсем несвойственное человеку, только что решившему собственную судьбу, – мы с ним обсуждали еще одну сделку. Возможно, через полгода я опять приеду в Атланту, чтобы договориться с ним окончательно.

Его слова, похоже, заинтересовали Камиллу.

– Опять насчет ртути? – На лице девушки появилось удивленное выражение. – По-моему, той, что купил консорциум, вполне хватит до конца года.

Иеремия не переставал удивляться тому, как много она знала о делах и насколько в них разбиралась.

– Эта сделка будет гораздо сложнее. В другой раз я объясню вам, в чем дело. – Он бросил взгляд на часы. – Уже поздно, мне пора возвращаться в гостиницу. Надо посмотреть, собрали ли мои вещи. Утром я уезжаю, маленькая. – Неожиданно Иеремия ощутил какое-то странное чувство собственника по отношению к ней, однако ему не хотелось, чтобы она это заметила.

Обернувшись, он что-то сказал матери Камиллы, но та не обратила на него никакого внимания и удалилась.

Большие грустные глаза смотрели на него снизу вверх.

– Если я выберу время, то напишу вам до вашего возвращения.

– Вы меня очень обяжете. – Ему тоже требовалось время, чтобы все обдумать.

Девушка окинула его странным взглядом, как будто все знала...

– Папа обещал свозить меня во Францию в этом году. Вы можете не застать меня, когда приедете снова...

Но он знал, что увидит ее. Неужели он позволит Бошану продать ее какому-нибудь второстепенному графу или герцогу? Эта мысль вызвала у него омерзение. Она не вещь, чтобы ее продавать, даже ему. Она женщина, человек... ребенок... Ему вдруг более чем когда-либо раньше захотелось подумать, найдет ли она с ним счастье. У него возникло желание посмотреть на свои холмы, бросить взгляд из окна комнаты, где он привык спать, и попытаться представить ее рядом с собой.

– Отсюда так далеко до Калифорнии... – Ее голос прозвучал нежно и горестно.

Терстон слегка сжал руку девушки.

– Я вернусь, – пообещал он не столько ей, сколько себе.

Сумеет ли он выполнить это обещание? Его жизнь уже не будет такой, как прежде, однако он был твердо уверен, что она должна измениться. Посмотрев на необыкновенную девушку, стоящую рядом с ним, он произнес единственные слова, которые ей хотелось услышать:

– Я люблю вас, Камилла... Запомните это...

Он нежно поцеловал ее руку, а потом щеку, после чего, обменявшись с Орвилем Бошаном крепким рукопожатием и понимающим взглядом, вышел, осознавая, что они все теперь стали немного другими. И он сам в первую очередь.


Глава 7

Пароход пришел в Напу в субботу, ранним солнечным утром. Иеремия собирался нанять экипаж, чтобы ехать в Сент-Элену. Он дал телеграмму на прииски, сообщив, что появится там в понедельник утром, и рассчитывал провести выходные дома, разбирая бумаги и почту, и заодно посмотреть, как идут дела на виноградниках. Спустившись на причал, он огляделся по сторонам, с наслаждением вдыхая знакомый воздух. Дальние холмы казались более зелеными, чем три недели назад, в день отъезда из Напы. В этот момент Иеремия увидел мальчика, который отвозил его на вокзал, того самого, кого он пригласил помогать по субботам в конторе, – Дэнни Ричфилда.

– Эй, мистер Терстон! – Мальчишка помахал рукой, не слезая с козел, и Иеремия, улыбаясь, направился в его сторону. Хорошо, когда тебя кто-нибудь встречает, пусть даже едва знакомый мальчишка. По пути Терстон вдруг понял, что Дэнни всего на несколько лет младше Камиллы. С каким-то странным чувством он забросил вещи в коляску и улыбнулся Дэнни.

– Что ты здесь делаешь, сынок?

– Отец сказал, что вы сегодня приедете, и я попросил у него коляску, чтобы привезти вас домой.

Иеремия уселся на козлы рядом с маленьким кучером и всю дорогу слушал рассказы о том, что случилось в его отсутствие. Они ехали два с половиной часа, и Терстон все это время радостно осматривался по сторонам. Всякий раз, когда он возвращался в долину Напа, в нем крепла любовь к этим местам.

– Вы, кажется, довольны, что вернулись, сэр.

– Да. – Иеремия с улыбкой посмотрел на мальчика. – Ни одно место на свете не похоже на нашу долину. Не обманывай себя на этот счет. Возможно, когда-нибудь ты захочешь уехать отсюда, но нигде тебе не будет так хорошо, как здесь.

Похоже, мальчик сомневался в справедливости его слов. Были на свете места и получше. Он собирался стать банкиром, а что делать банкиру в долине Напа? То ли дело Сан-Франциско... или Сент-Луис... Чикаго... Нью-Йорк... Бостон...

– Хорошо прошла поездка, сэр?

– Да. – Стоило Иеремии вновь взглянуть на Дэнни, как мысли о Камилле опять заняли его ум.

Как она живет? Где сейчас находится? Понравится ли ей здесь? Эти вопросы не давали ему покоя в течение всего долгого обратного пути, а теперь, когда он наконец вернулся в Напу, они донимали его еще больше. Он вдруг стал смотреть на окружающее глазами Камиллы, представляя, что она почувствует, когда впервые окажется здесь.

Когда коляска медленно подкатила к его дому, Иеремия долго сидел, оглядываясь по сторонам.

«Что она подумает об этом?» – спрашивал Терстон у самого себя.

Он почему-то с трудом представлял ее в этом доме. За долгие годы одиночества он все забросил. Рядом с домом не было клумб, на окнах – занавесок. Все то, о чем Ханна давно перестала напоминать, вдруг сделалось для Терстона чрезвычайно важным. Нет, он слишком торопится. Он вернулся домой, чтобы разобраться в собственных чувствах, а не переделывать свою жизнь ради нее. А может, ему самому этого хочется? Кажется, он уже сделал выбор. И все же ему предстояло решить еще один вопрос. Он прекрасно понимал это. Поблагодарив мальчика, Иеремия не торопясь прошел в дом. Он помнил, какой сегодня день. Терстон собирался съездить на рудники и проверить, как там обстоят дела, но потом... Он должен поступить справедливо... Только по отношению к кому? К Камилле... или к Мэри-Эллен Браун?.. Почувствовав, что у него пухнет голова, Иеремия вдруг увидел Ханну, как обычно, хмуро смотревшую на него.

– Похоже, ты слишком выдохся. – Она не спешила бросаться с объятиями или поздравлять его с возвращением, и Иеремия улыбнулся:

– Вот так прием! Как ты тут жила без меня?

– Неплохо. А как ты, малыш?

Иеремия рассмеялся. Ханна, как всегда, называла его малышом. Наверное, так будет продолжаться до конца его дней.

– В гостях хорошо, а дома лучше.

Да, верно! У него нет ничего дороже этой долины, несмотря на то, что здесь кое-чего не хватает... Ладно, справимся...

Терстон поднял глаза и увидел, что Ханна пристально рассматривает его.

– Чем ты там занимался? У тебя чертовски виноватый вид. – Она знала его лучше всех и сразу поняла, что во время поездки с ним что-то случилось. – Напроказничал там, как, бывало, на востоке?

– Немножко. – Его глаза смеялись.

– Что значит «немножко»? Попробуй объясни... С чего начать?

– Как тебе сказать... Я заключил одну очень важную сделку. – Он пытался заморочить Ханне голову, но это ему не удалось.

– Плевать мне на твои сделки. Сам знаешь, я не об этом. Чем еще ты там занимался?

– Я познакомился с одной очаровательной юной леди. – Он решил не мучить старуху.

Глаза Ханны заблестели.

– И во сколько тебе встало ее очарование? Неужто даром?

Терстон разразился громким хохотом, и Ханна улыбнулась.

– Фу, как грубо! А еще такая почтенная дама! – Он дразнил ее, и Ханна это понимала.

– Нашел даму! Давай выкладывай. Иеремия усмехнулся:

– Именно что даром. Ей семнадцать лет, она дочь того человека, с кем я подписал сделку.

– Ты стал бегать за малолетками, Иеремия? Не поздновато ли?

Иеремия поднял брови. Ханна была права, именно этого он и опасался. Поднявшись, он попытался отогнать от себя мысли о Камилле.

– Боюсь, что да. Именно это я и сказал им перед отъездом. – Внезапно на лице Иеремии отразилась такая боль, такая тоска, что Ханна схватила его за руку, не давая выйти из комнаты.

– Постой, дурачок, куда помчался? Я понимаю, ты не станешь бегать за такими старыми клячами, как я. Может, дело вовсе не в ее семнадцати годах... – Интуиция подсказывала ей, что дело принимает серьезный оборот. – Успокойся, Иеремия, расскажи мне об этой девушке... Она тебе очень понравилась, верно, малыш? – Их взгляды встретились, и Ханна все поняла без слов.

У нее перехватило дух. Глаза Терстона были полны любви. Боже, прошло всего три недели...

– Скажи, Иеремия... Это серьезно, да? – Голос Ханны был сух, как хворост.

Встретив ее взгляд, Терстон кивнул:

– Наверное, да. Сам не знаю... Мне нужно как следует подумать... Понравится ли ей здесь? У себя на Юге она привыкла совсем к другой жизни.

– Ей крупно повезет, если ты привезешь ее сюда, – грубовато бросила Ханна.

Такое предубеждение вызвало у Иеремии улыбку.

– Мне тоже, Ханна... – Терстон помолчал и добавил: – Она не похожа на других девушек. Умнее большинства мужчин, с которыми я встречался, и красивее всех женщин, которые мне попадались. Лучше и желать нельзя.

– Она добрая?

Вопрос показался Иеремии странным и вызвал у него какое-то непонятное беспокойство... Добрая?.. Этого он не мог сказать с уверенностью. Дженни была доброй, сердечной, любящей, нежной... Мэри-Эллен тоже была доброй, но Камилла... Умная, забавная, веселая, прелестная, чувственная, страстная, волнующая...

– Конечно, да.

Почему бы ей не быть доброй? Ведь ей всего семнадцать лет.

Однако Ханна уже думала о другом. Их взгляды надолго встретились.

– Что ты собираешься делать с Мэри-Эллен, парень?

– Пока не знаю. Я думал об этом все время, пока ехал в поезде.

– Ты что-нибудь решил насчет этой девушки? Похоже, что да.

– Нет, пока не знаю. Сейчас мне нужно время... Много времени... Чтобы как следует подумать...

Но решение уже было принято. Им с Мэри-Эллен придется расстаться. Только как ей сказать об этом? В его ушах звучали слова Мэри-Эллен, сказанные в субботний вечер накануне его отъезда:

«...Смотри не встреть там, в Атланте, девушку твоей мечты...»

«Не болтай чепухи», – ответил он тогда...

Не болтай чепухи... Однако так оно и случилось... Как это произошло с ним, после стольких лет? Почему ему вдруг захотелось так резко изменить всю свою жизнь? Почему у него ни разу не возникло желания сделать это ради Мэри-Эллен Браун? Ей он отдавал лишь ночь в неделю, а этой дерзкой девчонке собирается подарить всю жизнь... Однако чувство, которое он испытывал к Камилле, казалось ему совершенно новым, абсолютно непохожим на то, что он чувствовал раньше. Его душа сгорала от страсти. Ради Камиллы он мог бы преодолеть пешком сто тысяч миль, понес бы ее на руках через пустыню, вырвал бы из груди собственное сердце и протянул ей на ладони... Тут Иеремия заметил, что Ханна по-прежнему внимательно следит за ним.

– Ты не заболел?

– Вполне возможно... – Иеремия усмехнулся.

Да, он заболел. Безумие – это болезнь.

– Что делают в таких случаях?

– Отправляйся к ней, но сначала предупреди о том, что ее ждет.

Что он делает? Иеремия похолодел. Эта женщина была к нему добра, и ему не хотелось обижать ее, хотя он и понимал, что это неизбежно. Выбора не оставалось. Иеремия отвернулся и бросил взгляд на долину. Казалось, в этом чудесном месте нельзя быть несчастным, однако это было не так. Он вновь обернулся к Ханне:

– Ты не встречала Джона Харта?

Она покачала головой:

– Говорят, он не желает никого видеть. Он заперся и целую неделю пил в одиночку, а теперь работает на рудниках вместе со своими людьми. От них осталась половина. – Ханна грустно посмотрела на Иеремию. – Знаешь, мы потеряли двоих. Можно считать, счастливо отделались. – Она назвала имена покойных, и Иеремия почувствовал себя несчастным.

Почему человек бессилен перед болезнями? Как несправедливо устроена жизнь!

– Говорят, Джон Харт вкалывает день и ночь, орет на всех и напивается в стельку, стоит ему выбраться из копей. И все же он придет в себя.

Услышав это, Иеремия вновь вспомнил о своей умершей невесте и внезапно испугался за Камиллу. А вдруг она заболела после его отъезда? Вдруг он вернется и узнает, что она умерла? Эта мысль привела его в ужас. Ханна, увидев выражение его лица, покачала головой.

– Не надо так переживать, мой мальчик.

– Я знаю, – с трудом промолвил он, преодолевая страх.

– Надеюсь, она стоит того. Ей достанется хороший муж. – Ханна вздохнула. – А Мэри-Эллен Браун, похоже, останется с носом.

– Не надо... – Иеремия вновь отвернулся. – Не надо, черт побери... – Возможно, он сделает ошибку, покончив все разом, однако будет гораздо хуже, если их отношения останутся прежними, а он в конце концов женится на Камилле...

Он мог бы предоставить выбор самой Мэри-Эллен, но это было бы нечестно. Иеремия вздохнул и поднялся. Нужно было принять ванну и переодеться. Потом он съездит на прииск, а затем придется встретиться с Мэри-Эллен. Всего несколько недель назад они с трудом расстались, а теперь он хочет распрощаться с ней. Странная штука жизнь... Он взглянул на старую экономку и улыбнулся.

– Ладно, может, это и к лучшему.


Глава 8

Иеремия привязал коня к дереву позади дома Мэри-Эллен. Детей не было. Он подошел к парадной двери и постучал. Увидев его, Мэри-Эллен тут же распахнула дверь. На ней было красивое платье из розового хлопка, медно-рыжие волосы казались блестящими. Иеремия не успел открыть рот, как она обвила руками его шею и крепко поцеловала. На мгновение он отпрянул, но потом ощутил знакомый прилив страсти и сжал в объятиях хорошо знакомое тело. Затем он опомнился, отстранился и вошел в дом, стараясь не встречаться с женщиной взглядом.

– Как тебе жилось, Мэри-Эллен?

– Скучала без тебя. – Они сидели в крошечной гостиной, и Мэри не могла на него наглядеться.

Она была несказанно счастлива. Обычно они здесь надолго не задерживались, но Мэри-Эллен вдруг почувствовала себя неловко, словно встретилась с незнакомым мужчиной. Так бывало всегда после его возвращения, но она знала: стоит им лечь в постель, как тут же вернутся знакомые чувства и все пойдет своим чередом.

– Я рада, что ты вернулся, Иеремия.

У Терстона защемило сердце. Боль, сожаление, вина... Внезапно перед ним возник образ Камиллы. Он снова услышал слова Амелии... Женитесь... Она была права, только как теперь быть с Мэри-Эллен?

– Я рад, что вернулся, – не найдя ничего лучше, пробормотал он. – Как дети?

– Хорошо, – застенчиво улыбнулась она. – Я отправила их к матери. На всякий случай, если ты вдруг приедешь. Я слышала, что тебя ждут сегодня.

Терстон почувствовал себя скотиной. Что он мог ей сказать? Что встретил в Атланте семнадцатилетнюю девчонку?..

– У тебя усталый вид, Иеремия. Может, поешь? – Она не сказала «прежде, чем мы ляжем в постель», однако имела в виду именно это.

Ее слова громом отдались в ушах Иеремии, и он покачал головой:

– Нет, не надо... Не хочу... У тебя все в порядке?

– Да. – Не говоря больше ни слова, она провела ладонью по груди Иеремии и нежно поцеловала его в шею. – Я тосковала по тебе.

– И я тоже. – Он крепко обнял Мэри и прижал к себе, словно старался смягчить удар, который ему придется нанести.

Хватит ли у него сил? Зачем вообще говорить об этом? Нет, надо. Без этого нельзя. Казалось, она обо всем догадывается.

– Мэри-Эллен... – медленно отстранился он, – нам нужно поговорить.

– Не сейчас, Иеремия, – испуганно возразила она, и у Терстона учащенно забилось сердце.

– Да, но... Я... я должен тебе сказать кое-что...

– Зачем? – Ее большие глаза наполнились печалью. – Ничего не хочу знать. Ты вернулся.

– Да, но...

И тут она испугалась по-настоящему. Неужели речь пойдет о чем-то большем, чем случайная вагонная интрижка? Внезапно она почувствовала, что его слова переменят всю ее жизнь.

– Иеремия...

Случилось то, чего она боялась. А боялась она всегда.

– Что случилось?

Может, ей незачем об этом знать...

– Не знаю.

Это было самое страшное. Она видела, в каком смятении Иеремия.

– У тебя появилась другая? – отрывисто спросила она, прикрывая глаза, словно ей в сердце вонзили нож.

Как он мог?

Когда Иеремия наконец заговорил, его голос звучал глухо:

– Похоже, да, Мэри-Эллен. Сам толком не знаю. – Он отчаянно пытался не думать о Камилле, но, несмотря на все усилия, образ ее стоял у него перед глазами. – Я пока ни в чем не уверен. Эти три недели перевернули всю мою жизнь.

– Ох... – Мэри-Эллен опустилась на диван, пытаясь успокоиться. – Кто эта девушка?

– Она очень молодая. Даже слишком. – Эти слова добили ее. – Почти ребенок. И я пока сам не знаю, что чувствую...

Иеремия умолк, и Мэри-Эллен как будто слегка ожила. Она наклонилась и положила ладонь на его руку.

– Тогда какая разница? Зачем ты мне об этом говоришь?

Может, она и была права, но Иеремия покачал головой:

– Так нужно. Это очень важно. Я сказал ее отцу, что полгода подумаю. А потом... Я могу уехать...

– Насовсем? – прошептала потрясенная Мэри-Эллен.

Она не поняла его.

Иеремия вновь покачал головой:

– Нет. – Ему оставалось лишь сказать правду. – За ней.

Мэри-Эллен отпрянула, как от пощечины.

– Ты хочешь жениться на этой девушке?

– Может быть.

Воцарилось долгое молчание. Они неподвижно сидели рядом, пока Мэри-Эллен не подняла на Терстона печальный взгляд.

– Иеремия, почему мы с тобой так и не поженились?

– Наверное, потому, что время было против нас, – тихо прозвучал мудрый ответ Иеремии. – Сам не знаю. Нам и так было хорошо. – Он откинулся на спинку дивана и устало вздохнул, чувствуя себя вконец измотанным. – Возможно, я вообще не создан для семейной жизни. Об этом мне тоже надо подумать.

– Может, все дело в детях? Ты захотел детей?

– Может быть. Я перестал думать об этом много лет назад, но потом... – Он бросил на женщину несчастный взгляд. – Мэри-Эллен, теперь я и сам не знаю...

– Знаешь, я постараюсь...

Эти слова до боли тронули Терстона, он осторожно прикоснулся к ее руке.

– С ума сошла... Ты же чуть не умерла в прошлый раз.

– Может, на этот раз все будет по-другому. – Но взгляд ее оставался безнадежным.

– Ты уже не молоденькая, и у тебя трое отличных рябят.

– Но они не твои, – ласково возразила она. – Я постараюсь, Иеремия... Я попробую...

– Я знаю, ты на это способна. – Не зная, что еще сказать, Терстон поцелуем заставил ее замолчать.

Мэри-Эллен прижалась к нему всем телом, они затаили дыхание и долго сидели так в маленькой душной комнате. Наконец Иеремия отодвинулся.

– Мэри-Эллен... Не надо...

– Почему? – В ее глазах стояли слезы. – Какого черта?.. Я же люблю тебя, разве ты забыл? – страстно прошептала она, и Иеремия смешался.

Он тоже любил ее. За семь лет они так привыкли друг к другу! Но ему никогда не хотелось жениться на ней, жить вместе, быть с ней рядом... так, как ему хотелось быть с Камиллой. Иеремия прижал женщину к себе, давая ей выплакаться.

– Мэри-Эллен, прошу тебя...

– О чем? Расстаться с тобой? Ты приехал проститься?

Иеремия кивнул. На глазах у него выступили слезы.

– Но это же глупо! Ведь ты даже не знаешь ее... этого ребенка!.. О чем тут думать целых шесть месяцев? Если ты решил подумать – значит, это пустяки!

Она боролась за жизнь, и голос ее звучал скорее резко, чем подавленно. Иеремия поднялся и посмотрел на ее смятенное лицо. Мэри-Эллен всхлипнула, и он взял ее на руки. Говорить было не о чем. Иеремия медленно поднялся по лестнице, уложил Мэри-Эллен на кровать и стал гладить по волосам, утешая, словно маленькую.

– Мэри-Эллен, не надо... Все будет хорошо...

Она молча смотрела на него. Сердце ее было разбито. Возврата к прошлому нет. Череда никому не нужных субботних ночей казалась ей длинной, одинокой дорогой. Что скажут люди? Что он бросил ее? Она сжалась в комок, представив себе слова матери:

«Я говорила тебе, потаскушка, что этим кончится!»

Да, так оно и было. Потаскушка, к которой по субботам шлялся Иеремия Терстон. Все эти годы она гордилась этим, а теперь он ее бросил.

«Нужно было давно прибрать его к рукам», – говорила она себе, прекрасно понимая, что никогда не пошла бы на это.

Их обоих вполне устраивали такие отношения...

Иеремия сидел на стуле возле кровати и смотрел, как она рыдает. Наконец Мэри-Эллен устремила на него взгляд больших зеленых глаз.

– Я не хотела, чтобы все так кончилось...

– Я тоже. Я бы мог сегодня ничего не сказать тебе, но это было бы нечестно. Я собирался молчать все эти полгода, и мне действительно надо подумать.

– О чем?.. – Мэри-Эллен тихонько всхлипнула. – Какая она?

– Даже не знаю, как тебе сказать. Она совсем молоденькая, но не по годам умная. – Иеремии пришлось солгать, чтобы хоть немного уменьшить боль Мэри-Эллен: – Она не такая красивая, как ты.

Мэри-Эллен улыбнулась. Он всегда был добр.

– Ни за что не поверю.

– Но это действительно так. Ты настоящая красавица. А на свете есть еще немало мужчин. Ты заслуживаешь большего, чем наши субботние ночи, Мэри-Эллен. Все эти годы я был эгоистом.

– Я не думала об этом.

Однако Иеремия заподозрил, что это неправда. Просто она никогда об этом не говорила. По ее лицу вновь потекли слезы. Иеремия не мог смотреть на них без боли. Он стал целовать глаза Мэри-Эллен, стараясь осушить их. Она медленно протянула к нему руки, крепко прижала его к себе, и на этот раз он не смог сопротивляться. Иеремия крепко обнял Мэри-Эллен, они упали на кровать, и ему вдруг – так же, как раньше, – нестерпимо захотелось овладеть ею. Ночью, когда Иеремия наконец уснул рядом с ней, на лице Мэри-Эллен появилась слабая улыбка. Женщина поцеловала Иеремию в щеку и погасила свет.


Глава 9

– Иеремия! – Проснувшись утром, Мэри-Эллен увидела, что Терстона нет.

Испуганная женщина мигом вскочила с постели.

– Иеремия! – Мэри-Эллен бросилась вниз, подметая лестницу подолом розового атласного халата, и застыла в дверях кухни.

Иеремия обернулся и загляделся на ее статную фигуру.

– Доброе утро, Мэри-Эллен. – Он деловито поставил на стол две полные чашки. – Пока ты спала, я решил сварить кофе.

Мэри-Эллен кивнула и испуганно посмотрела на него. Ночью она решила, что заставила его передумать, но теперь от этой уверенности не осталось и следа. В ее тихом голосе вновь появился страх:

– Мы идем в церковь?

Иногда они так делали, но теперь все изменилось. Иеремия медленно кивнул, отхлебнул кофе и поставил чашку на стол.

– Да, идем. – За этими словами последовала многозначительная пауза. – А потом я поеду домой. – Они оба знали, что видятся в последний раз, но Мэри-Эллен все еще не сдавалась.

– Иеремия... – Тяжело вздохнув, она поставила чашку. – Ты не должен ничего менять. Я все понимаю. Вчера вечером ты правильно сделал, что рассказал о... о ней... – Произнеся эти слова, Мэри-Эллен едва не задохнулась.

Ей не хотелось расставаться с Терстоном.

– Это единственное, что я мог сделать. – Лицо Иеремии было суровым.

Он понимал, что причиняет ей боль, но у него не было выбора.

– Я люблю тебя и не могу лгать.

– Но ты еще ничего не решил, – жалобно промолвила она, и у Иеремии задергалась щека.

– Ты хочешь подождать? Спать со мной до моей свадьбы? Ты этого хочешь? – Он поднялся, и его голос зазвучал громче. – Ради Бога, позволь мне сохранить остатки самоуважения. Мне это удается с большим трудом.

– А если все-таки ты не женишься на ней? – В голосе ее звучала страстная мольба, но Иеремия только покачал головой.

– Не знаю. Не спрашивай меня об этом. Если она не станет моей женой, неужели ты захочешь, чтобы я вернулся? – Он отошел к окну. – Ты первая возненавидишь меня.

– Я никогда этого не сумею. За семь лет ты ни разу не обидел меня.

Но от этих слов ему стало еще хуже. Иеремия обернулся. Теперь и в его глазах стояли слезы. Он подошел и порывисто обнял ее.

– Прости, Мэри-Эллен. Я не хотел уходить от тебя. Я никогда не думал, что так получится.

– Я тоже. – Она улыбнулась сквозь слезы, и они сжали друг друга в объятиях.

В то утро они не пошли в церковь, но вновь вернулись в постель и любили друг друга. Уже под вечер Иеремия оседлал Большого Джо, уселся верхом и посмотрел на стоявшую на крыльце Мэри-Эллен. На ней был все тот же розовый халат.

– Береги себя, милая.

По ее лицу медленно текли слезы.

– Возвращайся... Я буду ждать тебя.

С трудом проговорив эти слова, Мэри-Эллен подняла руку. Он в последний раз посмотрел на нее и поскакал к дому. Он остался один. Ни Мэри-Эллен, ни Камиллы. Впрочем, так было всегда.


Глава 10

В этом году лето в долине Напа выдалось на редкость хорошим, щедрым и жарким. Ртуть, согласно заключенному весной договору, давно отправили на Юг, дела на прииске шли прекрасно, на виноградниках созревал новый урожай, а у Иеремии с каждым днем прибавлялось дел. Он часто вспоминал о своем решении прекратить встречи с Мэри-Эллен и каждую субботу ощущал беспокойство, однако в Калистогу возвращаться не собирался. Вместо этого он несколько раз ездил в Сан-Франциско, посещая знакомый публичный дом. Однако его постоянно грызла какая-то невидимая миру боль, и только Ханна, молча наблюдавшая за его метаниями, замечала, как эта боль уходит из глаз Иеремии, стоит ему получить очередную весточку от Камиллы.

Камилла стала писать ему забавные письма сразу после того, как он вернулся. Она рассказывала о людях, с которыми встречалась, о балах, куда ее приглашали, о званых вечерах в доме ее родителей, о том, как она ездила в Саванну, Чарлстон и Новый Орлеан, и, наконец, о некрасивой девушке, за которой начал волочиться Хьюберт из-за того, что ее отец владеет самыми лучшими конюшнями на Юге. Ее письма были содержательными, живыми, веселыми, и Иеремия с удовольствием разбирал завитушки ее затейливого почерка. Внизу страницы она всегда ставила несколько точек, как будто желая заинтриговать его, подарить ему надежду, заставить вернуться к ней. В письмах не было ни малейшего намека на страстные чувства. Камилла давала понять, что Иеремии придется поухаживать за ней, когда он вернется. В августе его терпению пришел конец, и он заказал билет на поезд. С момента их знакомства прошло только четыре месяца, но он уже принял решение. К моменту его отъезда из Сент-Элены об этом узнала и Ханна. Она все еще жалела тоскующую Мэри-Эллен, но с радостью ждала, когда Иеремия наконец привезет молодую жену и его дом наполнится детскими голосами и женским смехом.

Иеремия отправил Орвилю Бошану телеграмму, предупредив о своем приезде и заодно попросив ничего не говорить Камилле. Ему хотелось застать ее врасплох и посмотреть, как она его примет. Четыре месяца – немалый срок для молоденькой девушки, она могла и передумать. Во время долгого путешествия на Юг Иеремия думал только об этом. Такая попутчица, как Амелия, ему больше не встретилась, и в поезде он почти ни с кем не разговаривал. Наконец добравшись до Атланты, Терстон почувствовал себя измученным и разбитым. Рядом с вокзалом стояла коляска Бошана, которую прислали, чтобы отвезти его в гостиницу.

Иеремия, как всегда, занял «люкс» и тут же послал Бошанам записку. Ответ не заставил себя долго ждать. Орвиль сообщал, что рад пригласить его на обед, и заверял, что Камилле ничего не известно о его приезде. Иеремия попробовал представить себе, как она удивится, увидев его снова, и ощутил от этой мысли странный озноб. В восемь часов вечера, садясь в коляску Бошана, он почувствовал, что у него вспотели ладони. Стоило Терстону опять увидеть знакомый дом, как у него забилось сердце.

Иеремию проводили в небольшую, роскошно отделанную гостиную, куда вскоре вышел сам Орвиль Бошан и радостно пожал ему руку. Получив телеграмму с Запада, он понял, что приезд Иеремии сулит хорошую новость.

– Как ваши дела?.. Счастлив снова видеть вас, дружище! – Он буквально трясся от радости, и Иеремия надеялся, что дочь будет рада не меньше папаши.

– Отлично.

– Я рассчитывал видеть вас только через два месяца.

Иеремия улыбнулся.

– Я бы не смог прожить эти два месяца без нее, мистер Бошан, – тихо сказал Терстон, и невысокий смуглый человек просиял, услышав его слова.

– Я рассчитывал, что так и будет... Я на это надеялся.

– Как она? Она еще не знает, что я здесь?

– Нет. Но вы выбрали самый подходящий момент. Элизабет уехала в Южную Каролину навестить знакомых. Хьюберт тоже куда-то запропастился – ему захотелось приобрести очередную клячу. Мы остались одни, только я и Камилла. Сейчас жизнь городе замерла. Все разъехались на летние месяцы. Правда, моя дочь в последнее время стала немного нервной. – Бошан усмехнулся. – Она с нетерпением ждет писем и рассказывает о вас своим подружкам.

Он не стал говорить Иеремии, что Камилла называет его «самым большим богачом на Западе и папиным другом». Терстону незачем знать о ее болтовне.

– Стоит ей увидеть меня, и она передумает. – Пока Иеремия ехал на Юг, он весь извелся.

В конце концов, она еще сосем ребенок, а он уже не мальчик. Вдруг он покажется ей слишком старым?

– С какой стати? – удивился Бошан.

– Знаете, с девушками такое случается, – улыбнулся Иеремия, но Орвиль громко расхохотался в ответ.

– Только не с Камиллой! Эта девчонка с рождения знает, что ей нужно. Она упряма как мул, но у нее светлая голова. – Он вновь засмеялся, явно гордясь дочерью. – Хотя мне и не следует того говорить, но вы найдете с ней общий язык. Она добрая девушка, Терстон, и станет вам хорошей женой. – Глаза Бошана сузились, и он пристально посмотрел на собеседника. – Вы ведь не изменили своих планов?

«Если бы это было так, едва ли Иеремия поехал бы в Атланту», – подумал Бошан и оказался прав.

– Нет, – тихо ответил Иеремия, выпрямившись во весь немалый рост. – А вы сами не передумали, сэр?

– Наоборот. По-моему, это именно то, что нужно вам обоим. – Он отсалютовал Иеремии бокалом с вином, и Терстон улыбнулся в ответ.

Оставалось только убедить Камиллу.

Прошло еще минут десять, прежде чем она появилась в комнате. Дверь быстро распахнулась, и в гостиную впорхнуло видение, одетое в бледно-желтый шелк. На шее девушки раскачивались бусы из топазов и жемчуга. На плечи ниспадал водопад черных локонов, за ухом была приколота великолепная чайная роза. Камилла посмотрела на отца, а затем бросила равнодушный взгляд на его собеседника. Стояла ужасная жара, и она проводила долгие часы, лежа у себя в комнате. Увидев, кто перед ней, она застыла на месте, потом молнией бросилась к нему в объятия и уткнулась лицом в грудь. Когда Камилла наконец снова подняла голову, в ее глазах блестели слезы. Но на губах цвела широкая улыбка. Сейчас она, как никогда, напоминала чудесного ребенка, и с этой минуты Иеремия навсегда привязался к ней. Ни к кому на свете он еще не испытывал таких чувств. Терстон пристально смотрел на Камиллу, чувствуя, что у него перехватывает дыхание.

– Вы приехали! – Ее радостный крик заставил отца рассмеяться.

На них нельзя было смотреть без восхищения: огромный мужчина и хрупкая девушка, столь явно влюбленные друг в друга, что разница в возрасте теряла всякое значение. Ее взгляд говорил о радости встречи, а его глаза выражали безмерное восхищение. Оба едва сдерживали свою страсть.

– Да, я приехал, маленькая. Я же обещал, что вернусь!

– Но так быстро! – Она радостно скакала вокруг него, хлопала в ладоши, и роза наконец упала к ногам Иеремии.

Камилла тут же подхватила ее, сделала реверанс и застенчиво преподнесла Иеремии. И тут он рассмеялся. Это был смех радости и облегчения. Глаза Камиллы говорили, что он по-прежнему дорог ей.

– Вы все такая же проказница, Камилла. Может, мне лучше уехать, раз я вернулся слишком рано? – Он взял девушку за руку, а она все стояла, глядя ему в глаза.

– Только попробуйте! Не отпущу! А если вы все же уедете, я поеду с папой во Францию и выйду замуж за какого-нибудь герцога или князя.

– Вот так угроза! – Похоже, Иеремия ничуть не испугался. – Но, знаете, мне все равно скоро придется уехать.

– Когда? – испуганно вскрикнула она, и отец Камиллы улыбнулся.

Они очень подходили друг другу. Орвиль не сомневался, что Терстон любит его дочь, а она отвечает ему тем же. Девушке льстило внимание мужчины, годившегося ей в отцы, а Иеремия наслаждался нежной страстью, которую питала к нему она. Но было здесь и что-то еще, нечто обжигающее, нестерпимо яркое и опасное.

– Моя девочка, давайте пока не будем говорить об отъезде. Я ведь только что приехал.

– Почему вы не предупредили нас, что возвращаетесь? – Камилла попыталась надуть губы, но тут объявили обед, и они медленно двинулись в столовую.

– Я предупредил. – Иеремия улыбнулся Бошану, и Камилла гневно шлепнула отца веером по руке.

– Какой же ты противный, папа! Ты не обмолвился ни словом!

– Я решил, что будет лучше, если приезд мистера Терстона станет для тебя сюрпризом. – И он не ошибся.

Камилла ослепительно улыбнулась обоим.

– Иеремия, сколько вы пробудете здесь? – Она бросила на Терстона вопросительный взгляд, наслаждаясь собственной властью.

Камилла прекрасно понимала, что этот «очень важный человек», как снова и снова напоминал ей отец, пересек из конца в конец страну ради того, чтобы увидеть ее. Она и сама хвасталась перед подружками тем, какой он важный. Это было для нее главным.

Перед отъездом Иеремия предупредил на руднике, что вернется через месяц – самый большой срок, на который он мог безбоязненно оставить прииск. В этом случае ему удалось бы провести с Камиллой целых две недели, и, если она скажет «да», он вернется и начнет готовиться к свадьбе. Иеремии предстояло сделать очень многое. Он уже успел наметить план, и перед отъездом Ханна нервничала, как никогда. Она взяла с него слово немедленно написать, что скажет Камилла. Однако сейчас Иеремия думал не о Ханне, а об очаровательной девушке, сидевшей рядом. Ему показалось, что Камилла стала намного красивее и взрослее, чем была весной. Она задавала ему бесчисленные вопросы о состоянии приисков и жаловалась, что он почти не писал ей о делах.

– Мне не слишком часто приходилось переписываться с девушками, – ответил Иеремия, улыбнувшись.

Вскоре отец отправил Камиллу из комнаты. Дворецкий подал мужчинам бренди с сигарами, и Бошан поднял взгляд на будущего зятя.

– Вы собираетесь сделать ей предложение сегодня?

– Да, с вашего позволения.

– Вы знаете, что оно у вас в кармане. Иеремия тихонько вздохнул и закурил сигару.

– Хотел бы я знать, какие у меня шансы.

– У вас еще остаются какие-то сомнения?

– Пожалуй. Может, для нее это игра? А вдруг она не догадывается, что я решил сделать ей предложение? Девушка может просто испугаться.

– Только не Камилла. – Он сказал это так уверенно, словно его дочь не имела ничего общего со сверстницами, однако Иеремия был полон сомнений. – Хотите заодно объявить и о помолвке?

– Да. Перед отъездом. А по возвращении в Калифорнию я приступлю к выполнению моих планов.

– Какие же у вас планы? – Бошан смотрел на Терстона с интересом, пытаясь догадаться, что придумал Иеремия для его дочери.

– Примерно те же, о которых мы разговаривали раньше. – Иеремия соблюдал осторожность.

Хотя Камилла еще и не приняла его предложения, он уже успел многое обдумать. Несомненно, Бошан был прав. Ей не придется проводить в Напе слишком много времени, а он сумеет распоряжаться рудниками, появляясь там наездами. Он построит для нее дом в Сан-Франциско, где они смогут жить, как подобает людям их положения. Иеремия изложил свой план Бошану, и тот явно остался доволен.

– А когда дом будет готов – допустим, через пять месяцев или через полгода, – я снова приеду сюда, женюсь на ней и увезу с собой в Калифорнию. Что вы на это скажете?

– Отлично. В декабре ей исполнится восемнадцать. В вашем распоряжении остается четыре месяца... Вы успеете построить дом за такой срок?

– Времени, конечно, маловато, но я постараюсь. Я рассчитывал закончить стройку в феврале или в марте, но... – Иеремия улыбнулся и стал похож на мальчишку. – Я бы и сам предпочел декабрь. – Расставшись с Мэри-Эллен, он изнывал от одиночества. – Мы все постараемся. – Он резко встал и принялся расхаживать по комнате.

– Не переживайте так, дружище. – Бошан улыбнулся, поняв, что настала пора дать голубкам поворковать.

Он поднялся и вышел. Терстон направился в сад и увидел девушку на ее любимых качелях.

– Вы там так долго сидели! Вы что, напились? – быстро спросила Камилла, и Иеремия рассмеялся.

– Нет, не слишком.

– По-моему, это просто глупо, когда женщин выставляют из комнаты. О чем вы разговаривали?

– Да так, ни о чем. Бизнес, рудники... Всего понемногу.

– А что вы там говорили про вечер? – Камилла была умной девушкой.

Она пристально смотрела на Терстона, тихонько раскачиваясь взад и вперед. Их взгляды встретились, и голос Иеремии сразу сделался тихим и нежным:

– Мы говорили о вас. – У него учащенно забилось сердце.

Качели резко остановились.

– Что вы сказали? – В густом, ароматном воздухе Юга голос девушки казался шепотом.

– Что я хочу жениться на вас.

Несколько мгновений оба молчали. Камилла устремила на Терстона взгляд больших детских глаз.

– Правда? – Она улыбнулась, и у Иеремии растаяло сердце. – Вы дразните меня?

– Нет, Камилла, не дразню, – тихо и серьезно ответил он. – на этот раз я приехал в Атланту, чтобы повидаться с вами и сделать предложение.

Он сжал ее в объятиях так крепко, что у нее перехватило дыхание. Наконец Иеремия слегка отпустил ее и тихо промолвил:

– Я очень люблю вас, Камилла, и хочу увезти с собой в Калифорнию.

– Прямо сейчас? – спросила ошеломленная Камилла, и Иеремия улыбнулся ей.

– Не совсем. Через несколько месяцев. Когда построю для вас дом и вам исполнится восемнадцать лет. – Он нежно дотронулся до щеки Камиллы, а потом опустился на колени у ее ног.

Иx лица оказались почти на одном уровне.

– Я люблю вас, Камилла... Всем сердцем... как никто другой. – Их взгляды встретились.

Слова Терстона заставили ее задрожать всем телом.

– Вы выйдете за меня замуж?

Камилла кивнула, не в силах произнести ни слова. Она надеялась услышать это признание, однако оно казалось ей далекой мечтой. Наконец она бросилась к Иеремии и обвила руками его шею.

– А какой будет дом?

Вопрос показался Терстону забавным, и он засмеялся:

– О, такой, как вы пожелаете, любимая. Но вы еще не отвеяли мне. Так вы выйдете за меня, Камилла?

– Да! – радостно взвизгнула она, вновь притянула его к себе, то потом вдруг отпрянула.

Лицо ее стало тревожным.

– А если я стану вашей женой, я должна буду рожать детей?

Иеремия опешил. Вопрос смутил его. Эту тему ей следовало обсуждать с матерью, а не с ним. Он еще раз убедился, каким ребенком оставалась Камилла, несмотря на то что иногда казалась совсем взрослой.

– Мы, наверное, смогли бы завести одного-двоих. – Он едва жалел Камиллу, которая сейчас сама казалась ребенком. – Думаете, это много? – Сам он больше всего на свете желал стать отцом.

Последние четыре месяца он только и думал что о детях, которые у них появятся. Однако лицо Камиллы неожиданно приобрело удрученное выражение.

– В прошлом году одна из подруг матери умерла от родов.

Говорить об этом было верхом неприличия. Иеремия почувствовал себя еще более неловко. Он не ожидал, что придется разговаривать на эту тему.

– С молодыми девушками такого не случается, Камилла. – Однако сам он знал, что это вовсе не так. – По-моему, это не должно вас тревожить. У супругов все происходит само собой...

Но она не дала ему закончить. Его слова не произвели на нее никакого впечатления.

– Мать говорит, что женщина такой ценой расплачивается за первородный грех. Только, по-моему, это несправедливо, что платить приходится ей одной. Я не желаю толстеть и...

– Камилла! – Ее слова больно ранили Иеремию. – Любимая... Прошу вас... Я не хочу, чтобы вы расстраивались. – С этими словами Терстон вновь заключил девушку в объятия, заставив ее забыть о том, что говорила мать.

Они заговорили о доме, который собирался построить для нее Иеремия, о свадьбе, которую они сыграют, как только ей исполнится восемнадцать... о том, как они объявят о помолвке, когда вернется мать Камиллы, о званом вечере, который по этому случаю устроит ее отец... Все это для Камиллы было очень важно. Поздно вечером, когда она наконец легла в постель, ее охватило такое возбуждение, что она не могла заснуть. Они разыскали отца, чтобы сообщить ему радостную весть. Бошан пожал Иеремии руку, поцеловал Камиллу в щеку и отправился спать в отличном расположении духа. Его дочь скоро станет очень богатой и очень счастливой. И это доставляло ему огромное удовольствие. Он не испытывал подобной радости с тех пор, как прошлой весной изложил Терстону эту идею.

Сам Иеремия в ту ночь не мог думать ни о ком, кроме маленькой темноволосой красавицы, которая скоро будет лежать в его объятиях. Он не мог дождаться, когда наступит этот день. В последние месяцы он страдал от одиночества, но с Мэри-Эллен больше не виделся. Из Нью-Йорка он тоже не получал никаких известий, хотя пару месяцев назад отправил Амелии письмо, рассказав о встрече с Камиллой. Однако теперь у него было чем занять мысли... Он думал о невесте... и о великолепном доме, который решил для нее построить. Его не слишком беспокоило замечание Камиллы насчет детей. Для молоденькой девушки этот страх – вещь естественная. Мать наверняка поговорит с ней накануне брачной ночи, и все решится само собой.

«Подумать только, – сонно мечтал он, – через год, а то и раньше она родит мне ребенка...»

В эту ночь он засыпал с улыбкой и мечтал о Камилле и о детях, которые у них появятся. Ему снились мальчики и девочки, весело играющие в Напе, и они с Камиллой, прогуливающиеся по зеленой лужайке...


Глава 11

Элизабет Бошан вернулась в Атланту сразу, как только Орвиль Бошан сообщил в письме замечательную новость. Возвратился и Хьюберт, хотя найти его оказалось немного сложнее. Тем не менее семья Бошанов собралась вместе довольно быстро, и вскоре их знакомые в Атланте получили приглашения на помолвку. Несмотря на то, что многие до сих пор отсутствовали, на званом вечере в честь помолвки дочери Орвиля собралось более двухсот человек. Камилла, принимавшая поздравления гостей, еще никогда не выглядела лучше. На ней было платье из тонкой кисеи, отделанное изящной вышивкой. Шею украшало маленькое жемчужное ожерелье. Молочно-белая кожа и черные как смоль волосы делали ее похожей на сказочную принцессу. Ослепительнo улыбаясь, она стояла рядом с Иеремией. На пальце у нее сверкало обручальное кольцо с бриллиантом в двенадцать каратов.

– Боже мой, он чуть ли не с яйцо! – воскликнула мать девушки, увидев кольцо, и Камилла закружилась по комнате, весело поглядывая на хохочущего отца. – Ах ты, шалунья! – засмеялась и Элизабет. – Что ж, Камилла, скоро ты станешь очень богатой! – Она бросила на Орвиля укоризненный взгляд, однако он предпочел промолчать.

Он был рад за Камиллу.

– Знаю, знаю! Иеремия собирается построить для меня прекрасный дом. Там все будет самое новое, все, что я пожелаю! – Она вела себя так, словно ей было девять лет, и мать нахмурилась.

– Из тебя вырастет очень избалованная женщина, Камилла.

– Знаю.

Сейчас она тревожилась только из-за того, что когда-нибудь придется рожать. Может, это не так уж трудно? Камилла собиралась поговорить с матерью и спросить, что можно сделать, чтобы не сразу забеременеть. Ей приходилось слышать такие разговоры между женщинами, однако сейчас она не хотела об этом думать. Ведь ее брачная ночь наступит еще не скоро.

– Ты понимаешь, как тебе повезло?

– Да. – И она тут же убежала, услышав от служанки, что Иеремия ждет внизу.

Две недели в Атланте прошли как сон: вечера, пикники, подарки. Ему иногда удавалось украдкой поцеловать Камиллу и обнять ее стройный стан. Иеремия с нетерпением ждал того дня, когда он в конце концов увезет ее с собой. На этот раз расставаться им было очень тяжело. Ему предстояло считать дни до их новой встречи, когда она станет всецело принадлежать ему. Однако у Терстона оставалось еще немало дел: нужно было купить землю и выстроить дом для невесты. Всю дорогу он обдумывал и уточнял свои планы. Прежде чем возвратиться в Напу, он провел в Сан-Франциско три дня, где осматривал участки под застройку и огромные пустоши, выставленные на продажу. Потом он встретился с архитекторами и заказал у них проект будущего дома. В день отъезда Иеремия все же нашел то, что искал, – огромный участок, занимавший почти целый квартал в нижней части Ноб-Хилла[2], откуда открывался вид на весь город. Прищурив глаза, Иеремия попробовал представить дом, который он здесь построит. Он будет больше особняков Хантингтона, Крокера и Марка Хопкинса, превзойдет размерами даже дом Тобинов. И когда он позже заехал в мастерскую архитекторов, то только рассмеялся в ответ на уверения хозяина, что через пару лет будет именно так, как ему хочется.

– Вы ошибаетесь, мой друг.

Архитектор озадаченно посмотрел на улыбающегося Иеремию.

– Я собираюсь закончить все гораздо раньше, чем за два года.

– За год? – Архитектор побледнел, увидев, как улыбка на лице заказчика сделалась еще шире.

Он просто никогда не имел дела с Иеремией Терстоном... или с Камиллой Бошан. Иеремия не сомневался в том, что она станет такой же требовательной, как и он сам, когда немного повзрослеет и привыкнет к положению его супруги. Тут он не ошибся.

– Я рассчитывал на четыре месяца. Максимум на пять.

Архитектор едва не лишился дара речи, но Иеремия только рассмеялся.

– Вы что, шутите?

– Нисколько. – С этими словами Терстон присел за письменный стол и выписал чек на внушительную сумму.

Архитекторы, с которыми он собирался иметь дело, считались одними из лучших в городе, и Иеремия получил о них самые лестные отзывы от своих банкиров. Он вручил архитектору чек, объяснив, что тот получит еще один на такую же сумму, если строительство завершится через четыре месяца, самое большее через пять. Сумма оказалась столь велика, что отбивала всякую охоту спорить, и это отчасти помогло решить проблему со сроками. Такие деньги позволяли нанять целую армию работников, чтобы как можно скорее воздвигнуть дом на участке в районе Ноб-Хилла, который Иеремия приобрел в тот же день. Он всегда был скор на решения. Вечером он сел на уходивший в Напу пароход и принялся с удовольствием вспоминать о том, что успел сделать за день. Архитектор должен был приехать в Напу через неделю, чтобы показать Иеремии чертежи. Если Терстон их одобрит, стройка начнется спустя несколько дней. Иеремия не собирался терять ни минуты, ему хотелось закончить дом к тому времени, когда он привезет сюда невесту с Юга. После свадьбы, которая состоится в декабре, он решил провести медовый месяц в Нью-Йорке, а потом уехать с Камиллой в Напу и заодно показать ей новый дом в Сан-Франциско. Зиму они проведут в городе, а с первыми признаками весны переберутся в Напу и останутся там до конца лета. Это вполне устраивало Иеремию. Когда на следующей неделе у него в конторе появился архитектор, чертежи показались ему просто великолепными.

Архитектор правильно понял замысел Иеремии. Мужчина, которому давно перевалило за сорок, собирается жениться на семнадцатилетней девушке, пленившей его сердце, всколыхнувшей мечты и разбередившей душу... В такой дом было не стыдно привести даже принцессу. Он подойдет для воспитания детей и переживет несколько поколений. Это будет настоящий дворец с высоким куполом из цветного стекла над главным залом и четырьмя красивыми башенками по углам. Строгий фасад здания должны были украсить несколько колонн. Проект предусматривал обширные территории для прогулок, великолепный ухоженный сад, а также нарядные ворота, через которые будут въезжать экипажи, и высокий забор вокруг всей территории. Здание больше напоминало сельскую усадьбу, чем городской особняк. Это пришлось Иеремии по вкусу. Особый восторг вызвал у него купол. Через него в дом будут падать разноцветные лучи, и поэтому даже пасмурный день покажется здесь солнечным. Подарок был со смыслом: Терстон собирался сделать жизнь Камиллы безоблачной. В общем, проект казался Иеремии безупречным. Викторианский стиль удачно сочетался со стилем рококо. И когда архитектор отправился на пристань, чтобы сесть на уходящий в Сан-Франциско пароход, Иеремия долго не поднимался из-за письменного стола. На его лице играла довольная улыбка. Он с нетерпением ждал момента, когда Камилла увидит этот дом. Он уже представлял, как она прогуливается в аккуратном садике или отдыхает в роскошных апартаментах, о которых он только что разговаривал с архитектором. Там будут огромная спальня, будуар, туалетная комната, ее собственная гостиная, а также прекрасный кабинет для Иеремии со стенами, обшитыми деревянными панелями. Кроме того, на том же этаже будут находиться детская, гостиная для детей, комната няни, а на следующем – шесть спален побольше, задуманных с той же целью. Кто знает, сколько детей у них родится? Архитектору еще не приходилось проектировать такой громадный зал для приема гостей. Он займет большую часть первого этажа. Рядом с ним будет зал поменьше, а также огромная библиотека, отделанная красным деревом, столовая и танцевальный зал. Во всем Сан-Франциско не сыщешь такой современной кухни, как в его доме. Комнаты для прислуги будут столь велики, что им позавидует любой. А конюшни смогут вызвать ревнивое чувство даже у Хьюберта. Словом, в их доме будет абсолютно все, что только можно пожелать: деревянные панели на стенах, красивые бра, широкие лестницы и великолепные ковры. Архитектор заверил Иеремию, что его люди специально займутся поисками этих сокровищ, а краснодеревщики и плотники примутся за работу, не дожидаясь, когда завершится строительство. Теперь Иеремии придется раз в неделю приезжать в город, чтобы проверять, как идут работы.

Проект поражал грандиозным размахом, и Терстон постоянно спрашивал себя, удастся ли все делать в срок. Камилла тем временем засыпала его письмами, в которых рассказывала, как идет подготовка к свадьбе. Ткань для подвенечного платья приобрели в Новом Орлеане, куда ее доставили из Парижа. В письмах Камиллы было не слишком много подробностей, однако чувствовалось, что она едва справляется с нетерпением и беспокоится о приданом не меньше, чем Иеремия о новом доме. А он предпочитал помалкивать. Написав, что дом в Сан-Франциско уже строится, Терстон ни словом не обмолвился о том, что решил возвести самый большой и самый красивый особняк в городе и что толпы зевак каждый день наблюдают, как строители выбиваются из сил, стараясь уложиться в назначенный срок. Иеремия прислал им на помощь рабочих с рудников и платил хорошие деньги тем, кто соглашался работать на стройке в выходные.

Одновременно он не жалел сил, чтобы обновить дом в Сент-Элене. Раньше Иеремия не обращал внимания на то, какой убогой сделалась его спальня за прошедшие девятнадцать лет, но теперь понял, насколько неопрятным и пустым было его жилище. Он побывал на ярмарках в Напе и Сан-Франциско и попросил Ханну повесить в каждой комнате занавески. Если он решит привезти Камиллу в Напу, в его доме все должно быть прекрасно. Такой девушке, как она, необходимы свет, свежий воздух и приятная обстановка. Он распорядился разбить рядом с домом сад и прислал рабочих, чтобы заново выкрасить здание. К концу октября дом был готов, и Терстон сам удивился его красоте. Одна Ханна казалась недовольной переменами и ворчала всякий раз, когда видела Иеремию. Потом она замкнулась в себе и угрюмо умолкла. Терстон не вытерпел. Однажды вечером он посадил старуху рядом, налил ей и себе по чашке кофе и закурил сигару, несмотря на ее всегдашние протесты.

– Вот что, Ханна, давай поговорим. Я понимаю, тебе не нравится, что у нас все пошло по-другому. В последние месяцы я лез из кожи вон и не щадил никого, однако теперь наш дом выглядит отлично. Я думаю, Камилле здесь понравится. Ты и сама полюбишь ее, она просто очаровательна. – Иеремия улыбнулся, вспомнив о письме, полученном сегодня утром. – Если мне не изменяет память, ты без конца ворчала из-за того, что я бог знает как долго остаюсь неженатым. Теперь я женюсь. Так почему ты на меня злишься? – Ханна несколько раз отказывалась съездить с ним в Сан-Франциско и посмотреть, как строится новый дом. – Неужели ты ревнуешь меня к семнадцатилетней девчонке? У меня в сердце хватит места для вас обеих. Я уже рассказал ей о тебе, и она с нетерпением ждет встречи с тобой, Ханна. – Иеремия заволновался.

Старуха действительно стала тревожить его, особенно последние несколько недель.

– Что с тобой? Может, ты неважно себя чувствуешь? Или просто злишься на меня за то, что я решил построить дом в другом месте, а не в Напе?

Ханна улыбнулась. В словах Терстона была доля правды.

– Я уже говорила, тебе не нужен другой дом. Ты испортишь эту девчонку раньше, чем она попадет сюда.

– Ты права. Ей предстоит стать утехой старика.

– Счастливая...

Иеремия почувствовал облегчение. Впервые за целый месяц он услышал от Ханны доброе слово. Он всерьез беспокоился из-за нее, а также из-за того, что она будет такой же неприветливой с Камиллой, а его хрупкая маленькая невеста с Юга будет ломать голову, чем она заслужила холодный прием.

– Это я счастливый, Ханна. – Их взгляды встретились, и она увидела в его глазах неподдельную радость.

Иеремия изумлялся тому, насколько изменилась его жизнь за полгода... Удивительно... Однако сейчас он испытывал не только удивление.

– Я за многое благодарен судьбе. – Иеремия принял невинный вид и пронзил Ханну взглядом.

Глаза старухи были печальны.

– Что с тобой?

Ханна была обязана сказать правду. Мало ли что она обещала... Старуха взглянула на Терстона, и на глазах у нее блеснули слезы.

– У меня не поворачивается язык, Иеремия...

– Что случилось? – Терстону стало страшно.

Внезапно он припомнил, с каким ужасом встретил когда-то известие о том, что Дженни умирает от гриппа. Встретив пристальный взгляд Ханны, он почувствовал, что земля уходит из-под ног.

– Я про Мэри-Эллен...

Сердце Иеремии защемило от предчувствия беды.

– Она больна?

Ханна медленно покачала головой:

– Она ждет ребенка... Твоего ребенка...

У Терстона перехватило дыхание, как от сильного удара под ложечку.

– Не может быть... Ей же нельзя...

– Когда я увидела ее в Калистоге, то сказала, что она сошла с ума. Она чуть не умерла во время двух последних родов. Да и лет ей уже немало. Иеремия, она заставила меня поклясться, что я ничего не скажу тебе...

Терстон кивнул. На мгновение его затошнило, а потом он принялся за подсчеты. Скорее всего это случилось в апреле, во время их последней встречи. Ему почему-то казалось, что Мэри-Эллен сделала это нарочно. Тогда Мэри-Эллен сказала, что готова родить, если ему хочется иметь детей. Еще несколько лет назад врач предупредил Мэри-Эллен, что она может умереть, если снова попробует рожать. Почему же сейчас, именно сейчас она решилась на это? Не говоря ни слова, Иеремия с силой ударил кулаком по столу. Ханна следила за ним. Терстон резко выпрямился и направился к двери.

– Что ты собираешься делать?

– Хочу поговорить с ней. Только и всего. Дура чертова! А ты еще глупее ее. Неужели ты думала, что я буду сидеть сложа руки? – Ему надоела ее упрямая, глупая гордость!

Она была его любовницей семь лет. Конечно, он поможет ей. Но это будет только помощь, не больше. Ни за что на свете он не откажется от своего решения. Оно останется неизменным.

Терстон вышел из дома, оседлал Большого Джо и поскакал в Калистогу, горя жаждой мщения. Вскоре он остановил коня у знакомого крыльца, неожиданно вынырнув из облака пыли и напугав детей, широко распахнутыми глазами смотревших, как он входит в дом.

– Мамы нет дома! – крикнул ему самый старший.

Иеремия и сам видел, что дом пуст.

– Где она?

– На работе, в санатории. Вернется не скоро.

Он мог бы дождаться Мэри-Эллен здесь, но сейчас у него было не то настроение. Иеремия вновь вскочил на Большого Джо и помчался по главной улице, ведущей в сторону санатория. Чертова баба! В городе, наверное, уже все знали, что она решила рожать от него ребенка. Иеремия всю дорогу клял себя на чем свет стоит, что в тот вечер согласился лечь с ней в постель. Он не собирался этого делать, но Мэри-Эллен была убита горем, и, как всегда, ему захотелось ее. Ах, какого он свалял дурака... Какого дурака... Иеремия не мог избавиться от мысли, что Камилла когда-нибудь узнает о его незаконнорожденном ребенке. Нервничавший Иеремия привязал Большого Джо у ворот санатория. По правде говоря, все это пустяки. Главное сейчас – Мэри-Эллен...

Иеремия нашел ее за стойкой. Она старательно записывала поручения отдыхающих. Фигуру ее скрывал стол, за которым она сидела. Что ж, по крайней мере эта работа не слишком тяжела для женщины, решившей стать матерью. Заметив Терстона, Мэри-Эллен вздрогнула и отпрянула, но он протянул руку и схватил ее за запястье.

– Выйдем отсюда. Сейчас же. – Глаза Терстона горели от гнева.

Он с досадой понял, что обрадовался, снова увидев Мэри-Эллен. Казалось, она похорошела со времени их последней встречи.

– Иеремия... Перестань... Я... Пожалуйста... – Она опасалась скандала и не хотела, чтобы он увидел ее фигуру.

Мэри-Эллен еще не догадалась, что Ханна обо всем рассказала. Она казалась такой несчастной, что работавший вместе с ней мужчина приготовился дать Иеремии отпор.

– Тебе помочь, Мэри-Эллен? – Он сжал кулаки.

Мэри-Эллен взглядом умоляла Иеремию уйти.

– Прошу тебя... Будет лучше, если ты... Я не хочу...

– Мало ли чего ты хочешь. Если понадобится, я просто унесу тебя. Живо поднимайся и идем на улицу, а не то я возьму тебя на руки.

Густо покраснев, Мэри-Эллен беспомощно огляделась по сторонам, потом сняла со спинки стула шаль, небрежно накинула ее на плечи и направилась к выходу вслед за Терстоном. Мужчина, собиравшийся помочь, обещал посидеть на ее месте. Она предупредила, что это ненадолго.

– Иеремия... Прошу тебя...

Он потащил ее на другую сторону улицы, где стояла окруженная деревьями скамейка.

– Я не хочу, чтобы...

Терстон чуть ли не силой заставил Мэри-Эллен сесть и повернул лицом к себе.

– Мне наплевать на твои желания. Почему ты ничего мне не сказала?

– О чем? – Она сделала вид, что ничего не понимает, но смертельно побледнела. – Я не знаю, о чем ты говоришь... – Однако смертельная бледность и страх уличали ее во лжи.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. – Иеремия устремил взгляд на ее талию, а потом осторожно откинул шаль.

То, что он увидел, говорило само за себя.

– Как же ты могла, Мэри-Эллен?

Она тихо заплакала, утирая слезы кружевным платком, его давним подарком, и от этого Иеремии стало совсем скверно.

– Значит, Ханна тебе рассказала... Она же обещала... – Мэри-Эллен горько зарыдала.

Иеремия сел рядом и обнял ее на виду у всех. Он никогда не стыдился своих отношений с Мэри-Эллен, просто не хотел на ней жениться и не собирался ничего менять. Им обоим этого не хотелось. Но теперь, когда она решила родить ребенка, все становилось гораздо сложнее.

– Мэри-Эллен, глупышка, что ты натворила...

– Я хотела родить от тебя ребенка, раз уж не сумела удержать тебя... Я хотела... – Рыдания не дали ей договорить.

– Но ведь тебе нельзя. Ты и сама это знаешь. – Иеремия подозревал, что Мэри-Эллен таким образом хочет женить его на себе, но слова женщины не оставили от этого подозрения камня на камне.

Итак, она хочет от него ребенка и больше ничего... Терстон вскипел.

– Мне надоело слушать этот вздор, Мэри-Эллен! Ты слишком часто говорила об этом. Надо было давным-давно перестать тебя слушать. С сегодняшнего дня ты больше не работаешь. Будь проклята твоя гордость! Я позабочусь о тебе и о ребенке. Буду помогать деньгами, поскольку ничего другого мне не остается. Уж это-то я могу сделать, а если это тебе не нравится, тем хуже. Я хочу что-нибудь сделать для своего ребенка, ясно?

Его гневные слова бросили ее в дрожь.

– Мне надо растить еще троих, Иеремия. – В голосе Мэри-Эллен прозвучала гордость. – Я никогда не забывала об этом.

– И слышать не желаю! – Обеспокоенный Иеремия снова опустился на скамейку. – Ты была у врача, Мэри-Эллен? – Она кивнула, стараясь заглянуть ему в глаза.

Ясно было, что она до сих пор любит его... Глядя на женщину, он изо всех сил старался не дать воли чувствам. Он должен думать о Камилле. Они поженятся через два месяца... раньше, чем этот ребенок появится на свет. Ах, как несправедлива жизнь! Все могло бы сложиться иначе, если бы Мэри-Эллен надумала раньше.

– Что сказал врач?

– Что все будет в порядке. – Ее голос звучал тихо и нежно.

Глядя на нее, Иеремия испытал острое чувство вины, отозвавшееся в груди жестокой болью.

– Хотелось бы верить...

– Это правда. Я ведь родила троих и не умерла, правда?

– Да, но тогда ты была моложе. Ах как глупо!

– Нет. – Мэри-Эллен с вызовом посмотрела на Терстона.

Она действительно ни о чем не жалела, и это вновь разозлило его.

– Какого черта ты это сделала?

Подобные вещи не укладывались у него в голове. Как ни крути, это было глупостью.

– Это все, что у меня осталось, Иеремия... – Тихий и печальный голос женщины разрывал ему сердце. – Думаешь, я не понимаю, что ты меня оставил и больше не вернешься? Ты ведь женишься на этой девушке, правда?

Иеремия кивнул. Его переносицу прорезала глубокая морщина, и это добавило Мэри-Эллен решимости.

– Значит, я поступила правильно.

– Ты рискуешь жизнью.

– Это моя жизнь, и я имею право делать с ней что хочу. – Она поднялась, и Иеремия подумал, что он еще ни разу не видел ее такой красивой.

Гордая, сильная, добившаяся того, чего хотела... Как Камилла... Но куда Мэри до пылкой, изысканной мисс Бошан? Нет, встретившись с Мэри-Эллен, Иеремия не раскаялся в своем выборе. Жаль, что она решилась. Это усложнит жизнь всем, и в первую очередь ребенку. Терстон прекрасно понимал это. Рано или поздно слух дойдет до Камиллы, а потом и до их детей. В таком месте, как Напа, трудно что-нибудь скрыть, а ему меньше всего на свете хотелось огорчать невесту. Что будет с Камиллой, если через месяц после свадьбы она узнает о рождении его незаконного ребенка? Иеремия сжался при мысли о том, какую боль ей причинит эта весть.

– Лучше бы ты не делала этого, Мэри-Эллен.

– Мне очень жаль, Иеремия. – Она гордо вздернула подбородок, и Терстону захотелось поцеловать ее. – Я всегда думала, что ты хочешь ребенка.

– Но только не так. На свете есть гораздо лучшие способы...

– Они не для меня, Иеремия. Нет, нет... Будь счастлив с молодой женой.

Но он понимал, что она кривит душой. Мэри-Эллен знала: Терстон отремонтировал дом в Напе и строит настоящий дворец в Сан-Франциско. То, что он предназначался для Камиллы, было известно каждому на добрую сотню миль в округе.

– Что ты собираешься делать? – В эту минуту он не думал ни о невесте, ни о строившемся для нее доме.

– То же, что и до сих пор. Я работаю в санатории, и это меня вполне устраивает. Я здесь не слишком устаю, а когда родится малыш, я вернусь на прежнюю работу. Девочки мне помогут.

– Тебе надо сидеть дома и воспитывать детей. – В голосе Иеремии звучало осуждение, и это показалось Мэри-Эллен очень странным.

Прежде она не слышала от него ничего подобного, но теперь речь шла о его ребенке, и это меняло дело.

– Я позабочусь об этом, Мэри-Эллен.

Он завтра же отправится в свой банк в Напе и отдаст необходимые распоряжения. Все наладится. Это не так уж сложно. Ему следовало сделать это давным-давно, но лучше поздно, чем никогда.

– Не надо. Я не хочу, Иеремия!

– А я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Ты ведь не спрашивала его у меня? Теперь решения принимаю я.

В глубине души Мэри-Эллен была разочарована. Она рассчитывала, что Иеремия с большим энтузиазмом встретит известие о своем ребенке. Но сейчас его мысли занимали совсем другие вещи... Он думал о других детях, и она это понимала. Так же, как понимала, что совершила ошибку, но упорно не желала сожалеть о ней. Именно об этом она и твердила Ханне...

– Я хочу, чтобы ты перестала работать в санатории. – Иеремия смотрел на нее почти по-отечески.

– Я не могу этого сделать.

Терстон свирепо уставился на нее.

– Ты сообщишь им сама или это сделать мне? Начинается другая жизнь, ясно? Ты будешь сидеть дома со своими детьми и моим малышом и беречь здоровье. Если ты умрешь при родах, что станет с остальными? Об этом ты подумала? – Услышав жестокие слова, Мэри-Эллен заплакала, и Терстон пожалел о своей резкости. – Прости... Я не хотел... Сейчас нам обоим трудно. Поэтому давай попытаемся найти выход. Позволь помочь тебе. Ты согласна?

Мэри-Эллен приходилось носить слишком тугой корсет, чтобы беременность не бросалась в глаза. О Господи, что угодно, только не этот корсет!

– Если только ненадолго, Иеремия. – Внезапно она почувствовала, что очень устала. – Пока не родится малыш.

– Нет. – Он просто похлопал Мэри-Эллен по руке. – Предоставь это мне.

Он пришлет к ней своего банкира. Она станет плакать, но он ее уговорит, и каждый месяц она будет получать пособие, на которое сможет безбедно жить с четырьмя детьми. Это будет длиться столько, сколько понадобится. Вот и все, что он в состоянии для нее сделать. Иеремия не мог на ней жениться, и они оба это понимали. Этим мечтам давно пришел конец, и теперь Иеремия строил дворец для девушки из Атланты.

Иеремия поднялся и проводил Мэри-Эллен обратно в вестибюль. Взглянув на дожидавшегося ее молодого человека, Терстон внезапно заподозрил, что тот слишком о ней заботится. Но если это и так, разве что-то меняется? Терстон не сомневался, что Мэри-Эллен ждала ребенка от него, он доверял ей, зная, что у нее не было никого другого. А если бы у нее кто-то появился, он бы не стал упрекать Мэри-Эллен. В конце концов, у него тоже появилась Камилла.

– Ты уйдешь с работы?

Она кивнула и попыталась заглянуть ему в глаза.

– Ты будешь иногда навещать меня, Иеремия? – Хотя ее слова болью отозвались в сердце Терстона, внутренний голос говорил ему «нет».

– Не знаю. Не думаю. Так будет лучше для всех нас.

– Даже на малыша не придешь взглянуть? – В глазах Мэри-Эллен опять показались слезы, и он почувствовал себя последним ублюдком.

– Приду. Если что-нибудь понадобится раньше, обязательно сообщи. – Терстон не боялся, что она злоупотребит его щедростью.

Она никогда этого не делала. Другие женщины на ее месте вцепились бы в него когтями, но Мэри-Эллен вела себя с большим достоинством.

– Я уеду... – Иеремия внезапно смутился и осекся. – После первого декабря.

Его свадьба должна была состояться в Атланте двадцать четвертого числа, однако Бошаны в течение двух предшествующих недель собирались устраивать званые вечера, и Иеремия обещал Камилле, что будет на них присутствовать. А в это же время женщина из Калистоги будет рожать его ребенка...

Нет, странная штука – жизнь. Эта мысль преследовала его по дороге домой. Он думал и о том, как за последние полгода изменился его быт. Неужели через год он станет отцом сразу двоих детей? Ставя Большого Джо в стойло, он широко улыбнулся. Двое детей... Один – от Мэри-Эллен... А другой – от Камиллы. Поэтому он и не слишком удивился, обнаружив на кухонном столе письмо от Амелии Гудхарт. Иеремия впервые получил от нее весточку с тех пор, как они распрощались в поезде на Саванну. Амелия сообщала, что получила его письмо и обрадовалась его знакомству с молодой леди из Атланты.

«Хотя и не без ревности», – добавила она, и Иеремии сразу вспомнилась ее улыбка.

Амелия одобряла его поступок и выражала надежду на встречу с его избранницей в Нью-Йорке. Ее дочь в Сан-Франциско ждала уже второго ребенка, и она собиралась обязательно навестить ее в будущем году. Прочитав письмо, Иеремия ощутил внутреннюю теплоту. Разогревая обед, оставленный ему Ханной, он думал об этих трех женщинах и о том, как непохожи они друг на друга. Да, жизнь – странная штука, если в ней существуют женщины и дети, романы в поездах дальнего следования, если он сам через девять недель женится на хрупкой маленькой девушке с молочно-белой кожей и роскошными черными волосами, с соблазнительными губами и озорными глазами. Он сидел в тихой кухне, думая о девушке из Атланты, на которой он собирался жениться.


Глава 12

Иеремия отправился в Атланту второго декабря. Строительство на Ноб-Хилле шло так быстро, что он с трудом верил собственным глазам. К пятнадцатому января Иеремии нужно было вернуться в Сан-Франциско, и он не сомневался, что к этому времени дом будет полностью готов. На одной из стен уже красовалась медная табличка с тщательно выгравированной надписью «ДОМ ТЕРСТОНА». Дом Терстона... А Камилла пока ничего о нем не знает. Иеремия старательно хранил тайну, не сомневаясь, однако, в том, что дом понравится его невесте. Над крышей уже возвышались башенки. Были разбиты сады, посажены деревья. Стены были украшены деревянными панелями, висели люстры, а пол устилал мрамор, специально доставленный из Колорадо. В доме предусмотрели все мыслимые удобства, для его внутреннего убранства использовали самое лучшее дерево, ткани и хрусталь. Сейчас, когда в нем еще никто не жил, он напоминал музей. Прежде чем сесть в поезд на Атланту, Иеремия осмотрел дом и засмеялся от удовольствия. Чтобы заполнить такие хоромы, понадобится множество детей.

На этот раз поездка в Атланту показалась Иеремии вечностью. Он просто сгорал от нетерпения. С ним было жемчужное колье, самое роскошное из всех, которые когда-либо продавались в магазине Тиффани в Нью-Йорке, серьги с жемчугами и бриллиантами и очень красивый браслет. Он выписал эти драгоценности по каталогу и получил их перед самым отъездом в Атланту. Кроме того, Иеремия захватил с собой роскошную заколку с рубином для миссис Бошан и внушительный перстень с сапфиром, который решил преподнести Камилле в Нью-Йорке, где они собирались провести медовый месяц. Иеремия отправил письмо Амелии в надежде увидеться с ней и познакомить ее с Камиллой. Наконец-то Амелия стала писать ему регулярно, и он отвечал ей почти с тем же удовольствием, с каким беседовал с ней в поезде. Он все же послушался ее совета и теперь так гордился своей невестой, что не мог дождаться возможности представить ее всем знакомым.

Всю дорогу на Юг он думал об Амелии. Со времени их первой и последней встречи прошло чуть меньше года, однако он до сих пор прекрасно помнил ее поразительную красоту и элегантность. Иеремия снова вспомнил о ее отдаленном сходстве с Камиллой... Нет, Камилла куда красивее: грациозные руки, тонкие черты лица, длинные пальцы, изящные лодыжки, блестящие волосы... Он не мог дождаться, когда же снова обнимет ее, ощутит вкус ее губ, услышит ее смех, держа Камиллу в объятиях.

В этот раз она ждала его на вокзале в Атланте. Поезд опоздал на целых четыре часа, однако это нисколько не охладило ее пыл. С радостным криком Камилла бросилась к Иеремии и, заливаясь веселым смехом, осыпала его поцелуями. На ней была подбитая горностаем накидка из темно-зеленого бархата и такой же капор, руки прятались в горностаевой муфте. Под накидкой скрывалось платье из зеленой тафты, которое Камилла надела специально для встречи жениха. По пути к дому Бошанов Иеремия едва удерживался, чтобы не стиснуть ее в объятиях. Там его ждала вся семья. Он выпил с ними шампанского, а потом поехал в гостиницу, где ему предстояло провести предшествовавшие свадьбе две недели.

Эти две недели превратились в непрерывную головокружительную череду балов, обедов, ленчей и прочих празднеств и развлечений. За день до свадьбы в доме Бошанов устроили большой обед для ближайших подруг Камиллы. Теплые поздравления и трогательные сцены прощания следовали одна за другой, и Иеремии пришло в голову, что он ни разу не видел столько милых девушек, собравшихся в одном зале. Впрочем, его невеста красотой превосходила всех остальных. Она без устали кружилась с ним в танце. Камилла могла танцевать с вечера и до рассвета, не ощущая усталости; на следующий день она была живой и веселой, как ни в чем не бывало.

Однажды Иеремия со смехом заметил будущему тестю:

– Я начинаю беспокоиться, что мне просто не поспеть за ней. Я уже позабыл, что такое молодость.

– С ней вы всегда будете молоды, Терстон.

– Надеюсь... – Иеремия в жизни не был так счастлив и с нетерпением ждал, когда они с Камиллой отправятся в Нью-Йорк, а потом возвратятся в Сан-Франциско.

Там он покажет Камилле построенный для нее дом. Иеремия рассчитывал, что в его отсутствие строительство закончится, и если потом и придется кое-что доделать, не беда. Дом уже сейчас производил великолепное впечатление. Приехав в Атланту, Терстон рассказал обо всем Орвилю, и отец Камиллы остался доволен тем, что сделал для нее жених. Иеремия собирался преподнести новый щедрый дар его дочери, которая и так уже получила немало дорогих подарков, вызывавших неизменное восхищение и у нее, и у миссис Бошан...

«Он настоящий джентльмен... Он так добр...»

Элизабет выражала восторг сдержанно, в соответствии с традициями старого Юга, но ее дочь предпочитала открыто заявлять, как ей понравились необыкновенные подарки Иеремии, и хвастать ими перед подружками.

«Двенадцать каратов!» – без конца повторяла она, показывая им сначала кольцо с бриллиантом, а потом жемчужное колье в восточном стиле – настоящий шедевр ювелирного искусства, сделанный из жемчужин диаметром двадцать восемь миллиметров.

– Должно быть, оно обошлось ему в целое состояние, – сказала однажды Камилла.

Мать тут же сделала ей замечание, но отца это только развеселило, а Иеремия предпочел промолчать. Он понемногу привыкал к манерам Бошанов, понимая, что в душе Камилла не похожа на отца.

Венчание состоялось за день до Рождества, в шесть часов вечера, в соборе Святого Люка на углу улиц Норт-Прайор и Хьюстон. Венчал их преподобный Чарльз Беквит, двоюродный брат епископа. Иеремия и Камилла обменялись обетами в присутствии сотен знакомых Бошанов. Еще несколько сот человек получили приглашение на торжественный прием, устроенный в гостинице, где остановился Иеремия. Поэтому Терстону не составило труда через некоторое время незаметно уйти с собственной свадьбы и привести Камиллу в номер, в котором уже находились ее вещи. Здесь им предстояло провести ночь.

На следующий день их ждали к ленчу родители невесты, а вечером они должны были сесть на нью-йоркский поезд. Добравшись наконец до номера Терстона, и Камилла, и Иеремия едва держались на ногах. Обоим этот день показался длиннее двух развеселых предыдущих недель. Боже, сколько развлечений! А во время ленча они даже Рождество успели отпраздновать – правда, немного раньше срока. Никогда еще Иеремия так не веселился...

Теперь он смотрел на свою миниатюрную невесту, в изнеможении лежавшую на обитой розовой тканью кушетке в роскошном подвенечном платье из кружевной ткани цвета слоновой кости. Окинув Камиллу взглядом, Терстон в который раз подумал, как много она для него значит. Он ждал ее полжизни, но нисколько не жалел об этом. Она стоила этого ожидания, стоила всех потрясений, которые ему пришлось испытать раньше, всех разочарований, долгих лет одиночества... В конце концов, ради нее стоило причинить боль Мэри-Эллен. Ничто на свете не заставило бы его отказаться от женитьбы на Камилле. Он обожал Камиллу и не сомневался, что она будет прекрасной женой: утонченной, кокетливой, но пламенной и страстной. Однако сейчас обессилевшей Камилле, в подвенечном платье лежавшей на кушетке, было не до страсти. На ее лице читалась безмерная усталость. Позади остались две недели бесконечных празднеств, и Иеремия начинал беспокоиться, как бы его возлюбленная не заболела от перенапряжения. Однако больной Камилла не выглядела. Она скорее напоминала набегавшегося до изнеможения ребенка.

– Как ты себя чувствуешь, любимая? – Терстон опустился возле нее на колени, взял ее за руку и поцеловал в ладонь, заставив Камиллу улыбнуться.

– Я так устала, что не могу пошевелить пальцем.

– Неудивительно. Может, позвать служанку?

Их взгляды встретились, и ему понравилось выражение ее глаз. В последние дни Камилла часто говорила много лишнего, обсуждая дорогое платье, купленное отцом на свадьбу, или огромный бриллиант, который подарил ей Иеремия в день помолвки. Однако сейчас, посмотрев ей в глаза, Терстон почувствовал, что его душа наполняется радостью: взгляд девушки говорил о любви, радости и доверии. Она уделяла чрезмерное внимание деньгам только потому, что так ее воспитал отец. Но Иеремия понимал: стоит Камилле провести какое-то время в долине Напа, как она привыкнет к простым удовольствиям – гроздям из собственного виноградника, посаженным Ханной цветам. И даже если дом в Сан-Франциско покажется ей настоящим дворцом, главным в нем будет не роскошь, а то, что он выстроен в честь безмерной любви к ней. Дом станет памятником их любви. Иеремия собирался сказать об этом сразу, как только она его увидит. Впервые в жизни Терстон почувствовал себя полностью удовлетворенным, и теперь при взгляде на изящную, миниатюрную невесту в подвенечном платье ему казалось, что его сердце вот-вот разорвется от невиданного счастья.

– Ну, миссис Терстон... Как вам нравится это имя? – Иеремия поцеловал запястье Камиллы.

Что-то дрогнуло у девушки внутри, заставив ее сладострастно улыбнуться. Камилла не могла пошевелиться, но все же ей хотелось, чтобы он находился поблизости. Она никогда не уставала от его близости: один только взгляд на Иеремию заставлял ее изнывать от желания. Камилла и не подозревала, что способна на такое. А ведь Иеремия Терстон уже не молод... Она была тайно уверена, что выйдет замуж за какого-нибудь ужасно элегантного молодого человека – может быть, за француза из Нового Орлеана или за кого-нибудь из тех парижских графов, с которыми ее обещал познакомить отец... В крайнем случае за богатого нью-йоркского банкира с дымчатыми глазами... Но Иеремия оказался гораздо красивее всех тех, о ком она втайне мечтала. В нем чувствовалась суровая мужественность, которая всегда нравилась ей, но сейчас вызывала легкий страх. Камиллу ужасно тянуло к Иеремии. Что бы там ни говорила кузина, она не могла поверить, будто он собирался сделать с ней что-то отвратительное. В его глазах светилось то же чувство, с которым он смотрел на нее в первый день их знакомства. Камилле захотелось раздразнить его, заставить вспыхнуть от страсти, и она сделала то же, что тогда: поцеловала его в шею, потом в ухо и наконец в губы. Иеремия потянулся к ней. Не говоря ни слова, он начал расстегивать пуговицы на рукавах ее платья, обнажил молочно-белые руки и осыпал их поцелуями. Вслед за этим, сняв подаренное им тяжелое жемчужное ожерелье, Иеремия принялся за бесчисленные крохотные атласные пуговки, усыпавшие перед платья. Его взору открылась изящная ложбинка между грудями, прикрытая великолепной нижней рубашкой из тонкого атласа. А вот и кружевной корсет... похоже, он хорошо разбирался в женском белье. Вскоре ничто не мешало ему любоваться прекрасным юным телом. Камилла предстала перед ним во всей красе, нисколько не стесняясь своей наготы. На ней оставались лишь шелковые чулки кремового цвета. Иеремия снял их один за другим, а потом быстро сбросил с себя одежду, благодаря небо за то, что Камилла не испытывает ни малейшего признака застенчивости. Откровенность и смелость этой девушки восхищали его. Прикосновения губ и рук Иеремии доставляли ей такое наслаждение, о котором она и грезить не смела... «Кузина ошиблась... ошиблась...» – мельком подумала Камилла, застонав от удовольствия.

Все было так, как она мечтала. И даже тогда, когда Иеремия бережно положил девушку на постель, раздвинул ей ноги, лаская сначала языком, потом пальцами, и наконец вошел в нее со всей силой неудержимого желания, наконец-то вырвавшегося на свободу, она вскрикнула не от боли, а от наслаждения... Он заставил девушку содрогнуться от сладостной муки, о которой та и не мечтала, а она заставила его испытать блаженство столь возвышенное и чистое, что он едва не застонал в ее объятиях, в изнеможении спрятав лицо у нее на груди...

С трудом подняв голову, Иеремия посмотрел на лежавшую рядом Камиллу и с радостью убедился, что она чуть ли не мурлычет от удовольствия. Боль, которой она так боялась, беспокоила ее совсем недолго. Благодаря искусству Иеремии она почти не обратила на нее внимания. Он нежно прошептал ей на ухо:

– Теперь ты моя, Камилла...

Она только улыбнулась в ответ. Теперь она походила на взрослую женщину гораздо больше, чем час назад. На этот раз Камилла сама потянулась к нему и, когда Терстон овладел ею, закричала от наслаждения и неистового желания. Иеремия продолжал обнимать девушку, пока она наконец не насытилась и не уснула в его объятиях. Через несколько часов Камилла проснулась, вновь полная желания. Теперь уже он кричал в ее объятиях, полностью принадлежащий ей, околдованный ее чарами. В ней была такая магическая сила, на которую он не смел надеяться. В то утро любви он вновь и вновь поражался мудрости сделанного им выбора и неслыханному счастью, выпавшему на его долю. Терстону пришлось чуть ли не силой вытащить Камиллу из постели, чтобы не опоздать на ленч к ее родителям. Тем временем она хихикала и пыталась снова соблазнить его, пока наконец с восторгом и удовольствием не добилась своего, едва они сели в поезд. Попрощавшись с родителями, они до самого Нью-Йорка почти не выходили из вагона. Прежде чем Иеремия пришел в себя, они оказались на Центральном вокзале. По дороге в гостиницу «Кембридж», где он обычно останавливался, Терстон чувствовал себя самым счастливым мужчиной на свете. Иногда ему казалось, что он умрет от наслаждения, но это его не слишком заботило. Раз уж ему суждено умереть, он предпочел бы смерть в страстных объятиях Камиллы. Он нашел девушку своей мечты. Наконец-то жизнь его наполнилась смыслом.


Глава 13

Иеремия и Камилла прибыли в Нью-Йорк на второй день после Рождества, и город предстал перед ними в снежной пелене. У Камиллы это вызвало бурный восторг. Выйдя из вагона, она захлопала в ладоши. Ее глаза искрились на морозном воздухе, лицо и руки были укутаны в роскошные соболя – рождественский подарок Иеремии. Сейчас она напоминала русскую княжну. Терстон взял ее за маленькую руку, затянутую в перчатку, чтобы помочь спуститься на перрон, и с удовольствием окинул ее взглядом. Щедрые подарки вызывали у Камиллы восхищение. Она часто думала о том, как ей повезло, и радовалась, что удалось распрощаться с ненавистной Атлантой. Ее муж был ничуть не хуже обещанных отцом князей и герцогов. Она с нетерпением ждала того дня, когда увидит дом в долине Напа, которую считала чем-то куда более роскошным, чем простая плантация. Вскоре они подъехали к гостинице «Кембридж» на Тридцать третьей улице. Портье Уолмсби сбился с ног, пытаясь отогнать журналистов. Иеремия любил эту гостиницу. Ему нравились никем не нарушаемое уединение, удобные «люксы» и забавные истории, которых у Уолмсби было полным-полно. Камилла первой вошла в номер, и вид у нее при этом был такой, словно она уже несколько лет путешествовала с ним по гостиницам. Глядя на нее, он засмеялся, сгреб в охапку и толкнул на кровать.

– Ну и нахалка же ты, Камилла Терстон!

Это имя до сих пор казалось забавным им обоим. Она не стала спорить. А он не стал говорить, что его ошеломило то, как холодно она обошлась с его старым другом портье. Камилла разыгрывала из себя светскую даму, и бедный Уолмсби почувствовал себя бесконечно униженным, когда она не обратила внимания на его протянутую руку.

– Какое бесстыдство! – громко сказала она, проследовав мимо. – Кем он себя считает?

– Моим другом, – тихо прошептал Иеремия.

Однако, оставшись с мужем наедине, она поцеловала его с такой жадностью, что он тут же забыл об Уолмсби. Пока они одевались к обеду, Терстон незаметно улыбался, вспомнив о доме, который он построил для нее в Сан-Франциско. Ему не терпелось показать его Камилле. В Атланте он почти не упоминал о нем, а стоило ей самой начать разговор, как он сразу увиливал, сообщая только, что дом довольно скромный и что ей, возможно, захочется что-нибудь переделать по собственному вкусу.

Однако сейчас Камиллу гораздо больше интересовало то, чем они займутся в Нью-Йорке. Они несколько раз побывали в драматическом театре, однажды сходили в оперу. В день приезда они обедали в ресторане Дельмонико, а на следующий – у Брансуика, где Иеремия заказал на обед утку и дичь. В этом ресторане собирались любители лошадей, среди которых львиную долю составляли англичане. А на третий день Иеремия получил приглашение от Амелии. Он отправился к ней, испытывая глубокое волнение. Ему не только хотелось познакомить ее с Камиллой; он сам радовался новой встрече. Благодаря переписке их чувство постепенно переросло в искреннюю дружбу. Амелия прислала очень теплое приглашение, и он принял его с восхищением, но по дороге Иеремию охватили дурные предчувствия. Камилла стала раздражительной и капризной. Сегодня она нагрубила горничной, которая помогала ей одеваться. Это начинало вызывать у Терстона тревогу.

Они наняли экипаж, чтобы доехать до дома Амелии на Пятой авеню. Камилла надела черное бархатное пальто и роскошные соболя. На левой руке сверкало кольцо с огромным бриллиантом, а на правой – недавно подаренное кольцо с сапфиром. Под бархатной накидкой из Парижа виднелось платье из белого бархата, плечи и подол которого украшала оторочка из горностая. Этот наряд обошелся ее отцу в круглую сумму, о чем он перед отъездом из Атланты с удовольствием сообщил Иеремии.

– Ты похожа на маленькую королеву, – сказал Иеремия, когда они выходили из гостиницы.

Взяв Камиллу за детскую ручку в кожаной перчатке, он попытался описать ей Амелию.

– Это редкостная женщина... умная... достойная... красивая... – Он вспомнил об их легком флирте по дороге в Атланту и ощутил прилив тепла.

Иеремия знал, что эта прекрасная женщина ни за что не обидит Камиллу. Но стоило им переступить порог дома Амелии, как Камиллу будто подменили. Казалось, она возненавидела Амелию за хорошее воспитание, отличный вкус, элегантное платье и даже за ее благородные манеры. Камилла как будто старалась показать себя в самом неприглядном виде, и это повергло Иеремию в замешательство.

Амелия отличалась редкой привлекательностью и нежным очарованием, вызывающим у каждого мужчины желание обнять ее. Сам Иеремия успел забыть ее красоту, лучащуюся и сверкающую, как бриллиант чистейшей воды, изящные черты ее лица, ее походку, неброскую элегантность ее украшений, сшитые в Париже восхитительные туалеты. Ему не довелось видеть ее в более подходящей обстановке, они познакомились в поезде. Однако их дружба зародилась именно тогда, дружба, которую он никогда не предаст. Так думал Иеремия, глядя, как она величаво шествует по залам великолепного дома, оставленного ей Бернардом Гудхартом. Повсюду стояли ливрейные лакеи с роскошными канделябрами, каких Иеремия до этого никогда не видел, горело множество свеч. Их колеблющийся свет отражался в мозаичном мраморном полу, плиты которого были подобраны в форме цветов и тянулись по всему коридору В интерьере комнат безошибочно угадывалась рука француза. Лишь столовая и главная библиотека были отделаны в безукоризненном английском стиле. Дом напоминал великолепный музей, жемчужиной которого была эта необыкновенная женщина. Элегантность Амелии заставила Камиллу сгорать от ревности. Складывалось впечатление, что она не выносит хозяйку. Каждое ее слово, каждая улыбка, каждое движение вызывали у Камиллы ненависть.

– Камилла, как ты себя ведешь? – шепотом укорил ее Иеремия, когда после обеда Амелия ненадолго вышла из комнаты, чтобы выбрать новую бутылку шампанского. – Что с тобой сегодня? Тебе нехорошо?

– Она шлюха! – драматическим шепотом выпалила Камилла. – Она охотится за тобой, а ты настолько слеп, что ничего не видишь! – Казалось, ее южный акцент стал еще заметнее.

Это проявление собственнических чувств могло бы показаться Терстону трогательным, если бы она не вела себя с его знакомой чересчур грубо. В этот вечер Камилла была просто несносной, встречая в штыки каждое слово Амелии. Амелия относилась к ней с непоколебимым спокойствием зрелой леди, привыкшей иметь дело с непослушными детьми. Но Камилла уже вышла из детского возраста, и, когда они вернулись в гостиницу, Иеремия был просто вне себя.

– Как ты могла? Какой стыд! Ты меня просто опозорила! – Он бранил ее, словно напроказившую девчонку.

А когда Камилла выпрыгнула из экипажа и пулей бросилась в гостиницу, изо всех сил хлопнув дверью «люкса» и перебудив всех жильцов, ему захотелось взять ее за шиворот и хорошо встряхнуть.

– Какая муха тебя укусила, Камилла?

Она грубила всем уже несколько дней, но сегодня превзошла себя. Иеремия никогда не видел ее в таком состоянии. Впрочем, он вообще ее мало знал.

– Черт побери, я буду вести себя так, как мне нравится, Иеремия! – Она кричала на Терстона, и это поразило его.

– Ничего не выйдет. Тебе придется извиниться перед миссис Гудхарт. Ты сегодня же напишешь ей письмо, а я завтра передам его. Ты поняла?

– Я поняла, что ты сумасшедший, Иеремия Терстон! Ничего подобного я не сделаю. – Она испугалась, когда Иеремия схватил ее за руку и одним движением усадил в кресло.

– Кажется, ты не поняла меня, Камилла. Я жду, чтобы ты написала Амелии письмо с извинениями.

– Почему? Она твоя любовница?

– Что? – Иеремия посмотрел на Камиллу, как на сумасшедшую.

Амелия была слишком порядочной женщиной, чтобы стать чьей-нибудь любовницей. Когда-то он едва не сделал ей предложение. Он чуть было не рассказал об этом Камилле, однако решил, что это только подольет масла в огонь.

– Камилла, ты вела себя грубо. Теперь ты моя жена, а не избалованная девочка, которая делает все, что хочет. Ясно?

Камилла выпрямилась во весь рост и посмотрела на мужа.

– Я миссис Иеремия Терстон из Сан-Франциско, а мой муж – один из самых богатых людей в штате Калифорния... Да и во всей стране, черт побери! – Выражение ее лица повергло Иеремию в ужас. – Поэтому я могу делать все, что хочу. Тебе ясно?

Терстон, став свидетелем страшной метаморфозы, решил ее остановить:

– Если ты будешь так себя вести, Камилла, то добьешься только того, что тебя будут презирать и ненавидеть всюду, где бы ты ни появилась. И я бы посоветовал тебе держаться поскромнее, пока ты еще не приехала в Калифорнию. Я живу в самом обычном доме в долине Напа, выращиваю виноград, копаю руду. Вот и все. Да, ты моя жена. Но если ты думаешь, что это дает тебе право грубить нашим друзьям, нашим соседям или нашим рабочим, то жестоко ошибаешься.

Неожиданно Камилла схватила свои соболя и засмеялась. Она добилась всего, чего хотела. Она любила Иеремию, но любила и то, что у него было и что он собой олицетворял. Теперь то же самое олицетворяет и она. Никто больше не посмотрит на нее свысока, кем бы ни был ее отец. Если ее матери-аристократке не удалось добиться того, чтобы люди перестали вспоминать о низком происхождении отца, она сама преуспела в этом гораздо больше. Она вышла замуж за человека совершенно другого круга, самого богатого в Калифорнии. Нет уж, больше никто не посмеет смотреть на нее сверху вниз! Она заняла неслыханно высокое положение в обществе. У нее появились такие деньги, о которых в Атланте и мечтать не приходилось. Где бы они ни появлялись, вокруг начинали шептаться, и она знала, что означает этот шепот. Папа ей обо всем рассказал. Иеремия был одним из самых могущественных, самых важных людей в стране.

– Только не называй себя простым рудокопом, Иеремия Терстон! Мы оба знаем, что это вздор. Ты занимаешь гораздо более высокое положение, а значит, и я тоже.

С трудом верилось, что ей едва исполнилось восемнадцать лет. Сейчас она казалась гораздо старше.

– А что будет, если мы разоримся, если рудники иссякнут, если я все потеряю, Камилла? Что будет тогда? Кем ты будешь, если лишишься этих побрякушек? Просто никем.

– Ничего ты не потеряешь, не бойся.

– Камилла, в детстве, когда я жил в Нью-Йорке, нам часто было нечего есть, а потом мой папа нашёл золото в Калифорнии. Тогда об этом мечтали все. Да и сейчас мечтают. Повезло и ему, и мне. Только и всего. Удача. Счастливая судьба. И тяжелая работа. Но все это может уйти так же легко, как и пришло. Поэтому человек должен всегда оставаться самим собой, что бы ни случилось. Я женился на чудесной маленькой девочке из Атланты, и я люблю тебя... А ты вышла за меня замуж и внезапно преобразилась. Это нечестно по отношению к тебе самой.

– Почему? Со мной тоже все обходились не слишком честно. Даже собственная мать. – Неожиданно на глазах Камиллы блеснули слезы, она тоном непослушного ребенка сказала: – Мать всегда обращалась со мной так, словно считала меня частью отца... Но она все-таки вышла за него замуж, а он... Даже если он и был голодранцем, то сумел нажить состояние и обеспечить ее. Он сделал мать богатой после того, как застрелился ее отец. И все равно на нас с Хьюбертом всю жизнь смотрели свысока. Хьюберту на это наплевать, а мне нет, и я больше не желаю мириться с этим, Иеремия. А эта Амелия такая же, как и все остальные, – аристократка и воображала. Я знаю таких людей. Я насмотрелась на них на Юге. Они притворяются чертовски милыми и заставляют тебя поверить в это.

Ее слова ошеломили Иеремию. Камилла оскорбила Амелию совершенно незаслуженно, но он все-таки понял, в чем причина ее боли. Раньше ему такое и в голову не приходило, но теперь Терстон увидел, что она росла, окруженная презрением. Только теперь он осознал, что имел в виду Орвиль, когда говорил, что Камилле надо уехать. И для нее, и для Орвиля это очень много значило.

– Но ведь Амелия не сказала тебе ничего плохого, дорогая.

– Пусть бы только попробовала! – По щекам Камиллы потекли слезы. Иеремия подошел и обнял ее.

– Я никому не позволю так поступать с тобой, любимая. Никто, никто не посмеет презирать тебя. – Он обрадовался, неожиданно вспомнив о новом доме в Сан-Франциско.

Может, это придаст ей уверенности в себе. Судя по всему, она очень в этом нуждается.

– Я обещаю, никто в Калифорнии не посмеет обидеть тебя. А Амелия совсем не такая. Она вовсе не презирает тебя. Ты сама в этом убедишься. – Он крепко обнимал ее, словно испуганного ребенка. – В следующий раз.

Потом он отнес Камиллу в постель и долго не выпускал из объятий, стараясь хоть как-нибудь ее утешить. Утром она так и не написала письмо, и Иеремия не стал настаивать, чтобы не огорчать ее. Вместо этого он послал Амелии огромный букет белой сирени, невиданный подарок в середине зимы. Он знал, что она все поймет и обрадуется.

Оставшиеся дни Иеремия и Камилла ходили по магазинам. Они купили красивые безделушки для Камиллы, краски для нового дома, нитку черного жемчуга, колье с бриллиантами и изумрудами, без которого Камилла, по ее словам, просто не могла жить, а также несколько чемоданов тканей, перьев и кружев «на случай, если их не окажется в Калифорнии».

– Ради Бога, мы же едем не в Африку, а в Калифорнию! – Однако Терстону доставляло удовольствие смотреть, как она занимается покупками, и он позволял ей делать все, что захочется.

Когда они наконец сели в их личный вагон, чтобы ехать в Калифорнию, половину его заняли чемоданы и коробки с сокровищами Камиллы.

– Как ты думаешь, мы купили все, что нужно, любимый? – спросила она, когда поезд тронулся.

Иеремия лукаво посмотрел на жену и закурил сигару. Перед отъездом ему удалось еще раз увидеться с Амелией, и она принялась уговаривать его не переживать из-за поведения Камиллы.

– Она еще совсем молоденькая, Иеремия. Дайте ей привыкнуть к тому, что она стала вашей женой.

Ему и самому хотелось, чтобы это случилось как можно скорее. Большую часть пути они предавались любовным утехам. Для девушки, получившей строгое воспитание в традициях старого Юга, она занималась этим с удивительной непринужденностью. Иеремия еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. Она быстро научилась делать то, что было ему особенно приятно. Камилла оказалась чрезвычайно изобретательной юной любовницей.

В день приезда Иеремии с огромным трудом удавалось сдержать волнение. Он сгорал от нетерпения показать ей дом... их эм... дом Терстона... во всем его великолепии. Однако он по-режнему отзывался о нем с нарочитой скромностью.

– Нет, он не слишком велик, но там вполне хватит места и нам с тобой, и нашему первому малышу. – «Первым десяти малышам, – смеялся он про себя. – Пусть подождет, скоро сама увидит!»

Он помог Камилле выйти из вагона, в котором они провели целых семь дней, и они направились к специально присланной за ними коляске. В новенький коричнево-черный экипаж была запряжена четверка вороных лошадей, похожих друг на друга как две капли воды. Перед отъездом на свадьбу Терстон купил их специально для Камиллы.

– Какой прекрасный выезд, Иеремия. – Камилла засмеялась от восхищения, захлопала в ладоши, бросила влюбленный взгляд на мужа, помогавшего ей подняться в коляску.

Их вещи погрузили в другую повозку. Борта обоих экипажей украшали витиевато выведенные инициалы ИАТ – Иеремия Арбакл Терстон.

– Отсюда далеко до дома? – Камилла с легким беспокойством оглядела вокзал, и Иеремия рассмеялся.

– Порядочно, девочка моя. Ты что, думаешь, что я построил дом прямо у вокзала?

Камилла посмеялась над собственными опасениями. Терстон уселся рядом с ней, и они направились в северную часть Сан-Франциско. По дороге Иеремия показал жене местные достопримечательности: гостиницу «Палас», где он часто останавливался до того, как выстроил дом, церковь Святого Патрика, церковь Троицы, площадь Юнион-сквер, вершины гор Минт и Твин вдалеке. А потом, когда коляска наконец стала подниматься на холм Ноб-Хилл, он показал ей дом Марка Хопкинса, особняк Тобила, дома Крокера и Хантингтона Колтона. Больше всего Камилле понравился дом Крокера и Флада. Ей не доводилось видеть таких красивых зданий ни в Атланте, ни в Саванне.

– Даже лучше, чем в Нью-Йорке! – Камилла хлопала в ладоши.

Сан-Франциско оказался куда лучше, чем она думала. Теперь она сгорала от нетерпения увидеть их дом, однако Иеремия предупредил, что он не так уж велик.

Им предстояло пересечь небольшой парк. Коляска проехала через огромные ворота, лошади взяли разбег, и они очутились в лабиринте деревьев и живых изгородей.

– Наш дом здесь? – Камиллу охватило замешательство.

Она видела только деревья и никаких домов. Может, Иеремия решил немного покатать ее, прежде чем отвезти домой? И тут ее взгляду открылся самый большой дом из всех, которые она сегодня видела: внушительное здание с четырьмя башенками и чем-то вроде купола наверху.

– Чей это дом? – восхищенно спросила Камилла.

Ей еще не доводилось видеть таких сооружений.

– Он похож на гостиницу или на музей.

– Ни то ни другое, – серьезно сказал Иеремия, когда коляска наконец остановилась.

Камилла не настолько знала его, чтобы заметить озорные искорки в глазах.

– Это, наверное, самый большой дом в городе. Я решил показать его тебе, прежде чем мы поедем домой.

– Кому он принадлежит, Иеремия? – благоговейно прошептала Камилла.

Дом превосходил размерами даже церкви, мимо которых они проезжали.

– Должно быть, это очень богатые люди. – Она произнесла эти слова с трепетом, вызвавшим у Терстона смех.

– Хочешь зайти?

– А можно? – Она колебалась, но страдала от любопытства. – Я одета не для визита. – На Камилле были твидовый костюм, меховая пелерина и одна из тех милых шляпок, которые Иеремия купил для нее в Нью-Йорке.

– На мой вкус, ты выглядишь неплохо. А потом мы все-таки в Сан-Франциско, а не в Нью-Йорке. По здешним меркам вид у тебя очень элегантный. – Прежде чем Камилла успела что-нибудь сказать, он подошел к парадной двери и постучал в нее большим медным молотком.

Дверь тут же распахнулась, на пороге появился слуга в ливрее и внимательно посмотрел на Иеремию. Все в доме знали об их приезде, и если хозяин повел себя странно, на это не следовало обращать внимания. Иеремия прошел в дом вслед за лакеем, без каких-либо объяснений потянув за собой Камиллу, у которой от волнения захватило дух. Они остановились под огромным куполом из цветного стекла, и она потеряла дар речи. Ей еще не приходилось видеть такой красоты, и теперь Камилла как зачарованная наблюдала за игрой света и теней на мраморном полу.

– Иеремия... Здесь так красиво... – Она подняла на него широко открытые глаза, и Терстон счастливо улыбнулся в ответ.

Все получилось так, как ему хотелось.

– Хочешь посмотреть остальное?

– Может, сначала ты скажешь хозяевам, что мы приехали? – Камилла казалась обеспокоенной.

Неужели в Сан-Франциско люди не придают никакого значения условностям? Это было так не похоже на традиции Юга. Отцовский дом не шел ни в какое сравнение с этим, как и дома всех тех, кого знала Камилла. Даже та женщина, с которой Иеремия познакомил ее в Нью-Йорке, жила в куда более скромном особняке, с неожиданным злорадством подумала Камилла. Кто бы ни были хозяева этого дома, они утерли ей нос.

– Иеремия... – Похоже, лакеи не обращали на него никакого внимания, и он не торопясь потянул ее вверх по главной лестнице.

– Нужно посмотреть второй этаж, Камилла. Ты еще не видела таких роскошных комнат.

– Но, Иеремия... Прошу тебя...

Это было ужасно. Что скажут хозяева, увидев их там? Но не успела она договорить, как он увлек ее в хозяйскую спальню. Камилле до сих пор не приходилось видеть такого количества пуфов, обитых розовым шелком, и такой роскошной драпировки. По обе стороны от кровати висели две прекрасные французские картины, еще одна украшала стену над камином. Потом Иеремия провел ее в изящный французский будуар, оклеенный расписными парижскими обоями. Затем он показал ей туалетную комнату со множеством зеркал и невиданных размеров ванну, отделанную розовым мрамором. Рядом находилась еще одна ванна, тоже с мраморной отделкой, только темно-зеленого цвета. Очевидно, она предназначалась для хозяина дома. Оттуда они прошли в хозяйский кабинет, стены которого покрывали деревянные панели, а потом неожиданно снова оказались в спальне. Несмотря на смущение, охватившее Камиллу в этом чужом доме, его великолепие поразило ее настолько, что она забыла стыд. Ей казалось, что она ест шоколадные конфеты в отсутствие хозяйки дома и не может остановиться, пока не покончит со всей коробкой. Это одновременно напоминало прекрасный сон и кошмар, и она смотрела на Иеремию в полном восторге.

– Кто здесь живет? – Ей не просто хотелось узнать имя хозяина; она запомнит его навсегда.

Ей уже никогда не забыть этого дома, изысканного убранства комнат, роскошных тканей, всех этих бесчисленных сокровищ, попадающихся на каждом шагу.

– Кто его хозяева? На чем они делают деньги? – Последний вопрос прозвучал так тихо, что Иеремия едва расслышал его.

– На рудниках, – шепотом ответил он.

– Здесь, наверное, немало хороших рудников, – снова зашептала Камилла, и Иеремия улыбнулся.

– Хватает.

– Как их зовут?

– Терстоны, – равнодушно промолвил он.

Камилла машинально кивнула, но вдруг замерла и снова посмотрела на мужа.

– Терстоны? Это что, твои родственники?

– Более или менее. – Они по-прежнему разговаривали шепотом. – Здесь живет моя жена.

– Твоя кто? – На лице Камиллы был написан ужас. – Это что, шутка? – Она готова была заплакать, но слишком испугалась.

У него есть другая жена? Он сыграл с ней жестокую шутку?

Иеремия по выражению лица Камиллы догадался о ее мыслях, заставил повернуться к высокому зеркалу и ткнул в него пальцем:

– Вот моя жена, глупышка. Вы знакомы?

Она обернулась к нему с выражением крайнего изумления на лице.

– Иеремия! Ты хочешь сказать, что это твой дом?

– Наш дом, дорогая. – Иеремия обнял ее, и никто на всем свете не испытывал в эту минуту большей радости, чем он. – Я построил его для тебя. Наверное, кое-что еще придется доделывать, но этим мы займемся вместе. – Иеремия крепко прижал ее к себе, но через секунду Камилла вырвалась, взвизгнула от восторга и наконец рассмеялась.

– Разыграл! Иеремия Терстон, ты разыграл меня! А я-то думала, что ты сошел с ума, когда решил побродить по чужому дому!

