Book: Записки сумасшедшего следователя



Записки сумасшедшего следователя

Елена Топильская

Записки сумасшедшего следователя

Купить книгу "Записки сумасшедшего следователя" Топильская Елена

На свете есть вещи, относительно которых

разумный человек мог бы пожелать остаться

в неведении.

Р. У. Эмерсон


Перефразируя Оруэлла, можно сказать, что все люди сумасшедшие, но некоторые более сумасшедшие, чем другие. Это следователи.

Кто такие следователи? Это люди, у которых мозги деформированы особым, следовательским образом.

Если кто-то из следователей едет в экспертную службу, для краткости всеми именуемую моргом, за заключениями экспертиз и оставляет коллегам записку о планирующейся поездке в морг, чтобы они могли передать и свои поручения, – не было случая, чтобы коллеги не поострили насчет белых тапочек, поездки в один конец и т. п.

Один из наших сотрудников, Вася Мокрелов, расследовал дело об убийстве безродного бомжа по фамилии Ленин. Поскольку родные у погибшего не отыскались, тело несколько месяцев хранилось в холодильнике морга, а следователю все было недосуг оформить документы на захоронение за счет государства. В связи с этим Васе регулярно звонили из морга и говорили: «Послушайте, Мокрелов, вы собираетесь хоронить Ленина?», на что Вася неизменно отвечал: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»

В разгар рабочего дня трезвый следователь Барбарисов на вопрос заглянувшего в дверь гражданина, где найти следователя Малинкину, спокойно отвечает: «Это я». – «Вы, должно быть, не расслышали, мне нужна следователь Малинкина». – «Это я, – подтверждает Барбарисов, – просто я в том году сделала операцию по изменению пола. Я транссексуал. Вы что-нибудь знаете о транссексуалах?» Гражданин не имеет более вопросов и спешит ретироваться из этого сумасшедшего дома.

Кстати, слова «транссексуал», «трансвестит» стали настолько популярными, что знакомы даже не блещущим эрудицией бандитам. Правда, они понимают, что эти слова относятся к сексуальной сфере, а воспроизвести их правильно не всегда могут. Я покатывалась со смеху, когда в тюрьме знакомила с материалами уголовного дела толстенького «тамбовского» бойца Костю Пузо. Открыв том дела на протоколе опознания его по фотографии, он долго разглядывал десять снимков, в числе которых был предъявлен потерпевшему и его портрет, и искренне комментировал: «Ух ты, какие бандитские рожи!» А потом: «О! Да это ж я!» Пролистав несколько страниц, он наткнулся на фотографию убитого, сделанную в тот момент, когда над трупом уже работал судебно-медицинский эксперт – то есть снял с трупа брюки и ввел в прямую кишку длинный градусник для измерения ректальной температуры. Видимо, Пузо решил, что это сам потерпевший, сняв штаны, оттягивается с градусником; некоторое время на его лице отражалась напряженная работа мысли, потом он наконец нашел слово: «А чего это он – транссемит, что ли?»

А измерение ректальной температуры с целью установления времени наступления смерти (температура в прямой кишке трупа понижается с определенной скоростью) может шокировать не только непосвященных. Мне рассказывали, как молоденький опер, еще не нюхавший пороху (то есть не видевший криминального трупа), пришел на место разбойного убийства старушки в разгар событий, когда эксперт уже вовсю бьш занят осмотром трупа и ввел в прямую кишку градусник. Неофит вошел и ахнул: «Сволочи, садисты! Ну взяли серебряные ложки, ну задушили старушку, и все бы! Зачем же еще и глумиться – градусник в попу засовывать?!»

Поэтому не понимаю обывателей, которых хлебом не корми, а дай полюбоваться на труп. Среди следователей я не знаю человека, который испытывал бы удовольствие от вида гнилого трупа или с наслаждением рассматривал и описывал страшные раны на теле еще недавно живого человека. Это наша работа, и мы должны выполнять ее добросовестно, но никто меня не заставит в свободное время, увидев на улице труп, часами стоять возле него и глазеть. А сколько раз я проводила осмотры трупов, длившиеся по нескольку часов, под пристальными взглядами домохозяек в фартучках, не упускавших ни малейшей детали осмотра. Как ни огораживай место происшествия, от любопытных не спасешься.

Когда в речке Волковке всплыл труп, все учреждения, расположенные в радиусе километра, прекратили работу, сотрудники этих учреждений дружным строем вышли на набережную, и их было не разогнать никакими силами, вплоть до милиционеров с мегафонами, до конца осмотра. Но это еще что: по мосту, под которым как раз застрял труп, в это время ехала машина. На мосту она остановилась, из нее вышла женщина с ребенком на руках и, свесившись через перила, стала пожирать глазами труп.

На широкой питерской улице я осматривала тело убитого бандита, и ключевым вопросом был вопрос о наличии слепых огнестрельных ранений, что позволило бы не искать пулю на проезжей части, а извлечь ее при вскрытии. Я присела на корточки у тела и стала сопоставлять входные и выходные отверстия. Думая, что общаюсь с экспертом, радостно сообщила ему, что, похоже, из трех ран только две сквозные, а в ответ услышала старческий голос: «Да что вы?» Подняв голову, я увидела бабушку – божий одуванчик, которая только что носом не водила по тем ранам, на которые я указывала.

Странно устроена следовательская психика: в обычной жизни я могу упасть в обморок от вида крови из пальца, со страхом смотрю «ужастики». На месте происшествия я спокойно воспринимаю любые ужасы как рабочую обстановку; удовольствия, конечно, не испытываю, но и в истерику не впадаю. Вид трупа в луже крови переношу спокойно; а вот от вида крови живого человека мне может стать дурно.

Как-то я работала в отделении милиции по заявлению о покушении на изнасилование во время совместного распития водки, подозреваемым был пожилой мужчина, с юмором отрицавший свою вину: «У меня, – говорил он, – полуавтомат, а не половой член». – «Как это?» – не поняла я. «Рукой поднимешь – сам опустится», – охотно пояснил он. В разгар нашей познавательной беседы в кабинет вбежал начальник уголовного розыска, возбужденно призывая меня немедленно броситься на место убийства. По дороге он рассказал, что в дежурную часть отделения милиции пришел мужчина в окровавленном пальто и сказал, что только что ударил жену ножом под лопатку. Я с удовольствием прервала допрос и понеслась туда, поскольку меня очень привлекала перспектива прибыть на место происшествия раньше «скорой помощи» и постовых, еще до того, как затоптаны все следы, а кроме того, у насильника с «полуавтоматом» судебной перспективы явно не просматривалось.

Оказалось, однако, что злодей не убил жену. Он действительно ударил ее ножом и пошел сдаваться, а жена пришла в себя, вызвала по телефону «скорую помощь», ей велели ни в коем случае не вытаскивать нож из раны, чтобы не открылось кровотечение, и она с ножом в спине собрала себе котомку вещей в больницу и стала терпеливо ждать врачей. Мы с медиками прибыли одновременно, вошли в квартиру, и «неотложный» доктор ловко извлек у потерпевшей из раны нож. Она, потеряв сознание, упала на диван, а я – на пол рядом, так на меня подействовал вид живой крови. При этом за моими плечами было уже не меньше полета осмотров самых ужасных трупов – гнилых, изуродованных, и всегда я держалась достойно. В итоге врач «скорой помощи» оказывал помощь пострадавшей, а судебный медик – мне.

Эта моя особенность всегда была предметом насмешек коллег. Как они забавлялись по поводу загадочности женской натуры, когда мы спокойно осмотрели раздувшийся гнилой труп, издававший мерзостный запах и непередаваемые звуки при переворачивании, а потом вышли во двор, и на меня упала гусеница. Я чуть было сама не превратилась в труп.

Когда пресловутый Иртышев совершил свое последнее зверское преступление – в углу парадной вытащил весь кишечник у маленького мальчишки, участковый, нашедший эти брошенные кишки, не удержался от тошноты. Когда об этом преступлении стало известно в городе, моя подруга сказала, что я должна принять это дело к производству и найти маньяка. Я ужаснулась: «Ты что! У меня же сын – ровесник потерпевшего, мне нехорошо даже когда я читаю об этом в газетах; я не смогу расследовать это дело». – «Сможешь», – сказала она. И точно, стоило мне принять дело к производству, я сразу абстрагировалась от обычного человеческого восприятия всего этого ужаса.

У Виктории Токаревой есть рассказ «Скажи мне что-нибудь на твоем языке», где героиня узнает, что очень красивая женщина работает лаборанткой в поликлинике, принимает анализы – кровь, мочу, и поражается: «Лиля имеет дело с мочой?!» А ее муж, доктор, отвечает: «Ну и что? На это надо смотреть как на материал». Самое интересное, что когда я перечитываю свое обвинительное заключение по делу Иртышева, изобилующее кровавыми подробностями надругательств над детьми, я воспринимаю текст хладнокровно, как систему доказательств вины со ссылками на экспертные заключения. Однако совсем недавно один уважаемый мною журналист принес мне статью, написанную им по материалам дела Иртышева, с выдержками из моего же собственного обвинительного заключения, и я читала, содрогаясь.

Так что если переживать каждое уголовное дело как свое собственное горе, то надолго тебя не хватит. Это цинично, но верно, и совсем не означает, что наша работа делает нас черствыми. Просто у следовательского мозга есть защитная реакция: мы ужасаемся чьей-то трагедии и сочувствуем потерпевшим, но мозг не пропускает в свои глубины всю массу горя и ужаса, которая обрушивается на нас. У меня и так порой бывает ощущение, что все страшное и мерзкое, что я знаю в силу своей работы, никуда не исчезает из моего сознания, а копится в чем-то вроде большого нарыва. Пока оно внутри оболочки нарыва, я живу как нормальный человек – смеюсь, общаюсь, работаю, но что будет, если вдруг нарыв лопнет и вся эта грязь извергнется в мой мозг? А на месте происшествия мы ведь смеемся не над чужим горем – в первую очередь над самими собой в дурацкой ситуации.

Работая в районной прокуратуре, я получила сообщение об изнасиловании. Потерпевшая рассказывала, что пришла к мужчине по объявлению о сдаче комнаты в наем, он предложил выпить кофе, куда, по ее мнению, подсыпал какое-то снотворное, а затем, угрожая сделать укол неизвестного вещества, изнасиловал ее, надев презерватив. Ни у меня, ни у сотрудников милиции ее версия событий доверия не вызвала. Было очень заметно, что дамочка преследовала какие-то свои цели, но нужно было проверить все досконально. И мы поехали в квартиру предполагаемого насильника для обнаружения материальных следов преступления.

Поскольку упоминался такой предмет, как презерватив, все силы были брошены на отыскание этого вещественного доказательства. Нами тщательно была осмотрена вся квартира, изучено содержимое мусорного бачка, отстойника унитаза, исследован пол под всеми столами и под ванной. Когда осматривать было больше нечего, с кухни донесся сдавленный смех криминалиста.

Дальнейшее отчасти объясняется тем, что в восьмидесятые годы импортные презервативы были почти музейной редкостью, в связи с чем бережное отношение к раритету не должно было вызывать удивления. Когда мы все прибежали на кухню, нашему взору открылась лежащая на кухонном столе скалка, на которую был натянут для просушки любовно выстиранный презерватив. Давясь от хохота, мы приехали в отделение милиции. Я торжественно вошла в кабинет начальника и положила ему на стол скалку с презервативом, и в этот момент в кабинет влетел опоздавший оперативник, который увидел изъятый объект и ахнул: «Это он ее скалкой изнасиловал?!» Тут мы просто согнулись в коликах, представив предусмотрительного преступника, надевающего на скалку презерватив со словами: «Береженого Бог бережет».

На пожаре в квартире убитого директора музыкального училища мы с судебным медиком обсуждаем, как записать в протокол следы на стене. Хотя видно, что это кровь, эксперт говорит, в общем-то, разумные вещи – пока не проведено биологическое исследование, лучше написать: «Пятна, похожие на кровь». Потому что бывало, что за кровь принимали и варенье, и краску, а каждое слово в протоколе осмотра ко многому обязывает. Затем я перехожу к описанию обстановки комнаты и вслух говорю: «На рояле бронзовый бюст Бетховена...» Эксперт, тонко улыбаясь, советует на всякий случай занести в протокол «бюст человека, похожего на Бетховена».

Известен, кстати, анекдот про великое таинство осмотра места происшествия. Запись в протоколе осмотра, сделанная четким красивым почерком: «У правой от входа стены сервант, в нем 12 полных бутылок спиртного». Запись зачеркнута, поверх нее написано менее разборчиво: «...сервант, в нем 12 наполовину полных бутылок спиртного». Это тоже зачеркнуто, и совсем неразборчиво написано: «...сервант, в нем 12 пустых бутылок из-под спиртного. На противоположной стене комнаты ковер (вертящийся)...»

И зачем небесные светила в определенный период расположились так, что мне приспичило стать следователем? В пятом классе в сочинении на тему «Кем я хочу стать» я написала, что еще не решила, буду я работать следователем или в уголовном розыске, но знаю, что жизнь моя неразрывно будет связана с расследованием преступлений. К концу школы я, бессменная вожатая у малышей, поняла, что мое призвание – это детская комната милиции. Мои несчастные родные, которые были весьма далеки от юриспруденции, мечтали о техническом образовании для меня. Но, проявляя широту натуры, считали, что в вопросе выбора жизненного пути нельзя насиловать юную душу, – побоялись грубо вмешиваться и попробовали тонко отвратить меня от мысли работать в милиции. Для этой цели через десятые руки была найдена знакомая, работавшая инспектором детской комнаты милиции. По коварному замыслу взрослых, я должна была посетить ее рабочее место под предлогом ознакомления со спецификой будущей работы, а она была призвана наглядно продемонстрировать мне все отрицательные стороны ее службы.

Не чуя под собой ног от счастья, я на крыльях прилетела в детскую комнату, где сидели две усталые, но симпатичные инспектрисы и два рослых, представительных и тоже усталых инспектора. Грустными голосами они начали перечислять мне тяготы моей будущей работы: дома они практически не бывают, членов семьи не видят, своих деток не воспитывают; когда они уходят на работу, дети еще спят, когда приходят, дети уже спят; зарплата маленькая, нагрузка большая; трудные подростки такие трудные, что дальше ехать некуда... Условия работы жуткие, приходится гоняться за малолетними правонарушителями по грязи... «А помнишь, Слава, когда мы воришку ловили, бежали в ноябре по шпалам, и ты плюхнулся в грязь, а я об тебя споткнулась и тоже плюхнулась? Пальто пришлось выкидывать». – «Да уж, мы с тобой были хороши! Воришку мы поймали благодаря тому, что он обернулся на звук падения тел, увидел нас, барахтающихся в грязи, и стал ржать так, что бежать дальше не смог». Обстановка разрядилась, в ход пошли воспоминания о других случаях из практики. Кончилось тем, что все четверо хлопали меня по плечу и наперебой говорили: «Видишь, как у нас здорово? Значит, так, после десятого класса сразу к нам, только к нам, ни о чем другом и не думай!»

После десятого класса я недобрала полбалла на вступительных экзаменах на юрфак, постеснявшись написать в анкете, что у меня диплом городской олимпиады по литературе, который дал бы мне недостающие полбалла, и пошла работать секретарем судебного заседания в народный суд, а на следующий год поступила на вечернее отделение юрфака.

Поработав в суде год, я поняла, что являюсь готовым юристом и легко могу сесть в судейское кресло и отправлять правосудие, а уж выступать в качестве адвоката или прокурора – просто как нечего делать.

Еще через год я стала думать, что до готового юриста мне очень далеко, что я ничего не знаю и что университетское образование будет совершенно не лишним.

Не лишним было и созерцание типов, проходивших перед моим секретарским взором в бесконечной череде судебных заседаний. До конца дней своих не забуду женщину, из-за которой муж зарезал соседа. Темпераментный муж-кавказец вернулся из заключения, где пробыл пять лет, и на следующий день устроил пиршество, на которое жена пригласила соседа, все пять одиноких лет служившего ей верной опорой. Сосед после распития забылся, презрел приличия и стал раздевать соседку прямо за столом. Горец выгнал его со скандалом, а жена в комбинации пошла провожать соседа на улицу. Горец погнался за ним с ножом, убил и сдался властям. Мы с нетерпением ждали появления в зале суда этой роковой женщины. Наконец вошло нечто такое невзрачное, что с трудом тянуло на женщину вообще. Она бодро дала показания, причем чувствовалось, что она просто купается во всеобщем внимании и с удовольствием повествует об интересных событиях, развернувшихся с ее участием. Прокурор решил повоспитывать ее и назидательно предложил ей оценить свое поведение. «Посмотрите на себя, – сурово сказал он. – Ведь из-за вас, из-за вашего легкомыслия одного человека уже нет в живых, а второй вряд ли выйдет из тюрьмы раньше, чем через десять лет. На вашей совести две загубленные жизни».



Что бы вы думали, она ему ответила? «Ну, значит, я того стою!»

Был и очень колоритный подсудимый, дававший показания в стихах, написавший в рифму кассационную жалобу, а после того, как городской суд оставил в силе приговор – шесть лет лишения свободы, он создал стихотворное произведение под названием «Автонекролог». Он был инвалидом – без одной руки и без ноги (несчастный случай в детстве), но, как видно, с обостренным чувством мужского самосознания. Женился и вскоре застал жену в постели с лучшим своим другом. Убил обоих. Отсидел срок, принудительно лечился от алкоголизма и в больнице познакомился с бывшей красоткой, спившейся вдовой морского офицера, тоже проходившей принудлечение. Выйдя из больницы, они стали жить вместе. По выражению самого героя, он испытывал к Валентине чувства, подобные тем, что несчастный Герасим испытывал к Муму. Как-то у магазина встретили молодого парня – «Третьим будешь?» – «Буду», привели его к себе, выпили, а потом гость стал

«Нахально лезть при мне

К моей от ярости немой

Красавице жене...»


Что оставалось делать герою?

«Я машинально со стола

Луч солнечный схватил[1]...

Гость руки, как мулла в обет,

Подняв, вжав в шею их,

Кровавый оставляя след,

Оставил нас одних».

Дело было в Международный год женщины, поэтому свое последнее слово подсудимый закончил так:

«Международный женский год!

Не убегай, постой!

Отстал на станции тревог

Печальный рыцарь твой.

Себе на плечи груз взвалив,

Сижу печально тут.

Коль рок ко мне несправедлив,

Будь справедливым, суд!»

К тому времени я перешла из районного суда в городской, туда меня перетащил судья, у которого я работала секретарем, – обожаемый мной начальник, за ним я бы пошла в огонь и в воду.

Спустя неделю после моего перехода я сидела в канцелярии горсуда, куда пришла очаровательная адвокатесса, знакомая мне по районному суду, и начала рассказывать, что простудилась на похоронах следователя Нины Антроповой. Я пришла в ужас и стала расспрашивать, отчего умерла тридцатипятилетняя, довольно привлекательная и очень добрая Антропова. (Я помнила ее по районному суду, она допрашивалась в качестве свидетеля по делу о даче ложных показаний. Суть дела была в том, что шестнадцатилетняя девица из провинции, учащаяся ПТУ, наивная и неразвитая, вместе с подружкой познакомилась с двумя молодыми людьми, которые повезли их кататься на машине за город, где изнасиловали обеих. Причем нашей героине насильник, преодолевая ее сопротивление, сломал обе руки. Вся в слезах и соплях, девица заявила в милицию. Молодого человека задержали. Его папа приехал к ней в общежитие, подарил золотую цепочку, а взамен попросил отказ от обвинения. Когда она отказалась от своих показаний, работники милиции пришли в общежитие и побеседовали с директором ПТУ. Директор ПТУ, в свою очередь, побеседовал с ученицей и пообещал выселить ее из общежития. Результат – потерпевшая снова стала настаивать на том, что ее изнасиловали. К цепочке добавился золотой крестик, а к материалам дела – заявление о том, что половой акт был добровольным.

Так продолжалось до суда, на котором обвешанная золотом Маша сделала решающее заявление о невиновности ее первого мужчины и о том, что ручки она поломала по глупости, стуча ими в экстазе по железнодорожным рельсам, на которых и происходило слияние двух любящих сердец. Первый мужчина был оправдан, а Маша привлечена к уголовной ответственности за дачу ложных показаний и осуждена к двум годам лишения свободы. Антропова расследовала дело об изнасиловании и в ходе расследования подарила Маше свою юбку, поскольку единственную юбку той изрезали на биологической экспертизе. И на месяц приютила Машу, все-таки изгнанную из общежития, у себя дома.)

Очаровательная адвокатесса рассказала мне о том, что Нина Антропова вела обычную для женщины-следователя жизнь – все время на работе, и влюбилась в милицейского следователя, жуира и бонвивана. Тот от души поддерживал ее мужскими гормонами, но объяснял, что жениться, хотя мечтал бы о семье с Ниной, никак не может, потому как женат второй раз, уже был разведен, а второй развод немыслим для члена партии, каковым он является. Нина молилась на своего члена партии, готова была и дальше обожать его на вторых ролях, как вдруг тот неожиданно разводится и женится на молодой адвокатессе, пришедшей работать в районную консультацию. Антропова узнала о происшедшем от посторонних. Было ли между нею и героем ее романа какое-нибудь объяснение – история умалчивает. Но вскоре после чужой свадьбы она привела в порядок все свои уголовные дела, написала записку родным и приняла упаковку снотворного.

Адвокатесса, рассказавшая мне об этом, конечно, пожалела Нину, но в то же время резко осудила, ее – «уходить из жизни в таком возрасте из-за мужика – да это себя не уважать. Я бы так никогда не поступила, что бы со мной ни случилось». Спустя ровно пять лет сама адвокатесса, рыжая, миниатюрная, заводная, невероятно обаятельная, повесилась, устав от измен своего второго мужа, горячо ею любимого, не подумав о маленьком сыне, который, кроме нее, никому не был нужен. Хотя поговаривали, что на теле ее, вынутом из петли, обнаружили следы инъекций, а ее любимый был по специальности анестезиологом...

В горсуде мне запомнилось дело двоих развеселых дружков – Соловьева и Демидова, осужденных за убийство. Им было по двадцать шесть лет, оба нигде не работали, искали легких денег. Как-то они услышали по радио постановку по повести Родионова «Криминальный талант», которая начинается с того, что незаурядная преступница подсыпает жертвам в спиртное гексонал, а потом грабит беспомощных. Наверное, кого-то из читавших повесть или слушавших постановку захватил сюжет, кто-то оценил язык писателя, а Соловьев и Демидов, послушав радио, решили тоже достать сильнодействующее средство и грабить девушек в ресторанах.

Сказано – сделано. Средство достали, пошли в ресторан, познакомились с девушками, но травить их не стали, пожалели. Потом в том же ресторане они познакомились с официантками, постарше их лет на десять, прожили у них около месяца, потом прихватили из их квартир все ценное, что было нажито непосильным официантским трудом, – в основном золото и аппаратуру на астрономическую сумму, и были таковы. Но надолго этого не хватило. Они стали думать, где бы взять денег? И Демидова осенила блестящая идея, которую он развил в хитроумный план. Когда-то он служил на торговом судне вместе с пожилой буфетчицей, несколько лет назад ушедшей на пенсию, знал, что квартира ее набита ценными вещами. И придумал, что они придут к ней вдвоем с Соловьевым, выпьют водки, ей в водку подсыплют гексонал, и пока она еще не уснула, он – Демидов – предложит принести еще спиртного и уйдет, а когда хозяйка уснет, Соловьев откроет ему дверь, они ограбят квартиру, а потом Демидов объяснит буфетчице, что парня, с которым он вместе пришел, он, в общем-то, и не знает, познакомился с ним на улице, а вернувшись с дополнительной порцией спиртного, застал разграбленную квартиру и спящую хозяйку.

Идея была хороша, но, как у нас это всегда бывает, ее сгубило исполнение. У разбойников элементарно не хватило денег на водку, пришлось купить дешевого вина. И когда они улучили минуту и бросили гексонал в вино, то с ужасом увидели, что вино помутнело. Пришлось отказаться от шикарной идеи и воспользоваться подручными средствами – утюгом и топориком для разделки мяса. Отмывшись от крови и покинув место преступления с тяжелыми сумками, братки отправились в путешествие по бескрайним просторам нашей Родины. По слухам, на базаре в Сочи приценивались к пистолету, собирались угнать самолет в Турцию, но все же вернулись в Ленинград и стали жить у давней любовницы Демидова. И как-то раз Соловьева, выпившего и размякшего, потянуло на откровенность. В отсутствие Демидова он рассказал его подружке, что они убили и ограбили женщину и теперь их, наверное, ищут. Их взяли ровно через столько времени, сколько понадобилось любовнице Демидова, чтобы добежать до ближайшей милиции, плюс время на дорогу группе захвата.

На меня оба эти деятеля произвели впечатление на редкость убогих людей. Но меня поразило, как их, особенно Демидова, оценивали женщины.

Пострадавшие официантки, давая показания в суде, в один голос заявили, что претензий к подсудимым не имеют, причиненный им материальный ущерб они давно возместили ударным трудом в ресторане и очень просят разрешить им вступить в брак с Соловьевым и Демидовым. Сдавшая их любовница Демидова сказала, что совершила этот поступок (сообщила в милицию) из-за того, что тогда злилась на Демидова: перед его последним появлением у нее они расстались при следующих обстоятельствах. Демидов пришел к ней в гости, она стала кормить его обедом и сообщила, что беременна. Он поперхнулся, положил ложку в суп, встал и ушел, и больше она его не видела до того момента, пока ему не понадобилось пристанище. Ей пришлось сделать аборт, и она нанесла непоправимый вред своему здоровью. Эту душещипательную историю она завершила заявлением о том, что до сих пор любит Демидова и готова ради него на все. Одна из бывших подруг Демидова, у которой он достал гексонал, в суде сказала, что она сейчас замужем, у нее ребенок, но если Демидов (которому, кстати, светил немалый срок) позовет ее, она все бросит и пойдет за ним. Вот уж прямо флейтисты из Гаммельна!

В тот год, когда я стала работать секретарем в горсуде, там бурно обсуждали дело Фрязина. Двадцатитрехлетний Саша Фрязин был сыном профессора юрфака, отец его с матерью Саши развелся давно, жил отдельно, но как интеллигентный человек, отношения с сыном поддерживал. Саша решил жениться на девушке из хорошей семьи, преподавательнице английского языка, Лене Холевич, и перед самой свадьбой привел невесту к папе знакомиться. А папа был совсем еще не стар и хорош собой, и манеры у него были аристократические... Так и получилось, что Лена вышла не за Сашу, а за папу. А с Сашей отношения испортились безнадежно; если приходилось встречаться, они просто шипели друг на друга как кошка с собакой, и Саша, как типичный представитель «золотой молодежи», не сдерживался в выражениях, а Лена не скрывала своего страха перед ним.

Как-то раз муж-профессор уехал в командировку читать лекции заочникам. Лена осталась одна в квартире на первом этаже, а Саша нюхом почуял легкую добычу и стал по телефону требовать у нее денег. Получил грубый отказ и сразу примчался, стучал в окна и дверь с угрозами и оскорблениями. Лена в панике позвонила в ближайшее отделение милиции, просила приехать, спасти ее. Дежурный по отделению, в душе посылая ее куда подальше, долго убеждал Лену, что для паники нет никаких оснований. А Саша тем временем приставил к стене дома ящик и влез в окно, в красках рисуя Лене, как он будет сейчас расплачиваться с ней за все. Увидев его в комнате, Лена в ужасе завизжала в трубку, что ее сейчас убьют, а дежурный вежливо ответил ей, как в старом анекдоте: «Когда убьют, тогда и приходите». Саша тем временем взял трубку параллельного телефона и тихим голосом сообщил дежурному, что он не хочет ничего дурного, просто пришел за своими вещами, сейчас возьмет их и покинет квартиру. Я так и вижу его – лощеного красавчика и представляю эту холодную и ветреную темноту вокруг дома, охваченную отчаянием Лену, на которую плотоядно смотрит Фрязин, разговаривая с милиционером по телефону. Сейчас дежурный скажет Лене: «Ну вот видите, он сам сказал, что не хочет ничего плохого, только возьмет свои вещи и уйдет» и положит трубку. И Лена останется наедине со своим убийцей. И даже не хочется думать, что творилось в ее душе в эти последние минуты. В американском фильме «Безумие» прокурор, убеждая присяжных, что маньяк, убивший несколько женщин и детей и вырезавший их внутренности, не должен жить, применяет остроумный прием; «Одна из жертв, – говорит он, – умирала три минуты. Давайте сейчас помолчим три минуты, ровно три минуты, не больше, и каждый из нас пусть представит, что она чувствовала и как умирала». И маньяка приговорили к смерти.

А Фрязин изнасиловал свою бывшую невесту, потом убил ее. Затем собрал драгоценности, потом расчленил труп и разбросал части тела по пригородам. Через месяц в одной из речек Ленобласти выловили раскрывшийся чемодан с ногами Лены, муж опознал их. Фрязин после ареста показал, где остальные части тела и где украденные драгоценности. Во время суда он писал американскому консулу и просил политического убежища, а родителей Лены называл не иначе как «отец и мать убиенной мной Елены Холевич».

Где-то теперь Фрязин? Пятнадцать лет, полученные им по приговору, давно истекли.

Я читала дело Фрязина, и мне очень хотелось узнать, действительно ли он так цинично думает о женщине, с которой настолько зверски расправился, и плюет на чувства ее родных, или это защитная реакция, бравада. И вообще – как живется с сознанием того, что ты убил человека?

Одним из самых сильных моих впечатлений было дело пьяницы, заставшего свою подружку в постели с любовником. Мужика он просто спустил с лестницы, а женщину бил всю ночь. На трупе насчитали триста повреждений. Потом, уже холодную, он целовал ее и плакал над ней, так его и застала милиция. На суде он все рассказал, бился головой о барьер, за которым сидят арестованные, и, рыдая, просил расстрелять его, потому что без любимой ему все равно не жить. Суд дал ему двенадцать лет, и тут же от него пришла кассационная жалоба с претензиями, почему такой суровый приговор?

Был такой симпатичный мальчик, похожий на Есенина, – золотоволосый и синеглазый, который признавался в двадцати четырех убийствах. Из них следствие подтвердило и вменило ему в вину только четыре, но и этого было более чем достаточно, чтобы его расстреляли.

Обычно люди не задумываются, как легко убить человека. В моей школе на тренировке в спортзале старшеклассник ударил кулаком в лицо надоедливого мальчишку из младших классов, тот упал на скамейку, и про него забыли. А когда стали закрывать спортзал после тренировки, обнаружилось, что тот мертв – кровоизлияние в мозг. На новогоднем вечере в соседней школе один парнишка в ссоре ударил другого ножом и, сам не ожидая того, убил. Те, кто был рядом с ним, слышали, как он растерянно сказал: «Оказывается, нож входит в человека, как в масло!»

Мне очень хотелось знать, мучают ли убийц тени убитых ими? Насмотревшись на убийц за время работы в суде и прокуратуре, я пришла к выводу, что все-таки душа и совесть – это не сказки. Иначе что заставляет их признаваться в содеянном, несмотря на то, что, как говорят в кругах, приближенных к блатным: «да» сидит, а «нет» гуляет?

Много лет назад городской суд осудил двоих армян – Мовгасяна и Халитяна за убийство азербайджанца, приехавшего к нам покупать машину. Это было во времена, когда средняя зарплата составляла сто рублей, а азербайджанец привез с собой аккредитив на десять тысяч.

Мозгом заговора был Мовгасян, осевший в Питере, женившийся, успешно ассимилировавшийся; внешне респектабельный гражданин, претендующий на определенный интеллектуальный уровень. К нему из Еревана приехал погостить земляк (больше их ничто не связывало), необразованный и серый, как солдатская шинель, совершенно убогий человечишко. А съехал он из Армении, так как был в розыске за нанесение телесных повреждений. Его подходящие данные были замечены и использованы Мовгасяном, который всю организационную сторону преступления брал на себя, но ему нужен был послушный исполнитель. Мовгасян выследил желающего купить автомобиль, познакомился с ним, втерся к нему в доверие, убедил его, что он может достать дешево хорошую и новую машину, так что переплачивать не придется. При этом он действовал так умно, что абсолютно никто не знал об этих встречах, у азербайджанца не было никаких записей о Мовгасяне – ни номера телефона, ни адреса, ни имени, и в случае его исчезновения ни одна живая душа не связала бы его с Мовгасяном. Он убедил жертву получить деньги с аккредитива, и они поехали отмечать покупку машины на снятую на один день квартиру, где уже ждал вооруженный топором Халитян. Там после совместного употребления коньячка Халитян размозжил потерпевшему голову, разрубил его на куски, на машине Мовгасяна они вывезли труп в область и, облив бензином, сожгли. И никто никогда не связал бы куски обезображенного трупа с гражданином Азербайджана, не вернувшимся домой, и уж тем более с двумя армянами. А если бы и связал, то не смог бы доказать даже их знакомство. После успешного завершения операции Мовгасян дал Халитяну из вырученных денег символическую сумму й спешно отправил из нашего города, сказав, чтобы тот больше не попадался ему на глаза.

И грубый убийца Халитян поехал в родную Армению, а тонкий Мовгасян остался тратить навар. Он-то спал спокойно, а вот серый и необразованный Халитян не доехал до Армении. На полдороге он купил билет в Москву и отправился в МУР сдаваться – не мог больше жить с воспоминаниями о раскроенном черепе человека, убитого им из-за денег. Но и до МУРа он не доехал: не в силах больше носить это в себе, он рассказал соседу по купе, как он убивал человека в Ленинграде. Соседом по иронии судьбы оказался капитан милиции, возвращавшийся из отпуска. Он сдал Халитяна в пикет на ближайшем полустанке. Так что муки совести – это действительно не сказки.



Кстати, защищали эту сладкую парочку в суде два ныне весьма известных адвоката, которые очень соответствовали по темпераменту своим подзащитным. Мовгасян вел себя очень спокойно, с большим достоинством, размеренно говорил, делал плавные жесты руками. Таким же вальяжным был его адвокат – с размеренной речью, плавными жестами. Халитян, напротив, все время горячился, размахивал руками, чуть не вываливаясь за барьер, огораживавший скамью подсудимых, так что конвоир вынужден был постоянно делать ему замечания: «Р-р-руки назад!» Его защитник – высокий, интересный и очень темпераментный мужчина, сидя рядом со своим коллегой, громко возмущался свирепостью прокурора и недобросовестностью подсудимого Мовгасяна, сваливающего вину на его бедного подзащитного, и в полемике хватал за рукав другого адвоката, который не без юмора отвечал ему: «Р-р-руки назад!»

Когда пятнадцать лет назад я пришла работать в прокуратуру, не раскрытое на месте преступления убийство считалось чрезвычайным происшествием. В районе «глухари» не расследовались, их сразу забирали в следственную часть прокуратуры города, и принимали их к производству «важняки» – следователи по особо важным делам.

По каждому делу о нераскрытом убийстве, даже если нашли труп бомжихи тети Маши, которую явно замочили друзья-бомжи за лишний глоток из общей бутылки, создавалась бригада следователей, а оперативники в количестве, исчисляемом десятками, как минимум месяц не вылезали из отделения милиции, на территории которого имел несчастье случиться «глухарь». Что же касалось огнестрельных убийств, они тут же ставились на контроль во всех мыслимых главках, ведомствах, управлениях, это была экзотика, просто дикий Запад! Нам бы, теперешним, тогдашние проблемы! Тогда двадцать нераскрытых убийств в год в Питере преподносились на всех совещаниях как тревожная ситуация, привлекали к нашему городу всеобщее внимание, зачисляя его в ранг чуть ли не столицы преступного мира. Теперь в каждом районе от двадцати до сорока «глухарей» в год, не считая раскрытых убийств, а умножьте-ка эту цифру на количество районов Северной Венеции!

В последние годы, с учетом изменившейся криминогенной обстановки, меня стали посещать мысли о том, что, наверное, психологически труднее всего убить при непосредственном контакте с жертвой – например, зарезать, задушить. Значительно легче, сидя в засаде на третьем этаже расселенного дома, выстрелить из снайперской винтовки в лобовое стекло машины, едущей мимо, и уйти, не видя, как мозги убитого тобой разлетелись по салону машины. И совсем просто (это не мои догадки, а признание реального, очень могущественного человека из теневых структур, этакого дона Корлеоне наших дней, с которым меня столкнуло уголовное дело), самому не прикасаясь к оружию, отдать приказ убить. Наверное, когда не смотришь в глаза жертвы, убитый тобой человек воспринимается как одна из пешек на шахматной доске, безликая и абстрактная. Ведь не может военачальник не спать ночами из-за каждого убитого солдата, да и не мыслит он такими категориями, как солдат, а двигает по шахматной доске – простите, по полю боя – воинские подразделения...

Когда я уже заканчивала университет, мне довелось посидеть в качестве секретаря в уникальном процессе, известном как «дело мадам Сююлле». Доблестный Комитет государственной безопасности разоблачил шайку контрабандистов, отправлявших на Запад наше историческое и культурное наследие, которую возглавляла адвокатесса Серегина, а в числе ее соучастников фигурировали заведующий кафедрой одного из проектных институтов, два художника, международный аферист и, конечно, водители «Совтрансавто». Все они были ее любовниками и работали не только из корысти, но и из симпатии. От международного афериста, живущего в Швеции, они получали контрабандный товар – золотые цепочки и кожаные пальто, тогда бывшие дефицитом, спекулировали ими и таким образом зарабатывали оборотный капитал для покупки антиквариата. У Серегиной была хрустальная мечта – со временем перебраться в Финляндию, оттуда в Швецию, а оттуда в Италию и под Римом открыть антикварный магазинчик. В качестве первого шага к мечте она фиктивно вышла замуж за финна по фамилии Сююлле и, кажется, после регистрации брака никогда больше его не видела.

В суде Серегина демонстративно отказалась от адвоката, заявив, что может сама осуществлять свою защиту, все-таки имеет юридическое образование и опыт. (Опыт адвокатской работы Серегиной сводился к тому, что она, по слухам, отдавалась жаждущим клиентам прямо в кабинете следственного изолятора, а также как-то, защищая подсудимого, умудрилась переспать с потерпевшим по делу и заразила его сифилисом.) По этому поводу один из известных в городе адвокатов сострил, что «мадам Сююлле защищает адвокат Серегина». Но надо отдать ей должное, защитила она себя успешно: не только сдав всех своих соучастников, но и рассказав следователям обо всех грязных делишках, махинациях, услугах, которые ее знакомые судьи оказывали ей же, по ее просьбе, за символическую бутылку коньяка, например, разводили ее приятелей без обычной судебной волокиты, что послужило поводом к осуждению нескольких судей города и области, к ряду увольнений с работы и парочке самоубийств. Она, будучи организатором и руководителем преступной группы, получила срок в два раза меньше, чем ее подельники.

Процесс был безумно интересным. Первые дни я заслушивалась настолько, что забывала записывать, и чуть не сгорела со стыда, когда поддерживавшая государственное обвинение начальница отдела по надзору за КГБ Инесса Васильевна Катукова в судебном заседании громко сказала: «Неплохо бы пописать протокол!»

Мало того, что в зале разыгрывалась детективная интрига со всевозможными страстями (например, Серегина живописала, как она, выйдя замуж за финна и являясь любовницей международного афериста, влюбилась в ученого, коллекционировавшего антиквариат, вовлекла его в преступную деятельность, он обещал жениться на ней, когда не станет его жены, находившейся, по его словам, при смерти, а она все не умирала. Потом Серегина выяснила, что его жена была здоровее их всех вместе взятых. А он, спекулируя на чувствах мадам Сююлле, продавал ей антиквариат втридорога. И она безропотно платила, будучи ослеплена любовью, и даже дарила бедняжке «умирающей» через своего любовника кожаные пальто – чтобы скрасить той последние дни жизни и т. п. Или как оперативники рассказывали, что, придя на обыск к ученому, наложили арест на имущество и описали его шикарную коллекцию картин русских художников, в которую входил, в частности, бесценный этюд Шишкина. Снять коллекцию на видео сразу не догадались, а когда спохватились, пришли на квартиру и обнаружили вместо этюда великого художника детскую мазню, но строго соответствующего описи размера и имевшую в углу корявую надпись: «Шишкин. Цветы»), так еще и атмосфера в зале суда была просто пропитана изысканным духом искусства и искусствоведов, поскольку часть картин, явившихся предметами контрабанды, осматривалась в судебном заседании, и в суде каждый день присутствовали работники Эрмитажа и Русского музея, дававшие заключения о ценности картин. Насмотревшись и наслушавшись, я как-то пришла домой и решила атрибутировать картину, оставшуюся от бабушки и лежавшую на антресолях с незапамятных времен. Сняв с нее раму, чего не догадались сделать мои родители, я с трепетом прочитала скрывавшуюся под ней подпись: «Боголюбов, 1896».

После этого картина была торжественно повешена на стену, а я гордилась возвращением наследия старшего поколения. Больше, к сожалению, из антиквариата мне от бабушки ничего не перепало, хотя была она дочерью дворецкого и кормилицы графа Воронцова-Дашкова (бабушка обязательно добавляла – «наместника Тифлиса»), и жили они очень обеспеченно, сами имели слуг, у каждой из двух дочерей графского дворецкого было по гувернантке, еще держали горничную и повара. Прадедушка – Сила Емельяныч – был неизменным наперсником графа в безумных кутежах, и бабуля рассказывала, что когда он пьяным возвращался домой, он имел обыкновение бить посуду, а моя прабабушка, Инна Михайловна, скандалов ему не устраивала, просто не велела убирать. Наутро, проспавшись и выйдя в «залу», где лежали горы осколков кузнецовского фарфора, Сила Емельянович посылал в лавку за двумя такими же сервизами, как разбитый. Для дочерей ничего не жалели, но держали в строгости. Как-то моя бабушка решила погадать в Крещенье (совсем по классику:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали.

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали...)

Сняла она с ноги лакированный башмачок из модного обувного магазина Завидонского и бросила на дорогу. Его поднял мужчина, бабушка спросила: «Как ваше имя?» Он ответил: «Иван» и стал уходить вместе с башмачком. Бабушка крикнула: «Башмачок-то отдайте!», но он так и ушел с ее обувкой.

Бабушка была в ужасе: как рассказать об этом строгой матери? Да она со свету сживет, тем более что бабуля моя была нелюбимой дочкой, и матушка за отчаянный характер всегда прочила ей геенну огненную. Что делать?! Пришлось пойти к господину Завидовскому, упасть в ножки и рассказать всю правду. «Выручайте, господин Завидонский! Как мне в одном башмачке показаться на глаза Инне Михайловне?» Фабрикант вошел в положение и выручил постоянную клиентку – подобрал ей лаковый сапожок. Мать так ничего и не узнала. А через несколько лет бабушка вышла замуж за человека по имени Иван и любила его всю жизнь, даже после того, как он ушел в ополчение и пропал без вести в первом же бою, на Синя-винских болотах, хотя как член партии с Бог весть какого года и крупный руководитель мог воспользоваться броней.

