Book: Земля без людей



Земля без людей

Джордж Стюарт. Земля без людей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕСКОНЕЧНЫЙ МИР

Если предположить, что мутационные изменения могут явиться причиной неожиданного рождения штамма смертоносных микроорганизмов… то «благодаря» скоростным средствам передвижения, которыми с таким наслаждением пользуется в наши дни человечество, вирус может быть занесен в самые удаленные уголки земли и стать причиной смерти миллионов и миллионов населяющих ее людей.

В.М.Стенлей. «Новое в химической технологии»

1

— «…а также под давлением чрезвычайных обстоятельств и сохраняя полномочия лишь в округе Колумбия, Правительство Соединенных Штатов Америки объявляет о временном приостановлении своей деятельности на территории страны. В соответствии с волей Президента, правительственные чиновники, равно как и представители Вооруженных Сил, поступают в распоряжение губернаторов Штатов либо иных продолжающих действовать институтов местной власти. Да поможет Бог народу Америки…» Вы прослушали экстренное сообщение, полученное из Комитета по чрезвычайным обстоятельствам территорий Залива. Сообщаем, что Центр медицинской помощи Западного Окленда прекратил свою деятельность. Оказание помощи, включая организацию захоронений в море, производит госпиталь Беркли. Вы слушали последние новости. Не меняйте настройку радиоприемников, оставайтесь с нами — единственной передающей радиостанцией в Северной Калифорнии. Насколько позволят обстоятельства, мы будем продолжать информировать вас о ходе развития событий.

Стоило ухватиться за выступ в скале и попробовать с усилием подтянуть вверх все тело, как послышался странный, будто встряхнули детской погремушкой, звук. Он сразу же ощутил резкую боль от впившихся в ладонь острых иголок. Инстинктивно отдергивая правую руку, выворачивая шею, обмирая сердцем, увидел кольца застывшей в угрожающей позе змеи. «Не очень большая», — успокаивал себя, когда вжимал губы в ладонь, туда, где у самого основания указательного пальца появилась и начала медленно расти капля его крови. «Не теряй времени, убивая змею!» — вспомнил он. Продолжая отсасывать кровь, он сполз с уступа. У подножия скалы валялся брошенный молоток. Лишь короткое мгновение он думал, что сейчас уйдет и оставит свое орудие лежать здесь. Поступить так означало поддаться панике, и тогда он наклонился, здоровой рукой поднял молоток и начал медленно спускаться вниз по каменистому склону. Человек не спешил. Он знал, что нельзя спешить. От резких движений начнет сильнее биться сердце, а значит, быстрее побежит, разнося яд по всему телу, отравленная кровь. Или от пережитого волнения, а может, от страха, но сердце его колотилось так сильно, что торопится он или нет, ровным счетом не имело никакого значения. У первых деревьев человек остановился, достал носовой платок и обвязал им запястье. А потом, с помощью отломанной ветки, свернул платок в нечто напоминающее жгут. Он снова тронулся в путь и с каждым новым шагом чувствовал, как возвращается утраченное самообладание, как ровнее и спокойнее начинает биться его сердце. Трезво оценивая происходящее, понял, что, пожалуй, не сильно боится. Он молод, он здоров, он хочет жить. Такой укус, даже если учесть, что здесь он совсем один и не может рассчитывать на серьезную медицинскую помощь, вряд ли мог привести к фатальному исходу. Теперь человек уже видел свою хижину. Рука онемела, и, перед тем как переступить порог, он, вспоминая прочитанное, ослабил жгут, подождал, пока кровь прилила к похолодевшим пальцам, и снова затянул платок.

Резким толчком распахнув дверь, он шагнул в полутемную прохладу, и тяжелый молоток вырвался из ослабевшей руки, с гулким стуком ударился об пол хижины; длинная ручка несколько раз качнулась и застыла в воздухе. Он выдвинул ящик стола; нашел средство первой помощи при змеиных укусах — это он должен был носить с собой, носить сегодня и всегда. Быстро пробежав глазами наставления инструкции, лезвием бритвы сделал аккуратный крестообразный надрез на месте красных точек, прижал к нему отсос и только тогда лег на служивший кроватью топчан и стал смотреть, как, отсасывая кровь, медленно надувается резиновая груша. Он не ощущал никаких признаков надвигающейся смерти. Более того, все случившееся продолжало казаться нелепой, ненужной тратой сил и времени. А ведь сколько раз предупреждали его не уходить одному в горы. «Даже без собаки!» — так обычно восклицали эти люди. А он всегда смеялся над ними. Бегающая то за скунсом, то за дикобразом собака — источник постоянного беспокойства, а он никогда не испытывал расположения к собакам… А теперь все эти люди будут говорить: «Мы же предупреждали тебя». Беспокойно ворочаясь на узкой койке, он понял, что, думая об этом, невольно начинает выстраивать защитную стену от упреков невидимого оппонента. «А может быть, — скажет он, — сама возможность бороться с трудностями и преодолевать опасности привлекает меня более всего». (Красивый ответ, на котором лежал отпечаток прикосновения к героическому.) Но если по-честному, то следовало ответить вот так: «Я люблю быть один, и порой мне просто необходимо отгородиться, уйти от проблем, которые, хочешь ты того или нет, возникают в общении с другими людьми».

Правда, был еще один, простой и, наверное, самый сильный аргумент в его защите. По крайней мере, в течение последнего года он уходил в горы по делу. Выпускник колледжа, он работал над рефератом «Экология Черного ручья», и в его планы входило исследование прошлого и настоящего этой местности с точки зрения совместного сосуществования человека с растительным и животным миром. Из этого вытекало, что он не мог ждать, когда найдется достойный компаньон. Да в любом случае, он никогда не находил и не видел опасности в этом добровольном уединении. Хотя на пять миль вокруг не проживало ни единой человеческой души, раньше не случалось и дня, чтобы он не видел случайного рыбака. Или в медленно поднимающейся по каменистой дороге машине, или просто бредущего по берегу стремительного ручья. Ну а если он вспомнил о рыбаках, то как давно встречал их в последний раз? На прошлой неделе не встречал точно. Тут он поймал себя на мысли, что не может вспомнить, видел ли вообще рыбаков за те две недели, что провел в своей горной хижине. Правда, однажды, поздним вечером, он слышал шум мотора проехавшей вверх по дороге машины. Тогда ему показалось странным, малообъяснимым, что кого-то нужда могла выгнать из дома и заставить тащиться в темноте по этой крутой дороге. Обычно приезжие на ночь разбивали лагерь на равнине и поднимались в горы, когда рассветало. Наверное, заядлый рыбак решил не пропустить утренний клев на любимом месте. Да, совершенно точно, за эти две недели он не обмолвился ни с кем и парой слов, и даже не мог вспомнить, что кто-то из людей попадался ему на глаза.

Пульсирующая боль в руке заставила вернуться к происходящему. Рука на глазах вспухала, и он, позволяя крови двигаться без препятствий, снова ослабил натяжение самодельного жгута. А когда вернулся к прерванным мыслям, ясно понял, что полностью потерял представление, чем живет оставленный внизу мир. У него не было радио. Первое, что пришло в голову, — это паника на бирже или еще один Перл-Харбор. Пожалуй, только это или нечто подобное могло заставить рыбаков отказаться от поездок в горы. В любом случае он не собирался ждать, что кто-то посторонний наткнется на него и поможет. Ему придется надеяться только на себя и собственные силы. Но и такие перспективы не рождали в душе волнения и страха. При самом худшем раскладе он будет лежать на этом топчане, в этой хижине, где на два-три дня хватит воды и пищи, а за это время опухоль спадет, и он доведет машину до дома Джонсонов — ближайшей в округе фермы. Как медленно тянулся этот день. Он ничего не ел и не испытывал чувства голода, но когда подошло время ужина, заставил себя встать, сварить на бензиновой плитке кофе и выпить несколько чашек. Теперь уже все тело горело и ломило от боли, но, несмотря на боль и выпитый кофе, он забылся тревожным сном.

Проснулся в легких сумерках, проснулся внезапно от стука входной двери. И почувствовал радость и облегчение от мысли, что его нашли и теперь не оставят без помощи. Двое мужчин в городской одежде стояли на пороге. Вполне приличные на вид люди стояли на пороге и, как ему показалось, с заметным страхом оглядывали его дом. «Я болен», — услышал он свой хриплый голос и в ту же секунду увидел, что испуг на их лицах сменяется выражением откровенного ужаса. Как по команде они развернулись и, даже не прикрыв за собой двери, бросились бежать. Вот он услышал шум мотора, который становился все глуше, неразличимей, пока совсем не пропал вместе с уходящей в горы машиной. Наверное впервые испытав приступ рвущего душу страха и растерянности, человек с усилием привстал, с кровати и прильнул к окну. Машина уже успела скрыться за крутым поворотом, и дорога была тиха и пустынна. Он ничего не понимал. Почему эти люди бросили его, исчезли, даже не предложив помощи? Он встал. Горы еще скрыты сумерками, но на востоке уже ширилась и росла светло-розовая полоса. Значит, наступает утро, и он дожил до рассвета. Правая рука распухла и пульсировала толчками боли. Но если не обращать внимания на эту боль, он не мог сказать, что чувствовал себя разбитым и больным.

Подогрев остатки вчерашнего кофе и сварив немного овсянки, снова лег на топчан, искренне надеясь, что совсем скоро почувствует себя настолько хорошо, что рискнет сесть в машину и спуститься к Джонсонам, если, конечно, за это время не появится тот, кто поможет ему и не так, как те — конечно же сумасшедшие, пустившиеся бежать от одного вида больного человека. Надежды не сбылись, потому что весьма скоро он почувствовал себя много хуже, так, словно болезнь повторилась, охватывая его с новой силой. К полудню он начал испытывать настоящий страх. Он метался на койке, когда боль и страх подсказали ему написать и оставить записку о том, что произошло. Конечно, должно пройти совсем немного времени, пока его найдут, да и родители, если в течение нескольких дней он не даст о себе знать, непременно будут звонить Джонсонам. Неуклюже зажимая карандаш пальцами левой руки, царапая бумагу, он выводил нелепые каракули, складывая их в слова. В конце записки написал просто — Иш. Слишком тяжелую работу пришлось бы выполнять, подписываясь полным именем — Ишервуд Уильямс, да и все знакомые просто звали его Иш.

В полдень, услышав шум моторов проехавших мимо машин, он испытал чувства потерпевшего кораблекрушение мореплавателя, с утлого плота глядящего, как проплывают на горизонте дымы далеких пароходов. Машины подъехали к хижине и, натужно ревя на крутом подъеме, проехали не останавливаясь мимо. Он звал их, но к тому времени ослаб настолько, что, без сомнения, его зов о помощи не мог быть услышан. Ведь с расстояния почти сто ярдов дорога, поднимаясь все выше и выше, уходила в горы. Но даже в таком состоянии, стоило начать спускаться сумеркам, он последними усилиями воли заставил себя встать и зажечь лампу. Он не хотел умирать в темноте. Полный тяжелых предчувствий, неуклюже горбясь, он смотрел на себя в маленькое зеркальце, из-за покатой крыши висящее слишком низко для его долговязой фигуры. Вытянутое лицо всегда было тонким, и, пожалуй, он бы не взял на себя смелость утверждать, что сейчас оно стало еще тоньше. Единственное, что отличало это лицо; от лица прежнего Иша — нездоровый румянец, проступавший даже сквозь плотный загар щек. Большие голубые глаза покраснели, слезились и, лихорадочно поблескивая, дико таращились на своего владельца. Светло-каштановые волосы — и в хорошие времена такие непокорные — теперь торчали в разные стороны, внося последний штрих в портрет больного и жалкого человека — почти мальчишки. Не испытывая особенного страха, хотя сейчас, как никогда раньше, отчетливо понимая, что стоит на пороге смерти, он вернулся на свою койку.

Совсем скоро жесточайший озноб охватил его тело. Внезапно, как и начался, озноб прошел, наверное, лишь для того, чтобы смениться горячечным полубредом. Сквозь красный, застилающий глаза туман он видел, как, ровным светом освещая стены его последнего убежища, продолжает гореть оставленная на столе керосиновая лампа. И еще он видел брошенный на пол молоток. Ручка все так же строго смотрит вверх, застыв в положении столь неустойчивого равновесия. Молоток незаслуженно занимал большую часть его сознания. Обрывки мыслей и восприятий складывались в мозгу, будто писал он завещание — старомодное завещание, в котором подробно описывалась каждая оставшаяся после него вещь. «Один молоток, называющийся ручник-отбойник, весом в четыре фунта; ручка с небольшими трещинами длиной в один фут; со следами воздействия сырости и атмосферных осадков, проявившихся в пятнах ржавчины, но все еще остающийся годным к работе». Иш был очень рад, когда в один из своих походов нашел этот молоток, ставший для него как бы связующей нитью с прошлым. Когда-то давно, сгибаясь в низком туннеле, шахтер выбивал таким молотком дошедший до упора бур. Работать одной рукой, молотком весом в четыре фунта, наверное, все, что мог позволить себе зажатый в каменном мешке человек. Вот почему такие молотки стали звать ручниками. Следуя своим лихорадочным мыслям, он думал, что стоит уделить описанию молотка пару страниц своего реферата. Часы, проведенные в темноте, разве совсем мало отличались от ужасов ночных кошмаров. Он кашлял, задыхался. Все его тело охватывал то мертвенный холод, то жар лихорадки. И еще, усилив мучения, розовая сыпь высыпала на коже. На рассвете он неожиданно забылся глубоким сном.

«Этого никогда не было» вовсе не означает, что «этого никогда не будет», так как в противном случае имеют право на существование утверждения: «моя нога не ломается, потому что я никогда не ломал ногу» либо: «я бессмертен, потому что никогда не умирал». Когда популяция насекомых, к примеру саранчи или кузнечиков, без видимых на то причин внезапно достигает непостижимых здравому уму пропорций, а потом также внезапно и совершенно жалким образом возвращается к своему первоначальному состоянию, мы обычно думаем и говорим: «Произошло нашествие насекомых». Количество живых организмов, стоящих на более высокой ступени развития, также подвержено значительным колебаниям. К ним относятся лемминги, постоянно проходящие свой временной цикл развития. Некоторое время вы просто не замечаете диких кроликов, пока они не размножаются в такой степени, что становятся настоящим стихийным бедствием. И вдруг, словно на них нападает мор, — все кролики исчезают. Зоологи склонны думать о существовании некоего биологического закона, а именно, что количество особей в роду есть величина переменная, подверженная колебаниям от высшей до низшей точек. Чем выше ступень развития живого организма, чем медленнее идет процесс его размножения, тем длительнее временной цикл достижения этих точек. На протяжении почти всего девятнадцатого века африканский буйвол был царем вельда. Если бы в те времена существовала статистика животного мира, она, без сомнения, подтвердила, как десятилетиями происходил постоянный рост численности этого могучего, с таким незначительным количеством естественных врагов зверя. К концу века вид этот достигает своей кульминационной точки и неожиданно падает жертвой страшной болезни — чумы крупного рогатого скота. Буйвол становится удивительной редкостью, а в некоторых районах вымирает полностью. За последние пятьдесят лет вид этот медленно, но все же увеличивается в своем поголовье. Что касается человека, то, пожалуй, у нас нет веских оснований предполагать, что его минует судьба остального животного мира. И если действительно существует биологический закон «приливов» и «отливов», то будущее человечества можно рисовать в несколько мрачных тонах. За десять тысяч лет, невзирая на войны, болезни и голод, численность человеческого рода росла, и, с каждым годом увеличивая темпы, росла неуклонно. С биологической точки зрения род этот слишком долгое время находился в чрезмерно благоприятных условиях существования и размножения.

Проснулся он поздним утром с ощущением неожиданной и приятной легкости. Он боялся, что будет чувствовать себя хуже, чем прежде, вышло же наоборот. Удушье более не мучило его, и рука не горела. Разглядывая ее, он понял, что опухоль спадает. Вчера, от свалившейся на него какой-то неведомой болезни, он был настолько плох, что забыл даже думать об укушенной руке. Сегодня и рука, и та, другая, болезнь уже не мучили его, словно столкнувшись в единоборстве друг с другом, истощили свои силы и оставили его тело. К полудню голова окончательно прояснилась, и он перестал ощущать особенную слабость. Наскоро поев, он решил, что сможет добраться до Джонсонов. Не утруждая себя сбором всех вещей, взял лишь фотоаппарат и драгоценные записные книжки. В последний момент, словно повинуясь приказу, поднял молоток, донес до машины и бросил рядом с сиденьем, под ноги. Ехал он медленно и осторожно, стараясь как можно реже прибегать к помощи правой руки. У Джонсонов его встретила тишина. Он затормозил у бензоколонки, выключил мотор, подождал, но никто не торопился наполнить его бак горючим. В происходящем не было ничего удивительного, потому что бензоколонке, как, впрочем, и многому другому, что находилось в этих горах, владельцы не уделяли чрезмерно много внимания. Он посигналил и стал ждать. Прошла минута, другая, и тогда он вышел из машины и поднялся по шатким скрипучим ступеням дома. Открыл двери и переступил порог комнаты, служившей чем-то вроде домашнего магазинчика, где проезжающие туристы могли купить сигареты и консервы. И здесь не было ни души. Пожалуй, это его уже удивило. Правда, он не знал, какой сейчас день. Такое с ним случалось всякий раз, когда он забирался в горы и жил сам по себе, не общаясь с внешним миром. Скорее всего, среда. Но с таким же успехом мог быть и вторник или даже четверг. Единственное, в чем он был уверен — сегодня не воскресенье. На воскресенье или даже на весь уик-энд Джонсоны вполне могли закрыть свою лавку и укатить в горы. Они были легки на подъем и не слишком верили расхожим истинам, что хорошая работа приносит радость. Но сейчас, когда туристский сезон был в самом разгаре и торговля шла на удивление бойко, они не могли с привычной легкостью пренебречь своими доходами и оставить лавку надолго. Но даже если уехали, то почему не заперли двери? Да… люди, живущие в горах, — это всегда загадка. Но что бы ни происходило, бензобак по-прежнему оставался полупустым. Насос, как и все вокруг, тоже оказался без замка, и Ишу ничего не оставалось, как самому залить бак десятью галлонами бензина, выписать чек и оставить его на конторке рядом с корявой запиской: «Никого не нашел. Взял 10 гал. Иш». Он завел машину, вырулил на дорогу и только тогда почувствовал легкое беспокойство. Джонсоны отправились на уик-энд, двери без замков, исчезли рыбаки, машина на ночной дороге, и самое тревожное — люди, которые спасаются бегством при виде другого человека, совершенно беспомощно лежащего на койке в одинокой горной хижине. Но день был тих и ясен, рука уже не донимала болью, а главное, он избавился от той странной болезни, если это была действительно новая болезнь, а не следствие змеиного укуса. Дорога безостановочно катилась вниз, плавно изгибалась вдоль берега стремительного ручья, забиралась в сосновые рощи, и прочь уходила его тревога. Когда же он добрался до электростанции, нелепые и тревожные мысли совсем оставили его. Корпуса электростанции выглядели, как и прежде. Он слышал гул работающих генераторов и видел вспененные потоки воды, стремительно вырывающиеся на свободу через шлюзы в основании плотины. Среди белого дня плотину заливал свет электрических ламп, и он подумал: «У них столько электроэнергии, что совсем нет необходимости ее экономить». Он было решил перейти плотину, добраться до машинного зала, встретить кого-нибудь и поделиться своими странными опасениями, которые понемногу стали вновь занимать его мысли, но покойный пейзаж и привычные звуки убеждали в обратном. Людей действительно не видно, но ведь электростанция работала — работала, как и всегда. Ничего удивительного в том, что он не видит людей. Все здесь настолько автоматизировано, что достаточно нескольких человек, которые, по всей видимости, сейчас находятся у пультов машинного зала. Уже отъезжая, он увидел, как из-за здания главного корпуса выскочила здоровенная колли. Бегая на противоположном берегу, она просто захлебывалась неистовым лаем. «Что за глупая собака! — подумал он. — Чего она так нервничает? Предупреждает, чтобы я не вздумал стянуть главную турбину? Людям свойственно переоценивать ум и сообразительность братьев своих меньших!» Дорога свернула, и скоро он уже не слышал звуков собачьего лая. То, что он видел собаку, стало еще одним подтверждением обыденности происходящего. Успокоенный, придерживая левой рукой руль, он безмятежно насвистывал. Через десять миль он подъедет к первому на своем пути городку — небольшому городку с названием Хатсонвиль.Рассмотрим пример крысы капитана Маклири. Этот весьма любопытный грызун населял остров Рождества — крохотный, вечнозеленый кусочек суши в двухстах милях к югу от острова Ява. В 1887 году наука получила первое описание данного вида, в котором отмечались значительный объем и прочность костей черепа, правильный размер высоко посаженных круглых глазных впадин и характерность заметно выступающих скуловых пластин. Описывая данный вид, натуралист отмечал, что грызуны населяли остров стаями, питались фруктами и молодыми побегами. Остров стал их маленьким миром — крысиным раем на Земле. А натуралист продолжал: «Кажется, они плодились без перерывов круглый год». Наверное, благодаря изумительному богатству тропической природы, даже при таких темпах размножения грызуны не испытывали голода, а значит, не вступали в борьбу за существование с себе подобными. Отдельные особи были чрезвычайно упитанны, с толстым слоем подкожного жира. В 1903-м на крысиное общество обрушилось ранее неведомое заболевание. Вследствие чрезвычайной плотности обитания, а также из-за тепличных условий развития в обществе, где отсутствовал естественный отбор, все без исключения крысы оказались подвержены заражению и вскоре начали вымирать тысячами. Несмотря на свое великое множество, несмотря на бесконечные запасы пищи, несмотря на чрезвычайно быстрое размножение, вид этот прекратил свое существование.



Машина одолела последний подъем, и отсюда до окраин Хатсонвиля оставалось не больше мили. Перевалив гряду, дорога медленно пошла под уклон, и в этот момент совершенно случайно, каким-то боковым зрением он увидел нечто, заставившее сжаться и внутренне похолодеть. Он резко нажал на тормоза. Вышел на дорогу и, еще не веря, что действительно мог увидеть такое, медленно пошел назад. Он не ошибся. Здесь, на обочине, на приметном месте лежало тело хорошо одетого мужчины. Лежало оно лицом вверх, и Иш видел муравьев, ползающих по этому лицу. С тех пор, как все случилось, прошел, наверное, день или два. Тогда почему он первый, увидевший этот труп? Иш не решился подойти ближе, он не стал и не мог долго смотреть на тело. Единственное, что он должен был сделать, — это добраться до города и как можно скорее найти коронера. Спотыкаясь, он заспешил к машине. Здесь, под ровный гул мотора — как странно, — но он все больше верил родившемуся где-то в глубине чувству, что увиденное находится выше полномочий коронера, и может случиться так, что нет уже в Хатсонвиле никакого коронера. Он никого не встретил у Джонсонов, он никого не видел на электростанции, на пустынной дороге не было ни одной машины. Единственное; что оставалось реальным, что связывало увиденный им мир с прошлой жизнью; — это электрические огни на плотине и мирный, покойный гул продолжающих свою работу генераторов. Но у первых домов города его прерывистое дыхание стало ровнее, и он даже позволил себе улыбнуться, потому что увидел копающуюся в пыли обыкновенную курицу, а рядом шесть маленьких желтых комочков. И еще он увидел, как с видимым безразличием переступает по дорожке белыми лапами черная кошка. Черно-белая кошка отправилась по своим делам, как могла отправиться в любой другой, ничем не примечательный июньский полдень. Марево дневного зноя накрыло пустынные улицы. «Вредные мексиканские привычки наших маленьких городков, — подумал он. — У всех сиеста». И вдруг он подумал, что успокаивает себя, словно тот, кто свистом думает вернуть себе утраченное самообладание и уверенность. Он выехал на главную улицу, аккуратно остановил машину у края тротуара и вышел. Совсем никого. Потрогал дверь бара, она была открыта, и тогда он вошел.

— Привет! — немного срывающимся голосом крикнул в пустоту. Никто не вышел к нему навстречу. Эхо и то поленилось произнести в ответ хотя бы слово. Двери банка, хотя до закрытия оставалось еще достаточно много времени, оказались запертыми, а он был уверен — и чем больше вспоминал, тем сильнее утверждался в мысли, что сегодня вторник или среда, или в крайнем случае четверг. «Кто же я такой на самом деле? — думал он. — Рип ван Винкль?» Но даже если и так, то, проспав двадцать лет, Рип ван Винкль вернулся в деревню, где были люди. Дверь скобяной лавки за зданием банка оказалась открытой. Он вошел и снова звал людей, и снова даже эхо не ответило ему. И у булочника он услышал лишь слабый шорох — это где-то в углу копошилась пугливая мышь. Все отправились смотреть бейсбол? Даже если так, хозяева обязательно закроют двери магазинов. Он вернулся к машине, устроился на сиденье и беспомощно огляделся. Может, он все еще лежит в своей хижине и бредит? Панический страх толкал его вырваться из мертвого города. Он уже был готов спасаться бегством, как мятущийся взгляд его застыл на машинах. Всего несколько машин стояло у края тротуаров — так они всегда стояли в обычный полдень, когда на смену деловой лихорадке приходит ленивая неторопливость. И он решил, что не может просто так взять и уехать, ведь он должен кому-то рассказать о своей находке. Он нажал на клаксон, и непристойный вопль, а может быть, пронзительный крик о помощи рванул застывший в полуденном зное покой улицы. Он просигналил дважды, немного подождал и снова дал два гудка. Снова и снова, дрожащими от поднимающегося прямо к горлу страха пальцами он жал и жал на черный диск клаксона. И еще оглядывался по сторонам, надеясь, что хоть кто-нибудь выйдет на порог своего дома или чья-то голова мелькнет в проеме окна. Пальцы его наконец замерли, и снова вокруг была тишина, только где-то рядом бестолково и громко кудахтала курица. «У бедняжки от страха начались преждевременные роды», — мелькнула глупая мысль. Раскормленная собака вывернула из-за угла и лениво затрусила к его машине. Без такой собаки не обходится ни одна главная улица маленького города. Он вышел, встал на пути собаки и свистнул.

— Ну что, дружок, не пропустил ни одной миски? — спросил он, и сразу теплый тошнотворный комок поднялся к горлу, когда представил, чем могла питаться эта собака. А она, не проявляя дружеских чувств, равнодушно обогнула его и, переваливаясь толстыми боками и держа дистанцию, затрусила вниз по улице. Он не стал подзывать собаку или пытаться подойти ближе. В конце концов, собаки не умеют разговаривать. «Можно изобразить из себя полицейского инспектора, войти в одну из этих лавок и обшарить все, что только можно», — подумал он. Но потом другая мысль, гораздо лучше прежней, пришла ему в голову. Совсем рядом, через дорогу, была маленькая бильярдная, в которой он частенько покупал газеты. Он пересек улицу, подергал запертую дверь, а когда заглянул в окно, увидел то, что хотел увидеть — газеты на вертикальной подставке.

Жмурясь от бьющего в глаза солнечного света, он смотрел в сумрак биллиардной и вдруг стал различать заголовки. Аршинные буквы газетных заголовков, как во времена Перл-Харбора. Он прочел их: «ОСТРЫЙ КРИЗИС». Какой кризис? С неожиданной для себя решимостью он широкими шагами вернулся к машине, нагнулся и крепко сжал пальцами ручку молотка. А через мгновение уже заносил свое тяжелое орудие над никчемной преградой двери. И вдруг что-то остановило его. Привычные запреты, мораль его цивилизованного общества, кажется, физически не пускали руку, не давали обрушиться вниз. Ты не должен делать этого! Ты не имеешь права врываться сюда подобным образом! Ты — который считает себя законопослушным гражданином! Он затравленно вскинул голову, уверенный, что сейчас увидит бегущих к нему полицейских. Но вид пустынной улицы вернул прежние желания, а страх пересилил условность запретен. «К черту, — решил он. — Если понадобится, я заплачу за эту дверь!» С неистовой яростью человека, сжигающего за собой мосты, прощающегося с цивилизацией, он вскинул молоток и что было силы опустил его четырехфунтовую голову на дверной замок. Во все стороны полетели щепки, дверь распахнулась, и он шагнул вперед. Первый удар он испытал, едва взяв газету в руки"Кроникл», насколько он помнил, всегда была толстенной — тридцать, двадцать страниц, никак не меньше. Эта же, всего с одним разворотом, больше походила на сельский еженедельник. Он посмотрел на число — среда прошлой недели. Заголовки сказали о главном. От Западного до Восточного побережий все Соединенные Штаты охвачены и потрясены обрушившейся на страну неизвестной науке, невиданной по силе, скорости распространения страшной болезни и росту смертности. Более похожие на догадки, чем на выводы статистики, подсчеты говорили, что от 25 до 35 процентов всего населения уже умерло. Перестали поступать сведения из Бостона, Атланты и Нового Орлеана, что наводило на размышления о прекращении деятельности их информационных служб. Пробегая прыгающие перед глазами строчки, он понял, что голова распухает от смеси фактов, домыслов и слухов, которые, как он ни старался, не мог выстроить в строгий логический порядок. Заболевание имело симптомы кори, но кори сверхъестественной силы, где все проявления и последствия многократно усиливались. Никто с достаточной уверенностью не брался утверждать, в какой части света болезнь зародилась, так как благодаря воздушным сообщениям почти одновременно распространилась на всех континентах, во всех центрах цивилизации, прорывая тщетные попытки карантинных барьеров. В одном из интервью выдающийся бактериолог утверждал, что вероятность подобной пандемии давно волновала думающих и заглядывающих в будущее эпидемиологов. Как примеры подобного рода приводились случаи из прошлого, не имевшие такого размаха и не унесшие столько жизней, — английская потница и Q-лихорадка. Что касается происхождения, ученый выдвинул три возможных версии. Человек мог заразиться от животного, от нового микроорганизма, возникшего в процессе мутации, или в результате случайной или даже преступной утечки нового бактериологического оружия, разрабатываемого в засекреченных военных лабораториях. Последняя версия приобрела самую большую популярность. С высокой степенью достоверности считалось, что заболевание переносится воздушным путем вместе с мельчайшими частицами пыли, но при этом было непонятно, почему полная изоляция от окружающей среды не приносит положительных результатов. В интервью, данном по линии трансатлантической связи, мудрец с Британских островов прокомментировал происходящее в своей обычной желчной манере: «За прошедшие несколько тысячелетий человечество изрядно поглупело. Лично я на его похоронах не пролью ни единой слезинки». В другой части света не менее желчный американский критик, наоборот, вспомнил о Боге. «Только Судьба сможет спасти нас. За нее я молюсь часами». Возможно благодаря страху, но порядок и закон в стране все-таки сохранялся. Правда, писали о воровстве и разбоях, первыми жертвами которых пали винные склады и магазины. Писали, что Луизвиль и Спокан объяты пламенем пожаров, которых некому тушить, из-за высокого уровня смертности в рядах пожарных команд. Такова сила привычки, но наверняка понимая, что это может быть их последним репортажем и последней газетой, джентльмены пера не отказали себе в удовольствии включить в описание катастрофы так уважаемые ими курьезы и забавные происшествия. В Омахе религиозный фанатик, бегая по улицам голый, возвещал конец света и раскрытие седьмой печати. В Сакраменто местная дурочка, решив, что звери в цирковом зверинце непременно умрут от голода, открыла клетки и в награду за сострадание была жестоко изувечена львицей. Некоторый научный интерес представляло сообщение управляющего зоопарком Сан-Диего, в котором говорилось, что, при прекрасном самочувствии остальных животных, умерли все человекообразные обезьяны и мартышки. И с каждой новой строкой, физически ощущая, как давит, пригибает его к земле собранный воедино весь страх этой планеты, чувствуя холодный, ошеломляющий ужас одиночества, Иш понимал, что слабеет. Но не в силах отбросить газету он продолжал читать — читать как зачарованный. Человеческая раса, цивилизация по крайней мере, прощалась с этим миром красиво. Многие, спасая свою жизнь, бежали из городов, но те, кто оставался, как описывали газеты недельной давности, не превратились в толпы обезумевших животных. Цивилизация отступала, но, отступая, смотрела в лицо своему врагу и не бросала на поле боя своих раненых. Врачи и сестры не покинули больничные палаты, и тысячи добровольцев были рядом с ними. Целые города и районы объявлялись госпитальными и карантинными зонами. Прекратилась всякая хозяйственная деятельность, но люди обеспечивались продовольствием из государственных запасов чрезвычайного времени. Чтобы не допустить всеобщего падения морали и облегчить участь еще живых, власти прикладывали все силы по скорейшей организации массовых захоронений…

Он прочел всю газету, а потом снова прочел ее, медленно вчитываясь в каждое слово. А что ему еще оставалось делать? Закончив читать во второй раз, он аккуратно сложил ее, вышел на улицу и сел в свою машину. Сел и подумал, что теперь это не имеет никакого значения, в чьей машине он сидит, потому что с равным успехом может сидеть в любой другой машине. В этом мире перестали существовать проблемы разделения собственности, но он предпочитал находиться там, где уже когда-то находился. Жирная собака опять появилась на улице, но он не стал звать ее. Он сидел и думал, а скорее всего не думал, а просто сидел с отключенным сознанием, в котором беспомощно метались обрывки мыслей, так и не складываясь в законченное решение. А когда очнулся, солнце поворачивало к закату. Он завел мотор и поехал вдоль улицы, время от времени останавливаясь и давая резкий, пронзительный гудок. Свернув на боковую улочку и продолжая методично сигналить, он объехал городок по кругу. Такой маленький городишко, который можно объехать всего за четверть часа и вновь вернуться к месту, откуда начал. Он никого не увидел, и никто не подал ему ответного сигнала. Зато он видел четырех собак, некоторое количество кошек, много бестолковых куриц и даже одну корову с обрывком веревки на шее, мирно пощипывающую траву городского газона. У парадных дверей нарядного дома, к чему-то деловито принюхиваясь, сидела большая крыса. Более не задерживаясь в центре, он вернулся к самому, как он теперь уже знал, богатому дому этого города. Не забыв молоток, вышел из машины. Время интеллигентных колебаний и размышлений перед запертой дверью уже прошло, и после третьего свирепого удара путь его был свободен. Как он и предполагал, в гостиной стоял большой радиоприемник. Нигде подолгу не задерживаясь, он поднялся по лестнице, быстро осмотрел верхние комнаты, снова спустился вниз, осмотрел подвал и только тогда вернулся в гостиную.

— Ни души, — прошептал он и повторил громко, вслушиваясь в неожиданно по-новому прозвучавшие для него простые слова: — Ни души. Он щелкнул клавишей приемника и удивился, что электроэнергия продолжает поступать в дома. Решив, что лампы достаточно прогрелись, осторожно тронул ручку настройки. Тишина… ни музыки, ни человеческой речи, а только треск атмосферных помех больно давили на барабанные перепонки. Он переключил диапазон на короткие волны и снова услышал только писк и скрежет. Хотелось зажать уши ладонями, не слышать более этого космического воя, но он медленно повторял свои поиски на всех диапазонах. «Конечно, — размышлял он, — какие-то станции безусловно продолжают работу, просто они не могут вести передачи все двадцать четыре часа, как раньше». Он прекратил бесплодные попытки, оставил приемник настроенным на волну мощной, или бывшей мощной, радиостанции и лег на диван. Теперь, в какое бы время передача ни вышла в эфир, он обязательно услышит. Несмотря на ужас происходящего, его не покидало странное ощущение, что все это происходит не с ним, что он просто зритель последнего акта разыгранной на сцене вселенского театра великой драмы. Потом он понял, что это отличительная черта его характера. Он есть, был, когда-то был — а впрочем, какая разница — студентом, будущим ученым, а значит, одним из тех, кто больше умеет и предпочитает наблюдать, чем становиться участником событий. Вот так, размышляя на чужом диване, в чужой гостиной, он даже получил мимолетное, с некоторым оттенком насмешки над самим собой удовлетворение от оценки произошедшей катастрофы, как доказательство тезиса их университетского профессора экономики: «Беда, которую вы ждете, никогда не случится. Настоящая беда тихой незнакомкой вползает в ваш дом». Содрогаясь от ужаса черных кошмаров, человечество рисовало в своем воображении картины вселенской термоядерной катастрофы — догорающие вместе с их обитателями развалины городов, вздувшиеся трупы животных, почерневшую траву и обугленные деревья… Вышло все по-другому. Чисто и аккуратно, лишь слегка нарушив установившийся порядок, человечество взяли и… убрали с этой земли. «А это, — лениво думал он, — откроет перед пережившими катастрофу, если, конечно, такие остались, новые, интересные возможности существования». Ему было удобно лежать на этом диване, и вечер был теплым и тихим. Правда, физически он был измучен болезнью и, в не меньшей мере, истощен нравственно. Скоро он спал.

Высоко над головой Луна, планеты и звезды продолжали свой плавный, медленный путь. И не имели глаз они, и не видели. Но с тех давних пор, когда полет фантазии впервые окрылил человека, вообразил человек, что смотрят они вниз на Землю. И если можем мы еще мечтать, и если этой тихой ночью действительно смотрят на Землю звезды, что откроется глазам их? И ответим мы, что не изменилась Земля. И если не поднимается дым из печей, дома обогревающих, не дымят заводские трубы, черным застилая небо, не горят ночные костры, путников, но взрываются вулканы, и ветер гонит пламя лесных пожаров. Даже с близкой Луны не увидеть разницу. Все также прекрасна наша планета и светится в этой ночи все тем же ровным голубым светом — и свет этот ни тусклее, ни ярче.

Проснулся он, когда солнце стояло уже высоко. Несколько раз согнув и разогнув руку, с радостью понял, что боль в ней почти прошла, оставив лишь воспоминание да красное воспаленное пятно. И голова не болела и была ясной, а значит, оставила его другая болезнь, если, конечно, это была другая болезнь, а не сопутствующие симптомы змеиного укуса. И неожиданно он вздрогнул, потому что в эту секунду подумал о том, о чем никогда раньше не думал. Без всяких сомнений, он действительно болел этой новой болезнью, но, столкнувшись со змеиной отравой, и болезнь, и яд взаимно уничтожили друг друга. По крайней мере, это самое простое объяснение, почему он до сих пор жив. Он тихо лежал на диване и был очень спокоен. Разрозненные фрагменты головоломки начали понемногу находить свои места, складываясь в законченную картину. Люди, охваченные ужасом при виде больного, — это несчастные беглецы, понявшие, что нет спасения и чума уже опередила их. Поднимающаяся по горной ночной дороге машина — это другие беглецы, вполне возможно Джонсоны. Мечущаяся колли хотела сказать, что страшные вещи творятся на электростанции. Он лежал на удобном диване, таком удобном, что даже перспектива оказаться единственным оставшимся на земле человеческим существом не слишком сильно беспокоила и волновала. Возможно, оттого, что все это время он жил в добровольной изоляции от внешнего мира, шок от понимания произошедших в этом мире перемен был для него лишен той драматической окраски и силы, которая безусловно имела место, будь он сам свидетелем мучений и смертей своих близких, своего народа… И в то же время Иш не верил и не было никаких оснований верить, что он единственный человек на этой земле. Население страны сократилось, но сократилось всего на треть — так писали газеты, — и безлюдный Хатсонвиль тому подтверждение. Оставшиеся в живых или разбрелись по всему району, или эвакуированы в какой-нибудь медицинский центр. Прежде чем, стоя над могилой цивилизации, начать проливать слезы по гибели человечества, он должен выяснить, действительно ли разрушена цивилизация и действительно ли погиб человек. И для того чтобы сделать первый шаг на этом пути, он должен вернуться в дом, где жили его родители или — он надеялся на это — продолжают жить его родители.



Приняв совершенно определенный план действий, Иш испытал нечто похожее на умиротворение — чувство, испытываемое всякий раз, когда на смену душевной сумятице приходила хотя бы временная, но все же уверенность в правильности сделанного выбора. Он встал с дивана и снова безуспешно покрутил ручки настройки длинных и средних волн. На кухне, распахнув дверцу холодильника, с легким удивлением обнаружил, что тот продолжает работать. Еда в доме была, но не в том количестве, как можно было ожидать. Запасы, очевидно, стали истощаться незадолго до того, как люди покинули дом, оставив полки кладовки полупустыми. Тем не менее он обнаружил полдюжины яиц, почти фунт масла, немного бекона, несколько головок латука, сельдерей и еще какие-то съедобные остатки. В шкафу стояла банка с виноградным соком, а в хлебнице нашелся хлеб — засохший, но не до последней степени. Дней пять назад хлеб этот мог быть свежим, и теперь, с большей вероятностью, чем прежде, он мог представить, когда последний житель покинул город. С таким богатством и привычкой к походной жизни Иш мог развести во дворе костер и приготовить сносный завтрак, но вместо этого включил плиту, ладонью ощущая поднимающееся вверх тепло. Завтрак он приготовил от души, и даже из сухих хлебных корок умудрился соорудить съедобные тосты. Тоскуя в горах по зелени, он всякий раз с жадностью накидывался на нее, когда возвращался. Вот и теперь, к своему традиционному утреннему меню из яичницы, ветчины и кофе он с удовольствием добавил щедрую миску с латуком. Возвращаясь к дивану, прихватил из изящной, красного дерева шкатулки сигарету. По всему выходило, что существование даже при таких обстоятельствах могло быть вполне сносным. Да и сигарета оказалась не слишком сухой. После замечательного завтрака и не менее замечательной сигареты он не испытывал необходимости предаваться скорби. Беспокойство и переживания он оставит на потом, не станет изводить себя, пока с точностью не установит, есть ли в этом действительно необходимость. Сделав последнюю затяжку, он с некоторой веселостью подумал, что теперь можно обходиться без мытья посуды, но, будучи человеком воспитанным и аккуратным, не поленился пройти на кухню и проверить, закрыта ли дверца холодильника и выключены ли конфорки электроплиты. Подобрав с пола уже не раз оправдавший полезное предназначение молоток, он вышел через безжалостно искалеченную парадную дверь.

На улице сел в машину и начал свой путь домой. Не проехал и мили, как увидел кладбище. Вчера он совсем не думал об этом, будто и не догадывался о существовании вот таких, некогда тихих, маленьких кладбищ. А сейчас можно было не выходя из машины увидеть длинный ряд совсем свежих могил и бульдозер возле полузасыпанной широкой ямы. И Иш подумал, что их было совсем немного — тех, кто оставил этот город. Обогнув кладбище, дорога плавно скатилась с очередного холма и побежала по равнине. От полного одиночества и унылого однообразия пейзажа радость утра стала сменяться прежним подавленным состоянием тоски и неопределенности. В этот момент он страстно хотел, чтобы на вырастающем впереди холме, грохоча кузовом, показался какой-нибудь обшарпанный деревенский грузовичок. Но не было никакого грузовика. Поодаль от дороги паслись молодые бычки и еще немного лошадей. По обыкновению отмахиваясь хвостами от назойливых мух, не могли знать они, что происходит в этом мире. Над их головами, подчиняясь легким порывам ветра, лениво перебирала крыльями ветряная мельница, а внизу, под желобом поильни, среди истоптанной копытами черной земли маленьким островком зеленела нетронутая трава. Так было всегда — и было все, что осталось. Справедливости ради он отметил, что уходящая вниз от Хатсонвиля дорога никогда не считалась оживленной, и в утренние часы можно было проехать по ней несколько миль, никого не встретив. На хайвее он почувствовал себя по-другому. Все еще горели огни светофоров, и на подъезде к шоссе он автоматическим движением, повинуясь красному сигналу, нажал на тормоза. Но там, где по всем четырем полосам стремительным, шумным потоком должны были проноситься грузовики, автобусы, легковые, висела тишина.

Он лишь на мгновение задержался на перекрестке и, трогаясь под красный свет, почувствовал легкое угрызение совести от недостойности поступка. Здесь, на хайвее, где все четыре полосы теперь стали его личной собственностью, все, как никогда, приобрело призрачный вид мистического кошмара. Кажется, он ехал в полусне, и время от времени та или иная деталь дороги, фиксируясь сознанием, на мгновение приподнимала серую пелену небытия. Что-то непонятное ленивой, размеренной трусцой, занимая внутреннюю полосу, двигалось впереди него. Собака? Нет, потому что он различил острые уши, быстрые тонкие ноги и серый, переходящий к брюху в желтое окрас шерсти. Это не сторожевая собака. Это койот среди белого дня спокойно перебирал своими легкими ногами по четырехрядной скоростной автостраде Америки. Странно, как быстро понял койот, что мир уже другой, и этот новый мир теперь дарует ему так много новой свободы. Иш подъехал ближе, просигналил, зверь лишь немного ускорил свой бег, перешел на другую полосу, потом еще на одну и, кажется ничуть не встревоженный, затрусил по полю… Две машины, слившись в смертельном объятии, перегораживали обе полосы. После таких столкновений всегда остаются трупы. Иш свернул в проезд, остановился. Под одной из машин лежало раздавленное тело мужчины. Иш вышел посмотреть ближе. Хотя асфальт краснел пятнами крови, он не нашел другого тела. Даже если бы он видел в этом поступке смысл, то все равно не смог бы приподнять машину и закопать это тело. Он поехал дальше… Его мозг не потрудился запомнить название города, в котором он заправлялся, хотя город был большим. Электроэнергия продолжала исправно поступать к механизмам бензозаправки, и ему оставалось лишь опустить в бак шланг и нажать кнопку насоса. Машина слишком долгое время находилась в горах, и он проверил уровень воды и заряд батареи. Одно колесо немного спустило, и когда он нагнулся подкачать его, услышал, как, повинуясь сигналу реле, автоматически включился насос, подающий горючее в резервуар колонки. Человек простился с этим миром, но сделал это так недавно, что оставленное продолжало работать без его хозяйского глаза…

На главной улице еще одного города он сильно и долго сигналил. И совсем не потому, что надеялся услышать ответ. Просто было в этой улице нечто пока неуловимое, придававшее ей более естественный, будничный вид, чем в уже виденных им городах. Машины, застывшие на платных стоянках, и стрелки таймеров, повисшие за красной чертой. Такой могла быть улица ранним воскресным утром, когда люди еще спят, а магазины закрыты, и лишь оставленные с вечера машины напоминают: скоро город проснется. Нет, он приехал сюда не ранним утром, и солнце стояло уже над головой. Не сразу, но все-таки ему удалось понять, что заставило его остановиться, что в спящем городе создавало иллюзию движения. Над ресторанной вывеской «Дерби» горела неоновая реклама — маленькая лошадка, старательно перебирая ногами, все еще стремилась к цели. Если бы не движение, он бы никогда не различил слабое, розовое свечение неона в ярком свете солнечного дня. Он долго смотрел и наконец поймал ритм — раз, два, три. При счете «три» копыта маленькой лошадки прижимались к животу, и вся она начинала стремительный полет в воздухе. Четыре — копыта опускались, ноги, касаясь невидимой опоры, вытягивались, отталкивались… и все повторялось вновь — раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. С безумной целеустремленностью лошадка скакала и скакала вперед, в пустоту, где ее никто не ждал, а сейчас уже никто и не видел бесплодных усилий. Иш смотрел на розовое свечение и думал: «Какая храбрая маленькая лошадка — какая глупая и никчемная тварь. Эта лошадь, — неожиданное сравнение заставило его зябко передернуть плечами, — эта лошадь, словно цивилизация, которой привыкло гордиться человечество. Скачет тяжело, с болью, а конца пути все нет и нет, но зато есть предназначенный час, когда иссякнет энергия, толкающая вперед, и тогда успокоится она, навечно застынет». Он увидел поднимающийся к небу столб дыма. Сердце скакнуло отчаянно, и, выворачивая руль, он в одно мгновение оказался на перекрестке, свернул и поехал в сторону дыма. Но уже на полдороге понял, что не найдет никого, и мелькнувшая надежда сменилась пустотой. Он доехал и увидел, как пока медленно и лениво лижет огонь стены маленькой фермы. «На то много причин, — думал он, — почему вот так, совсем без людей может начаться пожар». Сама по себе воспламенится куча промасленного тряпья, или останется включенным электрический прибор, или замкнет проводка холодильника. Маленький обреченный дом — начало Страшного Суда. Здесь ему нечего делать, и не было особенных причин что-то делать, даже если бы он мог. Иш развернул машину и поехал обратно, к автостраде…

Ехал он медленно. Время от времени и без особого интереса останавливался и смотрел по сторонам. Иногда попадались трупы, но большей частью вокруг, в застывшем безмолвии, лежала пустота. Очевидно, атака болезни не отличалась стремительностью и не заставляла умирать прямо на улицах. Однажды он проехал городок, где воздух был тяжелым, липким и густым от смрада гниющих тел. Он вспомнил газеты — карантинные зоны, последние пристанища человека, и здесь мертвые будут встречаться чаще. В этом городе поселилась смерть, и поэтому он не стал останавливаться здесь для поисков жизни. Никто из живых не станет задерживаться здесь дольше, чем потребует необходимость. Когда день подходил к своему концу, одолев крутой подъем, увидел он в лучах уходящего на запад солнца раскинувшийся внизу залив. То там, то здесь над тихими городами поднимался дым, но не казался он мирным, домашним, какой поднимается из печей хлопочущих на кухнях хозяек. Он ехал к дому, в котором, казалось тысячи лет назад, оставил своих родителей. Надежды почти не осталось — разве только дважды случится одно и то же чудо, и чума пощадила не только его, но и его родных. С бульвара он свернул на Сан-Лупо-драйв. Все здесь выглядело таким же, как прежде, разве что проезды выметены не так тщательно, как того требовал образ Сан-Лупо-драйв. Образец благополучия — улица и сейчас сохраняла свою нарочитую респектабельность. Трупы здесь не лежали на мостовой; такая проза была бы непристойной, немыслимой для Сан-Лупо-драйв. Как и всегда, старая кошка Хэтфилдов уютно дремала на нагретом солнцем камне крыльца. Разбуженная шумом, кошка встала и, великолепно потягиваясь, выгнула спину. С выключенным мотором он тихо подъехал к дому, где прожил такую долгую жизнь. Дважды нажав на клаксон, он ждал. Тихо. И только тогда вылез из машины и медленно, считая ступени, поднялся на крыльцо и вошел в дом. И уже переступив порог, стал думать, что дверь открыта, и как это немного странно, что ее забыли закрыть. Тишина, покой и привычный порядок вещей окружили его. Он оценивающе, медленно и внимательно вглядывался в каждую деталь и не видел ничего, что могло смутить и заставить поспешно отвести взгляд. В гостиной он долго искал родительскую записку о том, куда ехать и где их искать. Он не нашел записки. Наверху почти все выглядело таким, каким он привык видеть всегда, только в спальне неряшливым, пятном бросились в глаза откинутые одеяла и смятые простыни. Скорее всего именно от вида незастланных кроватей поплыли перед глазами стены, и липкий комок тошноты подступил к горлу. Чувствуя, какими ватными, предательски подрагивающими стали ноги, он вышел из спальни. Цепляясь за перила, снова спустился вниз. «Кухня!» — мелькнула спасительная мысль, и на мгновение, от понимания, что там можно заняться чем-то простым и естественным, прояснилась голова, отступила слабость. А когда он толкнул ладонью дверь и она, легко поддаваясь, пропустила его вперед, Иша поразило, заставило замереть на месте ощущение движения и жизни. Не сразу, но он понял, что это просто секундная стрелка электрических часов. Вот стрелка деловито добралась до вертикальной черты и начала долгое падение вниз, к цифре «шесть». И вдруг, что это? Затряслось, загудело, забилось, словно в припадке. Иш рванулся нелепо, дико, и когда холодный приступ страха толкал его бежать, краешком сознания понял, что этого не надо бояться, что это просто недовольный вторжением холодильник, и очнулся, понимая, что скрюченными пальцами цепляется за края раковины и его тошнит, мучительно выворачивая внутренности. Немного придя в себя, он вышел из дома и сел в машину. Его больше не мутило, но он чувствовал слабость и гнетущее уныние. Можно, конечно, вернуться в дом, открыть дверцы шкафов, порыться на буфетных полках, и там он, конечно, найдет объяснение. Но какой смысл в этом самоистязании? Самое главное он уже знает. Дом пуст, в нем не оставлены мертвые тела, и хотя бы за это он должен благодарить судьбу. И еще, считая себя человеком не слишком впечатлительным и не допускающим даже мысли о существовании духов и привидений, он не мог вспомнить об оставленном на кухне холодильнике и исправно выполняющих свое предназначение часах без некоторого оттенка мистического ужаса. Что делать — вернуться или завести машину и поехать куда глаза глядят? Сначала он думал, что уже никогда не сможет заставить себя вновь переступить порог этого дома. И лишь потом понял, что как он вернулся сюда, так и его родители, если, конечно, судьба сжалилась над ними, оставив в живых, тоже вернутся сюда, чтобы искать и найти его. Лишь через полчаса, окончательно победив страх и физическое отвращение, он заставил себя вернуться. И снова он бродил по немым комнатам. Но они говорили с ним беззвучно и немного грустно, как всегда говорят комнаты, в которых некогда жили люди. А иногда какая-нибудь маленькая вещь бросалась в глаза и безмолвно кричала, заставляя мучительно вздрагивать сердце. Тома новой энциклопедии — всякий раз, вспоминая, сколько они стоили, отец стыдливо отводил глаза. Мамина герань в разноцветных глиняных горшочках — растениям давно нужна вода. Барометр — по его стеклянному циферблату отец каждое утро, усаживаясь завтракать, щелкал пальцем. Да, это был совсем простой дом, а какой другой дом мог быть у мужчины, который любил книги и преподавал историю в средней школе, и женщины, которая превратила эти стены в их общий дом и делила себя между Советом ассоциации молодых женщин-христианок и их единственным ребенком. «Он всегда так прилежно и хорошо учится!» Этот ребенок был тайным воплощением их честолюбивых мечтаний, и ради его образования многое приносилось в жертву. Не сразу Иш понял, что сидит в гостиной.

Так он сидел, бездумно переводя взгляд со знакомых кресел на полки с книгами, ощущая, как тоска постепенно уходит. Уже в сумерках он понял, что с утра ничего не ел. Голод не мучил, но слабость во всем теле могла быть результатом отсутствия еды. Не слишком утруждая себя поисками, он нашел банку консервированного супа и заплесневелую хлебную горбушку. В холодильнике осталось масло и засохший кусок сыра. Буфет подарил немного печенья. Газ в плите еле теплился, но ему все же удалось разогреть суп. А потом, окруженный сгущающимися сумерками, он сидел на крыльце дома. Несмотря на еду, слабость не проходила, и он понял, что это шок нервного потрясения. Сан-Лупо-драйв не поленилась высоко вползти на крутой склон холма и теперь могла гордиться открывающимся перед ней видом. И сейчас, когда Иш смотрел с крыльца родного дома, привычный пейзаж казался таким же привычным и знакомым. Очевидно, все то, что предшествовало процессу включения электрической лампочки, было автоматизировано человеком. Все также с ревом неслась вода через плотины гидроэлектростанций, вращала лопасти турбин, и мощные генераторы отдавали электрический ток людям. И наверное, когда все начало разваливаться, превращаясь в хаос смерти, кто-то мудрый отдал приказ не отключать уличный свет. И теперь он мог видеть замысловатую игру света и тени городов восточной части залива, а чуть дальше желтую цепь на Бэй-бридж, а еще дальше размытое вечерним туманом пятно огней Сан-Франциско и уже совсем слабую нитку огней моста Золотые Ворота. Даже светофоры продолжали работать, легкими щелчками сменяя свет красный на зеленый. Высоко над башнями мостов, безмолвно предупреждая самолеты, которые теперь не скоро, если вообще когда-нибудь поднимутся в вечернее небо, вспыхивали и гасли, и снова вспыхивали, пульсируя тревожным светом, сигнальные огни. Но где-то к югу, рядом с Оклендом уже появилось черное пятно. Или предохранители сгорели на линии или отключился автоматический выключатель. Даже огни рекламы пульсировали голубым неоном, трогательно и немного жалко продолжая просить купить, не зная, что уже не осталось вокруг ни покупателей, ни продавцов. Взгляд его застыл на одной. Большие буквы настойчиво командовали — пей, а он не знал, что должен пить, потому что нижняя строчка спряталась за темным фасадом дома. Завороженно смотрел он на настойчиво посылаемый сигнал-приказ. Пей — чернота. Пей — чернота. Пей. «А почему бы и нет?» — подумал он, пошел в дом и скоро вернулся, держа в руке бутылку родительского коньяку. Но коньяк не действовал и потому не принес ему радости. «Я, наверное, не из тех, — думал он, — кто получает удовольствие, напиваясь мертвецки пьяным». Сейчас ему больше нравилось смотреть на продолжающий вспыхивать и гаснуть огонь рекламы. Пей — чернота. Пей — чернота. Пей. Сколько времени будет продолжать гореть свет? И что, в конце концов, заставит его погаснуть? А что останется после света? Что ждет веками создаваемое человеком и оставленное после него? «Мне кажется, — подумал он. — Мне кажется, сейчас я должен думать о смерти, о самоубийстве. Нет, еще слишком рано. Сейчас мы — оставшиеся — похожи на ничтожные атомы, мечущиеся в безвоздушном пространстве, не в силах встретить себе подобных». И снова, на грани отчаяния, тоска и уныние наполнили душу. Ради чего он оставлен жить? Ради того, чтобы как грязное животное объедаться немыслимыми запасами хранящейся в подвалах каждого магазина пищи? Ради чего, если он даже будет жить хорошо и найдет себе подобных? Ради чего? Конечно, если рядом с ним снова окажутся люди, все будет по-другому. Но смогут ли они стать его истинными друзьями? Собранные подобным образом, могут оказаться скучными, невежественными или даже злобными и жестокими. Он поднял глаза и вновь увидел вспыхивающий с методичной последовательностью огромный знак. Пей — чернота. Пей — чернота. Пей. И снова он начал думать, как долго будет гореть этот огонь, заставляя, предлагая что-то там пить, когда уже не разливают автоматы и не наполняют стаканы продавцы. Невольно для себя он стал выхватывать из памяти другие, увиденные им сегодня вещи; думая, что случится с койотом, который сегодня так лениво и независимо трусил по осевой автострады, и что случится с быками и лошадьми, которые тыкались мордами в желоб с водой и не замечали, как над ними медленно вращает крыльями ветряная мельница. Кто скажет ему, как долго будут вращаться эти крылья? Вдруг что-то перевернулось в нем, он вздрогнул и вместе с промелькнувшим страхом понял, что снова хочет жить. Да, жить! В конце концов, если он не может стать участником этой жизни, он станет зрителем — зрителем, которого учили не просто смотреть, но делать выводы и анализировать увиденное. Пускай упал занавес на сцене человеческого существования, он получит возможность стать зрителем другого представления, другой величайшей драмы. Тысячелетиями человек, покоряя эту землю, оставлял на ней неизгладимые следы своего существования. Сейчас человек ушел, пока на время, а может так случиться, что и навсегда. Даже если кто-то и выжил, пройдут долгие годы, прежде чем человек снова завоюет эту землю. Что произойдет с существами, населяющими этот мир в отсутствие человека? Вот что он оставлен увидеть!

2

Уже лежа в кровати, он понял, что сон не хочет идти к нему. И когда холодные объятия тумана ласкали стены его дома, он чувствовал сначала одиночество, а потом страх, сменившийся ужасом. Он встал с кровати. Зябко кутаясь в махровый халат, сидел перед приемником, лихорадочно вращая ручки настройки. И оставался один, окруженный далеким свистом и потрескиванием атмосферных помех. С неожиданной решимостью он потянулся рукой к телефону. Снял трубку и слушал длинный тягучий сигнал свободной линии. Доведенный до отчаяния, набрал номер — случайный номер! И слушал, как где-то в далеком доме зазвонил телефон… и еще раз зазвонил. Он слушал и представлял, как должно звучать эхо в пустых комнатах неизвестного и далекого дома. Он насчитал десять гудков и повесил трубку. Он набрал еще один номер, а потом еще один и больше не стал. А в мятущемся сознании уже родилась новая идея, и, вооружившись мощным фонарем, он стоял на крыльце дома, высоко над всем остальным городом и одну за другой посылал вспышки в темноту ночного неба. Точка — точка — точка, тире — тире — тире, точка — точка — точка. SOS — старый сигнал, мольба отчаявшихся. Но раскинувшийся внизу город молчал, и не было ему ответа. И потому он не сразу понял, что на залитых электрическим светом улицах вряд ли заметят жалкий огонь его фонаря. Он вернулся в дом. Проникая под самое сердце, сырой туман ночи заставил его дрожать. Он щелкнул переключателем электрического нагревателя и на мгновение услышал, как разбуженно и немного сердито заурчало в его утробе. С поступающей в дом электроэнергией и полным баком трансформаторного масла он не должен мерзнуть. Некоторое время он сидел, вжимаясь в спинку кресла, а потом, решив, что горящие огни дома могут быть подозрительны, встал и погасил их все. Он позволил темноте и туману окутать себя, укрыть в своих объятиях. Но и невидимый, продолжал испытывать страх одиночества и тогда, готовый при первой необходимости сжать его рукоятку, положил рядом с собой молоток. Дикий неистовый вопль рванул тишину. И пока крупная дрожь сотрясала скрюченное ужасом тело, мозг понял, что это всего лишь блудливый кот домогается любви своей подружки. Обычные ночные дела, которые и в лучшие времена не обходили стороной даже такую респектабельную Сан-Лупо-драйв. Очередной кошачий вопль достиг своей запредельной высоты и внезапно оборвался, сменяясь грозным собачьим рыком и шумом удаляющейся погони. Тихая ночь снова вступила в свои права.

Для них насчитывающий двадцать тысяч лет мир был сброшен со своего пьедестала и лежал в покрытых прахом руинах. Высунув распухшие языки, умершие от мук жажды в загородках собачьих питомников лежали и они — пойнтеры, колли, пудели, игрушечные пекинесы, длинноногие хаунды. А их более счастливые, не запертые решетчатым забором собратья свободно бродили по улицам городов и полям их пригородов, утоляя жажду в быстрых ручьях, в фонтанах, в прудах с золотыми рыбками; охотясь за всем, что уступало им в силе и проворстве и что годилось в еду: за курицей в заброшенном саду, за легкомысленной белкой в городском парке. И с каждым новым днем когти голода, впиваясь в веками воспитанные законами цивилизации табу, заставляли их все ближе и ближе подбираться к местам, где неубранными лежали трупы их бывших хозяев. Теперь никто не наденет на них красивый кожаный ошейник, не выведет на арену, где серьезные люди озабоченно станут проверять их осанку, форму головы и окрас шерсти. Никогда теперь «Золотой мальчик» — чемпион Падмонта — не превзойдет в значимости последнюю подзаборную дворняжку. Главный приз — имя которому жизнь — перейдет к тем, у кого хватит сообразительности, быстроты лап, силы челюстей; кто сможет быстрее приспособиться к новой жизни, и кто в древней борьбе сильного со слабым найдет способ выжить. Пичи — несчастный, золотистый коккер-спаниель — слишком глупый, чтобы добывать пищу хитростью, слишком коротконогий, чтобы преследовать жертву, — слабел и медленно умирал от голода… Слоту — доброй дворняге, любимцу детворы — повезло; он нашел коробку, полную маленьких котят и убил их всех и был сыт… Нед — жесткошерстный терьер, всегда предпочитавший состояние свободы и независимости красивому поводку, бродяга в душе — кажется, неплохо чувствовал себя в новой жизни… Бриджет — рыженькая сеттериха — дрожала, тряслась и слабенько подвывала, и если кто-нибудь услышал, то оказал бы: это не собака, так может стонать только глубоко несчастный человек; нежная душа Бриджет не испытывала желания оставаться в таком мире, где нет хозяина или хозяйки, кому могла она подарить свою любовь.

К утру в голове его созрел план. В основе его лежала твердая уверенность: там, где жили два миллиона человек, должны остаться живые. Задача простая — он должен найти человека. Кого угодно, где угодно. Другое дело, где искать этого человека. В надежде, что вдруг повезет и он встретит знакомых, решил, для начала пешком обойти соседние дома. Здесь его ждало разочарование — пустота, признаки запустения, пожелтевшая от зноя трава на лужайках да поникшие к земле головки увядших цветов. По дороге домой он прошел через маленький парк, где когда-то, забираясь на высокие каменные глыбы, играл мальчиком. Два обломка скалы, склоняясь друг к другу, образовали нечто похожее на узкую высокую пещеру. Играя, маленький Иш часто прятался здесь от матери. Вот и сейчас пещера показалась ему таким естественным, первобытным убежищем и защитой от страха и опасности, что он, не раздумывая, заглянул внутрь. Никого. Он пересек широкую каменную плиту, одним краем плавно уходившую по склону холма, туда, где внизу раскинулся город. Ровная, словно отполированная поверхность камня, как оспинами, была испещрена круглыми ямками, в которых когда-то индианки, орудуя каменными пестиками, толкли зерно. «Мир тех индейцев умер, — подумал он. — И наш, пришедший ему на смену мир тоже умер. Так неужели я единственный, кого оставили жить?» Возле дома он забрался в машину и некоторое время, не трогаясь с места, мысленно представлял свой путь, чтобы не пропустить ни одного района, чтобы почти на каждой улице был слышен гудок его машины. Ехал он медленно, каждую минуту сигналил, останавливался и ждал. Ждал и, с любопытством оценивая перемены, наблюдал. Застывшие машины у края тротуаров, почти никакого беспорядка. На первый взгляд обыкновенные улицы обыкновенного, встречающего раннее утро города. Все как обычно, если… Языков пламени он не видел, но поднимающиеся столбы белесого дыма подсказывали, что город горит. И еще трупы. Неожиданно встречающиеся, редкие трупы тех, кто, наверное, сопротивлялся до конца, кого все равно победила смерть. Возле одного он видел суетившихся собак. Свернув на перекрестке, Иш резко затормозил. На перекинутой через перекладину телефонного столба грубой веревке, неестественно вытянув шею, мерно покачивался труп повешенного. На прикрученной к груди табличке с крупными корявыми буквами Иш прочел одно короткое слово — Вор. Не оглядываясь, он ехал вперед, пока не оказался в торговом центре и здесь впервые понял значение слова «погром». Огромная витрина винного магазина бесчисленными осколками устилала асфальт тротуара и мостовой. Выехав из центра, он снова, с уже привычной последовательностью, стал подавать сигналы, и вдруг… не прошло и минуты, как до слуха его донесся слабый, приглушенный расстоянием ответный сигнал. «Этого не может быть, — думал он. — Слишком быстро и слишком просто. Это слуховая галлюцинация». Он снова надавил черный диск клаксона, и невероятно, но теперь ясно услышал четко различимый ответный сигнал. Эхо — не сдавался он, чувствуя, как, отчаянно проваливаясь вниз, колотится сердце. Он снова подал сигнал, сначала длинный, потом короткий, замер и наконец услышал — точно услышал — один длинный. Иш развернул машину и поехал в направлении источника звука, который, по его прикидкам, находился где-то на расстоянии полумили. Проехав три квартала, остановился и снова посигналил. Есть ответ! Теперь он слышал его справа. Лихорадочно выворачивая руль, он повернул, запетлял по незнакомым улицам, уперся в глухую стену, развернулся и поехал назад. Резко засигналил и, теперь уже совсем рядом, услышал ответный призыв. Теперь это было где-то впереди. Иш рванул вперед и, наверное, проехал, потому что следующий гудок услышал позади и справа. Он снова развернулся, выехал на перекресток, за которым, как он знал, начинался небольшой деловой центр. Абсолютно пустая улица с рядами застывших в безмолвии машин. И тогда он подумал, почему так странно, почему так настойчиво подававший ему сигналы не стоит посередине улицы, не машет радостно рукой? Он посигналил и от неожиданности вздрогнул — ответ пришел с расстояния вытянутой руки. Иш распахнул дверцу, выскочил, кинулся к ближайшей машине. За рулем сидел человек. Иш замер, и в ту же секунду сидящий нелепо согнулся и рухнул грудью прямо на руль. Придавленный клаксон задушенно всхлипнул, а тело, покачавшись, снова откинулось на спинку сиденья. В нос ударил густой запах перегара, а потом Иш увидел всклокоченную бороду и красное опухшее лицо доживающего последние часы человеческого существа. Беспомощно оглядываясь, Иш увидел то, что ожидал увидеть — распахнутую настежь дверь винного магазина. В неожиданном приступе злобы он вцепился в безвольно обмякшее тело. Заплывшие глаза немного приоткрылись, из горла вырвалось невнятное мычание, по-видимому должное означать «Где я?». Иш рванул на себя готовую снова сложиться пополам бесформенную груду мяса, усадил прямо. Почувствовав некоторое изменение позы, человек зашарил рукой, вытащил початую бутылку виски. Иш в ярости выхватил ее, размахнулся, с силой швырнул о поребрик и услышал, как звонко застучали по асфальту разлетающиеся осколки стекла. Злоба на себя, на весь этот мир душила его. Какая злая ирония! Из всех, кто мог выжить, из всех, кого он должен был найти, перед ним сидит паршивый, оплеванный алкаш, который ничего не стоил в том мире, и даже в этом не стоит ничего. Но когда снова открылись глаза человека и Иш поймал на себе их бессмысленный взгляд, злоба пропала — на смену ей пришло великое чувство жалости. Как много видели эти глаза. В них застыли боль, страх и ужас, который не передать словами. Каким бы грязным и раздутым ни было это тело, где-то внутри его, сжавшись, трепетала израненная душа, и еще было сознание, на которое обрушилось такое, что не под силу хрупкому человеческому мозгу. Заглушить страх, забыться хотя бы на время — вот что оставалось, дабы не сойти с ума. Теперь они сидели рядом, и от этой близости казалось, что объединяющая их трагедия становится еще сильнее. Воздух тяжело, с хрипам вырывался из легких мужчины. Безумный, переполненный страхом взгляд беспрестанно метался по сторонам. Повинуясь безотчетному чувству, Иш поднял безвольно повисшую руку, нашел пульс, ощущая пальцами слабые, прерывистые толчки крови. Мужчина, наверное, пил, и пил беспробудно, не меньше недели. Сможет ли он протянуть хотя бы еще одну неделю, оставалось большим вопросом. «Вот ты и получил то, что хотел! — хотелось воскликнуть Ишу. — Ты мог найти очаровательную девушку, доброго интеллигентного мужчину, но тебе досталась спившаяся, потерявшая разум развалина — двуногое существо, которое не спасешь, которому не поможешь». Некоторое время он сидел неподвижно, бездумно разглядывая грязное ветровое стекло, а потом выбрался из машины. Любопытства ради зашел в магазин. На прилавке валялась дохлая кошка, а пока он на нее смотрел, кошка ожила, и Иш понял — это кошачья манера укладываться так, чтобы принимали их за дохлых кошек. Кошка изучала его с выражением безразличного презрения, совсем как графиня неловкую горничную. Под прищуренным взглядом кошачьих глаз Иш почувствовал себя неуютно, как непрошеный и ненужный гость, и для уверенности напомнил самому себе, что кошки просто не умеют смотреть иначе. Оглядывая полки, он понял, какое любопытство хотел удовлетворить. Как ожидалось, человек из машины не утруждал себя выбором хорошего виски. Для его целей годилась самая низкопробная, сжигающая внутренности отрава. Уже на улице он увидел, что его благоприобретенный друг стал обладателем новой, неизвестно откуда взявшейся бутылки и теперь судорожно присасывался к ее горлу. Пожалуй, ему больше нечего тут делать, но все же Иш решился на последнюю попытку. Он облокотился локтями на опущенное стекло и подался вперед. Последняя выпивка пошла человеку на пользу. Взгляд его приобрел немного осмысленное, слегка недоумевающее выражение. Откинув голову, он смотрел на Иша, силился что-то понять и от этого беспомощно и нелепо улыбался.

— При — вет, — выдохнул он, тяжело ворочая языком.

— Как ты? — спросил Иш.

— Ах — барл — ел — лоу! — раздалось в ответ. Пока Иш пытался понять, что должны означать эти звуки, на испитом лице снова появилась жалкая гримаса — улыбка, и вновь зазвучали загадочные звуки:

— М — не з — ат Барл — ло — у! На этот раз Иш понял.

— Тебя зовут Барелло? — спросил он. — Нет, Барлоу? При звуках второго имени человек закивал, радостно осклабился в дурной гримасе и, прежде чем Иш смог что-то сделать, снова прижался губами к горлышку. Иш готов был заплакать, и не было более ни капли злобы в его душе. Зачем ему имя? Кому теперь интересно имя этого человека? Звучит жалко, но даже в состоянии полной невменяемости мистер Барлоу пытался сделать то, что, непонятно зачем, во всем цивилизованном мире считалось первым проявлением доброй воли. А потом очень мягко и аккуратно тело мистера Барлоу снова откинулось на спинку сиденья, глаза закатились, откупоренная бутылка выпала из ослабевших пальцев, и желтая, пахучая жидкость полилась на дно машины. Иш не знал, что делать. Должен ли он остаться рядом с мистером Барлоу, помочь, отрезвить, привести хотя бы в подобие нормального человеческого состояния и вместе делить уготованную им обоим судьбу? Но то, что он знал об алкоголиках, лишало его веры даже в слабый успех и перспективность усилий. И оставаясь здесь, он может разойтись, не встретить другого, более похожего на человека.

— Не уходи никуда, — попросил он обмякшее тело. Попросил на всякий случай, если тело это не потеряло способность слышать. — Обещаю вернуться. Он обещал вернуться, наверное, потому, что чувствовал за собой нечто вроде маленького долга, который сейчас этим обещанием вернул. Еще он знал — надежды нет. Глаза мистера Барлоу говорили, что тот слишком многое видел, а пульс, что зашел слишком далеко. Иш тронул машину, но, отъезжая, все же окинул взглядом улицу, запоминая.

Что касается кошек, то эти милые домашние существа более пяти тысяч лет, хотя и не без оговорок, мирились с господствующим положением человеческой расы. Те несчастные, которым повезло остаться запертыми в домах, весьма скоро умерли от жажды. Те, что оставались на воле, к борьбе за существование и хлеб насущный приспособились гораздо лучше, чем собаки. Охота на мышей из забавы вскоре превратилась в серьезный профессиональный труд. И еще были птицы, к которым, в надежде удовлетворить приступы голода, кошки научились подкрадываться по всем правилам искусства. Они сидели в засадах у кротовых туннелей на заросших высокой травой городских лужайках, у нор сусликов на пустырях. Мародерствовали на улицах в поисках мусорных бачков, еще не обворованных крысами. Осмелев, выходили за город, где разоряли гнезда перепелов и душили только что родившихся маленьких крольчат. Вот где они встречались с настоящими дикими кошками, и тогда наступала быстрая и неожиданная развязка — более сильные обитатели лесов разрывали городских кошек на части.

В звуке этого автомобильного гудка чувствовалась настоящая жизнь. «Туу — ту — ту — туу-у — звучал он. — Ту-у — та — ту — ту-у — у…» У пьяного так бы не получилось. Когда Иш подъехал к источнику этого замечательного звука, то увидел стоящих рядом мужчину и женщину. Они смеялись и призывно махали руками. Иш остановил машину и вышел. Не сходя с места, они ждали его — здоровенный лоб в аляповато-пестрой спортивной куртке и довольно молодая, можно было сказать привлекательная, если бы не начинающее расплываться тело и ощущение какой-то неряшливости, женщина. В глаза бросились кроваво-красное от губной помады пятно рта и унизанные кольцами толстые пальцы. Иш быстро шагнул вперед и внезапно остановился. «Там, где двое, третий лишний». А лицо мужчины уже не улыбалось, и еще Иш увидел, как рука его медленно поползла вниз и застыла в оттопыривающемся кармане куртки.

— Как поживаете? — спросил Иш, замирая.

— О, мы поживаем очень хорошо, — ответил мужчина. Женщина лишь раздвинула в улыбке красные губы, но это была не простая улыбка. Иш ясно видел, что она звала его, и почувствовал опасность. — Да, — продолжал мужчина, — у нас все просто отлично. Много еды, много выпивки и есть кого… — Он подтвердил свою мысль красноречивым жестом, глянул на женщину и ухмыльнулся. А та молчала, лишь улыбаясь — раз, другой, — а Иш видел, что его зовут, и чувствовал опасность. Зачем-то он стал думать, кем могла быть эта женщина в прежней жизни. Сейчас она походила на обыкновенную шлюху — невысокого полета шлюху, у которой внезапно и неожиданно пошли дела. Бриллиантовых колец на ее пальцах хватило бы на хороший ювелирный магазин.

— Кого-нибудь из живых поблизости еще знаете? А те переглянулись. Женщина снова улыбнулась, кажется, она умела только улыбаться.

— Нет, — наконец сказал мужчина. — Думаю, никого здесь больше нет. — Он немного помедлил и снова взглянул на женщину. — Во всяком случае, сейчас нет. Иш бросил короткий, настороженный взгляд на его руку, все еще продолжавшую лежать в кармане куртки. И еще увидел, как призывно колыхнулись бедра женщины, как повела она слегка прищуренным взглядом, словно говорила: «Победишь — и я буду твоя». В глазах этой пары Иш не увидел того, что недавно испугало в застывших глазах алкаша. Нет, эти вряд ли имели нежное, чувствительное сердце, но ведь и они прошли через такие муки, которые не вынести ни одному мужчине, ни одной женщине, но муки эти и страдания человеческие сделали их только еще более жестокими. И в ту же секунду, с предельной ясностью понял Иш, что сейчас он так близок к смерти, как никогда ранее.

— Куда путь держишь? — спросил мужчина, и предельно ясен был смысл этой небрежно брошенной фразы.

— Да так, езжу кругом, — ответил Иш, а женщина улыбнулась. И тогда Иш повернулся, пошел к машине и уже наверняка знал, что сейчас услышит звук выстрела в свою спину. Но все-таки дошел, сел за руль и уехал… В этот раз Иш не слышал призывных, звуков автомобильных гудков, но когда свернул на перекрестке, увидел ее, застывшую посередине улицы длинноногую девушку-подростка, с коротко подстриженным ежиком светлых волос. Она застыла на этой грязной улице, как пугливая, грациозная лань застывает на открытой поляне темного леса. Быстрым движением привыкшего к опасности преследуемого животного она подалась вперед и, щурясь от слепящего солнца, пыталась разглядеть, что прячется за ветровым стеклом. А потом повернулась и побежала — побежала легко и быстро, и снова Иш подумал о грациозной лани. А лань нырнула в проем дощатого забора и исчезла. Он подошел к забору, отодвинул доски и звал ее — звал долго и настойчиво. Ответа не было. А он так надеялся, что услышит из какого-нибудь окна звуки с трудом сдерживаемого смеха или из-за угла дома, словно невзначай, мелькнет край юбочки, и если он увидит такой знак, то все поймет, и тогда у него хватит смелости продолжить преследование. Но кажется, его олененок не собирался заигрывать. Наверное, у девочки уже был свой маленький опыт и она знала — безопасность молоденькой девушки заключена в таланте исчезать быстро и насовсем. Иш побродил кругами еще несколько минут, а когда понял, что уже ничего не случится, уехал… И снова были ответные гудки, правда на этот раз затихшие раньше, чем Иш смог добраться до их источника. Он безнадежно петлял по соседним улицам, как вдруг в дверях бакалейной лавки увидел древнего старика, с трудом выталкивающего на улицу детскую коляску, доверху заваленную разноцветными коробками и консервными банками. А когда Иш вышел из машины и подошел ближе, он понял, что старик вовсе не такой и древний. Если сбрить эту неряшливую седую бороду, вполне потянет на нормальные шестьдесят лет — никак не больше. Но не только борода, а весь старик был какой-то грязный, неухоженный и, судя по одежде, спал ее не снимая. Из всех, кого встретил сегодня Иш, старик оказался самым приветливым и общительным. Наверное, потому, что жил один и не искал ни с кем встречи. И может быть, поэтому привел он Иша в свой дом, куда свозил и сносил самые разнообразные вещи — одни полезные, другие — совсем никому не нужные. Мания накопительства в чистом виде овладела стариком, захватила его в свои цепкие объятия, и теперь, свободный от каких-либо ограничений и условностей, он катился к типичному образу скряги-отшельника. А в прошлой жизни старик был женат. И еще был старшим продавцом в скобяной лавке. Возможно, он всегда был несчастен, одинок и, испытывая сложности в общении с другими людьми, замкнут. Сейчас, скорее всего, он был счастливее, чем в прежней жизни, теперь никто не мешал ему, не вмешивался в его жизнь, и он мог свободно предаваться своей страсти, воздвигая вокруг горы материальных богатств. У него были консервы — в аккуратно запечатанных коробках и просто наваленные в бесформенные кучи. А еще дюжина коробок с апельсинами — гораздо больше, чем он сможет съесть, пока все эти апельсины не сгниют. У него была фасоль в прозрачных пакетах; один пакет развалился, и фасолины катались по полу и хрустели под ногами. А кроме еды у него были коробки — коробки с электролампами, коробки с радиодеталями, виолончель (он не умел играть на виолончели), высокая стопка журналов одного тиража, дюжина будильников и великое множество всякой прочей всячины, которую он собирал без видимой Практической цели, а ради ощущения покоя и безопасности, которое приходило к нему всякий раз, когда новая вещь занимала законное место в коллекции его личной собственности. Старик улыбался, был любезен, оживлен, но Иш чувствовал — перед ним сидит уже мертвец. Потрясение, которое испытал этот человек с неустойчивой психикой, кажется, привело его к черте, переступив которую сходят с ума. Теперь он будет собирать вокруг себя вещи, жить только ради вещей и опускаться все ниже и ниже. Но когда Иш собирался уходить, старик в сильном страхе схватил его за руку.

— Почему это случилось? — безумной скороговоркой зашептал он. — Почему меня оставили? А Иш брезгливо смотрел на перекошенное внезапно нахлынувшим страхом безумное лицо. На широко раскрытый рот, вскипающие пузыри слюны в углах губ.

— Да, — бросил он коротко и зло, и даже обрадовался, что может вот так, запросто выплеснуть накопившуюся злость. — Да, почему оставили вас, а забрали других — гораздо лучших? Старик попятился, взгляд его метался по комнате, а страх превращался в нечеловеческий, просто животный ужас.

— Вот чего я боялся! — задушенно вскрикнул он. И опять прошла злость Иша, и опять сменилась она жалостью.

— Успокойтесь! — воскликнул он. — Не надо ничего бояться. Никто не знает, почему вы выжили. Вас не жалила гремучая змея?

— Нет…

— Ну и ладно… Это зависит от иммунной системы. Думаю… никто не понимает ее природы. Ведь даже в самые страшные эпидемии очень многие не заболевают. Но старик судорожно задергал головой.

— Я, должно быть, великий грешник, — сказал он.

— Но тогда вас должны были… забрать.

— Он, — старик со страхом огляделся по сторонам. — Он готовит мне что-то особенное. — И старик задрожал… Перед въездом на мост Иш поймал себя на мысли, что совершенно серьезно думает, в каком кармане лежит у него мелочь. И сразу же, в вихре сменяющихся образов представил безумную сцену, где, играя главную роль, тормозит у будки смотрителя, протягивает воображаемую монету и кладет ее в протянутую воображаемую ладонь. Хотя он и притормозил немного в узком проезде, руки все же не протянул. Он приехал сюда, думая пересечь залив, посмотреть, что творится в Сан-Франциско, но сейчас понял, что именно мост притягивает его к себе. Мост — величественное и дерзкое творение человеческих рук, маленькое чудо сродни «семи чудесам света». Как и все мосты, мост этот олицетворял идею единства и верности. Сан-Франциско — это всего лишь предлог. Иш искренне хотел вновь испытать чувство своеобразной общности с этим символом, так зримо воплощенным в металле и камне. Сегодня здесь царствовала тишина. Там, где раньше с востока на запад и с запада на восток в шесть рядов неслись навстречу друг другу машины, лишь строгие линии осевых беззвучно спешили к далекой встрече в бесконечности. От нарастающего гула мотора белая чайка, так вольготно устроившаяся на ограждении перил, лениво взмахнула крыльями и, зависнув в воздухе, плавно заскользила, опускаясь к ровной глади воды. Повинуясь причудливому капризу, он принял влево и беспрепятственно повел машину по встречной полосе. Вырвался из объятий туннеля, миновал высокие башни, и плавные изгибы подвесного моста открылись перед ним во всей своей грандиозной перспективе. Все уже давно привыкли, что мост вечно красили и перекрашивали, вот и сейчас на его главенствующем серо-стальном фоне яркими оранжевыми пятнами выделялся один из несущих тросов. Неожиданно взгляду его предстала картина, заставившая вздрогнуть от удивления. Аккуратно припаркованная у самых перил, глядя на восток, застыла маленькая зеленая двухместка. Он было проехал мимо, но любопытство взяло верх, и, исполнив плавный свободный разворот, Иш затормозил рядом с замершей машиной. Открыл, заглянул внутрь. Никого! Отчаявшийся, чувствуя, как пожирает его болезнь… неужели бывший владелец остановился, перегнулся через перила и… А может быть, не так? Просто сломалась машина, и хозяин, а может, и хозяйка, махнули проезжавшим мимо или пошли пешком? С приборного щитка свисают ключи. На рулевой колонке регистрационная карточка — Джон С.Робертсон, Окленд и номер дома на Пятьдесят четвертой улице. Маленькая машина маленького человека с маленькой улицы. А теперь, уважаемый мистер Робертсон, собственность ваша принадлежит мосту! Только снова въезжая в туннель, Иш подумал, что, по крайней мере, мог проверить версию аварии простым поворотом ключа зажигания. Но ведь это ровным счетом уже ничего не значило, а вот то, что он возвращается в Ист-Бэй, это уже значило. Разворот у зеленой двухместки — просто маленький эпизод по пути к его цели. Ведь он уже давно понял, что не поедет в никакой Сан-Франциско… Как и обещал, Иш вернулся на улицу, где утром разговаривал, если это, конечно, можно назвать разговором, с мистером Барлоу. Он нашел его. Раскинув руки, человек лежал на тротуаре перед дверью магазина. «В конце концов, — отметил Иш, — существует предел тому количеству спиртного, которое может вместить в себя человеческий организм». А вспомнив глаза, понял, что не должен сильно горевать. Хотя в здешних окрестностях собаки не попадались, мысль оставить тело в таком незавидном положении была Ишу не по душе. Как-никак с мистером Барлоу они знакомы и даже разговаривали. Но где и каким образом устроить похороны, казалось задачей выше его понимания. И тогда в соседнем промтоварном магазине он взял стопку простыней и аккуратно укутал в них тело. Затем поднял мистера Барлоу, перенес к машине, усадил на переднее сиденье, аккуратно поднял все стекла и плотно захлопнул дверцу. Теперь у мистера Барлоу будет свой мавзолей — надежный и долговечный. Он не стал произносить прощальных слов, решив, что слова будут здесь неуместны, но просто смотрел через стекло на аккуратный сверток из свежих простыней и думал о мистере Барлоу, который, конечно, был хорошим парнем, но, к сожалению, не смог пережить трагедию разваливающегося прямо на его глазах, казалось, такого незыблемого мира. А потом, наверное посчитав сей жест благородным, Иш снял шляпу и некоторое время постоял с непокрытой головой.

Когда придет тот день, как в древние времена, когда не стало грозного царя и плененный народ ликовал, проклиная память его, — когда придет тот день, скажут ли ели в радости и воскликнут ли кедры: «С тех пор, как ты заснул, никто не приходит рубить нас». Воскликнут ли, радуясь, олени, лисицы и перепела: «И ты сделался бессильным, как мы! И ты стал подобен нам! Тот ли это человек, который потрясал землю!» «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобой подстилается червь, и черви покров твой». Нет, никто не скажет таких слов, и не останется тот, кто будет думать о них, и Книга Пророка Исайи останется непрочтенной и потому покроется прахом. Только дикий олень станет выходить на свет из темной чащи леса и не будет знать, почему осмелел так, и лисята будут играть у высохших фонтанов городских площадей, и перепелки откладывать яйца в густой траве у солнечных часов.

День подходил к концу, когда, по большому кругу объехав район, где слишком густо лежали людские тела и от смрадных испарений мутилось сознание, он наконец добрался до своего дома на Сан-Лупо. Теперь Ишервуд Уильямс знал многое. Большая Драма — как он стал называть происходящее — еще не подошла к финалу, и потому не стоит соединять свое будущее с первым попавшимся на пути живым существом. Лучше подождать и присмотреться. Поскольку все, кого он видел сегодня, в большей или меньшей степени оказались нравственно и духовно сломлены. Понемногу принимая отчетливые очертания, новая мысль, а вместе с ней и новое определение — Вторая Смерть — возникли в его сознании. Потому что многие из тех, кого пощадила Великая Драма, станут жертвами несчастий, от которых были надежно защищены развитой цивилизацией. Имея в своем распоряжении неограниченные запасы спиртного — одни сопьются. Где-то уже гремят выстрелы и человек убивает другого человека; где-то кончают жизнь самоубийством. Многие, совсем как тот грязный старик, так бы и прожили до естественного конца свои серенькие жизни, но случилась катастрофа — и душевное потрясение и неспособность приспособиться заставят их переступить черту, за которой будет лежать пропасть безумия. Эти вряд ли протянут долго. Многие станут жертвами несчастных случаев и умрут в боли и одиночестве. Другие умрут от болезней, которых некому будет лечить. В биологии существует понятие о точке критического состояния популяции, и если количество особей одного вида, уменьшаясь, переходит назначенную критическую точку — весь вид вымирает. Так выживет ли человечество? Вот один из тех занимательных вопросов, дающих ему силы и желание жить. Правда, итоги сегодняшних наблюдений не вселяли радужных надежд. И действительно, если все оставшиеся в живых похожи на встреченных, стоит ли желать продолжения жизни такому человечеству? Усаживаясь утром в машину, он был подобен Робинзону, готовому со слезами радости разделить любое человеческое общество. К вечеру он укрепился в мысли и решении, что лучше останется в одиночестве, и продолжаться тому одиночеству столько, пока не встретит он истинно родственное по духу существо, а не тех, кого предложил ему сегодняшний день. Неряшливая женщина, пожалуй, единственная, кто, по крайней мере, делает вид, что желает его, но в молчаливом приглашении скорее угадывалось вероломство и смерть, чем искреннее желание близости. Ну хорошо, нашел бы он оружие и из-за угла размозжил голову ее другу… Что бы он получил взамен? Физическую близость, удовлетворение? Только от одной этой мысли его начинало подташнивать. Что касается другой — той молоденькой девочки — для знакомства с нею нужно иметь веревку и медвежий капкан. И как в истории со стариком, скорее всего, она окажется сумасшедшей. Да, пожалуй, Великая Драма не имела своей целью сохранить на Земле лучших представителей человечества, а те, кто прошел «Страшный Суд», остался и выжил, — не стали от этого лучше. Он приготовил еду и поел, без интереса, вяло ковыряясь вилкой в тарелке. После чего попробовал читать, но слова имели столько же аромата и прелести, сколько и его пища. Он отложил книгу и снова думал о мистере Барлоу и других. В зависимости от характеров, в той или иной степени, но все встреченные им, постепенно теряя нравственные начала, разваливались как личности. А кто скажет, сохранил ли он разум? Испытал ли он и страдает ли он от душевного потрясения? В поисках успокоительного решения отстранение и методично исследовал Иш возможные изменения своего собственного «Я». Через некоторое время, взяв в руки карандаш, решил записать, почему и благодаря каким достоинствам в состоянии он продолжать жить и даже испытывать радость от этой жизни, в то время как множество других будут лишены этого элементарного человеческого права. Без колебаний, решительно вывел первый довод:

1. Есть желание жить. Хочу увидеть, что произойдет с миром в отсутствие человека. Географ. А после некоторого раздумья приписал еще несколько строчек:

2. Всегда предпочитал одиночество. Не испытываю необходимости в общении с другими людьми.

3. Вырезан аппендицит.

4. Относительно практичен, но не педант. Люблю путешествовать; могу жить без городских удобств.

5. Не испытал всех ужасов катастрофы, не видел, как умирали близкие. Поэтому избежал самого страшного из всех потрясений. Он прервал свои записи и долго разглядывал последнюю строчку. По крайней мере хотелось надеяться, что хоть она справедлива. Застыв в тяжелой неподвижности, он смотрел на лежащий перед ним лист бумаги и думал. Он мог записать еще ряд своих положительных качеств, такие, как умение творчески мыслить, а значит, быстро приспособляться к внешним изменениям. Он мог записать, что любит читать, а значит, обладает могучим средством, заключенным в способности, переключая сознание, отгораживаться от окружающего мира и, уменьшая напряжение, расслабляться. Одновременно с этим он был не просто читателем: умение анализировать, умение практически применять прочитанное вооружало бесценным инструментом в познании мира, а значит, увеличивало шансы на выживание. Пальцы его сжали карандаш, стоило лишь на мгновение подумать, следует ли к достоинствам отнести свободу от предрассудков и суеверий? Это могло стать ключевым пунктом, иначе, как тот старик, будет он постоянно думать и бороться со страхом от одной Мысли, что случившееся бедствие есть результат прихоти какого-то разгневанного Бога, который — как когда-то Великим Потопом, а на этот раз чумной эпидемией — решил снова очистить Землю от скверны, оставив Иша (правда, не осчастливив его обладанием жены и детей), как древнего Ноя, снова наполнить жизнью пустоту. Но такие мысли открывали путь к безумию. Конечно, если человек начинал думать о себе как об избранном, он невольно начнет думать о себе как о Боге — а за этим лежало безумие. «Нет, — думал он. — Что бы ни случилось и когда бы ни случилось, я никогда не поверю, что я бог. Нет, я никогда не стану богом!» А пока непрерывный поток мыслей будоражил его сознание, он с удивлением понял, что предвкушение предстоящего одиночества придает ему силу, вселяет уверенность и, что совсем странно, даже доставляет удовольствие. В прошлой жизни все его переживания и неудобства были в основном связаны с людьми. От одной мысли о танцах он покрывался холодным потом; он никогда не умел смешивать виски с содовой; никто никогда не предлагал ему вступить в студенческое братство. В добрые старые времена отсутствие подобных достоинств являлось серьезной помехой. Теперь, и это он с удивлением понял, «недостатки» становились достоинствами. Когда участие в многолюдных людских собраниях становилось неизбежностью, чувствуя неспособность принимать живое участие или вмешиваться в чужие разговоры он отступал в тень и оттуда слушал, запоминал и критически переосмысливал чужие слова и мысли. Вот и теперь он вполне переживет отсутствие живого общения и снова сможет тихо сидеть, смотреть и ждать, что произойдет. Его слабость стала силой. Такое может испытать слепой среди зрячих в мире, неожиданно лишенном света. В таком мире несчастным зрячим останется лишь бестолково сталкиваться друг с другом в поисках выхода, а слепец будет у себя «дома» и теперь из того, кто нуждался в помощи, сам превратится в надежного поводыря. Но стоило ему оказаться в постели, и когда в темноте холодные щупальца тумана, поднимаясь с залива, снова сжали в объятиях дом на Сан-Лупо, былая решимость отступила, и состояние одиночества уже не казалось таким простым, безопасным удовольствием, как представлялось в его радужных мечтаниях. И снова великий страх накрыл его, и заставил корчиться тело его, и слушать звуки темноты, и думать об одиночестве и о том, что может случиться и с ним, когда в двери его дома постучится беда, которую назвал он Вторая Смерть. И тогда страстное желание в бегстве искать спасение пришло к нему. Он чувствовал, что должен уехать — уехать далеко; он должен все время двигаться и делать это как можно быстрее, чтобы всегда быть впереди страшной неизвестности, которая, возможно, уже пустилась за ним в погоню. И в поисках оправдания своему мистическому ужасу он решил, что болезнь могла и не захватить все Соединенные Штаты, и где-то осталось в живых маленькое человеческое сообщество, которое он обязан найти.

3

К утру ощущение ужаса от одиночества немного притупилось, оставив, и наверное навсегда, глубокие корни страха. Он осторожно поднялся с постели и стал судорожно глотать, ощупывать горло, боясь, что вдруг началась ангина. Он лелеял и оберегал себя, как может лелеять и беречь себя только престарелый ипохондрик. Спускаясь по лестнице, он побелевшими от напряжения пальцами цеплялся за перила, внушая себе мысль быть предельно осторожным, так как даже подвернутая лодыжка может закончиться мучительной смертью. Не теряя времени, он начал немедленные приготовления к бегству и, всякий раз приступая к чему-то определенному — хотя план его в основе своей был лишен какого-либо здравого смысла, — ощущал прилив сил, покой и возвращение душевного равновесия. Его машина была уже давно не новой, поэтому он начал с того, что среди сотен застывших у обочин дорог машин стал искать достойное цели средство передвижения. Большинство машин стояло без ключей зажигания, но в одном из гаражей поиски его увенчались успехом в виде пикапа с ключом и полным соответствием его практическому вкусу. Он повернул ключ, и мотор послушно заурчал, тронул педаль газа — и здесь все оказалось в полном порядке. Уже на выезде Иш почувствовал легкое неосознанное беспокойство. Он вовсе не жалел расставаться с собственной машиной, беспокоило что-то другое. Наконец он вспомнил. Вернулся к старой машине, забрал молоток, перенес в пикап, бросил под ноги и только тогда выехал из гаража. Возле магазина сделал короткую остановку, перекусил крекерами с сыром, а заодно захватил немного консервных банок. Он понимал, что в любом городе сможет без труда набрать любых продуктов, но некоторый запас все же лучше иметь под рукой, прямо в машине. После посещения других магазинов Иш стал обладателем спального мешка, топора, лопаты, плаща, сигарет, еды из расчета на несколько дней и бутылки хорошего бренди. Вспомнив опыт предыдущего дня, заехал в охотничий магазин и выбрал оружие на все случаи жизни: карабин, охотничье ружье, небольшой пистолет, который сможет носить в кармане куртки, и охотничий нож. Заканчивая погрузку, он невольно огляделся по сторонам и, наверное, впервые за все это время серьезно подумал о собаках. За последние два дня он видел много собак и пытался не думать о них, так словно тварей этих не существовало. Иша раздражал их жалкий вид, казалось, собаки так и не поняли, что уже произошло и что продолжает происходить. Одни медленно умирали от голода, другие, наоборот, были сыты и довольны жизнью. Одни, поджав хвосты дрожали от страха, другие, демонстрируя собственную значимость, рычали и скалили клыки. Этот пес был похож на маленькую гончую — с длинными свисающими ушами, белый, с красно-коричневыми пятнами. Наверное, бигль, хотя он не мог сказать с уверенностью, потому что плохо разбирался в собачьих породах. Пес стоял на безопасном расстоянии, метрах в трех от машины, махал хвостом, тихонько и жалобно поскуливал.

— Пошел прочь! — чувствуя, как защемило сердце, прикрикнул Иш, грубостью помогая выстроить глухую стену против вдруг нахлынувшей жалости, потому что любое проявление жалости и привязанности к животному когда-то заканчивается переживаемой вместе с его смертью болью. — Пошел прочь! — повторил он. Но вместо этого пес сделал вперед осторожный шаг, потом еще один, вытянул передние лапы, положил на них морду и стал смотреть на человека виноватыми, о чем-то беззвучно просящими глазами. Длинные, уныло повисшие уши усиливали выражение безысходной собачьей тоски. Со всей очевидностью пес говорил: «Ты разбил мое сердце». Неожиданно для себя Иш улыбнулся и подумал, что это, наверное, его первая за последние дни улыбка, если не считать той горькой усмешки, когда он смотрел на укушенную змеей руку. Он вернулся к действительности от ощущения, что пес, в одно мгновение почувствовавший перемену в настроении человека, уже трется о его ноги. Но стоило Ишу взглянуть вниз, как тот в испуге, или изображая испуг, кинулся прочь. Демонстрируя какие-то свои собачьи ужимки, стремительно промчался по кругу, улегся на землю, снова примостил морду между вытянутыми вперед лапами, коротко пролаял и закончил представление протяжным воем, как поступают выследившие добычу гончие. И снова Иш улыбнулся, и на этот раз это была добрая, широкая улыбка, и пес снова почувствовал его настроение, и тогда принялся описывать стремительные круги, ловко менять направление, показывая, что будет делать, когда выследит несчастного зайца. Закончив демонстрацию своих широких возможностей, уже без тени страха подбежал к ногам Иша, потерся о них и застыл, ожидая ответной ласки и словно спрашивая: «Ну как, понравилось мое представление?» Понимая, что от него ждут, Иш опустил руку и, немного злясь на себя, потрепал собаку по голове, ощущая пальцами гладкую собачью шерсть. Довольным повизгиванием пес выразил полную признательность и удовлетворение. При этом хвост его с такой стремительностью метался из стороны в сторону, что, казалось, все тело и длинные уши пришли в наполненное радостью движение; глаза умильно закатились, открывая белые полукружия — все вместе создавая образец высшей собачьей преданности и обожания. Смешные уши и морщинки на морде говорили о любви с первого взгляда: «Вот единственный и неповторимый человек, который нужен мне в этом мире!» И что-то случилось в душе Иша, потому что почувствовал он радость и необъяснимую легкость. Он присел на корточки и, уже не стесняясь проявления чувств, гладил собаку по голове. «Вот и хорошо, — думал он. — Хотел я того или нет, но я нашел себе собаку. — А потом мысленно себя поправил: — Я имел в виду — собака нашла меня». Он открыл дверцу пикапа, пес, не раздумывая, прыгнул на переднее сиденье и устроился на нем совсем как дома. Зайдя в магазин, Иш вынес коробку с собачьими галетами и покормил собаку с руки. Животное брало еду без каких-либо заметных проявлений признательности и благодарности. «Вот для чего нужен человек. Если ты обзавелся человеком, совсем не обязательно так часто демонстрировать ему свою признательность». Только сейчас Иш понял, что никакой это не пес, а самая настоящая сучка, и тогда, усмехаясь, громко произнес:

— Вот вам типичный пример акта обольщения. По пути он заехал домой, собрал кое-какие мелочи: немного одежды, бинокль, несколько книг. Огляделся, думая, что еще может понадобиться в путешествии, которое возьмет да и приведет его на другой край страны, и, ничего не придумав, просто пожал плечами. Зачем-то открыл бумажник и понял, что является обладателем суммы в девятнадцать долларов пятерками и однодолларовыми бумажками. Наверное, в этом мире уже никогда не потребуются деньги; и он было собрался бросить бумажник в угол, но все же оставил. Наверное, просто привык ощущать в боковом кармане знакомую тяжесть и без этой тяжести чувствовал себя неуютно. Скорее всего, деньги не смогут причинить ему вреда. Без особой надежды он написал записку и оставил ее на самом видном месте круглого стола в гостиной. Если родителям суждено вернуться, они будут ждать его возвращения или оставят свою весточку, где их следует искать. Держась за дверцу машины, он еще раз, уже на прощание, окинул взглядом Сан-Лупо-драйв. И конечно, опять не увидел ни одной живой души. Правда, дома и деревья выглядели как и прежде — их не коснулись перемены, — а вот лужайки и сады явно нуждались в заботливой человеческой руке, а еще больше в простом глотке воды. Несмотря на ночные туманы, летняя калифорнийская засуха вступала в свои законные права. Хотя полдень уже давно миновал, он решил отправляться немедленно. Он нервничал, ему не терпелось начать движение, а переночевать — переночевать он сможет в любом городке по пути.

Как с кошками и собаками, так и с взлелеянными человеком цветами и травами случилось то, что должно было случиться. Клевер и изумрудная трава лужаек пожухли, зато пошли в рост одуванчики. На клумбах увяли и осыпались влаголюбивые астры, а сорняки процветали. Высох, испарился живительный сок камелий, и следующей весной не будет у них почек. Свернулись листочки на кустах роз и побегах глициний — так всегда они готовятся к долгому периоду летней засухи. Метр за метром, завоевывая все новые пространства на террасах, лужайках и клумбах, ползут вперед стрелы дикого вьюнка. Как уже однажды было, когда, разгромив императорские войска, орды варваров хлынули на незащищенные провинции, так и сейчас жестокие сорняки глушили изнеженные руками человека хрупкие творения природы.

Ровно гудел мощный трудяга-мотор. Все утро следующего дня, пугаясь то прокола шины, то отказа тормозов или рулевой системы, или появления скота на дороге, он двигался с преувеличенной осторожностью, стараясь держать стрелку спидометра на отметке в сорок миль. Но мотор не мог смириться с такой скоростью — не для этого строили его и проектировали, и часто Иш замечал, что, сам того не подозревая, гонит машину на скорости пятьдесят, а то и все шестьдесят миль. И с каждой новой пройденной милей прочь отступало уныние. В ничем не примечательном придорожном пейзаже он находил своеобразную прелесть, да и сам процесс движения становился для него великим врачевателем и утешителем. Где-то глубоко внутри он понимал, что состоянию покоя и внутреннего комфорта обязан прежде всего, хотя и недолгой, но все же существующей возможности не принимать никаких решений. А пока он опускал занавес перед оставленной за спиной одной картиной природы и открывал занавес перед другой, надвигающейся на него из-за ветрового стекла, пока он просто крутил баранку и асфальт шоссе плавно катился под колесами машины, он мог не думать о будущем, не решать, как он должен жить и стоит ли вообще продолжать жить. Необходимость думать и решать в его новом состоянии ограничивалась лишь способностью плавно вписаться в крутой дорожный поворот. И еще сучка бигля лежала рядом. Время от времени она клала ему морду на колени, а большей частью просто спала, и близость еще одного живого существа дарила ему новые ощущения покоя и комфорта. В зеркальце заднего обзора, наверное, уже никогда не появится силуэт идущей на обгон машины, но он все равно продолжал изредка бросать на зеркальце короткие взгляды — скорее по привычке, чем по необходимости. Зато он видел отражение карабина и ружья, а еще дальше, на багажных сиденьях, высокую стопку коробок с едой, а поверх них спальный мешок. Он был мореплаватель, в одиночку вышедший покорять бурное море и потому запасшийся всем необходимым, и еще ему казалось, что он единственный спасшийся после кораблекрушения и тогда понимал отчаяние обреченных на гибель жертв равнодушной стихии. Шоссе N99 вело его по долине Сан-Хоакина все дальше и дальше к югу. Хотя он и ехал достаточно медленно, но кажется, побил все возможные рекорды дальности. Ведь теперь не нужно тормозить за большим трейлером или останавливаться перед светофором (многие из них продолжали исправно работать), или снижать скорость перед въездом в город. Несмотря на мучившие опасения и мрачные предчувствия, связанные с физическим состоянием его машины, Иш должен был признаться, что путешествовать по Девяносто девятому в такой обстановке гораздо приятнее, чем покрываться потом в бешеной гонке среди суматошного столпотворения летящих во всех направлениях машин. Людей он не видел. Ни одного. Если бы он поискал в городах, то наверняка кого-нибудь нашел, но в нынешней ситуации не видел в поисках необходимости и смысла. Встретить какого-нибудь несчастного одиночку он мог в любое время. Теперь перед ним стояла другая задача — узнать, остались ли люди, которых пощадила катастрофа, которые продолжают жить вместе. А дорога серой лентой продолжала стелиться по бескрайней равнине. Виноградники сменялись фруктовыми садами, на смену им шли дынные бахчи, и потом снова виноградники, и бесконечные хлопковые поля. Наверное, опытный глаз фермера и здесь бы сразу отметил следы запустения и отсутствия руки человека, но для Иша все это великолепие казалось таким же, как прежде, как было всегда. За Бейкерсфилдом он оставил Девяносто девятую и свернул на извивающуюся серпантином дорогу к перевалу Техачапи. Поля остались позади, уступив место пологим склонам с дубовыми рощами, и чем выше поднимался он в горы, тем меньше оставалось лиственных деревьев, на смену которым пришли вздымающиеся высоко в небо стройные стволы желтых сосен. И здесь никого не было. Но Иш не чувствовал признаков отсутствия людей, потому что в здешних местах всегда было пустынно. Он достиг перевала и смотрел с высоты гор туда, где еще далеко впереди начиналась пустыня. Здесь сильнее, чем прежде, начали мучить его дурные предчувствия. И хотя солнце стояло еще высоко, он сделал остановку в маленьком городке Мохаве и начал приготовления. Пересекая эти двести миль пустыни, даже в Старые Времена люди брали с собой воду. И еще он знал о существовании больших перегонов, и если машина отказывалась двигаться вперед, человек должен был идти целый день, чтобы добраться до ближайшей дорожной станции. Если что случится сейчас, он будет лишен даже этой призрачной возможности, потому что никто не придет ему на помощь. И тогда он отправился на поиски хозяйственного магазина. Тяжелая дверь оказалась надежно запертой на большой висячий замок. Иш разбил окно молотком и пробрался внутрь, магазина. Он взял только три канистры и наполнил их водой из крана над раковиной. Тонкой струйкой, но вода все же продолжала течь. К запасам воды он добавил одолженную в бакалейной лавке четырехлитровую бутыль красного вина. Но покоя не наступало, и тяжелый груз мрачных мыслей о неизбежной встрече с пустыней все сильнее отравлял его существование. Он снова медленно проехал по главной улице и бездумно, не имея никакого представления, что ищет, смотрел по сторонам, как неожиданно взгляд его остановился на застывшем на обочине мотоцикле. Черно-белый мотоцикл — один из тех, на которых несут службу дорожные патрули. Несмотря на мрачные предчувствия, растерянность и страх, он испытал приступ малодушия. Угнать мотоцикл, принадлежащий дорожному копу, — это, пожалуй, вершина немыслимого. Когда на смену угрызениям совести пришла твердая решимость, он вышел из машины, с минуту повозился у мотоцикла, нашел его в полном порядке, сел за руль и медленно для пробы прокатился по дороге. А потом целый час, под палящими лучами солнца, сооружал настил из досок, загонял мотоцикл в пикап и крепко увязывал его веревками. Теперь он мог чувствовать себя моряком, с кораблем и шлюпкой, на которую можно пересесть, если корабль вдруг вздумает затонуть. Но даже такая предусмотрительность не принесла облегчения, и черные мысли продолжали мучить его дурными предчувствиями. Он поймал себя на том, что время от времени оглядывается через плечо. Уставшее солнце медленно спускалось к горизонту, и вместе с солнцем Иш тоже ощутил безмерную усталость. Он собрал холодную и гадкую еду и жевал ее, испытывая отвращение и усиливающиеся приступы страха. Закончив ужин, отправился в продуктовый магазин, принес банку с собачьими консервами и вывалил их биглю. Собака приняла это выражение доброй воли как должное и, поев, свернулась на переднем сиденье машины. Иш сел за руль; вдвоем с собакой они разыскали на вид приличный мотель, а там комнату с незапертой дверью и зашли туда друг за другом — сначала человек, а уже потом собака. Из крана над раковиной сочились лишь редкие капли». Вероятно, подача воды в маленьком городе не была так автоматизирована, как в большом, и система не могла существовать без присмотра человека. Иш кое-как сполоснул лицо, улегся на кровать, а собака свернулась на полу. И снова ночные страхи липкими, холодными пальцами оплели его душу, и он не мог уснуть. Собака постанывала во сне, и тогда сердце его сжималось в груди и проваливалось от страха. В эти мгновения становилось еще страшнее. Иш встал с постели, прошел к дверям комнаты, подергал ручку, проверяя, надежно ли заперта дверь, хотя не понимал, кого и чего он должен бояться и от кого так крепко запирать двери. Он подумал, что, может быть, стоит сходить в аптеку и там найти каких-нибудь снотворных таблеток, но только одна эта мысль страхом пригвоздила его к месту. Он уже начал подумывать о бренди, но зловещий пример мистера Барлоу заставил отказаться и от этой затеи. Вскоре он все-таки заснул, но спал беспокойно. Проснулся совершенно разбитым, и даже нежаркое раннее утро лишало его остатков мужества решиться преодолеть иссушенную солнцем землю пустыни. Он думал вернуться назад, он думал поехать на юг, в сторону Лос-Анжелеса, уговаривал себя, как здорово будет посмотреть, что происходит в тех краях. Но он знал и другое — все эти интересные и заманчивые идеи не что иное, как нелепые отговорки, оправдание собственной нерешительности, малодушные уловки, дабы уйти от исполнения продуманного плана, и остатки гордости в его душе не позволяли бездумно, просто так сворачивать с однажды уже избранного пути. Единственное, в чем он уступил собственным страхам, — стало решение отправляться в путь, когда солнце начнет клониться к закату. Оправдываясь, мысленно привел довод обычной предосторожности — и в нормальные времена люди, избегая дневной жары, пересекали пустыню ночью. Издерганный страхом, в сумбурных попытках и мыслях, что бы еще предпринять для собственной безопасности, он провел еще один беспокойный день в Мохаве. А когда солнце коснулось отрогов западных гор, он и собака — каждый на своем привычном месте — тронулись в путь. Он не проехал и мили, но уже почувствовал, как пустыня, охватывая его, отрезала все пути к отступлению. Лучи низкого солнца, задерживаясь в коротких листьях и гроздьях цветов маленьких деревьев св.Джошуа, отбрасывали длинные, причудливые тени. Вскоре спустились сумерки, и он уже не видел пугающих его теней. Он включил передние фары, и мощный конус света выхватил из темноты дорогу — пустынную, теперь всегда пустынную дорогу. В зеркальце заднего обзора он никогда не увидит нагоняющих его огней другой машины. А потом пришла ночь, а вместе с ней росла и, усиливаясь, продолжала расти его тревога. Даже ровный гул мотора не успокаивал, а, наоборот, заставлял думать только о плохом. И хотя ехал он медленно, но, повинуясь тяжелым предчувствиям, еще больше сбросил скорость и думал — думал о спустивших колесах, думал о перегревающемся моторе, о подтекающем где-то масле, и что все это заставит его брести утопая в песке, а потом медленно умирать от жажды. Кажется, он даже перестал верить в свой страховой полис — черно-белый мотоцикл с багажным сиденьем… Он так медленно ехал, что прошла, кажется, вечность, прежде чем на обочине появилась маленькая пустынная станция, где в прежние времена можно было подкачать бензина, обзавестись запаской или просто утолить жажду. Теперь за маленькими оконцами поселилась темнота, и он знал — не будет там помощи. И он проехал мимо. Белые столбы света от фар освещали уходящую ровную полосу дороги; двигатель гудел ровно и мягко, а человек все продолжал изводить себя мыслями, что же будет, если мотор заглохнет. Ехал он долго и без остановок, так что в конце концов даже собака начала жалобно скулить и беспокойно вертеться на своем сиденье.

— Заткнись! — грубо прикрикнул он, но собака продолжала скулить и вертеться. — Ну хорошо, хорошо, — согласился Иш и, даже не утруждая себя съехать на обочину, остановил машину. Вышел сам и, придерживая дверцу, выпустил собаку. Поскуливая, та немного побегала кругами, вздернула кверху морду, совершенно неожиданно разразилась оглушительным лаем и на полной скорости метнулась в темноту.

— Назад! Вернись назад! — крикнул он, но собака, не придавая значения и не обращая внимания на испуганный человеческий вопль, с громким лаем исчезла во мраке пустыни. Стоило ей прекратить подавать голос, как непроницаемая тишина обступила Иша, и, слушая эту немую тишину, он понял, что исчез еще один звук — это, застывший в ленивом бездействии, замолк мотор. Объятый диким страхом, он метнулся к машине и дрожащими пальцами надавил кнопку стартера. Довольно постукивая, мотор снова ожил. Он стал думать о нечистой силе и, решив, что нечистая сила, конечно, видит его, а он нет, погасил все огни и остался сидеть в темноте. «Господи, что за наваждение такое», — горестно думал он. Приглушенные расстоянием и потому совсем слабые, снова донеслись до него звуки собачьего лая. Бигль, наверное, ходил кругами возле своей добычи, и от этого звуки то затихали, то становились чуть громче. Иш решил бросить ее. Ведь с самого начала он не собирался связывать свою судьбу с собакой. Если эта мерзкая сучка оставила его одного в пустыне ради первого попавшегося кролика, что он должен этой гадкой твари? Иш тронул машину. Проехал немного, всего несколько метров, а потом снова остановился. То, что он сейчас делал, походило на трусливое бегство. Скорее всего, собака не найдет в пустыне никакой воды и конец ее будет мучителен. Взяв собаку, он, как всякий порядочный человек, должен нести ответственность за судьбу животного, хотя эта тварь и так достаточно пользуется им по своему усмотрению… Человеку было очень плохо: он дрожал от тоски, страха и одиночества. Минут через пятнадцать Иш понял, что собака вернулась. Он не слышал как, просто понял, что вернулась и теперь лежала рядом и, вывалив розовый язык, тяжело дышала. И тогда неуправляемый, просто дикий приступ злобы нахлынул на него. Он думал о тех смутных и от этого кажущихся еще более страшными опасностях, которые могла навлечь на него своим безрассудным поведением эта собака. Если он не может бросить ее одну в пустыне медленно умирать от жажды, он сделает так, чтобы собака не мучилась. Человек вышел из машины, сжимая в руке винтовку. Но стоило опустить глаза и посмотреть на собаку, он увидел, что бигль по-прежнему лежит уткнув морду в передние лапы, и бока ее вздымаются в прерывистом после долгого бега дыхании. Она не потрудилась пошевелиться, но Иш все равно увидел большие глаза и белый ободок там, где заканчивалось глазное яблоко. Насладившись погоней за кроликом, она вернулась к своему человеку — человеку, которого сама выбрала и который не обманул ее ожиданий и оказался удивительно полезным существом, давая вкусную пищу из консервных банок и привозя в такую замечательную страну, где живут настоящие кролики, на которых можно по-настоящему охотиться. Вовсе не желая того, Иш рассмеялся. И со смехом этим беззаботным лопнула внутри струна, сковывающая тело, и распрямились плечи, сбрасывая груз тяжкого страха. «Так чего теперь боюсь я? — спросил он. — Кроме смерти моей, разве еще что-нибудь случиться может? Так ведь это уже случилось, и не осталось на земле человека. Так почему я должен бояться смерти? Или существует на земле что-то страшнее?» Он почувствовал бесконечную легкость. Не в силах более оставаться на месте, давая возможность каждой малой частице тела разделить счастье освобожденного сознания, сделал несколько легких пружинистых шагов, остановился и снова радостно рассмеялся. Груз страха оставил его плечи, но разве только страх переживал в пустыне одинокий человек? Сейчас он открыл для себя великий смысл Свободы. Он прямо взглянул в глаза Судьбе, сделал шаг вперед, ударил ее по лицу и крикнул: «Я не боюсь тебя, Судьба!» И сделав так, он решил, что если будет жить, то проживет жизнь без страха. Человек, переживший вселенскую катастрофу, не должен жить в страхе. Не раздумывая, повинуясь безотчетному порыву, он вернулся к машине, скинул веревки и как ненужный хлам сбросил на землю свой черно-белый мотоцикл. Теперь никогда — никогда он не станет дрожать за свою жизнь! Пускай Судьба благоволит осторожному. Пусть будет так — но трудно играть по ее правилам. Он будет рисковать, он возьмет от жизни все и будет, сколько ему осталось, наслаждаться жизнью без страха. Есть ли смысл жить взаймы у Судьбы?

— Собирайся, принцесса, — насмешливо сказал он. — Пора трогаться. — И стоило ему произнести эти слова, он понял, что наконец-то дал имя собаке. Это было хорошее имя, и то что не блистало оригинальностью, было тоже хорошо, потому что связывало со старым миром, и еще потому, что была она Настоящей Принцессой, а человек — ее слугой, которому за усердные труды полагалась лишь одна милость — не думать все время о себе. «Нет, — решил он. — Никуда больше сегодня не поеду». Освобожденный от страха, он должен испытать себя. Человек вытащил спальный мешок, развернул и лег на песок под призрачной защитой куста мескито. Принцесса пристроилась рядом и, уставшая от беготни, быстро и крепко заснула. Среди ночи человек проснулся и долго лежал без сна, но в покое и тишине. Он многое испытал и многое видел, а сейчас обрел покой, который теперь его никогда не оставит. Принцесса стала тихонько подвывать сквозь сон, и он видел, как дергались ее лапы, будто снова мчалась она в погоне. Потом успокоилась, и человек тоже заснул. А когда проснулся, лимонно-желтый рассвет вставал над песчаными холмами пустыни. Он замерз, да и прижавшаяся к спальному мешку Принцесса, наверное, тоже. Он поднялся с земли с первым лучом восходящего солнца.

Это пустыня — дикое место. Началась она давно — очень давно. И оставалась пустыней, пока не пришел человек. Человек приходил сюда весной, оставляя на месте стойбища камни очагов да легкие следы среди кустов мескито — но призрачны были те следы, и кто мог сказать, что это следы человека… Это много позже проложили они железные дороги, протянули провода и построили длинные прямые дороги. Но в сравнении со всей пустыней, кто скажет, что здесь был человек? Отойди на десять шагов от стальных рельсов или от бетона шоссе — и снова заструится под ногами песок вечной пустыни. Прошел отпущенный срок, и, оставив пескам деяния рук своих, ушли люди. Временем наполнена пустыня. Тысячелетие мира — всего лишь день для нее. Медленно струится песок, и даже мелкие камни перекатывает сильный ветер, но незаметны глазу перемены. Бывает, налетит раз в сто лет ураган, обрушит потоки воды, и, переворачивая валуны, с ревом понесется вода по руслам высохших рек. Пройдет еще десять веков, разверзнется земля, выплеснет потоки черной лавы, и снова в безмолвии застынет земля. Медленно менялась пустыня трудами человека и также медленно будет стирать со своего лица следы трудов его. Вернешься через тысячу лет и все там же увидишь камни очагов и длинную дорогу, уходящую к горизонту, где расходятся острые, словно лезвия ножа, горы. Не ржавеет железо в песках, лишенных влаги, — значит, не только камни, но и стальные рельсы увидишь здесь через тысячу лет. Ну а медные провода — медные провода здесь будут бессмертны. Вот такая она пустыня — дикая местность. Медленно отдает и медленно забирает обратно.

Стрелка спидометра дрожала на отметке восемьдесят, а он все гнал и гнал машину, наслаждаясь первобытным, пьянящим ощущением свободы, и пугливая мысль о лопнувшем колесе никогда не лишит его ощущения этой свободы. Чуть позже он сбросит скорость и будет внимательно вглядываться в проплывающие мимо картины природы, и его тренированный глаз географа с интересом будет отмечать следы драмы человеческого ухода. Но здесь, на вольных просторах, не слишком заметны были эти следы. У Нидлса стрелка указателя топлива медленно скатилась к нулевой отметке. Насосы на заправочной станции не работали — не было электроэнергии, и после недолгих поисков, на окраине города, он наткнулся на склад с горючим и наполнил бак прямо из бочки. И снова поплыла под колесами машины дорога. За Колорадо-ривер раскинулась Аризона, и шоссе, поднимаясь вверх, запетляло меж отвесных стен каменных утесов. Здесь он наконец-то увидел скот. Полдюжины молодых бычков и две коровы с телятами, пригнув головы к желобу поильни, стояли почти у самой обочины. Он остановил машину, вышел, и только тогда животные подняли головы и стали смотреть на человека — лениво, без любопытства. Если в этой глуши скот не пасся вдоль дорог, он месяцами не видел человека. Дважды в год появлялись в здешних местах пастухи-ковбои, сбивали его в стада и гнали в неизвестность. Уход человека ничего не изменит в жизни скота, разве только больше его станет. Возможно, тогда перестанет хватать на всех травы, но еще раньше понесется в каменных теснинах ущелий многократно повторенное эхо волчьего воя. А это значит, начнется борьба за существование, и теперь не человеку, а волкам решать, сколько скота будет пастись в степи. Иш не сомневался, что пройдет время — и волки, и скот вступят в равновесное состояние, и скот в отсутствие человека не исчезнет с этой земли. А дальше, у старого шахтерского городка Оутмен он увидел двух осликов. Может быть, незадолго до катастрофы их выпустили погулять в окрестностях, а может быть, они уже давно одичали и бродили сами по себе, он не мог сказать, но были ослики гладкими и упитанными. Иш вышел из машины, попробовал подойти к ним ближе, но ослики, сохраняя безопасную дистанцию, тут же проворно отбежали подальше. Возвратясь к машине, он спустил тявкающую Принцессу, и та, с молодецкой удалью и с поразившим еще в пустыне оглушительным лаем метнулась к невиданным животным. Маленькие ослики оказались не из робкого десятка. Опустив уши, угрожающе растянув губы, так что обнажились большие желтые зубы, взбрыкивая копытами, ослик-самец перешел в стремительную контратаку. И в ту же секунду, растеряв боевой задор, Принцесса с поджатым хвостом покинула поле сражения, трусливо бежав под защиту человека. А Иш подумал, что волки станут обходить стороной осликов, и, наверное, даже пума пожалеет, что рискнула напасть на такого маленького храбреца. Дорога круто пошла вверх. С вершины перевала, бросив прощальный взгляд на Оутмен, он поехал вниз и там впервые за все время пути столкнулся с дорожным заносом. Совсем недавно — два, а может быть, три дня назад — видно, жестокая гроза прогремела в отрогах гор, краем захватив и здешние места. И тогда вспенилось быстрой водой старое русло реки, забило, песком трубу под полотном дороги, и, не находя выхода, поднялась вода и, продолжая нести песок и мелкие камни, накрыла дорогу. Иш вышел из машины. В добрые времена приехали бы сюда дорожные рабочие, убрали песок, прочистили трубу, и никто бы не вспомнил о шалостях природы. А сейчас труба оставалась забитой, и пока еще тонким, всего в несколько дюймов, слоем песка покрывало дорогу. Иш присел и увидел, что воде удалось подмыть основание дорожного полотна. Всего сантиметров пятнадцать земли вымыло из-под слоя бетона, но придет еще один ураган, и еще больше песка нанесет на дорогу, и еще больше земли вымоет из-под полотна. Пройдет совсем немного лет — и вздыбится разломами бетон, и скроется серая лента дороги под высокими грудами песка и мелкого камня. Но все это ждет дорогу впереди, а пока занос еще не стал серьезной преградой, оставляя на песке ровную колею следов, человек поехал дальше. «Как крепка и как слаба связующая нить дороги», — думал он, воображая, как долго сможет путешествовать так, как делает это сейчас… Ночь он провел в кровати, принадлежавшей лучшему мотелю Кингмена.

Тысячи веков скот, лошади, ослики — все они жили собственной жизнью и выбирали собственные пути в лесах, степях и пустыне. А когда набрал силу человек, то лишил их свободы — заставил коров и быков, лошадей и осликов служить его целям. Но не стало человека, и снова двинулся скот по указанному самой природой пути. Ревели, требуя воды, бились напрасно привязанные в тесных стойлах длинных сараев коровы и, обессилев, лежали тихо. Запертые в загоны, медленно умирали тонконогие чистокровные жеребцы. А на свободных выгонах, предоставленные собственной воле, набирали силу беломордые херефорды; и даже на фермах, ломая изгороди, освобождали себя быки и коровы и разгуливали свободно. Свобода объединила их: и коров, и лошадей, и осликов… Как в древние времена, уходили ослики в пустыню. Раздувая ноздри, вдыхали сухой восточный ветер, взбрыкивая копытами, скакали по пыльным впадинам высохших озер, в скульптурной неподвижности грациозно застывали на огромных каменных валунах, раскиданных на склонах холмов, мощными челюстями перемалывали ветки колючего кустарника. И рядом с ними мирно уживались дикие бараны. Лошади отправились на сухие степные равнины. Они щипали зеленую траву весны, наполненную зрелыми семенами траву лета, сухую траву осени, а зимой, обросшие косматой шерстью, разгребали копытами снег и отыскивали под ним прошлогоднюю траву. Вместе с ними паслись стада антилоп-вилорогов. Быки и коровы ушли на поиски зеленых лугов и тенистых лесов. В подлесках коровы прятали новорожденных телят, пока телята не набирали силу и не начинали ходить вслед за матерями. Бизоны стали их близкими соседями и соперниками. Могучие быки яростно воевали за право владения этой землей. Пройдет время, и, наверное, тяжелые быки победят более мелких сородичей, и бизоны уйдут на земли их прежней родины. И если такое случится, займут быки зеленые просторы лесов и обретут рай на земле.

Электроэнергии в Кингмене уже не было, но водопроводные трубы еще продолжали делиться водой. Подключенная к газовым баллонам, плита в баре мотеля тоже работала, и давление газа оставалось в норме. Без электроэнергии потеряли всякий смысл холодильники, и потому Иш не стал обладателем яиц, масла и молока. Но не пожалев времени на разведку полок соседнего магазина, он приготовил по теперешним временам восхитительный завтрак из консервированного виноградного сока, консервированных сосисок и лепешек с патокой. И еще сварил кофе в большом кофейнике и выпил его с сахаром и консервированным молоком. Принцесса довольствовалась своим обычным блюдом из собачьих консервов. После завтрака, вооружившись молотком и зубилом, Иш пробил бензобак ничейного грузовика и, подставив под хлещущую струю двадцатилитровую канистру, наполнил ее доверху, а затем перелил бензин в свою машину. В городе встречались мертвые тела, но в жарком и сухом климате Аризоны трупы не разлагались, а, высыхая, превращались в мумии. И если смотреть на эти современные мумии не сильно приятно, их запахи не оскорбляли обоняние. За Кингменом покатилась сухая земля, где однообразие пейзажа изредка скрашивали ряды аккуратных маленьких сосен-пиньонов. Если не считать бетонного шоссе, человек не оставил здесь других следов своего пребывания. Не было телефонных столбов вдоль дороги, да и сама дорога не везде защищалась изгородями от скота, и Иш видел уходящие вдаль, покрытые зеленой после недавних дождей травой выгоны да редкие точки маленьких деревьев. Он знал, что с увеличением поголовья скота резко изменилась вся здешняя природа, и с уходом человека эти изменения несомненно станут еще более разительными. Вполне естественно предположить, что если замерли конвейеры скотобоен, значит, до невиданных ранее размеров вырастет поголовье скота, и, еще до того как появится достаточное количество хищников, чтобы установить так любимое природой равновесие, вытопчут быки всю траву до голой земли; и шрамы оврагов поползут по лицу этой земли и изменят его до Неузнаваемости. Но, что тоже возможно, через открытую теперь мексиканскую границу заползет сюда страшный бич скота — ящур, и тогда исчезнет скот на многие годы. А может быть, недооценивает он быстроту, с которой начнут плодиться волки и пумы? Но в чем Иш был действительно уверен — пройдет двадцать пять или пятьдесят лет, земля успокоится, придет в равновесие и постепенно примет прежний облик тех времен, когда не ступала еще на нее нога белого человека… Первые два дня он жил страхом, и страх заставил его бежать из родного дома. Сейчас великий покой воцарился в его душе. И покой этот стал реакцией на тишину окружающего его мира. Тишина захватила его. Он провел в одиночестве и тиши гор много дней, но никогда не задумывался о природе этой тишины, принимая ее как должное, и, конечно, не представлял, сколько шума может производить человек. Существовало много определений Человека, теперь он даст ему еще одно — «животное, производящее шум». А сейчас в этом мире жил лишь едва различимый гул его мотора. Не было необходимости сигналить, не ревели моторами трейлеры, не гремели на стыках поезда, не взрывалось ревом самолетных двигателей небо над головой. В маленьких городах не свистели свистки, не звенели колокола, не кричало радио, не разговаривали люди. И если причина, породившая тишину, стала смерть — это все равно была тишина. Он ехал медленно, но не страх был тому причиной. Если что-то интересовало его, он останавливал машину и удовлетворял любопытство; и на каждой остановке загадывал, что услышит на этот раз. Часто, даже в городах, заглушив мотор машины, не слышал ровным счетом ничего. Иногда до слуха его доносились птичья трель, или деловитое жужжание насекомого, или легкий порыв ветра в кронах деревьев. Однажды, испытав огромную радость, он услышал отдаленные раскаты грома. К полудню Иш добрался до страны желтых сосен и вздымающегося, на севере пика с белой, искрящейся на солнце шапкой не тающих снегов. В Вилльямсе он видел сияющий свежей краской трансатлантический экспресс и не видел человека. В затянутом дымом пожаров Флагстаффе он тоже не встретил человека. За Флагстаффом, вывернув из-за крутого поворота, шум его мотора вспугнул двух ворон, и они тяжело и неохотно поднялись в воздух, оставив что-то бесформенное лежать на дороге. Он очень боялся увидеть, что клевали на дороге эти черные большие вороны, но оказалось, всего-навсего овцу. Вороны клевали распростертое на бетоне хайвея тело овцы, и красные сгустки крови запеклись на ее распоротом горле. Там еще были овцы, и дальше — слева и справа от дороги тоже лежали овцы. Иш прошел немного вперед и насчитал их двадцать шесть. Собаки или койоты? Это он не мог сказать, зато мог ясно представить, как все происходило. Овец гнали по лугу, без жалости набрасываясь на отставших и оказавшихся с краю плотно сбитой ужасом смерти овечьей отары. Чуть позже, повинуясь невольному капризу, он свернул на дорогу, ведущую к Национальному музею Орехового каньона. Он остановился рядом с чистеньким домом смотрителя на краю глубокой лощины, где в самой низине теснились полуразрушенные дома Обитателей Гор. До сумерек оставался еще час, и он с каким-то мрачным удивлением ходил по узкой тропинке и разглядывал то, что осталось от старых домов прежних людей. Потом он поднялся наверх и заснул в доме, стоящем на самом краю каньона. В здешних местах, видно, уже отгремели первые летние грозы, и немного воды затекло через порог прямо в дом. А так как некому было убирать ее, маленькая слегка поблескивающая лужица медленно разрушала деревянные доски пола. И еще прольются дожди, и с каждым годом все заметнее станут следы их, пока не настанет день и не разрушится аккуратный дом, стоящий на самом краю каньона; и когда рухнет, не отличишь его от старых домов, что ютятся сейчас на уступах скал. И обломки одной цивилизации смешаются с обломками другой, и не различишь их.

Не долго, но все же сохранятся отары. И хотя убийцы будут убивать без причины, лишь ради желания утолить жажду крови, все равно не исчезнут за день миллионы и за месяц тоже не исчезнут, и тысячи новых ягнят родят их матери. Что значит пятьдесят или сто убиенных для миллиона! Не без основания, правда, думая о погибели рода человеческого, говорили люди: «Овца без пастыря своего», но придет день, и исчезнут овцы… Потому что, беспомощных и беззащитных, занесет их снегом в зимние бураны; отойдут жарким летом от воды, потеряют дорогу и, по природе своей слишком глупые найти обратный путь, станут умирать от жажды; застанет их весенний паводок, и понесет кипящая вода сотни тел; в глупости своей или от страха окажутся на гребнях скал и будут падать оттуда и лежать на острых камнях ущелий грудами окровавленного мяса. И с каждым днем будет прибавляться число их убийц — одичают собаки и соединятся в жажде крови с волками, койотами, пумами и медведями. Пройдет время, и огромные стада превратятся в жалкие кучки испуганных существ — и тогда не будет больше овец. Тысячи лет назад они признали человека своим господином и защитником и потому потеряли быстроту, проворство и чувство независимости. Сейчас, когда не стало пастыря, и их не станет.

На следующий день путь его пролегал по широким равнинам перевала Скалистых гор — страны альпийских лугов и овечьих пастбищ. И снова он видел тела овец там, где гнали койоты их отары. Один раз показалось ему, что на далеком склоне холма видит бешено мчащуюся плотную серую массу, но не был уверен, что не показалось. А однажды совсем странная картина открылась его взору. На заросшем высокой травой лугу, возле быстрого ручья мирно паслось стадо. Иш закрутил головой, не веря, что сейчас может увидеть фургон, а рядом самого пастуха, но увидел только двух собак. Не стало пастуха, но, повинуясь веками выработанному инстинкту, собаки продолжали выполнять свой долг, не давали овцам разбрестись, держали их у воды, на хорошем пастбище; и без сомнения, отгоняли ночных воров, приходящих вынюхивать здесь легкую поживу. Он остановил машину и, не выпуская Принцессу, дабы не испортить мирную идиллию, через окно смотрел на овец и собак. Завидев машину, собаки-пастухи отчаянным лаем встретили незваных гостей и забегали вокруг отары, сбивая в единое целое немногих отбившихся. Держа дистанцию в четверть мили, ближе собаки не подходили и настроены были весьма враждебно. Как и в больших городах, где после ухода человека продолжал пульсировать по проводам электрический ток, так и здесь, на зеленой земле альпийских лугов, собаки какое-то время будут продолжать пасти овец. Но, думал Иш, не продлится такое долго. А дорога все катилась и катилась по бескрайним равнинам. «Федеральное N56» — прочел он на дорожном указателе. В давние времена это был великий путь — дорога, по которой Оки — переселенцы из Оклахомы — шли искать счастья в Калифорнии. Тогда об этой дороге слагали песни, а сейчас пустынной стала дорога. Не промчится автобус с большими буквами «Лос-Анжелес» на борту, не проревет мощным мотором трейлер, начавший свой путь на востоке и стремительно мчащийся на запад, не проползет, дребезжа стареньким мотором, доверху забитый нехитрыми пожитками древний автомобиль сборщика фруктов, не пролетит, сверкая хромом и лаком, автомобиль с туристами, спешащими посмотреть ритуальный праздник индейцев, даже тощая кляча, запряженная в фургон индейца-наваха, устало не протащится по обочине дороги. Он спустился в долину Рио-Гранде, пересек мости въехал на длинные улицы Альбукерка — самого большого оказавшегося на его пути города после Калифорнии. Иш ехал по улицам, сигналил и ждал ответа. Ответом ему была тишина, да и ждал он не слишком долго. Ночевал он опять в мотеле, на этот раз на склоне пологого холма западной части города, откуда можно было увидеть весь город. Но он не видел его, потому что не горел свет и город прятался во мраке ночи. А утром, перевалив горы, спустился вниз, в страну одиноких холмов и бескрайних равнин. Сумасшедшая жажда скорости вновь овладела им, и он гнал машину на пределе ее возможностей по прямой, уходящей к горизонту дороге. Одинокие холмы остались далеко позади, промелькнул и исчез указатель границы штатов — он уже в Техасе, вернее, в его малой части — плоской стране с нелепым названием «Длинная ручка кастрюли». Нещадно палило солнце, а вокруг, насколько хватало глаз, простирались колючие от стерни поля, с которых люди, перед тем как умереть, собрали пшеницу. Переночевал он на окраине Оклахома-Сити. По объездной дороге обогнув утром город, Иш выехал на Шестьдесят шестое, ведущее к Чикаго. Но не проехал и двух миль, как лежащее на шоссе дерево перегородило ему дорогу. Он вылез из машины и, решая, что делать, неуверенно пошел навстречу неожиданному препятствию. Конечно, тут не обошлось без урагана, одного из тех, что внезапно, без предупреждения обрушиваются на эти открытые всем ветрам голые равнинные земли. Огромный тополь, росший у одинокого фермерского дома, сначала, наверное, накренился, а потом рухнул, перегородив всю дорогу грудой зеленых ветвей и искореженных сучьев. Понадобится полдня, не меньше, прорубить проход в этом первозданном хаосе. И вдруг с неожиданной ясностью он понял, что стал свидетелем важной сцены той Великой Драмы, в которой он отвел себе роль внимательного зрителя. Шестьдесят шестая — великая дорога! И эту дорогу перекрывает случайно упавшее дерево. Человек, без сомнения, справится с этой преградой и прорубит себе свободный путь, но завтра упадут новые деревья, и новые преграды встанут на пути человека. Весенние грозы слоем липкой глины покроют дорогу, мягкая земля обвалится оползнем из-под ее основания, паводком сметет мосты через реки, и всего через несколько лет путешествие в современном автомобиле из Чикаго в Лос-Анжелес станет предприятием не менее опасным и долгим, чем в запряженных быками крытых фургонах первых переселенцев. Он думал объехать дерево полем, но почва после недавних дождей оказалась слишком мягкой, раскисшей. Дорожная карта подсказала выход. Если вернуться назад, то через десять миль он окажется еще на одной асфальтированной дороге, которая потом снова выведет его на хайвей. Так он и сделал и, развернув пикап, тронулся на юг. А когда ехал, понял, что не видит особого смысла возвращаться на Шестьдесят шестую. Новая дорога, хотя и не такая знаменитая, тоже вела на восток, и, насколько он понимал, оба направления его вполне устраивали. «Наверное, — думал он, — упавшее дерево изменит весь ход развития будущего человеческого общества. Я мог оказаться в Чикаго, и там что-то могло произойти. Теперь произойдет что-нибудь другое». Итак, волею слепого случая путь его пролегал по землям Оклахомы. И пустынной была та земля, разве что на склонах круглых холмов, как и прежде, высились гиганты дубы, а под ними на возделанных полях равнин росли посеянные человеком кукуруза и хлопок. Высоко поднялись кукурузные стебли — выше сорняков, и урожай мог быть хорошим, а вот хлопчатник под тяжестью сорных трав медленно задыхался. Жаркая погода разгара лета заставила освободиться от некоторых условностей, принятых для человека цивилизованного общества, правда, брился он каждый день, но совсем не потому, что беспокоился за свою внешность — просто так ему было удобнее. А вот волосы свисали вниз неопрятными, длинными прядями. Однажды он решился и обрезал их ножницами. Его одеждой стали джинсы и рубашки с открытым воротом. Рубашки он менял каждое утро — старую выкидывал и надевал новую. Где-то он забыл свою серую «федору», но один из оклахомских универмагов помог обзавестись дешевой соломенной шляпой. Именно такие шляпы в жаркую пору предпочитали носить оклахомские фермеры. Где-то в полдень Иш пересек границу с Арканзасом, и хотя прекрасно понимал, что границы эти вещь весьма условная, неожиданно ощутил разительную перемену. Куда-то вдруг исчез сухой воздух равнин, и, словно в парную баню, окунулся он во влажную духоту. Разница в климате не замедлила сказаться на растительности, двинувшейся в наступление на дорогу и стены домов. Усы плюща и розовых кустов покачивались на окнах, свисали с карнизов и крыш террас. От этого казалось, что маленькие дома стали еще меньше и робко прячутся в зелени леса. Даже заборы превратились в зеленую живую изгородь. Исчезла четкая разделительная линия между бетонным полотном дороги и окружающим ее миром. Из каждой трещины на дороге пробивались зеленые ростки травы и сорняков. Не обращая внимания на строгие разделительные линии, выползли с обочины молодые побеги кустов черной смородины. В одном месте длинные усы вьюнка достигли осевой и там встретились с вьюнком, стелющимся с другой стороны дороги. Поспели груши, и он набрал их в одном из садов, внеся некоторое разнообразие в свою консервированную диету. Вторжение в чужой сад вспугнуло кормившихся упавшими плодами свиней. Ночь он провел в Норт-Литл-Роке.

Надежно запертые в свинарниках, умрут чемпионы выставок — призовые хряки. А в соседних с ними загонах, требуя мучное пойло, будут жалобно взвизгивать толстые поросные свиноматки. Но на многих фермах, невзирая на заборы, вырвется на волю годовалая молодь, и ничего ей не нужно будет от человека. В жару они находят у берегов рек невысыхающие лужи и закапываются там, и лежат в грязи, вздыхая от счастья. А стоит повеять в воздухе прохладой, они бредут в дубовые рощи и наедаются желудями. Сменится несколько поколений, и станут тоньше их ноги, будут острее клыки. Перед бешенством их разъяренного хряка поспешно отступят даже волки и медведи. Как и человек, поедают они мясо и птицу, клубни, орехи и фрукты. Они выживут.

Утром следующего дня, не прошло и часа в пути, как на выезде из маленького города вздрогнул Иш от неожиданности, когда взгляду его открылась непривычная теперь картина — выполотый огород и любовно ухоженный сад. Он остановился, пошел на разведку и впервые за все время пути нашел то, что с некоторым допущением можно было назвать социальной группой. Все они были черные — средних лет мужчина, женщина и маленький мальчик. Стоило лишь раз взглянуть на женщину, чтобы без сомнений сказать — скоро их станет четверо. Все они робели. Мальчишка прятался за спинами взрослых — ему было одновременно страшно и любопытно. При этом он не забывал что-то постоянно искать у себя в голове и, судя по достаточно красноречивым движениям, ничего иного, кроме вшей. Женщина тупо молчала, отвечая на вопросы, обращенные непосредственно к ней. Мужчина снял с головы соломенную-шляпу и нервно теребил пальцами ее обломанные края. Причиной тому жара или испуг, но по его блестящему лбу катились крупные капли пота. От смущения их более чем невнятный говор стал еще более невнятным, и Иш с трудом угадывал даже знакомые слова. Было ясно, что люди не знают никого, кто бы жил по-соседству, и вообще мало что знают, так как со времени катастрофы боялись или просто не видели необходимости уходить далеко от дома. Это была не семья, а союз трех оставшихся в живых. Целых три человека, вопреки всем законам теории вероятности, выжили в одном маленьком городе. Вскоре Иш понял, что стоящие перед ним люди страдали не только от вызванного катастрофой душевного потрясения, но в равной степени и от последствий системы запретов, узаконенных воспитавшей их социальной средой. Это выражалось в растерянности, смешанной с долей страха, и как в присутствии белого человека они жались друг к другу, с трудом вспоминая простые слова, робко прятали и отводили глаза. Не обращая внимания на явную растерянность хозяев, Иш из чистого любопытства решил посмотреть, как они устроились в новой жизни. Хотя все дома этого города были открыты для них, семья жила в неказистой лачуге, принадлежавшей до катастрофы женщине. Иш не стал переступать порога, но через раскрытую дверь увидел старую расшатанную кровать, под стать ей такие же стулья, сваренную из листов железа печь, засаленную скатерть на столе и мух, жужжащих над остатками ничем не прикрытой еды. Все, что находилось снаружи, выглядело намного симпатичнее. Сад, с гнущимися под тяжестью плодов ветвями фруктовых деревьев; поднявшаяся выше человеческого роста кукуруза, и даже маленькое тщательно ухоженное хлопковое поле, хотя за все сокровища мира Иш не смог бы ответить на вопрос, что они собираются делать с этим хлопком. Очевидно, что эти трое просто тянули привычную лямку, делая то, что должны были делать люди их мира, и в трудах этих находили себе спасение. Водились у них куры, и в загородке хрюкали свиньи. Стоило Ишу увидеть свиней, как откровенное и болезненное смущение хозяев стало настолько очевидным к не требовало долгих раздумий понять — свиньи эти перекочевали сюда из загонов соседа-фермера, отсюда и страх, что белый человек предъявит им счет за бессовестное воровство. А Иш попросил лишь немного свежих яиц и за дюжину вручил хозяину одну из своих долларовых бумажек. Подобный обмен произвел на них неизгладимое впечатление, и деньги были приняты с превеликим удовлетворением. Через четверть часа, исчерпав все возможности нечаянной встречи, Иш, к заметной радости хозяев, усаживался в машину. Какое-то время, не трогаясь с места, он сидел, положив обе руки на руль, и криво усмехался. «Стоит мне остаться, — думал он, — и здесь я стану вроде маленького царька. Черным это, конечно, не понравится, но благодаря усвоенным жизненным принципам, думаю, скоро они с этим смирятся. Будут выращивать для меня овощи, свиней и кур, а у меня скоро заведется корова или даже две. Они будут выполнять любую; какую я только потребую, работу. Да, здесь я бы мог пожить маленьким царьком». Но идея эта, быстро промелькнув, тут же, не оставив и следа, исчезла; и он стал думать о том, что черные приспособились к этой жизни гораздо лучше. Он, как нищий бродяга, жил подаяниями того, что оставила после себя цивилизация, а эти жили на земле, как жили всегда, кормясь трудами рук своих, создавая все, что требовалось им в этой жизни.

Из почти полумиллиона всевозможных видов насекомых, пожалуй, лишь несколько дюжин заметно испытали на себе последствия ухода человечества, и только три вида, известных науке как человеческие вши, оказались под угрозой полного вымирания. Настолько древним и благородным был сей союз, что удостоен чести стать одной из самых характерных черт человека, отличающих его от всех прочих особей животного мира. Антрополога утверждают, что изолированные друг от друга племена чешутся, ловят и страдают от одного и того же вида паразитов, и одновременно с этим отмечают, что человекообразные по всем законам должны переносить те виды паразитов, которые обитают в местах их рассеивания. Появившись на свет сотни тысяч лет назад, вши удивительно достойно приспособились к тому миру, который называется человеческое тело. Существуют они тремя племенами, каждое из которых считает своей законной вотчиной определенную и строго обозначенную территорию: волосы, одежду и интимные места. Несмотря на расовые и этнические различия, сия триада прекрасно сохраняет баланс сил, демонстрируя своему хозяину яркий пример возможности мирного сосуществования. Следование такому примеру оказало бы честь любому человеческому сообществу. Но в способностях такой идеальной адаптации к человеческому телу вши пренебрегли возможностью приспособиться к миру другого живого организма. Вот почему падение человека в конечном итоге стало и их крушением. Чувствуя, каким холодным и неприветливым становится их мир, вши выползали населить другой — теплый и гостеприимный, не находили его и умирали. Какой жалкий финал миллиардов живых организмов. Мало кто всплакнет на похоронах Человека Разумного. Canis familiaris, что означает «собака обыкновенная», как личность, наверное, издаст два-три жалобных стона, но как представитель вида, вспомнив все пинки и проклятия, чрезвычайно скоро успокоится и побежит присоединяться к своим диким собратьям. Ну а Человеку Разумному останется лишь утешать себя мыслью, что на его похоронах будет трое воистину искренне скорбящих.

Стоило подъехать к мосту через бурно несущую свои коричневые воды реку, он обнаружил, что единственная полоса, по которой собирался он добраться до Мемфиса, наглухо перекрыта развернутым поперек дороги трейлером. Чувствуя себя как плохой мальчишка, который знает, что за свой дурной поступок будет примерно наказан, но неспособный отказать себе в удовольствии сделать гадость, Иш, не обращая внимания на дорожные знаки, перебрался через железнодорожные пути на встречную полосу и поехал в Теннесси по дороге, которая в добрые старые времена должна была вести законопослушного гражданина в Арканзас. Но так и не встретив никого из этих законопослушных граждан, весьма быстро добрался до Теннесси и все по той же встречной полосе выехал с подъездных путей моста. Встретивший его тишиной безлюдный Мемфис мало чем отличался от уже виденных городов, разве что южный ветер нес с собой дух зловонных испарений, осязаемо поднимающихся над густонаселенным районом Бил-стрит. Если это стало отличительной особенностью южных городов, Иш не хотел больше ни одного из них. И желая снова и как можно скорее оказаться в сельской местности, он увеличил скорость. Еще не скрылись за горизонтом очертания Мемфиса, как южный ветер принес с собой тучи, а вместе с тучами проливной дождь. Ехать под дождем занятие скучное, утомительное, неблагодарное, а так как спешить ему было особо некуда, Иш укрылся в мотеле на краю ничтожного городка, даже не потрудившись узнать, какого именно. Газ на кухне горел голубым ровным пламенем, и он приготовил свое традиционное блюдо — яичницу. Большая яичница из хороших свежих яиц всегда удовольствие, но, покончив с ней, Иш ощутил какое-то невнятное беспокойство. «Стоит подумать, — сказал он себе, — все ли я ем, что положено есть нормальному здоровому человеку?» Возможно, ему придется не полениться и заехать в аптеку для приобретения каких-нибудь витаминных таблеток. Позже он выпустил Принцессу, и та совершенно неожиданно и без предупреждения бесследно исчезла в косых струях дождя, и о продолжении ее существования Иш мог лишь догадываться сначала по протяжному подвыванию, а потом, когда она напала на след, по звонкому отрывистому лаю. Он был глубоко возмущен, по опыту зная, что может прождать и час и больше, пока Ее Величество не удовлетворит все свои желания и не соизволит вернуться. Вернулась Принцесса не через час, а несколько раньше, при этом страшно попахивая скунсом. Он запер ее в гараже, и там собака жалобным и одновременно горьким воем демонстрировала свое отношение к воистину постыдному поведению человека. Продолжая испытывать беспокойство и нечто подобное томлению духа, Иш улегся в постель. «Должно быть, это последствия нервного потрясения, о котором я просто не задумывался. Или это одиночество доконало совсем, — думал он. — Или, может быть, секс поднял свою уродливую голову?» Стресс способен сыграть с человеком весьма злые шутки. Он вспомнил кем-то рассказанную историю про человека, у которого на глазах в дорожной катастрофе убило жену, и человек этот месяцами не испытывал никакого полевого влечения. Мысли его вернулись к неграм. Женщина — далеко не молоденькая, да к тому же на сносях — вряд ли могла возбудить в нем даже отдаленный намек на желание. Потом он стал думать об их образе жизни, о том, как инстинктивно сделали они правильный выбор, найдя в земле свою защиту и спасение, и даже немного позавидовал им. Потом Принцесса завыла из гаража, и, обругав ее последними словами, человек отвернулся к стене и заснул. Но и утром Иш не перестал чувствовать беспокойство и неутоленную жажду того, о чем не имел ни малейшего представления. Ветер продолжал гнать по небу рваные, низкие облака, но дождь на какое-то время прекратился, и он решил не трогаться в путь, а пойти просто прогуляться. Перед тем как выйти, открыл дверцу пикапа, и взгляд его неожиданно остановился на бесполезно пролежавшей в машине, с тех самых пор, как он покинул Калифорнию, винтовке. Без каких-либо определенных целей Иш повертел ее в руках, а потом сунул под мышку и, посвистывая, зашагал по дороге. Принцесса, низко опустив голову, трусила в нескольких метрах сзади, потом учуяла след и, вероятно забыв о недавних унижениях, с радостным лаем скрылась за холмом.

— Смотри, не так, как вчера! — напутствовал он ее вослед. Сам же человек шел без определенной цели, разве что немного размять ноги и, если повезет, найти сад со спелыми фруктами. Вот почему вид пасущихся на лугу теленка и коровы сначала не пробудил в нем никакого определенного интереса. Эта картина не содержала для него ничего примечательного или необыкновенного, так как он видел коров и телят, пожалуй, на каждом лугу штата Теннесси. Исключение составляло лишь одно обстоятельство — сейчас он являлся обладателем заряженного ружья и, кажется, начал понимать, какие именно смутные мысли вертелись в его голове. Аккуратно пристроив винтовку на перекладине забора, он с удивлением обнаружил, что в прорези прицела ясно видит коричневый бок теленка чуть пониже лопатки. Стрелять с такой дистанции — работа для мясника. Он мягко нажал на спусковой крючок, оружие рявкнуло, при отдаче больно стукнув прикладом в плечо. Когда затих звук выстрела и наступил миг тишины, он услышал сдавленный хрип теленка. Тот стоял на широко расставленных, но уже начавших подрагивать ногах, и тонкий ручеек крови вытекал из его ноздрей на землю. Потом теленок рухнул как подкошенный. При звуке выстрела корова отбежала на несколько метров в сторону и стояла там, удивленно и неуверенно поводя мордой с большими блестящими глазами. Иш понятия не имел, на что способны коровы, защищая своих детенышей. Тщательно прицелившись, он и ей попал под лопатку, и когда корова опрокинулась набок, исключительно из соображений милосердия выстрелил еще дважды. Теперь пришлось пойти в мотель за охотничьим ножом. Вернулся он, продолжая держать под мышкой заряженное ружье. Подобное поведение с некоторой точки зрения выглядело весьма забавным. До сегодняшнего дня человек совершенно не думал об оружии, но сейчас не расставался с ним, словно объявив войну всему живому, искренне страшился возмездия. Тем не менее, когда добрался до места, где оставил лежать корову и теленка, и перелез через забор, то не встретил никакого сопротивления или противостояния. Теленок, к его великому стыду, все еще дышал. Без особой радости, как неприятную обязанность, он перерезал ему горло. Иш никогда не был охотником и, более того, никогда не занимался разделкой туш, поэтому дело у него не очень спорилось, а точнее, получалось из рук вон плохо. В конечном счете, вымазавшись по локоть в крови, он ухитрился откромсать печенку. А когда она все-таки оказалась в его руках, стало ясно, что нести ее не в чем, разве только в этих самых руках. Пришлось снова соединить окровавленную массу с внутренностями и пойти за кастрюлей. А когда вернулся, прогнал ворону, уже пристроившуюся клевать глаза его добыче. Когда в очередной раз Иш оказался в мотеле, он был настолько перепачкан в крови и смешавшейся с ней грязи, что все желание съесть благополучно доставленную в кастрюле печенку пропало начисто. Он кое-как умылся и, так как дождь снова забарабанил по крыше, сел на кровать и бездумно уставился в угол. Вернулась Принцесса и стала настойчиво просить впустить ее. Ну а так как за сегодняшний день, растеряв запах скунса, она немного проветрилась, Иш впустил ее. Жалкая, совершенно мокрая, исцарапанная колючками шиповника, грязная, с занозой в лапе собака, высунув язык, растянулась на полу. Он тоже улегся на кровать, безучастный ко всему, эмоционально выжатый, но по крайней мере избавленный от состояния неудовлетворенности. А дождь все лил и лил, не переставая, и, наверное, через час после всего случившегося он понял, что им овладело новое чувство — откровенной скуки. Встал, пошарил по углам, нашел полугодовой давности журнал и посвятил себя чтению статьи о проблемах взаимоотношений мальчиков и девочек с моралью, что истинной любви прежде всего мешает отсутствие свободных квартир. В его нынешней ситуации подобные истории были так же актуальны, как и повествования о строительстве пирамид. Он прочел еще три статьи на моральные темы и пришел к выводу, что рекламные объявления — чтение все же более занимательное. Ни одна из более десятка прочитанных рекламок, с учетом его потребностей в нынешней ситуации, не имела ровным счетом никакого практического смысла прежде всего потому, что предназначалась не отдельному человеку как личности, а человеку как представителю какой-либо социальной группы. Например, вы обязаны бороться с дурным запахом изо рта не потому, что дурной запах изо рта является симптомом болезни зубов или дурного пищеварительного процесса, а потому, что, если у вас дурной запах изо рта, девочкам не понравится с вами танцевать, а приятели начнут избегать вести с вами беседы. Но по крайней мере, журнал отвлек его от занятий самоедством. К полудню Иш почувствовал голод и, когда взглянул на мирно покоившуюся в кастрюле печенку, обнаружил, что воспоминания об окровавленном, медленно умирающем теленке начисто выветрились из его головы. И тогда он поджарил замечательный сочный кусок и сжевал его с превеликим аппетитом. Кусок свежего мяса — вот, оказывается, в чем он действительно нуждался. Глядя на жалобные глаза Принцессы, он и ей дал попробовать. После удавшегося ленча человек испытал прилив новых чувств глубокого удовлетворения и внутренней свободы. Подстрелить теленка не великий охотничий подвиг и, уж конечно, не способ добывать себе пропитание. Хотя такой вид деятельности где-то более приближен к реальной жизни, чем процесс открывания консервной банки. И кажется, сейчас он сделал первый шаг к расставанию с ролью попрошайки, живущего плодами чужого труда, и на один шаг приблизился к состоянию, в котором находились встреченные им негры. Утверждать, что акт разрушительного убийства стал актом созидательным, было бы нелепым парадоксом, но где-то в душе он думал именно так.

Забор можно рассматривать как вещественную реальность и одновременно как символ. Между скотом и урожаем забор есть реальность, но между рожью и овсом всего лишь символ, потому что овес и рожь никогда не смешиваются друг с другом. Это из-за заборов разделилась земля на куски и кусочки. Луг резко обрывается и становится вспаханным полем по одну сторону забора, чтобы снова стать лугом, но уже по другую; за неровной линией забора бежит дорога, а за дорогой сад, и потом еще забор с лужайкой и домом, а потом еще забор, прячущий хлев. Но когда рухнут заборы и как символ, и как реальность, не станет более кусков и кусочков, и тогда не отличишь их, ибо все смешается, все сольется в единое, и будет все, как в начале.

И еще равнодушнее стал он к бегу времени. Зарядили дожди, и дороги были уже не такими гладкими и прямыми, как на Западе, и потому он не вел машину подолгу. Более того, исчезло раньше все время гнавшее его вперед желание спешить. Будто выполняя скучную обязанность, держа направление на северо-восток, проехал он холмы Кентукки, пересек пойму Огайо-ривер и въехал в Пенсильванию. Теперь у него появился интерес самому добывать себе пищу. Собирал молочные початки на заросших травой кукурузных полях, поспевшие ягоды и фрукты. Время от времени находил в огородах не поеденный червями латук. Искал морковку и ел ее сырой, потому что очень любил сырую морковку прямо с грядок. Подстрелил поросенка и из дробовика двух куропаток. А однажды, заперев бурно протестовавшую Принцессу в машине, провел два счастливых часа, выслеживая стаю индюшек, каждый раз стремительно убегавших, стоило приблизиться ему на дистанцию выстрела. В конце концов, ему повезло подкрасться незамеченным и свалить здоровенного индюка. Еще несколько недель назад это были совсем домашние птицы, но жизненная необходимость спасаться от лисиц и диких котов сделала их такими пугливыми и осторожными, будто прожили всю свою жизнь эти птицы в диких лесах. А когда на короткое время прекращались дожди и выглядывало солнце, становилось жарко, и тогда он скидывал одежду и купался в приглянувшейся реке. Вода из трубопроводов стала казаться протухшей, и он пил из ручьев и набирал воду из колодцев и еще думал: должно быть, и большие реки очистились от отравленных стоков городов и заводов. Он привык и перестал удивляться виду больших городов и даже научился определять: полностью пустынны и покинуты они, или если поискать, то найдешь одного или двоих оставшихся в живых. Винные магазины большей частью были разграблены, в некоторых банках тоже были видны следы посещений человеческих существ, которые, кажется, даже сейчас не потеряли веру в волшебную силу денег. На улицах можно было встретить случайную свинью или собаку и гораздо реже кошку. Даже в этой, достаточно густонаселенной части страны он встречал сравнительно мало беспорядочно лежащих мертвых тел, и запах смерти был слабее, чем он ожидал и боялся. Большинство ферм и маленьких городков были просто оставлены их последними обитателями, ушедшими в надежде на помощь в большие города или бежавшими в горы, там надеясь избежать инфекции. На окраинах каждого большого города он видел холмы вывороченной земли, здесь, наверное, до последнего дня трудились бульдозеры. И когда наступили те последние дни, много тел осталось лежать неубранными, но было это вокруг объявленных карантинной зоной госпиталей. Нос тут же предупреждал его о близости таких мест, и он торопливо объезжал их стороной. Встречавшиеся ему на пути люди жили в основном в одиночку и очень редко парами. Словно привязанные, не покидали они своих родных мест. Иногда люди, кажется, действительно хотели, чтобы Иш остался, но никогда не выражали желания поехать вместе. А он так и не мог найти того, с кем бы хотел разделить будущее. Если очень понадобится, у него еще будет время вернуться. В сельской местности, как это ни странно, он замечал больше изменений. С этим можно было не согласиться, но на полях кукуруза росла вместе с сорняками, и пшеница была не убрана, и стояла, низко наклонив спелые колосья, а кое-где уже начало сыпаться на землю зерно. Скот и лошади бродили там, где им хотелось бродить, а это означало, что начали рушиться заборы. Там, где заборы были прочны, нетронутыми стояли кукурузные поля, но в большинстве случаев скотина находила себе путь через оставленные человеком преграды. А однажды утром он пересек Делавэр-ривер, ехал по земле Нью-Джерси и только тут понял, что после полудня может добраться до Нью-Йорка.

4

В полдень Иш выехал на Пуласки Скайвей note 1. Однажды — ему было пятнадцать — он проезжал здесь с отцом и матерью. Тогда поток летящих машин поверг его в состояние панического ужаса. Грузовики и легковые автомобили, ревя моторами, казалось, возникали отовсюду и так же неожиданно, как появлялись, исчезали бесследно, словно по невидимым спускам уходили вниз под землю. Он еще помнит, как, озабоченно вглядываясь в дорожные знаки, крутил головой отец и как, нервничая, давала советы мама. Ну а теперь на переднем сиденье спала Принцесса, и он сам, постепенно увеличивая скорость, мчался по «Небесному пути». Пока еще далеко, но уже заметные, светло-серыми пятнами выделялись на фоне низких облаков башни небоскребов. Здесь только что закончился ливень и для середины лета было прохладно. Когда Иш увидел эти башни, странное смятение овладело им. Пожалуй, теперь он знал наверняка то, что смутно чувствовал, но не мог объяснить даже себе — почему подсознательно он стремился в Нью-Йорк. Для каждого американца именно здесь находился центр всего мира. По тому, что случилось в Нью-Йорке, он и без дальних путешествий будет знать, что случилось везде. «Падет Рим, и вместе с ним падет весь мир». На въезде в Джерси-Сити он остановился посередине «Небесного пути» и стал изучать «клеверный лист» дорожного указателя. И не взвизгнули за его спиной тормоза, ни один автомобильный сигнал не заставил нервно вздрогнуть, ни одно проклятие не сорвалось с губ водителя грузовика, ни один полицейский не заорал в мегафон. «По крайней мере, — думал он, — жить стало гораздо спокойнее». Издалека донеслись до него звуки — дважды пронзительно вскрикнула птица, морская чайка наверное, и снова тишина, только слабое бормотание застывшего в ленивом бездействии мотора его машины — едва различимое, сонное бормотание, как жужжание пчел на медовом лугу. В последний момент он передумал въезжать в город по туннелям. Без присмотра они могли оказаться затопленными, а в нем все еще жил маленький страх оказаться в ловушке. Иш повернул на север, пересек мост Георга Вашингтона и оказался в Манхэттене.

Протянувшемуся вдоль берегов двух своих рек городу суждена еще долгая жизнь. Камень и кирпич, бетон, асфальт и стекло — время милосердно к ним. Разве только дожди оставят темные кляксы, появится кое-где зеленое пятно мха, или травинка пробьется в трещине асфальта. Ослабнут петли оконной рамы, начнет дрожать она, бессильная противиться порывам ветра, и когда-нибудь сорвется и рухнет вниз. Ударит молния, и обрушится плитка карнизов. Зарядят дожди, подмоют фундамент, накренится стена, и вскоре обвалится, засыпав улицу обломками кирпича. После зимних морозов придет мартовская оттепель, и будет трескаться и отслаиваться камень. Дождевая вода будет стекать в люки по водосточным стокам, и если засорятся люки, вода все равно побежит по водосточным стокам, но теперь уже в реки. Заметет снегом улицы, и будут лежать никем не тронутые высокие сугробы. А весной растает снег и талой водой тоже устремится по водосточным желобам. Как и в пустыне, год здесь будет часом в ночи, век днем станет. Город та же пустыня. С закованной в бетон и асфальт земли также катятся дожди в реки. Сквозь трещины разве только бледная травка пробьется, но ни дерево, ни виноградная лоза, ни высокая трава не пустят здесь своих корней. Тенистые деревья, некогда украшавшие широкие авеню, зачахнут без опеки человека в своих мелких и тесных каменных карманах. Даже олень и кролик станут пугливо обходить стороной пустые улицы; пройдет время, крысы и те уйдут из этих мест. Только способные летать найдут здесь приют. Птицы будут вить гнезда на высоких крышах, а утром и вечером через разбитые окна будут вылетать и влетать в дома летучие мыши. И длиться тому долго, очень долго.

Он выехал на Бродвей, думая доехать по нему, не сворачивая, прямо до Баттери. Но на пересечении со Сто семидесятой дорогу ему преградил чрезвычайно официальный знак «движение закрыто», со стрелкой, показывающей объезд по восточной стороне. Он мог, не обращая внимания на знак, продолжать ехать прямо, но неожиданно почувствовав настоятельную необходимость выполнить приказ неизвестного ему начальника, свернул налево, выехал на Амстердам-авеню и уже по ней продолжил свой путь на юг. Судя по запаху, Медицинский центр стал одной из последних опорных баз в сражении за человечество, и знак указывал направление объезда. Непривычной тишиной встретила его и Амстердам-авеню. В этих пространствах, соединивших в единое целое камень, бетон, известь, штукатурку; в этих похожих на пещеры норах, которые назывались человеком «квартиры», где-то обязательно должны жить люди. Пусть, как он уже понял, катастрофа захватила весь мир, пусть в перенаселенном Манхэттене болезнь должна была свирепствовать с еще большей жестокостью, пусть то, что он называл Второй Смертью, будет иметь более страшные последствия именно в городах, но он уже знал и другое: люди все-таки выжили, и конечно же, среди миллионов населявших Манхэттен тоже кто-то обязательно должен выжить. Но он не стал утруждать себя сигналами автомобильного гудка — одиночки не представляли для него сейчас никакого интереса. Так он и двигался — молча, квартал за кварталом. И везде неподвижный покой встречал его. Ветер разогнал облака, и солнце стояло высоко над головой. Но тротуары были пусты, словно луной стало солнце, а стрелки на часах показывали три ночи. Но даже и ночью он встретил бы полицейского или желтое такси. Пустая детская площадка осталась позади. Редкие машины застыли вдоль тротуаров. Он помнил, что отец вез его по нижнему Манхэттену воскресным утром, и тогда даже Уолл-стрит казалась безлюдной пустыней. Сейчас все здесь выглядит, как в то воскресное утро, только гораздо страшнее. У входа на Льювинсонский стадион две тощие, копошащиеся в отбросах собаки стали в этом застывшем городе первыми увиденными им живыми существами. И еще стайка голубей в соседнем квартале — совсем крошечная стайка вспорхнувших к небу птиц. Продолжая медленный путь, оставил он за спиной красный кирпич Колумбийского Университета и остановился перед громадой все еще не завершенного Собора. Его не достроили сегодня, и, значит, таким он останется всегда. Иш прикоснулся рукой к дверям храма, они поддались, распахнулись широко, он сделал шаг вперед, и, рожденная страхом, мелькнула догадка, что главный неф будет завален грудами тел тех, кто в последний час молился здесь Богу. Но тишиной забвения встретили его своды храма, и тогда он пошел по боковому нефу, мимо апсид, вмещающих в себя маленькие часовни, куда могли войти англичанин, француз, итальянец и все другие, кто населял этот огромный многоязычный город, и преклонить колени в молитве и восхвалении Божества. Солнечный свет струился сквозь запыленные стекла, и все здесь было так же прекрасно, как прекрасно было всегда. И тогда испытал он страстное желание самому пасть на колени перед алтарем. «И нет безбожников в лисьей норе», — вспомнил он. А сейчас весь мир стал огромной лисьей норой. Но после того, что свершилось в этом мире, на какие муки он был обречен, не мог верить Иш в любовь Бога, в милосердие к человеку и всему человечеству. Он вернулся в главный неф и, оглядываясь, поразился и униженным стал от величия его. И вот таков конец великих устремлений и желаний человечества… Что-то перехватило горло, и он вышел на пустынную улицу, забрался в машину и тронулся в свой скорбный путь. От Соборной он свернул на восток и, не обращая внимания на дорожные знаки, въехал в Центральный парк и там по Ист-драйв дальше к югу, наверное думая, что в летний воскресный день люди обязательно отправятся в парк, как привыкли ходить в парк в любой другой обыкновенный летний воскресный день. Но никого не увидел он. В тот первый приезд мальчика Иша поразило множество белок, но сейчас не было даже белок. Голодные собаки и кошки свели с ними последние счеты. Зато на лугу мирно щипал траву бизон, а совсем рядом с бизоном лошадь. Он проехал мимо Метрополитен и видел «Иглу Клеопатры» — теперь вдвойне осиротевшую. Возле памятника Шерману свернул на Пятую авеню, и обрывок стихотворной строчки всплыл в памяти: «И тщетными станут все ваши победы».

Зеленый овал Центрального парка — остров на острове — будет жить. Потому что есть на нем живая земля, впитывающая струи дождя, и есть солнце, греющее эту землю. Сначала высоко поднимется здесь трава и будут падать в нее семена деревьев и кустов, а птицы принесут другие семена. Пройдет два года, пройдет три года, и молодые гибкие побеги новых деревьев появятся на этой земле. Пройдет двадцать лет, и уже непроходимыми джунглями молодой поросли станут они, и каждое дерево будет стремиться к солнцу, расти ввысь, чтобы кроны братьев не застилали света. И неприхотливые ясень и тополь — те, кто всегда жили и рождались на этой земле, — станут расти быстрее и лишат влаги и света нежные растения, посаженные здесь человеком. И уже не найдешь здесь дорожки для верховой езды; толстый ковер прелой листвы укроет тропинки. Приходите сюда через сто лет и попадете в настоящий лес, и никогда не мелькнет мысль, что когда-то давно здесь были люди, разве что арка над туннелем, ставшим странной пещерой, напомнит о них. И будет тогда олень бродить в чаще, и дикий кот охотиться на кролика, и окунь резвиться в озере.

Высокие витрины магазинов моды, а в них единственные обитатели — застывшие в нелепых позах, одетые в легкомысленные одежды, сверкая поддельными бриллиантами — мертвые куклы-манекены. И не было другой жизни на Пятой авеню — лежала она перед ним безлюдная и покойная, как главная улица Подунка ранним воскресным утром. Витрины большого ювелирного магазина зияли провалами разбитых стекол. «Бедняга, — думал Иш. — Надеюсь, он хоть нашел их приятными на вкус… Нет, наверное, он из тех, кто любит красивые камни только за то, что они красивые. Он, наверное, похож на ребенка, собирающего камешки в прибрежной волне песчаного пляжа. Если со всеми своими рубинами и сапфирами он умер счастливым, мир праху его». — Одна маленькая неприятная деталь нарушала безмолвную идиллию Пятой авеню.

— «Лежит труп в хорошем состоянии, — отметил он. — Пятая авеню даже труп сделает прекрасным». Встревоженные шумом единственного мотора, со ступеней Рокфеллер-центра взлетели голуби. Без видимой цели, повинуясь лишь непонятному капризу, на углу Сорок первой он вышел из машины, остановив ее на самой середине авеню. Он шел по восточной части улицы и поражался, какими широкими стали ее тротуары. Вошел в Центральный вокзал и замер ничтожным карликом среди неохватных пространств исполинских размеров зала.

— О-о-о-о! — крикнул он громко, и радости детства вспомнились человеку, когда, отраженное от свода, наполнило пустоту раскатистое эхо. И все… Он вышел на улицу, и там, сверкнув лучом солнца, привлекло его внимание стекло вращающейся двери. Он толкнул ее лениво и оказался в вестибюле отеля. Строй диванов и кресел вел прямо к конторке портье. Двери мягко покачивались за его спиной, и неожиданно глупая идея подойти к полированной стойке и вступить в дискуссию с воображаемым клерком на мгновение овладела им. Он звонил… да, Канзас-Сити для этой цели подойдет. «Да, и вы же подтвердили, что этот номер останется за мной! Какие могут быть извинения?» Но мимолетное желание тут же угасло. Когда пустыми стоят тысячи номеров, когда не стало бедного портье, — кто знает, где он сейчас? — шутка уже не казалась смешной. Все как всегда, и как было всегда, и лишь одно маленькое отличие бросилось в глаза. Кресла, диваны, пепельницы, мрамор пола — все это покрывал тонкий слой сероватой пыли. Может быть, не имея на такие вещи наметанного глаза прилежной домохозяйки, он раньше никогда не обращал внимания на пыль, или здесь действительно скопилось слишком много пыли… Какая разница! Отныне и всегда пыль станет его надежным спутником, частью его жизни. В машине он переключил скорость, пересек Сорок первую и, медленно продвигаясь вперед, продолжил свой путь к югу. На ступенях библиотеки, вытянув вперед лапы, лежала толстая серая кошка — карикатура на каменных львов над ее головой. За Флатирон-билдигс он выехал на Бродвей и, никуда не сворачивая, доехал до Уолл-стрит. Здесь они вышли оба, и Принцессу тут же заинтересовал след на тротуаре. И это Уолл-стрит! Странно, но ему нравилось в одиночестве мерить шагами ее пустоту. Немного внимания, и он увидел зелень травинок, пробивающихся в трещинах водостоков. Он вспомнил семейную историю о том, как их предок — первый голландский переселенец — владел в этих краях большой фермой. Когда начинала расти арендная плата, отец всегда приговаривал: «А ведь жаль, что мы расстались с этой фермой на Манхэттен-айленде». Теперь Иш мог забрать эту землю обратно. Хотя пустыня из бетона, стали и асфальта, пожалуй, будет самое последнее место, где бы пожелал сейчас жить человек. Он бы, не раздумывая, обменял ферму на Уолл-стрит на десять акров земли в долине Нала или даже на маленький угол Центрального парка. На Баттери-он остановился и смотрел, как воды залива сливаются с океаном. Здесь закончилась его дорога. Где-нибудь в Европе или Южной Америке, или на каком-нибудь острове, наверное, живут люди, но не добраться ему туда и не найти их. Здесь, на этом самом месте, триста лет назад сошел на берег его голландский предок. А сейчас Ишервуд Уильямс замкнул здесь круг времени. Статуя Свободы… «Свобода! — горько подумал он. — Гораздо больше, чем могли представить те, кому пришла в голову идея поставить здесь даму с факелом». У песчаной косы Губернаторского острова покачивался большой океанский лайнер. Прижала его к берегу приливная волна, а когда схлынула, врезался корабль громадным днищем в песок, накренился под безумным углом, да так и застынет здесь навечно. Еще до отплытия из Европы невидимой поднялась по его трапам смерть, и когда один за другим умирали пассажиры и команда, он отчаянно стремился добраться до порта — порта, который встретил его безмолвием, и не увидел корабль приветственных огней маяков, и ни один буксир не вышел встречать его. И тогда последний оставшийся на мостике, зная, что нет уже живых отдать якорь, направил его дрожащую громаду на илистую банку отмели. Здесь теперь будет покоиться он, и волны намоют вокруг преграды его корпуса груды ила, и через сто лет скроет его, превратив в поросший тростником холм в центре маленького острова, и деревья поднимутся вокруг него. При повороте на Ист-сайд Иш задохнулся от поднимающегося над госпиталем Беллевью смрада, повернул на запад, но у Пенсильванского вокзала и близлежащих отелей запах смерти стал еще невыносимей, и он с трудом добрался до Одиннадцатой авеню, и поехал прямо на север. Повернул на Риверсайд-драйв и только сейчас заметил, как низко опустилось солнце, повиснув над трубами Джерси, из которых уже не взметнутся, оскверняя небо, столбы черного дыма. От размышлений, где провести вечер и ночь, оторвал его громкий возглас:

— Эй, подождите! Взвилась Принцесса безумным лаем, вздрогнув от неожиданности, остановил Иш машину, оглянулся назад и увидел мужчину в подъезде жилого дома. Не выпуская Принцессу, Иш вышел к нему навстречу. А тот, заранее протягивая руку, ждал. Не примечательного вида, если не считать гладко выбритых щек, средних лет, начинающий полнеть человек, улыбаясь, ждал встречи с другим человеком. И показалось Ишу на мгновение, что услышит сейчас традиционное приветствие, каким на пороге маленького магазина хозяин встречает дорогого посетителя: «Добрый день, сэр. Чем могу быть полезен вам сегодня?» — Меня зовут Абрамс, — сказал человек. — Мильт Абрамс. Иш пробормотал свое имя и, когда закончил, вздохнул с облегчением, потому что отвык произносить эти звуки, и потому странными казались они. Закончились представления, и Мильт Абрамс повел его в дом. В славной квартирке на третьем этаже, за низким столиком для коктейлей рядом с шейкером и пустыми стаканами ждала их светловолосая, хорошо одетая, привлекательной наружности дама лет около сорока.

— Познакомьтесь с миссис, — произнес Мильт Абрамс, и по тому, как он замялся, Иш понял, что нейтральное «миссис» призвано скрыть смущение мистера Абрамса. Катастрофа вряд ли одновременно пощадила и мужа и жену, и поэтому подобного рода предрассудки казались явной нелепостью. Но недаром Мильт Абрамс производил впечатление «типичного представителя», которого даже в подобных обстоятельствах могли волновать такие глупости. Миссис, о которой шла речь, глядела на Иша с улыбкой, причиной которой вполне могли служить неудобства, испытываемые Мильтом.

— Зовите меня Анн, — сказала она, продолжая улыбаться. — Давайте выпьем! Теплое мартини — единственное, что я вам могу предложить. Ни кусочка льда во всем городе Нью-Йорке! — По-своему, но и она была типичной представительницей города Нью-Йорка.

— Я говорю ей, — вступил в разговор Мильт. — Я не устаю повторять ей снова и снова — не пить этого. Теплое мартини — отрава.

— Нет, вы только подумайте, — не обращая внимания на замечания об отраве, упорно продолжала развивать свою мысль Анн. — Провести все лето в Нью-Йорке и без единого кусочка льда! — Судя по отставленным в сторону пустым стаканам, ей все же удалось преодолеть нелюбовь к теплому мартини.

— А я, пожалуй, предложу вам нечто получше, — оживился Мильт. — Открывая бар, он широким жестом указал на полки, заставленные амонтильядо, французскими коньяками и ликерами. — И они, — торжественно объявил Мильт, — не требуют никакого льда. Очевидно, Мильт понимал толк в напитках, и бутылка коллекционного коньяка оказалась тому основательным подтверждением. Холодная солонина из банки под «Хеннеси», конечно, совсем не то блюдо, о котором можно было мечтать, но вино было настолько хорошо и было его настолько много, что к концу вечера счастливым дурманом наполнилась голова Иша. И Анн к тому времени стало уже совсем хорошо. Как мило проходил этот вечер. Они играли в карты при свечах — бридж на троих. Они пили ликеры. Они слушали музыку — пластинки на поскрипывающем переносном патефоне — прекрасном изобретении человечества, не требующем электрической энергии, приводимом в действие несколькими легкими поворотами рукоятки завода. Они говорили — говорили о том, о чем принято говорить в такие покойные, милые вечера… «Эта иголка так скрипит… Ах, мой трюк с дамой пик не прошел… Налейте мне, пожалуйста, еще вина». Как все это напоминало детскую игру в притворство. Вы притворяетесь, что за окнами вашего дома кипит жизнь, вы играете в карты, потому что игра в карты при свечах приятна и доставляет вам удовольствие; вы не предаетесь воспоминаниям; вы не говорите о том, о чем, вероятнее всего, должны говорить люди, оказавшиеся в таких обстоятельствах. И это было прилично и правильно. Нормальным людям — а Мильт и Анн безусловно являлись нормальными людьми — не следует беспокоиться как о прошлом, так и о далеком будущем. К их счастью, они жили настоящим. Однако по случайно брошенным фразам, когда разговором занимали паузы между сдачами карт, пока разливали вино, Иш сумел собрать воедино большую часть осколков их разбитой прежней жизни. Мильт на паях владел маленьким ювелирным магазином. Анн была женой человека по имени Гарри, и жили они так хорошо, что каждое лето позволяли себе проводить на пляжах Мэйна. Забавы ради постоять за прилавком фешенебельного парфюмерного магазина в период Рождественской покупательской лихорадки — вот единственная работа, которую когда-либо за деньги выполняла Анн. И теперь эти двое занимали апартаменты, которые даже Гарри со всеми своими доходами вряд ли мог позволить. Правда, электричества не стало почти сразу же, потому что тепловые электростанции Нью-Йорка не могли существовать без людей, но водопровод по-прежнему работал исправно, освобождая от многих проблем гигиенического толка. Словно выброшенными на необитаемый остров, оказались они на Риверсайд-драйв. Бродвей, со своими хорошо сохранившимися продуктовыми и винными магазинами, ограничивал границы их передвижения на востоке, а на западе преградой стала река. Наверное, они гуляли по Риверсайд-драйв — полмили туда и полмили обратно. Это и был их мир. Они не считали, что кто-то еще мог остаться в живых в этом замкнутом пространстве, а представления о происходящем в остальном городе у них было ничуть не больше, чем у Иша. Для них восточные улицы казались такими же далекими, как, к примеру, Филадельфия, а слово «Бруклин» звучало так же загадочно, как Саудовская Аравия. Время от времени они слышали шум моторов проезжающих по Риверсайд-драйв машин и даже видели некоторые. Но осторожность не позволила приблизиться ни к одной, потому что одиночество и неспособность защитить себя поселило в их душах страх от одной мысли, что сделают с ними случайные бандиты-гангстеры.

— Но все вокруг оставалось так тихо и покойно, что я действительно начал испытывать непреодолимое желание просто увидеть кого-либо, — робко признался Мильт. — А вы были один, и совсем не похожи на бандита, и номер вашей машины не городской… Иш было хотел сказать, что даст им пистолет, но вовремя передумал. Оружие с такой же легкостью может не только решать, но и создавать проблемы. Вне всяких сомнений, Мильт вряд ли за всю свою жизнь хоть раз нажал на спусковой крючок, а главное, не производил впечатление человека, который сможет этому научиться. Что касается Анн, то она относилась к типу тех экзальтированных особ, в чьих руках оружие может при определенных обстоятельствах оказаться одинаково опасным как для врага, так и для друга. Несмотря на полное отсутствие привычных развлечений: концерты, театры, кино, вечеринки с коктейлями, несмотря на отсутствие этого великого шоу — проплывающего перед глазами нескончаемого людского потока, — Анн и Мильт не производили впечатления умирающих от скуки. Они играли в карты — крибидж на двоих, — назначая крупные, но, естественно, мифические ставки. В результате Анн задолжала Мильту несколько миллионов. На своем маленьком патефоне они слушали бесконечные пластинки — джаз, фолк, танцевальные ритмы. Они читали тома приключенческих романов, которые одалживали в соседних библиотеках и которые невозвращенным, ненужным мусором валялись теперь по всей квартире. Как Иш мог догадываться, в физическом плане они находили друг друга привлекательными. На их лицах он не заметил выражения скуки, но и особой радости от жизни там не было тоже. Скорее пустота, которую не заполнить книгами, пластинками и любовью. Порой ему начинало казаться, что и двигаются они, словно бредут в густом тумане. Люди, лишенные надежды. Нью-Йорк — весь их мир — исчез бесследно и никогда при их жизни не станет прежним. Не проявляя интереса, они безучастно слушали, когда Иш пытался рассказывать, что происходит в других штатах. «Падет Рим — падет весь мир». Утром следующего дня Анн опять пила мартини и продолжала жаловаться на отсутствие даже крошки льда во всем городе Нью-Йорке. Они уговаривали его погостить еще, они даже уговаривали его остаться навсегда. Они говорили, что, без всяких сомнений, он найдет для себя в городе Нью-Йорке приличную девушку, и тогда они смогут играть в бридж вчетвером. Они были самыми милыми людьми, каких только Иш встречал где-либо после катастрофы. Но, к сожалению, он не испытывал желания оставаться с ними, даже если найдет девушку для бриджа и прочих нужд. Нет, он поедет назад, на Запад. Но стоило ему отъехать от дома, обернуться назад и увидеть их, одиноко стоящих у подъезда и машущих ему на прощание, он чуть было не вернулся остаться с ними еще немного. Они нравились ему, и Иш жалел их. И с ненавистью гнал прочь мысли, что станет с ними, когда ударят морозы, и сугробы вырастут в проходах между домами, и северный ветер, как по трубе, понесется по Бродвею. Не будет в эту зиму центрального отопления в Нью-Йорке, но будет много льда, и не придется больше пить теплое мартини. Он сомневался, смогут ли они пережить зиму, даже если сожгут в камине всю мебель. Вполне возможно, что какой-нибудь трагический случай произойдет с ними, или простуда свалит их с ног. Они были похожи на породистых коккер-спаниелей или пекинесов, некогда на концах поводков гулявших по городским улицам. Мильт и Анн — это дети города. Когда умрет город, вряд ли надолго смогут пережита они его смерть. Им придется понести жестокое наказание, которое, как он знал, природа накладывает на любой живой организм, ограничивающий свою жизнедеятельность какой-либо одной средой. Мильт и Анн — владелец ювелирного магазина и женщина, игравшая роль продавщицы духов, — они слишком хорошо приспособились к прежней жизни и никогда не научатся жить в новых условиях. Если измерять приспособляемость оставшихся в живых человеческих существ по единой шкале, они находились на противоположном конце от арканзасских негров, которые с необычайной легкостью вернулись к существованию на земле, давшей им силы выжить и продолжать жить счастливо. Улица изогнулась поворотом, и теперь он знал, что не увидит их больше никогда, даже если повернется. Теплой влагой наполнились его глаза… прощайте, Мильт и Анн.

5

Держа путь на запад, возвращаясь домой, как он называл это, Ишу порой начинало казаться что он праздный турист, ради собственного удовольствия затеявший это длинное путешествие на другой край страны. Человек и собака ехали в машине, и без счета Сменялись похожие один на другой такие покойные, безмятежные дни. Он пересек черноземные поля Восточной Пенсильвании, где колыхались темного золота колосья несжатой пшеницы и кукурузные стебли поднимались в рост человека. А когда добрался до пустынного федерального шоссе, нога сама вжалась в педаль акселератора, и он опьянел от ощущения скорости, и гнал машину вперед и вперед, даже на аккуратно огороженных каменными барьерами поворотах не сбавляя скорости, зараженный простой радостью свободы, что давало ему ощущение бешено мчащейся машины. Так он добрался до Огайо. К этому времени плиты на кухнях мотелей уже не работали — не было газа, но он уже стал владельцем двухконфорной бензиновой плитки, и она служила ему верой и правдой. Когда позволяла погода, он останавливался на опушке леса и там разводил огонь, и готовил себе пищу. Консервы, которые дарили ему открытые двери магазинов, по-прежнему составляли основу его рациона, но он не отказывал себе в удовольствии забираться за початками на кукурузные поля или приносить к своему костру овощи и фрукты, конечно, когда удавалось все это найти. Он бы еще не отказался от яиц, но бесследно исчезли курицы, словно их никогда и не было. И домашних уток он тоже не видел давно. Оставалось предполагать, что ласки, кошки и крысы начисто извели всю мелкую птицу, слишком одомашненную и потому слишком глупую, чтобы жить без защиты. Правда, однажды он слышал гортанную перекличку цесарок и два раза видел гусей, спокойно плавающих в тихой воде прудов на скотных дворах. Он подстрелил одного, но старый гусак оказался настолько жестким, что в конце концов, перепробовав и бензиновую плитку и огонь костра, Иш отчаялся приготовить из него что-нибудь съедобное. В лесу иногда попадались индейки, и, только благодаря удачному стечению обстоятельств, ему удалось подстрелить одну. Если бы Принцесса была тренирована на птиц, он бы мог попробовать охотиться на фазанов и куропаток. И хотя глупая собака постоянно исчезала в погонях за бесчисленными кроликами и зайцами, ни один из них не оказывался на расстоянии выстрела Иша. В конце он уже стал подумывать, что все эти невидимые зайцы не что иное, как плод разгоряченного собачьего воображения. На пастбищах водилось много скота, но воспоминания об однажды сыгранной роли разделывающего тушу мясника вызывали в нем отвращение, тем более что в жаркую погоду он не испытывал особой потребности в мясе. Иногда он видел совсем немногочисленные группки пасущихся овец. Когда путь его пролегал через болотистые низины, он порой чуть было не наезжал колесами пикапа на свиней, которым, видимо, доставляло громадное удовольствие разваливаться где-нибудь в тени на холодном и пустынном бетоне автострады. Тощие собаки по-прежнему бродили по заброшенным улицам городов. Он почти не видел кошек, но иногда слышал по вечерам их душераздирающие вопли и отсюда заключил, что кошки не отказались от удовольствия ночных забав. Объезжая стороной большие города, он упрямо продвигался в западном направлении. Индиана, Иллинойс, Йова — мимо кукурузных полей, через маленькие, вымершие городки, залитые солнцем и пустынные днем, погруженные в сумерки и пустынные вечером. И все время наблюдал, как в стремлении к реваншу наступает на следы, оставленные человеком, дикая природа. Пока еще хрупкий побег тополя на некогда ухоженной, а теперь заросшей травой и сорняками лужайке перед домом; конец оборванного телефонного провода, свисающий на полотно дороги; следы засохшей глины, где проходил хитрый енот, чтобы окунуть свою пищу в фонтан у здания суда, прямо под памятником солдатам Гражданской войны. Встречались и люди — теперь все чаще вдвоем или втроем. Разъединенные молекулы некогда единого целого начали находить друг друга. Как утопающий хватается за соломинку, так и они обычно держались за те крошечные пятнышки мира, с которыми связывала их прежняя, до разразившейся трагедии жизнь. Как и раньше, никто из них не выказывал желания поехать с ним, но иногда люди предлагали ему остаться. И никогда он не сожалел об отказе. Встреченные им люди находились в полном физическом здравии, но чем чаще он встречал их, тем все больше и больше утверждался в мысли, что духовно все они уже давно мертвецы. Он достаточно хорошо знал антропологию и мог вспомнить подобного рода примеры, хотя гораздо меньшего масштаба, уже имевшие место в истории развития человеческого общества. Достаточно уничтожить культурный слой, в котором жили люди, и чаще всего испытанное душевное потрясение будет иметь необратимые последствия. Лишите человека семьи, работы, друзей, церкви, развлечений, привычных забот, надежды — и он превратится в живого мертвеца. Вторая Смерть исправно продолжала свою работу. Однажды он видел женщину, чей разум померк. Остатки одежды говорили о недавнем высоком положении и достатке, а сейчас она с трудом могла заботиться о себе и вряд ли сможет пережить эту зиму. Некоторые из выживших рассказывали о тех, кто покончил жизнь самоубийством. Глядя на людей, он думал, что его сознание и сам он оказались в меньшей степени подвержены эмоциональным срывам, вызванным тяжестью одиночества. Иш относил это на счет неослабевающего интереса к ходу развития событий и особенностям своего характера. Он часто вспоминал о некогда записанных на листе бумаге качествах, которые давали ему право приспособиться к новой жизни. Порой, в машине или вечером у огня, в воображении его возникали эротические образы. Он думал об Анн с Риверсайд-райв — ухоженной изящной блондинке. Но она исключение. Обычно встреченные им женщины были неопрятны, иногда просто грязны, с тупыми, застывшими в духовном безразличии лицами. Порой их словно прорывало, и тогда они начинали беспричинно смеяться, и смех этот скорее походил на истерику. Некоторые были доступны, но всякий раз, стоило лишь представить, он чувствовал, как моментально пропадало всякое желание близости. Последствия нервного потрясения — так решил Иш. Не нужно торопить события, пройдет время, все уляжется, и он тоже изменится. Равнины Небраски пылали золотом несжатой пшеницы. Спелое зерно скоро начнет осыпаться, потеряют тугие колосья свой червленого золота блеск, сморщатся, потемнеют. Упавшие на землю зерна на будущий год сами, без помощи человека дадут всходы; но по краям полей уже набирает силу другая трава, и на невспаханных полях расти она будет быстрее. Иш знал, что трава эта скоро образует плотный дерн и вытеснит пшеницу. После нестерпимого зноя равнин, Эстес-парк встретил его долгожданной прохладой. Он жил здесь неделю. Целое лето никто не тревожил рыбу в здешних ручьях, и форель брала великолепно. Потом начались горы, а за ними снова заросшие полынью солончаковые пустыни. За пустыней, не сбавляя скорости, мчался он по Сороковому шоссе навстречу перевалу Доннер, и только за ним понял, что земля впереди окутана дымом лесных пожаров. «Какой сейчас месяц? — спросил он себя. — Август? Нет, скорее начало сентября. Самый плохой месяц — месяц, когда начинаются пожары». И тогда он подумал, что некому будет бороться с огнем, когда молнии сухих гроз начнут поджигать леса. В ущелье Юба Иш попал в самое пекло. Низкие языки пламени стелились по обе стороны дороги, но шоссе было широким, и, не чувствуя особенного жара, он все же решил прорваться вперед. Все шло хорошо, пока за одним из поворотов он чуть было не въехал в упавшее на шоссе, горевшее тугим, высоким пламенем дерево. И тогда вернулся к человеку забытый страх — страх, который, казалось навсегда, сбросил он той памятной ночью в тишине и мраке пустыни. Страх одиночества и неспособности в одиночестве противостоять и победить опасность. Ничего не оставалось, как попытаться развернуть машину. Он рванул назад, потом снова вперед, и тогда, протестуя против беспорядочных, вызванных страхом и волнением суетливых рывков, заглох мотор. Человек все же взял себя в руки и, когда мотор ожил, задним ходом выехал из огня. В относительной безопасности уверенность снова вернулась к нему. Он доехал до пересечения с «Калифорнией-20» и решился на новую попытку. Здесь огонь тоже подбирался к обочине, но не был так силен. Ехал Иш медленно, аккуратно объезжая горевшие на бетоне сучья и ветви деревьев, и сумел все-таки выбраться из огня. А по-настоящему испугался, когда дорога вывела его на гребень горы и увидел он, что горит везде, что вся земля под его ногами объята пламенем. А ведь он счастливчик — ему снова повезло. После дневных волнений он решил провести ночь в покое и прохладе гор, но, боясь оказаться отрезанным огнем, двинулся дальше и развернул спальный мешок лишь внизу, в парке раскинувшегося у подножия гор маленького городка. Темнота ночи накрыла его. Это расстроило и огорчило, ведь он так надеялся, что в Калифорнии обязательно увидит свет уличных фонарей. Наверное, зря надеялся, потому что бушующие лесные пожары если не повсеместно, то на больших территориях разрушат линии электропередач. Так он лежал без сна, в духоте, беспокойстве, продолжая ощущать впитавшийся горький запах дыма, и думал о том, что оказался в ловушке, что отрезан от остального мира этими горами и пожарами. И если лишенный пищи огонь догорит и погаснет, то заваленные упавшими деревьями и оползнями с лишенных растительности склонов дороги через Сьерры станут непроходимыми. Но наступило утро, и, как часто бывало, ощутил человек прилив новых сил. Если он в ловушке, то согласен иметь ловушкой всю Калифорнию, и если Сьерры станут непроходимыми, то дорога через пустыню на многие годы останется открытой. Он был готов тронуться в путь, когда Принцесса, в очередной раз доказав порочность своей натуры, издала короткий вопль и исчезла по следу мифического зайца. Злясь, он ждал ее задать трепку, но подлая собака исчезла надолго, и тогда он изменил планы и полуголый провалялся в тенистой прохладе деревьев. Выехали они уже после полудне. В сумерках остановил Иш машину на гребне холма и, как в прошлый раз, в волнении смотрел на раскинувшиеся внизу города. И огромная радость смешивалась с волнением, потому что залиты светом были те города. А он так давно не видел горящей электрической лампочки, что уже забыл, где в последний раз видел этот свет. Все тепловые электростанции прекратили вырабатывать электроэнергию почти вслед за катастрофой, но и небольшие гидроэлектростанции просуществовали недолго. И теперь к радости, делая ее еще сильнее, примешивалось чувство гордости за свои родные места — ведь это могли быть последние электрические огни во всем мире. На какое-то мгновение ему захотелось думать, что все виденное есть дурной сон, каприз горячечного воображения; а теперь он возвращается к нормальной жизни в наполненный людьми мир городов. Пустынное, насколько хватало глаз, шоссе избавило от иллюзий. И тогда он стал смотреть на города трезвым, оценивающим взглядом. И увидел, что еще больше черных пятен появилось там, где аварии нарушили единую систему энергоснабжения. Исчезли огни над мостом Золотые Ворота, или он просто не видел их из-за стелющегося над заливом дыма пожаров. Иш свернул на Сан-Лупо-драйв, и то, что увидел он в мерцающем свете уличных фонарей, оставалось таким же покойным и добропорядочным, как и прежде. «Сан-Лупо-драйв отныне и во веки веков!» — мысленно воскликнул он и с внезапной ясностью понял, что он, оказывается, такой же, как все, и тоже привязан к крошечному пятнышку этой земли, и уехал отсюда лишь для того, чтобы, как почтовый голубь, снова вернуться под крышу родного дома. Он открыл входную дверь, включил свет и в надежде увидеть перемены настороженно замер. Ничего… Он знал, что будет именно так, но все же надеялся. И странно, но когда умерла надежда, не ощущал какой-то особенной горечи или боли, а лишь усталость и пустоту. «Увядший желтый лист, — повторил он строчку из какой-то театральной пьесы, так и не вспомнив, из какой именно. — Но настанет день…» Принцесса с неожиданным проворством метнулась на кухню, поскользнулась на гладком линолеуме, ноги ее разъехались, и, издав комичный, растерянный вопль, с трудом сохранила равновесие. Мысленно поблагодарив собаку, в который раз помогшую снять нервное напряжение, он пошел следом. А Принцесса уже деловито обнюхивала плинтуса, но Иш так и не понял, что взволновало собаку. «Ладно, — думал он, возвращаясь в гостиную. — Странно, отчего я стал таким бесчувственным, но если уж такое произошло, хотя бы спасибо, что рядом никого нет, что я один и не перед кем притворяться. Наверное, это часть того, что уже пережито, или что еще предстоит пережить». Записка продолжала лежать на том же самом месте — чистая и незапыленная, будто оставленная еще вчера. Он взял ее, скомкал в кулаке, бросил в камин, чиркнул спичкой. Целое мгновение не решался, а потом поднес спичку ближе, язычок пламени робко лизнул уголок бумаги, еще секунда, и бумажный комок вспыхнул весь разом. Таков конец!

И не будет в поколении этом ни отца, ни матери, жены, и ребенка, и друга. Но будет, как в легенде о том, как создали боги людей из камня и создали людей из зубов дракона; и все люди не знали друг друга, и незнакомыми были их лица, и не видел человек в человеке близкого себе.

Утро следующего дня он решил посвятить обустройству своей будущей жизни. То, что пища не проблема, он знал, и первое, что сделал, доехал до ближайшего торгового центра и ходил по улицам, лениво заглядывая в витрины магазинов. Везде на славу поработали крысы и мыши, оставив после себя прогрызенные коробки, смешанную в беспорядке и разбросанную по полу еду. Перед одной витриной, при виде разноцветья фруктов и овощей — свежих и восхитительных, какими могут быть только свежие фрукты и овощи, он застыл в немом изумлении. Не веря глазам своим, смотрел Иш сквозь покрытое толстым слоем пыли стекло. А потом, сначала с раздражением, а потом с восхищением перед искусством неизвестного мастера, понял, что всей яркости и силе впечатления обязан бумажным апельсинам, яблокам, помидорам, авокадо, которыми в былые дни хозяин украшал витрину магазина. Через недолгое время он набрел на продуктовый магазин, наверное специально защищенный от грызунов и на первый взгляд сохранивший былой порядок. Аккуратно выставив оконную раму, Иш забрался внутрь. Хлеб оказался полностью несъедобен, и даже в плотно запечатанных коробках с крекерами вел сытную жизнь жук-долгоносик. Но сухофрукты и все, что хранилось в жестяных и стеклянных банках, было таким же замечательным, как и прежде. Укладывая оливки, он услышал шум включившегося компрессора холодильника. Из любопытства открыл его и с удивлением обнаружил прекрасно сохранившееся масло. Обрадованный столь приятной находкой, тщательно обследовал морозильные камеры и нашел мясо, замороженные овощи, мороженое и даже компоненты для приготовления зеленого салата. Унося добычу, плотно закрыл окно, в надежде что хоть один магазин избежит участи быть разграбленным крысами. Дома, снова возвращаясь к размышлениям о будущем, лишний раз укрепился в мысли, что поддерживать жизнь на примитивном потребительском уровне не составит особенного труда. Еда, одежда — пожалуйста, магазины ломятся от всего, только не ленись — и ты сыт, обут и одет! Вода с прежней силой вырывается из водопроводных кранов. Газа нет, и если бы он жил в краю необыкновенно лютых морозов, можно было позаботиться о запасе какого-нибудь топлива. А сейчас пищу он прекрасно готовит на бензиновой плитке, и если зимой не будет хватать тепла камина, достанет еще этих бензиновых плиток и получит столько тепла, сколько пожелает. В итоге своих размышлений Иш ощутил такой приступ самодовольства, что даже немного испугался, не превращается ли он в однажды встреченного полусумасшедшего старого скрягу?

В те дни, когда в воздухе витала смерть; в те дни, когда цивилизация неверной походкой двигалась к своему концу, — в те дни люди, управляющие потоками воды, взглянули в глаза друг другу и сказали: «Если настигнет нас болезнь и умрем мы, у тех, кто переживет нас, должна быть вода». И вспомнили о плане, когда боялись войны и падающих на детей их бомб. И тогда открыли они задвижки, отодвинули затворы, и вода побежала свободно от огромных горных дамб, по туннелям, чтобы наконец попасть в резервуары и, повинуясь законам земного тяготения, в дома человека. «Теперь, — сказали они, — когда не станет нас, вода будет продолжать течь, и будет течь, пока не проржавеют трубы. Но сменятся поколения, прежде чем случится такое!» И умерли они. И умерли достойно, как честно выполнившие свой долг на земле, и лежали тихо, покойно и гордо. Умерли люди, но сохранилась святая благодать воды, и никто не страдал от жажды. И пусть лишь одинокий путник бредет теперь по безлюдным улицам городов, не иссякнет дарующий жизнь поток воды.

Сначала Иш боялся, что начнет медленно умирать от скуки, но шли дни, и он понял, что его вполне устраивает нынешнее полупраздное времяпрепровождение. Жажда активной деятельности, выразившаяся в бегстве на восток, постепенно угасала. Теперь он много и подолгу спал. Иногда с удивлением замечал, что, оказывается, сидит и бездумно смотрит в одну точку. Это состояние вялой апатии, когда не хотелось ни двигаться, ни думать, пугало, и усилием воли он заставлял себя заняться каким угодно делом. На его счастье, бытовые условия, хотя и относительно комфортные, все же требовали времени и приложения каких-то усилий. Он должен был готовить пищу, и вскоре заметил — если должным образом после каждой еды не мыть посуду, то появляются муравьи, и потом уборка становится занятием на порядок утомительнее. Из этих же соображений заставлял себя тщательно упаковывать мусор и уносить подальше от дома. Он должен был кормить Принцессу и даже, несмотря на ее громкие протесты, купать, когда, извалявшись в какой-нибудь дряни, начинала собака дурно пахнуть. Однажды, желая стряхнуть с себя состояние апатии, отправился в городскую библиотеку, сбил молотком замок и после недолгих поисков (потом он сам удивлялся) появился на улице с «Робинзоном Крузо» и «Швейцарской семьей Робинзонов». Книги не произвели большого впечатления. Религиозные искания Крузо показались скучными, а порой просто глупыми. Что касается семейства Робинзонов, он считал — как, впрочем, считал еще мальчиком, когда ему впервые попалась в руки эта книга, — что корабль для семейства стал этаким небольшим универмагом, где, если не лениться, можно найти все, чего не хватает для полного счастья. Хотя радиоприемник застыл в немом молчании, в нем оставался проигрыватель и дома был небольшой набор пластинок. Через некоторое время он приметил в музыкальном магазине радиолу по качеству лучше. Оказалась радиола неподъемной, но он все же дотащил ее до машины, задвинул в багажник и дома водрузил в гостиной. Без особого труда достались ему все, какие он только хотел, пластинки. Чувствуя, что надо бы еще чего-нибудь музыкального, прихватил хороший аккордеон. С помощью самоучителя, через какое-то время научился извлекать из инструмента жалобные шумы. Ему самому нравилось, чего нельзя было сказать о Принцессе, которая всякий раз выражала свой протест громким воем. Однажды он разошелся до того, что привез домой кисти и краски, на этом, правда, дело закончилось, и он ни разу не притронулся к ним. Но цели и смыслу своей новой жизни Иш не изменил и продолжал внимательно наблюдать, что происходит с миром, оставшимся без управления человека. Для этого Иш без устали колесил по городским улицам или выезжал в ближайшие окрестности. Иногда он брал с собой бинокль и вместе с Принцессой, то плетущейся сзади, то бросающейся в погоню за вечно невидимыми зайцами, совершал долгие пешие походы. Однажды ему захотелось увидеть того полусумасшедшего старика, так истово тащившего в дом все, что попадалось под руки. А когда после долгих поисков все же разыскал дом и квартиру, то нашел лишь беспорядочное нагромождение вещей и гнилых, поеденных крысами продуктов. А вот старик исчез: или умер, или бродил где-то, но об этом история умалчивала. Если не считать этого маленького эпизода, вспоминая плачевные результаты первых встреч с людьми, Иш более не пытался искать с кем-нибудь встреч. А улицы понемногу меняли свой привычный облик. Летняя жара еще держалась, но уже поднялись ветра и несли песок, сухие листья, мусор, собирая у тротуаров и стен домов в бесформенные, неопрятные, маленькие кучки. В большинстве городских районов вообще не попадалась на глаза какая-нибудь живность: ни собак, ни кошек, ни крыс. А вот в прибрежных районах собак хватало с избытком, но одного, строго определенного типа — маленькие, чрезвычайно деятельные терьеры и всякая терьерная помесь. Наблюдая за ними, Иш понял, что собачонки закладывают начала отличного от прежнего жизненного цикла существования. Жили они разбоем, рыская по магазинам, добирая там все съедобные остатки. По-видимому, этот способ добывания пищи они переняли у крыс. Там, где крыса прогрызала коробку с крекерами, появлялась собака, и остальное было уже делом техники. Но все же в большинстве своем жили они охотой на тех же самых крыс. Этим, наверное, и объяснялось такое обилие собак в прибрежных районах, где и до катастрофы крыс водилось в избытке. Наверное, эти собаки извели всех городских кошек, война, наверное, шла жестокая, но наградой стали не только шрамы на мордах, но и так отчаянно нужное мясо. Эти собаки забавляли Иша. Важные и одновременно нахальные, какими и должны быть настоящие терьеры. Грязные и тощие, они тем не менее излучали такой заряд энергии и оптимизма и были настолько уверены в себе, как могут быть уверены в себе живые существа, уже решившие все свои жизненные проблемы. И все это благодаря тому, что изначальной чертой их характера была независимость, способность в большей или меньшей степени надеяться на себя и в какой-то мере отстраненность от человека, к которому они не испытывали особых привязанностей. Иш их не интересовал. Соблюдая дистанцию, они не стремились к выражению дружеских чувств, но и убегать не спешили. После того как Принцесса, устроив беспорядочную свалку, сцепилась с какой-то недовольной сучкой, Иш, соблюдая меры предосторожности, стал водить ее по этим районам на поводке или просто оставлял в машине. В парках, на городских окраинах, там, где густо разросся кустарник, он время от времени замечал каких-то случайных кошек. Охотясь на птиц, а больше всего из-за страха перед собаками, кошки большую часть времени приспособились проводить на ветках. Во время своих прогулок по холмам он никогда не встречал собак, пока однажды не был весьма удивлен, услышав разноголосый хор, в котором к густому басовитому лаю примешивались тявканье и визг псов, очевидно, помельче. Найдя нужную точку обзора, он стал свидетелем необычной картины: восемь или десять собак гнали по полю, некогда бывшему площадкой для гольфа, никак не меньше полудюжины коров с телятами. Настроив окуляры бинокля, Иш разглядел, что свора разномастная, но ни одна из собак не принадлежит к коротконогому типу терьеров-крысоловов. Там были величественный дог, колли, пятнистый далматин и еще какие-то, больше похожие на дворняг, но на вид тоже достаточно мощные и длинноногие. Все они, без сомнения, являли собой стихийно сбитую, судя по повадкам уже имевшую опыт в своем деле, настоящую охотничью свору. Сейчас собаки пытались отбить от стада теленка. Но и коровы довольно успешно оборонялись, устрашающе выставив вперед рога или отбиваясь копытами. Тактика скота в итоге увенчалась успехом, и они, благополучно преодолев открытое, заросшее густой травой пространство, добрались до кустов, где собаки, почуяв, что преимущество в маневре потеряно, отстали. Представление закончилось, и, свистнув Принцессу, Иш пошел к машине, оставленной в миле от его наблюдательного пункта. А через минуту он снова услышал собачий лай. Звуки, быстро приближаясь, становились все громче, и с неожиданной ясностью Иш понял, что собаки идут по его следу. Панический страх обуял человека, он бросился бежать, но уже через несколько метров понял, что бегство бесполезно и скорее наоборот, приглашение к немедленному нападению. Тогда он заставил себя успокоиться, подобрал немного камней и обломанный сук потолще. С напряженной спиной, превратившись в слух, он продолжал двигаться к машине. Звуки лая, неумолимо приближаясь, вдруг стихли, и Иш понял, что собаки увидели его. Он надеялся, что выработанный веками, глубоко укоренившийся в собачьей породе инстинкт уважения к человеку все же сохранился, но почему-то стал думать, куда мог подеваться старик и те другие люди, которых он встречал на улицах этого города. А пока думал, здоровая и свирепая на вид черная, лохматая дворняга вышла на дорогу прямо перед ним. Их разделяло метров сорок, когда собака остановилась, уселась и подняла морду, глядя прямо на приближающегося человека. А тот, подойдя ближе, поднял вверх руку и сделал вид будто что было силы швыряет тяжелый камень. Сработал вековой собачий инстинкт, и пес, вскочив, резко отпрыгнул в сторону. Еще прыжок, и вот он уже скрылся в придорожных кустах. Но это было лишь первой демонстрацией силы, и Иш слышал, как, сжимая кольцо, собаки, пока невидимые, продирались сквозь густой придорожный кустарник. Принцесса была бы не принцессой, если бы не вела себя в своей обычной раздражающей и непредсказуемой манере. Сейчас она, съежившись и поджав хвост, терлась у его ног, а через секунду с громким лаем бросалась из стороны в сторону, словно провоцируя своих четвероногих собратьев поодиночке или всех вместе попробовать помериться силами с ней и ее человеком. Показалась машина; бережно придерживая камни, Иш слегка ускорил шаг, оглядываясь лишь изредка, доверяя Принцессе, которая должна предупредить, если будет предпринята попытка неожиданной атаки сзади. И тут, на открытом месте, между двумя разросшимися кустами, он увидел дога — мускулистую, настороженную собаку, весом с доброго теленка. С оглушительным рыком Принцесса совершила откровенно самоубийственный прыжок в сторону могучего зверя. Как пружина рванулся вперед дог, и в то же мгновение слева, наперерез биглю бросилась из-за кустов стремительная колли. С проворством, оказавшим бы честь даже зайцу, Принцесса в одно мгновение развернулась, метнулась назад, а две огромные собаки столкнулись на бегу, отскочили и, явно недовольные испортившим охоту вмешательством, оскалились друг на друга. А Принцесса с поджатым хвостом благополучно вернулась тереться о ноги человека. Теперь в дело вступил далматин и, вывалив красный язык, встал посередине дороги. Иш продолжал упрямо идти вперед. Из всех собак эта производила впечатление самой нестрашной, и Ишу казалось, что с ней-то он справится. Расстояние между человеком и собакой сокращалось, и теперь Иш видел все еще охватывающий пятнистую шею далматина красивый ошейник и свисающий с ошейника металлический замок карабина. И с нарастающим беспокойством отметил человек, что хотя и тощ пес, и из-под пятнистой шкуры заметно выпирают ребра, но полон сил и злой энергии. Очевидно, телята, кролики, а когда не было ни того и ни другого — случайная падаль, помогали своре держаться в форме. Оставалось лишь надеяться, что собаки не дошли до каннибализма и их интерес к Принцессе скорее игривый, чем гастрономический, не говоря уже об отбившемся от своего человеческого стада двуногом. Метрах в шести, не замедляя шага, Иш угрожающе вскинул руку. И тут произошло неожиданное: пес поджал хвост и боком, неуклюже переставляя лапы, сошел прочь с дороги. Машина была совсем рядом, и человек слегка перевел дух. Невредимым добрался Иш до машины. Резко рванул на себя дверцу, распахнул ее, давая запрыгнуть Принцессе, и, в последний момент подавив паническое желание скорее впрыгнуть, влететь в безопасное чрево, усилием воли заставил себя секунду помедлить и, сохраняя достоинство, не торопясь, захлопнуть за собой дверцу. И блаженной музыкой прозвучал щелчок замка — он в безопасности. Но все равно непроизвольно нащупала рука гладкую твердость рукоятки молотка, а от пережитого волнения немного подташнивало. Сейчас он видел лишь сидящего на обочине дороги красивого далматина. Здесь, в полной безопасности, ловя на себе грустный собачий взгляд, Иш почувствовал, как меняется восприятие события. Собаки не причинили ему вреда и, по сути, не угрожали. А ведь еще несколько минут назад Иш смотрел на них, как на лютых зверей, жаждущих его человеческой крови. Теперь жалкими они казались, и, может быть, не крови жаждали, а простого человеческого участия, потому что жили еще воспоминания: как добрые руки ставят на пол миску с едой, как уютно потрескивают поленья в камине, и ласковый голос, и гладящие шерсть нежные пальцы… Когда Иш тронул машину, он пожелал им удачи, но пусть эта удача станет пойманным кроликом или отбитым от стада теленком… не больше. На следующее утро, стоило догадаться об изменениях в физическом состоянии его дамы, все произошедшее приняло несколько комический оборот. Не желая никаких щенков, Иш запер Принцессу в подвале. Тем не менее он не был до конца уверен в игривом настроении собачьей своры, и если ему суждено умереть, то он предпочел не быть растерзанным на куски собачьими клыками. С тех пор человек взял за правило не подниматься на холмы без пистолета, а бывало, брал с собой винтовку или дробовик… Через два дня история с собаками, в сравнении с угрозой новой напасти — муравьиной, — отошла на второй план. В некотором роде муравьи уже доставляли ему всякие мелкие неприятности, но сейчас, казалось, они появлялись из всех возможных щелей и забирались всюду, куда только можно. Еще по добрым старым временам он помнил эту непрекращающуюся битву: испуганный визг мамы, при виде цепочки деловито бегущих по кухне муравьев, раздраженный голос отца и постоянные споры — стоит ли вызывать «муравьиного человека» — дезинфектора, или они справятся с проблемой собственными силами. Но сейчас муравьиная обстановка складывалась раз в десять хуже. Не осталось более ревностных домовладельцев, со всем пылом страсти боровшихся с муравьиным племенем не только в своих домах, но и развязывающих наступательные войны на территории врага, захватывая и разрушая его твердыни — муравейники. Прошло всего несколько месяцев, и в результате быстрого и никем не контролируемого размножения или благодаря счастливому случаю наткнуться на несметные запасы пищи, но количество муравьев достигло невиданных, критических размеров. Теперь они появлялись отовсюду и были везде. Иш жалел, что его познаний в энтомологии явно недостаточно, чтобы понять происходящее и разобраться в истоках этого небывалого муравьиного нашествия. Несмотря на предпринятые усилия, он так и не смог с уверенностью определить: или муравьи распространяются из какого-то центра, или размножаются равномерно по всему городу. Их разведчиков можно было теперь встретить повсюду. Неожиданно для себя Иш стал дотошным аккуратистом, так как мельчайшая крошка еды или дохлая муха мгновенно осаждалась муравьиной колонной в дюйм шириной, которая в считанные секунды покрывала шевелящейся массой самую ничтожную свою жертву. Они разгуливали в шерсти Принцессы, словно блохи, но, судя по безмятежному состоянию собаки, в отличие от блох не кусались. Иш постоянно находил их в собственной одежде. Однажды утром он проснулся от ощущения кошмара: ниточка муравьев ползла по щеке и спускалась вниз на подушку, стремясь к какой-то, так и не ставшей понятной человеку цели. Но человеческий дом был для муравьев все-таки враждебной территорией, куда они совершали свои разбойничьи рейды. Основные же силы размещались вне дома. Муравейники теперь встречались на каждом шагу. Иш не мог отвернуть ком земли, чтобы не увидеть, как тысячами суетливо поднимаются муравьи на поверхность по глубоким подземным ходам и переходам, казалось насквозь пронзившим всю землю. Кажется, они должны были уничтожить всех прочих насекомых, и если сделать это не прямым насилием, то по крайней мере лишив их корма, а значит, средств к существованию. Он натащил в дом, намереваясь превратить его в неприступный бастион, банок с аэрозолями и дихлофосом, но силы оказались неравными, и экспансия извне, несмотря на отраву, продолжалась по трупам своих же сородичей. Отрава действовала безупречно, но гибель даже миллиона этих существ никоим образом не могла отразиться на общем количестве. Иш пытался приблизительно подсчитать, сколько муравьев может существовать только в его ближайшем окружении. Получилась немыслимая цифра, в которую не хотелось верить, — миллиарды! Неужели у них не было естественных врагов? Неужели они нарушили все законы саморегуляции? С уходом человека не суждено ли им стать властелинами Земли? А по большому счету, это ведь были просто суетливые маленькие муравьишки, способные лишь раздражать, доводя до истерик, чувствительных калифорнийских домохозяек. Предприняв некоторое расследование, Иш пришел к заключению, что муравьиная зараза не вышла за пределы города. В своем роде муравьи, как собаки, кошки и крысы, оказались домашними животными, зависящими от результатов деятельности и существования человека. Это заключение вселило в него надежду. Если он прав, можно в любой момент уехать из города, но все же, принося в жертву собственное благополучие и комфорт, он решил остаться и продолжать наблюдение за ходом событий. Но одним прекрасным утром Иш понял, что не видит ни одного муравья. Тогда он не поленился и тщательно обшарил весь дом, но не обнаружил даже их разведчиков. Он бросил на пол кусочек какой-то еды и пошел заниматься собственными делами. Когда через несколько минут вернулся, на поле натурного эксперимента не было ни одного муравья, и еда лежала нетронутой. Сгорая от любопытства, понимая, что произошло нечто, пока необъяснимое, он вышел на улицу. Перевернул земляную глыбу, и ни один муравей не показал носа из своего подземного убежища. Тогда он начал настоящую охоту. Кое-где он находил бессмысленно суетящихся муравьиных индивидуумов, но было их настолько мало, что он мог пересчитать их поодиночке. Тогда охота на муравьев продолжилась с еще большим рвением. Ни одного дохлого муравья. Они словно испарились. Если бы Иш обладал муравьиным искусством рыть глубокие норы, то спустился бы под землю, нашел их гнезда, а в них, наверное, миллиарды погибших муравьев. Но он мог только пожелать себе побольше знать о муравьином образе жизни и продолжать бесплодные расследования. Тайны муравьиного исчезновения человек не раскрыл, но тем не менее вывод о причинах случившегося напрашивался сам собой. Стоит любому виду достигнуть критической количественной концентрации, как карающий меч Немезиды мгновенно опускался на головы существ этого вида. Вполне возможно, что муравьи просто сожрали тот запас еды, который являлся основным фактором столь стремительного, превосходящего все границы разумного роста их количества. Более вероятно, что они пали жертвой какого-нибудь заболевания, в одночасье уничтожившего весь муравьиный род. И еще несколько дней Иш чувствовал, или ему казалось, легкий, всепроникающий запах гниения разлагающихся миллиардов муравьиных тел… Однажды вечером, через несколько дней после конца муравьиного нашествия, Иш проводил покойный вечер за книгой, пока не ощутил легкий приступ голода. Вспомнив, что в холодильнике завалялся кусок сыра, отправился на кухню, а там, случайно взглянув на стенные часы, с удивлением обнаружил, что всего лишь тридцать семь минут десятого, хотя ему казалось, должно быть гораздо больше. Возвращаясь в гостиную, на ходу откусив сыра, он без особенного смысла взглянул на наручные часы. Стрелки показывали девять минут одиннадцатого, а ведь он совсем недавно ставил их по стенным. «Старая вещь не может служить вечно, — подумал Иш. — Ничего удивительного». И сразу вспомнил, как испугался стрелок этих часов, когда вернулся в свой дом. Он устроился поудобнее и продолжил прерванное чтение. Слегка дребезжали стекла — это бушевал северный ветер, неся с собой густой дым лесных пожаров. Он уже привык к запаху дыма, привык не обращать на него внимания, хотя порой наступали такие моменты, когда из-за дыма становилось трудно различать предметы. Вот и сейчас он поморгал, потер глаза и слегка напряг зрение, потому что буквы на листе бумаги начали странно расплываться, принимая малопонятные очертания. «Это глаза слезятся от дыма, — решил он.

— Я стал плохо видеть из-за дыма». Но стоило лишь поднять голову и оглядеться кругом, он понял, что не только белая книжная страница, а все кругом, потеряв ясность линий, потускнело. Вздрогнув, он метнул взгляд на свисающую со стены лампу. А еще через мгновение вскочил с кресла и, с отчаянно бьющимся сердцем, стоял на ступенях дома и смотрел на замерший у подножия холмов город. Как и прежде, продолжали гореть огни уличных фонарей. По-прежнему цепочка желтых бусинок высвечивала силуэт великого моста, по-прежнему тревожно вспыхивали и гасли красные точки на его высоких башнях. Человек, напрягая зрение, вглядывался в эти огни. Ему казалось, что свет потускнел; или ему действительно казалось, или это медленно плывущий дым застилал огни и делал свет тусклым. Он вернулся в дом, снова уселся в кресло, поднес к глазам книгу и, пытаясь читать, старался забыть обо всем — забыть то, чего так боялся. Опять устали глаза, и он сильно сжал веки, потом еще раз сжал. Недоумевая, посмотрел на висящую перед ним лампу. И вдруг вспомнил… часы. Ну конечно же, стенные кухонные часы! «Вот и все, — мелькнула отчаянная мысль. — Это должно было случиться!» Его часы показывали десять пятьдесят две. Он пошел на кухню — на стенных часах было десять четырнадцать. Он быстро прикинул в уме разницу хода. Результат получился отвратительный. Если он прав, часы здорово отставали. Он знал, что маятники электрических часов приводятся в действие импульсами электрического тока, определенными строгой последовательностью шестьдесят импульсов в минуту. Теперь же частота их становится все меньше и меньше. Инженер-электрик, наверное, без труда мог бы подсчитать, насколько меньше. Иш сам предпринял попытку подобных вычислений, но, понимая никчемность занятия, испытывая чувство досады и беспомощности, оставил его. В любом случае, если электроэнергетическая система начала разваливаться, процесс развала будет ускоряться с неизбежной быстротой. Вернувшись в гостиную, он уже без сомнения мог сказать, что еще более тусклым стал окружающий его свет. Осмелев, поползли из углов, из-за спинки кресла длинные черные тени. «Гаснут огни! Свет мира!» — подумал он и ощутил себя ребенком, оставленным в темноте незнакомой комнаты. А Принцесса дремала, растянувшись на полу у его ног. Угасание света не имело для нее никакого значения, но нервное состояние человека передалось ей, и собака, вскочив, обнюхивая углы и тихонько поскуливая, суетливо забегала по комнате. И снова стоял человек на ступенях своего дома, и смотрел, как, с каждой новой минутой, тускнел, из яркого, переливающегося становясь желтым, свет уличных фонарей. И думал человек, что, наверное, сильный ветер помогает погасить свет — обрывая провода в одном месте, нарушая контакт в другом… И огонь бушующих, вышедших из-под контроля человека лесных пожаров, пожирая опоры линий электропередач и даже целые электростанции, тоже помогает погасить свет. Через какое-то время перестал тускнеть свет, но, однажды потеряв свою силу, остался таким же желтым и слабым. Иш вернулся в дом, придвинул к креслу еще одну лампу, и теперь при свете двух, а не одной, как прежде, смог, не напрягая зрения, продолжать читать свою книгу. Принцесса успокоилась, растянулась рядом и снова задремала. Было поздно, но ему совсем расхотелось идти спать. У него было такое чувство, будто сидит он у постели умирающего — самого близкого, самого дорогого друга. И еще он вспомнил великие слова: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Но оказывается, есть у истории и другой конец. Немного погодя, он снова пошел на кухню взглянуть на стенные часы. Они остановились, и стрелки симметрично относительно друг друга замерли на одиннадцати и пяти. А наручные упрямо показывали, что время неумолимо отсчитывает начало нового дня. Свет, наверное, проживет еще много часов, а может быть, медленно угасая, еще несколько дней. Но он не мог и не хотел идти в постель. Он снова пытался читать, но вскоре книга выпала из ослабевших пальцев, и он заснул, сидя в своем кресле.

Каждая мелочь была тщательно продумана в электроэнергетической системе и потому не требовала постоянного участия и заботы человека. И когда заболел человек, продолжали мощные генераторы посылать по проводам свои точно выверенные во времени пульсации электрического тока. И продолжал гореть свет, когда закончились короткие муки агонизирующего человечества. И так продолжалось неделями. И если выходила из строя мощная линия, снабжающая энергией целый город, отключала ее система из своей сети еще до того, как падали стальные провода на землю. И если целая электростанция прекращала работу, остальные, отдаленные друг от друга на сотни миль, подхватывали ослабевшее звено и, увеличивая собственную мощность, посылали по проводам столько электроэнергии, сколько было нужно. Но, как и на бетонной автостраде, даже в такой совершенной системе есть свой слабый участок, уязвимое звено. (Это неизбежная, роковая отличительная черта, присущая каждой системе.) Так бы и продолжала непрерывно течь вода, продолжали бы мерно крутиться, посаженные в наполненные маслом гнезда подшипников валы генераторов, и шли бы годы… но существовало слабое место, и скрывалось оно в регуляторах, управляющих генераторами. Никому не пришла в голову мысль сделать их полностью автоматизированными. Каждые десять дней приходилось человеку проверять их состояние, наверное, раз в месяц пополнять масло. Через два месяца без всякого ухода уровень масла снизился, а время шло — неделя за неделей — и тогда один за другим начали выходить из строя регуляторы. Изменился угол наклона, и побежала вода, не попадая на лопасти турбины. И тогда замедлял свое вращение генератор и переставал отдавать в систему часть своей энергии. А когда один за другим выключались они из общего круга, нагрузка на оставшиеся возрастала и возрастала, и развал всей системы был предрешен.

А когда он проснулся, то увидел, что еще более тусклым стал свет электрических ламп. Из режущего глаз накал нити стал оранжево-красным, и теперь он спокойно мог смотреть на нее, не прикрывая глаз ладонью. И хотя он не выключил ни одной лампы, унылый полумрак поселился в его доме. «Гаснет свет! Гаснет свет!» Как часто во все века произносились эти слова человеком: иногда это была ничего не значащая, мельком брошенная фраза, иногда ее шептали помертвевшие губы, иногда в буквальном, иногда в переносном смысле, подразумевая некий символ. Ведь как много значил свет в истории человечества! Свет мира! Свет жизни! Свет знаний! Дрожь пробежала по телу человека, но подавил он страх. Несмотря ни на что, великая система энергии и света поразительно долгое время продолжала жить, и вся ее автоматика, когда не стало человека, тоже продолжала свою работу. И он вспомнил тот день, когда, не зная ничего о случившемся, спустился с гор. Тогда смотрел он на электростанцию и чувствовал, как уверенность и покой возвращаются к нему, потому что ничего не могло случиться в Мире, где продолжала стремительно уходить в решетку плотины вода и, как прежде, слышен был приглушенный, непрекращающийся гул вращающихся генераторов. И снова гордость за родные места поселилась в его душе. Наверное, нигде так долго не продолжала жить система. Возможно, он видит последние электрические огни, горящие на этой земле, и когда погаснут они, долгое, бесконечно долгое время пройдет, пока вспыхнут они и снова озарят эту землю. Сон оставил его, и сидел Иш, выпрямившись в кресле, и чувствовал, что не имеет он права сейчас спать, и желал лишь одного, чтобы быстрее наступил конец и чтобы был наполнен гордостью и достоинством, не растянулся в долгую агонизирующую муку ожидания. Снова, еще раз мигнув, стал слабее свет, и тогда Иш подумал: «Все… это конец». Но еще жил свет, лишь темно-вишневой стала нить в хрупкой оболочке стекла. И снова начал меркнуть свет. Словно катящиеся с горы сани — сначала медленно набирая скорость, а потом все быстрее, все стремительнее, несясь вниз. На короткое мгновение (а может, ему показалось) вспыхнул свет ослепительно ярко и все, исчез навсегда. Принцесса беспокойно заметалась во сне и неожиданно подала голос — протяжный, наполненный сном собачий голос. Что это — не похоронный ли звон? Он вышел на улицу. «Может быть, — думал он, — это повреждение местной линии». Но он точно знал, что это не так. Он напряженно вглядывался в темноту. И не видел больше света — ни на улицах, ни на далеком мосту. И это был конец. «Да не будет света… и не стал свет». «Не надо трагедий», — решил он и ушел в дом, и там долго спотыкался в темноте, пока не нашел ящик в шкафу, в котором мама хранила свечи. Поставив свечу в подсвечник, он неподвижно сидел при ее хрупком, колеблющемся, но не затухающем свете. Но чувствовал, как продолжает нервным ознобом сотрясать его тело.

6

Исчезновение света стало для Иша жесточайшим психологическим потрясением. Даже при свете яркого солнечного дня казалось, что длинные черные тени протягивают к нему из углов свои извивающиеся щупальца. Темные Времена сжали его в своих объятиях. Независимо от сознания, подчиняясь слепому инстинкту своеобразной защиты собственной психики, он где только мог собирал и сносил в дом спичечные коробки, свечи, фонари и лампы. Прошло некоторое время, и он понял, что не сам факт отсутствия электрического света пугал и делал его жизнь невыносимой. Не электрический свет, а электрическая энергия, в частности приводившая в действие моторы холодильников, — вот что воистину имело для него значение. Погиб его ледяной ящик, и вся его еда испортилась. В морозильных камерах масло, мясо, головки латука — все это превратилось в один бесформенный, дурно пахнущий ком. И совпало сие событие со сменой времени года. Он не следил и давно потерял счет бегущим неделям и месяцам, но опытным глазом географа по малейшим признакам меняющейся природы мог определить начало смены времен года. Он догадывался, что сейчас октябрь, и первый дождь подтвердил его догадку; а по тому, как зарядил этот дождь, понял, будет длиться первый период осеннего ненастья дольше, чем можно было от него ожидать. Он не выходил из дома, стараясь в его стенах найти себе занятие и немного отвлечься от грустных мыслей. Он играл на аккордеоне, перелистывал книги — те, которые давно хотел прочесть и, наверное, найдет время сделать это сейчас. Время от времени он выглядывал в окно и смотрел на серую пелену дождя и нависшие над крышами домов неподвижные тучи. Лишь на следующий день он вышел из дома, посмотреть и увидеть следы ненастья. На первый взгляд ничего не изменилось в окружающем его мирке. Но стоило приглядеться внимательнее, и он начал замечать. На Сан-Лупо-драйв опавшими листьями забило решетку канализационного люка. Когда забилась решетка, забурлила вода в водостоках и, не находя выхода, затопила противоположную, более низкую сторону улицы и хлынула через поребрик тротуара. Водяные потоки пробили себе путь в спутанных зарослях травы, что были некогда образцовой лужайкой Хартов, и потекли в дом. Теперь, наверное, ковры и полы дома стали скользкими и липкими от воды и мокрой глины. За домом, не видя перед собой преград, прокатилась вода по розарию и, оставив за собой размытую ложбину, исчезла в водостоке соседней улицы. Ничтожное явление, по которому можно судить, что происходит по всей стране. Люди настроили дорог, водостоков, плотин и тысячи других преград на пути естественного течения воды. Все это могло существовать и исполнять свои функции лишь потому, что рядом пребывал человек, который постоянно исправлял и ремонтировал тысячи маленьких неисправностей, прочищал дренажные трубы и водостоки, то есть устранял все те беды, которые несла за собой вместе со сменой погоды природа его земли. Иш в две минуты мог очистить колодец, просто убрав листву, забившую решетку. Но он не видел смысла в приложении даже столь незначительных усилий. На земле останутся тысячи, миллионы точно таких же забитых решеток. Дороги, водостоки, плотины — все это было построено человеком для его удобства, и когда не стало человека, кому нужны труды рук его? И будет теперь течь вода своим естественным путем, вымывая землю из-под корней кустов роз. Покрытые грязью, будут лежать мокрыми и гнить ковры Хартов. И пусть лежат! Думать об этом, как о дурном, так же нелепо, как и страдать по тому, что когда-то было, но теперь не существует. По дороге домой Иш неожиданно наткнулся на большого черного козла, увлеченно жующего живую изгородь, еще недавно так тщательно подстригаемую мистером Осмером. С веселым удивлением и любопытством, недоумевая, откуда взяться козлу на столь респектабельной улице, как Сан-Лупо, смотрел Иш на это прожорливое чудо. А чудо отвлеклось от поедания изгороди и в свою очередь уставилось на человека. «Козел, наверное, тоже должен смотреть на человека с недоумением и любопытством, — решил Иш. — Человек ведь нынче такая дорогая редкость». Двух секунд хватило козлу, как равному, смотреть в глаза двуногому, и он вернулся к продолжению более полезного занятия — поедания молодых побегов живой изгороди мистера Осмера. Без сомнения, очень сочными и вкусными были те побеги. Неожиданно Принцесса возвратилась из очередного похода и с бешеным лаем кинулась на пришельца. Козел нехотя повернулся, низко опустил рога и с неожиданным проворством кинулся на собаку. Принцесса, не отличающаяся стойким бойцовым характером, очень быстро, своим характерным заячьим движением перевернулась в воздухе и стремительно понеслась под защиту человеческих ног. А козел продолжил прерванную трапезу. Через несколько минут Иш стал свидетелем, как спокойно и важно шел козел по тротуару, словно это его тротуар и вся Сан-Лупо тоже его, мол, он здесь полноправный хозяин. «А почему бы и нет? — подумал Иш. — Наверное, козел имеет на это какие-то основания. Воистину начало „Нового курса“…» Шли дожди; Иш сидел в основном дома, и в мыслях, как тогда в Соборе, стал обращаться к религии. На полке с книгами отца он нашел толстую Библию с комментариями, открывал наугад страницы и пробовал читать. Проповеди Евангелия не нашли отклика в его душе, потому что посвящены были человеку и его месту в некоторой социальной группе. Оставь кесарю…

— странно воспринимающийся текст, когда не осталось на земле ни кесаря, ни даже сборщика податей. «Всякому просящему у тебя, давай… И как хотите, чтобы с вами поступали люди… Возлюби ближнего, как себя самого» — все эти изречения предполагали существование действующего сообщества многих людей. Возможно, если бы остались в этом мире фарисеи и книжники, то могли бы они слепо продолжать следовать религиозным догмам, но в нынешнем мире вся гуманистическая направленность учения Иисуса, утратив истинный смысл, не представляла никакой ценности. Вернувшись к Ветхому Завету, он начал с Екклесиаста. Старина Проповедник Кохелет, как называли его в комментариях, кто бы он ни был в действительности, обладал забавной способностью рассматривать философские проблемы взаимоотношений человека и мироздания с натуралистической точки зрения. Порой казалось, он говорил о том, что уже пережил или переживает Иш собственной персоной. «И если упадет дерево на юг или на север, то оно там и останется, куда упадет». И Иш вспоминал о том дереве в Оклахоме, упавшем на Шестьдесят шестом шоссе и перегородившем путь. «Двоим лучше, нежели одному… Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его». И Иш думал о том великом страхе, что испытал в одиночестве, и ясно представлял, что никто не протянет ему руки помощи, когда упадет он. Он читал, пропуская через себя каждую строку, восхищаясь столь ясным, естественным пониманием бытия. Там были даже такие строчки: «Если змей ужалит без заговаривания…» Он дочитал до конца последнюю главу, и взгляд его скользнул по строчкам внизу страницы. «Песни Песней Соломона». И прочел он: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина». И тогда отдернул Иш пальцы от книги, словно обжегся. Все эти длинные месяцы редко навещало его это чувство. И теперь снова, с еще большей силой понял он, что и для него не бесследно прошла катастрофа. И вспомнил старую сказку о зачарованном принце, который мог лишь сидеть и смотреть, как проходит жизнь, и не мог соединить себя с этой жизнью. Встреченные им мужчины вели себя по-другому. Даже те, кто пил и напивался до смерти, и то в каком-то смысле принимали участие в этой жизни. Он же, в желании своем наблюдать, отрицал жизнь. Так что же делает жизнь жизнью? Много людей задавали этот вопрос — даже Кохелет Проповедник искал ответа. И у каждого был свой ответ, кроме тех, кто признавал невозможность найти его. Вот сидит он, Ишервуд Уильямс, — странное создание, в котором переплелись в единое целое реальность и фантазии, действие и противодействие, а рядом раскинувшийся вширь пустынный город, и унылый дождь скрывает за серой пеленой длинную и такую же пустынную улицу, и начинают сгущаться сумерки, и тихо вокруг. И между существующими реальностями — им и всем, что окружает его, — есть странная связь, и если меняется одно, то и другое спешит тоже измениться. Словно длинное уравнение со многими переменными по обе стороны знака равенства, и только два великих неизвестных. Он был на одной стороне, и можно его назвать икс, а на другой стороне был игрек — все, что называется миром. И обе стороны уравнения всегда пытались достигнуть состояния равновесия и редко добивались желаемого. Наверное, истинное состояние равновесия приходит только со смертью. (Возможно, об этом думал своим острым, лишенным иллюзий умом Проповедник Кохелет, когда писал: «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают».) Но это в смерти, а когда продолжается жизнь, две части одного уравнения пытаются сохранить равновесие. Если часть, в которой заключена неизвестная икс, меняется, и он — Иш — чувствует порыв желаний или страдает от нервного потрясения, или что-нибудь совсем мелкое, вроде обычной скуки, он совершает поступок, и поступок этот, почти невидимо изменяет другую часть уравнения, и снова наступает временное равновесие. Но если меняется внешний мир, если происходит катастрофа, стирающая с лица земли человеческий род, или просто прекращается дождь, тогда неизвестная икс, то есть Иш, тоже должна измениться, но для этого потребуется приложение больших усилий, и снова наступит временное равновесие. И кто скажет, какой из двух сторон на долгом временном пути пришлось произвести больше действий? И еще до того как пришло понимание, что он делает и зачем, Иш вскочил с кресла и только потом понял, что сделал это потому, что снова шевельнулось желание в его груди. Уравнение вышло из равновесия, и он вскочил, чтобы движением этим нетерпеливым привести его в исходное состояние, и одновременно он повлиял на окружающий мир, потому что вместе с ним вскочила Принцесса и бесцельно начала бродить по комнате. И еще показалось ему, что чаще и сильнее застучали капли дождя о переплеты оконного стекла. И он выглянул в окно, посмотреть, что происходит в окружающем его мире. И окружающий мир давлением своим заставил его что-то предпринять… И он отошел от окна и отправился готовить ужин.

По существу полное уничтожение человечества, в своем роде беспрецедентная мировая катастрофа, тем не менее не оказало даже малейшего влияния на земную орбиту и ее расположение относительно Солнца, ни на размеры и расположение океанов и континентов, ни на какие-либо другие факторы, обуславливающие погоду. Поэтому начало поры осеннего ненастья, которое приносят к побережью Калифорнии северные ветра с Алеутских островов, не относилось к разряду необычных явлений. Влага усмирила буйство лесных пожаров, а капли дождя очистили атмосферу от дыма и копоти. А потом стремительный ветер принес с северо-запада холодный, кристальной чистоты воздух. И тогда резко упала температура.

Скидывая пелену сна, он беспокойно заворочался в постели. Холодно. «Изменилась вторая половина, — подумал он и натянул на себя еще одно одеяло. Стало теплее. — О возлюбленная моя! Два сосца твои, как двойни…» — И он снова забылся глубоким, покойным сном. К утру в доме стало совсем холодно. Завтрак Иш готовил в свитере. Он было подумал затопить камин, но холодная погода пробудила в нем желание активных действий, и он решил, что сегодня большую часть дня проведет вне стен этого дома. После завтрака, с недопитой кружкой кофе он вышел на крыльцо. Как всегда после ненастья, воздух был чист, прозрачен, и даже уставший ветер лишь слегка прикасался к ветвям деревьев. Красные башни моста Золотые Ворота, отдаленные милями расстояния, теперь на фоне безоблачного голубого неба стали ближе — вытяни руку и достанешь. Он повернулся к северу взглянуть на вершину Тамальпаиса и вздрогнул от неожиданности. Между ним и горой, на этой стороне залива, в застывший покоем воздух поднимался тонкий столб дыма — тонкий, кудрявый столбик дыма, точно такой, что, проходя сквозь каминную трубу, должен подниматься от горящих в нем сухих маленьких поленьев. Наверное, думал Иш, этот дым поднимался сотни раз, но в туманном, наполненном дымом пожаров воздухе он не мог разглядеть этот дымок. Теперь он был как сигнал. Конечно, это мог быть знак огня, возникшего без всякого участия человека. Сколько раз уже стремился Иш вот к таким маленьким столбикам дыма и находил лишь тихое безмолвие. Но этот совсем другой, иначе дожди бы давно погасили рождающие его языки пламени. Но что бы это ни было, дымок всего лишь в двух милях, и первым желанием Иша было вскочить в кабину пикапа, завести мотор и ехать навстречу этому легкому, призывному знаку. В худшем случае он бесполезно потратит пару лишних минут, а что в его положении значат эти минуты, и сколько он уже их потратил? Но что-то неведомое удерживало его на месте. Все его усилия установить контакт с другим человеческим существом не были достойно вознаграждены. И еще ожило старое чувство застенчивости, то самое старое чувство, которое заставляло его покрываться потом от одной только мысли, что надо идти на танцы. И он начал медлить и колебаться, словно вернулись те старые времена, когда, вместо того чтобы идти на эти самые танцы, он убеждал себя, что у него много работы, и прятался, хоронил себя в книжных страницах. Неужели Крузо действительно хотел спасения от одиночества своего необитаемого острова, где он был господином и богом всего живущего? Вот вопрос, который часто задавали себе люди. Но если Крузо и был человеком, ищущим спасения, желающим вновь возобновить контакты с потерянным миром, это вовсе не значило, что он, Иш, сделал бы то же самое. Возможно, он бы боготворил свой остров и благодарил судьбу. Или он просто боится человеческого вмешательства? В подобии панического страха, словно искушаемый праведник, он крикнул Принцессу, быстро забрался в машину и поехал в прямо противоположном направлении. Большую часть дня он провел в беспокойных метаниях по склонам холмов. Было время, когда его интересовало, что дожди могут сделать с дорогами. Сейчас уже не существовало той четкой разграничительной черты, отделявшей дорогу от всего того, что не было дорогой. Сорванная дождем и сильным ветром, опавшая листва укрывала ее. И еще сухие ветви и маленькие сучья деревьев. То там то здесь пронесшиеся потоки воды оставили на ней размытый слой песка и мелкого камня. Один раз он услышал, или это ему показалось, что услышал, далекий, приглушенный расстоянием, лай собачьей своры. Но он не увидел собак и, когда светлый день начал сменяться сумерками, вернулся домой. И когда снова взглянул он на север, в сторону горы, то не увидел больше поднимающегося к небу столба дыма. И почувствовал облегчение, а вместе с облегчением более сильное чувство разочарования, потому что все время думал об этом знаке и желал его. И это есть жизнь. Когда благоприятная возможность оказывается рядом, никто не спешит протянуть руку и воспользоваться ею. Но стоит исчезнуть ей, как начинаешь вспоминать и думать, как о безвозвратно утраченном сокровище. Изменилась вторая часть уравнения, и он восстановил равновесие поспешным бегством. Конечно, он может увидеть дым утром следующего дня и, с равными шансами, может уже никогда не увидеть его. Возможно, это неизвестное человеческое существо просто проходило мимо, и теперь уже не пересекутся их пути. Но не закончился день, и, когда сгустились сумерки, вновь испытал он тревожное волнение возвращающейся возможности, потому что сейчас, в темноте вечера увидел он безошибочно слабый далекий свет. Теперь не колебался он. Теперь, не медля ни минуты, подозвал Принцессу и поехал вперед к мерцающему свету. Долгим оказался этот путь. Случайно увидел он свет лишь потому, что окна этого дома смотрели прямо на его крыльцо, и, наверное, никогда бы не увидел, если бы холодные осенние ветра не сорвали листву с обступивших его деревьев. Вот почему стоило только отъехать от дома, как более не видел он огня. Наверное, с полчаса ездил он по улицам, пока снова не увидел свет и не выехал на нужную улицу, и не определил на ней нужный дом. Шторы были опущены, но, пробиваясь сквозь них, слегка разгоняя мрак улицы, светил огонь. Яркий свет керосиновой лампы. Он остановил машину на противоположной стороне улицы и немного подождал. Ясно, что тот, кто был в доме, не слышал звука его мотора. На какое-то мгновение он снова заколебался и был готов завести мотор и скрыться незамеченным. Но что-то глубоко спрятанное внутри него противилось, и, пожалуй, против воли своей надавил он на ручку двери, слегка приоткрывая ее, словно готовясь выйти. И тут как молния метнулась по его коленям Принцесса и с громким лаем бросилась в направлении дома. Что-то учуяла собака. С вырвавшимся проклятием последовал Иш за ней. Подлая собака опять заведет его куда-нибудь. И тут он снова замешкался, потому что безоружным шел навстречу неизвестности. Но и идти к чужому дому, сжимая в руках винтовку, вряд ли могло быть хорошим началом. Не зная, как поступить, он вернулся к машине и ухватился за ручку своего старого молотка. Крепко сжимая его холодную рукоятку, пошел догонять собаку и увидел, как колыхнулась за шторой темная расплывчатая тень. Он шел по дорожке к дому, когда слегка, всего на несколько сантиметров, приоткрылась дверь и неожиданно ослепительно яркий свет фонаря ударил ему в лицо. Он ослеп, он ничего не видел. Он стоял и ждал, что скажет ему сейчас прячущийся в темноте тот, другой человек. И Принцесса, неожиданно замолчав, прижалась к его ногам. И с нарастающим беспокойством понимал Иш, и неуютно становилось от этой мысли, что тот, другой человек, одной рукой придерживая ослепительно яркий фонарь, в другой руке сжимает готовое выстрелить без предупреждения оружие. А он ничего не видит, он ослеплен. «Глупая затея» — так думал Иш; появление под покровом ночи в любые времена выглядело подозрительно и заставляло людей нервничать. По крайней мере, он был рад, что сегодня утром побрился, и одежда его казалась относительно опрятной. Пауза затягивалась. Иш молча стоял и ждал отрывистого, неминуемого и слегка нелепого вопроса: «Кто ты?» И наверное, не менее отрывистого и резкого приказа: «Руки вверх!» Наверное, лишь поэтому задохнулся он от изумления, когда женский голос произнес: «Какая замечательная собака!» И снова наступила тишина, но в ушах его еще звучали отголоски этой удивительной фразы, произнесенной низким, мягким голосом с каким-то едва различимым акцентом. И волна давно забытых теплых чувств захлестнула Иша. Луч света упал с его глаз и теперь освещал дорожку к дому, и первой, виляя от счастья хвостом, побежала по этой искрящейся светом дорожке его Принцесса. Дверь дома растворилась, и на фоне приглушенного света увидел Иш склонившуюся на колени, ласково треплющую собаку женщину. И тогда он тоже пошел вперед, чувствуя, как нелепой, ненужной, но так удобно устроившейся вещью в его руке свисает вниз рукоятка молотка. И вдруг Принцесса в неожиданном порыве собачьих чувств вырвалась из рук женщины и метнулась внутрь дома. Вскочила и женщина и, то ли вскрикнув, то ли рассмеявшись, бросилась за ней следом. «Боже, там, наверное, кошка», — подумал Иш и переступил порог… Но когда добрался до гостиной, то увидел, что Принцесса в своей обычной манере носится вокруг стола, обнюхивая стулья; а женщина, выпрямившись во весь рост, прикрывает собой керосиновую лампу, защищая ее от разбушевавшейся собаки. Среднего роста, брюнетка, не молоденькая девушка, а зрелая оформившаяся женщина. Она смотрела на выходки беспутной собаки и смеялась; и было в звуках этого смеха нечто, что заставляло думать о Парадизе. Она слегка повернулась, и увидел Иш, как ослепительно на смуглом лице сверкнула нитка белоснежных зубов. И тогда рухнули сковывающие душу его преграды, и он тоже расхохотался радостно и беззаботно. И когда отсмеялись они, заговорила женщина, и не вопрос, а уверенность услышал в словах ее Иш.

— Это хорошо, увидеть кого-нибудь. На этот раз Иш ответил, но не нашел других слов, а лишь стал извиняться зачем-то за нелепый молоток, который все еще держал в руке.

— Извините за эту штуку, — сказал он и поставил молоток на пол, и ручка молотка покачалась немного и застыла, глядя строго вверх.

— Не беспокойтесь, — улыбнулась она. — Я понимаю. Я тоже испытала это — когда надо держать что-то рядом, тогда чувствуешь себя уверенней. Как кроличью лапку в кармане, помните? Мы все остались такими, как привыкли быть, все мы. Сейчас, после принесшего освобождение смеха, нервный озноб охватил его. Все тело ослабло и не слушалось. Почти физически ощущал он, как продолжают рушиться барьеры, очень нужные ему барьеры, которые месяцами воздвигал он, защищая себя от одиночества и отчаяния. Он одинок, он беззащитен, и, испытывая непреодолимое желание дотронуться до другого человеческого существа, Иш протянул руку в древнем жесте рукопожатия. Она взяла его протянутую ладонь в свою мягкую ладонь и, наверное, ощутив его дрожь, — без сомнения, она поняла, как дрожит он, — довела до стула и почти заставила сесть. А когда сел он, слегка, лишь кончиками пальцев дотронулась до плеча. И снова прозвучал в тишине ее мягкий голос — короткая фраза, не вопрос, а лишь утверждение того, что необходимо сделать.

— Я сейчас принесу вам еды. Он не возражал, хотя совсем не хотелось есть. Не возражал, потому что знал: за ее спокойным утверждением лежит несколько большее, чем простое понимание потребностей человеческого организма в пище. Они нуждались в этой совместной трапезе, как в символе, первой общей нити, связывающей человеческие существа. Общий стол, за которым делят хлеб и соль. Сейчас они сидели друг против друга. Они поели немного, скорее отдавая дань символу, чем утоляя голод. На столе стоял свежий хлеб.

— Я испекла его сама, — сказала женщина. — Но сейчас трудно найти муку без жучков. Не было на столе масла, но был мед и варенье, которое они намазывали на хлеб, и бутылка красного вина. И он начал говорить и говорил, не умолкая, как ребенок. Потому что все было по-другому, совсем не так, как на Риверсайд-драйв с Мильтом и Анн. Тогда барьеры еще окружали его. Сейчас впервые рассказывал он о прожитых днях. Он даже показал маленький шрам, оставленный ядовитыми зубами, и еще шрамы побольше, те, которые он сделал сам для резиновой груши отсоса. Он рассказал о своем страхе, о своем бегстве и о Великом Одиночестве — состоянии, которое в былые годы он бы даже страшился представить в воображении, а не то что испытать. Иш говорил, а женщина слушала и, лишь иногда, согласно кивала головой: «Да, я знаю. Да, я тоже помню. Расскажи мне еще…» А ведь она видела катастрофу собственными глазами. Ей досталось больше горя, и все-таки Иш понимал — она справилась с этим горем лучше. Говорила она мало, наверное не испытывая потребности говорить, но просила Иша рассказывать. И он рассказывал, и чем больше говорил, тем сильнее укреплялся в мысли (по крайней мере он хотел думать так), что это не простая, не случайная встреча двух незнакомых людей, которые поговорят и разойдутся и больше не встретятся. Сейчас решался вопрос, каким будет его будущее. С момента катастрофы он ведь тоже встречал людей — мужчин и женщин, но ни один из них не просил его остаться, не удерживал его. Может быть, это время излечило его. Или сидящая напротив него женщина была совсем не такая, как те, оставшиеся в прошлом. Но она была женщина. Минута сменялась минутой, и с нарастающей силой, заставлявшей тело его дрожать, понимал Иш главное — перед ним женщина. Стол, за которым двое мужчин, — это реальность. Хлеб, который делят между собой мужчины, — это символ, не больше. Но для женщины и мужчины этого мало. Кроме реальности и символа должна быть еще самая малость, дающая право осознать в себе мужчину и женщину. Вдруг поняли они, что не знают имен друг друга, хотя оба называли собаку Принцессой.

— Ишервуд, — сказал он. — Это девичья фамилия моей матери, и она решила увековечить ее. Неважное имечко, правда? Все знакомые зовут меня Иш.

— А я — Эм! — сказала она. — Конечно, правильнее будет Эмма. Иш и Эм! Смешно, но если мы захотим написать стихи, нам будет трудно подобрать рифму к такому сочетанию! — И она рассмеялась. И он подхватил ее смех, и теперь смеялись они оба. Смех — вот еще что делили они. Но и не смех был главным. Существовали способы, как проделывать эти штуки. Он знал мужчин, которые умели делать это, видел их за работой. Но он — Ишервуд Уильямс, был не из их числа. Все те качества, которые помогли ему не потеряться, пережить самые плохие дни в одиночестве, сейчас сделались его врагами. И еще он знал, подсознательно чувствовал — то, что делали когда-то другие мужчины, нельзя делать ему — это будет неправильно. Старые методы были хороши, когда в барах было полно доступных женщин, искательниц приключений. Но сейчас, когда пустынный город раскинул за окнами немые пространства улиц и стерлись с лица земли все пути человека, когда перед ним сидела женщина, пережившая боль, страх, одиночество и сохранившая мужество, способная смеяться и утверждать, — нет, он чувствовал, сердцем чувствовал, что дурными, неправильными окажутся те старые добрые методы. Дикая в нелепости своей мысль захватила его — ведь они могут произнести какую-нибудь брачную клятву. Ведь квакеры могут сами вступать в брак. Тогда почему не могут другие? Они встанут рядом, плечо к плечу, и будут смотреть, как медленно всходит солнце. А потом он понял, что бормотание глупых слов будет обманом, нечестным обманом, может быть, даже большим, если он просто возьмет и начнет тискать под столом колени этой женщины. И еще он понял, что давно застыл в неподвижности и молчании. А она смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы покойным взглядом, и понял Иш, что женщина читает его мысли. В смущении вскочил тогда Иш с места, и стул его с шумом опрокинулся на пол. А стол между ними перестал быть символом, объединяющим их, но разлучал их сейчас. И тогда вышел Иш из-за стола и шагнул к ней, и тоже встала женщина и шагнула к нему. И нежность тела ее ощутил он своим телом.

О, Песнь Песней! Как прекрасны глаза твои, о возлюбленная моя, и полнота губ твоих податлива и упруга. Шея твоя, как столп из слоновой кости, и нежность плеч твоих, словно атлас. Груди твои полны и нежны на моей груди, как тончайшее руно. Как кипарисы, стройны и сильны бедра твои. О, Песнь Песней! Сейчас она ушла в другую комнату. А он сидел, задыхающийся, слушая, как неистово стучит сердце, и ждал. И только один страх жил в нем сейчас. В мире, где не осталось докторов и даже нет рядом другой женщины, как можно решиться на такое? Но она вышла и сейчас вернется. И тогда страх ушел, потому что понял Иш, женщина эта — в силе своей и самоутверждении великая, решит и позаботится обо всем.

О Песнь Песней! Ложе твое ароматом ели благоухает, о возлюбленная моя, и тело твое жаром пылает. Могуществом своим ты сродни Астарте, о возлюбленная моя, и подобна Афродите — хранительнице ворот любви. Силою полон я, как бушующая река, готовая выйти из берегов. Пробил час. О прими меня в свою бесконечность.

7

Когда заснула она, Иш лежал тихо, без сна, и мысли мелькали в его голове с такой стремительной быстротой, что не в силах был остановить их бег и забыться сном. Мысли стали подтверждением ее слов — не важно, что случилось с этим миром, потому что не меняется человек и остается таким, как был всегда. И будет так всегда! И хотя столько изменений произошло вокруг, и хотя несомненно великий опыт должен затронуть и его, но он все же остался наблюдателем — человеком, тихо отошедшим в сторону и наблюдающим оттуда, что произошло и будет происходить, не вовлекая себя в этот великий эксперимент. Он в сути своей странник. Одинокий путник. И никогда бы не произошло это с ним в старом мире. Но сейчас, во вселенском хаосе смерти, нашел он свою любовь. Он заснул. А когда проснулся, светло было кругом, и не было рядом женщины. Настороженно окинул он взглядом комнату. Маленькая, невзрачная комнатка, и неожиданно испугался он, что испытанный, кажущийся великим опыт любви окажется нетрезвым приключением в грязном номере дешевого отеля с беспутной и похотливой официанткой. И возлюбленная его не богиня, не нимфа, чье тело влажно поблескивает в сумерках ночи. И только в короткое мгновение желания станет она Астартой или Афродитой. И вздрогнул он, представив, как будет выглядеть возлюбленная его при свете дня. Она старше, и, наверное, для него образ женщины смешался с образом и мыслями о матери. «Не переживай, — сказал он себе и мысленно добавил: — Не было в этом мире совершенства, и вряд ли оно достанется тебе». А потом он вспомнил, как она заговорила с ним — не спрашивая, не отдавая распоряжений, но спокойно утверждая, словно так и должно быть. И так должно быть. Нужно пользоваться всем добрым, что дарит случай, и не жалеть о том, чего никогда не будет и не может быть. Он встал и оделся. И пока одевался, почувствовал запах кофе. Кофе! Вот он — еще один символ нового. Когда он вышел, женщина заканчивала накрывать стол для завтрака, как бы, наверное, делала любая женщина, отправляя ранним утром на работу мужа. Иш, немного робея, поднял глаза. И увидел снова, разглядел при свете утра отчетливей широко расставленные черные глаза на смуглом лице, полные губы и ложбинку грудей в вырезе светло-зеленого домашнего халата. Он не пытался поцеловать ее, да кажется, и она не ждала поцелуя. Но они радостно улыбались друг другу.

— А где Принцесса? — спросил он.

— Я отпустила ее погулять.

— Хорошо. И день, кажется, тоже обещает быть хорошим.

— Да. Похоже. Извини, что нет яиц.

— А что это? О, бекон.

— Да. Простые, маленькие слова, но как приятно было произносить их. И больше смысла заключалось в них — маленьких, ничего не значащих, чем в значительных и умных. Тихая радость тепла и уюта наполняла его. Нет, это не случайный роман в снятой на ночь комнате. Это судьба. Он смотрел в ее слегка опущенные глаза и чувствовал, как возвращается к нему мужество, теперь ему ничего не страшно, он обрел покой. Он все выдержит! В тот же день, ближе к вечеру, они переехали на Сан-Лупо. Переехали лишь потому, что оказалось у него вещей больше, чем у нее. В основном это были книги, и переехать к книгам требовало меньше хлопот, чем книги перевезти на новое место. И когда случилось это, полетели дни быстрее и покойнее. «Что это? — порой спрашивал себя Иш. — Друг делает радость полнее и делит горе пополам?» Она никогда не рассказывала о себе. Почему-то решив, что ей тоже нужно выговориться, Иш несколько раз предпринимал попытки вызвать Эм на откровенность, но она или отмалчивалась, или отвечала односложно и нехотя. И Иш понял — женщина по-своему приспособилась и теперь не хочет возвращать старую боль. Непроницаемая вуаль наброшена на прошлое, и теперь она смотрит только в будущее. Но и особенных секретов не делала Эмма из своей прошлой жизни. Из случайно брошенных фраз он знал, что была она замужем (то что жила счастливо, Иш не сомневался) и было у нее двое маленьких детей. Закончила школу, но в колледжах не училась, и порой он отмечал ее грамматически не всегда правильную речь. Неторопливой мягкости, с которой она выговаривала слова, скорее была обязана Эмма Кентукки или Теннесси. Но она ни разу не говорила, что жила еще где-то, кроме Калифорнии. Что касается социального положения, то, как судил Иш, было оно несколько ниже его собственного. Хотя что могло быть большей нелепостью, чем рассуждения о социальном положении, слоях общества и классах? Удивительно, чего, оказывается, стоят все эти условности! Зато как беззаботно текла череда дней. Однажды утром, обнаружив, что настало время пополнить продовольственные запасы, Иш спустился заводить машину. Большим пальцем, как всегда, надавил он на кнопку стартера. Глухой щелчок стал ему ответом, и больше ничего. Он снова нажал, и снова раздался лишь глухой щелчок. Это был конец. Он не услышал всегда так неожиданно начинающегося жужжания набирающего обороты мотора, легкого постукивания еще не прогретых цилиндров. Он растерялся и суетливым движением снова выжал кнопку стартера и опять услышал лишь щелчок, и снова нажал, и опять лишь знакомый глухой щелчок стал ему ответом. «Аккумулятор сел», — подумал он. И тогда он выбрался из машины, поднял капот и безнадежно уставился в хаотическое переплетение — за которым, несомненно, угадывался строгий порядок — бесчисленных проводов и непонятных приспособлений. Это ему не по силам. С внезапно наступившим пониманием полной обреченности он вернулся в дом.

— Машина не заводится, — произнес с порога. — Или аккумулятор, или еще что-нибудь. — Он не мог видеть своего лица, но наверное, на нем было написано еще больше скорби, чем вмещал голос. Потому сразу и не поверил, что слышит беззаботный смех.

— Да некуда нам особенно и ехать, — сказала она. — А тебя послушаешь, и кажется, весь мир рухнул. И он тоже рассмеялся. Совсем другим становится враждебный мир, когда рядом есть тот, кто возьмет на себя половину твоего горя, и от этого станет горе маленьким и нестрашным. Конечно, с машиной хорошо, когда ты едешь в магазины и везешь обратно все, что тебе нужно. Но они вполне могут обойтись и без машины. Эмма права — не так уж много осталось дальних мест, куда они могли бы стремиться. И еще он представлял, как долго и безрадостно будет искать новую машину или пытаться чинить старую. А вышло наоборот, и хотя потребовалась большая часть утра, занятие это превратилось скорее в забавную охоту, чем в утомительную обязанность. В большинстве своем машины стояли без ключей зажигания, и хотя Иш предложил замыкать проводники напрямую, они вскоре решили, что иметь такую машину не большое удовольствие. Вполне естественно, что когда попадалась машина с ключами, то отказывался подавать признаки жизни простоявший в бездействии несколько месяцев аккумулятор. Наконец, они наткнулись на то, что искали — автомобиль с ключом, да вдобавок оставленный на спуске с холма. Аккумулятор был сильно разряжен, и оставалось надеяться, что на ходу остатков его энергии хватит сработать свечам зажигания. Они катились вниз и весело хохотали, когда, разрывая тишину, давясь выхлопными газами, чихал и кашлял мотор их находки. Но вот двигатель прогрелся, заработал плавно, ритмично; и в смехе их зазвучали нотки победного торжества, а когда на скорости в шестьдесят миль гнал Иш машину по пустынному бульвару, Эм обхватила его шею и крепко поцеловала. И хотя все это больше походило на детские шалости, думал Иш, что никогда не был так счастлив, как в эту минуту. Конечно, новое приобретение не могло сравниться с пикапом и потому использовалось лишь для поездок по складам запасных автомобильных частей, чьи адреса отыскались в телефонной книге. В результате долгих поисков, взломав очередную дверь, увидели они, наконец, дюжину не залитых электролитом аккумуляторов. Тут же нашлась и серная кислота, и хотя оба имели весьма смутные представления, как все это делается, и не обладали техническими навыками, все же провели эксперимент по заливке аккумулятора в пропорциях, соответствующих их познаниям и интуиции. Самое интересное, что после установки нового аккумулятора завелся пикап с первого раза. И когда ровно и уверенно, повинуясь движению его ноги на педали газа, гудел мотор, Иш думал, что сегодня справился с одной проблемой, и еще понимал, что справится с другой, еще ждавшей своего часа. Он может сам заставить машину работать, а главное — и это имело гораздо большее значение — он понял, что рано или поздно наступит время, когда не станет больше машин, а он все равно будет жить счастливо и без страха. Как это было ни печально осознавать, но на следующий день аккумулятор снова закапризничал — или с самого начала оказался с дефектом, или они что-то напутали при установке. На этот раз никто не испугался. Иш даже несколько дней вообще к машине не подходил. А потом повторили они вдвоем эту процедуру от начала и до самого конца. Может быть, на этот раз повезло, или они стали опытными механиками, но аккумулятор с тех пор служил исправно.

Бока их лоснятся лаком, и сверкает металл хромом. Моторы собраны с точностью в одну тысячную долю дюйма, датчики реле послушно исполняют любые команды — гордостью и символом цивилизации были они. А теперь прозябают бесславно за запертыми воротами гаражей, на открытых стоянках или у обочин дорог. Опавшая листва укрывает их, и поднятая ветром пыль дорог садится на них. И идут дожди, и оставляют грязные разводы на блестящем лаке, и сильнее прилипают мокрые листья, а потом снова садится пыль, и снова падает листва. И такой толстый слой грязи и листвы покрывает ветровые стекла, что не разглядишь сквозь них ничего. Это снаружи, а вот глубоко внутри мало изменились машины. Разве кое-где выступят рыжие пятна ржавчины, но на покрытых густым слоем смазки поверхностях не скоро увидишь следы ее трудов. Застывшие в вынужденном бездействии, не стали хуже катушки реле, таймеры, карбюраторы и свечи зажигания. Нейтрализуя электролит, медленно, не затихая ни днем, ни ночью, идет в аккумуляторах химическая реакция разложения. Прошло всего несколько месяцев, а уже закончился разряд и ненужным хламом стали батареи. Но где-то хранятся отдельно, не подверженные влиянию времени сухие аккумуляторы, и серная кислота тоже хранится, а это значит, всегда можно, да и особого труда не составит, залить кислоту в аккумулятор и начать все сначала. Нет, не самым уязвимым звеном были аккумуляторы. Скорее колеса таким звеном станут. Хотя сама резина медленно разрушается. Продержатся колеса и год и пять лет. Но и до них доберется время. Уйдет воздух из камер, постоит машина на плоских шинах, и негодной станет резина. На складах ее тоже не обойдет стороной разрушение. Но заметны будут следы эти лет через двадцать, а может, и того больше. Скорее дороги разрушатся, или человек забудет, как управлять машиной, или ненужными ему станут, еще прежде чем окончательно разрушатся, машины.

Его левая рука лежала у нее под головой, и глядел он в черные, влажно поблескивающие глаза женщины. В сумерках еще более смуглым казалось ее лицо. Никогда раньше не говорили они об этом, но знал Иш, что скоро наступит час, и он наступил.

— Все будет хорошо, — сказала она.

— Я не уверен.

— А я знаю, будет.

— Мне не нравится.

— Тебе не нравится, что это будет со мной?

— Да. Это опасно. Никого рядом, кроме человека, от которого никакой пользы.

— Но ты можешь прочесть все книги.

— Книги! — И он коротко рассмеялся. — Боюсь, что если ты выдержишь, то я этого просто не перенесу.

— Да нет же. Ты можешь найти какие-нибудь книги и прочесть их. Это будет очень полезно. Не бойся, мне не понадобится много помощи. — Секунды тишины, и снова ее низкий голос. — Ты ведь знаешь, я дважды проходила через это. Все было хорошо.

— Тогда да. А сейчас, без больницы, докторов и ухода все может быть иначе. Но почему, почему ты все время думаешь об этом?

— Биология, или как они это там называют? Мне кажется, это естественно.

— Ты считаешь, что жизнь должна продолжаться, что у нас есть обязательства перед будущим? Она не ответила сразу. Иш мог бы сказать, что сейчас она думает, а мыслительный процесс не был ее сильной стороной; в реакциях своих Эм подчинялась другим, более глубинным законам, чем простая мысль.

— Но откуда мне знать? — сказала она. — Я не хочу знать, стоит ли продолжаться этой жизни или нет, и зачем она должна продолжаться? Наверное, я просто эгоистка. Я хочу ребенка для себя. Я хочу… мне трудно, я не знаю, как сказать правильно. Но я хочу, чтобы меня целовали… — И тогда он наклонился и поцеловал ее в полуоткрытые губы.

— Жаль, что я не могу выразить это словами. Тогда я бы могла сказать, что я думаю, и ты бы все понял. Она протянула руку и достала из коробка на столе спички. Курила она больше, чем он, и Иш ожидал, что за спичкой последует сигарета. Но она не взяла сигареты. Только спички ее интересовали — большие кухонные спички, которые ей нравились. Она рассеянно крутила эту спичку и молчала. Потом, все также молча, чиркнула о коробок. Полыхнула серная головка. Но лишь короткое мгновение бушевало маленькое пламя, потом поблек огонь и уже догорал желтым пламенем, оставляя после себя кончик обгоревшего дерева. Неожиданно Эм затушила спичку. Еще смутно, но Иш стал понимать, что, не найдя нужных слов, женщина сделала попытку, возможно неосознанно, показать то, о чем думала. Медленно, очень медленно открывался ему смысл этого образа, и все-таки понял он. Истинная жизнь спички — не в покое коробки, но лишь тогда, когда вспыхивала, зажженная чьей-то рукой, и могла гореть всегда. Мужчины и женщины — они тоже как спички. Не в отрицании жизни заключена суть ее. И тогда вспомнил он страхами наполненные дни, и как сбросил он страх, как развязал веревки, обвязывающие мотоцикл, скинул его и оставил лежать на земле пустыни. И вспомнил еще свой восторг необузданный, с каким бросил вызов смерти и силам тьмы. Он почувствовал, как шевельнулось женское тело в его объятиях. «Да, — униженно думал он. — Его мужество — удел великих мгновений, ее — часть повседневной жизни».

— Хорошо, — сказал он. — Думаю, ты права. Я прочту эти книги.

— Как знать, — шепнула она. — Может быть, сначала нам потребуются не только книги… И тело ее горячее вжималось в его тело. А он все еще сомневался и глубину одиночества, пустоты и страха испытывал. Кто он такой, есть ли у него право встать в начале длинной дороги, по которой снова двинется человечество в неизвестное будущее? Но лишь короткое мгновение царствовал в душе его страх. А потом мужество ее и вера в силу ее мужества передались от горячего женского тела и затопили страх. «Ну конечно же, — думал он. — Она станет матерью народов! Нет жизни без мужества!» И с неожиданно жгучим желанием ощутил он ее жаркое тело, и великая сила снизошла на него.

И прославлена будет, ибо воссияет свет любви к жизни на лице твоем и разгонит страх смерти. Сила твоя подобна божественным Деметре, Гере и Исиде. Кибела ты, укротившая львов. Великая Мать. От дочерей твоих взойдут племена, от внуков — народы! Имя тебе — Мать, и святым назовут его. И тогда вновь зазвенит смех, и зазвучит песня. Юные девы будут плести венки в высоких травах лугов, и юноши, резвясь, прыгать через быстрые ручьи. И будет столько детей от детей их, сколько сосен на склоне горы. И имя твое вовеки благословлять станут, ибо в темные года взор твой к свету обращен был.

Еще не укрепились они в решении своем, как однажды утром выглянула Эм на улицу и воскликнула: «Взгляни, крысы!» Он взглянул. И точно, две крысы деловито тыкались носом в их изгородь. Или нашли себе еду, или что-то вынюхивали. Эм через окно показала на крыс Принцессе, а потом открыла дверь. Но такая уж собачья порода, что должна она голосом показать охотнику, в каком направлении преследовать, и потому выскочила с крыльца с громким лаем, и крысы растворились, прежде чем Принцесса оказалась рядом. И еще они видели крыс в тот день: то в одном месте, то в другом — у дома, на улице, по саду пробегали крысы. А на следующее утро серая волна нашествия захлестнула и понесла их. Крысы были повсюду. Обыкновенные крысы — не больше и не меньше обычных крыс, не особенно тощие и не особенно жирные — просто крысы. А Иш зачем-то вспомнил муравьиную эпопею и вздрогнул, холодным потом покрылся от отвращения. Единственное, что оставалось — это заняться изучением крысиной проблемы, что позволит понять ситуацию, определить причины и движущие силы, а то, что понятно, уже не кажется страшным, а в их условиях это было важно. Не вылезая из машины, они ездили по городу, при этом подавив некоторое количество крыс, которым, неизвестно по каким причинам, нравилось перебегать дорогу прямо под колесами автомобиля. Сначала они каждый раз вздрагивали от этих чавкающих, утробных звуков и переглядывались, но скоро это стало настолько обычным явлением, что они перестали относиться к очередной раздавленной крысе, как к событию, достойному быть отмеченным. Как выяснилось, крысы распространились по всему городу, прихватив некоторые территории вне пределов городской черты, — то есть зона крысиной оккупации оказалась несколько большей, чем отмечалось в муравьиную эпоху. В общих чертах все происходящее не представляло загадки. Иш даже вспомнил какое-то подобие статистических данных, согласно которым количество крыс в городе приблизительно равнялось количеству населяющих его людей.

— Итак, — говорил Иш слегка побледневшей Эм. — Итак, за начальную цифру можно принять миллион особей, из которых половина — сучки, или как их там, одним словом, крысы — дамы. Многие склады и магазины защищены от крыс, но мы ведь не станем отрицать, что в крысином распоряжении оказались просто несметные запасы пищи.

— Ну так сколько здесь будет крыс?

— В уме сразу не подсчитать, но я обязательно сделаю это дома. Этот вечер Иш посвятил решению математических задачек. Для начала, из отцовской энциклопедии он узнал, что крыса раз в месяц дает помет в среднем из десяти крысенышей. Таким образом, за месяц непрерывного размножения крысиное население в близлежащем районе достигнет порядка десяти миллионов. Юные самочки нового поколения начнут давать потомство, еще не достигнув двухмесячного возраста. Тут могли существовать возможные потери и смертность, но, естественно, Иш не мог оценить, сколько особей не доживет до поры половой зрелости. Но в любом случае, при сложившихся обстоятельствах прирост должен быть чудовищным. Насколько чудовищным, он не мог сказать по причине недостаточной образованности в теории вероятности и больших чисел. Но даже при условии, что крысиное население каждый месяц увеличивалось вдвое, то по смехотворно скромным подсчетам к настоящему времени оно должно составлять пятьдесят миллионов. Если же втрое, то по просто скромным оценкам вокруг них проживает где-то миллиард крыс. А пока он занимал себя этими своеобразными экскурсами в мир математики, то решил, что, при столь благоприятных условиях и неограниченных запасах пищи, месячный коэффициент прироста равный четырем вовсе не лишен здравого смысла. В добрые Старые Времена человек являлся главным естественным врагом крысиного племени, и именно его усилиями держалось оно в своеобразно контролируемых границах. С уходом человека единственными реальными врагами остались собаки, причем не все собаки, а только те, которых природа наградила инстинктом охоты на крыс, и, конечно, в большей степени коты и кошки. Но в данной ситуации вступили в действие вторичные факторы, сыгравшие свою роль в пользу крыс. Как Иш уже успел заметить, собаки-крысоловы ревниво оберегали сферы своего влияния от представителей кошачьих. Возможно, что, наравне с крысами, собаки с таким же рвением уничтожали кошек и, таким образом, нарушили законы естественного равновесия. И когда ситуация вышла из-под контроля, собаки, возможно, сами были ошеломлены столь непонятным превосходством враждебных сил. Сегодня они не встретили ни единой собаки. Мало вероятно, что крысы могли истребить всех собак, хотя вероятность полного уничтожения собачьих пометов и щенят почти не вызывала сомнения. Скорее всего, собаки под давлением крысиных орд просто оставили занятые позиции и, покинув город, поспешно бежали в его пригороды. Факт существования миллиарда или пятидесяти миллионов крыс практически не менял ситуации. И в том и в другом случае крыс было слишком много, и Иш с Эм почувствовали себя в роли осажденных вражескими полчищами. Теперь их главным занятием стало следить за дверями. Тем не менее в один прекрасный день, неизвестно из какого угла, на кухню заявилась крыса. Посещение закончилось суматошной беготней незваной гостьи и человека, вооруженного шваброй. Загнанная в угол, крыса взлетела в воздух и со злобным отчаянием вцепилась зубами в твердое дерево и, прежде чем Ишу удалось прибить ее, оставила на ручке швабры глубокие отметины.

Тем не менее через несколько дней люди стали замечать некоторые изменения как в поведении, так и в крысиной наружности. Очевидно, что какими бы огромными ни были запасы пищи, но и они начали таять под натиском прожорливой, увеличивающейся в геометрической прогрессии, серой, хвостатой орды. Стали появляться совсем тощенькие крысы, и беготня их в поисках еды стала носить несколько нервный характер. Теперь они рыли землю. Начали с луковиц тюльпанов, пришедшихся им особенно по вкусу. Потом сожрали уже менее питательные корни и луковицы прочих растений. Они бегали по ветвям деревьев, вероятно пожирая насекомых, почки и оставшиеся плоды. В конце, уже как зайцы, грызли кору молодых деревьев. Теперь Иш оставлял машину как можно ближе к дому и добирался до нее исключительно бегом, при этом не забывая предварительно натянуть высокие резиновые сапоги. Не прекращая свои вылазки в город, он привык и смирился с тошнотворными, чавкающими звуками из-под колес пикапа. Порой ему казалось, что он мостил дороги раздавленными в лепешку телами, оставляя за собой две нескончаемые колеи из крови и крысиного мяса. На одной из улиц, там, где, образуя острый угол, сходились фасады двух домов, привлеченный видом непонятного белого предмета, он слегка притормозил. А когда остановился и разглядел заинтересовавший его предмет внимательней, понял, что это обглоданный череп небольшой собаки. Далеко выступающие, все еще сияющие белизной передние клыки говорили, что череп этот ранее принадлежал терьеру. Скорее всего, крысы загнали собаку в этот угол, или, защищая свою жизнь, собака сама забежала сюда. Конечно, Иш не мог утверждать, что крысы обнаглели до того, что осмелились напасть на здоровое и сильное животное. Возможно, собака пострадала, в каком-нибудь несчастном собачьем случае или в драке с себе подобными была сильно искусана и потому, ослабевшая, дала загнать себя в угол. Возможно, это была просто больная и старая собака. Но очевидным в этой истории могло быть только одно — крыс было слишком много даже для терьера-крысолова. Иш увидел только несколько самых больших костей, остальные, вероятнее всего, были сначала тщательно обглоданы, а потом раскушены на куски и растащены в неизвестных направлениях. Поблизости белели черепа поменьше — видно, терьер защищался до последнего. Иш попробовал представить картину боя. Серая, шевелящаяся масса накрывает извивающееся тело собаки; терьер не может защищаться от тех, кто уже вцепился в его спину. Другие хватают за ноги, как волки, перекусывающие поджилки могучему бизону. И хотя собака могла убить дюжину крыс, пятьдесят крыс — конец такой схватки был предрешен. Опьяненные, запахом крови, обезумевшие от голода, крысы, прокусив собачью шкуру, добрались до сухожилий и потом рвали теплые, окровавленные куски мяса еще продолжающего жить и хрипеть маленького терьера-крысолова. Когда злополучный угол остался позади, Иш немного по-другому стал оценивать складывающуюся обстановку, а главное, решил, что следует серьезнее отнестись к безопасности Принцессы. Единственное, что как-то утешало, это воспоминания об исчезнувших за одну ночь муравьях и надежда, что подобное произойдет и с крысами. Но пока» ничего не предвещало подобного решения крысиной проблемы.

— Неужели крысы будут править этим миром? — спрашивала Эм. — Когда человек ушел, неужели они займут его место?

— Конечно, я не могу утверждать с полной уверенностью, — начинал мямлить Иш, — но я бы не стал так думать. Они сделали такой сумасшедший скачок, потому что знали, как обходиться с запасами пищи, и очень быстро размножались. Но стоит им выйти за пределы городов, как придется уже самим искать пропитание, и тогда не стоит забывать о лисах, змеях и совах, которых расплодится великое множество, потому что будет много крыс, а значит, будет много пищи.

— Вот уж никогда не думала! — сказала она. — По-твоему получается, что крысы — это домашние животные, которых человек кормил и защищал от врагов.

— Нет, я бы сказал, человеческие паразиты, — и чтобы не дать угаснуть неожиданно пробудившемуся интересу, с воодушевлением продолжал: — Ну а если мы начали о паразитах, то, безусловно, и у крыс имеется набор своих собственных. Как и у муравьев! Если что-либо бесконтрольно переходит границы своего обозначенного природой числа, оно становится жертвой какого-нибудь бедствия, подобного чуме… — И в ту же секунду ослепительная вспышка новой, страшной мысли взорвала его сознание. Он закашлялся, стараясь скрыть охватившую его растерянность, а потом, стараясь не изменить спокойному, размеренному тону школьного учителя, с трудом закончил: — Да, безусловно, их должно настичь какое-нибудь бедствие. И облегченно вздохнул, когда понял, что Эм не заметила или сделала вид, что не заметила его секундной растерянности.

— Значит, нам осталось ждать и молиться за крысиных паразитов, — подвела итог Эм. Иш тогда не признался, что взволновало его. И было это единственное слово — чума, но не чума в переносном, общем смысле бедствия, а в его конкретном содержании, означавшем бубонную чуму, главным переносчиком которой с давних времен были и остаются крысы. Мысль о том, что тебя пощадило в страшной катастрофе, поглотившей все человечество, лишь для того, чтобы обречь на мучительную смерть от бубонной чумы в окружении миллионов крыс, была слишком страшна, чтобы думать о ней без содрогания. И тогда он стал поливать дихлофосом дом, и когда добрался до своей одежды и одежды Эм, и когда уже не смог более сочинять небылицы в ответ на ее недоуменные вопросы и подозрительные взгляды, только тогда он рассказал ей все. Она не смутилась и не испугалась. Ее врожденное мужество оказалось сильнее страха даже перед угрозой бубонной чумы, и была она к тому же еще и убежденной фаталисткой. В такой ситуации самым простым и легким способом спасения было бежать из города и продолжать жить в какой-нибудь уединенной местности, где их более уже никогда не потревожат крысы, — лучше всего в пустыне. Но каждый из них, независимо от другого, решил, что не станет проживать эту жизнь в вечном страхе. Эм была просто сильнее духом, чем Иш, на которого постоянные мысли о крысах и чуме наводили почти панический ужас. Шли дни, и с каждым новым днем он смотрел на крыс со страхом, ожидая увидеть признаки наступающей болезни. Но напротив, крысы казались еще активнее, чем прежде. А однажды утром Эм подозвала его к окну.

— Смотри, они дерутся! Торопливо, но без особого интереса он тоже выглянул в окно. «Наверное, любовные игры, которым так любят предаваться крысы», — подумал он и ошибся. Потому что увидел, как большая крыса, без всяких сомнений в кровожадных намерениях, нападала на крысу поменьше. Маленькая крыса, совершая отчаянные прыжки, не сдавалась и, похоже, могла удрать сквозь дыру, слишком узкую для большой крысы, как неожиданно на поле боя появилась еще одна, теперь уже самая большая крыса, и тоже напала на маленькую. Оставив на земле лужицу натекшей из разорванного горла крови, большая крыса потащила за собой тело жертвы, а начавшая атаку первой суетливо побежала рядом. В высоких сапогах, перчатках, вооруженный длинной палкой, Иш предпринял экспедицию в ближайший торговый центр за продуктами. Неожиданно для себя он встретил в магазинах лишь крыс-одиночек. Объяснение такому странному явлению нашлось весьма скоро. Все, до чего крысы могли добраться и сожрать, — все было найдено и сожрано до последней крошки. Магазины представляли отвратительное зрелище помоек, усыпанных клочками бумаги, обглоданными картонными упаковками, и поверх всего этого лежал толстый слой крысиного помета. Крысы погрызли даже наклейки с банок и бутылок, делая задачу определения содержимого порой просто невозможной. Теперь он мог с уверенностью сказать, что не смерть от болезни угрожала крысиным ордам — голод станет их главным врагом. Дома он поделился своим открытием с Эм. На следующее утро они выпустили Принцессу на ее ставшую уже обычной прогулку. (В целях предосторожности, сейчас они разрешали ей гулять только раз в день.) Но прошло всего несколько минут, как с улицы донесся отчаянный собачий вой, и они увидели, как в окружении серой крысиной массы, с парой-тройкой уже успевших вцепиться в спину, собака несется к спасительной входной двери. Открыв дверь, они впустили не только собаку, но и увлекшихся, не желающих так просто расстаться с питательной добычей, трех-четырех ее преследователей. Истошно подвывая, Принцесса тут же метнулась под диван, а вооруженные швабрами Иш и Эм провели веселые четверть часа, выслеживая и уничтожая незваных пришельцев. Серьезно напуганные, с помощью отчасти пришедшей в себя собаки, люди тщательно обследовали весь дом, проверяя, не юркнула ли какая-нибудь затаившаяся крыса в темноту стенных шкафов и полок с книгами. Кажется, на этот раз обошлось и они расправились со всеми крысами, но с тех пор Принцессу держали взаперти и из-за боязни бешенства в наморднике. А тут исчезли последние сомнения — крысы охотились друг на друга. Порой они видели, как большая крыса преследует крысу поменьше или как несколько крыс, объединившись в охотничью свору, травят своего одинокого собрата. Казалось, что их стало меньше, но скорее всего, в новой обстановке крысы прятались, стараясь как можно реже попадаться друг другу на глаза. Для Иша, так до конца и не избавившегося от смешанного с омерзением страха, сложившаяся ситуация, когда весь город превратился в огромную лабораторию, открывала уникальные возможности экологических исследований. В самом начале своего прогрессирующего развития, крысы жили за счет еды, оставленной для них человеком и постепенно превращенной в огромный запас и источник живого крысиного мяса. Далее, когда полностью иссякли запасы крупы, сухофруктов, фасоли, по крайней мере для отдельных представителей крысиного племени остался этот второй источник существования. И отсюда следовал очевидный вывод — распространившийся на весь крысиный вид голод вряд ли затронет ее отдельных представителей.

— Сначала не станет старых, слабых, больных и юных, — говорил он. — А потом уже не очень старых, не очень больных, не очень слабых, юных и так Далее.

— И в конце, — вступила Эм, которая порой ставила его в тупик своими странными логическими сравнениями, — и в конце останутся две огромные крысы, которые будут воевать друг с другом, как эти, как их там звали — килкеннейские кошки? Пришлось Ишу объяснять, что, прежде чем такое наступит, крысы станут настолько осторожны и пугливы, что скорее всего перейдут с мясной диеты на вегетарианскую. Но стоило серьезнее задуматься над проблемой, Иш пришел к выводу, что крысы убивают не с целью уничтожения вида и сохранения в нем каких-то отдельных особей, а лишь, как это ни звучит парадоксально, для его сохранения. Если бы крысам была присуща сентиментальность и они бы решили лучше голодать, чем предаваться наслаждениям каннибализма, — вот тогда действительно над видом могла нависнуть серьезная опасность. Но они оказались трезво мыслящими реалистами, а это означало решение проблемы без катастрофических последствий. С каждым днем крыс становилось все меньше и меньше, и вот настал тот долгожданный, когда они не увидели ни одной. Иш знал, что во всем городе их сохранилось еще великое множество, но то, что произошло, должно было произойти с любым видом, переживающим эпоху своего упадка. В естественных условиях крысы всегда держались подальше от постороннего взгляда, изредка рискуя появиться в полутемных закоулках, а так, большую часть времени проводя в темноте своих нор. Только в тех случаях, когда количество их возрастало многократно и крысы не могли найти себе достойного и тихого убежища, только тогда они занимали открытые пространства, где их можно было увидеть при свете дня. Возможно, в сокращении их количества сыграла роль какая-нибудь болезнь, но он не стал бы доверять достоверности подобной версии. Одним из важнейших преимуществ уничтожения путем пожирания друг друга, явилось полное отсутствие крысиных трупов. Все они использовались для благих целей сохранения последующих поколений крысиного племени. И хотя Иш специально не занимался этим вопросом, он был уверен, что крысы очистили город от оставленных лежать на улицах и в госпитальных центрах трупов людей, умерших в пору катастрофы. Стоило лишь привести свои мысли и соображения в порядок, как он с удивлением отметил, что они избежали мышиного нашествия. Сначала появились муравьи, на смену им заявились крысы, но между двумя этими биологическими явлениями непременно должно было произойти резкое увеличение мышиной популяции. Ведь перед мышами, как и перед крысами, были открыты широчайшие возможности, а скорость размножения превышала даже крысиную. Он так и не смог найти ответа на этот вопрос, хотя догадывался о существовании неизвестного ему биологического закона, ограничивающего и контролирующего резкий рост мышиного населения. Потребовался не один день, чтобы оба они — и Иш, и Эм — полностью избавились от страхов, которыми до краев наполнили их крысы. Но все же пересилили страх и решили, что не грозит Принцессе бешенство, освободили ее, и жизнь постепенно стала входить в свое нормальное русло; и теперь почти не вспоминали они о снующих повсюду омерзительных серых телах.

Ошиблись те, кто сочинял басни. Не Лев, а человек был Царем Зверей. Тяжелой рукой правил он своими народами, и порой жестоки были законы его. И когда прозвучал долгожданный крик: «Король умер!», никто не воскликнул в наступившей тишине: «Да здравствует Король!» И когда в давние времена, не оставив наследника, уходил из жизни великий завоеватель, то сатрапы его начинали неистовую борьбу за скипетр, и если не находился самый могущественный, то распадалось на мелкие части некогда великое царство. И снова настанут такие времена, потому что ни муравей, ни крыса, ни собака, ни обезьяна не мудрей товарища своего. И потому будут идти войны, и кто-то из них будет возноситься на небывалую высоту и оттуда падать в пропасть забвения, но недолго тому длиться, ибо наступит мир, которого не видела земля двадцать тысяч лет.

И снова лежала голова ее на его руке, и смотрел он в темные глаза. И она сказала:

— Пожалуй, теперь тебе придется заняться книжной работой. Мне кажется, это случилось. И неожиданно, еще до того как успел что-то ответить, почувствовал, как задрожало ее тело, и слезы покатились из ее глаз. Он бы никогда не поверил, если бы не видел все собственными глазами. Боже, как ей было страшно! И вместе с ее такой неожиданной слабостью, почувствовал, как и его оставляет мужество. Что будет с ним, если она умрет?

— Милая моя! — воскликнул он. — Может быть, еще что-то можно сделать? Ведь наверное можно. Ты не должна, ты не должна делать это!

— Я не о том! Я не о том! — закричала она, все еще продолжая дрожать. — Я солгала тебе. Не в том, что говорила, но что утаила от тебя! Но ведь нет в этом разницы. Ты хороший, ты милый. Ты смотрел на мои руки и говорил, что они красивые. Ты не заметил, ты никогда не обращал внимания какие голубые лунки у Моих ногтей. Он задохнулся и понял, что она почувствовала это. Теперь отдельные части соединились в его сознании в единое целое: брюнетка, темные, влажные глаза, полные губы, глубокий голос, белоснежные зубы, соответствующий темперамент. И снова она заговорила — виновато, испуганно, почти шепотом:

— Конечно, сначала это как будто ничего не значит. Ни один мужчина не обращает на это внимания. Но мой народ никогда не имел в этом мире счастья. Может быть, когда начнется новая жизнь, все будет по-другому? Но мне кажется, мне всегда кажется, что ты думаешь не так, что не поймешь меня. И вдруг он перестал слышать ее слова, потому что открылись ему глубины этой нелепой комедии, и он засмеялся, и единственное, что он мог делать, это смеяться — смеяться громко, не останавливаясь, и потом он понял, что исчезает сковывающее ее напряжение, что она тоже смеется вместе с ним и, смеясь, прижимается к нему все сильнее и сильнее.

— Милая, — сказал он, — все вдребезги разбилось в этом мире; и Нью-Йорк от Спаутен Даувилл до самого Баттери стал мертвой пустыней, и нет теперь никакого правительства в Вашингтоне. Сенаторы, судьи, губернаторы — все они умерли и гниют в земле, и евреи-ростовщики, и негры-ростовщики гниют вместе с ними. А мы — два ничтожных человечка, чтобы как-то выжить, кормимся на останках великой цивилизации и не знаем, то ли муравьи, то ли крысы заставят нас гнить вместе со всеми. Может быть, пройдет тысяча лет и люди смогут позволить себе роскошь рассуждать и беспокоиться о таких вещах. Но я сомневаюсь. А сейчас здесь только мы — нас всего двое, а может быть, уже трое. И он поцеловал ее, еще всхлипывающую. И еще знал, что сейчас он видел глубже и был сильнее.

8

На следующий день он доехал до Университетского городка и остановил машину напротив библиотеки. С момента катастрофы он ни разу не приезжал сюда, хотя был частым гостем городской библиотеки. Время и события, казалось, не коснулись этих стен. За пять месяцев не подросли заметно окружающие здание кусты и деревья. И водосточные трубы продолжали исправно трудиться, не оставив ни одного темного дождевого пятна на светлом граните стен. Все как и прежде, кроме царившего вокруг запустения и унылого забвения брошенной на произвол судьбы, ненужной вещи. Он не хотел разбивать окно — это бы открыло дорогу крысам и дождю. Но другого выхода не было, и тогда, с помощью молотка, он деликатно выставил только часть рамы, а потом дотянулся рукой до задвижки и открыл все окно. И еще подумал, что обязательно вернется, привезет с собой доски и защитит библиотеку от крыс и непогоды. Студентом он бывал здесь сотни раз, воспринимая это событие, как вполне ординарное. Но сейчас, когда изменился мир, он испытывал благоговейный трепет. Здесь, на этих полках хранилась вся та мудрость, благодаря которой цивилизация была построена, а значит, может быть восстановлена заново. Сейчас, когда он готовился стать отцом, у него появилось новое отношение к будущему, ответственность за него. Его ребенок не должен стать паразитом, кормящимся на останках рухнувшей цивилизации. Нет, его ребенок не станет жалким попрошайкой. Потому что все было здесь. Все знания человечества! Вообще-то он пришел сюда взять несколько книг по акушерству и благополучно исчезнуть, но, пройдя в гулкой тишине главного читального зала, а потом побродив по этажам книжных хранилищ, он почувствовал такое волнение, что ушел из библиотеки в полубезумном состоянии. Нет, сегодня он не будет переживать и беспокоиться из-за книг по акушерству. Для них у него еще есть впереди время. Домой, почти не различая дороги, он возвращался в состоянии транса. Книги! Почти все знания человечества хранились в книгах. Но скоро он стал понимать, что одних книг недостаточно. Прежде всего, должны быть умеющие читать и пользоваться книгой люди. И еще очень многое должен он сохранить. Семена, например. Он должен поставить себе задачу, чтобы самые важные культурные растения не исчезли с лица земли. Неожиданно он осознал простую истину, что все цивилизации зависели не только от усилий человека, но и от других, на первый взгляд, не очень значительных вещей, которые во все времена, как оруженосцы, как добрые товарищи и друзья человека, шли с ним рядом. Если Святой Франциск мог приветствовать солнце как брата своего, то почему мы тоже не можем воскликнуть: «О братец Ячмень! О сестра Пшеница!» Он улыбнулся. Так можно дойти до того, что, проливая слезы умиления, причитать: «О дедушка Колесо! О друг любезный Бином Ньютона!» Все открытия науки и философии должны быть неотделимы от Человека, стоять с ним плечом к плечу, а все, что не связано с деятельностью Человека, звучит нелепо и смешно. В лихорадке детского восторга он спешил рассказать все Эм. А она, в неведении своего великого предназначения и без каких-либо намеков на успех, учила Принцессу приносить назад брошенную палку. Эм, как, впрочем, он и ожидал, не прониклась восторгом от открывающихся перед ней горизонтов.

— Цивилизация, — сказала она. — О, я знаю. Это самолеты, поднимающиеся все выше и выше и летящие все быстрее и быстрее. И все такое прочее.

— И самолеты, и искусство. Музыка, литература, культура, наконец.

— Конечно культура. Детективы, фильмы ужасов и негритянские джаз-банды, от которых у меня закладывает уши. Он расстроился, хотя понимал, что Эм немножко дразнит его.

— Кстати о цивилизации, — улыбаясь, говорила она. — Тогда все считали время. А мы даже не знаем, какой сейчас месяц. А нам нужно знать, когда у него будет день рождения, чтобы отпраздновать его не через два года. И тогда он снова понял — вот она разница! Вот они различия между мужчиной и женщиной. Она думала только о сегодняшнем дне, ей было гораздо важнее определить время рождения ребенка, чем задумываться о будущей судьбе всей цивилизации. И к нему снова вернулось ощущение собственного превосходства.

— А вот что я не сделал сегодня, — сказал он, — так это не прочел все книги по акушерству. Извини, но мне кажется, у нас еще есть время. Или я не прав?

— Ты прав, прав. Может быть, они и вовсе нам не понадобятся. Помнишь, как в Старые Времена дети все время где-нибудь рождались: то в такси, то в больничном коридоре? Если они захотят посмотреть на свет, никто их не остановит. Позже, обдумывая их разговор, Иш не мог не согласиться, что Эм напомнила ему об очень важном. И чем больше он думал об этом, тем более значительной представлялась ему задача сохранения отсчета времени. Кроме всего прочего, время — это история, история — это традиции, а традиции есть суть любой цивилизации. Если рвется временная связь, вы можете потерять то, что уже никогда не восстановится. Возможно, многое уже потеряно, если, конечно, кто-нибудь из выживших, в отличие от него, не отнесся к времени с большим почтением. Возьмите, к примеру, семидневную неделю. Даже если вы не религиозны, то все равно не станете отрицать, что семидневная неделя с одним днем отдыха замечательнейшая древняя традиция человечества. Она существовала еще пять тысяч лет назад во времена Вавилона, и никто не знает, сколько тысяч лет до Вавилона. Сможет ли он снова рассчитать, какой день есть воскресенье? Для этого нужно узнать, какое сейчас число, а остальное уже не составит особого труда. Его знаний основ астрономии будет вполне достаточно определить этот день, и если он точно установит время солнцестояния, то вполне возможно, что по прошлогоднему календарю сможет восстановить день недели. Стоило поторопиться, ибо время для решения этой задачи было самое подходящее. Хотя и нельзя было утверждать с полным основанием, но по общему характеру погоды и приблизительной прикидке времени катастрофы, он мог судить, что дело идет к середине декабря. Следовательно, наблюдая за заходом солнца, можно достаточно легко определить период зимнего солнцестояния. На следующий день он раздобыл теодолит и, хотя имел весьма смутные представления о принципах работы с прибором, установил его на крыльце дома, направив зрительную трубу строго на запад. И еще он вымазал линзы тонким слоем сажи, чтобы, глядя на солнце, не испортить глаза. Его самое первое наблюдение показало, что солнце садится за холмами Сан-Франциско, к югу от моста Золотые Ворота. А это, если ему не изменяет память, была, пожалуй, одна из самых южных точек захода. Он закрепил теодолит и записал угол склонения. На следующий вечер солнце зашло еще немного южнее. И когда казалось, что система наблюдений дает результаты, все развалилось в одну минуту. Задул с океана сильный ветер, принес с собой свинцовые облака, шторм; и они целую неделю не видели солнце. А когда, наконец, увидели — солнце пошло к северу.

— Ну и ладно, — сказал он. — Мы все равно были где-то рядом. И если к тому дню, когда мы в последний раз видели закат, добавить еще один, то мы окажемся очень близко ко времени солнцестояния, а если добавить еще десять дней, то получится начало Новых Лет.

— И разве это не глупо? — спросила она.

— Почему глупо?

— А почему мы должны считать началом Нового Года, когда солнце начинает уходить к северу? Почему ты думаешь, что люди, которые занимались этим, все не перепутали и не ошиблись дней на десять?

— Вполне возможно, я не спорю.

— И тогда почему нам сейчас не начать Новый Год без этого, как ты его называешь, солнцестояния? Это будет проще.

— Проще, конечно. Но мы не можем взять и наплевать на календарь. Он установлен много лет тому назад, нельзя взять и передвинуть его просто из прихоти.

— Хорошо, а ты не помнишь никого по имени Юлий Цезарь, который сделал это? И восстания и смуты из-за этого? Но ведь все равно изменили.

— И все равно изменили! Ты опять права, и, думаю, мы тоже можем это сделать, если нам так хочется. Это дает человеку ощущение могущества! А потом, во власти необузданной игры воображения, решили, что им ничего не нужно выдумывать, что сама природа уже позаботилась о них, и с места, где стоит их дом, можно видеть полную дугу солнца, и они не станут заниматься условностями, придумывая месяца, пока сами того не захотят. Когда солнце сядет посередине моста, будет одна дата, а когда достигнет первого высокого горба холмов на севере, будет другая, а когда достигнет приметных ориентиров — третья. Зачем им иметь какие-то месяца?

— Послушай! — неожиданно воскликнула она. — Так совсем скоро Рождество. А я об этом забыла. Как думаешь, я успею до закрытия магазинов выбрать тебе галстук? И он улыбнулся едва заметной, немного виноватой улыбкой.

— Мне казалось, что это Рождество мы будем встречать в печали, но знаешь, мне почему-то не хочется быть печальным.

— А на следующий год, — сказала она, — будет еще веселее. И мы устроим первую елку.

— Да, и он, наверное, будет что-то лепетать и смеяться. Ведь правда, будет?! И еще я думаю о тех днях, когда смогу подарить ему электрический поезд и буду запускать его. Нет, бедный он малыш, думаю, не будет у него электрического поезда. Возможно, лет через двадцать пять, когда у нас будут внуки, мы снова заставим электричество работать.

— Двадцать пять лет! Да я буду совсем старухой. Странное это состояние — думать о будущем, как, впрочем, и о прошлом. Я вот сейчас подумала о будущем и вспомнила еще одну вещь — годы. Мы должны сохранить счет годам. Разве люди на каких-нибудь далеких островах не делают зарубки на деревьях, или еще что-нибудь? Понимаешь, ему обязательно захочется узнать, какой сейчас год, когда ему нужно идти голосовать, получать паспорт, когда, может быть, его смогут назначить министром. Если ты, конечно, не собираешься устанавливать для моего народа такие же порядки, как и в ушедшей цивилизации. Так какой это будет год? И опять он подумал, что только женщина способна говорить о таких жизненно важных вещах, думая о своем еще не родившемся ребенке. И хотя он понимал, что ее внутренним мировосприятием руководят безошибочные инстинкты, было ужасно горько осознавать, что оборвется бег сменяющих друг друга времен. Несомненно, пройдут годы, и археологи по геологическим пластам или кольцам на деревьях восстановят хронологический порядок событий, но они могли бы сберечь им уйму времени и сил, если бы сохранили сейчас традицию.

— Ты права, — вслух произнес он. — И пожалуй, нет ничего проще. Мы знаем, какой сейчас год, и, когда мы решим, что наступил новый год, мы выбьем его цифры на камне какой-нибудь хорошей скалы, а через год — еще одни цифры. Это будет трудная работа, и поэтому мы всегда будем помнить об этих годах.

— А глупо это не будет? Начинать новую дату из четырех цифр не будет глупо? Насколько я понимаю, — она на мгновение замолчала и спокойно огляделась кругом, настолько спокойно и уверенно, как могла делать только она. — Насколько я понимаю, этот новый год вполне можно назвать Годом Первым.

В тот вечер не было дождя. Низкие облака продолжали скользить по небу, но воздух под ними был чист и прозрачен. И если бы кто-нибудь зажег эти огни, можно было увидеть свет уличных фонарей Сан-Франциско. Он стоял на крыльце дома, вглядывался в темноту запада и вдыхал глубоко и часто сырой, холодный воздух. Он снова испытывал восторг. «Сегодня мы расстаемся с прошлым, — думал он. — Расставание длиной в несколько месяцев — несколько месяцев последнего года, который канет в небытие. Настала новая точка отсчета — Момент Зеро — и мы застыли на границе двух эпох. Отсюда начнется новая жизнь. И мы объявляем начало Первого Года. Год Первый!» Теперь уходит в прошлое великая драма существования и изменения мира без человека. Никогда больше проблема личной приспособляемости к этому миру не станет его самой главной и важной проблемой. Теперь на многие годы вперед он будет переживать другую драму — драму создания нового общества, изменения его, движения вперед, к будущему. Теперь он перестает быть одиноким зрителем, по крайней мере, только одиноким зрителем. Он умеет читать. Он вооружен основами многих знаний. Он, если это потребуется, применит их в психологии, технике, общественном устройстве нового мира. И еще он найдет других, и они придут к нему — хорошие люди, которые будут помогать ему создавать новый мир. Он снова начнет искать людей. Он будет очень разборчив, он будет держаться подальше от тех, кого сломило потрясение от гибели старого мира, чей разум и тела непригодны для того, чтобы строить новый. А где-то внутри гнездился глубокий страх, что Эм может умереть при родах, и вместе с ее смертью умрет надежда, и умрет все его будущее. Но он гнал прочь этот страх и не верил, что такое может случиться. Потому что ярче света дня было ее мужество. Она сама жизнь. Он не мог представить ее и смерть рядом. Она свет будущего — она и все, которым даст она жизнь. «Мать всех живущих! И святой назовут дети ее». И ему даст она мужество жить, когда все ближе, с каждым прожитым годом все ближе начнет подползать к нему смерть — тихо и крадучись, как тихо и крадучись ползли из углов дома темные тени, в день, когда умирал свет. Ее душа уже однажды победила смерть, а сейчас тело ее дает начало новой жизни. Он чувствовал, как мужество ее вливается в каждую жилку его тела. Неужели вопреки логике, вопреки страху возможно такое? Неужели еще не родившееся на этот свет дитя может все изменить вокруг. Но уже непреложным законом стали изменения эти. Он знал отчаяние, теперь он знает, что такое надежда. И верит он, что настанет, день, когда солнце застынет в самой южной точке своей вечной дуги, и они двое — или уже трое их будет — встанут у камня скалы и выбьют на нем число, которое возвестит миру, что прожит Год Первый. А пока, давая отсчет новой жизни, он еще только начинался. И мысли его обрели форму. «О бесконечный мир!» — подумал он. И когда, вдыхая холодный, сырой воздух, стоял и смотрел на запад, где во мраке замер мертвый город, слова эти торжественной музыкой переполняли его. «Бесконечный мир!»

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРВОЕ. БЫСТРЫЕ ГОДЫ

Совсем недалеко от дома на Сан-Лупо есть пустынное место, которое некогда было Маленьким городским парком. Высокие камни в живописном беспорядке застыли на его земле, и еще два обломка скалы наклонились друг к другу, так что получилась узкая пещера. Рядом гладкая каменная плита размером с небольшую комнату, плавно — слишком плавно, чтобы удобно сидеть на ее краю, уходящая по склону холма. Очень давно, гораздо раньше тех времен, что называют они сейчас Старые Времена, жило неподалеку племя первых людей, оставивших на гладкой поверхности камня маленькие лунки, в которых толкли люди каменными пестиками зерно и так делали муку. В тот день, когда непрерывной чередой, сменяя друг друга, прошли времена года, когда солнце во второй раз коснулось Золотых Ворот, Иш и Эм по пологому склону холма поднимались к скалам. Завернутый в мягкое одеяло, спал на руках Эм их ребенок. (Эм снова была беременна, но еще не потеряла живость походки.) Иш нес молоток и зубило. А Принцесса их бросила, по своему обыкновению с громким лаем убежав по следам своих невидимых зайцев. А когда пришли они к скале, то села Эм лицом к солнцу и стала кормить ребенка, а Иш работал молотком и зубилом, выбивая на гладкой плите первое число. Крепким оказался камень, но тяжел был молоток и остро заточено зубило, и скоро появилась на камне прямая линия. Но видно, хотелось человеку украсить работу свою и торжественным обрядом отметить завершение полного цикла, когда солнце, покинув самую южную точку небесной сферы, вновь вернулось к ней. И потому выбил Иш короткую черту в основании линии и маленький крючок в ее вершине, так что теперь законченная работа напоминала аккуратную единицу — какой она стала с тех пор, как человек научился печатать книги. И когда закончил работу, тоже сел рядом с Эм и подставил лицо солнцу. Дитя утолило голод и было счастливо, и они играли с ним.

— Вот так, — сказал Иш, — это и был Год Первый!

— Да, — сказала Эм. — Но, наверное, для меня он всегда будет Годом Ребенка. Имена лучше запоминаются, чем цифры. И с тех пор чаще называли они годы не по числам, а по имени того, что произошло в этот год значительного и запомнилось больше всего.

Весной Второго Года Иш посадил свой первый огород. Он никогда не питал особой любви к огородничеству и, может быть, поэтому, несмотря на благие намерения и две умеренно вялые попытки, ничего не вырастил в этот год. Одно утешение — когда вонзал в землю лопату и выворачивал влажный пласт черной земли, то испытывал наслаждение от сопричастности к этим первобытным трудам человеческим. Пожалуй, на этом и заканчивался счет его маленьких огородных радостей. Если начинать горькую повесть с самого начала, то семена (каких трудов, после опустошительного крысиного нашествия, стоило найти хоть какие-нибудь семена) оказались старыми и отказывались всходить. В отличие от редких всходов, полчище улиток и слизней оказалось не в пример многочисленней, но с помощью коробки «Улиточного киллера» он извел их всех и почувствовал себя торжествующим победителем. А когда дружно пошли в рост молодые листья салата, олень перепрыгнул через изгородь и натоптался от души. Пришлось набивать на забор еще один ряд досок. Потом зайцы сделали подкоп — новые разрушения и новые заботы! Однажды вечером он услышал треск и выскочил вовремя, чтобы отогнать разбойную корову, пробившую брешь в его заборе. Опять работа! Теперь он вскакивал среди ночи, потому что мерещилось ему, как прожорливые олени, зайцы и коровы подбираются к огороду и с тигриным блеском в глазах облизываются на его любимый латук. В июне прибыли насекомые. И он поливал огород всякой дрянью, пока не испугался, что, если и выживет хоть один листок, он все равно не осмелится его съесть. Воронье последними нашли огород, но когда появились в июле, количество их было таково, что оправдывало ленивое опоздание. Он сделался бессменным часовым и даже застрелил несколько; и подлые вороны отступили, но, видно, оставили дозорных, а человек не мог стоять живым пугалом целый день напролет, и только стоило показать воронам спину, как черной тучей пикировали они на драгоценные труды рук его. Настоящие пугала и зеркальца на веревках держали их на почтительном расстоянии ровно один день, а на следующий страх прошел, и, отдохнувшие, с новыми силами принялись они за разбой. Неравная борьба довела его до нервного расстройства, и тогда в отчаянии натянул он над несколькими грядками, которые еще можно было спасти, сетку от мух и в награду за труды собрал немного латука и совсем немного чахлых помидоров и огурцов. Но даже при таком нищенском урожае он сознательно оставил часть овощей перезревать на грядках, и теперь у него были свежие семена для будущих посадок. Пережитые муки настолько отбили всякую охоту заниматься огородом, как, наверное, не отбивали до этого никакому огороднику. Одно дело, если ты ради удовольствия, не сильно при этом утруждаясь, занимаешься грядками, а вокруг еще тысячи любителей занимаются тем же самым, и совсем иное, когда ты один, и огород твой единственный во всей округе, и на мили вокруг все любители свежих овощей: скот, птицы, слизняки, насекомые — все несутся, летят, ползут, да еще подают сигналы своим не менее прожорливым сородичам: «Жрать подано!» К концу лета появился на свет второй ребенок. Они назвали ее Мэри — назвали так по той же причине, почему первого назвали Джон. Теперь древние имена не должны забыться на этой земле. Когда новорожденной исполнилось всего несколько недель, случилось другое, не менее значительное событие. И происходило это так… В первые годы, хотя Эм и Иш почти не уходили далеко от дома, к ним время от времени, завидев поднимающийся над Сан-Лупо дым, забредали, кто на машине, а большей частью пешком, одинокие путники. За одним исключением, все они, испытывая нервное потрясение, до сей поры находились во власти прошлого. Пчелы, потерявшие свой рой; овцы, отбившиеся от стада. К тому времени Иш уже понял — те, кто приспособился и сумел найти себя в новой жизни, уже осели каждый на своем месте. (Кроме всего прочего, независимо от того, кем оказывался новый путник — мужчиной или женщиной, — на безмятежном горизонте хозяев начинала мрачно поднимать голову древняя проблема третьего лишнего.) И поэтому Иш и Эм бывали всегда рады, когда эти несчастные, не нашедшие себе места в жизни странники решали продолжить свои скитания по белому свету. А исключением стал Эзра. Иш никогда не забудет, как Эзра вышагивал по их улице тем жарким сентябрьским деньком. Не забудет его кирпично-красного лица, блестящей, еще краснее чем лицо, лысины, заостренного, выставленного вперед подбородка и черных зубов, которые он тут же, заметив Иша, продемонстрировал в широчайшей улыбке.

— Хей-ей, человек! — воскликнул он, и хотя так воскликнуть мог только американец, чувствовался какой-то неуловимый акцентик, словно легкий ветерок Северной Англии решил развеять жару Калифорнии. Он прожил у них до первых дождей. Он всегда был добродушен, даже когда у другого на его месте скрипели зубы от злости. И еще у него была удивительная способность дарить радость, и люди вокруг него всегда чувствовали себя легко и уютно. И дети улыбались Эзре. Иш с Эммой, наверное, могли уговорить его остаться, но уж больно опасались они — даже с таким замечательным и спокойным компаньоном — возникновения ситуации классического треугольника. И когда, не находя себе места, начал Эзра беспокойно метаться по дому, отпустили его и напутствовали шуточно найти симпатичную девушку и непременно вернуться вдвоем. Они грустили, когда Эзра ушел. И когда это случилось, солнце снова стало клониться к югу. И когда пришли они к плоскому камню и выбили цифру 2, Эзра все еще жил в их памяти, хотя ушел он, и никто не верил, что вернется. Они думали, что мог стать Эзра хорошим помощником и просто хорошим другом, кого радостно видеть рядом. И в память о нем назвали этот год — Годом Эзры.

А Год Третий стал Годом Пожарищ. В середине лета затянуло все, что видели они кругом, дымом, и держался тот дым — когда совсем густым и тяжелым, когда пореже — еще три месяца. Дети порой задыхались во сне и просыпались от кашля, и глаза их слезились. Иш хорошо представлял, что происходит. Леса запада давно уже перестали быть первобытными лесами могучих старых деревьев, сквозь которые мог прокатиться, не причинив особого вреда, шквал всепожирающего огня. Прошли века, и человек рубил леса и по собственной глупости или неосторожности поджигал леса; и теперь росла на месте вековых великанов густая, и от этого способная гореть, как сухие спички, молодая поросль; а если добавить сюда кустарниковые заросли и сложенные в высокие штабеля срубленные, да так и оставленные деревья, пожары были просто неизбежны. Человек создал такие леса, и теперь они зависели от него и продолжали жить лишь благодаря его нечеловеческим усилиям в борьбе с огнем. А теперь, аккуратно свернутыми покоились в пожарных депо водяные шланги, и мощные бульдозеры покрывались рыжей коростой ржавчины, и потому в это лето, слишком жаркое и сухое даже для Северной Калифорнии и, наверное, такое же жаркое и сухое в Орегоне и Вашингтоне, бушевали, не встречая никакого сопротивления, рожденные случайной молнией, пожирая деревья и взметая снопы искр над высокими, сухими, как порох, штабелями бревен, лесные пожарища. Они долго будут помнить ту страшную неделю, когда сверкали в ночи пожары над всей северной стороной залива, охватывая склоны горы от подножия до самой вершины и стихая, лишь когда все, что могло сгореть, сгорало до последней горстки серого пепла. Широкие рукава залива, на их счастье, сдерживали огонь на северной стороне, и не было сухих гроз в его южной части, и потому не добрались до них пожары. А когда все закончилось, Иш точно знал, что совсем мало лесов, не выжженных пожарами, сохранилось в Калифорнии, и годы пройдут, прежде чем вновь зазеленеет выжженная черная земля, и века, прежде чем снова поднимутся к небу вершины деревьев. И еще знаменит этот год был тем, что Иш по-настоящему принялся за книги — еще один добрый знак примирения с этим миром. Он брал книги из городской библиотеки и оставлял миллионы томов Университетской, как нетронутый резервуар — придет время, откроет он невидимый кран, и чистым потоком обрушатся на мир неисчерпаемые знания. И хотя он думал, что должен читать книги с пользой и стать специалистом в таких важных областях, как медицина, сельское хозяйство, механика, часто ловил себя на мысли — то, что он действительно хочет читать, называется историей человечества. Он перечитал бессчетное число томов по антропологии и истории и перешел к философии, вернее, к философским проблемам закономерностей истории развития общества. Он читал романы, стихи, пьесы — все, что было связано с историей человечества. Иногда, темными вечерами, когда он читал, Эм вязала, а дети спали наверху, а Принцесса лениво вытягивалась на полу у камина, — вот в такие вечера, бывало, поднимет Иш голову от книги, оглядится по сторонам и подумает, что отец и мать, вот так же, как и они сейчас, проводили свои безмятежные вечера. А потом взгляд его остановится на керосиновой лампе, и тогда посмотрит он на потолок, где в люстре, побежденные мраком, затихли электрические лампы.

Год Четвертый стал Годом Пришествия… В пору начала весны, когда день лишь слегка перевалил за полдень, безмятежно дремавшая Принцесса вдруг встрепенулась, с неистовым лаем выскочила за дверь, стремительно пронеслась по саду, и почти сразу услышали они хриплый, призывный гудок автомобильного клаксона. Больше года прошло, как ушел Эзра, и они уже перестали думать о нем. А в видавшем виды драндулете, наполненном людьми и доверху груженном домашним скарбом, был не кто иной, как Эзра. Глядя на все это великолепие, как было не вспомнить старые времена и Оуки — оклахомских переселенцев, отправившихся искать счастье на благодатных землях Калифорнии. Кроме Эзры, из машины выбралась женщина лет тридцати пяти, еще одна женщина помоложе, испуганная девчушка и совсем маленький мальчик. Эзра представил женщину постарше, как Молли, помоложе, как Джин, после каждого произнесенного имени добавляя спокойно и без тени смущения: «Моя жена». Факт откровенного двоеженства лишь слегка возмутил морально-нравственные устои Иша. Книги и опыт встреч с людьми, пережившими катастрофу, заставили его достаточно быстро понять, что если многоженство являлось общепринятой нормой многих великих цивилизаций прошлого, то с равным успехом сможет занять достойное место и в будущем. Тем более что в нынешней обстановке, когда на двух женщин приходится один мужчина (причем такой мужчина, как Эзра, способный ужиться со всеми и в любой ситуации), это становилось повсюду чуть ли не нормой. Ральф, так звали малыша, был родным сыном Молли, рожденным всего за несколько недель до начала Великой Драмы, а значит, либо получившим иммунитет по наследству, либо впитавшим его с молоком матери. Это стал первый известный им случай, когда выжили два члена одной семьи. Девчушку-подростка звали Иви, но никто не знал ее настоящего имени. Эзра случайно наткнулся на это убогое дитя — маленького звереныша, кормящегося из консервных банок и роющегося в земле в поисках червяков и улиток. Когда разразилась Великая Драма, было ей вряд ли больше пяти-шести лет. Убогая от рождения или сделало ее такой одиночество, или смерть близких — кто теперь узнает, — жил в ней такой страх, что достаточно было заговорить с ней, как она съеживалась, начинала жалобно хныкать, и даже Эзре редко удавалось вызвать на ее лице улыбку. Иви знала всего несколько слов, а после долгих лет заботы и участия выучила еще несколько, похоронив надежду на выздоровление. В этом же году мужчины в старом Эзрином пикапе отправились в короткое, на несколько дней, путешествие. Сама поездка оказалась не из приятных: сначала были проблемы с колесами, потом проблемы с мотором, и дороги оставляли желать много лучшего, но, несмотря на дорожные невзгоды, поставленная цель была достигнута. Они нашли Джорджа и Морин, с которыми Эзра познакомился во времена своих странствий. Джордж оказался большим, неуклюжим молчуном, с седеющими висками, спокойным характером, и если собеседник из него был никакой, то ремеслом своим, а был он плотником, владел Джордж в совершенстве. («Плохо как! — думал Иш. — Механик или фермер — вот что нам действительно нужно».) Морин оказалась точной копией Джорджа в женском обличье, и было ей лет на десять поменьше, где-то, наверное, около сорока. Она испытывала нежную любовь к домашнему хозяйству, а он к своему плотницкому ремеслу. Что касается мыслительных способностей, то если Джорджа можно было отнести к разряду тугодумов, то Морин была просто туповата. Между собой Иш и Эзра долго обсуждали и Джорджа, и Морин и решили, что они хорошие самостоятельные люди, скорее источники силы, нежели слабости и в общем было бы неплохо иметь таких рядом. (Криво усмехаясь, Иш думал, что ведут они себя так, словно обсуждают: вручать приглашение в студенческое братство или пока повременить и нельзя быть такими разборчивыми, когда и выбирать-то особо не из кого.) В общем, в обратный путь пустились они уже вчетвером. А по пути выяснилось, что Иш с Морин в некотором роде родственные души. Маленькой девочкой ее в Южной Дакоте тоже укусила гремучая змея. В конце года Эм родила Ишу второго сына, которого назвали Роджер. И к тому времени на Сан-Лупо обитало уже семеро взрослых, четверо малышей и еще Иви. Вот тогда, сначала в шутку, начали они говорить о себе, как о Племени.

Год Пятый оказался не богатым на выдающиеся события. И Молли и Джин родили по ребенку; и Эзра был доволен, как может быть доволен лишь двойной папаша. Когда год закончился, люди дали ему имя Год Быков. Потому что было нашествие скота, как в первые месяцы после катастрофы нашествие муравьев и крыс. С каждым днем скота становилось все больше и больше, зато лошадей они встречали редко и совсем никогда овец. А вот быкам и коровам здесь, видно, жилось привольно, и на Пятый Год количество их достигло чудовищных размеров, и стал скот раздражающим источником всевозможных беспорядков и бедствий. В бифштексах, правда, недостатка никто не испытывал, но мясо было жесткое, и надоели постоянные и не очень приятные, стоило лишь просто по делам отойти от дома, встречи с сердитыми быками. Конечно, можно было просто взять и пристрелить быка, но пристрелить быка вблизи от дома означало или закапывать тушу, или оттаскивать на приличное расстояние, или иметь удовольствие вдыхать ароматы гниющего мяса. Все они, без исключения, стали великими мастерами уворачиваться от летящих в атаку разъяренных быков, что превратилось в своего рода национальный спорт, получивший официальное название «Прыжки с быками». А вот Год Шестой выдался на события богатым. Все четыре женщины по очереди родили по ребенку — даже Морин, казавшаяся для таких дел несколько староватой. Теперь, когда Эм проложила дорогу, у всех появилось страстное желание иметь как можно больше детей. Каждый из взрослых долгое время прожил один и на собственном опыте знал, что это такое — Великое Одиночество, и какой страх несет оно с собой. Да и сейчас, собранные вместе, были они лишь зыбким язычком пламени маленькой свечи в окружающем море тьмы. И каждый рожденный ребенок, казалось, делал этот огонь сильнее, уничтожая тьму, заставляя ее пускай чуть-чуть, но все же отступить. Детей родилось десять, и стало их больше, чем взрослых. И еще была Иви, которая не подходила ни для одной, ни для другой группы. Но был этот год богатым на события еще и по другой причине. Летом случилась засуха и не стало травы, и многочисленный скот отощал и бродил повсюду в бесплодных поисках пищи. Однажды ночью, доведенный бескормицей до безумия, разметал скот высокую, крепкую изгородь общего огорода. Полураздетые мужчины в упор расстреливали обезумевшее, беспорядочно мечущееся стадо, и когда скот, наконец, удалось отогнать, огород перестал существовать. По иронии судьбы скот просто вытоптал все посевы и ни одному из животных не удалось что-нибудь съесть. А венцом всех несчастий стала саранча. Тучи саранчи опустились внезапно, накрыли собой землю и сожрали все, до чего не мог добраться скот. Они съели все листья с деревьев и еще только начавшие созревать персики, и теперь только голые персиковые косточки свисали с голых ветвей. Потом саранча подохла, и смрад от нее проникал повсюду. Немного времени спустя начал падать скот и лежал сотнями в высохших руслах ручьев и жидкой грязи источников; и смрад от разлагающихся туш соединился со смрадом от саранчи. И земля лежала выжженная, без единой травинки, как смертельно больная, без всякой надежды на выздоровление. И тогда ужас вселился в души людей. Иш пытался объяснить, что это борьба за власть в мире, оставленном без твердой руки человека. Такое должно было случиться, как случилось с саранчой, когда земля в местах их традиционного размножения вот уже который год подряд не перепахивалась человеком. Но из-за висевшего в воздухе смрада и вида мертвой, почерневшей земли, доводы его не казались никому убедительными. Джордж и Морин начали молиться, что дало Джин повод открыто издеваться над ними — и после того, что случилось, — над Божьей благодатью. У Молли начались истерики, и выла она протяжно, в голос. Даже Иш, со всем его рациональным восприятием действительности, стал понемногу терять веру в будущее. Из взрослых только у Эм и Эзры хватало мужества переносить все со стоическим терпением. Происходящее, кажется, мало волновало детей постарше, и они жадно высасывали свои порции консервированного молока, даже если воздух густел от смрада. Джон (все, естественно, звали малыша Джек), для большей уверенности в собственных силах и безопасности, держал отца за руку и без особого интереса, который следовало ожидать от малыша-шестилетки, смотрел, как на подгибающихся ногах бредет по середине улицы корова, а потом падает на землю, чтобы медленно умирать под палящими лучами солнца. Совершенно очевидно, что все виденное воспринималось ребенком, как неотъемлемая часть его мира. Но грудным детям, за исключением ребенка Эм, с молоком матерей передавалось ощущение надвигающейся беды. Они капризничали, беспрестанным плачем изводили матерей, те нервничали, и замыкался порочный круг, повторяясь с новой силой. Октябрь стал месяцем кошмаров. А потом свершилось чудо. Две недели прошло после первых дождей, и когда ранним утром выглянули люди, то увидели, как бледной зеленью первых ростков пробивающейся травы покрылись холмы. И все повеселели, а Молли и Морин рыдали от счастья. Даже Иш почувствовал облегчение, потому что за последние недели отчаяние других поколебало его уверенность в способностях земли оправиться, восстановить силы. И уже начал сомневаться Иш, что осталось в земле хоть одно, способное дать всходы, семя. И когда наступила пора зимнего солнцестояния, и собрались люди у скал, чтобы выбить новое число и дать имя прошедшему году, то не знали, как назвать его. В память о добром знамении Годом Четырех Малышей мог стать этот год, или Годом Мертвого Скота, или Годом Саранчи. А потому воспоминания о зле и бедах, что принес этот год, оказались в мыслях их весомее, и назвали год просто Плохим Годом.

И Год Седьмой выдался странным. Пумы были повсюду. Улицу перейти от дома к дому не решались без ружья и собаки, чтобы предупредила лаем об опасности. А собаки тоже боялись и все норовили к ногам человека поближе прижаться. Пумы пока в открытую не нападали, но уже задрали четырех собак, и не стало уверенности, что не прыгнет зверь с дерева прямо на плечи. Детей потому взаперти держали. То, что происходит, опять очевидным для Иша было. В годы, когда много скота расплодилось, и пумы размножались быстро. А когда вымер скот в засуху, остались пумы без пищи и, гонимые голодом, все ближе к человеческому жилью стали подбираться. А в самом конце года отвернулось счастье от Иша, и когда выстрелил Иш в пуму, то пуля лишь скользнула по лопатке зверя, и, прежде чем застрелил ее Эзра, подмяла и рвала пума Иша. После этого ходил он слегка прихрамывая и сильно уставал в одном положении сидеть, когда, например, приходилось машиной управлять. (Но к тому времени дороги совсем плохими стали, и машины часто ломались, и совсем мало осталось тех мест, где хотелось бы побывать человеку. И потому почти совсем перестали пользоваться машинами.) Понятно, почему назвали год — Годом Пумы.

Год Восьмой выдался по сравнению с предыдущими спокойным. Они назвали его — Год, Когда Мы Сходили в Церковь. (Название это забавляло Иша, так как грамматическое построение фразы подразумевало получение достоверных результатов, не требующих повторения эксперимента.) Происходило все приблизительно вот так… Их было семеро — семеро обыкновенных американцев, в прошлом представителей разнообразных религиозных сообществ, или вообще не являющихся представителями религиозных сообществ, и при всем этом видимом разнообразии не отличающихся фанатичной тягой к божественному. Иш, правда, ребенком ходил в воскресную школу, и когда Морин спросила, к какой церкви он принадлежит, не нашел ничего лучшего, как признаться, что вообще-то он скептик. Морин, не зная значения столь мудрого слова, пришла к не совсем верному умозаключению, после чего отзывалась об Ише, как о представителе Скептической Веры. Сама Морин была католичкой, а Молли ее единоверкой. И если духовное единство не мешало им время от времени устраивать между собой легкий обмен колкостями и иногда двусмысленно отзываться о Деве Марии, их можно было пожалеть, как представительниц Великой Церкви, не имевших возможности исповедоваться и должным образом молиться. Иш, который всегда был очень высокого мнения о предусмотрительности иерархов католической церкви, должен был признать, что вариант возрождения апостольского престолонаследия при наличии всего двух дам, не принимался во внимание ее апологетами. Из других можно было выделить методиста и в прошлом церковного старосту Джорджа. Но всем известная немногословность доброго прихожанина не позволяла обратить его в проповедника и сделать движущей силой в организации паствы. Эзра терпимо относился ко всем вероисповеданиям, но, очевидно, не чувствуя за собой каких-либо грехов, не считал должным связывать себя с конкретным направлением религиозной мысли. А Джин была членом модной и шумно молящейся секты с названием «Единственный Христос». Но будучи свидетельницей тщетной мольбы своих единоверцев во времена Великой Драмы, Джин превратилась в воинственную атеистку. Эм, никогда не любившая вспоминать о прошлом, в религиозных вопросах проявляла заметную сдержанность. И насколько мог утверждать Иш, никогда не молилась. Иногда, без видимых религиозных побуждений, она своим сильным, слегка хрипловатым контральто выводила псалмы. Джордж и Морин, все глубже падающие в пропасть католическо-методистских противоречий, стали первыми, кто подал идею отправления религиозной службы — «во благо детей». О своих намерениях они сообщили Ишу, с мнением которого, по крайней мере во всем, что касалось интеллектуальной области, считались. Демонстрируя терпимость и широту взглядов, Морин заявила, что не станет возражать, если службы будут проводиться по канонам Скептической Церкви. Соблазн оказался очень велик. Без особого труда Иш мог соединить в единое целое не противоречащие друг другу элементы различных вероисповеданий и тем самым дать людям покой и уверенность — то, в чем порой они нуждались больше всего, — и кроме того, создать духовный стержень всего сообщества, Джордж, Морин и Молли станут его сторонниками; Джин можно без особого труда вернуть в лоно церкви; Эзра не будет им мешать. Единственное «но» заключалось в нем самом. Ему была отвратительна мысль строить здание Новой Веры на фундаменте из лицемерия, тем более что от Эм (и он был в этом уверен) не удастся скрыть его личную неискренность. А пока, каждое воскресенье они начали отправлять совместные службы. Счет воскресным дням вел, или по крайней мере думал, что вел, бывший церковный староста. Они пели псалмы, читали из Библии и, обнажив головы, застывали в немых молитвах каждый по-своему и своему Богу. Но когда застывали люди в молчании, Иш не молился и не думал, что молятся Эзра или Эм. Более того, враждебный настрой Джин продолжал сохранять прежний накал, и она ни разу не почтила воскресную службу своим присутствием. Обладай Иш большим рвением или большим лицемерием, он бы уговорил Джин, а сейчас воскресные молитвы скорее духовно разъединяли людей и было в них гораздо больше притворства, чем истинной веры. И в один прекрасный день Ишу, неожиданно даже для самого себя, удалось положить конец общему лицемерию. Как ему показалось, сделано все было крайне деликатно и в заключение была выдвинута идея, что они не отказываются от службы, а просто неограниченно увеличивают продолжительность безмолвных молитв — «позволяя каждому из нас делать это столько, сколько велит ему его сердце и душа». Молли немного поплакала, над тем, что, по ее мнению, являлось благородным начинанием, и на этом эксперимент, по крайней мере не нарушив всеобщей гармонии, был благополучно завершен.

К концу Года Девятого их было семеро взрослых и Иви и тринадцать детей — от грудных младенцев до сына Молли — Ральфа, и восьмилетнего сына Иша и Эм — Джека. И у каждого покойно и уверенно становилось на душе от радостного ощущения, что растет их сообщество, или как все чаще говорили они — Племя. Истинным счастьем рождение нового ребенка становилось, ибо казалось, отступают черные тени прошлой беды, и все шире становится круг света. В первые дни того года, ранним утром появился в доме Иша далеко не молодой, славный на вид незнакомец. Был он из тех странников, которые теперь все реже и реже, но иногда забредали в их края. Приняли его гостеприимно, но, как, впрочем, и все они — странники, — старик остался равнодушен к доброму участию и ушел на следующий день, не прощаясь, — ушел в свой долгий путь в никуда, равнодушный ко всему, потерянный человек. А когда ушел странник, прошло совсем немного времени, как начало что-то беспокоить людей. И дети заплакали. А потом одно за другим: и насморк, и воспаленное горло, и головная боль, и слезы из глаз — в общем, досталось Племени испытать муки повальной эпидемии. В своем роде выдающимся явлением стала болезнь, ибо за все прошлые годы на удивление хорошо себя чувствовали люди. Если по мелочам, то Эзра и еще некоторые на зубы иногда жаловались; Джордж — самый пожилой из них — на боль в суставах, которую он по старинке ревматизмом называл; ну еще случайная царапина могла загноиться. Но самое удивительное, что, кроме двух болезней, исчезли все остальные, и даже о насморке никто не вспоминал. А из этих двух, что остались, одной рано или поздно, но переболели все дети. Очень похожей на корь была эта болезнь — по симптомам несомненно корь — и, не имея под рукой никакого доктора, чтобы точно удостовериться, назвали ее корью. Другая начиналась с болей в горле, но стоило принять таблетку стрептоцида, исчезала быстро, и потому никто не знал, что это за болезнь и как протекает. А поскольку стрептоцида в каждой аптеке хранилось предостаточно, и не портился он от времени, Иш не видел причин заниматься экспериментами и наблюдать, во что болезнь выльется, если не лечить ее. Почему так мало болезней осталось, для людей вроде Джорджа и Морин всегда чудом было сверхъестественным. Считали они, что это Бог в обиде на людей наслал на них сначала великий мор, а когда умерли люди, сделал оставшимся вроде компенсации за муки, подарок маленький — убрал всякие другие болезни помельче. Как в истории с Ноем было, когда послал Бог радугу на небо как знак, что не будет более такого потопа никогда. Иш, правда, придерживался несколько иной точки зрения. С тех пор, как человечество в массе своей перестало существовать, разорванной оказалась длинная цепь основных заразных болезней, и многие, присущие только человеческому роду, с уничтожением рождающих их микроорганизмов, если можно так выразиться, «умерли» вместе с человеком. Нет сомнения, что возродятся болезни, вызванные изменением состояния внутренних органов, такие, как: сердечная недостаточность, рак, «ревматизм» Джорджа. Безусловно, будут возникать инфекции, переносимые животными, вроде туляремии и чесотки. Конечно, среди выживших могут оказаться носители хронических форм тех или иных заболеваний, которые будут передаваться другим, как, вероятнее всего, кто-то из них обязан выживанию так называемой кори. Как позже вспомнили люди, забредший к ним старик постоянно сморкался. Без сомнения странник имел обыкновенный хронический насморк, который за прошедшие годы стал настолько необыкновенным, что думалось, исчез он бесследно и навсегда. Но как бы то ни было в происшествии наблюдалась и некоторая комическая сторона, когда вдруг неприлично здоровые люди все разом превратились в сморкающееся, кашляющее, чихающее сообщество товарищей по несчастью. Простуда, пройдя свой обычный в таких случаях цикл развития, закончилась без серьезных последствий, и уже через несколько дней все были здоровы, как и прежде. Но мнительный Иш еще целый год испытывал страх перед рецидивом. Весьма вероятно что уничтожение простудных заболеваний в некотором роде компенсировало боль от утраты цивилизации как явления, эти болезни породившего. А вот ближе к осени удача отвернулась от них. Никто так и не успел понять, что же действительно произошло, но у троих малышей вдруг начался жесточайший понос, и все они вскорости умерли. Скорее всего играя, дети забрались в пустой дом и нашли там какую-то отраву, возможно от муравьев. Попробовали, показалась отрава сладкой, и ее разделили поровну. Даже мертвая, цивилизация продолжала заманивать людей в оставленные ловушки. Один из них был сыном Иша. В таких случаях он боялся не за себя, а за Эм. И хотя Эм сильно переживала смерть ребенка, Иш, кажется, снова недооценил ее внутреннее мужество. Ее вера в жизнь была настолько сильна, что, как ни парадоксально могло звучать, даже смерть ею воспринималась как обязательная часть этой жизни. А вот Молли и Джин — две осиротевшие матери — еще долгое время, оплакивая смерть детей своих, бились в истерических припадках. В тот год родилось два ребенка, но все равно общее количество людей Племени оказалось меньшим, чем в начале года. И потому назвали год — Годом Смертей.

Год Десятый запомнился, как ничем не выдающийся, и потому долго никто не мог придумать, с каким именем войдет он в историю. Но когда Иш удобнее устроился на плите, и взмахнув молотком ударил по зубилу, загомонили дети и сказали, что нужно назвать год — Годом Ловли Рыбы. Наверное, потому, что случайно узнали люди, сколько замечательных полосатых окуней развелось в заливе, и стали часто ходить туда, получая много радости. Кроме того, что рыба разнообразила их стол, служила рыбалка еще и удивительным источником удовольствия для всех без исключения. Но Иша, любителя обобщать такие, казалось на первый взгляд незначительные явления удивило то, что, оказывается, они не испытывают необходимости в поисках особенных развлечений. В этой жизни сам процесс добывания пропитания или помощь, оказанная близкому, уже доставляли радость, и не требовалось им того, что в былые годы называлось развлечениями.

В Год Одиннадцатый Молли и Джин родили по ребенку. Но дитя Молли умерло сразу после родов; и люди испытали горькое разочарование обманутых надежд, тем более что за эти годы женщины научились весьма искусно помогать друг другу и это стал первый случай, когда ребенок в Племени умирал при родах. А потом все решили, что ребенок умер из-за возраста Молли. Когда настало время называть год, между взрослыми и детьми возник спор. Старшие считали, что нужно назвать год — Годом, Когда Умерла Принцесса… В последнее время она стала совсем больной, старой собакой. Никто не знал, какой на самом деле старой была эта собака. Ведь когда она подобрала Иша, мог ей быть и год, и три, и даже четыре. И с тех пор не менялась она, оставаясь всегда требующей деликатного обхождения принцессой, этакой ветреной особой, готовой исчезнуть по следу воображаемого зайца в тот момент, когда в ней особенно нуждались. Но что бы про нее ни говорили, у собаки был характер, и старшие помнили те времена на Сан-Лупо, когда Принцесса считалась равноправным членом их маленького сообщества. А сейчас на Сан-Лупо суетились дюжины псов. И наверное, все они были детьми, внуками или правнуками Принцессы, которая иногда бесследно исчезала на день или два, скорее всего для свидания со старым приятелем среди одичавших собак или знакомства с новым. В результате смешения крови, и нового смешения крови, и всех последующих смешений крови собаки весьма отдаленно напоминали биглей, но зато каких только мастей, размеров и собачьих характеров здесь теперь не было. Но для детей Принцесса была старой и не очень интересной собакой с непредсказуемым характером. И они заявили, что год должен называться — Годом Вырезания по Дереву, и после короткого колебания Иш поддержал их, хотя ни для кого другого столько не значила Принцесса, как для него. В те первые, страшные дни, заставив взглянуть на мир другими глазами, она помогла ему не думать только о себе, взглянуть на мир другими глазами. Она избавила его от страха и привела к дому, в котором была Эм, неистовым лаем и побегом в темноту, заставив выйти из машины, когда он — жертва собственной нерешительности — был готов повернуть назад. Но уже нет Принцессы и останется она лишь ниточкой в прошлое в памяти людей, которые стареют и будут продолжать стареть. А дети помладше совсем забудут Принцессу. А потом даже имя ее сотрется из памяти. (И тогда предательская мысль закралась в душу Иша. «Годы летят, и я тоже старею, и скоро буду лишь тонкой нитью, связывающей прошлое и настоящее, никому не нужным, ничтожным стариком, а потом умру и буду забыт скоро — так будет и так должно быть». И пока другие спорили, Иш стал думать о вырезании по дереву. Эта забава увлекла всех, как каприз, как сумасшествие повального увлечения мыльными пузырями или махджонгом Старого Времени. Внезапно все дети стали пропадать в сараях на задних дворах домов и на лесопилках в поисках досок из мягкой древесины сахарной сосны, а потом вырезать из них фигурки бегущих собак, животных, людей. Сначала совсем неумелые фигурки в некоторых руках вскоре становились все более искусными. Как и со всеми причудами прошлых времен, лихорадка увлечения деревом пошла на убыль, но дети продолжали вырезать в длинные дождливые вечера. Иш достаточно изучил антропологию, чтобы знать о потребности здоровых людей в выходе творческой энергии, и был огорчен, что Племя не испытывает необходимости в Художественном развитии, а продолжает жить как бы в тени культуры прошлого, слушая на патефонах старые пластинки или разглядывая картинки в старых книгах, и потому радовался детской возне с деревом. И когда в споре наступила минута затишья, подал голос в поддержку детей, и вошел год в историю, как Год Вырезания по Дереву, а в сознании его приобрел символическое звучание прощания с прошлым и поворотом в сторону будущего. А название… название — это просто слова, и не стоит придавать им слишком большого значения.

В Году Двенадцатом Джин родила мертвого ребенка, но Эм восполнила утрату, родив первых близнецов, названных Джозеф и Джозефина, а все называли их Джои и Джози. И год стал Годом Близнецов.

Год Тринадцатый увидел рождение двух малышей, и оба ребенка выжили. Это был тихий, покойный, год без особых, запоминающихся событий. Так и не придумав ничего другого, назвали его просто — Хороший Год.

Год Четырнадцатый очень походил на год предыдущий, и потому дали ему имя — Второй Хороший Год.

И Год Пятнадцатый тоже был отличным годом, и они было хотели дать ему название Третий Хороший Год, но помешала одна существенная деталь. Иш и другие старые люди вспомнили страх Великого Одиночества и начала наступления тьмы. Не увеличиваться числом означало для них уменьшение в числе, а с тех пор, как начали люди отсчет Нового Времени, это был первый год, не принесший ни одного ребенка. Все женщины — Эм, Молли, Джин и Морин постарели, а молоденьким девочкам еще слишком рано было выходить замуж и иметь детей, если не считать жалкой Иви, которой никогда не позволят иметь детей. По этой причине им не хотелось называть год — Третьим Хорошим Годом, ведь не так он и был хорош. А вот дети решили, что это был просто замечательный год, потому что Иш достал свой старый аккордеон и под его всхлипывания они все вместе пели — пели старые песни, такие как: «Дома на ранчо», «Она придет из-за гор…», и потому назвали этот год, как подсказали дети — Год, который Мы Пропели. (Никому, кроме Иша, не пришло в голову сообразить, что в названии этом не все в порядке с грамматикой.)

Год Шестнадцатый стал замечательным годом, потому что в нем праздновали первую свадьбу. Поженились Мэри — старшая дочь Иша и Эм, и Ральф — рожденный Молли еще до того, как началась Великая Драма. Может, слишком юны были по меркам Старых Времен молодожены, и тогда могли сказать — неприлично такое, но сейчас другие законы людьми управляли. Когда Иш и Эм тихо обсуждали между собой надвигающееся событие, то решили, что, наверное, Мэри не особенно нравится Ральф, а Ральф, кажется, тоже не слишком влюблен в Мэри. Но все понимали, что эти двое обязаны пожениться, ибо другого для них не существовало, как уже было с отпрысками королевских фамилий. И тогда решил Иш, что романтическая любовь еще одно человеческое чувство, унесенное с собой Великой Драмой. Морин, Молли и Джин — все они были за настоящую свадьбу и долго где-то рыскали, пока не отыскали пластинку из «Лоэнгрина», а еще шили настоящее платье для невесты со шлейфом и прочими необходимыми штучками. Но Ишу возня эта казалась нелепой пародией на то, что было и уже никогда не вернется. И Эм в своей манере спокойного восприятия событий поддерживала его. Ну а так как Мэри была их дочерью, то и обрядом должны были руководить они. После некоторых обид, никакого обряда не было вообще, если не считать того, что Ральф и Мэри встали напротив Эзры, а тот объявил, что отныне они муж и жена, и потому у них появляются новые обязанности перед всеми, и они должны стараться с достоинством исполнять их. До конца года Мэри родила ребенка, и потому на полном основании назвали год — Годом Внука.

Год Семнадцатый тоже назвали, как подсказывали дети, — Год, когда Рухнул Дом. Причиной тому послужило событие, когда один из соседних домов совершенно неожиданно зашатался и рухнул, наделав много шума. И случилось это как раз в тот момент, когда ребятишки, услышав первый треск, выскочили на улицу. Расследованием установили вполне простую причину. Семнадцать лет, никем не потревоженные, занимались своей работой термиты и подточили основание дома. Но случай произвел на детей неизгладимое впечатление и потому дал название году, хотя и не имел большой важности.

В Год Восемнадцатый Джин родила еще одного ребенка. Это был последний ребенок, рожденный женщинами старшего поколения, но к тому времени сыграли еще две свадьбы, и еще два внука появилось на свет. А Год назвали Годом Учебы… С тех самых пор, как подрос первый ребенок, Иш с переменным успехом пытался учить детей, чтобы, по крайней мере, умели они читать, писать, обращаться с цифрами и знать немного из географии. Порой их было просто не собрать, или у детей находились более серьезные занятия, потому процесс школьного обучения не имел особенного успеха, хотя старшие дети кое-как, но читать все-таки научились. По крайней мере, они тогда умели читать, и Иш сомневался, сможет ли сейчас Мэри, сама мать двоих детей, — прочесть слово, состоящее из одного слога. (И хотя была Мэри его любимой старшей дочерью, должен был признать Иш, что не блистала способностями Мэри, если не сказать, что недалекой была.) И когда наступил Год Восемнадцатый, Иш снова решил собрать в школе детишек и, чтобы не совсем невежественными росли, попробовать серьезно заняться их обучением. Некоторое время все шло хорошо, а потом снова начало разваливаться, и трудно было понять — добился он чего-нибудь или нет, и потому чувствовал серьезное разочарование.

Год Девятнадцатый, благодаря маленькому, взволновавшему детей происшествию, стал Годом Лося. Однажды утром дети увидели, как Иви — уже совсем взрослая женщина — показывает куда-то рукой и кричит своим странным голосом непохожие на человеческие слова. А когда пригляделись дети, то увидели, что показывает Иви на неведомое животное. И оказалось это животное лосем, которого люди не видели раньше в здешних краях. Видно, увеличились лосиные стада, и потому тесно им стало на севере, и вернулись лоси туда, где жили до появления белого человека.

Не могло быть другого названия у Года Двадцатого, потому что стал он Годом Землетрясения. Опять зашевелился старый разлом Сан-Леандро, и ранним утром качнулась земля, и услышали люди грохот падающих печных труб. Дома, в которых жили они, выдержали толчок, и все благодаря Джорджу, следившему за ними. Но дома, чьи перекрытия подточили термиты, чье дерево подгнило от времени, чьи фундаменты подмыли грунтовые воды, — все рухнули в одночасье. После трудно было найти улицу, не заваленную кирпичами или обломками дерева. И от разрушений, принесенных землетрясением, общий упадок продолжался с удвоенной силой.

И думал тогда Иш, что Год Двадцать первый они могут назвать Годом Совершеннолетия. Теперь их было тридцать шесть. Семеро старших, Иви, двадцать один второго поколения и семеро третьего. А когда подошел год к своему концу, дали ему другое имя, и как часто бывало, благодаря маленькому происшествию… Джои — один из близнецов, самый младший из детей, рожденных от Иша и Эм, — умным мальчиком рос, но даже для своих лет мал ростом был и не так хорош в играх, как остальные дети. Родители любили и выделяли его, как могут любить и выделять родители последнего ребенка. Наверное, и все, потому что там, где было много детей, никто не обращал на него особенного внимания. И стало Джои в тот год ровно девять. А в конце года все неожиданно открыли, что Джои умеет читать — не так, как остальные дети, медленно и по складам, но правильно и с видимым удовольствием. И тогда теплые чувства к младшему сыну переполнили сердце Иша. Вот, оказывается, в ком продолжал неугасимо гореть свет человеческого разума. И детей тоже впечатлили необыкновенные способности Джои, и на церемонии встречи Нового Года все хором закричали, что Старый Год должен быть назван Годом, Когда Читал Джои.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОД ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

В окружающем нас мире есть, вероятно, нечто настолько притягательное и захватывающее, что по силе воздействия на отдельную личность ни одна из существующих социальных сред не может похвалиться подобными результатами, ибо уже тысячи европейцев ведут образ жизни индейцев, а мы не знаем ни одного примера, когда хотя бы один абориген по собственной воле избрал для себя судьбу европейца.

Гектор Сент-Джон Кревекер. «Письма американского фермера»

1

Когда обряд на скалах подошел к концу и свежевыбитые цифры «2» и «1» застыли на гладкой поверхности камня, потянулись люди обратно к своим домам. А дети, в радостном предвкушении вечернего костра, которым уже традиционно отмечалось наступление каждого Нового года, веселой гурьбой бросились вниз по склону и перекликались звонко и счастливо. А Иш тяжело ступал рядом с Эм, но шли они молча. Иш думал. Всякий раз, когда он брал в руки молоток и выбивал на камне новые цифры, казалось ему, что в этот день глубокие мысли приходят к нему — мудрые и глубокие мысли, совсем не такие, как в любой другой день. Вот и сейчас думал Иш, что принесет, что может принести всем им наступивший Новый год. Крики детей отвлекли его, и услышал Иш:

— Бежим к старому рухнувшему дому, там много сухого дерева… А я знаю, где можно найти туалетную бумагу, она здорово горит… Кажется, я где-то видел канистру с бензином. Взрослые — и это тоже стало традицией — собирались в доме Иша и Эм, рассаживались в гостиной — немного потолковать. А так как был сегодня праздник, Иш открыл бутылку портвейна, и все они произносили тосты, пили за будущее, и даже обычно не пьющий Джордж произносил тосты и пил за счастье вместе со всеми. И, как недавно у скал, все снова согласились, что Год двадцать первый был хорошим годом и, скорее всего, таким же хорошим годом станет наступивший. Все было хорошо и покойно, но только, слушая хор взаимных поздравлений, не радость, а возрастающее беспокойство и легкую досаду стал ощущать Иш. «Почему, — думал он, и, казалось, слова эти невысказанными бьются в сознании, так, словно громко спорит он с кем-то невидимым. — Почему все время, и сейчас тоже, должен я и только я задумываться, что нас всех ждет впереди? Почему именно я должен думать или пытаться думать, что произойдет с нами со всеми через пять лет, или через десять лет, или через двадцать лет? Да ведь меня может и не быть тогда! Людям, пришедшим после меня, — вот кому решать их проблемы». Но когда снова подумал над последними словами, понял, что не совсем он тут прав. Люди каждого нового поколения многое делают для того, чтобы создать или решить проблемы поколения, идущего им на смену. Но что бы он ни думал, не мог Иш избавиться от мыслей, что ждет Племя в годах, еще ждущих своего часа. И потому росла тревога в сердце его. Раньше считал Иш: если переживут люди Великую Драму, то скоро смогут восстановить что-то из разрушенного и понемногу, шаг за шагом, возрождать будут погибшую цивилизацию. В мечтах своих он видел, как настанет день и снова вспыхнут огни электрических ламп. Но ничего не сбылось, о чем он мечтал, и собранные вместе люди продолжали, не создавая ничего нового и не восстанавливая старого, кормиться остатками прошлого… И тогда он поднял голову и посмотрел, как часто делал, на людей, его окружавших. Если имеет право на жизнь такое сравнение: все они — разбросанные в беспорядке кирпичики, из которых предстоит строить новую цивилизацию. Вот, например, Эзра. И стоило лишь взглянуть на тонкое, обветренное до красноты лицо и добрую улыбку — даже если улыбка дурные зубы показывала, — как теплая волна радости и благодарности судьбе, что подарила в товарищи Эзру, переполняла сердце Иша. У Эзры был талант, и талант его заключался в способностях мирно и покойно жить с людьми, но не было у старого друга творческого стремления к созданию новой цивилизации. Нет, не Эзра. А рядом с Эзрой сидел Джордж — старина Джордж, большой и неуклюжий, но сохранивший еще силу, пускай совсем седыми сделались его волосы. В своем роде тоже замечательным человеком был Джордж. Первоклассным плотником и еще маляром и штукатуром. Это он помог их домам выстоять в землетрясение. Полезным и незаменимым для всех стал, но знал Иш, что недалеким человеком был его товарищ и, хотя владел многими ремеслами, наверное, и одной книги не прочел за всю свою жизнь. Нет, не Джордж. А рядом с Джорджем Иви сидела полоумная дурочка Иви. Молли хорошо следила за Иви, и если не обращать внимания на бессмысленную пустоту глаз, то тонкая и гибкая блондинка Иви могла красавицей показаться. Сидела Иви рядом с Джорджем и, стоило кому заговорить, переводила на говорящего свои большие глаза, будто слушала. Но Иш знал, что это только вид такой, а на самом деле понимает Иви мало, а скорее всего, ничего не понимает из сказанного. Нет, не могла она стать фундаментом, на Котором начнут возводить здание будущего. Из всех, кто был рядом, — точно не Иви. А вот и Молли — старшая жена Эзры. Совсем не глупой была эта Молли, но необразованной и вряд ли могла мыслить самостоятельно. А кроме того — как и у всякой другой женщины — энергия ее тратилась на вынашивание и воспитание детей, и сейчас пятеро их продолжало жить. Достойный вклад, и нельзя требовать от нее большего. Нет, не Молли. А рядом с Молли сидела его Эм. И когда взглянул Иш на Эм, столько чувств разом нахлынуло на него, и потому знал: как бы ни судил он об Эм, что бы ни думал — все это не стоит истинной ее цены. Она первой приняла решение родить ребенка. Она одна хранила мужество и веру в Страшный Год. Именно к ней шли люди, когда приходило время беды. Необъяснимая сила и способность к утверждению, а не к отрицанию жила в ней. Кем бы они стали, если бы не Эм? Но сила ее была как пружина, подталкивающая действие в какой-то одной определенной ситуации, и, хотя она могла вселить мужество и вернуть веру слабым, сама редко служила источником новых идей и мыслей. Иш знал, что найдет в ней опору, когда наступят тяжелые времена, что она сильнее его, но никогда — никогда не ждал помощи во всем, что касалось их будущего. Нет — и хотя может это показаться предательством — нет, даже не Эм! А за Эм развалились лениво на полу Ральф, и Джек, и Роджер — трое, которых продолжали звать мальчиками, хотя мальчики сами были женаты и имели своих детей. Ральф — сын Молли, который взял в жены дочь Иша — Мэри. Джек и Роджер — сыновья Иша. Но когда глядел на них Иш, то чувствовал: далек он от них, хотя был привязан к семье в самом сильном понимании этого слова. И если всего на двадцать лет старше был, казалось, что века их разделяли. Мальчики не знали Старых Времен и потому не могли заглянуть вперед и решить, каким оно должно быть — их будущее. Нет, скорее всего, и не мальчики. И снова двинулся по кругу взгляд Иша и застыл на Джин — младшей жене Эзры. Десять детей принесла она, и семеро из них живы. Своим умом жила эта женщина, и отказ участвовать в общих молитвах — тому подтверждение. И все равно, не была она личностью, способной рождать новые идеи. Нет, не Джин. А что касается Морин, то не пришла она в дом Иша, а отправилась в свой дом, где, наверное, уже нашла дело — мести полы, или вытирать пыль, или какие-нибудь другие любимые дела хорошей хозяйки и жены. Из всех, что рядом, только не Морин. И еще троих взрослых не было здесь. Мэри, Марты и молоденькой Джини — тех, что за мальчиков вышли замуж. Из всех детей Иша Мэри самой основательной ему казалась, а сейчас, когда один за другим пошли у нее свои дети, ничего больше не волновало ее, никаких других мыслей, кроме как о детях, не возникало. Марта и Джини тоже матерями стали, и материнство полностью поглотило их. Нет, никто из них. Присутствующих и отсутствующих — всего двенадцать взрослых Племя насчитывало. И наверное, просто не понимал Иш, что еще слишком мало их — представителей человечества, — чтобы достойного выбрать. Еще полдюжины детишек сидели между взрослыми или бесцельно слонялись за их спинами вне круга. Вместо того чтобы идти с остальными костер готовить, эти скучали здесь, но, видно, решили: раз уж все взрослые собрались, значит, что-то важное обсуждать начнут, и поэтому скучали, но не уходили. И тогда внимание Иша переключилось на них, словно здесь он мог найти достойного. Иногда ребятишки слушали, что говорят взрослые, а иногда просто локтями друг друга подталкивали или возню затевали. Но именно в них, беззаботных на первый взгляд, покоилась его надежда. Люди его поколения никогда не привыкнут к этой новой жизни, а лишь скользить по ней будут, доживая и затрачивая минимум усилий, чтобы сделать ее сносной. Юные — вот кто врастет в нее, но живет ли хоть в одном искра, от которой вспыхнет пламя нового? И когда внимание его полностью на детей переключилось, увидел Иш, что был среди них один, кто не затевал возни, но внимательно слушал, о чем говорят взрослые, и в глазах его больших интерес был, и светились они огнем мысли. Это был Джои. И стоило лишь на мгновение взгляду Иша остановиться, замереть на лице сына, как взметнулись ресницы, и увидел Джои, кто удостоил его вниманием. А когда узнал отца, смутился и обрадовался одновременно, и через мгновение широченная улыбка — такая только у девятилетнего может быть — расплылась на его лице. И во власти мыслей своих слегка подмигнул Иш самому младшему сыну. Кажется, уже не может быть улыбка шире, но у Джои она именно такой получилась. А когда поймал Иш ответное подрагивание ресниц, то, чтобы не смущать больше Джои, отвел взгляд. А тем временем вялый спор начался между Джорджем, Эзрой и мальчиками. Иш все это еще раньше слышал и теперь не только участвовать, но и слушать не хотел.

— Одна из этих штук вряд ли больше четырех сотен фунтов потянет, — говорил Джордж.

— Может быть, — возражал Джек. — Но все равно далеко тащить придется.

— Да ну, совсем не далеко! — сказал Ральф — мощный парень, любивший покрасоваться силой. И думал Иш, что вот так без конца будут и будут спорить они, и повторять одно и то же, и все о том, можно ли где-нибудь разыскать газовый рефрижератор и притащить его сюда, а потом подключить к баллонам со сжатым газом, и тогда у всех в Сан-Лупо будет летом лед. И останутся слова словами, а добрые намерения добрыми намерениями, и не потому, что проект бессмысленным был или очень трудным в исполнении, а просто потому, что все свыклись с этой жизнью, успокоились, а в местах, где лето не такое жаркое, зачем, спрашивается, этот лед… Странно, но сейчас старый спор расстроил Иша немного.

И тогда он снова посмотрел на Джои. Маленьким Джои был, даже для своих лет маленьким. Но радовался Иш, когда смотрел на лицо мальчика. Нравилось ему смотреть, как быстро скользит по лицам говоривших взгляд Джои, что ни на мгновение не теряет смысла речей взрослых. Более того, Иш видел, что мальчик успевает раньше схватить и понять смысл фразы, еще до того, как говоривший доберется до ее конца, особенно если таким же неторопливым в словах, как старина Джордж, был. И подумал Иш, что, наверное, сегодня великий день для Джои. Ведь целый год вроде как его именем назван — Год, Когда Читал Джои. Ни один ребенок не удостаивался раньше такой чести. Кто знает, может быть, и недоброй станет такая слава. Но ведь решение это в ребячьих умах стихийно возникло, как дань выдающемуся интеллекту. А унылый спор все продолжался, и теперь опять Джордж говорил:

— Нет, трубы соединить — это дело плевое.

— Но ты пойми, Джордж, — а это уже быстрый говорок Эзры с неистребимым, хотя и прошло столько лет, йоркширским акцентом, — за все эти годы разве могло сохраниться нормальное давление в баллонах? На мой взгляд, пожалуй, столько лет… И тут оборвалась речь Эзры, потому что совсем уже неприлично шумной возня получилась между двенадцатилетним сыном Эзры — Вестоном и его сестренкой наполовину — Бетти.

— Прекрати, Вестон! — рявкнул Эзра. — Прекрати, я тебе говорю! Смотри, выпорю. Угрозы в словах Эзры дело пустое, ибо, сколько знал его Иш, ни разу добродушный Эзра не привел угрозу в исполнение. Но родительский гнев есть родительский гнев, и возня быстро пошла на убыль и закончилась жалобным и в таких случаях традиционным: «Бетти первая начала…» — Хорошо, но скажи, для чего нам нужен лед, Джордж? — Это уже Ральф заговорил. Выходит, они добрались наконец до сути разногласий. Мальчики, не знавшие, для чего нужен лед, не видели смысла в трате сил и энергии ради мифических целей. И сейчас думал Иш, что бедняге Джорджу не один раз вопрос такой задавали. И ответ у него уже заранее должен быть готов, но Джордж не из тех, кто быстро думает и торопиться любит. Вместо этого старина языком тяжело заворочал, словно собирал слова в кучу, чтобы потом их всех разом, без запинки выпалить. И пока длилось молчание, Иш снова посмотрел на Джои. А взгляд Джои перебегал с лица нерешительного Джорджа к Джону и Эзре, словно хотел увидеть мальчик, как они затянувшуюся паузу воспринимают и что при этом думают. А потом снова взгляд отца стал ловить. И когда встретились их взгляды, понял Иш, что ребенок хотел ему сказать: «И папа, и я сразу бы ответ нашли, не то что этот тугодум Джордж!» И тогда словно взорвалось что-то в мозгу Иша, и потому не слышал он слов, какие наконец начал произносить Джордж. «Джои! — думал Иш, и казалось, имя это во всех уголках сознания задрожало и отозвалось. — Джои! Вот он — единственный!»

«Как ты не знаешь и того, как образуются кости во чреве беременной», — писал в мудрости своей Кохелет. И хотя века прошли с тех пор, как взглянул Кохелет на природу и нашел ее переменчивой, как пути ветра, до сей поры мало знаем мы, что происходит, когда новый человек приходит, и почему ничем не примечательным, таким, как многие, становится, и почему так редко среди многих появляется избранный — Дитя милостью Божьей, — кто видит не только что есть, но и чего нет и, узрев то, чего нет, представляет, каким оно должно быть. И без таких малых числом — все остальные словно животные. Но сначала должны соединиться в темных глубинах две малые частицы, непохожие друг на друга, но несущие в себе половину будущего гения. Но и это не все! Потому что должен прийти ребенок в этот мир в нужное время и в нужном месте, чтобы исполнить чаяния и нужды его. Но даже это еще не все. Потому что должен жить ребенок там, где каждый день смерть рядом ходит. Когда каждый год миллионы на свет приходят, только тогда бесконечно малая вероятность свершится и явится миру чудо величия и прозрения. Но как будет такое, если порваны нити, и разбросал злой рок людей, и так мало детей вокруг!

И, не сознавая, какая сила подняла его с места, понял Иш только, что стоит посередине круга и говорит. Не просто говорит, а речь держит.

— Задумайтесь, — говорил он, — задумайтесь и оглянитесь вокруг, потому что обязаны мы приступить к трудам. Слишком долго мы выжидали. И когда стоял он и говорил так, то был всего лишь в своей тесной гостиной, и горстка людей его окружала, но казалось, что не в маленькой комнате и не перед малой горсткой стоит, а на арене огромного амфитеатра к целой нации или даже ко всему миру взволнованно обращается.

— Нужно положить этому конец! — восклицал он. — Мы не должны, мы не имеем права — даже если жизнь наша и дальше такой же тихой и счастливой будет — продолжать рыться в отбросах и потреблять то, что досталось нам от Старых Времен, не создавая и не производя ничего нового. Все это изобилие рано или поздно закончится — и если не в наши годы, то в годы детей наших или внуков. Что будет ждать их тогда? Что будут делать они, если не будут знать, как производить эти вещи? И если не будет грозить им голод, потому что останется скот и будут бегать по полям кролики, то что заменит им более сложные вещи, которыми пользуемся и наслаждаемся мы сейчас? Как разведут они огонь, если вдруг иссякнут или негодными станут самые обыкновенные спички? Он замолчал и окинул взглядом людей. И показалось Ишу, что слушают его с интересом и соглашаются с ним. И лицо Джои от возбуждения совсем не детским стало.

— И этот холодильник, — продолжал Иш. — Этот холодильник, о котором вам всем не надоело еще говорить, тому пример. Мы только говорим и ничего не делаем. Мы все словно из старой сказки. Мы все — как тот принц из старой сказки — очарованный принц, перед глазами которого проходит жизнь, а он только смотрит и не может пошевелиться, чтобы тоже стать частицей этой жизни. Я всегда думал, мы — жертвы, мы потрясены, мы не можем до конца пережить и смириться с тем, чего лишила нас Великая Драма. Наверное, так и было в самые первые дни. Нельзя от тех, у кого на глазах разваливался мир, ожидать немедленного начала новой жизни. Но уже двадцать один год минул с той поры, и многие из нас родились после трагедии. Громадные дела ждут нас. Мы должны начать разводить домашних животных, чтобы не только собаки бегали вокруг. Мы должны своим трудом добывать хлеб, а не совершать набеги в ближайшие бакалейные лавки, когда почувствуем голод. Мы должны серьезно заняться обучением наших детей — учить их читать и писать. Даже в такой малости никто из вас не утруждался сильно в помощи мне. Мы не можем жить, роясь, как убогие нищие, на помойках цивилизации, мы должны идти вперед. Он снова замолчал, чтобы найти нужные слова и довести до сознания слушающих старую, возможно, избитую истину, что если не продвигаться вперед, застыть на одном месте, то неминуемо начнешь отступать назад, но неожиданно, словно наконец дождались окончания речи, все громко и дружно зааплодировали. И Иш подумал сначала, что он покорил их и увлек неожиданным порывом красноречия, но пригляделся внимательнее и понял, что аплодисменты скорее добродушной иронией вызваны, чем восторгом.

— Папочка наш опять взялся за мудрые старые речи, — отметил Роджер. И гневом сверкнули глаза Иша, потому что двадцать один год был он вождем Племени и не любил, когда выставляли его никчемным болтуном со смешными идеями. Но вот Эзра рассмеялся добродушно, и, когда все дружно его поддержали, стал таять гнев.

— Ну хорошо, так что же мы будем делать? — спросил Иш, обводя всех взглядом. — Допускаю, что я уже произносил эту старую речь, но, если и так, все равно это правда, и другой правды не будет. И он замолчал, выжидая. И тогда зашевелился Джек — старший сын Иша и поднялся с пола, где пролежал все это время в ленивой позе. Джек был теперь выше отца и гораздо шире в плечах и сам был отцом.

— Извини, папа, — сказал он. — Но мне пора идти.

— А в чем дело? Что случилось? — И наверное, услышали все нотки раздражения в голосе Иша.

— Ничего особенного, просто нужно сделать одну вещь сегодня.

— А подождать она не может? Джек уже направлялся к дверям.

— Думаю, что может, — сказал он, — но я все же пойду. И наступила тишина, оборванная лишь звуками открываемой и закрываемой за Джеком двери; и Иш ощутил приступ злобы, и лицо его запылало от обиды.

— Продолжай, Иш, — услышал он и понял сквозь злобный туман, что это Эзра говорит. — Мы все хотим послушать, что нам делать, а у тебя всегда полно всяких мудрых идей. — Да, это был голос Эзры, и только Эзра мог так быстро найти, что сказать, и словами своими снять напряжение, и люди всегда чувствовали себя лучше после его слов. Сейчас он даже немножко льстил Ишу. И Иш скинул сковывающий его гнев и расслабился немного. Почему нужно обижаться на Джека, которому захотелось побыть самостоятельным? Наоборот, радоваться нужно. Джек уже взрослый мужчина, а не маленький мальчик, его сын. Краска гнева сошла с лица Иша, но чувство надвигающейся опасности не покидало, и он понял, что обязан продолжать говорить. Если случай с Джеком не может иметь последствий, то по крайней мере даст новую тему для продолжения разговора.

— Поступок Джека, вот о чем я хочу поговорить с вами. Все эти годы мы просто плыли по течению, не делая ничего для производства собственной пищи и возрождения цивилизации, в простой знак благодарности за пользование ее благами. Это одна из проблем — важная, но не единственная. Цивилизация — это не просто какие-то технические приспособления, которыми умело пользоваться для своих нужд человечество. Это еще и социальная организация — набор законов и правил, по которым жил человек и социальные группы людей. Семья — вот единственное, что осталось нам от некогда существовавшей организации! И это, как я понимаю, вполне закономерно. Но когда все больше и больше становится людей, одной семьи явно недостаточно. Когда маленький ребенок ведет себя так, как нам не нравится, отец или мать — вот кто направляет его и приводит все в должный порядок. Но когда один из детей вырастает, заведенному порядку приходит конец. У нас нет законов. Мы не демократия, не монархия, не диктатура — мы ничто. Если кто-нибудь — Джек, например, — захочет покинуть важное собрание, никто не сможет остановить его. Если мы даже решим проголосовать и голосованием принять какое-то решение, даже тогда у нас не будет силы заставить выполнять его — так, легкое общественное мнение и больше ничего. Конец речи Ишу явно не удался, и вместо того, чтобы выдвинуть какой-то определяющий тезис, он охватывал неохватное. Возможно, потому, что говорил больше под эмоциональным впечатлением, вызванным поведением Джека, а скорее, ввиду отсутствия практики, был не сильно искусным оратором. Но когда поднял глаза на свою аудиторию, понял, что речь произвела неизгладимое впечатление. Первым нарушил молчание Эзра.

— Еще бы, — сказал Эзра. — Кто не помнит того замечательного времени, тех добрых старых денечков. Боже, чего бы я только не отдал, чтобы снова оказаться у своего большого радио, повернуть ручку и снова услышать старину Чарли Маккарти! Помните, как он смешно передразнивал имя второго парня и смеялся все время, а потом оказалось, что имена у них одинаковые.

— И Эзра вытащил свой амулет — старый английский пенни, служивший ему верой и правдой все эти годы. Вытащил и нервно стал перебрасывать из одной руки в другую, — видно, здорово разволновался он от мысли снова услышать Чарли Маккарти. — И еще вы, конечно, помните, — продолжил он, — как можно было подойти к кинотеатру, заплатить свои денежки и войти прямо внутрь! А там фильм и музыка, а если совсем повезет, то Боб Хоуп или Дотти Ламур в главной роли. Да, это были денечки что надо! А что, ты правда думаешь, если мы соберемся все вместе и поработаем, то найдем какой-нибудь старый фильм, почистим, подмажем где надо и покажем детишкам? Я даже сейчас слышу их смех. Может быть, с Чарли Чаплином фильм найдем… Эзра достал сигарету, чиркнул спичкой, и вспыхнула она коротким, сильным пламенем. Спички, если хранить их в сухом месте, никогда не портились. Но никто из них не умел делать спички, и с каждой новой вспышкой короткого маленького пламени становилось их ровно на одну меньше. И странным показался Ишу в тот момент Эзра, для которого кинематограф стал символом цивилизации — и одновременно чиркающий спичкой. А следующим взял слово Джордж:

— Вот если бы мне кто-нибудь помог, скажем, мальчик или два мальчика, то я бы собрал рефрижератор, и, пожалуй, дня через два-три он бы заработал. Джордж замолчал, и Иш, зная старину Джорджа как не сильно большого говоруна, решил, что речь закончена, и удивился, когда продолжил Джордж:

— А вот об этих законах, о которых ты тут говорил. Я не знаю. Я вот, пожалуй, даже рад, что живем мы тут, где нету у нас никаких законов. Что хочется тебе делать, то ты и делай. Захочешь куда поехать, езжай себе на здоровье и машину где хочешь, там и поставишь. Прямо у пожарного крана можно, и никто тебе штрафа не вручит — вот так-то, ставь машину у пожарного крана, если у тебя есть машина, которая еще ходит. Пожалуй, это отдаленно напоминало шутку, и, кажется, Иш впервые услышал от Джорджа шутку. А чтобы никто не ошибся и понял, что это веселая шутка, Джордж первый тихонько рассмеялся. Остальные поддержали. И Иш лишний раз убедился, что стандарты юмора в Племени застыли не на должной высоте. Иш было решился продолжать, но его опередил Эзра.

— А теперь я хочу предложить тост, — сказал Эзра. — За закон и порядок!

— Пожилые посмеялись слегка, вновь услышав знакомую фразу, но для молодых была она ничего не значащим, пустым звуком. А когда все подняли стаканы за «закон и порядок» и выпили портвейн, все потекло по мирному руслу небольшой посиделки в тесном, почти домашнем кругу. «Наверное, это и должна быть мирная, семейная посиделка, — думал Иш, — где дело не должно вторгаться и портить покойный отдых». Может быть, семена, посеянные его пылкой и страстной речью, и дадут в будущем какие-нибудь всходы… Но, пожалуй, в этом было гораздо больше причин для сомнений, чем для веры. Сколько этих шуток было про мужика и гром и про крышу, которую после дождя чинят. Люди не изменились, если хуже не стали. И будут сидеть в бездействии до тех пор, пока что-нибудь не случится, а ведь большей частью плохое случается. А сейчас Иш выпил портвейн вместе со всеми и рассеянно слушал разговоры, — слушал, а другой частью сознания продолжал думать о своем. Да, что бы ни случилось, сегодня хороший день. Он выбил число «21» на гладкой поверхности камня, и начался Год двадцать второй. И в этот день — может, и потому, что год был назван так, как он назван, — Иш задумался серьезно о возможностях младшего сына. Иш взглянул в сторону Джои и поймал ответный, полный обожания быстрый взгляд умненьких глаз. Да, по крайней мере, здесь есть один, кто понимает его до конца.

В огромной и сложной системе из дамб, туннелей, акведуков и резервуаров, благодаря которой вода с гор попадала в города, в одной из секций стальных труб акведука изначально крошечная трещина оказалась, совсем крошечная, но приведшая к роковым последствиям. К несчастью, в конце рабочего дня трубу эту проверяли, когда устал контроллер, и притупилось его внимание. В общем, как будто ничего плохого и не случилось. Установили монтажники трубу на свое место, и стала она служить своему назначению — не очень исправно, но все-таки служила. Незадолго до Великой Драмы объездной техник заметил течь в секции. Ничего страшного, обварить трубу — и будет она как новенькая, и даже еще лучше. А потом много лет прошло, и ни один человек не заглянул в те края. И крошечная струйка воды становилась постепенно все больше. Даже в засушливое лето зеленый квадратик земли указывал, где подтекает труба; а птицы и маленькие зверушки пили здесь воду. Ржавчина разрушала трубу снаружи, и внутри, под действием стремительного потока воды, тоже ржавела труба, и появлялись на теле толстой стали, как булавочные уколы, маленькие, едва заметные язвочки, и стремились те язвочки поскорее соединиться с ржавчиной, что снаружи трубу разъедала. Пять лет, а за ними еще пять лет прошло, и уже дюжина тоненьких струек змеилась по толстому боку трубы. Теперь из натекшей лужи уже скот пил. А через пять лет маленький ручей под трубой протекал — единственный ручей, в котором жизнь играла, когда все остальные в этом засушливом месте у подножия гор пересыхали. И теперь уже не крошечные язвочки, а целые каверны покрывали тело трубы, и от этого ослабла до предела вся структура металла. А внизу под трубой земля давно уже мягкой, размытой грязью стала, и приходящий на водопой скот своими копытами настоящий овражек вытоптал. В конце эрозия таких размеров достигла, что поплыла земля в основании бетонной опоры, на которой труба со своим тяжелым грузом воды покоилась. И когда дрогнула и просела опора, вся тяжесть воды еще сильнее начала на ослабленную трубу давить. И от давления лопнула труба, и из образовавшейся щели вырвался на свободу ручей побольше и потек вниз по дну оврага. И когда ручей этот еще больше воды вымыл из-под опоры, снова качнулась она. А когда качнулась во второй раз опора, в новом месте лопнула труба, и ручей уже в маленькую речку превратился.

Стоило лишь в конце долгого дня откинуть одеяло и поудобней устроиться на мягкой подушке, как оглушительно резкий в тишине ночи винтовочный выстрел заставил его сесть в постели и застыть, напряженно вслушиваясь. Еще один выстрел, а за ним грохот оглушительной перестрелки покатился по ночной Сан-Лупо. И только тогда он почувствовал, как подрагивает кровать, — это Эм тряслась в беззвучном смехе. И тогда безвольно опустились его плечи.

— Старая, глупая шутка, — сказал он.

— Но сегодня ты попался!

— Просто слишком много думал о том, что нас ждет. Да, слишком много думал о нашем будущем, вот почему и нервный такой стал. Перестрелка продолжалась с неослабевающей силой, словно началась новая Гражданская Война, а он лежал в мягкой постели и пытался сбросить напряжение тяжелого дня. Теперь-то он знал, что произошло. Когда костер догорел и все разошлись по домам, один из мальчиков вернулся к пепелищу незамеченным и бросил в горячие угли несколько коробок с патронами. А когда коробки прогорели, начали один за другим взрываться патроны. Как и большинство грубых шуток, эта тоже могла привести к нехорошим последствиям, но трава, на их счастье, еще зеленела и за пожар можно было не опасаться. Да и людей, наверное, предупредили о готовящейся забаве, чтобы держались подальше от горячих углей. Иш еще немного поразмышлял и пришел к выводу, что, скорее всего, лично для него предназначалась веселая шутка, а всех остальных заранее предупредили. Ну и отлично! Если это так, то шутка удалась и он купился на все сто процентов. И снова почувствовал Иш раздражение, но не от того, что оказался одураченным, а, как казалось, по более серьезным соображениям.

— Понимаешь, — повернулся он к Эм, — все как всегда, и еще несколько коробок с патронами взрываются без пользы, а ни одна живая душа в этом мире ведь не знает, как делаются патроны! А мы живем среди пум и диких быков. А патроны — единственное средство держать их на почтительном расстоянии. И еще нужно добывать пищу, а как ее добывать, не стреляя в скот, кроликов, перепелок, мы тоже не знаем. Эм, или не зная, что ответить, или не желая отвечать, молчала, и тогда он с нарастающим раздражением стал вспоминать вечерний костер. Огромный костер, основой которого служили принесенные с ближайшей лесопилки аккуратно нарезанные доски. А если обложить эти доски со всех сторон рулонами туалетной бумаги, благодаря дыркам внутри восхитительно горевшим, добавить ящики со спичками, производившими короткие ослепительные вспышки, бутылки со спиртом и всякими горючими химикатами, то эффект получится впечатляющим. Если все это покупать за деньги, то результат получился бы не менее впечатляющим, ибо в Старые Времена такой костер мог стоить никак не меньше десяти тысяч. Ну а сейчас, сгоревшие материалы становились просто бесценными, ибо, исчезнув бесследно, не могли быть воспроизведены снова.

— Не переживай, милый, — наконец услышал Иш голос Эм. — Давай спать. И тогда он тихонько поерзал в кровати, чтобы прижаться лицом к ее груди, — так, казалось, сила ее и уверенность передаются и ему.

— Да я и не переживаю особенно, — сказал он. — Просто мне порой кажется, что наша покойная жизнь не может продолжаться вечно, и потому я начинаю рисовать будущее самыми черными красками. Он лежал тихо, ждал, что скажет Эм, но Эм молчала, и тогда он снова заговорил:

— Помнишь, как я все время не устаю повторять, что мы должны жить созидая, а не подбирать то, что лежит под руками. Это для нас плохо кончится, как в материальном, так и в нравственном смысле. Помнишь, я начал говорить об этом, когда еще не родился Джек.

— Да, я помню. Ты повторял эти слова очень много раз, но что бы ты ни говорил, гораздо проще открыть готовую консервную банку, тем более что их все еще много и на складах и в лавках.

— Но всему приходит конец. И что тогда станут делать люди?

— Ну, я думаю, это будет зависеть от людей, думаю, они найдут способ, как решить свои собственные проблемы… И еще, дорогой, я очень хочу, чтобы ты наконец перестал беспокоиться об этом. Все было бы по-другому, если бы рядом с тобой оказались люди, думающие так же, как и ты. Но сейчас здесь только Эзра, Джордж и я — простые и, наверное, не очень умные люди. И мы не умеем думать иначе. Дарвин — так его, кажется, звали? — считал, что мы произошли от обезьян или от похожих на них, а ведь обезьяны и все прочие — они ведь не задумываются о будущем. Вот если бы мы произошли от пчел или муравьев — вот тогда мы бы точно думали о будущем, а если от белок, то тогда бы умели запасаться орехами на зиму.

— Возможно. Но в Старые Времена люди все-таки думали о будущем. Ты же знаешь, какую цивилизацию они создали.

— И еще Дотти — как ее фамилия? И Чарли Маккарта, как Эзра говорит. — И вдруг, неожиданно для Иша, Эм резко сменила тему. — Вот ты все время говоришь, что мы не создаем, а побираемся. Неужели то, что мы делаем сейчас, так здорово отличается от того, чем всегда занимался человек? Если сегодня тебе нужна медь, ты идешь на склад, находишь там кусок медного провода, берешь молоток и через какое-то время получаешь нужный тебе кусок меди. В Старые Времена человек выкапывал медь из какой-нибудь горы. Это могла быть не медь, а медная руда, но в любом случае человек все равно брал чужое, и медь все время там лежала. И с пищей то же самое, потому что люди пользовались тем, что накопила земля, превращая все это в пшеницу. Все время мы берем и пользуемся тем, что уже было накоплено до нас. Я не вижу между нашей и той прежней жизнью существенной разницы! Ее доводы на мгновение испугали, но он быстро пришел в себя.

— Нет, это совсем не то же самое. По крайней мере, тогда люди производили, в отличие от нас они были творцами. У них были заботы и цели. Они потребляли то, что сами делали, и все время двигались в своем развитии вперед.

— А вот в этом я не уверена, — возразила Эм. — Даже в легкомысленных воскресных приложениях писали, что мы всегда на грани чего-то: меди, нефти… Что земля истощена и нам грозит голод. Она замолчала, и, зная ее, Иш понял, что Эм хочет спать, и потому не стал возражать. Но к нему сон не шел, и беспорядочные мысли продолжали суетливо метаться в голове. Воспоминания вернули его к первым дням Великой Драмы, когда пытался представить он, как и что нужно сделать для начала возрождения цивилизации. Потом вспомнил размышления о природе изменений — как влияет изменение внутреннего состояния человека на окружающую среду и как окружающая среда, воздействуя на человека, заставляет его измениться. Наверное, только очень сильные и неординарные личности могли противиться внешнему давлению и по своему желанию переделывать окружающий мир. И, думая о неординарных личностях, он стал думать о маленьком Джои — ясноглазом, умном Джои — кажется, единственном до конца понимающим, что хочет сказать и о чем говорит его отец. Иш пробовал угадать, каким станет Джои, когда вырастет, и думал, что настанет день, и он сможет говорить с ним как с равным. И потому стал придумывать слова, которые скажет ему.

— Ты и я, — скажет он, — мы одна суть, мы понимаем! Эзра, Джордж и все другие — они просто хорошие люди. Они хорошие, обычные люди, на которых можно положиться, и не может мир существовать без таких людей, ибо они есть его плоть и кровь, но нет в них искры. Мы обязаны выжечь эту искру! А потом от Джои, стоявшем на верхней ступени мысленно представленной им лестницы, Иш стал спускаться вниз и думать об остальных, пока не дошел до нижней площадки, где стояла Иви. Нужно ли было все это время ухаживать за Иви и оберегать ее? Странная мысль, но она не давала ему покоя. Он помнил, было какое-то слово — энтаназия как будто? Убийство из милосердия, как еще говорили. А как можно заставить кого-нибудь в маленькой социальной группе покончить с Иви или с кем-то из ей подобных, даже если такая Иви не может быть источником счастья ни для себя, ни для окружающих? И если какая-нибудь социальная группа сможет решиться на такое, значит, в ней должны действовать законы пострашнее, чем законы, устанавливаемые строгим американским папой, не говоря уже об общественном мнении кучки друзей. Что-то обязательно случится, и, конечно, поводом для этого будет не Иви. Но что-то обязательно должно случиться, и тогда им придется предпринимать какие-то решительные действия. И с такой силой мысли эти захватили его воображение, что он дернулся всем телом, словно уже сопротивлялся тому, что неизбежно должно было случиться. Или Эм не спала, или его резкое движение разбудило ее.

— Что случилось, дорогой? — спросила она. — Ты скачешь, словно маленькая собачка, которой приснилось, как она гонится за львом.

— Что-то обязательно должно случиться! — воскликнул он, так, словно она знала, о чем он думал.

— Да, я знаю, — сказала она, и сказала так, словно действительно знала.

— И нам непременно нужно что-то предпринять. Организоваться — вот, кажется, правильное слово.

— Ты знала, о чем я думал?

— Вспомни, сколько раз ты об этом говорил. Ты очень часто об этом говорил. И особенно в каждый Новый год. Джордж говорит о холодильнике, а ты о том, как обязательно что-то произойдет. Но, как видишь, ничего особенного не происходит.

— Да, но наступит время, и это произойдет. Должно произойти! Я буду прав, и наступит год, когда все это случится.

— Хорошо, мой дорогой. Продолжай беспокоиться. Ты, наверное, один из тех, кому неуютно, когда они ни о чем не переживают. Слава Богу, от такого беспокойства, кажется, не много вреда для здоровья. Она не сказала больше ни слова, но прижалась к нему, обняла и держала так. От прикосновения ее тела ему, как всегда, стало хорошо и покойно, и он заснул.

Несколько недель маленькой речкой вытекала вода из прорванной трубы акведука. И теперь ни капли воды не попадало в резервуары хранилища. И в то же время благодаря образовавшимся в течение долгого времени тысячам маленьких протечек, благодаря открытым и оставленным так во время Великой Драмы водопроводным кранам, благодаря серьезным разрушениям времен землетрясения, благодаря всему этому вместе накопленная вода уходила из резервуара, и уровень ее быстро и постоянно снижался.

2

Как Иш предполагал, так все и происходило. Они ничего не делали. А недели шли своей чередой. И не было слышно криков «Эй, взяли!», и никто не кряхтел и не ругался, сгибаясь под тяжестью затаскиваемого в гору холодильника; и не было слышно звона лопат на их маленьком общественном огороде. Иш, по своему обыкновению, время от времени страдал, но жизнь продолжалась, и даже у него порой не было причин для особого беспокойства. Даже ничего не делая и ни в чем не участвуя, он мог по старой студенческой привычке испытывать удовлетворение от простого созерцания происходящего. Прав ли он был, думая, что все пережившие трагедию, ставшие свидетелями уничтожения, казалось, незыблемого общества, испытали шок нервного потрясения? Так уважаемая им антропология предоставила в его распоряжение несколько примеров. Охотники за черепами и индейцы равнинных прерий, потерявшие желание приспосабливаться к изменившейся обстановке, и более того, когда грубо разрушили их традиционный жизненный уклад, потерявшие вкус к самой жизни. Если они не могли более продолжать коллекционировать черепа, нападать на «стальных коней» или снимать скальпы, у них не появлялось других желаний… А в условиях мягкого климата и легко доступной пищи могут ли появиться стимулы, определяющие потребность в переменах? Тоже достаточно распространенные примеры — аборигены островов южных морей или тропиков, где можно вполне достойно прожить, питаясь исключительно одними бананами. Или есть еще причины? К счастью, он обладал достаточными познаниями в основах философии и истории, чтобы не затеряться во множестве сравнений. А главное, он понимал, что безуспешно пытается разрешить проблемы, над которыми бились лучшие умы человечества с той самой поры, когда человек впервые начал задумываться о порядке устройства своего мира. Иш тоже невольно оказался лицом к лицу с загадками динамики и движущих сил развития общества. Что заставляет общество претерпевать изменения? В этом вопросе ему — студенту — повезло больше, чем Кохелету, Платону, Мальтусу и Тойнби вместе взятым. На его глазах общество уменьшилось до таких размеров, что в конечном итоге его можно было подвергнуть лабораторным исследованиям. Но стоило в рассуждениях добраться до этого тезиса, как тут же возникала новая, беспокойная мысль, нарушавшая простоту и изящество его выкладок. И все из-за того, что он переставал быть чистым ученым и начинал мыслить простыми человеческими категориями, как это бессознательно делала Эм. Общество, обосновавшееся в Сан-Лупо, — это не микрокосм, которым оперируют философы, не капля из общего моря, называемого человечеством. Нет, это собранные в группу личности. Это Эзра, Эм, мальчики и, конечно же, Джои! Заставьте измениться личность, как тут же изменится все состояние группы. Только одну личность! Если место Эм займет — ну, скажем, Дотти Ламур? Или вместо Джорджа — кто-нибудь с мощнейшим интеллектом, из тех, кого он помнит еще со времен Университета, — профессор Сауэр, например? И тогда снова изменится состояние. Или нет? Возможно, что и нет, поскольку окружение может оказаться гораздо сильнее и все разнохарактерные индивидуумы станут похожи на один общий, шаблонный трафарет. Но в одном Эм была безусловно права. Ей не нужно переживать, что из-за своего беспокойного характера он наживет язву или невроз. Наоборот, его наблюдения над жизнью постоянно поддерживали интерес к ней и давали силы жить. Сразу после Великой Драмы и исчезновения человека он посвятил всего себя наблюдениям изменений, происходящих в природе. Но прошел двадцать один год, мир приспособился, и если изменения продолжали происходить, то происходили настолько медленно, что уже не имело смысла вести их ежедневно, и даже раз в месяц наблюдения не давали заметных результатов. Вот почему проблемы общества — его изменения и приспособляемость — вышли на первый план и приобрели для него наибольший интерес. И стоило лишь добраться в мыслях до этого места, снова приходилось поправлять себя. Он не мог и, главное, не должен быть простым наблюдателем — студентом, ищущим решение философских проблем. Платон и другие могли позволить себе только наблюдать и комментировать, делая это зачастую с долей откровенного цинизма. Свои труды они посвящали скорее поколениям будущего, не считая себя ответственными за развитие и изменение общества, в котором жили. В очень редких случаях ученые управляли обществом — Марк Аврелий, Томас Мор, Вудро Вильсон. Что касается его самого, то Иш не считал себя главой Племени, а лишь генератором идей, мыслителем в обществе всего из нескольких индивидуумов. Когда появлялась нужда, к нему обращались за помощью, и вполне возможно, что стоит им оказаться перед лицом серьезной опасности, как он займет место лидера-вождя. Вспоминая, год за годом прослеживая прожитую жизнь, он мысленно оказался в городской библиотеке, рядом с книгами об ученых, ставших волею судьбы движущими силами своего общества. Путь их не был усыпан розами. Марк Аврелий истощил себя духовно и физически в бесплодных войнах на границах Империи. Томас Мор взошел на плаху, после чего, по иронии судьбы, был канонизирован, как жертва Церкви. Биографы Вильсона тоже часто называли бывшего Президента жертвой, при этом ни одна Церковь мира не объявила его святым Вудро. Нет, наделенным властью ученым не стоило завидовать. А вот он — Иш — в обществе, насчитывающем всего тридцать шесть индивидуумов, находился в таком положении, что, по всей вероятности, мог иметь гораздо больше влияния на ход будущей истории, чем Император, Канцлер или Президент Старых Времен.

Затяжные дожди первой недели Нового года замедлили скорость падения уровня воды в резервуаре. А потом, несколько раньше, чем всегда, наступил обычный для середины зимы короткий период сухой погоды. Как кровь, через сотни тысяч мелких булавочных уколов медленно вытекающая из тела левиафана, так и дарящая жизнь живительная влага уходила через водопроводные краны, прорванные трубы и протекающие соединения. И там, где датчик уровня некогда показывал глубину, равную двадцати футам, теперь лишь тонкая пленка воды покрывала дно резервуара.

Стоило проснуться и открыть глаза, как Иш понял, что ждет его замечательный солнечный день, что он прекрасно выспался, полон сил и энергии. Эм уже встала, и он слышал доносящиеся снизу привычные звуки, означавшие, что скоро будет готов завтрак. Несколько минут Иш пролежал не шевелясь и, наслаждаясь легкостью хорошо отдохнувшего тела, медленнее, чем обычно, сбрасывал с себя сладкие остатки сна. Как везет тем, кто может позволить просто полежать в постели немного дольше обычного, и не только в воскресное утро, а в любое другое утро недели. В жизни, которую все они вели, не существовало более быстрых поглядываний на часы, и никому уже не требовалось спешить на поезд, уходящий в 7:53. Сейчас Иш жил настолько свободно, как, пожалуй, никто в те давно ушедшие Старые Времена. С учетом особенностей, характера, ему гораздо счастливее живется сейчас, чем он мог жить в те прежние времена. И когда растворились последние остатки сна, Иш встал и занялся бритьем. Горячей воды не было, но эта мелочь давно перестала его волновать. Как, впрочем, никого бы не взволновал тот факт, что он вообще не бреется. Но ему самому нравилось ощущение чистоты и приходящее с ним чувство прилива жизненных сил. Он оделся (новая спортивная рубашка, джинсы), сунул ноги в удивительно удобные домашние тапки, шлепая задниками, спустился по лестнице и двинулся на кухню. А возле кухонной двери услышал голос Эм, с такими несвойственными ей резкими интонациями.

— Джози, детка, почему бы тебе не отвернуть кран так, чтобы не стоять целый час у раковины?

— Но, мамочка, я повернула его изо всех сил. Войдя в кухню, Иш увидел Джози с чайником в руках и тонкую струйку воды из водопроводного крана.

— Доброе утро! — поздоровался он. — Кажется, нужно звать Джорджа менять прокладки. Джози, а почему бы тебе не сбегать в сад и не набрать воды из уличного крана? Согласно кивнув, Джози запрыгала к дверям, и, когда они остались наедине, Ишу представилась возможность поцеловать Эм и поведать планы на сегодняшний день. Джози пропадала недолго и вскоре вернулась с полным чайником.

— Вода в уличном кране сначала бежала быстро, а потом тоже стала маленькой струйкой, — пожаловалась она, водружая чайник на бензиновую плитку.

— Вот же напасть! — поморщилась Эм. — А ведь надо еще мыть посуду. И Иш узнал знакомые интонации. Эм всегда так говорила, когда на их маленькую ячейку общества сваливалась очередная беда, требующая от мужского населения решительных действий. Стол для завтрака накрывали в столовой, и выглядел он так, как мог выглядеть стол для завтрака в Старые Времена. Иш занял место на одном краю стола, а Эм напротив него — на другом. Сейчас вместе с ними жило только четверо детей. Шестнадцатилетний Роберт, по законам Племени уже настоящий мужчина, сидел рядом с Уолтом — двенадцатилетним, но не по возрасту крупным и чрезвычайно деятельным мальчишкой. А напротив них, ближе к кухонной двери, Джои и Джози, в чьи обязанности, кроме всего прочего, входило помогать готовить завтрак, накрывать на стол, время от времени бегать на кухню за чем-то недостающим, после чего мыть посуду. Каждый раз, занимая свое привычное место, Иш не переставал удивляться, насколько мало эта сцена семейной жизни отличается от того, что могло происходить в Старые Времена, хотя тогда даже в самых смелых мыслях он не мог представить себя отцом такого многочисленного семейства. Независимо от числа, семья — вот, что объединяло человеческие существа в любые времена и в любом обществе. Союз отца, матери и детей сформировал основополагающую социальную ячейку, и ее можно было рассматривать скорее как явление биологическое, чем социальное. В его представлении семья оказалась самым стойким из всех социальных институтов человеческого общества. В своем развитии она предшествовала рождению цивилизаций, и вполне естественно, что единственная сохранилась после их крушения. Ну а если вернуться к накрытому столу, то на нем можно было увидеть виноградный сок — консервированный, естественно. Иш уже достаточно давно начал испытывать серьезные опасения по поводу витаминной ценности консервированных соков, да и вкусными их вряд ли можно было назвать. Но люди, по заведенной привычке, продолжали пить соки, во-первых, потому, что соки оказывали благотворное влияние на процесс пищеварения, а во-вторых, если не приносили пользы, то и вреда особого не причиняли. А вот яиц на столе не было, поскольку со времен Великой Драмы не осталось в живых ни одной курицы. Бекона тоже не было, так как данный продукт в железных или стеклянных, банках по прошествии стольких лет сделался большой редкостью, а живых свиней — насколько можно верить не отличавшимся особым усердием поискам — в окрестностях не водилось. Но стояло в центре стола блюдо с аппетитными тушеными говяжьими ребрышками, что, даже на утонченный вкус Иша, служило вполне достойной заменой пропавшему бекону. Что касается детей, то для них лучшего и не существовало. Впрочем, значительная часть их завтрака состояла именно из тушеных ребрышек. Дети выросли в основном на мясе, не представляли что-нибудь другое и мало стремились к этому другому. В противоположность им Эм и Иш еще помнили, что такое каши и поджаренный хлеб, но, спасибо крысам и долгоносикам, уничтожившим всю существовавшую некогда крупу и муку, теперь пытались разнообразить мясной стол консервированной мамалыгой, из которой, при определенном усердии, получалось некоторое подобие традиционных блюд для завтрака. Они запивали консервированную мамалыгу консервированным молоком, а если требовалось подсластить, то для этих целей использовался кукурузный сироп, так как с недавних пор им уже не удавалось найти сахар, переживший нашествие крыс и выдержавший удары непогоды. Для взрослых был еще кофе. Иш добавлял в свой молоко и кукурузный сироп. Эм большей частью предпочитала черный, без всяких сладких добавок. Нужно отметить, что кофе в вакуумных упаковках, как и сок из консервных банок, тоже потерял значительную часть аромата, а значит, и прелести. Итак, стол был накрыт в соответствии с годами выработанным стандартом. Если не брать в расчет возможное отсутствие витаминов, подобное меню обеспечивало их достаточно сбалансированным набором пищи, а что касается витаминов, то для этого существовали свежие фрукты, хотя после того, как всевозможные жучки, тля и кролики уничтожили фруктовые сады, их оставалось все меньше и меньше. Немного земляники, немного черной смородины, немного червивых яблок и вяжущих рот слив с давно одичавших деревьев. Но в целом Иш находил подобный завтрак более чем удовлетворительным. А когда утренний ритуал подошел к концу, он достал из увлажнителя сигарету, прикурил и вальяжно развалился в кресле гостиной. А вот сигарету с трудом можно было отнести к разряду удовлетворительных. Они уже давно не могли найти сигареты в вакуумных пачках, а в обычных, независимо от качества упаковки, сигареты пересохли много лет назад. Приходилось их какое-то время держать в увлажнителях, после чего из сухих они превращались в сырые. Вот это как раз и произошло с выбранной им сигаретой. Но не поэтому невкусной казалась первая сигарета — Иш опять нервничал. Из кухни, сквозь легкое позвякивание посуды, доносились обрывки фраз Эм и близнецов, и Иш понял, что неприятности с водой продолжаются. «Наверное, стоит пойти прогуляться, — думал он, — увидеть Джорджа и попросить прочистить трубу, если она забилась». С этими мыслями он выбрался из кресла и вышел из дома. Правда, сразу к Джорджу он не пошел, а, с целью прихватить с собой Эзру, остановился возле дома Джин. И не потому, что могла понадобиться помощь Эзры или ему был нужен Эзра для переговоров с Джорджем, а просто потому, что Ишу всегда было приятно видеть Эзру. Он постучал, но дверь открыла Джин.

— Эз сейчас здесь не живет, — сказала она. — Эту неделю он у Молли. — И всякий раз, становясь свидетелем некоторых практических особенностей двоеженства, испытывал Иш забавное недоумение. Для него до сих пор оставалось загадкой, как обе дамы умудряются поддерживать столь ровные отношения — настолько ровные, что порой приходят друг другу на помощь в чрезвычайных обстоятельствах мелких неурядиц домашнего хозяйства. Еще одна триумфальная победа Эзры в мирном сосуществовании со всем окружающим миром. Иш было собрался уходить, но, вспомнив цель похода, остановился.

— Послушай, Джин, — сказал он. — У вас вода сегодня нормально идет?

— Нет, — ответила Джин. — Плохо. Едва капает. Она закрыла дверь, а Иш спустился со ступеней крыльца и зашагал к дому Молли. Кажется, он начал кое-что понимать, и от этого понимания ему сделалось немного не по себе. У Молли он не только нашел Эзру, но и узнал, что в их доме с водой все обстоит благополучно. Возможно, и потому, что дом Молли находился на несколько футов ниже, чем дом Джин, и вода могла застояться в трубах. Уже вдвоем мужчины добрались до аккуратного, ухоженного дома Джорджа, спрятавшегося за свежевыкрашенным штакетником. Морин провела их в гостиную и попросила подождать, пока она разыщет вечно где-то пропадающего по плотницким делам Джорджа. Иш утонул в изрядных размеров велюровом кресле. Всякий раз, стоило ему оказаться в доме Джорджа, с чувством восхищенного удивления, смешанного со своего рода извращенным наслаждением, он обводил взглядом гостиную. Гостиная Джорджа и Морин выглядела так, как, наверное, должна была выглядеть в добрые Старые Времена гостиная в доме преуспевающего плотника. Здесь были торшеры под розовыми абажурами с длинными свисающими кистями. Здесь были очень дорогие электрические часы и величественная радиола с приемником на четыре диапазона. И еще здесь был телевизор. На столах лежали элегантно собранные в крахмальные складки салфетки и еще популярные журналы в чрезвычайно ровных стопках. Торшеры не давали света по простой причине отсутствия электрической энергии, а стрелки часов замерли, сколько он их помнит, на 12:17. Журналы могли быть свежими, по крайней мере, двадцать один год тому назад. Даже если вдруг свершится чудо и в сложных цепях радиоприемника появится электрический ток, то, сколько ни крути ручки настройки, ни переключай диапазоны, пуст будет эфир и не зазвучит из динамиков, искаженный атмосферными помехами, далекий голос. Но все эти вещи объединяло одно — они служили символом благосостояния. Джордж в Старые Времена был плотником. Морин была замужем за человеком, который по своему финансовому положению на социальной лестнице занимал место где-то совсем рядом с Джорджем. Подобные им всегда хотели иметь красивые торшеры, электрические часы, радиоприемники и кучу всяческих вещей. А теперь, когда появилась наконец возможность стать счастливыми обладателями всего этого добра, они вышли из дома, разыскали то, о чем мечтали, и принесли в дом. Тот факт, что материализированное воплощение их грез не работало, был уже вторичным, так как по вечерам Морин вносила в гостиную керосиновую лампу и не торшеры, а простая керосиновая лампа давала им свет. А для услады слуха всегда был под рукой патефон с заводной ручкой. Все вокруг было нелепо и одновременно наводило на грустные размышления. Хотя всякий раз, стоило подумать об этом, он вспоминал первую реакцию Эм.

— Ну и что? — говорила она. — А ты разве не знал в Старые Времена гостиные с фортепиано или даже роялем у людей, не умевших на них играть? И еще библиотеки — как там они назывались? Гарвардская классика, что ли, хотя никто никогда даже не открывал этих книг. А помнишь камины без дымоходов? Все эти вещи были нужны лишь для того, чтобы показать — вот человек, который может позволить иметь их. Подтверждение, что в этой жизни ты тоже чего-нибудь стоишь. Я не вижу причин, почему Джордж и Морин не могут позволить себе иметь торшеры, если вечера проводят при свете керосиновой лампы… От воспоминаний его отвлекли сначала тяжелые шаги Джорджа, а потом и вся его громоздкая, закрывшая весь дверной проем фигура. В руке Джордж держал разводной ключ и одет был в изрядно потрепанный, весь в пятнах краски комбинезон — традиционную одежду всех плотников и Джорджа. Другой на его месте мог позволить каждое утро надевать новый комбинезон, но Джордж, видно, лучше чувствовал себя в потрепанных, со следами трудовой деятельности.

— Привет, Джордж, — сказал Эзра, который в любой ситуации всегда умудрялся сказать первое слово.

— Доброе утро, — сказал Иш. Джордж какое-то время молча жевал губами, словно соображал, что требует от него непредвиденно возникшая ситуация.

— Здравствуй, Иш… Здравствуй, Эзра.

— Видишь ли, Джордж, — сказал Иш. — Сегодня утром ни у Джин, ни у меня нет воды. А в твоем доме есть вода? Наступила пауза.

— Здесь тоже нет, — сказал Джордж.

— Хорошо, — сказал Иш. — И что ты думаешь, почему нет воды? Джордж задумчиво молчал и лишь энергично шевелил губами — так, словно жевал кончик воображаемой сигары. А Иш потихоньку начал раздражаться тупоумием Джорджа, но волю чувствам не давал, держал себя в руках, ибо знал, что Джордж правильный человек, из тех, кого приятно иметь рядом.

— Ну так как? — повторил он. — Что ты думаешь, Джордж? Джордж совершил движение ртом, будто переложил воображаемую сигару из одного угла рта в другой, и только тогда ответил:

— Если ее нет и в другом месте, пожалуй, мне больше не стоит искать засоры в моих трубах, что я сейчас и делал. Думаю, она застряла в главной трубе, которая подходит ко всем домам. Иш поймал на себе быстрый взгляд Эзры и увидел тень промелькнувшей на его губах улыбки — вполне достаточно, чтобы понять: Эзра считает, что каждый из них мог дойти до этого своим умом и выводы, сделанные Джорджем, вряд ли рождены в голове гиганта мысли.

— Думаю, ты прав, Джордж, — сказал Иш. — А что нам теперь делать? Джордж снова переложил невидимую сигару и только тогда подал голос:

— Не знаю. Как и Эм, Джордж, очевидно, рассматривал имевшее место явление как не входящее в область его компетенции. Дайте ему в руки подтекающий кран или засоренный туалет, и он будет счастлив копаться там, пока не приведет все в должный порядок. Но Джордж далеко не механик и уж тем более не инженер. И как это всегда случалось, право лидерства должен был взять на себя Иш.

— Откуда течет вся эта вода? — приходя в легкое возбуждение, спросил он. Вопрос повис в воздухе. Это уже становилось забавным. Они прожили здесь двадцать один год, двадцать один год пользовались исправно текущей в дома водой, и ни у кого не возникло даже намека на желание узнать, откуда течет эта самая вода. Вода была даром прошлого, такой же доступной, как воздух, как фасоль в консервных банках, как бутылки с кетчупом, достающиеся без всяких хлопот, забот и усилий, стоит лишь зайти в магазин и легким движением руки снять с полки то, что в данный момент тебе приглянулось. Вообще-то у Иша порой мелькали довольно смутные соображения, и он лениво думал, сколько еще может продолжать течь вода и что им нужно сделать для создания ее запасов. Но дальше досужих размышлений дело не пошло. Вода, которая исправно, вот уже много лет, подается в их дома, может с таким же успехом продолжать исправно течь по трубам еще много лет, и потому трудно заставить себя что-то делать, если начисто отсутствуют внешние раздражители активных действий. За все эти годы — если, конечно, не считать сегодня — был всего лишь один такой день, когда он на полном основании должен был заявить: «Сегодня я просто обязан позаботиться о запасах воды». Ну а сейчас переводил Иш взгляд с Джорджа на Эзру и напрасно ждал ответа. Джордж просто стоял, опустив глаза и неловко переминаясь с ноги на ногу. Эзра слегка подмигивал, давая понять, что это не его «отдел». Кто-кто, а Эзра знал людей. Во всяком случае, насмотрелся на них в своей винной лавке и мог сразу определить, кто к какой бутылке потянется. Но когда дело касалось идей и действий, Иш мог дать фору Эзре. Затянувшаяся пауза красноречиво подсказывала Ишу, что ответа он сегодня не дождется. Вода должна поступать из водопроводной системы старого города, — сказал он. — Я имею в виду, должна была поступать. Старые трубы оттуда идут. Но, пожалуй, для начала стоит сходить к резервуару и посмотреть, есть ли там вода.

— Вот и хорошо, — заторопился Эзра, как всегда согласный на все. — А еще можно спросить, что думают об этом мальчики.

— Нет, — сказал Иш. — Они ничего в этом не понимают. Мальчиков можно спрашивать об охоте и рыбалке, но об этом спрашивать их бесполезно. Они вышли на улицу и стали собирать собак, чтобы Запрячь их в тележки. До резервуара было не больше мили, но после того, как Иша покалечила пума, он стал неважно двигаться, да и у Джорджа от старости почти не гнулись ноги. Собрать собак вместе и приготовить все как надо — на это уходило время. В такие моменты Иш всегда жалел, что умение запрягать лошадей стало давно забытым искусством. Диких лошадей в ближайших окрестностях не осталось ни одной, но он был уверен, что они водились в избытке на востоке, в долине Сан-Хоакина. Но беда заключалась в том, что трое мужчин были в прошлом городскими, больше понимающими в автомобилях жителями и никто из них по-настоящему не знал, как ухаживать, разводить и запрягать лошадей, поэтому они даже не пытались их разыскивать. Да и собаки во многих отношениях казались даже удобнее, так как не требовали ухода и кормить их можно было мясными обрезками (все, что касалось говядины, было самой легкоразрешимой проблемой Племени). А держать лошадей означало следить, хороши ли у них пастбища, да еще постоянно оберегать от волков и пум. И когда исправный автомобиль стал большой редкостью, собачьи упряжки превратились в простейшее транспортное средство, полностью удовлетворяющее их скромные потребности в передвижении; и Джордж был счастлив, когда сколотил маленькие тележки, и теперь постоянно находил себе занятие, приводя их в должный порядок. Потребовались годы, чтобы Иш наконец мог отделаться от ощущения, что в тележке, запряженной четырьмя собаками, становится участником балаганного маскарада ряженых, представляя собой в высшей степени нелепое и жалкое зрелище. А вот другие не испытывали подобных чувств, и в конце концов он смирился и стал принимать собак и тележки как должное. Ну а кроме того, считалось естественным, что собака тащит нарты. Так почему не тележки? Они оставили упряжки у подножия последнего холма и, продираясь сквозь заросли черносмородиновых кустов на некогда гладкой и ровной дороге, одолели заключительный подъем. А потом молча стояли на краю резервуара и смотрели в его глубокий, пустой зев. В двух-трех самых низких местах еще плескалась тонкая пленка воды, но сливная труба обнажилась, застыв в воздухе чужеродным телом. Они долго просто стояли и смотрели вниз, пока первым не заговорил Эзра.

— Вот такие дела, — сказал он. И тогда они немного поговорили о том, что можно сделать с резервуаром, но делали это без особого интереса, скорее по инерции. Сезон дождей уже переступил половину отмеченного ему природой срока, и в то, что дождевая вода снова сможет наполнить резервуар, никому не верилось. Они спустились вниз, проверили упряжки и поехали домой. А на подъезде к Сан-Лупо их собаки начали лаять, и их лай подхватили оставшиеся дома. Услышать новости люди собрались возле дома Иша. Когда новости были объявлены, у взрослых сделались мрачные лица — настолько мрачные, что настроение взрослых передалось беззаботным детям, и даже маленький мальчик — настолько маленький, что вряд ли мог понять хоть слово из сказанного, — вдруг неожиданно и горько разрыдался. Из общего маловразумительного бормотания взрослых вскоре сделалось понятным, что никто не боится жажды как таковой, но женщины были чрезвычайно обеспокоены проблемой туалетов. Причем их расстраивал не данный конкретный день, а перспектива, что удобства уже никогда не будут удобствами. С потерей туалетов, казалось, вся жизнь сделала еще один шаг назад. Только одна Морин отнеслась к ситуации с истинно философским глубокомыслием.

— Свои первые восемнадцать лет я прожила на старой ферме в Южной Дакоте, — говорила она. — И все восемнадцать лет я бегала на улицу в любую погоду и никогда не видела унитаза, разве в те субботние дни, когда мы ездили в город. И эта штука мне очень нравилась, когда папаша затолкал нас всех в старый «шевви» и довез до Калифорнии. Но я чувствовала — такое не будет навсегда и я закончу свою жизнь, как и начинала, бегая на двор в любую погоду. Унитазы — хорошая вещь, но все в этом мире имеет свой конец, и потому я скажу: «Хвала доброму Богу, что здесь не бывает таких холодов, как в Южной Дакоте». Когда страдания по поводу удобств понемногу приобрели менее острый характер, люди постарше стали думать о питьевой воде. Будучи истинными горожанами, они и проблему эту стали рассматривать с точки зрения истинных горожан, а именно: в каких магазинах и на каких складах могли сохраниться запасы бутылок с чистой питьевой водой. Но вскоре, к удивлению своему, обнаружили, что даже в преддверии надвигающегося сухого сезона не будет недостатка в воде. Несмотря на жаркое, без дождей лето, их местность была далеко не безводной пустыней, и маленькие бегущие по оврагам ручьи, которых человек порой просто не замечал и не придавал серьезного значения, тем не менее давали воду скоту и прочей населявшей этот район живности. Вот в этом как раз проявились различия между первым и последующими поколениями — между отцами и детьми. Географ Иш не мог сказать без карты, где находятся ключи или протекают полноводные ручьи, хотя еще помнил расположение улиц и места их пересечения. А молодежь, наоборот, могла без долгих раздумий сказать, где и в какое время года можно разыскать ручей, где образовались пруды или били ключи. Они не могли определить расположение этих источников по отношению к улицам, но могли в общих чертах описать нужную местность и добраться туда без сомнений и колебаний кратчайшим путем. Иш внезапно открыл для себя, что его; оказывается, учат собственные дети. А двенадцатилетний Уолт солидно успокаивал собравшихся, что вода есть даже в маленьком овражке под самой Сан-Лупо. Оцепенение, вызванное первым испугом, прошло, сменившись возбуждением лихорадочной деятельности. Снабженную двадцатилитровыми канистрами молодежь отправили на собачьих упряжках к ближайшему ключу, а люди постарше энергично принялись копать выгребные ямы для будущих уличных удобств. Единодушный порыв продолжался в течение нескольких часов. Правда, монотонное перекидывание земли не являлось привычным для населения Сан-Лупо времяпрепровождением, вот почему уже к полудню все отчетливей стал слышен повсеместный ропот и жалобы на мозоли и усталость. А когда все разошлись на ленч, Иш, к изумлению своему, понял, что никто не собирается возвращаться к брошенной работе. Удивительно, но оказывается, сколько важных дел можно было запланировать на остаток дня: и рыбалка, и примерное наказание обнаглевшего быка, не говоря уже о крайней необходимости настрелять перепелов к ужину. А кроме всего прочего, вернулась из похода исполненная горячего энтузиазма молодежь, доставившая запасы воды для кухонной стряпни и питья. Разница между, пускай маленьким, запасом воды и полным ее отсутствием возымела громадное психологическое воздействие на умы непосредственных исполнителей задуманного. Наполненная двадцатью литрами воды и водруженная на кухонный стол канистра сразу же и бесповоротно сняла все видимое напряжение в обществе. После ленча Иш снова расслабленно устроился с сигаретой в кресле. Идти и копаться в земле одному он не собирался. Если верить книгам, такой благородный порыв мог вдохновить и зажечь массы на новые трудовые подвиги. Практика доказывала обратное, а он не хотел выглядеть смешным. Пришел маленький Джои, нервно помялся, потом постоял на левой ноге, болтая в воздухе правой, потом сменил позицию и болтал уже левой.

— В чем дело, Джои? — спросил Иш. А мы разве больше не пойдем работать?

— Нет, Джои. Сегодня уже не пойдем. Джои, продолжая сохранять равновесие на одной ноге, бесцельно обвел взглядом комнату и снова уставился на отца.

— Ступай, Джои, ступай, — как можно мягче сказал Иш. — Все хорошо! Не волнуйся, придет время, и мы снова примемся за работу. Джои ушел, а Иш остался сидеть в кресле, глубоко тронутый и даже немного униженный той откровенной преданностью и наивным обожанием, которым одарил его прощальный взгляд младшего сына. Джои вряд ли мог представить глубинную подоплеку происходящего, но живым умом понял, что отец несчастлив, хотя на этот раз ни с кем не спорил и не убеждал бесполезно. Да, Джои — это единственно правильный выбор! С тех пор как он в первый день Нового года утвердился в этой мысли, Иш с каждым новым днем обрушивал на голову Джои все возрастающий поток знаний, а мальчик с необычайной легкостью впитывал их. И порой Иш боялся, что вырастит из сына ученого педанта. Джои не демонстрировал стремления к лидерству среди детей, и, понимая это, Иш мучился сомнениями в правильности выбора. О чем, к примеру, может говорить это недавнее маленькое происшествие? Оно подтверждает, что у Джои пытливый ум, что он искренне заботится о будущем или, наоборот, желает избежать общества товарищей-одногодков, более ловких и удачливых в играх. А потому пытается найти покой и безопасность рядом с отцом, который заметно выделяет его среди прочих и в котором Джои видит любовь и заботу. Иш надеялся, что остальные дети не замечают, что Джои стал любимчиком. Конечно, глупо и непростительно заводить любимчиков, но это случилось неожиданно и помимо его воли в тот памятный первый день Нового года. «Перестань страдать! — сказал он себе и неожиданно понял, что мысленно продолжает тот давний разговор с Эм. — В Новый год я вдруг обрел веру, что Джои — Избранный. Прошло время, и я снова сомневаюсь. Скорее всего, это естественное чувство, которое испытывает каждый отец к младшему сыну. Пройдет немного времени, и мы начнем ссориться по пустякам, как это происходит сейчас с Уолтом. Но все же я верю! Другие мальчики никогда не были такими — сообразительными, все схватывающими прямо на лету. Сейчас я ничего пока не знаю. Но я хочу узнать и потому сделаю все, что в моих силах». А чуть позже, прикуривая новую сигарету, он почувствовал злость и раздражение. Ведь он сам не отличался особым умом! Он понапрасну растратил силы, он безвозвратно упустил все возможности. Сколько лет он только и делал, что твердил: «Что-то обязательно случится!» А это не случалось, и на него смотрели с вежливой улыбкой, как на мрачного и незадачливого пророка, словам которого не следует верить. А сегодня утром это наступило! Это был удар, потрясение! Он ясно помнит все эти испуганные лица, когда он, Эзра и Джордж привезли плохие новости. Вот когда нужно было выступить со своей традиционной речью — «я же вам говорил». Он должен был вдолбить в эти бестолковые головы, что, надвигаясь, грядет катастрофа. Вот тогда можно было что-нибудь сделать. А что вышло? Может быть, он тоже был напуган и не владел ситуацией, и вместо того, чтобы показать им истинные размеры катастрофы, вместе со всеми искал пути, как малыми трудами снова сделать жизнь сносной. Вот почему Племя не поняло подлинного значения происходящего, и потечет бездумная жизнь дальше… «как с гуся вода» — вспомнил он пришедшую к месту поговорку. Прошло всего четыре-пять часов, и все снова довольны, снова тишь и благодать спустилась на Сан-Лупо. На первый взгляд! Но возможно, что след от недавнего потрясения все же останется. Кто-то пошел на рыбалку, кто-то — стрелять перепелов, вот он уже услышал два хлопка охотничьего ружья, но, может быть, точит сознание этих беззаботных мысль о собственной безответственности, даже вины, что бросили более важную работу. К вечеру, немного усталые, они вернутся по своим домам, и тогда все может быть иначе. Если железо и не будет горячим, то по крайней мере его можно будет немного подогреть. И тогда не к месту решительным движением он смял в пепельнице вторую послеобеденную сигарету, откинулся на спинку мягкого кресла и, уже ни о чем не тревожась, приготовился отдыхать. «Это очень удобно, — подумал он.

— Это очень…»

И настанут дни, когда посмотрят они на гладь океана и воскликнут неожиданно: «Корабль, какой-то корабль!.. Точно, корабль!.. Неужели ты не видишь, как поднимается к небу столб его дыма… Да вот же, он держит курс прямо к нашей гавани!» И тогда радостно будут смотреть они друг на друга и говорить со смехом: «Зачем такими жалкими и унылыми были мы!.. Почему не верили, что нельзя повсюду уничтожить цивилизацию!.. А я ведь вам всегда говорил… В Австралии, в Южной Африке, на каком-нибудь далеком острове…» Но не будет никогда корабля, и лишь легкое облачко медленно проплывет и растает на горизонте. Или кто-нибудь очнется от послеобеденной дремы и вскинет голову. «Конечно!.. Я знал, так будет!.. Это шум самолетного мотора… Я не могу ошибиться». Но это цикады трещат в кустарнике, и никогда не будет самолета. А другой вставит батарейки в радиоприемник и, прижав одной рукой наушники, будет другой медленно вращать ручки настройки. «Есть! — воскликнет он внезапно. — Тихо, тихо вы все!.. Точно, точно! Прямо на Девятьсот двадцатой!.. Кто-то говорит. Я отчетливо слышу, кто-то говорит по-испански… Вот снова заговорил! А сейчас пропадает!» Но не зазвучит живая человеческая речь в эфире, только раскаты далекого грома прогремят.

«Да, мне очень удобно», — думал Иш, прижимаясь к спинке большого кресла. …И неожиданно вскинулся. Это с улицы донеслись звуки двух резких хлопков, и понял Иш в ту же секунду — это не что иное, как треск из выхлопной трубы большого грузовика! Иш сорвался с места и через мгновение уже стоял возле дома и смотрел на замерший посередине улицы грузовик. Большой, красивый грузовик — ярко-красный, с голубой полосой и большими белыми буквами на борту: «ПРАВИТЕЛЬСТВО США». Из кабины выбрался мужчина, и, хотя это он вел машину, одет был (ясно почему) в визитку. Да к тому же с шелковым цилиндром на голове. Человек не произнес ни слова, но Иш и так знал — перед ним губернатор штата Калифорния. И тогда Иш почувствовал, как переполняет его счастье, Невыразимое словами. Потому что опять здесь был порядок и законная власть, и вместо кучки испуганно жмущихся друг к другу в окружении тьмы — сила многих. И теперь он — Иш — не был слабым, брошенным ребенком, в одиночестве бредущим по враждебному миру… И в смятении счастья, настолько огромного, что не вынести одному, он проснулся. Проснулся с отчаянно бьющимся сердцем и мокрыми от пота ладонями. И стоило лишь вновь увидеть знакомое окружение гостиной, растаяло счастье, как тает умирающий свет, и место его заняла тоска — глухая тоска, столь же невыразимая словами, как и растаявшее счастье. А потом утихла тоска и ушел принесенный ею страх — это пробужденное сознание заставило их отступить. И осталось лишь воспоминание о счастье. Теперь он понимал, что обязан за часто повторяющийся сон всему пережитому. Сон «исполнения желаний», как его называли люди. Как бесконечно часто за этот двадцать один год снились ему похожие друг на друга сны! Наверное, только в первый и во второй год они не приходили к нему, а потом, когда с каждым годом накапливалось чувство заброшенности и неуверенности, сны стали приходить все чаще и чаще, и даже рождение каждого нового ребенка не могло уничтожить в душе порождавшие их корни страха. Сегодня, как и всегда, явившиеся к нему образы были понятны и очевидны. Сначала его удивляло, почему так часто снится ему Правительство Соединенных Штатов. В Старые Времена Иш никогда не считал себя ярым патриотом и, наверное, никогда серьезно не задумывался о преимуществах быть рожденным в этой стране. Человек не задумывается о воздухе, которым дышит, пока его не лишают этого воздуха. Ощущение могущества раскинувшейся на тысячи миль по всему континенту страны с названием «Соединенные Штаты Америки», вероятно, все же оказывало влияние на подсознание каждого гражданина, о чем этот гражданин мог даже не догадываться. Совершив короткий экскурс в подсознание, Иш вернулся к реально окружающему его миру и от этого нервно задвигался в кресле. Судя по положению солнца, он проспал не больше часа. С улицы снова донеслись приглушенные хлопки ружей охотников за перепелками. О слабо улыбнулся, вспомнив ассоциации с треском выхлопной трубы приснившегося грузовика. В любом случае, что бы ему ни снилось, сегодня вечером они обязательно должны собраться все вместе, как он задумал. К концу дня запасы привезенной воды заметно поубавились, но, кажется, ни один из обитателей Сан-Лупо не испытывал мук жажды. По приглашению Иша все старшие, включая Роберта и Ричарда, которым исполнилось уже шестнадцать, собрались в его доме. Судя по благодушному настроению, никто из присутствующих не испытывал особых неудобств. Это хорошая мысль (таковым стало общее мнение) — попробовать выкопать колодец у одного из домов, — гораздо лучше, чем переносить дома к естественным источникам воды. И конечно, им придется уделить большее внимание гигиене и проследить, чтобы все дети это как следует усвоили. На высоком собрании не было глубокоуважаемого председателя, но Время от времени кто-нибудь интересовался мнением Иша, и, как он понимал, сие почтительное отношение было вызвано не столько признанием его умственного превосходства и руководящего положения в обществе, а скорее естественным чувством уважения к нему как к хозяину дома. Не было на собрании ведущего протокол секретаря, как, впрочем, не было прений по обсуждаемым вопросам и заключительных голосований. Мероприятие в доме Иша в Сан-Лупо походило скорее на сбор общественности, чем на официальное парламентское заседание со свободным обменом мнений.

— Надо еще подумать… А как мы узнаем, что в этом колодце будет вода?

— Колодца без воды не бывает.

— А что это за колодец — дыра в земле?

— Так туда нужно воду наливать!

— А может, так будет лучше… Проложить трубу к какому-нибудь ручью и соединить с нашими трубами.

— Как ты думаешь, Джордж, это мысль?

— …А чего, конечно… я думаю… Ага… думаю, смогу соединить несколько труб.

— Придется сделать запруду. Земляная запруда — то, что надо.

— Разве мы сможем такое сделать?

— …Ага… Придется, конечно, попотеть. И пока беседа протекала в столь миролюбиво-благодушном настроении, Иш чувствовал, как начинает постепенно раздражаться. Для него сегодняшний день казался отступлением, отбросившим их туда, откуда уже не будет возврата. И снова он понял, что стоит посередине комнаты и держит речь перед десятком окружавших его людей.

— Этого не должно было случиться, — говорил он. — Мы не имели права допустить этого. Полгода прошло — целых полгода, за которые мы могли и должны были увидеть, что уровень воды в резервуаре падает, но никто — никто не удосужился заглянуть туда. И вот, пожалуйте! Все, что здесь случается, как всегда, застигает нас врасплох и отбрасывает туда, откуда мы никогда не сможем вернуться, чтобы восстановить привычный порядок вещей. На нашей совести слишком много ошибок. Мы должны были учить детей читать и писать (никто из вас не утруждал себя помощью в этом мероприятии). Мы должны были снарядить экспедицию и узнать, что происходит в других местах. Поймите, это опасно — не знать, что происходит всего лишь за соседним холмом. У нас должно быть больше домашних животных — кур каких-нибудь. Мы должны были выращивать пищу… И когда лихорадка красноречия вознесла его на небывалую высоту, кто-то захлопал в ладоши, и, чувствуя себя глубоко польщенным, он, ожидая всеобщей овации, остановился. Но все смеялись громко, от души, и опять до него дошло, что бурные овации имели несколько иронический оттенок. Сквозь шум аплодисментов услышал он реплика одного из мальчиков:

— Наш добрый папочка опять взялся за старое! И кто-то подхватил сквозь смех:

— Теперь очередь за Джорджем и рефрижератором! И ничего не оставалось Ишу, как присоединиться к общему веселью. Сейчас он не злился, сейчас он сам виноват в том, что, бессознательно повторяя собственные слова, затянул старую песню и опять не смог выделить главный смысл своей речи и сегодняшнего общего сбора. А тут заговорил Эзра — добрый товарищ Эзра, всегда готовый смягчить впечатление от неловкого поступка или слова ближнего своего.

— Да, это старая речь, но есть в ней новые мысли. Что вы думаете об этой затее — послать экспедицию? И, к немалому удивлению Иша, тут же развернулась горячая дискуссия, в продолжение которой он снова был изумлен непредсказуемостью человеческого поведения, в особенности если это поведение определялось мнением коллектива. Эта новая мысль сорвалась с его языка совершенно случайно, скорее под влиянием событий сегодняшнего дня, чем в результате долгих размышлений в тиши одиночества. Мысль совершенно неожиданная, но логически вытекающая из обвинений в лености тех, кто просмотрел надвигающуюся беду с водой. Для неге самого предложение послать экспедицию казалось менее всех остальных достойным внимания, но так случилось, что именно самое недостойное захватило умы коллективного сознания. Всем до единого идея пришлась по душе, и Ишу ничего не оставалось делать, как добавить и свой голос в хор энергичных энтузиастов предприятия. По крайней мере, может быть, это поможет сбросить с людей дремотное состояние, придаст новые жизненные силы. Прошло немного времени, и он понял: идея захватывает. Первоначально под «экспедицией» Иш подразумевал исследование ближайших окрестностей в радиусе ста миль, не больше, но вскоре сообразил: остальные решили, что от них ждут гораздо большего, и тогда, возможно под влиянием столь горячего энтузиазма в поддержку случайной идеи, его воображение стало разгораться все сильнее и сильнее. Через несколько минут люди говорили не иначе как о трансконтинентальном путешествии. «Повторение истории Льюиса и Кларка», — подумал Иш, но вслух не сказал ничего, более чем уверенный: мало кто из присутствующих что-нибудь слышал о Льюисе и Кларке. Обсуждение продолжалось с несвойственной для населения Сан-Лупо горячностью.

— Слишком далеко, чтобы идти пешком!

— И для собак далеко!

— Вот если бы у нас были лошади, на лошадях было бы лучше.

— В большой долине лошади.

— Долго их ловить, потом объезжать. И пока он слушал, возникла еще одна новая мысль. Старая мечта, которая напомнила о себе в сегодняшнем сне. Почему все они считают, что Правительство Соединенных Штатов прекратило свою деятельность? Конечно, временно такое действительно могло случиться, но прошли годы, и оно возродилось. Конечно же, не такое могущественное, как в Старые Времена, и пока не может установить официальную власть по всей стране и добраться до Западного побережья. Приложив свои собственные усилия, они сами возродят эти связи. И еще одна любопытная деталь — почти каждый собирался стать полноправным участником. Лучшее из всех возможных свидетельств того, что люди — в основном мужчины — рождаются с «зудящими ногами», всегда готовые без промедления отправиться на край света, чтобы увидеть новое. Вставал вопрос: кого исключить? Выбор пал на Иша (все получилось так быстро, что он не успел подать обоснованный протест) — и все из-за инвалидности, полученной от когтей зверя, давшего название тому году — Году Пумы. Джордж был слишком стар. Эзра, несмотря на энергичные протесты, был тоже дисквалифицирован, как самый худший в округе стрелок и еще как менее всех приспособленный к защите собственной жизни. Что касается «мальчиков», то все, за исключением их самих, пришли к выводу, что мальчики должны остаться дома помогать женам и воспитывать детей. И после долгих обсуждений выбор пал на Роберта и Ричарда — шестнадцатилетнюю, но уже вполне способную позаботиться о себе молодежь. Их матери — Эм и Молли пробовали выражать некоторые сомнения, но всеобщий энтузиазм собрания отмел их слабые протесты, как не имеющие под собой серьезных основании. Роберт и Ричард были на седьмом небе от счастья. Другим, пожалуй, более щекотливым вопросом оказался выбор маршрута и средств передвижения. За последние несколько лет никто не садился за руль автомобиля, и некогда превосходные машины на безнадежно спущенных шинах догнивали заброшенными вдоль всей Сан-Лупо, пригодные разве что для игр детей, превративших их в кукольные домики. Заботы по содержанию автомобилей с каждым годом становились больше тяжелым трудом, чем удовольствием, да и дороги во всех направлениях оказались настолько завалены упавшими деревьями и усыпаны кирпичом обвалившихся во время землетрясений печных труб, что даже при наличии исправной машины полностью исчезал практический смысл применения ее в городской черте. А самое главное, молодежь не знала, какое это удовольствие — вести хорошую машину по хорошей дороге, и потому не испытывала особого интереса к этому отживающему свой век символу цивилизации. Куда, спрашивается, ехать на машине? У тебя нет друзей на другом конце города, и кинотеатров давно уже нет. Привезти домой бутылки и консервные банки — для этого вполне хватало собачьих упряжек, и для поездок на дальнюю рыбалку по побережью залива собачьих упряжек тоже хватало. Но старшие все же считали, что лучшим решением будет привести в порядок какой-нибудь автомобиль и ехать на нем, и если ехать не очень быстро, скажем, со скоростью двадцать пять миль, то и гнилая резина покрышек вполне может выдержать достаточно приличное расстояние. Разве собачьи упряжки могут сравниться с прелестями такого путешествия?! При небольшом допущении, что дороги проходимы, — всего лишь месяц, и ты уже в Нью-Йорке! Вот еще один камень преткновения — маршрут! И тут Ишу с его старыми познаниями географа не было равных. Все дороги, что уходят на восток через Сьерру-Неваду, по его мнению, будут завалены упавшими деревьями и разрушены оползнями. Дороги в северном направлении, очевидно, окажутся в таком же состоянии. Скорее всего, стоит попробовать в южном направлении, где дороги проходят по сравнительно открытым местам, то есть практически повторить тот маршрут, по которому Иш когда-то очень давно добирался до Нью-Йорка. Дороги через пустыню, без сомнения, будут хороши, как были хороши всегда. Мосты через Колорадо, вполне возможно, простояли до сей поры, хотя, скорей всего, давно уже рухнули. Единственный способ проверить — это увидеть собственными глазами. С нарастающим волнением от грандиозности замыслов, извлекая из уголков памяти детали старых дорожных карт, Иш разрабатывал маршрут, который должен был привести экспедицию на восток. За Колорадо пересечь горы не представит особого труда, и там не было больших рек до самой Рио-Гранде у Альбукерка. Если удастся пробиться через Сандийский хребет, сразу за ним начинается открытое плоскогорье, а дальше к востоку все больше и больше дорог. (Найти бочки с бензином, наверное, и сейчас будет не большой проблемой.) А по равнине можно без труда добраться до Миссури или Миссисипи и даже пересечь эти громадные реки; судя по Бэй-Бридж, их высокие стальные мосты до сих пор могут находиться в приличном состоянии.

— Что за восхитительное приключение! — воскликнул Иш, не в силах сдержать восторг от открывающихся перспектив. — Сколько бы я отдал, чтобы оказаться на вашем месте! Вы должны искать людей — не одиночек, а общества людей. Вы должны смотреть и запоминать, как люди справляются с трудностями, как начинают жить заново. Трудно сказать, что их может ждать за Миссисипи (это Иш снова вернулся к разработке маршрута). Много лесов, и дороги запросто окажутся в непроходимых завалах. С другой стороны, лесные пожары могут расчистить путь до прерий Иллинойса. Загадывать трудно, но если они доберутся до тех мест, то опять увидят все собственными глазами, а там уже примут решение по обстоятельствам. Догорали в подсвечниках свечи, а обсуждение все еще продолжалось. Стрелки часов подбирались к цифре «10», хотя, конечно, время могло быть величиной крайне приблизительной. Тем не менее часы в гостиной Иша являлись для Племени эталонным образцом времени, так как хозяин иногда сверял их ход с фазами луны. Но десять часов — это, конечно, позднее время для людей, живущих без электрического света и потому постепенно привыкающих с большей для себя пользой использовать свет, даримый солнцем. Вот почему все внезапно заторопились, встали со своих мест и потянулись к дверям. Когда гостиная опустела, Роберта отправили спать, а Иш и Эм принялись наводить порядок. Мелочи, но от этих мелочей Иш внезапно испытал легкий приступ ностальгии. Так все изменилось вокруг, а порой казалось, осталось таким, как прежде! Ведь все это могло происходить в Старые Времена, и он еще юнец, и его, а не Роберта могли отправить наверх спать. Он вместо Роберта мог украдкой (как, вполне возможно, делает сейчас Роберт) через перила лестницы подсматривать, как ходят по комнате его отец и мать, вытряхивают пепельницы, задергивают шторы, приводят комнату в относительный порядок, так, чтобы утром, когда спустятся вниз дети, она не испугала картиной маленького погрома. Привычная череда заканчивающих званый вечер домашних дел, позволяющая расслабиться, отдохнуть от шума голосов непривычно затянувшейся беседы многих людей. Когда уборка подошла к концу, они сели на диван выкурить по последней сигарете. Покой, тишина, тлеют в полумраке гостиной две красные точки сигарет, и Иш снова мысленно вернулся к событиям сегодняшнего вечера. И хотя встреча приняла вовсе неожиданный характер, он думал, что в их теперешнем существовании наметился серьезный поворот от состояния самоуспокоенности и довольства к жажде активной деятельности.

— Связь с миром, — сказал он. — Связь с миром — это великая вещь! Вспомним историю. Если нация или общество изолируют себя от остального мира, то, рано или поздно, они становятся консервативными, а за этим следует неизбежная деградация, откат в прошлое. Такое общество ведет себя, как наши Джордж и Морин, собирая и храня ценности прошлого, и никакая сила не заставит его воспринимать новые идеи и мысли. Нечто подобное случилось с Китаем и Египтом. Но стоит возобновиться связям с другими цивилизациями, появляются новые идеи, а значит, вновь пробуждается интерес к жизни. И у нас это непременно будет. Эм молчала, но по тому, как она молчала, Иш понял: с ним не согласны.

— Что-то не так, дорогая? — спросил он.

— Видишь ли, я думала об индейцах, о том, что, наверное, не так хорошо им стало жить после встречи с белым человеком. А что говорить о судьбе моего народа после того, как к берегам Африки пристали первые корабли с работорговцами.

— Ты права, дорогая, и это еще одно подтверждение моих слов и моей точки зрения. Каково нам всем будет, если в какое-нибудь безмятежное солнечное утро появятся из-за соседнего холма торговцы рабами, а мы, оказывается, ничего и не знали об их существовании? Давай пофантазируем, что бы случилось, если бы индейцы могли послать в Европу своих разведчиков и быть готовыми к нашествию белых людей с их ружьями и лошадями? Иш был доволен: ведь он нашел такой убедительный аргумент. Какое бы уважение он ни испытывал к Эм, сейчас она защищала старый, привычный порядок вещей, а значит, проповедовала жизнь в невежестве. Нет, эта философия не выдержит испытания временем. Но Эм, качнув головой, лишь тихо произнесла:

— Может быть, все может быть.

— Ты помнишь? — продолжал он. — Я не устаю повторять это снова и снова. Мы должны жить созидая, а не подбирая то, что лежит под руками. Помнишь, я начал говорить об этом, когда еще не родился наш первый ребенок.

— Да, я помню. Ты ведь повторял это такое количество раз! И все равно порой бывает проще открыть консервную банку.

— Но и это должно когда-нибудь кончиться, и мы не имеем права допустить, чтобы это произошло так же внезапно, как сегодня с водой.

3

А когда на следующее утро он проснулся, Эм уже не было рядом. И он лежал не шевелясь, расслабленно упиваясь покоем, почти счастливый. И вдруг неожиданный, как разряд электрического тока в замкнутой цепи, толчок, всплеск очнувшегося сознания — и снова он думает, составляет планы. И снова приходит знакомое чувство раздражения. «Ты слишком много думаешь!» — упрекает он себя. Почему его мозг, в отличие от мозга остальных, не позволяет жить в покое и быть счастливым без этих бесконечных планов на будущее, все равно, будет ли это план на ближайшие сутки или перспектива на ближайшие двадцать пять лет. Почему он не может себе позволить бездумно полежать хотя бы шестьдесят секунд? Нет же. Снова какой-то толчок, приводящий в движение эту бесконечную карусель, и, хотя тело его неподвижно, мозг начинает набирать обороты, как двигатель, прогреваемый на холостом ходу. Двигатель? Ну конечно, сегодня он будет думать о двигателях. Дарившие счастье мгновения между сном и окончательным пробуждением прошли безвозвратно, и злым движением руки он откинул прочь одеяло. А утро снова было яркое, солнечное. И хотя воздух утра был свеж и прохладен, он вышел на маленький балкон и долго стоял там, глядя на запад. За прошедшие годы деревья повсюду заметно подросли, но все еще видны были вершина горы и большая часть залива с двумя перекинутыми через него огромными мостами. Мосты! Для него мосты до сих пор оставались самыми мучительными воспоминаниями о великом прошлом. А вот для детей, и он замечал это все чаще и чаще, мосты — такая же привычная, ничем не примечательная, не вызывающая никаких ассоциаций деталь их маленького мира, как холмы или деревья. Но для него — Иша — мосты есть застывшее свидетельство былого величия и славы того, что некогда называлось цивилизацией. Так, наверное, готы смотрели на римские храмы или триумфальные арки. Нет, такая аналогия не выдерживает критики. Дикий варвар испытывал радость и довольство от своего привычного ему образа жизни; он был уверенным творцом — созидателем своего собственного мира. А Иш — он один из тех, чье время уже прошло. Он — оставшийся в живых римлянин, сенатор или философ, избежавший участи погибнуть под ударами варварских мечей, оставленный оплакивать судьбу на руинах великого города и бродить по нему в страхе, зная, что никогда более не встретить в термах старых друзей и не испытать великого чувства покоя и уверенности при звуках тяжелой поступи когорт непобедимых легионеров. Нет, он не римлянин. «История повторяется, — подумал Иш, — но с маленькими вариациями». А кому, как не ему, представился случай самому творить историю. Ее повторения — отнюдь не зубрежка тупым мальчишкой таблицы умножения. История — это художник, воплощающий одну и ту же идею разными красками и деталями, композитор, по-разному обыгрывающий одну и ту же тему — то ведя ее в миноре, то поднимая на октаву выше, расцвечивая то нежным звуком скрипок, то взрывая мощным призывом медных труб. В одной пижаме, чувствуя, как легкий бриз холодит щеки, он стоял на балконе. Стоял, втягивая в себя этот холодный воздух, и с каждым новым глубоким вдохом приходило понимание, что даже запах вещей изменяется. В Старые Времена человек обычно не задумывался, чем пахнет воздух большого города, хотя где-то понимал, что это сложная смесь из запахов дыма, выхлопных газов, готовящейся еды, мусорных бачков и даже запаха людей. Но сейчас это был просто острый, пьянящий запах воздуха — воздуха сельских полей и горных пастбищ. Но мосты! Они манили его, как свет притягивает взгляд путника в мраке ночи. Возле моста Золотые Ворота он не был уже много лет. Такое путешествие будет означать долгий, очень долгий поход пешком, и даже для собачьей упряжки он будет очень долгим — и значит, придется ночевать под открытым небом. Но Бэй-Бридж лежал перед ним как на ладони, и он видел и потому знал его хорошо. Он даже помнит, каким мост был когда-то — шесть рядов мчащихся навстречу друг другу автомобилей, грузовиков, автобусов, а в нижнем ряду — трели трамваев. Теперь на мосту — он еще помнит — осталась лишь одна машина, та самая аккуратно припаркованная к поребрику западного пролета маленькая двухместка. Желтая регистрационная карточка все еще продолжает покачиваться на рулевой колонке «Джон С.Робертсон» (а может, Джеймс Т. — Ишу уже не вспомнить), и еще номер улицы Окленда. Некогда ярко-зеленая краска выцвела до зеленовато-серой, и стоит машина на безнадежно спущенных шинах…

Даже глазу заметны перемены на их поверхностях. Башни, прячущие свои верхушки в летних облаках, длиной в мили провисающие стальные тросы, переплетение массивных стальных балок — никогда уже не заиграет на них солнце, не отразится полным серебра, сияющим утренним лучом. Словно погребальный покров, накрыл их красно-коричневый слой ржавчины — знак запустения и одиночества. Только на вершинах башен да на нитках стальных тросов мертвенно-белым на коричневом выделяются бесформенные пятна — следы птичьего помета. Год за годом прилетают и садятся на них морские птицы — бакланы, чайки, пеликаны. А под мощными опорами суетятся, дерутся, плодятся и живут крысы. Живут, как могут жить только крысы, — в суете, рождении детенышей, в драках за уютное гнездо, а в отливы пожирающие крабов и мидий. Не заметны следы безжалостного времени на пустынной теперь проезжей части моста — шершавом полотне бетона с пока еще редкими трещинами. Там, где осела принесенная ветром земляная пыль, пробиваются чахлые травинки, но немного их — совсем немного. А внутреннего строения моста совсем не коснулось время. Ржавчина разве на самую малость изменила его прочность. А вот на восточном краю, где во время штормов соленая морская вода глухо билась о стальные, не покрытые слоями защитной краски фермы, коррозия проникла чуть глубже. Инженер, если бы остался хоть один, покачал бы головой и распорядился до замены деталей остановить движение. Вот, пожалуй, и все. А пока воплощение много лет назад погибшей цивилизации продолжало отбивать натиск морской и воздушной стихий.

Иш медленно вышел из состояния транса и пошел в дом бриться. Прикосновение острой стали одновременно успокаивало и вселяло новые силы. Ощущая приятное возбуждение от предвкушения решительных действий, он думал о том, что предстоит сделать. Для начала он проследит за возобновлением работ на строительстве отхожих мест и колодца. Он продолжит разработку маршрута экспедиции в глубь страны (Президент Джефферсон дает последние наставления Льюису и Кларку!). Он будет заниматься проблемами возрождения автомобильного транспорта. Возможно, этот день войдет в историю Племени как день покорения дороги, причем не только в прямом смысле езды по ней на автомобиле, но и в символическом, как покорение дороги, ведущей к возрождению цивилизации. Иш закончил бриться. Однако ему очень не хотелось расставаться со столь приятными, щекочущими самолюбие мыслями, и тогда он снова намылил щеки и повторил рождающую столь приятные ощущения процедуру. Их маленькое общество — эти тридцать с небольшим человек, — вот кто посеет семена будущего. Все они личности, и если, по большому счету, не выдающихся способностей, то, безусловно, неиспорченные — здоровые и душой и телом. Несмотря на присущие им недостатки, любой из рожденных после Великой Драмы окажется лучше в сравнении с любым случайно выбранным из моря человеческих индивидуумов, ранее населявших Соединенные Штаты. В который раз Иш мысленно одного за другим представлял населявших Сан-Лупо взрослых, пока, перебрав их всех, не остановился на собственной персоне. Благодаря чему он оказался выше всех? Ну как же! Он еще помнит, как в этом самом доме сидел над листом бумаги и, пункт за пунктом, записывал качества, которые, по его мнению, помогут приспособиться к новой жизни. Даже не забыл про вырезанный аппендицит. Жизнь без аппендицита, конечно, замечательная штука, но на его памяти никто в Сан-Лупо не жаловался на неприятности, причиняемые аппендицитом. Были там еще пункты, которые, как он сейчас понимает, утратили свой первоначальный смысл. Например, его способность прекрасно обходиться без людского окружения. Сейчас это явно нельзя отнести к разряду достоинств. Возможно, сейчас это даже порок. Но ведь за эти годы он и сам здорово изменился. Если взять чистый лист бумаги сегодня, то вполне вероятно, что и список личных качеств окажется совсем другим. Он многое прочел и научился многому. И, что, наверное, гораздо важнее, все эти годы рядом была Эм, и еще он стал отцом большого семейства. Он заматерел, он возмужал, как должен возмужать мужчина. И силы воли у него гораздо больше, чем у Эзры или Джорджа. И когда придет испытание, они будут первыми, кто обратится к нему за помощью. Он единственный, кто может думать и глядеть в будущее. Иш разобрал бритву и бросил лезвие в шкафчик аптечки, где валялось уже много таких использованных лезвий. Он никогда не опускался до бритья одним лезвием дважды. Поскольку повсюду лезвий было великое множество, он не видел смысла в экономии. И тем не менее порой его занимала курьезная проблема, куда девать использованные бритвенные лезвия. Он еще помнит старый анекдот на эту тему. Смешно, какая ерунда может храниться в памяти после столь грандиозных перемен. После завтрака Иш направился переговорить с Эзрой. Встретились они, сели на ступеньки крыльца и начали мирную беседу. А мимо проходили люди, и совсем скоро вокруг них образовался маленький коллектив. Так всегда бывает, когда видишь, что кто-то другой занят на первый взгляд интересной беседой. И разговор получился под стать тихому утру и хорошей погоде. О всяких пустяках, с незлобивыми шутками да порой слишком громким смехом всякой несерьезной мелюзги. Что касается дел серьезных, то никто не возражал, что пора возобновить брошенную вчера работу, но и бежать приниматься за нее не торопились. Это стало понемногу раздражать Иша, и раздражение усилилось, когда Джордж размеренно и монотонно затянул старую песню про лед и газовый рефрижератор. Наконец Эзра и три молодых человека лет по двенадцать в сопровождении шустрых малолеток отправились на строительную площадку. Стоило им, не торопясь, отойти всего на несколько шагов, как все они внезапно оказались жертвами благородного порыва. Все, включая Эзру, бросились бежать наперегонки, дабы определить, кто же первым окажется на строительной площадке и бросит первую лопату земли. Иш видел, как, скорее всего, не понимая, что происходит, вместе со всеми, с развевающейся на ветру гривой длинных светло-золотистых волос, бежала Иви. Кто добежал первым, он не мог сказать, но в считанные минуты комья земли полетели во все стороны, и поднятая пыль плотной завесой скрыла трудящийся люд. А Иш не знал, то ли радоваться, то ли огорчаться. Такое впечатление, что ребята, сломя голову помчавшиеся к своим лопатам, превратили серьезную работу в некое подобие развлечения, словно не понимали разницу и не могли отличить труд от игры. Все это, конечно, выглядело красиво и замечательно, но никогда не достигнуть в работе заметных результатов, если основательно не настроиться на нее. Как обычно бывает, этот игривый энтузиазм схлынет через полчаса, земля с лопат полетит медленнее, и сначала детишки, а потом и люди постарше медленно разбредутся заниматься какими-нибудь более приятными делами.

А когда в давние времена — такие давние, что и не представить, когда это было, — они крадучись приближались к пугливому оленю; или, скорчившись на мокрой земле, дрожа от холода, ждали, когда опустится стая птиц; или, рискуя свалиться в пропасть, преследовали на отвесных кручах горных коз; или, охрипнув от крика и оглохнув от неистового лая собак, загоняли дикого кабана, — это не было работой, хотя порой срывалось дыхание и свинцовой тяжестью усталости наливалось тело. Когда женщины носили в чреве своем, рожали, а потом кормили грудью или бродили по лесу, собирая грибы и ягоды, или охраняли огонь у входа в каменную пещеру, — и это не было работой. И не считалось забавой, когда пели, танцевали и занимались любовью. Песней и танцами можно снискать милость духов леса и воды — очень серьезное дело, — хотя, может быть, кто-то и испытывал удовольствие от пения и танца. А что касается любви, то благодаря этому и милости богов продолжало свое существование на земле племя первых людей. Вот почему на заре человечества игра и труд были неразрывным, единым целым, и не существовало слов, способных отделить эти понятия друг от друга. Но шло время, проходили одни века, на смену им шли другие, и многое изменилось в этом мире. Человек изобрел цивилизацию и раздувался от гордости за свое детище. Но ни в чем так сильно не изменил приход цивилизации жизнь человека, как в разграничении понятий работы и удовольствия, и в конечном итоге эта грань стала еще более острой, чем между сном и бодрствованием. Сон стал рассматриваться как нечто расслабляющее человека, а «сон на работе» — как отвратительное преступление. Включенный свет или утренний звонок будильника перестали быть определяющими символами разделения состояния сна и бодрствования, и на смену им пришли более яркие символы — щелчок компостера в проходной завода или свисток, сигнализирующий начало рабочего дня. Люди стояли в забастовочных пикетах, выламывали булыжники из мостовых, взрывали начиненные динамитом самодельные бомбы, чтобы хоть час переместить из одного временного цикла в другой. И с таким же упорством воевали против них те, кто не хотел допустить подобного. И труд становился все более тяжким, а развлечения — все более искусственными и лихорадочными.

На ступенях крыльца дома Эзры остались сидеть лишь Иш да Джордж. Иш чувствовал, что старина Джордж хочет что-то сказать. «Забавно, — думал Иш, — кто станет возражать, если собеседник сделает паузу после того, как что-нибудь скажет?». Джордж выдерживал паузу, еще не произнеся ни единого слова.

— Да, — сказал Джордж и снова замолчал. — Да… пожалуй, пойду я за досками… укреплю ими стенки, когда яма станет глубокой.

— Отлично! — сказал Иш. И он знал, что, по крайней мере, Джордж доведет свою работу до конца. Привычка к работе прочно укоренилась в Джордже еще со Старых Времен, и, наверное, он по-настоящему и не знал, что такое развлечения. Джордж пошел к своим доскам, а Иш отправился разыскивать Дика и Боба, которым наказано было отловить собак и запрячь их в тележки. Нашел он их возле своего дома. Три собачьи команды были уже полностью готовы к походу. Из одной тележки торчал ствол винтовки. Иш задумался, соображая, что еще он должен взять с собой в дорогу. Ведь явно чего-то не хватало.

— Послушай, Боб, — он вспомнил наконец. — Сбегай, принеси-ка мой молоток.

— А-а, а зачем он тебе?

— Да просто так. Вдруг понадобится отбить замок.

— А камни на что? — спросил Боб, но в дом все же пошел. Используя временную паузу, Иш достал винтовку и проверил, заряжен ли магазин. Таков был заведенный порядок, и Иш сам настаивал на этом. Мала вероятность встречи с разъяренным быком или медведицей с маленькими медвежатами, но все же ружье дарило чувство уверенности. Часто просыпаясь среди ночи, Иш вспоминал — и картина эта как живая вставала перед глазами, — по его следу бежит свора голодных псов. Вернулся Боб и быстро, словно желая поскорее избавиться, протянул молоток отцу. И стоило лишь покрепче ухватиться за щербатую ручку, Иш испытал необъяснимое чувство уверенности. Знакомая тяжесть четырехфунтового молотка дарила ему ощущение внутреннего покоя. Это был тот самый, подобранный незадолго до укуса гремучей змеи молоток. Уже тогда щербатая, ручка за эти годы растрескалась еще больше, и он часто думал, что давно следовало заменить ее на новую. По правде говоря, он вполне мог найти себе новый инструмент, но скорее всего потому, что молоток не имел особой практической ценности, не сделал ни того ни другого. По традиции Иш в Новый год выбивал с его помощью новые цифры, хотя для этой цели подошел бы инструмент и полегче. Ну а сейчас он положил молоток под ноги и почувствовал, что все в этом мире в полном порядке.

— Все готовы? — окликнул он Боба и Дика, и в этот момент что-то странное привлекло его внимание. Прикрытый ветками, стоял в кустах маленький мальчик и молча, с любопытством и надеждой смотрел на собачьи упряжки. Иш сразу узнал эту хрупкую фигурку.

— Эй, Джои! — крикнул он, повинуясь неожиданному порыву. — Хочешь с нами? Не раздумывая, Джои сделал быстрый шаг вперед неожиданно снова застыл на месте, а потом попятился назад.

— Я должен помогать копать колодец, — сказал он.

— Не беспокойся, они выкопают колодец и без твоей помощи. — «…Или (это Иш уже добавил про себя) не выкопают его даже с твоей помощью». Джои больше не сопротивлялся. Пожалуй, в эту минуту для него не могло существовать более соблазнительного предложения. В одно мгновение Джои оказался у тележки, забрался внутрь и уютно устроился на единственно свободном пространстве — в ногах отца. Молоток тоже нашел себе место, но уже на коленях Джои. А тут и собаки отчаянно залаяли и дружно рванули вперед. Следом, с улюлюканьем возбужденных мальчишек и с таким же неистовым лаем собак, сорвались с места две другие упряжки, а когда в общий гвалт вплелись голоса собак, остающихся дома, все вместе стало напоминать нападение индейцев на поселок первых переселенцев. А Иш, горбясь в этой дурацкой повозке, как обычно, чувствовал себя нелепым участником нелепого маскарада. Но стоило собакам одолеть первые несколько десятков метров, как они, экономя силы, прекратили бестолковый лай, перешли на неторопливую трусцу и позволили Ишу вернуться к размышлениям о будущем и настоящем. Первую остановку экспедиция сделала у того, что в давние времена называлось станцией технического обслуживания. Дверь оказалась незапертой. Внутри маленькой конторки, несмотря на застекленные панели стен, царил призрачный желтоватый полумрак. За двадцать один год засиженные мухами и покрытые толстым слоем пыли окна почти не пропускали солнечного света. Рядом с давно онемевшим телефоном висел на крюке телефонный справочник. Стоило взять в руки книгу и открыть ее, как оттуда выпали и, медленно кружась, полетели к земле высохшие, хрупкие обрывки желтых страниц. Он нашел то, что искал, — адрес местной фирмы по продаже джипов. Вернее, адрес того, что некогда было местной фирмой по продаже джипов. С такими дорогами, как сейчас, джип будет именно то, что нужно. Через полчаса, когда они добрались до нужного угла на нужной улице, сердце Иша забилось с ребячьим восторгом: за грязным стеклом демонстрационной витрины стоял джип — самый настоящий джип. Мальчики привязали собак, и те, показывая прилежную выучку, послушно улеглись на землю, не испытывая никакого желания отправиться на разведку незнакомых следов непривычного окружения. Дик дернул дверь: та была закрыта.

— Вот, — сказал Иш, — возьми молоток и разбей замок.

— Да вот же кирпичи, — ответил Дик и с этими словами бросился к груде кирпичей от обвалившейся во время землетрясений печной трубы. Боб последовал за ним. Иш почувствовал легкое раздражение. Что в головах у этой молодежи? Когда требуется разбить дверь, даже самый хороший кирпич не сравнится с молотком. Сколько он уже разбил их на своем веку и потому знает. Он сделал три быстрых шага к двери, в ритме последнего шага взмахнул молотком и с силой опустил его на дверной замок. От карающего удара дверь треснула и, чуть не свалившись с петель, распахнулась. Это будет мальчишкам уроком! Его молоток снова оправдал свое предназначение, правильно, что он взял его с собой. Застывший в демонстрационном зале джип имел четыре абсолютно спущенных колеса и толстый слой пыли. Но стоило провести по ней рукой, как сверкнула полоска ярко-красной эмали. Спидометр показывал всего двадцать миль, и Иш отрицательно покачал головой.

— Не подойдет, — сказал он. — Слишком новый. Я хотел сказать — был слишком новый. Нам нужен тот, который уже походил. В гараже, за демонстрационным залом, стояли еще несколько машин. И у всех — спущенные шины, безнадежно спущенные шины. У одного джипа был поднят капот, и рядом в беспорядке лежали разобранные детали. Начали ремонтировать, но так и не закончили. И мимо этого джипа прошел Иш. Возможности выбора сокращались. Спидометр одной показывал шесть тысяч, и Иш решил попробовать. Мальчики молча, выжидая, смотрели на него, и Иш понял, что ввязался в серьезное испытание.

— А теперь запомните, — сказал он, переходя в глухую оборону. — Я не знаю, смогу ли я заставить эту штуку снова двигаться или нет. И можно ли вообще ее заставить двигаться — двадцать с лишним лет прошло, не забывайте! И вы знаете — я даже не механик! Я один из тех простых парней, которые умели водить машину да изредка меняли покрышки или, в лучшем случае, подтягивали ремень вентилятора. Не ждите слишком многого… А для начала посмотрим, сможем ли мы ее сдвинуть с места. Иш убедился, что джип снят с тормозов и переключатель скоростей стоит в нейтрале.

— Порядок, — сказал он. — Колеса спущены, смазка в подшипниках застыла, да и сами подшипники, насколько я в этих делах понимаю, за двадцать лет вполне могли развалиться. Ну ладно, вставайте все сюда, делать нечего, попробуем толкнуть. Вот здесь хорошо, и пол под уклоном… Вот так, взяли! Все вместе… взяли! И совершенно для них неожиданно машина дернулась вперед. Мальчики так вопили от радости и возбуждения, что встревоженные собаки отозвались с улицы оглушительным лаем. Складывалось впечатление, что они с триумфом закончили все восстановительные работы, хотя на самом деле лишь проверили, вращаются ли колеса этого в прошлом замечательного символа цивилизации. Следующим шагом Иш переключил рычаг скорости, и они снова толкнули машину. В этом случае картина оказалась иной. Как мальчики ни упирались, джип не стронулся с места ни на сантиметр. Теперь у задачки было два решения: либо шестеренки в коробке передач или какие-то детали двигателя не проворачивались от долгого стояния без дела, либо ржавчина серьезно повредила внутренности. Иш открыл капот и стал глубокомысленно разглядывать сложное переплетение механических внутренностей. Все было покрыто толстым слоем машинной смазки, а потому пятна ржавчины были почти незаметны. Это снаружи, но то, что творилось внутри, было известно одному Создателю. Мальчики с надеждой смотрели на Иша, а Иш искал решение. Можно было попробовать другую машину. Можно было попросить мальчиков привязать собак и дернуть машину. И тут ему в голову пришла замечательная идея. Джип с разобранными внутренностями стоял за их машиной на расстоянии не более десяти футов. Если им удастся его раскачать, то кинетической энергии от удара будет вполне достаточно, чтобы получить какой-либо результат. Конечно, при ударе можно что-нибудь помять или разбить, но это уже было вторым вопросом! Когда расстояние между двумя джипами сократилось до двух футов, они остановились перевести дух. А потом дружно, все разом, навалились и с громким воплем Двинули свой тяжелый таран вперед. Раздался ласкающий слух лязг соприкоснувшихся друг с другом металлических масс, все бросились смотреть и после тщательного осмотра установили, что первый джип сдвинулся с мертвой точки и прокатился вперед несколько дюймов. После чего, потея и кряхтя, они могли толкать машину даже со включенной коробкой передач. Иш чувствовал себя триумфатором.

— Понимаете, — обращался он к слушателям, — если что-то однажды заставили двигаться, то теперь это движение уже не остановить! — После столь глубокомысленной фразы он начал соображать, можно ли ее смысл перенести на поведение коллектива людей, или она относится только к автомобильным двигателям. Аккумулятор был, естественно, мертв, но с этой проблемой Иш уже боролся. Для начала он приказал мальчикам слить все старое масло и заменить его новым из запыленных банок и при этом выбрать самое легкое. Оставив молодежь в поте лица трудиться, сам Иш на собачьей упряжке отправился в путь. Вернулся он через полчаса с новым аккумулятором. Установил взамен старого, повернул ключ зажигания и, вздыхая, посмотрел на стрелку амперметра. Та даже не шелохнулась. Наверное, где-то не было контакта. Еще раз тяжело вздохнув, он безнадежным движением щелкнул по стеклу прибора, и вдруг — о чудо! — застывшая стрелка неожиданно вздрогнула, ожила и поехала к надписи «разряд». Это была уже жизнь!

— А теперь, друзья, — сказал он, — нам предстоит серьезное испытание. Да, проба на кислую реакцию действительно весьма серьезное испытание! — с пафосом закончил он, но, глядя на бессмысленно улыбающиеся лица мальчишек, явно не понимающих смысла незнакомых слов, пожалел, что позволил себе двусмысленные каламбуры в момент наивысшей кульминации. И тогда он надавил на кнопку стартера. Сначала раздался долгий тягучий вздох. Затем медленно, очень медленно двигатель провернулся. Провернулся раз, а потом пошел проворачиваться все увереннее и легче. В добрый час! Бензобак был пуст, как, впрочем, у всех машин, доживших до этих дней. То ли крышки плотно не подходили к горловинам, то ли бензин просачивался в карбюратор — Иш этого не знал. Бензин нашелся тут же — в большой канистре, и они перелили в свой литров двадцать. Потом Иш поставил новые свечи зажигания и, гордый, что знает, как это делается, подрегулировал карбюратор. Немного волнуясь, уселся в водительское кресло, повернул ключ зажигания и надавил на кнопку стартера. Двигатель вздохнул, провернулся раз, другой, все быстрее и быстрее набирая обороты, и вдруг, вздрогнув, взревел, возвращаясь к жизни. Мальчики восторженно орали. А гордый Иш ласкал ногой педаль газа. Его распирало чувство гордости достижениями цивилизации — гордости за честную работу изобретателей, инженеров, механиков, создавших настолько безупречный, способный прийти в движение даже после двадцати с лишним лет вынужденного ленивого бездействия механизм. Но когда кончилась газовая смесь, двигатель заглох так же неожиданно, как и завелся. Они прокачали карбюратор и снова пустили двигатель, а потом снова и снова, пока древний насос не стал исправно подавать топливо, а двигатель — вращаться без перебоев. Теперь оставалась последняя и, пожалуй, самая серьезная проблема — колеса. В уже известном им демонстрационном зале стоял обычный в таких случаях высокий, под потолок, стеллаж — этажерка с некогда новенькими покрышками. Но в стеллаже покрышки хранились в вертикальном положении и потому, естественно, просели под собственным весом, и в местах, где резина соприкасалась с металлом полок, расползалась сетка предательских трещин. Если такие покрышки еще выдержат несколько миль пути, то ни о каком длительном путешествии не могло быть и речи. После тщательных поисков удалось найти покрышки, оставленные прошлыми хозяевами лежать на боку, и хотя на первый взгляд выглядели они несколько лучше, но и на них были заметны мелкие трещины, и сама резина, казавшаяся мертвой, затвердела, словно каменная. Но ничего не оставалось делать, как разыскать домкрат и оторвать первое колесо от земли. Просто снять колесо оказалось истинным мучением, так как крепящие его болты проржавели до самой резьбы. Боб и Дик с инструментами обращаться не умели, а маленький Джои, при всем своем искреннем желании помочь, больше мешал. Даже в Старые Времена Иш никогда не снимал покрышек, если не считать одного или двух раз в полностью безнадежных ситуациях, и потому или забыл все эти профессиональные штучки, или просто никогда не знал, но дело подвигалось с превеликим трудом. После долгих трудов, все в поту, они наконец сняли первую покрышку со своего первого колеса. При этом Боб в кровь разодрал костяшки пальцев, а Дик с мясом вырвал ноготь. Одеть «новую» покрышку взамен старой оказалось еще большим мучением, во-первых, по причине их общей неуклюжести, а во-вторых, из-за собственной, благодаря возрасту, твердости резины. В конечном итоге, вымотанные до предела, злые друг на друга и на всю эту работу, они натянули покрышку на обод. А когда усталые, но гордые столь видимыми результатами собственного нелегкого труда, уселись отдохнуть, Иш услышал, как из дальнего угла гаража его настойчиво зовет Джои.

— Что такое, Джои? — несколько раздраженно отозвался Иш.

— Иди сюда, папочка.

— Ох, Джои, разве не понимаешь, как я устал, — сказал он, но все же встал и в сопровождении молодежи постарше нехотя двинулся на зов младшего сына. Джои показывал пальцем на запасное колесо одного из джипов.

— Посмотри, папочка, — сказал он. — Почему бы тебе не попробовать вот это? Ишу оставалось лишь затрястись в безудержном приступе смеха.

— Вот так вот, мальчики, — сказал он, обращаясь к Дику и Бобу. — Вот так из нас сделали трех безмозглых дураков. Все эти годы запаска благополучно провисела в воздухе, и, что самое главное, покрышка уже была на колесе. Все, что им теперь оставалось, — это снять запаску, накачать и без особого труда установить на свою машину. Они переделали массу бесполезной работы, а все потому, что прежде, чем начать работать руками, забыли слегка поработать головой. И неожиданно Иш понял, что собственная бестолковость в какой-то мере доставляет ему удовлетворение. Джои — вот кто все заметил! Незаметно подобралось время ленча. У каждого имелась своя собственная ложка и обязательные в таких случаях консервные ножи. Вооруженные столь ценными инструментами, все оставили гараж и направились к ближайшему продуктовому магазину. Как и все остальные, этот магазин не являлся приятным исключением, представляя картину полнейшей разрухи, а по количеству вмещаемого мусора мог соперничать с хорошей помойкой. Стоило Ишу оказаться в подобных местах — а делать это приходилось довольно часто, — у него всякий раз портилось настроение и начинало слегка подташнивать от омерзения, хотя за все эти годы можно уже было привыкнуть к подобным картинам. Очевидно, что мальчики не разделяли его чувств, ибо не видели магазина в ином, отличном от нынешнего состоянии. Крысы и мыши прогрызли все картонные упаковки, и теперь обрывки обглоданного картона, клочки оберточной бумаги, вперемешку с крысиным пометом, толстым ковром укрывали полы. Даже туалетная бумага, очевидно для будущих гнезд, была изжевана и разграблена. Но на их счастье, крысы были бессильны против крепости стекла и жести, и потому бутылки и консервные банки, как и везде, оказались нетронутыми. И на первый взгляд, в сравнении с творящимся вокруг бедламом и хаосом, имели удивительно аккуратный вид. Но стоило приглядеться внимательнее, и первое впечатление аккуратности тут же исчезало. Катышки крысиного помета лежали даже на самых верхних полках, а большинство наклеек было сожрано, вероятно, из-за прикреплявшего их к бутылкам и банкам клея. А на тех, что чудом сохранились, до неузнаваемости выцвели все краски, так что некогда ярко-красные помидоры приобрели желтоватый чахоточный вид, а краснощекие персики и вовсе пропали, словно их никогда и не было. Но наклейки можно было прочесть. Во всяком случае, Иш и Джои могли прочесть, и остальные, хотя и спотыкались на столь сложных словах, как «аспарагус» или «абрикос», тоже могли кое-как прочесть или, в крайнем случае, по картинке догадаться о содержимом. В общем, каждый без помощи остальных выбрал себе еду соответственно вкусу и настроению. Мальчики были готовы разложить еду прямо на мусоре, но Иш настоял выйти на воздух. Так они и сделали и, удобно устроившись на поребрике тротуара, одновременно закусывали и принимали солнечные ванны. Никто не стал разводить огня. Ели все холодное из богатого выбора бобов, сардин, лосося, печеночного паштета, солонины, оливок, земляных орешков и аспарагуса. Запивали томатным соком. Покончив с едой, все вытерли ложки и консервные ножи и до следующего раза спрятали в карманы. Недоеденные банки они просто оставили лежать на дороге. На улицах теперь было столько мусора, а будет его больше или немного меньше — уже никого не волновало. Мальчики, и Иш был рад отметить столь похвальное рвение, торопились вернуться к работе. Со всей очевидностью, они впервые в жизни испытали упоительное чувство власти над вещами. А сам он немного устал да к тому же был захвачен только что родившейся идеей.

— Послушайте, друзья, — сказал он. — Это я к тебе, Боб, и к тебе, Дик. Как думаете, справитесь сами с колесами?

— Конечно, — сказал Дик, но лицо у него при этом приняло несколько озадаченное выражение.

— Дело в том… Хорошо. Дело в том, что Джои еще слишком мал и пользы от него не много, а я устал. Отсюда до Городской библиотеки всего четыре квартала. Джои может пойти со мной. Хочешь, Джои? А Джои в восторге от предложения уже нетерпеливо приплясывал на одном месте. Ну а остальные были рады вернуться к своим покрышкам. По дороге в библиотеку Джои, торопя события, то забегал вперед, то возвращался к отцу и снова убегал вперед. А Иш думал, что с его стороны было нелепо и неоправданно до сей поры не показать Джои библиотеку. Может быть, потому, что сам не ожидал той скорости, с которой развивался интеллектуальный потенциал его младшего сына. Следуя собственному решению оставить Университетскую библиотеку, как великий резервуар человеческих знаний, нетронутой, он сам долгие годы пользовался только городской библиотекой, и ее главный вход уже испытал на себе силу молотка, открывающего двери. И сейчас, просто распахнув тяжелые створки, Иш гордо повел за собой младшего сына. Для начала они молча постояли в гулкой тишине главного читального зала, а потом пошли к стеллажам с книгами. Джои молчал, но Иш видел, как глазами ребенок жадно пожирал названия книг на корешках. Так они и продвигались в тишине, нарушаемой лишь звуками собственных шагов, пока не вышли из хранилища и не застыли в молчании, продолжая смотреть на книги. И тогда Иш понял, что должен прервать тишину.

— Ну что скажешь, Джои?

— И здесь все книги этого мира?

— О нет! Только малая часть их.

— Я могу их читать?

— Конечно, любую, которую захочешь. Только обязательно приноси их назад и ставь на место, иначе они потеряются или порвутся.

— А что в этих книгах?

— О, в них почти все. И когда ты их прочтешь, то станешь очень умным.

— Я прочту их все! Иш почувствовал, как легкая тень тревоги промелькнула на его безмятежно счастливом горизонте.

— Нет, Джои. Ты вряд ли сможешь прочесть их все, и, наверное, сам не захочешь. Некоторые из них скучны, другие глупы, а третьи просто плохие. Но я тебе помогу выбирать по-настоящему хорошие. А сейчас давай пойдем. Он был рад, что вывел Джои на улицу. Неожиданно представшая перед глазами ребенка картина такого громадного количества книг могла пагубно отразиться на еще не окрепшем сознании. Теперь Иш был рад, что не взял его в Университетскую библиотеку. Но придет время, и он обязательно поведет его туда. На обратном пути к гаражу мальчик уже не забегал вперед. Теперь он шел рядом. Он думал. А потом заговорил:

— Папа, как называются те штуки, что висят у нас под потолком, — похожие на блестящие мячики? Однажды ты говорил, что они делали свет.

— Ах это. Они называются электрическими лампочками.

— Если я прочту эти книги, смогу сделать так, чтобы они снова давали свет? Одновременно с чувством пьянительного счастья Иш испытал страх: «Только не так быстро!» — Видишь ли, Джои… Я не знаю, — медленно произнес он, стараясь придать голосу безразличные интонации. — Может быть, сможешь, а может, нет. Вещи такого рода требуют времени и усилий многих работающих вместе людей. Здесь нельзя торопиться. Они замолчали и шли молча. Иш был на вершине счастья, но одновременно с этим не уходил страх. Джои начал развиваться слишком быстро. Интеллект не должен опережать развитие личности. Джои требуются физическая сила и эмоциональное равновесие. Но все же как быстро он движется вперед! Из состояния глубокой задумчивости его вывели натужные, задавленные звуки — это Джои тошнило на кучу мусора. «Это ленч, — чувствуя вину, подумал Иш. — Я позволил ему есть всю эту мешанину. Его и раньше тошнило». А потом решил, что главной причиной стал не ленч, а пережитое возбуждение. Когда Джои стало лучше и они наконец добрались до гаража, то увидели — мальчики уже успели поменять и накачать все колеса. И былая страсть к машинам с новой силой вспыхнула в душе Иша. Он сел в джип и завел двигатель. Постепенно увеличивая обороты, дал ему как следует прогреться. Все пока шло отлично — двигатель работал, и покрышки держали исправно. Но оставались неразрешенными миллионы вопросов о состоянии сцепления, трансмиссии, коробке передач, не говоря уже обо всех этих загадочных, но, наверное, жизненно важных деталях, населявших внутренности машины и которых Иш не знал даже по имени. Он залил воду в радиатор, а если трубки засорились, тогда одно это могло превратить машину в груду бесполезного металлического лома. Господи, это он опять беспокоится о том, что еще не случилось!

— Все отлично, — произнес он вслух. — Поехали! А двигатель благодушно урчал. Иш выжал сцепление, и джип тяжело тронулся с места. Иш зримо представил, как неохотно начинают вращаться подшипники, словно не могут проснуться наполнявшие их хрупкие стальные шарики, и как шины расплющились от долгого бездействия. Но машина двигалась и хотя тяжело, но все же слушалась руля. Он нажал на тормоза, и джип остановился, закончив свое путешествие длиною в четыре метра. Но ведь он двигался, и, что не менее важно, когда потребовалось — остановился. Иш был не просто счастлив, он был готов кричать от переполнявшего его восторга. Это не сон! Если за день работы трое мальчишек и один мужчина смогли вдохнуть жизнь в, казалось, окончательно мертвое железо, что же можно сделать совместными усилиями команды крепких парней! Мальчики отвязали собак от одной тележки и отпустили их добираться до дома. Иш с Джои забрались в джип, мальчики, привязав свободную тележку, забрались каждый в свою, и процессия торжественно и храбро тронулась в обратный путь. Но что это был за путь… Рухнувшие дома завалили улицы. Ветры облепили груды кирпичей опавшей листвой, зимние дожди превратили развалы в подобие естественных, созданных самой природой холмов. И зарастали те холмы зеленой травой, а на невысоком пригорке уже вовсю стремились вверх ветви кустарника. Потея от напряжения, Иш крутил баранку, выбираясь из завалов, объезжая засыпанные кирпичом и обломками досок городские улицы. Родной дом был совсем рядом, когда, не успев переложить руль, он наехал задним колесом на кирпич и услышал за спиной хлопок разорвавшейся покрышки. День закончился тряской ездой на лопнувшей шине, но, проявив мастерство, хладнокровие и выдержку, на черепашьей скорости одолев последние мили, он добрался до цели, при этом совсем немного, но все-таки опередив собачьи упряжки. Несмотря на несколько смазанный финал, Иш продолжал ощущать себя сделавшим все как полагается героем. Остановив машину перед домом, Иш облегченно и вместе с тем горделиво откинулся на спинку сиденья. А потом нажал на черный диск гудка, и после стольких лет молчания гудок послушно отозвался ласкающей слух музыкой: «Ту — а — ту — ту». Он ждал, что сначала дети, а потом и люди постарше, привлеченные столь непривычными звуками, прям-таки посыплются из всех домов. Но молчание хранила улица, не хлопнула ни одна дверь, не растворилось ни одно окно. Разве что понесся со всех дворов злобный собачий лай. И лай этот подхватили ездовые собаки в поднимающихся в гору упряжках, и уже стояли рядом мальчики. И внезапную пустоту в душе ощутил Иш, и медленно вползал в эту пустоту страх. Было уже такое однажды, давно было, когда въехал он в странно пустынный город и дрожащими пальцами жал на черный диск автомобильного гудка. И сейчас, когда вся твоя вселенная состояла из тридцати с небольшим беззащитных человеческих существ, как просто было подумать, что произошло непоправимое. Но лишь мгновение длился страх. Потому что увидел выходящую из дома с ребенком на руках безмятежную Мэри и еще увидел, как она машет ему рукой.

— Они ушли смотреть быков! — крикнула Мэри. И, услышав это, мальчики тут же заволновались. Торопливо отвязав собак, даже не спросив разрешения у Иша, поднимая пыль, бросились они вниз по улице. Да же Джои, окончательно оправившийся от недавней болезни, бросился вдогонку. А Иш неожиданно Понял что он всеми забыт, что он одинок и заброшен, и сладкая гордость от героических усилий по восстановлении транспортного средства приобрела неожиданно горьковатый привкус. Только Мэри пришла смотреть на джип Глаза, нужно отдать ей должное, сделала. Мэри большие но при этом не проронила ни единого звука. Ребенок как и мамочка, тоже смотрел и тоже хранил молчание. А Иш выбрался из машины и потянулся. Его длинные ноги затекли, а в помятой зверем пояснице толчками пульсировала боль от езды по тряской дороге.

— Ну, — начал он с несколько горделивыми нотками, — что скажешь об этом, Мэри? — Мэри, его собственная дочь, по характеру была ни в мать ни в отца, к Иша порой раздражало ее неторопливое ко всему безразличие.

— Хорошая, — произнесла Мэри с невозмутимостью, оказавшей бы честь вождю индейского племени. И Иш почувствовал, что продолжение разговора не доставит ему приятных ощущений.

— А где они развлекаются? — спросил Иш, имея в виду «прыжки с быками».

— Внизу, у большого дуба. И в эту секунду до их слуха донеслись отзвуки восторженного вопля, и Иш понял, что кто-то чрезвычайно ловким маневром увернулся от бычьих рогов.

— Ну что же, пожалуй, и мне не остается ничего другого, как пойти посмотреть на национальный спорт, — сказал он, к сожалению, понимая, что тонкое ироническое замечание будет не понято и потому оставлено без внимания.

— Да, — сказала Мэри, повернулась спиной и неторопливо вместе со своим ребенком на руках зашагала к дому. А Иш, свернув на тропинку, протоптанную по заросшему полю, некогда бывшему чьим-то задним двором, пошел спускаться вниз к скалам.

— Национальный спорт, — бурчал он с сарказмом, понимая, что сарказм и примешанное к нему горькое чувство — прямое следствие неоправдавшихся ожиданий восторженной встречи героя-триумфатора. И снова до него донесся восторженный вопль — еще один новый прыжок всего в нескольких дюймах от рогов разъяренного быка. «Прыжки с быками» — развлечение весьма серьезное и опасное, хотя за все эти годы никого не убило и даже серьезно не ранило. Иш крайне неодобрительно относился к подобного рода занятиям, но не чувствовал в себе достаточной убежденности начать активную кампанию запретов. Мальчикам требовалась разрядка для выхода накопившейся энергии, и, пожалуй, им действительно требовались острые ощущения, а порой и просто опасные приключения. Слишком покойной и безопасной стала для них жизнь в эти годы. Возможно, — перед глазами тут же ожило безмятежное лицо Мэри, — слишком спокойная, лишенная приключений жизнь рождает вот таких безнадежно равнодушных. Сейчас не нужно учить детей быть осторожными на улицах и правильно переходить дорогу, а о существовании прочих бед цивилизации, начиная от гриппа до угрозы атомной бомбардировки, никто даже не догадывался. Были, конечно, вывихнутые ноги, порезанные пальцы, синяки — то есть обычный набор мелких неприятностей среди людей, большую часть времени проводящих на улице и имеющих дело с топориками и остро заточенными ножами. Однажды Молли сильно обожгла руки, да оставленный без присмотра трехлетний малыш чуть не утонул, свалившись во время рыбалки с пирса. Занятый невеселыми мыслями, Иш не заметил, как добрался до открытой поляны у подножия холма, совсем рядом с плоской скалой, на которой каждый год появлялись новые цифры отсчета прожитых ими лет. Раньше здесь был городской парк. А с быком развлекались в самом центре заросшей травой ровной площадки. Конечно, это была не лужайка, которую некогда можно было увидеть в парке. Трава даже в это время года поднялась на целый фут, и поднялась бы еще выше, если бы не скот и примкнувшие к ним лоси. Гарри — пятнадцатилетний сын Молли — сегодня был главным действующим лицом представления, а помогал ему Уолт — сын Иша. Называлось это «играть полузащитника» — термин, рожденный в Старые Времена и сохраненный в памяти потомков. Иш никогда не считал себя знатоком данного вида спорта, но одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: бык не относился к разряду серьезных и опасных противников. Явный потомок херефордов — коричневый, с характерной белой мордой, тем не менее способный показать характер своих предков, вот уже двадцать один год не знавших, что такое заботливые, дававшие пищу и кров руки человека, и потому научившихся выживать и жить сообразно своим способностям и инстинктам. Нынешних херефордов отличали от прежних длинные ноги, поджарое мускулистое тело, да и рога стали слегка подлиннее. К тому времени на арене наступило некоторое затишье, видно, бык здорово устал, чувствовал себя неуверенно, и Гарри приходилось пускаться на всякие ухищрения, чтобы снова пробудить в животном бойцовский дух. На краю уходящей вверх по склону холма лужайки зрители — все их маленькое общество, включая Джини с грудным младенцем на руках. Здесь, в окружении деревьев, они, если быку вдруг вздумается покинуть открытую площадку, могли чувствовать себя в полной безопасности. На этот случай можно было спустить привязанных тут же собак, и еще был Джек с винтовкой на коленях. Бык неожиданно ожил и с такой бешеной энергией перешел в атаку, что, пожалуй, ее малой части хватило бы стереть с лица земли не только двух, а двадцать двух мальчишек. Но Гарри так ловко увернулся от низко опущенных рогов, что бык пролетел по инерции несколько метров и, недоуменно и сконфуженно мотая мордой, замер на месте. Маленькая девчонка (Бетти — дочь Джин) как чертик выскочила из круга мирных зрителей и звонким криком оповестила всех, что собирается занять место Гарри. Не девчонка, а дикий стремительный зверек с подоткнутым подолом юбки, открывающим сильные загорелые ноги. Гарри ничего не оставалось, как уступить место своей сестренке наполовину. Бык был уже достаточно измотан, и его можно было доверить девчонке. Бетти с помощью Уолта удалось заставить быка провести пару атак, предпринятых скорее от безнадежности, чем от злости, и от которых увернуться не составило особого труда. И когда бык снова сконфуженно застыл на месте, громко закричал маленький мальчик:

— Я, теперь я! Это был Джои. Иш нахмурился, хотя знал, что ему не придется утруждать себя даже единым словом запрета. Джои было только девять, а по строгим законам игры таким малолеткам запрещалось участвовать в «прыжках с быками», даже в роли полузащитника. В таких случаях мальчики постарше быстро наводили порядок. Они были великодушны, но всегда тверды.

— Эх, Джои, — произнес с высоты своих шестнадцати лет Боб. — Подожди пару лет, а там, гляди, и вырастешь.

— Да? — сказал Джои. — А я и сейчас не хуже Уолта. То, каким тоном это было сказано, наводило Иша на мысли, что его Джои уже где-нибудь исподтишка занимается этим видом спорта, выбирая какого-нибудь не очень страшного быка, и, наверное, тут не обошлось без Джози — его преданной сестренки-близнеца. На мгновение Ишу стало зябко — зябко от мысли, что его Джои мог подвергать себя опасности, — именно Джои. А тот еще, правда не очень настойчиво, посопротивлялся и покорился запрету старших. А к тому времени нагулявший бока на обильных кормах ленивый бык сдался окончательно. Единственное, на что он еще годился, это рыть копытами землю и тоскливо глядеть на беснующуюся вокруг него, скачущую, даже кувыркающуюся через голову Бетти. Очевидно, развлечение подошло к концу, и, понимая это, зрители неспешно потянулись к выходу. Мальчики постарше крикнули Бетти и Уолту заканчивать мучить животное, и неожиданно, и, вероятно, к своему великому удовольствию, бык понял, что его на такой замечательной поляне, полной высокой сочной травы, наконец оставили в покое. По дороге домой Иш наведался на строительную площадку, дабы собственными глазами удостовериться в объеме выполненных работ по рытью колодца. Фут, не больше, — вот настолько ушла вниз яма с неровными краями. А вокруг нее в беспорядке валялись брошенные лопаты и кирки. Картина, понятная без слов. Легкомысленный характер обитателей Сан-Лупо и безусловная привлекательность «национального спорта» не позволили превратить труд в смысл всей жизни. Вот почему Иш довольно мрачно смотрел на едва очерченные контуры будущего колодца. Но в течение дня ребятишки навезли достаточное количество воды, чтобы сполна удовлетворить все хозяйственные нужды. На ужин подавали превосходные телячьи отбивные, и единственное, что несколько испортило впечатление от хорошей еды, — это содержимое бутылки «Напа Гамэй». Если верить дате на этикетке, то за двадцать пять лет вино слегка прокисло.

4

Он решил, что мальчики должны отправиться в путь на четвертый день. Еще одно отличие Старых Времен от настоящего. Раньше кругом царило столько условностей и возникало столько непредвиденных обстоятельств, что все мало-мальски важное приходилось планировать и утрясать загодя. Сейчас ты решаешь и тут же приступаешь к исполнению намеченного. Кроме того, погода благоприятствовала немедленному началу путешествия, и еще Иш боялся, что промедление может погасить искру всеобщего энтузиазма. В оставшиеся дни он просто загонял мальчиков. Он давал им практические уроки вождения. Он отвез их в гараж, где был собран комплект запасных частей и деталей. Насколько умел сам, показал, как и что менять, и заставил много раз тренироваться.

— Или, — сказал он, тяжело разгибая спину после долгой возни в моторе, — можно остановиться в любом гараже по дороге и попробовать привести в порядок другую машину, как мы сделали с этим джипом. Возможно, это будет даже легче, чем бесконечно чинить старый. Но самое большое удовольствие Иш испытывал от планирования маршрута. На станциях техобслуживания он собрал полный комплект пожелтевших, слегка выцветших дорожных карт и с наслаждением изучал их, извлекая из тайников памяти некогда обширные знания, пытаясь представить, какое влияние паводки, ураганы, лесные деревья могут оказать на отдельные участки дорог.

— Для начала держите путь на юг в сторону Лос-Анжелеса, — принял он окончательное решение. — В Старые Времена в тех краях жило много людей. Вероятно, и сейчас кто-то продолжает там жить, и, если повезет, можно наткнуться на целую коммуну. И он перевел взгляд с мальчишеских лиц на карту и повел пальцем по знакомым переплетениям красных линий старых дорог.

— Попробуйте испытать Девяносто девятую, — сказал он. — Скорее всего, по ней вы сможете проехать. Если встретите обвалы в горах, возвращайтесь до Бейкерсфилда, а там переходите на Четыреста шестьдесят шестую и по ней пробивайтесь через перевал Техачапи. Он замолчал. Молчал, потому что перехватило горло и предательски защипало в наполненных соленой влагой глазах. Ностальгия. Старые названия: Бербанк, Голливуд, Пасадена, — когда-то в них жили люди. Он был там. Теперь в их заросших парках койоты охотятся на кроликов. Старые имена, старые названия на листах пожелтевших карт. Он сглотнул давящий горло комок, быстро провел ладонью по глазам и увидел, как удивленно смотрят на него мальчики.

— Все отлично, — хрипло и излишне резко сказал он. — Из Лос-Анжелеса или Барстоу, если доберетесь, сворачивайте к востоку по Шестьдесят шестой. Это уже мой старый маршрут. Через пустыню проедете без труда. Но не забудьте про запасы воды. Если мост через Колорадо продолжает стоять — считайте, вам повезло. Если нет — сворачивайте на север и попробуйте дорогу через Боулдер-дамб. Дамба никуда не денется — это уж точно. По карте он показал им запасные дороги и объезды, на случай, если основные дороги окажутся непроходимыми и они застрянут. Но на джипе, думал он, это им вряд ли грозит. За час работы мальчики уберут любое упавшее дерево, а имея лопаты и ломы, смогут соорудить объезд по бездорожью. Не хотелось верить, что всего за двадцать один год великие хайвеи пришли в полную негодность и стали непроходимыми.

— В Аризоне могут начаться некоторые сложности, — продолжал он, — это в горах, но потом…

— Что такое Арри? Что это — Арри-зон-на? Это Боб спрашивал — и, пожалуй, трудно найти вопрос проще. А Иш неожиданно понял, что простым вопросом его загнали в тупик. Чем была когда-то Аризона — даже на это он не смог бы дать быстрый ответ. Обширная, заключенная в определенные границы территория, реально существующий объект самоуправления, абстракция? Даже если так, как в нескольких словах объяснить, что подразумевается под словом «штат»? Еще меньше он знал, как объяснить, что такое нынешняя Аризона.

— Да. — Наконец-то нужные слова собрались вместе. — Аризона — это просто название вот этих, начинающихся за рекой земель. — И тут он почувствовал прилив вдохновения. — Смотрите на карту, все, что находится внутри этой желтой линии, и есть Аризона.

— Понятно, — кивнул Боб. — Там что, все заборами огорожено?

— Сомневаюсь, что это так.

— Правильно. Зачем забор там, где течет река. «Не стоит больше об этом говорить, — решил Иш. — Боб, видно, и правда думает, что Аризона — это вроде обнесенного забором нашего заднего двора, только чуть побольше». И Иш перестал упоминать штаты и называть города. Мальчики знали, что такое города. Для них города — это засыпанные мусором улицы и облупившаяся краска обветшалых домов. Сами городские жители, они, конечно, без труда представят другой город и похожий на них клан родичей. Но все же, желая узнать, во что сейчас превратились некогда огромные города, он показал им маршрут через Денвер, Омаху и Чикаго. К тому времени начнется весна. А потом они смогут добраться до Нью-Йорка и Вашингтона.

— Пенсильванское шоссе, пожалуй, самый безопасный путь через горы. Трудно сделать непроходимыми сразу все четыре полосы, да, наверное, и туннели пока не обвалились. Как решили, обратный путь мальчики выберут для себя сами. И когда придет время отправляться в обратный путь, они будут знать состояние дорог лучше, чем он. Единственное, что он посоветовал, — это держаться ближе к югу. Скорее всего, холодные зимы заставили людей перебраться к южному побережью. Участники будущей экспедиции каждый день водили джип, на практике определяя долговечность покрышек, и потому собрали небольшой запас покрышек, способных выдержать пускай незначительные, но все же расстояния. На четвертый день джип, тяжело груженный запасными колесами, аккумулятором и прочей необходимой мелочью, тронулся в путь. У мальчиков в предвкушении необычайных приключений сделались безумные глаза, а их матери с трудом сдерживали слезы. Иш сам чудом удержался, чтобы в самый последний момент не запрыгнуть в машину.

Границы разделили землю стойкими, не идущими на компромисс линиями. Сотворенная человеческими руками и победившая реальность здравого смысла абстракция… Ты стремительно несешься на машине по федеральному шоссе, пересекаешь невидимую линию и чувствуешь, как изменилось дорожное покрытие. Такое гладкое в Делавэре, оно становится тряским в Мэриленде, и колеса тут же ощущают разницу и начинают возмущенно вздрагивать. «Граница штата» — читаешь на дорожном указателе. «Въезд в Небраску. Скорость не более 60 миль в час». Как все меняется за этой незримой чертой, делящей неделимое. Почему то, что раньше было злом, становится добродетелью, думаешь ты и сильнее давишь на педаль газа. А на государственных границах смотрят друг на друга флаги разных цветов, хотя один ветер перебирает их полотнища. Ты проходишь таможню и зал регистрации, и вдруг все становится другим, непривычным глазу. «Смотрите, — говоришь ты, — на полицейских другая форма!» Ты кладешь в карман новые деньги, и с марок на конвертах на тебя смотрят чужие, незнакомые лица. «Надо ехать крайне осторожно, — говоришь ты. — Совсем не хочется попадать здесь в участок». Однако до чего смешно! Переступаешь невидимую глазом черту и в одно мгновение становишься одним из этих нелепых людей — иностранцем. Но границы исчезают даже быстрее, чем заборы. Невидимым линиям не требуется разрушающего действия ржавчины, чтобы через недолгое время вычеркнуть их из памяти навсегда. И наверное, тогда проще станет жизнь. И будут люди говорить, как уже говорили когда-то: «Там, где сосны сменяют дубы». Или скажут вот так: «Не знаю, как точно называется, ну, в общем, где у склона холма земля становится сухой и начинает расти трава».

А когда уехали мальчики, потекли спокойные, размеренные, полные довольства и счастья дни, совсем как те прошлые дни, после которых называли они год — Хорошим Годом. День за днем уходило время, неделя за неделей. Поздно наступил сезон дождей, и были ливни короткими, а после дождя разгонял ветер тучи, и снова сияло голубое небо, а воздух был таким прозрачным, что как на ладони видны были величественно стремящиеся вниз башни моста Золотые Ворота. По утрам Ишу удавалось сгонять большую часть жителей на общественные работы по строительству колодца. Их первый ствол еще до того, как достиг воды, уперся в подножие скалы, потому что на склоне холма неглубоким оказался слой мягкой земли. Но люди вырыли другой ствол, и на этот раз повезло, и они добрались до обильного водоносного слоя. И тогда обшили стены колодца досками, поставили крышку и приладили ручной насос. К тому времени все уже смирились с уличными удобствами и восстанавливать туалеты в домах, то есть возиться с трубами, насосами и канализацией никому уже не хотелось и считалось пустой тратой сил и времени. На том и порешили. Рыба хорошо тогда клевала, и всем хотелось поскорее отправиться на рыбалку. Вот почему на остальные занятия смотрели как на второстепенные и не заслуживающие особого внимания. По вечерам они часто собирались вместе и под аккомпанемент аккордеона Иша пели песни. Однажды он предложил петь на голоса, так чтобы каждый вел свою партию. А когда попробовали, то оказалось, что у старины Джорджа громкий и звучный бас. Стали петь на голоса, но без особого интереса, не понимая смысла в столь сложных ухищрениях. «Да, — укрепился Иш в собственном, составленном еще много лет назад мнении. — Они не очень музыкальный коллектив». За год до этого он стал приносить домой пластинки с записями классической музыки и проигрывал их на старом патефоне. Пение под патефон не нашло горячих сторонников, хотя так проще было вести партию. Детишек такой музыкой заинтересовать так и не удалось. Во время каких-то мелодичных пассажей они могли отложить свои деревянные фигурки или прекратить возню, поднять головы и с видимым удовольствием слушать. Но продолжалось это недолго, и стоило измениться теме или стать чуточку посложнее, как они возвращались к прерванным занятиям. Ну а что еще можно было ожидать от малой горстки людей с более чем средними способностями. (Нет, чуть выше средних способностей, тут же поправил он себя, но возможно, они не распространялись на великое музыкальное наследие.) В Старые Времена, пожалуй, лишь у одного американца из сотни жили в душе истинные любовь и восхищение музыкой Бетховена, и к этой весьма незначительной группе относились люди со сложной духовной организацией, и, если уместно такое сравнение, они, как собаки комнатных пород, вряд ли в состоянии были пережить удар, нанесенный Великой Драмой. Ради эксперимента он попробовал ставить пластинки с джазовыми мелодиями. В те моменты, когда врывались в мелодию хриплые голоса саксофонов, дети снова бросали свои занятия, и снова интерес длился лишь короткие мгновения. Горячий джаз! И он с его бесчисленными изгибами и сменами ритма был слишком сложен и мог найти отклик и понимание отнюдь не в простеньком сознании среднего человека, но в изощренном — истинного ценителя и знатока. С таким же успехом можно было ожидать от детей восхищения Пикассо или Джойсом. На деле — и это, пожалуй, единственное, что вселяло в Иша надежду, — молодое поколение с видимым равнодушием относилось к патефонам и пластинкам; они не любили слушать, они любили петь сами. Он рассматривал это как добрый знак. Когда вырастут дети, то предпочтут быть участниками, а не слушателями, актерами, а не зрителями. А еще провалилась затея самим придумывать слова и новые музыкальные мелодии. Иш однажды сделал попытку придумать новые слова к старой мелодии, но то ли стихи оказались беспомощными, то ли повлияло не что другое, но вскоре он почувствовал упорное сопротивление столь грубому насилию над привычным песенным репертуаром. Вот так они и продолжали петь хором под дребезжащие звуки аккордеона в не очень умелых руках Иша Как он уже понял, чем проще мелодия, тем больше нравилась песня. Слова не имели значения. Они пели: «От вези меня обратно в Вирджинию», — не представляя что такое «Вирджиния» и кого просили отвезти обратно Они пели: «Аллилуйя, я бродяга», — нисколько не заботясь о смысле слова «бродяга». Они стенали, подражая Барбаре Аллен, хотя никто из них не имел представления, что значат муки неразделенной любви. Часто в эти недели Иш думал о мальчиках в джипе Это, наверное, дети просили играть «Дом на ранчо», и, когда его пальцы касались клавиш аккордеона, он вспоминал о мальчиках и каждый раз начинало болеть сердце. Может быть, в эту минуту Боб и Дик проезжают по земле старых ранчо. Он играл по настоянию детей, а мысли его были далеко. Резвятся ли там олени и антилопы, или только скот бродит на бесконечных просторах? А может, вернулись буйволы? Но чаще мысли о мальчиках рождались в темноте ночи, когда нелепые и страшные — порождение его собственных страхов и волнения — сны заставляли просыпаться и лежать с гулко бьющимся сердцем и широко раскрытыми глазами смотреть в темноту, думать и прикидывать возможные варианты. Как он решился отпустить их? Бессчетное число раз он мучил себя этим вопросом и думал о бедствиях, которые несут паводки и ураганы. А машина! Никогда нельзя быть спокойным за молодежь, которой доверили машину. И хотя исчезла опасность столкновений, вполне возможно, что, потеряв управление, они вылетят с дороги и перевернутся. А сколько на их пути будет этих крутых поворотов, этих плохих мест? Сколько опасностей, сколько непредвиденных обстоятельств будет подстерегать их на долгом пути? И еще там будут пумы, медведи и обязательные быки с их неистребимым желанием напасть на человека. Быки — это хуже всего, наверное, потому, что еще не отучились пренебрежительно относиться к человеку, ведь слишком долгое время были они рядом — человек и бык, а такое быстро не забывается. А скорее всего, машина сломается. И окажутся мальчики, словно выброшенные на необитаемый остров, в сотнях, нет — в тысячах миль от дома. Но что в такие моменты заставляло его истинно содрогаться от дурных предчувствий, так это мысли о человеке. Каких людей встретят на своем пути мальчики, кому придется противопоставить свою волю? Сколько их будет — странных, испорченных, развращенных людских сообществ, освобожденных от условностей морали и традиций. Среди них могут встретиться общества, исповедующие ненависть и враждебные чувства к любому чужаку. Могли возродиться принесенные чужими религиями страшные ритуалы — жертвоприношения, каннибализм! Возможно, как Одиссею, мальчикам предстоит оказаться в стране лотофагов, поедающих лотос забвения, увидеть сирен, спасаться от людоедов-лестригонов. Их маленькую коммуну на склоне холма можно назвать скучной, глупой, живущей плодами чужого, прошлого труда, но они не растеряли всех тех достоинств, что сохраняют в человеке прежде всего человеческое. Как мало уверенности и надежды, что в других сообществах происходит то же самое. Но ближе к рассвету ночные страхи, теряя свои реальные очертания, исчезали. И тогда он думал, как счастливы должны быть мальчики, с каким радостным возбуждением бьются их сердца при виде новых мест и встреч с новыми людьми. Даже если непоправимо сломается их машина и не смогут они восстановить другую, то всегда останется возможность по той же дороге вернуться домой пешком. С едой все будет в порядке. Двадцать миль в день, пускай сто миль за неделю, и даже если им придется прошагать тысячу миль, уже к осени будут они дома. Ну а на машине вернутся гораздо раньше. И когда, он думал об этом, то с трудом сдерживал возбуждение, предвкушая, сколько замечательных новостей привезут их путешественники. Шли недели, и наконец кончились дожди. Зеленая трава на склоне холмов потеряла свою изумрудную свежесть, отцвела и побурела. По утрам облака висели так низко, что доставали до них башни мостов.

5

Со временем все реже стал возвращаться Иш в мыслях своих к мальчикам. Столь долгое отсутствие могло означать лишь одно — они очень далеко от дома. Еще рано ждать их возвращения с другого края континента и совсем рано беспокоиться, что они уже никогда не вернутся. Другие мысли и другие тревоги наполняли его сознание. Он предпринял новую попытку возрождения школы, то есть вернулся к тому, что считал своим истинным предназначением, — учить детей. Учить детей читать, писать, складывать цифры и тем самым пытаться сохранить в Племени истинные ценности, некогда дарованные человеку цивилизацией. Но неблагодарная молодежь ерзала на стульях и с такой тоской заглядывалась в окна, что он понимал: дети хотят на свободу — бегать по траве холмов, соревноваться в проворстве с быками, ловить рыбу. Он испробовал различные уловки, перебрал массу всяких методик, то есть занимался тем, что в прежние времена называлось не иначе как «прогрессивное обучение». Резьба по дереву! Ишу казалось это странным, но, к его удивлению, резьба стала среди детей основным средством творческого выражения. Очевидно, это увлечение перешло к детям по наследству от старины Джорджа. Трудно сказать, как это получилось, но недалеком) Джорджу бессознательно удалось передать детям свою любовь к возне с деревом. Лично Иш не видел в этом ничего привлекательного да и особенным умением или сноровкой похвастаться не мог. А впрочем, какая разница, откуда это пошло! Задача в том, сможет ли он, Иш, как учитель, направить это увлечение на развитие интеллектуальных способностей детей? И он начал учить их геометрии, вернее, как на гладкой поверхности дерева с помощью циркуля и линейки наносить очертания простейших геометрических фигур. Наживку проглотили, и вскоре с великим энтузиазмом и важностью все говорили об окружностях, треугольниках и шестиугольниках. Разрисовывали ими свои дощечки, а потом увлеченно вырезали. Даже Иш стал находить некоторое очарование в этой работе, когда из-под кончика остро отточенного ножа кудрявилась тонкая стружка насчитывающей вот уже четверть века податливой мякоти сахарной сосны. Но еще до того, как были закончены первые фигуры, интерес к геометрии на дереве стал постепенно угасать. Вести концом ножа по краю стальной линейки, в результате чего получать прямую линию было слишком просто и неинтересно. Следуя сложному изгибу, вырезать окружность было гораздо сложнее, но тоже, из-за механического характера работы, скучно. И в законченном виде фигуры, даже Ишу пришлось это отметить, напоминали неудачные образцы машинного труда прежних времен. И дети вернулись к прежнему, не скованному законами геометрии труду, в котором чистота линий с большим удовольствием заменялась полетом фантазии и неожиданной импровизацией. Так было веселее, и потом больше удовольствия доставлял конечный результат. Самым лучшим резчиком бесспорно считался Уолт; а вот читать он не умел, если, конечно, можно назвать чтением мучительно долгое соединение отдельных слогов в единое, образующее слово целое. Но когда в руки Уолта попадали нож и желтая высохшая дощечка, вот тогда он истинно преображался. Ему не нужно было что-то отмерять, используя при этом фокусы геометрии. Если ряд из трех коров оставлял свободное пространство, Уолт просто добавлял туда теленка, и все сразу становилось на свои места. А когда он заканчивал, то казалось, что картина с самого начала именно такой и задумывалась. Он мог вырезать и легкие рельефы, и работать в трех четвертях, и даже делать настоящие объемные фигурки. Дети просто трепетали от восхищения и перед самим Уолтом, и перед плодами его трудов. И опять Иш понял, что потерпел еще одно поражение и его затея использовать детское увлечение для развития интеллектуальных способностей полностью провалилась. И снова он остался наедине с Джои. У Джои не было таланта к вырезанию, но в нем одном жила и продолжала гореть искра интереса к этим вечным истинам и загадкам, заключенным в прямой линии, — истинам, пережившим даже Великую Драму. Однажды Иш застал Джои, когда тот увлеченно вырезал из листа бумаги треугольники различной формы, а потом обрезал их вершины и складывал так, чтобы получить прямую линию.

— И всегда получается? — спросил Иш.

— Да, всегда. Ты говорил, что всегда должно получаться.

— Так зачем ты это делаешь? Джои не мог объяснить зачем, но, зная сына и разделяя его образ мыслей, Иш был более чем уверен — Джои отдает своеобразную дань вечным истинам вселенной. Он словно бросает вызов силам перемен: «А ну попробуйте изменить это, если сможете!» И когда темные силы бессильно отступали — это становилось триумфом разума. Иш снова остался лишь с маленьким Джои — скорее духовно, нежели физически. Когда с громкими воплями освобожденного духа дети вырывались из унылого заточения школы на просторы свободы, Джои часто находил причины не следовать за сверстниками, а оставался сидеть за какой-нибудь толстой книгой, придававшей его хрупкой фигурке невыразимую значительность и впечатление превосходства. В физическом плане все мальчики представляли собой молодых гигантов, и маленький Джои всегда оказывался в хвосте их молодецких забав и приключений. Казалось, что голова его несоразмерно велика в сравнении с телом. Но это, зная о том недетском объеме знаний, которые она вмещала, могло быть лишь иллюзией. А глаза — огромные даже для такой большой головы, — глаза удивительно живые и умные. Единственный из всех детей, он страдал приступами болей в желудке: И Иш терялся в догадках, что могло служить истинной причиной приступов — болезнь внутренних органов или эмоциональная возбудимость. А так как он не мог сводить Джои ни к терапевту, ни к психиатру, догадки оставались только догадками. Очевидным было одно — Джои плохо рос и часто, возвращаясь после игр со сверстниками, едва держался на ногах от усталости.

— Это плохо! — говорил тогда Иш Эм.

— Плохо, — соглашалась она. — Но ведь это ты приучил его к книгам и геометрии. Может быть, поэтому он не так силен и здоров, как остальные.

— Да, наверное, ты права. Но ему хочется выразиться в чем-то другом. Думаю, со временем и он окрепнет.

— А ведь ты не хочешь, чтобы он стал другим… И когда она уходила заниматься своими делами, Иш думал, что Эм права. «Или, — размышлял он, — у нас уже вполне достаточно здоровых, умеющих только скакать молодцов? Но все же я хочу, чтобы у Джои появилась сила. Но даже если он останется слабым и болезненным, пусть даже уродцем, у нас все равно останется личность, в которой будет гореть свет разума». И из всех детей сердце Иша принадлежало лишь Джои. Он видел в нем надежду на будущее и потому часто разговаривал с ним и учил многому. Шли недели, и, пока они все ждали возвращения Дика и Боба, медленно тащилась во времени их школа. Даже Иш не мог найти более оптимистическое название процессу обучения, чем это слово — «тащилась». Всего их было одиннадцать — одиннадцать детей, которых он учил, или пытался учить, в то лето. Школа размещалась в гостиной его дома, и дети собирались здесь из разных домов. Занятия начинались в девять и, с учетом длинной перемены, заканчивались в двенадцать. Иш понимал, что нельзя слишком сильно натягивать вожжи. Сейчас, когда безнадежно провалилась затея подсластить горькую пилюлю геометрии, он учил их арифметике. Он пытался найти практический способ обучения, и, к собственному изумлению, понял, что это, оказывается, совсем не просто. «Если мистер А строит забор длиной в тридцать футов…» — вот такое можно было прочесть в старой книге. Но никто не строит сейчас заборов. Получалось, что попытка объяснить, почему в Старые Времена люди строили заборы, гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Он думал превзойти самые смелые идеи прогрессивного метода обучения и организовать подобие магазина, где ученики будут покупать, продавать и вести бухгалтерский учет. Но и это было слишком далеко от жизненных реалий, потому что никто уже слишком давно не продавал и не было ни одного живого хозяина магазина. В таком случае ему бы пришлось начинать с экскурса в экономические отношения древности. И тогда он совершил героическую попытку представить им чудеса простых чисел. Ему казалось, что он делает успехи, и чем больше рассказывал детям, тем очевиднее постигал сам значение математики как фундаментальной основы, на которой покоится любая цивилизация. Пожалуй, он не мог это выразить словами, но его самого захватывали чудеса, что таились во взаимоотношениях простых чисел. «Почему, — порой думал он, — два плюс два всегда будет четыре и никогда пять? Это осталось неизменным! Даже теперь, когда дикие быки мычат и дерутся на Площади Согласия». И еще он показывал фокусы с трехзначными числами, рассказывая, как они образуются одно из другого. Но, кроме Джои, никто не радовался чудесам, и Иш постоянно ловил их тоскливые, направленные к окну взгляды. Были еще попытки с географией. Его родной предмет, и тут никто не мог выразить сомнения в его квалификации как учителя. Мальчикам нравилось рисовать карты ближайших-окрестностей. Но никто из них — ни мальчики, ни девочки — не проявлял интереса к географии мира как единого целого. Кто и в чем их мог обвинять? Может быть, когда вернутся Боб и Дик, вот тогда появится интерес? Но сейчас детский горизонт замыкался несколькими милями в округе родительского дома. Что для них контуры Европы со всеми ее полуостровами и мысами? Что для них острова, моря и океаны? С историей получалось несколько лучше, хотя то, чему он учил, больше напоминало антропологию, чем чистую историю. Он рассказывал о развитии человека — этого вечно борющегося существа, — который постепенно постигал то одно, то другое, учился развивать себя в одном и ограничивать в другом и сквозь череду ошибок, бед, глупостей, жестокостей достиг выдающихся успехов, пока не добрался наконец до своего конца. Слушали его с легким интересом. Вот почему большую часть учебного времени он уделял чтению и письму, считая чтение ключом ко всем прочим наукам, а письмо — его неотделимой составной частью. Но только Джои по-настоящему пристрастился к чтению и намного опередил своих сверстников. Он понимал смысл слов и даже смысл прочитанных книг.

— А ведь ты не хочешь, чтобы он стал другим… И когда она уходила заниматься своими делами, Иш думал, что Эм права. «Или, — размышлял он, — у нас уже вполне достаточно здоровых, умеющих только скакать молодцов? Но все же я хочу, чтобы у Джои появилась сила. Но даже если он останется слабым и болезненным, пусть даже уродцем, у нас все равно останется личность, в которой будет гореть свет разума». И из всех детей сердце Иша принадлежало лишь Джои. Он видел в нем надежду на будущее и потому часто разговаривал с ним и учил многому. Шли недели, и, пока они все ждали возвращения Дика и Боба, медленно тащилась во времени их школа. Даже Иш не мог найти более оптимистическое название процессу обучения, чем это слово — «тащилась». Всего их было одиннадцать — одиннадцать детей, которых он учил, или пытался учить, в то лето. Школа размещалась в гостиной его дома, и дети собирались здесь из разных домов. Занятия начинались в девять и, с учетом длинной перемены, заканчивались в двенадцать. Иш понимал, что нельзя слишком сильно натягивать вожжи. Сейчас, когда безнадежно провалилась затея подсластить горькую пилюлю геометрии, он учил их арифметике. Он пытался найти практический способ обучения, и, к собственному изумлению, понял, что это, оказывается, совсем не просто. «Если мистер А строит забор длиной в тридцать футов…» — вот такое можно было прочесть в старой книге. Но никто не строит сейчас заборов. Получалось, что попытка объяснить, почему в Старые Времена люди строили заборы, гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Он думал превзойти самые смелые идеи прогрессивного метода обучения и организовать подобие магазина, где ученики будут покупать, продавать и вести бухгалтерский учет. Но и это было слишком далеко от жизненных реалий, потому что никто уже слишком давно не продавал и не было ни одного живого хозяина магазина. В таком случае ему бы пришлось начинать с экскурса в экономические отношения древности. И тогда он совершил героическую попытку представить им чудеса простых чисел. Ему казалось, что он делает успехи, и чем больше рассказывал детям, тем очевиднее постигал сам значение математики как фундаментальной основы, на которой покоится любая цивилизация. Пожалуй, он не мог это выразить словами, но его самого захватывали чудеса, что таились во взаимоотношениях простых чисел. «Почему, — порой думал он, — два плюс два всегда будет четыре и никогда пять? Это осталось неизменным! Даже теперь, когда дикие быки мычат и дерутся на Площади Согласия». И еще он показывал фокусы с трехзначными числами, рассказывая, как они образуются одно из другого. Но, кроме Джои, никто не радовался чудесам, и Иш постоянно ловил их тоскливые, направленные к окну взгляды. Были еще попытки с географией. Его родной предмет, и тут никто не мог выразить сомнения в его квалификации как учителя. Мальчикам нравилось рисовать карты ближайших-окрестностей. Но никто из них — ни мальчики, ни девочки — не проявлял интереса к географии мира как единого целого. Кто и в чем их мог обвинять? Может быть, когда вернутся Боб и Дик, вот тогда появится интерес? Но сейчас детский горизонт замыкался несколькими милями в округе родительского дома. Что для них контуры Европы со всеми ее полуостровами и мысами? Что для них острова, моря и океаны? С историей получалось несколько лучше, хотя то, чему он учил, больше напоминало антропологию, чем чистую историю. Он рассказывал о развитии человека — этого вечно борющегося существа, — который постепенно постигал то одно, то другое, учился развивать себя в одном и ограничивать в другом и сквозь череду ошибок, бед, глупостей, жестокостей достиг выдающихся успехов, пока не добрался наконец до своего конца. Слушали его с легким интересом. Вот почему большую часть учебного времени он уделял чтению и письму, считая чтение ключом ко всем прочим наукам, а письмо — его неотделимой составной частью. Но только Джои по-настоящему пристрастился к чтению и намного опередил своих сверстников. Он понимал смысл слов и даже смысл прочитанных книг.

Несмотря на постоянно преследующие горькие разочарования, Иш не терял надежды и всякий раз хватался за любую возможность вложить хоть какие-нибудь знания в непокорные детские головы. Порой они сами предоставляли ему такую возможность. В один из дней мальчики постарше ходили в более дальний, чем обычно, поход по окрестностям и на следующее утро принесли в класс растущие в тех краях орехи. Они раньше не видели таких орехов и потому, сгорая от любопытства, ждали, что им скажет школьный учитель. Иш решил расколоть несколько и попробовать дать предметный урок биологии. Он попытается использовать преимущества детского любопытства, создавая впечатление, что именно они стали инициаторами этого урока. И тогда он послал Уолта на двор принести два камня, чтобы ими расколоть твердую скорлупу. Уолт вернулся с двумя обломками кирпича. Совершенно очевидно — в его словаре понятия «камень» и «кирпич» не имели смысловых различий. Иш решил не занимать внимание аудитории объяснением столь незначительных тонкостей, так как путем проб и ошибок пришел к заключению, что попытка расколоть твердый орех кирпичом скорее закончится разбитым пальцем, чем расколотой скорлупой. Соображая, что бы такое приспособить более подходящее, он рассеянно окинул взглядом комнату, и тут совершенно случайно на глаза ему попался молоток. Как всегда, его старый приятель занимал свое обычное место на каминной полке.

— Пойди подай мне молоток, Крис, — сказал он, обращаясь к маленькому, сидевшему ближе всех к камину мальчику. Обычно Крис бывал счастлив, если ему предоставлялась возможность во время урока немного размять ноги, вскочить со стула и совершить какое-нибудь активное, в отличие от умственного процесса, действие. Но сейчас происходило непонятное. Крис даже не шелохнулся, и только глаза его затравленно бегали по лицам сидящих рядом Уолта и Вестона. При этом вид Крис имел весьма жалкий, и смущение заметно перерастало в видимое беспокойство.

— Встань и подай мне молоток, Крис! — повторил Иш с некоторым раздражением, резонно считая, что Крис, как обычно, витал в облаках и сейчас, услышав свое имя, просто не понимает, о чем его просят. Но тут произошло вовсе невероятное.

— Я… я не хочу! — выкрикнул Крис. Мальчишке было уже восемь, и никто не считал его плаксой, но сейчас Иш видел, что тот по совершенно непонятным причинам готов вот-вот разрыдаться. И он оставил Криса в покое. Но ему был нужен молоток, а молоток продолжал стоять на каминной полке.

— Так кто принесет мне молоток? — после некоторого замешательства снова спросил он. Вестон бросил короткий взгляд на Уолта, а две сестренки — Барбара и Бетти, — не сговариваясь, глянули друг на друга. Эти четверо в классе были самыми старшими, и все четверо продолжали смотреть по сторонам, но никто из них не двинулся с места. Естественно, что точно так же, украдкой поглядывая на товарищей, вели себя и младшие. И хотя Иш пребывал в полном недоумении, он не собирался предпринимать какие-то дисциплинарные меры и уже было приготовился подняться и самому взять молоток, как в гостиной стали происходить совсем уже странные и малопонятные события. С места встал Джои. Прошел через всю комнату и остановился у камина. Все дети не спуская глаз следили за каждым его движением. В комнате повисла гнетущая тишина. Джои стоял у камина. Вот он протянул руку и взял молоток. Сдавленно ойкнула самая маленькая девочка. В более ничем не нарушаемой тишине Джои вернулся к столу Иша, подал молоток, а потом медленно развернулся и пошел к своему месту. Застыв в немом оцепенении, дети смотрели на Джои. Джои сел, и в ту же секунду Иш взмахнул молотком, и твердая скорлупа ореха глухо треснула от сильного удара. И звук этот, глухой и гулкий, кажется, снял достигшее наивысшей точки напряжение. Только к полудню, когда гостиная опустела и дети с радостными воплями освобожденного духа разлетелись по своим делам, Иш снова вернулся к недавнему происшествию и с изумлением, смешанным с испугом, пришел к заключению, что не далее как всего лишь час назад он столкнулся с проявлением суеверия — суеверия в самом чистом виде. Вероятно, бессознательно, но все дети связывали молоток со странным и мистическим для них прошлым. Молоток использовался только в самый торжественный и официальный праздник их Племени; все остальное время он неподвижно, предоставленный самому себе, стоял на камине. И, по правде говоря, в руки его брал только Иш, и больше никто. Теперь он вспомнил, с какой неохотой пошел за молотком Боб и как быстро, словно желая поскорее отделаться, передал его отцу. Неудивительно, что молоток стал для детей воплощением какой-то могучей, способной стать опасной для них, достаточно лишь одного неосторожного прикосновения, силы. Иш мог представить, как это все происходило: сначала игра, но шли годы, и постепенно все стало восприниматься действительно всерьез. А что касается Джои — вот еще один пример его места «над толпой». Возможно, что и Джои не рассматривает этот молоток как самый обычный, ничем не примечательный инструмент, каких много. Возможно, что он тоже находится во власти суеверий, но суеверия эти более высшего порядка, чем просто страх. Понимая, что у него очень много общего с отцом, а умение читать — тому подтверждение, Джои, как наследник Великого Жреца, Благословенное Дитя, имеет право дотронуться до святой реликвии, способной поразить своей злой силой любого другого, не входящего в круг избранных. Возможно — и это похоже на Джои, — он сам помогал создать эту пирамиду суеверий, чтобы на ней выстроить фундамент своей значительности. Нет, совсем не трудно будет победить эти суеверия — именно такой мыслью закончил Иш свои размышления. Но к вечеру его опять начали одолевать сомнения. Причиной стали играющие на дорожке перед домом маленькие дети. Игра заключалась в том, что, перепрыгивая с одной каменной плитки на другую, они звонкими голосами выкрикивали старый детский стишок:

Кто на трещину ногой — Голова с плеч долой!

В Старые Времена Иш часто слышал эту рифмованную детскую ерунду. Тогда она не значила для него ничего — просто маленькая детская ерунда. Вырастая, дети очень скоро понимают, что такие и подобные вещи есть просто глупости, которых могут бояться разве совсем маленькие. Но сейчас кто их научит и объяснит, что такое детские суеверия? Ведь они живут в обществе, которое не имеет традиций и, более того, не имеет тенденции накапливать традиции, используя книги как их неисчерпаемый источник. Он сидел в кресле и слушал, как, играя, дети на все голоса распевали свой страшный стишок. И пока, причудливо переливаясь в лучах солнца, поднимался к потолку дым его сигареты, Иш одно за другим вспоминал раздражающие проявления суеверий. Эзра носит в кармане серебряный пенни, и дети, без сомнения, смотрят на этот пенни с таким же суеверным испугом, как и на молоток. Молли стучит по дереву, и Иш с раздражением вспоминает, как видел детей, повторяющих этот глупый стук по дереву. Смогут ли они, когда вырастут, понять что это просто ничего не значащие маленькие привычки, позволяющие взрослым чувствовать себя спокойнее, и не больше? С неохотой, но все же Иш стал склоняться к мысли, что детские суеверия есть серьезная, заслуживающая внимания проблема. В Старые Времена предрассудки и суеверия одной семьи или небольшой группы семей могли оказывать на детей очень большое влияние, но с возрастом, когда круг общения расширяется, эти семейные традиции постепенно теряют свое значение и приходят в равновесие с общепринятыми верованиями и традициями общества. Кроме всего прочего, существовало огромное, правильнее будет сказать, ошеломляющее пс своей многочисленности разноцветье культур и традиций — традиции христианства, западных и восточноевропейских цивилизаций, англо-американская культура. Можно по-разному подходить к оценке этого явления, но никто не станет отрицать, что влияние культур и традиций во благо или во вред человеку было настолько огромным, что поглощало любую личность без остатка и никто был не вправе считать себя свободным от этого влияния. Но их маленькая община утратила большую часть традиций. Кое-что потеряно по вполне объективным причинам, так как семеро переживших катастрофу (Иви, конечно, не в счет), вполне естественно, не могли сохранить и передать все характерные для воспитавшего их общества традиции. Много утрачено из-за того, что в общине произошел разрыв в преемственности поколений и не было старших детей, способных передать традиции детского мира своим маленьким братишкам и сестренкам, — ведь первых родившихся после катастрофы детей учили играть их папы и мамы. Вот почему их дети — это мягкий, податливый воск, из которого можно лепить все, что угодно. За этим скрывались огромные возможности, ответственность и опасность. Большая опасность — от одной этой мысли он зябко поежился, — если их маленькое сообщество попадет под влияние злой силы демагога. Но при этом — Иш криво усмехнулся — в их податливой и мягкой, как воск, компании все дети, за одним исключением, сколько он ни старался, не обладали истинным стремлением к знаниям и книге. Это могло означать, что более могущественная сила — вся окружающая среда — противодействует его благим начинаниям. Но что если снова вернуться к проблеме суеверий… Возможно, их появлением община обязана отсутствию в их среде — так уж получилось — истинно верующих. Вероятнее всего поэтому в головах детей образовался некий духовный вакуум, который был моментально заполнен верой в сверхъестественное. Не в этом ли кроется подсознательное стремление объяснить таинственные законы жизни… А ведь много лет назад они проводили совместные церковные службы, а потом прекратили, посчитав лишенными элементарного здравого смысла. Выходит, что отказ от религии стал серьезной ошибкой, допущенной общиной. Вот когда Иш по-настоящему понял, что лишил себя возможности стать создателем религии целого народа. Дети принимают на веру все, что бы он ни сказал. Проявив настойчивость, повторяя одно и то же бесконечное число раз, он, безусловно, может сделать так, что они поверят в абсолютную истинность любых религиозных догм. Он может убедить их, что Господь Бог сотворил мир за шесть дней и нашел его прекрасным. Они поверят. Он может рассказать им индейскую легенду о том, что мир создан стараниями Мудрого Койота. Они поверят. А что он может рассказать им, сохранив собственные убеждения? Полдюжины космогонических теорий создания мира, которые еще помнит со студенческой скамьи? Возможно, они поверят и этому, хотя премудрости космогонии по силе воздействия будут явно проигрывать истории и Бога, и Мудрого Койота. Что бы он ни сказал, что бы ни выбрал, всему можно придать форму и содержание вполне сносной веры. И снова, как много лет назад, Иш испытал отвращение к самой идее, ибо дорожил чистотой собственного скептицизма. «Лучше ничего не знать о Боге, — вспомнил он свое давнее увлечение Библией, — чем думать недостойное Его». Иш прикурил еще одну сигарету и снова откинулся на спинку кресла… Эта проблема духовного вакуума! Она беспокоила его. Если не заполнить пустоту чем-то положительным, его потомки в третьем или четвертом поколении станут предаваться обрядам первобытного колдовства, трепетать перед злыми духами и проводить эксперименты ритуального каннибализма. Они начнут исповедовать ву-ду, шаманизм, табу… Последнее заставило его испытать острый приступ вины. Дело в том, что в Племени уже существовали верования, по силе своей приближающиеся к силе воздействия табу, и безусловно, без всякого злого умысла но именно он заложил первые основы их существования. Иви, например. Он, и Эм, и Эзра решили это давно. Они не хотели, чтобы полоумные дети от Иви стали обузой для всей общины, и поэтому предпринимали все возможное, чтобы по крайней мере для мальчиков сделать ее неприкасаемой. Светловолосая Иви с огромными голубыми глазами была, наверное, самой красивой среди них. Но Иш был уверен, что никто из мальчиков не рассматривает Иви как предмет сексуального влечения. Вряд ли мальчики думали или боялись, что с ними произойдет нечто плохое, просто изначально была исключена возможность возникновения даже иллюзорной мысли о каких-то связях с Иви. Запрет стал сильнее закона. Только такой запрет мог быть отнесен к разряду табу. И еще одна проблема, созвучная с первой, — проблема супружеской верности. Изначально страшась раскола их маленького сообщества из-за ревности, старшие не столько учили супружеской верности, сколько на собственном примере показывали, что иного просто не может быть. Молодых женили так рано, как это было возможно. Двоеженство Эзры воспринималось как реалия, не требующая объяснений. И хотя Иш не был склонен рассматривать сохранение супружеской верности как явление, полностью соответствующее определению запрета, но все же если рассматривать заключенные браки с точки зрения их предопределенности судьбой, а не желанием молодых, то это понятие по смыслу оказывалось весьма близким к табу. Первое нарушение запрета — а оно обязательно будет — безусловно приведет к потрясению с Непредсказуемыми последствиями. Третьим возможным примером табу — хотя и меньшего масштаба — явилось превращение Университетской библиотеки в неприкосновенную святыню. Это случилось, когда старшие мальчики были еще малышами. Однажды Иш водил их в дальний поход, в результате чего они оказались на территории Университетского городка. И пока он сам безмятежно дремал в тени деревьев, двоим удалось отодрать доску, которой после первого посещения библиотеки Иш прилежно забил окно, залезть внутрь, добраться до книг, а потом увлеченно расшвырять их по полу. В страхе от предчувствий, что с его сокровищницей может происходить нечто ужасное и непоправимое, он последовал за ними. После Ишу всегда было стыдно вспоминать случившееся, но в тот момент ярость возобладала над здравым смыслом и он избил малышей. Возможно, что неподдающаяся пониманию, беспричинная, смешанная со страхом ярость взрослого запомнилась детям гораздо сильнее, чем само наказание. И без сомнения, в рассказах младшим они в красках описали испытанное потрясение. Библиотека сохранила свою неприкосновенность, и Иш мог теперь только радоваться. Но как он начал понимать, произошедшее тоже можно было отнести к разряду табу. Существовал еще и четвертый пример — пример, с которого начались его сегодняшние размышления. Иш выбрался из кресла и подошел к камину. Молоток стоял на прежнем месте, на каминной полке, куда Иш сам поставил его после окончания занятий. Он не стал просить об этом детей — даже Джои. Он предпочел не затрагивать проблему молотка вторично. И теперь молоток стоял на своей четырехфунтовой головке из тускло поблескивающей, тронутой веснушками ржавчины стали. Как долго этот молоток и человек находятся рядом. Он нашел его в горах незадолго до укуса змеи, и потому молоток можно было назвать самым старым его другом. Молоток был с ним еще раньше, чем Эм и Эзра. Словно увидев впервые, Иш внимательно, ощущая непонятную внутреннюю неловкость, разглядывал молоток. Ручка совсем плохая. Дожди и сырость, после того как, кем-то потерянный, лежал молоток под открытым небом, не пощадили ее. А еще раньше, наверное случайно, ею попали по камню, и от удара осталась на ручке трещина. Какое это дерево? Он не знал. Скорее всего, вяз или орешник-гикори. Самое простое — это избавиться от молотка. Он может швырнуть его в Залив. Нет, решил он, когда прошло первое импульсивное чувство. Так он будет пытаться лечить вторичные симптомы болезни, а не причину, их порождающую. С уничтожением молотка детская вера в сверхъестественное не только сохранится, но может принять еще более зловещую и уродливую форму. Он стал думать о показательном уничтожении молотка, представив факт уничтожения как некое символическое доказательство того, что молоток не имеет и не может обладать сверхъестественной силой. Это хорошая идея, но оказывается, у него самого нет силы, способной помочь в уничтожении. Ручку он сожжет без всяких проблем, но что делать со сталью? В его распоряжении не было средств, способных легко и необратимо уничтожать железо. Даже если он достанет кислоту и будет пытаться растворить в ней сталь — все это отнимет столько сил и времени, что дети вполне резонно начнут верить — в молотке действительно заключена некая скрытая, могущественная сила. И тогда он по-новому взглянул на молоток — как на нечто, выходит, действительно обладающее скрытым могуществом и живущее своей собственной жизнью. Да, молоток обладал всеми качествами, присущими истинному символу, — постоянством, реальностью, силой. Очевидной была и фаллическая форма. И чем больше он смотрел на молоток, тем страннее мысли возникали в его голове. Почему он не дал имя молотку, хотя часто мужчины давали имя оружию, которое являлось символом могущества, — «Маделон», «Красный Бесс», «Килдаэрин», «Эскалибур»… А еще раньше молот являлся символом принадлежности к божественному. Тор носил с собой молот, наверное, и другие боги не обходились без него. Среди королей был такой древний король франков, знаменитый победой над сарацинами у Пуатье… кажется, Чарльз Мартелл — Чарльз Бьющий Молотом! Иш Бьющий Молотом! Вот почему, взвесив все за и против, на следующее утро, когда дети вновь собрались в гостиной, Иш не рискнул возвращаться к теме суеверий. Будет лучше, уговаривал он себя, просто выждать. День, два или неделя — ничего не изменят, а ему нужно время все хорошо обдумать, тем более что сейчас все его мысли были заняты Джои. В результате внимательных наблюдений последних недель Иш с явной неохотой, но все же должен был признать в Джои задатки испорченного ребенка. Летом Джои исполнилось десять. Раннее развитие не прошло даром, и мальчик стал серьезно задирать нос. По возрасту он стоял между двенадцатилетними Уолтом и Вестоном и восьмилетним Крисом. Развитый не по годам умственно, он, естественно, ничего не мог иметь общего с Крисом и инстинктивно тянулся к компании старших — Уолта и Вестона. Это, как понимал Иш, было для Джои очень тяжело, так как приходилось решать непосильную задачу сравниться в физической силе со старшими, поскольку они, по естественным законам возраста, гораздо сильнее Джои. Более того, он перестал замечать сестру. Может быть, потому, что находился в том возрасте, когда мальчики не интересуются девочками, а может, оттого, что Джози просто не могла похвастаться столь блестящими способностями, как он сам. Наверное, потому все, что делал или пытался делать Джои, несло некую ауру напряженности от желания всегда и во всем быть первым. Снова и снова Иш возвращался к, казалось бы, незначительному эпизоду, когда дети побоялись дотронуться до молотка, но молча признали в Джои полное право сделать то, что сами сделать не осмеливались. Очевидно, верили, что Джои унаследовал некую дающую право на поступок силу. Иш мысленно возвратился к тем далеким временам, когда запоем читал книги по истории человечества, и вспомнил о широко распространенной вере, что отдельные личности могут обладать неким сверхъестественным могуществом. Мана — кажется, так называют это антропологи. Возможно, дети верили, что Джои обладал маной; возможно, и сам Джои в это верил. Несмотря на некоторую ограниченность, физическую слабость и все более заметные дурные свойства характера Джои, мысли Иша были обращены именно на него и волновал его больше этот — с задатками испорченного — мальчик, чем кто-либо из остальных детей. В Джои жила надежда на будущее. Только благодаря силе разума — и в это Иш верил твердо — человечество снова достигнет высот цивилизации и только постоянно оттачивая этот разум сможет возродиться и достигнуть прежних высот. А в Джои жил свет разума. Вполне вероятно, что он обладал и той — другой — силой. Мана может быть заблуждением недалеких, примитивных умов, но даже цивилизованные, современные люди признавали существование странной силы, дающей безусловное право на лидерство Кто смог объективно доказать, почему одна личность имеет такое право, в то время как другая, обладающая несравненно лучшими профессиональными качествами, такого права не имеет? Насколько понимает это сам Джои? Сколько раз Иш задавал себе этот вопрос и ни разу не мог найти достойного ответа, но именно этим летом начал все больше и больше убеждаться, что именно в Джои заключена их надежда на будущее. Прочь мистицизм! Все мысли о мане — ерунда! Только Джои способен пронести свет через эти темные времена. Только он способен накопить, а значит, передать потомкам великое наследие человеческих знаний. Но не только способность впитывать знания отличала Джои от других. Ему было всего десять, но он уже начинал экспериментировать, открывать свои собственные пути в познании. Ведь это он сам научился читать. Но если судить по справедливости, то пока все открытия Джои не поднимались выше детского уровня. Был у них памятный случай с головоломками. Как уже случилось с резьбой по дереву, совершенно неожиданно началась в детском коллективе эпидемия повального увлечения головоломками, и в поисках их дети облазили и обшарили все близлежащие магазины. Иш часто наблюдал за ними во время игры и заметил, что у Джои получается не все так складно, как у остальных ребят. Возможно, у мальчика отсутствовали какие-то элементы пространственного воображения. Порой Джои пытался соединить совершенно и очевидно не соединяемое, и другие тогда бурно возмущались и дразнили его. Болезненно переживающий столь видимую неполноценность Джои перестал играть. Но вскоре и совершенно неожиданным образом у него появилась идея, как выйти из столь щекотливого положения. Он отобрал себе кусочки одного желтого цвета и теперь мог ставить их гораздо быстрее, а значит, опережать остальных. А когда он с гордостью демонстрировал свои картинки, это произвело на всех неизгладимое впечатление, но стоило раскрыть секрет успеха, как тут же последовало глубокое разочарование.

— Ерунда, — вынес окончательный приговор Вестон. — Как ты делаешь, конечно, быстрее получается, но не так весело. И ведь никто не следит, как быстро мы управимся. И Бетти была солидарна с Вестоном:

— Чего тут веселого? Сначала собирай желтые кусочки, потом голубые кусочки, потом красные кусочки и знай клади их в разные места! Джои не удалось найти достойных аргументов в защиту своего метода, но Иш прекрасно понимал внутренние мотивы его действий. Разумеется, никто не подгонял детей, никто не заставлял как можно быстрее собрать законченную картинку, и смысла в подобной быстроте, конечно, не было, но получать качественные результаты с минимальной затратой времени и сил являлось естественным для Джои — зачем ползать, если ты умеешь ходить? Кроме того, в нем жил присущий Америке и американцам дух первенства — мощный побудительный стимул, сделавший страну великой. Лишенный от природы дара пространственного воображения, как, впрочем, и хорошо развитых бицепсов, мальчик сумел найти способ, как с помощью интеллекта стать первым. «Он умеет работать головой», — кажется, так когда-то они все любили говорить. Что касается самого открытия, то оно принадлежало десятилетнему существу. Только за одно это его можно было отнести к разряду выдающихся, но оно доставляло Ишу невыразимое наслаждение еще и потому, что в нем зримо присутствовал элемент, без которого не мыслилось прогрессивное развитие человечества, — классификация, главный инструмент в познании всего нового. Логика — вот что выросло из разделения на подобное, и, безусловно, язык — с его бесчисленным количеством глаголов, существительных и прочих частей речи, нашедших свое законное место только благодаря классификации. Открыв законы распределения по признакам, человек смог придать хотя бы относительный порядок на первый взгляд хаотичному и беспорядочному окружающему его миру. Что касается языка, то и здесь видел Иш открытия беспокойного разума Джои. Для мальчика способности вслух произносить слова не являлась, как для многих слепым инструментом выражения собственных ощущений и потребностей. Речь для него стала еще и восхитительной игрой. В отличие от остальных детей у него наблюдался интерес к рифмованному слогу, к каламбурам. Он любил загадки. Однажды Иш слышал, как он загадывал одну.

— Я сам придумал, — гордо объявил он. — Почему человек, рыба и змея похожи? Слушатели не увидели в вопросе ничего заслуживающего интереса.

— Потому что все чего-то едят, — после некоторого молчания последовало вялое предположение Бетти.

— Это очень просто, — сказал Джои. — Все чего-нибудь едят. Даже птицы и то едят. Прозвучали еще одно-два предположения, после чего кто-то резонно отметил, что пора бежать и заниматься более серьезным делом. Джои понял — ему грозит неминуемая опасность лишиться аудитории и, пока еще не угасли последние остатки интереса, быстро выпалил свой собственный ответ:

— Они все одинаковые, потому что не летают! В первый момент Иш тоже не нашел ничего выдающегося в предложенной отгадке и не сразу понял, что только в действительно изощренном мозгу десятилетнего могла возникнуть такая блестящая мысль: сравнение от противного. И тогда в памяти Иша неожиданно всплыло старое определение. «Гениальность — есть способность видеть невидимое». Конечно, от этого, как и от любого другого определения гениальности можно было камня на камне не оставить, ибо определения эти не только к гению можно было отнести, но с равным правом и к лишенному разума сумасшедшему. Но все же в определении этом чувствовалось нечто рациональное, ведь считаться великим мыслителем мог лишь тот, кто чувствовал, чего нет, и искал это невидимое, и открывал его. Но чтобы найти — если, конечно, находка не была обязана удаче слепого случая, — нужно сначала понять, что это невидимое существует, что оно просто временно отсутствует в многообразной картине бытия. Это лето стало для Джои временем открытий и экспериментов. Как-то раз он заявился домой, странно покачиваясь и с сильным запахом вина. Как выяснилось, втроем, вместе с Уолтом и Вестоном, дети посетили ближайший винный магазин. Еще одна проблема, над которой часто задумывался Иш. Однажды он додумался до того, что, зайдя в винную лавку, открывал бутылки и методично выливал их содержимое на землю. Правда, через час усердного труда понял, что не может похвастаться количественными результатами и уничтоженное есть капля в море неисчерпаемых запасов спиртного. Трезво размышляя, он пришел к выводу, что сложившаяся ситуация мало отличается от тех возможностей, которые в мальчишеском возрасте были открыты и ему самому. В те давние годы на полках буфета всегда стояла принадлежавшая отцу пара-другая бутылок виски, шерри или бренди. И ничего не могло воспрепятствовать маленькому Ишу, если бы ему захотелось провести тайный эксперимент. Он не захотел, и, как показывал опыт, никто из его детей и внуков не испытывал серьезного влечения к этим несметным и доступным богатствам. Да и случаев пьянства в общине за все эти годы никогда не отмечалось. Возможно, потому, что спокойная жизнь не требовала каких-то дополнительных стимуляторов, или потому, что алкоголь был доступен, как доступен был воздух, и, потеряв сладость запретного плода, растерял некогда окружавший его ореол значительности. Что касается Джои, то Иш был рад, что у маленького пьянчужки хватило ума выпить совсем немного, то есть то количество, которое не привело ни к отравлению, ни к полной потере сознания. Возможно, и тут ему удалось произвести впечатление на своих собутыльников постарше и снова доказать свое превосходство, ибо Уолт и Вестон заявились домой в гораздо худшем состоянии. Но как бы то ни было, мальчик оказался явно подвыпившим и не сильно возражал, когда его немедленно уложили в постель. В соответствии с моментом Иш счел возможным расположиться на краю кровати Джои и прочесть маленькую лекцию об опасности бездумных экспериментов и глупом безрассудстве подобным образом доказывать свое превосходство над другими. Он говорил и не отрываясь смотрел в маленькое, с огромными глазами личико сына. В них жил разум, в этих глазах, и, несмотря на алкогольные пары, было совершенно очевидно, что Джои все понимал. И еще в этих глазах было выражение единства, так, словно они опять говорили Ишу: «Мы понимаем друг друга. Мы оба понимаем смысл этой жизни. Мы совсем не такие, как они». В приливе, затопившем его до краев, чувства любви и привязанности к младшему сыну Иш наклонился и взял маленькую ручку в свою большую ладонь. А когда увидел ответный, полный любви и преданности взгляд этих огромных глаз, понял, что за этой напускной мальчишеской самоуверенностью скрывается застенчивая и ранимая душа. Наверное, и он сам был таким. Может быть, и тошнит мальчика именно из-за этой робости?

— Джои, мальчик, — произнес Иш, все еще во власти переживаемых чувств жалости и любви, — зачем ты так мучаешь себя? И Уолт, и Вестон — они же на целых два года старше. Успокойся, не гонись за ними. Через десять лет, через двадцать лет, что бы они ни сделали, ты будешь далеко впереди. И он увидел легкую, счастливую улыбку на губах сына. Но Иш знал, что счастьем Джои обязан переживаемому чувству единства с отцом, но никак не впечатлению от только что услышанных слов. Любой ребенок, даже такой не по возрасту развитый, как Джои, живет настоящим, и говорить с ним о том, что будет через десять лет, все равно что говорить о том, что ожидает его через век. Иш снова взглянул на маленькое личико и увидел, как под действием вина странными, сонными и отсутствующими становятся глаза Джои. Но любовь к сыну не исчезала, она росла и заполняла его, как никогда раньше. «Это он, это он, — думал Иш. — Благословенное Дитя! Он единственный продолжит!» Глаза мальчика наполнились сонной одурью, тяжелые веки закрылись, но Иш продолжал сидеть на кровати и держать в ладони руку сына. А потом, наверное потому, что сон так похож на смерть, холодные пальцы страха сжали сердце. «Заложники судьбы», — подумал он. Когда человек любит, он раскрывает сердце и душу. Ему повезло. Он испытал великое чувство любви возле Эм и теперь снова — рядом с Джои. Как же он был счастлив подле Эм и никогда, никогда не сможет представить, что Эм больше не будет. Эм сильнее любой смерти. С Джои все по-другому. Маленькую ручку все еще сжимает его ладонь, и он чувствует, как слабо бьется под кожей тонкая жилка. Она так близка и так беззащитна, что достаточно лишь царапины… Какая судьба ждет этого хрупкого мальчика с разумом титана? Он один способен придать законченную форму будущему миру. Ему нужно совсем немного: силы духа и тела. И еще стать с годами мудрее и… постараться выжить.

Между намерением и исполнением желаемого всегда лежит преграда. Не выдержит натруженное сердце, блеснет предательски клинок, оступится лошадь под всадником, вырастет раковая опухоль — да мало ли их, наших невидимых, коварных врагов… И тогда будут сидеть они у затухающего костра при входе в каменный зев пещеры и говорить: «Горе нам! Нет его больше среди нас, и некому вести нас!» Или когда скорбью отзовутся в сердцах удары погребального колокола, соберутся они перед дворцом и скажут: «Зачем случилось такое? Кто теперь направит нас на путь истины мудрым советом?» Или встретятся на перекрестке улиц большого города и посетуют горько: «Как все таки печально, что это произошло. Ведь нет другого достойного занять это место». Катится многовековая история человечества, и во все времена слышны в ней горькие стенания: «Если бы не заболел молодой король… Если бы жил наш принц… Если бы генерал так безрассудно не бросил армию в наступление… Если бы не надорвал непосильной работой сердце свое Президент…» Между намерением и исполнением желаемого всегда помехой стоит хрупкая человеческая жизнь.

И снова поредели туманы, и пришло время первых жарких дней. «Я снова вижу это! — думал Иш. — Снова вижу великий маскарад природы! Теперь настало время засухи и смерти. Теперь на смертное ложе перенесли божество всего живого. Но придут дожди, и снова зелеными станут склоны холмов. А потом придет то утро, когда с крыльца дома своего увижу я, как на закате займет солнце самую южную точку своего пути. И тогда соберемся мы вместе, и снова выбью я число на камне. Интересно, как назовем мы этот год?» И еще пришло время ждать возвращения Дика и Боба. Бывали дни, и приходило к Ишу чувство вины, что позволил мальчикам уехать. Но постепенно он свыкся с этой мыслью, привык и уже не чувствовал той остроты внутренней боли, как бывало раньше. А когда отступило одно беспокойство, на смену ему пришло новое, и новое чувство вины мучило его. И не знал Иш, как победить его. Дети! Их суеверия и их представления о божественном! Он помнит, как говорил себе, что справится. Он помнит, как говорил себе, что справится на следующее утро. Целое лето прошло, и ничего не сделано. Или он не хочет ничего делать? А может, желает, чтобы дети действительно думали о Джои как о наследнике особенной силы? Или, боясь в этом признаться, где-то в глубине души хочет, чтобы дети думали о нем — Ише — как о Боге? Не каждый день и даже не раз в год доводится человеку забавляться отравляющей сладким дурманом мыслью, что он может и уже сделал первый шаг к цели, за которой становится человек Богом. Ну, пускай полубогом, пускай существом, обладающим особенной, могучей силой. С той самой поры, когда бедняжка Крис, глядя на молоток, глотал слезы, — с той самой поры стал думать Иш, как относятся к нему дети. Непредсказуемым, изменчивым было это отношение. Порой, как в истории с молотком, замечал он нечто похожее на священный трепет. Видно, считали дети, что в нем, как и в Джои — но, конечно, в большей степени, — жило могущество маны. Ведь он был способен на странные, сродни великому искусству подвиги. Он знал значение приводящих в недоумение незнакомых слов. Он знал загадочную жизнь чисел. Благодаря странной силе он знал прячущийся за далеким горизонтом неведомый мир. Знал, что там, где кончается Залив и начинается океан, за маленькими горными вершинами Фараллонов, если подняться на холмы, видимыми в легкой голубой дымке прозрачного утра лежат зеленые острова. Дети его, как понемногу стал понимать Иш, были не просто детьми, а существами в высшей степени наивными, неопытными и простодушными, какими редко бывали дети в Старые Времена. Никто из них и никогда не видел вокруг ничего большего, чем жалкая горстка в несколько дюжин себе подобных. И хотя Иш верил, что жизнь их счастлива, но счастье это было от простоты жизни с ее монотонным повторением простых событий. Они не страдали от бесконечной череды перемен, что на пользу или во вред, но постоянно влияли на еще слабые детские души Старого Времени, порой ломая их или, наоборот, рождая сильных. Столь простодушные дети могут начать испытывать перед ним страх, считать, что в этом человеке заключена некая сила — непонятная, а потому страшная. Порой он чувствовал, что не ошибается, и даже видел в детских поступках подтверждение того, что не ошибается. Но с другой стороны, он был их отец, или дед, или дядя Иш — тот, кто всегда был рядом, кто, играя, ползал с ними по полу, когда были они совсем малышами. И потому, как у всякого другого ребенка, их уважение к такому взрослому ограничивалось вполне естественными рамками. И дети постарше вольно или невольно, но уже могли действием или словом показать, что старый человек — это существо порой бестолковое и способное ошибаться. Может быть, они и испытывали перед ним благоговейный трепет, но это нисколько не мешало проделывать над ним всякие детские штучки. Наверное, через неделю после происшествия с молотком он нашел на стуле кнопку — маленькую кнопку, веселую шутку всех учеников с тех пор, как появились школы, а в школах — учителя. И еще, когда они, давясь едва сдерживаемым смехом, уходили из гостиной на свободу улиц, Иш обнаружил, что кто-то опять сыграл с ним старую шутку, приколов булавкой кусок тряпки, так что, свисая, она болталась сзади, как длинный белый хвост. Иш никогда не сердился и никогда не искал шутников-исполнителей. В каком-то смысле шутки даже льстили его самолюбию. Дети шутят — значит, считают одним из своих. Но порой их забавы доставляли огорчение. Ведь где-то в глубине души он был не чужд мысли считать себя народным героем, этаким полубогом. Разве полагается полубогу подкладывать на стул кнопку или прикалывать длинный белый хвост? Разве достоин народный герой такого обращения? Но чем больше он размышлял над этими, весьма противоположными по смыслу явлениями — благоговейным трепетом и неуважительными забавами, — тем больше склонялся к мысли, что не так они и несовместимы и история уже знает подобные случаи.

Странно быть Богом! Они приносят упитанного тельца с позолоченными рогами и забивают его у подножия твоего алтаря. И ты горд и рад жертвоприношению. Но потом они берут голову, рога, хвост и шкуру и в шкуру заворачивают скользкие окровавленные внутренности. И всю эту никому не нужную гадость они сжигают перед твоим алтарем, а потом спешат полакомиться нежным мясом с жертвенных ляжек. Ты видишь обман, и обман рождает в тебе гнев — божественный гнев. Ты собираешь черные тучи и берешь в руки извивающиеся змеи молний. «Но нет, — начинаешь думать ты. — Это ведь мои люди! Сегодня у них много еды, они растолстели, горды и в гордыне своей неучтивы. Но кто захочет видеть народ свой жалким и ничтожным? А когда на будущий год обрушатся на них голод и болезни, они сожгут настоящего быка — нет, много быков!» И потому ты прощаешь их и напоминаешь о своем существовании лишь слабым раскатом одного-единственного грома, который глохнет и вряд ли замеченным остается в шумном веселии пирующих. «Я совсем не глуп, — говоришь ты Сыну. — Но иногда наступают времена, когда глупыми должны казаться боги этим ничтожным». А потом забываешь об обманщиках и думаешь, не поделиться ли секретами божественного могущества с Сыном своим либо, наоборот, найти гору повыше, да и скинуть ему на голову, ибо слишком острые серпы стал ковать Сын в своей кузне… Даже вам, злые боги, чей лик ужасом наполнен и страшен людям, даже вам, человеческой крови жаждущим, приходится закрывать глаза на проделки человеческие. О, как восхитителен страх их! Вопли жены и стоны жертвы — как ласкают слух они. Как мелькают топоры убийц над головой в дар тебе приносимого. И вот он лежит в крови залитый, и язык его вывалился из оскаленного рта — вот она, картина святого ужаса смерти! Но, наслаждаясь вихрем танца убийц его, видишь ты, недоумевая, что воскресла жертва и пляшет со всеми неистово, и пот смывает багряную краску шелковицы с тела его. И даже самый страшный бог мудрым быть должен и помнить лишь об ужасе кажущейся смерти, хотя каждый ребенок в деревне знает, что провели его… Нет, друзья мои, не надо падать ниц и вжимать лице в грязь. Просто склоните головы, когда входите, — едва заметно.

Но пришел час, и хотя не утвердился Иш в решении своем, но не мог более противиться желанию сделать необходимое. Вполне возможно, что памятное событие с молотком не имело под собой ничего серьезного. Он не знал и потому решился. И время для этого выбирал тщательно, чтобы всего несколько минут оставалось до окончания занятий, когда распускал он их. Готовил пути к отступлению, если вдруг обстоятельства примут унижающий его достоинство оборот. Ну а роль учителя позволила без особого труда подвести общий разговор к той точке, в которой заранее приготовленный вопрос мог вполне сойти за случайный, как бы заданный невзначай.

— Как случилось, по-вашему, как могло произойти, что все эти вещи… — Тут он взмахнул руками и широким жестом обвел комнату. — Как случилось, что этот мир, все это появилось на свет? Ответ прозвучал почти мгновенно. На этот раз Вестон выступал, но, очевидно, любого из сидящих в гостиной вопрос не поставил бы в тупик своей каверзностью.

— Чего тут думать, американцы все сделали. И тут у Иша перехватило дыхание. Идея сама катилась ему прямо в руки. Вполне естественный ответ, ибо, когда ребенок спрашивал, кто построил эти дома и улицы, кто положил еду в железные банки, взрослые обычно отвечали: «Это сделано американцами». И со вздохом облегчения Иш задал следующий вопрос:

— А американцы — кто они такие?

— О, американцы — очень Старые Люди. На этот раз быстрой реакции на детский ответ не последовало, так как в словах «Старые Люди» слышалась не временная связь, а отношение, очень напоминающее суеверия. Старые Люди — это все равно как сказочные пришельцы из иных миров. А ему не хотелось придавать этим словам подобный смысл. От него требовались какие-то веские контрдоводы.

— Я был… — начал он просто и после совсем короткой паузы, не находя смысла в применении прошедшего времени, поправился: — Я Американец. И странно, стоило ему произнести такие простые слова, как ощутил он неизъяснимый прилив гордости, будто с последними, растаявшими звуками взметнулись вверх звездно-полосатые стяги и грянул гром духовых оркестров. Это великое счастье — чувствовать себя американцем. Счастье быть причисленным к великой нации. И не только гордость мог испытывать человек от такой сопричастности, но и всеохватывающее чувство уверенности, безопасности, покоя и единства с миллионами таких же, как и он сам. Вот почему он больше не стал говорить в настоящем времени. Наступило молчание, и Иш увидел устремленные на него в этом молчании глаза детей. И разумом не понял еще, но почувствовал, что его объяснение не достигло желаемой цели. А он ведь хотел дать им понять, что не было ничего сверхъестественного в старых людях, называвших себя американцами. Он просто хотел сказать: «Посмотрите на меня. Я Иш — отец некоторых из вас и дед одного из вас. Я ползал с вами по полу на коленях. Вы таскали меня за волосы. Смотрите — я просто Иш. А сейчас, когда говорю: „Я Американец“, — это не значит, что в словах моих таится какой-то сверхъестественный смысл. Американцы были такими же, как и вы, простыми людьми». Именно это должны были понять дети, а получилось все наоборот, ибо другое услышали в этих простых словах. И когда сказал Иш: «Я Американец», — они кивнули, соглашаясь, и подумали про себя: «Еще бы, конечно, ты Американец. Ведь у тебя есть столько странных, недоступных таким простым существам, как мы, знаний. Ведь это ты учишь нас писать и читать. Ты рассказываешь сказки о мире, который, оказывается, круглый. Ты говоришь о числах. Ты держишь в руках молоток. Ясно, что похожие на тебя создали этот мир, а ты просто пришел к нам из Старого Мира. Ты есть один из Старых Людей. Конечно же, ты не обманываешь нас — ты Американец». И, не веря мыслям своим, в отчаянии глядя на застывшие лица и слушая немую тишину гостиной, увидел он улыбку Джои, словно говорил сын одними губами: «Только нас двоих объединяет нечто общее. Я тоже похож на Старых Людей, пришедших в наш Новый Мир. Я умею читать, и я понимаю, как делаются эти вещи. Я могу взять в руки молоток, и ни один волос не упадет с моей головы». Иш был рад, что у него хватило мудрости задать вопрос в полдень. Теперь он уже ничего не сможет изменить — ни с вопросом, ни с ответом.

— Занятия закончены, — сказал он. — Занятия закончены!

6

Как-то ближе к вечеру Иш развлекался с Джои. Да, скорее, не развлекался, а продолжал обучение, играя с ним в школу. Достал деньги и учил Джои немного из истории и экономических отношений. Джои нравились блестящие, звонкие никели с рельефом незнакомого горбатого зверя. Как бы сделал любой ребенок из Старых Времен, Джои тоже предпочитал никели малоинтересным бумажкам с бородатым человеком, похожим на дядю Джорджа. А Иш пытался найти доступный способ поставить все на место. И когда, как ему казалось, правильное решение было найдено, он услышал странный и одновременно такой знакомый по прошлому звук. Он замолчал и вслушивался, не замечая, как от напряжения ожидания приоткрылся его рот. И он дождался, потому что снова, на этот раз гораздо ближе, зазвуча