Book: Рубин королевы



Рубин королевы

Жюльетта Бенцони

Рубин королевы

Мишелю де Гресу, который так хорошо умеет раздвигать горизонт...

Часть первая

Нищий из Севильи. 1924 год

Глава 1

Страждущая душа

В празднике было что-то колдовское. Да и как иначе, если он порожден древней, сохранившейся в своей первозданности, чуждой всему наносному андалусской традицией. Ощущение чуда усиливал детский голос исключительной красоты...

На стуле у фонтана в черном костюме и белой сорочке, сложив руки на коленях, вытянув шею и подняв глаза ввысь, словно вопрошая о чем-то звезды на высоком густо-синем небосводе, сидел мальчик по имени Маноло. Словно не замечая окружавшей его толпы, он выпевал своим хрустально-звонким голосом необычайно красивую solea. Рядом, опершись ногой на табурет, стоял гитарист и с какой-то особенной заботливостью смотрел на мальчика.

Прозрачная музыкальная фраза взлетала к небу, затем прерывалась странными мольбами и вновь возобновляла свой полет. Слушатели затаили дыхание, очарованные столь совершенным исполнением «сante jondo» – «глубинной песни», пришедшей из седой старины, когда византийские церковные мелодии смешались с музыкой мавританских королей Гранады и страстными напевами цыганских таборов, поселившихся здесь в ХV веке. Таким было и фламенко до того, как его «подправили и окультурили» в многочисленных кафе Трианы и Сакро-Монте – ни на что не похожее, чистое искусство...

Умолк последний звук – и словно рассеялись чары. На секунду воцарившуюся тишину взорвал гром аплодисментов, юный певец привстал со стула и поклонился с очень серьезным видом. Маноло не стукнуло еще и четырнадцати, но он был уже знаменит. Два года назад этот мальчик-цыган без труда выиграл певческий конкурс в Гранаде, организованный поэтом Федерико Гарсиа Лоркой и композитором Мануэлем де Фалья. С тех пор его всюду зазывали к себе наперебой, во всяком случае, пытались это сделать, правда, не всегда успешно, ибо те, кто занимался карьерой начинающего певца, вели жесткий отбор выступлений юного дарования. Но могли ли они устоять перед доньей Аной, семнадцатой герцогиней де Мединасели, если она уже решила, кто должен стать гвоздем программы устроенного ею вечера в честь королевы, приуроченного ко дню cвятого Исидора?

В просторном патио, озаренном сотнями свечей и маленьких масляных светильников, подчеркивавших великолепие азулехос,[1] князь Морозини оказался рядом с хозяйкой дворца и ее августейшей гостьей. Он легко забыл о певце, любуясь двумя прекрасными дамами, столь выделявшимися своей едва ли не нордической красотой среди темноволосых и смуглых людей. Самая знатная после герцогини Альба женщина в Испании, натуральная блондинка, какие нередко встречаются в Венеции, с точеными чертами лица и большими светлыми глазами, герцогиня словно застыла возле кресла своей повелительницы. И годы – а ей было уже тридцать шесть, и семикратное материнство оказались бессильны перед красотой и прелестями доньи Аны.

Золотистые волосы королевы-англичанки, лилейный цвет ее лица и цвета морской волны глаза чудесно сочетались с высоким андалусским гребнем, поддерживавшим ниспадавшие волнами кружева. Связанные узами настоящей дружбы – королева Виктория-Евгения была крестной маленькой дочери герцогини Марии-Виктории, занимавшей пост придворной дамы, – почти ровесницы, обе женщины обладали безукоризненным вкусом и чувством элегантности, и казалось, будто они на самом деле сошли с полотна Гойи, чью эпоху, воспроизведенную в творениях великого художника, должна была воссоздать атмосфера великолепного празднества, устроенного в Каса де Пилатос, севильском дворце Мединасели.

Дворец совершенно очаровал Морозини. Он уже бывал в Севилье, но на сей раз прибыл сюда в составе свиты королевы по горячей просьбе ее царственного супруга.

– Ты оказал мне большую услугу, Морозини, – заявил Альфонс ХIII, всегда говоривший «ты» тем, кто ему нравился, – и в благодарность я обращаюсь к тебе еще с одной просьбой: сопровождай мою жену в Андалусию! Сейчас у нее дурное настроение, Испания ее тяготит. Твое присутствие внесет приятное разнообразие. Бывают моменты, когда она скучает по Англии!

– Но я же не англичанин, ваше величество, – попытался сопротивляться Морозини, которого мало привлекала перспектива барахтаться в сетях сурового дворцового этикета.

– Ты венецианец с примесью французской крови. Это почти то же самое. К тому же ты не считаешь чай страшным ядом и так же ненавидишь корриду, как и моя жена... Ну а поскольку вам не подобает останавливаться под одной крышей, тебе забронируют апартаменты в палас-отеле «Андалусия», где ты будешь моим гостем. Я тебе весьма обязан, – добавил король, приподнимая с письменного стола дивной красоты предмет: украшенную золотом и драгоценными камнями агатовую чашу с ручкой, представлявшей собой купидона из слоновой кости с золотом, оседлавшего эмалевую химеру. Это и была та самая «услуга», за которую король хотел отблагодарить Альдо.

Двумя месяцами раньше таланты Морозини понадобились наследникам одного неаполитанского принца. Тот, как выяснилось, совсем разорился, и обманутая в своих надеждах семья решилась на то, чтобы продать невероятное количество разнообразного «барахла», скопившегося в некогда роскошном дворце, пришедшем теперь в полный упадок. Там можно было найти что угодно: от чучел животных, пустых клеток и чудовищных подделок под готику до восхитительного набора природных кристаллов, коллекции табакерок, нескольких достойных произведений живописи, а также чудесной старинной чаши. Собственно, именно она побудила Альдо приобрести всю эту свалку, чтобы затем уступить большую ее часть старьевщику. Чаша вызывала в нем смутные воспоминания о чем-то.

Смутное ощущение переросло в уверенность, когда после долгих часов, проведенных среди старых книг в тиши фамильной библиотеки, Морозини откопал наконец то, что искал: предмет прежде принадлежал великому дофину, сыну короля Франции Людовика ХIV. Страстный коллекционер, принц бредил чашами, кубками, блюдами, ларцами – этими драгоценными жемчужинами времен Ренессанса и барокко. После смерти дофина в Медоне 14 апреля 1711 года Король Солнце счел справедливым, что, хотя покойный принц и отказался от своих прав на трон Франции, его младший сын, ставший королем Испании Филиппом V, должен получить хоть что-то на память об отце. И сокровища, упакованные в кожаные кофры с гербами усопшего дофина, тронулись в путь – в Мадрид. Там они и находились вплоть до царствования – впрочем, очень короткого – Жозефа Бонапарта, возведенного на испанский трон своим братом Наполеоном. Оставляя дворец, не слишком щепетильный корсиканец увез коллекцию в Париж.

Царствовавший после императора Людовик ХVIII мог бы рассматривать сокровища, собранные во Франции одним из его предков, как ее национальное достояние, но в надежде исправить поколебленные корсиканской бурей отношения между Францией и Испанией предпочел вернуть их в Мадрид. К несчастью, вещи были небрежно упакованы и многое разбилось или было повреждено во время транспортировки. Хуже того: дюжина уникальных предметов исчезла. В том числе и агатовая чаша, украшенная двадцатью пятью рубинами и девятнадцатью изумрудами.

Идентифицировав таким образом свое приобретение, Альдо подумал, что было бы справедливо уступить его испанской короне, чтобы чаша воссоединилась с другими, уцелевшими после стольких перипетий реликвиями, хранившимися теперь в Прадо. Он написал королю Альфонсу ХIII и в ответ получил приглашение.

Разумеется, с финансовой точки зрения это была невыгодная операция: короли всегда неохотно раскошеливаются, особенно если речь идет о покупке предмета, который, по их мнению, им и так принадлежит. Испанец не составил исключения: он притворился, будто чаша – это подарок, расцеловал князя в обе щеки с волнением, которое выдавала скатившаяся по его внушительному бурбонскому носу слеза, пожаловал ему орден Изабеллы II и, в конце концов, допустил «в свой круг». Иными словами, Морозини отныне считался другом короля, он сопровождал его величество в нескольких безумных поездках на мощных автомобилях, которые монарх страстно любил, и самое главное – был приглашен на королевскую охоту. Там Альдо имел возможность убедиться в особых талантах Альфонса ХIII, обладавшего глазом орла и редкостной скоростью стрельбы. Охотясь влёт с тремя ружьями и двумя заряжающими, его величество нередко ухитрялся в считанные мгновения поразить сразу пять целей – две спереди, две сзади и пятую... где придется. Воистину это был лучший стрелок Европы. Так что же, получив столько привилегий, предъявить монарху счет, словно Альдо – простой лавочник? Морозини списал чашу в убыток и двинулся в Севилью в свите Виктории-Евгении, счастливый оттого, что снова встретится с семьей Мединасели и увидит Каса де Пилатос – одно из самых красивых творений из камня, воздвигнутых под небом Испании.

Выдержанный в средневековом мусульманском стиле, хотя строительство было начато уже в конце ХV века, дворец, окруженный суровыми стенами, включал в себя два пышных сада с поющими фонтанами, несколько различающихся по стилю зданий, главный двор и восхитительный внутренний дворик (тот самый, где теперь выступал юный певец), ажурные галереи. При отделке отдали предпочтение мавританской манере, а во главу угла поставили разнообразие азулехос. Их было даже слишком много на вкус Морозини: такое изобилие разрисованных и раскрашенных изразцовых плиток, казалось ему, несколько портило впечатление, хотя в умеренных количествах они были очень хороши. Впрочем, в целом ансамбль был, безусловно, очарователен.

Что же до названия – «султанский» дворец носил имя знаменитого прокуратора Иудеи, – им он был обязан дону Фадрику Энрикесу де Рибейра, первому маркизу Тарифа, который, совершив паломничество в Святую Землю, пожелал, чтобы его обиталище напоминало хоромы Пилата. Возможно, это была легенда, но ей охотно верили, и ежегодно во время Страстной недели именно отсюда брал начало «крестный путь», протекавший затем по улицам Севильи, которая, надо отметить, в своей средневековой части чрезвычайно походила на Иерусалим: белые замкнутые в собственном пространстве дома с потайными садами и дворами, утопавшими в тени.

...Тишина взорвалась громом аплодисментов, и певец с гитаристом удалились, предварительно удостоившись чести быть представленными королеве. Морозини воспользовался паузой и тоже потихоньку скрылся – ему давно хотелось познакомиться поближе с картиной, висевшей в маленькой гостиной зимних апартаментов, картиной, которую до тех пор он видел лишь мельком.

Тонкие подошвы лакированных туфель Альдо позволили ему бесшумно подняться наверх. Достаточно просторная лестничная клетка была обильно разукрашена цветной мавританской керамикой, подобранной под вкусы Ренессанса. Князь добрался до нужной комнаты и застыл на пороге с гримасой разочарования: кто-то опередил его, кто-то уже стоял перед портретом королевы Испании Хуаны, матери Карла V, которую прозвали Безумной.

Изумительное полотно мастера, создавшего «Легенду о Магдалине», было написано в ту пору, когда дочь их католических величеств короля и королевы Испании была еще совсем юной и слыла одной из самых прекрасных принцесс Европы. Роковая любовь, приведшая ее к безумию, еще не увлекла девушку. Что же до женщины, стоявшей перед картиной и гладившей раму, ее силуэт странно походил на силуэт той, что была изображена на портрете. Наверное, потому, что она была одета и причесана так же – по моде ХV века.

Морозини подумал было, что незнакомка постаралась одеться пооригинальнее – ведь вечер был посвящен Гойе. Наряд дамы был поистине роскошен: платье и головной убор пурпурного бархата, шитого золотом, – одеяние, достойное принцессы. Сама же она показалась князю молодой и красивой.

Тихонько придвинувшись поближе, Альдо заметил, что длинные ослепительной белизны пальцы уже оставили раму и теперь прикасались к драгоценности на шее Хуаны – неограненному рубину в ажурной золотой оправе. Незнакомка ласкала камень, и наблюдателю почудилось, что он слышит стон. А ведь именно ради этого украшения князь-антиквар и оставил праздник – формой и размером рубин напомнил ему другие камни...

Заинтригованный, придя в сильное волнение, Альдо двинулся было вперед, но тут незнакомка услышала его шаги и обернулась. Это было одно из прекраснейших лиц, какие князь когда-либо видел: совершенный овал, удивительная матовая бледность, непостижимая глубина огромных темных глаз, таких больших, что казалось, незнакомка носит маску. И эти глаза были полны слез.

– Мадам... – начал Альдо.

Но разговору не суждено было продолжиться: вздрогнув от испуга, женщина метнулась в самый темный угол этой большой, но скудно освещенной комнаты. На мгновение князю показалось, что она растворилась в сумерках, но он все же отважился двинуться по ее следам.

Выйдя на лестницу, князь обнаружил, что незнакомка остановилась на середине пролета и как будто поджидала его.

– Не уходите! – попросил Альдо. – Я бы хотел поговорить с вами.

Не отвечая, она проворно заскользила по ступенькам вниз, направляясь к главному двору. И снова остановилась, теперь – у портала.

Альдо поманил одного из слуг, спешившего в патио с подносом, заставленным бокалами с шампанским.

– Вы знаете эту даму? – спросил он.

– Какую даму, сеньор?

– Вот ту, что стоит внизу, у входа, в таком необычном красно-золотом платье...

Слуга бросил на князя сочувственный взгляд.

– Простите, сеньор, но я никого там не вижу...

И машинально чуть отодвинул свой поднос, видимо, предполагая, что этот элегантный господин во фраке – Морозини никогда не надевал маскарадных костюмов – уже и так навеселе.

– Вы ее не видите? – Альдо был ошеломлен. – Очаровательная женщина, одетая в пурпурный бархат! Вот, посмотрите – она взмахнула рукой!

– Уверяю вас, там никого нет, – жалобно пробормотал слуга, охваченный внезапным испугом. – Но если она вас зовет, надо следовать за ней... Покорнейше прошу извинить меня!

Сказав это, он исчез, словно блуждающий огонек, унося поднос, бокалы на котором клацали, словно зубы от страха, и проявляя при этом чудеса балансировки. Морозини пожал плечами и повернул голову к дверям: женщина стояла в той же позе и все так же манила его рукой. Альдо не колебался ни секунды – здесь наверняка есть какая-то тайна, и тайна эта весьма соблазнительна. Он направился к выходу, но незнакомка уже шагнула за порог. Выйдя наружу, князь даже подумал, что упустил ее. Но оказалось, что она всего лишь завернула за угол. Таинственная дама остановилась у фонтана и вновь повторила приглашающий жест, прежде чем углубиться в лабиринт улиц и площадей. Севилья строилась не по плану, а беспорядочно, разбрасывая свои дворцы, дома и сады, чья яркая зелень выгодно оттеняла белизну и охру стен, нежную розоватость крыш. Жизнь города постоянно кипела, не затихая и ночью, и лишь ненадолго умолкала в самые знойные дневные часы. Синий бархат небосвода, усеянного звездами, то тут, то там эхом отражал звуки гитары, приглушенные напевы, смех или щелканье кастаньет, доносившиеся из бесконечных кабачков.

Женщина в красном все еще шла, и так прихотливо, что вконец запутавшийся Морозини подумал: уж не заметает ли она следы, то и дело возвращаясь назад? Разве им еще не попадалась вот эта одинокая пальма у стены сада? И эта кружевная кованая решетка, прикрывающая окно, под которым росли розы?

Упавший духом и встревоженный Альдо уже совсем было решил отказаться от преследования и уселся на какую-то тумбу: неровные камни, которыми были вымощены улицы (чаще всего самая обычная речная галька из Гвадалквивира), мало подходили для прогулок в вечерних туфлях. В добрых старых эспадрильях было бы куда удобнее! Но все-таки Морозини снова тронулся в путь – по темной улице, на углу которой на мгновение замедлила шаг дама в красном. Она опять сделала тот же манящий жест и улыбнулась, и эта улыбка заставила венецианца забыть о боли в ногах. О, эта женщина была дьявольски кокетлива, но при этом так красива, что противиться ей было совершенно невозможно!

Узкий проулок вывел их в незнакомый квартал, где ночь казалась еще темнее. Дома здесь были совсем старыми и не столь нарядными. Их серые облупившиеся стены источали какое-то кислое зловоние, и этот запах нищеты смешивался с ароматом цветущих апельсиновых деревьев, заполнившим всю Севилью. Но Морозини даже не успел задать себе вопрос, что привело женщину в бальном платье в подобное место, как она уже скрылась в окруженном одичавшим садом ветхом, грозившем вот-вот рухнуть здании, в котором тем не менее ощущались следы былой роскоши. Дом стоял на углу маленькой площади, облагороженной старинной часовней.

Решив довести приключение до конца, Морозини вознамерился легко одолеть потрескавшуюся створку, но дверца в стене сопротивлялась, никак не желая открываться. Он нажал было плечом, но тут позади него раздался голос:



– Не делайте этого, сеньор! Если только вы не ищете несчастий себе на голову...

Резко обернувшись – он не слышал до этого ничьих шагов, – Альдо в волнении приподнял брови и уставился на словно возникшего из небытия и теперь стоявшего перед ним странного человека. Своим костлявым лицом, удлиненной бородкой, гладко выбритым черепом, резко очерченными скулами и красными отрепьями, в прорехи которых выглядывало чистое на вид белье, тот поразительно напоминал водоноса с картины Веласкеса. Но его остроконечные уши, горящий взгляд из-под тяжелых век, сардоническая складка узкогубого рта вызывали в памяти черты какого-то беса, способного сыграть с вами дурную шутку. Однако все это не произвело на Альдо никакого впечатления.

– Почему же вдруг со мной должно случиться несчастье?

– Потому что сегодня – ночь 15 мая, праздник святого Исидора, епископа Севильи, великого ученого, а еще... именно в эту ночь она умерла...

– Умерла? Вы хотите сказать, что эта молодая женщина, такая красивая, на самом деле не живая?

– В каком-то смысле живая, особенно в эту ночь, единственную в году, когда она может выйти из своего дома и отправиться на поиски того, кто снимет с нее проклятие. Но если ей удается затащить к себе кого-нибудь, то несчастный не возвращается или теряет рассудок, потому что никто не хочет ей помочь и она сердится. К счастью, не всякий может ее увидеть. Для этого нужна... особая восприимчивость.

– Откуда вы это знаете?

– Знаю, потому что однажды ночью, десять лет назад, провожал сюда последнего беднягу, которого она успешно завлекла в свое логово. То, что я видел и слышал тогда, повергло меня в ужас и – поверьте мне, сеньор! – я неробкого десятка, но позорно бежал! И, думаю, как раз вовремя. С тех пор я и слежу...

– И что же, вы проводите целую ночь возле этого дома?

– Да. Я живу неподалеку. Днем я прошу милостыню у церкви, но пока светит солнце, бояться нечего, и мне случалось несколько раз бывать в этом заброшенном саду. Калитка вообще-то едва держится...

– Если здесь совершаются такие ужасы, почему же дом до сих пор не снесли или не сожгли?

– Все боятся связываться со злым роком. Приближаться к дому, где обитает призрак, опасно. Но разрешите и мне задать вам один вопрос, сеньор!

– Отчего бы и нет? – вздохнул Морозини. Ему нравились манеры этого нищего, гордостью и благородством напоминавшего настоящего идальго.

– Где вы встретили Каталину?

– Ее так зовут?

– Да. Она дочь Диего де Сусана, одного из самых богатых «конверсос»[2] города. Диего стал и одной из первых жертв инквизиции... Но вы мне не ответили...

– Простите. Я встретил ее в Каса де Пилатос. Пока в патио и в садах продолжался праздник, я поднялся наверх, чтобы получше рассмотреть картину, которая меня заинтересовала. Она стояла перед этим портретом и ласкала раму. Увидев меня, она бросилась прочь, а я... я последовал за ней.

– На портрете была Хуана Лока – безумная королева?

– Действительно, так. Тут есть какая-то связь? Ваша Каталина была точно так же одета...

– Да, хотя эти женщины никогда не встречались друг с другом. Принцессе было два года, когда разыгралась драма, и не она привлекает Каталину, а одна из ее драгоценностей. Вы заметили на шее у королевы огромный рубин, оправленный в золото?

– Заметил, – подтвердил Альдо, поостерегшись, однако, сказать, что ему и самому хотелось как следует рассмотреть именно этот камень.

– Несчастная обречена искать этот рубин. Пока не найдет – не получит избавления... Впрочем, это долгая и печальная история, сеньор, а сейчас уже так поздно...

– Мне бы все-таки хотелось послушать. Может быть, выпьем где-нибудь по стаканчику хереса или мансанильи?

С этими словами Альдо вытащил из кармана и показал нищему купюру. Тот расхохотался, обнажив зубы, почти такие же белые, как у его собеседника.

– Замечательно мы будем выглядеть вместе: вы во фраке и я в моих лохмотьях! Ладно, я с удовольствием возьму эти деньги, но завтра, когда вы будете одеты не так роскошно, чтобы не бросаться в глаза.

– Договорились. Где и когда?

– Здесь же. Скажем... часа в три? Будет жарко, и, стало быть, народу будет немного... Я буду ждать вас у часовни.

– А куда мы пойдем?

– Нет места спокойнее, чем этот одичавший сад. Если, конечно, вы не боитесь...

– Напротив! Я бы охотно вошел туда и сейчас!

– Не вынуждайте меня начинать все сначала! – вздохнул нищий. – Никогда не надо бросать вызов потусторонним силам. Завтра вы узнаете... по крайней мере, то, что знаю я. Вы возвращаетесь в Каса де Пилатос?

– Скорее всего. Мне кажется, я ушел оттуда так давно...

– Идемте. Сейчас я найду вам машину.

Спустя некоторое время Морозини вновь оказался на празднике. Гости уже перешли к ужину; столы были накрыты в большом саду под увитыми цветами арками и пальмами, почти тропическими на вид. Смех, обрывки разговоров, звуки музыки наполняли ночь, и Морозини вдруг усомнился в правильности своего поведения: он явился последним и с трудом теперь найдет отведенное ему место. За столом, во главе которого восседала королева, это было бы грубым нарушением этикета.

Альдо предпочел подождать, вышел в маленький садик, освещенный множеством огней, но совсем пустой, сел на скамью, выложенную желтыми фаянсовыми плитками, вытащил сигарету из портсигара и закурил. Тут его и обнаружила одна из придворных дам.

– Как, князь, вы здесь? Но вас же ищут повсюду! Ее величество даже забеспокоилась. Вам нездоровится?

– Да, немножко. Видите ли, донья Исабель, иногда меня мучает невралгия, и при таких болях я становлюсь малоприятным собеседником. Это началось во время концерта, и мне пришлось удалиться...

Самая чопорная и неприступная из великосветских дам, так же как и самая знатная старуха, всегда проникнется жалостью к страданиям привлекательного мужчины, и донья Исабель не стала исключением.

– Надо было предупредить меня и уйти. Ее величество чрезвычайно вас любит и не захотела бы видеть ваших страданий. Я передала бы ей ваши извинения... Впрочем, и сейчас не поздно, – добавила она, вглядевшись в перекосившееся якобы от боли лицо князя. – Мы вызовем экипаж, и вас отвезут в отель. Я сама этим займусь. А завтра вы явитесь в Алькасар с извинениями...

– Охотно приму вашу помощь, сударыня, хотя уйти с праздника без разрешения королевы...

– Я получу его для вас. Она поймет. Идите! Сейчас прикажу, чтобы подъехала одна из наших карет.

Через несколько минут Морозини, в восторге от своей хитрости, уже катил по направлению к отелю «Андалусия». Лошади бежали резво и весело, коляска, разукрашенная бубенчиками и красными и желтыми помпонами, казалась князю верхом комфорта – после прогулки в лакированных туфлях по каменистым улицам он ног под собой не чуял. Благодаря любезности доньи Исабель он теперь имел возможность полностью отдаться мыслям о своей будущей встрече с нищим. Встрече, которая, как подсказывало венецианцу охотничье чутье, обещала навести на интересный след. А за прошедшие два года не было событий более волнующих, чем те, что поочередно вели то к одному, то к другому из драгоценных камней, в незапамятные времена похищенных с пекторали Первосвященника Иерусалимского храма.[3] Теперь оставалось отыскать последний из них: большой рубин-кабошон. Именно по этой причине Альдо стремился без помех тщательнейшим образом изучить портрет Хуаны Безумной: камень, который мать Карла V носила на шее, полностью отвечал всем приметам исчезнувшей драгоценности.

И правда, последние два года Морозини провел в разъездах по Европе в обществе своего друга – египтолога Адальбера Видаль-Пеликорна. Им удалось разыскать три из четырех украденных камней: сапфир, алмаз и опал. Того, кто отправил их в эту удивительную погоню за сокровищами, Альдо встретил в подземельях варшавского гетто. Это был хромой еврей, блистательно образованный. Очень умный и даже наделенный даром предвидения. Одним словом, Симон Аронов был из тех людей, кто умеет привлекать к себе других. История, которую услышал от него князь-антиквар, никого не могла бы оставить равнодушным, тем более Морозини, человека, в котором удивительно сочетались мудрость и отвага, да к тому же искренне влюбленного в старинные драгоценности и в то же время склонного к приключениям. Рассеянный по земле народ Израилев вернет себе родину и обретет свою государственность только тогда, когда ему удастся полностью восстановить в первозданном виде свою древнюю святыню – пектораль Первосвященника. Тогда же священные камни, украденные еще солдатами Тита, утратят свою дьявольскую способность творить зло. Одному Богу известно, какую губительную силу они таят в себе! Их красота и огромная ценность вызывали равное вожделение и у женщин, и у мужчин, и на протяжении веков они оставляли за собой кровавые следы.

Один из этих камней принес несчастье и в семью самого Альдо: его мать, княгиня Изабелла, унаследовавшая сапфир от своих предков, была предательски убита. Как был убит и сэр Эрик Фэррэлс, богатейший торговец оружием, в убийстве которого принимал непосредственное участие его тесть (а возможно, и его собственная жена!) – граф Солманский, заклятый враг Хромого, также напавший на след утраченных драгоценностей. Не менее зловещую роль сыграла Роза Йорков – алмаз Карла Смелого, герцога Бургундского. Вокруг этого камня сложился сюжет почище шекспировского: полдюжины трупов только после объявления аукциона в Лондоне! И еще несколько впоследствии. Что же до опала, связанного с трагической легендой Габсбургов, с судьбами ослепительной Сисси и ее несчастного сына Рудольфа, не далее, как прошлой осенью он оставил на австрийской земле четырех мертвецов! И всякий раз охотники за камнями сталкивались с преступной волей графа Солманского.

Самому Морозини тоже досталось. Мало того что Солманский сделал убийцей любимую кузину Альдо – Адриану Орсеоло, он, прибегнув к низкому шантажу, ухитрился принудить князя Морозини жениться на своей дочери – очаровательной, но не слишком разборчивой в средствах Анельке, вдове сэра Эрика Фэррэлса, вполне вероятно, ею же самой и отравленного, хотя суд Олд-Бейли не сумел доказать ее виновности.

Ирония судьбы! Альдо оказался мужем женщины, по которой когда-то сходил с ума, а затем понял, что больше не любит ее. Да и любил ли он ее на самом деле? Так легко спутать желание с любовью...


Вернувшись в «Андалусию», Альдо отправился в бар выпить стаканчик на сон грядущий. Отличное средство прогнать мрачные мысли, которые неизменно овладевали им, когда он вспоминал о той, что носила его фамилию. Впрочем, она делала это не без грациозности. Прелестная блондинка, хрупкая и нежная, Анелька притягивала мужчин, словно горшок с медом – мух. Морозини завидовали. К нему ревновали. Если бы стало известно, что их брак так и остался фиктивным, Альдо сочли бы сумасшедшим, но он не изменил клятве, данной им над могилой матери, и ни за что не позволит дочери ее убийцы праздновать победу и стать продолжательницей одного из самых благородных и самых древних родов Венеции. Альдо знал, что не сможет посмотреть в глаза своим детям, если их дедом станет Роман Солманский...

Из этого чудовищного положения существовал один-единственный выход: только Ватикан мог признать брак, заключенный по принуждению и не приведший к созданию семьи, недействительным. Морозини сразу же принял решение: он возбудит процесс.

И если не занялся этим на следующий же день после свадьбы, то только по одной причине – он пожалел женщину, которую перед Богом обязался любить и защищать. А все из-за того, что когда-то и на самом деле страстно любил ее и готов был на все, лишь бы обладать ею.

Что и говорить, положение Анельки сейчас было незавидным. Дворец так и не стал для нее домом, слуги ее скорее терпели, чем принимали; муж, которому она то и дело признавалась в любви, держал ее на расстоянии, и лишь горничная Ванда, служившая ей еще с детства, сохраняла преданность своей госпоже. Ко всему этому прибавлялась тревога за судьбу отца, ожидавшего в английской тюрьме слушания дела об убийстве, которое вполне могло привести его на виселицу. Каким бы мерзким злодеем ни был граф Солманский, но он был отцом Анельки и она не могла приказать себе любить его меньше. И если Морозини радовался, видя своего врага поверженным, то вряд ли можно было ожидать от Анельки, чтобы она разделяла его чувства. И потому, пока не будет вынесен приговор, простая человеческая жалость не позволит супругу отправить свое прошение об аннулировании брака. Но после этого, умрет ли Солманский или останется в живых, Альдо сделает все, чтобы обрести свободу.

Правда, что потом делать с этой свободой? Да ничего особенного, по-видимому. Единственная женщина, ради которой Морозини с наслаждением отказался бы от нее, потеряна навсегда. Скорее всего она презирает, ненавидит его, и никто, кроме него самого, в этом не виноват. Слишком поздно Альдо понял, как сильно любит бывшую Мину ван Зельден, превратившуюся в один прекрасный день в обворожительную Лизу Кледерман...

Обнаружив, что коньяк пробуждает горькие воспоминания вместо того, чтобы заглушать их, Морозини поторопился покинуть бар, поднялся к себе в спальню, даже не взглянув на волшебный пейзаж ночной Севильи за окном, улегся в постель с твердым намерением заснуть и таким образом скоротать время, остававшееся до условленной встречи с нищим.


Вчерашний знакомец не преминул явиться на свидание. Ступив на маленькую площадь, Морозини заметил нищего, скорчившегося у входа в часовню. На нем красовались те же самые кораллового цвета лохмотья, что и ночью. Место было пустынным, подаяния просить было не у кого, и нищий, казалось, дремал. Однако стоило появиться тому, кого он ждал, нищий поднялся, сделал Альдо знак идти к дому и сам пошел туда же.

В ярком свете жгучего, будто африканского, солнца раны и язвы жилища обнажались во всей своей неприглядности, но даже они не могли испортить суровой красоты дома. Морозини подумал, что нигде в мире не умеют так горделиво носить отрепья, как в Испании.

Не говоря ни слова, нищий выудил откуда-то из глубин своего тряпья ключ и отпер им калитку, оказавшуюся более прочной, чем представлялось на первый взгляд.

– Вот видите, если вы не призрак, сюда не так-то легко и проникнуть, – заметил нищий. – Но Каталине-то ключи не требуются!

– А те, кого она заманивает, как же они проходят?

– Дьявол помогает им. Этой ночью и вы могли бы войти, если б я не вмешался.

Когда-то сад, несомненно, был восхитительным. Синие и желтые плитки, которыми были вымощены дорожки, растрескались, выцвели, а иные и раскрошились, но прекрасный весенний день превратил живую яркую зелень, сохранившуюся с прежних веков, в подобие джунглей, наполненных дурманящими ароматами. Весь этот роскошный хаос успешно скрывал раны старого дома. Служивший некогда скамьей огромный потертый камень, выложенный голубыми изразцами, располагался под не поддавшимся времени апельсиновым деревом, покрытым благоухающими белыми цветами. Здесь и расположились Альдо со своим новым знакомым.

– Не знаю, проживает ли здесь дьявол, – начал Морозини, – но сад скорее напоминает рай...

– Жаль только, выпить нечего, – откликнулся нищий. – Здесь мы почти что на исламской земле, а гурии Магомета обычно бывали более щедры.

– Что же вы сразу не сказали! – воскликнул Альдо, вытаскивая из дорожной сумки, которую захватил с собой, два порронес[4] с мансанильей, предусмотрительно завернутые в мокрые тряпки, чтобы вино оставалось холодным.

Один он протянул собеседнику.

– Сеньор, вы умеете жить! – обрадовался тот, запрокидывая голову и привычным жестом заливая в глотку солидную порцию.

Альдо последовал его примеру, но куда более сдержанно.

– Я подумал, – пояснил он, – что ваша память почувствует себя лучше, если ее несколько освежить. А теперь, когда это уже сделано, расскажите мне о загадочной Каталине, чья красота меня просто потрясла.

– Что-что, а потрясать она умела. В конце ХV века это была самая красивая девушка Севильи, а может, и всей Андалусии. И, поскольку ее отец был очень богат, у нее были возможности подчеркнуть свою красоту: она одевалась, как принцесса.

– Вы сказали, что ее отец был «конверсос». Это значит выкрест, не так ли?

– Да. Но не всякий мог так называться: он был именно крещеным евреем. Надо сказать, никогда, ни в одну эпоху после разгрома Израиля Титом, евреи не были так близки к построению Нового Иерусалима, как в средние века в этой стране. Гонения начались позднее, в эпоху Изабеллы Католички. А поначалу их влияние было огромно. К примеру, не без их участия в 709 году из Африки пришли сарацины. Под властью калифов, несмотря на преследования, евреи достигли наивысшего процветания. Они превзошли всех и в медицине, и в астрологии, а с помощью своих африканских собратьев из Африки завозили лекарства, травы, специи, все, что обеспечивало удачную торговлю и давало возможность разбогатеть. Но может быть, я вам наскучил, сеньор? Похоже, я читаю лекцию по истории и...



– Очень познавательный и не лишенный интереса урок! Ну, продолжайте же...

Ободренный таким образом, нищий улыбнулся Морозини, еще раз обильно оросил свою глотку, вытер рот рукавом и снова заговорил:

– Затем христиане мало-помалу начали отвоевывать полуостров, но евреев это не слишком-то обеспокоило. Даже в 1248 году, когда король Фердинанд III, прозванный Святым, вновь покорил Севилью, он предоставил им для перестройки под синагоги четыре мечети и отвел самые богатые кварталы. А выдвинул им при этом всего лишь два условия: не оскорблять христианскую религию и воздержаться от стремления обращать других в свою веру. Сожалею, но должен отметить, что евреи не сдержали своих обещаний...

– Сожалеете? Почему же?

– Потому что я сам еврей, – просто ответил нищий. – Диего Рамирес – к вашим услугам. И мне совсем не по душе обличать своих единоверцев. И все же совершенно очевидно: они очень и очень часто нарушали закон. Они стали настолько богаты, что одалживали деньги королям. Альфонс VIII сделал одного из евреев своим казначеем, и постепенно они начали прибирать к рукам правительство. Говорят даже, что Педро Жестокий – он часто и подолгу живал здесь – на самом деле был евреем. Бытует легенда, будто бы королева Мария, которой муж грозил смертью, если она не родит ему наследника, подменила в колыбели новорожденную дочь на мальчика. Смерть Марии стала первым несчастьем для детей Израиля, однако их ожидало нечто гораздо худшее: великая эпидемия чумы. «Черная смерть» за два года выкосила половину Европы, и обезумевшие толпы принялись преследовать евреев, обвиняя их в том, что они отравляли колодцы. Убийц не остановили даже призывы Папы Клемента VI, грозившего им отлучением от церкви. Только здесь, в еврейском квартале, были истреблены четыре тысячи его обитателей, тех же, кто остался в живых, принудили креститься.

Вот так возникло это понятие – «конверсос», – но искренне обращенные попадались среди них крайне редко, а большинство отказывалось от веры предков только для видимости. Они очень быстро поняли, что крещение – их единственный шанс вернуть себе богатство и могущество. Сделавшись христианами, они могли теперь занимать важные посты, вплоть до церковных, и даже – жениться на девушках из знатных семей. И они настолько быстро взобрались вверх по этим ступенькам, что вскоре вновь стали государством в государстве. У некоторых даже хватало лицемерия, не отказываясь от тайного соблюдения иудаистских обрядов, помыкать своими бедными собратьями, никогда не предававшими закона Моисеева.

Такое положение вещей могло бы продолжаться долго. Но, к несчастью, те, кто был уверен в своем богатстве, всемогуществе и поддержке Церкви, во всяком случае, большей части священнослужителей, таились все более неохотно. Они чуть ли не открыто богохульствовали, насмешничали и демонстрировали полное отсутствие принципов. За это очень многие ненавидели их почти так же, как боялись. Но самой главной ошибкой этих людей было то, что они недооценили молодую королеву Изабеллу, обладавшую всеми задатками великого государственного деятеля.

– Отлично, – обрадовался Морозини. – Чувствую, мы подбираемся к эпохе инквизиции...

– Ну да! Однажды, в сентябре 1480 года, Изабелла Католичка открыла один из ящиков в своем кабинете, где хранились государственные бумаги, и достала документ, который лежал там без движения уже довольно долго. Это был пергамент, висевший на шелковых лентах папских цветов и скрепленный свинцовой печатью: булла, разрешавшая испанским королям вершить у себя церковный суд. Документ был датирован 1 ноября 1478 года. Но королева, будучи женщиной мудрой и осторожной, долго размышляла, прежде чем его обнародовать. И вот наконец она решилась пустить в ход грозное оружие, хранившееся в тайнике ее покоев...

Диего Рамирес снова прервался, чтобы подкрепиться, и Морозини забеспокоился, сохранит ли он ясность ума, чтобы досказать историю, все больше и больше занимавшую князя.

– Если я вас правильно понял, – заметил он, – то декорации на сцене уже установлены, атмосфера времени создана. Не пора ли перейти к Каталине?

– Не беспокойтесь, сейчас перейду. Между учреждением инквизиции и драмой, о которой я хочу рассказать, прошло всего три месяца. Два первых инквизитора – брат Хуан де Сен-Мартен и брат Мигель де Морильо – приказали арестовать наиболее подозрительных из «конверсос». Доминиканские монахи, составлявшие трибунал, обосновались в крепости Трианы, на другом берегу реки, и упрятали в темницы, расположенные ниже уровня Гвадалквивира, многих самых богатых и влиятельных людей Севильи.

– Диего де Сусан, отец Каталины, оказался в их числе?

– Не сразу. Он собрал в церкви Сан-Сальвадор, переделанной из древней мечети, тех из «конверсос», кто остался на свободе. Ждать больше было нельзя, смертельная опасность надвигалась с угрожающей быстротой. И Диего призвал своих собратьев, многие из которых были важными должностными лицами в городе, к мятежу. Решено было собрать войска – им было чем заплатить! – и с их помощью захватить Севилью и пленить грозный трибунал. Мятежники распределили между собой обязанности: кто завербует наемников, кто купит оружие, а кто разработает план действий, которые должны были обернуться настоящей войной против Церкви и Изабеллы. Вот теперь мы подходим к Каталине.

– Что общего у нее могло быть с заговором?

– Больше, чем вы думаете. У девушки была горячая кровь, и она была безумно влюблена в одного из офицеров королевы. Одна мысль о том, что он может погибнуть, сводила ее с ума. Ведь в случае победы мятежников ее Мигель был бы убит одним из первых. И тогда...

– Только не говорите, что она донесла на собственного отца!

– Именно это она и сделала. А заодно и на всех остальных. Их заточили в крепость Трианы, допросили, а затем представили совету легистов. Второстепенные участники были приговорены к тюремному заключению, а главари – к сожжению на костре. С февраля 1481 года запылали первые костры инквизиции, причем не только в Севилье, но по всей Испании. Принимая во внимание «услугу», оказанную дочерью Диего де Сусана, последнего не приговорили к сожжению, но когда его привели в собор для публичного покаяния, он отрекся от христианства и объявил себя правоверным евреем. Несколько дней спустя его вместе с двумя сообщниками сожгли на костре. Казнь устроили за стенами города, в Кампо де Таблада, народу собралось немного: чума еще свирепствовала, и Севилья была охвачена страхом. Но Каталина была там. Переодевшись нищенкой, она наблюдала за казнью, и пламя костра, пожиравшее ее отца, отражалось в ее больших черных глазах...

Взгляд нищего блуждал. Казалось, он искренне переживает ужасную сцену, только что им описанную, начисто забыв, что сидит в одичавшем саду.

– Похоже... вы там были... вы тоже... – прошептал Альдо.

Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть рассказчика на землю. Некоторое время он молча смотрел на князя.

– Может, и был... А может, видел во сне... В этом городе прошлое всегда слишком близко.

– Что с ней стало?

– Она осталась одна. Ее преступление из тех, что вызывают у людей гадливость. Однако она надеялась, что со временем все забудется и уляжется. Имущество ее отца конфисковали, но Каталина сумела сохранить золото и драгоценности, а главное – рубин, который ей запрещали носить, потому что он считался священным камнем и был самым дорогим из тайных сокровищ Диего де Сусана.

Горло князя-антиквара мгновенно пересохло: неужели он напал на след?

– Священный камень? – выдохнул он. – Что это значит?

– Когда-то... очень-очень давно этот рубин вместе с одиннадцатью другими камнями украшал пектораль Первосвященника Иерусалимского храма. Вся дюжина символизировала двенадцать колен Израилевых. Только не спрашивайте меня, как рубин, символ Иуды, попал в руки Диего! Кажется, он передавался в семье из поколения в поколение, а для него самого служил знаком его глубокой приверженности вере Моисеевой.

Порроне опустел. К восторгу своего собеседника, Морозини вытащил из сумки другой, но на этот раз сам пригубил первым. Ему повезло: нашлась путеводная нить к последнему недостающему камню, к тому самому, который даже Симон Аронов не представлял, где искать. Такое следовало отпраздновать хотя бы глотком мансанильи. Это уже была удача. Пусть небольшая, но удача. Хотя огромная пропасть разделяла возможность добраться, подержать камень в руке от обрывочных сведений о рубине, к тому же сведений, относящихся к XV веку. И все же Альдо с трудом удерживал переполнявшие его чувства.

Довольный, Альдо вытер рот платком и, протянув порроне нищему, спросил:

– И что же, Каталина захотела носить его в качестве украшения?

– Конечно. Ее мало заботили религиозные соображения. А кроме того, Сусана – так ее прозвали – верила, что этот рубин дарует вечность ее красоте. Но ей не удалось сохранить камень.

– Его украли?

– Нет. Она рассталась с ним по собственной воле. Не надо забывать: положение Каталины было весьма и весьма опасным и щекотливым. Еврейская община прокляла ее. Она стала почти изгоем, и даже возлюбленный, которого ее преступление ужаснуло, отвернулся от девушки. У нее больше не было выбора: либо униженное существование отверженной и зачумленной, либо изгнание, но она не могла уехать далеко от того, кого страстно любила. И тогда она обратилась за помощью к старинному другу отца, епископу Тиберийскому, человеку алчному и тщеславному. Ему удалось убедить Сусану отдать ему камень, чтобы он мог преподнести его королеве Изабелле, обожавшей рубины. За это Каталина получит королевское покровительство. Для отверженной жить под защитой королевы означало приблизиться к Мигелю: рано или поздно он не устоит перед ее чарами и... Она отдала камень.

– А епископ, разумеется, постарался оставить его себе?

– Вовсе нет. Он передал его королеве и даже просил за отцеубийцу, изобразив ее как женщину, глубоко почитающую Церковь, а мотивом преступления выдвинул отвращение к лицемерному поведению отца. Изабелла отправила Каталину в монастырь, но та вовсе этого не желала. Ей было нужно только одно – заполучить Мигеля. Она так буйствовала, что из монастыря ее выгнали. Жить ей было не на что, и осталось только одно – продавать свое тело. Сусану это не ужасало. Она снова поселилась в этом доме – он успел прийти в запустение, потому что никто не хотел жить в нем. Пока не увяла ее дивная красота, она вела постыдную жизнь. Со старостью пришла нищета, потом – смерть... Говорят, она раскаялась и испустила последний вздох на ступеньках часовни, но, как вы могли убедиться, смерть не принесла ей успокоения. Душа страждет, и призрак Каталины, преследуемой проклятием еврейского народа, обитает в этом доме...

– Известно ли что-нибудь об этом проклятии? Есть ли средство спасения страждущей души?

– Возможно. Если Сусана сможет разыскать священный камень и вернуть его детям Израиля, мир снизойдет в ее душу. Вот почему она каждый год покидает свой дом, чтобы отправиться на поиски рубина, а вернее, человека, который согласится отыскать для нее камень.

– И всегда идет в Каса де Пилатос? Рубин на портрете – именно тот, который она ищет?

– Да. Королева подарила его своей дочери Хуане, когда та уезжала в Нидерланды, чтобы выйти замуж за сына императора Максимилиана, того самого Филиппа Красивого, из-за которого впоследствии потеряла рассудок... Что стало с камнем дальше, сеньор, не могу вам сказать... Я поведал все, что знаю.

– Это очень много, и я весьма благодарен вам, – ответил Морозини, вынимая из кармана конверт с обещанным вознаграждением. – Но прежде, чем мы расстанемся, мне бы хотелось зайти в дом.

Диего Рамирес спрятал конверт под блузу, бросив перед этим быстрый взгляд на содержимое, потом скривился:

– В этом доме не на что смотреть. Ничего, кроме мусора.

– А Каталина? Разве вы не сказали, что она обитает там?

– По ночам! Только по ночам! – внезапно разволновавшись, выкрикнул нищий. – Всем известно, что призраки днем не показываются!

– В таком случае и бояться нечего. Пойдемте?

– Предпочитаю подождать вас здесь... только не слишком долго! Дверь не запирается на ключ, ее легко открыть... Отсюда видно: она за пятым столбиком галереи...

Альдо без труда проник в унылое пространство, довольно точно описанное его спутником. Два заброшенных зала под кедровыми потолками, изящная резьба сохранила еще кое-где остатки красок... В глубине второго зала лестница, выложенная битыми керамическими плитками, вела на второй этаж, но ее очертания лишь угадывались в темноте...

В покинутом доме было холодно. Пахло пылью, мышами и чем-то еще – неразличимым, но навевавшим печаль. Все здесь было так странно, что, несмотря на свою отвагу, Морозини почувствовал, как у него на лбу проступают капли пота. Даже сердце его замерло, когда он стал медленно приближаться к старым ступеням. Венецианец мучительно ощущал чье-то присутствие, оно страшило его, но даже на секунду князь не подумал отступить.

– Что со мной? – пробормотал он. – Уж не схожу ли я в самом деле с ума, раз так остро ощущаю присутствие невидимого?

И вдруг – он ее увидел! Нет, скорее, смутно различил, потому что это было только лицо с неясными чертами, лицо, тонувшее в тенях, скопившихся у лестницы. Но это была та самая женщина, за которой он следовал накануне. Лицо было похоже на цветок, плавающий в тумане, погруженный в сумерки, цветок без стебля, способный вобрать в себя и выразить все человеческие страдания. Наверное, такие лица бывают у мучеников.

Потрясенный Альдо заговорил, и в голосе его невольно прозвучала нежность:

– Каталина! Я тоже ищу рубин, ищу, чтобы вернуть народу Израиля. Когда найду камень – приду и скажу вам об этом... И я буду молиться за вас!

Ему почудилось, что он услышал вздох, и лицо исчезло. Больше ничего не было видно. Тогда, как обещал, Альдо прочитал вслух «Отче наш», перекрестился и вышел в сад. Ощущение тревоги, не отпускавшее его в этом странном доме, рассеялось, напротив, он почувствовал себя сильным и решительным, как никогда прежде. Миссия, возложенная на него Симоном, казалась князю теперь еще более благородной, ведь ему предстояло, кроме всего прочего, спасти погибшую душу.

Нищий, боязливо ожидавший его возвращения, двинулся навстречу:

– Ну, сеньор? Вы довольны?

– Да, и очень благодарен вам за то, что привели меня сюда. Думаю, теперь этот дом станет поспокойнее. Если, конечно, она правильно меня поняла.

– Вы... вы ее видели? Сусану?!

– Может быть... Я обещал ей найти рубин и вернуть камень ее соплеменникам. Если мне это удастся, я приеду и скажу ей об этом.

Рамирес вытаращил глаза, забыв даже допить мансанилью, а ведь кувшинчик он все еще держал в руках.

– Вы что же, и в самом деле надеетесь? После стольких веков? Нет, вы еще безумнее меня, сеньор!

– Ничего подобного, просто мое ремесло – отыскивать потерянные драгоценности. А теперь можно уходить. Надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

– Я побуду здесь еще немножечко... В обществе этого прекрасного вина... Храни вас Господь, сеньор!

Забыв свою сумку, Морозини отправился в отель пешком. Город просыпался после сиесты, брести по узким улочкам, обрамленным белыми стенами, над которыми возвышалась розовая башня Жиральды, было очень приятно. К тому же во время прогулки Альдо всегда лучше думалось... почти так же, как в ванне.

Ванну Альдо примет сразу же по приходе, прежде чем переодеться к ужину. Королева устраивала сегодня прием в Алькасар Реаль, и его никак нельзя было пропустить. Во-первых, чтобы не восстановить против себя такую прелестную даму, как Виктория-Евгения, а во-вторых, потому, что венецианец надеялся встретиться во дворце с человеком, которого накануне он видел лишь мельком, но который, как ему теперь казалось, мог бы принести немалую пользу...

Морозини пришла в голову идея, а когда такое случалось, ему не терпелось ее осуществить. Просто грех заставлять ее томиться ожиданием. Разве само слово «идея» – не женского рода?

Глава 2

Влюбленный в королеву

Явившись в Алькасар, Альдо буквально столкнулся с тем, кого искал: тот прогуливался взад-вперед по патио лас Донселлас под руку с лысым господином, которому, видимо, было довольно трудно передвигаться. Он был одет в потрепанный фрак и казался бы каким-нибудь чиновником в отставке, если бы не повесил на шею орден Золотого Руна, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к высшему сословию Испании. Иначе, конечно же, и быть не могло, раз спесивый маркиз Фуенте Салида оказывал ему подобное внимание. Морозини не нашел удобным приблизиться. Так или иначе, сначала следует найти кого-нибудь, кто представил бы его официально. Благородный старец для этого не годился: они с князем были незнакомы. И Альдо направился в Посольский салон с надеждой встретить там донью Исабель.

Два дня назад, сидя в малой гостиной Каса де Пилатос вместе с королевской свитой за чаем, Морозини впервые заметил портрет Хуаны Безумной. Решив рассмотреть его повнимательнее после концерта, назначенного на следующий вечер, князь подошел к полотну, чтобы просто взглянуть. Но когда он, с чашкой в руке, шагнул к картине, перед ней уже стоял некий господин, машинально помешивавший чай ложечкой. И судя по всему, был столь увлечен, что не обращал ни малейшего внимания на то, что происходит вокруг. Пожилой мужчина, прямой, как палка, плоский и какой-то деревянный. В профиле его трудно было отыскать хоть что-то привлекательное: отсутствие подбородка, скошенный лоб, длинные седые волосы и – во всей красе – длинный острый нос. Адамово яблоко над глянцевитым воротничком находилось в постоянном движении: видимо, мужчина очень волновался. Было совершенно очевидно, что он застрял здесь надолго, что мешало подойти к картине, и Морозини решился начать разговор, скрывая нетерпение за самым что ни на есть любезным тоном:

– Изумительный портрет, не правда ли? Даже не понять, чем восхищаешься больше – мастерством живописца или красотой модели...

Ложечка замерла, адамово яблоко тоже. Нос описал дугу, и его обладатель пронзил князя ледяным взглядом; цветом и нежностью его глаза могли бы посоревноваться с дулом пистолета.

– Насколько мне известно, мы не представлены друг другу? – презрительно изрек он.

– Нет, но мне кажется, это легко исправить. Я...

– Меня не интересует, кто вы. Прежде всего вы не испанец, это сразу видно, и вообще я не вижу никаких причин заводить с вами знакомство. Тем более что вы ведете себя назойливо: только что грубо прервали высокие мгновения изысканных чувств. Идите своей дорогой, будьте добры.

– С удовольствием, сударь! – откликнулся Морозини. – Я не предполагал, что встречу такого грубияна в подобном доме.

И отвернулся, чтобы присоединиться к другим гостям. Когда князь проходил по гостиной, его остановила, схватив за рукав, маркиза Лас Марисмас – донья Исабель.

– Я видела, как вы поцапались со стариком Фуенте Салида, – насмешливо улыбнулась она. – Похоже, между вами возникли не очень-то теплые отношения?

– Скорее слишком горячие. Общение было бурным, но неприятным.

Морозини пересказал маркизе их короткий разговор. Молодая женщина рассмеялась.

– Поймите, дорогой князь, вы совершили преступление – да-да, оскорбление величества, осмелившись прервать свидание «дона Базилио» (так его прозвали) с его возлюбленной королевой!

– Возлюбленной? Вы хотите сказать, что он влюблен в портрет?

– Нет, в оригинал. Больше того, он пронес эту великую страсть через всю жизнь, чуть ли не с самого детства.

– Что за странность! С трудом себе представляю, как можно вздыхать по столь мрачной принцессе!

– Это потому, что вы не испанец. Я признаю, вид у нее несколько устрашающий, но для многих из нас она – мученица. И вот что еще важно: она была последней нашей королевой перед тем, как трон перешел к Габсбургам – сначала к ее собственному сыну Карлу V, а затем к его потомкам. Ее брак с Филиппом Красивым обернулся катастрофой для страны... А что до Фуенте Салида, надо отметить, что в наши дни он, безусловно, высочайший авторитет во всем, что связано с историей Хуаны.

– Жаль, что он так нелюбезен: наверное, беседа с ним могла бы быть захватывающей...

– Хотите, я это улажу? Пойдемте, я вас ему представлю. У него ко мне слабость: говорит, я похожа на «Нее».

– Может, и так, но куда красивее! Что же до маркиза, у меня нет ни малейшего желания снова окунаться в эту сверх меры соленую водицу.[5] Большое спасибо за предложение, но...

Как же Альдо теперь жалел, что отказался! У него возникла куча вопросов к «дону Базилио»! Прозвище удивительно подходило к старику – недоставало только огромной шляпы и иезуитской сутаны, чтобы в точности соответствовать персонажу. И вот теперь, чтобы получить возможность задать эти вопросы, придется попытаться как-то исправить сделанное, пусть даже в ущерб собственной гордости.

Войдя в Посольский салон, отделка которого и в особенности чудесный купол апельсинового дерева датировались эпохой Педро Жестокого, Морозини застал там необычайное оживление. Королева еще не появлялась. Обычно в ожидании августейшего выхода публика болтала о пустяках, сплетничала, но на этот раз все эти нарядные господа и дамы в вечерних туалетах страшно волновались. В центре стояла герцогиня Мединасели, нервно теребившая веер из черных страусовых перьев. Альдо собрался было подойти к ней, но дама заметила его первой и приблизилась сама:

– Ах, князь, я искала вас все время после обеда, но так и не смогла найти. Вы уже виделись с полицейскими?

– С полицейскими? Нет. А зачем?

– О, поверьте, я очень огорчена, но никак нельзя было не обратиться в полицию. В моем доме совершена кража. Похитили весьма ценную картину: портрет Хуаны Безумной. Вы, вероятно, заметили его?

– Заметил? Вы хотите сказать, заинтересовался им, причем очень сильно? Я рассчитывал даже переговорить с вами о нем. Когда же его украли?

– Вчера вечером, во время праздника. В какой именно момент, трудно сказать. О! Вот и ее величество! Всего два слова напоследок: полиция попросила меня составить список всех гостей, даже тех, кто состоит в свите королевы.

Герцогиня едва успела вернуться на свое место и присесть в реверансе: улыбающаяся Виктория-Евгения в бриллиантовой диадеме уже входила в гостиную. Донья Исабель шла за ней, а Альдо принялся искать глазами «дона Базилио» в толпе гостей.

Долго искать не пришлось: Фуенте Салида стоял прямо напротив князя, по другую сторону прохода. Его самоуверенный и безмятежный вид удивил Морозини. Конечно, волнение несколько улеглось с приходом королевы, но ведь не мог же маркиз не знать о краже, которая, естественно, должна была повергнуть его в глубокую скорбь. Его возлюбленная находилась ныне в руках какого-то подлого негодяя – сама мысль об этом должна была бы быть для него невыносимой! Но может быть, он еще ни о чем не ведает? В любом случае за ним стоит понаблюдать...

Пока королева беседовала то с одной, то с другой группой гостей, Альдо отвел в сторону донью Исабель.

– Хочу попросить вас об услуге, дорогой друг! Но... дело такое деликатное... Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня флюгером, вертящимся по воле ветра во все стороны...

– Ну и предисловие! Чего же вы хотите?

– Этот вспыльчивый старик, маркиз Фуенте Салида... Мне бы хотелось, чтобы вы все-таки представили нас друг другу.

Прелестное лицо молодой женщины расцвело улыбкой: просьба, по всей видимости, показалась ей забавной.

– Вы склонны к мученичеству, дорогой князь?

– Вовсе нет, но мне необходимо задать ему несколько вопросов. Вы же сами говорили, что он крупнейший авторитет во всем, что касается Хуаны Безумной.

– Именно так. Но вы не боитесь, что получится еще хуже, чем вчера? Попадете под горячую руку... Вы же знаете, что портрет, висевший в гостиной у Мединасели, похищен. Вероятно, маркиз в ужасном настроении.

– По нему этого не скажешь. Он кажется скорее спокойным. Может быть, он еще не знает?

– В таком случае – пойдемте.

Однако «дон Базилио» уже знал. И, похоже, узнал только что, ибо его мертвенно-бледное лицо окрасилось каким-то странным румянцем, что, вероятно, было у него признаком сильнейшего волнения. Птичья голова с длинным носом вертелась во все стороны так, словно маркиз надеялся унюхать след преступника.

– Немыслимо! Невероятно! Просто скандал! – без конца повторял он. И тут же призвал в союзники госпожу Лас Марисмас. – Вы со мной согласны, дорогая Исабель? В какое ужасное время мы живем!

Донья Исабель, которая взяла на себя миссию примирить двух мужчин, тут же ухватила быка за рога:

– Мы с князем полностью разделяем ваше мнение, милый дон Манрике, и, кстати...

«Дон Базилио» на мгновение прервал поток проклятий и обратил на Морозини совиный взгляд.

– Князь? – проворчал он. – Какой еще, Господи, князь? Каким образом?

Это прозвучало столь презрительно, что, забыв о своих благих намерениях, Альдо не удержался и вспылил.

– Если среди предков насчитываешь четырех венецианских дожей, один из которых – князь Пелопоннеса, – бросил он, отвечая спесью на спесь, – вряд ли стоит докладывать о своем происхождении испанскому дворянчику!

Донья Исабель отважно бросилась разнимать строптивцев:

– Господа, господа! Подумайте, ведь здесь королева! Подобная перепалка между людьми, чей ум и огромные знания должны вести к согласию, лишена всякого смысла! Позвольте же, князь, представить вас – привилегия возраста, – улыбнулась она, чтобы избежать новой вспышки, – маркизу Фуенте Салида, камергеру ее величества королевы Марии-Кристины, вдовы нашего покойного короля Альфонса ХII. Дон Манрике, перед вами – князь Морозини, представитель высшей знати Венеции и международный эксперт по историческим драгоценностям. Его знания почти столь же обширны, как ваши... И наш король, которому он оказал огромную услугу, очень его любит...

Фуенте Салида был неисправим. Угрожающе наставив длинный нос на венецианца, он легким кивком головы обозначил поклон и пробормотал:

– Хм, хм... Тем не менее хоть и знатный, но коммерсант... Так о чем же мы можем беседовать?

– О том великолепном периоде истории Испании, который называют Золотым веком, – бесстрашно начал Морозини. – А в особенности – о самой несчастной и, возможно, самой притягательной из королев. О той, чей портрет посмел похитить преступник, о донье Хуане...

Маркиз жестом прервал его, кашлянул, вытащил откуда-то из-под фалды фрака необъятный носовой платок, надолго погрузил в него свой нос и наконец заявил:

– Ни время, ни место, ни обстоятельства не кажутся мне подходящими для того, чтобы тревожить столь благородную память. Вы не скажете мне ничего такого, чего бы я не знал. К тому же я не соглашаюсь говорить о ней нигде, кроме единственного места: места ее мученичества. Это в Тордесильясе, где у меня дом. А мы сейчас далеко оттуда.

– Но почему же не в Гранаде, где в кафедральном соборе, в королевской часовне, она покоится рядом со своим супругом и матерью? – вызывающе спросил Альдо.

– Потому, что там – всего лишь прах, а мне важна только жизнь! Ваш покорный слуга, сударь! Зовут к ужину, и нам больше нечего друг другу сказать. Дорогой мой герцог, я пойду с вами, – добавил он, заботливо склоняясь к лысому черепу господина с Золотым Руном, который, казалось, стоя спал.

Маркиза смотрела им вслед, пока они не скрылись в толпе гостей.

– Что за непроходимый глупец! – вздохнула она. – Несчастны королевы, вынужденные жить среди подобных людей! А этого даже не извиняет то, что он, насколько мне известно, принимает себя за Дон Кихота. Он просто одержим хронической курсилерией!

– Курсилерия? Это что такое?

– Что-то вроде снобизма. Быть «курси» – значит быть напыщенным, претенциозным, чопорным, но тем не менее иметь манеры, выходящие за рамки буржуазного понимания респектабельности. Наш Манрике и правда из хорошего древнего рода, но не самого высокого происхождения, поэтому он с истинным благоговением относится к каждому, кто носит герцогский, княжеский титул или – тем более! – корону...

– Однако мой титул, по-видимому, не произвел на него особого впечатления?

– Потому что вы иностранец. Беднейший идальго имеет в его глазах большую цену, чем английский лорд или французский принц. А уж что касается этих последних, он ни на минуту не забывает, что наши короли – из Бурбонов. Ладно, покончим с этим, предложите мне руку – вы мой сосед по столу, – и пойдемте ужинать, иначе вы опять привлечете к себе внимание.

В половине первого ночи Альдо пешком возвращался в отель «Андалусия». Идти было совсем недалеко, а прекрасная ночь так и манила прогуляться.

Однако в ячейке для почты его ожидал крайне неприятный сюрприз: комиссар полиции Гутиерес приглашал князя Морозини явиться назавтра к десяти утра. Положительно, ему на роду написано посещать полицейские участки во время каждой своей поездки за границу: после Парижа в Лондоне, после Лондона в Зальцбурге и вот теперь – в Севилье. Не говоря уж о подобных визитах в собственной стране.

«Надо будет как-нибудь на досуге написать сравнительную монографию», – подумал Альдо, с наслаждением вытягиваясь на постели. Приглашение в полицию не встревожило его: разве донья Ана не сказала, что власти желают побеседовать с каждым из гостей? И разве в его жизни не было случая, когда отношения с полицейским переросли в крепкую дружбу: именно такая дружба связывала князя и его друга Адальбера с Гордоном Уорреном из Скотленд-Ярда.

Однако, едва войдя на следующий день в кабинет комиссара Гутиереса, Морозини понял, что на приятельские отношения рассчитывать не приходится. Полицейский удивительно напоминал раздразненного быка – огромная голова с прилизанными блестящими волосами, черными почти до синевы, красное лицо, такая же черная, как волосы, остроконечная бородка, на массивный лоб падает завиток. Картину дополнял весьма презрительный и властный взгляд темных глаз. Словом, если добавить ко всему этому торс с квадратными плечами, возвышающийся над заваленным бумагами столом, и громадные ручищи, получалась фигура, которая производила изрядное впечатление на того, у кого совесть нечиста.

Окинув критическим взором высокую и элегантную фигуру вошедшего, этот тип что-то буркнул, потом, сверившись с записью, которую немедленно накрыл широкой ладонью, спросил:

– Вас зовут... Морозини?

– Действительно, это моя фамилия, – ответил Альдо, спокойно усаживаясь на стул для посетителей и заботливо поправляя складки брюк.

– По-моему, я не предлагал вам сесть!

– Простая забывчивость с вашей стороны, так я думаю, – сладким голосом предположил Альдо. – Но теперь все улажено? Если я правильно понял, вы бы хотели выслушать мое мнение о краже, жертвой которой стала позавчера госпожа герцогиня Мединасели в Каса де Пилатос.

– Вот именно. И я уверен, что вы можете сообщить мне интереснейшие вещи.

Морозини вопросительно поднял бровь.

– Не очень понимаю какие, но спрашивайте.

– О-о, проще простого: извольте сказать мне, где сейчас находится украденная картина.

Допрашиваемый вздрогнул и нахмурился.

– Откуда мне знать? Не я же взял ее...

Гутиерес попробовал придать своей физиономии хитрое выражение, которое к ней совершенно не подходило.

– Это мы еще поглядим. У меня сильное подозрение, что вы и на самом деле не сможете точно сказать, где сейчас портрет королевы Хуаны. Я предполагаю, что, спустившись по Гвадалквивиру, он сейчас движется в направлении Африки или в любом другом и что обыск вашего номера в «Андалусии» ничего не даст.

– Иными словами, вы называете меня вором, причем без малейших доказательств!

– Не беспокойтесь, они у нас очень скоро появятся. Кое-кто утверждает, что именно вы похитили картину, а кроме того, один из слуг видел, как вы уходили из Каса де Пилатос в самый разгар праздника.

– Но это смешно! Я следовал за дамой...

– А слуга ее не видел; это, впрочем, не означает, что ее не было в действительности и что она не могла унести картину, спрятав ее под платьем. Вынутый из рамы портрет занимает не так уж много места, а это был маскарад, на дамах были широкие юбки...

– Я вышел, это и впрямь так, и я шел за дамой, это тоже правда... Но лучше мне поговорить об этом с герцогиней. Мне кажется, вы неспособны понять, что со мной случилось вчера. А она поймет.

– Скажите еще, что я полный идиот! И перестаньте ерзать, Морозини, – не выношу, когда передо мной вертятся!

– А я не выношу, когда со мной разговаривают, как с рецидивистом и когда ко мне относятся без должного уважения: я не Морозини, во всяком случае – для вас! Я князь Морозини, и вы можете называть меня «ваша светлость» или хотя бы просто «князь». Добавлю, что я прибыл в этот город по приглашению его величества короля Альфонса ХIII и в свите вашей королевы. Что вы на это скажете?

Альдо крайне редко позволял себе вот так щеголять своими титулами, считая это проявлением снобизма, или, скорее... «курси», но сидевший перед ним тупица поистине обладал даром выводить из себя. Впрочем, выпад князя возымел некоторое действие. Комиссар чуть побледнел, и его маленькие глазки часто-часто замигали.

– Герцогиня не говорила мне об этом, – заговорил он более мирным тоном, впрочем, так и не подумав извиниться. – Она просто дала мне список гостей, которые были у нее позавчера...

– И в этом списке она написала просто «Морозини»?

– Н-нет... она указала ваш титул. Я устрою вам очную ставку со слугой, но так уж получается, что тяжелые обвинения – причем вполне правдоподобные – выдвинуты против вас одним из ваших... ну, то есть одним из участников праздника. Этот человек убежден в вашей виновности, он говорит, что вы проявляли к картине подозрительный интерес, а поскольку речь идет о лице вполне...

– Позвольте догадаться! Мой обвинитель – маркиз Фуенте Салида, не так ли?

– Я... я не обязан указывать вам свои источники!

– И тем не менее вы это сделаете, потому что я соглашусь на очную ставку со слугой только в том случае, если вы предложите сюда явиться и вышеупомянутому «лицу»... Может быть, вы не знаете, но этот человек испытывает к пропавшей картине всепоглощающую страсть. В то время как я всего лишь смотрел на портрет, он чуть ли не покрывал полотно поцелуями – во всяком случае, мне так показалось.

– Картины не целуют! – возмутился искренне шокированный Гутиерес. Комиссар полиции начисто был лишен чувства юмора.

– Почему бы и нет, если ты влюблен в изображенную на ней особу? Разве вы сами никогда не целовали фотографию вашей жены?

– Сеньора Гутиерес, моя супруга, не из тех, с кем допустимы подобные вольности!

О да, Морозини охотно в это поверил! Если она под стать своему повелителю, то должна представлять собой настоящее страшилище. Впрочем, князь находился здесь не для того, чтобы копаться в подробностях личной жизни комиссара.

– Как бы то ни было, я настаиваю: если кто-то и причастен к исчезновению картины, так только он!

– Вы тоже, по его словам. Кому же верить?

– Поставьте нас лицом к лицу и сами увидите.

Однако комиссар не собирался сдаваться. Он припас в рукаве еще одну карту, которая казалась ему козырным тузом.

– А вы действительно антиквар по профессии?

– Да, но я не занимаюсь картинами. Моя специальность – драгоценные камни и старинные украшения. И если уж вам угодно знать, то вот что я вам скажу. Стремясь изучить пресловутый портрет, я хотел прежде всего как следует рассмотреть рубин на шее королевы. Художник изобразил его исключительно талантливо, и я почти уверен, что это именно тот камень, который я разыскиваю по поручению одного из моих клиентов.

– Вы думаете, я попадусь на вашу удочку?

– Послушайте, сеньор комиссар, верите вы этому или нет, мне абсолютно безразлично. Если желаете, мы можем хоть сейчас отправиться в Каса де Пилатос, где вы повторите свои обвинения в присутствии герцогини, ее слуги и «дона Бази...», маркиза Фуенте Салида, за которым вы изволите послать...

– Именно так я и собирался поступить, но не по вашему приказанию. Советую вам не слишком заноситься. Вести следствие – моя работа, и я намерен сделать все, чтобы организовать эту встречу... завтра, в час, удобный для герцогини. А вы пока будете под надзором.

– Надеюсь, вы не станете задерживать меня здесь?

– А почему бы и нет? Знакомство с испанской тюрьмой пойдет вам на пользу.

– По-дружески советую вам бросить эту затею, иначе я позвоню в свое посольство в Мадрид, а заодно и в королевский дворец с просьбой найти для меня адвоката. Потом...

На мгновение показалось, что бык сейчас же, не теряя ни секунды, поднимет на рога наглеца, но он удовольствовался тем, что выпустил свой гнев через ноздри, откашлялся и в конце концов буркнул:

– Ладно, вы можете уйти отсюда. Но предупреждаю: за вами будут следить, куда бы вы ни направились.

– Если это доставит вам удовольствие! Только должен предупредить, что сейчас я направлюсь не куда-нибудь, а в королевскую резиденцию, чтобы попрощаться с ее величеством. Я временно стал членом свиты, и поэтому мне следовало бы вернуться в Мадрид вместе с ней сегодня вечером. Раз это невозможно, придется извиниться и попросить отпустить меня.

– А вы не воспользуетесь этим, чтобы сбежать? Даете слово?

Морозини насмешливо улыбнулся:

– Охотно дал бы, если бы слово... вора имело для вас значение. Но так и быть, успокойтесь, завтра я буду еще здесь. Я не из тех, кто пускается наутек, испугавшись обвинения. Предпочитаю выяснить все до конца, прежде чем вернуться домой.

И князь вышел, непринужденно поклонившись.

Альдо Морозини не спеша добрался до королевской резиденции, твердо решив не посвящать ее величество в свои распри с полицией. Он принес извинения за то, что не сможет сопровождать королеву на обратном пути в Мадрид, сославшись на непреодолимое желание задержаться еще на несколько дней в Андалусии. Он выслушал заверения в том, что его с огромным удовольствием примут как в столице, так и в любом другом месте, и наконец откланялся. Донья Исабель, немного удивленная стремлением Морозини задержаться в Севилье, проводила его до выхода из апартаментов.

Если умная женщина хочет что-то узнать, она всегда достигнет цели. Тем более что у Альдо не было никаких причин утаивать от нее правду. Маркиза так и подскочила от возмущения:

– Вас обвиняют в краже? Вас?! Но это же безумие!

– Не такое уж безумие, особенно если принять во внимание, что это – дело рук вашего «дона Базилио». Славный малый ненавидит меня. Должно быть, он вбил себе в голову, что я позарился на дорогой его сердцу портрет, и воспользовался этим, чтобы отделаться от меня. Это честно... Особенно, если он искренне верит, что я виновен.