Когда мой прадед умер, граф назначил семье любимого дворецкого пенсию, на которую Инна Михайловна с двумя дочерьми безбедно прожили до самой революции, пришлось только рассчитать одну из гувернанток и повара. Когда в шестидесятые годы моей бабушке была назначена персональная пенсия за заслуги мужа, на эту пенсию не прожить было и нашему коту. А к 50-летию революции к ней пришли делегаты из обкома с вопросом, не нуждается ли бабушка в чем-нибудь, например, в предоставлении отдельной квартиры. Бабушка подвела их к окну и сказала: «Видите, на той стороне улицы в подвале люди живут? Вот когда их переселите в отдельную квартиру, тогда и ко мне приходите». Но больше к ней почему-то не пришли.

А во время нэпа, по семейной легенде, моя бабуля, уже имевшая двоих маленьких детей, пристрастилась к карточной игре и просаживала бешеные деньги в игорном доме под названием «Летучая мышь». Там она спустила все оставленные ей матушкой драгоценности, на десять тысяч, а в один прекрасный день, когда она проиграла не только все деньги, но и поставленную на кон шубу со своего плеча, за ней приехал муж, завернул ее в овчинный тулуп и на извозчике увез домой. О чем у них состоялся разговор, бабушка никогда не рассказывала, но было известно, что она поклялась мужу здоровьем детей больше никогда не играть в карты на деньги. После этого до самой смерти она брала карты в руки, только раскладывая пасьянс.

Так что фамильных драгоценностей в наследство я не получила, зато мне с лихвой достались от бабушки авантюризм и отчаянность.

Пока я работала секретарем в горсуде, адвокаты из «золотой десятки», а по расстрельным делам выступали в основном такие, дружелюбно болтали со мной, называя «ученым секретарем» за любознательность, а я благодарно слушала их байки, когда суд уходил на приговор, и им в пустом зале нужен был собеседник. Один такой прелестный говорун, ныне покойный, рассказывал мне, что учился на юридическом сразу после войны, успел застать профессоров, преподававших еще в дореволюционном, еще Санкт-Петербургском университете, так и не привыкших к тому, что в университете отменили курс греческого языка. До революции-то будущим юристам преподавали курс латыни, курс греческого и только потом читали римское право. Потом сократили греческий, потом на латынь отвели не год, а полгода, а когда училась я, мне достался краткий курс римского права с бордюром из расхожих латинских выражений типа «Dura lex sed lex» (суров закон, но это закон), что, по меткому выражению одного человека с чувством юмора, означает «Не нарушай порядок, дура». Так вот, когда после войны сдавали экзамен «старорежимному» профессору, он говорил: «Ну что ж, батенька, с латынью у вас все в порядке, теперь посмотрим, как у вас с греческим». Ему отвечали: «Профессор, греческого нам не преподают». Он страшно расстраивался и всплескивал руками со словами: «Батенька, ну как же можно быть юристом, не зная греческого!»

Бедный профессор, он и не подозревал, что в России можно быть юристом, не зная даже русского!

Знакомый эксперт-криминалист жаловался, что следователь, пришедший назначать дактилоскопическую экспертизу, при нем записал в постановлении вопрос: «Имеются ли на рюмке следы пальцев...», подумал и написал: «рук», еще подумал и добавил: «человека». Всегда умиляют формулировки типа «нанес удар кулаком руки в область лица». Можно написать в постановлении: «повреждения стоп», а можно – «стоп нижних конечностей». Собственными глазами видела рапорт работника милиции о том, что «неустановленное лицо нанесло удар вышеупомянутому лицу по лицу».

Отдельные мои коллеги не обладают обширным словарным запасом, некоторых слов на слух не распознают, поэтому, когда судебно-медицинский эксперт диктует им при осмотре трупа «задний проход зияет», они пишут: «задний проход сияет», не озабочиваясь даже мысленным вопросом, что же там такого лучезарного. Один из следователей всерьез написал в обвинительном заключении: «Между супругами Трофимовыми сложились неприязненные отношения из-за того, что Трофимова пьянствовала, уходила из дома. Трофимов неоднократно избивал ее, однако положительных результатов это не дало, и 12 января он совершил убийство Трофимовой».

Другая суровая следователь на совещании у прокурора выразилась так: «Не колется он, гад, не сломать его версию. Я уже и матку его выдернула, и все равно ничего не получается». Сначала по лицам присутствующих пробежала судорога от такого зверства, а потом отразились сомнения в собственных знаниях анатомии. Однако напрасно. Фраза означала всего лишь, что следователь вызвала мать обвиняемого.

Адвокат в суде, подразумевая применение к его подзащитному нормы о назначении наказания ниже низшего предела, предусмотренного статьей Уголовного кодекса, бесхитростно просит «дать подсудимому меньше меньшего»...

Но не надо думать, что безграмотность поразила только юридическую прослойку нашего общества. Из тысяч допрошенных мною за следственную жизнь людей не больше десяти процентов писали в протоколе без ошибок коварную фразу: «С моих слов записано правильно», остальные девяносто процентов считали, что пишется «правельно», а наиболее догадливые заменяли формулировку на «верно». А два года назад передо мной прошла плеяда генеральных и коммерческих директоров в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти лет, которые не знали порядка букв в алфавите. Когда я одному из них попеняла на безграмотность, он отмахнулся: «Бросьте, алфавит знать мне ни к чему, главное, чтобы мою подпись в банке узнавали!».

Но это лирическое отступление, а пока речь о том, что я писала протоколы судебных заседаний в горсуде, и мне безумно хотелось как можно скорее стать полноправным участником процесса – либо сидеть в судейском кресле, либо выступать государственным обвинителем (в защитники почему-то не хотелось, хотя мне было интереснее с адвокатами). Тогда я еще не задумывалась над тем, что и суд, и адвокаты с прокурором собираются в зале судебного заседания по поводу того, что создал и представил на их рассмотрение следователь.

Эта фигура тогда была для меня за кадром. Правда, я самозабвенно прилипала к телеэкрану, когда следствие вели Знатоки. По словам моей сестры, при этом гораздо интереснее было смотреть на меня, чем на экран. Господи, как мне хотелось наконец по-настоящему работать!

А небесные светила делали свое черное дело. Когда я училась на пятом курсе и впереди был еще год учебы, случился местный «Уотергейт»: арестовали членов комсомольского оперотряда юрфака за разграбление контейнеров на железной дороге, которые они же и призваны были охранять. В связи с чем факультет не выполнял план по выпуску специалистов, и желающим было предложено до конца учебного года сдать экзамены за пятый и шестой курс, а в сентябре выйти на диплом.

Как только я об этом услышала, я просто заболела. На следующий день я за два часа до назначенного времени заняла очередь у деканата, опасаясь, что деканат не сдержит напора желающих. К моему изумлению, таких сумасшедших оказалось всего восемь, и из них только двое – я и еще один нетерпеливый однокурсник – успели сдать до конца учебного года все экзамены и защитить диплом вместе с шестикурсниками. То есть я уже проявила себя достаточно сумасшедшей, чтобы быть достойным кандидатом на прокурорскую лямку. Как выразилась одна из моих однокурсниц, узнав о моем решении закончить факультет экстерном: «Господи, Лена, продли ты себе детство!»

Нет, никак не хотелось продлевать детство, наоборот, хотелось скорее почувствовать себя взрослой, что уже само по себе свидетельствовало о диагнозе.

Тридцатого июня я получила диплом о высшем образовании, а второго июля приступила к работе в прокуратуре. Пришла я с мечтой о карьере государственного обвинителя. По ночам мне снились мои вдохновенные речи, не уступающие по эмоциональности, красноречию и силе воздействия судебным речам великого Кони. Только, как выяснилось, не надо мне было быть такой грамотной. Когда я явилась пред светлы очи моего будущего начальника – прокурора района, он не проявил особого энтузиазма и вяло сообщил мне, что для работы на уголовно-судебном надзоре необходимо не только хорошо знать законодательство, но и иметь ораторские способности. А я перед получением диплома зверски простудилась, охрипла, а в день получения диплома еще и орала песни от избытка чувств, чем свела на нет последние крохи своего голоса. Но не веры в себя: прокурору я еле слышно, но весьма уверенно заявила, что уж с чем-чем, а вот с ораторскими способностями у меня все в порядке. И дело было сделано. А поскольку в те времена молодые специалисты должны были пройти стажировку на всех видах надзора, а следствие и тогда уже было в хроническом прорыве и более других отраслей деятельности прокуратуры нуждалось в притоке свежих сил, то меня первым делом бросили закрывать грудью амбразуры. Куда? Правильно, на следствие. А там я написала несколько постановлений. Моя наставница показала их шефу и произнесла сакраментальные слова, направившие мою жизнь в страшное следственное русло: «Девочка грамотно пишет, ее целесообразно использовать на следствии». И шеф горячо согласился...

И вот настал великий день – первого дежурства по городу, правда, не самостоятельного, а вместе с наставником, старшим следователем. Придя в комнату дежурных следователей, я начала активно ждать происшествий, приговаривая: «Ну скорей бы что-нибудь случилось», чем портила настроение моей наставнице, которая проработала следователем десять лет и на дежурстве мечтала о противоположном – чтобы ничего не случилось, а она смогла выспаться. С нами дежурили два веселых эксперта-медика, которые, поняв, что я на дежурстве первый раз, обрадовались возможности пошутить. Наконец сбылись мечты идиота. В одном из районов обнаружили в подвале труп бомжа и призывали в связи с этим дежурную группу. Моя наставница, потягиваясь, стала мрачно предвкушать обилие опарышей в подвале, а эксперты, видя брезгливое выражение моего лица и поняв мое отношение к опарышам, принялись за меня. Один ласково сказал: «Лена, а ты знаешь, что опарыши прыгают?» – «Как – прыгают?!» – задохнувшись от ужаса, спросила я. Второй сладострастно принялся объяснять: «А как гусеницы. Сворачиваются в пружинку, а потом распрямляются – и прыгают, на расстояние до пятидесяти сантиметров». – «Господи, а зачем же они прыгают?» – еле шевеля побелевшими губами, спросила я. Первый эксперт бесстрастно пояснил: «А свежатинку почуют, вот и прыгают». Вот про опарышей помню до сих пор, а что был за труп бомжа – начисто изгладилось из моей памяти. Эксперты-медики – это, конечно, особая категория людей. Ладно мы, следователи, вынуждены осматривать гнилые и обезображенные трупы, но мы при этом их руками не трогаем. А медики надевают резиновые перчатки и по локоть залезают в гниющую массу, да и вообще, что наружный осмотр трупа, что вскрытие – занятия не для слабонервных. При всем при этом судебные медики, как правило, интеллигентные, гармоничные люди, с широким кругом интересов (от жанровой живописи до авангардной музыки), добряки по натуре и приятные собеседники. Смотря на них, я вспоминала популярную книгу Юргена Торвальда «Сто лет криминалистики», в которой он описывал французского патологоанатома Александра Лакассаня, работавшего на заре развития судебной медицины, когда еще не знали такой роскоши, как холодильники для трупов и резиновые перчатки. Он вскрывал трупы без всяких перчаток и не мог избавиться от трупного запаха, исходившего от его рук, но при этом имел любимую жену, дочерей и был жизнерадостным, веселым человеком, душой компании.

Все эксперты-медики в начале моей карьеры относились ко мне нежно и по-отечески, всячески оберегая и поддерживая.

В первый год моей работы я дежурила вместе с опытным экспертом, впоследствии заведовавшим моргом, и под конец дежурства мы выехали на берег Финского залива, куда волной выбросило объеденный корюшкой труп неизвестной женщины. Был ноябрь, дул почти ураганный ветер, шел мокрый снег, и эксперт тешил себя надеждой, что мы приедем, посмотрим на труп и, если он окажется не криминальным, дадим поручение местной милиции оформить протокол осмотра и уедем восвояси, на чем и закончим дежурство. Я с нерастраченным молодым задором возражала, что поскольку ее личность не установлена, нам придется осматривать труп самим по полной программе. «А если я тебе ее установлю, мы уедем?» – спросил эксперт. «Если она будет установлена – да, только как вы это сделаете?» – «А это уже не твоя забота», – отвечал эксперт.

Участок берега, на котором лежал труп, освещался костром. Лицо трупа было обезображено рыбами, тело раздуто, на одной ноге болтался ботинок. Было похоже, что тетенька проплавала не меньше двух-трех недель. На мой взгляд, ситуация в плане установления личности была безнадежной. Но эксперт, как гончая собака, забегал вокруг трупа, бормоча под нос: «Сейчас я тебе ее установлю, сейчас установлю...» И через несколько минут торжествующе замахал передо мной снятым с ноги трупа ботинком, внутри которого было написано: «Валя Петрова, общежитие № 5».

А однажды мы с экспертрисой попали в неприятную ситуацию. Мы пили чай в комнате дежурных, когда позвонили из районного отделения милиции и сообщили, что у них на территории труп старичка-инвалида без признаков насильственной смерти, только на лице два синячка, но врачи «скорой помощи» сказали, что эти синячки не связаны со смертью. Я уже готова была произнести волшебное слово «оформляйте», но экспертриса по имени Лена, с которой я дежурила, посоветовала мне все-таки выехать на этот труп и посмотреть на месте, что за синячки. Мы с ней приехали в коммунальную квартиру, открыли дверь в комнату и увидели обстановку борьбы – в комнате было сокрушено все, даже разбита люстра. Посреди комнаты лежал труп пожилого дядечки, на груди у него четко отпечатался след ноги. На голову трупа был положен протокол осмотра, составленный участковым инспектором, где было зафиксировано, что «на лице трупа седая борода и несколько кровоподтеков». Сняв протокол и подняв бороду, мы обнаружили на шее трупа четкую странгуляционную борозду. Я спросила у толпившихся в коридоре соседей, кто мог убить старичка? Соседи охотно пояснили, что это сделал жилец из комнаты рядом, больше некому. «Он вообще-то не совсем здоровый, на него двадцать лет назад на мясокомбинате упала туша, и у него справка есть; он все время этого деда гонял и говорил, что ему ничего не будет, поскольку он дурак. А сейчас он у себя заперся».

Работники милиции, в большом количестве имевшиеся на месте происшествия, стали деликатно стучать в дверь комнаты предполагаемого злодея и нежными голосами просить выйти. Из-за запертой двери в ответ раздавался зычный отборный мат, и со временем все опера и участковые рассосались, оставив нас с тезкой одних. Когда мы заканчивали осмотр трупа, соседняя дверь вдруг распахнулась и в коридор вывалился совершенно пьяный и дремучий мужик, который заревел дурным голосом, что пришел сдаваться. Мы с Леной растерялись, не зная, что с ним делать.

На наше счастье, как раз в этот момент в квартиру за забытой папкой забрел участковый, который и повязал мазурика. А вездесущая старушка-понятая, подле того как его увели, заглянула в открытую дверь его комнаты и сказала: «А у него там женщина лежит...» – «Ну и что?» – спросила я. «А она дышит?» Нет, оказалось, что женщина, лежавшая в его комнате, не дышала, но была еще теплой, поскольку только что была удушена той же самой удавочкой, которую он применил и к деду и которая валялась тут же. Мы с Леной порадовались тому, что нас он не тронул, но то обстоятельство, что его сожительница была убита практически в нашем присутствии, испортило нам настроение надолго. А злодей действительно оказался психом.

В первый год работы мне, как молодому, еще не обросшему пристрастиями и личными связями сотруднику, поручали в основном дела в отношении сотрудников милиции. Первое мое дело на поприще разоблачения волков в овечьей шкуре было весьма поучительным.

Двое приличных мужчин (один – директор магазина, второй – ведущий инженер в проектном институте) возвращались с вечеринки под кофе, и у самого дома их, как назло, прихватил наряд милиции. А в застойные годы для номенклатурных работников и интеллигенции ночь в вытрезвителе означала всяческие кары по партийной и производственной линии и крест на имидже порядочного человека. (В качестве иллюстрации могу вспомнить рассказ моей подруги, работавшей в бухгалтерии Института водного транспорта. К ней, стесняясь и краснея, подошел студент судоводительского факультета, объяснил, что был на свадьбе в Петродворце и там перебрал немного, был отправлен в вытрезвитель, и скоро на факультет должно прийти уведомление об этом, что моментально закроет ему визу, и с карьерой судоводителя можно будет распрощаться. В связи с этим студиозус униженно просил – когда придет уведомление, не передавать его в деканат, а сообщить ему, и он сразу оплатит услуги вытрезвителя. Моя подруга, проникшись бедой будущего судоводителя, пообещала, что сделает все возможное для спасения его честного имени. Он долго благодарил, вышел из бухгалтерии пятясь; правда, потом снова заглянул в дверь и сказал: «Да, и если еще из Московского района придет уведомление, и из Ленинского и Октябрьского, – вы их тоже в деканат не отдавайте».)

Поэтому понятно, что два уважаемых человека, вместо того, чтобы покорно сесть в машину ПМГ, бросились бежать. Одного догнали сразу и, пару раз стукнув, запихнули в машину, а за вторым пришлось побегать по широким купчинским дворам. Наконец он споткнулся о поребрик газона, упал и был препровожден в отделение.

На следующий день в прокуратуру поступила жалоба этого достойного гражданина, где он писал, что когда его догнали, один из милиционеров со словами: «Ну что, бегун, набегался?» два раза сильно ударил его, лежащего, сапогом в бок, чем причинил переломы двух ребер, и в доказательство прилагал справку из травмпункта с рентгеновским снимком. А в этом уже усматривался состав превышения власти, сопряженного с применением насилия.

Подозревамый милиционер – кстати, исключительно положительно характеризовавшийся по службе и производивший приятное впечатление – на допросе сообщил, что, догнав нетрезвого гражданина, он вежливо помог ему подняться и бережно проводил до машины. На очной ставке оба ее участника с достоинством повторили свои показания: гражданин – что был побит, милиционер – что пальцем его не трогал, не то что сапогом, а ребра могли сломаться и при падении через поребрик. Таким образом, на одной чаше весов Фемиды оказалось слово потерпевшего, на другой – слово стража порядка, а неустранимые противоречия толкуются в пользу подозреваемого. Однако потерпевший очень вовремя вспомнил, что, когда он лежат на сыром газоне, а его пинали в бок, во двор медленно въехала машина, номер которой он разглядел, и просит установить и вызвать водителя этой автомашины, так как он может пролить свет на происшествие.

Я установила и вызвала водителя, который сообщил, что действительно в тот вечер въезжал во двор нужного нам дома, все видел и может подтвердить факт творившегося беззакония. Слова потерпевшего получили весомую поддержку. Но в этот момент, воспользовавшись моей неопытностью, ко мне в кабинет со скорбным лицом вошел замполит отделения милиции и попросил разрешения ознакомиться с материалами дела, чтобы разобраться во всем внутри отделения и примерно наказать виновных. Будь я поумнее, я бы отправила его к прокурору за разрешением и сняла бы с себя ответственность. Я же развесила уши, считая, что мы все делаем общее дело (как один очень грамотный и порядочный опер, который искренне обратился к бандитскому адвокату со словами: «Ведь у нас с вами одна цель – установить истину», на что адвокат со смехом ответил: «Вот уж нет, у меня как раз противоположная цель!»). Замполит тщательно изучил все материалы и откланялся.

А на следующий день ко мне пришел милиционер с сообщением о том, что в отделение обратился гражданин, который как раз в момент происшествия во дворе выходил из парадной того самого дома и видел, как человек бежал от сотрудников милиции и упал, а они вежливо подняли упавшего гражданина и, поддерживая его под руки, повели к машине, при этом, упаси Боже, никто ему никаких ударов не наносил. Итак, с каждой стороны оказалось по беспристрастному свидетелю, один из которых подтверждал правдивость слов милиционера, другой – потерпевшего. При этом отделение милиции принялось порочить нашего свидетеля. Они успели проверить всю его подноготную и ехидно вопрошали, что он делал ночью в чужом дворе, где не живет никто из его знакомых? Свидетель отвечал, что в этот двор въехал, подвозя голосовавшую женщину. К слову сказать, я лично вместе с представителем противоположной стороны – то есть отделения милиции – провела обход тысячеквартирного дома, но женщину, которую он мог подвозить в этот дом, так и не установила. Что, впрочем, не доказывало, что свидетель врал: мало ли по каким причинам женщина не хотела афишировать свой поздний приезд да еще на частной машине.

Я парировала, что их свидетель тоже не живет в этом доме, а они отвечали, что он был в гостях у брата, который там действительно жил. И все бы ничего, но меня смущала личность свидетеля, найденного милицией, – он был приемщиком посуды в пункте, расположенном на территории отделения. А приемка посуды – это золотое дно, и я не раз убеждалась, что, во-первых, не поступившись некоторыми принципами успешно принимать посуду затруднительно, а во-вторых, без дружбы с территориальной милицией на этом посту не обойтись. После того, как мы провели следственный эксперимент по установлению возможности, лежа на газоне, заметить номер движущейся мимо машины, и результат эксперимента убедительно свидетельствовал, что это не просто возможно, но и очень легко, замполит стал кричать, что наш свидетель нечестный, поскольку он всего-навсего фотограф в Доме культуры, а откуда у простого фотографа деньги на машину?! Тогда я сказала: «Наш-то свидетель – фотограф, а ваш вообще – приемщик посуды», на что замполит запальчиво и с гордостью возразил: «Да, он приемщик посуды, но в отличие от вашего жулика-фотографа, честный приемщик посуды!» После этого в обиход прокуратуры прочно и надолго вошло выражение «честный, как приемщик посуды».

Год проработав в прокуратуре, я вышла замуж. В гости приехали родители мужа, было воскресенье. Я подавала торжественный обед, когда зазвонил телефон и прокурор сообщил мне, что в районе три убийства, дежурный следователь не справляется, в связи с чем предложил мне выехать и поработать. Я запрыгала от счастья и стала собираться на выезд. Деликатная свекровь, кстати, выпускница ленинградского юрфака тридцатилетней давности, сразу ничего не сказала, но потом провела со мной воспитательную работу: «Леночка, а ты уверена, что следственная работа – тебе по плечу? Ведь это очень трудно» – и в качестве примера моей безрассудности рассказала про свою однокурсницу, которая мечтала стать именно следователем и стала им, а вскоре начала будить мужа по ночам вопросом: «Кто первый обнаружил труп?» и криками о том, чтобы вещдоки положили под подушку. Поучительная история заканчивалась ссылкой на то, что теперь эта несчастная женщина – пациентка психиатрической больницы. Так сказать, информация к размышлению.

Но меня не могли остановить такие мелочи. Я уже пустилась во все тяжкие, тем более что у меня, судя по всему, получалось. Мои дела проходили в суде на «ура», помощники прокурора по уголовно-судебному надзору не могли нахвалиться на мои обвинительные заключения, прокурор меня ценил, хотя мне казалось, что он надо мной посмеивается. Когда я встречала его в огромном коридоре прокуратуры, мне все время казалось, что он улыбается в сторону. Когда я поделилась с коллегой своими подозрениями о том, что, как мне кажется, прокурор, глядя на меня, почему-то смеется, коллега искренне сказал, что прокурор, по его мнению, смотрит на меня и думает: «Боже, с каким детским садом приходится работать!»

И может быть, он не так уж был неправ. Если следователь проявляет инфантилизм, то в силу специфики нашей работы это особенно бросается в глаза. Сын моей наставницы отслужил в армии, окончил факультет и пришел в прокуратуру работать. Не каждому так повезет, чтобы мама была не просто мама, а еще и здорово рубила в твоей профессии. Поэтому сам Бог велел в сложных случаях консультироваться не с дежурным прокурором, а с собственной мамой. Вот Володя и проконсультировался: выехал на происшествие и сразу столкнулся с затруднением. Но ничего, есть у кого спросить. Он выставил всех фигурантов в коридор, а сам остался в кабинете с огромным зазором под дверью и соответствующей слышимостью и стал звонить по телефону. Сидящие в коридоре люди слышат, как следователь набирает номер и говорит: «Мама, у меня тут такая ситуевина – как ты думаешь, проводить очную ставку или не надо?»

Вообще ему везло на дежурства. Как-то его вызвали на бытовое убийство. Он сидел в квартире, где находился труп, и описывал место происшествия, дав местным операм задание провести поквартирный обход дома. Приходят оперативники и сообщают ему, что обход они провели, ничего интересного в смысле расследования убийства не выяснили, однако во время обхода обнаружилось, что с верхнего этажа выбросилась молодая девушка, чистое самоубийство. Володя, не отвлекаясь от основного осмотра, дает им задание на всякий случай осмотреть комнату, из которой произошло падение, и двор дома, куда девушка упала. Через некоторое время оперативники приходят и докладывают, что двор осмотрели, о самоубийстве девушки ничего нового не выяснилось, но в кустах они нашли разложившийся труп старушки. Володя тут же дал строжайшее указание больше никуда не ходить и ничего не осматривать.

Конечно, моему следственному гению совершенно не соответствовала несерьезная внешность. Когда я работала в составе группы по «глухому» убийству и обзванивала записные книжки потерпевшей, в ста случаях из ста на мои предложения приехать в прокуратуру для допроса собеседники отвечали: «Девочка, повесь трубку и не балуйся». Прослушав звукозапись проведенной мною очной ставки, коллеги сразу метко и убийственно охарактеризовали голос следователя: «„Пионерская зорька» в эфире».

Но если бы только голос! Как-то летом меня вызвали на производственную травму: на строительстве жилого дома на рабочего упала бетонная плита и придавила насмерть. Я приехала в машине кримлаборатории вместе с судебно-медицинским экспертом – солидным, представительным мужчиной лет сорока. Мы с ним вышли из машины. Подбежавшие руководители домостроительного комбината взяли его под руки и повели со словами: «Товарищ следователь, пойдемте, мы вам все покажем». Эксперт объяснил им, что он не следователь, а эксперт. «А где же следователь?» Он указал на меня. Руководящие строители посмотрели на меня долгим взглядом, оценили мои двадцать три года, «конский хвостик» на голове, очечки, босоножки, после чего повернулись к медику и со вздохом сказали: «Товарищ эксперт, пойдемте, мы вам все покажем».

А ведь я была уже старшим следователем, имела стажеров. Одному из них прокурор попросил помочь в предъявлении обвинения по несложному делу, поприсутствовать, так сказать, для поддержки штанов, поскольку обвиняемый был судим не в первый раз и вполне мог психологически задавить неопытного стажера. Шеф сказал: «Вы, Елена Валентиновна, просто поприсутствуйте для солидности». Я в форме пришла на предъявление обвинения и тихо села рядом со стажером. Когда обвиняемый бросил в него постановление о привлечении к уголовной ответственности с криком, что он не будет ничего подписывать, в разговор вступила я и вежливо объяснила, что его подпись не означает согласия с предъявленным обвинением, а всего лишь удостоверяет факт его ознакомления с постановлением. Обвиняемый просто отмахнулся от меня со словами: «А ты, девочка, вообще молчи».

И форма моя его не впечатлила. Хотя в этом-то ничего удивительного нет, поскольку в те времена прокуроры носили не погоны, как сейчас, а петлицы, и несведущие люди с трудом отличали нашу прокурорскую форму от железнодорожной. Я в этом убедилась лично, когда шла в форме по улице Боровой и ко мне аж наперерез дороги бросился молодой человек с криком: «Девушка, уж вы-то мне скажете, где здесь железнодорожная поликлиника!».

По понятным причинам, будучи юной и несолидной, я стремилась хоть как-то придать себе вес и все время носила форму, благо сидела она на мне неплохо, а у меня всегда было пристрастие к одежде строгого стиля. Как раз тогда район, в котором я работала, замучили нераскрытые изнасилования, происходившие с определенной периодичностью на территории двух граничащих отделений. Причем насильник явно был циником, возмущавшим даже видавших виды оперов: насиловал очень жестоко, исключительно в лифтах, одновременно снимая с потерпевших золотые украшения (как изящно выразился в свое время один судья по делу об изнасиловании с ограблением: «Значит, вы поимели женщину, а потом захотели поиметь и ее деньги?»), причем одной из потерпевших оказалась беременная на восьмом месяце женщина. И вот наконец возмездие настигло супостата: муж одной из потерпевших встретил лифт, из которого выпала несчастная жертва, а следом вышел насильник прямо в его объятия.

Преступник был торжественно препровожден в отделение милиции, и в ту ночь раскрылись двенадцать эпизодов «глухих» изнасилований и ограблений: ушлые опера вытащили в отделение потерпевших по «глухарям», которые дружно опознали задержанного.

Личность его и впрямь была одиозной: в несовершеннолетнем возрасте – судимость за изнасилование, от которой он ушел по амнистии. Следом вторая судимость за изнасилование, от которой снова спасла амнистия, затем третий срок, восемь лет, который он отбыл от звонка до звонка. За несколько месяцев до конца срока он по переписке познакомился с жилицей женского общежития в двух шагах от его дома (такое практиковалось в женских общежитиях – желающие обрести мужчину писали в колонии наобум, как школьницы в армию, их письма гуляли по рукам и находили адресатов). Она встречала его из колонии, по его возвращении они подали заявление в загс, но, бывая у избранницы в общежитии, Сидоров познакомился с ее подругой и стал обеспечивать мужским вниманием и ее. А в свободное время он выходил на охоту в своем микрорайоне. Когда я знакомила его с делом, его адвокат, холеный мужчина, искренне, как было видно, не понимавший своего подзащитного, негодовал: «Ну неймется тебе трахаться именно в лифте – ну возьми ты свою Блинову, заведи в лифт и трахай на здоровье! Зачем еще кого-то туда водить?!» Вот и мне было странно, зачем Сидорову, просто избалованному женским вниманием, еще и совершать преступления для удовлетворения сексуальных потребностей? А когда я впервые пришла к нему в следственный изолятор, как обычно, надев для солидности форму, он просто отказался со мной общаться, мотивировав это тем, что не для того сидит в изоляторе, чтобы смотреть на женщин в форме. «Приходите ко мне в красивом платье, хорошо накрашенная, тогда и поговорим». Так и сказал, подонок. Когда я, нашедшись, ответила: «Что же мне, бикини надеть для вашего удовольствия? Может, вы тогда еще пару эпизодов на себя возьмете?», он тут же отреагировал: «А это смотря какое бикини, может, и десять возьму».

Много лет спустя подследственный предъявил мне претензии прямо противоположного толка. Работая следователем по особо важным делам, я получила в производство четыре дела о четырех убийствах и одном покушении на убийство, совершенных на одной и той же улице в Красном Селе. Все потерпевшие были членами одной гопницкой компании, и по всем делам был человек, который всегда находился на месте происшествия, в крови, но всегда выходил сухим из воды, потому что довольно складно объяснял, что ночью пришли незнакомые злоумышленники и убили Иванова, Петрова и пр., а он потом пытался оказать помощь потерпевшему и запачкался кровью.

То ли следователям не хватало настойчивости, то ли опыта, но они почему-то удовлетворялись объяснениями Савватеева и отпускали его на все четыре стороны, до следующего убийства. Хотя, если немного подумать, было ясно, что при таких обстоятельствах, на которые ссылался Савватеев, следы крови на его одежде появиться не могли.

Например, по его словам, к одному из убитых ночью он подошел спустя пять часов после того, как того убили неизвестные злодеи, и, проверяя его пульс, запачкал куртку в крови. Между тем на куртке были не мазки, которые оставила бы при контакте подсыхающая кровь, а брызги, и они могли появиться на куртке, только если Савватеев бил потерпевшего молотком по голове, что и имело место в действительности. В общем, «наука умеет много гитик», и чтобы доказать таким образом его вину, особенно по делам давно минувших дней, пришлось изрядно попотеть, но в итоге свою исключительную меру наказания он получил.

Когда я в первый раз пришла к нему в следственный изолятор, я была подчеркнуто вежлива и внимательна, зная, что он семь раз судим и отбыл все сроки от звонка до звонка, а такие люди очень ревностно относятся к тому, чтобы ни в коей мере не задевалось их чувство собственного достоинства и чтобы окружающие проявляли к ним уважение в достаточной степени. И еще я знала, что практически всегда дальнейшие отношения с подследственным определяются первой встречей: «глянемся» друг другу или нет.

И даже не в том дело, что при взаимном интересе друг к другу человек тебе больше расскажет, а просто мне очень тяжело бывало работать по делу в состоянии холодной войны с «клиентом». Следствие – это общение. Подследственной не была, не знаю, но думаю, что человеку, находящемуся под следствием, очень важно знать, что следователь относится к нему без высокомерия и презрения. А вернее, суть в том, что взаимоотношения между следователем и подследственным вовсе не предполагают, что один из них выше второго. Мне вообще больше нравится определение «участники процесса», в том смысле, что и он, и я – просто процессуальные стороны, а вовсе не кролик и удав. (Кстати, об удавах. На дверце моего сейфа долгое время висела картинка, вырезанная уж не помню из какой газеты: мускулистая рука сжимает голову извивающейся змеи, и подпись: «Задавим гадину преступности!». И каждый раз, когда я открывала сейф, при взгляде на картинку мне в голову закрадывалась провокационная мыслишка о том, что могучая длань принадлежит как раз мафии, а эта извивающаяся жалкая ящерица – наша правоохранительная система. Но я гнала предательскую мысль...) Одна моя коллега, очень грамотный следователь, всегда проигрывала раунды оппонентам из-за того, что умудрялась испортить отношения со всеми фигурантами и их адвокатами, следствие превращалось в сплошной конфликт и трепку нервов. Если человек идет на допрос с внутренним протестом, информации ты от него получишь ноль и сам выйдешь с допроса, как от зубного врача. Правда, иногда приходится иметь дело с такими ублюдками, что общение с ними с трудом переносишь. Но это бывает редко, и все равно не определяется взаимоотношениями подследственного и следователя; такие уроды и в тюрьмах являются отверженными. Когда я расследовала дело «маньяка» Иртышева, мои обвиняемые по другим делам все время расспрашивали меня о ходе следствия, а один, перед тем как конвой увел его с допроса, искренне пожелал мне успехов в моем нелегком труде, как видно, подсознательно противопоставляя себя маньяку, поскольку мои успехи в нелегком труде лично для него означали как раз полное фиаско. А мои приятели-опера рассказывали мне, что когда по радио и телевидению сообщили о поимке маньяка, они водворяли в камеру только что задержанного бандюгана, за которым молва числила ни много ни мало – пять заказных убийств, в общем, страшного человека. Так вот, он, слушая радио, говорил им: «Видите, люди настоящим делом занимаются, не то что вы честного коммерсанта хватаете, бизнес душите. А кстати, где этот ублюдок сидеть будет? Если здесь, нельзя ли его на часок в мою камеру?» Ребята смеялись: «Слушай, „коммерсант», тебе пяти трупов мало?»

Но «щас не об этом». Савватееву я не «глянулась». И не успела я прийти из тюрьмы в прокуратуру, как меня вызвал надзирающий прокурор и зачитал жалобу на грубое обращение и угрозы. Забегая вперед, скажу, что не «глянулся» ему никто, в том числе и его адвокат, да настолько, что в суде народный заседатель его спросил: «Подсудимый, вы доверяете своему адвокату? А если доверяете, то почему так с ним обращаетесь?!»

Так продолжалось до конца следствия, Савватеев мечтал о моем отводе и наконец сыграл ва-банк. Привожу его жалобу дословно: «Прошу освободить меня от ее общества, так как в ходе следственных мероприятий у нас с ней сложились личные неприязненные отношения, связанные также с ее манерой вызывающе одеваться, что унижает человеческое достоинство как порядочных женщин, так и мужчин... Я неоднократно просил следователя заменить свою форму одежды на более приличную ее положению и возрасту (вот это меня больше всего обидело: не по-мужски), но она заявила мне, что привыкла демонстрировать свои прелести с тех пор, когда еще работала секретарем в суде, и менять свои привычки не собирается. Свои оскорбительные действия она всегда производит в отсутствие адвоката, пытаясь спровоцировать меня на... скандал, со всеми вытекающими последствиями. А кому это надо?»

Пикантность ситуации заключалась в том, что мы с Савватеевым общались в следственном изоляторе в самое холодное время года. О температуре в помещении могу сказать только, что она была выше нуля, но ниже санитарной нормы, и я не снимала длинного пальто. Наверное, я должна была быть польщена тем, что мои прелести он разглядел сквозь пальто. Но уж поистине, на всех не угодишь. Хотя, возможно, дело заключалось в неутешительном для меня выводе о том, что пятнадцать лет работы следователем не красят человека: как в старом анекдоте, когда к доктору приходит женщина средних лет с дочерью – молоденькой девушкой. Врач предлагает девушке раздеться до пояса. Мать сообщает, что больна она, а не дочь. «Ах, вы; ну, тогда покажите язык».

Возвращаясь к насильнику Сидорову, нужно сказать, что, как показывает следственная практика, нет более криминогенного места на земле, чем кабина лифта. Сколько убийств, изнасилований, ограблений, развратных действий совершается в лифте! Иногда мне начинало казаться, что лифт – какое-то дьявольское порождение. Странно, что авторы триллеров почти не используют его как арену кровавых кошмаров, хотя тут тебе и движение в никуда, и замкнутое пространство («замуровали, демоны») без шанса на спасение, несмотря на близость людей.

Хотя некоторые кошмары в лифтах имеют смешную сторону. Я, например, слышала историю о том, что в новостройках женщина ждала лифта, держа в руке два, связанных один над другим, больших торта. Подошел прилично одетый мужчина, который любезно вызвал лифт, пропустил ее вперед, вежливо поинтересовался, на какой этаж она поднимается, нажал кнопку нужного ей восьмого этажа, и просто сочась предупредительностью, предложил ей подержать тортики. Удивленная женщина сказала, что ей не тяжело, но мужчина галантно настаивал: «Давайте-давайте, а то вам будет неудобно одной рукой серьги снимать».

Летом к нам в прокуратуру приехали два сотрудника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью, в легких «бобочках» и с пистолетами на боку, вошли в лифт и уже нажали кнопку движения, но тут в парадную с криком: «Подождите, подождите!» вбежал мужчина. Они послушно подождали, а мужчина, подбежав ближе и увидев кобуры с пистолетами, резко затормозил, как Том в диснеевских мультиках, и сказал: «Поезжайте, поезжайте, я, пожалуй, подожду». Один из руоповцев наклонился к другому и громким шепотом сказал: «Запах пота...»; двери лифта закрылись, и они поехали...

Как-то под самый Новый год я отправилась на осмотр места происшествия на чердаке старого дома в центре Питера. Группа в составе двух оперативников, эксперта-криминалиста в полном снаряжении во главе со мной вошла в парадную, мы оценили крутые лестничные марши и решили подняться на последний этаж в лифте. Это было роковое решение: как только мы все набились в кабину, лифт застрял и категорически отказался как подниматься, так и выпустить всех наружу. Мы жалобно призывали проходивших мимо граждан позвонить в «аварийку», а граждане мерзко смеялись и на ходу рассказывали, что этот лифт «аварийка» не откроет, уже были такие прецеденты, что застрявшие встречали Новый год в лифте. Тогда оперативники стали пытаться отжать двери лифта стволами табельных пистолетов, и как раз в этот момент приехали работники аварийной службы. Поскольку в образовавшуюся щель пролезали только стволы пистолетов, а просунуть одновременно с ними свои удостоверения опера не догадались, наше освобождение отложилось надолго – пока аварийщики не осмелились подойти, чтобы выслушать наши объяснения. Но хватит о лифтах. В первые годы моей следственной практики меня до глубины души потряс случай с мужчиной, который стал причиной гибели своего собственного сына при не очень красивых обстоятельствах. Сын только что демобилизовался из воздушно-десантных войск. Дело было летом; его жена и мать уехали на дачу, а он с отцом выпил, и между ними возник конфликт. О причинах конфликта прямо никто не говорил, но можно было догадаться, что сын застал отца с соседкой в двусмысленной ситуации. Как бы то ни было, они стали драться, а вернее – сын стал зверски избивать отца, сломал ему несколько ребер, разбил коленные чашечки, причинил сотрясение мозга. Щупленький отец защищался из последних сил, пока наконец не взял кухонный нож и не предупредил сына, чтобы тот не подходил. «Подумаешь, – сказал пьяный десантник, – да я у тебя этот нож сейчас ногой выбью». Разбежался и... промахнулся, налетел на нож животом и, истекая кровью, умер.

Дежурный следователь возбудил дело об убийстве и задержал отца. Я пришла к нему в камеру на следующий день вместе с судебно-медицинским экспертом, который, посмотрев на задержанного, отвел меня в сторонку и сообщил, что его нужно срочно госпитализировать. «То, что он еще держится на ногах, – сказал эксперт, – можно объяснить только болевым шоком». Когда я объявила об этом задержанному, он вцепился в стул и сказал, что он убил сына, должен быть наказан, поэтому никуда отсюда не выйдет. Мы с доктором потратили все свое красноречие на то, чтобы убедить его поехать в больницу. В конце концов договорились на том, что я отпущу его из камеры, он съездит домой за вещами и из дома вызовет «скорую помощь». Поскольку денег у него с собой не было, мы с доктором скинулись ему на дорогу. Я только попросила бедолагу, на всякий случай, потом передать мне свою окровавленную майку и написала ему адрес прокуратуры и свой телефон.

Это было в пятницу, а в понедельник, едва я пришла на работу, зазвонил телефон. Меня искал дежурный линейного отдела милиции на транспорте. Назвав фамилию, он спросил, есть ли у меня такой подследственный. «В пятницу он на нашей станции бросился под электричку». – «А на меня-то вы каким образом вышли так быстро?» – спросила я. «А при нем была записка и пакет». Я уже догадалась, в чем дело, а дежурный рассказывал, что в записке было написано: «Сынок, прости, и я тебя прощаю. А майку передайте следователю» – и далее мой номер телефона.

Через некоторое время прокурору поступила жалоба от его вдовы. В принципе я ее ждала, поскольку поняла, что не должна была выпускать на улицу человека в болезненном состоянии, нужно было прямо из милиции отправить его в больницу. Однако я и представить себе не могла, что вдова жалуется не на то, что я его не госпитализировала, в результате чего он погиб, а на то, что я не арестовала опасного преступника, в результате чего он, по ее мнению, ушел от ответственности.

