Book: Опал императрицы (Опал Сисси)



Опал императрицы (Опал Сисси)

Жюльетта Бенцони

Опал императрицы

(Опал Сисси)

Часть первая

КРУЖЕВНАЯ МАСКА

1

ТРИ ДНЯ В ВЕНЕ

Осень 1923

Укрывшись под большим зонтом, одолженным у лакея из гостиницы «Захер», Альдо Морозини, венецианский князь и антиквар, бегом пересек Аугустинерштрассе, следя лишь за тем, чтобы не слишком забрызгать свои лакированные туфли. Он держал путь к служебному входу оперного театра, решив воспользоваться старинной привилегией постояльцев знаменитого отеля, предоставлявшейся им на случай плохой погоды. А погода, видит бог, на этот раз и впрямь была ужасной! С тех пор как князь-антиквар приехал в Вену, не переставал лить дождь, постоянный, назойливый, несильный, но упорный, и австрийская столица промокла насквозь. И хотя завлекли его сюда весьма таинственным письмом, Альдо готов уже был пожалеть о дорогой его сердцу Венеции. Впрочем, и там он последние несколько месяцев тосковал – впервые в жизни.

Нет, конечно, он не перестал интересоваться разнообразными редкостями и предметами старины – а особенно историческими драгоценностями, но после возвращения из Англии Морозини искал и не находил в себе той жадности, что была ему свойственна до той ночи, когда в его жизнь вошел Симон Аронов. Это произошло в мрачных подземельях варшавского гетто. Наверное, не найти человека более загадочного и более притягательного, чем этот Хромой! И куда труднее стало вздыхать над фарфоровой супницей, пусть даже сделанной в Севре для самой Екатерины Великой, или над парой венецианских подставок для поленьев в камине, пусть даже ими пользовались во дворце Реццонико и они имели честь согревать шлепанцы Рихарда Вагнера, – куда труднее стало восхищаться всем этим после опасностей, пережитых вместе с другом Адальбером Видаль-Пеликорном, во время охоты за этим новым Граалем: драгоценными камнями, украденными в незапамятные времена с нагрудника Первосвященника Иерусалимского храма.

Он, Морозини, держал в руках эти священные сокровища, превратившиеся в легенду в памяти иудеев и некоторых историков, эти камни, пришедшие из глубины веков, сопровождаемые целым шлейфом безумств, несчастий, преступлений! Незабываемая минута! Большая квадратная пластина из золота, которую Симон Аронов прятал в своей темной молельне, хранила волнующие следы путешествия через столетия – со времен разграбления храма легионами Титуса. И еще более волнующие следы – раны, оставленные жадными лапами воров в каждой из четырех линий, где изначально было по три камня. Из двенадцати неограненных камней, символизировавших двенадцать колен Израилевых, сохранилось лишь восемь – и, как назло, наименее ценных! Были похищены сапфир Завулона, алмаз Вениамина, опал Дана и рубин Иуды. А по преданию, народу Израиля не обрести родины и независимости, пока священное украшение не вернется в страну в первозданном виде...

Точно следуя указаниям Хромого и благодаря удаче, друзья за девять месяцев ухитрились обнаружить два из четырех пропавших камней: сапфир, которым в течение трех веков владели герцоги Монлор, предки Морозини по материнской линии, и наследство Карла Смелого, герцога Бургундского, алмаз, известный под названием «Роза Йорков», на которые отстаивала свои права английская королевская династия.

И какого же труда это стоило! Как случается с любым священным предметом, оскверненным алчностью, обе драгоценности стали приносить несчастья. Княгиня Изабелла, мать Альдо, заплатила жизнью за сапфир «Голубая звезда». Та же участь постигла его последнего владельца – сэра Эрика Фэррэлса, богатого торговца оружием. Он был убит (во всяком случае, согласно официальной версии) бывшим любовником своей жены. Что до алмаза, то и не сосчитать, сколько трупов оставил он на своем пути! Но до чего же увлекательные приключения пришлось пережить двум приятелям, пустившимся на розыски камней! Вот об этой поре и тосковал Морозини с самого начала 1923 года. А сейчас год уже подходил к концу.

После Рождественских праздников, проведенных в Венеции, в кругу семьи, Альдо ближе к Сретению остался почти в полном одиночестве. Его семья, в которую входили милая маркиза де Соммьер, двоюродная бабушка Альдо, и ее кузина и чтица Мари-Анжелина дю План-Крепен, равно как и его друг, ставший почти братом, археолог Адальбер Видаль-Пеликорн, – так вот, эта семья распалась. В результате повального бегства князь остался в обществе своего бывшего наставника и теперешнего поверенного Ги Бюто и двух верных слуг – Заккарии и Чечины Пьерлунги, знавших его со дня рождения. И это – в момент, когда возродилась надежда на начало новых великих приключений!

Надежда возродилась 31 января, когда доставили письмо из швейцарского банка, которым Хромой имел обыкновение пользоваться для связи со своими корреспондентами. В конверте, помимо векселя на крупную сумму, лежала записка от самого Симона. Но текст ее разочаровал: Аронов не только не назначал Морозини новой встречи, но, коротко поздравив с «последней посылкой», советовал «немного отдохнуть и ничего не предпринимать впредь до новых указаний, чтобы все немного успокоилось».

На следующий же день дворец Морозини начал пустеть. Первым его покинул Адальбер, в глубине души довольный, что получил отпуск, который решил провести в Египте. Уже несколько месяцев умы археологов будоражила фантастическая новость – была открыта гробница юного фараона Тутанхамона. Найденные там сокровища не давали археологу покоя: уж очень хотелось взглянуть на них собственными глазами.

– Я смогу провести несколько дней с моим дорогим другом, профессором Лоре, хранителем музея в Каире, – объяснял Адальбер. – Мы не виделись уже два года, и он, должно быть, смертельно завидует открытиям этих чертовых англичан. Я буду регулярно посылать тебе весточки!

Видаль-Пеликорн отплыл с первым же кораблем, взявшим курс на Александрию, и почти сразу же вслед за ним уехали мадам де Соммьер и Мари-Анжелина. К полному, надо сказать, отчаянию последней. В течение всего января План-Крепен старалась заменить несравненную Мину[1] в качестве секретаря Альдо, вполне успешно с этим справлялась и, проникшись любовью к древностям, очень хотела остаться. К сожалению, хотя старая дама и обожала внучатого племянника, она с не меньшей силой боялась венецианской зимы, в этом году особенно сырой и холодной. Ее мучил ревматизм, она пыталась это скрывать, чтобы не мешать работе, но, как только нотариус Массариа известил Морозини, что молодой человек, предложенный им в качестве секретаря Альдо, прибыл и готов приступить к исполнению своих обязанностей, маркиза тут же распорядилась складывать вещи и перебираться в более сухие края. Мари-Аикелина протестовала.

– Если мы рассчитываем, что в Париже идеальный климат, то совершаем большую ошибку! – заявила она, используя местоимения первого лица во множественном числе, как всегда, когда обращалась к мадам де Соммьер.

– Не делайте из меня сумасшедшую, План-Крепен! У меня нет ни малейшего намерения мерзнуть в Париже!

– Значит, мы предпочтем Лазурный берег?

– Чудовищная толпа! И со всего света! А почему бы не Египет?

– Египет? – проворчал несколько уязвленный Альдо. – И вы тоже?

– Поймите меня правильно: милейший Адальбер за этот месяц все уши нам прожужжал и в конце концов соблазнил меня. И потом, дыхание пустыни может оказаться полезным для моих суставов. План-Крепен, отправляйтесь к Куку, пусть нам забронируют каюты и номера в «Мена-хауз» в Гизе для начала. А там посмотрим.

– Когда мы отправляемся?

– Завтра... немедленно, с первым же пароходом! И не надо делать такое лицо! У вас уже столько разнообразных талантов, что вы легко освоите лопату и кирку. Это будет приятным разнообразием после ваших подъемов в воздух![2]

Через два дня дамы исчезли, оставив после себя горы сожалений и полную пустоту, осязаемую почти физически, особенно в лаковой гостиной, где Морозини и Ги Бюто чаще всего ужинали... Бывший наставник тоже тяжело переживал внезапное бегство обитателей дворца. В конце первого ужина, проведенного в полном молчании, он отважился выразить свои чувства:

– Вам надо жениться, Альдо! Этот огромный дом выстроен не для того, чтобы превратиться в холостяцкую берлогу...

– Женитесь сами, дорогой мой, если вам так хочется! А меня это не привлекает. – Затем, небрежно прикурив, добавил: – Вам не кажется, что мы смешны? В конце концов, наши гости провели здесь всего месяц, а прежде, если память мне не изменяет, мы отлично жили вдвоем?

Губы месье Бюто под тонкими седыми усами растянулись в полуулыбке:

– Мы никогда не жили вдвоем, Альдо! Совсем недавно с нами была Мина. И, мне кажется, о ней-то я больше всего и сожалею...

Морозини переменился в лице и раздавил в пепельнице только что закуренную сигарету:

– Прошу вас, Ги, не будем говорить о Мине! Вы же знаете, ее не существует. Это всего лишь иллюзия, видимость, за которой скрывалась мимолетная прихоть богатой девушки, пожелавшей развлечься...

– Вы несправедливы, и сами это понимаете. Мина... или скорее Лиза, если называть ее настоящим именем, никогда не искала здесь развлечений. Она любила Венецию, любила этот дворец, она хотела в нем жить...

– ...и, прикинувшись синим чулком, далеко не доброжелательным взглядом рассматривать в микроскоп такую странную зверюшку, как я! Ее приговор не был для меня благоприятным.

– А ваш? Теперь, когда вы знаете, кто она на самом деле?

– Не имеет никакого значения! Кого, по-вашему, это интересует?

– Например, меня, – улыбнулся Бюто. – Я убежден: она – та женщина, которая вам нужна.

– Это ваше мнение, и, поскольку никто его не разделяет, оставьте его при себе. Пойдемте лучше спать. Завтра нужно будет ввести в курс дела юного Пизани, а поскольку, кроме этого, назначено несколько встреч, день будет длинным... Впрочем, если он хорошо справится с работой, мы скоро позабудем Мину.

Действительно, с первого же взгляда Альдо понял: этот новобранец ему подойдет. Молодой светловолосый венецианец, вежливый, прекрасно воспитанный, со вкусом одетый, скорее скуповатый на слова, пришелся к месту в мраморно-золотом дворце, превращенном в антикварный магазин международного класса. Он вписался сюда с поразительной естественностью, потому что испытывал подлинную страсть к предметам искусства древности. Особенно – К дальневосточным. Эрудиция Анджело Пизани в этой области изумила его нового хозяина – подхватив со столика покрытую серовато-зеленой глазурью флягу XVIII века и даже не повернув ее, чтобы взглянуть на «ньен-хао», знак царствовавшей династии, новичок-секретарь воскликнул:

– Потрясающе! Эта фляга с тройным горлышком эпохи Киен-Лонга, украшенная рельефным «волшебным» знаком в форме «пяти священных гор», настоящее чудо! Ей просто цены нет!

– Я тем не менее собираюсь назначить ей цену, – заметил Морозини. – Но не могу удержаться от похвалы! Мэтр Массариа не говорил мне, что вы синолог такого уровня!

– По материнской линии ко мне перешла капелька крови Марко Поло, – скромно пояснил новый секретарь. – Мое увлечение, конечно, началось с Китая, но я кое-что знаю и о древностях из других стран.

– А в камнях, в древних драгоценностях вы тоже разбираетесь?

– Совсем нет, – с обезоруживающей улыбкой признался молодой человек. – За исключением, разумеется, китайских нефритовых безделушек и украшений, но, если господин Бюто пожелает со мной заняться, я очень быстро научусь.

Он действительно выказал явные склонности к новым знаниям, и, поскольку в секретарском деле его особенно нечему было учить, Морозини был весьма доволен своим приобретением. Осталась лишь капля сожаления, что, кроме как по делу, из Анджело невозможно было вытянуть и двух слов. Он передвигался по дворцу, словно безмолвная деловитая тень, радости от него не было никакой, и Альдо еще горше тосковал о Мине: она так живо на все откликалась, такие образные давала характеристики. Вот с кем никогда не было скучно...

Пытаясь разогнать тоску, Морозини завел роман с венгерской певицей, приехавшей исполнять «Лючию ди Ламмермур» в театре «Ла Фениче». Прелестная хрупкая блондинка немного напоминала Анельку и обладала чистым ангельским голоском, но больше ничего ангельского в ней не было. Альдо быстро обнаружил, что Ида столь же опытна в любви, сколь точна в расчетах, что она безошибочно отличает бриллиант от циркона и любыми средствами постарается присоединить княжеский титул к уже имеющемуся у нее титулу примадонны.

Вовсе не желая превращать эту залетную певчую пташку в наседку, Морозини поспешил рассеять ее иллюзии, и роман завершился июньским вечером на перроне вокзала Санта-Лючия вручением подарков – браслета с сапфирами, букета роз и большого платка, словно специально предназначенного для обряда прощания: непостоянный любовник еще долго видел, как он мелькал в окне спального вагона, пока поезд уносил Иду прочь.

Вернувшись домой с радостным облегчением, Морозини поймал себя на мысли, что ему уже не кажется таким горестным то одиночество вдвоем, которым они с Ги Бюто словно были отрезаны от остального мира.

А между тем вести от любимых ими людей приходили крайне редко. Казалось, пески Египта поглотили и Видаль-Пеликорна, и маркизу вместе с мадемуазель дю План-Крепен. И если молчание первого можно было оправдать слишком увлекательным делом, то две другие просто не имели права ограничиться одной-единственной открыткой за полгода!

Не было новостей и от кузины Альдо, Адрианы Орсеоло. Прекрасная графиня прошлой осенью отправилась в Рим, чтобы пристроить своего лакея – и любовника! – Спиридиона Меласа учиться пению у известного преподавателя бельканто, после чего тоже словно бы исчезла с лица земли. Даже на известие о том, что ее дом ограблен, она откликнулась лишь письмом в адрес комиссара Сальвини, выразив в нем свое полное доверие венецианской полиции. Графиня добавила также, что сейчас слишком занята и не может покинуть Рим, а все ее интересы поручила блюсти князю Морозини.

Несколько покоробленный подобной бесцеремонностью – Адриана даже не поздравила его с Новым годом! – Альдо снял телефонную трубку и попросил соединить его с палаццо Торлонья, где кузина имела обыкновение останавливаться. И услышал, что графиня, погостив неделю, уехала, не оставив адреса. По любезному тону собеседника Морозини догадался, что семейство Торлонья после ее отъезда вздохнуло с облегчением. Та же история с маэстро Скарпини: да, конечно, у грека красивый голос, но слишком трудный характер, чтобы можно было долго терпеть его общество. Нет, маэстро неизвестно, куда он отправился...

Первым побуждением Альдо было послать за билетом в столицу, но он быстро опомнился: вряд ли разумно носиться по огромному городу в надежде встретить беглецов, к тому же парочка вполне могла перебраться в Неаполь или куда-нибудь еще. Да и Ги, к которому он обратился за советом, держался мнения, что, раз графиня предпочитает скрываться, пусть продолжает свои приключения.

– Но я же ее единственный родственник и привязан к ней! – убеждал Альдо. – Я должен ее защитить!

– От нее самой? В результате вы просто поссоритесь. Знаете, Альдо, – седина в бороду, бес в ребро. Она как раз в таком возрасте, и, к несчастью, здесь ничем не поможешь. Надо дать ей возможность пройти все безумства до конца, а потом, когда придет время, подобрать обломки.

– Этот грек окончательно ее разорит. Она и сейчас уже не так богата.

– Ничьей вины тут нет.

Ответ был – сама мудрость, и с этого дня Альдо старался не упоминать даже имени Адрианы. Вполне достаточно и тех переживаний, какие вызвали у него некие письма, найденные им в потайном ящике флорентийского кабинета Адрианы после ограбления. И в особенности – одно письмо, подписанное «Р.». Альдо решил оставить его у себя, чтобы хорошенько поразмыслить на досуге. Он не видел другого ключа к тайне, кроме любви, но не осмеливался поделиться этой тайной даже с Ги, возможно, еще и потому, что боялся посмотреть правде в глаза: в глубине души Морозини со страхом догадывался, что эта женщина – его первая полудетская любовь! – так или иначе причастна к смерти его матери...

Альдо и впрямь не очень-то везло с дорогими его сердцу женщинами. Его мать была убита, кузина постепенно превращалась в развратницу. Что до прелестной Анельки, в которую он влюбился в садах Вилянова, ей пришлось предстать перед судом Олд-Бейли по обвинению в убийстве мужа, сэра Эрика Фэррэлса, за которого она вышла по приказу отца, графа Солманского. После окончания процесса она упорхнула в Соединенные Штаты вместе с упомянутым отцом, не найдя нужным хоть как-то выразить ему, Альдо, свою нежность или, по крайней мере, благодарность за все, что он для нее сделал. А ведь клялась, что любит только его...

И что уж говорить об ослепительной Дианоре, его давней пылкой любви, его прежней любовнице, ставшей супругой банкира Кледермана. Она не скрывала от него, что, выбирая между страстью и богатством, не колеблются. Но вот ведь ирония судьбы: Дианора, выйдя замуж за Кледермана, стала – и без всякого удовольствия – мачехой Мины, она же – Лиза Кледерман, его примерная, но склонная к превращениям секретарша, девушка, об отъезде которой дружно сожалел весь дом. И она тоже серым утром растворилась в тумане, даже не подумав, что ее бывшему хозяину, наверное, было бы приятно услышать на прощание несколько дружеских слов.



Прошло лето – пасмурное, тяжелое, грозовое. Чтобы не видеть орд туристов и новобрачных, по традиции проводящих в Венеции медовый месяц, Альдо время от времени сбегал на один из осетровое лагуны в компании своего давнишнего друга, аптекаря с улицы Санта-Маргарита Франко Гвардини, молчаливость которого очень ценил. Вдвоем проводили долгие мирные часы среди диких трав, на песчаной отмели или у развалин часовни, ловили рыбу, Купались, возвращаясь к простым радостям детства. Альдо старался гнать от себя мысли о том, что почта приносила ему лишь деловые письма или счета. Единственным островком в этом океане забвения стала коротенькая записка от мадам де Соммьер, сообщавшая, что она находится в Виши, куда приехала подлечить печень, вконец расстроенную африканской кухней. «Присоединяйся к нам, если не знаешь, чем заняться!» – так заканчивала маркиза свое письмецо, и эта беззастенчивость окончательно испортила настроение ее внучатому племяннику. Ну что же это в самом деле за люди – они вспоминают о вас только тогда, когда им недостает развлечений! Альдо решил надуться.

Но одно мучило его всерьез – отсутствие вестей от Адальбера. На раскопках, конечно, археолог редко подвергается опасностям, однако дело меняется, если ему приходит в голову свои мирные обязанности совмещать с работой секретного агента. А у Адальбера просто талант попадаться во всевозможные ловушки. И вот, чтобы хоть как-то успокоиться, Альдо решил телеграфировать хранителю каирского музея, профессору Лоре, – просто узнать, как поживает его друг. Вернувшись с почты, он обнаружил на столе письмо...

Нет, оно было не из Египта – из Цюриха. Сердце Морозини на мгновение замерло: Симон Аронов! Письмо могло быть только от него! Действительно, вскрыв конверт, он обнаружил в нем сложенный вчетверо листок бумаги, всего несколько машинописных строк: «В среду, 17 октября, на «Кавалере роз». Спросите ложу барона Луи Ротшильда».

Альдо почувствовал, как жизнь возвращается к нему. Его вновь овевал пьянящий ветер приключений, и он поспешил поскорее завершить необходимые дела. Благодарение богу, Ги и Анджело Пизани, антикварный магазин вполне мог обойтись и без него!

Перемена в настроении хозяина всколыхнула оцепенение, в которое погрузился дворец Морозини. Нахмурилась одна Чечина – кухарка и самый старый друг. Когда Альдо сообщил ей об отъезде, она перестала напевать, возясь со сковородками.

– Радуешься, что бросаешь нас? Очень мило с твоей стороны! – проворчала она.

– Не говори глупостей! Я радуюсь тому, что меня ждет потрясающее дело. Оно поможет мне вырваться из трясины серых будней.

– Серых будней! Больше бы слушал, что я говорю, так не мучился бы из-за этого. Разве не я советовала тебе сто раз куда-нибудь съездить? До чего же меня раздражал твой угнетенный вид!

– Значит, теперь ты довольна! Ведь я как раз уезжаю.

– Да, но мне не все равно, куда ты поедешь! Я думаю, тебе стоило бы поехать в... к примеру, в Вену.

Морозини с искренним изумлением уставился на Чечину:

– Почему в Вену? Имей в виду: летом там можно задохнуться.

Чечина принялась теребить ленточки, украшавшие ее чепец и то и дело взлетавшие над ее внушительной фигурой в такт взрывам ее восторгов или гнева.

– Летом можно задохнуться везде. Я сказала «Вена», а могла бы с таким же успехом сказать «Париж», «Рим», «Виши» или...

– Не ломай голову – я еду именно в Вену. Ты довольна?

Не сказав больше ни слова, Чечина вернулась к себе на кухню, старательно пряча улыбку, чем весьма заинтриговала Альдо. Однако, отлично зная, что больше от кухарки ничего не добьешься, он не стал над этим раздумывать и решил заняться укладкой вещей.

Морозини не знал, сможет ли задержаться в Вене после назначенной встречи, и потому отправился туда на три дня раньше, чтобы не лишать себя удовольствия побродить по городу, чье изящество и атмосферу грациозной легкости поддерживали доносившиеся из окон роскошных особняков звуки вальсов.

Небо хмурилось, но Морозини, сидя в купе поезда, пересекавшего долину Дуная и приближавшегося к Вене, чувствовал себя счастливым. Совершенно иррациональное чувство! И ни при чем здесь были воспоминания о довоенных празднествах, равно как и о двух других – чисто деловых – поездках в австрийскую столицу уже после окончания военных действий, когда он освободился из своего плена в старой тирольской крепости. В конце концов, вполне возможно, радость Альдо объяснялась только тем, что Вена – пусть даже он изо всех сил старался об этом не думать – для него значила больше, чем отправная точка погони за очередной пропавшей драгоценностью. Разве порой из самых глубин его памяти не доносился веселый голосок, объявлявший: «На Рождество я еду в Вену, к бабушке»?

Естественно, в столице Австрии проживало немало бабушек, и из этой короткой фразы можно было выудить не так уж много информации, но Морозини обладал замечательной памятью. Однажды услышанное имя застревало в ней навеки, а Мориц Кледерман, отец Лизы, как-то в холле лондонского «Ритца» произнес при нем имя графини фон Адлерштейн. Выяснить ее адрес, наверное, не составит труда, и Альдо решил нанести старой даме короткий визит. Хотя бы затем, чтобы навести справки о ценной сотруднице, слишком внезапно пропавшей из виду. Конечно, ради одного этого он не стал бы трогаться с места, но, раз уж случай представился, глупо было бы им не воспользоваться: история Мины-Лизы почти столь же захватывающа, как та, что связана с нагрудником.

Морозини сошел с поезда на вокзале Императрицы Елизаветы. С плотно затянутого облаками неба лил дождь, но это не помешало путешественнику весело насвистывать аллегро Моцарта, усаживаясь в такси, которое должно было доставить его в «Захер» – самый любимый его отель в городе.

Истинный памятник знаменитому искусству жить венцев, приятное воспоминание об Австро-Венгерской империи, «Захер» носил имя своего основателя – бывшего повара князя Меттерниха. Роскошное здание в стиле «бидермейер» возвышалось как раз позади Оперы. Начиная с 1878 года здесь останавливались все имперские знаменитости в области искусства, политики, военного дела и гурманства, а также важные особы из-за границы. С отелем были неразрывно связаны воспоминания об изысканных трапезах эрцгерцога Рудольфа, трагического героя Майерлинга, его друзей и их прекрасных подруг. Однако эта царственная и романтическая тень ничем не омрачала заведения, второй достопримечательностью которого был шоколадный торт с начинкой из абрикосового варенья, подававшийся со взбитыми сливками – слава этого торта прогремела на весь мир. Фрау Анна Захер, последняя представительница рода, вела дело железной рукой в бархатной перчатке. Она курила гаванские сигары, воспитывала неласковых мопсов и, несмотря на возраст и располневшею талию, умела, как никто, присесть в реверансе перед членами императорских или королевских семей.

Именно она появилась на пороге, стоило Морозини войти в холл, украшенный живыми растениями и двумя аллегорическими женскими фигурами в два человеческих роста и с могучими грудями. Будучи всего-навсего скромным князем, Морозини удостоился лишь чести поцеловать пухлую руку, как поступил бы с любой хозяйкой любого дома, принимающей его у себя. Присутствие этой женщины придавало отелю особое очарование: Анна Захер умела принять каждого в соответствии с его рангом, а если приезжал завсегдатай, его встречали как истинного друга. Это относилось и к Морозини. Тяжеловатое, но все еще свежее лицо, обрамленное серебряными волосами, озарилось радостной улыбкой.

– Так приятно видеть вас, ваше сиятельство, словно вы привезли с собой прекрасное солнце Италии. Я счастлива снова сказать вам: добро пожаловать в этот дом!

– Очень надеюсь услышать это от вас еще много-много раз, дорогая фрау Захер!

– Это одному богу известно! Я ведь не молодею.

– Сколько времени вы пробудете у нас?

– Понятия не имею. Зависит от дела, которым мне предстоит заняться. Но это не единственная причина, другая – вечерний спектакль в Опере в среду...

– Ах, «Кавалер роз»! Чудесно, чудесно! Это будет удивительный вечер! Выпьем вместе традиционную чашечку кофе, пока ваши вещи отнесут в номер?

– У вас заведены для друзей прелестные обычаи, фрау Захер. Грех отказываться.

Они вместе вошли в «Роте кафе» – элегантный салон с затянутыми красным шелком стенами, освещенный хрустальными люстрами. Им тут же подали знаменитый кофе по-венски, украшенный взбитыми сливками и сопровождаемый стаканом воды со льдом, – такой кофе австрийцы обожали. Морозини тоже. Он искренне считал, что во всей Европе только этот способ употребления восточного напитка может соперничать с итальянским, все остальные разновидности – жалкие помои.

Попивая кофе, они болтали о том о сем, превозносили Венецию, да и Вену тоже – несмотря на финансовые затруднения, светская жизнь в городе оживлялась с каждым днем. А ведь это просто необходимо, чтобы, как прежде, привлекать туристов со всего света. Вена без музыки и вальсов перестанет быть Веной. В противоположность Германии, только что «урезанной» Францией на Рур и с каждым днем все больше погружающейся в анархию и экстремизм, родовой бастион империи Габсбургов старался вернуть себе душу и даже возвысить ее. Ведь канцлером Австрии был священник, монсеньор Шейпель. Этот бывший преподаватель богословия, ставший депутатом, а потом и президентом христианско-социалистической партии, пытался вывести страну из безденежья, введя новую денежную единицу – шиллинг – и соблюдая режим строгой экономии. В то же время он старался утвердить суровую мораль. Конечно, это нравилось не всем, но Австрия довольно успешно выбиралась из послевоенных бедствий. Фрау Захер не сомневалась, что канцлер – благородный человек.

– Иногда даже кажется, что мы вернулись во времена нашего дорогого императора. Прекрасное было время... Старая аристократия вновь осмеливается быть самою собой...

– Кстати о старой аристократии – может быть, вы окажете мне помощь, фрау Захер? Я хотел воспользоваться моим пребыванием здесь, чтобы отыскать одну из подруг моей матери, пропавшую из виду со времен войны. Вы ведь знаете не только весь город, но и все выпуски «Готского альманаха» наизусть...

– Если это в моих силах, только спросите...

– Большое спасибо. Вот: не ушла ли, по вашим сведениям, в лучший мир графиня фон Адлерштейн?

Искусно подрисованные брови старой дамы поднялись по меньшей мере на сантиметр, а рука нервно затеребила жемчужную подвеску на черной бархотке, обвивавшей ее шею в тщетной надежде подтянуть увядшую кожу.

– С чего бы ей туда уйти? Мы примерно ровесницы. Правда, среди высшего дворянства, в окружении монархов я знала больше мужчин, чем женщин...

– И все же вы, очевидно, знаете эту даму, раз вам известно, сколько ей лет?

– На самом деле я знаю ее по двум причинам. Во-первых, лет двадцать пять назад свадьба ее дочери с банкиром, очень богатым, но без капли дворянской крови, наделала много шума. Ее положение при дворе могло бы сильно ухудшиться, если бы не вмешалась наша бедная императрица Елизавета. Незадолго до смерти. Она хорошо знала семью Кледерман.

– А другая причина?

– Куда более меркантильная, – смеясь, ответила Анна Захер. – У графини слабость к нашему торту, и она непременно присылает за ним, когда приезжает в Вену. Но сейчас ее здесь нет, поскольку с начала лета ни одного заказа из дворца на Гиммельфортгассе не поступало...

Морозини чуть не захлопал в ладоши от радости: эта душечка, сама того не подозревая, дала ему бесценные сведения – ведь спрашивать адрес было не слишком удобно, поскольку речь якобы шла о подруге его матери. Однако Альдо позволил себе только вздохнуть и меланхолически улыбнуться.

– Ну что ж, мне не повезло! Придется ограничиться визитной карточкой с парой слов. Может быть, графиня мне ответит...

– О, я уверена, она не преминет это сделать! Она будет рада вам не меньше, чем я сама...

Как раз в этом Морозини сомневался – ведь бабушка Мины-Лизы даже не подозревала о его существовании.

На следующий день после обеда, несмотря на дождь, Альдо прогуливался по Гиммельфортгассе, до которой от гостиницы было не более двухсот метров. Это была тихая улочка, каких много в центре города; прежде ее замыкали насыпи, которые император Франц-Иосиф заменил Рингом – чудесным кольцевым бульваром, засаженным деревьями и цветами. И, как на всех подобных улицах, здесь стояли старинные особняки и два или три дворца, один из которых был особенно примечателен. Три ряда высоких окон над антресолью, внушительный сводчатый портал, по обе стороны которого косматые атланты поддерживали ажурный балкон резного камня. С обеих сторон – двери поменьше, ведущие в нижние помещения. Узковатое – всего семь окон по фасаду – здание походило на жилища крупной буржуазии XVIII века, но герб, украшавший скульптурный навес над центральным окном, свидетельствовал о том, что дворец принадлежит аристократам. А поскольку на нем был изображен усевшийся на скалу черный орел на золотом поле, у Морозини не осталось ни малейшего сомнения: это и есть дом, который он искал, ведь Адлерштейн означает «орлиный камень».

Альдо довольно долго рассматривал дворец, не привлекая внимания редких прохожих: в этом изумительном городе на каждом шагу можно было встретить туристов, остановившихся, чтобы полюбоваться тем или иным строением. Поначалу за двойными рамами не ощущалось никаких признаков жизни, потом из одной из маленьких дверей вышел человек с корзиной – несомненно, слуга, посланный за покупками. Морозини, мгновенно приняв решение, в три прыжка оказался рядом с ним.

– Извините, пожалуйста, – произнес он по-немецки, – но мне хотелось бы узнать, действительно ли это дворец графини фон Адлерштейн.

Прежде чем ответить, человек с корзиной оценивающе взглянул на элегантного иностранца, чем-то неуловимо отличавшегося от прочих туристов. Видимо, осмотр удовлетворил его, потому что он проронил:

– Да, это так.

– Благодарю вас, – обезоруживающе улыбнулся Альдо. – И если вы служите в этом дворце, может быть, вы скажете, есть надежда, что графиня меня примет? Я – князь Морозини, прибыл из Венеции, – поспешил прибавить он, заметив проблеск недоверия в глазах собеседника.

Мимолетный, впрочем, проблеск! Ледяная маска на лице, казавшемся еще шире от густых, как у Франца-Иосифа, бакенбард, растаяла, словно под лучами солнца.

– О, ваше сиятельство, простите меня! Я ведь не мог догадаться. К сожалению, госпожа графиня в отъезде. Не угодно ли вашему сиятельству оставить для нее сообщение?

Альдо похлопал себя по карманам плаща:

– Я бы рад, но мне нечем писать. Впрочем, я мог бы передать записку с лакеем из отеля «Захер» и, когда ваша хозяйка вернется, надеюсь, буду иметь удовольствие встретиться с ней...

– Несомненно, если ваше сиятельство здесь задержится. Госпожа графиня недавно стала жертвой несчастного случая... к счастью, ничего серьезного, но она нуждается в покое. И она предпочла свою летнюю резиденцию в окрестностях Зальцбурга. Если ваше сиятельство ей напишет, я передам письмо немедленно.

– Не проще ли в таком случае дать мне ее адрес?

Нет, – отрезал человек с корзиной. Елей из его голоса мгновенно испарился. – Госпожа графиня предпочитает, чтобы ее корреспонденция шла через Вену. Поскольку она много путешествует, так надежнее. Всем сердцем рад служить вам, ваше сиятельство!

И «слуга его сиятельства» поспешно удалился в сторону Кертнерштрассе, оставив Морозный в некоторой растерянности. Его смутила не формулировка: австрийская вежливость часто бывает столь же сентиментальной, сколь и куртуазной. Нет, его удивил отказ – мягкий, но безусловный отказ сообщить адрес графини. Значит, о письме не могло быть и речи. А начиная с сегодняшнего вечера у него, вероятно, найдутся дела поважнее, чем гоняться за старой дамой да к тому же и со странностями. Альдо на какое-то мгновение даже пожалел, что явился к этому дворцу. Лиза, если узнает, может совершенно неправильно истолковать его дружеские намерения. Лучше бросить эту затею...

Укрепившись в своем решении, Морозини решил использовать всю свободную вторую половину дня на то, чтобы возобновить знакомство с сокровищами Габсбургов. Разве Симон Аронов не говорил при первой их встрече, что опал, возможно, находится среди них? И Альдо направился в Хофбург, бывший императорский дворец, часть которого теперь занимали государственные учреждения, а часть была отведена под коллекцию драгоценностей. Он и впрямь обнаружил там восхитительный опал венгерского происхождения, соседствовавший с прибывшим оттуда же гиацинтом и испанским аметистом, но это не мог быть тот камень, который они искали, – слишком большой!

Альдо утешился созерцанием великолепного изумруда, венчавшего императорскую корону, а также того, что некогда был Золотым руном. Но его удивило отсутствие драгоценностей, принадлежавших последним представителям династии. Ведь Морозини знал: у императрицы Елизаветы, чарующей Сисси, среди прочего был сказочный убор из опалов и бриллиантов, подаренный ей перед свадьбой эрцгерцогиней Софией, ее теткой и будущей мачехой, которая когда-то надевала этот убор в день собственного венчания. Не обнаружив ничего похожего, Альдо решил обратиться за справкой к хранителю коллекции и, испросив аудиенции, оказался перед неприветливым чиновником, едва выдавившим из себя:



– Драгоценности, находившиеся в личной собственности, больше нам не принадлежат. Их похитили у нас в конце войны, и это очень жаль. Среди них был и «Флорентиец», большой светло-желтый бриллиант, принадлежавший герцогам Бургундским, – его постигла общая участь, когда вершилось подлое ограбление австрийского народа. Впрочем, как и драгоценности Марии-Терезии, и... и другие.

– Кто похитил?

– Вас это вряд ли касается. А теперь попрошу меня извинить: я очень занят...

Морозини, которого таким недвусмысленным образом выставили за дверь, решил не упираться. Однако, задержавшись на минуту перед колыбелью римского короля и несколькими вещицами, принадлежавшими его матери, Марии-Луизе, он подумал, что неплохо бы поклониться могиле этого ребенка – сына Наполеона и короля Рима, вынужденного завершить свой короткий жизненный путь под австрийским титулом. И Альдо отправился в склеп Капуцинов.

Нет, конечно, он не питал никакой особой страсти к величайшему из Бонапартов – ведь именно из-за него Венеция пришла в упадок. Несмотря на свою французскую – по матери – кровь, князь Морозини не мог простить дерева свободы, посаженного на площади Сан-Марко 4 июня 1797 года, отречения последнего дожа Лудовико Манена и, наконец, фейерверка, во время которого войска новой Французской республики сожгли Золотую книгу Венеции вместе со знаками священной герцогской власти. Но образ покоившегося здесь оскорбленного мальчика, изгнанника, вечного пленника Австрии, затрагивал романтические струнки его характера и вызывал глубокую жалость. Альдо любил приходить к Орленку. Не впервые менах открывал перед ним королевскую усыпальницу в неурочные часы. Морозини знал, как взяться за дело. К толпам обычных посетителей – чаще всего англичан – здесь обращались с просьбой: перед тем как покинуть церковь, оставить у брата-привратника милостыню, предназначенную на освещение склепа и на суп для бедных, который в монастыре раздавали ежедневно в два часа. Морозини же щедро платил, едва войдя. Однако на этот раз он натолкнулся на некоторое сопротивление.

– Не знаю, можно ли мне впустить вас, – сказал ему служка. – Там уже находится дама... она иногда сюда приходит.

– Склеп достаточно просторен. Я постараюсь не мешать ей. Знаете ли вы, кого именно она навещает?

– Да. Она приносит цветы, а потом мы находим их на могиле эрцгерцога Рудольфа. А вы хотите навестить герцога Рейхштадтского, – прибавил монах, показывая на букетик фиалок, купленный Морозини перед тем, как войти. – Так постарайтесь, чтобы она вас не заметила. Ей обычно хочется побыть одной...

«А тебе, – подумал Морозини, – не хочется терять лепту, которую я вношу. Что ж, понятно...»

– Не беспокойтесь! Я буду молчалив, как призрак, – пообещал он.

Капуцин перекрестился и открыл тяжелую дверь, ведущую к императорским гробницам.

Ступая тише кошки, Альдо спустился в некрополь Габсбургов. Пройдя мимо первой ротонды, где царила императрица Мария-Терезия, мать королевы Марии-Антуанетты, он подошел ко второй, где покоился последний император Священной Римской империи Франц II в окружении четырех своих жен, между дочерью Марией-Луизой, забывчивой супругой Наполеона I, и внуком – Орленком. Гробница этого французского принца, которого злоба Меттерниха навеки окрестила герцогом Рейхштадтским, была видна издалека, и ее нельзя было спутать с другими, потому что бронзовый саркофаг покрывало множество свежих и высохших букетиков фиалок. Многие были перевязаны трехцветными ленточками[2]. Гость положил свое приношение к остальным, перекрестился и в который уже раз вспомнил поэтические строки:

А теперь пусть твое высочество спит,

Душа, для которой смерть – исцеление;

Спи в глубине склепа и в двойной тюрьме

Бронзового гроба и этого мундира...

Спи, не всегда лжет легенда,

Мечта подчас правдивей документа.

Спи. Что бы ни сказали, ты – тот юноша и Сын...

Так Морозини молился.

Тусклый свет заливал погруженный в безмолвие длинный склеп, эту «кладовую монархов», где лежало ни больше ни меньше как тридцать восемь покойников. Морозини, поддавшись царившей здесь атмосфере, едва не забыл, что он не один в склепе, но внезапно из современной части усыпальницы, где последним сном спали Франц-Иосиф, его очаровательная супруга Елизавета, убитая итальянским анархистом, и их сын Рудольф, донесся легкий звук – похоже, кто-то плакал... Альдо прошел вперед, стараясь оставаться незамеченным, и увидел женщину...

Высокая, тоненькая, в ниспадающей до пят траурной вуали, она стояла перед гробницей, на которую только что положила букет роз, и рыдала, закрыв лицо руками. Призрак скорби, а возможно, призрак Сисси – Альдо слышал, что однажды ночью, вскоре после смерти сына, она велела открыть склеп и попыталась вызвать Рудольфа из царства мертвых.

Сознавая, что подглядывать за женщиной, охваченной таким горем, – предельная нескромность, Морозини вернулся на прежнее место еще тише, чем пришел. Наверху он снова встретился с тем же капуцином, смиренно дожидавшимся ухода гостей, спрятав руки в рукава, и не удержался от вопроса – знает ли монах ту даму, она производит такое сильное впечатление.

– Значит, вы ее видели?

– Я ее видел, она меня – нет.

– Тем лучше. Она действительно производит впечатление. Даже на меня, хотя я видел ее много раз.

– Кто она такая?

Морозини приготовился увеличить пособие для бедных, но монах отказался:

– Я не знаю, кто она, и вы должны мне поверить. Только нашему преподобному отцу аббату известно ее имя. Все, что мы знаем: ей разрешено приходить сюда в любое время, когда она захочет, и это бывает не так часто. Лично я впускал ее дважды.

– Наверное, она принадлежит ко двору, а может быть, даже и к императорской фамилии?

Но монах больше не захотел отвечать и только покачал головой. Затем, слегка поклонившись, отошел и занял свое место у дверей.

Альдо немного поколебался. Из чистого любопытства ему хотелось проследить за дамой в черном и выяснить, где она живет. Инстинкт подсказывал ему, что с ней связана какая-то тайна, а тайны так манили его. Особенно в такой день, когда надо как-то убить время! И вот, опустившись на колени перед главным алтарем для короткой молитвы, он не поднимался до тех пор, пока до его слуха не донесся легкий скрип двери, у которой стоял монах. Незнакомка только что появилась. Он не двигался с места, пока она не вышла, а тогда вскочил и бесшумно, словно эльф, выскользнул вслед за ней. Так бесшумно, что совсем позабывший о нем монах-привратник, собиравшийся уже закрыть дверь, вздрогнул:

– Как, вы еще здесь?

– Я молился. Простите меня!

Короткий поклон – и он уже на улице. Как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как дама в глубоком трауре садится в крытый экипаж и уезжает. К счастью, движение, как всегда по вечерам, было оживленным, и лошадь двигалась медленно. Морозини, широко шагая своими длинными ногами, без труда поспевал за ней.

Они двинулись по Кертнерштрассе к собору Святого Стефана, затем свернули на Зингерштрассе, потом на Зайлерштатте и, сделав ничем не оправданный крюк – церковь Капуцинов была совсем близко! – в конце концов оказались на Гиммельфортгассе. Преследователь запыхался, и настроение у него уже начало портиться, однако любопытство разгорелось вновь, когда он увидел, что коляска подъехала ко дворцу Адлерштейнов. Вот он волею случая и вернулся туда, куда решил больше не приходить.

Что бы это могло значить? Старая графиня приютила у себя подругу или родственницу? Семья богата, следовательно, о жильцах не может быть и речи. И уж конечно, не старая графиня была призраком из склепа, чья фигура, а главное – быстрая, легкая поступь говорили о молодости этой женщины. Но кто же тогда это создание, чьи волочащиеся по земле юбки, казалось, отстали от моды на целое поколение? Даже для Вены, где современные обычаи и костюмы еще не получили права гражданства...

Спрятавшись в тени ворот напротив дворца, Альдо изо всех сил сдерживал свой латинский темперамент, подзуживавший его немедленно позвонить в двери жилища, ставшего вдруг таким таинственным. Это было бы глупо: если ему откроет тот самый слуга, с которым он недавно разговаривал, он примет его или за сумасшедшего, или за шпиона. К тому же за высокими окнами дворца не было света и внутри было так тихо, что Альдо стал сомневаться – уж не приснилось ли ему все приключение? Делать здесь было больше нечего, и лучше было уйти. Впрочем, стрелки часов указали ему: времени осталось ровно ° столько, сколько нужно, чтобы зайти в отель, переодеться в вечерний костюм, перекусить где-нибудь и отправиться в Оперу. Сунув руки в карманы, Морозини вышел под дождь...

Два часа спустя, затянутый в лондонский фрак, облегавший его отличную фигуру атлета, Морозини беспечно поднимался по величественной мраморной лестнице Государственного оперного театра, считавшегося в Австрии главным достоянием национальной культуры. Император Франц-Иосиф предписал содержать этот исторический памятник в роскоши, и это распоряжение неукоснительно соблюдалось. Итальянский мрамор и золото канделябров сверкали и переливались в свете стеклянных шаров. Казалось, все здесь осталось таким же, как было в золотые прошедшие времена... Женщины в вечерних платьях и дорогих мехах, изумительные драгоценности... пусть даже не всегда настоящие... Многие дамы были красивы и обладали тем особым очарованием, которое приписывают уроженкам Вены, и многие бросали приветливые взгляды на привлекательного иностранца – гостя, который, в свою очередь, не отказывал себе в удовольствии рассматривать дам.

Атмосфера в этот вечер была особенно праздничной – ведь давали «Кавалера роз», не новое, но вызывавшее всеобщий восторг творение Рихарда Штрауса, вписанное с 1911 года, когда оно было создано, в афишу Оперы, где композитор был и директором. Оркестром руководил сегодня знаменитый немецкий дирижер Бруно Вальтер, главные партии пели величайшие певцы того времени – Лотте Леманн – Марешаль, баритон Лориц Мельхиор – барон Ош. Настоящее гала-представление, которое почтил своим присутствием сам канцлер Шейпель.

Морозини наблюдал, как капельдинерша в черном, с прической, украшенной лентами, открывает перед ним дверь ложи первого яруса. В ложе находился единственный зритель, и Альдо с первого взгляда не узнал его. Одетый в безупречный черный фрак, мужчина сидел на бархатном стуле лицом к залу, откуда поднимался обычный шум голосов, оттеняемый приглушенными звуками настраивающего инструменты оркестра.

В первый миг Альдо увидел только откинутые назад серебристые волосы, довольно низко спускавшиеся на шею, неполный профиль, от которого он разглядел лишь вдвинутый под бровь монокль. Занимавший ложу человек не обернулся, и, не заметив нигде поблизости привычной трости с золотым набалдашником, Морозини подумал было, уж не ошибся ли он, надеясь встретить здесь своего странного клиента, но тут его сомнения рассеялись.

– Входите, дорогой князь! – раздался неподражаемый голос Симона Аронова. – Да, это я.

2

«КАВАЛЕР РОЗ»

Пожав протянутую ему руку, Морозини опустился на соседний стул.

– Никогда бы вас не узнал! – с улыбкой восхищения сказал он. – Просто удивительно!

– Да? Ну, как поживаете, друг мой?

Если вы спрашиваете о моем здоровье – я чувствую себя превосходно, состояние духа – похуже. Правду сказать, мне тоскливо, и такое со мной впервые...

– Ваши дела идут не так хорошо, как раньше?

– Нет, в этом смысле сложностей никаких. Видимо, мне не хватало вас. И Адальбера! С конца января у меня не было от него никаких известий.

– Ему было затруднительно, а главное – очень неудобно послать вам письмо или каким-то другим способом известить о себе: он сидел в каирской тюрьме.

Морозини вытаращил глаза:

– В тюрьме?.. Это связано с секретными службами?

– О нет! – усмехнулся Хромой. – С Тутанхамоном. Наш друг, кажется, не устоял перед некой храмовой статуэткой из чистого золота...

Альдо был возмущен. Он знал, что у его друга ловкие руки и он способен на многое, но украсть!..

– Успокойтесь! Эту вещь нашли, а Видаль-Пеликорна отпустили с извинениями. Но какое-то время он провел в заключении. Думаю, скоро вы его увидите. Вы только что прибыли в Вену?

– Нет. Я здесь уже три дня. Мне хотелось кое-где побывать, а еще – посетить имперскую сокровищницу. Разве вы не говорили мне, что опал должен находиться там?

– Я ошибался. Опал, который хранится там, не имеет ничего общего с тем, который мы ищем.

– Я и сам заметил. Однако я установил, что в экспозиции нет ни одной драгоценности, принадлежавшей двум последним императорам и членам их семей. И не смог узнать, где они.

Разлетелись по свету! Проданы! Личные драгоценности императорской семьи 1 ноября 1918 года, как раз перед сменой режима, похитил граф Берхтольд и вывез их в Швейцарию. Многое было продано, и я не удивлюсь, если кто-то из ваших друзей-банкиров купил вещицу-другую... Прибавлю, что мне представилась возможность осмотреть свадебный убор Сисси, и ни один из опалов не похож на тот, что я разыскиваю.

Разговор прервался. Из-за перегородки соседней ложи к Аронову обратилась дама, увенчанная султаном из перьев райских птиц, и, называя его «мой дорогой барон», завязала с ним пустой светский разговор. Альдо воспользовался этим и принялся разглядывать уже заполнившийся зал... Зрелище радовало глаз: дамы в разноцветных шелках, парче и бархате, с бриллиантами, жемчугами, рубинами, сапфирами и изумрудами, украшавшими декольте или прическу. Альдо с удовольствием отметил, что омерзительная мода на стриженые волосы и подбритые затылки еще не докатилась до высшего общества Вены, для представителей которого «Холостячка», скандальная книга Поля Маргерита – во Франции с прошлого года ею упивались, – еще не стала настольной. Альдо ненавидел эту моду!

Нет, конечно, он не был ретроградом, но красивые волосы, этот природный убор, такой нежный на ощупь, куда так приятно зарыться лицом, просто преступно губить! Зато Альдо ничего не имел против коротких платьев, часто прелестных и позволявших любоваться красивыми ножками, что до сих пор было уделом лишь мужей и любовников.

Гром аплодисментов встретил появление маэстро. Зал дружно поднялся на ноги на время исполнения национального гимна в честь господина Шейпеля.

Затем все уселись на свои места, свет погас – сияла только рампа – и воцарилась мертвая тишина.

– Зачем вы позвали меня сюда? – шепотом спросил Альдо.

– Чтобы показать кое-кого, кто пока не пришел. Тише!

Альдо безропотно уставился на сцену. Занавес взлетел, открыв чудесную декорацию, изображавшую спальню дамы времен Марии-Терезии, во дворце Марешаль. Сама Марешаль, очень красивая женщина, перекидывалась шутками со своим юным любовником Октавианом и готовилась, как полагалось ей по рангу, принимать утренних посетителей. Среди гостей был важный барон Ош – напыщенный, докучливый и довольно смешной. Он явился просить знатную даму подыскать кавалера, который мог бы вручить традиционную Серебряную Розу – символ предложения руки и сердца – девушке, которую барон выбрал в жены. Как ни неприятно это барону, кавалером, конечно же, станет красавец Октавиан.

Альдо увлекся веселой, изящной и лукавой музыкой, заслушался великолепными голосами, но внезапно сосед дернул его за рукав.

– Смотрите! – шепнул он. – Ложа напротив...

В нее только что вошли двое, оба одетые в черное. Впереди шел немолодой мужчина, на вид обладавший редкостной физической силой. На нем было что-то вроде бархатного камзола, обшитого по венгерской моде шелковым шнуром.

Окинув взглядом зал, он пропустил вперед свою спутницу и, с глубочайшим почтением усадив ее, отступил в глубину ложи. Женщина, на взгляд Альдо, была еще более примечательной. Царственная осанка напомнила Альдо портрет герцогини Альба кисти Гойи. Головной убор одновременно служил ей и маской: черная кружевная вуаль, спадая с высокой прически, закрывала лицо почти до подбородка. Длинные перчатки из таких же тонких черных кружев оттеняли белизну безупречной кожи. Единственное украшение – брошь, мерцавшая завораживающим блеском в пене кружев упоительного декольте. На красный бархатный барьер ложи незнакомка положила веер.

Не говоря ни слова, даже не поворачиваясь к нему, Аронов сунул Морозини в руку перламутровый бинокль, который тот, пораженный чудесным видением, едва не выронил. Однако удержал и поднес его к глазам. Сначала князь устремил бинокль на сцену, где Марешаль оплакивала уходящие дни, потом перевел взгляд на ложу напротив. Незнакомка сидела чуть в стороне, чтобы на нее не падал свет рампы. Кружевная маска скрывала черты, но белизна кожи, легко угадываемое изящество, то, как прямо она держалась и как гордо была посажена голова на длинной шее, – все это говорило о молодости и о том, что в жилах этой женщины текла благородная кровь.

– Главное, посмотрите на брошь! – шепнул Хромой.

Она того стоила: выложенный из бриллиантов имперский орел, чьим телом служил великолепный опал. Морозини как можно внимательнее изучил его в бинокль, потом вопросительно взглянул на Аронова.

– Да, – прошептал тот. – У меня есть все основания думать, что это наш камень.

Морозини только кивнул – говорить было нельзя, но вскоре акт закончился под бурные аплодисменты. В зале зажегся свет. Незнакомка еще дальше отступила в тень ложи и раскрыла перед собой веер, так чтобы еще больше скрыть лицо.

– Кто она? – спросил Альдо.

– Ей-богу, не представляю, – отвечал Аронов. – Наверняка дама из высшего света, но живет, должно быть, не в Вене. Ни в одном отеле ее не знают, и вообще ее видят только здесь, в Опере, и только тогда, когда дают «Кавалера роз». А это бывает нечасто.

– Как странно! Почему именно этот спектакль?

– Взгляните-ка на ее веер!

Укрывшись за стульями, Морозини снова направил бинокль на даму: роскошный темный черепаховый веер был украшен кружевами, к центральной планке прикреплена серебряная роза. Морозини улыбнулся.

– Роза! Вот в чем причина ее привязанности к этой опере. Наверное, о чем-то ей напоминает...

– Безусловно, но это лишь прибавляет ей таинственности. Драгоценность, которой она себя украсила, принадлежала императрице Елизавете, я в этом уверен. Я видел брошь на портрете и уже тогда знал, что центральный камень – тот, который мы ищем. Прибавлю, что эту даму вижу впервые. Мне говорили, что она была уже на двух представлениях, и я не был уверен, что она придет сегодня. Но все-таки рискнул пригласить вас.

– Вы себе представить не можете, как я вам благодарен! Но ведь можно узнать, кто нанял ложу?

– Конечно. Только их, к сожалению, абонируют на весь сезон. Эта принадлежит графине фон Адлерштейн.

Морозини и не пытался скрыть удивление.

– Какое совпадение!.. Вы знакомы с графиней?

– Лично – нет. Знаю только, что она – теща Морица Кледермана, знаменитого швейцарского коллекционера...

– И бабушка моей бывшей секретарши.

– Да что вы? Вот это интересно! Расскажете?

– О, это еще не самое увлекательное! Есть кое-что и получше: мне кажется, я сегодня днем уже видел эту незнакомку в склепе Капуцинов. Она принесла цветы на могилу эрцгерцога Рудольфа, и, если верить монаху-привратнику, пришла не в первый раз. Ей даже разрешается посещать склеп в неурочные часы...

– Еще того лучше! Вы умеете разжечь любопытство, если захотите, дорогой князь. Расскажите-ка мне что-нибудь еще...

Не заставляя себя упрашивать, Альдо описал странное видение в усыпальнице, высокую фигуру, окутанную траурным крепом, на мгновение представившуюся ему призраком скорбящей матери эрцгерцога. Потом рассказал, как преследовал экипаж, который привел его к дворцу на Гиммельфортгассе.

– Хорошо еще, что Вена осталась верна конным экипажам! Если бы ее ждал автомобиль, у меня не было бы ни малейшего...

– Шанса? Да, вам невероятно повезло! Отличная работа, друг мой. Теперь не остается никаких сомнений в том, что дама, конечно же, живет у графини...

– Я пытался сегодня нанести ей визит, но графини сейчас нет в Вене. Какой-то несчастный случай удерживает ее в поместье...

– Неважно, раз дама живет у нее. Может быть, родственница? Во всяком случае, мы проследим за ней после спектакля. У меня здесь машина...

Антракт закончился. Свет погас. Оба замолчали, но, как ни ласкали слух Альдо музыка и голоса, он почти не смотрел на сцену. Его взгляд, то с биноклем, то без него, постоянно возвращался к надменной, роскошной и одновременно скромной фигуре, на которой, подобно звезде в ночи, сияла брошь.

Второй акт закончился бравурным взрывом и чарующими звуками вальса. Почти весь зал вскочил и принялся аплодисментами вызывать артистов на бис. Но Альдо застыл, глядя в одну точку.

– Да встаньте же! Ведите себя, как все, – шептал ему Аронов, отчаянно хлопая. – Из-за вас на нас обратят внимание.

Князь вздрогнул, подчинился, отметив про себя, что в ложе напротив тоже, видимо, аплодируют, но умеренно.

Второй антракт был короче первого, и не все зрители прогуливались по залу. Разговор наших героев возобновился, но на сей раз вопросами сыпал Морозини:

– Почему она тогда была в трауре? Зачем сейчас эта кружевная маска? Что скрывает эта женщина?.. А может быть, ей просто хочется вызвать любопытство, заинтриговать? В таком случае она преуспела...

– Я тоже так думал, пока вы не рассказали мне о склепе. Теперь чувствую: здесь что-то иное... Если я правильно вас понял, эта женщина носит траур по эрцгерцогу, покончившему с собой в Майерлинге? Он умер почти сорок пять лет назад. Вам не кажется, что траур слишком долгий?

– Может, это его вдова?

Стефания Бельгийская? Бог с вами! Сейчас она уже старуха, а в 1900 году она во второй раз вышла замуж, за венгра, и я не знаю толком, что с ней сталось. Эта гораздо моложе! И потом она так величественно держится, чего никак нельзя было сказать о бедной принцессе.

– Тогда дочь? У него вроде была дочь?

– Эрцгерцогиня Елизавета, ставшая княгиней Виндисграц, по возрасту могла бы подойти, но это не она. Дело в том, что я знаком с ней...

– Тогда фанатичка?.. Или помешанная? Однако ее спокойствие опровергает эту гипотезу. И в любом случае это не объясняет, почему она прячет лицо.

– Может быть, она уродлива... или изуродована. Многие более или менее прославленные красавицы, старея, предпочитают вот так прятаться и избегают зеркал, чтобы не видеть в них упадка былой роскоши.

– Необходимо в конце концов встретиться с ней, – сказал Альдо. – Под маской или без оной. Вы уверены, что на ней именно тот опал, который мы ищем?

– Готов поклясться! Хотя совершенно не понимаю, почему бриллиантовый орел сверкает на груди незнакомки. Эрцгерцогиня Софии подарила его когда-то своей невестке по случаю рождения Рудольфа... наверное, в дополнение к убору, подаренному к свадьбе...

– По-моему, все очень просто. Вы сказали, что личные драгоценности были проданы в Швейцарии. Может быть, наша дама купила эту вещь?

– Нет. Среди тех драгоценностей броши не было. Начался третий акт. Теперь Морозини уделял спектаклю больше внимания. Его околдовали красота Лотте Леманн и ее чарующий голос. Сосед тоже увлекся зрелищем, и, когда в охваченном предельным восторгом зале снова зажглись люстры и жирандоли, наши друзья обнаружили, что ложа напротив опустела. Незнакомка и ее телохранитель скрылись, не дожидаясь конца представления. Морозини отнесся к этому философски.

– Досадно, конечно, но это не катастрофа, потому что я уверен: дама из склепа и дама из ложи – одно и то же лицо.

– Будем надеяться, что вы не ошиблись...

Как только вышел канцлер-епископ, зал стремительно опустел. Аронов и его спутник взяли в гардеробе один – теплую шубу, другой – просторную, подбитую мехом накидку, которую всегда надевал к фраку. Тут Морозини заметил, что трость с золотым набалдашником появилась снова.

– Отвезти вас на машине? – предложил Аронов. – Нам есть еще о чем поговорить.

– Я живу по соседству, у «Захера». Просто неприлично пользоваться автомобилем. А почему бы вам не поужинать со мной, дорогой барон?

Симон Аронов расхохотался. Его единственный ярко-голубой глаз (тот, что скрывался за моноклем, был стеклянным) заискрился лукавством.

– Вам не дает покоя мой титул? Так знайте, что он подлинный, и я имею на него право. Зато имя не настоящее. Я вообще часто их меняю – в соответствии с выбранной внешностью. Здешнее общество принимает меня в качестве барона Пальмера... И я охотно принимаю ваше предложение.

К удивлению Альдо, он велел шоферу подъехавшего к ним длинного черного «Мерседеса» не ждать и возвращаться домой без него.

– Я ужинаю с другом, – пояснил Аронов. – Фрау Захер вызовет мне фиакр. – И добавил, свободной рукой взяв под руку князя: – После ужина у фрау Анны я всегда предпочитаю возвращаться на лошадях. Это напоминает о прошлом.

– Здесь прошлое всегда неподалеку. Как бы ни менялась власть, австрийцы остаются верны себе.

Двое мужчин под руку дошли до отеля. Дождь наконец кончился, и мокрые мостовые отражали мягкий свет матовых стеклянных шаров, привычными созвездиями сиявших в ночи. Фрау Захер, с гаванской сигарой, зажатой между пальцами, встретила их и поручила заботам предупредительного метрдотеля. Тот провел их через зал в укромное местечко, подальше от традиционного цыганского оркестра, к накрытому белой скатертью столику, украшенному букетом роз. Сама хозяйка шла следом.

– Как обычно – меню эрцгерцога? – с улыбкой спросила она. Шутка была привычной для старых клиентов. Завсегдатаи любили вспоминать о последнем обеде, съеденном здесь Рудольфом за два или три дня перед тем, как отправиться «на охоту» в Майерлинг. Он сам составил меню, включавшее в себя следующие блюда: устрицы, черепаховый суп, омар по-арморикански, отварная форель в красном вине под венецианским соусом, фрикасе из перепелок, цыпленок по-французски, салат, компот, каштановое пюре, мороженое, фирменный торт Захера, сыр и фрукты. Все это сопровождалось шабли, шампанским «Редерер» и хересом. Было чем утолить аппетит даже при дворе Людовика XIV!

– Надо быть молодым да к тому же эрцгерцогом, чтобы все это проглотить, – сказал Хромой. – Разве что вы очень проголодались, дорогой князь? У меня же требования весьма скромные...

Сошлись на устрицах, фрикасе из перепелов, салате и прославленном торте, из напитков – только шампанское, ни с чем не смешивая!

Аронов продолжал о чем-то вполголоса переговариваться с хозяйкой, а Морозини разглядывал его. Этот человек навсегда останется загадкой! Несмотря на два серьезных увечья – он был одноглазым и хромым, – Симон всегда находил способ неузнаваемо изменить свою внешность, причем средства использовал самые простые: парик, как сегодня, шляпу, темные или прозрачные очки, монокль, бороду православного священника, в облике которого однажды явился на кладбище Сан-Микеле в Венеции. Однако в кого бы он ни перевоплотился, он никогда не расставался с тростью эбенового дерева с золотым набалдашником, по которой близко связанные с ним люди безошибочно его узнавали. Что-то вроде талисмана или особенно дорогой сердцу сувенир? Спросить было бы нескромностью, однако Альдо не давал покоя еще один вопрос: голос Симона Аронова, его волшебный, напоминавший черный бархат голос, придававший ему такое обаяние, – мог ли он изменять и его тоже? Альдо без дальнейших колебаний произнес вопрос вслух, чем немало рассмешил своего спутника.

– По этой части, друг мой, я бы тоже нашел чем вас удивить. Я не только могу менять регистр, но умею говорить со множеством различных акцентов. Только позвольте мне не демонстрировать это здесь.

– Нет, об этом я вас просить не стану, но хотел бы узнать еще кое-что: каким образом вам удается так вписаться в среду, в которой вы находитесь? В Лондоне вы были примерным английским джентльменом. В Венеции можно было поклясться, что вы ведете свое происхождение с Афона по прямой линии.

Здесь вы перевоплотились в типичнейшего венского аристократа. Вас здесь знают. Полагаю, время от времени вы здесь живете. Однако недавно вы говорили мне, что Варшава – ваше любимое место жительства. Что же – у вас по дому в каждой столице?

– Как у моряка по жене в каждом порту? Нет. У меня и правда несколько жилищ, но здесь я обитаю во дворце верного и надежного друга на Принц-Эугенштрассе.

Морозини поднял брови. Он достаточно хорошо знал Вену и ее знаменитостей, чтобы не бояться совершить ошибку. Тем не менее он понизил голос до шепота:

– Барон Ротшильд?

– Господину Пальмеру незачем это скрывать, – со снисходительной мягкостью ответил Аронов. – Да, барон Луи. Как и его покойному отцу, ему известно обо мне почти все, и я знаю, что в случае... неприятности я всегда смогу рассчитывать на кров и поддержку в его доме. Если вам нужно будет срочно со мной связаться, без колебаний обращайтесь к нему. За светской наружностью скрывается очень набожный и на редкость мужественный человек.

– Знаю. Мне случалось встречаться с ним, но, признаюсь, хотелось бы узнать его получше. Хотя ему едва ли больше сорока, о нем ходят легенды...

Безупречная память тотчас выдала портрет элегантного худощавого блондина, обладателя непоколебимого хладнокровия и многочисленных талантов. Весьма сведущий ученый, одинаково сильный в ботанике, анатомии и графических искусствах, барон Луи был к тому же великим охотником, сливался с лошадью, подобно кентавру, – он был одним из немногих всадников, кому дозволялось садиться верхом на знаменитых белых «липиццанеров» в «испанской» школе верховой езды в Вене, – а кроме того, замечательно играл в поло. Закоренелый холостяк, он тем не менее обожал женщин и имел у них бешеный успех. Легенда же о его хладнокровии зародилась в довоенные времена, когда он был еще совсем молод. В день торжественного открытия нью-йоркского метро произошла авария, и вентиляция отказала. Вслед за потными, полузадохнувшимися, полураздетыми пассажирами, выбравшимися из этой переделки, появился барон – такой чистенький, словно только что вышел из заботливых рук своего камердинера. Он не снял ни пиджака, ни жилета, и, как говорили ошеломленные спасатели, у него «даже капли пота на лбу не выступило».

– Сейчас Луи охотится в Богемии, но позже я, наверное, смогу познакомить вас. Думаю, он будет очень рад: я ему уже о вас рассказывал.

– А... а другие члены семьи? С ними вы тоже знакомы?

– С французской, английской ветвями? Очень хорошо знаком, – сказал Аронов и прибавил с тонкой улыбкой: – Но не так, как с бароном Луи. Я был близок с его отцом. И остался близким другом сына. Впрочем, поговорим лучше о вас. Кажется, вы последовали моему совету насчет прекрасной леди Фэррэлс?

Морозини пожал плечами.

– Мне не пришлось трудиться. После процесса, за которым вы наверняка следили, она вместе с отцом отбыла в Соединенные Штаты. И не прислала мне ни единой весточки.

– Как? Даже не поблагодарила? Хотя бы две строчки на открытке?

– Ничего.

При звуке имени той, которую он тщетно пытался забыть, Альдо напрягся, и от Симона Аронова это не ускользнуло.

– Вам очень больно?

– Немножко, не со временем я с этим справлюсь, – заверил его Морозини, приступая к перепелкам. В течение нескольких минут оба ели молча, прислушиваясь к пению скрипок. Затем Аронов заговорил снова.

– Моя очередь спрашивать. Во что превратилась Венеция, с тех пор как в Риме воцарился Бенито Муссолини?

– Она все так же прекрасна, все так же соответствует ожиданиям случайных гостей или новобрачных в свадебном путешествии, – вздохнул Морозини, пожав плечами. – Внешне все нормально... Но только на первый взгляд. Прежде лишь изредка случалось заметить пару карабинеров. Теперь то и дело встречаешь мальчишек в черных рубашках и пилотках. Эти тоже ходят парами, и лучше держаться от них подальше: они считают, что им все позволено, и всегда готовы к нападению во славу Италии.

– У вас с ними не было проблем?

– Нет. Конечно, люди с положением обязаны выражать новому режиму верноподданнические чувства, но я – всего-навсего честный коммерсант и стараюсь ни с кем не ссориться. И пока что мне позволено путешествовать по моему усмотрению и вести дела так, как я считаю нужным...

– Вот и придерживайтесь такой позиции. Это самое благоразумное.

Хромой говорил так серьезно, что это произвело на Альдо впечатление. Помолчав, Морозини спросил:

– А помните, в Варшаве вы предсказали мне, что скоро наступит... черный порядок, способный поставить под угрозу всякую свободу?

– ...и именно по этой причине нам нужно как можно скорее восстановить в прежнем виде священный нагрудник и возродить Израиль как государство, – закончил Аронов. – А теперь вы хотите спросить, является ли итальянский фашизм этим черным порядком?

– Именно так.

– Скажем, что это первый приступ чудовищной болезни, первый порыв ветра перед бурей. Муссолини – тщеславный фигляр, считающий себя Цезарем, а на деле способный стать лишь Калигулой. Настоящая опасность исходит от Германии – экономика там разрушена, жители в отчаянии. Человек почти безграмотный, непросвещенный, грубый, но красноречивый и одержимый темным демоном, толкающим к войне, силится возродить немецкую гордыню, прославляя силу и пробуждая самые низменные инстинкты. Вы еще не слышали об Адольфе Гитлере?

– Смутно. Кажется, прошлой весной была какая-то демонстрация, верно? Напоминающая демонстрации наших фашистов.

– Верно. Муссолиниевская авантюра может окрылить Гитлера. Пока он возглавляет лишь военизированную банду, но я очень боюсь, что однажды это перерастет в мощный океанский прилив, способный поглотить Европу.

Оперевшись локтями на столешницу и держа в руках бокал, Симон Аронов, казалось, забыл о собеседнике. Его взгляд был устремлен в некую даль, куда Морозини не было доступа, но выражение его лица ясно говорило: он не видит там ничего хорошего. Альдо не терпелось задать еще один вопрос, но в эту минуту Симон закончил фразу:

– Когда он придет к власти – а это однажды случится, – дети Израиля окажутся в смертельной опасности. Впрочем, как и многие другие люди!

– В таком случае, – сказал Морозини, – нельзя терять ни минуты, если мы не хотим опоздать. Надо как можно скорее дополнить нагрудник Великого первосвященника.

Аронов усмехнулся:

– Значит, вы верите в наше старинное предание?

– Отчего бы мне не верить? – буркнул Альдо. – Во всяком случае, даже если Израиль никогда не сможет возродиться как государство, единственный способ помешать этим проклятым камням приносить зло – это вернуть их на место, и я целиком посвящу себя этому. Телом и душой. Сапфир и алмаз оставили после себя кровавые следы, и я полагаю, что два других камня делают то же самое. Что касается опала – если его носила несчастная Снеси, и говорить больше не о чем. А траурное покрывало, скрывающее лицо теперешней его владелицы, тоже не свидетельствует о большом счастье... Надо как можно скорее избавить ее от камня!

Естественно, я согласен с вами, но надо действовать не торопясь, – серьезно прошептал Хромой. – Вполне возможно, она дорожит этой драгоценностью больше всего на свете. Кто знает, может быть, она ей дороже жизни? В подобном случае, – а я боюсь, что это так и есть! – деньги нам не помогут.

– Думаете, я этого не понимаю? И предполагаю, что на этот раз у вас нет камня на замену, как было в двух предыдущих случаях, иначе вы бы уже сказали мне об этом.

– Верно. Опал не подделаешь. Правда, в Венгрии их добывают и обрабатывают, и, вероятно, можно было бы найти похожий. Я говорю: «вероятно»! Но самая большая проблема – оправа. Орел изготовлен из тщательно отобранных бриллиантов редкой воды. Эта драгоценность стоит очень дорого и, помимо того, что принадлежит Истории, может соблазнить не одного вора. Удачно, что неизвестную даму сопровождает столь внушительный охранник.

– Вы меня встревожили: если она согласится продать камень, в состоянии ли вы его оплатить?

– В этом можете не сомневаться! Я располагаю неограниченными средствами. А сейчас мне пора идти. Большое спасибо за чудесный ужин.

– Мы еще увидимся?

– Если возникнет необходимость или если вы узнаете что-то интересное, приходите во дворец Ротшильдов. Я намерен провести там несколько дней.

Посадив Аронова в экипаж, Морозини задумался, чем бы теперь заняться. Только не в постель. Спать совершенно не хотелось.

Он поднял голову и увидел почти очистившееся небо. Две или три храбрые звездочки подмигивали ему с высоты. Служащий отеля, заметив, что он задержался на ступеньках, предложил вызвать машину.

– Да нет, не нужно, – отозвался Альдо. – Лучше пройдусь немного и выкурю сигару. Пожалуйста, возьмите в гардеробе ресторана мои плащ и шляпу...

Несколько минут спустя Альдо уже спускался по Кертнерштрассе ленивым шагом припозднившегося гуляки, решившего подышать свежим ночным воздухом, чтобы развеять винные пары. Пустынная в такой поздний час – на башне собора Святого Стефана пробило два – роскошная улица, главная артерия города, сверкала тысячами огней, напоминая волшебный грот... Когда Альдо свернул на гораздо хуже освещенную Гиммельфортгассе, ему показалось, что он проник в щель между двумя отвесными скалами. Кое-где мерцали бледные фонари, их света хватало только на то, чтобы не вывихнуть ноги на мостовой, которую мостили во времена Марии-Терезии. Фонари у дворца Адлерштейнов были погашены.