– Почему вы ничего не сказали ее величеству?

– Ни в коем случае! Я слишком дорожу своей репутацией, а посещение альгвасилов обязательно оставляет на ней пятнышко. А кроме того, я люблю сам улаживать свои дела...

– Вы сошли с ума, друг мой! Этот Гутиерес будет преследовать вас и чинить всякие козни сколько ему вздумается. Ему ничего не стоит гноить вас в тюрьме, пока не найдется картина!

– А права человека?

– Ах, о чем вы! Не забудьте, ведь здесь рядом Африка, а века мало изменили нравы. Но если серьезно... Если в результате очной ставки комиссар захочет задержать вас, непременно потребуйте, чтобы он доложил об этом в Мадрид. И в любом случае, я сейчас же дам указания мажордому, отвечающему за нашу резиденцию в Севилье, ему можно доверять; он проследит за всеми перипетиями дела и в случае необходимости предупредит меня.

Морозини взял руку молодой женщины и поднес ее к губам:

– Вы лучший друг на свете! Спасибо!

Расставшись с доньей Исабель, Альдо направился к ближайшей церкви, казавшейся особенно красивой под утренним солнцем. Однако он понапрасну переходил от портала к порталу – красных лохмотьев нищего нигде не было видно. Впрочем, возможно, это было и к лучшему: у полицейских, следивших за ним, неизбежно возникли бы вопросы, окажись он в одной компании с Диего.

Не придумав ничего более полезного, Альдо решил прогуляться. Но прежде, чтобы привести в гармонию свои чувства, зашел помолиться. Затем князь спокойно дошагал до Змеиной улицы, куда въезд транспорту был запрещен. Это был «нервный узел» города, изобиловавший кафе, ресторанами, казино и клубами, в которых за большими стеклами можно было увидеть, как севильские богатеи развлекались, попивая освежающие напитки, куря громадные «пурос»[6] и наблюдая за тем, что происходит снаружи. Было уже больше часа пополудни, и Морозини решил пообедать. Он вошел в ресторан Кавильо и заказал знаменитое андалусское гаспачо, жареные лангусты и марципаны и запил все это оказавшимся просто отличным белым вином. Чего нельзя было сказать о кофе по-мавритански – напиток представлял собой густую кашицу, протолкнуть в горло которую удалось лишь при помощи большого стакана воды. Пообедав таким образом, Альдо подумал, что его «телохранитель» тоже имеет право отдохнуть, и, вернувшись в «Андалусию», устроил себе сиесту, как это принято в Испании. Его преследователю на это время предоставлялся выбор между креслом в просторном холле палас-отеля или пальмами в саду...

Само собой разумеется, заснуть Альдо не удалось. Прежде всего потому, что сиеста не входила в его привычки, но главное – из-за того, что, несмотря на безмятежный вид, который он всеми силами старался сохранить, эта история его раздражала. Морозини совершенно не хотелось надолго застревать в Севилье. Да и комиссар Гутиерес не внушал ему никакого доверия: весьма вероятно, отпустил Альдо сейчас просто для того, чтобы выиграть время и придумать, как бы получше, не портя себе карьеры, обойти королевскую защиту и все-таки не выпустить князя из своих когтей. Каким бы ни оказался результат завтрашней очной ставки, Морозини был почти убежден: средства, чтобы упрятать его в тюрьму, найдутся.


Стук в дверь прервал приступ «морбидецца», как говаривали в его родной Венеции, а проще – медленного погружения в мрачные глубины отчаяния. Морозини открыл дверь и оказался лицом к лицу с грумом в красной форме с галунами. Мальчик протягивал на серебряном подносе конверт. В нем лежала записка всего в две строчки, но она значила для Альдо не меньше, чем глоток воды для умирающего от жажды. В нескольких словах герцогиня Мединасели просила его прийти поболтать с ней около семи вечера: «Никто нас не потревожит. Прошу вас, приходите. Мне будет очень неприятно, если вы увезете из Севильи нехорошие впечатления».

Не означало ли это, что донья Ана в курсе событий и нисколько не верит выдвинутым против него обвинениям? И, вполне возможно, милая женщина кое-что знает о драгоценностях...

В самом лучшем расположении духа Альдо принял душ и переоделся в антрацитово-серый элегантный костюм, безупречный покрой которого выгодно подчеркивал его широкие плечи, длинные ноги и узкие бедра. Белая сорочка с крахмальным воротничком и шелковый в серо-голубых тонах галстук дополнили наряд, как нельзя лучше подходивший для визита к даме во второй половине дня. Быстрый взгляд в зеркало напомнил князю, что его густые волосы уже начали серебриться на висках, но это его не печалило. В конце концов, легкая проседь вполне шла к его матовой коже, к вызывающе благородным чертам, к сине-стальным глазам, в которых часто светились искорки иронии.

Удовлетворенный своим внешним обликом, Морозини взял шляпу и перчатки, позвонил по внутреннему телефону портье и вызвал машину. Через несколько минут он уже стоял у входа в Каса де Пилатос.

Хозяйка дома приняла гостя в беседке Большого сада. В темно-красном платье из римского крепа, с несколькими нитками жемчуга, обвитыми вокруг шеи, герцогиня сидела в большом плетеном кресле у стола, на котором были сервированы прохладительные напитки. Морозини заметил, что она слегка взволнована, даже, пожалуй, тревожится. Впрочем, когда князь склонился к руке доньи Аны, она одарила его прелестной улыбкой.

– Как любезно с вашей стороны, что вы пришли, князь! Снова видеть этот дворец для вас не такое уж большое удовольствие.

– Да почему же? Это великолепие не может не радовать глаз, – ласково ответил Альдо, оглядев цветущие и благоухающие заросли. Это был один из знаменитых садов, тех самых, в которых в полной мере воплотился андалусский гений.

– Все это так, однако именно здесь произошли не самые приятные события. Не могу выразить, до какой степени я смущена и взволнована тем, что вас втянули в грязную историю с кражей картины. Вам надо было сразу мне все рассказать. Если бы не донья Исабель, я и сейчас ничего не знала бы...

– Ах, значит, это она...

– Да, она... До чего же смехотворное обвинение! Мы совсем не знаем друг друга, но ваша репутация говорит за вас. Надо быть таким сумасбродом, как этот бедняга Фуенте Салида, чтобы обвинить вас в краже! Что же до болвана, который якобы видел, как вы преследуете некую в природе не существующую даму, то я его попросту выгоню...

– Нет-нет, не надо его увольнять! Он говорил правду. Он действительно видел, как я вышел из дома. Понимаете, слуга проходил через главный двор с подносом, уставленным бокалами, а я спросил его, кто та дама, которую, как оказалось, лишь я один и видел. Он-то не заметил никого...

– А комиссар из этого сделал вывод, что вы таким образом пытались отвлечь его внимание от сообщника или сообщницы, уходившей с картиной.

– Так вот что он подумал... Мог бы мне прямо сказать. Так или иначе, это смешно, – Альдо и в самом деле засмеялся. – Как бы я мог отвлечь его внимание, указав на даму, которую он не видел, но которая...

Князь прервался: важный, будто министр, слуга вошел, чтобы разлить напитки. Морозини попросил чуточку хереса, хозяйка дома последовала его примеру. Налив вина, так же молчаливо, как и появился из-за цветущих померанцев, слуга удалился.

Герцогиня вертела бокал в руке.

– Вы могли бы описать мне эту женщину?

– Разумеется. Я мог бы рассказать вам и о том, куда ее проводил... Вот только... Боюсь, вы примете меня за сумасшедшего, донья Ана!

– Все-таки расскажите!

Герцогиня внимательно, не проронив ни слова и не выказывая видимого удивления, выслушала Альдо, потом заявила как ни в чем не бывало:

– Кое-кто утверждает, что она появляется здесь ежегодно, в один и тот же день. Я сама никогда ее не видела, ведь она показывается только мужчинам.

– Значит, вы знаете, о ком речь?

– Все севильцы знают историю Сусаны. Она записана в нашей общей памяти. Мой свекор говорил, что встречал ее и... и один из наших дворецких тоже – его однажды утром обнаружили бродящим по улицам – бедняга лишился рассудка. Говорят, она возвращается сюда из-за портрета королевы, а главное – из-за рубина, который у доньи Хуаны на шее. Как вы полагаете, может быть, она и украла картину?

– Не думаю, чтобы у нее была такая возможность. Во всяком случае, когда я шел за ней, у нее ничего с собой не было. Но раз уж мы заговорили о драгоценности, изображенной на портрете, не знаете ли вы, что с ней стало? Такой большой рубин не мог не оставить следа в истории...

Однако герцогиня только развела маленькими унизанными кольцами руками.

– Стыдно в этом признаваться, но я ничего о нем не знаю. А ведь мы – потомки маркиза Дениа, бывшего начальником тюрьмы в Тордесильясе, где бедная королева томилась долгие годы, причем порой в чудовищных условиях. Этот Дениа и его жена были в высшей степени алчными людьми, они вполне могли украсть какие-то драгоценности, которые удалось сохранить несчастной донье Хуане. Не менее вероятно и то, что к моменту ее смерти рубин уже не принадлежал ей, иначе он, возможно, попал бы к нам по наследству. Королева, к примеру, могла подарить камень своей младшей и самой любимой дочери Каталине, когда та уезжала из Тордесильяса, чтобы выйти замуж за короля Португалии. Но вот что мне пришло в голову: поскольку завтра вы все равно должны были встретиться на очной ставке с маркизом Фуенте Салида, можно было бы узнать его мнение по этому поводу. Мне кажется, ему известно абсолютно все, что касается безумной королевы.

– Почему вы говорите «должны были»? Я по-прежнему должен, сударыня... Или вам не хочется устраивать эту встречу под вашим кровом? Тогда, признаюсь, меня это огорчило бы: я очень на нее рассчитывал...

– Очная ставка ни к чему. Я намерена уладить дело сегодня же – через четверть часа комиссар Гутиерес должен явиться сюда. Что до маркиза, я послала ему приглашение отобедать у меня завтра вместе с вами. Насколько я его знаю, он бегом прибежит, – добавила она с улыбкой, на которую улыбкой же тотчас откликнулся Альдо.

– «Курсилерия»?

– «Курсилерия». Этот человек не может устоять перед герцогским титулом, а у меня их девять. Забавный тип: каждую весну он приезжает сюда, в Гранаду, как бы на поклонение: к портрету и к могиле. Мы всегда приглашаем его к себе. Но на этот раз его паломничество совпало с приездом королевы.

– Я был удивлен, не увидев его в королевской свите. Мне говорили, что он камергер.

– Да. Но королевы Марии-Кристины, матери короля и вдовы Альфонса ХII. Она уединенно живет в Мадриде, и должность камергера при ней ни к чему не обязывает. Думаю, впрочем, что ее величество находит маркиза несносным.

С чисто военной пунктуальностью Гутиерес явился минута в минуту. Он почтительно поклонился, как человек, знающий, с кем имеет дело, и уселся на краешек стула, на который ему указали. При этом комиссар не преминул бросить на Морозини многозначительный взгляд: было совершенно очевидно, он отнюдь не в восторге от того, что застал здесь князя. Еще меньшее удовольствие вызвали у него первые же слова хозяйки дома.

– Я просила вас прийти ко мне, сеньор комиссар, чтобы вы не шли по ложному следу, – проговорила донья Ана, посылая полицейскому одну из тех улыбок, перед которыми трудно устоять. – Могу заверить вас, что присутствующий здесь князь Морозини не имеет никакого отношения к ущербу, который нам нанесли...

– Простите, что возражаю вам, госпожа герцогиня, но факты и свидетельства, которые мне удалось собрать, говорят не в пользу вашего... вашего подзащитного.

Слово было выбрано неудачно. Донья Ана грозно нахмурила бровь:

– Я никого не защищаю, сударь! Просто благодаря чистой случайности могу предоставить вам неопровержимые доказательства. Когда мы ужинали, маркиза Лас Марисмас пришла испросить у ее величества королевы разрешения уйти для князя Морозини, у которого начался острый приступ невралгии. Затем она вызвала экипаж, и князя отвезли в отель. Чуть позже я попросила свою секретаршу, донью Инес Авиеро, принести мне шаль. Она исполнила мою просьбу. И донья Инес утверждает категорически: когда она шла по гостиной мимо портрета, тот был на месте.

– Она могла не заметить пропажи. Когда привыкаешь всегда видеть какой-то предмет на одном и том же месте, случается, что...

– Только не с доньей Инес! У нее наметанный глаз, и ничто не может ускользнуть от ее бдительного взора, ни одна деталь. Можете спросить у нее самой, я прикажу позвать...

– Если она так в этом уверена, почему же ничего не сказала, когда я допрашивал ее?

– Вы ее об этом не спросили, – ответила герцогиня с неуязвимой логикой. – Впрочем, и мне донья Инес не сразу сказала о том, что видела портрет на своем месте около часа ночи. Только когда мы остались одни вчера вечером и стали припоминать все детали. Поскольку князь покинул нас примерно в половине первого, выводы делайте сами.

Тон герцогини не допускал возражений, и скромный полицейский, сидевший перед одной из самых знатных дам Испании, не мог поставить ее слова под сомнение, как бы ему того ни хотелось. Он съежился, втянув бычью голову в массивные плечи, и, казалось, не решался встать. Донья Ана милосердно выдержала паузу, давая полицейскому время, чтобы переварить разочарование, и добавила уже гораздо более мягко:

– Будьте добры поставить в известность маркиза Фуенте Салида обо всем, что я только что сказала.

Гутиерес вздрогнул, словно пробудившись от сна, и не без усилия поднялся.

– Сеньор маркиз все равно завтра не пришел бы. Перед тем, как явиться сюда, я заходил к его кузену, у которого он останавливается, приезжая в Севилью, и мне сказали, что он уже уехал.

– Как?! – возмутилась герцогиня. – Выдвинул ложное обвинение и сбежал? Вот лучшее доказательство того, что он действовал лишь из личной неприязни и это просто злобный выпад.

– Я скорее склонен видеть в его поспешном отъезде желание сэкономить, – предположил комиссар, надеясь таким образом защитить важную персону. – Маркиз воспользовался случаем добраться до Мадрида с королевской свитой, и благодаря этому поездка ничего ему не будет стоить.

Морозини расхохотался.

– Быть может, он попросту пересмотрел свое суждение, – снисходительно заметил он. – Что до меня, все хорошо, что хорошо кончается, и я теперь смогу заняться собственным отъездом.

Он тоже поднялся, но донья Ана его удержала.

– Останьтесь еще на минутку! Господин комиссар, ваше расследование зашло в тупик, и у вас, не сомневаюсь, много дел. Не стану вас задерживать...

Гутиерес вышел, всем своим видом показывая, до чего ему не хочется упускать добычу.

– Мало похоже, что нам удалось его переубедить, – отметил Морозини.

– Какое это имеет значение? Единственное, что важно: он перестанет досаждать вам. Его обвинение – нелепость!

– Людям свойственно подозревать чужаков, в особенности иностранцев.

– Это свойственно скудоумным людям. Первое качество хорошего полицейского – умение распознать, с кем имеешь дело.

В соседнем монастыре зазвонил колокол. Альдо снова встал, и на этот раз его не удерживали. Когда он склонился к руке хозяйки, его взгляд заискрился.

– Я очень вам благодарен, госпожа герцогиня. Вы даже не можете представить себе, как благодарен!

Тот же огонек зажегся в темных зрачках доньи Аны.

– Не хотите ли вы сказать, дорогой князь, что мое свидетельство не было чистой правдой?

Морозини полной грудью вдохнул свежий воздух. Легкий ветерок с моря тихонько шевелил верхушки высоких пальм.

– Прохладно, а платье вашей милости (он сознательно употребил английское обращение к герцогиням, уж очень оно подходило донье Ане) из очень красивой ткани, но совсем легкое... А ваша милость пока не послала за шалью...

На этот раз расхохоталась она. Потом тоже встала и взяла Альдо за руку.

– Думаете, надо было?.. Да ведь мне никогда не бывает холодно! Но... мне хотелось бы знать, куда вдруг так заторопился Фуенте Салида? Он охотно прибедняется, хотя и не нищий, далеко не нищий. Так почему он поспешил пристроиться в королевскую свиту?

– Острый приступ «курсилерии»?

– Что-то не очень верится в это: у него есть возможность приблизиться ко двору, когда захочет. А может быть, он просто-напросто раскаивается в своих фантастических обвинениях?

– Возможно. Но если он испытывает угрызения совести, я об этом узнаю. Завтра утром я отправляюсь в Мадрид, и было бы очень странно, если бы я там не отыскал его. Не забудьте: мне нужны его знания. И это – единственная причина, по которой я не поколочу его.

– А то бы поколотили?

– Как бы, по-вашему, на подобные обстоятельства отреагировал испанец?

– Боюсь, очень бурно.

– Мы, венецианцы, столь же чувствительны, но вам я обещаю по возможности быть с ним любезным.

Морозини не стал говорить, что ему пришла в голову странная идея. А не был ли вором сам «дон Базилио»?

Они вышли в большой внутренний двор, где их уже дожидался дворецкий, которому было поручено проводить гостя до экипажа.

Альдо поклонился:

– Я навсегда ваш раб, донья Ана. Отныне я знаю, как выглядит ангел-хранитель!

– Истине очень трудно проложить себе дорогу к свету. И наш долг помочь ей в этом... И потом, если быть до конца откровенной, я буду очень рада, если, лишившись портрета, избавлюсь наконец от визитов Сусаны. Мне... мне они совсем не нравятся!

Доехав до площади, в глубине которой возвышался палас-отель «Андалусия», Морозини вдруг заметил человека в старой соломенной шляпе и выцветших красных лохмотьях, показавшихся ему знакомыми. Человек явно делал уже не первый круг по площади. Князь остановил коляску и выпрыгнул из нее, подумав, что, возможно, Диего Рамирес ждет именно его. И не ошибся: едва заметив Альдо, нищий потихоньку сделал ему знак следовать за собой.

Шествуя друг за другом, они приблизились к известному в городе зданию, барочный фасад которого был украшен великолепными азулехос. Здесь располагался приют де ла Каридад, основанный в ХVI веке носившим то же имя религиозным братством. Приют давал убежище нищим и хоронил казненных, чьи брошенные тела до этого разлагались под открытым небом. Одним из создателей и главных попечителей благотворительного заведения выступил дон Мигуэль де Манара, чья распутная жизнь, должно быть, послужила основой для истории Дон Жуана. То, что в приют вошел нищий, никого не должно было удивить, но и появление в таком месте весьма элегантного господина – тоже, потому что монахини, работавшие в приюте, часто принимали дары от представителей высшего севильского общества.

Все так же, на некотором расстоянии друг от друга, Морозини и нищий прошли в часовню, которая всегда была открыта до позднего вечера. Зная, что его странный знакомец еврей, Альдо гадал, зачем тот привел его в христианскую церковь, но Рамирес не стал проходить внутрь, к алтарю, а остановился справа от большой двери перед кошмарным творением Вальдеса Леаля, шедевром испанского реализма, о котором Мурильо говаривал, что рассматривать его можно, только зажав нос. Картина изображала мертвых епископа и рыцаря в полуоткрытых гробах, кишащих червями...

– Могли бы найти местечко получше! – шепнул Морозини, становясь рядом с нищим.

– А почему не здесь? Для всех, подобных мне, это – утешительное зрелище, но я хочу поговорить с вами о совсем другой картине.

– О той, что украдена из Каса де Пилатос? Я знаю об этом, меня даже обвинили в краже.

– Большая ошибка! Я знаю, кто взял ее.

Альдо смотрел на своего собеседника с удивлением, граничившим с восхищением.

– Откуда вам это знать?

– Мы, нищие, вертимся везде: вокруг церквей, на пласа дель Торос в дни корриды, у богатых домов, когда там устраивают праздники. Мне было достаточно поискать, поспрашивать...

– И что?

– Это случилось около двух часов ночи. Праздник еще не закончился, но королева уже собралась уходить: приглашенные и домочадцы герцогини толпились вокруг нее, а нищие в это время держались чуть подальше, на улице у задней стены Малого сада, куда двое или трое слуг обычно выносили им пищу – ее всегда остается в избытке, когда в Каса де Пилатос устраивают приемы, а слуги знатных господ нередко просят нас оказать им в обмен на еду какую-нибудь услугу. И вот в ту ночь, как говорит Гомес – нищий от церкви святого Эстебана, один из пакетов отличался от остальных. Он был прямоугольным, не очень большим и довольно плоским. Гомеса разобрало любопытство, и он пошел следом за человеком, которому дали этот пакет. Самое интересное: тот даже не стал дожидаться дележки еды, а побежал прочь, словно сам дьявол гнался за ним по пятам.

– И куда же он побежал?

– К старому дворянскому дому у пласа де Энкарнасьон. Дом принадлежит одному старому филину, немного впавшему в детство, чей брат – камергер королевы-матери.

– Его зовут случайно не Фуенте Салида, этого камергера?

– По-моему, так...

– Значит, у него была самая веская причина навести на меня полицию: это он поручил украсть картину, и, как я предполагаю, портрет сейчас едет вместе с маркизом и королевской свитой по направлению к Мадриду. Вы оказали мне бесценную услугу!

– Ну, цена у всякой вещи есть, – скромно сказал нищий.

Морозини уловил намек, вытащил из бумажника несколько купюр и сунул их в руку, находившуюся совсем рядом.

– Еще два слова: почему вы предприняли эти розыски? Из-за меня?

Диего Рамирес вдруг стал очень серьезным.

– В какой-то степени, наверное, из-за вас, но в особенности потому, что той ночью, которая последовала за нашим с вами свиданием, я слышал, как плачет Каталина!

– Скажите ей, пусть потерпит немного. Я найду рубин и передам его детям Израиля. Тогда и вернусь. Храни вас Господь, Диего Рамирес!

– Храни вас Господь, сеньор князь.

Только на улице Морозини сообразил, что Рамирес назвал его князем, и задумался, откуда нищий мог узнать его титул, но быстро отогнал от себя эту мысль: как и у Симона Аронова, у этого чертова нищего агентура, похоже, работает наилучшим образом...

Глава 3

Ночь в Тордесильясе

В Мадриде, как и в Париже, и в Лондоне, Альдо знал лишь один отель: «Ритц». Он предпочитал эти роскошные гостиницы, основанные гениальным швейцарцем, ценя в них стиль, элегантность, кухню, погреба и некий особый образ жизни. Каждый город, конечно же, вносил свой колорит, и все же в любой точке земного шара в отелях «Ритц» была своеобразная атмосфера, позволявшая даже самым привередливым постояльцам чувствовать себя как дома.

Однако на этот раз Морозини провел в «Ритце» всего сутки: ровно столько времени ему понадобилось, чтобы узнать у портье, где находится дворец королевы Марии-Кристины, бывшей эрцгерцогини Австрийской, отправиться туда за сведениями о маркизе и услышать, что Фуенте Салида не успел даже переступить порог этого дворца – его ждала телеграмма со срочным вызовом в Тордесильяс: заболела супруга маркиза.

Альдо удивился, узнав, что старый разбойник, влюбленный в королеву, умершую почти пять веков назад, женат. Однако астматическая и прихрамывающая придворная дама, которая сообщила все это, возведя глаза к небу, уверяла, что это одна из лучших пар Испании, благослови их Господь... При этом она не забыла осведомиться, зачем сеньору иностранцу понадобилось искать встречи с самым пылким ксенофобом королевства. На этот случай князь заранее заготовил ответ: надо побеседовать об одном новом факте, о детали, касающейся пребывания королевы Хуаны с супругом у короля Людовика ХII в Амбуазе в 1501 году от Рождества Христова.

Эффект превзошел все ожидания. Несколько минут спустя Альдо уже выходил из дворца с подробным адресом и пожеланиями доброго пути. Ему оставалось только справиться о железнодорожном расписании и взять билет либо на поезд на Медину дель Кампо, либо на тот, который шел из Саламанки в Вальядолид: оба делали остановку в Тордесильясе. Расстояние не превышало двух сотен километров, однако скверно составленное расписание делало путешествие довольно долгим.

Гранитные и песчаные пустыни Старой Кастилии тянулись бесконечно. Было жарко, и добела раскаленное голубое небо простиралось над сьеррой, придавливая к земле покорные деревушки и тропинки, которые, казалось, плутали в поисках разбросанных по холмам и возвышенностям домов. Довольно безрадостная картина. Сойдя в Тордесильясе, Морозини, с трудом переживший тяжкую жару, насквозь пропыленный и покрытый угольной крошкой, чувствовал потребность в ванне и смене белья и находился в весьма дурном расположении духа. Если бы не жизненно необходимые сведения, которыми располагал старый безумец, никакая сила не заманила бы его в этот угрюмый городишко, возвышавшийся на холме над рекой! От мрачного замка, где сорок шесть лет томилась в жестоком кошмаре, перемежавшемся отчаянием и безумием, королева Испании, незаконно лишенная свободы волей безжалостного отца, а вслед за тем еще более безжалостного сына, не осталось даже руин... Потомки предпочли уничтожить этих каменных свидетелей человеческой жестокости.

Туристов здесь тоже было немного. Если бы еще замок сохранился, он, возможно, привлекал бы в Тордесильяс толпы любопытных, и в маленьком городке, в котором насчитывалось не более четырех-пяти тысяч жителей, конечно, давно построили бы приличный отель. А ту гостиницу, в которой пришлось остановиться Альдо, едва ли сочли бы достойной даже в самой крошечной из «столиц» французских кантонов Швейцарии. Приезжий получал здесь нечто вроде монашеской кельи с выбеленными известью стенами, насквозь пропитавшимися запахом прогорклого масла, свидетельствовавшим явно не в пользу местной кухни. Не могло быть и речи о том, чтобы надолго задержаться в таких условиях. Значит, надо как можно скорее встретиться с маркизом.

Воспользовавшись тем, что на закате стало прохладнее, Морозини быстро умылся, справился, где находится церковь, рядом с которой, как ему было известно, обитал разыскиваемый им Фуенте Салида, и резво зашагал по улочкам города, ставшим с наступлением сумерек чуть оживленнее.

Найти то, что он искал, оказалось нетрудно: это был квадратный массивный дом, полукрепость-полумонастырь, с редкими окнами, снабженными выступающими вперед крепкими решетками, способными отпугнуть всякого непрошеного гостя. Над сводчатой дверью – несколько более или менее стершихся гербов, которые, казалось, отталкивали друг друга, стремясь занять господствующее положение. Цитадель на вид была почти недоступна, но... ее следовало одолеть. Ведь если Фуенте Салида и в самом деле похитил портрет, картина обязательно должна находиться в этом доме. Вот только как в этом удостовериться?

Порыв горячности уступил место рассудительности. Чтобы заставить эту слишком прочную дверь открыться перед ним, Альдо решил прибегнуть к хитрости. Поправив на голове шляпу, он приподнял тяжелый бронзовый молоток. Тот опустился с таким замогильным звуком, что гостю на мгновение показалось: дом пуст. Но почти сразу же он услышал чьи-то приглушенные шаги, человек за дверью скользил, видимо, по выложенному плитками полу.

Петли, должно быть, были хорошо смазаны – дверь отворилась без того апокалиптического скрежета, который ожидал услышать Альдо. На пороге появилась служанка – об этом можно было догадаться по ее черному чепцу и белому фартуку, – тощая, морщинистая, с лицом, вполне достойным кисти великого Эль Греко. Некоторое время женщина молча рассматривала иностранца, потом спросила, что понадобилось господину. Призвав на помощь все свои познания в испанском, Морозини объяснил, что прибыл по поручению королевы и ему необходимо срочно увидеться с сеньором маркизом. Дверь распахнулась во всю ширь, и служанка изобразила нечто, напоминавшее глубокий реверанс. Князю показалось, что он внезапно очутился в прошлом. Этот дом был выстроен, вероятно, еще при их католических величествах, и с тех пор интерьер не слишком изменился. Альдо пришлось спуститься по двум ступенькам, и его оставили ожидать в низком зале, своды которого поддерживали тяжелые столбы. Кроме двух жестких скамеек со спинками из черного дуба, стоявших одна напротив другой у стен зала, здесь не было никакой мебели. Морозини вдруг стало холодно – как бывает в приемных наиболее суровых монастырей.

Женщина вернулась через минуту. «Дон Базилио» шел за ней по пятам. Но стоило ему узнать гостя, как заискивающая улыбка на его устах сменилась жуткой гримасой:

– Вы?! По поручению королевы?! Это ложь – убирайтесь вон!

– Ни за что! Я бы не стал пускаться в дорогу в такую адскую жару только ради удовольствия поприветствовать вас. Мне надо поговорить с вами... о вещах, чрезвычайно важных. Что же до королевы, вы отлично знаете: мы в наилучших отношениях. Маркиза Лас Марисмас, которая дала мне ваш адрес, могла бы подтвердить это.

– Так вас не бросили в тюрьму?

– Только не потому, что мало было стараний меня туда упрятать... Однако не могли бы мы поговорить в более подходящем месте? И главное, наедине?

– Пойдемте! – нелюбезно буркнул хозяин, знаком отослав служанку.

Если вестибюль олицетворял собой монашескую суровость, то зал, где теперь очутился Морозини, был выдержан в совсем другом роде. Фуенте Салида устроил здесь нечто вроде святилища в честь своей принцессы: среди знамен Кастилии, Арагона, других провинций Испании и трех рыцарских орденов, на помосте, куда вели три ступеньки, под навесом из ткани королевских цветов стояло готическое кресло резного дерева с высокой спинкой. Над этим импровизированным троном висел портрет Хуаны: простая черно-белая гравюра. На противоположной стене, построенной из песчаника, который не сочли необходимым покрыть штукатуркой или хотя бы побелить, раскинув в стороны свои иссохшие руки, висело большое распятие черного дерева. Вдоль боковых стен симметрично расположились табуреты, над каждым – дворянский щит, обозначавший, что тут может разместиться один из членов Большого Совета. Все вместе производило сильное впечатление, тем более что маркиз, пересекая зал в направлении к противоположной двери, преклонил колено перед троном. Морозини учтиво сделал то же самое, чем заслужил первый одобрительный взгляд хозяина дома.

– Это кресло, – объяснил Фуенте Салида, – появилось здесь не случайно. Она сидела на нем! Кресло ведет свое происхождение из Каса дель Кордон в Бургосе, и, возможно, это самое драгоценное из моих сокровищ. Пойдемте ко мне в кабинет!

Состояние узкой комнаты, душной, несмотря на открытое окно, за которым виднелось бледнеющее вечернее небо и слышался вечерний гул городка, наилучшим образом могло бы определить слово «хаос». Вокруг вощеного деревянного стола с коваными ножками, заваленного бумагами, перьями, карандашами и множеством предметов неопределенного назначения, прямо на вымощенном плитками полу стопками громоздились книги. Их было так много, что ходить по кабинету следовало с осторожностью.

Маркиз вытащил откуда-то табурет и предложил его гостю, а сам уселся в кресло, обитое некогда красной кожей и украшенное шляпками больших бронзовых гвоздей. Впрочем, для опытного глаза антиквара – отличная вещь, должно быть, такая же старая, как и сам дом. Во всяком случае, хозяин кресла чувствовал себя в нем вполне уютно. Оно, несомненно, придавало ему уверенность в себе – «дон Базилио» положил руки на подлокотники. В его взгляде трудно было бы уловить даже следы приветливости.

– Хорошо. Поговорим, раз уж вам так этого хочется. Но недолго. Я не могу уделить вам много времени...

– Я отниму его у вас ровно столько, сколько необходимо, чтобы все выяснить. Прежде всего хочу, чтобы вы знали: полиция не задержала меня, поскольку есть все доказательства моей невиновности.

– Хотелось бы знать, кто их представил, – усмехнулся «дон Базилио».

– Лично герцогиня Мединасели по свидетельству своей секретарши. Понимаю, сделать из меня козла отпущения показалось вам весьма удобным, но на этот раз, к сожалению, не удалось.

– Отлично, счастлив за вас. И вы проделали такое путешествие, чтобы сообщить мне это?

– Отчасти. Но главным образом – для того, чтобы предложить вам сделку.

Фуенте Салида так и подскочил – будто его вытолкнула из кресла распрямившаяся пружина.

– Извольте понять, сударь: это слово не может иметь ко мне никакого отношения! Никто не может заключать «сделок» с маркизом Фуенте Салида! Я-то ведь не торговец!

– Нет-нет, вы приобретаете ценности несколько иным способом. Что же до соглашения, которое я вам предлагаю, – может быть, слово «соглашение» вам нравится больше? – то, убежден, через несколько минут оно покажется вам интересным.

– Это меня настолько удивило бы, что я, не теряя времени, попрошу вас удалиться!

– О, не раньше, чем вы меня выслушаете! Разрешите закурить? Конечно, дурная привычка, но благодаря ей мозг работает лучше: мысли проясняются...

Не дожидаясь разрешения, Морозини достал из кармана золотой портсигар с выгравированным на нем княжеским гербом, вынул оттуда тонкую сигарету, предложил закурить и хозяину, от чего тот в немом негодовании отказался, покачав головой, спокойно прикурил, выпустил два-три клуба дыма и только тогда заявил, скрестив свои длинные ноги и не забыв позаботиться о складке на брюках:

– Что бы вы там ни думали, идея завладеть портретом королевы Хуаны никогда не приходила мне в голову. Зато я бы дорого дал за сведения об изумительном рубине, который на нем изображен: о том, что на шее у королевы. Меня интересует, что с ним стало. И если кто-то и может ответить на этот вопрос, то только вы. Если верить слухам, никто в мире не знает больше вас о несчастной королеве, которая никогда не правила.

– А почему вас интересует именно этот камень, а не какой-то другой?

– Вы коллекционер, и я тоже. Вы должны были бы понять меня с полуслова, но я постараюсь выразиться более определенно. У меня есть все основания считать, что я ищу именно этот рубин: проклятый камень, приносящий несчастья и способный приносить их и в будущем, до тех пор, пока он не вернется к своему законному владельцу.

– Естественно, к его величеству королю!

– Никоим образом, и это отлично вам известно. Разве вы не знаете, кому принадлежал этот кабошон прежде, чем его подарили Изабелле Католичке, которая, в свою очередь, передала его дочери, когда та вступала в брак с Филиппом Красивым?

Глаза старика засверкали ненавистью:

– С этой свиньей! С этим фламандцем, который завладел самой прекрасной жемчужиной Испании лишь для того, чтобы втоптать ее в грязь!

– Не стану с вами спорить. Но признайте: обладание этим чудесным рубином совсем не принесло счастья вашей королеве.

– Может, вы и правы, но у меня нет ни малейшего желания ради вас вспоминать эту историю. О том, перед чем благоговеешь, можно говорить лишь с теми людьми, в которых рассчитываешь найти понимание. Вы к ним не относитесь, вы ведь даже не испанец.

– Лично я отнюдь не сожалею о том, что не испанец, и вам придется с этим смириться. Но поскольку вы, кажется, меня не поняли, скажу яснее: это вы украли портрет, или его украл для вас один из слуг, передавший картину через стену переодетому в нищего сообщнику, который поспешил отнести похищенное в дом вашего брата... Что такое? Вам нездоровится?

Это было еще мягко сказано. Маркиз внезапно сделался пурпурно-фиолетовым, казалось, он вот-вот задохнется. Но, видя, что Морозини готов броситься ему на помощь, Фуенте Салида вытянул вперед длинную тощую руку, чтобы защититься от него, и завизжал:

– Это уж слишком! У... Убирайтесь вон! Прочь отсюда!

– Успокойтесь, пожалуйста. Я здесь не для того, чтобы судить вас, еще меньше – для того, чтобы забрать у вас портрет. Я даже не прошу вас признаться в краже и даю честное слово никому не сообщать о ней, если вы дадите мне взамен то, за чем я сюда пришел...

Мало-помалу лицо «дона Базилио» приобретало свой нормальный цвет.

– Я считал вас другом доньи Аны.

– Мы стали друзьями с тех пор, как она защитила меня от судебной ошибки. Но тем не менее хочу сказать: мне глубоко безразлично, вернется ли к ней картина. Больше того, я не уверен, что ей самой этого хочется...

– Смеетесь?

– Ни в коей мере. С портретом связаны странные ночные визиты, происходящие ежегодно в Каса де Пилатос. И, кстати, надо сразу же предупредить вас: вы можете унаследовать эту традицию.

Маркиз пожал худыми плечами.

– Если речь идет о призраке, то знайте: я их не боюсь. В этом доме один уже есть.

Морозини отметил про себя, что эти слова похожи на признание в краже, но вслух ничего говорить не стал. Только еще шире улыбнулся, надеясь, что так его вопрос прозвучит убедительнее:

– Значит, вы согласны поговорить со мной о рубине?

Старый маркиз больше не колебался. Он откинулся на спинку кресла, еще прочнее уперся локтями в подлокотники и соединил кончики пальцев.

– В конце концов, почему бы и нет? Но предупреждаю: мне известно не все. Так, например, я представления не имею, где камень может находиться сейчас. Не исключено, что он безвозвратно утерян.

– Такие поиски и составляют суть моей профессии, – со всей серьезностью произнес Альдо. – Не скрою, однако, что они доставляют мне удовольствие. История всегда была для меня садом чудес: прогуливаясь по нему, порой рискуешь жизнью, зато он умеет вознаградить вас за это ни с чем не сравнимой радостью.

– Я начинаю верить, что мы можем прийти к согласию, – сказал, внезапно смягчившись, старик. – Как вы уже знаете, королева Изабелла подарила этот восхитительный камень, который мы видели на портрете, своей дочери Хуане в день, когда принцесса отплывала из Ларедо в Нидерланды, где ее ожидал избранный для нее супруг. Это был завидный брак даже для инфанты: Филипп Австрийский по материнской линии – потомок герцогов Бургундских, которых называли великими герцогами Запада, был сыном императора Максимилиана. Он был молод, считался красивым... Хуана верила, что плывет к счастью. Счастье! Как будто это утешение ничтожных людей может существовать для принцессы! В том же 1496 году должно было состояться и второе бракосочетание: сестра Филиппа, принцесса Маргарита, выходила замуж за старшего брата Хуаны, наследника испанского трона. Корабли, отвозившие инфанту, должны были вернуться обратно с невестой принца...

Рассказчик умолк и хлопнул в ладоши – по этому знаку прибежала служанка, и маркиз отдал ей краткое приказание. Чуть позже женщина явилась снова – на этот раз с подносом, на котором стояли два оловянных кубка и графин с вином. Почтительно присев в реверансе, служанка поставила все это на стол перед хозяином. Не вымолвив ни слова, маркиз наполнил кубки и предложил один из них своему гостю.

– Попробуйте «Амонтильядо», – посоветовал он. – Если вы знаете толк в винах, вам должно понравиться...

Даже если бы это был яд Борджиа, Морозини согласился бы выпить зелье – ведь оно служило знаком примирения. Но это было вино, к тому же приятное на вкус: мягкое и очень душистое.

По всей видимости, Фуенте Салида нужно было подкрепиться: он один за другим осушил два кубка подряд.

– Не знаю, ваш рубин тому виной или что-то еще, – вновь заговорил он, – но в августе громадную флотилию – сто двадцать кораблей! – изрядно потрепала в Ла-Манше сильная буря. Ища убежища, они отправились в Англию, где несколько кораблей пропали. Слава Богу, эта участь не постигла тот, на котором находилась принцесса, но прошло больше месяца, прежде чем она сошла наконец на низкий берег Фландрии, и еще месяц, прежде чем соизволил появиться жених.

– Как? Он не прибыл в порт встретить свою невесту?

– Да нет же, Господи! Он охотился в Тироле. И тогда, и после ему не приходило в голову особо усердствовать в заботе о жене. Впрочем, было и к лучшему, что их первая встреча отложилась: Хуана сошла на берег вымокшая до нитки, измученная морской болезнью, да к тому же с чудовищным насморком. Но все же, едва она ступила на землю, было сделано самое необходимое, и в Антверпене она впервые увиделась с некоторыми членами своей будущей семьи – с Маргаритой, которой предстояло стать ее невесткой, и с бабушкой, Маргаритой Йоркской, вдовой Карла Смелого.

– А то, что жених не слишком к ней торопился, не ранило принцессу?

– Нет. Хуане сказали, что он занят государственными делами, а она с детства привыкла с уважением относиться к этому аргументу. Знаете, она была, наверное, лучшей из принцесс ее возраста...

– Вы говорите о ней так, словно были с ней знакомы, – заметил Морозини, тронутый неподдельной страстью, звучавшей в голосе старика, не по своей воле принимавшего его у себя.

Не ответив, Фуенте Салида встал, достал из темного угла комнаты плоский сверток из грубой ткани, развязал его и, достав портрет, разложил полотно на столе, прямо под большим канделябром с полуоплывшими свечами.

– Посмотрите на это нежное, это восхитительное лицо, такое молодое, но такое серьезное! Это лицо юной девушки, наделенной всеми достоинствами, живым умом, способностями к искусству: Хуана рисовала, писала стихи, играла на многих музыкальных инструментах, знала латынь и другие языки, танцевала с бесконечной грацией. Единственное темное пятнышко: склонность к меланхолии, унаследованная от бабушки-португалки... Ее мать имела все основания считать, что она станет замечательной императрицей рядом с достойным ее супругом. Но она не могла даже на секунду предположить, что тупица и грубиян, злоупотребляя страстью, которой пылала к нему Хуана, приведет ее на грань безумия...

Не стану рассказывать вам всю ее историю – ночи бы не хватило. Поговорим только о том, что вас интересует: о рубине. Вы легко догадаетесь, что после первых ночей любви – а он тоже любил ее, до тех пор, пока не стал третировать, пока не стал пренебрегать ею и не вернулся к своим любовницам! – так вот, после первых ночей любви она подарила ему драгоценность, которую некоторое время он с гордостью носил... Но через некоторое время она заметила, что он больше не носит этот камень. Бедная девочка решилась спросить, где ее подарок. Филипп не задумываясь ответил, что он куда-то подевался, но, конечно, в один прекрасный день найдется.

– И нашелся?

– Да. Три года спустя. История двигалась гигантскими шагами. Скончался брат Хуаны, принц Австрии, за ним пришел черед старшей сестры – Изабеллы, чей единственный ребенок тоже угас в 1500 году. И вот Хуана и ее супруг оказались наследниками двух корон: Кастилии и Арагона. Они вернулись в Испанию, чтобы получить признание их католических величеств и кортесов. Но Филиппу Испания скоро надоела, фламандскому жуиру здесь нечего было делать. Он уехал на родину, а его жена сходила с ума от отчаяния, но вынуждена была оставаться здесь. Когда наконец после нескольких сцен, сильно встревоживших ее мать, несчастную отправили к мужу, уже началась зима. Погода стояла ужасная, все бури со всего света трепали корабль, на котором она плыла в Брюгге. Когда же наконец она высадилась на берег, в разгаре было празднество, устроенное ее обожаемым супругом, на котором он бесстыдно демонстрировал свою последнюю пассию: прелестное создание с золотыми волосами, распутницу, на груди которой горел... рубин, подаренный Хуаной мужу в знак любви!

Гнев ее был страшен. Назавтра она приказала своим служанкам схватить фламандку и, не слушая ее криков, не только сорвала с нее драгоценность, но и при помощи ножниц изуродовала ее роскошную шевелюру, а потом раскромсала лицо. Филипп отомстил за любовницу, наказав жену, как нашкодившее животное: выпорол кнутом! Ей стало после этого так плохо, что этот хлыщ, ее муж, подумал: а вдруг она умрет? И, испугавшись гнева родителей Хуаны, а более всего боясь потерять права на испанский трон, принялся просить прощения. Хуана простила, но рубин оставила у себя.

Изабелла Католичка скончалась, и Филипп с Хуаной вновь отправились в Испанию, чтобы вступить на трон Кастилии, которую кончина Изабеллы отделила от Арагона. Фердинанд был жив и здоров, мало того – только что женился снова. Судьба распорядилась так, что ни Хуане, ни Филиппу никогда больше не довелось увидеть серое небо Фландрии. 25 сентября 1506 года Филипп простудился, возвращаясь с охоты, слег и умер после недельной агонии, в течение которой жена не отходила от него ни на шаг.

Когда он испустил последний вздох, Хуана не плакала, напротив, выглядела странно спокойной, хотя все ожидали приступа отчаяния. Известно, что в ночь после временных похорон она пошла в картезианский монастырь де Мирафлорес, где стоял гроб с телом, приказала открыть гроб и принялась осыпать покойного ласками и поцелуями. Видимо, именно в этот момент она надела ему на шею рубин – так же, как после одной из первых ночей любви. Она наотрез отказалась предать тело земле и решила отвезти его в Гранаду, чтобы там он покоился по-королевски рядом с Изабеллой Католичкой. И вот тут-то и начался кошмар! Именно тогда ее охватило безумие. В ночь под Рождество 1506 года Хуана во главе длинного кортежа двинулась из Бургоса навстречу ветрам и шквалам, свойственным нашим местам. Гроб был помещен на колесницу, запряженную четверкой лошадей. Ехали по ночам, а когда наступал рассвет, останавливались в каком-нибудь монастыре или сельском доме, и тогда с уст черного призрака, каким стала королева, срывались страшные слова: «Откройте гроб!» Она была одержима страхом, что останки ее идола могут похитить. Тем более что беременная пятым ребенком, Хуана знала: придется где-то задержаться, чтобы произвести его на свет. Особенно подозрительными казались ей женщины, даже монашки не пользовались ее доверием, и она никогда не останавливалась в женских монастырях. Ей необходимо было каждый час убеждаться в том, что тело на месте, и по ее приказанию погребальные службы совершались трижды в день.

17 января в Торквемадо родилась маленькая Каталина, и здесь пришлось задержаться: Кастилию охватила эпидемия чумы. Только в середине апреля стало возможным снова двинуться в путь... все так же – по ночам, все в том же кошмаре. Если какая-то женщина осмеливалась приблизиться к гробу, она выносила себе тем самым смертный приговор!

В конце концов королевская свита, перепуганная и вымотанная до предела, решила, что пора положить конец этому жуткому странствию. Были посланы гонцы к отцу королевы – к тому самому Фердинанду Арагонскому, что был изгнан Филиппом Красивым из Кастилии и жил вместе с молодой супругой – француженкой Жермен де Фуа в Неаполе. Тем более что тот известил о своем возвращении в Испанию. Узнав о произошедшем, он ускорил отъезд, весьма довольный подвернувшимся случаем.

Он встретился с Хуаной в Тортоле. Молодая королева пережила тогда мгновения счастья: она любила отца и надеялась, что он тоже ее любит. Тогда как на самом деле у него не было иной цели, кроме как завладеть ее троном. Фердинанд, однако, умело скрыл свою игру, притворился нежным, любящим, пообещал лично сопроводить траурный кортеж до Гранады и... отправил Хуану сюда, в Тордесильяс! И она провела здесь безвылазно сорок семь лет, до самой своей смерти! Что же до тела Филиппа, то его «временно поместили» в монастырь святой Клары.

В женский! «Клариссы» были женщинами, а этого Хуана вынести не могла! Она устраивала сцену за сценой, но ничего не могла добиться, кроме того, чтобы ей разрешили посещать дорогого ее сердцу покойника, которого она продолжала упрямо обожать... Но на этот раз она забрала свой рубин из боязни, что «похотливые твари» – монашки – могут украсть его как украшение. И с тех пор хранила камень у себя.

– Иначе говоря, его похоронили вместе с ней.

– Нет. Кое-кто завладел им во время агонии королевы... Те, кто охранял ее.

– Кто же это?

– Некие маркиз и маркиза Дениа, люди без сердца и совести.

– Значит, надо искать рубин у их наследников?

– Сегодня их наследница – герцогиня Мединасели. Дениа были удостоены герцогского титула, и это – один из девяти, которыми владеет герцогиня. А камень уже давно исчез из семьи.

– Откуда вы знаете? Вы же не разыскивали вещи, оставшиеся от королевы...

По презрительной мине, которую скорчил маркиз, Альдо понял, что сказал глупость: малейшее напоминание об идоле, которому он поклонялся, должно было быть драгоценным для такого фанатика. И действительно, князь услышал:

– Только этим я и занимаюсь всю мою жизнь и потратил на это большую часть состояния. Впрочем, мне помог случай: один из моих предков в своих воспоминаниях указал, что присутствовал при покупке камня князем Кевенгиллером, тогдашним послом императора Рудольфа II при испанском дворе. Император – возможно, вам это известно – был дважды правнуком Хуаны: через свою мать – Марию, дочь Карла V, и через отца – Максимилиана, сына Фердинанда, четвертого ребенка нашей бедной королевы. Кроме того, он был заядлым коллекционером, постоянно охотился за разными историческими диковинами, в том числе необычными камнями.

– Знаю, – проворчал Морозини. – «Он любил только необычайное и чудесное», – так писал кто-то, не помню кто, из его современников.

Хорошее настроение венецианца резко упало: если в поисках рубина придется блуждать в запутанных лабиринтах королевских династий, трудностям не будет конца. Даже проникновение в склеп Хуаны Безумной, находившийся в самом центре кафедрального собора Гранады, казалось ему делом более простым. Тем не менее Альдо стало немного полегче, когда Фуенте Салида добавил со смехом:

– Итак, рубин отправился в Прагу, но я не смог бы вам сказать, что с ним было дальше. Но одно я знаю наверняка: после смерти императора 20 января 1612 года в списке оставшихся после него драгоценностей камень не фигурировал. Не было его ни среди личных вещей Рудольфа, ни среди многочисленных экспонатов его кунсткамеры.

– Вы абсолютно в этом уверены?

– Сами понимаете, я искал... Даже не надеясь когда-либо завладеть им, но хотя бы узнать...

– Слава Богу, что он вам не достался. Мне кажется, вы довольны своей судьбой.

– Теперь – да... в полной мере! – сказал маркиз, бросив влюбленный взгляд на портрет.

– Тогда удовольствуйтесь тем, что имеете, и помните, что этот проклятый камень мог принести вам лишь несчастья и катастрофы!

– Но вы-то все-таки его ищете? Не боитесь?

– Нет, потому что, найдя камень, я не оставлю его себе. Понимаете, маркиз, я уже нашел три ему подобных, и они вернулись на свое место: на пектораль Великого Первосвященника Иерусалимского храма. Рубин должен воссоединиться с ними. Только тогда он потеряет свою зловещую колдовскую власть.

– Это... еврейская реликвия?

– Не делайте гримасы: вы об этом знали. Разве вам не известно, что для того, чтобы подарить рубин Изабелле Католичке, дочь Диего де Сусана, отправив отца на костер, присвоила камень, хранившийся в севильском гетто как святыня?

Фуенте Салида смущенно отвернулся. Ни для кого не секрет, что в жилах доброй половины испанского дворянства текло хоть несколько капель еврейской крови.

– Хорошо, князь, – сказал он, поднимаясь. – Вот и все, что я мог рассказать вам. Надеюсь, вы сдержите слово и никому не скажете об этом?

Он указал на картину. Морозини пожал плечами.

– Эта история меня не касается, а слово я держу всегда. Однако вам, наверное, лучше припрятать этот шедевр на какое-то время.

Дон Манрике молча проводил гостя до дверей. И только в последний момент попросил, явно стесняясь своей просьбы:

– Если вам удастся напасть на след рубина... Мне бы хотелось, чтобы вы дали знать...

– Разумеется. Я вам напишу.

Они распрощались в соответствии с протоколом, но без рукопожатия: этот англосаксонский обычай был не в моде в Старой Кастилии...


Вернувшись в свою гостиницу, Альдо уселся в общей зале с намерением заказать себе ужин, но тут появился тот, кого он менее всего ожидал увидеть. Комиссар Гутиерес собственной персоной, еще более чем когда-либо напоминавший боевого быка. Не теряя ни секунды, полицейский набросился на «подозрительного иностранца»:

– Что вы здесь делаете?

– Я сам мог бы задать вам подобный вопрос, – как можно более спокойно заметил Морозини. – Мне как, предположить, что вы меня преследуете? А я и не догадывался.

– Вот и отлично, что не догадывались. А теперь отвечайте: зачем вы сюда приехали?

– Поговорить.

– Только поговорить? С человеком, обвинившим вас в воровстве? Странновато звучит, а?

– Именно потому, что он обвинил меня в воровстве, мне и захотелось объясниться с ним. Когда носишь такое имя, как у меня, невозможно оставить обвинение подобного рода без внимания и позволить ему тащиться за собой, особенно за границей. Разумеется, дело могло дойти до дуэли или до драки, но маркиз оказался более умным и более уравновешенным человеком, чем я предполагал. Объяснения были даны и приняты, мы оба удовлетворены, и маркиз предложил мне стаканчик «Амонтильядо», более чем приличного. Вот. Теперь – слово за вами!

– Что за мной?

– Скажите мне, по крайней мере, почему вы за мной следите? Вы работаете в Севилье. Но я встречаю вас в нескольких сотнях километров оттуда. Чего еще вы от меня хотите?

– Меня интересуют ваши дела и поступки, вот и все.

– Ах так...

В этот момент появился трактирщик и водрузил дымящееся блюдо на стол.

– Если кроме дел и поступков вас интересует и мой ужин, мы могли бы его разделить. Испанская кухня порой бывает сомнительна, но она всегда обильна. Садитесь! Мне всегда нравилось поболтать за хорошим столом.

Сформулировав таким образом приглашение разделить трапезу, Альдо про себя усомнился, заслуживает ли предложенная им пища названия «хорошего стола». Было совершенно очевидно: пережаренность свинины компенсировалась недоваренностью турецкого горошка. Все было в изобилии приправлено неизбежным красным перцем. Но, каким бы оно ни было, блюдо, по всей видимости, соблазнило Гутиереса, и он, ни секунды не колеблясь, взял стул и уселся.

– В конце концов, почему бы и нет?

Призванный повелительным жестом князя трактирщик поторопился поставить на стол еще один прибор. Догадавшись, что его гость ввиду своих габаритов может счесть свою долю ужина недостаточной, Морозини потребовал вторую порцию – с омлетом, а также «самое лучшее вино, какое у вас есть».

Пока венецианец заказывал, комиссар расцветал, словно роза под солнцем, а первый стаканчик вина он пригубил уже с полуулыбкой, не забыв поцокать языком в знак одобрения, которого князь, впрочем, отнюдь не разделял. Принесенное трактирщиком вино по крепости не уступало настоящей бургундской водке, а на вкус было скорее терпким.

– Повторите-ка, зачем вы отправились к маркизу?

– Мне казалось, я выразился достаточно ясно, – сказал Альдо, щедро наполняя бокал своего собеседника. – Я просил объяснений, они мне были представлены, и мы помирились... тем более легко, что наш дорогой маркиз уже начал сожалеть о выдвинутых им обвинениях.

Круглые глаза полицейского все еще смотрели подозрительно, и Морозини поторопился добавить:

– Может быть, я ошибаюсь, но, кажется, вас не совсем убедило свидетельство герцогини Мединасели?

В скромной зале трактира громкое имя прозвучало, как удар гонга. Упрямый полицейский почувствовал себя не в своей тарелке: получалось, будто он обвиняет донью Ану во лжи... Такое предположение было определенно не по душе Гутиересу, он, казалось, съежился.

– Н... н-нет, – пробормотал он. – Но я уверен, дворянство – это такой клуб, где все поддерживают друг друга...

– Вам следовало сообщить об этом маркизу Фуенте Салида, когда он обвинил меня в воровстве!

– Но в конце-то концов, кто-то ведь взял же этот чертов портрет! Согласен, вы не выносили его сами, но разве вы не могли иметь сообщника? Денег, чтобы расплатиться с ним, у вас хватит...

Морозини еще раз наполнил бокал своего визави и расхохотался.

– Твердо стоите на своем, да? И до чего упрямы! Просто не знаю, как мне переубедить вас. Значит, вы думаете, я забрался в эту глушь, чтобы...

– ...Чтобы заставить маркиза признать вас невиновным? Может быть... Но ведь ничем не докажешь, что вы с ним, к примеру, не были сообщниками!

На виске у Альдо забилась тонкая жилка, как всегда, когда он нервничал или чуял опасность. Этот тупица умнее, чем кажется. Если ему придет в голову устроить обыск у Фуенте Салида, дело может обернуться драмой. Старик способен вообразить, что Морозини обманул его и навел на него полицию, выудив предварительно все нужные сведения. Бог знает, как станет реагировать маркиз, что еще он в состоянии выдумать. Однако когда Морозини заговорил снова, его лицо могло бы послужить образцом безмятежности.

– Почему бы вам не спросить об этом самого маркиза?

– Почему бы нам не пойти к нему вместе?

– Что ж, если вам так хочется... Интересно будет посмотреть, как он вас примет, – ласково улыбнулся Альдо. – Но сначала, если не возражаете, покончим с ужином. Лично мне, думаю, доставил бы удовольствие десерт с каким-нибудь, может быть, более сладким вином. Как на ваш взгляд?

– Неплохая идея, – согласился полицейский, с видимым сожалением допивая то, что осталось в бокале.

Это была, в общем-то, не «неплохая», а просто великолепная идея, если бы только Альдо удалось осуществить то, что он задумал. Позвали трактирщика. Он принес десерт, состоявший из взбитых яиц, молока и сахара, марципаны и какое-то непонятное пойло. Знатный иностранец попросил хозяина сводить его в погреб, чтобы самолично выбрать подходящее вино. Тот охотно согласился, не забыв прихватить фонарь – освещать дорогу.

– У меня не слишком богатый выбор там, в подвале, – извинялся трактирщик по пути.

Но для той цели, какую поставил перед собой Альдо, подвал оказался вполне пригодным. Спустившись вниз, он достал из кармана блокнот и ручку, быстро нацарапал по-французски записку, в которой сообщал маркизу о нависшей над ним опасности, вырвал страничку, тщательно сложил ее. Затем, обращаясь к хозяину, спросил:

– Вы знаете маркиза Фуенте Салида?

– Очень хорошо знаю, сеньор, очень хорошо.

– Распорядитесь, чтобы ему немедленно отнесли это. Слышите? Без малейшей проволочки! Это очень важно. Может быть, даже для всего Тордесильяса.

При виде купюры, сопровождавшей послание, глаза трактирщика загорелись.

– Сейчас же пошлю официанта... А... а как насчет вина?

Была выбрана запыленная бутылка – херес, который обошелся князю не дешевле, чем отличное шампанское в «Ритце», – это-де единственная, последняя бутылка, которую придерживали «для особого случая». Затем Морозини вернулся наверх и присоединился к полицейскому, уже атаковавшему марципан.

Часом позже бронзовый дверной молоток в доме маркиза зазвенел под рукой Гутиереса. Почти сразу же прибежала испуганная служанка в ночной кофте и чепце. Следом за ней появился и сам дон Манрике, облаченный в цветастый халат. Смутное пламя свечи, которую он держал в руке, делало его физиономию еще более нелепой.

– Что вам угодно? – сурово спросил маркиз, и его тон в сочетании с внешностью привидения заметно поубавил уверенности у комиссара.

И все же упрямство победило. Разразившись наконец потоком извинений и любезностей, Гутиерес изложил, чего он хочет: следуя за князем от самой Севильи и совершенно пораженный тем, что тот приехал в Тордесильяс, комиссар полиции желал бы осмотреть дом, потому что... ну... в общем, ему неясно, не ломают ли перед ним комедию, и...

Презрение, которым маркиз облил полицейского, могло бы повергнуть в прах практически любого из его коллег, но этот, возможно, вдохновленный тем, что изрядно выпил, твердо стоял на своем. Мысли редко приходили Гутиересу в голову, но если уж он ухватится за какую-нибудь, то не отпустит и пойдет напролом, до конца. Оставив местного альгвасила, мобилизованного по такому случаю наблюдать за Морозини и маркизом, он решительно отправился вслед за служанкой, которой хозяин велел зажечь свет во всех комнатах и показать сеньору комиссару все, включая подвал и чердак.

– Давайте обыскивайте! – бросил Фуенте Салида с небрежностью уверенного в себе знатного вельможи. – А мы подождем здесь...

Произнеся эти слова, маркиз уселся на одну из скамеек нижнего зала, поставил подсвечник на пол и указал Морозини на другую скамью – напротив. Тот тоже сел. Охранник удовольствовался тем, что прислонился к столбу.

За все время обыска маркиз и князь не обменялись ни словечком. Фуенте Салида добросовестно изображал возмущение тем, что венецианец привел к нему полицию, однако мелькнувшая на его губах молчаливая улыбка недвусмысленно давала понять, как на самом деле он расценивает комедию, в которой они оба вынуждены принимать участие. Морозини, со своей стороны, наслаждался затянувшейся тишиной в сумерках зала, где они с маркизом выглядели так, словно бы бодрствовали у гроба некоего невидимого покойника. Это был замечательный отдых, особенно для человека, у которого началась мигрень. Морозини всегда плохо переносил крепленые вина, и херес, хотя он выпил совсем немного, все-таки сделал свое черное дело. Зато Гутиерес безо всяких последствий проглотил три четверти бутылки!

Князь задремал, когда полицейский вернулся – грязный до ужаса, весь покрытый пылью и с пустыми руками. Он определенно был зол, но все же счел необходимым извиниться.

– Должно быть, я ошибся. Господин маркиз, соблаговолите извинить меня. Но все-таки признайте: ваше внезапное примирение с человеком, которого вы обвиняли, могло навести на мысль...

– Ничего я не собираюсь признавать, сударь. Было бы полезно, занимаясь вашим... вашим ремеслом, разбираться в людях получше. К вашим услугам, господа! Больше вас не задерживаю.

Вышли в молчании. Крайне заинтригованный, Морозини под предлогом того, что обронил в доме перчатку, быстро вернулся. И как раз вовремя: служанка уже запирала дверь, пришлось даже ее чуть-чуть отодвинуть.

– Я уронил перчатку, – объяснил князь, показывая вторую, которая изящно обтягивала его руку.

Маркиз успел уже дойти почти до самых дверей своей комнаты. Морозини в три прыжка догнал его.

– Не сердитесь за мое любопытство, но как вы это сделали?

Тонкая улыбка растянула длинное высокомерное лицо.

– Во дворе есть колодец – портрет там... Надеюсь, моя королева простит мне подобное обращение, недостойное ее величества.

– Любовь – лучшее, главное из извинений. Я уверен: там, где она сейчас, она это понимает. Я сообщу вам новости о рубине... если удастся напасть на его след.

Морозини вышел так же стремительно, как вошел. Полицейские ждали его в нескольких шагах от двери. В полном молчании они добрались до трактира.

– Что вы теперь намерены делать? – хмуро спросил Гутиерес у входа.

– Пойду спать, а завтра вернусь в Мадрид, чтобы попрощаться с их величествами перед отъездом в Венецию.

– Отлично, поедем вместе.

Такая перспектива отнюдь не вдохновляла Морозини. Зато это был шанс наладить отношения с чересчур недоверчивым комиссаром, а значит, предложение следовало принять с хорошей миной. Поезд уходил в девять утра, и они договорились встретиться внизу в восемь, чтобы вместе позавтракать перед дорогой.

Совместное путешествие оказалось менее тягостным, чем предполагал Альдо: полицейский почти все время проспал. Тем не менее на Северном вокзале князь с облегчением пожал ему руку и попрощался, надеясь, что навсегда. Чтобы хоть немного утешить беднягу Гутиереса, выглядевшего очень грустным, он заявил:

– Такую известную картину нелегко продать, и если я узнаю, что ее выставили на каком-то аукционе или что она появилась в чьей-то частной коллекции, я обязательно сообщу вам об этом...

Верх лицемерия, конечно, но ведь, в конце концов, князь-антиквар всего лишь делал свою работу и старался выполнить ее как можно лучше.

В отеле Альдо поджидало письмо от Ги Бюто. Как обычно, когда патрон отсутствовал, верный друг подробно рассказывал ему обо всем, что касается его магазина. Однако на этот раз Ги счел нужным добавить несколько слов о супруге Альдо:

«Донна Анелька покинула нас два дня назад, получив письмо из Англии. Не знаю, отправилась ли она именно туда, нам она ничего об этом не сказала. Но она послала Ванду взять билет в спальный вагон „Восточного экспресса“ до Парижа. Она не сообщила, когда вернется. Чечина целыми днями поет...»

В последнее Альдо сразу же поверил: Чечина делала над собой огромные усилия, чтобы терпеть «захватчицу». И теперь, конечно, счастлива, что хоть временно избавилась от нее. Что же до письма из Англии, он догадывался, чему оно было посвящено. Следствие по делу Романа Солманского должно было закончиться, и, возможно, молодую женщину извещали о том, когда ее отец предстанет перед судом Олд-Бейли... Конечно, со стороны Анельки неосторожно возвращаться в Англию, где у нее больше врагов, чем друзей. Но разве упрекнешь дочь в том, что она хочет быть рядом с отцом, когда он в беде? Это, скорее, говорит в ее пользу. Ладно, что бы там ни было, в Париже, где Морозини собирался задержаться, чтобы рассказать Адальберу о своей находке, он, вероятно, получит более подробную информацию.

На следующий вечер князь-антиквар отправился «Южным экспрессом» в сторону французской столицы.

Часть вторая

Чародей из Праги

Глава 4

Прихожанки церкви Святого Августина

На четвертом перроне вокзала «Аустерлиц», несмотря на ранний час, клубилась толпа встречающих и пассажиров. Однако это не помешало Морозини, передававшему в окно чемоданы носильщику, заметить в самой гуще этой толпы знакомую светлую кудрявую шевелюру. Сомнения были недолгими: глядя поверх голов, он рассмотрел, кроме растрепанных, как всегда, волос, голубые глаза, курносый нос и псевдоангельское выражение лица своего друга и соратника во всех делах Адальбера Видаль-Пеликорна.

Поскольку князь не предупреждал его о своем приезде, он подумал, что литератор-археолог (он же временами и тайный агент) явился на вокзал встречать кого-нибудь другого, тоже прибывшего «Южным экспрессом», и, обрадованный случаем переговорить с другом, немедленно выскочил из вагона и устремился к нему.

– Что ты тут делаешь?

– Естественно, встречаю тебя! Рад тебя видеть, старина! Отлично выглядишь!

Комплимент сопровождался шлепком по спине, способным свалить с ног быка.

– Ты тоже. И одет лучше, чем любой египтолог мира! – отозвался Морозини, искренне восхищаясь безупречным серым фланелевым английским костюмом своего друга и галстуком цвета опавших листьев. – Но как ты узнал, что я приезжаю?

– Мадам де Соммьер сообщила мне об этом вчера вечером по телефону.

– Как я рад! Значит, и она в Париже? Зная, что по весне она предпочитает путешествовать, я послал телеграмму в надежде, что хотя бы Сиприен окажет мне гостеприимство и сообщит новости. Конечно, можно было бы остановиться в «Ритце», но... признаюсь, очень уж люблю особняк моей тетки на улице Альфреда де Виньи...

– Понимаю, но туда ты не поедешь. Поедем ко мне – для этого я и приехал за тобой.

– К тебе? Почему? В доме тетки Амелии идет ремонт, у нее полно гостей или...

– Ничего похожего. Дорогая маркиза была бы счастлива принять тебя, ты это отлично знаешь, но она опасается, что тебе не очень понравится соседство твоей жены...

– Анелька живет у нее?!

– Конечно же, нет! Примерно неделю назад она обосновалась в соседнем доме.

– В особняке ее покойного мужа? Но мне казалось, дом Эрика Фэррэлса продан?

– Он стоит пустой, но все еще числится за наследниками. А наследница – вдова...

– И незаконный сын ее супруга. Ты забыл о Джоне Сэттоне...

– Послушай, у нас еще хватит времени поговорить об этом. И у меня дома это будет гораздо удобнее, чем на вокзальном перроне.

Несколько минут спустя маленький ярко-красный «Амилькар» Адальбера, нагруженный багажом венецианца, уже уносил друзей в направлении улицы Жуффруа. В дороге Альдо предпочел хранить молчание, предоставив шоферу возможность целиком отдаться радостям и трудностям вождения, носившего у него всегда опасно спортивный характер. Весна в Париже в нынешнем году выдалась изумительная, цветущие каштаны выстроились вдоль набережной Сены. Путешественник расслабился, впрочем, не оставляя мыслей о новой возникшей перед ним загадке: почему Анелька остановилась в своем прежнем жилище? Княгине Морозини там нечего делать... Может быть, тетя Амелия и в особенности ее постоянная спутница Мари-Анжелина дю План-Крепен, от которой ничто не могло ускользнуть, сумеют хоть что-то объяснить? Этот вопрос так мучил Альдо, что он отважился прервать молчание, неизменно устанавливавшееся, когда Видаль-Пеликорн садился за руль.

– Мне бы очень хотелось поговорить с тетей Амелией. Предусмотрено ли программой тайное свидание в полночь под деревьями парка Монсо?

– Она приедет поужинать с нами сегодня вечером, – бросил Адальбер, не отрывая глаз от дороги.

Появление со стороны улицы Риволи двух полицейских на велосипедах заставило стихнуть бешеный рев мотора. Адальбер послал им ангельскую улыбку, и она еще сияла у него на лице, когда он обернулся к Альдо:

– Ну, как тебе жилось в Испании? Хорошо? Зачем все-таки тебя туда занесло? Там же, должно быть, дьявольски жарко!

– Возвращал испанской короне одну вещь, исчезнувшую еще в прошлом веке. За это был удостоен чести сопровождать королеву в Севилью на праздник у Мединасели, в то время как ее царственный супруг отправился пошалить в Биариц... Впрочем, благодаря этому мне удалось напасть на след рубина, последнего из недостающих камней пекторали...

Машина вильнула, предательски выдав взрыв эмоций водителя, но тот быстро пришел в себя.

– И ты мне сразу не сказал!

– Чтобы мы очутились в кювете? Ты сам-то хоть понимаешь, на какой скорости едешь?

– Признаю: в хорошую погоду я позволяю себе несколько...

– И в дождь тоже! Да, кстати, о рубине. Не слишком торопись ликовать: я установил его местопребывание лишь до конца ХV века, когда его купили по поручению императора Рудольфа II.

– Только не говори мне, что нам опять придется возиться с сокровищами Габсбургов!

– Не думаю. Человек, которого я расспрашивал в Испании, клянется, что император перед смертью уже не обладал камнем. Куда он подевался, никто не знает. Первым делом, мне кажется, надо связаться с Симоном. Никто лучше его не разбирается в драгоценностях Габсбургов, и, узнав то, что знаю я, он, может быть, даст дельный совет, где надо искать. Тем более что этот чертов камень, по-моему, приносит еще больше несчастий, чем остальные.

– Расскажи!

– Не сейчас. Лучше смотри, куда едешь!

Альдо благоразумно не раскрыл больше рта до тех пор, пока его друг не притормозил у подъезда своего дома, весьма изысканного строения в стиле «модерн». Видаль-Пеликорн занимал просторные апартаменты на втором этаже, а его хозяйство превосходно вел верный слуга Теобальд. В случае необходимости к лакею присоединялся его брат-близнец Ромуальд,[7] с которым они составляли поистине бесценную пару – и потому, что ничего не боялись, и потому, что умели абсолютно все: от выращивания редиски до устройства засад при боевых действиях в голой степи.

Теобальд был счастлив вновь принимать «господина князя», что нашло отражение и в роскошном завтраке, накрытом в библиотеке, и... в букете благоухающих пионов на маленьком столике в спальне гостя.

Поглощая бесчисленное количество горячих бриошей, чудесных слоеных круассанов и тостов с пахнущим лесными орехами маслом и абрикосовым джемом, Альдо рассказывал о своих испанских приключениях и о том, как в обмен на нужные ему сведения дал вору возможность пользоваться украденным.

– Любовь оправдывает все! – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Не мог же ты разбить сердце этого бедняги!

– Истинная любовь, возможно. Но всегда ли она такова, какой ее рисуют? – прошептал Морозини, вспомнив о той, которая получила право носить его имя, прибегнув к шантажу, круто замешенному на той самой любви... – Кстати, слышал ты что-нибудь новенькое о Лизе Кледерман?

Адальбер подавился круассаном, протолкнул его в горло с помощью хорошего глотка кофе, что, видимо, и вызвало ярчайший пурпурного цвета румянец, разлившийся по его лицу.

– При чем тут Лиза, если речь идет о любви? – выговорил он наконец.

– Потому что я знаю: у тебя к ней слабость. А поскольку вы – лучшие друзья и у нее нет никаких причин отворачиваться от тебя, я подумал, вдруг ты что-то знаешь...

– Это ты ее видел последним, когда она принесла опал!

– Значит, ни письмеца, ни звонка?

– Ничего. Должно быть, она слишком боится, что я заговорю о тебе, вот я и не знаю, где она. Во всяком случае, не в Вене: я... я получил весточку от госпожи фон Адлерштейн, и, кажется, ее внучка очередной раз растворилась в воздухе.

– Ладно, не будем больше об этом... Вернемся к первопричине всех бед: к Анельке. Что она делает в Париже?

– На вид – ничего особенного. Живет более или менее замкнуто в особняке Фэррэлса... Но я бы предпочел, чтобы тебе о ней рассказали наши милые дамы с улицы Альфреда де Виньи.


Мадам де Соммьер не разделяла благодушия Адальбера. Она очень любила Альдо – сына своей племянницы и крестницы. Известие о его женитьбе на вдове ее бывшего соседа и врага, сэра Эрика Фэррэлса, потрясло ее. Старая маркиза понимала, что у Альдо не было выбора, его вынудили заключить эту омерзительную сделку,[8] но, даже благословив чету для проформы, она отказывалась считать молодую женщину своей племянницей. «Церковный суд доступен каждому, кто обладает здравым смыслом, – написала она племяннику, узнав подробности, – и я надеюсь, что ты, не откладывая, этим воспользуешься...»

И первый вопрос, который мадам де Соммьер задала Морозини, едва войдя в дом на улице Жуффруа и расцеловавшись с племянником, был:

– Ты уже подал прошение в Ватикан об аннулировании брака?

– Нет еще.

– Скажи, пожалуйста, почему? Ты передумал?

– Ни в коей мере, но, признаюсь, мне не хочется обвинять эту несчастную – мне и в самом деле ее немножко жалко! – в момент, когда ее отец готовится отвечать за свои преступления перед английским судом.

– С такими идеями ты никогда из этого не выпутаешься! Представь, что его повесят, ты тогда примешься ее утешать?

– Надеюсь, она найдет необходимую поддержку у брата. Вот закончится процесс – отправлю свое прошение. С этой минуты мы сможем жить каждый своей жизнью.

– Тогда поторопись написать и отправить: процесса не будет!

Голос маркизы звучал драматически, и Альдо, посмеиваясь про себя, подумал, что порой его любимая старенькая тетушка донельзя бывает похожа на Сару Бернар в преклонные годы – глубокий вибрирующий голос, валик белоснежных волос с редкими рыжеватыми прядями, оттеняющими совсем еще молодые зеленые глаза... Даже платье покроя «принцесс» из лилового муара с маленьким треном было из той эпохи. Маркиза де Соммьер свято хранила верность моде, начало которой положила много лет назад королева Англии Александра, и мода эта наилучшим образом шла к ее высокой худощавой фигуре. Она всегда носила на шее целую коллекцию длинных золотых цепочек с жемчужинками, эмалевыми вставками и миниатюрными драгоценными камнями, причем коллекция менялась в зависимости от цвета наряда старой дамы. На одной из цепочек висел неизменный лорнет. Сейчас маркиза сидела очень прямо в обитом темно-зеленым бархатом кресле и напоминала то ли картину кисти Ла Гандара, то ли портрет китайской императрицы, который князь однажды с восторгом рассматривал в витрине магазина своего друга – антиквара с Вандомской площади Жиля Вобрена.

Рядом с этой величественной особой ее чтица – рабски преданная маркизе дальняя родственница, напротив, заставляла вспомнить полуосыпавшуюся пастель, до того была бесцветна. Длинная и тощая старая дева с бледно-желтыми кудряшками и такими веками, что из-под них были едва видны желтовато-серые глаза – временами очень живые, – длинным острым носом, который Мари-Анжелина, как никто, умела совать в чужие дела. Свободная из-за своей внешности от какой бы то ни было собственной личной жизни, эта удивительная особа обожала потихоньку вмешиваться в то, что ее совсем не касалось, обнаруживая при этом качества, достойные применения на набережной Орфевр. В роли детектива она успела оказать князю Морозини уже не одну услугу, и он умел ценить ее талант. Мадам де Соммьер протянула свою царственную руку:

– План-Крепен! Газету!

Словно бы ниоткуда, а вероятнее всего, из кармана, затерявшегося в ее пышных юбках, Мари-Анжелина вытащила то, о чем ее просили: номер «Морнинг пост», датированный позавчерашним днем. Мадам де Соммьер, не удостоив газету и взглядом, тотчас же передала ее племяннику. Три колонки на первой полосе венчал громадный заголовок: «Смерть в тюрьме».

Альдо с удивлением прочел, что граф Солманский, который должен был предстать перед судом Олд-Бейли на следующей неделе, покончил жизнь самоубийством. Он отравился огромной дозой «веронала», два пустых флакона от которого были обнаружены вместе с письмом, где «благородный поляк» заявлял, что предпочитает отчитаться за свои преступления перед Богом, а не перед людьми, и поручал своим детям позаботиться о спасении его души. Он умолял, чтобы его останки были переданы сыну Сигизмунду и чтобы тот отвез тело в Польшу, где граф найдет успокоение в земле своих предков...

– Его предков! – не удержался Альдо. – У старого мошенника там их никогда не было! Он же русский.

– Раз он приобрел имя и титул, может быть, он позаботился заодно и о семейном склепе? – предположил Видаль-Пеликорн, наливая мадам де Соммьер бокал шампанского – ее любимого напитка, который она обязательно пила каждый вечер.

Морозини тем временем продолжал изучать газету.

– Это позавчерашний номер.

– Я его купила вчера, – уточнила Мари-Анжелина. – Требуется по крайней мере день, чтобы английская газета попала в Париж.

– Наверное. Но меня интересует не это. Когда, ты сказал мне, Анелька прибыла сюда? – обернулся он к другу.

– Кажется, дней пять назад.

– Действительно, пять дней, – подтвердила План-Крепен.

И добавила, что в начале прошлой недели ее внимание привлекло необычное оживление в соседнем доме, где с момента смерти сэра Эрика Фэррэлса обитали лишь привратник и его жена. Ничего особенно выдающегося, но были открыты окна, распахнуты ставни, можно было уловить легкий шум, производимый людьми, занятыми, по-видимому, уборкой.

– Мы тогда подумали, – сказала мадам де Соммьер, – что дом готовят к визиту возможного покупателя, но в своем излюбленном справочном бюро План-Крепен кое-что удалось разведать...

Вышеупомянутое «справочное бюро» было не чем иным, как утренней шестичасовой мессой в церкви святого Августина, где собирались наиболее набожные прихожанки, среди которых было немало кормилиц, компаньонок, кухарок и горничных из этого богатого буржуазного квартала. Мари-Анжелина, приложив немало изобретательности, в конце концов завязала знакомство с большинством этих добрых женщин и черпала из разговоров с ними сведения, почти всегда оказывавшиеся весьма полезными. На этот раз новость сообщила кузина привратницы из особняка Фэррэлса, служившая в доме одной престарелой баронессы на авеню Ван Дейка, где в ее обязанности входило лишь кормление бесчисленных кошек и игра в триктрак с хозяйкой...

Эта благочестивая особа излила исполненной сочувствия Мари-Анжелине жалобы своей родственницы, для которой с возрождением закрытого в течение двух лет особняка заканчивался сладостный период ничегонеделания. Но самое худшее – хозяйка и слышать не хотела о том, чтобы как в прежние дни нанять многочисленную прислугу. Пришедший из Англии на бумаге с гербом Гросвенор-сквер приказ гласил, что пребывание хозяйки в доме не будет долгим: она просто пожелала окунуться на несколько дней в былую атмосферу. А поскольку она привезет с собой камеристку, одной горничной достаточно, остальную работу по дому следует выполнять самой привратнице и ее супругу, способному также взять на себя обязанности шофера.

– Что за безумная мысль! – вздохнул Морозини. – Зачем явилась сюда эта женщина, носящая теперь мое имя, под своей прежней фамилией? Я узнал, что она уехала из Венеции, получив письмо из Лондона...

– Должно быть, ей сообщили, что начинаются слушания по делу, и она захотела быть поближе к отцу, – попытался объяснить Адальбер. – Ведь вернуться в Англию ей было бы затруднительно.

– Из-за того, что шеф полиции Уоррен и, естественно, Джон Сэттон убеждены, что она отравила Фэррэлса, а также из-за угроз, которые она, по ее утверждению, получала от поляков? По-моему, это не выдерживает никакой критики. Имея такие средства, какими располагают и она сама, и ее брат, вполне можно найти надежное убежище в Лондоне. Насколько я понимаю, Сигизмунд в связи с последними обстоятельствами вернулся из Америки и, конечно, мог бы тайно приютить ее. Тем более что теперь у нее итальянский паспорт, и я не вижу причин, зачем бы полякам или даже Скотленд-Ярду интересоваться некоей княгиней Морозини!

– Может, Скотленд-ярду и незачем, но к самому Уоррену это никак не относится! Имя «Морозини» ему кое-что говорит. Помимо дружбы, которая вас связывает, не забудь: он же сам арестовывал у тебя в доме твоего тестя, вдоволь набегавшись за ним по всей Европе...[9]

– Хотелось бы мне съездить в Лондон, – пробормотал Альдо. – Хотя бы чтобы поболтать с Уорреном. Что ты об этом думаешь?

– Неплохая идея. Погода прекрасная, море должно быть спокойным, по крайней мере тебя ждала бы приятная прогулка.

– Если хотите знать мое мнение, – вмешалась маркиза, – лучше, чтобы один из вас понаблюдал за тем, что происходит у моих соседей. На мой взгляд, там творится нечто странное.

– Прежде всего необходимо узнать, каким образом «леди Фэррэлс» предугадала самоубийство своего отца. Полагаю, что братец Сигизмунд нашел возможность поставить ее об этом в известность, не дожидаясь, пока делом займется пресса. Может быть, ваша приятельница способна ответить на этот вопрос? – добавил князь, обращаясь к Мари-Анжелине.

Лицо старой девы приняло выражение кошки, внезапно наткнувшейся на миску со сливками.

– Конечно. Кое-что могу сказать вам сразу: вчера эта «леди», как и каждое утро, послала свою польку за английскими газетами и прочитала их абсолютно спокойно, без малейшего волнения. Странно, а?

– Да уж куда странней! Но скажите, Мари-Анжелина, неужели ваша привратница коротает жизнь у замочной скважины? В противном случае, откуда бы ей все это знать?

– Ну, не без этого, конечно. Но в основном она находится в доме под предлогом того, что должна наблюдать за тем, как исполняет свои обязанности горничная: ведь она сама ее выбрала. Так что никто не возражает против ее присутствия.

– И она сама видела, как леди Фэррэлс читала газету?

– «Читала» – слишком сильно сказано! Глянула на нее, потом бросила на стол. А ведь сообщение о самоубийстве ее отца было на первой странице, и она никак не могла его не заметить!

Воцарилось молчание. Мужчины размышляли, мадам де Соммьер мирно допивала второй бокал шампанского, а Мари-Анжелина ерзала на стуле.

– Так что же будем делать? – не утерпела она.

– Пока что поужинаем, – решил за всех Альдо.

И правда, в эту самую минуту появился Теобальд, важный, словно архиепископ, и объявил, что ужин для господ подан. Общество перешло к столу.

Но никто не был голоден настолько, чтобы ради еды прервать обсуждение столь волновавшей всех темы. Ловко очищая сложенных пирамидой раков, старая маркиза неожиданно дала очень дельный совет:

– На вашем месте, господа, я распределила бы обязанности. По-моему, будет правильно, если один из вас отправится в Лондон – разнюхать, что там за душой и на уме у шефа полиции Уоррена, а другой в это время станет из моего дома наблюдать за тем, что происходит в соседнем. Если мне не изменяет память, дорогой Альдо, тебе уже приходилось – одному или с План-Крепен – осуществлять вылазки, которые всегда оказывались весьма полезными. Признаюсь, меня очень заинтриговали поступки твоей так называемой супруги...

– Я не только не возражаю, но целиком поддерживаю ваш план. Но почему в таком случае мне нельзя было сразу приехать к вам?

– Средь бела дня, чтобы все увидели? Ты слишком скромен, мальчик мой, тебе пора бы знать, что твои приезды и отъезды никогда не остаются незамеченными. Всегда найдется какая-нибудь женщина, которая обратит на тебя внимание...

– Не будем преувеличивать!

– Я только констатирую факт. И не надо без конца прерывать меня! Я хочу предложить тебе перебраться в мой дом потихоньку и лучше всего ночью.

– Какие у нас всегда прекрасные идеи! – воскликнула Мари-Анжелина, употребив множественное число первого лица, как всегда, когда говорила о своей патронессе. Перед компаньонкой забрезжило увлекательное приключение, сулившее нарушить монотонность ее существования, и она была просто в восторге.

– И впрямь прекрасная мысль – согласился Альдо. – Очень умно придумано. – И добавил, обернувшись к другу, который ополаскивал пальцы в специально приготовленной для этого мисочке: – Как тебе понравится перспектива прогуляться к Уоррену? Хочешь его навестить?

– Не только хочу, но вот уже целых три минуты только об этом и думаю! – заявил тот. – И отбываю завтра. А ты?

– Почему бы и не сегодня ночью? Сиприен привез вас в экипаже, тетя Амелия?

– Да, и должен заехать за нами в одиннадцать. План-Крепен, идите позвоните домой, чтобы приготовили постель для месье Альдо.

Ужин закончился, и шаги «придворного кучера» маркизы возвестили о том, что карета подана. Верная образу жизни своей юности, мадам де Соммьер ездила в «бензиновой повозке» только когда не было другого выхода, предпочитая передвигаться по городу в экипаже, запряженном отличной упряжкой. Альдо отправился к себе в комнату сменить смокинг на что-нибудь более подходящее для того, чтобы свернуться калачиком на полу экипажа. Он захватил с собой несессер с туалетными принадлежностями, спустился по лестнице и, убедившись, что на улице нет ни одной живой души, проскользнул в карету, которую Сиприен заботливо поставил подальше от фонарей. Спустя несколько минут к нему присоединились две дамы, заботливо поддерживаемые Адальбером, а еще через четверть часа тайный пассажир без приключений высадился во дворе особняка де Соммьер, как только за экипажем закрылись ворота.

О том, чтобы идти спать, не могло быть и речи – слишком рано. И, устроив тетю Амелию в маленьком лифте, позволявшем ей подниматься наверх минуя лестницу, Альдо отправился в зимний сад, служивший продолжением большой гостиной, чтобы выпить там стаканчик и спокойно поразмышлять.

Странное чувство охватило его. Почти ровно два года назад он, сидя здесь же, сгорал от желания совершить набег на соседний особняк и вырвать оттуда даму своего сердца – прелестную хрупкую Анельку Солманскую, которую алчный и властолюбивый отец отдал «минотавру» – торговцу оружием, богатому, могущественному и уже весьма немолодому сэру Эрику Фэррэлсу.[10] И вот теперь практически в тех же самых декорациях действовали те же, но изменившиеся до неузнаваемости персонажи. Эрик Фэррэлс заплатил жизнью за свою чересчур запоздалую любовь. Что же до женщины, которую Альдо так страстно желал тогда, то она превратилась в княгиню Морозини с помощью бессовестного шантажа, а от жестокой и пылкой страсти из разряда тех, что пожирают сами себя, не осталось ничего, совсем-совсем ничего...

И вот этой ночью она снова была в особняке Фэррэлсов, отделенная от князя всего двумя стенами. Кто знает, что она делает – может быть, спит, хотя это маловероятно, ведь Анелька всегда была ночной птичкой. В Венеции, если она не уходила куда-нибудь – по преимуществу одна, ибо Альдо вовсе не стремился демонстрировать публике прочность своего семейного союза, – в ее спальне допоздна горел свет. Она болтала там со своей горничной Вандой, покуривая, играя в карты и даже порой попивая шампанское, от чего Чечина постоянно тихо кипела.

– Мало того что она шлюха, так она еще и пьет! – ворчала верная кухарка. – Княгиня Морозини – пьяница, такого мы еще не видывали!

На самом деле Анелька, похоже, пила более чем умеренно, во всяком случае, днем ее поведение не носило никаких следов ночных возлияний.

Вспомнив о спиртном, Альдо поднялся, чтобы подлить себе еще, но садиться уже не стал. Охваченный внезапным желанием узнать, что творится по соседству, он тихонько открыл балконную дверь, спустился по ступенькам в сад и подошел к ограде, откуда был хорошо виден особняк Фэррэлсов. Как он и предполагал, в окнах первого этажа (там, он это хорошо помнил, располагалась маленькая гостиная) горел свет. Решение пришло внезапно: он хочет увидеть, и увидит! Альдо вернулся в дом, поставил бокал на стол и бесшумно двинулся к кустам рододендрона, гортензий и бирючины, образовывавших вместе с невысокой решеткой границы между двумя владениями.

Ему не в первый раз доводилось преодолевать эту естественную преграду. Он уже пробирался здесь в тот вечер, когда Эрик Фэррэлс вступил в брак с прекрасной полькой, и именно тогда ему чуть не свалился на голову Адальбер Видаль-Пеликорн, приглашенный на торжественный прием, но обосновавшийся на балконе второго этажа с целью, вовсе не подходящей для гостя на светском приеме.[11] Теперь опасаться было нечего. Адальбер скорее всего в этот самый момент пакует чемодан, чтобы ехать в Лондон.

Потихоньку пробравшись через кусты, Морозини на цыпочках приблизился к окнам. Зрелище, открывшееся ему, было мирным, почти интимным. Анелька сидела на кушетке, поджав под себя ноги, – как хорошо Альдо помнил эту ее привычку, – курила и с кем-то разговаривала. С кем – удалось разглядеть не сразу. Сперва ему показалось, что с Вандой, и, чтобы убедиться в этом, венецианец перебрался к соседнему окну. И еле сдержал возглас удивления: в кресле, так же, как Анелька, с сигаретой, расположился мужчина, и этот мужчина был не кто иной, как Джон Сэттон – незаконный сын Фэррэлса и заклятый враг Анельки! Человек, заявлявший, что может доказать: это она убила своего мужа! Чего ради он сидит там, развалясь, словно у себя дома, и даже улыбается молодой женщине, рассматривая ее с явным удовольствием? Правда, верная себе, Анелька действительно была изумительно хороша в ярко-розовом крепдешиновом платье, отделанном блестящими бусинками, в платье, которое было едва ли длиннее сорочки и отнюдь не напоминало траурное. Впрочем, никакой сорочки она и не носила. Две совсем узенькие бретельки придерживали шелковую ткань на груди, так же свободной от всяких стеснений.

Окна были закрыты, и расслышать, о чем говорят эти двое, было невозможно, тем более что говорили они негромко. Только звонкий смех Анельки проникал сквозь стекла. Внезапно мизансцена переменилась: Сэттон бросил недокуренную сигарету в пепельницу, встал, подошел к кушетке, взял Анельку за руки, поднял ее, а затем обнял – с неистовством, выдававшим овладевшее им безумное желание. Он осыпал поцелуями тонкую шею, а она таяла в его объятиях, но когда ему захотелось покорить последний бастион – избавиться от тонкого платья, молодая женщина легонько оттолкнула его, смягчив, впрочем, суровость жеста улыбкой и легким поцелуем в губы. Затем она взяла Сэттона за руку и направилась вместе с ним к двери. Чуть позже осветилось окно центрального балкона на втором этаже – там, как было известно Альдо, находилась спальня леди Фэррэлс.

Морозини стоял на прежнем месте не двигаясь и сам удивлялся полному отсутствию реакции со своей стороны. По закону эта женщина была его женой, и вот сейчас она делит постель с другим мужчиной, а это не вызывает у него никаких чувств, кроме затаенного гнева, смешанного с отвращением. Куда естественнее было бы разбить окно, ворваться туда, наброситься на парочку и как следует отдубасить своего соперника, облегчив таким образом душу. Вот только Сэттон не был ему соперником. Поскольку сам Альдо больше не любил, да и Сэттон оказался просто несчастным дураком, еще одним, кто, как и он сам когда-то, попал в ловушку, подстроенную лукавой сиреной, умевшей играть на струнах своего тела, как другие играют на струнах гитары.

Так что самым правильным сейчас было оставаться в тени и внимательно наблюдать за тем, что еще выкинет эта странная любовная парочка.

Пробираясь обратно сквозь цветущие кустарники, Альдо внезапно сообразил: через несколько часов Адальбер отправится на встречу с Гордоном Уорреном, и необходимо любым способом дать ему знать, что Джон Сэттон перешел во вражеский лагерь. Это помогло бы избежать многих неприятностей и, кто знает, может, и принесло бы шефу полиции какую-то пользу. Вернувшись в особняк маркизы, Морозини обнаружил, что Мари-Анжелина сидит на лестнице, обхватив руками колени. Верная компаньонка решила не ложиться спать, пока его нет дома!

– Что-нибудь увидели?

– Да... и об этом надо немедленно сообщить Видаль-Пеликорну. Телефон по-прежнему в привратницкой?

– Разумеется. Мы не меняем своих взглядов.

Дело в том, что маркизу де Соммьер просто ужасала мысль о том, что какая-то дурацкая машинка может вызвать ее звонком, будто простую служанку. Понимая, однако, что телефон в повседневной жизни не только полезен, но, можно сказать, просто необходим, она в конце концов примирилась с его существованием, но сослала аппарат в сторожку. К сожалению, Альдо никак не мог рисковать, посвящая слуг в свои семейные неприятности.

– Ну что ж, значит, придется идти на улицу Жуффруа!

– Это неразумно! Мы приняли столько предосторожностей, чтобы тайно привезти вас сюда. А если вас заметят соседи?

– Поверьте, это совершенно исключено, – усмехнулся венецианец. – Дайте мне ключ, я ненадолго.

Через несколько секунд он уже шагал в направлении улицы Жуффруа, пожалев только о том, что парк закрыт и нельзя сократить дорогу. Впрочем, для такого тренированного мужчины, как Морозини, вовсе не составляло труда преодолеть этот путь.

Единственным приключением стало то, что ему долго не открывали. Адальбер и его лакей, видимо, крепко спали, ожидая часа, когда надо будет ехать на вокзал. Прошло немало времени, пока из-за двери раздался сонный голос археолога, весьма нелюбезно поинтересовавшегося, кто там.

– Это я, Альдо! Открой, пожалуйста, мне надо с тобой поговорить!

Дверь распахнулась.

– Какая муха тебя укусила? Знаешь, который час?

– Для важных вещей время суток не имеет значения! Я только что видел, что происходит в доме Фэррэлсов.

– И что же там такое происходит?

– Я видел свою жену в сильно декольтированном вечернем платье, млеющую в объятиях ее злейшего врага – Джона Сэттона!

– Что-что?! Ну-ка иди сюда, сейчас сварю кофе – спать мне сегодня не придется...

Пока Альдо молол кофе, Адальбер поставил на огонь воду, достал чашки и сахар.

– Можешь заодно принести и свой кальвадос, – пробурчал князь. – Мне нужно подкрепиться.

– Ты их видел? – спросил Видаль-Пеликорн, тревожно взглянув на друга.

– Как тебя... Разве что они были чуть-чуть подальше... Они уединились в маленькой гостиной, а я стоял за окном, там, где ты когда-то свалился мне на голову. После... после непродолжительного обмена любезностями они взялись за ручки, как примерные детишки, и пошли наверх, дабы насладиться главным блюдом...

– А ты? Что ты сделал?

Морозини поднял на друга глаза, из серо-стальных ставшие зелеными:

– Ничего. Ровным счетом ничего!.. Ты хочешь знать, что я ощущал? Короткую вспышку гнева, почти сразу же погашенную отвращением. И – ни малейшей боли. Если моим чувствам требовалась проверка, то сегодня она состоялась. Эта женщина мне противна. Что, впрочем, не означает, будто ей сойдет с рук все, что она делает сейчас, будучи моей женой. Она мне за это заплатит!

Вздох облегчения, который испустил Адальбер, мог бы поднять в воздух воздушный шар средних размеров.

– Уфф!.. Так-то лучше! Прости, что возвращаюсь к этому. Но как она была одета – скажи-ка еще раз!

– В какую-то розовую шелковую тряпку, всю в блестящих бусинках, а под ней – ничего.

– И это спустя всего два дня после того, как она узнала о смерти отца? Интересное поведение! В любом случае, ты правильно поступил, что пришел. Мы с Уорреном посоветуемся, какие выводы можно сделать из такого поворота во взглядах Сэттона.

– Ну, поворот – это, наверное, сильно сказано: даже собираясь отправить ее на виселицу, он признавался, что испытывает к ней сильное влечение. А позже Анелька рассказывала, что он предлагал ей выйти за него замуж, когда нашел ее в Нью-Йорке. А она-де добродетельно отказалась. Разумеется, потому, что любила меня. Такова была предназначенная мне версия...

– Поди разберись в истинных чувствах этой женщины! Может, она тебя и любит, то есть и тебя тоже?

– Да брось ты, мне на это наплевать!

Сформулировав таким образом свое кредо, Альдо проглотил чашку кофе, сдобрив ее крепким кальвадосом, пожелал другу доброго пути и отправился обратно на улицу Альфреда де Виньи. Теперь можно было не особенно торопиться, но и медлить тоже не стоило: Морозини сообразил, что забыл кое о чем спросить План-Крепен.

Волновался он зря: старая дева и не думала ложиться спать. Она просто перешла с одной лестницы на другую и теперь, положив голову на колени, поджидала возле лифта.

– Ну как? – встрепенулась она. – Все в порядке?

– Почти. Но я хочу попросить вас об услуге. Вы ведь утром пойдете к мессе?

– Естественно. Сегодня праздник святой Петрониллы, девственницы и мученицы, – пояснила эта своеобразная христианка.

– Постарайтесь узнать, не приехал ли вчера кто-нибудь к Фэррэлсам... Мужчина... – И чтобы избежать лишних вопросов, добавил: – Расскажу все чуть позже. Сейчас мне абсолютно необходимо отдохнуть... и вам тоже.


Во время завтрака, за которым по традиции обязательно собирались все домочадцы, Альдо получил нужные ему сведения: действительно, позавчера из Лондона прибыл некто, но в этом не было ничего необычного, потому что это был секретарь покойного сэра Эрика Фэррэлса, пожелавший встретиться с вдовой, чтобы обговорить с ней дела. Он уезжает сегодня утром...

– А она? Тоже уедет?

– Ни в коем случае. Больше того, я думаю, она ждет новых гостей, потому что поручила своей польке заготовить кучу провизии...

– Но как ваша партнерша по триктраку смогла так быстро узнать о том, что происходит в особняке? Или тамошняя привратница тоже была в церкви?

– С ней это случается, но не в том дело. Главное, мадемуазель Дюфур – так зовут мою знакомую – каждое утро заходит в особняк Фэррэлсов, чтобы там по-человечески позавтракать, – без этого ей трудно было бы выполнить свою задачу. Понимаете, ее хозяйка под предлогом того, что ей приходится содержать три десятка кошек, отыгрывается на себе самой и компаньонке – обеим перепадают жалкие крохи. А у мадемуазель Дюфур отличный аппетит. Ну вот, благодаря этому мы и имеем то, что имеем...

– Кого же, по-вашему, может ожидать эта женщина? – спросила госпожа де Соммьер, внимательно слушавшая весь разговор, прихлебывая кофе с молоком мелкими глотками.

– Может быть, брата с женой? Если они получили разрешение доставить тело Солманского в Польшу, им никак не миновать Парижа – ведь гроб придется отправлять «Северным экспрессом». Значит, им нужно будет где-то дождаться поезда.

– Столько продуктов для двух человек на пару часов? – Мари-Анжелина скорчила гримасу сомнения. – А по-моему, как говорят у нас в Нормандии, нужно пристальнее следить за этой женщиной – еще больше, чем обычно, дорогой мой князь! Днем это просто, но по ночам предлагаю вам, сменяя друг друга...

– План-Крепен! – воскликнула маркиза. – Вы опять собираетесь скакать по крышам?!

– Именно так. Но нам не следует об этом беспокоиться, туда легко влезть. А потом, надо сказать, я это обожаю! – добавила старая дева с восторженной улыбкой.

– Ба! – маркиза возвела глаза к небу. – Ладно, по крайней мере, скучно не будет!

Собравшись к послеобеденной мессе, добровольная помощница Альдо получила новую возможность удовлетворить любопытство. Не успела она выйти из особняка де Соммьер, чтобы направиться в церковь святого Августина, как перед домом, в высшей степени интересовавшим ее, остановилось такси. Из машины вышли трое: темноволосый худощавый молодой человек, про которого можно было бы сказать, что у него приятная наружность, если бы он не держался столь спесиво; юная блондинка, одетая довольно изящно, но чересчур экстравагантно; и, наконец, весьма пожилой, усатый и бородатый мужчина, носивший монокль и опиравшийся на палку, от чего его спина казалась еще более сгорбленной.

Мари-Анжелина почувствовала непреодолимую потребность задержаться поблизости от новоприбывших. Она принялась лихорадочно шарить в сумочке, как будто спохватилась, что забыла дома что-то важное. Это позволило ей оставаться в двух-трех метрах от «гостей», которые, впрочем, не обращали на нее никакого внимания.

– Приехали? – спросила молодая женщина. Гнусавый акцент выдавал ее происхождение – с противоположного берега Атлантики.

– Да, дорогая, – ответил младший из мужчин, акцент которого наводил на мысль скорее о Центральной Европе. – Будьте добры, позвоните. Не понимаю, почему не открыли ворота заранее. Дядя Болеслав может простудиться...

Сияло солнце, и весеннее тепло царило в Париже, но старик и правда выглядел совсем обессиленным.

– Господину надо было остаться в машине, – сказал шофер, видимо, пожалев дрожавшего пассажира. – Я бы мог заехать во двор...

– Да что об этом говорить, друг мой, бесполезно! Ах, вот и открывают! Заплатите, пожалуйста, этому человеку, Этель. Обопритесь на мою руку, дядя Болеслав! Ах, вот и Ванда! Она займется багажом...

Полька-камеристка засуетилась вокруг прибывших. Решив, что уже увидела и услышала достаточно, Мари-Анжелина словно бы в досаде стукнула себя по лбу, закрыла сумочку и, развернувшись, со всех ног ринулась обратно.

Со скоростью ветра она пронеслась по гостиным и ворвалась в зимний сад, где мадам де Соммьер устраивалась по вечерам, чтобы выпить свой неизменный бокал шампанского. Сидевший рядом с ней Альдо погрузился в найденную им в библиотеке книгу, в которой описывались сокровища австрийских императоров, и в частности Рудольфа II. Впрочем, список был неполным, это признавал сам автор, да иначе и быть не могло – ведь в коллекцию императора входило немыслимое количество ценностей, большая часть которых была продана или украдена после его смерти. Князь-антиквар не в первый раз интересовался этим невообразимым скоплением причудливых вещей, где рядом с чудесными картинами и изумительными драгоценностями числились корни мандрагоры, какие-то странные эмбрионы-уродцы, василиск, индейские перья, замурованная в хрустальную глыбу фигурка черта, кораллы, окаменелости, камни, помеченные кабалистическими знаками, зубы кашалота, рога носорогов, череп с бронзовым колокольчиком, чтобы вызывать духов умерших, хрустальный лев, железные гвозди якобы от Ноева ковчега, редкие манускрипты, огромный безоар, доставленный из португальской Индии, черное зеркало Джона Ди – знаменитого английского мага и Бог знает что еще, подогревавшее страсть монарха, в котором родовая меланхолия Габсбургов выработала склонность к колдовству и некромании.

В том, что все это разлетелось по миру, не было ничего удивительного, однако можно было надеяться, что хотя бы о самых ценных камнях останутся какие-нибудь сведения, а рубин должен был находиться среди драгоценнейших... И все-таки в перечне его не было.

Бурное вторжение донельзя взбудораженной Мари-Анжелины заставило Морозини прервать свои изыскания. Выслушав точное описание прибывших, Альдо без труда идентифицировал двоих: это были, вне всякого сомнения, Сигизмунд Солманский и его американская супруга. А вот фигура «дяди Болеслава» представлялась абсолютно загадочной по той хотя бы причине, что князь до сих пор никогда, ни единого раза о таком не слыхивал.

– Опишите-ка мне его еще разок, – попросил он Мари-Анжелину, и она принялась рассказывать все сначала с еще большим жаром.

– Вы говорите, он на вид некрепкий и ходит согнувшись? А как вам кажется, какого роста он может быть на самом деле?

– Тебе что-то пришло в голову? – полюбопытствовала мадам де Соммьер.

– Я... еще не знаю... Внезапное появление этого типа, имя которого ни разу не упоминалось даже на свадьбе Фэррэлса, где собрался весь свет, кажется мне очень странным. Кроме того, когда покупают фамилию, она не может распространяться на всю семью... на братьев... А Солманский по происхождению был русским!

– Что за глупости ты болтаешь! Это может быть дядя по материнской линии!

– М-м-м... Ну да. Действительно, может быть. Хотя мне с трудом в это верится. Помнится, Анелька как-то говорила, что у нее нет никакой родни со стороны матери.

– Так что же вы предполагаете? – Мари-Анжелина всегда готова была кинуться по самому фантастическому следу. – Что он не совсем умер, покончив жизнь самоубийством в Лондоне, или что чудесным образом воскрес?

– Еще одна начала бредить! – воскликнула маркиза. – Поймите, дитя мое, когда кто-то умирает в тюрьме, в какой бы стране это ни случилось, если только не в самой дикой, обязательно делается вскрытие. Ну, не сходите же с ума!

– Вы правы! – воскликнул Альдо. – Мы оба бредим, как вы сказали. И все же я многое дал бы, чтобы понять, что происходит в этом доме...

– Чувствую, что нам предстоит волнующая ночь! – с удовлетворением объявила Мари-Анжелина.

Однако, к ее огромному разочарованию, впрочем, как и к разочарованию Альдо, заглянуть в соседний дом оказалось совершенно невозможно. Хотя вечер выдался очень теплым, все окна были наглухо закрыты, а занавеси задернуты, в чем Морозини смог убедиться, спустившись в сад выкурить сигарету. В комнатах первого и второго этажей зажгли свет, это можно было заметить по ярким полоскам вдоль кромки штор. Экспедиция на крыши после полуночи тоже ничего не дала. Альдо махнул рукой и отправился спать, предоставив упрямой Мари-Анжелине прогуливаться в обществе окрестных кошек по кровлям среди водосточных желобов. Она спустилась вниз лишь с наступлением дня и так заторопилась в церковь, что явилась туда задолго до того, как ее открыли.

Зато с мессы компаньонка вернулась радостная и сообщила огромное количество информации. Вероятно, в награду за бессонную ночь фортуна распорядилась так, что привратница особняка Фэррэлсов тоже явилась к утренней службе. Эта достойная женщина сочла правильным прийти помолиться за упокой души несчастного, чьи останки находились в камере хранения Северного вокзала в ожидании европейского экспресса, который отвезет их на родину сегодня вечером. Но самыми интересными оказались сведения о том, что леди Фэррэлс – положительно, все сговорились называть ее так! – не будет сопровождать тело своего отца, как можно было предполагать. Она задержится в Париже, чтобы позаботиться о престарелом господине, которого слишком утомило путешествие.

– Я, разумеется, спросила, приглашали ли к нему врача, – добавила Мари-Анжелина, – но мне ответили, что в этом нет необходимости, поскольку через несколько дней он и сам поправится.

– И что же наша прелестная Анелька собирается делать со своим дядюшкой, когда он поправится? – спросила мадам де Соммьер. – Отвезет его в Польшу?

– Я думаю, мы узнаем об этом в ближайшие дни. Надо вооружиться терпением.

– У меня его не так уж много, – проворчал Морозини, – а времени еще меньше. Надеюсь только, что ей не придет в голову отвезти его в Венецию. Со дня свадьбы она знает, как я отношусь к ее семье.

– Ну конечно, она не решится! Не беспокойся!

– Трудно сказать! Этот дядя Болеслав совсем мне не нравится.

Поводов для оптимизма стало еще меньше, когда из Лондона вернулся Адальбер. Он был не столько обеспокоен, сколько задумчив.

– Никогда бы не подумал, что у такого страшного злодея и убийцы, как Солманский, к тому же почти приговоренного к повешению, могут быть подобные связи! Впрочем, Уоррен тоже удивился. Похоже, после смерти Солманского единственной заботой британского правосудия стало утешение его семьи. Перед Сигизмундом и его женой распахнули двери тюрьмы, им выдали тело самоубийцы. Они настояли, чтобы не делали вскрытия. Им-де оно внушает ужас, а результата все равно никакого: всем известно, что причина смерти – отравление вероналом. Один Уоррен остался недоволен: он твердо придерживается правил и обычаев и не терпит приказов...

– Когда утешали скорбящих членов семьи, упоминалось ли имя дяди Болеслава?

Светло-голубые глаза Видаль-Пеликорна стали еще круглей.

– А это что еще за птица?

– Как? В Лондоне ничего не слышали о дяде Болеславе? Каким же образом тогда он появился здесь вместе с Сигизмундом и его женой, которые проявляли о нем бесконечную заботу, поскольку старик выглядел совсем больным?

– В жизни не слышал о таком! И где же он теперь?

– По соседству, – язвительно улыбнулся Морозини. – Юная чета прибыла сюда лишь на сутки – до отхода «Северного экспресса», оставив гроб на хранение на вокзале. Однако, приехав в Париж вместе с дядей Болеславом, уедут они без него. Бедняга страшно измучен, он нуждается в отдыхе и неусыпной заботе. Это и обеспечивает ему в данный момент моя дорогая женушка, прежде чем увезти... не знаю, в каком направлении, но, надеюсь, не в мой дом.

– Ну и дела!

Адальбер прикрыл глаза, так что из-под опущенных ресниц виднелись лишь тоненькие блестящие полоски. Одновременно он сморщил нос, словно собака, вынюхивающая след. Саркастический тон друга заставил его призадуматься.

– Мне пришла в голову одна идея, – через некоторое время проговорил он. – Интересно, а тебе случайно не приходила такая же? Это выглядит бредом, но у таких людей правда еще невероятнее бреда...

– Говори! Я скажу, то это или не то.

– О, все очень просто! Солманский принял не веронал, а какое-то лекарство, которое ввело его в состояние каталепсии. Поверив в его смерть, власти любезно отдали останки безутешной семье, а оказавшись во Франции, покойник вылез из ящика в обличье дяди Болеслава...

– Оно самое! Хотя я повторяю себе, что это чертовски трудно осуществить...

– Ты забываешь о деньгах! Эти люди очень богаты: помимо наследства Фэррэлса, из которого, как ты говорил, твоя дражайшая супруга получила большую часть, существует еще американская жена Сигизмунда, и она – насколько мы знаем этого типа, – должно быть, отнюдь не нищенка. Сколько времени, на твой взгляд, пробудут здесь Анелька и ее «дядюшка»?

В течение следующих трех дней Альдо, оставаясь затворником у тети Амелии, буквально грыз удила, поглощая все, что находил интересного в библиотеке, или часами обсуждая с Адальбером возможные пути рубина после его появления в Праге. Первым делом они написали Симону Аронову, сообщив ему новости и умоляя пролить на них хоть какой-то свет. В ожидании ответа Морозини превратился в комок нервов, не в силах ни расслабиться, ни отдохнуть, и только по ночам спускался в сад, чтобы понаблюдать за редкими передвижениями в соседнем доме. А Мари-Анжелина не пропускала ни одного вечера, бегая по крышам в надежде, впрочем, всегда тщетной, что-то обнаружить. Обитатели особняка Фэррэлсов решительно не желали открывать окна и раздвигать занавеси, а в такую теплую погоду это могло означать только одно: им есть что прятать.

Дом представлял собой подлинный островок тишины посреди Парижа, буйно веселившегося на непрекращающемся празднике в честь VII Олимпиады и столь же бурно переживавшего все, что происходило с правительством, шедшим к своему краху вместе с президентом Александром Мильераном. Так продолжалось три дня. На четвертое утро Мари-Анжелина бегом прибежала из церкви: она узнала, что леди Фэррэлс и «дядя Болеслав» отбывают из Парижа вечером следующего дня «Арльберг-экспрессом». Узнав новость по телефону, Видаль-Пеликорн бросился к Куку и взял купе в спальном вагоне для мадемуазель дю План-Крепен. Куда именно направлялась странная пара, точно известно не было, и билет для Мари-Анжелины на всякий случай взяли до Вены.

И все-таки Адальбера мучили сомнения: ведь если «дядя Болеслав» и впрямь Солманский, как же он решится пересечь австрийскую границу?

– Загримированный и с фальшивыми бумагами? Почему бы и нет? – отвечал ему Альдо. – Наш друг Шиндлер,[12] должно быть, знает о самоубийстве и вряд ли коротает время, гуляя вокруг пограничного столба. Ясно одно: она везет его не ко мне. Поскольку у нашей парочки нет никаких причин подозревать, что за ними шпионят, они вполне могут проехать через Симплон.

На следующий вечер, гордая отведенной ей ролью, Мари-Анжелина заняла место в том же спальном вагоне, что и Анелька с «дядей». И опять потекли часы ожидания, тем более тягостного для Морозини, что он беспокоился о том, что его посланница рискует снова не сомкнуть ночью глаз. Однако тетя Амелия поспешила успокоить его:

– Ты же знаешь Мари-Анжелину: то, что она вознамерилась выведать, от нее не скроешь. Держу пари, уже через полчаса после отхода поезда она будет точно знать, куда направляются наши приятели.

И действительно, в понедельник утром звонок из Цюриха внес полную ясность: путешественники остановились в лучшем отеле города, и План-Крепен, естественно, сделала то же самое. Ей даже удалось уточнить, что Анелька зарегистрировалась как княгиня Морозини, а «дядя» – как барон Солманский.

– Что я теперь должна делать? – осведомилась старая дева.

– Ждать.

– Сколько времени?

– Пока что-нибудь не произойдет. Если ваше ожидание затянется, пришлем кого-нибудь сменить вас. Да, пожалуй, в любом случае мы так и поступим. Вы не должны привлекать внимание, – решил Морозини.

В тот же вечер Ромуальд, брат-близнец Теобальда, верного лакея Видаль-Пеликорна, отбыл в Швейцарию. Он прекрасно знал отца, сына и дочь Солманских, успев сыграть свою роль в трагической свадьбе Анельки с Эриком Фэррэлсом.[13] Мари-Анжелина высоко ценила его способности.

Два дня спустя мадемуазель дю План-Крепен вернулась с новостями: молодая женщина уехала в Венецию, оставив «дядю Болеслава» укреплять здоровье под неусыпным надзором Ромуальда, твердо решившего следовать за стариком по пятам.

– Она уехала одна? – переспросил Альдо.

– Конечно. То есть я хочу сказать – с Вандой.

– В таком случае и мне надо возвращаться домой. Давно уже пора взглянуть, что там творится.

– Ты собираешься наконец отправить прошение об аннулировании брака в Ватикан? – поинтересовалась мадам де Соммьер.

– Это первое, чем я займусь. Как только вернусь, испрошу аудиенции у венецианского патриарха.[14]

– Если уж такая язычница, как я, возносит за тебя молитвы, это не может тебе не помочь, – засмеялась мадам де Соммьер, целуя племянника, что всегда служило у нее признаком необычайного волнения.

Снабженный массой напутствий, Альдо наконец сел в «Восточный экспресс» и отбыл в Венецию через Симплон. Перед отъездом он в сотый раз заверил Адальбера, что немедленно сообщит ему, как только получит новости от Симона Аронова. След рубина был совсем горячим, грешно было бы дать ему остыть.

Глава 5

Встречи

Женщина, сидевшая напротив за обеденным столом, ничем не напоминала то соблазнительное создание в сверкающем розовом платье, которое Альдо видел выходящим из гостиной Фэррэлсов за руку с Джоном Сэттоном. Глубокий траур, ни малейшего следа косметики – она выглядела как когда-то в мрачной комнате для свиданий тюрьмы Брикстон[15] – олицетворение бесконечной душевной скорби в сочетании с чувством собственного достоинства. Это способно было тронуть кого угодно, кроме, естественно, Альдо Морозини. Впрочем, он принял игру с безукоризненной любезностью.

– Я не сомневаюсь, что эти господа должным образом выразили сочувствие вашему горю, – произнес князь, указывая на Ги Бюто и Анджело Пизани, разделявших с ними трапезу. – Слова в подобных обстоятельствах не играют большой роли, и я не стану говорить, что испытываю хоть малейшее горе, но прошу вас поверить: скорблю вместе с вами...

– Спасибо. Очень мило с вашей стороны сообщить мне об этом.

– Что вы! Не стоит благодарности... Но я немного удивлен, видя вас здесь, разве вы не сопровождали тело вашего отца до Варшавы?

– Нет. Брат запретил мне, да я и сама не имела ни малейшего желания возвращаться туда. Кажется, вы забыли, что там мне угрожает опасность?

– В Англии тоже, а вы вроде бы не побоялись... Вы ведь были там, или я ошибаюсь?

– Ошибаетесь. Я провела какое-то время в Париже, дожидаясь... дожидаясь новостей о процессе. Находиться в Англии, каждую минуту дрожа от страха, что на меня набросится целая свора журналистов, – нет, это было бы невыносимо!

– А в Париже? Разве газетчики не преследовали вас там?

– Никоим образом. Мы с Вандой останавливались у одной американки, кузины моей невестки. То есть я хочу сказать, нашей невестки, – добавила молодая женщина с тонкой улыбкой.

– Не извиняйтесь – семейные узы мало что значат для меня.

– А как вы сами, как прошла ваша поездка в Испанию?

– Очень приятно. Я видел потрясающие вещи.

Альдо упомянул о «потрясающих вещах» для того, чтобы втянуть в разговор Ги Бюто, но, разумеется, не обмолвился ни малейшим намеком об истории с украденным портретом. Необходимо было разрядить этот обмен скрытыми колкостями новой темой, иначе он не сумеет сохранить хоть какое-то хладнокровие перед этим живым средоточием лжи. Альдо не впервые приходилось наблюдать выдающиеся актерские способности Анельки, она всегда была искусной комедианткой, но сегодня превзошла самое себя...

Видимо, это стало последней каплей: пока длился обед, князь принял твердое решение не откладывая предпринять первые шаги к аннулированию своего брака.

Переодевшись в темный костюм, Морозини сел в гондолу Дзиана. Он держал путь к Сан-Марко и, как всегда, если дело было не особенно срочным, не стал пользоваться моторкой. Ему казалось, что запах бензина и яростное урчание мотора не должны нарушать очарования чудесного ансамбля, состоявшего из базилики и Дворца дожей и словно бы возложенного короной на чело самой величественной из республик.

Пройдя мимо двух колонн из восточного гранита, одна из которых была увенчана крылатым венецианским львом, а другая – статуей святого Теодора, попирающего крокодила, колонн, между которыми когда-то казнили преступников, Морозини скоро оказался у портика Сан-Марко, над которым гарцевали четыре величественных коня позолоченной меди, изваянные Лисиппом в III веке до Рождества Христова и вызывавшие когда-то жгучее вожделение Бонапарта. Морозини любил их и всегда отвешивал им легкий поклон, прежде чем скользнуть в полумрак византийской базилики, освещаемой лишь пламенем свечей, горевших перед знаменитой «Pala d'Oro». Каждый раз, когда Альдо попадал сюда, ему чудилось, будто он проник в самую чащу некоего заколдованного леса.

Как обычно, внутри храма толпился народ. С приближением лета возрастало число туристов, мало-помалу наводнявших город, отравляя жизнь коренным венецианцам. Альдо, как человек глубоко верующий, прежде всего отдал свой долг Господу короткой молитвой, и только после этого отправился на поиски благословившего не так давно его насильственный брак отца Герарди, священника, с которым он дружил с детства.

Он нашел падре у дверей ризницы – тот собирался уходить.

– Ты торопишься? – огорчился князь.

– Не очень. Мне надо в четыре навестить больную на рио деи Санти Апостоли...

– В таком случае – поехали! Дзиан ждет меня на набережной с гондолой, мы отвезем тебя туда, куда нужно. А по пути поговорим.

– Похоже, у тебя что-то серьезное? – спросил священник, глядя на обеспокоенное лицо друга.

– Даже очень, но не будем об этом, пока не сядем в гондолу. Там нас, по крайней мере, никто не потревожит. Пока что расскажи мне, что новенького у тебя...

Болтая, они направились к гавани Сан-Марко, когда навстречу им попалась высокая, уже чуть грузноватая, но все еще привлекательная дама, чей безупречного покроя костюм выглядел слегка поношенным.

Узнав даму, падре Герарди улыбнулся и хотел было подойти к ней, но Альдо схватил его за локоть и увлек в другую сторону с явным намерением избежать встречи. Лицо священника выразило крайнее удивление:

– Только не говори мне, что ты не узнал ее! Это же твоя кузина.

– Знаю.

– И ты не поздороваешься с ней? Не остановишься поболтать?

– Между нами кошка пробежала...

Поняв, что другу не хочется сейчас ничего объяснять, Герарди не стал настаивать. Он дождался момента, когда они устроились на бархатных подушках гондолы, и только тогда решился заговорить снова: священник заметил, как внезапно помрачнело лицо Альдо.

– Ну, ладно, – он попытался тем не менее изобразить хорошее настроение, – что же ты намерен мне поведать?

– Все очень просто: мне надо аннулировать мой брак. Как видишь, я намерен пройти все инстанции. Начал с тебя – ведь ты нас благословил.

– Хочешь развестись с женой? Уже? Но ты ведь женат всего-то...

– Не пытайся вспомнить: это не имеет значения. Если бы я мог развестись с ней в тот же вечер, я бы это сделал!

– Но это же безумие! Твоя жена... прелестна и...

– Знаю, но дело не в этом. Прежде всего она мне не жена, я ни разу до нее не дотронулся...

– Фиктивный брак? Между таким мужчиной, как ты, и такой женщиной, как она? Никто никогда не поверит в это!

– Для меня не имеет значения, что подумают другие, Марко. Я хочу разрушить союз, заключить который меня принудили силой.

– Силой? Тебя?

– Ну, шантажом, если тебе так больше нравится. Я был вынужден вступить в брак с бывшей леди Фэррэлс, чтобы спасти жизнь двум невинным людям: Чечине и ее мужу Дзаккарии.

– Но... они же оба были в церкви!

– Потому что я дал слово и мне оказали честь, поверив. Ты священник, Марко, и я могу быть с тобой откровенным. Я должен рассказать тебе все.

Нескольких фраз оказалось достаточно, чтобы описать кошмар, пережитый Альдо и его домашними по его возвращении из Австрии. Священник слушал, не перебивая, но с явным возмущением, нараставшим по мере того, как он узнавал все новые и новые подробности.

– Почему ты мне ничего не сказал? – наконец взорвался он. – Почему ты позволил мне благословить брак, который с самого начала должен был быть признан недействительным?

– Ты сам согласился – я не вынуждал тебя. Если бы я предупредил тогда, ты мог бы отказаться...

– Естественно, я отказался бы!

– И подверг бы себя опасности. Разве ты не понимаешь, при каком режиме мы живем? Кто ничего не знает, тот ничем и не рискует.

Герарди не ответил. Было бы слишком трудно опровергнуть слова Альдо. В нынешнем 1924 году Италию захлестнула настоящая волна терроризма. Победа фашистов на парламентских выборах была сокрушительной, и, чтобы закрепить ее, Муссолини поспешил аннексировать Фиуме,[16] в чем его всецело поддержал величайший поэт Габриеле д'Аннунцио, получивший от короля за эту оказанную родине услугу титул князя Невозо. А накануне аннексии был убит депутат-социалист Маттеоти. Все эти события венецианское общество переживало как цепь непрерывных оскорблений и пощечин. Вот почему Марко Герарди был не слишком удивлен, услышав рассказ о драме во дворце Морозини.

Гондола с крылатыми львами неторопливо поднималась по Большому каналу. Альдо, какое-то время помолчав, спросил:

– Ну что? Что ты решил? Могу я рассчитывать на твою помощь?

Очнувшись от глубокой задумчивости, священник вздрогнул:

– Разумеется, ты можешь на меня положиться. Тебе надо написать официальное прошение, изложить причины, заставляющие тебя добиваться расторжения брака. Я передам его святейшему патриарху, но не стану скрывать: ссылка на брак «vi coactus» меня немного беспокоит. Одним из свидетелей со стороны твоей супруги был Фабиани, главарь чернорубашечников, а поскольку эти люди стоят у истоков шантажа, жертвой которого ты стал, им наверняка не понравится подобная огласка.

– Огласка! Огласка! Я не собираюсь кричать об этом на улицах!

– Нет, но в суде адвокат станет задавать вопросы, вполне возможно, затруднительные. Свидетелям также придется давать показания, а они могут просто испугаться. Не лучше ли сослаться на отсутствие интимных отношений, хотя тут тоже могут возникнуть сложности... Твоя жена до свадьбы была девственницей?

– Ты отлично знаешь, что она была вдовой.

– Ее супруг был намного старше ее, мне помнится. Хотя это ни о чем не говорит...

– У нее хватало и любовников, – проворчал Морозини.

– Значит, тем более тебе надо посмотреть правде в глаза. Что тебя ожидает? Признание отсутствия интимных отношений в данном случае может свидетельствовать о... о неспособности супруга.

– Ну уж нет! – вырвалось у Альдо с такой силой, что лодка покачнулась.

Марко Герарди расхохотался.

– Я подозревал, что эти слова произведут эффект! А ведь тебе не о чем беспокоиться: половина Венеции... – или три четверти? – подпишутся под тем, что это неправда.

– Ладно-ладно, не делай из меня Казанову! Послушай, все, чего я хочу, – это быть свободным... И может быть, когда-нибудь создать нормальную семью. Вот и обсуди это дело с патриархом, расскажи ему что угодно, но позаботься о том, чтобы я, в конце концов, выиграл.

– Ты понимаешь, что это может затянуться надолго?

– Конечно, лучше поскорее покончить со всем этим, но в разумных пределах.

– Отлично. Я повидаюсь с нашим юристом и его преосвященством. Попробуем найти лучшего церковного адвоката, и я сам составлю вместе с тобой прошение в Ватикан... Вот я и приехал! Спасибо, что подвез.

– Подождать тебя?

– Не стоит. Я могу задержаться. Храни тебя Бог, Альдо!

Выходя из лодки, священник перекрестил друга.


Несколько дней спустя Морозини уже держал в руках образец письма, полностью отвечавшего всем его чаяниям: его желания были изложены там самым подробным образом. Князь, не откладывая дела в долгий ящик, тщательно переписал прошение, надписал в соответствии с протоколом адрес: «Его преосвященству кардиналу Лафонтену» – уроженец Витербо, бывший в то время патриархом Венеции, носил тем не менее чисто французскую фамилию.

Назавтра Альдо отправил Дзаккарию к Анельке с просьбой встретиться с ним в библиотеке перед ужином. Ему показалось более приличным предупредить молодую женщину о том, что он собирается предпринять, а не ставить ее перед свершившимся фактом. Ведь ей предстояло тоже обзавестись адвокатом, а кроме того, Морозини все еще питал слабую надежду прийти хоть к какому-то согласию, которое позволило бы легче пережить неприятный эпизод.

Вечернее платье Анельки – из черного расшитого черными же блестками крепа – лишь чуть смягчало показной траур. Безжалостный Морозини подумал, что его женушка отлично знает, как выгодно траурный цвет подчеркивает золото ее волос.

– Что за торжественное приглашение! – вздохнула она, усаживаясь на кушетку и дерзко закидывая одна на другую свои изящные, обтянутые черным шелком ножки. – Могу я закурить или обстоятельства слишком серьезны?

– Не стесняйте себя. Впрочем, и я последую вашему примеру, – сказал Альдо, вынимая портсигар и предлагая ей сигарету.

Вскоре две тонкие струйки голубого дыма поднимались к роскошному кессонскому потолку.

– Итак? – спросила Анелька с тонкой улыбкой. – Что вы хотели мне сказать? У вас такой вид, будто вы приняли важное решение...

– Я в восторге от вашей проницательности. Я действительно принял решение, которое, по всей видимости, вас не удивит. Я хочу обратиться к его святейшеству папе с просьбой расторгнуть наш брак.

Последовавший мгновенно ответ был более чем резок:

– А я отказываюсь!

Альдо пересел поближе к бювару, где хранились многочисленные почетные свидетельства о его титулах, словно надеясь почерпнуть оттуда новые силы для начатой им битвы.

– Не имеет значения, соглашаетесь вы или отказываетесь. Хотя, конечно, было бы проще, если бы мы могли договориться.

– Никогда!

– Понятно. Но повторяю еще раз: я предупредил вас только из вежливости и чтобы дать вам возможность обеспечить себе защиту. Мы будем сражаться.

– Вряд ли вы ожидали от меня иного ответа! Я слишком много сил положила на то, чтобы выйти за вас замуж!

– Меня уже давно интересует, почему?

– Очень просто: потому что я люблю вас! – бросила она сухо и нервно. Резко контрастируя с тоном сказанного, слова прозвучали странно.

– Хорошо сказано! – не удержался от иронии Морозини. – Какой мужчина устоял бы перед таким страстным объяснением!

– От вас зависит, чтобы я говорила иначе.

– Не стоит труда, и вы знаете это!

– Как угодно... Могу я узнать, чем вы обосновываете свою просьбу?

– Вы с отцом снабдили меня множеством аргументов: союз, заключенный по принуждению и... и не имевший продолжения. Уже одна эта причина само собой подразумевает признание брака недействительным.

Анелька прикрыла глаза, так что оставались видны лишь блестящие золотистые щелочки, и одарила мужа замечательно двусмысленной улыбкой:

– Ну, хорошо. И что же, вы совсем не боитесь?

– Не изволите ли сказать, чего мне бояться?

– Прежде всего вызвать недовольство тех, кто помог привести вас к алтарю. Эти люди не любят, когда им указывают на их ошибки.

– Если память мне не изменяет, арест вашего отца сильно охладил их рвение.

– Рвение может возродиться снова. Достаточно назначить цену... а я богата! Вам следовало принять это во внимание. Что же до второго выдвинутого вами аргумента – не боитесь ли вы показаться смешным?

– Почему? Потому что не хочу делить с вами постель? – резко бросил он. – Вы очаровательны, но это ничего не значит. Если желать каждую красивую женщину, которая находится в пределах досягаемости, жизнь станет невыносимой!

– Я не «каждая женщина»! Разве вы не говорили мне когда-то, что я обладаю редкостной красотой, что грех держать ее под спудом, что я могла бы стать королевой Венеции и что красивее меня, наверное, нет женщины в мире?

Альдо поднялся, раздавил сигарету в пепельнице и, сунув руки в карманы, прошел по комнате к окну.

– Как глуп бывает мужчина, когда думает, что влюблен! Несет всякий бред! У меня возникло ощущение, что вы вполне уверены в себе. Я искренне восхищаюсь!

– И правильно делаете. Мне достаточно один раз взглянуть на мужчину, чтобы он сразу же влюбился в меня. Вы же сами не были исключением!

– Да, но это давно прошло. Признаю также, что вы легко вскружили голову Анджело Пизани... о чем он не перестает сожалеть. Странно все-таки: в вас влюбляются, а потом локти себе кусают. Почему бы это?

– Смейтесь, смейтесь! Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вам недолго осталось смеяться, потому что у меня есть средство опровергнуть ваш аргумент о так называемом фиктивном браке.

– Так называемом? Я что – лунатик?

– Никоим образом. Но случаются и чудеса.

Слово это прозвучало так неожиданно, что Морозини расхохотался:

– Вы и святой Дух! Вы принимаете себя за Богоматерь? Это уж слишком!

– Не богохульствуйте! – воскликнула Анелька, быстро перекрестившись. – Необязательно делить постель с мужем, чтобы явить миру образ счастливой, вполне удовлетворенной... будущей матери. В таком случае довольно трудно говорить о фиктивном браке, не правда ли?

Брови Альдо сдвинулись и превратились в темную полосу, нависшую над позеленевшими глазами.

– Ваша речь кажется мне несколько туманной. Не соблаговолите ли выразиться яснее? Что вы имеете в виду? Вы беременны?

– Как быстро вы схватываете! – насмешливо отозвалась она. – Да, и надеюсь подарить вам через несколько месяцев наследника, о котором вы так мечтали...

Пощечина последовала так быстро, что Морозини и сам не сразу понял, что сделал: так естественно выплеснулся наружу долго сдерживаемый гнев. Только когда Анелька пошатнулась и схватилась за щеку, он осознал, что ударил сильно. Щека молодой женщины стала пунцовой, в уголке губ показалась капелька крови. Но князь не испытывал ни угрызений совести, ни жалости.

– Вы живы? – абсолютно спокойно поинтересовался он. – Тем лучше, продолжим.

– Да как вы осмелились? – прорычала она, пригнувшись, будто собиралась наброситься на него.

– Вам хочется попробовать еще? Ладно, Анелька, довольно, – Морозини переменил тон. – Вот уже несколько месяцев... да что я говорю: лет! – как вы пускаетесь на любые ухищрения, чтобы сделать меня своим послушным рабом. Вам даже удалось притащить меня к алтарю, но с тех пор, может быть, вы усвоили, что я не позволяю управлять мною, как марионеткой? А теперь карты на стол: вы беременны? Не хотите ли рассказать, от кого?

– От кого вам бы хотелось? Да, конечно же, от вас! И я никогда не отступлюсь!

– Если только этот новорожденный не будет слишком похож на Эрика Фэррэлса или на Джона Сэттона, или... Бог знает на кого!

У Анельки перехватило дыхание, и в ее непомерно расширившихся глазах Морозини с жестоким удовольствием прочел появившийся испуг.

– Вы с ума сошли! – выдохнула она.

– Не думаю. Поройтесь в вашей памяти... Воспоминания должны быть еще свежи...

Она, казалось, поняла и закричала:

– Вы шпионили за мной!

– А почему бы и нет, раз вы решились нарушить единственное требование, которое я выдвинул перед нашей свадьбой? Я просил вас не позорить мое имя. Вы перешли границу, тем хуже для вас!

– Что вы намерены делать?

– Ничего, моя дорогая, ничего особенного. Я послал прошение об аннулировании брака, оно пойдет своим путем. А вы можете распоряжаться собой как вам будет угодно, можете, к примеру, отправиться туда, где вам приятнее жить...

Она напряглась, словно натянутая тетива, оставалось лишь выпустить стрелу:

– Никогда!.. Слышите, никогда я не уеду отсюда. Потому что уверена – вам не добиться того, чего вы желаете! Я останусь здесь и буду спокойно растить моего ребенка... и тех, которые, возможно, появятся потом.

– Вы намерены дать обрюхатить себя всему христианскому миру? – с уничтожающим презрением бросил Морозини. – Уже довольно давно я начал опасаться, что вы – шлюха! Теперь я в этом убежден и хочу дать вам только один совет: берегитесь! Терпение – не главная добродетель князей Морозини, на протяжении веков они ни разу не колебались, когда надо было отсечь пораженную гангреной конечность... Желаю всего наилучшего, сударыня!

Несмотря на внешнее спокойствие, Альдо дрожал от бешенства. Эта женщина с ангельской внешностью, женщина, которую он столько времени возводил на пьедестал, с каждым днем все больше открывала свое истинное лицо – пустого и алчного существа, способного на все ради достижения своих целей, главная из которых – полный захват всего, что ему принадлежит: имени, дома, состояния и его самого. Богатства, доставшегося ей от Фэррэлса, ей не хватило, она еще не насытилась.

– Должен же я как-нибудь от нее избавиться! – процедил он сквозь зубы, меряя большими шагами «портего», длинную галерею с семейными портретами на стенах.

Затем князь спустился вниз – сообщить Чечине, что не станет ужинать дома. Одна только мысль о том, что Анелька займет свое место за столом напротив него, была непереносима. Он нуждался в глотке свежего воздуха.

Странное дело, Чечины, которой в это время полагалось быть на кухне, там не было. Дзаккария объяснил, что она поднялась к себе переодеться.

– А где господин Бюто?

– В лаковой гостиной, наверное. Ожидает ужина...

– Я беру его с собой.

– Значит, госпожа будет ужинать одна?

– Госпожа пусть делает что хочет, а я ухожу! Ах да, совсем забыл! С сегодняшнего дня, Дзаккария, мы больше не станем накрывать стол в лаковой гостиной, перейдем в ковровую. И пусть госпожа не пытается изменить это указание, иначе я вообще не сяду с ней за стол. Предупреди, пожалуйста, Чечину.

– Интересно, что она на это скажет... Но вы же не запретите Чечине готовить для вас? Она так любит вас побаловать!

– Думаешь, я хочу лишить себя самого тонкого удовольствия? – улыбнулся Морозини. – Нет, конечно, но постарайся, чтобы мое указание было выполнено. Впрочем, я уверен, вам с Чечиной и так все ясно.

Дзаккария молча поклонился.

Ги Бюто тоже не понадобились подробные объяснения. Однако Альдо не преминул дать их, пока они вдвоем вкушали лангустов под позолоченными лепными сводами ресторана «Квадри». Это роскошное место было избрано, во-первых, чтобы не переодеваться – оба выскочили из дома как были, в смокингах, а во-вторых, чтобы избежать нашествия комаров – с начала июня эти твари завладели всей лагуной, а особенно – Венецией. Пересказав своему наставнику сцену, которая только что произошла между ним и Анелькой, князь добавил:

– Я теперь не могу вынести и мысли о том, что она будет восседать в лаковой гостиной между портретами моей матери и тети Фелиции. Все время с тех пор, как я вернулся домой, мне кажется, что их взгляды укоряют меня!

– Не надо думать об этом, Альдо! Вы стали жертвой... и только жертвой тягостного стечения обстоятельств, и там, где эти благородные дамы сейчас находятся, они прекрасно понимают, что вы ни в чем не повинны.

– Вы полагаете? Если бы я не изображал придурковатого странствующего рыцаря в садах Виланова и в «Северном экспрессе»,[17] не считая моих подвигов в Париже и Лондоне, я бы не попал в такую передрягу!

– Вы были влюблены – этим все объясняется! Но что же теперь? Как вы надеетесь выпутаться?

– Еще сам не знаю. Покамест подожду, как посмотрят на мое дело в Риме. Всякому овощу – свое время, и сейчас я хочу вплотную заняться рубином Хуаны Безумной. Это куда интереснее, чем мои личные дела... и куда менее гнусно.

– Есть какие-то новости от Симона Аронова?

– Их должен получить Адальбер, а он пока не подавал признаков жизни.

Назавтра, словно поторопившись на зов друга, на письменный стол Альдо легло письмо от археолога. Письмо, показавшееся адресату тревожным. Впрочем, Видаль-Пеликорн и не скрывал своего отнюдь не беспричинного беспокойства. До сих пор переписка с Хромым осуществлялась через один из банков Цюриха, что гарантировало полную секретность – письма шли под номерами, кто-то передавал их в ту или другую сторону, никому не было известно, от кого и кому они предназначены, и все шло как по маслу. Однако последнее адресованное Аронову письмо, посланное друзьями из Парижа, вернулось на улицу Жуффруа с припиской от «экспедитора», поставившего в конце свою подпись: некий Ганс Вюрмли. Тот сообщал, что в соответствии с последними указаниями всякая переписка с этого дня прекращается. Иными словами, Аронов – по причине, известной только ему одному, – больше не хотел ни отправлять, ни получать никаких писем. Адальбер писал, что ему необходимо встретиться с Альдо и обсудить с ним все не по телефону.

– Черт побери, вот и приехал бы сюда! – проворчал Морозини. – У него-то сколько угодно свободного времени, а я не могу каждый раз бросать свои дела!..

Как раз на это утро у князя было намечено очень важное дело, и он решил обдумать со всех сторон эту проблему позже. Можно было, конечно, позвонить Адальберу, но прослушивание телефонных переговоров, особенно международных, давно стало излюбленным развлечением фашистов. Скорее всего поэтому Адальбер и взялся за перо...

Все еще во власти мучивших его мыслей, Альдо дошел до отеля «Даниели», где у него было назначено свидание с русской дамой, княгиней Лобановой, которая, как и множество ее соотечественников, испытывала финансовые затруднения. Впрочем, эти затруднения имели вполне прозаическую природу, так как дама до неприличия увлекалась азартными играми. Князь-антиквар, никогда не наживавшийся на бедствиях других, в особенности женщин, вздохнул, подумав о том, что ему придется выложить кругленькую сумму за драгоценности, продать которые потом будет весьма затруднительно.

Впрочем, на этот раз он ошибся – ему не пришлось пожалеть о назначенной встрече. Княгиня предложила ему бриллиантовую застежку от корсажа супруги Петра Великого императрицы Екатерины I. Эта бывшая служанка пастора из Магдебурга, государыня, для которой в юности трактиры были привычнее салонов, со временем научилась разбираться в прекрасных камнях, и немногие дошедшие до наших дней ее драгоценности отличались редкими достоинствами.

Зная, с кем она имеет дело, знатная дама сразу же назначила цену – высокую, но в разумных пределах, – и Морозини не стал спорить: он достал чековую книжку, выписал требуемую сумму и принял из рук хозяйки чашку почти черного чая из самовара, предложенную ему в знак того, что сделка состоялась.

Альдо и вообще не очень любил чай, а уж такой – «по-русски» – просто терпеть не мог, и потому твердо решил, что, выйдя из отеля, направится прямиком в кафе «Флориан», находившееся по соседству на площади Сан-Марко, и выпьет там чего-нибудь более цивилизованного.

Князь спустился по широкой готической лестнице и уже приближался к выходу из роскошной гостиницы, когда кто-то остановил его:

– Простите, пожалуйста! Вы ведь – князь Морозини?

– Действительно... Но какая неожиданная радость – встретить вас в Венеции, барон!

Он сразу же узнал этого сорокалетнего мужчину – худощавого, светловолосого, элегантного обладателя чарующей улыбки. Перед ним стоял Луи Ротшильд, в венском дворце которого на улице Принца Евгения его принимали в прошлом году,[18] когда там останавливался барон Пальмер – одно из перевоплощений Симона Аронова.

– Я плавал по Адриатике и подумывал, не навестить ли вас, но случилась авария с яхтой – и дело решилось само собой. Я оставил ее в Анконе, и вот я здесь. Найдется ли у вас минутка для меня?

– Конечно. Желаете пойти ко мне... или предпочитаете остаться здесь? Вы ведь, вероятно, здесь остановились?

– Если бы я сейчас не встретил вас, то отправился бы в палаццо Морозини, но... Вы уверены в своем окружении? Мне надо сообщить вам весьма конфиденциальные вещи.

– Нет, не уверен, – ответил Альдо, думая о ненасытном до неприличия любопытстве Анельки. – Наверное, лучше остаться здесь. В отеле мы найдем где уединиться.

– Мне всегда внушают недоверие места, где, запершись вдвоем в пустой комнате, приходится говорить чуть ли не шепотом, чем непременно привлекаешь внимание. Куда более изолированно чувствуешь себя в самом центре толпы.

– Я собирался выпить кофе у Флориана. Тамошняя толпа, полагаю, вас удовлетворит, – сказал Альдо с обычной своей усмешкой.

– Почему бы и нет?

Приняв почтительные поклоны величавых швейцаров, они вышли и вскоре оказались в кафе, где царили особые законы. Наступал вечер, терраса была набита битком, но директор, прекрасно разбиравшийся в своих гостях, быстро смекнул, какие необычные клиенты к нему явились, и спешно отправил к ним официанта. Тот так же быстро отыскал свободный столик в самом уютном месте – в тени аркад, под высокими зеркалами в гравированных рамах. Прежде чем удалиться, официант заверил, что здесь господа смогут спокойно поговорить.

Проходя к столику, Альдо поздоровался с несколькими знакомыми и в их числе – с неугомонной маркизой Казати. На этот раз, благодарение Богу, она со своим давним любовником, художником Ван Донгеном, сидела в самом центре большой шумной компании, и за их столиком свободного места не было. Альдо удостоился широкой улыбки и приглашающего жеста, на которые он ответил вежливым поклоном, мысленно поздравив себя со столь благоприятным стечением обстоятельств.

Только допив первую чашку капуччино, барон, не меняя тона, спросил:

– Не знаете ли случайно, где сейчас находится Симон... то есть барон Пальмер?

– Я сам хотел задать вам этот вопрос. От него уже давно нет никаких вестей. Более того, последнее отправленное ему письмо вернулось обратно.

– А куда вы его посылали?.. Прежде чем вы ответите, хочу сказать, что я осведомлен и о пекторали, и о ваших мужественных поисках. Симон знает, как я хочу, чтобы наш несчастный народ вернулся на свою историческую родину...

– Не сомневаюсь в этом. И даже предполагал, что вы помогаете нашему делу деньгами.

– Не я один, это делают многие из нашей большой семьи... Но вернемся к Симону. Куда же вы посылали письма?

– В цюрихский банк, как он просил. Однако мой компаньон в этом деле, французский археолог Адальбер Видаль-Пеликорн, только что прислал мне вот это. Как видите, всякая переписка должна быть прекращена.

– Понятно, – проговорил Ротшильд, прочитав письмо. – И это весьма тревожно. Я... я почти уверен, что он в опасности.

– Почему у вас сложилось такое впечатление?

– Дело в том, что мы должны были путешествовать вместе. В этом прерванном мною сейчас круизе намечалось много остановок, и главная – в Палестине. Вы же знаете, наша земля в 1920 году стала мандатной территорией Великобритании. Однако вот уже полсотни лет, как активисты возвращения евреев на землю предков основали там около двадцати земледельческих колоний. Это начинание выжило благодаря солидной помощи моего родственника – Эдмонда Ротшильда. Назначенный Лондоном верховный комиссар, сэр Герберт Сэмюэль, который исполнен доброй воли и решимости установить прочный мир между мусульманами и евреями, предоставил последним право на образование государства. Нашим маленьким общинам не хватает на это средств, и их-то и должны были привезти мы с Симоном. Ему, кроме того, предстояло обнадежить еврейских поселенцев, рассказав, что пектораль, в которой теперь недостает всего лишь одного камня, возможно, скоро с триумфом вернется на землю предков. Вам не надо говорить, как хотелось ему отправиться в это путешествие. Но я тщетно прождал его в порту Ниццы.

– Он не явился?

– Нет. И даже не прислал ни словечка, чтобы объяснить свое отсутствие. Я ждал сколько мог, но у меня была назначена важная встреча поблизости Яффы, и пришлось выйти в море. Покончив с делами, я решил навестить вас, чтобы хоть что-то узнать. К несчастью, у вас, похоже, не больше информации, чем у меня самого.

– И что вы предполагаете? Считаете, что он... мертв?

Узкое выразительное лицо барона Луи, хмурое от тревожных мыслей, вдруг словно бы осветилось изнутри:

– Самая правдоподобная из гипотез, но... не могу в это поверить! Понимаете, я хорошо его знаю, и он мне очень дорог. Мне кажется, если б его не стало, я бы почувствовал...

– Да услышит вас Бог!

– К тому же он совсем недавно освободился от своего злейшего врага, не правда ли? Граф Солманский предпочел смерть суду по делу об убийстве... Это такое облегчение, поверьте!

Морозини немного помолчал. Взгляд его блуждал по мраморным столикам, за которыми сидели посетители. Одни оживленно беседовали, другие флиртовали, мечтали, кто-то, заслушавшись, воспарял на крыльях музыки, исполнявшейся небольшим оркестром. Все они в той или иной мере наслаждались покоем и безмятежностью предвечернего часа, и только их с бароном обступили тревожные тени. Альдо спрашивал себя, как поступить, и никак не мог решить, должен ли он поделиться с Ротшильдом своими подозрениями, что Солманский куда живее, чем тому кажется.

Внезапно его взгляд замер: две женщины устраивались за столиком всего в нескольких шагах от их стола, прятавшегося в тени длинных листьев пальмы в кадке. На одной было черное платье, с крепового тока спускался шарф, обвивавший шею, на другой – серое с темно-красной отделкой. Со стороны они казались близкими подругами. До князя донесся знакомый смех, волна отвращения затопила его, отозвавшись горечью во рту: он узнал Анельку и Адриану Орсеоло. Альдо щелкнул пальцами, подозвал официанта и заказал коньяк с водой, предварительно спросив, не желает ли того же барон. Тот с беспокойством смотрел на Морозини:

– Нет, спасибо. Вы... вы плохо себя почувствовали?

Вытащив платок, Альдо дрожащей рукой утер пот со лба. На мгновение ему показалось, будто его невидимыми щупальцами опутывает некий заговор, но он резко отбросил эту мысль, уже приняв решение:

– Ничего, ничего, не волнуйтесь, барон. Боюсь только, мне сейчас придется сообщить вам неприятную новость. Я подозреваю, что Солманский жив. Конечно, у меня нет полной уверенности, но...

– Жив? Это невозможно!

– Для этого человека нет ничего невозможного. Не забудьте, что в его распоряжении состояние Фэррэлса, что у него есть подручные – одному Богу известно, сколько их! – а главное, члены его семьи. Сын, не слишком обремененный щепетильностью, и дочь... возможно, самое опасное существо, какое мне доводилось видеть в жизни.

– Вы знакомы с ней?

– Я даже на ней женат. Она – в нескольких шагах от нас: вон та женщина в черной шляпке, которая болтает с особой в сером. Вторая – моя кузина и... убийца моей матери. На преступление ее толкнула любовь к Солманскому, с которым у нее была связь.

Хладнокровие Луи Ротшильда было почти легендарным, но, слушая князя, он вытаращил глаза так, словно перед ним предстали все кошмары преисподней. Альдо подумал, что барон может принять его за сумасшедшего, и усмехнулся:

– Будьте уверены, барон, я в своем уме! Хотя, трудно спорить, моя семья весьма напоминает семейство Атридов...

– Как вы можете выносить подобное положение?

– А я и не выношу. Я уже предпринял попытку освободиться... тем или иным путем...

– Что вы имеете в виду? – в голосе барона Луи прозвучали нотки беспокойства.

– Ничего, что противоречило бы Божьим или даже человеческим законам! Впрочем, если меня вынудят, я способен решиться на многое. Но сегодня самое важное – судьба Симона. Я рассчитывал, что он поможет мне напасть на след рубина, последнего недостающего камня. Я напал на его след в Испании, но он затерялся...

– Где? В какое время?

– При императоре Рудольфе II. Мне известно, что камень был куплен для него. Вы знаете что-то еще?

– Кто же его купил для императора?

– Князь Кевенгиллер, в то время – императорский посол в Мадриде.

– Если так, то нет никаких сомнений: камень был передан государю. Значит, нет необходимости рыться в архивах Гошестервица – это крепость, которую Георг Кевенгиллер построил в Каринтии в конце ХVI века.

– Я и не думал, что имя покупателя так важно.

– О, напротив! Хорошо известно, каким чудаковатым коллекционером был император. Не составляло труда воспользоваться его средствами и... оставить купленное у себя. Но не для Кевенгиллера! Значит, надо искать в сокровищнице, а это не просто. Так уж случилось, что не все осталось в Праге, далеко не все.

– Я это знаю. Кроме того, один из специалистов по вещам, принадлежавшим Хуане Безумной – а рубин был в их числе, – утверждает, что у императора не было камня перед смертью...

– Камень принадлежал матери Карла V?

– Именно так. Он даже изображен на одном из ее портретов.

– Как странно! И все же я не понимаю, почему ваш специалист настолько уверен, что рубина не было в сокровищнице. Трудно представить, чтобы такой страстный коллекционер, как Рудольф, расстался со столь ценной вещью, тем более – принадлежавшей когда-то его собственной семье. Кроме того, Рудольф был самый скрытный, самый непредсказуемый из людей. Этот рубин должен был стать одним из самых дорогих его сердцу сокровищ. Он вполне мог где-нибудь его спрятать. Может быть, среди других камней? Мне кажется, у него были и другие, до сих пор не обнаруженные...

– Разве он не мог подарить камень какому-то близкому человеку? Женщине?

– Единственная, кого он по-настоящему любил, никогда бы не украсила себя подобной драгоценностью.

– Что же остается? Разобрать – камешек за камешком – замок в Градчанах в поисках тайника... которого, возможно, никогда и не существовало?

– Ну, это было бы слишком, – улыбнулся барон. – Я думаю, что нужно как можно подробнее исследовать жизнь Рудольфа... И вот еще что: мы не можем с уверенностью сказать, что когда шведы в 1648 году взяли Прагу, они не обнаружили этот гипотетический тайник.

– В таком случае камень был бы помещен в шведскую сокровищницу, из которой королева Христина, оставив трон, забрала самые лучшие драгоценности и кое-какие безделушки. Она бы не забыла такое чудо! Что стало с ее наследством дальше, мне известно: сначала по завещанию оно было передано кардиналу Одескальчи в Рим, затем в 1721 году его купил регент Франции Филипп Орлеанский. Мой друг Видаль-Пеликорн уже составил опись наследия регента. Часть его драгоценностей перешла в королевскую сокровищницу. У меня есть полный каталог: рубин там не значится. А если бы камень остался в руках наследников, это стало бы известно коллекционерам. Конечно, можно предположить, что рубин украли, но я в это не верю. Императорский дворец хорошо охраняли, и за кражей такого масштаба последовало бы примерное наказание. Нет, этот чертов камень просто улетучился из рук Рудольфа II... и мне остается только биться головой об стену!

– Это было бы печальное зрелище! – отозвался барон с мягкой улыбкой. – Нет, гипотезу о краже надо отбросить. Вы же понимаете, что такой камень непременно всплыл бы где-нибудь, и могу вас заверить, моя семья узнала бы об этом. Вы знаете, с каким азартом мы охотимся за раритетами и старинными камнями. Но рубин никогда не появлялся в поле зрения ни одного из нас. Отсюда следует самый простой вывод: скорее всего рубин до сих пор хранится в Праге.

– Симон знал бы. Я ведь слышал, когда был в Вене, что у него поместье в Богемии...

– Действительно, но оно довольно далеко от Праги. Если я правильно помню, это где-то поблизости от Крумлова. Поместье завещано «барону Пальмеру» женщиной, об имени которой я умолчу. Единственной, которую, как мне кажется, он любил. Вот почему ему нравится иногда останавливаться там. Однако оставим на время Симона и попробуем поискать след камня. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется... да, я уверен, что рубин все еще находится в Богемии.

– Вы ясновидящий? – в свою очередь улыбнулся Морозини.

– Боже сохрани! Впрочем, для тех, кто знает нашу историю и наши традиции, Прага – особенный город. Вы, наверное, помните, что на географической карте она представляет собою вершину замкнутого треугольника, два других угла которого – Лион и Турин. Все три города похожи. Во всех трех полно потайных ходов, извилистых улочек, но из трех только Прага – колдовской город.

– Это потому, что Рудольф держал при дворе целую армию магов, колдунов, алхимиков и прочих кудесников?

– Нет, это связано с легендой, возникшей задолго до Рудольфа. Наше предание гласит, что после разграбления Иерусалима некоторым евреям удалось унести с собой в изгнание камни от сожженного Титом храма. Они привезли их в Прагу. Из этих камней, проделавших такой дальний путь, была сложена синагога, самая древняя, та, которую сегодня называют Староновой. Вы ее увидите, если поедете в Прагу... А я уверен, что поедете!

Взгляд Ротшильда затуманился, голос стал глухим, было похоже, будто перед его мысленным взором возник дорогой ему образ...

– Я бы поехал... – тихо сказал Морозини.

– Что-то говорит мне, что вы об этом не пожалеете. У меня ведь бывают прозрения. Сейчас я во власти очень сильного чувства, настолько сильного, что я хотел бы отправиться туда вместе с вами. К сожалению, у меня сейчас нет такой возможности, но я постараюсь помочь вам.

Барон достал из футляра рыбьей кожи визитную карточку с позолоченными уголками, черкнул на ней несколько слов, положил ее в конверт и тщательно заклеил его. Потом он вырвал из записной книжки листок, написал имя, адрес и протянул бумажку своему собеседнику.

– Можете запомнить?

– У меня отличная память, – ответил Альдо, глядя на текст, с которым, как он понял, ему придется расстаться. – Раз увидев, я уже не забуду!

Тогда барон зажег спичку, положил тонкий листок в кофейное блюдце, а когда бумажка сгорела, размешал пепел ложечкой так, чтобы он превратился в однородную массу наподобие порошка. После этого он взял блюдце в руки и дунул на пепел. Частички разлетелись по воздуху, точно крошечные черные мушки. И только затем передал Альдо конверт.

– Отдадите ему это, и я смею надеяться, он вас примет.

– Вы не уверены?

– С ним никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Даже моя рекомендация может не сыграть никакой роли. Это удивительный человек... Очень требовательный, несговорчивый... Настоящее не интересует его... Он пользуется огромным уважением. Говорят, он наделен необычайными способностями и даже владеет секретом бессмертия...

– Симон знает его?

– Понаслышке – наверняка. Но я не думаю, что они встречались. Может быть, потому, что сам Симон этого не хотел. Он слишком хорошо знает, скольким опасностям подвергается сам и все, кто его окружают, и вряд ли захотел бы навлечь их на такого человека.

– А я, я, по-вашему, способен решиться на такое... святотатство?

– Другого средства нет, – вздохнул барон Луи. – Вы нуждаетесь в его помощи... Но вот вам мой совет: не пускайтесь в одиночку в это путешествие! В таком городе, как Прага, опасность подстерегает на каждом шагу, она может явиться неизвестно откуда. Нужен надежный спутник.

– Понятно. Но все же не следует ли попытаться разыскать Симона?

– Просто не знаю. Ну, раз уж вы едете в Богемию, можете съездить в Крумлов, но будьте осторожны! Вполне возможно, Симон уединился по доброй воле и наши поиски способны вызвать у него раздражение. Со своей стороны, я рассчитываю на помощь моего многочисленного разветвленного семейства. Некоторые мои родственники знакомы с ним, уважают его, и, знаете ли, наша семейная служба информации работает ничуть не хуже, чем во времена нашего предка Майера Амшеля, который выпустил из своей меняльной лавочки во Франкфурте пять стрел, ставших основой нашего герба... Пять его сыновей разлетелись по всей Европе...

– Мы еще увидимся?

Барон не ответил. Человек, сидевший за соседним столиком, сложил свою газету и, подозвав официанта, попросил счет. Ротшильд дождался, пока официант удалится, и лишь тогда заговорил снова:

– Возможно. Но не скоро. Завтра утром я покину Венецию и направлюсь в Акону, где, надеюсь, мою яхту уже отремонтировали. Я сообщу вам новости, если они будут...

И тут на его обычно невозмутимом лице отразился ужас.

– О Господи! По-моему, к вам идет гостья. Вы разрешите мне поскорее исчезнуть?

Действительно, по переполненной посетителями террасе, подобно большому кораблю, прокладывающему себе путь среди лодочек, забивших порт, волоча за собой шлейф пунцового муслина, плыла маркиза Казати. На надменной голове светской львицы колыхался целый лес из драгоценных перьев райских птиц. Вероятно, долгий разговор двух мужчин заинтриговал ее, и теперь она решительно направлялась к их столу, чтобы выяснить, в чем дело. Барон Луи встал, пожал руку Морозини, поклонился даме с грацией распорядителя бала ХVIII века и, попетляв между столиками, вскоре исчез в опускающихся на город синеватых сумерках. Альдо тем временем тоже поднялся, но только затем, чтобы склониться над протянутой ему длинной рукой, унизанной жемчугами и рубинами.

– Если не ошибаюсь, – промолвила маркиза, – ваш собеседник – это один из Ротшильдов?

– Да, барон Луи. Венская ветвь.

– Так я и думала... Он сбежал из-за меня?

– Он не сбежал, а ушел. Его яхта стоит на ремонте в Анконе, и он ненадолго заезжал сюда, чтобы скоротать время. Мы были знакомы в Вене и вот теперь случайно встретились в холле «Даниели». Вы удовлетворены?

Большие черные густо накрашенные глаза Луизы Казати взглянули на Морозини с легким раскаянием.

– Вы находите, что я слишком любопытна, да? Но, дорогой Альдо, я же ваш друг и пришла дать вам добрый совет: вы не должны позволять своей жене выставлять себя напоказ...

Морозини терпеть не мог, когда кто-нибудь без приглашения лез в его частную жизнь. Поэтому он дерзко поднял бровь:

– Выпить рюмочку у Флориана на закате солнца в обществе кузины не означает, на мой взгляд, «выставлять себя напоказ»! Что тут страшного?

– Да будет вам! Во-первых, вся Венеция знает, что вы ужас как поссорились с Адрианой Орсеоло, что, впрочем, неудивительно после ее римской эскапады...

– Дорогая Луиза, – решительно остановил ее Альдо, – только не говорите, что вы причисляете себя к эскадрону непреклонных дуэний, которые, забыв о своих девичьих шалостях, расстреливают из золотых лорнетов тех, кто еще позволяет себе галантные приключения!

– Разумеется, нет. Мне не подобало бы упрекать ее за греческого лакея, когда я сама... Ну, ладно, оставим это! Гораздо больше нас, коренных венецианцев, смущают ее нынешние связи, которые, кажется, имеют отношение к вашей супруге. Поглядите!

К столику двух дам в это время бодрым петушиным шагом приблизился коммендаторе Этторе Фабиани – один из самых наглых фашистских ставленников во всей Венеции. Затянутый в мундир, обутый в сверкающие черные сапоги, прикрыв пилоткой становящуюся все обширней лысину, с горящим взглядом и распустив губы, он склонился к руке Анельки, после чего уселся рядом с Адрианой, с которой состоял, по всей видимости, в наилучших отношениях.

– Говорят, – шумно выдохнула Казати, – что он не упускает случая встретиться с вашей женой. Похоже, он сильно влюблен.

– Что это он расхрабрился? Разве он не опасается прогневить начальство, ухаживая за женщиной, отец которой предстал перед судом за тяжкие преступления?

– Время идет... А потом, Солманский ведь покончил с собой. К тому же Фабиани, вероятно, полагает, что своим поведением не нарушает внешних приличий. Так или иначе, перед ним очень красивая женщина, и этот развратный и неисправимый бабник положил на нее глаз. Что не мешает ему сохранять отличные отношения с графиней Орсеоло. Впрочем, мне кажется, Адриана вот уже несколько дней выглядит получше...

Несмотря на внешнюю язвительность, все, что говорила маркиза Казати, было продиктовано искренним дружеским участием. И Альдо прекрасно это знал.

– Насколько я понимаю, Луиза, у вас припасен для меня еще один добрый совет?

Она одарила его улыбкой, в которой, несмотря на весь ее чудовищный макияж и нарочито трагический вид, притаилось что-то шаловливо-детское:

– Может, и так!.. Спасайте свою репутацию, Альдо! А что до остального, в вашем распоряжении всегда одна-две моих пантеры. Если их не кормить, лучше к ним не приближаться – того и гляди случится несчастье!

Идея показалась такой невероятной, что Альдо не удержался от смеха. И верно: Казати, известная как любительница хищников и даже змей, всегда была готова прийти на помощь друзьям, когда те оказывались в затруднении. Альдо встал, взял ее руку и поцеловал.

– Всем сердцем надеюсь обойтись менее радикальными средствами, но все-таки спасибо! А теперь – простите, я должен проводить вас к вашему столику, у меня сегодня еще много дел.

Вернув маркизу ее возлюбленному, Морозини направился прямо к столику, где сидели две женщины. Не удостоив их даже приветствием, он схватил внезапно ставшими твердыми, как железо, пальцами запястье Анельки:

– Попрощайтесь с друзьями, дорогая, и пойдем! Вы забыли: сегодня вечером у нас прием...

В тоне Альдо не прозвучало ни малейшей нежности, и молодая женщина охнула. Но тем не менее встала.

– Вы сделали мне больно, – прошептала она.

– Жаль, но я тороплюсь. Не трудитесь – сидите, коммендаторе, – добавил он с презрительной улыбкой. – Крайне сожалею, что помешал вашему веселью.

И прежде, чем тот успел приподняться, князь утащил Анельку в гондолу, поджидавшую на набережной Эсклавон. Молодая женщина попыталась высвободиться, но муж держал ее крепко, и, не желая устраивать скандал, она вынуждена была повиноваться.

– Вы что, с ума сошли? – дала она волю гневу, когда они отчалили.

– Этот вопрос должен был бы задать я: разве не безумие показываться на людях с Фабиани, не говоря уж об этой женщине, которую, как вы отлично знаете, я выгнал из своего дома? Вы хотите, чтобы вас презирала вся Венеция?

Анелька забилась в уголок обитой бархатом скамейки и заплакала:

– А вам-то что до того? Я разве не имею права жить как мне хочется?

– Нет. Пока вы носите мою фамилию. Вот потом...

Альдо выразительным жестом продемонстрировал, насколько ему безразлично, каким будет это «потом», чем вызвал новую вспышку гнева Анельки:

– Никакого «потом» не будет! Нравится вам или нет, вам придется признать моего ребенка своим наследником, а я останусь в вашем доме!

– Вашего ребенка?

Альдо рассмеялся резким смехом.

– Надеюсь, он не будет похож на Фабиани! Хороши бы вы были в таком случае!

Равнодушный к бешенству жены, не обращая внимания на правившего гондолой Дзиана, который втянул голову в плечи и явно предпочел бы провалиться сквозь землю, Альдо продолжал смеяться. Он смеялся, поднимаясь по лестнице палаццо Морозини, и в его смехе не было и тени веселья. В нем звучали гнев и отчаяние. Войдя в дом, князь повернулся к Анельке спиной и направился в свой кабинет. Там он объявил Ги Бюто, что завтра уезжает и поручает верному другу, как обычно, вести все дела фирмы.

Поместив царскую застежку в громадный средневековый ларь, усовершенствованный таким образом, чтобы стать самым современным и самым надежным из сейфов, Альдо давал последние наставления. Странно, но в этот раз он совсем не чувствовал того радостного возбуждения, какое всегда испытывал прежде, отправляясь в путешествие. Нынешняя поездка будет куда более опасной. И виной тому – злокозненный рубин, еще более кровавый, нежели прочие камни. Нет, конечно, венецианец не боялся: он уже давно перестал дорожить своей жизнью, а особенно с тех пор, как семейство Солманских грубо вторглось в самую интимную ее сферу. Только глухая тревога за близких сжимала его сердце – за Ги Бюто, Чечину, Дзаккарию, молоденьких горничных. Если он погибнет, они целиком и полностью окажутся во власти Анельки и ее родни...

Бюто, слишком хорошо знавший своего бывшего воспитанника, не мог не разгадать его мысли.

– Бесполезно спрашивать вас, Альдо, едете ли вы на розыски последнего из пропавших камней. Но мне кажется, что на этот раз вы уезжаете без обычной радости. Я не ошибся?

– Нет, хотя я вовсе не утратил вкуса к охоте. Просто-напросто то, что я оставляю здесь, повергает меня в ужас. Словно бы смертоносная болезнь, какой-то омерзительный червь подтачивает гордое и живое дерево, каким было до сих пор это жилище. Если я не вернусь...

– Не говорите таких слов! – воскликнул Ги внезапно изменившимся голосом. – Я запрещаю вам произносить их, как запретил бы любой, кто здесь живет. Вы должны вернуться, иначе все это бессмысленно!

– Я сделаю все, что смогу. И все же сегодня вечером я намерен составить новое завещание, а вас попрошу на рассвете отнести его мэтру Массариа, поставив свою подпись вместе с Дзаккарией. Если эта женщина беременна...

– Княгиня?!

– Не называйте ее так! Хотя бы при мне... Если она действительно готовится произвести на свет ребенка, я не хочу, чтобы существо, не имеющее ко мне никакого отношения, стало моим наследником... Если я умру, мое прошение об аннулировании брака станет недействительным.

– Вы не умрете! – продолжал упорствовать Ги Бюто, в глазах которого зажегся огонек, согревший душу Морозини.

– Да услышит вас Бог!

Запершись у себя, Альдо провел большую часть ночи за составлением документа. Он обновил прежние пункты завещания, начисто отказав ребенку, которого «графиня Солманская» может произвести на свет, в каком-нибудь праве на наследство; подробно описал свои отношения с Анелькой в последнее время, рассказал о своих наблюдениях на улице Альфреда де Виньи, которые могли засвидетельствовать мадам де Соммьер и Адальбер Видаль-Пеликорн, и добавил даже, что он подозревает младших Солманских в том, что они способствовали побегу отца из тюрьмы, инсценировав его смерть. Покончив с завещанием, Альдо наконец почувствовал себя лучше. Он спрятал документ в сейф и позволил себе несколько часов сна, в котором так нуждался. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, он решил ехать не поездом, маршрут которого мог бы выдать его намерения, а на машине, купленной в прошлом году в Зальцбурге и ожидавшей его в гараже Местра.[19] Ко всему прочему это позволяло ему не зависеть от железнодорожного расписания.

Утром Морозини попросил Ги и Дзаккарию подписаться под завещанием, положил его в портфель, который всегда сопровождал его в путешествиях, быстро попрощался со всеми – так, словно ему предстояла очередная краткая поездка, обычная для известного антиквара, и отчалил на моторке Дзиана. Первым делом они заехали к мэтру Массариа, который встретил их в халате, затем, вернувшись в лагуну Сан-Марко, катер прибавил ходу и вскоре вышел в открытое море, оставляя за собой длинные белые струи пены...

Спустя час после отъезда Альдо, Чечина, повязав голову косынкой, из-под которой не выглядывали, как в прежние времена, веселые разноцветные ленты, взяла корзину и направилась к рынку Риальто. Подойдя к Капмо Сан Поло, она зашла в церковь, помолилась Богоматери, зажгла большую свечу, затем вышла через боковую дверь и углубилась в узкую улочку, куда выходили задние стены двух патрицианских домов. Остановившись около низкой калитки, она отперла ее своим ключом, потом закрыла ее за собой, быстрым шагом пересекла прелестный внутренний дворик, украшенный журчащим фонтаном, и, несколько раз стукнув в старинную свинцовую раму высокого окна, вошла в просторную комнату со словами:

– Я не могла не прийти. Есть новости...

В это самое время Альдо, сидя за рулем своего маленького «Фиата», ехал к Альпам по направлению к перевалу Бреннер. И только миновав границу и добравшись до Инсбрука, он послал своему другу Адальберу короткую телеграмму: «Остановлюсь в Праге, в отеле „Европа“. Подтверди приезд. Альдо».

Он не сомневался: если только Адальбера не свалит с ног какая-нибудь опасная болезнь, он вскочит в первый же поезд...

Глава 6

Назойливый американец

Морозини столкнулся с этим человеком в первый же вечер своего пребывания в Праге. Усевшись на высокий табурет в элегантном, украшенном великолепными фресками баре «Европы», прочно поставив здоровенные ступни в белых теннисных туфлях на перекладины красного дерева, тот поглощал сосиски с хреном – блюдо, которое можно получить в Праге в любой час дня и ночи, но лучше не заказывать его в баре отеля «Европа»! – и запивал их пльзенским пивом из большой кружки.

Не заметить его было невозможно: фланелевый костюм, плотно облегавший борцовские плечи, кричащий галстук, взлохмаченные рыжие патлы и красная, обожженная солнцем физиономия были совсем не к месту в этом роскошном отеле, недавно отделанном в стиле «Арт нуво»; еще меньше все это гармонировало с томными мелодиями, которые играли скрытые за живыми растениями скрипка и фортепиано. К тому же этот странный посетитель сидел в одиночестве, компанию ему составлял лишь чопорный бармен с длинными черными свисавшими вниз усами, хоть как-то прикрывавшими презрительную складку губ...

Морозини, уставшему от долгой и трудной дороги – он добирался от Инсбрука до Праги через Зальцбург и Пассау, – хотелось всего-навсего выпить чего-нибудь холодного и, немного придя в себя, подняться в номер. Он заказал джин-физ. Хотя князь еще не успел переодеться и был в запыленном дорожном костюме, бармен обслужил его с чрезвычайной почтительностью. Наметанный глаз безошибочно определил ранг нового клиента. Бармен простер свою любезность даже до того, что постарался, насколько можно, увеличить дистанцию между Морозини и этим варваром в белом костюме.

Последнего, впрочем, это нимало не смутило. Обрадованный тем, что появился кто-то, с кем можно поболтать, он перетащил свои тарелку и кружку поближе к Альдо и обратился к нему на своем родном языке:

– Как я рад увидеть хоть кого-то, кто не похож на туземца! Вы кто? Англичанин, француз, австриец...

– Итальянец! – проворчал Альдо, который терпеть не мог, когда на него так бесцеремонно набрасывались, особенно если он, как сейчас, был не в духе.

– Да ну? Вот не подумал бы... Я-то американец... – И протянув своей жертве огромную, как лопата, ручищу, которую Морозини вынужден был пожать, без передышки продолжал: – Разрешите представиться: Алоизиус С. Баттерфилд из Кливленда, штат Огайо!

– Альдо Морозини из Венеции, – машинально ответил Альдо, высвобождая свои пальцы из сдавивших их тисков.

Но он сильно ошибался, если рассчитывал отделаться от американца при помощи этой скромной визитной карточки. Человек из Кливленда взревел носорогом, отчего бармен так и подскочил за стойкой, а потом завопил, изо всех сил молотя кулаком по собственной левой ладони:

– Не может быть! Вы – тот самый Морозини, который торгует старинными драгоценностями?

– Да, это так, – признался Альдо, даже не подозревавший о столь широкой своей известности, тем более – на Среднем Западе.

– Ну и ну, вот это кусок счастья привалил, как говорят англичане! Главное, повезло мне, что я не успел уехать к вам – вы-то здесь!

– Вы собирались поехать ко мне?

– Я всерьез об этом подумывал. Надо сказать, я богат... даже очень богат, и у меня есть жена, и она без ума от этих маленьких штучек, которые так дорого стоят. И, конечно, я хочу привезти ей подарочек.

– Вам проще было бы заехать в Париж и зайти там к Картье, Бушерону или...

– Нет. Те штуки, которые у них продаются, совсем новенькие! А Корали хочет игрушку, с которой связана какая-нибудь история.

– Но у меня нет монополии на торговлю историческими драгоценностями. Эти крупные ювелиры точно так же покупают их и продают...

Американец скривился:

– Так или иначе, у них эти штуки менее исторические, чем у вас. Мне говорили, что вы дворянин, герцог или...

– Князь, но титул здесь ни при чем, и в данный момент у меня нет ничего особенно интересного для продажи...

– Ну, это вам так кажется, – заупрямился тот. – Надо еще поглядеть... Еще джин-физ? – предложил он, видя, что Альдо допил свой стакан.

– Нет, спасибо. Более того, я собираюсь, с вашего позволения, откланяться. Я хотел бы расположиться у себя в номере, принять душ...

– Поужинаем вместе?

– Нет, прошу меня извинить! Я буду ужинать в номере. А потом лягу спать: устал с дороги...

Альдо слез с табурета и направился к двери, но от Алоизиуса С. Баттерфилда не так-то легко было отделаться. Тот буквально преградил ему путь:

– О'кей, тогда увидимся завтра! Вы долго здесь пробудете?

– Пока не знаю. Это будет зависеть от того, как пойдут дела, и от расписания моих встреч. Спокойной ночи, мистер Баттерфилд!

Его тон не допускал возражений, и американцу волей-неволей пришлось посторониться. Морозини поднялся в номер, чувствуя себя потрепанным бурей мореплавателем, наконец-то достигшим тихой гавани. Этот шумный, надоедливый янки принадлежал к той разновидности людей, какую ему меньше всего хотелось бы встретить в Праге. Он был совершенно не к месту в этом городе искусства, грез и тайны, где ощущаешь себя на перекрестке многих миров. Он выпадал из окружения, был фальшивой нотой в прекрасной симфонии, а для Альдо фальшивый звук был непереносим. Надо как-то так устроить, чтобы как можно меньше с ним встречаться.

Окна просторного и роскошно отделанного номера, отведенного нашему путешественнику, смотрели на площадь Венцеслава – засаженный липами огромный прямоугольник, над которым возвышалась конная статуя короля Богемии, окруженная четырьмя пешими статуями его святых покровителей. Морозини открыл окно и выглянул на балкон, чтобы вдохнуть упоительный аромат, который в конце летнего дня источали цветущие деревья. Вид на густые леса и мягкие, чуть волнистые просторы полей, обнимавших золотой город, был потрясающим и вместе с тем умиротворяющим. Справа, на фоне темной зелени итальянских садов, высился Градчанский холм, гордо несущий на себе королевский дворец, церкви и замки. Морозини подумал, что, может быть, полюбит эту столицу, потому что все здесь, как и в Венеции, было исполнено колдовским очарованием и поражало своей необычностью. Если, конечно, удастся забыть о металлическом лязге трамваев...

Тут Альдо вспомнил, что вместе с ключом от номера портье передал ему письмо, которое он, мучимый жаждой, сунул в карман, даже не взглянув на конверт. А потом из-за этого американца он и вовсе позабыл о письме. Понадеявшись, что письмо от Адальбера, князь поспешно вскрыл конверт и с изумлением увидел подпись Луи Ротшильда.

«Мне очень жаль, – писал барон, – что я не мог рассказать вам больше о необыкновенном человеке, с которым вам предстоит встретиться, но на террасе кафе это было невозможно. Один раз, один-единственный раз мне дано было к нему приблизиться, и я был сокрушен его величием. Этого человека называют тайным Царем, Светочем и Несравненным, потому что он не принадлежит этой земле. Считается, что в нем воплотился – я доверяю вам одно из сокровенных преданий Израиля – великий раввин Лёв, которого Рудольф II принял в своем пражском дворце и который за одну ночь вылепил из глины и земли гигантское существо и оживил его, вложив ему в рот клочок пергамента с начертанным на нем тайным именем Бога. Этот Голем (так его звали) как-то вечером накануне субботы, когда хозяин позабыл вынуть волшебный клочок, разбушевался и стал крушить все на своем пути. Лёву удалось обуздать свое творение, и утративший силу исполин рассыпался, снова превратившись в кучу земли и глины. Но жители Праги верят, что Голем всегда готов возродиться и появляется перед большими несчастьями. Говорят, что в ожидании своего часа его останки покоятся на чердаке Староновой синагоги, синагоги Лёва... и Ливы, теперешнего великого раввина, который, впрочем, носит то же имя, что и величайший среди учителей прошлых времен.

Возможно, вы примете меня за помешанного. Но все же я надеюсь на ваше понимание, потому что вы, друг Симона Аронова, знаете о нашем народе намного больше, чем обычные люди. Я же чувствовал себя обязанным рассказать вам обо всем этом для того, чтобы вы, узнав, что за встреча вам предстоит, знали бы и то, какие слова произнести. Да не оставит вас Всевышний и да поможет он вам довести до благополучного завершения ваше опасное предприятие...»

Альдо в задумчивости перечитал письмо еще раз, затем отправился в ванную, сжег его над раковиной, а пепел смыл. Подобное послание от такого современного человека, как барон Луи, удивило, но не поразило его. Морозини давно было известно, что Ротшильды – люди столь же универсально культурные, сколько и глубоко привязанные к своим традициям, к истории и корням своего народа. Да и сам он слишком много читал о Рудольфе II, чтобы не знать о существовании Лёва, величайшего из раввинов, и Голема – его фантастического создания, хотя отнюдь не готов был поверить, что тот или другой способны объявиться в ХХ веке.

Решив подумать о странном письме попозже, Альдо стал звонить по телефону: сначала попросил принести ему меню из ресторана, потом соединить его с Парижем, с Видаль-Пеликорном. Поскольку ожидание наверняка затянется – никак не меньше нескольких часов, – у него вполне хватит времени вымыться и даже поужинать.

Альдо соединили с Парижем только в десять часов вечера. К телефону подошел Теобальд. Да, телеграмму его светлости они получили, но, к сожалению, к этому времени хозяин уже уехал в Цюрих – кажется, у Ромуальда возникли там какие-то проблемы.

– Не знаете ли вы хотя бы, в том ли он отеле, где останавливалась мадемуазель дю План-Крепен? Кстати, она уже вернулась?

– Да, ваша светлость... и, насколько я знаю, прекрасно себя чувствует. Что касается того, в каком отеле остановился хозяин, я ничего не знаю наверняка, но рассчитываю, что очень скоро он позвонит.

– Хорошо. Как только он позвонит, передайте ему, что чрезвычайно важно, чтобы он как можно скорее приехал ко мне.

– Хорошо, ваша светлость. Я желаю вашей светлости спокойной ночи!

– Спасибо, Теобальд, постараюсь спать спокойно. И надеюсь, что ваш брат выпутается из своих затруднений, впрочем, правильнее назвать их нашими общими...

Добравшись наконец до постели и с наслаждением вытягиваясь на свежих простынях, Морозини все же испытывал смутное беспокойство: если Адальбер срочно выехал к Ромуальду в Цюрих, значит, что-то произошло. Но что именно? Он постарался отогнать эти мысли, понимая, что иначе ему не уснуть. А ему действительно необходимо было выспаться.

Его разбудил ворвавшийся в открытые окна птичий щебет. Альдо никогда не любил долго валяться в постели. Вот и сейчас он быстро встал, принял душ, побрился, облачился в костюм из английской фланели с легкой тюсоровой рубашкой и закурил первую утреннюю сигарету. Он решил в ожидании известий от Адальбера посвятить этот первый день изучению достопримечательностей города – города, которого он совершенно не знал, но который успел пленить его. А заодно и отыскать тот адрес, что дал ему Луи Ротшильд...

День выдался чудесный, и Морозини захотелось заказать коляску. Так он поступил когда-то в Варшаве и сохранил о той поездке приятнейшие воспоминания. Но внезапно Альдо сообразил, что у него очень мало шансов наткнуться в Праге на кучера, говорящего по-французски, по-английски или по-итальянски. Кроме того, дом загадочного человека, с которым ему предстояло встретиться, Иегуды Ливы, стоял в старинном еврейском квартале, и, чтобы остаться незамеченным, лучше ему отправиться туда пешком. Он еще успеет прокатиться в экипаже, когда соберется подняться к королевскому дворцу, и поискать там тень императора Рудольфа II, пленника собственных грез... а его машине лучше постоять в гараже отеля.

Альдо торопливо спустился по лестнице из тикового дерева – гордости отеля, в отделке которого соединились драгоценные породы древесины, золоченые украшения, витражи, узорчатые перила и тающая живопись Мухи, подошел к портье и спросил, не может ли тот раздобыть для него карту старого города.

– Разумеется, ваша светлость! Осмелюсь посоветовать вам, если вы располагаете свободным временем, отправиться туда пешком...

– Отличная идея! – протрубил за спиной Морозини слишком хорошо знакомый голос. – Может, пойдем вместе?

Сраженный этим ударом судьбы, Альдо обернулся и в ужасе уставился на фланелевый в полосочку костюм и пестрый галстук Алоизиуса С. Баттерфилда, которые сегодня утром он дополнил еще и соломенной шляпой с ярко-красной лентой, – ну прямо-таки ходячий флаг! Откуда этот фанфарон выскочил в такой ранний час? Да и вообще, ложился он спать или нет? Слегка помятый костюм наводил на мысль, что его обладатель со вчерашнего дня не переодевался и, возможно, спал одетым.

Морозини все-таки сумел изобразить на своем лице улыбку, которой не поверил бы ни один из тех, кто хорошо его знал.

– Прошу вас меня извинить, мистер Баттерфилд, – произнес он со всей любезностью, на какую в этот момент был способен, – мне не хотелось бы нарушать ваши планы...

– О, у меня нет никаких определенных планов, – отозвался американец. – Я только позавчера приехал, и у меня полно времени. Я, понимаете ли, прибыл сюда по просьбе жены, чтобы разыскать оставшихся в живых членов ее семьи. Ее родители жили в одной из окрестных деревень, потом, как многие другие, эмигрировали в Кливленд и стали работать на заводе. Это было как раз перед тем, как она родилась. И вот, раз уж я отправился в Европу улаживать кое-какие дела, она попросила меня заняться поисками...

– И не поехала с вами? Как странно. Неужели ей не хотелось увидеть эту прекрасную страну?

Баттерфилд опустил голову, и на его лице появилось скорбное выражение.

– Она, бедняжка, не отказалась бы, только вот очень больна. Она лишена возможности передвигаться, а я должен сделать для нее фотографии, – прибавил он, указывая на лежавший на соседнем столике фотоаппарат.

– О, как жаль, – сочувственно начал Альдо, но болтливый американец, видимо, решил, что ему есть еще что сказать собеседнику:

– Теперь вы понимаете, почему мне так хочется купить ей украшение по вкусу? Так что вам придется хорошенько подумать и поискать то, что могло бы ей понравиться. Цена значения не имеет... Может, обсудим это по дороге?

Подавив тяжелый вздох, Альдо собрался с силами и ответил:

– Я подумаю, и, если вам будет угодно, мы поговорим об этом позже. А сейчас я хочу погулять один. Не обижайтесь на меня, но когда мне предстоит знакомство с новой местностью, я предпочитаю делать это в одиночестве. Я не люблю делиться впечатлениями. Желаю вам приятно провести день, мистер Баттерфилд, – прибавил он любезным тоном, взяв из рук портье карту, которую тот подал ему, возведя глаза к небу и тем самым выражая глубочайшее сочувствие. И вышел, на ходу взмолившись Господу, чтобы американец проявил деликатность и не пустился бы в погоню. Через несколько минут, немного успокоившись, князь уже шагал в сторону Влтавы: свод правил хорошего тона для путешественника обязывал его первым делом направиться к Карлову мосту, одному из красивейших и самых знаменитых в мире мостов.

Мощенную камнем дорогу, протянувшуюся над Влтавой между Градчанами и Старым городом, охраняли двойные готические ворота, заостренные кверху, словно мечи; этот триумфальный путь несли на себе средневековые опоры, шагающие через воспетый Сметаной стремительный и величественный поток. Словно в почетном карауле по обеим сторонам моста выстроились три десятка статуй. Все вместе производило сильное впечатление, которое не могла испортить даже шумная и пестрая толпа, заполнявшая мост в погожие дни и состоявшая большей частью из зевак, но еще из певцов, художников и музыкантов. Альдо остановился, завороженный яркими красками и берущей за душу мелодией цыганской скрипки, постоял минуту и почти с сожалением шагнул под высокий свод ворот, чтобы направиться к следующему чуду – Староместской площади, над которой возвышались Пороховая башня и два шпиля церкви Тынской Богоматери. Выкрашенные в разные цвета, роскошно отделанные здания – жемчужины зодческого искусства, стоявшие вокруг площади, создавали удивительный архитектурный ансамбль, в котором готика, барокко и ренессанс соединялись воедино благодаря белым аркадам.

Морозини снова вспомнил Варшаву, рыночную площадь, по которой ему так нравилось гулять, но здесь все было еще более непривычным. Прямо под открытым небом ремесленники вырезали по дереву и тачали кожу, выступали кукольники с марионетками, передвижные кухни торговали маринованными огурчиками, которыми так любят лакомиться пражане, и знаменитыми сосисками с хреном. И вместе с тем казалось, что в любую минуту откуда ни возьмись здесь появится кортеж бургомистра, направляющийся к прелестному зданию ратуши, или на площадь выйдут хорватские гвардейцы императора, волокущие какого-нибудь осужденного преступника к эшафоту. Белые голуби взлетали над «домом с золотым единорогом», над «домом с каменным барашком» или «с колоколом», проходили, смеясь и болтая, женщины с корзинами в руках, дети запускали юлу. Казалось, время здесь уже давно остановилось и кружит на месте вместе со стрелками больших, украшенных знаками зодиака часов на ратуше с их лазурным циферблатом и двигающимися фигурками Христа, апостолов, смерти...

Через площадь – так же, как в Варшаве, – можно было попасть в еврейский квартал; справившись с картой, Альдо направился туда. Однако обернувшись, чтобы напоследок полюбоваться розовым фасадом, украшенным восхитительным ренессансным окном, он заметил белую фигуру под шляпой с красной лентой. Ни малейших сомнений! Это был американец, вооруженный фотоаппаратом. Чтобы проверить свои подозрения, Альдо спрятался за уличный лоток и оттуда стал наблюдать за нахалом: тайный голос нашептывал ему, что Алоизиус выслеживает его...

И в самом деле, тот завертел головой, явно отыскивая пропавшего вдруг князя. Чтобы окончательно в этом убедиться, Альдо снова показался и встал перед статуей предтечи Реформации Яна Гуса, сожженного в Констанце в ХV веке и стоявшего здесь на своем бронзовом костре вечным укором и проклятием палачам. Альдо хотел проверить, подойдет ли к нему американец, но тот, напротив, проворно спрятался за памятник. Тогда Морозини двинулся дальше. Но, решив не рисковать, он не пошел в гетто, а углубился в извилистые живописные улочки на противоположной стороне площади, составлявшие старую часть города, и там замедлил шаг. Он приметил вывеску, украшенную кружкой пива с шапкой пены, низкие окна с бутылочного цвета стеклами в свинцовых переплетах, вошел в пивную и сел за столик у окна. Минутой позже он увидел своего преследователя – потеряв князя из виду, Алоизиус явно его искал. Все это совсем не нравилось Альдо!

Прихлебывая превосходное свежее пиво, поданное не менее свеженькой девушкой в национальном костюме, венецианец старался разгадать загадку, которую задал ему этот бестактный и упрямый тип. Чего ему, собственно, от него надо? Ни его слова, ни тот факт, что американцу были известны его имя и род занятий, не могли заставить Морозини поверить в горячее желание Алоизиуса купить у него историческую драгоценность. Альдо не в первый раз приходилось иметь дело с американцами, иногда несносными, почти как назойливая леди Риббсдейл,[20] или другими, подобными ей, но все это не шло ни в какое сравнение с уроженцем Кливленда. Что-то здесь было не так.

Внезапно вспомнив то, что рассказывал ему Ротшильд об одной особенности Праги, он знаком подозвал к себе официантку.

– Скажите, фрейлейн, – спросил Альдо, бросив взгляд на улицу, – мне говорили, что в этом доме есть еще один выход. Это правда?

– Конечно, сударь. Вы хотите, чтобы я вам его показала?

– Вы не только красавица, но и умница! – улыбнулся Альдо, расплачиваясь за пиво. – Как-нибудь загляну к вам еще...

В поле его зрения снова появилась шляпа с красной лентой. Баттерфилд возвращался, явно намереваясь зайти в пивную, но когда он переступил порог, девушка уже увлекла Морозини в глубину темного коридора, который, сделав поворот, вывел его на загроможденный бочками задний двор. За ними, под дугой свода, виднелась другая, оживленная улица. Альдо выбежал на нее, остановился, чтобы сориентироваться, потом вернулся на Староместскую площадь и зашагал к началу улицы, ведущей прямиком в еврейский квартал. Стены домов здесь хранили следы старой ограды.

Он дошел до Йозефова и двух его главных достопримечательностей: старого еврейского кладбища и Староновой синагоги. Последняя более всего интересовала венецианца – человек, которого он искал, Иегуда Лива, служил там и жил в соседнем доме. Князь долго стоял, рассматривая старейшее в Праге еврейское святилище, выстроенное в ХIII веке. Это было почтенного вида здание, обособленно стоявшее на маленькой площади; нижняя его часть была широкой и низкой, над ней возвышалось нечто вроде часовни с двойным шпилем и такой высокой крышей, что казалось, она вдавливает синагогу в землю. Альдо дважды обошел ее кругом, не зная толком, что делать дальше.

Следуя советам барона Луи, он должен был дождаться приезда Адальбера, но что-то подсказывало ему, что с вручением рекомендательного письма лучше не медлить. И все же некий священный трепет мешал Альдо на это отважиться. Он немного прошелся по узким и темным улицам еврейского квартала.

В отличие от варшавского гетто пражское не сохранило прежней архитектуры – кривых, налезающих друг на друга домишек на грязных улочках. В 1886 году император Франц-Иосиф приказал разрушить его и таким образом оздоровить место, где до того привольно жилось лишь тараканам. Пощадили только синагоги и маленькую ратушу, в которой решались внутренние дела еврейского квартала. И все же не прошло и тридцати лет, как новый квартал сумел обрести прежнюю живописность благодаря лепившимся один к другому узеньким домишкам, большим и неровным камням мостовой, лавочкам старьевщиков, мастерским холодных сапожников и маленьким харчевням, крытым проходам и наружным лестницам, где вечно сушилось белье. Запахи капусты, вареного лука и супа из репы смешивались с еще менее благородными испарениями, и только у дверей молитвенных домов их заглушал запах ладана.

Все еще охваченный сомнениями, Морозини никак не решался ступить за ограду старого кладбища, походившего на море, на котором некий чародей остановил волны: серые могильные камни теснились и напирали друг на друга среди кустов жасмина и бузины. И тут внезапно он увидел человека, одетого в черное, с пейсами, свисавшими из-под полей круглой шляпы: тот только что вышел из синагоги и теперь старательно запирал дверь огромным ключом. Морозини приблизился к нему:

– Извините, что осмеливаюсь обратиться к вам, но не вы ли раввин Лива?

Выглянув из-под черной шляпы, человек внимательно всмотрелся в незнакомое лицо, потом ответил:

– Нет. Я всего лишь его недостойный служитель. Что вам от него нужно?

Тон был отнюдь не дружелюбный, скорее даже враждебный. И все же Альдо притворился, будто не замечает этого.

– Я должен передать ему письмо.

– Давайте!

– Я должен передать письмо в собственные руки и, поскольку вы не раввин...

– От кого письмо?

Этого Морозини уже не мог стерпеть.

– Я начинаю думать, что вы и в самом деле «недостойный» служитель. Какое вы имеете право интересоваться перепиской вашего хозяина?

Лицо человека между черными спиралями волос стало багровым.

– Так что же вам нужно?

– Чтобы вы проводили меня к нему... вот в этот дом, – ответил князь, уже поняв, что это – тот самый дом, какой ему нужен. Потом прибавил: – И, разумеется, чтобы вы обо мне доложили, если раввин Лива соблаговолит меня принять.

– Идемте!

При внимательном взгляде можно было заметить, что дом раввина намного старше соседних: его стены были того темно-серого оттенка, какой обретается лишь с веками, окна с цветными стеклами в свинцовых переплетах тянулись вверх под стрельчатыми сводами, а низкую дверь, которую человек открыл ключом, почти таким же большим, как ключ от синагоги, украшала поблекшая от времени звезда с пятью лучами. Морозини подумал, что этот дом тоже, должно быть, уцелел еще с тех времен, когда все кругом сносили.

Вслед за своим провожатым князь поднялся по каменной лестнице, обвивавшейся вокруг центрального столба, но когда они оказались перед дверью, выкрашенной потускневшей красной краской и висевшей на железных петлях, служитель попросил гостя отдать ему письмо и подождать здесь.

– За этой дверью есть только его руки, больше ничьи. Клянусь спасением души, никто другой к письму не притронется...

Альдо молча отдал то, что у него просили, и, прислонившись к каменному столбу, стал ждать. Долго томиться ему не пришлось. Вскоре дверь открылась, и тот же служитель, ставший вдруг очень почтительным, склонился перед ним, приглашая войти.

Альдо ступил в комнату, занимавшую, как во времена Средневековья, весь этаж. Однако сходство этим не ограничивалось. Хотя день был солнечным, комнату освещали высокие и толстые свечи, горевшие в железных семисвечниках, и этот смутный свет действительно был необходим – так темны были своды и узки оконные проемы с красными и желтыми стеклами в свинцовых переплетах. Человек, находившийся в комнате, тоже казался выходцем из прошлого. Он выглядел так, что, однажды увидев, его уже нельзя было забыть. Необыкновенно – особенно для еврея! – высокого роста, очень худой; с костлявых плеч до самого пола спадали складки длинного черного одеяния; длинные совершенно белые, отливавшие серебром волосы покрывала бархатная ермолка. Но самым удивительным, без сомнения, было его морщинистое бородатое лицо и горящий взгляд темных, глубоко ушедших под властные брови глаз.

Великий раввин стоял возле длинного стола, на котором стопкой лежали колдовские книги и древняя инкунабула[21] в деревянном переплете – Индрараба, Книга тайн. Об этом человеке говорили, что он не принадлежал к нашему миру, что он владел языком мертвых и умел истолковывать божественные знаки. Неподалеку от него, на бронзовой подставке, в футляре из кожи и шитого золотом бархата, покоился двойной свиток Торы.

Морозини вышел на середину комнаты, склонился не менее почтительно, чем склонился бы перед королем, выпрямился и больше не двигался, понимая, что эти сверкающие глаза внимательно изучают его.

Иегуда Лива бросил на стол карточку барона Луи и взмахом длинной бледной руки пригласил гостя сесть.

– Так, значит, ты и есть посланник? – спросил он на таком чистом итальянском, что Морозини невольно пришел в восторг. – Ты был избран, я полагаю, самим временем, для того, чтобы найти четыре камня с пекторали.

– В самом деле, похоже на то, что я был избран.

– И что тебе удалось?

– Три камня уже вернулись к Симону Аронову. Из-за четвертого – рубина – я здесь, и, чтобы найти его, мне нужна ваша помощь. Как и для того, чтобы отыскать Симона, о котором мне в последнее время ничего не известно. Не скрою от вас, что я очень встревожен...

Легкая улыбка немного смягчила суровые черты великого раввина:

– Успокойся! Если бы владельца пекторали уже не было в живых, мне бы об этом сообщили; но он сам давно знает, да и ты должен знать, что его жизнь висит на волоске. Надо молить Бога, чтобы волосок не оборвался до тех пор, пока этот человек не исполнит свое предназначение. Он для нас очень много значит...

– Известно ли вам, где он сейчас находится? – почти робко спросил Морозини.

– Нет, и не пытаюсь узнать. Я думаю, что он скрывается, и следует уважать его волю. Вернемся к рубину! Что заставляет тебя думать, будто он здесь?

– В сущности, ничего... или же, напротив, все! Все, что мне удалось выяснить до сих пор.

– Говори! Расскажи мне, что тебе известно...

И Морозини насколько мог подробно и обстоятельно пересказал раввину свои испанские приключения, не пропуская ничего, вплоть до того обстоятельства, что позволил вору воспользоваться плодом преступления.

– Возможно, вы сурово меня осудите, но...

Лива небрежно отмахнулся от этого предположения:

– Мне нет дела до полицейских историй. Да, впрочем, и тебе тоже. А теперь дай мне подумать!

Потянулись долгие минуты ожидания. Великий раввин, сидевший в своем высоком кресле из черного дерева, подперев рукой подбородок, казалось, глубоко задумался. Очнувшись от своих размышлений, он достал из стоявшего за его спиной книжного шкафа свиток толстой пожелтевшей бумаги, обеими руками развернул его и принялся изучать. Потом свернул, положил на прежнее место и снова обратился к гостю.

– Сегодня в полночь, – произнес он, – приходи к королевскому дворцу. Справа от больших ворот, в углублении между домами, ты увидишь проход, ведущий в сад. Там я тебя встречу...

– Королевский дворец? Но... разве сейчас там не резиденция президента Масарика?

– Вот именно для того, чтобы не приближаться к главному входу и к часовым, я и назначил тебе встречу там. Во всяком случае, то здание, куда мы направляемся, от резиденции довольно далеко. Я поведу тебя в прошлое, и настоящее ничем нам не угрожает... А теперь иди и приходи вовремя! В полночь...

– Я буду на месте.

Морозини вышел на улицу с ощущением, что он и впрямь возвратился в сегодняшний день после погружения в прошлое, хотя самое волнующее приключение было ему обещано лишь ночью. Уличная суета быстро привела его в равновесие. Уличный базар шумел совсем как в Уайтчепле, но благодаря яркому солнцу, зеленым деревьям и цветущей на старом кладбище бузине причудливая смесь старьевщиков, зеленщиков, бродячих музыкантов, холодных сапожников, торговцев цыплятами и бесчисленных мелких ремесленников смотрелась веселее и обретала особую прелесть, какой был лишен еврейский квартал в Лондоне. Альдо побродил немного среди этого веселого беспорядка, заглянул по привычке в лавочку старьевщика, показавшуюся ему чуть менее грязной, чем прочие, – ему уже случалось находить в подобных лавочках удивительные вещи, – и, поторговавшись, чтобы не нарушать традиции, купил флакон темно-красного богемского стекла, по словам продавца – ХVIII века, на самом деле – ХIХ, но вполне стоивший того, что за него запросили. Как положено доброму венецианцу, Морозини любил стекло и охотно допускал, что во Франции или в Богемии можно найти предметы не менее прекрасные, чем в Мурано.


Часы на башне пробили полдень, и Морозини задал себе вопрос, стоит ли ему возвращаться в отель лишь ради того, чтобы поесть. Ответ был отрицательный: возвращение в «Европу» было сопряжено с риском снова попасть в лапы американца. Он выбрал «Пивную Моцарта», самую красивую в старой части города. Поедая гуляш, способный воскресить мертвого, – повар не пожалел красного перца! – венецианец решил, чем займется во второй половине дня: отправится на разведку туда, куда предстоит идти ночью. Он поедет на машине на Градчаны, осмотрит часть замка, открытую для публики, и знаменитый собор святого Витта. Осталось подумать, как распорядиться вечером. Как избежать пытки Баттерфилдом, который, Морозини не сомневался в этом, будет торчать в баре до поздней ночи? Из бара так удобно наблюдать за входом в отель...

Внезапно взгляд Альдо упал на маленькую афишку в рамке лакированного дерева. Она извещала о представлении «Дон Жуана», которое должно было состояться в тот же вечер. Так, во всяком случае, понял Морозини. Призванный на помощь официант подтвердил: сегодня вечером в Национальном театре дают гала-представление. И поскольку это тот самый зал, где опера была поставлена в 1878 году, спектакль обещает стать событием.

– Вы думаете, еще можно купить билеты?

– Смотря сколько.

– Один.

– Я бы очень удивился, если бы вам это не удалось. Если вы остановились в большом отеле, портье мог бы помочь вам...

– Прекрасная мысль! Соедините меня, пожалуйста, с отелем «Европа»...

Не прошло и нескольких минут, как Альдо уладил вопрос с билетом, закончил обед в оказавшемся вполне приличным кафе и заказал машину. Для начала он велел отвезти его к Национальному театру, чтобы как следует запомнить его расположение, а оттуда прямо ко входу в королевский дворец. Альдо всегда прекрасно ориентировался на местности и был уверен, что, проделав этот путь однажды, он сумеет безошибочно его повторить. Единственный способ не привлечь к себе лишнего внимания нынешним вечером – воспользоваться собственным автомобилем.

После полудня время пролетело быстро. На королевском холме было чем полюбоваться самому привередливому любителю прекрасного, даже если не брать в расчет сам великолепный вид на «стобашенный город», чьи позеленевшие от времени медные крыши еще хранили кое-где остатки блеска, за который Прагу некогда прозвали золотой. Немногие современные здания затерялись среди роскоши старинной архитектуры, а длинная дуга Влтавы с ее старыми каменными мостами и зеленеющими островками, голубой, искрившейся под солнцем лентой обвивала древние кварталы. Богемская столица напоминала дышащий невинной свежестью букет цветов.

А между тем, и Морозини теперь это знал, Прага во все времена притягивала к себе сверхъестественные явления. Языческие народные традиции сплетались здесь и с иудейской кабалистикой, и с самыми загадочными течениями христианства. Город всегда давал приют всевозможным колдунам, магам и алхимикам, добывавшим богатство из подземных руд. Что же касается окруженного садами дворца, надменно смотревшего на окрестности с вершины своего холма, то именно такое место могло приворожить императора, влюбленного в красоту, фантазию и грезы, но вместе с тем боявшегося людей не меньше, чем богов, и проведшего раннюю юность при мрачном, озаренном отблесками костров инквизиции дворе своего дяди Филиппа II Испанского. С тех пор у Рудольфа осталась склонность к меланхолии и одиночеству, и более всего на свете он ненавидел царствовать. И все же этот почти чуждый собственной власти правитель внушал удивительное почтение подданным. Это объяснялось прежде всего природной величественностью, благородством манер, молчаливостью – он мало говорил, а главное – его загадочным взглядом, истинного выражения которого никто не мог постичь... Одно было несомненным: этот человек не познал счастья, и, возможно, присутствие среди его несметных сокровищ зловещего рубина сыграло в этом свою роль...

Именно об удивительной судьбе этого давно почившего императора и размышлял Морозини, возвращаясь в «Европу». Дневные чары города до такой степени околдовали его (а сколько еще удивительного обещали ночные!), что венецианец позабыл про своего американца. А тот был тут как тут, на своем посту, засел в баре, и когда Альдо его заметил, было уже слишком поздно. Однако, благодарение Господу, Алоизиус, казалось, нашел себе новую жертву: он разговаривал со стройным темноволосым человеком южноевропейского типа.

Альдо метнулся к лифту. На какое-то мгновение ему показалось, будто он уже где-то видел этого человека... Впрочем, во время многочисленных поездок ему приходилось встречаться с таким множеством самых разных людей, что он почел за лучшее не задумываться.

Когда же князь, уже одетый для театра, вновь вышел в холл, Баттерфилд, оказавшись у него на пути, ошеломленно уставился на его шесть футов аристократического великолепия и воскликнул:

– Ух ты!.. Какой красавчик! И куда это вы в таком виде направляетесь?

– Как видите, ухожу! И позвольте мне не докладывать вам обо всех моих свиданиях!

– Да-да, конечно! Ну что ж, приятного вам вечера! – пробурчал разочарованный американец.

Заказанная по телефону машина ждала у входа в отель. Альдо сел за руль, закурил сигарету и мягко тронулся с места. Через несколько минут он остановился у театра и влился в изысканную толпу, ни в чем не уступавшую той, что посещала оперные театры Парижа, Вены и Лондона или его любимый «Ла Фениче» в Венеции. Прелестный зал был выдержан в зеленых и золотистых тонах, чуть поблекших, что лишь усиливало очарование... Зато, едва взглянув на программку, Морозини еле удержался, чтобы не выругаться: исполнительницей партии Церлины оказалась именно та венгерская пташка, что помогала ему избавиться от скуки в конце прошлой зимы. Князь подосадовал на то, что услужливый портье достал ему слишком хорошее место: если только Ида обнаружит его присутствие, она немедленно выдумает Бог знает какую романтическую и лестную для себя историю, и ему будет стоить нечеловеческих усилий от нее избавиться!

Альдо собрался было встать и поискать себе место подальше от сцены, но зал уже был полон. Уйти тоже невозможно – не станешь же шататься во фраке по пивным и прочим кабакам, дожидаясь полуночи. Однако он быстро успокоился: в соседнем кресле расположилась дама весьма внушительных размеров. Ее голову, склонившуюся сейчас к низенькому бесцветному спутнику, венчало такое обилие черных перьев, что казалось, ради них ощипали целое стадо страусов. Морозини, несмотря на высокий рост, оказался практически задрапирован этой ниспосланной ему ширмой и, почувствовав себя в безопасности, безмятежно погрузился в божественную музыку несравненного Моцарта. По крайней мере, до конца антракта!

Когда в зале зажегся свет, Альдо вышел одним из первых и поспешил в бар, чтобы выпить стаканчик и погрызть соленых крендельков с тмином. А вернувшись на свое место, обнаружил поджидавшую его билетершу с запиской, которую та, заговорщически подмигнув, вручила ему. Значит, его все-таки обнаружили!

«Как это мило, что ты пришел! – писала венгерка. – Разумеется, мы ужинаем вместе? Зайди за мной после спектакля. Люблю навеки! Твоя Ида».

Ну вот! Это была катастрофа. Если Альдо так или иначе не ответит на приглашение своей бывшей любовницы, она примется искать его по всему городу – она вполне на такое способна, – и он будет выглядеть чудовищным хамом! Но нет! По крайней мере на сегодняшний вечер ей придется обойтись без него. За все золото мира он не отказался бы от таинственного свидания с великим раввином.

Усилием воли Морозини заставил себя сидеть спокойно – времени было еще достаточно! – и дождаться той минуты второго акта, когда донна Анна под крики «браво!» закончила арию «Crudele? Ah no! Mio ben!..» Только тогда он выбрался из-под перьев и потихоньку выскользнул из зала. Затем, отыскав ту самую билетершу, он вытащил записку из бумажника и попросил:

– Пожалуйста, не будете ли вы так любезны, когда спектакль закончится, отнести это фрейлейн Нажи?

На обороте полученной им записки венецианец быстро нацарапал несколько слов: «Ты угадала, я пришел только для того, чтобы услышать тебя, но сейчас мне надо уладить важное дело. Мы не сможем поужинать вместе. Я свяжусь с тобой завтра же. Не сердись на меня. Альдо».

Складывая записку, чтобы положить ее обратно в конверт, князь прибавил:

– Когда я подходил к театру, то заметил у входа цветочницу. Не могли бы вы купить два десятка роз и приложить их к моей записке? Мне необходимо сейчас уйти.

Увидев, какая крупная купюра появилась в руках у этого привлекательного мужчины, билетерша заулыбалась еще шире, взяла у него из рук бумажку и сделала легкий реверанс.

– Все будет в порядке, господин, не беспокойтесь. Жаль только, что вы не сможете дослушать до конца. Там так чудесно поют...

– Не сомневаюсь в этом, но не всегда получается так, как хочется. Благодарю вас за вашу любезность...

Снова сев в машину, Альдо вздохнул с облегчением. Его не волновала реакция Иды: он вообще не собирался с ней встречаться. Единственное, что было важным, – в полночь оказаться у входа в королевский дворец... Тут Альдо услышал, как старинные часы пробили одиннадцать раз, и подумал, что, кажется, явится раньше, чем назначено. Впрочем, это куда лучше, чем заставлять ждать великого раввина. Кроме того, у него будет достаточно времени, чтобы найти укромное место, где можно оставить автомобиль...

Он тихонько тронулся с места, прислушиваясь к далеким отголоскам музыки. В Праге – как, впрочем, и в Вене – воздух всегда был наполнен какими-нибудь мелодиями, слабыми звуками скрипки, флейты или цитры, – и это составляло немалую часть ее очарования. Опустив все стекла, Альдо вдохнул ночной аромат и заметил, что погода, похоже, начинала портиться. Небо, совсем еще ясное, когда он пришел в театр, сейчас заволакивали тяжелые тучи. День был жарким, и заход солнца не принес с собой прохлады. Далекие раскаты грома извещали, что близилась гроза, но Морозини до этого не было дела. Он чувствовал, что его ждет удивительное приключение, и испытывал приятное внутреннее возбуждение. Он не знал, зачем великий раввин ведет его во дворец, но сам Иегуда Лива представлял собой настолько загадочную фигуру, что Альдо ни за что, ни за какие сокровища не отказался бы от этой встречи.

Пока его маленький «Фиат» карабкался вверх по склону Градчанского холма, Альдо представлял себе, что погружается в нечто загадочное и неведомое. Темные и до того безмолвные, что шум мотора казался здесь неприличным, улицы были скупо освещены далеко стоявшими друг от друга фонарями. Там, наверху, чернел огромный дворец богемских королей. Иногда в лучах фар сверкали огоньки кошачьих глаз. Только оказавшись на Градчанской площади у монументальных ворот дворца, Морозини почувствовал, что вернулся в ХХ век: несколько фонарей освещали серо-белые полосатые будки часовых, охранявших президента, и восемь скульптурных групп, которые красовались на колоннах, разделявших решетки с монограммой Марии-Терезии.

Морозини, которому совершенно не хотелось привлекать внимание охраны, поставил машину у дворца князей Шварценберг, запер ее, а потом вернулся к проходу между домами, откуда двойная арка вела к садам, тоже огражденным решетками. Каким бы странным ни казалось место, встреча была назначена именно здесь, и Альдо, запасшись сигаретами, приготовился ждать. Поначалу тишина казалась ему полной, но спустя некоторое время он начал различать слабые звуки: отдаленный шум засыпающего города, шелест крыльев летящей птицы, кошачье мяуканье. А потом где-то на севере, словно щепотка магния, вспыхнула и озарила небо молния, и тут же упали на землю первые капли. В тот же самый миг часы на соборе святого Витта пробили полночь, решетка ворот бесшумно повернулась на своих железных петлях, и показалась длинная черная фигура – Иегуда Лива поманил к себе Морозини. Тот бросил сигарету и повиновался. Ворота у него за спиной сами собой закрылись.

– Иди сюда, – прошептал великий раввин. – Возьми меня за руку!

Кругом была полная темнота. Чтобы найти дорогу в этих садах, заполненных статуями и павильонами, надо было обладать сверхъестественным зрением.

Держась за крепкую холодную руку раввина, Альдо добрался до монументальной лестницы, соединяющей здания дворца. Впереди был большой двор, над которым возвышались башни собора; главный портал приходился как раз напротив свода, но Морозини едва успел оглядеться: пройдя низкую дверь, он оказался, как он понял, в средневековой части дворца. Альдо был здесь сегодня днем, воспоминания были еще совсем свежи, и он знал, что они направляются к огромному Владиславскому залу, занимавшему весь второй этаж. Совсем недавно он слышал, как гид говорил, что это – самый большой светский зал в Европе. Правда, помещение внутри очень напоминало кафедральный собор с его высоким сводом и прихотливыми нервюрами, сплетавшимися в сложный и вместе с тем гармоничный растительный узор. Настоящая жемчужина пламенеющей готики, хотя высокие окна указывали уже на наступление Возрождения.

– Богемские короли, а позже императоры принимали здесь своих вассалов, – проговорил великий раввин, не заботясь о том, чтобы приглушить прозвеневший бронзовым колоколом голос. – Трон стоял там, – прибавил он, указав на дальнюю стену.

– Зачем мы здесь? – спросил Морозини, непроизвольно стараясь говорить тише.

– Мы пришли получить ответ на вопрос, который ты задал мне сегодня утром: что сделал император Рудольф с рубином, доставшимся ему от бабушки?

– В этом зале?

– По-моему, это самое подходящее место. А теперь замолчи и, что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, оставайся нем и недвижим, словно каменный! Встань у этого окна, смотри и помни только об одном: один-единственный звук, одно движение, и ты погиб...

Гроза за окном разбушевалась вовсю, и зал время от времени озарялся вспышками, но глаза Морозини уже начинали привыкать к темноте.

Вжавшись в глубокий проем окна, Альдо смотрел, как его спутник вышел на середину зала и остановился метрах в десяти от голой стены, перед которой некогда стоял императорский трон.

Из складок длинного одеяния Лива извлек несколько предметов: сначала кинжал с широким клинком – этим кинжалом он очертил в воздухе воображаемый круг, в центре которого оказался сам; потом четыре свечи, они зажглись сами собой, и он прикрепил их к плитам пола к северу, югу, востоку и западу от себя. Казалось, гигантские лианы свода оживают, ветви сплетаются над головой этого священнослужителя древности.

Лива не шевелился. Склонив голову на грудь, он надолго погрузился в глубокие размышления. Наконец, выпрямившись во весь рост, раввин откинул голову назад, воздел над головой обе руки и громко заговорил. Безмолвному наблюдателю показалось, что раввин произносит древнееврейскую молитву. Потом он уронил руки, выпрямил шею и тотчас, в повелительном жесте разъединив пальцы, протянул к стене правую руку и отрывисто произнес какую-то фразу – не то призыв, не то приказ. И тогда произошло невероятное. На фоне голой стены обрисовалась фигура. Вначале ее очертания были зыбкими и неопределенными, словно сами камни испускали неясный свет. Затем бесплотное очертание стало заполняться светом, и вскоре можно было разглядеть красную мантию на плечах, а еще немного погодя над ней показалось скорбное, с резкими чертами лицо мужчины, наполовину скрытое бородой и длинными светло-рыжими усами, обрамлявшими полные губы. В благородных чертах этого лица читалось страдание, тусклый взгляд, казалось, туманили слезы. Надо лбом видения смутно колыхалась корона...

Между великим раввином и призраком завязался странный, почти литургический диалог на каком-то славянском языке; завороженный и вместе с тем испуганный, Морозини не понял ни единого слова. Ответы следовали один за другим, иногда длинные, но чаще всего краткие. Загробный голос звучал слабо, как у совершенно обессилевшего человека. Казалось, протянутая рука раввина вытягивает из горла призрака слова. Наконец тот произнес последнюю фразу, и по тому, как мягко и сочувственно она прозвучала, Альдо понял: это было утешение и вместе с тем просьба. Медленно, очень медленно Иегуда Лива опустил руку. И пока она опускалась, призрак растворялся в стене...

Теперь были слышны лишь удаляющиеся раскаты грома. Великий раввин застыл в неподвижности. Скрестив руки на груди, он продолжал молиться, и Морозини в своем углу беззвучно прочитал «De profundis». Наконец, все еще не двигаясь с места, чародей сделал легкое движение рукой, словно приказывая свечам погаснуть. Наклонившись, собрал их и повернулся к окаменевшему в ожидании венецианцу. Лицо раввина было смертельно бледным и выражало беспредельную усталость, но вся его фигура словно светилась торжеством победы.

– Пойдем! – только и сказал он. – Больше нам здесь нечего делать...

Глава 7

Замок в Богемии

В молчании великий раввин и его гость покинули дворец, но вместо того, чтобы вернуться к валу и садам, вышли из средневекового крыла дворца на площадь, разделявшую апсиду собора и монастырь святого Георгия, прошли по едва освещенной улице, носившей то же имя, потом углубились в узкие темные переулки, напоминавшие расщелины между суровыми стенами дворянских или монашеских жилищ. За весь путь Морозини не задал ни единого вопроса. Он еще не пришел в себя после того, чему стал свидетелем, он готов был поверить, что идущий впереди человек в длинном черном одеянии при помощи какого-то волшебства перенес его во времена Рудольфа, и ждал, что из окружавшей их темноты появятся воины с алебардами, грозные ландскнехты, слуги, несущие дары или, может быть, сопровождающие некоего посла.

Альдо очнулся от своих грез лишь тогда, когда великий раввин распахнул перед ним дверь низенького домика, выкрашенного в светло-зеленый цвет, совсем крохотного домика, ничем не отличавшегося от своих разноцветных соседей. Теперь князь вспомнил, что видел эти строения днем, и понял: его привели на Золотую улочку, где жили те, кто пытался делать золото. Встроенная в крепостные укрепления, возвышавшиеся над одинаковыми крышами, она была предназначена Рудольфом II для того, чтобы – как гласило предание – дать приют алхимикам, которых содержал император...

– Входи! – пригласил Лива. – Этот дом принадлежит мне. Нас никто здесь не потревожит, мы сможем поговорить...

Обоим пришлось согнуться, чтобы войти внутрь. Вокруг пустого очага теснились стол, буфет, на котором стоял подсвечник с двумя свечами, два стула, напольные часы и узкая лестница, ведущая на второй, с еще более низким потолком, этаж. Морозини сел на предложенный ему стул, а хозяин дома тем временем достал из буфета склянку с вином, наполнил чарку и протянул гостю:

– Пей! Тебе это не помешает. Ты очень бледен.

– Ничего удивительного. Нельзя не волноваться, когда перед тобой открывается окно в неведомое... в потусторонний мир.

– Не думай, будто я часто проделываю подобные опыты, но ради сынов Израиля рубин надо отыскать, и другого способа не существует. Полагаю, тебе известно, кого я только что расспрашивал?

– Я уже видел его портреты: это был... Рудольф II?

– Это действительно он. И ты был прав, когда решил, что этот камень, наиболее зловещий из всех, никогда не покидал Богемии.

– Он здесь?

– В Праге? Нет. Чуть позже я скажу тебе, где он. Но прежде я должен рассказать тебе ужасную историю. Ты же должен ее выслушать, чтобы хорошенько представить себе, на что тебе придется пойти, и чтобы ты не совершил безумного поступка: отыскав камень, не унес бы его в полной безмятежности, намереваясь вернуть Симону. Сначала ты должен принести его ко мне, и как можно скорее, чтобы я мог снять с него смертельное проклятие, не то ты сам рискуешь стать жертвой. Ты должен поклясться, что отдашь камень мне в руки. Потом я верну его тебе. Клянешься?

– Клянусь своей честью и памятью моей матери, павшей жертвой сапфира! – твердо ответил Морозини. – Но...

– Я не люблю, когда мне ставят условия.

– Это не условие, всего лишь просьба. В вашей ли власти избавить от страданий одну неупокоенную душу? Мне кажется, вам повинуется все и вся...

– Ты говоришь об отцеубийце из Севильи?

– Да. Я пообещал ей, что постараюсь ей помочь. Мне кажется, ее раскаяние искренне, и...

– ...только еврей может снять проклятие, наложенное другим евреем. Не беспокойся о ней: как только рубин утратит свою власть, дочь Диего де Сусана обретет покой. А теперь слушай! И пей, если тебе хочется.

Не обращая внимания на протестующий жест Морозини, старик снова наполнил чарку, потом откинулся на спинку стула, скрестив на коленях длинные руки. Наконец, не глядя на гостя, он начал рассказ:

– В то время, в 1583 году, Рудольфу исполнился тридцать один год. Он уже семь лет занимал императорский трон и хотя был помолвлен со своей кузиной, инфантой Кларой-Евгенией, все не решался вступить в брак. Впрочем, нерешительность в течение всей жизни была главным его недостатком. Он любил женщин, но брак его пугал, и он довольствовался тем, что удовлетворял свои мужские потребности с женщинами легкого поведения. Его двор, куда стекались артисты и ученые, в том числе и шарлатаны, был в те времена веселым и блестящим. Художники Арчимбольди, что рисовал такие странные портреты, стал для императора тем, чем Леонардо да Винчи был для Франциска I: он распоряжался празднествами, придумывал балы, спектакли, а чаще всего – маскарады, которые Рудольф обожал. На одном из таких праздников император приметил удивительно красивую пару. Их звали Екатерина и Октавио и, к изумлению Рудольфа, который прежде никогда их не видел, они оказались детьми одного из его «антикваров», Джакобо да Страда, приехавшего, как и Арчимбольди, из Италии и тоже одаренного такой красотой, что сам Тициан посвятил ему одно из своих полотен. Брат и сестра были удивительно похожи друг на друга, и, увидев их, император испытал сильное смущение, может быть, более сильное, чем то, в которое повергло этих детей величие государя. Они показались ему настолько необыкновенными, что он счел их небесными созданиями и пожелал приблизить к себе.

Отец стал главным хранителем коллекций, Октавио, которого позже напишет Тинторетто, занялся библиотекой, Екатерина в течение многих лет была подругой Рудольфа, такой скромной, что никто, кроме ближайших друзей, не подозревал об этой связи. Кроткая женщина искренне любила императора и родила ему шестерых детей.

Первый из них, Джулио, родился в 1585 году. Рудольф тотчас же страстно к нему привязался и горевал, что не может сделать его своим наследником, не обращая никакого внимания на предостережения Тихо Браге, своего астронома-астролога. В соответствии с гороскопом ребенок должен был вырасти своенравным, жестоким и деспотичным. Если бы ему довелось царствовать, он стал бы подобием Калигулы, и, во всяком случае, народ никогда бы его не принял. Опечаленный, но смирившийся император тем не менее оставил сына при себе и велел воспитывать как принца. К несчастью, гороскоп оказался более чем верным: в ребенке соединились все пороки Габсбургов, точно так же, как у его кузена по крови, дона Карлоса, сына Филиппа II. В девять лет у Джулио проявилась эпилепсия, и за ним пришлось строго наблюдать, что не мешало мальчику с поразительной изобретательностью устраивать побеги. Когда ему исполнилось шестнадцать, поползли слухи: принц нападает на своих служанок, похищает маленьких девочек, истязает их, мучает животных. Однажды разразился ужасный скандал: Джулио голым разгуливал по улицам Праги и приставал к встречным женщинам. Народ начал роптать, и император, очень опечаленный, решил отослать сына от двора. Джулио был страстным охотником, и Рудольф отдал ему замок в Крумлове, на юге страны... В чем дело?

– Простите, что перебиваю вас, – проговорил Морозини, вздрогнувший при этом названии, – но я не в первый раз слышу об этой местности.

– Кто тебе о ней говорил?

– Барон Луи. Кажется, у Симона Аронова поместье в тех краях...

– Ты в этом уверен?

– Да.

– Это странно, потому что рубин находится как раз в Крумлове. Допустим, это... совпадение. Но я вернусь к своему рассказу. В своих новых владениях Джулио стал полновластным хозяином, однако ему было категорически запрещено под каким бы то ни было предлогом возвращаться в Прагу. И только матери позволили его навещать. Вскоре во всей округе воцарился ужас. Принц, помешанный на охоте, держал свору огромных псов, наводивших страх даже на приставленных к ним слуг. Кроме того, поскольку Крумлов издавна славился своими кожевниками, Джулио устроил в замке дубильный цех, а вдобавок – мастерскую чучельника: он сдирал шкуры с животных и набивал их соломой или дубил кожи. Ночи проходили в оргиях. Принц приводил к себе девушек – иногда он платил им, иногда похищал, некоторые так никогда и не вернулись. Ужас разрастался...

Первое время все молчали, никто не решался сообщить о происходящем императору, тот обожал старшего сына и, зная, что тот разделяет любовь отца к драгоценностям, а особенно любит рубины, подарил ему к восемнадцатилетию великолепный камень, привезенный из Испании Кевенгиллером. Джулио обрадовался до безумия, повесил камень на цепочку и больше с ним не расставался.

Однажды вечером, возвращаясь с охоты, он заметил на дороге совсем юную девушку, почти девочку, но такую красивую, что с первого взгляда воспылал к ней нечистой страстью и увез в свой замок. В тот же вечер он изнасиловал несчастную. Бедняжка ночью бежала, но, обессилев после всего, что ей пришлось пережить, упала без чувств на берегу пруда, где на рассвете ее нашли стражники. Все тело ребенка было исполосовано шрамами. Разумеется, они известили хозяина. Тот лично отнес девочку в замок и теперь уже запер в комнате, не впуская к ней ни слуг, ни горничных. Каждую ночь из комнаты доносились крики, рыдания, мольбы о пощаде. Отец девочки, городской цирюльник, осмелился явиться за ней в замок. Это привело Джулио в ярость, и он выгнал его, отколотив мечом плашмя.

Все же через месяц несчастной вновь удалось бежать, она укрылась у родных. Джулио явился туда за ней. Поначалу они отпирались, но Джулио, придя в бешенство, схватил ее отца и сказал рыдающей матери, что если дочь не вернется к нему сегодня же вечером, он убьет ее мужа... И вечером девушка вернулась. Джулио был очень мил: он отпустил отца с подарками и ласковыми словами: он-де любит свою «маленькую голубку» и собирается на ней жениться. Наступающая ночь будет их брачной ночью. И отец, отчасти успокоенный, ушел.

Иегуда Лива немного помолчал и глубоко вздохнул, словно готовился к испытанию:

– На следующее утро слуги, не сумев открыть дверь комнаты и не слыша за ней никаких звуков, решились ее взломать. Они привыкли к жестоким выходкам хозяина и все же отпрянули в ужасе при виде того, что открылось их взглядам. Комната была разгромлена, перины на постели вспороты, на коврах – лужи крови, в которых плавали клочья кожи. Посреди всего этого Джулио, совершенно голый, если не считать цепочки, на которой висел рубин, плакал, сжимая в объятиях тело... вернее, то, что осталось от тела девушки: она была совершенно растерзана, зубы выбиты, глаза выколоты, уши отрезаны, ногти вырваны.

Сторожам удалось увести безумца, то и дело теряющего сознание. Останки девушки завернули в простыню и похоронили по христианскому обряду, затем послали гонца к императору. Это произошло 22 февраля 1608 года.

Рудольф приехал. Сердце его разрывалось, но он отдал необходимые приказания: прежде всего следовало избежать огласки чудовищного преступления. Родители девушки получили целое состояние и земли подальше от тех мест. Потерявшего рассудок Джулио заперли в его покоях, замуровав все выходы и забрав окна крепкими решетками. Больше никто, кроме двух верных слуг, его не видел, но все слышали, как он воет по ночам. Он не выносил никакой одежды и ходил голым, как животное. Четыре месяца спустя его нашли мертвым... и император, виновник его смерти, так никогда и не утешился. Молодого человека похоронили в часовне замка.

Голос великого раввина смолк. Морозини достал платок, вытер пот со лба, потом плеснул в чарку вина и одним глотком опорожнил ее. Венецианцу тягостно было это погружение в ужасное прошлое, но под пристальным взглядом темных глаз, наблюдавших за ним, он постарался скрыть свои чувства.

– Именно, – произнес он наконец, – император сегодня вам все открыл?

– Нет. Он не так долго говорил. Мне была известна эта чудовищная история, но я ничего не знал о рубине. Теперь я знаю, где он, но не думаю, что тебе приятно будет это услышать. Твои испытания еще не кончились, князь Морозини.

– Где же он?

– По-прежнему в Крумлове... и по-прежнему на шее у Джулио. Отец потребовал, чтобы камень остался при нем...

Альдо снова вытер вспотевший лоб. Он чувствовал, как вдоль позвоночника ползет струйка холодного пота.

– Не хотите же вы сказать, что мне придется...

– Осквернить могилу? Придется. И я, с таким уважением относящийся к мертвым, тебя к этому призываю. Это надо сделать хотя бы для того, чтобы душа несчастного безумца обрела покой и чтобы выкупить душу севильянки. А потом – самое главное – надо восстановить пектораль. От этого зависит будущее Израиля.

– Какой ужас! – прошептал Морозини. – Я поклялся Симону Аронову не останавливаться ни перед чем, но на этот раз...

– Ты до такой степени испугался? – нахмурился раввин. – Но чего? Современные археологи во имя науки без колебаний проникают в могилы людей, умерших сотни и сотни лет назад.

– Я знаю. Один из моих друзей как раз этим и занимается. И без особых переживаний.

– Хотя то, что делают они, куда серьезнее. Они вытаскивают тела усопших, чтобы затем во всем убожестве выставить на публичное обозрение. Ты же должен всего лишь забрать камень, ничем больше не нарушив сна Джулио, и после этого его сон станет более мирным. Но ты не сможешь проделать это один. Я не знаю, что ты там найдешь, – каменную плиту, саркофаг... Кто-нибудь может тебе помочь?

– Я рассчитывал на того самого друга-египтолога, но от него нет известий.

– Подожди еще немного! Если он не приедет, я дам тебе письмо к крумловскому раввину. Он кого-нибудь для тебя найдет...

– Собственно, где он, этот Крумлов?

– Более чем в сорока километрах к югу от Праги, в верхней части долины Влтавы. Замок принадлежит князю Шварценбергу, он долгое время был крепостью, к которой затем добавились более мирные пристройки. Часовня – в старой части замка. Больше ничего не могу тебе сказать. А теперь я провожу тебя до выхода из сада, но... не уезжай, не повидавшись со мной! Я постараюсь, чем только могу, помочь тебе.

Вернувшись в машину, Альдо сел за руль и надолго замер в неподвижности. Он был ошеломлен, оглушен этими прожитыми вне времени часами. Ему хотелось сидеть не шевелясь, а главное – в тишине, а в этот час ночи тишина была глубокой, полной и тоже вне времени...

Наконец он зажег сигарету и затянулся с таким наслаждением, словно уже много дней не курил. Нервы постепенно успокоились, и Альдо подумал, что пора возвращаться. Автомобиль, катясь вниз по склону холма, словно бы переносил своего хозяина в прозаический мир живых.

К погруженному в полумрак отелю «Европа» Альдо подъехал уже в четвертом часу пополуночи. Бар был закрыт, чему он очень обрадовался, поскольку побаивался, что оттуда выскочит давешнее американское чучело с дежурной улыбкой, приклеенной к губам, и кружкой пива в руке. Однако все сошло тихо и мирно. Ночной портье, поклонившись, дал князю ключ и вместе с ним протянул сложенную вдвое записку, которую достал из ящика:

– Здесь письмо для вашей светлости...

Развернув записку, Морозини едва не закричал от радости. «Я в 204-м номере, твой ближайший сосед, но, Бога ради, дай мне поспать! О своих проделках расскажешь завтра», – писал Видаль-Пеликорн.

Морозини готов был упасть на колени и вознести благодарственную молитву. Таким облегчением было узнать, что Адальбер рядом и предстоящее испытание они встретят вместе! Альдо легким шагом направился к лифту. Жизнь внезапно показалась ему прекрасной...


На следующее утро не успел Морозини открыть глаза, как дверь его номера отворилась и на пороге возник Адальбер, кативший перед собой столик на колесиках, нагруженный основательным завтраком на двоих. Между ними было не принято долго изливать свои чувства. Вот и сейчас археолог лишь критически посмотрел на сидевшего в постели друга, затем перевел взгляд на разбросанные детали вечернего костюма.

– Я так и думал. Ты здесь не скучал.

– Ни минуты! Сначала – «Дон Жуан» в Национальном театре, потом – впечатляющая аудиенция у императора, за которой последовала откровенная беседа с человеком, прожившим, как я подозреваю, не менее трех-четырех веков. А ты-то откуда явился? – прибавил Альдо, нашаривая ногами шлепанцы.

– Из Цюриха. Теобальд передал мне твое послание. Я отправился туда выручать Ромуальда, которого швейцарские полицейские подобрали однажды утром на берегу озера в довольно-таки плачевном состоянии.

Альдо, надевавший в это время халат, замер.

– Что случилось?

– О, классический прием! Я даже удивляюсь, как такой старый лис, как Ромуальд, на это попался. Он пытался выследить «дядю Болеслава» и оказался в компании четверых, не то пятерых бандитов, которые избили его и бросили в камышах, решив, что он мертв. К счастью, Ромуальд крепкий парень, а швейцарцы умеют выхаживать больных! У него сильный ушиб головы и множество переломов, но он выкарабкается. Я отправил его в Париж, в клинику моего друга, профессора Дьелафуа, где за ним присматривают два здоровенных санитара. Во всяком случае, одно я могу тебе сказать: «дядя Болеслав» и папаша Солманский – один и тот же человек...

– Я об этом догадывался. И он по-прежнему в Цюрихе... мой милый тесть?

– Понятия не имею. Ромуальд выследил его до виллы на озере, но куда он делся потом – выяснить невозможно. На всякий случай я отправил длинное послание нашему дорогому другу, суперинтенданту Уоррену. Союзники должны делиться друг с другом всем, даже головной болью!

– Уж ее-то он после твоего письма получит.

Адальбер уже уселся за стол. Он, видимо, был сильно голоден и к заказу подошел со всей серьезностью, прибавив к классическому английскому завтраку традиционные венские сласти. Налив себе большую чашку кофе и приступив к яичнице с беконом, он обратился к Альдо:

– Иди ешь, все остынет. И тем временем подробно расскажешь мне, как провел вечер. Сдается мне, тебе было не скучно?

– Ты себе и представить не можешь, до какой степени! Во всяком случае, ты появился как раз вовремя: вернувшись ночью, я чувствовал, что схожу с ума.

Голубые глаза Адальбера под упрямо спадавшей на них светлой вьющейся прядью заискрились.

– Мне всегда казалось, что ты к этому предрасположен...

– Я посмотрю на тебя, когда я закончу свой рассказ. Чтобы дать тебе некоторое представление – мне известно, где находится рубин...

– Ты шутишь?

– Вовсе нет! Но для того, чтобы его получить, нам придется превратиться в кладбищенских воров: мы должны осквернить гробницу.

Адальбер поперхнулся кофе:

– Что ты сказал?

– Правду, старина. Только не понимаю, отчего ты так переживаешь: египтологу следовало бы привыкнуть к подобным упражнениям...

– Ну ты и скажешь! Одно дело – могила, которой две или три тысячи лет, а другое – та, которой...

– Примерно триста лет.

– Это совершенно разные вещи!

– Не вижу большой разницы. Покойник есть покойник, и на мумию смотреть не приятнее, чем на скелет. С чего это ты стал привередничать?

Видаль-Пеликорн налил себе еще чашку кофе, потом стал намазывать на хлеб масло и джем.

– Хорошо! Тебе есть что рассказать, так рассказывай. Что еще за аудиенция у императора? Ты опять видел привидение?

– Можно его и так назвать...

– Это превращается в манию, – проворчал Адальбер. – Тебе следовало бы принять меры...

– Посмотрел бы я на тебя! Лучше слушай, а главное – открывай рот только для того, чтобы есть.

Удивительно, но чем дальше рассказывал Альдо, тем хуже становился аппетит у его друга, и когда он закончил, Адальбер, отставив тарелку подальше, нервно курил.

– Ну что? Ты еще считаешь, что у меня галлюцинации? – ласково спросил Морозини.

– Нет!.. Нет, но это Бог знает что! Расспрашивать тень Рудольфа II, в полночь, в его собственном дворце! Кто он такой, этот Иегуда Лива? Маг, волшебник... воскресший хозяин Голема?

– Ты знаешь об этом ровно столько, сколько я, но Луи Ротшильд, похоже, недалек от подобной мысли...

– Когда мы едем?

– Как можно скорее, – ответил Альдо, внезапно вспомнив о своей венгерской певице и не сомневаясь, что она быстро его отыщет. – Почему бы не прямо сегодня?

Он не успел договорить, как постучали в дверь. На пороге стоял коридорный с письмом на подносе.

– Только что принесли для господина князя, – объявил он.

Альдо, охваченный ужасным предчувствием, взял письмо, дал мальчику на чай и принялся вертеть конверт в руках. Ему казалось, что он узнает этот экстравагантный почерк, и, к несчастью, он не ошибся: в нескольких полных самодовольства фразах, ей самой казавшихся обворожительными, прекрасная Ида предлагала встретиться, «чтобы поговорить о сладостном былом», в ресторане Новачека, что в Петржинских садах на Малой Стране – квартале, раскинувшемся у подножия Градчанского холма.

Морозини показал Адальберу записку, распространявшую сильный запах сандала:

– Что мне делать? У меня нет ни малейшего желания с ней встречаться. Вчера вечером я зашел в театр чисто случайно, ради того, чтобы убить три часа...

– Сегодня вечером она тоже поет?

– Кажется, да. По-моему, я читал, что представлений должно быть три...

– Тогда лучше тебе пойти на свидание. Наговори ей чего хочешь, это я оставляю на твое усмотрение, и поскольку, если ты не против, мы уедем сразу после обеда, она не сможет пуститься в погоню... А вот если ты не появишься в ресторане, от нее всего можно ожидать. А я пообедаю и дождусь тебя здесь.

Это было мудрое решение. Предоставив Адальберу заниматься приготовлениями к отъезду – друзья намеревались оставить комнаты за собой на время своего отсутствия, поскольку им надо было затем явиться в старую синагогу, – и проследить, чтобы машина была готова к середине дня, Морозини велел подозвать коляску и отправился на свидание. Разумеется, без особого восторга.

Ресторан располагался в самом очаровательном местечке, какое только можно придумать. Из тенистого цветущего сада, в котором были расставлены ряды столиков, открывался чудесный вид на реку и город. Венгерская канарейка явилась в муслиновом платье с букетиком глициний, ослепительно улыбаясь из-под капора, украшенного теми же цветами. Ее наряд куда больше подошел бы для приема в саду какого-нибудь посольства, чем для завтрака на открытом воздухе... и уж совсем он не вязался с огромным блюдом кислой капусты, на которой красотка остановила свой выбор, добавив к ней сосиски с хреном – «я их обожаю, милый!» – и пивом. Забавно все же, что обстановка и даже одежда, в которой твоя спутница сидит за столом, возбуждает или охлаждает! Альдо был бы чувствительнее к чарам поедательницы кислой капусты, одетой в австрийский «дирндль», с голыми руками под короткими рукавчиками фонариком из легкой белой ткани, чем к стараниям примадонны, всеми силами стремящейся обратить на себя внимание. Поскольку народу было немного, ей это вполне удалось, тем более что говорила Ида довольно громко, не оставив никого из соседей в неведении насчет княжеского титула своего собеседника.

– Ты не могла бы говорить немного потише? – попросил он наконец, обессилев от долгого перечисления названий городов, в которых Ида имела огромный успех. – Совсем ни к чему всем окружающим слышать, о чем мы говорим...

– Прости меня! Я знаю, что это дурная привычка, но всему виной мой голос. Он нуждается в постоянном упражнении...

В первый раз в жизни Морозини, завсегдатай «Ла Фениче», слышал, чтобы колоратурное сопрано поддерживали в форме посредством непрестанных воплей, но, в конце концов, у каждого свой метод.

– Ах, вот оно что! Ну а чем ты собираешься заниматься теперь?

– Еще два дня я пою здесь, а затем еду в турне по многим знаменитым курортам: сначала, разумеется, Карлсбад, потом Мариенбад, Экс-ле-Бен, Лозанна... точно уже не помню. Но вот что мне пришло в голову, – прибавила Ида, вытянув на скатерти ухоженную руку, – почему бы тебе не поехать со мной? Это было бы прелестно, и коль скоро ты приехал сюда только для того, чтобы меня услышать...

– Сразу перебью: я приехал сюда не ради тебя, а по делам, и то, что ты поешь в «Дон Жуане», стало для меня приятным сюрпризом. Разумеется, я не устоял...

– Это очень мило, но, надеюсь, мы, по крайней мере, не расстанемся до моего отъезда?

Альдо взял протянутую руку и прикоснулся к ней губами.

– К сожалению, расстанемся! Сегодня днем я уезжаю из Праги вместе с другом, с которым работаю. Как жаль, – лицемерно прибавил он.

– О, это очень печально! Но в какую сторону ты едешь? Если по направлению к Карлсбаду...

Альдо мысленно благословил знаменитый курорт за то, что он находится к западу от Праги.

– Нет! Я еду на юг, в сторону Австрии. Если бы не это, ты прекрасно знаешь, я был бы счастлив снова тебя услышать...

Князь внутренне приготовился выслушать поток упреков, но Ида, похоже, сегодня была настроена воспринимать все философски:

– Не огорчайся, carissimo mio! У меня есть для тебя сюрприз: на осень у меня ангажемент в Венеции. Буду петь Дездемону в «Ла Фениче»...

Морозини успешно подавил готовое сорваться с его губ проклятие и мгновенно отразил удар:

– Какая удача! Мы с удовольствием придем к тебе поаплодировать... вместе с женой.

Улыбка исчезла, уступив место жгучему разочарованию.

– Ты женился? Но когда же?

– В ноябре прошлого года. Что поделаешь, надо же когда-нибудь устроить свою жизнь... Странно, – прибавил он, – моя жена немного похожа на тебя...

Собственно, это легкое сходство и бросило когда-то Альдо в объятия Иды, ведь в то время он любил Анельку, и ему было дорого все, что о ней напоминало. Теперь дело обстояло по-другому: ни одна женщина теперь не могла его взволновать... если только не походила на Лизу, но Лиза была единственной и неповторимой, и даже туманное сходство показалось бы венецианцу святотатством.

Слова бывшего любовника не утешили Иду. Задумчиво глядя куда-то вдаль, она крутила ложечку в чашке кофе. Альдо воспользовался ее рассеянностью, чтобы оглядеться кругом. И вдруг увидел, как со своего места поднялся человек, которого он без всякого труда узнал: тот самый тип, что разговаривал вчера в баре с Алоизиусом Баттерфилдом, избавив князя от прилипчивости американца. Он, должно быть, обедал за соседним столиком и теперь уходил, держа в одной руке сложенную газету, а другой поправляя темные очки. Альдо не успел продолжить свои наблюдения, потому что в эту минуту Ида вышла из мечтательной меланхолии и вновь заговорила.

– Надеюсь, – сказал она, – ты придешь поболтать со мной, когда я буду в Венеции? Знаешь, я верю в совпадения, в судьбу, и мы не случайно встретились теперь... Что ты об этом думаешь?

– Но... я совершенно с тобой согласен, – улыбнулся Альдо, радуясь, что так легко отделался.

Было совершенно очевидно, что Ида не утратила надежду: когда это наличие законной супруги мешало мужчине иметь любовниц? Мечты венгерской певицы приняли другое направление, и, поняв, что если станет дуться, ничего не выиграет, она вела себя обворожительно до тех пор, пока они не покинули ресторан Новачека со всеми его садами и кислой капустой.

«Она оказалась умнее, чем я думал», – решил Морозини и, со своей стороны, стал держаться любезнее, чем поначалу. Рука об руку они перешли Влтаву по восхитительному Карлову мосту, откуда коляска доставила Иду Нажи к театру, где ей надо было немного подправить красоту. Певица дружеским жестом протянула руку бывшему возлюбленному:

– Увидимся осенью?

– С удовольствием, – ответил Морозини, галантно склоняясь над ее пальцами. – Отвезите меня в отель «Европа», – прибавил он, как только бело-лиловая пена платья молодой женщины растаяла за колоннами театра.

В тот же день Морозини и Видаль-Пеликорн покинули Прагу: один – за рулем, другой – разложив на коленях дорожную карту. Крумлов находился примерно в ста шестидесяти километрах от столицы, но к нему вели несколько дорог, главные – через Писек или Табор. Адальбер избрал второй путь, показавшийся ему более легким, впрочем, все дороги все равно сходились в Будейовице в одну, которая вела к австрийской границе и далее к Линцу.

К вечеру без всяких приключений друзья прибыли к месту назначения. Когда, сделав последний вираж по проложенной в густом богемском лесу дороге, они увидели перед собой то, к чему стремились, оба одновременно вскрикнули: «Ой!» – и Альдо остановил машину у обочины.

– Если раньше это был охотничий домик, с тех пор он сильно подрос, – заметил Видаль-Пеликорн.

– Версаль при Людовике XIII тоже был охотничьим домиком, и ты видел, во что его превратил Людовик XIV. Раввин же предупредил меня, что это – большой замок!

– Может быть, но не до такой же степени! Мы хоть сможем войти туда или нам придется осаждать его несколько месяцев?

Крумлов и правда выглядел внушительно и даже устрашающе. Он стоял на скалистом уступе, возвышаясь над долиной Влтавы и над маленьким городком. Самое крупное богемское поместье Шварценбергов состояло из множества зданий, выстроенных в разные эпохи, но своими широкими покатыми крышами одинаково напоминавших казармы. Над всем этим возносилась высокая башня, словно выпрыгнувшая из какого-то фантастического фильма. Она состояла из четырех уровней: внизу башню опоясывала галерея в ренессансном стиле с навесом, поддерживаемым столбиками; затем возникали парные средневековые окна; дальше шла странная конструкция, увенчанная двумя колоколенками и ажурной башенкой, которая в свою очередь завершалась медной и когда-то, должно быть, позолоченной луковицей. Все уровни сужались кверху, придавая постройке обманчиво-веселый вид разукрашенного сахарного пряника. Основание этой сторожевой башни, из которой, похоже, не так-то легко бывало выбить оборонявших ее, заканчивалось вровень с верхушкой соседней колокольни – по одному этому можно было судить о ее высоте. Весь ансамбль казался воплощением аристократического высокомерия и совершенно не внушал доверия.

– Что будем делать дальше? – вздохнул Морозини.

– Для начала поищем постоялый двор и снимем там комнаты. Портье «Европы» дал мне кое-какие полезные советы...

– А не дал ли он тебе заодно адрес хорошего торговца скобяным товаром? Не перочинным же, пусть даже швейцарским, ножиком мы будем вскрывать могилу...

– Не беспокойся. Все предусмотрено. Люди моей профессии никогда не трогаются в путь без небольшого набора инструментов. Что касается крупных предметов, лопаты или кирки, мы легко раздобудем их здесь. Я не представлял себе, как стану грузить в машину подобные штуки под изумленными взглядами швейцаров из «Европы».

Морозини окинул друга насмешливым взглядом. С самой первой их встречи ему было известно, что в профессиональные навыки этого археолога входит выполнение некоторых тонких работ, весьма напоминающих ремесло заправского взломщика. Можно было не тревожиться: Адальбер никогда не отправлялся в путь, не предусмотрев всего необходимого.

– Не забывай о том, что нам предстоит действовать в частных владениях и надо любой ценой избежать повреждений. По крайней мере, видимых!

– Что, по-твоему, я прихватил с собой? Динамит?

– Меня это не слишком удивило бы...

– И ты был бы прав, – заключил Адальбер с самым серьезным видом. – Динамит – очень полезная вещь. Разумеется, при условии, если умеешь им пользоваться и знаешь дозировку.

Ангельское выражение лица Адальбера, очень часто напоминавшего нашкодившего херувима, нимало не обманывало его друга. Только очень наивный человек удивился бы, обнаружив в его дорожном несессере кусочек-другой штуковины, что изобрел великий Нобель, однако сейчас не время было обсуждать этот предмет. Уже темнело – лопнувшая шина задержала друзей в пути дольше, чем они предполагали, и теперь Альдо хотелось поскорее добраться до места.

– Так, – сказал он, заводя наконец машину. – Давай посмотрим поближе на этот городок. Отсюда он выглядит привлекательно, и вроде бы там можно уютно устроиться. Завтра утром, если ты не возражаешь, я предлагаю тебе раньше, чем подняться в замок, отправиться вместе со мной на поиски дома Симона. Я предпочел бы одолжить лопату и кирку у его слуг, чем возбуждать любопытство местных жителей, зачем бы двум элегантным иностранным туристам могли понадобиться инструменты такого рода...

– Отличная идея!

– Как она называется, твоя гостиница?

– «Zum goldener Adler».[22] Богемия населена людьми, которые охотнее говорят по-немецки, чем по-чешски. Кроме того, мы находимся во владениях Шварценбергов, которых история сделала богемскими князьями, но они не перестали от этого быть уроженцами Франконии. Не считая того, что и Австрия нашла среди них множество верных слуг.

– Спасибо за исторический экскурс! – насмешливо перебил его Морозини. – Я знаю, что такое «Список известных фамилий». Я по этой книге чуть ли не читать учился.

Адальбер недовольно пожал плечами:

– Каким же ты бываешь снобом!

– Иногда это может пригодиться... – парировал Альдо.

И внезапно умолк, пораженный открывшейся ему красотой. Еще от Табора он начал восхищаться пейзажем, почти диким видом лесов, холмов с крутыми склонами, почти без исключения увенчанных величественными руинами, бурных рек, пенящихся в глубоких ущельях, но Крумлов, лежавший в объятиях быстрых, темных и золотых волн Влтавы, был красив особенной, безупречно-гармоничной красотой, словно изысканная музыкальная фраза. Высокие коралловые или бархатисто-коричневые крыши – точь-в-точь как на средневековой картинке. Гордо возвышавшаяся над ним башня, похожая на устремленный в небо перст, многократно усиливала впечатление, хотя старые стены и другие укрепления давно уже были разобраны.

Обещанная Адальберу портье гостиница стояла рядом с церковью. Ее хозяин своим длинным острым носом и маленькими круглыми глазками куда больше напоминал лесного дятла, нежели царственную птицу, изображение которой украшало его вывеску. Смуглый и темноволосый, точно зрелый каштан, он казался полной противоположностью своей жене Грете. Та сложением походила на дюжего ландскнехта, а величественной осанкой и толстыми светлыми косами на валькирию из древних легенд. Для полного сходства недоставало только крылатого шлема, копья и коня, хотя все эти предметы, конечно же, привели бы почтенную женщину в замешательство – более мирного существа и представить себе было нельзя. Во взгляде ее голубых глаз, неотрывно устремленных на миниатюрного супруга, словно стрелка компаса на север, читалась почти тупая покорность. В довершение ко всему Грета отличалась высокими хозяйственными добродетелями и в первый же вечер показала себя великолепной стряпухой, за что гости были ей чрезвычайно признательны. Ее же стараниями они получили две прекрасные и очень уютные комнаты, какие умели устраивать в прежние времена, располагавшиеся к тому же в красивом доме, чья высокая четырехскатная крыша была никак не моложе XVI века.

Сейчас, в конце весны, приезжих было еще немного, и новоприбывшие были окружены особенно нежными заботами. Тем более что оба говорили по-немецки. Хозяин, Иоганн Цеплер, австриец, женившийся на местной девушке, любил поболтать и, очарованный любезностью итальянского князя, уговорил гостей после ужина попробовать старую сливовую водку, как нельзя лучше подходившую к кофе, который здесь варили не хуже, чем в Вене. И поскольку ничто так не развязывает языки, как старая сливовица, Цеплер сразу же почувствовал себя свободно и уверенно.

Путешественники объяснили ему, что приехали в Крумлов, рассчитывая добиться разрешения осмотреть замок. Он-де очень интересует Морозини, который собирает сведения о не до конца еще изученных жемчужинах Центральной Европы с целью написать книгу – этот предлог всегда сгодится! А закончив работу, они намереваются навестить старого друга, чье поместье вроде бы расположено неподалеку.

– Такой человек, как вы, должен знать всю округу и даже более того, – сказал Альдо. – Вы, конечно же, сможете нам объяснить, где живет барон Пальмер?

У трактирщика вытянулось лицо.

– Барон Пальмер! Господи... Значит, вы ничего не знаете?

– Чего же мы не знаем?

– Его дом сгорел недели две тому назад, а сам он пропал во время пожара...

Морозини и Видаль-Пеликорн переглянулись, чувствуя, как их охватывает страх.

– Погиб? – выдохнул венецианец.

– Ну... должно быть, так, хотя тела не нашли. Собственно, вообще ничего не нашли: чета слуг, живущая вместе с садовником в отдельном домике, подобрала только слугу-китайца, раненного и без сознания.

– Как случилось, что дом загорелся? – спросил Адальбер.

Иоганн Цеплер пожал тощими плечами в знак полного неведения.

– Я мало что могу вам сказать. В ту самую ночь была сильная гроза. Гром гремел и гремел и молнии сверкали, но только перед самым рассветом тучи словно прорвало. Начался форменный потоп, и он погасил огонь, но от дома к тому времени почти ничего не осталось. Он был... одним из ваших друзей, этот барон?

– Да, – отозвался Альдо, – наш старый друг... и мы очень любили его!

– Мне очень жаль, что я сообщил вам плохие новости. Мы здесь не часто видели пана Пальмера, но все относились к нему с большим уважением, он был щедрым человеком. Еще сливовицы? Она так помогает переносить тяжелые удары...

Предложение было сделано от чистого сердца. Друзья приняли его и в самом деле почувствовали, что это крепчайшая настойка помогла им перенести обрушившийся на них жестокий удар. Мысль о том, что Хромого больше нет на этом свете, была для обоих непереносимой.

– Мы сходим туда завтра утром, – вздохнул Морозини. – Вы, конечно, сможете показать нам дорогу? Мы ведь приехали сюда впервые...

– О, это очень просто: вы отправитесь отсюда на юг, подниметесь по течению реки и примерно в трех километрах отсюда по правую руку увидите дорогу среди деревьев. Ее перегораживает старая решетка, укрепленная между двумя каменными столбами. Решетка слегка заржавела, и ее никогда не закрывают. Вам останется только войти и двигаться по дороге. Когда вы увидите перед собой обугленные развалины, знайте, что вы добрались до места... Но разве вы не говорили, что хотели бы посмотреть на здешний замок?

– Да, в самом деле, говорили, – с видимым усилием произнес Адальбер, – но, признаюсь, у нас как-то вылетело это из головы. Надеюсь, князь согласится принять нас?

– Его сиятельство сейчас в Праге или в Вене, не знаю точно, в Крумлове его нет.

– Вы в этом уверены?

– Это очень легко проверить. Достаточно взглянуть на башню: когда его сиятельство приезжает, там вывешивают знамя... Но вам не о чем беспокоиться: в замке всегда есть люди. Например, дворецкий и наверняка доктор Эрбах, который ведает библиотекой: он даст вам все сведения, какие только пожелаете... Я должен перед вами извиниться. Меня зовут.

Хозяин ушел, а Альдо и Адальбер поднялись к себе. Оба были слишком потрясены тем, что узнали, чтобы об этом говорить. Обоим хотелось поразмышлять молча, и в эту ночь ни тот ни другой почти не спали...

И на следующее утро, спустившись к завтраку в общую комнату, они едва обменялись несколькими словами. Весь недолгий путь к месту трагедии друзья тоже не разговаривали. Дом эпохи Ренессанса – это можно было определить по уцелевшим камням фундамента и обломку стены, на которой сохранились следы «граффито»,[23] гризайльных фресок, столь ценимых во времена императора Максимилиана, – был почти полностью уничтожен. То немногое, что от него осталось, представляло собой груду почерневших развалин, вокруг которой, словно стража у гроба, высились столетние буки. Чуть дальше, за цветущим садом, располагались конюшни и службы, резко контрастировавшие с пожарищем своими безмятежно распахнутыми навстречу солнцу окнами. Веселый шум реки дополнял очарование этого уголка, и Морозини вспомнил, что прежде дом принадлежал женщине. Женщине, любившей Симона Аронова и завещавшей ему свой дом как последнее свидетельство любви...

Привлеченный, должно быть, звуком мотора, к посетителям уже спешил человек – бежал так быстро, как только позволяли ему тяжелые сапоги с раструбами, перехваченные ремнем. Он был одет в короткие штаны из узорного коричневого бархата, красный двубортный жилет и короткую куртку со множеством пуговиц. Так одевались зажиточные богемские крестьяне, и этот костюм подчеркивал крепкое сложение человека, истинный возраст которого выдавали лишь поседевшие волосы и длинные усы.

Оба иностранца тотчас почувствовали, что они здесь – нежеланные гости. Как только его смогли услышать, мужчина рявкнул:

– Что вам надо?

– Поговорить с вами, – спокойно объяснил Морозини. – Мы – друзья барона Пальмера, и...

– Докажите это!

Чего проще! Альдо сначала бессильно развел руками, но потом ему в голову пришла мысль:

– Нам сказали в Крумлове...

– Кто именно в Крумлове?

– Иоганн Цеплер, трактирщик. Только не перебивайте меня все время, иначе мы ни к чему не придем. Так вот, Цеплер нам рассказал, что азиатский слуга барона спасся во время пожара, что он лежит больной у вас. Скажите ему, что я хочу поговорить с ним. Я князь Морозини, а это – господин Видаль-Пеликорн...

Сторож наморщил лоб, лицо его все еще оставалось недоверчивым. Похоже, иностранные имена пришлись ему не по нраву. Одним и тем же движением оба друга вытащили визитные карточки и вручили ему:

– Передайте вот это! И сами увидите...

– Хорошо. Подождите здесь.

Он вернулся в дом и через несколько минут снова вышел, поддерживая под руку человека, который другой рукой опирался на трость. Альдо без труда узнал Вонга, шофера-корейца Симона Аронова, – он видел его однажды вечером на улицах Лондона за рулем машины, принадлежавшей Хромому. Лицо слуги хранило следы перенесенных страданий, но гостям показалось, что в его черных глазах горел огонек.

– Вонг! – бросился к нему Альдо. – Как грустно встречаться с вами при таких обстоятельствах... Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше, ваша светлость, спасибо! Я рад снова видеть вас, господа...

– Не могли бы мы немного поговорить, не слишком ли это утомит вас?

Чех все-таки вмешался:

– Эти люди – друзья пана барона?

– Да. Его лучшие друзья... Можешь мне поверить, Адольф!

– Тогда прошу меня извинить. Те, другие, тоже представились его друзьями!

– Другие? – спросил Адальбер. – Кто они?

– Три человека, они явились как-то днем, – проворчал Адольф. – Хоть я уверял их, что пана барона нет дома, что его давно здесь не видели – мне было приказано так говорить, – они все стояли на своем. Хотели, видите ли, «подождать». Тогда я взял ружье и сказал, что не позволю им торчать перед нашей дверью до второго пришествия и если они добром не уйдут, я заставлю их отсюда выкатиться...

– Они ушли?

– Неохотно, можете мне поверить, но у меня гостила родня из Гогенфурта, уже два дня у меня жили, помогали белить ригу. Мужики прибежали на шум, а поскольку сложения они примерно такого же, как я, те прохвосты поняли, что им с нами не справиться. Они ушли, но на следующий день вернулись. Это было вечером... а кузены мои уже уехали домой... если позволите, я посажу Вонга на эту каменную скамью. Он еще недостаточно окреп, чтобы долго стоять...

– Мне следовало самому вам это предложить, – огорчился Морозини, беря у корейца трость, чтобы подвести его к скамье, на которую тот опустился со вздохом облегчения.

Странным казалось видеть такое участие со стороны чешского крестьянина по отношению к человеку, стоявшему так далеко от него и по рождению, и по культуре, но смотря то на одно, то на другое лицо, Альдо был поражен сходством разреза глаз, одинаково миндалевидных и чуть раскосых. В конце концов, Паннония воинов-гуннов не так уж далеко отсюда, и, вполне возможно, эти два человека были ближе друг к другу, чем представлялось постороннему.

– Вы говорили, – начал Адальбер, – что эти люди потом вернулись? Но прежде всего скажите нам, как они выглядели.

Адольф пожал плечами и вздохнул себе в усы:

– Уф!.. Как вам объяснить? Во всяком случае, на приличных людей они были не похожи. Один из них говорил по-нашему, но к своим обращался на очень гнусавом английском. Все трое были одеты в темно-серые костюмы и соломенные шляпы с цветными лентами и без конца что-то жевали. Но уж что правда, то правда, – все они здоровенные парни!

– Опять американцы, – определил Морозини, перед мысленным взором которого сразу представилась фигура его пражского зануды. – Что-то много их этим летом в Богемии! – Помолчав, он прибавил: – А кто из них на вид был главным? Тот, который переводил?

– Сначала мы так подумали, но на другой день убедились, что ошиблись. В этот раз они пришли вчетвером: с ними был красивый темноволосый молодой человек, очень хорошо одетый. Очень знатный на вид, и он всеми командовал. И еще: он знает кучу языков, но готов поклясться, что он поляк.

Альдо и Адальбер, осененные одной и той же мыслью, быстро и понимающе переглянулись – уж слишком описание подходило к Сигизмунду Солманскому. Опять же доподлинно известно, что он в Европе, а уж привезти с собой изрядную шайку американских бандитов ему не составляло никакого труда. В его распоряжении состояние его жены, возможно, и сестры тоже, так что денег скорее всего сколько угодно...

– Не могли бы вы рассказать поподробнее, что же произошло? – попросил Видаль-Пеликорн.

– Было уже около одиннадцати часов, и мы сидели и курили трубочки, садовник Карл и я, а моя жена тем временем убирала посуду, и тут закричали собаки... Заметьте, я не сказал: залаяли! Это бы настоящий ужасный крик, и мы выбежали из дома, Карл и я, но мы и оглянуться не успели, как нас оглушили, втащили обратно и привязали к стульям. Там мы и пришли в себя, и моя жена, тоже связанная, с кляпом во рту, была рядом с нами. Мы видели, как мелькали за окнами какие-то тени с фонарями. Видели и силуэт пана барона за окном его кабинета. Шум стоял оглушительный, потому что бандиты подобрали в лесу ствол дерева и принялись им, как тараном, вышибать дверь и при этом ревели, как ослы...

– А вы, Вонг? Где были вы? Рядом с хозяином?

Раненый, казалось, дремал. Услышав свое имя, он открыл глаза – к величайшему удивлению остальных, они были полны слез.

– Нет. Хозяин послал меня после обеда в Будейовице, с машиной. Я должен был отвезти пакет в банк, потом сделать кое-какие покупки, но вернуться был должен только поздно вечером. Причем хозяин не велел подъезжать к дому. Он приказал поставить машину в развалинах монастыря, метрах в трехстах отсюда, и ждать. И вот я в первый раз в жизни его не послушался...

– Вы? Вы не послушались? – удивился Морозини.

– Да. Никогда нельзя действовать по первому побуждению. Я приехал в указанное место и вдруг услышал оглушительный шум, а следом за ним к небу взметнулось пламя. И я помчался к дому, бросив машину. Когда я добежал, замок уже горел, вокруг суетились люди, но среди них не было ни Адольфа, ни Карла. Тут иностранцы меня и заметили. Один заорал: «Это китаец!» И все скопом на меня набросились и приволокли к Адольфу, и там я увидел всех связанными и с кляпами во рту. Те негодяи были в бешенстве, и во что бы то ни стало хотели, чтобы я сказал им, где хозяин, потому что никак не могли поверить, будто он мог уничтожить собственный дом, а сам остаться внутри.

– Что это значит? Барон... – начал ошеломленный Адальбер.

– Да, это сделал он! – подтвердил Адольф со слезами на глазах. – Он, видимо, заранее все приготовил, чтобы их встретить. Негодяи уже почти протаранили дверь, когда дом взорвался. Двое из них рухнули замертво, а в остальных просто бес вселился...

– И вы уверены, что барон был внутри, когда дом взорвался?

– Я видел его силуэт в кабинете, на фоне освещенного окна, – подтвердил Адольф. – Когда раздался взрыв, свет все еще горел, и, конечно же, пан барон не успел бы выскочить. Там был только один выход, через ров с водой. Нет, сомнений быть не может: наш добрый хозяин мертв. Не забудьте, что у него была больная нога! Допустим, он даже захотел бы, но ведь он не смог бы выпрыгнуть в окно! К тому же они его там стерегли...

– Но если все так и произошло, почему же эти бандиты пытались заставить Вонга сказать им, где его хозяин?

– Потому что не могли в такое поверить! Особенно тот молодой красавчик. Они прижигали его сигаретами и били такой странной перчаткой...

– Кастетом, – пояснил Вонг. – У меня переломаны все ребра: однако, в конце концов, им пришлось согласиться с очевидным. К тому же взрыв и пожар привлекли внимание местных жителей; здесь их не так много, но сбежались все, и тогда красивый молодой человек крикнул своим, что пора сматываться и забрать с собой оба трупа. Они так и сделали, но перед тем как скрыться, этот мерзавец успел в меня выстрелить. К счастью, он сильно нервничал и промахнулся. А потом нас освободили, и Адольф поехал за врачом в Крумлов...

– А машина? – внезапно спросил Морозини. – Вы послали кого-нибудь за ней?

– Конечно, – ответил Адольф. – Карл умеет водить машину, он туда отправился, но как ни искал, так ничего и не нашел.

– Может быть, ее взяли бандиты?

– Они слишком торопились, пятки так и сверкали! И потом, уж поверьте, так просто это место не найдешь.

Предоставив Адальберу задавать дальнейшие вопросы и уточнять подробности, Морозини отошел от беседующих и отправился изучать развалины. Возможно ли, что под этой грудой обломков покоится тело Симона? Венецианцу трудно было в это поверить: совершенно очевидно, что Аронов был готов к встрече с врагами. Он даже позаботился о том, чтобы удалить Вонга с машиной, которой, несомненно, собирался воспользоваться для бегства. Значит, Хромой знал способ покинуть это переставшее быть тайным убежище перед тем, как его раз и навсегда уничтожить? Может быть, подземный ход?

– Спорим, что ты подумал о том же, о чем я? – заговорил подошедший к нему в эту минуту Адальбер. – Трудно поверить, что Симон пожертвовал собой, более того, своей священной миссией только ради удовольствия ускользнуть от банды Солманского... Ты же не станешь спорить, что «темноволосый молодой красавец» – не кто иной, как незабвенный Сигизмунд? Прежде всего, зачем бы Симону просить Вонга спрятаться вместе с машиной в развалинах? Он, разумеется, рассчитывал к нему там присоединиться...

– Но как же он выбрался из дома? Я подумал о подземном ходе...

– О подземном ходе всегда думают, когда речь идет о старом замке, но, по словам Адольфа, его там нет. При всем при том меня не оставляет странное чувство...

– Тебе кажется, что Вонг тоже не до конца уверен в гибели хозяина, но ни за что на свете он не заговорит об этом при Адольфе, как бы дружески и преданно тот ни относился к Симону. Выход только один: когда мы отсюда уедем, надо будет взять с собой корейца.

– Куда?

– Ко мне, в Венецию. Поместим его в больницу святого Дзаккарии, там умеют выхаживать больных. Ты же понимаешь, жив Симон или умер, мы не можем бросить его верного слугу. Если Хромого нет в живых, я возьму Вонга к себе на службу, а если он жив... Что-то подсказывает мне, что, возможно, Вонг единственный, кто может привести нас к нему.

– Неплохая мысль! Попробуем отыскать этот чертов рубин и вернемся к голубым волнам Адриатики. Пока камень не будет у тебя в руках, я ни на шаг от тебя не отойду!

Глава 8

Изгой

Герр доктор Эрбах ничем не напоминал тех библиотекарей, с которыми Морозини – и даже Видаль-Пеликорну – приходилось встречаться раньше. При взгляде на этого человека мало кто поверил бы, что ему удалось получить все или почти все ученые степени Венского университета – до того он напоминал распорядителя бала или галантного аббата при каком-нибудь королевском дворе XVIII века: седые букольки подрагивали на бархатном воротнике присборенного на талии сюртука, из-под которого выглядывала кокетливая сорочка с пышными жабо и манжетами, ноги обтягивали панталоны со штрипками. И все это великолепие было обильно припорошено табачной крошкой. На самом кончике вздернутого носика доктора Эрбаха сидели круглые очки в металлической оправе, глаза посверкивали – книжный человечек с любезной улыбкой, казалось, в любую минуту готов был взлететь или подпрыгнуть, оттолкнувшись тросточкой, ибо он скорее порхал вокруг нее, чем опирался при ходьбе.

Похоже, его ничуть не смутила необходимость принять египтолога, сопровождаемого князем-антикваром. Он вел себя так доброжелательно и услужливо, что Морозини подумал: должно быть, доктор Эрбах смертельно скучает в огромном замке, придать обжитой вид которому было не под силу немногочисленным попадавшимся на пути слугам.

– Вам повезло, что застали меня здесь, – сказал Эрбах, выйдя к посетителям в очаровательную китайскую гостиную, где они коротали время в ожидании. – Я занимаюсь библиотеками и других замков Шварценбергов: в Глубоке, где семья проводит большую часть времени, и в Требоне, но это незначительная резиденция. Сейчас я здесь для того, чтобы разобрать огромную переписку князя Феликса за 1810 год, когда он был послом в Париже, а как раз в это время Наполеон I женился на нашей эрцгерцогине Марии-Луизе. Такая трагическая история! – прибавил он со вздохом, даже и не подумав предложить своим гостям сесть. – Вы – француз, месье, – он повернулся к Адальберу, – и вам, наверное, известно, какую драму пережила семья в те ужасные времена?.. Во время бала, который давали в честь новобрачных в посольстве на улице Монблан, импровизированный бальный зал в саду загорелся, это вызвало страшную панику, и несчастная княгиня Паулина, прелестнейшая из наших дам, погибла в огне, отыскивая свою дочь... Такая трагедия, господа!

Эрбах выпалил все это единым духом. Однако после последней фразы замолк, чтобы набрать воздуха в легкие, и Альдо не замедлил воспользоваться паузой.

– Вы верно догадались, что мы интересуемся также и историей, – вставил он, – но в наши намерения не входил исторический экскурс в славное прошлое князей Шварценберг, каким бы ярким оно ни было...

– Что есть, то есть! О княгине Паулине даже сложили легенды. Уверяют, что в ту самую минуту, как она умерла, ее призрак явился здесь, в Крумлове, кормилице, которая растила младшего из ее детей. Но я же держу вас на ногах! Прошу вас, господа, садитесь!

Он указал на два изящных кресла эпохи Людовика XV, обитых белым и синим атласом, сам устроился в третьем и продолжал:

– На чем же мы остановились? Ах да, несчастная княгиня Паулина! Если желаете, можете полюбоваться ее портретом в бальном платье, он висит в парадных апартаментах, где многие государи...

В упоении от того, что у него появились слушатели, библиотекарь мог бы говорить часами, но жестокосердный Адальбер решил вмешаться и поймал его на слове:

– Именно ради государей мы и позволили себе побеспокоить вас, герр доктор. Мне кажется, давно пора объяснить вам цель нашего посещения: мой друг, присутствующий здесь князь Морозини и я сам желали бы собрать документы, касающиеся императорских и королевских резиденций бывшей Австро-Венгерской империи.

Брови Эрбаха, воспользовавшегося паузой для того, чтобы взять понюшку табака из очень красивой табакерки, поднялись до середины лба, и он предупреждающим жестом вскинул белую и ухоженную, словно у прелата, руку.

– Позвольте, позвольте! Каким бы обширным и благородным ни был Крумлов, все-таки он никогда не являлся императорской резиденцией, пусть даже владевшие им князья выступали в роли правителей.

– Разве он не принадлежал императору Рудольфу II?

Приветливое лицо доктора Эрбаха вмиг превратилось в маску скорби.

– О Господи! Вы правы, и мне самому это слишком хорошо известно. Однако, видите ли, обитатели этого замка, как, впрочем, и жители города, не любят вспоминать об этом. Вас действительно так интересует эта печальная страница?

– Это необходимо для нашей работы, – ответил Альдо. – Но если вам слишком тягостно пересказывать чудовищную историю об императорском бастарде, так знайте: нам она уже известна. Нам недостает лишь деталей – точных дат, расположения на местности. Замок, разумеется, выглядел не так, как сейчас?..

– Конечно, – с облегчением отозвался Эрбах. – Я покажу вам все, что осталось от тех времен. Что же касается дат... император владел Крумловом всего десять лет. В 1601 году он заставил последнего из Розембергов, Петра Ворка, погрязшего в долгах и разврате, продать ему это владение, которое он в 1606 году подарил... принцу Джулио после неслыханного скандала. Точнее, он определил ему Крумлов местом жительства, надеясь, что если его удалить от двора, люди быстро забудут о его поведении. И поскольку вы уже знаете, что тогда произошло, я ограничусь тем, что скажу вам: после ужасной драмы, печально известным героем которой был бастард, его заперли в покоях, превратив их в тюрьму. А потом, 25 июня 1608 года, он внезапно скончался. После его смерти император сохранял за собой замок вплоть до 1612 года, а затем подарил его одному из своих верных друзей и советников, Иоганну Ульриху фон Эггенбергу...

– В самом деле, всего неполных одиннадцать лет, – прервал его Адальбер. – Но вернемся, прошу вас, хоть ненадолго к этому Джулио. Я знаю о нем гораздо меньше, чем князь Морозини. Мы слышали, что он был похоронен здесь, в часовне. Не могли бы вы показать нам его могилу?

Библиотекарь явно смутился.

– Ее давно здесь нет! Вы же понимаете, что новому владельцу не очень нравилось жить в подобном соседстве. Тем более что несколько служанок едва не умерли от страха, увидев призрак голого окровавленного мужчины... Фон Эггенберг поделился своими затруднениями с настоятелем монастыря миноритов, который расположен внизу, в квартале Латран, и попросил взять к себе покойного, надеясь, что в обществе святых отцов тот утихомирится. Но настоятель не соглашался, опасаясь, что среди горожан вспыхнет возмущение. А это обязательно произошло бы, если бы останки безумного убийцы покоились бы в черте города. Трагедия была еще слишком свежа в памяти.

– И что же? Как же с ним тогда поступили? – поинтересовался Морозини. – Бросили в реку?

– О князь!.. В жилах этого несчастного все-таки текла императорская кровь! Поразмыслив, настоятель нашел выход: на некотором расстоянии от города находилась небольшая обитель, принадлежавшая к его же монастырю. Там уже никто не жил, но иногда, в определенные дни, служили мессу. Разумеется, земля там была не менее освященной, чем в нашей часовне святого Георгия или в монастыре. Иоганн Ульрих фон Эггенберг нашел эту мысль превосходной, но на всякий случай действовать решили в полной тайне. Тяжелый гроб из тикового дерева под покровом ночи перенесли на кладбище обители, на котором уже давно никого не хоронили...

– ...и которое, по всей видимости, к тому времени уже пришло в полное запустение? – язвительно вставил Видаль-Пеликорн. – Чтобы усопший окончательно исчез с лица земли?

– На такое они не решились. Если верить тому, что я вычитал в архивах замка, на могилу была положена плита с выгравированным на латыни именем Юлиус... Но они постарались восстановить растительность вокруг могилы, чтобы как можно лучше сохранить тайну. Ведь иначе покой усопшего мог нарушить кто угодно... хотя бы из мести. Ну вот, я рассказал вам все, что знаю, – поспешил прибавить Эрбах, утирая пот с лица большим носовым платком.

Видно было, что весь разговор ему крайне неприятен.

– Не совсем, – сладким голосом возразил Морозини. – Где расположена эта обитель?

– О, я не думаю, что она может представлять хоть какой-то интерес для вашей работы, ваша светлость. Она полностью разрушена...

– Но где они, эти развалины?

– По южной дороге, недалеко отсюда... и, прошу вас, давайте поговорим о чем-нибудь другом! Не хотите ли осмотреть замок?

Чтобы уйти от пугавшей его темы, Ульрих Эрбах готов был открыть перед своими гостями любые двери, какие они только пожелают. Вытянуть из него было больше нечего, и Альдо с Адальбером охотно последовали за ним, не забывая на каждом шагу восторгаться красотами этого странного жилища, где столетия переплетались так же тесно, как в Праге: прекрасный ренессансный двор, тройной мост, переброшенный через глубокую расщелину между двумя скалами и соединявший жилые помещения с удивительным театром XVIII века, в котором была единственная в те времена в Европе вращающаяся сцена, появившаяся на несколько десятилетий раньше остальных. Библиотека, хотя и лишившаяся части своих сокровищ, перешедших в библиотеку Глубоки, была все же хороша, и ее хранитель, в конце концов, вздохнул:

– Признаюсь вам, здесь я чувствую себя более всего счастливым, у этого замка есть душа...

– А в Глубоке нет?

Эрбах пожал тощими плечами, обтянутыми черным бархатом.

– Пародия на Виндзор! Замок для Алисы в Стране Чудес, построенный совсем недавно княгиней, начитавшейся Вальтера Скотта! Конечно, библиотека там великолепная... но я предпочитаю здешнюю...

Они расстались лучшими друзьями. Любезный библиотекарь проводил их до караульного помещения, и Альдо с Адальбером стали спускаться к городу. Они долго шли молча, но потом Альдо не выдержал:

– Ну, что ты на это скажешь? Симон жил в нескольких сотнях метров от рубина и даже не догадывался об этом!

– Верно, если только камень все еще там. Кто тебе сказал, что те, кто принес туда гроб, не открывали его?

– Это были монахи, а они с уважением относятся к мертвым. Даже к трупу помешавшегося убийцы. И потом, им и так уже было достаточно не по себе – ведь пришлось нарушить приказание покойного императора... Не говоря уж о том, что этот Джулио, похоже, и сейчас еще внушает сильный страх. Готов поклясться: никому не пришло бы в голову поднять крышку гроба.

– Согласен, но каким образом нам отыскать могилу?

– Будем надеяться, что нам повезет! И в любом случае будет легче, чем искать в часовне замка. Ты видел эту жемчужину барокко? Нелегко бы нам пришлось, если бы надо было рыть ямы в мостовой или вскрывать одну из могил. И не забывай о страже, охраняющей замок. Откровенно говоря, по-моему, так даже лучше! Во всяком случае, призрак императора, должно быть, не подозревает о том, что стало с останками его сына...

– Кажется, и в самом деле с того света не все видно. Что будем делать теперь?

– Сядем в машину и отправимся на разведку. Еще совсем рано, у нас уйма времени до ужина.

Получасом позже маленький «Фиат» катил по тропинке, ведущей к тем самым развалинам, где Симон Аронов приказал Вонгу спрятать машину. Приехав на место, друзья приуныли.

– Все равно что искать иголку в стоге сена! – пробормотал Видаль-Пеликорн.

В самом деле, когда они ступили за то, что некогда было оградой, перед ними выросла огромная груда камней – видимо, все, что осталось от часовни: в первозданном виде уцелели лишь мощная стрельчатая арка портала и несколько обломков стены. Все это буйно поросло сорной травой, колючей ежевикой и неведомо как пробившим себе дорогу кизилом.

– Здесь, похоже, был пожар, – заметил Адальбер, указывая на явные следы огня. – Во всяком случае, внутри часовни искать нет смысла. Кладбище скорее всего находилось с другой стороны.

– Ты только посмотри, сколько здесь камней. У нас ничего не получится! Это титанический труд!

– Не стоит преувеличивать! Нам, археологам, к такой работе не привыкать. Для начала обозначим участок. Иными словами, попытаемся определить местонахождение старого кладбища.

В течение двух часов друзья бродили среди развалин, то приподнимая один камень, то переворачивая другой. Чем дальше они углублялись, тем гуще становилась растительность, и когда, наконец, они набрели на древнюю стелу, напоминавшую надгробие, то оказались почти на опушке леса. За густыми ветвями серебрилась недвижная вода маленького прудика, в ней отражались последние лучи заходящего солнца. Адальбер сделал вывод:

– Ни малейшего сомнения: кладбище – между опушкой и тем местом, где больше всего развалин. Оно, должно быть, скрыто под этой буйной растительностью. Нам потребуются инструменты. Давай вернемся в город! Если повезет, найдем какую-нибудь лавочку, где еще открыто...

– А ты не боишься, что торговца обуяет любопытство? Позволь напомнить тебе, что мы собирались попросить кирку и лопату у слуг Симона.

– Я прекрасно помню, но нам придется работать прямо под боком у Адольфа, и любопытство может обуять и его. Он, несомненно, явится взглянуть, чем мы заняты. Других-то развлечений здесь нет. И что, по-твоему, он скажет, застав нас за осквернением могилы?

– Раз так, то за снаряжением лучше отправиться в Будейовице. Этот город намного крупнее Крумлова, а ехать до него никак не больше двадцати пяти километров.

– Неплохая идея, но сегодня мы не успеем, уже слишком поздно. Отправимся туда завтра на рассвете.


Вот уже четыре дня, как Адальбер и Альдо, вооружившись садовыми ножницами, секаторами, вилами, лопатой и киркой, работали, как батраки, на участке, определенном Адальбером. Одну за другой они расчистили уже довольно много могил, но ни одна из них не соответствовала описанию, данному доктором Эрбахом. Это была изнуряющая работа, тем более – в такую жару.

– Я начинаю думать, что мы здесь проведем все лето, – вздохнул Альдо, вытирая пот со лба закатанным рукавом рубашки. – В Венеции решат, что я умер...

Видаль-Пеликорн насмешливо улыбнулся другу.

– Ах ты, изнеженный аристократ! Вот что значит привычка к комфорту, когда работой считается перебирание драгоценных камушков! Мы-то, археологи, привыкли раскапывать курганы в пустыне под палящим солнцем, мы куда выносливее!

– Ты забыл упомянуть о том, что в вашем распоряжении всегда имеется толпа феллахов. Насколько мне известно, они-то и роют землю. А вы, археологи, как ты выразился, орудуете большей частью кисточкой и губкой, очищая то, что для вас выкопали...

Хозяин постоялого двора удивлялся, видя своих гостей по вечерам совершенно измученными и куда более грязными, чем подобает туристам. Под строжайшим секретом пришлось сообщить ему, что случайно они напали на руины древнеримской виллы и теперь пытаются расчистить место, чтобы в дальнейшем начать раскопки. Цеплер, в восторге от того, что оказался единственным посвященным в тайну, способную вскоре вызвать повышенный интерес к их местам, поклялся молчать и удвоил внимание к таким интересным постояльцам. Каждое утро он снабжал их солидными корзинами с закусками и несколькими бутылками минеральной воды, а по вечерам скромно осведомлялся о результатах.

– Дело двигается! – заверял его археолог. – Но, знаете ли, такого рода открытия за несколько часов не делаются...

Как-то днем, когда два труженика, устроив перерыв, отдыхали и подкреплялись персиками и сливами, они увидели, как по тропинке к ним приближается молоденькая девушка, в облике которой им почудилось нечто призрачное. Это была крестьяночка с длинными светлыми косами, очень хорошенькая, с охапкой ромашек и васильков в руках. С той удивительной вежливостью, какую встречаешь повсюду в Чехии, она поклонилась им и спросила, что они здесь делают. Ответил ей Альдо:

– Недавно я узнал, что один из моих предков, живший в этой обители монахом, покоится здесь. Я ищу его могилу.

Девушка подняла светло-голубые, словно два барвинка, глаза на удивительного незнакомца – такого изысканного, несмотря на то, что штаны у него были перепачканы землей, а распахнутая рубашка с закатанными рукавами обнажала загорелые мускулистые руки.

– Вы совершенно правы! – вздохнула она. – Нельзя бросать бедных умерших. Наш святой долг – почитать место их последнего упокоения и ухаживать за ним. Господь непременно поможет вам найти могилу!

Сказав эти слова, она сделала легкий реверанс и пошла своей дорогой дальше, озаренная солнцем. Широкая синяя юбка, вышитая желтыми цветами, развевалась над округлыми икрами.

– Куда, по-твоему, она направляется? – прошептал Адальбер, глядя, как девушка углубляется в лес.

– Скорее всего возвращается домой...

– Тропинка никуда не ведет, кроме как на берег пруда, а в той стороне нет ни одного дома.

– Может быть, она торопится... на свидание? Такая прелестная малышка...

– Возможно, но мне все-таки хотелось бы знать, куда она идет. Ты не обратил внимания на то, что она словно грезит наяву? Даже голос ее звучал как-то отдаленно, когда она похвалила твою набожность...

Последние слова Адальбер произносил, уже вставая и устремляясь вслед за девушкой. Альдо пожал плечами:

– Собственно, почему бы и нет? Все-таки какое-то разнообразие.

И последовал за другом.

Спрятавшись за деревьями, они наблюдали, как девушка огибала пруд. Пройдя примерно половину его окружности, она оказалась в той части леса, что окаймляла противоположный берег. Не зная, насколько глубоко она зайдет в лес, Альдо и Адальбер опасались выйти на открытое место. Девушка может испугаться, если внезапно их увидит.

– Я точно заметил место, где она вошла в лес, – шепнул Альдо. – Давай немного подождем. А потом пойдем поглядим.

Усевшись на траву у подножия ясеня, они прождали около четверти часа, прислушиваясь к пению славки. Потом Альдо взглянул на часы:

– Теперь пора...

Он едва успел договорить, как из леса показалась возвращавшаяся назад той же дорогой девушка.

– Бежим! – прошептал Адальбер. – И быстро принимаемся за работу.

– А ты заметил, что у нее в руках больше нет цветов? Хотел бы я знать, где она их оставила!

– Попробуем найти. Непохоже, чтобы она уходила далеко...

Когда девушка поравнялась с ними, оба в поте лица ворочали камни.

– Как вы споро работаете! – похвалила она. – И в такую-то жару!

– Похоже, вас она тоже не пугает, барышня. Можно с вами поболтать минутку-другую?

– Я бы с удовольствием, но очень спешу. Меня ждет мама. Возможно, до скорой встречи?

Она кивнула им, улыбнулась чудесной улыбкой и скрылась среди развалин. Не успела она еще выйти на дорогу, как двое мужчин уже снова мчались к берегу пруда и, в свою очередь, углубились в лес, оставляя на стволах зарубки, потому что никакой тропинки здесь уже не было. Внезапно за деревьями мелькнуло яркое пятно: цветы, оставленные девушкой. Но только разглядев, куда именно она их положила, Альдо и Адальбер осознали, что их вела невидимая рука, и эта белокурая малышка, может быть, и впрямь послана небом: цветы лежали на почти скрытом колючими зарослями большом, поросшем мхом камне, на котором еще можно было прочесть выбитое имя: Юлиус...

Морозини опустился на одно колено, чтобы получше рассмотреть надпись.

– Значит, это и есть монастырское кладбище? – с горечью сказал он. – Герр доктор обманул нас.

– Не думаю. Ложь, по-моему, уходит корнями в более далекое прошлое! Видимо, монахам соседство этого покойника нравилось не больше, чем владельцу замка. Они пообещали похоронить Джулио в обители и ночью пришли за ним. Графа, засевшего вон там, на своей скале, больше ничего не интересовало. Главное – избавиться, а что дальше, он не спрашивал, скорее всего ограничившись тем, что хорошо заплатил, и святые отцы вместо того, чтобы похоронить этого несчастного по-христиански, как их просили, зарыли его здесь... подальше от своего жилища. Как изгоя, каким он всегда и был!

– Хорошо еще, что не бросили в пруд...

– Наверное, это было чересчур даже для их трусливой совести. Но ты только подумай – если бы не эта малышка, мы бы еще долго искали могилу! Такая трогательная забота, такие трогательные цветы... Я теперь прямо-таки стыжусь того, что нам придется сделать...

– Я с тобой совершенно согласен, но выбора у нас нет. Постараемся как можно лучше уничтожить следы своего пребывания здесь. Эта девочка, должно быть, грезит о незнакомце, покинутом всеми в своей романтической могиле. Нам незачем разрушать ее мечту. Что до рубина, – если, конечно, он здесь, в чем я уже начинаю сомневаться, – Джулио будет только спокойнее, после того как мы избавим его от этого камня.

Вечер не принес с собой прохлады. Вслед за ним наступила темная, тяжелая, душная ночь. Адальбер остался на месте, а Альдо тем временем вернулся в гостиницу и сообщил Иоганну, что фермер, с которым они успели подружиться, приютит их на эту ночь у себя.

– Не беспокойтесь, завтра мы вернемся!.. Мне хотелось бы только, чтобы вы мне дали пару бутылок вашего замечательного «Старого мельника», я подарю их нашему хозяину.

Унылая физиономия трактирщика, испугавшегося конкуренции, мгновенно прояснилась. Он предложил прихватить еще и бутылочку сливовицы – «здесь такую очень любят!» – от которой Альдо не стал отказываться. Погрузив напитки в корзину, он, прежде чем вернуться к Видаль-Пеликорну, заглянул еще к зеленщику и накупил персиков и абрикосов. С этими запасами друзья дождались наступления ночи, с опаской поглядывая на небо, по которому медленно плыли черные тучи.

– Если все это прольется на нас, быть нам мокрыми до нитки! – вздохнул археолог.

– Трактирщик посоветовал мне прихватить наши плащи. Они весьма пригодятся нам утром... ну хотя бы для того, чтобы скрыть, в каком мы виде.

И все же пока ни отдаленный гром, ни беглые сполохи не предвещали ливня. Вскоре совсем стемнело. Друзья одним и тем же движением бросили окурки, взялись за инструменты и направились к месту, где им предстояло завершить их жутковатую работу. Подойдя к могиле вплотную, они зажгли потайные фонари – совсем без света обойтись было невозможно.

Меньше всего опасений им внушала плита, она просто лежала на земле, и поднять ее не составляло труда. Зато дальше надо было копать. Альдо и Адальбер, перекрестившись приступили, сменяя друг друга, к этой каторжной работе.

– Не исключено, что с гробом придется еще труднее, – пробормотал Альдо. – Тиковое дерево не поддается гниению и довольно тяжелое... Венеция на таком стоит.

– Все зависит от глубины.

Но им опять повезло. Видно, монахи, спеша избавиться от нехристя, сделали свое дело на скорую руку. Они удовольствовались тем, что слегка забросали гроб землей, рассчитывая на исключительные достоинства древесины и на каменную плиту, которые наверняка помешают диким лесным зверям добраться до тела. Друзья успели углубиться примерно на метр, когда заступ в руках Адальбера наткнулся на что-то твердое.

– Кажется, есть!

Работая упорно, но предельно осторожно, они постепенно высвободили длинный черный ящик. Адальбер опустил к нему фонарь: на крышке высветился императорский герб из потускневшего металла. И опять им улыбнулась удача: крышка удерживалась лишь собственным весом да проржавевшими железными крючками, с которыми археолог легко справился при помощи зубила и кусачек.

– Может быть, нижние и ломать не надо, – сказал Адальбер. – Спускайся, мы приподнимем крышку, ты ее подержишь открытой, а я тем временем поищу...

Доведись им прожить еще тысячу лет, ни Альдо, ни Адальбер не смогли бы забыть того, что им открылось. Они ожидали увидеть кости, но их взорам предстало почерневшее иссохшее тело молодого человека необычайной красоты. Труп, видимо, был завернут в широкий бархатный пурпурный плащ, шитый золотом. Теперь же он превратился в реденькое изодранное красноватое покрывало, лишь кое-где сохранились более плотные куски под почти не потускневшими золотыми узорами.

– Видно, алхимикам Рудольфа II удалось раскрыть некоторые рецепты египтян, – прошептал Адальбер, чьи длинные пальцы тем временем легко и привычно шарили под прозрачной тканью, покрывавшей тело.

И внезапно в скудном свете фонаря блеснула кровавая вспышка: рубин был здесь, подвешенный на золотой нашейной цепочке, и, казалось, смотрел на них, словно раскрывшийся во мраке ночи красный глаз...

Какое-то время друзья потрясенно молчали. Наконец Адальбер пробормотал охрипшим голосом:

– Послали тебя... Ты должен его взять. А я подержу крышку.

Альдо неуверенно протянул к трупу ставшую вдруг ледяной руку. Мягкими и осторожными движениями он нащупал застежку и расстегнул замочек, но цепочку трогать не стал, лишь снял подвеску, спрятал ее в карман, а взамен достал узкий плоский сверточек и развернул его: там оказался красивый нагрудный крест из золота с аметистами. Альдо повесил этот крест, купленный у антиквара в богатом квартале Будейовице, на место рубина.

– Я освятил его, – пояснил Альдо.

Затем он поправил как мог обрывки ткани, перекрестил тело и помог Адальберу положить на место тяжелую крышку. Не сговариваясь, друзья в один голос прочитали «De profundis». Оставалось лишь засыпать могилу...

Вскоре плита, а за ней и цветы юной незнакомки легли на прежнее место. Непосвященный человек ни за что не догадался бы, какую титаническую работу проделали здесь эти двое.

Совершенно обессилевшие, они рухнули на землю и лежали, приходя в себя, пока не утихло отчаянное сердцебиение. И тут где-то прокричал петух.

– Неужели мы всю ночь здесь провели? – удивился Адальбер.

И, словно небо ждало лишь этого сигнала, этих нескольких слов, оглушительный раскат грома раздался над их головами. В ту же минуту ослепительно вспыхнула молния, и тучи наконец прорвало. На землю хлынули потоки воды.

Хотя друзей защищали кроны деревьев, оба в одну минуту промокли насквозь. Впрочем, они и не думали прятаться от ливня, а наоборот, с каким-то дикарским удовольствием подставляли себя под струи воды, словно принимали новое крещение. После такой жары и такого труда это было чудесное ощущение...

– Уже светает, – опомнился наконец Альдо. – Пора возвращаться.

До машины друзья добрались по колено в грязи, но зато тела уже не хранили ни малейшего следа страшной работы, которую им пришлось проделать. Они разделись донага, разложили вещи, как могли, на заднем сиденье, завернулись в плащи и мгновенно уснули.

Они пробудились поздним утром. Дождь все еще лил. Мир вокруг казался однообразно серым и мокрым, но оба чувствовали себя бодро.

– Брр! – Адальбер встряхнулся. – Я зверски голоден. Мне необходим завтрак, а главное – крепкий кофе.

Альдо не ответил. Он развернул платок, вытащил рубин и теперь разглядывал его, положив на ладонь. Великолепный камень чудесного оттенка, оттенка голубиной крови, был, наверное, самым красивым из четырех, которые им удалось найти.

– Дело сделано, Симон! – вздохнул венецианец. – Остается узнать, когда и каким образом мы сможем отдать его тебе. Если только это вообще возможно.

Видаль-Пеликорн, в свою очередь, взял в руку драгоценность и покачал на ладони.

– И что будет с пекторалью? Если хочешь знать, я глубоко убежден в том, что Симон жив, я не могу поверить в его смерть. Слишком странно все это происходило – наверняка он сам подстроил. Вспомни, что он взорвал дом – значит, знал способ выбраться из него. И потом, машина, в которой Вонг должен был его ждать, она ведь исчезла...

– А мне трудно поверить в то, что он остался в живых и бросил на произвол судьбы слугу.

– Он не мог ничего поделать. Вонг нарушил приказание, вернувшись к дому, и Симон не имел права рисковать и возвращаться за ним. Держатель пекторали не вправе неосторожно играть собственной жизнью. А нам следует найти способ вернуть эту штуковину на ее исконное место. Камень великолепен, но сколько ужасов накопилось вокруг него! Подумай, ведь начиная с XV века он больше времени проводил на телах покойников, чем на живых людях... Мне не хочется долго на него смотреть...

– Так или иначе, я обязан отнести его великому раввину, чтобы он снял с рубина проклятие и тем самым освободил душу Сусаны. Он также скажет нам, что делать дальше. Сегодня вечером мы возвращаемся в Прагу...

– А как же Вонг?

– Мы зайдем к нему и предупредим, что один из нас вскоре за ним приедет. Потом посадим его на поезд Прага – Вена, а дальше – экспрессом до Венеции. Ты поедешь с ним, а я вернусь на машине...

Друзья оделись и отправились к Вонгу. Однако вопреки ожиданиям Морозини кореец наотрез отказался ехать в Венецию.

– Если мой хозяин еще на этом свете, он, конечно же, ищет меня, и ему не придет в голову отправиться в Италию. Если вы хотите мне помочь, господа, отвезите меня поскорее в Цюрих...

– В Цюрих? – переспросил Адальбер.

– У моего хозяина там вилла на берегу озера, а по соседству находится клиника, принадлежащая одному из его друзей. Тому самому, кто помог нам бежать. Там меня будут хорошо лечить. Там я и подожду... если только есть кого ждать.

– А если он не появится?

– Тогда я буду иметь честь и прискорбную необходимость обратиться к вам, господа, и мы вместе попытаемся найти окончательное решение.

Морозини кивнул в знак согласия:

– Как хотите, Вонг! Но будьте наготове! Дня через два или три я за вами приеду. Мы поедем «Арльберг-экспрессом» из Линца. А сейчас у нас есть еще дела в Праге...

– Я буду ждать, ваша светлость. И обещаю повиноваться... Я уже слишком горько пожалел о том, что не исполнил приказаний моего хозяина.


Войдя вместе с Адальбером в холл отеля «Европа», Альдо обнаружил неприятный сюрприз – в одном из кресел, прикрытый трепещущим крылом развернутой газеты, раскинулся Алоизиус С. Баттерфилд. Заметив прибывших, он тотчас же отшвырнул газету.

– Ах, какая радость видеть вас снова! – взревел американец, улыбаясь так широко, что можно было созерцать все великолепие фантазии его зубного техника, питавшего исключительное пристрастие к золоту. – Я уже начал беспокоиться, куда это вы подевались!

– Разве я обязан давать вам отчет о своих передвижениях? – с вызовом осведомился Морозини.

– Нет... Простите, если я неудачно выразился, вы же знаете, до какой степени мне хочется, чтобы дело у нас с вами сладилось. Когда я обнаружил ваше отсутствие, я был очень огорчен и даже подумывал отправиться в Венецию, но мне сказали, что вы собираетесь вернуться. И я решил вас дождаться.

– Очень сожалею, мистер Баттерфилд, но, по-моему, я достаточно ясно высказался: за исключением моей личной коллекции, у меня в данный момент нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Так что не теряйте времени и продолжайте ваше путешествие: в Европе сколько угодно ювелиров, способных предложить вам прекрасные вещи...

Американец вздохнул так, что на ближайшем растении затрепетали листья.

– Хорошо! Но что поделать, раз вы мне так симпатичны! Ладно, пусть сделка не состоится, давайте, по крайней мере, выпьем по стаканчику вместе.

– Если вам угодно, – сдался Альдо, – но только позже! Сейчас я испытываю сильнейшее желание принять ванну и переодеться.

И он, наконец, присоединился к Адальберу, терпеливо дожидавшемуся его у лифта.

– Да что ж такого ты сделал этому типу, что он так в тебя вцепился?

– Я тебе уже говорил: он вбил себе в голову, что должен купить украшение для своей жены именно у меня... и потом, кажется, я ему понравился!

– По-твоему, этого достаточно? А вот мне он совершенно не нравится, твой американец!

– Вовсе это не «мой» американец, и мне он нравится не больше, чем тебе. Но что поделаешь, я все-таки обещал выпить с ним по стаканчику перед ужином. Надеюсь, после этого мы от него избавимся.

– Посмотрим. Я, например, подумываю о том, не отправиться ли нам куда-нибудь в другое место? На случай, если он еще сильней тебя полюбит и пожелает непременно разделить с нами трапезу?..

Так и случилось. Но тут решительно вмешался Адальбер. Он встал, сухо поклонился Баттерфилду и напомнил Альдо, что они в этот вечер приглашены на ужин к одному из его собратьев-археологов. Причем произнес свою тираду специально припасенным для подобных обстоятельств безапелляционно-презрительным тоном. Это подействовало волшебно, американец не стал упорствовать.

Через несколько минут друзья уже катили в коляске по Карлову мосту, направляясь к острову Кампа, где нашли пристанище на одной из уютных площадей, в прелестном старомодном ресторанчике, который назвал им на ушко портье «Европы», – в «Серебряной щуке».

– Ох, – вздохнул Видаль-Пеликорн, откидываясь на спинку скамьи с красно-золотыми подушками, – и сладко же мы с тобой заснем после треволнений предыдущей ночи.

– Ты-то заснешь, а мне нужно уйти после ужина. Вот что мы сделаем: по дороге в отель я попрошу кучера высадить меня на Староместской площади.

Адальбер нахмурился.

– Вот как? И что ты собираешься делать?

Альдо вытащил из кармана письмо, он написал его у себя в номере перед тем, как спуститься вниз.

– Заскочу к раввину и суну это ему под дверь. Я прошу его принять нас как можно скорее. Мне не терпится очистить этот камень. С тех пор, как мы его заполучили, я каждую минуту ожидаю какого-нибудь несчастья.

– Я не суеверен, но, признаюсь, что на этот раз мне тоже не по себе. Где сейчас рубин?

– У меня в кармане. Не думаешь же ты, что я бы решился оставить его в номере?

– Нет, но почему бы не в сейфе отеля? Он именно для того и предназначен...

– Ну да... А ночью, того и гляди, «Европа» загорится.

Несмотря на всю серьезность разговора, Адальбер расхохотался и залпом осушил бокал вина.

– Пора что-то предпринять! Похоже, наше приключение сильно на тебя подействовало, старина.

Однако вскоре веселости у Адальбера поубавилось – вернувшись в отель, он обнаружил, что его номер обыскали. Причем таинственные сыщики действовали очень умело, и только наметанный глаз археолога, от которого не укрывалась ни одна даже самая незначительная деталь, позволил ему понять, что произошло. Разумеется, Альдо тоже был нанесен визит, так что, несмотря на страшную усталость, друзьям пришлось взяться за работу и переставить всю мебель в обоих номерах, чтобы обеспечить себе возможность спокойно выспаться ночью. Как следует забаррикадировав двери и окна – слава Богу, ночь была хоть и теплой, но без обычной летней духоты, – они наконец добрались до постелей, не забыв сунуть под подушки по пистолету. Камень предусмотрительный Альдо доверил одной из чаш в стиле Галле, из которых состояла люстра в его номере. Приняв меры предосторожности, они уснули сном праведников.

На следующее утро вместе с завтраком Морозини принесли на подносе письмо. К нему была приложена записка портье, объяснявшего, что письмо в семь часов утра принесла какая-то девушка.

«Сегодня ночью, в одиннадцать часов, в Староновой синагоге. Да пребудет с тобой мир...» – писал Иегуда Лива.

С той самой минуты, как роковой рубин оказался в его руках, Морозини с нетерпением ждал этого сигнала. Он нисколько не раскаивался, что нарушил вечный покой Джулио, – напротив, он был уверен, что теперь наконец к несчастному снизойдет успокоение. Но сама драгоценность создавала тягостную атмосферу, постоянно напоминая обо всех ужасах и несчастьях, какие навлекало на людей обладание этим камнем. Собираясь выйти из номера, Альдо пришлось буквально заставить себя извлечь это чудовище из хрупкого стеклянного тайника. Лучше было не оставлять камень там на тот случай, если горничные решат основательно почистить люстру. Он немного успокоился, вспомнив о том, что совсем скоро, уже сегодня ночью, проклятый рубин утратит свою колдовскую власть...

День друзья потратили на то, чтобы подготовить машину к долгой дороге и побродить по городу, а вечером решили поужинать в пивной «Моцарт». Это была удачная мысль. Во-первых, не нужно было возвращаться в отель, рискуя подвергнуться нескромным расспросам со стороны Баттерфилда. А во-вторых, отпадала необходимость облачаться в традиционные смокинги, слишком элегантные для ночных прогулок по старому еврейскому кварталу Праги.


На город спустилась прекрасная теплая ночь, и когда двое друзей вышли из пивной, на улицах и площадях было полно народу. Летом в Праге словно воцарялся непрекращающийся веселый праздник. Освещенные газовыми фонарями, в которых, казалось, отражались звезды, мелкие торговцы бойко продавали огурцы, сосиски с хреном и пиво, гребя деньги лопатой под скрипки уличных музыкантов, в игре которых старые цыганские мелодии сменялись темой Сметаны, посвященной Влтаве, и более известной, чем национальный гимн. Цыганка-гадалка, с огненным взглядом из-под длинных спутанных черных волос, едва сдерживаемых желтым платком, схватила было Альдо за руку, но он мягко высвободился.

– Спасибо, но мне не хочется знать свое будущее, – сказал он ей по-французски.

Должно быть, женщине этот язык был незнаком. Она огорченно взмахнула руками, отчего зазвенели все ее серебряные браслеты, и со вздохом тряхнула головой.

– Может быть, ты зря отказался, – заметил Видаль-Пеликорн. – Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы узнать, что нас ждет...

Через несколько минут их поглотила тьма еврейского квартала, и с непривычки оба зажмурили глаза. Приятный запах жареных сосисок и свежей мяты уступил место мясному душку и затхлой вони старых тряпок, которыми несло из двух лавок, стоявших одна против другой. Пара грязно-желтых фонарей безуспешно старалась осветить ухабистую, плохо вымощенную улицу. Постепенно глаза обоих мужчин привыкли к темноте, и они стали различать стену старого кладбища и трепещущие кроны деревьев, укрывавшие невообразимое нагромождение надгробных камней, отчего этот приют мертвых напоминал неспокойное зимнее море. Внезапно обоняния ночных гостей коснулся нежный, ласкающий аромат цветущей бузины и жасмина. Они приблизились к ограде, перед ними выросла черная островерхая громада древней синагоги...

Подойдя еще ближе, Альдо и Адальбер заметили полоску света, выбивавшуюся из приоткрытой двери.

– Входи один! – шепнул Адальбер. – Раввин меня не знает.

– А ты что собираешься тем временем делать?

– Сторожить. Осторожность никогда не помешает. Этот квартал выглядит жутковато.

Демонстрируя суровую решимость, археолог уселся на истертые ступени и принялся набивать трубку. Альдо не стал его уговаривать и толкнул дверь, над которой в витраже стрельчатого свода на фоне усеянного крупными звездами неба распускалась смоковница. Створка скрипнула, но легко подалась.

Готические своды и колонны древнего святилища, озаренного лишь восхитительным семисвечником, стоявшим на алтаре, и двумя большими свечами у его подножия, тонули во мраке, но суровость открывшегося зрелища поразила Альдо. Лишь на редких слабо освещенных капителях глаз различал мотив виноградной лозы, несколько смягчавший убранство святилища.

Высокая фигура раввина горельефом выделялась на фоне этой строгой и вместе с тем таинственной декорации. Положив рядом со свитками Торы Индрарабу Книгу тайн, Иегуда Лива склонился над ней и внимательно изучал. Заслышав легкие шаги посетителя, он выпрямился. Альдо заметил, что из-под длинного черного плаща раввина выглядывают белые погребальные одежды.

Оробевший Морозини застыл посреди нефа. Низкий голос попросил его приблизиться к подножию алтаря, а затем прибавил:

– Здесь ты не в церкви. Тебе следует покрыть голову. Возьми ермолку, она лежит у твоих ног, и надень ее.

– Простите меня. Моя вина тем больше, что я знаю этот обычай, но сегодня я очень взволнован.

– Ничего удивительного, если, как сказано в твоем письме, ты нашел то, что искал. Думаю, это было нелегко... Вскрыть склеп в дворцовой часовне – тяжелая работа. Как ты с ней справился?

– Тело было не в часовне.

В нескольких словах венецианец рассказал все, что произошло с тех пор, как он покинул Прагу. Не забыл он упомянуть и о пожаре в маленьком замке, и об исчезновении Симона Аронова. Великий раввин улыбнулся:

– Не тревожься: держатель пекторали не погиб. Я даже могу тебе открыть, что он приходил сюда...

– В эту синагогу?

– Нет, в наш квартал, Иозефов, где живет его друг. Напоминаю тебе, что для нашего общего блага нам с ним лучше не встречаться. Еще хочу сказать, что искать его бесполезно: он лишь промелькнул здесь и снова скрылся. Не спрашивай меня, куда он отправился, мне это неизвестно. А теперь дай мне проклятый камень!

Альдо развернул белый платок, в который был завернут рубин, и подал его раввину на раскрытой ладони, словно раскаленный уголь. Иегуда Лива протянул к драгоценности костлявые пальцы, взял ее и пристально вгляделся. Потом поднял повыше, словно желая воздать дань уважения некоему неведомому божеству. И в ту же минуту подобно выстрелу прогремел грубый голос:

– Кончай кривляться, старик! Сейчас же отдай мне эту штуку!

Резко обернувшись, Альдо в изумлении уставился на шутовскую фигуру Алоизиуса С. Баттерфилда, возникшую из мрака подобно какому-то злому духу. Большой кольт, который тот наводил то на него, то на раввина, выглядел весьма устрашающе.

А наглый тип бессовестно потешался над удивлением князя:

– Не ждал такого, а, князек? Никогда не надо считать папашу Баттерфилда за дурачка, и, если уж хочешь знать, я давно тобой интересуюсь. Однако мы здесь не для того, чтобы обмениваться любезностями! Эй ты, дашь ты мне этот булыжник или нет?

В голосе, эхом отразившемся от стен синагоги, прозвучала твердость металла:

– Подойди и возьми, если посмеешь.

– Еще как посмею! А ты, Морозини, стой и не двигайся, не то я на месте уложу твоего приятеля.

Альдо, все это время гадавший, куда подевался Адальбер, попытался выиграть время:

– Как вы сумели сюда войти? Никто вам не помешал?

– Ты имеешь в виду того типа с трубочкой? Он получил хороший удар по башке и теперь спит сном младенца... если только мой приятель не счел нужным его прикончить...

– Какой приятель?

– Ты его узнаешь. Ты видел его в «Европе», а незадолго до того – в Венеции: он пил кофе рядом с тобой и Ротшильдом у Флориана...

Низенький человечек с черными волосами в темных очках в свою очередь вышел на освещенное место. И он тоже был вооружен. Альдо мысленно обругал себя последними словами. Как он мог, поняв, что где-то его уже видел, не вспомнить, где именно! Наверное, старею, решил он.

Баттерфилд начал подниматься по каменным ступеням, но его уверенность словно таяла по мере того, как он приближался к великому раввину. Со стороны казалось, что он вдруг даже стал ниже ростом. Старик не шевелился, его темные глаза метали молнии. И снова загремел грозный голос:

– Ты будешь проклят до скончания веков, если прикоснешься к этому камню, и никогда больше не обретешь покоя...

– Ну хватит! Заткнись! – гаркнул американец. Его била дрожь, выдавая охвативший его страх, но рубин был рядом, в руках раввина, и алчность оказалась сильнее. Баттерфилд выхватил камень, попятился, поскользнулся, попробовал нашарить ногой ступеньку и рухнул вниз на каменные плиты. Рубин выпал у него из рук и откатился в сторону на несколько шагов. Альдо нагнулся было, чтобы его поднять, но человечек в очках завизжал:

– Не двигаться!

Не сводя глаз с Морозини и продолжая в него целиться, он присел, схватил драгоценность и сунул ее в карман.

– Вставай! – скомандовал он своему другу. – Бежим отсюда.

И он исчез с какой-то сверхъестественной быстротой. Уверенный в том, что легко догонит хилого человечка и без труда справится с ним, Альдо бросился в погоню. Тот обернулся и выстрелил. Задетый пулей, венецианец пошатнулся и упал в тот самый миг, когда прогремел второй выстрел – видимо, Баттерфилд оправился от своего падения. Перед тем, как потерять сознание, раненый услышал раскаты голоса раввина, который, казалось, кого-то звал. И тут раздался ужасный вопль, вопль насмерть перепуганного человека. Это кричал американец. Последнее, что успел запомнить Альдо перед тем, как погрузиться во тьму, было ощущение, будто стена синагоги внезапно сдвинулась с места.


Князь медленно приходил в себя. Все вокруг показалось ему таким странным, что он готов был поверить, будто попал в зазеркалье. Он лежал на чем-то, должно быть, на кровати, и кровать эта стояла в светлой комнате, напоминавшей больничную палату. Тем не менее склонившийся над ним человек ничуть не был похож на сиделку. Это был раввин Лива – его волнистая борода, белые волосы, длинные черные одежды. Альдо чувствовал себя из рук вон плохо: болела грудь, подташнивало. Он снова закрыл глаза, надеясь вернуться в блаженные сумерки, где, лишенный сознания, он был избавлен и от страданий.

– Ну, проснись же! – мягко приказал незабываемый голос, каким мог бы говорить ангел на Страшном суде. – Ты еще принадлежишь этому миру, и тебе пора снова занять в нем свое место!

Раненый попытался изобразить нечто, ему самому представлявшееся улыбкой, и прошептал:

– Я думал, что уже умер...

– Могло быть и так, если бы он получше прицелился, но – хвала Всевышнему – пуля не попала тебе в сердце, и нам удалось ее извлечь...

– А где я?

– В доме друга, Эбенезера Майзеля, он богатый человек и превосходный хирург. Это он извлек из твоей груди пулю. Кроме того, он мой сосед, и наши дома сообщаются. А значит, я могу приходить навещать тебя, когда хочу... Я вернусь завтра.

Морозини понял, что, кроме всего прочего, это давало возможность не впутывать в дела еврейского квартала полицию. Ну и прекрасно. Но теперь, когда голова у него прояснилась окончательно, возникло множество вопросов, и он удержал собравшегося уйти раввина за рукав.

– Можно еще минуточку? Есть ли какие-нибудь известия о друге, которого я оставил у дверей синагоги и которого негодяи оглушили, перед тем как напасть на нас?

– Успокойся, с ним все в порядке! Он уверяет, что шишки на голове никогда его не пугали. Ты скоро его увидишь...

– А рубин?.. Что стало с рубином?

Иегуда Лива безнадежно развел длинными руками:

– Пропал! Снова исчез... Коротышка в темных очках убежал вместе с ним. Наши люди пытались напасть на его след, но он словно растворился в воздухе. Никто его не видел...

– Какая трагедия! Столько труда потрачено, и все для того, чтобы два жалких подонка, наверняка нанятые Солманским...

– Теперь остался только один. Американец, который, охваченный безумной жаждой убийства, осмелился стрелять в меня, уничтожен. Один из моих слуг взял это на себя...

– Но каким образом...

Раввин положил руку на голову Альдо.

– Ты слишком много говоришь!.. Лежи спокойно! Твой друг расскажет тебе то, что знает.

Иегуда Лива ушел. Оставшись один, Альдо осмотрелся кругом. И увидел, что помещение, которое он принял, очнувшись, за больничную палату, поскольку все здесь было белое, на самом деле гораздо больше напоминало комнату молодой девушки. Длинные белые шелковые занавески были подхвачены голубыми лентами с бантами; приподнявшись, венецианец разглядел два голубых же креслица, секретер грушевого дерева и между окнами высокое зеркало, пуфик и полочку, уставленную флаконами. Странно: комната казалась нежилой. Все было слишком аккуратно, слишком безупречно убрано, не чувствовалось ни следа присутствия живого человека: ни единого цветочка в хрустальных вазах, маленький секретер очень уж наглухо заперт, а главное – не уловить даже самого слабого аромата духов. Особа, которая вошла с дымящейся плошкой на подносе вскоре после ухода раввина, никак не могла быть хозяйкой комнаты: крепкая пятидесятилетняя женщина с квадратным лицом, с убранными под белый чепчик волосами, в таком же белоснежном переднике – она напоминала то ли сиделку, то ли надзирательницу...

Без единого слова, без улыбки она поправила подушки Альдо, помогла ему сесть и поставила перед ним поднос.

– Извините меня, но я не голоден, – сказал князь чистую правду: его совсем не соблазняла предложенная ему вместе с чашкой чая молочная кашка, напоминавшая английскую овсянку.

Ничего не ответив, женщина сдвинула густые брови и непреклонно указала пальцем на еду. Это, по-видимому, означало: раненому ничего другого не остается, как подкрепиться. После этого суровая особа вышла из комнаты.

Альдо без сожаления отдал бы левую руку за чашку крепкого кофе и горячие булочки Чечины. Но делать было нечего. Если он хочет набраться сил – а это просто необходимо, – то должен поесть. Вздохнув, он осторожно попробовал с ложечки и убедился, что кашка горячая, очень сладкая и пахнет ванилью. А коль скоро ему все равно не удалось бы без посторонней помощи избавиться от подноса, Альдо принялся поглощать содержимое плошки, отчего сразу почувствовал себя намного лучше. А чай и вовсе оказался превосходный – индийский, с плантаций Дарджилинга, и очень хорошо заваренный. Альдо воспрял духом – что и говорить, все могло бы обернуться гораздо хуже. Он уже заканчивал есть, когда дверь отворилась, пропуская Адальбера, широко улыбнувшегося при виде этого зрелища:

– Похоже, дела идут на лад? Цвет лица у тебя несколько землистый, но, надеюсь, со временем это пройдет. Во всяком случае, ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера вечером!

– Вчера вечером? А давно я здесь?

– Почти двое суток. И хозяева ухаживают за тобой, не жалея сил...

– Я отблагодарю их. Но, насколько я понял, я все еще нахожусь в гетто?

– Надо говорить: еврейский квартал, или Йозефов, – менторским тоном поправил его Адальбер. – И можешь возблагодарить за это Господа: у доктора Майзеля волшебные пальцы, пуля прошла в полусантиметре от твоего сердца. Тебя не прооперировали бы лучше ни в одной из крупных европейский больниц...

– Пожалуйста, сними с меня поднос и садись! И скажи мне, ты-то сам как себя чувствуешь?

Адальбер взял у него поднос, поставил на маленький столик, придвинул поближе одно из голубых креслиц и уселся.

– Слава Богу, у меня крепкая голова, но эта скотина, шагов которого я почему-то не слышал, здорово мне врезал, и я долго не мог прийти в себя. Собственно говоря, меня вернул к жизни этот необыкновенный раввин. Я даже сперва решил, что вижу сон: он словно бы явился прямиком из Средневековья.

– Вполне возможно! И отныне ничто, происходящее здесь, меня не удивит. Но расскажи мне про Алоизиуса. Лива сказал мне, что он мертв, кто-то из слуг об этом позаботился?

– Да, и это тоже тайна не хуже других. Я сам ничего не видел, поскольку в это время меня приводили в чувство здесь, в этом доме, но мне известно, что он стрелял в раввина и попал ему в руку. А утром жители квартала нашли американца у ворот кладбища: на нем не было ни одной видимой раны, но впечатление было такое, будто по телу прошелся дорожный каток.

– Пришлось, наверное, сообщить американскому консулу, и из этого раздули целую историю?

Адальбер привычным движением взъерошил свои светлые кудри, но сделал это более сдержанно, чем обычно, – видимо, голова еще побаливала.

– По правде сказать, нет, – вздохнул он. – Прежде всего выяснилось, что Баттерфилд, которого звали не Баттерфилд, а Сэм Стронг, на самом деле был гангстером, и его разыскивала полиция нескольких американских штатов. А когда консул приехал в этот квартал, то решил, что попал в сумасшедший дом. Можешь себе представить, какой ужас царит здесь с тех пор, как обнаружили этот странный труп. Люди говорят, что правосудие свершил Голем, и сделал это потому, что нечестивец посмел выстрелить в великого раввина... Эй, что ты так надулся? Только не говори мне, что тоже в это веришь!

– Нет... конечно, нет. Это всего лишь легенда.

– Да, здесь легенды живут долго, особенно эта. Люди верят, что останки создания рабби Лёва покоятся под сводами старой синагоги и что в течение веков они не раз воскресали для того, чтобы свершить правосудие или внушить страх перед Всемогущим...

– Я знаю... Говорят еще, что наш раввин потомок великого Лёва... может быть, даже его воплощение, и что он унаследовал его власть и проник во все тайны кабалистики...

Продолжая говорить, Альдо вспомнил собственное странное ощущение: в тот миг, когда он терял сознание, ему показалось, что часть стены сдвинулась. Баттерфилд совершил святотатство, и не только тем, что выстрелил в служителя Бога, но и тем, что оскорбил его, к тому же – в стенах храма. И разве не сказал недавно Лива, что это сделал его слуга? Единственным известным Альдо слугой раввина был тот, кто привел его в прошлый раз: маленький человечек, на голову ниже американца, и уж никак не способный раздавить его своим весом.

Разговор прервался с появлением человека в белом халате со стетоскопом на шее. Адальбер встал и посторонился, чтобы тот мог подойти к постели.

– Вот и доктор Майзель, – объявил он.

Раненый улыбнулся и протянул руку, которую хирург взял в свои ладони, крепкие и теплые. Лицом врач чем-то напоминал Зигмунда Фрейда, а его улыбка лучилась добротой.

– Как мне благодарить вас, доктор? – произнес Морозини. – Насколько я понял, вы совершили чудо?

– Все, что от вас требуется, – это лежать спокойно! Пока вы были во власти лихорадки, вы нас изрядно помучили. Однако никакого чуда не произошло: у вас крепкий организм, и можете поблагодарить за это Бога. Ну а теперь посмотрим, как дела!

В глубокой тишине хирург внимательно осмотрел пациента, наложил на грудь свежую повязку – руки у него были удивительно легкими – и, наконец, объявил:

– Все идет как нельзя лучше. Главное, что вам теперь нужно, – это покой, чтобы рана побыстрее зарубцевалась. А еще, чтобы набраться сил, вы должны хорошо питаться. Через три недели я выпущу вас на свободу!

– Три недели? Но удобно ли стеснять вас так долго?

– С чего вы взяли, что вы меня стесняете?

– Но... я имел в виду эту комнату. Очевидно, она принадлежит молодой девушке?

– Вы правы. Здесь жила моя дочь Сара, но она умерла...

Теплый голос, на мгновение сорвавшись, снова зазвучал спокойно:

– Не стесняйтесь! Сара любила выхаживать больных, и иногда я помещаю в ее комнату людей, которые предпочитают не иметь дела с государственной клиникой. Ну а теперь я вас оставлю. До завтра!.. Не слишком его утомляйте! – прибавил доктор, обращаясь к Адальберу.

– Я посижу еще несколько минут и уйду, – пообещал тот.

Доктор вышел из комнаты, и Видаль-Пеликорн сел на прежнее место у постели друга. Морозини казался растерянным.

– Что тебя мучает? – спросил Адальбер. – Срок в три недели?

– Да, конечно! Впрочем, наверное, иначе нельзя: никогда еще я не чувствовал себя таким слабым...

– Это пройдет. Ты хочешь, чтобы я сообщил твоим домашним?

– Только не это! Но кое-что ты мог бы для меня сделать.

– Все, что угодно, за исключением того, чтобы вернуться в Париж. Я тебя не оставлю, пока ты не будешь совершенно здоров. Времени у меня предостаточно...

– Это еще не причина, чтобы терять его понапрасну. Тебе следовало бы взять машину, съездить за Вонгом и отвезти его в Цюрих. Похоже, он очень этого хочет, и, кто знает, может, там есть какие-то известия? Если не о рубине, так, по крайней мере, о Симоне, а что касается камня, то...

– У нас нет ни малейшей надежды его отыскать, да? Все время, что ты здесь лежишь, я обшариваю Прагу в поисках коротышки в темных очках, но он, должно быть, в тот же день уехал. Никаких следов! Полиция тоже его разыскивает, потому что я, естественно, дал его приметы. Нападение на великого раввина наделало шуму в городе...

– Даже если его и удастся схватить, рубина мы не получим. Он наверняка уже в лапах Солманского. Коротышка, разумеется, член американской шайки, привезенной сюда Сигизмундом. Вот кого я искренне надеюсь изловить. Не забудь, что он доводится мне шурином, да и рубин, возможно, еще себя покажет.

Адальбер встал и осторожно положил руку другу на плечо.

– Я очень испугался, – с внезапной серьезностью сказал он. – Если бы тебя не стало, из моей жизни ушло бы что-то очень важное. Так что береги себя!

Произнеся эти слова, археолог отвернулся, но Альдо готов был поклясться, что успел заметить блеснувшую в уголке глаза слезинку. Впрочем, Адальбер никогда так шумно и не сопел...

Часть третья

Банкир из Цюриха

Глава 9

Посетитель

Откинувшись на спинку большого старинного кресла, стоявшего за письменным столом, Морозини со смешанным чувством горечи и наслаждения любовался тем, что покоилось в открытом футляре, лежавшем поверх зеленого с золотом кожаного бювара. Это было двойное чудо – пара серег с чуть розоватыми бриллиантами, каждая состояла из длинной капли и звездочки, вырезанных из одного камня и нежного узора из мелких, все того же редкого оттенка, камешков. В ярком свете мощной ювелирной лампы бриллианты вспыхивали и мягко переливались; окруженная таким сиянием, любая женщина сделалась бы неотразимо прекрасной. И ни одна женщина не могла бы устоять перед чарами этого волшебного украшения. Королю Людовику XV пришлось долго терпеть недовольство своей фаворитки, графини дю Барри, когда он у нее на глазах подарил серьги дофине Марии-Антуанетте по случаю ее первого дня рождения на французской земле.

Теперь прелестная вещь была его собственностью. Князь купил серьги за несколько месяцев до своей встречи с Хромым у одной старой английской леди, охваченной страстью к игре. Он познакомился с ней в казино в Монте-Карло, где она мало-помалу расставалась с содержимым своей шкатулки. И когда венецианец, жалея ее, заметил, прежде чем совершить покупку, что дама сильно ущемляет своих наследников, та, высокомерно пожав плечами, ответила:

– Эти драгоценности не входят в состав имущества, доставшегося мне от покойного супруга. Они перешли ко мне от матери и принадлежат лично мне. К тому же я ненавижу двух жеманных дур, моих племянниц по мужу, и предпочитаю, чтобы серьги сделали счастливой какую-нибудь красивую женщину...

– В таком случае, почему не доверить их «Сотбис»? Цена на аукционе, несомненно, поднимется очень высоко...

– Может быть, и так, но на аукционе никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Там побеждает тот, чей кошелек толще. А с вами я спокойна, потому что вы – человек со вкусом. Вы сумеете продать их умно и с разбором... И потом, я не могу ждать.

Тогда князь заплатил ей настоящую цену, что несколько истощило его казну, и до сих пор, вопреки словам старой дамы, так и не смог решиться расстаться с этим колдовским украшением. Более того, оно положило начало его коллекции. Впоследствии к серьгам присоединился изумрудный браслет Мумтаз-Махал, тайно выкупленный у старого друга, лорда Килренена, который тоже и слышать не хотел о том, чтобы предмет, связанный с историей его любви, попал в лапы наследников...[24]

Негромкий деликатный стук отвлек Альдо от созерцания. Даже не закрывая футляра, он пошел открывать дверь, которую запирал на ключ каждый раз, как собирался поднять крышку своего знаменитого сундука, стоившего всех сейфов мира. Эту меру предосторожности он ввел из-за Анельки, не считавшей нужным стучать в дверь, прежде чем войти в кабинет своего «мужа». Однако ближайшие его помощники никогда не забывали оповестить о своем появлении.

На пороге стоял Бюто, и взгляд его серых, всегда немного печальных глаз остановился на открытом футляре. Старый наставник улыбнулся своей робкой улыбкой, придававшей ему столько обаяния – обаяния, не исчезавшего с годами.

– О, я помешал вам? Вы любовались своими сокровищами?

– Не говорите глупостей, Ги, вы никогда мне не мешаете, и вам это известно. Что касается сокровища, я как раз спрашивал себя, не следует ли мне с ним расстаться?

– Великие Боги! Что за мысль? Мне казалось, что эти серьги дороги вам больше, чем все прочие драгоценности?

Альдо, снова повернув ключ в замке, подошел к письменному столу и тонкими нервными пальцами взял футляр.

– Это правда. Я купил их, собираясь когда-нибудь подарить той женщине, которая станет моей женой, матерью моих детей, подругой в радости и в горе! Согласитесь, при теперешних обстоятельствах они мне ни к чему...

– Если забыть об их красоте и об их истории. Дофина обожала это украшение и часто надевала его, даже став королевой... Разве что вам очень нужны деньги?

– Вы прекрасно знаете, что нет. Наши дела идут великолепно, и это несмотря на мои частые отлучки.

– ...всегда имеющие целью еще большее процветание этого дома.

В самом деле, с тех пор, как три месяца назад Альдо вернулся в Венецию, нежно опекаемый Адальбером, он с головой ушел в работу и трудился как одержимый. Видаль-Пеликорн, в свою очередь, вернулся в Париж, где получил приглашение прочесть курс лекций. Морозини изъездил всю Италию, Лазурный берег и часть Швейцарии в тайной надежде, что, встречаясь со столькими клиентами, хоть где-нибудь нападет на след рубина. Искал он и след Сигизмунда Солманского. Альдо ни на миг не сомневался в том, что именно Сигизмунд стоял во главе шайки американских гангстеров, с которыми ему пришлось столкнуться в Праге. Адальбер, со своей стороны, проделывал ту же работу в других городах Европы, в которые его заносила судьба. И на какое-то время Альдо даже поверил в то, что ему без всякого труда удастся осуществить свои планы.

Когда Морозини, вернувшись из Праги, появился дома, Анельки не было: она ужинала на Лидо вместе со своей невесткой, приехавшей туда отдохнуть на несколько дней. Это весьма не нравилось Чечине, и та, даже не дав хозяину времени принять ванну, начала произносить страстную обличительную речь, в которую ни Дзаккарии, ее мужу, ни Ги Бюто долго не удавалось вставить ни единого слова. Как, впрочем, и самому Альдо.

– Какой позор, совесть бы имела! Эта женщина ведет себя так, будто она у себя дома! Если она уходит и с кем-то встречается, мне до этого дела нет, это касается только ее, но чтобы она принимала здесь своих так называемых друзей – вот этого я не потерплю! А с тех пор, как приехала ее невестка, – о, против той я ничего не имею, она иностранка, но очень милая и довольно-таки глупенькая! – с тех пор, говорю, как она здесь, «княгиня» успела уже дать два больших приема в ее честь. Сам понимаешь, когда она явилась сообщить мне о первом, я высказала ей все, что думаю, чтобы она не рассчитывала на меня, не стану я угощать ее компанию. Теперь вокруг нее вертится целая шайка каких-то хлыщей, которые зарятся и на ее драгоценности, и на ее особу, и две, не то три полусвихнувшиеся девицы, среди которых, представь себе, и твоя кузина Адриана. Вот она, по-моему, окончательно рехнулась: остригла волосы, выставляет напоказ ноги и по вечерам разгуливает в каких-то рубашонках, мало что прикрывающих!.. Но, возвращаясь к первой вечеринке: мой отказ не слишком-то смутил красотку: она все заказала в «Савое», включая официантов. Прислуга на вечер! Здесь! Представляешь себе? Такой стыд! Я потом три ночи плакала, даже обиделась на Дзаккарию, потому что он, видишь ли, отказался уйти со своего поста и встречал всю эту публику...

– Надо же было хоть кому-то присмотреть, – робко подал голос дворецкий, чья величественная физиономия обмякла, как всякий раз, когда ему приходилось терпеть особенно крупные вспышки гнева его супруги.

– А ангелы и Пресвятая Дева с этим не справились бы? Я их попросила, а они всегда прислушивались к моим молитвам. Так что тебе бы лучше...

Альдо смело ринулся в бой:

– Погоди немного, Чечина! Я тоже имею право кое-что сказать. Но прежде свари мне кофе, поговорим потом. – И, обернувшись к старому дворецкому, прибавил: – Ты хорошо сделал, Дзаккария. Я не могу обвинять Чечину, она вправе отказаться готовить угощение, но за дом отвечаешь ты.

– Мы сделали все, что могли, я и малышки – я имею в виду горничных. Господин Бюто тоже мне помог. Он засел у вас в кабинете и никого не впускал ни туда, ни в кладовые...

– Сердечно благодарен вам обоим. Но скажи мне, когда же она приехала, эта американка?

– Две недели тому назад, с ней был муж...

Альдо одним прыжком вскочил с кресла, в котором с наслаждением раскинулся, отдыхая после тяжелого для еще не до конца окрепшего организма путешествия.

– Он был здесь? Сигизмунд Солманский?.. Посмел прийти в мой дом?

– Этому типу наглости не занимать! – понизив голос, произнес Адальбер.

– О нет, во дворце он не жил. Графиня, впрочем, тоже. Они сначала поселились в «Бауэр Грюнвальде», а потом, когда он уехал, его жена отправилась на Лидо, где, по ее мнению, намного веселее...

– А куда он держал путь?

Дзаккария развел руками, демонстрируя полное неведение. Вернулась с нагруженным подносом Чечина и сообщила, что горничные уже готовят комнату для «синьора Адальберто».

– Если хочешь поговорить с полькой, то она здесь, – прибавила хранительница домашнего очага, обращаясь к своему любимцу. – Она ждет возвращения хозяйки, чтобы помочь ей... раздеться! Можно подумать, такой уж тяжкий труд – снять рубашонку, под которой, считай, и нет ничего!

– Это ни к чему, – сказал Морозини, знавший, какой ужас испытывает перед ним верная Ванда, до гроба преданная своей хозяйке. – Мне никогда не удавалось добиться от нее ничего, кроме невнятного лепета.

И тут ему пришла в голову мысль, которой он поспешил поделиться с Видаль-Пеликорном: почему бы ему не отправиться поприветствовать невестку своей временной супруги и не извиниться за то, что не имел возможности принять ее лично? Альдо достаточно хорошо знал американок и понимал, что эта женщина не останется равнодушной к такому проявлению вежливости. А тем временем Адальбер подождет Анельку и поболтает с ней. Как знать, вдруг удастся что-нибудь у нее выудить?

На следующее утро Морозини лично сел за руль моторной лодки, в половине двенадцатого спрыгнул на причал Лидо и, широко шагая, направился к курортному отелю.

В глубине души он опасался не слишком теплого приема, однако его опасения быстро рассеялись. Альдо едва успел заговорить с управляющим, которого знал давно, как увидел спешившую к нему совсем молоденькую женщину в белом пикейном платьице, со слегка растрепанными светлыми волосами, выбивавшимися из-под белой повязки. Остановившись перед Альдо и глядя на него широко раскрытыми голубыми глазами, она покраснела, смешалась и, пытаясь изобразить реверанс, едва не споткнулась ножками в белых носочках и белых же сандалиях о собственную теннисную ракетку, которую держала в опущенной руке.

– Я – Этель Солманс...кая, – сообщила она, еще неуверенно выговаривая польские окончания слов, и гость пожалел, что ее голос звучит с гнусавым американским акцентом. – А вы... мне сказали, вы – князь Морозини?

Она явно была сильно смущена и взирала на высокую, породистую фигуру, узкое лицо под темными, чуть серебрившимися на висках волосами, голубые глаза со стальными отблесками и беспечную улыбку гостя, галантно склонившегося перед ней, с простодушным любопытством и восхищением.

– Собственной персоной, графиня. Счастлив засвидетельствовать вам мое почтение.

– Вы... муж... Анельки?

– Да, в общем, так считается! – ответил Альдо, которому совершенно не хотелось обсуждать свое странное семейное положение с этим миниатюрным существом, напоминавшим изящную статуэтку и, похоже, обладавшим небольшим количеством мозговых извилин. – Я узнал, что вас принимали в моем доме, когда меня самого там не было. И вот я здесь, чтобы извиниться перед вами...

– О!.. О, не стоило... в самом деле... – лепетала она, еще сильнее покраснев. – И как это мило, что вы пришли сюда... Мы... может быть, сядем и выпьем что-нибудь?

– С удовольствием, но я вижу, что вы собирались играть, мне не хотелось бы лишать вас удовольствия.

– Ах, вот что!.. Это совсем не важно!

И, обернувшись к дожидавшейся ее поодаль группе молодых людей в белом, графиня крикнула прямо-таки устрашающе-пронзительным голосом:

– Не ждите меня! Нам с князем нужно поговорить.

Особенно звонко она выкрикнула титул, чем немало позабавила Морозини, потом выпятила грудь, схватила его за руку и потащила на террасу, где, едва усевшись в удобное плетеное кресло, немедленно потребовала виски с содовой.

Альдо поддержал ее выбор и произнес небольшую речь о традициях венецианского гостеприимства и о том, как сильно он сожалеет, что вынужден был их нарушить, особенно по отношению к столь прелестной особе. Его слова пьянили Этель не меньше, чем виски, и заданный им в заключение вопрос показался ей совершенно естественным:

– Как же получилось, что ваш муж оставил вас одну в таком опасном городе, как Венеция? Опасном, разумеется, для красивой женщины...

– О, с Анелькой я не одна. И потом, знаете, вокруг меня всегда столько людей...

– Я только что имел случай в этом убедиться. Впрочем, ваш супруг, без сомнения, в ближайшие дни за вами приедет?

– Нет. Он должен повидаться в Италии со многими людьми, у него деловые встречи...

– Деловые? Чем же он занимается?

Она улыбнулась с обезоруживающим простодушием.

– Понятия не имею. Во всяком случае, не знаю никаких подробностей. Он занимается банковским делом, импортом... По крайней мере, я так думаю. Он не желает ни во что меня посвящать: говорит, такие сложные вещи не для женских мозгов. Все, что мне известно, – он должен был посетить Рим, Неаполь, Флоренцию, Милан и Турин, после чего покинет Италию. Он еще не сказал мне, где мы с ним встретимся...

«Не везет!» – подумал Морозини и с рассеянным видом поинтересовался:

– А как поживает ваш свекор? Какие от него новости?

Лицо молодой женщины побагровело, и Альдо уже решил, что придется просить официанта принести нашатырь. Она залпом осушила свой стакан, потом смущенно спросила:

– А разве вы не знаете, что... что с ним случилось? Я не люблю говорить об этом. Такой ужас!

– О, простите меня, пожалуйста, – с сокрушенным видом покаялся Альдо и взял ее руку, которую она и не помышляла отнять. – Просто не знаю, как я мог забыть! Тюрьма, самоубийство... Вы ездили за его телом вместе с вашим мужем. И куда вы его отвезли?

– В Варшаву, в семейный склеп. Несмотря на печальные обстоятельства, обряд был очень красивый...

Их разговор прервал служащий отеля, принесший на подносике письмо. Этель поспешно схватила конверт, извинилась перед гостем, затем нервным движением вскрыла конверт и бросила его на стол. Морозини разглядел римский штемпель. Прочитав письмо, она сунула его в карман и со смешком повернулась к Альдо:

– Это от Сигизмунда! Он велит мне остаться здесь еще на некоторое время...

– Хорошая новость. Значит, у нас будет возможность встретиться снова. Если только вам это не неприятно, – прибавил он, окончательно поработив ее своей безотказно действующей улыбкой.

Этель пришла в восторг и с позабавившей князя откровенностью дала понять, что предпочла бы не осведомлять свою золовку об этих предполагаемых встречах. У Альдо мелькнула мысль, что Этель недолюбливает Анельку... а к нему, возможно, относится с симпатией. Это могло оказаться крайне полезным, но тем не менее Морозини решил не злоупотреблять ее расположением. Перед ним стояла одна цель – отыскать Сигизмунда...

Вернувшись домой, князь застал Анельку с Адальбером в библиотеке. Поскольку он еще не виделся с женой – она очень поздно вернулась накануне, – то сейчас поцеловал ей руку и осведомился о здоровье, притворяясь, будто не замечает ее мрачного вида...

– Поговорим чуть позже! – сухо произнесла полька. – Пора за стол, мы и так достаточно долго вас ждали.

– Я могу подождать еще, – улыбнулся археолог. – Не так уж сильно я проголодался...

– А вот я очень голоден, – откликнулся Альдо. – От морского воздуха у меня всегда разгуливается аппетит, а я только что совершил приятнейшую поездку. Такая чудесная погода!..

Ги Бюто уехал по делам в Падую, и за столом в лаковой гостиной они сидели втроем. Однако беседу поддерживали лишь Альдо с Адальбером, да и то довольно пустую. Разговор перескакивал с живописи на музыку и на театр, но Анелька ни разу не вставила даже слова. С отсутствующим видом она катала хлебные шарики, не обращая на друзей ни малейшего внимания. Ее рассеянность позволила Адальберу при помощи выразительной мимики сообщить другу, что он не имеет ни малейшего представления о причинах плохого настроения его жены и не сумел выудить из нее никакой информации.

После кофе Адальбер покинул дворец, сославшись на непреодолимое желание снова увидеть работы художников-примитивистов, собранные в Академии, в то время как Альдо последовал в библиотеку за Анелькой, шедшей впереди походкой завоевательницы. Едва дверь за ними затворилась, молодая женщина перешла в наступление:

– Говорят, вы были ранены, и даже, кажется, тяжело?

Альдо пожал плечами и закурил.

– Каждой профессии присущи свои опасности. Адальбер много раз едва не становился жертвой укуса скорпиона, мне же досталась пуля бандита, который напал на старика. Но не тревожьтесь, я прекрасно себя чувствую...

– Вот это меня и огорчает: лучшей из новостей для меня было бы известие о вашей смерти!

– Что ж, вы, по крайней мере, откровенны. Не так давно вы уверяли, что любите меня. Похоже, ваши чувства изменились?

– Действительно изменились...

Она подошла почти вплотную и подняла к мужу искаженное гневом лицо с горящими, словно два факела, глазами:

– Разве не советовала я вам не подавать эту дурацкую просьбу о признании брака недействительным? И тем не менее на днях мне пришло уведомление.

– И что же? Вам следовало этого ждать. Ведь я предупреждал вас, не так ли? Можете теперь высказать ваше мнение.

– Отдаете ли вы себе отчет в том, что вся Венеция только об этом и говорит? Вы выставляете нас на посмешище!

– Не понимаю, каким образом. Я вынужден был на вас жениться, теперь стараюсь вернуть себе свободу: что может быть естественнее? Но, если я правильно понял причину вашего гнева, вас беспокоит ваше положение в свете? Вам следовало побеспокоиться об этом прежде, чем бросать мне вызов.

Сожалея о том, что чья-то нескромность – знать бы чья – раскрыла ей его планы, Альдо без труда представил себе, как венецианское общество, настоящее, а не та шумная толпа космополитов, что заполняла Лидо, «Гаррис-бар» и прочие увеселительные заведения, могло оценивать положение подозреваемой в убийстве первого мужа женщины, от которой теперь старался отделаться второй муж.

– Чего я понять не могу, так это каким образом слухи могли распространиться. Падре Герарди, которому я вручил свою просьбу, а вслед за ним кардинал Лафонтен не склонны болтать, и я сам ничего никому не говорил...

– Это известно. К счастью, у меня есть превосходные друзья, которые готовы поддержать меня, помочь мне... даже в вашей семье! Вам не победить, Альдо, так и знайте! Я останусь княгиней Морозини, а вы будете опозорены. Вы забыли, что я беременна?

– Так, значит, это правда? Я думал, вы только пытались возбудить мою ревность, посмотреть, какое у меня станет лицо...

Она расхохоталась так визгливо, что Альдо даже огорчился. Эта молодая женщина, такая обворожительная, что первым побуждением нормального мужчины было желание броситься к ее ногам, становилась почти уродливой, когда открывалась ее подлинная натура. Лицо-то у нее было ангельским, но никак не душа...

– У меня для вас приготовлено медицинское свидетельство, – в бешенстве выкрикнула она. – Я беременна целых два месяца. Так что, дорогой мой, вам рано успокаиваться. Вам очень трудно будет добиться признания брака недействительным.

Альдо презрительно пожал плечами и намеренно повернулся к ней спиной:

– Не будьте слишком уверены в себе: можно сегодня быть беременной, а завтра перестать. В любом случае, запомните накрепко: вам не суждено прожить здесь всю жизнь, и по очень простой причине. Рано или поздно дом вас отвергнет. Вы никогда не станете настоящей Морозини!

И он вышел, столкнувшись за дверью с Чечиной, которая, судя по всему, подслушивала. Кухарка была бледна как смерть, но ее черные глаза сверкали.

– Ведь это неправда – то, что она сказала сейчас? – прошептала толстуха. – Она же не беременна, эта дрянь?

– Похоже, что это так. Ты же слышала: она была у врача...

– Но... это же не ты?

– Не я и не Дух Святой! Я подозреваю одного англичанина, который еще совсем недавно объявлял себя ее врагом. Сюда не приходил некто Сэттон? – прибавил он, уводя Чечину подальше от двери, которая могла в любую минуту открыться снова.

– Вроде бы нет. Но вообще мужчины сюда приходят, и всегда только иностранцы. Она всеми силами изображает траур, но это не мешает ей развлекаться.

– Прошу тебя, Чечина, что бы ни произошло, никому не говори о том, что услышала, и веди себя так, словно ничего не знаешь. Обещаешь?

– Обещаю... Но если она попробует еще раз проделать то, что проделала в Англии, придется ей иметь дело со мной. Клянусь перед ликом Мадонны! – заключила Чечина, простирая над парадной лестницей недрогнувшую руку.

– Не волнуйся! Я о себе позабочусь...

Начиная с этого дня, во дворце Морозини воцарилась странная атмосфера. Адальбер вскоре уехал в Париж, а дом превратился в своеобразный храм безмолвия. Анелька часто выходила по вечерам – видимо, со своей американской компанией, которую все-таки больше не решалась приводить в дом. Альдо был поглощен делами, то и дело отправляясь в короткие поездки. И что странно – ему больше не удалось встретиться с Этель Солманской. Когда он, через два дня после первого знакомства, пришел в гостиницу, ему сообщили, что молодая женщина внезапно уехала, получив телеграмму. Она не оставила адреса, куда следовало пересылать ее корреспонденцию, впрочем, той почти и не было. Затем Альдо уехал в Рим – там должен был состояться интересный аукцион, надеялся он также навести там справки о Сигизмунде. Напрасный труд! Несмотря на многочисленные связи Морозини в Вечном городе – а он предпринял там в крупных отелях целое тайное расследование, – ему так и не удалось ничего разузнать. Никто не только не видел графа Солманского, но даже и не слышал о таком. Пришлось смириться...

– Позвольте дать вам совет, – сказал Ги Бюто. – Никогда не надо отчаиваться...

Морозини бережно закрыл белый кожаный футляр, убрал его в сундук и улыбнулся старому другу.

– Раз вы советуете, Ги... Но признайте все же, дела идут неважно. Мое прошение о признании брака недействительным ни на йоту не сдвинулось с мертвой точки. Анельку все время словно напоказ тошнит, и она переходит только с кровати на шезлонг и обратно, а если я случайно встречаюсь с Вандой, та смотрит на меня с такой смесью упрека, страха и отвращения, словно я отравил ее хозяйку. Наконец, Симон Аронов исчез, и рубин тоже. Невеселые итоги!

– Что касается последнего, позвольте дать вам еще один совет: не упорствуйте! До сих пор вам в этом деле сопутствовала удача, и не надо удачу подстегивать. Наберитесь терпения и дождитесь, пока что-нибудь само приплывет к вам в руки... а если, к несчастью, вам не суждено больше увидеть Хромого из Варшавы, значит, надо отступиться и предоставить Истории идти своим чередом...

– Не так-то это просто, Ги! Если судьба целого народа действительно зависит от этой пекторали, я не признаю за собой права отступиться, и если я узнаю о смерти Симона, я попытаюсь сам продолжить поиски. Я знаю, где находится пектораль, я держал ее в руках. Беда только в том, что я вряд ли сумею отыскать в подвалах и подземельях варшавского гетто дорогу к тайнику... Более того, Видаль-Пеликорн разделяет мою решимость. Мы не собираемся опускать руки – ни один, ни другой. Главное на сегодняшний день – отыскать этот проклятый рубин, а он скорее всего в руках Солманского.

– В таком случае мне больше нечего сказать. Я буду молиться за вас, дорогой мой мальчик...

Услышав это нежное обращение, которое Ги не употреблял с тех пор, как его подопечный вышел из школьного возраста, Альдо смог оценить всю меру тревоги, бушевавшей в груди бывшего наставника. Впрочем, его не оставляла надежда, что удача еще может повернуться к нему лицом.

И он не ошибся. Уже совсем поздно вечером зазвонил телефон. Альдо и Ги засиделись в библиотеке, покуривая сигары у впервые зажженного этой осенью камина. На пороге появился Дзаккария и сообщил, что его светлость спрашивает господин Кледерман, который остановился в отеле «Даниели». Меньше всего Альдо ожидал услышать это имя, и потому даже не сразу заставил себя двинуться с места.

– Кледерман? Что ему может от меня понадобиться? – взволнованно бросил он. – Хочет известить меня о замужестве Лизы?

Услышав его напряженный и вместе с тем срывающийся голос, господин Бюто удивленно и чуть насмешливо поднял брови.

– Для таких предположений нет оснований, – очень мягко заметил он. – Разве вы забыли, что он крупнейший коллекционер, а вы – один из самых прославленных антикваров в Европе?

– Верно, – пробормотал Альдо, смущенный тем, что невольно выдал самую потаенную свою мысль, поселившуюся в его душе с прошлого Рождества: он смертельно боялся узнать, что Лиза больше не носит фамилию Кледерман. – Я поговорю с ним!

Минутой позже в трубке послышался отчетливый голос цюрихского банкира:

– Извините меня за то, что беспокою вас в такое позднее время, но я только что приехал в Венецию и не собираюсь здесь задерживаться. Могли бы вы принять меня завтра утром? Во второй половине дня меня уже не будет в городе.

– Минуточку!

Альдо бросился в кабинет, чтобы заглянуть в расписание встреч. По крайней мере, такое оправдание он придумал для себя самого, чтобы дать бешено колотившемуся сердцу время успокоиться. Кроме того, оттуда он мог продолжить разговор с личного аппарата.

– В одиннадцать часов вас устроит? – предложил он.

– Вполне! Значит, в одиннадцать. Желаю вам доброй ночи...

Ночь, однако, получилась неспокойной. Возбужденный и немного встревоженный, Альдо довольно долго не мог уснуть и лишь постепенно понял, что в глубине души скорее рад этому гостю, чей приезд, возможно, слегка оживит ставший на редкость мрачным дом. Даже Чечина в последнее время перестала петь, и пораженные этим обстоятельством горничные начали передвигаться по дому совершенно бесшумно. Так что к назначенному часу князь был полностью готов, облачившись в темно-серый костюм в мелкую клеточку и украсив его галстуком оттенка старого золота, и в ту минуту, как Анджело Пизани открыл перед Морицем Кледерманом дверь его кабинета, он притворился погруженным в созерцание прелестного старинного ожерелья из кораллов и мелкого жемчуга. Хозяин поспешно вскочил навстречу гостю.

– Рад снова видеть вас, дорогой князь! – произнес тот, сердечно пожимая протянутую ему руку. – Наверное, вы – единственный человек, способный помочь мне разгадать одну небольшую тайну и тем самым помочь исполнить заветное желание...

– Если только это в моей власти, буду счастлив вам помочь. Прошу вас, садитесь... Могу ли я предложить вам чашечку кофе?

Швейцарский банкир, больше похожий на одевающегося в Лондоне американского священника, наградил хозяина дома одной из своих редких улыбок.

– Вы меня искушаете. Я знаю, что в вашем доме кофе варят особенно вкусно. Ваша бывшая секретарша часто мне об этом рассказывала...

Вместо ответа Морозини позвал Анджело и распорядился принести кофе, потом сел на прежнее место и, стараясь говорить безразличным тоном, спросил:

– Как она поживает?

– Думаю, хорошо. Лиза, вы сами знаете, из тех перелетных птичек, которые не так часто дают о себе знать. Единственное исключение – ее бабушка, видимо, у нее она сейчас и находится... Кстати, скажите, довольны вы были ее работой?

– Больше, чем доволен! Она была незаменимой сотрудницей...

За стеклами очков в роговой оправе, закрывавших часть гладко выбритого, с тонкими чертами лица, темные глаза Кледермана, так напоминавшие глаза его дочери, на мгновение вспыхнули.

– Мне кажется, – сказал он, – ей здесь нравилось, и я сожалею о том, что вынужден был, в силу обстоятельств, разоблачить ее невинную хитрость... Но я приехал в Венецию не для того, чтобы рассказать вам о Лизе. Причина вот в чем: через две недели моя жена празднует свой день рождения одновременно с годовщиной нашей свадьбы. По этому случаю...

Появление Дзаккарии с кофе помогло Альдо справиться с собой: меньше всего ему хотелось после разговора о Лизе слышать имя Дианоры, прежней его любовницы! Дождавшись, пока Дзаккария расставит на столике чашечки и вазочки – за вкрадчивыми жестами дворецкого скрывалось живейшее любопытство, ведь он тоже очень любил Мину, и внезапный приезд ее отца был для него целым событием, – Мориц Кледерман продолжал прерванную речь:

– По этому случаю я хочу подарить ей ожерелье из рубинов и бриллиантов. Я знаю, что она давно мечтает о хороших рубинах. В то же время случай – вполне можно назвать его и так – сделал меня обладателем исключительного камня, индийского, если судить по цвету, происхождения, но, вне всяких сомнений, очень древнего. Однако, несмотря на все мои познания в истории драгоценностей – а вы должны согласиться, что они довольно обширны, – я не могу докопаться, откуда он мог взяться. Поскольку это кабошон, я одно время предполагал, что рубин мог быть в числе сокровищ герцогов Бургундских, но...

– Вы привезли его с собой? – спросил Альдо внезапно севшим голосом, в горле у него пересохло.

Банкир взглянул на собеседника со смешанным выражением удивления и сочувствия.

– Дорогой князь, вы должны были бы знать, что никто не станет разгуливать с камнем такой величины в кармане, особенно – позвольте сказать вам об этом – в вашей стране, где иностранцы подвергаются самой суровой проверке.

– Можете ли вы описать мне рубин?

– Разумеется. Вес приблизительно тридцать карат... о, как же мне раньше в голову не пришло! Я не случайно только что упомянул о герцогах Бургундских – ведь рубин по форме и величине точь-в-точь повторяет Розу Йорков, тот проклятый алмаз Карла Смелого, что доставил и вам, и мне столько неприятностей...

На этот раз сердце Альдо стукнуло невпопад: не может же это быть?.. Это было бы слишком прекрасно, но, увы, не стоит даже мечтать.

– Как он к вам попал?

– Самым естественным образом. Один человек, американец итальянского происхождения, явился и предложил мне его купить. Такие вещи случаются с людьми, чья страсть к коллекционированию широко известна. Он сам приобрел его на распродаже в каком-то австрийском замке.

– Маленький черноволосый человечек в темных очках? – перебил его Морозини.

Кледерман даже не пытался скрыть своего беспредельного удивления:

– Вы колдун или... вы знакомы с этим человеком?

– Мне кажется, мы с ним встречались, – ответил Альдо, вовсе не собиравшийся рассказывать о своих недавних приключениях. – Ваш рубин оправлен в виде кулона, да?

– Нет. Должно быть, прежде он был в оправе, но потом ее сняли, впрочем, очень аккуратно. О чем вы подумали?

– О камне, хранившемся в сокровищнице императора Рудольфа II, камне, чей след я долго искал, хотя понятия не имею о его названии. И... вы его купили?

– Разумеется, но позвольте мне не называть вам цену. Я собираюсь сделать его главной частью подарка, который готовлю для своей жены, и был бы, конечно, очень рад, если бы вы могли побольше рассказать мне об истории этого камня.

– Я еще не вполне уверен. Мне стоило бы его увидеть.

– Вы его увидите, дорогой друг, вы его увидите. Своим посещением вы доставите мне огромное удовольствие, особенно если поможете мне найти вторую половину того, ради чего я к вам явился. Видите ли, когда я говорил вам об ожерелье, то имел в виду вот что: может быть, у вас найдутся еще несколько рубинов, поменьше этого, но тоже старинных, и их можно будет, соединив с бриллиантами, превратить в уникальную вещь, достойную красоты моей супруги. Вы ведь с ней встречались, мне кажется?

– Да, действительно, несколько раз, в те времена, когда она была еще графиней Вендрамин... Но уверены ли вы, что она мечтает о рубинах? Прежде она предпочитала жемчуга, бриллианты и изумруды, которые так шли к ее северной красоте...

– О, она по-прежнему любит их, но вы не хуже меня знаете, как непостоянны женщины. Моя жена, с тех пор как увидела рубины Бегум Ага-Хана, только ими и бредит. Она уверяет, что на ней эти камни будут производить впечатление крови на снегу, – со смешком прибавил Кледерман.

Кровь на снегу! Эта безумная Дианора и ее роскошный муж даже не подозревали, до какой степени этот несколько затасканный романтический образ мог оказаться верным, если только прекрасная датчанка когда-нибудь повесит на свою лебяжью шейку рубин, принадлежавший Хуане Безумной и садисту Джулио...

– Когда вы уезжаете? – неожиданно спросил Морозини.

– Сегодня вечером, как уже говорил вам. Я еду пятичасовым поездом до Инсбрука, там пересаживаюсь на «Арльберг-экспресс» и возвращаюсь в Цюрих.

– Я еду с вами!

Тон был из тех, что не допускает возражений. Увидев по лицу гостя, что тот несколько шокирован, Альдо прибавил уже помягче:

– День рождения вашей супруги через две недели, значит, я должен как можно скорее увидеть ваш рубин. Что касается других камней, я мог бы вам предложить недавно купленное в Риме ожерелье, оно должно вам понравиться.

Вооружившись связкой ключей, Альдо направился к своему сундуку и отпер замки, после чего, приведя в действие потайной механизм, открыл дублирующие внешнюю защиту современные стальные запоры. Он вынул из сундука широкий футляр, раскрыл его, и на пожелтевшем бархатном ложе обнаружилось созвездие жемчужин, бриллиантов, а главное – розовых, очень красивых рубинов, заключенных в типично ренессансный плетеный узор. Кледерман вскрикнул от восторга, и Морозини поспешил воспользоваться случаем:

– Прекрасно, не правда ли? Это украшение принадлежало Джулии Фарнезе, юной любовнице Папы Александра VI Борджиа. Именно для нее оно и было заказано. Не думаете ли вы, что оно вполне удовлетворило бы желания госпожи Кледерман?

Банкир взял великолепное ожерелье, которое едва уместилось в его ладонях. Любовными, удивительно осторожными движениями он ласкал каждый камень – только подлинная страсть к драгоценностям проявляется таким образом.

– Чудо! – вздохнул швейцарец. – Жаль было бы его разбирать. Сколько вы за него хотите?

– Нисколько. Я предлагаю вам обменять его на ваш кабошон...

– Вы же его даже не видели! И не представляете себе, насколько он ценен.

– Да, пожалуй, но мне кажется, я знаю этот камень. Как бы там ни было, ожерелье я беру с собой. Мы встретимся в поезде.

– Что ж, я очень рад. Сейчас же позвоню домой и распоряжусь, чтобы для вас приготовили комнату...

– Ни в коем случае! – запротестовал Альдо, у которого волосы на голове встали дыбом при одной мысли о том, чтобы оказаться под одной крышей с пылкой Дианорой. – Отель «Бор-о-Лак» вполне устроит меня. Я забронирую себе номер. Извините меня, – более любезным тоном прибавил он, – но я – человек нелюдимый и очень дорожу своей независимостью...

– Я вполне способен это понять. До вечера!

После ухода банкира Альдо позвал к себе Анджело Пизани и отправил его с поручениями: сначала в агентство Кука заказать билет на поезд и номер в отеле, после на почту отправить Видаль-Пеликорну наскоро сочиненную телеграмму: «Кажется, я нашел потерянный предмет. Буду Цюрихе, отель „Бор-о-Лак“. Всего наилучшего».

Секретарь ушел, а Альдо еще долго сидел в кресле у письменного стола, глядя, как играет свет на прекрасном ожерелье Джулии Фарнезе. Он чувствовал, как в нем нарастает необычайное возбуждение, лишающее способности ясно мыслить. Внутренний голос нашептывал ему, что кабошон Кледермана не может быть не чем иным, кроме как рубином Хуаны Безумной, и все же он никак не мог понять, почему человек в черных очках отправился продавать камень швейцарскому банкиру, вместо того чтобы отдать его охваченным нетерпением заказчикам. Может быть, он вообразил, что после смерти сообщника может расправить крылья и попытаться сколотить состояние для себя лично? Это объяснение было единственно возможным, и, по всей видимости, мелкий бандит проявил удивительное легкомыслие... Но, в конце концов, это его дело, а главная забота Альдо сейчас – уговорить Кледермана уступить ему драгоценный камень, если только это действительно тот самый.

Углубившись в размышления, князь не услышал, как отворилась дверь, и заметил вошедшую Анельку лишь тогда, когда она встала прямо перед ним. Он тотчас поднялся, чтобы поздороваться с ней:

– Вы лучше себя чувствуете сегодня утром?

В первый раз за последние три недели она была одета, причесана и явно не так бледна.

– Кажется, меня уже больше не будет тошнить, – рассеянно произнесла она.

Ее внимание было приковано к ожерелью, которое Альдо только что выпустил из рук: она схватила его с вожделением, какого муж никогда прежде у нее не замечал. Даже легкий румянец появился на ее щеках.

– Какое чудо!.. Незачем и спрашивать, не подарите ли вы его мне? Я никогда бы не поверила, что вы можете быть настолько скупым мужем...

Мягко, но решительно Альдо отнял у нее драгоценность и положил обратно в футляр:

– Во-первых, я вам не муж, а во-вторых, это ожерелье уже продано.

– Как я предполагаю, Морицу Кледерману? Я видела, как он выходил отсюда.

– Вы прекрасно знаете, что я не желаю обсуждать с вами свои дела. Вы хотели поговорить со мной?

– И да и нет. Мне хотелось бы знать, зачем приходил сюда Кледерман. Он был моим другом, вам это известно?

– Он был главным образом другом несчастного Эрика Фэррэлса.

Молодая женщина отмахнулась, давая понять, что не видит разницы.

– Так, значит, эти великолепные камни будет носить прекрасная Дианора? Жизнь и в самом деле полна несправедливостей.

– Не вижу, каким образом это может относиться к вам. Мне кажется, у вас нет недостатка в украшениях? Фэррэлс буквально засыпал вас драгоценностями. А сейчас, если вы позволите, мы закончим этот разговор... пустой разговор. У меня много дел, но, раз уж вы здесь, я воспользуюсь этим для того, чтобы с вами проститься: я не буду обедать дома, а вечером уезжаю...

Внезапно это прелестное, безмятежное лицо запылало гневом, и Анелька, схватив руку Альдо, сдавила ее с невероятной силой:

– Вы едете в Цюрих, не так ли?

– У меня нет никаких причин это скрывать. Я уже сказал вам: у меня дела с Кледерманом.

– Возьмите меня с собой! Это будет только справедливо, мне очень хочется поехать в Швейцарию.

Альдо довольно грубо вырвал руку:

– Вы можете поехать туда в любое время. Но только не со мной!

– Почему?

У Морозини вырвался тяжелый вздох:

– Не заводите все время одну и ту же ссору! Наше положение – признаю, очень неприятное – таково, каким его создали вы. Так живите своей жизнью и предоставьте мне жить своей! А, Ги, как вы кстати, – прибавил он, обернувшись к своему поверенному, который в эту минуту со своей обычной скромностью вошел в кабинет.

Анелька повернулась спиной и, не прибавив ни слова, вышла из комнаты. Она унесла с собой такой груз обиды и злобы, что Альдо показалось, будто воздух внезапно посвежел.

Остаток дня он провел, занимаясь текущими делами с Ги, затем велел Дзаккарии приготовить чемодан – чемодан с двойным дном, которым он всегда пользовался, когда приходилось перевозить ценные предметы, – после чего отправился утешать Чечину, совершенно убитую известием о предстоящем отъезде своего любимца. Она перекрестила его, потом с жаром обняла.

– Береги себя! – попросила она. – С некоторых пор я очень беспокоюсь, стоит только тебе выйти за дверь...

– Совершенно напрасно, а на этот раз ты и вовсе должна быть довольна: я еду вместе с отцом... Мины. Мы направляемся к нему в Цюрих, но я, разумеется, остановлюсь в гостинице. Как видишь, тебе не о чем тревожиться.

– Если бы этот господин был только отцом нашей дорогой Мины, я бы не переживала, но он еще и муж... этой...

Кухарка никак не могла заставить себя произнести имя Дианоры, которую ненавидела еще с тех времен, когда та была любовницей Альдо. Морозини рассмеялся:

– Что ты выдумала? Вспомнила старую историю! Дианора не так глупа: она нашла себе очень богатого мужа и крепко держится за него. Спи спокойно и хорошенько ухаживай за господином Бюто!

– Можно подумать, я без твоих наставлений этого не сделала бы! – проворчала Чечина, передернув пухлыми плечами.

Приехав на вокзал, Альдо увидел свежие афиши театра «Ле Фениче», извещавшие о предстоящих представлениях «Отелло» с участием Иды Нажи, и решил, насколько возможно, затянуть свое пребывание в Швейцарии. Цюрихскому банкиру никогда в жизни не догадаться, какую услугу он оказывает Альдо, беря его с собой! И Морозини сел в поезд рядом с Морицем Кледерманом еще охотнее, чем рассчитывал. Хоть этого он избежит!


...Вечером, когда поезд уже подходил к Инсбруку, а дворец Морозини погружался в сон, Чечина набросила на голову черный шарф. Она изо всех сил старалась избегать взгляда супруга, курившего последнюю сигарету, раскладывая пасьянс.

– Тебе не кажется, что уже поздновато для того, чтобы выходить из дома? А если хозяйка тебя спросит?

– Скажешь, что я пошла помолиться!

– В Сан Поло?

– Вот именно, в Сан Поло! Он – апостол язычников, и если кто-то и может заставить раскаяться эту девку, которая свалилась нам на голову, так он один. А еще он имеет некоторое отношение к исцелению слепых...

Дзаккария поднял лицо от карт и улыбнулся жене:

– Ну, тогда кланяйся ему от меня...

Глава 10

Коллекция Кледермана

Оказавшись в Цюрихе и впервые увидев жилище банкира, Морозини понял, почему Лиза всегда предпочитала жить в Венеции либо в одной из резиденций своей бабушки: там, конечно, тоже были дворцы, но дворцы, соразмерные с человеком, не давящие его своими размерами. Банк размещался в настоящем храме Неоренессанса, изобиловавшем коринфскими колоннами и кариатидами. Собственно дом располагался на берегу озера, в местности, называемой Goldkuste – Золотой берег, – огромный дворец в итальянском стиле, напоминавший виллу Сербеллони на берегу озера Комо, но только с гораздо большим количеством архитектурных украшений. Вся эта пышность подавляла, и надо было обладать неумеренным влечением к роскоши бывшей Дианоры Вендрамин, чтобы чувствовать себя здесь непринужденно. Зрелище несколько скрашивали великолепный парк с фонтанами, спускавшийся к прозрачным водам озера, и величественная панорама снежных горных вершин. Так или иначе, Морозини, бросив первый взгляд на это показное величие, подумал, что ни при каких обстоятельствах не хотел бы здесь жить. Банкир доставил его в отель, посоветовав немного отдохнуть перед ужином.

– Мы будем одни, – сообщил он. – Жена уехала в Париж к своему портному. Она выбирает платье, которое наденет в свой... тридцатый день рождения.

Морозини только улыбнулся, произведя в уме быстрый подсчет: к моменту их первой встречи с прекрасной Дианорой рождественским вечером 1913 года ему самому было тридцать, а Дианоре, овдовевшей в двадцать один, сравнялось тогда двадцать четыре. Так что, если правильно сложить цифры и если исходные данные верны, в этом, 1924, году ей должно было исполниться никак не меньше тридцати пяти.

– Мне казалось, – с улыбкой заметил он, – что красивые женщины никогда не признаются в своем возрасте?

– О, моя супруга не похожа на других. И потом, одновременно с днем ее рождения мы отмечаем седьмую годовщину нашей свадьбы. Поэтому мне хочется отпраздновать это событие с особенным блеском.

Войдя в гостиницу – роскошный отель в стиле XVIII века, окруженный великолепным садом, – Альдо с удивлением обнаружил там телеграмму от Адальбера. «Жди, выезжаю. Буду Цюрихе 23 вечером», – гласила она. Значит, археолог должен приехать завтра. Зная по опыту, что когда обнаруживается очередная часть пекторали, ничто не происходит без причины, Альдо обрадовался. Тем более что с некоторых пор этот крупнейший город Швейцарии то и дело упоминался в том или ином контексте. Здесь всегда располагалась финансовая база Симона Аронова. Именно здесь скрылся из поля зрения Ромуальда старый Солманский, по-видимому, также имевший в Цюрихе свое убежище. Именно сюда просил привезти его раненый Вонг... И вот теперь Кледерман приобрел драгоценный камень, который скорее всего окажется тем самым рубином. По всему выходит, что в ближайшем будущем можно ожидать бурных событий!


С наступлением сумерек на город обрушились настоящие потоки воды. Около восьми часов сверкающий «Роллс-Ройс» банкира, управляемый безукоризненного вида шофером, доставил Морозини к подъезду, где его встречал ливрейный лакей с большим зонтом. Гостя передали с рук на руки дворецкому, обладавшему чисто британской осанкой, что не мешало ему быть типичным уроженцем кантонов. Происхождение выдавала шея непомерно могучего объема и мощи, стянутая белоснежным отутюженным отложным воротником.

Отдав пальто лакею, Морозини проследовал за внушительной фигурой по широкой каменной лестнице, услышав перед тем, что господин ожидает «господина князя» в своем рабочем кабинете.

Едва Альдо переступил порог, как банкир с крайне озабоченным видом протянул ему газету.

– Взгляните! Здесь пишут о человеке, который продал мне рубин. Он мертв...

Статья, снабженная довольно-таки скверной фотографией, сообщала, что в озере был выловлен труп американца итальянского происхождения, Джузеппe Сарони, разыскиваемого полицией Нью-Йорка. Его, по-видимому, жестоко пытали, потом задушили, после чего уже мертвого бросили в воду. Дальше следовало описание внешности, и оно развеяло последние сомнения Альдо: это был детальный портрет человека в темных очках.

– Вы уверены, что это – тот самый? – спросил он, возвращая банкиру газету.

– Совершенно уверен. Впрочем, он называл мне свое имя.

– Как вы с ним расплатились? Чеком?

– Естественно. И теперь я слегка обеспокоен, поскольку начинаю подозревать, что камень краденый. Если это так, то когда мой чек найдут, у меня могут быть неприятности...

– Возможно. Рубин и в самом деле был украден! Три месяца тому назад в Староновой синагоге в Праге его выхватили из рук великого раввина Иегуды Ливы. Вор убежал, всадив пулю мне в грудь в полусантиметре от сердца. Раввин тоже был ранен, но легко...

– Невероятно. Что вы делали в этой синагоге?

– За свою долгую историю рубин, изначально принадлежавший еврейскому народу, подвергся проклятию. Великий раввин Богемии должен был снять проклятие. Он не успел это сделать: негодяй выстрелил и убежал, и его не смогли найти...

– Но... в таком случае рубин принадлежит вам?

– Не совсем так. Я искал его по просьбе клиента и нашел в замке, расположенном неподалеку от австрийской границы.

– Как вы можете быть уверены, что речь идет о том самом камне? В конце концов, это не единственный рубин в виде кабошона...

– Ваши сомнения легко развеять. Покажите мне камень! Я полагаю, вы достаточно доверяете моему слову?

– Разумеется, разумеется... я покажу его вам, только прежде давайте поужинаем! Вы должны знать от своей кухарки, что суфле не может ждать. Вы расскажете мне о своих приключениях за столом.

Вошедший в эту минуту дворецкий объявил, что ужин подан. Спускаясь по лестнице вслед за хозяином дома, непринужденно рассуждавшим об охоте, Альдо обдумывал, как ему лучше подать свою историю. И речи не могло быть о том, чтобы хотя бы намеком заикнуться о пекторали. Ни в коем случае не следовало упоминать и о севильском приключении, еще меньше – о таинственном поведении раввина. Словом, умолчать придется о многом, ведь цюрихский банкир, несомненно, не примет ничего, так или иначе связанного с фантастическими, загадочными явлениями, тайным знанием... Конечно, как всякий истинный коллекционер, он не может не знать о том, что некоторым драгоценным камням приписывают роковую роль в судьбах людей, но до какой степени он верит в то, что большинство смертных считает легендами? Это еще предстоит выяснить.

Суфле оказалось превосходным. Кледерман, с большим почтением относившийся к своему повару, пока в его тарелке хоть что-то оставалось, открывал рот только для поглощения пищи. Но когда слуги наконец унесли грязную посуду, он, одним глотком осушив свой бокал, наполненный восхитительным невшательским вином, перешел к делу.

– Если я правильно понял, вы оспариваете у меня право на обладание рубином-кабошоном?

– Юридически это невозможно, поскольку вы честно купили его. Однако морально... да, оспариваю. И вижу только один возможный выход из этого положения: вы скажете мне, сколько за него заплатили, и я верну вам эти деньги.

– А я вижу другой выход, еще проще вашего: я возмещу вам ту сумму, какую вы потратили в Богемии, учитывая, разумеется, труд, который вы на себя взяли, чтобы завладеть рубином.

Морозини с трудом подавил печальный вздох: он и не надеялся, что противник легко сдаст свои позиции. Красота камня сделала свое дело, и Кледерман готов был заплатить за него вдвое или втрое больше, если потребуется. Когда в коллекционере пробуждается его главная страсть, нелегко заставить его выпустить добычу из рук.

– Поймите же наконец, что дело не в деньгах! Мой клиент так дорожит рубином только потому, что обязан очистить камень от проклятия, поражающего всех его обладателей.

Мориц Кледерман рассмеялся:

– Только не говорите мне, что человек двадцатого века, в здравом уме и достаточно образованный, может верить в подобный вздор!

– Верю я в это или нет, значения не имеет, – очень мягко возразил Альдо. – Но следует считаться с моим клиентом, а он, кроме того, мой друг. Он свято верит, что камень проклят. Впрочем, когда я узнал всю историю этого злосчастного рубина, начиная с XV века и до наших дней, я охотно признал его правоту...

– Ну, так расскажите же мне об этом! Вы знаете, до какой степени увлекают меня древние драгоценности.

– История этого камня началась в Севилье, вскоре после учреждения инквизиции. На троне восседали их «католические величества», а рубин принадлежал одному богатому «конверсос», Диего де Сусану. Местная еврейская община почитала камень священным...

С первых же слов Альдо почувствовал, что ему удалось пробудить в собеседнике живейшее любопытство. Медленно, стараясь сохранить как можно большую достоверность, но в то же время и умалчивая о многих деталях собственных приключений, он пробирался сквозь плотную завесу прошлого: вот камень подарен Сусаной-отцеубийцей королеве Изабелле; вот печальная повесть о Хуане Безумной и ее необузданной страсти; вот камень похищен и продан послу императора Рудольфа II; вот последний подарил его своему любимому незаконному сыну; вот, наконец, рубин оказывается в их с Видаль-Пеликорном руках «в одном богемском замке, владелец которого сполна познал превратности судьбы». Разумеется, ни слова не было сказано ни о призраке Сусаны, ни о страстном поклоннике Хуаны из Тордесильяса, ни о явлении императора в Градчанском замке, ни о вскрытии заброшенной могилы. Знакомство с великим раввином Морозини тоже объяснил совсем просто: следуя совету барона Луи Ротшильда, он отправился к нему в надежде выяснить кое-какие подробности, как всегда делал во время поисков. И, разумеется, Альдо не забыл подчеркнуть, какими ужасными несчастьями сопровождался путь кровавого камня.

– В синагоге я сам стал его жертвой, а тот, кто вам его продал, в свою очередь поплатился жизнью.

– Все это так, но... ваш клиент, разве он сам не боится пресловутого проклятия?

– Он – еврей, а только еврей способен снять проклятие, наложенное севильским раввином...

Кледерман немного помолчал, потом позволил лукавой улыбке смягчить свои всегда суровые черты. Уже подали кофе. Банкир предложил гостю великолепную гаванскую сигару, дал ему время раскурить ее и оценить аромат и только тогда наконец спросил:

– И вы ему поверили?

– Кому? Моему другу? Разумеется, я ему верю...

– Однако вам следовало бы знать, на что способны наши собратья-коллекционеры, когда речь заходит о столь редкой и столь драгоценной вещи. Священный камень!.. Символ утраченной родины, несущий в себе все беды и страдания угнетенного народа!.. Пожалуйста, сколько угодно, но из всего, что вы сейчас мне рассказали, явственно вытекает только одно: эта драгоценность отягощена историей. Вы отдаете себе в этом отчет? Изабелла Католичка, Хуана Безумная, Рудольф II и его чудовищный бастард... История всех имеющихся у меня камней и вполовину не так увлекательна...

– Человек, просивший меня найти этот камень, не стал бы прибегать к пошлым уловкам. Я слишком хорошо его знаю, чтобы усомниться в нем: для него это вопрос жизни и смерти.

– Хм!.. Над этим стоит подумать! А пока я покажу вам тот самый камень, а заодно и мою коллекцию. Идемте!

Они вернулись в большой кабинет-библиотеку на втором этаже, и на этот раз Кледерман запер дверь на ключ.

– Вы боитесь, что кто-нибудь из слуг может войти сюда без стука? – спросил Морозини. Его позабавила эта мера предосторожности, показавшаяся ему ребячеством.

– Ничего подобного. Сейчас вы поймете. Дело в том, что эта комната никогда не запирается, кроме тех случаев, когда я хочу проникнуть в сейф. Собственно говоря, только повернув этот ключ, можно открыть бронированную дверь. Вы сами увидите...

Банкир пересек кабинет, достал висевший у него на шее под крахмальным пластроном ключик и вставил его в углубление резьбы, украшавшей книжный шкаф в глубине комнаты. Толстая, обитая стальными листами дверь медленно повернулась на невидимых петлях, увлекая за собой великолепную имитацию из фальшивых переплетов. Кледерман улыбнулся:

– Надеюсь, вы цените выпавшую вам удачу. На свете существует не более полудюжины людей, которые когда-либо входили сюда. Идите за мной!

Стены просторной бронированной камеры с пола до потолка занимали сейфы.

– У каждого – собственный код, – продолжал банкир. – И только мне одному известны все комбинации. Когда придет время, я раскрою их своей дочери...

Его длинные пальцы быстро и ловко вращали два больших диска на дверце первого из сейфов – вправо, влево, еще раз и еще. Замки пощелкивали, и вскоре толстая створка отошла, за ней обнаружилась груда футляров.

– Здесь находится часть драгоценностей Екатерины Великой и некоторые другие вещи русского происхождения.

Оклеенная лиловым бархатом коробка в руках Кледермана распахнулась, явив взгляду изумительное бриллиантовое ожерелье, пару бриллиантовых же серег и два браслета. Морозини широко раскрыл глаза: ему был знаком этот убор. Князь любовался им еще до войны, когда тот украшал одну великую княгиню, связанную узами родства с императорской семьей; впоследствии дама внезапно исчезла, ходили слухи, что она была убита. Украшения действительно принадлежали прежде северной Семирамиде, но сейчас эти бриллианты не ласкали взор Альдо: он испытывал отвращение к тому, что на языке профессионалов называется «красными драгоценностями», – к камням, ради обладания которыми проливали кровь. Не удержавшись, венецианец сурово спросил:

– Откуда у вас этот убор? Мне известно, кому он принадлежал перед войной, и...

– ...и вы спрашиваете себя, не приобрел ли я его у убийц великой княгини Натальи? Уверяю вас, она мне сама его продала... прежде чем сбежать в Южную Америку со своим дворецким, в которого она была безумно влюблена. Я открыл вам чужую тайну, но надеюсь, вы не заставите меня пожалеть об этом?

– Не беспокойтесь на этот счет. Вы должны знать, что для антиквара профессиональная тайна не менее свята, чем для врача.

– Ни секунды в этом не сомневался, – рассмеялся Кледерман. – Мне ведь известна ваша репутация. Надо сказать, великая княгиня очень разумно поступила, что уехала. По крайней мере, спасла от большевиков свою жизнь и часть состояния.

После бриллиантов Морозини получил возможность полюбоваться знаменитым в узком кругу профессиональных коллекционеров аметистовым убором и некоторыми другими менее известными вещицами. Затем они перешли к содержимому других сейфов. Кледерман показал Морозини изумительный изумруд, принадлежавший последнему императору ацтеков и привезенный в Европу Фернандо Кортесом; два из восемнадцати прославленных бриллиантов «Мазарини»; браслет, изготовленный из нескольких бриллиантов, некогда входивших в пресловутое «Ожерелье королевы», разобранное и проданное в Англии четой Ла Мотт; бриллиантовую застежку от корсажа графини дю Барри; одно из жемчужных колье королевы-девственницы; и множество прочих чудес, приведших Альдо в полное восхищение: он и помыслить не мог, что коллекция Кледермана представляет такую ценность. Настал черед последнего, не открытого еще сейфа.

– Здесь хранятся драгоценности моей жены, – сказал банкир. – Они становятся настолько прекраснее, когда она их надевает... Но, кажется, вы удивлены?

– Не скрою. Во всем мире мне известны лишь три коллекции, которые могли бы соперничать с вашей.

– Ваша похвала лестна для меня. Впрочем, это не только моя заслуга. Начало коллекции положили мой отец и мой дед, однако вот то, что я купил у того американца.

И банкир открыл очередной черный бархатный футляр. Словно кровавый глаз циклопа, сверкнул на Морозини своим адским огнем рубин Хуаны Безумной. Венецианец взял его двумя пальцами – ему не нужно было внимательно рассматривать камень, на розыски которого ушло столько сил.

– Никакого сомнения. Именно эту драгоценность похитили у меня в Праге.

Для пущей уверенности – а вдруг, как это ни невероятно, перед ним лишь искусная копия? – Альдо подошел к письменному столу, извлек из кармана ювелирную лупу и под мощной лампой принялся рассматривать плоскую сторону камня. Обеспокоенный Кледерман прикрыл дверь в свою сокровищницу и тоже подошел к столу.

– Смотрите, – сказал Альдо, показывая ногтем на оборотную сторону камня и предлагая ему свою лупу. – Видите там крошечную звезду Соломона? Это доказательство того, что рубин имеет иудейское происхождение.

Кледерман, вооружившись лупой, внимательно изучил камень и вынужден был признать неприятную для себя очевидность. Но ничего не сказал. Он положил футляр с рубином на темно-зеленую кожаную обивку своего письменного стола, потом позвонил и двинулся отпирать дверь.

– Выпьете еще кофе? – обратился он к Морозини. – Откровенно говоря, мне он просто необходим.

– А вы не боитесь бессонницы? – с полуулыбкой спросил Альдо.

– Я обладаю способностью засыпать тогда, когда захочу. Но что вы собираетесь делать?

Морозини вытащил из кармана запасливо принесенную с собой чековую книжку и вечное перо и стал что-то писать, примостившись на краешке стола.

– Чек на сто тысяч долларов, – с величайшим спокойствием ответил он.

– Кажется, я не говорил вам, что согласен продать камень, – ледяным тоном отчеканил банкир. Но его слова не произвели на князя ни малейшего впечатления.

– А я не вижу, как вы можете поступить иначе! – возразил он. – Только что мы говорили о «красных драгоценностях». Этот камень залит кровью больше, чем вы могли бы себе вообразить...

Кледерман пожал плечами:

– По-другому и быть не может, когда речь идет об исторической драгоценности. Могу я напомнить вам о Розе Йорков, алмазе Карла Смелого, том самом, который свел нас в Лондоне? Вы жаждали заполучить его так же страстно, как и я, и вам совершенно безразлично было его трагическое прошлое.

– Разумеется, но в тот раз я не отыскивал его, рискуя жизнью... Теперь все по-другому! Ну, подумайте, в конце концов! – прибавил Морозини. – Вам действительно хочется увидеть, как горит на груди вашей жены камень, который десятки лет провел на трупе? Вам это не внушает отвращения?

– Умеете же вы вызвать в воображении какую-нибудь гадость, – проворчал банкир. – Однако лучше будет сказать вам сразу: теперь, когда мне известен путь этого рубина, мне, разумеется, совершенно не хочется дарить его моей жене. На свой день рождения она получит в подарок ожерелье, которое вы привезли... А это чудо я оставлю себе...

Альдо не успел ответить: распространяя вокруг себя ночную свежесть, смешанную с нежным ароматом дорогих духов, Дианора, скорее отбросив, чем отворив створку двери, шумно и вместе с тем царственно вторглась в кабинет.

– Добрый вечер, дорогой! – произнесла она своим чудесным контральто. – Альбрехт сказал мне, что здесь у вас князь Морозини... И, право же, так и есть! Какая радость снова видеть вас, друг мой!

Протягивая обе обнаженные, без перчаток, руки, она уже устремилась к Альдо, но внезапно остановилась и резко свернула вправо:

– Что это такое?.. О Боже!.. Какая дивная вещь!

Сбросив широкое манто, отделанное голубым песцом, – льняные волосы покрывала шапочка из того же меха – она уронила его на ковер, словно смятую бумажную обертку, и, бросившись к рубину, схватила камень, прежде чем муж успел помешать ей. Лицо красавицы озарилось радостью. С камнем в руке она приблизилась к Кледерману.

– Мориц, обожаемый мой! Вы никогда ни перед чем не останавливались, вы готовы небо и землю перевернуть, лишь бы доставить мне удовольствие. Но сегодня вы превзошли самого себя. Где вы нашли этот удивительный рубин?

Она, казалось, совершенно позабыла о присутствии Альдо. Но венецианец отнюдь не собирался мириться с таким положением дел: ставка была слишком крупной.

– Я нашел его первым, сударыня. Ваш супруг всего лишь купил его, впрочем, в полном неведении, у человека, который украл его у меня. Так что я как раз собирался возместить ему расходы, – прибавил он, отрывая чек от корешка.

Дианора подняла на него прозрачные глаза – от охватившего ее гнева в них вспыхнули молнии.

– Уж не хотите ли вы сказать, что собираетесь забрать мой рубин?

– Я намерен всего лишь восстановить справедливость. Камень принадлежит даже не мне. Я купил его для клиента...

– Никакой клиент не имеет значения, если речь идет обо мне, – вызывающим тоном заявила молодая женщина. – Тем более что вам нечем доказать свою правоту. Такой коллекционер, как вы, не остановится и перед тем, чтобы солгать.

– Успокойтесь, Дианора! – вмешался Кледерман. – Мы как раз обсуждали этот вопрос, когда вы вошли. Я не только не принял чека от князя, но и собирался сам предложить ему выписать чек, с тем чтобы возместить понесенные им убытки...

– Все это слишком сложно для меня. Ответьте мне честно и откровенно, Мориц! Вы купили этот камень для меня, ко дню моего рождения, да или нет?

– Да, но...

– Никаких «но»! Значит, он мой, и я оставляю его себе! Я сама придумаю для него оправу...

– Вам следовало бы, – перебил ее Альдо, – дать вашему мужу возможность объяснить это «но»! Вам стоит послушать: тело человека, продавшего ему этот камень, только что вытащили со дна озера... Перед тем его задушили. А менее чем за три месяца до этого он всадил мне пулю чуть ли не в сердце.

– Боже мой!.. Какая волнующая история! Тем больше у меня оснований дорожить этим камнем.

И Дианора расхохоталась в лицо Морозини, в который раз мысленно спрашивавшего себя, как он мог умирать от любви к этой помешанной. «Такая красота, и ни капли мозгов!» – думал венецианец, глядя, как молодая женщина порхает по кабинету мужа. Годы скользили по ней, словно живительная влага. Сквозь ее нынешний облик Альдо видел ее такой, какой предстала она ему рождественским вечером у леди Грей. Северная фея! Снежная сильфида в искрящемся платье цвета ледника, так нежно льнувшем к каждому изгибу ее юного тела, еще более пленительного, чем ее лицо!.. Позже он встречался с ней еще дважды: в Варшаве, где на одну ночь оба вновь обрели головокружительные наслаждения былых времен, и на свадьбе Эрика Фэррэлса с Анелькой Солманской. Но во второй раз он уже не подпал под влияние чар обольстительной датчанки. Впрочем, лишь потому, что был околдован прекрасной полькой! И сейчас Альдо невольно подумал, что между этими двумя женщинами существует странное сходство.

Как и Анелька, Дианора не отставала от моды – по крайней мере, в манере одеваться, – ее платье из тонкой серо-голубой шерстяной ткани открывало выше колен безупречные ноги и позволяло угадать все грациозные линии тела, по-прежнему стройного и ничем не скованного под этим нарядом... Зато роскошный бледный шелк волос она все же сохранила в неприкосновенности. Сейчас она продела свою руку под руку мужа и смотрела ему в глаза с нежной мольбой. А тот... даже не верилось, что это лицо, такое холодное и суровое на вид, способно выражать такую страсть. Может быть, еще не все потеряно, не попробовать ли разыграть эту карту?

– Будьте благоразумны, сударыня! – мягко произнес Морозини. – Разве хоть один любящий муж согласится с легким сердцем подвергнуть опасности ту, которую любит? А вы, без сомнения, окажетесь в опасности, если будете упорствовать в желании оставить себе этот камень.

Все еще цепляясь за руку Кледермана и глядя ему в глаза, Дианора передернула плечами:

– Какая чушь! Мой муж достаточно силен, достаточно могуществен и достаточно богат для того, чтобы защитить меня от любой опасности. Вы понапрасну теряете время, милый князь! Никогда, слышите, никогда я не отдам вам эту драгоценность! Я уверена, что для меня она станет самым настоящим счастливым талисманом.

– Превосходно! Вы победили в этой битве, сударыня, но я не теряю надежды выиграть войну в целом! Оставьте пока рубин у себя, но, умоляю вас, подумайте еще! Не в моих привычках пугать людей, однако вам следует знать: сохранив рубин, вы навлечете на себя несчастье. А теперь желаю вам спокойной ночи!.. Не провожайте меня, – прибавил он, обращаясь к Кледерману. – Я знаю дорогу и собираюсь прогуляться до отеля пешком!

Кледерман расхохотался и, оставив жену, подошел к своему упрямому гостю.

– Вы знаете, что отсюда до него несколько километров? И лаковые туфли – не самая удобная обувь для прогулок. Умейте красиво проигрывать, дорогой князь, и разрешите моему шоферу отвезти вас. Или вы позволите мне предложить вам башмаки погрубее?

– Вы решили сегодня вечером не оставлять на мою долю никакой инициативы? – спросил Альдо с улыбкой, которая, впрочем, была адресована только швейцарцу. – Согласен на машину. Я бы предпочел грубые башмаки, да опасаюсь неодобрительного взгляда портье в «Боре»!

Длинная машина скользила по мокрому саду, но дождь уже перестал. Небо прояснялось, и от черной воды озера тянуло холодной сыростью. Всю дорогу до самого центра города они катили по большим лужам, в которых зыбко отражался свет фонарей. В такой поздний час, да еще и погода выдалась ненастная, улицы совсем опустели. Несмотря на яркое освещение, Цюрих этим вечером выглядел печально, и Альдо с признательностью подумал о Кледермане: в долгой прогулке по этой ледяной хлюпающей пустыне не было бы ровным счетом ничего приятного! А поразмышлять над проблемой, поставленной перед ним четой Кледерман, вполне можно, лежа в теплой постели. Пока что Морозини не представлял себе, как ее решить. Даже при помощи Адальбера. Разве что просто-напросто ограбить банкира?

Все еще перебирая в уме варианты, князь шагал по широкому, застланному толстым ковром коридору к своему номеру. Он вставил ключ в замочную скважину... И тут на него обрушилась темнота. Удар по затылку свалил венецианца с ног, и тот, словно сброшенная одежда, упал на заглушивший шум мягкий ковер...


Альдо очнулся на узкой железной кровати в комнате, обставленной так убого, что даже монах-траппист погнушался бы ею. Стоявшая на столе керосиновая лампа освещала потрескавшиеся, покрытые плесенью стены. Первой мыслью Альдо было, что ему снится кошмар, но еле ворочающийся язык и гудящий череп убеждали в неприятной реальности происходящего, хотя он никак не мог припомнить, что же с ним произошло. С трудом приводя в порядок мысли, Альдо постепенно восстановил в памяти последние свои осознанные жесты: вот он остановился перед дверью, вот вставил ключ. Дальше – черная дыра. Стало быть, вопрос в следующем: каким образом он из коридора роскошного международного отеля попал в эту грязную яму? Мыслимо ли, чтобы напавшие на него сумели, пусть даже посреди ночи, вытащить его из отеля и куда-то перенести?

И что еще более странно: он мог свободно передвигаться, его не связали. Князь встал на ноги и подошел к единственному окну, узкому, с крепко запертыми ставнями. Что касается двери, она, хоть и выглядела ветхой, была снабжена новеньким замком, с которым Морозини никак не сумел бы справиться. Он не обладал талантами своего друга Адальбера и сейчас горько пожалел об этом. «Если нам суждено когда-нибудь встретиться снова, попрошу его дать мне несколько уроков!» – пробормотал он, вновь вытягиваясь на матраце, ничем не покрытом и, казалось, набитом булыжниками. Рано или поздно кто-нибудь обязательно сюда придет, а пока лучше потерпеть...

Долго ждать не пришлось. Стрелка часов Альдо – у него, как выяснилось, ничего не взяли – отсчитала десять минут, и дверь открылась, пропустив внутрь какое-то земноводное: сходство с жабой было поразительным, вплоть до бородавок. Позади уродца шел человек, при виде которого узник невольно вскрикнул от изумления. Вот этого типа он никак не ожидал еще раз встретить в своей жизни, по той простой причине, что считал его заточенным во французскую тюрьму или же должным образом переправленным в Синг-Синг: это был собственной персоной Ульрих, американец, с которым князь столкнулся два года назад, бурной ночью на вилле в Везине.[25] Однако это возникновение из небытия не только не встревожило венецианца, но даже позабавило его: всегда лучше иметь дело с кем-то, кого уже знаешь.

– Опять вы? – добродушно спросил он. – Уж не назначили ли вас посланцем американских гангстеров в Европе? Я был убежден, что вы в тюрьме.

– Оставаться там или выйти – зачастую всего лишь вопрос денег, – произнес холодный резкий голос, воспоминание о котором еще хранила память Альдо. – Зря французы захотели переправить меня в Штаты: я этим воспользовался, чтобы выйти на простор, но отнюдь не атлантический. Выйди отсюда, Арчи, но далеко не уходи!

Ульрих устроил свое длинное костлявое тело, облаченное в хорошо сшитый твидовый костюм, на единственном стуле, предоставив кровать в полное распоряжение Морозини. Тот зевнул, потянулся, потом снова улегся, расположившись так спокойно, словно был у себя дома.

– Ничего не имею против откровенной беседы с вами, дорогой мой, но мы вполне могли бы поговорить и в отеле. Ведь вы, похоже, имеете туда свободный доступ? У вас здесь так гадко.

– Это, в общем-то, не курорт. Что касается того, о чем я хотел с вами поговорить, все дело укладывается в три слова: мне нужен рубин.

– Это у вас что, мания? В прошлый раз вы гонялись за сапфиром. Теперь – рубин. Вы намереваетесь похищать меня всякий раз, как вам захочется получить какой-нибудь драгоценный камень?

– Не притворяйтесь дурачком! Вы прекрасно знаете, что я хочу сказать. Рубин продал Кледерману этот болван Сарони, вообразивший, что сумеет всех обдурить и прикарманить камень. А сегодня Кледерман перепродал его вам. Так скажите мне, где он, и вас тут же отвезут обратно в город!

Морозини расхохотался:

– Где вы изучали психологию коллекционеров? Вы решили, что банкир привез меня сюда, чтобы продать мне редчайший предмет, который ему удалось заполучить? Разумеется, я хотел выкупить у него рубин, но Кледерман дорожит им как зеницей ока. Я потерпел неудачу.

– А я завладею им, и вы мне поможете.

– Отсюда, из этой ямы? Не представляю себе, каким образом. Кстати, это вы так ловко управились с беднягой Сарони?

– Нет, не я, это мой... наниматель, – ответил Ульрих с оттенком презрения, не ускользнувшим от Морозини. – Он сам вел допрос, а потом его подручный убил Сарони. Я лично терпеть не могу пачкать руки...

– Понимаю. Вы – мозг ассоциации?

В бледных глазах американца на мгновение вспыхнул огонек гордости.

– В самом деле, можно и так сказать!

– Странно! Я допускаю, что выработку планов не доверяют молодому Сигизмунду, ведь он отнюдь не светоч мысли, но... старик Солманский по-прежнему жив, несмотря на разыгранную в Лондоне комедию самоубийства. И если только он внезапно не впал в детство...

– Что ж, вы много чего знаете! Нет, он не впал в детство, но он болен. Средство, которое он принял, чтобы симулировать смерть, вызвало непредвиденные последствия. Он уже не может сам руководить операциями. Зачем, по-вашему, ему понадобилось брать на себя труд устраивать мне побег и поставить меня во главе шайки бандитов, вывезенных из Америки Сигизмундом?

Разговор принимал неожиданный оборот, который весьма заинтересовал Морозини. Он поспешил воспользоваться своим преимуществом:

– Ясно, у них возникла потребность в человеке с крепкой хваткой. Сигизмунд – не более чем опасный и жестокий безумец. По всей вероятности, для его отца это тоже не секрет.

– Совершенно верно! – подтвердил Ульрих, его прямо-таки распирало от самодовольства.

– Иными словами, вы получаете распоряжения непосредственно от старика. Он здесь?

– Нет. В Варшаве...

Убаюканный похвалами бандит слишком быстро сболтнул это, но тотчас же спохватился:

– Вас это ничуть не касается!

– Чего же вы от меня ждете? Я уже сказал вам, что Кледерман хочет оставить рубин себе. Не понимаю, чем еще я могу быть вам полезен?

На грубом, топорном лице американца, словно маска, появилась недобрая улыбка.

– Все очень просто: вы устроите так, чтобы добыть его. Вы можете свободно прийти к нему в любое время. Так или нет?

– Если бы это было так, я бы уже составил план, но то, о чем вы сейчас меня просите, означает взломать сейф, вполне заслуживающий этого названия. Это же Форт-Нокс в миниатюре!

– Ну, не надо отчаиваться. Устраивайтесь как хотите, но мне нужен рубин, иначе...

– Иначе – что?

– Вы можете стать вдовцом!

Это было так неожиданно, что Морозини вытаращил глаза.

– Что это значит?

– Очень просто: ваша жена у нас в руках! То самое прелестное создание, которое вы, рискуя собственной жизнью, явились вырвать из моих лап на вилле в Везине!

– Я прекрасно понял, но... она же сестра и дочь ваших хозяев? Неужели они приказали вам похитить мою жену?

Ульрих немного подумал, прежде чем ответить, потом поднял голову с видом человека, только что принявшего решение:

– Нет. Скажу даже, что эта деталь им неизвестна. Видите ли, мне показалось, что недурно было бы обеспечить себе гарантию против них и одновременно приобрести средство давления на вас!

Мозг Альдо работал с лихорадочной быстротой. Во всем этом было нечто странное. Поначалу он даже решил, что гангстер блефует.

– Когда же вы ее похитили? – безразличным тоном спросил он.

– Вчера вечером, около одиннадцати, когда она вместе с подругой выходила из «Гаррис-бара»... Вам этого достаточно?

– Нет. Я хочу позвонить домой!

– Почему? Вы мне не верите?

– Не верю. По-моему, срок слишком короткий для того, чтобы привезти ее сюда...

– Я не сказал, что она здесь. Но что она у меня в руках – вот в этом вы можете не сомневаться!

Альдо, в свою очередь, задумался. Когда он расстался с Анелькой, та только-только избавилась от приступов тошноты, но была еще далеко не в блестящей форме. Трудно было представить себе ее потягивающей коктейли в «Гаррис-баре», пусть даже с подругой, которой скорее всего была Адриана. Во всяком случае, одно несомненно: Ульрих знал, что он женат на вдове Фэррэлса, но совершенно не представлял себе их нынешних отношений. Какое-то мгновение он лелеял мысль с широкой улыбкой заявить: «Моя жена у вас? Чудесно! Так оставьте ее себе, вы даже не представляете, какую услугу мне этим оказываете!» Альдо представил себе, какая физиономия сделается у Ульриха при этом известии... Однако, поразмыслив, он решил отказаться от подобного удовольствия. Венецианец по опыту знал, что этот человек опасен и без малейших колебаний начнет истязать Анельку, лишь бы добиться своего. А Альдо, как страстно ни желал вновь обрести свободу, вовсе не хотел смерти молодой женщине, и еще менее – чтобы ее подвергли пыткам. Самое разумное, что он мог сейчас сделать, – это принять предложенные ему условия игры. Это было единственной возможностью выйти на свежий воздух...

– Ну что? – спросил Ульрих. – Больше ничего не скажете?

– Новость такого рода требуется обдумать, разве не так?

– Может быть, но, по-моему, вы уже достаточно размышляли. И что же?

Морозини изобразил на своем лице как можно более встревоженное выражение.

– Но, по крайней мере, вы ничего плохого ей не сделали?

– Пока еще нет. Скажу даже, что с ней очень хорошо обращаются.

– В таком случае у меня нет выбора. Что вам, собственно, нужно?

– Я вам уже сказал: рубин.

– Не рассчитываете же вы, что я отправлюсь за ним сегодня ночью? А завтра рубин отнесут какому-нибудь ювелиру, там его вставят в оправу, чтобы подарить госпоже Кледерман по случаю дня ее рождения.

– И когда этот день рождения?

– Через тринадцать дней.

– Вы там будете?

– Разумеется! – ответил Альдо, с хорошо разыгранной усталостью пожав плечами. – Если только вы не оставите меня здесь.

– Не совсем представляю себе, на что вы можете пригодиться, сидя в этой яме. Так вот, слушайте меня хорошенько! Вас отвезут обратно в город, и вы будете находиться под моим наблюдением, господин князь! Разумеется, речи быть не может о том, чтобы обращаться в полицию: я об этом узнаю, и вашей жене придется несладко. Точно так же и речи быть не может о том, чтобы переехать в другой отель. Позже я назначу вам встречу. Вы можете попытаться узнать, какому ювелиру закажут оправу... – Ульрих встал и направился к двери, но перед тем, как ее открыть, обернулся: – Не делайте такое ужасное лицо. Если дела пойдут так, как я хочу, может случиться, что и вы найдете здесь свою выгоду.

– Не представляю, каким образом?

– А вы подумайте! Если я с вашей помощью смогу потрясти сейф Кледермана, очень может быть, что я отдам вам рубин...

– Как? – проронил ошеломленный Альдо. – Но я думал...

– Солманские хотят заполучить его любой ценой, а вот мне совершенно безразлично, достанется он им или нет! Надо быть таким тупицей, как Сарони, чтобы вообразить, будто такую штуку можно потихоньку продать. В сейфе у этого банкира, должно быть, найдется что-нибудь, чем куда легче набить карманы...

– Там много исторических драгоценностей. Их тоже не так легко продать.

– На этот счет не беспокойтесь. В Америке продается все, да и цены повыше, чем здесь. До скорого!

Сидя на своей кровати, Альдо поднял руку и небрежно помахал ему. Минутой позже явилось земноводное по имени Арчи, украсившее свою физиономию жалким подобием улыбки:

– Тебя отвезут в город, парень, – заявил он.

Морозини не успел и рта раскрыть: нанесенный с невероятной силой удар дубинки снова отправил его в страну грез...


Во второй раз он очнулся в обстановке еще менее приятной, чем в первый: в том неизвестном доме, по крайней мере была кровать. Теперь же Морозини открыл глаза в темном, холодном и сыром месте. Вскоре он понял, что лежит на траве, а вокруг лужайки растут прекрасные деревья. Между стволами виднелись озеро, лодочные сараи, рестораны на сваях. Ночь еще не кончилась, фонари продолжали гореть. Продрогший, несмотря на шерстяное пальто, которое ему любезно вернули, Альдо скоро заметил огни «Бор-о-Лака», до которых, как ему показалось, было недалеко. И хотя голова на каждый шаг отзывалась болью, князь пустился бежать, мечтая о трех вещах: выйти из сада, вернуться в номер и согреться.

При виде вернувшегося в таком плачевном состоянии, хотя и трезвого вроде бы клиента, которого он считал давно спящим в своей постели, портье позволил себе только поднять бровь – он скорее дал бы отрезать себе язык, чем осмелился задать вопрос. Альдо туманно махнул ему рукой и спокойным шагом направился к лифту: в глубине кармана он нащупал ключ от номера.

Горячий душ, две таблетки аспирина – и он нырнул в постель, решительно отогнав все мысли, способные помешать уснуть. Прежде всего – спать, а там поглядим!

Было не больше десяти часов, когда Морозини проснулся, чувствуя себя после сна куда лучше, чем ожидал. Для начала он заказал солидный завтрак, потом попросил соединить его по телефону с Венецией. История с похищением Анельки, хотя он не слишком-то поверил Ульриху, смущала его. Если это правда, значит, у него дома все вверх дном и, может быть, даже полно полиции? Ничего подобного: голос, который он услышал в трубке – голос Дзаккарии, – звучал спокойно и безмятежно. Альдо попросил позвать к телефону жену.

– Ее нет дома, – ответил верный слуга. – После вашего отъезда ей захотелось переменить обстановку, и она отправилась на несколько дней погостить к донне Адриане.

– Она взяла с собой вещи?

– Конечно. Столько, сколько требуется для недолгой поездки. Что-нибудь не так?

– Все в порядке, не беспокойся. Я только хотел сказать ей пару слов. Кстати, Ванда поехала с ней?

– Конечно...

– Превосходно. Я позвоню моей кузине.

Здесь ему тоже не повезло. Надменный мужской голос сообщил, что ни графини Орсеоло, ни княгини Морозини дома нет: дамы покинули Венецию накануне и отправились на Большие озера. Не зная точно, где остановятся, адреса они не оставили.

– А вы-то сами кто такой? – спросил Альдо, которому не понравился ни тон, ни голос этого типа.

– Я – Карло, новый слуга госпожи графини. Это все, что вашей светлости угодно знать?

– Это все. Спасибо.

Альдо повесил трубку. Он чувствовал себя растерянно. То, что происходило в Венеции, оказалось еще более странным, чем он предполагал. Где сейчас Анелька? В плену у Ульриха или мирно отдыхает на Лаго-Маджоре? Или, может быть, их похитили всех вместе – обеих женщин и Ванду в придачу? Или Адриана, не довольствуясь своими отношениями с семейством Солманских, решила теперь связаться с американскими гангстерами? Да еще этот новый слуга, тоже не без странности: имя вроде бы итальянское, но его чудовищный акцент наводил на мысль, что Карл или Чарли подошло бы ему больше. И что все это, собственно, может означать?

Длинный ряд вопросительных знаков выстраивался перед Морозини до тех самых пор, пока с шумом и грохотом на своем ярко-красном «Амилькаре», отделанном черной кожей, не подкатил Адальбер. Его появление произвело глубокое впечатление на дежурного на стоянке, уверенного, что в отель прибыл один из выдающихся гонщиков. Однако Морозини в восторг не пришел.

– Неужели ты не мог приехать поездом, как все люди? – проворчал он.

– Если ты настаиваешь на конспирации, надо было предупредить... и остановиться в деревенском трактире. Мы что, и правда должны стараться не обнаружить себя? Знаешь ли, моя, как говорят канадцы, «колесница» битком набита наисовременнейшими карбюраторами, компрессорами и чем-то там еще, что позволяет развивать потрясающую скорость. Если возникает какое-нибудь срочное дело, это может пригодиться. А ты что, не в духе? Неприятности?

– Если бы тебя за одну ночь два раза подряд стукнули по голове, ты бы тоже видел жизнь в менее розовом свете. Что же касается неприятностей, их хоть отбавляй...

– Пойдем в бар, выпьем по стаканчику, и ты мне все расскажешь!

В баре почти никого не было, и два друга, устроившись за столиком под сенью пальмы в кадке, смогли спокойно поговорить. Точнее, говорил Альдо, а Адальбер потягивал коктейль, время от времени шмыгая носом. Причем так часто и громко, что Морозини, которого это начало раздражать, спросил в конце концов, не простужен ли он.

– Нет, но я только что открыл, что шмыганье носом способно выразить любые оттенки чувств: печаль, презрение, гнев и Бог знает что еще. Так что я тренируюсь... Тем не менее мы действительно – особенно ты – оказались в трудном положении. Совершенно бредовая история, но я просто аплодирую тебе за твою выдержку с этим гангстером. Ты правильно сделал, что подыграл ему, и я даже спрашиваю себя, не поможет ли это нам схватить всю шайку.

– Думаешь?

– Да конечно же. То, что Ульрих действует в одиночку, нам весьма на руку. О чем мы еще можем мечтать, если не о том, чтобы натравить одну шайку на другую?

– Согласен, но что будет с Анелькой?

– Ставлю свою рубашку против морковного огрызка, что ее никто не держит в плену. Этот тип просто блефует. Он воспользовался благоприятными обстоятельствами, и я на твоем месте не стал бы терзаться сверх меры.

– О, но я вовсе не терзаюсь «сверх меры»! Я просто боюсь сделать ошибку, жертвой которой может оказаться она. Ну а теперь скажи, как ты представляешь себе развитие событий?

– В ближайшее время предлагаю тебе разделить обязанности. Ты мог бы встретиться с прекрасной Дианорой и попытаться ее образумить. Тем временем я узнаю, по-прежнему ли в Цюрихе Вонг и известно ли ему, где сейчас находится Симон.

– Зачем он тебе?

– Узнать, есть ли у него копия рубина, такая же точная, как копии сапфира и алмаза. Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы нам ее передать.

– Разумеется. Но ты забываешь, что сегодня рубин должны отдать ювелиру, чтобы тот изготовил для него великолепную оправу, достойную его новой владелицы.

– Однако прежде чем он этим займется, должно же пройти несколько дней? Надо постараться произвести подмену у ювелира. Если мы получим копию, нам, думаю, не составит никакого труда уговорить Кледермана или его жену, чтобы нас повели полюбоваться этим чудом. Я только что приехал и сгораю от желания на него взглянуть...

– И ты думаешь, что сможешь подменить камень под носом у трех или четырех человек?

– Господи... ну конечно же. Что-то подсказывает мне, что в этот момент меня охватит вдохновение, – проговорил Адальбер, поднимая к потолку совершенно ангельский взгляд. – Хотя, разумеется, я предпочел бы, чтобы госпожа Кледерман проявила благоразумие и согласилась на твое ожерелье.

– Будь по-твоему. Я предприму еще одну попытку, хотя сильно сомневаюсь в успехе. Если бы ты видел, как она смотрела на рубин...

– Попытайся, по крайней мере, узнать, кто ее ювелир! Мы навестим его. По логике вещей, это должен быть Бейер, но мастеров такого уровня здесь несколько.

– Договорились. Завтра схожу к ней в такое время, когда Кледерман предположительно должен быть в банке. Я возьму с собой ожерелье, и мы посмотрим, что получится. А сегодня вечером, если хочешь, поужинаем вместе, и я пораньше лягу спать. Советую тебе сделать то же самое. Наверное, дорога тебя утомила?

– Меня? Я чувствую себя свежим как огурчик. И даже подумываю, не навестить ли мне Вонга сегодня же ночью. У нас не так много времени, и чем меньше мы будем его терять, тем лучше...

Альдо не пришлось долго раздумывать над тем, какой час будет наиболее благоприятным для его беседы с Дианорой: на подносе с его завтраком между хлебной корзинкой и вазочкой меда виднелся длинный конверт из плотной бумаги. В нем лежало написанное по всем правилам приглашение прийти к пяти часам на чай на виллу Кледермана.

– Наконец хоть что-то определенное! – прокомментировал это событие Видаль-Пеликорн, вернувшийся из своей ночной экспедиции с пустыми руками. – Я уже было начал думать, что Бог Израиля настроен против нас!

– Ты никого не застал у Вонга?

– Даже кошки. Ставни закрыты, двери заперты, а все вместе залито дождем. Я снова пойду туда после обеда и попытаюсь что-нибудь узнать у соседей. В Гельвеции корейцы не так уж часто встречаются. Кто-нибудь должен был заинтересоваться его приходами и уходами.

– Может быть, он уехал к Аронову?

– Если дом пуст, я это выясню. Не исключено, что вчера вечером Вонг был дома и просто меня не услышал.

– И ты не попытался войти? Обычно двери не оказывают тебе длительного сопротивления.

– Если Вонг уехал, я понапрасну потерял бы время. И потом, лучше немного осмотреться днем, прежде чем браться ночью за какое-нибудь дело.

– В зависимости от того, что ты сегодня узнаешь, может быть, сходим туда вечером вместе...


Ровно в пять часов Морозини вышел из такси у знакомого уже ему подъезда. Дождь тоже не преминул явиться на эту встречу, и церемониал прошлого вечера двигался по накатанным рельсам до самого верха лестницы. Зато там дворецкий вместо того, чтобы направиться к рабочему кабинету банкира, свернул влево и распахнул перед гостем двойную дверь: госпожа ожидала его светлость в своих личных апартаментах.

При этих словах князь слегка нахмурился, но вскоре успокоился: безупречно выдержанный в стиле Людовика XVI салон, куда его провели, больше напоминал музей, чем будуар, располагавший к проявлению слабостей. И женщина, вошедшая в комнату пять минут спустя, в полной мере соответствовала чуть жеманной роскоши обстановки. Она была в платье из облачно-серого крепа с длинными рукавами и драпировкой, переходившей в повязанный вокруг шеи шарф, на фоне которого очень красиво выглядело тройное ожерелье из мелкого жемчуга, такой же жемчуг украшал ее ушки. Никогда прежде Альдо не видел Дианору одетой так строго, но он вспомнил, что протестантский Цюрих вынуждал своих католических детей, пусть даже и миллиардеров, к несколько чопорному поведению.

Дианора протянула гостю царственную руку, отягощенную драгоценными перстнями, и одарила его насмешливой улыбкой.

– Как мило с вашей стороны, дорогой друг, принять мое столь неофициальное приглашение!

– Не стоит извиняться. Я как раз собирался, сударыня, просить вас о встрече. Мне нужно поговорить с вами...

– Говорят, великие умы всегда найдут общий язык. Сейчас подадут чай, и мы спокойно все обсудим.

Они вели обычный светский разговор ни о чем, пока дворецкий, сопровождаемый двумя горничными, не поставил перед Дианорой чайный поднос с сервизом из позолоченного серебра и саксонского фарфора и множество тарелочек с бутербродами, печеньями, пирожными и шоколадом – угощения хватило бы человек на десять.

Госпожа Кледерман приступила к «чайной церемонии», почти такой же сложной, как в Японии, и Морозини невольно залюбовался безупречной грацией этой женщины, в которую был так безумно влюблен десять лет назад. Казалось, она владеет тайной вечной молодости. Лицо, руки, светлые шелковистые волосы – все в ней было гладким, свежим, свободным от малейшего недостатка. В точности такая, как прежде! И большие, окаймленные длинными ресницами глаза сохранили свое аквамариновое сияние. Даже после недавнего своего открытия Альдо понимал страсть банкира к этому восхитительному творению природы, хотя сам оставался равнодушным: насколько больше ему нравились веснушки и дразнящая улыбка Лизы!

– Дайте мне угадать, о чем вы хотели побеседовать со мной, – проговорила Дианора, ставя на стол пустую чашку. – Держу пари, речь пойдет о рубине!

– Совсем не трудно догадаться. И мы должны поговорить о нем очень серьезно. Эта история намного печальнее, чем вам представляется.

– Какой зловещий тон! Я знавала вас более веселым, милый мой Альдо... или нам следует забыть о том, что мы были друзьями?

– Некоторым воспоминаниям никогда не изгладиться из памяти, и как раз во имя нашей дружбы я и прошу вас отказаться от этого камня.

– Слишком поздно! – усмехнулась она.

– Что это значит – слишком поздно?

– Даже если бы я и захотела – а об этом и речи быть не может! – я не могла бы вам его вернуть. Вчера утром Мориц уехал в Париж. Только Картье кажется ему достойным создать обрамление, подобающее этому чуду...

– Но ведь и здесь есть хорошие художники?

– Конечно, но только совершенство меня достойно, вы ведь знаете это?

– Я никогда не утверждал противного, и именно потому мне омерзительно думать, что этот кровавый камень с ужасным прошлым может стать вашей собственностью. Вы играете с дьяволом, Дианора!

– Не говорите глупостей! Мы живем не в средние века.

– Прекрасно, – вздохнул Морозини. – Остается только надеяться, что с Кледерманом во время его поездки ничего не приключится...

– О, поездка будет очень короткой: он возвращается сегодня ночью. По завершении работы украшение привезет точно к празднику тайный гонец. Разве это не интересно?.. Кстати, могу я рассчитывать на ваше присутствие?

– Тогда вам придется пригласить и моего друга Видаль-Пеликорна: он вчера ко мне приехал.

– Правда? О, я так рада! Обожаю этого человека!.. Но поговорим теперь о вас. Собственно, только ради этого я вас и позвала.

– Обо мне?.. Не вижу, о чем здесь говорить!

– Да не скромничайте вы! Вам это совершенно не идет, и у меня к вам серьезные претензии. Значит, вы женились?

– Пожалуйста, Дианора, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Да, я женился, однако не по своей воле.

– Значит, вас все-таки можно принудить? Эта молоденькая дурочка, поймавшая в свои сети бедного Эрика Фэррэлса, творит настоящие чудеса. Объясните мне, как это вышло, я-то думала, что знаю вас?

– Здесь нечего объяснять. Вы все поймете, когда я скажу вам, что подал прошение в Рим об аннулировании брака.

Насмешливое выражение лица молодой женщины внезапно сменилось серьезным.

– Я рада этому, Альдо. Эта женщина тем опаснее, что на вид она ангел. Признаюсь, услышав о вашей женитьбе, я испугалась за вас. И Мориц тоже, потому что он очень вас ценит. Мы оба твердо убеждены в том, что она отравила Фэррэлса... и было бы жаль потерять такого человека, как вы... – тут Дианора внезапно развеселилась. – А теперь не расскажете ли вы мне про ваши с Лизой, моей падчерицей, приключения? Не так давно я с удивлением услышала, что когда вы вернулись с войны, вам предлагали на ней жениться?

– Да, это так, – пробормотал смущенный Альдо.

– Невероятно! – продолжала смеяться Дианора. – Подумать только, я чуть было не стала вашей тещей! Какой ужас! Не думаю, что мне это понравилось бы. По крайней мере в то время...

– Почему такая оговорка? С тех пор вы переменили мнение на этот счет? – спросил немного удивленный Морозини.

– Да. На самом деле жаль, что вы отказались, хоть это и делает вам честь. Теперь вы не были бы в таком неприятном положении. Лиза немного безрассудна, но она хорошая девушка. А ее венецианские приключения, этот невообразимый маскарад! Я так смеялась. После этого я стала относиться к ней с некоторым уважением. Из нее вышла бы безупречная княгиня Морозини.

Изумление Альдо росло с каждым ее словом.

– Вы? Вы, Дианора, говорите мне это? Не верю своим ушам! Значит, вы с ней больше не на ножах?

– Раньше так и было, но прошлой зимой многое изменилось. Наверное, вы этого не знаете, но Мориц перенес серьезную операцию. Я так боялась... До такой степени, что... я поняла, как он мне дорог.

Уже несколько минут она, опустив глаза, нервно теребила свой жемчуг. А потом вдруг прямо посмотрела в глаза Альдо.

– Когда я кружила по больничной приемной, дожидаясь конца операции, я поклялась, если все пройдет хорошо, стать безупречной женой. Любящей... и верной женой!

Морозини, наклонившись к ней, взял обеими руками пальчики Дианоры.

– Вы поняли, что любите его, – очень мягко сказал он. – И позвали меня сегодня за тем, чтобы сказать мне об этом. Я не ошибся?

Она неуверенно ему улыбнулась. Наверное, именно так улыбнулась бы юная девушка, рассказывающая своему отцу о первой любви, подумал растроганный Альдо.

– Да, – сказала Дианора. – Именно так. Я поняла, может быть, с опозданием, что у меня удивительный муж, и тогда...

– Если вы вспоминаете иногда о том, чем мы были друг для друга, решительно забудьте об этом!.. Или лучше скройте в самой глубине вашего сердца. Никто туда не заглянет. Особенно я!

– Я не сомневаюсь в вашей скромности. Вы благородный человек, Альдо, но мне необходимо было сказать вам, чтобы между нами не оставалось ничего не договоренного...

Помолчав немного, Дианора неожиданно спросила:

– Раз мы с вами теперь старые добрые друзья, позволите ли вы мне задать вам один вопрос?

– Это ваше право.

– Кого вы любите? Если, конечно, любите кого-нибудь?

К великому своему неудовольствию, венецианец почувствовал, что краснеет. Он попытался вывернуться:

– В эту самую минуту я люблю вас, Дианора. Я только что узнал незнакомую мне прежде женщину, и она мне очень нравится.

– Не говорите чепухи!.. Хотя я с удовольствием вам поверила бы. Наверное, Лиза сделала такое же открытие...

Услышав это имя, Альдо от неожиданности покраснел еще сильнее. Дианора опять засмеялась.

– Ну, хорошо, я не хочу вас пытать... только знайте, что вы ответили на мой вопрос.

Полчаса спустя, прощаясь с Дианорой, Альдо оказался во власти сложного чувства – вместе с облегчением от мысли, что ему не придется больше выдерживать притязания бывшей любовницы, он испытывал к ней большую нежность. Она стала дорога ему теперь, когда искренне полюбила своего мужа. Тем более что, кажется, и Лиза сложила оружие. И ко всему этому добавлялась мучительная тревога, стоило вспомнить о том, какие беды может навлечь на эту отныне сплоченную семью проклятый рубин. Что же делать, как избежать этого?


– Да, незавидное положение! – признал Адальбер, когда Альдо рассказал ему, как прошла встреча. – У нас все меньше простора для действий. Вонг уехал. Одна из соседок видела, как пять дней тому назад он покидал виллу с большим чемоданом в руках. Я ходил на вокзал и пытался выяснить, какие поезда уходили оттуда в тот вечер около восьми часов. Таких было несколько, в том числе один на Мюнхен и далее на Прагу. Но я не могу понять, зачем ему туда возвращаться?

– Может быть, он отправился дальше? Если ты начертишь прямую линию, соединяющую Цюрих, Мюнхен и Прагу, и продолжишь ее, ты окажешься прямо в Варшаве.

– И Симон тоже там?

Морозини, бессильный что-либо утверждать, только развел руками.

– У нас нет никакого способа это выяснить, и в любом случае мы не успеем его найти, чтобы получить копию рубина. Зато, может быть, стоит послать твоих близнецов понаблюдать за окрестностями дома Картье в Париже?

Адальбер с веселым любопытством взглянул на друга.

– Скажи-ка мне откровенно, не подумываешь ли ты перехватить гонца, которому поручено привезти сюда готовое ожерелье?

– Ну разумеется! Все, что угодно, лишь бы не позволить этому проклятому камню повредить Кледерманам! Но поскольку оправа будет роскошной, надо будет устроить так, чтобы полиция ее нашла...

– Ты делаешь успехи! А... твой приятель-гангстер? Что ты ему скажешь? Меня очень удивит, если этот тип не объявится в самое ближайшее время.


Ульрих и в самом деле не заставил себя ждать. В тот же вечер, поднявшись к себе в номер, чтобы переодеться к ужину, Альдо нашел на полу записку, в которой его приглашали выкурить сигару около одиннадцати часов рядом с беседкой на Бюркли-плац, неподалеку от его отеля.

Он явился туда в назначенный час, и американец уже поджидал его, сидя на скамейке, с которой открывался вид на темное ночное озеро, в водах которого отражались тысячи огней.

– Вы что-нибудь узнали? – без предисловий спросил бандит.

– Да, но прежде расскажите мне о моей жене!

– Уверяю вас, она прекрасно себя чувствует! Пока вы ведете честную игру, у меня нет оснований плохо с ней обращаться.

– И когда вы мне ее вернете?

– Как только рубин или другие драгоценности окажутся у меня в руках. Я дал вам слово.

– Хорошо. Новости вот какие: рубин отправился в Париж, к ювелиру Картье, которому поручено, по-видимому, сделать из него ожерелье. Кледерман сам отвез камень... и я предполагаю, что он лично отправится и забирать украшение. Его жена не смогла мне сказать точно, потому что это сюрприз к дню ее рождения.

Американец немного поразмышлял, отчаянно затягиваясь толстой, будто ножка стула, сигарой.

– Ладно! – вздохнул он наконец. – Лучше подождать, пока камень вернется сюда. Теперь слушайте меня внимательно! В праздничный вечер я буду в доме Кледерманов – им наверняка потребуется дополнительная прислуга. Когда решу, что момент настал, дам вам знак, и вы проведете меня к бронированной комнате, а как в нее проникнуть, объясните прямо сейчас. Затем вы вернетесь наблюдать за тем, что происходит в гостиных, разумеется, главным образом присматривая за банкиром. Если он соберется выйти, вы его задержите. Итак, я слушаю вас!

Морозини довольно точно описал кабинет банкира и подступы к бронированной комнате. Он не испытывал ни малейшего раскаяния, снабжая бандита сведениями, потому что готовил для него неожиданный поворот. Что и преподнес в заключение своего рассказа:

– И, наконец, последнее: маленький ключик, которым отпирается дверь бронированной комнаты, висит на шее у Кледермана, и я не представляю себе, каким образом вы ухитритесь его заполучить.

Это известие совсем не понравилось Ульриху, и тот что-то пробурчал сквозь зубы. Однако если Альдо думал, что он признает себя побежденным, то ошибался. Прошло всего несколько секунд, и помрачневшее лицо американца озарилось:

– Главное – это знать, – изрек он.

– Вы же не собираетесь его убить? – резко спросил Морозини. – В таком случае, на меня не рассчитывайте!

– Может, вы любите его сильнее, чем свою жену? Не беспокойтесь, я намерен решить эту проблему другим способом... и без лишней жестокости. Я – истинный профессионал, так и знайте. А теперь слушайте, что я вам скажу.

Очень доходчиво он объяснил Альдо, что тому предстоит сделать, даже не подозревая, что человек, которого он считал полностью от себя зависящим, готов на все, чтобы вернуть рубин, но при этом не позволить весельчаку Ульриху сбежать с одной из лучших в мире коллекций драгоценностей.

Когда он закончил, Морозини ограничился тем, что прогнусавил в лучшем чикагском стиле:

– С моей стороны все будет о'кей!

Это заявление несколько ошарашило собеседника, но он воздержался от комментариев, и они расстались, чтобы встретиться в следующий раз вечером 16 октября.

Глава 11

День рождения Дианоры

В полном соответствии с фасадом залы для приемов виллы Кледермана свое внутреннее убранство позаимствовали у итальянского Ренессанса. Мраморные колонны, позолоченные расписные кессонные потолки, тяжелая мебель и старинные ковры представляли собою достойное обрамление для нескольких прекрасных картин: одного Рафаэля, двух Карпаччо, одного Тинторетто, Тициана и Боттичелли. Эти картины свидетельствовали о богатстве дома еще красноречивее, чем роскошь обстановки. Обойдя гостиную, Альдо вернулся к хозяину и похвалил полотна.

– Похоже, вы коллекционируете не только драгоценности?

– Ну, эта маленькая коллекция собрана в основном для того, чтобы заманивать сюда почаще мою дочь: она не слишком любит этот дом как таковой.

– А ваша жена, думаю, любит?

– Мало сказать. Дианора обожает виллу. Она говорит, что именно такой дом ей подходит. Лично мне достаточно было бы хижины в горах – лишь бы я мог разместить в ней комнату-сейф.

– Надеюсь, Дианора в добром здравии? Я думал, что увижу вас вместе...

– Только не сейчас. Вы ведь, наверное, знаете, она так любит эффекты! И не появится до тех пор, пока не соберутся все, кто приглашен на ужин.

Вечер, как это часто практиковалось в богатых домах Европы, был четко поделен на две части: ужин человек на шестьдесят, в котором принимали участие только самые близкие и наиболее значительные персоны, а следом за ним – бал, куда собиралось раз в десять больше гостей.

Адальбер с самым непринужденным видом задал вопрос, который вертелся у Альдо на языке:

– Мне кажется, нам предстоит грандиозный праздник. Есть ли надежда увидеть здесь мадемуазель Лизу?

– Меня бы это удивило. Моя дикарочка не раз говорила, что не переносит «эти огромные светские сборища». Почти так же, как здешнюю обстановку, которую находит чересчур пышной. Она прислала моей жене роскошную корзину цветов с очень милой записочкой, и, думаю, тем и ограничится.

– А где она сейчас? – осмелился спросить Альдо.

– Об этом лучше поинтересоваться у торговца цветами с Банхофштрассе. Лично я не знаю... Господин посол, сударыня, какая честь принимать вас у себя нынче вечером, – добавил банкир, обращаясь к вошедшей паре, судя по виду – англичанам.

Как того требовал этикет, друзья раскланялись и вновь отправились бродить по гостиным, обильно украшенным в честь праздника розами и орхидеями. Цветы казались особенно прекрасными в живом свете свечей, заменявшем на сегодняшний вечер холодный электрический – только громадные напольные канделябры с длинными свечами могли должным образом озарить триумф Дианоры. Целой армии слуг в ливреях английского покроя под водительством импозантного дворецкого было поручено заботиться о гостях, среди которых были и сливки швейцарского банковско-промышленного капитала, и иностранные дипломаты, и известные литераторы. Однако – никаких художников или актеров, они бы могли нарушить стиль этой толпы, в которой не все женщины были одинаково элегантны, но все сияли роскошными драгоценностями, среди которых попадались весьма старинные. Возможно, те, кто приглашен только на бал, окажутся менее чопорными, но сейчас здесь собрались исключительно солидные и серьезные особы.

Едва войдя в дом, Альдо нос к носу столкнулся с Ульрихом. Гангстер, как и обещал, преобразился в безупречного слугу, ничем не отличавшегося от остальных, и в данный момент обслуживал гардероб у лестницы, где уже скопилось множество весьма дорогих мехов. «Сообщники» только перемигнулись. Было заранее условлено, что Морозини проводит своего необычного знакомца в рабочий кабинет банкира и даст ему необходимые указания во время бала.

В толпе сновали лакеи, нагруженные подносами с шампанским. Адальбер взял два бокала и передал один из них другу.

– Ты знаешь кого-нибудь из приглашенных? – спросил он.

– Никого. Мы ведь не в Париже, Лондоне или Вене, и у меня здесь нет никакой родни, даже самой отдаленной. А ты чувствуешь себя неуютно среди незнакомых людей?

– Ну, в анонимности есть своя прелесть. Можно расслабиться. Надеешься, что мы увидим рубин сегодня вечером?

– Надеюсь. Во всяком случае, посланец нашего приятеля продемонстрировал примерную скромность и ловкость. Никто его не видел, никто ничего не заметил.

– Точно. Теобальд с Ромуальдом, сменяя друг друга, дежурили у дверей Картье, но ничто не привлекло их внимания. Твой Ульрих был прав: пытаться перехватить драгоценность в Париже – дело бесполезное... Святой Боже!

Все разговоры умолкли, и восклицание Адальбера прозвучало во внезапно наступившей тишине, выразив общее восхищение гостей: на пороге показалась Дианора.

Она вошла в очень строгом черном бархатном платье с маленьким треном, и у Альдо сжалось сердце: перед его мысленным взором мгновенно предстал портрет его матери кисти Сарджента – одно из лучших украшений палаццо Морозини в Венеции. Платье, выбранное Дианорой для этого вечера, так же, как и платье покойной княгини Изабеллы, чуть присборенное на груди и плотно облегающее талию, оставляло обнаженными руки, шею и плечи. Дианора когда-то восхищалась этим портретом и, конечно, вспомнила о нем, заказывая туалет к празднику. И в самом деле, разве можно было найти лучшее оформление для сказочного камня, чем ее светящаяся кожа? Рубин Хуаны Безумной сверкал своим зловещим огнем в центре ожерелья, составленного из изумительных бриллиантов и двух других рубинов, поменьше. Вопреки обыкновению ни на руках, ни в ушах молодой женщины не было украшений. Не было драгоценностей и в искусно подчеркивающей стройность шеи высокой прическе из серебристо-пепельных волос. И только туфельки из пурпурного атласа, мелькавшие в такт шагам под темной волной платья, перекликались с завораживающим оттенком рубина. От красоты Дианоры у всех присутствующих перехватило дыхание, гости молча смотрели, как она приближается, как улыбается... Муж поспешил к имениннице, галантно поцеловал руку, повел к наиболее именитым из собравшихся.

– Ну-ка, помоги мне, – попросил Видаль-Пеликорн, обладавший, впрочем, отличной памятью. – На портрете Сарджента твоя мать изображена с сапфиром?

– Нет. Там на ней только кольцо: квадратный изумруд. Ты тоже заметил, что платье такое же?

Внезапно тишина взорвалась: кто-то зааплодировал, и все восторженно подхватили. В зале воцарилась атмосфера настоящего праздника. Гостей пригласили к столу.

Ужин был подан на саксонском фарфоре и серебре, вино разливали в гравированные золотом бокалы дивной красоты, и трапеза шла именно так, как и должна была идти: роскошно, вкусно и удручающе скучно. Одно блюдо сменяло другое: икра, дичь, трюфели, бокалы наполнялись потрясающими французскими винами, но с соседями Альдо не повезло. По правую руку от него сидела толстая гурманка, по всей видимости, симпатичная, но говорившая только о кухне, а по левую – тощая и сухая дама, вся осыпанная бриллиантами, она ничего не ела и еще меньше разговаривала. Поэтому венецианец следил за переменой блюд со смешанным чувством облегчения и тревоги – по мере приближения к десерту приближалось и время, когда ему придется сыграть, может быть, самую трудную в жизни роль – проводить грабителя к сокровищам друга и сделать так, чтобы тот ничего не унес. Задача не из легких!

Адальберу повезло больше: напротив него оказался профессор Венского университета, помешанный на древней истории, и с самого начала ужина они оба, не обращая ни малейшего внимания на окружающих, только и делали, что радостно перебрасывались хеттами, египтянами, финикийцами, персами и шумерами, с пылом, возраставшим по мере того, как в очередной раз наполнялись их бокалы... Они настолько увлеклись беседой, что понадобилось призвать их к порядку, чтобы бургомистр Цюриха смог обратиться к госпоже Кледерман с короткой, но изысканной речью, посвященной дню ее рождения, по случаю которого устроен столь великолепный праздник. Затем банкир, в свою очередь, сказал несколько любезных слов гостям и нежных – жене, после чего приглашенные наконец получили возможность встать из-за стола и перейти в просторный бальный зал, утопавший в зелени и розах. Двери по другую сторону широкой лестницы вели в зимний сад и в гостиную, целиком отданную любителям карточной игры. Невидимый струнный квартет, сопровождавший ужин, сменился оркестром цыган в красных венгерках, расшитых черными бранденбурами. Начали стекаться гости, приглашенные только на бал, принося с собой свежесть ночного воздуха. Ульрих и прочие слуги сновали среди вновь прибывших. Решительные действия должны были начаться, когда бал разгорится по-настоящему... Незадолго до полуночи Альдо подумал, что времени, по-видимому, осталось совсем мало. Дорого бы он дал, чтобы избежать того, что ему предстояло!

Большая часть приглашенных уже собралась. Кледерман позволил себе передышку, сев за партию в бридж с тремя весьма солидными господами. А Дианора, освободившись от своих обязанностей хозяйки, приняла приглашение Альдо на танец.

Впервые за весь вечер ему удалось приблизиться к молодой женщине. Теперь, кружа ее в вальсе, почти соприкасаясь с ней, он смог по достоинству оценить и волшебный цвет ее лица, и нежность кожи, и шелковистость волос, и победный блеск сиявшего на шее рубина. И не удержался от комплимента.

– Картье сотворил чудо, – заметил венецианец, – но он мог бы взять и какой-нибудь другой камень. Ожерелье выглядело бы не менее роскошно.

– Вы думаете? Заменить рубин такого размера не так уж легко, – отозвалась Дианора. – И знаете, я просто влюбилась в этот камень!

– А я его ненавижу! Дианора, Дианора! Почему вы не хотите поверить, что, надев эту проклятую драгоценность, вы навлекаете на себя опасность?

– О, я не стану носить рубин часто! Подобные драгоценности проводят больше времени в сейфе, чем на своих владелицах. Как только кончится бал, он туда и отправится!

– И вы забудете о нем, получив то, чего желали: великолепный камень, минуты триумфа? Понимаете ли вы, что пугаете меня, что я не перестаю дрожать за вас?

Слегка прижавшись к Альдо, она одарила его лучезарной улыбкой:

– До чего же приятно это слышать! Вы будете непрестанно думать обо мне? И вы хотите, чтобы я, услышав такое, захотела расстаться со столь магической драгоценностью?

– Вы забыли о нашем последнем разговоре? Вы любите мужа?

– Да, но это вовсе не означает, что я начисто отказываюсь от приятных воспоминаний. И мне кажется, вам я обязана самыми прекрасными, – добавила она, снова становясь серьезной.

Но Альдо уже смотрел в другую сторону. Он ошеломленно наблюдал за тем, как в зал, весело улыбаясь, входят трое – мужчина и две женщины: Сигизмунд Солманский, Этель и... Анелька. Князь остановился.

– А эти-то что здесь делают? – процедил он сквозь зубы.

Дианора, удивленная внезапной остановкой партнера, проследила за его взглядом и простодушно ответила:

– Они? О-о, я совсем забыла, что, встретив пару дней назад молодого Сигизмунда и его женушку, пригласила их к себе. Вы же знаете, мы старые друзья, он сопровождал меня, когда мы с вами встретились в Варшаве. Но... я понятия не имела, что его сестра тоже здесь и что он собирается привести и ее. Но как же, дорогой князь, неужели вы не знали, что ваша жена в Цюрихе?

– Нет, не знал. Дианора, это безумие – пригласить сюда таких людей! Они явились не затем, чтобы приветствовать вас, – они хотят заполучить то, что у вас на шее!

Госпожа Кледерман заметно встревожилась. Она некоторое время молча смотрела на внезапно побледневшего и словно оцепеневшего кавалера, прикрывая рукой колье, потом произнесла:

– Вы нагоняете на меня страх, Альдо!

– Наконец-то!

– Простите... Мне нужно пойти встретить их. Это... это мой долг хозяйки.

Адальбер тоже заметил новоприбывших и, протолкавшись сквозь толпу, присоединился к другу.

– Что им здесь надо? – прошептал он.

– Ты сумеешь ответить на этот вопрос не хуже меня, – усмехнулся Морозини. – Во всяком случае, мы имеем возможность убедиться, что для несчастного, незаконно лишенного свободы существа милейшая Анелька выглядит совсем неплохо!

– Тогда почему же этот тип сказал тебе, что похитил ее?

– По-видимому, он полагал, что я ничего не узнаю. Этот тип очень наивен в своем роде. Вполне возможно, эта интермедия нравится ему не больше, чем мне. Впрочем, сейчас я все выясню!

И, не желая тратить время даром, князь направился к двери, сделав большой крюк, чтобы не столкнуться лицом к лицу с нежданными гостями и дать им беспрепятственно пройти к буфету в сопровождении Дианоры. У Альдо не было никакого желания обмениваться притворными любезностями со своими злейшими врагами.

Американца Морозини обнаружил у лестницы. Тот поставил ногу на нижнюю ступеньку и замер в таком положении: казалось, он раздумывает, стоит ли подниматься. Ульрих выглядел мрачным, и Морозини поймал его тревожный взгляд. Но это не помешало князю решительно наброситься на переодетого гангстера.

– Пошли, – процедил он сквозь зубы. – Надо поговорить!

Альдо попытался вытащить американца из дома, но тот воспротивился:

– Не стоит выходить – есть местечко поудобнее...

Ульрих попросил одного из помощников заменить его, и «сообщники» один за другим пробрались в глубь безлюдного гардероба. Место было действительно спокойным, мирным, и шум бала проникал сюда сильно приглушенным толщей меховых шуб, накидок и прочих одежд. Отойдя достаточно далеко от входа, Морозини схватил гангстера за отвороты фрака.

– Ну, теперь мы наедине! Ваши объяснения!

– Не надо меня трясти. Я и так все скажу.

Он был раздосадован, но голос его не дрогнул, и Морозини отпустил его.

– Ну, я жду! Объясните, каким образом моя жена, которую вы якобы держите в плену, только что появилась в этом зале и весьма нарядно одетая?

Произнеся эти слова, Альдо вытащил портсигар, достал сигарету и постучал ею по золотой коробочке, прежде чем прикурить. Ульрих кашлянул.

– Не найдется ли и для меня сигаретки? Я уже несколько часов не курил...

– Дам, когда ответите.

– Ну, это не сложно. Я говорил вам, что не особенно доверяю Сигизмунду, и с тех пор, как старик более или менее отошел от дел, остерегаюсь всех. Вот я и решил позаботиться немного о себе самом. Поскольку мне поручили следить за вами, мне пришло на ум немного вас пошантажировать и получить благодаря вам побольше барыша. Я и сказал, что похитил вашу жену. И вроде бы сработало: вы поверили...

– Это вам показалось, что сработало! Если уж хотите знать все, я чуть не сказал вам: «Оставьте ее себе». Но не станем отвлекаться. Я видел, что она пришла вместе с Солманскими. Как это могло получиться?

– Понятия не имею. Когда я их увидел, мне показалось – потолок рухнул мне на голову!

– А они вас видели?

– Нет, я поспешил испариться. Значит, теперь вы не станете помогать мне получить то, что там? – добавил он, выразительно глянув на потолок.

– Нет... но, возможно, я предложу вам компенсацию...

Тусклый взгляд гангстера чуть оживился.

– Это как?

– В сейфе отеля, где я остановился, хранится очень красивое рубиновое ожерелье, которое я привез, чтобы обменять на камень, купленный Кледерманом у вашего друга Сарони...

– Вот идиот этот Сарони! Надо же – решиться действовать в одиночку!

– А вы-то чем лучше, мой мальчик? Но я предлагаю вам достойно выпутаться из этой истории да еще получить награду в виде моего ожерелья, если с вашей помощью мне удастся поймать банду. Прежде всего – зачем Солманские явились сюда сегодня вечером?

– Клянусь, не знаю! Но не так уж трудно догадаться: хотят завладеть рубином. Теперь, когда вокруг него еще и целая куча бриллиантов, он стал еще краше...

– Просто смешно. Кледерман не дитя, тут у него наверняка полно полицейских в штатском.

– Я сказал только то, что думаю. А ваше ожерелье – оно стоящее?

– Я только что объяснил вам, что привез его, чтобы обменять на камень. Оно стоит не меньше ста тысяч долларов.

– Да, но его нет сейчас с вами. Где гарантия, что я получу его, если помогу вам?

– Мое слово! Я никогда не давал его зря, и готов убить каждого, кто меня в этом заподозрит! Вот что я хочу знать...

Звук выстрела не дал князю закончить фразу. Почти сразу же после хлопка в зале поднялся страшный шум, все разом закричали. Двое мужчин в гардеробе застыли и переглянулись.

– Там стреляли, – сказал Ульрих.

– Пойду посмотрю. Оставайтесь здесь, я скоро вернусь.

Альдо вбежал в зал и с большим трудом принялся продираться сквозь толпу, сгрудившуюся у одного из буфетов с прохладительными напитками. Трое слуг пытались сдержать любопытных. От того, что князь увидел, добравшись до цели, у него перехватило дыхание – на полу лицом вниз лежала Дианора, и из раны на ее спине струилась кровь! Несколько человек склонились над ней, а муж, с искаженным болью лицом, поддерживал ее голову.

– Господи! – выдохнул Альдо. – Кто это сделал?

Кто-то, он не разглядел кто, ответил ему:

– Стреляли снаружи, через окно. Какой ужас!

Тем временем один из официантов, объявив, что он из полиции, взял дело в свои руки, и никто не стал ему возражать. И начал он с того, что попросил разойтись тех, кто склонился над телом. Среди них была и Анелька, и Альдо невольно оказался лицом к лицу с ней.

– Ну и ну! – воскликнула она, нимало не смутившись. – Вот и вы! Откуда вы взялись?

– Это мне следовало бы спросить, что вы здесь делаете?

– Почему бы мне не быть на балу, если и вы здесь?

– Помолчите-ка немного, – приказал полицейский. – Не место и не время спорить. И, кстати, кто вы такие?

Альдо назвал свое имя, а заодно и имя своей жены, но той захотелось кое-что прибавить:

– Вам следует спросить моего драгоценного муженька, где он находился в то время, когда стреляли в госпожу Кледерман. Очень странно, но его не было в зале!

– На что это вы намекаете? – загремел Альдо, испытывая жгучее желание хлестнуть как следует по наглой физиономии.

– Я ни на что не намекаю. Я говорю, что вы вполне можете оказаться убийцей. Разве у вас не было оснований разделаться с ней? Прежде всего – затем, чтобы завладеть ожерельем, вернее, большим центральным рубином. Она же не согласилась уступить вам камень, когда вы заходили к ней дней десять назад?

Альдо в изумлении смотрел на молодую фурию. Откуда, черт побери, ей это известно? Неужели Солманский держит шпиона в самом доме Кледермана?

– Когда дама приглашает меня на чашку чая, мне случается принять приглашение. Что же до вас... припомните, чью фамилию носите, и не ведите себя, как уличная девка!

– На чашку чая? Правда? Вы имели обыкновение попивать чаек, когда были ее любовником?

Полицейский больше не старался прекратить ставший для него столь интересным диалог. Однако при последнем слове, выкрикнутом молодой женщиной, Кледерман встал, оставив безжизненное тело успевшему приехать врачу, и шагнул к чете Морозини. В его мрачном взгляде отчаяние уступило место гневному недоумению.

– Вы были ее любовником?! Вы?! Вы, которому...

– Я был им еще в то время, когда Дианора была графиней Вендрамин, и нас разлучила война. Окончательно, – пояснил Альдо.

– Могу это засвидетельствовать! – закричал Адальбер, вставая рядом с другом. – Вам не в чем его упрекнуть, Кледерман. Ни его, ни вашу жену! Дело в том, что мадам... мадам Морозини затаила злобу на своего мужа, когда он подал прошение об аннулировании их брака. Она что угодно скажет, лишь бы навредить ему!

– Сразу видно, что вы его дружок, – еще более ядовито, чем всегда, бросила Анелька. – Тем более что вы тоже охотились за рубином, да-да, вы тоже! Ну, и ваше ценное свидетельство...

– За рубином? Каким еще рубином? – вмешался полицейский.

– Вот этим, посмотрите, – ответил банкир, возвращаясь к телу жены. – О-о...

Бросившись на колени, он откинул рассыпавшиеся волосы убитой, обнажив шею. Потом при помощи доктора с бесконечной осторожностью перевернул тело: ожерелье исчезло!

– Мою жену убили, чтобы украсть его! – загремел банкир в бешенстве. – Я требую найти убийцу, требую найти вора!

– Это не так уж сложно, – прошипела Анелька. – Они оба перед вами. Один убил, а другой воспользовался суматохой, чтобы украсть ожерелье.

– Если вы намекаете на меня, – буркнул Видаль-Пеликорн, – то я был в это время в гостиной, где идет игра. А вот вы были совсем рядом, вы... или ваш брат? Кстати, где он?

– Он только что был здесь, но моя невестка очень впечатлительна, ей стало дурно, и ему пришлось ее увести.

– Сейчас мы в этом удостоверимся, – снова вмешался полицейский. – Но прежде, господа, с вашего разрешения я должен обыскать вас.

Альдо и Адальбер с превеликой любезностью позволили это сделать, и, естественно, ничего не было обнаружено.

– На вашем месте, – насмешливо посоветовал полицейскому Морозини, – я бы поторопился проверить, как себя чувствует графиня Солманская, и тщательно пошарил бы в карманах ее супруга.

– Сию минуту это и сделаю. Однако вы так и не сказали мне, где были в момент, когда стреляли в госпожу Кледерман.

– Очень просто, инспектор, он был со мной!

На глазах изумленного Альдо из-за колонны появилась Лиза. Она подошла к отцу и нежно взяла его за руку.

– Ты? – удивился тот. – А мне казалось, ты не хочешь быть на вечере...

– Я передумала. Я спускалась по лестнице, чтобы сделать вам сюрприз и поцеловать Дианору, когда увидела Альдо... то есть, хочу сказать, князя Морозини. Он выходил из зала с явным намерением покурить на свежем воздухе. Я удивилась, встретив его, и очень обрадовалась, ведь мы старые друзья. И мы вышли вместе...

– Вы были в саду и ничего не заметили? – проворчал полицейский.

– Мы вышли из другой двери. А теперь, прошу вас, инспектор, отпустите этих господ. Они не имеют никакого отношения к убийству.

– Прежде чем отпустить, я должен допросить их: может быть, они что-то заметили. А вот и мои люди, – добавил инспектор, показывая на входившую в зал группу полицейских.

– Поймите же, с моим отцом надо обращаться бережно, мы хотели бы побыть одни, и уж во всяком случае, не стоит оставлять тело его супруги на этом пыльном паркете!

Тон Лизы звучал строго. Инспектор сразу же уступил.

– Госпожу Кледерман сейчас отнесут в ее спальню, и вы сможете позаботиться о ней... А я займусь остальным. Господа, – прибавил он, обращаясь к Альдо и Адальберу, – прошу вас ненадолго задержаться, чтобы прояснить некоторые детали. И вас, сударыня, тоже... Где же она? – воскликнул инспектор, обнаружив, что Анельки поблизости нет.

– Сказала, что пойдет поискать брата, – объяснил один из официантов.

– Хорошо, подождем...

Двое полицейских хотели было поднять тело Дианоры, но несчастный муж воспротивился:

– Не трогайте ее! Я сам отнесу!

С силой, неожиданной для такого некрепкого с виду человека, банкир поднял безжизненное тело и твердым шагом направился к лестнице. Дочь собралась последовать за ним, но Альдо задержал девушку:

– Лиза! Я хотел бы поговорить с вами...

Она попыталась улыбнуться ему.

– Я знаю все, что вы хотите мне сказать, Альдо! Сейчас не время. Увидимся позже. Сейчас я нужна ему.

С болью в сердце Морозини следил за тоненькой белой фигуркой, удалявшейся вслед за свисавшим из рук Кледермана черным бархатным шлейфом. Инспектор вернулся к Морозини.

– Вы давно знакомы с фрейлейн Кледерман?

– Несколько лет, но какое-то время мы не виделись. Я очень обрадовался, встретив ее здесь сегодня.

Этот полицейский, конечно, даже и представить себе не мог, до какой степени обрадовался Альдо появлению Лизы! Он заговорил снова:

– Ваша жена, кажется, не собирается возвращаться. Пойду поищу ее.

Альдо не рискнул идти вместе с инспектором. У дверей полицейские записывали имена гостей, выслушивали их заверения о том, что им нечего сообщить следствию, после чего отпускали домой. Те, кого еще предстояло допросить, образовали длинную очередь, которая потихоньку рассасывалась. Альдо предложил другу закурить, сам взял сигарету. Говорить было невозможно – вокруг толпились полицейские. Наконец вернулся инспектор в самом мрачном расположении духа.

– Никого! Я никого не нашел! В вестибюле мне сказали, что дама в платье с черными блестками только что взяла свое манто. Что же до ее невестки, не знаю, насколько плохо она себя почувствовала, но там же, в гардеробе, видели после выстрела очень красивого темноволосого молодого человека с дамой в небесно-голубом платье, которая плакала навзрыд, но отнюдь не собиралась упасть в обморок. Они удрали так, словно за ними гнался сам дьявол.

«И не без причины, – подумал Альдо. – Они унесли ожерелье, которое Сигизмунд или сама Анелька ухитрились стащить...» Однако делиться догадками, которые только усилили бы подозрительность полицейских, поостерегся. Впрочем, ему не удалось избежать новых вопросов. Инспектор вытащил блокнот:

– Ладно. Так или иначе, они – члены вашей семьи. Сообщите адреса!

– Единственный известный мне адрес моего шурина, которого я, впрочем, своим родственником не считаю, это дворец Солманских в Варшаве. Его жена – американка, и, насколько я знаю, за океаном они обитают в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде. Что же до... «моей жены»... Палаццо Морозини в Венеции!

Полицейский густо покраснел:

– Не издевайтесь надо мной! Мне нужен ваш здешний адрес!

– Мой? Отель «Бор-о-Лак», – спокойно, почти сладко сказал Альдо. – Но не подумайте, что они тоже остановились там. Мне неизвестно, где они живут.

– Вы хотите, чтобы я поверил, будто ваша жена поселилась не с вами?

– Вам придется поверить, потому что это правда. Вы только что имели случай заметить, какие нежные отношения нас связывают. И я был страшно удивлен, увидев ее здесь: я полагал, что она отдыхает на озерах в Италии вместе с кузиной...

– Мы их разыщем. У них здесь есть знакомые?

– Понятия не имею. Мои собственные знакомства в Цюрихе ограничиваются семьей Кледерман.

– Отлично. Можете отправляться в отель, но, наверное, мы еще встретимся. Никуда не уезжайте без моего разрешения!

– Можем мы попрощаться с фрейлейн Кледерман, прежде чем уйти?

– Нет.

Друзья приняли это к сведению и отправились в гардероб. Ульрих сам подал Морозини пальто.

– Вы знаете, где живет эта шайка? – шепотом спросил у него князь.

– Да. Через час я приду к вам.

Полураскаявшийся гангстер сдержал слово. Часом позже он постучал в дверь номера, где Морозини с Видаль-Пеликорном ожидали его, предупредив ночного портье, что к ним явится гость, и предусмотрительно заказав бутылку виски. Открывшему дверь Альдо показалось, что Ульрих сейчас упадет без чувств к нему на руки: и обычно-то не отличавшийся здоровым цветом лица, он был бледен до синевы, даже губы побелели. Указав ему на кресло, князь протянул гангстеру полный стакан виски, который тот проглотил одним духом.

– Отлично! – заметил Адальбер. – Вообще-то чистое виски двадцатилетней выдержки заслуживает лучшего обращения.

– Следующий стакан обещаю смаковать как положено, – вяло улыбнулся гость. – Клянусь, мне это было просто необходимо.

– Если я правильно понял, вас не поставили в известность о том, что должно было произойти у Кледерманов?

– Ни в коей мере. Я даже не знал, что Солманские туда заявятся. А уж убийство!..

– Вы казались мне менее чувствительным, когда мы встречались в Везине, – сказал Альдо.

– В ту ночь я ведь никого не убил, правда? Понимаете, я вообще убиваю, только защищаясь, и терпеть не могу убивать задаром.

– Задаром? – усмехнулся Адальбер. – Ишь куда хватил! Задаром! А ожерелье, которое стоит, возможно, два или три миллиона? Ведь это ваши друзья его стянули!

– Кончайте обмен любезностями! – приказал Альдо. – Перейдем к делу. Вы сказали, что знаете, где они находятся? Так? Значит, пейте второй стакан и ведите нас туда!

– Эй, минутку! А колье, что вы мне обещали? Я хотел бы на него посмотреть.

– Оно в сейфе отеля. Отдам вам, когда вернемся. Повторяю: я дал вам слово!

Ульрих на мгновение встретился глазами со стальным взглядом князя-антиквара.

– О'кей. Когда вернемся. А пока мой вам совет – прихватите пушки.

– Будьте спокойны! Мы знаем, с кем имеем дело, – сказал Адальбер, извлекая из кармана внушительных размеров револьвер.

Вернувшись с приема в отель, они с Альдо первым делом сменили вечерние костюмы на более подходящую для ночных прогулок одежду.

– Поехали?

Втиснувшись в «Амилькар» Адальбера, трое мужчин направились к южному берегу озера.

– Это далеко? – спросил Альдо.

– Километра четыре... если знаете местность, между Воллишофеном и Кильшбергом...

– Что меня удивляет, так это то, насколько вы сами хорошо знаете Цюрих и его окрестности, – отозвался Альдо.

– Моя семья родом отсюда. Ульрих ведь не американское имя. А моя фамилия – Фридберг...

– Да что вы говорите!

Часы на церкви Кильшберга пробили три, когда машина добралась до въезда в городок. Неожиданно ноздри путешественников защекотал очень приятный запах.

– Это же шоколад! – принюхавшись, сказал Адальбер.

– В сотне метров – фабрика Линдта и Шпрюнгли, – объяснил Ульрих. – Но глядите: вот дом, который вы ищете, – добавил он, указывая на прелестное старинное шале на берегу озера. Свет луны позволял рассмотреть роспись на стенах во всей красе.

Дом был окружен прекрасным садом. Адальбер окинул шале беглым взглядом, после чего отправился припарковать свою достаточно шумную машину подальше от него. Вернулся он пешком, и какое-то время все трое молча смотрели на дом с закрытыми ставнями: казалось, все внутри спали.

– Любопытно! – нарушил молчание Ульрих. – Они не могли вернуться задолго до нашего приезда, и все трое вроде бы не из тех, кто ложится спать с заходом солнца...

– Так или иначе, – прервал его рассуждения Морозини, – я приехал сюда не для того, чтобы любоваться старинным домом. Лучший способ узнать, что там происходит, – войти и посмотреть. Кто-нибудь из вас сумеет открыть дверь?

Адальбер вместо ответа вынул из кармана связку каких-то металлических предметов, поднялся на ступеньки крыльца и наклонился к замочной скважине. Альдо не сводил с друга восхищенного взгляда: тот во всей красе продемонстрировал свои тайные способности – за несколько секунд совершенно бесшумно открыл дверь, на вид казавшуюся неприступной.

– Можно заходить, – прошептал он.

Доверив Ульриху электрический фонарик, мужчины двинулись вдоль длинного выложенного плитками коридора, выходившего в просторную комнату с камином, в котором светились догорающие головешки. Напротив, судя по запаху кислой капусты, размещалась кухня, а в глубине коридора виднелась красивая лестница с деревянными резными перилами: она вела на верхние этажи, становившиеся чем выше, тем теснее из-за сужавшейся к коньку двускатной крыши. Не выпуская из рук оружия, непрошеные гости осмотрели первый этаж, затем с бесконечными предосторожностями стали подниматься по лестнице, покрытой ковровой дорожкой. На втором этаже оказалось четыре комнаты – нигде ни души. На третьем – та же картина. И повсюду они находили следы поспешных сборов в дорогу.

– Никого! – вздохнул Адальбер. – Успели смыться.

– Лучшее доказательство того, что ожерелье у них, – проворчал Морозини. – Испугались, что полиция их накроет.

– Полиции пришлось бы долго их искать, – возразил Ульрих. – Цюрих – большой город, а окрестности еще обширнее.

– Он прав, – признал Альдо. – Но к чему же тогда такое стремительное бегство? И в каком направлении они уехали?

– А почему бы не к тебе? Твоей дражайшей супруге так хотелось, чтобы тебя арестовали! Возможно, она привезет ожерелье – с рубином или без него – в твой собственный дом, чтобы, когда ты вернешься, навести на тебя полицию.

– Она на такое способна, – задумчиво проговорил Альдо. – Может быть, и правда мне лучше побыстрее отправиться в Венецию?

– Не забудь, что сказал бравый инспектор: нам нельзя покидать Цюрих вплоть до его новых распоряжений!

В этот момент к друзьям подошел Ульрих, отлучившийся, чтобы повнимательнее осмотреть кухню.

– Пойдите взгляните! Я слышал шум в подвале. Кто-то там стонет... или хрипит... Можно спуститься через люк...

Из осторожности решили, что первым пойдет Ульрих, поскольку он хорошо знает дом. Альдо и Адальбер спускались следом. Гангстер, очутившись внизу, сразу же включил свет. Открывшееся им зрелище заставило всех троих в ужасе попятиться: на полу лежал человек, чье тело представляло собой одну сплошную рану и носило следы ожогов. Распухшее, кровоточащее лицо было почти неузнаваемо, но друзья без всяких колебаний определили: это Вонг! Альдо опустился на колени рядом с несчастным, не понимая, с чего начать, как помочь ему...

– Господи! – шептал он. – Ну и отделали его эти подлецы! И за что?

Ульрих, который становился все полезнее в этой экспедиции, уже отыскал графин с водой, стакан, чистые тряпки и даже бутылку коньяка.

– Я знаю, – сказал он, – что их навязчивой идеей, кроме рубина, было узнать, где находится какой-то Симон Аронов. Но я совершенно не представляю, откуда здесь взялся этот человек...

– С виллы, расположенной в трех или четырех километрах отсюда, – ответил Адальбер. – Я ездил туда, хотел с ним повидаться, но никого не застал. Неудивительно! Одна из соседок даже сказала, что видела, как Вонг уехал однажды вечером на такси с чемоданом.

– Она видела кого-то, но наверняка не Вонга, – откликнулся Альдо, пытаясь смыть кровь с изуродованного лица. – Сам понимаешь, соседей вряд ли приглашали понаблюдать за похищением!

– Как он?

– Дайте я посмотрю, – предложил Ульрих. – В моей... моем деле часто приходится сталкиваться с разными ранениями, а потом... я отчасти медик...

– Нужно вызвать «Скорую помощь» и отвезти его в больницу, – сказал Альдо. – В Швейцарии они на каждом шагу.

Но американец покачал головой.

– Бесполезно. Он умирает. Все, что можно попытаться сделать, – попробовать привести его хоть ненадолго в чувство на случай, если он захочет что-то вам сказать.

С бесконечной осторожностью, странной для человека, посвятившего свою жизнь насилию, он обмыл рот, черный от запекшейся крови, и заставил умирающего проглотить немного коньяка. Должно быть, спиртное обожгло раненому рот, потому что он слабо застонал, но все-таки открыл глаза. И, видимо, узнал встревоженного Альдо, склонившегося к нему. Попытался поднять руку – князь взял ее в свои.

– Быстрее! – прохрипел Вонг. – Надо спешить!

– Куда вы хотите, чтобы мы поехали?

– В Вар... Варшаву... Хозяин!.. Они знают... знают, где он!..

– Вы им сказали?!

В угасавших глазах зажегся огонек: гордость корейца была задета.

– Вонг... не заговорил... Но они знают... Предатель... Вюрмли... Он ждет их т-там...

Произнеся эти слова, он испустил последний вздох. Голова верного слуги чуть дрогнула. Альдо поднял на американца вопрошающий взгляд.

– Да. Все кончено, – подтвердил тот. – И что вы теперь станете делать? Заявите в полицию?

– Конечно, нет! – ответил Адальбер. – От полиции нам лучше держаться подальше, пока действует наша подписка о невыезде. Вот уберемся отсюда, тогда и известим ее.

– Мудрое решение! А теперь что будем делать? Лично мне не хотелось бы застревать здесь надолго...

– Вас можно понять, – вздохнул Морозини. – Я предлагаю вернуться с нами в отель, дождаться там часа, когда можно будет открыть сейф, и я отдам вам то, что обещал. Потом мы расстанемся.

– Минутку! – вмешался Адальбер. – А не знаете ли вы случайно, кто такой этот Вюрмли, о котором только что упомянул Вонг?

– Понятия не имею.

– Зато я знаю, кто это! – сказал Альдо. – А теперь – уходим, и видит Бог, я очень сожалею, что мы не можем похоронить как подобает такого преданного человека, каким был Вонг. Просто чудовищно – бросить его здесь!

– Да, – откликнулся Адальбер, – но поступить по-другому было бы опасно!

Уже в восемь утра Видаль-Пеликорн и Морозини катили прочь из Цюриха по дороге, ведущей к озеру Констанс. Ульрих отбыл в неизвестном направлении, унося в кармане великолепное ожерелье Джулии Фарнезе вместе с подписанным Альдо свидетельством о покупке, составленным, чтобы избавить гангстера от возможных неприятностей. Друзья наспех собрали вещи, и пока Альдо сочинял Лизе записку, где объяснял, что они уезжают на поиски воров, а вероятнее всего – и убийц Дианоры, Адальбер готовил машину к дальней дороге. Он подсчитал, что, сменяя друг друга за рулем, они вполне могут оказаться в Варшаве раньше Сигизмунда.

– Отсюда до Польши, должно быть, тысяча двести – тысяча триста километров. Это не так уж страшно, и, если ты чувствуешь, что можешь...

– Еще как могу! Мне нужны головы Солманских! Либо они, либо я...

– Мог бы сказать – «либо мы», я ведь не намерен стоять в стороне! Да, кстати, ты говорил, что знаешь, кто такой Вюрмли?

– Да. И ты его знаешь, только забыл имя: тот самый тип из банка, который служил связным между нами и Ароновым.

– Не может быть! Такой надежный человек!

– Ну, значит, он перестал быть надежным! Деньги творят чудеса, а у Солманских денег хватает. Не знаю, как они узнали про этого Ганса Вюрмли, но раз Вонг утверждает, что он предатель, у нас нет оснований ему не верить. Им мы займемся позже. Сердце мне подсказывает, что в Варшаве нас ждет развязка – хорошая или дурная, будет видно...

Адальбер покачал головой и ничего не ответил. В этих краях дорога была плохая и требовала внимания. Когда они миновали особенно трудный участок, Альдо усмехнулся:

– Ты надеешься довезти меня в приличном виде?

– Поскольку мы будем вести по очереди, тебе остается только пенять на себя самого, если что-то случится. Но постарайся не сломать мою машину, я ею дорожу. Это истинное чудо!

И чтобы доказать исключительные качества своего «Амилькара», Адальбер изо всех сил нажал на акселератор. Автомобиль полетел вперед как стрела...

Глава 12

Последнее пристанище

На следующий день, ближе к вечеру, Альдо остановил машину у гостиницы «Европейская» в Варшаве. Цвет покрытого пылью и грязью «Амилькара» стал неразличимым, но он вел себя мужественно – на всем долгом пути через Мюнхен, Прагу, Бреслау и Лодзь всего два раза лопнули шины! Альдо и Адальбер тоже выглядели не слишком-то свежими: часть пути их сопровождал дождь. Они приехали измученные, разбитые, поспать удавалось лишь урывками в, казалось, обезумевшем автомобиле, который летел по дороге, даже не стараясь уберечь от тряски своих пассажиров. Силы друзей поддерживала упорная надежда опередить врага, зависевшего от не всегда согласованных расписаний поездов.

Одна забота неотступно терзала Альдо: ему предстоит без проводника найти дорогу в подвалах и подземных ходах еврейского квартала, дорогу, которая вела в тайное убежище Хромого. Не подведет ли его обычно такая надежная память? Ведь прошло уже два года... Мозг буравила еще одна мучительная мысль: похоже, Солманским тоже известен этот путь. Едва приехав, Морозини порывался немедленно отправиться в еврейский квартал, но Адальбер был непреклонен: в таком возбужденном состоянии Альдо ничего толком не сумеет добиться. Так что прежде всего – душ, еда и короткий отдых, хотя бы до наступления темноты.

– Напоминаю тебе, что мне придется взламывать дверь дома, стоящего посреди живущего бурной жизнью квартала. Меня просто-напросто арестуют! И потом, может быть, и нет нужды в такой спешке?..

– Уверен, что есть! Ладно, согласен на душ и на то, чтобы что-нибудь перекусить, но отоспимся мы позже. Подумай, ведь я не уверен, что найду дорогу. И как нам быть, если я заблужусь?

– Почему бы не поднять восстание? В конце концов, Симон – еврей, а мы будем посреди гетто. Его единоверцы, возможно, поднимутся...

– Ты и правда так думаешь? Здесь еще свежа память о русских сапогах, евреи здесь пугливы и не выносят шума... Ладно, там посмотрим. А пока давай поторопимся!

Расположившись в огромных номерах, друзья позволили себе понежиться в горячей ванне, после которой Альдо пришлось встать под ледяной душ, потому что он едва не уснул. Затем они принялись поглощать яства, в изобилии стоявшие на большом подносе. Традиционные закуски с копченой рыбой соседствовали с полным блюдом колдунов, сочных равиолей с мясной начинкой, которые Альдо по достоинству оценил еще в прошлый свой приезд. После чего, заботливо проверив оружие и пополнив запасы сигарет, Альдо с Адальбером облачились в непромокаемые плащи, сразу став похожими на близнецов – погода стояла уже холодная, день был серый и дождливый, – и пустились навстречу новому опасному приключению.

– Мы отправимся туда пешком! – решил Морозини. – Это не так уж далеко.

Надвинув каскетки на глаза, подняв воротники плащей, ссутулившись и засунув руки поглубже в карманы, друзья вышли под моросящий дождик, очень напоминавший бретонский, впрочем, не останавливавший жизни города и не умалявший его красоты. Адальбер, никогда прежде не бывавший в Варшаве, восхищался домами и дворцами Северного Рима. Его очаровала рыночная площадь, окружающие ее ренессансные дома с длинными наклонными крышами, а особенно – знаменитая таверна Фукье, о которой Альдо в нескольких словах успел ему рассказать.

– Если мы выберемся отсюда живыми и если нам не придется улепетывать со всех ног, – прибавил он, – мы задержимся здесь на два-три дня, и я обещаю тебе лучшую в твоей жизни попойку у Фукье. У них есть вина, ведущие свое происхождение со времен крестовых походов, и я пил там сказочный токай...

– Может быть, с этого следовало начать? Стаканчик приговоренного... А так я рискую умереть в неведении!

– Ты что, пораженец? Только этого не хватало! Смотри, вот и вход в еврейский квартал, – указал он на башни, обозначавшие границу.

Темнело быстро, и в будках с окошками, где сидели мелкие табачные торговцы, одна за другой зажигались керосиновые лампы. Морозини без колебаний шагнул на главную, самую широкую, с проложенными по ней трамвайными рельсами улицу древнего квартала, но вскоре покинул ее, свернув в извилистый переулок, запомнившийся ему благодаря своему сходству с расщелиной между двух скал и еще – из-за лавки старьевщика в самом его начале. До сих пор все шло хорошо: он знал, что этот переулок выведет их на небольшую площадь с фонтаном, на которой стоит дом покойного Эли Амшеля – именно в его подвале был скрыт вход в подземелья.

Дом действительно оказался перед ними, немой и черный, с истертыми ступенями и маленькой нишей «мезузы», к которой каждый еврей должен был прикоснуться, входя в жилище.

– Будем надеяться, что дверь не станет серьезным препятствием и мы сможем войти, не привлекая к себе внимания! – пробормотал Видаль-Пеликорн. – Вокруг не видно ни души: момент самый подходящий.

– Так или иначе, а войти надо. Ничего страшного, если придется применить силу! Нас примут за полицейских, только и всего.

Но дверь не доставила им лишних хлопот, легко отворившись под ловкими пальцами археолога. Двое мужчин вошли в узкую темную прихожую, тщательно закрыли за собой дверь и прошли в большую комнату первого этажа, которая производила впечатление очень приветливой, когда Морозини был здесь в прошлый раз, – с большими книжными шкафами, обитыми штофом креслами, а главное, квадратной печкой, распространявшей тогда уютное тепло. На сей раз ничего подобного они не увидели. Здесь не было ни души – весь дом казался заброшенным. Холодно, сыро, пахнет плесенью, везде паутина; гостей встретил только шорох лапок разбегающихся мышей. Никто не сменил здесь несчастного Эли Амшеля, убитого Солманскими.

Электричество не работало, но его заменили мощные карманные фонари Альдо и Адальбера.

– Лучше бы нам, – предложил Адальбер, – зажигать только один, чтобы экономить батарейки, ты ведь говорил, что придется довольно долго двигаться под землей...

– Может быть, мы даже сумеем сэкономить обе батарейки. Там в углу были керосиновые лампы, они давали вполне приличный свет.

Он без труда обнаружил эти лампы, они так и стояли на старом сундуке. Взяв одну, с полным резервуаром, он зажег ее и протянул Адальберу:

– Держи! А я подниму люк.

Убрав старый, потертый ковер, он ухватился за железное кольцо, и им открылась ведущая в подвал лестница.

– До сих пор я не ошибался, – вздохнул Альдо. – Будем надеяться, что так пойдет и дальше и я вспомню, какую из этажерок с бутылками двигал Амшель...

Он остановился, пораженный: этажерку вместе со стеной, к которой она была прикреплена, кто-то уже привел в движение, проход был открыт. Кто-то прошел здесь, может быть, совсем недавно и, опасаясь, что не сможет справиться с механизмом с другой стороны, предпочел оставить проход открытым. Друзья переглянулись и одним и тем же движением схватились за оружие. Теперь им придется двигаться, словно по минному полю, и нельзя допустить, чтобы их застали врасплох...

– Раз так, – прошептал Адальбер, – я оставляю лампу здесь, с фонарем мне будет удобнее, и к тому же, если в нас будут стрелять, с ним мы не вспыхнем.

Альдо молча кивнул, и подземное путешествие началось. Он волновался еще сильнее, чем перед тем, как открыть люк. Может быть, в эту самую минуту Симону Аронову грозит смертельная опасность. Морозини не имел права на ошибку.

– Постарайся расслабиться, – тихонько посоветовал Адальбер. – Если ты будешь слишком волноваться, мы можем заблудиться...

Увы, это было более чем вероятно! Перед ними открылся ряд коридоров, одни – с выложенным старым кирпичом полом, другие – с утоптанным земляным. Альдо помнил, что шел тогда вслед за человеком в круглой шапочке более или менее прямо. С некоторым облегчением он увидел перед собой полуосыпавшийся стрельчатый свод, вид которого также запечатлелся в его памяти. Еще он помнил, что шли они довольно долго, но, оказавшись перед развилкой, Альдо вынужден был остановиться, и сердце у него тоскливо защемило. Надо свернуть вправо или влево, или продолжать двигаться прямо? Боковые коридоры лишь слегка отклонялись от среднего, а в тот раз его вел проводник...

– Останемся в среднем коридоре, – предложил Адальбер, – и пройдем еще немного. Если тебе покажется, что мы ошиблись, вернемся назад и попробуем другой.

Они продолжили путь, и Альдо вскоре понял, что это не та дорога. Сейчас коридор уходил вниз, а ему казалось, будто он припоминает, что тогда они, скорее, поднимались вверх. И друзья вернулись к развилке.

– Ну а теперь что? – шепнул Адальбер. – Какой ты выбираешь?

– Нам надо найти низкую дверь... С правой стороны. Это была первая дверь, которую мы видели после длинного промежутка...

И правда, если поначалу по обе стороны им попадалось множество дверей, то забранных решетками, то закрытых деревянными створками, за которыми располагались подвалы частных домов, позже, как помнил Альдо, они шли длинным глухим коридором.

– Это старая дверь на железных петлях, ключ от нее был у Амшеля. Если мы ее и найдем, открыть будет нелегко.

– Предоставь мне об этом судить!

Они пошли дальше, стараясь двигаться как можно быстрее. Сердце Альдо, стесненное ужасным предчувствием, тяжело колотилось в груди. И вдруг кто-то вышел, вернее, выскочил из бокового прохода. Это был рыжий бородатый еврей со свисавшими из-под грязной ермолки пейсами. Почти наткнувшись на двоих мужчин, он вскрикнул от ужаса.

– Не пугайтесь, – сказал ему Альдо по-немецки. – Мы не причиним вам никакого зла...

Но тот покачал головой. Он не понял ни слова, из его глаз не уходило выражение испуга и недоверия.

– Мне очень жаль, – произнес Адальбер на своем родном языке, – но мы не говорим по-польски...

Бородатое лицо выразило сильнейшее облегчение.

– Я... говорю по-французски! – заявил он. – Что вы здесь ищете?

– Друга, – без колебаний ответил Альдо. – Мы думаем, что он в опасности, и хотим ему помочь...

В тот же самый миг до них донесся приглушенный расстоянием, но явственно различимый отголосок болезненного стона. Человек рванулся, словно его стегнули кнутом.

– Мне надо привести помощь! Пропустите меня!

Но Альдо схватил его за ворот длинного сюртука.

– Помощь для кого?.. Его случайно зовут не Симон Аронов?

– Я не знаю его имени, но это – брат...

– Тот, кого мы ищем, для нас – тоже брат. Его убежище напоминает часовню...

И снова до них донесся крик боли. Альдо посильнее встряхнул своего пленника.

– Будешь ты говорить? Да или нет? Скажи нам, кому ты собирался привести помощь?

– Вы... вы – враги... и вы тоже!

– Нет. Клянусь собственной жизнью и Богом, которому поклоняюсь, что мы – друзья Симона. Мы пришли, чтобы помочь ему, но я не могу найти дорогу.

Остаток недоверия еще не исчез из взгляда еврея, но он уже понял, что неожиданно выпавший ему шанс следует использовать.

– От... отпустите меня! – прохрипел он. – Я... отведу вас.

Его немедленно поставили на ноги.

– Идите сюда, – сказал он, ныряя в тот самый коридор, из которого вышел.

Альдо ухватил его за полу.

– Это не та дорога. Здесь я никогда не ходил.

– Здесь две дороги, и эта короче. Мне приходится вам верить. Вы могли бы отплатить мне тем же...

Крик боли продолжал звучать.

– Пошли, – решился Адальбер. – Мы пойдем за тобой, но попробуй только споткнуться!

Метров через сто в стене внезапно открылся проем, и они вошли в заваленный обломками подвал; Альдо вспомнил, что он уже видел его прежде. Теперь незнакомец указал на железную лестницу, скрытую грудой развалин. Она вела к двери, тоже железной и очень старой, видимо, сохранившейся со времен древних королей. Дверь была открыта. Крик, доносившийся из-за нее, превратился в непрекращающийся стон. Не обращая больше никакого внимания на проводника, который воспользовался этим, чтобы раствориться во тьме, Альдо и Адальбер, охваченные лихорадочным волнением, ринулись вверх по небольшой, покрытой пурпурным ковром лестнице, оказавшейся за дверью. Там никого не было. Никого не было и в коротком коридоре, открывшемся впереди: негодяи были слишком уверены в том, что никто их не потревожит! Но от зрелища, которое открылось Морозини и Видаль-Пеликорну, волосы у них на головах встали дыбом: на большом мраморном столе с бронзовыми ножками, освещенном горевшими в семисвечнике свечами, был распростерт Симон Аронов, совершенно нагой. Его руки и ноги были с невероятной жестокостью привязаны к ножкам стола, больную ногу снова перебили, и она лежала, согнувшись страшным углом. Над несчастным склонились двое: незнакомый гигант, вооруженный раскаленными на жаровне щипцами, рвал в клочья тело Симона, а Сигизмунд, обезумевший от садистской радости, приплясывал, без конца твердя один и тот же вопрос:

– Где пектораль? Где пектораль?..

Содержимое книжных шкафов было выброшено на пол, должно быть, в них основательно порылись, а в высоком кресле черного дерева, в кресле Хромого, неподвижно восседал старый Солманский – с горящими глазами, вытянув шею, одной рукой судорожно вцепившись в ожерелье Дианоры. Стоявший рядом с ним еще один незнакомец смотрел на все это и смеялся.

– Говори! – каркал граф. – Говори, старый черт! А потом тебе позволят умереть.

Два выстрела грянули одновременно: Сигизмунд, чей лоб пробила пуля Альдо, и палач, голова которого разлетелась на части от выстрела Адальбера, умерли, даже не успев понять, что произошло. Парализованный старик Солманский только и мог что закричать от ужаса: Альдо держал его под прицелом. Видаль-Пеликорн тем временем застрелил человека, которого все это так забавляло, после чего бросился к измученному пытками Симону. Тело Хромого представляло сплошное месиво, но все же он был в сознании. Послышался его слабый, шелестящий, хотя все еще властный голос:

– Не убивайте его, Морозини! Еще не время!

– Как скажете, друг мой. Хотя убить его означало бы всего лишь отправить его туда, где ему и следовало бы находиться: разве он не умер в Лондоне несколько месяцев тому назад?

Потом, перестав насмехаться, он крикнул:

– Старая сволочь! Мне следовало пристрелить вас, еще когда вы оскверняли мой дом своим присутствием.

– И ты был бы неправ, – заметил Адальбер, безуспешно пытавшийся влить в рот Симона несколько капель воды. – Он заслуживает большего, чем пуля или скользящая петля на рассвете. Доверься мне, я об этом позабочусь...

– Всевышний уже позаботился об этом, – прошептал Симон. – Он больше не может ходить, его приспешники принесли его сюда. Он непременно хотел сам продемонстрировать мне, что рубин у него... как были уже у него сапфир... и алмаз.

– Ну, что до тех двух, – усмехнулся Видаль-Пеликорн, – он может их выбросить в помойное ведро: это всего лишь копии...

Он ожидал яростных протестов, но Солманский видел только одно: труп Сигизмунда с дырой посреди лба на красивом жестоком лице...

– Мой сын! – лепетал он. – Мой сын! Вы убили моего сына!

– Вы убили многих, и без малейшего раскаяния! – с отвращением бросил ему Морозини.

– Эти люди ничего для меня не значили. А его я любил...

– Да ну? Вам неведомы были никакие чувства, кроме ненависти... О, похоже, вы плачете?

В самом деле, по бледным, впалым щекам катились слезы, но они не растрогали Альдо. Он небрежно взял из рук Солманского ожерелье и подошел к Симону, которого Адальбер успел отвязать от стола. Но тот после такого долгого и мучительного истязания уже не в силах был пошевелиться. Альдо оглядел комнату.

– Есть здесь какая-нибудь кровать, куда можно было бы вас перенести?

– Да... но это бесполезно. Я хочу умереть... прямо здесь. Там, куда они меня бросили... где я молил Всевышнего избавить меня... Я оказался... сильнее... чем думал.

Друзья подсунули ему под голову подушку и прикрыли истерзанное тело шелковым халатом, который сорвали с него палачи. Альдо очень нежно взял Симона за руку.

– Мы вытащим вас отсюда... будем ухаживать за вами! Теперь опасности больше нет, и...

– Нет... Я хочу умереть... Я выполнил свою задачу, я слишком сильно страдаю. Вы тоже справились со своим делом, вы оба, и теперь вы должны довести его до конца.

– Вы хотите отдать нам пектораль?

– Да... чтобы вы прибавили к ней этот... великолепный рубин... но здесь ее нет. Я расскажу вам...

– Подождите минутку! – попросил Адальбер. – Дайте мне прикончить этого старого бандита. Не хотите же вы, чтобы он услышал то, что не смог вырвать у вас под пытками?

– Нет... хочу! Ему от этого станет только хуже, когда... вы установите здесь... бомбу замедленного действия, которую я всегда держу наготове на случай необходимости во всех своих резиденциях. Мы уйдем с ним вместе... и я увижу, может ли ненависть... продолжаться... в вечности.

– Вы хотите взорвать половину города? – в ужасе спросил Альдо.

– Нет... не пугайтесь!.. Над нами... чистое поле. Вы сами увидите, когда выйдете отсюда... через эту дверь!

Его рука приподнялась, указывая в глубину старой часовни, но тотчас упала, обессилевшая, на ладонь Альдо. Тот хотел было что-то сказать, но Хромой остановил его.

– Дайте мне договорить... Вы унесете это ожерелье... Вы поедете в Прагу: там покоится священная пектораль... в одной из могил еврейского кладбища... Дайте мне пить!.. Коньяку!.. Он там, в шкафу, справа.

Адальбер бросился к шкафу, наполнил стакан и с материнской заботливостью дал умирающему выпить несколько глотков.

Лицо Симона с заострившимся носом и смертельно бледными щеками чуть-чуть порозовело.

– Спасибо... На кладбище вы найдете могилу Мордехая Майзеля, который был у нас городским головой во времена императора Рудольфа. Там я ее зарыл после того, как... сбежал из своего богемского замка... Иегуда Лива поможет вам, когда вы все ему расскажете...

– Многое ему уже известно, – сказал Альдо, – и я хотел бы рассказать об этом вам. Мы следовали за вами почти по пятам и...

Огонек интереса загорелся в единственном голубом глазу Симона, когда-то таком ярком, а теперь почти выцветшем. Изорванные губы, прикрывавшие рот с выбитыми зубами, даже сложились в подобие улыбки.

– И правда... я так и не знаю, где... был рубин. Как вы его отыскали?.. Это станет моей последней радостью...

Не обращая больше внимания на старого Солманского, которого Адальбер на всякий случай прикрутил к креслу веревками, снятыми с его жертвы, Морозини рассказал обо всем, начиная с видения в севильской ночи и закончив убийством Дианоры. Аронов слушал его со страстью, казалось, действовавшей, словно исцеляющий бальзам, на его истерзанное тело.

– Значит, мой верный Вонг... умер? – произнес он. – Он был последним моим слугой, самым верным, после Эли Амшеля. Я... расстался с другими, когда мне пришлось скрываться... Что до вас обоих... я никогда не смогу отблагодарить вас... за все, что вы сделали. Благодаря вам священная пектораль вернется на землю Израиля... но, к несчастью, я больше не могу снабжать вас деньгами...

Каркающий голос Солманского словно рашпилем скребнул по нервам всех троих:

– Хорошо тебя обобрали, а, старый прохвост? Тот самый день, когда мой дорогой сын изловил Вюрмли и сделал его своим другом, был благословенным днем. Тебя разорили, загнали в угол, затравили, почти убили!

– Нечем гордиться, – с уничтожающим презрением бросил ему Морозини. – Ты умрешь и даже не увидишь пекторали. Ты потерял все.

– Осталась еще моя дочь... твоя жена, и, поверь мне, она всегда знает, что делает. Сейчас она в твоем доме и она носит ребенка, которому достанется твое имя, все твое состояние и которого ты даже не увидишь, потому что она отомстит за нас...

Альдо, пожав плечами, повернулся к нему спиной.

– Да? Ну, мы еще поглядим! Не слишком-то полагайся на эту утешительную мысль! Но... хорошо, что ты меня предупредил.

Затем он обратился к Симону:

– Кстати, о пражском раввине, могу ли я задать вам один вопрос?

– Я ни в чем не могу вам отказать... только спрашивайте побыстрее! Мне уже не терпится расстаться с этими лохмотьями кожи и обломками костей...

– Как получилось, что вы никогда не встречались, Иегуда Лива и вы? И тем не менее он знает о вас, как знает и о вашей миссии...

– Я не хотел обращаться к нему, чтобы не подвергать его опасности. Он слишком много значит для Израиля, потому что он, великий раввин, и есть настоящий хозяин пекторали. Теперь следует выполнять его приказания... А сейчас вы должны найти потайную дверь...

Симон хотел приподняться, но все кости у него были раздроблены, и он закричал от боли. Альдо с бесконечной нежностью обнял его и был награжден признательным взглядом.

– Черный бархатный занавес... между двумя книжными шкафами... Отдерните его, Адальбер!

– Там за ним глухая стена, – исполнив приказание, сказал археолог. – И еще – узкий витраж.

– Отсчитайте пять камней вниз от левого угла... этого витража и поищите неровность на шестом... Когда найдете, нажмите на это место!

Теперь все смотрели на Адальбера, который в точности следовал инструкциям. Они услышали легкий щелчок, и тотчас в открывшееся прямо в стене отверстие ворвался холодный ночной воздух.

– Хорошо, – прошептал Симон. – А теперь... бомба! Снимите подставку для факела, ближайшую к железному сундуку... и ковер, который висит под ней.

– Там маленькая дверца.

– Устройство за ней... Несите его сюда...

Минутой позже египтолог извлек сверток, в котором лежали палочки динамита и взрыватель, снабженный часовым механизмом, и положил все это на запятнанный кровью мрамор стола.

– Который час? – спросил Симон.

– Половина девятого, – ответил Альдо.

– Так... поставьте часы... на без четверти девять... нажмите на красную кнопку... и бегите отсюда так быстро, как только сможете!..

Приступ боли заставил его дернуться в объятиях Альдо, он не замедлил запротестовать:

– Четверть часа? И вы хотите мучиться еще столько времени?

– Да... да, потому что он... вон тот... он еще полон сил... и его агония будет куда более жестокой... Уходите отсюда!.. Прощайте... дети мои!.. И спасибо! Если что-то вам здесь нравится... возьмите это себе и молитесь за меня... особенно тогда, когда народ Израиля вернется на свою землю... О Господи!.. Положите меня... Альдо!

Морозини повиновался. Симон с трудом дышал и не мог уже сдержать стонов, по лбу его струился пот.

– Вы же не бросите меня здесь? – взревел Солманский. – Я богат, вам это известно, а вы на этом деле поистратились. Я дам вам...

– Ни слова больше! – оборвал его Альдо. – Я запрещаю вам оскорблять меня...

– Но я не хочу умирать... Поймите же! Я не хочу...

Вместо ответа Адальбер скомкал валявшийся на полу шарф и заткнул им рот пленнику. Потом по одной принялся задувать свечи.

– Нажми на кнопку, – обратился он к Альдо, полными слез глазами смотревшему на муки Хромого, – а потом давай быстрее, если только у тебя не дрогнет рука!

Морозини повернул к нему голову. Друзья коротко переглянулись, и князь включил смертоносный механизм. Наконец, взяв свой револьвер, в котором еще оставалась одна пуля, он приблизил его к голове человека, почитаемого им больше всех на свете, и выстрелил... Истерзанное пытками тело обмякло. Освобожденная душа могла лететь.

– Идем, – поторопил его Адальбер. – И не забудь рубин...

Альдо сунул ожерелье в карман и бросился бежать, пока его друг задувал последние свечи... И дверь гробницы, в которой еще оставался один живой человек, захлопнулась...

Они миновали развалины и, пробежав несколько десятков метров, оглянулись на то место, где предполагали увидеть часовню. Удивлению их не было границ: они увидели всего лишь холмик из земли и камней, поросший сорняками, холмик, на котором не видно было и следа отверстия...

– Невероятно! – прошептал Видаль-Пеликорн. – Как он смог такое устроить?

– Ему все было подвластно. Это был удивительный, необыкновенный человек, и я никогда не устану благодарить небо за то, что мне довелось его встретить...

Ему нестерпимо хотелось плакать, да и Адальбер начал шмыгать носом. Альдо нашел руку друга и быстро пожал.

– Пойдем отсюда, Адаль! У нас мало времени, сейчас все это взлетит на воздух...

Друзья побежали дальше, в том направлении, где горели редкие огоньки – скорее всего дома на окраине Варшавы. Вскоре они оказались на дороге, по обеим сторонам которой стояли уже обнажившиеся деревья; за их стволами поблескивала темная вода реки. Альдо сразу узнал ее.

– Это Висла, а дорога, по которой мы идем, – дорога на Виланов, он должен остаться у нас за спиной. Мы очень скоро будем в городе...

Грохот взрыва помешал ему договорить. Небо над тайным убежищем Хромого озарилось. Из середины холмика вырвалось пламя, взметнулись в небо искры. Одним и тем же движением Альдо и Адальбер перекрестились. Нет, разумеется, они не думали об искуплении грехов и преступлений человека, только что за них расплатившегося, просто они сделали это из уважения к смерти, кого бы она ни настигла...

– Интересно, – заметил Видаль-Пеликорн, – что подумают об этом странном кургане археологи, которым придется работать здесь в ближайшем будущем или спустя годы...

– Да, их здесь ждут сюрпризы...

И друзья в молчании двинулись дальше.

На следующее утро они уехали в Прагу, торопясь избавиться от смертельно опасного камня.


В тот же вечер и в тот самый час, когда Морозини и Видаль-Пеликорн постучались в дверь дома великого раввина на улице Широкой, в Венеции Анелька и Адриана Орсеоло садились ужинать в лаковой гостиной. Вдвоем...

Женщины расстались перед тем в Стрезе, где Адриана провела сутки, после чего вернулись в Венецию, а ее «кузина» села в поезд и отправилась к брату в Цюрих. И теперь, едва возвратившись на берега Большого Канала, Анелька поспешила пригласить поужинать «в своем доме» ту, что стала с недавних пор ее ближайшей подругой. В самом деле, их отношения, завязанные ради того, чтобы доставить удовольствие Солманскому-отцу и вместе с тем насолить Морозини, мало-помалу переросли в нежное сообщничество.

Ужин, который «княгиня» обычным своим высокомерным тоном заказала Чечине, должен был знаменовать собой, по ее представлениям, серьезные изменения в укладе жизни дома. Уверенная, что Альдо еще не скоро вырвется из лап швейцарской полиции, Анелька намеревалась отныне утвердить себя в палаццо Морозини полновластной хозяйкой и госпожой. Если даже Альдо удастся вернуться до того, как родится ребенок, ему все равно не останется ничего другого, как смириться со свершившимся фактом. Его репутация будет погублена – уж об этом-то Анелька и ее «милая подруга» позаботятся, – выбора у него не будет, придется беспрекословно подчиниться и признать свое отцовство. Вот это новое положение вещей они и собирались отпраздновать вдвоем, прежде чем устроить большой прием, на который «княгиня Морозини» намеревалась в ближайшее время позвать свою интернациональную компанию и нескольких специально для такого случая выбранных венецианцев – достаточно обнищавших для того, чтобы согласиться петь хвалы богатой, великодушной и вместе с тем красивой женщине.

– Я собираюсь дать этот большой ужин недели через две, – объявила она «своей кухарке». – Вскоре мне придется считаться с будущим ребенком и беречь себя, но сейчас, для этого ужина с графиней Орсеоло, я хочу французскую кухню и шампанское... Даже не пытайтесь заставить меня есть вашу итальянскую стряпню, я ее ненавижу, а вам о ней вообще лучше забыть.

– Хозяину она нравится!

– Его здесь нет, и вернется он не скоро. Поэтому запомните хорошенько: если хотите остаться в этом доме, вам придется слушаться меня. Понятно?

– О, куда уж понятней, – сквозь зубы процедила Чечина. – Начинается правление госпожи княгини?

– Можете сказать и так... хотя мне хотелось бы, чтобы тон был повежливее. И знайте: вашей наглости я не потерплю. Вы здесь не больше, чем кухарка, и можете передать это своему мужу и всем остальным слугам...

Чечина ушла, ничего не ответив, и удовольствовалась тем, что повторила, как ей было приказано, слова хозяйки Дзаккарии, Ливии и Приске. Дворецкий был ошеломлен. А молоденькие горничные дружно перекрестились, и у обеих на глаза выступили слезы.

– Что же это значит, госпожа Чечина? – спросила Ливия, за последние несколько лет сделавшаяся правой рукой и лучшей ученицей кухарки.

– Княгиня желает дать почувствовать свою власть всем в этом доме.

– Но ведь, насколько мне известно, дон Альдо не умер? – воскликнул Дзаккария.

– Она ведет себя в точности так, как если бы его не было в живых.

– И мы будем это терпеть?

– Немножко потерпим, муженек, немножко потерпим...

К назначенному часу кухня дворца распространяла изысканные ароматы, повсюду стояли цветы, а на круглом столе, накрытом в лаковой гостиной, красовался столовый сервиз из позолоченного серебра с гербами Морозини, рядом с прелестным розовым севрским фарфором и бокалами, гравированными золотом. В хрустальной вазе распускались розы, и Дзаккария, облаченный в самую красивую ливрею, встретил донну Адриану со своей обычной любезностью и не замедлил подать обеим дамам в библиотеку шампанское.

– Мы что-нибудь празднуем? – спросила Адриана, невольно смутившаяся от этого чересчур изысканного приема.

Все было бы совсем по-другому, если бы сам Альдо вышел навстречу, протянув к ней руки, как бывало в прежние времена.

– Ваше возвращение в эти стены, милая Адриана, – сияя улыбкой, ответила Анелька. – И начало новой эпохи в семье Морозини.

Они обсудили события, которыми был отмечен так трагически завершившийся день рождения госпожи Кледерман. Несмотря на все свое самообладание, Адриана не сумела скрыть изумления, услышав, что Анелька, похитив ожерелье и передав его затем своему брату, посмела обвинить мужа в убийстве.

– Не выглядело ли это несколько... чрезмерным? Я знаю Альдо с детства: он не способен убить женщину...

– Уж это-то мне известно, иначе меня самой давно не было бы в живых. Нет, это сделал... друг моего брата, он выстрелил из сада, а потом убежал через озеро, но Альдо давно пора было преподать хороший урок. Надеюсь, он пойдет князю на пользу... и надолго.

– Меня это удивило бы. Швейцарские полицейские – не дураки. Они быстро обнаружат его невиновность...

– Не обязательно. Когда я оттуда сбежала, события принимали не самый приятный для него оборот. Впрочем, если он и вырвется из этой ловушки, им займется мой брат, он это умеет. И, если уж хотите знать все, дорогая Адриана, я очень надеюсь больше никогда в жизни не увидеть моего любимого мужа, – прибавила она, поднимая бокал.

Графиня Орсеоло не поддержала ее тост. Как бы сильно она ни была обижена на Альдо, ей неприятна была мысль о том, что можно вот так отдать знатного венецианца на растерзание польско-американской своре...

К счастью, в эту минуту явился Дзаккария и объявил, что ужин подан. Женщины перешли к столу, весело болтая о будущем, которое им, особенно Анельке, представлялось в самом розовом свете:

– Антикварный магазин прекрасно обойдется без Альдо, – говорила она, изящно пробуя с ложечки раковый суп, только что поданный старым дворецким. – Впрочем, в последние годы ему и так частенько приходилось обходиться без хозяина. Я оставлю при нем милейшего господина Бюто...

– Кстати, а где он сейчас? Он с нами не ужинает?

– Нет. Он у нотариуса Массариа, и, по-моему, так даже лучше: он слишком привязан к моему дражайшему супругу, чтобы выслушать то, что мне надо вам сказать. Но для меня не составит труда уговорить его остаться. Альдо погибнет... Какой-нибудь несчастный случай... все будет выглядеть совершенно естественно, и Ги привяжется к ребенку, которого я произведу на свет. Мне хочется, чтобы это был сын!

– Трудно принудить природу, – улыбнулась Адриана. – Придется взять то, что Б... что небо вам пошлет.

– Это будет мой ребенок, только мой. Я оставлю здесь и малыша Пизани. Он меня обожает, хотя и держится на расстоянии, но прибежит, стоит только пальцами щелкнуть. А затем я перевезу сюда и моего отца и стану ухаживать за ним. На него очень угнетающе действует его увечье, и он будет лучше чувствовать себя здесь, рядом со мной и своим внуком. Если бы у него не было в Варшаве крайне важного дела, с которым необходимо покончить как можно скорее, я ни за что не позволила бы ему вернуться в наш дворец, такой холодный временами, такой мрачный...

С супом было покончено, и Дзаккария убрал со стола. Следующее блюдо – великолепное суфле – принесла сама Чечина. Анелька недовольно приподняла бровь:

– Почему это вы подаете на стол? Где Дзаккария?

– Извините его, княгиня. Он только что поскользнулся в кухне на очистках и сильно ушибся. А пока ему не станет легче, подавать буду я: суфле ждать не может.

– Да, это было бы жаль, – согласилась Адриана, с удовольствием поглядывая на чудесную воздушную массу под золотистой корочкой. – Как восхитительно пахнет!

– Что внутри? – спросила Анелька.

– Трюфели и грибы вперемешку, и чуть-чуть старого арманьяка...

Не менее ловко и уверенно, чем сделал бы это сам Дзаккария, Чечина, очень величественная в своем лучшем черном шелковом платье, с гладко причесанными волосами под чепчиком из того же черного шелка, наполнила тарелки, потом чуть отступила и остановилась под портретом княгини Изабеллы, сложив руки на животе.

– Ну? – раздраженно поинтересовалась Анелька. – Чего вы еще ждете?

– Я только хотела узнать, по вкусу ли мое суфле госпоже княгине и госпоже графине.

– Это вполне естественно, – вступилась за нее Адриана. – Во время больших званых обедов в хороших домах шеф-повар всегда присутствует, когда подают главное блюдо... Ведь так, Чечина?

– Вы правы, госпожа графиня.

– В таком случае... – смилостивилась Анелька, погружая ложечку в благоухающее блюдо.

Наверное, это было очень вкусно, если судить по тому, как лакомились обе женщины. Стоя под портретом, Чечина смотрела на них... и с жестоким нетерпением ждала первых симптомов. Долго ей томиться не пришлось. Анелька первой выронила ложку и схватилась за грудь.

– Что такое? Я ничего не вижу... и мне так больно, так плохо...

– И мне тоже... Я слепну... О Боже!

– Самое время воззвать к Господу! – проворчала Чечина. – Вам предстоит дать ему отчет. А я свела счеты моих князей...

Вот так спокойно, словно перед ней разыгрывали салонную комедию, Чечина смотрела, как перед ней умирают обе женщины...

Когда все было кончено, она принесла маленькую скляночку со святой водой, опустилась на колени перед трупом Анельки и совершила над ее животом обряд малого крещения ребенка, которому не суждено было родиться. Потом встала, снова подошла к портрету матери Альдо, приложилась к ее ступне, будто это была икона, шепотом произнесла горячую молитву и, наконец, подняла доброе, залитое слезами лицо.

– Попросите Господа отпустить мне мои грехи, мадонна миа! Теперь нашему Альдо нечего опасаться, и вы тоже отомщены... Мне же понадобится ваша помощь. Молитесь за меня, прошу вас, молитесь за мою погубленную душу!

Она взяла со стола блюдо, на котором оставалось еще немного смертоносной пищи, вернулась в кухню, где никого не было: она предусмотрительно отправила Дзаккарию в аптеку – попросила срочно принести магнезию, сославшись на внезапные и загадочные боли в желудке. Ливия и Приска были отпущены на вечер – одна в кино, другая в гости к матери. И там, усевшись за большой стол, за которым столько лет кормила малыша Альдо и готовила чудесные блюда для любимых хозяев, Чечина вытерла слезы валявшейся здесь же тряпкой, перекрестилась и отправила в рот полную ложку рокового суфле.

Глава 13

Пектораль первосвященника

Было уже за полночь, погода совсем испортилась, и на улицах Праги не было ни души. В полной тишине слышно было только тихое журчание воды в реке. Один за другим трое мужчин вошли в узкую калитку сада мертвых, и Иегуда Лива почти сразу остановился.

– Стойте здесь! – сказал он своим спутникам. – И смотрите! Могила Мордехая Майзеля находится в нижней части кладбища, неподалеку от могилы рабби Лёва, моего предка. Вы должны помешать следовать за мной любому, кто появится здесь... если предположить, что в такой поздний час сюда кто-нибудь забредет.

Оба друга кивнули, поняв, что раввин не хочет, чтобы они видели, как он проникнет в могилу, но нимало не обиделись, напротив, почувствовали облегчение от того, что им не придется снова участвовать в подобном процессе.

– Не понимаю, – сказал Альдо, – как можно найти дорогу среди этого нагромождения камней, торчащих во все стороны. Вид такой, будто некий великан небрежно рассыпал их здесь. Их так много!

– Двенадцать тысяч, – уточнил Адальбер. – Я кое-что прочел об этом кладбище. Здесь хоронят с XV века, но поскольку территория еврейского квартала ограничена, мертвых складывали одного над другим, иногда до десяти тел. И только два или три выдающихся человека за все века получили право на последнее жилище с четырьмя стенами; наверное, Майзель входит в их число. Должно быть, так и есть, потому что для иудеев потревожить покой усопших – тяжкое преступление...

– Для нас тоже...

За оградой послышались шаги, и оба умолкли: незачем было давать знать кому бы то ни было, что на кладбище кто-то есть. Потом шаги стихли, и Альдо, проскользнувший было между стволом дерева и стеной, чтобы попытаться разглядеть нежданного гостя, вернулся на прежнее место. Адальбер потер ладони одна о другую:

– Как здесь мрачно... и холодно! Я совсем замерз...

– Летом здесь намного приятнее. Между могил растут полевые цветы, а главное – все благоухает: жасмин, бузина, просто райский аромат...

– Какой ты стал романтик! Держись веселей – с нашими неприятностями покончено... как, впрочем, и с приключениями!

Тяжкий вздох Адальбера вызвал улыбку у его друга.

– Похоже, ты об этом жалеешь?

– Да, немного жаль... Придется довольствоваться египтологией. И знаешь, – внезапно став серьезным, прибавил он, – жизнь станет намного скучнее теперь, когда Симон нас покинул...

– Мне тоже жаль. Однако позволь напомнить тебе о том, что мои неприятности еще не