Примерно тогда же мне поручили одно забавное дело, которое, впрочем, оказалось не таким уж забавным для его непосредственного участника. Вечером в пятницу (работая следователем, я быстро привыкла к тому, что все серьезные дела и крупные реализации начинаются в пятницу после обеда, несмотря на то, что согласно закону Мэрфи «ни один габаритный размер не может быть установлен правильно в пятницу после 16 часов») прокурор передал мне дело, возбужденное дежурным следователем. Я прочитала его и стала печатать постановление об аресте задержанного. Дело представлялось мне незатейливым, как пять копеек.

Несовершеннолетняя девочка пришла на дискотеку в модный бар «Кубик Рубика», а когда собиралась уходить, ее галантно предложил подвезти домой посетитель бара. Она доверчиво села к нему в машину, по дороге он предложил заехать к его другу, послушать музыку. Девочке некуда было деваться в незнакомом районе, поздно вечером. Она согласилась подняться в квартиру, а оказалось, что там жил не друг, а сам злодей, который до утра зверски насиловал дурочку, ночью она даже пыталась вскрыть себе вены, но он отобрал бритву и продолжал гнусности. Утром ей удалось сбежать от него, она добрела до первого попавшегося отделения милиции и заявила о том, что ее изнасиловали. Доблестные сотрудники отделения устроили засаду на лестнице и к концу дня повязали злодея в момент, когда он шел к себе домой с очередной жертвой в розовых брючках. Объяснять что-либо дежурному следователю он гордо отказался.

Я уже собиралась в изолятор, когда в кабинет заглянула моя наставница и, услышав о моих планах, посоветовала мне не торопиться с выводами: «Все может повернуться как раз наоборот, девица окажется оторвой, а злодей – невинно оболганным, так что не предъявляй сразу обвинения, сначала разберись как следует».

Вызванная в прокуратуру потерпевшая по имени Юля подтвердила мне, что все написанное в деле – святая правда, и добавила, что задержанный – грязный насильник, пусть он будет строго наказан. Я предупредила ее, что предстоит очная ставка с грязным насильником, и мы пошли в РУВД.

Как хорошо, что на свете есть мудрые и опытные наставники! В изоляторе временного содержания мне привели на допрос весьма приличного мужчину. То, что он приличный, и то, что он не является сексуальным маньяком, было видно даже вопреки почти полному отсутствию одежды (рубашку и брюки снял дежурный следователь для экспертизы, и его переодели в какие-то старые тренировочные штаны).

Мужчина находился в состоянии «грогги». Ему было тридцать пять лет, он не был женат, жил один и только что защитил кандидатскую диссертацию, над которой работал пять лет, как средневековый затворник, не поднимая головы. Естественно, что после пятилетних каторжных трудов он смог позволить себе немного расслабиться. Пару раз вечерами он заходил в модное заведение, где в холле бил фонтан и стоял огромный сверкающий кубик Рубика. Видя, что он один, в тот злополучный вечер к нему подошел официант и предложил девочку. «Сколько?» – спросил научный работник. «Пятнадцать мне, а с ней договаривайся отдельно». «Годится», и официант, получив деньги, показал ему на девушку, скромно стоявшую у входа. Марат подошел к ней и пригласил сесть в машину. Девушка охотно приняла приглашение, обмолвившись только, что она живет с мамой и ей до двенадцати ночи желательно быть дома. Они поехали к Марату; под легкую музыку была ночь любви, причем такой изощренной, что Марат стал подумывать о том, как бы продолжить знакомство. Посреди ночи, утомленный ласками, он пошел в туалет и в коридоре увидел сумку гостьи, из которой торчал ее паспорт. Он вытащил его из сумки и полюбопытствовал. То, что он увидел, заставило его законопослушную натуру содрогнуться: «ночной бабочке» едва исполнилось шестнадцать лет! Следующая находка обрадовала его еще меньше: в паспорт был вложен больничный лист, из которого явствовало, что девушка лечится от гонореи.

Марат вернулся в комнату и учинил подружке допрос с пристрастием. Она оправдывалась, что гонореи у нее нет, просто было подозрение на болезнь и ей делали «провокацию»: серию из трех уколов, которые, если заболевание имеет место, провоцируют его обострение, чтобы можно было диагносцировать и лечить. Он все равно устроил ей скандал, кричал, что она ввела его в заблуждение относительно возраста, если бы он знал, что она несовершеннолетняя, он бы и пальцем к ней не притронулся, а уж про гонорею и говорить нечего. Он довел девушку до истерики, и она демонстративно схватила бритву и несколько раз полоснула себя по руке (позже судебные медики квалифицируют это как три поверхностные царапины). Отняв у нее бритву, он стал ее утешать, но все равно сказал, что утром он отвезет ее в больницу и не успокоится, пока ему не скажут, больна она или нет.

Утром они поехали завтракать в «Пулковскую», а перед поездкой в больницу она заупрямилась. Он пригрозил рассказать все ее маме, и она сбежала, но вопреки его ожиданиям, не домой, а в ближайшее отделение милиции, где заявила о том, что ее зверски изнасиловали. Марату такое и в голову не могло прийти, поэтому вечером он спокойно отправился в хорошо знакомый бар, снял там другую девушку, и, когда открывал дверь квартиры, его на глазах у всего дома с грохотом и пиханием под ребра табельных «пээмов» заковали в наручники и торжественно повели в руки правосудия.

В общем и целом, его версия событий вызывала доверие. Опер из отделения, принимавший заявление об изнасиловании от Юли, мне потом рассказывал, что после того, как формальности были закончены, он по просьбе заявительницы угостил ее сигареткой, и пока они курили, сочувственно спросил девушку, деликатно выбирая выражения: «Скажи, а он у тебя первый?» В ответ небесное создание выдохнуло ему в лицо сигаретный дым и пропело: «Да ты что, дядя, у кого ж теперь в шестнадцать лет первый?» (Кстати, такое повторялось сплошь и рядом. За пару дней до этого я была вызвана на происшествие – изнасилование. Увидела в отделении худенькую и бледную четырнадцатилетнюю потерпевшую, похожую на воробышка. Она рассказала, как трое здоровых парней затащили ее в квартиру одного из них и несколько дней насиловали, а завершила рассказ словами: «Я в принципе-то не возражала, просто мне после аборта нельзя, я им говорила об этом, а они все равно...»)

Марат трясся от холода и от страха и все время спрашивал меня, что же ему теперь делать? В тот день, когда я пришла его допрашивать, ему надо было оформлять документы на командировку в Чехословакию; естественно, его начальство было не в восторге от того, что вместо оформления документов он просиживает штаны в кутузке. Кроме того, он с ужасом представлял себе, что скажут обо всей этой ситуации его родители, и к концу допроса у него появилась спасительная мысль: а что, если он женится на этой Юле?

Я вышла из камеры в коридор, где сидела Юля, и не успела еще и рта открыть, чтобы пригласить ее на очную ставку, как Юля задала мне неожиданный вопрос: работают ли по субботам исполкомы? Я недоуменно спросила, зачем ей это? «Получить разрешение на брак – я ведь несовершеннолетняя». – «С грязным насильником?!» – не удержавшись, уточнила я. «Ну, все было немножко не так, как я рассказала...» – замялась Юля. Тут уж у меня отпали последние сомнения в искренности Марата. Я вернулась в камеру и написала постановление об освобождении Марата из ИВС.

Однако надо было проверить показания Марата в части своднической деятельности бармена из «Кубика Рубика». Только по молодости лет мне могла прийти сумасбродная идея – смоделировать в баре ту же ситуацию с участием Марата, и если бармен снова предложит Марату девочку, взять его с поличным на сводничестве и заодно добиться от него показаний о том, что Юля в тот вечер не случайно забрела в бар, а является постоянной его посетительницей. (Господи, мне бы сейчас те мои проблемы! Переться на край света в выходной день, для того чтобы прекратить очевидное дело...)

Мы обсудили предстоящую операцию с уголовным розыском отделения, я сказала Марату, куда ему надо будет прийти на следующий день и что делать. Марат горячо согласился. Он был в таком состоянии, что, думаю, согласился бы с риском для жизни внедриться в сицилийскую мафию, лишь бы оказаться подальше от Юли, камеры и уголовного дела.

Юлю я тоже предупредила, что ей надо на следующий день прийти не в исполком за разрешением на брак, а в отделение милиции для проведения следственных действий (на случай, если все пройдет успешно, бармен расколется и надо будет проводить между ним и ней очную ставку), и отправила домой.

Пока я утрясала все формальности, оказалось, что уже первый час ночи. Юля ушла уже давно, Марат был отпущен час назад. Меня любезно согласился подвезти до дому на своей машине знакомый помдеж. Когда мы с ним вышли из РУВД, из-за угла, опасливо оглядываясь, ко мне подкрался... Марат. Я удивилась: «Господи, что вы здесь делаете?» – «Елена Валентиновна, – умоляюще залепетал он, – пожалуйста, увезите меня отсюда с собой!» – «Куда?!» – «Хоть куда-нибудь, хоть за угол, но только, можно, я уеду с вами?» При этом у него не попадал зуб на зуб. «Да в чем дело?!»

Наконец Марат рассказал, что когда он вышел из милиции, к нему подскочила терпеливо ожидавшая его Юля. Она бросилась ему на шею и как ни в чем не бывало предложила: «Поехали к тебе!» У него же еще слишком были свежи воспоминания о камере с бомжами, в которой он оказался по ее милости, но он нашел в себе силы не стукнуть ее, а, с трудом освободясь от ее объятий, вежливо намекнул, что уже поздно и что ее ждет мама, а сам попытался тихо улизнуть. Юля, однако, настаивала и шла за ним как приклеенная.

Обернувшись, я действительно увидела маячившую в отдалении Юлю. Я подошла к ней и спросила, почему она еще не дома? Юля откровенно сказала мне, что она хочет к Марату. У меня все это не укладывалось в голове. Увидев, что Марат воспользовался тем, что Юля отвлеклась на меня, и сбежал, я не стала воспитывать «потерпевшую» и тоже уехала.

На следующий день Юля в отделение не явилась. Мы выдвинулись в «Кубик Рубика» согласно плану: первым должен был войти Марат, через полчаса должны были появиться мы, пронаблюдать, как бармен сведет Марата с девочкой, привезти бармена в отделение и получить от него показания. И тут в первый и последний раз я нарушила золотое правило – следователю ни в коем случае не лезть в оперативные мероприятия. Мудрые и опытные опера советовали мне сидеть в отделении и ждать, когда они привезут мне бармена, но я непременно хотела быть в гуще событий. Опера не стали со мной спорить и просто махнули рукой.

Мы подъехали к домам за баром – ближе не могли, поскольку нам выделили дежурную машину с «мигалкой» и синей полосой, выпустили из машины Марата, выждали полчаса и подошли к бару. Нас встретили запертые двери, на которых висела табличка: «Бар закрыт, проводится мероприятие». Через сорок минут мы правдами и неправдами прорвались в бар. Там происходило празднование дня рождения богатого сирийца. Оказавшись в баре, я сразу поняла, почему мне надо было оставаться в отделении. Бар был наводнен юными и сказочно прекрасными валютными проститутками, разодетыми, как принцессы, в шелка и шифоны. Я в своем строгом костюме, надетом для проведения допроса, и с постным выражением лица смотрелась как бельмо на глазу. Свободных мест не было, но, поскольку народ танцевал, опера быстренько нашли пару стульев без хозяев и пригубили оставленные коктейли. К нам протолкался Марат и сообщил, что ему пришлось заплатить четвертной, чтобы пройти в бар, так как он не мог сорвать операцию. Затем мы увидели в баре Юлю собственной персоной – она попала в бар значительно легче, чем все мы. Она как своя болтала с посетителями и барменами и, увидев нас, стала старательно привлекать к нам внимание, пытаясь дать понять обслуживающему персоналу, кто мы такие.

Мы спасали положение, как могли, и только потом оценили, какую несли ахинею. Один из оперов тихо спросил Юлю, почему она не пришла в отделение, а оказалась здесь. Юля громко, на публику, сделав невинное лицо, заявила, что она приходила в отделение, а дежурный сказал, что мы уже уехали сюда. Заметив, что за нашими спинами остановился и напряженно прислушивается к разговору искомый бармен, я громко переспросила: «Дежурный по этажу?» – «Ну, капитан», – также громко пояснила Юля. Поскольку у бармена интерес к нам не спадал, в разговор включился опер с вопросом: «Капитан дальнего плавания?». Тут мы уже не выдержали и дружно рассмеялись, представив себе некое загадочное отделение (чего?), в котором по этажу дежурит капитан дальнего плавания. Операция была сорвана, мы просто попросили бармена проехать с нами, и он все нам рассказал. Дело я прекратила, но научная карьера Марата была безвозвратно загублена, а в довершение ко всему спустя полгода его квартиру грамотно обокрали, и ни у кого не было сомнений, что тут не обошлось без Юли.

В ту же осень на районную прокуратуру как из ведра посыпались изнасилования малолетних девочек в подвалах и на чердаках. За две недели произошло двенадцать изнасилований, все они были совершены абсолютно одинаково – двое мальчишек, по всему похоже – школьников, затаскивали в подвалы и на чердаки первоклассниц, по две девочки, а в одном случае даже троих, и в меру своих сексуальных возможностей совершали преступление. Мы все потеряли покой и сон, дошли уже до того, что вместе с моим стажером сами патрулировали по району, высматривая мальчишек, которые приставали к маленьким девочкам.

Вдруг из РУВД позвонил возбужденный начальник уголовного розыска и сообщил, что страшные преступления раскрыты. Мы торжественно прибыли в районное управление внутренних дел: прокурор района, я и мой стажер. Там уже были все уголовно-розыскные начальники районного и городского уровня, а также торжествующий начальник детского приемника-распределителя. Он с гордостью рассказал, что расколол одного из подростков, поступивших в приемник, – беглеца из детского дома, и тот признался во всех изнасилованиях. Непонятно было, где его соучастник, у нас ведь было двое преступников, но я решила сначала посмотреть на злодея. «Введите!» – и в просторный кабинет начальника РУВД, где, затаив дыхание, сидели пятнадцать работников прокуратуры и милиции, ввели худосочного мальчонку, обритого налысо, с огромными, абсолютно перпендикулярными голому черепу ушами. Ростом он был вровень со столом; а когда увидел столько взрослых, выжидательно смотрящих на него, он разрыдался. В общем, мне все стало ясно, но для очистки совести я решила с ним поговорить. Он как попугай твердил, что признает все изнасилования, но не смог назвать ни одного места совершения преступления, не смог рассказать об обстоятельствах, да в довершение ко всему никто из девочек его не опознал, а одна толстая первоклассница басом заявила: «Да это не он. Этого я бы одной левой!» Когда я сообщила начальнику РУВД «осечка, блин!», он разорался: «Да он это, ты просто работать не умеешь, надо доказывать!» Через две недели настоящих преступников, четырнадцатилетних учеников средней школы, задержали на месте преступления.

С тем мальчишкой из детского приемника-распределителя все было понятно: психика у него явно была неустойчивая; то ли ему пообещали, что если он признается, то его не отправят обратно в детский дом, то ли чем-то другим улестили, но ему все равно ничего не грозило, поскольку ему еще не исполнилось четырнадцати лет и он не достиг возраста уголовной ответственности.

Сразу после того, как мы разделались с малолетними насильниками, на нас свалилось дело о взрослых любителях развлечений.

Два оперативника из отделения, выпив водки, потом пива, пошли проверять наркоманский притон, где на момент проверки находились в состоянии легкой «дури» две несовершеннолетние девицы, обслуживающие посетителей притона.

Оперативники в служебном раже, подогретом парами спиртного, стали требовать выдачи наркотиков и в поисках наркотических средств покрушили всю мебель и разбили все стекла, после чего один встал на стреме, а второй избил и изнасиловал обеих девиц. Пока он оприходовал вторую, первая жертва, вся в синяках, умудрилась выскочить из квартиры, побежала к подруге и вызвала милицию. Приехавший наряд обнаружил в квартире полный разгром и напуганную жертву. Девушек привезли в милицию, где они рассказали, что в квартиру ввалились два безумных наркомана, все покрушили в поисках наркотиков и, не найдя их, изнасиловали обеих. К слову, одна из них была так серьезно избита, что два месяца пролежала в больнице. (Потом они говорили: «Да если бы мы знали, что это менты, да разве бы мы обратились в милицию?! Ни за что, но нам просто в голову не могло прийти, что это работники милиции, мы думали, что это взбесившиеся наркоманы».)

Дежурный оперативник принял от обеих потерпевших заявления о привлечении к уголовной ответственности неизвестных преступников, скрупулезно записал приметы нападавших и, передавая сведения в Управление уголовного розыска, искренне сказал собеседнику: «Чтобы тебе лучше их представить, вспомни наших оперов Скоморохова и Авдеева. Вспомнил? Вот по приметам получается, что преступники – один в один Скоморохов и Авдеев». Все, кто это слышал, без всякой задней мысли старательно представляли себе Скоморохова и Авдеева, чтобы уяснить, как выглядели преступники, и только зам по опер, отделения понял это как надо. Он вызвал Скоморохова и Авдеева и прямо спросил их – были в адресе? Те честно признались, что были, проводили рейд по наркотикам. Преступление было раскрыто.

Самое интересное началось после того, как я предъявила им обвинение. Ко мне пришел начальник РУВД и стал весьма остроумно доказывать, что опера не совершали изнасилования. «Спроси любого сексопатолога, – поучал он меня, – и он тебе скажет, что мужчина не может поиметь подряд двух женщин. Вот я, например, не могу». Я возражала, что его собственные сексуальные возможности для дела значения не имеют и, не удержавшись, припомнила случай с ушастым «насильником»: «Взрослый опер, значит, не может совершить подряд два половых акта с разными женщинами; а малолетний пацан, который полгода бегал по подвалам и питался в столовых гарниром за сданные пустые бутылки, – может изнасиловать подряд трех девчонок?» Начальник РУВД собрался с мыслями и изрек: «Да! Он молодой и здоровый, а опер замучен работой».

Еще с одним анекдотическим случаем «изнасилования» я столкнулась на дежурстве по городу. Меня вызвали по заявлению весьма приличной, на первый взгляд, женщины – тридцатилетней инженерши Главного управления здравоохранения, которая, по ее словам, вышла на улицу позвонить из телефона-автомата, накинув пальто. Вдруг к ней подбежал незнакомый мужчина, сорвал с нее пальто и попытался изнасиловать, а когда она закричала – бросился бежать. Она стала преследовать его, призывая на помощь. В погоню включился водитель проезжавшего мимо такси, поймал убегавшего злодея и доставил его и потерпевшую в милицию.

Задержанный оказался финном, не понимающим ни слова по-русски, а в отделении, как назло, не нашлось ни одного полиглота. Наконец на следующее утро финна в отделении разыскала группа туристов из Финляндии во главе с переводчицей из «Интуриста». Когда я приехала в отделение, переводчица была близка к истерике. Она сообщила, что не позднее восьми вечера им надо быть на пароме в Выборге, поскольку у всей группы кончается виза.

Когда финн увидел родное лицо переводчицы, он бросился ей на шею, а заодно пытался расцеловать и меня. Представляю, какую ночку он провел в камере с представителями нашего дна, не понимая, за что его задержали, и не имея возможности из-за незнания языка сообщить о себе. Допрошенный с участием переводчицы, он рассказал несколько другую историю нападения на российскую гражданку. Во-первых, он ошарашил нас сообщением о том, что он знаком с потерпевшей. Далее он рассказал о том, как они познакомились: он с другими туристами был в ресторане, за соседним столиком сидели две красиво одетые женщины, он познакомился с ними, и одна из них предложила поехать на квартиру и познакомиться поближе. (На мой вопрос, как же они объяснялись, учитывая, что он не владеет никакими языками, кроме финского, а она говорит только по-русски, финн остроумно ответил: «О, мадемуазель следователь, есть ситуации, в которых мужчина и женщина всегда поймут друг друга!»)

Когда они пришли в квартиру и уже раздевались, готовясь знакомиться ближе, мадам сделала характерный жест пальцами, потерев их друг о друга, и он отдал ей все остававшиеся у него русские рубли, в количестве двадцати, но она повторила жест, в связи с чем он стал шарить по своим карманам и к своему ужасу обнаружил отсутствие финских марок, кредитной карточки и всех документов. Если до этого взаимопонимание было полным, несмотря на языковой барьер, то сейчас возникли затруднения: как дать ей понять, что он интересуется, не она ли взяла его документы и деньги, он не знал, поэтому просто схватил ее пальто и стал осматривать карманы. Она, не понимая, что происходит, стала вырывать у него пальто. Он, не вполне хорошо соображая из-за выпитого, рассердился и выскочил на лестницу, чтобы там в спокойной обстановке продолжить осмотр карманов. Она выскочила за ним, в связи с чем финн окончательно уверился, что его бумажник украден ею и находится в ее пальто, поэтому не придумал ничего лучше, чем взять с собой все пальто. Они побежали по улице, потом его схватили и бросили в каталажку. Пальто во время всех этих перипетий с погонями просто потеряли.

Показания финна полностью подтвердились свидетельствами туристов, бывших вместе с ним в ресторане, они безоговорочно опознали «потерпевшую», как назойливую женщину, липнувшую к иностранцам. Финн показал расположение квартиры. Мы оперативно установили ее владелицу, вытащили ее в отделение. Она призналась, что уже давно предоставляет свою квартиру подружке для встреч с иностранцами, за что имеет свой небольшой процент. При этом сама «потерпевшая» и не подумала отступать от своих показаний, требуя помимо привлечения финна к уголовной ответственности, еще и возмещения материального ущерба – потерянного пальто и порванных колготок. Тут крыть было нечем, пальто действительно было утрачено по вине незадачливого «финика». А время неумолимо тикало, и больше всего мне было жалко переводчицу – в застойные годы это было катастрофой: у сотрудницы «Интуриста» такой скандал во вверенной ей группе. Поскольку узел не развязывался, я решила просто разрубить его. Я подошла к «потерпевшей» и прямо спросила ее, чего она хочет, чтобы забрать свое заявление, уйти из отделения и больше не возвращаться. Она проявила благородство, заявив, что лишнего ей не надо, пусть оплатят стоимость пропавшего пальто и порванных колготок. Я вернулась к переводчице и поставила ей задачу. Та вошла в автобус, где уже четвертый час маялись бедные финские туристы, и через пять минут вышла оттуда с кипой мятых рублей, собрав все, что протратившиеся туристы наскребли по сусекам, а также с упаковкой финских колготок. Выкуп торжественно был передан «потерпевшей», финн торжественно был освобожден и под конвоем переводчицы и руководителя группы под руки препровожден в автобус. Я их напутствовала сентенцией о том, чтобы впредь они заранее были готовы к тому, сколько стоит русская проститутка – двести рублей плюс колготки.

Тогда я, как старший следователь, получала сто девяносто рублей в месяц, в связи с чем некоторые мои клиенты, имевшие неправедные доходы, искренне меня жалели. Как-то я расследовала одно очень интересное дело об убийстве: две проститутки сняли в ресторане состоятельного дядьку, поехали к нему домой, а за ними, согласно давно отработанному плану, – два их сутенера. Девушки распалили хозяина до того, что он уже стал раздеваться, и в этот момент спровоцировали ссору, вынудив того распахнуть дверь квартиры и указать им на выход. Сутенерам только это и было надо – они ворвались в квартиру, хозяина задушили, собрали вещи, – и все вместе были таковы. Проституток задержали через месяц, они тут же раскололись, что называется, от носа до позвоночника, и сдали сутенеров. Я тогда живых проституток увидела чуть ли не впервые и была потрясена тем, какие они толстые и страшные. (Когда я, в очень застойные годы, работала в горсуде, у нас читала лекцию для сотрудников весьма интересная психологиня, которая непринужденно заявила, что один московский психолог уже много лет работает с большой выборкой проституток. Ответом было какое-то звенящее молчание, прерванное громким шепотом парторга горсуда: «У нас же нет проституции!»Это сейчас проститутки не в диковинку, и сказки про них рассказывают, и песни поют.) Сидели мы с ними как-то поздно вечером в кабинете следственного изолятора, все уже разошлись, а я все их допрашивала, уточняя какие-то подробности. И они, жалостливо на меня глядя, стали спрашивать, сколько же я за такую самоотверженную работу имею. Узнав размер моей зарплаты, они разохались и от души стали предлагать устроить меня к ним в «профсоюз». «Елена Валентиновна, – наперебой убеждали они меня, – бросайте вы эту свою прокуратуру, у нас вы за ночь заработаете больше, чем тут за месяц».

Тогда я посмеялась, а позже с горечью убедилась, что некоторые мои коллеги так и делают, правда, в переносном смысле, – продаются за деньги, при этом за один раз на стороне действительно зарабатывают больше, чем по основному месту работы за месяц.

А между тем рейтинг такой «профессии», как проституция, резко полез вверх. По делам стали проходить дамочки, гордо именующие себя проститутками. (В одной газете я прочитала о том, что за проституцию в гостинице была задержана лаборантка проектного института, и работник милиции стал в воспитательных целях угрожать ей, что сообщит на работу, где и за что она была задержана. Она безумно испугалась и стала умолять этого не делать: «Поймите, мне ведь проходу не дадут, все будут просить взять с собой!») Правда, реальных путан от романтических героинь «Интердевочки» отделяла пропасть. Моему приятелю-следователю досталось дело о содержании бюро эротических услуг; был изъят журнал регистрации вызовов. Изучив его, следователь убедился, что единственная труженица эротического фронта – толстая кривоногая девица с невыразительным лицом, годков под тридцать – обслуживала, и успешно, все заявки – о предоставлении «высокой стройной блондинки», «жгучей брюнетки с пышными формами», «юной девочки гимназического типа» и прочая, и прочая, и прочая...

И как раз в тот исторический период, когда благосостояние проституток существенно повысилось, материально-бытовые условия жизни следователей стали уже не устраивать мужчин, которым нужно было кормить семью.

Но мне лично на жизнь тогда хватало. Больным вопросом был только квартирный вопрос. Я с рождения жила в огромной коммунальной квартире, в которой всякое бывало, – и перерезание веревок с бельем, и подсыпание гадостей в суп, и пропажа ценностей, и пьяный сосед, лежащий как бревно в коридоре и загораживающий проход. Случались и более прелестные вещи. Как-то, дежуря по городу, я столкнулась с такой необычной ситуацией: потерпевший забит ногами, а у подозреваемого нож в спине, он в больнице. Поговорить можно было только с третьей участницей событий, пропитой теткой, сапожки которой явно прошлись по потерпевшему. Я ее капитально повоспитывала и задержала на трое суток, а вернувшись домой с дежурства, встретила ее в коридоре своей коммуналки: она оказалась бывшей женой моего соседа, и когда районный следователь ее выпустил под подписку о невыезде, пришла пожаловаться бывшему мужу на жизнь, за шкаликом. Честно скажу, удовольствия я не испытала.

Невеселая жизнь началась с распадом Союза. Вот тогда зарплаты стало не хватать. В 1991 году зарплата следователя прокуратуры была ровно в десять раз меньше зарплаты уборщика производственных помещений метрополитена. Следователи выступили с заявлением о том, что город захлебнется в крови, если хотя бы два выходных дня – субботу и воскресенье – мы не будем выезжать на места происшествий. Нас собрали в прокуратуре города, на трибуну вышел упитанный депутат и призвал нас затянуть пояса. «Вот нам тоже трудно, – жалостливо сказал он, – но мы ведь, депутаты, тоже терпим!» Потом выступил представитель Генеральной прокуратуры и заявил, что ничего особенного не произойдет, если мы не будем выезжать на места происшествий. «Выедут участковые и все оформят», – сказал он.

Следователи в знак протеста подали рапорта об увольнении. Я тогда не собиралась этого делать, даже в знак протеста, – просто не могла себя представить за порогом прокуратуры, но меня уговорили, ссылаясь на то, что чем больше рапортов ляжет на стол к руководству, тем больше шансов, что оно прислушается к нашим нуждам. Я положила свой рапорт об увольнении в общую кучу. В связи с этим прокурор города недрогнувшей рукой вычеркнул меня из списка на предоставление квартиры, где я числилась под одним из первых номеров. Других последствий этой акции с подачей рапортов не наступило, поэтому особо принципиальная часть следственного корпуса Санкт-Петербурга по истечении двухнедельного срока уволилась из прокуратуры. На некоторых из них было больно смотреть: еще долго они, как маньяки, с воспаленными глазами, приходили в прокуратуру, бродили по коридорам и грустно, с явным усилием над собой, говорили, как у них все хорошо. Впрочем, через некоторое время они пришли в себя. А следствие прокуратуры потеряло лучших работников, и ситуация стала напоминать сцену из мультфильма: «Для выполнения этого задания возьмите лучших из лучших! – Лучшие из лучших зализывают раны. – Тогда возьмите лучших из худших!»

В ночь на 19 августа 1991 года меня вызвали из дома на происшествие – убийство. Я приехала в отделение и узнала, что в одной из квартир парализованная мать дотянулась до телефона и сообщила в милицию о покушении на убийство ее сына, которого милиция нашла там же в крови. Он был доставлен в больницу еще живой, но хирурги сказали, что до утра он не дотянет. Сразу выяснилось, что сынок квасил с какими-то гопниками, женщиной и двумя мужчинами, потом произошла поножовщина, и гопники скрылись. Не зная, что возбуждать – оконченный состав преступления или покушение на убийство, я попросила оперативников позвонить в больницу, узнать о состоянии потерпевшего. Они стали уговаривать меня возбудить дело об оконченном убийстве, убеждая, что если тот еще не умер, то умрет с минуты на минуту. Потом один из оперов все-таки набрал номер больницы. «Как нет в реанимации? – растерянно спросил он. – Ах, перевели в послеоперационную!»

Когда мы приехали в больницу, потерпевший лежал, опутанный капельницами, и хрипел: «Ребята, курнуть не найдется, а то душа горит!» (Это к вопросу о вреде алкоголя: нет более живучих существ, чем потомственные алкоголики. В горсуде я в качестве секретаря. сидела в деле о покушении на убийство алкоголика, ему было нанесено восемь проникающих ранений сердца, он из последних сил заполз в парадную и кровью из собственных ран написал на стене: «Меня порезал Жора Л...» Через полгода потерпевший уже давал в суде показания, ничего ему не сделалось. В то же время хорошего человека пальцем ткни – и он помер.)

Утро 19 августа началось с «Лебединого озера» и оглашения состава ГКЧП. Оно застало меня в отделений милиции, и было неприятно и страшно видеть, как по тревоге поднимают и вооружают автоматами личный состав. Когда-то давно я читала книгу о работе милиции во время ленинградской блокады, и меня тогда поразило, что в ситуации, когда трупы умерших от голода и холода валялись на улицах, в квартирах, на лестницах, кто-то еще занимался расследованием убийств. Утром 19 августа я почувствовала себя следователем из той блокадной книжки. Было неизвестно, чем кончится день. Я позвонила начальнику уголовного розыска района и стала перечислять, что мне нужно: эксперта, машину, но он возбужденно перебил меня: «Да плевать на эти „глухие» убийства, мы сейчас поедем ксероксы опечатывать!»

На оперативке отдела уголовного розыска произошла маленькая перепалка между старыми и молодыми операми. Зашел разговор о том, как они себя поведут, если их пошлют на площадь защищать порядок от народа. Старый опер сказал, что пойдет и с пистолетом в руках будет защищать порядок. Молодой сотрудник заявил: «А я бы бросил на стол пистолет и удостоверение!» Старый ответил: «А я бы в тебя стрелял!»

Мы с оперативниками из отделения посовещались и решили обойтись своими силами, пусть руководство опечатывает ксероксы и изымает у населения охотничьи ружья, а мы поработаем, как в блокаду.

Домой я практически не возвращалась три дня. К концу путча под сообщения об обысках у членов ГКЧП мы проводили обыски у наших подозреваемых, все они уже были пойманы и опознаны.

Позднее в прокуратуре города состоялось беспрецедентное собрание, на котором некоторые руководители с активной жизненной позицией заявили, что если в дни путча ты не был на площади перед Мариинским дворцом, защищая демократию, и не стоял на баррикадах, то ты предатель и ренегат.

А если ты в дни (а также ночи) путча раскрывал убийство? Если бы я вместо этого пошла на площадь (как это, кстати, сделали некоторые следователи, которые по ночам пили пиво на площади, поскольку больше там было нечем заняться, а днем спали на работе), то я бы не была предателем? На этот вопрос мне не ответили.

А потерпевший по делу, раскрытому нами во время путча, получивший две проникающие раны сердца, ранение легкого и ранение шеи, через две недели вышел из больницы как огурчик. К концу следствия я вызвала его в отделение знакомиться с материалами дела. Оперативник, присутствовавший при нашей встрече, спросил его: «Слушай, Ковальский, а что это у тебя за перстень на пальце вытатуирован? Я такого не знаю». (Татуировки в виде перстней наносятся судимыми на пальцы рук, и каждый перстень имеет свое значение.)

Ковальский важно сказал: «Это наш фамильный герб». А надо было видеть этого Ковальского – грязного и опустившегося типа, с пропитым насквозь лицом и сизым, как слива, носом. «А ты что, дворянин?» – поинтересовался опер. «Да. Граф!» – с чувством собственного достоинства подтвердил Ковальский, вытирая при этом сопли рукавом.

Помимо графа, мне еще довелось на своей следственной работе пообщаться с потомком основателя румынской Коммунистической партии.

За пять лет до моего прихода на работу в район горсуд осудил этого самого потомка – Цезаря Юлиановича Артокалиса – за убийство собственного маленького сына. А история уходила корнями в далекое прошлое.

Цезарь Артокалис – внук первого румынского коммуниста, видный и интересный мужчина, научный работник, в студенческие годы женился на актрисе – она и сейчас, весьма миловидная и приятная женщина, появляется на экране и каждый раз напоминает мне об этом деле, – но через пару лет развелся. Вскоре женился снова и жил с женой Людмилой душа в душу восемь лет, пока не вернулась из длительной командировки его матушка. И быстро развела сына с женой. Вообще эта матушка заслуживала отдельного рассказа, настоящая женщина-вамп. Я впервые увидела ее, когда ей исполнилось семьдесят лет, и первой моей мыслью было – дай Бог мне в сорок выглядеть так, как она в семьдесят: гладкая розовая кожа, роскошные волосы, горделивая осанка плюс шикарное пальто цвета слоновой кости и нежно-розовый берет, кокетливо надетый набок.

Со своим властным характером она не смогла ужиться с невесткой в двухкомнатной «хрущевке», но устроила так, что это якобы сын не смог ужиться с супругой. Решили разменивать квартиру. А какие были варианты? Невестка Людмила с ребенком – маленьким Артуром в любом случае могла рассчитывать на однокомнатную квартиру, а Цезарю предстояло всю оставшуюся жизнь мыкаться в одной комнате вместе с неуживчивой мамочкой, к тому же претендовавшей на собственную личную жизнь. К лету нашли обмен, но вдруг свекровь – Альбина Федоровна – уговорила отказаться от этого варианта, объяснив, что нашла гораздо лучший обмен и что все решится на следующей неделе. Людмила сказала ей, что на следующей неделе уезжает в отпуск, на юг, с сыном и подругой, у нее уже были куплены билеты на самолет, на четверг, но Альбина Федоровна заверила ее, что они все успеют.

А в субботу Цезарь уехал в отпуск – по путевке на турбазу в Луге. Утром они с Людмилой вместе вышли из дома, Людмила отправлялась на дачу к своим родителям, навестить сына. В город она вернулась в десять вечера в воскресенье, ей позвонила ее родная сестра – узнать, как она добралась, и Людмила возбужденным шепотом стала говорить ей: «Ты знаешь, чем я занимаюсь? Мы с Альбиной пьем чай на кухне!» Сестра была поражена: свекровь давно уже не то что чай с Людмилой вместе не пила, а даже не разговаривала с невесткой и в комнату к той не заходила. «Она со мной любезничает, мне даже интересно, – продолжала Людмила, – но я потом тебе все расскажу».

Сестры договорились созвониться, и Людмила повесила трубку. А через час, около полуночи, она позвонила своей сослуживице и попросила ту зайти на следующий день к ней домой, забрать ее заявление о предоставлении ей трехдневного отпуска за свой счет по семейным обстоятельствам – как раз на те три дня, что оставались до очередного отпуска, – и отнести начальнику. Подруга спросила, не случилось ли у нее что-нибудь, не нужна ли помощь? На что Людмила ответила, что случилось кое-что, но хорошее, она потом все объяснит; голос у нее был радостный. Утром сослуживица зашла, дверь ей открыла Альбина Федоровна и отдала заявление на три дня за свой счет, без сомнения написанное рукой Людмилы. «А где сама Людмила?» – спросила сослуживица. Альбина Федоровна пожала плечами.

Больше Людмилу никто никогда не видел.

В середине недели выяснилось, что Людмила не пришла в райком партии, где ей должны были вручать партбилет, и ее родные и друзья забили тревогу. Сестра и два сослуживца Людмилы поехали к ней домой; дверь им открыла Альбина Федоровна, весьма растерявшаяся от их нежданного визита. Их изумленным взорам предстала картина полного разгрома в комнате Людмилы: на полу валялись вытащенные из шкафов вещи Людмилы – платья, пальто, белье, часть вещей уже была связана в тюки. «Что здесь происходит?!» – выдавила из себя сестра Людмилы. Альбина Федоровна объяснила, что невестка уехала в отпуск, а ее попросила убраться в своей комнате и выкинуть ненужные вещи. Но среди этих ненужных вещей, подготовленных к выбрасыванию, сестра заметила новую шубу и выходные платья Людмилы, не говоря уже о том, что отношения между невесткой и свекровью давно уже исключали обращения друг к другу с какими-либо просьбами.

После этого Альбина Федоровна буквально выпихнула их из квартиры и захлопнула дверь. Не в силах уехать, сестра и друзья Людмилы около часа стояли во дворе у дома и изумленно наблюдали, как Альбина Федоровна выносит на помойку узлы с вещами своей невестки, а потом – ведь немолодая уже женщина – раза три-четыре спускается с четвертого этажа с ведрами грязной воды, видимо, от мытья пола, и выливает ее на газон. Переварив увиденное, они поехали прямиком в милицию.

Во время следствия по делу, возбужденному по факту исчезновения Людмилы, ее бывший муж, вызванный с турбазы, заявил, что к ее исчезновению могла быть причастна его мать, которая ненавидела Людмилу всей душой, а кроме того, имеет преступное прошлое, так как ещё до его рождения сидела в тюрьме за убийство своего старшего сына. Там с ней каким-то образом познакомился отец Цезаря и, пользуясь своим влиянием, добился ее освобождения и женился на ней.

Будучи с пристрастием допрошенной, Альбина Федоровна рассказала следователю уже несколько другую историю исчезновения Людмилы. Вернувшись с дачи Людмила якобы попросила у нее в долг пятьдесят рублей на срочный аборт и, получив деньги, ушла; во всяком случае, Альбина Федоровна легла спать, а когда проснулась утром, невестки дома не было. Видимо, предположила Альбина Федоровна, той где-то подпольно сделали неудачный аборт, приведший к ее смерти, и избавились от тела.

После этого дело приостановили, и оно лежало долгие годы мертвым грузом в архиве районной прокуратуры.

Не прошло и полугода после исчезновения Людмилы, как Цезарь женился на своей студентке, – он преподавал в институте, и у женщин, по всеобщему признанию, пользовался успехом. У них родились две девочки, а бедного Артура рвали на части родные Людмилы, с одной стороны, и Цезарь с Альбиной Федоровной – с другой. Артур жил то здесь, то там.

А через пять лет история этой семьи сделала новый криминальный виток: в один ноябрьский день Цезарь Артокалис явился в. милицию и заявил, что он убил своего сына. По его словам, его третья в жизни попытка устроить семейную жизнь не увенчалась успехом: жена его не понимала, на работе наступил полный крах и он решил покончить с собой, но предварительно (цитирую Цезаря дословно) «убить сына, чтобы он не испытал психической травмы, потеряв, кроме матери, еще и отца». Рано утром он привел мальчика на кладбище и больше двадцати раз ударил его по голове туристским топориком, но поскольку ребенок все не умирал, он сбросил его в протекавшую мимо кладбища речку и долго еще, пока течение относило тело сына, слышал его стоны.

Цезарь объяснил, что после убийства сына он решил броситься под электричку, но было еще рано и электрички не ходили. Тогда он привязал петлю к дереву и пытался повеситься, но сук обломился, и он упал. Затем он решил замерзнуть и лег на снег («но стало холодно, и он поднялся», – съязвил судебно-медицинский эксперт, работавший по делу). Тогда он пришел в отделение милиции и рассказал о совершении убийства, ожидая, что его за это расстреляют. (Правда, это не помешало ему позже обжаловать даже не максимальный срок лишения свободы, назначенный по приговору.)

Вскоре из речки выловили труп мальчика; все, что рассказал Цезарь об обстоятельствах убийства, подтвердилось. Поскольку дикая история детоубийства не укладывалась в голове у нормальных людей, Артокалис последовательно прошел три психиатрические экспертизы, последнюю – в институте Сербского, и заключения всех трех комиссий гласили: вменяем. В ходе практически всего следствия и в суде он давал подробные показания об убийстве и только на одном допросе дрогнул, видимо, соблазнившись перспективой спастись от зоны в психбольнице, – начшт плести что-то о том, что в камеру «прилетал голубь и голосом бабушки говорил – „признайся»», но потом, возможно, рассудил, что неизвестно еще, что лучше, зона или психушка, и получил свои тринадцать с половиной лет.

Однако это был еще не конец. Отбыв пять лет, Артокалис, при горячей поддержке своей матушки, стал осаждать суд и прокуратуру жалобами о якобы незаконном его осуждении, поскольку сына убил не он, а какие-то загадочные посланцы его бывшей жены Людмилы, пропавшей много лет назад. В жалобах он в красках живописал о том, что однажды к нему явились люди и передали привет от бывшей жены, показав ее фотографию, сделанную явно после ее исчезновения, а потом приказали привести рано утром на кладбище сына и убили его (зачем?!). Дело возобновили по вновь открывшимся обстоятельствам и поручили мне.

Я начала с того, что изучила толстое «жизнеописание», сделанное Артокалисом в зоне. Почему-то оно было переписано рукой его матери; а может быть, и написано? – пришло тогда мне в голову. В нем он противоречил сам себе. Очень много внимания в нем было уделено исчезновению Людмилы, и на первых тридцати страницах Цезарь с основательностью научного работника приводил доводы за то, что Людмила пала жертвой подпольных абортмахеров или уличных хулиганов. А на следующих тридцати страницах он доказывал, что убийство сына совершили люди, присланные женой, которая все эти годы жила где-то далеко. Я запросила и изучила дело об исчезновении Людмилы и уже не могла спокойно спать – мной овладело жгучее желание найти труп Людмилы и доказать вину тех, кто ее убил, а в том, что ее убили, я не сомневалась, и даже ясно было из-за чего – чтобы не делить квартиру. По моей просьбе дело из другого района передали мне в производство, и я закопалась в события давно минувших дней.