Завернувшись в лучших испанских традициях в плащ и став почти невидимым, Морозини укрылся в углублении портала и принялся внимательно изучать немое здание. Да и слепое тоже: из-за закрытых ставен не пробивался ни один луч света.

Он простоял так довольно долго, раздумывая, как проникнуть в тайну этого строгого фасада, выглядевшего в темноте довольно мрачно из-за неясных и судорожно напряженных фигур поддерживающих балкон атлантов. Но в конце концов ему надоело, он почувствовал себя смешным и пожалел, что пожертвовал хорошей сигарой. Какой бы она ни была таинственной, эта дама в черных кружевах, наверняка в этот поздний час она спит сном праведницы, а у него уже начинают мерзнуть ноги. Единственное и лучшее средство что-то понять – не откладывая увидеться с графиней фон Адлерштейн. Ее нет в Вене? Что ж, он отправится к ней в ее альпийский замок. Вот и все!

Не успел Альдо двинуться прочь из своего укрытия, скрип тяжелой двери заставил его замереть. Широкие ворота дворца отворились, двумя лучами сверкнули фары, и наружу выкатился большой темный лимузин. Внутри – шофер в ливрее и еще трое – их было трудно рассмотреть, но Альдо готов был душу прозакладывать: двое из них – та самая незнакомка и ее телохранитель. Сзади был привязан дорожный сундук и еще много всякого багажа. Наблюдателю не удалось узнать больше: легко преодолев сточную канаву, мощная машина свернула налево, на расположенный по соседству Ринг, и скрылась из виду. Невидимая рука поторопилась закрыть ворота.

Совершенно очевидно: незнакомка покидала Вену. Морозини не видел никакого способа немедленно выяснить, куда она направляется, да и сам факт, что она предпочла путешествовать ночью, не помог рассеять окутывавший ее туман.

Озадаченный Альдо оставил свой наблюдательный пост и на этот раз быстро зашагал к отелю. Не успел он завернуть за угол, как некий человек, тоже во фраке, худой, подвижный, ростом чуть пониже Морозини, выскочил из другого укрытия, на минутку задержался посреди улочки, явно колеблясь, что предпринять, затем раздраженно пожал плечами и – ноги в руки – устремился вслед за князем-антикваром.

* * *

На следующее утро, покончив с туалетом, Альдо устроился в своем номере у небольшого письменного стола, затем, отложив фирменную бумагу, вытащил свою визитную карточку, написал несколько слов госпоже фон Адлерштейн, выражая глубокое почтение и прося о встрече «по важному делу». Он запечатал конверт, надел дождевик и перчатки – погода была ненастной, груды туч сражались с ветром, пытавшимся их разогнать, – водрузил на голову твидовую кепку и двинулся в направлении Гиммель-фортгассе с твердым намерением проникнуть наконец за эту своенравную дверь.

Она отворилась, и Альдо оказался лицом к лицу с тем самым слугой в национальном костюме, которого накануне встретил на улице. Тот тоже сразу его узнал, но вовсе не обрадовался. На этот раз лед не растаял, более того, брови стражника слегка нахмурились.

– Ваше сиятельство что-то здесь забыли?

– Что я мог забыть? – высокомерно спросил Альдо, не терпевший дерзости в слугах. – По-моему, я не входил в этот дом.

– Я неудачно выразился и прошу ваше сиятельство извинить меня. Я хотел спросить: ваше сиятельство что-то забыли мне сказать?

– Вовсе нет. Я сказал, что передам через вас послание – вот оно!

– Конечно, но разве его не мог принести посыльный из отеля?

– Может быть, и мог, но я решил принести сам и не понимаю, вам-то что за дело! Будьте любезны проследить, чтобы госпожа графиня фон Адлерштейн получила это письмо как можно скорее.

– Как только госпожа графиня вернется, я ей его немедленно передам.

– Но вы хоть приблизительно знаете, когда она вернется? Дело очень срочное.

– Мне очень жаль, на письму придется подождать ее здесь.

– Не могли бы вы хотя бы переслать ей письмо?

– Если ваше сиятельство спешит, лучше всего оставить письмо здесь: госпожа вскоре приедет...

Морозини начал сердиться, он все больше укреплялся во мнении, что этот тип попросту издевается над ним. Во-первых, он даже не дал ему переступить порог резной двери портала, крепко ее придерживая. А во-вторых, сам этот невероятный диалог, в который его втянул слуга, казался просто смехотворным.

Морозини живо выхватил из рук слуги свой конверт и сунул его в карман.

– Внимательно выслушав вас, я его забираю. Вы так трогательно заботитесь обо мне, что мне не хочется злоупотреблять вашей добротой.

Удивленный быстротой жеста и суровостью тона, цербер чуть посторонился – достаточно для того, чтобы назойливый посетитель успел заглянуть во двор. Там стояла маленькая ярко-красная машина с обитыми черной кожей сиденьями, до такой степени напоминавшая автомобиль Видаль-Пеликорна, что Альдо захотелось рассмотреть ее вблизи. Он попытался оттолкнуть сторожа, но тот держался твердо.

– Эй, куда это вы собрались?

– Там машина! Чья она? Не может же она принадлежать графине?

Князь и правда слабо представлял себе, как почтенная старая дама может позволить возить себя в машине, по комфорту скорее напоминавшей косточку персика, нежели его пушок.

– А почему бы и нет? Прошу вас, сударь, уходите отсюда, если не хотите, чтобы я позвал на помощь. Нашей хозяйки нет, и вам нечего здесь делать!

Несмотря на охвативший его гнев, Морозини заметил, что почтительные обороты исчезли из речи слуги, и уступил. Глупо устраивать скандал из-за такой ерунды. Ясное дело, Адальбер не единственный в мире владеет маленьким красным «Амилькаром» (в марке машины он был уверен!) с обитыми черной кожей сиденьями и колесами со спицами...

– Вы правы, – вздохнул он. – Извините, но мне показалось, что я узнал автомобиль моего друга...

Морозини заспешил прочь, слыша, как за его спиной сторож запирает двери. И все же он не в силах был избавиться от мысли, что на самом деле видел машину Адаля. Тем более что фотографическая память внезапно высветила одну деталь: две первые цифры номерного знака – другие были скрыты ведром с водой, из которого слуга мыл машину, – были 4 и 1. А номер машины Адальбера – 4173F... Нет, все-таки здесь определенно что-то кроется!

Раздираемый двумя противоположными страстями – стремлением проводить дни и ночи у этого дома, чтобы увидеть, кто из него выйдет, и желанием позавтракать – утром он проглотил лишь чашечку кофе, – Альдо какое-то время колебался. Голод победил, да и рассудок подсказывал: караулить среди бела дня на такой узкой улочке – такое может привести к серьезным неприятностям. Преданный слуга графини, чего доброго, вызовет полицию, и его арестуют. Лучше вернуться в другой раз и в другом виде. И тут ему в голову пришла идея!

Он отправился в сторону Кертнерштрассе, пересек ее, миновал Планкенгассе и дошел до Кольмаркта. Князь был настолько погружен в свои мысли, что не заметил молодого, очень хорошо одетого блондина, который, увидев, как он выходит, поспешно сложил газету, усердно им изучавшуюся, пока князь стоял чуть выше дворца Адлерштейнов, и, сохраняя приличную дистанцию, зашагал вслед за Альдо.

Один за другим они подошли к кафе Демеля – своего рода достопримечательности Вены, ибо оно было и последним кафе старого режима – заведение основано в 1786 году, – и полем деятельности величайшего кондитера-пирожника. До падения империи Демель был поставщиком двора его величества, и у него можно было пообедать самым приятным образом.

Вход – в двух шагах от Хофбурга – был скромным, почти незаметным, но за простой двустворчатой дверью с резными стеклами открывался сказочный дворец. Просторный зал в виде буквы Г делился на три части. Заднюю стену короткой ветви занимал огромный буфет красного дерева, полки которого ломились от знаменитых фирменных пирожных и не менее знаменитых закусок: паштет из гусиной печенки, Балованы, говядина в тесте, заливное и всевозможные бутерброды могли насытить любого обжору. Вторая, длинная, ветвь разделялась на два зала с мраморными столиками – для курящих и для некурящих. Пол был выложен старинными плитками, по стенам – зеркала и канделябры.

Определившись в выборе у стойки – семга под зеленым соусом, говядина в тесте и несколько пирожных – и сообщив свое решение официантке в черно-белой форме, Морозини занял столик в зале для курящих и взял газету, болтавшуюся на деревянной раме, словно огромная бабочка. Газеты предназначались для того, чтобы клиенты могли скоротать время в ожидании заказанного, но Альдо не стал читать, предпочитая вдыхать атмосферу зала, которая всегда казалась ему забавной. Зал был заполнен завсегдатаями, они обменивались приветствиями, то и дело слышались столь обожаемые австрийцами пышные титулы, отовсюду неслось «гepp доктор» – даже если речь шла не о враче, – «герр директор» и «герр профессор», порой титулы были неимоверно длинными.

Блондин, преследовавший Альдо, занял столик, стоявший как раз напротив, и теперь князь уже просто не мог его не заметить. Тем более что молодой человек разглядывал его до того пристально, что это граничило с дерзостью.

Несколько раздосадованный, но совершенно не стремившийся к ссоре с незнакомцем, чья прическа напоминала растерзанную ветром соломенную крышу, Морозини прятался за газетой до тех пор, пока ему не принесли еду, за которую он принялся с завидным усердием. Бегло взглянув на соседа, он заметил, что тот занят тем же самым, однако блондин предпочел миндальные пирожные и штрудель, которые поглощал в невероятном количестве и со скоростью урагана, так что успел с ними расправиться к тому времени, когда Альдо отрезал первый кусочек своей говядины.

Опрокинув в себя третью чашку кофе, юный обжора ненадолго призадумался, что, однако, не улучшило его настроения. Он покраснел как рак и так сдвинул брови, что они почти сошлись на переносице. Наконец он встал, нахлобучил поверх своей соломенной шевелюры зеленую фетровую шляпу с перышком и направился прямиком к Морозини.

– Сударь, – отчеканил он, – мне нечего вам сказать, кроме одного: оставьте ее в покое!

Альдо оторвался от торта и взглянул на подошедшего.

– Сударь, – отозвался он с любезной улыбкой. – Я не имею чести быть с вами знакомым, и, коль скоро вы начали с загадок, нам трудно будет договориться. Кого вы имеете в виду?

– Вы это отлично знаете, и если вы приличный человек, то поймете: я отказываюсь произносить это имя, его не пристало трепать в кафе, даже в таких респектабельных, как это!

– Подобная деликатность делает вам честь, но в таком случае, может быть, вы откроете мне его за стенами этого заведения? Если, конечно, согласитесь подождать, пока я закончу десерт и выпью кофе.

– Не собираюсь здесь задерживаться, просто хочу дать вам добрый совет: кончайте вертеться вокруг! Интерес, который с некоторых пор вы проявляете к некоему дворцу, позволит вам догадаться, что я хотел сказать. К вашим услугам, сударь!

И, не дав Морозини времени встать из-за стола, рыцарь с перышком пронесся через зал и исчез за дверью. Вздохнув было с облегчением, что удачно отделался от сумасшедшего, Альдо, однако, быстро опомнился: этот парень мог намекать только на даму в черном и, следовательно, знал, кто она. Оставив едва надкушенное пирожное «Ветер Испании», он бросил на стол деньги и поспешил к выходу. Официантка в ужасе смотрела ему вслед – у Демеля было не принято так себя вести!

К несчастью, оказавшись на улице, он обнаружил, что ни одна из курсировавших по тротуару зеленых шляп с перышками не покрывала искомую голову – вспыльчивый молодой человек словно растворился в воздухе.

Поразмыслив немного над тем, что предпринять дальше, Альдо решил не возвращаться к Демелю. Однако ему очень хотелось кофе, поскольку он не успел выпить его в кафе, и он отправился в отель и заказал чашечку в баре. Спокойствие, царившее там в этот час, располагало к размышлениям, и Альдо не упустил случая подумать в тишине. Ему было совершенно очевидно: он зашел в тупик, дама в кружевах исчезла. Проникнуть во дворец Адлерштейнов не осталось ни малейшей возможности: даже если у него хватит безрассудства появиться там, цербер просто захлопнет дверь у него перед носом. Вывод: нужно найти способ встретиться с хозяйкой дворца за пределами Вены, в том самом ее поместье близ Зальцбурга.

Это один из прекраснейших уголков Австрии, и Морозини ничего не имел против того, чтобы его навестить. Оставалась сущая безделица – узнать, как называется замок и где он находится.

Попытка получить какие-либо сведения у фрау Захер не привела ни к чему. Конечно, знаменитая Анна как свои пять пальцев знала всю Вену и ее обитателей, зато почти не бывала в провинции.

– Однако, – предложила она, – почему бы вам не спросить об этом у барона Пальмера, раз уж вы друзья?

– «Друзья» – сильно сказано! Мы просто знакомы. А вы давно его знаете?

До войны он несколько раз останавливался здесь. Но всегда ненадолго, он очень много путешествует. А теперь, приезжая в Австрию, останавливается у Ротшильдов, он очень с ними дружен. Впрочем, оказавшись в Вене, никогда не упускает случая пообедать или поужинать у меня. Иногда он заходит вместе с бароном Луи. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы они оказались родственниками.

Морозини едва сдержал улыбку. Родственные связи с легендарной банкирской фамилией никак не вязались с тем, что Аронов рассказывал ему о своей семье, погибшей во время погрома в Нижнем Новгороде в 1882 году. Впрочем, в истории можно обнаружить и более странные совпадения... И если фрау Анна права, тогда становилось понятным, откуда взялось огромное состояние, которым, похоже, располагал Хромой...

– Я бы тоже этому не удивился, – выговорил он наконец. Затем, притворяясь равнодушным, добавил: – Он так и живет в... в... ох, никогда не могу вспомнить это название!..

– Как вы хотите запомнить слово, в котором больше согласных, чем гласных! И я как вы, князь! Все, что мне удается припомнить: это недалеко от Праги, – простодушно ответила фрау Захер, поправляя свои многочисленные жемчужные ожерелья. – Надо бы мне посмотреть старые регистрационные карточки, там записано.

– Не стоит беспокоиться! Я думаю, у меня это тоже где-то записано, – лицемерно сказал Альдо, немного разочарованный тем, что его ловушка не сработала. Окрестности Праги ничего нового не добавили к уже известному о его таинственном клиенте. Он и так знал, что у Аронова несколько домов в разных местах. Так почему бы не Прага, где во все времена селились евреи?..

Минутой позже князь нанял фиакр. Природа решила наконец спрятать подальше свои лейки, и Морозини, несмотря на все заботы, наслаждался прогулкой по элегантному кварталу Бельведер, где особняк Ротшильдов был одним из самых роскошных.

В просторном, увенчанном куполом вестибюле, в самом центре здания, Альдо встретил прямой, как палка, дворецкий. Услышав громкое имя, он лишь слегка поклонился и проводил его в гостиную, убранную с той же тяжеловатой, но несомненной роскошью, которая отличала все жилища знаменитого семейства. Вскоре на зеркальном версальском паркете зазвучали неровные шаги барона Пальмера.

– Мы можем здесь поговорить? – спросил Морозини после того, как они обменялись любезностями.

– Разумеется. Слуги Ротшильда не станут подслушивать у дверей. Они слишком хорошо вышколены. Что случилось?

– Сейчас расскажу, но сначала хотел бы узнать, зачем вы вызвали меня в Вену, если сюда уже приехал Видаль-Пеликорн?

Брови Аронова поползли вверх, всегдашний монокль со звоном выпал на столик.

– Адальбер здесь? Честное слово, не знал! А вам откуда это известно?

– Я видел, как слуга мыл его машину во дворе дворца Адлерштейнов. Повторяю, машина его, и я не представляю себе, что бы она могла здесь делать без хозяина.

– Я тоже, но, раз уж вы там были, могли бы спросить?

Нельзя сказать, что я был там. Я заметил машину, когда меня выставлял за дверь слуга, тот самый, с которым я беседовал накануне. Мне кажется, во дворце творится что-то странное. Во всяком случае, там живут очень странные люди...

– Сейчас вы мне все расскажете. Ливрейный лакей, одетый на английский лад, скромно поскребся в дверь, потом вошел с подносом, поставил его на круглый столик и принялся разливать кофе.

– Не стоило ради меня беспокоиться, – сказал Альдо.

– А я и не беспокоился, – отозвался Аронов с улыбкой, редкой гостьей на его лице, сразу придавшей привлекательность суровым чертам. – Это обычное гостеприимство Ротшильдов. Если вас впустили в дом, значит, непременно должны угостить. В Лондоне вам предложили бы чай или виски. Здесь, конечно, кофе – национальное пристрастие.

– Возникшее только из-за того, что, удирая после неудачной осады в 1683 году, турки побросали столько мешков с кофе, что венцы успели к нему пристраститься. От каких порой пустяков зависят национальные особенности.

– Не стану спорить. А теперь – рассказывайте!

Морозини рассказал о трех приключениях, пережитых им у «райских врат», не желавших открыться перед ним: о ночном отъезде, об утреннем визите и, наконец, о своем загадочном разговоре с молодым человеком в зеленой шляпе. Закончил князь тем, что намерен как можно скорее повидать графиню и отправляется с этой целью в провинцию.

– К сожалению, я понятия не имею, где ее искать. «Близ Зальцбурга» – слишком расплывчато! Фрау Захер посоветовала мне расспросить об этом вас: по ее мнению, вы самый сведущий человек из всех.

– Она оказывает мне большую честь, ведь еще вчера вечером я и понятия об этом не имел. Но с тех пор удалось кое-что разузнать. Короче, древний родовой замок, следовало бы сказать – фамильные руины, находится у Гальштат а, но, поскольку жить там невозможно, приближенные ко двору Адлерштейны построили себе виллу – скорее даже замок! – поблизости от Бад-Ишля. Он называется Рудольфскроне и, кажется, очень красив. Думаю, вам его покажут без труда.

Морозини записал эти ценные сведения в книжечку, которую всегда носил в кармане, допил кофе и собрался уходить.

– Вы скоро думаете ехать? – спросил Хромой.

– Прямо сейчас, если это возможно. Вернусь в отель, справлюсь, когда ближайший поезд на Зальцбург, и в путь... Но могу ли я попросить вас о небольшой услуге?

– Разумеется.

– Попробуйте узнать, что делает здесь Адальбер. Даже если бы мне не нужно было уезжать, я все равно не смог бы день и ночь караулить у дворца Адлерштейнов, дожидаясь, пока он выйдет.

– Вы угадали мои намерения. Я займусь этим. Уезжайте спокойно!

Однако небесам не было угодно, чтобы Альдо сел в поезд, идущий в Зальцбург. Вернувшись к Захеру, он увидел только что принесенную телеграмму.

«Умоляю вас простить меня, но прошу немедленно вернуться. Столкнулся с ситуацией, которую не могу разрешить. К тому же Чечина грозит уволиться. С любовью. Ги Бюто».

Сильно раздосадованный, Альдо сунул голубой листок в карман и поднял было телефонную трубку, намереваясь позвонить домой, но, немного подумав, ограничился тем, что заказал место в спальном вагоне ночного поезда на Венецию. Если Бюто, не хуже его знающий преимущества телефона, выбрал телеграф, значит, имел на то веские причины. У Морозини не было ни малейшего представления о том, что могло произойти, однако, несомненно, большая неприятность – поставить Бюто в затруднительное положение и вывести из себя Чечину было не так-то просто.

Позвонив лакею и приказав ему подготовить багаж, Морозини набрал номер дворца Ротшильдов, но ему не удалось поговорить с бароном Пальмером – тот только что ушел.

– Передайте ему, пожалуйста, что князя Морозини вызвали в Венецию по срочному делу и что он вернется, как только сможет.

Часом позже князь уже ехал в такси на вокзал Императрицы Елизаветы, откуда отправлялся поезд в Венецию.

3

ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ

Гондольер выключил мотор, и лодка на свободном ходу плавно пришвартовалась к ступеням палаццо Морозини. В ту же секунду из главного вестибюля вылетела Чечина, всем своим видом напоминавшая разъяренную Эринию, вот только растолстевшую до такой степени, что завязки просторного белоснежного передника с трудом сходились на талии. В это утро вместо разноцветных лент, обычно украшавших ее неизменный неаполитанский чепец, над ним вились красные, как будто ангел-хранитель семьи Морозини поднял, по примеру пиратов былых времен, длинный и грозный красный вымпел, извещавший врага о том, что пленных брать не будут. А лицо кухарки смотрело так решительно и неприступно, что Альдо в тревоге спрашивал себя, что за несчастье обрушилось на его дом.

Впрочем, он не успел вымолвить ни слова: чуть только его нога коснулась ступеньки, Чечина схватила его за руку и поволокла за собой, будто собиралась заковать в кандалы. Князь пытался вырваться, но она держала его крепко, и, растерявшись от неожиданности, он только и смог на ходу невнятно поздороваться с Заккарией, с удрученным видом наблюдавшим за этой сценой. Чечина вихрем неслась через дом. В следующий миг бешеная скачка мстительницы Чечины окончилась в кухне, где толстуха наконец выпустила из рук хозяина так метко, что он приземлился как раз на табурет. От удара он вновь обрел дар речи.

– Ну и встреча! Какого черта ты приволокла меня сюда, не дав даже вздохнуть?

– Это было единственной возможностью поговорить с тобой раньше, чем кое-кто другой.

– О чем поговорить, скажи, бога ради? Ты могла бы, по крайней мере, дать мне время прийти в себя, налить чашку кофе. Ты хоть знаешь, который час?

Колокола Венеции прозвонили «Ангелус», избавив Чечину от необходимости отвечать. Услышав звон, она размашисто осенила себя крестным знамением, потом взяла кофейник, подогревавшийся на краю плиты, вернулась на прежнее место, обойдя большой дубовый навощенный стол, наполнила заранее приготовленную чашку и пододвинула сахарницу.

– Знаю, – сказала она, – и очень надеялась, что ты приедешь утренним поездом. В это время все спят и можно спокойно поговорить. Что касается кофе, так только потому, что я тебя еще люблю, я его тебе приготовила, хотя такой жуткий скрытник, как ты, совсем этого не заслуживает.

От удивления и непонимания брови Альдо поднялись на целый сантиметр.

– Я – «жуткий скрытник»? И ты меня «еще» любишь? Что все это означает?

Чечина уперлась кулаками в стол и метнула на Морозини сверкающий, как черная молния, взгляд.

– А как еще назвать человека, который завел секреты от той, что возилась с ним с тех пор, как он впервые запищал? Я думала, что значу для тебя немного больше. Но нет! Теперь, когда я состарилась, его сиятельство со мной уже не считается! Его сиятельство обзавелся невестой и не считает меня достойной узнать об этом! Правда, гордиться особенно нечем! Более того, я на твоем месте сгорела бы со стыда!

– Я? У меня невеста? – задыхаясь, еле выговорил Морозини. – Откуда ты это взяла?

Откуда? Отсюда! Далеко ходить не пришлось! Из комнаты с химерами, самой что ни на есть мрачной во всем доме! Вот куда я ее поместила. А ты чего хотел – чтобы я ее сразу поселила у тебя? А может, в спальне твоей бедной матери, раз ей хватает наглости стремиться занять ее место? У этих нынешних девиц ни стыда, ни совести. И пусть уж она этим довольствуется... не дольше, чем до вечера! Слишком уж неприлично, чтобы барышня спала под одной крышей со своим будущим мужем! Но это создание о приличиях и понятия не имеет, что правда, то правда! Она наверняка достаточно богата, чтобы жить в отеле, и вот что я тебе скажу: невеста она или нет, если она останется – уйду я!

Чечина замолчала, чтобы перевести дыхание. Альдо давно знал: если она завелась, то уже не остановится, лучше потерпеть. Однако когда она снова открыла рот, собираясь продолжить свою филиппику, он кинулся к ней, схватил за плечи и силой заставил сесть.

– Если ты не дашь мне вставить слово, мы никогда не разберемся. Прежде всего, скажи мне, как ее зовут, эту мою «невесту»?

– Не делай из меня идиотку! Сам знаешь лучше, чем я!

– Вот тут ты ошибаешься. Мне не терпится это узнать.

– Наверное, лучше мне объяснить, – тихо произнес Ги Бюто, незаметно проскользнувший в кухню, завязывая на ходу пояс халата. – Но сначала должен извиниться перед вами, дорогой Альдо. Я хотел поехать встретить вас на вокзале с Цианом и моторкой, но спал мертвым сном и не услышал будильника, – прибавил он, проводя рукой по небритому лицу, словно пытаясь стереть с него следы сна. – Никогда со мной такого не было!

– Не извиняйтесь, старина! – Альдо крепко обнял своего бывшего наставника. – Проспать – это с каждым может случиться. Чашка крепкого кофе сразу же вернет вас к жизни. – Он обернулся к Чечине так быстро, что успел заметить мелькнувшую на ее лице довольную улыбку. – Ну-ка скажи, не ты ли готовила для него вчера травяной отвар?

Если он надеялся обескуражить свою кухарку-домоправительницу, то совершенно зря. Она задрала нос и уперлась, как обычно, кулаками в бока.

– Конечно же, я дала ему отвар: превосходную смесь апельсинового цвета, липы и боярышника. Ну, и чуть-чуть валерианы. Это был настоящий комок нервов. Надо же ему было поспать... и не путаться у меня под ногами. Я хотела повидаться с тобой наедине и первая!

– Что ж, Чечина, тебе это удалось! – вздохнул Альдо, устраиваясь за столом. – А теперь дай-ка нам позавтракать, пока мы будем разговаривать. По крайней мере, ты не упрекнешь меня в том, что я пытаюсь тебя устранить.

– Я никогда ничего такого и не говорила... Она собралась было усесться на другого своего конька и снова ринуться в бой, но Альдо, доведенный до отчаяния, грохнул кулаком по столу и заорал:

– Решится наконец кто-нибудь из вас сказать мне, кто там спит наверху в комнате с химерами?

– Леди Фэррэлс, – ответил Ги, щедро насыпая сахар в кофе.

– Повторите, пожалуйста, – попросил Альдо, решив, что ослышался.

– Думаете, надо? Да, не кто иной, как леди Фэррэлс явилась к нам вчера утром, заявила, что она станет – и очень скоро! – вашей женой, и почти потребовала, чтобы ее здесь поселили.

– Не почти! – поправила Чечина. – Она требовала, утверждая, что ты будешь в бешенстве, когда приедешь и узнаешь, что мы позволили ей обосноваться где-то в другом месте.

– Бред какой-то! И откуда она явилась?

Из Гавра, куда прибыла на теплоходе «Франция». J вилась прямо сюда. Прибавлю, что она выглядела встревоженной и была очень сильно разочарована вашим отсутствием. Похоже, она ни минуты не сомневалась в том, что вы ее ждете.

– Правда? Я не видел ее после... Лондона, и она находит странным, что меня нет дома, когда она вдруг решила объявиться? Немножко слишком, а?

– По-моему, тоже, но что я мог сделать? Вот потому я и дал телеграмму.

– Вы правильно поступили, я сам во всем разберусь.

– А я бы хотела разобраться вот в чем: выяснить, где здесь правда. Она действительно твоя невеста? Да или нет?

– Нет. Я признаю, что в прошлом году предлагал ей стать моей женой, но это предложение вроде бы не привлекло ее внимания. Так что у тебя, Чечина, нет никаких оснований складывать чемоданы... Лучше приготовь мне скампи на обед...

Выйдя из кухни, Морозини направился к лестнице, намереваясь хоть немного привести себя в порядок. В спальне он застал Заккарию, который готовил ему ванну, как делал всегда, когда хозяин возвращался домой.

– Заккария, я хотел бы, чтобы ты поприветствовал леди Фэррэлс от моего имени и попросил ее встретиться со мной в библиотеке в десять часов. Ясно?

– По-моему, очень даже ясно. Только не чересчур ли торжественно?

Поручение не привело в восторг старого дворецкого, но в отличие от своей супруги он никогда не обсуждал приказаний хозяина. Он выполнил поручение, потом вернулся и без лишних комментариев заявил, что все в порядке.

Погрузившись в ванну, Альдо пытался наслаждаться этими минутами, лучшими минутами дня, когда он нежился в горячей, пахнущей лавандой воде и курил: так ему лучше всего думалось...

За прошедшие месяцы он довольно часто вспоминал Анельку. Впрочем, с нарастающим раздражением. То, что после оправдания судом Олд-Бейли она предпочла молча исчезнуть, поначалу казалось Морозини удивительным – он ведь достаточно сделал для того, чтобы заслужить хотя бы слово благодарности! – потом обидным и, наконец, явно оскорбительным. И вот прекрасная полька сваливается как снег на голову, нимало не заботясь о том, какие неприятности может причинить ему, объявив себя его невестой.

– А если бы я жил не один? – возмущался Альдо, балуя себя второй порцией английского табака. – Она могла бы разбить семью... или расстроить предполагаемый брак...

Так он подогревал клокотавший в душе гнев, и к тому моменту, когда, покончив с ванной, облачился в светло-голубую сорочку и фланелевый костюм – такой же английский, как его табак, – он уже был настроен самым решительным образом. Альдо провел щеткой по густым темным волосам, – к сорока годам виски начали серебриться. Легкая седина придавала еще больше очарования его загорелому лицу, где беспечная белозубая улыбка смягчала дерзкие очертания носа и блеск сине-стальных глаз, легко принимавших насмешливое выражение. Он рассеянно глянул на свое отражение и спустился наконец в библиотеку для назначенной встречи, гадая, что же почувствует при виде этой женщины.

До десяти оставалось еще несколько минут, и князь думал, что придет первым. Но Анелька уже ждала его. Если это и вызвало у него досаду, то мимолетную: он вошел бесшумно и успел хорошенько рассмотреть молодую женщину, которая к двадцати годам ухитрилась заиметь бурное прошлое, осененное двумя трагическими тенями – ее мужа, сэра Эрика Фэррэлса, богатейшего торговца оружием, умершего от яда, и любовника, Ладислава Возински, покончившего с собой в петле.

Она взяла с полки один из атласов и, стоя у большой карты мира, укрепленной на бронзовой подставке рядом с центральным окном, рассматривала старинную морскую карту. Тонкую фигуру красиво освещали косые лучи заходящего солнца, и вообще Анелька выглядела восхитительно. Но не так, как раньше, и Морозини гадал, нравится ли ему перемена. Конечно, короткое платье медового, под цвет глаз, оттенка открывало до колен самые прелестные на свете ножки, но вот роскошные белокурые волосы, которые прежде так волновали Альдо, превратились в блестящий, облегающий голову шлем – несомненно, дань последней моде, но такая прическа красила ее куда меньше прежней. Америка с ее крайностями и Париж с его «Холостячкой» оставили на юной польке свой неизгладимый след, и это было достойно сожаления.

Однако Альдо, полагая, что она не заметила его прихода, ошибся. Не отрывая взгляда от старинного пергамента, который она прилежно изучала, Анелька заговорила таким тоном, словно они расстались несколько часов назад:

– Да у вас тут чудеса, дорогой Альдо!

Эта комната и спальня моей матери – единственные места в доме, откуда я ничего не изъял, устраивая свой антикварный магазин. Но неужели вы взяли на себя труд добраться сюда только для того, чтобы полюбоваться древностями? В мире существуют и более интересные музеи.

Непринужденным жестом, в котором, однако, сквозил вызов, она выронила старинную компасную карту. Альдо подхватил карту на лету и водворил на место.

– Музеи никогда не привлекали меня. Вы прекрасно знаете, что я больше люблю сады. Я взяла это только для того, чтобы скоротать время, дожидаясь вас, но тем не менее я способна понять ценность этой карты.

– Никогда бы не подумал! – Резко повернувшись, он прислонился спиной к шкафу и холодно спросил: – Что вам здесь надо?

От простодушного удивления и без того большие золотистые глаза Анельки еще расширились:

– Что за прием! Признаюсь, я рассчитывала на другое. Разве совсем не так давно вы не объявили себя моим рыцарем, не убеждали последовать за вами в Венецию, не клялись, что, став вашей женой, я буду в полной безопасности?

– Да, это так, но разве вы спустя совсем немного времени не выбрали в мужья другого? Вы все еще леди Фэррэлс, или, может быть, я ошибаюсь?

– Нет, все по-прежнему.

– А поскольку я что-то не припомню, чтобы когда-либо просил руки этой дамы, мне очень не нравится ваше появление здесь и то, что вы объявили себя моей невестой!

– Вас это злит? Не глупите, друг мой, вы отлично знаете: я всегда любила вас, и рано или поздно мы будем принадлежать друг другу...

– Ваша дивная уверенность просто очаровательна, но, боюсь, я ее не разделяю. Надо признать, дорогая, вы сделали все, чтобы охладить мои чувства. В последний раз мой взгляд встретился с вашим, когда вы под руку с отцом выходили из здания суда, после чего вы растворились в туманах Альбиона и, наконец, отбыли в Соединенные Штаты. Это все я узнал от суперинтенданта Уоррена, потому что сами вы не удостоили меня даже прощанием. А ведь черкнуть записку совсем недолго! Не говоря уж о простом телефонном звонке.

– Вы забываете о моем отце. С тех пор как я вышла на свободу, он ни на шаг от меня не отходил. А вас он не любит, хотя вы очень помогли мне, когда меня обвинили в этом ужасном убийстве. Самым умным было послушаться его, уехать и заставить позабыть о себе, хотя бы на время...

– Так не жалуйтесь, что преуспели в, этом! Могу я осведомиться о ваших дальнейших планах? Только прежде сядьте!

– Я не устала...

– Как угодно...

Анелька медленно прошлась по просторной комнате и остановилась у окна – так что Альдо был виден только неполный профиль.

– Вы больше не любите меня? – прошептала она.

– Я не задаюсь этим вопросом. Вы красивы, как никогда, хоть я и оплакиваю ваши безжалостно принесенные в жертву моде волосы! И, если бы вы поставили вопрос иначе, я бы ответил, что вы по-прежнему нравитесь мне...

– Иными словами, я для вас еще желанна?

– Что за идиотский вопрос!

– Тогда, раз не хотите жениться, сделайте меня своей любовницей... Мне просто необходимо остаться здесь!

Она кинулась к нему и, положив тонкие руки на его крепкие плечи, подняла на него полные слез глаза. Слез и еще... страха.

– Молю вас, не гоните меня! Берите меня, делайте со мной все, что угодно, только оставьте здесь!

В эту минуту она была очень соблазнительна – дрожащие губы, мерцающие зрачки и какой-то особо тонкий, неуловимый и волнующий аромат, верно, какая-то дорогая смесь, составленная специально для нее искусником-парфюмером, – но Альдо не чувствовал и тени того порыва, который толкнул его к ней в комнате свиданий тюрьмы Брикстон, когда она была узницей, обреченной на веревку, и ее единственным украшением были строгое черное платье и неправдоподобно светлые волосы. И все же тревога, которую излучало все ее существо, не оставила князя равнодушным.

– Идите сюда! – ласково позвал он, взяв Анельку за руку и подводя к старинному дивану у камина. – Вы должны объяснить мне, что с вами случилось. Потом посмотрим. Но прежде всего скажите, кого и почему вы так боитесь?

Пока он, присев на корточки, ворошил в камине поленья, чтобы огонь разгорелся пожарче, она встала, взяла оставленную на столике сумочку того же цвета, что и платье, вернулась на свое место, достала из нее какие-то бумаги и протянула их Альдо.

– Вот чего я боюсь! Мне угрожают смертью – такие письма я получала в Нью-Йорке очень часто. Берите! Читайте!

Альдо развернул листок, но тут же отдал его обратно.

– Вам следовало сделать перевод: я не читаю и не говорю по-польски.

– А-а, верно. Простите меня! Ну, в общем, в этих письмах мне ставят в вину смерть Ладислава Возински. Они считают, что он не покончил жизнь самоубийством, а был убит, после того как его вынудили написать лжесвидетельство для моего спасения...

Морозини сразу же вспомнились признания суперинтенданта во время их последнего ужина накануне их с Адальбером отъезда из Англии. Ему тогда тоже казалось сомнительным это слишком своевременное самоубийство в крохотной квартирке в Уайтчепеле, когда процесс Анельки семимильными шагами двигался к смертному приговору. Уоррен считал, что это была инсценировка, умело подготовленная графом Солманским, отцом Анельки. Комиссар надеялся найти разгадку этой истории, и, похоже, не он один.

– А что говорит об этом ваш отец?

– Он обратился в полицию, но она не приняла угрозы всерьез. Они сказали, что поляки чересчур романтичные и возбудимые люди, в ссоры которых лучше не вмешиваться. Тогда мой отец нанял охранять меня двух частных детективов, но они не сумели помешать двум покушениям: внезапно, без всякой видимой причины вспыхнул пожар в моем номере в «Уолдорф Астории», а потом меня чуть не задавили у выхода из Сентрал-парка... Я стала умолять отца увезти меня из Америки. Мне и раньше там не нравилось: люди чересчур категоричны, грубы, очень часто плохо воспитаны и слишком самодовольны!

Только не говорите, что там не нашлось не скольких мужчин с хорошим вкусом, готовых пасть к вашим ногам и предложить вам защиту! – усмехнулся Альдо. – Как? Ни единого поклонника?

– Скажите лучше, что их было слишком много! До такой степени, что невозможно было разобраться, кто искренний, а кто нет. Не забывайте, что я – молодая вдова, очень богатая и довольно красивая!

– Кто ж такое забудет! Значит, перед вами стоял такой трудный выбор, что вы вспомнили обо мне?

– Нет, – ответила молодая женщина с таким простодушием, что Альдо невольно улыбнулся. – Я спряталась было у брата – у него великолепное поместье на Лонг-Айленде, но вскоре я почувствовала себя там не в своей тарелке. Этель, моя невестка, довольно милая, но они с Сигизмундом ведут совершенно безумную жизнь: праздник за праздником, дом никогда не пустует. Не знаю, как мой брат выдерживает такое изнурительное существование!

– Должно быть, оно ему нравится. Но почему же вы, в таком случае, так надолго там задержались? Что вас удерживало – ведь у вас есть собственность и в Англии, и во Франции? Не считая, конечно, того, о чем мне неизвестно?

– Я думаю, благоразумие. Отец уверял, что лучше всего надолго оторваться от Европы – пусть улягутся волнения, вызванные этим злополучным делом. Ему казалось, что на это нужен примерно год. Тем временем он начал понемногу заниматься делами. Там это очень просто, если у вас есть средства. Он вошел в азарт и объездил всю страну. Можно даже сказать, что им овладела жажда наживы...

– Объездил всю страну? Странный способ охранять вас!

– О, я все время была среди людей, но скучала, ужасно скучала! До такой степени, что иногда радовалась, что мне страшно: это, по крайней мере, занимало меня. И вдруг, в один прекрасный день, я узнала, что Джон Сэттон приехал в Нью-Йорк. Ванда видела его на улице. Меня охватила паника. И я сбежала, воспользовавшись отсутствием отца.

– Отличная идея! Но я бы на вашем месте предпочел встретиться с врагом лицом к лицу. Что он мог вам сделать?

– Да я и встретилась! Это было ужасно. Он по-прежнему убежден, что я убила моего мужа, и говорит даже, что у него есть доказательства...

– Что же он до сих пор ими не воспользовался? – с презрением спросил Альдо.

– Он придумал способ получше: говорит, что влюблен в меня и хочет жениться. Я оказалась как в тисках – с одной стороны он, с другой – поляки. Оставался один-единственный выход: исчезнуть. Что я и сделала с помощью Ванды и моего брата. Сигизмунд достал мне фальшивый паспорт.

– Похоже, он сохранил хорошие отношения с уголовным миром?

– В Америке можно раздобыть все, что хочешь, были бы деньги. Теперь я – мисс Энни Кзмпбелл. Сигизмунд взял мне и билет на «Францию».

– А вы сказали вашему милому братцу, куда направляетесь? Сообщили ему, что собираетесь ко мне?

Она свирепо взглянула на него:

– Смеетесь, что ли? Самый подходящий для этого момент! Сигизмунд ненавидит вас...

Слишком мягко сказано! Я бы сказал, он испытывает ко мне омерзение. И, наверное, я ответил бы ему взаимностью, если бы думал, что он того стоит.

– Не злитесь! Я сказала ему, что намерена пожить во Франции или в Швейцарии и что дам о себе знать, как только найду безопасное и приятное место.

– И вы думаете, ваши родственники не вспомнят обо мне, о наших отношениях в прошлом?

– Для этого нет никаких причин. Прошел почти год, как мы утратили всякую связь друг с другом, и они скорее всего считают вас просто увлечением совсем юной девушки, за которым ничто не стоит. Нет, я не думаю, чтобы они стали искать меня в Венеции.

– Дорогая моя, очень трудно догадаться, что придет или не придет в голову даже твоему ближайшему соседу. Не может быть и речи о том, чтобы вы остались здесь!

Мучительное разочарование, которое Альдо прочел во взгляде некогда любимой им женщины, раздосадовало, но не взволновало. Впрочем, надо отметить, что он и сам не вполне понимал свои чувства. Годом раньше он бы поспешил раскрыть объятия, не задумываясь о возможных последствиях. Год назад он любил Анельку до безумия и готов был пойти на любой риск. Симон Аронов прекрасно это почувствовал и, приехав в Лондон, забил тревогу. Теперь же все изменилось. Может быть, потому, что его еще совсем недавно слепая вера поколебалась из-за противоречивых поступков леди Фэррэлс: уверяя, что любит только его, она предпочла остаться с ненавистным мужем, а после без колебаний согласилась стать любовницей бывшего своего жениха, Ладислава Возински. И не стоило ей клясться, что между ними ничего не было, – Морозини трудно было поверить, что человека можно заставить совершить убийство, держа его на расстоянии. Нет, он больше не пленник ее очарования...

– Значит, вы меня гоните? – прошептала молодая женщина.

– Нет, но в моем доме вам оставаться нельзя. Что бы вы ни думали, здесь вы не только сами не будете в безопасности, но можете навлечь беду на кого-нибудь из тех, кто здесь живет. Этого я ни за что не допущу: они – моя семья, и я дорожу ими.

– Иначе говоря, вы не чувствуете себя достаточно сильным, чтобы защитить меня? – презрительно бросила она. – Испугались?

– Не говорите глупостей! Я дал вам достаточно доказательств обратного. Я могу защитить кого угодно, и люди, живущие здесь, тоже не трусы. Но они уже не молоды. Что до меня, то у меня сейчас дела за границей, я приехал сюда только из-за вас и обязан вернуться. Следовательно, и речи быть не может о том, чтобы оставить вас одну с моими домочадцами! Вбейте в вашу хорошенькую головку: Венеция хоть и невелика, но здесь живут люди со всего света, а кроме того, это настоящий рассадник сплетен. Присутствие в моем доме такой красивой женщины, как вы, всем развяжет языки!

– Так женитесь на мне! Тогда никто ничего не скажет!

– Вы полагаете? Даже ваш отец и ваш брат, которые так меня любят? Прибавим к этому, что вы – несовершеннолетняя. Если мне не изменяет память, до этого еще год?

– Вы не так рассуждали в прошлом году в ботаническом саду, в Париже! Вы хотели меня похитить, немедленно жениться на мне...

Я был безумцем, охотно признаю это, но я мечтал тогда только о благословении нашего брака, а потом прятал бы вас до тех пор, пока мы не смогли бы узаконить наши отношения!

– Ну, давайте так и сделаем! По крайней мере, мы получим удовольствие от того, что станем любить друг друга... так, как нам обоим хочется. Не говорите «нет», я знаю, я чувствую, что вы меня хотите!

К несчастью, она была права. Желая завладеть им, Анелька сделалась соблазнительнее, чем когда-либо, а связь Альдо с венгерской певицей окончилась уже несколько месяцев назад. Глядя, как она медленно идет к нему, раскрыв объятия, предлагая себя, как трепещет ее тело под тонкой тканью платья, как блестят ее полуоткрытые губы, Альдо мгновенно понял, насколько велика опасность. Он ускользнул в момент, когда был почти пойман, и направился к камину, где простоял, повернувшись к ней спиной, ровно столько времени, сколько надо, чтобы закурить и взять себя в руки.

– Мне кажется, я уже сказал вам, что был безумцем, – чуть изменившимся голосом проговорил Морозини. – О женитьбе не может быть и речи. Вы забыли, что я должен снова уехать?

– Чудесно! Возьмите меня с собой! Мы можем совершить приятнейшую... во всех отношениях поездку, да?

Морозини уже понял, что ему трудно будет от нее избавиться. Надо было срочно найти решение. Он заговорил очень сухо:

– Я никогда не смешиваю дела и... развлечения. Умышленно брошенное им слово задело ее:

– Вы могли бы сказать: «любовь»?..

– Когда между людьми нет доверия, о любви говорить не приходится. Но вы были правы, рассчитывая, что я не покину вас. Вы ведь приехали сюда искать убежища, не так ли?

– Я приехала к вам!

Он нетерпеливо дернулся.

– Не будем валить все в одну кучу! Я подыщу для вас безопасное место. Но не думаю, чтобы таким местом мог быть мой дом!

– Почему?

– Потому что, если какой-нибудь хитрец нападет на ваш след, он обязательно доберется до этого дома. А поскольку сейчас не годится ни один из тех шикарных отелей, в каких вы привыкли останавливаться, мне нужно до отъезда найти вам жилье. Если, конечно, вы не хотите уехать из Венеции в Швейцарию или во Францию, как собирались...

– Я вовсе туда не собиралась! Я хотела только сюда, и, раз уж я здесь, здесь и останусь, как сказал не помню какой великий человек.

Она снова шагнула к нему, но теперь, казалось, с более мирными намерениями, и Морозини не сдвинулся с места – смешно было бы превращать свидание в соревнование по бегу. Впрочем, Анелька удовольствовалась тем, что протянула ему руку, которую он не мог не принять.

– Ну вот, – с улыбкой сказала она. – Я объявляю вам самую нежную войну, какая только бывает. У меня нет иной цели, как вновь завоевать вас, ведь связь между нами, кажется, ослабела. Поселите меня где хотите, лишь бы в этом городе, но запомните хорошенько, что я вам скажу: в один прекрасный день вы сами введете меня в этот дворец, и мы с вами заживем здесь душа в душу.

Подумав, что умнее будет удовлетвориться полупобедой, Альдо легонько коснулся губами протянутой ему руки и, в свою очередь, улыбнулся. Но каждый, кто хорошо его знал, увидел бы в этой улыбке вызов.

– Поживем – увидим! А сейчас я займусь вашим переселением... мисс Кэмпбелл. До тех пор чувствуйте себя как дома, и я надеюсь, вы окажете мне честь пообедать со мной и с моим другом Ги.

– С удовольствием. Значит, я могу ходить по всему дому? – спросила она, повернувшись на своих высоких каблуках, так что платье разлетелось, еще чуть-чуть приоткрыв ноги.

– Естественно! Кроме, конечно же, спален... и кухни! Если желаете, Ги покажет вам магазин.

– О, не беспокойтесь, – сердито отозвалась Анелька. – Я и не собиралась путаться в юбках этой толстухи, которая воображает о себе невесть что, хотя на самом деле всего-навсего кухарка!

– Вот тут вы ошибаетесь. Чечина не простая кухарка. Она служила в доме еще до моего рождения, и моя мать очень ее любила. Я тоже, – строго сказал Морозини. – Она в каком-то смысле добрый гений моего дома. Постарайтесь это запомнить!

– Понятно! Если я хочу когда-нибудь стать княгиней Морозини, мне придется приручить дракона, – вздохнула Анелька.

– Лучше сразу предупредить вас: этот дракон не приручается! До скорого!

Оставив Анельку изучать содержимое высоких книжных шкафов и выбирать себе книгу по вкусу, Альдо вышел из комнаты и отправился искать Чечину. Далеко ходить не пришлось: та словно по волшебству оказалась в «портего», длинной галерее-музее, какие имеются в большинстве венецианских палаццо. С невинным видом старая служанка обмахивала метелкой из перьев стоявший на порфировой подставке стеклянный ящик с каравеллой под распущенными парусами внутри. Альдо не обманул ее притворно равнодушный вид.

– Это очень гадко – подслушивать под дверью! – прошептал он. – Ты должна рассказать об этом на исповеди!

– Смешно! Будто ты не знаешь, какие здесь толстые двери, ничего и не услышишь!

– Может быть... когда они закрыты. А эта была приотворена, – продолжал он дразнить толстуху. – И давно ты орудуешь здесь этой штукой?

– Ладно, хватит! Куда ты ее денешь?

– Поселю у Анны-Марии. Никто не станет искать ее там. Ей будет спокойно.

– Ей что – покой нужен? Посмотрев на нее, и не скажешь!

– Нужен больше, чем ты можешь себе представить. Если уж хочешь знать все, ей грозит опасность. И это одна из причин, по которым я не хочу держать ее здесь: у меня нет никакого желания подвергать опасности этот дом и его обитателей...

Морозини собрался уже спуститься к себе в кабинет, чтобы позвонить, но спохватился:

– Ах, да! Пока не забыл: кому здесь известно ее имя?

– Заккарии, конечно, потому что он ее встречал, когда она явилась, и еще нашему господину Бюто. А молодому Пизани – пет, он был на вилле Стра, экспериментировал картины...

– Проводил экспертизу! – машинально поправил ее антиквар. – А обе горничные?

О, эти – нет! Они едва ее видели. А я никогда не умела запоминать иностранные имена. Знаю только, что она леди... какая-то там!

– Никаких леди – какая-то там или как-то еще! Отныне она – мисс Энни Кэмпбелл. Я предупрежу Заккарию и Ги.

Альдо собирался было позвонить своей приятельнице Анне-Марии, чтобы договориться о квартире для Анельки, но, поразмыслив, решил сходить сам. Он знал по опыту, что телефонные барышни в Венеции одержимы неутолимым любопытством и без колебаний разносят по всему городу хоть сколько-нибудь пикантные сплетни. Лучше обойтись без их услуг.

Анна-Мария Моретти жила на берегу тихого канала в чудесном розовом доме с красивым садом, выходившим задней стороной на Большой канал. После войны, на которой погиб ее муж, врач, она устроила у себя что-то вроде семейного пансиона, куда принимала только по рекомендации и только тех постояльцев, кто желал спокойной жизни. Ведь это был ее собственный дом, куда только из-за финансовых затруднений пускали временных жильцов, и вдова Джорджо Моретти ни за какие деньги не пустила бы к себе шумных или плохо воспитанных клиентов. Она добивалась, чтобы постояльцы вели себя так, словно гостят в любом из соседних дворцов.

Анна-Мария встретила Альдо по обыкновению тепло – ведь они были давними друзьями. Она приходилась сестрой аптекарю Франко Гвардини, в обществе которого Морозный провел все детство и юность, и ни одна размолвка не поколебала согласия между ними. Анна-Мария была младшей в семье, и сейчас ей исполнилось тридцать пять. Увенчанная пышной шевелюрой частого среди венецианок теплого золотистого оттенка, она принадлежала к тому типу, о котором говорят: «Какая прекрасная женщина!» Черты ее лица, линии тела напоминали греческие статуи, но были холодноваты. Холодок этот, наверное, был чисто внешним, но он неизменно останавливал Альдо, едва ему приходила мысль поухаживать за сестрой приятеля. Его чувства к ней были сугубо братскими, да оно и к лучшему, потому что Анна-Мария была однолюбкой: гибель мужа положила конец ее чувственной жизни.

Она мягко улыбнулась, увидев Альдо, – эта улыбка придавала ей больше всего очарования.

– Хочешь, выпьем по стаканчику в саду? Такое славное утро!

Осень в этом году выдалась на редкость теплая, сад был еще полон цветов, багрово-красные резные листья дикого винограда увивали стены дома и соседнего палаццо, делая его похожим на роскошный ларец. Но Морозини отклонил приглашение:

– Я бы охотно выпил чинзано со льдом, но лучше у тебя в кабинете. Надо поговорить!

– Как хочешь...

Анна-Мария умела слушать собеседника, не перебивая, и Альдо довольно быстро рассказал ей о сложившемся положении. Однако вместо того чтобы испугаться возможных неприятностей, связанных с ее будущей пансионеркой, она расхохоталась.

– Уверена, все, что она говорит, – сплошное преувеличение! Ты же знаешь женщин! Этой, например, взбрело в голову стать княгиней Морозини. Поскольку ты не беден и не уродлив, я ее не виню. Но, может быть, ей удастся добиться своего?

– Даже и не думай об этом! Времена, когда я хотел на ней жениться, давно прошли, и я сильно удивился бы, если бы это желание вернулось. И все же не считай неприятности Анельки пустяками. Я ведь рассказал тебе все как есть не только потому, что ты – верный друг, но и для того, чтобы ты могла отказаться, узнав всю правду.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась?

– Нет. Надеюсь, ты согласишься, но времена переменились, и иностранцы, подолгу задерживающиеся в Венеции, привлекают особое внимание молодчиков Муссолини, а я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Нет никаких причин для неприятностей. Во-первых, меня очень уважают в муниципалитете, во-вторых, шеф местных фашистов ест у меня с руки, и главное – у твоей подружки американский паспорт. А «черные рубашки» обожают американцев и их доллары. Если мисс Кэмпбелл хорошо сыграет свою роль, проблем не будет. Ступай за ней!

– Приведу после обеда. Ты просто прелесть! Вернувшись домой, Альдо принялся искать Анельку, чтобы поскорее сообщить ей, что все уладилось. Однако это оказалось нелегко, ибо он и мысли не допускал, что она может оказаться перед витринами его магазина. И все же она была именно там в обществе Анджело Пизани, явно павшего перед ее чарами. Молодой человек с благоговейной предупредительностью водил гостью по двум большим залам, прежде, в те времена, когда венецианские корабли заходили в порты Леванта, чтобы вывезти оттуда все, чем славился сказочный Восток, служившим складами товаров. Теперь место специй, рулонов шелка, ковров и другой роскоши заняла – свято место пусто не бывает! – выставка чудес, произведенных за века художниками и ремесленниками старушки Европы.

Альдо появился как раз в ту минуту, когда Анелька взяла в руку большой старинный кубок из гравированного золотом хрусталя.

Она подставляла кубок под лучи солнца и радовалась, глядя, как играют блики на гранях, а Анджело, порозовевший от волнения, тихим голосом рассказывал ей историю этого бесценного экспоната. Увидев вошедшего хозяина, молодой человек покраснел и смутился так, словно Морозини застал его на месте преступления.

– Я... я имел счастье... быть пре... представленным мисс Кэмпбелл... Это... это сделал господин Бюто, – бормотал он. – И я... я показываю наши... сокровища...

– Не смущайтесь, старина! – ласково улыбнулся ему Альдо. – Вы очень хорошо сделали, что развлекли нашу гостью.

– Это же настоящая пещера Али-Бабы, дорогой князь! – воскликнула Анелька, отставляя кубок. – Не хватает только драгоценных камней! Где же вы их прячете?

– В самом тайном месте. Когда собираюсь продавать их, само собой разумеется. А сейчас у меня ничего такого на продажу нет.

– Но... говорят, вы коллекционер. Значит, у вас есть коллекция? Вы мне ее покажете?

И тон, и улыбка Анельки были одинаково вызывающими, и Альдо стало не по себе от этого ее внезапного интереса к тому, что для него, как и для других ценителей, было неприкосновенной святыней. Он вспомнил, что прелестное создание – дочь графа Солманского, человека, которого он имел все основания подозревать в соучастии в убийстве его матери, княгини Изабеллы, совершенном ради того, чтобы завладеть звездообразным сапфиром из старинного нагрудника Первосвященника Иерусалимского храма.

– Мало ли что говорят! – непринужденно бросил он. – Пора идти к столу, Чечина не выносит, когда ее кушанья перестаивают.

– Тогда не станем заставлять ее ждать. Вы мне все покажете после обеда.

– К моему большому сожалению, у нас не будет времени. Мне нужно отвести вас в дом Моретти, где вам приготовлена уютная квартирка. А потом я уеду, как уже говорил вам, мисс Кэмпбелл.

– Как? Уже? Но вы ведь только что приехали!

– Действительно, но сегодня четверг, и Восточный экспресс на Париж уходит в четверть шестого.

– Ах, значит, вы едете в Париж?

– Заеду ненадолго. Дело, которое я бросил, призывает меня в иные края.

Молодая женщина была явно разочарована. Юный Пизани заметил это. И, движимый лучшими побуждениями, бросился утешать красавицу, попавшую в беду:

– Если вы боитесь заскучать в отсутствие князя, мисс Кэмпбелл, я в вашем распоряжении... конечно, в свободное от работы время, – уточнил он, бросив обеспокоенный взгляд на хозяина. – Мне только в радость показать вам Венецию. Я ее знаю лучше, чем любой гид!

Анелька, лучезарно улыбаясь, протянула ему руку, чем снова вогнала юношу в краску: – Как вы милы! Будьте уверены, я позову вас! Морозини пожалел, что юный Пизани не задержался в замке Стра дня на два – на три. Ясно как божий день, что этот птенчик вот-вот по уши влюбится в «мисс Кэмпбелл», а это ни к чему. В недовольстве Альдо не было и тени ревности. Он думал только о том, что, пускаясь в это опасное плавание, бедный мальчишка может сильно пострадать, а Альдо успел крепко привязаться к своему молодому секретарю.

Когда они мыли руки перед обедом, Ги Бюто, слышавший конец разговора в магазине, спросил:

– Разве вы не возвращаетесь в Вену?

– Во-первых, мне нужно не в Вену, а в Зальцбург, а во-вторых, у меня веская причина побывать в Париже: мне хотелось бы узнать, нет ли там новостей от Адальбера – его молчание очень беспокоит меня. Крюк не так уж велик – в Париже я смогу пересесть в экспресс Швейцария – Арльберг – Вена[4], который доставит меня в гости к Моцарту с наивысшим комфортом. Но я предпочел бы не говорить об этом за столом.

Обед закончился быстро благодаря проворству Чечины, спешившей поскорее избавиться от чересчур красивой самозванки, и Альдо отвез Анельку к Анне-Марии, где мисс Кэмпбелл объявила, что очарована как обстановкой, так и приемом, затем вернулся домой уладить два-три дела со своими сотрудниками, и, наконец, Циан отвез его на вокзал Санта-Лючия. Морозини еще успел купить несколько газет в дорогу – до отправления поезда оставалось около четверти часа.

Контролеру спального вагона удалось устроить его в одноместном купе, и Альдо вздохнул с облегчением. Слава богу, пробыв в Венеции всего лишь день, он сумел так удачно решить столь деликатный вопрос. Конечно, лишь на время. Морозини охотно употреблял к случаю старинную поговорку «на каждый день забот хватит» – он был доволен, что сбросил с плеч хотя бы этот груз и может теперь полностью посвятить себя поискам дамы в черной кружевной маске...

Альдо устроился поудобнее и развернул одну из иностранных газет. Заголовок первой полосы сразу же бросился в глаза. «Кража из Лондонского Тауэра... Драгоценности короны в опасности. Взволнована вся Англия».

Журналисты больше всего удивлялись тому, что грабители покусились всего на одну драгоценность. Однако легкость, с какой удалось осуществить дерзко задуманное преступление, заставляла ставить вопрос о надежности системы охраны британской сокровищницы. Хранители музея, так много писавшие в последние месяцы о «Розе Иорков», поместили камень в отдельную витрину, и, по-видимому, она была не слишком хорошо защищена. Впрочем, кто бы мог вообразить, что ворам приглянется именно этот старый алмаз, совсем не такой сверкающий, как многие его собратья, когда рядом находились самые крупные из известных в мире бриллиантов? В заключение говорилось, что кражу скорее всего заказал один из многочисленных коллекционеров, разочарованных тем, что правительство его величества вернуло себе исторический алмаз. Разумеется, суперинтенданту Уоррену снова поручили вести дело, уже стоившее ему стольких бессонных ночей.

Дочитав статью, Морозини мысленно послал, дружеский привет птеродактилю – вот ведь не везет человеку! – потом задумался. Кто мог пойти на такой риск – ведь это на самом деле опасно! – ради проклятого камня... или, вернее, его точной копии? Леди Мэри покоилась ныне в шотландской усыпальнице Килрененов, ее супруг коротал дни под строгим наблюдением врачей психиатрической больницы. Уж не Солманский ли, отец Анельки, заклятый враг Симона Аронова, готовый на все, чтобы присвоить нагрудник, сапфиром из которого он, по его мнению, владеет?[5] И правда, не исключено, что эта наглая кража – его рук дело... Разве не говорила Анелька, что он «часто ездит по своим делам»? Или, может быть, какой-то коллекционер, далекий от всей этой суеты, но имеющий достаточно средств, чтобы нанять ловкого вора? Но, как бы то ни было, подлинный алмаз уже возвратился туда, где ему надлежало быть, а что станется с «дублером», Морозини ни в коей мере не интересовало. В эту минуту в коридоре послышался звонок, приглашающий к столу первую смену, и Альдо, небрежно сложив газету, взял ее под мышку и отправился ужинать...

4

В КОТОРОЙ МОРОЗИНИ СОВЕРШАЕТ ОПЛОШНОСТЬ

Три дня спустя Альдо вышел из поезда, прибывшего в Зальцбург, в весьма угрюмом настроении. Он не любил терять время, а его поездка в Париж свелась к сплошному размышлению в полном одиночестве. Ему так и не удалось узнать, что же случилось с Адальбером Видаль-Пеликорном.

В охраняемой египетскими божествами квартире на улице Жуфруа он обнаружил только Теобальда, преданного слугу археолога, но тот, вышколенный хозяином, всегда имевшим какие-то тайны, держал свой рот наглухо закрытым, не хуже фиванского саркофага. Теобальд искренне обрадовался, увидев князя, но на вопросы отвечал односложно, не роняя своего достоинства. «Да» или «нет», не более того. Да, месье вернулся из Египта, где задержался дольше, чем предполагал. Нет, он не в Париже, и еще – да, его слуга не знает, где он может находиться сейчас.

Однако, загнанный в угол вопросами Морозини, предок которого заседал в грозном Совете Десяти и оставил потомку в наследство искушенность в подобных играх, Теобальд в конце концов поведал, что его хозяин приехал не прямо из Каира. Альдо удалось извлечь из него еще одну неполную информацию: месье путешествовал с дамой. Однако Теобальд чуть ли не со слезами на глазах клялся, что ничего не знает об их маршруте. На том допрос и закончился.

Оставалось еще выяснить о машине, но, как утверждал слуга, Видаль-Пеликорн одолжил ее какому-то другу. Морозини пришлось довольствоваться лишь этими, слишком неполными, а потому неудовлетворительными сведениями.

Сойдя на перрон, Альдо вежливо попрощался с пассажиром, за одним столом с которым ужинал накануне в вагоне-ресторане. Это был человек лет пятидесяти, стройный и элегантный, чрезвычайно любезный и державшийся с удивительной для такой знаменитости простотой: его звали Франц Легар и, вернувшись из гастролей в Брюсселе и Париже, он намеревался теперь отдохнуть на своей вилле в Бад-Ишле.

Зная, что его сосед по столу тоже направляется на прославленный курорт, создатель «Веселой вдовы» и «Графа Люксембурга» предложил князю подвезти его на машине, которая поджидала композитора на вокзале.

– До Бад-Ишля почти шестьдесят километров, и ехать со мной вам будет приятнее, чем пересаживаться на другой поезд...

– Я бы принял ваше приглашение с огромным удовольствием, маэстро, если бы не намеревался задержаться в Зальцбурге.

В таком случае обязательно навестите меня, когда приедете. Я страстно люблю древности, а вы рассказываете о них, как никто! Да, пока не забыл: не пытайтесь остановиться в Гранд-отеле «Бауэр», он закрывается в конце сентября. Уверен, что вам придется по душе гостиница «Елизавета», расположенная на берегу Трауна почти напротив моей виллы. Это заведение издавна славится тем, что для него не имеет значения время года и принимают там только достойных клиентов. Память о временах, когда весь двор посещал Ишль! А в Зальцбурге посоветую вам «Австрийский двор»: он тоже на берегу речи, и это очень приятно!

Морозини поблагодарил, остерегаясь признаться, что проведет в родном городе Моцарта всего несколько часов, и то не для того, чтобы посетить концерт, а лишь затем, чтобы взять напрокат машину, лучше без шофера – так у него руки будут развязаны. Австро-венгерская знаменитость успела изрядно утомить его – очаровательный, как его музыка, композитор был столь же словоохотлив. А это хорошо в меру!

Войдя в старинный отель, пышно именуемый «Австрийским двором», где ничего не менялось ее дня основания, Морозини остолбенел. На мгновение закралась мысль: уж не попал ли он ненароком в неизвестный ему доселе филиал Хофбурга – настолько торжественной была атмосфера, такая царила тишина. Сам вестибюль, обставленный тяжелой мебелью в стиле «бидермейер», казалось, убеждал в этом.

Персонал был подобран соответственно. Портье, важный, как премьер-министр, встретил его и тут же передал серьезному, как камергер, лакею и носильщику, суровому, словно камерарий папы римского. Вдвоем они проводили новоприбывшего в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на набережную Елизаветы и довольно стремительные воды Зальцаха. За рекой раскинулся город Моцарта с его барочной роскошью, соборами и колокольнями, среди которых возвышалась старинная крепость князей-епископов Гогензальцбург, куда можно было попасть только на фуникулере или по горной тропе. Вид был изумительный: холмы образовывали как бы раму, в которой полыхали золото-багряные краски осени.

Облокотившись на перила балкона, Морозини наслаждался красотой Зальцбурга, где прежде не бывал, как вдруг фырчание автомобильного мотора, способное разрушить всякое очарование, привлекло его внимание. Через минуту он вздрогнул: маленькая ярко-красная машина, обитая внутри черной кожей, сворачивала с набережной, явно намереваясь остановиться у отеля. Альдо узнал «Амилькар» и готов был поклясться, что водитель в кожаной куртке и больших очках не кто иной, как египтолог, которого он давно и безуспешно разыскивает.

Морозини не стал тратить время на догадки и бегом бросился в вестибюль. Он появился там как раз в момент, когда сорванный быстрой рукой с головы шлем свалился, обнажив соломенные, еще сильнее, чем обычно, взлохмаченные кудри Адальбера Видаль-Пеликорна, вытаращившего свои голубые глаза при виде Морозини.

– Ты! Но что ты здесь делаешь?

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. И даже – вопросы, у меня их немало.

– У нас хватит времени на все. Как я рад тебя видеть!

Этот крик души и мощные объятия окончательно рассеяли дурное настроение, не покидавшее Альдо со дня приезда в Париж.

– Ну я и натерпелся с тех пор, как мы расстались! – вздохнул Адальбер, протягивая портье паспорт, прежде чем последовать за лакеем-камергером. – Можешь себе представить, откуда я выбрался?

Попробуем догадаться. По-моему, ты прибыл из Вены, но еще совсем недавно ты гнил на мокрой соломе в египетской тюрьме, – проговорил Морозини, не пряча довольной улыбки при виде изумления друга.

– Откуда ты знаешь?

– Вена – плод моего личного дедуктивного анализа, но что касается твоих приключений у фараонов, о них мне рассказал Симон.

– Ты виделся с ним?

– На прошлой неделе и как раз в Вене. Мы вместе наслаждались прекрасным представлением «Кавалера роз». Кстати, а ведь ты мог бы взять на себя труд написать мне! Это не запрещено – между друзьями...

– Понимаю, но... есть вещи, которые лучше объяснять при личной встрече. Кроме того, ненавижу писать!

– А я-то считал тебя литератором в не меньшей степени, чем археологом... не говоря уж обо всем остальном!

– Сочинить научный трактат или доклад в какую-нибудь академию – это по мне, но переписка в духе маркизы де Севинье – нет уж, увольте, это приводит меня в ужас!

Лакей распахнул перед ними дверь соседней с номером Альдо комнаты. Адальбер схватил друга за руку и потянул за собой.

– Ты должен рассказать мне все, пока я буду принимать душ и переодеваться!

– Никак невозможно. Мне тоже нужно принять душ. Если хочешь знать, я только-только с поезда, а до ужина нужно еще успеть нанять машину. Поговорим за столом.

– Минутку! Зачем тебе машина? Есть же моя!

Я видел, как ты подъехал, но, поскольку мне ничего не известно о твоих планах, разреши мне сосредоточиться на моих, – лицемерно произнес Морозини.

– Мне абсолютно нечего делать, разве что вернуться в Париж. Если я и мой автомобиль тебе нужны, мы – в твоем распоряжении. Кстати, почему ты в Зальцбурге?.. И что ты делал в Опере с Симоном? – добавил Адальбер, в чьих глазах вдруг мелькнул огонек подозрения. – Не идет ли, часом, речь о... о...

Он боялся договорить, тем более что лакей, верный своему образу, выходил в коридор подчеркнуто медленно и торжественно. Альдо широко улыбнулся.

– Заключай пари, и ты выиграешь! – весело сказал он. – Вот только хочешь ты этого или нет, но придется подождать до ужина. Мне действительно необходимо хорошенько помыться.

– Тебе нравится меня томить!

– Это уж слишком! Послушай, дружище, я целую неделю только и делаю, что пытаюсь хоть что-то разузнать о тебе, и моя позавчерашняя встреча с твоим драгоценным Теобальдом ничего не прояснила. Можешь гордиться им: он нем как могила!

– Ты был у меня дома?

– Блестящая догадка! Все, что я смог выяснить, допрашивая его с пристрастием, это то, что ты отправился отдыхать с дамой. Вот и ты теперь терпи до ужина.

Адальбер не стал настаивать. К удивлению друга, он страшно покраснел и поспешил ретироваться к себе в комнату.

– Как хочешь, – пробормотал он. – Встречаемся в восемь.

И дверь за ним закрылась.

Переодевшись в смокинги, друзья спустились вниз и устроились за столом в «Красной гостиной». Зальцбургский отель до такой степени демонстрировал свою приверженность имперскому режиму, что дал это название одному из двух своих ресторанов. Хорошо знавший город и «Австрийский двор», где он обычно останавливался, Адальбер взял на себя выбор блюд. И он же первым открыл огонь, пользуясь тем, что они сидели в укромном уголке полупустого зала.

– Надеюсь, ты простишь, если я нарушу предложенный тобой порядок, ведь происходившее со мной в последние месяцы не так – о, далеко не так! – увлекательно, как наши отношения с Симоном. Расскажи, умоляю, зачем вы отправились в Оперу?

Морозини, не ответив, взялся за стакан «гешприцера»[6], который здесь подавали в качестве аперитива, и это еще сильней раззадорило любопытство Адальбера.

– Ну скорей, скорей, – торопил он. – О чем вы говорили? Он напал на след опала или рубина?

– Опала. Он даже дал мне возможность им полюбоваться... издалека. Камень украшал платье дамы, столь же величественной, сколь и таинственной...

И, не заставляя больше себя упрашивать, Альдо рассказал о вечере в Опере, но не отказал себе в удовольствии как бы случайно остановиться на самом волнующем месте: когда они с Ароновым заметили, что дама в черных кружевах исчезла.

– Исчезла! – простонал Адальбер. – Значит, вы ее упустили!

– Не совсем или, скажем, пока еще нет! По странному стечению обстоятельств, случилось так, что я уже видел эту даму в тот же день немного раньше – в склепе Капуцинов.

– Что ты там делал?

– Навещал могилу. Каждый раз, когда я бываю в Вене, я иду в «Кладовую королей», чтобы положить фиалки на могилу маленького Наполеона. В эти моменты мною движет французская половина моей крови.

Последовал еще более драматичный, что определялось сюжетом, рассказ о странной встрече, однако на этот раз Морозини сделал паузу на своей погоне по улицам Вены за крытой коляской.

– И докуда ты за ней добрался? – прошептал Видаль-Пеликорн, настолько захваченный историей, что забыл о кусочке угря, насаженном на вилку да так и застрявшем на полпути от тарелки ко рту.

– До жилища, которое не составило никакого труда узнать, поскольку я там уже был. А когда в Опере Симон сказал мне, кому принадлежит ложа, где сидела незнакомка, мне было легко сопоставить. Но ведь ты тоже знаешь этот дом, точнее этот дворец?

– Скажи, как называется, тогда посмотрим. Кусочек угря исчез было во рту Адальбера, но тут же чуть не выпал обратно, когда Морозини бросил с нахальной улыбкой:

– Адлерштейн! На Гиммельфортгассе... Эй, выпей глоточек, а то подавишься, – добавил он, подвигая стакан воды другу, который уже успел посинеть в борьбе со строптивым куском рыбы. – Ну, как ты? Я совсем не рассчитывал произвести на тебя такое впечатление!

Адальбер оттолкнул воду, пригубил вино, сделал глоток.

– Это не ты... это... эта тварь! Представь себе, в ней кость! Что до твоего дворца, то мне он не знаком, ноги моей там не было!

– Очень мило! Как же вышло, что он знаком твоей машине? Я ее там видел... по крайней мере, заметил... слуга мыл ее во внутреннем дворе.

Если Морозини ожидал негодующих восклицаний или протестов, он должен был быть разочарован. Адальбер ограничился тем, что бросил на него озадаченный взгляд и смущенно потер кончик носа. Тогда Альдо вновь пошел в атаку:

– Это все, что ты можешь сказать? Ведь не могла же машина очутиться там без твоего участия?

– Почему? Я ее одалживал.

– Одалживал? Можно спросить – кому?

– Сейчас скажу... Чем больше я размышляю об этом, тем сильнее убеждаюсь в том, что теперь мне самое время рассказать тебе о собственных приключениях. Тебе многое станет яснее.

– Слушаю.

– Прекрасно. Ты уже знаешь, что в Египте я стал жертвой судебной ошибки.

– Тебя обвинили в краже какой-то статуэтки, а потом она благополучно нашлась?

Не благополучно! Скорее случайно – в уголке захоронения, куда она, на первый взгляд, вернулась без посторонней помощи. Настоящий вор, – а я догадываюсь, кто это может быть! – положил ее туда, натерпевшись страху после загадочной смерти лорда Карнавона...

– Да, я слышал о его странной кончине. Говорят, укус москита, да?

– Укус якобы спровоцировал убившее лорда рожистое воспаление, однако очень многие видят в этой смерти своего рода проклятие, на которое обречен каждый, кто пренебрег надписью, обнаруженной у входа в склеп: «Смерть коснется своим крылом того, кто потревожит фараона». До этого случились еще две или три необъяснимые смерти, и – я тебе повторяю – этот тип сдрейфил!

– А ты? Ты веришь в это проклятие?

– Нет. Бедняга Карнавон умер пятого апреля, когда зал с саркофагом даже еще не открыли. Но мне благодаря этому посчастливилось выйти из тюрьмы. Хотя, честно говоря, я бы с удовольствием взял ее себе, эту статуэтку, и никогда бы не вернул... даже... даже рискуя навлечь на себя гнев мертвеца. Ради нее стоит быть проклятым! – вздохнул египтолог со слезами в голосе. – Прелестная маленькая нагая рабыня из чистого золота, протягивающая на вытянутых руках цветок лотоса. Самое чистое воплощение женской красоты! И когда я думаю, что этот толстый мерзавец обладал ею целых несколько недель, и...

– Хватит! – оборвал его излияния Альдо. – Если ты вновь углубишься в эту историю, мы из нее никогда не выберемся. Вернемся к отправному пункту: к твоей машине, чудесным образом переместившейся в Вену. Итак, начнем с твоего освобождения...

Согласен. Сам понимаешь, члены экспедиции и английские власти принесли мне извинения. Чтобы я простил их, они даже попросили меня сопровождать в Лондон груз для Британского музея.

– Забавно – этакая честь! Ты-то предпочел бы доставить его прямиком в Лувр!

– Конечно, и я даже подумывал, не новая ли это ловушка, ведь покойный лорд Карнавон обещал все найденное при раскопках передать египтянам. Но Картер – он-то живехонек! – решил: его страна должна получить кое-что из находок, а поскольку он их открыл... Ну, в общем, я отправился в Лондон, где мне устроили грандиозный прием и где я имел удовольствие снова встретиться с нашим другом Уорреном.

– Бедняга! Ты знаешь, что свалилось на его голову? Нашу «Розу Иорков» опять украли!

– Это, друг мой, заботит меня меньше всего. И, если тебе угодно, не будем отклоняться от главного, – сказал Адальбер. – Итак, меня отлично приняли и даже отправили во Францию в свите сэра Стенли Болдуина, ехавшего туда с официальным визитом. Это принесло мне радостный сюрприз: меня пригласили на прием, который устраивал лорд Круи, посол Великобритании в Париже, а там я неожиданно столкнулся с совершенно очаровательной девушкой, попавшей в весьма затруднительное положение. Вообрази, я вышел с сигарой в сад и стал свидетелем отвратительной сцены: какой-то хам нагло приставал к девушке с поцелуями.

– И ты, конечно, полетел на помощь? – елейным голосом осведомился Морозини.

– И ты бы поступил точно так же, кем бы ни была дама. Однако мой порыв усилился, едва я узнал ее: это была Лиза Кледерман!

Альдо вдруг расхотелось смеяться.

– Лиза? Откуда она там взялась?

– Она очень дружит с одной из дочерей посла и поскольку приехала в Париж побегать по магазинам, то и поселилась у подруги, так что не нуждалась в приглашении на прием.

Морозини вспомнил, как Кледерман в Лондоне говорил ему, что у его дочери много друзей в Англии.

– А... нападавший? Это был кто?

– Да никто! Какой-то военный атташе, убежденный, что ни одна девушка не устоит перед его мундиром. Он сразу же стушевался и сбежал. Военных действий не последовало.

– А... Лиза?

– Она меня поблагодарила, потом мы немного поболтали... о том о сем... Было так приятно! – вздохнул Адальбер, мысленно возвращаясь к свиданию в ночном саду.

– Как у нее дела?

Адальбер блаженно улыбался, не замечая, что тон Альдо становился все более и более резким.

– Все отлично... Чудесная девушка! Мы виделись еще два-три раза: как-то пообедали вместе, я пригласил ее на концерт, сходили на показ мод...

– Короче, вы не расставались! А поскольку и того вам было мало, вы решили отправиться вместе... отдохнуть?

Альдо говорил теперь почти грубо, и это наконец пробило мягкий кокон воспоминаний, которым Видаль-Пеликорн окутал себя в считаные минуты. Он вздрогнул и ошеломленно уставился на друга с таким выражением, будто только что проснулся. Стальные глаза Альдо позеленели – это всегда было у него признаком надвигающейся бури.

– Что ты такое вообразил? Мы просто дружим. Конечно, мы немного поговорили о тебе...

– Как вы добры!

– Мне кажется, ты ей очень нравишься, и, несмотря на обстоятельства, при которых вы расстались, она все время вспоминает о Венеции, грустит о ней...

– Никто не мешал ей вернуться. Ну, так что же ваше путешествие?

– Сейчас! Служба, о которой я тебе уже обмолвился, потребовала от меня поездки в Баварию с заданием понаблюдать за деятельностью некоего Гитлера, который с недавнего времени не устает ругать Веймарскую республику и вроде бы собрал под свои знамена немало народу. Чтобы не привлекать к себе особого внимания, меня попросили поехать как бы туристом, значит, на машине. И лучше было взять кого-нибудь с собой. Ну, и поскольку Лизе надо было возвращаться в Австрию ко дню рождения бабушки, идея попутешествовать в моей машине показалась ей забавной, и мы отправились... так, по-товарищески, – уточнил Видаль-Пеликорн, с беспокойством поглядывая на грозное лицо друга.

– Значит, тебя послали в Германию, а ты доехал до Вены?

Нет. Только до Мюнхена, где работа задержала меня дольше, чем я предполагал. Ну, и чтобы Лиза оказалась в Бад-Ишле вовремя, я одолжил ей свою машину. Она страшно этому обрадовалась, но поначалу отказывалась: оттуда ей-де надо было в Вену, но я ее убедил, сказав, что приеду туда за машиной, как только освобожусь. Так и сделал. Добавлю, что Лизу я больше не видел: она отбыла на какой-то бал в Будапешт перед самым моим приездом. Теперь ты знаешь все!

– Она знала, зачем ты едешь в Германию?

– Смеешься? Я сказал ей, что еду организовывать конгресс археологов, а еще, возможно, прочту несколько лекций.

– И она тебе поверила?

Глаза Адальбера смотрели на Альдо с полным простодушием.

– У нее не было никаких причин не верить. Я тебе уже сказал: мы большие друзья.

– Значит, тебе повезло больше, чем мне! Ладно, забудем об этом и займемся нашим чертовым опалом. Не посоветуешь ли, как убедить даму в кружевах продать нам камень?

– Много хочешь! Я знаю о ней еще меньше, чем ты, ведь я даже не видел ее. Самое лучшее – завтра же добраться до Ишля. Госпожа фон Адлерштейн должна быть еще там, раз она не вернулась в Вену к сегодняшнему утру, когда я забирал машину.

Назавтра, пока маленький красный «Амилькар» одолевал отделявшие Зальцбург от Бад-Ишля пятьдесят шесть километров очаровательной местности – поросших лесом холмов и озер, – Альдо размышлял о своей бывшей секретарше. Не расскажи об этом верный Видаль-Пеликорн, он никогда не поверил бы, что «Мина» отправилась на венгерский бал, а до этого отбивалась от назойливых ухаживаний резвого офицера в саду посольства, а потом вела спортивную машину ... Еще труднее было представить ее скитающейся по дорогам с Адальбером, который – Альдо не решался всерьез подумать об этом, – вполне возможно, влюбился в нее... Но вот что было страннее всего: Альдо не понимал, почему все это так ему неприятно...

Внезапно он словно очнулся. Новая мысль пришла ему в голову. Думая о Лизе как о женщине, он упускал очевидное: она была в Вене в то же самое время, когда там находилась таинственная дама, и значит, они знакомы. И стало быть, вместо того чтобы ехать к старой графине, которая, возможно, заупрямится, не проще ли обратиться к ее внучке?

– Какого черта! – воскликнул Морозини вслух, следуя ходу своих мыслей. – Она же работала со мной два года, и хорошо работала! Если кто-то и даст нам какие-нибудь сведения, то именно она!

Не отрывая от дороги пристального взгляда, Адальбер рассмеялся:

– А-а, ты тоже думаешь, что Лиза для нас – лучший источник информации? Остается только ее поймать – а как это сделать?

– Для тебя затруднений быть не должно, ведь вы такие друзья! – не без желчи откликнулся Морозини.

– Мне это не легче, чем тебе. Эта девушка – как порыв ветра, никогда не угадаешь, что она сделает в следующую минуту.

– Ты одалживал ей свою драгоценную машину, ты был ее верным рыцарем в течение...

– Всего двух недель! Ни днем больше!

– ...И она не сказала тебе, куда собирается после Будапешта?

Представь себе, что нет! Признаюсь, я спрашивал, но ответ был неясный: то ли поездит по Польше, где у нее друзья, то ли махнет в Стамбул... Если не в Испанию... Она дала понять, что больше не хочет, чтобы я вмешивался в ее жизнь. Уж очень независима... И потом, может, я ей надоел?

Словно по волшебству настроение Альдо резко улучшилось, и остаток пути он проделал в приподнятом состоянии духа. Он даже позволил себе роскошь ответить другу: «Что ты! Что ты!», впрочем, достаточно лицемерно.

* * *

Своей славой Ишль был обязан месторождению натуральных солей и источникам серных вод. Двор избрал этот красивый город у слияния Ишля и Трауна своей летней резиденцией, и аристократия, повсюду следовавшая за императорской фамилией, превратила его в один из самых элегантных курортов Европы, куда многие великие артисты почитали за честь приехать, чтобы выступить перед коронованными особами.

Говорили, что Франц-Иосиф – и его братья вслед за ним – появился на свет благодаря соляным ваннам, прописанным их матери, эрцгерцогине Софии, доктором Вирером-Реттенбахом. А потом здесь же случился императорский роман: помолвка между молодым императором и его прелестной кузиной Елизаветой, решившаяся в считаные минуты, несмотря на то что был уже назначен день его свадьбы со старшей сестрой девушки Еленой.

И теперь, хотя монархия осталась лишь в воспоминаниях, ностальгия по ней была сильна. В сезон водолечения сюда съезжалось множество мужчин, а еще больше – женщин, побродить по парку, помечтать перед колоннадой Кайзер-виллы. Впрочем, немалое общество собиралось и осенью – самые рьяные осколки старого двора, они слетались в Ишль в поисках ушедших времен, где каждому была отведена собственная роль в императорском спектакле.

В Бад-Ишле время, казалось, остановилось. Особенно видно это было на женщинах. Совсем мало или полное отсутствие косметики, никаких коротких стрижек и длинные платья старинного фасона вперемешку с национальными костюмами.

– Невероятно! – прошептал Морозини, когда «Амилькар» остановился у гостиницы, заняв место только что отъехавшего экипажа. – Если бы не машина, мне бы показалось, что я – мой собственный отец! Помнится, он бывал в Ишле два или три раза.

– Здешние хозяева отнюдь не дураки. Они отлично понимают: напоминание об империи – для них лучшая реклама. Сам отель носит имя Елизаветы, ванные заведения – Рудольфа и Гизелы, а самая красивая панорама – Софии. Не считая площадей Франца-Иосифа, Франца-Карла и так далее. Что до нас, мы сейчас устроимся, пообедаем и дождемся часа, когда будет прилично явиться на виллу... Адлерштейны построили замок Рудольфскроне, когда их старый, стоявший в горах, после оползня стал непригодным для жилья...

– Однако ты знаток! – восхищенно сказал Морозини. – А ведь мы не в Египте, а?

– Нет, но, когда долго путешествуешь с кем-нибудь, надо ведь поддерживать разговор. Ну, и мы с Лизой болтали...

– Ах да, я и забыл... А ты не знаешь случайно, где она находится, эта вилла?

– На левом берегу Трауна, на склоке Янценберга, – невозмутимо ответил Видаль-Пеликорн.

Слишком большое для охотничьего домика строение своими лоджиями, фронтоном и многочисленными окнами напоминало жилье какого-нибудь из иерусалимских паладинов. Рудольфскроне утопал в зелени и выглядел так чудесно, что становилось очевидным, почему госпожа фон Адлерштейн так часто сюда приезжает и подолгу задерживается: в этом доме куда приятнее жить, чем во дворце на Гиммельфорт-гассе.

Дворецкий, с огромным достоинством носивший кожаные штаны со шнуровкой и ярко-зеленую ратиновую куртку, один вид которой, несомненно, вызвал бы нервный припадок у его британских собратьев, встретил гостей перед высоким порталом, между статуями, поддерживавшими балкон.

Несмотря на громкие имена на визитных карточках, дворецкий выразил сомнение в том, что графиня сможет принять гостей, о приходе которых не было условлено заранее. Графиня неважно себя чувствует. Тогда Альдо, вовсе не желавший зря тратить время, спросил:

– А мадемуазель Лиза здесь?

Слова оказались магическими: суровое, похожее на маску лицо дворецкого осветила улыбка:

– О, если господа – друзья барышни, это совсем другое дело! Мне кажется, я узнал маленькую красную машину, она недавно побывала здесь...

– Да, я ее одалживал мадемуазель Лизе, – пояснил Адальбер, – но, если госпожа фон Адлерштейн неважно себя чувствует, не беспокойте ее. Мы зайдем позже.

– Сейчас узнаю, господа, сейчас узнаю... Спустя несколько минут он уже открывал перед гостями двери маленькой гостиной, обитой узорчатой атласной материей. Занавеси на окнах, выходивших в парк, были раздвинуты. Стены украшали многочисленные фотографии в серебряных рамках.

Совершенно седая, несмотря на отсутствие морщин, дама ждала их в шезлонге с письменным прибором на коленях. Впрочем, завидев гостей, она проворно убрала чернильницу и бумагу. Судя по длинному черному платью с кружевной шемизеткой, она была довольно высокой. Весь облик графини наводил на мысль о другом времени – том, что запечатлели фотографии на стенах, – но темные глаза были удивительно живыми и выразительными. А улыбка, внезапно озарившая ее лицо, была точь-в-точь как у Лизы.

Госпожа фон Адлерштейн, не колеблясь, выбрала из двух мужчин Адальбера и протянула ему унизанную очень красивыми кольцами узкую руку. Тот почтительно склонился к руке старой дамы.

– Господин Видаль-Пеликорн, – произнесла она, – мне очень приятно встретиться с вами... хотя я чуть-чуть сожалею о той легкости, с которой вы уступали капризам моей внучки. Когда я увидела ее за рулем вашей машины, я была изумлена, отчасти восхищена, но и встревожена. Не безрассудство ли это?

– Ни в коем случае, графиня! Мадемуазель Лиза прекрасно водит машину.

Но старая дама уже повернулась ко второму гостю, и ее улыбка стала не более чем любезной:

– Несмотря на громкое имя, которое вы носите, князь Морозини, я прежде не имела счастья знать вас. Хотя, мне кажется, вы пытались осаждать мой дом в Вене? Мне говорили, будто вы несколько раз спрашивали, где я.

Сухой тон должен был дать понять Альдо, что его настойчивость не понравилась графине.

– Виноват, графиня, и очень прошу вас простить меня, потому что я и правда буквально шпионил за вашим домом!

Она резко отстранилась и нахмурилась:

– Шпионили? Какое непристойное слово!.. Но какова же причина, скажите, пожалуйста?

– Мне было необходимо увидеться с вами по крайне важному делу, в котором мой друг заинтересован так же, как я сам.

– Что за дело?

– Сейчас услышите, но сначала позвольте задать вам один вопрос.

– Спрашивайте. И садитесь, пожалуйста. Усевшись в одно из обитых шелком кресел, на которые указала графиня, Альдо спросил:

– Вы только что сказали, что не знаете меня. Значит, мадемуазель Кледерман никогда вам обо мне не говорила?

– А что – должна была? Вам следует понять, – добавила госпожа фон Адлерштейн, стараясь хоть немного смягчить высокомерие, прозвучавшее в ее тоне. – Лиза знакома с множеством людей во всех концах Европы. Я же не могу знать всех. А вы с ней уже встречались? Где же?

– В Венеции, где я живу.

Он не счел необходимым рассказывать подробности. Если Лиза – возможно, потому, что не слишком этим гордилась, – не нашла нужным поведать своей бабушке о работе в палаццо Морозини, следует считаться с ее волей. Даже если он чувствует себя задетым и несколько огорченным от того, что бывшая Мина становится все менее и менее реальной.

Графиня между тем заметила:

– Меня это не удивляет, она очень любит этот город и, думаю, часто там бывает... Но, прошу вас, вернемся к вашему желанию поговорить со мной, о котором вы упоминали.

Морозини помолчал, подбирая слова, потом решился:

– Вот в чем дело. 17 октября, то есть совсем недавно, я вместе с бароном Пальмером, сидя в ложе Луи Ротшильда, слушал «Кавалера роз». Уточняю, что я прибыл в Вену из Италии по приглашению барона и с единственной целью: присутствовать на этом спектакле. В тот вечер, когда поднялся занавес, я увидел, как в вашу ложу входит очень элегантная, производящая сильное впечатление дама. Именно из-за этой дамы я и хотел встретиться с вами, графиня. Я бы хотел с ней познакомиться.

– А с какой целью, скажите, пожалуйста?

На этот раз тон графини был откровенно надменным, но Морозини предпочел этого не заметить.

– Может быть, склонность к романтике? – продолжала графиня. – Вы венецианец, и тайна, окружающая эту женщину, дразнит ваше любопытство и вашу фантазию?

«Я ей решительно не нравлюсь! Тот тип из Вены, очевидно, настроил ее против меня», – подумал Альдо и решил сыграть ва-банк.

– Сделайте милость, графиня: раз уж вы наделяете меня чувствами, выбирайте не столь ничтожные! Речь идет о важном деле, я сказал бы, даже очень серьезном: эта дама владеет драгоценностью, которую мне необходимо заполучить. Любой ценой.

Удивление и возмущение заставили графиню на несколько мгновений онеметь, затем они уступили место гневу:

– Менее ничтожными! Но это же еще хуже! Вульгарная алчность торговца, стремление к наживе! Денежный вопрос! Даже не будучи знакома с вами лично, я наслышана о вашей репутации антиквара-эксперта по древним ценностям. Я думаю, – добавила она, – нам не о чем больше разговаривать. И в любом случае – я посоветую моей внучке получше выбирать друзей!

Как ни велико было искушение бросить в лицо старой даме, что ее драгоценная внучка, переодевшись квакершей, два года работала его секретаршей, у Альдо сохранились дружеские чувства к мнимой голландке, и он не смог сыграть с ней такую дурную шутку. Он предпочел проглотить обиду и попробовать все-таки убедить графиню.

– Очень прошу вас, госпожа фон Адлерштейн, не осуждайте меня, не выслушав! Дело совсем не в том, о чем вы думаете. Клянусь, мною движет вовсе не алчность и не стремление получить прибыль. Эта драгоценность... по крайней мере, опал, находящийся в центре ее, имеет трагическую историю, как и всякий камень, похищенный из священного предмета. И этот не избежал судьбы остальных. Меня уверяли, что его носила несчастная императрица Елизавета. Купить опал у этой дамы – значит оказать ей услугу, поверьте мне!

– Или разбить ей сердце! Довольно, князь! Вы посягаете на семейную тайну, и не мне разглашать ее. А теперь у меня больше нет времени для вас.

Задержаться, не показавшись грубияном, после этого заявления было бы затруднительно. Но Адальбер попытался прийти на помощь другу:

– Разрешите мне одно словечко, графиня! Все, что сказал вам князь Морозини, – чистая правда. Мы с ним ищем несколько камней, когда-то вырванных из предмета религиозного культа. Два из них мы уже нашли. Осталось еще два, и опал – один из них!

– Я не сомневаюсь в ваших словах, сударь. Равно как и в словах князя. Но, как бы то ни было, если вы желаете купить это украшение, вам придется подождать, пока оно попадет в руки наследников его владелицы, потому что, пока жива, она вам его не отдаст. Желаю всего наилучшего, господа!

Она позвонила, призывая дворецкого, и друзьям пришлось последовать за ним.

– Не знаешь, чем я так напугал ее? – прошептал Морозини, направляясь к автомобилю.

– Понятия не имею, но мне тоже показалось, что она боится.

– Может, я зря напал на нее так резко? У меня такое чувство, будто я совершил какую-то оплошность. Очень неприятно.

– Возможно, а возможно, и нет. С такими женщинами лучше говорить начистоту. Может быть, нам следовало спросить у нее, где Лиза? Не думаешь ли ты, что внучка оказалась бы сговорчивее?

– Не надейся! А кроме того, вполне вероятно, она ничего не знает. Графине же неизвестно, что ее дорогая внучка провела у меня два года!

– А ты забыть не можешь!

Они уже садились в «Амилькар», как вдруг подъехал экипаж и остановился прямо перед машиной. Из него выскочил молодой человек с чемоданом в руке. Морозини сразу же узнал новоприбывшего. Это был напавший на него у Демеля незнакомец в зеленой шляпе с перышком. Впрочем, тот тоже узнал князя и, поставив свой чемодан на землю у ног дворецкого, с жаром накинулся на Альдо:

– Опять вы! Я считал, что предупредил вас, но вы, должно быть, туги на ухо. Так вот, говорю в последний раз: кончайте бегать за ней – или будете иметь дело со мной!

Прокричав все это, он собрался было уходить, но Морозини, потерявший терпение, схватил его за лацканы отороченной зеленым бархатом куртки и вынудил повернуться к себе лицом.

– Минутку, мой мальчик! Вы что-то уж слишком часто задеваете меня, значит, пора расставить точки над «и» раз и навсегда. Я ни за кем не бегаю, разве что за графиней фон Адлерштейн, и хотел бы понять, почему вы против!

– Не стройте из себя младенца! Я вовсе не имел в виду тетю Виви, речь шла о моей кузине Лизе. Так вот, запомните хорошенько: я, Фридрих фон Апфельгрюне, решил на ней жениться и больше не желаю видеть, как вокруг нее вертятся разные там хлыщи, да еще и иностранцы! А теперь – отпустите куртку, вы меня задушите!

– Отпущу только после того, как вы извинитесь! – загремел Морозини. – Никому еще не было дозволено называть меня «хлыщом»!

– Ни... никогда! – булькал юноша.

– Отпусти его, – посоветовал Адальбер. – Ты его так трясешь, что зеленое яблочко[7] упадет, не успев созреть...

Дворецкий бросился на помощь.

– Господин Фриц, вы неразумны, как всегда!

Вы же знаете, как не нравится мадемуазель Лизе ваш способ обращения со всеми ее друзьями старше десяти лет! А вы, ваше сиятельство, извольте его отпустить. Госпожа графиня будет очень недовольна, если узнает...– Я уже знаю, Йозеф! – сказала опирающаяся на трость и укутанная в шаль старая дама, появляясь на верхней ступеньке лестницы. – Иди сюда, Фриц, и прекрати дурить. Примите мои извинения вместе с его извинениями, князь! Этот юный безумец впадает в буйное состояние, когда дело касается его кузины.

Альдо ничего не оставалось, как отпустить «юного безумца», поклониться и занять место рядом с Адальбером. Автомобиль тронулся с места, разметав во все стороны гравий аллеи.

Спускаясь в город, друзья некоторое время молчали. Каждый был поглощен собственными мыслями. Наконец Адальбер пробормотал:

– Представляешь: Лиза замужем за этим придурком!

– Ни на секунду! Осмелюсь надеяться, он из тех, кто принимает желаемое за реальность. А мне начинает казаться, что Лиза тебя самого очень интересует! И вот о чем ты думаешь, когда мы потерпели такое поражение!

– Да, потому что отныне только она может навести нас на след дамы с опалом.

– Я все испортил! – злился Морозини. – Не надо было действовать так прямо! Теперь она никогда не скажет, где находится наша дорогая Мина!

Перестань ее так называть! Противно! А может быть, бабуля доверит тайну мне? Я бы мог попробовать вернуться один. Например, завтра? Скажу, что ты уехал...

Морозини пожал плечами.

– Почему бы и нет? Что нам остается?

Однако судьба оказалась к ним благосклонна и послала неожиданного помощника.

После печального ужина, состоявшего из форели, ужина в ресторанном зале, заполненном лишь наполовину, иными словами, полупустом, друзья, решив приободриться и согреться, – весь вечер шел мелкий дождик, потом тучи разогнал резкий ветер, – отправились выпить рюмку-другую в бар, единственное хоть сколько-нибудь уютное место во всем отеле. Там их ждал сюрприз: юный Апфельгрюне, взгромоздившись на высокий табурет у стойки красного дерева, рыдал на груди скептически настроенного бармена.

– Отправить меня ночевать в отель, меня, внука ее... ее родной сестры! Заявить, что для меня нет места, хотя... хотя там, по крайней мере, пятнадцать комнат, в этом... в этой чертовой лачуге! А я, я – в отель! Ты можешь это понять, Виктор?

– Ведь это с вами не в первый раз, господин Фриц! Так всегда бывает, когда на вилле Рудольф-скроне полно гостей.

– Но там... там как раз... там нет никаких гостей! Ни души. Даже кошки я там не видел! Моей кузины Лизы нет... и никого другого нет, просто она меня не любит, тетя Виви! Если бы я только знал, почему! Дай-ка мне еще водки, Виктор! Может, станет легче...

Друзья, только что устроившиеся за ближайшим к стойке столиком, обменялись взглядами сообщников, не нуждавшимися в расшифровке. Оба подумали об одном и том же: не отправиться ли побродить вокруг Рудольфскроне? Графиня кого-то или чего-то боится и все-таки прогнала внучатого племянника, хотя он мог бы оказаться ей полезен. Но поскольку их внезапный уход из бара вызвал бы по меньшей мере удивление, они заказали коньяк с водой и уселись поудобнее, потягивая из бокалов и вслушиваясь в жалобы Фрица фон Апфельгрюне. А они становились все более и более невнятными, по мере того как одна за другой опустошались стопки водки. В конце концов случилось то, что должно было случиться: Фриц рухнул грудью на стойку, уронил голову на руки и устроился на ночлег, не сходя с места.

– Господи! – сквозь зубы процедил бармен. – Придется теперь укладывать его в постель!

– Мы сейчас пришлем портье, – сказал Морозини, бросая на прилавок несколько монет.

– Господа не останутся у нас?

– Нет, мы пойдем навестить друга...

– В таком случае я сразу же и закрою, наверное, никто больше не придет... В такую-то погоду!

И правда, снова пошел дождь. Слышно было, как капли стучат по навесу над входом в отель. Альдо и Адальбер поднялись в свои комнаты за кепками и плащами, сменили смокинги на фланелевые брюки и теплые свитера, затем, вполне экипированные для любых превратностей погоды, спустились в гараж за машиной. Видаль-Пеликорн поднял крышу.

– Дорога слишком долгая, чтобы идти пешком, – объяснил он. – Можно будет спрятать «Амилькар» под деревьями неподалеку от виллы, а оттуда уже ногами...

Думаешь, мы не зря предпримем эту экспедицию? – спросил Морозини. – Может, он фантазирует...

– Вряд ли. Раз она выгнала Фрица, который, в общем-то, хороший парень и, похоже, очень ей предан, значит, графине мешало его присутствие. Должно быть, она кого-то ждет. Голову даю на отсечение!

5

ВЕСЬМА НАСЫЩЕННЫЙ ВЕЧЕР...

Вверх по склону Янценберга на малой скорости катил мощный лимузин, лучи его фар медленно скользили вдоль елей, будто сверяясь с дорожной картой.

На Адальбера снизошло внезапное озарение: сам толком не зная почему, он выключил свои огни и остановился. Но уже спустя мгновение правильность его решения стала очевидной: отсветы на деревьях показали, что большая машина свернула к Рудольф-скроне.

– Похоже, ты был прав, – сказал Морозини. – Вот тот или те, кого она ждет и из-за кого разогнала всех...

– Теперь надо найти укромный уголок.

Видаль-Пеликорн снова включил мотор и фары – правда, лишь на минуту, чтобы найти лесную тропинку, по которой они чуть продвинулись вглубь, прежде чем остановиться.

– Пошли! – скомандовал Альдо, вылезая из обитой черной кожей «лоханки».

Друзья прошли пешком короткое расстояние, отделявшее место стоянки их автомобиля от въезда в маленький замок – без решеток, без каменной ограды. Небо, по которому порой проносились дождевые тучи, оставалось достаточно светлым, чтобы можно было сориентироваться. Друзья пустились бегом до открытой полянки, откуда вилла была хорошо видна. И сразу заметили лимузин, только что остановившийся у темного входа. Свет исходил из единственного источника – из двух выходивших в лоджию окон гостиной, той самой, где старая графиня принимала их днем.

– Туда легко взобраться, – прошептал Адальбер, – но надо хорошенько присмотреться: когда мы были здесь, я слышал собачий лай. Конечно, в таком поместье их...

– Да, но если графиня ожидала ночных гостей, может быть, она велела держать собак на привязи.

Перед домом центральная аллея разделялась надвое лужайкой, обсаженной тисовыми деревьями, подстриженными через одно то в виде конуса, то в форме шара. Альдо и Адальбер решили обогнуть лужайку, чтобы, оставаясь невидимыми, достичь своей цели.

Предназначенный для разного рода служб первый этаж виллы был куда ниже второго, господского, увенчанного треугольным фронтоном. Нижний этаж был выстроен из каменных блоков, вытесанных так, что для привычных к спорту и физическим нагрузкам мужчин залезть по ним наверх не составляло особого труда. Помогая друг другу, Альдо и Адальбер бесшумно преодолели препятствие и оказались в лоджии, где благодаря льющемуся из окон свету было легко передвигаться, не задевая мебели и высаженных ради услаждения взора обитателей виллы растений.

Друзья на четвереньках подобрались к балконной двери, предварительно убедившись в том, что оружие, которым они решили запастись на всякий случай, под рукой. Однако открывшееся зрелище заставило их удивиться.

Они представляли себе драматическую сцену: графиня лицом к лицу с врагом или, может быть, даже с убийцей, но картина, которую они увидели, была мирной, почти семейной. Госпожа фон Адлерштейн в длинном черном бархатном платье, украшенном несколькими рядами жемчуга, сидела у зажженного, чтобы победить ночную сырость, камина и благодушно смотрела на пожилого мужчину. Остатки волос вокруг обширной плеши были почти совсем белыми, бородка с проседью, но загорелое лицо и красивые сильные руки говорили о жизни на природе и о том, что мужчина, может быть, был моложе, чем казалось на первый взгляд. Устроившись за маленьким столиком, он с завидным аппетитом подкреплялся великолепным пирогом и белым вином, наливая золотистую жидкость из длинной бутылки в граненый хрустальный стакан. Ни гость, ни хозяйка не разговаривали – в этом наблюдатели могли убедиться, поскольку одно из окон было приоткрыто.

– Как ты думаешь, не лучше ли нам уйти? – прошептал Морозини, смущенный интимностью обстановки и своей ролью соглядатая. – Мы ошиблись, и я боюсь, что ведем мы себя сейчас как проходимцы.

– Тихо! Где мы есть, там и останемся! Что мы – зря старались? И потом... никогда не знаешь...

Гость в комнате отодвинул от себя столик, подо шел к камину и облокотился о доску, попросив разрешения выкурить сигару.

– Спасибо, что вспомнили про мой зверский аппетит, дорогая Валерия! Замечательный ужин!

– Чашечку кофе не хотите? Иозеф сейчас принесет.

– Так поздно... Я не решался просить. Старшая дама жестом отмела возражения.

– Иозеф уже готовит его. А теперь объясните мне все. Меня встревожило и ваше письмо, и тайна, которой вы окружили ваш визит, хотя свободно могли явиться днем.

– Я и сам предпочел бы это поездке из Вены в Ишль и обратно посреди ночи, но мое дело требует тайны, и это в ваших собственных интересах, Валерия. Никто не должен знать, что я здесь. Вы точно следовали моим инструкциям?

– Естественно. Слуги отосланы, кроме моего старого Йозефа, собаки заперты. Ей-богу, похоже, что речь идет о деле государственной важности!

– Можно сказать и так, поскольку я посланник канцлера. Господин Шейпель хочет, чтобы я поговорил с вами о вашей подопечной.

– Об Эльзе?

Гость ответил не сразу. Тихо постучав в дверь, вошел Иозеф с подносом, нагруженным кофе, взбитыми сливками, водой со льдом и пирожными. Он поставил все это на столик, вытащив его из-под других и подвинув к камину, после чего почтительно поклонился и исчез.

– Видишь, не зря мы остались! – прошептал Адальбер. – Сдается мне, мы услышим весьма интересные вещи.

Госпожа фон Адлерштейн, взяв с подноса чашку, налила гостю кофе. Хрупкий фарфор звякнул, выдавая ее волнение.

– Чего же хочет наш канцлер? – спросила она.

– Он боится, что... Эльза в опасности, а вы знаете, насколько сердце этого великого христианина чувствительно к нескончаемым драмам, преследующим семейство Габсбургов. Ему бы очень не хотелось продолжения...

– Я весьма ему признательна, но скажите, каким образом несчастная женщина, скрывающаяся от всех, может навлечь на себя рок?

– Скрывающаяся? Не совсем. Она же появлялась в Опере, сидела в вашей ложе!

– До сих пор это никому не мешало. Впрочем, она и бывает-то там редко. Ее могли видеть всего три раза.

– И этого слишком много! Да поймите же, Валерия! Эта женщина, такая величественная и такая элегантная, этот высокий тонкий силуэт в маске, так хорошо скрывающей лицо, но оставляющей на виду драгоценности, просто не может не привлечь любопытных. Я сам был в Опере на последнем представлении «Кавалера роз» и заметил, как внимательно наблюдали за ней некоторые зрители. Особенно двое, сидевшие в ложе барона Ротшильда. Их бинокли были постоянно направлены туда, и я думаю, что не одни они проявляли к ней такой интерес. Надо прекратить эти посещения, иначе нам не миновать неприятностей.

Запретить ей ездить в Оперу? Представьте себе, я и сама так думала, но мне было бы трудно принять такое решение. Это так много значит для нее!.. И она же принимает меры предосторожности, приходит только после того, как поднимется занавес, когда самые пылкие меломаны находятся уже во власти музыки. Во время антрактов она не выходит в фойе, скрывается в глубине ложи и на виду держит только свой веер, к которому прикрепила серебряную розу. Наконец, она всегда уходит с последней нотой. Кроме того, разве я не просила вас, если кто-то станет расспрашивать, распускать слухи о том, что дама больна?

– И расспрашивают. Тем более что она своим обликом невольно заставляет подумать о другой, еще живой в памяти многих! Нет, дорогая моя, это надо прекратить. Либо пусть приходит с открытым лицом, в другой одежде и сидит в другом месте.

– Это невозможно!

– Почему? Она так похожа на императрицу?

– Очень, намного больше, чем двенадцать лет назад. Это даже удивительно...

Графиня взяла трость, поднялась и медленно подошла к стоявшему в углу на подставке бюсту Елизаветы. Это было позднее изображение, и выражение лица было строгим. Женщина, изваянная скульптором, перенесла худшую из бед: смерть сына. Прекрасное лицо над высоким, до ушей, воротником, хранило отпечаток боли, но в то же время светилось гордостью, даже высокомерием. Лицо человека, которому уже нечего терять, не боящегося ни судьбы, ни смерти. Старая дама ласково прикоснулась к мраморному плечу.

– Эльза просто молится на нее, и, я знаю, ей доставляет удовольствие подчеркивать сходство, но она прячет лицо не только из осторожности. Она и не знает, что это такое. Не спрашивайте у меня причину, я все равно не скажу.

– Как хотите. Вам известно, что ее считают дочерью императрицы и Людвига II Баварского?

– Смешно! Достаточно сопоставить даты. В 1888 году, когда появилась на свет Эльза, наша государыня уже не способна была родить.

– Отлично знаю, но все-таки Эльза из императорской семьи! А ведь есть мечты народа, особенно живучие среди венгров, никогда не перестававших чтить память той, которая была их королевой, и, наоборот, есть люди, которые поклялись стереть с лица земли всякий след ненавистной династии – из тех, кто убил Рудольфа в Майерлинге, саму Елизавету в Женеве, Франца-Фердинанда в Сараеве, не говоря уж о мексиканцах, расстрелявших Максимилиана. У них свои резоны, но я знаю людей, задумывающихся о том, была ли болезнь, унесшая в прошлом году молодого императора Карла, действительно болезнью...

– Как глупо! Бедствия, нищета, разрушенное здоровье – разве этого не достаточно? Проклятие – да, возможно, но в убийство я не верю. Тем более что после Карла осталось восемь детей. С их матерью, императрицей Зитой, с эрцгерцогинями Гизелой и Валерией, не считая дочери Рудольфа, – слишком много еще живых, слава богу, принцев и принцесс!

– Думайте как хотите. Во всяком случае, полицию известили, вашу подопечную разыскивают, и если вы не примете мер предосторожности...

Вот уже пятнадцать лет, как я принимаю эти меры против единственного известного мне врага: тех, кто жаждет завладеть ее драгоценностями – ее единственным достоянием. Никто не знает, где она живет, кроме меня и ее охраны. Что же до трех ее поездок в Вену, то всякий раз она ехала ночью...

– Но она живет у вас? Ваши слуги...

– Вне всяких подозрений, я знаю их долгие годы. Можно сказать, что они члены моей семьи. В конце концов, чего вы добиваетесь? Чтобы я убедила Эльзу не покидать ее убежища? Я делаю для этого все возможное, потому что последнее путешествие прошло не совсем гладко. Но не думаю, чтобы я в этом преуспела: когда возрождается мечта, которая считалась погибшей, от нее трудно отказаться. Особенно ей: ее разум воспринимает лишь то, что связано с ним, до остального ей нет дела. Ее жизнь, дорогой Александр, – сплошное ожидание, надежда снова увидеть того, кто двенадцать лет назад подарил ей серебряную розу и предложил руку и сердце...

– Она надеется разыскать его? Через двенадцать лет? Просто невероятно!

– Не так уж невероятно, если знаешь ее натуру. Ее история не банальна. Она началась в 1911-м, в вечер премьеры «Кавалера роз». Там она познакомилась с молодым дипломатом, Францем Рудигером. Для обоих это была любовь с первого взгляда. Назавтра он явился к ней, подарил знаменитую серебряную розу, и они обручились. Увы, через несколько дней Рудигер должен был уехать: Франц-Иосиф посылал его с важным поручением в Южную Америку. Командировка была такой долгой и трудной, что, если бы не два или три письма из Буэнос-Айреса и Монтевидео, мы бы решили, что он мертв.

– Командировка в Южную Америку? Ну и ну! А вы не знаете, зачем?

Когда император отдает приказ, вопросов не задают. Вам полагалось бы это понимать. Как бы то ни было, Рудигер вернулся в Европу в начале войны. Мы были здесь, он едва успел ступить на венские мостовые, а добраться сюда, до нас, времени уже не хватило. Эльза получила два письма, потом молчание длилось месяцы. Я узнала, что капитана Рудигера считают без вести пропавшим. Отчаянию его невесты не было границ. Потом, однажды вечером, года полтора назад опять пришло письмо. Рудигер оказался жив, но очень плох. Он был тяжело ранен и, как говорилось в письме, сильно страдал. Он желал знать, свободна ли еще Эльза и любит ли она его. Если да, он назначил ей две даты встреч: на первом и на последнем в сезоне представлении «Кавалера роз». Если он не сможет выздороветь к первому, то приложит все усилия, чтобы быть на последнем...

– Почему было просто не дать ей свой адрес?

– Поди знай! Мне все это показалось странным, но Эльза была так счастлива, что у меня не хватило духа ее удерживать. Вот тогда я и предупредила вас, чтобы, насколько возможно, избежать для нее затруднений, и благодарна за помощь. Рудигер в Опере не появился и прислал последнюю записку с тысячью извинений и словами любви: он еще слишком слаб, но клянется, что будет на спектакле 17 октября. Мне пришлось снова уступить, хотя из-за моего несчастного случая я не могла сопровождать ее. Надо, чтобы эта поездка стала последней. Мне необходимо уговорить ее.

– А если опять придет письмо?

Я ей об этом даже не скажу. Почту приносят сюда, и я первой разбираю ее. Понимаете, я убеждена, что последняя записка была ловушкой. Можете успокоить господина Шейпеля, в моей ложе больше не появится живая загадка. Возвращайтесь в Вену с " легким сердцем!

– Минутку, я еще не закончил. Скажите мне, Валерия, почему, имея такие обширные связи по всей Европе, начиная с меня самого, вы даже не попытались узнать побольше об этом Рудигере?

– Нельзя сказать, что такая мысль не посещала меня, – вздохнула графиня, – просто я люблю Эльзу и не хотела идти против ее воли. А она противилась моим попыткам рассеять тайну, окружающую ее любимого. Поймите, Александр, она, как и ее мать, страстная поклонница Рихарда Вагнера, и ее не зря зовут Эльзой!

– Понимаю: она принимает своего Рудигера за Лоэнгрина и боится, что задай она запретный вопрос – Лебединый рыцарь исчезнет. К тому же фамилия этого человека – Рудигер, как у маркграфа Бехеларена, а это имя возвращает ее к «Кольцу Нибелунгов» и опять-таки погружает в фантастический мир Вагнера. Слишком много она мечтает, ваша протеже, Валерия!

– Мечта – это все, что ей осталось, и я пытаюсь не отнимать у нее эту мечту чересчур грубо!

– В этом смысле она – достойная наследница... Но я, в ком нет ни капли романтической крови Виттельсбахов, все-таки попробую выяснить, что за личность этот Рудигер. Если он в прошлом был дипломатом, должны остаться какие-то следы. Впрочем...

Тот, кого называли Александром, положил сигару в пепельницу, поудобнее устроился в своем кресле и, соединив кончики пальцев, задумался, как показалось Альдо и Адальберу, ноги которых уже начали сводить судороги, на целую вечность.

– Вам что-то пришло в голову? – спросила старая дама.

– Да. Относительно командировки в Южную Америку. Я вспомнил, что перед войной Франц-Иосиф, недовольный тем, что ему наследует племянник Франц-Фердинанд, которого он не любил, вроде бы посылал эмиссаров в Аргентину и даже в Патагонию, чтобы поискать, не осталось ли там случайно следов эрцгерцога Иоганна-Сальватора, вашего бывшего соседа по замку д'Орт.

– Зачем ему это понадобилось? Он с той же силой ненавидел и Иоганна-Сальватора, обвинял его в том, что тот своими пагубными идеями подтолкнул его сына на роковой путь!

– Может быть, из любопытства? Он не собирался предлагать ему трон, но, когда приближается смерть, для старого человека нормальна попытка покончить раз и навсегда с секретами, загадками и всем подобным, что переполняет память Габсбургов...

– ...но укрепляет их легенду! Возможно, вы и правы. В таком случае моя бедная Эльза надеялась понапрасну: человеку, посвященному в государственную тайну, никогда не позволят жить как всем.

– Особенно с еще одной тайной! Дорогая моя, надо покончить с делом, ради которого я приехал к вам. Если даже вы помешаете Эльзе показываться на людях, этого недостаточно: вы должны передать ее нам, мы сможем обеспечить ей надежную защиту.

Темные глаза госпожи фон Адлерштейн под все еще прекрасными арками бровей сверкнули, но голос оставался спокойным, а тон холодным:

– Нет. Об этом не может быть и речи.

– Почему?

– Потому что это означало бы поставить под угрозу ее рассудок, а он и без того слабый, позволю себе заметить. Она привыкла к своему убежищу, к тем, кто ее окружает и заботится о ней. Ей там нравится, и до сих пор секрет хранили достаточно хорошо.

– Слишком хорошо, быть может. Простите, кузина, но я скажу вам то, что обязан сказать, даже если это покажется вам жестоким. Вы уже не молоды. Что станет с вашей подопечной, если с вами случится несчастье?

Она улыбнулась так похоже на внучку, что Альдо на мгновение почудилось: перед ним Лиза, только вот волосы поседели.

– Об этом не беспокойтесь. Распоряжения сделаны. Если я умру, Эльзе от этого не станет хуже. Ваш аргумент не в счет...

– Тяжело хранить подобную тайну. Не хотите разделить ее хотя бы со мной, ведь я так привязан к вам?

– Не сердитесь, Александр, но опять – нет, нет и нет. Чем меньше людей знает тайну, тем легче ее сохранить. Может быть, позже, когда я почувствую себя слишком старой, – добавила она, видя помрачневшее лицо гостя. – А сейчас не настаивайте. Бесполезно!

– Как вам угодно, – вздохнул Александр, поднимаясь с кресла. – Час поздний, мне пора возвращаться.

– Нам тоже! – шепнул Адальбер.

Правду сказать, тела обоих несколько одеревенели, но им удалось благополучно спуститься и вернуться в тайник, где был оставлен «Амилькар». Сев в машину, они не обменялись ни единым словом, и, вопреки ожиданиям Альдо, Видаль-Пеликорн не завел мотор.

– Ну? Ты что – не собираешься назад?

– Не сразу. У меня такое впечатление, будто комедия еще разыграна не до конца. Что-то меня беспокоит...

– Что же?

– Если б я знал! Я же сказал тебе: просто ощущение! Но когда со мной такое происходит, я предпочитаю дождаться финала.

– Отлично, – безропотно согласился Альдо. – В таком случае дай мне сигарету, мои кончились.

– Ты слишком много куришь! – отметил археолог, протягивая портсигар.

Они помолчали. Поднявшийся ветер разогнал облака, и небесный свод между верхушками елей, казалось, даже стал светлее. Через открытые окна в машину проникал свежий воздух, напоенный запахами леса и влажной земли. Смешиваясь с ароматом светлого табака и опьяняющим духом приключения, он ласкал обоняние Альдо. Морозини с наслаждением вдыхал, как вдруг раздался рокот автомобильного мотора, а чуть позже двойной луч фар осветил дорогу внизу. Адальбер с радостным восклицанием мгновенно завел мотор, но не стал включать фары.

– Посмотрим, куда нас завезут, – весело сказал он.

– Это же та машина, что была у замка. Зачем тебе ехать за ней? Ты же знаешь – она возвращается в Вену.

– Тебе не знакомы эти места, а?

– Нет. В Австрии я знаю только Тироль и Вену.

Тогда слушай. Пусть меня превратят в картонку для шляп, если эта машина направляется в Вену! Дорога на Вену осталась позади, и именно это меня и беспокоило. Я не отдавал себе в этом отчета, но мне показалось странным, когда этот малый, которого мы знаем под именем Александр, заявил, что прибыл прямо из столицы. Вспомни! Мы же ехали за ним, следовательно, он двигался из Ишля. И сейчас, вместо того чтобы проехать к Траунзеи Гмундену и спуститься в долину Дуная, он возвращается туда, откуда приехал. Вот почему я, ужасно любопытный, хочу разобраться. Уверен, ты тоже?

– Ну что ж, давай разбираться!

Маленькая машина с погашенными огнями выехала на дорогу и, соблюдая дистанцию, достаточную для того, чтобы остаться незамеченной, пустилась в погоню, держась за светом фар лимузина. С нарастающим возбуждением пассажир и водитель «Амилькара» следили за тем, как большой автомобиль взял курс прямо на юг, миновав Ишль, пересек обе реки, проехал еще несколько секунд, но уже погасив огни, – что едва не стало роковым для его преследователей! – и, наконец, добрался до открытых ворот какого-то поместья, где и исчез из виду. Шофер, видимо, отлично знал местность, потому что тьма стояла кромешная – никакого света, по которому можно было бы определить, где находится дом.

– История становится все более и более захватывающей! – сказал Адальбер, останавливаясь чуть дальше ворот. – Если это называется «вернуться домой», нам остается только отправиться спать.

– Погоди! Ворота не закрыли. Может, наша птичка залетела сюда лишь на время?

– Что ему там делать среди ночи?

– Ну, он-то знает что... Сколько отсюда до Вены?

– Километров двести шестьдесят...

Адальбер хотел было сказать что-то еще, но замолчал, навострив уши. В саду заурчал мотор лимузина. Он выехал из ворот, повернул налево, на мост, и удалился, не вызвав никакой реакции наблюдателей. Больше не было никаких сомнений: автомобиль возвращался к своему первоначальному маршруту.

– Вот теперь, думаю, можно ехать домой, – решил Адальбер.

Он тронулся с места и поехал вперед по узкой дороге, ища, где бы развернуться. Пришлось забраться довольно далеко, пока встретился перекресток, и, проезжая мимо ворот во второй раз, друзья обнаружили, что теперь они закрыты.

– Прием окончен, – весело бросил Альдо. – Завтра надо попробовать узнать, кто его устраивал.

– Это будет несложно. За воротами – одна из больших вилл, принадлежащих именитым семействам, составлявшим двор и приезжавшим исполнять свои обязанности, а заодно позаботиться и о собственном здоровье.

Когда друзья добрались наконец до отеля, церковные колокола пробили час ночи, но они были удивлены: вечер оказался так богат на события, что им казалось, сейчас куда более позднее время!

Несмотря на усталость, разволновавшийся Морозини долго не мог уснуть. В результате утром он открыл глаза только в половине десятого – поздновато для завтрака в номере. Наскоро, но энергично умывшись, Альдо спустился на первый этаж, где был накрыт «габельфрюштюк» – так австрийцы называют завтрак а-ля фуршет.

Не прошло и пяти минут, как он увидел Адальбера, появившегося на пороге с мутным взглядом и растрепанными волосами.

– Меня всю ночь терзали мысли о Габсбургах – прежних и нынешних, – вздохнул археолог, тщетно пытаясь подавить зевоту, – но ни до чего путного я не додумался. Кем, черт побери, может быть эта Эльза? Склоняюсь к мысли, что она – внебрачный ребенок. Но чей? Франца-Иосифа? Его жены? Его сына? Кофе! Побольше кофе, прошу вас! – воззвал он к явившемуся за заказом официанту.

– Двух первых – никоим образом. Она похожа на Сисси, значит, император тут ни при чем. Что же до прекрасной императрицы, ты сам слышал: этого не может быть! Зато мои подозрения легко соглашаются с кандидатурой эрцгерцога Рудольфа, поскольку, напоминаю тебе, я видел, как она положила цветы на его могилу в склепе Капуцинов.

– Согласен. Это весьма логично. У герцога было много любовниц, но вот что смущает: тайна, которая окружает эту женщину, внимание и покровительство со стороны такой знатной дамы, как графиня, наконец, драгоценность, которая ей принадлежит...

– Я пришел к тому же выводу: отец, наверное, Рудольф, но матерью не могла быть безвестная цыганская певичка. Тогда – кто же?

– В нынешнем положении вещей на этот вопрос ответа нет! – проворчал Адальбер, преследуя по тарелке строптивую сосиску. – И если хочешь знать мое мнение, пока наше дело не слишком ладится. Вчера мы знали, что никто нам не поможет приблизиться к владелице опала...

А сегодня мы знаем, что, пытаясь ее найти, можем навести на след людей с более чем сомнительными намерениями! Я не люблю подвергать женщин опасности. Ну, и что же нам делать?

– Во всяком случае, не останавливаться на полпути.

– Нужно продолжать наши поиски, стараясь не нанести ей ущерба. Кто знает, вполне вероятно, что, открыв, где прячут Эльзу, мы сможем оказаться ей полезными. Почему бы нам не помочь ей, не защитить ее, а?

– Отличная идея! К тому же, на мой взгляд, роль нашего друга Александра далеко не однозначна. Значит, для начала отправимся поглядеть виллу, куда он так спешил прошлой ночью. Может, повезет, и мы встретим там кого-то, кто объяснит нам, кому она принадлежит.

Говоря все это, Адальбер атаковал обширное блюдо ноцерлей[8] с сыром и положил себе солидную порцию. Альдо же взглянул на них с искренним отвращением и закурил – в то утро ему решительно не хотелось есть: пара сосисок и чуточка липтауэра[9] вполне удовлетворили его аппетит. В это самое время сквозь голубой дым он разглядел одетого с иголочки Фридриха фон Апфельгрюне, входившего в столовую.

– Эй, смотри! – прошептал он. – Вот и наш друг Зеленое Яблочко! Он выглядит куда лучше: глаза ясные, на ногах стоит твердо. О господи, похоже, он идет к нам! Прекрати-ка свое обжорство! Одному богу известно, что еще он нам приготовил!

Однако, остановившись в четырех шагах от стола, юный австриец, щелкнув каблуками, поклонился в полном соответствии с этикетом и сказал Морозини:

– Месье, я приходить нести вас уничтоженные извинения, – его ломаный французский, казалось, привел в восторг Видаль-Пеликорна. – Я есть очень весьма огорченная отвратительным путаница, но я теряю голова, когда говорит про кузина Лиза!

Переполненный добрыми намерениями, он был почти трогательным, и Альдо встал, чтобы протянуть ему руку. Может быть, этот парнишка – посланник неба, именно тот, в ком они нуждались: он наверняка отлично знает местность и ее обитателей, не говоря уж о знакомых тетушки Виви.

– Не думайте об этом! Все не так страшно...

– Wirklich? Вы мне не ненавидеть, нет?

– Вовсе нет! Все забыто. Хотите сесть за наш стол? Знакомьтесь, это – месье Видаль-Пеликорн, очень известный археолог.

– О! Я такая весьма очень счастливый!

Два официанта поспешно произвели на столе необходимые перемены, и Фриц, сразу повеселев, уселся. Очевидно, что Альдо снял с души юноши большую тяжесть, так любезно приняв его извинения.

– Значит, – перешел Морозини на немецкий, чтобы Фриц, последовав его примеру, совсем расслабился, – значит, вы племянник госпожи фон Адлерштейн?

Нет, племянная внучка! – упорствовал тот, доказывая свои лингвистические таланты. – Я быть внук их сестра.

– И если я вас правильно понял во время наших предыдущих встреч, вы также жених вашей кузины?

Апфельгрюне покраснел, как вишня.

– Я так этого хотеть! Но это не есть сущий правда. Понимаете, – добавил он, отказываясь наконец от языка, не позволявшего ему легко выразить всю пылкость своих чувств, – мы с Лизой знаем друг друга с детства, и с детства я влюблен в нее. Это очень забавляло всю семью: Лиза всегда говорила, что мы жених и невеста. Игра, конечно, но я-то продолжаю эту игру!

– А она?

– О-о, – вздохнул, вдруг опечалившись, Фриц. – Она такая независимая девушка! Очень трудно понять, кого она любит, кого не любит. Я думаю, Лиза хорошо ко мне относится. Но вы же ее знаете, раз вы сказали Йозефу, что вы друзья Лизы? – В вопросе прозвучали остатки запоздалой злости, может быть, юный Апфельгрюне и был сумасбродом, но память не изменяла ему. И Адальбер поторопился, насколько смог, способствовать умиротворению.

– Мы друзья, но не очень близкие. Что же до отношений мадемуазель Кледерман с присутствующим здесь князем Морозини, мне кажется, тут более уместно слово «знакомство», – добавил он, невинно-вопросительно взглянув на своего товарища. – Я думаю, между ними не было никакой дружбы.

– Конечно, – подтвердил Альдо с притворной искренностью. – Я едва знаю мадемуазель Кледерман...

Но вы ведь итальянец, даже более того – венецианец, а Лиза всегда бредила вашим городом. Мне кажется, она даже прожила там тайком два года!

– Признаюсь, мы там встречались пару раз... в салонах.

– Вам больше повезло, чем мне! Надеясь застать ее там, я приезжал несколько раз, но так и не смог ее разыскать. А в Цюрихе, где ее родной дом, она вообще никогда не бывает.

– И вы предположили, что она здесь?

– Я надеялся, что она окажется тут, потому что напрасно искал ее в Вене. Знаете, с тех пор как кончились ее итальянские причуды, она часто навещает бабушку, которую очень любит. Но вы, вы-то зачем приехали в Рудольфскроне?

В голосе Фрица все еще сквозило недоверие, и Адальбер подмигнул Альдо, давая понять, что возьмет объяснения на себя. В вымыслах археологу не было равных, но прежде всего следовало понять, насколько сам Фриц осведомлен о том, что происходит на вилле.

– Госпожа фон Адлерштейн ничего вам не рассказала вчера вечером?

– Она? Ничегошеньки! Она так взбесилась из-за моего появления, что выставила меня за дверь, заявив, что в доме и без меня полно людей и что она терпеть не может, когда приезжают без предупреждения, И вот теперь я не решаюсь туда вернуться, а меня это очень огорчает, потому как мне необходимо ее кое о чем попросить.

– Вы живете в Вене?

– Да, у родителей, – уточнил Фриц. – Слава богу, у них достаточно денег, чтобы я чувствовал себя свободно. Но поговорим лучше о вас...

Спокойный за свои тылы, Видаль-Пеликорн выбрал нечто среднее между реальностью и фантазией: он рассказал, что его друг Морозини – эксперт по драгоценным камням и коллекционер, к тому же помешанный на Габсбургах, – поставил себе целью собрать их драгоценности, проданные во время войны в Женеве графом Берхтольдом. И вот, когда некий приятель пригласил его в Оперу, ему показалось, что он узнал одно из этих украшений. Оно было на даме, которую он счел госпожой фон Адлер-штейн, поскольку она сидела в ложе графини. С тех пор он и старается встретиться с ней.

– Вы же знаете, каковы коллекционеры! – снисходительно добавил он. – Они теряют голову, когда нападают на след. К несчастью, мой друг потерпел поражение: дама из ложи оказалась подругой вашей бабушки, и та сообщила нам, что обладательница драгоценности сочтет неприличным всякое предложение продать ее. И даже отказалась назвать ее имя и адрес.

– Меня это не удивляет. Тетя Виви – сложный человек! Что до меня, я бы охотно помог вам, если бы сумел, но моей ноги никогда не было в Опере. От этих людей, которые бегают туда-сюда, вопя, что умирают, или усаживаются со словами, что надо бежать, меня берет тоска, прямо до слез... А вы? Если я правильно понял, вы археолог?

Скорее египтолог, но с некоторых пор меня особо интересует ваша древняя гальштатская культура, и я приехал взглянуть на раскопки. В Зальцбурге я встретил Морозини, и сюда мы прибыли вместе. Но, наверное, археология интересует вас столь же мало, сколь и опера? – заботливо осведомился Адальбер.

– Почти, но случилось так, что я хорошо знаю эти края. Там, на отрогах Дахштейна, – руины Хохадлерштейна, старого родового поместья, где я часто играл на каникулах... когда был мальчишкой.

– Но вы же не жили в руинах? – вмешался Аль до, мозг которого пронзила внезапная идея.

– Нет. Снимали дом неподалеку – моя мать очень любит эти места... Я с удовольствием покажу вам Гальштат, – добавил Фриц, обращаясь к Адальберу. – Я проведу здесь три или четыре дня – посмотрю, не улучшится ли настроение тети Виви. А поскольку вы, наверное, останетесь один...

Юноша явно отдавал предпочтение Видаль-Пеликорну, в голосе его слышались нотки надежды. Как честный и хорошо воспитанный мальчик, он, соблюдая приличия, принес свои извинения Морозини, но особой симпатии к нему не испытывал. Должно быть, виной тому была внешность венецианца.

– Почему это он останется один? – не удержавшись от иронии, поинтересовался Альдо.

– Вы уедете, раз ваше дело не удалось. Я вам твоя заменю! – радостно заключил Фриц, возвращаясь к своему колоритному французскому. – Так я сделать побольший прогресс.

– Ну что ж, вам придется его делать в компании со мной!

– Вы остаешься?

Господи, да! Представьте себе, Габсбурги волнуют меня до такой степени, что я собираюсь написать книгу о повседневной жизни в Бад-Ишле во времена Франца-Иосифа, – объявил Альдо, забавляясь тем, как круглое лицо юноши становилось все более разочарованным. – Вот сейчас, например, я хочу побродить по городу. Однако не возражаю против того, чтобы вы двое отправились на экскурсию.

– Замечательный идея! – воскликнул, утешившись, Фриц. – И я ехать в маленький красный гоночный машина! Только я хотеть предупреждать: дорога не идти до Гальштата – надо потом ходить или брать лодка.

– Посмотрим, – пробормотал Адальбер, чей взгляд достаточно красноречиво выражал, что он думает о замечательных идеях Альдо. – Когда увидимся?

– За ужином, вероятно. Вряд ли ты захочешь обедать после такого завтрака!

– Нет, – вмешался Фриц. – Мы встречаться в пять часов в кондитерская Цаунер. Это есть там, где биться сердце Бад-Ишль, и если вы хотеть написать книга, вам это не может быть возможно обходить. И вы видеть: все оставаться, как при Франц-Иосиф!

– Значит, отправимся к Цаунеру! – подытожил Альдо. – В пять часов.

И, оставив своего друга и Фрица за столом, князь поднялся к себе за плащом и кепкой.

* * *

Подняв воротник и сунув руки в карманы, Морозини прогуливался вдоль Трауна. Серенький прохладный день не позволял сонной водолечебнице предстать во всей красе, ставни большинства вилл были закрыты, но маленький городок, расположившийся в долине реки, был так прелестен, что Альдо получал особое удовольствие, видя его свободным от пестрых толп курортников.

Перейдя через мост, он без труда нашел ворота, которые они видели ночью. За воротами простиралась аллея, обрамленная высоким кустарником. Она вела к довольно большому, выкрашенному охрой дому с треугольной крышей, края которой далеко выходили за пределы здания, придавая ему неясное сходство с шале, «исправленным» балконами сложной ковки. С дороги был виден только верхний этаж, где, к удивлению Альдо, ставни тоже были закрыты.

Озадаченный Морозини размышлял о том, что ему теперь предпринять, как вдруг к нему приблизилась женщина, одетая так, как одеваются крестьянки в окрестностях Зальцбурга: в темном шерстяном платье с пышными рукавами, с разноцветной шалью на плечах и в фетровой шляпе с пером на голове.

– Вы что-то ищете, сударь? – спросила она, движимая природной любезностью жителей этой страны.

Она была очаровательна: глядя на свежее круглое личико, невозможно было удержаться от улыбки.

– И да и нет, сударыня, – ответил Морозини, сняв кепку, отчего крестьянка еще сильнее зарумянилась. – Я очень давно не бывал здесь и не совсем хорошо ориентируюсь. Этот дом – вилла барона фон Бедерманна? – Он назвал первое пришедшее на ум имя.

– Нет-нет, вы ошиблись. Это бывшая вилла графа Ауфенберга. Я говорю «бывшая», потому что ее недавно продали, но я не могу назвать вам нового владельца.

– Неважно, сударыня, раз уж это не то, что я думал. Спасибо за любезность!

Она попрощалась, сделав быстрый, легкий книксен, и пошла своей дорогой. Альдо – тоже, убедившись, что в доме нет никаких признаков жизни. Право, что за странное жилище, куда заезжают на несколько минут глубокой ночью перед дальней дорогой! Для чего – чтобы нанести визит призраку? Или кому-то, кто не хочет, чтобы знали о его присутствии? Решительно, роль Александра в этой истории все сильней и сильней тревожила его.

С легкой печалью Альдо подумал, что попал в тупик – ситуация, которую он ненавидел, – но как теперь выбраться? Снова отправиться к графине и рассказать ей о странном поведении человека, которому она, по-видимому, полностью доверяет? Но невозможно же признаться, что они с Адальбером подглядывали за их встречей! От этого будет только хуже. Не надо быть провидцем, чтобы представить себе, каким негодованием она откликнется на подобную исповедь типа, который и без того ей не слишком-то симпатичен.

Мысль о том, что, может быть, что-то известно Апфельгрюне, казалась князю неубедительной. Юноша интересуется лишь самим собой и своей ненаглядной Лизой. Не более того!

Почти отчаявшись, Морозини решил зайти в пивную, а потом побродить вокруг Кайзер-виллы. Он очень верил во влияние обстановки и надеялся, что поблизости от летней резиденции императорской семьи его осенит хоть какая-нибудь идея.

Часть большого дома, владелицей которого была теперь эрцгерцогиня Мария-Валерия, ставшая после свадьбы со своим кузеном, эрцгерцогом Францем-Сальватором, принцессой Тосканской, была открыта для посетителей. Но Морозини не переступил порога этого строения, светло-желтые стены которого немного напоминали Шенбрунн и словно бы освещали темные стволы обнаженных осенью деревьев. Он слышал, что внутри хранится множество охотничьих трофеев, свидетельства убийства оленей, кабанов и особенно серн, которых, по слухам, Франц-Иосиф истребил более двух тысяч. Охота никогда не привлекала князя, а эта – еще меньше, чем другие. И потом, как искать тень женщины, обожавшей животных, в мавзолее, воздвигнутом в честь их уничтожения? И он предпочел побродить по парку, медленно поднимаясь к розовой мраморной беседке, которую императрица приказала построить в 1869 году, чтобы там писать, мечтать, размышлять, воображая себя обычной владелицей поместья, такой же, как любая другая женщина, свободно гуляющей взглядом по окружающим ее убежище цветам и деревьям, за которыми не скрывается никакая охрана.

Разумеется, князь Морозини – дитя народа, который австрийцы долгие годы держали в плену, – вовсе не пылал страстью к их императорам, но, будучи человеком благородным, он не мог не восхищаться красотой императрицы Елизаветы, сияющей с многочисленных портретов, не мог не сочувствовать кровоточившим в ее сердце многочисленным ранам. И именно ее скорбную и гордую тень он искал, чтобы похитить у нее мучившую его тайну...

Стоя под елью, князь с некоторым разочарованием рассматривал вычурную постройку, выполненную под сильным влиянием ненавистного ему стиля трубадуров, как вдруг его размышления прервал приветливый голос:

– Я никогда особенно не любил эту беседку. В ней проявилось преклонение баварских принцев перед Средними веками, навеянное Рихардом Вагнером. Пусть не так исступленно, как у несчастного короля Людвига II, но это сооружение все же напоминает, что наша Елизавета была его кузиной и очень его любила.

Закутанный в шерстяной плащ, в фетровой шляпе с перышком на голове, с тростью в руке, господин Легар поглядывал на Альдо с лукавой улыбкой.

– А вы мне не говорили, – добавил он, – что вы такой страстный поклонник Сисси.

– Не такой уж страстный, но, когда приходишь сюда, трудно не поддаться магии воспоминаний о ней. Особенно если именно с ней связаны твои поиски. Один из моих высокопоставленных клиентов и правда воспылал к ней своего рода посмертной страстью: он поручил мне разыскать принадлежавшие покойной вещи.

– По всей видимости, их здесь немало, но я был бы очень удивлен, если бы вам согласились продать хоть одну.

– Я на это и не надеюсь. Хотя – кто может знать... Нет, я больше рассчитывал встретить кого-нибудь из преданных ей когда-то людей...

– А теперь – более или менее нуждающихся? Вполне возможно, их достаточно много бывает в этом парке. А-а, вот и одна из них! – добавил музыкант, незаметно указывая на одетую в черный бархат даму, которая вышла из мраморного замка и теперь стояла, спрятав руки в муфту, у маленькой веранды, увитой диким виноградом, чьи багряные листья уже начали устилать землю.

– Мне не кажется, что она в нужде, – заметил Морозини, узнав графиню фон Адлерштейн.

Она – нет, она даже старается облегчить участь других, но она может оказаться вам полезной. Пойдемте, я вас представлю!

И, не дожидаясь ответа, композитор двинулся к графине. Альдо пришлось последовать за ним. В конце концов, даже интересно, как она его примет?

Легара старая дама встретила как нельзя лучше. Лицо ее осветила приветливая улыбка, которая, впрочем, сразу же погасла, едва она заметила Морозини. Тот счел необходимым перехватить инициативу.

– Вы слишком стремительны, дорогой маэстро, – попенял он, кланяясь графине так почтительно, что это удовлетворило бы и королеву. – Я уже имел честь быть представленным госпоже фон Адлерштейн... и я не уверен, что новая встреча ей приятна.

– Почему бы и нет, князь, если вы не станете просить невозможного? После вашего ухода я почувствовала раскаяние, но в тот день у меня разыгрались нервы. Вот вам и досталось. Весьма сожалею.

– Никогда и ни о чем не надо жалеть, сударыня. Особенно о порыве великодушия. Вы стремились защитить вашу подругу, но, клянусь честью, я вовсе не желал ей зла, совсем наоборот.

– Значит, я ошиблась, – отозвалась графиня, доставая из муфты тончайший платочек и непринужденно промокая им нос, что снимало с ее слов всякий налет раскаяния. И тут же продолжила: – Вы намерены задержаться здесь на какое-то время? А я думала, вы уехали вместе с вашим другом-археологом.

«Ей, без всякого сомнения, очень хочется от нас отделаться!» – понял Морозини, но вслух произнес самым почтительным тоном:

– Мы же здесь именно благодаря тому, что он – археолог: он страстно интересуется так называемой гальштатскои цивилизацией, а поскольку мы давно не виделись, я и побуду с ним какое-то время...

Он бы поклялся, что при упоминании Гальштата госпожа фон Адлерштейн вздрогнула. Возможно, ему и показалось, но одно было очевидно – она явно нервничала.

– А почему вы сейчас не вместе?

– Потому, что он покинул меня, графиня, – ответил Морозини еще любезнее. – Вчера в отеле мы имели удовольствие поближе познакомиться с вашим внучатым племянником. Господин фон Апфельгрюне настоял на том, чтобы показать моему другу раскопки, но в машине только два места, вот меня и оставили бродить по Ишлю, и, признаться, вышло очень удачно.

– Господи! Не хватало еще, чтобы этот ветрогон занялся археологией! Он же не способен отличить окаменелость от кирпича! Я надеюсь увидеть вас снова в ближайшие дни, князь, а вы, дорогой маэстро, приходите в Рудольфскроне в любую свободную минуту!

– Надеюсь очень скоро воспользоваться вашим приглашением, – поспешил откликнуться музыкант, несколько раздосадованный тем, что его так легко оставили в стороне от разговора. – И, вероятно, сообщу вам хорошие новости о вашем родственнике, графе Голоцени. Мы вместе были в Брюсселе и...

Но графиня уже спускалась по дорожке в направлении Кайзер-виллы. И все-таки она откликнулась;

– Об Александре? Мы с ним недавно виделись, но тем не менее приходите поговорить о нем за чашкой чая.

Графиня продолжила свой путь и больше уже не оборачивалась.

– Что за странное поведение! – растерянно заметил Легар. – Обычно эта женщина – сама любезность!

– Все из-за меня, дорогой маэстро. Я имел несчастье ей не понравиться, вот и все! Вам надо было оставить меня там, где я стоял. Но вы только что произнесли имя, которое мне знакомо. Граф...

– Голоцени? – уточнил композитор, не заставляя себя просить. – Меня не удивляет, что вы уже встречались. Он занимает какую-то должность в нынешнем правительстве, но это не мешает ему много времени проводить за границей. Он любит Париж, Лондон, Рим... и красивых женщин! Они, вероятно, обходятся ему недешево, но об этом не стоит говорить. Особенно – графине: он венгр, как и она, и ее кузен...

– Боюсь, мне вряд ли представится возможность еще раз увидеться с ней.

– Я бы уладил это, если бы было время, но через два дня я уезжаю в Вену. Так что, если хотите навестить меня, надо поторопиться. Вы уже уходите?

– Нет. Еще немного поброжу. Мне здесь нравится.

– Вы правы, тут хорошо, но у меня слабое горло, а я немного озяб. До скорого, не правда ли?

Создатель «Веселой вдовы» исчез из виду, а Альдо взглянул на часы, обошел пару раз беседку императрицы и спокойно направился к городу. Пора было возвращаться: темнело, и ворота парка должны были вот-вот запереть на ночь.

Адальбера и его проводника он застал сидящими за белыми мраморными столиками у Цаунера, где царила старомодная, но теплая атмосфера и сладко пахло шоколадом и ванилью. Путешественники поглощали невероятное количество разнообразных пирожных, запивая их шоколадом, одна чашка следовала за другой.

– Похоже, вы оба здорово проголодались?

– Свежая воздух углублять аппетит, – сообщил ему Апфельгрюне, запихивая в рот громадный кусок торта, украшенного взбитыми сливками. – Вы хорошо погулять?

– Замечательно! Лучше, чем предполагал, – добавил Альдо с язвительной улыбкой в адрес своего друга. – А как ваша экскурсия?

– Чудесно! – ответил тот с такой же улыбкой. – Ты себе не представляешь, как это интересно! Я бы сказал: потрясающе интересно. Наверное, я проведу там несколько дней. Тебе бы тоже понравилось.

Было совершенно ясно: Адальберу тоже посчастливилось, и Морозини мысленно послал ко всем чертям злополучного Фрица, мешавшего говорить открыто. Пришлось дожидаться возвращения в отель, где, едва оставшись наедине, друзья буквально накинулись друг на друга с вопросами:

– Ну?

– Что там у тебя?

Я знаю, кто такой Александр, – сказал Альдо. – Что же касается дома, который он навещал ночью, он только что переменил хозяина, и мне не смогли назвать имени нового владельца. Кроме того, я встретил госпожу фон Адлерштейн, и она была очень недовольна тем, что Зеленое Яблочко повез тебя в Гальштат.

– Меня бы удивило обратное. Гальштат – необычайное, чудесное место, совершенно вне времени, но и там случаются странные встречи. Можешь себе представить, кого я увидел, когда мы зашли выпить пива в трактир? Старого Иозефа, дворецкого нашей графини! Он шел по дороге между домами, но я не смог проследить за ним из-за моего спутника.

– А он тебе ничего не сказал по этому поводу?

– Нет. Он даже не удивился. Он считает, что у Иозефа там какие-то приятели. И все!

– Не сказать, чтобы это проливало свет на нашу загадку, – проворчал Морозини. – Я думаю, нам надо перебраться туда завтра же, но куда же девать Фрица?

– Слушай, старина, сегодня удача нам улыбнулась не раз, зачем же ей останавливаться на полпути!

– Думаешь, удастся от него избавиться?

– Почему бы и нет? Я из тех, кто до седых волос верит в Деда Мороза!

6

ДОМ НА ОЗЕРЕ

Спустившись к ужину, два наших приятеля обнаружили на стойке портье записку от их нового друга, Зеленого Яблочка: тетя Виви срочно призвала его к себе, даже прислала машину, и он должен явиться к столу прилично одетым.

«Я такая есть грустный, – признавался в заключение юноша, – Я с вами делать такая прогресс на французски. Я надеяться скоро видать вас снова...»

– Ага, – сказал Альдо, – она забрала его, не теряя времени.

– Это последствие твоего сообщения о том, что мы ездили в Гальштат? – Голову даю на отсечение! Мы на верном пути, Адаль! Завтра переберемся туда и пошире откроем глаза и уши. Но, поверь мне, лучше оставить здесь твою красную машину и ехать поездом: она слишком заметная...

Адальбер охотно согласился. Морозини предупредил портье, что они на несколько дней уезжают из отеля и просят присмотреть за автомобилем месье Видаль-Пеликорна, а затем как бы небрежно спросил:

– Не скажете ли вы мне, кому продана вилла графа Ауфенберга – та, что чуть дальше моста? Я заходил туда в надежде поприветствовать его, но наткнулся на запертые двери. А местная жительница сообщила, что у виллы теперь другой владелец, но не смогла назвать его имени.

Лицо администратора сразу же выразило приличествующую такому случаю скорбь, и он поведал его сиятельству, что граф Ауфенберг несколько месяцев назад скончался.

– Виллу спустя несколько недель продали госпоже баронессе Гуленберг. Не знаю, вступила ли она уже в права владения.

– Неважно, я с ней незнаком. И благодарю вас. – Я начинаю сожалеть об отсутствии Фрица, – вздохнул Видаль-Пеликорн, когда друзья отправились выпить по стаканчику в баре. – Может, он что-нибудь рассказал бы нам об Александре и его баронессе, потому что уверен, между ними есть какая-то связь. Ведь не к сторожу и не к садовнику почтенный член правительства заезжал после полуночи!

– Вряд ли ты из него что-нибудь вытянул бы. Интересно, так ли этот парень глуп, как кажется?

– Поживем – увидим! Все может быть...

* * *

Горный поезд, связывавший Ишль с Аусзее и Штайнах-Ирднингом, остановился на станции Гальштат уже в сумерках, и полдюжины пассажиров, в том числе и Морозини с Видаль-Пеликорном, пересели на катер, чтобы переехать вместе со снаряжением и багажом на другой берег озера. Друзья прихватили с собой все необходимое для рыбалки, для прогулок в горах и даже для живописи. Рисовальные принадлежности были приобретены в последний момент по инициативе Альдо. Неплохой график, он подумал, что акварельные краски и прочие там угольные карандаши могут стать отличной маскировкой, если им надо будет какое-то время провести на наблюдательном посту.

Кроме всего этого, друзья купили грубые, подбитые железом ботинки, шерстяные свитера, толстые носки, но все-таки, тщась нарядиться в духе местного колорита, не решились на штаны со шнуровкой и на подтяжках. Адальбер, со своей стороны, не устоял перед широкой накидкой с капюшоном и зеленой шляпой с перышком, которая, по мнению Альдо, делала его похожим на подвыпившего эрцгерцога.

– Как жаль, – добавил он, – что у тебя нет времени отпустить усы, а то сходство было бы полным!

Служащий маленькой станции помог им донести багаж до катера, который уже раздувал пары. Освободившись от забот, Альдо облокотился на парапет палубы и целиком отдался любованию грандиозным и суровым пейзажем. Восемь километров длиной и шириной в два, озеро Гальштатское словно украдкой пробиралось между высокими темными скалами, чтобы, достигнув Дахштейна – самого высокого в Верхней Австрии горного массива, на вершинах которого и летом не таял снег, – омыть его крутые отроги. В конце этого бессолнечного дня картина была величественной, но мрачной: черные грани гор отвесно уходили в свинцовую воду. Вдоль противоположного берега раскинулась деревня, цепляясь за неприветливые склоны, голые и бесплодные, над почти черной полосой лесов.

По мере того как катер приближался к Гальштату, чье перевернутое отражение теперь виднелось в зеркале озера, деревня, которая издали казалась приклеенной к скатам и елям, вырисовывалась теперь, как горельеф с выступающими точками – колокольнями церквей. Их было две, соперничающих, но снисходительных друг к другу: одна, остроконечная, удлиненная протестантская кирха у самой воды, и другая – коренастая и увенчанная напоминавшей маленькую пагоду башней старого католического храма, стоящая чуть повыше. Вокруг, прижавшись друг к другу, как куры на насесте, теснились красивые старинные дома, где кроны темных деревьев, широко расходясь, накрывали фасады с балконами, посаженными на каменные основания... Верх живописности, водопад Мюльбах, низвергал свою белую пену прямо в центре селения.

Зачарованный Альдо вспомнил слова Адальбера, произнесенные накануне вечером: «Необычайное, чудесное место, совершенно вне времени...» Именно так! Впечатление, будто попал в волшебную сказку! Где тут могут скрываться «приятели» старика Иозефа?

Особое внимание князя привлек один из домов, самый дальний: его старые стены, казалось, вырастали из темной воды и еще хранили остатки укреплений. Хотелось рассмотреть его как следует, но единственным биноклем завладел Адальбер...

Когда они наконец высадились на берег, Морозини увидел, что, кроме маленькой площади, расчищенной, чтобы обеспечить доступ к протестантской церкви, среди этого странного нагромождения домов не было ни единой улицы. Дома вырастали один над другим на маленьких – естественных или искусственных – террасках и связывались между собою лестницами, сводчатыми проходами и аркадами. Селение не могло не привлекать художников и любителей романтики. Здесь было как минимум три постоялых двора, и Адальбер выбрал тот, что носил имя «Зееауэр». Поскольку Видаль-Пеликорна уже видели накануне, а теперь он привез нового клиента, прием ему был оказан весьма почтительный. Друзьям отвели две лучшие комнаты, обе – с балконами, позволяющими наслаждаться чудесным видом на озеро. Однако Георг Браунер и его жена Мария, содержавшие постоялый двор, заранее извинились перед новоприбывшими: завтра здесь празднуют свадьбу, и господам иностранцам, очень может быть, не удастся и глаз сомкнуть. Не лучше ли будет, если они согласятся принять участие, в празднике?

– Замечательная идея! – сказал Альдо. – Уж наверняка на этой свадьбе будет повеселее, чем на той, где нам довелось присутствовать в последний раз, – добавил он, вспоминая о роскошном, но абсолютно нелепом бракосочетании Анельки Солманской с беднягой Эриком Фэррэлсом.

– По крайней мере, можно будет повеселиться, ни о чем не думая! – подхватил Адальбер. – А в предвкушении мы, пожалуй, начнем завтрашний день с рыбалки на озере, – прибавил он, улыбаясь Марии. – Не знаете ли, кто нам может дать напрокат лодку?

– Георг, конечно, – сказала хозяйка. – У нас их много, и он охотно отдаст одну в ваше распоряжение. Посмотрите завтра утром?

– Разумеется. Не беспокойтесь, все, что нам сегодня нужно, это добрый ужин и удобная постель.

Они освободились от багажа, потом отправились в большой зал, уже заранее щедро украшенный еловыми гирляндами и бумажными цветами. Усевшись на скамейке друг против друга за столом, способным вместить человек шесть, они набросились на кнели и вяленую говядину, поданные им вместе с легким белым сухим вином, налитым в пузатый кувшинчик с деревенским рисунком.

– Скажи-ка, – утолив первый голод, спросил Морозини, – что это тебя разобрало идти на рыбалку чуть ли не на рассвете? Не забыл, что ты – археолог?

– Гальштатская культура ждала меня тысячелетиями, может она еще потерпеть? Зато я сгораю от желания рассмотреть как следует некую феодальную башню или что-то в этом роде, которую я приметил, когда мы подъезжали. С озера это должно быть довольно удобно.

На следующее утро, хорошенько выспавшись на удобных крестьянских кроватях, застеленных приятно пахнувшим после сушки на открытом воздухе бельем, они вступили во владение плоскодонкой, выбранной ими за то, что она единственная была с двумя веслами, остальные – с одним кормовым, а с подобными упражнениями ни Альдо, ни Адальбер до сих пор не сталкивались.

Альдо сел на весла, Адальбер приготовил удочки, и они вышли на простор, следуя советам Георга, наблюдавшего за их отплытием, пока работа не призвала его. Момент был выбран удачно: деревня вовсю готовилась к празднику. И хотя было свежо, но озеро было спокойным, а утро – ясным. Лодочка легко скользила по гладкому темно-зеленому зеркалу воды.

Когда они отплыли достаточно далеко и с берега их уже невозможно было разглядеть, Морозини стал грести туда, куда направлял его Видаль-Пеликорн, следивший за берегом при помощи бинокля. Вскоре они оказались довольно близко от строения, издали представлявшегося маленьким укрепленным замком, но это оказались всего лишь руины, поросшие зеленью, за которой не было ничего особенно интересного. Даже струйки дыма, которая выдала бы присутствие людей, нуждавшихся в тепле и еде. Только в узкой башне без верхушки да за куском стены, отвесно уходившим в воду, могло скрываться какое-то жилье, но такое казалось столь мало вероятным.

– Хотел бы я знать, как называется это древнее произведение искусства, – сказал Адальбер. – Может, это и есть старинное владение нашей графини?

Хохадлерштёйн? Смеешься? Это же на уровне воды! Слишком низко, чтобы называться «хох». Насколько я успел увидеть, здесь полно благородных руин, забравшихся высоко в горы. Скорее всего Хохадлерштейн – одна из них. А пока можно, видимо, и высадиться, как ты думаешь?

– По-моему, это не так-то просто, если ты не хочешь окунуться в озеро. Можно вернуться по суше, посмотреть, что тут происходит... в удобное время, чтобы было незаметно. А подождать можно и так – за рыбалкой, – и понаблюдать, есть ли там хоть какая-то жизнь.

– Ты что – всерьез надеешься что-нибудь поймать? – удивился Морозини, глядя, как друг вооружается длинной удочкой. – Запомни сразу же – от меня в подобных занятиях толку никакого!

– Слушай, что я говорю, и делай, как я. Может, что и получится.

К своему огромному удивлению, в течение этого дня, который, опасался Альдо, грозил быть убийственно скучным, ему-таки удалось вытащить три форели. Это было приятно. Убаюканный радостным перезвоном колоколов церкви, возвещавшей окрестностям об образовании юной четы, Альдо чувствовал себя спокойно и уютно. Пригодился и обильный завтрак, которым Мария предусмотрительно снабдила рыбаков. Разочаровывало только непрерывное наблюдение за развалинами: если замок и не был заброшен, то ничто не доказывало этого. Надо было искать в другом месте.

Когда они вернулись назад, атмосфера в трактире уже порядком разогрелась. Длинные столы с украшенной цветами посудой, глиняные кружки, где пенилось пиво, и нежно-зеленые бокалы на тонких ножках для вина... Праздничные костюмы местных жителей были великолепны: мужчины в кожаных штанах и вышитых жилетках, женщины в широких юбках со множеством белоснежных нижних, в расшитых золотой нитью кофтах с пышными рукавами, Здесь собрались счастливые люди, они смеялись, пели, подшучивали над новобрачными. Кстати, очаровательными! Она – вся красная от смущения, он – еще краснее, поскольку отдал дань и яствам Марии, и погребку Георга. Устроившись на помосте, два аккордеониста подыгрывали хору в ожидании, когда же свадьба пустится в пляс.

Альдо и Адальбер зашли на кухню, где суетилась Мария со своими служанками. Увидев, что друзья принесли рыбу, их стали горячо поздравлять.

– Идемте, – сказала Мария. – Я познакомлю вас с нашими новобрачными.

– Позвольте нам сначала переодеться, – возразил Альдо.

Они хотели было уйти, но хозяйка снова окликнула их:

– Я совсем забыла! Здесь у нас господин профессор Шлюмпф, он очень хочет встретиться с вами и поговорить о раскопках. Он живет в деревне и всю жизнь этими самыми раскопками занимается, Я позволила себе пригласить его сегодня вечером пообщаться с вами.

– И правильно сделали, – одобрил Адальбер, на деле совсем так не думавший. – А вообще-то забавно, должно быть, потолковать об археологии под аккомпанемент аккордеона, тирольских песен и под пьяные вопли, – шепнул он Морозини, когда они поднимались к себе.

– Ты что-нибудь знаешь в этой области?

– Начало железного века? Кое-что, но это не моя специальность, как тебе известно.

Ну так будь доволен. Если сморозишь глупость, гром оркестра и общий энтузиазм тебя прикроют.

– Я никогда не говорю глупостей! – обиделся Адальбер, но добавил: – Хотя, кто знает, может, ты и прав: в конце концов, так будет лучше.

* * *

Профессор Вернер Шлюмпф из Венского университета оказался точь-в-точь таким, каким люди представляют себе профессоров: маленький нервный человечек с усами, бородкой и в пенсне. Волосы с проседью уже начинали отступать со лба к затылку. Единственной оригинальной чертой в его облике был изуродовавший левую бровь шрам, но манеры и любезность ученого были безупречны.

Обменявшись с собратом предписанными этикетом приветствиями, он присел к столу, где друзья курили сигары за чашкой кофе. Впрочем, ему тоже тут же предложили сигару, и он принял ее вместе с водкой, мгновенно поданной лично Георгом. Новоприбывший сделал солидный глоток, уставившись на Морозини, к которому, узнав, что тот князь, начал проявлять особый интерес.

– Я полагаю, вы не археолог? Обычно высшая аристократия не обременяет себя работой...

– Ошибаетесь! Я антиквар, специалист по старинным драгоценностям.

Ха-ха! Начинаю понимать, но боюсь, пребывание здесь вас разочарует: все ценные предметы, найденные с 1846 года в дороманских захоронениях в окрестностях соляных копей, высоко в горах, хранятся теперь в Музее естественной истории в Вене. Кое-что осталось здесь, в нашем маленьком местном музее, но не самые лучшие. Во всяком случае, вряд ли вам тут удастся что-то купить.

– А я и не собираюсь, – отозвался Морозини с улыбкой, способной обезоружить даже вдовствующую императрицу. – Я интересуюсь только драгоценными камнями и приехал сюда, чтобы составить компанию моему другу Видаль-Пеликорну.

Профессор внезапно обиделся:

– Зря вы пренебрегаете украшениями нашего периода! Они сделаны из чистого золота, а некоторые очень красивы... Здесь была развитая цивилизация. Жившее здесь племя имело не кельтское происхождение, как поначалу предполагалось, скорее они были иллирийцами. Вероятно, они принадлежали к торговому поселению, описанному Геродотом, к тем, кто селился на скрещении больших дорог, по которым текли грузы железа, соли и амбры. Советую вам подняться к башне Рудольфа, чтобы увидеть некрополь, наиболее древние могилы которого свидетельствуют о том, что изначально здесь соблюдался обряд сожжения умерших...

Профессор был явно доволен, что напал на неофита, и, не обращая внимания на своего французского собрата, делал настоящий доклад, в который Адальберу, несмотря на героические усилия, так и не удалось вставить ни словечка. Альдо развлекался, принимая игру и слушая старого ученого с лестным для того вниманием, пока не отвел взгляда. И было из-за чего! Высокий человек крепкого сложения, выдававшего недюжинную силу, появился в зале и подошел к Георгу Браунеру, протиравшему за стойкой бокалы.

Незнакомец был в другой одежде, но фотографическая память Морозини сразу же восстановила обстановку, в которой Альдо видел этого человека в прошлый раз: именно он сопровождал таинственную даму в черной кружевной маске, сидевшую в ложе Оперы. Теперь на нем было надето что-то вроде ливреи на венгерский лад – с черными брандебурами и серебряным галуном, но лицо было, безусловно, то же. Однако недовольный голос Шлюмпфа вернул Альдо к реальности:

– Вы меня больше не слушаете, князь?

– Слушаю, слушаю, извините! Вы сказали... Господи, как было трудно не отводить взгляда от этого старого болтуна! К счастью, Адальбер, заметив, что произошло нечто необычное, пришел на помощь:

– С вашего позволения, господин профессор, не скрою, что похоронные обряды Гальштата меня всегда немного озадачивали. Ведь с течением времени воины перешли от сожжения умерших к погребению...

– Очень возможно, под влиянием кельтов...

– Но почему же тогда в некоторых могилах находят кальцинированные скелеты?

На этот раз попытка переключить внимание Шлюмпфа на коллегу удалась, и Альдо смог продолжить наблюдения. Человек в ливрее потягивал пиво у стойки, болтая с Георгом. Но кружка вскоре опустела. Смутная улыбка, короткий поклон – и незнакомец заспешил к выходу.

– Простите, я на минутку! – бросил Альдо собеседникам. Никакая сила на свете не могла бы помешать ему в этот момент пуститься по следу загадочного незнакомца.

Хотя ему пришлось продираться сквозь развеселую толпу, охотник успел выскочить на маленькую площадь у озера как раз вовремя: его дичь сворачивала направо в проулок, куда он вслепую и бросился. Давно уже наступила ночь, после яркого света трактира глазам понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и когда князь добрался до конца узкого прохода и уперся в лестницу, то, увы, время было упущено – сколько Альдо ни прислушивался, стараясь понять, спускается или поднимается незнакомец, ничего не расслышал. Тот, видимо, двигался бесшумно, как кошка. Как ни жаль было, пришлось отказаться от преследования...

Вернувшись на постоялый двор, Морозини принялся искать Браунера, но не нашел: хозяин, казалось, улетучился. Проходившая мимо с нагруженным пенящимися кружками подносом Мария сказала ему, что муж спустился в погреб почать новую бочку. Князь, вздыхая, вернулся к своим собеседникам, все еще поглощенным погребальными обрядами Гальштата, что, впрочем, не помешало профессору без особых церемоний поинтересоваться, куда, черт побери, его носило.

– Я был у себя в комнате, – ответил Альдо. – Пошел принять таблетку аспирина, чтобы задавить мигрень в самом начале. Все это, наверное, из-за шума, а может, и из-за пива...

– Наше пиво еще никогда и никому не причиняло вреда! Вам бы лучше пойти прогуляться. Воздух – главное лекарство в наших горах, где, кстати, можно вылечить все болезни. Здесь – истинный рай для здоровья, и вам, живущим в ваших задымленных городах, хорошо бы почаще им пользоваться. Веками наши края приносят пользу...

Морозини открыл было рот для протеста: назвать «задымленным городом» его милую Венецию, похожую на розу, распустившуюся на воде! Это же надо такое выдумать! Но Альдо не удалось вымолвить ни слова: подогретый шнапсом престарелый болтун начал новую речь, так что волей-неволей пришлось проглотить обиду.

Так прошло еще около часа, прежде чем профессор Шлюмпф, вытащив из жилетного кармана огромные серебряные часы-луковицу, не объявил, что ему уже пора отправляться на покой. Однако он не позабыл условиться о свидании со своими «выдающимися собратьями» (профессор выпил столько водки, что ему уже было все равно, кто археолог, кто антиквар), чтобы завтра же проводить их к раскопкам.

– Только этого не хватало! – проворчал Морозини, когда они поднимались к себе без особой надежды заснуть, ибо празднество внизу было в самом разгаре.

– Забудь про это! Скажи лучше, куда это ты понесся совсем недавно, будто затравленный заяц? – поинтересовался Адальбер.

– Ты не заметил высокого человека, зашедшего пропустить кружечку в компании с нашим хозяином? Он походил на монгольского вождя в отставке.

– Заметил. Более того, мне показалось, что ты ринулся именно за ним.

– И не зря. Этого человека я видел в венской Опере, я бы не сказал «в компании», но в распоряжении пресловутой Эльзы. Совершенно очевидно, что он охранял ее.

– Ну, и?.. Тебе удалось понять, куда он пошел?

– Увы, нет. Я потерял его на ближайшем повороте. Не было видно ни зги, а эта чертова деревня выстроена по плану, который разве в бреду привидится. Сплошные лестницы, проулки, тупики, и когда не знаешь...

– Но дичь, за которой ты охотился, направилась к нашему замку?

– Нет, и в этом я уверен! Он, выйдя из гостиницы, свернул направо.

– Это уже кое-что. Остается лишь задать несколько ловких вопросов нашему славному Георгу...

– Если ты его найдешь! Когда я вернулся, его жена сказала: он в подвале починает бочку. Наверное, до сих пор починает, я не видел, чтобы он возвратился.

– А Мария?

– Когда приходил этот человек, ее не было. Должно быть, она его не видела, а в таких обстоятельствах трудно расспрашивать.

– Ладно, не волнуйся больше, чем требуется. Сделаем это завтра, вот и все. Попробуй уснуть. Заткнем ватой уши и положим на головы подушки... может быть, удастся?

Но удалось лишь к трем часам пополуночи – свадебные гости к этому времени начали уставать. Около девяти утра Альдо и Адальбер спустились к завтраку, и Мария сообщила им, что муж уехал в Ишль утренним пароходом. Что до персонажа, так заинтриговавшего ее постояльцев, она и правда его не видела и не может понять, о ком идет речь. Высказав все это, она взмахнула пышными накрахмаленными юбками и отправилась за свежими рогаликами.

Адальбер недовольно нахмурил брови.

– Тебе не кажется, что мы попали в заговор молчания?

Морозини молча пожал плечами, а потом решительно заявил, что ни за какие коврижки не согласится умирать от скуки в обществе профессора Шлюмпфа.

– Одного из нас вполне достаточно. А я пойду изучать мудреные извилины этого поселка. Дойду до самого конца. Может, мне улыбнется удача?

Вооружившись небольшим этюдником и коробочкой угольных карандашей, он оставил позади маленькую набережную, перерезанную террасами и тоннелями, прорытыми на уровне воды, и добрался до единственной длинной улицы, надо сказать, чертовски живописной. Она карнизом нависала над озером, и по обе ее стороны шли деревянные лестницы, то и дело нырявшие в темные дыры под старыми домами с украшенными резными фестонами крышами.

И ни одна из дорог не вела в Гальштат. Та, что шла вдоль западного берега озера, в его северной части круто сворачивала к югу от Стега, чтобы подняться на Гозау.

Медленным шагом художника, выбирающего подходящий ландшафт, Альдо прошелся вдоль деревни, которую осень лишила красок, хотя некоторые мужественные герани еще запоздало цвели в окнах. Вокруг лиственниц не гудели пчелы, но хозяйки многих домов еще вывешивали проветриваться постельные принадлежности, занавеси и покрывала – последняя генеральная уборка перед первым снегом. На гуляющего бросали лишь рассеянные взгляды – люди, видимо, привыкли к подобным приезжим. Удивление, возможно, вызывало только то, что этот иностранец выбрал самый печальный месяц года, вместо того чтобы приехать весной, когда вдоль горных тропинок расцветают незабудки, анемоны и лютики.

Постояв на площадке, служившей основанием приходской церкви – Пфаркирхи, посмотрев на расстилавшиеся у его ног крыши, Альдо вдруг подумал: раз этот человек так легко скрылся из виду, значит, вполне возможно, он зашел в один из ближайших к трактиру домов.

Однако инстинкт подсказывал ему, что это маловероятно. Дама в кружевах живет здесь тайно, а как спрятаться в самом центре такой густонаселенной деревни, где дома стоят впритык друг к другу? Тогда князь спустился обратно на единственную улицу, чтобы отправиться к северной оконечности Гальштата.

Там он нашел скалу, откуда было удобно осмотреть последние на краю поселка жилища, устроился и стал наблюдать. Один из домов привлек его внимание. Обширною крышу венчала колоколенка, и от этого строение казалось похожим на громадную наседку, раскинувшую крылья, чтобы прикрыть светлые яйца.

В маленьком саду женщина, одетая в дирндль[10], пользуясь тем, что на время установилась хорошая погода, развешивала для просушки белье. Простыни и наволочки были отделаны широкими кружевными воланами, что делало вещи слишком роскошными для крестьянки, даже самой богатой. Это постельное белье принадлежало даме, и Альдо понял: он нашел то, что искал!

В конце концов, опасаясь быть замеченным, он собрал свои рисовальные принадлежности и двинулся обратно, не забыв приметить кое-какие ориентиры:

например, черные деревянные мостки, к которым была привязана длинная лодка.

Войдя в отель, он увидел Георга Браунера – тот приводил в порядок счета, стоя за старинной конторкой. Альдо направился к нему, потирая руки.

– Холодноватый ветер сегодня утром! – сказал ей дружелюбно. – Сделал всего несколько набросков, а пальцы совсем онемели. Не выпить ли нам по стаканчику перед обедом?

Рыжеватые усы Георга опустились вниз от смущения.

– Я бы с удовольствием, ваше сиятельство, но мне нужно побыстрее разделаться со счетами. Но я могу налить вам чего пожелаете и подам прямо к печке – я ее только что затопил.

– В таком случае я подожду своего друга: не люблю пить в одиночестве. Надеюсь, он не задержится.

– Как вам будет угодно... – пожал плечами хозяин, возвращаясь к своим бумагам.

Георг решительно не желал поддерживать разговор! Это было тем более странно, что по приезде Браунеры показались нашим друзьям скорее болтливыми, чем сдержанными. Чтобы как-то скоротать время, Морозили с рисовальными принадлежностями под мышкой отправился на кухню, где пахло теплым хлебом и шоколадом. Мария и две ее помощницы – старушка и молоденькая девушка – катали тесто для кнедликов. Хозяйка встретила его приветливой улыбкой:

– Желаете чего-нибудь, князь?

Нет, ничего, фрау Браунер. Просто отсюда на две улицы разносятся столь аппетитные запахи, что я не устоял и заглянул посмотреть, что же вы такое готовите. Вы простите мне мою бесцеремонность?

– Конечно, ведь вас привлекла моя стряпня. Я только что приготовила гудельхупф и шоколадный крем на десерт. Вы хорошо погуляли?

– Отлично. Ваша деревня – настоящее чудо. Такое неуловимое очарование...

– Правда? Жаль, что вы приехали так поздно. Сейчас холодно, сыро, а о солнышке мы должны позабыть аж до весны. Вот когда надо приезжать!

– Люди приезжают, когда могут, а я много работаю. Вот теперь подвернулся случай провести несколько дней со старым другом. Кстати, погода меня совсем не тревожит, если не мешает любоваться пейзажем. Я люблю рисовать дома, а у вас тут есть очень красивые. Ваш, например. Я уже сделал с него набросок, – добавил он, открывая свой альбом.

Молодая женщина с улыбкой взглянула на рисунок:

– Да у вас настоящий талант!

– Спасибо. И вот этот дом очень мне понравился.

Он перевернул несколько страниц и открыл, разумеется, ту, где был изображен дом незнакомки. Мария взглянула, и улыбка исчезла с ее лица.

– Он и правда изумительно живописен, – продолжал Морозини, пристально глядя на хозяйку своими серо-голубыми глазами. – Если погода позволит поставить мольберт, я напишу картину акварелью – он так уединенно и романтично расположен!

Не говоря ни слова, Мария вытерла тряпкой испачканные мукой пальцы, взяла Аль до за руку и потянула за собой из кухни. За дверью она выпалила:

– Вы не должны рисовать этот дом! Есть и другие, ничуть не хуже!

– Мне так не кажется. Почему же не этот? Мария смотрела на него очень серьезно.

– Потому что вы можете побеспокоить, даже обидеть живущих там людей. Меньше всего им хотелось бы, чтобы их дом рисовали – ведь это означало бы, что вы будете смотреть на их жилье часами.

Альдо расхохотался.

– Черт побери! Вы меня прямо-таки пугаете! Уж не водятся ли там привидения?

– Не надо смеяться. Там... там живет тяжелобольная женщина, которая очень много страдала. Не усугубляйте ее боль сознанием, что она стала мишенью для праздного любопытства!

Сказав это, Мария повернулась к нему спиной и хотела было вернуться на кухню, но Альдо ее окликнул:

– Погодите минутку!

– У меня много дел...

– Всего минутку!

Он живо выдернул листок с рисунком из открытого альбома и протянул его молодой женщине:

– Держите! И делайте с ним что хотите. Я не стану писать этот дом.

Улыбка, которой хозяйка наградила его, была похожа на пробившийся сквозь тучу солнечный луч.

– Спасибо! – с чувством сказала она. – Понимаете, все здесь очень ее любят... Никто не хочет, чтобы ей было плохо.

На этот раз она вернулась на кухню. Морозини тоже удалился, но шагал он медленно, а взгляд его был задумчив. Если вся деревня встанет стеной между ним и той, до кого он хочет добраться, дело может осложниться. Однако если подумать о безопасности женщины, то это скорее положительный факт. Что же до подаренного Марии рисунка – ему было немного стыдно за этот поступок, поскольку им двигала ложь: ведь Альдо вовсе не собирался писать «портрет» дома, а тайну его все равно намеревался открыть.

Он умирал с голоду, но упорно ждал возвращения Адальбера и только около двух наконец поддался на уговоры хозяев.

– Когда господин профессор отправляется к раскопкам, его никакой силой от них не оттащить. Уверен, он взял с собой бутербродов и пива и обязательно угостит вашего друга. И приведет его, только когда стемнеет, – заявил Георг.

– Мог бы предупредить заранее, – проворчал Морозини. Впрочем, он с не уменьшившимся от огорчения аппетитом принялся за пирожки с ветчиной, говяжий гуляш по-венгерски, а потом за шоколадный крем с солидным куском гудельхупфа. К этим блюдам Георг, сочувствовавший князю, а может быть, и благодарный (Мария наверняка рассказала мужу историю с наброском), подал бутылку «Клос-тенбургера» из собственного подвала. Однако обед в конце концов закончился, и Альдо задумался, что же теперь предпринять.

Он решил было снова взять у Браунера лодку и отправиться порыбачить неподалеку от того самого дома, но на озере поднялся ветер, по воде пошли волны, и это не предвещало ничего хорошего.

– Если вы попадете в бурю, вам, может быть, будет трудно вернуться, – заметил Георг. – Коль уж оно за вас примется, то не на шутку.

– Как и всякое горное озеро. Ладно, погуляю пешком, пока вернутся наши ученые.

Альдо так и поступил, но на этот раз не захватил с собой ни бумаги, ни карандашей. Засунув руки в карманы плаща, он снова обогнул деревню, теперь уже слева, чтобы не возбудить ничьих подозрений. Однако князя неудержимо тянуло к дому с колоколенкой. И он направился туда самой запутанной дорогой, какую только можно было вообразить. Обойдя вокруг кирху, он вышел к башне и вернулся на площадь, где стояла церковь, откуда опять спустился к своей цели, тщательно следя за тем, чтобы его не заметили с постоялого двора.

До нужного дома Морозини добрался уже под вечер. Темнело. Над озером вставал туман, не позволяя разглядеть противоположный берег. Должно быть, наступило время прибытия поезда – со стороны железной дороги послышался приглушенный, словно бы сквозь вату, свисток.

Вернувшись на скалу – свой утренний наблюдательный пункт, Альдо снова принялся изучать дом. Там не ощущалось никакого движения, и, если бы не тонкая струйка серого дыма из трубы на крыше, можно было бы подумать, что дом необитаем. Ни малейшего шума, ни единого звука, только легкое ритмичное позвякивание цепи, которой крепилась к мосткам покачивавшаяся на волнах лодка.

Альдо подождал еще немного. Он надеялся, что с наступлением темноты обитатели дома зажгут лампы, и, может быть, благодаря их свету удастся разглядеть, что там внутри. Однако его надеждам не суждено было сбыться: едва сгустились сумерки, та самая женщина, которую он видел утром развешивающей белье, высунулась из окна, затворила ставни, перешла к следующему окну, еще к одному, и так до тех пор, пока стало уже совершенно невозможно что бы то ни было увидеть.

Морозини со вздохом поднялся и минутку постоял на скале, все еще до конца не решившись на безумный шаг, однако вдруг пришедшая мысль исподволь все больше завладевала им: спуститься, постучать в дверь и посмотреть, что из этого выйдет. Женщина, которую он ищет, находится за этой дверью. Если он хочет попытаться заполучить опал, то действовать надо сейчас или никогда, ибо обеспокоенная госпожа фон Адлерштейн в любую минуту может решить перевезти свою подопечную в другое место, а там ее уже не отыщешь!

Уговаривая себя, Альдо тем не менее не мог избавиться от странного чувства: какой-то смеси усталости и отвращения. Вкус к охоте, не оставлявший его со времен первой встречи с Симоном Ароновым в варшавских подземельях, в здешней обстановке пошел на убыль. Хромой не вправе требовать, чтобы он отобрал у несчастной, приговоренной к вечному заключению женщине столь дорогую ее сердцу вещь, пусть даже эта вещь способна притягивать зло в такой же степени, как вестготский сапфир или алмаз Карла Смелого...

Внутренний голос подсказывал, что ответил бы на это Симон: единственный способ освободить геммы нагрудника от проклятия, которое навлекает несчастья на их нынешних владельцев, – вернуть камни на место. Кто знает, может быть, избавившись от опала, Эльза обретет счастье?

«Утверждение вполне безосновательное, – подумал князь. – Так может рассуждать любой, кто хочет присвоить нечто, ему не принадлежащее. Впрочем, в конце концов, так ли уж эти доводы плохи?»

И уж во всяком случае, Морозини был твердо уверен, что не успокоится, пока не переступит порог этого дома и не встретится лицом к лицу с дамой в черных кружевах. А раз так, чем раньше – тем лучше! И, не желая больше спорить с самим собой, он стремительно спустился вниз по тропинке к дому ступил под небольшой навес над дверью и после недолгих колебаний снял кепку и приподнял медный молоточек. Тот опустился, внутри звякнул колокольчик, и сердце Альдо – он сам не понимал, почему, – на мгновение замерло.

Морозини ждал, что у него спросят, кто он такой, что грубо прикажут ему идти своей дорогой, однако дверь отворилась, и в проеме возник высокий и тонкий силуэт женщины в национальном костюме. Женщина держала в руке лампу.

– Я все время спрашивала себя, когда же вы наконец решитесь зайти сюда! – послышался спокойный голос Лизы Кледерман. – Входите, но только на минутку!

Альдо смотрел на нее изумленно, как смотрел бы на привидение: во взгляде его в равных долях смешались восторг, радость и страх. В желтом свете лампы глаза девушки под живой короной уложенных вокруг головы золотисто-рыжих кос сверкали, как темные бриллианты. Альдо подумал, что ее лицо напоминает лики древних икон, а Лиза уже теребила его:

– Ну? И это все, на что вы способны? Если бы вы читали романы, вам следовало бы вскричать: «Вы?! Вы здесь?!», а я бы ответила как-нибудь поумнее, вроде: «Почему бы и нет?» или «Мир так тесен!» Но я предпочитаю спросить, что вам угодно.

– Долго... и сложно объяснять. Можно мне войти?

– Конечно, нет! На любого другого я напустила бы Матиаса и собак, но с вами мне, охотно признаю, есть о чем поговорить.

– Ну и...

– Здесь это невозможно. Если вы согласны, встретимся завтра в два в Пфаркирхе. Там мы сможем обсудить вопрос, который и правда давно назрел. Но приходите один. Не берите с собой нашего милого Адальбера.

– Откуда вы узнали, что он здесь? Мимолетная улыбка обнажила белоснежные зубы – Альдо и не замечал, что они такие, во времена неописуемой Мины ван Зельден.

– Как будто можно его не заметить! Я знаю о вас обоих гораздо больше, чем вы обо мне. А теперь уходите и поскорее возвращайтесь в «Зееауэр». Завтра я вам скажу достаточно для того, чтобы вы оставили нас в покое – и меня, и мою семью!

– Я вовсе не намерен досаждать вам, – запротестовал Морозини. – Я вообще не знал, что вы здесь, и...

– Завтра! – решительно отрезала девушка. – Поговорим завтра. А теперь – доброй ночи, князь!

Альдо неохотно отступил назад – до навеса, открыл рот, чтобы еще что-то сказать, но Лиза так непреклонно взглянула ему прямо в глаза, что он передумал, отвернулся и вздохнул:

– Как хотите. Завтра – так завтра.

Внутри дома ему удалось разглядеть лишь маленькую прихожую с выбеленными стенами и самой незатейливой простой мебелью – раскрашенный деревянный ларь, два стула с резными спинками да наивная картина, изображающая сценку из деревенской жизни... Впрочем, после неожиданной встречи с Лизой у Альдо не осталось и следа разочарования, несмотря даже на то, что девушка, появившись в обрамлении дубового дверного косяка с зажженной лампой в руке, очень напоминала карающего ангела, поставленного Господом у врат рая, чтобы не пускать туда грешников – независимо от того, раскаялись они или нет. Так или иначе Морозини возвращался в гостиницу в веселом расположении духа. Еще несколько часов ожидания – и туман развеется. Может быть, не до конца – он хорошо знал решительность и отвагу своей бывшей секретарши, но с ней, по крайней мере, понимаешь, что игра идет на равных.

Эта мысль еще сильнее ободрила его, окончательно вернула хорошее настроение, и потому, увидев Адальбера, сидевшего у большой, выложенной зелеными изразцами печки, протянув к ней руки и ноги и поставив дымящийся стакан на стоявший рядом столик, Альдо одарил его безмятежной улыбкой:

– Ну как, почтеннейший мученик науки? Удачный был денек?

Адальбер бросил на него горестный взгляд:

– Ужасный! Тягостный! У этого старого пня железные ноги, и скачет он как козел. Он меня просто убил!

– Правда? Что, археологи такие непрочные?

– Я египтолог! Значит, человек равнины. В Египте фараоны сами возводили горы, если уж им очень хотелось. И подумать только, завтра он намерен начать по новой! У меня было большое желание наврать ему, что нал! необходимо вернуться в Ишль...

– Говори ему что хочешь, ты в любом случае получаешь свободу действий. А у меня свидание в церкви.

– Женишься?

Неожиданный вопрос был приправлен изрядной порцией яда.

– Может, это было бы неплохо, – мечтательно отозвался Морозини, улыбаясь образу, витавшему перед его мысленным взором. – Ладно, не дуйся – бери стакан, и пошли со мной, я тебе все расскажу!

7

ИСТОРИЯ ЭЛЬЗЫ

До условленного часа оставалось еще по меньшей мере двадцать минут. Карабкаясь по крутой лестнице, ведущей к церкви, Морозини не уставал задавать себе вопрос: какой рок приговорил его, князя, христианина весьма относительной набожности, мечущегося по Европе в поисках драгоценностей, похищенных из иудейской сокровищницы, к встречам с женщинами именно в католических святилищах. Другим наверняка назначали бы свидания в парках, в кафе, на набережной, а то и в маленькой уютной гостиной. Да и сам он не мог без мечтательной грусти вспоминать о том, как гулял с Анелькой в большой оранжерее парижского ботанического сада. Тогда он сходил по ней с ума, был готов на любую глупость, лишь бы завоевать ее, а теперь, сбросив ее, будто тягостный груз, на руки Анны-Марии Моретти, поспешил в Австрию, где его ожидали, конечно, весьма захватывающее, но настолько же и запутанное дело и... свидание с красивой девушкой в обители Бога, который, вполне вероятно, отнюдь не благословляет его предприятие!

Дверь под рукой Альдо скрипнула, и этот скрип гулким эхом отозвался в пустой церкви. Наметанный взгляд антиквара сразу же остановился на великолепном резном позолоченном триптихе XV века, возвышавшемся над алтарем. Он рассматривал триптих с удовольствием, но без удивления: для князя уже стало привычным изобилие роскоши в австрийских храмах. Зажженная лампада свидетельствовала о «Пресуществлении», но ему не хотелось молиться. Он сел на скамейку, чтобы налюбоваться вволю. Как быстро летит время перед лицом истинного шедевра!..

Скрип двери заставил Альдо подняться, он двинулся навстречу той, что появилась в дверях, завернувшись в черный плащ с капюшоном. Из-под плаща виднелись лишь лодыжки, обтянутые белыми чулками, и туфли с пряжками. Одетая таким образом Лиза как нельзя лучше соответствовала убранству старинной церкви.

Поравнявшись с Альдо, она встала на колени, наскоро пробормотала молитву, затем сделала князю знак сесть рядом с ней на скамью. Выражение лица девушки было серьезным, но Морозини не удержался от улыбки:

– Кто бы мог подумать во времена вашего голландского периода, что в один прекрасный день мы станем назначать тайные свидания в церкви, как их когда-то назначали в Сан-Марко, «Салуте», Сан-Джиованни и Паоло...

– Прошу вас, не говорите о Венеции! Не хочу сейчас о ней думать. Что же до «свиданий», будьте уверены – второго не будет!

– Как жаль! Но почему здесь, а не у вас или в гостинице?

– Потому что я не хочу, чтобы все знали о том, что мы знакомы. И можете не объяснять мне, зачем приехали в Гальштат, я и так знаю.

– Полагаю, вам рассказала госпожа фон Адлерштейн?

– Конечно. Она предупредила меня сразу же, как узнала, что вы в Вене.

– Почему? Ведь для нее я всего лишь именитый незнакомец...

– Грубая ошибка! Она знает о вас почти столько же, сколько я сама... Понимаете, князь, я никогда ничего не скрывала от бабушки. Со времени смерти моей матери – иначе говоря, сколько я себя помню, – она занималась мною, чтобы я не превратилась в куклу, воспитанную гувернантками. Мы любим друг друга, и я всегда ей все рассказываю...

– Даже о Мине ван Зельден?

– Особенно о ней! Она всегда знала, где меня найти, в то время как мой отец пребывал в уверенности, что я отправилась в Индию осваивать буддийскую мудрость или в Центральную Америку по следам цивилизации майя...

Морозини ужаснулся.

– Только не говорите, что вы тоже археолог! Мне и одного с избытком хватает.

– Успокойтесь, я знаю только обо всем понемногу. Кстати, как у него дела, у нашего милого Адальбера?

– Ну... настроение не блестящее. Надутый, он отправился осматривать надгробные камни древнего некрополя Гальштата в обществе профессора Шлюмпфа.

– Похоже, вас это радует? Зачем было говорить ему обо мне?

– Затем, что мне было приятно хоть немного сбить с него спесь. С тех пор как вы вместе путешествовали, он делает вид, что приобрел какие-то права на вас. А меня это несколько раздражает.

На этот раз не выдержала Лиза. Девушка звонко рассмеялась.

– Он прелесть, и я его ужасно люблю. Наше путешествие было очень забавным. Что же до вас, экселенц, я, конечно, два года работала у вас секретаршей, но это совсем не значит, что вы должны относиться ко мне как к своей собственности!

Морозини не дрогнув принял то, как она поставила его на место. Может быть, потому, что Лизино лицо, с ее веснушками, с короной блестящих кос в овальной рамке капюшона, умиротворяюще действовало на его душу.

– Ладно, – вздохнул он. – Оставим Адальбера в покое и вернемся к вашей бабушке. Не знаю, что вы ей обо мне наговорили, но эта женщина меня ненавидит!

– Вовсе нет. Она считает даже, что у вас есть обаяние. Но она вас опасается.

– Отличный результат! Значит, она вам доложила о моем визите?

– Естественно. И сейчас вы просто обязаны объяснить мне, почему готовы заплатить любую цену за украшение, принадлежащее той, что дорога нам обеим. Вы увидели ее в Опере, в бабушкиной ложе, и внезапно решили, что зам необходим именно этот опал и никакой другой?

Совершенно верно. Именно этот и никакой Друге:?! Я хотел было объяснить госпоже фон Адлерштейн, по какой важной, серьезной причине мне нужен этот камень, но она не стала меня слушать...

– Ну хорошо, – сказала Лиза, устраиваясь на скамейке поудобнее и складывая руки на коленях. – Я здесь и готова выслушать вашу историю. Как я понимаю, речь опять идет о проклятом камне?

– Да, он проклят, как и все остальные, которые мы с Адальбером дали клятву найти.

– Вы с Адальбером? Так, значит, вы вместе?

– Только ради этого дела – наверное, самого значительного в моей жизни как антиквара. Надо, чтобы вы разрешили мне на несколько минут воскресить Мину...

– Почему бы и нет? – улыбнулась она. – Знаете, я ведь ее очень любила.

– Я тоже... Помните тот весенний день почти два года назад, когда вы прибежали ко мне с телеграммой из Варшавы?

Девушка сразу же оживилась, вдохновленная страстью, с которой в былые времена выполняла свою работу в палаццо Морозини.

– Пришедшую от удивительного и таинственного Симона Аронова? Еще бы не помнить! Ведь после той встречи вы и пустились в это невероятное приключение, во время которого нашли сапфир, украденный у вашей матушки, а потом поручили мне привезти его в Венецию...

– Его там больше нет. Несколько недель спустя я передал его Аронову, встретившись с ним в Венеции на кладбище Сан-Микеле. Точно так же я поступил с «Розой Иорков», добытой нами в Англии при весьма драматических обстоятельствах.

– «Роза Иорков»? Но... ее же только что похитили из лондонского Тауэра?

– Не настоящую! Прошу вас, позвольте мне теперь объяснить вам, по какой важнейшей причине я не открыл вам раньше, о чем именно просил меня Аронов в своей варшавской берлоге. Вовсе не потому, что не доверял вам. Я дал слово... И если пренебрегаю этим сейчас, то только потому, что у меня нет выбора. Потом сами рассудите и... и постараетесь поскорее все забыть!

На этот раз Лиза ничего не ответила.

Альдо рассказал ей о своих польских приключениях, стараясь, впрочем, особенно не останавливаться на описании встреч с дочерью графа Солманского, а ограничась лишь сообщением, что спас ее от самоубийства, и рассказом о том, как пришлось следовать за ней по пятам после того, как он увидел ее на Северном вокзале с «Голубой звездой» на шее – той самой «Голубой звездой», которую они с Ароновым разыскивали.

К его удивлению, Лиза, пока он говорил, ничем не проявляла своего интереса. Он даже подумал было, что она задремала, но стоило Альдо на мгновение замолчать, как девушка подняла на него горящий взгляд.

– Перейдем к «Розе Иорков» – я уже догадываюсь, что речь идет о втором похищенном камне, – попросила она.

Князь повиновался, с радостью отметив про себя, что его собеседница явно заинтересовалась новой историей.

– Настоящий детективный роман! – воскликнула она. – Это было бы забавно, если бы не произошло стольких смертей! Можно задать вопрос?

– Прошу вас.

– Вы действительно верите в невиновность леди Фэррэлс?

Не ожидавший такого Альдо, чтобы дать себе время придумать ответ, решил задать встречный вопрос – так обычно поступала Анелька.

– Похоже, вы-то сами не верите, да?

– Ни минуты не верила! Как вы понимаете, я читала все газеты, все, что было написано об убийстве Фэррэлса и о процессе его жены. Его неожиданная развязка показалась мне странной – слишком тщательно отделанной, слишком хорошо продуманной. Начиная с любовника-сообщника, который вешается, сделав письменные признания, и до суперинтенданта, который торопится передать эту новость. Нет. Нет, я, конечно, не верю!

– Если вы подозреваете, что был какой-то сговор с полицией, то ошибаетесь. Я хорошо знаком с суперинтендантом Уорреном и могу сказать, что поначалу он действовал под первым впечатлением, зато впоследствии задал себе множество вопросов.

– А вы? Вы мне так и не ответили.

– Я тоже задаюсь вопросами, – сказал Альдо, не желавший больше распространяться на эту тему. – Теперь время перейти к третьему камню – опалу. Из-за него мы с Адальбером здесь.

– И вы убеждены, что опал в центре бриллиантового орла – именно тот, что вы ищете?

– Симон Аронов так считает, а он до сих пор еще ни разу не ошибался. Впрочем, есть очень простой способ вам самой убедиться в этом, ведь, как я предполагаю, вы сможете подобраться к драгоценностям этой таинственной женщины, которую вместе с бабушкой столь ревниво охраняете.

– Какой?

– На оборотной стороне каждого камня из нагрудника Первосвященника Иерусалимского храма выгравирована малюсенькая звезда Соломона. Нужна сильная лупа, чтобы ее разглядеть, но она существует. Попробуйте!

– Попробую, но, если честно, не представляю, как вы сумеете добиться, чтобы вам уступили орла. Это украшение наша подруга предпочитает всем остальным, потому что оно ей досталось от ее обворожительной бабушки.

Морозини выдержал паузу – не стал сразу задавать вопрос, который вертелся у него на языке. Он хотел оставить Лизе время подготовиться, потому что был уверен: она догадывается, каким будет этот вопрос.

– Не считаете ли вы, что настало время обозначить именем лицо под маской, которое явилось мне в ложе Оперы? Что касается бабушки, мне кажется, я знаю, кто она, и я почти уверен, что знаю отца. Она ведь дочь несчастного Рудольфа, трагического героя Майерлинга? Не дожидаясь вашего вопроса, скажу: я видел, как она, закутанная в черную вуаль, возлагала цветы на его могилу за несколько часов до начала спектакля...

– Вы знаете больше, чем я думала! – Лиза даже не пыталась скрыть удивление.

...Что касается имперского орла с бриллиантами, то он пополнил после рождения Рудольфа опаловый гарнитур, подаренный эрцгерцогиней Софией своей будущей невестке за несколько дней до ее свадьбы с Францем-Иосифом. Этот убор София сама надевала в день свадьбы и хотела, чтобы Елизавета сделала то же самое. Добавлю, что гарнитур без броши был продан в Женеве несколько лет назад вместе с другими личными драгоценностями императорской семьи.

Удивление сменилось радостным восхищением.

– Какая же я дурочка! Как я могла забыть о вашей страсти к историческим драгоценностям и просто красивым камням, не говоря уж о вашем неутолимом любопытстве... и о том, что вы, может быть, самый крупный в Европе эксперт по этим делам!

– Спасибо. Так не считаете ли вы, что пора оказать мне доверие? Вы уже слишком долго уклоняетесь – как чистокровка от неизбежной узды! Я хочу знать ее имя... и ее историю. Ну, Мина! Вспомните, как хорошо мы работали вместе! Почему бы не продолжить? Это благородное дело, оно стоит того, чтобы за него бороться!

– Ценой того, что ни в чем не повинное существо будет страдать еще сильнее?

– А если это цена ее освобождения? Как и другие камни из нагрудника, опал проклят. Может быть, я могу помочь спасти вашу подругу? Будете вы говорить, в конце концов?

– Ее зовут Эльза Гуленберг, и она внучка не только императрицы Елизаветы, но и ее сестры Марии, последней королевы Неаполя. С нее мне и следует начать. В... 1859 году Мария, третья дочь Максимилиана, герцога Баварского, и его жены Людвиги, вышла замуж за принца Калабрийского, наследника неаполитанского трона. Ей было восемнадцать лет, ему двадцать три, и все давало основание надеяться, что это будет удачный брак, хотя супруги никогда прежде друг друга не видели.

Минутку, Лиза! Не надо читать мне курс истории, тем более – итальянской. Не забывайте, что я венецианец, а следовательно, знаю, что затем случилось в Неаполе: смерть короля Фердинанда II спустя несколько недель после свадьбы Марии и Франциска, восхождение на трон юной четы в тот момент, когда Гарибальди и его краснорубашечники начали борьбу за независимость. Восемнадцать месяцев правления и бегство в Гаэту, где они заперлись в крепости и где юная королева Мария проявила себя героиней, ухаживая за ранеными под градом пуль и разрывами снарядов. Ею восхищалась вся Европа, но это не спасло ее трона. Они с мужем укрылись в Риме под защитой папы, и о муже больше никто ничего не слышал... Однако у меня такое чувство, что вы знаете больше всех, вы – швейцарка?

– Ну да, потому что моя история начинается там, где заканчивается Великая история. После полных опасности, но волнующих дней наша свергнутая с престола маленькая королева, которой едва исполнилось двадцать, ощутила пустоту своего существования и... то, насколько неинтересен стал ее супруг теперь, когда ему нечего было больше делать. Характер его стал портиться, а за ним и здоровье. В это самое время его святейшество Пий IX приказал своим папским зуавам охранять дворец Фарнезе – резиденцию королей в изгнании[11]. Мария влюбилась в одного из них – красивого офицера-бельгийца. Случилось так, что в один прекрасный день пришлось признать очевидное: нужно срочно уехать от мужа. Сославшись на то, что климат Рима не подходит для ее слабых легких, Мария отправилась «отдохнуть» в Баварию, в дорогой ее сердцу Поссенхофен, где пробыла очень недолго, прежде чем затвориться в монастыре урсулинок в Аугсбурге, у которых в свой час произвела на свет дочку, Маргариту. Она и стала матерью Эльзы.

Потрясенный Морозини ахнул:

– Это невероятно! Я ничего не слыхал о том, что королева Мария рассталась с королем Франциском II!

– Они очень скоро помирились и, обосновавшись в Париже, даже стали образцовой семьей...

– А при чем тут императрица Елизавета? И Рудольф?

– Сейчас. Сисси очень любила свою младшую сестру, такую же красивую, как и она сама. Кроме того, она с ее страстью ко всему романтичному восхищалась героиней Гаэты почти так же, как своим кузеном Людвигом II Баварским. Императрица много занималась маленькой девочкой, которую Мария отдала на воспитание в одно поместье неподалеку от Парижа под фамилией, которую я не открою. А когда Маргарита, которую называли Дейзи, стала прелестной молодой девушкой, Елизавета много раз приглашала ее к себе, чаще всего в Венгрию, в свой замок Гедале, где по осени устраивали большие охоты. Там Маргарита и встретилась с эрцгерцогом Рудольфом. Брак того со Стефанией Бельгийской был неудачным, он часто ей изменял, и, когда увидел Дейзи, вспыхнул факел страсти, на которую он был так падок. Минутная вспышка, которая вскоре прошла...

– Но ведь имела последствия? И как же эрцгерцог повел себя в этой ситуации?

В соответствии со своим характером: предложил девушке вместе умереть. Это с ним было не в первый раз, но бельгийская кровь Дейзи противилась крайностям и склонялась скорее к семейному очагу. Она отказалась и излила свои горести императрице. Та нашла единственный приемлемый выход: быстро вступить в брак. Жениха долго искать не пришлось – барон Гуленберг уже давно был влюблен в Дейзи. Из хорошей семьи, достаточно богатый, недурен собой, он был подходящим кандидатом, и будущая мать согласилась. А поскольку Мария могла передать дочери лишь драгоценности, позаботилась о приданом Елизавета. И тоже подарила несколько украшений, среди которых был и бриллиантовый орел – знак высокого происхождения девушки.

Спустя два года после рождения Эльзы ее мать унесла быстротечная болезнь, перед которой врачи оказались бессильны. Гуленберг через несколько месяцев решил жениться снова. У той, кого он выбрал, не было иных достоинств, кроме молодости и красоты. В нравственном отношении новая баронесса Гуленберг была алчным и бессердечным созданием, причем очень хорошо умела скрывать свои истинные намерения. Присутствия Эльзы она просто не выносила: девочка слишком напоминала первую жену барона.

– В общем, настоящая мачеха?

Увы... Но Сисси и тут вмешалась. Несмотря на то, что была истерзана горем из-за смерти сына, Елизавета не покинула ребенка. Она решила отдать девочку на воспитание в монастырь в окрестностях Гамбурга и поручила бабушке заботиться о ней. Это продолжалось в течение многих лет, продолжается и сейчас. Именно она сохраняет достояние Эльзы. И это очень хорошо, потому что барон Гуленберг скончался спустя несколько лет после второй женитьбы. Его вдова, ставшая по завещанию его наследницей, осмелилась потребовать драгоценности Дейзи как часть состояния покойного. К счастью, безуспешно: императрицу к тому времени убили, но Франц-Иосиф еще был жив. Он знал всю историю и помог и Эльзе, и бабушке, назначив ее официальной опекуншей. И все было спокойно, пока Эльза не оставила монастырь.

– Думаю, тогда госпожа фон Адлерштейн и взяла ее к себе?

– Да, и тем более охотно, что Эльзе слишком нравилось в монастыре. До такой степени нравилось, что одно время опасались, как бы она не постриглась в монахини. И вышла она оттуда позже, чем полагалось. Эльза выросла очень серьезной девушкой, может быть, даже слишком серьезной и отлично отдавала себе отчет в том, насколько высоко ее происхождение. Все ее поведение вдохновлялось именно этим, хотя она о родителях говорила, только оставаясь наедине с моей бабушкой. Молодые люди ее не интересовали. Единственной страстью Эльзы была музыка. К жизни в обществе она вернулась, главным образом, затем, чтобы иметь возможность наслаждаться музыкой. А может быть, еще и из-за того, что в монастырь назначили новую настоятельницу, отношения с которой сразу не заладились. Эльза поселилась у нас, но наша жизнь была для нее чересчур светской, и она чувствовала себя не в своей тарелке. Тогда ей и подыскали уединенную виллу в окрестностях Шенбрунна, где она жила с четой слуг-венгров, в высшей степени ей преданных: с Мариеттой, совмещавшей обязанности горничной и компаньонки, и ее мужем Матиасом, настоящим сторожевым псом, наделенным к тому же недюжинной силой.

Ей было там хорошо, и она выходила оттуда лишь на прогулку, в концерт или в Оперу, где сидела в ложе моей бабушки. Скромно одетая, она не привлекала ничьего внимания, несмотря на сильное сходство с императрицей, смягченное разве что светлыми волосами Эльзы. А потом, в 1911 году, наступил этот злосчастный вечер – премьера «Кавалера роз», на которую она явилась вся в белых кружевах, с пресловутым опалом, красивая, как ангел. Этот внезапный блеск несколько встревожил бабушку, но весь зал сиял роскошью, присутствовал сам император, и на очаровательных женщинах сверкали их самые прекрасные драгоценности. Вот только был там один молодой дипломат, какой-то друг представил его Эльзе, и между ними вспыхнула любовь с первого взгляда...

Альдо хотел было вставить, что ему известно продолжение истории, но, не зная, как Лиза воспримет сообщение о его с Адальбером подвигах, счел за лучшее промолчать и на минуту отвлечься от рассказа, дабы полюбоваться рассказчицей.

А та и правда была прелестна, и князь никак не мог понять, как же она ухитрялась в течение двух долгих лет казаться дурнушкой мужчине, отлично разбирающемуся в женщинах. Здесь, в холодном полумраке церкви, ее лицо словно бы светилось в строгой рамке капюшона. Лиза напоминала женщин с картин Боттичелли – с той только разницей, что от нее исходили удивительное тепло и жизненная сила.

Однако Лиза была слишком тонко чувствующей натурой, чтобы не догадаться, что ее слушатель отвлекся.

– Вы меня слушаете или нет? Если вам неинтересно то, что я рассказываю, я пойду...

И встала. Он удержал ее за полу плаща.

– Почему вы решили, что я вас не слушаю?

– Это очевидно. Я говорю о печальных вещах, а вы смотрите на меня с блаженной улыбкой!

Ее характер, увы, не улучшился. Альдо предпочел повиниться.

– Да, признаюсь, я отвлекся на минутку, – сказал он, пытаясь воздействовать на нее самой обворожительной из возможных улыбок. – Но вы сами виноваты в этом: я ведь смотрел на вас!

– Вы смотрели на меня целых два года – этого вам должно было хватить.

– Не говорите глупостей! Та, кого я видел тогда, – это были не вы... Это была какая-то карикатура на вас. Уродливая как смертный грех, если хотите знать правду, какая-то...

– Послушайте, – перебила его Лиза, – не будем к этому возвращаться. И потом, мне действительно уже нужно идти. На чем я остановилась?

– На... на письмах, полученных после войны, когда считалось, что Рудигер пропал без вести? – предположил Морозини после легкого колебания.

То ли ему повезло, то ли он, сам себе не отдавая отчета, краем уха все-таки что-то уловил, но он попал в точку.

– Верно, – сказала Лиза. – Примите мои извинения: вы слушаете лучше, чем я думала. Значит, я остановилась на том, что после первого письма Эльза до смерти обрадовалась, а бабушка встревожилась, потому что Эльзу необходимо было увезти из Вены, где стало небезопасно.

– Что же произошло?

Три странных несчастных случая. Я сказала бы даже: три покушения. Все они были совершены после войны. Первое происшествие случилось в парке Шенбрунна, где Эльза прогуливалась с Мариеттой. Какой-то человек бросился на нее с ножом в руке. К счастью, поблизости оказался охранник, он обезоружил убийцу, но тот сбежал. В другой раз она едва избежала гибели под колесами запряженной парой кареты: лошади понесли, и просто чудо, что они не задели ее копытами. И, наконец, некоторое время спустя загорелся дом, где она жила. Матиас успел вытащить Эльзу из огня, но пламя задело ее. Полиция, разумеется, так ничего и не обнаружила, После войны начались волнения, назревала революция. Те, кто хотел бы уничтожить Эльзу, получили слишком большое преимущество. Бабушка, по совету моего отца, распустила слухи о ее смерти, а сама тем временем искала ей надежное убежище. Бургомистр Гальштата – один из старых бабушкиных друзей, и он уступил Эльзе свой дом на озере. Матиас и Мариетта поселились там вместе с ней, скрывающейся под именем фрейлейн Штаубинг.

– А ее окруженный такой глубокой тайной приезд не возбудил любопытства местного населения?

– Бургомистр – умный человек. Он распустил слух, что приютил у себя чету старых друзей, дочь которых, став жертвой покушения в Венгрии, частично потеряла рассудок и мнит себя знатной дамой. Местные жители великодушны и обожают красивые сказки. Вся деревня стеной стоит за изгнанников.

– Но первое письмо, оно же пришло сюда?

– Нет, в Ишль, к моей бабушке.

– И она не помешала Эльзе совершить безумство – отправиться в театр?

Мне сказали, ничего нельзя было поделать. Эльза тогда чуть с ума не сошла от счастья, и бабушка растрогалась. Были приняты все меры предосторожности, и в тот вечер, когда давали «Кавалера роз» в прошлом сезоне, она была в ложе, одетая так, как вы видели...

– Но почему в черном? Вы же говорили, что в день знакомства с Рудигером она была в белом?

– Ей уже тридцать пять, а кроме того, она никогда не снимает траура по отцу, деду и бабушкам.

– А зачем скрывать лицо? Она не хочет, чтобы ее узнали?

– Вообще-то паролем должна служить серебряная роза. Только вот возлюбленный не пришел на свидание. Можете себе представить разочарование Эльзы! Но пришло второе письмо: в нем говорилось, что Франц переоценил свои силы, что он просит прощения и очень несчастен. Там было еще написано, что лучше подождать несколько месяцев до первого представления следующего сезона...

– Не слишком ли долгий срок?

– Нет, если правда то, что Рудигер был болен. И вот новая встреча была назначена на прошлый месяц, когда вы сами были в Опере.

– И опять ничего не произошло. Во всяком случае, я ничего не видел.

– Произошло. У выхода из театра Эльзу пытались похитить. Двое мужчин завладели коляской, которая ее ожидала, и, сбив с ног Матиаса, стремительно помчались по Вене. Слава богу, Матиас догнал нападавших, отделался от них и привез Эльзу домой, но все были очень встревожены. Ее немедленно увезли в Гальштат, задержавшись ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы переодеться и упаковать вещи.

Бедная женщина! – вздохнул Морозини. – Как она пережила крах своей мечты – ведь совершенно ясно, каков источник этих писем! Кто-то узнал печальную историю Эльзы и решил этим воспользоваться, чтобы заставить ее выйти из убежища. Мне, во всяком случае, это очевидно.

– А мы это поняли, к сожалению, слишком поздно! Бабушка была в ужасе, когда узнала, что произошло. И тогда она послала мне в Будапешт телеграмму с просьбой приехать как можно скорее, и я, лишь ненадолго задержавшись в Ишле, поспешила сюда, чтобы хоть чуть-чуть успокоить Эльзу.

– Она, должно быть, в отчаянии?

– Она безутешна. Видимо, больше не хочет жить. Ни с кем не разговаривает, часами сидит у окна, глядя на озеро, и, когда смотрит на вас, кажется, что не видит, хотя она меня очень любила и...

Лиза замолчала, подступившие слезы комом встали в горле. Альдо бросился перед ней на колени, взял ее руки в свои. До сих пор он думал, что Лиза, заботясь о затворнице, повинуется долгу – так, как она это умеет, – но, поняв, как она любит эту несчастную, он был потрясен.

– Лиза, прошу вас, располагайте мной как вам будет угодно! Скажите, что я могу сделать, чтобы помочь вам? Я ваш друг и... и Адальбер тоже, – добавил он не без усилия.

Лиза посмотрела своими темными, искрящимися от слез глазами прямо в глаза Морозини, и на какое-то неуловимое мгновение ему показалось, что он читает в ее взгляде какую-то новую нежность, какое-то чувство...

Но мгновение быстро прошло.

– Увы, ничего! И встаньте, пожалуйста, такая поза не годится для церкви!

– А что же еще делать в церкви, если не молиться? Я молю вас, Лиза, позвольте мне помочь вам. Если ваша подруга в опасности, значит, и вы тоже, а этого я вынести не могу, – заявил он, повинуясь приказу и занимая свое место на скамье.

– Нет. Пока – нет. Дом на озере – лучшее укрытие для нас. Все, что вы можете сделать, это уехать и оставить нас в покое. Вы... вы слишком заметны: и вы, и Адальбер. Ваше присутствие здесь может только привлечь лишнее внимание. Уезжайте, умоляю вас! За это я обещаю вам сделать все возможное и невозможное, чтобы убедить Эльзу расстаться со своим опалом.

– Вы хотите избавиться от меня? – спросил он с горечью, не уменьшившейся от ответа. Было сказано «да» – четко, резко, но, поскольку он удрученно молчал, Лиза добавила:

– Да поймите же! Если что-то случится здесь, мы можем позвать на помощь всех местных жителей!

– Может, еще и вашего очаровательного кузена, который к тому же ваш пылкий обожатель? Что меня удивляет – так то, что его до сих пор здесь не видно: у него есть все качества собаки-ищейки, и он чует ваш запах за сто километров!

– Фриц! О, он хороший мальчик, вот только довольно утомительный. Успокойтесь, бабушка приказала ему отправиться в Вену за срочными покупками и дала очень сложное задание. Впрочем, о доме на озере он ничего не знает.

Она встала. Альдо тоже. Его мучило неприятное ощущение, что он теперь стал так же обременителен для девушки, как и Фриц. Когда случалось, что князь от всего сердца предлагал помощь, ему совсем не нравилось, чтобы ею пренебрегали. Но Лизе это определенно все равно.

– Итак? – спросила она. – Вы уедете?

– Придется послушаться! – буркнул он, пожав плечами. – Но не раньше чем через день или два. Мы раструбили по всей деревне, что приехали сюда рыбачить, рисовать и восторгаться. К тому же Адальбер женился на профессоре Шлюмпфе, и я не могу так грубо разлучить их!

– Бедный Адальбер! – рассмеялась Лиза. – Я знакома с господином профессором. Он не способен встретить человека и не прочитать ему лекцию. Впрочем, на это нашему другу грех жаловаться: за время нашего краткого путешествия он рассказал мне решительно все о восемнадцатой династии фараонов!

Она протянула руку, Альдо задержал ее в своей.

– Вы мне не скажете, где вас найти, если надо будет что-то сказать?

– Проще простого! У бабушки в Вене или в Ишле.

– А почему не здесь? Вы же не собираетесь завтра бросить Эльзу?

– Нет, конечно, но я добиваюсь от нее согласия увезти ее в Цюрих. Ей нужна медицинская помощь, И в особенности – услуги психиатра.

– Ваша верность Швейцарии делает вам честь, – довольно нахально заявил Морозини, – но хочу напомнить: самый великий из них, Зигмунд Фрейд, живёт в Вене!

Я хотела пригласить и его, но... когда Эльза будет надежно спрятана в нашей лучшей клинике. Трудность в том, чтобы ее туда доставить. Мне кажется, ужас, который она испытала при попытке похищения, борется в ней с привязанностью к этому любимому ею дому, где она мечтала жить с Рудигером. А я – я не могу и не хочу заставлять ее! Теперь дайте мне уйти.

Он отпустил ее и посторонился.

– Идите, но я продолжаю считать, что вы не правы, отказываясь от бескорыстной помощи.

– Кого вы пытаетесь обмануть? – вдруг рассердилась Лиза. – Вы же сами объяснили, что опал вам нужен любой ценой!

Альдо почувствовал, как бледнеет.

– Думайте что хотите! – Он подчеркнуто вежливо поклонился, обдав девушку холодом. – Мне казалось, вы знаете меня лучше.

Князь круто повернулся на каблуках и, не оборачиваясь, вышел из церкви. И, значит, не видел, как Лиза следила глазами за его высоким стройным силуэтом, и во взгляде ее светилось что-то похожее на сожаление. Он чувствовал себя задетым. Последняя фраза Лизы раздосадовала и разочаровала его. Ему верилось, что после двух лет тесного сотрудничества он может рассчитывать если не на ее привязанность, то по крайней мере на уважение, а возможно, и дружбу. А она только что поставила его на место, ясно дав понять, что он для нее – всего лишь коммерсант, главная забота которого – деньги! Что ж, жаль...

* * *

Адальбер просто взбесился, когда друг точно передал ему свой разговор с Лизой до последней фразы. Его обычное хорошее настроение, уже чуть упавшее оттого, что Альдо отправился на свидание один, совсем исчезло. Он взорвался:

– Ах так! – вопил он, и его вихор торчал вверх еще воинственнее, чем обычно. – Она отказывается от помощи? Прекрасно, а мы откажемся от рыцарства и от высоких чувств!

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, кроме самого простого. История этой Эльзы ужасно печальна. Можно было бы сделать из нее роман, но мы... у нас другие заботы. Задание, которое надо выполнить. Мы знаем, где находится опал Первосвященника?

– Да, но я не вижу способа добыть его и уж совсем не верю туманному обещанию Лизы. Если ее подопечная теряет разум, не понимаю, как она сможет убедить ее продать нам свое сокровище...

– Нет, но, может быть, мадемуазель Кледерман поддалась бы на уговоры одолжить нам бриллиантового орла на несколько дней...

– О чем ты думаешь? Сделать копию? Но это же почти невозможно: надо будет раздобыть бриллианты такого же размера, того же качества, абсолютно идентичный опал... да еще и работа. Все это – за несколько дней? Ты с ума сошел!

– Не совсем. Скажи-ка лучше, где добывают самые прекрасные опалы на этой обездоленной земле?

– В Австралии и в Венгрии.

– Оставим в покое Австралию! А Венгрия совсем не так уж далеко. Представь себе, к примеру, что завтра утром ты едешь в Будапешт. Такой великий эксперт, как ты, должен бы знать там ювелира, антиквара, гранильщика... да бог весть кого, лишь бы он был способен снабдить тебя камнем, подобным тому, который мы ищем. Так?

– Д-да... Но...

– Никаких «но»! Все геммы нагрудника одной формы и одной величины. Полагаю, тебе известны размеры? По крайней мере, сапфира?

Альдо не ответил. Он обдумывал план Видаль-Пеликорна и начинал признавать, что тот не бредит.

Найти большой опал – если не поскупиться, в этом нет ничего невозможного. Из всех камней, которых недостает, этот наименее ценный, а ведь среди них встречаются и огромные, как, например, тот, что хранится в сокровищнице Хофбурга.

– Допустим, я разыщу белый опал подходящего размера и привезу его, хотя, надо сказать, Венгрия особенно славится черными, впрочем, тоже изумительными... Но не ты же вынешь камень из орла и заменишь его другим?

Адальбер, нагло улыбаясь, рассматривал свои длинные пальцы и пошевелил ими с видимым удовольствием.

– Именно я, – сказал он. – По-моему, я тебе уже говорил, что если ноги часто меня подводили, то руки – просто чудо ловкости. Если ты привезешь мне вместе с камнем два или три инструмента, которые я тебе назову, я способен сам проделать всю операцию.

– Тебе уже приходилось заниматься этим? – вымолвил ошеломленный Морозини.

– Ха-ха! Раз или два... Запомни, мой мальчик, археолог должен уметь многое: от земляных работ до реставрации мебели, украшений, фресок...

Альдо чуть не добавил к списку вскрытие сейфов и прочие мелкие работы грабителя, но простодушная улыбка Адальбера могла бы обезоружить и судебного исполнителя с полицейским комиссаром в придачу.

– А ты что станешь делать в это время?

Продолжу жестоко скучать в обществе папаши Шлюмпфа, которому я льщу напропалую. Зато у него есть маленькая, неплохо оборудованная мастерская, куда входят запросто, словно в трактир. А потом, – добавил он уже более серьезно, – я постараюсь встретиться с Лизой и вправить ей мозги. Как бы то ни было, для этой несчастной Эльзы ничего лучшего не придумаешь, чем освободить ее от камня, а котором не скажешь, что он приносит удачу.

– Может быть, этот не хуже других. Впрочем, у опалов вообще не слишком хорошая репутация.

– И подобную глупость произносит король экспертов! – вздохнул Адальбер, поднимая глаза к небу. – А все дело в том, что героиня романа Вальтера Скотта обрела спокойствие, только вышвырнув свой опал в море! Но не забывай, что на Востоке опал называют «якорем надежды», что его воспел Плиний и что королева Виктория украшала каждую из своих дочерей в день помолвки именно опалами. Альдо, тебе не к лицу такие предрассудки!

– Да. Ты прав, я в это не верю. Согласен, ты победил! Завтра утренним катером я уеду, а в Будапеште повидаюсь с Элмером Наги. Во всяком случае, не мы начали эту войну, она – единственная надежда, которая нам остается. Однако я от души желаю тебе получить удовольствие от встречи с мадемуазель Кледерман: едва ты осмелишься заговорить об орле, она вцепится тебе в горло!

Адальбер про себя отметил, что Лиза внезапно превратилась в мадемуазель Кледерман, и сделал из этого кое-какие выводы, хотя и поостерегся высказывать свои мысли вслух. Тем более что перспектива объяснения, пусть даже довольно бурного, с девушкой, которую он находил восхитительной, скорее радовала его.

– Рискну, – сладким голосом сказал он. – А теперь пойдем приведем себя в порядок перед ужином. Мария обещала мне рагу из зайца в брусничном желе, а на сладкое штрудель с яблоками, изюмом и сливками!

– Каков обжора! – проворчал Морозини. – К моему возвращению ты растолстеешь вдвое, то-то я позабавлюсь.

Хотя Альдо и согласился с планом Адальбера, ему очень не хотелось покидать Гальштат. Его шестое чувство, чувство неминуемой опасности, подсказывало: не надо уезжать, может произойти что-то непоправимое. Впрочем, вполне возможно, его предчувствие порождалось лишь желанием чувствовать себя необходимым. Наверное, из чистого тщеславия... Под защитой могучего Матиаса, Мариетты и всего села Лиза и Эльза могут ничего не опасаться!

Однако, когда после ужина – отличного ужина, которому он отдал должное сполна, – Альдо вышел на балкон выкурить сигарету под плеск воды, страх за них в его душе поднялся с новой силой. Оттуда, где он стоял, дома двух женщин не было видно даже в ясную погоду, а в этот вечер поднимался туман, сквозь который невозможно было различить ни огонька на том берегу.

Вдруг до слуха князя донеслись два отдаленных выстрела – ему показалось, что стреляли в горах. В первый момент он не придал этому значения: в этой стране охотников и даже браконьеров услышать выстрел – не событие. Но почти в ту же секунду пришла другая мысль: охотиться в таком тумане придет в голову только сумасшедшему.

Решив, что это, в конце концов, не его дело, Альдо закурил последнюю сигарету, перед тем как идти укладывать чемодан, чтобы не опоздать на утренний катер. Он затягивался с наслаждением. Но, чуть только выбросил окурок в воду, с дальнего края деревни раздались пронзительные крики. Крики приближались, сопровождаемые гулом голосов, означавшим, что проснулась вся деревня. Сразу поняв: происходит что-то неладное, – Морозини выскочил из своей комнаты, столкнувшись в дверях с Адальбером, и вместе с ним сбежал вниз по лестнице. Шум нарастал и достиг апогея в зале трактира, где Георг уже выстраивал в ряд на ночь пивные кружки.

Истошно кричала охваченная ужасом женщина. Добежав до стойки, она, казалось, разом лишилась сил и упала на пол без сознания. Браунер тотчас же склонился к ней, его жена тоже поспешила на помощь. В дверях толпились люди. Теперь вся деревня была на ногах и бежала сюда во главе с бургомистром.

Мария хлестала по бледным щекам лежавшую в обмороке женщину, а Георг налил в стакан водки и попытался заставить ее сделать глоток. Двойное лечение помогло: через несколько секунд женщина открыла глаза, потом судорожно закашлялась, кашель перешел в рыдания. Потеряв терпение, Георг принялся трясти ее:

– Ну же, Ульрика, хватит! Скажи, что случилось! Ты врываешься как вихрь, потом грохаешься без чувств и, наконец, начинаешь плакать, так ничего и не сказав.

– До... Дом Шобера!.. Я не спала и слышала выстрелы. Тогда я встала, оделась и... и... я пошла посмотреть... Свет горел, и дверь была открыта... Я вошла... Я... я увидела!.. Это ужасно! Там... там трое мертвых!

И она разрыдалась пуще прежнего. Охваченный страшным предчувствием, Морозини спросил:

– Дом Шобера – это какой?

– Дом принадлежит мне, я его сдаю, – ответил бургомистр. – Надо пойти посмотреть.

Но Морозини и Видаль-Пеликорн уже вылетели из трактира, грубо растолкав небольшую толпу у входной двери, и понеслись вперед настолько быстро, насколько позволял прихотливый рельеф дороги. В своем стремлении поскорей выяснить, что случилось, они были не одиноки: когда наши друзья добежали до дома на озере, перед распахнутой настежь дверью уже сгрудилось человек двадцать.

– Лиза! – закричал Морозини, бросаясь к двери, но на его пути встал дровосек.

– Не входить! Там, внутри, полно крови! Нужно подождать начальства.

– Я хочу посмотреть, нельзя ли ее спасти! – зарычал Альдо, готовый вступить в драку. – Пустите меня!

– А я вам говорю: лучше не надо!

Не произнеся в ответ ни слова, Альдо и Адальбер схватили один за правую, другой за левую руку стоявшего поперек двери человека и отбросили в сторону как пушинку. И вошли в дом.

Им открылось чудовищное зрелище. В просторной комнате, прямо за маленькой прихожей, где Альдо уже побывал накануне, в луже крови лежал Матиас с разрубленной топором головой. Его жена Мариетта вытянулась чуть дальше: пуля попала ей в самое сердце. Морозини с ужасом вспомнил недавно слышанные выстрелы: их было два!

– Лиза! Где Лиза? Женщина говорила о трех мертвецах!

– Должно быть, у нее что-то с глазами! Комната, видимо, служившая гостиной, выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Убийцы обыскали все, все было перевернуто вверх дном: мебель, книги, безделушки, ковры... В конце концов Альдо обнаружил девушку: она лежала, раненная, на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Со вздохом облегчения он убедился, что она еще жива:

– Слава богу! Она дышит!

Он взял Лизу на руки, взглядом поискал, куда положить, и заметил наконец шезлонг, заваленный какими-то пустыми ящиками и обломками мебели. Адальбер мгновенно подскочил и освободил его от хлама.

– Пойду посмотрю, найдется ли наверху, из чего сделать временную повязку, – бросил он, кидаясь к лестнице. – Рана сильно кровоточит.

– Ей нужен врач... Ей нужен уход... – вздыхал Альдо, ища глазами помощи. Бургомистр встретился С ним взглядом.

– Врач сейчас будет, – сказал он. – Я послал за ним. Но почему вы не сказали, что знакомы с мадемуазель Кледерман? Мы все здесь – друзья госпожи графини фон Адлерштейн, ее бабушки, ведь их семья отсюда родом...

– Еще вчера я не знал, что она здесь, и, если бы не встретил сегодня... случайно, не знал бы и до сих пор.

– Она чего-то опасалась?

– Понятия не имею!

Бургомистр с седеющими рыжими усами на тяжеловатом, красном и добродушном лице казался славным малым, но Альдо из осторожности решил больше ничего ему не говорить и, чтобы избежать вопросов, сам принялся задавать их – это лучший способ.

– Вы представляете себе, кто мог совершить подобное преступление? Вся эта кровь... убийство...

– Нет. Бедные Матиас с Мариеттой! Такие славные люди! Венгерские беженцы... Госпожа графиня заботилась о них, но вот что самое странное: они ведь жили с дочерью... Бедняжка немного не в себе – она нигде не показывалась и воображала себя принцессой. А здесь только трое...

– Ее нет? Может быть, она спряталась? Когда убийцы ворвались в дом, она, должно быть, сильно испугалась.

– Во всяком случае, наверху никого нет, – сказал Адальбер, вернувшийся со спиртом, ватой и бинтами. – Если бы там кто-то был, я бы увидел.

Им с Альдо не удалось оказать Лизе первую помощь: пришел врач, в своем наряде горца смахивавший на Вильгельма Телля. Он быстро осмотрел рану, сделал простую повязку, которая сразу остановила кровь, и заявил, что девушку надо отнести к нему, чтобы извлечь пулю.

– К вам? – забеспокоился Альдо. – У вас здесь клиника?

Тот взглянул на незнакомца отнюдь не ласково.

– Если я говорю, что нужно отнести ее ко мне, значит, у меня есть все, что нужно для операции. Я лечу весь этот горный район плюс рабочих с рудников. Несчастные случаи не так уж редки... Ладно! Попытаемся ее оживить!

– Почему она все еще без сознания? – спрашивал Адальбер, встревоженный таким длительным обмороком. – Крепкая девушка, спортивная...

– ...но затылок ее украшает шишка размером с куриное яйцо! – закончил доктор. – Должно быть, ушиблась, падая с лестницы.

Минутой позже Лиза полностью пришла в себя. Ее глаза распахнулись, и она простонала:

– Эльза!.. Они... Они похитили Эльзу!

Часть вторая

ТРИ ШАГА ВНЕ ВРЕМЕНИ...

8

ПОСЛАНИЕ

Все произошло самым банальным и оттого еще более огорчительным образом: около десяти часов вечера, пока Лиза провожала Эльзу в спальню и помогала ей лечь в постель, Мариетта собиралась гасить лампы, а Матиас, тщательно осмотрев оба ружья, ставил их в стойку, с улицы послышался женский голос, со слезами призывавший Мариетту. Решив, что у соседки случилась беда, Мариетта, не раздумывая и не посоветовавшись с мужем, открыла уже запертую на ночь дверь и вышла. И тут же ее грубо втолкнули обратно четверо неизвестных мужчин, одетых в черное, со скрытыми под масками лицами и вооруженных до зубов.

Дальше все случилось очень быстро: Матиас схватил одно из ружей, получил смертельный удар топором, нанесенный явно опытной рукой; перепуганной Мариетте не дала закричать пуля, выпущенная из револьвера, а бандиты принялись переворачивать вверх дном все, находившееся в комнате. В это время Лиза услышала шум и спустилась вниз с пистолетом в руке. Она приготовилась выстрелить, но ее опередили.

– Нечего было стрелять! – недовольно сказал один из грабителей, по-видимому, вожак. – Нам нужны драгоценности, а теперь некому ответить на наши вопросы...

– Остается помешанная! Уж она-то точно скажет, где они! Пошли!

Когда они оказались у подножия лестницы, Лиза, до тех пор притворявшаяся бесчувственной, собрала все силы и, превозмогая боль, обеими руками схватила их за ноги. Упал только один, а второй так ударил девушку рукояткой пистолета, что она уже на самом деле потеряла сознание. Последнее, что она видела, – как один из убийц выволакивал Эльзу из ее спальни.

– Больше я ничего не знаю и очень за нее боюсь, – прошептала Лиза два часа спустя, лежа на кушетке с перевязанным плечом, из которого извлекли пулю, в комнате Марии Браунер. Альдо, Адальбер и Мария сидели возле постели. – Этим людям нужны драгоценности, и они способны подвергнуть ее пыткам, лишь бы узнать, где она их прячет. А ведь она ничего не знает!

– Как это? – удивился Морозини. – Вы же сказали мне, что орел, как и серебряная роза, – драгоценнейшие для нее сокровища. Разве они были не в ее распоряжении?

– Роза – да. Что касается орла, ей его давали, когда она желала его надеть, однако она сама просила не говорить ей, где его держат. Не забывайте, что она воображает себя эрцгерцогиней! О господи, что они с ней сделают?

– Не думаю, что в ближайшее время ей что-нибудь угрожает, – заметил Адальбер. – Ведь эти люди считают ее помешанной, разве не так?

– Так сказал один из них.

– Если они хоть что-то соображают, то прежде всего попытаются ее успокоить, А уж потом начнут допрашивать. Именно для этого они похитили ее, вместо того чтобы убить.

– А когда поймут, что она ничего не знает?

– Лиза, Лиза, прошу вас! – вмешался Альдо, взяв ее горячую руку. – Вы сейчас должны подумать о себе и немного отдохнуть, Фрау Браунер за вами присмотрит...

– Уж в этом вы можете быть уверены! – подтвердила та. – Сейчас мало что можно сделать. Наш бургомистр позвонил в Ишль. Полиция приедет утром, но не так-то легко будет найти следы. Ганс, рыбак, который в любую погоду торчит на озере, видел, как от берега отошла лодка, но в таком тумане не разглядеть было, куда она направилась. Ему показалось, что к Стегу... Ну, фрейлейн Лиза, теперь вам надо поспать!,. А вам, господа, пора уходить!

Они встали и пошли к двери, но внезапно Морозини услышал голос:

– Альдо!

Он обернулся: Лиза в первый раз назвала его по имени. Как же была взволнована бывшая дурнушка Мина, если позволила себе такое проявление дружбы!

– Да, Лиза?

Она сама взяла его за руку, сжала ее и умоляюще посмотрела ему в глаза:

– Бабушка!.. Надо предупредить ее... а главное, защитить! Эти люди готовы на все! Когда они поймут, что от пленницы ничего не добиться, бабушка станет целью их охоты. Они вспомнят о ней...

Растроганный выражением глубокой тревоги на осунувшемся личике, князь наклонился и коснулся губами пальцев, вцепившихся в его руку.

– Отправляюсь прямо к ней!

– Не говорите глупостей! Надо дождаться катера... потом поезда...

– Вы что, смеетесь? – воскликнул тоже задержавшийся в комнате Адальбер. – Сколько километров до Стега по озеру? Примерно восемь. А там мы найдем, каким способом проделать оставшиеся десять. В крайнем случае пойдем пешком...

– Двадцать километров? Вы выбьетесь из сил!

– Хватит обращаться с нами, как со старичками, дорогая моя! Мы не развалимся от четырех или пяти часов ходьбы! Ты идешь, Альдо?

– Да. Еще одно слово, Лиза. Как, вы говорили, зовут вашу несчастную подругу? Настоящее имя.

– Эльза Гуленберг. А что?

– Объясню позже!

Морозини отправился в свою комнату, по пути ругая себя последними словами. Он так гордился своей памятью, что же она подвела его, когда Лиза рассказывала ему историю Эльзы? Или он до того был очарован бывшей своей секретаршей, что не сделал простейшего умозаключения? С тех самых пор, как они расстались в церкви, его не оставляло смутное ощущение, что он упустил нечто важное, но он так и не сумел понять, что именно. А все было так просто!

Удостоверившись, что Лизе больше ничто не угрожает, Альдо и Адальбер покинули гостиницу и по узенькой тропке направились к дороге, ведущей в Бад-Ишль. Оба надели спортивные куртки, крепкие башмаки, с собой прихватили рюкзаки с туалетными принадлежностями и сменой белья.

– Нам многое надо обсудить дорогой, – заговорил Адальбер, когда они миновали дом, где произошла трагедия. В ожидании полицейских его охраняли несколько добровольцев. – Объясни мне, почему ты попросил Лизу напомнить тебе фамилию Эльзы? У тебя было такое странное выражение лица...

– Потому что я дурак, а признаваться себе в этом всегда огорчительно. Разве тебе самому фамилия Гуленберг ни о чем не говорит?

– Н...нет. А что, должна?

– Вспомни, что сказал нам портье из гостиницы в Ишле, когда мы заговорили с ним о вилле, куда таинственный посетитель тетушки Виви счел нужным заглянуть, прежде чем вернуться в Вену!

– Его фамилию?

– Вот именно! Виллу «совсем недавно» купила баронесса Гуленберг! Могу тебе твердо пообещать, что на этот раз никто не помешает мне туда прогуляться! Например, сегодня ночью.

– А спать когда?

– Только не говори мне, что ты все еще подчиняешься этим пошлым условностям! Раз уж носишь такую красивую шляпу с перышком и полное облачение аборигена, нужно чувствовать себя высеченным из гранита. Так не начинай ныть только из-за того, что нам понадобится призвать на помощь все свое мужество!

– Для того, чтобы защитить старую даму?

– Нет, – ответил Морозини. – Для того, чтобы рассказать ей, какой приятный вечер мы провели У нее под окнами, подслушивая ее маленькие тайны.

– Думаешь, так уж обязательно ей все рассказать?

– У нас нет другого выхода.

– Но она же выставит нас за дверь!

– Возможно. Но прежде ей придется нас выслушать.

Сильные и тренированные мужчины к восьми часам утра, когда они наконец добрались до курортной гостиницы «Елизавета» в Ишле, были совершенно измучены. Портье встретил их с некоторым удивлением, но искренне обрадовался возвращению гостей: должно быть, постояльцев было немного.

Для начала Альдо и Адальбер плотно позавтракали, затем поднялись в комнаты принять душ и переодеться. И тот и другой предпочли не задерживаться в спальне, где так неодолимо влекла к себе мягкая постель. Нужно было как можно скорее явиться к госпоже фон Адлерштейн, хотя предстоящее свидание не обещало быть приятным.

Адальбер с восторгом помчался к своей ненаглядной красной машине и твердо решил больше с ней не расставаться.

– Возвращаться в Гальштат будем на ней, – заявил он. – Я уже ездил раз с Зеленым Яблочком, Можно оставить ее в риге километра за два оттуда, а то и попытаться подъехать еще ближе...

– Можешь ехать куда угодно, лишь бы не в озеро, – проворчал Морозини, озабоченный тем, что ему предстояло высказать. Впрочем, все, разумеется, будет зависеть от того, какой прием им окажут...

Когда машина со всем своим неподражаемым грохотом остановилась у парадного подъезда Рудольфскроне, уже можно было составить себе об этом некоторое представление: три лакея со старым Иозефом во главе встали стеной, преграждая им путь.

– Госпожа графиня никого по утрам не принимает, господа! – строгим тоном заявил дворецкий.

Морозини, нимало не смутившись, достал из бумажника заранее приготовленную визитную карточку и протянул ее слуге:

– Будьте любезны передать ей вот это. И я буду крайне удивлен, если она откажется нас принять. Мы подождем!

Пока один из лакеев исполнял поручение, они с Адальбером вылезли из машины и, облокотившись на капот, погрузились в созерцание парка, расписанного роскошными красками осени – от глубокого коричневого тона до бледно-желтого, оттененного неизменной темно-зеленой хвоей высоких елей.

– Что ты написал на карточке? – спросил Адальбер.

– Что Лиза ранена и что нам надо переговорить о важном деле...

Это подействовало незамедлительно. Вернувшись, лакей что-то шепнул на ухо Иозефу, и тот встрепенулся:

– Если господам угодно последовать за мной... Графиня приняла их в халате – должно быть, она только что встала с постели и едва успела накинуть то, что попалось под руку, – но не утратила при этом ни капли достоинства. Хотя на ее бледном и осунувшемся лице ясно читалась тревога, хотя рука, опиравшаяся на трость, дрожала, графиня стояла с высоко поднятой головой. До прихода нежданных посетителей она все же успела расчесать и свернуть мягким узлом седые волосы. В этой старухе было что-то поистине королевское, и оба гостя, на которых она произвела, по-видимому, более сильное впечатление, чем в первый раз, не сговариваясь, Дружно отвесили ей глубокий поклон. Однако графине было не до любезностей.

– Что случилось с Лизой? Я хочу знать все!

– Сегодня ночью она была ранена пулей в плечо. Но не тревожьтесь, ей оказана помощь, и сейчас она спит под охраной Марии Браунер, – ответил Альдо. – К несчастью, графиня, у нас есть и другие, более печальные, новости: мадемуазель Гуленберг похищена, ее дом разграблен, а слуги убиты.

Облегчение, мелькнувшее было на лице старой графини, сменилось настоящим горем:

– Матиас? Мариетта?.. Убиты? Но каким образом?

– Он – топором по голове, она – выстрелом из револьвера. Убийцы застали их врасплох. Покончив с теми, кто пытался встать у них на пути, они принялись обшаривать комнату. Лиза была наверху, укладывала в постель свою подругу. Схватив оружие, она ринулась вниз. Ее ранили, когда она бежала по лестнице... А мы поспешили сюда, чтобы вы узнали об этой трагедии не от полицейских...

– Не лучше ли вам было остаться рядом с моей внучкой? Может быть, ей все еще угрожает опасность?

– Сейчас она в таком месте, где ей ничто не угрожает – чтобы добраться до нее, придется перебить всю деревню. Это она настояла, чтобы мы отправились к вам. Видите ли, она опасается, что похитители, обнаружив, что заложница ничего не знает, возьмутся за вас. И она попросила нас...

– И, чтобы скорее добраться, мы проделали всю дорогу пешком, – прибавил Адальбер, весьма недовольный приемом и мечтавший хотя бы сесть. – Моя машина оставалась в гостинице, а до Гальштата мы добирались сначала поездом, потом катером, как все.

На поблекших губах старой графини на мгновение показалась тень улыбки.

– Прошу меня извинить. Должно быть, вы очень устали. Садитесь, пожалуйста! – пригласила она, устраиваясь в своем шезлонге. – Не хотите ли кофе?

– Нет, благодарю вас, графиня. Достаточно и стула, тем более что мы не хотели бы докучать вам...

– Вы мне нисколько не докучаете. К тому же, по-моему, нам следует поговорить более серьезно, чем в прошлый раз.

– Но мне показалось, что вы и тогда были вполне серьезны...

– Разумеется; и по-моему, дала вам понять, что некоторые темы затрагивать не следует? И даже, помнится, я посоветовала вам здесь не задерживаться. Каким же образом вы сегодня ночью оказались в Гальштате?

– Мы там провели несколько дней, – объяснил Видаль-Пеликорн. – Я давно хотел увидеть остатки этой очень древней цивилизации. Во время нашего небольшого путешествия я повстречался со своим выдающимся собратом, профессором Шлюмпфом, мы вели с ним волнующие беседы... Мой друг Морозини пожелал меня сопровождать...

– В самом деле? Я очень удивлена, князь, что ваши дела – мне известно, насколько они важны, – до сих пор не призвали вас в Венецию.

– Здесь я как раз и занимаюсь делами, сударыня, и вам это прекрасно известно. Точно так же, как вам известно и то, что мадемуазель Кледерман под именем Мины ван Зельден соблаговолила в течение Двух лет проработать у меня секретаршей.

– Она сама вам сказала, что мне все известно?

– А кто же еще мог это сделать?

– Не сказала ли она вам заодно и того, что я терпеть вас не могу? – с внезапной откровенностью поинтересовалась графиня.

– Поверьте, я очень сожалею об этом. Не потому ли, что я не подпал под чары «Мины»? Видели бы вы ее! Родной отец, когда встретил ее в Лондоне, покатился со смеху.

– Это, должно быть, было незабываемое зрелище! Мой зять – воплощенная серьезность, и ради того, чтобы посмотреть, как он предается веселью, стоило бы совершить путешествие; но оставим пока в стороне наши чувства. Будем играть в открытую! Вы не расстались с надеждой завладеть орлом с опалом, не так ли?

– Орел меня не интересует, равно как и его продажная ценность, хотя я готов по-царски за него заплатить. Мне нужен опал, потому что он слишком много значит для слишком многих людей. Прибавлю, что я никогда не отступаюсь, если считаю, что прав...

Наступила пауза, во время которой графиня с почти неприличной пристальностью рассматривала сидевшего напротив нее мужчину. Морозини, несомненно, был бы сильно удивлен, если бы мог прочесть ее мысли. Она находила привлекательным это лицо, которому дерзкий профиль, беспечно насмешливый рот и сверкающий взор, где голубой отблеск стали порой смягчался или волнующе окрашивался зеленым, мешали сделаться пресно-правильным. Она думала, что, будь она помоложе, непременно полюбила бы его, и удивилась, что Лиза осталась совершенно равнодушной к его обаянию и на долгих два года отказалась от собственного женского очарования. Внучка изучала его, словно энтомолог, желающий без помех наблюдать за редким насекомым. До чего странное поведение!

– Оставим это! – вздохнула наконец графиня. – Расскажите теперь, каким образом вы снова встретились с моей внучкой. Может быть, совершенно случайно? Внезапная археологическая находка?.. Не слишком ли все просто?

Морозини переглянулся с Видаль-Пеликорном. Решающий момент настал.

– Отчасти – да, – совершенно спокойно ответил он. – И все же случай нам помог. В гостинице мы познакомились с господином фон Апфельгрюне, который пришел в восторг от профессии моего друга и настоял на том, чтобы отвезти его на денек в Гальштат. Он – и не без оснований! – нахваливал этот удивительный уголок, прибавив, что это – колыбель рода Адлерштейнов... Я же тем временем бродил по парку императорской виллы в поисках призраков.

– Так что, – подхватил Адальбер, – я не слишком удивился, увидев там вашего дворецкого. От этого до мысли о том, что дама, которой вы дарите свою дружбу и покровительство, находится где-то поблизости, всего один шаг – и мы его сделали.

– Фридрих всегда был слишком болтлив! – немного смягчившись, произнесла старая графиня. – И все же...

Фраза осталась незаконченной. Дверь открылась, пропуская гостя в охотничьем костюме, вошедшего с непринужденностью своего человека в доме.

– Говорят, вы уже встали, дорогая Валерия. Так что я решил зайти поцеловать вас, прежде чем погнаться за дичью... Но, может быть, я некстати? – прибавил граф Голоцени, с любопытством поглядывая на посетителей.

– Ни в коем случае, дорогой Александр. Я как раз собиралась послать за вами. С Эльзой случилась беда: в доме двое убитых, не говоря уж о том, что ранена моя внучка Лиза, а наша подруга похищена. Но прежде всего я должна представить вам этих господ, которые и принесли мне ужасную новость.

Голоцени жестом остановил ее, с явным недоверием устремив на обоих светлые глаза.

– Минуточку! Как получилось, что эти господа оказались на месте событий? Значит, им известна тайна, в которую вы так и не пожелали меня посвятить?

По его лицу ясно было видно, что новость для него оскорбительна, но графиню это не слишком заботило:

– Не говорите глупостей! Они оказались там по чистой случайности. Господин Видаль-Пеликорн – археолог, страстно увлеченный нашей гальштатскои культурой. Он ездил на раскопки вместе со своим другом, присутствующим здесь князем Морозини. Прибавлю, что оба они – друзья Лизы и что несколько дней тому назад моя внучка приехала к Эльзе, которую очень любит и... которая нуждалась в помощи.

– Значит, она живет в Гальштате?

– Поговорим об этом позже, если позволите! Господа, разрешите представить вам моего кузена, графа Голоцени, он служит в управлении иностранных дел.

Мужчины обменялись рукопожатиями, что, впрочем, отнюдь не способствовало росту взаимной симпатии: рука кузена была вялой, что ненавидели оба – и Альдо, и Адальбер. Они по очереди сжали безвольные пальцы. Зато взгляд дипломата был холодным и острым, как никогда: появление возле его кузины двух полных сил и довольно привлекательных иностранцев никакого удовольствия ему не доставило. Альдо, которому граф понравился не в большей степени, чем он тому, поспешил откланяться.

– Власти не замедлят сюда явиться, – заметил он, обращаясь к хозяйке дома. – Думаю, вам лучше принять их без посторонних. Если мы вам понадобимся – мы будем в гостинице «Елизавета».

– Надеюсь, не я вас спугнул? – почти елейным тоном осведомился граф.

– Никоим образом, – солгал Морозини. – У нас много дел, и к тому же мы хотели бы немного отдохнуть, тем более благодаря вашему присутствию, граф, мы можем надеяться, что госпожа фон Адлерштейн не подвергается более ни малейшей опасности. Чего нельзя было сказать до сих пор. Хорошенько ее охраняйте!

– Положитесь на меня! Я о ней позабочусь.

Предельно торжественный тон, каким были произнесены эти слова, как нельзя лучше соответствовал совету, данному Альдо – хотя, впрочем, это было скорее предупреждение, чтобы не сказать – угроза.

– Пожалуйста, приходите вечером, – попросила старая графиня, охваченная внезапным порывом, вызванным, должно быть, тревогой за внучку. – К тому времени будут новости, и вы поужинаете вместе с нами.

Оба друга, с охотой приняв приглашение, откланялись, вышли и молча сели в машину. Только когда они отъехали подальше, Адальбер выплеснул свои впечатления:

– Что за гнусный лицемер! Готов положить руку в огонь голову дать на отсечение, что этот человек по самую шею в заговоре против бедняжки Эльзы!

– Можешь сделать это без опаски! Ни голове, ни руке ничто не угрожает.

– А не опасно ли оставлять «бабушку» наедине с ним?

– Если он предпримет что-то против нее, то этим себя обнаружит. Не думаю, что он до такой степени безрассуден...

– Тогда зачем он явился? Не кажется ли тебе странным внезапное желание поохотиться, которое привело его в Рудольфскроне?

– Напротив, это совершенно естественно! Свободный доступ в дом, которым он пользуется, идеально устраивает его сообщников. Он пришел взглянуть, как дела у графини, проверить, знает ли она о несчастье и что по этому поводу думает, и, может быть, подать кое-когда... разумный совет.

– Да как же такая умная женщина может ему доверять? С первого взгляда видно, что он насквозь фальшивый!

– Это ее кузен. Ей ни на минуту не приходило в голову, что он способен ее предать. Хуже всего то, что его появление помешало нам признаться и предостеречь ее... А сейчас отвези-ка меня на вокзал!

– Зачем? Разве ты не собираешься хоть немного поспать?

– Посплю в поезде. Хочу съездить в Зальцбург и взять там напрокат машину – не такую заметную и, по возможности, менее шумную. Это же не автомобиль, а прямо-таки рекламное ревю... а нам надо бы передвигаться незаметно!

– Только оставь свои княжеские замашки и не возвращайся на «Роллсе», – проворчал Адальбер, уязвленный в своей любви к маленькой красной тарахтелке.

Альдо вернулся под вечер на сером «Фиате», скромном и незаметном, как монашеское платье. Автомобиль был надежен, легок в управлении и почти бесшумен, но Морозини пришлось его купить. В городе Моцарта напрокат давали только огромные лимузины да еще с шофером в придачу.

Довольный своей покупкой, он поставил машину под деревьями на берегу Трауна, неподалеку от гостиницы, спокойно проспал часа два, после чего принялся приводить себя в порядок, готовясь к ужину в Рудольфскроне. Адальбер куда-то ушел.

Альдо вытирался после душа, когда археолог, даже не постучавшись, ворвался в ванную. Глаза у него горели, щеки разрумянились, а светлые волосы были взлохмачены сильнее обычного.

– У меня куча новостей, – завопил он, – и не каких-нибудь! Во-первых, на вилле кто-то появился: ставни открыты, из труб валит дым... Кстати, насчет дыма, не дашь ли ты мне сигарету? У меня кончились...

– Возьми на секретере, – сказал Альдо, едва успевший обмотать бедра полотенцем. – Действительно, новость, но у тебя, похоже, в запасе есть и другая? Ты сказал «во-первых».

– Другая еще лучше, поверь мне! Пока я бродил вокруг дома с усталым видом скучающего туриста, подъехала машина и остановилась у ворот, те почти сразу распахнулись, но недостаточно быстро для того, чтобы помешать мне разглядеть пассажира. Ни за что не угадаешь, кто это был!

Даже и пробовать не стану, – смеясь, ответил Альдо, – Не хочу лишать тебя удовольствия, – прибавил он, поднося бритву к намыленной щеке.

– Положи-ка пока это орудие, – посоветовал Адальбер, – не то сам лишишься уха! В машине сидел граф Солманский.

Ошеломленный Морозини перевел взгляд с лезвия на довольную физиономию друга.

– Что ты сказал?

– То, что ты слышал. Охотно допускаю, что в это трудно поверить, но нет ни малейших сомнений – это действительно был наш милый Солманский, нежный тесть бедняги Эрика Фэррэлса, а в будущем, как знать, может, и твой. Все при нем: дурацкий вид, римский профиль и монокль. Если только это не его безупречный двойник, значит, он собственной персоной.

– Я думал, он в Америке.

– Надо полагать, теперь его там нет. Ну а что до того, чем он занимается здесь...

– Нетрудно догадаться? – предположил Морозини, уже успевший прийти в себя и собравшийся продолжить бритье. – Во вчерашней драме без него, конечно, не обошлось. Я был почти уверен, что эта Гуленберг причастна к двойному убийству, теперь же голову даю на отсечение. То, что Солманский у нее появился, – все равно что расписка в этом. Мы оба знаем, на что он способен...

– ...особенно когда речь идет о камнях из нагрудника. Откуда он мог узнать, что это – тот самый опал?

Но ведь Симон Аронов узнал. Почему же не узнать его заклятому врагу? Не забудь, что Солманский считает, будто обладает и сапфиром, и алмазом, я убежден, что кража из Тауэра – его рук дело.

– Я тоже, и, кстати, у меня, кажется, появилась идея...

Присев на край ванны, уставившись в потолок и округлив рот, Адальбер принялся следить за колечками дыма от своей сигареты. Альдо воспользовался передышкой, чтобы закончить бритье, затем повернулся к другу:

– Ставлю десять против одного, что знаю, какая у тебя идея!

– Да?

– Уж не собираешься ли ты посоветовать милейшему суперинтенданту Уоррену пройти несколько запоздалый курс лечения целебными водами Бад-Ишля?

– Именно, – признался археолог. – К сожалению, я совершенно не представляю себе, чем он может быть нам полезен. Здесь он не располагает никакой властью...

– Не сомневаюсь, он вполне способен себе ее обеспечить. В конце концов, он идет по следу международного вора, и, коль скоро дело касается драгоценностей короны, он должен быть готов извернуться как угодно... Разумеется, при условии, что у него есть хоть хвостик улики... Итак, вывод: напиши ему! Во всяком случае, хуже от этого не станет.„ А теперь дай мне спокойно одеться и сам последуй моему примеру.

Через час, накинув поверх смокингов удобные местные лодены, они сели в «Амилькар», к которому госпожа фон Адлерштейн уже привыкла, и отправились в Рудольфскроне. Там их ожидал сюрприз: Днем приехала Лиза. По приказу бабушки, которой невыносима была мысль о том, что раненая внучка страдает вдали от нее, большой черный лимузин – тот самый, который октябрьской ночью выезжал из замка Адлерштейнов, – отправился встречать ее на пристань, а Иозеф с одним из самых крепких лакеев переплыли озеро на пароходе и привезли девушку, закутанную в теплые одеяла и снабженную самыми горячими напутствиями Марии Браунер. Она неплохо себя чувствовала и сейчас отдыхала у себя в комнате. Друзей пригласили подняться к ней.

– Лиза будет рада вас видеть, – сказала графиня. – Она несколько раз про вас спрашивала, Иозеф вас проводит.

Ни Альдо, ни Адальбер не любили атмосферы комнат, где лежит тяжелобольной, однако Лиза была не из тех, кто позволяет создавать ее вокруг себя. Несмотря на то, что днем ей пришлось совершить утомительную поездку, она приняла их, лежа в шезлонге в прелестном домашнем платье из белого с голубым отливом шелка. Она была бледна, в скромном вырезе платья виднелся краешек бинта на плече, но ее манера держаться, исполненная граничащей с вызовом гордости, напоминала поведение ее бабушки в тот день, когда она приняла их впервые. Лиза встретила гостей словами:

– Слава богу, вы здесь! Есть новости?

– Погодите! – перебил ее Морозини. – Не вы, а мы должны интересоваться новостями. Скажи те сначала, как вы себя чувствуете?

– А как по-вашему? – спросила она с лукавой улыбкой, которой прежде он у нее не замечал.

– Никто и не заподозрил бы, – вставил Адальбер, – что вчера из вашего плеча извлекли револьверную пулю. Вы похожи на палевую розу!

– Вот кто умеет разговаривать с женщинами! – вздохнула Лиза. – Чего не скажешь о вас, князь!

– Да я и пробовать не стану. Во время нашего с вами сотрудничества мы уделяли слишком мало внимания стилю «мадригал». Впрочем, замечу, это – ваша вина.

– Не будем больше об этом. Перейдем лучше к волнующим нас событиям. Я уже спрашивала, есть ли у вас новости. Так есть?

– Да, но, боюсь, вы примете их так же плохо, как сделала бы ваша бабушка, если бы, конечно, нам вздумалось поделиться ими с ней.

– Вы что-то скрыли от нее?

– Не представляю, как мы могли бы поступить иначе, – снова вмешался Адальбер. – Вы в состоянии себе представить, что было бы, если б в светской беседе мы признались ей, что в течение двух часов, распластавшись на террасе этого дома, мы подслушивали секретный разговор, который она вела с неким Александром...

– Голоцени? Ее кузеном? А почему он вас заинтересовал?

– Мы дойдем и до этого, – снова заговорил Альдо, – но, прежде чем рассказывать дальше, мы хотели бы знать, что вы о нем думаете, как к нему относитесь.

Чтобы лучше обдумать ответ, Лиза подняла к потолку большие темные глаза, потом вздохнула:

– Никак! Или почти никак! Он один из тех дипломатов, всегда вылощенных, но вечно без денег, умеющих с чувством целовать патрицианские ручки, но не способный достичь вершин карьеры. Два-три человека такого рода всегда болтаются при посольствах и в правительственной среде. Очень любит деньги...

– Прекрасно! – Альдо расцвел внезапной улыбкой. – После такой характеристики Адальберу будет намного легче рассказать вам про нашу вылазку, про то, что мы подслушали и что увидели потом. Он прирожденный рассказчик!

Теперь уже Видаль-Пеликорн расцвел, словно подсолнух, которого коснулся ласковый солнечный луч. Он бросил на Морозини исполненный благодарности взгляд – ведь тот дал ему возможность блеснуть перед девушкой, что все больше и больше занимала его мысли. В наилучшем расположении духа он со всем блеском остроумия, в подробностях описывал ночную сцену, а главное – то, что последовало за ней: странное и очень короткое посещение Александром виллы, только что перешедшей в собственность баронессы Гуленберг.

Лиза слушала внимательно, однако не удержалась от замечания; сопровождавшегося полуулыбкой:

– Подслушивать под окнами – это что-то новенькое! Вот уж не предполагала, что вы способны на такое. Тем более – под окнами друзей.

– Позволю себе напомнить вам, что вплоть до сегодняшнего дня графиня вовсе не считала нас своими друзьями. И, разумеется, если то, что мы услышали, кажется вам забавным...

Рука легла на руку Морозини.

– Не сердитесь! Моя совершенно неуместная ирония – всего лишь маска тревоги. То, что вы узнали, более чем серьезно, и надо немедленно сообщить об этом бабушке. Что до меня, то я не так уж сильно удивлена: мне никогда не нравился этот кузен!

Она проворно вскочила и направилась было к двери, но Адальбер удержал ее, схватив за полу юбки:

– Не спешите так! Не исключено, что сейчас важнее другое.

– Да что же, господи? Я хочу, чтобы этот субъект немедленно покинул наш дом!

– Ну да, и ускользнул бы от нас, и нам бы стоило адских трудов снова его настигнуть? – усмехнулся Альдо. – Вы рассуждаете, словно безрассудная девчонка! Здесь он, по крайней мере, у нас на глазах. Чутье подсказывает мне, что он может привести нас к Эльзе!

– Вы бредите? Он не слишком умен, зато хитер, как старый лис...

– Возможно, но даже старые лисы иногда попадаются на улыбку хорошенькой девушки, – ответил Альдо. – Так что вы будете с ним обворожительны, моя милая, даже если...

Темные глаза стали еще темнее от гнева.

– Во-первых, я не ваша «милая», а во-вторых, вы не заставите меня любезничать с этим старым козлом! Представьте себе, он, в его-то возрасте, вздумал на мне жениться!

– И он тоже? Да вы прямо-таки представляете опасность для общества!

– Не грубите! Если мои собственные чары кажутся вам недостаточно сильными, так знайте: деньги моего отца делают меня неотразимо привлекательной. Собственно говоря... я никогда не была так счастлива, как в те два года, когда скрывалась под обносками Мины, – прибавила она с горечью, тронувшей Морозини: до сих пор ему как-то не приходила в голову эта сторона вопроса.

Расстроенный тем, что невольно обидел Лизу, Альдо хотел было взять ее за руку, но в эту минуту где-то в глубине дома прозвонил обеденный колокол.

– Идите к столу! – вздохнула Лиза. – Увидимся позже...

– А вы не пойдете?

– У меня есть прекрасное оправдание для того, чтобы не видеть физиономию Голоцени. Так позвольте мне им воспользоваться!

– Я понимаю ваши чувства, – мягко сказал Адальбер, – но, возможно, вы поступаете опрометчиво. Для такого человека, как он, и трех пар глаз и стольких же пар ушей может оказаться недостаточно.

– Обходитесь своими, только не забудьте зайти попрощаться со мной перед уходом!..

Лиза надеялась спокойно поразмышлять в одиночестве, но надеждам ее не суждено было сбыться. Не успела она произнести последнюю фразу, как в комнату вихрем ворвалась ее бабушка. Казалось, старая графиня страшно взволнована. За ней тенью следовал Александр.

– Смотри, что нашел Иозеф! – закричала она, протягивая внучке листок бумаги. – Письмо лежало на обеденном столе, рядом с моим прибором. Нет, наглость этих негодяев и правда не знает границ, раз они осмеливаются проникнуть в мой собственный дом!..

Девушка протянула руку к записке, но Морозини оказался проворнее и перехватил ее. Одного беглого взгляда хватило, чтобы прочесть короткое и предельно грубое послание:

«Если вы хотите увидеть девицу Гуленберг живой, вы должны исполнять наши приказания и ни в коем случае не обращаться в полицию. Приготовьтесь отнести драгоценности завтра вечером, куда – вам будет сообщено позже».

– Вы можете предположить, каким образом письмо к вам попало? – спросил Морозный, отдав записку Лизе.

– Ни малейшего представления! Я ручаюсь за моих слуг, как за себя, – ответила графиня. – Но одно из окон в столовой было приоткрыто, и Иозеф считает...

– Что записку бросили в окно? Но, если только она не наделена собственной жизнью, кто-то должен все же был ее бросить. Позволите ли мне взглянуть? Останься с дамами, Адальбер, – прибавил он, без всякого выражения глянув на Голоцени. – Я, наверное, справлюсь и один...

Старый дворецкий проводил его в столовую, где на длинном столе, за которым могло поместиться человек тридцать, был накрыт ужин на четверых; прибор хозяйки дома действительно стоял ближе других к окну, так и оставшемуся открытым.

Морозини огляделся, не говоря ни слова, высунулся в окно, чтобы посмотреть, далеко ли до земли, и, наконец, вышел из комнаты, попросив Иозефа принести электрический фонарик. Они вместе обошли вокруг дома и оказались под окном столовой.

Столовая располагалась на одном уровне с террасой, но не была связана с ней никаким переходом, так что доступ извне был затруднен. При помощи фонарика Альдо удостоверился, что нигде нет признаков постороннего вторжения – в такую сырость на влажной почве и на стенах непременно остались бы следы. Никто не потревожил и опустевшие цветники, окружавшие виллу. Все это только подтверждало первое впечатление, которое сложилось еще тогда, когда он взял в руки записку. Ее явно принес кто-то из домашних, и, раз слуг нельзя было заподозрить, оставался только один человек, чье участие в заговоре было несомненным, – Голоцени.

– Нашли что-нибудь? – спросила графиня, когда князь присоединился к обществу в маленькой гостиной.

– Ничего, сударыня! Надо полагать, вашим врагам помогает некий крылатый дух... или, может быть, сообщник?

– Я отказываюсь об этом говорить!

– Никто не смеет вас заставить. Тем не менее какое-то объяснение все-таки должно же быть?

– Что касается меня, – мелодичным голосом произнес Голоцени, – я раздумываю, не вы ли, князь, или ваш друг могли бы нам его предложить! Все же вы здесь – единственные посторонние люди.

– Только не для меня! – ледяным тоном перебила его Лиза, появляясь в эту минуту в дверях. На девушке было длинное платье зеленого бархата. – Если вы будете продолжать в том же духе, Александр, я вообще перестану с вами разговаривать!

– Ну, вы ведь не сделаете этого, дорогая... драгоценнейшая Лиза? Вы же знаете, до какой степени я восхищаюсь вами, и...

– Восхищаться можно и за столом! – вмешалась графиня. – Если я правильно понимаю, дорогая моя, ты решила к нам присоединиться?

– Да. Я уже велела Иозефу поставить для меня прибор.

Предваренный таким образом обед вышел мрачным и безмолвным – другого нельзя было и ждать. Погруженные в собственные мысли, собравшиеся лишь изредка обменивались короткими фразами. Так продолжалось до тех пор, пока Голоцени не осмелился поинтересоваться, как его кузина собирается реагировать на послание похитителей.

– Что за дурацкий вопрос! Что мне остается делать, как не повиноваться, а вам должно быть известно, что мне ненавистно само это слово! Так что я дождусь следующего известия, а потом... Иозеф забрал драгоценности из тайника и привез их сюда в тот же день, что и Лизу.

– Не торопитесь, бабушка! – сказала Лиза. – Мне кажется, прежде чем платить выкуп преступникам, надо убедиться в том, что Эльза жива. Слишком просто потребовать выкуп, а потом, получив его, избавиться от обременительного свидетеля... если только они не избавились от него раньше. Мы имеем дело с людьми, ни во что не ставящими человеческую жизнь: им ничего не стоит совершить еще одно убийство.

– Что же ты предлагаешь?

– Я пока еще не знаю, как поступить, но в одном уверена: в полицию обращаться не следует. К тому же, мне кажется, местные полицейские не справятся с такой сложной работой и наверняка запросят помощи из Вены. Кстати, – прибавила она, обернувшись к Голоцени, – вы, наверное, завтра вернетесь в столицу. Я надеюсь, вы тоже сохраните молчание и не кинетесь подключать к этому делу ваши «высокие связи»?

Возмущенный граф так вздернул подбородок, что бородка образовала с тощей шеей прямой угол.

– Вы меня словно за дурака считаете, Лиза! Я не сделаю ничего такого, что могло бы причинить вам неприятности. Впрочем, я намерен здесь задержаться. Мысль о том, чтобы бросить вас обеих одним выпутываться из таких затруднений, для меня просто невыносима. Я хочу оберегать вас... если вы мне это позволите, – прибавил он, умильно взглянув на кузину. Та ответила ему ласковой, хотя и немного усталой улыбкой.

– Это очень мило с вашей стороны! – сказала она. – Разумеется, вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Ваша преданность трогает нас: и Лизу, и меня...

Если девушка в тот момент и испытывала какое-либо чувство, то никак не признательность и еще меньше того – радость, однако Голоцени повернулся к ней с такой ослепительной улыбкой, словно она только что пообещала ему свою руку.

– Превосходно! В таком случае, не пора ли закончить обед? Все сегодня устали, а наша дорогая Лиза нуждается в отдыхе.

Смысл его слов был совершенно ясен. «Он выставляет нас за дверь, – подумал Морозини. – Мы явно его стесняем!..» Но графиня встала из-за стола и словно в подтверждение его слов проговорила:

– Признаюсь, я действительно устала. Если желаете, господа, – прибавила она, обращаясь к гостям, – мы выпьем кофе, после чего расстанемся до завтра.

– Мне кофе не нужно, графиня! – сказал Адальбер. – Я и так слишком много его пью, еще чашка – и я вообще не смогу заснуть.

Альдо, в свою очередь, тоже попросил разрешения откланяться, и пока Адальбер, догадавшись, что его другу нужно дать время, затягивал прощание, читая госпоже фон Адлерштейн и ее кузену небольшую лекцию о формулах вежливости, принятых в Древнем Египте, Морозини вслед за Лизой вышел в галерею, куда выходили двери всех парадных комнат.

– Вы сможете оставить открытой какую-нибудь наружную дверь?

– Наверное, да... кухонную. А что?

– Сколько времени уйдет на то, чтобы все погрузилось в сон и безмолвие? Час?

– Маловато. Скорее два. Но что вы собираетесь делать?

– Увидите. Через два часа мы будем в вашей спальне... И раздобудьте нам веревку!

– В моей спальне? Вы с ума сошли!

– Я сказал «мы», а не «я»! Не делайте дурацких выводов и доверяйте мне хоть немного! Впрочем, если вы предпочитаете ждать в кухне, я не могу вам запретить... Адальбер! – тут же громко окликнул он. – Наша хозяйка нуждается в отдыхе. А отнюдь не в лекции!

– В самом деле! Это непростительно! Тысяча извинений, дорогая графиня...

Почти сразу после этого все трое вышли в галерею, где застали Морозини в одиночестве, с сигаретой в руке. Лиза улетучилась, словно легкий дымок.

Видимо, чтобы удостовериться, что гости уехали, Голоцени проводил их до машины, и Адальбер, желая доставить ему удовольствие, завел мотор на полные обороты.

– Ты принял какое-то решение? – спросил он, сломя голову летя через темный парк.

– Да. Мы вернемся через два часа. Лиза устроит так, чтобы дверь черного хода была не заперта...

– А собаки? О них ты позабыл?

– Она про собак ничего не сказала. Может быть, их не спускают, когда в доме гости? Ладно, мы примем свои меры!

Меры заключались в тарелке холодного мяса, которую два приятеля под предлогом, что их очень скудно накормили за ужином, велели принести в их комнаты, для пущего правдоподобия потребовав в придачу бутылку вина. Большая часть этой бутылки была вылита в умывальник. Часом позже, сменив смокинги на более подходящую для ночной вылазки одежду, они потихоньку выбрались из гостиницы и направились к берегу реки, где Альдо оставил свой новый «Фиат».

Подъехав поближе к замку, они спрятали машину в рощице, где прежде прятали «Амилькар», и дальше пошли пешком; у каждого в кармане плаща лежало по свертку с мясом-.

Однако угощение им не пригодилось: собак не было видно. В изящном замке не светилось ни одного окна. Испытав огромное облегчение, друзья с максимальной осторожностью бесшумными шагами приблизились к двери черного хода и еще тише отворили деревянную створку – она даже не скрипнула под рукой Морозини.

– Надеюсь, я заслужила похвалу? – послышался приглушенный голос Лизы. – Я даже позаботилась о том, чтобы смазать петли...

Девушка сидела на табурете, освещенная стоявшим рядом с ней на столе потайным фонарем с откинутой заслонкой. Она тоже переоделась: толстая шерстяная юбка, свитер с высоким воротом и уличные башмаки на мгновение воскресили в памяти Альдо покойную Мину.

– Отличная работа, – шепнул он, – но зачем вы сидите здесь? Вы еще не оправились, а нам нужно только, чтобы вы показали нам комнату вашего друга Александра.

– Что вам от него надо? Вы же не... убьете его? – спросила Лиза, встревоженная тем, что в голосе Морозини, обычно теплом и чуть глуховатом, слышались металлические нотки, выдававшие предельную решимость.

Негромкий смех Адальбера ее успокоил.

– За кого вы нас принимаете? Конечно, он не заслуживает лучшей участи, но мы хотим всего-навсего его похитить.

– Похитить? И куда вы его денете?

– Отведем в тихое местечко, где его можно будет допросить подальше от чутких ушей, – ответил Альдо. – Прибавлю, что мы отчасти рассчитываем на вас, чтобы найти такой уголок.

Девушка, нимало не смутившись такими планами своих друзей, принялась размышлять вслух:

– Есть старый сарай, где хранят упряжь, но он слишком близко от нового и от конюшен. Лучше всего сарайчик садовника. Только скажу вам сразу – Голоцени нет в его спальне...

– Тогда где он?

– Где-то в парке. У него страсть к ночным прогулкам. Даже в Вене он иногда выходит выкурить сигару под деревьями на Ринге. Бабушка это знает и никогда не спускает собак, когда он здесь. Вам еще повезло, что вы не наткнулись на него, когда шли сюда: он мог позвать на помощь.

– Никого он не позвал бы, и я, напротив, считаю удачей то, что он оказался вне дома. Меньше придется трудиться...

– Парк большой. Вы что, надеетесь отыскать его в полной темноте?

Адальбер, которого безбожно клонило в сон, с хрустом зевнул, потом со вздохом сказал:

– Видимо, из-за вашего ранения ваш блестящий ум не вполне способен осознать положение дел. Мы не собираемся за ним гоняться: мы его подождем. Вы принесли веревку?

Лиза взяла веревку с соседней скамейки, потом, ничего не ответив, закрыла дверь кухни и провела друзей через погруженный в темноту дом до большой парадной двери, где так легко было спрятаться в тени козырька над входом.

– Весьма примечательна эта прогулочная мания у человека такого возраста, – заметил Видаль-Пеликорн. – Особенно в те дни, когда погода вовсе не располагает любоваться звездами!

– Зато как удобно! – сквозь зубы бросил Аль до. – Прекрасный способ никем не замеченным переговорить с сообщниками... Тише! Мне кажется, он идет...

Гравий захрустел под спокойным размеренным шагом графа. Красный огонек сигары вспыхнул, затем описал красивую дугу – курильщик выбросил окурок. После этого шаг ускорился, и вскоре на фоне ночного неба возле крыльца возник силуэт человека. Альдо стоял наготове у входа: он с силой выбросил вперед кулак. Удар пришелся в подбородок, и Голоцени без звука рухнул на землю...

– Хороший удар! – оценил Адальбер. – А теперь давайте его свяжем и унесем...

– Не забудьте заткнуть ему рот! – напомнила Лиза, протягивая свернутый в комочек носовой платок и косынку...

Морозини, не отрываясь от дела, тихонько засмеялся:

– Вы далеко продвинулись на преступном пути, милая моя Лиза! Не хотите ли теперь нас проводить?

Она подняла предусмотрительно захваченный фонарь, но не открыла его.

– Сюда! Предупреждаю: это довольно далеко, а носилок у нас нет...

– Мы понесем его по очереди, – сказал Альдо, в лучших традициях пожарных взвалив на плечо большое, безвольно обвисшее тело.

Они шли, передавая ношу друг другу, добрых десять минут, пока добрались до стоявших в глубине парка низких строений, укрытых большими деревьями и отгороженных от дома густым кустарником. Лиза открыла дверь, засветила фонарь и вошла в довольно просторный сарай, где в восхитительном порядке были сложены разнообразнейшие садовые инструменты. Она поставила фонарь на стол. Морозини тем временем освободил Адальбера от груза, который тот нес последние несколько сот метров, и не слишком бережно уложил графа на земляной пол. Граф застонал. Он пришел в себя и вращал над кляпом горевшими злобой глазами.

Альдо присел рядом, извлек из кармана револьвер и сунул ему под нос.

– Поскольку нам надо задать несколько вопросов, мы вернем вам способность говорить. Но предупреждаю, если вам вздумается закричать, я вынужден буду повести себя весьма нелюбезно!

– Ив любом случае, – сказала Лиза, – никто вас не услышит, «дорогой» Александр. Так что я горячо вам советую отвечать на вопросы этих господ как можно более спокойно. Самый удобный момент Для того, чтобы продемонстрировать ваши дипломатические таланты... Ну так как, договорились? Не будете кричать?

Пленник отрицательно покачал головой.

Тогда Адальбер, в свою очередь, опустился на колени, развязал косынку и вытащил кляп изо рта графа; Альдо тем временем с изумлением наблюдал за новым перевоплощением бывшей своей помощницы: Лиза, казалось, с легкостью вошла в образ хладнокровной, решительной и, по-видимому, неумолимой вершительницы правосудия.

Голоцени тоже это почувствовал, ибо он не только не закричал, но едва выдавил из себя вопрос:

– Вы, Лиза... Вы считаете меня своим врагом?

– Я обращаюсь с вами в точности как те, кто похитил Эльзу Гуленберг и убил ее слуг...

– А я-то здесь при чем?

– Если вы ни при чем, – вмешался Морозини, – тогда объясните нам, что вы делали в ночь с шестого на седьмое ноября на вилле, купленной госпожой Гуленберг, после тайной встречи с графиней здесь, в замке Рудольфскроне?

Во взгляде пленника, когда он поднял глаза на обвинителя, промелькнул искренний испуг, но это длилось не более мгновения. Почти сразу тяжелые сморщенные веки опустились, и он произнес:

– Можете задавать любые вопросы, какие вам будет угодно, я ни на один не отвечу...

9

В САРАЕ САДОВНИКА

За этим заявлением Голоцени последовало минутное молчание: каждый из трех остальных участников сцены переваривал его в соответствии со своим темпераментом. Первым отреагировал Адальбер.

– Поведение, достойное римлянина! – хихикнул он. – Но я сильно удивлюсь, если вы сумеете долго так продержаться...

– Не вижу, что могло бы меня заставить его изменить.

– О, это вы увидите очень скоро! Мы с моим другом Морозини терпеть не можем затягивать дела, а после того, как вы столь любезно поместили в тарелку госпожи фон Адлерштейн эту писульку, нас даже несколько лихорадит.

Александр яростно запротестовал:

– Не я положил туда ультиматум!

– Поскольку вы не желаете отвечать на наши вопросы, мы не станем спрашивать, кто это сделал, и будем считать, что этот гнусный подарочек принесли вы. Точно так же мы будем считать, что вы – один из преступников, совершивших двойное убийство в Гальштате, и что вы похитили и держите в заточении ни в чем не повинную женщину. Следовательно, у нас есть все основания относиться к вам как к преступнику, и это повлечет за собой некоторые неприятности для вас.

– Я никого не убивал! За кого вы меня принимаете? За бандита?

– Вам только что сказали, что вы собой представляете, – ответил Альдо, разгадавший, какую игру ведет его друг. – Так что ответьте хотя бы на один простой вопрос: как вы предпочитаете умереть, быстро или медленно? Поскольку пользы от вас никакой, а время поджимает, лично я склоняюсь к короткой расправе...

Эй, не торопись! – шепнул Видаль-Пеликорн. – Учитывая тяжесть проступка этого господина, я скорее склоняюсь к чему-то более... изощренному. Не стану требовать разрезания на десять тысяч кусков, принятого у китайцев, поскольку на это уйдет несколько часов, но все-таки меня вполне устроила бы пытка святого Себастьяна на современный лад. Мы могли бы начать, к примеру, с пули в колено, потом в бедро... в живот и так далее...

– Вы с ума сошли? – прохрипел Голоцени. – А вы, Лиза, вы позволяете этому человеку такое при вас нести и даже не вмешиваетесь? Разумеется, это потому, что вы уверены: ничего подобного эти люди не сделают... Впрочем, на звуки выстрелов сбегутся...

Лиза одарила его полной лукавства улыбкой:

– В этих краях ружейные выстрелы слышны днем и ночью. Что касается угроз Адальбера, я на вашем месте приняла бы их всерьез.

– Ну, знаете! И какая им польза от того, что они меня убьют? Это не вернет вам Эльзу...

– Нет, но тем самым земля избавилась бы от лживого, корыстного и чудовищно скучного человека. Со своей стороны, я вижу здесь только преимущества, – заключила девушка.

– Но я же говорю вам, что никого не убивал, никого не ранил и никого не похищал! Вы же знаете, Лиза, как вы мне дороги. Как убедить вас, что я не преступник?

– Скажите правду. Я готова поверить, что на ваших руках нет крови, но я хочу знать во всех подробностях, какую роль вы сыграли в этой печальной истории. И, если вы хотите, чтобы я с вами еще разговаривала, не пытайтесь лгать!

– Но, Лиза, клянусь вам...

Только не клянитесь! И запомните хорошенько: если вы откажетесь нам помогать и если – что весьма сомнительно – вам сохранят жизнь, знайте, что положение ваше станет невыносимым. Об этом позаботится мой отец, а его финансовые возможности и прекрасные отношения, которые он поддерживает с вашим правительством, вам известны. Понятно? Голоцени кивнул, но продолжал молчать, видимо, обдумывая то, что услышал. Должно быть, размышления оказались плодотворными, потому что он поднял на Лизу покорный взгляд.

– Задавайте ваши вопросы! – выдохнул он. – Я готов на них отвечать...

– Вот и умница! – похвалил его Морозини. – Спасибо за помощь, Лиза! Теперь начнем: это вы положили на стол записку?

– Да. Ее передали мне сегодня днем во время охоты.

– В каких вы отношениях с госпожой Гуленберг?

– Послушайте, если нам надо поговорить, я хотел бы продолжать разговор, сидя на одной из этих скамеек. Мне очень неприятно валяться у ваших ног, как собака...

Друзья исполнили его желание и посадили туда, куда он просил, но веревки с него не сняли.

– Ну вот! – сказал Адальбер. – Так как насчет баронессы?

Внезапно смутившись, Александр отвернулся, чтобы не встречаться глазами со стоявшей перед ним Лизой.

– Она моя любовница... уже три или четыре года. Как вам известно, она вторая жена приемного отца Эльзы, и она считает, что к ней как к наследнице покойного Гуленберга должны перейти драгоценности. Она поклялась вернуть их...

– Ценой крови? – презрительно спросил Морозини. – А вы? Вы сочли естественным помочь ей в этом преступном предприятии? Что она вам обещала? Поделиться с вами?

– Дать мне часть драгоценностей. Они очень дорого стоят, а я, к несчастью, потерял почти все состояние. К тому же, если бы вы ее увидели, вы бы поняли. Это... очень красивая, очень соблазнительная женщина, и, признаюсь, она меня... околдовала...

Смех Лизы несколько разрядил напряженную атмосферу.

– Колдовство, жертвой которого вы пали, не мешало вам досаждать мне вашими любезностями... и охотиться за моим приданым? Вот что, оказывается, называется искренним чувством!

– Но ведь это так! У всех мужчин нашего круга были любовницы до того, как они влюблялись в юных девушек и вступали в брак...

– Староваты вы для юной девушки, – перебил Альдо. – Вернемся к вашей подружке: в ее доме видели человека, которого я слишком хорошо знаю. Признаюсь, не могу понять, как он там оказался. Я говорю о графе Солманском.

На застывшем лице Голоцени появилось непритворное удивление, однако к нему примешивалось нечто, похожее на надежду:

– Вы его знаете?

Морозини пожал плечами и спрятал ставшее ненужным оружие.

– Кто может похвастаться тем, что знает подобных людей? Мы слишком часто с ним встречались в ущерб нашему душевному спокойствию. Очень любопытно, что он всегда как бы ненароком оказывается там, где появляются легендарные драгоценности, и всегда пытается их присвоить самыми неправедными путями. А теперь возвращаюсь к своему вопросу: что он делает в Ишле вообще и в доме баронессы в частности?

– Все! Все, что пожелает! – выкрикнул пленник с яростью, по всей видимости, давно копившейся в его душе. – Он хозяин! Повелитель!.. Стоило ему приехать, и Мария больше никого не желает слушать! Он приказывает, он решает, он... карает! Другим оставлена одна возможность – молча преклоняться!

– Забавно! – заметил Адальбер. – Но по какому праву? По праву главаря банды, главнокомандующего? Не ввалился же он в одно прекрасное утро в дом к этой женщине, без всякого предупреждения объявив себя властелином?

– Нет. Мария много раз говорила мне о своем брате, но таким я его себе не представлял!

– О брате? – в один голос спросили оба друга.

– Ну да! Мария полька, но много лет она вообще ничего не говорила о своей семье. Видимо, они были в ссоре. А потом вдруг рассказала. Это было в прошлом году, во время нашумевшего в Англии процесса по поводу смерти Эрика Фэррэлса. Мария была потрясена, и вот тогда она и заговорила со мной об этих людях...

– И, значит, до брака с Гуленбергом она была Марией Солманской?

– Наверное, да... не представляю, как могло быть иначе...

Морозини и Видаль-Пеликорн быстро переглянулись. Они очень хорошо представляли себе, как могло быть иначе, поскольку Солманский на самом Деле был вовсе не поляком, а русским, и его настоящая фамилия была Орчаков. Так что можно было смело спорить, что отношения между ним и баронессой – она, вполне вероятно, действительно полька! – были по природе своей менее всего братскими... Впрочем, Лиза высказала на этот счет свое мнение:

– Надо будет спросить у моей бабушки, но я в первый раз слышу, что мачеха Эльзы – иностранка!

– Сейчас это второстепенный вопрос. Главное сейчас – Эльза. Надо найти ее, и побыстрее! Уверен, – прибавил Морозини, обращаясь к пленнику, – вам известно, где она.

Тот не ответил и даже крепко сжал губы, что в сложившихся обстоятельствах выглядело глуповатым.

– О нет! – простонал Альдо, неохотно вытаскивая оружие. – Неужели вы начнете все сначала? Или вы будете говорить, или, клянусь, я сейчас выстрелю!

– Минутку, – вмешался Адальбер. – Мне надо еще кое-что ему сказать. Потом делай с ним что хочешь. Если я правильно вас понял, дорогой граф, вы не слишком любите Солманского? И даже, осмелюсь сказать, вы его боитесь. Так или нет?

Тот посмотрел на него потерянным взглядом:

– Истинная правда! Я ненавижу этого человека! Если бы не он-, мы все сделали бы, не пролив ни капли крови, но он – настоящий зверь...

– Ну так перейдите в другой лагерь! – предложила Лиза. – Еще не поздно. Скажите нам, где прячут Эльзу, а мы, когда выдадим полиции ваших сообщников, забудем про вас. Вы успеете бежать...

– Куда? – воскликнул он, снова охваченный яростью. – Я потеряю свою долю драгоценностей...

– Эту долю вы скорее всего не получите, –перебил его Альдо.

– Солмански не любит делиться!

– ...и свое положение я тоже потеряю, раз мне придется бежать.

– Это, возможно, удастся уладить, – сказала Лиза. – В самом худшем случае мой отец мог бы выплатить вам компенсацию. Остается узнать, во сколько вы цените вашу любовницу! Если вы ею дорожите; думаю, вы несколько встревожены?

– Я дорожу только вами! Только ради вас я хотел снова разбогатеть. Что бы вы ни думали на этот счет, но я женился бы на вас и без приданого, если бы вы только захотели.

– Браво! – захлопал в ладоши Адальбер. – Вот это настоящее чувство, вот это чистая любовь! Ну... не совсем, если вспомнить о том, какими средствами вы воспользовались. Но мы отвлеклись: где мадемуазель Гуленберг?

– Ну, говорите же! – приказала Лиза, видя, что он снова начал колебаться. – Или, клянусь вам, не пройдет и часа, как вы окажетесь в руках полиции.

– И не в лучшем виде! – прибавил Морозини, приближая к колену Голоцени черное дуло револьвера. Безжалостный взгляд подтверждал, что князь не шутит. Граф испуганно застонал, закатил глаза, но инстинкт подсказывал ему, что он имеет дело не с убийцами и, возможно, если он будет хорошо держаться.;.

Его последняя надежда развеялась, когда ледяной голос от порога приказал:

– Стреляйте, князь! Этот жалкий тип достаточно поводил вас за нос!

Несмотря на то что она была в халате и одной рукой опиралась на трость, а другой – на руку с ног до головы закутанного в зеленый плащ Фридриха фон Апфельгрюне, госпожа фон Адлерштейн сильно смахивала на статую Командора. Узнав ее, Голоцени чуть не заплакал. Улетучилась его последняя надежда.

– Как вы здесь оказались, бабушка? – спросила Лиза.

– Этот вопрос следовало бы задать тебе, малышка. Тебе, раненой, полагается лежать в постели... Что касается нашего присутствия, – продолжала она, бросив суровый взгляд на внучатого племянника, – вы всецело обязаны этим нашему милому Фрицу. По своему обыкновению он явился без предупреждения и в совершенно неподходящее время. На улице ночевать ему не хотелось, он поднял на ноги весь дом, и тогда я заметила здесь слабый свет. Я приказала ему сопровождать меня, и вот таким образом мы сделались скромными свидетелями весьма интересной сцены. На этот раз, Фриц, твоя дурацкая выходка пошла на пользу.

– Спасибо, тетя Виви!.. Как ты себя чувствуешь, Лиза?

– Чудесно! Как видишь... Но, если нас станут прерывать каждые пять минут, мы никогда не узнаем, где держат взаперти Эльзу...

Альдо с легким поклоном протянул свое оружие старой даме.

– В конце концов, графиня, он ваш кузен. Вам начинать!

Она твердой рукой приняла револьвер, и тогда Голоцени сдался:

– В доме неподалеку от Стробля, на Вольфгангзее, но могу вас заверить, что с ней обращаются не как с пленницей. Более того – она пришла туда добровольно...

– Кто в это поверит?! – воскликнул Альдо. – Добровольно перешагнув через трупы близких людей? Значит, она совершенно потеряла рассудок?

– Нет. Вернее будет сказать: потеряла всякое представление о действительности. Достаточно было намекнуть, что ее рыцарь зовет ее, что он ее разыскивает и что на самом деле слуги были приставлены к ней только для того, чтобы помешать им встретиться.

– И ее никто не стережет?

– Стерегут, разумеется. К ней приставлена женщина, она ей прислуживает, и еще двое слуг, которых привел Солманский. Они день и ночь следят за ней.

– Но все-таки, – сомневалась графиня, – должна же она была в конце концов заметить, что ее друг не пришел на свидание? Или вы отыскали этого Рудигера и втянули его в свою преступную деятельность?

– Это было бы трудновато. Он умер от ран вскоре после окончания войны... Но я знал о его романе с Эльзой задолго до того, как вы мне о нем рассказали. Рудигер был одним из лучших агентов Франца-Иосифа...

– Называйте его императором, когда говорите о нем! – оборвала кузена госпожа фон Адлерштейн и с бесконечным презрением добавила: – Я не признаю за таким негодяем, как вы, права называть его просто по имени. Теперь дальше: откуда брались письма, которые я передавала Эльзе? И смотрите мне в глаза, пожалуйста! Когда так нагло обманываешь людей, надо иметь мужество выдержать их взгляд.

Очень медленно, словно боясь, что его испепелит пылающий гневом взгляд кузины, Голоцени поднял голову.

– Не добивайте меня, Валерия! Я признаю все, что вам будет угодно, в том числе – что я был орудием в руках Марии Гуленберг. Эти письма... их писал я. Что было совсем нетрудно: я нашел в посольстве несколько образцов почерка Рудигера. Мы хотели захватить Эльзу, чтобы заполучить ее драгоценности.

– Но ведь она ничего не носила, кроме орла с опалом.

– Да, но мы, воспользовавшись этим способом, получили бы и другие. К несчастью, до сих пор похищение не удавалось. В Опере мы ее схватили... но она ускользнула от нас. Что касается меня, то мне велели выпытать у вас, где она, но вы были предельно осторожны, а мы не могли круглый год за вами следить.

– Подумать только, что в наших жилах течет одна кровь и я вам так доверяла! – брезгливо отвернувшись от него, проговорила старая графиня.

Лиза подошла к ней и нежно обняла за плечи.

– Вам надо поскорее домой, бабушка!

– Тебе тоже! Но прежде я хочу знать, как поступят с Александром. По-моему, лучше всего вызвать полицию.

– Только не это! – возразил Альдо. – Его сообщники не должны знать, что он у нас в руках! Лучше всего держать его здесь взаперти, пока все не будет кончено. И, кроме того, мы должны задать ему еще несколько вопросов. Хотя бы выяснить точное расположение дома. То, что он нам сказал, представляется весьма расплывчатым:..

– О! – воскликнул Фриц. – Я быть способный его найти! Я совершенно знать страну!

– Бога ради, Фриц, говори по-немецки! – взмолилась Лиза. – У нас и без того положение достаточно трудное, а тут еще приходится расшифровывать твой немыслимый французский!

– Как хочешь, – пробурчал разочарованный юноша, – но только это правда, что я знаю в тех местах каждую травинку. Вспомни! Когда я был ребенком, у моих родителей там был дом. Ты несколько раз туда приезжала.

И действительно, никакого труда не составило выяснить, где находится искомое место. Фриц был очень доволен, поскольку смог во всем блеске покрасоваться перед своей ненаглядной кузиной.

– Я точно знаю, где это! – воскликнул он, победоносно взглянув на девушку. – Можем хоть сейчас отправляться! Всего каких-нибудь десять километров...

Учитывая положение пленника, можно было ожидать от него чего угодно, только не смеха. Впрочем, этот смех звучал вполне замогильно.

– Давайте, отправляйтесь туда, и вы рискуете взлететь на воздух. Дом заминирован...

– Заминирован? – переспросил Адальбер. – Как это?

– Очень просто: если поблизости появятся полицейские или другие слишком любопытные гости, люди, которые стерегут вашу Эльзу, взорвут дом. Там заложена бомба замедленного действия, это даст им время сбежать через озеро...

Наступило глубокое молчание, вызванное объявшим всех ужасом. Обе женщины с каким-то омерзением смотрели на человека, с которым их связывали узы родства.

– Почему же тогда нас об этом не предупредили, когда требовали выкуп? Вас об этом известят, не называя точного адреса, в сообщении, которое вы получите завтра вечером... вернее, сегодня вечером.

– И, конечно же, вы доставите нам это послание?

– Действительно, мне поручено его подбросить после того, как заберу в условном месте. Думаю, я вам еще пригожусь.

Его тон звучал нагло и даже насмешливо. К человеку, решившему поторговаться за оставшийся кусочек будущего, возвращалась уверенность. Все прекрасно это поняли, но ответила ему за всех старая графиня.

– Сами решайте, с какой стороны бутерброда у вас хоть немного масла останется.

– И могу вас заверить, – подхватил Морозини, – что с той стороны, где ваши друзья, уже совсем не осталось! Если там вообще что-то могло быть после того, как за дело взялся Солманский.

– А пока что, – простонал Апфельгрюне, зевая так, что едва не вывихнул челюсть, – неужели мы всю ночь должны провести здесь?

– Нет, – решила графиня. – Мы отведем этого человека в замок, где он просидит под присмотром слуг до конца событий. Господа, – прибавила она, обращаясь к итальянцу и французу, – я предпочла бы, если это возможно, чтобы вы остались с нами. Поскольку мы пока не можем сдать его в полицию, боюсь, без вашей помощи нам не обойтись.

Склонившись перед ней в глубоком поклоне и заверив, что предоставляет себя в полное ее распоряжение, Альдо подумал: если бы какой-нибудь европейской или другой стране понадобилась королева, эта женщина справилась бы с такой ролью куда лучше, чем любая другая, пусть даже родившаяся во дворце. Графиня всем своим видом и манерой держаться внушала такое преклонение, что лично он готов был забыть про опал и больше ни о чем не думать, только угождать во всем этой знатной даме, исполненной величайшего достоинства. Должно быть, Адальбер испытывал то же чувство, потому что, отправляясь в гостиницу предупредить, что они не придут ночевать, и захватить оттуда все необходимое, он прошептал на ухо другу:

– Эту ночь я запомню на всю жизнь. Мне показалось, будто я перенесся в другой век и перевоплотился в паладина былых времен. Так и вижу себя в серебряных латах, верхом на белом боевом коне и со сверкающим мечом в руке! Нам надо освободить из плена принцессу... и утратить всякую надежду на возвращение опала! Но, как ни странно, мне это совершенно безразлично...

* * *

Начиная с четырех часов ночи погода становилась все хуже и хуже, но утром Морозини все же решил отправиться взглянуть на дом. Фриц вызвался указать ему дорогу. С неба низвергался форменный потоп, в струях воды растворились все очертания и краски; впрочем, последнее обстоятельство должно было помочь маленькому серому «Фиату» с поднятым верхом пробраться к цели незамеченным. То же самое относилось и к его пассажирам: в кожаной одежде, в шлемах и больших очках Альдо и Фриц были неузнаваемы.

– Старайтесь смотреть в оба! – посоветовал Альдо своему спутнику. – Мы проделаем этот путь всего один раз. Я обнаружил дорогу, может, немного тряскую, но по ней нам проще будет сюда вернуться.

Молодой человек, в глубине души наслаждавшийся царившей в Рудольфскроне атмосферой опасности и тайны, а еще больше – тем, что разделяет опасность и тайну с Лизой, ответил, что ему этого вполне достаточно. И в самом деле, сразу за Строблем он без колебаний указал на опиравшееся на сваи здание, расположенное в начале косы Пургльштейн.

– Смотрите, вот он! Ошибиться невозможно. Этот дом много лет назад построил один заядлый рыболов. Если бы это было возможно, он поставил бы его посреди озера.

– Однако этот рыбак – человек со вкусом! Из множества красивых мест на озере он выбрал самое живописное.

Озеро Вольфгангзее по праву считается одним из самых прелестных озер в окрестностях Зальцбурга, и даже потоки воды с неба, вынуждавшие Альдо то и дело высовывать руку и протирать лобовое стекло, не разрушали его очарования. Что касается самого темноватого и приземистого дома, словно бы присевшего на берегу среди осенних ромашек и мелких желтых хризантем, опустив ноги в воду, то он был из тех, в каких хочется хоть ненадолго задержаться.

– Странное место выбрали, чтобы держать кого-то в заточении, – подумал он вслух. – Я ожидал увидеть нечто менее приветливое. Я уж скорее поверил бы, что баронесса запрет ее в своем погребе...

И тут он смог убедиться, что и Фрицу случается рассуждать здраво.

– Если в дом надо подложить бомбу, лучше отойти подальше. К тому же здесь место уединенное, и, должно быть, трудно приблизиться незамеченным. В саду ни единого кустика...

– Да, верно. Я должен был сам об этом подумать. Наверное, начинаю стареть...

– Ну, тут уж, к сожалению, ничего не поделаешь, – вздохнул молодой человек с такой серьезностью, что непременно навлек бы на себя недобрый взгляд Морозини, если бы глаза последнего не были прикованы к извилистой, скользкой и изрытой выбоинами дороге.

– Поворачиваем назад! – проворчал он. – Надо узнать, нет ли новостей.

Новости не заставили себя ждать.

Голоцени связывался со своими сообщниками одним из самых простых и известных с незапамятных времен способом: посредством дупла старого дерева на опушке парка, куда очень легко было сунуть записку, равно как и забрать ответ. Отправившись днем поохотиться, дипломат нашел оставленное послание, а во время ночной прогулки, еще не подозревая, какая гроза собирается над его головой, дал знать сообщникам, что все идет как нельзя лучше.

Само собой разумеется, о том, чтобы позволить графу разгуливать по парку с ружьем на плече, и речи быть не могло. Адальбер нарядился в его охотничий костюм, надвинул на глаза шляпу с перышком, поднял воротник широкого непромокаемого плаща, укрывавшего его целиком, да еще обвязался шарфом. Понятно, вряд ли кто-нибудь стал бы выслеживать его под проливным дождем, но осторожность никогда не повредит. Лиза с детства хорошо знала старое Дуплистое дерево в парке и отправилась провожать Адальбера, переодевшись мальчиком-слугой, несущим ружья.

Вылазка быстро закончилась. Они не встретили ни одной живой души и, благополучно забрав то, за чем пришли, вернулись в замок, всем своим видом изображая досаду на то, что погода помешала им охотиться, – дождь к тому времени полил еще сильнее.

Послание, которое Голоцени должен был подбросить на секретер госпожи фон Адлерштейн, было куда яснее, чем первое, и, как и было задумано, назначало встречу. Однако одна деталь явилась для друзей неожиданностью: преступники требовали, чтобы Голоцени сопровождал свою кузину Валерию и самолично передал выкуп, после чего Эльза вернется к своей покровительнице. Это условие буквально вывело Альдо из себя.

– Чудовищная наглость! И до того удобно! Если бы мы не разоблачили Александра, у них все прошло бы как по маслу. Сообщник без помех присоединяется к ним, и бандитам остается только отправляться спокойненько делить добычу. А то и – кто знает? – может, затем они потребовали бы выкуп за то, что вернут вам бесценного кузена, захваченного в заложники?

– Дорогой князь, ваше итальянское воображение далеко вас заводит, – заметила старая графиня. – Этому несчастному гораздо выгоднее продолжать играть роль заботливого родственника, ведь он лелеял надежду когда-нибудь жениться на Лизе.

Но ни в коем случае нельзя вам, бабушка, отправляться с ним одной, – вмешалась та. – Они вполне могут вас похитить, ведь они прекрасно знают, что мы с отцом готовы будем выложить целое состояние за то, чтобы вас освободили...

– Не волнуйтесь, одна графиня не поедет, – ответил Морозини. – Поскольку до места встречи несколько километров, ехать надо на машине. Ваш лимузин достаточно большой, я легко в нем спрячусь...

– А я? – встрял Адальбер. – Мне-то что делать? Спать ложиться?

– И про меня не забудьте, – добавил Фриц.

– Я ни о ком не забываю. Сил у нас вполне достаточно для того, чтобы вызволить мадемуазель Гуленберг вместе с ее драгоценностями и вдобавок пресечь деятельность опаснейшего бандита. Если я правильно понял, место, выбранное для обмена, находится неподалеку от озера Вольфгангзее, а значит, и от того дома, к которому мы только что ездили.

– Так и есть, – ответила Лиза. – Они же не знают, что нам известно, где они прячут Эльзу, поэтому хотят, чтобы это произошло подальше и от дома баронессы, и от нашего дома. Кроме того, в случае какой-нибудь неприятной неожиданности они всегда смогут улизнуть по берегу озера или даже в лодке...

– Не вдавайтесь в лишние подробности, – посоветовала госпожа фон Адлерштейн. – Раз они возвращают нам Эльзу, лучше всего им повиноваться.

Она выглядела такой усталой, что Лиза предложила сыграть ее роль, чтобы ей не пришлось в этот вечер подвергаться еще одному тяжелому испытанию. Однако графиня решительно отказалась:

– У нас с тобой разные фигуры, дорогая моя. Ты гораздо выше! Я только немного отдохну и, надеюсь, смогу достойно сыграть свою партию в этом чудовищном концерте. Главное сейчас – вызволить Эльзу... чего бы это нам ни стоило! И, право же, бог с ним, если она потеряет свои драгоценности! Лучше лишиться их, чем жизни, а так ее, может быть, наконец оставят в покое! Запомните это хорошенько, князь, и не рискуйте понапрасну.

– В покое? Неужели вы, бабушка, думаете, что она сможет обрести покой после того, как узнает о том, что Франца Рудигера давно нет в живых?

– Она достаточно долго считала его умершим, а мы сделаем все, чтобы скрыть от нее правду. Уверена, – с горькой интонацией в голосе прибавила старая графиня, – теперь она сможет слушать «Кавалера роз», не подвергая себя ни малейшей опасности...

Морозини же подумал, что до этого еще далеко...

Во второй половине дня в замок явился начальник зальцбургской полиции: он надеялся, что свидетельства Лизы помогут сдвинуть расследование с мертвой точки. Его подчиненные не представляли, с какого конца взяться за дело, окруженное такой непроницаемой тайной. По просьбе сначала гальштатского бургомистра, а потом и госпожи фон Адлерштейн, журналистов и близко не подпускали, а поскольку никто в деревне толком ничего не видел, все предпочитали помалкивать... даже если допустить, что им было что сказать.

И вот теперь представитель власти все свои надежды возлагал на Лизу, свидетеля первостепенной важности. Она приняла его в маленькой бабушкиной гостиной. Девушка лежала в шезлонге, прикрыв колени одеялом. Печать страданий исказила ее лицо. Однако начальник полиции практически ничего не смог из нее вытянуть. Да, она уже чувствует себя лучше, но может только повторить то, что уже говорила раньше: она гостила у давнишней подруги своей матери, та живет очень уединенно. В дом внезапно ворвались вооруженные люди в масках, убили слуг фрейлейн Штаубинг и похитили ее саму, а Лизу бросили, считая мертвой. Этот ужасный случай у нее просто в голове не укладывается, она абсолютно не представляет, чем могло быть вызвано такое страшное и неожиданное нападение.

– Если эти люди явились грабить, то зачем им понадобилось похищать несчастную женщину? – со слезами в голосе промямлила она в заключение.

– Видимо, они надеялись на щедрый выкуп, ведь даму считали богатой. Вы не получали никаких известий?

– Никаких. Моя бабушка знает не больше меня. Она тоже больна, и я попросила бы вас не прерывать ее отдых. Она в полном недоумении. Мы обе очень огорчены, господин начальник полиции. И сильно встревожены.

– Больше вам не о чем тревожиться, я стою на страже! – заверил ее совершенно квадратный толстяк. Он прямо-таки раздулся от гордости, что ему выпало вращаться в столь изысканных кругах. Лиза даже опасалась, как бы он не расставил своих людей по всем углам, однако толстяк удовольствовался тем, что вручил ей визитную карточку с личным номером телефона и попросил без колебаний звонить ему в любое время, если хоть что-то произойдет. Когда же он наконец удалился, девушка вздохнула с облегчением.

* * *

В кромешной тьме – ведь был уже двенадцатый час ночи – «Мерседес» графини, за рулем которого сидел едва живой от страха Голоцени, отъехал от погруженного во мрак замка Рудольфскроне. Сославшись на то, что к вечеру поднялся сильный ветер, госпожа фон Адлерштейн приказала погасить все огни, едва слуги разошлись по своим комнатам.

Чуть позже вслед за ними выехал и «Фиат» Аль-до, за рулем сидел Адальбер, а рядом с ним – Фриц. Оба должны были занять позицию, которую перед обедом долго выбирали вместе с Морозини. Лизу, несмотря на ее отчаянное сопротивление, оставили дома под охраной Иозефа. Ее согласия удалось добиться не без труда: Альдо пришлось употребить все свое красноречие, чтобы убедить ее остаться в стороне. И, только поняв, как сильно он за нее беспокоится, Лиза в конце концов сдалась.

– Мне необходимо сохранять ясность мысли, – уговаривал он ее, уже не надеясь, что с упрямого лба исчезнет складка, а грозный взгляд просветлеет. – А это невозможно, если я буду терзаться тревогой за вас. Сжальтесь надо мной, Лиза, поймите, что вы еще не в состоянии участвовать в таком опасном приключении!

Она сдалась внезапно, и Альдо не догадался, что его крепкая горячая рука, опустившись на мгновение на плечо девушки, убедила ее куда лучше, чем длинная речь.

Встреча была назначена на опушке леса, на перекрестке дорог, отмеченном маленькой молельней под открытым небом, какие нередко встречаются в горах: отвесно всаженный в землю деревянный столб, на котором укреплен навес, укрывающий изображение святого или распятие. В здешней стояла скульптура святого Иосифа, покровителя Австрии. Место было пустынное, поблизости никакого жилья...

Большая черная машина остановилась. Фары, которые зажигали, чтобы выехать на дорогу, погасли.

Голоцени медленно снял руки с руля, стащил перчатки и принялся растирать ледяные пальцы, не в силах унять их дрожь. Окружавшие их безмолвие и тьма вконец растревожили его душу. Как забыть, что на заднем сиденье застыла старая дама, одетая в черное, прямая и гордая, словно на приеме во дворце? А главное, как забыть, что у ее ног, прикрытый развернутым на ее коленях одеялом, притаился вооруженный до зубов князь Морозини, готовый напасть на него, Александра, при малейшем подозрительном движении, при любом неосторожном слове...

Впервые в жизни Голоцени почувствовал себя старым и усталым. Сверлила мысль, что к рассвету от надежд на богатство, которые он так долго лелеял, ничего не останется.

Он почувствовал за спиной какое-то движение. Наверное, итальянец высунулся, чтобы оглядеться. Валерия еле слышно прошептала:

– Я ничего не вижу. Мы что, уже приехали?

– Да, это здесь, – ответил Голоцени, – просто мы прибыли немного раньше времени...

Он опустил одно из стекол, чтобы подышать холодным ночным воздухом, прислушался, пытаясь уловить шум мотора, но ничего не расслышал. Только где-то вдалеке лаяла собака. Затем раздался тихий голос Морозини:

– Уже половина двенадцатого. Почему их до сих пор нет?

Едва он договорил, как метрах в пятидесяти от места, где стоял автомобиль, под деревьями зажегся фонарь. Погас, затем зажегся вновь.

Эти короткие вспышки отвлекли внимание ожидавших, и они не видели, как из-за стенки, к которой прилепилась молельня, вышли два человека. Когда Морозини наконец заметил их присутствие, те двое уже стояли перед часовней.

Это были мужчина высокого роста и женщина, силуэт которой показался Морозини знакомым: та же осанка, те же длинные одежды, какие он видел у призрака в склепе Капуцинов в Вене. Графиня тотчас подтвердила его впечатление:

– Смотрите! Они здесь... вот и Эльза! Идемте же, Александр!

Открыв дверцу, она вышла с той стороны, где ее хуже было видно, что позволило Альдо соскользнуть на землю, укрывшись за ее юбками. Не закрывая дверцы, она обошла машину и остановилась перед радиатором. Голоцени, прихватив с переднего сиденья объемистый дорожный мешок, присоединился к ней.

– Ну, и что дальше? – крикнула старая графиня. – Мы здесь! Что нам надо делать?

Ей ответил мужской голос, говоривший с сильным иностранным акцентом. Морозини показалось, что он принадлежит графу Солманскому:

– Оставайтесь на месте, графиня! Мы потребовали вашего присутствия лишь в качестве гарантии, поскольку если бы вы сообщили в полицию, то сейчас рисковали бы жизнью. Вы можете даже сесть в машину...

– Только вместе с фрейлейн Гуленберг! Мы принесли вам то, что вы потребовали: теперь верните ее нам!

– Сейчас. Граф Голоцени, подойдите!

Смотрите! – шепнул ему Альдо. – Вы знаете, что вас ждет, если вы решите переметнуться на их сторону. И предупреждаю: я вижу в темноте не хуже кошки и не промахнусь...

Голоцени устало пожал плечами, затем, тоскливо взглянув на кузину, медленно, слегка подволакивая ноги, двинулся вперед. Морозини отметил про себя, что он движется, словно восходит на эшафот, и почти пожалел о своей угрозе. Дух этого человека был окончательно сломлен...

От ожидавшей его приближения пары графа отделяло не больше тридцати шагов. Незнакомец держал спутницу под руку, словно боялся, что она упадет или вырвется от него, а женщина стояла неподвижно.

– Бедняжка Эльза! – прошептала графиня. – Какое тяжелое испытание!

Голоцени подошел к похитителю, и тут разыгралась трагедия. Отпустив руку женщины, Солмапский сунул ей сумку с драгоценностями и, выхватив вороненый пистолет, в упор застрелил дипломата. Несчастный упал, даже не вскрикнув, а его убийца скрылся за высокой насыпью, куда секунду назад метнулась и его сообщница. Послышался издевательский смех.

Морозини, слишком поздно сообразивший, что машина преступников поджидает их намного ближе, чем он предполагал, бросился вперед с оружием в руках. Но, когда он обогнул поросшую травой насыпь, в лицо ему ударил двойной скоп света мощных фар. В тот же миг автомобиль рванулся с места, и князю пришлось отскочить, чтобы не быть раздавленным в лепешку. Одним прыжком взлетев наверх, он выстрелил, но машина уже скрылась из виду и мчалась по дороге во тьму. Оставалось одно – сделать попытку догнать их на машине графини. Бегом вернувшись к молельне, Альдо увидел, что графиня склонилась над кузеном и пытается привести его в чувство.

– Это бесполезно, графиня, он мертв! – сказал Морозини, присев на мгновение рядом и быстро осмотрев тело бедняги графа. – Помочь ему нечем, разве что схватить его убийцу...

– Но мы же не бросим его здесь?

– Напротив, только так мы и должны поступить. Пусть полиция обнаружит его на том месте, где он упал. Никогда не прикасайтесь к телу убитого!

Не желая больше об этом говорить, князь взял графиню под руки, посадил в машину и тронулся с места.

– Они далеко опередили нас. Вы... вы не сумеете... – произнесла старая дама, задыхаясь от волнения.

– Почему же? Адальбер с Фридрихом должны поджидать их у поворота на дорогу, ведущую из Ишля в Зальцбург... Во всяком случае, ваша Эльза даром времени не теряла. Быстро же она встала на сторону врагов. Любопытный способ вернуть себе драгоценности! Если она воображает, что ей их оставят...

– Нет, то была не она! Я поняла, когда услышала ее смех. Без сомнения, ее роль сыграла фрау Гуленберг.

– Вы уверены?

– Совершенно! Мне сразу бросились в глаза одна или две детали, но тогда я не обратила на них внимания, но... Господи! Где же она может быть?..

– Где, по-вашему, она может быть? В доме... Проклятье! Есть здесь короткий путь к берегу озера?

В голове Морозини пронеслась страшная мысль, настолько чудовищная, что он сделал резкое движение, едва не ставшее последним в его жизни. Машину, летевшую на бешеной скорости, занесло, и она чудом выправилась на повороте. Но пассажирка даже не вскрикнула. Только голос прозвучал чуть сдавленно, когда она ответила:

– Да... Вы увидите... справа проселочную дорогу, там еще сломанный шлагбаум: она выводит чуть дальше Стробля... Но дорога очень плохая...

– Надеюсь, вы это выдержите! – чуть улыбнувшись, сказал Альдо. – Я едва не убил вас, а вы и глазом не моргнули. Вы удивительная женщина, графиня!

То, что было дальше, напоминало кошмарный сон. Автомобиль с честью выдержал испытание на прочность, проехав по дороге, куда больше похожей на козью тропу. Он подскакивал, тряс седоков, как грушу, болтал и дергал их, совершал прыжки, больше приличествующие норовистому жеребцу на родео, и наконец приземлился на тропинке у озера, по которой Морозини рванул еще быстрее: он уже видел колоколенку, венчавшую дом, к которому он стремился.

Через минуту он остановил машину, немного не доехав до одичавшего сада, и выскочил наружу, на ходу прокричав спутнице:

– Что бы ни случилось, не двигайтесь с этого места! Слышите?

Ни в одном окне света не было, распахнутая настежь дверь хлопала на ветру, свидетельствуя о том, что дом покидали в спешке. Альдо со страхом догадывался о причине. Но он не колебался ни секунды: быстро перекрестился и вбежал в дом.

В уши ему ударило тиканье часового механизма, многократно усиленное тревогой.

– Эльза! – позвал он. – Эльза! Вы здесь?

В отпет послышался слабый стон. Ориентируясь на него, Альдо стал пробираться в темноте – электричества не было, – пока не споткнулся, едва не упав, обо что-то мягкое. Он нашел то, что искал. Солманский и его шайка, только что убившие Голоцени, обрекли невинную жертву на ужасную смерть.

– Не бойтесь! Я пришел за вами...

Он нащупал длинный сверток из одеял, обвязанный веревками так туго, что у лежавшей внутри Эльзы не было ни малейшей возможности не только встать, ко даже подползти к двери. И Альдо схватился было за нож, но тиканье напомнило ему о страшной перспективе, и он передумал, боясь, что потеряет слишком много времени. Он поволок сверток к двери и, сделав изрядное усилие, оторвал от пола – Эльза была высокого роста и весила немало – и взвалил себе на спину, сразу согнувшись под его тяжестью. Еще два шага, и князь выбрался наружу. На мгновение ему показалось, что дальше он идти не сможет: сердце отчаянно колотилось, он задыхался, а время между тем неумолимо иссякало. Ухватившись за ветки живой изгороди, Морозини немного отдышался, сделал один или два глубоких вдоха и бросился вперед, не разбирая дороги и думая только о том, как бы поскорее оказаться на безопасном расстоянии от обреченного дома и добраться до машины, до которой, как ему казалось в эту минуту, было страшно далеко.

Мелькнула предательская мысль, что все усилия бесполезны, но тут он заметил большой валун, до которого было всего-то метров двадцать. Достаточно добраться до него, это вполне надежное укрытие, и можно будет развязать несчастную, которая, верно, уже близка к смерти от удушья. Альдо почувствовал мгновенный прилив сил, напряг все мускулы, стиснув зубы, рванулся вперед, вскарабкался по невысокому склону, поскользнулся на мокрой траве, ухватился за какой-то кустик, подтянулся, сделал последнее усилие и рухнул на землю по ту сторону валуна вместе со своей спутницей, подумав, что та, верно, потеряла сознание, поскольку за все время их трудного пути через сад не подавала никаких признаков жизни.

Первым делом надо было высвободить ее из шерстяного кокона. Князь достал нож, чтобы приняться разрезать веревки... и в эту самую минуту тишину ночи расколол мощный взрыв. Альдо инстинктивно бросился закрыть женщину своим телом. Небо запылало, стало красным, словно на закате, предвещающем ветреный день. Морозини, вытянув шею, выглянул из-за камня: дома больше не было. На его месте пылал огромный костер, словно вырвавшийся из глубин озера. Искры рассыпались до небес.

До ушей князя донесся голос, испуганно и жалобно звавший его. Графиня, по-видимому, была уверена, что они погибли.

– Мы целы! – крикнул он. – Не бойтесь! Я сейчас приведу ее к вам...

* * *

Наконец ему удалось высвободить голову Эльзы, и под пальцами Альдо заскользили длинные шелковистые пряди. В отблесках пожара он разглядел тонкие, нежные черты спасенной им женщины. На вид ей было около сорока. Она была очень красива и действительно поражала сходством с покойной императрицей Елизаветой, и в ту же минуту князь понял, почему Эльза не показывается без вуали: ее прелестное лицо было нетронутым только с одной стороны. На другой через всю щеку, от угла губ до виска, шел длинный шрам. Альдо вспомнил, что сегодня бедняжка не в первый раз избегла смерти от пожара.

Внезапно веки спасенной дрогнули, она открыла глаза – словно два темных озера сверкнули вспыхнувшей радостью.

– Франц! – прошептала она. – Наконец-то вы пришли!.. Я всегда знала, что еще увижу вас...

Она протянула к нему руки, пытаясь приподняться, но на это ушел весь жалкий остаток ее сил, и несчастная снова лишилась чувств.

– Ну вот, – проворчал Альдо. – Только этого еще не хватало!

К счастью, его минутная слабость прошла. К князю вернулись силы, и, поскольку надо было поторапливаться, он снова взвалил на плечо свою ношу и вышел на дорогу. Навстречу ему уже бежала госпожа фон Адлерштейн.

– Она с вами? Слава тебе, господи! Но как вы страшно рисковали, дорогое мое дитя!

– Мы спаслись вашими молитвами, графиня! А теперь вы очень бы мне помогли, если бы открыли дверцу машины. Никогда бы не поверил, что романтическая героиня может оказаться такой тяжелой!

Старая дама поспешила исполнить его просьбу, на ходу обеспокоенно спрашивая:

– Она не очень пострадала? Как вам кажется, она хорошо себя чувствует?

Как я успел заметить, настолько хорошо, насколько это вообще возможно, – вздохнул Альдо, укладывая бесчувственную женщину на заднее сиденье. – По крайней мере, физически. Я больше опасаюсь за ее рассудок.

– Почему?

– Она назвала меня Францем... Я похож к. этого мифического Рудигера?

Удивленная графиня повнимательнее взглянула на своего спутника:

– Он и правда был такой же высокий и темноволосый, как вы, но, кроме этого, никакого особенного сходства я не заметила. К тому же он носил усы... Нет, вы совсем на него не похожи. И уж конечно, он был менее привлекателен, чем вы.

– Вы очень любезны, но об этом мы, с вашего позволения, поговорим позже. Нужно поскорее отвезти ее к вам в замок...

– И сообщить в полицию. Одному богу известно, как эти люди воспримут такое запоздалое сообщение!

Морозини помог графине занять переднее сиденье, заботливо расправил складки ее длинного платья, но ответил не сразу. Только сев за руль, он сказал:

– Полагаю, господин из Зальцбурга уже должен быть в курсе дела. Хотя бы частично.

Графиня немедленно выразила свое возмущение:

– Вы осмелились это сделать? Чистое безумие...

– Нет. Это была мера предосторожности, которую разумнее было принять и которая, я надеюсь, поможет арестовать шайку убийц.

– Как вы это сделали?

– Очень просто! Когда господин из Зальцбурга...

– Его фамилия Шиндлер!

– Очень может быть. Так вот, покидая Рудольфскроне после встречи с Лизой, он натолкнулся на Адальбера... Не волнуйтесь, этот Шиндлер намного умнее, чем кажется на первый взгляд. К тому времени он уже догадался, что вас шантажируют. Его роль в операции сводилась к тому, чтобы перекрыть дорогу на Зальцбург, а Фриц с Адальбером занялись дорогой, ведущей в Ишль. Естественно, Видаль-Пеликорн ни словом не обмолвился об участии во всем этом графа Голоцени. Теперь он мертв, и его память останется незапятнанной.

– Вы полагаете, если его сообщников схватят, они его не выдадут?

– И как им тогда объяснить, почему они без всяких объяснений его убили? Это поставит их в щекотливое положение. Особенно если прибавить к этому взорванный дом...

Именно последнее обстоятельство заставило Альдо сбавить скорость. От соседних ферм бежали люди, со стороны Стробля с отчаянным трезвоном мчалась пожарная машина.

На подъезде к Ишлю они увидели «Фиат» и машину начальника полиции. Фриц, Адальбер, Шиндлер и два или три полицейских толпились вокруг автомобилей. Заметив Морозини, Адальбер, вне себя от ярости, бросился к нему.

– Мы остались ни с чем, старина! Они обвели нас вокруг пальца как младенцев!

– Как это? Вы не смогли остановить этих негодяев?

– Ни мы, ни полиция... До слез обидно.

– А главное, глупо. Вы что, не видели их?

Еще как видели! Мы видели госпожу баронессу Гуленберг, в сопровождении своего шофера возвращавшуюся с ужина у друзей, живущих на Вольфгангзее. Она была очень любезна: даже позволила нам обыскать ее машину. Где мы, разумеется, ничего не кашли, а тем более – драгоценностей!

– При таком положении вещей, – вмешался Шиндлер, – у нас ничего против нее не было, и мы вынуждены были отпустить ее домой.

– А третий негодяй куда подевался? Тот, кто всего полчаса назад хладнокровно застрелил графа Голоцени, после того как тот отдал ему драгоценности? Хорошо бы вам прогуляться туда, к перекрестку Святого Иосифа, господин начальник полиции! Там лежит свеженький труп...

Полицейский отошел, чтобы отдать распоряжения, а Альдо тем временем с горечью продолжал:

– Я уверен, третьим был Солманский. Он куда-то скрылся, прихватив мешок с драгоценностями. Его подружка, должно быть, высадила его в каком-нибудь тихом уголке...

– Возможно, он воспользовался железнодорожными путями вдоль Вольфгангзее. До Ишля они проходят через два туннеля. Длина Калвариенбергского – 670 метров. Я, конечно, распоряжусь, чтобы туннели обыскали, но особой надежды нет, – сказал услышавший его слова Шиндлер. – Он мог временно там спрятаться, а потом убежать. Если это тренированный человек...

– Этому человеку около пятидесяти, но, думаю, он в хорошей форме. Вам следовало бы все же допросить баронессу – ведь она, кажется, приходится ему сестрой? И вообще, – желчно прибавил Морозини, – похоже, полицию совершенно не заботит судьба заложницы, находящейся в руках этих людей.

– Как я понял, тебе ее отдали? – сказал Адальбер, слегка поклонившись графине, сидевшей на заднем сиденье, поддерживая Эльзу, которая, казалось, впала в полудрему.

– Не так это оказалось просто, как ты думаешь! Господин Шиндлер, вы, собственно говоря, слышали прогремевший только что взрыв?

– Да, и уже послал туда людей. Это где-то поблизости от Стробля?

– Взорвался тот самый дом, в котором несчастную женщину держали пленницей. Слава богу, нам удалось вовремя вытащить ее оттуда! Господа, если у вас нет возражений, я отвезу графиню фон Адлерштейн и ее подопечную в Рудольфскроне. И той, и другой необходимо отдохнуть, а Лиза, должно быть, с ума сходит от волнения...

– Езжайте! Мы увидимся позже. Но мне требуется подробное описание внешности этого Солманского.

– Господин Видаль-Пеликорн ответит на все ваши вопросы, и очень подробно. Кроме того, у баронессы, вероятно, найдется фотография брата.

– О, меня бы это сильно удивило, – заметил Адальбер. – Человек, которого разыскивает Скотленд-Ярд, вряд ли станет раскладывать свои портреты в гостиных...

Не слушая дальнейшего, Морозини тронулся с места, и через несколько минут «Мерседес» остановился у замка, на этот раз ярко освещенного. Лиза, укутанная в большую зеленую накидку, в ожидании ходила взад и вперед перед парадной дверью. Она казалась совершенно спокойной, однако, когда Аль-до вышел из машины, рыдая, бросилась ему на шею...

10

СВИДАНИЕ И ПОГРЕБЕНИЕ

Адальбер отодвинул чашку с кофе, закурил сигарету и, машинальным жестом откинув с лица непослушную прядь, облокотился на стол.

– Что же нам предпринять дальше?

– Думать, – ответил Альдо.

– Пока таким образом мы недалеко продвинулись...

Ранним утром два друга вернулись к себе в гостиницу. Их присутствие в Рудольфскроне, куда по настоянию госпожи фон Адлерштейн должны были после вскрытия перенести тело ее кузена, стало неуместным и, возможно, даже стесняло хозяев. Там поселили и Эльзу, чьи расстроенные нервы требовали заботливого ухода – ведь нужно было привести ее в такое состояние, чтобы она смогла ответить на вопросы комиссара Шиндлера.

Альдо сделал официанту знак принести еще кофе, а пока тоже закурил.

– Да, – согласился он, – и это очень жаль. По логике нам следовало бы пуститься в погоню за Солманским, ко хорошо бы при этом знать, в какую сторону.

Полиция не нашла никаких следов ни графа, ни драгоценностей. Последнее было для наших друзей самым мучительным – теперь опал находился в руках злейшего врага Симона Аронова!

– Придется еще немного потерпеть, – вздохнул Адальбер, выпуская длинную струю голубого дыма. – Шиндлер благодарен нам за то, что мы его предупредили. Может быть, мы что-то выудим из его расследования.

– Может быть.

Альдо в это совершенно не верил. Настроение было хуже некуда. Хотя ему выпало счастье спасти Эльзу, он испытывал тягостное ощущение поражения: Хромой чуть ли не в руку положил ему драгоценный камень, за которым он так долго гонялся, указал ему путь и доверил заполучить гемму, а он не справился с поручением. Хуже того! Не исключено, что их поиски в Гальштате – его и Видаль-Пеликорна – и указали убийцам дорогу к дому у озера. Эта мысль была для князя просто невыносимой. Но откуда же он мог знать, что Солманский уже замешан в этом деле? Да еще посредством сестры! Поистине, это не человек, а сам дьявол!

– Не будем преувеличивать! – сказал Адальбер, казалось, прочитавший по лицу друга его мысли. – Всего-навсего безбожник, способный на любое злодеяние, так ведь это мы и раньше знали...

– Как ты догадался, что я думал о Солманском?

– Нетрудно отгадать! Если у тебя глаза зеленеют, значит, ты вспоминаешь не друга... и не подругу. Собственно, я не совсем понимаю, отчего у тебя такое выражение лица. Ведь Лиза встретила тебя сегодня ночью скорее... обнадеживающе, разве не так?

– Ты так решил, потому что она бросилась мне на шею? О!.. Просто у нее нервы были на пределе, а я приехал первым. Если бы меня опередил ты или Фриц, плоды ее слабости достались бы одному из вас.

Надо как можно быстрее известить Симона. Может быть, ему удастся напасть на след Солманского. Я сейчас отправлю телеграмму в его цюрихский банк.

Адальбер уже вставал из-за стола, собираясь осуществить свое намерение, но тут в зал вошел конюх из замка и подал Альдо письмо на серебряном подносе. В письме было всего пять слов: «Приходите. Она зовет вас. Адлерштейн».

– Сходишь на почту попозже, – сказал князь, протягивая другу записку.

– Зовут-то тебя. Не меня, – ответил тот с нескрываемым сожалением в голосе.

– Графиня имеет в виду нас обоих. Что же касается... эрцгерцогини, – с тех пор, как он увидел ее лицо, Альдо больше не мог называть ее Эльзой, – так ты не меньше моего заслуживаешь ее благодарности. Пойдем!

Лиза поджидала друзей, стоя на верхней ступеньке лестницы. Их поразило ее строгое черное платье:

– Вы надели траур? По дальнему родственнику?

– Нет, но до похорон, а они назначены на завтра, так будет лучше. У бедного Александра, кроме нас, не было никаких родных. И бабушка купила ему место на кладбище... Адальбер, вам придется составить мне компанию, – прибавила она, улыбнувшись археологу. – Эльза хочет видеть только того, кого называет Францем. Это вполне естественно...

В ее словах прозвучал оттенок грусти, не ускользнувший от Морозини.

– Это совершеннейшая бессмыслица! Ваша бабушка утверждает, что я даже не похож на этого человека. Почему вы не рассеете ее заблуждение?

Потому что она и так слишком много страдала, – со слезами на глазах прошептала девушка. – Если бы я осмелилась попросить вас подыграть ей, не указывать на ошибку?..

– Вы хотите, чтобы я вел себя так, как если бы был ее женихом? – переспросил ошеломленный Альдо. – Но ведь я просто не смогу!

– Попытайтесь! Скажите ей, что... должны вернуться в Вену, что... что вам предстоит операция, или... вы должны отправиться с новым заданием, но, бога ради, не говорите, кто вы. Мы с бабушкой очень боимся той минуты, когда она узнает о его смерти, она ведь так слаба! Когда она немного наберется сил, сделать это будет легче. Понимаете?

Лиза схватила обе руки Альдо в свои и сжала их, словно пытаясь передать свою убежденность, свою надежду. Он мягко высвободился, но лишь для того, чтобы завладеть пальчиками девушки и поднести их к губам.

– Какой бы из вас вышел адвокат, милая Лиза! – сказал он, скрывая волнение за дерзкой полуулыбкой. – Вы прекрасно знаете, что я сделаю все, о чем вы попросите, но вам придется помолиться об удаче: у меня никогда не было ни малейших актерских способностей...

– Подумайте о том, что за жизнь у нее была, взгляните на нее... и предоставьте говорить вашему благородному сердцу! Я уверена, вы прекрасно справитесь! Иозеф вас проводит. Она в маленьком бабушкином кабинете.

Лиза уже собиралась взять Адальбера за руку и увести, но Альдо ее удержал:

– Еще одно слово... мне необходимы кое-какие подробности! Знал ли Рудигер о ее более чем знатном происхождении?

Да. Она хотела, чтобы он знал о ней абсолютно все. Насколько я знаю, он обращался с ней нежно, но почтительно. Я не могла бы требовать такого поведения от первого встречного, но вы – князь, Морозини, и особы королевской крови не внушают вам трепета.

– Ваше доверие для меня большая честь. Сделаю все, чтобы не обмануть его...

Минутой позже Иозеф объявил:

– Посетитель, которого ожидает ваше высочество! И, поклонившись, посторонился. Альдо шагнул вперед, внезапно оробев, словно эта дверь вела на театральные подмостки, а не в маленькую гостиную, обитую бежевым шелком и согретую горящим камином. При всей своей светской непринужденности он должен был сделать над собой усилие, чтобы переступить порог. Никогда он не думал, что окажется в таком трудном положении. И, едва сделал первый шаг, едва под его ногой скрипнул паркет, Альдо поспешил склониться перед лишь мельком увиденной им фигурой.

– Мадам! – прошептал он голосом до того охрипшим, что в другом месте и в другое время его самого это позабавило бы.

В ответ раздался легкий звонкий смех.

– Какой вы сегодня церемонный, друг мой!.. Идите сюда! Идите же!.. Нам надо столько сказать друг другу!

Князь выпрямился, ему на миг показалось, что в глазах у него двоится. У женщины, сидевшей в глубоком кресле у камина, был в точности тот же профиль, что у стоявшего в нескольких шагах от нее мраморного бюста: те же линии, та же белизна. Дама в черной кружевной маске, темный призрак из склепа Капуцинов, сегодня была в белом. На ней было платье из тонкой шерсти, а косы, уложенные короной, покрывал белоснежный муслиновый шарф, спущенный так, чтобы оставить открытой лишь неповрежденную половину ее лица. Одна рука Эльзы играла легкой тканью, иногда поднося ее к губам, другую руку она протянула гостю...

Делать было нечего – нужно было подойти к ней. Однако смущение и неловкость князя не уменьшились, напротив, еще возросли, возможно, из-за того, что странная женщина говорила таким нежным тоном. Он взял протянутую руку и склонился над ней, не осмеливаясь прикоснуться губами.

– Простите мое волнение! – наконец сумел выдавить из себя Морозини. – Я уже потерял всякую надежду снова увидеть вас, сударыня...

– Ждать пришлось долго, Франц, но как можно жалеть об этом сейчас, раз вы сумели превозмочь ваши страдания, чтобы поспешить мне на помощь и спасти меня от смерти...

На мгновение растерявшийся Альдо вовремя вспомнил, что он, как считается, долго и жестоко страдал от ран, полученных на войне.

– Слава богу, мне уже лучше. Я спешил к вам, когда тайный голос указал мне место, где вас держали в заточении.

– Я не считала себя пленницей, потому что мне пообещали отвести меня туда, где вы меня ждете. Только вчера вечером я испытала страх... Я все поняла. О господи!

Увидев, что в прекрасных темных глазах появился ужас, взволнованный Альдо придвинул к ее креслу низенькую скамеечку, сел на нее и снова взял женщину за руку. Рука сильно дрожала.

– Забудьте об этом, Эльза! Вы живы, остальное не имеет значения! Что касается тех, кто осмелился на вас напасть, причинить вам зло, – будьте уверены, я сделаю все, чтобы они понесли наказание.

Взгляд темных глаз снова стал спокойным и ласковым.

– Мой вечный рыцарь!.. Вы были Кавалером розы, а теперь вернулись ко мне в сверкающих доспехах Лоэнгрина[12].

– С той разницей, что вам незачем спрашивать мое имя...

– И с той, что вы не уедете? Ведь мы больше не расстанемся, правда?

В ее вопросе прозвучали не укрывшиеся от Альдо повелительные нотки, но он уже успел подготовиться. Лиза подсказала ему ответ:

– Уеду ненадолго. Я должен вскоре вернуться в Вену для того, чтобы... закончить лечение, которому подвергаюсь уже несколько месяцев. Ведь я болен, Эльза!

– Вы не выглядите больным! Никогда вы не были так красивы! И как хорошо, что вы перестали носить усы! Зато я сильно изменилась, – с горечью прибавила она.

– Не верьте этому! Вы прекраснее, чем когда-либо...

– Правда?.. Даже вот с этим?

Пальцы, нервно теребившие белый шарф, резко его отдернули, и в ту же секунду Эльза повернула голову, давая своему рыцарю возможность как следует разглядеть рану. Она со страхом ждала, что он вздрогнет, но этого не случилось.

– Ничего ужасного в этом нет, – мягко произнес князь. – И, кроме того, мне ведь известно, что вам пришлось пережить.

– Но раньше вы этого не видели! И вы по-прежнему считаете, что меня можно любить?

Он всмотрелся в большие темные бархатные глаза, залюбовался шелковистым блеском уложенных короной светлых волос, тонкими чертами, их врожденным благородством, от которого это изуродованное лицо словно бы окружало какое-то сияние.

– Клянусь честью, сударыня, я не вижу к этому никаких препятствий. Ваша красота пострадала, но ваше очарование от этого, может быть, даже усилилось. Вы кажетесь более хрупкой, от этого более драгоценной, и тот, кто любил вас когда-то, не может не полюбить еще сильнее...

– Значит, вы меня еще любите?.. Несмотря на это?

– Ваши сомнения для меня оскорбительны. Незаметно увлекшись этой странной игрой и еще более странной, но такой прелестной женщиной, Альдо без труда придал своему голосу интонации пылкого чувства. В эту минуту он любил Эльзу, его любовь родилась из желания спасти ее любой ценой, соединенного с естественным влечением благородного сердца к прекрасному и вместе с тем несчастному созданию.

Эльза уронила голову на руки. Альдо понял, что она плачет – наверное, от волнения, – и предпочел промолчать. Спустя несколько минут она заговорила сама.

– Господи, как я была глупа и как плохо знала вас! Я боялась... я так боялась всякий раз, когда шла в Оперный театр! Я боялась, что вы испугаетесь, но мне так хотелось, так необходимо было снова вас увидеть... в последний раз.

– В последний?.. Но почему?

– Из-за моего лица. Я думала, что хотя бы испытаю счастье видеть вас, коснуться вашей руки, слышать ваш голос... А потом мы расстались бы, назначив свидание... куда я так и не пришла бы. А во время всей нашей встречи я бы отказывалась поднять кружевную мантилью, которая так хорошо меня защищала... и вызывала любопытство стольких людей!

– Что? Вы бы даже не позволили ему... мне полюбоваться вашими прекрасными глазами? Когда смотришь в них, ничего другого не видишь!..

– Что поделаешь... Наверное, я была очень глупа...

Она подняла голову, вытерла глаза маленьким платочком, потом по привычке поправила муслиновый шарф. На лице ее играла счастливая улыбка.

– Помните то стихотворение Генриха Гейне, которое вы мне читали, когда мы гуляли в Венском лесу?

– Память теперь меня подводит, – вздохнул Морозини, не так уж хорошо знавший творчество немецкого романтика и предпочитавший ему Шиллера и Гёте. – Был даже недолгий период, когда я полностью ее утратил.

Вы не могли его забыть! Он был «нашим» поэтом, как и поэтом той женщины, которой я поклоняюсь, которую чту больше всех на свете, – прибавила она, обратив увлажненный слезами взгляд к бюсту императрицы. – Посмотрим! Попробуйте вместе со мной!

У тебя есть алмазы и жемчуг,

Все, что люди привыкли искать...

Ну, что же? Такое естественное продолжение даже не приходит вам в голову?

Альдо, измученный пыткой, бессильным жестом развел руки, надеясь, что на этом его простят.

– Я еще немного продолжу, и вы вспомните, что дальше, я уверена:

Да еще есть прелестные глазки —

Милый друг! Чего больше желать?

Поскольку он по-прежнему молчал, она продолжила одна, дочитав до последней строфы:

Эти чудные глазки на сердце

Наложили мне страсти печать;

Ими, друг мой, меня ты сгубила...

Милый друг! Чего больше желать?[13]

Последовавшее за тем молчание показалось Альдо тягостным, он больше не находил, что сказать, и исподволь начинал злиться за это на Лизу. Как она могла втянуть его в это дурацкое приключение, ничего не дав ему в помощь? Хоть бы рассказала о вкусах и привычках Эльзы! Должен же в этом огромном доме найтись сборник произведений Генриха Гейне? Князь не только смутился, но совсем растерялся и мучительно искал какие-нибудь умные слова. Однако Эльза, казалось, целиком ушла в свои грезы, и он решил промолчать и дождаться, пока она вернется.

Внезапно она повернулась к нему:

– Если вы все еще любите меня, почему же тогда до сих пор меня не поцеловали?

– Наверное, потому, что чувствую себя недостойным. Прошло так много времени, и вы снова стали для меня недоступной принцессой, к которой я едва осмеливаюсь приблизиться...

– Разве вы не подарили мне серебряную розу? Мы были все равно что помолвлены...

– Я знаю, но...

– Никаких «но»! Поцелуйте меня!

Князь, мысленно перекрестившись, бросился головой в омут. Встав со своей скамеечки, он взял Эльзу за руки, помог ей подняться и нежно обнял. Ему не в первый раз приходилось целовать женщину, в которую он не был влюблен. Прежде он испытывал при этом легкое наслаждение, такое же, как если бы вдыхал аромат розы и проводил пальцами по гладкой поверхности греческой мраморной статуи. Склоняясь к протянутым ему губам, он думал, что и на этот раз будет так же, достаточно расслабиться. Но все оказалось по-другому, потому что он хотел подарить этой трепещущей в его объятиях женщине мгновение чистого счастья. Ему безразлично было, получит ли он удовольствие. Главным было сделать счастливой ее, и это зародившееся в нем желание придало его поцелую внезапный пыл. Эльза застонала и всем телом прильнула к нему.

Сам Альдо чувствовал легкое головокружение. Губы, в которые он впился, были нежными, а запах ириса и туберозы, которым он дышал, хотя и был, на его вкус, слишком навязчивым, но все же действовал одурманивающе. Может быть, он зашел бы и дальне, если бы не послышался резкий кашель, разом разрушивший все очарование.

– Умоляю вас меня извинить, – спокойно сказала Лиза, – но пришел ваш врач, Эльза, и я не могу заставлять его ждать. Примете ли вы его?

– Я... Да, конечно! О милый... простите меня!

– Ваше здоровье прежде всего... Я удаляюсь.

– Но вы вернетесь, правда? Вы скоро вернетесь? Ее начала бить дрожь, в глубине глаз появилось нечто, напоминавшее тревогу. Альдо с улыбкой поцеловал кончики ее пальцев.

– Когда вы меня позовете.

– Значит, завтра! О, я попрошу милую Валерию устроить для нас праздничный ужин: интимный, но великолепный... Надо отпраздновать нашу новую помолвку...

– Завтра это трудно будет сделать, – бесстрашно перебила ее Лиза. – Завтра у нас похороны. И хотя это всего лишь дальний родственник, все-таки нельзя в тот же вечер устраивать праздник...

Уже успевшему опомниться Морозини происходящее казалось забавным. Он подумал, что его бывшая секретарша, такая прямая и непреклонная в своем черном платье, с упавшим на плечо непослушным локоном, в роли брюзги выглядит прелестно. Но Лиза, похоже, не разделяла его игривого настроения.

– Поздравляю! – едко сказала она, после того как, впустив в комнату врача, вместе с Альдо вышла в коридор. – Вы великолепно справились со своей ролью и отказывались-то, наверно, только для виду! Какая страсть! Какое правдоподобие!

– Если вы довольны – это для меня главное. Но я как раз спрашиваю себя, так ли уж вы довольны? Поглядев на вас, этого не скажешь...

– Вам не кажется, что вы могли бы вести себя немного сдержаннее? Хотя бы при первой встрече?

– А кто говорит о первой встрече? Если я правильно НАНЯЛ, до того, как Рудигер исчез, их было не так уж мало? И нам с вами неизвестно, что при этом Происходило.

– К чему вы клоните?

– Но... к совершенно очевидной вещи. После недолгого разговора Эльза удивилась, что я до сих пор не поцеловал ее: я удовлетворил ее желание...

– И, насколько я успела заметить, с большим удовольствием!

– А что, разве, по-вашему, это тяжкая повинность? Мне и правда эта минута показалась приятной: ваша подруга – очаровательная женщина...

– Чудесно! Вы уже помолвлены – можете на ней жениться.

Так они и шли, обмениваясь колкостями, сначала по длинному коридору, потом вниз по лестнице. Наконец Альдо решил, что куда лучше объясняться лицом к лицу. Он схватил Лизу за руку и резко повернул к себе.

– Неплохо все-таки узнать, чего же вы хотите? По опыту знаю, что вы упрямее ослицы, но все же напомню вам, что именно вы потребовали от меня изображать возлюбленного этой несчастной женщины. Так что мне, по-вашему, оставалось делать?

– Не знаю! Вероятно, вы действовали наилучшим образом, но...

– Да в чем же дело, Лиза! Если бы вы взяли на себя труд подслушать под дверью...

– Я? Чтобы я подслушивала? – в негодовании воскликнула она.

– Вы – нет. Тем не менее мне кажется, будто я припоминаю, что... Мина прибегала к этому простому и удобному способу получения информации.

Вспомните день, когда мы принимали у себя леди Мэри Сент-Элбенс!.. Еще хочу сказать: я дал понять мадемуазель Гуленберг, что должен вернуться в Вену и продолжить лечение. Так что я уеду, и очень скоро!

– Вы так спешите? – спросила Лиза с великолепной нелогичностью истинной дочери Евы.

– Ну да! В данный момент граф Солманский удаляется в неизвестном направлении вместе с драгоценностями Эльзы, а главное – с опалом, за которым мы с Адальбером обречены гоняться.

Наступило молчание. Лиза стояла, не двигаясь, опустив голову. Когда она снова ее подняла, ее прекрасные темные глаза, устремленные на собеседника, затуманились.

– Простите меня! – вздохнула она. – Я слишком увлеклась, этот эпизод того не стоит. Оставайтесь хотя бы до того замечательного ужина, о котором Эльза собирается просить бабушку!..

– Может быть, она уже о нем забыла.

– На это не надейтесь! Она еще упрямее меня...

– Женщины просто невозможны! – взорвался Морозини, оставшись наедине с Видаль-Пеликорном. – Сначала меня заставляют играть дурацкую роль, а потом сетуют, что я слишком хорошо ее исполнил! Нет, побыстрей прочь отсюда! Я сыт по горло всей этой историей!

– При нынешнем состоянии дел лишние три или четыре дня ничего не решают, – попытался успокоить его Адальбер. – Понимаю, тебя все это, естественно, раздражает, так утешайся тем, что ты делаешь доброе дело.

Доброе дело? По-моему, в тысячу раз лучше было бы сказать Эльзе правду. Куда нас заведет эта комедия? А опал тем временем неизвестно где.

– Предоставь полиции делать, что ей положено! Может быть, сегодня услышим новости...

Однако новости, которые им довелось услышать, оказались отнюдь не обнадеживающими. Убийца графа Голоцени исчез вместе с драгоценностями: он не оставил никаких следов, словно был не человеком, а эльфом! Что касается баронессы Гуленберг, которой Шиндлер нанес визит в то же утро, это была воплощенная невинность. Она-де приехала провести в Ишле несколько осенних дней, с ней только шофер и горничная; она обожает этот прелестный городок, раскинувшийся на берегах двух рек, его опаленные осенью сады еще полны ромашек и хризантем, но все же она собирается уезжать. Нет, не в Вену, а в Мюнхен, повидаться с друзьями.

Верно, приезжал брат и гостил у нее несколько дней. Бедняжка в глубоком отчаянии после исчезновения своей дочери, знаменитой леди Фэррэлс. Та бежала из Америки, чтобы скрыться от польских террористов, и собиралась прятаться в швейцарских горах, но ему не удалось ее найти. После бесплодных поисков, опасаясь худшего, он заехал в Бад-Ишль, чтобы отдохнуть душой в обществе сестры, прежде чем отправиться дальше – в Вену и Будапешт. В прошлый понедельник он сел в поезд в Ишле, и с тех пор баронесса не получала от него никаких известий.

– И что, по-вашему, я мог на все это возразить? – спросил Шиндлер, зашедший выпить в компании с Альдо и Адальбером по стаканчику в баре гостиницы. – Единственное, что я мог сделать, это запретить фрау Гуленберг покидать Ишль и установить за ней наблюдение. И то лишь благодаря вам обоим! Если бы вы не открыли мне, кто такая на самом деле фрейлейн Штаубинг, мне пришлось бы оставить баронессу в покое. А теперь я могу разговаривать с ней, опираясь на более серьезные основания.

– Вы убедились, что Солманский действительно уехал?

– Да. Сестра действительно проводила его на поезд в названный ею день и час.

– И все-таки у вас трое убитых, причем один из них – высокопоставленный дипломат! – заметил Морозини.

– Верно. И при этом – никаких доказательств. В Гальштате они ухитрялись переправляться взад и вперед через озеро таким образом, что никто не знает, где они причаливали. Что до прошлой ночи, то необходимость конспирации помешала мне разместить моих людей достаточно близко. Мы остановили нужную нам машину, но в ней не оказалось ничего такого, что дало бы основания ее задержать. Кроме того, в Вольфгангзее нам клятвенно подтвердили, что баронесса на самом деле ужинала у людей вне всяких подозрений.

– А кому принадлежал взорванный дом?

– Канонику зальцбургского кафедрального собора, страстному любителю рыбной ловли; но из-за своего ревматизма он никогда не приезжает туда осенью. Та парочка, что стерегла пленницу, сбежала перед самым взрывом. Их активно ищут, и, возможно, они – наш единственный шанс напасть на след преступников. Поскольку они не рассчитывали, что фрейлейн... Штаубинг выйдет из этого приключения живой, они не прятали лиц, и она достаточно детально описала нам их. Повторяю, их разыскивают.

Полицейский осушил свою кружку пива и встал.

– Надеюсь, – сказал он, – вы пробудете здесь еще несколько дней. Вы нам понадобитесь. Впрочем, – прибавил он, обращаясь к Адальберу, – может быть, вы тоже еще не закончили исследования, которыми занимались в Гальштате?

Археолог поморщился:

– Разыгравшаяся там трагедия несколько охладила мой пыл.

– Что до меня, – подхватил Альдо, – я вообще не собирался сверх меры затягивать каникулы, которые устроил себе ради того, чтобы сопровождать Видаль-Пеликорна. Меня ждут дела, и я бы хотел как можно скорее вернуться в Венецию...

– Мы не станем слишком долго вас удерживать, но вы должны понять, что вы, как и дамы из Рудольфскроне, наши основные свидетели. И, поскольку вам доводилось и прежде встречаться с этим Солманским...

Адальбер, который вот уже несколько минут, словно завороженный, внимательно изучал кончики собственных пальцев, неожиданно, словно его осенила блестящая идея, выпалил:

– Если я позволю себе дать вам совет, господин начальник полиции, то вам полезно было бы переговорить с одним из ваших английских коллег, хорошо нам известным Гордоном Уорреном из Скотленд-Ярда...

– О, я о нем наслышан! Если я правильно помню, ему было поручено дело Фэррэлсов?

Совершенно верно! На вашем месте я бы во всех подробностях рассказал ему о наших недавних событиях, в том числе и о том, что у нас есть все основания считать Солманского замешанным в дело. Ему наверняка интересно будет узнать, где граф находился до прошлой ночи, и выяснить, что у него в этих краях есть сестра. Он, со своей стороны, возможно, расскажет вам о том, как обстоят дела в Англии...

– Почему бы и нет? Дело приняло международный характер, и негласное, но толковое сотрудничество могло бы оказаться полезным. Спасибо, господин Видаль-Пеликорн! Еще я постараюсь узнать, где сейчас находится его дочь, ведь, по словам баронессы Гуленберг, Солманский ее разыскивает.

Альдо быстро переглянулся с Адальбером, но ограничился тем, что взял новую сигарету и закурил. Он согласился предоставить Анельке убежище вовсе не для того, чтобы делиться этой информацией с полицейскими. Несчастная уже достаточно натерпелась, пережила горький опыт суда Олд-Бейли, и то, что ее отец – чудовище мирового масштаба, не означает, что она обязана за него расплачиваться и уж тем более – служить приманкой.

Шиндлер ушел. Адальбер заказал себе еще один коньяк с водой, взял трубку, старательно ее набил, зажег, сделал долгую, сладкую затяжку и, наконец, вздохнул:

– Быть рыцарем – это прекрасно! Но я все гадаю, правильно ли ты поступил? Представь себе, что Солманский сумеет узнать, где его дочь, и решит отправиться к ней?

Если только Анелька не взяла на себя труд сообщить ему об этом, опасаться нечего. Она слишком боится, что на ее след могут напасть совсем другие люди. Не беспокойся! В Венеции гостит только молодая американка по имени Энни Кэмпбелл. И вообще я не понимаю, зачем ты поднимаешь этот вопрос. Ты бы тоже ничего не сказал этому полицейскому.

– Верно, – с легкой улыбкой отозвался Адальбер. – Мне просто хотелось услышать, что ты мне ответишь...

* * *

На следующий день тело Александра Голоцени было предано земле. Лил дождь, порывы ветра кружили в воздухе опавшие листья, залепляя ими что только можно, норовили вывернуть отважные зонты, посмевшие выйти на улицу во время этого апокалиптического ливня, способного согнуть спину даже самого отважного прохожего.

Прямая и гордая, опираясь на трость и кое-как укрываясь под обширным зонтом черного шелка, который Иозеф держал над ее головой, госпожа фон Адлерштейн возглавляла траурную процессию. Рядом с ней шагал ее внучатый племянник. Засунув руки поглубже в карманы просторного черного пальто и втянув голову в плечи, он старался подставлять шквалам ветра как можно меньшую поверхность тела. За ними следовали немногочисленные друзья, прибывшие утренним поездом из Вены, несколько слуг из Рудольфскроне и горстка горожан, из чистого любопытства явившихся в эту жуткую непогоду на похороны человека, которого большинство из них не знало и чья трагическая смерть несколько разнообразила их пресное житье.

Лиза по совету бабушки осталась дома, чтобы составить компанию Эльзе. Морозини и Видаль-Пеликорн тоже отправились на кладбище, но держались в сторонке, под деревьями, в компании полицейских из Зальцбурга. Они пришли взглянуть, не покажется ли баронесса Гуленберг, но женщины, которую Голоцени назвал своей любовницей, не было видно. Любопытство друзей осталось неудовлетворенным...

– И на том спасибо, – проворчал сквозь зубы Альдо. – Она погубила этого несчастного, это ее смех мы слышали, когда он упал. Ты что, хотел, чтобы она принесла ему цветочки?

– Если бы я не был уверен, что она все еще здесь, я легко поверил бы, что она уехала, несмотря на мой запрет, – сказал Шиндлер. – Ставни на окнах ее дома закрыты. Только из труб идет дым...

– Может, лучше было бы отпустить ее на все четыре стороны, приставив к ней одного или лучше двух наблюдателей? – предложил Адальбер. – Кто знает, может, она привела бы вас к своему милому братцу? Будь они действительно кровные родственники, меня бы сильно удивило, если бы она предоставила ему одному воспользоваться плодами преступления. Вряд ли у этих людей доверчивость входит в число семейных добродетелей...

– Я думал об этом, но, по-моему, она слишком хитра для того, чтобы совершить подобную ошибку. Она наверняка просидит тихо какое-то время...

Могильщики еще трудились, покрывая покойного слоем земли перед тем, как разложить сверху венки из хризантем и осенних листьев, а присутствующие уже потянулись к выходу, выразив перед тем графине соболезнования, тем более многословные, чем менее искренние. Сама она удалилась, беседуя со священником, только что отслужившим панихиду и присоединившимся к ней под обширным зонтом.

– Интересно, – сказал Альдо, – найдется ли здесь хоть один человек, который сожалеет о смерти Голоцени?

– Возможно, мы поторопились с выводами, – прошептал Шиндлер, когда все трое выходили из ворот кладбища. – Взгляните на машину, стоящую прямо перед автомобилем графини: именно ее мы обыскивали в ту ночь.

В машине сидели двое: шофер на своем месте и женщина на заднем сиденье. Оба не двигались, без сомнения, дожидаясь, пока все разойдутся.

– Мне хочется на нее взглянуть, – сказал Альдо. – Идите вперед, я вас догоню!

Он незаметно отошел, воспользовавшись отъездом катафалка, вернулся на кладбище, кружным путем пробрался среди могил и спрятался за кустами, которые росли как раз там, куда пришлось изголовье свежей могилы. И затаился.

Ждать пришлось не слишком долго. Истекло не больше четверти часа, и гравий захрустел под чьими-то шагами. К могиле приблизилась женщина с букетиком иммортелей в затянутых в перчатки руках. На ней было манто из нутрии, на искусно уложенных светлых волосах – маленькая шляпка коричневого бархата, которую защищал от дождя кокетливый зонтик. Женщина остановилась у свежего холмика как раз тогда, когда могильщики, закончив работу, собрались уходить. Они почтительно поклонились ей, но женщина, даже не взглянув на люден с кирками и заступами, перекрестилась и, казалось, погрузилась в молитву.

Со своего места Морозини видел ее достаточно ясно, чтобы исчезли всякие сомнения в ее родстве с Анелькой и ее отцом. Особенно с последним! Тот же тяжеловатый профиль, тот же дерзкий нос, те же холодные светлые глаза. Она была не лишена красоты, и все же наблюдатель не уставал задавать себе вопрос: как можно было стать любовником подобной женщины?

Какое-то время ничего не происходило: баронесса молилась. Потом она внезапно повернула голову вправо, затем влево, явно желая убедиться, что она действительно одна и никто за ней не следит. Успокоенная царившим вокруг безмолвием, нарушаемым только шумом ветра, она опустилась на одно колено, положила на землю букет и муфту из того же меха, что и манто, и принялась рыться под венками. Аль-до, не двигаясь с места, вытянул шею, силясь понять, что ока может делать, стоя коленями на мокрых камнях. Она досадливо махнула рукой: ей явно мешал зонтик, но отказаться от этого укрытия – значило бы обречь на гибель бархатную штучку, красовавшуюся у нее на голове...

Затем женщина достала из своей муфты какой-то предмет и сунула его под венки. После этого, держа в одной руке муфту, а в другой – зонтик, она повернулась и направилась к выходу, туда, где ее ждала машина.

Альдо все еще опасался двинуться с места. Застыв, подобно каменному ангелу на соседней могиле, он продолжал мокнуть, пока звук включенного мотора не известил его об отъезде баронессы.

Князь мгновенно покинул свое убежище и встал в точности так, как стояла она. Подобно ей, он огляделся, нет ли кого поблизости, присел на корточки и принялся ворошить землю под венками. Эта женщина пришла не для того, чтобы молиться, и не для того, чтобы воздать жалкие почести любившему се человеку, а для того, чтобы что-то спрятать. И князь хотел выяснить, что она прятала.

Это оказалось совсем не так легко, как он рассчитывал. Только что насыпанная земля была еще мягкой, но баронесса, должно быть, закопала свой клад достаточно глубоко. Альдо нащупал несколько камней, досадливо отбросил их подальше, и вот его указательный палец наконец подцепил нечто, похожее на кольцо. Он дернул, да так резко, что едва не опрокинулся навзничь, и вытащил автоматический пистолет. В могилу убитого человека баронесса закопала сразившее его оружие.

Князь вытащил носовой платок, завернул в него свою находку, засунул ее в один из просторных карманов плаща и направился к дороге. Бедром он ощущал стальную тяжесть той самой улики, которой так недоставало полиции. Пули, извлеченные при вскрытии из тела Александра Голоцени, могли быть выпущены только из этого орудия убийства.

При мысли, что Шиндлер вполне мог уже уехать в Зальцбург, Морозини пустился бежать. К счастью, когда он примчался в полицейский участок, машина начальника уже стояла у крыльца. Запыхавшись, князь распахнул дверь. Шиндлер негромко беседовал с местным коллегой.

– Извините! – бросился к нему Морозини. – Найдется ли здесь место, где можно было бы спокойно поговорить?

Не задавая лишних вопросов, полицейский открыл дверь, ведущую в маленький кабинет:

– Идите сюда!

Морозини осторожно выложил на покрытую чернильными пятнами промокашку свой грязноватый сверток. Шиндлер, увидев, что лежало внутри, прищурился:

– Где вы это взяли?

– Баронесса, сама того не подозревая, сделала мне такой подарок... – И рассказал, что произошло на кладбище.

– И, конечно же, – проворчал Шиндлер, – вы прямо так его и схватили?

– Нет. Я вытащил его за колечко спускового крючка, потом завернул в носовой платок. Впрочем, я буду сильно удивлен, если вы найдете хоть какие-нибудь отпечатки пальцев. Чтобы выполнить эту небольшую работу, госпожа Гуленберг надевала перчатки, а мокрая земля должна была уничтожить немало следов, даже если бы никто не позаботился об этом раньше...

– Увидим! Бесспорно, вы оказали нам большую услугу, но теперь вам придется давать показания: кроме вас, никто не видел, как она зарывала оружие...

– Вы хотите сказать, что ее слово будет против моего? Не вижу в этом никакого для себя неудобства. Вот только я все время задаю себе один вопрос...

– Держу пари, я задаю себе тот же самый вопрос! Где был спрятан этот пистолет после убийства советника Голоцени? Остановив машину, мы прочесали все ее нутро частым гребнем, а оружие – не тот предмет, который частый гребень пропустит...

– Но тех, кто сидел в машине, вы ведь не обыскивали?

Шофера – да. Что касается баронессы, она вручила нам свою муфту и свою сумочку. И даже сняла меховое манто, чтобы показать нам: под таким облегающим платьем, какое было на ней, невозможно было хоть что-то спрятать.

– И все же где-то он должен был лежать, ведь эти люди не готовились специально к встрече с полицией. Или же Солманский все время держал его при себе, а это означает, что он у вас под носом встречался со своей сестрой...

Круглое, полное лицо австрийца внезапно сморщилось. Шиндлеру определенно не поправились слова Морозини «под вашим носом».

– Есть еще одна возможность, – проворчал он, – и именно на ней будет настаивать адвокат баронессы: кто докажет, что оружие закопали не вы? Как вы совершенно справедливо заметили, здесь ее слово будет действовать против вашего. Вдобавок вы – иностранец!

– Можно подумать, она не иностранка!

– Она – полька, а часть Польши входила в Австро-Венгерскую империю.

Альдо почувствовал, что им овладевает гнев:

– И вы полагаете, что в Варшаве испытывают к вам за это благодарность? Не больше, чем мы, венецианцы, землю которых вы захватили в нарушение всяких международных прав! Мне тоже пришлось испытать во время войны ваше тюремное гостеприимство. Так что мы играем на равных. Тем более что настоящее имя ее брата – Орчаков и он – русский. Честь имею кланяться, господин начальник полиции!

Князь подхватил брошенную им на стул шляпу, резким движением нахлобучил ее на голову и бросился к двери, однако, уже распахнув ее, спохватился:

– Не забудьте, что я сидел в машине графини фон Адлерштейн, когда убивали ее кузена, и она может за меня поручиться! И еще позвольте дать вам совет: если будете писать господину Уоррену, попросите его разъяснить вам, как полагается вести расследования! Вам это не помешает!

– Зря ты ему это высказал, – заметил Адальбер, когда Альдо вернулся в гостиницу. – Он уже и так не слишком нас любит, и, если бы не то, что мы вхожи в Рудольфскроне, возможно, у нас даже были бы неприятности...

– ...только этого недоставало! – проворчал Морозини. – Слушай, приятель, ты можешь делать все, что тебе угодно, но я отвечу на вопросы судебного следователя, или как там его называют в этих местах, распрощаюсь с дамами и возвращаюсь в Венецию! А оттуда попробую выудить Симона!

– О, мне тоже не улыбается здесь застрять! Здесь слишком гнусная атмосфера. Но, что касается наших прекрасных дам, не мы простимся первыми. У меня здесь приглашение на завтрашний ужин, – прибавил он, доставая из кармана изящную гравированную карточку. – Как ты можешь убедиться, это почти официальный прием... и в парадной одежде! Здесь есть еще менее торжественная записка, извещающая нас, что дамы по настоянию «эрцгерцогини» решили вернуться в Вену!

– По настоянию Эльзы? О боже! – простонал Морозини. – Я сказал ей, что должен вернуться в столицу, чтобы закончить лечение! Ставлю десять против одного, что она попросит меня ехать вместе с ней!

– Думаю, здесь ты ошибаешься. Напротив, графиня хочет оставить тебе лазейку. Иначе к чему затевать парадный ужин?

– Напомнить тебе, что Эльза говорила об ужине по случаю помолвки? А я вовсе не хочу быть помолвленным! Эльза моих лет или почти моих, и, как она ни трогательна, я не собираюсь на ней жениться. Если уж я женюсь, так для того, чтобы иметь детей!

– Женишься на утробе, как говаривал Наполеон? Как это романтично и как приятно, должно быть, услышать такое влюбленной женщине! – насмешливо произнес Адальбер. – Однако, по-моему, тебе нечего опасаться. Ей нужен некий Франц Рудигер, а ты ведь не собираешься менять имя?.. Впрочем, я зайду перемолвиться об этом словечком с Лизой, узнаю, как нам себя вести и...

– Никуда ты не пойдешь! Для этого существует телефон! Ведь так намного удобнее, разве нет? Особенно в дождливую погоду!

При виде грозной физиономии друга Адальбер еще шире заулыбался.

– А почему ты не хочешь, чтобы я туда пошел? Можно подумать, тебе это неприятно.

– Нет, но, если Лизе есть что сказать нам, она найдет способ это сделать!

Адальбер открыл было рот, собираясь ответить, потом снова закрыл. Он уже начал привыкать к припадкам гнева у своего друга. В такие минуты приближаться к князю было не менее опасно, чем гладить тигра против шерсти. И, решив, что лучше до времени скрыться с его глаз, он сказал:

– Пойду выпью шоколада у Цаунера. Идешь со мной?

И, не дожидаясь заранее известного ему ответа, вышел.

11

УЖИН ТЕНЕЙ

Подействовал ли резкий уход Морозини, или же начальник зальцбургской полиции был более решительным человеком, чем казался на первый взгляд, но, как бы там ни было, в тот же вечер баронесса Гуленберг и ее шофер были арестованы. После ухода князя Шиндлер отправился к ней с ордером на обыск: у нее без труда нашли пару мокрых, выпачканных землей перчаток, которые еще не успели почистить, и тогда же выяснилось, что ее шофер – скрывающийся под чужим именем преступник-рецидивист. Альдо вызвали дать официальные показания, взять которые раньше помешала его вспышка гнева. Князь, не любивший обижать людей, охотно извинился перед Шиндлером и даже от души поздравил его.

– Надеюсь, – прибавил он, – вы вскоре найдете и ее брата. Из них он наиболее опасен, а главное, у него остались драгоценности...

– Сильно опасаюсь, что он уже перебрался в Германию. Граница проходит всего в нескольких километрах от Зальцбурга! Все, что в наших силах, – выдать международный ордер на арест. Однако вряд ли мы чего-нибудь этим добьемся, ведь в Веймарской республике царит анархия.

– Не вечно же он будет там оставаться, а в странах Запада полиция работает хорошо.

– Особенно в Англии, – с кисло-сладкой миной ввернул Шиндлер. После этой парфянской стрелы они распрощались...

Следующий день показался тем более долгим, что не был отмечен никакими событиями, если не считать письма из Венеции, повергшего Морозини в тревогу и смятение.

Из-под пера Ги Бюто вышло всего несколько строк. Старый наставник интересовался, надолго ли князь еще собирается задержаться в Австрии. Все в доме отменно здоровы, тем не менее всем хочется, чтобы хозяин не откладывал свое возвращение до греческих календ. Безобидный тон письма больше всего смущал Альдо. Он слишком хорошо знал своего поверенного! Ги не имел привычки писать всякий вздор. Альдо казалось, что за ничего не значащими фразами кроется призыв о помощи.

– По-моему, в доме происходит что-то неладное, а Бюто не решается мне об этом написать прямо, – поделился он своей тревогой с Адальбером.

– Возможно, но ведь ты и так собирался вскорости туда вернуться?

– Дня через два или три. После завтрашнего ужина мне больше нечего здесь делать...

– Ну и прекрасно! Отбей домой телеграмму, что ты возвращаешься!..

– Я сделаю лучше: я туда позвоню!

Ждать соединения надо было не меньше трех часов, а было уже пять вечера. Видя, что друг сильно взволнован, Видаль-Пеликорн предложил ему прибегнуть к изобретенному им самим универсальному средству: отправиться к Цаунеру выпить по чашке шоколада и съесть по нескольку пирожных. Погода не улучшилась, ко от гостиницы до кафе было рукой подать.

– Ничто лучше сладкого не облегчает жизнь, – уверял археолог, который был невообразимым лакомкой. – Это средство гораздо надежнее алкоголя...

– Можно подумать, ты им брезгуешь! Сказал бы лучше, что кухня императрицы Елизаветы изрядно тебе поднадоела! Ты же не успеешь проголодаться к ужину.

– Ну, так мы только немного поклюем, а после засядем в баре. Впрочем, если тебя это не привлекает, можешь оставаться здесь, а я иду туда! Этот Цаунер прямо-таки Моцарт взбитых сливок.

Как всегда, знаменитая кондитерская была битком набита, однако в конце концов друзьям удалось отыскать в глубине зала маленький круглый столик на одной ножке и пару стульев. В кафе они обнаружили и Фрица фон Апфельгрюне...

Зажатый в углу между стеклянной перегородкой и тремя пухлыми дамами, которые, не переставая трещать, поглощали немыслимое количество пирожных, молодой человек уныло ковырял ложечкой шоколадное льежское мороженое. Он положил локти на стол, вобрал голову в плечи и выглядел так жалостно, что оба друга растрогались. Альдо остался стеречь, чтобы не заняли столик, а Адальбер устремился к нему. Фриц поднял на археолога полные отчаяния глаза, и тому даже показалось, будто он заметил следы слез.

– Что случилось, Фриц? Вид у вас никуда не годный.

– Ах... я просто в отчаянии! Садитесь со мной!

– Спасибо, но я пришел за вами. Пойдемте к нашему столику! Может быть, мы сумеем вам помочь?

Ничего не ответив, Фриц подхватил свое мороженое и позволил себя увести. Видаль-Пеликорн тем временем показал официантке в кокетливом муслиновом передничке, куда пересел посетитель, а Альдо разыскал третий стул.

– Вам надо бы выпить крепкого кофе, – посоветовал он Апфельгрюне, когда все трое уселись. – Похоже, вы в этом нуждаетесь!

Фриц взглянул на него глазами побитой собаки.

– Я уже две чашки выпил... и съел полдюжины пирожных. А теперь принялся за мороженое.

– Чего вы хотите добиться? Покончить жизнь самоубийством посредством несварения желудка? Цели вы, возможно, и достигнете, но способ уж слишком медленный и, должно быть, весьма неприятный.

– Так что же вы мне посоветуете? Револьвер?

– Ничего я вам не посоветую! Что это на вас нашло? До сих пор только вы входили, будто солнышко дом освещало!

– Все это в прошлом! Я понял, что Лиза меня не любит и никогда не полюбит... а скорее всего она меня даже ненавидит!

– Она вам об этом сказала? – поинтересовался Адальбер.

– Нет, но ясно дала понять. Я действую ей на нервы, я ее раздражаю. Стоит мне войти в комнату, где она находится, и она тут же уходит... И потом еще эта, другая!

– Вы о ком?

– Эта неизвестно откуда взявшаяся Эльза, которую вы спасли. Я прежде о ней и не слыхал, а теперь она заправляет всем домом. С ней обращаются, как с принцессой. Все это она принимает как должное, а меня просто ненавидит. А ведь я всегда был с ней любезен!

– Должно быть, вы ошибаетесь: у нее нет никаких оснований ненавидеть вас. Разве вы не участвовали в ту ночь в ее спасении?

– О, она, наверное, об этом даже не подозревает! Она относится ко мне примерно так же, как к валяющемуся на дороге хламу. Не далее как сегодня утром она спросила у меня, неужели мое единственное занятие в жизни состоит в том, чтобы досаждать Лизе ненужной ей любовью. Еще она заявила, что лучше бы мне убраться до того, как мне откровенно скажут, что я здесь лишний...

– Лиза и ваша тетушка с ней согласны?

– Не знаю. Их при этом не было, но не вижу, почему бы им с ней не согласиться: они всегда вместе и, когда я прихожу, со мной обращаются, как с маленьким мальчиком, сбежавшим от няньки. Еще немного, и мне прикажут пойти поиграть в другой комнате!

– Ну, знаете, когда три женщины соберутся вместе, им надо столько сказать друг другу, – объяснил Альдо. – Естественно, что вы чувствуете себя отчасти заброшенным!

– Не до такой же степени! Они могли бы, по крайней мере, брать меня с собой, когда отправляются на прогулку.

– На прогулку? В такую погоду?

О, Эльзу это не останавливает! Она во что бы то ни стало желает выходить из дому, совершать дальние прогулки пешком. Это на нее внезапно нашло. Она уверяет, что это необходимо для здоровья, чтобы оставаться стройной, и при этом требует, чтобы Лиза ее сопровождала. Вчера, после кладбища, они отправились к каскаду Гогенцоллернов. Лиза устала, но не Эльза. Она даже хотела снова туда пойти сегодня утром... а после обеда они вообще отправились неизвестно куда. Пешком! Она, видимо, не совсем нормальная.

На этот раз Альдо ничего не ответил. Он невольно вспомнил о другой, давно уже покойной женщине, тоже немного свихнувшейся, которую прозвали бродячей императрицей. И она без конца устраивала пешие походы, доводя до изнеможения своих придворных дам.

– Эльза много ест?

– Забавно, что вы меня об этом спросили! С тех пор как она поселились в замке, она почти ничего в рот не берет. Это очень огорчает тетю Виви. Я даже слышал, как она говорила Лизе, что после похищения эта женщина невероятно изменилась... А если она не гуляет, то сидит целые часы перед бюстом Сисси, который стоит в кабинете тети Виви. Она и правда очень на нее похожа. Может, она старается это подчеркнуть?

– Вот именно! – подтвердил Морозини. – Надо надеяться, это пройдет, когда она переедет в Вену. Императрице не нравилось там жить, и Эльзе, если она будет упорствовать в своих новых привычках, придется покинуть столицу. Но вы-то живете в Вене. И Лиза не станет тратить всю свою жизнь на то, чтобы изображать преданную камеристку. Она уедет...

– Я тоже! – заверил Фриц. – Еще не знаю, куда, но уеду обязательно.

– Почему бы вам не отправиться со мной в Венецию? – ласково предложил ему Морозини. – Это помогло бы вам развеяться.

Предложение подействовало волшебным образом.

Печальное лицо несчастного юноши озарилось, словно на него упал солнечный луч.

– Вы... вы возьмете меня с собой? К вам?

– Ко мне. Вот увидите: нам будет очень весело, и к тому же у меня превосходная кухарка... Лиза хорошо ее знает. Вы сможете Вспоминать Лизу с Чечиной. А общение с господином Бюто поможет вам усовершенствовать французский. Когда-то он был моим наставником.

На мгновение князю показалось, что Фриц готов броситься ему на шею. Но тот ограничился тем, что пылко поблагодарил Альдо, доел свое мороженое и распрощался. Ему не терпелось домой, чтобы начать собираться и похвастаться хорошей новостью. Адальбер с улыбкой смотрел, как юноша вприпрыжку несется через полный зал.

– Ты решил поиграть в доброго самаритянина? Да еще с австрийцем?

– Почему бы и нет? Этот мальчик не виноват в своем происхождении, и потом, если хочешь знать, мне он кажется очень милым! И так забавно говорит по-французски!

После скудного ужина – Адальбер так объелся пирожными, что они едва не лезли у него из ушей, – они устроились в баре и стали ждать, пока Альдо дадут связь. Кроме немолодой четы, попивающей целебные отвары, пожилого господина, одетого со старомодной изысканностью и под прикрытием развернутой газеты поглощавшего один за другим стаканчики шнапса, ну и, разумеется, бармена, здесь никого не было. Прикончив вторую порцию коньяка, Альдо уже начал терять терпение, но тут его как раз позвали: было уже половина десятого, и ему наконец дали связь с Венецией!

К большому своему удивлению, Альдо услышал на другом конце провода ворчливый голос Чечины. Кухарка редко отвечала на телефонные звонки – она терпеть не могла эти новомодные штучки. Начало разговора было вполне в духе Чечины – именно так она разговаривала, когда была не в настроении.

– А, это ты, – без малейших признаков радости проворчала она. – А раньше ты позвонить не мог?

– Не я распоряжаюсь международными переговорами. А где все остальные?

– Господин Бюто ужинает у мэтра Массариа. Мой старик лежит с гриппом. Что касается молодого Пизани, то он где-то шляется с... «мисс» Кэмпбелл! Тебе что нужно-то?

– Узнать, что у вас происходит. Я получил от господина Бюто письмо, и оно меня несколько встревожило.

– Давно пора было поинтересоваться новостями! Никак не скажешь, чтобы ты в последнее время сильно о нас беспокоился! Его сиятельство отбыли, а дом хоть огнем гори – он обратит на это внимания не больше, чем если бы это была собачья конура! И вдобавок...

Морозини знал, что, если не положить этому конец сразу, его ждут часовая обличительная речь и счет на астрономическую сумму.

– Хватит, Чечина! Во-первых, у нас нет собаки, а во-вторых, я звоню не для того, чтобы выслушивать твои нападки. Еще раз спрашиваю: происходит ли у нас что-то необычное?

Чечина пронзительно хихикнула ему в ухо:

– Необычное? Ты хочешь сказать, что вернешься для того, чтобы меня рассчитать! Ты помнишь, что я сказала? Или я – или она!

– Да о ком ты говоришь?

– О прелестной Энни! Не знаю, зачем ты бросаешь на ветер денежки, оплачивая ее житье у Моретти, она все время торчит здесь. Шагу не могу ступить без того, чтобы она не путалась у меня под ногами и не совала свой нос во все, что ее не касается.

– А что она у нас делает?

– Спроси у своего секретаря. Он от нее без ума! Ты говорил, у нас нет собаки? Так вот, теперь она у нас есть: хорошо выдрессированный щенок, который ест только из рук любимой хозяйки, а зовут его Анджело!

– Любимой хозяйки? Он что, посмел...

– Я свечку не держала, так что не знаю, спит он с ней или нет, но меня бы это не удивило – так он себя ведет. Говорю тебе, она все равно что живет здесь! И это даже мешает господину Бюто поддерживать здесь порядок...

– Успокойся, я вернусь через два или три дня и во всем разберусь! Подозрительных посещений не было? – прибавил он, вспомнив, как боялась Анелька появления польских революционеров.

– Если ты имеешь в виду разбойников с самопалами и ножами в зубах – нет, такого у нас не было!

– Хорошо. Слушай меня внимательно! Я не звонил, и ты не знаешь, что я возвращаюсь. Поняла?

– Хочешь сделать им сюрприз? Трудновато тебе будет это устроить.

– Почему?

– Потому что твой секретарь платит мальчишке, чтобы тот встречал все дальние поезда.

– Смотри-ка! Влюблен, но осторожен? Не беспокойся, я приеду на машине. Я купил маленький «Фиат» и оставлю его в Местре у Олизетти... Иди к мужу, Чечина, и спокойной ночи!

Мысль о том, чтобы вернуться в Венецию на машине, явилась князю внезапно. Так к тому же будет и проще, раз он собирается взять с собой Фрица. Что же до венецианских новостей... Альдо совершенно не нравилось поведение Анельки. И ничуть не больше – этого дурачка, который так легко угодил в ее сети.

– Мы уедем послезавтра! – заключил Морозини, посвятив во все это Адальбера. – Поведение Анельки начинает казаться мне странным. Она явилась, умоляя, чтобы я ее спрятал, чтобы спас от врагов, я прячу ее в надежное место, а она не находит ничего лучшего, как прямо-таки вторгнуться в мой дом!

– А ведь было время, когда ты только об этом и мечтал?

– Да, но оно прошло. У этого такого лучезарного на вид создания слишком много теней, слишком много недомолвок, слишком много темных пятен! А главное – слишком много любовников, и сейчас я даже не уверен, испытываю ли еще к ней хотя бы симпатию.

– Думаю, она воображает, что ты все еще безумно в нее влюблен. Напомню тебе, что, явившись в твой дом, она представилась твоей невестой.

– Я достаточно быстро заставил ее выкинуть эту идею из головы...

– Это ты так считаешь! Готов поклясться, она не рассталась с намерением сделаться княгиней Морозини.

– Через постель моего секретаря? Не самый Удачный путь.

Это всего лишь ни на чем не основанное предположение! Я скорее склонен поверить, что таким образом она пытается вписать в твое окружение свой образ... неизгладимый образ. Тебе трудно будет от нее избавиться...

– Разве что я сумею помочь арестовать ее отца или, что еще лучше, пристрелить его!

Видаль-Пеликорн, ничего не отвечая, продолжал рассматривать сердитое лицо друга – энергичные черты, ставшие еще жестче от гнева, высокую, с непринужденной пластикой фигуру, голубые глаза, в которых так часто искрится веселье либо насмешка. Даже при разнице в двадцать лет, думал он, видимо, от такого мужчины нелегко отказаться. И ко всему – еще богатый вельможа!

– Не рассчитывай на это! – вздохнул он наконец. – Даже с Хименой этот номер не прошел.

* * *

С окнами, освещенными изнутри множеством свечей – электричество, по-видимому, на сегодняшний вечер было изгнано – Рудольфскроне сиял в ноябрьской ночи, подобно ковчегу в глубине церковной крипты. Казалось, замок приготовился к одному из тех ночных праздников, изысканных и прелестных, которые так любили в минувшие века. И все же, когда ровно в восемь часов маленький красный «Амилькар» доставил к замку своих пассажиров, поблизости больше не оказалось ни одной машины.

– Тебе не кажется, что, кроме нас, гостей не будет? – спросил Адальбер, когда мотор заглох и они смогли наконец услышать звуки скрипок, игравших Ланнеровский вальс.

Надеюсь! Если эта комедия с помолвкой будет продолжаться, я предпочел бы, чтобы зрителей было как можно меньше...

Лакей в малиновой ливрее распахнул дверцу, другой, вооружившись серебряным подсвечником, стоял наготове, чтобы освещать путь гостям, поднимаясь впереди них по парадной лестнице.

– Госпожа графиня ожидает вас в салоне муз, – сообщил им этот последний.

Казалось, будто для этого праздника собрали цветы со всей округи. Они стояли повсюду, и два друга одновременно догадались, почему им стоило такого труда раздобыть букет белых роз, который они послали в замок сегодня днем. Цветы окружали большие бронзовые канделябры с горящими свечами, распускались в корзинах на лестничной площадке и у подножия мраморной лестницы. Из-за них и из-за того, что на всех предметах лежал золотистый отблеск живого огня, замок казался погруженным в атмосферу нереальности. Альдо никак не мог решить, нравится ему это или раздражает. Он думал о том, что ему придется разыгрывать дурацкую роль влюбленного перед самым неблагодарным зрителем, какой только может быть: перед Лизой! Или он справится с ролью слишком хорошо и она исполнится презрением к его таланту, или он сыграет плохо, и тогда Лиза его высмеет.

– Сделай другое выражение лица! – шепнул ему Адальбер. – У тебя такой вид, словно ты идешь на эшафот.

Счастливчик – он мог просто наслаждаться обществом женщины, которую любил. Ибо Морозини давно уже не сомневался в этом – его друг был отчаянно влюблен в мадемуазель Кледерман...

– Примерно так оно и есть, – пробормотал он.

Йозеф, очень величественный в малиновом бархатном камзоле, отделанном черным сутажом, встретил их на верхней ступеньке лестницы, чтобы проводить в салон муз, но на полпути внезапно остановился:

– Господи, чуть не забыл!.. Князь, фрейлейн Лиза велела мне подготовить вас к неожиданности...

Только этого недоставало!

– Неожиданности? Какого рода?

– Понятия не имею, ваше сиятельство, но, думаю, что-то серьезное, раз мне поручили вас предупредить.

– Спасибо, Иозеф!

Ни тот ни другой не заметили, что их разговор слышала белая фигура, застывшая на площадке лестницы, этажом выше, опираясь одной рукой о перила...

Салон муз располагался перед столовой. Помещение украшали фрески в итальянском стиле, но выполненные не более чем добросовестно и потому не задержавшие на себе внимания Морозини. Оно целиком сосредоточилось на старой даме, стоявшей посреди комнаты рядом с большой бледно-зеленой вазой, из которой вырывался фейерверк белых роз.

– Такие чудесные цветы! – с улыбкой сказала она, протягивая Морозини для поцелуя красивую, унизанную кольцами руку.

Сама графиня была не менее великолепна. Бриллианты сверкали у нее в ушах, на черном кружеве платья с высоким воротником на китовом усе, а на белоснежных волосах, уложенных в высокую прическу, лежала диадема из тонких мерцающих иголочек, окружавшая ее голову нежным сиянием. Рядом с этой королевой Фридрих Апфельгрюне, облаченный во фрак и очень несчастный на вид, совершенно терялся...

Альдо искал глазами Лизу. Графиня заметила это, и в улыбке ее появился оттенок мягкой насмешки.

– Она помогает ее высочеству одеться.

Брови Альдо сдвинулись, а у Адальбера – приподнялись.

– Ее высочеству? – переспросил он. – Мы именно так и должны ее называть?

– Боюсь, что да. Дорогие друзья, мне следует предупредить вас, что после своего спасения Эльза очень сильно изменилась. Произошло нечто, чего мы понять не можем. Думаю, князь, вам тоже покажется, что во время вашего свидания она была другой.

– Значит ли это, что я больше не должен играть ту роль, о которой вы меня просили? – с надеждой спросил Морозини.

– Откровенно говоря, не имею ни малейшего представления! – помрачнев, пробормотала старая графиня. – Она ни разу о вас не упоминала, не звала вас больше... Зато она требует к себе уважения, почтительного отношения и почестей, подобающих настоящей принцессе, и у нас духу не хватает ей в них отказать. В конце концов, она имеет на это право! Кажется, – прибавила она, взглянув на внучатого племянника, – Фриц уже говорил вам об этом?

– В самом деле, верно, – отозвался Адальбер. – Мы оба считаем, что здесь имеет место, как это называется в психиатрии, трансференция, перенесение. Она пытается таким образом воскресить свою царственную бабку. Может быть, вам следует, когда вы будете в Вене, проконсультироваться у знаменитого доктора Фрейда?

– Да, я так и собиралась поступить... если только нам удастся ее ему показать.

– Это она попросила вас устроить этот парадный ужин? – спросил Альдо.

– Да. Странный вечер, правда? Такой пышный праздник, а нас всего шестеро; впрочем, она искренне верит, что явятся те, кого следовало бы назвать тенями. Стол накрыт на двадцать персон.

И тут Фриц взорвался. До сих пор, после того, как пожал руку обоим гостям, он, уставившись в пол, старался каблуком проделать дыру в ковре.

– Почему бы не назвать вещи своими именами! Она сумасшедшая! И зря вы потакаете ее безумствам, тетя Виви. От этого только хуже становится!

– Не лучше ли тебе успокоиться и помолчать? Речь идет об одном вечере... одном-единственном. Она сама так сказала: прощальный ужин!

– С кем или с чем она прощается?

– Может быть, с Ишлем. Она узнала, что мы завтра уезжаем. Может, с чем-нибудь другим, но я не смогла отказать ей, и Лиза меня поддержала.

– О, ну, если и Лиза поддержала, тогда...

И Фриц, казалось, потерял всякий интерес к разговору и сосредоточился на бокале шампанского, который на подносе протянул ему лакей. Однако бокал пришлось вернуть на поднос, потому что Иозеф распахнул двери гостиной и громко провозгласил:

– Ее императорское высочество!

И появилась Эльза, в белом с головы до пят – в белом с легким оттенком слоновой кости, а платье со шлейфом было из тех, какие носили в начале века: из атласа и кружев шантильи, приподнятых, присобранных и подхваченных розочками того же цвета. Такие же кружева паутинкой покрывали высокую прическу с двумя локонами, опускавшимися на длинную шею, и придерживали диадему из опалов и бриллиантов, которую, видимо, одолжила ей на вечер госпожа фон Адлерштейн.

Трое мужчин склонились в почтительном поклоне, а графиня сделала глубокий реверанс, безупречный, несмотря на ее больную ногу. Но в ту минуту, когда Альдо и Адальбер подняли головы, у них перехватило дыхание: у края глубокого декольте на платье принцессы, в гнездышке из атласной оборки, точно на том месте, как и тогда, в оперном театре, дерзко сверкал бриллиантовый орел с телом из опала...

Морозини оглянулся на Лизу, ступавшую в трех шагах позади Эльзы. Она в ответ подняла брови: разумеется, это и был обещанный сюрприз. Надо признать, неожиданность была ошеломляющей! Но сколь ни был потрясен Альдо, он все же заметил, как прелестна была Лиза в старинном платье из фисташкового тюля, подчеркивавшем изящную шею, красивые плечи и бюст, который в молодости князь назвал бы завлекательным.

Эльза, зажав в руке веер из тех же кружев, что и на платье, с прикрепленной к нему серебряной розой, направилась прямо к графине и подала ей руку, помогая подняться.

– Только не вы, душенька! – ласково проговорила она. Затем, обернувшись к выстроившимся в ряд троим мужчинам, она протянула Морозини обе руки: – Милый Франц! Я с таким нетерпением ждала этого вечера! С него все начнется заново, не правда ли?

Слабая надежда, еще теплившаяся в душе псевдо-Рудигера, окончательно испарилась. Даже став другим человеком, Эльза все равно продолжала видеть в нем своего пропавшего жениха. Альдо, сцепив зубы, склонился над затянутой в перчатку рукой, бормоча, что бесконечно счастлив, и еще какие-то пошлости, которые казались ему подходящими к случаю.

Но Эльза его не слушала, все свое внимание она сосредоточила теперь на Адальбере. Это позволило Альдо получше ее разглядеть. Профиль, обращенный к нему, был поразительно похож на профиль бюста императрицы в маленьком кабинете. И все же некоторые детали указывали на то, что не Эльза послужила моделью скульптору: разрез глаз, складка у губ. Если бы не рана, оставившая шрам на второй половине лица, эта женщина вызывала бы восторг, заставила бы поверить в чудесное воскрешение, возможно, послужила бы причиной волнений. Кружева, которыми она на людях окутывала голову, не только служили прикрытием для ее ущемленного кокетства, они были необходимостью в стране, где воображению достаточно искры, чтобы разгореться, как только речь заходила о ком-то из членов бывшей императорской семьи... Но что за загадка – этот орел с опалом!

Альдо подошел к Лизе. Девушка стояла чуть в стороне, поглаживая пальцем одну из роз в огромном букете.

– Как вам удалось раздобыть такое чудо? – с улыбкой спросила она.

– Я в восторге от того, что они вам нравятся, но, признаюсь, меня занимает совсем другое. Я думал, что драгоценности исчезли вместе с Солманским. Вы изъяли оттуда опал до того, как отдать их ему?

Я их и в руках не держала, даже не просила мне их показывать. На самом деле Эльза завладела опалом еще до того, как ее похитили. Приехав в Beну, она забрала себе в голову, что, если она будет держать опал императрицы при себе, ничего плохого с ней не случится.

– И добилась того, что ей оставили камень?

– Нет, потому что ее несчастные сторожа не слишком доверяли ее шаткому рассудку. Они устроили тайник в одной из потолочных балок, но Эльза за ними подсматривала и, как только осталась одна, забрала свое сокровище и прятала ее до сегодняшнего вечера. Она очень довольна, что сыграла со всеми такую удачную шутку...

– Удачную шутку? Я не так уж в этом уверен! Что, по-вашему, предпримет Солманский, когда обнаружит, что среди драгоценностей нет опала?

– Вероятно, удовольствуется остальными. Там есть великолепный жемчуг и много других очень ценных вещей...

– А я вам говорю, что ему нужен именно опал. По причинам, которые я уже излагал вам.

– Прекрасно понимаю, но ему трудно будет вернуться назад. Полиция не упустит возможности его схватить.

– Да, но завтра вы уезжаете. Будьте уверены, едва это дьявольское отродье узнает об опале, все начнется сначала...

Проворным движением Лиза выхватила одну розу из букета и поднесла ее к губам. Из-под полуопущенных век она бросила на князя насмешливый взгляд.

– И, конечно же, вы знаете выход?

– Я? Какой же, господи?

– О, все очень просто: отдать опал вам! Разве не ради него, и исключительно ради него, вы сюда приехали – и вы, и Адальбер?

– Неужели вы считаете, что я настолько низок, что могу отнять у несчастной помешанной то, что она считает своим талисманом? Хотя это и правда был бы наилучший выход. Эльза, которая потеряла все, получила бы средства к существованию, а главное, в случае нежелательного визита ей оставалось бы только отвести от себя опасность, указав на покупателя, то есть – на меня. Но если...

– Кушать подано!

Эта фраза, произнесенная с порога зычным голосом Иозефа, резко оборвала начатую Альдо фразу. Князь заколебался, как ему поступить, но, увидев, что Эльза в величественном одиночестве направилась к распахнутым двойным дверям, он предложил руку госпоже фон Адлерштейн, не замедлившей поблагодарить его благосклонной улыбкой. Адальбер тем временем под носом у Фрица, которому выпало замыкать шествие, успел перехватить руку Лизы.

И начался самый невероятный, самый безумный и томительный ужин из всех, на каких когда-либо доводилось присутствовать Морозини. Роскошный стол – посуда из позолоченного серебра и богемский хрусталь выстроились на кружевной скатерти вокруг нагромождения лилий, роз и перламутровых свечей в резных хрустальных подсвечниках! – был накрыт на двадцать персон. А поскольку только свечи озаряли эту просторную комнату с обтянутыми дорогими гобеленами стенами, вся эта роскошь была погружена в какую-то призрачную атмосферу. На каждом конце стола стояло по креслу с высокой спинкой: места хозяина и хозяйки дома. Эльза без колебаний направилась к первому из них, которое Иозеф уже предупредительно отодвигал для нее. Альдо наклонился к графине и шепотом спросил:

– Куда я должен отвести вас, сударыня?

– Честно говоря, не знаю, – растерянно шепнула она в ответ. – Эльза настояла на том, чтобы самой сегодня все устроить. Я хотела доставить ей удовольствие, но сейчас уже сомневаюсь, не совершила ли я ошибку...

Неопределенность с местами быстро закончилась: старую даму любезно пригласили сесть по правую руку принцессы. Предположив, что ему, в соответствии с правилами этикета, следует занять место рядом с графиней, Альдо уже отодвинул было стул, когда раздался голос Эльзы.

– Подождите, пожалуйста! Это место предназначено не для вас, – резким тоном заявила она и прибавила уже мягче: – Дорогой мой, мне кажется совершенно естественным, чтобы вы заняли место напротив меня. Разве это не наш праздник? Мы должны вместе возглавлять стол...

Морозини отвесил еще один поклон и направился к противоположному концу стола, где его уже поджидал лакей. Он полагал, что остальные четверо присутствовавших рассядутся между двумя полюсами стола, но ничего подобного не произошло. Эльза усадила Лизу слева от себя, рядом с ней – Адальбера, а юному Апфельгрюне, еще более насупленному, чем обычно, указали на место по другую сторону стола, рядом с двоюродной бабушкой. Морозини, отделенный от остальных десятком пустых стульев, остался в гордом одиночестве. Его охватило странное чувство, словно он внезапно предстал перед судом. Если бы не цветы и пляшущие огоньки, которыми пестрел стол, сходство было бы еще сильнее, и, возможно, он Даже растерялся бы. Впрочем, не такой князь был человек, чтобы теряться из-за женской прихоти, и Альдо с видом, словно ничего другого он и не ожидал, развернул салфетку и положил ее на колени. Ни один из сидевших на другом конце стола не решался поднять на него глаза, а графиню, попробовавшую робко возразить, немедленно призвали к порядку.

Ужин начался в тягостном молчании. Где-то в дальних комнатах скрипки приглушенно играли мелодию Моцарта. Как ни хотелось Альдо сбежать с этого призрачного торжества, он заставил себя сидеть спокойно. Его не оставляло чувство, что что-то должно произойти. Вот только что? Там, в конце этой усыпанной цветами пустыни, Эльза с предельной неторопливостью смаковала суп. Голову она держала очень прямо и глядела в пустоту. Время от времени она улыбалась, слегка наклонялась вправо или влево, обращаясь к одному из незанятых стульев, словно видела там кого-то. Вокруг бесшумно сновали слуги.

Когда подали второе блюдо – карпа по-венгерски – тишину разорвал звон брошенного на тарелку прибора, и раздался напряженный, нервный, срывающийся на крик голос Лизы:

– Это невыносимо! Что за погребальная трапеза? Разве нам нечего сказать друг другу?

– Лиза, прошу тебя! – прошептала бабушка. – Нам не следует разговаривать, если ее высочеству это неугодно...

Но Фриц уже подхватил:

– Она права, тетя Виви! Что за дурацкую комедию нас заставляют разыгрывать! И что за дурацкая идея отразить Морозини тосковать в одиночестве на другом конце стола, как будто он наказан. Идите к нам, старина, и постараемся хотя бы получить удовольствие от ужина.

Эльза стремительно вскочила с места, обдав несчастного поистине королевским презрением.

– То, что вы – мужлан, для меня не новость. Что же касается этого человека, а я ни на минуту не усомнилась в том, что он – ваш приятель, то знайте: я посадила его туда, чтобы посмотреть, как далеко зайдет его наглость... как долго он осмелится упорствовать в своем подлом самозванстве!

Альдо тоже вскочил. В несколько шагов он пересек огромный зал и остановился перед той, что так жестоко его обвинила. Лицо его оставалось бесстрастным, но позеленевшие глаза сверкали гневом.

– Я, сударыня, не мужлан, не наглец и не самозванец...

– Да что вы? Может быть, вы еще станете уверять, что вы – Франц Рудигер?

– Я никогда этого не говорил, сударыня...

– Говорите: ваше императорское высочество!

– Если вы на этом настаиваете – пожалуйста! Так знайте, императорское высочество, что это вы и только вы упорно желали видеть во мне того, кого оплакиваете! Возможно, мне следовало разубедить вас, но вы только что пережили такое тяжелое испытание, что я боялся нанести вам новый удар.

И это мы, Эльза, попросили его продолжать играть эту роль до тех пор, пока вы не почувствуете себя лучше, – подхватила графиня. – О, моя дорогая девочка, вы были в таком ужасном состоянии, – уговаривала она ее. – Вы так нас напугали, и единственной мыслью, за которую вы уцепились, была чудесная мысль о том, что вы спасены любимым человеком. Вы были уверены, что узнали его, вы хотели его видеть, говорить с ним и после этого по-прежнему были убеждены, что это – Франц... Нас это огорчало, но как было отнять у вас эту иллюзию, не причинив вам боли? Вы даже говорили, что он стал красивее, чем прежде.

– Может, вы просто заявите, что я сумасшедшая?

– Нет, – мягко вмешалась Лиза. – Но вы столько лет не видели Рудигера! И у вас не осталось ни одного его портрета. Я думаю, вы, сами того не заметив, немного позабыли его лицо.

– Его нельзя забыть!

– Так всегда говорят, и все-таки вы ошиблись. Когда вы поняли свою ошибку?

Теплый голос девушки, казалось, действовал подобно умиротворяющему бальзаму. Эльза посмотрела на нее, и из ее глаз ушло выражение безумия.

– Только что, – ответила она. – Когда пришли наши гости, я стояла на лестнице... Я... Мне хотелось первой его увидеть... А потом я услышала, как ваш Иозеф называет этого человека «князь» и «ваше сиятельство». Тогда я поняла, что меня обманывают, что преследующие меня враги моей семьи нашли способ подослать ко мне злодея, который должен был овладеть моим умом и...

– Ну, это уж слишком! – взорвался Видаль-Пеликорн. – При всем уважении, которое я питаю к вашему высочеству, этот «самозванец» спас вас, рискуя собственной жизнью!

– Вы в этом уверены? Конечно, я хочу вам верить...

Альдо не мог дольше терпеть, это оказалось выше его сил.

– Дорогая графиня, – сказал он, поклонившись хозяйке дома. – Думаю, на сегодня я наслушался достаточно оскорблений. Позвольте мне удалиться.

Он не успел договорить: Эльза так сильно ударила по столу веером, что изящная вещица сломалась.

– И речи быть не может о том, чтобы вы ушли, не получив на это разрешения! А у меня к вам несколько вопросов. Первый из них: кто вы такой?

– Позвольте мне ответить, – перебила Лиза и продолжила торжественным тоном, который должен был подействовать на слабый рассудок Эльзы: – Мне выпала честь представить вашему императорскому высочеству князя Альдо Морозили, принадлежащего к одной из двенадцати патрицианских семей, основавших Венецию, и потом – на многих ее дожей. Прибавлю, что это отважный и честный человек... и, без сомнения, лучший друг, какого только можно желать.

– Слово в слово то, что я сказал бы сам, – поддержал ее Адальбер. Но, похоже, этим свидетельствам в пользу Альдо не удалось пробить брешь в броне недоверия принцессы. Ее взгляд снова помутнел, она словно бы всматривалась в разыгрываемую в глубине комнаты невидимую сцену.

– Венеция нас ненавидит!.. Она осмелилась выступить... оскорбить императора и императрицу, мою дорогую бабушку...

– Не было никаких выступлений и никаких оскорблений, – возразил Альдо. – Только молчание. Я согласен, что безмолвие народа – это страшно. Непроизнесенные слова, крики, которым не дали вырваться, звучат в воображении тех, к кому они обращены. Но угнетение – не лучший способ завоевывать друзей... Мой двоюродный дед был расстрелян австрийскими властями, и не мне следует извиняться!

Как ни удивительно, Эльза на этот выпад ничего не ответила. Ее глаза снова устремились на осмелившегося возразить ей человека, на мгновение на нем задержались, потом опустились к полу.

– Дайте мне руку, – пробормотала она, – и вернемся в гостиную. Нам надо поговорить... А вы все останьтесь здесь! – приказала она. – Я хочу говорить с ним наедине... А!.. И еще велите замолчать этим скрипкам!

Они удалились очень величественно, но в любой чересчур драматической сцене всегда присутствует толика фарса. С порога столовой Альдо услышал, как Фриц, всегда прочно стоящий ногами на земле, проворчал:

– Остывший карп никуда не годится. Вы не могли бы попросить разогреть его, тетя Виви?..

Альдо прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Такого рода рассуждения помогают сохранить здравый рассудок, это наилучший способ удержаться, когда чувствуешь, что соскальзываешь в бездну безумия.

Вернувшись в комнату, из которой они совсем недавно вышли, Эльза села рядом с большим букетом белых роз и нежно, легко коснулась рукой лепестков.

– Мне бы хотелось, чтобы их прислали мне, – прошептала она.

– По обычаю полагается посылать цветы даме, которая вас пригласила, – мягко сказал Альдо. – И они не только от меня. Впрочем, возможно, я бы не осмелился...

Она бросила на столик сломанный веер, треснувшую рукоятку которого удерживала теперь только серебряная роза.

– Да, это правда, не вы мне это подарили. И все-таки в тот день вы... осмелились меня поцеловать?

– Простите меня, сударыня! Вы меня об этом попросили...

– И главным для вас было – сыграть вашу роль? – прошептала она с горечью, тронувшей Морозини.

– Мне не пришлось неволить себя. Вспомните все, что я вам сказал, честью клянусь, я говорил искренне. Вы очень красивы, а главное – у вас есть обаяние, которое притягательней любой, самой совершенной красоты. Так легко полюбить вас... Эльза.

– Но вы меня не любите?

Не глядя на него, она протянула к нему руку, словно слепой, ищущий опоры. Безупречную и такую хрупкую руку, и он взял ее в свои ладони с бесконечной нежностью...

– Не все ли равно, раз не мне вы отдали свое сердце?

– Да, конечно, конечно... но у него мало надежды получить мою руку. Ни мой отец, ни их величества не примут простолюдина. А вы, как мне сказали, вы ведь князь?

Альдо понял, что она снова начинает бредить.

– Так, князек, – с улыбкой ответил он. – Недостойный эрцгерцогини. И к тому же враг, поскольку я – венецианец.

– Вы правы. Это серьезное препятствие... Он-то, по крайней мере, добрый австриец и преданно служит короне. Может быть, мой дед согласился бы сделать его дворянином?

– Почему бы и нет? Надо будет только попросить его об этом...

Почва становилась все более зыбкой, и Альдо продвигался с большой осторожностью. Ему не терпелась поскорее покончить с этой выпавшей из времени сценой, и в то же время он отчаянно желал помочь прелестной, странной женщине, должно быть, такой же несчастной, как та, чей образ она пыталась воскресить.

Вероятно, мысль, которую он внушил, ей понравилась, потому что Эльза заулыбалась чему-то, видимому ей одной.

– Бот именно!.. Мы вместе попросим его!.. Пожалуйста, идите, скажите Францу, чтобы он пришел ко мне!

– Я бы с радостью, ваше высочество, но я не знаю, где он.

Она обратила к нему невидящий взгляд...

– Разве он еще не приехал?.. О, это очень странно! Он всегда предельно точен. Не сходите ли взглянуть, может быть, он ждет в прихожей?

– Я к услугам вашего высочества!

Альдо вышел из гостиной, прошелся взад-вперед по коридору, размышляя на ходу, потом вернулся. Эльза встала со своего места. Она мерила шагами большой ковер с цветочным узором, прижимая руки к груди. За ней тянулся шуршащий шелковый шлейф.

Услышав шаги Морозини, она резко обернулась:

– Ну что?

– Он еще не приехал, ваше высочество... Может быть, какая-нибудь поломка в моторе?

– В моторе? – с ужасом воскликнула она. – У лошадей нет мотора, а Франц никогда ничем другим не воспользовался бы! Мы с ним обожаем лошадей.

– Мне следовало об этом помнить. Простите меня... Могу ли я позволить себе посоветовать вашему высочеству сесть? Вы так страдаете и изводите себя.

А кто бы не изводил себя, если жених опаздывает на самый главный в жизни вечер?.. Что же делать, господи, что мне делать?

Ее возбуждение все возрастало. Альдо понял, что в одиночку ему не справиться, надо позвать на помощь. Он крепко взял Эльзу за руку и заставил ее сесть.

– Успокойтесь, прошу вас! Я велю выслать кого-нибудь ему навстречу... Оставайтесь здесь и сидите спокойно! Главное – не двигайтесь с места!

Он отпустил ее так осторожно, словно боялся, что она упадет, потом быстро встал и выбежал в столовую. За столом уже никого не было. Слуги исчезли. Только госпожа фон Адлерштейн сидела в кресле с высокой спинкой, с которого несколько минут назад встала Эльза. Примостившийся рядом с ней Адальбер дымил как паровоз. Фриц стоял у окна и грыз печенье, доставая его из большой вазы. Лиза ходила взад и вперед позади бабушкиного кресла, скрестив на груди руки и опустив голову. Увидев, что вошел Альдо, она бросилась к нему:

– Ну что?.. Где она?

– Здесь, рядом, но, Лиза, я не знаю, что делать дальше... Идите к ней!

– Расскажите мне сначала, что произошло.

Он постарался как можно точнее передать свой странный разговор с Эльзой.

– Признаюсь, я чувствую себя виноватым, – закончил он. – Я не должен был соглашаться разыгрывать эту комедию.

– Вы сделали это по нашему настоянию, – сказала графиня. – А мы просили вас, потому что надеялись: немного радости пойдет ей на пользу. А потом вы уехали бы, и это дало бы мне возможность повезти ее в Вену и показать врачу...

– Конечно, но теперь в голове у нес все перепуталось, и она ждет Рудигера. И волнуется за него. Я только что пообещал ей, что поеду ему навстречу, так как она опасается, что с ним случилось несчастье...

– Хорошо. Я знаю уже достаточно. Я иду к ней, – сказала Лиза, но бабушка удержала ее за руку.

– Нет. Подожди еще минутку! Надо подумать... Вы говорите, она опасается несчастья? А мы знаем, что он умер... Не лучше ли покончить с этим, ухватиться за такую возможность и сказать ей... что она больше никогда его не увидит?

– Может быть, это неплохая мысль, – сказал Адальбер, – но лучше не торопиться... Пусть пройдут часы, дни, они работают на нас. Пусть Альдо исчезнет с ее горизонта. Она растерялась, потому что уже не знает толком, Рудигер он или нет.

– О, я полностью с тобой согласен! – отозвался тот. – Я слишком боюсь совершить ошибку, как бы я себя ни повел!.. Идите, Лиза! Не надо слишком надолго оставлять ее одну.

– Мы пойдем вслед за тобой! – сказала старая графиня. Потом окликнула: – Иозеф!

Старый дворецкий, до тех пор скрывавшийся где-то в темной глубине комнаты, вышел на освещенное место.

– Что угодно госпоже графине?

– Думаю, мы не станем заканчивать ужин! Отошлите всех и подайте нам кофе в гостиную. Может быть, вместе с десертом, чтобы доставить удовольствие господину Фрицу?

В эту минуту они услышали голос Лизы.

– Эльза!.. Эльза, где вы? – звала она.

Девушка вбежала в комнату и растерянно сообщила, что принцессы в гостиной нет.

– Я поднимусь к ней в спальню! – прибавила она.

Но спальня была пуста, пусты были и все остальные помещения замка... И, что еще более странно, никто из слуг не видел ее высочества... Кто-то высказал мысль, что она, возможно, гуляет в парке.

– В этом не было бы ничего удивительного, – заметила Лиза. – Если бы ей позволили делать все, что хочется, она бы ни днем, ни ночью домой не возвращалась...

В эту минуту послышался быстро удалявшийся стук лошадиных копыт. Лиза, Альдо, Адальбер, Фриц и Иозеф бросились с фонарями в конюшню и обнаружили, что ворота распахнуты настежь. Старший конюх, тоже прибежавший на шум, сказал, что недостает одной кобылы и одного дамского седла.

– Я только и успел заметить, как мелькнуло что-то белое, словно длинная полоса тумана, уносившаяся в сторону леса... – сказал он.

– Боже! – простонала Лиза, натягивая на голые плечи шерстяной плащ, который на ходу прихватила с вешалки, где оставляли верхнюю одежду слуги. – Как она сумела сесть в седло в этом громоздком бальном платье?.. И ночь такая холодная! Куда же она отправилась?

– Навстречу ему... – ответил Альдо и бросился к стойлам. – Возвращайтесь в дом, Лиза, мы попытаемся ее найти!

Это невозможно! – воскликнула девушка. – Куда вы поскачете среди ночи и во фраке, ведь вы не знаете ни этих мест, ни к тому же наших лошадей... О, я знаю, что вы превосходный наездник, но я прошу вас остаться здесь! Никакой пользы не принесет, если вы сломаете себе шею!.. Зовите ваших людей, Вернер, и отправьте их в ту сторону, где вы видели белое пятно. Возьмите фонари и постарайтесь отыскать ее следы... Господин Фридрих поедет с вами. Он здесь знает каждый камешек. А мы вернемся домой и позвоним в полицию. Надо обшарить всю северную часть Ишля...

– Но куда ведут эти леса? Куда она поскакала? – спрашивал Адальбер.

– Мало ли! В горы... к Аттерзее, Траунзее. Везде препятствия, везде опасности, а я уверена, что она не лучше вашего знает эти места... бедная моя, несчастная Эльза!

На последних словах голос девушки надломился. Догадавшись, что она вот-вот разрыдается, Альдо протянул к ней обе руки, но Лиза резко развернулась и побежала к дому.

– Оставим ее в покое! – пробормотал Адальбер. – Ей сейчас нужна только ее бабушка... Давайте лучше сядем в машину и попытаемся достойно довести до конца свои роли в этом бредовом кочном представлении!

Следуя советам Иозефа, вручившего им карту дорог, они взяли курс на Вейссенбах и Бургау, на Аттерзее, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к ночным звукам. Луны не было. В полной темноте, стуча зубами от холода, оба думали о женщине, прикрытой лишь атласом и цветами, которая неслась, не разбирая дороги, сквозь эту тьму. Жива ли она еще? Лошадь могла понести, она могла удариться о низко склонившуюся над тропинкой ветку... Такая прелестная природа этого уголка Австрии, усеянного водопадами и большими спокойными озерами, теперь казалась им грозной, коварной, полной ловушек, многие из которых могли оказаться смертельными.

– О чем ты думаешь? – внезапно спросил Морозини, закурив, наверное, уже двадцатую сигарету.

– Я стараюсь вообще не думать...

– Почему? Не правда ли, ты опасаешься, что Эльза закончит свой путь в какой-нибудь пропасти?

– Я не просто этого опасаюсь, я в этом уверен,.. По-другому ее скачка закончиться не может.

– Из-за опала? Ты тоже веришь в его способность приносить зло?

– Нам пришлось убедиться в подобной власти сапфира и алмаза. Этот проклятый камень – отнюдь не исключение из правил. Только на этот раз я спрашиваю себя, не закончатся ли на этом и наши поиски. Представь себе, что Эльза исчезнет.

– Не приписывай ему сверхъестественных возможностей. Даже если иногда так кажется, Эльза все-таки не призрак. Так что давай рассуждать реалистически. Первое предположение: произошел несчастный случай, и она погибла. Думаю, мы сумеем уговорить графиню продать нам драгоценность, хранить ее у себя она не захочет. И чем скорее, тем лучше, потому что надо считаться с Солманским. Возможно, очень скоро он снова объявится...

– Гм! – проворчал Видаль-Пеликорн. – Второе предположение – ее найдут, она в порядке... и что тогда? Напоминаю тебе, она считает эту вещь талисманом.

Знаю. В этом случае надо будет вернуться к тому, что мы решили в Галынтате: заказать копию украшения. У нас тем больше шансов на успех, что мы теперь сможем получить фотографию. Это решение, видимо, потребует больших расходов, но лучше ничего не придумаешь: Эльза получит очень ценное украшение, в действие которого сможет верить как ей будет угодно, но несчастья оно приносить не будет.

– Ты думаешь, Лиза на это согласится? Ей всегда была противна сама мысль о сделке.

– И тебя это сильно огорчает? – насмешливо спросил Аль до.

– Признаюсь, немного огорчает, больше того, мне трудно поверить, что тебе это безразлично.

– Чувства несоизмеримы с миссией, которую мы должны выполнить. Только она имеет значение, потому что речь идет о судьбе целого народа...

Адальбер не ответил, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. Друзья только что миновали Фрица с одним из конюхов: спешившись и пригнувшись к земле, они старались отыскать потерянный след. Разумеется, они ничего не видели. И никто ничего не нашел...

Было уже светло, когда Морозини и Видаль-Пеликорн вернулись в Рудольфскроне. В замке царила атмосфера бедствия, которую только усугубляли прибывшие по вызову двое полицейских. Ни Эльзу, ни ее кобылу не нашли... Лизы тоже не было.

– Идите скорее отдыхать! – посоветовала им госпожа фон Адлерштейн, чье усталое лицо и потухшие глаза выдавали владевшую ею мучительную тревогу. – Вы повели себя, как настоящие друзья, и я никогда не смогу отблагодарить вас.

– Вы уверены, что больше не нуждаетесь в нашем присутствии?

– Уверена. Вечером приходите ужинать. Если до тех пор узнаем что-нибудь новое, я вам сообщу.

– Где Лиза?

– Только что уехала, но не беспокойтесь, я заставила ее три часа поспать и подкрепиться.

Через два часа Фриц принес им известие: Лиза вернулась и привела кобылу... Добравшись до водопада, в окрестностях которого Эльзе нравилось гулять в последние дни, девушка увидела лошадь, чья уздечка, видимо, брошенная в спешке, зацепилась за ветку... Никаких следов всадницы, кроме белой накидки, повисшей на остром выступе скалы немного ниже. Еще ниже кипел поток, рассыпая белоснежные брызги... А дальше – ревущая пропасть водопада.

– Она умчалась в другом направлении, – рассказал Фриц. – В той стороне ее не искали. Никто даже не знает, какой дорогой она ухитрилась попасть к водопаду... но в одном мы уверены: она там, и чтобы вытащить ее оттуда... Это ужасно, правда? Там, наверху, все так подавлены.

– Еще бы, – пробормотал Морозини и, обернувшись к другу, прибавил: – Мы оба были правы: она и правда стремилась к пропасти.

– Она хотела встретить своего жениха, а встретилась со смертью. И протянула к ней руки...

В наступившем молчании Фриц почувствовал себя неловко.

– Наверное, мы скоро увидимся у тети Виви? Разумеется, отъезд в Вену отложен. А... что вы? Что вы решили? – после некоторого колебания осмелился он спросить.

– Я приду только попрощаться, – вздохнул Альдо. – Мне совершенно необходимо вернуться домой... Но мое приглашение остается в силе.

Это очень любезно, и я благодарю вас, но лучше мне остаться в Рудольфскроне, пока не закончатся поиски. Может быть, потом, – сказал он, взглянув на Альдо, словно собака, ожидающая подачки. – Когда Лиза уедет... или когда я опять намозолю ей глаза!

– Вы всегда будете желанным гостем! – искренне заверил его Альдо. Этот неуклюжий мальчик, так трогательно и упрямо любивший, причем, как догадывался Альдо, без всякой надежды, пробуждал в нем какую-то нежность. При всей своей страсти к новейшим изобретениям цивилизации, Фриц родился не в том веке: ему куда больше подошли бы времена миннезингеров и рыцарей, всю свою жизнь вздыхающих по неприступной красавице. – Приезжайте в Венецию! – заключил князь, пожимая юноше руку. – Вот увидите: она творит чудеса. Спросите у Лизы!

– Как чудесно было бы поехать туда вместе с ней, но об этом даже мечтать нельзя!

Оставшись вдвоем, Морозини и Видаль-Пеликорн какое-то время сидели молча, погруженные в одни и те же мысли. Адальбер первым высказал общее мнение:

– Похоже, на этот раз все кончено! Мы не сумели спасти эту несчастную, и опал вместе с ней покоится под водой. Это настоящая катастрофа.

– Может быть, тело найдут?

– Я на это совершенно не рассчитываю. И все же, если ты не возражаешь, я останусь здесь еще на несколько дней и посмотрю, как станут развиваться события.

– А почему ты думаешь, что я стану возражать? Археолог внезапно покраснел до самых корней своих вечно взлохмаченных волос.

– Ты... ты мог бы подумать, что я ищу предлога как можно дольше пробыть рядом с Лизой.

– А почему бы, собственно, и нет? У меня нет никаких прав на мадемуазель Кледерман и никаких иллюзий насчет чувств, которые она ко мне испытывает. К тебе она прекрасно откосится, так что...

– Как говорил Фриц, не будем мечтать понапрасну! Ну так вот: потом я, наверное, поеду в Цюрих и попытаюсь встретиться с Симоном. Надо во что бы то ни стало рассказать ему...

– Я бы на твоем месте прежде всего отправился во дворец Ротшильдов в Вене. Может быть, барон Луи скажет тебе, где сейчас находится его старый друг, барон Пальмер... А ты благодаря этому проведешь с Лизой еще несколько дней.

Адальбер, слишком взволнованный, чтобы отвечать, обнял друга за плечи и поцеловал.

На следующее утро Морозини выехал из Бад-Ишля за рулем своего маленького «Фиата». Совсем один...

Часть третья

ЯЗВА ВЕНЕЦИИ

12

СЛИШКОМ ЛОВКО РАССТАВЛЕННЫЕ СИЛКИ...

В первый раз в жизни Морозини возвращался домой в автомобиле. До сих пор его, влюбленного в море, вполне устраивали лодки. А для дальних поездок он предпочитал европейские экспрессы, удобные, словно фешенебельные передвижные гостиницы.

И все же он проделал весь путь в прекрасном расположении духа: его маленькая машина великолепно работала, и благодаря ей он сможет нагрянуть неожиданно и попытаться выяснить, что, собственно, происходит в его доме. И только мысль о том, что ему приходится возвращаться тайком, омрачала радость от встречи с милым домом – но что еще оставалось делать?

Приехав в Местре, князь оставил свой автомобиль в единственном в городе гараже, где собирался его держать до тех пор, пока машина ему не понадобится. Оставив «Фиат», Морозини заколебался, стоит ли переправляться на пароме, это слишком медленно, а был уже пятый час. И он выбрал железнодорожный «челнок», по нескольку раз в день совершавший рейсы между Местре и Венецией. В самом деле, адриатическую красавицу связывали с материком только два стальных рельса, тянувшихся все три тысячи шестьсот метров моста через лагуну[14].

Оказавшись через несколько минут на венецианском вокзале, Морозини был уверен, что никто его не ждет, потому что в это время не прибывал ни один поезд издалека. Тем не менее он услышал удивленное и отчасти возмущенное восклицание носильщика, который подхватил его чемоданы:

– Никогда бы в такое не поверил! Вы, ваше сиятельство, на этой штуковине?

– Я доехал до Местре на машине, и мне еще придется ездить на местных поездах. Времена меняются...

– Да, тут вы правы! – пробормотал тот, указав подбородком на двух молодых людей в черных рубашках и пилотках, которые неторопливо прогуливались, заложив руки за спину. – Теперь повсюду полно этих неизвестно откуда взявшихся парней, и у них такой вид, словно они всем угрожают... Впрочем, они проворны на руку!

– А что полиция? Она им все позволяет?

– А ее не спрашивают! Ей лучше не суетиться... Ну вот! Они идут сюда!

«Черные рубашки» действительно заинтересовались элегантно одетым пассажиром, который прибыл, на их взгляд, не соответствующим его виду образом.

– Вы откуда приехали? – спросил один из них с хриплым акцентом Романьи, даже и не подумав поздороваться.

– Из Местре, где я оставил свою машину. Это запрещено?

Другой, ковыряя в зубах, проворчал:

– Нет, по это подозрительно. Вы, наверное, иностранец?

– Я более венецианец, чем вы сами, и возвращаюсь к себе домой...

Твердо решив не уступать этим мужланам, князь уже собрался идти дальше, но грубияны еще не закончили выяснять его личность.

– Если вы здешний, скажите-ка нам, как вас зовут!

– Можете спросить у любого железнодорожного служащего: меня все знают!

– Это князь Морозини, – поспешил ответить носильщик, – и все в Венеции его очень любят, потому что он щедрый и великодушный...

– Еще один аристократишка из тех, что никогда в жизни ничего не делали своими руками?

– Ошибаетесь, приятель, я-то как раз работаю! Я антиквар... и честь имею кланяться! Пошли, Беппо!

И на этот раз князь решительно повернулся к ним спиной, проклиная себя за дурацкую мысль ехать поездом... Поездка по воде позволила бы ему избежать неприятной встречи. Князь поспешно отогнал мысль об этом столкновении, садясь в лодку гостиницы Даниели, водитель которой, приехавший за почтой, предложил его подвезти. Для него всегда было блаженством плыть по Большому каналу, и он хотел насладиться его красотой на закате, какие редки в преддверии зимы. Таких чудесных деньков – голубое небо и мягкий воздух, напоенный запахами моря, – в ноябре почти не бывает.

Однако, когда лодка свернула вправо, ко входу в рио Фоскари, Морозини был неприятно поражен: на пороге его дворца стоял мальчишка в черной рубашке с оружием на ремне, до того похожий на тех, что встретили на вокзале, словно доводился им младшим братом.

– Ну вот, – сказал служащий Даниели. – Похоже, у вас гости, дон Альдо? Что-то эти люди становятся чересчур назойливыми!

– Да, пожалуй, слишком! – сквозь зубы процедил князь.

И, не дожидаясь, пока незваный гость задаст ему хоть один вопрос, напал первым, поинтересовавшись, что тот здесь делает. Юный фашист сначала покраснел под гневным взглядом князя, но тем не менее ответил наглым тоном, который, похоже, был у них принят:

– Вас это не касается. А вам-то чего здесь надо?

– Вернуться к себе домой! Я – хозяин этого дома.

Тот нехотя посторонился и демонстративно не стал помогать выгружать вещи. Морозини поблагодарил лодочника и, бросив чемоданы посреди прихожей, направился к своему кабинету, по пути окликая Заккарию. Князь был очень чувствителен к атмосфере, и ему совсем не нравилась та, что царила в его доме. В душе исподволь зарождалась тревога.

Навстречу ему вышел Ги Бюто, такой бледный и взволнованный, что Альдо показалось, будто он вот-вот упадет в обморок. Он бросился поддержать своего наставника:

– Ги! Что случилось? Вам плохо?

– Да, от беспокойства, но, слава богу, вы здесь! Вы получили мою телеграмму?..

– Ничего я не получал. Когда вы ее отправили?

– Позавчера. Сразу после... несчастья!

– Наверное, я уже был в пути. Но о каком несчастье вы говорите?

– Чечина и Заккария... их арестовали фашисты. И все только за то, что хотели вышвырнуть вон этого человека, когда тот заявил, что поселится здесь... О, Альдо, мне кажется, я живу в кошмарном сне!

– Какого человека? Да говорите же, бога ради! Бюто, не в силах выдержать огненный взгляд, отвел глаза.

– Граф... граф Солманский. Он... он приехал два дня назад. Его привела сюда его дочь...

– Что?

На этот раз Альдо всерьез обеспокоился, что один из них сходит с ума, и, если это не Ги, тогда, значит, он сам. Солманский! Этот убийца, этот негодяй в его доме! И его привела Анелька?! Альдо дал себе несколько секунд на то, чтобы переварить новость, но, как ни старался, никак не мог ничего понять... Разве что самая хитрая из женщин сыграла с ним дьявольскую шутку, уверяя, будто прячется от своих родственников, чтобы лучше сбить со следа мнимых преследователей? В конце концов, не так уж это его удивляло. Анелька с первой же встречи ни дня не была искренней.

– Только не говорите мне, что они посмели здесь поселиться.

Посмели. Они явились в сопровождении фашистов. Вам, конечно, уже известно, раз вы звонили сюда в тот вечер – мне сказала об этом Чечина, – что она... эта женщина, которая выдает себя за вашу невесту, почти все свое время проводила здесь?

– ...благодаря этому юному идиоту Пизани, которому она вскружила голову и которому я надеру уши! Кстати, где он? Продолжает ворковать у ног своей красавицы?

– Нет. Он исчез после того, как она рассмеялась ему в лицо и назвала его дурачком. Наверное, где-то прячется, сгорая со стыда.

– И правильно делает: избавил меня от необходимости выставить его за дверь. Но расскажите мне про Чечину и ее мужа. Что, собственно, случилось?

Все произошло просто и быстро. Увидев, что отец и дочь Солманские вдвоем явились во дворец Морозини с оружием, с обозом и в сопровождении начальника чернорубашечников, узнав, что они собираются здесь поселиться, Чечина впала в один из величайших своих припадков ярости, исключительную силу которых с некоторым оттенком восхищения признавала вся Венеция. Слово за слово, и в ответ на то, что рассматривала как насильственное вторжение на свою территорию и вопиющую несправедливость, вспыльчивая неаполитанка выложила все, что она думала о новых хозяевах Италии. Результат сказался мгновенно: ее тут же схватили, а поскольку Заккария бросился на помощь жене, обоих арестовали за оскорбление священной особы дуче.

– Клянусь вам, Альдо, я сделал все, что было в моих силах, чтобы их отпустили, но Фабиани, фашист, который сопровождал этих Солманских, пригрозил, что меня ждет та же участь. Он заявил, что Солманский – личный друг Муссолини, что направить его на постой в нашем доме – знак исключительной милости и на это отвечают благодарностью, а не оскорблениями. Я попытался объяснить, что в ваше отсутствие более чем неудобно впускать под ваш кров посторонних. Мне на это ответили, что вашу будущую супругу и ее отца нельзя рассматривать как посторонних людей....

– Опять эта дурацкая женитьба? Я же не скрывал от... леди Фэррэлс своих мыслей по этому поводу!

– Может быть, она решила, что вы хотите испытать ее чувства или еще что-нибудь? Во всяком случае, мне пришлось смириться, чтобы не оставлять ваш дом без присмотра.

– Кто вас хоть в чем-нибудь упрекнет, друг мой? – сказал Альдо, которого искренне тронуло горе старика. – А сейчас они здесь?

– В лаковой гостиной. Ливии пришлось подать им туда чай.

– Они и впрямь расположились как дома! – разозлился Морозини. – Да, кстати, а что вы едите? Кто заменил Чечину у плиты?

Его старый наставник опустил голову и сильно покраснел:

– Ну... насчет чая, кофе, с этим вполне справляются малышки Ливия и Фульвия. Что касается остального... это я!

– Вы готовите еду? – переспросил ошеломленный Морозини. – Они посмели потребовать от вас этого?

– Нет. Я сам так решил. Вы же знаете, как наша Чечина любит свои владения, свои кастрюли, и я подумал, что разлука будет для нее менее мучительной, если... ее хозяйством займется друг. Она, наверное, и так очень страдает, зачем ей вдобавок переживать из-за вторжения чужих в ее царство.

Растроганный Альдо обнял старика и на мгновение прижал к себе. Это доказательство дружбы к той, кого он называл своей второй матерью, дошло до самого сердца. Впрочем, для князя давно не было секретом, что бесконечные пререкания на кулинарные темы связали неаполитанку и бургундца едва ли не родственными отношениями.

– Надеюсь, скоро она сама сможет сказать вам, что она об этом думает, – пробормотал он. – Ну а теперь я займусь захватчиками! Если бы это зависело только от меня...

– Не горячитесь, Альдо! – взмолился Бюто. – Не забудьте, что к нам приставили сторожа, и достаточно злобному мальчишке, загораживающему нашу дверь, разок свистнуть, сюда примчится толпа его дружков! Во что бы то ни стало вы должны остаться с нами, не то эти люди способны все у вас отобрать!

– Ну, до этого еще не дошло!

Тем не менее, начав стремительно взбегать по лестнице, Морозини вскоре замедлил шаг, чтобы дать себе время поразмыслить и остудить свой гнев. Если бы он дал волю своему негодованию, то сейчас, конечно, ворвался бы в лаковую гостиную, схватил бы этого старого черта Солманского и вышвырнул бы его через окно прямо в Большой канал.

Дойдя до «портего», длинной галереи, где под надменным присмотром дожа Франческо Морозини хранились напоминания о великих ратных подвигах и славных морских походах рода, Альдо бросил на один из матросских сундуков пальто, перчатки и шляпу, не сводя при этом глаз с двери, за которой притаился враг. Ему казалось, что омерзительный червяк портит великолепный плод его дома, вызревавший в течение многих веков величия. Но ему предстояло дело посерьезнее, чем изобретать метафоры! Глубоко вздохнув – так всегда делают перед тем, как нырнуть в глубину, – князь решительно распахнул дверь и вошел...

Отец и дочь сидели по разные стороны старинного столика на одной ножке, на котором стоял большой серебряный поднос. Граф, по обыкновению, был одет в черное, монокль вызывающе приподнимал седую мохнатую бровь; Анелька зябко куталась в тонкую белую шерсть, придававшую ей сходство с феей снегов, к чему прежде Альдо был очень и очень неравнодушен, однако на этот раз остался холоден.

Она заметила его первой. Поставив чашку, она раскинула руки и бросилась к нему.

– Альдо! Наконец-то вы приехали! Я так счастлива...

Казалось, она была готова заключить его в объятия. Князь сухо отстранил ее и, даже не посмотрев в ее сторону, бросил:

– Не думаю, что вы надолго останетесь в таком состоянии.

Затем он двинулся к графу. Тот смотрел на приближающегося Альдо с полуулыбкой и не шевелился. Князь обрушился на него:

– Убирайтесь отсюда! Вам нечего делать в моем доме!

Резко вскинувшаяся бровь выпустила стеклянный кружочек; Солманский поставил чашку и весь словно подобрался. Обритый рот недовольно скривился.

– Ну и встреча! Я ожидал лучшего от человека, чье счастье я только что обеспечил, исполнив самые заветные его желания.

– Мое счастье? В самом деле? Бросив в тюрьму женщину, ставшую мне второй матерью, и моего самого старого слугу? И вы рассчитываете, что я это так и проглочу?

Солманский неопределенно махнул рукой, встал и прошелся по драгоценному ковру.

– Возможно, эта женщина дорога вам, но она пренебрегла самыми насущными вашими интересами, отказав мне в гостеприимстве. А ведь об этом весьма любезно просил великий человек, взявший в свои руки судьбу этой страны и...

– Вы где, по-вашему, сейчас находитесь? На предвыборном собрании? Я незнаком с Бенито Муссолини, он тоже меня не знает, и я желаю только одного – чтобы наши отношения такими и оставались! Кроме того, дом Морозини никогда еще не служил пристанищем убийце, а вы – именно то, что я сказал. Так что уезжайте! Отправляйтесь в Рим, отправляйтесь куда вам будет угодно, но этот дом покиньте! И заберите с собой вашу дочь!

– Вам неприятно на нее смотреть? В таком случае, вы – первый, кто так считает, да и, помнится, до сих пор у вас было другое мнение на этот счет.

– Мое мнение о ней давно переменилось: на мой вкус, она чересчур искусная актриса. В театре ее ожидало бы большое будущее!

Анелька было запротестовала, но отец пресек ее возмущение и вежливо, но твердым тоном приказал идти в свою комнату.

– Нам, несомненно, придется говорить друг другу неприятные вещи. Я предпочел бы, чтобы ты их не слышала и тебе не пришлось бы потом о них вспомнить.

К удивлению Морозини, Анелька не стала упираться. Она робко потянулась к нему, безжизненной и незрячей статуей стоявшему перед ней, потом уронила руку и вышла. Паркет даже не скрипнул под ее легкими шагами. Когда дверь за ней закрылась, Альдо подошел к большому, написанному Сарджентом портрету княгини Изабеллы в полный рост; напротив висел другой портрет – семейной героини, Фелиции, княгини Орсини и графини Морозини, чью царственную красоту запечатлел на полотне Винтергальтер. Альдо встал перед картиной и, заложив руки за спину, повернулся лицом к человеку, который – он был в этом уверен – имел самое прямое отношение к убийству его матери. Улыбка Альдо в эту минуту была исполнена презрения и дерзости.

– В те времена, когда я еще был в нее влюблен, я часто задумывался, действительно ли... леди Фэррэлс, – в эту минуту он не мог заставить себя назвать ее по имени, – ваша дочь. Теперь я в этом не сомневаюсь: она слишком похожа на вас... и потому-то я больше не люблю ее!

– О, ваши чувства большой роли не играют! Вы будете не первой парой, живущей без любви. Хотя я считаю, что она вполне способна завоевать вас снова. Ее красота из тех, какие ни одного мужчину не оставят равнодушным. Беспринципность – очень женский недостаток, который так легко простить, когда у женщины ангельское личико и такое тело, что и сам Сатана не устоит!

Морозини рассмеялся:

– Ну, с ним это было бы кровосмешением! Но скажите, Солманский, вы что, действительно собираетесь сделаться моим тестем?

Браво! Вы быстро соображаете! – насмешкой на насмешку ответил тот. – Я принял решение отдать Анельку вам. Я знаю, было время, когда вы приняли бы этот дар на коленях, но тогда подобный союз противоречил моим планам. Сейчас дело обстоит по-другому, и я приехал только для того, чтобы заключить этот брак.

– Наглости вам не занимать! Тартюф рядом с вами – жалкий подмастерье. Почему бы вам не сказать прямо – мой дом показался вам прекрасным укрытием от идущей по вашему следу полиции? И вас разыскивают не за пустяки: несколько убийств, незаконное лишение свободы... еще и кража, ведь вы, должно быть, имеете отношение к ограблению в Лондоне?

Граф внезапно расцвел, словно цветок вьюнка, которого коснулся первый луч солнца.

– Ах, вы догадались? Вы умнее, чем я думал, и признаюсь, что... я скорее доволен этим делом! Но раз уж вы заговорили о пекторали и раз сапфир и алмаз находятся у меня, думаю, вы не станете очень возражать против того, чтобы отдать мне и опал, ведь для вас и для Симона Аронова игра на три четверти проиграна?

– Для вас тоже, – с неожиданной любезностью отозвался Морозини, прекрасно знавший, что драгоценности Солманского поддельные. – Если вам так нужен этот камень, придется вам отправиться за ним в недра земли, на дно водопада в окрестностях Ишля, куда бросилась несчастная, которую вы обрекли на гибель в огне взрыва. Она предпочла воду.

– Вы лжете! – буркнул тот, как-то странно сморщив нос.

Нет, клянусь честью, хотя это слово вряд ли вам знакомо. Среди моих вещей лежит купленная вчера австрийская газета, в которой говорится об этом несчастном случае. Фрейлейн Гуленберг тайно от своих слуг отделила бриллиантового орла от других своих драгоценностей. В силу какого-то странного заблуждения она видела в нем самый драгоценный для себя талисман и постоянно носила его при себе, спрятав в складках платья. Вот так-то, Солманский! В течение нескольких дней опал был у вас под рукой. К несчастью, она украсила им себя для последнего ужина и погибла вместе с ним... прихватив еще и очень красивую диадему, которую для этого случая одолжила ей госпожа фон Адлерштейн. Вам придется довольствоваться украденными вами драгоценностями и утешаться только одним: вам уже не придется делиться ими с вашей сестрой. Там, где сейчас находится баронесса, ей еще долго не придется носить украшения!

– Ее арестовали по вашей милости, – злобно выкрикнул граф. – И вам не следовало бы хвастаться этим передо мной!

От прилива злости дерзость этого псевдополяка растаяла. Альдо доставил себе удовольствие закурить сигарету и выдохнуть дым прямо в лицо врагу, прежде чем заявить:

– Мне это доставило подлинную радость, и не думаю, чтобы вас это всерьез огорчило: вы не кажетесь мне человеком, способным испытывать благородные чувства...

– Возможно, но я, кроме прочего, люблю, чтобы мне платили по счетам, а ваш растет прямо на глазах. Что касается опала, я не теряю надежды когда-нибудь им завладеть: тело обычно находят, пусть и в водопаде.

При условии, что вы сможете вернуться в Ишль, где господин начальник полиции Шиндлер будет счастлив вас встретить!

– Всему свое время. В данный момент речь идет о вас и вашей будущей свадьбе: через пять дней вы сделаете мою дочь очаровательной княгиней Морозини!

– На это не рассчитывайте! – отрезал Альдо.

– Пари?

– На что?

Глаза графа, холодные, как у рептилии, встретились со сверкающими глазами князя, и больше ни тот ни другой не отводили взгляда. Тонкие губы Солманского скривились в жестокой усмешке.

– На жизнь той толстухи, которую вы называете своей второй матерью, и на жизнь ее мужа. Мы – мои друзья и я сам – позаботились о том, чтобы их заперли в достаточно укромном месте, где официальная полиция никогда их не найдет и откуда они могут исчезнуть без малейших затруднений... Именно это с ними и случится, если вы откажетесь.

Князь-антиквар весь напрягся. Вдоль позвоночника поползла струйка противного холодного пота. Он знал, что этот бессовестный человек способен без тени колебаний привести в исполнение свою угрозу и даже получит от этого свое извращенное удовольствие. Мысль о смерти, возможно, очень мучительной, которую тот уготовил для четы стариков, любимых им с детства, была для него невыносима. Однако быстро сдаваться Морозини не пожелал и попытался бороться:

– Неужели Венеция так низко пала, что чудовище, подобное вам, может беспрепятственно совершать здесь преступления, и те, кто ею правит, не вмешаются? У меня среди них много друзей...

– ...ни один из которых и пальцем не пошевелит! Не Венеция одряхлела и впала в ничтожество, а вся Италия. Здесь давно пора было появиться властному человеку, и многие это признают. Теперь закон определяют те, кто служит ему. А я имею честь принадлежать к числу его друзей. Вы тоже станете его другом с той минуты, как начнете ему повиноваться! Это более великий человек, чем любой из ваших дожей...

– Это мы еще посмотрим. Повиновение – слово, самый звук которого здешним жителям ненавистен, а что до меня, то я побрезговал бы делить с вами даже дружбу святого!

– Следует ли это понимать так, что вы отказываетесь? Берегитесь: если через пять дней моя дочь не станет вашей женой, то... ваших людей убьют не сразу, и с каждым новым днем вы станете получать от них по подарку – ухо... палец...

Это было выше сил Альдо, и он не стерпел. Охваченный слепой яростью, непобедимым желанием заставить застыть навеки это наглое лицо, заставить навеки умолкнуть этот злобный голос, он всей своей тяжестью навалился на графа. Тот не успел приготовиться к нападению, и князь опрокинулся вместе с ним на ковер, увлекая за собой поднос, который свалился с чудовищным грохотом. Сплетя сильные длинные пальцы на плохо защищенном крахмальным воротничком рубашки горле Солманского, Морозини начал его душить, наслаждаясь звуком первого вырвавшегося у графа стона. О, что за божественное ощущение чувствовать, как он бьется в твоих безжалостных руках! Но тут кто-то вмешался и принялся оттаскивать его.

– Отпустите его, Альдо, прошу вас! – умолял перепуганный Ги Бюто. – Если вы его убьете, мы все погибнем!

Слова вонзились в мозг князя осколком льда. Его руки разжались, и, медленно поднявшись, он машинальным жестом стал отряхивать брюки, даже не успев отереть платком выступивший на лбу мелкий пот.

– Простите меня, Ги! – хрипло сказал он. – Я позабыл обо всем, кроме своего желания раз и навсегда покончить с этим ходячим кошмаром! Ни за что на свете я не хотел бы причинить зло кому-нибудь из тех, кто когда-либо жил под этим кровом.

Даже не взглянув на свою жертву, которой в эту минуту старый наставник милосердно помогал подняться на ноги, Альдо вышел из гостиной, и стук захлопнувшейся двери разнесся по всему длинному коридору.

Анелька, молитвенно сложив руки, дожидалась его возле сундука, где он бросил второпях свои вещи. Она подняла на него жалобный, затуманенный слезами взгляд.

– Не могли бы мы минутку поговорить наедине? – спросила она.

Ваш отец высказался за вас обоих! Тем не менее позвольте мне вас поздравить: ваша ловушка была отлично расставлена. Чувствуется опытная рука, впрочем, вы и школу прошли хорошую! Я же, как дурак, снова попался на удочку вашей излюбленной роли – хрупкое создание, преследуемое всеми силами зла... Я долго гадал, что вы собой представляете в действительности, леди Фэррэлс, зато теперь у меня нет ни малейшего желания это узнать! Дайте мне пройти!

Опустив голову, она шагнула в сторону, давая ему дорогу.

Немного поразмыслив, Альдо решил одеться и выйти из дома. На лестнице он встретил Ливию, она несла наверх его вещи. Князь заметил, что глаза у нее покраснели от слез.

– Большой чемодан не трогайте, я сам потом его отнесу, – сказал он. – И... не бойтесь, Ливия! Да, мы очутились в кошмарном сне, но я обещаю вам, что мы из него выберемся.

– А наша Чечина? А Заккария?

– И они тоже! Прежде всего они!.. Но если вы боитесь, можете на время уехать к матери.

– И вы, ваше сиятельство, станете сами варить себе кофе? Когда принадлежишь к дому, дон Альдо, остаешься в нем и в хорошие дни, и в плохие. И Фульвия думает так же, как я!

Растроганный Морозини положил руку на плечо молоденькой горничной и слегка сжал его.

– Что я сделал, чтобы заслужить таких слуг, как вы?

– У человека бывают такие слуги, каких он заслуживает!

И Ливия пошла вверх по лестнице.

Уже давно стемнело, и при свете больших бронзовых фонарей у двери Морозини увидел, что дежурный чернорубашечник сменился. Но князю некогда было обращать на него внимание: на позеленевшие ступеньки вскочил Дэнан, словно вынырнул из черной воды, позолоченной отблесками фонарей.

– Дон Альдо! Пресвятая Дева! Вы вернулись? Почему же мне никто об этом не сказал?

– Потому что я предпочел никого не предупреждать. Пойдем! Сядем в гондолу, и ты отвезешь меня к дому Моретти!.. Как получилось, что ты сейчас оказался здесь? – спросил он, пока гондольер отвязывал изящный челнок от полосатого столба. – Ты больше не сторожишь палаццо Орсеоло?

– Уже два дня как нет, ваше сиятельство! Донна Адриана вернулась во вторник вечером и, когда я пришел на работу, буквально выставила меня за дверь.

– Странный способ она выбрала, чтобы тебя отблагодарить! Что это на нее нашло?

– Не знаю. Она была какая-то странная, лицо такое, словно она много плакала... Я даже не вполне уверен, что она меня узнала.

– Она была одна?

– Совершенно одна, и мне показалось, что она привезла не все вещи, какие брала с собой. Очень похоже, что у нее были неприятности...

Морозини готов был ему поверить. Он без труда угадал, что могло произойти между Адрианой и греческим слугой, из которого она мечтала сделать великого певца. Князь уже давно хорошо представлял себе возможное развитие событий: или Спиридион становится знаменитым и без труда находит себе подругу помоложе, а главное – побогаче, или же он никем не становится, но, обладая довольно привлекательной внешностью, опять-таки находит себе любовницу помоложе, а главное – побогаче! В обоих случаях несчастная Адриана, близкая к разорению, должна была остаться брошенной без лишних слов. Потому у нее и глаза красные, и выражение лица странное.

– Завтра схожу к ней, – решил Альдо.

Анну-Марию князь нашел в маленькой уютной комнате, наполовину гостиной, наполовину кабинете, из которой она мило и твердо управляла своим элегантным семейным пансионом. Но она была не одна: в низком кресле, опершись локтями о колени, со стаканом в руке скрючился Анджело Пизани. Выражение лица юноши было горестным, он явно пытался поднять себе настроение. При виде внезапно появившегося Морозини бывший секретарь проворно вскочил на ноги.

– Извини, что пришлось ввалиться к тебе без предупреждения, Анна-Мария, но мне необходимо с тобой поговорить... А вы-то что здесь делаете?

– Не нападай на него, Альдо! – вступилась молодая женщина, чья улыбка свидетельствовала, насколько она рада его внезапному появлению. – Псевдомисс Кэмпбелл втоптала его в грязь, и он бесконечно несчастен.

– Это еще не причина для того, чтобы бросать работу. Я доверил ему вести мои дела под присмотром Ги Бюто, а он, если не изображает из себя комнатную собачку, приходит плакать тебе в подол. Вместо того, чтобы оставаться на своем месте и объясниться со мной, как мужчина с мужчиной...

Резкий тон заставил молодого человека побледнеть, но в то же время и пробудил в нем гордость.

– Я прекрасно знаю, что вы оказали мне доверие, князь, это-то меня и мучает. Как я посмею теперь смотреть вам в глаза, а главное – как поверю, что женщина с таким ангельским взглядом, такая очаровательная, такая...

Не подсказать ли вам еще какие-нибудь прилагательные? Вы никогда не найдете столько определений, сколько я. Я давно понял, что вы в нее влюбитесь, и мне следовало бы запретить вам всякое общение с ней, но ведь вы меня не послушались бы, правда?

Анджело Пизани вместо ответа лишь опустил голову, но и этого было достаточно. Анна-Мария вмешалась:

– Вы вполне можете продолжать объяснение и сидя! Берите ваш стакан, Анджело, а тебе, Альдо, я сейчас что-нибудь налью. Как твои дела?

– Сейчас расскажу, – отозвался Альдо, взяв у нее из рук стакан чинзано. – Только дай мне закончить с Пизани. Ну, старина, расслабьтесь! – прибавил он, обращаясь к молодому человеку. – Садитесь на место, выпейте немного и отвечайте.

– Что вы хотите узнать?

– Чечина, я говорил с ней по телефону... видимо, как раз перед этим несчастьем, сказала мне, что леди Фэррэлс – будем называть ее настоящим именем! – постоянно находилась в моем доме. Что она там делала?

– Ничего плохого. Она без устали восторгалась всем, что есть в магазине, просила рассказать ей историю каждой вещи, задавала множество вопросов...

– В том числе... о содержимом сейфов? Она просила показать, что там?

– Да. Много раз, хотя я то и дело повторял ей, что у меня нет ключей, потому что ими распоряжается господин Бюто. Но даже если бы они у меня были, даю вам слово, я никогда не открыл бы их перед ней. Это означало бы обмануть ваше доверие!..

– Хорошо. Теперь ты рассказывай, Анна-Мария. Как она от тебя уехала?

– Самым простым образом. Два дня назад человек лет пятидесяти или, может быть, шестидесяти, с моноклем, немного похожий на прусского офицера в штатском, но с очень изысканными манерами, пришел повидать «мисс Кэмпбелл» и попросил передать ей записочку. Та сразу же прибежала, они упали в объятия друг другу, после чего она отправилась укладывать свои вещи, а он уплатил по счету и сказал, что скоро вернется за ней. Он и правда очень скоро вернулся, она тепло со мной распрощалась, поблагодарила за заботу, он поцеловал мне руку, и они отбыли на моторной лодке. Признаюсь, помня все, что ты мне рассказал, я была в некотором недоумении.

– О, все очень просто! Этот человек, называющий себя личным другом Муссолини и, похоже, распоряжающийся всеми фашистами Венеции, расположился в моем доме, велел чернорубашечникам арестовать Чечину и Заккарию и, как только я вернулся, заявил, что, если я хочу увидеть живыми моих добрых старых слуг, я должен через пять дней жениться на его дочери. Прибавлю, что этот Солманский – преступник, которого разыскивают австрийская полиция, а также, вполне вероятно, Скотленд-Ярд. На его совести, насколько мне известно, четверо убитых только за последнее время, не считая тех, что были раньше. Я предполагаю, что он замешан и в убийстве Эрика Фэррэлса...

– И он хочет, чтобы ты женился на его дочери? Но почему?

– Чтобы держать меня в руках. Волею случая мы оказались соперниками в одном очень серьезном деле, и он, вероятно, считает, что теперь получил надо мной преимущество.

– Если позволите, князь, – вмешался Анджело, – ваша коллекция старинных драгоценностей его тоже интересует. Энни... я хочу сказать, леди Фэррэлс, слишком часто меня о ней расспрашивала, и я не вижу другого объяснения.

– Ни на миг в этом не усомнюсь, друг мой. Этот человек любит камни не меньше, чем я, хотя и по-другому.

Синьора Моретти снова наполнила стаканы гостей и вернулась к делу:

– Но это ужасно! Ты же не можешь допустить, чтобы эти люди втерлись в одну из первых семей Венеции?

– Ты хочешь сказать, я не должен жениться? К несчастью, я не вижу другого способа спасти Чечину и Заккарию. Разве что ты сможешь мне помочь? Не говорила ли ты мне, что главарь местных фашистов ест у тебя из рук?

– Фабиани? Да, действительно, говорила, но сейчас это уже не так.

– Почему?

– Рук ему стало недостаточно...

– О, в таком случае забудь то, что я сейчас сказал. Прежде всего ты должна позаботиться о себе, и я постараюсь тебе помочь... Отвезти вас домой, Пизани?

– Нет, спасибо. Я лучше пройдусь. Небольшая прогулка по Венеции обычно приносит мне некоторое успокоение. Наш город так прекрасен!

– И так поэтичен! Во всяком случае, завтра с утра не опаздывайте на работу. Давно пора заняться делом!

Да, как раз, – подхватил Анджело, внезапно сделавшийся словоохотливым, – у нас завтра в десять часов будет важный клиент, князь Массимо. Сегодня вечером он должен приехать из Рима. Настоящая удача, что вы уже вернулись! Господин Бюто не слишком любит князя...

– Он никаких князей не любит! Единственный, которого он терпит, это я... и то только потому, что он меня воспитал!

– И еще сеньор Карабанчель, из Барселоны, он должен...

Радость, охватившая молодого человека от известия, что может вернуться к работе, которую уже считал потерянной для себя, была поистине трогательной. Но Морозини прервал его излияния, сказав, что незачем утомлять синьору Моретти их делами, после чего распрощался.

Пока Дзиан вез его домой, Альдо, воспользовавшись этой мирной минутой, мучительно размышлял, пытаясь найти выход из ловушки, расставленной для него Солманским и его дочерью. Как поверить, что Анелька скрывалась от своей семьи, если ее отец, едва прибыв в Венецию, отправился прямо к Анне-Марии? Они, разумеется, были в сговоре, и теперь у них все шло как по маслу: официальные учреждения связаны по рукам и по ногам властью, переставшей быть тайной, полиция не в силах защитить честных людей... Король? Но Виктор-Эммануил III не сделает ничего против друга грозного Муссолини. И тем более – королева Елена, даже если когда-то прекрасная черногорка поддерживала дружеские отношения с княгиней Изабеллой Морозини. И потом, королевская чета живет в Риме. Для Альдо, за которым, он был уверен, следили, это все равно что на краю света. Ведь он не сможет даже выехать из Венеции незамеченным. Итак, к кому еще можно обратиться? К богу?

– Отвези меня в «Ла Салуте», – внезапно распорядился Морозный. – Мне надо помолиться!

– Есть церкви и поближе, час-то ведь поздний!

– Я хочу именно в эту. В моем доме чума, Дзиан, а «Ла Салуте» была построена в благодарность Мадонне за избавление Венеции от чумы. Может быть, Мадонна и для меня что-нибудь сделает!

Недолгое пребывание в Санта Мария делла Салуте, у подножия великолепного тициановского «Снятия с креста», немного успокоило нервы Альдо. Уже стемнело, наступил час последних вечерних молитв, и большая круглая церковь, едва освещенная несколькими свечками и лампой на клиросе, казалась оплотом мира и надежды...

До сих пор не слишком набожный, князь Морозини вдруг подумал, что, наверное, напрасно пренебрегал простейшими обязанностями христианина. Молитва никогда вреда не принесет, а случается даже, что она бывает услышана! Вот в таком, уже гораздо более ясном, расположении духа он вернулся в свой дворец, решив еще поторговаться с захватчиком. Может быть, ему и придется жениться на Анельке, но он ни за что не позволит Солманскому жить в его доме.

На лестнице князь снова столкнулся с Ливией – на этот раз девушка спускалась вниз со стопкой отглаженных салфеток, предназначавшихся для магазина.

– Только что пришла донна Адриана, – сообщила она хозяину. – Она в библиотеке с графом... как его там. Никак не могу запомнить его фамилию.

– Неважно! Чем они там занимаются?

– Не знаю, но когда она пришла сюда, то спросила именно его...

Ну, это уж слишком! Какого черта! Откуда Адриана может знать этого старого сводника!.. Но подслушать их разговор будет куда полезнее, чем задавать самому себе бесплодные вопросы. Альдо взбежал по лестнице, потом бесшумно, словно кошка, прокрался по коридору, тщательно подавляя клокотавшую в груди ярость от мысли, что враг посмел устроиться в библиотеке, в святая святых его дома.

Добравшись до библиотеки, он прижался щекой к двери, зная, что сможет без малейшего скрипа ее приоткрыть. Тотчас до него донесся голос кузины. Нервный, умоляющий, он произносил более чем странные слова:

– Как ты не понимаешь, что для меня твое присутствие здесь – просто дар небес? Я разорена, Роман, совершенно разорена... дотла! У меня остался только дом и та малость, которую из него еще не вынесли! Так что позавчера, когда я пришла сюда и увидела тебя с твоей дочерью, я не осмелилась поверить собственным глазам. Я поняла, что теперь для меня все изменится...

– Не вижу причин для этого! А твой приход сюда – чистое безумие.

– Альдо здесь нет. Ничего страшного!

– Это ты так считаешь! Он только что вернулся, и ты могла наткнуться на него.

Не понимаю, что в этом плохого? Он – мой кузен, я почти что вырастила его, и он меня очень любит. Ничего не может быть более естественного, чем мой приход сюда.

– Он куда-то ушел, куда, не знаю, но может вернуться с минуты на минуту.

– Ну и что такого! Ты живешь у него, я пришла сюда, мы встретились и поболтали: все совершенно естественно!.. Роман, прошу тебя, ты должен что-нибудь для меня сделать. Вспомни! Ты когда-то меня любил! Разве ты забыл Локарно?

– Это ты забыла! Когда я прислал тебе в помощь Спиридиона, я ни на минуту не предполагал, что ты сделаешь его своим любовником.

– Да, знаю, я тогда потеряла рассудок... но я так за это наказана! Ты должен меня понять! У него чудесный голос, и я была уверена, что смогу сделать из него величайшего певца мира. Если бы только он согласился вести себя разумно... работать, но он не способен подчиниться какой бы то ни было дисциплине, малейшему принуждению! Пить... только пить и бегать за девчонками, а главное – ничего не делать! Вот какая жизнь ему нравится. Он просто чудовище!

Послышался сухой смешок Солманского.

– Почему? Потому что он сказал, что любит тебя, а ты имела глупость ему поверить?

– А почему бы мне ему не верить? – возмутилась Адриана. – Он так хорошо мне это доказывал!

– В постели – не сомневаюсь! А... где он сейчас?

– Не знаю... Он... бросил меня в Брюсселе, и мне пришлось продать там мой жемчуг, чтобы заплатить за гостиницу и добраться домой. Помоги мне, Роман, прошу тебя! Ты должен это сделать!

– За то, что ты помогла нам здесь? По-моему, тебе за это уже заплатили? И неплохо заплатили...

Диалог продолжался, одна умоляла, другой отвечал все более и более резко, но Морозини пришлось опереться на столик – таким внезапным и жестоким оказался удар. Значит, это был Солманский – тот самый инициал Р. из письма, найденного у Адрианы, которое Альдо так и не смог заставить себя вернуть на место. Все сходилось: место встречи; любовная связь, превратившая благоразумную графиню Орсеоло в послушное орудие, готовое на все ради утоления страсти, которую внушил ей этот человек; ее постоянная нужда в деньгах. И слишком легко было теперь угадать, что скрывалось за этим «что угодно»: для того, чтобы ее любовник получил сапфир Морозини, Адриана не остановилась перед убийством княгини Изабеллы, любившей ее, словно младшую сестру!

То, что испытывал сейчас Альдо, нельзя было назвать потрясением. Читая и перечитывая таинственную записку, которую он знал наизусть от первого до последнего слова – «Ты должна сделать то, что требует от тебя дело, еще настоятельнее, чем ждет тот, для кого ты – вся его жизнь. Спиридион поможет тебе...» – он каждый раз боялся, что слишком ясно все понимает. Чудовищно было верить в это! Но теперь, когда последние сомнения развеялись, Альдо захлестнула волна жгучего отвращения и ожившего вновь горя. Сына Изабеллы раздирали два противоположных желания – броситься прочь или, ворвавшись в библиотеку, своими руками задушить убийцу. Разве не поклялся он тогда, отказавшись сообщить в полицию, сам свершить правосудие, как поступил бы любой из его предков?

Князь словно прирос к месту, слушая, как тяжело колотится сердце в его груди, ловя ртом ускользающий от него воздух, и услышал, как Солманский бросил еще более презрительно, чем раньше:

– Ну хватит! Я ничего для тебя делать не стану, и впредь советую тебе не попадаться мне на глаза, потому что ты можешь нарушить мои планы. Если тебе нужна помощь, обращайся за ней к своему прекрасному кузену: он достаточно богат для этого!

Адриана не успела ответить: на пороге появился Морозини. В его облике, видимо, было нечто ужасное, потому что гостья вскрикнула и подбежала к сообщнику с наивным намерением искать у него защиты.

Однако Альдо не стал приближаться к ней. Он так и застыл в позолоченной раме двери, засунув руки в карманы пальто и подняв воротник, такой же высокомерный и равнодушный, как портреты его предков в галерее. Все переживания сосредоточились в сверкающем взгляде его опасно позеленевших глаз. Он смотрел на тех двоих, и вид Солманского, несмотря ни на что, доставлял ему наслаждение – мерзавец, казалось, внезапно почувствовал себя очень неважно. Он решил до времени оставить его в покое, пронзив беспощадным взглядом перепуганную, дрожавшую перед ним женщину.

– Убирайся! – только и сказал он, но эти слова упали, словно топор палача.

Глаза Адрианы расширились. Она молитвенным жестом сложила руки, но князь не дал ей вымолвить ни слова.

– Убирайся! – повторил он. – Больше никогда не приходи сюда и радуйся тому, что я сохранил тебе жизнь!

Она поняла, что он слышал все, а еще больше – угадал. И все-таки что-то мешало ей сдаться без боя.

– Альдо! Ты меня гонишь?

– Лучше бы моя мать в свое время выгнала тебя. Выйди из ее дома и не вынуждай меня применить силу!

Он посторонился, чтобы дать ей пройти, и повернулся к ней спиной. Тогда, сгорбившись под тяжестью обвинения, которое, она чувствовала, с нее не снимут, графиня Орсеоло покинула старинный дом, где когда-то ее так радостно встречали, покинула, не надеясь когда-нибудь в него вернуться...

Когда затихло эхо ее шагов, Морозини яростно захлопнул тяжелую дубовую дверь с позолоченными бронзовыми украшениями и подошел к поляку.

– Можете последовать за ней, – произнес он. – Я даже настоятельно советую вам это сделать! Вы сделали ее преступницей, потому что она любила вас. Вы должны расплатиться с ней!

– Ничего я ей не должен. Что касается вас, конечно, вы покарали ее с некоторым даже величием, но уверены ли вы, что поступили вполне благоразумно? Наша милая графиня, возможно, проигралась, но она оказала кое-какие услуги организации и могла бы найти поддержку в Риме.

– Особенно с вашей помощью, ведь вы сейчас в такой милости! Я требую, чтобы вы отсюда ушли. Я выгнал ее, но организатором преступления были вы. Так что убирайтесь! Вместе с вашей дочерью!

– Честное слово, вы спятили! Или вас больше не трогает судьба ваших старых слуг? От вашей несговорчивости им придется немало пострадать.

Морозини вытащил из кармана руку с зажатым в ней револьвером и направил его на Солманского:

– Если бы я о них забыл, вы были бы уже мертвы! А сейчас я хочу, чтобы все между нами было ясно. Через пять дней я женюсь на леди Фэррэлс, но на определенных условиях.

– Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

– А я считаю, что в том! И вот мой аргумент, – ответил Альдо, легонько пошевелив оружием. – Или вы соглашаетесь, или я всажу вам пулю в голову!

– Тем самым вы подпишете себе смертный приговор, равно как и вашим слугам.

– Не уверен! После вашей смерти я, возможно, сумел бы договориться с вашими покровителями. Если как следует заплатить...

– Назовите свои условия!

– Их три. Первое: Чечина и Заккария Пьерлунги будут присутствовать на свадьбе как свободные люди. Второе: свадьба состоится здесь. Третье: сегодня же вечером вы переедете в другое место и вернетесь в этот дворец только один раз: в день свадьбы. Убийца не должен пачкать своим присутствием дом жертвы. Ваша дочь до назначенного времени останется с вами. Не принято, чтобы будущие супруги жили под одной крышей.

Услышав это последнее требование, Солманский нахмурил брови и выронил монокль, но за то время, пока он вставлял его на место, его лицо снова стало невозмутимым.

– Я не желаю жить в гостинице. Там могут произойти нежелательные встречи...

– Ну да, ведь вас разыскивает полиция, по крайней мере, двух стран! Вы можете остановиться у синьоры Моретти, где прежде жила ваша дочь.

Она – сама скромность, и мне достаточно ей позвонить... Вы согласны?

– А если я не соглашусь?

– Я вас убью на месте! И не вздумайте угрожать мне тем, что позовете на помощь! С вашим стражником легко управится Дзиан, мой гондольер, он ждет еще внизу.

– Вы блефуете! – бросил Солманский, пожав плечами.

– Попробуйте – сами увидите! И запомните хорошенько: мы, венецианцы, плохо переносим порабощение. Случается, мы предпочитаем с этим покончить. Так что поверьте, лучше вам удовольствоваться тем, что ваш шантаж удался, и принять мои условия!

Видимо, граф понял, что спорить бесполезно, потому что даже не стал тратить времени на размышления.

– Через пять дней моя дочь станет княгиней Морозини?

– Даю вам слово...

– Звоните вашей приятельнице и велите отвезти нас к ней. Мы пойдем собираться!

* * *

Стоя у окна библиотеки, Альдо смотрел, как отец и дочь с помощью Дзиана усаживаются в лодку. Перед тем как лодка отчалила, молодая женщина подняла взгляд к окнам, словно чувствовала, что он там. Недовольно передернув плечами, князь отвернулся и спустился в кухню, где Бюто, завернувшись в один из обширных передников Чечины, рубил зелень, а Фульвия ставила на огонь воду для макарон.

– Бросьте это все! – сказал он Бюто. – На пять дней мы от них избавились, а вы уже достаточно потрудились. Я повезу вас в Сан-Тровазо, закажем у Монтена овощной суп и скампи. Мы будем обедать в ресторане до субботы. А тогда, я надеюсь, нам вернут Чечину...

– Значит, вы согласились на этот брак?

На лице старого наставника появились гнев и огорчение. Растроганный Альдо обнял его за плечи, поцеловал и улыбнулся.

– У меня нет другой возможности спасти их, ее и Заккарию.

– Чечина ненавидит эту женщину. Она не согласится...

– Придется ей с этим смириться. Или она любит меня меньше, чем я люблю ее?

Фульвия, которая до сих пор только молча слушала, подошла к хозяину, взяла его руку и поцеловала. В глазах ее тоже стояли слезы...

– Мы сделаем все, чтобы помочь вам, дон Альдо! И я вам обещаю, что Чечина поймет! К тому же эта молодая дама очень красива! И, похоже, она вас любит.

Вот это настоящая ирония судьбы! Было время, и не такое уж далекое, когда Альдо отдал бы все свое достояние, чтобы сделать своей женой очаровательную Анельку. Господи, как он мечтал о днях, а главное – о ночах, которые проведет рядом с ней! И вот сейчас, когда он ее получил, ему даже думать об этом противно...

Впрочем, он получил ее не в подарок! Ее ему продали... Ценой отвратительного шантажа досталась она ему! Шантажа, на который она охотно согласилась, а возможно, сама же и подсказала. Теперь между ними слишком много темных пятен, слишком много сомнений! Больше ничего не будет так, как прежде.

– Почему бы вам не задать себе единственный важный сейчас вопрос? – сказал Ги, когда они ужинали в уютном зале у Монтена, где вся венецианская богема собиралась поесть на клетчатых скатертях при свечах, воткнутых в узкие горлышки оплетенных бутылок.

– А именно?

– Когда-то вы любили ее. Что осталось от этой любви?

Ответ последовал мгновенно – без раздумий и сожалений.

– Ничего. Единственное чувство, которое она внушает мне, – недоверие. И запомните хорошенько, друг мой. В назначенный день я дам ей свое имя, но никогда, слышите, никогда она не станет моей женой!

– Не говорите «никогда»! Перед вами долгая жизнь, Альдо, а эта Анелька одна из самых красивых женщин, каких я встречал в своей жизни...

– ...а я всего лишь мужчина? Высказывайте же до конца вашу мысль!

– Я это и делаю. Если она действительно влюблена в вас, мой милый мальчик, вам придется иметь дело с сильным противником. Постоянное искушение...

– Возможно. Но я знаю, как его победить: если я вынужден согласиться на то, чтобы дочь этого бандита, убившего мою мать, в глазах всех стала моей женой, я никогда не отважусь на риск, что в жилах моих детей будет течь хоть капля этой крови!

13

ТОТ, КОТО НЕ ЖДАЛИ...

В субботу, 8 декабря, в девять часов вечера, князь Морозини обвенчался с экс-леди Фэррэлс в маленькой часовне, которую какая-то из его набожных прабабушек устроила из страха перед карой Господней во время чумы 1630 года в одном из зданий дворца. Со своими голыми каменными стенами часовня выглядела сурово и в то же время сияла роскошью, волшебно преображенная великолепно украшенной Мадонной Веронезе, улыбавшейся над алтарем. Но свадьба от этого не стала более веселой.

Одна только невеста, такая красивая в белом бархатном наряде, опушенном горностаем, выглядела живой при скудном свете четырех свечей, проливавшемся на одетых в черное людей, – даже у жениха не было ни единого цветочка на лацкане визитки.

Свидетелями Альдо были его друг Франко Гвардини, аптекарь с Санта-Маргариты, и Ги Бюто. Будущую княгиню сопровождали Анна-Мария Моретти, согласившаяся на это только ради Альдо, и коммендаторе Этторе Фабиани. Манто из каракульчи одной выглядело не менее безрадостно, чем мундир другого. Солманский стоял чуть поодаль и хмуро наблюдал за церемонией; в углу, очень прямой и с незнакомым выражением жесткости на лице, стоял Заккария, а у его ног, подчеркнуто одетая в траур, на коленях молилась Чечина...

Обоих целыми и невредимыми привели во дворец утром того же дня – мерзавцы сдержали свое обещание и не причинили им никакого вреда. Но едва Чечина увидела Морозини, как разыгралась душераздирающая сцена.

– Ты не имел права соглашаться на эту гнусность! – закричала она. – Даже ради нас!.. Все случилось по моей вине! Если бы я сдержала свой гнев и промолчала, нас не схватили бы!.. Но я никогда не умела молчать.

– За это я тебя и люблю! Не упрекай себя ни в чем: если бы ты ничего не сказала, Солманский еще что-нибудь придумал бы, чтобы заставить меня жениться на своей дочери! Или тебя все равно бы схватили вместе с Заккарией, а может, и с господином Бюто... Что нам эта свадьба, раз вы – со мной?

Она с рыданиями упала в его объятия, и несколько минут князь ласково утешал этого большого несчастного ребенка. Заккария же, внешне более спокойный, но тоже со слезами на глазах, изо всех сил старался выглядеть невозмутимым. Когда наконец Чечина оторвалась от груди Альдо, он объявил, что поселит их обоих в доме, купленном в прошлом году близ Риальто, прибавив, что не хочет заставлять их, в особенности Чечину, служить неприятному им человеку. Тут слезы Чечины мгновенно высохли от новой вспышки гнева:

– Чтобы мы оставили тебя здесь совсем одного с этой отравительницей! Ты смеешься над нами?

– Не совсем, – ответил Морозини, не понимавший, что тут смешного. – И опять ты преувеличиваешь! Насколько мне известно, она никого не убивала!

– А ее муж? Этот английский милорд, из-за смерти которого она попала в тюрьму, – ты уверен, что она здесь ни при чем?

– Ее оправдали. Прошу тебя, прежде чем отказаться от моего предложения, обдумай, каким будет твое положение: новая княгиня поселится здесь. Если ты останешься, тебе придется служить ей...

– Она будет здесь жить? И где же? В покоях донны Изабеллы?

Альдо взял Чечину за руку и повел к лестнице:

– Пойдем со мной! И ты тоже, Заккария... Так он привел их к двойной двери, за которой находилась комната его матери. Отныне никто не мог сюда войти: вход преграждали приколоченные с обеих сторон и скрещенные, словно алебарды невидимых стражников, два длинных весла от гондолы цветов рода Морозини.

– Вот! Фульвия и Ливия убрали комнату, потом закрыли ставни, а Дзиан по моему приказанию прикрепил вот это. Что касается... донны Анельки, я велел приготовить для нее лавровую комнату, до сих пор предназначавшуюся для высоких гостей...

На мгновение онемевшая от волнения Чечина вновь обрела голос и спросила:

– Ты тоже туда переберешься?

– У меня нет никакой причины для того, чтобы покидать мое привычное обиталище.

– В другом конце дома?

– Ну да! Мы разделим кров, но не постель.

– А... отец?

– За исключением сегодняшней церемонии, он больше никогда сюда не войдет. Я этого потребовал, и он согласился. Как ты думаешь, сможешь ты здесь жить при таких условиях... если, например, мне понадобится уехать?

Не беспокойся, смогу! А теперь я вернусь на кухню. К себе! И, пока я там, можешь кушать спокойно.

И вот теперь она стояла на коленях в часовне, в своем платье из черной тафты, с кружевным шарфом на голове, и молилась сосредоточенно и страстно, отчего между бровей у нее залегла складка.

Отвечать на вопросы священника было пыткой для Морозини. Он обещал любить свою подругу. В первый раз в своей жизни князь давал обещание, которое не собирался выполнять. Тягостное чувство, от которого он попытался избавиться, сказав себе, что свадьба – всего лишь комедия, а клятва – простая формальность. Разве та, что сейчас станет его женой, не произносила в точности те же слова, когда выходила замуж за Эрика Фэррэлса? Известно, чем это кончилось. Еще он спрашивал себя, что может испытывать в эту минуту женщина с ангельским лицом и телом нимфы, на которую он за время церемонии ни разу не взглянул? Даже когда их руки соединились для благословения, произнесенного священником из собора Сан-Марко, кузеном Анны-Марии и старым другом Альдо!

Когда князь предложил ей руку, чтобы вывести из часовни и проводить в лаковую гостиную, где был приготовлен ужин – обычай гостеприимства обязывал! – то почувствовал, как дрожит ее рука.

– Вам холодно? – спросил он.

– Нет... но неужели вы ни разу не улыбнетесь мне в день нашей свадьбы?

– Прошу меня извинить! Но обстоятельства таковы, что я не могу заставить себя это сделать.

– А ведь совсем недавно вы говорили, что любите меня, – вздохнула она. – Вы были готовы ради меня на любые безумства...

– Недавно? Мне кажется, это было давно... очень давно! Если хочешь сохранить любовь мужчины, лучше не прибегать к некоторым средствам.

– Это вина моего отца, и...

– Пожалуйста, не считайте меня дураком. Между вами все было обговорено, и, если бы вы его не позвали, его бы здесь не было.

– Неужели вы не можете понять, что я люблю вас и мечтала стать вашей женой? Все средства хороши для настоящей женщины, если она хочет добиться своего...

– Только не эти! Однако не угодно ли вам заняться нашими гостями? После у нас будет время договориться о том, какой образ жизни мы будем с вами вести.

Они церемонно прошествовали в залу, где под присмотром Заккарии, который в ту же минуту подал им на подносе бокалы с шампанским, дожидался накрытый стол. Альдо протянул бокал жене, подождал, пока подадут всем, взял свой бокал и произнес:

– Простите нас, друзья мои, за поспешный характер этой церемонии, но у нас было не так много времени, чтобы подготовиться. Впрочем, я и не хотел бы, чтобы было по-другому. Тем не менее благодарю вас. Но не за дружбу – я давно знаю ей цену, она никогда меня не подводила, и вы еще раз ее доказали, придя сюда сегодня вечером. Отныне здесь будет жить молодая женщина, которая, я надеюсь, тоже сумеет ее завоевать. Предлагаю вам выпить за здоровье молодой княгини Морозини!

Вот именно! – воскликнул Фабиани. – Выпьем за здоровье княгини и за ее счастливого супруга! Какой мужчина не пожелал бы оказаться на его месте? А теперь позвольте мне передать вам личные поздравления дуче и его горячее желание в ближайшее время принять в Риме чету, тем более дорогую его сердцу, что она была соединена нежными заботами его старого друга, графа Романа Солманского, имя которого я хочу присоединить к этому тосту в честь его детей!

Напрасно Альдо надеялся, что названное лицо постыдится явиться на этот небольшой прием. Если во время брачной церемонии Солманский держался скромно, то теперь выступил вперед и с торжествующей улыбкой на губах приблизился к своему сообщнику. Тот по-братски обнял его и похлопал по спине. Разжав наконец объятия, Солманский заговорил:

– Спасибо, дорогой друг, от всего сердца благодарю вас! А еще больше я благодарен великому человеку, который соблаговолил уделить минуту своего драгоценного времени, чтобы передать такое теплое послание моим милым детям! Он может быть уверен, что мы вскоре с радостью примем его приглашение и...

Его «милые дети»? Растерявшись от такой наглости и поняв, что Солманский снова обманул его и вовсе не намерен оставить его в покое, Морозини собрался было дать волю своему гневу. Но тут речь излишне нежного тестя прервал ледяной голос, говоривший с сильнейшим английским акцентом:

– Я бы на вашем месте, Солманский, пересмотрел планы своего путешествия. Вам придется отказаться от замка Сент-Анж в пользу Тауэра!

Больше обычного похожий на птеродактиля в своей замызганной крылатке и кепке с двумя козырьками а-ля Шерлок Холмс, шеф полиции Гордон Уоррен появился на пороге гостиной в сопровождении комиссара Сальвини, начальника венецианской полиции. Заметив, что в комнате есть дамы, он снял головной убор, но продолжал двигаться к своей цели. Граф сильно побледнел, однако попытался взять наглостью:

– Что это означает и зачем вы сюда явились?

– Задержать вас на основании международного ордера на арест, имеющегося у меня, и именем короля Георга V, равно как и именем президента Федеративной республики Австрия, давшего мне такие полномочия. Вы обвиняетесь...

– Минутку, минутку! – перебил его Фабиани. – Что это за бред? Мы находимся в Италии, и никакой английский, австрийский или даже международный ордер здесь недействителен. У нас есть, благодарение богу, сильная власть, которая не позволит первому встречному командовать у нас дома! А вам, Сальвини, ваше появление здесь грозит большими неприятностями...

Комиссар на это лишь пожал плечами и сделал гримасу, означавшую, что угроза ничуть его не испугала. Впрочем, Уоррен оборвал поток возражений, обратившись на этот раз к величественному персонажу, опустившему на плечо Солманского охраняющую руку.

– Вы – коммендаторе Фабиани?

– Разумеется.

У меня есть для вас письмо. Оно написано собственной рукой дуче, с которым я виделся сегодня утром, сразу после того, как меня принял его величество король Виктор-Эммануил III, и я передал ему письмо от моего государя. Узнав о подвигах вашего протеже, господин Муссолини не счел нужным продолжать дарить ему свою дружбу, ибо это может пагубно сказаться на его образе как главы государства...

Фабиани пробежал глазами письмо, сильно покраснел, переменил позу, щелкнул каблуками и поклонился.

– Ни при каких обстоятельствах мне не следует противиться решению моего дуче! Сальвини, вы отведете этого человека в уголовную тюрьму, откуда он выйдет лишь для того, чтобы отправиться в Англию в сопровождении шефа полиции Уоррена. Вы окажете последнему всяческую помощь, чтобы пересылка заключенного произошла должным образом... Князь Морозини, я бесконечно польщен тем, что смог присутствовать на этом семейном торжестве... но я от всего сердца вам сочувствую!

И, даже не взглянув на того, кого так нежно обнимал всего минутой раньше, коммендаторе развернулся и направился к выходу так поспешно, как только мог, оставив присутствующих недоумевать по поводу такой полной перемены.

Солманский тем временем кипятился:

– Ну так идите к черту вы вместе с вашим дуче! Разве так следовало отблагодарить за услуги, которые я ему оказал? И главное, я хотел бы знать, в чем меня обвиняют?

– Вас что, подводит память? – насмешливо удивился Уоррен, успевший обменяться рукопожатием с Морозини. – Ну до чего же удобный недостаток! Вы обвиняетесь в том, что 27 ноября 1922 года, в Уайтчепеле, убили человека, известного под именем Ладислав Возински...

– Это смешно! Он повесился, написав признание в убийстве сэра Эрика Фэррэлса, моего зятя!

– Нет. Это вы его повесили! К несчастью для вас, вашему преступлению был свидетель, еврей-старьевщик, живший в том же доме. Ему уже доводилось видеть вас в деле во время еврейского погрома на Украине, где вы проявили особую жестокость в те времена, когда еще звались Орчаковым. Этот несчастный до того перепугался, что поначалу счел за лучшее промолчать. Однако, когда я показал ему вашу фотографию, сделанную во время суда над вашей дочерью, он дал исчерпывающие показания. Кроме того, вы обвиняетесь в том, что в октябре прошлого года похитили из лондонского Тауэра алмаз, известный под именем «Роза Иорков». Вы щедро заплатили двум вашим сообщникам, но, к несчастью, они никак не могли договориться, как разделить плоды вашей щедрости. Они препирались так громко, что их арестовали, и они признались во всем. Прочие ваши подвиги находятся в компетенции главным образом австрийской полиции, но...

– Альдо! – воскликнул Франко Гвардини, бросившись к Анельке. – Твоей жене плохо!

Новоиспеченная княгиня Морозини и правда, слабо вскрикнув, сползла без чувств на ковер. Морозини поднял на руки хрупкое тело и унес, кликнув Ливию, чтобы она позаботилась об Анельке.

– Если хочешь, я сам этим займусь, – предложил последовавший за ним Гвардини.

– С удовольствием, старина! Спасибо тебе, ведь мне необходимо вернуться в зал!

– Ну и дела! Бедная малютка не скоро позабудет день своей свадьбы!

Представь себе, я тоже! – бросил Альдо. Он уже и сам толком не понимал, какое чувство в нем сильнее – облегчение или досада. Ему стало легче оттого, что ненавистному тестю не удастся избежать наказания, но было бесконечно жаль, что птеродактиль со своим ордером на арест не явился часом раньше... Всего шестьдесят минут, и он был бы избавлен от этой нелепой свадьбы! И вот перед ним открывается безрадостная перспектива провести всю жизнь рядом с женщиной, которую он уже не любил, да ко всему еще и утешать ее! Не говоря уж о сомнительном удовольствии иметь своим тестем преступника, под ногами которого в одно прекрасное утро распахнется люк пентонвильской виселицы!

На пороге гостиной князь столкнулся с растерянной Анной-Марией.

– Хочешь, я пойду к ней? – предложила она.

– Еще не знаю. Это зависит от того, подружилась ли ты с ней, пока она у тебя жила.

– Нет. Я была для нее только хозяйкой пансиона.

– В таком случае незачем стараться! Спасибо, что пришла, – прибавил Альдо, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. – Я скоро тебя навещу. А сейчас Заккария проводит тебя до гондолы.

Когда князь снова появился в гостиной, на руках Солманского красовались наручники, и два карабинера под предводительством комиссара Сальвини уже готовились увести задержанного. Поравнявшись с Морозини, арестованный злобно улыбнулся:

– Не надейтесь, что вы окончательно отделались от меня... зятек! Меня пока еще не повесили, и я оставляю рядом с вами кое-кого, кто сумеет увековечить мою память!

– Не будьте таким уж оптимистом, Солманский! – посоветовал Уоррен. – Знаете, каковы собаки в моей стране? Вцепившись в косточку, они ее уже не выпустят... Вот и я такой же.

– Увидим... Я не прощаюсь, Морозини! Птеродактиль тоже направился к выходу, но Альдо его удержал.

– Надеюсь, вы не сразу уедете в Лондон, дорогой Уоррен? Я рассчитываю, что вы доставите мне удовольствие, приняв мое приглашение!

По усталому лицу полицейского скользнула тень улыбки.

– Я с удовольствием бы его принял. Но я опасаюсь помешать вам в такой вечер, как сегодня.

– Мешать? Вы? Я жалею только о том, что вы не появились немного раньше. Тогда меня не женили бы насильно, и честь моя не потерпела бы урона. Оставайтесь, прошу вас! Мы вместе поужинаем и всласть поговорим. У нас наверняка найдется, что рассказать друг другу!

– All right! Я пойду с Сальвини, заберу чемодан – я оставил его в полицейской управе – и вернусь.

Пока суперинтендант ходил за чемоданом, Альдо распорядился приготовить для него комнату и накрыть вместо свадебного ужина стол на троих. Потом он отправился к своей молодой жене узнать, как она себя чувствует, но в коридоре, куда выходили двери спален, столкнулся с Чечиной.

– Господь и Святая Дева услышали мои молитвы, – закричала она издали, едва завидев Альдо. – Этот негодяй понесет наказание, а ты, мальчик мой, ты свободен!

– Свободен? О чем ты говоришь, Чечина? Я женат... и, увы, перед богом!

Твой брак недействителен! Я слышала, что сказал англичанин: старого черта зовут не Солманский, а Ор... дальше не помню. Во всяком случае, ее-то ты можешь вышвырнуть вон! – прибавила она, простирая карающую длань в сторону спальни Анельки.

– Я об этом уже думал, но нет, незачем и мечтать. Этот человек не из тех, кто оставляет подобные вещи на волю случая: он должным путем закрепил за собой и своими потомками польскую фамилию и соответствующее подданство. Только сам папа мог бы меня развести.

Разочарование, выразившееся на подвижной физиономии Чечины, тотчас сменилось непреклонной решимостью:

– Клянусь святым Дженнаро, придется ему это сделать! Я сама на коленях буду его упрашивать! И ты пойдешь вместе со мной!

Морозини не ответил. Имя святого отца он произнес сгоряча и не совсем всерьез, но, в конце концов, почему бы и нет? Брак, заключенный при таких обстоятельствах и не совершившийся, по всей вероятности, подпадает под юрисдикцию грозного суда инквизиции.

– Возможно, это и неплохая мысль, Чечина, но знай: жениться можно за пять минут, но, чтобы аннулировать брак, потребуется куда больше времени. Иногда на это уходят годы! Так что запасись терпением, а пока надо обращаться с княгиней, – он намеренно подчеркнул это слово, – в соответствии с ее рангом, служить ей и заботиться о ней. В последний раз предлагаю тебе...

– Нет, нет! Я буду делать все, что надо! Но я имею право думать, что хочу! Княгиня!.. Плевать я хотела на таких княгинь!

И, больше не обращая на своего хозяина никакого внимания, Чечина, ворча и ругаясь, бросилась к лестнице во всю прыть своих коротеньких ног. Альдо бесшумно вошел в спальню.

Франко все еще был там. Сам до того расстроенный, что едва не плакал, он сидел у изголовья постели, на которой, отвернувшись и закрыв лицо руками, безутешно рыдала молодая женщина, и трогательно старался ее утешить. Увидев вошедшего Альдо, он вздохнул с облегчением.

– Я уже собирался послать за тобой, – прошептал он, – только ты можешь чем-нибудь здесь помочь. Видишь, в каком она состоянии?

– Не беспокойся, я ею займусь... И спасибо тебе за заботу.

Он проводил друга до двери и вернулся к постели. Рыдания Анельки стали затихать, едва она услышала голос Альдо. Через несколько минут она подняла свою прелестную головку с короткими светлыми спутанными волосами. На покрасневшем и опухшем от слез лице тем не менее сверкали глаза.

– Что вы теперь со мной сделаете? Прогоните?

– Вы полагаете, у меня есть такая возможность? Разве вы забыли, что мы только что обвенчались? Я должен помогать вам и защищать вас, и мой дом должен стать вашим. Я дал клятву перед алтарем... То, что ваш отец арестован, ничего не меняет – закон соединил нас. Вы здесь у себя дома.

Он окинул взглядом просторную комнату. Стены, как и большая кровать с балдахином, были обтянуты полупарчой цвета слоновой кости с рисунком в виде зеленых с золотом лавровых деревьев. В спальне царил беспорядок, нередко окружающий красивую женщину, когда она путешествует. Только один из трех задвинутых в угол чемоданов был раскрыт, из двух, стоявших прямо на тканом восточном ковре, небольших баулов вываливался прелестный ворох батиста, кружев и шелка. Нигде не было видно ни одной шляпной картонки. Зато туалетный столик, покрытый атласом цвета слоновой кости, был заставлен склянками, коробочками, баночками и всеми многочисленными и милыми орудиями, необходимыми для поддержания красоты.

– Я пришлю вам Ливию. Она поможет вам лечь в постель, а потом уничтожит этот прелестный беспорядок... Тем временем для вас приготовят ужин. Вам необходимо подкрепиться. Чего бы вам хотелось? Бульон, чай...

Анелька, словно подброшенная пружиной, вскочила с постели и выкрикнула:

– Ничего подобного! Бокал шампанского, и то если вы выпьете вместе со мной. По-моему, совсем неплохое начало для брачной ночи, а? Что касается горничной, мне она тоже не нужна! Разве не принято, чтобы муж сам раздевал новобрачную?

Поставив колено на кресло и опершись руками на спинку, она приняла самую соблазнительную позу. Белый бархат платья, прикрытый каскадом жемчуга – подарок первого мужа, – обрисовывал прелестные формы и оставлял обнаженными тонкие руки и нежную шею, а глубокий узкий вырез спускался углом между грудей почти до пояса. Она улыбалась, словно забыв о поразившем ее глубоком горе. Морозини подумал: она не теряет времени, чтобы привести в боевую готовность все средства, которые в их недавнем разговоре назвала природным оружием любящей женщины. Только новобрачный уже не мог поверить в ее любовь. И, откровенно говоря, она вообще мало его интересовала...

Избрав стратегию отступления, князь прислонился к камину и закурил сигарету.

– Рад видеть, что вам лучше, – заметил он. – Это облегчает для меня дело. Лучше сразу же договориться о том, каким будет наше совместное существование. Внешне мы будем в добром согласии. Я буду обращаться с вами почтительно и любезно. Но больше – ничего!

– Ничего? Что вы хотите этим сказать? Наивность ее вопроса заставила Альдо улыбнуться.

– По-моему, я высказался достаточно ясно: вы будете моей женой только по имени, но не на деле.

– Вы не ляжете сегодня со мной в постель? – с присущей ей прямотой удивилась Анелька.

– Ни сегодня, ни вообще когда-нибудь! И не принимайтесь, пожалуйста, плакать! Вы принудили меня к этому браку...

– Не я!

– Ну хватит! Вы могли бы догадаться, что ваш способ добиваться своего мне не понравится. Более того, если бы вы действительно, как уверяете, любили меня, вы никогда не согласились бы подвергнуть меня такому... унижению! И тем более участвовать в этом омерзительном шантаже!

– Вам их вернули, ваших слуг!

– И на том спасибо! Не то вас бы здесь не было, а вашего отца, наверное, уже не было бы в живых!

– Вы бы его убили? Из-за этих людей?

– Без колебаний! Впрочем, это едва не произошло... Запомните! Эти люди, как вы выражаетесь, бесконечно дороги мне.

– И ради них вы на мне женились?

Не стройте из себя дурочку! Вы прекрасно об этом знали, но хотели влезть в мой дом любой ценой. Вы добились своего: постарайтесь этим удовлетвориться! Итак. Вы можете уходить и приходить, когда вам вздумается, путешествовать, если вам это нравится, но при двух условиях: не мешайте мне и не марайте имя, которое я вынужден был вам дать! Спокойной ночи!

Насмешливо улыбнувшись, Морозини поклонился и вышел из комнаты, не желая слышать криков ярости, которых не могли заглушить даже толстые стены. Анелька, разумеется, выместит свою злость на каких-нибудь безделушках, но, если такой ценой покупается спокойствие, он был готов предоставлять их в ее распоряжение до бесконечности. Постаравшись только выбрать не самые ценные...

* * *

Часом позже Альдо, Уоррен и Ги Бюто заканчивали холодный ужин, который им подали в библиотеку. Князь предложил своим гостям кофе, гаванские сигары и французский коньяк. Птеродактиль рассказывал о долгой охоте, увенчавшейся сегодня арестом Солманского: о тайном наблюдении за трансатлантическими судами, тщательном и кропотливом расследовании, произведенном в Уайтчепеле, почти незаметной слежке за подозреваемым с тех самых пор, как он ступил на британскую землю, которую сильно облегчил Джон Сэттон[15].

– А еще нам немало помог ваш приятель Бертрам Кут, – добавил Уоррен[16]. – Этот писака – прирожденный сыщик. Именно он после кражи из Тауэра заметил, как два вора поспорили, и помог их арестовать. Поскольку камня у них уже не было, они указали на своего сообщника, но тот ускользнул от филеров и сумел сесть на судно, отплывавшее во Францию. Причем в тот самый день, когда я окончательно убедился, что он убил Возински. И вот теперь, чтобы его арестовать, мне требовался международный ордер, а министерство иностранных дел в силу каких-то туманных соображений всегда заставляет себя упрашивать. К счастью, французская сыскная полиция оказала мне услугу, проследив за ним до швейцарской границы, но потом наступил полный мрак.

И все же я не отчаивался: я обязан был арестовать этого человека и в ожидании, пока всплывет его след, успел вооружиться всем необходимым. Я дошел уже до премьер-министра, когда принесли письмо от некоего Шиндлера, начальника полиции Зальцбурга. Тот сообщал очень интересные вещи. В то же время из Парижа поступила информация, что почта из Венеции довольно регулярно приходит в отель «Мерис», откуда ее переправляют в одну мюнхенскую гостиницу. На наше счастье, мы смогли прочесть последнее письмо. Оно было от леди Фэррэлс и, по всей видимости, продолжало другие письма, но в этом послании молодая дама удивлялась, что отец не спешит к ней присоединиться, и торопила его, указывая, что вы можете нагрянуть со дня на день, и поэтому следует спешить. Именно так я и поступил, а остальное вам известно...

Решив, что после такой долгой речи он вполне заслужил глоток коньяку, Гордон Уоррен смачно отхлебнул из бокала, «пожевал» напиток, прежде чем проглотить, блаженно прикрыв при этом глаза, а потом спросил:

– Что вы думаете делать дальше, князь? Морозини словно пробудился от дремоты, в которую плавно погрузился к концу истории.

– О чем вы? – устало спросил он.

– Об этом браке, разумеется. Совершенно ясно, что вы попались в ловушку, как несчастный Эрик Фэррэлс в свое время, и ваши друзья – поверьте, я и себя причисляю к ним – не хотели бы, чтобы вас постигла та же участь. Я убежден, что она его отравила. Я знаю это, я это чувствую... но, к сожалению, ничего не могу сделать.

– Почему? – спросил Ги. – У вас нет доказательств?

– Если бы даже и были, мне бы это не помогло. По законам Великобритании, дважды судить за одно и то же нельзя. Леди Фэррэлс была оправдана. Даже располагая кучей улик, невозможно было бы снова заставить ее предстать перед уголовным судом Олд-Бейли...

– Я раздумываю о другом суде: о суде инквизиции, у которого я собираюсь просить аннулирования моего брака vi coactus[17].

– Это единственный для вас путь к свободе, – вздохнул птеродактиль, – но будьте осторожны, когда станете предпринимать какие-то действия, и позаботьтесь держать свои планы в тайне, потому что вы будете в постоянной опасности. Она слишком много сил потратила, чтобы выйти за вас замуж, и теперь легко не отпустит. А пока, я думаю, она воспользуется другим оружием: это одна из самых красивых женщин, каких я встречал. Настоящая сирена!

– Еще недавно я поддавался действию ее чар, но теперь они бессильны. Я не смог бы объяснить вам почему. Возможно, оттого, что мне противно все сомнительное, подозрительное, двусмысленное.

– Я очень этому рад. Как бы там ни было, последуйте моему совету. Берегитесь!

Прекрасно зная, что в эту ночь ему не уснуть, Морозини предпочел не ложиться. Он встретил рассвет у окна, всматриваясь в серый туман там, где небо сливалось с Большим каналом, дожидаясь появления розового оттенка и надеясь, что солнце прорвет окутавший Венецию мутный сырой покров... В первый раз в жизни он почувствовал себя здесь пленником, таким же, как преступник, ожидающий отправки в Англию под одной из этих крыш, в утреннем скудном свете казавшихся одинаковыми.

Само собой разумеется, чернорубашечника от дверей палаццо Морозини убрали, больше он не вернется, но фашистская зараза уже начала исподтишка расползаться, словно масляное пятно, по всей Италии. Если затронута даже его семья, семья князя Морозини, значит, Венеция поражена ею до самых основ. Адриану, которую он так любил, до неузнаваемости изменили две страсти – к мужчине и к деньгам, и она согласилась убить женщину, от которой ничего, кроме нежности и благодеяний, не видела. Может быть, именно это и было самым страшным!

Как ему теперь с ней поступить? Предать смерти? Ведь когда-то Альдо поклялся самолично расправиться с убийцей матери. Если этим он купит душевный покой, так почему бы и нет? Он не испытывал к ней ничего, кроме ненависти и отвращения, точно так же, как к спящей в нескольких шагах от него очаровательной женщине. Или позволить Адриане мало-помалу увязнуть в подстерегающей ее нищете, помогая лишь при крайней необходимости? Может быть, это будет более утонченной местью? Предстоит еще узнать, есть ли какая-то связь между ней и Анелькой. Может быть, новая княгиня Морозини захочет помочь бывшей любовнице отца? И что тогда станет с ним, с теми, кто живет рядом, когда они окажутся между двух огней, окруженные двойной ненавистью? Надо что-то предпринять!

В десять часов утра Морозини отправился к мэтру Массариа, своему нотариусу, чтобы составить завещание, в котором делил все свое состояние между Ги Бюто, Адальбером Видаль-Пеликорном и Чечиной с Заккарией. Сделав это, князь вернулся к своим повседневным делам с успокоенной душой: если он умрет, Анелька и Адриана не получат ни единой крохи его богатств...

* * *

Люксембургский банкир защелкнул футляр с грифоном из золота и рубинов, сунул его в карман, горячо пожал руку Морозини и, натягивая перчатки, произнес:

– Я никогда не смогу отблагодарить вас, дорогой князь! Моя мать будет счастлива получить в подарок к Рождеству эту фамильную драгоценность, пропавшую сотню лет назад. Настоящий сюрприз, вы и впрямь творите чудеса!

– Вы помогли мне в этом. Вы терпеливы, а я упрям, остальное довершила удача...

Он смотрел в окно, как его клиент садится в «Джудекку», чтобы Дзиан отвез его на вокзал. Действительно, послезавтра Рождество, и времени у люксембуржца было в обрез, но зато он уезжал счастливым...

Морозини не мог сказать того же о себе. Радость клиента и близость Рождества только делали его усталость еще более заметной. Особенно когда он вспоминал прошлый год! В такие же предрождественские дни они с Адальбером передали алмаз Карла Смелого Симону Аронову. В сочельник дворец Морозини грустил только об отсутствии Мины за праздничным столом, но эту брешь надежно затыкала веселая троица: милая тетя Амелия, Мари-Анжелина дю План-Крепен и Видаль-Пеликорн. Все трое искренне радовались тому, что вместе с Альдо отмечают лучший праздник года.

На этот раз – поражение по всему фронту. Опал навсегда потерян, а в семью Альдо вошли подозрительная женщина и преступник в ожидании суда. Остальных, настоящих, не будет: госпожа де Соммьер лежит в постели с гриппом в своем особняке у парка Монсо, План-Крепен за ней ухаживает. Что до Адальбера, он, наверное, проводит праздники в Вене, с Лизой и ее бабушкой. Ах, это было бы лучше всего! Почему, почему он вынужден лишать себя подобной радости?

Внезапно князь-антиквар почувствовал, что по спине у него пробежала дрожь, в носу засвербило. Князь разразился отчаянным чихом. Он простудился. Как глупо было торчать на пронизывающем декабрьском венецианском ветру и пережевывать свои несчастья! Он вполне мог заниматься этим и в комнате. Морозини поспешил было к двери, но тут его взгляд за что-то зацепился. Он присмотрелся внимательней. Лодка гостиницы Даниели разворачивалась, направляясь ко входу в рио Фоскари, и лодочник махал ему рукой – наверное, привез нового клиента. Вернее, клиентку: рядом с ним стояла женщина, элегантная, в шапочке из голубого песца и пальто, отделанном тем же мехом. Она тоже помахала рукой, и сердце Альдо на мгновение перестало биться. Но лодка уже причаливала, и князь едва успел оправиться от изумления: на носу стояла Лиза, с покрасневшим от холода носиком, и ее фиалковые глаза светились радостью.

– Здравствуйте! – закричала она. – Думаю, вы меня не ждали?

От девушки исходил такой свет, такое тепло, что Альдо сразу перестал дрожать. Он с трудом удержался, чтобы не сжать ее в объятиях, и только протянул к ней руки.

– Нет, я не ждал вас! И меня даже одолевали мрачные мысли, но появились вы, и все прояснилось! Какое невероятное счастье – видеть вас сегодня здесь!

– Сейчас все вам расскажу. Можно войти? Здесь так холодно и сыро...

– Конечно! Входите! Входите скорее!

Альдо повел ее в свой рабочий кабинет, но навстречу им попался Заккария с чайным подносом в руках. Узнав гостью, старый слуга поставил свою ношу на сундук и бросился к ней:

– Барышня Лиза!.. Кто бы мог подумать? Ох, как обрадуется Чечина!

Прежде чем его успели остановить, он помчался в сторону кухни, позабыв о своих величественных манерах и думая только о том, чтобы поскорее обрадовать жену. Альдо тем временем привел гостью в большую, обтянутую золотой парчой комнату, где они так часто работали вместе и где она предельно естественным движением опустилась в кресло, в которое садилась прежде, собираясь стенографировать письма, которые диктовал ей Морозини. Не успели они сказать друг другу и двух слов, как дверь распахнулась под натиском Чечины, и та, смеясь и плача, налетела на Лизу, едва не раздавив ее в порыве восторга:

– Клянусь всеми святыми рая, это она, это в самом деле она! Наша малышка!.. О, Иисусе сладчайший, какой великолепный подарок вы сделали нам на Рождество!

– Ну что, Лиза, теперь видите, с какой нежностью к вам здесь относятся, не правда ли? – с улыбкой проговорил Альдо, когда Лиза выпуталась наконец из водоворота лент, накрахмаленного полотна, черного шелка и роскошной плоти, в который превратилась плачущая жаркими слезами Чечина. – Надеюсь, вы останетесь с нами?

– Вы прекрасно знаете, что это невозможно. Как и в прошлом году, я спешу в Вену, к бабушке, которая поручила мне передать вам ее самые теплые пожелания! Она вас очень любит.

– И я ее тоже. Это удивительная женщина! Как она себя чувствует?

– Как нельзя лучше! Ждет в гости моего отца и мачеху. Это не так уж ее радует, но долг гостеприимства обязывает, и я не хочу оставлять ее без поддержки в этом испытании...

– Но тогда... как же вы приехали в Венецию? Неужели действительно только ради нас?

Альдо не решился сказать вслух «ради меня», но всей душой на это надеялся! В эту минуту он наконец осознал, какое чувство испытывает к Лизе. Он понял, почему не любит больше Анельку, почему никогда больше не сможет ее любить, если, конечно, то, что влекло его к ней, было любовью. И улыбка Лизы согрела ему сердце:

– Конечно, ради вас! Я люблю Венецию, но чем бы она была без вас... всех? И потом, по правде говоря, есть еще одно...

Ее прервал звук легких шагов. В тот же миг у Альдо померкло в глазах, а Чечина попятилась в тень книжного шкафа, словно отступила перед угрозой. В погрузившийся в безмолвие кабинет вошла Анелька.

– Извините, если помешала, – звонко произнесла она, – но мне надо выяснить одну вещь. Альдо, что вы думаете об обеде у Калерджи? Вы хотите идти туда или нет?

– Поговорим об этом позже! – ответил побледневший от боли и ярости Морозини. – Сейчас не время и здесь не место это обсуждать. Оставьте нас, пожалуйста!

– Как вам угодно!

Презрительно пожав плечами, молодая женщина повернулась на высоких каблуках, взмахнула креп-жоржетовой юбкой, показав безупречные ноги, и исчезла так же внезапно, как появилась. Но Лиза уже машинальным движением поднялась с места. Она тоже была бледна. Девушка узнала непрошеную гостью, и в ее глазах, когда она подняла их на Альдо, удивление смешалось с болью.

– Я не ошиблась? Это действительно... леди Фэррэлс?

Господи, как же трудно выговорить ответ! Но все-таки надо...

– В самом деле... но теперь она носит другое имя...

– Только не говорите мне, что ее фамилия... Морозини. Дочь... О, какой ужас!

Лиза бросилась прочь из комнаты, но Альдо метнулся к ней и удержал за руку.

– Прошу вас, одну минуту! Только одну минуту!.. Позвольте мне объяснить вам...

– Отпустите меня! Нечего здесь объяснять! Я ухожу... Ни минуты больше здесь не останусь!

Срывавшийся, нервный голос выдавал, насколько она потрясена. Чечина попыталась прийти на помощь Альдо:

– Дайте ему всего одну минуточку, барышня Лиза! Он не виноват...

– Довольно уже быть ему нянькой, Чечина! Этот здоровенный балбес уже в таком возрасте, когда понимают, что делают... и, в конце концов, я ведь всегда знала, что он любит эту женщину.

– Да нет же, вы не хотите понять...

– Ну все, довольно, Чечина! Я вас очень люблю, но не требуйте от меня слишком многого! Прощайте.

Она наклонилась, чтобы поцеловать старую подругу, потом обернулась к Альдо, до того подавленному непоправимостью происшедшего, что он даже не пытался бороться.

– Я чуть не позабыла об истинной цели моего приезда! Держите! – прибавила она, бросив на стол черный бархатный футляр. – Я привезла вам это! Тело Эльзы нашли...

Упав среди бумаг, футляр раскрылся, и показался орел, который уже никто не надеялся увидеть. Под горевшей на столе яркой лампой грани бриллиантов вспыхнули всеми цветами радуги, а в таинственных глубинах опала, казалось, зарождались все оттенки солнечного спектра.

Когда Альдо вновь повернул голову, мадемуазель Кледерман уже не было в комнате. Он даже не пытался ее догнать. Зачем? И что он может ей сказать? Застыв над камнем и не решаясь к нему прикоснуться, князь слушал, как нарастает и затихает вдали рокот мотора лодки, уносившей Лизу. Далеко, как можно дальше от него! Слишком далеко для того, чтобы когда-нибудь им довелось встретиться...

Примечания

1

См. «Розу Йорков».

2

См. «Голубую звезду».

3

Со времен Второй мировой войны Орленок покоится в Доме Инвалидов, возвращенный на родину, в Париж, Гитлером, который надеялся таким образом подкупить французов. – Прим. автора.

4

Несколько лет спустя этот поезд превратился в Арльберг – Восточный экспресс, второй маршрут самого знаменитого из поездов. – Прим. автора.

5

См. «Голубую звезду».

6

Смесь газированной воды с крепким вином, употребляемая в Австрии. – Прим. автора.

7

«Apfelgrune» – в переводе с немецкого «зеленое яблоко». – Прим. автора.

8

Сорт клецек, типичный для района Зальцбурга.

9

Творог с травами, перцем, пастой из анчоусов, тмином и каперсами.

10

Крестьянский костюм, ставший в Австрии национальным.– Прим. автора.

11

Ныне – французское посольство в Риме. – Прим. автора.

12

Лоэнгрин, сын Парсифаля и рыцарь Грааля, пришел на помощь Эльзе Брабантской, на которую напали ее вассалы, и женился на ней, но взял с нее клятву никогда не спрашивать его имени. Эльза нарушила клятву, и Лоэнгрин уплыл в своем запряженном лебедем челне.

13

Перевод Н. Добролюбова.

14

Автомобильный мост будет построен только в 1933 году. Большое спасибо Леонелло Брандолини за эти ценные сведения! – Прим. автора.

15

См. «Розу Йорков».

16

Там же.

17

Заключенного по принуждению.


home | my bookshelf | | Опал императрицы (Опал Сисси) |     цвет текста