– Тебе тоже этого хотелось! – поддразнил он.

– Это самый прекрасный дом, который я когда-нибудь видела, я никуда не уйду, пока не осмотрю его...

– Тогда я покажу тебе остальное. И уходить тебе некуда, любимая. Это все твое – от чердака до подвала.

Слова Терстона заставили улыбнуться наблюдавших за ними лакеев и целый выводок служанок, пришедших взглянуть на новую хозяйку. Иеремия нанял их накануне отъезда в Атланту и теперь с трудом узнавал. Все здесь было таким новым! Иеремия показал жене кухни, буфетные, комнату для младенцев и спальни для старших детей наверху, продемонстрировал вид из каждого окна и строгую табличку у парадного, гласившую «ДОМ ТЕРСТОНА». Он показал все, что можно. В конце концов она рухнула на огромную кровать под стеганым покрывалом, улыбнулась и уставилась на мужа широко открытыми глазами.

– Это самый чудесный дом, который я видела, Иеремия, самый...

– Он принадлежит тебе, дорогая. Владей и радуйся.

– Я и радуюсь! – Камилла успела представить себе великолепные вечера, которые она будет здесь устраивать.

Ей не терпелось обновить танцевальный зал.

– Сейчас же сажусь писать папе! – Иеремия услышал высшую похвалу, на которую мог только рассчитывать: для Камиллы отец был просто божеством, но Иеремия тетерь не уступал ему.

Даже огромный бриллиант не произвел на Камиллу такого впечатления, как новый дом.

– Он, наверное, обошелся тебе в целое состояние, Иеремия, – с улыбкой проговорила Камилла. – Видно, ты еще богаче, чем думал папа! – Впрочем, не похоже, чтобы это ее огорчило.

Удовлетворенный ее восхищением, Терстон туманно ответил на вопросы о том, сколько стоит та или иная вещь.

А вот реакция Камиллы на Напу его огорчила. После великолепия и чудес дома на Ноб-Хилле его старое жилище в Сент-Элене, любовно обновленное ради молодой жены, не произвело на нее никакого впечатления. Камилла расстроилась из-за того, что дом находился далеко от города, что городок оказался совсем маленьким и что Сан-Франциско находится в дне пути отсюда – сначала в экипаже, а потом на пароходе. Кроме того, дом в Напе показался ей мрачным. Камилла узнала, что Иеремия выстроил его для умершей возлюбленной, и это вызвало у нее раздражение. Ей не терпелось вернуться в роскошный дом Терстона и похвастаться новыми туалетами. Скорее! То, что муж прожил здесь целых двадцать лет, было ей совершенно безразлично. Красоты долины тоже оставили ее равнодушной: похоже, ее интересовали только прииски и доход, который они приносили. Она засыпала Иеремию тысячью вопросов, но все они касались исключительно денег, и Терстон предпочитал отделываться общими фразами. Иеремия испытывал неловкость, когда она подробно расспрашивала его о деньгах. Кроме того, за время отсутствия у него накопилось немало дел, и он не мог уделять Камилле слишком много времени. Чтобы привести все в порядок, ему требовалось задержаться в Напе не менее чем на месяц. А Камилла считала потерянной каждую прожитую здесь минуту.

Иеремия придумывал сложную систему, благодаря которой он сможет большую часть времени жить в Сан-Франциско, как обещал отцу Камиллы. Однако для этого следовало установить хорошую связь между домом Терстона и рудниками. Он уже объяснил жене, что в этом году они проживут в городе с февраля по июнь, и она согласилась проводить летние месяцы в Напе. Здесь им удалось достичь согласия. Ах, если бы так же легко решились все остальные сложности... Дело заключалось в том, что Ханна и Камилла невзлюбили друг друга с первого взгляда, и на второй день, возвращаясь вечером с рудников, Иеремия задумался, какая из двух женщин встретит его в дверях. Кто-то из них должен был пасть.

Камилла сочла Ханну неряхой и распущенной, невоспитанной грубиянкой. Подумать только, она осмелилась назвать Камиллу «девочкой», а не «миссис Терстон»! Хуже того, Ханна обозвала ее избалованной дрянью и еще кем-то в этом роде. А сама Ханна с возмущением заявила Иеремии, что «эта ведьма» чем-то в нее швырнула, и даже продемонстрировала этот предмет. Им оказалась картонка из-под шляпы, от которой старой экономке удалось благополучно увернуться.

– Она слишком стара, Камилла, и будет несправедливо, если я ее прогоню. – Утром жена потребовала от Терстона уволить Ханну. – Я не могу так поступить. – Ничего худшего нельзя было представить.

– Тогда это сделаю я! – воскликнула Камилла.

Южные привычки не истреблены... Тут Иеремия понял, что должен вмешаться, пока события окончательно не вышли из-под контроля.

– Ничего подобного. Ханна останется. Тебе придется привыкнуть к ней, Камилла. Она часть моей жизни.

– Это было до того, как мы поженились.

– Да, конечно. Но я не могу изменить все за одну ночь. Я и так переделал ради тебя весь дом. Если бы ты знала, на что он был похож раньше... Если хочешь, я найму новых служанок, но Ханна останется.

– А если я все брошу и уеду в Сан-Франциско? – Камилла посмотрела на Терстона свысока, и он без лишних церемоний посадил ее к себе на колени.

– Тогда я силой верну тебя и хорошенько выдеру.

Камилла невольно улыбнулась, и Иеремия поцеловал ее.

– Так-то лучше. Я люблю женщин нежных и веселых, а не тех, кто швыряется в старух картонками.

– Она назвала меня ведьмой! – снова разозлилась Камилла.

Но гнев ей был настолько к лицу, что Иеремию охватило нестерпимое желание овладеть ею.

– Ты и есть ведьма, если бросаешь в людей коробки из-под шляп. Веди себя прилично, Камилла. Здесь живет славный народ. Конечно, они простые люди. Я понимаю, что это тебя раздражает, но если ты не будешь обижать их, они останутся верны тебе до конца дней.

Он подумал о многолетней верности Мэри-Эллен, сохранявшей ее в течение многих лет. Родила ли она?

Камилла поднялась и с обиженным видом заходила по комнате.

– Мне больше нравится в городе. Я хочу устроить бал. – Она напоминала капризного ребенка, которому хочется немедленно устроить себе день рождения.

– Всему свое время, малышка. Потерпи. Сначала я должен здесь кое-что закончить. Ты же не захочешь жить в городе без меня, правда?

Камилла покачала головой, но без особой радости, и Иеремия снова поцеловал ее, заставив забыть обо всем, кроме его губ. Через несколько минут они лежали в постели, и случай с Ханной был забыт. Правда, на следующее утро Камилла попыталась вновь вспомнить вчерашнее, но Иеремия не позволил. Он посоветовал ей прогуляться и пообещал приехать к ленчу. Камиллу эта перспектива не слишком обрадовала, но ничего другого ей не оставалось.

Вскоре Иеремия уехал, оставив жену наедине с Ханной, которая до возвращения хозяина не сказала ей и двух слов. Но стоило Терстону переступить порог дома, старуху словно подменили. Она расспрашивала о его делах на прииске, передавала слухи о горожанах, имена которых Камилле ничего не говорили. Эта болтовня навела на нее тоску. Впрочем, как вся эта проклятая долина Напа. Ей хотелось обратно в Сан-Франциско, о чем она прямо заявила мужу после ленча, когда он оседлал Большого Джо, собираясь вернуться на рудник. На этот раз Иеремия покачал головой и ответил без обиняков:

– Мы останемся здесь до конца месяца. Тебе придется к этому привыкнуть, Камилла. Это другая сторона нашей жизни. Мы живем и здесь, а не только в доме Терстона. И мы будем жить здесь. Я тебя предупреждал. Я рудокоп.

– Неправда! Ты самый богатый человек в Калифорнии. Давай вернемся в Сан-Франциско и будем жить так, как нам подобает.

Эти слова раздосадовали Иеремию. Он попытался урезонить жену, но тщетно.

– Я надеялся, что тебе понравится долина Напа, Камилла. Она очень дорога мне.

– Здесь все безобразно, скучно и глупо. И я ненавижу эту старуху, а она меня.

– Тогда попробуй почитать. В субботу я съезжу в Напу и возьму в библиотеке какую-нибудь книгу. – Из-за этого ему придется пропустить встречу с Дэнни, но сейчас все, что имело отношение к Камилле, казалось Терстону гораздо более важным.

Он не мог все время жить в Сан-Франциско и хотел, чтобы жена оставалась рядом.

Однако все изменилось, и он провел субботнее утро без Камиллы и без Дэнни, Такое случалось каждую зиму. На этот раз погибло семь шахтеров, и люди пытались вызволить тридцать остальных. Иеремия спустился под землю вместе с командой спасателей. Покрытый грязью с головы до ног, он отчаянно сражался, пытаясь вытащить людей, зажатых в тесных закутках, где им едва хватало воздуха. Они укрылись там, словно летучие мыши в пещере, ожидая, когда придет помощь. Когда Камилле сообщили о случившемся и Иеремия не пришел домой, Ханна объяснила девушке, какое это несчастье. Старуха знала, что он не поднимется на поверхность, пока всех до последнего шахтера не найдут живыми или мертвыми, и что он сначала встретится с вдовами и лишь потом вернется домой к жене. Узнав об этом, Камилла сразу притихла. Когда спустя сутки Иеремия медленно подъехал к дому, она по выражению лица мужа поняла, что случилась большая беда.

– Мы потеряли четырнадцать человек, – сразу сказал он, и глаза Камиллы наполнились слезами при мысли о горе несчастных женщин.

– Мне очень жаль. – Она подняла на мужа заплаканные глаза, переживая из-за его страданий не меньше, чем из-за страданий шахтерских вдов.

Среди погибших был и отец Дэнни, и Иеремия горевал об этой потере больше, чем о других. Он сам сообщил о случившемся сыну и обнял его, когда тот зарыдал. В понедельник ему предстояло распоряжаться похоронами. Как объяснить это Камилле? Иеремия давно привык к таким вещам, но Камилла слишком молода, ей все в диковинку. Единственное, что ее волнует, это красивый дом, который выстроил для нее муж. Но это не все, далеко не все, и теперь она начинала это понимать.

Старуха пошла в дом, чтобы приготовить Иеремии горячую ванну, а Камилла налила ему чашку только что сваренного Ханной бульона. Сама Камилла не умела готовить, и у нее ни разу не возникало желания научиться. Пока она наливала суп, Ханна стояла с Иеремией у дверей ванной. Она долго смотрела на него, а потом покачала головой:

– Я понимаю, сейчас не самое подходящее время, но... – Она колебалась лишь одно мгновение. – Мэри-Эллен третий день мучается родами. Я узнала об этом вчера утром, но не могла тебе передать. Сегодня на рынке мне сказали, что она до сих пор не разродилась.

Оба понимали, что это значит. Она могла умереть, как множество других женщин до нее.

– Не знаю, хочешь ли ты об этом слышать... – В ее голосе не было укоризны.

Она просто ставила Иеремию в известность.

– Но я должна была предупредить.

– Спасибо, Ханна, – тихо сказал он.

В этот момент в комнату вошла Камилла с чашкой бульона и окинула их внимательным взглядом.

Она сразу почувствовала, что Ханна сообщила какой-то секрет, и решила, что речь шла о ней.

– Что она тебе сказала? – спросила она, едва Ханна вышла.

– Дела, дела... Нужно помочь одному человеку. Надо ехать.

– Но тебе надо отдохнуть. – Слова мужа поразили Камиллу.

Он устал, едва держался на ногах, всю ночь проработал в ледяной мокрой грязи. Его труды окупились двадцатью тремя спасенными жизнями.

– Потом отдохну, Камилла. Ты не могла бы принести мне еще бульона и чашку кофе?

Вернувшись, она увидела его в ванне. Иеремия быстро осушил обе чашки и поднялся на ноги. Тело его было таким же сильным и поджарым, как в юности. Долгие годы работы на руднике помогали ему держаться в хорошей форме. Даже в сорок четыре года он выглядел великолепно.

– Ты такой красивый, Иеремия... Терстон улыбнулся.

– Ты тоже, малышка.

Он быстро оделся и вышел на крыльцо. Камилла наблюдала за ним с каким-то странным чувством.

– Зачем ты уезжаешь?

– Мне нужно. Я скоро вернусь.

– Куда едешь? – Она впервые устроила ему такой допрос, и это вызвало у Иеремии удивление.

– В Калистогу. – Он прямо посмотрел ей в глаза, но в душе почувствовал трепет.

Ему предстояло помочь родиться собственному ребенку или по крайней мере присутствовать при смерти Мэри-Эллен. Если, конечно, она еще жива...

– Можно мне с тобой?

– Нет. Только не сейчас, Камилла.

– Но я хочу с тобой, – обиженно повторила она.

Иеремии пришлось отстранить ее.

– У меня нет времени. Поговорим потом.

Прежде чем Камилла успела открыть рот, Иеремия уехал. На этот раз он погнал Большого Джо через холмы, заставив Камиллу задуматься о том, куда он направился.


Глава 14

Большой белый конь, громко стуча копытами, скакал по вьющейся по холмам дороге. Иеремия все подгонял и подгонял его, не думая ни о чем, кроме погибших ночью шахтеров. Глаза слипались. Пару раз он клюнул носом, но Большой Джо, казалось, сам знал, куда они едут. Маленький белый домик встретил их тишиной. Привязав Большого Джо к дереву, Иеремия подошел к двери, постучался и, не дождавшись ответа, вошел внутрь. Сначала он не услышал ни звука и подумал было, что Мэри-Эллен ушла рожать к матери. В ту же минуту сверху донесся ужасный вопль. Иеремия замер, пытаясь понять, одна ли она сейчас, а потом начал тихонько подниматься по лестнице. Как быть? Зачем он здесь? Впрочем, он хорошо знал, что это его долг. Ведь именно его ребенка в муках рожает Мэри-Эллен. Неужели она умрет?

Он задержался у дверей спальни, подождав, пока смолкнут стоны. Потом до его слуха донесся тихий плач и негромкий мужской голос. Положение было идиотское. Тело ломило от усталости. Чувствуя себя дурак дураком, он все же набрался мужества и постучал в дверь. Что ж, по крайней мере он может съездить за врачом... Именно врач и открыл ему дверь. Глаза у него были измученные, рукава засучены по локоть, грудь рубашки забрызгана кровью, но он, похоже, ничего не замечал.

– Простите... Я хотел узнать, не нужно ли... – Иеремия чувствовал себя более чем неловко.

Только негодяй мог бросить Мэри-Эллен в таком положении... Посмотрев врачу в глаза, он спросил его:

– Как она?

Терстон не стал представляться. Впрочем, этого и не требовалось: доктор понял, кто он такой. Он осторожно закрыл за собой дверь, и двое мужчин вышли в прихожую поговорить.

– Плохо. Роды начались в среду ночью. Она старается изо всех сил, но все тщетно.

Иеремия кивнул. Он боялся спросить, не умрет ли она. Ответ был ясен.

– Хотите войти? – Во взгляде врача не было осуждения.

А вдруг это хоть чем-нибудь поможет Мэри-Эллен? Впрочем, сейчас она так страдает от боли, что просто не поймет, кто к ней пришел. Но там был его ребенок...

Иеремия замер на полдороге. Ему еще не доводилось слышать, чтобы мужчина помогал при родах, однако врача это ничуть не пугало.

– Она не будет возражать?

– Она может вообще не узнать вас, – предупредил доктор.

После короткого замешательства он пытливо заглянул Иеремии в глаза.

– Вы сможете это выдержать? Вам приходилось видеть что-нибудь подобное?

Иеремия покачал головой:

– Только у животных.

Врач кивнул, это его устраивало. Не говоря больше ни слова, он открыл дверь и прошел в комнату, а Иеремия последовал за ним. В нос ему ударил сладковатый, тяжелый запах человеческой плоти, розовой воды и сырого постельного белья. Все окна были закрыты. Мэри-Эллен лежала на кровати, покрытая двумя одеялами. Иеремия увидел несколько пропитанных кровью простыней, подоткнутых под нее ниже пояса. Казалось, ее убили в собственной постели. Огромный живот по-прежнему вздувался горой, несмотря на отчаянные усилия, которые она прилагала уже три дня. Ее ноги бессильно раскинулись, словно у тряпичной куклы, а тело дрожало, как от озноба. Иеремия смотрел на нее с чувством вины и горького сожаления.

Внезапно ему показалось, что она начала биться в конвульсиях. Мэри-Эллен издала тихий глухой стон, вскоре перешедший в крик, и заметалась на кровати, закатывая глаза и судорожно хватая ртом воздух. Потом она проговорила несколько бессвязных слов, и врач быстро приблизился к ней. Иеремия понял, что ее оставляет сознание. Из нее потоком хлынула кровь, и она опять закричала. Доктор склонился над ней. Вскоре он выпрямился и вытер руки испачканным кровью полотенцем. Мэри-Эллен продолжала страшно кричать. Иеремия медленно подошел к кровати и заглянул в ее измученное лицо. Если бы ему не было известно, кто перед ним лежал, он бы не узнал эту женщину. Врач тихо заговорил с Терстоном, понимая, что Мэри-Эллен все равно не услышит его слов. Казалось, между схватками наступил перерыв, и она задремала.

– Она потеряла чертовски много крови. У нее лопнула вена. Вы сами видите, как хлещет кровь, но я не могу ее остановить. Кроме того, ребенок неправильно повернулся. Теперь единственный выход – вытащить его за плечо. Иначе мы ничего не добьемся. – При этих словах лицо врача стало печальным.

Взглянув на Иеремию, он все понял.

– Мы можем потерять обоих. – Врач перевел взгляд на измученную женщину, лежавшую в кровати. – Она непременно умрет, если мы не сумеем быстро извлечь плод. Иначе ей не выдержать.

– А малыш? – Это был его ребенок, но сейчас Терстон переживал только за Мэри-Эллен.

Казалось, он никогда не расставался с ней, а Камиллы вообще не существовало на свете.

– Если бы я сумел его повернуть, то сумел бы и вытащить, но в одиночку мне не справиться. – Врач посмотрел на Иеремию. – Вы можете ее подержать? – Терстон кивнул, боясь причинить ей новую боль.

Тем временем Мэри-Эллен очнулась и застонала. У нее снова начались схватки. Она подняла глаза и увидела Иеремию, но ей показалось, что это сон.

– Все хорошо. – Иеремия нежно улыбнулся, встал на колени рядом с кроватью и притронулся к лицу Мэри-Эллен. – Я здесь. Все будет в порядке. – Однако он плохо верил собственным словам.

За последние сутки ему пришлось видеть тишком много смертей.

– Я не могу... Не могу больше... – Мэри-Эллен судорожно хватала воздух.

Иеремия инстинктивно взял ее за плечи и удержал. Вдруг ее голова упала к нему на руку. Она потеряла сознание. Лицо ее стало пепельно-серым. Пощупав пульс, доктор взглянул на Иеремию.

– Я попробую еще раз повернуть ребенка и вытащить его. Держите ее, не давайте ей двигаться.

Иеремия делал все, что говорил врач. Он тихонько заговорил Мэри-Эллен, однако она кричала так громко, что просто не слышала его. Она вновь лишилась чувств, прежде чем доктор успел сделать намеченное. На лбу у Иеремии выступил пот. Взглянув на часы, он с удивлением понял, что находится здесь уже четыре часа.

– Она больше не выдержит, доктор.

– Знаю, – кивнул врач.

Приготовив какой-то зловещий инструмент, с помощью которого собирался извлечь младенца, он ждал, когда у нее снова начнутся схватки.

Неожиданно Мэри-Эллен опять забилась в конвульсиях и вновь пришла в себя. Глаза у нее были совершенно безумными. Иеремия безжалостно прижал ее к кровати, а врач опять склонится над ней. Иеремия понимал, что никогда не забудет ее криков. Только с четвертой попытки врачу удалось развернуть ребенка, а потом он пять раз вводил в женщину свой страшный инструмент, пока та дико кричала в руках Иеремии. В этом крике уже не было ничего человеческого. Вдруг врач свирепо зарычал. Пот градом катился по лицу Иеремии, но он успел заметить, то в теле Мэри-Эллен произошли какие-то перемены. Она обмякла в его руках, словно просочившись сквозь них, кожа стала зеленовато-серой, а дыхание слабым и прерывистым, и он засомневался: а дышит ли она вообще? Терстон обернулся к врачу и сразу понял, в чем дело. Ребенка наконец удалось извлечь, и теперь он лежал мертвый между ее ног, а сама Мэри-Эллен истекала кровью. Видеть это было невыносимо больно. Врач молча перевязал пуповину, завернул младенца в чистую простыню и попытался остановить кровотечение. Глядя на своего мертвого первенца, Иеремия на мгновение ощутил приступ отчаяния, однако его мысли тут же перенеслись к его матери. Мэри-Эллен умирала у него на руках, а он был бессилен спасти ее. Доктор сделал еще несколько попыток остановить кровотечение, а потом укрыл Мэри-Эллен одеялами, подошел к изголовью кровати и похлопал Иеремию по плечу.

– Жаль ребенка...

– Мне тоже, – хрипло ответил Терстон.

Слишком много увидел он этой и прошлой ночью, а теперь опасался и за жизнь Мэри-Эллен.

– С ней все будет в порядке? – Он умоляюще смотрел на врача, но тот только пожал плечами.

– Я сделал все, что в моих силах. Я останусь с ней, но не могу ничего обещать.

Иеремия кивнул и остался дежурить возле ее постели. Прошло немало времени, прежде чем она пошевелилась, тихонько застонала и повернула голову из стороны в сторону, но так и не открыла глаза до самого утра.

– Мэри-Эллен... – нежно прошептал он. – Мэри-Эллен...

Она недоумевающе повернулась к нему.

– Так ты здесь? Я думала, это сон... – И тут Иеремия прочитал в ее глазах вопрос, которого боялся больше всего. – Иеремия, что с ребенком?.. – Инстинктивно поняв, что случилось, она отвернулась к стене.

По ее щекам текли слезы. Иеремия взял ее за руку и стал гладить по голове.

– Мы спасли тебя, Мэри-Эллен... – вытирая глаза, промолвил Иеремия.

Он очень боялся, что она умрет. Он хотел сказать, что ему очень жаль ребенка, однако не смог произнести больше ни слова.

– Кто это был? – Она скосила на него глаза и увидела, что Иеремия плачет.

– Мальчик.

Мэри-Эллен кивнула и закрыла глаза, снова погрузившись в сон, а когда проснулась, врач удовлетворенно кивнул и заявил, что ненадолго оставит ее, а днем придет снова. В прихожей он сказал Иеремии, что кровотечение прекратилось и что она скорее всего выкарабкается. Во всяком случае, ему так кажется.

– Она боец. Только я давно предупреждал, чтобы она больше не пыталась рожать. Она сделала глупость. – Врач пожал плечами. – Наверное, это получилось случайно. – Потом он взглянул на Иеремию. – Я пришлю жену присмотреть за ней, если вам нужно ехать домой. – Врач не проявлял любопытства, просто слышал на виноградниках, что у Терстона в Сент-Элене есть молодая женщина.

– Спасибо, буду вам очень признателен. Прошлую ночь я тоже не спал. У нас затопило шахту.

Старый доктор кивнул. Он уважал этого человека. Иеремия очень помог ему выдержать долгую ночь у постели Мэри-Эллен. Он протянул Терстону руку.

– Жаль, что так получилось с ребенком.

Иеремия наклонил голову.

– Слава Богу, что вы спасли ее.

Врач улыбнулся, тронутый его признательностью.

– Жена скоро придет.

Когда он исчез, Иеремия обернулся к Мэри-Эллен:

– Я приду завтра. А ты пока отдыхай и делай все, что скажет врач. – Неожиданно ему в голову пришла другая мысль. – Я пришлю Ханну. Она останется с тобой столько, сколько потребуется.

Мэри-Эллен слабо улыбнулась и сжала его большую теплую руку.

– Спасибо, что ты был здесь, Иеремия... Я бы умерла без тебя.

Она едва не умерла и с ним, но он не стал говорить об этом.

– А теперь будь умницей.

Услышав эти слова, Мэри-Эллен закрыла глаза и уснула, прежде чем Иеремия вышел из комнаты. Когда он вновь скакал в Сент-Элену верхом на Большом Джо, ему казалось, что все его тело ноет от усталости. Спешившись перед домом, он почувствовал себя так, словно его избили и швырнули в канаву. Навстречу вышла Ханна. Старухе не терпелось узнать обо всем, пока не появилась Камилла, и она вопросительно посмотрела на Иеремию. По той же причине он быстро проговорил хриплым и тихим голосом:

– С Мэри-Эллен все в порядке, но ребенок родился мертвым. – А потом с тяжелым вздохом добавил: – Она едва не умерла. Я сказал ей, что ты приедешь сегодня и останешься, сколько понадобится. – Иеремия вдруг спохватился, не слишком ли он поторопился дать такое обещание, однако старуха кивнула:

– Молодец! Я только соберу вещи. – Она еще раз пытливо посмотрела на Иеремию. – Как она?

Терстон покачал головой. Казалось, весь кошмар прошедшей ночи еще стоял перед глазами.

– Это было ужасно, Ханна. Я не видел ничего страшнее. Не понимаю, почему женщины так хотят иметь детей. – То, что произошло на его глазах, произвело на него неизгладимое впечатление.

Он до сих пор не мог взять в толк, как ему удалось это пережить.

– Кое-кто не хочет. – Ханна оглянулась с видом опытного человека, а потом вновь посмотрела на Иеремию, словно желая подбодрить его. – Так бывает не всегда, сынок. Она знала, что ей придется нелегко. В последний раз она рожала почти так же. Доктор ее предупреждал. – Ханна произнесла эти слова с легким укором и в то же время с сочувствием, особенно по отношению к Иеремии. – Ты был с ней? – Терстон кивнул, и Ханна посмотрела на него с уважением. – Ты хороший человек, Иеремия Терстон.

В этот момент на крыльцо вышла Камилла. Она была вне себя.

– Где ты пропадал всю ночь, Иеремия? – Она не обращала внимания на то, что Ханна все слышит.

– У одного человека, раненного на шахте. – Это объясняло кровь на рукаве и щетину на лице.

Он не спал две ночи и валился с ног.

– Прости, что я не вернулся, малышка.

Сердито посмотрев на мужа, Камилла круто повернулась и хлопнула дверью. Ханна скептически наблюдала за ней.

– Вот это мне нравится, – едко заметила старуха. – Жена с понятием. – Похлопав Иеремию по плечу, она направилась в дом за вещами. – Я соберусь через пять минут, Иеремия. Можешь не беспокоиться. Отдыхай. Я оставила на плите бульон и тушеное мясо.

– Спасибо, Ханна. – Он прошел на кухню, налил себе бульон и поднялся в спальню, где ждала жена.

– Где ты был? – Камилла заглянула мужу в лицо.

– Я уже сказал. – У Иеремии не было сил на разговоры.

Ночью у него на глазах умер его первый ребенок, и он едва не потерял женщину, с которой прожил семь лет.

– Я не верю тебе, Иеремия. – Камилла выглядела безупречно.

Ей очень шло платье из бледно-розового муслина. Рядом с ней Иеремия казался изможденным и грязным.

– Думай что хочешь, Камилла. Я уже сказал, что был у одного из моих рабочих.

– Зачем?

– Затем, что он едва не умер, вот зачем, – огрызнулся он и сел за стол у камина с чашкой бульона.

Камилла продолжала расхаживать по комнате, кипя от злости.

– Ты мог хотя бы предупредить, что не вернешься.

– Извини, – честно сознался Иеремия. – Мне некого было послать.

Казалось, его ответ удовлетворил Камиллу. Она отвернулась. Терстон понял, что у нее сильно развито чутье на ложь. Он и так знал, что она умна, но действительность превзошла все ожидания. Однако сказать ей об этом было бы глупо, поэтому Иеремия продолжал молча пить бульон, заново преисполнившись уважения к ее острому уму и интуиции.

– По-моему, тебе нужно лечь, – чуть менее сердито сказала Камилла, опускаясь в стоявшее рядом кресло-качалку.

– Нет. Я умоюсь и схожу в церковь.

– В церковь? – чуть не взвизгнула Камилла.

Она всегда ненавидела церковь. Туда любила ходить мать, которую Камилла ни в грош не ставила.

– Ты же никогда там не бываешь.

– Иногда бываю. – Только усталость помешала ему удивиться реакции жены. – Мы потеряли четырнадцать человек, Камилла. – И его единственного ребенка. – Не хочешь, не ходи, но будет лучше, если ты все-таки пойдешь.

Камилла посмотрела на него с нескрываемым раздражением:

– Когда мы вернемся в город?

– Как только я смогу. – Иеремия встал и подошел к жене. – Малышка, я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы скорее перебраться в Сан-Франциско.

Эти слова обрадовали Камиллу до такой степени, что она переоделась и через час отправилась с Иеремией в церковь. После возвращения Терстон рухнул в постель и проспал как убитый до самого обеда. Поднявшись, он выпил еще одну чашку бульона и вновь заснул до утра. На следующий день ему пришлось присутствовать на похоронах погибших в пятницу шахтеров. На этот раз Камилла не пошла с ним, а осталась дома, пожаловавшись, что Ханны до сих пор нет. Иеремия объяснил, что она уехала навестить больную подругу.

– Почему она ничего мне не сказала? – недовольно спросила Камилла. – В этом доме хозяйка я, и теперь она служит мне.

Ее слова Иеремии не понравились, но он не захотел подливать масла в огонь.

– Она предупредила меня в воскресенье утром, когда я вернулся.

– И ты ее отпустил? – побледнела Камилла.

– Да. Я был уверен, что ты все поймешь. – Терстон попытался заставить жену замолчать, но убедился, что это невозможно. – Она вернется через несколько дней.

Однако прошла почти неделя, прежде чем Ханна появилась в доме. Она сообщила Иеремии, что Мэри-Эллен еще очень слаба, но все же встала на ноги. Он только кивнул в ответ. Слава Богу, Ханна поняла, что можно не торопиться. Несколько дней назад он отправил Мэри-Эллен записку, подтвердив, что смерть ребенка ничего не меняет. Он не собирался лишать ее денег, которые она получала уже несколько месяцев. Иеремия распорядился, чтобы банк выплачивал их пожизненно, и написал Мэри-Эллен, что ей незачем возвращаться на работу. Она могла оставаться дома и воспитывать детей. Мэри-Эллен хотела послать ему записку, но она не осмелилась из страха, что письмо попадет в руки Камиллы, и передала благодарность через Ханну.

– Ханна, ты уверена, что ей лучше?

– Она слаба, как котенок, но потихоньку приходит в себя.

– Только благодаря тебе, – благодарно улыбнулся Иеремия и предупредил, что Камилла рвала и метала, пока ее не было.

– Она сама готовила тебе?

– Ничего, кое-как справились. – И тут Иеремия сказал, что через несколько дней они уедут в Сан-Франциско.

Эта перспектива Ханну не обрадовала.

– Здесь станет пусто, Иеремия.

– Знаю. Я буду часто приезжать, чтобы приглядывать за прииском.

– Это тяжело. Но зато справедливо по отношению к жене. Было бы нечестно построить для нее в городе роскошный дворец, а потом обречь на постылую жизнь в деревне.

– Все будет хорошо. Мы вернемся на лето и проживем здесь с июня по сентябрь – октябрь. – Будь его воля, он бы переехал в марте и остался до ноября. – Если тебе что-нибудь понадобится, сразу дай знать.

– Хорошо, Иеремия.

– Что ты сказала? – Тихий язвительный вопрос застал их врасплох.

Интересно, много ли она успела услышать, подумал Иеремия.

– Я не ослышалась? Ты назвала его Иеремией? – Камилла обращалась к Ханне, но Терстон был ошеломлен не меньше старухи.

– Ну да... – Оба они не понимали, что имеет в виду Камилла.

– Я буду очень признательна, если отныне ты станешь обращаться к моему мужу «мистер Терстон». Он тебе никакой не «мальчик», не «парень» и не «друг». Он мой муж и твой хозяин, и его зовут мистер Терстон.

Никогда прежде в ней не проявлялись южные замашки и злобный нрав. Иеремия пришел в ярость. В присутствии Ханны он не произнес ни слова, но, поднявшись вслед за женой по лестнице, изо всех сил хлопнул дверью спальни.

– Что все это значит, Камилла? Ты напрасно завела этот разговор и нагрубила достойной пожилой женщине. – Той самой женщине, которая выходила его любовницу после рождения мертвого ребенка.

Нервы Иеремии были обострены до предела, но Камилла не подозревала об этом, и слова мужа несказанно удивили ее. Ей редко приходилось видеть его в гневе.

– Ничего подобного я не потерплю и хочу, чтобы ты поняла это раз и навсегда.

– Чего ты не потерпишь? Я вправе требовать уважения от прислуги, а эта старуха ведет себя так, словно она твоя мать. Но это не так, она просто наглая старая уродина с бойким языком, и, если я хоть раз услышу, что она называет тебя Иеремией, я высеку ее.

В этой маленькой девушке было столько злобы, что Терстону захотелось хорошенько встряхнуть ее. Вместо этого он поймал ее за руку и вытащил на середину комнаты.

– Высечешь ее? Высечешь? Здесь тебе не Юг, Камилла, здесь нет рабства. Если ты поднимешь на нее руку или хотя бы нагрубишь, даю слово, я высеку тебя. А теперь ступай вниз и проси у нее прощения.

– Что?! – с отвращением взвизгнула Камилла.

– Ханна честно и преданно служит мне более двадцати лет, и я не желаю, чтобы ее оскорбляла какая-то избалованная дрянь из Атланты. Черт побери, извинись немедленно! – Иеремия не шутил, но начал успокаиваться в отличие от Камиллы, в глазах которой вспыхнули гневные искры.

– Как ты смеешь, Иеремия Терстон? Как ты посмел? Чтобы я извинялась перед этим отребьем...

С него было достаточно. Он размахнулся и дал ей пощечину. Камилла задохнулась, отпрянула и удержалась на ногах, только ухватившись за камин.

– Если бы здесь был мой папа, он бы засек тебя до смерти, – с ядовитой злобой пробормотала она, и тут Иеремия понял, что дело зашло слишком далеко.

– Хватит, Камилла. Ты грубо обошлась с преданной служанкой, а я этого не терплю. Веди себя как следует, и все будет в порядке.

– Это я должна вести себя как следует? Я? Будь ты проклят!

Она вылетела из комнаты, хлопнув дверью, и не разговаривала с ним до самого возвращения в Сан-Франциско. Камилла держалась от него подальше, соблюдала ледяную вежливость, но стоило им переступить порог роскошного дома на Ноб-Хилле, как у нее снова захватило дух. Она немедленно обо всем забыла и бросилась в объятия мужа. Камилла так обрадовалась возвращению, что перестала вспоминать старые обиды. Иеремия довольно рассмеялся, понес ее в спальню, и они любили друг друга.

– Что ж, птичка, месяц в Напе ты продержалась. – Иеремия все еще переживал из-за поведения Камиллы в долине. – Нам осталось только родить ребенка.

Боль от потери младенца Мэри-Эллен не проходила и заставляла стремиться поскорее завести нового, на этот раз от собственной жены. Иеремия благодарил Бога за то, что она молода и здорова, и от души надеялся, что ей не придется пройти через такое же испытание, как Мэри-Эллен. Они были женаты уже два месяца, и Терстон страстно желал, чтобы Камилла забеременела.

– Мать говорила, что иногда лучше подождать, Иеремия. Не думай об этом.

Но его нетерпение росло с каждым днем. Такие разговоры вызывали у Камиллы досаду. Она еще не хотела детей. Ей было всего восемнадцать лет, у них был великолепный дом, и ей хотелось устраивать приемы, а не сидеть в четырех стенах, чувствуя тошноту и превращаясь в толстуху.

В эти весенние месяцы, пока Камилла утверждалась в обществе Сан-Франциско, Иеремия томился от скуки. Но Камилла еще никогда не чувствовала себя такой счастливой. Она наконец добилась положения, о котором так страстно мечтала. Терстоны давали приемы, балы, обеды, посещали оперу и концерты. В мае Камилла устроила пикник в огромном саду рядом с домом, и вскоре ее стали считать одной из самых гостеприимных хозяек в городе. Балы, которые она давала в танцевальном зале, могли соперничать с версальскими праздниками в Париже. Эта жизнь приводила Камиллу в восторг, чего нельзя было сказать о Иеремии. Он то и дело ездил в Напу и обратно и чувствовал себя измученным. Камилла посмеивалась над мужем, заснувшим во время званого обеда. Когда Иеремия был в городе, она требовала каждый вечер выезжать с ней, а во время его отсутствия появлялась в свете одна. Жизнь била ключом, и когда Иеремия напомнил, что первого июня они переезжают в Напу, Камилла чуть не облачилась в траур.

– Но я хотела устроить летний бал, Иеремия, – жалобно закричала она. – Не могли бы мы уехать в июле?

– Нет, не могли бы. Я должен время от времени бывать на рудниках, иначе нам будет не на что устраивать твои балы.

Впрочем, Терстон только шутил. Он по-прежнему оставался богатейшим человеком штата, и они не испытывали денежных затруднений. Просто ему хотелось больше времени отдавать приискам и виноградникам, да и слишком долго он пробыл в городе. Они жили в Сан-Франциско с февраля, и ему не терпелось вернуться в долину. Иеремия сказал об этом Ханне неделю назад, когда остался там на ночь.

– А как с ребенком, Иеремия? – спросила старуха.

Она согласилась уступить Камилле и в ее присутствии называть Иеремию «мистер Терстон», но когда они оставались одни, Ханна по привычке все еще звала его Иеремией.

– Пока никак.

Это огорчало и Иеремию. Он надеялся, что после отъезда из города и прекращения бесконечных приемов Камилла наконец забеременеет.

«Ей нужно время, чтобы привыкнуть к сельской жизни», – говорил он себе, но Ханна неодобрительно поджала губы:

– Что ж, мы оба знаем, что это не твоя вина. – Вдруг она нахмурилась. – Может, она вообще не способна иметь детей?

– Едва ли. Прошло всего пять с половиной месяцев, Ханна, дай ей время, – улыбнулся старухе Иеремия. – Стоит ей подышать чистым воздухом Сент-Элены, и через месяц все будет в порядке, – Воспоминание о Мэри-Эллен заставило его насупиться. – Как у нее дела? – спросил он Ханну. Иеремия не видел Мэри-Эллен с той ночи, когда умер их ребенок.

Честно говоря, ему не хотелось с ней встречаться. Не стоило лишний раз злить Камиллу, которая благодаря тонкой интуиции чуяла ложь за версту.

– У нее все в порядке, хотя ей нескоро удалось подняться на ноги. Можно сказать, она чувствует себя неплохо. – Ханна решила рассказать ему остальное.

Он имеет право знать все, потому что поступил с ней порядочно. Никто не посмеет его упрекнуть. Джейкоб Стоун из банка успел всем рассказать о щедрости Иеремии.

– Она встречается с каким-то мужчиной, который работает в санатории. Парень довольно симпатичный и работает много. – Ханна пожала плечами. – Но я не думаю, что она от него без ума.

– Будем надеяться, что он неплохой человек, – спокойно ответил Иеремия и сменил тему.

Скоро они с женой переберутся в Напу, и у Ханны будет много хлопот по подготовке дома к их приезду. Однако стоило Камилле появиться в Сент-Элене с множеством сумок, чемоданов и прочих пожитков, как она стала придираться к Ханне и своей сварливостью довела бедную старуху до того, что та в конце концов не выдержала и однажды в порыве гнева заявила хозяйке в лицо: очень жаль, что Иеремия женился на ней, а не на той женщине из Калистоги, с которой знался до встречи с Камиллой. Эти слова привели Камиллу в ярость. Она затеяла настоящую кампанию, чтобы выяснить, о какой женщине шла речь, однако ни Иеремия, ни Ханна, которая жалела о своей опрометчивости и набрала в рот воды, не назвали ей имени этой женщины.

Однажды она отправилась в Калистогу, чтобы увидеться с подругами, приехавшими на курорт принимать грязевые ванны. Камилла договорилась о встрече с ними в гостинице во время ленча. Ожидая их, она заметила мужчину в белой форме – работника санатория, прогуливавшегося с какой-то симпатичной рыженькой дамой в броском зеленом платье. Что-то в этой женщине привлекло внимание Камиллы. Она небрежно держала на плече кружевной зонтик и смеялась, глядя в глаза своему спутнику. Почувствовав на себе пристальный взгляд Камиллы, она нервно обернулась в ее сторону. Глаза женщин встретились, и Мэри-Эллен мгновенно поняла, кто это. Камилла выглядела именно так, как ее описывали Ханна и те, кому доводилось с ней встречаться. В эту же секунду обо всем догадалась и Камилла. Она тут же поняла, что это за женщина и кем она приходится Иеремии. Камилла попыталась подняться с кресла, но тут же упала обратно, вспыхнула и задохнулась. Мэри-Эллен быстро ушла, опираясь на руку спутника, однако ее образ преследовал Камиллу до конца дня. В долине Напа не было второй такой красавицы, и интуиция подсказала Камилле, что сегодня она встретилась именно с той женщиной, о которой неосторожно обмолвилась Ханна... А если учесть эти бесконечные зимние и весенние поездки Иеремии на рудники, то кто мог поручиться, что их связь не продолжается до сих пор? По дороге домой Камилла заводилась все больше и больше, и, когда Иеремия вернулся вечером из конторы, она злобно набросилась на мужа, одновременно и удивив, и встревожив его.

– Тебе не удалось одурачить меня, Иеремия Терстон! – Он настолько удивился, что вначале принял ее слова за шутку, однако тут же убедился в своей ошибке. – Эти все твои зимние разъезды... Я знаю, чем ты занимался... Так же, как мой отец со своей любовницей в Новом Орлеане... – Иеремия чуть не задохнулся.

После женитьбы на Камилле он не смотрел ни на одну женщину, даже такого желания не возникало, о чем он и попытался ей сказать.

– Я не верю тебе, Иеремия. А как насчет этой рыжей из Калистоги?

О Боже, Мэри-Эллен... Он побледнел. Кто ей сказал? А вдруг она знает и про ребенка? Однако Камилла заметила только то, что ее слова потрясли мужа. Она опустилась в кресло, испытывая холодное удовлетворение.

– Судя по всему, ты понял, о ком идет речь.

– Камилла... Прошу тебя... У меня не было никого с тех пор, как мы поженились, любимая. Абсолютно никого, я просто не смог бы... я слишком уважаю тебя и наш брак.

– Тогда кто же она?

Он мог бы все отрицать, но не посмел. Она бы все равно ему не поверила.

– Одна старая знакомая. – Выражение лица подтверждало, что он сказал правду.

– Ты продолжаешь с ней встречаться?

Эти слова вызвали у Терстона нескрываемый гнев. Иеремия не привык, чтобы восемнадцатилетняя девчонка устраивала ему допрос.

– Нет. Я нахожу этот вопрос в высшей степени неуместным. Воспитанной женщине вообще не подобает заводить разговор на эту тему, Камилла. – Он решил раз и навсегда покончить с этим. – Отец не одобрил бы твое поведение.

Услышав эти слова, Камилла вспыхнула, ни на минуту не забывая все, что ей известно о его любовнице. А о разговорах на эту тему не могло быть и речи.

– Я имею право знать. – Лицо Камиллы стало пунцовым.

Она зашла слишком далеко и сама это понимала.

– С тобой согласится не всякий мужчина, но раз уж так случилось, я пойду тебе навстречу. Но прежде чем мы закончим этот неприятный разговор, позволь заметить, Камилла, что тебе нечего бояться. Я верен тебе с того дня, как мы поженились, и надеюсь сохранить эту верность до последнего часа. Твое любопытство удовлетворено, Камилла? – Он разговаривал с ней, словно строгий и недовольный отец, и Камилла искренне смутилась.

Она вновь коснулась этой темы лишь вечером, когда они уже лежали в постели.

– Она очень красивая, Иеремия...

– Кто? – Он уже почти спал.

– Та женщина... Рыжая из Калистоги...

Иеремия стремительно сел и уставился на нее.

– Я больше не собираюсь говорить с тобой об этом.

– Прости, Иеремия, – смиренно ответила Камилла.

Когда муж вновь улегся и закрыл глаза, она положила ему на плечо крошечную ладонь и вскоре смягчила гнев Иеремии тем самым способом, который ему так нравился.

За шесть месяцев супружеское ложе не успело надоесть ни Терстону, ни Камилле. Иеремия был счастлив, и его огорчало только то, что она по-прежнему не могла забеременеть. Однако в конце августа Ханна пролила свет на эту загадку. Она подошла к нему во время завтрака, когда Камилла еще спала.

– Иеремия, я должна тебе кое-что сказать. – Она напоминала рассерженную наседку, и Терстон с удивлением посмотрел на нее.

– Что стряслось?

– Решай сам. – Ханна посмотрела на лестницу. – Она уже встала?

– Нет еще. – Иеремия покачал головой и нахмурился.

Неужели между ними произошла новая стычка? Он давно понял, что эти женщины не могли питать друг к другу теплых чувств, и перестал нахваливать им друг друга, убедившись в бесполезности этого занятия.

– В чем дело, Ханна?

Ханна заперла кухонную дверь изнутри, чего никогда раньше не делала, подошла к Иеремии, запустила руку в карман фартука и вынула оттуда широкое золотое кольцо, похожее на ободок от ручки комода или кольцо от карниза, на которое подвешивают шторы, только гораздо более гладкое и тщательно отшлифованное.

– Вот что я нашла, Иеремия.

– Что это? – Похоже, сей загадочный предмет не вызвал у него никакого интереса. – Что за шутки с утра?

– Ты и вправду не знаешь, что это такое? – удивленно спросила Ханна.

Ей еще не приходилось видеть столь изящной работы, однако она порядком насмотрелась на изделия попроще.

Но Иеремия с недоумением и раздражением покачал головой, и она села напротив.

– Это кольцо.

– Сам вижу.

– Это особое кольцо... – Вдруг Ханна смутилась.

Как ему объяснить?

– Женщины пользуются этими штуками, чтобы... чтобы... – Ханна густо покраснела, но продолжила: – В общем, из-за этого у них не бывает детей, Иеремия... – Смысл ее слов дошел до Терстона не сразу, но потом он почувствовал себя так, словно мир рухнул.

Когда он схватил этот мерзкий предмет, у него задрожали руки. Может, старуха все выдумала, чтобы насолить Камилле? Это было не похоже на нее, но чем черт не шутит... Женщины ненавидели друг друга, и Камилла не раз пыталась избавиться от Ханны.

– Где ты это взяла? – Он поднялся, словно больше не мог усидеть за столом.

– Я нашла его в ванной.

– Откуда ты знаешь, что это такое?

– Я же сказала... Я видела такие штуки раньше... – Ханна опять покраснела. – Говорят, они здорово помогают, Иеремия, если только правильно обращаться с ними. Оно было завернуто в носовой платок. Я хотела постирать платье, и... оно выпало из него... – Неожиданно Ханне пришло в голову, что Иеремия может на нее рассердиться. – Прости, Иеремия, но я решила, что ты должен об этом знать.

Терстона охватили гнев, боль и разочарование.

– Я не хочу, чтобы ты ей что-нибудь говорила, ясно? – Его голос звучал по-прежнему хрипло.

Ханна молча кивнула. Иеремия подошел к двери, отпер ее и пошел седлать Большого Джо. Через несколько минут он галопом мчался к руднику. Злополучный предмет лежал у него в кармане.


Глава 15

Новость, которую сообщила Ханна, мучила Иеремию весь день, не давая сосредоточиться ни на минуту. Кольцо жгло его сердце, словно факел. В конце концов он не выдержал и после полудня отправился к врачу, принимавшему роды у Мэри-Эллен в Калистоге. Иеремия показал ему находку и попросил объяснить ее назначение. Услышав ответ старого врача, Терстон едва не вздрогнул.

– Я сам дал ей такое кольцо. Разве она вам не говорила? – Доктор с удивлением посмотрел на шокированного Иеремию.

– Моя жена?

Теперь поразился врач. Он не знал, что Иеремия и Мэри-Эллен поженились. Никогда не знаешь, чего ожидать от богачей. Они делают что хотят и действуют быстро.

– Я не знал, что вы женились на ней... – с трудом вымолвил доктор, и Иеремия наконец понял, в чем дело.

– Нет... – объяснил он. – Это лежало у моей жены в ванной.

– Она ждет ребенка?

– Нет.

Мало-помалу старый сельский доктор понял, о чем шла речь.

– Понятно... И вы хотите, чтобы она забеременела?

Иеремия кивнул.

– С такой штукой это вряд ли удастся. Они помогают ничуть не хуже других средств. – Он пожал плечами, а потом пристально посмотрел на Иеремию. – Впрочем, в некоторых случаях они необходимы. Например, Мэри-Эллен. У нее просто нет выбора.

Иеремия спокойно кивнул. Это его больше не касалось, но он не стал ничего говорить доктору. Сейчас его интересовала только Камилла.

– Ваша жена говорила, что пользуется этим? – спросил, заинтересовавшись, врач.

– Нет.

Оба надолго замолчали. Врач пытался переварить услышанное, а Иеремия погрузился в собственные мысли.

– Не слишком красиво с ее стороны, так? – проговорил наконец доктор.

Иеремия покачал головой и поднялся.

– Да, вы правы.

Он попрощался со стариком и вернулся в Сент-Элену. Камилла сидела в спальне в одной рубашке и панталонах, обмахиваясь веером. Не тратя слов, он бросил золотое кольцо ей на колени. Сначала она недоуменно посмотрела на него, приняв кольцо за очередной подарок. Когда же она поняла, что это такое, то смертельно побледнела. Камилла уже несколько дней искала его и боялась, что потеряла. Уезжая из Атланты, она захватила несколько таких вещиц. Ей дал их врач двоюродной сестры.

– Где ты его нашел?

Он смотрел на нее сверху вниз, и на этот раз в его взгляде не было ни капли нежности.

– Скажи лучше, откуда оно у тебя, Камилла? И почему я понятия об этом не имел? – Было ясно: он знал и назначение этого предмета, и то, что он принадлежит ей.

Камилла поняла, что отпираться нет смысла.

– Прости... Я... – Глаза моментально наполнились слезами, и она отвернулась от мужа.

Иеремия и рад был бы сердиться на нее, но у него не было сил. Он опустился на колени и заставил Камиллу повернуть лицо.

– Зачем ты это сделала, Камилла? Я думал, у нас что-то не так... что мы не можем...

Камилла покачала головой. Новый поток слез хлынул у нее из глаз, и она закрыла лицо руками...

– Я еще не хочу ребенка... Не хочу толстеть... Люси-Энн говорит, что это так больно...

Иеремия вспомнил о Мэри-Эллен и сделал над собой усилие, чтобы не думать о ней.

– Я не могу... Не могу.

Она все еще была ребенком, теперь он в этом убедился, но в то же время и женщиной, его женой, а он сам не становился моложе. Он не мог ждать пять или десять лет и спокойно сказал ей об этом, слегка побранив за то, что она предохранялась тайком от него.

– Я ничего не могла поделать, Иеремия... Я боялась... Я знала, ты будешь сердиться...

– Я и рассердился. Кроме того, мне очень больно. Я всегда хотел, чтобы ты была откровенна со мной.

– Я постараюсь... – Однако Камилла не стала уверять, что отныне будет говорить только правду.

– А теперь скажи, у тебя остались еще такие штуки?

Она было покачала головой, но потом молча кивнула. На лице ее была написана горькая обида.

– Где?

Камилла провела мужа в ванную и показала ему тщательно запечатанную коробочку. Иеремия достал еще два кольца.

– Что ты собираешься с ними сделать, Иеремия? – Камилла была в панике, но Терстон оставался неумолим.

Он смял все три кольца в своих сильных пальцах, сделав их негодными, сломал их и наконец выбросил в мусорную корзину. Увидев это, Камилла зарыдала.

– Что ты наделал?! Как ты мог?.. – Она замотала головой, замолотила кулаками по груди Иеремии.

Он стиснул ее в объятиях, отнес на постель и вышел прогуляться в сад, оставив Камиллу наедине с ее мыслями. Он до сих пор чувствовал, что его предали.

Вечером, когда Терстон вошел в спальню, оба не проронили ни слова. Иеремия все еще не мог успокоиться после случая с коварным кольцом, а Камилла молча смотрела, как он гасит свет, и целомудренно лежала на своей половине постели, непохожая сама на себя. Обычно она первой начинала любовную игру. Кольцо позволяло ей без опаски наслаждаться в постели, а теперь она была охвачена смертельным страхом и пыталась отодвинуться от Иеремии как можно дальше. Но сегодня он сам нашел ее и заключил в объятия, в то время как она, охваченная дрожью, делала отчаянные попытки оттолкнуть его от себя.

– Нет... Нет... Иеремия, не надо...

Но он был беспощаден, отчасти от гнева, вызванного ее поступком, а отчасти потому, что имел на нее все права. Он силой раздвинул Камилле ноги и овладел ею. Сегодня она уже не стонала от наслаждения, а тихо плакала. Потом, когда она перестала плакать, Иеремия взял ее еще раз. И еще раз наутро.


Глава 16

В сентябре, как и обещал Иеремия, они с супругой возвратились в город, и Камилла сразу включилась в свою обычную веселую жизнь. Но прошла неделя, и как-то утром, зайдя поздороваться с женой, Иеремия застал ее совершенно измученной. Рука с расческой бессильно повисла, лицо позеленело.

– Что с тобой?

– Ничего... – Но было ясно, что ей плохо.

Через неделю-другую и Камилла, и Иеремия догадались о причине ее недомогания. Наконец она без всякого восторга сказала мужу, что ждет ребенка. Терстону тоже так казалось, и эта новость заставила его задрожать от радости. Он ждал этого известия затаив дыхание. Днем он пришел домой с красивой кожаной шкатулкой. Но даже очередной подарок не вызвал радостного блеска в глазах Камиллы. Она чувствовала себя ужасно. Два месяца она почти не выезжала и не принимала никого у себя. Сезон, на который рассчитывала Камилла, был безнадежно испорчен.

В октябре приехала Амелия, собравшаяся навестить дочь. Услышав от Иеремии новость, она обрадовалась за них с Камиллой, но намекнула, что ее дочь весной должна родить третьего. Позже Камилла сказала мужу, что одна мысль об этом вызывает у нее отвращение. Трое детей за три года – брр... В планы Камиллы такое не входило. Она втайне горевала о волшебных кольцах, которые сломал Иеремия. Если бы эта старая ведьма из Напы не наябедничала ему, Камилла не очутилась бы в таком ужасном положении.

– Ты действительно так считаешь? – грустно спросил Иеремия.

Сам он от души радовался будущему ребенку, его огорчала реакция жены. И все же он надеялся, что стоит Камилле увидеть малыша, как ее отношение к нему изменится. Ясно, что в таком состоянии она испытывает к ребенку двоякое чувство.

Беременность протекала тяжело. Камиллу рвало, она постоянно недомогала и несколько раз падала в обморок. Из-за этого Иеремия наотрез отказался посещать с ней оперу, несмотря на горячие протесты Камиллы. Внезапно ей оказались тесны все платья, но Камилла ни за что не соглашалась подгонять их по фигуре. Она завидовала женщинам, которые говорили, что по ним ничего не было заметно до седьмого или восьмого месяца. Увы, миниатюрное сложение не позволяло ей ничего скрывать. Накануне Рождества, когда муж устроил маленький праздник по поводу ее дня рождения, всем стало ясно, что Камилла беременна. Иеремия подарил ей соболиную мантию, прикрывавшую живот, и красивые часики с ободком из бриллиантов.

– Малышка, когда все будет позади, мы поедем в Нью-Йорк и накупим тебе новых нарядов. А потом мы съездим к твоим родителям в Атланту.

Камилла с нетерпением ждала этого дня. Беременность – это хуже всего на свете... Она терпеть не могла полноту, ненавидела чувствовать себя больной и испытывала отвращение ко всему, что имело отношение к беременности. Больше всего доставалось Иеремии как первопричине всех ее бед. Поэтому в феврале, когда Терстон заявил, что собирается увезти ее в Напу, где ей предстоит провести срок, оставшийся до родов, она разозлилась еще больше.

– Но ведь сейчас не май! – протестующе воскликнула она со слезами на глазах. – И я хочу рожать в Сан-Франциско!

Иеремия медленно покачал головой. У него были совершенно другие планы. Ему хотелось, чтобы она жила в спокойной сельской обстановке, где ей не придется бежать с ленча на чай, с чая на бал, а потом жаловаться на усталость и недомогание и падать в обморок в толпе людей. Иеремия хотел увезти из города туда, где ее никто не будет беспокоить. Он убеждал Камиллу, что ее родители не стали бы с ним спорить, что сейчас ей необходимо отдыхать, дышать свежим воздухом и не переутомляться. Однако она была уверена, что муж поступает так назло ей, и не раз закатывала бурные истерики, хлопала дверью гостиной, кричала ему в лицо:

– Я тебя ненавижу!

С первых дней беременности Камилла сделалась раздражительной и сварливой, и Иеремия часто задумывался, что их отношения сложились бы по-другому, если бы он разрешил ей продолжать пользоваться кольцами. Но он слишком хотел ребенка и был уже не так молод, чтобы позволить себе ждать еще несколько лет. Терстон не сомневался в том, что поступил правильно, однако жена не испытывала к нему благодарности, когда он привез ее в Сент-Элену в сезон дождей. Холмы начинали зеленеть, на их округлых вершинах пробивалась первая редкая трава, но долгие дождливые вечера действовали на Камиллу угнетающе. Ей было не с кем поговорить, кроме Ханны, которую она по-прежнему терпеть не могла.

Стараясь хоть как-нибудь развлечь жену, Иеремия возвращался домой пораньше, рассказывал ей о делах на прииске, приносил забавные безделушки. Но Камилла все равно казалась несчастной и скучной. Даже слова врача из Напы, заявившего, что она совершенно здорова, ее не слишком обрадовали. Иеремия выбрал этого доктора, чтобы наблюдать за женой, поскольку о нем все очень хорошо отзывались. Камилла же твердила, что он обращается с ней грубо и от него постоянно пахнет вином. К восьмому месяцу беременности она то и дело плакала и заявляла, что хочет домой, в Атланту.

– Девочка, как только родится малыш... Обещаю. Остаток лета ты проведешь здесь, в сентябре мы поедем в Нью-Йорк, а потом в Атланту.

– В сентябре? – Она произнесла это слово так, как будто бросила в мужа булыжник. – Ты не говорил, что мне придется торчать здесь все лето! – Камилла снова зарыдала.

Она готова была убить Иеремию.

– Но мы же провели здесь прошлое лето, Камилла. В это время в Сан-Франциско просто ужасно, а ты будешь слишком усталой после родов.

– Не буду! Мне и так придется торчать здесь всю зиму. Ненавижу! – Она швырнула на пол вазу и вышла из комнаты.

Осколки разлетелись по всему полу. На помощь Иеремии пришла Ханна.

– Я бы не сказала, что беременность ее красит, – сухо констатировала она.

Камилла была невыносима со дня приезда, а к началу апреля стала вести себя еще хуже. Погода значительно улучшилась, веснa в этом году выдалась на редкость хорошей, однако она не обращала на это внимания, слоняясь по дому с мрачным и вечно недовольным видом. Даже подготовка детской, судя по всему, не доставляла ей никакой радости.

Она вышила несколько распашонок и купила ткань на занавески, но все остальное пришлось делать Ханне. Старуха вязала, шила и даже сплела из лыка чудесную колыбель для младенца. Иеремия каждый вечер с удовольствием заходил в эту комнату и перебирал маленькие носочки и рубашонки, с удивлением убеждаясь, что к рождению ребенка уже почти все готово. Однако по мере того, как приближался срок родов, его все чаще преследовали воспоминания о Мэри-Эллен. Он с безмолвным ужасом думал, что и этот ребенок тоже может родиться мертвым. А Камилла нарочно мучила его, делая все то, что он запрещал: она бродила по берегам высохшего ручья, качалась на старых качелях позади дома... За три недели до родов она до смерти перепугала Ханну. Вылетев как фурия, Камилла оседлала старого мула, которого Иеремия когда-то взял с прииска, и отправилась верхом на ближайший виноградник, заявив, что устала от скуки и что ей надоело ходить пешком. Ханна до того расстроилась, что рассказала о случившемся Иеремии, едва он вернулся домой. Бросившись наверх, чтобы хорошенько выбранить Камиллу, Терстон убедился, что опоздал. Она лежала на супружеской постели, и лицо ее заливала странная бледность. Наклонившись, чтобы поцеловать жену, Иеремия увидел, что Камилла морщится от боли и крепко сжимает зубы.

– Тебе нехорошо, девочка? – Иеремию тут же охватила тревога. Камилла была непохожа сама на себя. На лбу у нее выступили маленькие капельки пота.

– Все в порядке. – Однако вид ее говорил об обратном.

Камилла упорно настаивала на том, что будет обедать вместе с мужем, но за столом почти ничего не ела. Ханна и Иеремия с тревогой наблюдали за ней. После обеда Терстон предложил ей отдохнуть наверху. На этот раз Камилла не стала спорить и с облегчением ушла, но остановилась на полпути и с тихим стоном опустилась на колени. Иеремия в два прыжка очутился рядом и бережно взял ее на руки. Ханна торопливо поднималась следом.

– У нее схватки, Иеремия. Я знала это еще днем, но, когда я ее спросила, она ответила, что ей не больно. Это все из-за этого старого мула!

– Замолчи... – огрызнулась Камилла, однако не так злобно, как всегда, и Иеремия подумал, что Ханна права.

Он уложил Камиллу на кровать и внимательно посмотрел на нее. Лицо жены казалось мертвенно-бледным, она судорожно сжимала кулаки, а на лице появилось какое-то странное, незнакомое выражение, как будто она страдала от боли, но не желала этого признавать. Потом, словно ей захотелось доказать им обоим, что ей вовсе не больно, Камилла попыталась подняться, но стоило ей коснуться ногами пола, как у нее подкосились колени. Она вскрикнула от боли и судорожно потянулась к Иеремии. Он снова уложил Камиллу на постель и обернулся к Ханне:

– Садись на Большого Джо и скачи к Дэнни. Он обещал съездить за доктором в Напу. – И тут Иеремия пожалел, что выбрал врача, который живет так далеко.

Каким бы хорошим специалистом он ни был, он не сумеет ничего сделать, если не успеет вовремя. Но Терстону просто не приходило в голову, что врач понадобится так скоро.

Ханна была легка на подъем. Через полчаса она вернулась, сообщив, что Дэнни отправился в Напу. Значит, доктор подъедет через пять-шесть часов... Ханна пошла вниз кипятить воду, готовить чистые полотенца и варить крепкий кофе для Иеремии. Старуха не слишком беспокоилась за Камиллу: та совсем молоденькая; ничего, потерпит... В доме воцарилась атмосфера взволнованного ожидания. Ребенок, которого так долго ждал Иеремия, должен был вот-вот появиться на свет, и Терстон очень волновался. Он с нежной улыбкой смотрел на Камиллу, вцепившуюся в его руку.

– Не оставляй меня, Иеремия... – Камилла задыхалась, ее лицо исказилось от родовых мук. – Не оставляй меня с Ханной... Она меня ненавидит... – Камилла начала плакать.

Было ясно, что она боится. Мэри-Эллен во время родов вела себя совсем по-другому, но она уже трижды прошла через это и была намного старше. Камилла же казалась совсем ребенком; каждая новая схватка заставляла ее корчиться от боли.

– Останови их... Иеремия!.. Я не могу...

Терстон жалел Камиллу, но ничем не мог помочь. Он прикладывал к ее лбу влажные полотенца, пока она не отбросила их и не вцепилась в его руку. С тех пор как Дэнни уехал в Напу, прошло уже четыре часа, и Иеремия молил Бога, чтобы врач не задержался в пути. Судя по всему, роды не должны были затянуться. Но тут Иеремия вдруг с ужасом вспомнил, что Мэри-Эллен мучилась родами целых три дня. Нет, с Камиллой этого не случится. Он не допустит. Теперь Иеремия смотрел на часы через каждые пять минут. Камилла, сжимая одной рукой его руку, а второй ухватившись за медный набалдашник на спинке кровати, пронзительно кричала при схватках, следовавших одна за другой. Наконец в комнату поднялась Ханна. Она принесла Иеремии кофе, но Камилла, похоже, даже не заметила этого.

– Давай я с ней побуду, – прошептала Ханна. – Нечего тебе здесь делать. – Она неодобрительно смотрела на Терстона, но он обещал жене, что пробудет с ней до прихода врача и не оставит ее с Ханной.

Кроме того, ему не хотелось уходить. Он чувствовал себя легче, находясь в комнате, где все происходило на его глазах. Он бы просто сошел с ума, если бы ему пришлось ждать за дверью. Но когда спустя три часа в доме появился Дэнни, Иеремия вконец извелся от ожидания.

– Док уехал в Сан-Франциско, – хмуро сообщил мальчик.

Тем временем Камилла, сжимая руки Ханны, пытавшейся ее успокоить, кричала, что она больше ни минуты не выдержит этой боли. – Его жена говорит, что ребенку еще рано...

– Я сам знаю, – оборвал мальчика Иеремия. – Какого черта его понесло в Сан-Франциско?

Дэнни пожал плечами:

– Ма отправила меня за врачом в Сент-Элену, но он уехал в Напу принимать роды.

– Ради Бога... Неужели не найдется никого, кто мог бы приехать?

Тут Иеремия вспомнил врача из Калистоги и отправил Дэнни к нему. Но ведь на это уйдет не меньше часа... Услышав новые крики Камиллы, Терстон в несколько прыжков преодолел лестницу. Теперь жена издавала какие-то ужасные утробные звуки, напоминавшие вой раненого животного. Распахнув дверь, Иеремия мрачно посмотрел на Ханну.

– Где врач? – с тревогой прошептала она.

– Он не приедет. Я послал мальчика за другим доктором в Калистогу. Господи, будем надеяться, что он дома.

Ханна кивнула, а Камилла вновь пронзительно закричала, стала рвать на себе ночную рубашку и метаться. Ночь выдалась теплой, но все обливались потом не от жары, а от напряжения.

– Иеремия, кажется, дело плохо. После таких сильных схваток должна показаться головка. Я смотрела, но ничего не увидела.

Иеремия кусал губы, глядя, как мечется жена. Выбора нет. Помощи ждать неоткуда, по крайней мере сейчас... Он должен помочь ей. В перерыве между схватками он осторожно раздвинул Камилле ноги. Она начала сопротивляться, но сразу забыла о его присутствии, как только почувствовала новый приступ боли. Иеремия пригляделся в надежде увидеть головку ребенка. Однако то, что открылось взгляду, заставило Терстона затаить дыхание: там, где должна была появиться головка младенца, виднелась вытянутая вниз крошечная ручка... Дитя повернулось так же, как у Мэри-Эллен, и то ли умерло, то ли вот-вот умрет, если он ничего не предпримет. Иеремия вспомнил, как действовал врач из Калистоги, и стал подробно объяснять Ханне, что от нее требуется.

Когда начался следующий приступ, она изо всех сил прижала женщину к кровати. Камилла кричала так, будто вот-вот умрет. Иеремии казалось, что он убивает собственную жену, однако он должен был сделать все, что мог, чтобы спасти их ребенка. Он начал медленно-медленно разворачивать младенца, одновременно подталкивая его внутрь и нащупывая головку... Вдруг на свет показались плечи, и только тогда Иеремия понял, что ребенок выходит вперед головкой. Он таки сумел повернуть его... Постель была залита кровью, а Камилла до того изнемогла, что, казалось, лишилась голоса. И все же она слабо вскрикнула, когда ребенок показался у нее между ног и медленно скользнул в руки отца.

Из-за опутавшей младенца пуповины Иеремия вначале не мог понять, сын это или дочь, но потом он вытер застилавшие глаза слезы и наконец разобрал, кто у него родился.

– Девочка! – крикнул он.

Камилла с трудом приподняла голову и заплакала – скорее от пережитого ужаса, чем от нежности к ребенку. Она отказалась взять младенца на руки. И когда немного погодя прибыл врач, он подтвердил, что Иеремия сделал все как надо, а потом дал Камилле каких-то капель, от которых она уснула. Тем временем Ханна баюкала ребенка.

– Я вижу, вы избавились от этих колец, – хмыкнул на прощание доктор.

Гордый отец засмеялся и протянул ему золотую монету. Он собирался дать ее врачу из Налы, но этот человек, присутствовавший и при рождении мертвого ребенка Мэри-Эллен, честно заслужил ее. Только благодаря тому опыту Иеремия сумел повернуть этого ребенка. Врач без обиняков сказал, что он спас жизнь младенцу, хотя и признал, что матери при этом пришлось несладко. Однако у Иеремии не было выбора, и он попытался все объяснить, успокаивая проснувшуюся Камиллу. Она еще не сосем пришла в себя после пережитого и опять отказалась брать младенца на руки. Иеремия надел ей на палец перстень с огромным изумрудом, который приберег для этого случая. Затем он показал жене колье, серьги и брошь, отлично сочетавшиеся с перстнем, но это ее не тронуло. Ей хотелось только одного: услышать от мужа обещание, что ей больше никогда не придется рожать. Это были худшие минуты ее жизни. Ничего подобного случилось бы, если бы он не изнасиловал ее, заявила рыдающая Камилла. Слова жены огорчили Иеремию, но он знал, что через несколько дней она будет думать по-другому. Ханна же сосем не была в этом уверена: ей еще не приходилось видеть женщину, отказавшуюся взять собственное дитя. Спустя четыре дня Камилла наконец согласилась подержать дочь, для которой пришлось искать кормилицу в городе, ибо родная мать наотрез отказалась кормить ее грудью.

– Как мы ее назовем, любимая?

– Не знаю, – равнодушно ответила Камилла.

Как Иеремия ни пытался ее развеселить, все было тщетно. Она не стала участвовать в выборе имени, никогда не прикасалась к девочке, и Иеремия, жалевший малышку, не спускал ее с рук. Он не переживал из-за того, что у него не родился сын. Это было его дитя, плоть от его плоти, ребенок, которого он так долго ждал. Неожиданно он понял, что имела в виду Амелия, когда советовала ему скорее жениться и завести детей. Рождение дочери стало самым важным событием в его жизни, и он при каждом удобном случае наслаждением брал на руки маленький сверток. Иеремия мог подолгу сидеть рядом, с восхищением любуясь девочкой, ее крохотными ручками и нежным личиком. Он затруднялся сказать, на кого она похожа. Спустя неделю Иеремия решил назвать ее Сабриной. Камилла не возражала. Девочку окрестили в Сент-Элене и нарекли Сабриной Лидией Терстон. В этот день Камилла впервые вышла из дома, надев перстень с изумрудом и зеленое летнее платье. Правда, она еще испытывала слабость и злилась из-за того, что большинство нарядов стало ей мало. Ханна объяснила, что она слишком торопится, и попыталась успокоить, но Камилла оборвала ее, велев убираться и прихватить с собой ребенка.

Большую часть лета Камилла металась, словно львица в клетке. Действительность быстро разрушила мечты Иеремии о том, что жена будет баюкать их дитя. Камилла нервничала и с нетерпением ждала дня, когда они наконец вернутся в Сан-Франциско. Иеремия обещал поехать с ней в Нью-Йорк и в Атланту, но в июле мать Камиллы заболела, и отец написал, что им лучше отложить визит до Рождества. Эта новость вызвала у Камиллы очередной приступ гнева, что с некоторых пор вошло у нее в привычку. Она швырнула на пол лампу и удалилась, хлопнув дверью. Она ненавидела всех и вся: этот дом, эти места, живущих здесь людей, Ханну, собственную дочь. Даже Иеремия сделался жертвой ее несносного характера. В сентябре все вздохнули с облегчением, когда они собрали вещи и Камилла отправилась в город, по которому так тосковала. Казалось, она вырвалась на свободу из тюремной камеры.

– Семь месяцев! – с удивлением воскликнула она, оказавшись в передней их городского дома. – Целых семь месяцев!

– Мы соскучились по тебе! – заявили подруги.

– Я пережила худшие дни в жизни, – отвечала Камилла. – Просто кошмар!

Тайком от Иеремии она побывала у врача и запаслась новыми кольцами, жидкостью для спринцевания и соком американского вяза, тоже эффективного противозачаточного средства. Теперь никакие его слова не заставят ее отказаться от предосторожностей. Впрочем, после рождения Сабрины Камилла еще ни разу не была близка с мужем и не торопилась этого делать. Она не хотела рисковать. Ее дочери исполнилось уже четыре месяца, она превратилась в смышленую, милую и подвижную девочку с мягкими кудряшками и большими голубыми глазами, такими же, как у Камиллы и Иеремии, с пухлыми ручками и цепкими пальчиками. Однако Камилла редко видела собственного ребенка, и, вместо того чтобы поместить девочку в уютной детской рядом со своими комнатами, она предпочла поселить малышку на третьем этаже.

– От нее слишком много шума, – объяснила она Иеремии, которому хотелось, чтобы Сабрина находилась поближе к комнатам, где жили они с женой.

Но он не ленился подниматься к дочери наверх. Он любил девочку и не желал этого скрывать. Единственным человеком, не проявлявшим к Сабрине никаких чувств, оставалась лишь Камилла. Она отмахивалась от мужа, если Иеремия пытался завести разговор о дочери. Однако когда ребенку пошел седьмой месяц, Терстон начал по-настоящему беспокоиться. Камилла ни разу не приласкала собственную дочь. Когда девочка немного подрастет, она все поймет. Безразличие Камиллы к ребенку казалось неестественным, но, судя по всему, она действительно не испытывала к Сабрине никаких чувств. Ее интересовали только встречи с подругами, званые вечера или небольшие приемы, которые она устраивала в доме Терстона, когда Иеремия уезжал в Налу. Он заявил жене, что ему не нравятся ее подруги, поэтому Камилла встречалась с ними без него. Похоже, она охладела к мужу сразу, как только забеременела. Иногда Иеремия задавал себе вопрос, простит ли она его когда-нибудь. Очень сомнительно.

– Не торопитесь, – сказала Амелия, когда он поделился с ней опасениями во время очередного визита.

Взяв Сабрину на руки, Амелия что-то ей напевала, смеялась вместе с ней, и Иеремия вдруг с горечью осознал, насколько она отличается от его жены.

– Может, она боится маленьких детей. – Амелия заглянула Иеремии в глаза. – В конце концов, у меня ведь уже трое внуков.

У ее дочери, ко всеобщей радости ее домашних, наконец-то родился мальчик, однако Амелия все-таки нашла время, чтобы навестить Иеремию с Камиллой. Впрочем, узнав о визите Амелии, Камилла предпочла куда-то уйти. В последнее время она вообще редко бывала дома. Казалось, у Камиллы просто не было времени на мужа и дочь. Она оставалась дома только тогда, когда устраивала какой-нибудь вечер или бал. Иеремии все это уже порядком надоело. Камилле нравилось разыгрывать роль миссис Терстон и пользоваться связанными с этим благами и преимуществами, однако ей не хотелось исполнять ни одной из обязанностей, связанных с ее положением. Иеремия стал испытывать раздражение из-за того, что уже давно не спал с женой. С первого дня после возвращения из Напы она ночевала в туалетной комнате, заявляя, что плохо себя чувствует. Однако у нее всегда хватало сил, чтобы отправиться на очередной прием. Иеремия не осмелился рассказать об этом Амелии, но она догадалась обо всем сама. Когда наступили минуты прощания, ей вдруг стало его жалко. Иеремия заслуживал лучшего... И она с удовольствием подарила бы ему все это, если бы обстоятельства сложились по-другому. Она была слишком стара для него (по крайней мере ей самой так казалось), и поэтому Амелия от всей души радовалась, что у Иеремии появилась Сабрина.

Незадолго до Рождества Иеремия попытался положить конец светским развлечениям жены. Еще в ноябре Камилла заявила, что собирается пригласить шестьсот или восемьсот человек «на самый большой бал, который когда-либо устраивали в Сан-Франциско», как она с радостью объяснила. Взглянув на нее, Иеремия покачал головой:

– Нет.

– Почему? – В ее глазах полыхал гнев.

– На Рождество мы уедем в Напу.

Матери Камиллы не становилось лучше, а отец писал, что им пока не следует приезжать в Атланту.

Впрочем, Камилла не слишком беспокоилась о здоровье миссис Бошан. Она не скрывала, что не испытывает к матери теплых чувств. Она бы с удовольствием отправилась в Атланту, чтобы показать себя в роли светской дамы и утереть нос прежним недоброжелателям.

– В Напу? – воскликнула она. – В Напу? На Рождество? Ни за что!

Возможно, кто-нибудь другой, услышав такой ответ, сразу бы отступился, однако Иеремия был вылеплен из другого теста.

– Мне необходимо постоянно находиться на приисках. Их снова затапливает...

Недавно у Джона Харта погибло двадцать два человека из ста шести рабочих. Иеремия пришел ему на выручку, и Харт, который наконец смягчился, с благодарностью принял его помощь.

Камилла не дала мужу договорить:

– Можешь ехать в Напу один. Я останусь здесь.

– На Рождество? – Иеремия казался ошеломленным. – Я хочу, чтобы мы встречали его втроем.

– Кто? Ты, я и Ханна? Меня можешь вычеркнуть, Иеремия.

– Я имею в виду нашу дочь. – В приступе незнакомого отчаяния он схватил Камиллу за руку. – Или ты забыла, что у нас есть ребенок?

– Неуместное замечание. Я вижу ее каждый день.

– Когда? По пути в город, когда ее приносят из сада?

– Я не кормилица, Иеремия.

И тут Иеремию наконец прорвало:

– Ты и не мать. И не жена, если уж на то пошло. Кто ты вообще такая?

Услышав эти слова, Камилла ударила его по щеке, а он стоял и глядел на нее. Никто из них не двинулся с места. Их семейной жизни пришел конец, и они оба это понимали. Камилла заговорила первой, однако она не собиралась просить прощения у мужа. Несколько месяцев назад, когда у нее появился ребенок и когда ее держали в плену в Напе (так она выразилась), в ней что-то сломалось. Честно говоря, она так и не простила Иеремию за то, что он заставил ее родить Сабрину. Но это было еще не все. Ей хотелось участвовать в делах мужа, но она убедилась, что на рудниках в Напе для нее просто нет места. Это был чисто мужской мир, и Иеремия даже не разговаривал с ней о том, что там происходило. В свою очередь, она надеялась, что муж примет участие в ее бесконечных увеселениях, однако он не оправдал ее ожиданий, отказавшись появляться с ней в обществе, потому что светская жизнь всегда вызывала у него чувство неловкости. Увы, мечты Камиллы не сбылись. Она сделалась хозяйкой величественного дома Терстона, и это стало смыслом ее жизни.

– Я не поеду в Напу, Иеремия. Если ты решил встречать там Рождество, тебе придется сделать это одному.

Того, что пришлось испытать Камилле в тех местах, с лихвой хватит на всю оставшуюся жизнь. Напа вызывала у нее самые тяжелые воспоминания.

– Нет. Один я туда не поеду. – Иеремия грустно улыбнулся. – Я возьму с собой дочь.

И он сдержал свое слово. Восемнадцатого декабря Терстон посадил в экипаж Сабрину вместе с няней, и они уехали в Напу. В Сент-Элене их тепло встретила Ханна. Прошло целых два дня, прежде чем она поинтересовалась, почему с ним нет Камиллы, но Иеремия сразу дал ей понять, что не желает говорить об этом. Он очень переживал, однако его страдания сделались бы невыносимыми, узнай он, что Камилла все-таки устроила бал, о котором предупреждала мужа. Она разослала приглашения, ничего ему не сообщив, и Иеремия прочел о нем в газетах только спустя два дня. Он предположил, что Камилла обвинила его во всех смертных грехах и вместо того, чтобы провести рождественские дни с мужем и дочерью, предпочла им компанию подруг и нуворишей, выставлявших напоказ свои сомнительные достоинства. Такое окружение не вызывало в Иеремии энтузиазма, но Камилла была просто наверху блаженства, чувствуя себя светской дамой, двадцатилетней хозяйкой дома Терстона. Она изо всех сил старалась забыть о том, что в Атланте ее упорно не желали признавать аристократкой, что ее заставили стать матерью, и о днях, прожитых в ненавистной долине Напа. Камилла знала: если Иеремия вновь сделает ее беременной, она скорее покончит с собой, чем будет рожать. Она считала, что муж, который так бессовестно обошелся с ее телом, вполне заслуживает своей участи. Стоило Иеремии показаться ей на глаза, как Камилла тут же вспоминала каждую минуту выпавших на ее долю страданий, а Сабрина была живым напоминанием о девятимесячном аде. Легче было просто избегать мужа. Так она и делала, навсегда выкинув из сердца чувства, которые когда-то питала к Иеремии и которые могла бы питать к дочери.


Глава 17

Иеремия не вернулся из Напы сразу после Рождества, как рассчитывала Камилла. В письмах он называл ее обманщицей, сообщал, что останется там до середины следующего месяца и будет рад, если она все-таки появится в Напе. Даже письма мужа вызывали у Камиллы раздражение. У нее не возникало ни малейшего желания отправляться в Напу и пропускать множество балов и приемов в Сан-Франциско. Она с легкостью объясняла подругам, чем вызвано отсутствие супруга, и по-прежнему посещала каждый званый вечер в городе. Она даже побывала в гостях у одной супружеской пары, которая больше всего не нравилась Иеремии, – у приехавших с востока в прошлом году нуворишей с сомнительной репутацией. Будь Иеремия в городе, он бы ни за что не позволил ей принять приглашение, однако теперь Камилле удалось попасть на бал, который эта супружеская чета устраивала в сочельник. Там она познакомилась с новыми людьми, показавшимися ей гораздо интереснее тех, кого они с Иеремией привыкли видеть. Особенно Камилле понравился прибывший в Сан-Франциско совсем недавно французский граф по имени Тибо дю Пре. Он показался ей живым воплощением европейского аристократизма. Она нашла в Тибо именно то, что ожидала увидеть в Париже, куда собирался увезти ее отец. Он был высокий, светловолосый, зеленоглазый, с безупречно белой кожей и широкоплечий. Его тонкие губы поражали своей чувственностью. Говорил он с приятным акцентом и явно владел искусством красноречия. На балу он то и дело целовал шею Камиллы, однако это не шокировало никого из присутствующих. Его английский язык ничуть не уступал французскому. Он говорил, что владеет замком на севере Франции и еще одним в Венеции, но явно не хотел вдаваться в подробности. Тибо подошел к Камилле сразу, как только начался вечер, и не расставался с ней до самого конца. В разговоре он упоминал о ее великолепном доме, заявив, что желает на него посмотреть, – конечно, лишь для того, чтобы сравнить со своим, поскольку у американцев совершенно другие представления об архитектуре. Потом он не раз говорил о ее доме, кружа Камиллу в танце, крепко обняв за талию и глядя ей прямо в глаза. Она нашла его поразительно красивым мужчиной, на редкость обаятельным, искренним и бесхитростным, и не видела ничего предосудительного в том, что решила показать ему дом на следующий день. Камилла думала так до тех пор, пока Тибо не прижался к ней всем телом и не поцеловал ее в будуаре, куда она провела его, чтобы показать французские обои.

Однако стоило ему прикоснуться к ней, как все ее тело охватил жар, и Камилла поняла, насколько она истосковалась по мужским объятиям. Внезапно она ощутила прилив неистовой страсти к этому томному французскому графу, игравшему на ее теле, словно на струнах арфы, и спустя несколько минут Камилла была готова умолять его овладеть ею сию же минуту. Потом она одумалась и хотела было попросить Тибо остановиться, но он не дал ей произнести ни слова, осыпая ее поцелуями. Тибо не сомневался в том, что Камилла правильно поняла его намерения, пригласив осмотреть дом. Вчера вечером дю Пре узнал, что муж Камиллы уехал и что его вообще часто не бывает дома. Однако сейчас она отбивалась от него как могла и даже приказала спуститься вниз вместе с ней. Ему понравились ее жгучие глаза, рекрасные губы, черные как смоль волосы, и в последующие недели он буквально засыпал Камиллу подарками, безделушками, букетами цветов; он несколько раз приглашал ее на ленч, они вместе катались в экипаже, а Иеремия все не возвращался из Напы. Камилла твердила, что дю Пре ведет себя вызывающе, однако при этом голос ее звучал нежно, а слова неодобрения она произносила с восхитительным южным акцентом. Он отвечал Камилле по-французски и предлагал столько новых развлечений, то ей не хватило бы и нескольких месяцев, чтобы насладиться ими. По сравнению с ним Иеремия казался слишком серьезным. Ей давно надоело слушать его рассказы о затопленных рудниках. Терстону снова пришлось задержаться в Нале. На этот раз во время очередного затопления погибло четверо шахтеров. Тибо не разговаривал с ней о таких вещах. Он постоянно напоминал ей о ее красоте и твердил, что с трудом верит, будто она успела стать матерью. Камилла не скрывала своего отношения к материнству, и Тибо окончательно завоевал ее сердце, выразив горячее негодование тем, как с ней обошелся муж.

– По-моему, заставлять женщин рожать детей жестоко. Какое варварство! – Весь его вид говорил о возмущении. – Я бы ни за что не стал требовать этого от любимой женщины. – Он бросил на Камиллу многозначительный взгляд, и та тут же покраснела.

– Я больше никогда этого не сделаю, – заявила она. – Скорее умру.

В ответ Камилла с удовольствием услышала признание в том, что дети никогда не привлекали его.

– Ужасные маленькие создания... А потом, от них дурно пахнет!

Камилла засмеялась, а Тибо снова прикоснулся губами к ее рту.

Она так и не смогла понять, как он овладел ею на диване в туалетной комнате. Это случилось после бутылки шампанского из погребов Иеремии. Камилла благодарила судьбу за то, что успела надеть кольцо. Она вставила его после бала в сочельник только для того, чтобы убедиться, что оно ей подходит. Так говорила женщина самой себе... И не стала вынимать на случай, если вернется Иеремия. Камилла пыталась заставить себя поверить в эту выдумку, однако Иеремия тут был абсолютно ни при чем. Теперь все ее мысли занимал лишь дю Пре.

Их тайный роман продолжался шесть недель – до тех пор, пока не вернулся Иеремия. Дю Пре приходил в дом Терстона, или Камилла отправлялась к нему в гостиницу. Она прекрасно понимала, что поступает неприлично, однако это казалось менее опасным, чем приглашать его домой. Она делала это только глубокой ночью. Тихонько хихикая, они на цыпочках пробирались наверх, укрывались в одной из комнат, чтобы пить шампанское и до рассвета заниматься любовью. С Тибо Камилла вновь познала страсть, которую испытывала до рождения Сабрины. По ряду причин она считала его более страстным любовником, чем Иеремию. Дю Пре был высок, строен, экзотичен, разговаривал по-французски и казался ей порочным и эротичным. Наконец, ему было всего лишь тридцать два года, и он выглядел не только моложе своего возраста, но даже моложе двадцатилетней Камиллы. Ему постоянно хотелось резвиться и играть, наслаждаться любовью с утра до вечера, и у него не возникало желания заставить ее родить ребенка. Кольцо Камиллы вызвало у Тибо восхищение, и он тут же поведал ей о еще более интересных способах, которыми пользуются во Франции. Вскоре дю Пре начал уговаривать ее отправиться с ним в Европу.

– Ты бы могла поехать со мной на юг Франции... Мы бы побывали у моих друзей... Балы там продолжаются до самого утра... – И он принялся рассказывать, чем там занимаются.

Естественно, одними рассказами дело не закончилось, и с каждым новым днем Камилле все больше казалось, что с ней творится что-то странное, словно она отведала любовного напитка и теперь уже не может жить без Тибо. Она испытывала к нему почти пагубную страсть, день и ночь с нетерпением ожидая минуты, когда он наконец прикоснется к ней и заключит в объятия. Без него Камилла ощущала душевную пустоту. Когда он поднимался с постели, она ощущала физическую боль и сгорала от желания вновь почувствовать на себе его тело, насладиться прикосновением его губ, рук, языка... Все, что делал Тибо, казалось ей окруженным каким-то таинственным ореолом, и она никак не могла насытиться, ей постоянно хотелось встретиться с ним снова. Мысль о возвращении Иеремии приводила Камиллу в отчаяние.

Когда Иеремия с дочерью поднялся наверх, Камилла нашла под кроватью пустую бутылку из-под шампанского и быстро спрятала ее в будуаре. Растрепанная, испуганная, она чувствовала себя последней потаскушкой и проклинала свою неосторожность. Увидев Иеремию, она заплакала, и он решил, что это слезы радости. Однако Камилла рыдала от стыда и отчаяния. На одно мгновение, всего лишь на миг, когда она впервые за шесть недель взяла на руки собственного ребенка, Камилла представила себе, какой могла стать ее жизнь. Но она сама отказалась от этой жизни, забыла дорогу к дому и не испытывала желания отыскать ее снова. Ночью Камилла неподвижно лежала рядом с Иеремией, измученная собственными мыслями, а когда он в конце концов положил руку на ее бедро, она вздрогнула. Самым ужасным было то, что она больше не хотела его. Камилла стала тосковать по Тибо уже на следующее утро. Они встретились тайком в его номере в гостинице, и Камилла вернулась домой с ощущением, словно он каким-то демоническим способом овладел ее душой. Она не могла себе представить, что подумал бы об этом ее отец, но сейчас ее меньше всего на свете интересовало мнение отца, Иеремии или кого-нибудь еще.

Тибо собирался провести в Сан-Франциско еще несколько месяцев. Камилла понимала, что к концу этого срока она сойдет с ума и окончательно запутается. Она еще не знала, что скажет Иеремии вечером, и вновь вернулась в туалетную комнату. У нее никогда не было времени, чтобы повидаться с Сабриной, но стоило им с Иеремией появиться в обществе, как Камилла тут же начинала искать взглядом графа, который алчно смотрел на нее, стоя где-нибудь неподалеку, и однажды осмелился даже нежно погладить ее грудь, когда Камилла прошла мимо, направляясь в ресторан. Это прикосновение заставило Камиллу задрожать от жгучего желания. Иеремия считал жену холодной, и на мгновение ее кольнуло болезненное ощущение вины.

Тибо по-прежнему уговаривал ее бежать с ним во Францию.

– Но я не могу! Неужели не понимаешь? – Его дерзкий взгляд и бойкий язык сводили ее с ума. – Я замужем! У меня маленькая дочь!

Но дело было не только в этом. Речь шла о всей ее жизни, об обеспеченности, о доме Терстона. Камилла была здесь важной персоной и уже не могла от этого отказаться.

– Муж доводит тебя до слез, а ребенок для тебя не дороже пары булавок. Что еще держит тебя здесь, любимая? Неужели ты не хочешь стать моей графиней и хозяйкой замка во Франции?

– Хочу... Хочу... – рыдала Камилла.

Тибо искушал ее, искусно сводя с ума. Она была окончательно сбита с толку и не знала, как быть. Через месяц-другой Иеремия обратил внимание на ее бледность и худобу. Он решил, что Камилла до сих пор не может оправиться после рождения Сабрины, и заставлял обратиться к врачу, но она изо дня в день отделывалась отговорками. У нее были другие дела. Дю Пре ждал ее в гостинице, чтобы рассказать о своих замках... об отце... о друзьях... обо всех этих маркизах, графах, князьях и герцогах. Его рассказы вскружили Камилле голову; она представляла, как будет танцевать на балах в замках его друзей, разбросанных по всей Франции. Ведь именно это сулил ей отец до появления Иеремии. Теперь она сможет стать графиней, если пожелает. Для этого ей нужно лишь отказаться от мужа, горячо нашептывал Тибо, и Камилле казалось, что она вот-вот потеряет рассудок.

– Я не вынесу этого! – однажды сказала ему Камилла. – Я совсем запуталась...

Но он не обратил на это никакого внимания. Его влекло к ней не меньше, чем ее к нему, он не мог ею насытиться, хотел, чтобы она принадлежала только ему, и не собирался отступать, пока она наконец не сдастся. У дю Пре возникло желание увезти Камиллу во Францию, заодно прихватив хотя бы часть того состояния, которым она, по всей видимости, обладала.

Иеремия видел, что с каждым днем Камилла отдаляется от него, однако не знал, куда именно она уходит, пока наконец в апреле один знакомый не сказал ему, что видел Камиллу выходящей из гостиницы «Палас» вместе с высоким светловолосым мужчиной, который поцеловал ее, а затем остановил экипаж. Услышав эти слова, Иеремия ощутил тревогу. Ему хотелось верить, что его знакомый ошибся, однако, наблюдая за женой изо дня в день, он стал подозревать, что тот был прав. Всякий раз, когда он разговаривал с Камиллой, в ее глазах появлялось какое-то отсутствующее выражение; кроме того, она стала требовать, чтобы они проводили в обществе каждый вечер. Похоже, она испытывала облегчение, когда Иеремия наконец отправлялся на свои рудники. Кроме того, они больше не были близки.

Весна заканчивалась, и Иеремия становился все более мрачным. Он со страхом думал о том, что произойдет, когда он попытается снова увезти ее в Напу. Ему не хотелось вступать в открытое противоборство с Камиллой, однако вышло так, что в это дело вмешалась сама судьба. Возвращаясь однажды вечером из клуба, где он обсуждал дела со своим банкиром, Иеремия увидел Камиллу, сидевшую в проезжавшем экипаже. Ее сжимал в объятиях светловолосый мужчина... Терстон полчаса простоял на углу улицы, чувствуя себя так, словно мир рухнул. В тот же вечер он устроил Камилле допрос, без стука войдя к ней в туалетную комнату.

– Я не знаю, как это началось, Камилла, – казалось, Иеремия с трудом сдерживает душившие его слезы, – и не желаю ничего знать. Тебя видели с ним некоторое время назад, но мне не хотелось верить, что это правда. Кажется, я ошибся.

Иеремия смотрел на жену, чуть не плача. Он безумно любил Камиллу и сейчас с ужасом думал о том, что она может уйти к мужчине, целовавшему ее в экипаже. Что бы там ни было, если она найдет в себе силы остановиться, он не станет ничего выяснять. Они еще могли бы спасти свой брак, но хочет ли этого Камилла? Теперь все зависело от нее. Иеремии хотелось простить ее и жить с ней, как прежде. Однако он не представлял себе, в каком смятении была сама Камилла.

– Откуда ты знаешь, что это была я? – Она печально смотрела на мужа, и в ее взгляде не чувствовалось всегдашней готовности к схватке.

Оба знали, что это действительно была она.

– Нет смысла спорить. Просто я хочу заставить тебя опомниться. – Голос Иеремии был таким же нежным, как и его любовь к ней. – Это нужно прекратить, Камилла. Я хочу, чтобы на следующей неделе мы все уехали в Напу. Тогда, быть может, нам удастся склеить разбитое. С помощью Сабрины. – В глазах Терстона стояли слезы; увидев их, Камилла изо всех сил зажмурилась.

Если бы он решил ее утопить, это огорчило бы Камиллу меньше, чем предстоящий отъезд в Напу. Она не могла примириться ни с этой мыслью, ни с тем, что ей придется расстаться с Тибо. Только не сейчас. Он нужен ей. Голос Иеремии превратился в шепот, исходивший из глубины сердца:

– Пожалуйста...

Камилла вновь открыла глаза.

– Посмотрим...

Однако ей казалось, будто ее схватили за горло. В тот же вечер она ускользнула из дому, чтобы увидеться с Тибо на улице, поцеловать его и обменяться с ним парой слов. Иеремия думал, что жена спустилась вниз и разговаривает с поваром, и так никогда и не узнал, что в эту минуту Камилла, укрывшись в тени деревьев, стояла на улице и шепталась с дю Пре, умолявшим ее отправиться с ним в гостиницу. Он намерен был настоять на своем. А почему бы и нет, в конце концов? Она красива, чувственна, опытна в искусстве любви, хотя ей всего двадцать лет. Кроме того, все говорили, что она очень богата, а дю Пре нуждался в деньгах. Он слышал, что у Камиллы есть собственное состояние, да и, судя по всему, Терстон успел щедро одарить жену. Об этом свидетельствовали ее драгоценности и меха.

Однако на следующий день, встретившись с Тибо в гостинице, Камилла, рыдая, сообщила, что их роману пришел конец. Потом она объяснила, в чем дело. Ей не хотелось расставаться с ним. Слишком дорого было то, что их связывало.

– Я совершил просчет? – Тибо был шокирован.

Безнравственность собственного поведения никогда не вызывала у него беспокойства. Он занимался этим на протяжении многих лет. Совращение чужих жен стало для него чем-то вроде спорта, а Камилла была лучшей из всех женщин, с которыми ему до сих приходилось иметь дело. И теперь дю Пре вовсе не собирался ее упускать. Слишком лакомый кусочек. Камилла принадлежит ему. Он чувствовал это.

– Моя вина, – ответила Камилла. – Я ничего не могла с собой поделать, но теперь придется остановиться. Муж обо всем знает.

Она ожидала, что Тибо будет поражен, однако с недоумением заметила, что ничего подобного не случилось. Наоборот, он посмотрел на нее с интересом.

– Он тебя бил, mon amour[3]?

– Нет, он и пальцем меня не тронул. Но на следующей неделе он хочет увезти меня в Напу. – Эта мысль так угнетала ее, что Камилла с трудом продолжила: – Мы останемся там почти на четыре месяца, и... – Она зарыдала, не успев договорить, – когда мы вернемся, тебя уже не будет...

– А почему бы мне тоже не отправиться в Напу? Остановиться в какой-нибудь гостинице поблизости...

Его предложение привело Камиллу в ужас, однако она не стала возражать: ей ни за что на свете не хотелось расставаться с Тибо.

– Нет, там мы не сможем встречаться. – Она покачала головой и вытерла слезы.

В эту минуту дю Пре посмотрел на нее.

– Тогда ты должна уехать со мной. Тебе придется сделать выбор. Сейчас. На этой неделе. Нам надо уехать во Францию. Как бы там ни было, мне все равно пора возвращаться домой. Мы можем провести лето в моем замке на юге... – Если только отец пустит его туда... – или отправиться в Венецию, чтобы побывать на летних балах. – Это было ближе к действительности. – А потом, осенью, мы возвратимся в Париж.

Картина, нарисованная Тибо, привлекала Камиллу гораздо больше, чем Сент-Элена, но она понимала, что не имеет на это права. Ей, как жене Иеремии, следовало оставаться в Калифорнии. Кроме того, в этом были свои преимущества.

– Я не могу уехать, – с трудом выдавила она.

– Почему? Ты станешь моей графиней, ma cherie[4]. Подумай об этом!

Она подумала. Сердце рвалось на части. Отец всегда обещал выдать ее за графа или герцога.

– А как же муж? Как мне быть с дочерью?

– Тебе нет до них дела. Мы оба знаем это, верно?

– Неправда. – Но все ее поступки говорили о том, что Тибо прав, а жизнь, которой соблазнял ее дю Пре, устраивала обоих как нельзя лучше.

Она не хотела рожать детей, не хотела быть верной женой... не хотела и слышать о своем первом ребенке... Единственным, что связывало ее с Иеремией, оставался дом Терстона, а Тибо предлагал ей сразу два замка... И тут ее пронзил ужас. Неужели она опустилась до мелочных подсчетов? Чей дом больше... Какая мерзость, Боже, когда это кончится? Ей казалось, что она вот-вот разорвется пополам.

– Я не знаю, как быть. – Она опустилась на стул и зарыдала.

Тибо протянул ей бокал шампанского.

– Ты должна сделать выбор, любимая. Все как следует обдумать и взвесить. Когда ты будешь гнить в Напе до конца дней, то пожалеешь о том, что упустила такую возможность... Или когда он опять тебя изнасилует и заставит забеременеть...

При одной мысли об этом Камилла вздрогнула всем телом.

– Подумай хорошенько! Ведь я никогда не потребую этого.

Она знала, что рано или поздно Иеремия именно так и поступит. Он захочет сына. Но она не имела права расстаться с ним только из-за этого, ведь она была его женой... Камилла выпила шампанского и опять заплакала. Тибо обнял ее, и вскоре она отдалась ему.

В тот вечер, вернувшись домой, Камилла поднялась в детскую и долго смотрела, как играет ее дочь. Сабрине исполнился год, она знала несколько слов, начала ходить, однако Камилла не принимала участия в воспитании собственного ребенка, предпочтя отказаться от него. Ей хотелось закрыть лицо руками и заплакать. Она действительно не знала, как быть.

Позже, когда Иеремия напомнил, что до их отъезда остается пять дней, она подумала, что вот-вот сойдет с ума. На следующий день Камилла вновь пришла в номер Тибо, и на этот раз он сам принял за нее окончательное решение. Он приколол ей на платье большую бриллиантовую брошь, сказав, что это фамильная драгоценность, и объявил их помолвленными, а потом несколько раз овладел ею. На этот раз Камилла вернулась домой совершенно измученной. Она знала, что, как бы добр ни был Иеремия, она не сможет поехать с ним в Напу, не сможет родить ему новое дитя и даже не сможет посвятить себя тому ребенку, который у них уже был. Это ей не дано. Она уедет с Тибо в Париж и станет графиней. Наверное, в этом и состоит смысл ее жизни.

Иеремия слушал жену с отвращением. Когда Камилла наконец умолкла, он проследовал в комнату Сабрины и на цыпочках прошел мимо няни к спящему ребенку. У него не укладывалось в голове, что мать может бросить собственное дитя. Это причиняло ему еще большую боль, чем мысль о разлуке с женой. Его муки нельзя было описать словами. Он вспомнил о том, как жалобно кричала Камилла, рожая их ребенка, и сам готов был кричать от нестерпимой боли. Иеремия подумал о Джоне Харте, несколько лет назад потерявшем жену и детей. Терстон только сейчас понял, что вынес тогда Джон. Ему еще не приходилось испытывать таких страданий, и он неожиданно спросил себя, не ощущала ли Мэри-Эллен то же самое в день, когда они расстались. Возможно, это было возмездием за его прошлые грехи. Он молча плакал, уронив голову на руки, а потом вышел из комнаты, где спала его дочь, и вернулся в свою одинокую спальню.

Сборы заняли у Камиллы два дня. Дом Терстона словно накрыли саваном, и по городу поползли слухи. Иеремия не сказал никому ни слова, но утром накануне ее ухода он схватил жену обеими руками и притянул к себе. По его лицу бежали слезы.

– Ты не можешь так поступить, Камилла. Ты просто глупышка. Скоро ты опомнишься и поймешь, что наделала. Можешь не думать обо мне, но подумай о Сабрине... Ты не имеешь права ее бросить. Ты будешь жалеть об этом всю жизнь. И ради кого ты это делаешь? Ради какого-то дурака с замком? Это все твое... – Он указал на дом, но Камилла покачала головой и тоже заплакала.

– Я не создана для того, чтобы здесь жить... чтобы быть твоей женой.. – Она задыхалась от рыданий. – Я недостаточно хороша для тебя.

Иеремия впервые услышал от Камиллы подобные слова и крепко обнял ее.

– Ты ошибаешься... Я люблю тебя... Не уходи... О Господи, пожалуйста, не уходи...

Но в ответ Камилла только замотала головой и бросилась прочь из дома. Стоя на лестнице и глядя ей вслед, Иеремия успел заметить, как в саду несколько раз промелькнули платье из белого и синего шелка и черные развевающиеся волосы. В тот же вечер за вещами Камиллы приехал кучер. В шкатулке с драгоценностями Иеремия нашел короткую записку: «Для Сабрины... Когда-нибудь...» Другую, с одним-единственным словом «Adieu»[5], он нашел в туалетной комнате. Оставляя драгоценности, Камилла не подозревала, какой гнев это вызовет у Тибо.

В тот вечер Иеремии казалось, что он умирает. Он ходил из комнаты в комнату, не в силах поверить, что Камилла уехала. Это было безумием. Она еще одумается, вернется, отправит телеграмму из Нью-Йорка. Он отсрочил отъезд в Напу на три недели, надеясь на ее возвращение, однако его ожидания оказались напрасными. Камилла не приехала и не подала о себе никакой весточки. Иеремии больше не довелось увидеть жену, разве только во сне... Потом он отправил письмо отцу Камиллы, пытаясь объяснить ему то, чего и сам не понимал. Ответ не заставил себя ждать. Орвиль Бошан называл дочь испорченной девчонкой, сообщал, что она умерла для всех ее близких и что сам Иеремия должен теперь относиться к ней так же. Это показалось Терстону жестоким, но что еще ему оставалось? Камилла ни разу не написала, с тех пор как она словно в воду канула, связав судьбу с авантюристом, который увез ее во Францию.

Отец Камиллы не испытывал к ней ни капли сочувствия, несмотря на то что сам был отчасти виноват в том, что она сделала. Он пробудил в ней чрезмерные желания, приучил уделять много внимания материальной стороне жизни. Он заморочил ей голову мечтами о князьях и герцогах. Однако стоило ему встретиться с Иеремией, как он сразу увидел в нем порядочного человека, способного стать хорошим мужем для его дочери, и не ошибся в своем выборе. Камилла зашла слишком далеко, и отец не сумел простить ей этого. Получив от нее письмо, Орвиль ответил, что считает дочь умершей и что ей не достанется наследства ни от него, ни от матери, которая чувствует себя слишком слабой, чтобы писать ей. Из всех близких Камилла могла рассчитывать только на Хьюберта, однако он, эгоистичный по натуре, мало интересовался жизнью сестры.

А в Калифорнии Иеремия сообщил всем, что его жена умерла от гриппа во время недавней эпидемии. У Камиллы хватило здравого смысла не предавать свой побег огласке. Похоже, об их отъезде не узнал никто. Тибо дю Пре оставил в гостинице «Палас» неоплаченный счет на внушительную сумму, поэтому он стремился сохранить в тайне свое местонахождение и не сказал никому, что увозит с собой Камиллу Терстон. Они просто уехали, ни с кем не попрощавшись, и Иеремия целую неделю говорил знакомым, что его жена тяжело больна. Потом на рукоятке дверного молотка появилась черная креповая лента, и знакомые пришли в ужас. В газете напечатали маленький некролог, дом вскоре закрыли, как будто запечатав его навек, а Иеремия перебрался в Напу. Там тоже никто не усомнился в том, что Камилла умерла от гриппа. Иеремия объяснил, что ее тело отвезли в Атланту, чтобы похоронить в семейном склепе. В Сент-Элене состоялась скромная заупокойная служба, на которой присутствовало очень мало людей. Здесь Камиллу почти никто не знал, а у тех, кому довелось с ней познакомиться, остались о ней далеко не лестные воспоминания. Иеремия ощутил теплое чувство, увидев среди пришедших Джона Харта. Он не забыл, как Иеремия приехал к нему в тот день, когда умерли его жена и дети. Джон так и не женился с тех пор и все еще боялся возвращаться по вечерам в свой опустевший дом на холме. Но он с горьким сочувствием пожал Иеремии руку.

– Благодарите судьбу за то, что у вас осталась дочка.

– Я так и поступаю.

Их взгляды встретились. Потом Иеремия возвратился домой, к Сабрине, у которой не стало матери. Он до сих пор не мог понять поступка Камиллы и того, что заставило ее на это пойти. Как она могла сбежать с этим человеком? Но в одном Иеремия не сомневался. Он не станет добиваться развода. Он не желал, чтобы кто-нибудь узнал о том, что Камилла жива. Об этом не должно остаться никаких свидетельств. Он решил увековечить миф о ее смерти. Пусть все верят в него, пока жив он сам, и в первую очередь его дочь. Теперь все в округе знали, что Камилла Бошан-Терстон скончалась. Правда была известна лишь Иеремии и Ханне. В доме Терстона рассчитали всю прислугу, а сам дом закрыли, теперь уже насовсем. Возможно, Иеремия когда-нибудь продаст его или будет беречь для Сабрины, однако сам он уже не поселится в нем. Там до сих пор висела одежда Камиллы, оставались ее вещи, которые та не захотела взять с собой. Она увезла все дорогие наряды, вечерние туалеты и роскошные соболя, забрала почти все, за исключением старых и поношенных платьев, не представлявших никакой ценности. Прежде чем уехать, Камилла доверху наполнила чемоданы, но если она когда-нибудь вернется, то по-прежнему останется его женой. А Сабрина будет расти, считая мать умершей от гриппа. Она не найдет ничего, что могло бы помочь ей узнать правду. Ни писем, ни объяснений, ни документов о разводе. Ничего. Камилла Бошан-Терстон просто скончалась. Покойся с миром. Навсегда.


Книга II

САБРИНА ТЕРСТОН-ХАРТ

Глава 18

Повозка остановилась у рудников как раз перед началом обеденного перерыва, и из нее выпрыгнула стройная девочка с шелковыми черными волосами, аккуратно перехваченными синей атласной лентой. В голубой полотняной юбке и матроске она казалась младше своих тринадцати лет. Девочка бежала по двору и махала рукой выходившему из конторы мужчине. Тот на мгновение остановился, прикрывая глаза от солнца ладонью, покачал головой, но не выдержал и улыбнулся. Неделю назад он запретил ей приезжать на рудники верхом и гонять по холмам лучших его лошадей, и вот она придумала взять повозку и одна прикатила в ней. Он не знал, смеяться ему или сердиться, хотя обычно легко принимал решения. Сабрину было трудно держать в руках, она никогда не была особенно послушной, росла без матери, и это сказалось на ее характере. Она обожала запах его сигар, давно изучила все его причуды и привычки и научилась влиять на него; она управлялась с лошадьми не хуже его самого и знала поименно всех, кто работал на трех его рудниках. А в том, как делается вино, она разбиралась даже лучше, чем он. Но все это ничуть его не огорчало. Иеремия Терстон гордился своим единственным ребенком, гордился даже больше, чем говорил об этом; впрочем, Сабрина и так все знала. Он ни разу не драл ее ремнем, ни разу даже не отшлепал за все эти тринадцать лет; он учил ее всему, что знал сам, и все время держал при себе. Пока она не подросла, он практически не отлучался из Сент-Элены, был с девочкой постоянно, читал ей сказки на ночь, делал уколы, когда она болела, баюкал, когда плакала. Он предпочитал сам с ней нянчиться и лишь в исключительных случаях перепоручал ее заботам Ханны или прислуги, которую нанимал.

– Это ненормально, Иеремия! – часто упрекала его Ханна в прежние годы. – Она же девочка, совсем малышка, доверь ее мне и другим женщинам.

Но он не хотел, не мог вынести долгой разлуки с дочкой.

– Странно, что ты еще ездишь на рудники каждый день!

И вскоре он стал брать девочку с собой. Захватывал несколько игрушек, теплый свитер, одеяло, иногда подушку, и Сабрина с удовольствием играла в уголке его конторы, а к вечеру, утомившись, уютно спала на одеяле у огня. Кого-то это шокировало, но почти все находили эту картину трогательной. Даже самые грубые души оттаивали при виде розового личика, прикрытого углом одеяла, и светлых локонов, рассыпавшихся по подушке. А она всегда просыпалась с улыбкой и, зевнув маленьким ротиком, бежала поцеловать отца. Их взаимная любовь порой вызывала недоумение, но в большинстве сердец будила зависть, сентиментальность и редкую снисходительность к ближнему. Все эти тринадцать лет он не знал с ней горя; она приносила ему только радость, только счастье, только любовь. А его любовь к ней была столь всеобъемлющей, что Сабрина, казалось, и не замечала отсутствия матери. Однажды он просто сказал дочке, что мать умерла вскоре после ее рождения.

– Она была красивая? – спросила девочка.

Его сердце чуть сжалось, когда он кивнул:

– Да, дорогая. Красивая, как ты.

Он улыбнулся. На самом деле Сабрина была похожа скорее на него, чем на мать. У нее были такие же твердые черты лица, как и у него, Иеремии; к тому же скоро стало ясно, что она будет такой же высокой, как он. Если что и было в девочке от Камиллы, так это буйный нрав. Она постоянно разыгрывала его, была настоящей проказницей, однако делала все совершенно беззлобно; в ней не было и следа ядовитого, вздорного характера матери. За все эти годы никто и намеком не дал ей понять, что ее мать не умерла, а просто бросила их обоих. Сам Иеремия не считал нужным об этом говорить. Это только причинило бы девочке боль, как сказал он когда-то Ханне. И все эти тринадцать лет Сабрина не знала ничего, кроме радости. У нее были легкая, счастливая жизнь и обожавший ее отец, от которого она ни на шаг не отходила. Когда она достаточно подросла, он нанял ей учительницу. Сабрина терпеливо пережидала всю первую половину дня, делая вид, что увлечена занятиями, но затем пулей летела на рудники и весь остаток дня проводила с отцом. Здесь она училась тому, что было ей действительно интересно.

– Когда-нибудь я буду работать у тебя, папа.

– Не говори глупостей, Сабрина.

Однако в глубине души ему было жаль, что это невозможно. Она была ему и дочерью, и сыном одновременно, а в том, что касалось бизнеса, голова у нее работала прекрасно. Но на рудниках она работать не сможет. Никто этого не поймет.

– Ты же взял на работу Дэна Ричфилда, когда он был еще совсем мальчишкой. Он сам мне рассказывал.

Дэн был теперь двадцатидевятилетним женатым мужчиной, отцом пятерых детей. Много времени, оказывается, прошло с тех пор, как он начал работать по субботам у Иеремии.

– Это другое дело, Сабрина. Он парень, а ты юная леди.

– Ничего подобного! – В редкие минуты упрямства она действительно напоминала ему свою мать.

Он отворачивался, лишь бы не видеть этого сходства.

– Смотри мне в глаза, папа! Я знаю рудники не хуже любого мужчины!

Он садился и с нежной улыбкой брал ее за руку.

– Ты права, любимая, все верно. Но простого знания здесь недостаточно. Это дело требует мужской хватки, мужской силы, мужской решительности. То есть того, чего у тебя нет и никогда не будет. – Отец похлопал ее по щеке. – Нам просто нужно найти тебе красивого мужа.

– Не хочу никакого мужа!

В десять лет она выходила из себя, когда думала о замужестве. С тех пор ее отношение к этому вопросу ничуть не изменилось.

– Я хочу быть только с тобой!

В каком-то смысле он был рад этому. Ему было пятьдесят восемь лет. Он все еще был крепким, живым, энергичным человеком. У него было множество идей насчет того, как вести дело на рудниках и виноградниках. Но боль, которую в свое время причинила ему Камилла, не прошла бесследно. Даже в душе он не ощущал себя молодым. Он был стариком, усталым, потрепанным жизнью. Было в нем что-то, чего он уже никогда и никому не откроет. Как никогда больше не откроет дверей своего роскошного городского особняка. За эти годы к нему обращалось множество лиц, желавших купить особняк. Кое-кто даже собирался переделать его под гостиницу. Но Иеремия отказывался продавать его. Ни разу больше он не вошел туда и, возможно, никогда уже не войдет. Слишком тяжело было вновь оказаться в доме, который он строил для Камиллы, в доме, который надеялся заполнить полудюжиной ребятишек. Ну что ж, он завещает его Сабрине, а если она выйдет замуж, сразу и передаст его ей. Пусть это будет дом, если не для него, так для ее детей – вполне пристойная перспектива для домашнего очага, столь любовно обустроенного им в свое время.

– Папа! – Сабрина бежала к нему через двор, оставив повозку у коновязи.

С лошадьми и повозками она обращалась умело, получше иного парня. Тем не менее это не лишало ее женственности. Казалось, вековые черты аристократок Юга столь глубоко укоренились в ней, что стали частью ее натуры. Она была женщиной до кончиков ногтей, и женственность ее была исполнена истинного благородства и нежности, которых всегда не хватало ее матери. – Я приехала, как только смогла! – Она подбежала к нему задыхаясь и быстрым движением перекинула за спину спутавшиеся волосы.

Он улыбнулся. Затем с деланной суровостью покачал головой:

– Оно и видно, Сабрина. Но, разрешив тебе приезжать сюда сегодня после занятий, я не имел в виду, что для этого нужно тайком уводить мою лучшую повозку.

Смутившись, Сабрина быстро оглянулась через плечо.

– Ты правда сердишься, папа? Я ехала очень осторожно.

– Не сомневаюсь. И не это меня тревожит, а то, какой спектакль ты устраиваешь из своих поездок. Ханна наверняка задаст нам обоим хорошую головомойку. А если бы ты прокатилась подобным образом по Сан-Франциско, тебя бы измазали дегтем и выставили из города как распутницу, оскорбившую своим поведением общественную мораль.

Он дразнил ее, но она равнодушно пожала плечами:

– Ну и дураки. Я езжу лучше тебя, папа.

Он нахмурился, притворившись обиженным:

– Это нечестно, Сабрина. Я не так уж стар, и ты это знаешь.

– Конечно, конечно! – Она слегка покраснела. – Я просто хотела сказать...

– Ладно, это пустяки. В следующий раз приезжай на своей гнедой. Это не так заметно.

– Ты же сам говорил, чтобы я не носилась по холмам верхом как сумасшедшая, а приезжала в повозке, как леди.

Он наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Леди не берут в руки вожжи и кнут.

Она рассмеялась. Поездка на рудники доставила ей несказанное удовольствие. Честно говоря, в Сент-Элене делать ей было нечего. У нее не было друзей-ровесников, не было ни родных братьев и сестер, ни двоюродных, и все свободное время она проводила с отцом. Когда ей становилось скучно дома, она капризничала или сбегала на рудники. Время от времени он брал ее с собой в Сан-Франциско. Они всегда останавливались в отеле «Палас», и он снимал для нее номер, примыкавший к его собственному.

Когда она была еще маленькой, с ними ездила и Ханна, но теперь артрит совершенно замучил бедную женщину, которая к тому же не любила поездок в город и не скрывала этого. А Сабрина была уже достаточно взрослой, чтобы одной сопровождать отца. Они часто проезжали мимо городского особняка Терстонов, и однажды он отомкнул ворота, чтобы вместе с дочерью побродить по саду, но в дом ее не повел, и она догадалась почему. Ему было слишком тяжело заходить туда после смерти матери. Самой Сабрине всегда было любопытно посмотреть, что там внутри. Она пыталась расспросить Ханну, но ее ждало разочарование: старушка никогда не была в городском доме. Сабрина приставала к Ханне и с расспросами о матери, но и здесь многого не добилась и в конце концов заключила, что Ханна никогда не была к той особенно расположена. Сабрина не знала причин, а спрашивать у отца не решалась. Такая тоска и горечь сквозили в его глазах при одном упоминании о ее матери, что Сабрина предпочитала не причинять ему своими расспросами еще большей боли. Таким образом, в ее жизни были тайны и недомолвки. Дом, который она никогда не видела изнутри, мать, которую никогда не знала, и... отец, который души в ней не чаял.

– Ты ведь уже закончил все дела, папа? – настаивала она, когда, держась за руки, они шли к повозке.

В конце концов он согласился поехать с ней, а коня привязать к повозке сзади. Плевать, что подумают люди, когда увидят их.

– Да, закончил, маленькая разбойница. Ты просто черт знает что такое, а не ребенок. – Он попытался изобразить на лице свирепость, усаживаясь рядом с ней в повозку. – Если нас увидят, то решат, что я совсем свихнулся, раз позволяю тебе вытворять подобные штуки.

– Успокойся, папа. – Она снисходительно похлопала его по руке. – Я отличный кучер.

– И большая нахалка, никто тебе не указ!

Однако было очевидно, что говорил он все это любя, и мгновение спустя она вновь пристала к нему с вопросами о работе. У нее были на то свои причины, и он знал о них.

– Да, я закончил все дела и знаю, почему ты спрашиваешь об этом. Да, завтра мы поедем с тобой в Сан-Франциско. Ты довольна?

– Еще бы, папа! – Она просияла, отведя глаза от дороги, и не сумела вписаться в поворот, повозка сделала крутую дугу и чуть не перевернулась; Иеремия попытался перехватить вожжи, но Сабрина быстро и ловко исправила положение, одарив отца притворно-виноватой улыбкой.

Он расхохотался:

– Ты меня в могилу сведешь.

Ей не нравилось, когда он так говорил, даже в шутку. Лицо ее помрачнело, как всегда в таких случаях, и он пожалел о сказанном.

– Ничего смешного, папа. Ты все, что у меня есть, сам знаешь. – Она всегда укоряла его, когда он говорил подобные вещи. Он попытался сгладить оплошность:

– Тогда будь добра, не угробь меня своим лихачеством.

– Тебе отлично известно, что я редко ошибаюсь. – Говоря это, она блестяще прошла следующий поворот и весело взглянула на него: – Вот так-то!

– Сабрина Терстон, ты чудовище!

Она вежливо поклонилась со своего места:

– Вся в отца.

Хотя она и спрашивала время от времени, не была ли больше похожа на мать, какой та была, кого напоминала, почему умерла такой молодой, у нее оставались еще тысячи вопросов без ответов. У них дома не было ни одного материнского портрета, даже миниатюры, даже наброска или фотографии – ничего. Отец только сказал, что она умерла от гриппа, когда Сабрине был всего год. И все. Точка. Он говорил, что очень любил ее, что они поженились в сочельник в Атланте, штат Джорджия, в 1886 году, что Сабрина родилась через полтора года, в мае 1888-го, и что год спустя ее мать умерла, оставив его безутешным. Он объяснил также, что построил городской особняк до того, как женился на ее матери, и Сабрина знала, что даже теперь, почти пятнадцать лет спустя, дом этот все еще оставался самым большим в Сан-Франциско, но это был дом-реликвия, дом-склеп, дом, в который она войдет «когда-нибудь», но не сейчас и не с ним. Иногда, когда они были в Сан-Франциско, любопытство просто захлестывало ее. Настолько, что она разработала целый план и собиралась последовать ему в следующий раз, когда они окажутся в городе.

– Так мы едем завтра в город, папа?

– Да, плутовка, едем. Но у меня назначены важные встречи в банке «Невада», я буду занят весь день, так что тебе придется самой себя развлекать. Вообще-то я сказал Ханне, что, по-моему, тебе не следует ехать со мной в этот раз... – Она начала возражать, не дав ему закончить фразу, и он поднял руку, требуя молчания. – Но, зная, что твоя реакция будет именно такой, в конце концов я сказал ей, что для моего же собственного спокойствия я возьму тебя в город. Ты сама должна будешь все уладить со своей наставницей на будущей неделе, Сабрина. То, что ты едешь со мной, не означает, что ты можешь увиливать от учебы. – На какое-то мгновение его голос стал строгим, но оба они прекрасно знали, что поездки с ним приносили ей даже больше пользы, чем учеба. Обычно он брал ее и на деловые встречи, но целый день в банке она бы не выдержала. – Захвати учебники. Ты сможешь позаниматься в гостинице, а когда я вернусь, мы куда-нибудь сходим. Там идет новая пьеса. Думаю, ты захочешь посмотреть. Я написал секретарю президента банка и попросил заказать нам билеты.

Сабрина захлопала в ладоши, затем вновь подхватила вожжи. Они въехали на дорожку, ведущую к их дому, и лошади пошли тише.

– Здорово, папа! – Она теперь знала, чем займется, пока отец будет в банке. – Как видишь, тебе грех жаловаться. Я доставила тебя домой целым и невредимым.

Он нахмурил брови и затянулся сигарой.

– В следующий раз, когда захочешь взять мою лучшую повозку, буду тебе невыразимо признателен, если сначала ты попросишь у меня разрешения.

Она легко спрыгнула на землю и улыбнулась, явно наслаждаясь крепким запахом его сигары.

– Есть, сэр! – С этими словами она ворвалась в дом, звонко поздоровалась с Ханной и сообщила, что завтра они едут в город.

– Знаю, знаю... – Ханна закрыла уши ладонями. – Пожалуйста, тише! Боже мой, как ты кричишь, девочка! Твоему отцу ни к чему тратиться на срочные телеграммы с рудников... достаточно тебе высунуться в окно и прокричать все, что нужно. Тебя прекрасно услышат в Филадельфии.

– Спасибо, Ханна. – Она изобразила карикатурный реверанс, поцеловала старушку в жесткую щеку и понеслась по лестнице в свою комнату вымыть руки перед обедом.

Она всегда была чистюлей. Никто никогда не напоминал ей, что нужно привести себя в порядок. Несомненно, эту черту она унаследовала от Камиллы Бошан. Ханна взглянула ей вслед и обратилась к Иеремии:

– Через несколько лет ты с ней хлопот не оберешься, Иеремия.

Он улыбнулся Ханне и повесил пальто на вешалку.

– Она говорит, что никогда меня не покинет, будет работать у меня на рудниках.

– Прекрасная перспектива для благородной девушки.

– Я говорил ей то же самое. – Он вздохнул и пошел вслед за Ханной на кухню.

Ему нравилось разговаривать с ней. Они были друзьями тридцать с лишним лет. В каком-то смысле она была его самым близким другом, так же как и он для нее. Она обожала Сабрину.

– Честно говоря, она бы отлично справилась с работой на рудниках. Черт возьми, жаль, что она не парень! – Он редко так говорил.

– Может быть.

Он старался не думать о будущем. Сабрина сможет выйти замуж только через несколько лет. Но, с другой стороны, время бежало, и моложе он не становился. Год назад у него возникли проблемы с сердцем. Сабрина пришла в ужас, обнаружив его без сознания в туалетной комнате. В дальнейшем он чувствовал себя хорошо, и они постарались забыть о случившемся. Но доктор часто напоминал ему, что нужно быть осторожнее. Не перенапрягаться; этот совет вызывал у Иеремии улыбку. Он задавался вопросом, кто взвалит на себя его работу, если он уйдет на покой.

– Ты стареешь, Иеремия. Пора подумать о своем будущем. – Ханна кивнула в сторону лестницы, которая вела в комнату Сабрины. – И о ее будущем тоже. Ты все еще держишься за этот дом в городе?

Он грустно улыбнулся уголками губ.

– Да. Я знаю, ты считаешь меня сумасшедшим. Ты всегда так думала. Но я с любовью строил этот дом и с любовью отдам его Сабрине. Пусть продаст его, если захочет. А я не хочу однажды услышать от нее: «Папа, почему ты не сохранил его для меня?»

– Что ей делать с домом, который в десять раз больше любого амбара да к тому же находится в Сан-Франциско?

– Кто знает? Мне хорошо здесь. Но, возможно, она захочет жить в городе. Таким образом, у нее будет выбор. – Он умолк, и оба они подумали о Камилле.

Она не заслуживала тех добрых чувств, которые он питал к ней. Он так и не дождался от нее ни слова, ни знака, ни письма. Как бы там ни было, официально они все еще были женаты. Ее отец писал ему несколько раз. Вроде бы какое-то время она жила в Венеции, затем переехала в Париж. Она была с тем самым человеком, с которым сбежала, называла себя «графиней» и представлялась его женой. У них не было денег, во Франции стояла холодная зима, Орвиль Бошан не выдержал и поехал повидаться с дочерью. Его жена умерла, Хьюберт женился и жил в Кентукки, а Иеремия запретил ему встречаться с Сабриной, потому что не хотел никаких воспоминаний, не подпускал к дочери никого, кто мог бы сказать ей что-либо отличное от того, что он сам говорил ей все эти годы. У Орвиля Бошана никого больше не было. Он остался один и поехал в Париж к своей девочке, которая, оказалось, влачила жалкое существование в одном из предместий; к тому же у нее родился мертвый ребенок, но когда он попытался увезти ее домой в Штаты, она отказалась. Он писал, что она свихнулась от страсти, понять которую ему не дано. Настолько прикипела к этому ничтожеству, своему любовнику, что отказывалась ехать с отцом. Иеремия также понял из письма, что она начала пить, возможно, баловалась абсентом, но, как бы там ни было, ее проблемы больше его не касались. Орвиль Бошан умер спустя несколько лет, а Камилла так и не вернулась домой. Иеремия больше не получал о ней известий, и от этого ему было только легче. Он не хотел, чтобы отношения с Камиллой омрачили существование Сабрины, не хотел, чтобы девочка узнала о том, что ее мать не умерла от гриппа, как он сам говорил ей. Для Иеремии и Сабрины эта дверь закрылась навеки, и Камилла больше никогда не войдет в нее.

В его жизни не было никого, подобного ей, никого, кто пробудил бы в нем нежные чувства, ради кого он был бы готов на безумство, никого, за исключением, конечно, Сабрины. Она теперь стала его единственной любовью, смыслом его жизни. Естественно, были женщины, оживлявшие его чувственность, когда он сам хотел этого. В Сан-Франциско была женщина, которую он навещал, если приезжал без Сабрины. Была одна учительница в Сент-Элене, с которой он обедал время от времени. Мэри-Эллен давным-давно вышла замуж и переехала в Санта-Розу. Иногда Амелия Гудхарт приезжала в город повидаться с дочерью, и всякий раз Иеремия и Сабрина были несказанно рады видеть ее. Она была, как всегда, восхитительна, и Сабрина обожала ее.

Ей было уже за пятьдесят, но она все еще оставалась самым поразительным человеком из всех, кого Сабрина знала. Она приезжала в Сан-Франциско раз в год, чтобы встретиться с дочерью и ее детьми. У нее было шесть внуков и внучек, и однажды она привезла их всех в Сент-Элену к Иеремии и Сабрине. Сабрина тянулась к ней, как ни к какой другой женщине. Благородство и мягкость сочетались в ней с блеском и изысканностью стиля, что, естественно, привлекало Сабрину. Она всегда привозила с собой чудесные наряды и драгоценности, от которых у Сабрины дух захватывало.

– Она самая замечательная женщина на свете, правда, папа? – с благоговением сказала как-то Сабрина, и Иеремия невольно улыбнулся.

Он и сам так думал, а временами даже жалел, что не уговорил ее выйти за него замуж в тот первый день в поезде, идущем в Атланту. Конечно, это было бы безумием, но, как оказалось, не большим безумием, чем его последующая женитьба в Атланте на Камилле Бошан. Вообще-то через несколько лет после того, как Камилла ушла от него, он был с Сабриной в Нью-Йорке и снова просил Амелию выйти за него, но она мягко отказала ему:

– Что ты, Иеремия. Я слишком стара... – Ей тогда было пятьдесят. – У меня устоявшаяся жизнь, дом в Нью-Йорке...

Для нее он бы вновь открыл двери дома Терстона; он так и сказал ей, но она была непреклонна в своем решении не выходить замуж, и в конце концов он подумал, что она права. У каждого из них была своя жизнь, свой дом, свои дети. Слишком поздно было собирать все это под одну крышу, к тому же она никогда бы не была счастлива вдали от Нью-Йорка. Этот город был центром ее существования. Теперь они виделись каждый раз, как она приезжала к дочери в Сан-Франциско, и еще раз или два в год, когда он ездил по делам в Нью-Йорк. В последний раз он останавливался не в гостинице, а в ее доме, о чем Сабрина, конечно, не знала.

– В нашем с тобой возрасте, Иеремия, чего нам бояться? Кто скажет о нас дурное слово? Разве что позавидует тому, что в нас еще что-то теплится... – Амелия по-девчоночьи хихикнула. – К тому же мне уже не грозит опасность забеременеть.

Эти две недели у нее дома были счастливейшими в его жизни. Уезжая, он подарил ей изысканную сапфировую брошь и бархотку с бриллиантовой пряжкой, на обратной стороне которой были выгравированы слова, немало ее повеселившие: «Амелии, страстно любимой. И. Т.».

– Что скажут мои дети, когда примутся делить мои драгоценности, Иеремия?

– Что ты, очевидно, была очень страстной женщиной.

– Ну что ж, неплохо.

Она проводила его на вокзал. На этот раз она стояла на перроне и махала ему большой собольей муфтой, пока поезд набирал скорость. На ней было красное, великолепного покроя пальто, отороченное соболем, и шляпка в тон; он в жизни не видел женщины прекраснее. Встреть он ее теперь в поезде, как когда-то давно, он бы снова увлекся ею, как увлекся до своего знакомства с Камиллой.

– Будь я силен, как раньше... – сказал он Амелии перед отъездом, но оба они знали, что силы ему не занимать.

Он доказывал это из ночи в ночь во время своего пребывания в Нью-Йорке и вернулся в Сан-Франциско в отличном расположении духа, ощущая себя словно заново родившимся.

– Чему ты улыбаешься, Иеремия? – Он совсем замечтался над чашкой кофе, пока Ханна готовила обед. – Могу поспорить, ты думал о той женщине из Нью-Йорка.

– Ты выиграла. – Он улыбнулся Ханне.

Он часто вспоминал Амелию и всегда волновался как школьник, ожидая ее приезда. Но на этот раз она должна была появиться в Сан-Франциско не раньше чем через полгода, да и он не собирался в Нью-Йорк в ближайшие три-четыре месяца, так что до их новой встречи пройдет еще немало времени.

– Чудесная женщина. Это я тебе говорю.

Действительно, Ханна не просто с одобрением отнеслась к Амелии, но искренне полюбила ее. Амелия завоевала ее сердце в тот момент, когда, засучив рукава, помогла приготовить обед для Иеремии, Сабрины, шестерых своих внуков и внучек. Именно она приготовила тогда большинство блюд, и получились они отменно, как ни тяжело было Ханне признать это. Блеск бриллиантов... быстрые, ловкие руки... фартук, повязанный поверх роскошного нью-йоркского платья... Она пролила на себя бульон, но даже виду не подала, что огорчена. С тех пор Ханна не переставала восхищаться Амелией.

– Она не просто чудесная женщина, Ханна. Она замечательный человек.

– Тебе следовало жениться на ней, Иеремия. – Ханна с упреком взглянула на него, и он пожал плечами.

– Возможно. Но теперь уже поздно об этом говорить. У каждого из нас своя жизнь, свои дети. Нам обоим так спокойнее.

Ханна кивнула. Все верно. Время безумств для него миновало. Пришел или скоро придет черед Сабрины. Ханна могла только надеяться, что девочка сумеет сделать разумный выбор и будет счастливее своего отца.

– Вы точно завтра едете в город?

Он кивнул:

– Всего на два дня.

– Приглядывай за Сабриной. Как бы она там не натворила чего-нибудь, пока ты будешь в банке. – Ханна по-прежнему считала, что девочке лучше остаться в Сент-Элене.

– Я говорил с ней об этом. Но ты же знаешь Сабрину.

Он легко представил себе, как она берет напрокат экипаж и несется в нем по Маркет-стрит. В руке у нее кнут, она улыбается и приветственно машет ему рукой, пролетая мимо. Эта картина вызвала у него улыбку, когда он шел мыть руки перед обедом.


Глава 19

Иеремия и Сабрина отправились в город на следующий день рано утром. Как всегда в последние годы, они доехали поездом до Напы, а там сели на знакомый пароход, который так любила Сабрина. Плавание на этом пароходе она всегда воспринимала как настоящее приключение. Она смеялась, озорничала и развлекала отца весь путь до Сан-Франциско, куда они прибыли еще до темноты. Путешествие теперь занимало гораздо меньше времени, чем несколько лет назад. Они успели пообедать в ресторане отеля «Палас», и за едой Иеремия все время наблюдал за дочерью. Она будет очень красивой девушкой, когда вырастет. Уже сейчас, в тринадцать лет, она была ростом не ниже большинства женщин в зале и даже выше некоторых из них. И все-таки лицо ее сохраняло детское выражение за исключением тех моментов, когда, поднимая тонкую бровь, она заговаривала с отцом о бизнесе. Тот, кто подслушал бы их разговор, не видя собеседницы Иеремии, вполне мог подумать, что это беседуют между собой два деловых партнера. Как раз сейчас Сабрину беспокоила проблема клеща, наносившего немалый ущерб виноградникам. Иеремию развлекала серьезность, с которой дочь излагала ему свои теории на этот счет, но по-настоящему виноградники никогда не входили в сферу его первостепенных интересов. Рудники заботили его в гораздо большей степени, и Сабрина упрекала его за это.

– Виноградники – это тоже очень важно, папа. Когда-нибудь они станут приносить больше денег, чем рудники, помяни мое слово.

То же самое она говорила месяц назад и Дэну Ричфилду, но он поднял ее на смех. Конечно, были в долине виноградники, начинавшие приносить доход, но его и сравнить нельзя было с прибылью, получаемой от рудников. Все это знали, и Иеремия не преминул сейчас напомнить об этом Сабрине.

– Через несколько лет положение может измениться. Посмотри, какие изысканные вина делают во Франции, а наш виноград оттуда.

– Как бы вы не сделались у меня маленькой пьяницей, юная леди. Слишком уж интересуетесь виноделием.

Он дразнил ее, но она не воспринимала его шуток.

– Тебе бы тоже следовало больше этим интересоваться.

– Достаточно того, что этим увлечена ты.

Ее интерес к виноградникам представлялся ему несколько более приемлемым, хотя в душе он понимал, что несправедливо лишать ее возможности думать и о рудниках тоже. У нее была замечательная деловая хватка.

На следующее утро он смог еще раз в этом убедиться, завтракая с ней в номере перед уходом на встречу с президентом банка «Невада». Сабрина устроила ему настоящий экзамен по вопросам, которые он собирался обсудить. Она явно сожалела о том, что не могла сопровождать его, но вместе с тем выглядела гораздо менее озабоченной, чем обычно.

– А чем ты сама собираешься сегодня заняться, малышка?

– Не знаю. – Отвечая, она задумчиво глядела в окно, так что он не мог видеть ее глаз.

Он слишком хорошо знал ее и сразу заподозрил неладное.

– Я привезла с собой кое-какие книги. Наверное, буду читать.

Какое-то время он смотрел на нее, затем перевел взгляд на свои часы.

– Будь у меня время подумать, юная леди, я бы, возможно, стал волноваться: либо ты не в себе, либо морочишь мне голову. Но тебе везет. Я опаздываю, и мне пора.

Сабрина одарила его улыбкой и поцеловала в щеку.

– До вечера, папа.

– Будь умницей. – Он похлопал ее по плечу и слегка сжал его. – Постарайся вести себя благоразумно.

– Папа! – В голосе ее звучала обида, когда она провожала его до дверей. – Я всегда себя так веду!

– Ха! – Иеремия хмыкнул, выходя из номера, а Сабрина радостно закружилась на одном месте.

Она была свободна до самого вечера и отлично знала, что будет делать. Она привезла с собой немного денег из Напы, да и отец, уходя, всегда оставлял ей достаточно на необходимые расходы. Сабрина сунула кошелек в карман своей серой юбки и сменила розовую кофту на заношенную шерстяную матроску, которую привезла с собой. Она надела старые сапоги, которых ей было не жалко, и уже полчаса спустя, удобно устроившись в экипаже, направлялась в район Ноб-Хилла. Она назвала адрес кучеру, а когда они прибыли на место, расплатилась и подошла к садовым воротам. У нее перехватывало дыхание, сердце прыгало в груди от возбуждения. Было трудно поверить, что наконец-то сбывается то, чего она ждала столько месяцев, нет, не месяцев, а лет! Она не знала, что станет делать после того, как перелезет через решетку. У нее не было намерения заходить в дом. Достаточно было просто оказаться в саду. И все же какая-то сила неодолимо тянула ее к этому особняку, построенному отцом для ее матери.

Дом Терстона, словно бы погребенный в собственном парке, стоял в молчании. Сабрина долго смотрела на него, затем, собравшись с духом, полезла на ворота в том месте, где никто не мог ее заметить за большим раскидистым деревом. Взбираясь наверх, она молила Бога, чтобы ее не увидел какой-нибудь сосед или прохожий не вызвал бы полицию. Через мгновение она уже спускалась вниз по другую сторону забора, чувствуя учащенные удары сердца. Спрыгнув на землю, Сабрина замерла, гордая от сознания совершенного поступка. Она находилась на священной земле дома Терстонов и теперь быстро углубилась в сад, торопясь скрыться, пока ее не заметили с улицы. Кустарники и деревья были огромными, как в джунглях, так что спрятаться в них не составило большого труда. Сабрина двигалась к дому, словно притягиваемая каким-то невидимым магнитом.

Она не могла не думать о своей матери. Как же ее любил отец, если выстроил для нее такой дом, и как же она должна была быть счастлива здесь! Сабрина представляла себе удивление матери, когда та впервые увидела этот дом: отец хотел, чтобы он стал для нее сюрпризом, но Сабрина не могла представить себе его былого великолепия. Как грустно было видеть сейчас огромные дверные молотки, потускневшие до неузнаваемости, заколоченные окна и сорняки, росшие между ступенями крыльца. Дом пустовал уже двенадцать лет и казался Сабрине очень печальным. Она с любопытством прижала нос к окну, чтобы увидеть комнаты, где когда-то жили ее родители. Ей даже показалось, что она сумела представить свою мать, хотя отец так мало о ней рассказывал, а Ханна и того меньше. И ей отчаянно захотелось узнать хоть что-нибудь о женщине, носившей имя Камилла Бошан-Терстон.

Медленно, не задумываясь о том, зачем она это делает, Сабрина обошла вокруг дома, посматривая на ставни. В саду за домом она обнаружила цветочные клумбы и небольшую итальянскую статую – женщину с младенцем на руках. Сев на мраморную скамью, Сабрина представила себе, как на этой скамье, взявшись за руки, сидели ее родители. Может быть, мать, держа ее на коленях, наслаждалась здесь солнечной погодой? Почему-то тут Сабрина гораздо лучше представляла свою мать, чем в Напе. Сабрина знала, что отец долгое время жил здесь, прежде чем женился на Камилле. Но теперь все изменилось.

«А ведь это был дворец любви, выстроенный для моей матери», – усмехнулась про себя Сабрина, продолжая блуждать вокруг здания.

Она чувствовала себя слегка обескураженной. Если уж она оказалась здесь, то надо узнать как можно больше. Но ни через главный вход, ни через окна в дом не попасть. И тут, снова вернувшись к статуе женщины с ребенком, Сабрина обнаружила, что одна из ставен была расколота. Ее пересекала большая трещина. Это было именно то, что нужно! Сабрина углубилась в заросли, подбираясь вплотную к окну. Окно вело в темный коридор, и сквозь него ничего не было видно. Тогда Сабрина ухватилась за свисавшую ставню и попыталась оторвать ее окончательно. Еще не понимая, зачем ей это нужно, Сабрина вдруг обнаружила, что может попробовать открыть обе ставни. Несколько яростных усилий – окно подалось и с пронзительным скрипом распахнулось. Не ожидая такого быстрого успеха, Сабрина на мгновение замерла, а затем без колебаний забралась на подоконник и спрыгнула внутрь. В коридоре по-прежнему было темно, и она невольно почувствовала какой-то благоговейный трепет. Она находилась в доме, о котором мечтала всю свою жизнь!

Не зная, куда идти – направо или налево, Сабрина внимательно осмотрелась и поняла, что, по всей видимости, находится в кладовой. Все было опрятно и аккуратно, но в помещении царила темнота. Сабрина знала, что в этом доме двенадцать лет не было ни единой живой души, но его так тщательно закрыли, что пыли вокруг было мало. На мгновение она испугалась, подумав о том, что здесь все же кто-то бывает, а впечатление пустоты и заброшенности обманчиво. Но пути назад все равно не было: она слишком долго ждала этого момента.

Она осторожно пересекла помещение, повернула дверную ручку, открыла дверь и глубоко вздохнула. То, что она увидела, походило на ворота в рай. Сабрина пошла главным коридором, задрав голову и рассматривая эффектный, украшенный витражами купол. Множество разноцветных, сверкающих пятен устилало пол и стены, и Сабрина вновь ощутила благоговейный трепет перед этим волшебством, созданным отцом для ее матери. Поднявшись по главной лестнице, ведущей в спальни, она обнаружила то, что когда-то было ее детской. Однако теперь комната была абсолютно пуста, потому что всю ее обстановку в свое время вывезли в Напу. В спальне хозяев она уселась на стул, осмотрелась по сторонам и почти физически ощутила печаль, которую испытывал отец перед тем, как двенадцать лет назад навсегда покинул этот дом. Эта комната как нельзя лучше подходила для ее матери, ибо была такой же женственной и прекрасной. Розовый шелк выцвел с годами, однако комната по-прежнему напоминала гигантскую клумбу в весенний день. В ней еще сохранилось прежнее благоухание, к которому теперь примешивался дух забвения. И тем не менее Сабрина ощущала себя овеянной этим благоуханием, когда поднялась с места, прошла в туалетную комнату матери и принялась открывать стенные шкафы. Ее отец так ничего и не тронул, когда навсегда уходил отсюда. Сабрина нашла тонкие и изящные лайковые туфельки, а также вечерние туфли из красного атласа, в которых ее мать ходила с отцом в оперу. Были там и старая меховая накидка, и множество платьев. Сабрина дотрагивалась до платьев, ощущая нежное прикосновение дорогих тканей и вдыхая при этом знакомые ароматы. На ее глаза навернулись слезы: ей казалось, что она нанесла визит своей матери, которую никогда в жизни не видела, и вдруг обнаружила, что та уже уехала, и уехала навсегда. Но Сабрина, стоя в комнате, обитой розовым шелком, знала цель своего прихода в этот дом. Она хотела найти женщину, которая была ее матерью, разгадать ее тайну или хотя бы обнаружить ключ к разгадке. Чем больше Сабрина взрослела и сама превращалась в женщину, тем больше она хотела хоть в чем-то походить на свою мать. И сейчас, свободно бродя по дому, в котором когда-то жили ее родители, она чувствовала себя потрясенной. Ведь она сама впервые появилась в этом доме, когда ей было всего четыре месяца, и покинула его тогда, когда ей исполнился год, сразу после смерти матери или того события, которое она приняла за ее смерть.

Сабрина заглянула и в кабинет отца. Она посидела за его столом, повертелась на его стуле и удивилась, что отец ничего не забрал отсюда перед уходом. На стенах висели красивые гравюры, сам письменный стол украшал интересный орнамент, и, кроме того, имелось множество прекрасных хрустальных ваз, китайского фарфора, серебра. Получалось, что ее отец просто запер дом, уехал в Напу и никогда сюда больше не возвращался. Он часто говорил Сабрине, что когда-нибудь все это будет принадлежать ей, но она и представить себе не могла, что дом будет выглядеть так, словно владельцы поспешили покинуть его и умерли прежде, чем смогли вернуться за своими вещами. На ночном столике ее матери так и осталось лежать несколько книг, а в ящике комода – кипа кружевных платков. Отец ничего не тронул перед отъездом. Сабрине очень хотелось распахнуть настежь ставни и впустить в дом лучи солнца, но она так и не посмела этого сделать. У нее возникло чувство, словно она вторглась в чужой мир и в чужую боль, и теперь она прекрасно понимала, почему ее отец не хочет жить здесь. Возвращение сюда походило бы на посещение могилы жены. Он слишком долго тут не был, чтобы снова вернуться. Он бы увидел одежду жены, ощутил ее незримое присутствие, вдохнул ароматы духов, и все это напомнило бы ему те муки и радости, которые он надеялся навсегда оставить в этом доме после смерти жены. Сабрина поняла это настолько отчетливо, что даже заплакала от жалости к отцу, стоя на пороге его комнаты. Затем она печально спустилась вниз, следуя уже знакомой дорогой. Дом заставил ее почувствовать такую огромную нежность к отцу, которую она никогда не испытывала прежде, и обновил ее представления об изяществе и красоте матери. Как и в Напе, в этом доме не было ее портретов, но зато имелось нечто большее – здесь был сам дух этой женщины. Когда Сабрина снова оказалась под украшенным витражами куполом, она отчетливо осознала, что и ее мать когда-то стояла на том же самом месте и, возможно, даже смотрела в том же направлении. Она касалась тех же дверных ручек, выглядывала в те же окна, и – волнующая мысль об этом была похожа на волшебное путешествие во времени – их руки словно соприкасались. Дом был наполнен доброжелательными, но могущественными призраками, а потому Сабрина ощутила некоторое облегчение, когда снова выбралась наружу, закрыв за собой расколотую ставню. Она посетила место, которое ей не следовало посещать, и тем не менее была рада этому.

Сабрина медленно двинулась назад, раздвигая огромные кусты и размышляя о том, что она видела. Дважды она оборачивалась, чтобы снова взглянуть на дом. Это был великолепный дом, и она любила его именно за то великолепие, которым он обладал прежде, когда все кустарники были красиво подстрижены, а коляска ее матери медленно катила по аллее. Сабрину возбуждала сама мысль о том, что теперь и она, побывав в этом доме, отчасти прикоснулась к его прошлой жизни и прошлому великолепию. Однажды он будет принадлежать ей, хотя ничего уже не повторится... Исчезли и красивая девушка из Атланты, и тот мужчина, что любил ее больше всего на свете. Прошлого не вернуть. Эта мысль опечалила Сабрину, пока она вновь перелезала через ворота. Уже на улице она сообразила, как ужасно выглядит. Ее юбка была разорвана, волосы растрепались, руки оказались грязными, на одной из них была длинная кровоточащая царапина – то ли от расколотой ставни, то ли из-за колючего кустарника. Но, поспешно возвращаясь в отель «Палас», она ни о чем не жалела. Идти было не слишком далеко, и после долгого пребывания в затхлой атмосфере запертого дома она с удовольствием вдыхала свежий воздух. Она чувствовала себя так, словно узнала слишком много, но это ее отнюдь не печалило. Быстро проскользнув в отель, она взбежала по лестнице, надеясь, что успеет принять ванну, прежде чем вернется отец.

Она пропустила ленч и была настолько голодна, что отец повез ее к Дельмонико, где они оба заказали себе по отбивной. Он заметил ее аппетит, как заметил и то, что она была какой-то странно задумчивой.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. – И Сабрина рассеянно улыбнулась.

Если бы в этот момент она посмотрела в глаза отца, то непременно бы расплакалась. Ее переполняла грусть, навеянная пустым домом и вещами матери, к которым так и не прикоснулся ее отец.

Как же он должен был любить ее мать! Она так и видела перед собой душевно сломленного человека, который поспешно бежал в Напу с ребенком на руках, не в силах вынести утрату такой молодой и такой любимой жены.

– Что тебя беспокоит, Сабрина?

Он слишком хорошо знал свою дочь, однако она лишь покачала головой и заставила себя улыбнуться, постаравшись избавиться от печальных мыслей. Тем не менее весь этот вечер она была явно не в себе. Прежде чем отправиться спать, Сабрина осторожно постучала к отцу и, получив разрешение, вошла.

– Спокойной ночи, детка. – Он поцеловал ее в щеку, успев заметить грустные глаза дочери.

Ее невысказанная печаль беспокоила Иеремию весь вечер. Он предложил дочери сесть, и она радостно согласилась.

Сабрина пришла сюда именно для того, чтобы сделать признание. Она никогда не лгала отцу раньше, не будет лгать и сейчас. Ей хотелось облегчить свою совесть.

– Так что случилось, Сабрина?

– Я должна тебе кое-что рассказать, папа. – В ночной рубашке и халате, из-под которого выглядывали ее розовые ножки, Сабрина выглядела совсем маленькой. – Я сегодня кое-что сделала.

Она не сказала «кое-что скверное», поскольку не считала это скверным, хотя и представляла себе, как будет расстроен отец. Но она знала и то, что просто обязана ему обо всем рассказать. Может быть, он так никогда бы ничего и не узнал, но они слишком долго доверяли друг другу, чтобы теперь начинать лгать. В этом отношении она совсем не походила на свою мать.

– Ну, так что же ты сделала, детка? – мягко произнес он, глядя ей в глаза.

Чем бы ни была расстроена дочь, он заранее испытывал беспокойство.

– Я ходила... Я ходила в дом Терстонов, – выдохнула она, почти жалея о том, что пришла сказать ему об этом.

Впрочем, это было произнесено настолько тихо и робко, что отец представил себе дочь, стоявшую рядом с домом перед запертыми воротами. Он мягко улыбнулся, коснувшись ее шелковистых волос, аккуратно уложенных в косы.

– В этом нет греха, ягненок. Когда-то это был красивый дом. – Он сел рядом с дочерью, вспомнив тот особняк, который построил много лет назад. – Даже не просто дом, а дворец.

– Он таким и остался.

Отец печально улыбнулся:

– Боюсь, что нет. Но однажды, перед тем как подарить его тебе и твоему жениху, я снова приведу его в порядок. Ну как? Там, вероятно, все увяло и поблекло. Ведь прошло уже двенадцать лет с тех пор, как в доме последний раз были люди. Наверное, внутри все покрылось десятидюймовым слоем пыли.

Она покачала головой, глядя ему прямо в глаза, и Иеремия забеспокоился.

– Ты заглядывала в дом? – спросил он и смущенно добавил: – Ворота были открыты?

Если так, ему обязательно нужно об этом знать. Он не желал, чтобы любопытство могло заставить кого-то проникнуть за ограду, не говоря уже о доме. Там слишком много ценностей. Он специально нанял сторожей, которые присматривали за домом, но, к счастью, до сих пор там все было нормально.

Сабрина глубоко вздохнула.

– Я перелезла через ворота, папа. – Произнося это, она выглядела очень удрученной.

Благодарение Богу, что его маленькая шалунья призналась в том. С самым серьезным видом он посмотрел на нее.

– Такие поступки не слишком украшают леди, детка.

– Я знаю, папа. Одна ставня была расколота... – Девочка побледнела и теперь говорила испуганным шепотом. – Я толкнула ее и влезла внутрь. Затем я осмотрелась... – Глаза Сабрины быстро наполнились слезами. – О, папа, это был такой прекрасный дом... и как же сильно ты любил маму! – Она начала всхлипывать, прикрыв лицо руками.

Отец обнял ее, явно удивленный этим рассказом.

– Но зачем? Зачем ты все это сделала, Сабрина? – Его голос был озабоченным и нежным.

Что влекло ее туда? Он не понимал того, ведь она не могла помнить свое недолгое пребывание в этом доме, но и на простое озорство это не было похоже. – Объясни мне все... и не бойся. Сабрина. Ты же не побоялась сказать, что была там, и я очень рад твоей откровенности. – Иеремия поцеловал ее в щеку и взял за руку.

Удивительно: он не сердился на дочь, однако беспокойство его не оставляло.

– Я не знала, папа. Я всегда хотела посмотреть... где ты жил... знать, как она выглядела... Я надеялась найти там портрет... – она остановилась, не желая причинить ему боль, но он все понял и закончил фразу:

– Портрет своей матери.

Иеремия расстроился. Камилла не стоила этого. Однако он и сейчас ничего не мог объяснить дочери.

– Моя бедная детка... – Он обнял Сабрину, которая вновь начала плакать. – Не нужно было туда ходить.

– Но, папа... там очень красиво... эти витражи... – Она с таким трепетом посмотрела на отца, что тот улыбнулся.

Он совсем забыл о витражах дома, а ведь они действительно были прекрасны. Пожалуй, он даже был доволен, что дочь увидела их.

– В свое время это был великолепный дом, Сабрина.

И тут она произнесла нечто поразительное:

– Я бы хотела, чтобы мы там жили.

– Тебе не нравится Сент-Элена, детка? – Он взглянул на дочь с удивлением.

Неужели ей не по душе Напа, где она прожила всю свою жизнь?

– Нет, конечно, нравится... но дом Терстонов такой красивый! Как хорошо было бы там жить! – Она произнесла это с таким выражением, что он засмеялся, да и Сабрина улыбнулась сквозь слезы.

– Ты будешь жить там, когда станешь взрослой. Я уже говорил тебе.

Однако он говорил об этом прежде, когда она еще не знала, как выглядит этот дом. Теперь слова отца только огорчили ее.

– Ты же знаешь, я не хочу замуж, папа.

– Тогда мы вернемся в этот дом по другой причине.

– Что ты имеешь в виду, папа? Когда? – Ее глаза удивленно расширились.

– Мы можем устроить там бал на твое восемнадцатилетие. До сих пор я держал тебя затворницей, стараясь уберечь от лишних огорчений, но теперь это долго не продлится, юная леди. – Он погрозил ей пальцем. – Как только тебе исполнится восемнадцать, я познакомлю тебя с нужными людьми в Сан-Франциско.

– Зачем? – удивленно спросила она.

– Затем, что однажды тебе самой захочется немного расширить свой круг общения. – Он не стал в этот раз упоминать о замужестве: Сабрина слишком молода, чтобы думать об этом, но пройдет несколько лет, и ее, конечно же, заинтересует бал в Сан-Франциско.

Иеремия никогда прежде не думал о бале, но теперь эта идея ему понравилась. Он вспомнил, что встретил Камиллу, когда ей едва исполнилось восемнадцать.

– Знаешь, а ведь это замечательно. Мы приедем в Сан-Франциско и откроем дом специально для тебя. И тогда он опять станет домом Терстонов. Что ты об этом думаешь?

Сабрина была ошеломлена. Устроить для нее бал? Открыть этот чудесный дом?

– Мы можем устроить бал прямо в доме, там есть специальный зал.

Утром она видела этот зал и, помнится, даже зажмурилась, пытаясь унестись в воображении на много лет назад и представить родителей танцующими, представить отца, который держит в объятиях изысканную красавицу Юга.

– Как она выглядела, папа? – Она уже забыла про бал и теперь вновь думала о матери.

Отец взглянул на нее и вздохнул. Он жалел, что дочь побывала в том доме, и не переставал удивляться ее настойчивым попыткам разгадать тайны прошлого.

– Она была очень хорошенькой, Сабрина, – он решил, как прежде, открыть лишь маленькую частицу правды, – и очень избалованной. Девушки с Юга часто бывают именно такими. Ее отец хотел дать ей все.

– А он видел тот дом?

Иеремия покачал головой:

– Ее родители никогда не приезжали сюда. После нашей свадьбы ее мать заболела и... и потом умерла, вскоре после смерти твоей матери.

– Жаль. Дом бы им очень понравился. – Она с детским обожанием посмотрела на отца. – Мама, наверное, его очень любила?

– Думаю, да. – В этот момент он вспомнил бесконечную череду вечеринок. – Она любила устраивать приемы. – Он вспомнил бал, который запретил проводить жене, вечеринки, на которые она ходила с дю Пре всякий раз, когда Иеремия уезжал в Напу. – Она очень любила веселиться.

– Конечно, ведь у нее было столько красивой одежды.

Он удивленно поднял бровь.

– Откуда ты знаешь, Сабрина?

Она тут же смутилась.

– Я ее видела сегодня, папа. Там все осталось.

«Там» было не все, но она не могла знать этого. Он снова вздохнул:

– Наверное, мне надо было позаботиться об этом тогда... когда она умерла.

Сабрина давно заметила, как нервничает ее отец, когда разговор касается этой темы. Эта тема причиняла ему явную боль.

– Тебе не надо было туда ходить, Сабрина.

– Мне очень жаль, папа... но мне так давно этого хотелось...

– Я знаю.

Она было сникла, но вдруг вспомнила о прекрасном дворце и с надеждой посмотрела на отца.

– Ты действительно когда-нибудь устроишь прием в том доме? И мы сможем пожить там?

– Я же пообещал тебе. – Он улыбнулся и нежно погладил одну из длинных кос дочери. – И все ради того, чтобы сделать вас счастливой, принцесса, в день вашего восемнадцатилетия.

– Надеюсь, что все так и будет. – Глаза Сабрины, казалось, излучали свет.

– Тогда обещаю еще раз.

Она знала, что отец всегда выполняет свои обещания. На следующий день он ни словом не обмолвился о ее вчерашней проделке, однако поговорил со своим приятелем из банка «Невада» и поручил ему послать рабочих исправить поврежденные ставни и вновь наглухо заколотить дом. А на обратном пути в Напу Иеремия сумел выудить у дочери нужное ему обещание.

– Я не хочу, чтобы ты снова ходила туда, детка. Надеюсь, тебе это ясно?

– Да, папа. – Она была удивлена, что он так и не рассердился. – Может быть, мы когда-нибудь сходим туда вместе?

Он покачал головой:

– Мне незачем появляться в этом доме, Сабрина. Разумеется, вплоть до того дня, когда мы устроим там бал в честь твоего восемнадцатилетия. Я обещал тебе это, и ты знаешь, что я сдержу свое обещание. Только тогда мы отправимся туда вместе и проведем в Сан-Франциско всю весну, если ты, разумеется, сама этого захочешь. Но ты больше не будешь лазить через заборы, забираться в окна и рыться в старых гардеробах.

От этих слов Сабрина густо покраснела. А Иеремию в самом деле очень беспокоило жадное любопытство дочери ко всему, что имело отношение к матери, пусть даже к каким-то старым платьям. Неужели она забралась в тот дом только ради этого? Эта мысль так задела Иеремию, что его следующая фраза прозвучала довольно резко:

– Ты ведь могла упасть и пораниться, и никто бы не знал, где тебя искать! Ты совершила большую глупость. – Иеремия нахмурился и уставился в окно поезда.

До самого их приезда в Сент-Элену Сабрина не проронила ни слова.


Глава 20

– Ну, Ханна, позаботься тут обо всем, пока мы не вернемся.

Старуха, ворча и прихрамывая, спускалась по ступенькам вместе с ними. Экипаж был нагружен доверху, хотя багаж составляли одни только новые платья Сабрины. Иеремия улыбнулся старой экономке. Он хотел взять ее с собой, но та пожелала остаться дома. В свои восемьдесят три года она сама имела право решать, что делать. Она не одобряла этой поездки.

«Это всего лишь на два месяца».

Несколько лет назад Иеремия дал обещание, но он никогда не был до конца уверен в том, что Сабрина захочет, чтобы он его сдержал. И он был крайне удивлен той радости, с которой она недавно откликнулась на его слова об отъезде. Иеремия обещал дочери открыть дом Терстонов и дать в нем бал в честь ее восемнадцатилетия.

– Может быть, она все-таки похожа на свою мать, – повторял он Амелии, когда она приехала к ним в город. Однако Амелия считала, что эта идея с балом просто великолепна, и очень жалела, что не сможет присутствовать на нем. В этом году она уже дважды была там: первый раз, когда выдавала замуж свою старшую внучку за одного из Фладов, второй – чтобы побыть со своей дочерью, когда умер зять. И она не могла приехать снова, чтобы присутствовать на балу, поскольку официально ее семья все еще носила траур. Между тем Амелия дала Иеремии множество полезных советов относительно предстоящего бала. Она даже поехала вместе с ним открывать дом Терстонов и сразу заметила, как сильно он волнуется. Проникшись сочувствием к Иеремии, Амелия коснулась его руки.

– Напрасно ты устраиваешь здесь бал. Лучше бы сделать это в «Фермонте». К тому времени отель будет достроен. – Ее всегда удивляло, что он отказывался продать этот дом, причинивший ему столько страданий, и с каким-то странным упорством хранил его для Сабрины.

– Я хочу, чтобы это было здесь.

Она заметила, что Иеремия стиснул зубы. Они вместе прошлись по дому, сопровождаемые толпой недавно нанятых слуг. Ремонт требовал колоссальных усилий, но сам дом этого стоил. Настоящую жалость к Иеремии Амелия испытала тогда, когда они добрались до его прежних апартаментов. Казалось, эти покои причиняют ему слишком сильную боль. Она посоветовала Терстону переночевать в соседней комнате, и он поблагодарил ее за эту идею. Они вместе вошли в туалетную комнату Камиллы и открыли ее гардероб. Амелия хотела, чтобы он выкинул все эти вещи, однако Иеремия приказал слугам сложить их в коробки и отнести в подвал.

– Зачем ты это хранишь? Она же бросила все это, когда уходила.

Они спускались по лестнице к выходу, и было видно, что Амелия удивлена. Чтобы подготовить этот дом к балу, требовалось проделать гигантскую работу, однако сама идея такого бала восхищала Амелию.

– Когда-нибудь Сабрина захочет взглянуть на вещи своей матери, – заметил Иеремия и рассказал о том, что произошло в этом доме пять лет назад, когда его дочери было всего тринадцать. – Я понял тогда, что Сабрина, ничего не зная о матери, поневоле ощущает душевную пустоту. Эта тема была запретной, поэтому она думала, что я все еще страдаю из-за смерти Камиллы, – вздохнул он и улыбнулся Амелии.

Они знали друг друга двадцать лет, и ему всегда было приятно общаться с ней. Она была все такой же живой, энергичной, доброжелательной... Даже в свои шестьдесят Амелия оставалась красивой женщиной, и Иеремия неизменно говорил ей об этом.

– Ты чудовищный лжец, Иеремия! Но как приятно это слышать! – восклицала она со смехом, а он целовал ее.

Амелия подарила Сабрине великолепное жемчужное ожерелье и вновь извинилась за то, что не сможет побывать на ее балу.

– Нам будет очень не хватать вас, тетя Амелия, – сказала Сабрина, нежно целуя ее.

Сабрина пообещала непременно надеть жемчужное ожерелье на свой бал. Амелия посоветовала ей заказать еще три платья, чтобы ходить на приемы вместе с отцом. Одно из них особенно нравилось Сабрине. Они с Амелией долго обсуждали его фасон и придумывали детали. Платье было сшито из золотистой ткани, которая великолепно гармонировала с молочно-белой кожей и черными волосами девушки. Когда его доставили в Сент-Элену, Сабрина пришла в такой восторг, что не позволила отцу взглянуть на платье, пока сама его не надела. Она уже решила, что по приезде в Сан-Франциско пойдет с отцом в театр именно в этом платье. В город прибыла нью-йоркская «Метрополитен-опера», и отец хотел сводить дочь на «Кармен». Главные партии должны были исполнять Фремстад и Карузо. Сабрина была очень возбуждена и от предстоящего посещения оперы, и от мысли о том, как восхитительно она будет выглядеть в этом платье.

Теперь платье лежало в ее чемодане, а чемодан в экипаже, который плавно катил по дорожке, ведущей к дому Терстонов. На какое-то мгновение она вспомнила свое первое появление здесь, когда ей пришлось перелезать через ворота. За последние полчаса они с отцом успели обсудить болезнь, поразившую виноградники в долине Напа, которая уже несколько лет подряд лишала их всего урожая. Но теперь, по мере приближения к этому элегантному дому, она так разволновалась, что обо всем забыла. Вот она уже стоит под тем самым великолепным куполом, украшенным витражами, и вновь вспоминает то время, когда увидела его в первый раз. Теперь дом сверкал чистотой, повсюду стояли цветы, серебро и латунь были отполированы до блеска. Сабрина повернулась к отцу, и он вдруг почувствовал, как у него кольнуло в сердце. Стоя здесь, рядом с ним, она была так похожа на свою мать! Он вспомнил, как впервые привел сюда Камиллу, спомнил, как она была восхищена тем, что этот дом принадлежит им. Иеремия распорядился, чтобы Сабрине отвели хозяйские апартаменты. Сам он больше не хотел там жить. Сейчас Сабрине столько же лет, сколько было тогда ее матери, и единственная разница между ними состояла в том, что Камилла в этом возрасте была уже замужней женщиной. Впрочем, и характер Сабрины заметно отличался от характера Камиллы Бошан.

– О, папа, здесь все выглядит просто восхитительно!

Она была в таком восторге, что не знала, куда пойти в первую очередь. Иеремия и Амелия проделали большую работу, заказывая новую обивку и шторы. Бальная зала сверкала свежей раской. До бала оставалось еще три недели, но Сабрина уже испытывала страшное нетерпение. Впрочем, за это время им еще предстояло многое сделать. Через два дня они поедут в оперу, а a следующей неделе Крокеры, Флады и Тобины пригласили их на обед. Иеремия возобновил старые связи, которыми долгое время пренебрегал; он сделал это, чтобы представить всем Сабину. Он хотел, чтобы она провела тут два неотразимых месяца, потом намеревался покинуть Сан-Франциско и переехать на в Сент-Элену. В октябре можно было снова вернуться и статься в городе до самого Рождества. Совсем другую жизнь он вел с Камиллой, но ведь Сабрина, радуясь каждому дню в Сан-Франциско, в отличие от матери все же с удовольствием возвращалась в Сент-Элену.

Дочь проявляла живой интерес к рудникам и была искренне озабочена болезнью, поразившей виноградники. Она обратила внимание на то, что смертельный клещ повредил в основном европейские сорта, и сделала предположение, что местные сорта винограда сумеют противостоять этой неожиданной напасти. Отец добродушно согласился с тем, что она знает намного больше его самого. Виноградники оставались ее страстью в течение многих лет, но не меньший интерес она проявляла и к тому, как идут дела на рудниках. Иеремия часто поддразнивал ее, утверждая, что может умереть спокойно: когда это произойдет, она справится с делами и без него.

– Какие ужасные вещи ты говоришь, папа! – упрекала его Сабрина, для которой сама мысль о его смерти была невыносима.

В свои шестьдесят три года Иеремия сохранял неплохое здоровье, хотя время от времени его сердце давало о себе знать. Сабрина и Ханна присматривали за ним настолько, насколько он сам им это позволял, а доктор обещал, что Иеремия проживет еще как минимум двадцать лет.

– Ты должен жить как можно дольше, если уж хочешь выдать меня замуж и увидеть дюжину внуков. – Сабрина любила поддразнивать отца, но факт оставался фактом – она прекрасно разбиралась в его делах.

Слишком много времени она провела рядом с ним, наблюдая за тем, что он делает, и внимательно слушая все то, что он говорит. Кроме того, она была удивительно способной девушкой. Впрочем, сейчас он не хотел, чтобы дочь вспоминала о делах. Это был ее дебют, и она должна насладиться им сполна. Он лично позаботился о том, чтобы все прошло великолепно.

В комнате Сабрины стояли огромные вазы с розовыми розами, так что уже на следующее утро она почувствовала себя как дома. Еще лежа в постели, она думала о том, что ее мать тоже спала здесь, смотрела на тот же потолок и в те же окна. Эта мысль вызвала у нее улыбку и заставила ощутить какую-то близость с той женщиной, которую она никогда не знала, но которая была ее матерью. За прошедшие месяцы она несколько раз была в этом доме, обсуждая с отцом различные детали ремонта. Слишком многое изменилось за те двадцать лет, что прошли с момента постройки дома Терстонов. Он по-прежнему оставался одним из самых больших особняков города, однако его пришлось немного переделать. После этого он стал еще удобнее.

Сабрина собиралась в театр. Золотистое платье лежало на кровати, а она была занята тем, что подбирала для него туфли такого же золотистого цвета. Кроме того, ей хотелось надеть и жемчужное ожерелье, подаренное перед отъездом Амелией, и те жемчужные серьги с бриллиантами, которые отец преподнес ей на Рождество. Приняв ванну, Сабрина тщательно уложила волосы, слегка попудрилась и нарумянилась, а затем аккуратно нанесла помаду. Это подчеркнуло поразительную красоту девушки. Затем с помощью одной из новых горничных Сабрина осторожно надела платье. В какое-то мгновение ей показалось, что за ней с одобрением наблюдает мать. Видимо, они были чем-то похожи, Сабрина поняла это по реакции отца. Когда она спускалась по центральной лестнице и проходила под витражами, он буквально онемел и в его глазах блеснули слезы.

– Откуда у тебя это восхитительное платье, детка?

Сабрина улыбнулась. Она была немного высока для женщины, но, к счастью, только немного. У нее были длинная грациозная шея и изящные тонкие руки. Золотистый наряд подчеркивал их красоту.

– Детка, клянусь, ты выглядишь как богиня!

Всем своим существом Сабрина ощущала силу отцовской любви. Она поблагодарила его нежной улыбкой.

– Я рада, что тебе нравится, папа. Амелия, когда еще была здесь, помогла мне подобрать ткань для этого платья. Я получила его только вчера вечером.

Когда они прибыли в оперу, находившуюся на Миссион-стрит, она не пожалела о том, что послушалась советов Амелии. Металлические цвета и блестки всех цветов радуги были в моде, а ее платье оказалось едва ли не самым изысканным и прекрасным. Женщины Сан-Франциско просто помешались на больших бриллиантах, дорогих платьях и великолепных плюмажах. Сама опера открылась еще вчера, но именно сегодняшний вечер, когда Карузо должен был петь главную партию в «Кармен», обещал стать главным событием года. Все балы, намечавшиеся в «Паласе», «Сент-Френсисе» и у Дельмонико, должны были состояться уже после представления. Терстоны намеревались присоединиться к друзьям, собиравшимся в «Сент-Френсисе», но Сабрина уже сейчас была возбуждена одним видом изысканно одетых женщин. Слишком долго она ждала этого момента, ведя уединенную жизнь в Сент-Элене. Внезапно осознав, как много пленительных чудес ожидает ее в ближайшие месяцы, она задрожала от радости. Как хорошо, что они приехали в Сан-Франциско!

Несколько часов спустя, когда они уже покидали оперу, она нежно пожала руку отца. Он недоуменно взглянул на Сабрину, гадая, что бы это значило. Но она просто сияла от счастья и действительно была похожа на настоящую принцессу.

– Спасибо тебе, папа.

– За что? – В этот момент они подходили к экипажу.

– За все. Я знаю, что ты не хотел возвращаться в город и открывать дом Терстонов. Ты сделал это ради меня, и я безумно счастлива.

– Тогда я тем более рад, что сделал это.

И он действительно был рад этому. Как замечательно оказалось снова выехать в свет. Подобные выезды могли доставить немало удовольствия, если, конечно, не злоупотреблять ими. А какое наслаждение представлять всем свою единственную дочь! Она была так грациозна, любезна, умна, обаятельна и красива... У него просто не хватало слов! Сияя от счастья, он посмотрел на дочь, которая выглядывала в окно всю дорогу, что они ехали до отеля «Сент-Френсис». Бал, на который они были приглашены, оказался поистине великолепным. Здесь собрались абсолютно все, включая самого Карузо. Казалось, что над городом царила атмосфера праздника: гости, собравшиеся на одном балу, затем ехали на другой, а уже потом разъезжались на небольшие вечеринки. Оперное представление продолжало оставаться главным событием в жизни города, и теперь Сабрина была даже рада тому, что ее собственный бал должен был состояться лишь через три недели. Это позволит публике успокоиться и набраться сил перед новым праздником. Да и как можно было сравнить бал с изумительной «Кармен»!

Они вернулись домой только в три часа утра. Медленно поднимаясь по главной лестнице дома Терстонов под руку с отцом, Сабрина едва сдерживала зевоту.

– Какой прекрасный вечер, папа... – Он согласился, и она вдруг хихикнула. – Если бы нас сейчас видела Ханна! Возвращаемся домой в три часа утра...

Они засмеялись, представив себе сурово насупленные брови и недовольное брюзжание экономки. Она наверняка сочла бы это неприличным.

– И она обязательно сказала бы мне, что я похожа на свою мать, – продолжая смеяться, заявила Сабрина. – Когда ей не нравилось то, что я делала, она говорила именно так. Они, наверное, ненавидели друг друга.

Она усмехнулась, а Иеремия улыбнулся. Сейчас это выглядело забавным, но тогда все было совсем иначе. Очень немногое из того, что делала Камилла, было забавным.

– Они действительно ненавидели друг друга, – подтвердил он. – И они сцепились в первый же день, когда я привез твою мать в Напу.

Только сейчас, спустя двадцать лет, он вдруг впервые вспомнил о кольце, которое нашла Ханна. Если бы она этого не сделала, Сабрины не было бы на свете. Он не рассказывал дочери эту историю, как не рассказывал и никаких других, и был по-настоящему благодарен Ханне, что и она не делала этого. Она была скромной женщиной и хорошим другом в течение многих-многих лет.

Отец и дочь поцеловались, пожелав друг другу спокойной ночи перед покоями Сабрины, затем она вошла в спальню, подошла к окну и выглянула наружу, чтобы полюбоваться тщательно ухоженным садом. Насколько изменился он за пять лет, прошедших с того дня, когда она впервые оказалась в нем перебравшись через забор! Тогда это были настоящие джунгли... И вновь Сабрина подумала о том, что ее мать по ночам выглядывала в это окно, вернувшись домой после очередного бала. Она чувствовала, что особняк начал жить той же жизнью, что и двадцать лет назад. И хорошо, что она оказалась здесь и возродила этот прекрасный дом. Он был таким пустым и печальным пять лет назад... Сабрина улыбнулась своему отражению в зеркале, сняла ожерелье, подаренное Амелией, а затем и золотистое платье, доставившее ей в этот вечер столько удовольствия. Полюбовавшись на себя в зеркало, она перевела взгляд на украшенные эмалью часы, стоявшие на ночном столике, и отметила про себя, что уже почти четыре часа утра. Легкая дрожь пробежала по ее телу: еще никогда в жизни она не была на ногах в столь поздний час, за исключением, может быть, того случая, когда затопило рудник и ее отец вернулся домой лишь под утро. Но тогда причиной было несчастье, а сегодня – радость, самая большая в ее жизни. Теперь надо дождаться бала, подумала Сабрина уже в постели. Почти час она пыталась заснуть, но возбуждение, вызванное впечатлениями сегодняшнего дня, не проходило. Интересно, спит ли отец? Устав от попыток заснуть, она встала и направилась в туалетную комнату. Чем просто лежать с закрытыми глазами, интереснее встретить рассвет. Нельзя упускать ни одного впечатления, тем более сейчас, когда она наконец ощутила всю полноту жизни... Облачившись в белый атласный пеньюар и домашние туфли, Сабрина решила спуститься вниз и выпить чашку теплого молока. Однако, уже спускаясь по главной лестнице, она вдруг ощутила какое-то странное колебание, как если бы находилась на пассажирском судне, бороздящем просторы океана. Казалось, дом поднимался и опускался, содрогаясь всеми своими стенами. Землетрясение! Сабрина помчалась к центральному входу, и в этот момент витражный купол, расколовшись на множество разноцветных осколков, рухнул за ее спиной. Стоя в дверном проеме и с дрожью поняв, какой опасности она только что избежала, Сабрина не могла сообразить, что делать дальше.

Отец часто рассказывал ей о землетрясениях шестьдесят пятого и шестьдесят восьмого годов, но все, что она могла вспомнить, она уже сделала – то есть встала в дверной проем. Дверь была открыта, и теперь девушка начала дрожать от холодного апрельского ветра. Дом снова содрогнулся, но этот толчок оказался достаточно коротким. Однако и его было достаточно, чтобы маленькие столики опрокинулись на пол, стекла раскололись, вазы разбились. Сабрина растерянно оглядывалась по сторонам и только потом заметила, что порезала предплечье осколком оконного стекла. Темное пятно крови быстро расползалось по ее белому пеньюару, но тут она услышала, как распахнулась дверь наверху и в темноте раздался голос отца. Очевидно, он искал ее в спальне и не мог найти.

– Сабрина, Сабрина, где ты?

Тут он увидел ее, стоящую в дверном проеме, и стал поспешно спускаться по лестнице, сопровождаемый слугами, которые тоже торопились покинуть свои комнаты. У двух женщин началась истерика, да и остальные что-то кричали. В этот момент произошел еще один толчок, и всех мгновенно охватила паника. С улицы тоже донесся шум – это были людские крики и грохот, словно от зданий откалывались куски и рушились на землю. Позднее Сабрина поняла, что это падали кирпичные трубы, накрывая собой людей, стоявших на улице. Час спустя, когда отец перевязывал ей плечо, она и сама увидела несколько трупов, наполовину заваленных битым кирпичом. В первый раз она столкнулась со смертью и была потрясена увиденным. Улицу заполонили люди, выскочившие из содрогавшихся домов. Многие из них были ранены. Землетрясение причинило значительный ущерб, но главной проблемой были вызванные им пожары и повреждение водопровода. Пожарным просто нечем было бороться с огнем. Более того, система оповещения оказалась повреждена, а начальник пожарной охраны погиб под развалинами своего депо. Всех охватила паника, хотя оставалась надежда, что огонь удастся быстро остановить. Сильнее всего полыхала южная часть рынка, находившаяся позади отеля «Палас». Сам отель устоял, но уже к полудню среды тучи черного дыма начали закрывать небо над городом, наполняя Сан-Франциско ужасом. Майор Шмитц просил помощи у начальника форта генерала Фанстона, и уже к вечеру армия делала все, что могла. Был введен комендантский час, и с заката до восхода никто не имел права бродить по улицам. Кроме того, было строжайше запрещено готовить еду в помещении.

На Ноб-Хилле Иеремия и Сабрина распахнули ворота и предложили всем желающим расположиться лагерем в их садах, пользоваться домом и готовить всем в одном месте, чтобы не создавать новых источников пожара. Сам Иеремия отправился во Дворец юстиции, чтобы участвовать в заседаниях «Комитета пятидесяти», который пытался наладить городскую жизнь. На следующий день они сменили свое местоположение, переехав на Портсмутскую площадь, и на этот раз Сабрина сумела настоять, чтобы отец взял ее с собой.

– Ты останешься здесь.

– Нет, не останусь! – Она упрямо посмотрела на отца. – Я поеду с тобой. Я хочу быть рядом с тобой, папа.

И она так твердо стояла на своем, что он смягчился и взял ее с собой. В комитете были и другие женщины, и все вместе они пытались сделать все возможное, чтобы помочь гибнущему городу. Это был самый ужасный момент в истории Сан-Франциско, и Иеремия отказывался верить тому, что происходило вокруг. Позднее в тот день ему сказали, что все особняки по одной стороне авеню Ван Несса были взорваны, чтобы спасти от пожаров хотя бы западную часть города. Хуже того, комитету пришлось покинуть даже Портсмутскую площадь и переместиться в отель «Фермонт», где его члены оставались до тех пор, пока огонь не достиг Ноб-Хилла. Вокруг отеля уже плясали грозные языки пламени, когда членам комитета удалось выбраться оттуда и приблизиться к особняку Флада. Затем Иеремия предложил использовать дом Терстонов, и его предложение было принято. Ноб-Хилл был со всех сторон окружен кольцом пожаров, которые стирали с лица земли некоторые дома, почему-то обходя другие. Когда в конце третьего дня «Комитет пятидесяти» покинул дом Терстонов, дом еще оставался невредимым. Сады, правда, уже дымились, деревья центральной аллеи обуглились и упали на землю, но сам фасад здания был почти не тронут огнем, так что, не считая ущерба от подземных толчков, дом был практически цел. Стоя в дверях своего прекрасного дома, Сабрина все еще не могла поверить в то, что произошло за последние три дня. Все это походило на ночной кошмар, который никак не кончался. Она подняла голову и посмотрела туда, где когда-то находился знаменитый купол, а отныне зияла дыра, сквозь которую темнело небо, затянутое облаками дыма. Странно, оказывается, уже вечер. Сабрина не знала наверняка, какой именно сейчас день недели, потому что этот нескончаемый апокалипсис продолжался уже несколько дней. На улицах раздавались рыдания и крики, все вокруг было усеяно трупами и умирающими людьми. Она уже успела перевязать сотни рук, ног и голов, помочь нескольким женщинам найти своих детей и настолько устала, что тяжело вздохнула и опустилась на ступени дома Терстонов, чувствуя упадок сил. Все слуги уже разбежались, но она знала, что отец находится наверху. Он тоже выглядел очень усталым. Подумав об отце, она решила посмотреть, как он себя чувствует. Возможно, ему хочется бренди или он голоден... Тогда она сходит на Русский холм, где располагается одна из походных кухонь, и принесет ему что-нибудь поесть. Он уже не молод, и события последних дней могли оказаться для него слишком тяжелой ношей.

– Папа! – позвала Сабрина, поднимаясь по лестнице.

Тут она услышала крики, доносившиеся снаружи, и поняла, что с огнем, охватывавшим Ноб-Хилл, не удалось совладать.

– Папа!

Она нашла отца в гостиной, в кресле. Отец сидел спиной к ней, но она сразу поняла, насколько он переутомлен. Она не видела его в таком состоянии со времени последнего наводнения на рудниках. Осторожно подойдя к отцу, Сабрина наклонилась и поцеловала его в голову.

– Привет, папа. – Глубоко вздохнув, она опустилась на пол у его ног, прижалась к руке.

Сколько же они пережили, начиная с той самой ночи! Впрочем, ни один из них не был серьезно ранен, а дом хотя и поврежден, но все еще цел. Рассказывали, что в здании оперы канделябры сорвались с крючков и рухнули на пол. Страшно представить, что бы могло произойти, начнись землетрясение немного раньше!

– Ты не хочешь чего-нибудь поесть, папа? – Она посмотрела на отца и вдруг оцепенела.

Ее поразил его застывший, невидящий взгляд. Девушку мгновенно охватило чувство неимоверного ужаса. Вскочив на ноги, Сабрина коснулась лица Иеремии.

– Папа, папа, скажи хоть что-нибудь!

Ни звука, ни движения, ни малейших признаков жизни! Он выходил из дома, чтобы посетить заседание «Комитета пятидесяти» в отеле «Фермонт», затем привел их с собой и поднялся наверх лишь тогда, когда члены комитета разъехались...

– Папа! – Отчаянный вопль Сабрины разнесся по опустевшему дому.

Она начала было трясти отца, но его тело вдруг безвольно соскользнуло на пол. Она прижалась к нему и затряслась в рыданиях. Иеремия был мертв. Он спокойно вошел в эту комнату, сел в это кресло... и умер! Ему было всего шестьдесят три, и он оставил свою дочь сиротой за две с половиной недели до того дня, когда ей должно было исполниться восемнадцать.

Всю ночь она просидела возле мертвого отца. Огонь достиг Ноб-Хилла и бушевал вокруг дома, но произошло какое-то чудо – дом уцелел. Пламя уже было подобралось к центральному входу и вдруг сменило направление. Настало утро, но Сабрина все еще не могла прийти в себя. Большинство пожаров в городе было потушено, а землетрясение прекратилось. Однако со смертью отца прежняя жизнь для Сабрины безвозвратно ушла.


Глава 21

До Сент-Элен Иеремию доставил погребальный кортеж, а дальше Сабрина повезла тело отца в Напу на пароходе. Повозка, присланная с рудников, поджидала их на берегу. Здесь же стояли несколько рабочих. Только тогда, когда повозка уже выехала на дорогу, ведущую к дому Иеремии, Сабрина увидела полтысячи людей, выстроившихся вдоль обочины. Они хотели проститься со своим хозяином, которого так любили и который столько лет давал им работу. Он тоже любил их: многих сам спас во время наводнений и пожаров, оплакивал погибших... и вот теперь они оплакивали его. Многие действительно плакали, не стесняясь слез, обнажая головы, когда экипаж медленно проезжал мимо них. Ханна стояла на центральной веранде, ее морщинистое лицо заливали слезы. Они застилали ее глаза, и Ханна с трудом разбирала, что происходит вокруг. Восемь человек сняли с повозки гроб и внесли его сначала в главный зал, а затем и в кабинет, где Иеремия жил на протяжении восемнадцати лет – до самой женитьбы.

Сабрина молча подошла к Ханне и обняла ее. Старая экономка расплакалась у нее на плече. Затем Сабрина вышла на улицу, чтобы пожать руки шахтерам в знак благодарности за то, что они пришли проститься с отцом. Они были немногословны, а потому так и не смогли толком рассказать ей о той любви и уважении, которые испытывали к Иеремии. Немного постояв перед домом, они молча поворачивались и уходили.

Сабрина вернулась в дом и, увидев в кабинете гроб из красного дерева, почувствовала, как ком подкатил к горлу. Ханна украсила гроб полевыми цветами, которые так любил Иеремия. Почувствовав, что еще немного и она не выдержит, Сабрина отвернулась и закрыла глаза. И вдруг пара сильных рук заключила ее в объятия. Очнувшись, Сабрина узнала Дэна Ричфилда. В течение многих лет он помогал отцу управлять рудниками, и Иеремия очень ценил его работу.

– Мы все глубоко потрясены, Сабрина. И мы хотим, чтобы ты знала, что можешь всегда рассчитывать на нашу преданность. – Глаза Дэна были устремлены на нее, и он не пытался скрыть слез.

Ричфилд снова обнял ее и через несколько мгновений отпустил.

Она отошла к окну. Где-то на кухне продолжала всхлипывать Ханна.

– Мне не следовало ездить в Сан-Франциско, Дэн.

Он поневоле залюбовался стройной фигуркой Сабрины, стоящей около окна.

– Не мучай себя, Сабрина. Он хотел, чтобы ты поехала в город с ним.

– Я должна была его остановить.

Она обернулась к Дэну. С этим человеком ее отец обращался как с собственным сыном. Дэну было тридцать четыре года, и он работал на рудниках Терстона в течение двадцати трех лет. Он был обязан Иеремии всем, что имел в жизни. Если бы не он, Дэн до сих пор копал бы где-нибудь канавы. Теперь же он работал на богатейшем руднике штата и в его подчинении находилось около полутысячи рабочих. Дэн великолепно справлялся со своими обязанностями.

– Он должен был оставаться тут. – Ее голос вновь прервался.

С того момента, когда Сабрина нашла своего отца, ее не оставляло чувство вины перед ним.

– Мне не следовало позволять ему ехать из-за меня в город. Если бы я остановила его, он был бы жив...

Ее слезы застигли Дэна врасплох, но он сумел быстро успокоить Сабрину, в очередной раз обняв ее. Каждый раз, когда он прикасался к ней, Сабрине становилось не по себе, она задыхалась. Он обнимал ее слишком крепко – может, потому, что хотел так выразить свое собственное горе.

– О Боже... – Освободившись из его объятий, Сабрина прошлась по комнате, а затем с отчаянием взглянула на Дэна. – Как я буду жить без него?

– У тебя будет время подумать об этом. Почему бы тебе не отдохнуть?

Она не спала уже два дня и выглядела соответственно. Лицо приобрело скорбное выражение, а в глазах застыло бездонное горе.

– Тебе нужно подняться к себе и прилечь. Пусть Ханна принесет тебе что-нибудь поесть.

Сабрина покачала головой и вытерла слезы рукой.

– Я сама должна позаботиться о ней, ей приходится тяжелее, чем мне. Я все-таки моложе...

– Ты должна позаботиться о себе. – Он остановился и долго смотрел ей прямо в глаза.

У него было к ней множество вопросов, однако с ними следовало подождать. Сейчас еще не время, ведь Иеремия пока здесь, в своем кабинете.

– Хочешь, я отведу тебя наверх?

Его голос был очень ласковым, но она улыбнулась и покачала головой. Ей было тяжело говорить, переживания обессилили ее. Сабрина просто не могла представить свою жизнь без отца.

– Я скоро буду в порядке, Дэн. Почему бы тебе не пойти домой?

Ему пора было подумать о жене и детях, тем более что здесь он уже не был нужен. Все было готово к завтрашним похоронам. Сабрина хотела похоронить отца как можно скорее. Он бы и сам предпочел простой и скромный обряд, чтобы избежать ненужной суеты. Но его бы очень тронул вид людей, выстроившихся вдоль дороги, по которой следовала повозка с гробом, не говоря уже о тех толпах рабочих, которые приходили и приходили всю ночь попрощаться с покойным. Они стояли, смотрели на гроб, склоняя головы и вытирая слезы. Сабрина вновь и вновь спускалась вниз, чтобы пожать им руки в знак благодарности. А Ханна не снимала с горячей плиты огромный кофейник и готовила множество сандвичей. Старуха заранее знала, что они придут, и была рада, что не ошиблась. Иеремия Терстон был лучшим человеком в округе, поэтому так много народу пришло отдать ему последнюю дань.

Шел уже десятый час вечера, когда в дом вошел человек в темном костюме и черном галстуке. У него был властный вид, слегка подернутые сединой волосы, карие глаза и обветренное лицо с красивыми крупными чертами. Казалось, он какое-то время колебался, прежде чем войти в дом. Ханна заметила его, поняла, кто это, и пошла за Сабриной.

– Пришел Джон Харт.

Он был главным конкурентом отца, но между ними никогда не было вражды. Джон Харт предпочитал держаться особняком, никогда не забывал о том, что рудники Терстона конкурируют с его собственными рудниками, но помнил и о порядочности их хозяина. Они редко встречались, но, когда это все же происходило, спокойно раскланивались. Если же на рудниках того или другого случалось какое-то несчастье, они непременно выражали друг другу сочувствие или предлагали помощь. Джон Харт никогда не искал повода для ссоры с Иеремией Терстоном. Мало того, он втайне восхищался им. Поэтому его печаль была искренней. До этого случая он видел Сабрину всего несколько раз, но она знала его и теперь вышла навстречу, одетая в черное платье, которое делало ее тоньше, выше и старше. Волосы были зачесаны назад и сколоты в тугой узел на затылке, а на бледном лице отчетливо выделялись огромные глаза. Сейчас она производила впечатление вполне взрослой женщины.

– Я пришел отдать дань уважения памяти вашего отца, мисс Терстон, – заявил он, пожимая ей руку.

У него был ровный, спокойный голос. Они пристально посмотрели в глаза друг другу. Если бы была жива его собственная дочь, она была бы чуть старше Сабрины. Она умерла в три года, за два года до рождения дочери Терстона. Харт так и не женился во второй раз, хотя все знали женщину, с которой он жил в течение последних десяти лет. Это была индианка племени маякма. Судя по рассказам, она была весьма экзотической женщиной. Ей исполнилось двадцать шесть лет, и у нее было двое детей, отцом которых являлся совсем другой мужчина. Харт не хотел больше иметь ни жены, ни детей. Он навсегда запечатал в глухих уголках памяти этот период своей жизни, и, может быть, поэтому Сабрина уловила в его глазах отблеск застарелой боли. Она поняла, что напоминает Джону о его прошлом. Разговаривая почти шепотом, Харт стоял и смотрел на гроб своего бывшего конкурента. Мучительные воспоминания обступили его со всех сторон, и, когда он заговорил вновь, казалось, слова застревали в его горле.

– Он был рядом со мной... когда умер мой сын.

Взглянув на Сабрину, Харт подумал о том, рассказывал ли ей об этом отец. Наверняка рассказывал...

– Я знаю... – тут же подтвердила его мысль Сабрина. – Он говорил, какое потрясение испытал тогда. – Ее голос прошелестел, как легкий ветерок, и Харт с удовольствием посмотрел в глаза девушки.

Она была сильной, умной, решительной, и все это он прочитал в ее глазах. Более того, он почувствовал, что она как будто ищет его взгляд, и задумался о ее возрасте. Нет, ей не могло быть больше восемнадцати лет. Видимо, Терстон женился уже после смерти Матильды и детей, то есть лет двадцать назад.

– Я никогда не забуду, как он поддержал меня тогда... Я слишком мало его знал, – вздохнул он. – Мы не были близкими друзьями, но я всегда восхищался им. Думаю, что и его люди тоже. Жители этой долины могут сказать об Иеремии Терстоне только хорошее.

Слова Харта разрывали ей сердце, и глаза Сабрины вновь наполнились слезами. Она отвернулась и стала вытирать тонкими пальцами свои мокрые щеки.

– Извините... Мне не следовало...

– Ничего, – улыбнулась она сквозь слезы и глубоко вздохнула.

Нет, невозможно поверить в то, что отец умер. Как он мог это сделать? Ведь она так любила его... При мысли об этом она вновь зарыдала.

Через несколько мгновений, вспомнив о том, что она не одна, Сабрина вновь обернулась к Джону Харту. Он был одного роста с ее отцом, и у него так же пробивалась седина в волосах. Однако ему было всего сорок шесть лет, и он был красив.

– Не хотите ли кофе, мистер Харт? – взяв себя в руки, поинтересовалась Сабрина. – У Ханны все готово. – И она направилась к двери.

– Нет, вам пора отдохнуть. Я знаю, что вы приехали из Сан-Франциско только сегодня. Там действительно так скверно, как об этом говорят?

– Даже хуже. Всюду очереди, улицы в развалинах, пепелище... – Слезы снова стали подступать к горлу, и она покачала головой, не в состоянии продолжать. – Все было просто ужасно. А мой отец... – Она сделала над собой усилие и продолжила, ощущая на себе сочувственный взгляд Харта: – Он был в «Комитете пятидесяти» и пытался спасти город... но взвалил на себя слишком тяжелую ношу... Сердце... вы понимаете. – Она и сама не знала, зачем рассказывает все это человеку, с которым едва знакома.

Видимо, ей просто нужно было выговориться.

– Извините...

Он обнял ее за плечи.

– Вам нужно отдохнуть. Мне известно, что вам еще предстоит испытать. Когда-то я сам прошел через это. Тогда я довел себя до такого истощения, что едва не сошел с ума. И вам не стоит повторять моих ошибок, мисс Терстон. Отдохните. Вам нужно набраться сил перед завтрашним днем.

Она кивнула, и слезы вновь потекли по ее щекам. Он был прав. Она уже полностью измотана и находится на грани истерики. Сабрина не могла поверить в смерть отца, но когда она смотрела в глаза Джона Харта, то видела там нечто обнадеживающее. Он был прекрасным человеком, несмотря на то, что о нем говорили. Да, он был высокомерен, горд, известен своим распутством, ибо открыто жил со своей любовницей-индианкой. Может быть, именно поэтому отец избегал его общества.

– Извините, мистер Харт. Боюсь, что вы правы. Эти несколько дней были просто ужасны. – Ей действительно нужно набраться сил для предстоящих похорон.

– Смогу я завтра чем-нибудь быть вам полезен?

– Нет, благодарю вас. Наш управляющий взял все на себя.

– Он отличный малый. Я хорошо знаю Дэна Ричфилда.

– Мой отец очень ценил его. Дэн работал у него с одиннадцати лет.

Джон Харт печально улыбнулся. Теперь в ее жизни должно настать столько перемен. Ему бы надо поговорить об этом с безутешной дочерью Терстона, однако пока не время. Он уже сказал об этом Дэну, и тот согласился с Хартом в том, что следует подождать неделю-другую. Сабрина пока просто не в состоянии думать о рудниках.

– Если бы я мог для вас что-то сделать, мисс Терстон...

– Спасибо, мистер Харт. – Она вновь пожала его руку, он вышел из дома, сел на большого черного жеребца и поскакал на рудник, к своей любовнице.

После его отъезда Сабрина продолжала думать о Харте и вспоминать, как выглядит его индианка. Кажется, у нее блестящие черные волосы и благородное темно-коричневое лицо, окруженное белым меховым капюшоном, – они встретились зимой. Тогда Сабрина была очень заинтригована, но ее отец поспешил уехать, обменявшись короткими приветствиями с Джоном Хартом и полностью проигнорировав индианку. Сабрина даже вспомнила, о чем она тогда спрашивала отца.

– Кто это, папа?

– Никто... Какая-то скво...

– Она такая красивая...

Сабрина была буквально очарована индианкой, хотя и знала, что местное общество осуждало эту связь Харта. А тот и не думал ничего скрывать, поскольку привык делать все, что пожелает. Она была его женщиной, он был свободным человеком, и пусть все остальное катится к чертям!

– Она такая красивая, папа...

– Не знаю... Не заметил.

– Нет, ты заметил! Я видела, как ты посмотрел на нее.

– Сабрина! – Он притворился рассерженным, но она прекрасно знала, что это не так.

– Ну хорошо, но я-то ее видела. Она очень красивая женщина. Так что во всем этом плохого?

– Две вещи, детка. Во-первых, они не женаты, во-вторых, она цветная. Поэтому мы вынуждены притворяться, что она просто не существует, а если и существует, то не стоит того, чтобы обращать на нее внимание. Но на самом деле она чертовски красива, и если она подходит Джону Харту, то тем лучше для него. В конце концов, это не мое дело, с кем он спит.

– А ты пригласишь их к нам в гости? – Сабрина была заинтригована.

– Не могу. – Он произнес это спокойно, но твердо.

– Почему?

– Из-за тебя, детка. Если бы я жил один, то мог бы это сделать, поскольку он мне всегда нравился. Он хороший человек и умеет содержать рудник в порядке, хотя, разумеется, и не так здорово, как это делаем мы. – Он усмехнулся, а она засмеялась.

– Ты полагаешь, она сильная? – Сабрина никак не могла забыть индианку.

– Не имею ни малейшего представления. – И тут он вдруг засмеялся над наивностью дочери и потрепал ее по щеке. – Я думаю, он любит ее не за это, Сабрина. Не все женщины сильные, да им это и не нужно.

– Но я думаю, что они хотя бы пытаются, не так ли? – Она спрашивала об этом абсолютно серьезно, поскольку ее всегда волновала эта тема.

– Возможно.

Все-таки имелось в ней что-то и от Камиллы. Та тоже была чертовски сильной и очень интересовалась бизнесом. Она хотела знать как можно больше о его руднике. Однако он не считал, что жене следует заниматься такими делами. А вот с Сабриной он уже вел себя совсем иначе – сам учил ее всему, что знал, показывал все, что умел, как будто она была его сыном. Более того, он даже гордился тем, как хорошо она разбирается в делах рудников и проблемах западных штатов. Казалось, она способна понять абсолютно все, а потому не проходило и дня без того, чтобы он чему-нибудь ее не научил. Но шло время, он старел и без Камиллы чувствовал себя совсем одиноким.

Сабрина была его компаньонкой на протяжении всех восемнадцати лет и вот теперь... осталась одна... вспоминает прошлое... а в ушах все звучит его голос. Лежа на его постели этой ночью, она по-прежнему не верила в то, что он умер. Разве это возможно? И тем не менее он был мертв.

Со всей определенностью она поняла это лишь на следующий день, когда гроб отца под теплыми лучами весеннего солнца был опущен в могилу и каждый из пятисот шахтеров и сотни друзей бросил горсть земли на его полированную крышку. Даже Мэри-Эллен пришла и, стоя в толпе, тихо плакала. Сабрина высоко держала голову, но ее лицо было мокрым от слез. Крепко держась за руку Дэна Ричфилда, она тоже бросила горсть земли в отцовскую могилу, отошла в сторону и направилась домой. Собравшиеся проводили ее печальными взглядами. Чувствуя себя так, словно ее прежний мир рассыпался в прах, Сабрина медленно поднялась по ступенькам, вошла в дом и села в любимое отцовское кресло. Она словно находилась в каком-то оцепенении, и Дэн Ричфилд остался присмотреть за ней. Его жена не явилась на похороны, поскольку опять была в положении. Сабрина не слишком часто видела жену Дэна, которая была весьма невзрачной и малопривлекательной женщиной, зато каждый год рожала детей. Сабрина даже не была уверена в том, что он любил свою жену. Они только жили вместе, производили на свет и воспитывали детей, но при этом между ними не было ничего похожего даже на простую дружескую привязанность. Сабрина взглянула на Дэна.

– Я все еще не могу поверить, что он мертв. И мне кажется, что я вот-вот услышу ржание его лошади, а затем и его шаги на крыльце... – Ее глаза были сухими, а взгляд каким-то опустошенным. – Так тяжело думать, что я никогда не увижу его снова.

– Тебе придется свыкнуться с этой мыслью, Сабрина. Он очень многое значил для всех нас, но теперь нам придется привыкать жить без него.

Эти слова пришлись как нельзя более к месту, и Сабрина поблагодарила Дэна легким пожатием руки.

– Спасибо тебе. Спасибо за все.

– Но я еще ничего не сделал. В ближайшие дни нам предстоит кое-что обсудить, но сейчас не время начинать этот разговор.

Однако она удивилась и насторожилась:

– Что-нибудь на рудниках? Я имею в виду, произошло что-то необычное? Я не могу сейчас думать ни о чем, кроме...

Сабрина не договорила, но он понял, что она имеет в виду.

– Нет, конечно же, нет. Все в порядке, однако в ближайшее время необходимо будет произвести некоторые перемены, и ты сама скажешь мне о том, что бы тебе хотелось сделать.

Дэн, разумеется, надеялся на то, что останется управляющим, если только она не решит продать рудники. Но и по этому поводу Дэн уже успел переговорить с Джоном Хартом, который был не прочь купить прииски своего бывшего конкурента. Теперь, что бы ни случилось, он останется управляющим. Сам Дэн полагал, что Сабрина скорее всего продаст рудники, и лично для него это было бы лучшим выходом. Иеремия всегда сам занимался всеми делами, а Дэн лишь выполнял его непосредственные указания. Благодаря этому он очень многому научился и теперь прекрасно справлялся с работой самостоятельно.

– Какие именно перемены ты имел в виду, Дэн? – Голос ее был вкрадчивым, но взгляд твердым. Точно такое же сочетание Ричфилд не раз видел и у ее отца и теперь невольно улыбнулся, вспомнив об этом.

– Когда ты смотришь на меня таким взглядом, то очень напоминаешь Иеремию.

Она тоже улыбнулась, но только губами, в то время как взгляд оставался серьезным.

– Я имел в виду лишь то, что раньше или позже нам придется поговорить о том, что ты собираешься делать дальше, сохранишь рудники для себя или решишь продать.

Она так удивилась, что даже выпрямилась в кресле.

– Какого дьявола ты вдруг решил, что я их когда-нибудь продам? Разумеется, я никогда не пойду на это, Дэн.

– Хорошо, хорошо, – попытался Дэн успокоить Сабрину.

Но выражение глаз девушки ему явно не нравилось.

– Я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Пока еще рано думать о таких вещах.

Сабрина гневно прищурилась:

– Ты действительно думал, что я захочу продать рудники, Дэн? И кому – уж не тебе ли?

Он быстро покачал головой:

– Какого черта, конечно, нет. Я просто не в состоянии купить их, и ты об этом знаешь.

– Тогда, может, ты нашел другого покупателя? – Она просто сверлила его взглядом, и он вновь покачал головой:

– Разумеется, нет. Ради Христа, твой отец умер всего два дня назад, так как же можно...

– Никогда больше не заговаривай об этом. Стервятники слетаются моментально, и мне бы очень не хотелось думать, что ты один из них. – Она встала, задумчиво прошлась по комнате, а затем вновь взглянула на управляющего. – Пойми раз и навсегда: я никогда не продам рудники отца. Я сама собираюсь управлять ими и приступлю к этому немедленно.

Дэн удивленно посмотрел на нее: перед ним стояла строгая и властная женщина, выглядевшая намного старше своих лет.

– Отец годами готовил меня для этого, и уже с понедельника я приступаю к проверке состояния дел.

Она стояла, уперев руки в бока, а он смотрел на нее как на помешанную.

– Ты в своем уме? Тебе еще нет восемнадцати, ты еще ребенок... маленькая девочка... И ты собираешься управлять рудниками Терстона? Но это крупнейшие ртутные рудники штата, и твой отец надеялся, что ими они и останутся. Ты станешь посмешищем в глазах клиентов; не пройдет и года, как ты своими руками разрушишь все, что создал отец. Нет, ты определенно сошла с ума! Ради всего святого, Сабрина, продай рудники! Ты получишь кучу денег, положишь их в банк, найдешь себе мужа и заведешь детей. Но ради Христа, не тешь себя надеждой, что сможешь управлять рудниками! Мне самому потребовалось двадцать три года, чтобы научиться делать это. В конце концов, позволь мне и дальше выполнять свою работу.

Она поняла, что он имел в виду, и действительно нуждалась в его помощи. Однако это не входило в ее намерения.

– Я не могу этого сделать, Дэн. Мне нужна твоя помощь, но управлять рудниками буду я. Это именно то, ради чего я и появилась на свет.

Он посмотрел на нее так, как никогда не смотрел прежде. Это была ярость, рожденная крушением всех его планов. Приблизившись почти вплотную, управляющий погрозил кулаком изумленной Сабрине:

– Ты появилась на свет для того, чтобы раздвигать ноги перед мужчиной, который на тебе женится! Только для этого – и ни для чего больше! Тебе ясно?

Если бы ее прищуренные глаза были способны стрелять не только взглядами, но и пулями, он был бы уже мертв.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Немедленно убирайся из моего дома, а я постараюсь забыть все, что ты здесь сказал. Мы встретимся в конторе, в понедельник. – Ее буквально трясло, пока она говорила эти слова.

Да, ей было ясно, насколько он разочарован, но теперь самое главное для нее – это дела.

– А если ты снова позволишь себе подобное, Дэн, то тебе придется поискать работу в другом месте.

Он яростно взглянул на нее и направился к выходу.

– Это, может быть, именно то, что мне нужно. Да и тебе тоже. – Он с силой захлопнул за собой дверь.

В первый раз в жизни Сабрине захотелось выпить. Она осторожно налила себе бренди и выпила залпом. Вскоре она почувствовала себя лучше, медленно поднялась в спальню и присела на кровать. Теперь она понимала, чему вздумала противостоять.

«Ты появилась на свет для того, чтобы раздвигать ноги перед мужчиной, который на тебе женится!»

Так они все думали. А что они вообще могут думать? Дэн... Джон Харт... те люди, которые работают на нее. Как все это грубо, и как же тяжело ей придется!

В понедельник она приехала на рудник к шести часам утра. Ей хотелось какое-то время побыть одной. Сабрина прочитала все документы, которые лежали на отцовском столе. Поскольку она уже была в курсе всех дел, то не нашла особых сюрпризов. Пожалуй, главный сюрприз состоял в нераспечатанном письме от какой-то девушки из некоего «дома», находившегося в китайском квартале Сан-Франциско. Она благодарила Иеремию за его щедрый подарок, который он сделал, когда был там последний раз. Это не слишком удивило Сабрину. В конце концов, он имел право делать все, что хотел. Тем более что он оставил ей рудники в образцовом порядке. Его поверенный зачитал ей вчера завещание. Все свое имущество Иеремия завещал Сабрине Лидии Терстон: дома, земли, деньги, рудники, ценные бумаги. И в этом документе было специально оговорено, что никто другой не имеет права претендовать на имущество Иеремии Терстона. Категоричность этого утверждения несколько удивила Сабрину. Кто еще может попытаться предъявить претензии на наследство ее отца? Ведь она была единственной наследницей. Кроме нее, он щедро одарил Ханну и Дэна Ричфилда. Сабрина искренне надеялась, что к сегодняшнему дню Дэн уже успокоится и с ним можно будет иметь дело. Ей нужна его помощь. Да, конечно, он был просто шокирован тем, что она займет место отца. Сабрина была уверена, что сумеет справиться с делами: отец научил ее буквально всему. Теперь предстояло убедить в этом остальных. И это было самой сложной задачей, ведь она была женщиной, да к тому же совсем юной.

Она знала или, во всяком случае, думала, что знает, с чем ей предстоит столкнуться. Однако все оказалось хуже, чем можно было ожидать. Сабрина подала сигнал большим звонком, возвещавшим начало рабочего дня. Три звонка означали, что рудник в опасности, четыре – пожар, пять – наводнение, шесть – что кто-то умер. Но она позвонила всего один раз, а затем вышла на крыльцо конторы, ожидая рабочих. Выждав какое-то время, она позвонила еще раз. И постепенно они начали появляться, разговаривая между собой. У них в руках были инструменты. Рабочий день еще не начался, а люди были перемазаны с головы до ног. Их собралось даже больше пятисот, и теперь они стояли перед ней и ждали, что она скажет. Вскоре воцарилось напряженное молчание. Стоя перед подданными своей империи, Сабрина вдруг ощутила легкую дрожь, пробежавшую по спине. Ей необходимо было добиться признания!

– Доброе утро.

Теперь она была их хозяйкой. Они работают на нее, и она стоит перед ними так же, как когда-то стоял ее отец. И она будет делать для них все, что сможет. И никого не оставит в беде. Теперь ей хотелось сказать им именно об этом.

– Я должна вам кое-что сообщить.

Толпа придвинулась ближе, а Дэн Ричфилд внимательно наблюдал за Сабриной со своего места. Он знал, как рабочие должны были отреагировать на ее слова, и надеялся на их возмущение. Они были пешками в его игре и должны были действовать так, как хотел он.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли проститься с моим бедным отцом, которого я привезла на прошлой неделе. – Она помолчала, сдерживая непрошеные слезы. – Вы все делали для него, а он делал все для вас. – В толпе согласно закивали. – Я хочу сказать вам нечто такое, что может вас удивить.

На лицах рабочих появилось угрюмое выражение, и Сабрина вдруг поняла, о чем они думали. И тут один из рабочих высказал эту мысль вслух:

– Ты хочешь продать прииски!

– Нет, – решительно отозвалась Сабрина, – я не хочу и не буду этого делать. – Сказав это, она отметила, что лица рабочих заметно просветлели.

Им нравится их работа, нравится рудник Терстона. Все должно идти так, как идет. Ричфилду придется с ней согласиться. Большинство рабочих надеялись, что он останется управляющим. Последние дни об этом только и говорили во всех барах города. Кое-кто даже заключал пари. И все они ждали, что она теперь скажет.

– На рудниках все будет идти так, как идет, и для вас ничего не изменится, джентльмены. Я обещаю, что сама за этим прослежу.

Теперь уже на их лицах появились приветливые улыбки. Все явно шло лучше, чем она думала.

– Я сама собираюсь управлять рудниками, но, разумеется, с помощью Дэна Ричфилда. Я буду проводить линию моего отца...

Но теперь ее уже никто не слушал. Толпа разразилась криками и насмешками:

– Сама будешь управлять рудниками? За каких идиотов ты нас держишь?

– Она спятила!

– Какого дьявола, ведь она еще ребенок!

Разгоряченные вопли толпы заполнили воздух. Сабрина пыталась что-то сказать:

– Но послушайте же меня, прошу вас... Отец научил меня всему, что он знал...

Ей смеялись в лицо, и лишь несколько человек, недоверчиво глядя на нее, сохраняли относительное спокойствие.

– Я обещаю вам... – Она вновь позвонила в колокол, но толпа уже стала неуправляемой.

Дэн Ричфилд куда-то исчез. Сабрина стояла перед рабочими в полном отчаянии. Пятнадцать минут она пыталась успокоить толпу, а затем сдалась, вернулась в дом, села за отцовский стол и расплакалась.

– Нет, я не сдамся! Не сдамся... будь они все прокляты!

Она не признает поражения, даже если они все уволятся. На следующий день большинство рабочих именно так и поступили. Они кидали свои кирки и другие инструменты прямо в окна ее конторы. Сабрина обнаружила всю эту груду инструментов возле своего рабочего стола. Кроме того, ее ожидал лист бумаги, на котором было написано: «Мы увольняемся. Мы не собираемся работать под руководством какой-то девчонки».

И дальше следовал список из трехсот тридцати двух фамилий. У Сабрины на три рудника оставалось всего сто восемьдесят четыре рабочих, и управиться с таким количеством людей было совершенно невозможно. Их хватало только на один рудник, а два остальных следовало временно закрыть. Ну что ж, она готова к этому. Она не уступит! Существуют и другие шахтеры, которым нужна работа, а со временем все убедятся в том, что она умеет управлять рудниками. И тогда они вернутся, а нет, так найдутся другие. Однако сейчас нужно было бороться. Она вызвала пять человек, чтобы они убрали помещение, а сама весь день разбиралась с теми, кто пришел за окончательным расчетом. Худшего начала нельзя было и представить, но все равно она никогда и ни за что не уступит! Она была не просто женщиной, но дочерью своего отца. И он тоже, окажись на ее месте, ни за что бы не уступил, хотя, вероятно, был бы весьма удивлен поведением своей дочери. Самое интересное, что и Дэн это понимал. В шесть вечера он появился в конторе. Скрестив руки на груди, она посмотрела на него с отвращением.

– Хорошо, что твоего отца нет в живых и он не видит, чем ты тут занимаешься.

– Если бы он был жив, то гордился бы мной.

Во всяком случае, она надеялась на это. Вопрос был спорный. Ведь если бы отец был жив, он бы не допустил такого.

– Я делаю все, что могу, Дэн.

– Получается совсем неплохо. Я думал, тебе потребуется больше времени, чтобы развалить все к чертям, а ты уложилась всего в два дня. Какого дьявола ты собираешься делать с таким количеством рабочих, Сабрина?

– Пока закрою два прииска. Здесь скоро будет множество людей, умоляющих меня взять их на работу. – Она выглядела взволнованной, но решительной, и отец мог гордиться ею.

– Поздравляю, детка. Ты ухитрилась превратить богатейший рудник Запада в маленькое городское шоу. С кем, интересно, ты собираешь работать? У тебя осталось несколько стариков, которых Иеремия держал из жалости, да и то потому, что у него были сотни других, здоровых молодых парней, несколько трусов, которые не могут позволить себе уйти, поскольку им надо кормить кучу детей...

– Ты имеешь в виду и себя, Дэн? Ты остался только поэтому? Мне кажется, сейчас самое время внести ясность.

Он покраснел и злобно посмотрел на нее.

– Я кое-что еще должен твоему старику.

– Так представь себе, что этот долг уже выплачен. Ты двадцать три года работал на него. Этого времени достаточно, чтобы выплатить любые долги. Я освобождаю тебя, как Линкольн освободил рабов. Хочешь уйти? Ты можешь прямо сейчас выйти в эту дверь и никогда больше не возвращаться.

В комнате воцарилось тягостное молчание. Сабрина ждала его решения, а потом добавила:

– Но если ты останешься, я буду рассчитывать на твою поддержку и помощь в управлении рудниками. Мне тем более понадобится твоя помощь, когда придет время открывать закрытые рудники. Но я бы не хотела, чтобы ты остался лишь затем, чтобы бороться со мной.

Вот теперь ему все стало ясно. Нет смысла играть с ней в какую-то игру. Она никогда не позволит ему управлять рудниками самостоятельно. Эта проклятая дура так же упряма и жадна до власти, как и ее отец. За последние два дня он отчетливо понял, что она собой представляет. Он проработал здесь свыше двадцати лет и надеялся в один прекрасный день стать управляющим. А эта дура вздумала сорвать все его планы! Нет, она обязательно должна продать рудники. Джон Харт обещал сделать его своим управляющим, но только в том случае, если он сумеет уговорить дочь Терстона.

– Продай рудники Харту, Сабрина. Они никогда не позволят тебе стать настоящей хозяйкой. Ты просто потеряешь все, что имеешь.

– Нет, не продам. Отец научил меня работать, и ты просто не хочешь этого признавать. Мне жаль, что все так получилось. Я думала, мы сможем работать вместе. Так же, как ты работал с моим отцом.

– Почему ты решила, что я соглашусь на это, дуреха? Из-за любви к твоему отцу? Черт побери, я ведь надеялся, что в один прекрасный день сам буду здесь распоряжаться. Я сам, а не ты! – Теперь он уже не выбирал слов, потому что ненавидел ее, и ненавидел прежде всего за силу.

В конце концов, кто она такая? Дочь какой-то шлюхи, которая сбежала от мужа семнадцать лет назад. Правда, говорили, что она умерла, но он никогда в это не верил. В свое время до него доходили слухи о том, что у нее был любовник, но тогда он еще сам был ребенком и его это мало интересовало. Дэн злобно посмотрел на Сабрину.

– Мне очень жаль, что я тебя разочаровала, Дэн.

– Ты проклятая дура. Продай рудники Джону Харту.

– Ты уже говорил это и помнишь, что я ответила. Я не продам их никому. Я буду управлять рудниками самостоятельно, а если понадобится, то и спускаться в шахты. Пока хватит сил, я стану продолжать дело своего отца. И я буду заботиться о рабочих так же, как это делал он. Рудники Терстона просуществуют еще сотни лет, до тех пор, пока в них не истощатся запасы ртути. Я не позволю никому себя запугать, ничего не продам Джону Харту и не уступлю тем ублюдкам, которые решили уволиться. Ты можешь делать все, что тебе хочется, Дэн, черт бы тебя побрал, но я останусь здесь.

Она была так похожа на своего отца, что Дэну вдруг захотелось дать ей пощечину. Он надеялся сохранить спокойствие и попробовать вежливо уговорить ее продать рудники, но своими словами она буквально выбила почву у него из-под ног. Эта стерва лишила его всех надежд, показав всем и каждому, что он только наемный работник, но он никогда с этим не примирится. В сгустившейся темноте они стояли и смотрели друг на друга, и вдруг он, утратив контроль над собой, бросился на Сабрину и схватил ее за волосы. Он тряс девушку с такой силой, что у нее стучали зубы, но она не кричала. Тогда, намотав ее волосы на кулак, он заставил Сабрину упасть на колени.

– Ты... потаскушка!.. Шлюха... ты никогда не будешь управлять рудниками...

И только схватив ее за горло, он вдруг осознал, чего ему хочется. Запустив пальцы за воротник ее блузки, он одним рывком разорвал ее на спине Сабрины. Она осталась в одном корсете, юбке, чулках, панталонах и башмачках. С хищной ухмылкой глядя ей прямо в глаза, управляющий принялся одной рукой ощупывать груди девушки, а другой крепко держал ее за длинные темные волосы.

– Отпусти меня, Дэн. – Голос Сабрины не выражал всех ее чувств.

В глубине души она была потрясена его поведением. И не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Рудник пуст! Последние рабочие уже ушли, а ночной сторож находился слишком далеко, чтобы услышать ее крики. Да она бы и не стала кричать, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь увидел ее в таком состоянии. Ей нужно заслужить уважение своих рабочих, а если они увидят ее изнасилованной Дэном, все будет кончено.

– Если ты не уберешь свои грязные лапы, то проведешь в тюрьме всю оставшуюся жизнь... а если убьешь меня, то тебя повесят.

– Сабрина, детка, а что ты скажешь, если я все-таки не уберу свои лапы?

Он походил на сумасшедшего, но при этом прекрасно понимал все, что она думает. Действительно, что она будет делать, если он ее изнасилует? Ведь тогда со стороны рабочих ни о каком уважении и речи быть не может... и это будет ее вина... а потом кто-нибудь еще попытается совершить это...

Эта мысль так ужаснула Сабрину, что она рванулась изо всех сил, оттолкнула Дэна, стремительно пересекла комнату и открыла ящик стола. Они оба знали, что хранил там ее отец. Дэн снова бросился на девушку и успел перехватить ее руку с револьвером, прежде чем она успела прицелиться. Какое-то время они яростно боролись, до тех пор, пока револьвер вдруг не выпалил в пол. И тут, словно впервые осознав, что происходит, они застыли на месте и с недоумением посмотрели друг на друга. Его взгляд выражал ужас, а она смотрела на него со стыдом и отвращением. Всего неделю назад они были друзьями, а сейчас он пытался изнасиловать ее, а она – убить его! Ее дрожащая рука все еще держала револьвер.

– Я хочу, чтобы ты немедленно убрался отсюда. Ты уволен, Дэн.

Он выглядел таким ошеломленным, словно до него только сейчас дошел смысл всего происшедшего. Затем Ричфилд кивнул и направился к двери. Он мог бы помочь ей надеть разорванную блузку, но не посмел предложить свою помощь. Сабрина разрушила мечты, которым он предавался в течение двадцати лет! Но это уже ничего не меняет. И все же он не мог понять, почему и зачем он так себя повел с ней...

– Прости меня, Сабрина. Я действительно...

Он отчаянно посмотрел на нее и вдруг почувствовал острый приступ раскаяния. И все же она была не права, пытаясь управлять рудниками!

– Тебе следует продать эти рудники. Потому что все может повториться, только на моем месте будет кто-то другой. И этот другой может вовремя не опомниться.

С растрепанными волосами и обнаженными плечами, Сабрина была чертовски хороша. Она повернулась к управляющему, не стесняясь своего вида.

– Я их никогда и никому не продам. Так и передай своему другу Джону Харту.

– Скажи ему об этом сама. Я уверен, что у тебя еще есть шанс.

– Я никому ничего говорить не буду, а попытаюсь нанять на работу всех, кого удастся. – Сабрина догадывалась о том, что Дэн, по всей видимости, устроится на работу к Харту.

Но сейчас это ее абсолютно не волновало. Единственное, чего она хотела, так это никогда его больше не видеть. Ее отец мог бы убить своего управляющего за то, что тот собирался сделать с его дочерью. Хорошо еще, что Ричфилд сумел остановиться вовремя.

Тем временем бывший управляющий в последний раз взглянул на нее, стоявшую в слабо освещенной комнате. Все-таки она удивительно красива: эти шелковые волосы, нежные руки, большие печальные глаза... Трудно представить, что с возрастом она изменится.

После того как он вышел, Сабрина медленно надела разорванную блузку, положила револьвер обратно в ящик стола и привела в порядок комнату. Выключив свет, она покинула рудник. Какое облегчение принес ей прохладный вечерний воздух! И вдруг она задрожала, ведь ее чуть было не изнасиловал человек, которого она знала всю свою жизнь! Ослабев так, что не было сил дойти до того места, где она оставила лошадь, Сабрина опустилась на крыльцо конторы и просидела почти полчаса. Наконец она заставила себя подняться, подошла к лошади и с трудом взобралась в седло. Она скакала домой с развевающимися на ветру волосами и громко, во весь голос, рыдала. Первый раз в жизни она рассердилась на отца. Как он мог умереть и оставить ее одну? Ей хотелось мчаться как можно дольше, но верная лошадь сама привезла ее к дому. Сабрина въехала прямо в конюшню, спустилась на землю и потрепала лошадь по холке.

– Дэн Ричфилд был прав.

Сабрина даже подпрыгнула от звука знакомого голоса. Ханна увидела, как она въезжала в конюшню, и поспешила навстречу.

– Ты сумасшедшая.

– Ну, спасибо. – Сабрина отвернулась, чтобы экономка не видела ее заплаканного лица.

Она уже достаточно натерпелась за сегодняшний день.

– Твой отец никогда не хотел того, чтобы ты сама управляла рудниками.

– Тогда он оставил бы их кому-нибудь еще. Но поскольку его нет, они мои. – Сабрина посмотрела Ханне прямо в глаза.

– Хорошо еще, что у тебя есть Дэн.

– Теперь уже нет.

– Он уволился? – Ханна была потрясена.

– Я сама его выгнала.

Она не стала говорить о том, что он чуть не изнасиловал ее и что ее жакет скрывает порванную блузку.

– Тогда ты еще большая дуреха, чем я о тебе думала.

– Ну, тогда я скажу тебе вот что. – Сабрина сняла седло, убрала его на место и повернулась к женщине, которая нянчила ее с самого рождения. – Твое дело следить за домом, мое – за рудниками. Почему ты думаешь, что у меня ничего не получится?

– Да потому, что ты восемнадцатилетняя девушка, а не взрослый мужчина. О Боже, что только подумают люди, если ты возьмешься управлять рудниками!

– Не знаю, меня это мало волнует. Кроме того, я не собираюсь ни у кого спрашивать разрешения. – С этими словами она выключила свет в конюшне и с важным видом направилась в дом.


Глава 22

Когда на следующий день Сабрина вновь приехала в контору, на рудниках была жуткая атмосфера. Уход трехсот тридцати двух человек подействовал на оставшихся угнетающе. Она вновь созвала звонком всех своих рабочих, после чего распределила их на работу в шахты самого большого рудника, точно объяснив каждому, что от него требуется. В ней появились какая-то жесткость и строгость, которых прежде не было, и это отметили все, кто видел ее вчера. Когда они расходились по своим местам, один из шахтеров сказал об этом вслух, но остальные лишь молча пожали плечами. Как и рабочие с виноградников, оставшиеся шахтеры отнюдь не собирались обсуждать действия Сабрины – по крайней мере до тех пор, пока она будет исправно платить им жалованье. Именно поэтому они и остались на руднике, а вовсе не из-за любви к ней или преданности ее отцу. Каждый подумал про себя о том, что его не касаются эти бабские штучки, он просто будет работать и получать хорошую зарплату. Впрочем, когда распространился слух об увольнении Дэна Ричфилда, рабочие заволновались.

– Ты думаешь, она знает, что теперь делать?

– А сможет она подписать чек?

– Надеюсь, что да.

– Тогда я остаюсь. Она платит лучше, чем Джон Харт. Во всяком случае, так поступал ее отец.

И при этом еще никто не заговаривал о повышении жалованья. Она сама планировала повысить ставки на следующей неделе. Правда, это собирался сделать еще ее отец, и теперь, когда две трети рабочих уволились, Сабрина вполне могла повысить жалованье остальным. Но главные усилия ей следовало сосредоточить на найме новых рабочих, и она еще до полудня отдала несколько распоряжений на этот счет. Внезапно дверь кабинета распахнулась, и Сабрина увидела перед собой Джона Харта. Он подошел к ее столу. Она молча, без улыбки смотрела на него.

– Если вы пришли сюда, чтобы купить мои рудники, мистер Харт, то не отнимайте понапрасну времени ни у меня, ни у себя.

– Что мне в вас нравится, так это гостеприимство, – насмешливо заявил Харт, глядя на нее в упор. – Я заметил эту черту еще при первой нашей встрече.

Она невольно улыбнулась и откинулась на спинку стула, указав Харту на стул, стоявший по другую сторону стола.

– Извините, но у меня выдалась пара тяжелых дней. Садитесь.

– Благодарю вас. – Он сел, достал из кармана замшевого пиджака сигару, а Сабрина неожиданно вспомнила о его индианке.

Интересно, живет ли он с ней до сих пор? Впрочем, ее это не касается. Однако хорошенькая индейская скво прочно засела в ее памяти. В ней было что-то утонченное и чувственное, странным образом сочетавшееся с обликом этого грубоватого человека с обветренным, суровым лицом.

– Я слышал, что на ваших рудниках происходят весьма любопытные события. Вы не возражаете, если я закурю?

Он слишком поздно спохватился, да и трудно было в конторе вести себя, как на светском приеме. Это был грубый мужской мир, совсем неподходящий для такой молоденькой девушки. А ведь Сабрина стремилась в этот мир, в то время как он, Харт, стремился избавить ее от него.

– Не возражаю, – сказала Сабрина, видя, что он уже держит в руке зажженную спичку. – Да, вы правы, у меня здесь происходит немало интересного.

– Две трети ваших рабочих уволились?

– Что-то в этом роде. – Она устало улыбнулась. – Я думаю, большинство из них теперь работают у вас.

И это при том, что его рудник был намного меньше...

– Да, кое-кого действительно пришлось взять, но такое количество рабочих мне просто не нужно. Впрочем, все они славные люди.

– Боюсь, не все. – Она дерзко взглянула на него, и он поневоле восхитился твердостью ее взгляда.

– Вы взялись объездить норовистую кобылку, мисс Терстон.

– Я знаю. Когда-то она принадлежала моему отцу, а теперь досталась мне. Либо я ее объезжу, либо она убьет меня. – Сабрина хорошо знала, что говорила.

– Стоит ли так рисковать? – Его глаза излучали доброту, но Сабрина уже не хотела ничьей доброты.

Она будет бороться со всеми этими дэнами ричфилдами, джонами хартами и кем бы то та было. Сейчас она одна и будет полагаться лишь на свои силы, таким бы непривычным это ни показалось окружающим.

– Стоит, мистер Харт. Я не собираюсь от этого отказываться.

– Ну что ж, думаю, вы правы, – вздохнув, улыбнулся он.

– В чем именно?

– В том, что я напрасно теряю время. – Он потушил сигару наклонился к Сабрине.

Джон хотел раскрыть ей глаза на многие вещи, но теперь в этом не было никакого смысла. Она не права, и даже отец не одобрил бы ее поступков. Нет, все же стоит попытаться сказать ей об этом.

– Мисс Терстон, вы очень умная, красивая и обаятельная молодая леди. Насколько я понимаю, ваш отец берег вас как зеницу ока.

Она сердито нахмурила брови.

– Вы напрасно теряете время...

– Да выслушайте же меня наконец! – резко воскликнул он. – Вы знаете, чего я хочу. Я хочу купить все три ваших рудника, и нам двоим это прекрасно известно. Я готов заплатить вам любые деньги, но, если вы откажетесь, я это переживу. У меня хватает своего царства, я достаточно богат. Но вот что мне неприятно видеть, так это разорение. Вы разорите свой главный рудник так же, как почти разорили два других. Но самое главное состоит в том, что вы разоритесь и сами. Вы слишком молоды, мисс Терстон. – Он окинул взглядом ее неказистый кабинет. – Какого дьявола вы здесь делаете? Неужели вы хотите заниматься этим всю свою жизнь? Вы же не мужчина, а красивая девушка! Кому и что вы пытаетесь доказать? – Он вздохнул, откинулся на спинку стула и с сомнением покачал головой. – Я не слишком хорошо знал вашего отца, но даже этого знакомства мне достаточно, чтобы понять: он готовил вас совсем не для этой жизни. У нас тяжелая, изматывающая, грязная и уродливая жизнь! Выкапывать мертвецов из-под обвалов, бороться с пожарами и наводнениями, приводить в чувство пьяных... Неужели вы думаете, что справитесь с этим, и тем более сейчас, когда с вами нет Дэна Ричфилда? – На его лице была написана искренняя озабоченность судьбой Сабрины, но она смотрела на него с явным подозрением.

Теперь она готова была подозревать всех и каждого.

– Откуда вы знаете о Дэне Ричфилде?

– Я нанял его сегодня на работу, потому что он славный парень, – просто и откровенно ответил Харт.

Она грустно улыбнулась.

– Вы так говорите потому, что не знаете, что он пытался вчера со мной сделать.

На мгновение повисло тяжелое молчание, а в глазах Харта блеснули злые огоньки.

– Неужели он посмел?..

Она заколебалась, а затем утвердительно кивнула. Не было причин покрывать Дэна Ричфилда, тем более что сам Джон Харт никогда бы не решился на подобное. Он относился к мужчинам совсем иного типа, и, кроме того, у него есть его прекрасная индианка.

– Да, он посмел. К счастью, он сумел вовремя прийти в себя.

Джон Харт опустил ресницы, задумался, а затем снова открыл глаза и посмотрел на Сабрину.

– Если бы вы были моей дочерью, я бы убил его на месте.

Она благодарно улыбнулась, но тут же вспомнила, с кем имеет дело.

– Ну, я не ваша дочь, и мой отец умер. Что ж, поздравляю вас с новым управляющим, мистер Харт. – Она была ожесточена против всех.

Поднявшись с места, она сделала такой жест, словно не желала ничего больше слышать.

– Благодарю вас за поддержку и за ваш интерес к моим рудникам. Если я когда-либо решу их продать, то непременно поставлю вас в известность.

– Подумайте еще раз. – Он пристально посмотрел ей в глаза. – Ведь это разобьет ваше сердце и исковеркает вам жизнь.

Сабрина удивилась, с какой горечью Харт произнес эти слова. Неужели, занимаясь собственными рудниками, он испытывает нечто подобное? Впрочем, у нее хватает собственных проблем.

– Не надо сюда больше ездить, мистер Харт. У вас все равно чего не получится. – Она не хотела быть грубой с ним, но другого пути не было.

Ей вдруг вспомнился его визит за день до похорон отца... Когда же это было?.. Неужели прошла всего неделя?.. Трудно поверить.

– Мои рудники не продаются и вряд ли когда-нибудь будут выставлены на продажу.

– Может быть, когда вы выйдете замуж...

– Это не ваша забота.

– У вас все равно ничего не получится.

– И это, черт возьми, тоже не ваше дело! – выкрикнула она, вставая из-за стола. – А сейчас убирайтесь ко всем чертям, Харт!

– Слушаюсь, мэм. – Он снял перед ней шляпу, а затем повернулся и не торопясь направился к двери.

Он не мог не восхититься ее твердостью и все же считал, что она совершенно неправильно поступает. Жаль, что она не захотела продать ему рудники! Он бы присоединил их к своим собственным. Впрочем, сейчас его больше всего беспокоило другое. Что она сказала ему Дэне? Неужели он пытался изнасиловать ее? Проклятый дурак!.. Надо будет предупредить о его наклонностях Весеннюю Луну. Ему вообще не нравилось, когда поблизости от нее находился хоть один мужчина, а теперь еще появился такой, который осмелился приставать к Сабрине Терстон. Как это мерзко – воспользоваться своим преимуществом в силе перед юной девушкой, пусть даже такой упрямой во всем, что касается рудников ее отца! Когда Харт ближе к полудню вошел в контору, он был уже сильно ожесточен против Дэна.

Ричфилд был крайне удивлен его раздражительностью. Не понятно, как за такой короткий срок службы он мог вызвать недовольство хозяина. До чего же сволочное это дело – пахать на кого-то. Его мысли снова вернулись к Сабрине. Если бы не она, он бы давно хозяйничал на рудниках Терстона.

Джон Харт хотел предупредить Ричфилда, чтобы тот не осмеливался приближаться к Сабрине, но передумал. Он решил не показывать, что ему все известно. Вместо этого он рассказал все Весенней Луне и предостерег ее. Она рассмеялась:

– Я не боюсь его, Джон Харт.

Весенняя Луна всегда называла его именно так, и обычно это вызывало у него улыбку. Однако сейчас был не тот случай.

– Черт возьми, выслушай внимательно все, что я тебе скажу! У него бледная, уродливая жена и полон дом детей... Вполне вероятно, что его соблазнит такой лакомый кусочек, как ты. Я еще не знаю, что представляет собой этот человек. Все, что я знаю о нем, так это то, что он усердно работал на Терстона двадцать три года. Но я не хочу, чтобы он причинил тебе малейшее беспокойство. Это ясно? Остерегайся его, Весенняя Луна.

– Я не боюсь. – Она улыбнулась, сделала жест рукой, и из рукава ее одежды выпал длинный и острый нож.

Она подхватила его так стремительно, что на этот раз Джон Харт усмехнулся:

– Иногда я забываю о том, какая ты у меня хитрая. – Он поцеловал ее в шею и отправился на работу, думая при этом совсем о другой женщине.

Она почти ребенок, но пытается управлять рудниками отца, имея при этом жалкую горстку рабочих. Ему жаль, что он не может помочь ей. Это не входит в его планы. Они с Дэном обсуждали это не один раз. Ну что ж, он подождет, пока она окончательно запутается, а затем все у нее выкупит. И сколько бы она ни воображала, что разбирается в делах своего отца, Харту не придется долго ждать. Ведь она всего лишь девушка.

Две недели спустя Сабрине исполнилось восемнадцать лет. Несмотря на то что она обещала рабочим повысить жалованье, они очень редко заговаривали с ней. Два рудника были закрыты, и она руководила работами на оставшемся, отыскав нового человека на место Дэна. Новый управляющий относился к девушке ничуть не лучше остальных рабочих, но его устраивало жалованье, и этого ей было вполне достаточно. Она обещала платить еще больше, если он сумеет набрать новых рабочих в таком количестве, что можно будет открыть и два других рудника. В ноябре этого года случилось очередное наводнение, во время которого погибло пятеро недавно нанятых шахтеров. Сабрина вместе со всеми находилась на руднике под проливным дождем и помогала извлекать тела погибших. А потом, промокшая до костей и смертельно уставшая, поехала к женам погибших, чтобы утешить и помочь материально. К весне следующего года ей удалось открыть и последний, третий, рудник. Целый год ушел у Сабрины на то, чтобы оправиться после удара, нанесенного уходом сразу трехсот человек, но теперь все три рудника работали в полную силу, принося прежнюю прибыль. Это обстоятельство выводило из себя Дэна Ричфилда.

– Нам следует отдать ей должное, Дэн. Она такая же строгая, как ее отец, но при этом вдвое упрямее. – Джону Харту тоже было непросто поверить в успех Сабрины.

– Маленькая шлюха... – Не сказав больше ни слова, Дэн выбежал из комнаты.

Ричфилд многому научился, работая свыше двадцати лет на рудниках Терстона, но его человеческие качества оставляли желать лучшего, а потому Джон был весьма удивлен тем, что Терстон так долго терпел своего управляющего. Возможно, тогда Дэн был более сдержан, или же у Иеремии были какие-то свои соображения. Размышляя об этом, Харт во второй раз поехал к Сабрине.

Увидев его в своей конторе, Сабрина очень удивилась. За последний год она почти забыла о нем, но сейчас вдруг с гордостью подумала, что ей есть чем похвастаться. Да, ее рабочие по-прежнему не испытывали к ней особой нежности и, вероятно, никогда уже не будут испытывать, но они усердно работали и получали за это хорошую плату.

– Вы пришли, чтобы пожать мне руку, мистер Харт, или чтобы найти работу на моих рудниках? – Сабрина весело наблюдала за тем, как он подходит к ее столу.

– Ни то ни другое. – Он искренне восхищался ею, но видел, что и она рада его приходу.

У Сабрины были основания радоваться. Хотя война еще не закончена, первую битву она уже выиграла. Рудники работали. Долго ли это будет продолжаться, вопрос спорный. Они с Дэном сомневались в этом. Возможно, он допустил ошибку, поторопившись с повторным визитом к дочери Терстона. Следовало дождаться того момента, когда у нее начнется полоса неудач, однако теперь Харт и сам этого не хотел. У него были обширные планы на этот год, и в них входила покупка одного, а то и двух рудников Терстона.

– Вы можете сэкономить, если продадите мне самый маленький из своих рудников.

Она посмотрела на него взглядом змеи, готовящейся к нападению.

– Нет. Ни один из рудников я не продам. Напротив. – Она осторожно улыбнулась. – Я была бы счастлива купить ваши.

Что ж, за этот год она заметно повзрослела, да и как не повзрослеть, когда ежедневно приходится вести тяжелую борьбу с окружающими. И не было никого, кто мог бы прийти ей на помощь.

– Что вы на это скажете, мистер Харт?

– Боюсь, что нет, – принужденно улыбнулся он.

– Тогда мы вновь зашли в тупик, не так ли?

– Вы упрямая маленькая ведьма. Неужели вы были такой еще при жизни вашего отца?

– Думаю, что да. – Сабрина вдруг вспомнила прошлый год, который казался теперь таким далеким. – Хотя у меня и не было оснований для подобного поведения.

Весь этот год она в одиночку отчаянно боролась за выживание. Даже Ханна была против нее. Она постоянно ругала Сабрину. Девушка почти возненавидела свой дом, но у нее не хватало духу уволить старую экономку, а потому она допоздна задерживалась на руднике и заметно похудела от этого. Джон Харт отметил про себя и это обстоятельство, но вслух ничего не сказал. Ему было жаль Сабрину. Она поступила бы намного умнее, продав свои рудники.

– Мне очень жаль, что за этот год вы не стали сговорчивее.

– И никогда не стану! Рудники Терстона будут выставлены на продажу лишь после моей смерти, но никак не раньше. Конечно, если я заявлю об этом во всеуслышание, то найдется немало людей, которые будут счастливы оказать вам эту маленькую услугу.

Это была ирония, но очень печальная ирония. У нее не было друзей в этих краях. Кое-кто, правда, заезжал засвидетельствовать ей свое почтение, но таких было слишком мало. На ее рудниках опять работало свыше пятисот человек, но лишь очень немногие из шахтеров испытывали к Сабрине симпатию, они видели, как она вела себя во время наводнения и как изнуряла себя работой на рудниках, пытаясь вникнуть во все проблемы. Но даже они не любили ее так, как любили ее отца.

«Да, она повзрослела, но это ей дорого стоило», – думал про себя Джон Харт.

И все-таки ему было жаль ее. Он пожал Сабрине руку, и она ответила на его рукопожатие, хотя глаза девушки продолжали оставаться холодными. Слишком многие люди ставили ей палки в колеса весь этот год, слишком многие... включая и Дэна Ричфилда. Сам Харт уже начал тяготиться его обществом. Жена Дэна умерла в родах еще год назад, а он бросал своих голодных и грязных детей, отправляясь на очередную пирушку. Харт снова предупредил Весеннюю Луну, но она, как и в первый раз, засмеялась и продемонстрировала ему свой нож.

– Мне очень жаль, что вы так думаете. – Уже собираясь ходить, он на мгновение заколебался. – Я не могу избавиться мысли, что для вас лучше было бы сбросить эту ношу.

– Я понимаю, – устало согласилась она.

Нет, до него не доходит, что теперь она уже не бросит начатого дела, чего бы ей это ни стоило. И никогда не продаст рудники, никогда.

Дела на виноградниках тоже шли хорошо. Еще в прошлом оду она вступила в винодельческий кооператив. И хотя Сабрина намеревалась помочь членам этого кооператива улучшить сорта ж винограда и качество вин, они тоже относились к ней с плохо скрываемой неприязнью. Но она уже привыкла к этому, привыкла к холодным приемам, привыкла к тому, что в ее присутствии смолкали всякие разговоры, к тому, что при каждом удобном случае ее всячески старались подставить. А привыкнув, научилась платить той же монетой. Год непрерывной травли сильно закалил характер Сабрины. И Джон Харт понял это, отметив про себя еще и то, что она удивительно похорошела. Более того, в Сабрине появилось нечто такое, что вызывало у него сильное желание помочь ей. Впрочем, делать это явно не стоило, поскольку она была женщиной, которая не хотела ничьей помощи. Она взбирается на гору самостоятельно, и наступит тот день, когда она достигнет вершины.

Его расстраивала мысль о том, что она выбрала себе такую же судьбу, что и ее отец или он сам, Джон Харт. Ни один из них не женился во второй раз, посвятив всю свою жизнь рудникам. Правда, у Иеремии была дочь, у него есть Весенняя Луна, и только у Сабрины никого нет. Возвращаясь, он думал об этом и грустил. Между тем сама Сабрина уже давно о нем забыла, уйдя с головой в работу. Она не могла позволить себе думать о чем-то постороннем. Борьба за выживание продолжалась, и в том, что она сумела открыть два своих рудника, не было никакой случайности, это был результат упорного, выматывающего труда и бессонных ночей.

Добившись стабильности и не сбавляя оборотов, Сабрина принялась активно расширять дело. Недавно ей удалось успешно продать семьсот бутылей вина одной фирме на Западе, и она еще обещала вознаграждение, если вино будет благополучно доставлено морем. Она знала, как отец управлял рудниками, и, все-дело разделяя его философию, не скупилась делиться прибылями теми работниками, которые выказывали должное усердие. Пусть они не любят ее, это не мешает ей всегда любезно обращаться с ними. Все, что от них требуется, – поддерживать нормальные деловые отношения. А если кто-то осмеливался позволить себе малейшую непочтительность, просто вылетал с работы в течение часа. Она могла позволить себе быть требовательной, и они уважали ее за это.

– И все-таки она сука, злая маленькая сука, – однажды вечером разглагольствовал Дэн Ричфилд в одном городском баре, окруженный своими приятелями.

В этот момент вошел Джон Харт. Дэн находился в другом конце бара и не заметил своего хозяина.

– Она думает, что если носит детские панталоны, то этого достаточно, чтобы скрыть свою течку. – Раздался грубый хохот, и Дэн довольно улыбнулся.

– Ты успел это заметить в прошлом году, когда пытался ее изнасиловать?

Мгновенно воцарилось молчание, а побледневший Дэн повернулся к Харту. Его потрясло не только неожиданное появление босса, но и то, что тот обо всем знал.

– Что вы имеете в виду?

– Я думаю, что тебе не следует говорить о Сабрине Терстон в подобном тоне. Она работает не менее усердно, чем каждый из нас, и этим джентльменам, которые, если не ошибаюсь, трудятся на ее рудниках, это должно быть хорошо известно.

Двоим рабочим действительно стало стыдно. Джон Харт не был другом Сабрины, но он был прав. Она работала до полного изнеможения, и этого нельзя было не признать. Раздалось смущенное покряхтывание, а Дэн Ричфилд привстал со своего места, сверкая глазами и сжимая кулаки. Однако он не посмел ничего возразить. Бросив угрюмый взгляд на хозяина, он вернулся к своему виски. Проклятая девчонка, лишившая его всех надежд! Теперь, когда его жена умерла, что мешало ему повторить свою попытку?

Эта мысль терзала его несколько дней и становилась особенно жгучей, когда он думал о том, что могла рассказать Сабрина Джону Харту. В понедельник вечером, предварительно напившись в том же самом баре, Дэн решил вернуться домой через рудник Терстона. Было уже девять часов вечера, когда он проезжал через те места и вдруг увидел лошадь Сабрины. Мысль о том, что она еще в конторе, заставила его остановиться. Он слез, привязал свою лошадь и медленно поднялся по ступенькам крыльца.

Заглянув в окно, Дэн увидел, что она сидит за столом и что-то пишет. Сабрина привыкла задерживаться до полуночи, так что девять вечера для нее было совсем не поздно. Увидев девушку, Дэн довольно ухмыльнулся. Сейчас он закончит то, что начал в прошлом году, когда эта сука посмела его уволить. Но как только он сделал несколько шагов и под его ногами скрипнула половица, Сабрина, даже не поднимая головы, стремительно выдвинула ящик стола и достала револьвер. Первый выстрел пришелся в окно, и пуля просвистела рядом с рукой Дэна. Он застыл на месте, в изумлении глядя на хладнокровную девушку, которая спокойно и громко, чтобы он мог слышать, произнесла такую фразу:

– Стоит тебе переступить порог, Дэн, и можешь считать себя покойником.

Черт подери, она совсем не удивилась и не испугалась. Более того, она ждала и была готова к его приходу. Когда Сабрина встала с места и подошла к окну, целясь в голову Дэна, он, не говоря ни слова, повернулся и исчез в темноте. Тогда она позвонила, чтобы вызвать ночных сторожей. Они были наняты, чтобы охранять рудники, поскольку сама она ничего не боялась. Когда они явились на звонок, она приказала им обыскать окрестности и убедилась в том, что нигде нет посторонних.

На следующий день она послала письмо Джону Харту, предлагая ему лучше следить за своими людьми. Если еще хоть раз кто-нибудь из них появится на ее территории, она решит, что он послан самим Хартом, чтобы принудить ее продать рудники, а потому убьет посланца на месте. И еще она сообщала Харту, что на этот раз пощадила Ричфилда, но в следующий раз пощады не будет.

Харта разозлила дерзость управляющего. Он сказал ему об этом, как только получил письмо от Сабрины. Ричфилд выслушал выговор, стиснув зубы, и ушел, не проронив ни слова. После его ухода Джон неожиданно рассмеялся. А ведь она похожа на Весеннюю Луну, только одна умеет обращаться с ножом, а другая – с револьвером. И все-таки жаль, что из-за постоянного мужского окружения ей пришлось приобрести подобные навыки. В этом году Джон Харт уже больше ничего не предлагал Сабрине.


Глава 23

– Итак, девочка, тебе двадцать один год. Что ты собираешься делать дальше? – В руках у Ханны был только что испеченный пирог.

Она чуть не плакала, глядя на Сабрину. Та повзрослела, стала красивой девушкой, но сердце ее, казалось, окаменело. Она управляла рудниками, на которых работало около шестисот человек, заняла место своего отца, но... ради чего все это? Она и раньше была достаточно богата. Теперь она вела уединенную жизнь, работала каждый день до полуночи, отдавала распоряжения и, не колеблясь ни минуты, увольняла неугодных.,. Ну и что? Куда исчезли ее природная мягкость, ее женственность? Ханна чувствовала, что такая жизнь действует разрушающе на характер Сабрины. Амелия тоже это заметила, когда приезжала в прошлом году, но пришла к выводу, что переубедить Сабрину им не удастся. Она велела Ханне не трогать девушку, дать ей время.

– В один прекрасный день ей все это надоест, – с улыбкой сказала эта мудрая женщина. – Скорее всего она влюбится.

Но в кого? В свою лошадь? Она была слишком увлечена работой и если не убивалась на рудниках, то воевала с кем-нибудь в кооперативе виноградарей.

– Не понимаю, откуда в тебе все это? – Ханна в отчаянии смотрела на Сабрину. – Ты любишь эти проклятые рудники даже сильнее, чем твой отец. Его, во всяком случае, гораздо больше интересовала ты сама.

– Именно поэтому мой долг – продолжить его дело, – как всегда, с непоколебимой решимостью отвечала Сабрина.

Ханна покачала головой и положила Сабрине на тарелку кусок политого шоколадом праздничного пирога. Такой пирог она пекла на ее день рождения двадцать один год подряд. Сабрина улыбнулась своему старому другу:

– Ты ужасно добра ко мне.

– Хотела бы я, чтобы ты сама относилась к себе добрее для разнообразия. Ты работаешь даже больше отца. Он по крайней мере не забывал возвращаться домой, к тебе. Почему бы тебе не продать эти чертовы рудники и не выйти замуж?

Сабрина только рассмеялась в ответ. За кого ей выходить замуж? За человека с рудников? За нового управляющего, которого она наняла, когда старый умер? За своего банкира из города? Никто из них не интересовал ее, к тому же у нее было слишком много других забот.

– Возможно, я больше похожа на отца, чем тебе кажется. – Она улыбнулась, вспомнив, как то же самое говорила и Амелии. – В конце концов, он не женился до сорока четырех лет.

– Ты не можешь ждать так долго, – проворчала Ханна.

– Почему?

– Разве ты не хочешь иметь детей?

Сабрина пожала плечами. Дети... какие еще дети?.. Сейчас она могла думать только о тех семистах фунтах ртути, которые нужно было отправить на восток через две недели... о двухстах пятидесяти, которые пойдут на юг... о горах бумажной работы, которая ей предстояла... о людях, которых надо было уволить или привести в чувство... о паводках, которые могли случиться... о пожарах, от которых надо было как-то защищаться. Дети? Они никак не вписывались в схему и, возможно, никогда не впишутся. Но она не видит в этом ничего ужасного. Она не представляет себя с ребенком на руках. У нее слишком много других дел. Покончив с праздничным пирогом, она поднялась к себе в комнату укладывать вещи. Ханна уже знала, что она уезжает на несколько дней в Сан-Франциско.

– Как? Одна?

Вечно она говорит одно и то же.

– А кого прикажешь взять с собой? – Сабрина улыбнулась. – Полдюжины парней с рудников для сопровождения?

– Не говори глупостей, девочка...

– Ну, хорошо... – Сабрина повторила то, что говорила до этого тысячу раз: – Я возьму с собой тебя.

– Ты отлично знаешь, что на этом проклятом пароходе меня укачивает!

– Раз так, я просто вынуждена ехать одна, верно?

Сабрину вполне устраивала такая перспектива. Поездки в Сан-Франциско предоставляли достаточно времени для раздумий, а кроме того, у нее появлялась редкая возможность побывать в доме Терстонов. Ей все еще было тяжело заходить в комнату, где умер ее отец, но сам по себе дом был прекрасен, и жаль было оставлять его в полном запустении. Она не держала там прислуги. Ей нравилось жить одной в доме и самой о себе заботиться в те редкие дни, когда она бывала в городе.

– Знаешь, Ханна, сейчас кто угодно может считать меня чокнутой, но пройдет несколько лет, и все понемногу привыкнут. Обо мне будут говорить, как о сумасшедшей старухе, которая много лет заправляет рудниками. И никому не покажется странным, что я путешествую одна, одна сажусь на пароход, одна, без прислуги, живу в городе. Я смогу делать все, что угодно! – Сабрина засмеялась и на какое-то мгновение вновь стала той маленькой девочкой, которую знала Ханна. – Скорей бы пришло это время!

– Скоро придет. – Ханна грустно смотрела на Сабрину.

Не таким она представляла себе ее будущее.

– Ты сама не заметишь, как состаришься и понапрасну растратишь свои золотые годы.

Однако Сабрина не считала, что тратит время понапрасну. Чаще всего она чувствовала себя победительницей и была довольна достигнутым. Вот другие действительно редко одобряли ее действия. Ее считали сумасбродкой, которая слишком много себе позволяет, но она уже привыкла к этому. Подбородок ее был вздернут чуть выше, чем раньше, речь стала язвительной. Она теперь не лезла за словом в карман и при случае могла показать, что неплохо владеет своим серебряным револьвером. В глубине души она была совершенно уверена, что поступает правильно: ей нравилось то, что она делает, и к тому же она полагала, что отец одобрил бы ее поведение. Возможно, он хотел для нее не этого, но он наверняка бы отнесся с уважением к тому, чего ей удалось достичь за эти долгие-долгие три года. Сабрине было приятно думать о том, что она далеко пошла. Правда, это стоило ей немалого труда, и сейчас она вновь подумала о том же, спускаясь по лестнице с чемоданом и плащом, перекинутым через руку.

– Я вернусь через три дня.

Она поцеловала Ханну в щеку и поблагодарила за праздничный пирог. Ханна смотрела ей вслед, и слезы стояли в ее глазах. Девочка никогда не узнает, как много она потеряла. Несмотря на всю ее стойкость и независимость, в жизни ее зияла брешь величиной с амбар, и Ханна испытывала к ней искреннюю жалость. Сабрина достойна лучшей жизни и была достойна ее все эти три года.

Сабрина сама доехала на машине до Напы и там, как обычно, оставила ее в конюшне возле пристани. Она была одной из первых в Напе, кто завел себе автомобиль, и это, как и все, что она делала, вызвало бурю сплетен, не утихавшую несколько месяцев. Но ей было все равно. Автомобиль оказался для нее огромным подспорьем. Чаще всего она по-прежнему ездила на рудники верхом на своей старой кобыле, но с удовольствием пользовалась машиной, отправляясь в более длительные поездки, например в Напу, чтобы сесть на пароход до Сан-Франциско. Это экономило уйму времени.

Она села на знакомый корабль и все четыре часа провела в каюте, читая газеты, которые захватила с собой.

Сабрина собиралась говорить в банке о новом участке земли, который хотела приобрести, и заранее готовилась выслушать привычный совет о том, что разумнее всего было бы продать виноградники и рудники или нанять человека, который мог бы управлять всем этим. Им и в голову не приходило, как мало было мужчин, способных делать то, что она делала, и она привыкла спокойно относиться к подобным советам. С вежливой улыбкой она продолжала говорить об интересующем ее деле и немало удивляла собеседников здравомыслием своих суждений.

– Кто вам это посоветовал? – всегда спрашивали они. – Ваш управляющий?

Бесполезно было объяснять им, что она и сама способна думать. Это было выше их понимания, и Сабрина знала, что завтра, когда она придет к ним, все опять повторится, но в конце концов они успокоятся и она добьется от них того, что ей нужно. За эти три года они научились доверять ей так же, как и ее сотрудники, хотя часто не понимали, что она делает и зачем. А она всему научилась у Иеремии.

Она закрыла портфель с бумагами, почувствовав, как пароход стукнулся о причал. За время плавания она ни разу не вышла из каюты. После обильного праздничного ленча, приготовленного Ханной, ей совсем не хотелось есть, да и дел было слишком много. Сейчас она мечтала только об одном: полежать в горячей ванне в доме Терстонов. Конечно, придется подождать, пока нагреется вода, но зато у нее будет время обойти дом и удостовериться, что все на месте.

Она не была в городе несколько месяцев, а кроме нее, присмотреть за домом было некому, хотя она и просила людей из банка проверять время от времени, как там дела, и даже оставила им запасную связку ключей. Она достала свои ключи, когда экипаж подвез ее к дому. Сначала пришлось отпереть огромные садовые ворота, затем коляска проехала по дорожке, и Сабрина вышла из нее у самых дверей.

Дом был погружен в темноту. Войдя, она долго шарила по стене рукой в поисках выключателя. Включив свет, она внесла свой чемодан и прикрыла дверь. День выдался нелегким. Она постояла немного, оглядывая комнату, и внезапно впервые за долгое время почувствовала на глазах слезы. Ей двадцать один год, она одна на целом свете, а это дом, в котором умер ее отец... Ей было грустно стоять здесь в полном одиночестве...

Только сейчас она поняла, как сильно ей не хватает отца. Она чуть не раскаялась в том, что приехала, и позже, сидя в горячей ванне, вновь и вновь вспоминала, как трудно ей приходилось все эти три года, как часто люди были к ней несправедливы, желали ей зла, причиняли боль... Даже Ханна частенько злилась и ворчала на нее. Никто не понимал, что она считает своим долгом продолжить дело отца. Напротив, все только и ждали, что она ошибется, или просто хотели отнять у нее рудники. Хорошо хоть Джон Харт в конце концов прекратил попытки выкупить их у нее. Интересно, Дэн Ричфилд по-прежнему работает у него? Пожалуй, да. Во всяком случае, полгода назад еще работал. Как она в них разочаровалась! Правда, больше он не таскался на рудники, после того как она выстрелила в него через оконное стекло. Вспомнив об этом, Сабрина взглянула на свой маленький серебряный револьвер. Она всегда носила его с собой, а ложась спать, клала на столик возле кровати. Пожалуй, лучше было бы держать его под подушкой, но спусковой крючок был слишком податливым, в чем Дэн Ричфилд мог убедиться.

В каком-то смысле Сабрина жила в постоянном напряжении, но она уже привыкла к этому. Тем более что, приезжая в Сан-Франциско, она полностью избавлялась от этого чувства. Сан-Франциско был слишком многолюдным и цивилизованным городом, к тому же здесь мало кто знал ее. Никто не шептался за ее спиной, не указывал на нее пальцем, как в Напе, Калистоге или Сент-Элене... мол, смотрите, это та самая, что командует на рудниках... дочка Терстона... та, что совсем свихнулась... управляет рудниками, представляете?.. говорят, она просто змея... Да мало ли как еще ее называли? Каких только прозвищ она не наслышалась! Но здесь, в Сан-Франциско, это ровным счетом никого не волнует. Здесь она может позволить себе быть не тем, кто она есть на самом деле, может спокойно прогуляться по Маркет-стрит или Юнион-сквер, войти в цветочный магазин, купить себе розу и продеть ее в петлицу или купить букетик белых фиалок и приколоть их к волосам. Здесь не нужно беспокоиться о том, что подумают о ней люди на рудниках. Здесь, в городе, она может притвориться самой обыкновенной молоденькой девушкой.

Именно так она и поступила на следующий день, когда вышла из банка. Она медленно прошлась по улице и купила букет душистых цветов, которые решила поставить в вазу у себя в комнате в доме Терстонов. Подчинившись внезапному порыву, она вдруг вынула из прически все шпильки и распустила на летнем ветру свои длинные темные волосы. Она шла домой и улыбалась. Здесь, в городе, все казалось намного легче и проще, и она по-прежнему любит дом Терстонов, несмотря на трагедию, которая там произошла. Она шла по Ноб-Хиллу, весело напевая про себя, ощущая радость, которую давно уже не испытывала, и не сразу заметила остановившуюся рядом машину. Какое-то время водитель в недоумении смотрел на нее, а затем рассмеялся:

– Боже, мисс Терстон! Вас просто не узнать, вы ли это?

За рулем машины сидел Джон Харт. Похоже, он тоже был сегодня в отличном расположении духа.

– Это я. Вы угнали машину, мистер Харт?

– Конечно. Желаете прокатиться?

Они были сейчас на нейтральной территории, Сабрина взглянула на него с улыбкой и вдруг подумала:

«А почему бы и нет, черт возьми?» Если он опять начнет уговаривать ее продать рудники, она просто выйдет из машины и пойдет дальше пешком. Он не станет ее похищать, все равно никто не заплатит за нее выкупа.

– С удовольствием.

Ее позабавило, что он купил себе точно такой автомобиль, какой уже два года был у нее, – «Форд-Т». Только его машина была более позднего выпуска.

– Как вам ваша новая машина?

– Кажется, я в нее влюбился. – Он усмехнулся, окинул взглядом приборную доску, посмотрел через ветровое стекло на капот и только потом обернулся к Сабрине. – Красивая, правда?

Сабрина рассмеялась, не с силах отказать себе в удовольствии слегка опустить его на землю:

– Почти такая же красивая, как моя.

Она улыбалась, а он в удивлении уставился на нее, но вдруг расхохотался во все горло:

– Значит, у вас есть машина?

Она тоже рассмеялась:

– Да, есть. Я редко пользуюсь ею в Сент-Элене. Там мне вполне хватает моей старой чалой кобылы. – Сабрина в конце концов продала жеребца, которого так любил отец.

Она так ни разу и не села на него, а лошадиный век короток.

– Но если еду далеко, то беру машину.

Он смотрел на нее так, словно видел впервые.

– Вы действительно замечательная девушка. Обидно, что в определенном смысле мы с вами заклятые враги. Если бы не это, думаю, мы бы подружились.

– Ну, если вы перестанете давить на меня всякий раз при встрече, заставляя продать вам рудники, возможно, еще не все потеряно.

Сабрина подумала, что его индианка наверняка была бы против такой дружбы, но сказать об этом вслух не решилась.

– А вы по-прежнему отказываетесь продавать, не так ли? – Он улыбался и, похоже, спрашивал без задней мысли.

Сабрина кивнула:

– Я уже говорила вам. Терстоновские рудники не будут выставлены на продажу, пока я жива.

– А как насчет виноградников?

Его разбирало любопытство. Ему нравился блеск ее глаз, нравились ее распущенные волосы. Он вдруг заметил цветы у нее в волосах. Оказывается, она удивительно красивая девушка. Просто он раньше не замечал этого. Несомненно, добиться ее – честь для любого мужчины. Теперь он понимал это, но, должно быть, все эти годы красота доставляла ей немало неудобств. Он задавался вопросом, что она делает в свободное время, когда не работает на рудниках, и не мог оторвать взгляда от ее лица, пока она отвечала ему.

– Виноградники тоже останутся со мной до могилы.

– Ну а наследники? Похоже, вы не слишком озабочены тем, чтобы продолжить род.

Она пожала плечами и взглянула на него.

– Человек не может иметь в этой жизни все. У меня есть то, что мне нужно... Рудники, виноградники, земля. Их любил мой отец. Я буду чувствовать себя предательницей, если продам их. Это то, что он любил больше всего на свете. Продать даже часть этого означало бы продать частичку его самого.

Значит, вот в чем причина. Знай он об этом заранее, он бы еще тогда, несколько лет назад, понял, как мало у него шансов купить у нее хоть что-то.

– Вы, вероятно, были сильно привязаны к отцу.

Она улыбнулась Харту. Они подъезжали к Ноб-Хиллу.

– Да, это так. Он был очень добр ко мне. Я просто обязана продолжить его дело.

Его глаза мягко смотрели на нее.

– Должно быть, иногда вам приходится тяжко.

Она кивнула, вдруг почувствовав, что не может его обманывать, что должна выговориться:

– Да, это так. Иногда очень тяжко. – Она вздохнула, глядя в пространство. – Но я сумела все преодолеть, сумела наладить дело, и в каком-то смысле это моя победа. Поначалу мне было очень страшно... – Ее голос зазвучал тише при воспоминании об этом. – Когда все эти люди уволились, когда ушел Дэн Ричфилд... – Она поежилась и взглянула на Харта. – Но это было три года назад, а теперь все в порядке. – Она улыбнулась. – Так что даже не думайте что-то у меня купить.

– Возможно, у меня не получится так вот, сразу, мисс Терстон. Что поделаешь, проклятый характер. – Он улыбнулся, и она показала ему, как проехать к дому Терстонов.

– Тогда приготовьтесь получить очередной отказ.

– Кажется, я к этому уже привык.

– Прекрасно. Это здесь.

Она указала на садовые ворота, которые всегда запирала на ключ, выпрыгнула из машины, открыла ворота и, обернувшись, посмотрела ему в глаза. Как все-таки странно, что они встретились. Насколько здесь, в городе, все проще, спокойнее. Здесь они не соперники, а просто два человека, которые никому не желают зла. Она вплела цветы в волосы, а он купил новую машину и радовался этому, как ребенок. Они словно стали другими людьми, и при взгляде на него Сабрина почувствовала, как потеплело у нее на сердце.

– Вам вовсе не обязательно подвозить меня к дому. Отсюда я и пешком дойду.

– Почему бы мне не доставить вас к самым дверям в моей новой машине, мисс Терстон?

Харт вел себя чрезвычайно любезно, что раньше ему было не слишком свойственно. В последние три года они чаще встречались как заклятые враги и в конце концов стали избегать друг друга. Но вот он опять перед ней и совсем безобиден, и нет причин на него сердиться, и даже не хочется вспоминать о рудниках. Нала осталась где-то там, позади, а ей двадцать один год, и она счастлива уже потому, что живет на свете.

– Хорошо, если вы настаиваете, мистер Харт. – Она позволила подвезти ее к самому дому и с улыбкой повернулась к нему. – Если вы обещаете больше не упоминать о рудниках и тому подобных вещах, с удовольствием приглашу вас к себе на чашечку кофе или рюмку вина. Но сначала обещайте!

Теперь она просто дразнила его, и оба улыбались, пока он произносил торжественную клятву, а затем вошел в дом вслед за ней. Он был совершенно не готов к тому, что увидел. Это был самый замечательный особняк из всех, которые он знал. А в свои сорок девять лет он повидал их достаточно. Дом Терстонов действительно поражал воображение, и, как всякий, кто видел его впервые, Харт застыл под куполом в благоговейном изумлении. Еще три года назад Сабрина восстановила витражи и ликвидировала все последствия землетрясения. Ей пришлось заменить и парадную дверь, которая слегка обгорела, хотя пожар почему-то пощадил ее.

– Господи, как можно жить бог знает где, когда у вас такой дом?

Она усмехнулась. Он обещал не говорить о рудниках, и она не собиралась первой нарушать уговор.

– У меня не одна рыбка и не одна сковородка.

Он улыбнулся:

– Да, конечно. Но будь этот дом моим, кажется, все бросил, лишь бы жить здесь.

Она взглянула на него в притворном испуге. Настроение у нее было на удивление прекрасным.

– Вы хотите нарушить обещание и выступить с коммерческим предложением, мистер Харт?

– Ни в коем случае. Просто я никогда не видел ничего прекраснее этого дома. Когда он был построен?

Он смутно помнил какие-то слухи, но никогда не видел дома собственными глазами.

– Мой отец построил этот дом в 1886 году, за два года до моего рождения. – Джон Харт вдруг уставился на нее, и она спросила: – Вас что-нибудь удивляет?

Он покачал головой:

– Да нет... Не то чтобы это было как снег на голову... Но когда вы об этом сказали... Только представьте себе, что значит для мужчины моего возраста вдруг сообразить, что его главному конкуренту, действительно главному, без дураков, всего... двадцать один год! Вам ведь двадцать один?

Сабрина, улыбавшаяся ему с полнейшим самообладанием, выглядела в этот момент особенно красивой.

– Вчера исполнилось.

Его голос прозвучал тихо и спокойно, словно война между ними была закончена:

– Примите мои поздравления.

– Спасибо.

Она провела его обратно в гостиную, они оба присели и выпили шерри. У Сабрины не было ничего крепче, чтобы ему предложить, но его устроило и это. Он действительно выглядел всем довольным. Так хорошо ему не было уже много лет. Впрочем, как и ей.

– Как прошел ваш день рождения? – Теперь он смотрел на нее с неподдельным интересом.

Столько всего было в этой девушке – стойкость, спокойствие и какая-то внутренняя сила, которой он раньше не замечал, но которая теперь была вполне очевидна.

– Так... ничего особенного. – Она пожала плечами. – Вы полагаете, люди с рудников испекли мне праздничный пирог?

Он улыбнулся, хотя в душе пожалел ее. У этой девушки действительно не было никого в целом свете, за исключением ее подчиненных. Да и те, насколько он знал, не любили ее и вряд ли когда-нибудь полюбят. Чтобы завоевать их расположение, ей бы надо было погибнуть героической смертью во время пожара на рудниках, никак не меньше.

Джон Харт спокойно смотрел на нее.

– Вы слишком молоды, чтобы тащить на себе этот груз, мисс Терстон. Вам не хочется иногда все бросить и уехать?

Она ответила ему прямым, открытым взглядом.

– Да, хочется. Когда я приезжаю сюда. Полагаю, и у вас бывают подобные настроения.

Он кивнул и улыбнулся ей. Он прожил на свете намного больше ее и гораздо лучше знал эту жизнь. Несправедливо, что она вынуждена сидеть как привязанная на рудниках, где все к ней так ужасно относятся. Он знал об этом и от своих людей, и от тех, кого она увольняла или отказывалась принять, некоторые из них просили работу у него. Всех их привлекала высокая заработная плата на рудниках Терстона. Она не могла позволить себе платить им мало, они и так приходили к ней скрепя сердце. Тут не было ничего личного, просто сама необходимость подчиняться женщине ущемляла их самолюбие, тем более что речь шла о совсем молоденькой девушке. Ему вдруг вновь, как когда-то, захотелось защитить ее, такую одинокую в этом огромном, роскошном доме. У нее были дом в городе, рудники, виноградники, у нее было все и... ничего. Даже его маленькая индианка, его скво Весенняя Луна владела большим. У нее были спокойная жизнь, уважение, безопасность... Наконец, у нее был он.

– Странно, что жизнь сделала нас соперниками, правда?

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Я думаю, в жизни всегда так. Все в ней случайно, неожиданно и странно... Включая нашу сегодняшнюю встречу. – Она опять улыбнулась.

– Я едва узнал вас с распущенными волосами.

Она засмеялась:

– На рудниках я не могу показаться в таком виде. Вот тогда мне уж точно несдобровать... Представляете, что станут обо мне говорить?

Смех ее был так звонок и заразителен, что он вдруг и сам расхохотался. В эти минуты она казалась ему самой обыкновенной девчонкой, каких тысячи. Она не притворялась, держала себя просто, была очень земной, но стоило вспомнить, кто она на самом деле, как оставалось только удивляться. В ней словно жила дюжина совершенно разных людей, но при этом она умудрялась оставаться простой и открытой. Она и смущала, и восхищала его одновременно. Он был очарован ею.

– Знаете, вы мне такой нравитесь. – Он улыбнулся и без всякой задней мысли, протянув руку, коснулся ее волос.

В Напе он бы никогда не осмелился на это, но здесь все было иначе, она была другой, и этот его жест не подразумевал ничего плохого, и на какое-то мгновение он даже забыл о Весенней Луне.

– Спасибо.

Она покраснела от смущения, но тут его рука коснулась ее щеки, и она отпрянула. Она отвыкла от подобных проявлений чувств с тех пор, как умер ее отец, и теперь испугалась. Она встала, чтобы налить ему еще вина, но глаза его неотрывно следили за ней, а потом он мягко сказал:

– Я не хотел вас обидеть.

– Ничего... Я... Не обращайте внимания. – Она присела и весело взглянула на него. – Так трудно, когда в тебе словно два человека. Мне пришлось ломать свой характер, иначе бы я не смогла управлять рудниками... Я, кажется, и забыла, что когда-то была другой... А ведь до того, как все это началось, я была просто ребенком.

Она и сейчас все еще оставалась ребенком. Он видел это, и не только это. Как она доверчива и простодушна! Он чувствовал, что в доме, кроме них, никого больше нет. Судя по всему, она не держит здесь прислуги. Она доверяет ему. Но где же ее пресловутая осторожность? Так нельзя... Он взглянул на нее, чуть нахмурив брови, испытывая к ней почти отеческие чувства.

– Вы живете одна в этом доме, мисс Терстон?

Она улыбнулась. Она всегда жила здесь одна, с тех пор как умер отец.

– Меня это не пугает. Мне нравится приезжать сюда одной.

Странная, любящая одиночество девочка. Но в данном случае он считал, что она поступает глупо.

– Здесь не поселок. Я думаю, это слишком опасно.

– Я могу за себя постоять. – Она улыбнулась, но он оставался серьезным.

– На вашем месте я бы не был так беспечен. Что, если вы не сумеете вовремя отыскать свой револьвер? – Он слышал о том, как она стреляла в Дэна.

– Я всегда держу его при себе, мистер Харт.

– Звучит внушительно... – Он улыбнулся, и она улыбнулась вслед за ним.

– Извините... Я не имела в виду...

– Ну почему же? – Его лицо снова стало серьезным. – Вам и со мной не следовало вести себя так неосторожно...

Она спокойно смотрела на него.

– Я часто злилась на вас, мистер Харт. Но по отношению ко мне вы никогда не вели себя недостойно. – Она помнила, как он приехал к ней после смерти отца, чтобы выразить свои соболезнования.

Сколько сердечности было в его голосе.

– Мне кажется, я уже научилась распознавать людей.

– Нельзя на это рассчитывать. Почему вы не берете с собой вашу экономку?

– Ее укачивает на пароходе. – Сабрина улыбнулась. – И вообще ничего со мной не случится. Если я на рудниках не боюсь оставаться одна в конторе и работать до полуночи, то чего мне бояться в городе?

Слова Сабрины обеспокоили его.

– А ваши люди знают об этом?

Она пожала плечами:

– Кое-кто знает. Я всегда работаю допоздна, так же как папа в свое время. Дня не хватает, а я люблю все доводить до конца.

Он и сам так поступал, но все-таки считал, что ей слишком опасно оставаться на рудниках одной. Неудивительно, что Дэн решил этим воспользоваться, чтобы напасть на нее. Хорошо хоть, одного раза ему хватило, чтобы опомниться. Во всяком случае, Харт полагал, что хватило, а спрашивать сейчас не хотел.

– Я просто думаю, что вам следует быть более осторожной. Берите работу домой.

Она улыбнулась, тронутая его участием. Кроме Ханны, которая постоянно на нее ворчала, никто уже давно о ней не беспокоился. Она сказала ему об этом.

– Со мной правда ничего не случится. Но я все равно вам благодарна.

– Лучше бы вы продали мне эти рудники. Вам же было бы легче. – Он заметил гневный огонек, вспыхнувший в ее глазах, и примирительно поднял руку. – Это не коммерческое предложение, а простая констатация факта. Вам действительно было бы легче, и вы это знаете. Но, похоже, вы вовсе не стремитесь облегчить себе жизнь. – Он встал, поклонился, и она почувствовала, что ее гнев проходит. – Что ж, преклоняюсь и отступаю.

Она улыбнулась ему с видом лукавой девчонки.

– Жаль, что вы раньше до этого не додумались, мистер Харт.

– Увы, мисс Терстон. Я должен был попытаться. Но теперь я отступаю. – Он все еще не был уверен, что она доверяет ему. – Возможно, теперь мы сможем стать друзьями.

– Это было бы прекрасно. – Она улыбнулась, но глаза ее вдруг стали серьезными.

Ребенок этого человека умер у него на руках, вспомнила она. Он вовсе не был жестокосердным дельцом, готовым на все, лишь бы выкупить у нее рудники. Ее отец хорошо к нему относился. Возможно, Харт этого заслуживал. Она действительно не до конца доверяла этому человеку, но испытывала к нему уважение. Он был умен и вел свои дела, не прибегая к грязным приемам.

– Я бы хотел, чтобы мы подружились, мисс Терстон.

Сабрина кивнула и грустно взглянула на него. У нее никогда не было друзей. Конечно, в детстве в Сент-Элене она дружила с девочками из школы, но все они уже замужем, у них самих дети, да теперь и они избегают ее. Слишком необычным стало ее положение с тех пор, как она возглавила рудники. Она нуждалась в дружбе, нуждалась в человеке, которому могла бы излить душу. Интересно, как отнесется его индианка к этой ее дружбе с Хартом, к тому, что она будет приезжать к нему на рудники, общаться с ним? Все это промелькнуло в голове у Сабрины, пока Харт смотрел на нее в ожидании ответа. Наконец она подняла на него осторожный взгляд. – Я бы тоже этого хотела, мистер Харт. Но не знаю, легко ли нам будет поддерживать дружбу, когда каждый из нас вернется к своим делам.

– Мы можем хотя бы попробовать. Я непременно к вам приеду. Вы не против?

У кого просить совета? Ни матери, ни отца, ни тетушки, ни компаньонки у нее не было. А он спрашивал ее о том, в чем она действительно мало понимала.

Он сам не был уверен, что все понимает. Когда он увидел ее идущей по улице, у него вдруг перехватило дыхание, а теперь они сидели здесь вот уже два часа разговаривали, как люди, которые никогда раньше не знали орут друга. Он чувствовал, что его тянет к Сабрине все больше и больше, и не хотел ее потерять после возвращения на рудники. Харт понимал, что там она снова наденет маску, но он всегда будет помнить ее такой, какой увидел сегодня.

Ничего особенного Сабрина ему не сказала, но ее взгляд потряс его до глубины души. Так порой смотрела на него Матильда, то она не могла ни красотой, ни умом сравниться с Сабриной. Только сейчас, здесь он вдруг осознал, что за человек эта юная цевушка, которая в двадцать один год управляет одним из самых больших рудников в стране. В ней было столько необычного, так сильно она поразила его, что, уходя, он чуть не плакал, а она, закрыв за ним дверь и услышав, как отъезжает его машина, вдруг ощутила в душе какое-то новое, незнакомое ей доселе чувство. Она те могла забыть глаза Джона и слова, которые он говорил ей. Мысли о нем преследовали ее и на следующее утро, когда она сидела в саду, и вечером на борту парохода, который вез ее обратно в Напу. Ей было странно, что Харт вдруг так заинтересовал ее. Она десятки видела его раньше, еще будучи ребенком, потом всей душой ненавидела его целых три года, а теперь... теперь не могла забыть. Какая-то неуловимая, спокойная сила была в нем, сила и мягкость одновременно. В присутствии Джона она чувствовала себя так, словно он мог оградить ее от всех опасностей на свете. Сейчас Сабрина понимала, что нечто подобное испытывала к нему и раньше, но, охваченная гневом, просто не замечала этого. И все-таки странно, что она не перестает о нем думать.

Он занимал ее мысли весь день в Сан-Франциско, и после на пароходе, идущем на север, и потом, когда она ехала домой на машине, и на следующее утро, когда скакала на рудники. Она неотступно думала о нем все это время, так же как он думал о чей. Приехав на рудники, он узнал от Дэна, какое известие ожидало ее, когда она открыла дверь своей конторы. Список жертв был написан мелом на грифельной доске, прислоненной к ее рабочему столу. Она не сразу сообразила, в чем дело. Взрыв, случившийся в шахте, практически не вызвал разрушений, но более тридцати человек погибло. Тридцать один, если быть точным, как она сказала Джону Харту, когда тот приехал к ней на следующий день.

– Они могли хотя бы отправить мне телеграмму. Но даже не подумали сообщить, а я в это время сидела с цветами в волосах... – Глаза ее были красными от слез.

В эту минуту она ненавидела себя.

– Вы имеете право думать не только о жизни своих рабочих. По вечерам они возвращаются домой, где их ждут жены и дети. Наконец, они могут просто напиться после работы. Какого черта вы о них убиваетесь? – Он сердился на Сабрину за то, что она так жестока к себе.

– Я отвечаю за всех! – Она выкрикнула эти слова Харту в лицо, и он схватил ее за руку.

– Черт побери, Сабрина, вы отвечаете и за себя! – Он впервые назвал ее по имени, и ей понравилось, как оно прозвучало в его устах. – Вы не можете все время копаться в этой куче грязи. Как вы не понимаете этого, безмозглая девчонка!

Он отчитывал ее, а она улыбалась. Что-то странное случилось с ними там, в доме Терстонов. После стольких лет они вдруг стали друзьями...

Внезапно глаза ее вновь подернулись печалью.

– Я знаю только одно. Мои люди погибли, а меня здесь не было.

– Что бы это изменило?

– Я смогла бы как-то поддержать остальных.

Но она знала, что это неправда. Ее присутствие ровным счетом ничего бы не изменило. Но он не стал этого говорить, только покачал головой.

– Вы достаточно много для них сделали. Вы отдали им три года жизни, и, Бог свидетель, никто не вправе требовать от вас большего. Я все это проходил, и, уверяю вас, вы не услышите от них ни слова благодарности. Даже ваша смерть их не тронет.

Сабрина понимала, что здесь он не прав. Она помнила, как много людей шло за телом ее отца, когда она привезла его домой. Она тихо сказала:

– Они ничего не забывают.

Глаза их встретились.

– Тогда будет слишком поздно. Кого это волнует? Вашего отца такие вещи не волновали.

Это она тоже знала.

– Знаете, что было для него важнее всего на свете? Вы! Полагаю, вам стоит об этом задуматься. Вы значили все для него. – Джон Харт почувствовал комок в горле. – Так же, как мои дети значили все для меня.

Сабрина взглянула него, сочувствуя его боли.

– Вы поэтому никогда больше не женились? Из-за них?

Он не стал отрицать. Он хотел быть с ней честным. Слишком дорожил ею, чтобы обманывать.

– Да, это так. – Возможно, она что-то слышала о Весенней Луне, но он не собирался это с ней обсуждать.

Тема была не слишком пристойной, а он боялся оскорбить Сабрину.

– Я запретил себе об этом думать. Просто хотел жить спокойно. Я бы не вынес всего этого еще раз. Я имею в виду потерю близких людей.

Прошлое вновь встало перед его глазами. Двадцать три года прошло с тех пор, как умерли Матильда, Джейн и Барнаби.

– Наверное, нечто подобное испытывал мой отец, когда умерла его первая невеста. Так говорит Ханна. Восемнадцать лет после этого он не хотел даже думать о женитьбе.

– Мне кажется, я вообще больше никогда не женюсь. – Взгляд его стал тяжелым. – Но у меня по крайней мере все это было. А у вас не было и не будет, если вы станете жить здесь затворницей.

Она снова сердито посмотрела на него.

– Все-таки пытаетесь уговорить меня бросить рудники?

– Да нет же, черт возьми! Я пытаюсь сказать о том, что важно для вас, во всяком случае, должно быть важно. Не отдавайте всю себя этим людям, Сабрина. Они этого не оценят. Вручите свою жизнь тому, кто этого действительно заслуживает. – Он вновь почувствовал комок в горле, хотя и не понимал почему. – Вручите себя тому, кого полюбите. Найдите человека, достойного вашей заботы... Переезжайте в ваш замечательный дом в Сан-Франциско, наслаждайтесь жизнью. Не тратьте ее здесь понапрасну. Ваш отец вряд ли хотел бы этого, девочка. Это несправедливо.

Сабрина была тронута его словами и тем, как он смотрел на нее. Она медленно кивнула. Когда чуть позже она пошла узнать о своих людях, его голос все еще звучал у нее в ушах.


Глава 24

В августе 1909 года на рудниках Харта вспыхнул пожар. Впервые за последние пятьдесят лет бедствие достигло таких масштабов. Ущерб едва поддавался описанию. В течение пяти дней под землей бушевало пламя. Спасатели извлекали обгоревшие до неузнаваемости трупы. Не было никакой возможности спуститься под землю и вывести оставшихся. Всякий раз, когда спасательные команды пытались проникнуть в рудники, раскаленный воздух преграждал им дорогу, вынуждая повернуть назад. Во время пожара Джон Харт делал все, что от него зависело. Ему удалось самому вывести из огня более двадцати рабочих, при этом он сильно обжег руки и спину. На второй день катастрофы ближе к вечеру на рудники приехала Сабрина Терстон и сразу же включилась в общую работу. Кроме людей Харта, здесь были спасательные команды из других городов, врачи, приезжавшие отовсюду, даже из Напы. Была здесь и Весенняя Луна, лечившая ожоги своими мазями и бальзамами из трав. Это были ужасные, бесконечные, кошмарные пять дней. К тому времени, когда были потушены последние очаги пожара, все валились с ног от усталости и недосыпания. Кухни, готовившие еду для спасательных команд, закончили работу. Все трупы были убраны, раненые вывезены. Сабрина присела на обугленную балку. Ее лицо было испачкано сажей, глаза покраснели, рука болела. Она сильно обожгла ее, когда тушила горевшую одежду на одном из рабочих. Сабрина была не в силах подняться и теперь смотрела на приближавшегося к ней Джона Харта. Она увидела улыбку на его измученном лице. Честно говоря, он выглядел ничуть не лучше ее.

– Не знаю, как благодарить вас за все, что вы для меня сделали.

– Вы бы сделали то же самое на моем месте, Джон. Разве не так?

Он кивнул. Оба знали, что это правда. Сабрина отправила к Харту более сотни своих людей. Они не противились, не жаловались, более того, сразу же откликнулись на призыв Сабрины, выказав готовность всегда прийти на помощь своим братьям в трудную минуту. Они пришли сюда пешком и теперь, немного передохнув, собирались в обратную дорогу.

– Ваши люди действовали выше всяких похвал.

Как и Весенняя Луна. Она умела чутко и бережно обращаться с мужчинами. Переходя от одного раненого к другому, индианка не раз ловила на себе взгляд Сабрины. Однако она заметила не только это. В отношениях между Джоном и Сабриной появилось нечто новое, о чем сами они еще не догадывались. Несколько раз она видела, с какой нежностью и сочувствием они смотрят друг на друга. Весенняя Луна понимала, что это признаки зарождающейся любви, и ей оставалось гадать, когда это чувство полностью овладеет ими. Теперь все помыслы Джона были устремлены к Сабрине. Он с нежностью посмотрел на нее и сказал:

– Вам пора домой, девочка. Отдохните как следует. А я потом заеду к вам. Хочу убедиться, что с рукой у вас все в порядке.

Джон снова посмотрел на ее кисть, и Сабрина устало улыбнулась ему. Все эти дни Джон оставался на рудниках и, кажется, не отдыхал ни минуты. Между тем Сабрина съездила домой переодеться: ее одежда была вся перепачкана в саже и пропитана едким запахом гари. Этот запах не оставлял ее и сейчас, пахли и волосы, и платье. Сабрине не терпелось поскорее добраться до дома и принять ванну. А когда она представила себя лежащей в постели на чистых простынях, уже не было сил сопротивляться, и она отправилась домой. По дороге Сабрина боролась со сном и неотступно думала о Джоне Харте и о том, какой он прекрасный человек. Джону было сорок девять лет, и он очень хорошо выглядел, лучше, чем любой другой мужчина, когда-либо встречавшийся Сабрине. Ближе к вечеру, забравшись наконец в постель, Сабрина вдруг почувствовала зависть. Она завидовала Весенней Луне, лежала и мечтала о Джоне, когда в дверь резко постучали. Это была Ханна. Сабрина вскочила.

– Что случилось? Снова пожар?

Ей только что снились пожар, Джон Харт, Весенняя Луна и обожженные рабочие. Ханна покачала головой. Она тоже выглядела уставшей. Старая экономка все это время почти не спала, она готовила еду для спасателей и несколько раз ездила на рудники Харта.

– Пришел Джон Харт. Он спрашивает, как твоя рука. Я сказала, что ты спишь, а он попросил меня подняться и осмотреть твою рану.

Ханна взглянула на руку Сабрины и осталась довольна. Ей показалось странным, что Джон беспокоится из-за такого пустяка. По мнению Ханны, ему было бы лучше позаботиться о себе, поскольку выглядел он ужасно. Этот человек никогда особенно не интересовал ее. Но сейчас она вдруг вспомнила, что Джон Харт уже несколько лет живет с индианкой. Не хочет ли он заполучить еще и Сабрину? А может быть, это новая уловка, чтобы заставить девочку продать ему рудники?

– Хочешь, я передам ему, что у тебя все нормально?

Сабрина покачала головой. Она быстро встала с постели, надела пеньюар и побежала вниз. Измученный и уставший Джон ждал ее в передней. При виде ее он улыбнулся и спросил:

– У вас все хорошо, Сабрина?

– Да. Хотите что-нибудь выпить?

– Пожалуй, выпью немного, чтобы снова задрать хвост.

Сабрина улыбнулась, налила неразбавленного виски и протянула ему стакан.

– На самом деле вам не хвост задирать нужно, а выспаться.

– Слишком много дел. – Это была старая песня обоих.

– Глупый вы человек, кто будет их доделывать, если вы протянете ноги?

Джон усмехнулся:

– Вы заговорили теми же словами, которыми я недавно отчитывал вас.

– Не может быть! – засмеялась Сабрина, но тут же посерьезнела, вспомнив о погибших людях.

Это была настоящая трагедия, страшнее которой Сабрина еще не видела. И все-таки многие уцелели.

– Мне жаль, Джон, что не всех удалось спасти. – Она вопросительно посмотрела на Харта, но он только покачал головой:

– Это было невозможно, Сабрина. Мы пытались... делали все, что могли... Взрывы следовали один за другим, и пламя охватило все коридоры. В такой обстановке смерть наступает мгновенно. Нам повезло, что мы не потеряли еще больше людей. Спасибо и за это.

Сабрина сочувствовала горю Джона Харта, но не смогла удержаться от колкости. Она повернулась к нему и поддразнила:

– Черт побери, Джон, теперь и у вас возникли проблемы. Может, вы продадите мне свои рудники? – Примерно так Джон Харт разговаривал с ней год назад.

– У меня есть предложение получше, – произнес Джон с какой-то странной улыбкой. – Почему бы вам не выйти за меня замуж?

Сабрина посмотрела ему в глаза, и сердце ее остановилось. Он что, смеется над ней? Неужели он действительно произнес эти слова... Прежде чем она смогла собраться и как-то отреагировать на происходящее, Джон нежно поцеловал ее в губы. Ни один мужчина прежде не целовал ее. Тело Сабрины стало невесомым, когда руки Джона коснулись ее и она очутилась в его объятиях. Сабрина пережила несколько прекрасных мгновений, показавшихся ей вечностью, прежде чем он отпустил ее. Она взглянула на Джона в полной растерянности, а он улыбнулся и снова поцеловал ее. На этот раз Сабрина мягко отстранилась и внимательно посмотрела ему в глаза:

– Это на вас так огонь подействовал?

– Должно быть, – засмеялся он и снова поцеловал ее.

Однако Сабрина вскочила со своего места. Пеньюар слегка распахнулся, обнажив ее маленькие ступни и стройные лодыжки.

– Что вы делаете, Джон Харт?

Он что, сошел с ума? Как можно одновременно жить с индианкой и делать предложение Сабрине? Он издевается над ней. Но глаза Джона говорили, что он не шутит. И Сабрина со свойственной ей прямотой спросила:

– А как же Весенняя Луна?

Казалось, какое-то мгновение он колебался, но не отвел взгляда. Он думал об этом уже несколько дней, и Весенняя Луна догадывалась о его мыслях.

– Мне жаль, что вам так много известно о наших отношениях, Сабрина. Мне бы не хотелось обсуждать эту тему. Но вы имеете право знать правду. После того как я впервые увидел вас нынешней весной в Сан-Франциско и начал ездить к вам...

Сабрина застыла от изумления. Она не предполагала, что Джон придавал этому такое значение.

– Два месяца назад я попросил Весеннюю Луну уйти. Она теперь живет в домике рядом с рудниками, а в конце месяца уедет к родным в Южную Дакоту. Я хотел поговорить с вами только после ее отъезда... но вот не выдержал. Все эти пять дней, что мы работали вместе, у меня было единственное желание – подойти к вам и обнять. А сегодня... Я больше не могу без вас. – Сабрине показалось, что в его глазах блеснула влага, но она решила, что в этом виноват дым. – Я не думал, что опять смогу испытать такие чувства и что когда-нибудь захочу жениться после смерти Матильды. – Джон смотрел на Сабрину, а перед его внутренним взором стояли жена и дети, которых он потерял...

Но когда он продолжил свою речь, голос его звучал по-прежнему мягко:

– С тех пор прошло двадцать три года, Сабрина... Но мое сердце не превратилось в камень. Я повстречал Весеннюю Луну, и мне было хорошо с ней, но это... это совсем другое дело.

То же чувство испытал двадцать три года назад Иеремия, повстречавший Камиллу и оставивший ради нее Мэри-Эллен Браун. Сабрина молчала. Она смотрела на Джона и не верила, что все это происходит с ней. Весенняя Луна обо всем знает...

Перед тем как приехать к Сабрине, Джон встретился с индианкой. У них был долгий и грустный разговор. Он был благодарен этой женщине за все те годы, что они прожили вместе, и поэтому честно признался ей во всем. Они оба плакали. Однако у Джона не было другого выхода. Он твердо знал, что за чувство его связывает с Сабриной. Знала это и Весенняя Луна. Она искренне любила Джона, желала ему добра и потому отпустила с миром.

– Почему вы хотите на мне жениться? – спросила Сабрина. Казалось, признание Джона изумило ее гораздо сильнее, чем Весеннюю Луну. Ко всему прочему, у Сабрины не выходили из головы ее рудники. Теперь, когда его прииски так сильно пострадали от пожара... Сабрина отогнала эту мысль...

– Я не знаю, что сказать. Как же я буду... я... что, если...

Конечно, Джон догадывался, какие вопросы беспокоят ее в данную минуту. Он нежно прижал ее к себе.

– Все будет так, как вы захотите. Если вы пожелаете, я займусь вашими рудниками, если нет – управляйте ими сами. Я не буду стоять у вас на дороге и ничего не потребую взамен. Рудники Терстонов всегда будут принадлежать только вам, как это было и раньше. Я не собираюсь ничего менять. Для меня не важно, что мое, а что ваше. Сабрина, я хочу большего. – Он не сводил с девушки глаз и не отпускал ее. От них по-прежнему пахло гарью, но сейчас это было не важно. – Я хочу тебя, любимая... Вот и все. До конца жизни. Наверное, я слишком стар для тебя. Я знаю, ты достойна большего. Но поверь, все, что у меня есть, принадлежит тебе, Сабрина Терстон. Моя земля, мое сердце, мой рудник, моя душа... моя жизнь...

У Сабрины на глазах появились слезы, и вдруг она сама поцеловала его. Борода Харта пахла дымом, но девушку это ничуть не волновало. Неожиданно ее разобрал такой смех, что она с трудом объяснила его причину:

– Я всегда думала, что ты мой враг... а теперь... посмотри на нас.

Он поднял ее на руки и поцеловал. В этот момент в комнату вошла Ханна. В руках у нее был поднос с чаем и печеньем. Старая экономка строго посмотрела на Джона Харта, потом на Сабрину и погрозила ей пальцем.

– Я бы попросила вас обоих вести себя в этом доме прилично, Сабрина, я не посмотрю, что ты владелица рудника и под твоим началом пять сотен мужчин. Будь добра держаться с достоинством, как истинная леди.

– Да, мэм. А после свадьбы тоже нельзя? – кротко посмотрела Сабрина на свою старую няню.

Ханна осталась невозмутимой.

– После свадьбы можешь делать все, что тебе захочется, но только после... – Тут Ханна замолчала и окинула их внимательным взглядом. – Что? – Она уставилась на Джона, тот радостно кивнул ей в ответ, и тут Ханна радостно вскрикнула.

Сабрина обвила руками ее шею, а Джон Харт заключил обеих в объятия. Вдруг Ханна отпрянула и вновь уставилась на Харта.

– Минутку, минутку... – Она подбоченилась и грозно спросила: – А как же индианка?

Джон вспыхнул и со смехом ответил:

– Я рад, что вы так благоразумны!

– Мне не до шуток. Если вы думаете, что сможете держать ее при себе и жениться на моей девочке...

Старая няня так трогательно защищала свою воспитанницу, что Сабрина захохотала и ответила вместо Джона:

– Она уезжает на будущей неделе в Южную Дакоту.

– Давно пора. На мой взгляд, она и так зажилась здесь. – Ханна улыбнулась. – Я думала, что не доживу до этого дня. Я совсем отчаялась, когда она занялась рудниками.

– Теперь она займется и моими.

Воспринимая слова Джона за чистую монету, Ханна в ужасе вскричала:

– Никогда! Она будет сидеть дома и рожать вам детей, Джон Харт! Я больше не потерплю этих глупостей!

– Ну а ты как считаешь? – Шепотом обратился Джон к своей будущей жене.

– Посмотрим, – так же тихо ответила она. – Наверное, рудниками займешься ты.

Для Сабрины все случилось слишком быстро и неожиданно. Она пока не знала, как поступить.

– Тогда я смогу больше времени уделять виноградникам.

И все же Сабрине понравилась идея Ханны... остаться дома и воспитывать сыновей Джона Харта... Мысль была заманчивая. Он склонился к ее губам.

– Всему свой час, любимая... Всему свой час.


Глава 25

Джону не у кого было просить руки Сабрины. После его отъезда женщины долго говорили друг с другом, как сестры. Старуха плакала и крепко обнимала Сабрину. Иеремия был бы рад видеть их. И более того, он был бы доволен выбором дочери.

– Я и сама не верила, – улыбалась ей Сабрина.

Она выглядела счастливой, однако от страха по ее телу пробегала легкая дрожь. Правильно ли она поступает? Она была уверена, что правильно... но шаг, который ей предстояло сделать, переворачивал всю ее жизнь. Предстояло решить множество вопросов, и в первую очередь связанных с рудниками. Конечно, можно было объединить две компании, но Сабрина не хотела этого делать. Она хотела, чтобы ее и его рудники оставались независимыми друг от друга. В конце концов, речь идет о замужестве, а не об объединении собственности. Пожалуй, лучшим решением проблемы мог бы стать вариант, предложенный Джоном. Он согласен работать на нее, управляя делами ее компании. Тогда у Сабрины появится время, чтобы всерьез взяться за виноградники. Она давно об этом мечтала.

– А может, тебе понравится сидеть дома и заниматься рукоделием? – пошутил как-то Джон, когда Сабрина прискакала с рудников на своем старом коне и поднялась на крыльцо, где он ее дожидался.

– Где мы будем жить? – Сабрина часто задавала себе этот вопрос.

Ей не хотелось переезжать к Джону Харту в тот дом, где умерли его жена и дети и где в течение десяти лет он жил с Весенней Луной. Через несколько дней индианка должна была уехать в Южную Дакоту. Сабрина из деликатности старалась не упоминать о ней. Достаточно того, что она знала об их отношениях. Однако вопрос о том, где они будут жить, так и оставался нерешенным. Она не знала, согласится ли Джон переехать к ней.

– Может быть, у меня?

Джон ответил не сразу. Какое-то время он сидел и теребил свою бороду.

– Понимаешь, Сабрина, я уже в таком возрасте, что не могу себя чувствовать спокойно в доме, принадлежащем другому мужчине. Этот дом в моем представлении всегда останется домом твоего отца.

Сабрина согласно кивнула. Она его понимала, но не видела никакого иного решения.

Джон улыбнулся. У него была удивительная улыбка, полная юношеского задора. Он вообще выглядел гораздо моложе своих лет, так что посторонний человек никогда бы не подумал, что их разделяет огромная разница в возрасте – двадцать восемь лет. Продолжая улыбаться, и спросил:

– А как насчет дома Терстонов? Было бы неплохо, правда?

Формально этот дом принадлежал Сабрине. Но он так давно пустовал, что, окажись они там, им пришлось бы обживать его заново. Это устраивало и Джона, и Сабрину.

– Конечно, неплохо. Но как быть с рудниками? – насторожилась Сабрина.

Дело было не только в рудниках. Она знала, что сейчас ее больше беспокоят виноградники.

– Уверен, мы что-нибудь придумаем. Нам не обязательно жить все время в городе. К тому же у нас будет приятное разнообразие. Наступит день, – продолжал он улыбаться, – и мне всерьез придется заняться твоими рудниками. Один Бог знает, как ты все там запустила!

Сабрина в шутку замахнулась на него. Он рассмеялся. Несколько раз Джон заезжал на ее рудники и видел, что работа там налажена безупречно. Непонятно, как ей это удалось. Более того, там было чему поучиться даже такому опытному человеку, как он. Двадцать семь лет Джон Харт управлял собственным рудником, знал это дело досконально, но прииски Сабрины действительно поразили его.

– Да уж, детка, тебя не назовешь кисейной барышней.

Джон придвинулся ближе и поцеловал ее в щеку. Тонкие пальцы Сабрины утонули в его сильной ладони, и она прижалась к нему, укрываясь от вечерней прохлады. Столько лет Сабрина не замечала этого человека, но вот он оказался рядом, и она поняла, что рождена для него.

В тот же день после ужина Сабрина решилась поговорить с Джоном по поводу Дэна, который продолжал работать на рудниках Харта.

Джон недовольно поморщился и произнес:

– Я уже думал об этом. Не скрою, он знает свое дело и как специалист меня устраивает. Однако я сделаю все, чтобы он больше не попадался тебе на глаза.

– Джон, он тебе действительно нужен?

– В тебе я нуждаюсь больше, любовь моя. – Он с нежностью посмотрел на Сабрину.

Странно, какое сильное чувство испытывал он к этой девушке. Почему через столько лет оно внезапно охватило его? Он уже потерял всякую надежду пережить нечто подобное.

– Я уволю его.

– Ты уверен, что тебе этого хочется?

– Да, – твердо сказал он. – Мне не обязательно объяснять ему причину. Он не так долго работает у меня.

Три года назад Дэн ушел от Сабрины и устроился на рудниках Харта. Он хорошо работал, но теперь это не имело значения. Джон все обдумал, прежде чем решил, что не сможет оставить его у себя.

– Я сообщу ему об этом на будущей неделе.

– Ему придется туго, – сказала Сабрина и нахмурилась.

– Он должен был подумать об этом раньше.

– Забавно, – с улыбкой произнесла Сабрина. – Все началось с того, что он хотел уговорить меня продать тебе рудники, а в результате я выхожу за тебя замуж. – И Джон, и Сабрина понимали, что это совсем не одно и то же. – Он всегда стремился к одному – управлять рудниками самостоятельно. Отец, а потом и я – мы только мешали ему.

– Я тоже не мог ему дать столько власти, сколько он хотел. Я просто не такой человек. К тому же я слишком много вложил в эти рудники.

Сабрина прекрасно его понимала. Она испытывала нечто подобное, хотя прошло лишь три года с тех пор, как она заменила отца. Ей тоже нравилось все делать самой и по-своему.

Она знала, как ей будет тяжело передавать управление Джону. Но Сабрина доверяла ему, а со временем она будет доверять ему еще больше. Они уже договорились, что в течение полугода будут трудиться вместе. За это время Сабрина познакомит его со своими методами работы, представит ему людей и передаст все дела. Она не хотела бросать рудники сразу. К тому же она просто не могла этого сделать. Джон считал, что справится со всей работой, несмотря на то что ему придется много ездить, мотаясь с одного рудника на другой.

– И при всем том ты хочешь, чтобы мы жили в доме Терстонов? – недоумевала Сабрина.

У них не будет времени, они никогда не смогут уехать из Напы. Джон, со своей стороны, убеждал Сабрину, что они все успеют. Наконец она и сама в это поверила. Казалось, для такого человека, как Джон, не существовало ничего невозможного.

Ущерб, нанесенный пожаром, был столь велик, что все люди Харта в течение нескольких недель работали сверхурочно на восстановлении рудника. Весенняя Луна изменила свои планы, отложив отъезд. Теперь она жила в отдельном доме одна. Казалось, индианка смирилась со своей судьбой. Она понимала, что потеряла Харта навсегда. При встречах с Сабриной она молча бросала на нее быстрый взгляд и отворачивалась. Сабрина не ощущала никакой враждебности с ее стороны. Напротив, между ними возникла своего рода симпатия. Женщины нехотя отводили друг от друга взгляды. В такие минуты часто появлялся Джон и уводил Сабрину. Ему было неловко видеть их рядом.

– Я хочу, чтобы ты держалась подальше от нее. – В голосе Джона впервые почувствовалось раздражение.

– Она очень красивая, – спокойно заметила Сабрина. – Мне она всегда нравилась, и моему отцу, кажется, тоже.

От этих слов Джону стало не по себе.

– Он это сам тебе говорил?

– Нет. – Сабрина покачала головой и рассмеялась. – Однажды я пыталась расспросить его, но он не ответил и отказался говорить со мной об этом.

– Надеюсь. – Джон вспыхнул до корней волос.

Наконец он поднял глаза и против воли произнес то, чего не следовало говорить. Харт не собирался ни с кем обсуждать Весеннюю Луну, а с ней тем более.

– Ты намного красивее, детка.

– Что ты говоришь? – воскликнула пораженная Сабрина. – Я не видела более очаровательной женщины!

Джон покачал головой и шагнул к ней поближе.

– Ты лучше всех, любовь моя.

Он смотрел на нее с гордостью и не мог налюбоваться ее черными волосами и огромными голубыми глазами. Она была даже красивее его первой жены. Это была очень удачная пара – стройная красавица и широкоплечий высокий мужчина с ясными глазами и черной густой бородой. Джон с нетерпением дожидался дня свадьбы. Они сообщили о своем бракосочетании только ближайшим друзьям и знакомым, но Ханна разнесла эту новость по всему городу. Вскоре об этом узнали служащие Харта, а потом и Сабрины. Известие вызвало много разговоров и пересудов. На рудниках Терстонов ждали перемен.

Но больше всех эта новость потрясла Дэна Ричфилда. А когда Харт сообщил ему об увольнении, Дэн не помнил себя от ярости. Еще раз судьба сыграла с ним злую шутку. Джон ничего не объяснял Ричфилду, но тот и не стал бы его слушать. Он был уверен, что знает виновницу всех своих несчастий. На этот Раз Дэн твердо решил расквитаться с ней. У него было две недели на то, чтобы сдать все дела и собрать вещи. Джон знал, что Ричфилду придется уехать из этих мест, потому что в округе не было других шахт, кроме рудников Харта и Терстона. Старые серебряные копи истощились еще при Иеремии. Дэн оказался в трудном положении: безработный тридцатисемилетний мужчина с большой семьей и малолетними детьми. Он решил ехать один, а семью оставить у своих друзей в Сент-Элене. Впрочем, семья его сейчас мало беспокоила. Дэн много пил, шатался по барам, где собирались рабочие со всех рудников, и болтал там всякие гадости, оговаривая в первую очередь Сабрину.

– Она уже давно с ним спит... Черт возьми, они занимаются этим втроем... вместе с индианкой. Вы же видите, она никуда не уехала.

Слухи распространялись быстро, и уже через несколько дней об этом говорили все.

– Ты, кажется, что-то сказал о моей будущей жене? – спросил его как-то раз Джон, схватив за ворот рубахи. Харт нашел его в одном из баров, когда направлялся к себе в контору. До свадьбы оставалось два месяца, а пока каждый из них занимался своим бизнесом. Сабрина хотела успеть привести все свои дела в порядок и работала в эти дни больше обыкновенного. Они виделись очень редко.

От Дэна пахло виски. Подняв голову, он спокойно смотрел на Джона. Дэн ничуть не испугался, хотя стоявший перед ним мужчина был выше ростом и шире его в плечах.

– Старая история, мистер Харт. Вы же знаете, она не была особенно добра ко мне.

– Это не совсем то, что я слышал.

– Чему вы верите? – развязно произнес Ричфилд.

Он вел себя с такой наглостью, что было неясно, как на это отреагирует Джон. Однако тот отпустил Дэна:

– Убирайся отсюда и помни, в твоем распоряжении осталось два дня.

– Я уеду.

Он исчезнет отсюда, и никто не будет об этом жалеть. Джон тем более. Теперь он даже обрадовался, что вовремя уволил этого пьяницу.

– И куда же ты поедешь?

– Наверное, в Техас. Там у меня есть друг, у которого на ранчо несколько нефтяных скважин. Будет хоть какое-то разнообразие после этих чертовых рудников.

Из окна бара были видны рудники Харта, на которых он проработал более трех лет. Дэн посмотрел на них и снова повернулся к Джону:

– Ты уезжаешь с семьей?

В ответ Ричфилд лишь пожал плечами.

– Я просто хотел убедиться, что ты вовремя уберешься отсюда. – Джон не испытывал добрых чувств к этому человеку.

Его злоба по отношению к Сабрине вызывала у Джона отвращение, и он хотел, чтобы тот поскорее покинул их город. Джон решил больше не думать о Ричфилде и направился к себе в контору. У него, как всегда, было много дел.

В этот вечер Сабрина тоже засиделась за работой до семи засов. Она была в панике, когда, посмотрев на часы, поняла, что опаздывает. Сегодня она обещала заехать к Джону и пообедать с ним. Поразительно, насколько изменилась ее жизнь. Теперь каждый вечер она спешила к любимому человеку. Ее тоже всегда ждали, заботились о ней, были готовы поделиться своими переживаниями и выслушать ее, а если нужно, и успокоить.

Сейчас Сабрине казалось странным, что всю свою жизнь она выступала против замужества. Ведь не было ни одного дня, когда бы она думала о браке как о чем-то реальном. А как она раньше избегала Джона, уверенная в том, что он охотится не за ней, а за ее рудниками! Сейчас она думала иначе. Сабрину устраивало и то, что, оставаясь владелицей рудников, она передаст все управление Джону. Ей нравилось, что Джон ни разу не заговорил о возможности объединения двух компаний. Она не смогла бы пойти на это. Слишком дороги были ей рудники. Может быть, в будущем они так и поступят, но не сейчас. Сейчас для Джона имело значение только одно – Сабрина.

С мыслями о Джоне она поднялась в седло. Оставалось совсем мало времени, и Сабрина ехала быстро, стараясь выбирать дорогу покороче. Она миновала свой дом, когда конь вдруг потерял подкову.

– Проклятие!

Сабрина уже опаздывала. Сначала она хотела оставить коня здесь, привязав к какому-нибудь дереву, но потом передумала и взяла его под уздцы. Было темно, и Сабрина чувствовала себя с ним в большей безопасности. Потом она сможет вернуться домой на машине или на одной из лошадей Джона. Сабрине нравилось ездить с ним верхом; ей вообще нравилось все, что они делали вместе с Джоном.

– Решили прокатиться?

От звука этого голоса Сабрина вздрогнула. Из-за деревьев вышел Ричфилд. Он был слегка пьян.

– Может, желаете сменить коня?

Шутка была дурного тона, и у Сабрины не было ни малейшей охоты отвечать. Она избегала встреч с Дэном, и до сих пор ей это удавалось. До его отъезда оставался день или два. Говорить было не о чем.

– Здравствуй, Дэн.

– Ах, какая ты вежливая, шлюха!

Что ж, Джон не притворялся, будто его отношение к ней изменилось. Сабрина смерила его взглядом, потянула коня за повод и прошла вперед. Ричфилд последовал за ней. Поблизости не было ни лошади, ни машины. Наверное, он сидел под деревом и поджидал ее, потягивая виски.

– Зачем ты идешь за мной, Дэн? Нам не о чем говорить.

Странно было думать, что она общалась с этим человеком всю свою жизнь и не подозревала, на какую низость он способен. Хорошо, что Иеремия так и не узнал об этом. Сабрина обернулась, опасаясь потерять Ричфилда из виду. Она не хотела, чтобы Дэн оказался за ее спиной.

– Это из-за тебя я лишился работы, маленькая сучка.

– Моей вины в этом нет, – жестко сказала Сабрина.

Она уже не была той маленькой безответной девочкой, у которой вечно возникали проблемы на рудниках. Она строила свои отношения исключительно на деловой основе и ни перед кем не заискивала. Сабрина платила, а они работали. Платила она хорошо. Однако ей стоило огромных усилий поддерживать такие отношения. По натуре Сабрина была очень мягким человеком. Джон знал об этом, а Ричфилд даже не догадывался. Конечно, он помнил ее еще ребенком, но сейчас это не имело значения. Перед ним стояла взрослая женщина, во взгляде которой не было ничего, кроме презрения.

– Ты сам во всем виноват. А будешь и дальше пить, так вообще всего лишишься.

– Дерьмо! Не думаешь же ты, что Харт меня из-за этого выкинул с работы? Мы с тобой оба знаем, что это не так. – После этих слов Ричфилда так качнуло, что он не удержался на ногах и упал.

Лошадь испугалась и рванула в сторону, так что Сабрина едва ее удержала. Поднявшись, Дэн снова пошел за Сабриной. Они уже поравнялись с первыми домами, но так никого и не встретили. А впереди был еще долгий путь. Сабрина молила Бога, чтобы здесь оказался Джон или кто-нибудь еще. Она не знала, как иначе избавиться от Дэна. А тот продолжал:

– Он меня выгнал из-за тебя.

– Я ничего об этом не знаю. – Сабрина продолжала идти вперед.

В бешенстве Ричфилд схватил ее за руку и так потянул, что она чуть не упала.

– Черта с два ты не знаешь! Ты же давно с ним путаешься, и эта индейская шлюха тоже с вами. Представляю, как ваша троица выглядит в постели...

От этих слов Сабрину передернуло.

– Как ты смеешь! Что за мерзость...

Но Ричфилд только захохотал.

– Эй, шлюха, какой свадебный подарок тебе приготовил жених? Весеннюю Луну?

– Прекрати немедленно! – закричала Сабрина. – Не смей говорить о нем гадости! Ты должен благодарить его, он дал тебе место, когда я выгнала тебя!

В течение трех лет Ричфилд ждал этого момента. Теперь он испытывал удовлетворение.

– Ты меня не выгоняла. Я сам ушел. Или ты забыла? И не я один, нас было более трехсот человек.

– Это их дело, но ты вел себя как последний дурак. – Об этом можно было не говорить: Ричфилд ни в чем не раскаялся. – Почему бы тебе не убраться? Все это глупо, Дэн! – Она не собиралась продолжать разговор. Дэн раздражал ее, да и не хотелось вспоминать о том, что доставляло ей боль. Однако Дэн не собирался оставлять ее в покое.

– Что, испугалась? – Эта мысль так понравилась Дэну, что он шагнул ближе и перегородил ей дорогу.

Ричфилд стоял совсем рядом.

– Почему я должна тебя бояться? – Сабрина старалась говорить спокойно.

Но на самом деле ей было скверно. Это была самая темная и безлюдная часть дороги, вокруг никого не было, а у нее не оказалось при себе пистолета. Сабрина так торопилась, что забыла его в ящике стола.

– Вот как? Ах ты, маленькая потаскушка! Значит, ты не боишься меня? Может быть, тебе это даже нравится? – Он схватился за ремень на брюках, делая вид, что пытается расстегнуть его.

В этот момент Сабрина услышала слабый шорох, донесшийся из-за деревьев. Ее конь заволновался. Это могло быть какое-то животное. Сабрина не сводила с Дэна глаз.

– Дэн, это на меня не действует. Если ты не отойдешь в сторону, я растопчу тебя. – Вспомнив, как однажды стреляла в него, Сабрина вдруг улыбнулась.

Ричфилд ведь не мог знать, с собой у нее пистолет или нет. Рука Сабрины скользнула в карман и задержалась там. Казалось, она сжимала рукоятку пистолета.

Ричфилд внимательно посмотрел на ее юбку.

– Я тебя не боюсь. У тебя кишка тонка выстрелить в меня из кармана, детка! Черта с два! – Он рассмеялся, схватил ее руку и выдернул из кармана.

Убедившись в том, что Сабрина безоружна, он резко толкнул ее и прижал к дереву.

Лицо Дэна оказалось совсем близко. У Сабрины застучало в висках. Она попыталась ударить его коленом в пах, но не успела. Ричфилд схватил ее за блузку и швырнул на землю. Еще мгновение, и он навалился на нее всем телом. Одну руку он просунул под блузку Сабрины, нащупывая ее грудь, а другой стал задирать юбку. Сабрина закричала, но Ричфилд заставил ее замолчать, дав оплеуху. По щеке заструилась кровь, и девушка широко раскрыла глаза. Почувствовав между ног его руку, она попыталась вывернуться, однако Ричфилд схватил ее и еще крепче прижал к земле.

– Мне давным-давно следовало это сделать с тобой, потаскушка. Ты меня всего лишила, а я сейчас кое-чего лишу тебя... Я всю жизнь пахал на твоего ублюдка-отца и что получил за это? Пришла ты и все отняла у меня! – Голос Ричфилда срывался на крик.

Он разорвал на ней юбку, под которой были сшитые Ханной панталоны. Корчась в пыли, Сабрина закричала снова. Однако поблизости не было никого, кто бы мог услышать ее, и Дэн снова придавил ее к земле. В это было трудно поверить. Какой-то пьяный сумасшедший насиловал ее на территории рудников Харта, где всегда было столько народу...

Ричфилд разорвал блузку и корсет. Сабрина сопротивлялась из последних сил и пыталась оттолкнуть его коленями, но все было бесполезно. Он схватил ее за волосы и ткнул лицом в грязь. Наконец Дэну удалось разорвать на ней панталоны, и он принялся расстегивать ремень, но вдруг остановился, словно забыл, что собирался делать. Ричфилд посмотрел на Сабрину странным, невидящим взглядом и отпустил ее волосы. Потом он отпустил ремень, все еще глядя на нее, и Сабрина не верила своим глазам, не понимая, что происходит. И только когда он уткнулся лицом в землю, задохнувшаяся Сабрина поняла, почему Дэн так быстро оставил ее в покое. В его спине торчал длинный нож с рукояткой из слоновой кости, украшенной затейливой резьбой. Позади стояла Весенняя Луна и молча смотрела на Сабрину.

Сабрина с трудом поднялась с земли, прикрывая руками обнаженную грудь. Дэн был мертв. Это было ясно с первого взгляда. Обе женщины стояли друг против друга и не двигались. У Сабрины по щекам все еще текли слезы, она дрожала, кровь стекала с ее лица на обнаженную грудь, грязная одежда свисала лохмотьями. Рыдания застряли у нее в горле, и вместо слов из ее груди вырывались какие-то бессвязные звуки. Весенняя Луна подняла с земли разорванную юбку и протянула Сабрине, чтобы та завернулась в нее. Потом она взяла под уздцы ее коня и спокойно произнесла:

– Пойдем. Здесь холодно. Я отведу тебя к Джону.

В замешательстве Сабрина посмотрела на лежавшее неподалеку тело Дэна. Можно ли оставить его здесь или надо что-то делать? Наконец они пошли. До ее сознания только сейчас стало доходить, что произошло бы с ней, не окажись здесь Весенней Луны, которая, отложив свой отъезд, по счастливой случайности появилась на этой безлюдной дороге. Не шорох какого-то животного, рыскающего за деревьями, услышала тогда Сабрина, а звуки шагов индианки. Единственным животным здесь был Ричфилд. От этой мысли дрожь пробежала по всему ее телу.

Остановившись в тени деревьев, Весенняя Луна обернулась к Сабрине.

– Я схожу за Джоном Хартом и приведу его сюда. Стой здесь.

Слезы душили Сабрину, и она едва могла говорить:

– Не оставляй меня... Я не могу... Не оставляй... пожалуйста...

Индианка подошла к ней и ласково погладила.

«Она совсем еще ребенок», – подумала Весенняя Луна.

– Он вон там. – И она указала на дом всего в нескольких ярдах от них.

Весенняя Луна боялась, что Сабрину в таком виде увидит кто-нибудь из мужчин. Она приведет сюда Джона, а потом исчезнет. Весенняя Луна была чрезвычайно осторожна.

– Если кто-то подойдет, мы услышим тебя. Ты здесь в безопасности.

Ее лицо было таким добрым, а голос таким нежным, что Сабрина не отрываясь смотрела на индианку. Девушке хотелось, чтобы эта женщина обняла ее своими гладкими смуглыми руками, пожалела и приласкала. Теперь она понимала, как хорошо было Джону рядом с этой женщиной. Вдруг она вспомнила все те мерзости, которые говорил о них Дэн Ричфилд. Неужели так думали и другие? И она снова, как маленький ребенок, залилась слезами. Ей не хотелось, чтобы Джон видел ее в таком виде, но, не в силах совладать с собой, она плакала, стоя на коленях. Весенняя Луна присела рядом и принялась ее успокаивать:

– Ты в безопасности. С ним ты всегда будешь в безопасности. – Это были магические слова, и это была правда.

Сабрина удивлялась, как спокойно эта женщина может говорить о том, чего сама лишилась.

– Береги его, пожалуйста.

Широко раскрытыми глазами Сабрина посмотрела на индианку и закивала в ответ.

– Хорошо. Я обещаю, – срывающимся голосом произнесла она.

После смерти отца это был второй самый страшный день в ее жизни.

– Я буду беречь его... Прости меня... прости, что тебе приходится уйти.

Весенняя Луна подняла руку.

– Мне пора. Я никогда не была ему женой. Только подругой. Ты будешь ему женой. Ты ему очень нужна, детка. – Именно так Сабрину называл Джон. – Ты будешь ему хорошей женой. Я иду звать его. – И она исчезла прежде, чем Сабрина смогла остановить ее.

Через минуту она услышала топот бегущих ног. К ней приближалось несколько человек, но вдруг раздался голос:

– Стойте, черт возьми! Всем стоять!

Сабрина услышала голос Джона и какие-то неясные слова:

– Где?.. Ладно, идите назад. О Господи...

Снова зазвучали шаги, и через мгновение Джон склонился над дрожащей от холода и едва прикрытой остатками юбки девушкой. Он держал в руках одеяло, которое купила ему Весенняя Луна. Индианка отвела мужчин в сторону, рассказала, где лежит тело Дэна Ричфилда с ножом в спине, и они пошли взглянуть на него.

– О Господи... – Голос Джона ласково звучал в ночной тишине.

Сабрина опустила глаза, не в силах смотреть на него.

– Нет, нет, прошу тебя, не надо. – Она хотела сказать ему, чтобы он не смотрел на нее, но не смогла.

Только всхлипнула и теснее прижалась к нему. Страх перед тем, что могло случиться, внезапно вновь охватил ее. Слезы смывали кровь с ее щеки.

Он завернул ее в одеяло, поднял на руки, словно ребенка, и принялся что-то тихо нашептывать ей, баюкая, как когда-то давным-давно баюкал свою маленькую дочь. Джон внес ее в дом и усадил на кожаный диван в гостиной. Глядя на ее израненное лицо, на ее глаза, полные слез, он внезапно понял, что все равно бы убил Дэна Ричфилда, если бы Весенняя Луна не сделала это за него. Индианка уже шепнула ему, что Дэн не успел изнасиловать Сабрину. Джон был благодарен Весенней Луне за эти слова. Но если бы ее нож не попал в цель или она бы опоздала... Он невольно содрогнулся, представив, что это могло случиться. Джон опустился на колени возле Сабрины.

– Детка, как могло такое случиться? Я больше никуда не отпущу тебя одну. Клянусь тебе. Я найду тебе телохранителя, и он будет повсюду следовать за тобой. Я сам буду твоим телохранителем... Это больше не повторится...

Конечно, это не повторится, но телохранители тут ни при. Главное, что Дэн Ричфилд мертв. Нож вошел ему прямо в сердце, и он умер на месте. У Весенней Луны была верная рука, Джон отлично знал это.

– Если бы не она... – Сделав глоток чаю с виски, который заставил ее выпить Джон, Сабрина немного пришла в себя.

Она старалась не думать о том, как выглядит. Прежде чем уйти, Весенняя Луна нашла одежду Сабрины и отдала ее Джону. Но Сабрина так и сидела, укутавшись в одеяло. Джон не отрываясь смотрел на девушку. Он чуть было не потерял самое дорогое, что у него было в жизни. Наверное, если бы Дэн убил Сабрину, он бы этого не перенес. На глазах у Джона выступили слезы. Он с нежностью смотрел на Сабрину и без конца повторял:

– Этого больше никогда не случится. Никогда. Ты слышишь? Я всегда буду рядом...

Сабрина взяла его руку, и он почувствовал, что девушка вся дрожит.

– Ты здесь ни при чем. Я сама виновата. – Голос Сабрины звучал спокойно.

Казалось, самообладание вернулось к ней, но она была еще очень слаба и из-за дрожи в коленях не могла подняться.

– У нас была старая вражда. Удивительно, что он не решился на это раньше. Когда угодно он мог подкараулить меня на рудниках. Он ненавидел меня, вот и все. Ты ведь знаешь, это чуть не случилось несколько лет назад. Тогда мне повезло. А сейчас повезло еще больше. И все благодаря Весенней Луне. – Тут Сабрина вспомнила, что несколько минут назад Джон выходил, чтобы переговорить со своими людьми. – Он мертв?

Джон кивнул:

– Да. Нож вонзился прямо в сердце.

– А что теперь будет с Весенней Луной? – В отношении индейцев закон был достаточно суров, и то, что она спасла Сабрину, не являлось смягчающим обстоятельством.

– Сегодня ночью она уедет отсюда в Южную Дакоту, – ответил Джон, который уже давно обо всем позаботился. – Тело Дэна найдут только завтра... Его не