Выяснилось, что первая жена Артокалиса – актриса – замечала за ним, мягко говоря, странности, а последней каплей послужил невзначай обнаруженный ею в диване топор; и что бы ему там делать?

Чтобы проверить версию о криминальном аборте, я допросила гинеколога, услугами которой пользовалась Людмила, и она рассказала мне, что самолично незадолго до исчезновения Людмилы поставила той внутриматочную спираль, что исключало беременность; да и вообще, имея знакомого гинеколога, пошла бы Людмила на какой-то подпольный аборт, да еще в таком пожарном порядке, ночью? Да еще и заняв деньги на него у ненавистной свекрови? К тому же с сестрой у нее были очень доверительные отношения, и не вызывало сомнений, что если бы срочно понадобились деньги, она обратилась бы в первую очередь к ней. Не вязалось с версией о криминальном аборте и то, что по свидетельству сослуживицы, разговаривавшей с ней по телефону накануне исчезновения, Людмила была не огорчена, а наоборот, радостно возбуждена, и связано это было с неожиданной вспышкой доброжелательности со стороны свекрови.

В «жизнеописании Цезаря» выдвигалась и такая версия гибели Людмилы, как нападение хулиганов. На это у меня имелось только два возражения – во-первых, каким образом Людмила на ночь глядя оказалась в таком месте, где на нее могли напасть хулиганы, и, во-вторых, когда хулиганы убивают незнакомого человека, они не прячут труп; по крайней мере, я не знаю ни одного такого случая. А труп Людмилы так и не был найден, я лично перелопатила картотеку неопознанных трупов в ГУВД за десять лет, с момента ее исчезновения.

Нет, то обстоятельство, что труп не нашли, свидетельствовало о том, что его тщательно спрятали, закопали или сбросили в воду. А прячут труп, как правило, в тех случаях, когда убийство совершено знакомыми или близкими людьми. Я все больше убеждалась в том, что Людмила была убита либо в квартире, либо ее выманили куда-то и убили там, но и в том, и в другом случае это могли сделать только двое – сам Цезарь или его мать, или они вместе. А учитывая, что и в том, и в другом случае нужна была машина, чтобы увезти либо живую Людмилу, либо ее труп, а у Артокалисов машины не было, явственно просматривалось наличие соучастника с машиной.

В пользу того, что Людмилу выманили, говорило написание ею заявления о трехдневном отпуске. Если бы ее убили прямо в квартире, не нужны были бы эти ухищрения, а раз было заявление, значит, она куда-то собиралась... Но вот куда? – мучил меня вопрос, на который я не находила ответа. Все подруги Людмилы в один голос говорили, что у нее не было любовника, что она тяжело переживала развод с Цезарем, так как была по натуре семейным человеком, очень любила сына, а гинекологиня добавила к этому портрету такой штрих: она никогда не видела другой женщины, которая обладала бы такими здоровыми инстинктами и была абсолютно не отягощена никакими комплексами. Что могло заставить ее выйти из дома ночью? Наверное, только сообщение о каком-то происшествии с сыном; другого мне в голову не приходило. Но это не вязалось с радостным тоном Людмилы, когда она говорила подруге по телефону, что кое-что случилось, но хорошее.

Рассматривая возможность участия в убийстве самого Цезаря, я допросила членов его туристической группы; несмотря на то, что прошло много лет после интересующих меня событий, все очень хорошо его помнили. Женщины сказали, что Цезарь сразу обратил на себя внимание интересной внешностью и галантностью. Выяснилось, что ночь с воскресенья на понедельник все туристы провели в загуле, разбившись на компании, но никто так и не вспомнил, в какой же компании веселился Артокалис. Так что алиби у него не оказалось, что не исключало возможности на машине за несколько часов доехать до города, а к утру вернуться обратно, поскольку утомленные бурной ночью туристы пробуждались поздно.

Еще одним кирпичиком в версию о причастности Цезаря к убийству жены лег такой факт: когда родные Людмилы обратились в милицию с заявлением о ее пропаже, Цезаря вызвали в город телеграммой: «Срочно приезжай, с Людмилой несчастье». Некоторые туристы вспомнили, что, получив телеграмму, Цезарь сказал, что ему нужно возвращаться домой, а на вопросы членов группы, что случилось, ответил так: «У меня умерла жена». Что это было – телепатия? Ведь слово «несчастье» могло означать все что угодно – заболела, попала под машину, арестована, на худой конец. Что ж так сразу – «умерла»?

Разбить версию Артокалиса об убийстве его сына неизвестными, присланными женой, труда не составило: в ней было столько противоречий, что не нужно было никакого юридического образования, чтобы их оценить. Скажем, он стал утверждать, что неизвестные на кладбище напали на них, ему брызнули в глаза из газового баллончика, и он успел увидеть, как они наносят сыну удар по голове туристским топориком, после чего бросился бежать и опомнился минут через двадцать, в нескольких троллейбусных остановках от кладбища, а когда вернулся на кладбище, там уже не было никого, и тела сына тоже не было. Но ведь, явившись в милицию с повинной, он назвал точное количество ударов, нанесенных сыну по голове, которое полностью совпало с количеством повреждений, обнаруженных на трупе Артура судебными медиками. И подсказать ему этого никто не мог, поскольку трупик-то был выловлен лишь спустя неделю. И первоначальные показания Цезаря о том, что он сбросил в воду тело еще живого ребенка, соответствовали заключению медиков о последовательности нанесения мальчику рубленых ран и помещения в воду.

Но кое-какие противоречия я оценивала для пущей убедительности не только с помощью логики, но и с привлечением специалистов. Например, Артокалис, живописуя нападение на него и на сына неизвестных, подробно рассказывал, что, получив струю газа в лицо, он побежал, бежал долго, не меньше двадцати минут, и только остановившись, почувствовал резь в глазах, и у него потекло из носу. Военный токсиколог из Академии дал мне заключение о том, что описанная Артокалисом картина воздействия газа не соответствует реальной, так как не используются газовые баллончики с отсроченным действием; цель их – вывести человека из строя мгновенно, и резкий спазм век и слезотечение наступает моментально после применения газа, что исключает возможность передвижения человека в течение как минимум десяти минут, пока не пройдет эффект от воздействия газа и не появится возможность что-либо видеть. При этом, когда я рассказала токсикологу фабулу дела, он – военный человек, подполковник, грустно сказал: «Когда я слышу такие вещи, я жалею, что не живу на необитаемом острове, – чтобы не знать всего этого».

Так что с этим делом все было ясно. Мое удивление, правда, вызвало имевшееся в деле ходатайство от имени матери Людмилы – бабушки погибшего Артура – о назначении Артокалису как можно более мягкого наказания за убийство ее внука. Написано оно было хорошо знакомым мне почерком Альбины Федоровны. И когда я задала ей вопрос, каким образом в деле появилось ходатайство от имени другой бабушки Артура, но написанное ее рукой, Альбина Федоровна, не дрогнув лицом, сказала, что другая бабушка очень волновалась и попросила ее написать такое ходатайство от ее имени.

Другая же бабушка рассказала мне совсем не то: во время суда ей позвонил домой неизвестный мужчина и сказал, что ей принесут ходатайство, которое она должна подписать, если не хочет, чтобы ее другого внука, сына родной сестры Людмилы, нашли в той же речке, что и Артура. А на следующий день в суде Альбина Федоровна подала ей текст ходатайства. «Как вы думаете, – сказала она мне, держась за сердце, – неужели бы я не подписала какую-то бумажку, когда мы только что похоронили Артура? Да я бы даже подписала себе смертный приговор, только бы ничего не случилось со вторым внуком». Вот и еще раз проявился таинственный мужчина, выполнявший поручения Альбины Федоровны...

Оснований для пересмотра приговора по делу об убийстве Артокалисом сына установлено не было, и Цезарь Юлианович отправился назад в колонию досиживать срок. А я, уже перейдя из районной прокуратуры в городскую, таскала за собой дело об исчезновении Людмилы; оно не давало мне покоя, днем и ночью я думала о том, как найти труп и доказать вину убийц.

Как-то я рассказала эту историю знакомому журналисту и посетовала, что мне осталось только обратиться к экстрасенсам, чтобы найти труп. Тогда народ зачитывался «Мертвой зоной» Кинга, газеты писали о том, что вещунья Клара разоблачила преступную группу, в научной периодике публиковали статьи об использовании ясновидящих в полицейской практике. Феликс – журналист – ухватился за эту идею и в считанные дни нашел женщину-экстрасенса по имени Карина, известную тем, что она могла вводить в гипнотический транс людей, которые хотели узнать судьбу пропавших без вести, и показывать им, куда и при каких обстоятельствах те пропали.

Моя атеистическая натура противилась каким-то ненаучным методам раскрытия преступлений, но потом я подумала – если это поможет, то не все ли равно, каким способом я узнала, где труп? В конце концов, нужно испробовать все средства.

Я познакомилась с Кариной, оказавшейся женщиной средних лет, мягкой и приятной в общении. Она рассказала технологию получения информации: выбирается человек, который вводится ею в особое гипнотическое состояние, она внушает ему, что он и есть пропавший – то есть как бы помещает реципиента в шкуру того, о ком он хочет узнать, и он, находясь под гипнозом, рассказывает от первого лица, что случилось с пропавшим. Для опыта нужен человек, который хочет получить информацию, причем безразлично, находится этот человек в какой-либо степени родства с пропавшим или нет, а также наблюдатель, который будет фиксировать рассказ реципиента. Я, конечно, захотела сама перевоплотиться в Людмилу и увидеть, что с ней произошло, но Карина возразила – лучше будет, если это возьмет на себя кто-нибудь из родственников Людмилы, а я бы выполняла функции наблюдателя.

Я рассказала о своих планах родственникам Людмилы, которые все еще не смирились с неизвестностью и надеялись узнать правду. И сестра Людмилы – Таня – изъявила горячее желание принять участие в эксперименте. Она, обнадеженная, пусть призрачной, возможностью пролить какой-то свет на исчезновение сестры, стала смотреть восторженными глазами на Карину. Они подружились, везде ходили вместе, чуть ли не держась за руки, Карина прониклась ее бедой. Меня же интересовал вопрос: не опасно ли это для здоровья, не наступит ли каких-то нежелательных последствий? Карина заверила меня, что это абсолютно безвредно, даже головной боли не будет. Если бы... Но обо всем по порядку.

Конечно, я и в мыслях не держала облечь эксперимент в форму какого-либо следственного действия. В конце концов, ситуация уже вышла из-под моего контроля; даже если бы я отказалась от получения информации таким путем, Татьяну уже ничто не остановило бы, они с Кариной нашли полное взаимопонимание. Мне оставалось только дождаться результата.

Поскольку этот эксперимент не имел никакого отношения к процессуальным действиям, я решила даже не присутствовать при нем и попросила Феликса быть наблюдателем.

На следующий день Феликс и сестра Людмилы, до крайности возбужденные, рассказали мне следующее. Они приехали к Карине, Феликс включил диктофон, Карина уложила Таню на диван, и сеанс начался. Карина сказала ей: «Ты – Людмила; расскажи, где ты и что делаешь». И Таня с закрытыми глазами начала рассказывать: «Я на кухне; мы пьем чай». – «С кем?» – «Лица не вижу, только руки, а лицо расплывается; халат знакомый; это Альбина. Мы разговариваем, смеемся, мне хорошо. Она говорит мне, зря вы с Цезарем развелись, все-таки сын растет, вам надо быть вместе. Попробуй наладить с Цезарем жизнь. Альбина все предусмотрела – она сняла комнату рядом с турбазой, куда уехал Цезарь, и сказала: „Поезжай туда, поживите там несколько дней без меня, без Артура, все у вас наладится». Это правильно, вдруг у нас действительно все наладится? Я поеду. Но как? Альбина говорит: „Я тебя отвезу, хочешь, я позвоню, и Цезарь приедет за тобой с другом?» Она звонит, я собираюсь, мы спускаемся вниз, там стоит машина». Карина: «Какая машина?» Таня продолжает: «Белые „Жигули», номера не вижу, в машине Цезарь и незнакомый мужчина, муж называет его Иваном. Мы едем за город; муж со мной ласков, а перед Иваном заискивает. Мы едем по бетонке, потом по лесной дороге. Мне хорошо, я полна радостных предчувствий. Мы приехали в дом на берегу речки, он стоит на отшибе. В доме какой-то старик в оранжевом строительном жилете; отец Ивана? Они разговаривают, а меня просят выйти в другую комнату. Я одна в другой комнате, и мне становится тревожно – мы ведь не в Луге, мне кажется, что мы приехали не туда, что со мной что-то может случиться. Но ведь здесь Цезарь; он защитит меня... Кто-то входит... Ой! Как болит голова! Меня ударили по голове, меня тащат за волосы, голова сейчас оторвется: меня завернули в одеяло... Ой!» И тут у Татьяны хлынула из носа кровь, да так сильно, что кровотечение с трудом остановили; естественно, сеанс пришлось прервать.

Ну и что мне было делать с полученной информацией? Татьяна уверяла, что она запомнила дорогу и может показать, куда они ехали, хотя это были совершенно незнакомые ей места. Мое безрассудство зашло настолько далеко, что я взяла машину, и мы поехали за город, по маршруту, указанному Татьяной. Меня, правда, подкупало то, что я как бы из уст Людмилы услышала единственно, на мой взгляд, возможный вариант того, как Людмилу могли выманить из дому. Естественно, перспективой воссоединения с мужем. Вот в эту ситуацию укладывалось буквально все: и ее радостное возбуждение, и три дня отпуска за свой счет, и согласие выйти из дома на ночь глядя, и ее психологический портрет – домашней, семейной женщины, переживавшей разрыв с мужем, и то, что она не сообщила сестре о намечающейся поездке, поскольку ее семья не очень желала восстановления ее отношений с Цезарем. В эту ситуацию укладывалось и дальнейшее поведение Альбины Федоровны и Цезаря: один, получив краткое сообщение, что с женой несчастье, сообщает всем, что у него умерла жена, вторая через несколько дней после исчезновения невестки, когда вроде бы еще не ясно, где она, выбрасывает из квартиры ее вещи и занимает ее комнату.

Получилось, что за город мы выехали в направлении Луги. В тех местах, Где, по словам Татьяны, должны были быть повороты, они были. И вот наконец мы доехали до места, где, по рассказу Татьяны, десять лет назад машина с Людмилой и Цезарем свернула на бетонку.

Бетонки не было, была асфальтированная дорога. Мы проехали немножко вперед – бетонки не предвиделось. Водитель тормознул, и мы вышли на дорогу. Мимо шел какой-то дедуля с козой, и мы спросили у него, нет ли где-нибудь поблизости бетонки. «Нет, – словоохотливо ответил дедуля, – только одна эта дорога и есть, а потом асфальт кончается, и она по лесу идет, к речке». «Дедушка, – спросила я, – а когда эту дорогу заасфальтировали?» «Да уж лет десять как, – ответил дед. – Раньше-то тут бетонка была, а потом поверх асфальт положили». Не переставая удивляться, мы поехали к речке. Проехали несколько деревенек, и Татьяна говорила – нет, все не то, пока одно местечко не показалось ей похожим. Там я прямиком пошла к участковому и спросила, есть ли на вверенном ему участке домик на отшибе, на берегу речки, где лет десять назад жил старик. Уж не знаю, что было бы, если бы я честно рассказала ему о причинах своего интереса, – обиделся бы он или повеселился. Но я, естественно, правды не сказала, и участковый честно старался помочь следователю прокуратуры города. Он показал мне домик, совсем заброшенный, и сказал, что сейчас в нем никто не живет, но можно поспрашивать окрестных жителей. Мы поспрашивали, и старожилы рассказали нам, что старик, который жил в этом доме, умер несколько лет назад. Что он был настолько нелюдим, что никто даже не знал, как его зовут; что видели, как к нему иногда приезжал парень на белых «Жигулях» – наверное, сын. Мы не верили своим ушам. Оставались сущие пустяки – установить его имя и найти Ивана, поскольку мы уже не сомневались, что попали в «десятку».

Запоров на дверях домика не было, и мы зашли внутрь. Мерзостью запустения пахнуло на нас; в доме не было ничего, что могло бы навести на след хозяев. В сельсовете, куда я заглянула в надежде получить сведения о владельце дома, ждало разочарование – по документам дома вообще не существовало. Не было его, и все. Куда делся старик? Где его похоронили, если он умер? На эти вопросы нам никто не ответил... На мгновение мне даже послышался чей-то дьявольский хохот – мол, мистики захотели? Вот вам!..

В прошлом году истек срок привлечения к уголовной ответственности убийц Людмилы. А дело лежит у меня в кабинете, и когда я, перебирая бумаги, натыкаюсь на него, екает сердце при мысли о доверчивой женщине, чьих убийц я не сумела привлечь к ответственности.

Проработав несколько лет в прокуратуре, я стала остро завидовать людям, которые, выйдя с рабочего места, могут забыть о работе и полностью отключиться от производственных проблем, так сказать, закрыть их в кабинете. Я же думала о своих уголовных делах за едой, в театре, у телевизора и даже во сне продолжала расследовать преступления. Права, права была моя свекровь!

Как-то вечером я за ужином вдохновенно рассказывала мужу о гнилой человеческой ноге, найденной в канализационном люке, и была очень удивлена, когда он, прервав мой рассказ, швырнул в тарелку ложку и выскочил из-за стола с криком о том, что ему кажется, будто эта нога у него в супе плавает. (Но еще много лет мне понадобилось, чтобы понять, что следователь может жить только с себе подобным, а рядом с нормальным человеком сразу заявит о себе несовместимость.)

В период расследования одного из бандитских дел мне, замученной следственными действиями, снится страшный сон – о том, что в Питере создана валютная тюрьма, где содержатся особо обеспеченные преступники, которые платят за улучшенные условия их содержания валютой. Но это еще не все – за то, чтобы следователю или адвокату попасть в эту тюрьму, надо внести входную плату – 5 долларов. Я вижу во сне, что мне срочно надо попасть к моим бандитам на допрос, а денег, естественно, нет, не то что долларов, жалких рублей. А долг следователя заставляет во что бы то ни стало пройти в изолятор и в срок выполнить следственные действия. Поэтому я с протянутой рукой стою у ворот валютной тюрьмы и униженно прошу у проходящих мимо адвокатов Христа ради одолжить мне 5 долларов до зарплаты для исполнения профессиональных обязанностей.

Но проблемы невозможности отключиться, как оказалось, не только у нас. В морге беседую с милейшим и интеллигентнейшим экспертом Игорем Дмитриевичем. Очки, бородка, изысканный лексикон – типичный земский врач начала века. Ищу труп, который был увезен из нашего района, но до морга не доехал. (Позже выясняется, что сломалась машина-труповозка.) Игорь Дмитриевич невозмутимо предполагает, что труп потеряли. Я вяло возражаю, что этого быть не может, не выпал же он на проезжую часть? Игорь Дмитриевич говорит, что бывает еще и не такое, а потом рассказывает, что ему снится сон, будто он вскрывает труп и уже сделал продольный разрез, а труп вдруг встает с секционного стола, и он видит, что это живой человек. А я ему говорю: «Что вы себе позволяете!»

Я переспрашиваю его: «Это труп вам говорит?» – «Да нет, это я ему говорю: ведь я же его вскрываю, чего он мне мешает!»

Этот сон, кстати говоря, не так уж нереален. Был случай, когда зимой в подворотне обнаружили тело с ножом в спине. Как это обычно бывает, десять человек прошли мимо, думая, что валяется пьяный, одиннадцатый проявил любопытство, подошел, увидел в спине нож и сообщил в милицию. Из «02» передали сообщение в РУВД, из районного управления в территориальный отдел, там долго искали, кого послать посмотреть, послали участкового, конечно пешком, так как не было то ли машины, то ли бензина, то ли резины; участковый дошел, посмотрел, вернулся и доложил. Вызвали группу из главка, группа не торопясь допила чай, приехала. Расположились в подворотне, следователь скрупулезно минут сорок описывал мусорные бачки, за которыми лежало тело, потом приступили к осмотру трупа. Эксперт перевернул труп, труп сказал: «Мне холодно». Оказывается, он все это время был жив. Говорят, что оперативник на коленях перед ним стоял в этой грязной подворотне – «Миленький, хорошенький, расскажи, кто тебя?» Раскрытие было в кармане. А если бы его отправили в морг?!

А мой друг следователь Бабушкин, дежуря по городу, был вызван на убийство и, приехав на место происшествия, обнаружил лежащего на полу человека с ножевым ранением, а рядом врача «скорой помощи», полирующего себе ногти пилочкой. На вопрос, чего ждет доктор, он ответил, что ждет, когда потерпевший скончается, чтобы заполнить листок вызова. Олег Бабушкин оторопел: «Как, человек еще жив, а вы спокойно сидите рядом?!» – «Ничего, – ответил представитель самой гуманной профессии, – он вот-вот откинется, а вы можете уже описывать обстановку». – «А как насчет оказания помощи раненому?» – «Да не стоит, – отвечал доктор, – мы его до больницы не довезем». – «А вы все-таки попробуйте!» – настоятельно порекомендовал следователь Бабушкин. Доктор нехотя подчинился, и через две недели потерпевший уже давал показания.

Но и это еще не предел возможного. Один эксперт-медик поделился со мной такой историей: был в коммунальной квартире на четвертом этаже дебошир, который терроризировал всех соседей; в одну прекрасную пятницу он избил соседа и закрылся у себя в комнате, а сосед вызвал милицию. Когда милиционеры стали взламывать дверь комнаты хулигана с целью его задержания, о которой он не мог не догадываться, что-то замкнуло в его разгоряченном мозгу, и он выбросился из окна. Приехавшая «скорая помощь» констатировала смерть, тело увезли в морг и сунули в холодильник, так как в выходные вскрытий не производится. В понедельник пришедший на работу эксперт достал труп из холодильника, вскрыл его и установил причину смерти – переохлаждение...

В общем, как говорил А. Ф. Кони, жизнь порой представляет такие сюжеты, которые не снились самому изощренному писательскому уму.

Был у меня такой занятный подследственный – Громов, обвинявшийся в убийстве двух своих случайных собутыльников и еще в парочке разбойных нападений. После задержания он в РУВД отломал от рамы и съел оконный шпингалет, потом алюминиевую ложку. Когда я пришла в следственный изолятор его допрашивать, мне привели Громова из карцера. Он был в каких-то лохмотьях, на голове – шапка-ушанка с опущенными и туго завязанными под подбородком «ушами». Еле ворочая языком, он сообщил мне, что говорит плохо из-за циклодола, которым его накачали в карцере, чтобы был поспокойнее. На мой вопрос, зачем он в шапке, он ответил, что шапку ему повязали в карцере, чтобы он не разбил голову, когда бьется головой о стену, и тут же предложил мне развязать тесемочки ушанки, так как он из-за опущенных «ушей» плохо слышит. Я пальчиком потянулась к завязке, но тугой узел было не развязать. Тогда Громов с видимым удовольствием предложил мне попробовать зубами. Я отказалась от этой мысли. В следственном кабинете я объявила Громову о проведении очной ставки с одним из потерпевших. Громов охотно согласился, сел к столу и стал выламывать из стола мелкие гвоздики и глотать их острием вперед. Это блюдо он закусил горящей папиросой. Я вызвала конвоиров и сказала, что мне в принципе это не мешает, но Громов портит казенную мебель. Конвоиры строго с ним поговорили, Громов сразу признал свои ошибки и пообещал, что больше не будет. Свое слово он сдержал, гвоздей больше не ел. Но поскольку стало скучно, он начал кататься по полу и выть, изо рта у него пошла пена – видимо, в камере подготовился к допросу и запасся мылом.

Самое смешное, что свои процессуальные обязанности он знал и выполнял. Когда я, не обращая на его фокусы внимания и не прерывая очной ставки, задавала ему вопросы, он вставал с пола, отвечал на них, расписывался в протоколе, после чего с чувством исполненного долга снова падал на пол и продолжал спектакль. В следующий раз он откидной койкой в камере отрубил себе палец. В заключении судебно-психиатрической экспертизы было записано, что во время обследования Громов смотрит в одну точку, взгляд бессмысленный, рот приоткрыт, из него течет слюна.

Но все это был театр одного актера. Когда он не придуривался, мы с ним охотно беседовали за жизнь. Он рассказывал мне о своих девушках, о жизни в родном городе Мичуринске. А после приговора, получив тринадцать лет, он вдруг прислал мне в прокуратуру письмо («Лично в руки»), в котором писал, что в колонии скучно, книг хороших нет, поговорить не с кем и бабушка ему не пишет. «Может быть, Вы мне будете писать, Елена Валентиновна?» Письмо венчал постскриптум: «Да, кстати, если у Вас есть вопросы ко мне, задавайте их, я с удовольствием отвечу». «Ах ты, сукин сын, – беззлобно фыркнула я, прочитав эту приписку, – ты бы лучше на следствии мне отвечал!» Поскольку во время следствия он свою вину не признавал и отрицал очевидное.

Вообще каждый следователь может рассказать об очень доверительных и дружеских отношениях со своими подследственными, и обвиняемые довольно часто видят в следователе близкого человека. Поскольку каждый человек любую ситуацию примеряет на себя, мне было искренне непонятно, когда подследственные мне говорили, что им приятно было со мной общаться. Ведь это парадокс – приятно общаться с человеком, который доставляет тебе, мягко говоря, неприятности: арестовывает, проводит обыски, предъявляет обвинение, а это, поверьте, сильный удар по психике. И тем не менее...

Однажды мне передали из милиции дело на некоего Федоровича, который что-то там учинил из хулиганских побуждений, да еще и навешал плюх гражданину, пресекавшему его хулиганские действия. Я тогда еще была на вид трогательно юна, хотя в глубине души считала себя видавшим виды следователем. (У меня есть чудесный, очень остроумный родственник, полковник военно-морской службы в отставке. Он живет в Москве, и, приезжая в Генпрокуратуру в командировки, я всегда останавливалась у него. Когда я стала следователем по особо важным делам, он рассказал мне, что как-то в компании его познакомили с «важняком» при Генеральном прокуроре – солидным мужчиной лет пятидесяти, в кожаном пиджаке, со значительным выражением лица. «В общем, – сказал он, – на него смотришь и думаешь: вот настоящий следователь». – «Дядя Юра, а если на меня посмотреть, то что думаешь?» – спросила я. Он грустно ответил: «Глядя на тебя, думаешь: „Если это «важняк» – куда катится российская прокуратура?!»») Видимо, такие мысли я вызывала не у него одного...

Получив дело и придя в первый раз в изолятор к Федоровичу, я стала ждать его в следственном кабинете. Он влетел туда разъяренный, обвел кабинет глазами и, не задержавшись на мне, резко спросил: «А где Михайлова?! (это была фамилия следователя, которая вела дело в милиции)». Я тихим вежливым голосом сказала, что теперь дело будет в производстве у меня. Видимо, его так поразил контраст между тем, к чему он готовился, и тем, что увидел, что он просто лишился дара речи. Позже он мне признался, что возненавидел Михайлову с первого взгляда и в тот раз пришел на допрос с целью чем-нибудь ей нагадить – может быть, ударить или устроить истерику... А тут тихая девочка в очках с интеллигентной речью.

Контраст оказался мне на руку – между нами установился такой контакт, о котором можно только мечтать. При этом, смею утверждать, я была так же интересна ему, как и он мне. Встречаясь на допросах и решив процессуальные вопросы, мы взахлеб общались, рассказывая друг другу интересные истории, разговаривая о смысле жизни. Я летела в тюрьму как на свидание. Но этот человеческий интерес, поверьте, ничуть не мешал мне осуществлять свои профессиональные обязанности. После одной очной ставки мой подследственный сказал: «Вам бы охотником быть, хорошо ловушки ставите!» Что дало мне моральное право позднее не понимать свою коллегу Воронцову – героиню нашумевшего «Тюремного романса»: нельзя следователю переступать через свой профессиональный долг, что бы ты ни чувствовал к подследственному. А если понимаешь, что не можешь совладать с собой, лучше отказаться от следствия. В истории Воронцовой, укравшей вещественное доказательство и передавшей оружие подследственному для побега, я не вижу ничего трогательного и героического и, понимая журналистов, слетающихся на «жареное» и проэксплуатировавших эту тему на сто двадцать процентов, все же считаю, что вся эта история позорна для прокуратуры и ее лучше всего было бы забыть навсегда.

За время общения с Федоровичем я поняла, что он – неплохой парень, но сорви-голова, который даже против своей воли все время влетает в какие-то авантюры, не в силах удержаться от бравады или желания оставить за собой последнее слово, но при всем этом он – очень добрый и широкий человек. Да еще и мастер на все руки, и работы не боялся – у него было пять рабочих специальностей. Как-то он пришел ко мне на допрос с раздувшейся щекой, сказал, что болит зуб, а к тюремному врачу обращаться бессмысленно – кроме анальгина, он ничем помочь не может. Я все-таки посоветовала ему сходить к доктору, чтобы тот хотя бы вскрыл ему нарыв. А на следующий день флюс у него спал. Я думала, что ему помог доктор, но Федорович сказал, что сам вскрыл себе опухоль. Меня это удивило – чем вскрыл, когда в камерах не разрешается иметь ничего острого и режущего, по понятным причинам. Он, загадочно улыбаясь, сказал, что сделал себе скальпель. Из чего бы вы думали? Из супинатора, извлеченного из ботинка, – металлического стержня в подошве, удерживающего каблук.

Слово свое он держать умел. Не выпендривался, когда я припирала его к стене доказательствами.

Один раз увидел у меня в открытом портфеле книжку и попросил почитать до следующего вызова. Я дала ему книжку и попросила обязательно вернуть в следующий раз, поскольку сама еще ее не дочитала. Он меня заверил, что книга будет в целости и сохранности. А когда я вернулась из тюрьмы в прокуратуру, коллеги меня подняли на смех: как же, так Федорович и будет грудью защищать твою книгу, да они уже давно на ней чифир сварили!

Когда я в следующий раз пришла в изолятор, Федорович торжественно отдал мне мою книгу с благодарностью. Я не удержалась и поделилась с ним своими опасениями – о том, что из книги могли разжечь костерок для чифира. Он лаконично сказал: «Пусть бы кто-нибудь сунулся; это был бы его последний чифир».

И к концу следствия я пришла к выводу, что он искренне перевоспитался, как ни банально это звучит. Мы с ним обсуждали, как ему продержаться в колонии, не сорвавшись, что делать после освобождения? И я, понимая, что если человек решил начать новую жизнь, то ему трудно дождаться, когда он сможет жить по-новому, сделала, на мой взгляд, все, что могла: я рассказала обо всем прокурору, который должен был поддерживать обвинение, и поручилась за Федоровича, а прокурор все рассказал судье. И Федоровичу дали минимум, гораздо ниже того наказания, на которое он мог рассчитывать. После приговора я взяла у судьи разрешение на вызов Федоровича, пришла к нему в изолятор. Как мы с ним радовались, что он получил всего три года!

Он отсидел эти три года и вышел. И, насколько я могу судить, вышел другим человеком – не тем, который совершал преступления, а тем, с которым мы расставались в следственном изоляторе после приговора. А я помню его до сих пор.

Вот только почему-то никогда не устанавливался человеческий контакт с подследственными коллегами. Нет, от расследования дел в отношении собратьев по прокуратуре Бог миловал. Даже если они редкостные скоты, все равно противно уличать своего. А может, это и не так, может, это только у меня такая тонкая душевная организация. Мне, кстати, и обычных подследственных всегда неприятно «колоть» – неудобно показывать человеку, что он врет, а ты это знаешь.

А вот расследовать дела в отношении работников милиции вдвойне неприятно, поскольку они, естественно, не могут забыть, что еще вчера сидели в «Крестах» по ту сторону стола, где стул не привинчен к полу. И то, что в их глазах читается стыд вперемешку с ненавистью, а ты испытываешь стыд за них и неуместное сочувствие, сильно мешает общению на равных. Я единственный раз в своей жизни расплакалась на допросе от досады и злости, когда предъявляла обвинение в хищении в особо крупных размерах начальнику патрульного участка территориального отделения милиции, охранявшему подъездные пути винзавода и поставившего на поток хищение коньяка из прибывающих на завод цистерн. В отстойнике для цистерн с коньяком и вином, которое поэтично называлось Долиной смерти, все знали, что у проводников всегда можно купить стакан спиртного, бутылку и даже канистру, но если ты попросишь мало-мальски крупную дозу, то проводники просто перестанут тебя понимать. Для оптовых закупок ворованного коньяка нужно было либо назвать пароль, либо быть представленным проводнику тем самым начальником патрульного участка.

Управление по борьбе с хищениями соцсобственности полгода висело на хвосте у этих расхитителей, и наконец их взяли с поличным – когда глубокой ночью они выезжали с подъездных путей в милицейском «уазике» с кислородными подушками, наполненными ворованным коньяком. И допрашивая этих милиционеров, я убедилась, что у таких оборотней наступает в определенном смысле раздвоение личности: с одной стороны, они преступники, а с другой – сохраняют менталитет стража порядка. На том самом допросе начальник патрульного участка вывел меня из себя тем, что признал только два эпизода вывоза похищенного с подъездных путей, а третий не признал, объяснив, что в тот раз приехал на подъездные пути, но в погрузке похищенного участия не принимал. «Почему?» – допытывалась я. «Был занят – обходил охраняемый участок». – «С какой целью?» – «С целью выявления и пресечения возможных правонарушений», – был ответ, потрясший меня своим цинизмом. И только позже я поняла, что он искренне отделял свою воровскую деятельность от выполнения служебных обязанностей: воровство само по себе, а служба – службой.

Тогда, десять лет назад, эта бригада воров в милицейских шинелях казалась мне страшной мафией, особенно из-за того, что они все порывались рассказать, как начальство их посылало на подъездные пути за коньяком для проверяющих. Сейчас я ностальгически вспоминаю про этих «мафиози». Наверное, как человек, сбитый «мерседесом», грустит о временах, когда по дорогам отечества ездили в основном «Запорожцы».

С настоящей мафией я соприкоснулась, когда уже работала в отделе по расследованию особо важных дел прокуратуры города (по старой памяти – в следственной части). Но вот тут, дорогие друзья, кончается реальность и начинается фантастика. Прошу запомнить, что того, о чем я расскажу дальше, не может быть, потому что не может быть никогда. И если поверить в то, что все так и было – тогда лучше застрелиться.

Итак, в августе 1993 года я вышла из отпуска. С моим хорошим приятелем – оперативником из района, где я работала до перехода в следственную часть, мы пошли пообедать в одно симпатичное кафе и за столом болтали об общих знакомых.

«Знаешь, – вдруг сказал он, – у нас в районе поговаривают, что Влад Владимиров тут пострелял на мафиозной разборке».

Влада я знала, и меня чуть не перекосило от упоминания его имени. Он работал в отделении, располагавшемся в одном здании с прокуратурой, и мое знакомство с ним произошло, когда у ресторана под кодовым названием «Утюг» (за форму зала) нашли свежий, еще не остывший, труп женщины. Хотя при ней не было ни документов, ни вещей, по которым можно было установить ее личность, мы уже к вечеру знали, что она отмечала в «Утюге» свое тридцатилетие и ушла с молоденьким азербайджанцем, который потащил ее в темный угол.

Там и нашли утром ее тело в позе, недвусмысленно свидетельствующей о ее последних утехах.

Разыскать азербайджанца было уже делом техники. А когда его задержали, выяснилось, что документов у него никаких нет, а паспорт он получал в Баку. Поскольку прокурор грозил отказать в аресте, если через три дня не будет установлена его личность, я упала .на колени перед уголовно-розыскным начальством и договорилась о командировании кого-нибудь из оперов в Баку для сбора документов на задержанного. Ко мне за заданием прислали симпатичного опера Влада Владимирова, глаза его сияли преданностью делу, прокуратуре и мне лично. Я объяснила ему серьезность ситуации, он долго кивал головой, забрал задание и клятвенно пообещал быть с нужными документами ровно через три дня.

Снова в моем кабинете он появился ровно через неделю. Положил мне на стол мое задание и с прежней преданностью во взоре сообщил, что не смог достать билеты на самолет, поэтому никуда не летал. Я некоторое время сидела, судорожно хватая ртом воздух, потом закрыла рот и стала думать, как выходить из положения. А Влад, по-прежнему угодливо улыбаясь, тихонько вышел из моего кабинета и закрыл за собой дверь.

В следующий раз Влад появился в поле моего зрения, когда коллеги положили на стол рапорт опера-«бэха» (сотрудника отдела по борьбе с экономическими преступлениями) о том, что он изъял у торговцев с Кавказа «левый» товар на весьма крупную сумму, а через час после изъятия к нему пришел Влад Владимиров с предложением отдать ему всего на час документы на товар, за что получить сумму, равную стоимости товара, а потом ему принесут документы, в которых комар носа не подточит. Мы обложили Влада со всех сторон: «бэх» сделал вид, что согласился на сделку, его опутали проводами диктофонов и радиомикрофонов, и Влад с «бэхом» пару часов прогуливались по садику, поскольку «бэху» было дано строжайшее указание не садиться для получения денег в машину, где видео – и аудиозапись встречи была бы затруднена. А Владику хотелось как раз сесть в машину, и они два часа базарили ни о чем, и в итоге Владик, судя по всему, нюхом чуя опасность, отказался от передачи денег.

В общем, всем, кто знал Владика, было понятно, что службу в милиции он использует как возможность всюду проходить по удостоверению и получать сведения, не всем доступные, а ездит за границу, обедает в дорогих ресторанах, делает в своей шикарной квартире евроремонт и меняет «тачки» отнюдь не на жалкие милицейские гроши. Предательство всегда хорошо оплачивалось. А ребята из отделения говорили, что если планируется рейд, то стоит Владику после оперативки сделать несколько звонков – и в сети уголовного розыска крупная рыба уже не попадается. Так, всякая шелупонь. Когда мой приятель упомянул Владика, я вспомнила, что позавчера была в РУОПе и видела там в коридоре Владика с выбитым зубом, он еще поздоровался со мной, но мне и в голову не пришло, что он сидит там как задержанный. Приятель сказал мне, что райуправление гудит, все судачат, что сначала Владимиров имел отношение к одной перестрелке, организованной бандитом по кличке Хаммер, а потом он очень здорово засветился во время другой перестрелки, когда Хаммер был убит, а вместе с ним погиб охранявший его постовой из нашего райуправления. Деталей никто не знает, но роль Владимирова не вызывает сомнений. Рассказывали даже о такой подробности – в машине убитого бандита нашли какие-то документы, которые принадлежали знакомому Владимирова.

Посплетничав с приятелем про Владимирова, я вернулась на работу и тут же была вызвана к руководству, где мне вручили сразу два уголовных дела о двух перестрелках, уйме трупов и о богатеньком опере Владимирове.

Я села читать дела, и вот что я там вычитала.

В последний день июля к офису фирмы «Гиацинт» подъехала темная иномарка. Из нее вышли трое, водитель оставался за рулем. У входа визитеры разделились: один остался на улице, двое вошли в приемную, сказали, что им нужен Валентин, и произнесли пароль. Их пропустили в кабинет к первому лицу, один сразу вынул из рукава пистолет и стал стрелять, а второй положил на пол всех находившихся в холле и для острастки палил в потолок.

Валентину повезло – пули просвистели мимо него, попав в охранников, а те, не щадя себя, из последних сил скрутили киллера и отобрали «вальтер» с глушителем. Сообщник киллера, стороживший людей в холле, бросился бежать, но убежал недалеко – аккурат до своего приятеля, стоявшего на улице с «акаэсом». Видя, что дело плохо, автоматчик, уже уложивший одного из охранников, застрелил своего подельника, прыгнул в машину, и больше никто его не видел. А киллера ребята из охраны затолкали в свою машину и рванули от офиса.

К тому времени окрестные граждане сообщили в милицию о том, что опять стреляют. И бравые патрульные перехватили и тормознули машину охраны «Гиацинта», извлекли оттуда изрядно помятого киллера, на теле которого явственно отпечатались следы рукояток пистолетов, – видимо, потому, что в машине было тесно. «Ах, как удачно, – воскликнули охранники „Гиацинта», – а мы как раз едем в милицию, чтобы сдать разбойника, но плохо знаем дорогу; а тут так кстати вы». Естественно, никто и не посмел оскорбить ребят подозрением в неискренности и предположить, что мчались они вовсе не в ближайшее отделение, а в лес, где должно было произойти очень эффективное дознание, гораздо эффективнее того, что было предпринято нами.

Как бы то ни было, разбойника повезли в милицию «колоть». Поломавшись для виду, разбойник по фамилии Артамонов сообщил, что с друзьями Геной и Лешей он был нанят для того, чтобы ограбить магазин. И на этой версии он стоял ровно три недели. А опера пока потихоньку устанавливали личность убитого бандита. И установили. Когда Артамонову сообщили настоящие данные его подельника, тело которого уже было официально опознано, он, не моргнув глазом, согласился, что это был не Гена, а Антоша, зато другой, скрывшийся его дружок, – именно Леша и никто иной. (Из чего я сделала вывод, что Леша еще жив, в отличие от Антона Ефимова, которого уже все равно было не привлечь к уголовной ответственности.) Но опера установили и его данные. Автоматчика звали не Леша, а Ярик – Ярослав, фамилия – Ходасевич. Остались пустяки – выяснить, кто же был за рулем «тачки», поскольку на этом человеке крупными буквами было написано «организатор», на простого водилу его роль не тянула.

Оставшиеся в живых охранники «Гиацинта» рассказали, что покушение произошло в шесть вечера, а в три часа дня та же машина – темно-синяя «BMW» – подъезжала к их офису, из нее выходили те же люди, которые спустя несколько часов приехали туда с оружием, и осматривались, а водитель показывал им окна офиса.

Оперативники часами пытались разговорить Сашу Артамонова, приносили ему деликатесы, поили минералкой, передавали приветы от жены, но Саша молчал как воды в рот набрав. А за это время произошли очень интересные события.

Естественно, что сразу после неудавшегося покушения объект его Валентин – пребывая в расстроенных чувствах, отбыл из этой варварской страны в более цивилизованную Европу, где наши нувориши проводят лучшую часть жизни с тех пор, как открылись все границы. И пока он там подлечивал нервы, в нашей азиатской стране светлым летним вечером убили его «правую руку», молодого б... (чуть не написала «бандита», пардон) бизнесмена Хаммера. Причем насколько бестолково палили в Валентина, настолько грамотно и красиво завалили Хаммера. Артамонов-то с компанией в последний день июля притащившись в офис, набитый людьми, то бишь потенциальными свидетелями, сами перекрыли себе все отходы, в нужного человека так и не попали.

А вот убийство Хаммера было разыграно по безупречным нотам мастерской партитуры. Знакомый позвонил ему и сказал, что привез ему из-за границы часы «Ролекс», о которых тот давно мечтал, и довольно дешево, всего за десять тысяч долларов. Хаммер назначил ему «стрелку» в шесть вечера неподалеку от своего офиса, в большом дворе проектного института. Приехал он туда со всеми предосторожностями, Поскольку накануне стреляли в его шофера и телохранителя, ранили его в плечо, не задев ничего серьезного, а потом нападавшие со словами «не тот» скрылись с места происшествия. Правда, нашлись злые языки, утверждавшие, что Хаммеру очень хотелось быть не вторым, а первым в фирме «Гиацинт», и что выстрел в его телохранителя был организован самим Хаммером, чтобы создать впечатление, что он тоже подвергается опасности как «правая рука» Валентина. Поэтому за часами он приехал вместе с двумя друзьями, вооруженными пистолетами, сам с «пушкой» и в довершение ко всему – в машине, охраняемой милиционером в форме. Ан нет, часы ему получить не удалось: приятель, подразнив его «Ролексом», сказал, что хорошо знает его и потому без денег часы ему не отдаст. Со скрежетом зубовным Хаммер согласился привезти деньги на это же место через пару часов, благо он там осмотрелся, и «стрелку» перенесли на восемь вечера. А когда Хаммер приехал туда второй раз, на машине, набитой деньгами, вышел и доверчиво пошел навстречу знакомому, в кустах двора его уже терпеливо ждали автоматчики, причем все было рассчитано так классно, что в какой бы точке двора ни остановилась машина Хаммера, она стопроцентно простреливалась бы с диспозиции, выбранной киллерами.

А дальше – выглянувшие в окна жильцы дома, привлеченные звуками автоматных очередей, с изумлением наблюдали, как один автоматчик в упор расстрелял Хаммера, еще пару раз прошелся очередью по упавшему, в то время как двое других хладнокровно расстреляли машину с друзьями и охранником, после чего с достоинством и не торопясь покинули двор через разные арки. Похоже было, что машины ждали их с двух сторон огромного дома, на двух разных улицах, что еще раз свидетельствовало о размахе операции и ее тщательной подготовке.

То ли известие об устранении Хаммера (как уже было понятно – заказчика покушения на Валентина) так подействовало на Артамонова, то ли опера все-таки достучались до Саши, но в один прекрасный день он в коридоре РУОПа шепнул оперативнику, что за рулем сидел «Владик в кубе».

«Ну-ка, ну-ка, – сказали опера, – а поподробнее?» Еле слышным шепотом Саша поведал, что в тот день его вызвал «на стрелку» опер районного отделения милиции Владимир Владимирович Владимиров, которого называли еще «Владик в кубе», там были еще двое его знакомых, которым Влад дал покурить анаши, потом раздал оружие и сказал, что нужно пострелять в офисе. На темном «BMW» они подъехали к офису, а дальнейшее нам известно.

Еще Саша поведал, что с Владиком он познакомился несколько лет назад, когда со своим дружком Поросятиной пытался ограбить машину. Был задержан гражданами и препровожден в местное отделение, где ими занялся дежурный опер Владимиров. Видимо, дежурный опер Владимиров присматривал людей, которых можно использовать, и сразу понял, что эти-то могут ему пригодиться, поэтому материал о покушении на кражу уничтожил, стал опекать Сашу и Поросятину и даже подружился с ними домами.

К немалому удивлению оперативников, Саша Артамонов уже более громким голосом повторил все это следователю прокуратуры на допросе, в присутствии лучшего адвоката в городе, с которым неизвестный доброжелатель заключил соглашение на защиту Саши. Адвокат, слушая показания своего подзащитного, благостно кивал головой. Дальше – больше. Саша повторил все это еще раз, уже для видеозаписи его показаний, и заверил, что на очной ставке скажет все это в глаза Владимирову.

Правда, потом он шепотом сообщил оперативнику в коридоре, что он конечно, подтвердит свои показания на очной ставке с Владимировым, но только при одном условий: если Владимиров тоже будет арестован. «Поймите, – чуть не плакал он, – Владимиров страшный человек. Я не знаю, сколько всего за ним трупов, но не меньше восьми или девяти, и боюсь за свою семью. У него же руки по локоть в крови, он же ни перед чем не остановится. Пока я не увижу, что он „закрыт», я не скажу ни слова».

Сотрудники РУОПа честно доложили ситуацию следователю и попросили не проводить с Владимировым очную ставку, пока тот на свободе. «Конечно-конечно», – сказала следователь, вышла из РУОПа и тут же пошла в тюрьму вместе с Владимировым, где в присутствии того самого знаменитого адвоката Саша сходу отказался от своих показаний, поскольку хорошо видел, что Владик пришел на допрос не из камеры, а с улицы.

Вот в таком виде я получила дело в свое производство. Для работы по делу мне была придана бригада сотрудников РУОПа. Один из членов этой бригады при первой же встрече со мной заявил, что все прокуроры – взяточники, и я тоже не исключение. «Дело по таможне ведь вы расследовали, – сказал он, – и взятки по нему брали». Я никогда не расследовала никаких дел по таможне, о чем ему сразу сообщила. «А, ну значит, вы надзирали за Московским районом и брали взятки», – поправился он.

Я порылась в памяти. Нет, я никогда не надзирала за Московским районом. И очень расстроилась, пытаясь понять, почему же он считает меня взяточницей? И расстраивалась до тех пор, пока не поняла, что просто человек мерит всех по себе. Один из руоповцев мне задал такую задачу на сообразительность: «Сижу, читаю установку на бандита, а в установке добрая половина про коллегу, который в этот момент сидит напротив. Как ты думаешь, про кого бы это?» – «Про Лысухина», – уверенно ответила я и удостоилась похвалы за оперативную смекалку.

Второй член бригады – Женя Казанский – был мрачен и сосредоточен. Как-то он подошел ко мне в коридоре РУОПа, отвел в сторону и значительным шепотом сказал: «У тебя дело по убийству двоих „тамбовцев»? Я знаю, кто убил. – Выдержал эффектную паузу и продолжил: – Но я тебе не скажу. И вообще никому не скажу...» – «Милосердный Боже, а зачем ты в таком случае мне это сообщаешь?!» – «Чтоб знала», – был ответ. Я мысленно продолжила: «Чтоб знала, какой я крутой оперативник, какой серьезной информацией я располагаю, и в каких кругах я ее черпаю...» Короче, как говорил Куприн, видно сову по полету, добра молодца – по соплям. Но в общем и целом огромным количеством самой серьезной информации он действительно располагал, думать умел; руководство считало, что по своим оперативным способностям он один стоит целого отдела.

Его особенностью была привычка тайно записывать на диктофон любые разговоры, и не только служебные. Пьет ли он с товарищами ночью в кабинете, обжимает ли где-то женщину, главное, вовремя включить запись, а потом уже спокойно подумать, где можно использовать пьяный треп товарища или компромат на бабу. Может быть, в этом и заключатся высший оперативный пилотаж; и была в этой шпиономании какая-то сермяжная правда, поскольку некоторые сотрудники РУОПа, похоже, уже сами точно не знали, на кого они работают – на государство или на мафию. Не их это вина, а закон диалектики, когда количество переходит в качество: работая в управлении по борьбе с организованной преступностью, нужно ориентироваться в сложных взаимоотношениях различных группировок, а это почище Версальского двора. Естественно, каждый уважающий себя сотрудник РУОПа имеет в среде организованной преступности доверенных лиц, от которых получает информацию, но расплатиться за нее может только равнозначной валютой – информацией.

При этом, как мне стало казаться одно время, кое-какие опера, образно говоря, уже задолжали больше, чем могут отдать. Один наш следователь как-то сказал, что накануне имел интересный разговор с двумя руоповцами, его старыми корешами, которые подошли к нему в коридоре и с шутками-прибаутками спросили, нельзя ли освободить только что задержанного «бизнесмена», при этом один из оперов пообещал десять тысяч долларов за положительное решение вопроса. Они дружно посмеялись, так как следователь спросил: «Как делить будем?», а опер, лучезарно улыбаясь, ответил: «Поровну», ну а следователь попенял ему – ишь, какой хитрый, я буду освобождать, а ты поднесешь чемоданчик; давай хоть учтем коэффициент трудового участия – тебе 10%, мне 90%. Посмеялись еще, а когда расходились, опер через плечо сказал: «Но десять „тонн» в чемоданчике, ты только свистни».

Женя Казанский тоже как-то подходил ко мне по поводу возможности освобождения одного крупного авторитета. Была произнесена такая фраза: «Люди спрашивают – может быть, сделать подарок?» Последовала пауза, и Женя мгновенно сориентировался: «Ну, я им, конечно, сказал: это бессмысленно». «Дюновская» песня «Женька, ты дошутишься, Женька, ты доскачешься...» была как специально про него написана.

Когда ко мне в кабинет вошел третий сотрудник, прибалтийского происхождения, я не могла удержаться от мысли, насколько он мне неприятен, вплоть до щегольских усиков и длинных конечностей. Второй и третий сходу обменялись оскорблениями: по какому-то ничтожному поводу один назвал другого «истеричкой», другой ответил обвинениями в коррупции. Картину довершил сотрудник органа, контролирующего и их, и нас, сообщением о том, что они держат руку на пульсе, проверили всех, кто будет работать по делу (причем я не исключала, что и меня тоже, но, видимо, особого компромата на меня не нашли, почему и проявили доверие), и получается, что один из группы берет от мафии денежки за то, что составляет оборотный капитал РУОПа, – за информацию.

Вот с такой бригадой мне предстояло работать по делу, а я отчетливо сознавала, что без помощи оперов мне даже не вызвать на допрос свидетелей: в мафии дисциплина – не чета гражданской, пока приказа не поступит, никто показаний давать не будет; дело уже пестрело справками следователя – «не явился», «дома никого нет», «местонахождение не установлено»... Может быть, Макиавелли расщелкнул бы задачку такого сотрудничества в мгновение ока, а я оказалась попроще, и враг, конечно, не преминул этим воспользоваться.

Работа началась. Под девизом бессмертного Мюллера «Никому нельзя верить. Мне – можно» ко мне зачастил тот самый опер, который так не понравился мне внешне. «Нам же вместе работать, поэтому давай шампанского за знакомство», – и из рукава, как из цилиндра фокусника, он извлекал бутылку «Спуманте». «У тебя сынишка? А у меня две дочки; красивые девчонки, только глупенькие...» Должна признать – опером он был классным, и я на своей шкуре проверила, что такое вербовка. Короче, не прошло и месяца, как я уже послушно повторяла, что он – жертва предательских интриг мафии, зависти коллег и плюс к тому очень несчастен в личной жизни. А такой гениальный опер, как он, заслуживает большего, чем то, что он имеет в РУОПе, и уж, во всяком случае, безграничного доверия с моей стороны. И, напротив, никакого доверия не заслуживают его гонители (то есть другие члены оперативной бригады).

Куда девалось неприятное впечатление! Работая с ним, я просто наслаждалась тем, как человек видит перспективу, как просчитывает ходы, и насколько он обязателен и исполнителен. Он рассказал мне, как следователь районной прокуратуры освободила Владимирова, а сам он после этого ушел в трехдневный запой, жена обнаружила его на квартире друга «в состоянии тушки», как он выразился, – ведь это была его разработка, и посадить Владимирова было делом его чести. Поэтому он готов был трудиться не покладая рук, лишь бы Владимиров не ушел от ответственности. Меня, правда, удивляло, почему Валентин сам не разберется с Владиком, но Имант мне объяснил, что был бы Владик обыкновенным бандюком – лежал бы он уже в лесу под толстым слоем земли, а с человеком в погонах мафия связываться не хочет, но наказать его надо, поэтому люди Валентина готовы пойти на определенное сотрудничество.

Итак, Владик Владимиров был задержан, потом отпущен. Добрые люди посоветовали мне поговорить с неким бывшим руоповцем, который задерживал Владика. Я нашла этого руоповца, поначалу он вообще ничего не хотел говорить, потом с досадой рассказал, что Владик, оказывается, после покушения на Валентина сам искал выходы на РУОП, поскольку чего-то безумно боялся. Чего боялся, догадаться было нетрудно: пули. Он через знакомых в ГУВД и РУОПе стал просить встречи, обещая сдать информацию о передаче заместителю начальника ГУВД от мафии чемодана с деньгами, а взамен рассчитывая на защиту. Бывший руоповец получил эту информацию, согласился встретиться с Владимировым и поговорить, доложил об этом начальству РУОПа. Те взяли на себя руководство встречей. А затем ситуация вышла из-под его контроля: как он сказал, более бездарной операции он не видел. Когда Владик с посредником вышли на место встречи, из кустов вылетели сотрудники РУОПа, обеспечивающие прикрытие, и Владик, не успев открыть рта, получил тумаков, выплюнул пару зубов и услышал треск собственной ключицы. Естественно, когда его привезли в здание на Литейном, кроме проклятий в адрес тех, кто его задерживал, он ничего не сказал.

Уходя из моего кабинета, бывший руоповец сказал мне: «Зря вы тут суетитесь. Владимирова все равно не осудят». – «Если грамотно взяться за дело – осудят». – «Нет, – сказал он, – и не надейтесь, могу поспорить с вами». И мы поспорили – сначала на ящик коньяка, потом ему стало жалко меня – так он сказал, – и он снизил ставку до бутылки. А на прощание посоветовал спросить у руководителей РУОПа про чемодан денег для заместителя начальника ГУВД. Я спросила. Руководители РУОПа сделали большие глаза и сказали – да, что-то такое слышали, какой-то звон был, но все это оказалось «пулей». Потом мне шепнули, что Владимиров после первого задержания провел ночь в РУОПе, и сторожил его в кабинете Женя Казанский, который с ним разговоры разговаривал и в том числе обсуждал пресловутый чемодан денег, и что Владик, не сдержавшись, кой-чего на эту тему сказал, а Женя, по обыкновению, записал его слова на диктофон. Я прямо спросила про эту запись. Воцарилось короткое молчание, а потом мне было сказано, что эта пленка стерлась, да там ничего особенного и не было.

Я внимательно прочитала показания Владимирова о том, как он провел день 31 июля. По его словам, утром он играл в футбол за кубок ГУВД, матч закончился в два часа дня, потом он поехал домой переодеться, но поскольку во время игры повредил руку, ехал очень медленно. Из дому вместе с женой он поехал в магазин за лаком для пола, а оттуда на новую квартиру, которую скромный сотрудник милиции прикупил на невеликую зарплату (всего лишь расселил трехкомнатную коммуналку на шикарной площади, с окнами в сад, в «сталинском» доме) и в рекордные сроки сделал там евроремонт с перепланировкой и арками, отделанными ракушечником. В конце концов, имеют ведь право сотрудники милиции, служба которых и опасна, и трудна, жить по-человечески! В июле он как раз наблюдал за окончанием ремонта, у него работала целая бригада. Часов в шесть вечера он с женой уехал оттуда и, проезжая по улице, где располагался офис фирмы «Гиацинт», заметил там милицейские машины, кареты «скорой помощи» и счел своим долгом остановиться, подойти к месту происшествия, представиться и спросить, не нужна ли помощь.

Я допускала, что он действительно подъезжал к месту стрельбы, представлялся и спрашивал, не нужна ли помощь. Объяснение этому было – пользуясь милицейским удостоверением, проверить, как обстоят дела с выполнением заказанного ему убийства. Ведь если он сидел за рулем темного «BMW», он уехал с места, не зная, достигнута ли цель? Позже мне пришло в голову еще одно объяснение того, зачем Владик вскоре после убийства терся у «Гиацинта».

Это объяснение засветилось у меня в мозгу после того, как Имант сообщил мне, что нашлись два свидетеля из «гиацинтовых», которые видели водителя темного «BMW» и готовы его опознать. Будь я на месте Владика и сознавая реальную опасность того, что меня могут опознать, я бы вернулась туда уже под своей собственной личиной работника милиции и помозолила глаза, чтобы потом сказать: «Меня опознали потому, что охранники „Гиацинта» видели меня на месте происшествия!» На этот счет у меня имелся контраргумент – оба свидетеля уехали с места происшествия вместе с задержанным Артамоновым, а Владик, по его версии, появился там позже, так что видеть его они не могли. (Забегая вперед, скажу, что наличием этого контраргумента я поделилась с одним только членом следственно-оперативной бригады – Женей Казанским. Планируя сложные следственные действия с недюжинным противником, обычно просчитываешь «многоходовку» – если тебе на первый вопрос ответят «да», то допрос пойдет в одном направлении, если «нет», то в другом, и надо будет перестраиваться на ходу, да так, чтобы противник ни на секунду не усомнился в твоей уверенности. Поскольку я собиралась сначала провести опознание Владика охранниками, а потом, в случае положительного результата, предъявить ему обвинение, в организации покушения на Валентина, я решила проиграть на ком-нибудь ситуацию его допроса, Я была больше чем уверена, что Владимиров будет опровергать результаты опознания именно таким путем – что они опознали его потому, что видели на месте происшествия, когда он спрашивал, не нужна ли помощь. Женя внимательно выслушал и одобрил. На допросе после опознания Владимиров и не заикнулся об этом.)

Кроме того, перебрав всех возможных кандидатов на роль человека, сидевшего за рулем «BMW», я снова и снова останавливалась на Владимирове. Только он являлся связующим звеном между всеми участниками покушения с одной стороны, и Хаммером – с другой. И только он – только человек с милицейским удостоверением – мог сидеть за рулем машины, набитой оружием. Если бы вдруг их остановили, Владик, и только он, тут же мог прикрыться своим удостоверением, сказать, например, что везет изъятое оружие, и беспрепятственно уехать. По своей должности в ставке Хаммера именно он должен был быть организатором, а значит, должен был сидеть в машине. Между ним и непосредственными исполнителями не должно было быть еще одного звена: мафия – не аппарат президента, их штаты не раздуты, на лишних людей не тратят денег.

Очень вовремя на меня вышел один сотрудник правоохранительных органов, который сообщил, что за полгода до того Владимиров на своей машине совершил наезд на его машину, причем на место дорожно-транспортного происшествия сразу прибыли крепкие ребята, сопровождавшие Владимирова в дальнейшем и в походах в ГАИ, и номер машины одного из них он переписал. Мы установили этого господина – некоего Фарниева по кличке Геша-борода, и я стала умолять оперов найти его и вызвать ко мне. «Зачем?! Что он может сказать?» – недоумевали они, но я только униженно просила найти Фарниева. Как и раньше, нюх меня не подводил. Когда-то давно я расследовала дело об убийстве жителя Петербурга двумя пылкими южанами, которые «гастролировали» в наших краях с клофелиновым шоу, и в ходе следствия выяснила, что некоторое время спустя после убийства с ограблением южане снимали дачу во Всеволожске. Я стала просить оперов найти мне эту дачу, причем я даже себе не могла объяснить, что это мне дало бы, просто чувствовала, что эта дача нужна. Они тоже упирались, объясняли мне, что дача во Всеволожске – это просто иголка в стоге сена, один из обвиняемых сидит, и несмотря на то, что он вину не признает, у нас навалом других доказательств, и я просто выпендриваюсь. Наконец мы поймали второго убийцу, и он согласился показать, где эта дача. Хозяйка дачи опознала обоих южан, дала показания о том, что она слышала их разговоры об убийстве и нашла оставленный ими зонтик, который принадлежал убитому.

Так и с Фарниевым – я и сама не знала, что интересного он может рассказать, но чувствовала, что поговорить с ним нужно. Наконец опера сдались, привели мне Гешу, и результат превзошел все ожидания, причем рты открылись даже у оперативников, в присутствии которых Фарниев ничтоже сумняшеся рассказал, что в середине августа он подвез на вокзал Ярика Ходасевича – того самого автоматчика, которого с момента покушения на Валентина никто больше не видел. И Ходасевич сам сообщил ему о том, что он, Артамонов и Антон Ефимов получили от Хаммера задание убить Валентина. Приехали в офис «Гиацинта»; Артамонов и Ефимов прошли в офис с пистолетом, а Ходасевич стоял на улице с автоматом. После того, как в офисе началась стрельба и на улицу выбежал Ефимов, Ходасевич выстрелил в него и убил, после чего сел в машину, за рулем которой находился четвертый соучастник, и уехал с места происшествия.

Вообще, конечно, это было беспрецедентное дело – с учетом того, что достаточно много народу дали показания, называя вещи своими именами. Как правило, по таким делам свидетельские показания ограничиваются сведениями о том, что неустановленные люди по непонятным причинам стреляют, кого-то убивают, а из-за чего – никому и в голову не может прийти, и главное – никто ни к кому претензий не имеет.

Надо было приниматься за работу. Поскольку Владик ссылался на то, что в роковую субботу он заезжал в магазин на Лесном проспекте за финским лаком для пола, я попросила Иманта съездить в оба магазина возле станции метро «Лесная» и выяснить, в каком режиме работали в тот день эти магазины и был ли в ассортименте финский лак для пола. На следующий день Имант привез мне справку из одного магазина о том, что 31 июля указанного лака ни в торговом зале, ни на складе не имелось, и справку из другого магазина – «Финнколор» – о том, что лак такой имелся, но 31 июля магазин не работал в связи с проводимой инвентаризацией. Я возликовала: алиби Владимирова рушилось на глазах, но, чтобы перестраховаться, я решила допросить директора магазина. Имант привез ко мне директора, и тот рассказал, что 31 июля он, его заместитель и бухгалтер проводили в магазине инвентаризацию, в связи с чем с утра не торговали. В два часа дня инвентаризацию закончили, бухгалтера отпустили домой, а они с заместителем решили открыть магазин и немножко поторговать. Открыли, постояли в торговом зале около часа-полутора, но поскольку покупателей было очень мало, решили закрыться до понедельника.

Ну что ж, все равно это подрываю алиби Владика. По грубым прикидкам, если в два часа он уехал со стадиона, то, дай Бог, лишь к четырем он мог быть в магазине, а к тому времени магазин уже был закрыт. Мы с Имантом подробно обсудили сложившуюся ситуацию, сошлись на том, что надо провести следственный эксперимент, в ходе которого Владимиров покажет, каким маршрутом и с какой скоростью он ехал, и представили его лицо, когда он узнает, что магазинчик-то, где он якобы покупал лак, именно в то время не работал.

При этом я убедительно попросила Иманта никому из остальных членов следственно-оперативной группы не говорить о том, что мы накопали в магазине. Черт его знает, если кто-то сливает информацию за линию фронта, оппоненты могут подготовиться, чего не хотелось бы. А так кроме нас с Имантом да еще директора магазина, которому тоже объявили о режиме секретности, ни одна живая душа ничего не знала.

На следующий день я с оперативником проехалась по предполагаемому маршруту Владимирова. У меня это заняло ровно два часа. Получалось, что он не успевал. Можно было переходить к решительным действиям, тем более что в запасе имелись еще данные о том, что общий друг Артамонова и Владимирова – Поросятина, имевший нездоровую любовь к серьезному оружию, – при посредстве Владимирова прикупил несколько автоматов, украденных из воинской части, а Владик, как опытный сотрудник спецслужбы, обеспечивал безопасность этой сделки: выбрал место для встречи продавцов и покупателя, следил за тем, чтобы не было «хвоста», деньги за автоматы передавались через него. Продавцы вломили Владимирова по самые уши.

Когда мы взяли Владимирова, я, с учетом скрупулезной подготовки и тщательного расчета, в хорошем темпе провела его опознание, оба свидетеля, за ручку приведенные Имантом в РУОП, уверенно ткнули в него пальцем, за этим последовал допрос и арест. Владик, конечно, не сломался, но в этом специфика работы с бывшими коллегами – если они поумнее, они не колются, прекрасно зная, что не они должны доказывать свою невиновность, а мы их вину.

Дальше было опознание Владимирова как человека Хаммера, привязка его к делам Хаммера и покушению на Валентина. Все происходило по классической схеме: «Нет, никакого Хаммера я не знаю». – «Вы предъявляетесь на опознание свидетелю, который утверждает, что видел Вас в офисе у Хаммера».– «Да, я припоминаю, что заходил к нему в офис, так как мне порекомендовали купить у него стройматериалы по дешевке», и так далее, до признания в том, что Владимиров вместе с половиной отделения милиции охранял склады с шоколадом «Черная смерть», который Хаммер украл у другой преступной группировки под прикрытием имени Валентина. Выяснилось, что были разбирательства по поводу шоколада между бывшими и настоящими владельцами, на которые приезжал Владимиров, вооруженный автоматом, выданным ему в отделении якобы для операции по захвату бандитов. Нет, такой начальник службы безопасности в организованной преступной группировке был просто на вес золота!

На следственном эксперименте Имант не присутствовал. Опера вообще не светились во время следственных действий, и во избежание лишних разговоров я даже не дала им допуск к Владимирову в изолятор. Когда видеокамера была включена, я еще раз разъяснила понятым суть эксперимента и попросила их обращать особое внимание на время, Владимиров был спокоен. Его адвокат безучастно смотрел в окно автобуса, на котором мы катались, и за время всего эксперимента не произнес ни слова. Мы проехали по маршруту, указанному Владиком, и наконец прибыли к магазину. Без пяти четыре. «Эксперимент закончен, – объявила я. – Есть дополнения?» – «Да, – лениво сказал Владимиров, – я забыл уточнить, что в тот день магазин работал до четырех».

«Ну как?! Как, черт побери, Холмс, это случилось?! – металась я по своей каморке в прокуратуре на следующий день. – Ведь кроме тебя и меня об этом никто не знал!» Имант мрачно молчал и, похоже, был расстроен не меньше меня.

Значительно позже я посмотрела один занимательный импортный детектив, в котором судебно-медицинский эксперт – он же близкий друг местного полицейского – убивал женщин, действуя в резиновых медицинских перчатках, а потом сам же их и вскрывал, одновременно уничтожая улики. Толковый полицейский раскопал научную статью о возможности идентификации следов рук, оставленных через резиновые перчатки, и показал ее другу-эксперту. Следующее убийство было совершено уже в хлопчатобумажных перчатках. Полицейский, обсуждая этот печальный факт с экспертом, спрашивал: «Почему он сменил перчатки? Ведь об этом знали только ты и я». Друг-эксперт спокойно отвечал: «Одно из двух – или это простое совпадение, или один из нас убийца».

Но тогда я этот фильм еще не смотрела. Я стала еще осторожнее, уже не доверяла добытую информацию вообще никому, кроме Иманта, даже своему начальнику. Информация все равно продолжала утекать, из чего я сделала вывод, любезно подсказанный мне Имантом, о том, что мой кабинет прослушивается.

Как раз в этот период ко мне зашла моя бывшая коллега по районной прокуратуре и, очень стесняясь, сказала, что ее попросили мне передать конкретные люди, – и она назвала этих конкретных людей, из нашей же системы, – что если с головы Владимирова упадет хоть один волос, то моей судьбе не позавидуешь, а пока чтобы я ходила по улицам и оглядывалась. Приятного в этом было мало, особенно мне хотелось оглядываться, когда, плотно поработав, я выходила из прокуратуры поздно ночью и отчетливо осознавала, что на этой пустынной улице можно просто, сидя на лавочке напротив прокуратуры, подождать, когда я выйду, расстрелять меня из автомата и спокойно уйти и никогда не быть найденным.

Тем более что я сама была абсолютно беззащитна и даже не знала, что делать с выданным мне оружием, по причине полного неумения его применять. При этом я страстно хотела научиться стрелять, в смысле – попадать в цель, а не просто нажимать спусковой крючок. Но результаты моих занятий стрельбой были настолько неутешительны, что инструктор стал оставлять меня одну в тире, чтобы никто не сбивал меня с толку пальбой над ухом, показывал, как держать спину, как дышать, я все делала по правилам, а он потом искал по тиру следы от моих пуль и приговаривал: «Нет, я понимаю, что можно в мишень не попасть, но в стене-то должна дырка остаться?!»

Кроме того, меня волновал вопрос, должным ли образом будет оформлен мой труп? Ничего смешного в этом нет: я столько раз видела трупы людей, застигнутых убийцами в самые неподходящие моменты, что весьма трепетно относилась к тому, как я буду смотреться в такой обстановке. Был в моей жизни случай, когда я очень поздно попала в парикмахерскую, мастер накрутила мои волосы на бигуди и ушла пить кофе, а в зале остались я и еще одна запоздалая клиентка. И вдруг в парикмахерскую вошли двое молодых людей весьма странного поведения: они стали зигзагами передвигаться по помещению и бормотать какие-то нелепости, и я поняла, что это наркоманы «под балдой». Мое воображение услужливо нарисовало картину похищения ими выручки и убийства двух беззащитных женщин, то есть нас – свидетелей ограбления, и я впала в транс при мысли, что вот приедет дежурная группа осматривать наши трупы, а мой труп – с папильотками на голове. Мое воображение как-то упускало процесс лишения меня жизни, а вот картину осмотра лишенного жизни тела рисовало во всех красках. К счастью, наркоманы, видимо, были недостаточно агрессивными и несолоно хлебавши покинули парикмахерскую, когда вернулись мастера.

Поэтому, когда мне передали угрозы, я спросила своего шефа, приедет ли он на место происшествия, если будет обнаружен мой труп? Он успокоил меня тем, что не только он непременно приедет, но и обязательно – заместитель прокурора города, а может, и сам прокурор, и вообще, сказал он, я могу не волноваться, – к моему трупу выстроится целая очередь руководителей ГУВД и прокуратуры. Обнадеженная, я позвонила в морг и спросила, кому заведующий поручит вскрывать мой труп. Заведующий, с которым мы вместе оформили немало криминальных смертей, заверил меня в том, что он никому такое важное мероприятие не перепоручит, лично меня вскроет и даже французским одеколоном мои останки побрызгает. Организовав таким образом надлежащее отношение к собственному убийству, я спокойно продолжила расследование дела Владимирова.

Потом, по зрелому размышлению, я поняла, что если бы меня действительно хотели ликвидировать, то предупреждать об этом не стали бы. А это было просто тявканье, давление на психику. Когда я все же решила поставить в известность начальство, мой непосредственный шеф, оценивая заявление о том, что мне что-то угрожает, если с головы Владимирова упадет хоть один волос, иронически спросил: «Лена, а ты что, его за волосы таскаешь?»

Вообще шеф был остроумен. В прокуратуре города я занимала кабинет площадью 2, 5 квадратных метра и сидела прямо под книжной полкой, на которой, кроме книг, стоял цветочный горшок с аспарагусом. Начальник все время говорил мне, что я зря сижу под этой полкой, она когда-нибудь упадет мне на голову. В один прекрасный день ветка аспарагуса зацепилась за мой погон, и, когда я повернулась, горшок с цветком опрокинулся на меня сверху. Горшок разбился, аспарагус с землей вывалился мне на голову, и я сидела ни жива ни мертва, пока на шум не прибежал шеф. Увидев меня в земле и в осколках горшка, с висящим на ушах аспарагусом, он спросил, что произошло. Я объяснила, что горшок с цветком упал мне на голову и разбился, а голова, кажется, цела. (Хочу отметить, что это было через неделю после защиты мной кандидатской диссертации.) Шеф, помолчав полминуты, веско сказал: «Да, Лена, твоя голова меня восхищает во всех отношениях».

Он мне явно льстил. Может быть, моя голова хорошо соображала в юридических тонкостях, но то, что в людях я абсолютно не разбиралась, это факт. Наши отношения с Имантом становились все теснее, мы уже настолько хорошо понимали друг друга, что Имант мог пожаловаться мне на проблемы с потенцией – из-за того, что спиртного он потреблял больше, чем нужно. Пил он действительно каждый день; по его собственному выражению, пока он не примет двести коньяку, у него «не включается зажигание». Это, конечно, был еще не алкоголизм, но уже бесспорно бытовое пьянство. Если не принюхиваться, то по его поведению было практически незаметно, что он нетрезв, и только спустя длительное время тесного общения с ним я заметила, что, выпив, он говорит значительно больше того, что следовало. Сколько леденящих душу историй, компрометирующих его товарищей и руководство, я выслушала, когда Имант не вполне владел собой, подогревшись коньячком! Если бы я записывала его речи на диктофон, я могла бы сказочно обогатиться...

Обыск в квартире Владимирова произвел впечатление не только на оперов, его проводивших, но и на понятых, которые все время тихо спрашивали, а кто такой хозяин квартиры? Один из оперов ответил: «Милиционер», а глуховатый понятой передал другому: «Видишь, я говорил – миллионер». Он был недалек от истины; во время обыска нашли красивый фирменный конверт, в который был вложен чистый бланк с реквизитами фирмы «Auto G&B», зарегистрированной в Австралии, в составе директоров которой значились Владимир Владимиров и Сергей Туков, а сверху на бланке был почерком Владимирова написан номер счета в банке Сиднея.

На просьбу рассказать о происхождении найденных документов Владимиров, розовея и стесняясь, поведал, что как-то в офисе у своего знакомого Сергея Гукова увидел красивый конверт с фирменным бланком, на котором значились имена директоров, одно из которых совпало с его собственным, и тихо спер этот конверт с тем, чтобы впоследствии хвастаться им перед друзьями. Вызванный на допрос Гуков горячо подтвердил, что Владик не является директором этой фирмы, но версию событий предложил другую: он ездил в Австралию регистрировать там фирму под названием «Auto G&B», но там потребовалось указать в документах не одного, а двух директоров, и он назвал первые пришедшие ему на ум данные Владимир Владимиров.

Так как эти сказки бабушки Арины никого убедить не могли, кроме разве что нашего суда – самого гуманного суда в мире, я на всякий случай запросила Интерпол о наличии в Австралии такой фирмочки. Мне пришел очень вежливый ответ, подписанный детективом Джоном Грегори. В нем содержались исчерпывающие данные о регистрации названной фирмы в городе Сиднее, с уставным капиталом в 1 миллион австралийских долларов, одним из директоров которой является некий Владимир Владимиров, а далее шли его исчерпывающие биографические данные, до мельчайших деталей совпадавшие с данными «Владика в кубе», вплоть до прописки в милицейском общежитии на Севастопольской улице. В письме из Интерпола имелась деликатная приписка о том, что счета с указанным номером у Владимирова в банке Сиднея нет, но конфиденциальным путем стало известно, что «г-н Владимиров имел счет в банке другого города в Австралии, указанный счет был закрыт некоторое время назад, и получить какую-либо дополнительную информацию не представляется возможным».

Ну а про обнаруженные в карманах Владимирова при задержании банковские бандероли от упаковок австралийских долларов я даже и не спрашивала – и так было ясно, что он, скорее всего, и их нашел в офисе у какого-нибудь знакомого и стащил, чтобы хвастаться ими перед друзьями. Правда, были еще сведения о телефонном разговоре Владика с одним криминальным авторитетом, процесс над которым много лет назад был самым шумным событием юридической жизни и широко освещался даже зарубежной прессой. Человек, который присутствовал при разговоре, рассказывал, что криминальный авторитет сильно гневался на Владика и орал в трубку так, что ему, находившемуся в кабинете Владика, были отчетливо слышны все претензии. А претензии сводились к тому, что Владик попользовался частью общака, но возвращать деньги не спешил, оправдываясь тем, что всю свою наличность вложил в одно дело, при себе у него не больше двух-трех тысяч долларов – только на жизнь, но вот-вот ему подгонят деньги из Австралии, человек должен приехать. «Ты что, сам хочешь казначеем быть – так и скажи!» – отчитывал Владика хозяин. Свет на коммерческие дела. Владика в некотором роде пролил Имант, под большим секретом рассказавший, что Владик закрыл свой счет в Австралии, занял из общака и все собранные деньги – ни много ни мало сто сорок тысяч баксов – отдал одному московскому авторитету для вложения в дело, а дело лопнуло. Наверное, и в «Черную смерть» (в шоколадный бизнес и в заказное убийство) он влез для поправки финансов.

Заканчивать дело мне пришлось в одиночку – Имант все-таки ушел в отпуск, в середине декабря. Последняя неделя следствия была самой плодотворной в расследовании. Тихо сидя в кабинете, я анализировала информацию, сама, ни с кем не советуясь, принимала решения, и все получалось удачно.

В обвинительном заключении я написала, что «в июле 1993 года Хаммер совершил мошенническое завладение крупной партией шоколада на суммуоколо миллиона долларов США, импортированной в Россию фирмой „Три звезды», получив документы на передачу шоколада фирме „ВВВ» с подписью от имени Филачева, осуществлявшего хранение товара, после чего Филачев пропал без вести».(И так и не был найден.) «Охрану шоколада с целью воспрепятствования возвращения ее представителям фирмы „Три звезды» по поручению Хам-мера осуществлял его знакомый – оперуполномоченный уголовного розыска Владимиров, который организовал дежурства работников милиции на складах, где хранился шоколад, и рассчитывал на получение части прибыли от продажи шоколада в качестве вознаграждения за выполнение охранных функций. Операцию по завладению и продаже шоколада Хаммер осуществлял под прикрытием имени Валентина, ссылаясь на него как на инициатора завладения шоколадом, о чем Валентин узнал после того, как представители фирмы „Три звезды» обратились в милицию для разрешения конфликта по поводу принадлежности шоколада. Опасаясь, чтовмешательство Валентина приведет к неблагоприятным для него, Хаммера, последствиям, и к невозможности получения им и лицами, осуществлявшими охрану и продажу шоколада, прибыли, Хаммер принял решение о физическом устранении Валентина и подстрекал Владимирова к совершению умышленного убийства Валентина. Уголовное дело в отношении Хаммера прекращено в связи со смертью».

Свидетели по делу рассказали, что Валентин не имел отношения к операции с шоколадом, но Хаммер представил дело так, что тот якобы принимал участие в операции, и как бы за участие Валентина Хаммер получил долю денег. Когда это стало известно, Хаммеру ничего не оставалось, как организовать покушение на Валентина и убить его, чтобы прикарманить деньги.

Вообще Хаммера характеризовали как бизнесмена, подающего большие надежды: знакомым он говорил, что в Питере все занимаются не тем, считают копейки, в то время как настоящее дело – это наркобизнес, и в операцию с шоколадом «Черная смерть» он ввязался потому, что ему срочно нужны были миллионы долларов. Он хотел на эти деньги привезти из стран ближнего зарубежья, оттуда, где воюют, «армию», как он выражался, – человек двести, купить им квартиры, вооружить, и с их помощью осуществлять контроль за торговлей наркотиками. Еще он высказывал мудрые мысли о том, как важно иметь своих людей в милиции, в них нужно вкладывать деньги, продвигать их; и у него была прикормлена команда людей в погонах, у которых он покупал оружие (болтая приятелям, что менты оружие изымают, но не регистрируют, а потом продают; сам он так прикупил пулемет). Эту команду называли «милицейской группировкой», а во главе ее стоял некий сотрудник некоего отделения милиции, которого называли «Владик в кубе».

В общем, Хаммер должен был умереть, и я как жительница Петербурга не могла не порадоваться исчезновению человека, который собирался наводнить Питер головорезами и переплюнуть в наших краях колумбийскую наркомафию; хотя как следователь по особо важным делам прокуратуры города должна была искать его убийц. О близости Владимирова к Хаммеру свидетельствовал и тот факт, что в машине последнего, застреленного неустановленными автоматчиками, нашли документы некоего Аполлона Березкина, которые были у него отобраны гаишниками за месяц до того. Их нахождение в машине убитого объяснялось тем, что Березкин, утратив документы, обратился к своему знакомому работнику милиции – «Владику в кубе» – с просьбой помочь получить документы. Владик нашел милиционеров, их отобравших, и в день убийства Хаммера милиционер, которого Владик подрядил охранять Хаммера, взял их у гаишников и должен был передать Владику, но не успел, был сражен пулей киллера.

Я допросила и Березкина; в его биографии был такой нюанс – он являлся владельцем темного «BMW». Он клялся, что в момент покушения на Валентина он отсутствовал в городе, и в подтверждение своего алиби называл не меньше дюжины человек, готовых засвидетельствовать его лояльность. (От него я, кстати, узнала, что пару лет назад, как раз в то время, когда Владик Владимиров должен был лететь в Азербайджан за документами убийцы, он на самом деле летал в Волгоград за своей машиной, которую у него угнали в Питере, а позже нашли в Волгограде.) Дальнейшая судьба Аполлона была незавидна – через год его застрелили в собственной квартире.

Наконец дело попало в суд. И тут же вернулось обратно – я квалифицировала действия Владика как организацию убийства, а суд повелел в соответствии с модой вменить ему в вину бандитизм.

К тому моменту, когда дело попало в суд во второй раз, с обвинительным заключением, подписанным уже не мной, основные свидетели обвинения, опознавшие Владика как водителя темного «BMW», сидели за вымогательство в том же изоляторе, что и Владик. Я ужаснулась, когда узнала об этом, поскольку влиять на человека, находящегося в тюрьме, проще некуда. Тем более Владику, который, по оперативным данным, уже успел обзвонить из тюрьмы всех свидетелей, находящихся на свободе, и высказать им претензии – зачем они дают на него показания.

(В том, что следственно-арестованный звонит из тюрьмы, в наше время ничего удивительного нет. Я слышала рассказы о том, как привилегированным заключенным на тарелочке приносят радиотелефоны, те звонят, и телефоны уносят обратно, чтобы их не обнаружили при досмотре камер. В общем, реклама сотовых телефонов: «Связь, дающая свободу» вполне может украшать следственный изолятор. А некоторым не требуется даже мобильного телефона, достаточно стационарного. Один мой подследственный, весьма известный и богатый человек, все время, проведенное в следственном изоляторе, беспрепятственно пользовался стационарным телефоном, установленным в кабинете оперативника, причем хозяин кабинета не гнушался сбегать в камеру за следственно-арестованным и пригласить его к телефончику, если тому звонили. Клиент следственного изолятора так и говорил по телефону собеседникам: «Ты мой домашний телефон знаешь? Нет? Ну, запиши», и диктовал номер телефона оперативника. «В общем, теперь знаешь, как меня найти в любое время. А что я сейчас делаю? Провожу оперативное совещание, передаю трубку моему заместителю», и с друзьями подследственного начинал разговаривать «заместитель по оперработе», он же оперуполномоченный следственного изолятора. Впрочем, когда эти материалы мы положили на стол заместителя прокурора города, тот вынес вердикт: «Не виновен». «Нет состава преступления, – сказал он, – есть небольшой служебный проступок, но под вопросом, а может быть, и проступка нет».)

Имант меня успокоил – он все уладит. Он уладил, правда, весьма своеобразно.

Дело попало к судье, которого я знала как честного и порядочного человека. Но Имант, державший руку на пульсе, разбавил бочку меда ложкой дегтя. «Троюродная сестра судьи, – сказал он, – работает в конторе у брата адвоката, который защищает Владимирова, поэтому вопрос о его оправдании уже, наверное, решен по-семейному». Региональное управление вышло на руководство суда и добилось передачи дела другому судье – Клешнину.

К тому моменту я все еще продолжала принимать за чистую монету концепцию нашей с Имантом совместной деятельности: установление истины по делу и достижение справедливости. Его сентенции о том, что нельзя осуждать работников милиции, работающих на мафию, поскольку и у нас, и у них есть разведка и контрразведка, стали настораживать меня значительно позднее. А на мои возражения о том, что нужно все-таки исходить из того, что морально, а что нет (и если считать, что преступность аморальна, а борьба с нею нравственна, то нельзя осуждать агентов милиции, но ментов, стучащих мафии, надо стрелять), человек просто обижался.

В суде вроде бы все шло гладко, до тех пор, пока не вызвали в качестве свидетелей несчастных узников, и они в один голос заявили, что умышленно оговорили Владимирова, поскольку их заставили сделать это работники РУОПа, узнать которых они, естественно, не могут, но к следователю претензий не имеют (спасибо и на этом).

А продавцы оружия пришли в суд и заявили, что из личных неприязненных отношений они умышленно оговорили Владимирова, но сейчас приносят свои извинения и берут свои слова назад. (Что интересно, суд вполне удовлетворился извинениями, как будто речь шла об отдавленной в транспорте ноге, и даже не подумал привлечь к ответственности ни одного из этих «добросовестных» свидетелей, хотя соответствующая статья в кодексе имелась. Позднее, когда в прокуратуре города имел место «разбор полетов» по этому делу, я спросила, почему не привлечены к ответственности лжесвидетели; представители уголовно-судебного надзора сначала пожали плечами, а потом, нашедшись, ответили, что ставить вопрос о возбуждении дела в отношении лжесвидетелей – это не обязанность прокурора, а право суда. Лукавили они: в законе написано: «Если при судебном разбирательстве будут установлены обстоятельства, указывающие на совершение преступления лицом, не привлеченным к уголовной ответственности, суд возбуждает в отношении этого лица дело». Обязательно возбуждает, а не имеет право возбудить. Почувствуйте разницу.)

Как раз в это время Имант устроил со мной демонстративную ссору и отказался общаться со мной, не объяснив причин. Совершенно естественно, что он устранился и от какого-либо оперативного сопровождения дела.

И надо же было случиться такому совпадению: именно в дни суда над Владимировым и Артамоновым в тюрьме была задержана адвокат Клешнина, приходящаяся судье Клешнину не однофамилицей, а родной женой. Она поставила на поток организацию незаконных свиданий в следственных кабинетах тюрьмы между ее подзащитными бандитами и их подельниками, находящимися на свободе. Найдя двух иуд в следствии, она платила им по сходной цене за то, что они щедро выписывали требования пропустить в изолятор таких-то и таких-то господ, якобы проходящих свидетелями по их уголовным делам, а сама в изоляторе вызывала в тот же кабинет своих клиентов и, пока те проводили сходняк прямо в стенах следственного изолятора, стояла на стреме у дверей кабинета, чтобы никто не помешал. Иуд привлекли к уголовной ответственности и выгнали из милиции, но те быстро утешились, будучи молниеносно, еще до окончания следствия принятыми в коллегию адвокатов, благо опыт уже имелся.

Дело расследовали в нашей следственной части. Клешнину вызывали на допросы, она билась в истериках, приезжал ее супруг с требованиями оставить жену в покое. Ее в покое не оставили. Супруг намекнул, что рычаги воздействия на прокуратуру у него имеются, и быстренько оправдал Владимирова.

Прокуратура написала протест. Мой начальник по техническим причинам не успевал довезти протест до суда в срок, созвонился с Клешниным и спросил, можно ли привезти протест на следующий день. Клешнин любезно ответил – нет проблем, жду вас завтра. На следующий день шеф приехал к Клешнину и положил на стол протест. Клешнин взялся за уголок протеста и задумчиво сказал: «А вы знаете, что у вас пропущен срок опротестования?» Шеф заблеял – как же, вы же сами, мы же с вами... Клешнин, не выпуская уголок бумаги, продолжал: «Впрочем, я могу взять протест и сегодня... Если вы пообещаете оставить мою жену в покое и никогда больше ее не трогать». Справившись с удивлением, шеф ответствовал, что он, к сожалению, без согласования с руководством прокуратуры не может давать таких обещаний. «А, ну как хотите, – сказал Клешнин и подтолкнул протест, он поехал по полированному столу обратно. – До свидания».

Обалдев от такого темпа решения вопросов, я с кровью отодрала от себя розовые очки и другими глазами посмотрела на всю эту ситуацию.

Конечно, может быть, на сей раз глаза мне вместо розовых очков застилала обида, и все казалось чернее, чем было на самом деле, но в голову лезли мысли о том, почему так бездарно взяли Владимирова, когда он хотел рассказать про взятку в чемодане? Может быть, не так уж бездарно это было – потому и налетели раньше времени, пока ничего не успел сказать, и в зубы дали, чтобы надолго отбить охоту говорить о чемодане денег. И результат налицо.

Дальше – больше. Я вспомнила, как мой коллега жаловался. Он работал по делу вместе с Управлением уголовного розыска, лез вон из кожи, чтобы арестовать подозреваемого, полгода колупался, собирая по крупицам доказательства, но ничего так и не вышло, человека пришлось выпустить, а дело приостановить. А через некоторое время он отмечал вместе с операми, с которыми работал по делу, какой-то праздник и, уже хорошо выпив, посетовал, что так они ничего и не добились. На что один из оперов, тоже хорошо выпивший, возразил: «Как это – ничего не добились?! Передо мной стояла задача – чтобы человек посидел, и я ее выполнил». Где гарантия, что вся эта грандиозная разработка под флагом очистки милицейских рядов от коррумпированного опера Владимирова не имела своей целью наказать Владимирова за невозвращение долгов? А когда он, посидев в тюрьме и крепко подумав над своим поведением, сделал выводы и либо пообещал расплатиться с долгами, либо согласился продаться в рабство и отработать долг, делу был дан обратный ход. Свидетели отказались от обличении Владика, и им ничего не угрожало – напомню, что суд и пальцем не пошевелил, чтобы привлечь их к ответственности за дачу ложных показаний; они хозяева своему слову, хотят – дают слово, хотят – берут обратно.

Естественно, если Имант все это организовал и успешно использовал меня как пешку в чужой игре, ему на решающем этапе операции стало просто стыдно смотреть мне в глаза, и он устроил ссору. Если так и было, я мысленно сняла шляпу перед незаурядными оперативными талантами Иманта и отдала должное тому, с каким блеском им была разыграна комбинация. Только вот если бы он при этом не получал зарплату в РУОПе! Нет уж, лучше, наверное, иметь дело с мафией – они по крайней мере святыми не прикидываются и в то же время приличия соблюдают.

От всего этого мне стало так тошно, что свои уголовные дела я не могла брать в руки без отвращения. Нужно было либо уходить вообще, либо кардинально сменить обстановку. Я про себя решила, что больше не желаю расследовать дел про мафию и что на свете есть только одна должность, которую я действительно хочу занять, – это место заместителя прокурора по надзору за следствием самого крупного – Архитектурного – района. Но по слухам это место уже было обещано весьма уважаемому прокурору со стажем, с которым я не собиралась конкурировать. И тут, как в сказке, у меня в кабинете раздался телефонный звонок моего давнего начальника, назначенного прокурором Архитектурного района; он спрашивал, не надоело ли мне в следственной части. «Да, надоело, – закричала я в трубку, – а что?!» – «Хочу предложить тебе место». – «Следователя?» – глупо спросила я. «Зама по следствию».

В декабре меня аттестовали на новую должность, и с января я приступила к своим обязанностям.

27 января, в субботу, у меня был день рождения, и накануне меня целый день поздравляли друзья, коллеги, потерпевшие, бывшие обвиняемые, просто знакомые. Уже к вечеру приехали с поздравлениями эксперты из окружной лаборатории, и оказалось, что один из них, который мне по жизни был ужасно симпатичен, в стельку пьян. Другие эксперты, приехавшие с ним, объяснили, что на следующий день он уезжает в Чечню, на театр военных действий. Когда его поведение стало выходить за рамки приличий, его тихо вывели в коридор. Через пять минут, выйдя из кабинета, я обнаружила, что весь коридор прокуратуры залит кровью, а в углу стоит один из экспертов в разорванном плаще: так закончилась попытка отправить домой Анатолия Игоревича.

Дальнейшее празднование моего дня рождения свелось к вызволению Анатолия Игоревича из разнообразных неприятностей: уходя, он чуть не подрался с постовым милиционером; выйдя на улицу, обхамил патруль, был задержан ими, досмотрен и уличен в том, что имел при себе вещмешок, битком набитый автоматными патронами (как позднее выяснилось, полученными совершенно легально как боеприпасы перед отправкой к месту сражений). Мы дружно отмазали его, он пообещал, что уйдет домой, если ему вернут потерянные в моем кабинете очки. Мы перевернули вверх дном весь кабинет, и на втором часу поисков очки нашлись в кармане его собственного пиджака. И после всего этого, когда я повела Анатолия Игоревича к выходу, дабы лично проследить за тем, чтобы он ушел, он мне горько сказал, что так, как в этот день, его еще никто не унижал! Я просто потеряла дар речи. А Анатолий Игоревич ушел и по дороге домой столкнулся с троллейбусом.

29 января, в понедельник, когда я приходила в себя после бурного празднования дня рождения, мне позвонил сотрудник отдела по раскрытию умышленных убийств Управления уголовного розыска Чумарин по прозвищу Чума. Он стал взахлеб рассказывать мне, что в субботу у нас в Архитектурном районе убили его знакомого Игоря Тараканова, и что он куда-то приезжал ночью, и какие-то девицы стояли за дверью с вещами, приготовленными к выносу. Я ничего не поняла. Только фамилия показалась мне знакомой, и я спросила, не работал ли Тараканов в милиции? «Нет, что вы, – искренне ответил Чума, – он был порядочным человеком, коммерсантом».

Про Чуму я к тому времени много слышала, но лично знакома не была. Один из следователей следственной части охарактеризовал его кратко, но емко: «Ну, Чума есть Чума, больше про него не скажешь». Когда я еще расследовала дело Владимирова, прошел слух, что Чума за раскрытие какого-то убийства получил орден, на что оперативник из РУОПа, работавший со мной делу, отреагировал так: «Чуме – орден?! Да по нему же тюрьма плачет!» Под самый Новый год в Архитектурном районе случилось убийство коммерсанта, которое раскрыли оперативники района, а Чума съездил на задержание, и ходили слухи, что от друзей покойного он получил за раскрытие пять тысяч баксов.

Через час после телефонного разговора с Чумариным мне положили на стол уголовное дело по факту обнаружения трупа Тараканова. Дело возбудил дежурный следователь, который осмотрел труп с колото-резаными ранениями груди и тупой травмой головы, лежавший на диване в квартире на первом этаже старого питерского дома в длинном проходном дворе между Невским проспектом и улицей Восстания. В квартире стоял сейф, который при осмотре открыть не удалось. Покойный на паях владел магазинчиком, незадолго до смерти говорил компаньонше, что скоро у них будет много денег, они поправят дела.

Потом ко мне пришли оперативники и приглушенными голосами рассказали, с чего начался осмотр места происшествия: вечером в субботу в отделение милиции вошли двое – опер из главка Чумарин, а с ним, видимо, его знакомый, здоровый парень, с лицом, как говорится, «77 на 148» (ст. 77 УК РСФСР 1960 г. – бандитизм, ст. 148 того же кодекса – вымогательство). Они спросили у дежурного, кто из участковых обслуживает такой-то дом по Невскому проспекту, и, отведя его в сторону, стали тихо о чем-то с ним договариваться. Однако участковый счел нужным сообщить руководству, что эти двое предлагают ему, не поднимая шума, вскрыть квартиру на его территории, объясняя это тем, что не вышел на работу их знакомый и его сестра безумно беспокоится.

Когда в присутствии участкового открыли квартиру, и участковый зашел туда, он обнаружил в квартире следы борьбы, а на диване – окровавленный труп, накрытый одеялом. Лица трупа не было видно, тем не менее Чумарин горько сказал: «Игоря убили!», сел в машину, на которой они приехали, и приложился к бутылочке.

Дальше – больше, когда приехала дежурная группа, и к квартире подошел дежурный следователь, которого Чумарин хорошо знал, Чумарин вылез из машины и, покачиваясь и дыша спиртным духом, сказал ему: «Ну вот, сейчас ты меня арестуешь!»

Ошарашенный следователь даже не спросил, почему он должен арестовать Чуму, вошел в квартиру и начал осмотр, а Леха Чумарин стал принимать в осмотре деятельное участие, расхаживая по квартире, заглядывая во все укромные места и приговаривая, что в квартире должно быть оружие. Один из местных оперов рассказал, что когда отодвинули диван, на котором лежал труп, эксперт-медик извлек из-под дивана пистолетный магазин с полной обоймой. Участники осмотра довольно спокойно отнеслись к этой находке, поскольку пистолеты, их детали и боеприпасы на месте происшествия уже давно не воспринимаются как экзотика, И вдруг все услышали голос Чумарина: «А что вы так на меня смотрите?!»

Все удивились, поскольку до этого на него никто и не смотрел. А Леша вперился взглядом в магазин и стал лепетать что-то вроде того, что магазин может быть «от нашего пистолета, ребята могут пострадать...».

Никто к его лепетанию всерьез не отнесся. Леша еще походил хвостом за следователем и смылся. А через некоторое время после Лешиного отъезда один из местных уголовно-розыскных начальников обнаружил на полу работающий радиомикрофон. Мне он сказал: «Вы можете меня осуждать, но я сразу раздавил его ногой, поскольку дураком выглядеть не хотелось; только я при официальном разговоре никогда этого не подтвержу».

Ну что ж, спасибо и на том, что местные сотрудники милиции откровенно рассказали мне о дурно пахнущих подробностях осмотра. Да и то, человеком в районе я была новым, могли бы и этого мне не говорить, но мой кабинет в первые дни работы по убийству Тараканова напоминал подпольный обком – то и дело с таинственным видом заходили оперативники и сообщали все новую и новую информацию, и сводилась она к одному – это Чума. Пришли уже и сослуживцы Чумы по отделу и сказали – слушайте, ну хоть вы посадите Чуму, это он грохнул Тараканова.

Не хотелось верить в то, что убийство на нашей территории совершено сотрудником главка, да еще и отдела, который занимается как раз раскрытием умышленных убийств. Прежде всего мне не верилось, что опер, всю жизнь раскрывавший убийства, будет так глупо подставляться; а иначе его поведение на осмотре и назвать нельзя. Но с какой стороны я не рассматривала ситуацию, мне все время вспоминались слова опытной сотрудницы Генеральной прокуратуры, которая учила молодых следователей выдвигать версии по делам об убийствах и говорила: «Конечно, можно предподожить, что прилетели марсиане и убили потерпевшего; но прежде чем объявлять розыск марсиан, вы все-таки посмотрите, нет ли кого поблизости».

Вот и тут совпадение на одном и том же месте происшествия, во времени и пространстве, магазина от пистолета Макарова и работника милиции, у которого аналогичный пистолет имелся, да еще и знакомого с потерпевшим, наводило на мысль поискать поблизости.

Слова о марсианах я повторила и следователю, у которого в производстве находилось дело об убийстве Тараканова, когда он показал мне заключение экспертизы трупа. В нем утверждалось, что Тараканову было нанесено не менее пятнадцати ударов колюще-режущим предметом в грудь и живот, да еще не менее двух ударов по голове неустановленным тяжелым предметом, имеющим ребро, которое образовано сходящимися гранями длиной около 1 и 3 сантиметров; на коже головы трупа в местах соударения с указанным предметом имелись микроследы железа.

Ну с колюще-режущим предметом все было ясно: на стене в квартире Тараканова была развешана коллекция холодного оружия, в которую входили шашка, сабля, арбалет и кортик в ножнах; к моменту осмотра места происшествия ножны были пусты и кортик отсутствовал. А вот что за тяжелый предмет причинил Тараканову тупую закрытую травму головы, относящуюся к тяжким телесным повреждениям? Я предложила следователю с трех раз угадать, какой предмет ему следует представить экспертам для решения вопроса, не им ли были причинены повреждения, учитывая сведения о наличии у этого предмета ребра, образованного сходящимися гранями, о наличии в ране микроследов железа, и сопоставив эти сведения с валявшимся под диваном магазином от «пээма»? Пистолет Макарова – с первого раза ответил догадливый следователь.

Медико-криминалисты подтвердили, что рукоятка пистолета Макарова очень хорошо вписывается в. рану на голове трупа Тараканова, а в состав материала, из которого изготавливаются пистолеты, входит железо. Во время разговора с экспертами у меня перед глазами настойчиво вставала картина замешательства Чумарина при обнаружении магазина от пистолета. Дежурный следователь Пожарский, который проводил осмотр места происшествия, рассказал еще и такие подробности. Справившись с замешательством, Чумарин подошел к нему и тихо попросил отдать ему магазин. Пожарский поинтересовался, как у Чумарина с головой – все ли хорошо. «Ты что, с ума сошел? Как я тебе могу отдать вещественное доказательство?!» – «Ну ладно, не отдавай», – согласился пьяненький Леха и попросил хотя бы не вписывать эту находку в протокол. «Понимаешь, – лепетал он, – ребята могут пострадать...» Поскольку больше никто из присутствовавших при осмотре работников милиции не впал в транс от находки, Саша Пожарский наплевал на интересы мифических ребят, которые якобы могут пострадать от надлежащего оформления протокола осмотра, и, как он сказал, давая мне показания, находку он положил к себе в карман, опасаясь, что Чумарин может просто выкрасть ее, и держал в кармане до тех пор, пока Леша не смылся с места происшествия.

А смылся он рано. Задержавшись еще ненадолго, он бы стал свидетелем того, как труп перевернули и обнаружили под ним зеленую суконную кепку со следами крови. Вызванная следователем бывшая жена Тараканова категорически заявила, что эта кепка мужу не принадлежит. И правда, собственная таракановская кепка спокойно висела на вешалке в квартире. Бывшая жена привела еще такой убедительный довод в пользу того, что кепка чужая, – от нее явственно пахло чужим парфюмом, которым Игорь никогда не пользовался.

Как прокомментировали бы любители детективов факт обнаружения окровавленной кепки под трупом? Да-да, и мы не стали оригинальничать, придя к выводу, что местоположение обнаруженной в ходе осмотра кепки, не принадлежащей потерпевшему, под трупом, лежащим на кровати, накрытым покрывалом с головой, и наличие на ней следов крови свидетельствует о том, что она могла оказаться там лишь во время борьбы Тараканова с нападавшим. И тут все дружно вспомнили, что Леха Чумарин все время ходил в кепочке, и вроде бы даже зеленого цвета, а на осмотре места происшествия он был без головного убора, и после обнаружения трупа Тараканова его в кепочке уже никто не видел.

Ну а что же рассказал сам Леша? Я жадно зарылась в его показания, интересуясь, может быть, он складно объяснил, чья это могла быть кепочка?

Леша написал протокол своего допроса собственноручно. И начинался его рассказ с другого убийства, вернее, покушения. Вот как выглядели события в его изложении.

Двадцатого января ему сообщили о том, что на Васильевском острове неизвестные стреляли в его хорошего знакомого – Абрамсона, ранили его и скрылись. Он, как сотрудник отдела по раскрытию умышленных убийств, немедленно выехал на место происшествия и стал работать по установлению виновных лиц. Абрамсона отправили в больницу, и Чумарин организовал там круглосуточное дежурство сотрудников своего двадцать второго отдела, опасаясь, что убийцы могут прийти туда и довести до конца свой преступный умысел. (Хорошо все-таки устраиваются отдельные бизнесмены, которые дружат с сотрудниками милиции. Я тут же вспомнила Владика Владимирова с его организацией охраны «Черной смерти», с привлечением личного состава отделения, вооруженного табельными пистолетами.)

Всю неделю Чумарин, не покладая рук, работал по раскрытию покушения на Абрамсона. (Когда я спросила, кто поручил ему работать именно по этому убийству, поскольку Васильевский остров – это не его район, не он его курировал как сотрудник главка? Леша ответил, что поручило руководство. Руководство ответило более обтекаемо – в том смысле, что Леша попросился поработать по этому делу, а противопоказаний не усматривалось, почему бы и не разрешить.)

Я просто поразилась служебному рвению сотрудника главка. Ни для кого не секрет, что, задыхаясь от вала убийств, опера стремятся использовать любую возможность, чтобы скинуть со своих плеч очередной «глухарь».

Доходило до смешного. Как-то в районе меня вызвали на труп женщины в подвале. Спустившись в подвал, я увидела труп обнаженной женщины, засунутый под лесенку, неподалеку валялись ее одежда и пустая бутылка из-под водки – Уголовно-розыскные начальники уже приготовили к моему приезду объяснение: мол, все как на ладони, – она пришла в подвал выпить, выпила, ей стало жарко, и она разделась; потом ей стало холодно, и она заползла под лестницу, чтобы согреться, а там и умерла от алкогольной интоксикации. Один старый патологоанатом ворчал: чем отличаются старые опера от нового поколения? Раньше, лет двадцать назад, когда он вскрывал труп, опер стоял рядом и говорил: «Посмотрите хорошенько, товарищ эксперт, не убили ли покойного?» Он отвечал: «Да нет, он сам упал». – «Ну ладно, – говорил опер, – вы тут вскрывайте, а я пойду пока поработаю на предмет того, не ударили ли его». – «А сейчас я, – говорит, – доказываю оперу, что потерпевшего ударили, а опер мне отвечает – да нет, товарищ эксперт, вы плохо смотрели, он, наверное, сам упал».

И если есть хоть малейшая зацепка для того, чтобы возбудить дело по признакам не убийства, а любого другого преступления и не портить статистику – неужели ею не воспользуются?

А в случае со стрельбой в Абрамсона, того легко ранило, чуть повредило мягкие ткани, и дежурный следователь возбудил дело по признакам хулиганства. Так Леша, примчавшись в отдел, добился переквалификации на покушение на убийство. Зачем? Да только для того, чтобы иметь возможность открыто заниматься работой по этому делу. Тогда еще я только не знала, почему для него это так принципиально?

После покушения на Абрамсона, по словам Чумарина, еще один их общий друг, которого Леша называл братом, – Петя Бляхин стал опасаться, что могут охотиться и на него, поэтому решил жить не дома, а у своего знакомого – Игоря Тараканова. Сам же Леша Тараканова видел всего дважды, в прошлом году, а дома был у него только один раз, зайдя за Бляхиным и не переступая порога. Кепки Леша, по его утверждению, никогда не имел.

Поздно вечером 26 января (как раз когда веселый народ расходился с празднования моего дня рождения) Бляхин вызвал Лешу с работы и преддожил немного отдохнуть – взять девочек и поехать к Тараканову. Леша горячо согласился. Они заехали за девочкой Аллой, в час тридцать ночи позвонили Тараканову. Бляхин сказал: «Мы едем, ставь чайник», а когда они подъехали к дому Тараканова и позвонили в дверь, им никто не открыл. Они долго звонили, стучали, кричали – в квартире была тишина, но в щелку двери видно было, что внутри горит свет. Бляхин позвонил по радиотелефону некоему Коле Мурину, и тот сообщил, что у Игоря была в гостях девушка, которая уходила за сигаретами, об этом он знает из телефонного звонка Игоря, который с ним разговаривал как раз после ухода девушки. Леша Чумарин горячо доказывал, что с убийством Тараканова все ясно, к нему пришли проститутки, которые опоили Игоря клофелином, убили его и уже собирались выносить вещи (в коридоре действительно стояла сумка, в которую был затолкан поношенный пуховик), но он, Бляхин и Алла спугнули их своим приездом, громкими звонками и стуком. А после их ухода убийцы тихо покинули место происшествия (правда, непонятно, почему они тогда не прихватили все приготовленные вещички, раз уж могли беспрепятственно уйти?). Чума же вместе с Бляхиным и Аллой поехал к себе на квартиру, где они пили и развлекались до утра.

Ну что ж, надо было работать. Это только в кино эксперт прямо на месте происшествия сообщает следователю, что отпечатки пальцев, обнаруженные на шее Трупа, принадлежат женщине средних лет с крашеными волосами. В жизни, как правило, отпечатки пальцев преступника находят очень редко (а на шее трупа не находят никогда), а заключения об их принадлежности мы ждем месяцами, и то если представим для сравнения дактилокарту подозреваемого с отпечатками десяти пальцев и ладони. У меня, кстати, в практике был такой прискорбный случай, когда с места убийства, связанного с ограблением, было изъято огромное количество отпечатков пальцев и один отпечаток ладони. Вскоре по приметам задержали человека, и доблестный двадцать второй отдел ГУВД, специализирующийся на раскрытии умышленных убийств, двое, суток держал человека и пытался установить его причастность к убийству. Получив справку эксперта о том, что его пальцев на месте происшествия нет, опера отпустили задержанного, естественно, ни словом не обмолвившись следователю, то есть мне. И задержанный тут же покинул пределы России. Его отловили спустя полгода в Армении, я ездила туда за ним, и командировка была не самой приятной в моей жизни, поскольку мы попали туда во время энергетической блокады Армении. В гостинице, где мы жили, температура была +3 градуса по Цельсию, а мой шикарный одноместный номер сообщался с коридором незапланированной архитектором дырой в стене (а предоставление мне одноместного номера администратор, вздыхая, мотивировал так: «Женщина – сотрудник прокуратуры? Как же я могу ее к армянским женщинам поселить? Они же ей темную сделают; придется поселить отдельно!..»). Электричество давали ровно на час в сутки, причем когда этот час будет иметь место, никто никогда не знал – то ли в три, то ли в пять, то ли в десять? Да и вообще, когда мы с превеликим трудом добрались до Еревана на перекладных, питаясь в дороге холодной картошкой, сваренной еще дома, и вышли с вокзала в город, меня поразили темнота ереванских улиц, прорезаемая только желтыми лучами автомобильных фар, и гулкая тишина, несвойственная большому городу. Позже меня поразили метро, освещенное парафиновыми свечками, и абсолютно пустые магазины. По вечерам, голодная и холодная, я приходила в свой номер, надевала пальто и сапоги и ложилась спать. Утром я пыталась умыться ледяной водой, и, заглушая анекдотами урчание в желудке, мы шли работать.

А из-за чего я претерпела все эти лишения? Конечно, разбойник был тем самым. Но по иронии судьбы у него когда-то было перерезано сухожилие на ладони, поэтому кисть не разгибалась до конца. Когда опера взяли его еще в Питере, они честь по чести пытались получить у него отпечатки рук. Пальцы вышли сразу, а ладонь не распрямлялась настолько, чтобы ее можно было приложить к бумаге, ну и схалтурили – не стали возиться и ее отпечаток эксперту не представили. Эксперт честно ответил, что отпечатков пальцев данного лица с места убийства не изъято, а про ладонь он ничего не говорил. Отпечаток ладони надо было брать на цилиндрическую поверхность, собственно, единственный отпечаток его руки, позволивший его изобличить, и был оставлен на винной бутылке.

Если бы меня удосужились поставить в известность, я бы назначила дактилоскопическую экспертизу по всем правилам, и не пришлось бы мыкаться в голодной и холодной Армении, а главковцы, как всегда, считали себя умнее всех и сами решили этот вопрос. Вот тогда возник мой первый конфликт с операми двадцать второго отдела. Мне было трудно смириться с тем, что опера из главка пьют уже с раннего утра. Районные оперативники хотя бы меру знали и работали как лошади. А двадцать второй отдел главка постепенно из элитного подразделения превратился в группу дегустаторов, которые с утра разъезжались по районам и посылали местных оперов в магазин – начальство все-таки...

Из уст в уста передавались легенды об отнюдь не профессиональной деятельности сотрудников двадцать второго отдела. Самая безобразная из них – о том, как два руководителя элитного подразделения приехали в отделение, на территории которого произошло убийство, организовывать работу по горячим следам. Без горячительных напитков работа по горячим следам не клеилась, а когда напитки всосались в кровь, вот тут-то и пошла настоящая работа: между руководителями разгорелся жестокий спор о том, кто из них может дольше не дышать под водой. У настоящих мужчин слово не расходится с делом, и местный участковый, обеспечивавший условия работы руководства, был послан за тазом с водой. Первый доброволец сунул голову в таз и замер. Остальные, затаив дыхание, смотрели на секундомер. Когда время нахождения под водой уже можно было заносить в книгу рекордов Гиннесса, наблюдатели забеспокоились, потрепали экспериментатора по плечу – мол, вылезай, но реакции не было. Тогда вытащили голову отчаянного сыщика из воды и ахнули – он сладко спал...

Но это еще цветочки, невинные мужские забавы. А вот когда мне говорят, что один из начальников двадцать второго отдела держит ларьки в нашем районе, второй получает дань с кладбищенских работников, – я вообще перестаю понимать, где белые, а где красные.

Опер из двадцать второго отдела, так бесславно работавший со мной по армянскому делу, – двухметровый чемпион России по вольной борьбе Гриша Борисов, приходил ко мне в десять утра уже совершенно невменяемый. Я искренне забавлялась, наблюдая процесс его попадания ко мне в кабинет: сначала он распахивал дверь и долго раскачивался, приноравливаясь, как бы вписаться в дверной проем, потом на качке впадал в дверь. Как-то вечером в пятницу, когда почти все уже ушли из прокуратуры, я пыталась всунуть этому главковцу поручение о проведении оперативно-розыскных мероприятий, а он, еле ворочая языком, но с большим апломбом, отвечал мне буквально следующее: «Ты мне эти бумажки не суй! Я – оперативник! Я – задержу преступника! А ты – приедешь на готовенькое и его допросишь, пенки снимешь...»

Измученная бесплодными попытками добиться сотрудничества, выведенная из себя пьяным препирательством, я не выдержала и расплакалась, а чтобы он не увидел моих слез, я пошла по бесконечному коридору прокуратуры, завернула за угол и остановилась у окна, давясь рыданиями. А Гриша, поняв, что что-то произошло, но будучи не в силах затуманенными мозгами сообразить, что именно, нетвердыми шагами двинулся за мной и, раскачиваясь как мачта, затормозил перед поворотом коридора.

Из кабинета у окна выглянул молоденький следователь с дворянской фамилией Оболенский, с которым мы испытывали обоюдную платоническую нежность, и испуганно спросил: «Что случилось? Тебя обидели?» Я молча сглатывала слезы. Он заглянул за угол, вернулся ко мне и уточнил: «Это он?!» Я кивнула. Тогда субтильный Оболенский очень решительно сказал: «Я сейчас ему морду набью!» и ринулся за угол, где все еще стоял пьяный чемпион гигантского роста. У меня аж слезы высохли от жгучего интереса к тому, что будет дальше, и я с нетерпением стала ждать развития событий.

Оболенский дошел до угла, постоял и вернулся со словами: «Нет, не могу».

Моей обиды как ни бывало, я покатилась со смеху, и ободренный моим хохотом, из-за угла вывалился опер с извинениями, Я радостно сказала моему заступнику: «Вот видишь, человек осознал свои ошибки; а если бы ты его забил до полусмерти?!»

...Лапочка Оболенский; это с его легкой руки мы всей прокуратурой долгое время изъяснялись исключительно цитатами из любимых фильмов, как «митьки». Например, один следователь входил в кабинет к другому со словами: «Не сидите сиднем, делайте же что-нибудь»; тираду коллеги приятно было прервать заявлением о том, что «все эти ваши басни – плод вашего воспаленного воображения» и т. п. Потом началась эпоха Иоганна Вайса: получая от прокурора новые дела, следователи грустно жаловались друг другу: «Мы с тобой сегодня одинаково небрежны». Один следопыт брезгливо говорил другому, раскладывающему для просушки привезенные с места убийства кровавые тряпки: «Вы мясник, Штейнглиц», а тот отвечал: «Не скрою, люблю пострелять!» Ну а успехи следователей-женщин оценивались однозначно – «Бабы-агентки? Ха-ха-ха!» Но Оболенский был знаменит еще и своим черным глазом. Стоило ему посетовать, что давно в районе не было убийств, как одновременно в трех местах обнаруживали трупы. Как-то 27 декабря, составляя годовой отчет, я громко удивилась, что у нас за год по району всего десять убийств. Оболенский необдуманно заметил, что год еще не кончился. И точно, в период с 27 по 31 декабря в районе были совершены еще семь кровавых преступлений. Если он, уходя с работы, говорил, что давненько у нас не было происшествий, во всех дежурных частях отделений немедленно начинали надрываться телефоны.

Конечно, мужчинам было проще работать с двадцать вторым отделом, поскольку ничто так не сближает, как совместное употребление спиртного. А у меня организм водку не принимал, я предпочитала сухое вино, а легких напитков там отродясь не водилось, поэтому общий язык было найти довольно трудно. А после того, как двадцать второй отдел опростоволосился по армянскому делу, я на одном из совещаний в прокуратуре города, не называя фамилий, прошлась по такой организации работы. Больше всего меня разозлило то, что, привезя из Армении преступника, я отчаялась добиться от двадцать второго отдела помощи в установлении его соучастника, который, по слухам, спокойненько жил под Ереваном, и сама нечеловеческими усилиями разыскала паспортные данные соучастника (мы знали только имя, и я, перелопатив кипы журналов квартирных бюро города, нашла их квартирную хозяйку, которая, на мое счастье, записывала паспортные данные клиентов), а потом, уже даже не ставя в известность двадцать второй отдел, послала телеграмму прокурору Армении с просьбой установить местонахождение такого-то, а по установлении – задержать, санкция на арест имеется. И, к моему немалому удивлению, через две недели Армения сообщила, что человек задержан, «высылайте конвой». А вскоре я с не меньшим удивлением читаю в сводке, что «двадцать вторым отделом Управления уголовного розыска установлен и задержан опасный преступник...»

После этого руководство отдела, не сумев парировать мой выпад прилюдно, каждый раз при встречах в кулуарах не могло удержаться от заявлений о том, как они меня не любят. Меня все это смешило – здоровые толстые мужики, глядя на меня сверху вниз, общаются на уровне – «а чего ты первая песком кидалась»... Правда, Гриша, из-за которого произошел конфликт, соблюдал приличия и даже первым здоровался при встрече. А приехав десятого ноября – в День милиции – в «убойный» отдел родного районного управления внутренних дел, возглавляемый, как известно, автором детективных шедевров всех времен и народов (а кроме того, талантливым опером и просто обаятельным мужчиной) А. Кивиновым, я застала там нарядно одетого Гришу Борисова, который сидел за накрытым столом и развлекал присутствующих тем, что разглагольствовал: «Вот меня спрашивают, правда ли Кивинов все эти преступления, которые описал, сам раскрыл; а я на это отвечаю – а правда, что я такой же ублюдок, каким он меня изобразил?» Ответ на эти вопросы – за историей, она рассудит.

Так вот, пока мы ждали заключений необходимых экспертиз по делу Тараканова, следователи потихоньку допрашивали свидетелей, поскольку позиция Чумарина была нам ясна – ему очень хотелось убедить нас в том, что убийство Тараканова носило разбойный характер, а совершили его проститутки с вокзала.

Свидетели обрисовывали нам довольно интересный образ погибшего: мелкий бизнесмен Тараканов подрабатывал, а может быть, и имел основной доход от сутенерской деятельности. Нашли у него дома и картотеку девушек, и портфолио доморощенных красоток; у него была слава человека, который мог организовать девушку по вызову на любой вкус в считанные минуты. Кроме того, все, кто его знал, в один голос сказали, что сам он не курил, но у него дома всегда имелись сигареты для гостей. Так что оставим пока на совести Чумарина, Бляхина и Мурина рассказ о гостье Игоря, которая якобы пошла за сигаретами.

Версия о «клофелиновом» убийстве у меня почему-то доверия не вызывала: во-первых, если был применен клофелин, зачем нужны пятнадцать ударов кортиком и два удара пистолетом? (Да и никаких следов распития спиртного в квартире не нашлось, не говоря уже о том, что Тараканов на ночь не пил и в организме у него спиртного обнаружено не было.) Во-вторых, удары были сильными, нанесенными явно не женской рукой. В-третьих, Игорь Тараканов давал работу всем окрестным проституткам и в этой среде был достаточно известным человеком; не верилось, что кто-то из своих поднял на него руку и уничтожил курицу, несущую золотые яйца. И в-четвертых... В-четвертых, смерть Тараканова наступила, как было указано в заключении экспертизы, сразупосле нанесения ему повреждений. В период от 7 до 11 часов утра.

Где же был в таком случае Игорь с половины второго ночи, с того момента, когда Чума с Бляхиным стучались в его дверь? Если бы он был связан и лишен возможности подавать звуки, следы этого обнаружились бы при осмотре трупа. Но мне трудно было представить, чтобы проститутки-клофелинщицы, спугнутые, по словам Чумарина, его появлением, не сорвались бы сразу, как все стихло, из квартиры с тем, что успели прихватить, а ждали до семи утра, после чего убили Игоря. Зачем?

Да и вообще как-то не очень хорошо представлялись девицы, одна из которых пытается зарезать Тараканова и наносит ему удары кортиком, а другая бьет его по голове пистолетом. А вот если предположить, что некий мужчина, вооруженный пистолетом Макарова, вместе с другим мужчиной, обладающим физической силой, имеют какие-то дела с коммерсантом-сутенером, рано утром приезжают к нему домой по поводу общих дел, между ними вспыхивает скандал и происходит незапланированное, в горячке, убийство? Да еще если эти мужчины по жизни сдерживаться не привыкли, а организм при этом под воздействием алкоголя?

Это мне казалось больше похожим на правду. На то, что убийц было как минимум двое, указывали два орудия – одному человеку держать в руках одновременно и нож, и пистолет во время борьбы затруднительно.

Поза трупа, направления раневых каналов, расположение потеков крови на трупе и его одежде, данные гистологии о последовательности нанесения повреждений и порезы на руках трупа позволяли предположить, что он впустил убийц в квартиру, в комнате между ними произошла разборка, кто-то из убийц повалил его на диван, а потом выхватил из ножен, висевших на стене, кортик, и стал наносить ему беспорядочные удары. Игорь хватался руками за клинок, и чтобы он не сопротивлялся, другой фигурант оглушил его рукояткой пистолета, а во время удара из рукоятки выскочил магазин и упал за диван. (Я попросила нескольких коллег, когда-либо державших в руках оружие, взять ПМ и показать, как им можно ударить по голове; вариантов не было, все держали и ударяли одинаково: именно так, как держал свой табельный пистолет Чумарин, ударяя им в дверь на виденной мной видеозаписи какого-то задержания.) И еще была на подбородке трупа ссадина, причиненная за несколько часов до смерти. Компаньонша Тараканова показала, что вечером, когда он уходил с работы, она никаких ссадин на нем не видела.

Было похоже, что Тараканов куда-то уезжал на всю ночь и вернулся только под утро, – поскольку на трупе было надето под брюками теплое белье, кровать не разобрана, содержимое желудка свидетельствовало о приеме пищи более чем за четыре часа до смерти. Кроме того, под ногтями Тараканова были обнаружены микроскопические частицы пуха птицы, которые могли попасть туда только при надевании китайского пуховика; если бы он, вернувшись домой, успел помыть руки, их бы не нашли.

Неповрежденные запоры, вкупе со свидетельскими показаниями о том, что Тараканов был крайне осторожным человеком, ни за что не впускавшим к себе даже знакомых без предварительной договоренности о визите, говорили о том, что он был как-то связан с убийцами и впустил их добровольно.

Но мотив? Но связь между ним и убийцами?

Тогда я еще не знала, что все это у нас в руках...

Месяц прошел, прежде чем мы смогли вскрыть сейф, стоявший в квартире Тараканова. Причем этот сейф не давал нам покоя, но что делать с ним, мы не знали, поскольку ключи от него не нашлись. Опасаясь за сохранность содержимого сейфа, местные оперативники предприняли попытку вывезти его с места происшествия в отдел и потерпели крах, поскольку приподнять его вчетвером не смогли, а когда сходили за подмогой и приподняли, тут же уронили на ногу одному из оперативников. Вопли несчастного деморализовали всех остальных. Сейф оставили на месте, а пострадавшего повезли в больницу, где ему наложили гипс, и он на полгода утратил трудоспособность.

Нужно было открывать сейф на месте. Стали узнавать, кто может это сделать? Следователь пришел и доложил, что в городе есть несколько фирм, которые готовы оказать нам эту услугу, – всего за пару миллионов. Городская прокуратура отнеслась к этому без энтузиазма, поскольку все экспертизы, командировки, эксгумации уже давно оплачиваются из фонда заработной платы, других статей расхода прокуратура не имеет. Наконец следователь проявил чудеса изворотливости и всего за четыреста тысяч, которые горпрокуратура скрепя сердце согласилась выделить, нашел в ГУВД специалиста по открыванию сейфов. И вот сейф Тараканова торжественно вскрыт, а ведь не прошло, как говорится, и трех лет с момента убийства.

Однако результаты этой титанической работы разочаровали. Из сейфа извлекли две любительские фотопленки с изображениями местных проституток в завлекающих позах и микроаудиокассету, прослушать которую следователь не смог по причине отсутствия соответствующего магнитофона, положил теперь уже в свой сейф и забыл о ней.

Но я не могла отделаться от мысли, что за убийцами Тараканова далеко ходить не надо, они в поле нашего зрения. Я вспомнила об одорологической экспертизе, которую уже не раз применяла по делам, и успешно. Когда-то очень давно, еще в студенческие годы, я прочитала о достижениях науки о запахах; оказывается, запах можно зафиксировать техническими способами, и фиксируется он, даже если настолько слаб, что не ощущается человеком. Собака, например, чувствует запах взрывчатки, если ей дать понюхать коробку, в которой взрывчатое вещество хранилось неделю назад. Чем хороша эта экспертиза – она устанавливает индивидуальную принадлежность предмета; эксперты могут сказать – эти перчатки носил господин N, и только он.

Раз уж у нас была кепка, надо было примерить ее хотя бы к тем, кого мы знали и кто бывал в квартире потерпевшего; для начала и очистки совести – хотя бы к Чуме и к Бляхину. Я попросила следователя отвезти обоих в лабораторию и взять образцы крови, которые затем высушиваются и используются в качестве образца запаха проверяемого лица. Но, естественно, не настораживая их и не сообщая, что их образцы крови понадобились для того, чтобы выяснить, не их ли головной уборчик завалялся под трупом?

С Бляхиным проблем не возникло; а вот оперу Чумарину ох как не хотелось ехать сдавать кровь. Дважды он заверял следователя, что придет, и пропадал. Дважды заверял меня по телефону, что будет в назначенное время, и обманывал. Наконец в главк было направлено сердитое письмо руководству – с предложением обязать Чумарина явиться в прокуратуру. Продублированное телефонным звонком, предложение наконец возымело свое действие. Явился рассерженный Чумарин, и я наконец впервые увидела его воочию. Невысокий, но крепкий, с красным лицом и бегающими глазами, невнятно изъясняющийся, на меня он произвел впечатление выпившего, но следователь мне потом сказал – да он всегда такой, не поймешь, пьяный или просто говорит быстрее, чем думает.

Они со следователем поехали в лабораторию на машине Чумы; когда следователь вернулся, он зашел ко мне в кабинет и, ухмыляясь, сказал: «Елена Валентиновна, вы смерти моей хотите? Больше я в машину с Чумой никогда не сяду. Мы от больницы Мечникова до площади Восстания доехали за семь минут, не остановившись ни на одном светофоре; все бы ничего, но когда мы людей давить начали...»

Но, хоть с риском для жизни следователя, нужные образцы для сравнения были в нашем распоряжении, и кепка отбыла в Москву, в руки экспертов-одорологов. И мы никому об этом не сказали.

Кончилась зима, прошла весна, летом я ушла в отпуск; и на берегу Финского залива меня нашел мой коллега из другой районной прокуратуры – Дима Пескарев. С ним был оперативник из РУОПа Хлыновский, с которым я несколько раз сталкивалась раньше и запомнила его благодаря удивительной интеллигентности, которая органично сочеталась с мужской жесткостью и силой; один наш общий знакомый объяснил мне это так: «Шесть поколений гвардейских офицеров – это уже гены».

Они с Димой приехали ко мне посоветоваться, поскольку слышали, что у нас в районе есть дело об убийстве, которое совершил Чума. Вот как – оказалось, весь город знает, что Чума убил Тараканова, а мы все раскачиваемся...

«Давайте объединим свои силы», – предложили они. У Димы в производстве было дело о покушении на Абрамсона. Дима и пролил для меня свет на взаимоотношения своего потерпевшего, Чумы и Бляхина.

Абрамсон, человек небедный, владел фирмочкой, специализирующейся на сделках с недвижимостью, причем слава у фирмы под названием «Русская старина» была еще та – длинные обменные цепочки начинались и кончались обиженными людьми, которые позволили себя уболтать и, оставив в руках агентов Абрамсона квартиры и приличные комнаты, оказались в лучшем случае в непригодных для жилья халупах, а в худшем – вообще в подвалах, а некоторых после заключения договора с «Русской стариной» вообще больше никто не видел. Позже знакомые адвокаты, занимавшиеся жилищными делами, мне сказали, что с этой фирмой приличные торговцы недвижимостью дела не имеют, у «Русской старины» грязные сделки.

Отделом недвижимости в фирме «Русская старина» руководила мадам Галия Бляхина, мастер спорта по шахматам, то есть «спортсменка, комсомолка, наконец просто красавица». Ее муж, тоже спортсмен, только в своем виде спорта использующий голову для нанесения ударов, числился в фирме менеджером отдела недвижимости. А его близкий другая Леха Чумарин выполнял в фирме роль «крыши», то есть, используя главковские «корочки» и табельный пистолет, убеждал строптивых контрагентов принять нужное «Русской старине» решение и добивался освобождения конкурентами поля деятельности.

К числу несомненных удач отдела недвижимости «Русской старины» относилась история с квартирой Сероштана – бывшего сотрудника фирмы. У него была муниципальная трехкомнатная квартира в старом районе, и он с помощью фирмы собирался приватизировать ее и продать, однако, будучи в отпуске в родных местах, трагически погиб в автокатастрофе. Всего-то и надо было командировать в родные места Сероштана верных людей, которые привезли оттуда поддельное свидетельство о смерти; оно отличалось от подлинного только одним – более поздней датой смерти. Какие еще документы понадобилось подделать, история умалчивает, но в считанные дни квартира оказалась приватизированной, то есть изъятой из владения администрации и, соответственно, из городского фонда жилья, и подаренной призраком Сероштана фирме «Русская старина». И при непосредственном участии Чумарина продана его сослуживцу по двадцать второму отделу Пете Гришину с заверениями в том, что квартира совершенно чистая.

Правда, эта изящная операция едва не осложнилась приездом родственников Сероштана, которые пытались претендовать на какую-то часть стоимости квартиры, считая себя наследниками. Наивные люди стали звонить госпоже Бляхиной и угрожать обращением в милицию. Г-жа Бляхина только нехорошо усмехнулась и сказала Чуме: «Фас!»

Сотрудник отдела ГУВД Чумарин написал рапорт о том, что по агентурным данным в город ожидается приезд группы террористов с целью полного уничтожения культурного центра, и заказал под этим предлогом группу наружного наблюдения, а также бригаду собровцев. Кроме того, но уже не оформляя этого официально, попросил подъехать к фирме «Русская старина» парочку знакомых бандитов.

Когда семья Сероштанов – престарелый папа-инвалид, брат и мать подъехали к офису фирмы, им просто заломили руки, а потом, ничего не стесняясь, привезли в Главное управление внутренних дел, в уголовный розыск, где лично оперуполномоченный Чумарин, а также менеджер Бляхин, представившийся сотрудником отдела уголовного розыска, в течение нескольких часов доходчиво объясняли задержанным, что о квартире они должны забыть, срочно уехать из Питера и больше никогда в жизни даже не набирать номер телефона «Русской старины». При этом брату и отцу сломали пару ребер.

Но это как бы служебная деятельность, а были еще и личные услуги семье Абрамсона. У того в ноябре прошлого года случилось личное горе – в Грузии была застрелена его жена Анжелика, которая поехала туда со своим любовником Шалвой проворачивать какую-то невероятную по ожидаемой прибыли сделку с продажей зерна. За телом ездил, конечно, Чумарин, оформив командировку в отделе кадров ГУВД.

Вообще-то, кроме матери Анжелики, никто до погибшей особенно не убивался, поскольку Абрамсон очень хорошо себя чувствовал с Бляхиной: она и женщина интересная, и в делах незаменима. У Бляхиной же просто руки развязались после гибели подружки, поскольку та стремилась всю недвижимость подмять под себя, пользуясь родственными связями с хозяином фирмы. И вообще Анжелика погибла очень своевременно, как ни кощунственно это звучит. А такая своевременная гибель наводит на мысль о том, что это может быть простым совпадением, а может быть подготовленным фактом.

Именно такие мысли, видимо, пришли в голову матери Анжелики Клавдии Ивановне Степиной. И она стала ими делиться со знакомыми и друзьями. И было понятно, что ее недоверие к зятю сильно осложнит процесс превращения Абрамсона в единственного владельца нажитого в браке имущества. А речь шла даже не о сотнях тысяч долларов. Одна только дачка в курортной зоне, в которую мертвой хваткой вцепилась Клавдия Ивановна, из принципа не желая отдавать ее зятю, оценивалась, по самым скромным меркам, в двести тридцать тысяч, естественно, не рублей. Время работало на Степину, поэтому ее надо было срочно нейтрализовать.

Дальше события развивались весьма последовательно:

а)в Абрамсона стреляет неизвестный, легко ранит его;

б)к делу официально подключается сотрудник главка Чумарин;

в)Чумарин пишет следователю рапорт о том, что в спецприемнике ГУВД находится житель Грозного Бехиев, который оказался свидетелем найма Степиной киллера для расправы с Абрамсоном, которого она считает виновным в смерти дочери;

г)следователь допрашивает Бехиева, который рассказывает, что в Москве познакомился с неким Максом и этот Макс сразу стал советоваться с ним, стоит ли принимать заказ, сделанный жительницей Петербурга Степиной Клавдией Ивановной на убийство ее зятя?

д)при обыске дома у Степиной находят старый обрез, объяснить происхождение которого она не может;

е)Степиной предъявляется обвинение в организации покушения на убийство Абрамсона, ее арестовывают;

ж)Абрамсон без помех оформляет на себя пресловутую дачку в курортной зоне;

з)освобожденный из спецприемника Бехиев бесследно исчезает. Макс не установлен. Выясняется, что человека с данными, которые указал придопросе Бехиев, никогда не существовало;

и) со Степиной снимается за недоказанностью обвинение в организации убийства, она продолжает сидеть за незаконное хранение обреза;

к) Стениной изменяют меру пресечения на подписку о невыезде и освобождают из тюрьмы. Пожилая женщина, просидевшая несколько месяцев в следственном изоляторе, укрощена и больше угрозы не представляет;

л) Чумарин полностью теряет интерес к дальнейшей работе по, делу о покушении на Абрамсона.

Ну что ж, простенько и со вкусом. Такая ситуация называется «в кустах случайно оказался рояль».

Конечно, нам имело смысл объединить усилия и поработать вместе. Зная, как тяжело проходят дела в наших демократических судах, когда основные доказательства, а также адреса свидетелей и потерпевших кропотливо изучены обвиняемым и адвокатом еще при ознакомлении с делом на следствии, приходится помнить про Аль-Капоне: направляя в суд дело об убийстве, всегда полезно иметь в запасе сведения об уклонении от уплаты налогов. Только я предупредила ребят, что нам надо дождаться заключения одорологической экспертизы о том, чья же кепочка. Я очень рассчитывала, что хотя бы бляхинский запах на ней обнаружится, на то, что мы привяжем ее к Чумарину, я и не надеялась – должен же быть предел неосторожности и профессиональной тупости оперативника-орденоносца.

Дима Пескарев порассказал мне кое-что об Абрамсоне. Этот тип просто ничего не стеснялся и почти открыто предлагал Диме вознаграждение, если Дима найдет способ упрятать Степину надолго. «Говорите, что вам нужно: деньги, должность, звание? Я все могу. Вот начальника двадцать второго отдела подполковником сделал. Своих людей надо продвигать, и Чумарин скоро будет подполковником». Он совершенно не скрывал своих связей в Генеральной прокуратуре и МВД; Димку корежило, когда Абрамсон сидел у него в кабинете, развалившись, нога на ногу, и предлагал по сходной цене чины и звезды.

Мы договорились, что я выхожу из отпуска и мы устраиваем генеральное совещание.

В первый же рабочий день они уже сидели в моем кабинете. Хлыновский отчитался о своей работе – он установил девочку Аллу, которую Бляхин и Чума таскали за собой в ночь убийства, и попросил разрешения посмотреть, что изъято при осмотре места убийства Тараканова? Я вызвала следователя, тот принес коробку с вещдоками, Дима Хлыновский открыл ее и сразу спросил: «А это что такое?!», вертя в руках микрокассету. Я сказала, что эта кассета лежала в сейфе дома у Тараканова. «А что на ней?» – «Дима, к стыду своему, не знаю. Нету перлкодера, чтобы прослушать ее».

Перлкодер был привезен из РУОПа в течение получаса. На кассете оказался записанным то ли допрос гражданина по имени Воробьев Геннадий Валентинович (он представлялся), то ли его беседа с человеком, чей голос и характерные обороты речи показались до боли знакомыми. Вслушавшись в разговор, Хлыновский присвистнул: «Ты знаешь, о чем идет речь? Об убийстве Анжелики Абрам-сон. Воробьев – это человек, который предложил им сделку и отправил в Грузию».

В конце получасовой записи собеседник Воробьева сказал: «Я расследую это дело вместе с Комитетом государственной безопасности. Если у вас будут какие-нибудь проблемы, звоните в Комитет, а еще лучше мне. Меня зовут Чумарин Алексей Алексеевич, запишите мой телефон и звоните прямо в главк».

Как говорится, немая сцена. Мы могли бы даже не обмениваться мнениями, вопросы у всех были одни и те же: кто делал запись – сам Чума, Воробьев или кто-то тайно от них? С какой целью? И как эта кассета оказалась в сейфе у Тараканова, с которым, по словам Чумы, он практически не был знаком и не бывал у него дома.

То, что Чума в разговоре с Воробьевым гнал туфту, было и так понятно: никакой Комитет, или как они теперь называются, убийством Анжелики не занимался, да и вообще дело расследовалось в Грузии. Соответственно, и Чумарину никто этим заниматься не поручал. Хлыновский схватился за телефон. После разговора с грузинскими операми он сказал, что наше дело выходит на международный уровень: грузины долго мялись, отказывались разговаривать вообще, но потом, уяснив, что Хлыновский работает в РУОПе, а не в ГУВД, намеками дали понять, что Чумарин у них один из главных подозреваемых по делу об убийстве Анжелики и Шалвы. Ну что ж, может быть, они были недалеки от истины – уж очень смерть Анжелики была всем, на руку, а поскольку убита она была аж в другом государстве, безутешного вдовца никто особо не терзал, его даже не допрашивали. Очень удобно.

Пришла пора мне хвататься за телефон – мной уже овладел охотничий азарт. Я, как гончая, видела перед собой только цель и не замечала камышей и болота вокруг и, естественно, благополучно забыла свое решение не расследовать больше дел, связанных с мафией. Я набрала номер телефона экспертов-одорологов и спросила, как там дела с экспертизой по кепочке? Эксперт ответил, что они задыхаются от работы и на быстрое оформление заключения рассчитывать не надо.

«А когда можно позвонить, чтобы узнать хотя бы предварительные данные?» – спросила я разочарованно.

«Да предварительные данные я вам хоть сейчас скажу. Исследования-то мы провели, только сесть и написать – руки не доходят; вы же знаете, какие у нас заключения подробные, мы же процесс исследования описываем до мелочи и прибор. Сейчас найду записи по вашей кепочке. Ага, есть. Да, есть там сильный запах человека и для идентификации пригоден, кепочка была свежая – в том смысле, что сброшена была незадолго до изъятия, и эксплуатировал ее запахоноситель долго». – «А чей запах? – уже почти безнадежно поинтересовалась я. – Из тех, чьи образцы мы вам посылали, никто не подходит?» – «Ну я же вам сказал, что экспертиза положительная». – «Потерпевший?» – «Нет, не Тараканов, только кровушка на кепке его, а носил ее не он. Сейчас посмотрю; а, ну да, один из ваших, дада». – «Бляхин?» – «Нет, второй, как его фамилия? Чумарин. Вот: точно, Чумарин».

Надо было видеть лица моих товарищей, которые напряженно следили за разговором и пытались домыслить то, что говорил мой собеседник и что слышала я одна. Пожирая меня глазами, они беззвучно проговаривали: потерпевший? Бляхин? Заканчивая разговор, я отрицательно покачала им головой на фамилию Бляхин. А кто же – беззвучно вопрошали они. Наконец я положила трубку и сказала: «Кепка Чумы». И все долго молчали...

Прошел еще месяц. У нас все было готово; все, что мы могли установить, не спрашивая ни о чем Чумарина, мы установили. Теперь нужно было открывать карты Чуме, приглашать его на допрос и уже не выпускать. Вечер, проведенный перед реализацией в РУОПе, был, наверное, похож на последнее совещание большевиков перед октябрьской заварушкой. Совещались на высшем уровне – с руководством РУОПа, на среднем – с руководством отдела, на низшем – с операми, раздавали задания на обыски.

Кроме того, нами было запланировано на этот вечер еще одно важное следственное действие. Мы допросили девочку Аллу. Девочкой она оказалась слегка помятой. Нехотя сообщила, что некоторое время работала в агентстве с романтическим названием «Это радует»; из названия агентства было понятно, что специализировалось оно не на торговле лесом. Алла рассказала, что как-то раз, довольно давно, ее отправили обслуживать мужчину по имени Леша, потом она узнала его фамилию – Чумарин, он сказал, что работает в ГУВД, и дал ей номер своего телефона. 26 января ей позвонила подруга, которая и свела ее когда-то с Лешей, и предложила еще раз съездить к нему по вызову. Алла отказалась: к тому времени она уже ушла из агентства и никого не радовала. Подруга настаивала, но Алла наотрез отказалась. Через некоторое время, около одиннадцати часов вечера (прошу запомнить это время – Чумарин и Бляхин все время говорили, что начали звонить девочкам после полуночи) позвонил сам Леша и стал горячо уговаривать ее вместе отдохнуть. Она отказывалась, и Леша звонил еще несколько раз, последний раз около полуночи, в результате она, чтобы отвязаться, назвала непомерно большую цену за свои услуги. Вопреки ее ожиданиям Леша тут же воскликнул: «Базара нет! Это не деньги» и спросил, куда за ней заехать. Делать было нечего, она назвала адрес, и около половины первого ночи за ней приехали двое мужчин, оба были в куртках и кепках. Они поехали на Невский, по дороге звонили с радиотелефона. На Невском заехали во двор, стали стучать и звонить в квартиру на первом этаже, долго никто не открывал, в результате они уехали оттуда домой к Леше, где она радовала их несколько часов по очереди, а утром, часов в семь, они стали торопить ее, все вместе вышли на улицу, ее посадили в такси, и больше она их не видела.

Утром, когда они расставались, Леша был в кепке.

Оставался еще один, ключевой момент. Со всего РУОПа мы собрали суконные кепочки, поснимали с голов у всех оперов и водителей, попавшихся на наши глаза. Разложили их на столе. Следователь Мятина торжественно достала опечатанный пакет с кепкой, возвращенной нам с экспертизы. Мы сорвали печати, открыли пакет, положили чумаринскую кепочку в ряд с остальными и пригласили Аллу.

– Вы можете узнать кепку, в которой был в ту ночь Чумарин?

– Не знаю; я попробую. Все-таки это было очень давно, я боюсь ошибиться. – Алла стала внимательно вглядываться в разложенные перед ней кепки, она кружила вокруг стола, смотрела под разными углами. – А можно брать их в руки?

Мы сказали, что она может делать с ними все, что хочет, чтобы определиться. Алла вела себя как эксперт-искусствовед во время атрибуции ценного полотна. Наконец она решилась:

– Я, конечно, не могу утверждать, все-таки я тогда ее пристально не разглядывала; но думаю, что вот эта. – И она показала на кепку, извлеченную из-под трупа Тараканова.

Понятые подошли поближе, Алла показала и им на кепку, которую она выбрала. Мы переглянулись и поняли: можно начинать военные действия.

Мы все отчетливо представляли, что эта операция не прибавит теплоты в отношениях между ГУВД и РУОПом. Поэтому мне, как человеку, осуществляющему надзор за расследованием дела, предстояло утром в день реализации прийти к начальнику Управления уголовного розыска и деликатно сообщить ему, что его подчиненный подозревается в убийстве, поэтому нам надо провести обыск в его служебном кабинете. Вечером я договорилась о визите, причем один из руководителей РУОПа уверял меня, что Пал Пальгч – классный мужик, он очень порядочный, все понимает, знает, что от Чумы нужно избавляться, что еще летом к нему приходили некоторые честные сотрудники двадцать второго отдела – последние могикане, и говорили, что в Архитектурном районе совершено убийство и что нужно работать по этому убийству в отношении Чумы.

Не особенно я верила в то, что начальник Чумы будет нашим союзником. Но идти все равно надо было.

На следующее утро я вошла в кабинет начальника Управления уголовного розыска. Очень деликатно (во всяком случае, старалась), со множеством оговорок, реверансов я сообщила, что у нас есть веские основания подозревать сотрудника двадцать второго отдела Чумарина в совершении преступления. Конечно, он сразу спросил – какие данные? Я честно ответила, что пока сказать не могу, и он проявил тактичность, сказал, что настаивать и ставить условия не будет. И хотя он действительно произвел на меня впечатление порядочного и грамотного человека, восторга он, конечно, не испытал. Более того, и это делало ему честь как руководителю, он спросил, арестуем ли мы Чумарина, и, услышав утвердительный ответ, предупредил, что если дело в отношении Чумарина впоследствии будет прекращено, а сам он освобожден, то он добьется того, что сядут все, кто сажал Чумарина. Я на это ответила, что разными могут быть обстоятельства прекращения дела, и он это, как профессиональный сыщик, должен хорошо знать. «Я вас предупредил, – сухо сказал он.– А теперь пойдемте». И мы пошли проводить обыск.

А за стенами ГУВД операция уже достигла своего размаха. Дома у Чумы мы ничего особенного найти и не рассчитывали. А вот его друзья нас порадовали: Петя Бляхин незаконно хранил пистолет Макарова, пистолет «беретта», две «чешки зброевки», Коля Мурин – пистолет Макарова с вытравленным номером.

В сейфе Чумы, в куче других документов, лежал его старый рапорт об утере магазина к табельному пистолету. И красное удостоверение, в котором значилось, что Чумарин Алексей Алексеевич является старшим инспектором отдела недвижимости фирмы «Русская старина». Удостоверение было действительно до конца года, фотография в нем была чумаринская, жаль только, что не в милицейской форме.

Катя Мятина осталась заканчивать обыск, а я поехала допрашивать Чуму. Посмотрев на его красную физиономию и вытаращенные глаза, я поняла, что допрос надо записывать на видео – пусть эти картинки останутся для истории.

Оценив поведение Чумарина во время допроса, я решила, что психологически он вполне мог убить Тараканова: когда он распалялся, он переставал владеть собой; о том, чтобы он продумывал тактику своего поведения, никакой речи не было. Я не могла понять, что это – тупость, полная уверенность в своей безнаказанности? Ведь стоило ему придумать мало-мальски правдоподобное объяснение тому, как кепка оказалась под трупом, и мы зашли бы в тупик. Но нет, он три раза повторил, что у него лично кепки вообще никогда не было, и в ночь, когда они пытались попасть к Тараканову, он был вообще без головного убора. Несчастный – у нас в деле к тому моменту лежали протоколы допросов людей, в том числе его начальников и сослуживцев, которые заявляли, что зимой видели Чумарина в кепке, кое-кто даже вспомнил, что она зеленая и что в феврале он кепку уже не носил.

Кроме того, он с упорством маньяка настаивал на том, что когда они с Бляхиным в час тридцать ночи звонили Тараканову и предлагали ставить чайник, Тараканов был еще жив и в полном здравии, поскольку разговаривал с Бляхиным по трубке, а когда они подъехали к дому Тараканова, на того уже напали и убили. А до часа тридцати ни он, ни Бляхин с Таракановым не общались.

Он не знал, что подруга Тараканова – Валя Огур – уже дала показания о том, что она разговаривала с Игорем по телефону в десять вечера, и он сказал ей, что весьма напуган, поскольку кто-то перерезал ему телефонный провод, и он, с трудом ликвидировав обрыв, попросил Петю Бляхина срочно приехать. В следующий раз они разговаривали по телефону в половине одиннадцатого вечера, но Игорь прервал разговор, сказав, что к дому подъехала машина – «наверное, это Петя; я тебе перезвоню». Но не перезвонил. Через полчаса она позвонила сама – никакого ответа. Она набирала номер его телефона еще несколько раз, звонила до трех часов ночи – безрезультатно, трубку никто не брал.

Определителя номера на телефонном аппарате Тараканова не было, и если считать, что он был дома и в час тридцать разговаривал с Бляхиным, а с Огур разговаривать не хотел, то интересно, каким образом он отделял нужные ему звонки от ненужных?

А если считать, что во время его разговора с Валей к дому действительно подъехал Бляхин, то и Чума там был тоже, потому что как раз в те дни Бляхина на его машине возил Чума-рин, о чем сам Чумарин неоднократно говорил во время допроса. Но если Бляхин и Чума приезжали к Тараканову вечером, то почему они молчат об этом? Зачем понадобился демонстративный приезд туда ночью вместе со свидетелем – Аллой? Зачем, наконец, понадобилось с такими трудами вызванивать Аллу и добиваться именно ее, если Тараканов, у которого они собирались отдохнуть, мог обеспечить им любое требуемое количество девочек любого фасона в любое время суток: стоило приехать к нему, и через пять минут девочки уже ломились бы в двери.

Но все это укладывалось, например, в такую схему: вечером Чума и Бляхин приезжают к Тараканову и каким-то образом, возможно – случайно, выясняют, что он хотел их обыграть с продажей оружия. Происходит разборка, Тараканов получает по морде (вот и ссадина на лице, образовавшаяся за несколько часов до смерти). Затем он либо сбегает от них, либо они увозят его и дают ему время вернуть оружие или деньги. Утром они приезжают к нему, застают его дома, не получают ни оружия, ни денег и в ярости убивают.

Допрос Чумарина в качестве свидетеля был закончен. Я ушла к прокурору за санкцией на арест, а когда вернулась, Чума хныкал, что ему срочно нужно попить. «Можно я дам вам денег, а вы купите мне джин-тоник? – спросил он. – Я жить не могу без джин-тоника». Я не успела и рта раскрыть, как добрые оперативники из РУОПа пообещали ему, что сами купят для него джин-тоник, и убежали в магазин. В коридоре я спросила их, с чего бы вдруг такая благотворительность? «Да ну, Елена Валентиновна, человек в камеру едет: что нам, жалко ему тоника купить?» Я еще подивилась широте их натуры. Я бы на их месте Чуме только стрихнин купила после того концерта, который он закатил в РУОПе. Дело в том, что цену его профессиональным качествам все знали. Его бывшие сослуживцы рассказывали, что в двадцать второй отдел его взяли после того, как в районе, где он работал, произошло «глухое» убийство, туда прислали группу из главка, и все время, пока главковцы там сидели, Чума исправно бегал за водкой, чем, безусловно, зарекомендовал себя с самой лучшей стороны и вскоре был повышен. В главке он продолжил в том же духе. Как говорили немногие оставшиеся в отделе профессионалы – ага; как вечер, так Чума с сумкой по коридору побежал; вот возвращается, гремя бутылками, и в кабинет к руководству, заперлись и работают. Сравнивать его с операми РУОПа даже не хотелось – все равно что роликовые коньки с валенком. А в день своего задержания он всех руоповцев подряд, в том числе и тех, кто в розыске работал больше, чем Чума вообще жил на этом свете, обзывал щенками и орал: «Да кто вы такие? Да у меня орденов и медалей больше, чем у вас у всех пуговиц на ширинках! Я подполковник, и со мной разговаривать может только равный мне по званию, а вы все щенки!..» Я тоже попалась ему под горячую руку и вынуждена была даже попросить найти на моей форме хотя бы одну ширинку, а потом посчитать на ней пуговицы.

В сводке по личному составу действительно было написано: «Задержан подполковник милиции». Во время допроса я спросила у Чумы, давно ли ему присвоили звание подполковника, он сказал, что приказ идет из Москвы.

На следующий день я спросила его начальника, какое у Чумы звание? «Майор», – удивленно ответил тот. «А не подполковник?» – «Да ты что, Лена, он майора-то досрочно прошлым летом получил». Не удовлетворившись этим, мы даже запросили управление кадров ГУВД, о том, в каком звании Чумарин? Кадры ответили – майор. А не направлялось ли представление о досрочном присвоении ему звания подполковника? Нет, не направлялось, и даже в мыслях не было.

Но боюсь, что документы все же направлялись, ведь Абрамсон не врал; во всяком случае, по показаниям свидетелей, Чума еще в прошлом году представлялся подполковником. Один из свидетелей сказал: «Я даже не поверил, когда услышал, что Алексей Алексеевич – подполковник; а внешность у него, как у гопника». Просто когда гром грянул, ушлые начальники быстренько отозвали представление, а то некрасиво получится – человек в тюрьме, а его к досрочному званию представляют.

И еще раз я подивилась силе связей и денег. Характерный разговор произошел в прокуратуре города, когда я докладывала заместителю прокурора города Бузыкину наши планы в смысле ареста Чумы. Начальница отдела по надзору за нами поддержала меня в намерении привлечь Чуму к ответственности, упомянув, что она хорошо знает дело о покушении на Абрамсона и не сомневается в грязной роли Чумы в этом деле. А когда рель зашла о высоких покровителях Чумы и их влиянии в Генеральной прокуратуре и Министерстве внутренних дел, заместитель прокурора города, государственный советник юстиции III класса, широко раскрыв глаза, спросил: «Ну а все же, почему Абрам-сон так влиятелен? В чем причина, чем вы объясните, что он так себя ведет и столько может?» Мы с начальницей отдела в один голос воскликнули: «Деньги, Андрей Палыч!» И заместитель прокурора города задумчиво спросил: «Неужели деньги так много значат в наше время?» Как говорится, ноу комментс...

В восемь вечера Чума отправился в камеру, а в десять утра следующего дня у меня потребовали доклада по делу Чумы, причем заместитель прокурора города сказал, что ему позвонил заместитель Генерального прокурора, а тому – замминистра внутренних дел. Вот это да, вот это скорость! Это мы, следователи, стоим под дверьми у начальников со своими неважными бумажками – арестами маньяков, делами об убийствах, а мафия просто берет телефонную трубку, сидя в кресле, и говорит: «Слушай, Петя (Вася, Леша), тут хорошего человека обидели; ты уж сделай так, чтобы ручки-то им пообрывали...» Интересно, сколько работников милиции арестовывают каждый день по всей России? Если замгенпрокурора с замминистра будут перезваниваться по поводу каждого из них, им суток не хватит.

Я доложила обстановку, и по репликам зама прокурора поняла, что все, что он знал к тому моменту по доказательствам, он уже добросовестно выложил тем, кто был у него до меня и просил за Чуму. «Вы же понимаете, Елена Валентиновна, мы не можем в этом вопросе ошибиться. Здесь речь идет о сотруднике главка, и мы должны сто раз отмерить и только потом отрезать». Когда он в десятый раз повторил, что в случае с Чумариным мы не можем ошибиться, меня взорвало – а если бы это был дядя Вася дворник?! В случае с дядей Васей мы можем ошибиться?! Да с такими доказательствами дядя Вася уже бы лоб зеленкой мазал. Мы и так больше полугода отмеряем, хотя если бы на месте Чумы был дворник, он бы сидел с первого дня. Я сразу вспомнила, как советовалась с Андреем Павловичем по делу очередного маньяка: два убийства я тому вменила, но в пригороде было еще одно, которое по почерку бесспорно совершил он, а доказательств у меня не было. Я тогда сказала заму прокурора города, что уверена – это дело рук моего подследственного, а как доказать, не знаю, и зампрокурора посоветовал: «А вы все равно вменяйте». – «Каким образом? Ведь ничего же нету». – «А на сходстве способов». Вот так.

Елена Валентиновна, – продолжал зампрокурора, – начальник двадцать второго отдела и замначальника Управления уголовного розыска утверждают, что это убийство было совершено проститутками, о чем Чумарин сразу сообщил следствию. А вдруг это действительно так?

Если вас интересует мое мнение, то не будучи убеждена, что убийца Чумарин, я не арестовала бы его. А что касается проституток, то я не удивлюсь, если такая провокация будет устроена. Принесут явку с повинной от какой-нибудь проститутки о том, что Петя и Вася, с которыми она познакомилась за пять минут до того, на ее глазах убили Тараканова, у которого они были в гостях, и больше она их никогда не видела, а сама долго не сообщала в милицию, так как боялась. Я не удивлюсь даже, если такая явка с повинной уже лежит в двадцать втором отделе.

А почему тогда они ее сразу не предъявят?

Не время, Андрей Павлович. Сейчас они ждут развития событий: а вдруг Чуму удастся освободить и так? А вот если не удастся, тогда они пойдут обжаловать арест Чумы в суд, и когда материалы уже будут лежать в суде, будет очень эффектно за день до рассмотрения жалобы вытащить этот козырь из рукава – мол, невинный опер сидит, а подозреваемые в убийстве на свободе. При этом проститутке даже ничего не грозит, и за недоносительство ее не привлечешь, поскольку сама пришла в милицию.

Вернувшись в район, я узнала, что приезжали сотрудники двадцать второго отдела и забрали из уголовного розыска оперативно-поисковое дело по убийству Тараканова. «Началось», – подумала я. В оперативно-поисковом деле лежат копии документов из уголовного дела, и в том числе протокол осмотра места происшествия, который обязательно нужно прочитать, чтобы написать явку с повинной об убийстве, которого не совершал. Я попросила руоповцев найти видеозапись осмотра места происшествия, а сама поехала в морг и изъяла оттуда копии акта вскрытия Тараканова и заключений биологов и гистологов, которые эксперты хранят у себя. Дело в том, что когда эксперт осматривает труп на месте обнаружения, он не в силах высказаться о ранах, времени и причине смерти так подробно, как это делается при вскрытии. Бывает, что при вскрытии обнаруживаются повреждения, не зафиксированные при наружном осмотре. А для того, чтобы рассказать, как ты убивал, надо знать, куда и сколько ударов было нанесено, – естественно, если ты в действительности этого не делал.

Этот раунд мы выиграли: разведка донесла, что двадцать второй отдел приехал в морг через час после меня, и они очень ругались, что я успела раньше. А вот видеозапись осмотра места происшествия пропала, причем эксперты сказали, что не видели ее уже очень давно, практически с февраля.

Теперь надо было исследовать табельный пистолет Чумы. Невооруженным глазом на пластмассовой «щечке» рукояти был виден скол – значит, рукояткой били по чему-то твердому. Мы отнесли пистолет в любимую окружную лабораторию Анатолию Игоревичу и Викентию Викентьевичу и спросили – а можно установить, вставлялся ли в этот пистолет магазин, обнаруженный на месте происшествия? То, что на магазине был нацарапан номер, не соответствующий номеру пистолета Чумы, меня, например, не смущало – любой опер скажет, что можно потерять магазин и пользоваться другим. А то, что Чума терял магазин, подтверждал рапорт, найденный в его сейфе.

Эксперты почесали затылки и сказали: «Мы, конечно, можем попробовать, но учтите, что методик таких экспертиз нет. А очень надо?» – «Конечно, очень, – заныли мы, – да еще и в сжатые сроки, потому что через десять дней предъявлять обвинение... Или выпускать Чуму...»

Они сжалились и сказали: «Ладно, тащите свой магазин и заодно еще три магазина и два пистолета, желательно, со склада. Таких, которыми еще никто не пользовался, будем создавать методику». Катя Мятина поехала за магазином, который так с момента изъятия и лежал в пакете с печатями в прокуратуре. Правдами и неправдами мы добыли со склада ХОЗУ девственные пистолеты и магазины, и через два дня мне позвонил эксперт и сообщил, что я могу приехать лично посмотреть на результаты. В лаборатории мне торжественно показали хорошо различимую в микроскоп заусеницу на магазине, которая четко отпечаталась на смазке внутренней поверхности пистолета Чумы.

– Вам повезло, Елена Валентиновна, как раз на том магазине, который изъят с места происшествия, заводской брак: при отливке получилась маленькая раковинка, которая при многократном введении магазина в паз вдавливала смазку. И еще – наш шеф лично курирует эту экспертизу. Он посмотрел пистолет вашего клиента еще и с биологической точки зрения, и на волокнах пластмассовой накладки, ну, там, где скол пластмассы на рукоятке, обнаружил клетки подкожно-жировой клетчатки. Какая группа крови у вашего потерпевшего? Да-да, происхождение клетчатки от него не исключается.

Вечером мы собрались всей бригадой поделиться тем, что наработали. Мы договорились, что Дима Пескарев будет заниматься недвижимостью, а Катин кусок – убийство. По вопросу недвижимости было о чем поговорить: из компьютера «Русской старины», изъятого при обыске, вытащили много интересного, например, обменные схемы явно мошеннического толка (Хлыновский ахнул: да тут же половина двадцать второго отдела в схемах, вот квартира замначальника отдела, вот – двух оперов, а вот и сам начальник в цепочке поучаствовал), ведомости выплат вознаграждения агентам, в которых на каждой странице было написано: «Чумарин – 200 дол., Чумарин – 300 дол., Чумарин – 500 дол...» Компьютерщики показали еще извлеченный ими из недр оперативной памяти машины сканированный бланк свидетельства о смерти: в машину вводится подлинное свидетельство о смерти, с него стираются данные умершего лица и время смерти, бланк печатается на бумаге вместе с печатью и номером, которые со свидетельства, естественно, не стерты; потом в него вписываются нужные данные – любого человека, с этого документа делается ксерокопия, которая заверяется «карманным» нотариусом, и готово: с этой копией можно идти хоть в бюро регистрации сделок с недвижимостью, хоть в паспортный стол выписывать человека...

Ну а что же Леша Чумарин, незаменимый инспектор отдела недвижимости? Неужели так за 200 дол. всю дорогу и работал?

Я ведь специально во время допроса интересовалась у Чумарина, имеется ли у него какая-нибудь недвижимость? «Да что вы, – убеждал меня Леша, – какая там недвижимость? Квартиры у меня нет, из милости меня пустил к себе пожить друг. Машина? Да нет, откуда?.. А на какой я все время ездил? Это друг мне дал поездить по доверенности. Дача? Да на какие деньги?»

Днем позже я вызвала к себе ближайшего друга и соратника Леши, оперативника из того же «убойного» отдела по фамилии Бандюхин. На вопрос, как он может охарактеризовать Чумарина, соратник разразился тирадой с употреблением исключительно превосходных степеней. «Леша? Да он просто святой! Замечательный оперативник, а какой добрый и благородный человек! Вот, например, хоть и купил недавно квартиру, но всегда давал в долг друзьям, денег не жалел. И не только деньги давал. Когда у меня машина разбилась, он мне на полгода дал свою; жаль только, ее пришлось продать, поскольку ему срочно понадобились деньги на строительство дачи».

Ну прямо – хотел как лучше, а получилось как всегда. Кроме того, во время допроса он впал в игривый тон и стал откровенно со мной заигрывать, чем несказанно меня позабавил. «Да, – думала я, – за время работы с Региональным управлением по борьбе с организованной преступностью я привыкла к другому уровню оперативного мышления и поведения!»

Но на этом Бандюхин не остановился: вечером, когда в моем кабинете имел место очередной «совет в Филях» и мы с руоповцами обсуждали планы на завтра, зазвонил телефон, – это Бандюхин любезно предложил мне провести вместе вечер, а когда я отказалась, заверил меня в том, что подвезет меня в любое место, которое я укажу. Я искренне не понимала, что это: попытка провести в отношений меня разведку – где я и что, с кем сплю и какие слабости имею, или он настолько, что называется, поля не видел?

Дима Пескарев рассказал, что краем уха услышал разговор Галии Бляхиной со своим адвокатом. Бляхина жаловалась, что арестовали ее в неудачное время – она должна была ехать на Канары. Адвокат рассудил: нет, об этом мы в жалобе писать не будем, напишем, что у вас болен ребенок. А вот скажите лучше, чем вы объясните, что следователь считает, что у вас очень обеспеченная семья? Почему он пришел к такому выводу? Шахматистка Бляхина жестко ответила: потому что это так и есть...

По убийству Дима Хлыновский с Катей провели титаническую работу, но их можно было поздравить: бесценные сведения, которые они добыли, назывались «мотив преступления».

Давая показания о поведении Чумы на месте происшествия, следователь Саша Пожарский сказал, что Чумарин рыскал по всей квартире и приговаривал: где-то должно быть оружие, здесь не может не быть оружия. Когда он сунул нос во все укромные места и убедился, что оружия в квартире нет, он стал говорить: здесь должны быть деньги – 17 тысяч дойчмарок, и пристал к Пожарскому как банный лист, требуя срочно вскрыть сейф, стоящий в квартире. И так достал беднягу Пожарского, что тот вспылил: «Да что ты привязался с этим сейфом?! Когда надо будет, тогда и вскроем; а ты тут вообще никто и к тому же мешаешь осматривать труп!».

Вскоре после этого был найден магазин от «пээма», и Чума смылся.

А на следующий день Чумарин с Бляхиным приехали в районный отдел уголовного розыска, как обычно, разгоряченные спиртным, и стали требовать открыть для них опечатанную после вчерашнего осмотра квартиру Тараканова. Опера проявили стойкость и не открыли. Чума с приятелем убрались. А через час в милицию поступила заявка о том, что неизвестные лица пытались вскрыть опечатанную квартиру, где произошло убийство; при подъезде наряда патрульно-постовой службы неизвестные скрылись.

Хлыновский с Катей нашли трех знакомых девушек Тараканова, и лично Дима долго обхаживал компаньоншу Игоря, с которой на паях они владели магазином, а также его сестру. Все они тряслись от страха, и факт получения он них показаний я считаю просто профессиональным подвигом. В итоге девушки сообщили, что покойный, кроме сутенерства, еще приторговывал оружием. За неделю до гибели он говорил компаньонше, что скоро у них будет десять тысяч баксов, они купят в магазин новый кассовый аппарат и вообще заживут как следует. Она видела у него большую сумку и знала, что в ней было оружие: в магазин как раз пришли работники налоговой полиции, а после их ухода Игорь открыл большой холодильник и достал оттуда спрятанный им от полицейских автомат, сунув его в ту самую сумку.

А сестра его, заламывая руки и терзаясь – правильно ли она поступает, что дает показания, – рассказала, что в день похорон Игоря в дверь позвонили; пришли два человека, которые стали требовать какую-то сумку. Она плохо понимала, о чем идет речь, пока не увидела, как ее муж отдал пришедшим большую черную сумку; это была сумка ее брата, и она уже совсем собралась вмешаться, как вдруг один из мужчин – низенький, краснолицый – грубо сказал ей, чтобы она и не посмела пикнуть, а то... (Его она видела на месте происшествия, когда следователь проводил осмотр.) Она даже не смогла воспроизвести угрозу дословно – настолько грубо она была высказана.

Похоже, речь шла об одной и той же сумке. И было в ней оружие. И Леша Чумарин знал, что она должна быть у Тараканова. А если нет сумки, значит – должны быть деньги.

А если он знал о сумке, и если искал деньги, не найдя оружия, и если так рвался в квартиру, что забыл про всякую осторожность, то, значит, искал свою долю. Я тут же вспомнила про бандита Хаммера, который покупал у милиции оружие, изъятое с мест происшествий и не оформленное как надо. Ведь для того, чтобы навариться на торговле оружием, надо приобрести оружие дешевле, чем продать. А поскольку дураков нет продавать оружие задешево, значит, его надо или украсть, или... Вот-вот, если у тебя среди знакомых есть работник милиции, неразборчивый в средствах, тогда можно и оружием поторговать с выгодой для себя.

Вот он – мотив. Можно было предположить, что доход от продажи партии оружия должны были поделить между собой Тараканов, Чумарин и Бляхин. Чума искал на месте происшествия семнадцать тысяч дойчмарок, что соответствовало сумме в десять тысяч долларов, причем из его слов можно было понять, что если нет оружия, значит, должна быть именно такая сумма. Но Тараканов, судя по словам его компаньонши, рассчитывал как раз на эту сумму только для себя. Хотел толкнуть всю партию один и не собирался делиться?

Я решила в качестве надзирающего прокурора поприсутствовать при том, как Катя Мятина предъявляет обвинение Чумарину. По иронии судьбы, это было в День милиции, и разведка доносила, что в главке уже закупают водку ведрами и ждут Чуму, в полной уверенности, что мы не посмеем предъявить ему обвинение.

Правда, накануне мне позвонил заместитель начальника главка и напросился заехать попить чаю. Приехали они вместе с Пал Палычем – начальником Управления угрозыска. Приехали в прокуратуру поздно, отметили, что во всех кабинетах еще горит свет, и Пал Палыч сказал – это потому, что вы сама еще на работе, вот все и сидят. Нет, ответила я, не путайте прокуратуру с главком, это там все сидят, пока начальник не уйдет домой, а у нас все работают. Они вежливо улыбнулись и после непродолжительной светской беседы перевели разговор на то, зачем приехали: расскажите, какие по Чуме доказательства.

Я плюнула на глобальную конспирацию – в конце концов, завтра предъявляем обвинение, и рассказана, что у нас есть, не называя только экспертных учреждений, где делались заключения экспертиз, на всякий случай (памятуя о том, что в морг по моим стопам уже приезжали), и в двух словах о показаниях свидетелей. И спросила: если бы речь шла не о сотруднике главка, а о рядовом убийце – другого решения ведь быть не могло бы, только арест? И Пал Палыч согласился: «Да, – сказал он, – в этой ситуации мог быть только арест, я бы сам на вашем месте принял такое решение». – «Ну, тогда, – сказал замначальника главка, – я тоже умываю руки и отмазывать его не буду».

Когда я говорила об экспертизах, я упомянула, что экспертным заключением установлена индивидуальная принадлежность кепки Чумарину. «По потожиру, что ли?» – спросил меня замначальника главка. Я не стала уточнять просто из соображений безопасности – они ведь все расскажут двадцать второму отделу, а те еще поедут на экспертизу, попробуют влиять.

Катя предъявила Чумарину обвинение, и мы в который раз подивились непроходимости Чумы. В формуле вины в числе прочего было написано: «Нанес потерпевшему не менее двух ударов по голове рукояткой табельного пистолета». Последовал естественный вопрос: «Сдавали ли вы свое табельное оружие, уходя с работы, в дежурную часть?» – «Нет, – завопил Чумарин, – я никогда не расстаюсь со своим пистолетом!»

На всякий случай ему был задан следующий вопрос: «Не передавали ли вы кому-либо свое табельное оружие?»

Нет, с тем же пылом Чумарин отрицал, что когда-либо кому-либо просто подержать давал свой пистолет, а не то чтобы отдать. Тут уж даже адвокат вежливо намекнул ему – мол, ты же обвинение читал, там написано, что ты своим табельным оружием бил потерпевшего; так, может, ты кому-нибудь все же оружие передавал или, например, уходя с работы, оставил его в сейфе? Но Чума намеков не понимал: «Нет, – орал он, – я вообще со своим пистолетом никогда не расстаюсь, даже сплю с ним, положив себе под подушку». Катя только хмыкала в сторону.

Позже один из друзей Чумы по двадцать второму отделу высказал такую забойную мысль: мол, Чумарин в действительности просто не может признаться в том, что кому-то передал свое оружие. Я поинтересовалась, а почему же не может? Ответ был, причем абсолютно серьезный: потому что боится ответственности за передачу табельного оружия, за это ведь наказывают. «Потрясающе, – сказала я ему. – Получается, что Чумарин боится дисциплинарной ответственности за передачу оружия, поэтому готов тянуть срок за убийство?» – «Да», – по-прежнему абсолютно серьезно подтвердил мой собеседник.

На следующий день в суд поступило ходатайство, подписанное тем самым заместителем начальника ГУВД, который клялся, что понял, какая Чумарин сволочь, и что отмазывать его не будет. В ходатайстве слезно расписывалось, какой замечательный опер Чумарин и как подло прокуратура Архитектурного района гноит его в тюрьме ни за что.

Рассмотрение жалобы Чумарина об освобождении было назначено через неделю.

В это время по просьбе двадцать второго отдела, отчаявшегося добиться справедливости в Питере, к нам был прислан прокурор-криминалист Глухарев из Генеральной прокуратуры России.

По дороге с вокзала гость и встречающий заехали в нашу прокуратуру, чтобы распорядиться, каким образом Глухарев будет оказывать нам практическую помощь. Я приготовила материалы дела, но Глухарев меня успокоил, что сегодня ни о каком деле не может быть и речи – день приезда. «Мы поехали в гостиницу, нас там ждет двадцать второй отдел с ужином. Все дела завтра». Я еще не верила, что можно продаться за ужин, хотя меня покоробило, что человек, присланный в качестве третейского судьи, собирается ужинать с одной из сторон. Но я все еще рассчитывала на то, что, прочитав дело, он поймет, что шансов у двадцать второго отдела нет.

На следующий день меня вызвали к девяти утра с делом в прокуратуру города, чтобы Глухарев мог ознакомиться с доказательствами.

Я прибыла ровно к девяти и около часа ждала Глухарева. Наконец он появился, весьма помятый, и, увидев меня в проем двери, спросил, чего я жду. Я ответила, что привезла дело, как приказывали.

– Да я вообще не буду дело читать, – заявил высокий гость. – Это дело надо в корзину выбросить, а вас всех наказать.

На лице у меня отразился немой вопрос, и прокурор-криминалист продолжал:

– У вас же все неправильно изъято. А ваша кепка – это вообще не доказательство. И потожир ваш никакого доказательственного значения не имеет.

Какой потожир, о чем вы говорите?

Ну какая там у вас экспертиза по кепке? Она никуда не годится.

Почему вы так считаете? У нас все правильно изъято и оформлено, и экспертиза качественная, – обиделась я.

Да потому что все это ерунда. Дело надо выбросить, а Чумарина выпустить, – ответил мне прокурор-криминалист Генеральной прокуратуры России, обдавая меня перегаром коньяка, выпитого накануне вместе с двадцать вторым отделом.

Полчаса он лениво листал бумаги, потом сказал, что напишет заключение о передаче дела в прокуратуру города или в Генеральную прокуратуру, но в любом случае – об изъятии из нашего производства, и отбыл, видимо, похмеляться, на прощание сказав, что он человек настолько объективный, что на него даже бесполезно пытаться влиять. «Да, – подумала я, – пытаться действительно бесполезно, надо просто влиять, в смысле – вливать». Он прожил в городе еще несколько дней, но у нас уже не появлялся, потом по пьяному делу потерял папку с важными документами и отбыл в столицу, как говорится, шатаясь от усталости.

Бедные Катя с Димой Пескаревым и Дима Хлыновский, по-моему, вообще не отдыхали, причем Катя, несмотря на юный возраст, проявила железную несгибаемость.

Хлыновского несколько раз подкарауливали у парадной, но спецназовца и снайпера голыми руками не возьмешь, и это быстро поняли.

В один из дней позвонил начальник отдела окружной лаборатории с сообщением о том, что ему домой (!) в воскресенье позвонил мужчина и спросил: «У вас экспертиза по милиционеру?» Дмитрий Владимирович рассказал мне, что у них в производстве было три или четыре экспертизы по милиционерам, и он сразу не сообразил, о какой речь, поэтому на всякий случай ответил утвердительно. Тогда его собеседник быстро сказал: «Не надо, чтобы обойма подходила к пистолету, сделайте наоборот» – и бросил трубку.

А через час после его звонка позвонила его жена – эксперт городского бюро, которая, еле сдерживая слезы, рассказала, что у нее на работе зазвонил телефон и незнакомый мужской голос сказал: «Пока с вашим сыном все в порядке; но может быть и по-другому, если вы не объясните мужу, что зря он ввязался в известное ему дело».

По факту понуждения к даче заведомо ложного заключения возбудили уголовное дело. Вечером после работы я приехала в РУОП – обсудить итоги дня, и оттуда стала звонить домой, чтобы предупредить сынишку, что немного задержусь. Трубку никто не снимал в течение получаса. Зная, что ребенок должен быть дома, я старалась не думать о плохом, но начальник отдела, посмотрев на мое лицо, тихо велел двум сотрудникам вооружиться и поехать со мной вместе – проверить, все ли в порядке у меня дома. Одному Богу известно, что творилось у меня на душе, пока я поднималась по лестнице вслед за двумя оперативниками с пистолетами наизготовку. Дрожащими руками я открыла дверь квартиры, там было тихо. Я слабо позвала: «Глеб!» Тихо. Я заглянула в комнату – чадо, целое и невредимое, сидело там и сражалось с компьютерными призраками. «Ой, мам, я в „Денди» заигрался и не слышал, как ты звонила...»

Очередной день расследования начался с «приятного» сюрприза: из суда прибежала помощница прокурора с сообщением, что суд удовлетворил жалобу Бляхина об изменении ему меры пресечения и освободил из зала суда. Ну действительно, хранил респектабельный человек дома четыре ствола, что ж, его теперь сажать за это? Узнав о происшедшем, Хлыновский сказал: «Больше мы его не увидим». И был, как всегда, прав. Но освобождение Бляхина повлекло за собой еще кое-какие события. О них мы еще не знали.

Каждый день мы работали на своих рабочих местах, а к вечеру собирались обсудить ситуацию или в РУОПе, или у меня дома. И когда к часу ночи, а то и позднее, расходились, и я ложилась спать, чтобы на следующий день встать в семь утра, каждый раз я думала, сколько я еще выдержу такое напряжение?

И всегда улыбалась, вспоминая рассказ своего бывшего коллеги, а ныне адвоката, про такого же бывшего следователя Сашу Буше. Буше – огромного роста фактурный мужик, черноглазый и заросший черными волосами. Когда я встречала его в следственном изоляторе уже в качестве адвоката и он сидел напротив меня в ожидании клиента, скрестив на столе свои жуткие волосатые лапищи и страшно вращая глазами, я все время говорила ему: «Сашка, как хорошо, что ты уже не следователь. Ты такой страшный, что я бы тебе все рассказала».

И гиперболы тут, кстати, самая малость. Когда Саша вместе с самыми отчаянными уволился во время следственного путча и стал адвокатом, сердчишко-то щемило в ностальгии по следственной работе. Как-то он пришел в изолятор участвовать в следственных действиях у своего старого кореша – следователя районной прокуратуры. Послушав чуть-чуть допрос убийцы, который колоться не желал, Саша сказал следователю: «Выйди на пять минут».

Следователь, решив, что адвокат хочет пообщаться с подследственным наедине, послушно прервал допрос и вышел. Куря в коридоре, он слышал из кабинета какое-то сдавленное бурчание, а ровно через пять минут выглянул растрепанный Буше и пропыхтел: «Ну заходи, чувак, он признался».

Так вот, коллега рассказал мне, что они с Буше отмечали чей-то день рождения, и уже за полночь, когда все остальные вповалку лежали в разных местах квартиры именинника, за столом остались только он и Буше. Потом рассказчик заснул за столом и проснулся от звука льющейся водки. Подняв голову, он увидел, как Саша наливает ему полный стакан и своим стаканом, тоже полным, чокается с ним. Он понял, что если выпьет еще, то умрет, и взмолился: «Саша, я больше не могу!» На что несгибаемый Буше, жутко вращая глазами и делая невообразимые гримасы, прохрипел: «А я могу?!»

Эта история получила широкое хождение, и когда я в минуту слабости говорила Хлыновскому: «Дима, я больше не могу жить в таком напряжении, я устала», он отвечал мне словами Буше: «А я могу?!»

И правда, на следующий день я опять была готовой к бою.

Много лет назад я расследовала дело о том, как работник милиции убил водителя машины «скорой помощи». Ситуация была глупейшая: напротив отделения милиции находилась столовая, где работников «скорой помощи» обслуживали вне очереди, и все об этом знали. Как-то в столовую пришел сотрудник дежурной части отделения и встал в очередь, а тут пришла бригада «скорой помощи» и сразу получила обед. Сотрудник милиции запротестовал, вспыхнула ссора, переросла в драку, а в результате прогремел выстрел и упал водитель машины – пуля вошла ему в правый глаз, мозг был разрушен, и он прожил не больше трех часов, а в больнице, куда был привезен на своей же служебной машине, умер.

В плане методики расследования дело никакой сложности не представляло, а вот с моральной точки зрения... Сразу после происшествия сотрудник милиции вызвал свое руководство, сдал ему пистолет, помогал нести носилки с телом потерпевшего.

В городской прокуратуре мне чуть не швыряли дело в лицо с указаниями немедленно арестовать обвиняемого. Я же не понимала, зачем: его пистолет был изъят, застрелить кого-нибудь из табельного оружия он уже не мог, ко мне послушно являлся, и я не видела ничего плохого в том, что он последние месяцы поживет с женой и заработает для семьи немного денег. Аргумент «в горсуде нас не поймут, если обвиняемого в убийстве мы не возьмем под стражу» для меня значения не имел. В итоге мне удалось убедить начальников в том, что можно обвиняемого оставить на свободе до суда.

А перед направлением дела в суд, поскольку общественность «скорой помощи», равно как и милиции района, проявила жгучий интерес к результатам расследования, я сочла своим долгом доложить дело и там, и там.

Приехала на подстанцию «Скорой помощи», сообщила, что обвиняемому предъявлено обвинение по статье, предусматривающей ответственность за убийство при отягчающих обстоятельствах, а потом выслушала поток упреков в том, что «ворон ворону глаз не выклюет, убийца на свободе, прокуратура бездействует», и тому подобное, и такое прочее.

А потом я поехала докладывать дело сослуживцам обвиняемого. Там собралось человек двести, и все дружно поносили меня за то, что я вообще привлекла его к ответственности. В чем только не обвиняли меня милиционеры – и в карьеризме, и в продажности, то есть в том, что я довела дело до суда из каких-то конъюнктурных соображений, и в профессиональной беспомощности (вот уж это зря – дело в горсуде прошло без сучка и задоринки, чем я вправе была гордиться, и милиционер получил девять лет). А я сидела и думала: «Интересно, говорили бы они все эти злые слова, если бы знали, какой бой я выдержала с начальниками только за то, чтобы его не арестовывать до суда?» А ведь исполнить указание большой смелости не надо. Возвращаясь к себе в прокуратуру, я, глотая слезы, думала: «Откуда у меня столько нервов, чтобы терпеть все это?!»

Мой ныне покойный научный руководитель как-то сказал, что все знают, что нервные клетки не восстанавливаются, поэтому иногда кажется, что нервов не осталось вообще, а в действительности человек умирает с 92—95% неиспользованных нервных клеток – таковы, оказывается, резервы организма.

Предстояли выходные, и мы все ждали их как манну небесную, поскольку, в отличие от сотрудника Генеральной прокуратуры, нас шатало от усталости в прямом, а не в переносном смысле.

Перед выходными Хлыновскому позвонила Алла. Она просила защитить ее, поскольку ее постоянно вызывают в двадцать второй отдел, где друзья Чумарина с пристрастием допросили ее о том, что она говорила в РУОПе, и предложили ей отказаться от своих показаний. Потом позвонили еще две знакомые девочки Тараканова с теми же проблемами, при этом все они жаловались Диме, что опера двадцать второго отдела их оскорбляют и угрожают им.

Я доложила о случившемся заместителю прокурора города Бузыкину.

– Ай-яй-яй, – горестно сказал он, – как же им не стыдно, я ведь запретил им лезть в это дело, это неэтично.

– Да уж куда как неэтично, – согласилась я. – А вы им письменно запретили?

Да нет, – смутился Бузыкин. – А может, не надо письменно?

Пришлось доложить ситуацию прокурору города. Вот он-то, в отличие от своего заместителя, обладал нужной решительностью. Он сразу дал письменное указание об оперативном сопровождении расследования силами РУОП и ФСБ, а двадцать второму отделу запретил проводить по делу оперативно-розыскные мероприятия, сказав при этом: «Очень интересно! Их сотрудник совершил убийство, а они еще будут свое расследование устраивать!»

Постановление прокурора города было торжественно передано в дежурную часть ГУВД.

В тот же вечер в РУОПе, где я просматривала свежедобытые материалы по делу, меня разыскал по телефону мой бывший шеф из следственной части прокуратуры города и спросил: «Где задержанные по убийству Тараканова?» Я не знала ни о каких задержанных, но он. проболтался, что двадцать второй отдел кого-то задержал.

Я тут же позвонила заму прокурора города и спросила про задержанных. Он пообещал выяснить и, перезвонив мне через десять минут, сказал: он только что разговаривал с начальником Управления уголовного розыска, и тот заверил его, что никаких задержанных нет и никто ничего не знает.

Зато сразу после этого звонка раздался другой: попросили Хлыновского, и когда тот взял трубку, пьяный голос опера Бандюхина сказал: «Ну что, Хлыновский, вешайся!», а дальнейший текст приведен быть не может по соображениям цензуры.

«Ох, не нравится мне это, ребята, – сказал Дима Хлыновский, положив трубку. – Надо приходить в боевую готовность».

С нехорошими предчувствиями мы разошлись по домам на четыре выходных дня. В последний выходной, около восьми вечера, мне домой позвонил заместитель прокурора города и попросил связаться с начальником Управления уголовного розыска. «Есть явка с повинной от проститутки об убийстве Тараканова. Съездите, выясните, в чем дело».

Я тут же перезвонила в Управление угрозыска. Возбужденный Пал Пальм сказал, что оперативник из района принял агентурную информацию о совершении в январе убийства на территории Архитектурного района, и только сейчас задержали девочку, она рассказывает, что она и двое ее знакомых совершили убийство мужчины в ломе на Невском, причем упоминает, что, когда потерпевшего уже убили и они собирались уходить с похищенными вещами, кто-то стал звонить в дверь, стучать, звать хозяина.

Я спросила только, в котором часу, по ее словам, это было. В полвторого ночи, ответил Пал Палыч.

– Все ясно, еду, – сказала я.

Все было действительно ясно, я угадала даже день. Конечно, у них ведь не было акта вскрытия, где указано время наступления смерти. Они не знали, что смерть наступила не в. полвторого, а в семь утра и сразу после ранений.

Я допросила эту девочку. Она производила жалкое впечатление. Наркоманка со стажем, бледная, с колтунами и расчесами, она, путаясь и запинаясь, рассказала, что она и два ее приятеля – Дима и Витя – решили ограбить Игоря, который жил во дворе на Невском, и пришли к нему домой около часа ночи. Чтобы выманить его из квартиры, перерезали телефонный провод (ну да, в оперативно-поисковом деле было кратенькое объяснение Вали Огур о том, что кто-то перерезал телефон Тараканову, только там не было написано, во сколько, это мы уточнили позже, при допросе).

Когда он вышел на лестницу, они ворвались в квартиру, ее знакомый по имени Дима стал убивать Игоря, было много крови. Когда Игорь уже лежал убитый, в дверь кто-то стал звонить, стучать, они испугались, тихо ждали, пока гости уйдут, и потом ушли сами, захватив кое-какие вещи. Все это она рассказала старательно, как будто отвечая урок.

«Где-то я уже встречала именно такие выражения», – машинально отметила я про себя. Когда я задала девочке вопрос, чем были занавешены окна, и она медленно, будто читая с невидимого листа, стала говорить: «На окнах тяжелые шторы из плотного синего материала, не пропускающие света», – я поняла, где я это встречала. Она рассказывала мне протокол осмотра места происшествия. Я задала пару контрольных вопросов и убедилась, что обстановку она описывает теми же словами, что и дежурный следователь.

А вот когда дошло до деталей убийства, тут она почувствовала себя хуже. Когда я спросила, где лежало тело Игоря после убийства, она заученно ответила: «На диване». – «На каком?» – спросила я.

Она не ожидала столь коварного вопроса и растерялась. «На белом кожаном диване?» – наконец ответила она нерешительно, подразумевая, что я ей подскажу, если что.

– Вам виднее, – бессердечно сказала я. И подумала: «Двойка тебе, моя милая, плохо ты выучила урок». Посреди комнаты Тараканова действительно стоял белый кожаный диван, но труп лежал на другом – на диване-кровати у стены.

А в чем был одет Игорь?

В сиреневых спортивных брюках, – сказала девочка. Ну, так и есть. Я снова открыла протокол осмотра трупа. На Тараканове действительно были надеты сиреневые спортивные брюки. Но только под обычными брюками, из темно-серой шерсти. Как она разглядела нижние брюки? Да понятно как: протокол осмотра учила через строчку.

На следующий вопрос девочка просто не стала отвечать: она залилась слезами и в сердцах сказала:

–Что вы меня все терзаете, мучаете? Все спрашиваете и спрашиваете? Милиционеры спрашивали-спрашивали, теперь вы пристали. А я, может, вообще ничего уже не помню.

Допрос был закончен. Сотрудники двадцать второго отдела, ждавшие за дверью и кипящие от злости, поскольку я после бурного, но краткого скандала выставила их с допроса, объяснив, что Уголовно-процессуальный кодекс не предусматривает их присутствия, перекосились в лицах, когда я сказала, что свидетель меня не убеждает.

Но пока они стерпели. Марлезонский балет не дошел еще до конца первой части. Мне позвонили по телефону главковцы и сказали, что они уже два часа сидят в засаде у дома Виктора, но ждать уже невозможно, поскольку в квартиру пошла его девушка, которая видела их засаду. «Надо брать», – сказали они. «Берите, – разрешила я. – Только скажите, вы с ним еще не разговаривали?» – «Да вы что, – возмутились они, – мы его еще даже не видели, мы только идем его брать и сразу привезем к вам».

Через полчаса дверь в мой кабинет распахнулась, и торжественно было объявлено: «Вот задержанный».– «Разговаривали с ним по дороге?» – «Нет».

В кабинет ввели юношу, он сел напротив меня, мне на стол. положили его паспорт. Я дождалась, пока опера выйдут, и спросила:

Вы знаете, за что вас задержали?

Да, – абсолютно спокойно ответил он. – За то, что я в январе совершил убийство мужчины в доме, расположенном во дворе на Невском проспекте.

После этих слов я посмотрела на него с интересом:

Вам объяснили это при задержании?

Нет, со мной вообще не разговаривали. В квартиру позвонили, я открыл, меня спросили – такой-то? – я кивнул, мне завернули руки и повезли сюда.

Нет, господа, хоть увольте, а в это я никогда не поверю: человек совершает убийство, спокойно уходит с места происшествия, никто его не беспокоит почти год, а потом его привозят в прокуратуру, и он невзначай сообщает, что год назад он убил человека и готов нести за это ответственность. По логике, он должен сказать: понятия не имею, за что меня сюда привезли, и вообще вы ответите за беззаконие. Если, конечно, он не приехал в прокуратуру с определенной целью – взять убийство на себя.

Он заученно рассказал, что он, его знакомый Дима и девушка по имени Света ворвались в квартиру к мужчине по имени Игорь, убили его, причем убивал Дима, взяли кое-какие вещи, – например, арбалет, висевший на стене, пистолет Макарова, который потерпевший вытащил из-под дивана, пытаясь защищаться, телефонный аппарат, а потом ушли. И повторил леденящую душу историю о том, как после убийства кто-то позвонил в дверь, и они, замерев, ждали, когда люди уйдут, чтобы выйти самим. Пистолет, добавил он, они продали знакомому по фамилии Барчук, его адрес такой-то.

После его допроса я вышла в собственную приемную, где ждали сотрудники двадцать второго отдела, и повторила, что все это меня не убеждает.

И тут я впервые осознала, что уже второй час ночи, в прокуратуре – никого, кроме меня, верной Катерины, которая ждала руководства к действию в своем кабинете, задержанных и десяти сотрудников главка, которые уже не скрывали своей злобности. Потом я узнала, что отчаянная Катька, пока я допрашивала, вступила в беседу с матерыми операми, и они стали ей пенять на то, что на ее руках, образно говоря, кровь, что она посадила Чумарина и должна стыдиться этого всю оставшуюся жизнь. На это Катерина гордо ответила: «Да, я посадила Чуму и тем горжусь!» Кое-кто даже поперхнулся...

Спросив Витю, сможет ли он показать место убийства, и получив утвердительный ответ, я предложила главковцам провести следственный эксперимент – пусть Витя покажет дом Тараканова.

Они заметно смутились; посовещались, а потом старший сказал: «Зачем это делать ночью? Давайте вы сейчас его задержите, а завтра утром, в спокойной обстановке, мы поедем на „уличную», и он нам все покажет».

– Нет уж, ребятки, – ответила я. – Давайте поедем сейчас, в обстановке, приближенной к настоящей. Сейчас зима, как и в момент происшествия; что час, что два ночи – по освещенности разницы нет. Вот пусть он в тех же условиях и покажет, где убивал.

А про себя подумала: «Да вам только и надо, чтобы мы его задержали. А вы бы протокольчик задержания отнесли в суд и по заранее разработанному сценарию возмутились: невинный опер сидит за то, за что задержаны другие люди. И Чума выходит на свободу. А эти недоделанные „убийцы» через день отказываются от своих показаний, под любым соусом, и их тоже освобождают. А убийство Тараканова остается „глухарем»...»

И мы пошли по Невскому – на следственный эксперимент. Долго тут рассказывать не о чем: конечно, Витя не нашел место убийства. Мы гуляли по окрестностям около двух часов, и что меня больше всего умиляло, Витя все время спрашивал: «А это какая улица?» То есть ему сказали адрес места убийства, а ткнуть пальцем в дом не успели.

Мое злопыхательство зашло так далеко, что я предложила сразу съездить и на обыск к Барчуку, поскольку точный адрес был назван нам Виктором. Перечить мне не посмели.

Мы приехали к Барчуку, двери открыла его мать и сразу запричитала: «Да что ж это такое, сын же уже сидит, сколько можно обыска делать! В тот раз, когда сажали, ничего не нашли, так думаете, сейчас найдете?»

«А за что сын-то сидит?» – полюбопытствовала я. «Да ни за что», – был ответ. «Так уж и ни за что, – вмешался опер из двадцать второго отдела. – Машины-то угонял, за что пять лет и получил. Я же приговор смотрел».

Мы с Катей переглянулись: неплохо для человека, который в числе других утверждал, что с Виктором до задержания никто не разговаривал! Ведь Барчука как скупщика краденого назвал мне Виктор всего лишь несколько часов назад, и все опера при этом были в поле моего зрения. А тут получается, что уже и копию приговора Барчука запросили. Учитывая, что событиям предшествовали три выходных дня, получается, что Виктор просидел в двадцать втором отделе с рабочей недели...

Выйдя с обыска, мы с Катей снова повторили, что задерживать никого не собираемся. (Потом мы с ней обменялись впечатлениями – у нас обеих было чувство, что они близки к рукоприкладству.) Старший, еле сдерживая эмоции, сквозь стиснутые зубы прошипел: «Отпускаете опасного преступника на свободу? Где мы потом его найдем?»

– Не волнуйтесь, ребята, – сказала я. – Никуда он от вас не денется. Даже если вы его прогоните, он сам будет просить его арестовать. Да вы и сами это лучше меня знаете. – Повернулась и пошла. К счастью, в спину никто нам не выстрелил.

А на следующий день мне позвонил мой бывший шеф и сказал, что Бузыкин распорядился передать дело им в следственную часть. Я спросила, есть ли у него письменные указания Бузыкина, и, выяснив, что нет, сказала, что, к сожалению, без письменных указаний дело не отдам. Конечно, им было принципиально важно забрать дело и задержать пацанов до рассмотрения жалобы Чумарина в суде.

Я понимала, что времени не так уж много, поэтому использовала его, чтобы перепроверить – а вдруг я ошибаюсь? Я обзвонила всех знакомых экспертов с одним вопросом: посчитать мне время смерти по трупным явлениям. Три незнакомых между собой медика в разное время сказали мне одно и то же: от 7 до 11.

Наконец мы, дико извиняясь за испорченный отдых, вызвали медика, который осматривал труп. Милейший Юрий Михайлович выслушал наши проблемы и вынес вердикт: с учетом каких-либо непредвиденных обстоятельств, например, дождя в Кемеровской области, могу откинуть назад не больше часа. Но даже с учетом того, что и учесть-то невозможно, смерть Тараканова не могла наступить раньше шести часов утра.

Но не в полвторого ночи? – спросила я.

Нет, Еленочка Валентиновна, ни в коем случае. Засим желаю успехов и откланиваюсь...

Утром дело все же забрали, И сразу арестовали задержанных по подозрению в убийстве. Через день доблестный двадцать второй отдел взял Диму. И его арестовали тоже.

Я поехала к своему бывшему шефу, который из дружеских отношений к двадцать второму отделу лично занялся этим делом. Подергалась в запертую дверь, никто не открыл, хотя на мгновение мне почудился торопливый звон посуды. Постояв под дверьми, я заглянула в канцелярию, где маялся одинокий водитель, и спросила, где шеф? Водила устало ответил, что шеф заперся с двадцать вторым отделом, водку пьянствует. «А вы позвоните в кабинет по телефону», – посоветовал он.

Я так и сделала. Трубку некоторое время не снимали, потом все же шеф отозвался. Я попросила его выйти хотя бы на пару минут, он поломался, но уступил.

Когда он вышел ко мне, дыша в сторону и жуя кофейные зерна, я сказала: «Ты же тоже следователь. Неужели тебя не настораживают белые нитки, которыми шито это дело?!»

Он ответил: «Ерунда, это обычное разбойное убийство, каких сотни. Ничего из ряда вон выходящего в нем нет».

– Шеф, – проникновенно сказала я, – дело у тебя, посмотри экспертизу трупа; ведь смерть наступила в период от 7 до 11 часов утра. А те, кто дает показания, связаны временем: в час тридцать звонили Тараканову, он был еще жив; в час сорок пять Бляхин говорил по телефону с Муриным, который сообщил, что у Тараканова была в гостях девушка и ушла за сигаретами. Мы не можем достоверно узнать содержания разговоров, но время знаем точно – есть распечатка времени звонков, поскольку звонили с радиотелефона. А до звонка Мурину они звонили и стучали в дверь. А пацаны говорят, что когда кто-то звонил и стучал, они уже нанесли Тараканову удары ножом. Но ведь по экспертизе Тараканов умер сразу после нанесения повреждений; как же ты объяснишь, что зарезали они его в полвторого, а умер он в семь?

Распинаясь, я не сразу обратила внимание на то, что шеф смотрит в сторону. «В конце концов, – прервав меня, он сказал: – Ну и что особенного: зарезали его в полвторого, а клиническая смерть длилась до семи».

Я замолчала, пораженная. Говорить больше было нечего. Мы разошлись, он пошел праздновать, а я – осмысливать переворот в медицине.

Оставалось последнее средство – идти к прокурору города. Мы пошли и все рассказали. И тут в который раз я удивилась, какой железный стиль руководства у прокурора, на первый взгляд – мягкого человека. Бузыкину он сказал, не стесняясь подчиненных: «Ты сам во всем виноват, дергался туда-сюда. Меньше надо пить с Управлением угрозыска, а то они тебя напоят, а потом мне же и закладывают, говорят, Бузыкин у себя в кабинете спит и в связи с плохим самочувствием неработоспособен...»

– Дело вернуть в прокуратуру района, – сказал он. А потом неожиданно подмигнул мне и тихо напутствовал: – Давай, Леночка...

Мы успели немножко поработать с задержанными. Девочку пришлось госпитализировать: она стала заявлять, что вообще ничего не помнит, даже того, о чем уже дала показания, постоянно рыдала, и невооруженным глазом было видно, что она проявляет симптомы психической болезни.

Витя стоял на своем; по моей просьбе он описал кортик, которым, как он заявлял, убили Тараканова: обоюдоострый клинок, и даже нарисовал его. Но как только я собралась поговорить с ним на тему о том, что у кортика – трехгранный клинок и, по заключению экспертизы трупа, ранения груди и живота были нанесены ножом, имеющим лезвие и обух, пришел нанятый его родителями адвокат, и Витя стал в голос плакать и отказался говорить.

Посмотрели мы на Диму. Уверенный в себе мальчик; двадцать второй отдел вложил в дело его явку с повинной.

Явка с повинной кратко повторяла уже известные нам экскурсы в протокол осмотра места происшествия, но одна деталь меня умилила – Дима писал, что на месте происшествия он потерял свою кепку – зеленую с «ушками».

Ну этот вопрос решался просто: у Димы были получены образцы крови и отправлены в Москву, где эксперты дали заключение – у Димы иная группа крови, чем у Чумарина, и носить кепку, обнаруженную на месте происшествия, он не мог.

Посмотрев заключение экспертизы, он сказал, что чувствует, что дело пахнет длительной отсидкой, а он так не договаривался.

Он рассказал довольно интересную историю о том, что они с Витей являются профессиональными угонщиками машин. В феврале они вместе с Барчуком попытались угнать машину, но слишком громко хлопнули дверцей. Из дома выбежали люди, которые схватили сидевшего в машине Барчука. Они с Витей успели удрать. Барчук появился дома через день и сказал, что его избили (впрочем, это было видно и так), вынесли из его дома все ценные вещи, отобрали документы и «включили счетчик» за попытку украсть их машину. При этом Барчук пообещал, что и Витю с Димой найдут, так они сказали.

Они стали думать, как отдать «потерпевшим» деньги. Получалось, что заработать они могут только угонами других машин, потому что сумму им выставили большую. А через некоторое время «потерпевшие» им сказали, что они могут выбирать – или едем в лес, или выполняем одну услугу. Услуга нетяжелая: прийти в милицию и сказать, что они совершили убийство, посидеть пару недель, а потом, сказали «заказчики», их выпустят, потому что доказательств на них никаких нет.

Их свозили на Невский и показали двор, где произошло убийство, но к дому не подводили. Потом долго крутили кассету, где был записан осмотр трупа. А потом – вдруг пропали. Потом Барчук «подсел» на одном из угонов.

А неделю назад их нашли те самые люди и сказали, что пора выполнять услугу. (Вот оно – освобождение Бляхина: поскольку, судя по всему, тренировали пацанов сами Чумарин и Бляхин, они ожидали нашей атаки сразу после убийства и подготовили людей. Но мы долго раскачивались, поэтому пацаны были законсервированы до лучших времен. А когда взяли одновременно Чуму и Бляхина, некому было заняться подставой. Вот почему было принципиально важно освободить хотя бы одного из них, и после освобождения Бляхина подстава не замедлила проявиться.)

Витьку взяли раньше, а его отвезли в милицию через несколько дней. В ГУВД на Литейном ему продиктовали, что надо писать в явке с повинной, и особенно настаивали, чтобы он написал, что потерял в квартире убитого кепку. «Мне что, – сказал, ухмыляясь, Дима, – мне не трудно, попросили – я и написал».

Но, уже будучи арестованным, он понял, что все гораздо серьезнее, что дело может не ограничиться парой недель. И решил все рассказать, как было.

Тут как раз Хлыновский, не оставлявший этой мысли, нашел кассету с видеозаписью осмотра места происшествия; она таинственным образом вдруг оказалась на полке сейфа, где ей и положено было лежать и где до этого искали триста раз. Вся запись оказалась с дефектами, пленка полустертой. Вездесущий Хлыновский проконсультировался с экспертами и получил заключение о том, что такие дефекты могли образоваться на кассете в том случае, если ее просматривали с остановкой на отдельных кадрах не менее двухсот (!) раз.

А тем временем в Москву из двадцать второго отдела был отправлен факс, содержавший такие выражения: «Заместитель прокурора Архитектурного района умышленно игнорировала указания заместителя прокурора города Бузыкина о передаче дела в горпрокуратуру... заявила руководству УУР, что показания задержанных не убедили ее в их причастности к убийству... несмотря на обоснованные требования руководства УУР С КМ ГУВД задержать их, отпустила подозреваемых... майор милиции Чумарин Л. А. продолжает находиться в следственном изоляторе... грубое нарушение прав личности нашего сотрудника и беззаконие со стороны прокуратуры города вызвало широкий негативный резонанс среди всего личного состава милиции города... просим незамедлительно направить следователя Генеральной прокуратуры...»

Что касалось широкого негативного резонанса среди личного состава – резонанс был, только не такой, как хотелось бы двадцать второму отделу: нам звонили из разных районов и отделов УУРа и говорили – ребята, может вас поохранять надо? Вы только скажите, и будем вас охранять, если по-другому помочь не можем...

А что касалось следователя Генеральной прокуратуры, то она не замедлила прибыть. Встречал ее, конечно, двадцать второй отдел, и в гостинице размещал, и кабинет ей выделил в главке. Через несколько дней она вызвала нас с Катей. Когда мы вошли в кабинет и представились, она сказала, что, прочитав дело, представляла меня толстой пожилой теткой с громким голосом; а я, оказывается, худенькая усталая женщина. И начала обсуждать с нами дело. Когда через полчаса она вышла из кабинета за огоньком – прикурить, – Катя с ужасом зашептала: «Елена Валентиновна, да она же ничего не поняла в деле!»

На следующий день пришел Дима Пескарев, бросил в угол сумку и мрачно сказал: «Знаете ли вы, из чего состоит компьютер? Если не знаете, я вам объясню: из экранчика, подставочки и такой штучки, на которой буковки печатают!»

Оказалось, что когда следователю Генеральной прокуратуры показали сведения, извлеченные из компьютера «Русской старины» о незаконных обменах и прочих махинациях с жильем, она пренебрежительно отмахнулась от них и сказала, что сведения из компьютера ничего не значат, для нее лично единственным достоверным источником данных о жилье является домовая книга. И заодно рассказала, как называются составные части компьютера...

А потом было долгое следствие. Я уже не имела к делу никакого отношения, поскольку не считала этичным даже интересоваться ходом расследования у Генеральной прокуратуры. А ребята, в том числе и Дима Хлыновский, работали у нее в бригаде. Изредка доносились слухи о том, что двадцать второй отдел в доме, где и стены имеют уши, громко обсуждал, как они подсунут следователю якобы выданные признавшимися пацанами патроны из квартиры Тараканова: они выбирали место, где спрячут старательно упакованные ими патроны, а потом скажут следователю, что нашли место их хранения, вместе с ней поедут туда, и она изымет их. Руководство двадцать второго отдела убеждало следователя Генеральной прокуратуры, что экспертиза по пистолету Чумы не может быть признана доказательством, – да в прокуратуре Архитектурного района, говорили они, магазин с места происшествия повставляли в пистолет Чумарина, а потом отвезли экспертам. Катя, услышав это, сказала: вот ведь они бы так, наверное, и сделали; а нам даже в голову не пришло, что такое возможно, хотя пистолет и магазин действительно были в нашем распоряжении. А мы так в опечатанном виде и отвезли экспертам магазин, даже сами его не разворачивали.

Все-таки про чистые руки Железный Феликс хорошо сказал. Потом Дима Хлыновский рассказал, что в бригаду включили следователей из Пскова и Рязани, и что они говорят руководительнице бригады, что готовы сами принять дело к производству и отправить Чуму по убийству в суд. А самому Диме руководительница бригады как-то, размякнув, плакалась – она бы и рада дело в суд направить, да ее душит кое-кто из руководства Генеральной...

Чем они там занимались, одному Богу известно. После того, как бригада, закончив свою деятельность, уехала, Дима Хлыновский, убирая кабинет, нашел неотправленное письмо одного из них со словами: «Привет, Геннадий! Пишу тебе с наилучшими пожеланиями из Северной Пальмиры, будь она неладна. Я по-прежнему сижу в Питере в долбаной следственной группе. Конца и края моим мытарствам не видно. Из всей группы я остался один, да начальница моя, которая в настоящее время в Москве. Дело наше глохнет день за днем. От всего этого тоска нападает, если так работают „важняки» из Генеральной прокуратуры, то что тогда говорить о районах. Лишь бы задницу прикрыть, а там огнем все гори. И во все эти игры я напрямую впутался, чувствую, до конца следствия меня отсюда не отпустят. Буду продолжать загнивать. Дело собираются передавать в район, идет усиленное обрезание хвостов. Дается задание на выполнение действий, в которых лично я не вижу никакого смысла; говорят, молча выполняй веленое. Вот и делаю. Занимаюсь саботажем, болтаюсь по Питеру и леплю всевозможные отмазки. А им деваться-то некуда, я здесь один, другому поручить некому. Слушаю по телефону крики и опять балду гоняю. И это называется работа, а главное – чувствуешь, какая от тебя польза...»

А спустя год руководительница бригады вынесла постановление о прекращении дела в отношении Чумарина, где было написано, что в деле «содержался комплекс доказательств, не позволявших следствию сделать вывод о непричастности Чумарина к убийству» (стиль оставляю на совести «важняка» при Генеральном прокуроре).

«Однако в настоящее время значение этих доказательств для подтверждения причастности Чумарина к убийству Тараканова существенно изменилось, например, кепка из-под трупа имеет окружность входа (размер) 60 см, в то время как из справки ХОЗУ следует, что размер головы обвиняемого Чумарина 55-й».

Чумарин был отпущен на свободу и говорил всем, что в первые дни хотел взять автомат, прийти в прокуратуру Архитектурного района и всех расстрелять. Когда Катя сказала мне об этом, я ответила, что жалею, что он и вправду этого не сделал, поскольку тогда бы уж его наверняка посадили. А впрочем, сейчас я уже ни в чем не уверена, зная, что значение доказательств меняется с течением времени.

После освобождения он приступил к обязанностям оперуполномоченного отдела по раскрытию умышленных убийств и уже приходил на совещания в прокуратуру города, откуда, по слухам, был с позором изгнан начальницей отдела, заявившей, что она не намерена обсуждать проблемы раскрытия убийств с преступником.


Когда мне было 7 лет, у моей кузины родилась дочка, и я страшно гордилась тем, что у меня есть племянница! Девочка выросла, с детства проявляя незаурядный характер и способности. Во втором классе она заставила родителей перевести ее в английскую школу, самостоятельно догнала программу, стала болтать по-английски как на родном языке. Закончила школу, Герценовский институт, во время учебы полгода жила в Англии, потом почти год работала в Турции, Рождество встречала с друзьями на Кипре. Сейчас она учится в аспирантуре в Кембридже, а когда приезжает домой и заходит ко мне, жадно слушает мои рассказы о страшных преступлениях.

И я не знаю, как реагировать на то, что самостоятельная девушка, в свои юные годы объездившая полмира, легкая на подъем, имеющая друзей в разных странах, прикоснувшаяся к мировой культуре, слушая, как я осматриваю завшивленные трупы бомжей, восторженно восклицает: «Как я тебе завидую, у тебя такая интересная работа!» А в общем, вся эта ситуация укладывается в маленький стишок Кушнера:

Танцует тот, кто не танцует, —

Ножом по рюмочке стучит.

Гарцует тот, кто не гарцует, —

С трибуны машет и кричит. 

А кто танцует в самом деле

И кто гарцует на коне, —

Тем эти пляски надоели

И эти лошади – вдвойне.


На этом я ставлю точку.

Май 1997 г.

1

Кухонный нож длиной 50 см, и ударил им гостя в шею.


Купить книгу "Записки сумасшедшего следователя" Топильская Елена

home | my bookshelf | | Записки сумасшедшего следователя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 28
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу