Book: Изгнанная из рая



Изгнанная из рая

Даниэла Стил

Изгнанная из рая

Купить книгу "Изгнанная из рая" Стил Даниэла

* * *

Жизнь Габриалы в доме своих богатых родителей была соткана из страха, боли и предательства, в этом мире ей негде было укрыться от одиночества.

Но семья распалась. Мать отдала ее в монастырь и навсегда забыла о ней. Понемногу израненная душа юной Габи начала оттаивать. Здесь она нашла любовь и понимание. И здесь в ее жизнь вошел молодой священник Джо Коннорс.

Постепенно искренняя дружба переросла в опасное влечение, а затем — в любовь. Джо, как и Гоби, болезненно переживал обиды и боль своего детства. Вместе с Габриэлой он сделал первые шаги к своему духовному исцелению.. Однако их тайная связь привела к тому, что Габриэла забеременела. Джо должен был сделать выбор — предать свою любовь и Габриэлу или покинуть монастырь и жить с любимой женщиной в реальном, чужом для него мире. Такой выбор оказался ему не по силам…

Глава 1

Откуда-то издалека доносился протяжный высокий вой, похожий па вопли ирландского духа-баньши. Габриэла как будто плавала в море холодного и сырого тумана, который с каждой минутой все глубже засасывал ее неподвижное тело. В тумане что-то двигалось, но рассмотреть это ей никак не удавалось. Серый туман то светлел, то становился совсем черным, и тогда тоскливый пульсирующий вой замолкал.

— Где я? — спросила Габриэла и не услышала собственного голоса. Лишь вдалеке снова кто-то завыл и завизжал, и она подумала, что это, наверное, последние вопли ее гибнущей души. Значит, она умерла. Ну что ж, теперь она, по крайней мере, сможет встретиться с Джо…

Габриэла не понимала, что мучающий ее звук был сиреной «Скорой помощи», которая, отчаянно мигая синими и красными огнями, неслась по улицам Нью-Йорка к ближайшей больнице. В тумане, в котором куда-то плыла Габриэла, ей чудились таинственные голоса, но что они говорят, она разобрать не могла. Одно только имя… Кто-то звал ее по имени, умолял, грозил, запрещал, заклинал ее вернуться из молчаливой, черной бездны, в которую Габриэла неумолимо соскальзывала.

— Габриэла! Габриэла!! Габриэла!!! Ну давай же!.. Открой глаза, Габриэла!

Но она не желала понимать и подчиняться. Голоса (или то был один голос?) звали ее обратно к жизни, которая была ей больше не нужна. «Оставьте меня!» — хотелось сказать ей, но кто-то заорал страшным голосом, и из тумана высунулись оранжевые резиновые руки с ножом, который, как показалось Габриэле, вонзился ей прямо в сердце. Она ждала боли, но боль не пришла. Вернее, пришла, но не оттуда, откуда Габриэла ожидала. Кто-то как будто схватил ее за ноги и силился разорвать напополам. Так погибла одна злая фея… Кстати, как ее звали? Мария? Миранда? Мирабелла? Забыла… А кто привязал ее к двум согнутым соснам? Джо? Джон? Микки Маус?.. Тоже забыла. Ну и пусть, не важно. Габриэле действительно было все равно, да и боль была не такая уж сильная. Чего она не хотела, это открывать глаза и возвращаться в мир, где боль, стыд и горечь снова станут непереносимыми.

Она совершенно не помнила, что с ней случилось. Габриэла знала только, что это было что-то очень плохое и что, когда она умрет совсем, ей станет лучше. И она готова была сама призвать смерть, но вместо этого вдруг открыла глаза.

В лицо ей сразу же ударил такой яркий свет, что она зажмурилась снова, но блаженное забытье и невесомость не возвращались. Теперь она ясно ощущала, что с ней что-то делают: переворачивают, колют невидимыми иглами, отрезают от нее куски и снова пришивают, протягивая прямо сквозь мясо толстую, грубую нитку. Кто-то ковырялся у нее во чреве сразу обеими руками и, кажется, каким-то железным инструментом наподобие щипцов. Этот кто-то буквально вырывал у нее все внутренности, подбираясь к самому сердцу. Габриэла ждала, когда же холодные скользкие пальцы разорвут последние артерии и вены, которые все еще связывали ее с жизнью и с этой ослепляющей болью.

— Габриэла, Габриэла, Габриэла!.. — кто-то продолжал звать ее. Как будто чайки галдели над морем или работала какая-то машина… Какая — Габриэла додумать не успела. Боль, такая резкая, что по сравнению с ней все предыдущие мучения казались детской забавой, пронзила ее насквозь, и она сразу поняла, кто она. Она маленькая девочка, которую снова избила родная мать. Она Меридит, фарфоровая кукла, которую Элоиза в ярости разбила, растоптала и выбросила. Она…

— Габриэла!!! — на этот раз голос показался ей сердитым. Она по-прежнему не видела ни лиц, ни рук людей, которые продолжали что-то с ней делать. Она вообще ничего не видела, кроме сменявших друг друга света и тьмы, ничего не слышала, кроме этого монотонного крика, ничего не чувствовала, кроме боли. Потом явь снова стала путаться с бредом, и Габриэла увидела отца, который смотрел на ее муки с выражением тоскливой беспомощности на лице.

Внезапно вместо отца появился Джо. Он улыбался ей, протягивал к ней руки и манил за собой. Джо что-то говорил, но Габриэла никак не могла слышать — что. «Где ты?» — хотела спросить Габриэла, но, подняв глаза, увидела, что он смеется.

— Я не слышу тебя. Что?.. Говори громче! — эти слова она повторяла снова и снова, но он ничего не отвечал и все смеялся. Потом Джо стал удаляться, и Габриэла крикнула, чтобы он подождал, она хочет идти с ним, но ноги отказывались ей повиноваться. Они были слишком тяжелыми. Габриэла никак не могла сдвинуться с места, а Джо уже почти совсем исчез в туманной дымке. Лишь на мгновение он задержался на границе света и мрака и, поднеся палец к губам, отрицательно покачал головой. В следующий миг он исчез, и Габриэла неожиданно почувствовала себя свободной. Сорвавшись с места, она бросилась за ним вдогонку, но он исчез, просто перешел в другой мир и закрыл за собой дверь, которую она никак не могла разыскать в туманной мгле.

Сердитые голоса за спиной Габриэлы сразу сделались громче. Они гнались за ней, не хотели, чтобы она уходила от них, и, обернувшись назад, Габриэла поняла, почему она не может последовать за Джо. Она была накрепко привязана к креслу: руки ее у запястий стягивали широкие резиновые бинты, широко разведенные в стороны ноги были непристойно задраны вверх и тоже привязаны. Ослепительно яркий, но холодный свет заливал все вокруг.

— Нет, я должна идти за ним, — беззвучно крикнула Габриэла. — Он ждет меня. Я нужна ему…

Но тут все снова заволокло туманом, и из него выступил Джо. Он выглядел таким счастливым, что Габриэла даже испугалась. Но невидимые люди, столпившиеся вокруг нее, закричали громче, и Габриэла поняла, что они делают с ней что-то ужасное. Что? Они старались украсть ее душу, чтобы она не могла последовать за Джо.

— Нет, нет, нет! — кричала им Габриэла, но они не слушали ее. Или не слышали.

— Все хорошо, Габриэла, держись, Габриэла, еще немножечко, Габриэла… — бубнил ей на ухо какой-то голос. Она попыталась отодвинуться, но у нее ничего не вышло. Тогда Габриэла попробовала приподняться и, открыв глаза, с удивлением обнаружила, что начинает кое-что различать. Над ней склонялись мужчины и женщины, одетые в бледно-голубые бесформенные одежды. У них не было лиц — были только руки в резиновых перчатках, и все они были вооружены острыми ножами, которые они по очереди вонзали в ее беззащитное, истерзанное тело.

— Черт побери. Дик, давление опять падает, — прозвучало где-то у нее над головой, и Габриэла поняла, что попала в ад. Но ее это почему-то не пугало. Жизнь была много, много страшнее.

— Сделай же что-нибудь, — сказал другой очень сердитый голос. — Мы теряем ее.

Габриэла подумала, должно быть, это главный черт, он тоже сердится на нее. Значит, такая уж у нее судьба, что никто — даже черти в аду — не могут относиться к ней нормально. Значит, она действительно непослушная, мерзкая девчонка — настоящее чудовище, от которого с ужасом и отвращением отворачиваются даже служители преисподней. Несомненно, она совершила что-то очень страшное.

Она закрыла глаза и снова услышала знакомый вой. На этот раз Габриэла вспомнила, что так стонет и свистит сирена санитарной машины. Значит, решила она, произошел несчастный случай, и кого-то сильно поранило. Какую-то женщину, поняла Габриэла, когда в скрежещущий вой сирен вплелся отчаянный, исполненный муки женский вопль. Сразу появились новые фигуры в белом и голубом; они были повсюду, и Габриэла подумала, что, может быть, они хотят ей помочь. Руки и ноги были невероятно тяжелыми, она не могла даже прогнать демонов боли, которые, рассевшись у нее на животе, продолжали свой пир, по одной вытягивая из нее жилы.

«Они собрались, чтобы убить меня! — догадалась Габриэла. — Самым долгим и болезненным способом. Что ж, наверное, я это заслужила…»

— Вот незадача, — выплыл из темноты густой мужской голос. — Привезите еще два литра плазмы.

Врачи продолжали вливать ей в вены донорскую кровь, но им было уже ясно, что Габриэла не выживет. Спасти ее могло только чудо. Артериальное давление все время стремилось упасть до опасно низкого предела, а сердце работало слабо, с перебоями, и каждую секунду могло остановиться.

Неожиданно вокруг стало очень тихо, и Габриэла блаженно вытянулась. Наконец-то ее оставили в покое! Прохладный туман снова начал обволакивать тело. Он заглушал чужие гневные голоса, холодил разгоряченную кожу и исцелял раны. Даже боль в ее чреве, казалось, затаилась и перестала жевать внутренности своими тяжелыми, как жернова, челюстями.

Снова пришел Джо. Он возник из тумана совершенно бесшумно и, остановившись возле Габриэлы, опустил руку на ее потемневшие от пота золотые волосы.

Губы его шевельнулись. Он произнес несколько слов, и на этот раз Габриэла отчетливо расслышала их. Она в мольбе протянула к нему руки, но он оттолкнул их.

— Я не хочу, чтобы ты уходила со мной во тьму, — повторил он, и его голос не показался Габриэле ни сердитым, ни даже печальным. Джо выглядел очень спокойным и умиротворенным — таким она давно его не видела.

— Но почему, Джо?! Ведь я не могу без тебя. Ты обязательно должен взять меня с собой.

— Ты сильный человек, Габи. Она попыталась возразить ему, но Джо закрыл ей рот ладонью.

— Ты должна жить, — закончил он.

— Никакая я не сильная… И не могу… не могу жить без тебя!

Но Джо снова покачал головой и исчез в тумане. Сразу вслед за этим на Габриэлу снова обрушилась давящая тяжесть, распарывающая внутренности боль захлестнула ее словно поток раскаленной лавы. Конечно, она тонет, тонет, как Джимми, брат Джо. Водоворот боли затягивал ее во мрак, на самое дно, и она почти не сопротивлялась, лишь судорожно открывала рот, стараясь в последний раз глотнуть воздуха. Ей казалось, что Джо где-то рядом. Сейчас он возьмет ее за руку своими прохладными сильными пальцами. Она судорожно пыталась отыскать его в клокочущей, бешено вращающейся мгле и вдруг поняла, что его давно здесь нет. Он ушел! Он бросил ее! Она совершенно одна в этих бурных волнах.

И тогда случилась удивительная вещь. Какая-то сила, неумолимая, как закон природы, внезапно выбросила Габриэлу на поверхность бурлящего черного озера, она глотнула воздуха, закричала, заплакала.

— О'кей, — сказал голос. — Сработало. Теперь мы ее вытащим.

— Нет, нет, не надо! — беззвучно молила Габриэла. Она снова чувствовала боль, уколы, прикосновения чужих рук, ремни на запястьях и лодыжках, которые снова приковали ее к пыточному креслу. Страшный огонь сжигал ее тело изнутри, и Габриэле казалось, что его не остудит даже целый океан ледяной воды.

— Перестаньте! — хотела крикнуть Габриэла, но не смогла. Из нее что-то рвали и тащили страшными железными щипцами. А это — ее сердце! Они отняли у нее сердце, потому что хотели отнять Джо. Габриэла не сомневалась, что теперь ее медленно, кусочек за кусочком, разрежут на части, чтобы лишить последнего… и самого дорогого, что у нее было.

Она не знала, кто придумал для нее эту изощренную пытку, но почему-то не сомневалась, что то была ее мать. Это Элоиза все подстроила, Элоиза выследила ее и выдала настоятельнице. Элоиза предала ее в руки палачей. И за это Габриэла ненавидела ее сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

— Габриэла! Габриэла! Ответь нам, Габриэла! — голоса зазвучали неожиданно мягко, почти ласково, но Габриэла могла только кричать от невыносимой боли, которую они ей причинили и от которой не было спасения. Кто-то продолжал звать ее по имени, и на мгновение ей показалось, что матушка Григория подошла к ней и ласково провела рукой по волосам.

Не сразу она поняла, что демона, который пожирал ее изнутри, уже нет. Пока она кричала, кто-то изгнал его.

— Господи Иисусе, слава тебе! — произнес голос совсем рядом. — Мы чуть не потеряли ее. Еще бы немного, и…

Это многозначительное «и…» означало, что Габриэла чуть не отправилась вслед за Джо. Она была жива, хотя сама хотела умереть. Она выжила, и в этом был виноват Джо, который не захотел взять ее с собой. Он бросил Габриэлу и ушел, чтобы никогда больше не возвращаться, как не вернулся ее отец. Все, кого она когда-то любила и от кого зависела, оставляли ее совершенно одну. И она выживала, хотя могла погибнуть уже много раз. И именно это казалось Габриэле самой большой несправедливостью.

— Как ты себя чувствуешь, Габриэла? Услышав этот тихий вопрос, Габриэла открыла глаза и увидела над собой лицо женщины средних лет. Вернее, только глаза, поскольку остальное было закрыто белой хирургической маской. Все, кто ее окружал, были в таких масках. Голоса, которые сначала так пугали ее, звучали теперь гораздо мягче.

Габриэла хотела ответить, но не сумела произнести ни слова. Дело было не только в слабости — ее сердце умерло, а душа была пуста. Габриэла просто не хотела говорить, даже если бы могла.

— Она меня не слышит, — сказала женщина, и Габриэла едва заметно вздрогнула. В голосе врача ей послышалось разочарование, какое часто звучало в голосе Элоизы. «Ты подвела меня!» — кричала она в таких случаях и набрасывалась на Габриэлу с кулаками. «Интересно, станут они бить меня сейчас?» — равнодушно подумала Габриэла. Ее это нисколько не трогало. Хотелось только избежать возвращения демонов с заостренными хвостами, которыми они словно пиками язвили и мучили ее тело и душу.

На некоторое время ее оставили одну, и Габриэла снова унеслась куда-то далеко — в какое-то незнакомое место, где она еще ни разу не бывала, но и там было тоскливо, жутко и одиноко.

Когда она очнулась, на лице у нее была прозрачная кислородная маска, от которой сильно пахло какой-то кислятиной, и Габриэлу едва не стошнило. Каталку, на которой она лежала, куда-то везли. Габриэла видела проплывающие над ней лампы, потолки и верхние части белых дверей с черными номерами. «Сейчас мы отвезем тебя в твою комнату», — сказал кто-то, и Габриэла подумала, что она, наверное, в тюрьме. Здесь ей предстоит отбывать пожизненный срок за все те ужасные вещи, которые она совершила.

Она всерьез ждала, что кто-нибудь скажет ей: ты виновна в том-то и в том-то, но не дождалась. Каталку ввезли в какую-то комнату, и Габриэла почувствовала, как ее поднимают и перекладывают на кровать. Крахмальные простыни обожгли тело ледяным океанским холодом, но после перенесенных страданий это было даже приятно. «Закована в холод и лед; весна, жди — не жди, не придет», — вспомнила она. Кажется, это стихи Шелли. Но, насколько она знала, Шелли никогда не был на Северном полюсе. А она, по всей видимости, находилась именно там, на самой макушке Земли, чтобы Богу было виднее, кому он выносит свой окончательный приговор.

— Продолжайте вливать физиологический раствор, — раздался в отдалении приятный мужской голос. — Каждые три часа — переливание крови. И кислород, обязательно кислород…

Потом Габриэла заснула и проспала почти сутки. Дважды или трижды, потревоженная шорохом близкого движения, она приоткрывала глаза. Теплые сильные руки поправляли на ней простыню, оттягивали кожу на плече и на сгибе локтя, и тогда она ощущала легкий укол. К этому времени Габриэла уже поняла, что находится не в тюрьме, а в больнице. Потом она вспомнила, что с ней делали, вспомнила донесшийся из тумана жалобный крик какой-то женщины и поняла, в чем дело. Она потеряла ребенка Джо.

От этой мысли Габриэле захотелось плакать, но у нее не было сил. Она только несколько раз глухо всхлипнула. Но когда часа через два к ней в палату пришел врач, она не сдержалась и зарыдала в голос.

— Ну-ну, не надо, успокойтесь, — сказал врач и потрепал ее по руке. — Я очень вам сочувствую, но медицина, к сожалению, не всесильна. Не расстраивайтесь так, девочка моя. Вы скоро поправитесь и сами увидите, что все не так страшно.

Врач был пожилым и очень опытным, но откуда он мог знать, что значил для Габриэлы этот ребенок. Габриэла поступила в больницу из монастыря, но врачу даже в голову не пришло, что она может быть послушницей. Он полагал, что Габриэла скорее всего одинокая мать или дочь чрезмерно строгих родителей, которую упрятали от позора.

— Вы обязательно поправитесь, — повторил он, — и у вас будут другие детки, крепкие, здоровенькие, умненькие. Конечно, потерять первенца — трудно, но не смертельно. Считайте, что вам просто немного не повезло.



Но от этих слов Габриэла зарыдала еще горше. Она вообще не хотела иметь детей, боясь превратиться в такое же исчадие ада, какой была ее мать. Пока у нее был Джо, она могла надеяться, что сумеет начать новую жизнь с любимым человеком и с ребенком, рожденным от их искренней и чистой любви. Эту мечту она лелеяла все те два месяца, что продолжались их с Джо тайные встречи, но теперь все полетело в тартарары. Должно быть, она просто не заслуживала счастья.

— В первое время, конечно, придется поберечься, — продолжал между тем врач. — Вы потеряли слишком много крови, и мы едва смогли вас вытащить. К счастью, бригада «Скорой» сразу начала переливание. Опоздай они хоть немного, и все было бы кончено.

Врач умолчал о том, что у Габриэлы трижды останавливалось сердце — один раз в санитарной машине и дважды — в приемном покое. За всю его долгую практику это был самый тяжелый случай выкидыша.

— Вам придется несколько дней полежать у нас, — сказал он. — Потом, я думаю, мы отпустим вас домой, но только если вы обещаете избегать всяческих волнений и тяжелой работы. — Врач предостерегающе поднял палец. — И, разумеется, никаких танцев, вечеринок или свиданий! Все это вам совершенно противопоказано по крайней мере в ближайший месяц. Вам ясно?

Врач старался казаться суровым, но при мысли о том, как эта ослепительно красивая девочка кружится в танце или смеется, запрокинув назад голову и сияя своими небесно-голубыми глазами, он не сдержал улыбки. Он был совершенно уверен, что как только Габриэла выпишется, ей сразу захочется встретиться с друзьями или, быть может, даже с тем молодым человеком, который сделал ей ребенка.

Старый врач, конечно, не догадывался, что возникшая в его воображении картина не имеет ничего общего с жизнью, которую вела Габриэла. Поэтому он был по-настоящему потрясен, когда увидел в ее взгляде бесконечный ужас и горе.

— Мой муж умер вчера, — сказала Габриэла хриплым шепотом. Она действительно считала Джо своим мужем. Формальности не имели для нее никакого значения — ни тогда, ни тем более сейчас.

Врач посмотрел на нее с сочувствием.

— Мне очень жаль, — проговорил он, качая головой. Теперь ему многое стало понятно. На протяжении всего времени, пока шла борьба за жизнь Габриэлы, его не оставляло ощущение, что пациентка не хочет жить и отчаянно сопротивляется любым усилиям врачей. Она хотела умереть, чтобы быть вместе с любимым — с человеком, которого она только что назвала своим мужем, хотя врач сомневался, что они были женаты официально.

В противном случае Габриэле вряд ли позволили бы жить в монастыре.

— Постарайтесь заснуть, — сказал врач. — Вам нужно как следует отдохнуть. Ну а потом уже можно будет думать, как жить дальше.

Он не сомневался, что впереди Габриэлу ждет долгая и счастливая жизнь. В конце концов, она была еще очень молода, а врач знал, что молодость — лучшее лекарство и от болезней, и от всех жизненных невзгод. Когда-нибудь эта беда, это двойное несчастье, которое заставило ее так страдать, забудется, сотрется из памяти, заслоненное новой счастливой встречей. А в том, что такая встреча в ее жизни состоится, он не сомневался. Габриэла была так хороша собой, что врач почти жалел, что не может скинуть годков этак двадцать пять и снова стать молодым и гибким юношей, каким он был, когда заканчивал медицинский колледж.

Но пока девочка выглядела так, словно мир вокруг нее перестал существовать, и, с точки зрения самой Габриэлы, так оно и было. Без Джо жизнь теряла всякий смысл. Каждый час, каждую минуту она вспоминала их тайные встречи и свой дневник, в котором она обращалась к нему. Вся короткая история их любви развертывалась перед ней день за днем, и Габриэла тихо плакала, когда в ее ушах начинали звучать те нежные слова, которые когда-то сказал ей Джо. Тело тотчас же начинало отогреваться и слегка подрагивать, словно откликаясь на ласковые прикосновения его осторожных и сильных рук.

День, когда она узнала, что Джо покончил с собой, вставал перед ней как в тумане. Она плохо представляла себе лица и слова двух священников, принесших ей страшное известие, но зато хорошо помнила отчаяние, охватившее ее при мысли, что Джо ушел навсегда и бросил ее одну. И в этом Габриэла обвиняла именно себя. Ведь не зря же Джо не захотел взять ее с собой тем страшным утром, когда бригада врачей, выбиваясь из сил, старалась вернуть ее к жизни. Она чуть не умерла — Габриэла знала это совершенно точно, но Джо оттолкнул ее, не позволил следовать за собой, и от отчаяния она сдалась, позволив врачам вытащить себя из бездны.

Теперь Габриэла ненавидела себя за это. Впадая время от времени в дрему, она снова пыталась вызвать Джо из небытия, но он не приходил. Он оставил ее навсегда. Габриэла старалась представить, что он чувствовал и о чем думал перед смертью. Она до сих пор не знала, какая мука заставила его принять это страшное решение. Почему он поступил так, как много лет назад поступила его собственная мать, оставившая сиротой единственного сына.

Теперь Джо оставил сиротой ее. Габриэла была совершенно одна. Даже ребенка — их ребенка — она потеряла. У нее не было ничего. Абсолютно ничего, кроме горя и сожаления.

Вечером следующего дня к Габриэле неожиданно приехала матушка Григория. Предварительно она поговорила с врачом и узнала, как близко Габриэла была к тому, чтобы «отправиться в лучший мир», как деликатно выразился дежурный врач из уважения к черному монашескому облачению настоятельницы.

Состояние Габриэлы было по-прежнему тяжелым, и вид ее смертельно бледного, измученного лица неприятно поразил настоятельницу. Это лицо нагляднее любых слов свидетельствовало о том, как близка была Габриэла к смерти. Щеки ее ввалились, губы казались почти прозрачными и приобрели синеватый оттенок, голубые глаза потеряли блеск, выцвели и сделались грязно-серыми. Постоянные переливания крови пока не возымели никакого действия, и врач сказал настоятельнице, что Габриэле потребуется несколько месяцев, чтобы оправиться. «В физическом смысле…» — добавил он многозначительно и посмотрел на матушку Григорию.

У постели Габриэлы матушка Григория просидела почти час, но говорили они очень мало. Габи была еще слишком слаба, к тому же все, что она пыталась сказать, заставляло ее плакать.

— Молчи, дитя мое, ничего не говори, — произнесла наконец мать-настоятельница и взяла ее за руку. Минут через десять Габриэла уснула, и матушка Григория была почти благодарна ей за это. Но когда ее взгляд случайно упал на лицо Габриэлы, она не сдержала дрожи. Такие лица — бледные, неподвижные, вытянутые — она видела только у мертвых.

Слухи о том, что случилось с отцом Коннорсом, достигли монастыря только через три дня после того, как молодой священник покончил с собой. Монахини тревожно перешептывались по углам, и матушка Григория, видя, что сохранить это дело в тайне не удастся, сделала за завтраком краткое объявление. Она сообщила сестрам, что отец Коннорс неожиданно скончался и что его тело будет кремировано, а прах отправлен для захоронения в Огайо — туда, где покоились останки его родителей и старшего брата. Все поминальные и заупокойные мессы также пройдут в Огайо.

Таково было решение архиепископа Флэнегана, и матушка Григория понимала, что старик делает все, чтобы замять скандал. Хоронить отца Коннорса на нью-йоркском католическом кладбище было нельзя, поскольку, покончив с собой, он совершил смертный грех. По той же самой причине никто не должен был служить по нему заупокойные мессы, но архиепископ решил, что пусть лучше этому обстоятельству удивляются на родине отца Коннорса, а не в Нью-Йорке, где подобный запрет мог смутить души обитательниц монастыря Святого Матфея.

Самым подозрительным выглядел, разумеется, пункт о кремации. Католическая церковь не признавала «огненного погребения», и умерший католик, а тем более — священник, мог быть кремирован только в самом исключительном случае. Матушка Григория полагала, что, хотя и с очень большой натяжкой, этот факт можно будет объяснить трудностями транспортировки тела. И все же, когда настоятельница попросила сестер келейно помолиться об упокоении души отца Коннорса, она поймала на себе несколько недоуменных взглядов, а сестра Анна — ныне сестра Генриетта — неожиданно расплакалась.

Через несколько часов после того как матушка Григория вернулась из больницы, сестра Анна сама пришла к ней в кабинет. Она опять плакала, и настоятельница, усадив ее на стул, спросила, что случилось. Но молодая послушница только рыдала, повторяя одни и те же слова: «Меа culpa!»[1], и ничего не могла толком объяснить.

— Что же все-таки случилось, дитя мое? — спросила матушка Григория после того, как сестра Анна залпом выпила два стакана воды и немного успокоилась. — В чем ты виновата? Я понимаю, что смерть отца Коннорса сильно подействовала на нас всех, но не до такой же степени! Возьми себя в руки. Ведь ты не имеешь к его смерти никакого отношения, правда?

— Нет, имею! — всхлипнула сестра Анна, которая уже догадалась, что с Габриэлой и отцом Джо Коннорсом случилось что-то страшное, и теперь ее мучила совесть.

Матушка Григория взяла новициантку за подбородок и заставила поднять голову. Глядя ей прямо в глаза, она проговорила спокойно, но твердо:

— Ты ни в чем не виновата. Отец Коннорс, очевидно, был серьезно болен, но скрывал это ото всех. Обстоятельства его смерти, конечно, весьма трагичны, но это еще не причина, чтобы так расстраиваться.

— Служка из Святого Стефана сказал продавцу из бакалейной лавки, что отец Коннорс повесился, — всхлипнула сестра Анна. Она была по-настоящему потрясена. Эта кошмарная история дошла до нее через десятые руки: бакалейщик рассказал новость почтальону, который по пути в монастырь зашел к нему в лавку выпить содовой. В монастыре почтальон поделился слухами с сестрой Жозефиной, а от нее новость стала известна половине обители.

Услышав об этом, мать-настоятельница сердито насупилась. Она была очень недовольна, но старалась не подавать вида.

— Уверяю тебя, сестра Генриетта, это полная чушь.

— А где тогда Габриэла? — спросила сестра Анна. — Сестра Евгения говорила, что ее увезли на «Скорой», но никто не знает почему. Где она, матушка?

— У сестры Мирабеллы был приступ гнойного перитонита. Сначала она не знала, что это такое, и боялась, что могла заболеть какой-нибудь заразной болезнью. Поэтому она просила меня временно отселить от нее сестер, которые жили с ней в комнате. Ей было очень больно, но она терпела, как подобает истинной послушнице. Лишь на следующий день я решила вызвать к ней врача, и ее забрали в больницу.

«Прости меня, Господи! — мысленно взмолилась мать-настоятельница. — Боже, как я лгу! Как будто всю жизнь этим занималась!» Впрочем, это была официальная версия, которой сестрам отныне следовало придерживаться как в разговорах между собой, так и с посторонними. Монастырь был слишком мал, чтобы в нем можно было что-то утаить. И сестра Анна и остальные не могли не видеть сурового отца Димеолу, посланника архиепископа, который приезжал в монастырь вместе с отцом О'Брайаном. Одного этого было более чем достаточно, чтобы тихая обитель невест Христовых наполнилась самыми невероятными догадками и слухами. Любовь к сплетням была неизлечимой болезнью любого замкнутого сообщества. Матушка Григория, как женщина в высшей степени разумная, даже не пыталась что-либо с этим делать.

В данной ситуации ее задача сводилась к одному: довести до сведения всех послушниц официальную версию случившегося, и сейчас она пыталась втолковать это сестре Анне.

— Ты поняла меня, дитя мое? — спросила она, и сестра Анна, судорожно сглотнув, кивнула.

— Да, я все поняла, матушка.

— Тогда скажи, в чем ты считаешь себя виноватой.

— Это я написала то письмо, — призналась сестра Анна и снова зарыдала. — Я нашла дневник Габриэлы. В нем она описала все… как встречалась с отцом Коннорсом в нашей пустой келье, где сейчас архив. О, матушка, как я ей завидовала! Я не хотела, чтобы у нее было то, что я когда-то имела, но не смогла удержать.

Да, матушка Григория хорошо помнила это письмо. Оно, конечно, озаботило и даже напугало ее, но началось все не с него. Настоятельница уже давно чувствовала, что между ее любимицей и молодым священником возникла опасная симпатия. Письмо сестры Анны только ускорило события.

— Ты поступила нехорошо, сестра Генриетта, — сказала она молодой послушнице. — Ревность и зависть — это грех, который тебе предстоит искупить молитвами и богоугодными делами. Твое письмо ни на что не повлияло. Я не придала ему значения, поскольку оно было без подписи. Я только огорчилась, что одна из моих сестер запятнала себя таким пороком, как трусость. Что касается твоих подозрений, то они, конечно, не имеют под собой никаких оснований. Тебя ослепила ревность. Сестра Мирабелла и отец Коннорс были просто хорошими друзьями. Их связывала не любовь друг к другу, а любовь к Господу нашему Иисусу Христу и преданность однажды выбранному пути. И если Габриэла порой позволяла себе кое-какие фантазии, то лишь по молодости и по неопытности. Ты не должна была придавать этому значения, как не должны мы, служители Божьи, обращать внимание на соблазны мира. Мы свободны от них, свободны по собственному выбору, если, конечно, мы хотим быть настоящими монахинями. Ты понимаешь?..

Она немного помолчала, пристально глядя на послушницу.

— Я рада, что ты все поняла, — сказала матушка Григория, дождавшись утвердительного кивка сестры Анны. — А сейчас забудь обо всем и ступай. Все будет хорошо.

Сестра Анна послушно пошла к двери, но на пороге настоятельница остановила ее.

— Кстати, где сейчас дневник сестры Мирабеллы? — спросила она.

— У нее в комнате, в сундучке, — ответила сестра Анна.

— Хорошо, ступай.

И, перекрестив новициантку, мать-настоятельница отпустила ее.

Как только сестра Анна ушла, матушка Григория немедленно отправилась в комнату Габриэлы. Там она достала из сундучка тонкую тетрадь в клеенчатой обложке и отнесла к себе в кабинет. Не читая, она спрятала ее в сейф и снова вышла. До вечерней молитвы настоятельница успела встретиться с сестрами Эммануэль и Иммакулатой и с десятком самых старых монахинь. Все они должны были собраться в ее кабинете после того, как послушницы и молодые монахини лягут спать.

В половине одиннадцатого вечера двенадцать монахинь уже сидели в кабинете настоятельницы. Все они выжидательно смотрели на матушку Григорию, видимо, ожидая, что она расскажет им правду о том, что случилось с Габриэлой и отцом Коннорсом, но настоятельница сразу заявила о том, что в монастыре циркулируют самые нежелательные слухи и что их задача — пресекать в корне всякие разговоры на известную тему.

— Священники и монахи прихода Святого Стефана скорбят о трагической кончине отца Коннорса, — сказала она, — однако подробности этого дела таковы, что молодым сестрам и послушницам вовсе не обязательно их знать. Наш долг, — добавила настоятельница, — защитить сестер от возможного скандала и не позволить им сплетничать между собой, ибо известно, что празднословие льет воду на мельницу врага рода человеческого.

В своей речи матушка Григория была столь решительна и сурова, что никто из монахинь не осмелился задать ей ни одного вопроса о характере отношений между Габриэлой и отцом Коннорсом. Они только поинтересовались, где сейчас сестра Габриэла, и мать-настоятельница сообщила им то же самое, что она несколько часов назад рассказывала сестре Анне: острый аппендицит, операция, больница.

— Сестра Мирабелла вернется, когда будет чувствовать себя лучше, — закончила она, думая о том, что после удаления аппендицита у Габриэлы непременно должен остаться шрам и что его отсутствие рано или поздно будет замечено сестрами. Впрочем, она уже почти не верила в то, что Габриэле будет позволено остаться в монастыре.

— Так что же, значит, слухи верны? — переспросила сестра Мария Маргарита, которая сидела, опираясь руками на свою поставленную вертикально клюку. В монастыре она была самой старой, и потому ей дозволялись некоторые вольности. — Говорят, эти двое любили друг друга и встречались в каком-то парке? И из-за этого молодой Коннорс убил себя? Послушницы болтали об этом все утро…

Прежде чем ответить, матушка Григория мысленно поблагодарила Бога за то, что о беременности Габриэлы не было сказано ни слова.

— А мы не будем болтать об этом, сестра Мария, — с нажимом сказала она. — Я не знаю всех обстоятельств смерти отца Коннорса и не стремлюсь узнать. Когда я встречалась с архиепископом, он совершенно ясно и недвусмысленно дал понять, что нас это не касается. Давайте же будем добрыми сестрами и перестанем думать о том, что не должно нас занимать. Душа отца Коннорса находится в руках Божиих. Мы можем только молить Всевышнего о милосердии и снисхождении.



Она ненадолго замолчала, пристально глядя на собравшихся.

— Иными словами, сестры, я не желаю больше ничего об этом слышать. А для того, чтобы ни у кого не возникало соблазна почесать язык, на всех сестер налагается семидневный обет молчания. Начиная с завтрашнего утра ни одна из нас, за исключением меня и сестры Иммакулаты, не должна произносить ни слова. Вслух разрешается только молиться и исповедоваться. Аминь.

— Аминь, матушка, — хором отозвались монахини, пораженные этой чрезвычайной мерой. Ни одна из них не усомнилась, что настоятельница действует по прямому указанию архиепископа, и это было действительно так. Святой отец Флэнеган дал матушке Григории, что называется, полный карт-бланш в пределах ее полномочий, а эти полномочия были достаточно широки.

Отпустив монахинь, матушка Григория отправилась в монастырскую церковь. Там она упала на колени перед статуей Девы Марии и долго молилась, прося ее помочь Габриэле. Матушка Григория полюбила Габриэлу как родную дочь, и мысль о том, что ей придется расстаться с ней, была невыносимой. С другой стороны, она боялась даже думать о том, что будет с ее воспитанницей, выброшенной в жестокий мир.

В том, что Габриэла совершенно не готова к жизни вне стен монастыря, настоятельница не сомневалась. История с Джо Коннорсом была тому самым наглядным подтверждением. Они оба были слишком наивными и чистыми, чтобы прислушаться к голосу разума и остановиться до того, как стало слишком поздно. Они были слишком молоды, у них не было опыта, они могли опираться только друг на друга… Что ж, жизнь преподнесла Габриэле жестокий урок, за который она заплатила жизнью любимого человека и едва не заплатила своей.

Тут старая настоятельница поняла, что плачет. Крупные слезы градом катились по ее морщинистому лицу и никак не желали останавливаться. Она несколько раз промокнула их краешком наголовного платка, но он скоро промок насквозь.

Эти слезы матушка Григория сдерживала с самого утра, когда за завтраком ей пришлось сделать объявление о смерти отца Коннорса. Во второй раз она чуть не заплакала, когда навещала Габриэлу в больнице. И вот теперь, оставшись наедине с Девой Марией, она наконец дала себе волю. Старая настоятельница оплакивала маленькую десятилетнюю девочку, какой Габриэла попала в монастырь, скорбела о погибшей душе Джо Коннорса и жалела Габриэлу нынешнюю — измученную, с выжженной душой и израненным сердцем. И впервые в жизни в ее голову закралась святотатственная мысль, что, как бы она ни молилась за них обоих, худшего ада, чем тот, через который они прошли, не может быть даже в преисподней.

Глава 2

Матушка Григория больше не ездила в больницу к Габриэле, но она часто звонила и осведомлялась, как та себя чувствует. Сиделки уже узнавали ее по голосу и старались подбодрить старую настоятельницу. Габриэле уже закончили делать переливания крови, и теперь все надежды врачи возлагали на ее молодой организм, который должен был сам справиться с последствиями массивной кровопотери. Матушка Григория слушала и соглашалась, но про себя думала, что телесные раны затянутся, конечно, скорее, чем душевные.

Она была очень рада, что «Скорая помощь» доставила Габриэлу в городскую больницу, а не в госпиталь, где работали сиделками монахини из монастыря. Попади она туда, и помешать распространению слухов было бы невозможно.

К счастью, большинство сестер поверили в то, что у Габриэлы случился острый приступ аппендицита. Сомневающиеся, а такие, несомненно, тоже были, не имели возможности поделиться своими подозрениями с окружающими из-за наложенного на них обета молчания, и мать-настоятельница начинала надеяться, что в конце концов все затихнет и забудется.

Но вот как быть с Габриэлой? Похоже, сбывались самые скверные предчувствия. Затри дня матушка Григория трижды разговаривала по телефону с архиепископом и один раз побывала в его резиденции. Архиепископ настаивал на том, что Габриэла не может вернуться в монастырь, так как, по его выражению, это было бы все равно, что «своими руками посеять семя греха в райском саду». Поначалу матушка Григория пыталась возражать отцу Флэнегану. Она умоляла его проявить снисхождение если не к нынешней Габриэле, то хотя бы к ее трудному детству, но в глубине души она понимала, что будь на месте Габриэлы какая-то другая послушница, она была бы полностью солидарна с решением архиепископа.

Как бы там ни было, он остался непоколебим, и теперь настоятельнице предстояла нелегкая задача объявить вердикт Габриэле.

Утром того дня, на который была назначена выписка, она послала в больницу одну из сестер, предварительно напомнив ей об обете молчания. Сразу по возвращении сестра должна была провести Габриэлу в кабинет настоятельницы.

Матушка Григория понимала, что семь дней — слишком маленький срок для того, чтобы Габриэла успела оправиться и прийти в себя. Однако то, что она увидела, когда Габриэла появилась на пороге ее кабинета, просто повергло настоятельницу в шок. Габриэла была бледна, до прозрачности худа и напоминала бы призрак, если бы не застывший в ее глазах ужас. Движения ее были неуверенными, шаг — нетвердым. Настоятельница поспешила усадить девушку в то же самое кресло, за спинку которого она как за последнюю надежду цеплялась в день, когда ей объявили о смерти отца Коннорса. Настоятельница видела, что бедняжка все еще жалеет, что не отправилась вслед за любимым. Ничего иного ее взгляд не выражал, и на мгновение матушка Григория испугалась, уж не сломалась ли ее Габи.

— Как ты себя чувствуешь, дитя мое? — спросила она и сразу же поняла, что сморозила глупость. По Габриэле было сразу видно — как. Внутри она била мертва — точно так же, как Джо и их ребенок.

— Все хорошо, матушка, — ответила Габриэла слабым голосом. — Мне очень жаль, что я причинила вам столько хлопот.

Ее черное платье и апостольник делали ее бледность еще более заметной, и матушка Григория на мгновение задумалась, что она будет делать, если Габриэла снова потеряет сознание.

Настоятельница вздохнула. Пожалуй, Габриэла нашла не самое подходящее слово, чтобы описать все, что случилось. Две жизни были погублены, а одна — окончательно испорчена. Впрочем, настоятельница догадывалась, что Габриэла все еще пребывает в некотором подобии психологического ступора и не до конца осознает, что именно с ней произошло.

— Я понимаю, — сказала она как можно мягче, зная, что сейчас Габриэле никто не сможет помочь. Она сама должна была вернуть себе душевное равновесие. Это было трудно, почти невозможно, а, зная Габриэлу, настоятельница подумала, что она, быть может, не сможет простить себя никогда.

Габриэла как будто подслушала ее мысли.

— Я виновата в… смерти отца Коннорса, матушка, — сказала она, продолжая глядеть прямо перед собой. Голос ее звучал ровно, почти равнодушно, но настоятельница видела, как у Габриэлы дрожат губы и подбородок. — Я это хорошо понимаю, — добавила она. — И этот грех останется со мной до конца жизни.

Матушка Григория отступила на шаг назад и смерила Габриэлу внимательным взглядом.

— Ты должна запомнить одну вещь, дитя мое. Его мать покончила с собой, когда Джо было четырнадцать. Как ты знаешь, это — самый страшный грех, поскольку даже убийца, если он раскается, может рассчитывать прощение к милосердие Господне. Душа самоубийцы обречена вечно гореть в аду, и мы обе знаем — почему. Тот, кто уходит из жизни добровольно, виноват не только перед Господом, но и перед своими близкими — перед теми, кого он бросает, когда уходит в никуда. Так может поступить только слабый, неуверенный в себе человек. Должно быть, у отца Коннорса был какой-то скрытый изъян, который позволил ему поступить подобным образом. Основная вина лежит на нем.

И матушка Григория в упор посмотрела на Габриэлу. Эта маленькая речь, которую она произнесла, была своего рода отпущением грехов. Формально настоятельница не имела права этого делать, но ей очень хотелось помочь Габриэле, сняв с нее хотя бы часть бремени. С ее точки зрения, тот, кто боялся жизни больше, чем смерти, не заслуживал ни прощения, ни снисхождения, но она не решилась сказать об этом Габриэле.

— Ты очень сильный человек, Габи, — проговорила она вместо этого. — И я уверена: какие бы испытания ни выпали тебе в будущем, у тебя хватит стойкости и мужества, чтобы все это преодолеть. Ты должна накрепко запомнить — Господь не посылает человеку непосильных испытаний. Каждый раз, когда тебе будет казаться, что ты больше не можешь, вспоминай об этом. И с Божьей помощью ты преодолеешь любые трудности.

Габриэла понимала, что это сказано от всей души, от всего сердца, однако сейчас эти слова причинили ей почти физическую боль. Все постоянно твердили ей, какая она сильная и мужественная, потом делали ей больно и уходили. И теперь Габриэла до ужаса боялась подобных разговоров.

— Никакая я не сильная, — прошептала она, тщетно стараясь справиться с нахлынувшим на нее отчаянием. — И не мужественная! Почему мне постоянно твердят об этом?..

Горло ее сжало внезапной судорогой, и она не смогла продолжать.

Настоятельница положила руку на плечо Габриэлы.

— Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется, — сказала она мягко, но убедительно. — Когда-нибудь ты сама это поймешь. Все те, кто обижал тебя, — просто слабаки… — Тут настоятельница запнулась, почувствовав, что с ее уст сорвалось не совсем подходящее слово, однако, поразмыслив, она решила, что лучше, пожалуй, не скажешь.

— Да, слабаки!.. — повторила она с нажимом. — Ничтожные, слабые людишки. Они боятся смотреть в лицо трудностям, пытаются самоутверждаться за счет окружающих. И в конце концов, дезертируют с корабля жизни… — «Как Джо, как твой отец и твоя мать», — подумала матушка Григория, но вслух сказала:

— Тебе по силам многое из того, что не могут они.

От этих слов Габриэла снова вздрогнула. Она не могла, не хотела ничего слышать, но, увы, настоятельница сказала еще не все. Самое трудное, самое тяжелое было впереди.

— У меня есть для тебя печальная новость, — сказала матушка Григория и ненадолго замолчала. Она не смела сомневаться в правильности решения архиепископа, хотя его милосердие оставалось для нее все еще под вопросом. Впрочем, выбора у нее не было. Даже ради Габриэлы настоятельница не могла нарушить свой обет.

— Ты должна оставить нашу обитель, Габриэла. Так решил наш архиепископ. Вне зависимости от того, что произошло между тобой и отцом Коннорсом… — Тут матушка Григория снова ненадолго остановилась. Ей отчего-то перестало хватать воздуха под взглядом Габриэлы, наполнившимся ужасом. — Что бы между вами ни произошло, — продолжила матушка Григория, — в стенах, которые мы пытались возвести вокруг тебя, образовалась изрядная трещина, которая с каждым днем будет расти и шириться. Мне даже иногда кажется, что мы получили указание свыше. Господь дал нам понять, что твоя судьба — не здесь, не в монастыре. Твое место в миру, Габриэла. Так решил Господь, и мы должны склониться перед Его святою волей.

— Нет, матушка, нет! — вырвалось у Габриэлы. — Мне всегда нравилось в монастыре, и я хочу остаться здесь! Пожалуйста! Прошу вас!..

В ее голосе прозвучали истерические нотки. Габриэла теряла контроль над собой. Вся ее жизнь и судьба зависели от того, что скажет настоятельница.

Матушка Григория прекрасно это понимала, и ей стоило огромных усилий, чтобы взять себя в руки и по крайней мере выглядеть спокойной.

— Ты не можешь остаться в обители, дитя мое, — сказала она тихо, но твердо. — Двери нашего монастыря закрыты для тебя навсегда, но это не значит, что мы забудем тебя. Ты навсегда останешься в наших сердцах, Габи. Я обещаю молиться за тебя до самой смерти, но сейчас ты должна уйти. В гардеробной тебе подберут туфли и два платья из тех, что поступили к нам для благотворительных целей. Кроме того, архиепископ разрешил выдать тебе из монастырской кассы пятьсот долларов…

Глаза Габриэлы помертвели, и матушка Григория невольно вспомнила тот день, когда мать девочки впервые привезла десятилетнюю Габи в монастырь. Тогда она выглядела так, словно в монастыре с ней должны были сделать что-то страшное. Сейчас Габриэле предстояло выйти из монастыря в большой мир, и страх в ее глазах был во много раз большим.

— ..Пятьсот долларов, — повторила мать-настоятельница, с усилием взяв себя в руки. Архиепископ разрешил взять из кассы всего сто долларов, и остальные четыре сотни она сняла со своего собственного маленького счета в банке. Габриэле об этом знать было не обязательно. — На эти деньги ты сможешь снять комнату. Как только устроишься — сразу начинай искать работу. Я уверена, что ты быстро найдешь себе место: Бог дал тебе разум и доброе сердце, и Он защитит тебя. Кроме того, не забывай про свой писательский дар. Ты не должна бросать это дело, Габи. Трудись, и когда-нибудь твои старания будут вознаграждены сторицей — ты подаришь миру прекрасные рассказы и стихи. А пока… Будь осторожна и береги себя. И помни: куда бы тебя ни занесло, наши молитвы всегда пребудут с тобой. Ты поступила нехорошо, но ты дорого за это заплатила. Прости сама себя, и Бог тебя простит.

И с этими словами настоятельница снова подняла руку, чтобы в последний раз коснуться плеча той, которую она любила как родную дочь.

— Ты должна простить себя, Габи… — повторила она. — А я тебя прощаю.

Тут Габриэла уронила голову на грудь и залилась слезами. Рука настоятельницы все лежала у нее на плече, и Габриэле не верилось, что это — в последний раз, что она должна уйти и никогда больше не увидит ни матушку Григорию, ни сестер. Монастырь так долго был ей домом — единственным домом, который у нее когда-либо был, а настоятельница и сестры — ее единственной семьей. Но она обманула их ожидания и предала их. Лукавый змий победил. Габриэла доела до конца яблоко с древа познания и должна была навсегда покинуть Эдем.

— Я… не могу уйти… — всхлипнула она. Это была мольба о милосердии, но настоятельница только покачала головой.

— Ты должна, Габи. После того, что случилось, ты не можешь остаться и жить с остальными послушницами и монахинями. Твой уход будет для них благом.

— Я клянусь… Клянусь, что никому не скажу ни словечка!

— Они знают, Габи. В глубине души все они знают, что произошло. Ты должна понять, что даже если ты останешься, ничто уже не будет по-прежнему ни для них, ни для тебя. Ты будешь постоянно чувствовать, что предала их, и в один прекрасный день ты возненавидишь за это и сестер, и себя.

— Я уже ненавижу себя, — призналась Габриэла, подавив очередное рыдание. Она убила единственного мужчину, которого любила, потеряла его ребенка, и теперь ей предстояло лишиться всего остального. По сути, ее изгоняли из монастыря, и сознание этого наполняло Габриэлу таким страхом, что она пожалела, что не может упасть мертвой прямо здесь, в кабинете настоятельницы. Но самое ужасное заключалось в том, что Габриэла понимала — этого не произойдет.

— Габи… — тихо сказала матушка Григория, поднимаясь из-за стола, как в день их первой встречи.

Ей было так же тяжело, как и ее любимой воспитаннице, но она старалась не подавать вида. — Тебе пора идти, Габи.

Габриэла была так потрясена, что перестала даже плакать. Настоятельница вручила ей конверт с деньгами, удостоверением личности и ее водительской лицензией. Потом она достала из ящика стола тонкую тетрадь. Это был дневник, который Габриэла вела на протяжении всего знакомства с Джо. О его существовании, кроме самой настоятельницы, знала только сестра Анна, но матушка Григория была уверена, что та будет молчать.

Габриэла сразу узнала свой дневник, и руки ее затряслись.

— Я… Вы… — Она с трудом встала с кресла, и матушка Григория крепко обняла ее.

— Я всегда буду любить тебя, Габи… — эти слова были обращены и к десятилетней девочке, которой Габриэла когда-то была, и к взрослой женщине, которой она станет, когда труднопреодолимый перевал останется позади. Габриэле предстоял еще долгий путь, и настоятельница знала, что он будет опасен и тернист.

— Я тоже люблю вас, матушка. И я… не могу уйти от вас. Не гоните меня, пожалуйста… — Она прижималась рукой к грубой черной шерсти монашеской накидки и снова чувствовала себя маленькой девочкой, у которой никого не осталось на свете.

— Я всегда буду с тобой, Габриэла. Я буду молиться за тебя.

И, не сказав больше ни слова, настоятельница подвела Габриэлу к двери кабинета и, отворив ее, сделала знак ожидавшей в коридоре сестре Марии Маргарите.

Габриэла шагнула в коридор и обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на матушку Григорию. Слезы ручьями сбегали по ее щекам.

— Прощайте, — шепнула она. — Я всегда буду любить вас.

— Да поможет тебе Господь, — ответила настоятельница и, перекрестив Габриэлу, повернулась к ней спиной. Дверь бесшумно закрылась. Габриэла некоторое время стояла перед ней неподвижно, все еще не веря в то, что с ней произошло. Для нее как будто затворилась дверь к сердцу матери, которой настоятельница была для нее все эти годы. Габриэла не знала, что по ту сторону дверей старая монахиня тихо плачет, уронив голову на стол.

Сестра Мария Маргарита отвела всхлипывающую Габриэлу на склад, где ей выдали комплект нижнего белья и старые, но добротные и крепкие туфли. С платьями неожиданно возникло затруднение. За последние полторы недели Габриэла сильно похудела, поэтому одежда висела на ней как на вешалке. В конце концов она остановилась на мешковатом сарафане из темно-синего полиэстера с желтым набивным рисунком, который был номера на два больше, чем надо, и на еще более уродливом черном с блестками платье. Оно сидело несколько лучше, чем сарафан, да и черный цвет гораздо больше соответствовал душевному настрою Габриэлы. Она быстро обменяла одно черное платье на другое и сложила в побитый фибровый чемодан свои немногочисленные пожитки.

В последнюю очередь Габриэла сняла свой черный головной платок. Она вспоминала, как много раз снимала его для Джо, когда они тайком встречались. Теперь она расставалась с апостольником навсегда — и вместе с ним и с сестрами, с монастырем и со всем, что он для нее значил. Это была цена, которую ей пришлось заплатить за несколько часов блаженства.

Бережно уложив апостольник на стол, застланный светлой клеенкой, Габриэла выпрямилась и повернулась к сестре Марии. Их взгляды встретились, и они некоторое время молча смотрели друг на друга. Сестра Мария Маргарита была первой, кто встретил Габриэлу на пороге монастыря много лет назад. С тех пор она почти не изменилась и по-прежнему напоминала колдунью, но теперь Габриэла твердо знала, что эта колдунья была доброй. Все обитательницы монастыря желали ей только добра, но она сама все испортила…

— Прощайте… — одними губами произнесла Габриэла, и старая монахиня крепко обняла ее. Обет молчания все еще запрещал ей говорить, но не запрещал плакать, и несколько мгновений обе они проливали слезы над неизбежностью расставания и над неизвестностью, которая ждала Габриэлу за порогом монастыря. Ее судьба должна была стать жестоким уроком для остающихся, но старая привратница знала, что никогда и ни за что не расскажет никому о том, какое бесконечное горе она увидела в глазах этой молодой женщины в последние минуты ее пребывания в монастыре.

Наконец они разжали объятия. Габриэла вышла к воротам монастыря вслед за той, что на протяжении двенадцати лет была ее сестрой, а теперь должна была остаться на берегу широкого и бурного моря, в плавание по которому уходила маленькая лодочка Габриэлы. Сестра-привратница медленно отворила маленькую калитку. Секунду Габриэла колебалась, потом шагнула за порог и остановилась, не в силах совладать с дрожью в коленях. Это был шаг в пустоту, во мрак неизвестности. Габриэла обернулась в отчаянии, бросив на старую монахиню последний взгляд, исполненный мольбы. Но Мария Маргарита только покачала головой и медленно затворила калитку. Полуденное солнце ярко блеснуло на латунном кольце, и Габриэла услышала лязг задвигаемого засова.

Отныне монастырь перестал для нее существовать. Габриэла осталась одна.

Глава 3

Габриэла долго стояла за воротами монастыря. Она просто не знала, куда теперь идти, что делать, с чего начать. Единственное, о чем она была в состоянии думать, это о том, что всего за несколько дней она потеряла любимого, ребенка, семью, дом. Всю жизнь. Только сейчас к ней пришло осознание огромности этой потери. Габриэла даже пошатнулась, но устояла. Стучаться в дверь, которая закрылась для нее навсегда, скрестись в неподатливое дерево и умолять, чтобы ее впустили обратно, было бесполезно — она понимала это слишком хорошо. Этим она только еще больше огорчила бы тех, кого она любила и кто любил ее. Поэтому, переложив чемоданчик в другую руку, Габриэла медленно побрела прочь.

Она знала, что должна найти где-то комнату и работу. Посоветоваться было не с кем. У нее не было в Нью-Йорке ни одного знакомого. Даже адресов своих бывших однокурсниц по университету Габриэла не могла припомнить. Да и знала ли она их? Все свои надежды на будущее она связывала с монастырем. Ей было незачем заводить мирские знакомства.

В конце концов Габриэла села на первый попавшийся автобус, идущий к центру города, решив для себя сойти на десятой остановке, но вскоре сбилась со счета. В итоге она сошла на перекрестке Восемьдесят шестой улицы и Третьей авеню. Зачем она сюда приехала? Пока она тряслась в автобусе, у нее появилась безумная идея попробовать разыскать отца. Она вошла в ближайшую телефонную будку и позвонила в адресный стол Бостона. Ей ответили, что в этом городе нет ни одного Джона Харрисона, который родился бы в указанном ею году.

В конце концов, так ничего и не добившись, Габриэла повесила трубку. Недавно ей исполнилось двадцать три, но она вынуждена была начинать жизнь сначала, чувствуя себя как малый ребенок — ничего не знающий и почти не ориентирующийся в окружающей действительности. Даже просто переходить улицы, если на них не было светофора, она отвыкла.

Выходя из будки, Габриэла почувствовала легкое головокружение и поняла, что ей следует поесть. В последний раз она завтракала еще в больнице, а сейчас было уже за полдень. Голода она, правда, не чувствовала.

Она еще немного постояла возле будки. Мимо нее в обоих направлениях бежали, спешили люди. У каждого, казалось, была какая-то цель, и только она одна никуда не торопилась, застыв на месте словно увесистый камень посреди бурной реки. В конце концов ей стало даже немного не по себе. Габриэла заставила себя зайти в небольшое кафе, которое находилось совсем рядом. Там она заказала чашку чая и булку и долго сидела, глядя прямо перед собой. Машинально отщипывая от булки крошечные кусочки, она отправляла их в рот и вспоминала последние слова матушки Григории. Настоятельница назвала ее сильной. Габриэла вновь и вновь удивлялась тому, почему все считают ее какой-то особенной, не такой, как все. Эта фраза стала для нее уже чем-то вроде дурной приметы, несомненного признака того, что те, кого она любит, вот-вот оставят ее одну. Этими словами они словно подготавливали Габриэлу к неизбежному, зная, что без их помощи и поддержки сила и мужество ей действительно понадобятся.

Допив свой остывший чай, Габриэла подобрала со стойки брошенную кем-то газету и нашла в ней раздел о сдаче жилья. В газете перечислялись адреса небольших отелей и пансионов, и Габриэла с удивлением обнаружила, что один из них находится совсем недалеко, на Восемьдесят восьмой улице, рядом с Ист-Ривер. Что ж, для начала это годилось. Впрочем, это еще вопрос, сможет ли она позволить себе снять там комнату. У нее пока не было работы. Кто знает, сколько это может стоить. Пятисот долларов матушки Григории (а Габриэле почему-то казалось, что вовсе не архиепископ снабдил ее этой скромной суммой) могло хватить ей не больше, чем на месяц.

Но Габриэла чувствовала себя еще слишком усталой и слабой, чтобы разыскивать что-то совсем дешевое, поэтому она все же решила попытать счастья в пансионе на Восемьдесят восьмой улице. Расплатившись за чай и булку, она взяла свой чемодан и медленно вышла на улицу.

Несмотря на то что осень выдалась теплая и день стоял солнечный, Габриэла постоянно мерзла. Кроме того, все тело у нее болело, словно избитое, и последние кварталы на спуске к Ист-Ривер она преодолела словно в тумане. Единственный вопрос, который сверлил ее мозг, был о цене комнаты. Габриэле еще никогда не приходилось самой о себе заботиться, и она просто не знала, сколько стоят самые обычные вещи. Ясно только, что на пятьсот долларов она долго не протянет. Доллар с четвертью, который она отдала за чашку чая и булку, показался ей огромной суммой. Ведь надо еще купить себе что-то из теплых вещей, поскольку не за горами была холодная нью-йоркская зима. И все же она была благодарна настоятельнице за деньги: без них ее положение было бы просто отчаянным.

Пансион, о котором говорилось в газете, Габриэла нашла не сразу. В первый раз она прошла мимо, не обратив внимания на скромную вывеску в запыленном окне. Только когда впереди блеснула серебристо-стальная река, она спохватилась и, ориентируясь по номерам домов, вернулась назад.

Пансион представлял собой довольно угрюмое четырехэтажное здание из темно-красного кирпича. Местами кирпич повыкрошился, отчего фасад казался каким-то щербатым, но в вестибюле оказалось неожиданно чисто. Правда, на всем здесь лежала печать некоторого запустения и ветхости. Пахло пригорелым жиром с кухни и почему-то кошками. Габриэла снова почувствовала себя одинокой — столь разительным был контраст с безупречным монастырским порядком, где каждый день мылись полы, а краска на стенах и штукатурка постоянно подновлялись.

Пока Габриэла осматривалась, из боковой двери выглянула пожилая женщина в очках с толстыми линзами, одетая в домашний байковый халат и тапочки. Ее седые волосы были собраны на затылке в тугой пучок.

— Что вам угодно? — спросила она с сильным акцентом, который Габриэла сразу же определила как чешский или польский.

— Я… Скажите, у вас сдаются комнаты? Я прочла в газете объявление и пришла…

— Может, и сдаются. — Женщина смерила Габриэлу подозрительным взглядом. У нее действительно была свободная комната, которую она уже давно не могла сдать, однако к выбору постояльцев мадам Босличкова подходила весьма и весьма строго. Проститутки, наркоманы, пьяницы и прочая шантрапа были ей совершенно не нужны. Правда, эта девица не была похожа на проститутку или скандалистку, но уж больно молодо она выглядела, да и одета бедновато. «Быть может, она просто сбежала от родителей?» — подумала мадам Босличкова. Если девчонка окажется несовершеннолетней, значит, рано или поздно в пансионе появится полиция. Кому же это понравится? Мадам Босличкова считала свой пансион достаточно респектабельным и старалась сдавать комнаты людям пожилым, которые аккуратно вносили плату, не водили женщин, не напивались, не буянили, не курили и не готовили в комнатах, не включали музыку на всю катушку в любое время дня и ночи. Проблемы с ними начинались, только когда кто-то из пожилых постояльцев заболевал или умирал, но это случалось не так уж часто. Разумеется, мадам Босличкова допускала, что среди молодежи тоже попадаются приличные люди, но предпочитала не рисковать.

— У вас есть работа, мисс? — осведомилась хозяйка.

— Нет… Пока нет. — Габриэла смущенно потупилась. — Я как раз ищу место, и мне надо где-то остановиться.

— Вот найдешь работу, тогда и приходи, — несколько грубовато отрезала мадам Босличкова. Девчонка вовсе не была похожа на дочку богатых родителей, которые стали бы вносить за нее плату. Мадам Босличкова, что вполне естественно, очень не любила тех, кто задерживал плату за комнату. — Кстати, откуда ты? — спросила мадам Босличкова, несколько смягчаясь.

Габриэла видела, что хозяйка ей не доверяет, и, откровенно говоря, не могла ее винить. Она не знала, как объяснить ей то, что у нее нет ни дома, ни работы, словно ее только что выпустили из тюрьмы. Ужасное черное платье тоже не могло внушить хозяйке доверия.

— Я из Бостона, — сказала она первое, что пришло в голову. — И только сегодня приехала в Нью-Йорк.

Мадам Босличкова кивнула. С каждой минутой она почему-то все больше и больше верила этой странной худой девушке с пронзительными голубыми глазами.

— И какую работу ты хотела бы?

— Какую-нибудь, — честно ответила Габриэла. — Что-нибудь не слишком сложное…

— Здесь, на Второй авеню, много небольших ресторанчиков. А на Восемьдесят шестой улице полным-полно немецких закусочных. Думаю, там ты обязательно на что-нибудь наткнешься… на первое время, — посоветовала мадам Босличкова, которой стало очень жаль Габриэлу. Она нисколько не походила на наркоманку, хотя и выглядела изможденной и бледной, словно после тяжелой болезни. В том, как она держалась и как разговаривала, было что-то настолько подкупающее и располагающее к себе, что мадам Босличкова сдалась.

— У меня есть маленькая комнатка на верхнем этаже. Можешь на нее взглянуть… Впрочем, ничего особенного. Ванная одна на три комнаты; ею придется пользоваться по очереди с другими постояльцами.

— Сколько?.. — с тревогой спросила Габриэла, подумав о своих более чем скромных средствах.

— Триста долларов в месяц, без питания. Готовить в комнате не разрешается — никаких кипятильников, электрокастрюль и прочего! Обедать и ужинать можно в городе, я разрешаю приносить домой только гамбургеры, пиццу и тому подобное.

Впрочем, мадам Босличкова понимала, что с Габриэлой этих проблем не будет. Она выглядела так, словно питалась одним святым духом.

— Так будешь смотреть комнату?

— Да, пожалуйста, если вам не трудно, — ответила Габриэла, и мадам Босличкова снова отметила про себя, как вежлива и как хорошо воспитана эта странная девушка. Современная молодежь, как успела заметить хозяйка, редко бывала почтительна, и к тому же молодые люди то и дело вставляли в речь всякие жаргонные словечки… За все двадцать лет, что мадам Босличкова сдавала комнаты, у нее в пансионе не было ни одного хиппи, и она искренне этим гордилась.

По пути на верхний, четвертый, этаж хозяйка спросила у Габриэлы, любит ли она кошек. Мадам держала их целых девять штук, чем и объяснялся сильный запах в вестибюле. Габриэла ответила, что не имеет ничего против этих грациозных и милых животных. У нее самой была знакомая кошка — белая в рыжих пятнах плутовка, которую она подкармливала объедками с монастырской кухни, а та в благодарность ловила в кладовке мышей или сидела неподалеку, пока Габриэла работала в огороде.

Но к тому времени, когда они поднялись на четвертый этаж, Габриэла напрочь забыла про кошек. Полноватая мадам Босличкова лишь слегка запыхалась, а у Габриэлы подкашивались ноги, в глазах темнело, а кровь оглушительно стучала в висках. Она еле одолела восемь лестничных пролетов и была принуждена остановиться на верхней площадке, чтобы отдышаться. Перед выпиской врач предупредил ее, что она должна была избегать физических нагрузок, в особенности — лестниц и поднятия тяжестей. Это грозило Габриэле новым кровотечением, а в ее положении каждая потерянная капля крови могла стоить ей жизни.

— Эй, с вами все в порядке, мисс? — спросила мадам Босличкова, слегка встряхивая ее за плечо. Если внизу Габриэла была просто бледной, то сейчас ее кожа приобрела нездоровый зеленоватый оттенок.

— Да, благодарю вас… — Габриэла слабо улыбнулась и открыла глаза. — Дело в том, что я недавно болела и еще не оправилась окончательно.

— Да, в наше время приходится быть осторожным, один гонконгский грипп чего стоит! Достаточно только запустить болезнь, и, — готово воспаление легких, бронхит и прочее… Кстати, у тебя не было кашля? — озабоченно спросила мадам Босличкова, неожиданно подумав о том, что Габриэла, не дай бог, больна туберкулезом.

— Нет, я не кашляла. У меня был острый аппендицит, — успокоила Габриэла хозяйку, вспомнив выдуманную матушкой Григорией легенду. Хозяйка была чем-то неуловимо похожа на настоятельницу, хотя внешне они были совершенно разными. Должно быть, все дело в ощущении тепла и уюта, которыми так и веяло от старенького халата и меховых шлепанцев мадам Босличковой.

Между тем хозяйка достала из кармана ключи и отворила перед Габриэлой дверь комнаты, которую обещала показать. До Габриэлы здесь жила одинокая старушка из Варшавы; она умерла прошлой зимой, и с тех пор комната стояла свободной. В ней действительно не было ничего примечательного, если не считать того, что из окна был виден кусочек Ист-Ривер. Комната была маленькой, в ней едва уместились письменный стол с парой пустых книжных полок над ним, стул с прямой спинкой, узкая односпальная кровать и старинный деревянный шифоньер с зеркальной дверью. Пол был застелен протертым чуть не до основы ковром, жалюзи на окнах облезли и разболтались, занавески были трачены молью, а с потолка свешивалась тусклая лампочка в пыльном абажуре из кокетливой розовой пластмассы.

При виде этого убожества даже у Габриэлы, привыкшей к спартанской обстановке монастырских дортуаров, изменилось лицо, и мадам Босличкова забеспокоилась.

— Я, пожалуй, уступлю долларов пятьдесят, — сказала она, гордясь своей щедростью. Ей очень хотелось поскорее сдать эту комнату, которая приносила одни убытки.

— Хорошо, я согласна, — без колебаний ответила Габриэла. Комната ей не понравилась — она была слишком унылой, да и запах здесь стоял нежилой, однако сил больше не было. Подъем на четвертый этаж так утомил ее, что Габриэле захотелось поскорее прилечь. Перед завтрашними поисками работы ей необходимо было набраться сил. И все же сама мысль о том, что отныне эта грязная и пыльная комната будет ее домом, едва не заставила Габриэлу разрыдаться.

Тем не менее она отсчитала мадам Босличковой половину полученных от матушки Григории денег, и та, деловито кивнув, сказала:

— Что ж, устраивайся. Через некоторое время я зайду — принесу постельное белье и полотенца. Дальше по улице есть прачечная самообслуживания и кафе, в котором обедает большинство наших пансионеров. Там вполне прилично, надеюсь, тебе понравится. Впрочем, большинство моих постояльцев — люди пожилые, они привыкли довольствоваться малым. А тебе, милочка, нужно что-нибудь более калорийное, чем овсянка…

Габриэла кивнула. Она вполне была согласна с хозяйкой, но у нее уже давно не было никакого аппетита. Кроме того, она серьезно опасалась, что питаться в кафе ей окажется не по карману.

После того как знакомство с комнатой состоялось, мадам Босличкова показала Габриэле ванную комнату, которая находилась в конце коридора. Там оказалась старинная ванна на выгнутых бронзовых ножках, душ, рукомойник с пятнистым от влаги зеркалом над ним и отдельная кабинка с унитазом. Все это выглядело не слишком уютным, но зато чистым, к тому же Габриэла не привыкла роскошествовать.

— Я мою здесь каждое воскресенье, — гордо сообщила мадам Босличкова. — Тебе придется убираться здесь в остальные дни, по очереди с другими жильцами. Гостиная находится на первом этаже — там есть телевизор и пианино… — Тут она с гордостью улыбнулась. — Ты случайно не играешь?

— Нет, — покачала головой Габриэла, отчего-то чувствуя себя виноватой. Ее мать любила при гостях сесть за большой белый рояль, стоявший в главной гостиной их дома на Шестьдесят девятой улице, но Габриэлу никто никогда не учил музыке. В монастыре же она занималась совсем другими делами. Музыкального слуха у Габриэлы не было начисто. Правда, петь она любила, однако сестры частенько поддразнивали ее за то, что она поет слишком громко и не в той тональности.

— Если найдешь себе место, можешь оставаться у меня сколько захочешь, — сказала напоследок мадам Босличкова, и в ее голосе Габриэле почудился намек на доброжелательность. Очевидно, подозрительная хозяйка в конце концов все же прониклась к ней симпатией или просто пожалела. Впрочем, Габриэла никогда не была похожа на человека, способного доставить людям неприятности, что бы ни утверждала ее мать.

Потом хозяйка ушла, пообещав вернуться с полотенцами и постельными принадлежностями. Габриэла без сил опустилась на матрас, застеленный пыльным шерстяным одеялом. Она не хотела заставлять мадам лишний раз подниматься по лестнице и собиралась сказать ей, что сам, а зайдет за бельем и полотенцами попозже, но у нее просто не повернулся язык. Еще один спуск и подъем на четвертый этаж могли просто убить ее.

Когда хозяйка ушла, Габриэла принялась оглядывать свое невзрачное жилище, прикидывая, как бы придать ему сносный вид. Новые занавески сразу заставили бы комнату выглядеть по-другому, но на это, как и на множество других мелочей, у нее не было денег. Значит, с новым покрывалом для кровати, салфеточками, вазочками, картинами и живыми цветами придется повременить. Для начала же можно было просто вытереть пыль с абажура, стола и шифоньера, но она слишком устала и отложила это до завтра.

Слегка отдышавшись, Габриэла открыла чемодан и разобрала вещи.

Потом, не утерпев, достала свою заветную тетрадь. В задумчивости она перелистывала страницы, наполненные восторгом пробуждающегося чувства, волнением тайных свиданий и ароматом страсти, которую она испытала в объятиях Джо. В эти короткие, отрывочные записи вместилась вся история их любви, их разговоры и мечты о будущем, их надежды, которым так и не суждено было осуществиться. Когда же Габриэла дошла до последних страниц дневника, из тетради неожиданно выпорхнул плотный конверт. На нем было написано крупно: «Сестре Мирабелле», и Габриэла не сразу догадалась, что это — почерк Джо.

Только потом она поняла, что перед ней — предсмертное письмо Джо, которое ей так и не успел вручить посланник архиепископа отец Димеола. Должно быть, он оставил конверт матушке Григории, а та вложила его в тетрадь, прежде чем вернуть Габриэле. Она ни о чем не предупредила ее. Габриэла развернула лист, чувствуя, как на глаза навернулись слезы. Ей было странно думать о том, что всего несколько дней назад Джо был жив и держал эту бумагу в руках и что это — единственное, что у нее осталось от него. Ни фотографии, ни одного памятного подарка — только этот листок бумаги, заполненный с обеих сторон аккуратными, ровными строчками.

«Габи!» — начиналось письмо, и Габриэла догадалась, что обращение «Сестре Мирабелле» на конверте Джо использовал для того, чтобы письмо попало к ней. При этом, вольно или невольно, он раскрыл перед епископским дознанием все их секреты. Если бы не это, никто, быть может, ни о чем бы не догадался и она осталась бы в монастыре. Но над разлитым молоком не плачут, и Габриэла стала читать дальше.

«…Я не знаю, что тебе сказать и с чего начать, — писал Джо дальше. — Ты — удивительный человек, и ты намного лучше и сильнее меня. Сознание собственной слабости преследовало меня всю жизнь. Все эти годы я помнил, скольких людей я подвел, кого и как разочаровал. И в первую очередь я не сумел спасти Джимми и навсегда испортил жизнь своим отцу и матери, которые молча винили меня в этом».

Тут Габриэла на мгновение опустила письмо на колени. Что ж, она не исключала, что родители действительно винили Джо в гибели брата, но если так, тогда она их ненавидела!

«Я не оправдал надежд людей, которые знали меня, любили меня и имели право рассчитывать на меня в критических обстоятельствах, — писал дальше Джо. — Именно это, в конце концов, понудило меня стать священником. Ах, если бы я только смог оправдать надежды, которые они на меня возлагали!»

Если бы только Джо мог слышать ее сейчас. Если бы он хотя бы намекнул, что он задумал… И если бы она могла быть с ним той ночью!..

О, сколько этих «если бы», этих упущенных возможностей было и в его, и в ее жизни! Как часто и ей, и ему приходилось жалеть о том, что они не сделали, не успели, не смогли. Эти бесплодные сожаления отравляли им жизнь и лишали уверенности в себе. Не будь их, судьбы Габриэлы и Джо наверняка сложились бы иначе.

И, подумав так, Габриэла снова поднесла к глазам письмо.

"Моя мать сама загоняла себя в гроб, и я это видел, но ничего не сделал. Я должен был заменить ей отца, но не захотел. Когда она перерезала себе вены старой отцовской бритвой, это был лишь заключительный акт трагедии, которая разворачивалась у меня на глазах, но я был слеп и ничего не замечал. Мама и хотела бы опереться на меня, но не могла. Наверное, она решила, что лучше умереть, чем жить одной, без мужа и без сына.

Когда я поступил в приют Святого Марка, монахи взяли на себя всю заботу обо мне. Они дали мне то, чего у меня никогда не было — любовь, понимание, возможность искупить свою вину и стать кем-то в этой жизни. Они так верили в меня, что прощали мне многое, и любили меня почти так же сильно, как я люблю тебя и как ты любишь меня. Мои наставники и воспитатели были единственными людьми, которые безоговорочно поддержали меня. Даже сейчас, в этот страшный час, я слышу их голоса, их проповеди и наставления, из которых я черпал понятия о чести и справедливости.

Ради них, ради братии монастыря Святого Марка, я и стал священником, потому что знал — это доставит им величайшую радость. Только так я мог отплатить им за все добро, которое они для меня сделали. Мне казалось, что я наконец-то совершил правильный поступок. Принятие мною сана в какой-то мере искупает вину перед мамой и Джимми, и, быть может, Бог смилостивится надо мной.

И я действительно нашел себя и был счастлив. Меня тешила мысль о том, что, отказавшись от мирских радостей, я приношу себя в жертву Богу. Я как будто отдавал ему свою жизнь в обмен на жизни мамы и Джимми. Некоторое время я даже подумывал о том, чтобы принять вечные обеты и сделаться священником-монахом, но тут я встретил тебя… И очень скоро мне стало ясно, что я не знал, от чего отказывался!

Да, я прожил на свете тридцать два года, но не знал ни счастья, ни истинной любви. Все это переменилось в тот день, когда я впервые увидел тебя и заговорил с тобой.

Я хотел быть твоим мужем, твоим любовником. Я хотел всегда быть рядом с тобой, чтобы отдавать тебе все, что у меня было — свое тело, свое сердце и душу. Но моя жизнь и моя душа уже давно мне не принадлежали. Я не мог даже обещать их тебе.

Я много думал о нас и старался представить, как мы будем жить вдвоем, как мы поженимся и, быть может, заведем детей. Я надеялся, что смогу дать тебе все, чего ты заслуживаешь, но в конце концов я понял. Я не знаю, как дать тебе это. Я не могу взять назад клятву, которую я принес Богу. Моя жизнь принадлежит Ему. И в конце концов я бы разочаровал тебя и всех, кому я уже обещал свою жизнь и свою душу.

Мое сердце всегда будет с тобой, Габи. Но я не могу снова обнаружить свою полную беспомощность, ненужность и никчемность перед теми, кто верил в меня. Ты никогда бы не была счастлива со мной, моя Габи, и поэтому я говорю тебе — прощай. У меня не было никакого права обещать тебе то, что я обещал. Надеюсь, ты простишь меня, потому что без тебя я не могу жить. Я не вынесу и одного дня, зная, что ты — совсем рядом и что мне отказано в праве видеть тебя, слышать тебя, прикасаться к тебе…

Я не могу жить без тебя, Габи!!!

И поэтому я ухожу к Джимми и к маме, и да помилует меня Господь. Надеюсь, что в этом мире я успел сделать что-то полезное. Как священник, я утешал, ободрял и отпускал грехи. Теперь я сам — страшный грешник. Как я буду смотреть в глаза моих прихожан? В последнее время они стали мне совершенно безразличны — я способен думать только о моей любви к тебе, которая вытеснила из моей души любовь к ближнему и к Богу. Я могу быть только с тобой — или нигде. Я не в силах исполнить ни одного из тех обещаний, которые я дал тебе, Богу, людям. Я неспособен ни оставить церковь, ни отречься от тебя. И за это мне предстоит вечно гореть в аду, если Иисус не помилует меня.

Ты — очень сильный человек, Габи… — Тут Габриэла невольно поморщилась — настолько ненавистными успели ей стать эти слова. — Ты — намного сильнее меня. Я знаю, ты будешь чудесной матерью нашему малютке. Я все равно не смог бы быть ему хорошим отцом, и за это я тоже прошу у тебя прощения. И еще: никогда не рассказывай нашему сыну или дочери о том, каким я был. Лучше расскажи ему о том, как сильно я любил его или ее и как сильно я любил тебя. Расскажи нашему ребенку… Нет, лучше не рассказывай ему ничего. Я прошу тебя только об одном: помни, как я любил тебя, и прости меня за то, что я сделал и что собираюсь сделать. Пусть Всесильный Господь защитит вас обоих. Молись о моей душе, Габи, и тогда, быть может. Бог простит меня…"

Он подписался просто «Джо». Эти три буквы едва уместились в конце исписанного с двух сторон листа. Габриэла долго смотрела на них, не сдерживая катящихся по щекам слез. Теперь ей все стало понятно — у нее в руках была полная исповедь Джо. Увы, теперь все слишком поздно. Джо все время боялся подвести, разочаровать ее, Бога, коллег, монахов, своих умерших родителей и брата. Он считал ее сильной потому, что сам был непредставимо слаб. Джо боялся мира гораздо больше, чем сама Габриэла. Если бы только у него хватило мужества сложить с себя сан и уйти, они могли бы, по крайней мере, попробовать начать жить сначала. Тогда Габриэла попыталась бы показать ему, на что он способен. Но Джо совершил свою первую большую ошибку, которая оказалась для него последней. Для него и для их ребенка. Джо предпочел уйти. И этим он действительно подвел Габриэлу, которая не была и вполовину такой сильной, какой он ее себе представлял. В этом смысле поступок Джо очень напоминал Габриэле бегство отца, который оставил ее совершенно одну в руках садистки-матери просто потому, что счел ее «сильной».

Габриэла не осмелилась произнести слово «предательство» даже про себя. Память о Джо была все еще слишком дорога ей, поэтому вместо того, чтобы закричать от ярости, Габриэла вдруг разрыдалась. Письмо Джо все еще было у нее в руках, и она несколько раз перечитала его от начала и до конца, хотя из-за слез почти ничего не видела. Впрочем, ей и не надо было ничего видеть. В этих расплывающихся перед глазами строчках было все ее горе, отчаяние и безысходность, и все отчаяние, слабость и вина Джо. Он считал себя ответственным за смерть матери и брата, и Габриэла задумалась, кто же тогда виноват в том, что случилось с ней и с ее ребенком.

Кто?!

Ответ на этот вопрос Габриэла искала недолго. Кто, как не она сама, вынудил Джо оставить привычное окружение и шагнуть навстречу гибели? Кто, как не она, заставил его пройти этот страшный путь до конца? Кто толкнул его в объятия последней, решающей жизненной неудаче? Она любила Джо, но именно ее любовь погубила его. Именно Габриэла подвела его к краю обрыва, и он, не зная, как избегнуть падения, сам прыгнул в бездну и увлек ее за собой. Но она каким-то чудом выжила. Своей смертью Джо обрек ее на неизвестность, на нищенское существование в этом древнем пансионе, где каждая половица, каждая трещинка на штукатурке казалась ей чужой и враждебной. Джо не оставил ей ничего, кроме воспоминаний и этого письма, полного уверений в том, какая она сильная, мужественная и храбрая.

И, в десятый раз перечитав письмо, Габриэла неожиданно разозлилась на Джо за все, что он не решился, не посмел, не захотел или не сумел сделать. Он просто сбежал к своей мамочке и к своему возлюбленному брату. Джо предпочел смерть жизни, потому что жить — означало терпеть и сражаться. Он своими руками погубил их единственную надежду на счастье. Может быть, вместе им удалось бы справиться. Никто, конечно, не мог за это поручиться, но попробовать все равно стоило. Так нет же, Джо решил все за нее и ушел навсегда, покинув это мир и предоставив Габриэле выкарабкиваться самой.

И снова Габриэла подумала о том, что, знай она, что задумал Джо, она не остановилась бы ни перед чем. Она бы спорила, кричала, а может быть — даже ударила бы его. Больше того, сейчас Габриэле даже казалось, она сумела бы найти в себе силы расстаться с ним, будь у нее уверенность, что так он останется в живых. Но Джо не счел нужным поделиться с ней своими мыслями. Их любви, их жизни вдвоем он предпочел кусок веревки в темном чулане.

Это, пожалуй, уже обыкновенная трусость, и Габриэла неожиданно поймала себя на том, что начинает ненавидеть Джо за это. И одновременно она знала, что какая-то часть ее будет продолжать любить его всегда, сколько бы ни прошло времени.

За окном давно стемнело, но Габриэла продолжала сидеть на незастеленной кровати и, глядя в пустоту перед собой, вспоминала, что сказала о Джо матушка Григория. Настоятельница напомнила ей, что его мать тоже покончила с собой, и теперь Габриэле казалось, что эти два события как-то связаны между собой. Должно быть, в характере Джо и вправду был какой-то изъян, к которому она не имела никакого отношения. Была ли то наследственность или воспитание — этого Габриэла не знала, да и не хотела знать. Ей было ясно только одно: как бы оно там ни было в действительности, она всегда будет чувствовать себя виноватой перед Джо.

Глава 4

Габриэла искала работу на протяжении целой недели после того, как поселилась в пансионе мадам Босличковой. Она методично прочесывала ближайшие кварталы, заходя во все магазины, рестораны и кафе подряд, однако, несмотря на диплом Колумбийского университета, писательский талант и умение выращивать помидоры, ей так и не удалось найти места. В универмагах, где требовались кассиры и продавщицы, ей говорили, что у нее нет соответствующей квалификации. В закусочных и кафе требовались подавальщицы, но, когда Габриэла признавалась, что у нее нет соответствующего опыта, ей также отказывали.

Каждый день Габриэле приходилось делать изрядные концы пешком. К вечеру она уставала так, что буквально валилась с ног. Она очень боялась, что от нагрузок у нее может снова открыться кровотечение, но этого, к счастью, не произошло, и ей не пришлось тратить свои последние деньги на врачей. Но и без того от ее двухсот пятидесяти долларов оставалось катастрофически мало. Габриэла начинала всерьез тревожиться, что скоро ей нечем будет заплатить за чашку бульона, кусок хлеба и чай со сдобой, которые составляли ее ежедневный рацион. Лишь изредка она позволяла себе немного фруктов, да и то только потому, что стояла осень и яблоки, груши и сливы были очень дешевы.

В начале второй недели своих поисков Габриэла зашла в небольшую кондитерскую на Восемьдесят шестой улице. Дело близилось к вечеру, а она ничего не ела с самого утра, поэтому, после непродолжительного колебания, Габриэла решилась потратить денег чуть больше, чем обычно. Сев за столик у окна, она заказала эклер, чашку кофе, взбитые сливки с сахаром и погрузилась в свои невеселые думы.

Она как раз допивала кофе, когда вышедший из задней комнаты пожилой немец — владелец кондитерской — установил в окне объявление «Требуется официантка».

Габриэла заранее знала, что из этого снова ничего не выйдет, однако все же решила попытать счастья. Расплачиваясь за свой скромный ужин, она сказала вернувшемуся за кассу хозяину, что ищет работу. Она вполне смогла бы обслуживать клиентов, хотя у нее и нет почти никакого опыта. Лицо хозяина осталось абсолютно бесстрастным. Габриэла в отчаянии добавила, что долгое время жила в монастыре и что там ей часто приходилось накрывать на стол.

Пожилой немец был первым человеком, которому она призналась в этом. Габриэла предвидела множество щекотливых вопросов, на которые ей не хотелось отвечать, однако положение ее было настолько безвыходным, что она решила оставить ложный стыд. Сейчас Габриэла была готова на все, лишь бы получить место.

— Вы были монахиней? — спросил хозяин, явно заинтригованный. У него были густые седые усы и большая розовая лысина, придававшие ему сходство со столяром Джеппетто, отцом деревянного человечка Пиноккио.

— Нет, я была послушницей, — ответила Габриэла, и глаза ее наполнились такой печалью, что хозяин не решился расспрашивать дальше. Ее меловая бледность, нездоровая худоба и платье явно с чужого плеча говорили сами за себя и довольно красноречиво. С другой стороны, хозяин не мог не заметить ее красоты и скромного достоинства, с которым она держалась. Даже в своем кошмарном черном платье Габриэла выглядела почти аристократично.

— Как скоро вы могли бы начать? — спросил хозяин, продолжая незаметно наблюдать за Габриэлой.

— В любое время, — ответила она. — Я живу неподалеку и… в данный момент я свободна.

— Это я заметил, — проворчал хозяин и улыбнулся. Он сразу понял, что Габриэла переживает трудные времена. — В таком случае мне хотелось бы, чтобы вы вышли на работу уже завтра. Работать придется шесть дней в неделю, с полудня до полуночи. Выходной у нас понедельник. Вас это устраивает?

Габриэла поняла, что ей предстоят нелегкие двенадцатичасовые смены, а она еще недостаточно оправилась, чтобы проводить столько времени на ногах. Но что же делать? Габриэла была так рада, что ей наконец-то удалось найти место. Лучше мыть посуду, драить полы и делать все, что потребует хозяин, только бы не катиться в нищету.

Она кивнула, и хозяин сообщил ей, что его зовут мистер Баум, что он приехал в Америку из Мюнхена и что кондитерской они управляют вместе с женой. Блюда здесь были простыми, но по-немецки обильными и сытными. Все готовили повариха-немка и сама миссис Баум. Кроме них, в кондитерской работали еще две женщины, намного старше Габриэлы. Днем они тоже обслуживали столики, а вечером по очереди торговали за отдельным прилавком свежей выпечкой, которой, главным образом, и славилось заведение Баумов.

В пансион Габриэла вернулась, сияя от счастья, и мадам Босличкова сразу это заметила.

— Боже мой, Габи! — воскликнула она. — Что случилось? В тебя влюбился молодой миллионер с Уолл-стрит?

Пожилая хозяйка пансиона, разумеется, шутила. Она искренне беспокоилась за Габриэлу. Целыми днями бедняжка только и делала, что обивала пороги разных учреждений, а по вечерам возвращалась такая усталая, что на нее страшно было смотреть. Она никуда не выходила, ни с кем не встречалась, что для девушки ее возраста было довольно-таки странно. Мадам Босличкова хорошо помнила себя двадцатилетнюю — в ее жизни это было самое счастливое время. Именно тогда она встретила молодого красавца Яна Босличкова, который перед самой войной увез ее из Европы в Штаты.

— Лучше, мадам Босличкова, гораздо лучше! — ликовала Габриэла. — Я нашла работу в немецкой кондитерской, у Баума на Восемьдесят шестой улице. Мне будут платить два доллара в час. Вы представляете, что это значит?!

Мадам Босличкова важно кивнула в ответ. Она знала заведение Баумов и считала его довольно приличным, хотя, с ее точки зрения, хозяева могли бы платить Габриэле и побольше. Впрочем, немцев мадам всегда недолюбливала, считая их скуповатыми и излишне педантичными.

— Поздравляю, Габи! — сказала она, и Габриэла снова улыбнулась. Наконец-то у нее появилась хоть какая-то уверенность в будущем. Теперь она могла платить за комнату и понемногу откладывать на теплое пальто или куртку. Единственное беспокойство — это двенадцатичасовые смены. Это могло кончиться новым кровотечением — ведь прошло чуть больше недели с тех пор, как Габриэла выписалась из больницы, однако она надеялась, что все как-нибудь обойдется. Череда преследовавших ее несчастий просто обязана была когда-нибудь кончиться!

— Да, Габи, — неожиданно добавила мадам Босличкова, — может быть, теперь ты выберешь время и познакомишься с остальными пансионерами?

А то все думают, что я сдала комнату капитану дальнего плавания. Да и тебе полезно будет немного развеяться — посмотреть телевизор или послушать музыку.

— Боюсь, теперь времени у меня будет еще меньше, — ответила Габриэла. — Ведь я буду работать с полудня и до полуночи во все дни, кроме понедельника. Но сегодня я обязательно загляну в гостиную, обещаю.

— Только после того как ты сходишь куда-нибудь и поешь как следует! — с напускной строгостью сказала мадам Босличкова. — Прости меня ради бога, но ты стала похожа на палку от метлы! А молодым людям нравятся пухленькие девушки!

С этими словами она погрозила ей пальцем, и Габриэла рассмеялась. В эти минуты хозяйка пансиона была очень похожа на старых монахинь из монастыря Святого Матфея. Правда, ни одна из них никогда не шутила с Габриэлой на подобные темы и не поощряла ее к поискам мужа или поклонника, и все же сходство было разительным.

В конце концов, Габриэла все же последовала совету мадам Босличковой и отправилась в кафе, находившееся прямо напротив пансиона. Там она заказала горячее молоко, мясной пирог и немного засахаренных орехов. Ужин был простым, но сытным, и впервые за много времени Габриэла почувствовала, что согрелась. Это полузабытое ощущение сразу напомнило ей монастырь, и она подумала о том, что отдала бы все на свете за то, чтобы увидеть матушку Григорию. Словно наяву она представляла себе, как настоятельница стремительно идет по коридору, как шуршит, развеваясь, ее черная накидка и негромко постукивают висящие на поясе четки из вишневого дерева, и сердце ее сжималось от тоски. Впрочем, Габриэла была бы рада хоть одним глазком увидеть любую из сестер.

Должно быть, отчасти ощущение одиночества, отчасти — боязнь показаться невежливой или неблагодарной заставили Габриэлу преодолеть свою природную застенчивость и заглянуть в гостиную, куда так настойчиво приглашала ее мадам Босличкова.

Когда Габриэла, все еще слегка робея, отворила дверь гостиной, она была удивлена, как много людей жило с ней под одной крышей. Не считая самой Габриэлы, в гостиной собралось семь или восемь пансионеров. Кто-то смотрел телевизор, остальные оживленно беседовали и играли в какую-то сложную карточную игру, а за фортепьяно в углу сидел седой представительный мужчина, чем-то похожий на Эйнштейна. Открыв крышку, он осторожно перебирал, пробовал клавиши худыми пальцами и убеждал стоявшую рядом мадам Босличкову, что инструмент нуждается в настройке. Та горячо возражала, говоря, что настройщика она вызывала всего год назад и что с ее точки зрения инструмент никогда не звучал лучше.

При виде Габриэлы все постояльцы разом повернулись к ней, и девушка почувствовала, что краснеет. Среди обитателей пансиона не было никого, кто хотя бы приближался к ее возрасту. Мужчина за фортепьяно выглядел лет на восемьдесят; остальные, судя по всему, были ровесниками хозяйки, а Габриэла уже знала, что мадам Босличковой — за шестьдесят.

В глазах всех — и мужчин, и женщин — читалось неподдельное восхищение красотой Габриэлы и легкая зависть к ее молодости и свежести. Даже ее старое платье и поношенные туфли не смутили их ни на мгновение. Скорее всего они просто не обратили на это внимания, зачарованные сиянием ее светлых прямых волос, проступившим на щеках румянцем и блеском ярко-голубых глаз. Никто из пансионеров не был настолько проницателен, чтобы заметить притаившуюся в них печаль, а может, все дело было просто в том, что Габриэла показалась собравшимся слишком юной. Она выглядела моложе своих двадцати трех лет. Никому из стариков не могло даже в голову прийти, что в этом возрасте человек может многое повидать и многое выстрадать. Смотреть на Габриэлу им было радостно; многие вспоминали свою юность и чувствовали себя счастливыми.

Потом мадам Босличкова опомнилась и представила Габриэле всех обитателей пансиона. Многие из них оказались иммигрантами из Европы, а юркая старушка миссис Розенштейн с гордостью сообщила Габриэле, что была узницей нацистского лагеря Аушвиц. В пансионе мадам Босличковой она жила уже больше двадцати лет.

Седого мужчину за роялем мадам Босличкова представила как профессора Томаса. Сначала Габриэла смутилась, не зная, имя это или фамилия, но профессор сам разъяснил ситуацию, сказав, что его зовут Теодор и что никакой он не профессор, так как уже давно вышел на пенсию. До своей отставки он преподавал в Гарварде английскую литературу, специализируясь на британском романтическом романе XVIII века.

— А что закончили вы, Габриэла? — спросил профессор, решительно закрывая крышку фортепьяно и поворачиваясь к Габриэле всем телом. Ему даже не пришло в голову, что молодая девушка могла вовсе не учиться в колледже.

— Я закончила школу журналистики при Колумбийском университете, — негромко ответила Габриэла и улыбнулась. Старик-профессор сразу ей понравился.

— Что ж, это солидное заведение, — одобрительно кивнул профессор. — Очень солидное. А позвольте узнать, что вы намерены делать с дипломом? Повесить на стенку?

Он чуть-чуть наклонил голову, встряхнув своими длинными седыми волосами, и строго посмотрел на Габриэлу. Брюки у него вытянулись в коленях, пиджак на локтях лоснился, и Габриэла невольно подумала, что мистер Томас очень похож на ученого-чудака из какой-нибудь старомодной пьески. Она помнила, что ему уже исполнилось восемьдесят, однако взгляд профессора был не по-стариковски ясным и острым, изобличавшим проницательный и живой ум.

— Я только что получила место официантки в немецком кафе на Восемьдесят шестой улице, — ответила она и улыбнулась. Для нее это была большая победа, которой Габриэла очень гордилась. — Я начинаю завтра, так что диплом мне пока не понадобится. Ну а там будет видно.

Профессор хотел что-то сказать, но его перебила миссис Розенштейн. Как и мадам Босличкова, она тоже недолюбливала немцев, но Габриэла ей очень понравилась, и она захотела сказать этой очаровательной девушке что-нибудь приятное.

— О, я знаю это милое кафе! — воскликнула она. — Там, кажется, еще продают неплохую выпечку. Мы с мистером Томасом как-нибудь зайдем вас проведать. Правда, профессор?

Профессор кивнул в ответ. Эта маленькая, сухая, но еще очень живая женщина очень нравилась ему как собеседник и друг. В пансионе мадам Босличковой профессор прожил восемнадцать лет, то есть почти столько же, сколько и миссис Розенштейн, однако ему до сих пор не наскучили истории, которые она рассказывала о своей молодости. Миссис Розенштейн была прирожденной рассказчицей, и профессор часто говорил ей, что ее истории надо бы записывать и издавать. «Может быть, вы займетесь этим, профессор?» — отвечала в таких случаях миссис Розенштейн, но он только смеялся в ответ на эти прозрачные намеки.

Теодор Томас до сих пор любил свою жену Шарлотту, которая умерла почти двадцать лет назад. С тех пор он жил один. Кроме нее, у него не было никаких родственников, поэтому, выйдя в отставку, он оставил квартиру в университетском городке и переехал в пансион. Пенсия у него была более чем скромная, однако никто никогда не слышал от него ни слова жалобы, ибо профессор неизменно пребывал в мире с собой и с окружающими. Он прекрасно ладил со всеми постоянными обитателями пансиона мадам Босличковой. Последнее добавление к их коллективу, явившееся в облике зардевшейся от смущения Габриэлы, привело его в настоящий восторг. Как только Габриэла, сославшись на усталость, удалилась к себе, он тут же объявил, что «этого юного ангела» послало к ним само провидение и что им, «замшелым старикам», годами не видящим молодых лиц, давно пора было встряхнуться и вспомнить, что на свете существуют молодость, счастье и красота. Он так расходился, что миссис Розенштейн лукаво спросила, уж не влюбился ли он, и профессор тут же ответил, что нужно быть совершенно бездушным маразматиком, чтобы не обратить внимание на это «милую, интеллигентную, прекрасно воспитанную девушку».

Но пока Габриэла еще не ушла, он принялся чуть не с пристрастием расспрашивать ее о том, чем именно она занималась в Колумбийском университете и какие книги ей приходилось читать. Ему удалось вытянуть из нее даже то, что в университете Габриэла изучала писательское мастерство и что она любит писать стихи и короткие рассказы. Этот факт весьма заинтриговал профессора, и он принялся расспрашивать Габриэлу с еще большим рвением, но больше ничего не добился. По поводу своих рассказов она сказала только, что в них нет ничего особенного и что они вряд ли будут кому-либо интересны.

В глубине души Габриэла была совершенно в этом уверена, хотя все сестры, которые читали ее рассказы, не скупились на похвалы. Даже Джо, которому она как-то дала почитать тетрадку со своими рассказами, сказал, что они «просто замечательные». Но кто из них мог быть объективным?

— Мне бы хотелось как-нибудь посмотреть ваши работы, — сказал ей профессор таким серьезным тоном, что Габриэла покраснела еще больше. Ее «работы» безусловно не заслуживают внимания такого серьезного человека и знатока, как мистер Томас. Однако как убедить его в этом?

— Дело в том, — нашлась она наконец, — что сейчас их у меня нет. Я… не взяла их с собой.

— Откуда же вы прибыли в наш славный городок? — удивился профессор, поскольку выговор у Габриэлы был типично нью-йоркский.

— Мисс Харрисон из Бостона, — ответила за нее мадам Босличкова, и профессор сразу заметил, как занервничала и напряглась Габриэла. В том, что он правильно разгадал ее непроизвольное движение, профессор не сомневался — за годы преподавания в Гарварде через его руки прошло не одно поколение студентов, и он успел неплохо узнать и полюбить это молодое, беспокойное, пытливое племя.

Габриэла же, боясь, что профессор начнет расспрашивать ее о Бостоне, который он, несомненно, хорошо знал[2], поспешила перевести разговор на другое.

— Мой отец живет в Бостоне, — сказала она. — А мать — в Калифорнии.

Сама же Габриэла не жила нигде. Она только что поселилась в пансионе, да и то не знала, надолго ли.

— А где в Калифорнии? — спросила одна из женщин, у которой жила во Фресно дочь.

— В Сан-Франциско, — ответила Габриэла с таким видом, словно она только недавно виделась с матерью или разговаривала с ней по телефону. Рассказывать этим славным людям о своих бедах она не хотела.

— Да, Бостон и Сан-Франциско — прекрасные города, — неожиданно поддержал Габриэлу профессор. — Мне приходилось бывать в Калифорнии, и мне там очень понравилось. Что меня удивило, это то, что в Сан-Франциско совсем не так жарко, как обычно считают. Климат Северной Калифорнии поразительно похож на наш, хотя, конечно, снег там бывает достаточно редко.

Так он непринужденно болтал, исподволь наблюдая за Гябриэлой. Только сейчас он заметил в ее глазах какие-то печальные тени, которые мадам Босличкова приписывала одиночеству и тоске по отчему дому. Но профессор сразу догадался, что это нечто совсем другое — гораздо более глубокое и сильное.

«Должно быть, — подумал он, — бедняжка пережила какую-то трагедию. Надо ее подбодрить».

Но он пока не знал, что можно сделать.

Между тем вежливость и кротость Габриэлы пришлась по душе многим. Каждый из обитателей пансиона желал поболтать с ней или, по крайней мере, сказать что-нибудь приятное. Это окончательно смутило Габриэлу и вместе с тем — согрело ей душу, так что, когда она наконец поднялась в свою каморку на четвертом этаже, она чувствовала себя намного бодрее и увереннее.

А пансионеры еще долго говорили о Габриэле. «Она очаровательна» — таково было общее мнение, а одна из женщин даже сказала, что Габриэла напоминает ей внучку.

— Да, — кивнула миссис Розенштейн. — Конечно, в данном случае мистер Томас несомненно пристрастен, однако я склонна с ним согласиться. Габриэла очень мила и прекрасно воспитана. Хотела бы я познакомиться с ее родителями. Должно быть, это замечательные люди.

— Вовсе не обязательно, — возразил ей профессор. — Когда я еще преподавал, мои самые хорошо воспитанные и порядочные студенты происходили как раз из семей, где родители вели себя ненамного лучше царя гуннов Аттилы. А самые сообразительные и одаренные порой имели отцов и матерей, которые по своему интеллектуальному уровню недалеко ушли от клинических идиотов… Так что, уважаемая миссис Розенштейн, наследственность — это вам не уголовное уложение штата Алабама, где два плюс два — неизменно четыре. Прошу простить за сравнение, но когда складываешь репейник с белладонной, в результате может вырасти что-то наподобие той японской хризантемы, которая только что нас покинула.

Присказка про уголовное уложение Алабамы была у профессора самой любимой. Он вообще слегка смущался своей образованности и крайне редко цитировал классику или своих любимых писателей. А иногда у него с языка срывались такие идиомы, что чопорная миссис Розенштейн на полном серьезе делала ему выговор за словечки из «низкопробных детективов».

К сожалению, Габриэла не слышала слов профессора, а до сих пор никто так и не догадался сказать ей именно это. Всю жизнь Габриэла ужасно боялась стать второй Элоизой Харрисон и с тревогой ожидала, когда неистовый и злобный нрав матери даст о себе знать.

— ..Она действительно очень приятная и обходительная девушка, — закончил профессор свою мысль. — И я надеюсь, что она поживет с нами подольше.

— Я не думаю, что теперь, когда у Габриэлы есть работа, она может куда-то уехать, — успокоила всех мадам Босличкова. Габриэла ей тоже нравилась, как нравилось и присутствие в доме молодой пансионерки. Правда, для своего возраста Габриэла была на редкость тиха и застенчива, но и эта ее черта была хозяйке очень по душе.

— Но бедняжка очень одинока здесь, и, как мне кажется, мы могли бы попытаться хотя бы отчасти заменить ей семью, — добавила она нерешительно. — За всю неделю ей никто не звонил — ни молодые люди, ни подруги, ни даже родители. Я не знаю, чем это объяснить, но… Она даже ни разу не предупредила меня, что ей могут звонить!

Остальные согласно переглянулись. В пансионе не было никаких особенных занятий, кроме как наблюдать, подмечать, сопоставлять. Новые постояльцы — в особенности из молодых — появлялись в пансионе редко. Скопив сколько-то денег, они уезжали, на их место приезжали другие, и это было единственным, что скрашивало однообразное существование одиноких стариков, большинство из которых давно были на пенсии.

— Хотелось бы расспросить ее обо всем поподробнее, — задумчиво сказал профессор, которому Габриэла очень понравилась. — Быть может, в разговоре один на один она будет более откровенна. Как это она очутилась в Нью-Йорке совершенно одна.

Миссис Розенштейн шутливо погрозила ему пальцем.

— Будь ты лет на пятьдесят моложе, я могла бы приревновать, — сказала она. — Но, учитывая вашу разницу в возрасте, я не беспокоюсь.

Миссис Розенштейн была давно и безнадежно влюблена в профессора, однако их отношения оставались чисто платоническими, и оба часто подшучивали над этим «большим чувством».

— На мой взгляд, это довольно сомнительный комплимент. В следующий раз, юная леди, я попросил бы вас воздержаться от подобных высказываний, — парировал профессор с нарочитой суровостью. — Что касается моей мысли, то я ее повторю: есть какая-то тайна в том, что девушка с дипломом Колумбийского университета и с такими умственными способностями, как у нашей Габи, работает официанткой. И я вовсе не уверен в том, что мы должны непременно эту тайну узнать.

— В наше время не так-то просто найти работу, даже работу официантки, — практично заметила мадам Босличкова, но даже она чувствовала, что Габриэлу окутывает какая-то тайна.

На следующий день профессор застал Габриэлу в вестибюле. Она шла на работу, но время у нее было, и они остановились поговорить. Габриэла была одета в темно-синее платье с желтыми цветами, которое выглядело по-настоящему уродливым. Профессор Томас невольно подумал, что даже если нарядить Габриэлу в мешок из-под угля, она все равно будет выглядеть прелестно.

— Вы на работу? — спросил он ее с отеческой заботой в голосе. Несмотря на то что день начался относительно недавно, Габриэла выглядела такой бледной и усталой, словно шла не на работу, а возвращалась после трудной ночной смены.

— Да, в кафе Баума, — ответила Габриэла, улыбаясь ему. Профессор возвращался с прогулки, и ветер растрепал его длинные седые волосы, сделав его еще больше похожим на Эйнштейна.

— Я загляну к вам попозже, если позволите, — сказал профессор. — Оставьте мне место за одним из ваших столиков, договорились?

— Конечно, буду очень рада, — Ответила Габриэла, до глубины души тронутая его искренним участием. Впрочем, и остальные обитатели пансиона ей тоже понравились, и даже само здание больше не казалось ей таким мрачным. Выйдя из подъезда и перейдя через улицу, она обернулась и увидела, что на большинстве окон висят белые тюлевые занавески и стоят цветы и что с единственного балкона машет ей рукой мадам Босличкова, поливавшая свои канны. У ног ее, мелко дрожа вопросительно изогнутым хвостом, вилась худая рыжая кошка — одна из любимиц хозяйки. (Мадам Босличкова уже несколько раз жаловалась Габриэле, что ее Рыжуля ест вдвое больше остальных, но не толстеет, и что она собирается показать ее ветеринару.) «Какие милые эти старики, — подумала Габриэла, махнув рукой в ответ. — Странные, но милые».

В кафе Баума Габриэла пришла минут за двадцать до начала смены. Тщательно вымыв руки, она получила от хозяйки накрахмаленный белый фартук, который почти полностью скрывал ее страшноватое платье. Потом мистер Баум (вчера профессор предложил ей в шутку называть его «герр хозяин», но Габриэла на это не отважилась) вкратце разъяснил Габриэле ее обязанности. Внешний вид новой работницы ему весьма понравился. Он даже одобрительно хмыкнул, заметив, что старенькие туфли Габриэлы старательно начищены, а свежевымытые волосы перевязаны белой шелковой лентой.

Уже к вечеру мистеру и миссис Баум стало ясно, что в лице Габриэлы они приобрели настоящее сокровище. Несмотря на то что она работала первый день, Габриэла не допустила ни одной ошибки, ни одного промаха. Она на удивление быстро считала в уме, никогда не путала заказы, была вежлива и обходительна с клиентами и даже в часы наибольшего наплыва публики без труда обслуживала несколько столиков сразу.

А Габриэла и вправду на удивление быстро освоилась с новой для себя профессией официантки. Выручало ее то, что в монастыре ей часто приходилось накрывать на стол сразу для двухсот сестер. Правда, с монахинь она не получала денег и не отсчитывала им сдачу, но и это далось ей на удивление легко, так что когда ближе к вечеру в кафе появились профессор Томас под руку с худенькой миссис Розенштейн, Габриэла уже чувствовала себя так, словно проработала здесь всю свою жизнь.

Профессор и его спутница заказали яблочный струдель, пирожные, кофе и взбитые сливки с шоколадом. Расплачиваясь, они оставили Габриэле щедрые чаевые, изрядно смутив ее, а сами подошли к стойке, чтобы поговорить о чем-то с мистером Баумом.

С тех пор профессор и миссис Розенштейн начали приходить в кафе каждый день, всегда в одно и то же время. Это превратилось в своего рода ритуал, однако Габриэла никогда больше не брала у них чаевые. Когда профессор попытался во второй раз вручить ей деньги, она сказала, что это совершенно ни к чему, что ей вполне достаточно того внимания, которое они к ней проявляют. Она ни за что не возьмет с них ничего сверх положенного.

В понедельник, который был ее выходным днем, Габриэла ходила в прачечную самообслуживания. Возвращаясь, она встретилась у дверей пансиона с миссис Розенштейн, и та пригласила ее посидеть в гостиной. Как она потом сказала в разговоре с мадам Босличковой, Габриэла выглядела гораздо лучше, чем прежде. Когда вечером Габриэла спустилась в общую гостиную, профессор пришел к тем же выводам. Молодая девушка определенно выглядела не такой убитой горем, как несколько дней назад, да и на щеках ее появился нежный, едва заметный румянец.

Вскоре, воспользовавшись тем, что за большим столом завязалась карточная партия, профессор отвел Габриэлу в сторонку, чтобы поговорить поподробнее.

— Герр Баум сказал мне, что ты была монахиней, — промолвил он негромко (по праву старшего, профессор начал называть Габриэлу на «ты», предварительно испросив ее разрешения). — Он ничего не перепутал?

Услышав эти слова, Габриэла слегка вздрогнула. Она не ожидала такой болтливости от мистера Баума. Впрочем, вряд ли профессор расспрашивает ее из любопытства. У него было доброе сердце, и он, вероятно, хотел знать, что за беда с ней стряслась. Но хотя Габриэла была благодарна ему за внимание, рассказать ему всю свою историю она пока не решалась.

— Нет, сэр, не совсем, — ответила она и виновато потупилась, но тотчас снова подняла голову. — Я была новоначальной послушницей, новицианткой. Это не совсем одно и то же.

— Да, — улыбнулся профессор, и Габриэла покраснела. Уж конечно, такой человек должен был разбираться в подобных вещах. — Уже головастик, но еще не лягушка.

Габриэла не удержалась и фыркнула.

— Не думаю, чтобы сестрам понравилось ваше сравнение, — заметила она.

— Я не имел в виду ничего обидного, — поспешил извиниться профессор. — Когда я преподавал в Гарварде, среди моих студентов попадались священники, правда, в основном иезуиты. У меня осталось о них самое приятное впечатление. Хорошо воспитанные, любознательные и удивительно открытые молодые люди. Насколько я помню, они никогда не проявляли религиозной нетерпимости. Кстати, как долго ты пробыла в монастыре?

Этот вопрос, заданный без всякой паузы, застал Габриэлу врасплох. Несколько мгновений она колебалась. Слишком многое пришлось бы объяснять. А ей до сих пор было больно и неприятно вспоминать о том, как она попала в монастырь, а тем более почему ей пришлось оттуда уйти. С Другой стороны, профессор ей очень нравился. Лгать ему не хотелось.

— Двенадцать лет, — сказала она, и взор ее затуманился печалью. — Я фактически там выросла.

— Значит, на самом деле ты — сирота? — ласково спросил профессор, и Габриэле опять показалось, что он спрашивает не просто так. Ему не все равно, что с ней было и как она жила.

— Нет, мои родители живы, — ответила она. — Просто они отдали меня в монастырь, когда мне было десять. И это единственное место на свете, которое я считаю своим домом, — добавила Габриэла твердо.

Должно быть, профессор почувствовал в ее словах затаенную горечь и не стал расспрашивать дальше. Вместо того, чтобы поинтересоваться, почему родители отдали ее в монастырь, он сказал:

— Наверное, это очень трудно — быть монахиней. У меня, я думаю, ничего бы не вышло. Во-первых, я люблю поспать. Кроме того, обет безбрачия никогда меня особенно не привлекал… — тут он лукаво покосился на миссис Розенштейн и добавил:

— Во всяком случае, до недавнего времени. Теперь я готов признать, что в целибате есть свое рациональное зерно.

Эти слова профессора заставили Габриэлу негромко рассмеяться. Она уже знала, что профессор Томас уже больше двадцати лет хранит верность своей покойной жене и за все это время у него ни разу не появилось желания жениться вторично.

— Между прочим, — продолжал он, — я несколько раз дискутировал на эти темы с моими учениками-иезуитами, и им так и не удалось убедить меня в том, что эта догма обоснованна и имеет право на существование…

Тут Габриэла вспомнила о Джо, и профессор, увидев выражение ее глаз, поспешно прервал сам себя.

— Прости, я сказал что-нибудь не то? — участливо спросил он.

— Н-нет… Разумеется, нет, просто… Просто мне очень недостает монастыря и всего, что было с ним связано, — ответила она, грустно глядя на него. — Мне было нелегко покидать моих сестер.

По тому, как она это сказала, профессор понял, что Габриэлу вынудили уйти, и он почел за благо переменить тему.

— Расскажи мне лучше, что ты пишешь, — попросил он.

— Рассказывать-то особенно нечего… — улыбнулась Габриэла. — Просто время от времени, когда мне этого хотелось, я садилась за стол и писала стихи, короткие рассказики и даже сказки для детей. У нас в монастыре были две маленькие девочки-сироты из Лаоса. Я обучала их английскому и рассказывала сказки собственного сочинения. Наверное, это совсем не то, к чему вы привыкли у себя в Гарварде.

— Лучшие наши писатели говорили мне то же самое о своих лучших произведениях. А плохие, знаешь ли, всегда спешат уверить, что их новая вещь — настоящий шедевр, который непременно понравится публике, — возразил профессор. — С тех пор я остерегаюсь тех, кто на все лады хвалит свою работу. Их «шедевры» — это длиннейшие и скучнейшие романы. После первых же страниц нормального человека начинает клонить в сон.

И, как бы в подтверждение своих слов, профессор Томас покачал перед лицом Габриэлы своим худым и тонким пальцем, который миссис Розенштейн называла «знаменитым». Этим жестом профессор когда-то приводил в чувство нерадивых или зарвавшихся учеников.

— Так когда же, учитывая все вышесказанное, я смогу познакомиться с вашими работами, мисс Харрисон? — ласково, но настойчиво спросил он. Габриэла снова подумала о том, что профессор придает слишком большое значение вещам, которые, с ее точки зрения, того не стоили.

— Но у меня правда с собой ничего нет, — ответила она.

— Так напиши что-нибудь! — сказал профессор. — Профессия писателя тем и хороша, что для работы ему нужны только стопка бумаги, карандаш и немного вдохновения.

«…А также талант, фантазия, вера в свои силы, свободное время, усидчивость и душа, которую надо вложить в каждого героя, чтобы даже на бумаге он смог жить по-настоящему», — мысленно продолжила список Габриэла. С тех пор как умер Джо, ей часто казалось, что у нее вынули душу, а без этого все остальное было просто бесполезно.

— Завтра же купи себе тетрадь! — не сказал, а приказал ей профессор.

— Хорошо, — кивнула Габриэла и тут же вздрогнула как от боли, когда ее собеседник — непреднамеренно, но очень чувствительно — задел еще одну ее рану:

— Ты никогда не пробовала вести дневник, Габи?.. С точки зрения самого профессора, это был совершенно невинный вопрос, но, увидев изменившееся лицо Габриэлы, он сразу подумал: «Разговаривать с ней — все равно что бродить впотьмах по минному полю».

— Н-нет… То есть вела раньше, но… Сейчас я больше ничего не записываю.

Спросить, почему, профессор не осмелился. Он уже увидел, что для Габриэлы это тоже болезненная тема, и был поражен тем, как много в ее молодой душе незаживших шрамов и кровоточащих ран.

— А что тебе нравится больше — поэзия или короткие рассказы? — вернулся он к вроде бы безопасной теме, надеясь, что тут не будет никаких сюрпризов. Впрочем, в глубине души старику нравилось разговаривать с Габриэлой, и он надеялся, что сможет как-то помочь ей успокоиться и прийти в себя.

И еще ему нравилось просто сидеть рядом с ней — такой молодой и прелестной. Габриэла чем-то напоминала профессору его покойную жену Шарлотту, с которой он познакомился, еще когда сам учился в Вашингтонском университете. Они поженились через неделю после выпуска и прожили душа в душу без малого сорок лет. Единственное, о чем жалел профессор, это о том, что они с Шарлоттой не могли иметь детей. Со временем их заменили студенты и ученики. Шарлотта тоже преподавала — правда, не литературу, а теорию музыки и основы композиции. В их квартире в университетском городке всегда было весело и шумно. Даже в свободное от занятий время Шарлотта постоянно музицировала или сочиняла стихи, которые тут же перекладывала на музыку и исполняла, аккомпанируя себе на чем попало — на рояле, на гитаре, иногда даже на простой расческе.

Обо всем этом профессор рассказал Габриэле, и она печально улыбнулась, не в силах скрыть своей зависти.

— Должно быть, ваша жена была удивительным человеком, — сказала она, и профессор кивнул.

— Да, — подтвердил он. — Как-нибудь я покажу тебе наши старые фотографии. В молодости Шарлотта была очень красива; когда мы поженились, все молодые люди завидовали мне просто до чертиков. Нам тогда было по двадцать с небольшим, мы были молоды и счастливы. Вся жизнь лежала перед нами, и сейчас я жалею лишь об одном — о том, что Шарлотта ушла так рано.

Потом он спросил, сколько лет Габриэле, и, когда она ответила, с улыбкой потрепал ее по плечу своей невесомой, будто пергаментной ладонью.

— Ты даже не понимаешь, какая ты счастливая, — сказал он. — Молодость — это самая прекрасная пора в жизни человека, и не стоит попусту расходовать ее на сожаления по поводу и без повода. У тебя впереди еще много счастливых лет — много радости, много удач, много прекрасных и удивительных встреч. В двадцать три года надо спешить вперед, а не оглядываться назад.

Но Габриэла не могла не оглядываться назад. Прошлое тяжким грузом лежало у нее на плечах, сдавливало грудь и путалось в ногах, не позволяя не то что идти дальше, а даже ползти на четвереньках.

— Иногда это бывает очень трудно, — произнесла она задумчиво. — Хотя бы ради тех, кто остался в прошлом.

— Все мы порой возвращаемся к воспоминаниям. Секрет в том, чтобы делать это не слишком часто. Надо уметь выбирать — все дурное пусть остается в прошлом, а все хорошее надо брать с собой в будущее, — возразил профессор, и Габриэла подумала о том, что плохого в ее жизни было, пожалуй, чересчур много, а хорошего — мало. Да, она узнала счастье, но оно кончилось слишком быстро, и теперь даже воспоминание о нем было ужасным.

Но каков профессор! Вся жизнь была у него уже позади, однако он отнюдь не впал в уныние, а, напротив, продолжал смотреть в будущее с оптимизмом. Он не утратил ни своего искрометного юмора, ни юношеской энергии, ни жадного любопытства, являя собой пример, достойный всяческого подражания.

Все обитатели пансиона были хорошими, добрыми, внимательными людьми, но слишком любили поговорить о своем пошатнувшемся здоровье, о пенсионных пособиях, которых вечно не хватало, о недавно умерших друзьях, о погоде, состоянии нью-йоркских тротуаров и обилии на них собачьих куч. Профессор подобных тем избегал почти демонстративно, зато его очень интересовала Габриэла, ее будущее и ее дела, за которые он переживал едва ли не больше, чем за свои.

В тот день они засиделись в гостиной допоздна. Профессор терпеть не мог карты и никогда не садился играть в бридж с миссис Розенштейн и остальными, зато он обожал домино и с удовольствием обучил Габриэлу этой игре. Они сыграли несколько партий подряд. Габриэла все их проиграла, но это не испортило ей удовольствия. Поднимаясь к себе наверх, она думала о том, как неожиданно изменилась ее жизнь. Профессор оказался удивительным человеком. С ним ей было очень интересно. Возраст профессора Габриэлу ничуть не смущал — она не променяла бы его ни на кого другого. Этот чуткий, деликатный и оптимистичный старик мог дать сто очков вперед любому юнцу вчетверо моложе себя. Следующей встречи с ним Габриэла ждала с нетерпением и, уже ложась спать, пообещала себе, что завтра же купит тетрадь и попробует написать что-нибудь для профессора.

Об этом своем намерении она и сообщила профессору утром следующего дня, когда шла на работу в кафе. Вечером профессор Томас заглянул к Бауму и первым делом спросил Габриэлу, осуществила ли она свое намерение.

Сначала Габриэла даже не поняла его. День выдался хлопотливый, и с самого утра она даже ни разу не присела.

— Какое? — рассеянно уточнила она, занося в блокнотик заказ: яблочный струдель, кофе и сливки с сахаром и лимоном.

— Ты купила тетрадь? — сурово спросил профессор, и Габриэла лукаво улыбнулась ему.

— Да, сэр, — ответила она. — Я купила тетрадь и шариковую ручку. Скажу вам больше — у меня, кажется, появилось вдохновение.

— Я горжусь тобой, — сказал старик. — Надеюсь, оно не пропадет к тому времени, когда ты вернешься домой и сядешь за письменный стол.

— Когда я прихожу к себе, у меня уже совсем не остается сил, — пожаловалась Габриэла. — Ведь я заканчиваю в двенадцать, а иногда и позже.

Вдобавок она еще не оправилась от потери крови. В больнице ее предупредили, что может понадобиться несколько месяцев, однако Габриэла не хотела, чтобы об этом кто-нибудь знал. Профессор Томас совершенно не был расположен выслушивать ее отговорки.

— Тогда пиши по утрам, — заявил он не терпящим возражений тоном. — Если ты действительно хочешь стать писательницей, то должна научиться работать каждый день. Это очень полезно. Развивает необходимую усидчивость, неплохо тренирует воображение. Как птица не может не летать, так и настоящий писатель не может обойтись без привычки постоянно работать. Пиши ежедневно — только так можно добиться чего-нибудь путного, — повторил он и посмотрел на нее с притворной строгостью. — А теперь, мисс, ступайте и принесите мне мой струдель и кофе.

— Да, сэр, — улыбнулась Габриэла. Профессор Томас был похож на сурового и нравного, но любящего деда, которого у нее никогда не было. За все свои двадцать три года Габриэла даже ни разу не задумалась о том, для чего нужны бабушки и дедушки, какой, например, могла быть ее жизнь, расти она в большой семье с кучей родственников разных возрастов. Ее представления о семейных отношениях ограничивались очень узким кругом: отец и мать. Да и вряд ли их отношения можно было назвать семейными. Появление в ее жизни такого человека, как старый профессор, было настоящим чудом, и Габриэла была благодарна судьбе за этот неожиданный дар.

Профессор приходил в кафе Баума каждый день, но Габриэла слишком часто была занята, и по большей части им удавалось лишь перекинуться двумя-тремя словами. Зато по понедельникам, когда у Габриэлы был выходной, профессор сам приглашал ее в какой-нибудь недорогой ресторан, и они подолгу беседовали друг с другом. Говорил в основном профессор: он рассказывал Габриэле о своей молодости, о том, как жил в Вашингтоне и преподавал в Гарварде, и даже о своем детстве, пришедшемся на последнее десятилетие прошлого века. Он прекрасно помнил то далекое время, но никогда не вздыхал о безвозвратно ушедших годах, как делали это многие другие старики. Напротив, настоящее интересовало его гораздо больше. Профессор был полностью в курсе всего, что происходило вокруг, и иногда просто поражал Габриэлу своими острыми и глубокими суждениями.

Но в основном их разговоры были о литературе и о работе писателя. В конце концов Габриэла написала для профессора коротенький рассказ, и он понял, что способности у нее незаурядные.

— Конечно, здесь есть еще над чем поработать, — сказал профессор. — Например, я отметил два или три места, к которым, с моей точки зрения, стоило бы отнестись повнимательнее — их можно изменить так, что сюжет сразу станет значительно более динамичным. Но в целом сделано неплохо, очень неплохо. У тебя настоящий талант, Габриэла, поздравляю!

Смущенная его похвалой, она пыталась возражать, но профессор не дал ей договорить. Помахав у нее перед носом своим «знаменитым» пальцем, который всегда был для его студентов признаком надвигающейся грозы, профессор сказал:

— Меня, юная леди, пригласили в Гарвард не для того, чтобы свиней выращивать! Если я говорю, что у тебя — талант, значит, так оно и есть. Конечно, в рассказе есть некоторые шероховатости, но если ты будешь упорно работать над собой, они исчезнут. Главное, ты умеешь выбирать правильный тон и верно строишь сюжет… Мастерство писателя в том и заключается, чтобы ставить нужные слова именно на то место, где они прозвучат убедительнее всего. И у тебя это получается, Габриэла. Неужели ты сама этого не чувствуешь? Или ты просто боишься писать? Ничего не выйдет. Ты обречена на это. У тебя свой совершенно особенный голос, и молчать ты уже не сможешь. Ты должна быть сильной, Габриэла!

Услышав эти слова, Габриэла невесело улыбнулась.

— Люди часто говорили мне, что я не должна бояться, что я — сильная и могу справиться с чем угодно, — сказала она, решившись открыть старому профессору один из множества своих секретов. — Они говорили мне это и уходили. И я никогда больше их не встречала.

Профессор Томас кивнул, ожидая, что Габриэла скажет что-нибудь еще, но она молчала, и он решился сказать ей то, о чем она сама, возможно, уже догадывалась.

— Ты действительно сильная девочка, Габриэла. Уж ты мне поверь. А те, кто оставлял тебя, просто трусы! Слабые всегда стараются прилепиться к кому-то посильнее, потому что рядом с ними им не нужно быть ни смелыми, ни мужественными. И часто бывает так: делая тебе больно, люди используют твою силу как предлог, который якобы совершенно их извиняет. «Ты сильная, — говорят они, — ты сможешь с этим справиться, сумеешь преодолеть и это, и многое, многое другое, а со слабых какой спрос?» В этом мире, Габи, чем ты сильнее, тем больше с тебя спрашивается, и это — очень нелегкое бремя… — Он немного помолчал и добавил:

— Ты сильная, Габи. И однажды ты встретишь такого же сильного и мужественного человека, как ты сама. Ты этого заслуживаешь.

— Мне кажется, я уже встретила такого человека, — сказала Габриэла и, улыбнувшись профессору, ласково прикоснулась кончиками пальцев к его нервной, худой кисти.

— Тебе просто повезло, что мне уже восемьдесят, а не тридцать и не сорок, — рассмеялся в ответ профессор. — А если бы я был твоим ровесником, то и совсем беда. Непременно принялся бы учить тебя жизни; теперь же ты учишь жизни меня или, по крайней мере, напоминаешь мне о том, какой она должна быть.

Эти встречи в маленьких ресторанах Вест-Сайда и Ист-Вилледж, куда они иногда ездили на подземке, повторялись каждый понедельник. Габриэла полюбила их и с нетерпением ожидала своего выходного, чтобы отправиться куда-нибудь с профессором. Единственное, против чего она решительно восставала, это против того, чтобы он сам оплачивал все счета. Его пенсия вряд ли была достаточно большой, чтобы он мог позволить себе подобное расточительство. Но профессор Томас не только не слушал ее возражений, но даже, помня, как миссис Розенштейн сказала, что Габриэле следует побольше есть, заставлял ее заказывать (и съедать!) как можно больше всего. Изредка он делал ей шутливые выговоры зато, что она не встречается с молодыми людьми, однако его словам недоставало убедительности. Конечно, профессору нравилось проводить время с Габриэлой, и в глубине души он был рад тому, что у его юной собеседницы нет никаких поклонников.

— Тебе следует играть с детьми своего возраста, — ворчал он иногда, но Габриэла только смеялась в ответ.

— Их игры — слишком грубы и жестоки, — возражала она. — К тому же я все равно не знаю правил. Разговаривать с вами мне гораздо интереснее и приятнее.

— Тогда докажи мне это, — немедленно говорил в таких случаях профессор. — Напиши что-нибудь.

Он постоянно подталкивал и подбадривал ее, и ко Дню благодарения[3] у Габриэлы было уже две тетрадки коротких рассказов и стихов. Некоторые из них нравились даже самой Габриэле, хотя она не осмелилась признаться в этом профессору. Он же, читая их, хмыкал и говорил, что благодаря ее усидчивости и трудолюбию ее стиль на глазах становится все лучше и лучше. Несколько раз профессор заговаривал о том, что Габриэла должна отправить свои рассказы в какой-нибудь журнал или литературный альманах, но эти предложения все еще пугали ее. Она по-прежнему верила в себя и в свои силы гораздо меньше, чем он.

— Я еще не готова, — возражала она, прижимая свои тетрадки к груди с таким видом, словно боялась, что профессор может силой отнять их у нее и отправить в один из нью-йоркских журналов.

— Ты говоришь как какой-нибудь Пикассо! — рассердился в конце концов профессор. — Что значит «готова — не готова»? Были ли готовы Стейнбек, Хемингуэй, Диккенс, Шекспир, Джейн Остин? Они просто работали, делали свое дело и в конце концов добились успеха. Последнее дело — писать в стол, мечтая когда-нибудь создать один-единственный шедевр, который поразит мир. Писатель, который публикует свои произведения, ведет разговор с читателем — совсем как мы с тобой сейчас. Кстати, дорогая, ты собираешься съездить к родителям на День благодарения? — как всегда, неожиданно закончил он, в очередной раз застав Габриэлу врасплох.

— Я?.. Н-нет… — Габриэле не хотелось объяснять ему, что у нее нет никаких родителей и дома тоже нет. Профессор уже знал, что она выросла в монастыре, но Габриэла еще никогда не говорила ему — да и никому другому, что вот уже тринадцать лет не общается ни с кем из родителей. На данный момент единственным ее близким человеком был он — профессор Томас.

— Нет? — профессор проницательно взглянул на нее. — Что ж, я рад это слышать. Мне хотелось бы, чтобы ты встретила этот праздник с нами. Мадам Босличкова каждый год готовит замечательную индейку.

Он действительно был рад. Почему-то ему заранее казалось, что Габриэле некуда ехать.

— Мне бы тоже этого хотелось, — улыбнулась Габриэла и снова заговорила о своем последнем рассказе, который еще не был готов. У нее почему-то не выходила концовка, и профессор очень быстро обнаружил в сюжете небольшой изъян, из-за которого рассказ казался затянутым, а сама последовательность событий — неестественной и надуманной. Услышав, что Габриэла никак не может решить, чем закончить рассказ, профессор не сдержал улыбки.

— Не стоит особенно стремиться драматизировать. В жизни довольно редко все заканчивается какими-нибудь ужасами.

— Да, но великие образцы говорят нам о другом. Вспомните «Анну Каренину» Толстого! — с горячностью возразила Габриэла, и профессор кивнул.

— Я рад, что ты сама до этого додумалась, — произнес он с очень довольным видом. — И здесь ты права: в жизни — а значит, и в литературе — любовь и смерть часто идут рука об руку…

Эти его слова сразу напомнили Габриэле о Джо, и ее взгляд затуманился, а глаза потемнели от какой-то неизбытой печали. Профессор сделал вид, будто ничего не замечает. На самом деле он давно обратил внимание, что, разговаривая с ним, Габриэла часто становится задумчивой, даже грустной. Каждый раз он спрашивал себя, расскажет ли она ему когда-нибудь о том, какие несчастья ей пришлось испытать в жизни. Кое о чем профессор начинал догадываться, но расспрашивать Габриэлу не спешил. Ему казалось, она сама должна сделать первый шаг к откровенному разговору.

— Скажу больше, — продолжал он, — настоящая любовь часто бывает жестокой. Она забирает все твои силы, выматывает всю душу и под конец — убивает. Хуже этого ничего и не может быть. Но и прекраснее — тоже!..

Профессор ненадолго замолчал, словно задумавшись.

— Иными словами, — закончил он немного погодя, — я считаю себя противником крайностей, но еще больше я не люблю их отсутствия.

Эти романтические слова в устах старого профессора были столь неожиданны, что Габриэла внимательно посмотрела на него и вдруг увидела его таким, каким он был шестьдесят лет тому назад — пылким, влюбленным, романтичным юношей, для которого красота жизни значила гораздо больше, чем сама жизнь.

— Что касается тебя, Габриэла, — спокойно добавил профессор, — то, как мне кажется, твоя любовная история оказалась трагичной. Я вижу это по твоим глазам каждый раз, когда мы заговариваем на эту тему.

Эти слова он произнес с отеческой нежностью, а его прикосновение к руке Габриэлы было одновременно и ласковым, и дружеским.

— Когда-нибудь, Габи, ты сможешь написать об этом, и тогда прошлое перестанет казаться тебе мучительным и горьким. Оно не будет больше вызывать ни скорби, ни уныния, — с уверенностью сказал он. — Доверив бумаге свои давние беды, ты избавишься от их власти над собой и переживешь своего рода очищение, катарсис, но путь к этому будет долгим и трудным. Не пробуй браться за перо, пока не будешь готова, Габи. Иначе ты сделаешь себе еще больнее.

— Я… — Габриэла начала что-то говорить, но вдруг замолчала. Она хотела тут же рассказать ему все, но боялась снова пережить все случившееся так недавно.

— Некоторое время назад я очень любила одного человека… — все же сказала она, и лицо ее сделалось таким испуганным, словно она доверила профессору свой самый главный секрет. Собственно говоря, так оно и было. Габриэла была не прочь на этом остановиться, но профессор сразу догадался, что за несколькими словами стоит большая и очень личная история.

— В твоем возрасте, Габриэла, это не только естественно, но и прекрасно, — сказал он, пытаясь ободрить ее. — И я думаю, что впереди тебя ожидает еще много новых встреч, которые принесут тебе счастье.

Сам профессор никогда не любил никого, кроме Шарлотты, однако он никогда не считал свою жизнь эталоном или образцом для подражания. Скорее наоборот — его судьба была исключением из общего правила. Им с Шарлоттой просто повезло. Однажды встретившись, они поженились, прожили вместе сорок лет и даже ни разу не поссорились, в то время как большинству людей приходилось идти путем проб и ошибок. Но, по его глубокому убеждению, это не должно было мешать человеку быть счастливым.

— Как я понимаю, у вас что-то не заладилось, — сказал он спокойно, и Габриэла, судорожно стискивая зубы, утвердительно мотнула головой.

— Джо умер в начале октября, — чуть слышным шепотом произнесла она.

Она не собиралась пускаться в подробности, но профессор от нее этого и не требовал. Он только кивнул ей с искренним сочувствием, и Габриэла, слегка приободрившись, продолжила:

— Я думала, что тоже умру… И это чуть было не случилось. Меня спасли, но еще долго… Откровенно говоря, я до сих пор не пришла в себя. Это было ужасно, мистер Томас, просто ужасно!

— Я очень сочувствую тебе, Габи, — он осторожно гладил ее по голове. — К сожалению, любовь иногда кончается и таким образом, и это очень жаль, потому что тогда прекрасного на свете становится меньше, чем прежде. Когда теряешь любимого человека, начинает казаться, что ты не сказал ему самого главного, и уже никогда не скажешь. Мы с Шарлоттой прожили вместе почти сорок лет, но меня до сих пор не оставляет ощущение, будто мы с ней не поговорили о чем-то очень важном. Но, даже если любовь кончается, остается жизнь. У тебя впереди еще много лет, Габриэла, и от тебя зависит, будут эти годы счастливыми или нет.

Габриэла кивнула. Она поняла, что хотел сказать профессор, но обсуждать это у нее пока не было ни сил, ни желания. Даже с ним… Она вообще едва могла говорить, и профессор, поняв это, еще некоторое время рассказывал ей о своей жене. Одновременно он гадал, как умер человек, которого любила Габриэла, однако спрашивать у нее об этом он бы не стал никогда. Главное, что ее возлюбленный погиб, и Габриэла осталась одна на всем белом свете — одна, с разбитым сердцем и израненной душой.

И все же, несмотря на всю свою проницательность и воображение, профессор Томас даже близко не подошел к истине. Он был человеком добрым и глубоко порядочным. Ему трудно было представить во всех подробностях тот ад, который и был до сих пор жизнью Габриэлы.

В этот раз они вернулись в пансион на такси. Профессор настоял на этом, поскольку вечер был достаточно холодным, а он как раз получил пенсионный чек и чувствовал себя богачом. Кроме того, ему хотелось доставить Габриэле эту небольшую радость.

Выйдя из машины возле пансиона, они оба вдруг подняли головы, чтобы посмотреть на небо. Небо было затянуто низкими темными облаками, из которых сыпались на землю первые снежинки, и Габриэла неожиданно вспомнила, как волшебно преображался монастырский сад, когда наступала зима и выпадал первый снег, ковром укрывавший землю и тяжело повисавший на ветвях фруктовых деревьев. Девочкой Габриэла любила выбегать в сад и играть там, воображая себя юной феей среди алмазных деревьев выдуманной ею Страны Света. Стоило ей тронуть ветку, как на нее обрушивался каскад настоящих драгоценностей, превращавших ее грубое шерстяное платье в королевский наряд.

Она улыбнулась этому воспоминанию, и профессор, которому Габриэла в двух словах объяснила, в чем дело, порадовался за нее. Он знал, что этой молодой женщине просто необходимо что-то светлое, к чему можно было возвращаться мыслями в тяжелые минуты жизни. Впрочем, то же самое относилось и к абсолютному большинству людей.

— Спасибо вам за сегодняшний вечер, профессор, — сказала Габриэла, когда они остановились у дверей его крошечной квартирки на втором этаже пансиона. — Я прекрасно провела время.

— О чем ты, Габи? Это мне следует благодарить тебя за удовольствие, которое я получаю от каждой нашей встречи, — произнес он с легким поклоном, и Габриэла улыбнулась. Она не догадывалась, сколь сильно успел привязаться к ней старый профессор. Габриэла стала для него совсем как дочь, которую ему хотелось успокаивать, опекать, защищать. В особенности сильным это чувство стало после того, как девушка поделилась с ним своей сокровенной тайной. С ее стороны это был знак величайшего доверия, и профессор не мог его не оценить.

— Жду не дождусь Дня благодарения, — сказал он негромко.

— Я тоже, — тихо ответила Габриэла. Раньше она боялась приближающегося праздника и теперь вздохнула почти с облегчением. Да, она многое потеряла, но кое-что и приобрела. Среди сегодняшних первых снежинок ей в руки действительно слетела не имеющая цены драгоценность.

И, поднимаясь к себе, Габриэла продолжала думать о старом профессоре и о том, какая это удача встретить такого человека.

Глава 5

День благодарения стал для всех настоящим праздником. В Нью-Йорке выпал снег — такой глубокий, что казалось, будто жизнь в городе замерла. Лишь Центральный парк с приходом зимы оживился еще больше: между заснеженными его деревьями мелькали фигурки лыжников, а воздух звенел от восторженных воплей множества детей, которые играли в снежки и лепили из снега забавных человечков.

Индейка мадам Босличковой оказалась настоящим шедевром кулинарного искусства. Она была такой большой, что едва поместилась в духовке; когда же ее достали и положили на блюдо в гостиной, по всему дому распространился такой соблазнительный аромат, что все постояльцы, не дожидаясь приглашения, сами собрались внизу. Профессор Томас собственноручно разрезал индейку на куски, миссис Розенштейн открыла клюквенное варенье, мадам Босличкова подала чай и кофе по-венски и позвала всех к столу. За ужином все рассказывали какие-нибудь интересные случаи, вспоминали прошлые Дни благодарения и милые шалости своих детей и внуков. Кафе Баума по случаю праздника закрылось до понедельника, и Габриэла искренне радовалась этому обстоятельству. Среди обитателей пансиона ей было почти так же хорошо и спокойно, как и среди сестер монастыря; сегодня же она и вовсе чувствовала себя их общей любимой внучкой или племянницей.

После праздника и до конца недели в пансионе только и разговоров было, что о подготовке к Рождеству. Уже в пятницу мадам Босличкова и миссис Розенштейн отправились в центр города, чтобы сделать кое-какие покупки, но, если верить их собственным словам, «едва не повернули обратно», увидев, сколько народа приехало за подарками в центральный универмаг «Мэйси».

Что касалось Габриэлы, то все выходные она провела у себя в комнате, работая над очередным рассказом. Только в воскресенье вечером она спустилась в гостиную и с весьма гордым видом вручила профессору тоненькую тетрадь.

— Вот вам! — сказала она с торжествующей улыбкой. — Я специально постаралась, чтобы вы перестали жаловаться.

— Так-так, посмотрим, что там у нас, — пробормотал профессор, открывая тетрадь и водружая на нос очки.

Рассказ, несмотря на свой святочный сюжет, был написан с изяществом и мастерством зрелого мастера. Порой старику даже трудно было сдержать подступающие к глазам слезы, но он все же дочитал его до конца. Нет, подумалось ему, похоже, он не ошибся в этой девочке. Ее ждет блестящее будущее.

Габриэла, волнуясь, сидела в старом кресле в углу гостиной и, сложив руки на коленях, наблюдала за ним краешком глаза.

— Ну как, вам понравилось? — спросила она, когда профессор закрыл тетрадь.

Впрочем, она и так видела, что старик в полном восторге. Он тут же принялся настаивать на том, что Габриэла непременно должна напечатать свой рассказ, чем привел ее в еще большее смущение.

— Мне надо еще немного над ним поработать, — сказала Габриэла, нервно облизывая верхнюю губу. Но когда она протянула руку за тетрадкой, профессор быстро убрал ее в карман пиджака.

— С твоего позволения, Габи, я посмотрю его повнимательнее, — и Габриэла поняла, что на сей раз профессор будет твердо настаивать на скорейшей публикации. Она все же попыталась поспорить, но профессор не поддавался. Он заявил, что не позволит ей совершить преступление, и тут же предложил сыграть в домино, чтобы немного отвлечь ее от этой темы.

С некоторой неохотой Габриэла села к столу, куда профессор уже высыпал черные костяшки домино. В глубине души она тоже понимала, что рассказ удался. Возможно, это одно из лучших ее произведений. Она работала над ним не очень долго, но результат превзошел даже ее ожидания. Правда, чтобы закончить к сегодняшнему вечеру, ей пришлось встать в четыре утра, однако Габриэла ничуть об этом не жалела. Сегодня к ней впервые пришло настоящее вдохновение: работа шла легко, без малейшего напряжения; слова сами выстраивались именно так, как надо, а сознание того, что она полностью владеет материалом, кружило голову как молодое вино.

Приподнятое настроение не покинуло Габриэлу и на следующий день, когда она вышла на работу после долгого праздничного уик-энда. Баумы заранее решили открыть свое кафе-кондитерскую в понедельник и известили Габриэлу об этом еще накануне Дня благодарения, однако ее это не огорчило. Она так сияла, явившись на работу, что даже хозяин, который обычно никогда не интересовался личными делами Габриэлы, вежливо спросил, как она провела праздники.

Поздно вечером, когда, вернувшись в пансион, Габриэла собиралась подняться к себе, на звук ее шагов выглянула мадам Босличкова. Она молча поманила девушку пальцем, и в первое мгновение Габриэла даже испугалась: не случилось ли что с профессором. Сегодня он, как обычно, побывал у нее в кафе и просидел за столиком больше часа. За это время испортилась погода, стало подмораживать, и мокрые тротуары покрылись ледяной коркой. Кое-где тающий снег застывал опасными и скользкими буграми. Габриэла даже хотела ненадолго отпроситься у Баумов, чтобы проводить профессора, но у него был для этого слишком независимый характер. Язвительно заметив ей, что он пока еще не полный инвалид и в состоянии сам о себе позаботиться, профессор оделся и ушел. Она беспокоилась за него до конца смены.

Но, судя по улыбке мадам Босличковой, новости у нее были скорее хорошими, чем плохими.

— У нас новый постоялец! — с гордостью сообщила она.

Для хозяйки пансиона действительно было большой удачей заполучить нового жильца всего через пару недель после отъезда прежнего — разведенного коммерсанта, который к тому же крайне неаккуратно платил за комнату.

— Поздравляю вас, — ответила Габриэла, успокоившись по поводу профессора. За короткое время он стал ей самым близким человеком. Габриэла так много о нем думала и так беспокоилась за его здоровье, что раза два ей снились кошмары, в которых профессору Томасу грозила какая-то опасность.

— Он молод и очень хорош собой, — добавила мадам Босличкова, имея в виду нового жильца, но на Габриэлу это известие не произвело никакого впечатления. Она даже не сразу поняла, почему это так занимает мадам Босличкову. В самом деле, хозяйка сияла так, словно была влюблена в нового пансионера, а он отвечал ей взаимностью.

— Ему двадцать семь лет, и он — очень образованный и прекрасно воспитанный молодой человек, — радостно сообщила мадам. — Тоже учился в колледже.

На этот раз ответная улыбка Габриэлы была несколько напряженной. Молодые люди — вне зависимости от их воспитания, образования и внешних данных — ее нисколько не интересовали.

— Извините, но я очень устала. Доброй ночи, мадам Босличкова, — твердо прервала ее Габриэла. После нескольких дней отдыха сегодняшняя двенадцатичасовая смена показалась ей чуть не вдвое длиннее обычного. Зато она получила хорошие чаевые, что было немаловажно. Габриэла была по-прежнему стеснена в средствах. Все, что она зарабатывала, уходило на еду и плату за квартиру. Урезая себя буквально во всем, ей удалось приобрести себе кое-что из одежды. Теплую зимнюю куртку — это давно требовалось при нынешней погоде. Добротную серую юбку и пару свитеров вместо своих до неприличия ветхих платьев. Теперь она одевалась куда лучше, к немалому удовольствию Баумов. После этого денег осталось совсем мало, но Габриэла, не утерпев, купила себе ожерелье из искусственного жемчуга, которое просто приворожило ее на одной из витрин. Но когда Габриэла пришла домой и примерила его перед зеркалом, ей вдруг показалось, что она стала до безумия похожа на свою мать. В ужасе Габриэла хотела выкинуть украшение, но профессор, с которым она поделилась своим страхом, сумел успокоить ее. Внимательно посмотрев на Габриэлу, он со знанием дела заявил, что если она на кого и похожа, то скорее на саму Грейс Келли.

Поднимаясь к себе, Габриэла думала только о том, что комната, которую теперь занял новый жилец, находится на третьем этаже. Слава богу, ей не придется делить с ним ванную комнату. Пока ванной на четвертом этаже пользовались только Габриэла и еще три женщины, и она искренне надеялась, что это продлится достаточно долго.

Уже на следующий день, уходя на работу, Габриэла столкнулась с новым жильцом в нижнем вестибюле. Стоя в дверях, он придерживал дверь для мадам Босличковой, которая входила с улицы с корзинкой зелени и несколькими пакетами. Заметив Габриэлу, он поднял голову и улыбнулся ей.

— Привет, — сказал он. — Меня зовут Стив Портер. Я ваш новый сосед по пансиону.

— Рада познакомиться, Стив, — машинально ответила Габриэла, с некоторым облегчением подумав о том, что новый жилец не выглядит ни красивым, ни даже особенно привлекательным. У Стива были густые черные волосы и темные глаза на смуглом гладком лице. Благодаря высокому росту он казался худым, но Габриэла сразу заметила, какие сильные у него плечи и шея. Одежда его была новой, опрятной, даже несколько щеголеватой, однако в его манере держаться было что-то такое, что Габриэле сразу не понравилось.

В чем, собственно, дело, Габриэла не поняла. Поразмыслив по дороге в кафе, она решила, что наглость или чрезмерная уверенность в себе, которая так резко отличала Стива от Джо, скорее всего и являлись главной причиной ее неожиданной антипатии к новому жильцу.

Примерно так она и объяснила ситуацию профессору Томасу, когда они в следующий раз сели играть в домино.

— Ну, ну, не надо быть такой занудой, — проворчал он. — По-моему, Стив — вполне приличный парень. Да, он неплохо выглядит, и, по-видимому, это ему известно. Так что с того, Габи? Это вовсе не значит, что он — непременно негодяй.

— И все равно он мне не нравится, — упрямо повторила Габриэла, и профессор покачал головой.

— Просто ты боишься, — сказал он. — Представь себе, что далеко не все молодые люди умирают или исчезают в неизвестном направлении в самый неподходящий момент. И вовсе не каждый из них — злодей, мечтающий как-то уязвить тебя. Дело не в Стиве Портере, а в твоих страхах.

В его словах, безусловно, был свой резон, но Габриэла покачала головой и перевела разговор на другое. Но, сколько бы она ни притворялась перед профессором и перед собой, что ее занимает только игра, обоим было ясно, что это не так. Что-то подсказывало профессору, Габриэла серьезно напугана. Но как тут быть, он не знал. Само присутствие в пансионе Стива Портера вызывало у Габриэлы беспричинный страх. Это было вполне объяснимо, учитывая, что большую часть взрослой жизни она провела в монастыре, но профессор отказывался считать это естественным.

— Пусть Стив тебя не тревожит, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче и убедительнее. — Что волноваться зря? Возможно, ты сама нисколько его не интересуешь.

Услышав эти слова, Габриэла вздохнула с явным облегчением, и профессор порадовался про себя, что сумел найти верный ход. В глубине души он все равно рассчитывал, что в конце концов Стив Портер непременно обратит внимание на Габриэлу. Профессору он казался вполне порядочным молодым человеком, а Габриэле было бы очень полезно, если бы она кем-нибудь серьезно увлеклась. До сих пор она не обнаруживала никакого желания встречаться ни с одним мужчиной, кроме самого профессора Томаса. Это, конечно, льстило его тщеславию, однако вряд ли могло считаться нормальным для молодой женщины. Впрочем, профессор мудро полагал, что самое лучшее в данной ситуации положиться на естественный ход вещей и предоставить молодым людям возможность самим найти друг друга.

Но в последующие недели Габриэла, казалось, делала все возможное, чтобы избегать встреч со Стивом Портером. Когда же такие встречи все-таки случались, она держала себя с ним вызывающе-холодно, почти оскорбительно, что было для нее совершенно не характерно. Казалось, Габриэла приберегла для него самые надменные улыбки и самые ледяные взгляды. Впрочем, это замечали все, кроме самого Стива. Он постоянно пребывал в отличнейшем расположении духа, часто шутил, смеялся и оказывал множество мелких услуг всем обитателям пансиона. Так, в преддверии Рождества он на свои деньги купил настоящую живую елку и собственноручно установил ее в гостиной в ведре с сырым песком. Украшения — гирлянды, бусы, серебряные шары и игрушки — приобрел тоже сам он, поскольку мадам Босличкова никогда не тратилась на елки отчасти из соображений экономии, отчасти из боязни задеть религиозные чувства своих постояльцев-евреев.

Но против елки, установленной Стивом, никто не возражал. За исключением одной Габриэлы, остальные жильцы пансиона считали его милым молодым человеком и сочувствовали поискам работы, которым он посвящал все свое свободное время. Как сообщила Габриэле мадам Босличкова, Стив был высококвалифицированным специалистом по компьютерам. Каждое утро он отправлялся на собеседования в различные компании, к обеду возвращался и, переменив сорочку, снова уходил. Одевался он безупречно и выглядел одинаково элегантно что в костюме, что в спортивной куртке, и все обитатели пансиона втайне надеялись, что рано или поздно Стив понравится Габриэле. Им казалось, что было бы очень неплохо, если молодые люди подружатся. Но у Габриэлы имелось на этот счет другое мнение. И хотя Стив неизменно был с ней любезен и вежлив, она всем своим видом давала понять, что у нее нет никакого желания общаться с ним даже просто по-соседски.

На самом деле открытость и дружелюбие Стива даже раздражали ее. Что бы он ни сделал, она рассматривала каждый его шаг как попытку к сближению и молча злилась. Но Стив не совершал никаких явных бестактностей, и у Габриэлы не было ни малейшего повода дать ему достойную отповедь.

Незадолго до Рождества Стив купил несколько праздничных веночков, сплетенных из веточек остролиста и перевитых белыми и розовыми лентами, и развесил их на дверях постояльцев. Габриэла обнаружила этот сувенир, уходя на работу, и чуть не вскрикнула от раздражения и бессильной ярости. Она не хотела быть ничем ему обязанной, она хотела только одного — чтобы Стив оставил ее в покое. Первым ее побуждением было сорвать венок и выбросить его в мусорную корзину, но она понимала, что этот ее поступок будет выглядеть бестактным и грубым. Габриэла была вынуждена сохранить венок, однако это отнюдь не увеличило ее симпатии к новому постояльцу.

Всю дорогу до кафе она никак не могла успокоиться, так что даже мистер Баум заметил ее состояние. Габриэла так редко бывала в плохом настроении, что он не осмелился спросить, что случилось, и лишь шутливо заметил, что сегодня она, дескать, выглядит не то чтобы очень счастливой.

Впрочем, особого внимания он на это не обратил. До Рождества оставалась всего неделя, и близость праздников начинала влиять на людей не лучшим образом. Сам мистер Баум любил Рождество, однако ему было хорошо известно, что большинством американцев овладевает своего рода рождественский психоз. Самые приличные и сдержанные люди, задерганные множеством забот и беготней по магазинам, становились агрессивными или, наоборот, подавленными, многие переставали держать себя в руках.

Работы в кафе в эти предпраздничные дни было предостаточно. Количество посетителей заметно возросло, но это были не те завсегдатаи, которые в обычные дни чинно сидели за столиками и степенно переговаривались за чашкой чая с пирожными. Сейчас большинство посетителей были незнакомцы. Они забегали в кафе, торопливо проглатывали заказанное и стремительно исчезали. Многие приходили сюда покупать пряничные домики, которые миссис Баум пекла каждый год перед Рождеством. Домики у нее получались очень красивыми; несколько штук было выставлено в витрине, и одно это увеличивало число посетителей кафе чуть ли не вдвое.

Сегодняшний день тоже не был исключением. У прилавка постоянно толклось человек пять покупателей с детьми, которые выбирали себе самый красивый домик, и воздух в кафе то и дело оглашался их радостно-восхищенными голосами. В самом деле, пряничные домики выглядели чудесно. Их крыши были облиты глазурью или посыпаны, как снегом, сахарной пудрой, а сами домики были разукрашены цукатами, сухофруктами и шоколадом. В свободные минуты Габриэла тоже любила их рассматривать, размышляя о том, что в детстве у нее никогда не было ничего подобного. Рождество всегда означало для нее только дополнительные придирки и безжалостные побои, на которые Элоиза была особенно щедра в предпраздничные дни.

Габриэла как раз вспоминала одно такое Рождество, когда ее мать была особенно на взводе из-за того, что сломала ноготь, как вдруг заметила вошедшую в кафе женщину с маленькой девочкой, одетой в короткую беличью шубку. Девочка возбужденно подскакивала то на одной, то на другой ноге и, указывая на один из испеченных миссис Баум пряничных домиков, громко выкрикивала:

— Вот этот, мама! Я хочу вот этот!..

На вид девочке было лет пять. Мать держала ее за руку и время от времени наклонялась к ней и что-то раздраженно шипела, но девочка не успокаивалась.

Когда подошла их очередь, девочка запрыгала с удвоенной энергией и захлопала руками в красных митенках. На голове у нее красовалась остроконечная красная шапочка с серебряным бубенчиком. Кафе тут же наполнилось веселым звоном, в котором, как показалось Габриэле, было заключено все волшебство рождественских праздников. Но не успела Габриэла порадоваться тому, что хотя бы эта крошка получит сегодня свой рождественский пряник, как девочка оступилась и неловко шлепнулась на пол.

В следующее мгновение женщина наклонилась и, схватив дочь за руку, резким рывком поставила ее на ноги. Колокольчик жалобно звякнул, и девочка, вскрикнув от боли, схватилась за локоть.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты прекратила безобразничать! — закричала женщина. — Теперь ты получила по заслугам. А если будешь хныкать, Эдисон, я тебе еще всыплю!

Услышав эти слова, Габриэла как вкопанная замерла на месте. Забыв о клиентах и заказах, она стояла и смотрела на женщину и девочку, которая плакала, вытирая слезы красной варежкой. Интонация, выражение лица женщины, слова «я тебе еще всыплю» были слишком хорошо знакомы Габриэле, чтобы она могла пропустить их мимо ушей. В голосе женщины не было обычного раздражения матери, задерганного капризами избалованного ребенка, — в нем было что-то по-змеиному опасное, злобное — такое, отчего в душе Габриэлы шевельнулся уже почти забытый холодок страха.

Между тем Элисон продолжала плакать, и Габриэла, посмотрев на нее повнимательнее, обратила внимание на то, как девочка осторожно придерживает руку, за которую мать подняла ее с пола. Похоже, рука была вывихнута в локте; Габриэла хорошо знала, как это бывает. Так больно! Однажды Элоиза точно так же вывихнула ей руку, но, к счастью, отец был дома. Он быстро вправил вывих, потом пошел к Элоизе и, обругав ее последними словами, исчез на всю ночь. После этого мать взялась за Габриэлу всерьез и даже подбила ей глаз, что вообще-то было редкостью. Элоиза старалась на оставлять столь явных синяков, которые каждый мог увидеть.

Элисон всхлипывала все громче и громче, и красивое лицо ее матери стало багрово-красным от гнева. Она как раз собиралась шлепнуть девочку пониже спины, когда Габриэла, отставив в сторону поднос, решительным шагом подошла к ним.

— Прошу прощения, мисс, — негромко сказала она, — но мне кажется, у вашей дочери вывихнута рука.

— Не говорите глупости! — отрезала женщина. — С ней все в порядке, она просто капризничает. Нужен тебе пряничный домик или нет? — обратилась она уже к Элисон, но та только жалобно скулила, и мать с такой силой дернула ее за воротник беличьей шубки, что у девочки громко лязгнули зубы.

— Прекрати немедленно, Элисон! — заорала ее мать. — Иначе я прямо здесь спущу тебе штанишки и отшлепаю по голой заднице!

— Вы не сделаете этого! — сказала вдруг Габриэла с уверенностью, какой она сама от себя не ожидала. Кровь бросилась ей в голову, и она шагнула вперед, заслонив собой Элисон. Габриэла чувствовала, что эта женщина вполне способна привести свою угрозу в исполнение, и готова была помешать ей во что бы то ни стало.

— Это еще что такое?! — раздраженно спросила женщина. — Вас совершенно не касается, как я воспитываю свою дочь. Кто вы вообще такая?

Слово «воспитываю» подействовало на Габриэлу как удар хлыста. Оно словно открыло в ней какие-то шлюзы, и воспоминания, нахлынувшие на нее, заставили Габриэлу забыть, что она всего-навсего официантка в третьеразрядном заведении, а перед ней стоит дама в дорогой норковой шубке, скорее всего заглянувшая в кафе случайно по пути с Мэдисон-сквер на Парк-авеню[4].

— Вы не воспитываете ее, — ответила Габриэла голосом, который ей самой показался незнакомым. — Вы мучаете и унижаете дочь при всех. Это с вас надо снять штанишки и выпороть за то, что вы так обращаетесь с ребенком. Вы кричите на девочку вместо того, чтобы извиниться перед ней и вправить ей ручку. Ведь вы вывихнули ей локоть — снимите с девочки шубку, и вы сами в этом убедитесь!

Услышав подобное обвинение, богатая мамаша величественно повернулась к мистеру Бауму.

— Кто эта девчонка? — спросила она презрительно. — Как она смеет разговаривать со мной в подобном тоне?

С этими словами она попыталась схватить дочь за вывихнутую руку, но как только ее пальцы коснулись девочки, бедная Эдисон закричала так громко и жалобно, что у Габриэлы едва не разорвалось сердце.

Не думая о последствиях, она оттолкнула женщину в сторону и присела перед Эдисон на корточки. Расстегнув крючки, Габриэла ловко сняла шубку и сразу увидела, что она была права — поврежденная рука девочки бессильно повисла, а кисть была повернута к телу под прямым углом.

— Не смейте прикасаться к моему ребенку! — взвизгнула дама. — Эй, кто-нибудь! Вызовите-ка полицию — пусть они приедут и арестуют эту нахалку!..

Габриэла посмотрела на нее через плечо. Еще никогда в жизни она не испытывала такой ярости.

— Да-да, позвоните в полицию, — прошипела она. — Пусть они приедут, и я расскажу им, что вы сделали со своей дочерью. Быть может, если вас упрячут на пару месяцев за жестокое обращение с ребенком, впредь вы будете поосторожнее. А сейчас — заткнитесь, пока я сама вас не отшлепала!

У дамы от неожиданности отвисла челюсть. Воспользовавшись ее замешательством, Габриэла повернулась к девочке и, бережно взяв за руку, проделала то же самое, что когда-то делал ее отец. Резко повернув предплечье вокруг своей оси, она сильно дернула руку девочки вниз. Раздался отчетливый хруст, и Габриэла на мгновение испугалась, что по неопытности могла сломать Элисон руку, но все обошлось. Сустав встал на место, и уже через пару секунд девочка перестала плакать и улыбнулась сквозь слезы своей спасительнице.

В следующее мгновение мать Элисон тоже пришла в себя. Выхватив из рук Габриэлы шубку девочки, она накинула ее на плечи дочери и ринулась к дверям, волоча Элисон за собой. На полдороге она остановилась и крикнула, обернувшись к Габриэле:

— Если вы еще раз хоть пальцем прикоснетесь к моей девочке, я вызову полицию и добьюсь, чтобы вас арестовали!

Габриэла почувствовала, как ее пальцы невольно сжались в кулаки.

— А если вы еще раз хоть пальцем прикоснетесь к своей дочери, и я это увижу, — ответила она, — я сама подам на вас в суд, и тогда посмотрим, кого из нас арестуют!

Никакой благодарности она, разумеется, не ожидала. Габриэла была рада лишь тому, что ей удалось помочь маленькой девочке и помешать матери избить и унизить ее на глазах множества посторонних людей. Но Элисон снова плакала — на этот раз потому, что ей так и не купили обещанного пряничного домика.

— Но мамочка, — всхлипывала она. — Ты же обещала!..

— Не будет тебе никакого домика, Элисон! — взорвалась дама. — Ты безобразно себя вела и должна быть наказана. Сейчас мы пойдем прямо домой, и я расскажу папе, что ты тут устроила. Пусть он тебя отшлепает за то, что ты опозорила свою семью перед столькими людьми. Из-за тебя я чуть со стыда не сгорела!

Она смотрела только на дочь и не видела вытянувшихся лиц покупателей, которых ее поведение по-настоящему потрясло. Красивая, богато и изысканно одетая женщина обращалась со своей маленькой дочерью как со злейшим врагом. Это заставило многих растеряться. Во всем кафе Габриэла была, наверное, единственным человеком, которому подобное отношение матери к собственному ребенку не было в новинку.

— Но мне было больно! — горестно воскликнула Элисон, оглядываясь на Габриэлу в поисках поддержки и защиты. По ее глазам было видно, что эта незнакомая тетя была первым в ее жизни человеком, который заступился за нее столь решительно. Габриэла невольно вспомнила Марианну Маркс. Когда-то она дала примерить свою алмазную диадему маленькой Габриэле, которая так мечтала быть ее дочерью. Теперь вот Габриэла сама очутилась в роли Марианны, но, в отличие от нее и от многих других людей, которые почти не замечают чувств, разбуженных ими в израненных душах забитых и запуганных детей, Габриэла слишком хорошо понимала, что ощущает сейчас маленькая Элисон.

Видя, как дама в мехах, таща за собой дочь, вылетает за дверь кафе, Габриэла прекрасно представляла себе дальнейшее. Дама будет всю дорогу шипеть сквозь стиснутые зубы, что девочка не получила пряничный домик только из-за своего омерзительного поведения. Конечно, она отвратительная, гадкая, непослушная девчонка и заслужила любое наказание. Вот если бы она вела себя хоть капельку приличнее.

От этих мыслей Габриэлу буквально затошнило. Она поспешно отвернулась от закрывшейся за матерью и дочерью двери кафе. И вдруг столкнулась со взглядом побелевших от ярости глаз мистера Баума. Хозяин кафе, к которому присоединилась и миссис Баум, был до предела возмущен дерзостью своей работницы. Им еще никогда не случалось присутствовать при сцене, подобной той, что только что разыгралась на их глазах. О, как они негодовали на Габриэлу. Мало того, что она поставила их в неловкое положение, так еще и испортила безупречную репутацию заведения. Кроме того, один из пряничных домиков миссис Баум остался непроданным. Сам мистер Баум, наблюдавший за столкновением, пришел к выводу, что у Габриэлы, несомненно, что-то не в порядке с психикой. Была такая минута, когда он почти не сомневался, что Габриэла вот-вот бросится на женщину в норковом манто с кулаками.

И действительно лишь огромным усилием воли Габриэле удалось взять себя в руки и не ударить женщину по лицу хотя бы просто для того, чтобы она на своей шкуре почувствовала, каково это. Сама она всей кожей помнила удары, которыми осыпала ее мать, ту почти невыносимую боль и страшную ватную тишину, которая внезапно навалилась на нее, когда мать повредила ей барабанную перепонку.

— Снимите ваш фартук, мисс Харрисон, — прошипел мистер Баум, протягивая вперед руку, — вы уволены.

Его жена кивнула в знак того, что поддерживает решение мужа. Габриэла, развязав тесемки, медленно сняла фартук и протянула хозяину. Остальные официантки и клиенты в молчании наблюдали за этой сценой.

— Мне очень жаль, мистер Баум, — негромко проговорила Габриэла. Она вовсе не собиралась ни объясняться, ни спорить с ним. О своем поступке она не жалела, хотя это и стоило ей места. Она должна был вступиться за маленькую, беззащитную девочку, у которой в целом свете не было никого, кто любил бы и баловал ее — только мать и отец, которые «воспитывали» ее, учили «дисциплине» и «правилам приличного поведения».

— Вы не имели никакого права вмешиваться, — сердито сказал Баум и отвел глаза. — Это ее дочь, и она может воспитывать ее, как считает нужным. Вас это не касается. Никто не должен вставать между родителями и их детьми, потому что…

Дальше Габриэла не слушала. Мистер Баум лишь повторял то, что считал непреложной истиной весь мир — тот самый мир, который позволял родителям безнаказанно избивать и калечить своих детей. Эти люди выходили из своей спячки лишь тогда, когда какой-нибудь несчастный ребенок оказывался убит или жестоко изуродован. Тогда они начинали возмущаться и требовать самого сурового приговора родителям-садистам. Но вскоре общественность успокаивалась. Матери и отцы снова получали полную, ничем не ограниченную свободу истязать и мучить своих чад. И опять никто не мог защитить несчастных детей, которые со страхом ложились и со страхом вставали. Лишь немногие — те, кто испытал это на себе, кто не сломался и был достаточно смел — могли позволить себе открыто вмешиваться в отношения между родителями и детьми, действуя на свой страх и риск, вопреки мнению трусливого большинства, которое — как супруги Баумы — считало, что «это никого не касается».

— Вы сами видели, что эта женщина сделала со своей дочерью, — твердо возразила Габриэла хозяину. — А что, если бы она убила Элисон здесь, прямо на ваших глазах, в вашем замечательном кафе? Может быть, она убьет свою девочку, когда вернется домой? Что вы будете делать, если прочтете об этом в завтрашних газетах? Будете продолжать принимать эту женщину и продавать ей пряничные домики? Вы скажете, что вы не знали?.. Вы все знали, мистер Баум! И вы, и все! Мы видим это каждый день, но проходим мимо, потому что это не наше дело. Мы просто не хотим этого замечать. Такие вещи пугают нас, смущают наши нежные души, и мы не вмешиваемся, потому что боимся последствий. Но что будет с ребенком, мистер Баум? Этой девочке было больно. Это ей, а не вам, не мне и не миссис Баум вывихнула руку хорошо одетая, состоятельная женщина, которую даже матерью не назовешь. Неужели вы на ее стороне?!!

— Уходите из моего кафе, Габриэла, — сказал мистер Баум, продолжая смотреть куда-то мимо нее. — Уходите и не возвращайтесь. Вы сумасшедшая, и вы… вы безответственный и опасный человек.

Он повернулся к клиентам, которые тоже хотели поскорее забыть все, что только что произошло на их глазах.

— Надеюсь, я действительно могу быть опасна для тех, кто бьет и унижает своих детей, — спокойно произнесла Габриэла. — И для тех, кто способен равнодушно на это смотреть — тоже. Именно те, кто закрывает глаза и отворачивается, представляют настоящую опасность, — добавила она, глядя на сидевших за столиками посетителей, которые, как и мистер Баум, старательно глядели в сторону.

Никто ничего ей не ответил. Габриэла, круто повернувшись на каблуках, направилась к дверям кафе, где висела на вешалке ее куртка. Только сейчас она увидела, что у одного из столиков стоит профессор Томас. Очевидно, он вошел, когда девочка начала плакать, и поэтому Габриэла его не заметила.

Из кафе они вышли вместе.

— Вы все видели? — шепотом спросила у него Габриэла. Теперь, когда все было позади, силы неожиданно оставили ее, и она чуть не плакала. Ее куртка из толстой верблюжьей шерсти была очень теплой, но, несмотря на это, Габриэлу знобило. Слишком велико было нервное напряжение.

— Я все видел, — подтвердил профессор и, взяв Габриэлу под руку, повел ее прочь от кафе. Ему хотелось сказать, что он еще никогда никем так не восхищался, но отчего-то в горле у него встал комок, и профессору потребовалось некоторое время, чтобы совладать со своими эмоциями.

— Ты замечательный человек, Габи, — промолвил он наконец. — И я очень рад, что мне выпало счастье познакомиться с тобой. То, что ты делала и говорила, было просто великолепно. Большинству людей один-два шлепка, которыми мать награждает своего ребенка, кажутся чем-то совершенно обыденным, не стоящим внимания. Но ты, похоже, разбираешься в этих вещах гораздо лучше, чем многие…

— Они просто боятся, — печально возразила Габриэла, прижимаясь к профессору, словно ища у него защиты. — Притвориться, будто ничего не замечаешь, гораздо легче, чем просто встать и сказать, что думаешь. Мой отец все время так поступал. Он делал вид, будто ничего особенного не происходит. Он позволял матери делать все, что ей хотелось, и никогда не вмешивался.

Впервые она заговорила с профессором о своем детстве, и даже по этим нескольким словам он сразу понял, что за этим стоит печальная, трагическая история. И ему показалось, что Габриэла почти готова рассказать ему все.

— Так вот, значит, чем это обернулось для тебя, — проговорил он грустно. У него никогда не было своих детей, и все, чему профессор Томас только что стал свидетелем, не укладывалось у него в голове. Он не понимал, как можно быть таким жестоким и равнодушным по отношению к собственному сыну или дочери.

— Гораздо хуже, — честно призналась Габриэла. — Мать избивала меня так, что я порой просто теряла сознание, а отец… Он просто смотрел и молчал. Наверное, меня спасло то, что мать в конце концов оставила меня в монастыре, чтобы во второй раз выйти замуж. С отцом они уже развелись, так что я была единственным препятствием на ее пути к свободе. Но десять лет жизни с матерью дорого мне обошлись. Одним ухом я почти ничего не слышу, вся голова у меня в шрамах, несколько ребер сломано. Я перенесла несколько сотрясений мозга, о которых никто не знает, потому что мать не вызывала ко мне врача, даже когда я теряла сознание от побоев. Она просто оставляла меня валяться там, где я упала, а потом снова наказывала меня, если я пачкала кровью паркет или ковер. Мать в конце концов забила бы меня до смерти. Теперь я это понимаю и не устаю благодарить судьбу за то, что ей пришло в голову оставить меня в монастыре и уехать. В Калифорнию… — добавила Габриэла, припомнив ту ложь или, вернее, полуправду, к которой она прибегла, когда знакомилась с профессором и другими соседями по пансиону.

— О боже! — воскликнул профессор Томас, который неожиданно почувствовал себя очень старым. Ему было трудно даже представить себе тот, кошмар, в котором Габриэла жила целых десять лет, однако он верил каждому ее слову. История, которую он только что выслушал, объясняла многое в ее поведении. Теперь профессор понимал, почему Габриэла так осторожна при встречах с новыми людьми, почему держится так замкнуто и так сильно скучает по своему монастырю. Понимал он и то, почему многие люди, которым приходилось сталкиваться с ней, считали ее сильной. Габриэла и впрямь была наделена особой силой духа, которая позволила ей бросить вызов аду и победить. Несмотря на физические и душевные страдания, она сумела уцелеть — именно уцелеть, то есть остаться цельной, несломленной натурой. Вопреки всем усилиям матери, дух девочки закалился и окреп. Обо всем этом профессор поспешил сказать ей, пока, скользя по обледенелым тротуарам, они шли к пансиону мадам Босличковой.

— Наверное, именно поэтому мать так сильно меня ненавидела, — сказала Габриэла, гордясь тем, что не испугалась заступиться за маленькую Элисон. Пусть это стоило ей работы, однако Габриэла знала, что могла бы рискнуть и большим. — Она почувствовала, что не может меня одолеть. Теперь я точно знаю, что она хотела убить меня, но боялась!

— О матерях так обычно не говорят, — вздохнул профессор. — Это… это совершенно ужасно, но я верю тебе и нисколько не осуждаю. Кстати, — добавил он озабоченно и нахмурился, — с тех пор как твоя мать уехала в Калифорнию, она не пыталась связаться с тобой, найти тебя?

Габриэла покачала головой.

— Нет, насколько я знаю. Я даже не уверена, по-прежнему ли она живет в Сан-Франциско или перебралась куда-нибудь в другое место.

— Вот и хорошо. — с чувством сказал профессор. — И ты тоже не должна разыскивать свою мать. Никогда. Она причинила тебе столько страданий, что хватило бы на несколько жизней. Возможно, твоя мать была просто больна, но твоего отца я совершенно не понимаю. Как он мог допустить все это? Почему он не вмешался? Почему, наконец, не забрал тебя к себе?

И профессор недоуменно покачал головой. Он действительно не понимал. Дикие звери вели себя по отношению к своим детенышам лучше, чем мать и отец Габриэлы.

А Габриэла и сама не знала ответов на эти вопросы. Они до сих пор ставили ее в тупик, хотя порой ей казалось, что она начинает кое-что понимать. Но все было так неясно, так смутно и вместе с тем — так просто и безобразно, что она не отваживалась назвать вещи своими именами даже наедине с собой. Тем временем они подошли к пансиону, и профессор, продолжая придерживать Габриэлу за локоть, галантно отворил перед ней входную дверь.

Первой, кого они встретили в вестибюле, была миссис Розенштейн. Увидев входящих в пансион Габриэлу и профессора, она озабоченно нахмурилась. Габи еще никогда не приходила с работы так рано. Миссис Розенштейн решила, что профессору стало плохо в кафе. Вероятно, девушка решила проводить его домой.

— Все в порядке? — спросила миссис Розенштейн, в тревоге переводя взгляд с профессора на Габриэлу и обратно.

— Все в порядке, миссис Розенштейн, не тревожьтесь, — поспешила успокоить ее Габриэла. — Просто меня уволили. С треском.

Она больше не дрожала, но в ее голосе звучало такое странное спокойствие, что профессор, выпустив ее локоть, поспешил подняться к себе в квартиру, где у него «на всякий пожарный случай» хранилась бутылочка бренди.

— За что?! — ахнула миссис Розенштейн, поднося к щекам сразу обе руки. — Чем вы могли не угодить хозяину, Габи?! Эта немецкая сосиска никогда мне не нравилась, — честно добавила она, — но я надеялась, что к вам, американке, он будет относиться без предубеждения!

Она была так возмущена и взволнована, что даже отказалась от рюмки бренди, предложенной вернувшимся профессором. Впрочем, профессор с удовольствием выпил сам.

— Дело не в предубеждении, — улыбнулась Габриэла. Она тоже выпила рюмку бренди и неожиданно почувствовала себя сильной и свободной, хотя крепкий напиток обжег ей язык. Достигнув желудка, он взорвался там словно небольшая атомная бомба, и Габриэла почувствовала, как по ее жилам ползет медленное, приятное тепло.

— Герр Баум никогда бы меня не уволил, если бы я не пообещала публично отшлепать одну из покупательниц, — сказала она и снова улыбнулась. Все происшедшее неожиданно показалось ей чрезвычайно смешным, хотя и она, и профессор отлично знали, что на самом деле проблема была очень серьезной.

— Боже мой! — воскликнула миссис Розенштейн. — Габи, девочка, я никогда не поверю, что вы нахамили клиентке! Несомненно, это она первая вас оскорбила. А может… — Тут она прищурилась и нацелила на Габриэлу длинный тонкий палец с наманикюренным ногтем. — Может быть, это была не клиентка, а клиент, который позволил себе, гм-м… распускать руки?

— Я вам все объясню, миссис Розенштейн, — вмешался профессор, который не спеша опрокинул еще рюмочку. — Только не сейчас, а несколько позднее, хорошо?

Но не успела миссис Розенштейн ответить, как на шум в вестибюль выглянула мадам Босличкова.

— Что случилось? — осведомилась она. — У вас что, вечеринка? А почему меня не пригласили?

— Да, мадам Босличкова, мы празднуем! — ответила Габриэла и рассмеялась, чувствуя себя беспричинно веселой. Несомненно, тут сыграло свою роль и бренди профессора, но главным было Другое. Сегодняшний вечер дался ей нелегко, но теперь, когда все было позади, Габриэла чувствовала, что стала еще чуточку сильнее.

— Что это такое вы празднуете в моем пансионе? — с улыбкой поинтересовалась хозяйка. — По-моему, до Рождества еще несколько дней.

— Я только что потеряла работу, — ответила Габриэла и хихикнула.

— Она пьяна? Это вы ее напоили? — Мадам Босличкова с укором взглянула на профессора.

— Поверьте, мадам Босличкова, Габриэла вполне заслужила эту капельку бренди, — любезно ответил профессор и вдруг хлопнул себя по лбу, припомнив, что у них есть еще одна причина для веселья. Собственно говоря, и в кафе-то он отправился для того, чтобы сообщить Габриэле приятную новость, но сцена, невольным свидетелем которой он стал, заставила его напрочь обо всем позабыть. Теперь же профессор вытащил из внутреннего кармана пиджака длинный голубой конверт и, многозначительно глядя на Габриэлу, с учтивым поклоном протянул его девушке. Ему было несколько неловко от того, что он мог забыть о такой важной вещи, но его до некоторой степени извиняло то, что письмо пришло слишком скоро. Профессор ждал его по крайней мере через месяц.

— Прочти это, Габи, — сказал он и подмигнул. — Если, конечно, ты не настолько пьяна, чтобы не различать английские буквы.

Чтобы подыграть ему, Габриэла с преувеличенной осторожностью сильно пьяного человека вскрыла конверт и развернула письмо. На самом деле бренди почти на нее не подействовало, хотя она пила его впервые в жизни. Она чувствовала только приятное тепло, но и только. И вдруг буквы и в самом деле запрыгали у нее перед глазами.

— О боже! — вырвалось у нее. — Как вы это сделали, профессор?!

Она повернулась к нему и вдруг заскакала на месте как девочка, получившая неожиданный, но долгожданный подарок.

— Что это? — немедленно спросила мадам Босличкова, сдвигая очки на кончик носа. — Наша Габриэла выиграла по билету Ирландского скакового кубка[5]?

— Лучше, гораздо лучше!.. — воскликнула Габриэла, поочередно обнимая хозяйку, миссис Розенштейн и профессора. — Милый, милый мистер Томас! Я просто не знаю, как я вам благодарна! — проговорила она, задыхаясь от счастья и волнения.

Старый профессор сиял как новенький десятицентовик. Дело было в том, что он, тайком от Габриэлы, послал ее последний рассказ в «Нью-йоркер», и редакция согласилась напечатать его в мартовском номере журнала. (Содержание письма, не вскрывая конверта, он узнал очень просто. Позвонив в редакцию и представившись литературным агентом мисс Харрисон, профессор спросил, нет ли какой ошибки в полученном на ее имя письме, на что раздраженный женский голос ответил, что никакой ошибки нет и что чек на сумму одна тысяча долларов будет выслан ей по почте в ближайшее время.) Конечно, профессор поступил с рассказом несколько вольно, однако он знал, что сама Габриэла никогда бы на это не решилась. Зато теперь она стала самой настоящей писательницей, и все это — благодаря ему.

— Как я могу отблагодарить вас, дорогой мой мистер Томас? — спросила Габриэла, все еще прижимая письмо к груди. Ответ из журнала подтверждал все, что говорили ей и профессор, и матушка Григория. Они были правы — у Габриэлы действительно был талант. Она и в самом деле могла! Теперь это стало очевидно и самой Габриэле.

— Отблагодарить?.. — Профессор сделал строгое лицо. — Единственная благодарность, которую я приму от тебя, Габи, это новые рассказы. Я могу даже стать твоим литературным агентом, если, конечно, ты не пожелаешь обратиться к профессионалу.

Разумеется, это была шутка: профессор понимал, что Габриэле пока не нужен никакой агент. Но вместе с тем он знал, что когда-нибудь — и, возможно, очень скоро — настанет такое время, когда литературные агентства будут драться за право представлять новую звезду. У Габриэлы было все необходимое, чтобы стать знаменитой писательницей, — профессору это стало ясно, как только он прочел первые несколько страниц ее прозы.

— Вы можете быть моим агентом, редактором, директором — кем угодно! — воскликнула Габриэла, не в силах совладать со своим восторгом. — Боже, боже мой! Я еще никогда не получала такого замечательного рождественского подарка!

Она уже забыла о том, что потеряла работу и что впереди ее снова ждали неизвестность и долгое обивание порогов. Габриэла чувствовала себя настоящей писательницей. Не все ли теперь равно, станет ли она пока мыть полы или перебирать грязные тарелки.

В этот день они с профессором допоздна засиделись в гостиной. Остальные обитатели пансиона, поздравив Габриэлу с успехом, уже давно разошлись по комнатам, а они все говорили и говорили, обсуждая происшествие в кафе и то, что оно значило для Габриэлы. Потом от прошлого они перешли к будущему. Профессор убеждал ее, что если она изберет карьеру профессионального писателя, то сможет добиться на этом поприще больших успехов. Габриэла призналась, что хотела бы работать в этом направлении, хотя ее прельщал не столько успех, сколько возможность свободно творить и приносить людям радость своими рассказами. И, самое главное, Габриэла поверила в то, что у нее все получится. И залогом этого было письмо из «Нью-йоркера», которое она ни на минуту не выпускала из рук.

Когда они наконец расстались и Габриэла поднялась в свою комнату, она все еще размышляла о своем неожиданном успехе. Потом ей вспомнился Джо. Как бы он сейчас гордился ею. Если бы все повернулось иначе, они, возможно, уже были бы женаты и жили в какой-нибудь крошечной квартирке — голодные, но счастливые, как дети. Сейчас они готовились бы встретить свое первое Рождество, и она была бы на пятом месяце беременности. Но жизнь, увы, распорядилась иначе. Или, вернее, не жизнь, а Джо, который отказался бороться за их трудное счастье.

И внезапно Габриэла поняла, в чем заключается основная разница между ними. Джо не был бойцом. Габриэла всерьез сомневалась в том, что, окажись он в числе участников сегодняшней сцены в кафе, он попытался бы защитить маленькую девочку от ее матери. Разумеется, Джо был мягким, добрым, глубоко порядочным человеком, но жизнь во всех ее жестоких проявлениях слишком пугала его. Именно поэтому в решающий момент ему не хватило мужества и отваги, чтобы преодолеть свой страх и стать свободным. И, наверное, еще ему не хватило любви, любви к ней.

Но, даже понимая все это, Габриэла не могла его ненавидеть. Напротив, ей казалось, что, как бы ни повернулась ее дальнейшая жизнь, она всегда будет помнить и любить Джо — своего первого мужчину с мягкими, теплыми, но слабыми руками и с печальными глазами, которые смотрели, но не видели.

Размышляя так, Габриэла подошла к окну своей крошечной комнаты и отдернула шторы. Ее лицо отражалось в темном стекле, за которым кружилась легкая метель и мерцали городские огни, но она видела перед собой только лицо Джо. Оно вставало перед ней как живое, и Габриэле захотелось поцеловать его. Она очень хорошо помнила эти голубые глаза, эту широкую улыбку, пушистые, как у женщины, ресницы и теплые губы, поцелуи которых она все еще ощущала на своей коже. Но когда Габриэла подняла руку, чтобы коснуться Джо, ее пальцы уперлись в холодное стекло, за которым падал снег и качалась под ветром ночная мгла.

И Габриэла внезапно поняла одну важную вещь. Джо оставил ее, но она не умерла. Она снова выжила и намерена была жить дальше. Но, главное, впервые за свои двадцать три года она смотрела в будущее не со страхом, а с надеждой.

Глава 6

За два дня до Рождества Габриэла зашла в большой книжный магазин на Третьей авеню, чтобы подыскать подходящий подарок для профессора Томаса. Ей хотелось купить ему книгу, которой еще не было на переполненных полках в его крошечной квартирке.

С поисками нового места она решила подождать. После рождественских каникул будет больше шансов найти подходящую работу. Тем более деньги у нее были. Баумы полностью рассчитали ее и даже выдали небольшую премию, к тому же еще в прошлом месяце Габриэла сумела отложить некоторую сумму, чтобы заплатить за пансион. Но сейчас она решила, что имеет полное право ее потратить. Правда, чек из «Нью-йоркера» еще не пришел, но Габриэла ожидала его в самое ближайшее время. По ее расчетам, тысячи долларов должно было хватить ей месяца на два. Неужели за это время ей не удастся найти себе новое место?

Подарки соседям по пансиону Габриэла уже купила. Стараясь представить, кому что понравится, она приобрела очень удачные вещицы. Миссис Розенштейн получила полфунта красивой шерстяной пряжи, мадам Босличкова — набор ниток и иголок, остальным тоже достались премилые сувениры. А что касается Стива Портера, Габриэла сочла, что знает его недостаточно хорошо, и нечего дарить ему.

Ей очень хотелось послать какой-нибудь подарок матушке Григории, но она знала, что настоятельница его не примет. Габриэла была уверена, что настоятельница любит ее по-прежнему. Но монастырская этика запрещала настоятельнице как-либо общаться с изгнанной из обители послушницей. Габриэла решила, что, когда ее рассказ будет опубликован, это само по себе доставит радость матушке Григории. И возможно, удастся отправить настоятельнице номер «Нью-йоркера», не накликав на нее неприятностей.

По совести сказать, лучшего подарка настоятельнице Габриэла не могла и придумать. Она знала, матушка Григория будет счастлива узнать, что ее воспитанница пошла по верному Пути и добилась успеха. Габриэла любила и помнила старую монахиню, и ей было тяжело думать, что это Рождество они встретят врозь. Но с этим уже ничего нельзя было поделать.

На пороге магазина Габриэла огляделась. Все пространство вокруг занимали стеллажи с новыми книгами, однако в глубине торгового зала она отыскала букинистический отдел, где продавались старые, переплетенные в кожу фолианты и редкие первые издания. Многие из них выглядели весьма потрепанными, но было в них свое особое очарование, которое Габриэла тотчас же почувствовала. Но, увидев наконец цены, она чуть не повернула восвояси. Один средней толщины фолиант, переплетенный в потрескавшуюся телячью кожу с позеленевшими бронзовыми застежками, стоил несколько тысяч долларов. Габриэла, вздохнув, стала искать что-нибудь подешевле.

В конце концов ей повезло. На одной из полок она отыскала очень старый трехтомник одного автора, имя которого старый профессор часто приводил ей в пример. Этот подарок должен был ему понравиться. Габриэла едва совсем не разорилась, но была полна решимости купить именно это. Впрочем, книги были в хорошем состоянии, хотя даже Габриэле было совершенно ясно, что когда-то их читали и перечитывали не один раз.

— Вы сделали отличный выбор, — заметил ей молодой англичанин, который сидел за кассой. — Я купил этот трехтомник в Лондоне еще год назад и привез сюда в расчете, что он уйдет в первый же день, но американцы, видно, не так хорошо разбираются в книгах, как мне казалось. — Тут он слегка усмехнулся. — Это очень редкое и дорогое издание. Мне даже пришлось снизить цену, но все равно никто не хотел его покупать.

— Для меня это тоже дороговато, — призналась Габриэла, наконец-то отсчитавшая нужную сумму. Теперь она так гордилась собой, что решила немного поболтать с молодым человеком и поподробнее выяснить достоинства только что купленных книг.

— Вообще-то это подарок для одного профессора английской литературы, — призналась она. — Он очень любит именно этого автора, и я решила порадовать его.

— Значит, вы студентка? — отчего-то обрадовался молодой человек, но Габриэла смущенно покачала головой.

— Я пока никто, — ответила она. — У меня даже нет работы. Но литературу я люблю.

Сначала она не хотела говорить о том, что собирается стать писательницей, но молодой человек каким-то непостижимым образом догадался об этом и пришел в необыкновенное волнение.

— Скажите, вы уже печатались? Где? — спросил он, и Габриэле пришлось снова покачать головой.

— Я еще только начинаю, — объяснила она. — Мой рассказ, возможно, появится в «Нью-йоркере» в марте месяце, и все это — благодаря тому человеку, для которого я купила эти книги. Он — мой самый большой друг.

— Понимаю, — кивнул молодой человек и тут же, слегка покраснев, признался Габриэле, что в свободное время тоже пописывает. Например, сейчас он работает над своим первым романом.

— Я пока пишу только рассказы, — улыбнулась Габриэла. — Даже не знаю, хватит ли у меня смелости замахнуться на что-то большее. Мне кажется, это так сложно…

— Вы непременно должны попробовать себя во всех областях, — убежденно сказал молодой человек. — У вас получится, вот увидите. Впрочем, конечно, вам самой решать, быть ли профессиональным литератором или нет. Я и сам часто сомневаюсь. Это такой труд! Я начинал с коротких рассказов и стихов, но на эти деньги не проживешь — приходится постоянно подрабатывать в других местах.

— Знаю, — снова улыбнулась Габриэла. — Я сама работала официанткой.

— А я — барменом в Ист-Вилледж, официантом у Элейна, ночным уборщиком в «Джанини-Ярд». Сейчас я устроился менеджером в этом магазине, и мне даже поручают делать закупки для букинистического отдела. Владельцы магазина живут на Бермудах и давно уже не ведут никаких дел сами, но зато очень любят книги. Они оба писатели… — Тут он упомянул два имени, которые произвели на Габриэлу самое сильное впечатление. Эти писатели были ей хорошо знакомы.

— Скажите, что вы планируете делать дальше? Ну, в смысле работы? — спросил ее молодой человек. Он знал, что официантка, особенно такая красивая, как Габриэла, должна получать неплохие чаевые, но такая работа почти не оставляла свободного времени. Многочасовые смены, проведенные на ногах, в постоянном движении, способны были вымотать и самого сильного мужчину. Тут много не напишешь — Пока ничего, — улыбнулась Габриэла. — Я планировала начать поиски нового места после рождественских каникул.

Услышав этот ответ, молодой человек, казалось, воодушевился еще больше.

— Знаете что? — сказал он. — Женщина, которая обычно работает со мной, собирается в отпуск по беременности. В следующую пятницу она выходит на работу в последний раз. Не хотите занять ее место? Зарплата у нас довольно высокая, к тому же и свободного времени будет достаточно. Когда покупателей мало — а в букинистическом отделе их всегда мало, — вы можете читать и даже работать над своими рассказами. Говорят, работать под моим началом довольно приятно, — добавил он с несколько застенчивой улыбкой. — Кстати, меня зовут Иан Джонс.

Габриэла, назвав себя, стала расспрашивать об условиях. Место показалось ей многообещающим. Иан рассказал, сколько дней в неделю и в какое время она должна находиться на рабочем месте, назвал, какую в точности зарплату она будет получать. Сумма произвела на Габриэлу впечатление — она была чуть не вдвое больше той, что ей удавалось заработать у Баума вместе с чаевыми. Да, именно о такой работе она и мечтала.

— Боюсь только, что не смогу представить вам рекомендательное письмо. В Нью-Йорке у меня почти нет знакомых, — сказала она Иану, пытаясь представить, как аттестовал бы свою официантку мистер Баум после того, как сам уволил ее. Иан попросту отмахнулся. Габриэла казалась ему достаточно воспитанной и порядочной девушкой, к тому же она была писательницей. Иан считал, что писатели должны помогать друг другу. Поэтому он только спросил, может ли она выйти на работу второго января, и Габриэла с радостью согласилась. Иан помог ей завернуть книги в красивую упаковочную бумагу.

В пансион Габриэла поехала на автобусе. Дорога занимала всего десять минут, однако она вся извелась — так ей не терпелось поделиться с кем-то своей неслыханной удачей. Увидев ее улыбку, мадам Босличкова даже предположила, что Габриэле удалось продать еще один рассказ, но Габриэла отрицательно покачала головой.

— Нет, нет! — воскликнула она в волнении. — Я нашла замечательное место в книжном магазине на Третьей авеню и второго января выхожу на работу.

Несколько позднее она рассказала об этом и профессору Томасу. Ему было приятно видеть Габриэлу такой счастливой и оживленной. Сам он в последнее время чувствовал себя не очень хорошо — простуда, которую он перенес на ногах, неожиданно осложнилась бронхитом, поэтому большую часть времени профессор полеживал. Вечером Габриэла принесла ему чай. Профессор встретил ее в теплом домашнем халате. Горло его было закутано стареньким кашне, чувствовалось, что он нездоров. Но с приходом Габриэлы он очень оживился, расспрашивая о новой работе, о творческих планах.

Когда Габриэла поднималась к себе, она неожиданно столкнулась на лестнице со Стивом Портером. Молодой постоялец мадам Босличковой выглядел озабоченным, однако он не мог не заметить счастливого лица Габриэлы. Она не сумела удержаться и поделилась с ним своей удачей. Стив поздравил ее, казалось, совершенно искренне и тут же посетовал, что вот ему, к сожалению, не везет. Он прожил в Нью-Йорке уже почти месяц, но так и не сумел найти себе места. Деньги между тем тают на глазах.

— Я слышал, «Нью-йоркер» будет печатать ваш рассказ, — добавил он. — Очень рад за вас, Габриэла. Так держать! Если уж вы поймали удачу за хвост, так не выпускайте ее. Признаться, я даже немного завидую вам. Надеюсь, мне тоже когда-нибудь повезет.

Он, разумеется, не знал, какими несчастьями была полна ее жизнь, прежде чем удача наконец-то улыбнулась ей, но Габриэла и не собиралась рассказывать ему об этом. Ей даже стало жаль Стива — он выглядел таким удрученным. Она-то чуть не летала от счастья и чувствовала себя превосходно. Внезапно Габриэла вспомнила все те нелицеприятные вещи, которые она когда-то говорила и думала о нем. Ей неожиданно стало неловко.

— Кстати, я давно хотела поблагодарить вас за рождественский венок, — сказала она поспешно. — Я повесила его у себя, он очень украшает комнату.

На самом деле Габриэла давно запихала его в пустующий ящик шифоньера. Просто ей вдруг очень захотелось сказать Стиву что-то хорошее — такое, что могло бы его подбодрить. Он старался по возможности украсить жизнь обитателям пансиона. Габриэла пожалела, что держалась с ним так холодно.

— Когда вы в следующий раз пойдете на собеседование, — сказала она, — я буду держать за вас скрещенные пальцы.

— Спасибо, — поблагодарил Стив. — Сейчас я нуждаюсь в любой поддержке.

С этими словами он пошел дальше, но прежде, чем спуститься по лестнице, нерешительно оглянулся и посмотрел на нее. Габриэла увидела это и тоже остановилась.

— Знаете, я все время хотел вас спросить, но боялся, не покажется ли вам это странным, — промолвил он нерешительно. — Не хотите ли сходить со мной в сочельник на рождественскую мессу?

Эта неожиданная просьба смутила Габриэлу, но вместе с тем она была тронута ею. Она хорошо понимала, что Рождество — Рождество без Джо и без сестер из монастыря — станет для нее тяжким испытанием. Да и к мессе она не ходила ни разу с тех пор, как покинула обитель Святого Матфея.

— Я пока не знаю, — ответила она честно. — Но если я решу пойти на рождественскую службу, то скажу вам. Спасибо за предложение, Стив.

— Что вы, не за что! — отозвался он и, взявшись рукой за перила лестницы, быстро сбежал вниз, словно охваченный внезапным смущением, а Габриэла осталась стоять на площадке третьего этажа. Этот короткий разговор каким-то образом убедил ее в том, что она ошибалась, считая Стива наглым, самоуверенным, развязным типом. Прав был профессор Томас, когда убеждал ее в том, что Стив — совершенно нормальный парень. Габриэла снова укорила себя за излишнюю холодность, с которой она к нему отнеслась.

Потом Габриэла с удовольствием вспомнила Иана Джонса. Вот кто и впрямь был отличным парнем, с которым наверняка будет приятно и интересно работать. В разговоре с ней он обмолвился, что встречается с девушкой, на которой собирается жениться. Габриэла сразу подумала, что это ей очень подходит. Сама она пока ни с кем не собиралась «встречаться», поэтому ее весьма устраивало, что интерес, проявленный к ней Ианом, был чисто профессиональным. Габриэла все еще сильно тосковала. Она вообще сомневалась, сможет ли она когда-нибудь встретить человека, который хотя бы отдаленно будет похож на Джо. Возможно, думала она, они с Ианом когда-то станут друзьями, но любовниками — никогда.

И точно так же думала она о Стиве, с которым ей теперь захотелось познакомиться поближе.

— Кажется, вы были совершенно правы насчет мистера Портера, — сказала она профессору Томасу, когда тем же вечером принесла ему ужин, купленный в кафе напротив. — Сегодня я разговаривала с ним, и он действительно показался мне совершенно нормальным. Он никак не может найти себе работу и оттого выглядит немного подавленным.

— Странно, что такой блестящий молодой человек не может нигде устроиться, — отозвался профессор. — С тех пор, как он поселился в пансионе, я несколько раз разговаривал с ним, и, на мой взгляд, у него много достоинств. Стив учился в Йельском университете и закончил его с отличием; кроме того, успел получить квалификацию специалиста по деловому администрированию в Стэнфордской школе бизнеса. Одного этого более чем достаточно, чтобы получить отличное место в любой из крупных корпораций…

Профессор вздохнул. Ему очень хотелось, чтобы Габриэла и Стив в конце концов поладили и, может быть, даже начали встречаться. Новый постоялец мадам Босличковой был целеустремленным, прекрасно подготовленным, талантливым и не лишенным здорового честолюбия молодым человеком. Профессор не сомневался, что, как только ему удастся получить работу, он сразу же пойдет в гору.

Слушая его, Габриэла снова подумала, как же ей повезло — новая работа всего через несколько дней после скандального увольнения. Но она твердо знала, что, даже если бы ей пришлось голодать, она никогда бы не стала жалеть о своем заступничестве. Быть может, рассуждала она, когда-нибудь, вспоминая этот случай, Эдисон поймет, что в мире все же есть люди, которым она не безразлична.

Они с профессором еще немного поговорили, но кашель его изрядно мучил. В конце концов Габриэла поднялась и сказала, что пойдет к себе в комнату, попробует немного поработать над новым рассказом. На самом деле ей просто хотелось, чтобы старый профессор немного отдохнул, да и ей тоже не помешало бы прилечь после всех треволнений сегодняшнего дня.

Но судьба приготовила ей еще один сюрприз. Когда Габриэла поднялась на четвертый этаж, она увидела, что в щели ее двери торчит записка. Она была от Стива, и Габриэла, развернув листок бумаги, поднесла его к свету.

"Дорогая мисс Габи, — писал Стив аккуратным, почти каллиграфическим почерком. — Я осмелился оставить Вам это послание только потому, что мне очень хотелось еще раз поблагодарить за слова сочувствия и поддержки, которые я услышал от Вас сегодня. Обстоятельства таковы, что сейчас я больше, чем когда-либо, нуждаюсь в простом человеческом участии. Мой отец умер прошлой зимой; через месяц после этого мама слегла, и врачи говорят, что она скорее всего уже никогда не поднимется. Она живет далеко, и я не смогу навестить ее в это Рождество, хотя мне очень хотелось бы повидаться с ней.

Теперь, надеюсь. Вы понимаете, чем была вызвана моя странная просьба сходить со мной на рождественскую мессу. Для меня это значило бы очень много, хотя вообще-то я никогда не был особенно религиозным (если, конечно, так можно сказать о католике). Если Вы почему-либо заняты именно в сочельник, мы могли бы перенести наш поход на любой другой удобный для Вас день. А может, просто поужинаем вместе? Я неплохо готовлю, и, если только мадам Босличкова позволит мне воспользоваться ее кухней, я угощу Вас такими отбивными по-техасски, каких вы еще никогда не пробовали (не говоря уже о пицце, спагетти, блинчиках с креветками и свиных эскалопах!).

Впрочем, даже если из этого ничего не выйдет, я хотел бы еще раз поблагодарить Вас и пожелать счастливого Рождества. Пусть Вам и дальше сопутствует удача; по-моему. Вы этого заслуживаете, честное слово — заслуживаете!"

Письмо заканчивалось словами: «С наилучшими пожеланиями, преданный Вам Стив Портер. Писано в Замке баронессы Босличковой в канун Рождества 19** года», и Габриэла не сдержала улыбки.

«Все-таки он милый человек», — подумала она и, сев на кровать, перечитала его записку заново. Строки, в которых Стив упоминал о своих родителях, тронули ее до глубины души. Теперь Габриэла совершено искренне недоумевала, что заставило ее относиться к Стиву с таким подозрением. Да, сначала он казался ей каким-то скользким, чрезмерно напористым и навязчиво дружелюбным, но теперь Габриэла видела, как она в нем ошибалась. Ей было стыдно, и она решила, что должна пойти со Стивом на рождественскую службу хотя бы для того, чтобы загладить свою вину. Ей вообще давно следовало побывать в соборе, чтобы помолиться за Джо и за матушку Григорию. Она должна была это сделать для тех, кто когда-то был ей ближе всего.

И, приняв это решение, Габриэла отложила записку, пересела за стол и придвинула к себе тетрадь. Погрузившись в работу, она очень скоро забыла и о Стиве, и обо всем остальном.

Стива Портера Габриэла не видела до вечера. Встретив молодого человека в вестибюле, она сказала ему, что была бы рада пойти с ним к мессе, если он не передумал. Но Стив не передумал. Он был в восторге и так долго благодарил Габриэлу, что ей снова стало неловко от того, что когда-то она так плохо о нем думала. Ее раскаяние было так велико, что Габриэла рассказала о своих чувствах профессору Томасу, которому она принесла очередной ужин.

— Теперь я вижу, что ошибалась, и мне очень, очень стыдно, — закончила она свою исповедь, и профессор укоризненно покачал головой.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал он с упреком. — Что ж, у тебя еще есть шанс исправить свою ошибку. Стив — хороший парень, к тому же сейчас он переживает не самые легкие времена. Думаю, до конца рождественских каникул он ничего себе не найдет.

В самом деле, Стив ежедневно получал целую кучу официального вида конвертов, а мадам Босличкова, казалось, только и делала, что отвечала на телефонные звонки и записывала сообщения, которые оставляли для него какие-то люди, однако работы пока не было. Иногда профессору даже казалось, что парень чересчур высоко себя ценит и согласится только тогда, когда ему предложат пост генерального директора «Дженерал моторе» или AT&T, однако, несмотря ни на что, он вовсе не казался профессору наглым или излишне самоуверенным. Целеустремленным — да, раскованным — пожалуй, современным — возможно, но никак не развязным, высокомерным или заносчивым, и Габриэла, конечно, ошибалась.

Они встретились в вестибюле в половине одиннадцатого вечера. Стив галантно придержал дверь, пропуская Габриэлу наружу. Ночь была морозной, под ногами похрустывал ледок, а пар от дыхания был таким густым, что просвечивающие сквозь него уличные фонари расплывались и дрожали, словно Габриэла смотрела на них из-под воды. Холодный воздух, врываясь в легкие, обжигал их словно огнем, поэтому по дороге к церкви они почти не разговаривали.

Церковь Святого Андрея очень маленькая, и сегодня она была наполнена до отказа. Казалось, все прихожане собрались здесь в этот предрождественский вечер, да еще привели с собой родственников и друзей. Но Габриэле и Стиву повезло — им удалось занять два последних свободных места на скамье в одном из передних рядов. Всем, кто пришел после них, пришлось стоять в проходе.

Глядя на золоченые решетки хоров, на распятия и статуи Девы Марии и святых, Габриэла почувствовала, как ею овладевает что-то вроде ностальгии. Между колоннами витал запах воска от множества зажженных свечей, а из алтаря доносился аромат ладана и смолы — кафедра была вся в еловых ветках. Для Габриэлы это был залах дома, и она не стала сдерживать подступившие к глазам слезы.

Стив сразу заметил, что она плачет, но ничего не сказал. Вместо этого он только дотронулся до плеча Габриэлы, как бы напоминая ей, что он здесь, рядом, и готов помочь, но тут же снова убрал руку, оставляя Габриэлу наедине со своими мыслями.

Рождественские гимны, которые Габриэла любила и знала наизусть, помогли ей несколько приободриться. Она настолько взяла себя в руки, что спела вместе со всей паствой «Вифлеемскую звезду» и «Тихую ночь». Когда же хор запел «Ave Maria», Стив и Габриэла прослезились уже оба, но на этот раз — от умиления и ощущения неземной благодати, которая переполняла их души. У них обоих были свои дорогие сердцу воспоминания и свои сокровенные надежды.

Когда служба подошла к концу, Габриэла поставила у боковых алтарей три свечи — одну за матушку Григорию и две за Джо и за их ребенка. Потом она долго молилась за их души и на обратном пути из церкви снова была очень молчалива. Стив, очевидно, ожидавший, что Габриэла что-нибудь скажет, первым прервал затянувшееся молчание. Он сказал что-то насчет того, как тяжело людям приходится вдалеке от дома и как нелегко бывает терять своих близких и людей, которых ты когда-то любил. Габриэла снова долго не отвечала, потом , кивнула с тяжелым вздохом.

— Мне показалось, — продолжал Стив, несколько воодушевленный ее реакцией, — что для тебя этот год тоже был нелегким.

— Это так, — подтвердила Габриэла, удивляясь про себя, когда это они успели перейти на «ты». Впрочем, стоила ли такая мелочь внимания? В монастыре на «вы» полагалось называть только старших монахинь и настоятельницу, но это правило часто нарушалось. Даже профессору она несколько раз по ошибке сказала «ты», тут же, впрочем, извинившись.

— Я видел, ты плакала, — сказал Стив, и Габриэла снова кивнула. Отрицать это было бы глупо. Впрочем, ей тоже показалось, что Стив пережил какую-то душевную травму, но, как и полагается мужчине, старается скрыть от нее свои переживания.

Потом они некоторое время шли молча. Стив очень внимательно следил за тем, чтобы не коснуться ее даже случайно, и Габриэла не могла не оценить его деликатности. Если не считать одного-единственного прикосновения в церкви, он вообще еще ни разу к ней не притронулся, и Габриэле даже захотелось попросить у него прощения за то, что она думала о нем плохо.

Но вместо этого она почему-то сказала:

— Ты прав, этот год был для меня очень тяжелым. Я потеряла двух человек, которых очень любила… И еще одну женщину, с которой мы, наверное, уже никогда больше не увидимся. Это случилось совсем недавно, незадолго до того, как я поселилась в пансионе у мадам Босличковой.

Этими словами она хотела дать своему спутнику понять, что на самом деле она очень хорошо понимает его чувства, но Стив вдруг заговорил о другом.

— Наша хозяйка — настоящее сокровище! — произнес он искренне. — Она очень добра ко мне. Бедняжка целыми днями только и делает, что отвечает на мои телефонные звонки!

— Думаю, мадам Босличкова не имеет ничего против, — возразила Габриэла. — У нее добрая душа, хотя она и хочет казаться строгой.

Они были примерно в одном квартале от пансиона, когда Стив неожиданно предложил Габриэле зайти в кафе на углу и выпить по чашечке кофе. Времени было далеко за полночь, но кафе еще работало. Габриэла, успевшая основательно замерзнуть, подумала, что чашечка горячего кофе с молоком или со сливками будет ей очень кстати. Кроме того, она знала, что стоит ей остаться одной, и она сразу начнет думать о Джо и в конце концов непременно расплачется. В рождественскую ночь просто невозможно было не чувствовать себя одинокой. Габриэла решила, что раз уж избежать этого все равно нельзя, то неплохо хотя 6Ы оттянуть наступление этого грустного момента. Возможно, и у Стива тоже были свои печали и заботы, о которых ему не хотелось думать. Так что общество друг друга было для обоих пусть и временным, но все-таки спасением.

— Конечно, почему бы нет? — ответила Габриэла.

За кофе Стив много рассказывал о своем детстве, о своей учебе в Йеле и в Стэнфорде. В Калифорнии ему очень нравилось, но Стив считал, что в Нью-Йорке у него будет больше возможностей найти хорошее место. Сейчас, однако, он начинал сомневаться в правильности своего решения.

— Мне кажется, волноваться еще рано, — сказала ему Габриэла. — Быть может, после Рождества все изменится и тебе повезет.

После этого Стив спросил, правда ли, что она была в монастыре, и Габриэла кивнула.

— Я больше двенадцати лет жила в монастыре Святого Матфея. Сначала я была просто воспитанницей и только в последний год — послушницей. Но в силу ряда обстоятельств мне пришлось оставить монастырь.

— Да, в жизни обстоятельства часто оказываются сильнее нас, не так ли? — заметил Стив, — Это очень печально, но это факт. Иногда мне даже кажется, что в мире не осталось простых, естественных вещей — одни только обстоятельства, которые правят нами по собственному произволу.

— Иногда мы сами себе все усложняем, — возразила Габриэла. — С некоторых пор я стараюсь придерживаться именно этой точки зрения, и хотя у меня это не всегда получается, я постепенно убеждаюсь, что большинство вещей на самом деле гораздо проще, чем кажется на первый взгляд.

— Хотелось бы и мне смотреть на жизнь так, как смотришь ты, — вздохнул Стив, когда официантка наливала им по третьей чашке. — Но сейчас мне это трудно. Быть может, со временем…

И, повинуясь какому-то внутреннему порыву, Стив рассказал Габриэле о девушке, с которой он познакомился во время учебы в Йеле. Они были помолвлены и собирались пожениться прошлым летом, в день Четвертого июля. Но за две недели до свадьбы невеста Стива погибла в автомобильной катастрофе, когда она ехала, чтобы встретиться с ним. Это происшествие, сказал Стив, круто и навсегда изменило его жизнь, и Габриэла сочувственно кивнула.

А на глазах у Стива уже блестели слезы. Словно догадываясь, что в ее лице он обрел благодарную слушательницу, Стив признался, что его невеста была беременна и что он никак не может смириться с потерей сына, рождения которого очень ждал.

Габриэла слушала его с удивлением и ужасом. Сердце ее от жалости обливалось кровью. Трагедия, постигшая Стива, очень напоминала ей ее собственное несчастье. Она тоже потеряла и Джо, и своего ребенка, но рассказать Стиву свою историю Габриэла не осмелилась. Слишком уж затертым и пошлым был сюжет, действующими лицами которого были священник и монашка. Большинство людей просто не способны были увидеть в нем ничего, кроме вульгарной любовной интрижки. О своей любви к Джо Габриэла не рассказывала даже профессору Томасу, которого бесконечно уважала.

— Я чувствовала себя точно так же, когда умер Джо, — все же сказала она. — Мы хотели пожениться, но нам нужно было сначала преодолеть множество проблем. Обстоятельств… — Она грустно улыбнулась, посмотрела на него своими огромными и печальными голубыми глазами и, неожиданно даже для самой себя, добавила:

— Он покончил с собой в октябре.

— О боже! — вырвалось у Стива. — О, Габи, как это ужасно!

С этими словами он порывисто потянулся через стол и взял ее пальцы в свои, а Габриэла в задумчивости не отняла у него руку.

— Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне становится странно, как я сумела это пережить, — сказала она. — Все… окружающие считали, что это моя вина, и я тоже была в этом уверена. Даже сейчас я не могу твердо сказать себе, что я была ни при чем. И, наверное, никогда не смогу…

Несмотря на все перемены, происшедшие в ее жизни, Габриэла по-прежнему считала себя главной виновницей большинства собственных и чужих несчастий, но ответственность за самоубийство Джо была, безусловно, самой тяжелой.

— Ты не должна ни в чем винить себя! — с горячностью возразил Стив. — Когда люди… поступают подобным образом, это значит, у них были для этого самые серьезные причины. Нет, я не оправдываю самоубийства, просто когда человек оказывается под прессом множества неблагоприятных обстоятельств, он теряет ориентацию и перестает ясно видеть свои проблемы. В таких условиях легко можно ошибиться и…

Габриэла вздохнула.

— Ты совершенно прав, — согласилась она. — Именно так и произошло с нами… более или менее. Джо остался круглым сиротой в четырнадцать, когда его мать покончила с собой. И всю вину за это он взял на себя. Кроме того, у него был старший брат, который утонул на его глазах, когда Джо было семь, и в этом он тоже винил себя одного. Должно быть, этот груз в конце концов раздавил его, но я не могу считать, что я тут совершенно ни при чем. То, что Джо сделал, он сделал из-за меня. Ему казалось, что он не сможет дать мне все, чего я от него жду. Он казался себе никчемным, слабым, бессильным, недостойным ни меня, ни самой жизни… И это была последняя соломинка.

— Да, такое бремя не под силу нести одному человеку, — согласился Стив. Самообвинения Габриэлы казались ему несправедливыми, но он понимал, что сейчас ее трудно будет переубедить. Поэтому он ничего больше не сказал и, расплатившись за кофе и булочки, пошел вслед за Габриэлой к выходу из кафе. До пансиона было совсем близко, и Стив рискнул дружески обнять ее за плечи, и Габриэла не сбросила его руку. Сегодня, в ночь на Рождество, они обменялись такими признаниями, какие порой не позволяют себе и самые близкие люди, и обнаружили, что у них много общего. «Отныне мы будем друзьями», — подумала Габриэла.

Они расстались на площадке третьего этажа. Стив, прощально махнув рукой, пошел к себе, а Габриэла поднялась в свою комнату. Она быстро разделась и легла, но, как она и ожидала, сон не шел. Габриэла стала думать о Стиве. Он казался ей очень хорошим человеком, к тому же он, оказывается, пережил схожие несчастья, и это не могло не расположить ее к нему.

Потом Габриэла села на кровати и при свете ночника еще раз перечитала письмо Джо, которое, как это всегда бывало, вызвало на ее глаза обильные слезы. Если бы только она могла поговорить с ним. Если бы Джо не умер, сегодня Габриэла не страдала бы от одиночества. Тогда ей, конечно, и в голову бы не пришло делиться своими сокровенными тайнами с совершенно посторонним человеком. Она бы любила Джо, вместо того, чтобы рассказывать о нем в прошедшем времени.

«Нет, это несправедливо, несправедливо!» — подумала в отчаянии Габриэла, но на самом деле она больше не сердилась на Джо. Воспоминания о нем будили в ней только глубокую печаль, но и только.

Ни досады, ни боли она почему-то уже не испытывала.

Но когда под утро она наконец заснула, ей снова приснился Джо, ожидающий ее в монастырском саду.

Глава 7

В Рождество мадам Босличкова снова устроила для пансионеров праздничный ужин с индейкой, и на этот раз к ним присоединился Стив. Он знал множество забавных историй, и, слушая его, многие покатывались со смеха. Потом все дарили друг другу маленькие подарки, и Габриэла вручила Стиву флакончик лосьона после бритья, который она успела купить, когда утром выходила позавтракать в кафе. Габриэла немного боялась, что купленный впопыхах подарок не понравится Стиву, но он, наоборот, был очень доволен, сказав, что у него как раз вышел весь лосьон, а он не мог позволить себе купить новый.

Что касалось профессора Томаса, то он был просто в восторге, когда увидел купленные ему Габриэлой книги.

— Я просто без ума от счастья, просто без ума! — без конца повторял он, любовно перелистывая хрупкие от времени страницы. («Никогда не говорите и не пишите так! — когда-то предупреждал он ее. — Выражение „без ума от счастья“ могут употреблять только вульгарные писатели глупых любовных романов да старики вроде меня, которым действительно недалеко до маразма. Вам, серьезному автору, это не к лицу».) Он действительно был очень рад книгам и никак не мог поверить, что Габриэла действительно купила их для него. Профессор хорошо знал, сколько может стоить такой трехтомник. Габриэла успокоила его, сказав, что, во-первых, он стоит ровно вдвое дешевле, чем он думал, а во-вторых, ища для него подарок, она неожиданно нашла себе работу, так что в книжный магазин на Третьей авеню ее привело, пожалуй, само провидение.

И то же самое провидение, похоже, позаботилось о том, что Габриэла поближе узнала Стива и изменила свое отношение к нему. Во время ужина и после него они много друг с другом разговаривали, и профессор был очень этому рад. Впрочем, с ним Габриэла тоже провела достаточно времени и даже проиграла ему в домино пять партий подряд.

В этот праздничный вечер настроение у всех было приподнятым, и даже профессор, казалось, забыл о своем кашле. Впрочем, сегодня он действительно чувствовал себя неплохо, поскольку мадам Босличкова весь вечер усердно поила его горячим чаем с медом и мятой, к которому профессор всякий раз прибавлял большую столовую ложку бренди. Рюмку этого «напитка профессоров и солдат», как он его называл, он предложил Стиву, и тот с благодарностью выпил за здоровье всех присутствующих. «Если бы не вы, это Рождество было бы самым тяжелым в моей жизни», — сказал он, и Габриэле почему-то показалось, что в первую очередь он имеет в виду именно ее.

Когда настала пора расходиться, Стив проводил Габриэлу до дверей ее комнаты и немного постоял у порога. В качестве рождественского подарка он преподнес ей чудесную тетрадочку в кожаном переплете. Подарок, пожалуй, был дороговат для безработного, но она постеснялась сказать ему что-либо по этому поводу. Впрочем, Стив одарил всех соседей по пансиону, в том числе и профессора, которому купил отличный теплый шарф из мохера.

— Эти люди понемногу становятся моей семьей, — сказал Стив Габриэле, и она согласно кивнула. Она и сама чувствовала то же самое. За сегодняшний вечер они переговорили о многом: о ее новой работе, о ее рассказах, о перспективах самого Стива, но ни один из них — словно по взаимному согласию — ни словом не коснулся прошлого. Это вовсе не значило, что ни Габриэла, ни Стив не думали об этом. Наоборот, весь вечер Габриэла вспоминала о монастыре и о сестрах и жалела о том, что у нее нет ни одной фотографии Джо. Вполне понятно, что ни он, ни она никогда не фотографировались ни вместе, ни порознь. Теперь она очень боялась, что может забыть его черты, его глаза и его улыбку.

Стив как будто почувствовал, о чем думает Габриэла, поэтому старался разговаривать с ней на самые нейтральные темы. Ему не хотелось подталкивать ее к чему-либо, но даже самый поверхностный наблюдатель не мог не заметить, что ему нравится ее общество. Вчера, перед тем как они расстались на лестнице, он ласково провел кончиками пальцев по ее щеке, и, уже лежа в постели, Габриэла долго думала о том, что означает этот жест и как она должна на него реагировать. Ей не хотелось обижать Стива и притворяться, будто она ничего не замечает, но, с другой стороны, она не собиралась осложнять себе жизнь, позволив ему увлечься собой — для этого ее раны были еще слишком свежи. Порой Габриэла вообще начинала сомневаться, способна ли она будет когда-нибудь полюбить снова — в особенности такого человека, как Стив. В нем было слишком много незнакомого, мирского, чуждого; он был бизнесменом до мозга костей, и в его характере не было ни следа той невинности и наивности, которые так нравились ей в Джо.

С другой стороны, Стив был неплохим человеком, и, главное, он был жив, он был здесь, рядом, а Джо — умер. Нет, не умер, а ушел, бросил ее. Теперь Габриэла больше не могла этого отрицать или закрывать на это глаза.

Утром следующего дня после Рождества Стив постучал в дверь ее комнаты. Он выходил прогуляться, а на обратном пути купил для нее чашку горячего шоколада. Этот жест дружеского расположения произвел на Габриэлу сильное впечатление. Она впустила Стива в комнату. В свою очередь, Стив, увидев, что она работает, сделался восторженно-почтителен и спросил, нельзя ли ему почитать что-нибудь из того, что она уже написала.

Габриэле не хватило духа отказать ему. Она протянула Стиву тетрадку с двумя рассказами, которые считала наиболее удавшимися, и он прочел их тут же, при ней, и так хвалил, что Габриэле даже стало неловко. Но в глубине души она была очень довольна. «Значит, — рассуждала она, — мои рассказы нравятся не только профессорам и редакторам из „Нью-йоркера“, но и таким далеким от литературы людям, как Стив».

Ей не терпелось продолжить работу, но Стив предложил ей немного пройтись. Габриэла не смогла ему отказать, тем более что ночью выпал свежий снег, и весь город был укутан им словно толстым белым ковром. День снова выдался морозным, но Габриэла и Стив не замечали этого. Едва выйдя на улицу, они принялись бросаться друг в друга снежками и расшалились как дети. Стив даже сказал об этом вслух. Габриэла промолчала. Ей не хотелось портить настроение ни ему, ни себе своими детскими воспоминаниями.

Несмотря на это, они прекрасно прогулялись и, обойдя квартал, вернулись в пансион. Только там, помогая Габриэле снять куртку, Стив признался ей, какой острой стала для него финансовая проблема. До сих пор он много помогал матери, отсылая домой те деньги, которые ему удалось заработать, стажируясь после Стэнфорда в одной крупной корпорации, но теперь, как он выразился, «банк лопнул». Перед ним стояла неприятная перспектива безуспешного возвращения к себе в Айову. Он еще не совсем отчаялся, однако положение его было таково, что он уже не раз задумывался о том, чтобы съехать от мадам Босличковой и подыскать себе квартиру подешевле.

Эти слова заставили Габриэлу посмотреть на него с сочувствием. Ей очень хотелось помочь ему, но она не знала, как предложить Стиву деньги, не оскорбив и не унизив его. Деньги у нее должны были появиться в самое ближайшее время: на днях Габриэла ждала чек из журнала и уже все подсчитала. Тысяча долларов с лихвой покрывала все ее издержки, а некоторая сумма даже оставалась. Сначала она планировала отложить эти деньги на покупку хорошей пишущей машинки, однако поскольку их все равно не хватило бы, Габриэла вполне могла одолжить их Стиву.

Стив к этому времени заговорил о чем-то другом, и после нескольких довольно неуклюжих попыток повернуть разговор в нужное ей русло Габриэла открытым текстом предложила ему взять у нее взаймы.

— Твоя комната стоит, наверное, столько же, сколько моя, — сказала она. — Если ты заплатишь мадам Босличковой за январь, то сможешь помочь маме и спокойно искать работу еще месяц.

Стив, потрясенный щедростью и великодушием Габриэлы, благодарил ее со слезами на глазах. Он даже сказал, что не может взять у нее ни цента, но Габриэла сумела уговорить его, пустив в ход все свое красноречие. Она говорила, что теперь у нее есть постоянная работа, что она может писать рассказы и что ей на самом деле надо совсем немного, и в конце концов Стив согласился. На следующий день пришел чек, и Габриэла, получив в банке наличные, отнесла мадам Босличковой деньги в уплату за его комнату.

Хозяйка пансиона была весьма удивлена, когда Габриэла объяснила ей, в чем дело.

— Как?! Ты помогаешь мистеру Портеру? — спросила она строго. — Хотела бы я знать, каким способом этому бедняге удалось добиться подобного!

В устах любого другого человека эта фраза прозвучала бы несколько двусмысленно, однако старая хозяйка слишком любила Габриэлу и не хотела, чтобы кто-то воспользовался ее житейской неопытностью и непрактичностью, пусть даже это будет такой милый молодой человек, как Стив Портер. В самом деле, как справедливо заметила мадам Босличкова два часа спустя, когда она встретилась в гостиной с миссис Розенштейн, никто из них, собственно, ничего не знал о Стиве. Ну ищет работу, ну получает кучу писем, и телефон звонит не переставая. Но Габриэле все же удалось убедить мадам Босличкову, что она дает деньги Стиву просто в долг, причем в первый и последний раз.

— Надеюсь, что так, — сдалась в конце концов хозяйка и пошла к себе, чтобы убрать деньги в свою заветную шкатулку. Она любила, когда рента поступала вовремя. Но ей все же было больше по душе, когда жильцы расплачивались сами.

На следующий день Габриэла рассказала об этом случае и профессору Томасу, но старик отнесся к «делу о заеме» гораздо спокойнее, чем мадам Босличкова. Он никак не выразил своего неодобрения, напротив, сказал, что вполне доверяет Стиву и что он очень рад, что Габриэла начала по-дружески общаться с молодым человеком.

Накануне Нового года Стив неожиданно пригласил Габриэлу в кино. Для Габриэлы это был первый Новый год, который она встречала в миру, поэтому она заколебалась. Но Стив, похоже, просто хотел побыть с ней. Ему было все равно, пойдут ли они в кино, в кафе или просто погуляют в Центральном парке. В конце концов они все же отправились на новый фильм о Джеймсе Бонде, который обоим очень понравился, а после сеанса зашли в кафе, где съели по горячему хот-догу.

В пансион они вернулись незадолго до того, как по телевизору началась трансляция новогоднего бала с Таймс-сквер. В полночь все постояльцы выпили по бокалу шампанского, и Габриэла была очень рада, когда Стив не сделал попытки поцеловать ее. Вместо этого он сел рядом с ней на диван в углу и начал рассказывать о своей невесте, а Габриэла вспоминала Джо.

Когда все стали расходиться, Стив снова поднялся вместе с Габриэлой на четвертый этаж. Ему было приятно просто быть с ней, и Габриэла понимала это или думала, что понимает — ведь она была почти так же одинока, как он. Должно быть, поэтому она не сопротивлялась, когда Стив внезапно привлек ее к себе. Она еще могла остановить его, но в его глазах, в том, как Стив смотрел на нее, было что-то завораживающее и властное. Габриэла не захотела оттолкнуть его. Когда Стив наклонился к ней и поцеловал, Габриэла только попыталась изгнать из своей памяти воспоминание о Джо, и это ей почти удалось. Во всяком случае, на поцелуй Стива она ответила с такой страстью, которая удивила ее самое.

Она не прогнала его и тогда, когда, еще раз поцеловав ее, Стив вошел за ней в комнату и тихо прикрыл дверь. Ее буквально трясло от возбуждения и какого-то непонятного восторга, который он сумел пробудить в ней одним-единственным прикосновением, одним объятием. В его взгляде была заключена какая-то гипнотическая сила, которой Габриэла не смела противиться.

Только почувствовав, как его руки расстегивают пуговички на ее блузке и прикасаются к коже, Габриэла не без труда отстранилась от него.

— Я… Мне кажется, нам не следует этого делать, — хриплым от волнения голосом прошептала она.

— Я тоже так думаю, — так же шепотом ответил Стив. — Но я не могу, не в силах остановиться!

В эти мгновения он выглядел очень молодым и очень красивым. Его страсть оказалась куда большей, чем думала Габриэла. Пока она лихорадочно подыскивала слова для ответа, Стив поцеловал ее в третий раз, и Габриэла с некоторым стыдом обнаружила, что хочет его. В тот момент, когда он расстегнул ей лифчик и, обхватив ладонями ее полные, теплые груди, коснулся губами сосков, Габриэла принялась торопливо расстегивать его рубашку.

Она хотела, очень хотела остановиться или остановить его, но ни руки, ни язык ей больше не повиновались. Когда Габриэла сумела наконец оторваться от Стива, они оба были уже полураздеты и задыхались от телесного желания.

— Послушай, Стив, я не хочу, чтобы мы сделали сейчас что-то такое, о чем мы оба потом пожалеем, — с беспокойством пробормотала она, понимая, что если они не образумятся сейчас, то потом будет уже поздно. С одной стороны, они оба были взрослыми людьми и не были обязаны ни перед кем отчитываться. С другой, оба недавно потеряли любимых, их раны еще кровоточили, а чувства и нервы пребывали в беспорядке. В этих условиях немудрено было принять за любовь обычное сострадание и тоску по живому человеческому теплу, но эта ошибка могла стоить обоим очень дорого.

— Я никогда не пожалею ни о чем, лишь бы быть с тобой — сегодня, сейчас и всегда, — прошептал Стив. — Я люблю тебя, Габи…

Похоже, он ждал ответа, но Габриэла не могла сказать ему ничего. Она продолжала любить Джо, но память о нем отступила куда-то очень далеко, уступив медленному, но неуклонному натиску рук Стива, которые творили с ее телом настоящие чудеса. Отдаваясь его ласкам, Габриэла словно медленно таяла, тонула в волнах сладкой и жаркой истомы. Она одновременно хотела, чтобы он немедленно ушел, и хотела быть с ним, лечь с ним, чтобы хоть в эту новогоднюю ночь не оставаться совсем одной в холодной старой комнате, за окнами которой снова сыпал снег и перемигивались голубоватые, равнодушные огни. Что будет с ней завтра, Габриэлу больше не волновало: она жила настоящей минутой и думала только о настоящем.

— Позволь мне остаться с тобой, Габи, — прошептал Стив. — Я не хочу возвращаться к себе в комнату — там так пусто, так одиноко!.. Обещаю, что не трону тебя, если ты не захочешь. Мне просто хочется быть здесь, с тобой.

Габриэла немного поколебалась. Она думала и чувствовала то же, что и Стив. Они оба были достаточно сильны, чтобы сдержаться и не совершить никаких опрометчивых поступков.

В конце концов она кивнула и первой залезла в постель, прямо в блузке и колготах. Полуодетый Стив тихо лег рядом и обнял ее под одеялом.

Габриэла сразу почувствовала, что он был совсем другим, не таким, как Джо. Он был, конечно, добрым и милым, и она невольно спросила себя, сможет ли она когда-нибудь его полюбить. Стив не вызывал в ней отвращения, и Габриэла подумала, что эта возможность вовсе не исключается. Когда же он начал нежно гладить ее по волосам, шепча на ухо разные успокоительные слова, она совершенно расслабилась.

Они еще немного пошептались о разных пустяках, потом усталость взяла свое, и Габриэла начала понемногу задремывать в его объятиях. С ним она чувствовала себя в безопасности, что всегда значило для нее чрезвычайно много. В этом мире у нее никого не было, а значит — не было защиты от одиночества и от страха.

— Счастливого Нового года, Стив… — шепнула Габриэла. Через минуту она уже почти спала, но его новое прикосновение заставило ее стряхнуть с себя сонливость. Она чувствовала его. Каким-то образом — она даже не заметила, как и когда — Стив разделся и теперь осторожно стаскивал с нее трусики. Колготок на ней уже не было. Он прикасался к ней так нежно, так сладостно и так мучительно-медленно, что, сама того не желая, Габриэла тихонько застонала в темноте.

Стив был и страстным, и нежным, но у него был опыт, и он умел хорошо владеть собой. Он разбудил в Габриэле такую пылкую страсть, какую не смог разбудить неискушенный в плотских наслаждениях Джо. Их любовь была любовью двух сердец, взаимным притяжением двух душ, готовых полностью раствориться друг в друге. Чувство, которое она сейчас разделяла со Стивом, было иным. Это была пламенная плотская страсть, и те силы, которые Стив разбудил в ней своими вкрадчивыми прикосновениями, могли бы даже напугать Габриэлу…

Могли бы, но не напугали. Должно быть, Стив очень хорошо знал, что делал, железной рукой сдерживая демонов ее и своего сладострастья. Он целовал, гладил, стискивал, даже щипал ее тело, постепенно доводя ее до исступления, до экстаза, и Габриэла стонала и корчилась под ним от невыразимой сладкой муки. Теперь она не повернула бы назад за все сокровища мира; больше того, если бы Стив вдруг замешкался, она готова была на коленях просить его не останавливаться.

Их одежда кучей лежала на полу. Тело Габриэлы под умелыми руками Стива вибрировало и пело, словно Аполлонова лира. Она металась из стороны в сторону и выгибала спину, со слезами на глазах умоляя его войти в нее, и наконец Стив дал ей то, чего она у него просила.

Теперь он владел ею полностью и делал с ней, что хотел. Он сводил ее с ума, и волны исступления и жаркой истомы, сменяя друг друга, раз за разом накатывали на нее. Габриэла уже не могла выносить этой пытки блаженством, но Стив словно не слышал ее тоненького и жалобного «Не надо!». Она уже почти теряла сознание, когда эта сумасшедшая скачка прекратилась, последняя молния погасла, и ее измученное, мокрое от пота тело получило долгожданную передышку.

Потом — несколько часов или несколько столетий спустя — они вместе совершили быструю вылазку в душ. Там Стив еще раз занимался с ней любовью: сначала стоя, потом уложив на пол ванной комнаты. Он брал ее с неожиданным пылом вновь проснувшейся чувственности.

Под конец Габриэла чувствовала себя уже совершенно вымотанной, как после тяжелой работы. Ничего подобного она не испытывала с Джо, и, как ей казалось, повториться такое не могло. Для нее это была незабываемая ночь, полная ярких и глубоких переживаний, поэтому — когда они наконец вернулись в ее комнату и Стив снова обнял ее — она свернулась клубочком и уснула крепко, как младенец.

Глава 8

Проснувшись, они снова любили друг друга. Для Габриэлы подобные страсти были настоящим потрясением. В тот же день вечером они снова были у нее в комнате. Через считанные дни Габриэла неожиданно обнаружила, что занятия любовью отнимают у нее все свободное время. Стоило им со Стивом оказаться друг с другом наедине, как они тотчас же сбрасывали одежду и ныряли в кровать. На людях, однако, они вели себя достаточно сдержанно и по вечерам даже старались уходить из гостиной мадам Босличковой порознь, чтобы тут же встретиться в комнате Габриэлы. Стив был совершенно неутомим, и они занимались любовью везде, где только могли, и самыми разными способами. Он научил ее таким вещам, о которых Габриэла не только не подозревала, но и не думала, что такое возможно. Это сделало их любовную связь гораздо более крепкой, хотя она по-прежнему ничем не напоминала чистое и светлое чувство, когда-то соединившее Габриэлу с Джо. Отношения со Стивом были гораздо более земными, однако очень скоро она поняла, что с каждым днем ей становится все труднее обходиться без его объятий. Даже уходить каждое утро на работу ей было трудно — расставаясь с ним, она совершала над собой форменное насилие.

Работать в книжном магазине Габриэла начала второго января, как и было условленно между ней и Ианом. Новое место ей нравилось — оно давало все, о чем Габриэла только могла мечтать. Но каждый вечер она буквально бегом бежала домой, чтобы поскорее упасть в объятия Стива. Ночь напролет они ласкали и любили друг друга, частенько засыпая только под утро. Когда же они не лежали друг с другом в постели, то болтали о всяких пустяках, шутили и смеялись и часто даже не давали себе труда выйти пообедать или поужинать. Недостаток калорий они пополняли с помощью печенья и картофельных чипсов.

— Я все равно не могу позволить себе кормить тебя как следует, — поддразнивал ее Стив, но Габриэла только отмахивалась. Впрочем, каждый раз; когда поблизости не оказывалось подходящей постели, куда они могли бы забраться, она старалась затащить его в кафе или ресторан, чтобы угостить горячим обедом. Габриэла была уверена, что рано или поздно Стив найдет себе работу и вернет ей деньги. Пока же у него почти ничего не было, ей даже нравилось ухаживать за ним и помогать ему в меру своих сил.

Но январь кончился, наступил февраль. Стив по-прежнему сидел без работы, и Габриэле, которую бесконечно пугала мысль о том, что он может уехать домой, пришлось заплатить за его квартиру и за февраль. На этот раз она дала деньги непосредственно Стиву, а не мадам Босличковой, и попросила его никому об этом не говорить. Сама она не рассказывала об этом новом займе даже профессору. Габриэла чувствовала, что характер ее со Стивом отношений не очень нравится обитателям пансиона. Она старалась не обращать на это внимания, утешая себя тем, что, когда человек несколько месяцев сидит без работы, остальные поневоле начинают смотреть на него косо.

Стив, как и раньше, ежедневно получал письма, постоянно куда-то звонил и ездил на собеседования, однако, несмотря на все его образование, располагающую внешность и дорогие костюмы, ни одна из этих ниточек никуда не привела. Корпорации просто боялись столь квалифицированных работников — так объяснял Стив свои неудачи, и Габриэла верила ему. Он утверждал, что в кадровых службах засели старые хрычи, консерваторы или карьеристы, трясущиеся за свое место. Некоторые из них откровенно ему завидовали, и он ясно видел это.

Из-за своего бурного увлечения Стивом Габриэла писала теперь гораздо меньше, и профессор несколько раз выговаривал ей за это. Когда в марте «Нью-йоркер» напечатал ее рассказ, он довольно строго указал Габриэле: если она не хочет, чтобы о ней забыли, необходимо готовить следующую публикацию, а не почивать на лаврах. «Куй железо, пока горячо», — примерно так выразился профессор, но теперь лучи славы интересовали Габриэлу гораздо меньше, чем зов плоти. С ним она открыла для себя целый мир, мир чувственных наслаждений, который кружил ей голову, превосходя самые смелые ее фантазии.

Единственное, что несколько омрачало Габриэле жизнь, было то, что сам профессор чувствовал себя скверно. Его кашель никак не проходил, и, хотя температура была нормальной, он постоянно испытывал какую-то необъяснимую слабость. Но как ни убеждала его миссис Розенштейн пройти комплексное клиническое обследование, профессор отказался наотрез. Он заявил, что ненавидит невежественных докторишек, видящих болезни там, где их нет и в помине, и набивающих себе карманы за счет чужих несчастий. Габриэла была с ним вполне согласна.

Вместе с тем и она не могла отрицать, что в последнее время профессор выглядит неважно. Кашель выворачивал его наизнанку, и миссис Розенштейн как-то шепнула Габриэле, что так у них в нацистском лагере кашляли чахоточные. Это изрядно напугало Габриэлу. Она попыталась намекнуть на это профессору, но он поднял ее на смех, заявив, что все это ерунда. Мадам Босличкова не стала бы терпеть у себя туберкулезника ни одного лишнего дня.

Это объяснение не могло, разумеется, удовлетворить Габриэлу, но она была слишком занята своими делами, чтобы всерьез задуматься о здоровье профессора Томаса. Со Стивом она была счастлива или, вернее, почти счастлива. Он был очень внимателен и заботлив, и Габриэла расцветала буквально с каждым днем.

Изредка Стив заходил к ней в книжный магазин и всякий раз подолгу разговаривал с Ианом на разные серьезные темы. Двое молодых людей явно прониклись друг к другу уважением и симпатией, и Габриэла была очень этим довольна. Несколько раз они даже обедали вчетвером — она, Стив, Иан и его девушка. Эти небольшие дружеские пирушки заняли важное место в ряду ее самых дорогих воспоминаний.

Габриэлу не заставило задуматься даже то, что ей слишком часто приходилось одалживать Стиву деньги. У него попросту не осталось ни доллара. Его банковский счет был пуст, перспективы найти работу оставались туманными, так что жил он только за счет Габи. То есть она содержала их обоих на то, что ей платили в магазине. На двоих было маловато, но Стив каждый раз был так благодарен, что она только радовалась, что могла помочь. К тому же Стив вел их небольшое хозяйство. Он носил в прачечную белье, покупал чипсы и пиццу. Но главным в их жизни по-прежнему были любовные игры. Часто это начиналось, едва только Габриэла перешагивала через порог своей крошечной комнатки на четвертом этаже. Иногда Стив даже встречал ее в постели, и у Габриэлы просто язык не поворачивался сказать ему, что она слишком устала или что ей просто не хочется.

Всю весну Габриэла прожила словно в каком-то наваждении. Только в середине мая она спохватилась, что Стив последнее время не рассказывает ей ни о собеседованиях, на которые он ходил, ни о компаниях, в которые звонил. Казалось, он вовсе перестал искать работу. Теперь Стив, не стесняясь, требовал у нее ту или иную сумму. Он даже перестал называть это «займом». Но по-настоящему беспокоила Габриэлу легкая, почти незаметная перемена в их отношениях. Стив стал менее внимателен к ней, зато проявлял повышенный интерес к ее деньгам. Несколько раз Габриэла заставала его роющимся в ее сумочке. Она пыталась прятать от него деньги и скрывать день выплаты жалованья, но ничего не помогало — все, что Стив находил, он без зазрения совести прикарманивал. Она была в растерянности и не решалась поговорить с ним напрямую.

Когда наступил июнь, Габриэла внезапно осознала, что уже полгода платит за комнату Стива. Тогда она предложила ему переехать к ней, но он с негодованием отказался.

— Это будет неудобно. Если я перееду к тебе, все сразу поймут, что ты мне помогаешь. Я бы не хотел нанести ущерб твоей репутации.

Но репутация репутацией, а платить каждый месяц за две комнаты Габриэле было не по карману. Ситуация получилась нелепая. Габриэла считала каждый цент, а Стив разъезжал по собеседованиям на такси и обедал в дорогих ресторанах. В один прекрасный день ей не хватило денег, чтобы забрать из химчистки свой любимый свитер, и тогда она решила предложить Стиву подыскать себе хотя бы временную работу. Сама Габриэла не видела ничего зазорного в том, чтобы обслуживать посетителей в кафе или в ресторане, но когда она осторожно намекнула Стиву, что было бы неплохо, если бы он устроился куда-нибудь официантом, он неожиданно встал на дыбы.

— Ты хочешь сказать, что я — какой-нибудь альфонс?! — запальчиво бросил он ей, и Габриэла похолодела, боясь, что могла ненароком оскорбить его.

— Я этого не сказала, — возразила она дрожащим голосом. — Просто я не могу больше помогать тебе. У меня нет денег, понимаешь?

Она впервые решала с кем-то финансовые вопросы и оттого чувствовала себя вдвойне неуверенно. Габриэла знала, что она хочет сказать, но не знала — как это сделать, чтобы не обидеть Стива. Ей и так было не по себе, да еще Стив, казалось, считал, что она ему чем-то обязана.

— Ах вот как это теперь называется! — закричал он так громко, словно ему было нанесено смертельное оскорбление. — Ты, значит, мне «помогаешь»? Да как ты смеешь так говорить!..

Этих слов было вполне достаточно, чтобы Габриэла сразу почувствовала себя последней скрягой, которая за грош удавится, но, как ни назови, факт оставался фактом — она тратила все свои деньги на его нужды, и Стив не мог этого не признать.

— Ты дала мне эти деньги в долг, понятно? — заявил он. — В долг!.. Я все тебе верну, как только начну работать.

— Да, конечно, Стив, прости… Я только… Видишь ли, просто у меня не хватает денег. В магазине я зарабатываю совсем мало. Может быть, ты пока взялся бы за что-нибудь попроще?..

— В Йеле и Стэнфорде меня не учили обслуживать клиентов в ресторане! — надменно бросил он.

— Я тоже заканчивала Колумбийский университет, а не курсы официантов, — возразила Габриэла. — Но когда я ушла из монастыря, у меня было всего пятьсот долларов, и мне нужно было где-то жить и что-то есть.

— А мне нужно было помогать матери, — отрезал он. — Как тебе кажется, почему я так тщательно выбираю себе место? Да потому, что ты за год не зарабатываешь столько, сколько я вынужден платить ее врачам всего за один месяц.

Как только он упомянул о своей больной матери, Габриэла сразу же осеклась. Эта тема казалась ей запретной. Разговор закончился — закончился полной победой Стива. Стараясь найти выход из положения, Габриэла написала несколько коротких рассказов в надежде пристроить их в какой-нибудь журнал, но все они были отвергнуты один за другим. В день, когда пришло последнее письмо с отказом, Габриэла снова застала Стива роющимся в ее сумочке. Когда она поднялась к себе в комнату, держа в руках распечатанный конверт, он как раз держал в руках ее недельное жалованье.

— Зачем ты взял деньги? — в ужасе спросила Габриэла. — Ведь я еще не заплатила за наши комнаты!

— Старуха может подождать, — отозвался Стив. — Она нам доверяет. А мне нужно срочно отдать один долг.

— Какой долг? Кому?! — Габриэла была близка к тому, чтобы разрыдаться. Деньги были последние, и взять их больше было неоткуда. — Что мы будем есть? — спросила она в отчаянии. Стив стал необыкновенно мрачен и холоден. Должно быть, объяснила она себе, он не хочет показаться несостоятельным перед людьми, которым должен.

Габриэла попробовала выяснить, у кого Стив занял деньги и нельзя ли попросить этого человека немножечко подождать, но он не сказал ей ничего определенного.

— Это очень серьезные люди, и они не станут ждать, — вот и все.

— Да какие люди?! — воскликнула в конце концов Габриэла, теряя терпение. Насколько ей было известно, в Нью-Йорке Стив не знал ни одного человека. С другой стороны, ему так часто звонили, что даже мадам Босличкова иногда жаловалась, что чувствует себя уже не хозяйкой пансиона, а дежурной телефонисткой. Количество писем, которые приходили на его имя, также не уменьшалось, и Габриэла вдруг поймала себя на мысли, что почти ничего не знает об этом человеке.

— Я до смерти устал от этих дурацких вопросов. Оставь меня в покое! — взъярился Стив. С этими словами он, громко хлопнув дверью, выбежал из ее комнаты, не забыв предварительно опустить в карман большую половину найденных денег.

Когда его шаги затихли, Габриэла опустилась на кровать и заплакала, держа в руках развороченную сумочку. Ей хотелось догнать Стива и попросить у него прощения, но она знала, что это бесполезно — скорее всего Стив пошел не к себе, а куда-то в другое место. Куда он ходил, она не знала. Стив часто где-то пропадал, но никогда не говорил ей, где он был и что делал. Несмотря на это, Габриэла чувствовала себя виноватой в этих его исчезновениях, и, сколько бы она ни твердила себе, что она тут ни при чем, справиться с этим ощущением ей никак не удавалось. Эту роль — роль вечного козла отпущения, который виноват во всем, что бы ни случилось, — она усвоила с детства. Оправдать Стива ей не составляло никакого труда. Для этого ей достаточно было просто вспомнить, что у него больная мать, что он уже восемь месяцев без толку мыкается в Нью-Йорке. Конечно, бесплодные поиски работы сделали его раздражительным и нервным.

Изредка — смущаясь и чувствуя, что предает Стива — она говорила об этом с профессором Томасом, и старик старался утешить ее, советуя запастись терпением.

— Не может быть, чтобы он долго ходил без работы! — говорил профессор Томас. — Если бы такой парень пришел ко мне, я бы нанял его так быстро, что он не успел бы оглянуться. Вот увидишь, какой-нибудь компьютерный магнат именно так и поступит!

Габриэле было приятно слышать такие слова. О прочих странностях Стива она не упоминала, не желая волновать профессора. В последние месяцы он сильно сдал и теперь выглядел даже старше своих лет. Мадам Босличкова тоже очень постарела, а у миссис Розенштейн весной обнаружили рак, так что у всех были свои заботы, по сравнению с которыми неприятности Габриэлы казались сущей ерундой.

В конце июня ей немного подняли зарплату, но уже в июле Габриэла обнаружила, что Стив вовсю пользуется ее чековой книжкой, мастерски подделывая ее подпись. Менеджер банка, в котором она держала свои микроскопические сбережения, поставил ее перед крайне неприятным фактом: Стив не только полностью исчерпал счет, но и, расплачиваясь необеспеченными чеками, использовал весь кредит, в результате чего они остались совершенно без средств. Но когда Габриэла снова попробовала поговорить с ним, Стив заявил, что ему срочно понадобился новый «приличный» костюм и что деньги он отдаст, как только устроится на работу. Это была старая песня. Габриэла устало вздохнула. Как-нибудь все само устроится — этими словами она уже давно себя утешала. Ей даже в голову не пришло попросить Стива предъявить ей упомянутый костюм, на который ушли все ее сбережения.

Она не знала, что развязка уже приближалась. Буквально через две недели после этой истории мадам Босличкова ответила на телефонный звонок из Кентукки — из департамента полицейского надзора за условно осужденными — Надзирающего офицера интересовал мистер Стив Портер, и хозяйка сообщила, что его сейчас нет. На этом разговор окончился. Мадам Босличкова ужасно разволновалась и побежала советоваться к профессору, который успокоил ее, сказав, что это, вероятно, ошибка.

Однако в последующие несколько дней профессор «случайно» вскрыл несколько поступивших на имя Стива писем, и то, что он в них обнаружил, ему совсем не понравилось. Во-первых, выяснилось, что у Стива не одно, а несколько имен, используя которые тот обналичивает чеки на крупные суммы в разных банках. Во-вторых, Стив находился на испытательном сроке в штатах Кентукки и Калифорнии. Он был условно осужден ни за что иное, как за мошенничество и подделку финансовых документов.

Это заставило профессора взяться за дело всерьез. Он написал несколько писем, сделал несколько телефонных звонков и вскоре узнал, что Стив Портер даже не тот, за кого себя выдавал. Он не учился в Стэнфорде и не заканчивал с отличием Йельский университет. Больше того, его звали не Стив Портер — в разных местах он был известен и как Стив Джонсон, и как Джон Стивене, и как Майкл Хьюстон. На каждую из этих фамилий он мог предъявить удостоверение личности, водительские права и карточку социального страхования, а дело, которое на него завели в полиции, было почти таким же длинным и увлекательным, как и те сказки, которыми он потчевал доверчивых соседей по пансиону. В Нью-Йорк он приехал, все еще находясь под надзором полиции, но не из Айовы, а из Техаса.

Узнав об этом, профессор Томас пришел в ужас. Мало того, что он сам так ошибся, но ведь он еще убеждал Габриэлу в том, что Стив — достойный молодой человек. И что же? Оказывается, они имели дело с преступником.

Как рассказать обо всем Габриэле, профессор понятия не имел, и после долгих раздумий он решил поговорить со Стивом сам. План его был прост. Профессор собирался вынудить Стива уехать из Нью-Йорка, пригрозив негодяю разоблачением. За это он готов был пообещать ему скрыть от Габриэлы правду. Профессору очень не хотелось, чтобы Габриэла узнала, как бесстыдно ее использовали. После всего того горя, которое она изведала в жизни, новое разочарование могло стать слишком тяжелым ударом. Что касалось причин исчезновения Стива, то профессор не сомневался, что сумеет выдумать что-нибудь достаточно убедительное.

Несколько дней он караулил Стива в гостиной и наконец дождался своего часа. Стив вернулся днем. Профессор, заслышав в вестибюле его шаги, встал с кресла, чтобы позвать молодого человека к себе. Для разговора, который он затеял, профессор надел свой лучший костюм и свежую рубашку с галстуком — ему очень хотелось, чтобы их беседа завершилась джентльменским соглашением двух разумных людей. А в том, что Стив пойдет ему навстречу хотя бы ради Габриэлы, он не сомневался.

Но как только профессор увидел выражение лица Стива, он понял, что разговор вряд ли будет легким. Стив был мрачнее тучи, к тому же от него сильно пахло виски. Профессору было невдомек, что у Стива только что сорвалась небольшая коммерческая операция: он собирался приобрести в Ист-Сайде марихуану, чтобы перепродать с выгодой для себя, но поставщик, что называется, «обломил» его. Взяв деньги, торговец исчез, и Стив остался ни с чем.

— Послушайте, Стив, я хотел бы поговорить с вами, если можно, — вежливо сказал профессор, но Стив, проходя мимо него, только прорычал в ответ что-то нечленораздельное. Уже некоторое время его манеры оставляли желать лучшего, но впервые он решился на открытую грубость.

— Я хотел поговорить с вами о Габриэле, — не сдавался профессор.

— Не сейчас, профессор, — бросил Стив через плечо. — Мне некогда — я должен закончить одно дельце.

Габриэла продолжала прятать от него деньги, но Стив уже знал все ее тайники и собирался проверить их до ее возвращения.

— Это важно, Стив! — Профессор слегка повысил голос, и его взгляд сделался суровым. Когда-то этого было достаточно, чтобы заставить затрепетать самого дерзкого студента, но Стив Портер отнюдь не был студентом.

— Ну, в чем дело? — спросил он, поворачиваясь к профессору, который молча протянул ему несколько бумаг. Здесь были письма, с которых профессор начинал свои расследования, а также ответы из Йеля, Стэнфорда и департаментов юстиции четырех штатов. Профессор хорошо потрудился, и, бросив взгляд на эти документы, Стив понял, что разоблачен.

Разумеется, он не пришел в восторг.

— Откуда у вас мои письма? — спросил он, сделав шаг в сторону профессора, но тот нисколько не испугался.

— Мадам Босличкова по ошибке принесла их вместе с моей почтой, и я вскрыл их в полной уверенности, что они адресованы мне, — спокойно объяснил он. — Впрочем, это не имеет отношения к делу. Главное, хотите ли вы, чтобы я показал их Габриэле, или нет.

— Я что-то вас не пойму, — прищурился Стив. — Вы что же, собираетесь меня шантажировать?

— Нет. Я просто прошу… нет, требую, чтобы вы как можно скорее уехали из города. Если вы это сделаете, я даю вам честное слово, что Габриэла никогда не увидит эти бумаги.

На несколько секунд в гостиной воцарилась полная тишина. Никого не было и во всем доме; даже мадам Босличкова ушла сегодня к врачу, и Стив знал это.

— А если я никуда не уеду? — спросил он развязно, но его бравада показалась профессору наигранной.

— Тогда я буду вынужден вас разоблачить, — ответил он. — Все очень просто, Стив, выбор за вами.

— Просто, значит? — С этими словами Стив слегка толкнул профессора в грудь, от чего тот едва не упал. — Ты собираешься меня разоблачить, старикашка? Так вот, запомни хорошенько: если ты скажешь Габриэле хоть слово, то с тобой, того гляди, случится какая-нибудь неприятность. К примеру, ты можешь поскользнуться, упасть, сломать руку или разбить голову. Тебя может сбить неизвестная машина, и так далее, и так далее. Я могу это устроить без особых хлопот — у меня в Нью-Йорке много хороших знакомых, которые будут только рады мне помочь. Но я не думаю, что вы с Габриэлой этого хотите…

— Какой же вы негодяй!.. — воскликнул профессор вне себя от гнева. При мысли о том, что Стив совершенно обдуманно пользовался добротой и наивностью Габриэлы, профессору стало так скверно, что он с трудом сдержался, чтобы не отвесить ему звонкую пощечину. — Габриэла не заслуживает, чтобы вы так с ней обращались. Вы получили от нее все, что могли, так почему бы вам не оставить ее в покое?

— А почему я должен оставить ее в покое? — злобно прошипел Стив. — Габриэла любит меня.

— Она вас даже не знает, мистер Джонсон… мистер Стивене, мистер Хьюстон или как вас там… Кто вы такой? Обыкновенный жиголо, альфонс, который паразитирует на доверчивых женщинах… Вы — ничтожество, Стив!

— Не пыли, дедуля, — перебил его Стив, подходя к профессору вплотную и закрывая за собой дверь гостиной. — Бабы сами отдают мне деньги и вещи, потому что я тоже кое-что для них делаю. И эта работенка мне по душе. Вкалывать каждый день с девяти до пяти — это не для меня.

— В таком случае, вы еще больший мерзавец, чем я думал, — резко ответил профессор и тоже сделал шаг вперед, намереваясь взять Стива за шиворот и вывести вон из гостиной. При этом он даже не понимал, какой опасности подвергается. Стив понимал только свою выгоду и за нужный ему кусок вполне мог убить. Попытка профессора заставить его уехать под угрозой разоблачения с самого начала была обречена на неудачу. Судя по характеру Габриэлы, из нее можно было еще немало выжать, и Стив не собирался ее терять.

— Убери руки, папаша, — прохрипел он и снова толкнул профессора в грудь, да так сильно, что старик отлетел на несколько шагов и, запнувшись каблуком о линолеум, упал на пол, задев головой об угол обеденного стола.

Удар оглушил его, поэтому он не мог ни сопротивляться, ни даже закричать, когда Стив, наклонившись над ним, легко поднял профессора с пола за воротник рубашки.

— Если ты, старый козел, еще раз попробуешь угрожать мне, тебе не жить. Ты понял? — рявкнул он, глядя ему прямо в глаза.

Но профессора нелегко было запугать. Напротив, он пришел в ярость и хотел что-то сказать, но вместо этого только раскашлялся. Приступ был таким сильным, что лицо его сначала побагровело от натуги, потом — побледнело от удушья. Стив, видя это, только еще сильнее сжал воротник рубашки. Теперь профессор судорожно разевал рот, но не мог сделать ни глотка воздуха. Еще через несколько мгновений его лицо странно исказилось, и Стив, который дожидался именно этого, злобно ухмыльнулся. Острая сердечная недостаточность должна была докончить то, что он начал.

Его расчет оправдался. Профессор стал белым как стена и захрипел. Глаза его закатились, и Стив, который держал старика почти на весу, выпустил его. Профессор упал, неудобно подвернув ноги. Стив немного отступил, внимательно вглядываясь в его безжизненные черты.

«Инфаркт… Готов дед», — подумал он и, поправив стол, о который, падая, ударился профессор, медленно обошел гостиную, проверяя, не оставил ли он каких-нибудь следов. Подобрав с пола обличающие его письма и бумаги, он, лениво шаркая ногами, вышел из гостиной в вестибюль и не торопясь набрал номер «Скорой помощи». Когда ему ответили, Стив, притворяясь взволнованным, объяснил, что его пожилой сосед по пансиону лежит на полу без сознания, ему срочно необходима врачебная помощь.

Машина «Скорой помощи» примчалась меньше чем через пять минут. Стив, все еще изображая беспокойство, рассказал санитарам, как он пришел домой и обнаружил старого профессора лежащим на полу.

— Должно быть, падая, он ударился о стол, — предположил Стив, поскольку над ухом профессора проступила полоска крови. Врач, осмотрев больного, констатировал инсульт, который, по его мнению, и привел к тому, что мистер Томас упал и ударился головой.

После этого профессора на носилках понесли в машину.

— Вы забираете его?! — крикнул Стив, выбегая на улицу вслед за санитарами. — Когда он поправится?

— Сейчас трудно сказать, — ответил врач, садясь в машину. — Если это действительно инсульт, то…

Он не договорил, но Стив понял его без слов. Профессору было за восемьдесят, так что он вполне мог и не выжить.

Через минуту «Скорая», завывая сиреной, умчалась, и Стив, довольно улыбаясь, поднялся в комнату Габриэлы.

Глава 9

Габриэла как раз расставляла по полкам новые поступления, когда в букинистической секции зазвонил телефон. Иан ушел на обед, и она сама взяла трубку. Едва Габриэла узнала голос Стива, звучавший как-то непривычно, она поняла: что-то произошло.

— Что?.. Что стряслось? — повторяла Габриэла, сходя с ума от беспокойства. Она еще никогда не слышала, чтобы Стив говорил таким голосом — ей даже показалось, что он вот-вот заплачет.

— Боже мой, Габи! — выдохнул Стив. — Я даже не знаю, как тебе сказать… Профессор…

Он хорошо знал, как сильно Габриэла была привязана к старику, и старался разыграть самое глубокое отчаяние. И действительно, при этих его словах Габриэла почувствовала, как ее сердце сжимается от недоброго предчувствия.

— Что с ним?! — почти выкрикнула она.

— Похоже на инсульт, — произнес наконец Стив. — Когда я пришел домой, он лежал в гостиной на полу. Наверное, ему стало плохо, и он, падая, ударился головой.

— Он был без сознания?.. — спросила Габриэла, обмирая от волнения и страха. — Или он… умер?

— Нет, нет, когда я его нашел, он пробормотал что-то невнятное, а потом потерял сознание. Я сразу же позвонил в «Скорую», и профессора забрали в больницу. Насколько я понял, его состояние довольно тяжелое, хотя врачи, конечно, не сказали ничего конкретного. В общем, я сразу позвонил тебе…

— Куда его повезли? — перебила Габриэла. — Надо позвонить в больницу и узнать, что с ним.

— В Центральную городскую. Но там тебе вряд ли чего скажут — профессора увезли, наверное, минуты три или пять назад.

Габриэла задумалась. Центральная городская больница была крупным федеральным лечебным заведением. Сомнительно, что за профессором там будет должный уход. Ах, как же она теперь жалела, что не уговорила его своевременно пройти обследование! Миссис Розенштейн, мадам Босличкова и она втроем убеждали профессора заняться своим здоровьем. Он все отшучивался — и вот результат. С другой стороны, никто из них даже не подозревал, что профессор может быть так плох, хотя в последнее время он постоянно кашлял и уже давно не водил Габриэлу в рестораны. Даже на прогулки он теперь выбирался не чаще двух раз в неделю.

— Спасибо, что позвонил, — сказала она Стиву. — Я постараюсь приехать как можно скорее. Иан еще не вернулся с обеда, а я не могу бросить отдел. Как только он появится, я отпрошусь… — Больше всего ей хотелось схватить свою сумочку и бежать в пансион, не теряя ни минуты, но она действительно не могла уйти, не сказав никому ни слова. — А ты попробуй все же дозвониться до больницы, может, уже что-нибудь известно… — быстро попросила она, вне себя от беспокойства.

— Я думаю, они сами нам позвонят, — ответил Стив, но Габриэла не желала его слушать. Она должна была быть со старым профессором, который заменил ей семью.

— Лучше я поеду туда, как только вернется Иан, — решила она и тут же увидела своего босса, который как раз входил в двери магазина. — Вот он уже идет. Я позвоню тебе из больницы, — добавила она, полагая, что Стив, конечно, тоже захочет узнать, что с профессором.

Поспешно выложив Иану новости, Габриэла извинилась и сказала, что должна уйти. Иан все отлично понял и не возражал. Он даже пожелал ей удачи, но Габриэла уже не слышала его. Схватив свою сумочку, она выбежала из дверей и, остановив такси, велела везти себя в Центральную больницу.

Дорога заняла всего несколько минут, но Габриэле они показались вечностью. Она вздохнула с облегчением только тогда, когда такси затормозило перед воротами Центральной больницы. Но когда Габриэла полезла в кошелек, чтобы расплатиться, она с удивлением увидела, как мало там осталось денег. Габриэла была уверена, что вчера вечером у нее была гораздо большая сумма.

Мысли ее были слишком заняты здоровьем профессора, и она не сразу сообразила, что Стив снова рылся в ее сумочке. В последнее время он «стеснялся» просить у нее деньги и предпочитал брать их тайком. Иногда это ставило Габриэлу в крайне затруднительное положение. Вот и сейчас она едва наскребла нужную сумму, чтобы заплатить за такси, и мысленно пообещала себе еще раз серьезно поговорить со Стивом, когда вернется домой.

Но в приемном покое больницы Габриэла сразу забыла и о Стиве, и о деньгах. Она расспрашивала всех о профессоре, но даже дежурные сестры не могли ничего ей сказать. Лишь полчаса спустя в приемный покой поступила информация о недавно зарегистрированных пациентах, и Габриэла увидела в списках фамилию профессора. Для нее было большим облегчением узнать, что он, по крайней мере, не умер по дороге в больницу, но когда, спустя еще полчаса, ее пропустили к профессору, Габриэла была потрясена тем, как он выглядел. Лицо у профессора было серым, как зола; закрытые глаза ввалились, а руки, лежащие поверх простыни, казались совсем тонкими и слабыми. Возле койки громоздились друг на друге мониторы, тонометры, осциллографы, самописцы, и все это оборудование гудело, попискивало, а то вдруг принималось скрежетать, вычерчивая на длинной бумажной ленте зазубренную кривую. Целая бригада сестер и врачей трудилась над профессором, стараясь сохранить ему жизнь, но, насколько Габриэла могла понять, их усилия не давали каких-то особенных результатов.

Она тихонько стояла в уголке, и прошло довольно много времени, прежде чем ее заметили. Кто-то из врачей довольно резко спросил ее, кто она такая и что она здесь делает. Габриэле показалось проще всего назваться дочерью профессора. Она действительно чувствовала себя так, словно у нее на глазах умирал самый близкий человек, к тому же она очень боялась, что ее прогонят. Да и профессор, наверное, обрадовался бы, если бы услышал это. Во всяком случае, он часто говорил Габриэле, что они с Шарлоттой очень хотели бы иметь дочь, похожую на нее.

— Все равно уходите, вам здесь нечего делать, — сказал врач. Из глаз Габриэлы потекли слезы. Мысль о том, что она может потерять профессора, была ей невыносима.

— Что с ним? Он будет жить? — спросила она, и врач сочувственно покачал головой.

— У вашего отца был инсульт. Вся правая сторона у него парализована, так что он не может ни двигаться, ни говорить. Когда он придет в сознание, он, наверное, сможет слышать нас, но сейчас ничего еще нельзя сказать наверняка.

Услышав эти слова, Габриэла даже растерялась. Она не понимала, как это могло произойти так быстро. Еще вчера профессор Томас был здоров и относительно бодр, и вот за какие-то несколько часов он превратился в полупарализованного инвалида. Это было так несправедливо и страшно, что просто не укладывалось в голове.

— Могу я поговорить с ним? — спросила Габриэла, чувствуя, как ею овладевает паника.

— Я же сказал вам, что… — начал врач, но подошедшая к ним сестра перебила его.

— Больной приходит в себя, Майкл, — сказала она и добавила специально для Габриэлы:

— Через несколько минут вы сможете попробовать поговорить с ним.

Но несколько минут превратились в несколько часов. Врачи ставили профессору Томасу капельницы, давали кислород, подключали к нему новые и новые машины. Когда его наконец перевезли в отделение интенсивной терапии, Габриэла дрожала как в лихорадке. Предпринятые врачами решительные меры напугали ее. Многого она не понимала, однако из обрывков разговоров сиделок и сестер ей стало ясно, что профессор живет сейчас лишь благодаря аппарату искусственного дыхания.

Но наконец ей разрешили побыть с профессором, предупредив, чтобы она разговаривала с ним как можно меньше и не ждала, что он ответит.

Кивнув, Габриэла робко приблизилась к койке профессора. Глаза его по-прежнему были закрыты, седые волосы растрепались, а грудь подымалась и опускалась с видимым трудом, но лицо уже не было таким бледным. Габриэла почувствовала некоторое облегчение.

— Профессор, — позвала она. — Профессор Томас!.. — Габриэла поспешно вытерла слезы.

При звуке ее голоса веки профессора затрепетали. Он открыл глаза и попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось. Он не мог ни пошевелиться, ни произнести ни слова, но Габриэла была бесконечно рада тому, что профессор ее узнал.

Присев на стул возле его изголовья, Габриэла бережно взяла его за руку и поцеловала пальцы, и по щеке профессора скатилась на подушку одинокая слеза.

— Не беспокойтесь, милый мистер Томас, все будет хорошо! — попыталась подбодрить она его. — Врачи мне сказали, что вы обязательно поправитесь!

Это была ложь, и по глазам профессора Габриэла поняла, что он ей не поверил. Лицо его чуть заметно дрогнуло, в глазах появилась какая-то напряженная сосредоточенность, словно он страдал от сильной боли. Габриэла в панике оглянулась на дверь, чтобы позвать сестру. Лишь несколько мгновений спустя она поняла, что профессор силится что-то сказать, и отрицательно покачала головой.

— Вам надо беречь силы, — прошептала она, не замечая, что по ее лицу одна за другой катятся слезы. Профессор был рядом и вместе с тем — где-то очень далеко, откуда он никак не мог до нее докричаться. Его сил хватило только на то, чтобы несильно пожать ей пальцы; потом его рука ослабела и упала бы на постель, если бы Габриэла не удержала ее.

— Не надо ничего говорить, — прошептала Габриэла, в свою очередь слегка пожимая его холодные худые пальцы, но профессор не успокаивался. По его глазам она видела, что он продолжает кричать ей что-то очень важное, но с губ его слетали лишь чуть слышные звуки, напоминающие тоненький храп младенца. Они были очень тихими, но дежурная сестра услышала их и сразу велела Габриэле уходить.

— Прошу вас, пожалуйста, позвольте мне остаться! — взмолилась Габриэла, но сестра была неумолима.

— Вы сможете вернуться сюда часа через два. Вашему отцу нужно поспать, — строго сказала она, крайне недовольная тем, как это люди не понимают самых простых вещей. Отделение интенсивной терапии вовсе не предназначалось для посетителей — здесь с ними мирились только как с неизбежным злом.

— Я вернусь, — шепотом пообещала Габриэла профессору, и он на мгновение закрыл глаза, но тут же открыл их снова и издал какой-то низкий гортанный звук. Он ужасно хотел что-то ей сказать, но не мог, и это приводило обоих в отчаяние.

— Молчите, прошу вас, — снова шепнула Габриэла. — Отдыхайте, набирайтесь сил… Я люблю вас, — неожиданно добавила она после небольшой паузы.

Для нее сейчас действительно не существовало в мире человека, который был ей ближе и дороже, чем этот седой старик, глядевший на нее с какой-то непонятной мольбою.

Всю дорогу до пансиона Габриэла проплакала. Денег на такси у нее не осталось, и она твердо решила поговорить со Стивом, когда вернется в пансион. Но в доме мадам Босличковой царила атмосфера такой глубокой печали и тревоги, что Габриэла сразу забыла об этом своем намерении. Сама хозяйка, миссис Розенштейн и другие обитатели пансиона собрались в гостиной, ожидая ее возвращения. Стив снова и снова рассказывал, как он нашел профессора лежащим на полу и как, по его мнению, случилось это несчастье.

— Ну, как он? — чуть ли не хором спросили все, когда Габриэла появилась на пороге гостиной.

— Не знаю, — честно ответила она. — У мистера Томаса инсульт, к тому же он сильно ударился головой, когда падал. Он не может говорить, и вся правая сторона у него парализована. Но когда он пришел в себя, он сразу меня узнал. Профессор пытается говорить, но у него ничего не получается, и от этого он очень расстраивается… — Тут Габриэла снова заплакала. Ей было очень больно вспоминать, каким слабым и беспомощным выглядел профессор, когда она его оставила; она даже не хотела об этом рассказывать, но выражение ее лица говорило яснее всяких слов.

Мрачную тишину, на короткое время установившуюся в гостиной, нарушили сдавленные рыдания миссис Розенштейн. Мадам Босличкова обняла ее за плечи и стала утешать. По лицам всех собравшихся было заметно, что никто уже почти не верит в то, что профессор сумеет поправиться.

— Как это могло случиться! — воскликнул Стив. — Не понимаю… Такой замечательный человек, и вдруг!.. Как же это несправедливо!

Он казался таким расстроенным, что все принялись наперебой уверять его, что если бы он не нашел профессора и не вызвал бы к нему врача, то сейчас мистер Томас был бы, без сомнения, мертв. Стив с некоторой долей цинизма заметил, что «в том, чтобы быть безработным, есть свои плюсы».

Но никто не упрекнул его, и даже Габриэла посмотрела на него с сочувствием. Она считала, что знает лучше других, как неудобно Стиву чувствовать себя тунеядцем и бездельником. Ему просто хронически не везло, и Габриэла считала своим долгом поддерживать в нем веру в скорые перемены к лучшему. Она даже начинала раскаиваться в том, что порой упрекала Стива в бездействии и вынуждала предпринять хоть что-нибудь, чтобы заработать себе на жизнь. Несчастье, случившееся с профессором, сразу напомнило ей, как неожиданно и быстро жизнь может измениться к худшему и как легко потерять дорогого тебе человека. И одной только мысли об этом было вполне достаточно, чтобы все ссоры и разногласия между ней и Стивом стали казаться Габриэле мелкими и ненужными.

— Мне очень жаль, Габи, — сказал Стив, подходя к ней. Ему казалось, что он понимает, какую роль профессор Томас играл в ее жизни, но он ошибался. В старом профессоре воплотились для нее все ее представления и все несбывшиеся мечтания о семье, которой у Габриэлы никогда не было. Профессор для Габриэлы был одновременно и дедом, и отцом, и наставником, и близким другом. Именно он и никто другой хвалил или доброжелательно критиковал ее рассказы, именно он вдохнул в нее настоящую уверенность в том, что она может и должна стать писательницей, и именно он любил ее крепкой и бескорыстной любовью, не требуя ничего взамен. Профессор, которого она узнала меньше года назад, значил для нее теперь едва ли не больше, чем когда-то — матушка Григория. Габриэла очень боялась потерять и его. В своей жизни она уже стольких теряла, что одна мысль об уходе профессора приводила ее в отчаяние. Для нее это было бы катастрофой, и Габриэла твердо решила про себя, что не даст ему умереть.

После того как Габриэла позвонила в больницу и узнала, что состояние профессора не ухудшилось, мадам Босличкова и миссис Розенштейн усадили ее за стол. Есть ей совершенно не хотелось, но, чтобы не расстраивать этих добрых женщин, она заставила себя проглотить несколько ложек овощного рагу и съесть запеченное в тесте яблоко, готовить которые мадам Босличкова была большая мастерица. Запив обед чашкой крепкого кофе, Габриэла сразу схватила в руки сумочку и выскочила из-за стола.

— Я хочу вернуться в больницу как можно скорее, — заявила она и только тут вспомнила, что у нее совсем не осталось денег. Стив некоторое время назад поднялся наверх, сославшись на какое-то дело, и Габриэла искренне надеялась, что он еще не добрался до той небольшой суммы, которую она хранила под чулками в ящике шифоньера. Но когда она поднялась в свою комнату и достала заветный конверт, он оказался пуст, в то время как еще вчера в нем лежало двести пятьдесят долларов.

Габриэле не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, кто взял деньги. Конечно же, это был Стив… Габриэле ужасно не хотелось ссориться с ним сейчас, но она чувствовала себя слишком взвинченной, чтобы добираться до больницы на метро. Да и возвращаться ей пришлось бы поздно, а ночью нью-йоркская подземка отнюдь не безопасна.

Почти бегом Габриэла спустилась на третий этаж и без стука ворвалась в комнату Стива. Тот сидел за столом и перечитывал только что написанные им письма.

— Мне нужны деньги на такси, — без предисловий заявила Габриэла. — И сейчас же.

— У меня нет денег, крошка, извини. Как раз сегодня я купил новую пачку бумаги и конверты. Это обошлось мне в кругленькую сумму, не говоря о том, что за ксерокс диплома и прочих документов с меня содрали безбожно дорого.

Он извинялся, казалось, совершенно искренне, но Габриэла не обратила на это никакого внимания.

— Не надо вешать мне лапшу на уши, Стив, — жестко сказала она. — Ты взял из конверта двести пятьдесят долларов и выгреб почти все, что было у меня в кошельке.

Им обоим было хорошо известно, что, кроме него, никто другой этого сделать не мог, однако Стив продолжал упорствовать.

— Честное слово, дорогая, вчера вечером я взял у тебя только сорок пять долларов на ксерокс и бумагу. Кстати, извини, что забыл тебе сказать… У меня осталось только два доллара. — Он достал бумажник, достал оттуда две банкноты и, повертев перед носом Габриэлы, спрятал деньги обратно. — Никаких двухсот пятидесяти долларов я и в глаза не видел.

Он, разумеется, лгал. Габриэла полагала, что Стив стыдится брать у нее деньги и поэтому часто обманывает ее, однако сейчас она была не расположена выслушивать его сказки. Ей нужны были деньги на такси — и точка.

— Стив, прошу тебя!.. — сделала она последнюю попытку. — Мне очень нужны деньги. У меня ни осталось ни цента даже на метро, а в магазине мне заплатят не раньше пятницы. Верни мне мои деньги, и я поеду в больницу… И вообще, — добавила она, подумав, — перестань таскать деньги из моего кошелька. Мне это надоело!

Только тревога за профессора могла подвигнуть ее на столь решительные заявления.

— Говорю тебе, не брал я твоих денег! — возразил Стив с видом оскорбленной добродетели. — Вечно ты лезешь ко мне с какими-то глупостями! Неужели ты не видишь, что мне и так тяжело?! Думаешь, мне самому нравится ходить без работы?

— Думаю, тебе нравится сидеть у меня на шее, — процедила Габриэла сквозь зубы. — Впрочем, сейчас я не хочу с тобой об этом разговаривать…

Действительно, единственным ее желанием было как можно скорее вернуться в больницу.

— Перестань попрекать меня каждым куском! — вскипел Стив. — Это, в конце концов, просто нечестно! Я…

— Извини, — перебила его Габриэла. Она всегда старалась быть справедливой к нему, однако частые недоразумения между ними сделали обоих крайне чувствительными и ранимыми. — Извини, я не хотела тебя обидеть. Я знаю только, что кто-то берет мои деньги, и знаю, что это — не миссис Розенштейн. Но я вовсе не имела в виду, что это ты. Быть может, я что-то напутала.

Стив все еще был дорог ей, и Габриэла часто шла на большие жертвы, чтобы лишний раз с ним не ссориться.

— Извиняю, — охотно ответил Стив и поднялся, чтобы поцеловать ее. — Хочешь, я поеду с тобой?

После того, как она извинилась, он сразу заговорил с ней мягче, хотя выражение обиды еще не исчезло с его лица. Габриэла опять почувствовала себя виноватой. Быть может, это и вправду не он. Габриэла редко запирала дверь своей комнаты, и любой мог зайти внутрь и украсть все, что угодно. Правда, она по-прежнему считала, что никто из постоянных обитателей пансиона на это не способен, но ведь могла же мадам Босличкова пригласить электрика, сантехника, плотника…

Глядя на честное лицо Стива, Габриэла уговорила себя поверить, что деньги взял кто-то другой.

— Нет, не надо, со мной все будет в порядке. Если что-то изменится, я позвоню. — И, чмокнув его в щеку, Габриэла сбежала вниз. Там, краснея и заикаясь от смущения, она попросила у мадам Босличковой несколько долларов, чтобы доехать до больницы на такси.

Хозяйка без колебаний достала из своего кошелька три двадцатки и вручила их Габриэле. Просьба девушки ее не удивила, хотя Габриэла в первый раз просила у нее в долг; всем обитателям пансиона было хорошо известно, что она снабжает деньгами — фактически содержит — Стива. Мадам Босличкова в глубине души давно считала этого жильца проходимцем и бездельником.

И дело было даже не в странном телефонном звонке из кентуккийского департамента исполнения наказаний, о котором она рассказала профессору. Просто за те несколько месяцев, что Стив прожил в пансионе, все жильцы мадам Босличковой успели изрядно подустать от его бесконечных рассказов о том, как он учился в Йеле и Стэнфорде. Но больше всего мадам Босличковой не нравились жалобы Стива на то, что в наши дни, дескать, все решает протекция и что образованному молодому человеку хорошее место найти гораздо труднее, чем какому-нибудь полуграмотному выскочке со связями. Насколько было известно хозяйке, кто хотел найти работу, тот ее находил. Значит, загвоздка была в самом Стиве, который либо просто отказывался от предлагаемых должностей, слишком много о себе понимая, либо вовсе и не искал никакой работы, а просто занимался какими-то темными делишками. Правда, он по-прежнему получал много писем, и звонили ему часто, но теперь мадам Босличкова вовсе не была уверена, что это связано с поисками работы. Она искренне сожалела о том, что прилагала такие усилия, чтобы поближе познакомить Стива и Габриэлу. На ее нынешний взгляд, девушка была достойна лучшей партии.

— Позвони, если будут какие-нибудь новости, — напутствовала Габриэлу мадам Босличкова, и та, кивнув, выбежала на улицу.

Она сразу нашла такси и домчалась до больницы за несколько минут. Но едва Габриэла вошла в палату, ей сразу стало ясно, что дела у профессора идут не блестяще. Наоборот, налицо было явное ухудшение. Профессор пребывал в явном беспокойстве, и каждый раз, когда его взгляд, падал на Габриэлу, он, казалось, приходил в еще большее волнение. Он смотрел на нее так пристально и с такой мольбой, что Габриэла встревожилась. В конце концов сиделки снова попросили ее удалиться, но она решила остаться и переночевать на диванчике в коридоре.

На рассвете она снова вернулась в палату. Дежурная сиделка сказала, что ночь прошла нормально, профессор успокоился и даже немного поспал.

— Доброе утро, профессор, — негромко сказала Габриэла, садясь на стул и беря его за руку. — Все наши передают вам привет и желают скорейшего выздоровления. А миссис Розенштейн велела вам принимать все лекарства и не ссориться с сестрами из-за лишнего укола или таблетки. — Старая миссис действительно сказала ей это, вытирая глаза белоснежным носовым платком. — Мы все вас любим…

В эти слова она вложила все свое чувство, и профессор это понял — он на мгновение прикрыл глаза и чуть сильнее сжал пальцы Габриэлы.

По пути в больницу она раздумывала о том, чтобы взять в магазине отпуск и ухаживать за профессором, когда его выпишут. Габриэла не сомневалась, что Иан пойдет ей навстречу и даст, по крайней мере, неделю с сохранением места. Габриэла чувствовала себя виноватой за то, что в последние месяцы нередко была к нему невнимательна, мало разговаривала и совершенно забросила свою писательскую работу. Теперь она заговорила с профессором о своем новом рассказе, который начала совсем недавно. Она упомянула о том, что рассказ очень понравился Стиву. Профессор снова нахмурился и вдруг, с трудом подняв левую руку, погрозил ей своим «знаменитым» пальцем. Он был так слаб, что почти сразу же уронил руку обратно на одеяло. Габриэла едва не разрыдалась, почувствовав, как жалость стиснула ее сердце. «Должно быть, — подумала она, — он бранит меня за то, что я так долго не работала».

— Я буду, буду писать! — пообещала она, искренне радуясь тому, что — как ей казалось — сумела правильно разгадать его мысль. — В последнее время я была очень занята на работе — мне надо помогать Стиву, ведь ему так тяжело приходится без работы…

И снова левая рука со «знаменитым» пальцем дрогнула и стала подниматься, но тут же упала. В глазах профессора показались слезы.

— Не шевелитесь, прошу вас! — воскликнула Габриэла. — И не разговаривайте, а то сиделки опять меня выгонят. Вот выздоровеете, вернетесь домой, тогда и побеседуем всласть обо всем.

За исключением того первого рассказа, который профессор без ее ведома отослал в «Нью-йоркер», ей так и не удалось ничего опубликовать. Габриэла знала, что сама в этом виновата. Она не работала над текстами, как должно, и рассказы получились сыроватыми. Частые ссоры со Стивом из-за денег сильно отвлекали ее, а теперь еще это несчастье с профессором!.. Габриэла чувствовала, что, пока он не поправится, она вряд ли сумеет написать хоть строчку. Болезнь профессора полностью занимала ее мысли, и Габриэла мечтала только об одном — чтобы он скорее выздоровел. Если бы существовал какой-нибудь волшебный способ поделиться с ним своими силами и своим здоровьем, она бы с радостью сделала это, пусть даже ей пришлось бы поменяться с профессором местами.

Примерно через час профессор снова закрыл глаза и заснул, но часто просыпался, в тревоге ища глазами Габриэлу. Тогда она брала его за руку и утешала. Взгляд профессора Томаса был очень пристальным; он как будто старался внушить Габриэле какую-то мысль, однако это усилие быстро утомляло его, и профессор снова ненадолго засыпал. В эти минуты Габриэла принималась молиться так горячо, как она не молилась, даже когда была в монастыре. Ей никто не мешал — сестра, заступившая на дежурство нынешним утром, была не таких строгих правил, как предыдущая, и просила Габриэлу выйти из палаты только тогда, когда профессору надо было делать укол. Все остальное время Габриэла сидела рядом с ним и, шепча молитвы, вспоминала монастырь, сестер, матушку Григорию и раздумывала об их тихой силе, которая питалась неколебимой уверенностью в том, что Бог будет всегда любить и защищать их, что бы ни случилось. Сейчас Габриэле не хватало именно веры, которая могла бы провести через все испытания — и ее, и профессора Томаса.

Профессор все еще дремал, когда, ближе к вечеру, Габриэла наконец уехала домой, чтобы принять душ, переодеться и рассказать остальным, что происходит. Собственно говоря, никаких особых новостей не было: врач, совершавший обход, сказал ей, что состояние больного вроде бы стабилизировалось и что в ближайшее время ухудшение вряд ли возможно.

Уходя, Габриэла поцеловала профессора в щеку, но он даже не пошевелился. Она решила, что мистер Томас наконец-то крепко заснул. Это слегка ободрило ее, и по дороге домой она твердила себе, что профессор непременно поправится. Он сильный человек и будет бороться за жизнь, помогая врачам. Именно эти свои чувства она постаралась передать остальным пансионерам, которые с нетерпением ждали ее возвращения.

Услышав эти новости, миссис Розенштейн тотчас же засобиралась в больницу, чтобы тоже навестить профессора. Мадам Босличкова с воодушевлением заговорила о том, какой пищей следует кормить профессора, когда он вернется, и не пора ли уже сейчас закупать яблоки и другие свежие фрукты, чтобы отжимать из них сок и готовить протертое пюре. Каждый спешил высказать свое мнение по этому поводу, и в поднявшейся суматохе Габриэла не сразу заметила отсутствие Стива. Никто не знал, куда он ушел и когда вернется. Поднявшись к себе, Габриэла обнаружила на столе записку. Стив сообщал ей о том, что идет в Центральный парк — сыграть партию в теннис с одним знакомым, который обещал ему похлопотать насчет места. Эта записка еще больше подняла ей настроение. Габриэла как-то уверилась, что и у Стива дела наконец-то сдвинутся с мертвой точки, хотя, строго говоря, никаких оснований для подобного оптимизма у нее не было. Уже несколько раз Стив уезжал, чтобы посидеть в ресторане с «нужными людьми», но из этого так ничего и не вышло. Но сейчас Габриэла просто не хотела вспоминать об этом.

Войдя в ванную комнату, Габриэла включила душ и, стоя под его упругими, горячими струйками, снова задумалась о самом дорогом для нее человеке, который в это время боролся за жизнь в палате интенсивной терапии. Профессор был для Габриэлы больше чем другом, и она старательно отгоняла от себя мысль, что будет с ней, если она его потеряет. Вместо этого она рисовала себе радостные и счастливые картины, во всех деталях представляя возвращение профессора, раздумывала о том, что следует предпринять для его скорейшего выздоровления. Габриэла готова была сделать для него все, что только в человеческих силах, отдать до последней капли всю свою кровь, если понадобится. Бог послал ей этого удивительного человека, и Габриэла поклялась не допустить, чтобы Он забрал его теперь. Она считала себя в своем праве: Бог и так лишил ее всего, что было у всех обычных людей. Если бы профессор вдруг умер, она перестала бы верить в высшую справедливость.

Когда ближе к вечеру Габриэла снова приехала в больницу, мадам Босличкова и миссис Розенштейн как раз собирались уходить. Обе женщины были в слезах. Габриэла спросила, что случилось, и они рассказали, что профессору неожиданно стало хуже. Паралич правой стороны тела начал распространяться и на левую сторону, и профессор задыхается. Врачам снова пришлось подключить аппарат искусственного дыхания.

Это были тревожные вести. Когда Габриэла вбежала в палату, она сразу увидела, что профессору действительно стало хуже. Он выглядел крайне изможденным и очень усталым; черты его лица заострились, а лежащие на одеяле руки были совершенно неподвижны.

— Состояние профессора ужаснуло Габриэлу, но она постаралась собрать все свое мужество и заговорила с ним преувеличенно бодрым тоном.

— Мне сказали, что вы сегодня плохо себя вели, — промолвила она, садясь на знакомый желтый стул в изголовье его кровати. — Говорят, вы все время щиплете молоденьких сиделок за… мягкие места и не даете прохода медсестрам. Я от вас этого не ожидала, профессор, я считала вас воспитанным человеком…

Его глаза немного оживились, а потом взгляд профессора снова стал напряженным и мрачным. Но мистер Томас попыток приподнять руку и погрозить ей пальцем больше не делал. Аппарат искусственного дыхания не позволял профессору издавать никаких звуков. Габриэла вдруг осознала, насколько беспомощен сейчас этот человек и как близко он подошел к самому последнему пределу. Впрочем, она тут же сказала себе, что, несмотря на свой утомленный вид, профессор выглядит чуть менее бледным, чем раньше, В глубине души она понимала, что обманывает себя и что шафранно-желтый оттенок, появившийся на пальцах и на скулах профессора, не имеет никакого отношения к румянцу, который, случается, играет на щеках выздоравливающих.

Зная, что профессор слышит и понимает все, что она говорит, Габриэла принялась рассказывать ему о том, как они заживут, когда он вернется в пансион.

— Все будет замечательно. Я снова начну писать, — говорила она, — а вы будете разносить меня в пух и прах за пристрастие к таким словам, как «прелестный», «чудесный» и «очаровательный»… — Тут Габриэла улыбнулась. Она начинала свой монолог с некоторой принужденностью, но теперь разошлась настолько, что сама почти поверила в то, что говорит. Она даже рискнула — в шутку, конечно, — посетовать на то, что профессор уже давно не приглашал ее ни в какой ресторан, как это часто бывало в начале их знакомства.

— То, что в моей жизни появился Стив, — сказала она, — вовсе не означает, что мы с вами не можем никуда выходить. Стив нисколько к вам не ревнует, хотя на его месте я была бы поосторожней — такой кавалер, как вы, способен отбить девчонку у самого красивого мужчины.

Тут она лукаво улыбнулась профессору и наклонилась, чтобы поцеловать его, но тот только закрыл глаза и сделал слабое движение, будто хотел отвернуться. В его мозгу, казалось, — кипела какая-то битва, которую он проигрывал только потому, что язык больше ему не повиновался. Габриэла не могла его понять, как ни старалась. Поэтому она стала дальше рассказывать профессору про Стива.

Профессор снова открыл глаза и впился в нее умоляющим взглядом. Габриэла ничего не могла поделать. Какая бы мысль ни терзала профессора, он оказался бессилен передать ее без помощи языка.

Габриэла сидела с ним до самого вечера. Сначала она хотела вернуться в пансион, но, позвонив туда и переговорив со Стивом, решила остаться. Дома ей все равно нечего было делать — Стив собирался ужинать с тем человеком, с которым днем играл в теннис, и, судя по голосу, его дела продвигались успешно. О своем знакомом Стив сообщил только, что он работает на Уолл-стрит, и дружеские отношения с ним могут иметь большое значение для его дальнейшей карьеры.

Услышав об этом, Габриэла вздохнула с некоторым облегчением. Она была рада узнать, что у Стива есть чем занять вечер. Ей было несколько неловко от того, что приходится оставлять Стива одного, но теперь эта проблема разрешилась. Лишь повесив трубку, Габриэла задумалась о том, как он собирается платить за ужин.

Вернувшись в палату профессора, она снова села на стул и накинула на плечи теплую кофту, поскольку в палате было прохладно. Готовясь к длинной ночи в больнице, Габриэла взяла с собой какой-то журнал, но читать все равно не могла. Она просто сидела и смотрела в бескровное, бледное лицо дорогого ей человека.

К счастью, ночь прошла спокойно — должно быть, тут сыграл свою роль аппарат искусственного дыхания, благодаря которому профессору не надо было сражаться за каждый глоток воздуха. Лишь иногда он ненадолго просыпался и в панике начинал шарить по одеялу здоровой рукой, но, нащупав пальцы Габриэлы, сразу успокаивался и засыпал снова.

— Вы — мой самый близкий человек, Теодор Томас, — шепнула ему Габриэла, и ей показалось, что он ответил слабым пожатием. Должно быть, в полусне он принимал ее за Шарлотту. Так она подумала, заметив, с какой нежностью смотрел на нее профессор каждый раз, когда ненадолго приоткрывал глаза. И, как ни странно, в такие моменты ей даже казалось, что этот старый человек чувствует себя счастливым, но она не знала — от чего. Быть может, он лучше ее знал, что поправится и что все будет хорошо. А может, во сне ему являлась Шарлотта, маня его за собой, и ему было радостно сознавать, что их двадцатилетняя разлука скоро закончится.

Под утро, продолжая держать руку профессора в своей, Габриэла тоже заснула, уронив голову на грудь. Ей снились странные сны про Джо, про ее отца, Стива и профессора. Отец, как всегда, стоял в стороне и смотрел, а Джо и профессор ссорились со Стивом, но Габриэла не могла понять — из-за чего.

Когда на рассвете она очнулась, первой ее мыслью было: как профессор? Серое небо за окном только-только начинало розоветь. Габриэла вздрогнула. Вот, начинается новый день, и битва еще не закончилась. Теперь она не сомневалась, что профессор сумеет победить.

Она посмотрела на него. Глаза профессора были закрыты, а челюсть как-то странно отвалилась. «Искусственное легкое» продолжал? мерно дышать за него, и грудь профессора поднималась и опускалась все так же ритмично, но в лице его было какое-то нездешнее спокойствие, которое напугало Габриэлу чуть не до обморока. Но не успела она сдвинуться с места, как на одном из приборов замигала фиолетовая лампочка, и сам прибор издал какой-то пронзительно-скрежещущий звук.

Габриэла хотела поднять тревогу, но двери палаты распахнулись словно сами собой, и внутрь ворвались дежурный врач и сиделка. Следом за ними появилось еще множество людей с какой-то аппаратурой, они оттеснили Габриэлу в сторону и занялись профессором. Последним прибежал какой-то запыхавшийся толстяк с металлическим чемоданчиком в руке. Он раскрыл его на том же самом стуле, на котором сидела Габриэла, и достал изнутри какие-то провода с белыми рукоятками на концах. В следующее мгновение широкие спины врачей-реаниматоров заслонили от Габриэлы и толстяка, и профессора. Она отчетливо слышала сухой треск электрического разряда, повторившийся несколько раз.

Сколько это продолжалось, Габриэла не знала — она потеряла счет времени. Лишь когда кто-то из врачей отключил аппарат искусственного дыхания, она поняла, что произошло. Сердце профессора остановилось, и все усилия врачей ни к чему не привели. Профессор Томас умер.

Медленно, как во сне, Габриэла поднялась с кушетки, на которую она сама не помнила как опустилась, и сделала два шага вперед, но дежурный врач, неожиданно оказавшийся перед ней, мягко придержал ее за плечи.

— Мне очень жаль, миссис Томас, — сказал он, — но вашего отца больше нет.

Габриэла уставилась на него широко раскрытыми глазами. Нет, хотелось крикнуть ей, вы лжете, этого не может быть! Ведь только что он был жив, он смотрел на нее и улыбался одними глазами, а она держала его руку — худую, теплую, добрую руку и верила, что все обойдется. Не может быть, чтобы профессор умер. Он не мог умереть теперь, когда она уже перестала сомневаться в его выздоровлении.

И все-таки он умер — умер тихо, во сне, и так же тихо отправился на небо, где давным-давно ждала его Шарлотта.

Выключив ненужное теперь оборудование, врачи ушли, а Габриэла осталась в палате одна. Она молча смотрела на неподвижное, мертвое тело профессора и отказывалась верить в происходящее. Она даже снова села на стул рядом, взяла его руку в свою и заговорила с ним так, словно он был жив и мог слышать ее.

— Вы не можете так поступить со мной, — глотая слезы, шептала она. — Вы мне так нужны… Не уходите, не бросайте меня одну. Вернитесь, пожалуйста, я прошу вас…

Но она знала, что все бесполезно. Профессор обрел покой; он ушел в мир, где над ним были не властны беды, болезни и огорчения. Теодор Томас прожил большую, полную самыми разными событиями жизнь длиной в восемь с небольшим десятилетий, и теперь больше не принадлежал ни земле, ни ей, Габриэле.

Он вообще никогда ей не принадлежал. Господь послал ей его лишь на короткое время. По ее мнению, слишком короткое, — но Бог рассудил иначе. Теперь профессор принадлежал только Ему и Шарлотте, и к ним он отправился в назначенный свыше срок.

И все же Габриэла не могла не чувствовать горечи. Как и все, кто когда-либо был ей близок, профессор ушел, оставив ее одну. Он ни за что ее не осуждал, не злился, не сводил счеты. Все их отношения были окрашены пониманием, дружбой и нежной, почти родственной любовью, которую они питали друг к другу. Но даже несмотря на это профессор не задержался возле нее ни на один лишний час, ни на одну лишнюю минуту. Он ушел, воспарил, вознесся куда-то в другой мир, перебрался в другое время и в другое место, где Габриэла уже не могла к нему присоединиться.

В палату заглянула сиделка. Она спросила, не нужно ли что-нибудь, но Габриэла отрицательно покачала головой. Она хотела только одного: вернуть профессора, но это было невозможно, и Габриэла наконец поняла это со всей жестокой беспощадностью и бесповоротностью. И, как ни странно, эта мысль неожиданно помогла ей собраться. Габриэла вытерла слезы и встала.

— Нет, мне ничего не надо, все в порядке. Тогда сиделка деловито осведомилась, как следует поступить с телом и не было ли у покойного каких-нибудь особенных желаний.

— Я не знаю, — спокойно ответила Габриэла. — Мне надо уточнить…

Она действительно не знала и больше того — не знала, у кого можно об этом спросить. Быть может, у миссис Розенштейн?.. У профессора не было ни семьи, ни детей, ни родственников — только соседи по пансиону, где он прожил почти двадцать лет. Печальный финал долгой и интересной жизни. Огромная потеря для всех них, и в особенности для самой Габриэлы… Профессор научил ее многому, дал много ценных советов, наконец — заставил поверить в свои силы и помог почувствовать себя настоящей писательницей. Как она будет без него?

Наклонившись к профессору, Габриэла в последний раз поцеловала его в холодеющий лоб и снова с пронзительной ясностью почувствовала, что его больше нет. Дух отлетел, осталась только бренная оболочка — дряхлая, пустая, никому не нужная. Того, что делало профессора профессором, больше не было — перед ней лежал труп, похожий на все другие трупы.

— Передайте от меня привет Джо… — прошептала Габриэла и, выпрямившись, медленно вышла из палаты. Почему-то она не сомневалась, что профессор и Джо обязательно встретятся.

Лифт доставил ее на первый этаж, и Габриэла вышла в жаркое июльское утро. Солнце светило ярко и празднично, на небосводе не было ни облачка, и его акварельная голубизна казалась глубокой и безмятежной. Самые разные люди окружали Габриэлу, они выходили и входили в двери больницы, переговаривались, смеялись, и Габриэле это казалось странным, почти диким. Она еще не осознала, что, несмотря на смерть профессора, которая произвела переворот в ее душе, мир остался стоять как стоял. Жизнь продолжается для всех — в том числе и для нее. Габриэле вспомнился тот день, когда она была принуждена оставить монастырь, и, стоя возле входа в больницу, Габриэла как наяву слышала за спиной лязг монастырских ворот, навсегда отрезавших ее от прошлой жизни.

. Она еще долго стояла там и пришла в себя, только когда дежуривший у дверей охранник, который уже некоторое время с подозрением на нее косился, подошел и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. В ответ Габриэла только отрицательно покачала головой. Нет, никто ничем не мог ей помочь.

Поблагодарив охранника, она медленно пошла по улице, держа путь обратно к пансиону. От денег мадам Босличковой у нее осталось больше половины, но Габриэла не хотела ни брать такси, ни спускаться в метро. Она никуда не торопилась, к тому же ей хотелось немного подышать свежим воздухом и еще раз вспомнить профессора.

И когда она прошла уже порядочный кусок пути, ей вдруг показалось, что профессор Томас тоже шагает рядом с ней по залитым солнцем тротуарам. Значит, поняла Габриэла, он вовсе не покинул ее. Он оставил ей так много чувств, слов, так много самых разных историй, что Габриэла просто не могла считать его одним из тех, кто когда-то покинул ее, не оставив после себя ничего, кроме горечи и боли. Да, рассудком она знала, что профессор Томас умер, но сердце твердило другое, и Габриэле стало легче на душе от сознания того, что он не предал ее.

Глава 10

Ко всеобщему удивлению, дела профессора Томаса оказались в порядке почти образцовом. Всем обитателям пансиона он казался человеком, обладающим порывистым и оттого — несколько неорганизованным характером. Габриэла предвидела, что им с мадам Босличковой придется, возможно, долго рыться в бумагах, прежде чем они выяснят последнюю волю профессора, Но их ждал сюрприз, вызвавший в обоих изрядное удивление. В отдельном ящике стола лежала аккуратная кожаная папка, в которой оказался запечатанный по всем правилам конверт с завещанием и несколько листков бумаги с инструкциями. Профессор желал, чтобы ему устроили небольшую поминальную службу на открытом воздухе и чтобы над гробом обязательно прочли отрывок из поэмы Теннисона и небольшое стихотворение Роберта Браунинга, напоминавшие ему о Шарлотте, рядом с которой он и хотел быть предан земле. В записке также содержалось указание, как поступить с корреспонденцией, которая была разобрана по алфавиту и содержалась в огромном шкафу-картотеке в кабинете профессора, и сообщался шифр депозитной ячейки, которую профессор, оказывается, арендовал в одном из крупных банков в деловом центре города.

Информация была более чем исчерпывающей, и Габриэла с мадам Босличковой взялись за организацию похорон. От миссис Розенштейн, которая вела себя как безутешная вдова, не было никакого проку, но им очень помог Стив, который — как он сказал — хорошо помнил, как хоронили его отца. Он отыскал приличное и недорогое похоронное бюро, взявшее на себя все формальности, помог выбрать гроб и венки и целыми днями пропадал в городе, курсируя между больничным моргом, страховой компанией и местным отделением социального обеспечения.

В день похорон все обитатели пансиона отправились на арендованном лимузине-катафалке на Лонг-Айленд, где была похоронена Шарлотта. Похороны, как и хотел профессор Томас, были очень короткими и скромными. Были еще только кладбищенский распорядитель и протестантский священник, который совершил над гробом сокращенный чин отпевания. Потом Габриэла прочла стихи Теннисона и Браунинга и — после некоторого колебания — свое собственное стихотворение, которое она посвятила профессору. Голос Габриэлы дрожал от переполнявшего ее горя, и если бы не молчаливое присутствие Стива, который бережно поддерживал ее под локоть, она, наверное, разрыдалась бы. Стив вообще как мог утешал и помогал им всем. Ему даже удалось реабилитировать себя в глазах мадам Босличковой.

На этом похороны завершились — профессор не хотел, чтобы кто-либо видел, как его будут засыпать землей. Им пришлось уехать еще до того, как распорядитель дал команду опускать гроб в могилу. Габриэла только успела положить на гроб красную розу — свой последний дар человеку, который сделал для нее так много.

Профессора похоронили в его единственном темном костюме; остальную его одежду они еще раньше передали в ближайший церковный приход для бедных. В «Нью-Йорк тайме» появился небольшой некролог, из которого все с удивлением узнали, что профессор Томас был автором нескольких книг и научных исследований, обладателем высших ученых степеней и почетных наград, о которых он из скромности умалчивал.

Но главное потрясение ожидало их, когда в гостиной состоялось формальное чтение завещания. Огласить его взялся один из пансионеров, в прошлом адвокат. Он собрал в гостиной всех постояльцев и вскрыл в их присутствии запечатанный конверт.

Габриэла пришла в гостиную в полной уверенности, что чтение завещания представляет собой простую формальность. Всем было известно, что профессор жил На одну весьма скромную пенсию и, кроме книг, у него ничего не было. Но то, что прочел адвокат, поразило ее, да и всех остальных тоже. Оказывается, профессор жил в пансионе вовсе не по необходимости, а потому, что это было единственное место, где он не чувствовал себя одиноким. На самом же деле профессор Теодор Томас вполне мог позволить себе нечто более солидное, чем скромная квартирка на втором этаже, которую он занимал на протяжении почти двух десятилетий. Всю жизнь он копил деньги и вкладывал их в акции крупных корпораций, которые приносили немалый доход, да и на рынке они стоили уже намного больше номинала. Иными словами, скромный одинокий старик был обладателем неплохого состояния в деньгах и ценных бумагах.

Но еще более удивительным было то, как он распорядился этим богатством. Своим добрым друзьям Марте Розенштейн и Эмме Босличковой профессор оставил по пятьдесят тысяч долларов, присовокупив к ним слова любви и искренней благодарности за ту доброту и внимание, которыми они окружали его на протяжении всех двадцати лет знакомства. Миссис Розенштейн профессор также завещал свои золотые часы; это была его единственная дорогая вещь. Он знал, что его верной поклоннице будет приятно получить их на память. Свою богатую библиотеку и все деньги, которые находились на его текущем счету и в виде акций в депозитной ячейке банка, профессор завещал «своей юной коллеге и ученице мисс Габриэле Харрисон». В общей сложности Габриэла получала чуть больше шестисот тысяч долларов, и все присутствующие дружно ахнули, когда адвокат огласил этот пункт завещания.

Габриэла не верила своим ушам. Сначала она подумала, что ослышалась, потом — что все это просто шутка. Это невозможно — такова была ее последняя мысль. Почему профессор оставил ей столько денег? Но в своем завещании он объяснял и это. Профессор считал, что Габриэла способна распорядиться этими средствами разумно и с пользой. Шестисот тысяч ей должно быть достаточно, чтобы серьезно заниматься писательством. По мнению профессора, сумма, которую он ей оставил, давала свободу и служила определенной страховкой на случай непредвиденных обстоятельств. В конце завещания профессор также приписал, что всегда относился к Габриэле как к родной дочери и этот подарок он преподносит ей со всей любовью, ибо восхищается ею и как писателем, и как личностью.

Свою последнюю волю профессор подписал полным именем — Теодор Роусон Джеймс Томас, и адвокат, огласив число и назвав фамилию нотариуса, заверившего собственноручную подпись профессора, сказал, что завещание находится в полном порядке и, значит, имеет законную силу и начинает действовать с момента оглашения.

Когда он замолчал, в гостиной ненадолго воцарилась тишина. Все были настолько ошеломлены, что не могли произнести ни слова. И вдруг в одно мгновение эта тишина сменилась взволнованным гомоном голосов, удивленными и радостными восклицаниями соседей по пансиону, которые от души поздравляли Габриэлу. Все были так рады за нее, что никто даже не позавидовал свалившемуся на нее неожиданному богатству.

А Габриэла совершенно растерялась. Еще вчера она была бедна, как церковная мышь, а сегодня вдруг стала богатой и к тому же — обладательницей замечательной библиотеки! В смятении она посмотрела на Стива и увидела, что он радостно улыбается. По его лицу было видно, как он счастлив за нее. Габриэла с облегчением подумала, что он не ревнует и не завидует ей. Как и все, Стив считал, что Габриэла все это заслужила.

— Теперь ты, наверное, уедешь от нас, — с легкой грустью сказала ей мадам Босличкова. — С такими деньгами ты можешь сама купить целый дом и открыть пансион… — Тут она прослезилась и крепко обняла Габриэлу. — Девочка моя, как я за тебя рада!.. — шмыгая носом, твердила она.

— Ну что вы, что вы!.. — отвечала Габриэла. — Куда же я уеду от вас?!

Она все еще не верила в свою удачу и, как и все остальные, была поражена тем, что профессор сумел скопить такую значительную сумму. Габриэла тоже считала, что, кроме библиотеки и пенсии по старости, у него больше ничего нет. Она сама чувствовала себя ужасно неловко, когда в начале их знакомства профессор, приглашая ее в ресторан, настаивал на том, что сам будет оплачивать счет. Теперь выходило, что она переживала совершенно напрасно. Оставленное им завещание объясняло и это, и множество других вещей.

Но главное, теперь Габриэла точно знала, как профессор относился к ней в действительности, и жалела только о том, что не может поблагодарить его. Впрочем, почему не может? Единственной формой благодарности, которую бы принял профессор, была ее писательская карьера. Габриэла твердо пообещала себе, что будет работать над новыми рассказами не только ради собственного удовольствия, но и ради него.

— Ну что, принцесса, каковы ваши планы на ближайшее будущее? Купите себе самолет и полетите на каникулы в Гонолулу? — шутливо сказал Стив, обнимая ее за плечи, и Габриэла невольно подумала о том, что теперь их проблемы остались позади.

Наследство профессора все изменило. Она жалела только о том, что не может поделиться этими новостями с матушкой Григорией и сестрами. Возможно, подумалось ей, все это — действительно божественное провидение. Ведь останься она в монастыре, то никогда бы не познакомилась с профессором, не напечаталась бы в «Нью-йоркере» и не получила бы в наследство более полумиллиона долларов…

Да, трудно было поверить, что столько событий вместилось в какой-то год. В июле прошлого года они с Джо признались друг другу в любви; десять месяцев назад Джо умер и она покинула монастырь, а семь месяцев назад они стали близки со Стивом. А ее дружба с профессором?.. Как много она значила в жизни Габриэлы! Ей было так хорошо с ним. Она до последнего не верила, что он может умереть. Впрочем, сам профессор, похоже, держался иного мнения. Его завещание было датировано маем месяцем, значит, он уже тогда почувствовал, что ему осталось недолго. Строго говоря, чтобы составить такой прогноз, никакой особой прозорливости не требовалось. Всю зиму и почти всю весну профессор проболел, болезнь подорвала его силы, и он, предчувствуя близкий конец, решил привести свои дела в порядок. Да и болезнь миссис Розенштейн, наверное, напомнила ему, что все люди смертны и что он — не исключение.

Вечером все обитатели пансиона снова собрались в гостиной на торжественный ужин. Его устроила для своих друзей Габриэла, хотя для этого мадам Босличковой пришлось ссудить ее деньгами. Ужин удался на славу, и все снова поздравляли Габриэлу и радовались за нее. «Такое бывает только в сказках, — сказала мадам Босличкова, поднимая за нее бокал сухого вина. — И пусть для тебя, Габи, эта сказка никогда не кончается!»

После того как пансионеры разошлись, Габриэла тихонько поднялась в бывший кабинет профессора, чтобы получше познакомиться с унаследованной библиотекой. Полюбовавшись на прекрасную подборку редких и специальных изданий, среди которых стоял и трехтомник, подаренный ею на Рождество, Габриэла села за стол и стала рассеянно перебирать бумаги. Она и сама не знала, что ищет. Быть может, она рассчитывала наткнуться на неотправленное письмо или на адресованную ей записку в несколько строчек… Но вместо этого в одном из ящиков стола она неожиданно наткнулась на папку из коричневого манильского картона. Машинально раскрыв ее, Габриэла увидела какие-то бумаги и несколько вскрытых писем, адресованных Стиву Портеру.

Это были копии тех документов, которыми профессор пытался пригрозить Стиву. Здесь лежали ответы на все запросы, которые профессор посылал в Йель и Стэнфорд, а также официальные справки из полиции разных штатов. Габриэла просматривала их одну за другой, и на лбу ее проступали капли холодного пота.

Человек, о котором шла речь в этих бумагах, не имел ничего общего с тем Стивом Портером, которого она знала. Это был настоящий негодяй. Содрогаясь от ужаса и отвращения, Габриэла прочла выдержку из полицейского досье, в котором были перечислены все преступления, все приговоры и все сроки заключения, которые Стив отбывал в тюрьмах разных штатов. В поле зрения закона он попадал за мошенничество, подделку документов и вымогательство. Жертвами его были в основном женщины, с которыми он знакомился, заводил интрижку, а потом — обдирал как липку. Не брезговал Стив и наркотиками, время от времени покупая и перепродавая небольшие партии марихуаны или кокаина. Из подколотого к одному из запросов рапорта сотрудника социального ведомства Габриэла узнала, что Стив даже не закончил школу, но это уже не произвело на нее никакого впечатления — даже не заглядывая в соответствующие документы, она догадалась, что уж тем более он никогда не учился ни в Йеле, ни в Стэнфордской школе бизнеса.

Потрясло ее другое. Она вдруг разом поняла, что происходило с ней в последние восемь месяцев. Все встало на свои места, и многие странности в поведении Стива получили свое рациональное объяснение. Он использовал ее — использовал цинично и жестоко, и ему было совершенно наплевать на ее чувства. Чтобы вызвать в Габриэле жалость и сочувствие и втереться к ней в доверие, Стив выдумал и больную маму, и погибшую в автокатастрофе невесту. Ни невесты, ни ребенка, которого она якобы ждала, никогда не существовало в природе, а родители Стива умерли, когда он был совсем маленьким. На протяжении десятка лет Стив кочевал из одного федерального приюта в другой и кончил спецзаведением для несовершеннолетних правонарушителей.

Значит, все было ложью от первого до последнего слова. Стива Портера, которого она знала и которого считала своим близким другом, никогда не существовало — его выдумал и воплотил, как на сцене, этот незнакомый и страшный человек, которого звали не то Джон Стивенсон, не то Майкл Хьюстон.

По сравнению с этим бессовестным и циничным обманом даже смерть Джо не казалась ей такой ужасной. По крайней мере, Габриэла знала, что он искренне любил ее. Стив не любил ее никогда. Он только лгал ей, использовал ее в своих целях и крал у нее деньги. А она-то думала…

Габриэла неожиданно почувствовала себя так, словно она не просто вывалялась в грязи, но еще и наглоталась этой же самой грязи. Даже думать о Стиве ей было противно — он не вызывал у нее ничего, кроме омерзения и досады на свою близорукость и чрезмерную доверчивость. Сейчас Габриэла сравнивала себя с проституткой, хотя в данном случае роль содержанки исполнял скорее Стив.

Она еще долго сидела за столом и, рассматривая письма, думала о том, как ей теперь быть. Наконец она убрала документы обратно в ящик и тщательно заперла. Габриэла так ничего и не решила — единственное, что она знала твердо, это то, что не хочет ни видеть Стива, ни разговаривать с ним. Она просто не знала, что ему сказать…

И вдруг новая мысль поразила ее словно молния. Откуда у профессора эти документы? И зачем они ему понадобились? Неужели он собирался разоблачить этого мерзавца? Что, если он уже разговаривал со Стивом?

Холодок страшного предчувствия пробежал по спине Габриэлы. У нее не было никаких доказательств; больше того, врачи совершенно определенно сказали ей, что мистер Теодор Томас скончался от последствий инсульта, и все-таки она чувствовала, что Стив каким-то образом причастен к смерти профессора. Какой-то разговор между ними наверняка произошел, и именно после него случилось то, что случилось. То ли Стив толкнул старика так, что тот упал (Габриэла уже не верила, что ссадина на виске появилась у него вследствие удара о столешницу). Или он намеренно довел профессора до такого состояния, что с ним случился удар. Это означало, что ко множеству своих преступлений Стив добавил убийство. Хладнокровное убийство старого, беспомощного человека!

В конце концов Габриэла покинула квартиру профессора и поднялась к себе. Там она села на кровать, чтобы немного упокоиться и привести в порядок мысли, но ей помешали. Дверь отворилась, и в комнату заглянул Стив.

— А-а, ты здесь… — протянул он и вдруг заметил, что Габриэла как-то странно на него смотрит. — Что с тобой? Ты не заболела? — спросил он, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

У Габриэлы действительно был очень растерянный вид, но тут Стив ее как раз понимал. Поневоле обалдеешь, когда на тебя, как с неба, сваливается шестьсот «кусков». Он и сам был удивлен, когда услышал завещание. Как и все в пансионе, Стив считал, что старикашка беден, как вошь, а оказалось, что у него в кубышке хранится настоящий капитал. Что ж, ему повезло, что старый маразматик оставил шестьсот тысяч девчонке. Стив рассчитывал в самое ближайшее время наложить на них лапу и отчалить. А в том, что ему это удастся, он ни минуты не сомневался.

— У меня ужасно болит голова, — ответила Габриэла. Ее голос действительно звучал слабо, как у больной, но взгляд был пронзительным и отчужденным. Габриэла смотрела на него, как на чужого. Да и в самом деле, человека, который стоял перед ней, она совсем не знала.

— Ну, дорогая, это такой пустяк! — беззаботно воскликнул Стив. — Теперь, когда у тебя есть шестьсот тысяч долларов, ты можешь скупить весь аспирин в этом паршивом городишке. Кстати, как насчет того, чтобы отпраздновать это дело? Мы могли бы пойти с тобой в самый дорогой ресторан и кутнуть как следует… Да что там — ресторан! На эти деньги можно отправиться в Рим, в Милан, в Париж!.. Весь мир перед нами, только выбирай. Что скажешь?..

В самом деле, перспектива открывалась очень заманчивая. Стиву действительно хотелось заманить Габриэлу в Европу, чтобы там без помех как следует обработать ее.

— Я пока не готова ответить тебе, Стив, — проговорила Габриэла, с трудом подбирая слова. — Мне нужно как следует подумать… Я не могу просто взять и бросить работу, Иан меня не поймет. Кроме того, профессор хотел, чтобы я использовала эти деньги для своей писательской карьеры. Я не собираюсь тратить их на удовольствия — по отношению к нему это было бы нечестно.

Так она лепетала, удивляясь про себя тому, зачем она вообще с ним разговаривает. Впрочем, определенный резон у Габриэлы был. Ей требовалось время, чтобы что-нибудь придумать. С другой стороны, даже смотреть на Стива ей было больно, а при мысли о том, что он может быть причастен к «несчастному случаю» с профессором, руки у нее сами собой сжимались в кулаки.

Но Стива ее отговорки только позабавили.

— Ты сущий ребенок, Габи, — с улыбкой промолвил он. — Профессор уже никогда не узнает, что ты сделаешь с этими деньгами. Теперь они твои, и ты можешь распоряжаться ими по своему усмотрению.

В ответ Габриэла только кивнула. Раньше слова Стива показались бы ей совершенно невинными, но теперь, когда она точно знала, кто он такой, она отнеслась к ним совсем по-другому.

Этой ночью они, как обычно, легли в ее комнате (свою Стив использовал только как кабинет и гардеробную для хранения своих многочисленных костюмов). Габриэла еще раз упомянула о том, что плохо себя чувствует. Ей и в самом деле было не по себе, к тому же она знала, что, если Стив попытается затеять с нею любовную игру, она не выдержит и закричит или ударит его. Он оскорблял, унижал ее одним своим присутствием. Она не испытывала физической боли. Но в каком-то смысле это было даже хуже того, что когда-то проделывала с ней мать.

Утром Габриэла притворилась, будто идет на работу, но из первого же телефона она позвонила Иану и сказалась больной. Потом она отправилась в парк и села там на скамью.

Ей нужно было что-то придумать. Дальше так продолжаться не могло. Габриэла довольно долго ломала над этим голову. В конце концов ей пришло на ум, что в кабинете профессора могут найтись еще какие-то обличающие Стива документы, которые помогут ей принять решение.

Габриэла знала, что Стива сегодня дома не будет — он опять встречался за ленчем с какой-то важной шишкой. Мадам Босличкова отправилась покупать для гостиной новый диван взамен старого, в незапамятные времена прожженного на самом видном месте кем-то из прошлых жильцов. Миссис Розенштейн уехала на прием к врачу. Все остальные где-то подрабатывали, и даже отставной адвокат трижды в неделю консультировал своих молодых коллег. Таким образом по крайней мере до обеда в пансионе не должно было быть ни души.

Габриэла решила воспользоваться этой возможностью, чтобы еще раз побывать в кабинете профессора. В любом случае ей нужно было забрать собранные им документы, чтобы показать их юристу и послушать, что он посоветует. О том, что можно возбудить судебное преследование, Габриэла даже не подумала — сейчас она хотела только одного: чтобы Стив исчез из ее жизни как можно скорее и навсегда. Мысль о том, что ей придется провести со Стивом еще одну ночь и что он снова будет прикасаться к ней, вызывала в ней почти физическое ощущение тошноты.

Эта перспектива показалась ей настолько мрачной, что Габриэла больше не раздумывала. Бросив быстрый взгляд на часы, она решительно встала со скамейки и зашагала обратно к пансиону. Время двигалось к полудню, и в ее распоряжении оставалось что-то около часа, но Габриэла была уверена, что успеет сделать все, что нужно.

Как она и рассчитывала, в пансионе никого не было, и никто не видел, как она вошла в квартиру профессора. В кабинете она первым делом отперла ящик и, достав папку с письмами и документами, внимательно перечла их еще раз, особо останавливаясь на всех омерзительных подробностях. Габриэла узнала, что Стив ухитрился не зарегистрировать брак ни с одной из женщин, которых он обобрал, но список его жертв был очень внушительным. Сопоставив некоторые даты, Габриэла обнаружила, что Стив часто находился в близкой связи с двумя и даже с тремя женщинами одновременно.

Она все еще читала, когда позади нее скрипнула половица. Габриэла испуганно обернулась и увидела Стива, который стоял на пороге и ухмылялся.

— Решила пересчитать свои денежки? — спросил он. — Или ищешь, чем тут еще можно поживиться? Не надо жадничать, крошка.

У него было такое странное лицо, что Габриэла невольно содрогнулась, но тут же постаралась взять себя в руки. Она даже попробовала улыбнуться ему как ни в чем не бывало, но у нее ничего не получилось. Габриэла просто не могла вести себя с ним как прежде.

— Так что ты тут делаешь, малыш? — уточнил Стив, и Габриэла мысленно прокляла себя за то, что, войдя в квартиру, не заперла за собой дверь. Но ведь она не знала, что он вернется так рано!

— Я… Иан дал мне целых два часа на обед. Я подумала: зайду посмотрю, нет ли где-нибудь среди бумаг полного списка книг. Искать на полках — такая морока, а мне хотелось прочесть одно исследование, — солгала она.

Стив ничего не ответил. Оттолкнувшись от дверного косяка, он сделал несколько шагов вперед и снова остановился. На нем были светлые брюки, белая сорочка с короткими рукавами и галстук, заколотый золотой булавкой, и Габриэла подумала, что обед, наверное, не состоялся.

«Какой обед! — тут же оборвала она себя. — Никакого обеда и не было назначено! Это все ложь, ложь, ложь!..»

— Интересное, должно быть, исследование, — сказал Стив, указывая на картонную папку, которую Габриэла машинально прижала к груди. По выражению его глаз она поняла — Стиву знакома эта папка. Должно быть, Стив уже видел какие-то документы из этой папки и теперь явился, чтобы забрать остальное. Впрочем, документы интересовали его лишь во вторую очередь. Стиву нужны были деньги — ее деньги.

— Я… я не понимаю, о чем ты… — пробормотала Габриэла и сделала неуклюжую попытку спрятать папку за спину.

— Прекрасно понимаешь, — оборвал ее Стив. — Неужели старикашка успел шепнуть тебе словечко, прежде чем подох? Или ты сама их нашла?..

Габриэла угадала правильно. Как и она, Стив выбрал время, когда в доме никого не должно быть, и вернулся, чтобы поискать копии тех писем, которыми пытался угрожать ему старый пердун. Несмотря на кажущуюся рассеянность, Стив давно понял, что в душе профессор — педант. Значит, он наверняка снял с писем копии хотя бы просто для того, чтобы обезопасить себя или заполнить ими еще одну ячейку в своей идиотской картотеке.

— Кого — их? Что, ты думаешь, я нашла? Но запираться было бесполезно, и они оба знали это.

— Мою краткую биографию. Должно быть, этот старый кретин истратил на марки не меньше ста долларов, когда рассылал свои запросы. Здесь, конечно, не все, но самое главное старик сумел раскопать.

Стив сказал это почти с гордостью; он был бесконечно уверен в себе, и Габриэла не могла смотреть на него без содрогания. Кто этот человек? Кто он ей? Никто! Просто незнакомец, но незнакомец злонамеренный, весьма и весьма опасный.

— Да, да!.. — весело подтвердил Стив, прочитав выражение лица Габриэлы, отразившее одновременно и брезгливость, и страх. — Мы с профессором разговаривали об этом в тот самый день, когда он, гм-м. — .упал.

Последнее слово он особенно подчеркнул голосом и выразительно посмотрел на Габриэлу.

— Ты сделал это?! — выкрикнула Габриэла. — Ты!!! Ах, какой же ты подонок! — Она еще никогда никого так не называла, но Стив заслужил это. — Ты ударил его? Или просто толкнул? Что ты ему сделал, негодяй? — Гневно сверкая глазами, Габриэла шагнула вперед. Она хотела знать, знать наверняка.

Стив со смехом поднял руки, словно защищаясь от нее.

— Я? Абсолютно ничего! Старикашка так раскипятился, что мне не пришлось ничего делать. Я просто немного ему помог — только и всего. Он ужасно за тебя беспокоился, и теперь я знаю — почему. Ведь он выбрал тебя своей наследницей… — Стив ухмыльнулся. — Скажу честно, это была приятная неожиданность… Или ты знала? — Он подозрительно сощурился. — Когда проф сказал тебе? И зачем вы разыграли всю эту комедию с чтением завещания?

— Я ничего не знала! — возразила Габриэла. — Откуда я могла узнать?

— От него, конечно.

— Он не мог мне ничего сказать, — дерзко ответила Габриэла. — А вот я могу! И уж, конечно, всем расскажу, что ты сделал!..

Она была совершенно уверена, что справедливость непременно восторжествует, стоит только кому-то набраться смелости, чтобы встать и сказать правду. И если твердо стоять на своем, ни на йоту не отклоняясь от истины, ложь и порок будут обращены в постыдное бегство. Но Стив, похоже, не собирался признавать себя побежденным.

— И что будет? — спросил он самым издевательским тоном.

— Мы позвоним в полицию. Лучше уезжай отсюда, да поскорее. Иначе тебе придется очень пожалеть!

Габриэла буквально кипела от гнева. Она знала, что так или иначе, но Стив виновен в смерти профессора, и это придавало ей смелости.

— Я так не думаю, Габи, — спокойно ответил он. — Мне почему-то кажется, что ты никому ничего не расскажешь. Другое дело — я. Я могу сказать в полиции, что ты знала о деньгах, которые завещал тебе профессор. Я под присягой покажу, что ты сама много раз рассказывала мне об этом и уговаривала убить несчастного старика. Я скажу, что за эту работу ты предлагала мне половину всех денег — а это целых триста «кусков». Я, конечно, отказался и даже попробовал убедить тебя не предпринимать ничего, что могло бы ускорить кончину профессора.

Так что сама видишь — я совершенно ни при чем. Что я, в конце концов, сделал? Просто поговорил с ним, и старика хватил удар. За это в тюрьму не сажают, тем более что деду было уже за восемьдесят — в таком возрасте человека может прикончить простой сквозняк. А вот тебя могут упрятать за решетку за подстрекательство к убийству. Профессор завещал тебе больше полумиллиона долларов. За такие деньги и ангел убьет. Насколько я знаю, тебе грозит до пятнадцати лет тюрьмы; срок не шибко большой, но тюремные порядки суровы. Такой нежный цыпленочек, как ты, не протянет там и шестнадцати месяцев, так что стоит мне сказать хоть слово, и тебе конец. Как тебе это понравится, Габи?

Габриэле стало страшно. Она не нашлась, что ему возразить, и Стив удовлетворенно хмыкнул.

— Так вот, Габи, я обещаю тебе, что сделаю это, если ты не отдашь мне из своего наследства пятьсот тысяч долларов. Выбирай! По-моему, это не слишком большая цена за свободу и, быть может, — жизнь. Подумай как следует. От семи до пятнадцати лет… если доживешь. Тюрьма — не для таких, как ты, Габи. Я-то это знаю — я сам там неоднократно бывал.

— Как… как ты можешь поступать так со мной? — спросила Габриэла неожиданно жалобным голосом, и подбородок ее предательски задрожал. — Как ты можешь? Ведь ты… ты!..

«Ведь ты любил меня», — хотелось сказать ей, но она вовремя вспомнила, что Стив никогда ее не любил. Он только притворялся любящим, добрым, внимательным. Он обманывал ее почти год, а теперь шантажировал ее, грозил поломать ей судьбу, карьеру… И, чтобы этого не произошло, она должна была отдать ему деньги профессора.

— Как я могу? Очень просто, Габи. Этим миром правят деньги. Это — великая вещь, когда они у тебя есть. С ними ты король, а без них — безработный выпускник Йеля… — Он хрипло рассмеялся. — Тебе грешно жаловаться, Габи, ведь я оставляю тебе целых сто тысяч, даже больше. Ну, решай же скорее, пока я не передумал. Иначе заберу все. Даю тебе пять минут, потом — прямо отсюда — ты позвонишь в банк. Нет, сначала — адвокату, потом в банк…

— Как ты собираешься объяснить, почему я вдруг так решила? Ты не боишься, что это будет выглядеть подозрительно?

— Что-нибудь придумаю… Придумаем, — поправился он. — Влюбленные женщины часто совершают необъяснимые, странные, просто глупые поступки. Думаю, ты это и сама знаешь.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, Габи, еще как посмею. Пятьсот тысяч на бочку — и я навсегда исчезну из твоей жизни. Зубастый, страшный Серый Волк уедет далеко-далеко, доверчивая Красная Шапочка увидит его снова разве что в кошмарном сне, когда он придет к ней вместе с ее ведьмой-мамочкой и любовником-самоубийцей.

Стив не постеснялся использовать против нее то, что она сама рассказала ему в минуты величайшей откровенности, и Габриэла, забыв о своем страхе, ринулась вперед.

— Ты просто мерзавец, Стив! — выкрикнула она, неловко замахиваясь, чтобы дать ему пощечину. Сначала он убил профессора, а теперь хотел уничтожить ее и опоганить все, что было в ее жизни хорошего. По его лицу было видно, что Стив не испытывал ни малейших угрызений совести. Похоже, ему даже доставляло удовольствие мучить ее. Каким же надо было быть подонком, чтобы угрожать ей тюрьмой за то, что она якобы планировала убийство профессора — человека, который так много для нее сделал и которого она любила сильнее, чем родного отца.

Нет, вдруг решила Габриэла, опуская руку. Этому не бывать!

— Вот что, Стив Портер, или как там тебя… — сказала она неожиданно твердым голосом. — Можешь убить меня, можешь рассказывать полиции все, что тебе вздумается, но ты не получишь от меня ни цента. Почти семь месяцев ты забирал почти все, что я зарабатывала. Ты заставил меня поверить, будто любишь меня, а сам использовал меня, как будто я… вещь. Так вот, от меня ты ничего больше не получишь. Никогда!..

Стив невольно отшатнулся. Он понял, что Габриэла намерена сдержать свое слово, и в первое мгновение ее решимость озадачила его. Впрочем, через секунду Стив вспомнил, что он — мужчина и что он гораздо сильнее ее. Шагнув вперед, он схватил Габриэлу за волосы и сильным рывком заставил запрокинуть голову назад.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном, Габи, иначе я сверну тебе шею! — прошипел он. — Ты сделаешь то, что я тебе скажу, или я действительно убью тебя. Мне нужны деньги, и ты мне их доставишь. Немедленно. Ну, поняла, или ты еще тупее, чем я думал?..

Увидев, что у Габриэлы глаза расширились от ужаса, Стив еще раз дернул ее за волосы, чтобы привести девчонку в чувство и напомнить, кто настоящий хозяин положения.

— А теперь звони адвокату, живо!

И свободной рукой он указал на телефон.

— Я не буду никуда звонить! — Габриэла старалась говорить как можно спокойнее, хотя колени у нее подгибались. — Кончена игра, Стив!..

— Как бы не так! — отозвался он и слегка ослабил хватку — ровно настолько, чтобы Габриэла могла выпрямиться. «Интересно, — думал он, — как долго придется ее увещевать? Наверное, недолго». Габриэла всегда казалась ему безвольным, робким существом, боящимся собственной тени.

— Игра только начинается, Габи, — произнес он с угрозой. — К счастью, я могу больше не притворяться, будто люблю тебя. Ты и так отдашь мне то, что я у тебя прошу. Достаточно будет только рассказать тебе, что я сделаю, если ты вздумаешь упрямиться. Итак?..

Но Габриэла не отвечала, она только смотрела на него в упор, и взгляд ее Стиву совершенно не понравился.

— Звони в банк, — приказал он коротко. — Звони, или я вызову полицию. Не беспокойся, они поверят мне, а не тебе. Старик завещал тебе деньги? Завещал! Значит, у тебя были все основания желать, чтобы дедуля переселился на тот свет как можно скорее. Я от его смерти ничего не выигрывал, так что решай сама…

Габриэла продолжала с ненавистью смотреть на него и молчать. Если бы она могла, то убила бы его взглядом.

— Ну?!

Габриэла выдернула волосы из его руки и повернулась к стоявшему на столе телефону.

— Что это ты делаешь? — спросил Стив, которому не было видно, какой номер она набирает.

— Мне надоела комедия, которую ты ломаешь. Я звоню в полицию вместо тебя, — не оборачиваясь, отозвалась Габриэла.

Подскочив к ней, Стив вырвал трубку из ее рук и нажал на клавишу. Потом так дернул за провод, что оторвал от стены розетку.

— Не валяй дурака! — рявкнул он. — Я не собираюсь возиться с тобой до вечера. Сейчас мы с тобой пойдем в банк, ты получишь деньги и отдашь их мне. Потом я сяду на первый же самолет в Европу, и все. Для тебя… Для меня же все только начнется.

— Откуда мне знать, что ты не заявишь в полицию после того, как я отдам тебе деньги? — спросила Габриэла, и Стив удовлетворенно кивнул. Похоже, эта дурочка поняла, что он ни перед чем не остановится, и сдалась.

— Знаешь, это совсем неплохая идея! — расхохотался он. — Тебе придется поверить мне на слово, крошка. Все равно у тебя нет никакого выбора. Если ты не отдашь мне деньги, я тебя просто убью. Честное слово, за эти восемь месяцев мне так надоело, что ты трясешься над каждым центом, что я с огромным удовольствием сверну тебе шею!

Услышав эти слова, Габриэла даже вздрогнула. Опять она одна оказалась виновата во всем! Стив вынужден был убить ее, потому что она его «довела»!.. Он тут ни при чем, он не хотел, но она его вынудила…

— Ну, убей меня! — почти выкрикнула она с отчаянием и дерзостью. В это мгновение ей действительно было все равно, ведь, куда бы она ни пошла, рядом с ней всегда оказывался кто-то, пытающийся свалить на нее всю вину, наказать за какие-то настоящие и выдуманные грехи и пороки. Она всегда оказывалась виновата, и всегда кто-то мучил ее, уходил, бросал, лгал ей, угрожал убить ее тело и сломить дух. И в каком-то смысле им это удалось, потому что с каждым предательством какая-то часть ее души умирала.

— Ты дура! — прошипел Стив, с угрозой надвигаясь на нее. Он не мог допустить, чтобы ему нанесла поражение эта дрянь, эта глупая, жалкая женщина, с которой он жил, спал, забирал те жалкие крохи, которой ей удавалось заработать. Он, Стив Портер, вынужден был рыскать по всему дому, разыскивая заначки по пять-десять долларов, которые она прятала то под матрасом, то среди белья. Нет, хватит с него унижений! Он отберет у нее деньги, которых она не заслужила, а потом поквитается с ней по-своему!

— Хватит валять дурака, Габи! Мне нужны эти деньги!..

Но по глазам Габриэлы Стив уже понял, что ничего от нее не добьется. Да и времени оставалось совсем мало — вот-вот должны были вернуться постояльцы, а он все еще не получил этих денег. Своих денег!.. Они принадлежали ему, потому что он заслуживал их больше, чем она.

Не тратя слов даром, Стив обхватил Габриэлу обеими руками за шею и затряс так, что у нее залязгали зубы, но она не пыталась сопротивляться и даже не вскрикнула. Как и всегда, она просто позволяла ему делать с собой все, что угодно, и это привело Стива в еще большее бешенство.

— Чертова шлюха, я тебя убью! — взвизгнул он. — Ты что, не понимаешь!?

Но она не понимала и даже, похоже, не слышала его. Габриэла снова стала маленькой девочкой, которая настолько привыкла к побоям, что уже не ждет, когда они наконец кончатся. Как и всегда в подобных случаях, она ушла мыслями в такие бездонные глубины, куда Стив не мог дотянуться. Но как бы сильно ни хотелось ему открутить Габриэле ее тупую белокурую башку, ему не нужен был труп. Ему нужны были деньги, и он хотел их получить любой ценой.

— Я тебя ненавижу, — неожиданно произнесла Габриэла. Эти слова были обращены не только к Стиву, но и ко всем остальным, кто преследовал и предавал ее. — Ненавижу! — повторила она отчетливо и ясно, и Стив наотмашь ударил ее по лицу.

Габриэла пошатнулась, но не столько от удара, сколько от нахлынувших на нее страшных воспоминаний. О, как знакомо было ей это ощущение, этот звук, эта боль! Не в силах совладать с собой, она попятилась и, потеряв равновесие, упала навзничь, ударившись затылком о тумбу письменного стола. Но не успела она коснуться пола, как Стив схватил ее за руку и, рывком подняв, нанес ей еще один сокрушительный удар кулаком. Удар пришелся по уху, но Габриэла услышала только глухой и далекий звук, словно от упавшего на асфальт мешка с песком. Этим ухом она давно почти ничего не слышала. После побоев, пережитых ею в детстве, казалось, Стив ничего уже не мог ей сделать.

Он вообще ничего не мог, ибо не было такой боли, какой Габриэла не испытала. Стив выбивался из сил, нанося ей удар за ударом, но все это были сущие пустяки по сравнению с непрекращающимся кошмаром, в котором Габриэла жила целых десять лет. Напрасно он швырял ее на пол, пинал ногами и бил головою об пол — Габриэла продолжала считать, что он к ней даже не прикоснулся. Она видела, как шевелятся его губы, но не слышала и не понимала, что он все еще говорит, и лишь догадывалась, что он требует от нее деньги.

Потом Стив и вовсе потерял над собой контроль и только свирепо рычал, словно шакал, треплющий беспомощную птицу с поврежденным крылом. И действительно, в эти мгновения ослепляющей ярости Габриэла перестала быть для него человеком; Стив видел в ней лишь мерзкую тварь, которую надо растоптать, раздавить, уничтожить, ибо она преграждала ему путь к сокровищу, о котором он мечтал и которое должно было по праву принадлежать ему.

Но все его старания были тщетны. Габриэла отказывалась подчиниться ему, и никакая сила не могла заставить ее сдаться. Она даже не кричала и не стонала. Не вскрикнула она и тогда, когда Стив в очередной раз швырнул ее о стену и раздался такой знакомый звук треснувшей кости. Ей было все равно. Она знала, что, даже если Стив переломает ей одну за другой все кости, хуже ей уже не будет. Сама жизнь, которую он хотел у нее отнять, ничего больше не значила для Габриэлы. По сравнению со всеми разочарованиями, которые она пережила, по сравнению со всеми потерями, со всей ложью и всеми страданиями эта последняя потеря была пустяком.

Наконец, после очередного удара, пришедшегося в переносицу, Габриэла увидела перед собой ослепительно яркий свет и упала на пол. Стив продолжал избивать ее ногами, кричать, чтобы она позвонила в банк, чтобы она отдала ему деньги и что она — шлюха, что он никогда не любил ее. Эти слова, которые когда-то могли заставить ее страдать, не доходили до сознания Габриэлы. Глядя снизу вверх на его багровое от ярости лицо, она увидела сначала Джо, потом профессора, потом — свою мать. Джо говорил ей о своей несчастной любви; профессор пытался рассказать правду о Стиве, а мать… Она, как всегда, злобно кричала, что все это — ее вина, что Габриэла и в самом деле — дрянь, чудовище и что она заслужила каждый удар, которым награждал ее Стив.

Но теперь Габриэла знала правду! Она была ни в чем не виновата. Это Стив был грубым и жадным чудовищем, это он убил профессора и теперь убивал ее. И вдруг, почувствовав в себе силу, о существовании которой она прежде не подозревала, Габриэла поднялась с пола. Ее платье было в крови, лицо распухло, и теперь Стив не мог ни вести ее в банк, ни звонить в полицию. Ему оставалось только одно — забыть о деньгах и бежать, спасая свою шкуру. Но он уже не мог остановиться, смирившись с поражением. В последнем приступе бессильной ярости Стив бросился на нее и, схватив за горло, сжал с такой силой, что комната перед глазами Габриэлы закружилась. Но она не сдавалась, она продолжала стоять, держась за него, и впервые в жизни решилась ответить. Ногтями она впилась в его лицо и наносила ему слабые, неточные удары, которые, конечно, не могли ему повредить. Но это было не главное. Главное заключалось в том, что Габриэла перестала быть жертвой, раз и навсегда решив про себя, что больше никто и никогда не сможет унижать ее безнаказанно. И Стив, который пытался задушить ее совершенно всерьез и напрягал все свои немалые силы, вдруг увидел, что у него ничего не выходит. Габриэла отказывалась умирать только потому, что какой-то подонок решил выместить на ней собственные разочарования.

И Стив отступил. Пальцы его разжались, и только после этого Габриэла позволила себе медленно опуститься на пол. Она почти ничего не видела и ждала еще одного удара, чтобы из последних сил вцепиться зубами в его руку или ногу — вцепиться и не отпускать до конца, пока хватит сил и самой жизни, но удара не последовало. Вместо этого она услышала негромкий хлопок двери и поняла, что Стив бежал.

Габриэла не знала, победила она или проиграла в этой последней схватке, но это было уже не важно. Главное, что все, кто в разное время хотел так или иначе сломать ее, не добились успеха. Ее мать, отец, Джо, Стив — все они пытались убить ее, но не сумели. Каждый из них в свое время прилагал огромные усилия, чтобы овладеть ее духом и погасить его, как гасят свечу. Но этот маленький огонек мигал, дрожал, проскальзывал сквозь пальцы и не давался им в руки.

Значит, она все-таки победила?..

Габриэла слабо пошевелилась и перекатилась на спину. Взгляд ее залитых кровью глаз устремился в потолок, и она неожиданно увидела Джо, который снова манил ее за собой, протягивая руку. Габриэла отвернулась от него.

Она отвернулась — и сошла во тьму одна.

Глава 11

Габриэлу обнаружила миссис Розенштейн. Поднимаясь к себе мимо квартиры профессора, она обратила внимание, что дверь слегка приоткрыта. В кабинете она увидела опрокинутую мебель, кровавые пятна на полу и распростертое возле стола тело. Поначалу миссис Розенштейн даже не узнала Габриэлу: ее лицо было разбито, чудесные светлые волосы намокли от крови, на шее отпечатались четкие следы пальцев. Габриэла лежала в такой неестественной позе, что миссис Розенштейн решила, что она мертва.

На ее крики сбежался весь дом. Один из пансионеров тут же бросился звонить в «Скорую», но оказалось, что телефонная розетка вырвана из стены (профессор был единственным жильцом, у которого был собственный телефонный номер). В конце концов «Скорую» вызвали с общего телефона, но несколько минут, которые потребовались врачам, чтобы добраться до Восемьдесят восьмой улицы, показались обитателям пансиона часами. Они уже знали, что Габриэла жива. Старый адвокат нащупал у нее на шее слабый пульс, однако всем было ясно, что в любой момент девушка может скончаться. Кто-то зверски избил ее, причем большинство ударов пришлось по голове.

— У бедняжки может быть серьезное сотрясение, — шепнула мадам Босличкова одному из пансионеров и залилась слезами. Тут могли быть самые печальные последствия. Мысль о том, что Габриэла — такая красивая и молодая — может до конца своих дней пролежать в коме, казалась ей невыносимой.

«Кто мог это сделать?» — этот вопрос они задавали друг другу, но никто не знал на него ответа. Лишь мадам Босличкова сразу заподозрила Стива, но, когда она отправилась проверить свою догадку, оказалось, что все его вещи на месте. «Значит, это не он», — подумала хозяйка с некоторым облегчением, но перед ней сразу же встала другая проблема: как рассказать Стиву о том, что случилось с Габриэлой? Она не могла на это решиться, да и никто другой — тоже.

Размышления мадам Босличковой были прерваны появлением полиции и бригады «Скорой помощи». Бегло осмотрев Габриэлу, санитары тотчас же уложили ее на носилки и понесли в машину. Все это заняло меньше, чем две минуты. Не успели пансионеры опомниться, как «Скорая» уже умчалась, и сирена ее затихла в отдалении.

На этот раз Габриэла не слышала ни пронзительного воя сирены, ни голосов врачей. Она была в таком глубоком обмороке, что не чувствовала никакой боли, и ничей призрак не осмелился последовать за ней в ту безгласную мглу, в которую она погрузилась вскоре после того, как Стив оставил ее и бежал.

В травматологическом отделении больницы уже ждали дежурный врач и целая бригада специалистов, однако им пришлось изрядно потрудиться, прежде чем они сумели более или менее привести Габриэлу в порядок. Сломанную руку поместили в лубок, треснувшие ребра скрепили широким пластырем, открытые раны зашили хирургическими нитками, синяки обработали холодом и специальной мазью, однако больше всего врачей беспокоило, насколько сильно пострадал мозг. Вскоре стало ясно — внутрймозговая гематома привела к сдавливанию мозга. Теперь все зависело оттого, насколько скоро спадет опухоль и сумеет ли мозг справиться с ее последствиями.

В конце концов травматологи уступили Габриэлу пластическому хирургу, который занялся ее лицом. У Габриэлы были рассечены бровь и подбородок, однако хирургу удалось зашить эти раны, и он почти не сомневался, что в конце концов не останется даже шрамов. Не мог он не заметить и синяков на шее девушки, поэтому сразу после операции хирург зашел поговорить об этом с дежурным травматологом.

— Ее хорошо отделали, Питер, — сказал он, открывая исписанный невозможными каракулями больничный листок Габриэлы и занося туда свой анамнез. — Ты обратил внимание на пальчики на шее?

Питер Мейсон кивнул. Он принимал Габриэлу, и он же оказывал ей первую помощь, прежде чем передать ее ортопеду и хирургу.

— Похоже, она кого-то здорово разозлила, — сказал хирург. Он был опытным, много повидавшим в своей жизни врачом, но даже он удивлялся, как Габриэла осталась в живых.

— Ерунда, — без улыбки отозвался Питер. — Должно быть, забыла подать мужу тапочки или снова пересолила суп. Все как всегда.

Это была мрачная шутка, но именно такой юмор помогал врачам-травматологам не сойти с ума. Им приходилось видеть слишком много страшного: пострадавшие в автомобильных авариях, бросившиеся из окна самоубийцы, жертвы преступников — все они попадали сюда, и врачам далеко не всегда удавалось выиграть схватку за жизнь. Иногда в приемный покой попадали дети, и тогда сохранить спокойствие бывало особенно трудно. Каждый молодой врач, попавший в отделение травматологии, либо очень быстро расставался со своими иллюзиями, либо уходил. Питер предпочел остаться, хотя это обошлось ему не дешево.

— Так копы видели пальчики у нее на шее? — повторил свой вопрос хирург, закрывая больничный листок.

— После того, как ей взяли руку в гипс, полиция сделала несколько фотографий. Сейчас, кстати, девочка выглядит гораздо приличнее. Посмотрел бы ты, на что она была похожа, когда ее только что доставили.

— Могу себе представить, — вздохнул хирург и, помолчав, добавил:

— Как думаешь, она выкарабкается?

Питер Мейсон ненадолго задумался. Список внутренних повреждений состоял почти из трех десятков пунктов, а еще не до конца просохшие рентгенограммы показывали не только новые переломы, но и множество старых, давно заживших. У Питера сложилось впечатление, что мисс Харрисон когда-то побывала в серьезной автомобильной аварии. Левый глаз у нее был поврежден, одна почка перестала функционировать. Слава богу, хоть череп цел. Но сотрясение, судя по всему, было серьезное.

— Думаю, выкарабкается, — ответил Питер, хотя на самом деле у него были все основания сомневаться. Самым главным препятствием на пути к выздоровлению была все же внутримозговая гематома. Габриэла могла на всю жизнь остаться совершенно беспомощной, полупарализованной идиоткой, не способной самостоятельно ни есть, ни пить и соображающей не больше, чем понимает кочан капусты на грядке. В этом случае для нее было бы лучше умереть на операционном столе.

— Надеюсь, они схватят того сукиного сына, который сделал это, — с чувством произнес хирург и, сбросив в мусорный бак резиновые перчатки, стал мыть руки. Его смена закончилась, и он собирался домой, ужинать.

— Это наверняка любовничек постарался, — сквозь зубы пробормотал Питер. Сожители и мужья, напившись или приревновав, часто срывались по поводу и без повода и вымещали на подругах свою собственную ущербность. Они готовы были убить, лишь бы успокоить свое собственное эго — за десять лет работы в травматологии Питер не раз сталкивался с подобными случаями.

Самому ему было тридцать пять лет. Два года назад он развелся с женой, которая в один прекрасный день просто сказала ему, что не может больше выносить его бесконечных дежурств, его постоянной озабоченности состоянием больных и специфического юмора. Он и сам начинал бояться, что становится циничным, черствым, угрюмым, но ничего с собой поделать не мог. Удивлялся он только одному — тому, как Лилиан хватило терпения на целых пять лет. Ему выпадали редкие выходные, да и то его могли каждую минуту вызвать в больницу — спасать очередного «летуна» или собирать из кусочков жертву автомобильной аварии. В конце концов Лилиан променяла его на пластического хирурга, который удалял морщины состоятельным клиенткам. У Питера не поворачивался язык, чтобы произнести хоть слово осуждения. Если уж у него порой бывали минуты, когда он был готов послать все к черту, то чего требовать от женщины.

Вечером он несколько раз заходил в палату интенсивной терапии, в которой, кроме Габриэлы, лежали еще две пациентки. Одна из них, выпрыгнув из окна четвертого этажа, отделалась сложным переломом таза. Питер вот-вот собирался переводить ее в общую терапию. Второй в палате была юная наркоманка, которая не рассчитала дозу и свалилась на рельсы метро. Она доживала свои последние часы — Питер, во всяком случае, был уверен, что девчонка не выкарабкается.

Что касалось Габриэлы, то ее жизнь была все еще под вопросом. Состояние ее оставалось стабильным, и Питер отметил это с удовлетворением. Но она до сих пор не пришла в сознание, а выжить Габриэла могла только в том случае, если бы сама захотела этого и начала бороться.

От сиделок Питер узнал, что из пансиона, в котором жила Габриэла, несколько раз звонили и справлялись о ее состоянии, однако среди этих пожилых людей не было ни близких родственников, ни мужа. Следовательно, как изначально полагал Питер, с ней расправился любовник. Застигнутые на месте преступления взломщики и квартирные воры никогда не избивали случайного свидетеля с таким усердием — для них это жестокое действо было лишь необходимостью, и они никогда не вкладывали в него всю душу. Тот, кто напал на Габриэлу, не пожалел ни сил, ни времени, чтобы нанести ей максимум повреждений. Единственное, что ему оставалось сделать, чтобы картина была полной, это облить ее бензином и поджечь — во всем же остальном он преуспел. На Габриэле, что называется, не было живого места.

— Есть какие-то изменения у мисс Харрисон? — спросил Питер у дежурной сестры, в очередной раз зайдя в отделение интенсивной терапии, но та отрицательно покачала головой.

— Никаких.

— Что ж, отсутствие перемен к худшему — уже успех, — пофилософствовал Питер. — Но все же будем надеяться на лучшее.

И он посмотрел на часы — начало первого ночи. Питер подумал, что было бы неплохо вздремнуть. На дежурство он заступил в полдень, а значит, половина смены уже прошла.

— Разбуди меня, если что-нибудь случится, о'кей? — Он улыбнулся сестре, и та ответила ему дружеской улыбкой. Ей, как и многим другим, нравилось работать с Питером. Он был отличным парнем, а мягкие русые волосы и темно-карие глаза делали его весьма и весьма привлекательным. Правда, Питер бывал крут, ибо не терпел расхлябанности и пренебрежения своими обязанностями, но он был чертовски хорошим врачом.

Потом Питер ушел в комнатку, которая использовалась для хранения медикаментов, запасных носилок и перевязочных материалов. Там же стояла складная походная кровать, на которой врачи и сестры могли отдохнуть, если выдавалась свободная минутка. Через пять минут он уже спал.

Сестры и сиделки внимательно наблюдали за Габриэлой до самого утра, но она так ни разу и не пошевелилась. Дыхание ее было неглубоким и редким, а пульс — слабым, но стабильным. Утром в палате прозвучал сигнал тревоги, но он не имел к Габриэле никакого отношения — умерла юная наркоманка, лежавшая на соседней койке. Сознание так и не вернулось к Габриэле, и Питер начал опасаться самого худшего — комы.

Настроение в пансионе тоже было тревожным. Утром мадам Босличкова, которая весь предыдущий вечер просидела у телефона, снова позвонила в госпиталь и узнала, что состояние Габриэлы не изменилось. Пансионеры, расходившиеся по делам, обнаружили на входных дверях написанный от руки информационный бюллетень, в котором хозяйка извещала жильцов, что Габи все еще без сознания, но врачи надеются на лучшее.

После обеда мадам Босличкова и миссис Розенштейн снова позвонили в больницу, но новости были неутешительными. Никаких перемен, сказал им мистер Мейсон — тот самый молодой врач, который занимался Габриэлой вчера. «Прогноз неопределенный», — добавил он, и две пожилые женщины всполошились, решив, что Габриэла непременно умрет. Врач объяснил, что, пока она не пришла в сознание, сказать что-либо наверняка очень трудно, и обещал непременно позвонить им, если что-нибудь изменится.

Смена кончилась два часа назад, но Питер все еще был на месте. Врач, который должен был его сменить, позвонил ему в одиннадцать и сказал, что у его жены трудные роды. Он с шести утра находится вместе с ней в родильном отделении той же больницы. Питер сразу согласился выручить приятеля, хотя это означало, что ему придется дежурить вторые сутки подряд. Впрочем, для него это было в порядке вещей. В сложных случаях Питер оставался в отделении, даже если ему не надо было никого подменять. В конце концов, именно это и привело их брак с Лилиан к такому бесславному концу. Но Питер ни о чем не жалел и всячески оправдывал свою бывшую жену. В последнее время ему все чаще и чаще казалось, что врач-травматолог федеральной больницы вовсе не должен жениться.

— Что новенького? — спросил Питер у дежурной сестры, вернувшись из столовой. Утро выдалось довольно тихим: до конца его смены они приняли только двух пострадавших — десятилетнего темнокожего мальчика, который сильно обгорел во время пожара в Гарлеме, и восьмидесятишестилетнюю женщину, которая упала на крыльце собственного дома и заработала перелом шейки бедра. Ничего экстраординарного. Мальчишку передали в ожоговое отделение, и Питер отправился обедать.

— Все по-прежнему, — ответила сестра, с сочувствием глядя на него. Она уже знала, что Питер работает вторые сутки подряд. — У меня полный термос кофе. Хочешь?..

— Потом. — Питер покачал головой и, скорее по рутинной привычке, чем по необходимости, зашел в палату интенсивной терапии, чтобы проведать Габриэлу. Минуты две он стоял возле ее койки, созерцая показания приборов, потом приподнял пальцем веко здорового глаза.

И в этот момент ему показалось, что лицо Габ — Как тут наша Спящая Красавица? — осведомился он беззаботно, и сиделка пожала плечами. Как и велел Питер, она много разговаривала с Габриэлой, но та никак не реагировала. Сиделка решила, что либо врач ошибся, и это был обычный рефлекс, либо девушка просто не хотела возвращаться в мир, который обошелся с ней так жестоко. Такие вещи иногда случались: спасаясь от боли, страданий и несправедливости, пациент порой отступал так глубоко в себя, что уже не мог вернуться.

Знаком отпустив сиделку, Питер сел на стул рядом с кроватью и еще раз вложил палец в ладонь Габриэлы, но ничего не произошло, хотя он продолжал звать ее по имени и разговаривать с ней. Он уже отчаялся, но вдруг Габриэла неожиданно шевельнула рукой. Глаза ее оставались закрыты, но Питер понял, что она услышала его.

— Ты так разговариваешь? — ласково спросил Питер. — Может, попробуешь что-нибудь сказать по-настоящему?

Ему было очень важно знать, не повреждены ли речевые центры, и если нет, то способна ли она рассуждать логически и здраво. Но пока Питеру было бы достаточно одного слова, одного взгляда или звука.

— Как насчет того, чтобы спеть мне какую-нибудь песенку? — весело предложил он и негромко засмеялся. В любых, самых тяжелых обстоятельствах Питер умел рассмешить пациента, вдохнуть в него веру в собственные силы. За это его любили и больные, и сестры. Но главным, что завоевало Питеру уважение коллег, было, безусловно, его умение возвращать к жизни самых тяжелых больных, которые уже утратили способность к сопротивлению или просто не хотели бороться.

— Ну же, Габриэла! — продолжал уговаривать ее Питер. — Спой мне «Звездно-полосатый стяг». Или «Маленькая звездочка, свети!»…

И он сам запел эту известную детскую песенку. У него совсем не было музыкального слуха, и заглянувшая в операционную сестра невольно улыбнулась. В больнице Питера считали немного сумасшедшим, однако его «музыкальная терапия» давала порой совершенно удивительные результаты.

— А может, ты предпочитаешь «Алфавит»? — спросил Питер, прерывая пение. — Он поется на ту же мелодию, что и «Маленькая звездочка…». Знаешь?..

Так он продолжал болтать и петь, и вдруг Габриэла негромко застонала.

— Что-что? — быстро спросил Питер, воодушевленный успехом. — Это был «Звездно-полосатый» или "Отель «Калифорния»? Я узнал мелодию, но что-то не расслышал слова…

Габриэла снова застонала, на этот раз — громче, и Питер понял, что она возвращается. Реакция была вполне сознательной.

Тут ресницы Габриэлы снова затрепетали. Опухоль на скуле все еще мешала ей, и Питер осторожно коснулся ее век кончиками пальцев. Лишь с его помощью Габриэла сумела открыть глаза. Все еще расплывалось перед ней, но она сумела рассмотреть рядом с собой очертания человеческих плеч и головы. Губы Габриэлы чуть заметно дрогнули, и, хотя она не издала ни звука, Питер готов был завопить от радости. С помощью одного лишь волевого усилия ему удалось заставить ее вернуться чуть не с того света. Теперь у него появилась надежда, что, может быть, — пока еще только «может быть»! — Габриэла сумеет поправиться.

— Привет, — сказал он. — Я очень рад, что ты вернулась. Нам тебя не хватало.

Габриэла снова застонала. Ее губы так распухли, что она не могла говорить внятно, но Питер видел, что она старается. Ему очень хотелось спросить, что случилось и кто сотворил с ней такое, но он понимал, что торопиться не стоит.

— Как ты себя чувствуешь? — осведомился он самым беззаботным тоном, на какой только был способен. — Или это глупый вопрос?

На этот раз Габриэла чуть заметно кивнула и сразу же зажмурилась. Двигать головой было невыносимо больно, и она невольно застонала, но минуту спустя снова открыла глаза, чтобы посмотреть на него. В ее голубых глазах застыло страдание.

— Вижу, вижу, как тебе скверно, — пробормотал Питер с сочувствием. Несколько позднее он планировал дать ей болеутоляющее, но сейчас делать это не стоило: Габриэла только что пришла в сознание, и Питер не хотел сразу же погружать ее в наркотический сон, вызванный тем или иным лекарством. Пока он не выяснит все, что ему необходимо, ей придется потерпеть.

— Можешь сказать что-нибудь еще? — спросил он. — Петь не обязательно — просто сказать…

Лицо Габриэлы снова чуть заметно дрогнуло. Питер видел — она пытается улыбнуться ему, но то, что у нее в конце концов получилось, больше походило на гримасу боли.

— Больно… — Это было единственное слово, которое Габриэле в конце концов удалось произнести, а вернее — простонать.

— Вижу, все вижу, — повторил Питер и ненадолго задумался.

— Голова болит? — уточнил он несколько секунд спустя.

— Д-да… — хрипло шепнула Габриэла. — Голова… лицо… рука…

Питер кивнул. Он знал, что у Габриэлы должно было болеть буквально все, но об этом можно было подумать потом. Главное, она понимала его и могла отвечать, а значит, он должен был задать ей вопросы, ответы на которые интересовали и его, и полицейского инспектора, который обещал заехать в больницу завтра утром. Такое пристальное внимание к Габриэле со стороны полиции объяснялось тем, что копы уже давно не сталкивались с таким жестоким избиением и горели желанием как можно скорее поймать того, кто это сделал.

— Ты знаешь, кто на тебя напал? — спросил Питер самым будничным тоном, но Габриэла не ответила. В наивной попытке уйти от этого одновременно и простого, и очень сложного вопроса она даже закрыла глаза, но Питер не отступал.

— Кто?.. — повторил он. — Если ты знаешь — скажи мне. Ведь ты не хочешь, чтобы он поступил так же с кем-нибудь еще, правда? Подумай об этом… Может, как раз в эти минуты этот человек избивает другую беспомощную женщину или ребенка. Ты можешь его остановить. Только ты…

Он сидел очень тихо, и Габриэла снова открыла глаза и посмотрела прямо на него. Казалось, она думает, думает изо всех сил, и Питер понял, что тот, кто избил ее, был когда-то очень ей близок.

А Габриэла и в самом деле думала о Стиве и о прочих. Она всегда выгораживала их, защищала, оправдывала перед собой и перед другими людьми, но в словах врача была своя правда, которая неожиданно смутила ее.

— Ты знаешь, кто это был? — повторил Питер. — Это сделал твой приятель, да?

Но Габриэла не ответила, и он покачал головой.

— Ладно, поговорим об этом потом, — сказал он, и Габриэла моргнула в знак согласия. Потом губы ее шевельнулись, и она попыталась снова заговорить.

— Имя… — произнесла она, и Питер, который уже собирался встать, уселся обратно на стул.

— Имя? Чье? Того, кто побил тебя? — переспросил он, но Габриэла недовольно нахмурилась оттого, что врач ее не понял. Слегка пошевелив рукой, она с усилием приподняла ее и вытянула палец в его сторону. Она хотела знать, как его зовут.

— А-а!.. — протянул он. — Меня зовут Питер… Питер Мейсон. Я — врач, и ты — в больнице. В самой лучшей больнице в городе, — добавил он, немного подумав. — Мы тут немножко тебя подлечим и отправим домой. Нам нужно быть уверенными, что там тебе ничего не будет грозить. Вот почему нам надо знать, кто сделал это с тобой.

Но Габриэла лишь застонала и снова закрыла глаза. Вскоре Питер увидел, что она заснула, и, посидев рядом с ней еще две-три минуты, ушел. Он был весьма доволен: Габриэла мыслила совершенно ясно и разумно, она откликалась на все его вопросы и захотела узнать, как его зовут. Для человека в ее состоянии это было весьма обнадеживающее начало.

Этой ночью Питер спал совсем мало, а утром снова пошел проведать Габриэлу. Она выглядела несколько лучше, чем накануне, и могла говорить — правда, только шепотом, зато она вспомнила, что его зовут Питер, и улыбнулась, когда он вошел в палату. Ее энцефалограмма выглядела вполне прилично, да и показания остальных приборов вполне удовлетворили Питера. Похоже, кризис миновал, и девушка пошла на поправку, хотя, конечно, была еще очень слаба.

Питер все еще сидел у нее, когда прибыла полиция. Следователь весьма воодушевился, узнав, что Габриэла пришла в себя; его очень интересовали те сведения, которые она могла сообщить, но Питер предупредил, что пострадавшая говорит еще с трудом, и попросил не очень на нее наседать.

Сев у постели Габриэлы, инспектор задал ей те же вопросы, что и Питер, однако, несмотря на предупреждение, полицейский держался достаточно жестко. Чтобы защитить ее и, возможно, других людей, сказал он, ему обязательно нужно знать имя или приметы человека, который на нее напал. Если же она предпочтет промолчать, добавил полицейский, то, возможно, из-за нее пострадает кто-то другой.

Услышав эти слова, Габриэла, казалось, задумалась, и лицо ее сделалось виноватым. Но, поскольку она молчала, Питер решил немного ей помочь.

— Ты не должна так относиться к себе, — сказал он негромко. — В этот раз тебе повезло, и ты осталась в живых, но в следующий раз все может кончиться гораздо хуже. Тот, кто избил тебя, хотел искалечить и, быть может, даже убить тебя. И ему это почти удалось…

Питер уже говорил с этим следователем, когда Габриэла поступила в приемный покой, и коп сказал, что, судя по характеру повреждений, пострадавшую били ногами, душили и били затылком о стену, словно хотели вышибить ей мозги. Полицейский был совершенно уверен, что это не несчастный случай и не преступление, совершенное в состоянии аффекта, вызванного ревностью, страстью или чем-либо еще. По его мнению, кто-то убивал Габриэлу медленно и со вкусом. Питер был вполне согласен с этим утверждением.

— Он хотел расправиться с тобой, — повторил Питер. — И теперь ты должна помочь нам поймать его, чтобы это никогда не повторилось. Ты не сможешь чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока этого парня не упрячут в тюрьму, где ему самое место. Назови нам его имя. Имя, Габриэла!..

Но Габриэла все еще колебалась. Она понимала, что Питер и этот полицейский совершенно правы, но никак не могла решиться назвать Стива. Сейчас Габриэла думала, что не заслужила и десятой доли несчастий, которые обрушились на нее. Не заслужила она и этих жестоких побоев, из-за которых она снова угодила на больничную койку. Габриэла не хотела больше отвечать за чужие преступления.

И, подумав об этом, она открыла рот, но тут же снова заколебалась. Ее беспомощный и растерянный взгляд перебегал с невозмутимого лица полицейского на сочувственное — доктора и обратно, однако она молчала.

— Ну же, Габриэла, скажи нам!.. — вырвалось у Питера. — Ты должна. Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так поступали, ведь ты ни в чем не провинилась, правда?..

Да, теперь она знала, что это правда. Никто не имел никакого права так обращаться с ней. Именно это она и имела в виду, когда сказала Стиву, что ненавидит его. И его, и всех, кто когда-то пользовался ее слабостью. Габриэла сумела переломить себя и была исполнена решимости сделать все, чтобы никто никогда не смел больше тронуть ее даже пальцем.

И эта ее решимость была твердой, как скала.

— Стив… Это был Стив, — прошептала Габриэла сначала чуть слышно, потом повторила уверенней и громче:

— Стив Портер!..

Но она сразу же поняла, что ей нужно еще многое объяснить, а сил у нее практически не осталось. Но полицейский инспектор так и подался вперед, врач тоже слушал внимательно, и Габриэла, собрав всю свою волю и мужество, рассказала им, что Стив Портер был ее любовником и жил в том же пансионе, что и она.

— Он был в тюрьме… — прошептала она. — У него много других имен… Документы — в ящике стола профессора… Там все написано.

Полицейский и Питер переглянулись. Габриэла сообщила очень полезные сведения, и теперь поимка преступника была лишь вопросом времени. И все же инспектор счел нужным кое-что уточнить.

— Другие имена, мисс Харрисон? Не припомните — какие?

— Стив… Джонсон, Джон Стивенсон и Майкл Хьюстон. — Все эти имена всплыли в ее памяти словно сами собой, и Габриэла сама удивилась этому. Читая найденные в столе профессора документы, она вовсе не старалась их запомнить. И она готова была припомнить еще многое другое, потому что — впервые в жизни — старалась не ради кого-то, а ради себя самой. Пусть Стив сам расплачивается зато, что он совершил…

— ..Он сидел в тюрьме в Кентукки, в Техасе и Калифорнии, — добавила она, и инспектор что-то быстро черкнул в своем блокноте.

— Вам известно, где он может быть сейчас? — спросил он, и Габриэла отрицательно покачала головой.

— Я не знаю… Он ведь не приезжал сюда, нет? — спросила она, глядя на Питера, и тот сделал удивленное лицо. Сама эта мысль показалась ему невероятной, но Габриэла, как видно, еще не полностью избавилась от иллюзий.

— Мне все ясно, — объявил полицейский инспектор. — Еще один вопрос, мисс… Почему этот Стив Портер напал на вас? Он был пьян? Ревновал вас к кому-то? Может быть, вы хотели порвать с ним и уйти к другому?

Все это были вполне обычные причины, которые приходили в голову и Питеру, но Габриэла снова удивила обоих.

— Ему нужны были деньги… много. Я восемь месяцев давала ему деньги на жизнь, — прошептала она.

«И он брал их», — следовало бы ей добавить. Но тут новая мысль пришла ей в голову.

— Один… друг завещал мне шестьсот тысяч, — добавила она, вспомнив, что Стив наверняка был причастен к смерти профессора. — Стив хотел отнять их у меня. Я не отдавала. Он хотел обвинить меня в том, что я подговаривала его убить профессора… Но это не правда. Профессор оставил мне деньги, потому что… потому что любил меня как дочь. Стив собирался бежать с этими деньгами в Европу. Он даже сказал, что убьет меня, если я не пойду с ним в банк…

Стив использовал, обманул, предал ее, но, несмотря на это, Габриэла была рада тому, что ему не удалось привести свою угрозу в исполнение. Впервые в жизни после очередного жестокого разочарования ей хотелось не умереть, а жить дальше.

Это ощущение так воодушевило Габриэлу, что она даже попыталась приподняться.

— Знаете, — добавила она, — я думаю, это Стив убил профессора… Вернее — попытался. Он мог нарочно рассердить его или огорчить, чтобы с профессором случился удар. Он так и не сказал мне, что именно он сделал, но я запомнила: Стив говорил, что «помог» ему умереть… Правда, тогда он не знал, что у профессора столько денег. Мне кажется, мистер Томас разоблачил Стива и собирался заставить его уехать…

Ее речь была все еще несколько невнятной и скомканной, однако подробности полицейский инспектор надеялся узнать у мадам Босличковой и других пансионеров.

— Стив применил против вас какое-нибудь оружие? — снова спросил полицейский, притворяясь, будто не замечает предостерегающих жестов Питера.

— Нет. — Габриэла, казалось, была даже удивлена. — Он только несколько раз ударил меня кулаком… ногой.

— Судя по вашему описанию, этот Стив Портер — настоящий джентльмен! — воскликнул инспектор, захлопывая блокнот. — Ну ничего, теперь он от нас не уйдет. Желаю вам скорейшего выздоровления, мисс Харрисон.

И, пообещав зайти, когда она будет чувствовать себя лучше, полицейский наконец ушел, а Габриэла в изнеможении откинулась на подушку и закрыла глаза. Она ни капли не жалела о том, что рассказала инспектору про Стива. Только так Габриэла могла остановить тех, кто привык безнаказанно делать ей больно. Правда, Джо и матушка Григория просто не могли избежать этого, но ее мать… и, может быть, отец тоже должны были относиться к ней иначе.

Когда Габриэла открыла глаза, она с удивлением обнаружила, что Питер все еще стоит возле ее кровати. Он старался угадать, о чем думает Габриэла, любила ли она этого Стива Портера и насколько глубокую рану нанесло ей его предательство. Но стоило Питеру увидеть ее глаза, как он понял, что Габриэла не испытывает ничего, кроме облегчения и, пожалуй, удовлетворения. Если бы не боль от многочисленных ушибов, она бы, наверное, выглядела почти счастливой. Питер неожиданно подумал о том, что Габриэла, наверное, была очень красива, прежде чем с ней случилось это несчастье. Он был совершенно уверен в том, что, когда спадут опухоли и пройдут синяки, красота снова вернется к ней, но она могла бы понравиться ему даже такой, как сейчас. В Габриэле Питер чувствовал присутствие какой-то внутренней силы, которая не могла ему не импонировать. Он знал, что она прошла через ад и едва не умерла у него на руках, но — несмотря ни на что — продолжала улыбаться ему разбитыми губами.

— Все правильно, — подбодрил он ее, хотя по глазам Габриэлы Питер видел — она и сама все знает.

— Он был плохим человеком… ужасным, — шепнула она в ответ. — Он убил моего друга.

— Он чуть не убил тебя, — заметил Питер. Для него это было гораздо важнее — ведь Габриэла была его пациенткой.

— Надеюсь, они его поймают.

— Я тоже…

Их желанию суждено было сбыться очень скоро. Около шести вечера, когда Питер наконец-то начал собираться домой, ему позвонил полицейский инспектор и сказал, что Стив Портер задержан агентами ФБР в одном из казино в Атлантик-Сити. Сначала он пытался все отрицать, потом заявил, что Габриэла — психически больная и что она сама напала на него, но Стиву никто не поверил. Его прежние подвиги, хорошо известные полицейским департаментам Калифорнии, Кентукки и других штатов, а также тяжкие телесные повреждения, которые он нанес Габриэле, свидетельствовали против него достаточно красноречиво. Стива поместили в тюрьму без права освобождения под залог, где ему предстояло дожидаться решения суда. А по мнению полицейского, решение это могло быть очень жестким. Даже если бы Стив не избил Габриэлу, ему предстояло отбыть достаточно внушительный срок за то, что он скрылся из-под надзора полиции трех штатов, так что теперь для него все было кончено. ФБР давно шло по его следу, но, к сожалению, они не успели схватить Стива до того, как он поймал Габриэлу в свои сети. Теперь его обвиняли в покушении на убийство, в случае же, если бы полиции удалось доказать его причастность к смерти профессора, Стиву грозил пожизненный срок.

Инспектор сообщил эти новости чуть ли не с торжеством, но Питер не разделял его радости — ему казалось, что было бы гораздо лучше, если бы Стива Портера арестовали до того, как он убил профессора и едва не прикончил девушку. Впрочем, он поблагодарил инспектора и пошел сообщить новости Габриэле.

— Теперь он попадет в тюрьму? — шепотом спросила она, когда Питер закончил. Ей все еще было очень больно разговаривать, к тому же за сегодняшний день она потратила слишком много сил.

— Он уже в тюрьме, и надолго, — уверил ее Питер, и Габриэла кивнула. Как и он, она жалела о том, что полиция не схватила Стива раньше; если бы это случилось, тогда, быть может, профессор прожил бы еще сколько-то времени. Ради этого Габриэла без сожаления рассталась бы со всеми деньгами, которые он ей оставил, однако она только печально вздохнула, понимая, что теперь ничего поправить уже нельзя и что никакие деньги, никакое самопожертвование, никакое волшебство не помогут ей вернуть профессора.

Чтобы немного подбодрить ее, Питер сказал, что все ее соседи по пансиону передают ей привет и желают скорейшего выздоровления.

— Когда им можно будет навестить меня? — сразу спросила Габриэла, и Питер придал своему лицу весьма строгое выражение.

— Когда я разрешу, — сказал он с напускной суровостью. — Здесь я главный. Тебе нужно отдыхать. Кстати, как ты себя чувствуешь?

Он был серьезно обеспокоен той серьезной психологической нагрузкой, которая свалилась на нее сегодня. Сначала Габриэле пришлось произнести роковые слова, которые обрекали на многолетнее заключение человека, которого она когда-то любила, а потом — принять последствия этого своего решения.

Но Питер ошибался. Сознавать, что по одному ее слову Стив на долгие годы отправится в тюрьму, Габриэле действительно было нелегко, но зато теперь она окончательно поняла, что никогда его не любила. Стив опутал ее своими сетями, да так ловко, что она приняла за любовь сочувствие, обычную привязанность, привычку.

С другой стороны, какой бы сильной она ни была, ей, наверное, еще долго не удалось бы расстаться со Стивом; он был опытным мошенником, в то время как Габриэла по-прежнему оставалась весьма наивной и неискушенной в житейских делах. Освободила ее от Стива случайность, которая едва не стоила ей жизни, но теперь самое страшное было позади. Габриэла, во всяком случае, была в этом уверена.

— Так как мы себя чувствуем? — повторил Питер свой вопрос, и Габриэла с трудом улыбнулась.

— Спасибо, кажется — ничего… — Она и сама не знала, как она себя чувствует, — слишком многое свалилось на нее сегодня.

— Тебе, наверное, нелегко сейчас, — посочувствовал Питер. — Ведь ты считала его своим другом.

Но Габриэла покачала головой. Сначала она действительно думала, что Стив предал ее, но теперь… Теперь она не знала, что и думать.

— Сейчас я понимаю, что на самом деле я даже не знала его как следует. Он оказался совершенно другим, не таким, каким он мне казался…

Она быстро отвернулась, но в ее глазах Питер заметил что-то такое, что тронуло его чуть ли не до слез. Ему хотелось сказать ей какие-то теплые, дружеские слова, но Габриэла опередила его.

— Кстати, как долго я здесь пробуду? — спросила она, снова поворачиваясь к нему, и Питер сразу вспомнил пожилую леди из соседней палаты, которая требовала, чтобы ее отправили домой на второй день после того, как она сломала шейку бедра. О ней он рассказывал Габриэле перед самым звонком полицейского инспектора.

— Разве тебе тоже нужно к парикмахеру? — с улыбкой поинтересовался он.

— Нет, не совсем, — тихо ответила Габриэла, машинально сделав такое движение, словно хотела поправить волосы, скрытые под бинтами, и Питер на мгновение задумался, какого они могут быть цвета. Когда ее только привезли, он как-то не обратил на это внимания, к тому же голова Габриэлы была сплошь покрыта коркой запекшейся крови.

— Я просто так спросила.

— Ну, пройдет еще несколько недель, прежде чем ты снова сможешь сниматься в кино, танцевать чечетку или играть в бейсбол… Кстати, чем ты зарабатывала себе на жизнь?

Из ее больничного листка Питер знал, что Габриэле — двадцать три года, что она — не замужем, живет в пансионе на Восемьдесят восьмой улице и не имеет никаких близких родственников.

— Вообще-то я работаю в книжном магазине, — ответила Габриэла, и Питер машинально отметил, что с каждой минутой она говорит все лучше, хотя и давалось ей это с очевидным трудом. — Но я хотела бы стать писательницей. Говорят, у меня есть способности, — добавила она смущенно. — Это профессор так говорил. Ну, тот человек, который… которого…

— Я помню, — быстро сказал Питер, чтобы избавить ее от неприятных воспоминаний. — Что ж, писательниц у нас в травматологии еще не было… Ты уже где-нибудь публиковалась?

— Один раз. В мартовском номере «Нью-йоркера» напечатали мой рассказ.

Питер даже присвистнул от удивления. «Нью-йоркер» был престижным изданием, и сообщение Габриэлы произвело на него сильное впечатление;

— Ты, должно быть, и в самом деле здорово пишешь! — заметил он.

— Пока нет, — скромно ответила Габриэла. — Но я буду работать над собой. Мне бы хотелось зарабатывать на жизнь именно этим, и потом, так хотел профессор Томас.

— Только ты пока не пиши, — предостерег ее Питер. — Сперва тебе надо поправиться и набраться сил. Кстати, можно тебя спросить: где ты познакомилась с этим Стивом? На благотворительной дискотеке для бывших заключенных?

Габриэла снова улыбнулась, хотя ей это было и трудно, и больно. Этот врач очень нравился ей. Несмотря на некоторую внешнюю суровость, он был очень добрым и внимательным человеком, а его шутки действовали на нее лучше всяких лекарств.

— Стив жил в том же пансионе, что и я.

— Гм-м… — Питер задумчиво потер подбородок. — Не думал, что нью-йоркские пансионы могут быть опаснее улиц Гарлема глухой полночью. Наверное, теперь, когда ты выпишешься отсюда, ты предпочтешь собственную квартиру… — Тут он бросил взгляд на часы. — Кстати, о собственных квартирах… — добавил Питер. — Мне пора домой, иначе с двенадцатым ударом моя «Тойота» снова превратится в тыкву, и мне придется идти домой пешком. Постарайся не попасть в новую беду, пока меня не будет — мне полагается двое суток отдыха, и я намерен их проспать. С перерывом на обед, разумеется… — Тут он ласково похлопал ее по ноге. — Постарайся зато время как следует отдохнуть, Габриэла…

— Габи, — поправила она. Ей уже давно хотелось, чтобы он называл ее именно так, но она не решалась сказать об этом Питеру. Имя Габриэла казалось ей слишком формальным. Она уже считала Питера своим другом, и ей было жаль, что он уходит.

Когда через двое суток Питер снова заступил на дежурство, первым делом он отправился проведать Габриэлу. Ее успехи произвели на него потрясающее впечатление. Опухоль, уродовавшая ее лицо, спала, и она могла говорить совершенно свободно. Только смеяться ей все еще было больно из-за косметических швов, поэтому она старалась сдерживаться. Накануне вечером ее начали ненадолго сажать, а уже утром Габриэла сумела сесть сама, без посторонней помощи, и при этом — не потерять сознания. Врач, сменивший Питера, пообещал ей, что к концу недели она уже сможет ходить. Теперь Габриэла ждала этого дня, как дети ждут рождественских подарков.

Утром, за два часа до возвращения Питера, Габриэлу навестили мадам Босличкова и миссис Розенштейн. Они принесли ей открытки и подарки от всех соседей по пансиону, а от себя купили громадный букет роз, который теперь украшал собой ее тумбочку и благоухал на всю травматологию.

Но свидание получилось не самым веселым. Сегодня в «Нью-Йорк тайме» появилась большая статья, в которой перечислялись все преступления Стива. Мадам Босличкова переживала по этому поводу ужасно. Ей, правда, хватило ума оставить дома газету, в которой была фотография Стива из полицейского архива, но зато она почти дословно пересказала Габриэле содержание статьи.

— Подумать только, что такой человек жил рядом с нами! — то и дело восклицала мадам Босличкова, и миссис Розенштейн согласно кивала аккуратной седой головой. Обе почтенные дамы пребывали в расстроенных чувствах; несчастье с Габриэлой совершенно выбило их из колеи. А тут еще полиция занялась обстоятельствами смерти профессора, к которой Стив тоже мог быть причастен — расспросам нет конца. На следующий день обе ринулись в больницу в надежде, что Габриэла как-нибудь их утешит.

Но что Габриэла могла сказать им? Она только надеялась, что никогда больше не увидит Стива. При одной мысли о том, что она жила с ним в одной комнате, спала с ним и, в сущности, содержала его, внутри у нее все переворачивалось. Правда, рано или поздно ей все равно пришлось бы присутствовать в суде. Но Габриэла рассчитывала, что к тому времени она станет сильнее, увереннее в себе и спокойнее. Тогда, что бы Стив о ней ни говорил, его ложь не сможет причинить ей боли.

Когда мадам Босличкова и миссис Розенштейн ушли, позвонил Иан. Через дежурную сестру он передал, что собирается сохранить за ней место, и она сможет вернуться на работу, как только достаточно окрепнет. Это сообщение обрадовало Габриэлу — Иан ей нравился. Она хотела бы и дальше работать в магазине, хотя денег ей теперь вполне хватало. Переезжать из пансиона она также не собиралась — теперь, когда Стива больше не было, Габриэла чувствовала себя там в полной безопасности (уходя, хозяйка сгоряча пообещала ей, что не будет пускать новых жильцов без справки из полиции).

— Итак, чем ты занималась, пока меня не было? — спросил Питер, закончив осматривать ее. — Аэробикой? Танцами? Или как обычно?

— Как обычно. — Габриэла с трудом сдержала улыбку. — Вчера одна сиделка вымыла мне волосы. Но в ванную меня по-прежнему не пускают — сказали, что надо дождаться тебя. Зато я уже могу сама сидеть и есть!

Габриэла сказала это с гордостью — ее победы были еще очень скромными, но ей не терпелось похвастаться ими перед Питером, которого она была ужасно рада видеть.

— Что ж, с завтрашнего дня я, пожалуй, разрешу тебе вставать, — отозвался Питер, делая какие-то пометки в ее больничном листке. Габриэла действительно поправлялась на удивление быстро — ему еще не приходилось видеть ничего подобного. — Впрочем, дело было скорее всего не в биологических особенностях организма Габриэлы, а в силе ее духа. Ее как будто в одну ночь исцелил ангел Господень.

Потом Питер вспомнил кое-что еще и задал Габриэле вопрос, который ему захотелось выяснить, как только он увидел ее первые рентгеновские снимки.

— Когда ты попала в автокатастрофу, Габи? — спросил он, продолжая что-то черкать в листке предписаний. — На снимке я заметил следы старых переломов. Твоя грудная клетка выглядит так, словно по ней прошлись кувалдой.

— Довольно давно. Еще в детстве, — отозвалась Габриэла, но ее тон показался Питеру странным. Она как будто закрылась от него, спряталась в свою раковину точно улитка.

— Гм-м… — Ничего иного Питеру просто не пришло в голову, и он решил поговорить об этом как-нибудь в другой раз. Габриэла явно не хотела откровенничать, а его ждали другие больные.

Ближе к вечеру Питер снова зашел к Габриэле и принес ей бутылочку имбирного пива.

— Решил проведать, как ты поживаешь, — жизнерадостно заявил он еще с порога. — Пока мне не стало плохо… Дело в том, — пояснил он, заметив удивленный взгляд Габриэлы, — что я только что поужинал в нашей столовой. Там так здорово кормят, что рядом с кассой приходится держать специальный аппарат для промывания желудка на случай, если кто-нибудь отравится. Ты не поверишь, но нам приходится использовать его не менее четырех раз в неделю.

Он шутил, но Габриэла сразу заметила, что Питер выглядит усталым. Только сейчас она начала понимать, какая тяжелая здесь работа и как выматываются врачи, откачивая разных жмуриков. (Когда она впервые услышала от Питера это слово, она сразу просила: «И я тоже — жмурик?» Питер замолчал и долго смотрел на нее, потом сказал: «Нет, ты — наша Спящая Красавица, хотя по тебе пока этого не скажешь».) И, несмотря на это, Питер как мог подбадривал ее, рассказывал разные смешные истории, просто болтал с ней на разные темы. Вот и сейчас, привычно усевшись на стул рядом с ее койкой, он принялся расспрашивать Габриэлу о том, как она решила стать писательницей и училась ли она где-нибудь этому.

Потом разговор перешел на него, и Габриэла узнала, что Питер родом с Юго-Запада. Это ее почти не удивило — она уже давно заметила, что ее лечащий врач чем-то похож на ковбоя. Он был в меру высоким, поджарым и ходил обманчиво медлительной, почти ленивой походкой, каким-то образом ухитряясь в два шага преодолеть расстояние от поста дежурной сестры до дверей ее палаты. Она также обратила внимание, что под белыми больничными брюками Питер носит ковбойские полусапожки с острыми мысами и скошенными каблуками, которые придавали ему какой-то залихватский вид.

А Питер с удовольствием разглядывал ее глубокие голубые глаза, светлые и мягкие волосы и тонкие черты лица. Как он и предполагал с самого начала, Габриэла была очень хороша собой. И еще она казалась ему одновременно и очень юной, и очень старой. Габриэла была полна тайн, загадок, контрастов, и это восхищало Питера, хотя уже много, много раз он замечал в ее глазах выражение какой-то печальной мудрости. Разумеется, такого урока, что преподал ей Стив, было бы больше чем достаточно, однако за ее печалью Питер угадывал что-то большее. Какова вообще была ее жизнь? Габриэла явно не хотела вспоминать.

Именно поэтому он был рад, когда она стала расспрашивать о нем, однако и эта тема, похоже, не слишком увлекала ее. Питер все же решился заговорить о ее прошлом.

— Так где же ты все-таки выросла? — спросил он ее.

— Здесь, в Нью-Йорке, — коротко ответила Габриэла, умолчав о своем пребывании в монастыре. Эта страница ее жизни была перевернута и — как она надеялась — прочно забыта. Возвращаться к ней, во всяком случае, ей не хотелось.

Питер не стал настаивать. Вместо этого он опять стал рассказывать о себе. Единственный ребенок в семье, он закончил медицинский факультет Колумбийского университета, где когда-то училась сама Габриэла. Но этим, пожалуй, и исчерпывалось все, что было между ними общего. Во всем остальном они были совершенно разными людьми. По характеру Питер был открытым. В своей врачебной практике ему часто приходилось сталкиваться с последствиями жестокости и страданиями, но на себе он их не испытывал никогда. В Габриэле же было что-то такое, что заставляло его предположить: в свои двадцать три года она перенесла слишком много страшного — такого, чего вполне хватило бы не на одну жизнь. Но что это было, Питер так и не узнал. Двери ее души были для него закрыты, и он не знал, как подобрать к ним правильный ключ. Впрочем, сейчас Габриэла казалась ему больше задумчивой, чем печальной, и Питер решил, что не станет докапываться до ее тайн.

А потом — чисто случайно — он упомянул о своем школьном друге, который стал священником и с которым они продолжали поддерживать тесные дружеские отношения. Питер рассказывал о нем с такой теплотой и любовью, что, слушая его, Габриэла не сдержала улыбки. Питер же решил, что она смеется над ним, и, задетый за живое, стал убеждать ее, что священники — такие же люди, как и все остальные. Именно тогда он узнал, что Габриэла с десяти лет воспитывалась в монастыре. Но это было все. Ни в какие подробности вдаваться она не захотела.

Питер удивился. Он долго не мог поверить, что она чуть не стала монахиней, а потом спросил, что же заставило ее передумать.

И снова Габриэла поспешила отгородиться от него.

— Долго рассказывать, — ответила она и вздохнула.

Только сейчас Питер спохватился, что его ждет работа, и ушел, пообещав непременно заглянуть к ней завтра. Однако слова своего он не сдержал. Он вернулся два часа спустя и убедился, что" она спит. В начале первого ночи — вместо того, чтобы самому подремать хотя бы минут тридцать, — Питер опять зашел к Габриэле и обнаружил, что она проснулась. Несмотря на темноту, он еще с порога увидел, что она лежит с открытыми глазами, и это напугало его.

— Можно войти? — спросил Питер, тихо прикрывая за собой дверь. Весь вечер его тянуло сюда словно магнитом, но он не мог бросить остальных пациентов. Даже ради нее.

— Конечно. — Габриэла улыбнулась и даже приподнялась на локте здоровой руки. В углу палаты горела небольшая синяя лампочка, и от этого вся комната была погружена в мягкий, романтический полумрак, однако мысли Габриэлы были не очень приятными. Она проснулась уже минут сорок назад и тихо лежала, вспоминая своих родителей, особенно — отца.

— Что-то у тебя очень серьезное лицо, — шутливо промолвил Питер, подходя ближе. — Ты себя плохо чувствуешь или просто не спится? Может, сделаем укольчик?

— Нет, все в порядке, не стоит, — ответила Габриэла. — Просто я думала… обо всем.

Как печально, что все люди, которые когда-либо были ей небезразличны, исчезали из ее жизни, не оставив после себя ничего, кроме горьких воспоминаний. К счастью, это не относилось к профессору. Хотя бы о нем думать было легко.

— Если ты о том, что случилось, то не надо… — Питер положил ей руку на лоб, но Габриэла отрицательно покачала головой.

— Я думала не о Стиве, а о своих родителях, — призналась она, и Питер с сочувствием посмотрел на нее. В ее больничном листке в графе «Родственники» стоял прочерк, а это значило, что родителей у нее нет. Питер спросил, когда они умерли.

Габриэла ответила не сразу, и по одному ее молчанию Питер понял, что снова попал впросак.

— Они не умерли, — сказала она наконец. — Насколько мне известно, много лет назад мой отец жил в Бостоне, а мать, наверное, все еще в Калифорнии. Ее я не видела больше тринадцати лет, а отца — пятнадцать.

Услышав это, Питер был весьма озадачен.

— Ты, наверное, была непослушной девочкой и убежала с бродячим цирком? Или тебя похитили цыгане? — предположил он в своей шутливой манере, и Габриэла невольно рассмеялась нарисованной им картине.

— Нет, я убежала, чтобы поступить в монастырь, — ответила она в тон ему, но сразу же снова стала серьезной. — Это правда долгая история, Питер. Отец ушел из семьи, когда я была маленькой. А в десять лет мать оставила меня в монастыре. Ей нужно было оформить развод. Она собиралась вернуться за мной, но… так и не вернулась.

В устах Габриэлы это звучало совсем просто, но Питер уже догадался, что на самом деле все обстояло иначе.

— Это… звучит необычно, — осторожно сказал он. — Неужели ни мать, ни отец не могли тебя содержать?

— Нет, они были хорошо обеспеченные люди, — сказала Габриэла и сразу же подумала о том, как холодно звучит эта фраза. «Хорошо обеспеченные люди»… Можно было подумать, что она говорит о ком-то постороннем. — Просто мне кажется, что они не очень любили детей.

— Какая милая, достойная уважения черта, — заметил Питер, внимательно наблюдая за Габриэлой и борясь с желанием обнять ее и прижать к себе. Но он был на дежурстве, и она была его пациенткой. Питер и так проводил с ней времени больше, чем с другими. Ему не хотелось, чтобы кто-то это заметил.

— Отнюдь… — Габриэла неожиданно подумала о том, что не должна ничего от него скрывать. Питер был врачом, а ей казалось, что врачу можно доверить больше, чем обычному человеку. С ним ей было спокойнее, чем с кем бы то ни было. Во всяком случае, Габриэле захотелось открыть ему свой мрачный секрет.

— Ты спрашивал меня об автомобильной катастрофе, в которую я попала… Так вот, они и были моей катастрофой. Вернее, мать… Отец просто наблюдал за всем со стороны.

— Я, наверное, не очень хорошо тебя понял, — проговорил Питер и нахмурился. Габриэле на мгновение показалось, что — как и многие другие — он просто не хочет понимать, о чем она говорит. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду сломанные ребра, — с необычной для себя жесткостью сказала Габриэла, решив, что раз уж она проговорилась, надо идти до конца. — На протяжении нескольких лет подряд это был единственный мамин подарок дочке к Рождеству. Единственный и излюбленный — других она не признавала. Правда, существовал еще ремень, но им меня потчевали по другим, менее знаменательным поводам.

Она пыталась придать своим словам легкость в манере Питера, но — по крайней мере для нее самой — рассказ о том, что она пережила, продолжал оставаться жутким, какие бы слова она ни выбирала.

— Мать била тебя?! — потрясение воскликнул Питер.

— Ну, во всяком случае, я никогда не попадала ни в какие автомобильные катастрофы и не падала С лестниц… по своей собственной неловкости. Она сталкивала меня. Или, избив, заставляла говорить, будто я оступилась. Это продолжалось полных десять лет. Потом мать избавилась от меня, оставив в монастыре. И я от нее избавилась…

Не отдавая себе отчета в своих действиях, Питер поднял руку и коснулся щеки Габриэлы, потом взял ее прохладную тонкую кисть в свою ладонь. Сердце его буквально рвалось на части от жалости и возмущения. И от бессилия. Ему трудно было представить себе все, через что прошла Габриэла, однако еще труднее ему было смириться с тем, что его не было рядом и он не мог защитить ее.

— Габи!.. Как это ужасно! Неужели никто не мог остановить ее?

Это казалось ему совершенно невероятным. Маленькая девочка — и рядом никого, кто мог бы ее защитить. Защитить от родной матери…

— Нет. — Габриэла слегка качнула головой. — Отец все видел, но он никогда ничего не говорил и не вмешивался. Сейчас я думаю, что он, наверное, просто боялся ее. В конце концов он просто не выдержал и сбежал к другой женщине.

— Но почему он не забрал тебя к себе? — воскликнул Питер, и Габриэла пожала плечами. Раньше она не осмеливалась задавать себе этот вопрос, потому что не хотела знать на него ответ, но сейчас, когда рядом с ней был Питер, а детство казалось очень далеким, Габриэла неожиданно задумалась над этим.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я до сих пор многого не понимаю и не могу объяснить себе их поступки. Почему Стив так обошелся со мной, мне более или менее понятно. Ему нужны были мои деньги, но я отказалась ему их отдать, и он… разозлился. Но почему мои собственные родители так ненавидели меня — это мне до сих пор непонятно. Что я им могла сделать? Мать все время твердила, что я — плохая, непослушная, испорченная, и что если бы я не лгала и не совершала на каждом шагу ужасные, непростительные поступки, ей не пришлось бы меня наказывать. Но ведь мне тогда было три, четыре, пять лет! Какое преступление может совершить пятилетний ребенок? Убить? Оскорбить? Украсть?.. Разве только по недомыслию, но ведь я никогда ничего такого не делала…

В последнее время этот вопрос все чаще и чаще тревожил ее, но Габриэла так и не смогла дать на него удовлетворительный ответ.

— Даже взрослым ворам и убийцам не ломают ребра за то, что они совершили, — жестко сказал Питер, и глаза его сверкнули. — Нет, Габи, я тоже не понимаю этого. Наверное, кроме твоих родителей, никто и не сможет тебе этого объяснить. Ты не пробовала теперь, став взрослой, поговорить с ними?

— Я никогда больше их не видела. Правда, я пыталась разыскать отца, но в адресном столе Бостона мне ничем помочь не смогли. Наверное, он куда-то переехал.

— А мать?.. — спросил Питер. — Впрочем, насколько я понимаю, от такого человека, как она, лучше держаться подальше, — тут же поправился он, и Габриэла кивнула.

— Ты прав, но в детстве я этого еще не понимала. Когда она оставила меня в монастыре, я даже скучала по ней… некоторое время. Но это только потому, что, кроме нее, у меня в целом мире никого не было, — честно ответила Габриэла и задумалась. Помимо ее воли этот разговор разбудил в ней старые воспоминания, и молчавшие до сих пор струны памяти ожили и зазвучали с новой силой.

— Иногда я спрашиваю себя, — добавила Габриэла некоторое время спустя, — может быть, за эти тринадцать лет она изменилась? Может быть, стала другой? Я могла бы попробовать разыскать ее и спросить, почему она меня так ненавидела и не жалеет ли она об этом теперь. Ведь эта ненависть… Она чуть было не погубила меня. Я думаю, что она отравляла жизнь и моей матери.

Тут Габриэла неожиданно подняла голову, их глаза встретились, и у Питера чуть не захватило дух — таким открытым, честным и бесстрашным был ее взгляд.

— За что она так ненавидела меня? — с нажимом повторила Габриэла. — За что?! Я имею право знать.

— Мне кажется, дело не в тебе, а в ней, — осторожно ответил Питер. — Я, конечно, не психоаналитик, но я все-таки врач. Похоже, с твоей матерью что-то было не в порядке. Ты не знаешь, она не была больна? Люди, страдающие какой-то неизлечимой болезнью, часто начинают вести себя как настоящие буйные сумасшедшие. Они не боятся ни общественного мнения, ни человеческого суда… а порой — и суда Божеского. Быть может, у твоей матери был рак или что-то в этом роде?..

— Нет, — ответила Габриэла, вспоминая вечеринки, которые устраивала ее мать. — Общественное мнение ее как раз очень беспокоило. Во всяком случае, она старалась сделать так, чтобы у меня не оставалось синяков на лице и на ногах. А если они все же появлялись, она говорила всем, что я упала с качелей, что я неловкая, неуклюжая и так далее. Нет, болезнь тут ни при чем… — уверенно закончила она, и Питер покачал головой. Ему много раз приходилось видеть детей — жертв родительской жестокости, и каждый раз его сердце готово было разорваться от жалости. Он очень хорошо помнил их испуганные глазенки и срывающиеся голоса, которыми они убеждали его, что их никто и пальцем не тронул и что они сами не слушались родителей и падали, падали с деревьев, с заборов, с лестниц, с велосипедов и прочего. Дети, как могли, выгораживали родителей, и Питер понимал их — ведь они были совершенно беззащитны перед своими папами и мамами, которые могли сделать с ними все, что угодно. Всего два месяца назад один такой ребенок умер у него в палате — родная мать зверски избила его, и спасти его не удалось. Это произошло в дежурство Питера, и спустить мамашу с лестницы ему помешало только то, что ею уже занималась полиция. Сейчас эта женщина находилась в тюрьме, а недавно Питер узнал, что адвокаты ходатайствуют о том, чтобы ее осудили условно.

— Удивительно, как ты смогла пережить все это, — сказал он. — Неужели тебя никто никогда не жалел и не защищал?

— Нет. Только в монастыре я узнала, что такое нормальная жизнь, жизнь без страха.

— А там… Там с тобой хорошо обращались? — Питер искренне надеялся, что да. Ему было бы очень тяжело знать, что мучения Габриэлы продолжались и после того, как она столь счастливо избавилась от материнской «опеки».

— Да, — лицо Габриэлы прояснилось, — там меня все любили. В монастыре мне нравилось, и я была счастлива.

— Но почему же ты ушла? — спросил Питер. Вопрос был совершенно естественный, однако он уже знал, что расспрашивать Габриэлу надо с особой осторожностью, чтобы ненароком не сделать ей больно. Но что сказано, то сказано.

— Мне пришлось уйти. Я совершила ужасную ошибку, и они… Настоятельница просто не могла позволить мне остаться, как бы ей этого ни хотелось.

За прошедшие месяцы Габриэла поняла это и смирилась или, вернее, почти смирилась со своей потерей.

— Что же это ты натворила? — Питер перешел на приветливый, шутливый тон, и в его глазах вспыхнул лукавый огонек. — Наверное, стянула у другой монахини ее лучшую накидку. Или сморкалась двумя пальцами перед алтарем. Я угадал?

В других обстоятельствах Габриэла с удовольствием посмеялась бы, но не сейчас.

— Из-за меня умер один человек. Я… Теперь мне придется жить с этим до конца моих дней.

От этих ее слов Питер растерялся. Он не знал, что сказать, а с ним это случалось достаточно редко. Обычно в подобных ситуациях ему на выручку приходил профессиональный цинизм врача-травматолога, однако сейчас он не посмел прибегнуть к этому испытанному средству. За тем, что сказала ему Габриэла, стояла совсем недавняя трагедия. Питер не стал расспрашивать дальше и промолчал.

Но Габриэле уже самой захотелось выговориться. Неожиданно даже для самой себя она решила, что может полностью довериться этому человеку. Еще каких-нибудь полчаса назад она была твердо уверена, что не станет доверять никому и никогда, но вот она увидела его глаза, и ее решимость растаяла, как тонкий весенний лед под лучами солнца.

— Он был священником и приходил в наш монастырь служить мессы и исповедовать. Случилось так, что мы полюбили друг друга и начали встречаться за пределами обители. Когда все открылось, я носила под сердцем его дитя. В конце концов он покончил с собой.

Услышав это, Питер сморщился как от сильной боли. Ад преследовал эту хрупкую девушку буквально по пятам.

— Давно это случилось? — спросил он машинально и тут же подумал, что это, наверное, не имеет никакого значения.

— Без малого год тому назад, — ответила Габриэла. — Но я до сих пор не понимаю, что на меня нашло. Раньше я даже не смотрела на мужчин и не думала о них — я готовилась стать послушницей. Наверное, ни я, ни Джо — его звали Джо — не понимали, что мы делаем и куда это может нас завести. А потом стало слишком поздно. Наши отношения длились почти три с половиной месяца. Сначала мы хотели уйти вместе — я из монастыря, а Джо из прихода, где он служил священником. Но он не смог расстаться со священством. Для него в этом заключался весь смысл его жизни. К тому же у него было свое прошлое, которое никак не отпускало его. Он не мог сложить с себя сан и не мог оставить меня. Душа его металась, ища выхода. В конце концов он нашел третий путь и… убил себя, оставив мне записку, в которой, как сумел, объяснил свой поступок.

— А ребенок? — Сам того не замечая, Питер сильнее сжал ее пальцы, но Габриэла не отняла их у него.

— Ребенка я потеряла. — Как именно это произошло, Габриэла помнила смутно; вся последовательность событий представала перед ней как вереница неясных, полуразмытых, почти сюрреалистических образов и картин, которые никак не были связаны между собой. Это, однако, не мешало ей почувствовать себя так, словно чья-то невидимая, холодная рука сдавила ей сердце.

— Потом мне сказали, что это был резус-конфликт, но выкидыш спровоцировали кое-какие обстоятельства, — добавила она.

Питер кивнул. Он знал, что у Габриэлы — как и у него самого — отрицательный резус, и был прекрасно осведомлен о том, что такое резус-конфликт и чем он может грозить молодой женщине.

— Бедная, бедная Габи! — тихо произнес Питер. — Для тебя это был тяжелый год.

А у нее вообще была нелегкая жизнь. Питеру оставалось только гадать, как Габриэле удалось не озлобиться, не сойти с ума и не отправиться вслед за Джо, как поступил бы на ее месте кто-то более слабый.

— Если ты имеешь в виду Стива, — сказала она, — то это совсем другое. Быть может, тебе это покажется странным, но наши отношения были почти честными и, если хочешь, примитивными. Не скрою, когда он предал меня, мне было очень больно, но в глубине души я всегда знала, что не люблю его по-настоящему. С самого начала я попала в ловушку, из которой мне нелегко было выбраться, но Стива я не любила. Никогда. Даже вначале.

— Для него ты была легкой добычей, — согласился Питер, глядя на нее и пытаясь представить, какой была Габриэла год назад и какой она стала сейчас. — Надеюсь, он получит чертовски долгий срок и просидит в тюрьме до самой старости. — Полицейский инспектор сказал ему, что это весьма вероятно, и Питер был искренне этому рад. — А ты? Что ты собираешься делать дальше?

— Я? — Габриэла, казалось, даже растерялась. — Не знаю. Наверное, начну все сначала. Буду писать, работать. Теперь я стала умнее… — тут она рассмеялась, но сразу снова стала серьезной. — С тех пор как я вышла из монастыря, я многому научилась. В обители я не знала, что такое реальный мир, — там я была защищена от всего и привыкла чувствовать себя в безопасности. Должно быть, страх потерять такую защиту и погубил Джо. Он просто не знал, как жить без этого. И как выжить…

Но Питер только покачал головой. Джо дезертировал в самый решительный момент, оставив Габриэлу совершенно одну. Накидывая на шею петлю, он думал только о себе. Его не остановило даже то, что Габриэла будет винить в его смерти себя. Нет, этот Джо определенно ему не нравился, — судя по всему, он был слабым, эгоистичным человеком, а эгоистов Питер не переносил.

Впрочем, Габриэле он ничего об этом не сказал.

— Тебе нужно время, — негромко проговорил он. — Время, чтобы успокоиться и залечить свои раны. Того, что ты уже пережила, хватило бы на десять жизней, и, прежде чем начинать жить сначала, тебе просто необходимо найти ответы на свои вопросы и расставить все точки над "и".

— Я надеюсь, что мне в этом поможет работа над рассказами, — ответила Габриэла. — Когда пишешь — легче разобраться в своих собственных чувствах. Мне трудно сейчас все объяснить, но… Профессор Томас, о котором я рассказывала, открыл мне новый путь, о существовании которого я прежде даже не подозревала. Этот путь… он ведет в мою собственную память и в мою душу — туда, где осталось что-то недовысказанное, недорешенное. Именно так я сумею в конце концов разобраться и с собой, и со всем, что со мной было. Только потом я смогу говорить со всем миром как настоящая писательница, которая не выдумывает сюжеты, а живет ими.

— Я, конечно, не писатель и ничего в этом не понимаю, — усмехнулся Питер, — но мне кажется, что ты всегда знала, где находится этот путь, и интуитивно, ощупью уже шла по нему. Профессор только ярче осветил его для тебя и, возможно, предсказал самые крутые участки и самые опасные повороты. В одном ты права: никто не сможет пройти этот путь за тебя…

Габриэла хотела что-то сказать, но в этот момент в палату заглянула дежурная сестра, которая разыскивала Питера. В больницу только что привезли подростка, которого сбила неизвестная машина.

— О господи!.. — воскликнул Питер и вскочил. Он готов был разговаривать с Габриэлой хоть до утра, но в данном случае ничего поделать было нельзя. Питер был врачом, и его работа состояла в том, чтобы спасать чужие жизни. И, попрощавшись с Габриэлой, он бегом выбежал из палаты.

После того как дверь за ним закрылась, Габриэла еще долго лежала без сна, думая о Питере и удивляясь себе. Она еще ни с кем не разговаривала так откровенно, и теперь он знал всю ее историю. И, как ни странно, Габриэла нисколько об этом не жалела.

Через три часа Питер вернулся. Он тихо зашел в палату, но Габриэла крепко спала, и Питер только молча постоял рядом с ней несколько минут. Потом он ушел в свой чуланчик и улегся там на походную кровать. Питер очень устал, но заснуть долго не мог: он вспоминал все, что рассказала ему Габриэла, и удивлялся, как человек может перенести столько боли и разочарований. Главное, чего Питер никак не мог понять, это почему в мире никак нельзя обойтись без страданий. Он не знал, что тот же самый вопрос задавала себе и Габриэла, но ответа на него не знал, наверное, никто на земле.

Глава 12

Недели, которые потребовались Габриэле для того, чтобы окончательно оправиться, показались и ей, и Питеру невыносимо долгими. Особенно медленно время потянулось, когда Габриэлу перевели из травматологии в общее отделение. К счастью, оно находилось всего лишь этажом выше. Питер мог заходить к Габриэле поболтать каждый раз, когда у него выдавалась свободная минутка. Когда Габриэла начала уверенно ходить, она сама стала спускаться, и они подолгу разговаривали друг с другом. Наконец настал день, когда Габриэла закончила последний курс физиотерапии и лечащий врач сказал, что через день она может отправляться домой.

В день выписки Питер специально приехал в больницу за час до начала своей смены, чтобы подарить Габриэле букет цветов и поздравить с выздоровлением.

— Мне будет очень не хватать тебя, — пошутил он и как-то странно замолчал, и Габриэла поняла, что он хотел добавить что-то еще.

Питер и в самом деле давно хотел сказать ей одну важную вещь, однако ему потребовалось довольно много времени, чтобы набраться смелости.

Он еще никогда не делал ничего подобного, к тому же ему было неудобно говорить подобные вещи, пока Габриэла оставалась пациенткой больницы. Но теперь, когда ее выписали, соображения врачебной этики больше не могли служить Питеру оправданием несвойственной ему робости.

— Знаешь, мне тут пришло в голову… — смущенно начал он, чувствуя себя смешным и глупым, как новорожденный щенок. — Как ты посмотришь, если мы с тобой как-нибудь поужинаем вместе? Или пообедаем… или просто выпьем кофе? — поспешно добавил он, вдруг испугавшись, что слишком поторопился.

— Я не против, — осторожно ответила Габриэла. Она тоже много думала о нем и хотела поддерживать с Питером дружеские отношения, однако ее ждало одно очень важное дело, с которым она должна была покончить, прежде чем двигаться дальше.

И, увидев, как огорчился Питер, заметивший ее колебания, она поспешила объяснить ему все.

— Я хочу разыскать своих родителей. Пит…

— Зачем тебе это? — удивился Питер. Из их долгих разговоров он понял, что Габриэла не хочет никогда больше встречаться ни с отцом, ни — в особенности — с матерью. Поэтому ее слова оказались для него полной неожиданностью. Кроме того, физические силы ее были подорваны болезнью и еще не восстановились до конца. Питер просто боялся за Габриэлу, хотя и не мог не видеть, что за прошедшие недели запас ее душевных сил не только не пострадал, но даже, пожалуй, умножился. — Ты уверена, что это тебе действительно необходимо? — спросил он с беспокойством.

— Может быть, и нет, — улыбнулась Габриэла.

В последние дни перед выпиской она испытывала небывалый душевный подъем и чувствовала себя бесконечно храброй. И именно это нравилось в ней Питеру. Габриэла была из тех людей, которые могли заставить считаться с собой кого угодно, и хотя до сих пор подобное поведение оборачивалось для нее лишь новыми бедами и неприятностями, не уважать такой характер было невозможно.

И вместе с тем Питер был уверен, что именно из-за этой своей черты Габриэла больше других нуждается в помощи и защите. Он был старше ее на одиннадцать лет и неплохо знал, как устроен этот мир, который во многих отношениях продолжал оставаться для Габриэлы незнакомым и новым. Понимая, что именно ей нужно, Питер готов был дать ей это, поскольку его многому научили ошибки, которые он совершал в своей жизни. Ради нее, ради Габи, он тоже готов был начать все сначала и попробовать быть немножечко лучше и умнее, чем тот Питер Мейсон, которого он оставлял в своей прошлой жизни.

— Я просто знаю, что должна это сделать, — попыталась объяснить Габриэла, когда увидела, что Питер как-то странно молчит. — Если я не найду их и не получу ответа на все мои вопросы, мне всегда будет чего-то не хватать, словно какая-то частичка моей души осталась где-то в прошлом.

— А мне кажется, ты давно знаешь все ответы, — возразил Питер. — Они всегда были с тобой, внутри тебя, и если ты не сумеешь извлечь их оттуда, то ни отец, ни мать тебе не помогут.

Тайны, которые не давали Габриэле покоя, принадлежали прошлому, в то время как перед ней расстилалось будущее, ради которого ей предстояло жить и работать. Но Габриэла чувствовала, что Питер уже значит для нее очень много — больше, чем врач, и больше, чем друг. И именно ради него ей хотелось быть человеком с цельной душой, который может смело глядеть в будущее, ибо перестал бояться прошлого.

— Я должна, — повторила Габриэла. Она уже решила, каким будет ее первый шаг. От матушки Григории Габриэла надеялась узнать адрес матери или отца, но она понимала, что рассчитывать на это можно лишь до известной степени. Не исключено было, что старая настоятельница вовсе откажется с ней разговаривать. За весь год, прошедший с тех пор, когда ворота обители навсегда закрылись за ней, Габриэла ни разу не встречалась с матушкой Григорией, не звонила ей и не писала, понимая, что настоятельница не имеет права отвечать ей. Но сейчас она надеялась, что настоятельница поймет ее и не откажется сообщить то, что ей известно.

Ответ Габриэлы нисколько не успокоил Питера, но он ничего не мог поделать: ее решимость была чересчур велика, а он через час заступал на дежурство. Тогда он попытался взять с нее обещание ничего не предпринимать хотя бы сегодня, но Габриэла отвечала уклончиво.

Вечером Питер позвонил ей в пансион, и Габриэла была рада слышать его голос. Успокаивая его, она призналась, что чувствует себя еще слишком усталой и что даже подниматься пешком на четвертый этаж ей пока достаточно трудно. Собственная комната ей решительно разонравилась. Все здесь напоминало ей о Стиве, однако деться ей было некуда. Мадам Босличкова успела сдать квартиру профессора (книги, которые принадлежали теперь Габриэле, были аккуратно уложены в коробки и перенесены в подвал), и теперь все комнаты — включая прежнюю комнату Стива — были заняты. В остальном же в пансионе мало что изменилось.

Питер представил себе, как Габриэла сидит одна в комнате, с которой у нее было связано столько неприятных воспоминаний, и ему вдруг захотелось оказаться рядом с ней. В больнице Питер привык часто навещать Габриэлу. Теперь ему было странно, что он не может увидеть ее. Заметил он и то, что в телефонном разговоре Габриэла держалась с ним отчужденнее, чем раньше, но как раз это было ему более или менее понятно: очевидно, она считала, что не будет готова к будущему, пока окончательно не разберется со своим прошлым.

Но, вопреки его опасениям, Габриэла в эту ночь спала крепко. Утром она встала, испытывая прилив сил и новой уверенности, и сразу же позвонила матушке Григории. Назвав себя, она попросила к телефону мать-настоятельницу. Послушница, ответившая на звонок, попросила ее подождать. Габриэла очень боялась, что ей в конце концов будет сказано, что настоятельница не может с ней говорить, однако минуты через полторы она услышала знакомый голос и почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Это была та самая женщина, которую Габриэла не переставала любить и по которой сильно скучала все это время.

— Как дела, Габи? С тобой все в порядке? — Матушка Григория тоже прочла статью в «Нью-Йорк тайме», в которой говорилось о Стиве и Габриэле, и ей потребовалось все ее смирение и душевные силы, чтобы не нарушить монастырский устав и не поехать к ней. Все время, пока Габриэла лежала в больнице, настоятельница звонила туда и, не называя себя, справлялась у медперсонала о ее состоянии.

— Все в порядке, матушка. — Габриэла сразу поняла, что имеет в виду настоятельница. После той злосчастной статьи она стала своего рода знаменитостью. — Все уже прошло.

Потом она объяснила, зачем звонит. Ей нужны были адреса родителей, и в первую очередь — адрес матери. Габриэла знала, что Элоиза каждый месяц присылала чеки на ее содержание, и в монастырских бухгалтерских книгах должен был быть ее почтовый адрес. Но когда она попросила матушку Григорию дать ей его, настоятельница заколебалась. Она знала, что не должна этого делать — таково было требование самой Элоизы Харрисон, однако вот уже больше пяти лет в монастыре о ней ничего не слышали. Кроме того, настоятельница считала, что большого вреда в этом не будет. Она прекрасно понимала, почему Габи решила разыскать мать после стольких лет разлуки, и в глубине души поддерживала это решение. Матушке Григории было совершенно ясно, что Габриэла явится к матери не с упреками, а с одним-единственным вопросом. Когда-то ей самой хотелось задать Элоизе Харрисон этот вопрос.

Матушка Григория сообщила Габриэле последний адрес ее матери в Сан-Франциско, предупредив, что это сведения пятилетней давности. Потом, после недолгих сомнений, она продиктовала ей адрес отца.

Джон Харрисон жил в Нью-Йорке, на Ист-Сайде, в районе Семидесятых улиц.

— Как?! — удивленно воскликнула Габриэла. — Он… здесь? А как же Бостон?.. Ведь он…

— Насколько мне известно, Габи, в Бостоне твой отец прожил всего несколько месяцев. Потом он вернулся в Нью-Йорк и жил здесь все время, пока ты…

— Но почему он ни разу не навестил меня? Почему?!

— Этого я не знаю, Габи, — негромко ответила старая настоятельница, хотя она догадывалась, почему Джон Харрисон не давал о себе знать.

— Он… он звонил вам? — спросила Габриэла неожиданно дрогнувшим голосом.

— Нет, никогда. Его адрес дала мне твоя мать. На всякий случай, как она выразилась. Но этот случай так и не наступил. Мы так никогда и не обращались к нему.

— Наверное, он не знал, где я и что со мной! — с надеждой произнесла Габриэла. Даже теперь эта ситуация представлялась ей ужасной. Она-то думала, что ее отец в Бостоне, а он, оказывается, все это время жил совсем близко, в нескольких кварталах от монастыря.

— Об этом тебе лучше спросить у него. — Матушка Григория дала Габриэле домашний и служебный адрес отца и оба телефона, хотя эти сведения были еще более древними, чем адрес Элоизы. Возможно, Джон Харрисон уже давно куда-то переехал со своей новой семьей, однако в любом случае для Габриэлы это была вполне конкретная отправная точка для дальнейших поисков.

Габриэла тоже подумала об этом. Она собиралась сразу же позвонить по обоим телефонам и выяснить, что сталось с ее отцом.

— Спасибо, матушка, — негромко сказала Габриэла, потом добавила осторожно:

— Мне очень вас не хватало. За это время произошло так много всего…

— Мы все молились за тебя, Габи, — ответила настоятельница. — Кстати, я читала твой рассказ в «Нью-йоркере». Это отличная вещь, Габи, и я… и все мы очень гордимся тобой.

Габриэла была тронута этими словами до глубины души и, чтобы скрыть смущение, принялась рассказывать настоятельнице о профессоре, о том, сколько он для нее всего сделал, о деньгах, которые он ей оставил. Старая настоятельница слушала ее закрыв глаза, и из-под ее плотно сомкнутых ресниц катились на черное платье горячие слезы. Она буквально упивалась голосом, который всегда любила, и вспоминала маленькую, робкую девочку, которую вырастила и воспитала. Настоятельница была очень рада, что вне монастыря Габриэле встретился хотя бы один порядочный и честный человек, который был добр к ней. Сама она ничего не могла сделать для той, которую продолжала считать своей дочерью, поскольку в монастыре по-прежнему было запрещено даже упоминать имя Габриэлы.

— Можно, я напишу вам, когда узнаю, что сталось с моими родителями? — спросила Габриэла в конце разговора, и матушка Григория надолго замолчала.

— Нет, дитя мое, — сказала она наконец, и в ее голосе неожиданно прозвучала глубокая материнская печаль. — Никто из нас не должен ни видеться, ни говорить с тобой. Этот наш разговор — последний. Да благословит тебя Господь, Габриэла…

— Я люблю вас, матушка… мама. И всегда буду любить… — С губ Габриэлы сорвалось короткое сдавленное рыдание, но она тут же постаралась взять себя в руки, чтобы не расстраивать настоятельницу еще больше. Но та уже давно плакала не стыдясь.

— Будь осторожна, Габи, береги себя. И — прощай…

Слезы помешали ей договорить. Если бы Габриэла могла видеть ее сейчас, она поразилась бы тому, какой старой выглядит ее приемная мать. За прошедшие десять месяцев матушка Григория постарела на десять лет — так дорого обошлась ей потеря Габриэлы.

Габриэле хотелось рассказать настоятельнице про Питера, но она не решилась. Да и рассказывать, собственно, было нечего. Возможно, Питер скоро забудет ее, поскольку теперь у него были другие пациенты, другие заботы. Быть может, он и внимание-то на нее обратил только потому, что она была у него, так сказать, под рукой, и флиртовать с нею ему было проще простого. О, Габриэла больше не будет такой доверчивой, иначе кто-то снова сделает ей больно.

— Прощайте, матушка, — ответила она тихо, но в трубке уже давно раздавались короткие гудки отбоя, и Габриэла поняла, что скорее всего она никогда больше не увидит мать-настоятельницу, не услышит ее голоса, не ощутит тепла ее ласковых рук. Сознавать это было так горько и страшно, что Габриэла заплакала от отчаяния и острого чувства безвозвратной потери.

Прошло несколько минут, прежде чем Габриэла успокоилась и смогла перевести дух. Только потом она набрала один из номеров, которые дала ей матушка Григория. Это был рабочий телефон Джона Харрисона — Габриэла не хотела ждать вечера, пока отец вернется к себе домой. Она знала, что номер старый, но, может быть, там все еще помнят его и могут подсказать, как его найти. Но когда она попросила к телефону мистера Харрисона, добавив, что звонит его дочь, ее сразу же соединили с кабинетом отца.

— Габриэла? Это действительно ты?.. — В голосе отца, который она, оказывается, хорошо помнила, смешались удивление, настороженность, недоверие, но отнюдь не радость, и его образ — знакомый образ Прекрасного Принца, который Габриэла вызвала в памяти, пока набирала номер, — сразу потускнел, растаял. Она невольно подумала, что Джон Харрисон, должно быть, очень изменился.

И все же, отвечая ему, Габриэла снова почувствовала себя девятилетней.

— Папа?..

— Где ты? — спросил Джон с еще большей тревогой.

— Здесь, в Нью-Йорке. Я только что узнала твой номер — все это время я думала, что ты живешь в Бостоне.

— Я переехал обратно лет двенадцать назад, — ровным голосом объяснил Джон, и Габриэла снова задумалась о том, что он сейчас чувствует. Быть может, то же, что и она, решила наконец Габриэла. В ее представлении, во всяком случае, иначе и быть не могло.

— Мама оставила меня в монастыре, когда мне было десять, — выпалила Габриэла, горя желанием объяснить ему, где она была и почему он не мог ее найти. Это было совершенно детское наивное желание, но ничего с собой поделать она не могла.

— Я знаю, — ответил он все тем же ровным механическим голосом, из которого были тщательно изгнаны любые намеки на владевшие им чувства, и Габриэле показалось, что, за исключением первых двух фраз, их дальнейший разговор пройдет в том же ключе. — Она написала мне из Сан-Франциско.

— Когда? Когда она тебе написала?

Теперь пришел черед Габриэлы удивляться. Значит, он все знал? Тогда почему он не позвонил, не зашел, чтобы хотя бы повидаться с ней? Что ему помешало?

— Она написала мне сразу после развода, — ответил Джон. — С тех пор я ничего о ней не слышал. Я даже не знаю, вышла ли она второй раз замуж, как собиралась.

— Так ты знал? Знал все эти тринадцать лет? — потрясение спросила она, но отец не ответил. Вместо этого он сказал:

— Жизнь не стоит на месте, Габриэла. Меняются времена, меняются люди, обстоятельства. Мне тогда было очень тяжело…

Он что, ждал от нее сочувствия или понимания? Габриэла знала только одно: как бы тяжело ни пришлось Джону Харрисону пятнадцать лет назад, его дочери было еще тяжелее. Гораздо тяжелее, чем он знал, чем хотел знать. В этом отношении Джон, похоже, нисколько не переменился.

— Когда мы сможем увидеться? — спросила она напрямик.

— Я… — Джон не ожидал такой просьбы и решил, что Габриэла хочет попросить денег. Между тем его карьера в банке не была блестящей — за все эти годы он так и не сумел пробиться наверх.

— Ты уверена, что это необходимо? — спросил он, и в его голосе снова прозвучала настороженность.

— Мне бы очень этого хотелось, — ответила Габриэла, начиная нервничать. Отец, похоже, не очень обрадовался ее звонку. — Можно, я приеду сегодня? — Воспоминания детства были все еще сильны в ней, и сейчас она снова чувствовала себя девятилетней просто от того, что слышала его голос. Габриэла почти забыла о том, что ей уже исполнилось двадцать четыре года и что она давно стала взрослой.

И снова Джон заколебался. Он просто не знал, что ей сказать. Прошло несколько томительно долгих секунд, прежде чем он заметил лазейку, которую оставила ему Габриэла.

— Ты хочешь приехать сейчас? В офис? — уточнил он, и когда Габриэла ответила «да», она услышала вздох облегчения. Отец явно хотел поскорее покончить с этой неловкой для обоих проблемой. Что ж, раз так, то и Габриэла не станет откладывать встречу.

— Как насчет трех часов? — торопливо предложил Джон, и снова Габриэла ответила согласием.

— Хорошо, я приеду, — сказала она и положила трубку.

Но когда она поднялась из вестибюля к себе в комнату, на лице ее сияла радостная улыбка.

У нее в запасе было еще несколько часов, и все , это время Габриэла ничего не могла делать. Она так нервничала, что у нее все буквально валилось из рук. В мозгу ее роились тысячи вопросов: как он выглядит, что он ей скажет, как объяснит все, что произошло с их семьей много лет назад. Этот последний вопрос она непременно должна была задать отцу и добиться ответа. В глубине души она была почти уверена, что во всем была виновата ее мать, но ей хотелось узнать, что думает по этому поводу Джон. И, главное, как он это допустил.

В половине третьего она переоделась в свой лучший темно-синий полотняный костюм и взяла такси, которое доставило ее на Пятьдесят третью улицу.

Инвестиционная фирма, в которой работал Джон Харрисон, была очень небольшой, но пользовалась безупречной репутацией и была широко известна. Кто бы мог подумать, что ее отец все это время работал именно здесь?

Секретарша, к которой обратилась Габриэла, сказала, что ее ждут, и сразу же повела ее к кабинету мистера Харрисона. Идти нужно было по длинному коридору, и все это время с лица Габриэлы не сходила широкая, счастливая улыбка. Вопреки всем своим страхам и сомнениям сейчас она была совершенно уверена, что стоит ей только увидеть отца, и все сразу разрешится наилучшим образом.

Ровно в одну минуту четвертого (время Габриэла определила по большим электронным часам на стене, циферблат которых горел ярким изумрудно-зеленым светом) секретарша распахнула перед Габриэлой двери кабинета мистера Харрисона и почтительно отступила в сторону, пропуская ее внутрь. Кабинет оказался просторной, светлой комнатой с панорамным окном на задней стене. Из него открывался потрясающий вид на город, но Габриэла едва обратила внимание на эту красоту. Стоило ей только переступить порог, как взгляд ее нашел человека, сидевшего за длинным полированным столом, — нашел и остановился на нем.

Это был он, ее отец, и в первое мгновение Габриэле показалось, что за пятнадцать лет он совершенно не изменился. Джон Харрисон был все так же красив, но когда она пригляделась получше, то различила седину в его волосах, опущенные вниз уголки рта и несколько морщин, которых раньше не было. Впрочем, удивляться тут не приходилось: произведя в уме несложный подсчет, Габриэла сообразила, что ее отцу пятьдесят один год.

— Здравствуй, Габриэла, — сказал Джон, пристально глядя на нее из-за стола. Он был удивлен тем, какой она стала: красивой, грациозной, женственной. От него Габриэла унаследовала светлые мягкие волосы и яркие голубые глаза, которые делали ее красоту особенно изысканной. Ничего от Элоизы в ней не было, и Джон невольно обрадовался этому.

— Садись. — Он взмахнул рукой, указывая ей на кресло напротив, и Габриэла поневоле подчинилась. Ей очень хотелось обнять отца, поцеловать, прижаться к нему, как в детстве, но он не сделал ни малейшей попытки даже встать ей навстречу. Нет, не так она представляла себе все это…

Впрочем, она тут же решила, что он, наверное, чувствует себя очень неловко, и что он поцелует ее потом — когда они немного привыкнут друг к другу.

Потом Габриэла увидела у него на столе фотографии в рамках: на них были изображены две очень похожие друг на друга девушки примерно одного с ней возраста, и два мальчика лет десяти-двенадцати. На стене слева висел большой фотопортрет черноволосой женщины в красном платье. Она пыталась улыбаться, но брови ее были нахмурены, и улыбка выглядела неестественно. Габриэла сразу подумала, что счастье, должно быть, досталось ей дорогой ценой.

То, что на столе отца не было ее детских фотографий, было вполне понятно. Их просто не существовало в природе, и все же Габриэла почувствовала себя разочарованной.

— Ну, как ты поживала все это время? — спросил Джон, смущенно пряча глаза, и Габриэла подумала, что он, наверное, чувствует себя виноватым перед ней. Ведь с какой стороны ни посмотри, он первый бросил ее и ушел из семьи, хотя, возможно, ему действительно нелегко было принять такое решение. Так, во всяком случае, ей хотелось считать.

— Это твои дети, папа? — не удержалась от вопроса Габриэла, указывая на фотографии на столе.

Джон кивнул.

— Девочки — дочери Барбары от первого брака, а мальчишки — мои. Наши… Их зовут Джеффри и Уинстон. Младшему сейчас девять, а старшему — двенадцать… — И, торопясь поскорее покончить с этим щекотливым вопросом и выяснить, зачем она пришла к нему, он спросил:

— Так зачем ты хотела видеть меня, Габриэла?

— Я давно хотела разыскать тебя, — ответила Габриэла, машинально отметив, что даже сейчас он не назвал ее Габи. — Все это время я думала, что ты живешь в Бостоне. Никто не сказал мне, что ты вернулся в Нью-Йорк…

Да, тринадцать лет он жил совсем рядом с ней, жил своей жизнью со своей новой семьей, и за все это время он ни разу не вспомнил о ней, не попытался разыскать. Почему?..

Габриэла никак не могла этого понять.

— Барбаре не понравилось в Бостоне, — сказал Джон с таким видом, словно это все объясняло.

— Если ты знал, что я… что мама оставила меня в монастыре, почему ты не забрал меня к себе? Почему ты даже ни разу не навестил меня там? — напрямик спросила она и увидела, как на лице Джона медленно проступает выражение, которое было хорошо ей знакомо. Это было выражение туповатой, болезненной беспомощности, которое означало, что Джону не по плечу справиться с ситуацией. Именно с таким лицом он наблюдал от дверей за тем, как Элоиза избивает ее.

— А какой смысл?.. — Джон пожал плечами. — От брака с твоей матерью у меня остались самые неприятные воспоминания. Думаю, и у тебя тоже… В конце концов мне начало казаться, что для тебя и для меня будет гораздо лучше, если мы оба закроем эту страницу и попробуем забыть все, что с нами было. Наша семья, если ее можно назвать семьей, прекратила свое существование, и мне не хотелось лишний раз напоминать тебе обо всем…

«Напоминать о чем? — удивилась Габриэла. — О том, что у меня есть или был отец?»

— ..Элоиза была очень плохой женщиной, — продолжал между тем Джон. — Я был совершенно уверен, что в конце концов она тебя убьет.

Эти слова так поразили Габриэлу, что она не сумела удержаться и задала ему тот самый вопрос, который задавала себе тысячи раз на протяжении всей своей жизни:

— Почему же ты не остановил ее? Почему хотя бы не попытался вмешаться?

Ожидая ответа, она даже затаила дыхание. Для нее это было бесконечно важно.

— Я не смог бы ее остановить. Как?! — Он, казалось, был искренне удивлен тем, что Габриэла не понимает таких простых вещей. Но она больше не была маленькой девочкой и знала, что отец мог пригрозить Элоизе, мог применить силу, развестись с ней, оставив ребенка себе, обратиться в суд и так далее и так далее. О, сколько он мог сделать — большой и сильный Джон Харрисон, так и не заметивший маленькую Габриэлу.

Она с недоумением посмотрела на отца, но тот не заметил ее выразительного взгляда.

— Что я мог сделать? — продолжал разглагольствовать Джон Харрисон, по-прежнему глядя в сторону. — Если я начинал выговаривать ей за то, что она наказывает тебя слишком жестоко, Элоиза только больше злилась, и в результате тебе доставалось еще больше. Мне оставалось только уйти и попробовать начать все сначала в другом месте. И надеяться, что она образумится… Для меня это был единственный выход.

«А как же я? — захотелось крикнуть Габриэле. — Ты подумал, что будет со мной? Какую „новую жизнь“ означает для меня твой уход?!» Но Джон ответил на этот невысказанный вопрос так:

— ..Что касается тебя, то мне казалось, что тебе будет лучше в монастыре. К тому же твоя мать никогда бы не позволила мне забрать тебя к себе.

— А ты спрашивал у нее? Когда ты хотел забрать меня к себе — до того, как мама оставила меня в монастыре, или после? — спросила Габриэла. Мысль о том, что она, быть может, причиняет отцу страдания, пришла ей в голову только на мгновение и тут же исчезла. Теперь ее ничто не могло остановить. Она хотела знать все. Ответов именно на эти вопросы она от него ждала.

— Нет, я никогда не спрашивал об этом у Элоизы, — честно признался Джон. — Какой смысл — ведь я заранее знал, что она скажет. Да и Барбара была бы против того, чтобы ты жила с нами. Ты была частью другой, прежней жизни, о которой нам всем хотелось поскорее забыть… — Он немного помолчал и нанес последний, сокрушительный удар. — Мы стали чужими друг другу, Габриэла, — проговорил он. — Столько лет наши жизни никак не пересекались, и этого уже не сбросишь со счетов. Если Барбара узнает, что я сегодня встречался с тобой, она ужасно разозлится на меня, потому что ей будет казаться, что я предал наших с нею детей. И я ее понимаю…

Габриэлу его слова повергли в ужас. Она поняла, что совершенно не нужна отцу. И никогда не была нужна. Когда Элоиза допекла его, он просто ушел, предоставив ей выпутываться самой. По его собственному признанию, он был уверен, что мать непременно ее убьет. И это его нисколько не волновало.

— А ее собственные дочери? — прошептала Габриэла похолодевшими губами. — Разве они не жили с вами?

— Разумеется, они жили с нами, но это совсем другое дело.

— Почему? Почему они — другое дело?

— Мардж и Нора были для меня просто ее дочерьми, а ты…ты была кусочком кошмара, напоминанием о жизни, от которой я стремился уйти. Теперь ты понимаешь, почему я не мог взять тебя к себе? Я и сейчас не могу… Пойми, Габриэла, нас разделяет пропасть, через которую уже не перейти. У тебя нет отца, Габриэла, ау меня — нет дочери…

Да, но у него были жена и четверо других детей — родных и приемных. У нее же не было никого.

— Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? — Габриэла почувствовала, как к глазам подступили слезы, но она изо всех сил старалась не заплакать. — Как?!

— Поверь, Габриэла, мне тоже очень тяжело, но это — правда. Подумай сама, каково тебе будет, если мы будем… каждый день видеться? Каждый раз я буду напоминать тебе всю боль, которую мать… мы тебе причинили, и в конце концов ты возненавидишь меня за то, что я не пришел тебе на помощь тогда…

Но он немного ошибся. Габриэла начинала его ненавидеть уже сейчас. Ее отец оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Он был слабым, бессильным и никчемным. Он был таким всегда, но только теперь она увидела это со всей ясностью.

— Неужели ты не мог мне даже позвонить? — спросила Габриэла, чувствуя, что еще немного, и она все-таки заплачет. Джон Харрисон никогда не любил ее и, как она теперь подозревала, не любил даже своих новых детей. Когда-то Элоиза правила им железной рукой, а когда он ушел от нее, то Барбаре пришлось сделать то же самое. Должно быть, именно этим и объяснялось суровое выражение лица Барбары на портрете. В конце концов он разочаровал и ее.

— Что я мог тебе сказать, Габриэла? — Джон вздохнул и, бросив на нее быстрый взгляд через стол, снова отвел глаза. — Я… Мне очень не хотелось с тобой встречаться.

Вот так — ни больше и ни меньше… Все было очень просто: ему «не хотелось» видеть ее тогда и не хотелось видеть сейчас. У ее отца было пустое, холодное сердце. Он не мог дать ничего ни ей, ни своим собственным детям, которые улыбались ему с фотографий. Габриэле было очень жаль и их, и Барбару, но в первую очередь — его самого, потому что Джон Харрисон был ничем. Его нельзя было даже назвать личностью — он был просто картонным человечком.

Между тем Джон Харрисон буквально ерзал от нетерпения в своем кожаном кресле, ожидая, когда же она наконец уйдет.

— Еще один вопрос… — тихо сказала Габриэла. — Вы… вы когда-нибудь любили меня? Хотя бы один из вас?

Сдавленное рыдание на мгновение прервало ее, и Джон Харрисон нашел это проявление чувств неуместным и демонстративным. Его буквально передернуло, но Габриэле было все равно, ибо она оплакивала не его, а себя. Она готова была уйти, но сначала она хотела выслушать ответ на свой вопрос.

Джон не отвечал, и Габриэла посмотрела на него в упор.

— Я задала тебе вопрос… Он неловко пошевелился.

— Я… не помню точно, что я тогда чувствовал. Ты была очаровательным ребенком. Должно быть, я все-таки любил тебя. Но мой брак с Элоизой оказался неудачным. Больше того, это была катастрофа. И ты была символом этой катастрофы.

— Скорее уж жертвой…

— Мы все были в той или иной степени жертвами, — печально сказал Джон.

— Но, в отличие от меня, ты ни разу не оказывался в больнице… — Габриэле уже расхотелось плакать. Наоборот, она стремилась уязвить его, хотя и понимала, что это не правильно. Но сейчас она добивалась правды, всей правды.

— Я знаю, — согласился он. — Теперь ты, наверное, ненавидишь нас за это. Я говорил ей, но… В гневе Элоиза уже не могла сдержать себя.

— Но почему она ненавидела меня так сильно? Что я ей сделала? — Вот и прозвучали эти слова, мучившие Габриэлу столько лет. Вот она и произнесла их вслух.

Джон Харрисон вздохнул и откинулся на спинку кресла. Лицо его выглядело усталым, словно он вдруг разом постарел на все те полтора десятка лет, что они не виделись.

— Элоиза ревновала меня к тебе, ревновала с самого начала, когда ты только родилась. Наверное, в ней было что-то, что мешало ей стать нормальной матерью. А может, напротив, чего-то не хватало… Когда я женился на ней, я этого не заметил, хотя, наверное, должен был…

И в нем самом недоставало главного, чтобы быть отцом, чтобы быть просто человеком.

— Ну что, Габриэла, я ответил на все твои вопросы? — неожиданно сказал Джон, спеша поскорее отделаться от нее.

— Да, на все, — произнесла Габриэла грустно, ибо ей было ясно, что на главные вопросы она, наверное, уже никогда не найдет ответов. Прав был Питер, который предсказал, что все ответы на вопросы были внутри ее самой. Просто прежде Габриэла бежала этого знания, и только сейчас она набралась мужества, чтобы посмотреть истине в лицо.

Джон Харрисон встал и посмотрел на Габриэлу. Он так и не вышел из-за стола, не потянулся к ней навстречу, чтобы обнять или хотя бы прикоснуться к собственной дочери. Наоборот, Джон старался держаться как можно дальше от нее, и Габриэла мельком удивилась тому, что ей от этого по-прежнему больно.

— Спасибо, что зашла, — сказал Джон Харрисон, давая понять, что аудиенция закончена. С этими словами он нажал на столе какую-то кнопку, и в дверях бесшумно возникла секретарша. Габриэла поняла, что пора уходить, и тоже встала.

— Спасибо, — сказала и она. Ей не хотелось ни назвать его «папой», ни целовать. Человек, которого она помнила как своего отца, был достаточно плохим, но тот, который стоял сейчас перед нею, был тенью человека. Джон Харрисон перестал быть ее отцом. Он отрекся от нее четырнадцать лет назад, но Габриэла помнила его. Теперь отец, которого она когда-то любила, перестал существовать.

И все же, выходя из кабинета, Габриэла на мгновение задержалась на пороге и оглянулась, стараясь получше запомнить его лицо. Потом, так и не сказав ни слова, она решительно шагнула вперед и исчезла за поворотом коридора. Ей действительно больше нечего было ему сказать.

Как только секретарша закрыла за Габриэлой дверь, Джон Харрисон снова сел и сморщился так, словно у него вдруг мучительно разболелись зубы. Визит дочери живо напомнил ему прошлое со всеми его кошмарами. Да, Габриэла выросла очень красивой, но Джон не чувствовал к ней ровным счетом ничего. Он уже давно решил, что Габриэла для него не существует, и менять в этом что-либо он не хотел. Да это, наверное, было просто невозможно.

И, чтобы не думать о Габриэле и не вспоминать ее взгляда, который по-прежнему жег его словно раскаленное железо, Джон Харрисон открыл бар, налил полбокала виски и, отвернувшись к окну, медленно выпил его, глядя на расстилавшуюся за стеклом панораму большого города.

Глава 13

Габриэла после этой малоприятной встречи отправилась на Пятую авеню, где была билетная касса, и купила билет на завтрашний рейс до Сан-Франциско. Обратно в пансион она пошла пешком и всю дорогу вспоминала свой разговор с отцом. В душе у нее остался неприятный осадок, но, несмотря на это, Габриэла испытывала что-то похожее на облегчение. Теперь она убедилась, что все ее детские неприятности происходили вовсе не от того, что она сама была непослушной или испорченной. Просто ей не повезло с родителями. В них обоих был какой-то необъяснимый изъян. И единственное, о чем Габриэла жалела, это о том, что понимать это она начинала только сейчас.

Отец… Когда-то она любила его и писала о нем рассказы и сказки, но он оказался пустым, никчемным, равнодушным и трусливым.

Но в одном Джон Харрисон был, безусловно, прав. Сейчас было слишком поздно что-либо менять. Пятнадцать лет она тосковала о нем, мечтала и тешила себя надеждой, что когда-нибудь папа отыщет ее и заберет к себе, но теперь ей открылось, что все это время он, оказывается, прекрасно знал, где она. Знал и, живя в десяти минутах езды от монастыря, не предпринял ничего, чтобы увидеться с ней. Отец не любил ее и не нуждался в ней — в этом не могло быть никаких сомнений. И хотя сознавать это Габриэле было больно, но в то же самое время это знание освободило ее. Она чувствовала себя так, словно ее отец умер пятнадцать лет назад. Или, если быть точной, все эти пятнадцать лет он считался без вести пропавшим, но теперь она нашла тело и могла со спокойной совестью предать его земле.

Габриэла вернулась в пансион и узнала, что ей звонил Питер. Она сразу же перезвонила ему в больницу и рассказала о своей встрече с отцом.

— Ну что, теперь тебе лучше? — с беспокойством спросил Питер.

— Немного, — честно ответила она. Ей все еще было горько от того, что отец не захотел ни обнять, ни поцеловать ее, но этого, наверное, и следовало ожидать. Сейчас она припоминала, что и в детстве он никогда не ласкал ее. Единственный раз, когда Джон был почти нежен с ней, это в ночь накануне его ухода, но теперь Габриэла знала, что он скорее всего терзался сознанием своей вины и пытался таким образом успокоить свою совесть.

— Ты был прав в одном, — сказала она Питеру. — Теперь я тоже понимаю, что некоторые ответы есть во мне самой. Просто раньше я этого не знала.

Она надеялась, что Питера обрадуют эти слова, и действительно, он вздохнул с облегчением. Ее желание вернуться в собственное прошлое, чтобы разобраться в нем, изрядно беспокоило его. В первую очередь потому, что это могло оказаться весьма неприятным и болезненным для нее самой. Габриэлу скорее всего ожидало очень много горьких разочарований, и одно из них она, похоже, уже испытала. Впрочем, Габриэла не чувствует себя обиженной и уязвленной. И слава богу.

— И что ты собираешься делать дальше? — спросил он.

— Завтра я лечу в Сан-Франциско, — ответила она.

Питер не знал — зачем, но ему показалось, что в этот раз ему непременно нужно поехать с ней. Но он не мог: смена выдалась очень непростой. Питер предчувствовал, что ему наверняка придется задержаться, чтобы помочь коллегам. Да и Габриэла вряд ли позволила бы ему сопровождать себя. В ее прошлое затерлись несколько драконов, и она должна была сразиться с ними один на один, какими бы сильными и опасными они ни были. И это тоже восхищало его.

— Как тебе кажется: ты одна справишься? — спросил он полушутя, и Габриэла поняла, что Питер имеет в виду не трудности дальнего перелета.

— Думаю, что да, — честно ответила она. Мысль о том, что она снова увидит свою мать, пугала ее, но Габриэла знала, что должна это выдержать. Только Элоиза могла дать ей настоящий, окончательный ответ на вопрос, почему она никогда не любила свою дочь.

— Знаешь, — сказала Габриэла Питеру, — я чувствую себя героиней волшебной сказки, которая ищет под грибами ответы на свои вопросы. Как Алиса или как Дороти из «Волшебника страны Оз».

— Если ты подождешь до послезавтра, я мог бы полететь с тобой, — предложил он. — У меня осталось несколько дней от отпуска. Мне кажется, со мной тебе было бы несколько легче.

— Нет, я должна все сделать сама, — возразила Габриэла. — Не волнуйся, я позвоню тебе из Сан-Франциско.

— Береги себя, Габи, — тихо сказал он и неожиданно добавил:

— Мне тебя очень не хватает.

— Мне тоже, — ответила Габриэла, чувствуя, что эти слова являются прелюдией чего-то огромного, хорошего, светлого в их отношениях. Но, чтобы уверенно смотреть в будущее, она должна была окончательно разобраться с прошлым. Габриэла знала, что до тех пор, пока она не узнает ответ на свой главный вопрос, она не сможет отдать себя Питеру целиком, без остатка. Боль и разочарования детства, сознание того, что ее никто никогда не любил, всегда будут стоять между ними. Она не сможет верить ему и будет все время ждать, что рано или поздно Питер уйдет, бросит ее, как бросали Габриэлу остальные. И страх перед этим убьет их чувство.

. — Позвони мне, когда прилетишь во Фриско, — еще раз попросил Питер и торопливо распрощался с Габриэлой — его вызывали в операционную.

Повесив трубку, Габриэла поднялась к себе, чтобы упаковать в дорогу свой старый облезлый чемодан. Как и накануне, крошечная комнатка показалась ей унылой и чужой. Она была чересчур полна Стивом, полна страшными снами и призраками прошлых кошмаров. Габриэла знала, что перед завтрашним путешествием ей надо как следует выспаться, но заснуть так и не смогла. Вспоминая все, что с ней было, Габриэла почти всю ночь провела, глядя в темноту и раздумывая о поездке в Сан-Франциско. Несколько раз она хотела позвонить Питеру, но спускаться и подниматься по лестницам ей все еще было тяжело, поэтому Габриэла осталась лежать и ждать рассвета.

Когда рано утром она уходила, весь пансион еще спал, и Габриэла оставила мадам Босличковой записку. «Я улетела в Сан-Франциско к маме», — написала она. Эта фраза ей очень нравилась, но Габриэла сразу подумала, что она звучала бы еще лучше, будь у нее другая мать.

Перелет до Сан-Франциско прошел без приключений и ничем особенным Габриэле не запомнился, хотя это был ее первый в жизни полет на самолете. В аэропорту она сразу села на автобус, который доставил ее в город. Больше всего ее удивил холод: стояло только начало сентября, но Габриэла основательно продрогла и достала из чемодана свитер.

Свитер она надела в дамской комнате небольшого кафе, куда она зашла, чтобы выпить кофе и перекусить. Потом позвонила по телефону, который дала ей матушка Григория.

Уже набирая номер, Габриэла сообразила, как глупо она поступила, что не позвонила матери из Нью-Йорка. Вдруг Элоиза с мужем уехали куда-то в отпуск, и она их не застанет? Теперь Габриэле оставалось только положиться на удачу, но ей не повезло. В трубке зазвучал записанный на пленку голос, который сообщал, что номер отсоединен, и Габриэла совсем растерялась. Она не знала, что делать дальше, и первое, что пришло ей в голову, это взять такси и отправиться по известному ей адресу. Так она и поступила, но, когда она позвонила у дверей небольшой усадьбы, владельцы сказали, что не знают никого по фамилии Уотерфорд или Харрисон. Сами они приобрели этот дом всего полгода назад у некоего мистера Форрестера, который вскоре после этого уехал не то в Бразилию, не то в Аргентину.

В такси Габриэла вернулась чуть не плача, и водитель, узнав, в чем дело, видя ее состояние, предложил ей то, что Габриэле следовало сделать еще в Нью-Йорке. Он довез ее до ближайшего телефона-автомата, и Габриала позвонила в справочный стол. Там ей тоже ответили, что никакой Элоизы Харрисон в Сан-Франциско не зарегистрировано, и она попросила дать ей адрес Джона Уотерфорда.

Приятеля матери Габриэла помнила довольно смутно. Единственное, что задержалось в памяти, это то, что он был весьма хорош собой и что он никогда с ней не разговаривал. «Что ж, — подумала Габриэла, — сейчас ему придется поговорить со мной!»

На этот раз ее ждала удача. Телефонистка сказала, что мистер Джон Уотерфорд проживает на Двадцать восьмой авеню в районе Сиклифф, и дала его новый номер.

Габриэла сразу же позвонила по нему, но голос женщины, которая взяла трубку в доме Джона Уотерфорда, нисколько не напоминал голос Элоизы. Тогда Габриэла подумала, что это, наверное, домработница или экономка. И действительно, когда она попросила к телефону миссис Уотерфорд, женщина сказала ей, что хозяева вернутся только в половине пятого.

Габриэла поблагодарила и повесила трубку. Выходя из телефонной будки, она посмотрела на часы и увидела, что по местному времени уже половина четвертого, и что ей нужно только немножко подождать. Несколько минут она раздумывала о том, стоит ли ей предварительно позвонить, но в конце концов решила ехать к матери без звонка.

Ровно в половине пятого ее такси остановилось перед аккуратным, утопающим в зелени особнячком. На подъездной дорожке стоял новенький серебристый «Бентли», и Габриэла поняла, что Элоиза и ее новый муж вернулись.

Держа в руках чемоданчик, Габриэла позвонила у дверей особняка. Это был тот самый фибровый чемодан, с которым мать когда-то привезла ее в монастырь. Он сопровождал Габриэлу по-прежнему. За это время гардероб Габриэлы стал, разумеется, совсем другим, но новый чемодан она купить так и не удосужилась — ведь она никогда не путешествовала.

— Да? — спросила женщина в желтом кашемировом свитере, открывшая ей дверь. На вид ей было лет пятьдесят, и ее от природы светлые волосы были тщательно подкрашены. — Чем могу вам помочь, мисс?

Она доброжелательно улыбнулась Габриэле, которая со своим облезлым чемоданчиком и развевающимися по ветру волосами была похожа на юную беспризорницу.

— Мне нужна миссис Уотерфорд, — сказала Габриэла.

— Я — миссис Уотерфорд, — последовал ответ, и Габриэла едва не застонала от огорчения. Должно быть, решила она, в справочном ей дали адрес другого Джона Уотерфорд.

— Понимаете, я разыскиваю свою мать… — пробормотала Габриэла и стала еще больше похожа на несовершеннолетнюю девочку-подростка, сбежавшую от родителей. Миссис Уотерфорд посмотрела на нее с сочувствием.

— Мне очень жаль, милочка, — сказала она, — но вас, по-видимому, не правильно информировали.

Габриэла уже собиралась попросить прощения за беспокойство и откланяться, когда за спиной миссис Уотерфорд появился высокий, хорошо сложенный, но уже почти совершенно седой мужчина в клетчатой ковбойке.

— В чем дело? — озабоченно спросил он, и Габриэла, подняв на него взгляд, сразу его узнала. Никаких сомнений быть не могло — это был тот самый Джон Уотерфорд. Оказывается, она очень хорошо запомнила его. Габриэлу не ввело в заблуждение даже то, что за прошедшие четырнадцать лет он немного постарел.

Джон Уотерфорд тоже окинул ее взглядом. Девчонка с чемоданом, стоящая на пороге его дома, была ему совершенно не знакома, и он решил, что кто-то ошибся адресом.

— Эта юная леди разыскивает свою маму, — пояснила миссис Уотерфорд, оборачиваясь к нему. — Как ты думаешь, не можем мы ей чем-нибудь помочь?

Джон неожиданно нахмурился и поднес руку к подбородку.

— Габ… Габриэла? Это ты?.. — растерянно спросил он.

Джон Уотерфорд хорошо помнил очаровательную, но запуганную девочку, которая, словно призрак, изредка мелькала в коридорах дома Элоизы. Сегодняшняя Габриэла выглядела совсем другой: она выросла и похорошела еще больше, так что он вряд ли бы узнал ее на улице. Только большие голубые глаза и мягкие светлые волосы остались прежними.

— Да. — Габриэла кивнула. — А вы — мистер Уотерфорд? Джон Уотерфорд?

Он улыбнулся ей, все еще несколько удивленный ее неожиданным появлением.

— Я разыскиваю свою мать, — добавила Габриэла, и мистер и миссис Уотерфорд обменялись быстрым взглядом. Теперь им обоим было совершенно ясно, кто она такая и что привело ее в Сан-Франциско. — Она, очевидно, не живет здесь? — проговорила Габриэла, несколько сбитая с толку. — Тогда не будете ли вы так добры сказать мне…

— Нет, твоя мать не живет здесь, — сдержанно ответил Джон Уотерфорд. — Может быть, ты зайдешь к нам на минутку, Габи?

И Габриэла неожиданно поймала себя на том, что уже кивает, соглашаясь, не успев даже подумать. Ей почему-то казалось, — что он рад ее видеть.

У него были добрые глаза, и она вспомнила, что они понравились ей еще тогда.

Джон Уотерфорд провел ее в гостиную и предложил вина или коктейль, но Габриэла отказалась. Она только попросила стакан воды, поскольку от волнения у нее пересохло в горле, и миссис Уотерфорд вышла на кухню.

— Это ваша жена? — спросила Габриэла, как только миссис Уотерфорд закрыла за собой дверь. Джон молча кивнул.

— Вы с мамой развелись? — был ее следующий вопрос.

Джон Уотерфорд неожиданно заколебался. Потом, словно приняв какое-то решение, он выпрямился на стуле и взглянул ей прямо в глаза.

— Нет, Габи, мы не развелись. Твоя мать умерла пять лет назад.

Это известие так потрясло Габриэлу, что она долго молчала. Элоиза умерла! Умерла и унесла с собой в могилу все тайны… Теперь она уже никогда не узнает ответы на свои вопросы, никогда не сможет быть свободной.

— Я был уверен, что твой отец сообщил тебе об этом, — проговорил Джон, растягивая слова на техасский манер, и Габриэла вспомнила, как ее мать говорила про него когда-то, что он родом «из страны быков и ковбоев». — Я послал ему копию свидетельства о смерти и номер местной газеты с некрологом, — добавил он. — Почему он ничего не сказал тебе?

Он явно чего-то не понимал, и Габриэла попыталась разъяснить ему ситуацию.

— За прошедшие пятнадцать лет, — медленно проговорила она, — я видела своего отца только один-единственный раз, и это было вчера днем. Он ничего мне не сказал. Впрочем, и я не упоминала, что собираюсь в Сан-Франциско.

— Разве ты все это время жила не с ним? — Брови Джона Уотерфорда поползли вверх. — Элоиза много раз говорила мне, что отказалась от опеки над тобой в пользу твоего отца, чтобы выйти за меня замуж. Рассказывала, что твой отец не разрешает ей видеться с тобой. Она даже не хранила твоих фотографий, потому что, по ее словам, ей было слишком больно…

Он не договорил — теперь вся картина была ему более или менее ясна. Да-а, любопытные были у Габриэлы родители — мистер и миссис Харрисон. То, что они сделали со своей дочерью, не было даже случайностью — все это было заранее обдумано и воплощено в жизнь злой волей Элоизы.

Габриэла только вздохнула, пораженная тем, сколько лжи нагромоздили ее отец и мать только для того, чтобы избавиться от нее.

— Знаете, почему у нее не было моих фотографий, мистер Уотерфорд? — сказала она. — Потому что меня никто никогда не снимал — только однажды, да и то очень давно. Эту фотографию она сама порвала, потому что на ней я была с отцом. А примерно через год после того, как отец ушел от нас, мать отвезла меня в монастырь Святого Матфея в Нью-Йорке и оставила там. Она сказала, что ей нужно съездить на несколько недель в Рино, но так и не вернулась за мной. С тех пор я никогда ее не видела — она мне не писала и не звонила. Раз в месяц приходил чек на мое содержание в обители. Когда мне исполнилось восемнадцать, деньги просто перестали поступать.

— Элоиза умерла примерно через год после этого, — пояснил Джон, чувствуя, что последние фрагменты головоломки встают на место. — Мне она всегда говорила, что занимается благотворительностью и жертвует деньги монастырю, монахини которого когда-то чем-то ей помогли. Мне и в голову не приходило, что там живешь ты!..

Лицо у него сделалось таким, словно он чувствовал себя виноватым перед ней. Джону действительно хотелось попросить у нее прощения за эту нелепую и злую комедию, но и Габриэла знала, что он здесь и правда ни при чем. Во всем виновата была ее мать, чья злоба продолжала преследовать Габриэлу, даже когда Элоиза уже давно лежала в могиле.

— Это на нее похоже, — проговорила она и вдруг спросила:

— Как она умерла, мистер Уотерфорд?

— От рака груди, — ответил он, искоса глянув на Габриэлу. В ее глазах было столько печали, что ему захотелось прижать эту девочку к себе и утешить как родную. — Элоизу не назовешь счастливой женщиной, — дипломатично добавил Джон, не желая ни оскорбить Габриэлу, ни разрушить последние ее иллюзии насчет матери, которые она, возможно, все еще питала вопреки всему, что ей было известно. — Мне кажется, она скучала по тебе. Да нет, я почти уверен в этом!..

— Я приехала в Сан-Франциско, чтобы спросить у нее об этом, — объяснила Габриэла и, с благодарностью приняв от миссис Уотерфорд стакан воды, отпила из него небольшой глоток. — Об этом и еще кое о чем, но я опоздала.

— Быть может, я смогу чем-то помочь, — предложил Джон Уотерфорд, и Габриэла посмотрела на него с интересом. Когда-то она написала сказку о том, как этот человек в компании с Иисусом Христом поплыли куда-то за тридевять земель, чтобы спасти ее папу от ледяного плена. Но, как она теперь знала, Джон Харрисон вовсе не стоил того, чтобы его спасали. Габриэла была очень рада тому, что хотя бы мистер Уотерфорд вернулся из этого похода невредимым.

— Не думаю… — Габриэла покачала головой. — Вы многого не знаете. Я хотела спросить, почему мама бросила меня и почему…

Тут она вынуждена была прерваться, чувствуя, что слезы подступили к глазам, а горло сжало словно железным обручем. Ей было очень неловко плакать перед этими незнакомыми людьми, но они смотрели на нее так доброжелательно, с таким сочувствием и пониманием. Миссис Уотерфорд протянула платок. Габриэла неожиданно прониклась к ним полным доверием.

— Я хотела спросить у нее, почему она так со мной обращалась. И почему она никогда не любила меня…

Это были очень трудные и очень серьезные вопросы. Джон Уотерфорд сразу понял, что не знает и половины подлинной истории Габриэлы. И ему не оставалось ничего другого, кроме как быть с ней откровенным. Лгать, изворачиваться или пытаться подсластить пилюлю было все равно уже слишком поздно. Габриэла заслуживала прямого и честного к себе отношения. По крайней мере — с его стороны. Ибо он, сам того не желая, стал невольным сообщником Элоизы.

— Откровенность за откровенность, Габи, — сказал он, наклоняясь вперед в кресле. — Быть может, тебе будет больно и неприятно слушать то, что я, тебе сейчас скажу, но мне почему-то кажется, что это тебе поможет. Я был женат на твоей матери девять лет, и это были самые страшные девять лет в моей жизни. Мы уже подумывали о разводе, но тут у нее обнаружили рак. Я решил, что в подобных обстоятельствах не имею права оставлять ее одну. Я оставался с ней до конца, однако своего мнения об Элоизе я не изменил. Твоя мать была холодной, равнодушной, жестокой, злой и мстительной женщиной, у которой не было в душе ничего доброго и светлого. Я не знаю, какой матерью она была тебе, но догадываюсь, что вряд ли Элоиза была к тебе добрее, чем ко мне. Мне даже кажется, что свое единственное благодеяние по отношению к тебе она совершила, когда оставила тебя в монастыре. Элоиза была… скверным человеком и, наверное, скверной матерью. Под конец я почти возненавидел ее.

Свою маленькую речь Джон закончил до странности ровным голосом, и его жена, которую звали Диана, участливо потрепала его по руке. Джон Уотерфорд перевел дыхание и продолжил более естественным тоном:

— Поверь, Габи, я действительно сожалею о том, что ты осталась одна, но мне кажется, что с такой матерью, как Элоиза, ты никогда бы не была счастлива. У меня самого осталось в Техасе пять… — он показал Габриэле растопыренную пятерню, — пять младших сестер и целая куча племянников и племянниц, но, когда я женился на твоей матери, они перестали навещать меня. Элоиза ненавидела моих сестер, и они ненавидели ее до тех пор, пока она не умерла. Надо сказать, я их нисколько не осуждаю. К этому времени я и сам уже давно не любил Элоизу. Порой мне казалось, в ней нет ни одной черточки, которая хоть как-то искупала бы ее злобу, ее нетерпимость, ее приступы неконтролируемой ярости. Посвященный ей некролог в газете состоял всего из двух строчек, поскольку, как ты знаешь, о мертвых либо хорошо, либо — ничего… И действительно: никто — буквально ни один человек из тех, кто ее знал, — не смог сказать о твоей матери ничего хорошего, когда она скончалась.

Тут Джон внимательно посмотрел на Габриэлу, опасаясь, не перегнул ли он палку, и она подбодрила его кивком головы.

— Вы говорите, говорите, мистер Уотерфорд. Быть может, мне удастся…

Она не договорила, но Джон понял: в его словах она надеялась найти ответы на свои вопросы.

— Так вот, еще тогда, в Нью-Йорке, она пыталась убедить меня, будто ты разрушила ее брак с твоим отцом, с мистером Харрисоном… Но я не представлял, как это возможно. Я чувствовал другое — она не то чтобы ревнует, а просто…

Он поморщился, подыскивая слова, и даже несколько раз щелкнул в воздухе пальцами.

— Нет, не знаю… Если это и была ревность, то совершенно противоестественная. Элоиза не хотела делить с тобой внимание, которое уделяли ей он, ваши гости, люди на улицах, все. Поэтому я не очень удивился, когда она сказал мне, что отказалась от опеки над тобой в пользу мистера Харрисона. Ты мешала ей, но, Габи, мне и в голову не могло прийти, что Элоиза может просто взять и бросить тебя совершенно одну! Если бы я знал, что она так поступила, я, наверное, не женился бы на ней. Любая женщина, которая способна на такое, просто… — В этом месте Джон явно сдержал крепкое словцо, готовое сорваться с его губ. — Наверное, тебе повезло, что она поступила именно так, а не выкинула что-нибудь похуже. Удивительно только, как за все эти годы я так ничего об этом и не узнал.

Правда, мы с ней почти не говорили о тебе — как-то раз она сказала, что ей, мол, больно вспоминать свою дочь, и я, болван, молчал, молчал из обычной человеческой деликатности!

Он стукнул себя кулаком по колену и покачал головой. В самом деле, история получалась совершенно удивительной. И мать, и отец Габриэлы просто отреклись от нее, похоронили вместе со своим прошлым и забыли о ней.

И Габриэла, испытывая небывалый прилив доверия и благодарности к Джону, рассказала Уотерфордам, как ей жилось с Элоизой, как мать избивала ее и таскала за волосы, и как отец только наблюдал за этим. Побои, больницы, синяки, упреки, обвинения, ненависть, злоба — все было в этом рассказе, который продолжался очень и очень долго. Когда же он наконец закончился, все трое плакали, и Джон Уотерфорд держал Габриэлу за руку, а его жена Диана обнимала ее за плечи. После матушки Григории и Профессора это были самые хорошие люди, которых Габриэла когда-либо встречала. Она невольно подумала, что Элоиза не заслуживала того, чтобы такой человек, как Джон Уотерфорд, стал ее мужем. Джон дорого заплатил за сомнительное удовольствие назвать Элоизу Харрисон своей женой. Когда он рассказывал о ней, его лицо было мрачным, и Габриэла подумала про себя, что седина и большинство морщин, избороздивших его лицо, появились за те девять лет, что он прожил с ее матерью.

— Я очень хотела спросить у них, почему они никогда не любили меня, — сказала она, немного успокоившись. — Но теперь я этого никогда не узнаю.

Для нее это был ключ ко всему — единственный ключ, который запирал двери, ведущие в прошлое.

Габриэла не переставала спрашивать себя, что же было в ней такого, что вызывало в ее матери лютую ненависть и злобу? Или все-таки вина была не ее, а ее родителей? Или дело было в чем-то другом — хотя бы в том же раке, который свел Элоизу в могилу? Быть может, он начинался уже тогда, и Элоиза, чувствуя в себе смертельную болезнь, спешила получить от жизни как можно больше удовольствий, счастья, внимания?..

Нет, все было не то! Если бы Элоиза была жива и им удалось встретиться, то Габриэла, наверное, приняла бы в качестве ответа любую ложь, любые отговорки. Еще отправляясь в Сан-Франциско, она в глубине души рассчитывала, что мать извинится перед ней, попросит у нее прощения, скажет, что любила ее, но не знала, не умела выразить свою любовь. Она была согласна на все, что угодно, лишь бы забыть о той непримиримой, лютой злобе и ненависти, которые она видела в глазах матери и чувствовала в обрушивающихся на нее ударах на протяжении десяти лет своей жизни. Но Элоиза умерла, и некому было ответить на вопрос Габриэлы.

— Мне кажется, я могу ответить на этот вопрос, Габи, — неожиданно сказал Джон, вытирая глаза. — Элоиза не могла никого любить, потому что всю жизнь любила только одного человека — себя. Она могла только брать и не умела отдавать… Да ей и нечего было отдавать. Мне неудобно говорить так о мертвой, но Элоиза… Она была гнилой, как старая колода, ядовитой, как змея, и злой, как целый рой земляных ос. Ни один нормальный человек не может быть таким… бесчеловечным. Сначала я думал, что она стала такой из-за меня. Ну, если я в чем-то обманул или разочаровал ее, но потом я понял: нет — все дело в ней самой. И как только я это понял, мне стало немного легче. Я стал жалеть ее, но… Но это не значит, что мне стало с ней легче жить, — добавил он с невеселой усмешкой. — То, как она обращалась с тобой, просто чудовищно, Габи! Воспоминания об этом останутся в твоей душе навсегда, как шрамы, с которыми придется жить. Но дело не в этом. Главное, что ты должна сейчас решить, это готова ли ты простить Элоизу, или ты просто постараешься забыть ее, как она забыла тебя. Но что бы ты ни решила, ты должна помнить: то, что было когда-то, не имеет никакого отношения к тебе! Любой другой человек в мире, за исключением тех двоих, которым выпало быть твоими родителями, любил бы тебя крепко и горячо, как, собственно, и положено нормальным отцу и матери. Считай, что тебе просто не повезло. Когда ангелы на небе бросали свои кости, тебе выпал несчастливый номер.

Джон немного помолчал, что-то припоминая. Встал, прошелся из угла в угол. Потом, видимо, обдумав свои слова, продолжил:

— Вот что важно, Габи: тебя уже не было, ты была далеко, но Элоиза оставалась такой же, как прежде, а значит — ты ни при чем. Никакие твои детские поступки ни на что не влияли. И сама Элоиза, будь она жива, ничего не сказала бы тебе. Разве что постаралась бы вновь выплеснуть на тебя нечеловеческую злобу, которая пожирала ее саму.

Тут Джон Уотерфорд печально улыбнулся.

«Вот, значит, как? — задумалась Габриэла. — Неужели все действительно так просто?» Но она уже чувствовала, что Джон прав, и никакой ее вины не было в том, что с ней случилось. Она получила свой ответ. Во всем была виновата судьба, теория вероятностей, злой случай, игра бездушной природы, редчайшее, случающееся не чаще одного раза в миллион лет столкновение планет, взрыв сверхновой, который опалил ее жизнь своим убийственным жаром.

Иными словами, ответа на заданный ею вопрос просто не существовало, как не существовало никакого рационального объяснения тому, почему мать не любила ее. Элоиза Харрисон не любила никого и никогда. Она была выродком, извергом рода человеческого, не способным на любовь даже в отношении своей собственной дочери.

И как только эта мысль угнездилась, улеглась в душе Габриэлы, она сразу почувствовала, как на нее снизошло давно забытое ощущение мира и покоя, словно она подошла к концу долгого, долгого пути и неожиданно обнаружила, что вернулась домой. Ее одиссея заняла полных двадцать четыре года. Но теперь Габриэла могла с удовлетворением сказать, что была достаточно мужественной и храброй, чтобы смотреть трудностям в лицо, а не искать обходных троп. Она хотела получить ответы на свои вопросы и сделала это.

Да, все, кто говорил ей, что она сильная, были правы. В ней жила тихая, незаметная, неодолимая сила, и теперь Габриэла сама это знала. Никто из тех, кто искал в ее силе оправдания своей слабости, больше не мог причинить ей боль. Она пережила их всех.

Потом Уотерфорды предложили ей остаться на ужин, и Габриэла с радостью согласилась. Мысль о том, что Джон на протяжении четырнадцати лет был ее отчимом, одновременно и забавляла, и трогала ее. Диана ей тоже очень понравилась. Она была вдовой и вышла за Джона три года назад. С тех пор они почти не разлучались, нежно любя друг друга, и это было так очевидно, что Габриэла почувствовала, как у нее теплеет на сердце. Диана рассказала ей, что, когда она познакомилась с Джоном, он был в весьма плачевном состоянии и благодаря Элоизе начинал уже ненавидеть всех женщин, но ей удалось это исправить.

Услышав это, Джон расхохотался и сказал:

— Не верь ни одному слову, Габи! Ди была вдовой, и к ней уже подбирался один старый кретин из Палм-Бич, у которого всего-то достоинств было, что коллекция древних автомобилей да несколько миллионов на счете в банке. И быть бы Ди сторожем при этой свалке металлолома, но я увел ее прямо у него из-под носа. Старикан и опомниться не успел, как мы уже поженились!

После ужина Диана и Джон предложили Габриэле остаться у них ночевать, но ей не хотелось их стеснять. Она сказала, что собиралась остановиться в отеле при аэропорте, чтобы завтра утром вернуться домой, но Джон настоял на своем. Он говорил, что чувствует себя обязанным хотя бы раз дать ей кров и ночлег, чтобы иметь право именоваться ее отчимом не только с формальной точки зрения. Этот аргумент неожиданно подействовал на Габриэлу сильнее всего. Она просто не могла не задуматься, какой могла бы быть ее жизнь, если бы четырнадцать лет назад Джон Уотерфорд заменил ей отца. Но ей сразу подумалось о том, что Элоиза бы этого ни в коем случае не допустила.

Габриэла неожиданно легко согласилась на предложение Джона, и он сразу повел ее на второй этаж, чтобы показать ей гостевую спальню. Комната оказалась очень уютная, хотя и небольшая, с видом на залив и мост «Золотые Ворота», обитая очень красивыми штофными обоями. Но время было уже позднее, и Габриэле было не до красот. За сегодняшний день она так устала и нанервничалась, что уснула едва ли не раньше, чем коснулась головой подушки.

На следующий день она проснулась свежей и бодрой. Горничная подала ей завтрак в постель, и Габриэла вдруг почувствовала, что ей никуда не хочется уезжать из этого гостеприимного дома, но она знала, что должна вернуться в Нью-Йорк.

Перед отъездом в аэропорт Габриэла решила позвонить Питеру. В больнице его не оказалось, и сначала это расстроило Габриэлу. Она так привыкла, что он все время на дежурстве, что даже не догадалась взять у него домашний номер, но стоило ей назвать себя, и дежурная сестра, предупрежденная Питером, тут же сообщила ей все, что требовалось.

Похоже, Габриэла разбудила его, но Питер все равно был очень рад ее слышать. Ему не терпелось узнать, как у нее дела. Габриэла вкратце рассказала ему про Джона Уотерфорда и про все, что она от него узнала.

Такой поворот дел очень обрадовал Питера. Он был крайне доволен тем, что Габриэла не встретилась со своей матерью. Как и Джон Уотерфорд, он придерживался мнения, что личная встреча ничего бы не изменила и лишь дала бы Элоизе возможность причинить Габриэле новую боль. Поэтому и слова Габриэлы о том, что ее поиски, похоже, завершились, Питер воспринял с нескрываемым облегчением. Действительно, теперь в каждой фразе Габриэлы слышались такие спокойствие и умиротворенность, что он с трудом узнавал ее. Однако Когда она сказала, что хочет как можно скорее вернуться, он снова напомнил ей, что у него есть четыре дня отпуска и что ему всегда нравился Сан-Франциско.

— Почему бы тебе не пожить там несколько дней? — предложил он. — Я приеду к тебе, и мы проведем эти четыре дня вместе.

Несколько мгновений Габриэла молчала, не зная, что сказать. Они с Питером были знакомы всего лишь чуть больше месяца, и она, наученная горьким опытом, боялась торопиться, как бы ей этого ни хотелось. С другой стороны, Габриэла чувствовала, что победила всех демонов и злых драконов, которые преследовали ее и днем и ночью, сумела примириться со своим прошлым и с теми, кто его населял. Теперь она могла идти вперед, предоставив мертвым погребать своих мертвецов. Отец, мать, Стив, даже Джо — теперь все это существовало для нее только в прошлом. Габриэла больше не боялась этих бесплотных призраков. Благодаря разговору с Джоном Уотерфордом она поняла, что с ней произошло. Ей просто не повезло, как не везет человеку, которого ни с того ни с сего вдруг поражает молнией. А ведь все эти годы она была совершенно искренне убеждена в своей вине. Теперь же Габриэла ясно видела, что даже в том, что случилось с Джо, ее вины не было или почти не было. В конце концов, он сам все решил и сам довел дело до конца.

— Ну, что скажешь? — поторопил ее Питер, и Габриэла с улыбкой повернулась к окну спальни, откуда были хорошо видны освещенные солнцем «Золотые Ворота».

— Имей в виду, — сказала она, — в Сан-Франциско довольно прохладно.

Это был ответ на его вопрос, и Габриэла нисколько не жалела о том, что сказала «да». Она была абсолютно уверена, что может себе это позволить. Ей пока не было известно, к чему все это приведет. Но после того, что с ней было, она заслуживает только самого лучшего и самого светлого. Она больше не чувствовала себя проклятой, обреченной на вечное несчастье и страдания. Здесь, во Фриско, где была похоронена ее мать, Габриэла сбросила с себя бремя вины, стряхнула оковы воспоминаний и наконец-то обрела долгожданную свободу.

— Значит, договорились, — быстро сказал Питер, боясь, что Габриэла передумает. — Тогда сегодня во второй половине дня я вылетаю. Встретимся в отеле возле аэропорта — я заранее забронирую там номер. Годится?

Но когда Габриэла сообщила Уотерфордам, что к ней прилетает друг и что она решила снять номер в отеле, намереваясь пожить в Сан-Франциско еще несколько дней, Джон сказал, что никуда ее не отпустит. «Живите здесь, сколько вам захочется. Как-никак, Габи, мы все-таки родственники!» — заявил Джон и захохотал, стараясь скрыть смущение. Диана тоже сказала, что ей хотелось бы узнать Габриэлу получше. В конце концов Габриэла согласилась. Уотерфорды были очень приятными и милыми людьми, а главное — она видела, что им действительно хочется, чтобы она осталась.

— Да и мне не грех самому взглянуть на будущего зятька, чтобы ты не сделала новой ошибки, — поддразнил Джон Габриэлу, когда она рассказала им, кто такой Питер и при каких обстоятельствах они встретились. На самом деле история Стива Портера ужаснула их, и Габриэла понимала, что в словах Джона не все шутка. Он действительно волновался занес.

После обеда она вызвала такси и уехала в аэропорт — встречать Питера. Уотерфорды проводили ее до дверей, а потом вернулись в гостиную и сели перед камином, в котором потрескивали кедровые поленья. Джон никак не мог окончательно успокоиться: он все повторял Диане, каким кошмаром была жизнь Габриэлы, и казнил себя за то, что не заметил, не понял этого с самого начала. Если бы он сразу разгадал, что за чудовище Элоиза Харрисон, тогда он, конечно, не стал бы с ней связываться и, возможно, сумел бы сделать что-то и для Габриэлы. На это Диана ответила ему, что и сейчас еще не поздно сделать для нее много хорошего. Джон согласился, признавшись, что ему доставляет удовольствие думать о Габриэле как о своей приемной дочери.

— У нее есть голова на плечах, — сказал он, задумчиво глядя в огонь. — И голова на плечах, и сердце на месте… Иначе бы ей просто не пережить все, что выпало на ее долю.

— Она славная девушка, — согласилась Диана. — Хорошо, что этот кошмар кончился…

Они еще долго сидели и смотрели в огонь, потом вышли в сад над обрывом, чтобы полюбоваться видом на залив, и Джон обнял Диану за плечи.

Именно в этот час в аэропорту Сан-Франциско приземлился самолет Питера Мейсона.

Глава 14

Габриэла следила за посадкой самолета со смешанным чувством радости и волнения. Ей очень хотелось снова увидеть Питера, но она боялась, что и он в жизни может оказаться не таким, каким она его представляла. Правда, пока Габриэла лежала в травматологии и в общей терапии, они много и откровенно разговаривали друг с другом, но она еще никогда не видела его вне больницы и не знала, каков Питер, живущий в реальном мире, а не среди болезней, страданий и нередких смертей.

Сама она пока тоже не до конца освоилась. Всего три дня прошло с тех пор, как ее выписали из больницы, но за эти три дня произошло так много. Габриэла чувствовала, что изменилась самым кардинальным образом. Не было больше ни тяжких воспоминаний, ни давящего чувства вины, ни боязни обнаружить в себе какой-то роковой недостаток, который невозможно ни изжить, ни исправить. Взамен всего этого ее переполняло ощущение свободы, радости и какого-то бесшабашного счастья, от которого ей хотелось то плакать, то прыгать до потолка и смеяться. Казалось, даже походка ее изменилась — она стала легкой, летящей, словно за спиной Габриэлы выросли крылья, способные в любой момент поднять ее высоко в небо.

И еще она была рада тому, что приехала в Сан-Франциско. Здесь она не только освободилась от прошлого, но и нашла себе приемного отца в лице Джона Уотерфорда. Он и Диана предложили им с Питером пожить у них до воскресенья, и Габриэла согласилась. Она бы осталась и подольше, но Питеру нужно было возвращаться в больницу, и она решила, что тоже выйдет на работу в книжный магазин.

Она стояла немного в стороне от выходных ворот, поэтому Питер не сразу заметил ее. Он смотрел прямо перед собой, и когда Габриэла вдруг выступила ему навстречу, на лице его отразились удивление, радость и какое-то непонятное волнение.

— Я здесь! — Габриэла улыбнулась ему, и Питер ответил ей широкой, счастливой улыбкой. Волосы Габриэлы сияли как светлое золото, глаза были похожи на два кусочка весеннего неба, и ему очень хотелось поцеловать ее, но вместо этого Питер только обнял ее за плечи, и они медленно пошли к стоянке такси.

По дороге к выходу из аэропорта Габриэла подробно рассказала ему обо всем, что с ней случилось здесь, обо всех своих маленьких открытиях, о том, как ей понравились Уотерфорды. Питер подумал, что не ошибся, она действительно выглядит счастливее, чем когда-либо. Особенно поразило его выражение ее глаз; в них отражались и радость, и нежность, и легкая грусть. Глубина их притягивала его как магнитом. Но главное — и самое удивительное, — в ее взгляде не было ни тени печали, ни следа боли и страха, словно все, что произошло с Габриэлой раньше, произошло не с ней, а с кем-то другим.

— Я очень скучал по тебе, — сказал Питер, внимательно глядя на, нее. — Без тебя наше отделение травматологии просто осиротело.

Сам Питер вот уже третий день не находил себе места, снедаемый каким-то неясным томлением, которое он объяснял себе беспокойством за Габриэлу. Но как бы он ни обманывал себя, даже ему было ясно: дело было не только в этом.

— Я тоже скучала по тебе, Питер. — Габриэла улыбнулась ему, и он снова увидел ее глаза — глаза мудрой, сильной и храброй женщины, глаза, которые больше не боялись смотреть на него. — Спасибо, что ты тоже решил приехать сюда.

— А тебе спасибо за то, что ты попала к нам в больницу, в мое отделение…

«Спасибо за то, что выжила, не сломалась, уцелела после всего, что с тобой было», — хотелось добавить ему. Именно ее, сам того не сознавая, Питер ждал столько лет. Только сейчас он понял, что все женщины, которых он когда-либо встречал, на самом деле ничего для него не значили. Да и он тоже не подходил ни одной из них. Даже Лилиан, с которой он прожил пять лет, не хватило ни мужества, ни терпения, чтобы удержаться рядом с ним — врачом-травматологом, для которого цинизм стал защитной броней против жестокости, несправедливости и бессилия перед смертью.

Что касалось Габриэлы, то Питер почему-то был уверен: она сможет понять его и не испугается ни трудностей, ни бесконечных дежурств, ни его скверного характера. Питер чувствовал, что в трудную минуту Габриэла сможет поддержать его, а он — ее. Они оба были людьми, которым хватало силы и мужества делать то, что нужно делать, добиваться своего во что бы то ни стало и служить друг для друга поддержкой и опорой, как бы тяжело им ни приходилось.

Это далось им дорогой ценой. Путь к свободе был нелегким для обоих, в особенности — для Габриэлы. Она побывала в аду и вернулась оттуда израненная, но не сломленная, опаленная, но не побежденная. И вот теперь она улыбалась ему одному, улыбалась так, словно нашла наконец счастье, которое искала всю жизнь. Тени прошлого, преследовавшие ее столько лет, вернулись обратно в преисподнюю. Габриэла была счастлива и свободна в реальном мире, который она только-только начинала постигать заново.

Потом Питер взял ее за руку, и они вместе вышли из аэропорта на площадь. Им обоим некуда было спешить — целая жизнь лежала перед ними, и никакие кошмары, от которых надо было бежать, не гнались за ними по пятам. Единственное, чего они хотели сейчас, это быть вместе. Они завоевали свободу, и у них была еще целая вечность, чтобы наслаждаться ею и друг другом.

Они медленно шли через залитую золотым сентябрьским солнцем площадь, и вдруг Габриэла остановилась и, глядя на Питера снизу вверх, залилась звонким, счастливым смехом. Путь, который она прошла, был бесконечно труден, опасен и порой казался бесконечным. Но сейчас, когда — будто бы с вершины горы — Габриэла оглядывалась назад, эта дорога представлялась ей совсем не такой каменистой и крутой, какой она была на самом деле. Не раз и не два она чуть не погибла в пути, но теперь все опасности и трудности были позади, в невозвратимом прошлом, и Габриэла могла забыть о них. Она знала, что — где бы она ни была — она вернулась домой, чтобы быть свободной…

Примечания

1

Меа culpa (лат) — моя вина

2

Гарвардский университет находится в Кембридже, пригороде Бостона.

3

День благодарения — национальный праздник, ежегодно отмечаемый в четвертый четверг ноября.

4

Мэдисон-сквер и Парк-авеню — улицы в Нью-Йорке, где расположены самые фешенебельные и дорогие магазины.

5

Ирландский кубок — разновидность лотереи, в которой, как считается, невозможно выиграть.


Купить книгу "Изгнанная из рая" Стил Даниэла

home | my bookshelf | | Изгнанная из рая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 23
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу