Book: Знак шпиона



Знак шпиона

Андрей Троицкий

Знак шпиона

Купить книгу "Знак шпиона" Троицкий Андрей

Часть первая: Похороны в Москве

Глава первая

Москва, Кутузовский проспект. 28 сентября.

От Смоленской площади, где жил отец, до дома на Кутузовском проспекте Максим Никольский, не любивший пеших прогулок, особенно в ветреные дождливые дни, добирался не на собственном «Форде», как это случалось прежде, и не на такси. Изменив всем привычкам, он проделал этот путь короткий пешком. Холодный дождь застал Максима на полдороге к дому, на мосту между зданием мэрии и гостиницей «Украина». Взглянул на циферблат наручных часов и подумал, что жить ему осталось час с четвертью или около того.

Остановившись, он расстегнул «молнию» спортивной сумки, висевшей на плече, и только тут вспомним, что в спешке оставил зонт в прихожей отцовской квартиры. В сумке лежала лишь закрытая на золоток крючок деревянная коробка, обшитая синим бархатом. А в ней именной пистолет ПСМ, который несколько лет назад в честь какого-то большого праздника вручил отцу начальник Генерального штаба вооруженных сил России. Подняв воротник плаща, Максим снял очки, протер прозрачные стекла носовым платком, быстро зашагал дальше. Но тут же подумал, что спешить ему вообще-то некуда, каждый новый шаг приближает его вовсе не к дому, а к гибели, к последнему роковому выстрелу. Он топал по тротуару, не обходя лужи, и размышлял, не заметит ли отец Владимир Родионович пропажу именного пистолета в ближайшие полтора часа. Разумеется, отец человек немолодой, до пенсии остается чуть больше года, но он сохранил здравый памятливый ум и пунктуальность кадрового офицера, отдавшего армии всю жизнь. Помнит место каждой вещи, часто заглядывает в письменный стол, хотя к оружию в последние пару лет, кажется, пальцем не прикасался.

Час назад сын, заболтав отца на кухне, оставил его за пивом и тарелкой вареных креветок, а сам, придумав какой-то предлог, вышел в коридор, в прихожей, схватил сумку, на ходу выложил из неё зонт, прошел коридором к спальне, свернул в отцовский кабинет и закрыл за собой дверь. Едва Максим переступил порог, большие напольные часы, стоявшие в углу кабинета, ударили три раза. Максим вздрогнул от неожиданности. Сделал несколько шагов к двухтумбовому письменному столу на резных ножках со столешницей. Рассохшийся паркет громко заскрипел под ногами.

Добрался до стола, сел в кресло, выдвинул левый нижний ящик. Пистолет все на том же старом месте. Если отец сейчас же войдет в кабинет, спросит, в честь какого праздника сын без спросу копается в его столе, придется что-то проблеять в ответ. Максим соврет, что искал папку с вырезками из «Красной звезды», ему для дела нужны кое-какие материалы. Газетные подшивки, разумеется, можно найти и на работе, но глотать пыль в библиотеке Министерства иностранных дел просто нет времени. Ложь не слишком убедительная, но на худой конец это сойдет.

Убедившись, что пистолет на месте, Максим сунул коробку в сумку, туда же бросил упаковку патронов. Уже выходя из кабинета, он подумал, что следовало взять лишь ПСМ. Если отец откроет нижний ящик стола, увидит коробку на привычном месте, рубль за сто, не станет её открывать. А вот если коробки там окажется, батя поднимет такой шум, что чертям тошно станет. То была трезвая, но запоздалая мысль, возвращаться Максим не рискнул. Выполнив задуманное, вернулся на кухню, выпил стакан пива и внутренне успокоился. Теперь давать задний ход поздно. Поговорив с отцом о футболе и всякой прочей ерунде, поднялся и, сославшись на дела, заспешил в прихожую. «Какие ещё дела? Ты же в отпуске», – отец, не выпуская изо рта сигарету, пошел следом, остановился, привалившись плечом к стене, наблюдая за тем, как сын надевает плащ. Владимиру Родионовичу одиноко в неуютной большой квартире, запущенной, давно не знавшей ремонта, обставленной немногим лучше, чем офицерская казарма, старой дешевой мебелью.

«В отпуске дел особенно много. Ты же сам это знаешь – отпуск самое напряженное время», – Максим внимательно посмотрел на Владимира Родионовича, сильно постаревшего за последний год, худого и сутулого. И подумал, что у бати за всю прожитую жизнь, может, и двух-трех отпускных месяцев не наберется. «Тогда пока», – отец протянул руку. Максим тряхнул теплую ладонь и быстро вышел на лестничную площадку. Он боялся, что вдруг, не сдержав себя, расплачется. Повернув замок, Владимир Родионович отправился на кухню допивать пиво и дочитывать газетную статью какого-то знаменитого пенсионера под заголовком «Как я убежал от инфаркта».

Когда до дома оставалось всего ничего, полквартала, Никольский обнаружил, что серый плащ, надетый поверх темно серого в темную полосочку костюма, промок насквозь. Капли влаги стекали за воротник, капали с подбородка. В лужах плавала пузыри и радужные бензиновые разводы. Свернув в арку, Максим вошел во двор дома, дошагал до подъезда, открыл дверь.

– Здравствуйте, Максим Владимирович.

Привстав со стула, Никольского поприветствовал молодой охранник Саша, заступивший на смену полтора часа назад. Он нес вахту в застекленной будке возле лестницы. Перед дежурством охранник не купил свежую газету и теперь, скучая, вертел в руках краткий медицинский справочник, который нашел в тумбочке. Неизвестно зачем пытался выучить наизусть латинское название русского слова «задница».

– Мускулюс гладиус максимус, – шептал Саша себе под нос.

Максим, поглощенный мыслями, не услышал приветствия, забыл поздороваться, перемахнув несколько ступеней, оказался у лифтов. Охранник проводил Никольского долгим взглядом. Саша подумал, что жилец из сороковой квартиры явно не в себе, то ли пьяный, то ли что…

– Мускулюс гладиус максимус, – повторил Саша. – Одни задницы тут живут.

Поднявшись на этаж, Максим вошел в квартиру, закрыл дверь, сбросил с себя плащ и пиджак, остановившись у двери в гостиную и поморщился. Жена Ирина, уехавшая на встречу с подругой в первой половине дня, обещала вернуться часам к десяти вечера, не раньше. Но сейчас из-за приоткрытой двери в комнату был слышен её голос. Видимо, с кем-то разговаривала по телефону. Черт, как это некстати. Никольский многое бы отдал, чтобы следующий час остаться наедине с собой. Сбросив ботинки, распахнул дверь в гостиную, изобразив на лице улыбку, похожую на гримасу боли, помахал растопыренной пятерней.

* * *

Жена, одетая в короткий шелковый халат, расписанный птичками, сидела в кресле, положив босые ноги на журнальный столик. На диване валялась соболья шубка с ещё не оторванными этикетками и ярлыками, только из магазина. Никольский уставился на шубку и едва не заскрипел зубами от злости. Ирина, перехватившая этот взгляд, вежливо оборвала телефонный разговор, подскочила с кресла и чмокнула в губы Максима, готового разразиться матерной тирадой.

– Какого хрена, ты делаешь? – грубо начал он, но оборвал себя.

Да черт с ней с шубой. Пропади все пропадом. Не хочется чтобы, возможно, последний в жизни разговор с женой заканчивать непристойным базаром.

– Во-первых, ты обещал мне эту вещь, – Ирина загнула указательный палец. – Во-вторых, мы встретились с Татьяной, заехали в один потрясающий бутик, и я не удержалась…

– Во-вторых, в-третьих, и в-десятых ты, делая дорогие покупки, должна помнить, что замужем не за арабским шейхом. Всего-навсего за дипломатом. Государственным служащим. Если тебя однажды спросят, откуда дровишки? Откуда, блин, бабки на эти шубы и полушубки? Что скажешь?

– Тебя об этом спрошу. Откуда, Максим дровишки? Ведь ты всего-навсего дипломат.

– Ладно, проехали, – вздохнул Никольский. – А Светка где?

– У мамы оставила, завтра заберу.

Максим кивнул, решив, что это главное: ребенка дома нет. А Ирина не помешает. Одно мгновение. И все кончится. Еще вчера он всерьез подумывал о петле на шее, которая, перетянув артерии и дыхалку, оборвет его жизнь за минуту. Но представил, как его, обмочившегося, жалкого с перекошенным зеленым лицом, снимают как тряпичную куклу, с водопроводной трубы в ванной комнате… И сделалось не по себе. Пуля – вот это вариант. Мужское решение проблем. Вспомнился отцовский наградной ПСМ… И дальнейший план действий сложился в голове легко.

Заглянув на кухню, Максим отметил про себя, что домработница ушла. Он выбрал небольшую кастрюлю из нержавейки, быстрым шагом через коридор дошагал до своего рабочего кабинета, шмыгнул за дверь и повернул ключ в замке. Задернув шторы и включив верхний свет, сел в кресло, нагнулся, оторвал от стены кусок плинтуса. В этом тайнике помещались скатанные в тонкие трубочки проявленные фотопленки и несколько исписанных листков бумаги, тоже скатанных трубочками. Поставив обрезок плинтуса на прежнее место и включив кондиционер на полную катушку, некурящий Никольский долго копался в столе в поисках коробки спичек. Наконец поставив перед собой кастрюлю, зажег спичку и одна за другой сжег пленки и бумагу. Подошел к окну, открыв раму, вывалил горячий пепел вниз, поставил кастрюлю на пол.

Просидев четверть часа за столом, Максим понял, что составлять предсмертные записки он не умеет. И вправду, откуда набраться опыта, если такую чертовню он пишет первый и единственный раз в жизни. «Я решился на этот шаг, потому что несколько раз посещал врача, который пользуется моим доверием. Диагноз сомнений не вызывает, а врач, человек честный и прямой, не дал мне ни одного шанса. Я неизлечимо болен. Все, что маячит впереди, – долгая мучительная агония. Но я всего этого не желаю: бесполезных операций, химиотерапии, облучения. Не хочу обрекать на бесполезные затяжные муки свою семью и себя самого. Я боюсь физической боли, страданий, поэтому лучше все решить сразу, в одно мгновение поставить точку. Хочу надеяться, что близкие поймут и простят меня, умершего смертью безбожника. Но иначе я не могу».

Максим остановился, отложил в сторону ручку. Даже в эти последние минуты жизни он не может позволить себе такую роскошь как искренность и честность. Он должен врать, изворачиваться до последнего. По факту самоубийства прокуратура возбудит дело. Какое-то время будут по всей Москве и ближнему Подмосковью искать мифического доктора, имеющего частную практику и поставившего Максиму смертельный диагноз. Врач ошибся, безусловно, он ошибся, ведь эксперты, которые будут проводить вскрытие тела, опровергнут все утверждения покойного, высказанные в предсмертной записке. Однако самоубийство Никольского укладывается в логические рамки.

Да и выводы экспертов не будут иметь большого значения. Следователи ФСБ, а дело о гибели дипломата будет вести ФСБ, неизбежно придут к заключению, что пациент, по натуре болезненно мнительный ипохондрик, настолько испугался смертельного приговора врача, что сам решил ускорить кончину, избавив себя от долгой агонии. Поиски медика закончатся безрезультатно. Однако у прокуратуры и ФСБ вряд ли появится и тень сомнения в искренности предсмертной записки.

Максим расписался в правом углу листа, проставил число. Сунул бумагу под стекло, покрывающее столешницу. Иначе записку забрызгает кровью.

Когда на столе зазвенел телефон, Максим, стараясь опередить жену, сорвал трубку. Лишь бы не отец.

– Слушаю.

– Привет, это я.

Хрипловатый мужской голос принадлежал человеку, которого Максим знал под именем Юрия Дьякова, впрочем у этого типа наберется два десятка разных имен и фамилий. Неприятный тип. Среднего роста, плотной комплекции, носит мешковатые костюмы, ездит на «БМВ» и имеет физиономию и замашки беспредельщика. Грубая физиономия, приплюснутый нос боксера, лобные залысины, бескровные губы. Над правой бровью приметный красноватый шрам, напоминающий птицу, расправившую в полете крылья. И ещё толстая шея колхозного бугая.

– У тебя все готово?

Дьяков должен был позвонить позже, в восемь вечера, так было оговорено заранее. Максим помедлил с ответом, покосился на пустую кастрюлю, в которой только что сгорели фотопленки и бумаги, усмехнулся.

– Не совсем.

– Это не тот ответ, которого я ждал. То есть ещё жду.

– Вы позвонили раньше…

– И все равно, это не тот ответ.

– Все готово, – вздохнув, Максим успокоил себя мыслью, что Дьякова, наводящего на него безотчетный животный ужас, больше никогда не увидит.

Почему бы не подразнить напоследок эту тварь?

– Гонорар обычный? – нагло спросил Максим.

– Обычный. Встречаемся на прежнем месте.

Сквозь треск помех прорезался уличный гул. Видимо, Дьяков, который в целях собственной безопасности редко пользовался мобильным телефоном, сейчас звонил из таксофона.

– Я спросил насчет гонорара, – повторил Максим. – Дело было трудным, слишком трудным. Надо бы добавить.

– Прокурор добавит, а ты, придурок, ещё поторгуйся.

– Послушайте, но я…

– Брось свои понты и не порти воздух, – запикали гудки отбоя.

Положив трубку, Максим сжал виски ладонями. Интересно, что скажет отец, если вдруг ему откроется страшная правда о сыне? Тут и думать нечего. Скажет: «Хорошо, что мать не дожила до этого дня. Жаль, что дожил я». Но правду отец не узнает никогда. Правду никто не узнает.

* * *

Никольский долго смотрел на фотографию в золоченой рамочке, стоявшую на столе. Снимок сделан пять месяцев назад, перед завершением трехгодичной командировки в Лондон. В солнечный весенний день, когда все вещи уже были собраны, уложены в контейнеры и отправлены малой скоростью в Москву, а до отъезда оставалась пара дней, они втроем все вместе спустились к подъезду посольского дома на Эрлс Корд Роуд.

Максим сделал несколько снимков жены и ребенка на фоне здания, населенного русскими дипломатами. В этой мрачноватой пятиэтажке семья Никольских занимала небольшую трехкомнатную квартирку с обшарпанной казенной мебелью, низкими потолками, крошечной кухней и совмещенным санузлом, единственным местом, где зимой было тепло. Странно, но эта квартирка, годы проведенные в ней, не оставили в душе Максима теплых воспоминаний. Он трижды щелкнул затвором фотоаппарата, затем они отправились пешком в Кенсингтонский парк. В тот день он отснял три пленки, одна карточка лучше другой. Самый удачный снимок, где дочка, шестилетняя Светлана, одетая в голубую куртку и красный шарф, кормила голубей, он поместил в рамочку под стекло и поставил на письменный стол.

Выдвинув ящик, Максим убрал в него фотографию дочери, бумаги. Наклонившись, вытащил из сумки коробку с пистолетом и упаковку патронов калибра пять сорок пять. Непослушными деревянными пальцами разорвал обертку. На пол упали, покатились по паркету несколько остроконечных патронов. Чертыхнувшись, Никольский замер в кресле. Жена, привлеченная странными звуками, могла попытаться войти в запертый кабинет. Меньше всего сейчас хотелось вступать в объяснения с Ириной. Но, кажется, она ничего не услышала.

Максим не стал собирать с пола патроны. Встав из-за стола, подошел к открытым стеллажам, где на одной из полок стоял музыкальный центр, вставил в деку первую попавшуюся под руку кассету, нажал кнопку «пуск». Из расставленных по углам кабинета высоких колонок, отделанных вишневым деревом, донеслась латиноамериканская мелодия. Теперь Ирина, если вдруг вздумает встать под дверью и прислушаться к возне в кабинете мужа, не услышат ничего кроме бренчания гитар и постукивания барабанов. Сделав пару кругов, он снова упал в кресло. Вынул из коробки остроносый пистолет, повертев его в руке, вытащил из рукоятки пустую обойму, снаряди её единственным патроном. Чуть не обломав ноготь, выключил слишком тугой предохранитель, блокирующий одновременно спусковую скобу и курок. Потянул затвор до упора, дослав патрон в патронник.

В эту секунду Никольский, безотчетно затягивая расставание с жизнью, подумал, что его рубашка несвежая, надо бы надеть чистую.

Остановившись перед бельевым шкафом, дернул раздвижную дверцу, нажал кнопку включателя. В шкафу загорелись бледно-желтые гелиевые лампы. Сдвинув в сторону вешалки с костюмами и сорочками, стал разглядывать в большом, в человеческий рост, зеркале, вмонтированном в заднюю стенку шкафа, свое отражение.

Максиму всегда нравилась собственная физиономия, это открытое доброе лицо, которое не портила склонность к полноте. Но сейчас он с раздражением подумал, что в его внешности есть что-то порочное: подбородок безвольный, узкий и острый, глаза водянистого неопределенного цвета. Никогда не поймешь, что на уме у человека с такими глазами. От страха и напряжения зрачки сузились до размера булавочной головки, радужка блестит, как у наркомана, только что засадившего лошадиную дозу. Веко правого глаза подергивается, будто Никольский, словно окончательно спятивший психопат, озорно подмигивает самому себе. Коротко стриженные темные волосы, не просохшие после дождя, слиплись неряшливыми сосульками. Кожа серая, от южного густого загара, который золотил лицо ещё утром, сейчас не осталось и следа.

Он расстегнул верхние пуговицы, стянул через голову клетчатую сорочку, выбрал белую накрахмаленную рубашку, надел её, причесался. Выключив свет в шкафу, сдвинул на место раздвижную дверцу.



Сев в кресло, отключил телефон. Снял очки. Когда стреляешь в упор, и без очков не промахнешься. Взял пистолет с плоским затвором и рукояткой, поставил курок в положение боевого взвода. Широко раскрыв рот, приставил дуло к небу, почувствовав острый неприятный запах пороха.

Вот и все.

Максим подумал, что дверь в кабинет осталась запертой. Надо бы встать и повернуть ключ в замке. Но не двинулся с места. Испугался, что в последнее мгновение проявит малодушие. Струсив, переменит выстраданное бессонными ночами решение. Ничего, менты, которых вызовет жена, испуганная пистолетным выстрелом, выломают дверь. Пару ударов сапогом – всех дел.

Это была последняя мысль, которую успел додумать Никольский. Большим пальцем правой руки он нажал на спусковой крючок. Пуля пробила небо, сломала затылочную кость и застряла в раме картины, висящей над столом. На светлые обои и занавески брызнул фонтан крови. Никольский медленно сполз под стол.

* * *

Москва, Хованское кладбище. 1 октября.

Майор внешней разведки Валерий Колчин и подполковник Сергей Беляев, накрывшись от дождя черными зонтами, пристроились в хвост похоронной процессии и шагали по дороге в глубину кладбища. Накрапывал дождь, ветер гнул чахлые деревца по обочинам, на асфальте, отражавшим серое небо, краснели кленовые листья, похожие на отпечатки лап огромной рыжей лисицы.

Инкрустированный медными полосками гроб с телом Максима Никольского не поставили на каталку, как это обычно делают на Хованке, где дорога от ворот до свежих могил не близка, его тащили на плечах шестеро мужчин, сотрудники Министерства иностранных дел, которое отрядило на похороны представительную делегацию. Еще четверо мидовцев несли венки с черными и красными лентами. За гробом следовал отец покойного генерал Владимир Родионович Никольский в военной форме. Он не проронил ни единой слезинки возле здания судебного морга и по дороге на кладбище. Расправив плечи, он пытался шагать твердо и держал спину прямой, будто проглотил железный прут.

На его локте повисла вдова Ирина Константиновна, в длинном кожаном плаще и черных очках скрывавших кроличьи глаза, она выглядела больной и жалкой. Переборщив с успокоительным, впала в полуобморочное состояние, шаталась от дуновения ветра и непременно упала бы на дорогу, не ухватись она за твердое предплечье генерала. Далее следовали родственники, знакомые и одноклассники Максима, как подсчитал Колчин, всего шестьдесят три человека включая бывших сослуживцев. Никольский старший настоял на том, чтобы похороны прошли скромно и незаметно, без гражданской панихиды в клубе МИДа, без духового оркестра. Генерал не пустил в ход свои обширные связи, чтобы похоронить сына не на Хованке, а на престижном кладбище.

– Зря время тратим, – Колчин поежился. – Не стоило приезжать.

– Возможно, – согласился Беляев. – Но, между прочим, я ради тебя тут, стараюсь, мокну. Это ведь ты, а не я, через неделю вылетаешь в командировку в Лондон. Да, смерть этого парня не имеет прямого отношения к твоему заданию в Англии. И все же…

– Я вылетаю в Лондон через пять дней, – поправил Колчин.

– Тем более. Это тебе не вредно увидеть своими глазами похороны дипломата, без пяти минут нашего сотрудника. От МИДа здесь присутствуют люди, которые работали с Никольским в Лондоне и ещё будут там работать. Нужно присмотреться к ним поближе.

– Еще присмотрюсь, будет время.

Оперативники ФСБ, двое суток занимавшиеся делом о гибели Никольского, по запросу руководства Внешней разведки подготовили справку с предварительными итогами расследования. Колчин прочитал бумаги сегодняшним утром.

Версию умышленного убийства эксперты – криминалисты и судебные медики отмели сходу. Максим Никольский, дипломат, тридцати двух лет от роду, погиб в пять часов с четвертью, застрелившись из украденного у отца наградного пистолета. В это время в квартире находилась лишь жена его Ирина. Дверь в кабинет, где покончил с собой хозяин, оказалась заперта изнутри и была взломана нарядом милиции и сотрудниками ФСБ в присутствии соседей, приглашенных в качестве понятых. О факте самоубийства свидетельствовала записка, убранная под стекло письменного стола, и характер огнестрельного ранения.

За полчаса до случившегося в квартире Никольских раздался телефонный звонок, так утверждает вдова. Максим сам взял трубку, с кем-то коротко переговорил, с кем именно Ирина не знает, поскольку не имеет привычки подслушивать под дверью. Оперативники ФСБ затребовали распечатку разговоров Никольского на телефонном узле. Выяснилось, что разговор длился чуть более двух минут, собеседник Максима звонил ему из телефона-автомата, что находится возле метро «Рижская».

Поиски упомянутого в записке врача, поставившего Никольскому смертельный диагноз, пока ни к чему не привели, но будут продолжены. В кастрюле, найденной под столом, остались следы сажи и пепла. Экспресс-анализ, проведенный криминалистами ФСБ, показал, что погибший незадолго до гибели сжег проявленные негативы, предположительно выполненные на черно-белой фотопленке фирмы «Агфа», и несколько листков бумаги. Собственно, тут нет ничего удивительного, среди знакомых Максим слыл мастером художественной фотографии. Нередко самоубийцы перед тем, как сделать последний роковой шаг, уничтожают интимные дневники, порнографические фотографии или видеокассеты, чтобы те не попали на глаза близким людям.

Вдова показала, что муж вернулся от своего отца в добром настроении, был спокоен, он заперся в комнате, как часто с ним бывало, чтобы покопаться в бумагах. Минут через тридцать-сорок она услышала выстрел. Отец Максима сказал, что сын в тот день был задумчив и рассеян, не более того. О гибели Максима, пропаже пистолета и патронов Владимир Родионович узнал от следователя ФСБ, приехавшего к нему на квартиру в семь вечера.

Однако охранник, дежуривший в подъезде дома на Кутузовском проспекте, иначе оценивает состояние Никольского. Утверждает, будто Максим, всегда очень внимательный, не ответил на его приветствие и вообще выглядел странно. Возбужденный, сам не свой. В показаниях людей, встречавших покойного перед смертью, есть существенные противоречия. Но и они объяснимы. Люди, решившиеся на самоубийство, страдают стремительными перепадами настроения. От буйной радости до глубокой задумчивости или отчаяния. Если рассуждать логически, концы с концами сходятся.

Но некоторые странности со счета не спишешь…

* * *

Процессия приблизилась к могиле, которая уже начала заполняться водой. Мидовцы с видимым облегчением поставили гроб на длинный металлический стол, открыли крышку. Застоявшиеся в ожидании работы могильщики отошли в сторону, ожидая, когда родные простятся с покойником и дадут сигнал начинать работу. Люди обступили гроб, теперь Колчин и Беляев видели лишь плотное кольцо из человеческих спин, но не могли наблюдать, как проходит последний ритуал. Видимо, кто-то из сотрудников министерства захотел взять слово.

– К сожалению, мы все совершаем ошибки, – ровный мужской голос поплыл над толпой. – А людям свойственно ошибаться. Вот и Максим совершил одну из таких ошибок. Роковых ошибок. Я работал вместе с Максимом в Лондоне долгих два с половиной года и могу сказать, что этот человек никогда не ошибался. Но на этот раз ошибся. Беда в том, что эту ошибку нельзя исправить, как нельзя переписать прожитые годы и дни…

Привязавшись к слову «ошибка», выступающий, как ни старался, никак не мог от него отделаться, ввинчивая его в каждое предложение, в каждую реплику. И, кажется, собирался протащить свою «ошибку» через все выступление.

Колчин, оглядевшись по сторонам, увидел ровный пенек тополя, срезанного бензопилой. Закрыв зонт, встал на это естественное возвышение, принялся разглядывать державшего слово мужчину средних лет со скорбным аскетическим лицом и большой лысиной, на которой серебрились дождевые капли. Это был советник посланника в Лондоне Вячеслав Кнышев, который сейчас приехал в Москву по делам.

Выступающий опускал и поднимал к небу глаза, делал долгие выразительные паузы. Видимо, он любил говорить подолгу, не пропуская никаких важных мероприятий, от торжественных банкетов и свадеб до похорон. Как и всякий опытный дипломат, выдавая на-гора сотни слов, умел, по существу, не сказать ничего важного. Кнышев скрестил руки на том месте, что ниже живота. Крепко сплел пальцы, словно ожидал от кого-то из присутствующих, близко стоявших людей, подлого и коварного удара ногой в пах.

Наговорившись всласть, Кнышев промокнул глаза платком и юркнул в толпу. Его место тут же занял другой оратор, высокий представительный мужчина лет сорока с небольшим. Короткая стрижка темных с проседью волос, правильные черты лица, из-под плаща выглядывает воротник белой сорочки и узел черного галстука. Леонид Медников, кадровый сотрудник внешней разведки, последние годы работающий под дипломатическим прикрытием. Он, как и Никольский жил в Лондоне и неплохо знал покойного.

В отличие от Кнышева Медников не стал заниматься унизительным словоблудием. Он глянул на генерала с седой непокрытой головой, на Ирину, давившуюся мелкими всхлипами, сказал несколько коротких слов и отступил назад. Но место Медникова уже занял пожилой мужчина, которого Колчин видел впервые.

– Мы с Максимом работали в Лондоне, – мужчина остановился и долго кашлял в кулак, будто давал людям возможность переварить и осмыслить это важное сообщение.

Кажется, траурный митинг, против которого возражал генерал Никольский, не заканчивался, а только набирал силу, новые дипломаты ждали своей очереди высказаться. Беляев решил не дожидаться того момента, когда гроб опустят в могилу, а собравшиеся один за другим станут бросать на его крышку комья мокрой глины. Он потянул Колчина за рукав.

– Пойдем, мы все уже увидели.

– Пойдем, – легко согласился Колчин.

Спрыгнув с пня, он раскрыл зонт, следом за подполковником быстро зашагал к выходу. Для человека, имеющего металлический протез вместо коленного сустава, Беляев ходил очень быстро, едва заметная хромота не бросалась в глаза.

Глава вторая

Казенная «Волга», ожидала спутников у ворот кладбища, в салоне было тепло, даже душно. Колчин и Беляев устроились на заднем сиденье, машина тронулась с места.

– Меня на Тверской бульвар, к новому зданию ИТАР-ТАСС, – сказал Колчин водителю.

Беляев опустил стекло и закурил.

– Пока есть время, послушай историю о человеке, которого мы сегодня хоронили.

Беляев начал рассказ. Оказывается, более трех лет назад, когда Максим Никольский с семьей приехал в командировку в Лондон, тамошний резидент разведки, работающий под дипломатической крышей, получил задание из Москвы повнимательнее приглядеться к молодому перспективному дипломату, составить отзыв о нем. Характеристики на Никольского, полученные из МИДа, от сотрудников внешней разведки и его сослуживцев, легли на стол заместителя директора СВР по кадрам.

Никольского характеризовали, как порядочного человека, что в наше время немаловажно. Эрудит, с отличием закончивший МГИМО, он свободно объяснялся на трех европейских языках. До лондонской командировки два года работал секретарем посольства в Венгрии, где высоко зарекомендовал себя. Словом, ценный кадр. В Москве приняли решение прощупать Никольского на предмет его сотрудничества с внешней разведкой, но не торопить события, а дождаться окончания командировки и только тогда приступить к вербовочным мероприятиям.

Подполковник Сергей Беляев, которому поручили эту работу, не стал мудрить и строить хитроумных замыслов вербовки, для начала пригласил дипломата на собеседование в Штаб-квартиру внешней разведки. На собеседованиях, проходивших каждую вторую неделю в течение двух месяцев, Никольский поначалу проявил несговорчивость. Дескать, я готовил себя к карьере дипломата, а не разведчика. Шпионаж не мой стиль, к этому ремеслу не имею наклонности и так далее.

Беляев набрался терпения и объяснял все перспективы, которые откроются перед дипломатом, когда он скажет свое «да». Максиму через светит новая долгосрочная командировка в Лондон, ему предложат хорошую должность в посольстве, высокий оклад и, кроме того, второй оклад он будет получать, как офицер внешней разведки. А дальше новые поездки по миру, высоты, о которых можно только мечтать… Но есть и другие варианты, менее соблазнительные. Беляев перешел непосредственно к делу. Дал ясно понять Максиму, что его дипломатическая карьера, продвижение вверх по служебной лестнице может вдруг, без всякой видимой причины приостановиться.

Вместо загранкомандировок, высоких окладов и прочих благ жизни, выпадет нудная работа за письменным столом МИДа, например сортировка служебной корреспонденции. Работа, которую выполнит любой полуграмотный клерк. Море скучных бумаг, в котором молодой специалист будет тонуть ежедневно с утра до вечера. Скромная ставка конторского служащего, мидовская столовка вместо дорогого ресторана, друзья неудачники, разочарованные в себе, уставшие ждать от жизни добрых перемен. Выслушав этот прогноз, Максим сделался скучным и попросил время на раздумье.

Во время последнего разговора с Беляевым, состоявшегося всего неделю назад, Никольский дал принципиальное согласие, сохранив за собой дипломатическую должность, по существу стать кадровым сотрудником внешней разведки. «И что мне предстоит в дальнейшем, ну, в ближайшем будущем?» – спросил Максим, когда разговор закруглялся. «Пусть вас не беспокоит формальная сторона дела, – ответил подполковник. – Вы ещё в отпуске, отдыхайте эти последние несколько дней. Вас направят на курсы по спецподготовке. Но сначала, когда выйдете на работу, предстоит несколько собеседований с руководством нашей конторы, медицинская комиссия. Насколько я знаю, со здоровьем у вас порядок. Тут беспокоиться не о чем. И наконец проверка на полиграфе, то есть на детекторе лжи. Вам зададут сотни три вопросов, вы ответите на них. И все».

Никольский меланхолично кивнул головой, повисла долгая пауза. «Но вы имеете право отказаться от этой процедуры, отказаться от проверки на детекторе лжи», – Беляев заглянул в глаза собеседника. «Имею право? Тогда, пожалуй… Нет, нет. Если надо, значит, надо», – спохватился Максим.

За два дня до окончания отпуска Никольский свел счеты с жизнью.

– Мне кажется, он испугался, – закончил историю Беляев. – Я это кожей тогда почувствовал. Во время нашей последней беседы.

– Чего испугался? – не понял Колчин. – Проверки на полиграфе?

– Точно. Я ведь его, как говориться, на понт брал. Кто такой был этот Никольский? Золотой мальчик с иллюзиями вместо мозгового вещества, с биографией чистой, как постель монахини. Жизненного опыта – кот наплакал. И что, скажи, проверять на полиграфе? Никакой проверки мы не собирались проводить. По крайней мере, в ближайшее время. Я просто хотел увидеть его реакцию на мои слова.

– Предположим, он испугался. Но на моей памяти из-за обычной проверки на вшивость жизнь ещё никто не кончал. Он мог над твоим предложением, а затем твердо и решительно его отклонить. Полиграф тут ни при чем.

– Посмотрим, – пожал плечами Беляев. – Жду в конторе завтра в три часа. – Слушай, я ведь сижу в ТАССе и не в потолок плюю. Учусь журналистскому ремеслу, оформлению заметок и прочей белиберде. У меня ответственная командировка в Лондон. Впервые в жизни я еду на Запад под легальным журналистским прикрытием. А ты дергаешь меня.

– Я бы не дергал. Приказ генерала Антипова.

«Волга» остановилась перед кубическим зданием ТАССа, Колчин вылез из машины, поднялся на высокое крыльцо, прошел через стальные дуги металлоискателя, предъявив двум милиционерам служебное удостоверение корреспондента.

* * *

Москва, Тверской бульвар, здание ИТАР-ТАСС.

1 октября.

Московской редакцией ИТАР-ТАСС руководил молодой человек по имени Сергей Радченко. Он был вполне покладистым, даже компанейским малым и не терпел только двух вещей: опозданий на работу подчиненных и скабрезных анекдотов про евреев, рассказанных в его присутствии. Радченко не имел собственного кабинета, а делил с рядовыми корреспондентами общую комнату на седьмом этаже, довольно тесную и длинную, выходящую своим единственным окном на Тверской бульвар.

Колчин вошел в рабочее помещение в час дня, Радченко поднял голову от бумаг, посмотрел на подчиненного и, постучав ногтем по стеклу наручных часов, сказал:

– Валерий, вы недавно работаете у нас, поэтому, наверное, не успели запомнить: рабочий день начинается в девять утра. Если страдаете расстройством памяти, запишите в блокнот: ровно в девять утра и ни минутой позже вы должны быть здесь.

Два молодых парня корреспондента и девушка, уткнувшиеся в мониторы допотопных компьютеров, оторвались от работы и, не сговариваясь, фыркнули, как бы восторгаясь фонтаном остроумия шефа.



– Я был в кадрах, на собеседовании в старом здании, – не моргнув глазом, соврал Колчин. Он знал, что молодой начальник не станет проверять его слова. – Вы же знаете, что я на днях улетаю…

Радченко не дал закончить фразу.

– Я знаю, что вы уже получили визу, взяли билет на самолет до славного города Лондона. Но пока вы здесь, в Москве, вы мой подчиненный. И потрудитесь, пожалуйста, приходить на службу к сроку. И хотя бы изредка что-то делать. Кстати, где вчерашние заметки о московских строителях и о кондитерской фабрике?

– Сейчас, все доделаю.

– Уж доделайте, не сочтите за труд.

Девушка корреспондент, не сдержавшись, прыснула смешком. Парни переглянулись. Колчин сел на стул у свободного компьютера и стал тыкать пальцами в клавиши. Для начала ввел в соответствующую строку собственный пароль, без которого не войти в базу данных ТАСС, вызвал начатую вчера заметку о ратном труде строителей, достал из кармана тощий блокнотик, исписанный мелким почерком, стал переворачивать страничку за страничкой, хотя помнил все цифры, полученные в Госкомстате, наизусть.

Работа над заметкой отняла минут сорок, Колчин закончил свое произведение на высокой ноте: «В нынешнем году московские строители планируют ввести в строй три с половиной квадратных метров жилой площади». Перечитав опус, перебросил его на компьютер Радченко и, выждав пять минут, повернулся к начальнику, сказал, что заметка готова.

– Уже читаю, – отозвался тот.

– И как впечатление? – поинтересовался Колчин.

– А вам самому как? – спросил Радченко.

– По-моему ничего, – пожал плечами Колчин, сразу признавать свою неудачу он не хотел. – Неплохо, толково. Главное, есть цифры и факты. Все по делу.

– Заметки в таком кондовом стиле печатали в газете «Пионерская правда» лет двадцать назад. Даже раньше. Слушайте, Валерий, я читал вашу анкету, вы работали в солидных региональных газетах: «Тюменском рабочим», в «Сибири»… Эти издания держат высокую планку, там корреспонденты пишут не хуже, чем в Москве. Даже лучше, потому что на периферии куда меньше блатных мальчиков и девочек, чем здесь.

Особо выделив последнюю фразу, Радченко выразительно посмотрел на парней корреспондентов. Те сделали вид, что не услышали реплики.

– И в журналистике вы далеко не новичок, – продолжил Радченко. – Вас пригласили работать в ИТАР-ТАСС, значит, вы чего-то стоите. Ну, куда же подевались все ваши навыки?

– Понимаете ли, малый жанр, то есть жанр заметки, мне трудно дается, – ответил Колчин. – В газетах я делал крупные, на всю полосу, очерки. На экономические или социальные темы. Я мастер большого жанра. А заметки писал… Ох, даже не помню, когда это было. Вот теперь приходится вспоминать забытое старое.

– Так вспоминайте же скорее.

Радченко вздохнул, отвернулся к компьютеру и принялся переписывать заметку о строителях, зло поглядывая на Колчина. Но тот уже ковырял новую заметку, посвященную юбилею кондитерской фабрики.

В августе Колчин, дожидаясь проверки своих бумаг и оформления визы в английском посольстве, проходил стажировку в Главной редакции иностранной информации, что на четвертом этаже. Там работали люди, которые привыкли мало болтать о пустяках, не задавали своему новому сослуживцу лишних вопросов и не предлагали выпить пива после работы, потому что такова была давняя традиция той редакции, её неписаный закон. На седьмой этаж Колчина перевели позднее, чтобы он окончательно вошел в курс дел, научился клепать заметки и освоил специфический в своем примитивизме стиль телеграфного агентства. Работники московской редакции оказались людьми острыми на язык, разговорчивыми, они не стеснялись вопросов о прошлом Колчина, его личной жизни, увлечениях и вкусах.

Но он основательно подковался, чтобы участвовать и не засыпаться в этой викторине.

* * *

Глубокое прикрытие, легенду, по которой теперь жил Колчин, разрабатывал подполковник Беляев и сотрудники ФСБ, специалисты по таким вопросам. Легенда выдерживала любую проверку на прочность. За основу взяли биографию некоего Авдеева, журналиста, тезки и одногодка Колчина, имеющего со своим прототипом некоторое внешнее сходство.

Пятнадцать месяцев назад, позапрошлым летом, труп Авдеева, замаскированный сломанными ветками, обнаружила местная жительница, пенсионерка, в кустах возле железнодорожной платформы «Наро-Фоминск» в Подмосковье. Погода стояла жаркая, тело пролежало в укрытии около трех суток. По мнению экспертов, смерть наступила от жестоких побоев, которым подвергся Авдеев. Ему сломали верхнюю челюсть, нос, несколько ребер. От ударов ногами лопнули селезенка и правая почка. Смертельными оказались несколько ударов в височную область, нанесенные каким-то тяжелым продолговатым предметом, монтировкой или куском арматуры. Поскольку денег, ценных вещей и документов не обнаружили, следователь железнодорожной прокуратуры, пришел к выводу, что убийство совершено из корыстных мотивов.

Нетрезвого человека, как показала экспертиза, преступники просто забили до смерти, а затем спокойно выпотрошили его карманы и даже сняли с ног кожаные сандали. Установить личность погибшего помог клочок бумаги, завалявшийся за подкладкой ветровки. На листке были накарябаны имя и нарофоминский телефон какой-то Елены Петровны Зайцевой, как выяснилось позже, сорокалетней разведенной женщины, с которой Авдеев за полтора месяца до гибели познакомился на Киевском вокзале в Москве. А позднее вступил в интимные отношения, даже обещал жениться. На последней электричке он ехал в Наро-Фоминск к любовнице, чтобы провести в её однокомнатной квартире на окраине города предстоящие выходные.

Видимо, случайные попутчики, с которыми Авдеев очутился в одном вагоне, убили его, когда поезд прибыл на конечную остановку. Затем волокли труп по путям, и, спрятав в овраге, замаскировав ветками. Зайцеву несколько раз тягали на допросы в железнодорожную прокуратуру. Она показала, что Авдеев по профессии журналист, сотрудничал в каких-то областных газетах, а теперь жил на съемной квартире в Москве и пытался устроиться на работу в столице. Ничего путного из этой затеи не получалось, ставки корреспондентов в приличных изданиях заняты, а новые вакансии не светили. Авдеев перебивался случайными заработками и, возможно, смог бы как-то существовать на эти копейки, если бы не его пристрастие к бутылке.

Чтобы сэкономить на квартирной плате, он планировал перебраться к Зайцевой в Наро-Фоминск, уже назначили день переезда. Но не сбылось. Забрать труп из судебного морга, оплатить похороны Елена Петровна отказалась категорически. Мол, чувства чувствами, но сама живу на мизерную зарплату технолога молочного комбината, и хоронить каждого мужика, с которым знакома без году неделю, простите, не в состоянии. Близких родственников у Авдеева не нашлось. Мать, всю жизнь прожившая в Питере, скончавшаяся ещё десять лет назад, одна воспитывала сына, родная тетка умерла вслед за сестрой, пережив её на год.

Неожиданно Авдеевым заинтересовалась ФСБ, затребовав из прокуратуры для дальнейшего производства и расследования уголовное и розыскное дела. За день до того, как Авдеева кремировали и похоронили, в общей могиле вместе с безымянными пропойцами и бродяжками, оперативники с Лубянки провели обыск на съемной хате в Марьино, сообщив хозяевам жилплощади, что квартирант убыл в командировку. Изъяли паспорт, свидетельство о рождении, трудовую книжку, письма, дневник и ещё кое-какие бумаги. В ФСБ решили, что биографией журналиста, его именем можно воспользоваться для собственных оперативных разработок. Позже в ФСБ окончательно убедились, что этого персонажа в России не ждет и не ищет ни одна душа.

Таким образом, о насильственной смерти Авдеева не знал никто, за исключением сожительницы Зайцевой, с которой взяли подписку о неразглашении материалов дела, а также непосредственно убийцы или убийц журналиста. Но преступники, скорее всего, не предполагали, что за человек стал их жертвой. Авдеева могли принять за подгулявшего в Москве лоха, сошедшего с последней электрички.

* * *

Одного из убийц оперативники ФСБ нашли через своего осведомителя, работника ломбарда. Там сорокапятилетний Григория Студенцова, человек без определенного места работы, пытался заложить приметные японские часы на золотом браслете, единственную ценную вещь, которой владел Авдеев. Студенцова, в прошлом дважды судимого за грабеж и нанесение тяжких телесных повреждений, взяли тем же вечером в забегаловке возле Киевского шоссе, доставили в местное управление внутренних дел. С ним особо не церемонились, поэтому подозреваемый начал давать показания, уже через полчаса после начала беседы и назвал имя подельника. Им оказался Федор Демченко, двадцатилетний несудимый парень, долговязый и худой, как пересохшая вобла. Он подрабатывал грузчиком в магазине бытовой химии, а в свободное время обирал пьяных возле вокзала. Что-то вроде хобби.

Студенцова и Демченко, несмотря на разницу в возрасте, неразлучных корешей, поместили в одиночные камеры для того, чтобы они не могли общаться друг с другом а, главное, с другими задержанными. Допросы вел следователь ФСБ, переодетый в форму майора милиции, с виду ленивый и добродушный увалень, осоловевший от жары и скуки. Выяснилось, что в ту роковую ночь подозреваемые возвращались в Наро-Фоминск в одном вагоне электрички с Авдеевым. Тот, уже махнувший в Москве добрую порцию спиртного, предложил им дернуть по сто, открыл спортивную сумку, где лежали ещё две бутылки водки и сверток с бутербродами. По дороге хвастливый Авдеев выложил собутыльникам всю свою биографию, рассказал несколько похабных историй из жизни. Студенцов и Демченко переглянулись, когда увидели, как хмельной Авдеев переложил из брюк во внутренний карман ветровки кожаный портмоне. В эту секунду они поняли друг друга без слов.

Этот пухлый бумажник, в котором, как позже выяснилось, оказалось совсем немного денег, и решил судьбу Авдеева. Друзья пытались заманить жертву в однокомнатную берлогу Демченко и там спокойно обработать. Но, когда электричка остановилась, и они вышли на воздух, в темноту летней ночи, потерпевший неожиданно отказался продолжать пьянку, дескать, ехал он к невесте, у неё и переночует. Дошагав до конца платформы, Авдеев спрыгнул вниз и дальше двинул по железнодорожным путям, срезая крюк к дому Зайцевой. Новые знакомые увязались за ним.

Первый удар по затылку нанес опытный Студенцов. Он нашел на путях обрезок арматуры, им и ахнул. А дальше сплошной кровавый туман. Когда Авдеева отволокли на насыпь в кусты, вдруг выяснилось, что он ещё дышит… Студенцов тяжело вздохнул и крепче сжал арматурный прут. Все закончилось минут через десять. Демченко, топтавший Авдеева ногами, долго не мог отдышаться и все повторял: «Ну, и живучий, падла». Деньги из бумажника поделили поровну, Студенцов по праву старшего забрал самое ценное – наручные часы с браслетом, а Демченко достались фирменная сумка и кожаные сандали, почти новые. Хотели снять и одежду, но она вся была залита кровью.

Итак, преступление раскрыто. Но если убийцы сядут на скамью подсудимых, а затем отправятся на зону валить лес и кормить комаров, тайну смерти Авдеева не скроешь, не спрячешь. А, значит, воспользоваться именем журналиста в оперативной игре не удастся.

Когда начинался десятый день пребывания убийц в КПЗ, оперативник ФСБ, представившийся бесплатным адвокатом, назначенным прокуратурой, по одному вызвал друзей для беседы в следственный кабинет. «Адвокат» оказался своим в доску парнем, развязным и нагловатым, он объяснил Студенцову и Демченко, что доказательная база хлипкая. Дунь, плюнь – и рассыплется. Все держится на признательных показаниях самих подозреваемых. Убедительных вещественных доказательств преступления или живых свидетелей нет как нет. Часы, которые Студенцов пытался заложить в ломбарде, он мог просто найти на дороге или в вокзальном сортире.

Добыча Демченко, сумка и сандали, проданы на рынке цыганам, а этих ребят ищи-свищи. На суде Студенцов и Демченко, если они не полные дураки, запросто откажутся от показаний, полученных в ходе предварительного следствия, заявив, что к ним были применены меры физического воздействия. Тогда их оправдают подчистую, а милиция и прокурор по надзору утрутся и будут иметь бледный вид.

Адвокат сказал друзьям: «Меня лично не колышет, замочили того парня вы или это сделал кто-то другой. Мне нужно выиграть это дело – в этом весь мой интерес. Но есть вопрос, который для меня очень важен. Кому-то из близких вам людей на воле, друзьям, женщинам, вы рассказывали о том, что произошло той ночью? Отвечайте только правду. Если вздумаете насвистеть, я найду предлог и откажусь от вашего дела. Тогда готовьтесь к долгой посадке. Пишите письма и сушите сухари». Студенцов и Демченко побожились всем святым, могилами матерей и собственным здоровьем, что пока они находились на свободе и ещё не погорели на проклятом ломбарде, держали язык за зубами. «Я верю, – ответил адвокат. – Кстати, сразу после вашего задержания я составил протест на имя районного прокурора по надзору. Не имея доказательств преступления, ментам не позволено держать людей под замком».

Наконец, адвокат сообщил ошеломительно радостную новость: менты готовы пойти на хитрость и отпустить подозреваемых по домам под подписку о невыезде, чтобы проконтролировать их контакты со скупщиками. Убийцы не поверили в свое счастье, но уже на следующее утро они, подписав какие-то бумажки, вдохнули воздух свободы.

Праздник жизни длился недолго. Через три дня после освобождения нетрезвый Демченко, возвращаясь среди ночи от любовницы, каким-то странным образом упал с пешеходного моста, проложенного над железнодорожными путями, угодил прямо под колеса скорого поезда «Одесса – Москва». Студенцов, напуганный странной смертью друга, затаился в притоне на городской окраине. То ли лежбище оказалось ненадежным, то ли Студенцов сделался слишком нервным, возбужденным, готовым кинуться в драку из-за пустяка, из-за нечаянного обидного слова. Через пару дней его труп нашел в районе городской свалки водитель мусоровоза. По версии местных милиционеров, Студенцову перерезали горло его же собутыльники, такие же опустившиеся на дно жизни ханыги, с которыми потерпевший не поделил глоток водки. Убийц найти не удалось.

* * *

Когда Колчин получил новое задание, которое предстояло выполнить в Лондоне, потребовалось журналистское прикрытие и убедительная легенда, по которой он смог бы работать за границей. Внешняя разведка обратилась за помощью к своим коллегам с Лубянки. Кандидатура покойного Авдеева подошла.

Неделю Колчин трудился, как вол, выясняя все контакты покойного. Требовалось узнать биографии его коллег по работе, любовниц, знакомых, лечащих врачей. Записная книжка распухла от имен и фамилий, которые нужно было запомнить наизусть.

Прожив на свете без малого сорок лет, Авдеев не нажил ни детей, ни друзей, ни денег. Беспокойная, авантюрная натура мешала ему подолгу задерживаться на одном месте. После окончания Ленинградского университета, он не стремился найти в родном городе работу по специальности, его влекла романтика дальних дорог. Уехал в Ростов, затем мотался по многим южным городам, подвязался в местных газетах, даже женился, осел в Краснодаре. Но брак распался через три года. Жена Авдеева вскоре после развода нашла себе нового мужа, а старого выбросила из сердца, никогда не интересовалась его судьбой. Авдеев уволился, съехал с квартиры жены и подался на Север.

В Тюмени нашел работу и подружку, которую вскоре променял на другую женщину. Через три года жизни Авдеев снова сорвался с места и уехал в Красноярск, где его бывший однокурсник дорос до редактора отдела экономики краевой газеты и обещал протекцию бывшему однокашнику. Из Красноярска подался в Новокузнецк… Авдеев потерял счет беспорядочным интимным связям, которые не оставили в его жизни заметного следа. В разные годы он трижды обращался к врачам венерологам, вот, собственно, и вся любовь.

Имея массу знакомых, крепко не сдружился ни с одним из них. Он получал приличную зарплату, искал и находил халтуру по журналисткой линии, пробивая в газетах заказные проплаченные заинтересованными лицами статьи, но идея накопительства оказалась чужда его натуре. Заработанные деньги оседали в кабаках и бильярдных. К моменту гибели на его сберкнижке лежала сумма, которой едва хватило бы на месяц скромного, даже аскетического существования. Задача Колчина облегчалась тем, что Авдеев за всю жизнь лишь дважды бывал в Москве, его имя не было известно в здешних журналистских кругах.

Документы на имя Авдеева, теперь корреспондента ИТАР-ТАСС, проверили в английском посольстве, не усомнившись в их подлинности, дали визу на въезд в страну.

* * *

Колчин закончил заметку о юбилее кондитерской фабрики, перебросил её на компьютер своего теперешнего начальника и отправился на лестницу перекурить. Затем спустился на второй этаж, выпил какой-то бурды под названием кофе и стал ломать зубы о подгоревший железобетонный бисквит, раздумывая, не те ли кондитеры, труд которых он прославлял, выпекли это чудо. Колчин тянул время: последняя заметка получилась, мягко говоря, так себе. Ничего человеческого, что-то похожее на справку. Радченко опять станет иронизировать, высказывая свое «фэ». Сейчас не хотелось попадать ему под горячую руку и смотреть на то, как какие-то сопляки, не проработавшие в ТАССе и года, скалятся над шутками своего босса.

Переждав полчаса, Колчин поднялся наверх. На этот раз в комнате не было никого кроме начальника, корреспонденты разбежались по заданиям. Плотно закрыв за собой дверь, сел к компьютеру, чтобы чем-то себя занять, стал листать блокнот, бросая косые взгляды на Радченко. Начальник с лицом унылым, как кирпичная стена, покручивался в кресле и раздумывал, вернуть ли заметку о кондитерах на доработку, переписать её самому или просто забраковать, как совершенно непригодную.

– Слушайте, Валера, – откинувшись на спинку кресла, Радченко вытянул ноги под столом и скинул ботинки. Приступ возмущения миновал, когда Колчин грыз в буфете бисквит. – Поделитесь со мной своим большим секретом.

– Всегда готов, – ответил Колчин, ещё не зная, о каком секрете речь. – Обожаю делиться секретами.

– Я закончил МГУ, – Радченко ткнул себя в грудь указательным пальцем. – Начал в заводской многотиражке. Затем работал в «Вечерке», позже перешел в центральную газету. Прошел все ступени, и теперь я здесь, заведую этой вот помойкой. Кое-чего тут насмотрелся. Время от времени у нас проходят стажировку те парни, которых направляет для работы за границей Служба внешней разведки. Ну, для того, что они перед командировками за рубеж, где будут изображать из себя тассовских корреспондентов, немного пообтесались и поняли, каков он на вкус, журналистский хлеб.

– Да-да, – Колчин механически кивал головой.

– У этих парней биографии, написанные под копирку, – Радченко продолжал крутиться в кресле. – И на лбу напечатано крупным шрифтом: Служба внешней разведки, шпион. Но вы-то – другого поля ягода. Я читал ваши анкеты. Вы не из их «конторы», потому что люди с такими пестрыми биографиями, как у вас, в разведке не работают. Их туда не принимают. А теперь поделитесь информацией, как вы попали в ТАСС, когда не умеете грамотно написать простую заметку?

Он хотел добавить, что для командировки в Лондон наверняка найдутся другие, куда более достойные кандидаты, чем Колчин. Например, он, Радченко, владеет английским, интересуется политикой, к тому же он прекрасный стилист. И вынужден тратить лучшие годы жизни, переписывая материалы каких-то бездарей, блатных недоумков, папенькиных сынков, недорослей, которых руководство агентством пачками присылает в московскую редакцию. Радченко хотел сказать многое, разом выплеснуть обиды, мол, талантливые люди годами гниют в Москве, а блатные бездари не вылезают из-за границы. Но в последний момент подумал и смолчал.

Колчин загадочно пожал плечами.

– Есть мохнатая лапа? – настаивал Радченко. – Какой-нибудь дядя по материнской линии работает на Старой площади? Угадал?

– Нет, – честно ответил Колчин. – Я всего в жизни добился сам. Без дяди.

– Значит, любовница со связями? Она – главный редактор толстого журнала, а её папа…

– Папа моей любовницы бухгалтер на чулочно-носочной фабрике, а мать домохозяйка.

– Тогда как вы ухитрились…

– Я ведь уже ответил, – нахмурился Колчин. – Всего в жизни добился сам. Своим трудом, мозолями на заднице. Еще вопросы будут?

– Ну вот, обещали раскрыть секрет…

Минуту Радченко сосредоточено грыз кончик шариковой ручки и наливался злобой.

– Кстати, – он поднял вверх указательный палец. – У нас же есть общий знакомый. Сашка Варваркин. Вы должны его хорошо знать, если, если действительно работали в «Уральском рабочим». Такой высокий, плотного сложения, с бородой. Заместитель заведующего отделом социально-бытовых проблем. Мы с ним перезваниваемся, держим контакт. Помните его?

Колчин улыбнулся. На голый крючок без наживки его не поймаешь. Если Радченко допрет, что Колчин из разведки, наверняка станет болтать, чего не следует, делиться с коллегами новыми желчными остротами. Вот, мол, навязали чекиста на мою башку. Сидел бы парень в своей конторе и чистил свой пистолет, так нет, ему заметки приспичило кропать. Творческая натура, ничего не скажешь. И так далее.

– Варваркина? – переспросил Колчин. – Я с ним вместе и месяца не проработал. Его ушли из газеты за это дело.

Колчин щелкнул себя пальцем по горлу и добавил:

– В знак протеста против своего увольнения Варваркин сбрил бороду. И за последнюю неделю похудел на десять килограммов. Теперь он, кажется, работает в Вологде. В областной газете заведут отделом писем.

– Точно, заведует отделом. И бороды больше не носит. У вас просто энциклопедические знания. Феноменальные.

– Память хорошая.

Радченко был раздосадован тем, что откровенного разговора не получилось, загадка так и осталась неразгаданной. А в довершение всего собеседника не удалось уличить во лжи, хотя очень хотелось это сделать. И без того паршивое настроение испортилось окончательно.

– Вашу заметку про кулинаров и кондитеров я бракую, – сказал он. – Никуда не годится. Дерьмо на машинном масле. Как и конфеты, которые делают на этой фабрике.

– Да хрен с ней, с заметкой, – отозвался Колчин. – Бракуйте.

– Учтите, Валерий, – Радченко выдержал выразительную прямо-таки мхатовскую паузу. – Я напишу не самый лучший отзыв о вашей работе. Вы ленивы и апатичны. У вас нет новых идей. Вы не предложили ни одной новой темы…

– Пишите, кройте.

Колчин равнодушно пожал плечами и зевнул во всю пасть, не прикрыв ладонью рот. Приятно сознавать, что от Радченко ничего не зависит, и как бы он не пыжился, как бы не старался, не сможет испортить человеку не то что карьеры, даже настроения.

Глава третья

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 2 октября.

Дела в Лондоне, судя по настроению генерала Юрия Федоровича Антипова, шли неважно. На рабочее совещание, проходившее в узком кругу, помимо Колчина и Беляева пригласили подполковника Леонида Медникова, того самого, который вчера в числе других дипломатов отметился коротким выступлением над свежей могилой на Хованском кладбище. Недавно вернувшийся из Лондона, он владел всей оперативной информацией. В столице Великобритании он курировал операцию, которую теперь предстояло продолжить Колчину.

Вчетвером расселись за столом для посетителей. Хозяин кабинета, одетый, как обычно, в гражданский костюм и серый галстук, украшенный пятнами кетчупа, раскрыл папку с материалами, полученными сегодня по дипломатическим каналам связи. Высморкавшись, Антипов спрятал скомканный платок в кармане и, против обыкновения, начал не с вопросов, а с сообщения.

– Вчера наш легальный резидент в Лондоне Павел Андреевич Овчаров получил второе письмо. От Ходакова.

Все присутствующие, люди, умевшие скрывать чувства и эмоции, переглянулись. Колчин заметил удивление и растерянность в глазах Беляева. Медников расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу светлой сорочки, будто ему сделалось жарко, а воротник рубашки сильно сдавил шею. Он улыбался кривой улыбкой, словно хотел сказать: я же предупреждал, что этот субъект, на поиски которого мы потратили без малого три месяца, ещё даст о себе знать. Как видите, он жив и невредим, потому что дерьмо не тонет.

Антипов вытянул из папки письмо, к которому конторской скрепкой был пришпилен почтовый конверт, пустил его по кругу. Колчин, очередь которого пришла последней, склонившись над столом, внимательно, слово за словом, прочитал текст, водя по строчкам пальцем.

«Уважаемый Павел Андреевич.

Я знаю, что русская разведка начала охоту за мной с целью моего физического устранения или похищения. Вчера на улице я заметил, двух подозрительных типов, которые долго следовали за мной, пока я, неожиданно меняя маршруты, не сумел оторваться. Я не новичок в нашем деле, ошибиться не мог, это слежка. Поэтому хочу, чтобы это письмо послужило предостережением тем, кто организует охоту за мной. Если меня «случайно» раздавит машина, если я умру насильственной смертью или просто исчезну, вас ждут неприятности. Папку с копиями секретных документов, интересующих англичан и дружественные им разведки, доставят из банковской ячейки по известному вам адресу.

Я не угрожаю, но хочу, чтобы вы правильно поняли мою позицию. Работой в разведке, двойной жизнью, которую был вынужден вести, которая разрушала меня, губила мою человеческую сущность, я давно тяготился. Искал свободы и теперь, после долгих мучительных раздумий, сделал свой окончательный выбор. В Москву больше не вернусь, любые контакты с Россией навсегда обрываю.

Моя судьба, несмотря на благополучие её внешних атрибутов, сложились непросто. Теплых искренних чувств к супруге Инне, которая сейчас вместе с дочерью Еленой, находится в Москве, я давно не испытываю. Мы разные и, как выяснилось, совершенно чужие друг другу люди. Единственный якорь, который тянул меня на родину – ребенок. Но, когда Инна вырастет, то поймет, что её отец не предатель, чего бы там обо мне не говорили злопыхатели и враги.

Как вы знаете, я должен был передать нашему человеку, работающему здесь под псевдонимом Оскар, некоторую сумму наличными. Эти деньги оставляю себе, поскольку за долгую безупречную службу заслужил премиальные. Добровольно принимаю на себя обязательства не вступать ни в какие контакты, отказаться от сотрудничества как с английской контрразведкой МИ-5, так и со спецслужбами других государств. Хочу особо подчеркнуть, что утечка через меня любых государственных тайн полностью исключена. Однако, если вы не оставите меня в покое, продолжите свои поиски, буду вынужден нарушить добровольно принятые на себя обязательства. Я жду от жизни никаких благ, хочу лишь покоя.

Напоследок пару слов об Оскаре. Этот человек, так же, как и я решил прекратить сотрудничество с вашей организацией из принципиальных соображений. Искать его не советую, тем более что по моим данным он покинул страну.

Надеюсь на Ваше понимание. С уважением, Д. Ходаков».

Текст письма напечатан на старинной механической машинке через полтора интервала, шрифтом, который не использовали в делопроизводстве добрых четверть века, две последних фразы приписаны от руки синей шариковой ручкой. Бумага дешевая серая, какую можно купить в канцелярском магазине или на почте в любом конце света. Адрес российского посольства на конверте тоже напечатал на машинке, адреса отправителя, разумеется, нет. Судя по круглой печати, письмо опустили в районе станции метро «Ланкастер Гейт», что неподалеку от посольства. Вот и все, пожалуй, что можно сказать об этом документе. И еще: судя по этому посланию, с английским языком у Ходакова полный порядок, в письме не встретилось ошибок.

Вернув генералу листок бумаги и конверт, Колчин, подперев подбородок ладонью, стал обдумывать историю, которая началась несколько месяцев назад в Лондоне, а теперь получила новое продолжение. Концы с концами не сходились, эпизоды распадались на части, разрозненные фрагменты, не желали складываться в единую цельную картину. В деле Ходакова было слишком много белых пятен и слишком мало логики.

– Задавайте вопросы, если они есть, – разрешил Антипов.

– Ходаков пишет о слежке за ним, – Медников щелкнул кнопкой ручки, но, вспомнив, что записи на закрытых совещаниях делать запрещено, убрал самописку в карман. – Не понимаю, о чем он?

– Глупости. Мы пока не знаем, где в настоящее время искать Ходакова, – буркнул Антипов. – Значит, и слежки за ним не можем установить. Возможно, ему на хвост сели английские контрразведчики.

– Скорее всего, у парня развивается паранойя, – усмехнулся Колчин. – Комплекс гонимой затравленной жертвы. Это случается с предателями. Им везде мерещатся козни врагов.

– Теперь прошу высказываться.

Генерал кивнул Беляеву, ему начинать. Подполковник, вместо предисловия, коротко изложил канву событий последних месяцев. Затем, уже подробно, рассказал о деталях операции, активная фаза которой начнется через пять дней, с прилетом в Лондон Колчина.

* * *

Дмитрий Ходаков, майор внешней разведки, четвертый год работал в Лондоне под дипломатическим прикрытием и поддерживал связь с нелегалом Ричардом Феллом, который сотрудничал с русскими около десяти лет, поставляя информацию исключительной важности.

В мае Фелл, вознаграждение которому перечисляли на счет в одном из зарубежных банков, обратился к своему русскому куратору с неожиданной просьбой. Премиальные, а за последний год Феллу накапало сто пятьдесят тысяч английских фунтов, он хотел получить наличными в банкнотах по двадцать и пятьдесят фунтов. На очной встрече с куратором Фелл объяснил свое желание осторожностью разумного, умудренного опытом человека. В апреле он, наконец, осуществил свою давнюю мечту: в рассрочку, внося платежи последние одиннадцать лет помесячно, выкупил небольшой дом в пригороде Лондона. Жилище выглядело весьма скромно, требовало ремонта, кроме того, предстояли и другие траты.

Однако снимать деньги со счета в зарубежном банке было неразумно и рискованно. Английская контрразведка МИ-5, отслеживала движение капиталов государственных чиновников, имеющих доступ к секретным материалам, и Фелл мог запросто попасть в черный список. Он, много лет назад, ещё на заре сотрудничества с русскими, дал слово, что из соображений безопасности воспользуется счетом в зарубежном банке только, когда уйдет с государственной службы, вылезет из-под колпака МИ-5. Просьбу Фелла обсудили в Москве и решили пойти ему навстречу. Требуемая сумма в банкнотах по двадцать и пятьдесят фунтов была доставлена в Лондон дипломатическим багажом, не подлежащим таможенному досмотру.

Передачу денег по инициативе русской стороны назначили на двадцать восьмое мая. Ходаков, которому приказали вручить деньги Феллу, условился с ним о встрече на выставке цветов, которая обычно проходит в Челси всю последнюю неделю мая. Ежедневно выставку посещают тысячи человек, поэтому риск мгновенного контакта с агентом казался минимальным. Смешавшись с толпой, Ходаков должен сунуть Феллу плоский герметично запечатанный пакет, который легко спрятать под пиджаком, сунуть в карман спортивной сумки или в портфель. Однако Фелл в назначенный день на контакт не пошел. Он проработал на русскую разведку так долго и не допустил провала, возможно, лишь из-за собственной болезненной осторожности, которая сидела иголкой в сердце.

Ходаков, натура лишенная эстетического начала, человек, который настурцию от ландыша отличит с десятой попытки, с полудня до ужина вынужден был нюхать цветочки и постигать бесконечно далекую науку садоводства, выискивая в толпе знакомое лицо Фелла.

Позднее англичанин вышел на связь и рассказал, что, направляясь на выставку цветов, поднялся наверх из подземки, со станции «Слоан Сквеар», пошел к Королевскому Госпиталю, но заметил двух странных типов, по виду конторских служащих, которые неотступно шли следом. Фелл изменил маршрут, сделав остановку, перекусил в каком-то пабе, попетлял по улицам, опять свернул к Королевскому Госпиталю. Но в витринном стекле за своей спиной заметил все тех же парней, которых засек у метро. Совпадения совпадениями, но лучше не искушать судьбу. Поймав такси, Фелл, разочарованный неудачей, отправился на работу в Форин-офис.

Место для следующего контакта он выбрал сам, потратив на его поиски целую неделю или того больше. Десятого июня Ходаков и страхующий его сотрудники разведки пришли в паб «Вагоны и лошади», неприметное заведение, каких сотни в восточной части Лондона. Там есть общий зал, есть кабинки на четыре места, в отдельной комнате установлены игровые автоматы и стол для снукера, гибрида французского бильярда и американского пула, необыкновенно популярного в Англии. Ходаков, потратив первую половину дня на то, чтобы оторваться от английских топтунов, явился в паб, как и было условленно, в восемь тридцать вечера.

В девять с четвертью кто-то позвонил в бар, попросил позвать к телефону мистера Рона Парсела. Этим именем пользовался Ходаков в тех случаях, когда нужно было выдавать себя за американца. Человек из нашего посольства, страховавший Ходакова на улице у двери в бар, видел, как тот подошел к стойке и коротко переговорил по телефону. В помещении находилось всего шесть или семь посетителей, с улицы бар прекрасно просматривался через стекло витрины. Закончив беседу, Ходаков вернулся за свой столик, неторопливо допил пиво и вышел на улицу.

Он велел своему помощнику отправляться на квартиру, в посольский дом. «Все в порядке, – сказал на прощание Ходаков. – Он ждет меня по условленному адресу. В ресторане „Маленькая Роза“, но твердо настаивает на том, чтобы я пришел один, без провожатых». «Это его стиль, – ответил помощник. – Тогда я исчезаю». «Маленькая роза» – небольшая гостиницы в другой части Лондона, злачное место, которое пользовалось дурной репутацией. Вечерами там собирался всякий сброд из предместий: гомосеки, наркоманы.

Ходаков, внешне напоминавший сотрудника какой-нибудь юридической фирмы, одетый в серый костюм и темный строгий плащ, помахивая портфельчиком, исчез в ближайшем переулке. Он не вернулся на свою квартиру ни ночью, ни на рассвете. Не вышел на службу в посольство утром следующего дня, и следующего… В тот же вечер, когда пропал Ходаков, бесследно исчез и Ричард Фелл, он же Оскар.

* * *

В следующие дни МИД и российское посольство предприняло меры к розыску без вести пропавшего дипломата. В ответ на запросы русской стороны англичане официально заявили, что место нахождения Дмитрия Ходакова им не известно, но полиция предпримет все меры, чтобы в кратчайшие сроки… Ну, и так далее. Стандартная дипломатическая отписка, вежливая и пустая, на большее надеяться не приходилось.

Сообщить английской стороне истинные обстоятельства исчезновения дипломата по понятным причинам было невозможно, поэтому Скотланд-Ярд, занявшийся этим делом, не имеет никаких зацепок. Что же получается? Арестовать Ходакова, пользовавшегося статусом дипломатического иммунитета, предъявив ему обвинения в шпионаже, да ещё скрыть сам факт ареста, англичане не могут ни при каких обстоятельствах. Подобных диких прецедентов ещё не бывало.

Вывод напрашивается сам собой: Ходаков решил прикарманить казенные деньги и смыться в неизвестном направлении, чтобы пожить в свое удовольствие. Примечательно, что свою семью, жену и ребенка, дипломат отправил в Москву за две недели до своего побега. Значит, это решение было не спонтанным, но выстраданным, хорошо взвешенным. Семья мешала основательно подготовиться, и Ходаков поспешил потратился на авиабилеты и подарки московской родне. Срок его командировки в Лондон заканчивался только в сентябре.

Были выстроены и другие версии, которые казалась не менее правдоподобными. Например, такая: Ходаков пошел на сотрудничество с английской контрразведкой. В обмен на домик в живописном месте Великобритании и пожизненную пенсию, слил англичанам все секреты, которыми владел. И в первую очередь, назвал имена разведчиков, действовавших в Лондоне под дипломатической и журналистской крышей, а также указал на Фелла, как на русского шпиона. Подлинных имен или мест работы других разведчиков нелегалов Ходаков просто не знал. Исходя из этого, можно предположить, что Фелл арестован, но англичане до поры до времени по каким-то своим соображениям держат арест шпиона в тайне. А заодно уж скрывают и Ходакова. По его просьбе или по собственной инициативе.

Выбор контрмер у Москвы был невелик: не дожидаясь официальных санкций английского правительства и большого публичного скандала, из Лондона срочно отозвали людей, которых мог засветить или уже засветил предатель.

Первое письмо от Ходакова поступило в посольство спустя десять дней после его исчезновения. Короткое послание напоминало тот текст, что Колчин прочитал только что. Ходаков брал на себя обязательство отказаться от сотрудничества со спецслужбами западных стран, требуя от Москвы ответных дружественных шагов. Никакого преследования, никакой охоты за ним лично, никаких притеснений семьи, оставшейся в Москве. Как говориться, баш на баш. Письмо, судя по шрифту, было отпечатано на той же пишущей машинке, что и сегодняшнее, все на той же дешевой бумаге. Эксперты пришли к выводу, что рукописная подпись подлинная, принадлежит Ходакову. Однако некоторые сомнения в том, что письмо сочинил и отправил он лично, ещё оставались.

В Москве не хотели пассивно ждать дальнейшего развития событий. Лондонские события стали предметом жаркой дискуссии на самом верху. Руководство Службы внешней разведки, тогда же решило подключить к делу кого-то из лучших оперативников, имеющих богатый опыт работы в странах Западной Европы. Антипов рекомендовал кандидатуру Колчина, который, по идее генерала, выбрав убедительную легенду, должен отправиться в Лондон под видом стажера телеграфного агентства ИТАР-ТАСС.

Колчину предстоит действовать совместно с Алексеем Степановичем Донцовым, разведчиком нелегалом, работавший в Англии под именем Майкл Ричардсон. Он держит магазин скобяных изделий, женат на англичанке и ведет скромную жизнь не слишком преуспевающего бизнесмена. Донцов и Колчин хорошо знают друг друга, принимали участие в одной очень ответственной и рискованной операции в Праге. Притираться друг к другу им не придется.

Цель операции, получившей кодовое название «Обелиск», – на месте проверить все версии, выстроенные в Москве и установить, пошел ли Ходаков на сотрудничество с англичанами. Или он, как вор, прикарманив казенные деньги, пустился в бега. Кроме того, нужно установить, что же случилось с Феллом.

Впрочем, это уже задача максимум.

* * *

Беляев говорил без перерыва сорок две минуты. Генерал Антипов за это время выкурил четыре сигареты, выслушал своего помощника молча, не перебивая, и тут же дал слово майору Медникову.

– Только давай по делу, – предупредил генерал. – Без лирики.

Медников сказал, что, находясь в лондонской командировке, по заданию центра негласно курировал контакты Ходакова с Феллом. В служебные обязанности Медникова входили и множество других не менее важных задач. В частности, он анализировал секретную информацию, которую передавали в Москву разведчики, действовавшие под дипломатической и журналисткой крышей.

Выяснилась интересная вещь: в донесениях Ходакова встречалась информация, которую он почерпнул из открытых источников, то есть газет и журналов. Однако автор донесений указывал, что сведения получены им из агентурных источников, заслуживающих доверия. Видимо, втирал начальству очки и набивал себе цену, надеясь, что в центральном аппарате СВР дураки сидят, а бумаг приходит много. Кто станет разбираться с источниками информации? В Москве донесения примут к сведению и забудут об их существовании. Медников дважды беседовал с Ходаковым. А позднее, когда история повторилась, направил в центр рапорт, в котором указал на те неточности и преднамеренные ошибки, что допускает Ходаков в своей работе, указывая липовые источники информации.

– Другими словами, он халтурщик, – сказал Медников. – И в этом нет ничего удивительного, потому что халтурщики попадаются везде и всюду. Разведчики тут, к сожалению, не исключение. Опыт оперативника у Ходакова минимальный. Поэтому, по моему мнению, работу с Фелллом, особо ценным агентом, ему поручать было нельзя. Я не хочу раньше времени утверждать, что Ходаков предатель, нет. Хотя имею для этого основания. Но зато смело утверждаю, что Ходаков в нашем деле человек лишний. Он пена, накипь…

– Я же попросил, без лирики, – напомнил Антипов. – Без эмоций.

Медников остановил свой монолог, откашлялся и заговорил ровным бесстрастным голосом.

В первых числах марта Ходаков сказал ему, что назначил встречу со своим агентом в кинотеатре «Эвримэн» на Холлибаш Вейл. Медников решил проверить своего подчиненного. Он занял позицию на противоположной стороне улицы, пред входом в кинотеатр и наблюдал за высокой блондинкой в оранжевом длинном плаще, дефилирующей возле афиш. Ходаков появился за десять минут до начала сеанса.

В этом кинотеатре показывают в основном старые голливудские ленты, ставшие классикой. В тот день крутили вестерн Ховарда Хоукса «Красная река» с Джоном Уэйном в главной роли. На вкус Медникова, картина, которую почему-то очень нежно любят кинокритики, затянутая, и ко всем своим прелестям ещё и черно-белая. Но Ходакову, кажется, было все равно, что смотреть. Главное с кем… Он подскочил к блондинке, обнял её за талию. Поцелуй был бесконечным.

«Эвримэн» кинотеатр небольшой, в тот дождливый день особого ажиотажа не было, фильм-то на любителя. Выждав минут двадцать, Медников пересек улицу, взял билет, насчитав в темном зале не более двух десятков зрителей. Ходаков с дамой сидели во втором ряду, её голова лежала на плече любовника. Не дождавшись окончания вестерна, парочка поднялась и вышла из зала. Медников, боясь обнаружить себя, задержался минут на пять. На улице он увидел, как Ходаков и неизвестная женщина уже усаживаются в такси. Пока Медников перебегал на противоположную сторону улицы, возился с дверцей машины, у которой, как назло, забарахлил центральный замок, такси скрылось из виду.

Второй контакт Ходаков с той же женщиной зафиксирован двумя неделями спустя у входа в крытый бассейн «Оазис» на Энделл Стрит. Накануне Медников случайно услышал его телефонный разговор. Русский дипломат с кем-то условился о встрече. Как видно, всякий любовное похождение с женщиной, Ходаков предварял неким культурным или спортивным мероприятием. Походом в кино или бассейн.

Он явился в спортивном костюме с сумкой на плече, поцеловал свою блондиночку, увлек её за собой и раскошелился на двухфунтовые билеты. Из бассейна они вышли через полтора часа, когда над городом уже сгустились вечерние сумерки, а по мокрому асфальту разлился свет фонарей. Проголодавшийся Медников устал ждать, он нервничал и не найдя себе занятия, вертелся на автомобильном сидении, переключая приемник со станции на станцию. Но был сполна вознагражден за свое терпение. В тот раз удалось засечь место, где Ходаков и его подружка уединяются часа на полтора или два. Местом сексуальных утех оказалась гостиница «Серебряная луна», грязная и дешевая, расположенная на дальней окраине Лондона.

Тем же вечером, когда любовники, утолив страсть, исчезли из «Луны», Медников, щедро заплатив пожилому портье за информацию, выяснил, что Ходаков не в первый раз приводит сюда даму. Встречи случаются не так часто: примерно раз в десять дней или того реже. Ходаков выдавая себя за американца, он всегда бывает с одной и той же женщиной, видно с первого взгляда, не проституткой, а серьезной дамой, видимо, разочарованной сексуальными возможностями своего супруга, ищущей удовольствий на стороне. Даму портье ни о чем не спрашивал, потому что в «веселых» гостиницах не принято задавать лишние вопросы. Иначе можно остаться без клиентуры. «Красивая женщина. Жаль только, что занимается любовью с паршивым америкашкой, – добавил портье. – Будто в Лондоне вывелись все приличные мужчины».

Когда на следующий день Медников, как бы невзначай, спросил молодого любовника, чем тот занимался накануне вечером, Ходаков сначала смутился, отвел взгляд в сторону. А потом неожиданно полез в бутылку, заявил, что теперь, когда он задействован в контактах с Феллом, отчитывается в своих действиях обязан только перед резидентом, на этот счет есть директива Москвы. «И все-таки где ты был?» – Медников тоже завелся. Ходаков ответил грубостью.

Донесение Медникова в Москве снова оставили без внимания, все спустили на тормозах. Посчитали, что любовная интрижка с симпатичной женщиной – штука не опасная при том условии, что дамочка время от времени проверяется у венеролога.

* * *

Наш легальный резидент Павел Овчаров, которому Медников доложил о результатах своих изысканий, вызывал Ходакова в секретную комнату посольства, где имел с ним беседу на повышенных тонах. Ходаков вышел из секретной комнаты такой красный, будто он получил не устное внушение, а десяток увесистых пощечин, даже уши горели огнем. Глаза слезились, а бескровные губы были сжаты в ниточку. В беседе с резидентом он наотрез отказался назвать имя своей пассии, якобы не хочет её компрометировать замужнюю женщину, но дал твердое обещание, что эти встречи не повторятся.

Очень подробное описание англичаночки, составленное Медниковым, подшито в дело Ходакова, там же находится её фоторобот.

– До того, как меня позвали на работу в Службу внешней разведки, я работал простым оперативником в КГБ, позднее ФСБ. Учился в университете имени Андропова, – сказал Медников. – И снова работал в органах на более высокой должности. Поэтому научился разбираться в людях, имею кое-какой опыт и знаю, что стоит человек. За Ходакова я бы рубля в базарный день не дал. Он профессионально непригоден, попал в разведку только потому, что его покойный отец здесь работал.

– Не суди строго, Ходаков далеко не бездарь, – замялся Антипов, болезненно воспринимавший критику снизу, даже косвенную. – Но, по большому счету, ты прав. Я читал твои донесения о Ходакове. Но ситуация тогда была неподходящая. Нельзя было ни с того, ни с сего выдернуть из Лондона нашего человека. Ему до конца командировки оставалось всего ничего, несколько месяцев. Если он действительно оказался бы предателем, то воспринял отзыв из Лондона, как свое разоблачение, как сигнал к бегству. Он не вернулся бы в Москву. Он отправился бы к своим английским друзьям просить защиты.

Антипов прикурил новую сигарету от догоравшего окурка. Значит, старик разволновался, значит, внутренне признавал правоту Медникова. Еще тогда, в феврале Ходакова следовало выдернуть из Лондона, но задним умом все крепки.

– Он был карьеристом, разведчиком, так сказать, кабинетного типа, и вообще занимал не свое место, – подытожил Медников.

Антипов постучал по столу кончиком ручки, показывая, что теперь будет говорить он. Генерал обращался непосредственно к Колчину.

– Я надеюсь, что нам улыбнется удача, – сказал Антипов. – Кое-какие зацепки у тебя есть. По нашим данным вплоть до сегодняшнего дня Ходаков жив и не покидал Англию. Он ещё там – и это хорошо.

– Неплохо, – кивнул Колчин. – Хоть знаем страну, в которой надо искать и найти человека.

– Шутить будешь с девочками, – Антипов сердито свел брови. – Не со мной.

– Слушаюсь, – улыбнулся Колчин.

– Надеюсь, что Ходаков не пошел на сотрудничество с МИ-5. Ведь до сих пор нет официальной информации о том, что он обращался к английской стороне с просьбой о предоставлении политического убежища. Значит, ещё не все потеряно. Если так, если ты найдешь его, то должен убедить в том, чтобы он не делал глупостей. В конце концов, деньги – это всего лишь деньги. Если Ходаков растратил крупную сумму или её часть, то наверняка просто испугался последствий, запаниковал. Но все можно поправить. Он обязан вернуться в Россию. Должен поверить, что последствия будут минимальными.

– В каком смысле «минимальными»? – не понял Колчин.

– Много не обещай. Иначе он не поверит ни единому твоему слову. Скажи, что карьера в разведке закончена. Погон, должности он лишится. Но Ходаков должен поверить, что проведет остаток лет не в Сибири. Он не будет заготавливать для страны деловую древесину на какой-нибудь богом забытой лесосеке, отрезанной Енисеем от большой земли. Ему оставят квартиру в Москве, устроят на приличную работу, где требуется знание иностранного языка. Например, переводчиком в Академию наук. Семью не тронут.

Беляев и Медников сидели с кислыми физиономиями, своим видом давая понять, что Антипов, крупный авторитет среди разведчиков, сейчас тратит время на пустую риторику. Если уж Колчину суждено использовать свой шанс и встретиться с Ходаковым, что само по себе маловероятно, то не стоит заниматься заведомо безнадежными уговорами, выписывать индульгенции и выдавать векселя, которые нельзя предъявить к оплате. В жизни есть ситуации, когда человеческие слова, самые красивые самые сильные, не имеют большого значения и весят меньше пистолетного патрона.

Совещание в генеральском кабинете закончилось далеко за полночь. Колчина довезла до дома разъездная служебная «Волга». Он вошел в квартиру, мучимый дремотой и голодом, сбросил костюм, шагнул к кровати. Но голод победил сонливость. Оставшись в одних трусах, Колчин, не зажигая света, подошел к холодильнику, заглянул в его нутро и не нашел ничего кроме куска магазинной пиццы, покрытой слоем резинового засохшего сыра, и полупустого пакета молока. Колчин проглотил пиццу и вылил в раковину молоко, которое скисло, наверное, неделю назад. Вернулся в спальню, упал поперек кровати и, уже засыпая, вспомнил, что забыл снять носки.

Глава четвертая

Москва, Кузьминки. 3 октября.

Жена Ходакова, женщина лет тридцати с небольшим, миловидная, с короткой стрижкой каштановых волос, сидела на диване напротив Колчина, уже битых четверть часа размазывала по щекам слезы и все никак не могла взять себя в руки. Гость выразительно поглядывал на часы, давая понять, что эмоциональная часть встречи немного затянулась и уже пора бы перейти к делу. Инна Петровна извинялась за свои слезы, всхлипывала и снова принималась плакать.

Большая комната квартиры Ходаковых была чуть не до потолка заставлена объемистыми коробками, в которых, судя по логотипам фирм, выведенных на картоне, была запакована бытовая техника. Колчин, заняв скрипучий стул с прямой жесткой спинкой и плоским сиденьем, старался хорошо устроиться, забрасывая одну ногу на другую, но ничего из этой затеи не получалось. Сиделось, как на раскаленной сковороде. Стул, кажется, только для того и был сработан, чтобы создавать людям неудобства. Колчин терпел, потому что кресел в комнате не было, а садиться на диван рядом с хозяйкой, когда ребенок в школе, они в квартире одни… Нет, Инна, чего доброго неправильно истолкует такую передислокацию.

Он улучил паузу между всхлипами, чтобы задать вопрос.

– Вы все это добро из Лондона привезли? – развел руки по сторонам, стул заскрипел.

– Из Лондона, – Инна хотела снова уткнуться в платок, но на этот раз почему-то сдержалась.

– Я смотрю, тут хорошие вещи, дорогие. Посудомоечная машина, музыкальный центр и ещё много всего.

– У Димы очень приличная зарплата. В смысле, была хорошая. Мы могли себе позволить многое.

– А почему вы не распаковываете коробки?

– Я с дочкой уехала из Лондона раньше мужа. Он сам на этом настоял. А перед отъездом сказал: «Не прикасайся к технике. Когда вернусь, сам все распакую и установлю». Вот я и жду его возвращения, хотя ждать, кажется, не имеет смысла. Да?

Колчин, не собирался вступать в полемику и выдавать прогнозы, только глазами поморгал.

– Не знаю.

– Но у вас же есть какие-то предположения, версии. Есть, наконец, собственное мнение.

Вот как получается, он пришел сюда задать несколько вопросов, а вместо этого сам вынужден отвечать на них.

– Есть-то оно есть… Но мнение пусть остается при мне. Скажу только, что в нашем активе – лишь несколько смутных догадок, показания сослуживцев вашего мужа, его начальства, кое-какие рабочие бумаги. Короче, ничего интересного. Мы думаем, что он попал в какую-то переделку.

– А нельзя конкретнее?

– О Ходакове мне известно не так уж много. Возможно, я знаю меньше, чем вы. Но совместными усилиями… Если вы мне поможете… Я хочу сказать, что без вас мне будет нелегко справиться с этим делом.

– Я готова помочь, только не знаю чем.

– Знаете. Для начала расскажите обо всех странностях, которые вы замечали за мужем во время лондонской командировки.

– Не помню за ним никаких странностей, – глаза Ходаковой быстро высохли и теперь смотрели на гостя насторожено, если не враждебно. – Он все время отдавал работе. У него и выходных-то не было, выдергивают на службу, когда начальству вздумается.

Колчин не связывал больших надежд с Ходаковой, он пришел сюда для очистки совести, не надеясь услышать потрясающие женские откровения. Скорее всего, хозяйка ничего не знает, не догадывается о двойной жизни мужа. Инну уже посещали два сотрудника ФСБ, очень обходительные и, главное, опытные люди, умеющие вести беседу непринужденно и при том вытянуть из своего собеседника все, что только возможно. Допрос провели таким образом, что Ходакова даже не догадалась, что её допрашивали.

Представившись коллегами по работе в МИДе, переживающими за судьбу своего пропавшего коллеги, они, перемежая болтовню с серьезными вопросами, ничего не добились, только потратили впустую уйму времени, да извели на угощение, торт и две бутылки красного вина, казенные деньги. Одно из двух: Ходакова хорошая актриса, которой по силам главные роли в постановках МХАТАа. Или она действительно ничего не знает о человеке, с которым состоит в законном браке одиннадцать лет. А спит в одной кровати уже тринадцать годиков.

В запасе Колчина было слишком мало времени, чтобы ходить вокруг да около. Поэтому сегодня, переступив порог квартиры, в которой домашнего уюта было не больше, чем в вокзальной камере хранения, он выбрал самый простой и короткий путь. Предъявил удостоверение сотрудника ФСБ майора Потехина, и заявил, что лично ему поручено установить истину в этой загадочной истории. Если повезет, вернуть жене мужа, а Службе внешней разведки и МИДу – блестящего работника. Ходакова ответила бессвязным бормотанием, ушла на кухню, чтобы принять успокоительное. Вернувшись, опустилась на диван, поджав под себя ноги. И разрыдалась. Плач закончился, но легче не стало, язык хозяйки так и не развязался.

* * *

– Хорошо, – Колчин заскрипел стулом. – Поставим вопрос иначе. Ваш муж вслух высказывал мысли о том, что хорошо бы не возвращаться обратно в Москву, в это болото, в безденежье, в жалкую рутину жизни. Мол, появился вариант остаться в Англии, в европейской цивилизованной стране. Ну, что-то в этом духе он говорил?

– Вы никогда не жили в посольском доме где-нибудь за границей?

– Не приходилось, к сожалению, – честно ответил Колчин.

– Оно и видно. Поэтому и задаете такие наивные вопросы. А мы с Димой побывали в разных странах. Англия – наша третья командировка.

Ходакова зло усмехнулась. Она не знала, кого конкретно винить в навалившейся на неё беде. Поэтому винила сразу всех людей, весь мир, все человечество.

– Везде одно и то же. Наше посольство, дом, где живут русские дипломаты, – это помойка, самая поганая помойка из тех, которые я знаю. Там царит атмосфера тотального стукачества. Подглядывание за соседом в замочную скважину, прослушивание разговоров, сплетни. И занимаются этим не только люди, которые по долгу службы следят за настроениями дипломатов, пишут на пленку их разговоры. Не только, так сказать, штатные осведомители на окладе.

– А кто же? – гость взмахнул ресницами, выражая удивление. Со стилем жизни русских дипломатов за границей он был хорошо знаком. Этот стиль Колчину активно не нравился, но тут уж ничего не переделаешь, сколько не старайся.

– Сосед стучит на соседа, сослуживец на сослуживца. Так повелось ещё с советских времен, и за последние годы ничего не изменилось. Все знают обо всем, никаких семейных или интимных тайн не существует. Если на пятом этаже кто-то чихнул, жильцы первого этажа перешептываются: «Вот, какая-то сволочь заболела. Теперь здоровых людей станет заражать, гад такой».

– Вы утрируете.

– Ни в малейшей степени.

– Какой в этом смысл? В стукачестве, в сплетнях?

– Вы, правда, такой наивный?

– Правда, – кивнул Колчин.

– Каждому нашему дипломату, любому прыщу на ровном месте нужно доказать свою незаменимость, проявить себя не только грамотным специалистом, но и бдительным гражданином. Который не дремлет даже среди ночи, а разоблачает козни и происки реальных врагов и потенциальных предателей. Строчит доносы, если можно так выразиться, сигнализирует наверх. Чтобы зацепиться за место, продлить командировку, остаться в Лондоне ещё хоть на один-два года и набить карманы, люди превращаются в последних сволочей. Ими движет шкурный корыстный интерес.

– Значит, ваш муж никогда…

Инна Петровна не дала гостю закончить мысль.

– Стоило бы Диме даже шепотом, ночью под одеялом, заикнуться о том, что мы можем навсегда остаться в Англии, попросить там убежища… Господи, даже трудно представить, что бы произошло. Для начала нам дали бы на сборы сорок восемь часов, а затем взяли под руки и проводили на самолет, следующий рейсом до Москвы. А уж здесь, в столице, стерли в порошок. Вам ли этого не знать?

Колчин промолчал. Телефон Инны Петровны слушали с того самого дня, когда исчез её муж. Оставалась надежда, что Дмитрий вдруг, поддавшись минутному соблазну, позвонит жене или дочери, в разговоре намекнет на свои планы или на то место, где сейчас находится. Но звонков из Лондона не было. Наружное наблюдение, в котором были задействованы оперативники ФСБ, тоже не дало результатов. Инна почти не вылезала из дома, круг её общения был предельно узок.

Пару раз она встречалась в ресторане «Пекин» с лучшей школьной подругой, одинокой неустроенной женщиной, которая работала маникюршей в салоне красоты и в настоящий момент переживала разрыв с молодым любовником. Разговоры женщин были записаны на пленку, перед визитом к Ходаковой Колчин прослушал три с половиной часа эмоционального, со слезой, художественного трепа, но не извлек и крупицы полезной информации.

– Неужели все так плохо в дипломатической жизни, как вы рассказываете? Почему же тогда желающих сделать карьеру дипломата не становится меньше? Даже наоборот.

– В представлении обывателей дипломат – человек с высоким общественным положением. Кроме того, зарплата, приличные деньги, на которые можно не влачить существование, а нормально жить… У Димы были две высокие зарплаты. Одну начисляют в МИД. Другую – в Службе внешней разведки. Ах, о чем тут говорить… Изнанку этой жизни не узнаешь, пока сама не столкнешься. Вы можете сказать: почему муж не поискал себе иного применения? Почему он варился в этом прокисшем бульоне? Значит, ему нравится такая жизнь? И вот вам ответный вопрос. А что он может делать в жизни? Чему обучен? Ящики пойдет ворочать на товарную станцию? Или на кирпичный завод устроится, где он в первый же день заработает себе пупочную грыжу? Дима потратил многие годы, чтобы добиться того, чего он добился.

Колчин кивнул, соглашаясь: кирпичный завод – не самое подходящее место для дипломата, свободно владеющего тремя языками, по совместительству ещё и разведчика. А пупочная грыжа – не самая приятная болезнь.

– Я не нажила в этом Лондоне ничего кроме седых волос, – продолжала Ходакова, трогая пальцами крашенные локоны. – И теперь все смотрят на меня, как на прокаженную. Приятели, с которыми мы там сдружилась, как в воду канули, не звонили и не показывались. Я сама пыталась дозвониться людям, которых считала близкими по духу… Выяснилось, что друзей у меня нет. Одни враги.

Колчину нечего было ответить, он произнес первую банальность, за которую самому стало стыдно.

– Не сгущайте краски. Не все так плохо, жизнь ещё наладится.

Он покашлял в кулак, словно хотел предупредить хозяйку: следующий вопрос весьма деликатного свойства, такими вещами интересоваться не принято, но Колчин здесь по сугубо казенному делу, ему не до условностей.

– У Дмитрия Ивановича в Лондоне была любовница?

Инна недобро усмехнулась, отвела взгляд в сторону, уставилась в окно.

– Часто супруга, не имея прямых доказательств измены мужа, чувствует: что-то не так… Ну, вы меня понимаете? Это трудно передать словами, – Колчин пощелкал пальцами, словно хотел этим пощелкиванием выразить эмоции обманутой супруги.

– Понимаю-понимаю, – Ходакова скрестила руки на груди. – Вы хотите покопаться в чужом грязном белье. Вы ведь составите письменный отчет для своего начальства о нашей беседе, правда? Только не спорьте. Не унижайте себя враньем. Вы сделаете вывод: Ходаков морально разложившийся тип, даже его законная жена подтверждает, что он вступал в интимные отношения с английскими потаскушками. Ведь так?

– Ерунда все это, – сказал Колчин. – Потаскушки, отчеты для начальства. Скажу как есть: моя задача – не вылить на голову Ходакова ведро с дерьмом. Я должен вытащить его из Англии. По возможности живым. Понимаете?

Инна Петровна прикусила нижнюю губу.

– Так вы едите туда?

– Да. Хотя я не должен был этого говорить.

– Спасибо за правду.

– Понимаю, вам неприятно выслушивать такие вещи, тем более от постороннего человека. И все-таки… Нам известно о любовной связи вашего мужа с англичанкой, личность которой мы не установили. У нас даже нет её фотографии, только словесное описание. Возможно, эту женщину использовали как приманку, чтобы заманить Дмитрия Ивановича в западню.

Хозяйка протестующе взмахнула руками, затем уткнулась в платок. Колчин испугался, что она снова расплачется.

– Этого не может быть.

– Хорошо, тогда я пойду.

Колчин с наслаждением оторвал зад от неудобного стула. Протиснувшись между коробками, вышел в тесную прихожую, повернул замок, уже собирался выйти на лестничную площадку. Но, Инна Петровна неотступно следовавшая за гостем, тронула его за рукав.

– У меня нет доказательств… Но я твердо знаю, чувствую сердцем, что Дима не предатель. У него есть человеческие слабости… Но, поверьте, он… Он хороший человек.

– Верю, – поржал плечами Колчин.

Он не мог скрыть разочарования беседой. Не стоило тратить два с половиной часа времени только на то, чтобы услышать от женщины, что муж, с её точки зрения, хороший человек.

– Подождите. Пожалуйста.

Инна Петровна повернулась, бросилась обратно в комнату, потеряв на бегу носовой платок, сдвинула с места какую-то коробку, зашуршала бумагами, целлофаном. Она вернулась, держа в руке цветную фотокарточку, протянула её Колчину.

– Вот, возьмите.

Со снимка смотрела черноволосая женщина лет тридцати с круглым лицом, карими глазами и темными волосами до плеч. Нос короткий прямой, на щеках ямочки, в ушах серьги с мелкими зеленоватыми камушками, видимо, изумрудами. Снимок сделан на какой-то улице, на заднем плане можно разглядеть кусок вывески магазинчика и такси, черный «остин», припаркованный у тротуара. На обратной стороне карточки рукописная запись на английском языке: «Дима, я буду ждать тебя. Вечно твоя Джейн Уильямс».

– Откуда у вас этот снимок?

– Я нашла его в письменном столе мужа. В тумбе под нижним ящиком он устроил что-то вроде тайника. Иногда оставлял в нем служебные бумаги. А потом появилась эта карточка. В тот день Дима был на работе, я мыла пол. Короче, заглянула в его тайник. Позже увидела, как он искал эту карточку, все вверх дном перевернул. Когда я спросила, не могу ли помочь, он ответил, что все в порядке. Якобы он потерял визитку какого-то чиновника из Уайтхолла, но не беда, если визитка пропала. Телефон этого деятеля есть в записной книжке.

– Значит, муж ничего не знал о вашей находке?

– Я не хотела устраивать сцен ревности. Чтобы вся наша колония в Лондоне на следующий же день муссировала свежую сплетню. Срок командировки заканчивается, мы вернемся в Москву, и Дима забудет свою подружку. Так я рассудила. Я хотела сохранить семью, потому что люблю его. Потому что у нас ребенок.

Колчин опустил карточку во внутренний карман пиджака и поспешил попрощался, потому что не выносил женских слез. А хозяйка, кажется, снова решила расплакаться.

* * *

Москва, Тверская улица. 3 октября.

Рабочий день давно закончился. Тучи разогнал южный ветер, и над Москвой распустились фиолетовое небо, раскрашенное ядовитыми красками уличных фонарей. В такое время не принято беспокоить людей, отсидевших положенные часы в присутственном месте. Но сегодня Колчин решил плюнуть на все законы приличия.

Из автомата он позвонил по домашнему телефону Леонида Медникова, сказал, что есть срочное, не терпящее отлагательства дело и надо бы срочно встретиться. Собеседник думал долго, выбирая для встречи подходящее место, дышал в трубку. «У меня дома сейчас, к сожалению, нельзя, – сказал он. – Жена плохо себя чувствует. Ты сейчас где? Давай встретимся на полдороге. Схлестнемся в сквере у кинотеатра „Россия“, возле фонтана. Лады?» Колчин ответил, что будет на месте через сорок минут. Он вышел из телефонной будки, поймал такси и сказал водителю: «Давай прямо к Пушкину».

Последний киносеанс закончился полчаса назад, площадка возле кинотеатра «Россия», днем запруженная людьми, сейчас выглядела пустой и голой. В сером плаще и надвинутой на лоб кепке Медников, ссутулившись, сидел на крайней лавке и смолил сигарету. Его нельзя было не заметить издали, как нельзя не заметить одинокую человеческую фигуру на пустом вокзальном перроне. Усевшись рядышком, Колчин тряхнул протянутую руку Медникова, попросил прощения за то, что выдернул человека из дома. Тот только поморщился, мол, оставь церемонные пустяки. Колчин в двух словах пересказал сегодняшний разговор с Ходаковой и полез в карман за фотографией.

Медников долго вертел в руках снимок женщины по имени Джейн Уильямс. Он, ловя свет ближнего фонаря, то относил карточку на расстояние вытянутой руки, то снова приближал к себе и, щуря глаза, разглядывал физиономию незнакомки. Презрительно фыркнув, прочитал трогательную надпись на обратной стороне карточки. И, наконец, покачав головой, вынес свой приговор.

– Нет, это не та бабец, – Медников вернул фотографию Колчину. – Ничего общего. Ходаков встречался у кинотеатра «Эвримэн» и бассейна «Оазис» совсем с другой женщиной.

– Точно, не ошибаешься?

– Еще бы я ошибался. Я могу срисовать человека за секунду, вспомнить через год и дать подробное описание. А на эту цацу в общей сложности я любовался минут двадцать пять. На снимке эта Уильямс, или как там её зовут на самом деле, изображена по плечи. Но не так уж трудно вычислить все параметры её фигуры. На ней майка в обтяжку. Плечи прямые, полные. На вид лет тридцать, но уже ясно наметился двойной подбородок, лицо округлилось. Значит, склонна к полноте. Возможно, она даже не знает значения слова «талия». Фотография сделана человеком, который выше Уильямс по крайней мере на полголовы. Вывод – ростом эта дама метр шестьдесят пять.

– И что? – Колчин не понимал, куда клонит Медников.

– А то, что женщины низкого и среднего роста, полноватые, с круглыми физиономиями не во вкусе Ходакова. Заметил, что Инна Петровна ростом сто семьдесят пять сантиметров, худощавая? Грудь второй номер, зато спину можно использовать вместо стиральной доски. И та лондонская девочка из «Оазиса» одной комплекции с Ходаковой. Лицо у подружки вытянутое, как у молодой лисицы, которой прищемили морду. Спортивная, длинноногая. Своего высокого роста не стесняется, держит спину прямой, да ещё носит длинные плащи.

– Возможно, у Ходакова было сразу две любовницы?

– Слушай, он же не сексуальный маньяк, не Казанова и не Калигула из одноименного фильма.

– Тогда откуда у него взялась эта фотография?

– Представления не имею. Но, по большому счету, это не имеет значения. Может статься, Ходаков заклеил эту дамочку на каком-нибудь приеме. Наших посольских часто приглашают на всякие сабантуи в другие посольства, и мы в долгу не оставались. А на приемах тусуется масса народу, совершенно посторонних людей, любителей халявной выпивки и закусона. Халяву везде любят. А в Англии, скажу по секрету, особенно. Посольский прием – лучший способ сэкономить бабки на еде. А сбереженные деньги потратить на какой-нибудь распродаже.

– И что?

– А то, что наш герой любовник не разобрал по пьяной лавочке, что она собой представляет. Заперся с ней в пустом кабинете. И трахнул. То есть наоборот, она его трахнула. Может, эту Уильямс год никто не имел или того дольше, все желающих не находилось. А тут доброволец выискался. На следующее утро Ходаков протрезвел и забыл о ней думать. А дамочка – особа влюбчивая, приняла минутное приключение за большое и сильное чувство. С кем не бывает? Стала его доставать, даже карточку подарила. От избытка эмоций.

– Слабая версия.

– Придумай сильную, – Медников усмехнулся. – Хотя, можешь не стараться. Откуда взялась фотография в столе Ходакова, мы не знаем и, возможно, никогда не узнаем. Это не имеет отношения к твоему заданию. Мой совет: порви этот снимок, брось вон в ту урну и забудь о нем навсегда. Когда вылетаешь в Лондон?

– Седьмого буду на месте.

– Счастливо добраться. Когда-нибудь я приглашу тебя на ужин. Но не сегодня. Надо складывать чемодан и вообще дел полно. Только с завтрашнего дня выпросил двухнедельный отпуск. В августе и сентябре не отпускало начальство. Уезжаю в Прибалтику, в Пярну. Десять дней вольной жизни в санатории.

– По-моему, купальный сезон на Балтике уже закончился. Или я ошибаюсь?

– Для любителей водных процедур там есть бассейн с морской водой, – Медников не понял шутки. – Уже много лет я отдыхаю в Прибалтике. Крым и Сочи не люблю. Я тебе больше не нужен?

– Да-да, у тебя ведь жена болеет, – Колчин, чувствуя свою вину, развел руками. – А я донимаю разговорами.

– Жена поправится, – Медников усмехнулся. – Тебе нельзя отвлекаться на всякую ерунду. Иначе с бабами Ходакова будешь всю жизнь разбираться и только ещё больше запутаешься.

Медников зябко поежился, встал и протянул руку. Колчин крепко пожал теплую ладонь и пошел к метро. Карточка, не разорванная, осталась лежать в кармане пиджака.

* * *

Москва, район Басманной. 3 октября.

Поднявшись лифтом на седьмой этаж, Медников не стал терзать звонок, открыл дверь ключом. В прихожей было темно, из приоткрытой двери в большую комнату пробивалась полоска света, доносилась музыка, видимо, работал телевизор. Медников хотел включить настенное бра, уже потянулся рукой к включателю, но передумал. Скинув кепку и плащ, пристроил одежду на вешалке, принюхался. Пахло сигаретным дымом и ещё чем-то кислым, отвратительным, будто возле деревянной галошницы или вешалки, стилизованной под старину, стошнило человека, злоупотреблявшего спиртным сутки напролет, а то и дольше.

Медников вошел в комнату, сел на диван и вытянул ноги. В кресле перед телевизором, запрокинув голову назад, дремала жена Любовь Юрьевна.

Челюсть отвисла, по подбородку растеклась слюна, из полуоткрытого рта высовывался кончик языка, покрытого нездоровым серым налетом. На журнальном столике со стеклянным верхом пепельница, переполненная окурками, большая уже ополовиненная бутылка итальянского вермута, плоская фляжка коньяка и стакан с золотым рисунком, в котором Люба смешивала свое пойло. По столу растеклась лужица спиртного. На темном ковре и обивке кресла серые размазанные следы сигаретного пепла.

Дотянувшись до пульта, Медников выключил телевизор.

– Ау. Проснись, красотка.

Любовь Юрьевна подняла голову, зажмурившись от света, уставилась на мужа мутными пустыми глазами. Три дня назад Медникова с супругой пригласил на новоселе сослуживец по МИДу. Обычное бестолковое застолье, на которое нельзя было не взять Любу, которая обещала держаться молодцом, только пригубить десертное вино, но коньяка – ни глотка. Он поспешил откланяться первым, уволок за собой жену, пока она не надралась, не начала молоть ахинею при начальстве Медникова. Но той малости, что успела выпить Люба, ей хватило, чтобы завестись. И вот четвертый день она не могла остановиться.

– Может быть, ты не заметила, но я вернулся, – сказал Леонид Васильевич.

– А разве ты уходил? – жена рукавом халата вытерла с подбородка слюну. – Правда, уходил?

Медников не ответил, давая жене возможность окончательно проснуться. Когда он, сорвавшись с места, поехал на встречу с Колчиным, супруга, отвернувшись к стене, лежала на кровати в спальне, едва слышно сопела, делая вид, будто спит. Видимо, ждала той минуты, когда муж уберется, а она, измученная вчерашним похмельем, прокрадется в гостиную, откроет бар и приложится к бутылке. Но Медников, предвидя такой оборот событий, перед тем, как выйти из квартиры, закрыл бар, ключ опустил в вазочку с декоративными цветами. Напрасно старался. Люба легко нашла то, что искала, и открыла бар. С ее-то нюхом можно в разведке работать, такой талант тонет на дне бутылки.

– Скоро кончится твой сволочизм?

Медников хорошо понимал, что разговаривать с женой, когда она находится в таком состоянии, затея бессмысленная, только слова попусту тратить, но смог удержаться.

– Мне осточертел этот геморрой. Твои пьянки. Любой повод хорош, чтобы нажраться, а без повода – ещё лучше… Черт бы тебя побрал.

Неожиданно Любовь Юрьевна заплакала навзрыд. Медников замолчал, сжал ладонями виски, чувствуя, что вместо головы у него теперь железная гиря, которая почему-то болит. Он хотел встать и спустить в мусоропровод все оставшиеся в доме бутылки, но передумал. Пусть спиртное остается на столе и в баре. Иначе Люба может взять деньги и ночью отправиться в магазин за бутылкой, ещё хуже – пойдет в магазин без денег, прихватив какое-нибудь колечко или фирменную шмотку.

Ясно, поход кончится в трезвяке или отделении милиции, откуда завтрашним утром Медникову предстоит вытаскивать жену, оправдываясь и краснея перед дежурными милиционерами. Сопляками и недорослями, которые тому только и научились за короткую жизнь, что обирать пьянчужек и наркоманов, попавших к ним на ночевку. Запереть квартиру изнутри – не вариант. Жена будет беспокоить его всю ночь, не даст выспаться.

– Леня прости. Леня…

– Оставь эту демагогию, дура.

Давясь слезами, жена свалилась с кресла, встала на колени, подползла к мужу. Медников, поморщившись, поднялся на ноги. Любовь Юрьевна отрезала пути к отступлению, крепко обхватив бедра мужа руками и продолжая плакать.

– Леня, пообещай мне одну вещь, – она смотрела на мужа снизу вверх мутными туманными глазами. – Пожалуйста, похорони меня в свадебном платье. Том самом, белом. И с фатой. Ты обещаешь, что сделаешь то, о чем я прошу. Обещаешь?

Медников поднял руки и сильно сдавил ладонями виски. Казалось, башка треснет от боли.

– С чего тебе вдруг умирать? Ты не больна, – хотелось добавить пару крепких выражений, но он сказал другое. – Мне надоел твой бред. Я устал от него.

– Нет, ты только обещай. Я ведь больше ни о чем не прошу. Неужели ты не можешь сделать этой малости? Похоронить меня в свадебном платье. Чтобы все пришли и увидели, какая я красивая. Какая я была красивая до того, как встретила тебя.

– Хорошо, хорошо, – Медников с усилием оторвал от себя руки жены, попятился спиной к двери. – В чем скажешь, в том и похороню.

– Ты сам сделал меня такой, – крикнула Любовь Юрьевна. Она встала с колен, спиной отступила обратно к креслу, пошатнулась, но не упала. – Сам меня спаивал, сволочь, и теперь ещё читает лекции. Помнишь, как все начиналось, пристойно и благочинно? Приемы в посольстве, вечеринки у друзей. И так день за днем. Ты не сказал мне «нет, не пей».

– Заткнись, – рявкнул Медников.

– Сам заткнись. Придурок чертов.

Он вышел в коридор, слыша за спиной надрывные стоны и вопли жены.

– Ради карьеры, ради того, чтобы вскарабкаться ещё на одну ступеньку, ты родной матери горло перегрызешь.

Медников остановился посередине коридора, повернулся, сжал кулаки. Хотелось вернуться и так врезать Любке между глаз, чтобы та вылетела из домашних тапочек и врезалась дурной башкой в стену.

– Боишься, что тебя выгонят из конторы? Попрут с работы, потому что твоя жена позорит честь сраного мундира… Конечно, ты весь в белом, а я в дерьме. Жопа ты несчастная. Слизняк мидовский.

Любовь Юрьевна рассмеялась надрывным идиотическим смехом, больше похожим на рыдания выжившей из ума старухи, страдающей ангиной.

Не умывшись, Медников прошел в спальню, разделся, упав на кровать, погасил ночник. Он слышал, как в соседней комнате снова заиграла музыка, это жена включила телевизор. Грохнулся на пол и разбился стакан толстого стела. Медников ворочался в темноте, стараясь заснуть. Он думал, что история с женой зашла слишком далеко. Люба опускается все ниже: пристрастие к выпивке, алкоголизм, припадки злости или жалости к самой себе, психопатия… Женский алкоголизм в отличие от алкоголизма мужского практически не поддается лечению, Что же дальше? Психушка? Надо решать этот вопрос. Так или иначе, его надо решать.

Тем временем Любовь Юрьевна, глубоко порезав палец о толстое дно разбитого стакана, поднялась с кресла, вышла из комнаты, на ходу сбросив с себя халат. Оставшись в чем мать родила, побрела длинным коридором к кухне, остановилась. Капельки крови падали на светлую ковровую дорожку. Медникова зажгла свет в туалете, оставила дверь в коридор открытой. Она сидела на унитазе, широко расставив ноги. Плакала, отклеивала с век накладные ресницы, размазывала по щекам тушь и губную помаду. Хотелось курить, но сигарет под рукой не было.

Медникова посасывала порезанный палец, всхлипывала и сплевывала на пол кровь пополам со слюной. Ей не хотелось жить.

Глава пятая

Лондон, Берменси. 5 октября.

Алексей Степанович Донцов, живший в Англии под именем Майкла Ричардсона, первую половину этого будничного дня провел не в конторе своего магазина скобяных товаров, а у себя дома. Жена Хелен, как обычно, поднялась чуть свет, в седьмом часу утра и ушла на службу в муниципальную больницу.

Донцов поднялся с кровати, набрал телефонный номер управляющего магазином, молодого человека по имени Гордон, и лающем голосом пожаловался на здоровье. Сказал, что простуда не проходит, горло болит так, будто его изнутри натерли наждаком, высокая температура, которая держится уже третий день и, кажется, не собирается спадать. Гордон выразил соболезнования хозяину, пожелал ему поскорее поправиться, встать на ноги. На вопрос о делах в магазине управляющий ответил, что застой немного затянулся, но на следующей неделе, как обычно в начале октября, объемы продаж возрастут. Довольный ответом, Донцов положил трубку, принял холодный душ и растерся полотенцем. Затем приготовил яичницу, как обычно за завтраком, уставился в экран небольшого телевизора, установленного на открытой кухонной полке.

По платному кабельному каналу показывали классическую английскую комедию, напоминающую голливудское дерьмо высшей пробы с местным британским колоритом. Множество героев, которые искали какие-то драгоценности, мельтешили и толкались в кадре, наступая друг на ноги. В том месте, где зрителю полагалось смеяться, за кадром звучало дружное ржание. И вот он, наконец, апофеоз, высшее проявление утонченного английского юмора. Торжественный прием какой-то важной особы в старинном замке. Посередине банкета хозяину родового гнезда, субъекту с постной физиономией, наряженному во фрак, кружевную сорочку и галстук-бабочку, залепили по физиономии бисквитно кремовым тортом. Без этой беспроигрышной, совершенно уморительной, с точки зрения англичан, сцены с тортом, размазанным по лицу, здесь не обходится ни одной комедии. Неистовое ржание за кадром продолжалось целую минуту.

Донцов допил кофе, выключил телевизор и поставил в мойку грязную посуду. Он зашел под лестницу, позвенев ключами, отпер дверь столярной мастерской, находящейся в подвале. Зажег лампочку в матовом стеклянном колпаке и спустился вниз по прямой деревянной лестнице. Через пять минут он открыл большой темный пакет, пропахший помойкой, наполненный бумажным мусором и скомканными сигаретными пачками. Он разложил на верстаке порванный бумажный листок. Устроившись на высоком табурете, натянул резиновые перчатки и, вооружившись лупой, расправил клочки бумаги, на которых от руки было написано несколько строк. Почерк незнакомый.

Из обрывков с ровными краями и угловыми обрезами выложил рамку, затем поместил в неё подходящие по размеру части листка. Ориентируясь по линиям разрыва, заполнил пустое пространство подходящими клочками бумаги. Когда мозаика была сложена, накрыл её куском стекла и прочитал текст записки: «Сэм, ты хренов идиот. Если я ещё раз увижу рядом с тобой эту суку, выдавлю твой левый глаз. А кожу на спине порежу на ремни и хорошо заработаю на их продаже. Твой Джон. Пока ещё твой». Донцов подумал, что перед ним типичная записка, которую через бармена передал один гомосексуалист другому. Эти ребята болезненно ревнивы. И если уж гомик в припадке ревности обещает бывшему дружку порезать его на ремни, пожалуй, это не пустые угрозы, и самое время предпринять меры безопасности. Или подумать о спасении души.

Донцов снял стекло, скомкал бумажки и бросил их в черный пластиковый мешок, полный зловонных отбросов.

* * *

Пять с половиной недель Донцов по заданию Москвы вел наблюдение за гостиницей «Маленькая роза», где три месяца назад самым таинственным образом оборвались следы Дмитрия Ходакова и агента Ричарда Фелла. Заведение расположено на бедной городской окраине в восточной части Лондона. Трехэтажное обшарпанное здание на перекрестке двух улиц. Внизу небольшой паб, на втором этаже ресторанчик и помещение конторы. Третий этаж занимали двенадцать номеров непосредственно гостиницы, все номера двухместные, плата за ночь четырнадцать с половиной фунтов. Из удобств есть двуспальная кровать, душ и туалет. В гостинице не останавливаются гости столицы, номера используют для ночных свиданий гомосексуалисты.

Донцов свел знакомство с пятнадцатилетним подростком по имени Крис, жившим в доме через улицу от «Маленькой розы», худым как жердь и острым на язык. Парень из бедной шотландской семьи нигде не учился и уже пристрастился к мелкому воровству из сурпермаркетов или автомобилей, оставленных владельцами без присмотра.

Дважды в сутки из «Маленькой розы» старик служащий выносит мусор в пластиковых мешках и складывает это добро возле помойных баков на заднем дворе. В отдельных мешках объедки из паба и ресторана. Эти дерьмо никому не нужно. Следует просматривать лишь тот хлам, который выносят из гостиничных номеров и конторы на втором этаже. В этом деле без помощника было не обойтись. Вид местного подростка, роющегося в помойке, в этом бедном квартале никого не удивит. Другое дело, если сам Донцов, приличный господин, человек, стоящий не на последней ступени общественного положения, с головой заберется в помойку. Он угостил Криса сигаретами, сунул ему в лапу две банкноты по пять фунтов. А затем предложил временную и грязную, но весьма прибыльную работу.

Когда мусор выносят на помойку, нужно копаться в мешках, отбирая черновики деловых бумаг, записки, сигаретные пачки с рукописными записями или пометками и другие предметы, которые могли бы вызвать интерес частного детектива. Складывать отобранные вещи в пакет и привозить к станции метро «Элефант энд Кастл» к двум часам дня. Донцов будет ждать наверху. Тридцать фунтов в день плюс расходы на дорогу, ведь грязное лондонское метро, которое ненавидят сами горожане, – удовольствие хоть и сомнительное, но очень дорогое.

Когда Донцов назвал сумму гонорара, в глазах Криса загорелся бесовской огонек. Ради таких денег парень землю будет жрать, не то что в помойке рыться. И все-таки голую корысть хорошо бы сдобрить захватывающей историей про частного сыщика, который ищет в гостинице пропавшего сына своего клиента или давнего друга. «Ты, правда, детектив? – Крис выслушал рассказ Донцова молча, смерил его колким недоверчивым взглядом, усмехнулся и отрицательно помотал головой. – Что-то не верится». «Я соврал», – ответил Донцов. А про себя отметил, что на этот раз придумал такую неудачную историю, что не смог провести полуграмотного мальчишку. Врать надо просто и убедительно.

«С хозяином этой дыры у меня личные счеты, – сказал Донцов. – И я хотел бы побольше узнать об этом человеке». «Он поимел твою жену? – облизнулся Крис. – Я прав? А твоя жена красивая?» «Ты почти угадал, – кивнул Донцов. – Она красивая, но мальчишками вроде тебя не интересуется». Эта ложь звучала уже лучше. Теперь главное – не переиграть, не вдаваться в мелкие детали, на которых рассказчика можно подловить.

Когда месяц назад Крис доставил своему работодателю первый помойный улов, два объемистых пакета с мусором, Донцов понял, что парень перестарался. Среди отбросов попадались только бесполезные скомканные салфетки, рваные колготки и даже использованные презервативы. Пришлось выдать подчиненному тридцатку и провести долгую беседу, разъясняя, мусор какого свойства нужно выбирать. На следующий день парень снова перестарался и приволок все то же дерьмо, что и накануне. Новая беседа затянулась на целый час.

Терпение Донцова было вознаграждено в конце первой же недели. Среди мусора попалась катушка старой ленты от пишущей машинки «Ремингтон». Полночи Донцов не вылезал из подвала, исследуя полустертую ленту. Он пришел к выводу: велика вероятность, что именно эта пишущая машинка с приметным старым шрифтом была использована, когда исчезнувший Ходаков печатал свое письмо, адресованное легальному резиденту. Однако окончательный вывод должны были сделать эксперты в Москве. Машинкой в «Маленькой розе» пользовались редко, от случая к случаю. В мусоре две недели кряду не удавалось обнаружить ни одной бумажки, отпечатанной на «Ремингтоне».

Но удача снова улыбнулась: два порванных листка с машинописным текстом, что Крис выудил из мешков, представляли собой черновики ресторанного меню, которое, как обычно, осенью, обновляет хозяин. Серая дешевая бумага визуально похожа на ту, что использовал Ходаков. Но тут опять последнее слово за экспертами Службы внешней разведки. Лента пишущей машинки, обрывки ресторанного меню и ещё кое-какие мелочи, запакованные в герметичный контейнер, ушли в Москву по надежному оперативному каналу.

Ежедневно Крис продолжал доставлять пакеты с мусором, но Донцов уже получил новые инструкции из Москвы и решил, что вчерашняя встреча с парнем – последняя. В Лондон прибывает Валерий Колчин, значит, операция «Обелиск» вступает в новую стадию. Забрав пакет на старом месте, возле станции метро «Элефант энд Кастл», Донцов угостил своего молодого помощника хорошим обедом и, чтобы расставание не показалось Крису слишком горьким, вручил ему двести фунтов премиальных. «Ты нашел, что искали?» – спросил парень. «Нашел», – кивнул Донцов. Общаясь с этим проницательным малым, он решил говорить ему ту правду, которую мог сказать.

…Перебрав остатки мусора, Донцов затолкал пакеты в печку, открыл газовый вентиль, зажег огонь. Когда мусор превратился в пепел, поднялся по лестнице наверх, запер подвальную дверь. Устроившись в кухне, достал из холодильника банку пива и бутерброды с курицей. Донцов жевал, смотрел через окно на кирпичный фасад дома через улицу. Скоро стемнеет, зажгут фонари, улица сделается пустой и мрачной.

* * *

В четыре тридцать ожил телефон.

Управляющий магазином, извинившись за беспокойство, сказал, что звонил какой-то господин, назвавшийся Томом Эдвардсом. Он хочет купить восемнадцать фунтов оцинкованных гвоздей и кое-какой плотницкий инструмент для своей столярной мастерской. Но просит о небольшом кредите, который обещает погасить в конце года. Без согласия хозяина магазина Гордон не может решить этот вопрос, поэтому потревожил больного.

– Говоришь, просит о кредите? – Донцов, заволновавшись, привстал со стула и проворчал в трубку. – Хм, о кредите… Все хотят только одного.

Звонка Эдвардса, частного детектива, он ждал третью неделю. Было условленно, что в тот день, когда сыщик закончит сбор информации о ресторане и гостинице «Маленькая роза», он позвонит в магазин скобяных изделий и лично или через управляющего назначит место встречи и время, пользуясь кодовыми словами. Донцов спросил, о какой сумме идет речь и, услышав ответ, обрадовался: Эдвардс готов передать информацию уже сегодня.

– Деньги невелики, – ответил Донцов. – Думаю, что мы сможем договориться.

Он спросил управляющего, пойдет ли тот на ближайший футбольный матч, в котором участвует «Челси». Гордон ждал этого вопроса и ответил, что пойдет обязательно, обещают аншлаг, поэтому он побеспокоился о билетах для себя, своей жены и, разумеется, хозяина. Как обычно, заказал по телефону три стоячих места по семь фунтов за билет.

– Надеюсь, к выходным вы поправитесь.

– Тоже надеюсь, – вяло ответил Донцов, зная наперед, что выходные забиты делами до отказа, поэтому его мнимая болезнь ещё долго не отступит.

Попрощавшись, положил трубку и, посмотрев на часы, стал неторопливо дожевывать бутерброд, запивая его пивом. Время до встречи, назначенной Эдвардсом, ещё есть.

Среди своих подчиненных, а в магазине работало девять мужчин разного возраста, хозяин поддерживал имидж стопроцентного британца, хотя по легенде был выходцем из скандинавской страны. Англичанину по определению положено быть страстным рыболовом, знатоком футбола, и, разумеется, садоводом. Все служащие магазина по примеру своего босса болели за «Челси» и подписывались на журналы для рыболовов. Если бы хозяин болел за лондонский «Арсенал», то и подчиненные, не задумываясь, перешли под знамена этого клуба. Увлекайся он не рыбалкой, а большим теннисом, можно биться об заклад, служащие скобяной лавки стали приходить на работу с ракетками и купили пятифунтовые годовые абонементы в «Хэмпстед Хэс». Так уж здесь заведено: что любит начальник, то обожают его подчиненные.

Донцов написал короткую записку жене: сообщил, что у него на вечер назначена встреча с бизнесменом из Германии, Хелен может не ждать мужа и поужинать одна. Переодевшись в темные брюки, свитер и серую куртку, он вышел на крыльцо, запер дверь, поднял лежавший у порога пухлый многополосный номер газеты «Дейли миррор», отставленный почтальоном ещё утром.

Прошагав до перекрестка улиц, Донцов на ходу свернул «Миррор» вдвое и сунул между страницами небольшой конверт с деньгами, гонораром детектива, газету запихнул во внутренний карман куртки. И тут увидел такси с желтым огоньком на крыше, тупорылый черный «остин», внешне напоминающий похоронный катафалк, но весьма комфортный внутри. Два мягких сидения одно против другого, застеленные бордовым ковром, телефон, которым можно воспользоваться за отдельную плату, а простор такой, что чувствуешь себя пассажиром лимузина представительского класса. Донцов помахал рукой, когда машина остановилась, забрался внутрь и назвал адрес. Он поднял стекло, отделяющее салон от кабины, давая понять водителю, что разговорами за жизнь сыт по горло.

* * *

Лондон, район Саттон. 7 октября.

Минут через тридцать он вышел на тихой площади, поплутав по узким переулкам, напоминающим лабиринты, дошагал до платной автомобильной стоянки, сел за руль оставленного там «Ягуара Соверен» цвета серый жемчуг. Такой седан, под капотом которого помещаются двести пятьдесят лошадей, с классической компоновкой кузова и кожаным салоном песочного цвета, разумеется, не по карману владельцу магазина скобяных товаров. Поэтому машина была оформлена на подставное лицо.

Следующий час «Ягуар», бессистемно меняя маршруты, застревая в дорожных пробках и вылезая из них, колесил по Лондону, когда время приблизилось к семи вечера, машина остановилась у недорогого стоячего паба «Лошадь и рассвет», на вывеске которой был нарисована фигурка конного рыцаря на фоне бледно розового круга. Донцов вышел из машины, глянул на темнеющее небо. Накрапывал дождь, над городом повисла серая туча, похожая на огромное лохматое ухо, которое прислушивается к человеческим голосам, ловит любое ненароком брошенное слово. Человек, наделенный воображением, разглядел бы в абрисе другой тучи большой глаз, неотступно наблюдающий за горожанами.

Донцов вошел в душное помещение паба, пропахшее скисшим пивом и пережаренными котлетами, осмотрелся. По правую руку стойка, за которой скучал бармен в белом фартуке, за его спиной на стене развешаны фотографии королевы и прочих членов августейшей семьи, чуть ниже снимки породистых скакунов, выигравших прошлогодние скачки на Королевском ипподроме Аскот. По периметру стен и витрины, выходящей на улицу, расставлены квадратные столы на металлических ножках. Посетителей можно по пальцам сосчитать. Два смурных джентльмена, страдающие похмельем, попивают пиво и листают бульварные газеты. В углу устроилась веселая компания, три мужчины и три женщины, наперебой рассказывали друг другу какие-то истории, прикладывались к кружкам, делая перерывы, чтобы посмеяться.

Донцов взял пинту светлого пива за тридцать пять пенсов, орешки и, в уме перевел фунты на рубли. Да, приятно сознавать, что хотя бы по уровню цен на пиво в увеселительных заведениях Россия давно обогнала, даже перегнала Британию. Он отошел к столику у витрины, пытаясь рассмотреть то, что происходит на улице. Но осенние сумерки уже перетекли в дождливый вечер, а стекла запотели изнутри.

До встречи с Эдвардсом оставалось четверть получаса. Имя этого частного сыщика, пятидесятилетнего холостяка, не добившегося в жизни больших успехов, не значилось ни в каких справочниках. Специализируясь на сексуальных расследованиях, он имел узкий круг постоянных клиентов, хорошо знал жизнь лондонского дна, выполняя поручения деликатного характера, с которыми справится не каждый сыщик. С Донцовым пару лет назад его свел один общий знакомый, с тех пор Эдвардс время от времени получал задания от русского нелегала, не представляя себе, на кого именно он работает.

Прикурив сигарету, Донцов стал наблюдать за компанией, веселившийся в углу зала.

– С днем рождения дорогой Скотт, с днем рождения, – хором запели три женщины, обращая песню к высокому мужчине в сером недорогом костюме. Но голове Скота косо сидел островерхий золотой колпак, над верхней губой висел пластмассовый красный нос на резиночке.

– Спасибо, спасибо, друзья, – крикнул Скотт, залпом рванул полкружки. Праздничного торта, на котором нужно было задуть свечи, в пивной не было. Но по этому поводу никто не грустил.

Сколько Донцов жил в этом городе, столько удивлялся странной традиции англичан справлять сугубо семейные праздники в пивняках. При этом сам именинник не рассчитывает на подарки, это тоже традиция. В лучшем случае ему вручат какую-нибудь копеечную безделушку, купленную в ближайшей лавочке. По первой кружке пива он ставит всем гостям, а затем те по очереди поят пивом самого виновника торжества и других гостей. Как видно, на этот раз Скотту преподнесли красный клоунский нос на резиночке и колпак, отороченный понизу бумажной полоской серпантина.

– С днем рождения, дорогой Скотт, – снова запели женщины.

Именинник смеялся и подпевал. Он имел такой глупый вид, будто только что получил по башке крышкой от унитаза.

Когда над входной дверью зазвенел колокольчик, Донцов обернулся. Эдвардс, как всегда, пришел пятью минутами раньше назначенного времени. Он взял кружку пива, встал за стол Донцова, поприветствовав его кивком головы. Со стороны могло показаться, что встретились две знакомых, возможно, соседи по улице. Эдвардс в своем вечном поношенном плаще с мокрыми от дождя пегими волосами сегодня казался особенно жалким и несчастным. Он выглядел старше своих пятидесяти трех лет и напоминал живой музейный экспонат, о существовании которого забыли много лет назад, и он успел заплесневеть на чердаке.

Эдвардс положил на стол сложенный вдвое номер газеты «Дейли миррор». Донцов вытащил из кармана куртки свою газету. За хором человеческих голосов и застольной песней тихий разговор двух мужчин трудно услышать посторонним.

– Здесь в пакете полный отчет о проделанной работе, – детектив постучал указательным пальцем по газете. – Поэтажный план гостиницы «Маленькая роза» с расположением всех комнат для постояльцев, служебных и подсобных помещений. Прежде гостиница была вполне приличным заведением, где останавливались небогатые туристы, в основном из Восточной Европы, посещавшие английскую столицу. Бывший владелец гостиницы Чарльз Пулмен, ныне пенсионер, пару лет назад продал заведение некоему Дэвиду Гойзману, гражданину Израиля. С той поры в «Маленькой розе» начались большие перемены. Второй этаж, прежде состоявший из гостиничных номеров, переоборудовали под ресторан для гомосексуалистов.

Колчин усмехнулся.

– Туристы там больше не останавливаются, гостиничные номера на ночь снимают геи, – продолжил Эдвардс. – Гойзман держится в тени, мало с кем водит дружбу и всячески избегает огласки своей деятельности. Он ведь держит не чайный солон для великосветских дам, а притон низкого пошиба. Короче, это неприятный и опасный человек. Впрочем, сам все прочитаешь. Не хочу портить удовольствия. Скажу только, что хозяин бардака так и не сумел разбогатеть на своем начинании. Он живет весьма скромно, едва сводит концы с концами. Взял кредиты в одном из банков, но рассчитаться с долгами – это большая проблема. Если Гойзман не погасит задолженность в следующем месяце, его заведение могут пустить с молотка. В бизнесе принимают участие его родственники. Точнее племянник, сын родной сестры. Он на побегушках у дяди. В последнее время занимаются охраной его тела.

– Как тебе удалось собрать досье на Гойзмана?

– Просто очень этого захотел. Вообще это долгая история.

– Ты сам был в гостинице?

– Разумеется. И не один раз. Даже ночевал там. Одна девушка, которая округляет свой возраст сразу лет на двадцать, а то и на четверть века, привязала меня к кровати и отшлепала мягким ремешком. А потом изнасиловала. И даже не взяла денег.

– А девушка, про которую ты рассказываешь, случайно была не мужиком?

– От тебя трудно скрыть правду, – Эдвардс пригубил пиво. – Мне пришлось выдать себя за гомосексуалиста.

– О, я смотрю, ты неплохо провел время.

– В моем возрасте такие стрессы уже не доставляют прежнего удовольствия, – Эдвардс усмехнулся. – «Маленькая роза» – это такое место, сточная канава, где нормальному человеку лучше не показываться. И тебе не советую. Яйца целее будут. Паб на первом этаже и ресторан просто кишат всяким отбросами. Они там знакомятся, пьют, курят травку. Толкают друг другу дурь и ширяются. Девку там редко встретишь, торчат в основном гомосексуалисты со стажем – это постоянный контингент. Психованные идиоты. Могут пырнуть ножом за одно только слово. Назовешь гомака гомаком и, считай, дырка в брюхе у тебя уже есть.

Единственный человек, который мог услышать обрывки фраз – седой высокий господин за ближним столиком. Донцов внимательно пригляделся к нему, кося глазами, и решил, что этот человек не опасен. Он был перегружен пивом и, кажется, понимал, что перебрал через край. Смачно рыгнув, господин отставил в сторону пустую кружку, он вышел из паба, покачиваясь из стороны в сторону, как парусник в четырехбальный шторм. Донцов проводил джентльмена взглядом.

– Что если я сам заскочу в «Маленькую розу»? – спросил он.

– Категорически не советую. Эти парни тебя сразу раскроют, поймут, что ты человек не их круга. Чужак. А к чужакам относятся подозрительно, их там не любят. Я на проституции, на гомосексуальных делах собаку съел, знаю все тонкости. Но даже мне было трудно работать.

– Хорошо, раз ты не советуешь…

– Не советую, – Эдвардс помотал головой и допил пиво. – Как ты просили, фотографии я не печатал. А негативы проявил. Они здесь. Если я понадоблюсь…

– Я знаю, где тебя найти.

Эдвардс придвинул к противоположному краю стола номер свой газеты, взял «Дейли миррор» Донцова и повернулся и пошел к выходу.

* * *

Лондон, район Кэмден-Таун. 7 октября.

Встречать Колчина начальство поручило корреспонденту ИТАР-ТАСС Станиславу Никишину, который отнесся к этому заданию ответственно и творчески, и помимо обязательной программы наметил небольшой культурно-развлекательный тур. Никишин с семьей проработал в Лондоне неполных четыре года, неплохо ориентировался в городе, среди своих коллег считался человеком остроумным, немного развязным, умеющим заболтать любого самого нелюдимого мрачного собеседника.

При встрече в аэропорту он так долго тряс руку Колчина, искательно заглядывал в глаза, будто встречал не случайного человека, а любимого родственника, с которым несправедливая судьба разлучила Никишина на долгие годы. Он погрузил вещи Колчина, чемодан и две спортивные сумки, в тележку. И, не взирая на вежливые протесты, докатил поклажу до подержанного служебного «форда». Сев за руль, пристегнул Колчина ремнем к сиденью, завел мотор и тронулся с места.

– Блин, с этим правосторонним движением просто беда, – сказал Никишин. – Вся Европа ездит по человечески, а здесь все наоборот. Когда садишься за руль, такое впечатление, будто все время жаришь по встречной полосе. Ты раньше бывал в Англии?

– Не приходилось, – соврал Колчин. – К сожалению.

Никишин был простым корреспондентом, срок загранкомандировки которого истекал через пять месяцев. Вести с ним откровенный разговор об истинной цели своего приезда в Лондон, да ещё в автомобиле, это все равно, что общаться напрямую с британской контрразведкой.

– Тогда ты ничего не потерял кроме, разумеется, денег, – сказал Никишин. – Зарплата тут нормальная, плюс служебная тачка, бензин оплачивает ТАСС. Но работа рутинная, переписываем то, что попадается в здешних газетах. Плюс ночные дежурства, плюс слежка, которую здесь ведут за всеми русскими, и дипломатами, и журналистами. Начальство давит: туда не ходи, сюда не суйся. Это очень отравляет жизнь.

Аэропорт Хитроу, где приземлился самолет из Москвы, находится в двадцати четырех километрах западнее городской черты, поэтому путь до центра предстоял не дальний. Через час с небольшим машина доехала до северной части города, остановилась возле узкого пятиэтажного дома в один подъезд на Дартмут Парк Роуд. Колчин поспешил взять чемодан и одну из сумок. Никишин провел гостя в подъезд, спустился на несколько ступенек вниз, отпер дверь полуподвала, какие в старых московских домах обычно занимали дворники.

– Прошу устраиваться, – Никишин вошел в квартиру, поставил сумку в прихожей. – Как видишь, дом никто не охраняет, сюда даже полицейского не приставили. Это мы в Москве с иностранцами носимся. У каждого дома, где они живут, ментов ставим. Забором их отгораживаем. Так сказать, охраняем покой и сон. Бдим. А в Лондоне на иностранцев чихать хотели. На этажах по одной двухкомнатной квартире. В каждой из них живет корреспондент ТАСС с семьей. Всего пять корреспондентов. Так что, все твои сослуживцы, в том числе заведующий корреспондентским пунктом, собраны под одной крышей. Кстати, ты черный хлеб привез? И соленых огурцов? Отлично. Тут не пекут черного хлеба. Огурцы только маринованные.

Чтобы осмотреть служебную квартиру Колчину хватило минуты. Крошечная прихожая. Длинная, как школьный пенал, кухня, с подслеповатым окошком, выходящим на улицу. Комната со светлыми крашеными стенами могла бы смотреться куда лучше, если бы не мебель, привезенная сюда ещё в незапамятные времена то ли со свалки, то ли с блошиного рынка, да ещё выцветшие от времени бумазейные занавески.

– Я думал, что совмещенный санузел – наше отечественное изобретение, – вздохнул Колчин.

– Нет, англичане додумались до этого значительно раньше нас, – сочувственно кивнул Никишин. – М-да, ещё та квартирка. Потолки – два семьдесят, ремонта не делали лет двести. Словом, разруха и запустение. Да ещё сырость и холод.

– Я жил в местах и похуже.

– Кстати, ты водку привез? – вспомнил Никишин. – Нет, меня угощать не надо. Пока не надо. Скоро наступят холода, будешь сам выпивать на ночь для согрева. Иначе не заснешь, задубеешь.

Он поморщился, но тут же спохватился, решив, что сболтнул лишнее, раньше времени испортил приезжему человеку настроение. И сам себя поправил:

– Впрочем, для одинокого мужчины лучшего жилья просто не придумаешь. Тут довольно уютно и вообще атмосфера какая-то… Свойская.

Колчин втянул в себя воздух, словно хотел почувствовать эту свойскую атмосферу. Но услышал лишь запах какой-то химии, которой накануне его приезда морили насекомых, затхлой подвальной сырости и грибка, глубоко въевшегося в стены.

– От холода есть верное средство – женщина, – пошутил он.

Никишин не понял юмора, помрачнел.

– Для начала – пара практических советов, – сказал он. – Не пей воду из-под крана. И не води сюда шлюх, ни посольских, ни тем паче английских. В первом случае заболеешь животом, потому что лондонская вода – это отрава. Во втором случае последствия будут хуже. Ты ведь стажер? Приехал на три месяца, так? Трахать женщин в Лондоне может позволить себе только высокое начальство. Приезжает сюда какой-нибудь важный хрен из Москвы. Он имеет, кого хочет. И пьет сколько влезет. Но мы с тобой до этого высокого уровня пока не доросли. Усек?

– Я понятливый.

Прикурив сигарету, Колчин вытащил из сумки две большие бутылки водки, поставил их на подоконник охлаждаться, прошелся по комнате, осматривая мебель. Попробовал запереть дверцы шкафа, но ключ прокручивался, язычки не выходили из сломанных замков.

– Телевизор тоже не работает, – постным голосом сообщил Никишин. – Ладно, пошли отсюда. На воздух.

* * *

Лондон, район Саут-Кенсингтон. 7 октября.

Вторым номером развлекательной программы значился показ новому стажеру городских достопримечательностей. Никишин проехал на казенном «Форде» по набережной Темзы, издали показал Колчину здание парламента и телевизионную вышку. С первого взгляда могло показаться, что сюда, за две с половиной тысячи километров от Москвы, перетащили Останкинскую телебашню, предварительно обрубив её шпиль, торчащий над смотровой площадкой и рестораном «Седьмое небо».

Осмотреть другие знаменитые места английской столицы из машины не было возможности, время приближалось к вечеру, и «Форд» то и дело попадал в дорожные пробки. Никишин, ругаясь последними словами, добрался места, где располагалось русское посольство: узкой улочки Кенсингтон Пэлас Гарденс с обеих сторон огражденной шлагбаумами. Пристроив машину на свободное место, объявил, что дальше, к посольству, они дойдут пешком, чтобы проехать до места нужен специальный пропуск, а получить бумажку в этой бюрократической стране – проблема.

Спутники прошагали несколько сотен метров, за будкой полисмена, охранявшего покой дипломатов, свернули в палисадник, отделенный от улицы забором из железных прутьев, поднялись на крыльцо посольства и спокойно зашли внутрь. Никишин провел Колчина в зал приемов, шикарное помещение со стенами, отделанными деревом, огромными люстрами и витражами. И рассказал пару поучительных историй из жизни знаменитых людей, побывавших на здешних приемах. В первой истории фигурировала знаменитая на всю Россию эстрадная певица, которая так нажралась на вечеринке, устроенной в её честь, что диву выволокли отсюда вперед ногами. Вторая история касалась известного поэта.

– И вот мы приглашаем его на банкет, – рассказывая, Никишин хлопал себя по бокам, словно искал пропавший кошелек. Вращаясь среди дипломатов, он так и не усвоил их рафинированного лексикона, и часто пользовался жаргонными словечками.

– Собрались дамы, все наши здешние тузы, включая посла. Корреспонденты центральных газет, ТАСС и вообще много всякого народа. Он ведь чуть ли не культовая фигура, этот рифмоплет. Все наши вырядились, как на пасху. Бриллианты, меха, декольте. Послали за ним лимузин с водителем. И он явился. Пьяный в дупель. Потоптался тут, добавил немного водочки, закусил и ещё добавил. Мы чувствуем: этот хрен не в настроении, сейчас произойдет, что-то ужасное, дикое. Но наши все-таки до последнего надеялись, что обойдется без скандала. Ну, разобьет об пол стакан или бутылку, почитает стихи – и шабаш. А он встал посередине зала и заявляет. Знаешь, что он заявляет?

– Откуда мне знать, – пожал плечами Колчин. Истории о диких выходках известного поэта он уже слышал и даже читал служебные записки, составленные очевидцами тех памятных событий, но не хотелось портить рассказчику кураж.

– Он говорит: «Если бы кто знал, как мне обрыдли все наши российские дипломаты и журналисты. Так обрыдли… Так вы мне обрыдли, сволочи, что вот я сейчас возьму… Возьму и обоссу эти ваши красные ковры. Обоссу – и точка. И баста. И не мешайте мне справлять нужду». Натурально расстегивает ширинку, на глазах у всей публики достает свой шланг. Кстати, шланг у него очень скромных размеров. Вот такой или чуть побольше.

Никишин показал Колчину мизинец.

– Посол не знает, куда деть глаза, дышит ртом, то хватается за сердце, то галстук поправляет. Все наши сановные особы стоят столбами, смотрят и глазам своим не верят. Дамы отвернулись, мужчины кусают губы вместо того, чтобы рожу ему начистить.

– А поэт?

– Натурально ссыт на этот вот красный ковер. На котором ты сейчас стоишь. А потом разворачивается и уходит. Нормальный человек застрелился бы после такого позора. Или под поезд бросился. А этот даже не позвонил, не извинился. Все по барабану. Такой из себя великий, что ему все можно, даже на посольские ковры гадить.

– Да хрен с ним, – махнул рукой Колчин.

– Слушай, а ведь мы опаздываем, – Никишин посмотрел на часы. – К тебе в квартиру сегодня все корреспонденты ТАСС придут, поздравлять с приездом. И водка, наверное, уже остыла.

– Поехали домой, – кивнул Колчин, радуясь, что экскурсия наконец подошла к концу.

Глава шестая

Эстония, Пярну. 8 октября.

Если бы Медников приехал в этот курортный город развлекаться, искать приключений или любовных утех, то, скорее всего, бы на третий день умер от тоски и разочарования, или, бросив все, бросился обратно в Москву. Но он оказался здесь по важному делу.

Прибалтика встретила московского гостя неприветливо: уже третий день с моря дул промозглый ветер, а дождик принимался с раннего утра и заканчивался только к обеду. Два дня Медников скучал в своем одноместном номере, читал московские газеты и меланхолично разглядывал из окна последнего третьего этажа унылый пейзаж. Свинцовое море в белых барашках волн, серый песок, мокрые валуны.

Санаторий, построенный более четверти века назад, представлял собой несколько огромных приземистых корпусов, сложенных из железобетонных конструкций и соединенных переходами. Ни малейшего намека на уют, только запах казенного дома, тоска и бесприютность. Пустые бесконечные коридоры, такие широкие, что по ним можно ездить на машине, и крошечные номера, в которых гуляли сквозняки. Медников, не возлюбивший санаторий с первого взгляда, со злорадством думал, что эти бетонные коробки впору переоборудовать под коровник, и согнать сюда весь скот с окрестных хуторов. Если, конечно, не жалко животных.

В первый же день выяснилось, что тут словом не с кем переброситься, не то что в карты сыграть или в настольный теннис. Отдыхающих считать по пальцам. Несколько приезжих из России, пара десятков скандинавов, в основном люди преклонного возраста, которым врачи строго настрого запретили ездить на теплые южные моря и показываться на солнце, но почему-то забыли запретить ежедневное беспробудное пьянство. И ещё местный люд из Таллинна, такие же костлявые старики, но только трезвые, коротавшие время в холле у телевизора, шепотом, словно неприличные сплетни, обсуждавшие последние российские события. Своих значительных событий, ни плохих, ни хороших, в Эстонии не случалось, интересных телевизионных программ тут почему-то не делали, хорошо хоть соседнее государство, вечно давало пищу для разговоров.

Окончательно портила быт национальная эстонская кухня, по рецептам которой кормили отдыхающих: вареная рыба в какой-то водянистой безвкусной подливке, сдобренная тертым комковатым картофелем, мясо все в той же подливке и суп-пюре, вкусом и цветом напоминающий непроваренный мучной клейстер. Третье утро кряду Медников посвятил процедурам, что прописал санаторный врач, ближе к вечеру развлекал себя пешими прогулками вдоль побережья и по городскому центру с двухчасовой остановкой в одной из местных пивных.

Сегодня он не пошел на обед, закусил в номере копченой салакой, выпил бутылку пива и, глянув на часы, натянул серый плащ и кепку. Вышел из корпуса на улочку, застроенную аккуратными отштукатуренными домиками под черепичными крышами. До центра города, бывшей интуристовской гостиницы, где остановился человек, о встрече с которым условились ещё в Москве, минут тридцать пешком.

Собственно, вся поездка к морю, жуткая скука, водный массаж и национальная кухня, которую приходилось терпеть, были предприняты с единственной целью. Увидеться в безопасном, недоступном для российских спецслужб месте с англичанином, которого Медников знал как Ричарда Дэвиса, чтобы обсудить с ним некоторые вопросы. Англичанин был кадровым сотрудником английской разведки МИ-6 и работал по легенде бизнесмена, сотрудника реально существующей фирмы, якобы готовой открыть свои филиалы в странах Восточной Европы. Дэвис, выдавая себя за делового человека, пользовался надежной крышей фирмы, проводил тайниковые операции и очные встречи с агентами нелегалами, завербованными английской разведкой.

Спустившись с крыльца и прикурив сигарету, Медников привычно бросил взгляд за спину, хотя понимал, что слежки за ним нет и быть не может. Отсюда, со стороны главного входа в санаторий, улица просматривалась из конца конец. Нет ни одного пешехода, потому что нормальные люди сейчас сидят дома или маются на работе. До места встречи, кафе, находящимся на полдороге между санаторием и гостиницей, можно дошлепать двумя путями. Выбрать дальнюю дорогу, поплутать по городским переулкам, ещё раз проверив, нет ли слежки, или пройти вдоль побережья. Медников свернул к морю, неторопливо зашагал по асфальтированной дорожке, проложенной по песчаному пляжу. Он наблюдал, как у береговой черты кружится стая чаек, выискивая в воде мелкую рыбешку.

Почти все кафе, собиравшие весьма скромную выручку даже летом, сейчас оказались закрыты. За железной оградой под дождем ржавели примитивные детские аттракционы, какие-то карусели с лошадками, механические качели. Небольшое колесо обозрения, кажется, готово от резких порывов ветра сорваться с креплений и покатиться прямиком в бурное море. Будка кассы, заколоченная досками, напоминала заброшенный дачный сортир. Навстречу не попалось ни души.

Когда он, преодолев два пролета крутой лестницы, забрался на высокую террасу кафе, через стекло заметил, что Дэвис уже на месте, сидит у окна, попивая из высокого стакана какое-то безалкогольное пойло. Англичанин на дух не переносил спиртное, зато выкуривал в день не меньше двух пачек сигарет. Распахнув дверь, Медников вошел в помещение. Кроме англичанина здесь, утроившись за дальним столиком, торчали три старика, то ли финны, то ли шведы. Пожилые господа неторопливо, со скандинавской основательностью нагружались коктейлями и водкой, разбавленной лимонным соком, твердо решив вернуться в санаторий на бровях. Так было вчера, так будет и сегодня. Какой к черту отдых, если ты не пьян.

Видимо, гардеробщика уволили из кафе за ненадобностью. Медников снял и повесил на деревянную вешалку плащ и кепку, остановившись возле зеркала, пригладил волосы ладонью. Играла тихая музыка, за стойкой топтался, подкручивая седые усы, пожилой бармен в бордовой жилетке и светлой сорочке.

* * *

Медников помахал рукой Дэвису, мужчине лет тридцати пяти, одетому в серую спортивную куртку и темные брюки. Бледное вытянутое лицо, тяжелый подбородок. Если бы не вьющиеся черные волосы и тщательно подстриженные усики, он мог бы сойти за эстонца. Неторопливо дошагав до стойки, Медников заглянул в карту вин и спросил сто пятьдесят молдавского коньяка пятилетней выдержки.

– Музыка у вас хорошая, – сказал он бармену по-русски. – Мне нравится джаз. Погромче сделать нельзя?

– Разумеется. Пожалуйста. Но понравится ли громкая музыка вон тем господам? – бармен кивнул на стариков скандинавов.

– Этим что ли? – поморщился Медников. – Понравится.

Он положил на блюдечко плату за коньяк и добавил ещё пару мятых купюр. Здесь не Москва, бармены народ неизбалованный. И вообще в этой дыре, в стеклянном кафе на побережье, легче сгнить заживо, чем получить приличные чаевые. Бармен сгреб деньги, шагнул к стереосистеме и крутанул чуть не до упора ручку громкости. Медников подсел к столику Дэвиса, но руки англичанину не протянул, только кивнул головой.

– Как устроились в вашем санатории? – Дэвис бегло говорил по-русски, акцент почти незаметен.

– Прекрасно, – Медников вспомнил сырой тесный номер, унылый пейзаж за окном и стариков прибалтов у телевизора в холле, провожающих его холодными насмешливыми взглядами. – Лучше ещё не случалось. В прошлую нашу встречу вы оставили мне около сотни вопросов. Ваш вопросник с моими ответами найдете на городской автобусной станции. Нужно перейти через мост и дальше прямо.

Музыка лилась из высоких колонок стереосистемы, расставленных в темных углах. Медников назвал номер ячейки автобусной станции и её код. Он говорил тихо. Разобрать слова можно было, наблюдая за движением губ.

– Хорошо, – Дэвис потянул из стакана через трубочку фруктовый напиток. – Мое руководство обеспокоено самоубийством дипломата Никольского.

– Пока беспокоиться рано. Я сожалею только о том, что потерян ценный источник информации. Отец Никольского, как вы знаете, большая величина в Генеральном штабе. Он приносил домой очень важные документы с грифом «совершенно секретно». Старик после смерти жены стал рассеян и забывчив. Ну, а сын по моему указанию пользовался этими слабостями. Фотографировал документы, передавал пленки моему доверенному лицу, которого вы знаете как Дьякова. Ну, и так дальше, по цепочке. Никольский получал денежное вознаграждение от МИ-6. Между нами говоря, вы могли бы увеличить его гонорары. Ведь он снабжал вас совершенно уникальными сведениями. Впрочем, теперь денежные счеты не имеют смысла.

– Совершенно верно, – поспешил согласиться Дэвис, разговор о денежных делах всегда был неприятен. – Вам впору подумать о себе. Мы полагаем, что теперь наши отношения осложнятся. Вы – один из приятелей Никольского, работали с ним в Лондоне, вместе проводили время. Так сказать, дружили семьями. Значит, вы попадаете в круг лиц, которыми заинтересуется русская контрразведка. Может, нам нужно приостановить наши контакты? На время?

– Прекратить контакты – не выход. Дела Никольского как такового существует. До поры до времени не существует. В предсмертной записке он объяснил причину добровольного ухода из жизни. Неизлечимая болезнь и скорый конец, плюс тяжелые мучения, которые придется испытать. Хотел их избежать, ну, и все такое прочее. В контрразведке пришли к выводу, что Никольский сдвинутый ипохондрик.

– А каковы реальные мотивы самоубийства?

– Этот парень был трусом и психопатом, – ответил Медников. – Его психопатия – и есть главная причина. Он мучился страхом разоблачения, который не отпускал его ни днем, ни ночью. Праздники для него превратились в будни, а будни в кошмар. Окончательно доконало Никольского предложение перейти на штатную службу в Службу внешней разведки. Отказаться он не мог, но и согласиться боялся. У меня с Никольским состоялся тяжелый разговор за неделю до его гибели. Успокоил его, чем мог, приободрил, но… Теперь, я думаю, что смерть Никольского – это к лучшему. Если бы он не пустил себе пулю в башку, то наверняка допустил какой-то срыв. Напился, сболтнул лишнего… Сами знаете, как это бывает.

– Значит, реальная опасность вам пока не угрожает?

– Трудно сказать. ФСБ будет копать и дальше. Не исключаю, что контрразведчики могут выйти и на меня. Это произойдет не сегодня и не завтра, но исключать такую возможность нельзя. Поэтому нужно продумать пути моего отступления. Нужны документы. Два английских паспорта для меня и моего помощника Дьякова. Имена подберите любые. По нашим легендам мы подданные Великобритании, но живем в других странах, скажем, в Канаде или Австралии. Так проще будет объяснить акцент. Сделаете?

– Думаю, с документами проблем не возникнет. Когда они вам потребуются?

– Скажем, пятнадцатого октября, перед самым концом моего отпуска. Я выйду на работу и, если что-то узнаю, что меня отстранили, забрали допуск… Короче, настанет время подумать о спасении шкуры. Успеете к пятнадцатому?

– Возможно, успеем. Если вам позвонят на мобильный, спросят, как идет торговля. Это знак к тому, что бумаги уже в тайнике.

– Хорошо. И ещё нужны деньги. Не слишком большая сумма – двадцать тысяч долларов.

Дэвис хмыкнул, словно выражая несогласие с мнение собеседника. Двадцать штук в его понимании – деньги чертовски большие. Он залез в сигаретную пачку и щелкнул зажигалкой. Медников замолчал, поднял бокал с коньяком, согретым в ладони, сделал глоток. Отсюда, из-за столика, был виден горизонт, где серое небо сливалось таким же серым морем. Чайки летали над грязной полосой прибоя, накрапывал дождь. Дэвис дымил сигаретой, стряхивая пепел в большую ракушку с острыми неровными краями.

– Я не хочу давать вам советы, для этого вы слишком опытный специалист, – сказал англичанин. – Но осторожность не последнее дело в нашем ремесле.

– Вы это о чем?

– Трудно потратить деньги незаметно.

– В России не трудно. Но я не собираюсь их тратить. Я ведь уже сказал, что наличные для меня – это запасной вариант отступления, ведь все мои сбережения помещены в банк «Мидлэнд». Ваш, между прочим, банк, английский. И воспользоваться бабками, пока я работаю в России, невозможно. На экстренный случай нужна наличка. Если я замечу, что попал на прицел контрразведчикам, куда легче скрыться, имея на кармане деньги и заграничные паспорта.

– На экстренный случай предусмотрен план вашей эвакуации из России. Мы вывезем вас, чего бы нам это не стоило. Кстати, вы знаете все его детали. Вам известен московский телефон, по которому в случае опасности вы позвоните. Информация будет передана в наше посольство, план вступит в действие. Вас вывезут за границу.

– И все-таки мне нужны наличные и документы.

– Я передам вашу просьбу наверх. Думаю, вопрос будет решен положительно. Наберитесь терпения, подождите три-четыре дня, максимум неделю. Когда вы вернетесь Москву, вам позвонят.

– Спасибо.

– Теперь о главном. Как идет разработка этого ученого Ермоленко? Наверху просят ускорить операцию. Начальство всегда торопится. Я понимаю, что дело крайне сложное и опасное…

Речь шла об одном из русских ученых, который заведовал научной лабораторией, в которой ещё в советские годы был синтезирован препарат СТ – 575, химическое оружие, о котором англичане не могли и мечтать. Несколько лет назад работы по созданию химических вооружений были приостановлены. Но готовый препарат и по сей день хранился в лаборатории.

– С Ермоленко я виделся на днях. Его условия не изменились. Сто пятьдесят тысяч долларов на руки и украинский паспорт, по которому он выедет в Турцию. Все это вы передаете ему через меня. Контакт вашей разведки с самим Сергеем Алексеевичем исключен. Когда он получает деньги, я получаю препарат. Торговаться Ермоленко не намерен. Окончательный расчет с ним вы произведете уже в Турции, это уже не моя забота. Сегодня нужны сто пятьдесят тысяч и украинский паспорт. Если вы говорите «да», я начинаю действовать.

– Зачем ему наличные? Это очень опасно. И очень глупо. Мы положим деньги на банковский счет. Убедите его, что нам можно доверять. А счет в банке – это те же самые деньги.

– Я уже беседовал с ним на эту тему. Он настаивает на своем. Сто пятьдесят тысяч налом. Для начала.

– Хорошо. Деньги для Ермоленко будут у вас через несколько дней. Когда мы получим препарат?

– Скажем в двадцатых числах октября. Двадцать второго, двадцать третьего… Раньше не получится.

– Это нас устраивает.

Медников сидел за столом, положив щеку на раскрытую ладонь и гадал: зачем все-таки англичанам нужно похитить, вывести из России секретное химическое оружие, уникальное по своим свойством, запрещенное всеми международными конвенциями. Кажется, начинать новую мировую войну они не собираются. Но зачем тогда им эта дрянь? Наверное, хотят перепродать дружественной спецслужбе, ЦРУ, те не жалеют денег на подобные вещи. Продать и хорошо заработать. Не те жалкие сто пятьдесят штук, которые они бросают Ермоленко, как подаяние нищему. Сегодня разведка, как ни парадоксально это звучит, – это рентабельный, сверхдоходный бизнес. Разумеется, если он правильно построен и организован, если им управляют толковые менеджеры.

– У меня есть для вас посылка, – Дэвис прикурил очередную сигарету. – То самое, что вы просили. Яд быстрого действия.

– Что за вещество? Органическое?

– Жидкое химическое соединение. Разлагается в течение нескольких часов, не оставляя следов. Всасывается в кровь в течении трех-четырех часов. Если подмешать в кипяток, своих свойств не потеряет. При вскрытии эксперты придут к выводу, что у жертвы случился инфаркт.

– Спасибо.

– А, совсем забыл: вам передали помимо яда ещё одну штуку. Зажигалку «зиппо», сделанную по принципу сканера. Вы снимаете нижний колпачок, водите зажигалкой по машинописным строчкам или фотографиям, устройство считывает и запоминает информацию. Память зажигалки очень емкая: эта штучка может запомнить собрание сочинений графа Толстого. Подробная инструкция и описание прилагается.

– Худшей услуги вы не можете мне оказать? – спросил Медников.

– Но эта вещь поможет вам в работе.

– Эта вещь поможет мне заживо сгнить в тюрьме особого режима. Вы хоть отдаленно представляете себе, что это такое, тюрьма с особыми условиями содержания?

– Мы хотели…

– Ваши лучше агенты засыпались из-за собственной глупости. Хранили дома, на даче или в гаражах шпионское оборудование. Всякие там камеры, вмонтированные в шариковые ручки, микрофильмы, симпатические чернила, бумагу, растворимую в воде, и прочую ерунду. Вещи в нашей работе, по большому счету бесполезные. Ваши агенты хватали эти игрушки просто от жадности. Когда русская контрразведка проводила негласные обыски и обнаруживала в тайниках эти вещи, подозреваемые превращались в обвиняемых. А шпионские причиндалы становились неопровержимыми прямыми уликами, которые затем фигурировали на закрытых судах. Вам ли не знать, что конец этих агентов был страшен. Поэтому в своей работе я пользуюсь только теми вещами, которые можно купить в московских магазинах. Скажем, серийными фотоаппаратами.

– Возможно, вы правы, – согласился Дэвис. – Сегодня же заберу из ячейки пакет с вашими ответами и положу туда посылку. Шифр пусть останется тот же. Как чувствует себя ваша жена? До нас дошли слухи, что в последнее время ей нездоровится.

– Нормально чувствует, – Медников помрачнел. – На время своего отпуска я нанял ей сиделку. Любу посещает врач.

– Тогда всего хорошего. До встречи в Москве.

Дэвис поднялся из-за стола, оставив дымящийся окурок в пепельнице. Медников, подождал пять минут, допил коньяк. Натянув плащ и кепку, вышел из кафе и захлебнулся от резкого порыва ветра. Пахло водорослями и йодом, моросил дождь.

* * *

В это день Медников не гулял по городу и не заходил в пивную. Весь долгий вечер он, закутавшись в шерстяной плед, торчал в номере, пальцем мусолил страницы английского детектива в мягкой обложке, напечатанного на языке оригинала, и старался сосредоточиться на чтении. Чисто английское занудство: в большом фамильном замке кто-то убивает старуху хозяйку и пару её слуг. Затем начинаются вялые поиски злодея или, точнее, подобие этих поисков. В конце романа родственники убиенной старухи, гости замка и слуги собираются за одним столом, чтобы выяснить, кто же и по какой причине пустил кровь хозяйке. Все дело, разумеется, в наследстве. Книжка имела единственное достоинство – она была не слишком длинной.

В семь вечера по громкой связи передали приглашение спуститься на ужин в столовую. Русским языком администрация санатория не пользовалась. То ли из принципа, то ли из чувства патриотизма. Объяснялись с гостями по-эстонски, по-английски и по-шведски. Медников, выслушав объявление, решил оставаться на месте и продолжить чтение только потому, что привык доводить начатое до конца. Да и тащиться в столовую по бесконечным коридорам, глотать безвкусную рыбы с картошкой, – значит снова испортить самому себе настроение. Хотелось съесть котлету, тяжелую и горячую, как раскаленная подкова. Но котлет здесь не готовили. Возможно, на рецепт их приготовления в Пярну наложили гриф «совершенно секретно».

Пробежав глазами последнюю страничку, он сбросил с себя плед, вылез из теплого кокона. Что ж, если чтением не удалось растворить неприятный осадок, оставшийся в душе после разговора с Дэвисом, поможет пиво. Медников достал из холодильника пару «Рижского», копченую рыбу и стал смотреть, как за окном быстро сгущаются сумерки, море наливается чернотой, а небо опускается все ниже и ниже.

Задрал ноги на подоконник, он тянул пиво из горлышка и раздумывал о разговоре с Дэвисом.

Его спонсоры заинтересованы в том, чтобы Медников оставался скрытым агентом, то есть, как и прежде, работал в СВР и гнал в Англию ценную оперативную информацию. Они желают доить и доить Медникова, вытягивая из него все новые сведения, хотя прекрасно представляют, как рискует их агент. Англичане плевать на него хотели, им нужна информация из первых рук, секретные сведения от кадрового офицера разведчика. Он нужен МИ-6 пока он здесь, в России. Там, у них, Медников не будет представлять никакой ценности, станет обузой.

Какое-то время с ним будут нянькаться, проявлять заботу, подсластят пилюлю… Найдут приличное жилье, положат пенсию. Проведут собеседования, чтобы вырвать те последние крупицы информации, которыми он ещё владеет. Ну, пригласят прочитать лекцию сосункам из разведывательной школы, ну, дадут выступить на телевидении или в каком-нибудь печатном журнале, когда понадобится заказная статья о кознях российских спецслужб. Но пройдет несколько месяцев… И что? Медникова задвинут в дальний угол жизни, чтобы забыть о нем навсегда, потому что как разведчик он кончился.

И пусть. Сейчас он хочет только спокойной устроенной жизни. Его счет в банке – это круглая сумма, которой хватит, чтобы дожить жизнь в сытости, даже комфорте. Он отработал эти деньги.

Если он провалится, МИ-6 открестится от Медникова, пальцем не пошевелят, чтобы вытащить его из-за решетки. И обижаться тут не на кого, потому что такова практика разведок всего мира: до последнего не признавать своих провалов, публично отказываться от тайных агентов. Но Медников знает, чем рискует, за что работает, он сам пошел на сотрудничество с МИ-6.

Англичане придумали план его эвакуации. В случае провала или реальной угрозы нужно звонить по телефону, с помощью кодовых слов назначить встречу. Он приходит в одно тихое место, где будет ждать машина, которая доставит Медникова на территорию английского посольства. Там его снабдят новыми документами и деньгами или вывезут из страны, используя собственные каналы и связи. Серьезной критики это построение не выдерживает. Вопрос первый: сумеет ли он, случись что, прибыть в то место, где будет дежурить посольская тачка? Трудно сказать, ведь в ФСБ работают не лохи с Казанского вокзала. Значит, надо иметь свой план, четкий и реальный.

И теперь, когда после смерти Никольского, могут возникнуть проблемы, пришло время подумать о себе. Медникова не держит в России ничто. Родители умерли, детей не завел. Осталась жена, об алкоголизме которой знают даже англичане. Ведь не случайно Дэвис справился о её здоровье. Еще младшая сестра, с ней Медников встречается пару раз в год. Дача, квартира? Ерунда. Все это он будет иметь, когда устроится в Англии или другой стране. Например, в Штатах.

Медников прикончил пиво и открыл вторую бутылку.

Англичан очень интересует, что же на самом деле случилось с таинственно исчезнувшим Ходаковым. На этот раз в ответах на вопросы, что Медников получил от МИ-6, он погрешил против истины. Не сообщил об операции «Обелиск», в которой задействованы Колчин и Донцов. Не раскрыл Фелла, пропавшего вместе с Ходаковым, как тайного агента русских. Другими словами, скормил МИ-6 дезинформацию. Тут есть свои резоны, есть веские причины быть неискренним. Это его игра, которую надо довести до логического завершения. Медников не успел сформулировать последнюю мысль.

Телефонный звонок заставил поставить бутылку на подоконник.

Подскочив с кресла, он шагнул к тумбочке, сорвал трубку. Голос медицинской сестры Ольги Васильевы, которую Медников приставил к жене, звучал тонко, с истерической нотой.

– Леонид Васильевич, ваша супруга…

– Что супруга? – крикнул он в трубку.

– Все шло хорошо. Последние дни она ничего не пила. Ни грамма спиртного. Кажется, чувствовала себя неплохо. Но вчера вечером где-то нашла спрятанные бутылки.

– Ну, и?

– Она сильно напилась. А сегодня с утра все продолжилось. Я позвонила вашему врачу, наркологу. Он сразу приехать не смог, а у вашей жены в это время случился сердечный приступ. Я вызвала «скорую», Любу забрали в больницу.

– Черт бы вас… Черт бы вас всех побрал.

Медников потер лоб ладонью, стало жарко.

– Вы меня слушаете?

– Внимательно слушаю.

– Мне кажется, вам лучше вернуться в Москву. Она была такая бледная, едва живая… Вы бы только видели…

– Хорошо. Я завтра же постараюсь достать билеты.

Он бросил трубку, отключил телефон, ощутив внезапный приступ головной боли.

– Сволочь, – прошептал он. – Какая же она сволочь…

* * *

Лондон, Ист-Энд. 8 октября.

Серая туча проплыла по границе еврейского квартала, волоча за собой серый шлейф дождя. Фонари отпечатали пятна синеватого света на асфальте. Вечерние сумерки сгустились над плоскими крышами муниципальных домов, где теперь селились не евреи, а лондонская беднота, эмигранты из разных стран мира, негры, индусы и пуэрториканцы.

Донцов оставил свой «Ягуар» неподалеку от станции метро «Ливерпуль Стрит», прошагав пешком полтора квартала, остановился через улицу от недорогого латиноамериканского ресторана, из открытых дверей которого лилась музыка в ритмах сальса. Постелив на лавочку газету, он сел рядом со смуглолицым пожилым мужчиной.

– Привет. Удалось что-нибудь узнать? – Донцов раскрыл пачку сигарет, протянул её старику.

– Удалось, – старик прикурил и закашлялся так, что на глазах выступили слезы. – Господин, которым ты интересуешься, провел у нас некоторое время. Это было в первых числах июня.

Человек говорил с усилием, медленно, делал долгие паузы, выдавливая из себя слова, точно занозы. Донцову пришлось набраться терпения. Он не спешил с наводящими и уточняющими вопросами, просто слушал. Старика звали Дональдом Ривесом. Он был выходцем из Южной Америки, отцом многодетного семейства, ещё лет сорок назад пустившего корни на берегах Альбиона, и зарабатывал на жизнь тем, что по утрам убирал номера в гостинице «Маленькая роза». Выгребал пустые бутылки, использованные шприцы, презервативы, менял белье на продавленных кроватях и затирал мокрой тряпкой пятна крови и спермы, оставшиеся с ночи на матрасах с клеенчатым верхом.

– Сам я этого господина не видел, – продолжал Ривес. – Это я сказал тебе ещё в тот первый день, когда мы познакомились. Потому что работаю только с утра и до обеда. У меня больные ноги, я не могу долго стоять на одном месте или топтаться по коридорам. Поэтому в два часа дня уходу из гостиницы. Что там происходит ночью, не знаю. И никого из клиентов не вижу. Пусть они все друг друга перережут и перетрахают, меня это не касается.

Ривес сделал долгую паузу, полез за пазуху поношенной куртки защитного цвета, вытащил фотографию Ходакова и вернул её собеседнику.

– Я нашел одного человека по имени Дональд Осборн, – старик попросил ещё сигарету. – В июне он устроился на временную работу в «Маленькой розе». В ночную смену мыл посуду в ресторане и пабе, помогал на кухне.

– Что теперь делает этот Осборн?

– То, что делал всю жизнь, – правое веко старика подергивалось. – Сидит дома у телевизора и пьянствует с утра до вечера. Но ему можно верить. Потому что Осборн не носит очков и не жалуется на плохую память. Я угостил его виски и показал эту фотографию. Он сразу узнал твоего знакомого. С первого взгляда.

– А мне нельзя встретиться с Осборном? Я поставлю столько, что ему хватит надолго.

– Нет, – старик сурово покачал головой и затянулся табачным дымом. – Он не хочет вмешиваться в чужие дела. Он живет тихо, никого не трогает, но и себя не позволяет тронуть. Временами, когда становится совсем туго, устраивается на временную работу. Уборщиком или мойщиком посуды. Потому что на постоянной работе его все равно не станут держать.

Донцов слушал старика и разглядывал темную улицу. Кажется, с незапамятных времен, когда в этом квартале бродил Джек Потрошитель, высматривая своих будущих жертв среди местных проституток, здесь ничего не изменилось. Низкие мрачные дома, узкие подворотни, закоулки, заставленные и всякой рухлядью и помойными баками, которые не вывозят неделями. Нормальному человеку здесь нечего шляться поздними вечерами или ночью, а если уж забрел сюда и нарвался на гоп-стоп в исполнении малолетних бандитов, обижаться следует только на собственную глупость.

– Осборн уволился из «Маленькой розы» полтора месяца назад. Точнее, его уволили. Так вот, он сказал, что твоего знакомого и ещё одного господина приволокли сверху, из гостиничного номера, в подвал. Их лица были разбиты, кровь на одежде и даже на ботинках. Двух человек держали в подвале дней десять или две недели. А потом увезли, ночью на машине. Видно, спрятали ваших друзей в другом подвале. Или на кладбище в общей могиле.

Старик выплюнул окурок, раздавил его подметкой и перекрестился.

– Этих господ удерживали силой?

– Конечно, силой. Не по своей же воле люди с разбитыми мордами будут сидеть в сыром подвале, где холодно даже в самые жаркие дни лета. Их держали в той комнате, где в прежние времена разделывали мясо. Там бетонные стены, железная дверь и очень сыро. Теперь комната пустует. Они спали на грязных тюфяках, без подушек. Дважды в день их кормили ресторанными объедками.

– Кто это сделал? Кто засунул моих друзей в подвал?

– Люди хозяина гостиницы Дэвида Гойзмана. Этих парней было двое.

– Что за люди?

– Осборн не знает их имен. Кажется, один работает в баре, разливает выпивку. Один сидит в конторе и бьет баклуши.

– Откуда эта информации у Осборна?

– Первый раз он увидел твоих друзей в подвальном коридоре. Спустился вниз, чтобы принести что-то из кладовой. И столкнулся с ними нос к носу. И ещё он несколько раз приносил пленникам еду. Это все, что я знаю.

Старик придвинулся к Донцову, заглянул ему в глаза, твердой рукой схватил за локоть. Кажется, пальцы Ривеса были вырезаны из прочной древесины, что растет на его родине, в лесах Южной Америки.

– Ты не обманешь меня? Ты обещал, что никто, кроме тебя не узнает…

– Разумеется. Никто ни о чем не узнает. Только ты и я.

Донцов дружелюбно похлопал старика по плечу. Раскрыв бумажник, вытащил несколько крупных купюр. Отсчитав деньги, сунул их в теплую ладонь Ривеса.

Глава седьмая

Лондон, Ист-Сайд. 11 октября.

В этот вечер решалась судьба операции «Обелиск». Вчера Донцов через связника получил шифровку из Москвы. Центр предлагал свернуть все подготовительные мероприятия и начать действовать немедленно. Для спешки имелись основания.

Из Москвы сообщали, что два дня назад ранним утром труп неизвестного мужчины обнаружили в одном из трущобных районов на пустыре между баскетбольной площадкой и стройкой. Как выяснилось, убитым оказался Ричард Фелл, на встречу с которым отправился пропавший без вести Ходаков. Более подробной информации Донцову не предоставили. Шифровка заканчивалась словами, что теперь, когда Фелл убит, судьба Ходакова висит на волоске. Возможно, его уже нет в живых. Однако следует надеяться на лучшее и предпринять решительную попытку, сделать все возможное и невозможное, чтобы вытащить Ходакова.

Сенсационная новость о гибели высокопоставленного сотрудника британского Министерства иностранных дел, странным образом не попала в позавчерашние лондонские газеты. Известие о смерти Фелла дошло до читателей только вчерашним утром. Однако пресса обошла вниманием то важное обстоятельство, что Фелл уже несколько месяцев как бесследно пропал, с июля он не появляется ни в Форрин-оффисе, ни у себя дома. Донцов узнал некоторые подробности убийства, скупив все бульварные газеты, что смог найти в своем квартале, а заодно уж газеты серьезные, «Таймс» и «Дейли телеграф». Изучив публикации, он восстановил более или менее реалистичную картину случившегося.

Личность Фелла удалось быстро выяснить по водительским правам, завалившимся за подкладку пиджака. В бумажнике не нашлось даже мелких денег, это обстоятельство породило версию корыстного убийства, на которой теперь настаивает полиция.

По словам сотрудника Скотланд-Ярда, которые приводились в «Таймсе», в рот Фелла засунули пару поношенных мужской носков из синтетической ткани. Нижнюю часть лица обмотали клейкой лентой. А самого Фелла хорошенько отделали перед смертью, сломали ему правое пятое ребро, верхнюю челюсть, голень левой ноги и выставили пару верхних зубов. Возможно, выбивали информацию. Возможно, били просто так, ради забавы, молодецкой потехи. Затем положили животом на землю, связали руки за спиной. На шею накинули скользящую петлю, согнули ноги в коленях, другой конец веревки привязали к щиколоткам. И оставили человека умирать. Видимо, убийство происходило в темное время суток, когда местные жители опасаются ходить через пустырь. Как только жертва, теряя силы, начинала разгибать ноги, петля стягивала шею.

Донцов знал, что Фелл не из слабаков. Он поддерживал хорошую спортивную форму, совершая ежедневные пробежки в парке, дважды в неделю посещал атлетический клуб, где тягал штангу и работал с гантелями. В свои сорок восемь лет оставался физически крепким человеком, однако и Феллу не под силу часами, лежа на боку или на спине, держать ноги согнутыми в коленях, надеясь на помощь случайного пешехода. Продержавшись, насколько хватило сил, он умер от асфиксии, задушив себя сам.

По официальной версии полиции, которая не имеет к действительности никакого отношения, господин, совершая пешую прогулку по Лондону, заблудился и по незнанию зашел в сомнительное, даже опасное место, где стал жертвой банды тех подонков, которых немало расплодилось в Лондоне за последнее десятилетие. Уличных убийц и грабителей, предположительно афроамериканцев или латинов, ищет полиция.

Вчерашним вечером Донцов и Колчин увиделись на съемной квартире многоэтажного дома в районе Бермондсей. Это жилье Донцов по заданию Москвы нанял ещё полгода назад, но пока применения квартире не находилось, и она пустовала. Встреча продолжалась до поздней ночи. Колчин получил шифровку из Москвы, из которой следовало, что оба письма, отправленные Ходаковым в русское посольство, отпечатаны на той же пишущей машинке и на той же бумаге, на которой составлен черновик меню ресторана «Маленькая роза». Так как «ремингтон» стоит в кабинете владельца заведения Гойзмана, его участие в деле не вызывает сомнений.

В шифровке также содержалась развернутая информация о Дэвиде Гойзмане, еврее, пятидесяти одного года, трижды женатом, имеющим двух детей от разных браков, судимом в России за мошенничество. Из положенных пяти лет лагерного срока отбыл три, освободили по амнистии. Восемь лет назад этот человек проживал в Москве, являлся гражданином России и носил фамилию приемной матери – Пшеничный. После эмиграции в Израиль его следы потерялись, достоверных сведения о том, чем занимался Гойзман в последние годы, у Москвы нет. Известно лишь, что бизнес в Израиле у него не пошел. Гойзман много путешествовал по Европе, пытаясь начать свое дело, после долгих хлопот получил вид на жительство в Англии, где вскоре женился в третий раз. Его супруга – двадцати восьмилетняя эмигрантка из России по имени Катерина Бланш.

На тщательную подготовку операции времени не хватало. Похищение Гойзмана среди бела дня, вечером или поздней ночью, когда он возвращается домой, трудно провести, не наделав шума, не привлекая внимание полиции. Хозяина неотступно сопровождает один или двое вооруженных телохранителей. Дожидаться случая, когда Гойзман появится на улице в одиночестве, можно неделями, а то и месяцами. Удобнее всего заявиться к нему в контору и поговорить по-хорошему. Если хозяин «Маленькой розы» станет упираться, врать, ссылаясь на хроническую забывчивость, найдутся средства, которые освежат слабую память.

Перед тем, как разойтись, Колчин сказал: «Ясно, что с этим типом можно особо не церемониться. Никакого отношения к спецслужбам, ни английским, ни израильским, он не имеет. Открыл здесь свой бизнес лишь потому, что к гомосексуалистам в Англии все очень терпимы. А значит, на чужих пороках можно сделать бабки».

* * *

В ресторан и гостиницу «Маленькая роза», расположившуюся в угловом доме на пересечении двух улиц, устроили отдельный вход. Пивной бар на первом этаже имел свое крыльцо. Колчин, перехватил кружку пива в пабе, который, как и все лондонские пивные, закрывался в одиннадцать вечера, вышел на улицу. Прошагав десяток метров, остановился, распахнул дверь и поднялся на второй этаж по облупившейся от краски деревянной лестнице. В тесном ресторанном зале он появился, как и было уловлено, ровно в десять тридцать вечера. Народу собралось немного. Посетители, все мужчины, одетые в кожаные куртки и штаны, одежду, популярную и модную в среде гомосексуалистов, заняли места за столиками у круглой эстрады.

Колчин выбрал пустой столик у окна, откуда просматривался парадный вход в заведение и противоположная сторона улицы. Заказал двойное виски с содовой и льдом. Через пару минут официант принес стакан, положил на стол карточку меню. Сразу видно, что в этом кабаке кошелек сильно не похудеет, однако ассортимент закусок и горячих блюд достоин вокзального буфета. Жареный цыпленок с овощами, итальянские макароны и эскалоп по-нормандски – вот и весь выбор.

Со всего места Колчин видел, как серый «Ягуар» остановился на противоположной стороне улицы. Донцов выбрался из машины, помахивая коричневым дипломатом «самсонит», пересек улицу, завернул за угол. Через минуту он войдет в ресторан со служебного входа, поднимется в контору на втором этаже. По плану разговор с Гойзманом должен занять минут сорок. Колчин вставил в правое ухо микрофон размером с небольшую пилюлю и глянул на часы: без десяти минут одиннадцать. Время пошло. В том случае если возникнут непредвиденные трудности с Гойзманом или его телохранителем, придется придти на помощь и вытащить Донцова из этой клоаки живым и невредимым. Колчин, пользуясь микрофоном, сможет услышать разговор в кабинете хозяина. Миниатюрный передатчик вмонтирован в верхнюю панель «дипломата», который находится в руках Донцова.

Сквозь пелену табачного дыма, висевшую над залом, Колчин наблюдал, как на тесную эстраду к микрофону вышли два мужика. Певцы были одеты в короткие женские платья с блестками, чулки на подвязках. На жилистых шеях нитки бус, на головах нейлоновые парики. Большие овалы декольте глубоко открывали пухлые женские груди. Следом за солистами появился аккомпаниатор, мужчина-женщина, бритая наголо, одетая в черную ночную рубашку из искусственного шелка. Встав у синтезатора, аккомпаниатор переключила регистры, подбирая тональность, коснулась пальцами клавиш. Колчин подумал, что окажись здесь, на его месте, тот самый поэт, обмочивший ковры в русском посольстве, он, вдохновленный обстановкой, этой публикой и солистами на эстраде, пришел в полный восторг и наверняка придумал бы какую-нибудь сногсшибательную, совершенно гениальную рифму. Какую именно? Ясно, не «слезы – березы – грезы». Например, такую: «трансвестит – свистит». Вот это – да, свежо и современно. Коллеги по поэтическому цеху просто умерли бы с зависти.

Парочка у микрофона запела тонкими, не лишенными мелодичности голосами. Начиналось эстрадное представление, которое продлится до поздней ночи. Колчин знал, что музыку здесь врубают после полуночи. Однако сегодня начали раньше. Он закрыл ладонью правое ухо, в канал которого был вложен микрофон, но музыка заглушала все прочие звуки, вместо человеческой речи слышался комариный писк.

– Черт возьми…

Солисты пританцовывали, цокали каблучками туфель-лодочек и задирали платья, выставляя на обозрение публики полные бедра. Колчин решил, что артисты, чтобы сохранить соблазнительную округлость форм и тонкие голоса, горстями глотают гормональные препараты. И время от времени нанимают пластического хирурга, практикующего в этом районе. С этими певцами все ясно. Но один вопрос все-таки остается: каким туалетом они пользуются, когда нужно справить нужду? Женским или мужским?

Официант подрулил к столику гостя, но Колчин сказал, что ещё не решил, чем побалует себя на ужин, попросил двойное «Джи Би» со льдом и содовой. Официант уплыл.

Колчин дожидался, когда закончится очередная песня, и думал, что здесь, в Англии, даже в этом захудалом ресторане для геев, можно выпить подряд хоть десять порций виски, не привлекая к себе внимания, ведь порция – всего двадцать пять грамм, а пьяниц хватает в любой стране мира. Можно несколько раз кряду заказывать двойное виски, и опять не заметишь удивления на лице официанта или соседа по столику. Но стоит вам спросить тройную порцию, как вы поймаете на себе взгляды сразу всех посетителей заведения. На вас будут смотреть, как на крокодила, сбежавшего из зоопарка. Или, что вернее, как на русского. На русского шпиона.

– Меня зовут Билл. Можно присесть?

Мужчина неопределенного возраста с длинными засаленными волосами отодвинул свободный стул и упал на него, не дожидаясь ответа.

Вид у Билла был такой, будто последние две недели он не вылезал из самой грязной ночлежки. Спал в той же одежде, мятой куртке и рубашке цвета молодой травы с потемневшим воротником, в которой пришел в ресторан. Билл дружелюбно улыбнулся, оскалив неровные коричневые зубы, видимо, к стоматологу он не заходил целую вечность. Сидя через стол от нового знакомого Колчин чувствовал, изо рта Билла воняет, точно из помойной ямы жарким днем.

– Я спросил, можно ли сесть?

– Ты уже сел, – Колчин, озадаченный таким поворотом событий, долго тер ладонью щеку. Пять минут назад в голову не могло придти, что он будет пользоваться успехом в ресторане гомосексуалистов.

– Откуда приехал? Судя по акценту, ты не здешний.

– Я из Бухареста.

Колчин решил, что кругозор Билла не слишком широкий. Этот парень хорошо знает два лондонских адреса: притона, где живет, и «Маленькой розы», где клеит дружков. И наверняка не представляет себе, на каком конце земли, в каком государстве находится Бухарест.

– Надо же… Ты приехал из-за границы.

Билл, запустив в длинные волосы пятерню, долго почесывал затылок, стараясь воскресить познания в географии, но так ничего и не вспомнил. Помолчав минуту, он полез во внутренний карман куртки, вытащил оттуда цветную фотографию и протянул её собеседнику. Колчин долго разглядывал снимок, не зная, что в этом случае принято говорить. С карточки на него смотрел молодой, лет семнадцати, бритый под ноль парень, высокий и худосочный с бледной нездоровой кожей. Из одежды на парне были только черные плавки. На заднем плане разложенный диван, накрытой измятым одеялом, и кирпичная стена, крашенная белой краской.

Билл полез в карман куртки, нащупал пальцами складной нож. Не вынимая руки из кармана, ногтем большего пальца вытаскивал из рукоятки зубчатое лезвие из нержавеющей стали. Пробовал заточку на ощупь, складывал нож, убирая клинок в рукоятку, и снова его раскрывал.

– Он был моим другом, – пояснил Билл и свободной рукой прикоснулся к фотографии. – До недавнего времени. Мы расстались, а через неделю его до смерти порезали плохие парни. Ты не смотри, что он такой худющий. У него все в порядке со здоровьем. Когда он это делал, мне было даже больно. А у меня большой опыт. А, может, у тебя уже есть парень? Или девка?

Билл нахмурился и разложил в кармане нож.

– Нет, – покачал головой Колчин. – Ни парня, ни тем более девки.

– Это хорошо, – отозвался Билл и сложил нож. – Как тебе нравится Лондон?

– О, это очень гостеприимный город.

– Точно, мы умеем принимать гостей, – улыбнулся Билл.

Он взял карточку из руки Колчина, разорвал её вдоль и поперек. Вспыхнул огонек зажигалки, Билл поджог глянцевую бумагу, положил горящие обрывки в пепельницу. Певцы на сцене сделали минутный перерыв, глотнули пива. Микрофон в ухе Колчина ожил. Ясно: Донцов вошел в кабинет Гойзмана и завел разговор. Начало положено. Что дальше? Аккомпаниатор на сцене ударил по клавишам синтезатора. Из микрофона вышел дохлый писк.

– Ты ведь ищешь здесь друга? – Билл поставил локти на стол, едва не смахнув на пол стакан, заглянул в глаза собеседника.

– Да, конечно, – ответил Колчин, стараясь перекричать музыку. – Иначе чего же мне здесь искать?

– Это хорошо, – Билл прикурил сигарету. – Потому что я сразу на тебя взгляд положил. Как только ты вошел в зал. Может, допьем это и пойдем в номер?

– Да, пойдем, – Колчин решил, что делать в зале больше нечего, микрофон здесь все равно не пашет.

– Беда в том, что в номерах нет мыла, – вздохнул Билл. – Ни грамма. Но мыло можно взять у портье за сорок пенсов. И полотенце за сорок пенсов. Возьмем одно на двоих, чтобы немного сэкономить. Нам ведь хватит одного полотенца?

– Конечно, хватит.

– А выпивка у меня есть.

Билл откинулся на спинку стула, провел ладонью по животу. Под складками рубашки обозначились контуры плоской трехсотграммовой бутылки, засунутой под ремень.

– Шотландский скотч. Виски в этом клоповнике стоит в пять раз дороже, чем в магазине. А если заказать бутылку в номер или купить у портье, получатся просто сумасшедшие деньги. Зачем попусту тратиться? Правда?

– Чистая правда.

Колчин посмотрел на часы, перевел взгляд на противоположную сторону улицы. Возле машины никого. Разговор с хозяином забегаловки мог уже закончиться, ведь прошло двадцать минут с тех пор, как Донцов вошел в контору ресторана. Светофор на перекрестке мигал желтым глазом, «Ягуар» стоял на прежнем месте, накрапывал дождь.

– Ты кого-то ждешь? – Билл прищурился.

– Нет, не жду. Кого мне ждать?

– Тогда пей быстрее, а то мне очень хочется этого… Хочется узнать тебя поближе.

Колчин, тяжело вздохнув, допил порцию виски и поднялся на ноги.

– Пошли.

* * *

Гойзман встретил гостя настороженно. Первым делом принялся изучать визитную его визитную карточку, то и дело вздыхая.

– Итак, вы хозяин магазина скобяных товаров?

– Совершенно верно, – кивнул Донцов. – Я звонил вам утром и договорился о встрече на вечер.

– Да-да, припоминаю. Вы ещё сказали, что разговор не для телефона.

Сидя за письменным, столом он делал вид, что озабочен важными проблемами. На самом деле делать было нечего, Гойзман полчаса назад прикончил сытный ужин. И теперь, страдая изжогой, ждал телефонного звонка молодой жены, которая сегодня куда-то закатилась со своей подругой и до сих пор не дала знать, где находится и когда вернется домой. Душу глодал червяк ревности, а настроение казалось безнадежно испорченным. Он не поднялся с кресла навстречу позднему гостю, не протянул руки, не улыбнулся, даже не предложил стул. Долго разглядывал дорогой серый плащ от Томаса Берберри, пиджак из харрисского твида, однотонный галстук и позолоченный браслет часов, высчитывая про себя, сколько стоит этот гусь, прикинутый по фирме и неизвестно каким ветром занесенный сюда, на самое дно ночного Лондона, в пристанище гомосексуалистов.

За спиной Донцова топтался Миша Штейн, секретарь хозяина и его племянник, плотный мужчина лет тридцати с круглой лысинкой, похожей на луну, вылезающую из-за черных туч. По совместительству он выполнял функции хозяйского телохранителя и его шофера.

Кабинет Гойзмана представлял собой тесную комнату, отделанную дешевыми пластиковыми панелями под дерево и заставленную подержанной мебелью, купленной по случаю на распродаже. Два стола, составленные буквой Т, в дальнем углу на коротконогой тумбочке пишущая машинка «Ремингтон» с листом бумаги, вставленным в каретку. Кресло, несколько стульев, вот и вся обстановка.

– Ты проверил его? – хозяин вопросительно посмотрел на телохранителя.

– Проверил, – кивнул Штейн. – Он чистый.

Пятью минутами раньше в коморке без окон, где разместилась приемная владельца ресторана, Штейн, даже не извинившись, бесцеремонно ощупал одежду Донцова, проверяя, нет ли при нем ножа или пушки. Но для начала телохранитель завел с гостем долгий и нудный разговор, выспрашивая, зачем тот явился к Гойзману. Пришлось ответить общими вежливыми фразами, сославшись на какую-то коммерческую тайну и прочую чепуху.

– Прошу прощения за эту проверку, – тон хозяина немного смягчился. – Но наше заведение специфическое. Геи просто обожают таскать с собой оружие. Активные гомосексуалисты – это люди с патологическими садистскими наклонностями. Выхватывают ножи и стволы при первом же удобном случае. Даже мне, хозяину, за последний год трижды пытались выпустить кишки.

– Вот как? – округлил глаза Донцов.

– Именно так. Я не обижаюсь на своих клиентов. Это люди со сбившейся эндокринной системой, при рождении им достались не те хромосомы. Небольшая ошибка природы, вот и все. В этом городе настоящему мужчине очень просто найти подружку или публичную женщину. Но геям трудно подыскать партнера. Я даю им такой шанс. Поэтому в «Маленькой розе» свободные места бывают только в будние дни. В субботу и воскресенье здесь яблоку негде упасть, нужно заказывать столик заранее. Но и меры безопасности в нашем бизнесе не роскошь, а повседневный быт. Надеюсь, вы человек традиционной ориентации?

– Я женат.

– Одно другому не мешает. Между нами говоря, тут полно женатых мужиков. Образцовые отцы семейств, любящие мужья, заботливые сыновья. Это днем и вечером, шесть раз в неделю. Но на седьмой день они срываются с нарезки. И плохо себя чувствуют, места себе не находят, если не трахнут мужика.

– Я не гомик.

– Тогда присаживайтесь.

Гойзман показал пальцем на стул. Донцов сел, поставив кейс на колени. Телохранитель пристроился на другом стуле за спиной гостя.

– Сразу предупреждаю, – Гойзман свел кустистые брови. – Если вы хотите мне что-то продать, то напрасно теряете время.

– Напротив, я хотел что-то купить, – Донцов приподнял кейс и положил его на столик для посетителей. – Деньги при себе. Наличные. Крупная сумма.

– Крупная? – Гойзман насторожился: англичане наличными расплачиваются редко, значит что-то тут не так. Однако словосочетание «крупная сумма» хозяину понравилось.

Разговора по-хорошему что-то не получается, – решил про себя Донцов. Он постучал пальцами по крышке чемоданчика. Денег в кейсе не было, ни крупных, ни мелких. Там завернутый в газету лежал трехкилограммовый красный кирпич.

– Я думал, что наша беседа сугубо конфиденциальная. Только вы и я. Понимаете?

– Он останется здесь, – Гойзман показал пальцем на телохранителя. – У нас общие дела и нет секретов друг от друга. К тому же мы родственники. Что вы хотите?

– Дело щекотливое.

Донцов покосился на пишущую машинку в темном углу. Он кашлянул в кулак и открыл замки кейса. Гойзман выдвинул верхний ящик письменного стола. Увереннее чувствуешь себя, когда полуавтоматический «Люгер» девятого калибра под рукой.

* * *

Колчин в сопровождении Билла прошел через ресторанный зал, открыл дверь, выходящую на лестницу, поднялся на два пролета вверх. Пожилой портье поляк, дремавший за стойкой, услышал скрип половиц и открыл глаза. У старика было бледное одутловатое лицо, глаза навыкате, он напоминал утопленника, пролежавшего на дне Темзы недели полторы. Ночи напролет портье дежурил на третьем этаже «Маленькой розы», днем отсыпался в конуре под лестницей, неделями не выходил на свежий воздух, совсем не видел солнечного света и к тому же страдал почечной коликой.

Старик ненавидел свою работу. По его меркам, вечер только начался, все двенадцать номеров гостиницы пока пустовали. Впереди длинная беспокойная ночь, два мужчины оказались первыми посетителями, кто побеспокоил портье. Колчин достал бумажник, положил в железное блюдечко три банкноты по пять фунтов и поставил неразборчивую подпись в журнале регистрации.

– Дай мыло, – высунулся из-за спины Колчина Билл. – Один кусок. И одно полотенце, только чистое. А не ту вонючую тряпку, что всучил мне прошлый раз.

Старик наклонился, открыл ящик с туалетными принадлежностями и, привстав из кресла, вручил Биллу свернутое полотенце и кусок желтого яичного мыла, завернутого в вощеную бумажку.

– Какой номер вы возьмете? – спросил портье. – Они одинаковые. Все в одной цене, везде двуспальные кровати и ванные комнаты.

– Двенадцатый номер, – ответил Билл. – Он в конце коридора. Самый тихий.

– Мы возьмем восьмой номер, – возразил Колчин. – Восьмерка – моя цифра. Мне всегда везет, когда в казино ставлю на восьмерку.

– Здесь не казино, – ответил Билл. – Восьмой номер возле лестницы. Всю ночь по коридору будут ходить бухие жлобы. Спать не дадут.

– Но мы ведь не спать сюда пришли, – Колчин похлопал Билла по плечу и подмигнул ему одним глазом.

Взяв из рук портье ключ, Колчин свернул в правый коридор, остановившись перед дверью, повернул ключ. Пропустив вперед Билла, запер замок изнутри и зажег верхний свет. У окна стояла кровать, накрытая желтым одеялом, пару тумбочек и ночник. Справа двухстворчатый шкаф, на левой дверце ножом кто-то вырезал короткое ругательство. Слева пара стульев и дверь в ванную комнату. Пахло клопами. Но преимущества новой позиции Колчин оценил сразу. Треск в микрофоне прекратился. Разговор в кабинете Гойзмана отсюда был слышен чисто, почти без помех.

Билл бросил на кровать полотенце и мыло, подошел к окну и задернул занавеску. Вытащив из-под ремня бутылку дешевого виски, отвинтил крышку, поднес горлышко к носу. Вдохнув сивушный запах свекольного самогона, зажмурился от удовольствия. Он сел на кровать, сбросил ботинки и вытянул ноги. Запахло потом и грязным бельем.

– Ну, как тебе нравится наша комната? – спросил Билл.

– Тут очень хорошо, – ответил Колчин.

– В Лондоне есть места и покруче. Только туда не сунешься без этого, – Бил потер большой палец об указательный.

Колчин подошел к шкафу, распахнул дверцы, изнутри обклеенные цветными постерами из журналов для гомосексуалистов. К левой стенке кнопками была пришпилена фотография, запечатлевшая половой акт подростка и великовозрастного усатый мужика с отвислым животом. На другом плакате на фоне величественной горной панорамы все тот же усатый мужик совокуплялся с ослом. Колчин выдвинул ящики. Пусто. Именно из этого номера Ходакова и Фелла увели в подвал. Глупо искать их следы. Ведь прошло столько времени, Фелл убит. И Ходакова наверняка уже нет в живых. Значит, поиски уже не имеют смысла. И все-таки номер следует осмотреть раз уж такая возможность подвернулась.

– Слушай, что за хренота? – спросил Билл. – Чего ты там шаришь?

– Я не знаю, какие порядки у вас. Но в нашей стране принято заглядывать в шкаф, когда заходишь в незнакомое помещение.

– На хрен? Ты ещё под кровать загляни.

Он уже снял куртку и рубашку, бросил барахло на стул. Оставшись голым по пояс, прикурил сигарету и приложился к горлышку бутылки. Колчин закрыл дверцы шкафа, нагнулся, заглянул под кровать, приподнял угол ковра. Результаты осмотра комнаты – весьма скромные. Определенно можно сказать лишь то, что здесь совсем недавно, возможно, в начале лета, поменяли матрас, а также светлый синтетический ковер и несколько паркетин.

– Я помоюсь первым, – Колчин взял полотенце и кусок мыла. – Если ты, конечно, не возражаешь.

Билл поставил бутылку на тумбочку, подскочил к двери в ванную комнату, загородил её спиной.

– Сначала поцелуй меня. Покажи, на что ты способен. Ну, покажи…

– Не все сразу, приятель, – Колчин отрицательно помотал головой. – Сначала я помоюсь. Потом мы немного выпьем. Создадим себе настроение. А уж затем все остальное. Вкусное – на десерт. Договорились?

– Ладно.

Билл, не скрывая разочарования, отступил от двери, сел на кровать. Колчин вошел в ванную комнату, задвинул щеколду, пустил воду из крана, заглянул за треснувшее зеркало, висевшее на уровне плеча. Пустота, пыль и паутина. Пошарил рукой за ржавыми трубами, за унитазом, сполоснул грязную ладонь под струей воды. Он сел на бортик ванной, прикурил сигарету и посмотрел на часы. Половина двенадцатого, а беседа с хозяином заведения только начинает закругляться и, кажется, принимает скверный характер. Ожидание затягивается – это плохо. Гойзман неудобный собеседник – это ещё хуже.

– Эй, ты скоро? – Билл постучал в дверь кулаком. – Уснул что ли?

– Скоро, – отозвался Колчин.

* * *

Шлепая босыми ногами по полу, Билл нарезал круги по номеру, словно тигр по клетке. Билл сел на кровать, достал из кармана штанов раскладной нож с пластиковыми накладками на ручке. Он вытащил клинок, закрепил его фиксатором и стал смотреть, как свет лампы отражается в лезвие с обоюдоострой заточкой. В номере было слышно, как вода льется из крана. Билл подошел к двери в ванную, прижался к ней ухом, прислушался. Никаких новых звуков, только эта льющаяся из крана вода.

– Черт побери, когда ты выйдешь? – Билл постучал в дверь ладонью.

– Уже выхожу, – Колчин прикурил вторую сигарету.

Опустившись на колени, Билл нагнулся, заглянул в узкую щель между полом и дверью. И не поверил своим глазам. Этот подлец из Бухареста даже не собирался залезать под душ. Билл видел ботинки своего знакомого. Видимо, тот сидел на бортике ванной и ждал неизвестно чего. Скотина. Билл поднялся на ноги, сев на кровать, надел ботинки. Он испытывал странное возбуждение, которое не проходило, наоборот, возрастало. Дверь ванной открывается внутрь, вместо замка – дохлая щеколда. Ударить по ней раз и винты вылетят из трухлявого дерева.

Билл остановился в двух шагах от двери, переложил нож в правую руку. Отступил на полшага назад. Задрав ногу, выбросил её вперед, влепив подметку башмака впритирку с косяком. С первого же удара дверь распахнулась настежь. Билл, бледный, с перекошенным от злости лицом, бросился вперед, выставив нож. Колчин, не ждавший нападения, вскочил на ноги, отклонил корпус назад. И едва не грохнулся в ванную спиной.

– Лапы кверху, – заорал Билл.

Колчин и не думал сопротивляться, он поднял руки. Пространство ванной комнаты слишком тесно, отступать некуда. Только один взмах ножа, только один точный удар – и все. Жизнь не спасет самый опытный доктор. Одной рукой Билл схватил Колчина за волосы, приставил нож к горлу. Окурок приклеился к нижней губе Колчина, дым попадал в глаз.

– Ты что? – ноздри Билла трепетали, глаза блестели так, будто в зрачки накапали мазута. – Думал меня кинуть? Посидеть и смотаться? Что, давно тебе морду не резали в твоем сраном Бухаресте?

Надо что-то говорить, не молчать. Психопаты не выносят, когда собеседник молчит, не отвечает на вопросы. Вот только что следует говорить в таких случаях? Не ясно. Колчин выплюнул окурок.

– Я только… Прости…

– Что «только»?

Билл толкнул Колчина кулаком в грудь. Миниатюрный микрофон, похожий на бледную пилюлю, вывалился из уха. Полетел в ванную, наполовину заполненную водой, пустил пузырек.

– Что это выскочило у тебя из уха?

– Это? Где?

– Отвечай, сука.

Билл крепче прижал клинок к горлу Колчина. Рука с ножом подрагивала, острое лезвие больно царапал кожу.

– Это слуховой аппарат. У меня плохо с этим делом. Точнее правое ухо не очень… Некоторые слова я понимаю, а некоторые…

– Эти слова ты обязательно поймешь и без своего чертового аппарата, – прошипел Билл и крепче ухватил Колчина за волосы, не давая шевелить головой. – Читай по губам: сейчас ты сдохнешь. Понял?

– Понял.

– Ну, а теперь медленно опусти руки, расстегни брючный ремень и ширинку. Сбрось штаны и трусы. А потом повернись ко мне задницей. И наклонись над ванной. Дернешься – и тебе крышка.

Вот же ирония судьбы. Выходит, что Колчин, основательно подготовившись к операции «Обелиск», выстроив собственную легенду, приезжает в Лондон только для того, чтобы его порезал первый встречный гомосексуалист. Обидно.

Еще обиднее, если этот педик сначала тебя поимеет и только потом, уже изнасилованному, униженному, перережет горло. Впрочем, только дыркой в сонной артерии дело не кончится. Агрессия геев всегда направлена на половые органы противника. В девяноста случаях из ста гомосексуалист не просто убивает. Он убивает дико, изуверски, непременно кастрирует жертву. И вот уже готовая картина стоит перед глазами. Труп Колчина плавает в ванне, в розовом компоте из крови и воды. Из раскрытого рта торчит кусок собственной плоти. А Билл… Сегодня он хорошо надерется на деньги, что вытащит из бумажника убитого. Весело проведет ночь, купив любовь какого-нибудь мальчишки.

Колчин медленно, чувствуя кожей нож, приставленный к горлу, опустил руки, потянул за язычок ремня. Одну за другой стал расстегивать пуговицы брюк. Билл дышал глубоко и часто, из носа текла соленая водичка. Руки были заняты и Билл слизывал сопли, проводя кончиком языка по верхней губе.

– Помоги мне немного, – прошептал Колчин. – Пожалуйста… Трусы… Они не снимаются. Резинка слишком тугая.

* * *

Билл вытащил лапу из волос Колчина, отступил на полшага. Он облизал верхнюю губу, опустив руку, дернул вниз трусы. Этого мгновения хватило Колчину, чтобы избежать расправы.

Он чуть отклонил корпус назад, уходя от ножа. Повернулся вокруг своей оси против часовой стрелки, предплечьем отбил руку с ножом. Ухватив запястье Билла, вывернул его так, что послышался костяной треск. Основанием правой ладони навернул противнику по носу. А коленом заехал в пах. Не ожидавший сопротивления Билл охнул, отлетел к противоположной стене. Нож вывалился из пальцев. Колчин ещё раз двинул его кулаком по зубам, схватил полотенце, накинул на шею Билла. Совершив перекрестное движение рук, стянул концы, сдавив шею полотенцем, словно удавкой.

– Ну что, любовничек, – прошептал Колчин, – теперь тебе хорошо? Ты словил кайф?

Билл хрипел, высовывая язык из окровавленного рта. Ноги подгибались, он попытался ударить противника коленом в пах. Но Колчин дернул концы полотенца верх и вниз. Поставив подножку, бросил Билла спиной на пол, рухнув на него, надавил коленом на грудь.

Через пару минут все закончилось. Билл с посиневшим лицом лежал на полу. На щеках ещё не высохли слезы боли. Он дышал неровно, пускал из раскрытого рта струйку пенной слюны, словно закусил выпитое виски куском яичного мыла, купленного у портье за сорок пенсов. Колчин остановил воду, льющуюся из крана, поднял с пола нож, сложил его и сунул в карман. Подтянув штаны, застегнул пуговицы и ремень. Подтянув рукава пиджака и рубашки, запустил руку в ванную, вытащил микрофон из воды. Вытер его полотенцем, потряс и вставил в ухо. Плохо дело. Тишина, как на кладбище, даже легкого шипенья не слышно, не то что человеческих голосов. Колчин бросил испорченный микрофон в унитаз и спустил воду.

Теперь одностороннюю связь с Донцовым можно установить только через радиоприемник, установленный в автомобиле и настроенный на частоту передающего устройства. Но сначала нужно немного подождать. Колчин вытащил из кармана и крутанул на пальце ключи от «ягуара», снова сел на бортик ванны, поставив подметку башмака на горло Билла. Слегка надавил ногой на шею, чтобы тот не пришел в себя раньше времени. Колчин выкурил сигарету, наблюдая за тем, как секундная стрелка наручных часов описывает круг за кругом. Все сроки вышли, теперь пора уходить.

Придушенный Билл зашевелился, раскинул руки по сторонам. Его синеватое лицо медленно наливалось красками жизни. Колчин встал, вышел в коридор, закрыв за собой дверь номера, оставил ключ в замке. Дошагав до стойки, остановился. Портье поднял голову и вопросительно посмотрел на клиента, покидающего только что оплаченный номер.

– Моему приятелю вдруг стало плохо, – сказал Колчин. – У него был припадок эпилепсии. Теперь худшее позади. Он пришел в себя. Не беспокойте его, пусть отдохнет. Через четверть часа он сам встанет на ноги и пойдет домой. О кей?

– Как скажете, – согласился поляк. – Сожалею, что это недоразумение испортило вам вечер.

– Что делать. Такова жизнь.

Колчин был настроен философски. Он уже спускался вниз по лестнице, перебирая ногами ступеньки.

Глава восьмая

– Дело щекотливое, – повторил Донцов.

Он полез в карман, достал фотографию Ходакова и через стол протянул её Гойзману.

– Меня интересует судьба этого человека. Он русский дипломат, десятого июня побывал в вашем заведении. Встречался здесь с неким господином по имени Ричард Фелл. С тех пор о моем знакомом ни слуху, ни духу. А труп Фелла на днях обнаружили в получасе езды от вашей гостиницы.

Гойзман разглядывал фотографию пару секунд, не дольше. Он отрицательно помотал головой и вернул карточку.

– Первый раз его вижу.

– Не торопитесь. Посмотрите ещё раз.

– Повторяю: этого господина я никогда не видел, – Гойзман нахмурился. – Утром по телефону вы сказали, что хотите сделать мне деловое предложение. А вместо этого приносите какую-то фотографию. Вы ведь, кажется, хозяин магазина скобяных товаров, бизнесмен. Так написано в вашей визитке. Вы не детектив из Скотланд-Ярда, не частный сыщик. Поэтому не должны заниматься поисками пропавших людей. Кстати, из полиции ко мне никто не приходил.

– В Скотланд-Ярде не знают, что мой друг исчез именно в «Маленькой розе». Поэтому вас не беспокоили. Я знаю, что русского дипломата десять дней держали в вашем подвале. Затем куда-то увезли. Более того, на этой самой машинке, что стоит в углу кабинета были напечатаны письма, которые мой знакомый подписал, а вы отправили в русское посольство.

– Хватит, – Гойзман шлепнул по столу пухлой ладонью. – Я не хочу слушать этот бред. Достаточно того, что весь рабочий день меня окружают психованные идиоты. Так нет, ещё один появился. Если ваш приятель действительно пропал, почему бы вам не обратиться в полицию? Если забыли телефон, могу напомнить – три девятки.

– Вы сами знаете ответ на свой вопрос.

– Миша, – теперь хозяин обратился к телохранителю, сидевшему на стуле за спиной Донцова. – Проводи господина до выхода на улицу. У нас крутые лестницы, я не хочу, чтобы он поломал себе ноги. Или свернул шею.

– Подождите, – Донцов протестующе взмахнул рукой. – Информация – это товар. И я готов оплатить сведения.

Он расстегнул замки дипломата. На лице Гойзмана мелькнула тень душевной борьбы: это алчность вступила в непримиримую схватку с благоразумием и осторожностью. Хозяин в нерешительности покусывал нижнюю губу. Не плохо бы знать, о каких деньгах идет речь. Хоть ради спортивного интереса. Если сумма действительно крупная, возможны дальнейшие переговоры. На определенных условиях, разумеется. Хозяин знаком остановил уже привставшего со стула телохранителя, мол, пока оставайся на месте. Проводить гостя всегда успеем.

Донцов поднял крышку чемоданчика. Схватил завернутый в газету кирпич. Не вставая со стула, резко развернулся. И шарахнул кирпичом по физиономии Штейна. Не ожидавший нападения телохранитель, не успел пальцем пошевелить, чтобы защитить себя. Он рухнул на пол так тяжело, что чернильный прибор на письменном столе жалобно звякнул металлической крышечкой, а графин с водой покачнулся. Гойзман, настроенный на продолжение спокойного разговора, а не на драку кирпичами, в ужасе раскрыл рот, но не решился пикнуть. Он забыл о пистолете «люгер», лежащим прямо перед ним, в выдвинутом ящике.

Донцов вскочил, занес кирпич над головой хозяина.

– Не дергайся, – рявкнул он, переходя с английского на русский язык. – И забудь думать про свою пушку.

Гойзман задвинул верхний ящик стола животом, выражая этим жестом свои дружелюбные намерения. Тихо заскулив, вжал голову в плечи и поднял вверх ладони, стремясь защитить лицо от сокрушительного удара. Донцов положил кирпич на стул, ещё хранивший тепло Штейна. Наклонился, сунул руку под пиджак лежащего на полу телохранителя, вытащил из подплечной кобуры пистолет. Поставил курок в положение боевого взвода. Сунул пушку по карман плаща.

– Твой племянник нам мешал.

Донцов показал пальцем на распростертое на полу тело. Племянник зашевелился, выбираясь из темноты глубокого нокаута, словно почувствовал, что говорят о нем. Подняв со стола графин, Донцов плеснул воду в лицо Штейна. Тот замычал, открыл глаза и охнул, получив в бок, под ребра, носком ботинка.

– Вставай, хватит валяться, как свинья, – сказал Донцов.

Штейн сел на полу, обхватил виски ладонями и, постанывая, стал раскачивать корпус из стороны в сторону.

– Собирайся, – Донцов глянул на Гойзмана. – Бери своего племянника за шкирку. Пойдете со мной. Мы вместе выйдем из этой клоаки на улицу через служебный вход. Сядем в машину. Поговорим на моей территории. Может, тогда у нас что-то получится.

– Хо-ха… Хорошо, – промямлил Гойзман.

– Если вздумаешь заорать, позвать на помощь кого-то из обслуги, знай, что твоя пуля в этом пистолете. Я редко промахиваюсь. А с близкого расстояния не мажу никогда.

Донцов захлопнул крышку кейса, взял со стола визитную карточку. Опустил правую руку в карман плаща, обхватив ладонью рифленую рукоятку «люгера», положил палец на спусковой крючок.

* * *

Из «Маленькой розы» вышли спокойно, не встретив в коридоре и на темной лестнице никого. Пересекли улицу.

Первым тащился племянник хозяина, он ставил ноги осторожно, словно ступал не по мостовой, а по минному полю. Голова, принявшая на себя удар кирпича, кружилась и болела, эта боль спускалась по спине, по пояснице и почему-то отдавала в левую ногу, сделавшуюся вялой и непослушной. Гойзман плелся следом, отставая на пару шагов.

Колчин, сидевший на водительском сидении «ягуара», при появлении гостей выбрался из салона и помог Гойзману устроиться на переднем кресле. Племянника затолкали на заднее сидение, Донцов сел рядом с ним. Машина сорвалась с места. Хозяин «Маленькой розы» меланхолично наблюдал, как за стеклом мелькали светофоры, перекрестки, трущобы Ист-Энда, грязные неосвещенные улицы, застроенные трехэтажными домами, заборы и помойки. Дождь заливал ветровое стекло, машина ехала быстро, Гойзман, как ни старался, не смог запомнить маршрута.

Когда «ягуар» заехал в трущобную часть английской столицы, где Гойзман ещё ни разу не бывал, настроение сделалось совсем тоскливым, перебороть эту тоску не хватало душевных сил. Казалось, что он больше никогда не ляжет в постель с молодой женой, красивой и горячей еврейкой, потому что погибнет сегодняшней ночью от пули. После смерти мужа Катя Бланш, женщина слишком непоседливая, жадная до приключений, перемены мест, наверняка не станет долго грустить о потери немолодого супруга. Снимет траурный платок, продаст драгоценности, полученные в подарок от Гойзмана. И свяжется с каким-нибудь прохвостом, нищим и молодым. Омерзительно молодым. Разделит супружеское ложе с альфонсом, который неделю-другую побалуется с Катей здесь, в Лондоне, а потом повезет её на испанские курорты, где поможет женщине спустить все деньги, вырученные за цацки с бриллиантами.

Парочка профукает все до последнего пени за месяц или полтора. А потом, когда хилый денежный ручеек совсем иссякнет, новый друг жены, чтобы немного заработать и продлить свое безбедное существование, продаст Катю Бланш в подпольный публичный дом, ведь официальная проституция в Испании запрещена законом.

Это последняя мысль окончательно доконала Гойзмана.

Он вспомнил, что в домах терпимости низкого пошиба есть что-то вроде планового задания, так сказать, валовых показателей, разнарядки. За вечер и ночь девочка должна обслужить десятка полтора моряков, торговцев с рынка и прочую шантрапу. Гойзман живо представил себе красавицу жену, обосновавшуюся в маленькой убогой комнате дома терпимости где-нибудь в портовом испанском городке. Стены, обклеенные порнографическими плакатами, окно, выходящее на помойку, тучи мух и грязь. Запах нищеты, человеческих экскрементов и венерических болезней.

А Катя, в прозрачной рубашке и чулочках сидит на продавленной железной койке, опустив глаза. Она ждет, когда клиент, какой-нибудь мелкий торговец, который ей годится в отцы, грязный испанец, весь заросший волосами, словно обезьяна, наконец закончит раздеваться. Спустит с себя несвежие кальсоны и справит удовольствие. Эта душераздирающая картина была такой зримой, что причинила физическую боль. Он смежил веки и тихо застонал.

Путешествие по ночным улицам закончилось через четверть часа или того быстрее. «Ягуар» остановился на каком-то пустыре.

– Теперь поговорим, – сказал Донцов, сидевший за спиной Гойзмана. – Ходаков убит?

Гойзман почувствовал кожей холодок ствола, приставленного к затылку.

– Он жив, – Гойзман облизал сухие губы.

– Где Ходаков?

– Я все расскажу, – Гойзман пустил слезу, но спохватился и быстро передумал плакать. Тут слезами никого не разжалобишь, только сырость разведешь. – Послушайте… Только давайте сразу договоримся…

– Где сейчас Ходаков? – Донцов больно ткнул в затылок дулом пистолета. – Отвечай. Иначе… У меня под сиденьем есть ещё один кирпич. Лично для тебя.

– Ваш друг в надежном месте, – Гойзман, спросив разрешения, вытащил сигареты. Руки дрожали, огонек зажигалки гас, удалось прикурить только с третьей попытки. – Это примерно в тридцати милях от Лондона.

– Где именно?

– Это недалеко от городка Стевенейдж. На подъезде к нему есть ферма, где разводят тонкорунных овец. Управляющий – мой старший брат Натан. И его отец, – Штейн обернулся и показал пальцем на племянника. – Ходакова держат в подвальном помещении, его хорошо кормят, даже газеты дают. Наконец, он здоров. И это главное.

В машине Гойзман почувствовал себя увереннее, спазмы страха, перехватывающие горло, отпустили. В голову не могло придти, что его кончат прямо здесь, в салоне «ягуара», пустив пулю в затылок или через сиденье. На милосердие или жалость своих похитителей он не рассчитывал. Но здравый смысл человека, умудренного жизненным опытом, знающим счет деньгам, говорил о том, что в дорогих машинах людей не мочат. Ведь кровью запросто перепачкаешь обивку сидений, приборный щиток. Да и пуля, выпущенная с близкого расстояния, может пройти тело навылет, пробьет лобовое стекло. Значит, от засвеченной машины, в которой совершено убийство, придется избавиться. А это хлопотно, опасно. И, главное, слишком дорого, бросать новый «ягуар».

– Я сейчас же отдам вашего друга. Мы поступим просто: поедем на ферму и заберем его. Но мне нужны гарантии…

– Гарантии? – переспроси Колчин. – Нормальному человеку позволено сделать в жизни одну большую ошибку. Две ошибки – это слишком много. Один промах ты уже совершил, когда похитил Ходакова и Фелла. Не ошибись повторно. Если сегодня же Ходаков не будет сидеть на этом кресле, сам знаешь, что случится.

– Господи… Да я же на вашей стороне, – Гойзман со страху чуть не проглотил окурок. – Я же говорю: поедем на ферму…

– Мы не сможем поехать на эту чертову ферму, – сказал Колчин.

Как-никак он работает под прикрытием корреспондента русского телеграфного агентства. Любой полицейский может остановить машину и проверить документы водителя и пассажиров. По здешним законам, русский журналист, выезжающий на расстояние двадцати пяти миль от Лондона, обязан получить нотарификацию, то есть разрешение на эту поездку в британском Министерстве иностранных дел. Для этого нужно подать письменную заявку, где должен быть указан подробный маршрут передвижения по стране, дороги, по которым собираешься ехать, отели или кемпинги, где хочешь останавливаться на ночлег.

Чиновники из Форин-офиса посоветуются с коллегами из контрразведки и спустя несколько дней после подачи заявки дадут ответ, положительный или отрицательный. Но сначала могут поговорить с журналистом по телефону, и задать какой-нибудь умный с их точки зрения вопрос. Например, почему корреспондент хочет поехать именно по этой дороге, а не по другой? Или с какой стати он решил заночевать в этой гостинице, а не в той, что расположена на соседней улице? Ответы должны быть наготове.

Это не пустая формальность, особенно если едешь на север, в сторону Шотландии, где находятся американские и английские военные базы. Можно не сомневаться, что сотрудники отряда полиции «спешиал бранч», которые работают по заданию контрразведки МИ-5, наведаются вечерком в гостиницу под благовидным предлогом, проверят, на месте ли русский журналист, как он себя чувствует. И, не дай бог, отклонился ли от маршрута, заночевать не в той гостинице, перекусить не в том ресторане. Если что не так, жди больших неприятностей. На самом высоком уровне.

Помчаться сейчас, в половине второго ночи, когда дорожная полиция удваивает меры безопасности, за пределы очерченного круга, чтобы забрать заложника, – глупая и очень опасная затея. Отправить на ферму одного Донцова – все равно, что отправить его на смерть.

– Мы не поедем туда, – Колчин тронул за плечо Гойзмана. – Ты позвонишь своему брату. Скажешь, чтобы он натянул штаны, погрузил Ходакова в фургон и привез его в квартал, где находится станция метро «Фаррингдон». Сможешь это сделать?

– Без проблем, – кивнул Гойзман. – Через полтора часа, через два часа максимум, ваш друг будет в Лондоне. Нужно только позвонить Натану. Всего один звонок.

Колчин вытащил из ящика для перчаток карту Лондона, развернул её, включил свет и показал место, куда следует доставить пленника.

– Нет, лучше назначить встречу в более спокойном месте, – с заднего сидения подал голос Штейн, до сей минуты хранивший умное молчание. Левая половина его физиономии отекла и опустилась вниз, лицо перекосило на одну сторону, от виска к нижней челюсти, расплывалась полоса фиолетового синяка.

– В районе «Фаррингдона» многолюдно даже ночью. Не нужно лишних осложнений. Ваша безопасность – это наша безопасность. Лучше встретиться в районе доков. Мы там знаем заброшенный склад, одно время, когда занимались поставкой апельсинов, мы снимали его. Там начали делать ремонт, но бросили, денег не было. А перед складом на огороженной территории что-то вроде пустыря, ключи от ворот у меня с собой. Это хорошее место, тихое. Натан знает, как добраться туда.

– Хорошо, – кивнул Колчин. – Покажи это место.

– Минутку, – Штейн долго водил пальцем по карте Лондона, пока не нашел где-то на самом её крае нужную точку. – Это здесь.

Колчин секунду раздумывал над предложением. Место действительно неплохое. Находится вдалеке от жилых кварталов и оживленных автомобильных трасс. Он вложил в ладонь Гойзмана мобильный телефон.

– Звони.

Гойзман набрал номер брата. Он молился о том, чтобы Натан не отключил на ночь телефон. Брат поднял трубку после двенадцатого гудка.

– Какого черта, – ответил Натан на приветствие брата. – Ты знаешь, сколько сейчас вре…

– Мне нужен человек из подвала, – Гойзман заговорил голосом с металлической ноткой. – Немедленно.

– Хорошо, – Натан неожиданно перешел с крика на шепот. – Как скажешь.

Разговор закончился через пять минут. Гойзман вернул трубку Колчину и вытер рукавом со лба бисеринки пота.

– У нас где-то полтора часа, – сказал Донцов. – Мы проведем это время с пользой. Послушаем твою историю. Как Ходаков оказался на овечьей ферме, в подвале? Говори.

– Я расскажу всю правду.

Лучик надежды забрезжил где-то далеко, на самом горизонте, спрятанном дождливой ночью и пеленой тяжелых туч. Теперь Гойзману казалось, что все не так уж плохо, у него есть шанс. Он перестал мучить себя сценами, нарисованными воображением: жена Катя в публичной постели. К чему этот мазохизм, ковыряние душевных ран, когда ничего плохого не случится? Он увидит супругу через несколько часов, под утро, когда вернется домой живым и здоровым. Правда, которую он расскажет, должна спасти жизнь.

* * *

Гойзман откашлялся в кулак и начал говорить.

Восьмого июня к нему в контору явился один человек по имени Юрий Ильич Дьяков, которого хозяин «Маленькой розы» знал ещё с той поры, когда жил в Москве. Познакомились они случайно лет восемь назад или около того. Дьяков судим. Ему лет сорок с гаком, раньше жил под Москвой, в Подольске. Среднего роста, физически крепкий, широкий перебитый нос боксера, глаза серые, над правой бровью заметный красноватый шрам в форме летящей птицы. По рассказам Дьякова, этот след ему оставил на зоне один недоумок урка, который неделей позже трагически погиб. Его утопили в яме с нечистотами.

Гойзману и в голову не могло придти, что под ручку с давним знакомым к нему пожаловала большая беда. Много лет назад Дьяков занимался какими-то темными делишками, тогда он не слишком преуспел, перебивался с хлеба на воду. Зато теперь, судя по прикиду, по перстню с крупным бриллиантом на безымянном пальце, оседлал удачу. Гойзман устроил Дьякова приличным ужином, даже распечатал бутылку пятизвездочного «Арарата», которую держал на черный день. Гость выпил самую малость. И заявил, что хочет сделать деловое предложение. Хозяин «Маленькой розы» был не слишком заинтригован. Последнее деловое предложение ему сделал в собственном ресторане пьяный гомосексуалист: предложил затрахать хозяина заведения до смерти, если тот выдаст ему двадцать пять фунтов или кредит в баре на эту же сумму.

Предложение Дьякова было куда интересней. Он сообщил, что десятого июня в гостинице один человек передаст другому крупную сумму, один из мужчин – выходец из России, аферист по имени Дмитрий Ходаков. На родине он сумел под гарантии одного предприятия мошенническим путем получить крупный банковский кредит. Целое состояние – триста пятьдесят тысяч фунтов наличными. И смылся с деньгами, вывез их сначала в Грецию, а позже в Англию. Когда Ходаков обосновался в Лондоне, он стал искать способы пристроить деньги, вложить их в какой-то более или менее честный бизнес, чтобы легализовать, отстирать наличку.

Помочь Ходакову вызвался местный проходимец по имени Ричард Фелл. Он берется вложить деньги в доходное дело и рассчитывает получить приличные комиссионные. Десятого июня эти люди уединятся в одном из номеров «Маленькой розы». «Почему они выбрали именно мою гостиницу?» – спросил Гойзман. «Ну, это простой вопрос, – ответил Дьяков. – В вашем заведении никто не обратит внимания на двух мужчин, которые на час-другой запрутся в номере. Портье решит, что два гомосексуалиста устроили любовное свидание. Кроме того, „Маленькая роза“ находится на отшибе от туристических маршрутов. Здесь не встретишь соотечественника из России, случайного знакомого, сюда не суется полиция. Короче говоря, место выбрано идеально. Можно бы лучше, да лучше не бывает».

По словам Дьякова, события должны развиваться следующим образом. Ходаков принесет деньги, Фелл их пересчитает по своему обыкновению два или три раза и накатает расписку. А дальше в дело вступает Гойзман. План, предложенный Дьяковым, был примитивным, совершенно топорным. Но к чему мудрить, искать сложные решения в простой ситуации? Когда встреча состоится, Ходаков и Фелл войдут в гостиничный номер, они, не подозревая того, окажутся в ловушке. Грязную работу должен выполнить Гойзман и его племянник. Затем, когда все будет кончено, следует дождаться ночи, того глухого времени суток, когда посетители гостиницы засыпают, а публика из кабака уже разойдется по домам.

Трупы, запечатанные в пластиковые мешки, по служебной лестнице спускают вниз к фургону, на котором Гойзман доставляет продукты с мясного рынка в ресторан. Тела заваливают свиными тушами. И вывозят за пределы Лондона. Закапывают останки на какой-нибудь пустоши или топят в болоте. Таких пустынных мест на примете у Дьякова немало.

«Просто так, ворваться в номер и убить двух мужчин? Которые ни о чем не подозревают?» – переспросил Гойзман. «Ворваться и убить, – кивнул Дьяков, выковыривая из зубов остатки бифштекса. – А затем забрать деньги и поделить. Или у тебя есть другие идеи?» Двести пятьдесят тысяч – доля Дьякова. Ведь он продумывает весь план и, главное, он дает наколку, то есть сообщает точное место и время передачи денег. Меньшая часть суммы, сто тысяч фунтов стерлингов, причитается Гойзману. И это поистине королевское вознаграждение. Потому что он всего-навсего исполнитель, мясник, а грязная работа ценится не слишком дорого.

«Пораскинь мозгами, сто тысяч фунтов, – сказал Дьяков. – Огромные деньги. Ведь твой бизнес на этих несчастных гомиках не приносит той прибыли, на которую ты рассчитывал, когда открывал дело. С этой публикой больше убытков и хлопот. Сто тысяч решат все финансовые проблемы». Складывалось впечатление, что московский знакомый очень неплохо осведомлен о делах Гойзмана. Наверняка знает, что хозяин «Маленькой розы» по уши в долгах, брал кредиты на ремонт «Маленькой розы», неудачно сыграл на фондовой бирже, открыл закусочную «Королевская лилия», которая прогорела через полгода… Наконец, Гойзман был слишком щедр, даже расточителен с молодой женой. Катя Бланш получала все, что хотела получить. А у Кати губа не дура, она любят дорогие вещи, драгоценности. Любовная страсть окончательно подорвала финансовое положение стареющего бизнесмена.

Уже к ноябрю нужно вернуть пятьдесят пять тысяч фунтов в «Барклайс», и это не считая процентов, которые накапали за последний год. Но есть ещё и другие долги, пусть мелкие, зато их много. Все подсчитать – выходит форменная астрономия. Но если сто тысяч фунтов осядут в кармане, считай, у Гойзмана больше нет долгов, нет проблем в жизни. «Я понимаю, это трудное решение, – сказал Дьяков. – Поэтому не настаиваю на немедленном ответе. Даю тебе двое срок на размышление. Если ты говоришь „нет“, я постараюсь решить все проблемы самостоятельно. Да, мне будет трудно. Но я сорву банк. Положу в карман сразу всю сумму».

«Предположим, я соглашусь, – ответил хозяин „Маленькой розы“. – Но не пройдет и пары дней, как полиция начнет поиски пропавших людей. Ниточка приведет в мою гостиницу. Насколько я знаю, английские тюрьмы лучше русских. Но все-таки это не санаторий с усиленным питанием. И у меня нет желания заканчивать жизнь в каменной клетке». Дьяков только рассмеялся. Послушать его, выходило, что исчезнувших людей никто не хватится. Ходаков якобы живет в Англии по подложному паспорту, под чужим именем. Он по натуре авантюрист одиночка, замкнутый отчужденный человек, который сторонится людей. У него масса врагов, но нет ни единого друга или близкого человека. О том, что Ходаков находится в Лондоне не знает никто, значит, его не станет искать полиция.

С Феллом ещё проще. Он хоть и является гражданином Великобритании, но в Лондоне проводит не более двух недель в году. Мотается по разным странам, выискивая добычу для очередной аферы, не обременен ни семьей, ни детьми. Провались он сквозь землю сегодня, завтра никто не вспомнит, что такой тип коптил небо. «Ты говоришь, что это скрытные люди, – не успокаивался Гойзман. – Но ведь ты как-то узнал о передаче денег, месте и времени встречи. Узнал, что замышляет Ходаков. Каким образом?» «Я слежу за этим человеком уже пару месяцев, – ответил гость. – Частная квартира, которую Ходаков снимет в Южном Лондоне, нашпигована моими „жучками“, я слушаю его телефон, просматриваю почтовые отправления. И вообще знаю о нем больше, чем Ходаков знает о себе. Поверь, если бы дело было опасным, сам не стал с ним связываться».

Гойзман немного успокоился, потому что ждал именно этих слов. Дьяков оставил номер своего мобильного телефона и ушел. А хозяин ещё долго пялился на закрытую дверь своего кабинета, словно хотел увидеть на её поверхности ответы на вопросы, которые жгли душу.

Просчитывая варианты, Гойзман провел бессонную ночь. Да, в прежней жизни в России он занимался кое-какими махинациями, даже мотал срок в лагере строго режима в республике Коми под Интой. Но то были аферы с фальшивыми долларами и ценными бумагами. Чистые дела, не запятнанные человеческой кровью. А здесь совсем другое. Однако, если рассуждать трезво, отбросив эмоции и страхи, предложение Дьякова – просто подарок судьбы. Если сейчас не поймать удачу, можно снова оказаться на обочине жизни без гроша в кармане, утонуть в болоте бедности. Продав «Маленькую розу», которая приносит не слишком большой, но верный доход, придется уезжать из Англии, потому что бизнесмену, пережившему банкротство, здесь трудно начать новое дело.

Но разве легче строить бизнес в Израиле? В сто раз труднее. Нет, там хлебные места давно распределены, на исторической родине Гойзману не дадут подняться выше уровня лоточного торговца. Жена рано или поздно поймет, что связала жизнь не с тем человеком, неудачником и тупицей, и брак рассыплется.

К утру он принял решение и тут же, не откладывая в долгий ящик, набрал номер телефона, который оставил Дьяков, назначил встречу на вечер. Предстояло обсудить детали будущей акции. Решили установить в восьмом номере миниатюрный видео объектив, провести кабель в кабинет хозяина, чтобы Дьяков мог наблюдать все, что происходит наверху: Гойзман с племянником заходят в номер и кончают постояльцев.

* * *

Десятого июня в одиннадцать вечера Фелл появился в ресторане. Гойзман занял место бармена, чтобы хорошенько разглядеть посетителя. Англичанин оказался высоким сухопарым мужчиной, седым, степенным. Он носил очки, был одет в серый скромный костюм и не производил впечатления человека, связанного с криминальными структурами. Около двенадцати ночи к столику Фелла подсел Ходаков, имевший при себе чемоданчик с номерными замками.

Коротко переговорив, мужчины встали, вышли на лестницу и поднялись на третий этаж. Старик портье, которого хозяин проинструктировал заранее, сказал, что свободным остался только восьмой номер, а все остальные заняты до утра. Фелл получил ключ, Ходаков рассчитался за постой.

Когда мужчины заперлись в номере, направился в свой кабинет. Скрытый объектив видео камеры установили над репродукцией картины, висевшей напротив шкафа. С этого места хорошо просматривалась двуспальная кровать и дверь в ванную комнату. Гости придвинули стулья к кровати, Ходаков раскрыл кейс, положил его на матрас. Фелл брал упаковки с банкнотами по двадцать и пятьдесят фунтов из чемодана, срывал с них обертку, считал и снова пересчитывал деньги. Эта процедура проходила в полной тишине. Фелл беззвучно шевелил губами. Ходаков не произнес ни слова, видимо, опасался, что его компаньон собьется со счета и станет по новой мусолить капусту.

Дьяков, заняв кресло хозяина, уставился на экран телевизора, пил пиво и ждал, когда дело закончится. И он уйдет их «Маленькой розы» богатым человеком. Племянник хозяина Миша Штейн, достал из подплечной кобуры «браунинг», проверил оружие. Гойзман вытащил из письменного стола свою пушку, передернул затвор, досылая патрон в патронник. В эту минуту на втором этаже в ресторане музыканты закончили перерыв. Гойзман с племянником вышли из кабинета, поднялись по служебной лестнице на второй этаж. «Спустись в кухню на первом этаже, – приказал хозяин портье поляку. – Там для тебя есть срочная работа». Старик подчинился. Гойзман взял запасной ключ от восьмого номера, прошел по коридору, попытался вставить ключ в замочную скважину, но не смог. Клиенты не вытащили из замка свой ключ.

Миша Штейн отошел к противоположной стене, разбежался и врезался мускулистым плечом в дверь. Постояльцы не ожидали нападения и не смогли оказать достойного сопротивления. Гойзман бросился на Ходакова и трижды саданул его по затылку рукояткой пистолета. Штейн разбирался с Феллом: пару раз навернул ему по морде кулаком и оглушил ударом в височную часть головы. Как выяснилось позже, гости были совершенно безоружны, не имели при себе даже перочинных ножей. Через пару секунд Ходаков и Фелл валялись на полу. Грохнули четыре выстрела, которые заглушила музыка и крики пьяных посетителей ресторана.

Штейн стоял так, что спиной загораживал объектив. Поэтому Дьяков, сидевший у телевизора в хозяйском кабинете, не смог увидеть всего, что происходило в номере. На самом деле Гойзман пару раз выстрелил в матрас, а Штейн выпустил две пули в пол, застеленный синтетическим ковром. Дальнейшие события происходили так быстро, что не поддавались осмыслению.

Прихватив чемодан с деньгами, Гойзман выпустил племянника из номера и погасил свет. Вдвоем они спустились на второй этаж в кабинет хозяина. В шесть рук пересчитали деньги: ровно триста пятьдесят штук. Все без обмана. Дьяков засуетился, заспешил. Засунув свою долю в спортивную сумку, попрощался и уже поднялся, чтобы уходить, но хозяин влез с вопросом. «Разве ты не поможешь нам избавиться от трупов? Кажется, ты говорил, что знаешь несколько укромных мест, где можно спрятать тела». «Слушай, ты огреб такие бабки и ещё хочешь, чтобы я возился с падалью? Вырыл могилу и закопал трупы, этого ты хочешь? Прощай, пиши письма».

Гойзман с племянником, заперли сто штук в сейфе, снова поднялись в номер. Ходаков уже пришел в себя. Не зажигая света, он сидел на кровати, обхватив голову руками. Кровь из рассеченного пистолетной рукояткой затылка залила пиджак и белую рубашку. Фелл, подогнув колени к животу, лежал на заляпанном кровью ковре и постанывал, он ещё окончательно не очухался. Пленников обыскали, спустили в подвал, заперли в кладовой без окон, где в прежние времена разделывали мясные туши.

Когда Гойзман заглянул в документы запертых в подвале людей, он понял, что совершил нечто такое, о чем придется жалеть весь остаток дней. Фелл имел при себе пропуск в британское Министерство иностранных дел. При Ходакова был паспорт русского дипломата. «Господи, что я натворил? Во что я ввязался? Эти деньги… Эти люди… Они не занимаются благотворительностью. Русский дипломат передает англичанину крупную сумму наличными. Ясно, как божий день, что этот Фелл сотрудничал с иностранной разведкой», – Гойзман обхватил голову руками, вскочил из кресла и стал метаться по кабинету. Затем вытащил из тумбочки початую бутылку «Арарата» и, упав в кресло, присосался к горлышку.

Через полчаса часа он немного успокоился, набрал номер мобильного телефона Дьякова. Судя по сонному голосу, тот уже успел завалиться в койку.

«Ты кинул меня, – проорал в трубку Гойзман. – Повесил на меня все концы. При этих люди были документы. Они не какие-то мошенники, они большие шишки». «Что с того? – спокойно возразил Дьяков. – Доведи дело до конца. И все забудь». «Ты хотел натянуть меня, но сам утерся, – крикнул Гойзман. – Эти люди живы. Они спрятаны в надежном месте. Понял? Нам лучше встретиться и обсудить проблему. Чем скорее, тем лучше». «Ты блефуешь, – Дьяков наконец проснулся. – Я своими глазами видел, как этих парней замочили».

«Ты ни хрена не видел, – ответил Гойзман. – Ты слышал выстрелы. Обзор видеокамеры загораживала спина моего племянника. Затем ты увидел тела, лежавшие на полу. Через пять секунд свет в номере погас. Я говорю: эти люди живы. И они будут жить, пока ты расстаешься со мной. Ты добавишь мне ещё сто пятьдесят тысяч – это мои условия. Только тогда я закопаю твоих клиентов». «Не факай мне мозги, как говорят англичане, – пролаял в трубку Дьяков. – Слышь, жидовская морда, со мной эти фокусы не проходят. Ты полный дурак, идиот и олух».

Запикали гудки отбоя. Гойзман снова набрал номер, но никто не ответил. Трубку не снимали и на следующий день. Ясно, Дьяков смылся из города, возможно, уехал из страны.

Гойзман был настороже, он понимал, что продолжение разговора с Дьяковым рано или поздно состоится. Отпустить пленников нельзя, это погубит, уничтожит Гойзмана. Но можно получить большой куш. Чтобы как-то обезопасится, он приставил к себе телохранителя, племянника Мишу Штейна, умевшего ловко обращаться с оружием. Продержав пленников в подвале девять дней, их запихали в грузовой фургон и вывезли на одну из ферм в тридцати километрах от Лондона. Там работает управляющим родной брат Гойзмана Натан.

Перед отъездом Ходакову помяли бока резиновыми палками и заставили подписать два отпечатанных на машинке письма, адресованных в русское посольство легальному резиденту. Разумеется, любую подпись несложно подделать, и экспертиза с трудом отличит настоящий автограф от фальшивки, – в таких вещах Гойзман разбирался досконально. Поэтому Ходакову пришлось сделать приписки от руки, чтобы у русских не возникло сомнения в том, что письмо составлял именно он. Смысл послания известен. Бывший дипломат и разведчик просит не искать его, он якобы выбрал свободную жизнь, а в награду за безупречную службу оставляет себе деньги, которые должен был передать Ричарду Феллу. В качестве жеста доброй воли обещает не идти на сотрудничество со спецслужбами третьих стран.

Идея написать и отправить письма в посольство принадлежит Гойзману. Он стремился подстраховаться, ведь у русской разведки есть возможности дотянуться своей длинной рукой до бедного еврея и размазать его по стене тонким слоем. Но результат вышел неожиданный.

Прошло пару недель с тех пор, как первое письмо бросили в ящик, и Дьяков неожиданно объявился. Он позвонил по служебному телефону Гойзмана и сказал, что готов заплатить пятьдесят штук, если получит доказательство, что Ходаков и Фелл мертвы. «Я уже назначил цену и не стану торговаться. Если ты не заплатишь, я отпущу этих людей. Тебя грохнут сотрудники русских или английских спецслужб. А меня достанут нескоро, я уеду далеко и не оставлю адреса», – ответил Гойзман. Дьяков бросил трубку.

Второй звонок раздался в последних числах августа, когда второе письмо дошло до русского посольства. Дьяков сказал: «Я готов дать пятьдесят штук вперед. Когда дело будет сделано, получишь ещё полтинник». Но Гойзман был тверд, он знал, что перехитрил Дьякова, и свои деньги так и так возьмет: «Сто пятьдесят. И бабки вперед». Дьяков ответил, что ему нужно посоветоваться и пропал на месяц с лишним. Видимо, он убил это время, выясняя, где находятся пленники, но ничего так и не вынюхал. Последний звонок был шестого октября. Дьяков сказал, что готов заплатить сто двадцать штук, это потолок, больше он не прибавит ни пенса. Половина вперед, остальное позже. Однако налички сейчас нет, чтобы собрать нужную сумму, придется подождать ещё неделю. Гойзман понял, что выше ста двадцать штук цену все равно не задрать. «Я согласен на сто двадцать, – ответил он. – И торопиться мне некуда. Подожду неделю». Больше Дьяков не звонил.

– Все, поехали, – Колчин нетерпеливо похлопал ладонью по баранке. – Остальное расскажешь на месте. Через полчаса твой брат должен…

– Клянусь, он не опоздает, – Гойзман прижал ладони к груди.

Глава девятая

Лондон, район порта.

Попетляв по городской окраине, «ягуар», выбрался на освещенную дорогу, и снова углубились в темные лабиринты переулков и проездов. Жилых домов здесь не попадалось. По обочинам поднимались темные прямоугольники то ли производственных корпусов, то ли ангаров. Гойзман, переборовший страх, пришел в чувство и показывал Колчину дорогу, которую и днем-то найти, кажется, невозможно. В три с четвертью ночи машина заехала в какой-то безымянный тупик, разбитая дорога упиралась с железные ворота. Единственный целый фонарь, совсем дохлый, был укреплен на покосившимся столбе по эту сторону железного забора. Мигающая лампочка освещала асфальтовую площадку перед воротами, черные пятна луж, канаву, полную воды и ржавый остов автомобиля, оставленного здесь в незапамятные времена.

– Все, приехали, – Гойзман обернулся к племяннику. – Отпирай.

– Подожди, – Колчин посмотрел назад. – Слышь, только не забудь, что здесь твой дядя. Ты не хочешь, чтобы дяде сделали больно?

– Не хочу.

– Ты ведь его любишь? Не стесняйся, скажи дяде про свою любовь. Ему будет приятно именно сейчас услышать доброе слово. Ну же…

– Люблю, – буркнул Штейн.

– А как ты его любишь?

– Сильно.

– Если бы у меня был такой вот прекрасный племянник, я бы чувствовал себя счастливым человеком, – заметил Колчин. – Но у меня, к сожалению, нет племянника. Даже плохого.

Колчин сразу решил, что место выбрано довольно удачно. К воротам ведет единственная дорога. Значит, у Натана Гойзмана не будет шанса в последний момент передумать или, перепугавшись до смерти, смыться отсюда вместе с заложником. За последние десять минут, что они, свернув с освещенной трассы, кружили по портовому району, на дороге не встретился ни человек, ни машина. И это ещё один положительный момент. Однако не следует забывать, что местность совершенно незнакомая. И черт его знает, что творится за этими заборами, в складах, где не светится ни один огонек. Только чернеют темные квадраты окон. Значит, можно ждать любых сюрпризов.

Штейн выбрался из салона, поднял воротник пиджака. Перепрыгивая через лужи, подошел к воротам и долго возился с замком, изъеденным ржавчиной, гремел цепью, пока, наконец, не справился с делом. Петли заскрипели, запели тонкими кошачьими голосами. Штейн растворил створки, опустил железные костыли, чтобы ворота не закрыл разгулявшийся ветер. С последним костылем он копался слишком долго. Кажется, раздумывал, принимал трудное решение: а не забыть ли ему про то теплое сильное чувство, что связывает с дядей. Не пуститься ли, сломя голову, в темноту дождливой ночи. Бежать и бежать, куда глаза глядят. Мчаться дальше и дальше, пока хватит сил, пока дыхание не собьется на приступ удушья…

Заманчиво. И если бы не проклятый фонарь, не автомобильные фары, вырывающие его фигуру из темноты, можно было попытать счастья. Но пуля, она быстрее человека. Получить в спину пять грамм раскаленного свинца из собственного «браунинга»… Нет, эта перспектива не радовала. Штейн разогнулся и, ежась от холода, забиравшегося за воротник рубашки, поплелся обратно к машине. Он забрался на сидение, достал из кармана платок, протер лицо и мокрую лысину.

«Ягуар» въехал на территорию. За забором темнотища и грязь. Плоская двухэтажная коробка склада, на втором этаже оконные проемы, замурованные стеклянными блоками, наружная лестница в четыре пролета поднимается на крышу. Машина, совершив круг, развернулся передком к воротам, задним бампером к складу. Колчин выключил фары и габаритные огни. Донцов опустил стекло, раскрыл пачку сигарет и угостил Штейна, племянник оказался некурящим. С этой позиции весь короткий проезд, ведущий к раскрытым воротам, на двор склада, просматривался из конца в конец.

– Натану уже пора быть здесь, – Колчин посмотрел на переднюю панель, на светящийся циферблат часов. – Где же он?

– Сейчас приедет. Мой брат обязательный верный человек. Можно позвонить. У него с собой мобильный телефон.

– Не надо засорять эфир. Телефоны слушают те, кто должен их слушать.

– Как хотите.

– Не будем зря терять времени, – сказал Колчин. – Ответь на несколько вопросов. С какой целью убили Фелла? Ведь вы, кажется, хотели получить с Дьякова деньги за своего пленника? Мне нужна правда.

– Фелл сам во все виноват.

– Вот как? – удивился Колчин.

– Там, на ферме, англичанина содержали в отдельной комнате, в полуподвале. На окне решетка, железная дверь. Мы не хотели, чтобы ваши друзья общались друг с другом. Фелл уже немолодой человек, кроме тог, он близорук. Его единственные очки разбились, когда пленников перевозили из «Маленькой розы» к моему брату. И мы не ждали от Фелла никаких фокусов. А напрасно. В начале прошлой недели ночью он выломал решетку на окне, выдавил стекло, предварительно прилепив к нему мокрую газету. Ну, чтобы шума бьющегося стекла не услышал Натан, который спит на первом этаже, над арестантской комнатой. И тю-тю.

– Что тю-тю? – не понял Колчин.

– Он бежал через окно. Возможно, побег оказался бы удачным, потому что в ту ночь брат не выпустил собак. Но Фелл слишком плохо видел без очков. В темноте он наткнулся на сарай, где держат овец, те заблеяли, залаяли цепные псы. Брат проснулся, побежал в подвал и увидел, что решетки на окне нет. Он надел плащ, взял ружье и пустил по следу овчарку. Ваш друг успел дойти до границы фермы, стал перелезать забор. Тут его догнал мой брат. Фелл запаниковал, неловко свалился с забора вниз. Он сломал ногу в голени. Перелом со смещением, неприятная вещь. А брат, не разобравшись, что к чему, под горячую руку врезал ему прикладом ружья по ребрам и по зубам. Впрочем, побои – это мелочи. Главное – сломанная голень.

– Вы боялись показать Фелла доктору?

– Точно, – кивнул Гойзман. – А нога с каждым днем, с каждым часом выглядел все хуже и хуже. Развился сильный отек, стали заметны первые признаки гангрены. Пальцы потемнели, икроножная мышца посинела и раздулась, как тот фонарный столб. Мой брат неплохо знаком с ветеринарией. Он пытался помочь: поставить кость на место, наложить шины. Но, кажется, только хуже сделал. Фелл кричал ночи напролет, у него поднялась температура. Я спускался в подвал в тот последний вечер, когда Фелл был ещё жив. Он выглядел ужасно. Не мог ни лежать, ни сидеть. Он отказывался от еды, не хотел говорить, только кашлял и стонал. Можно было попробовать ампутировать ему ногу прямо там, в подвале. Но брат за это не взялся. Сказал, что шансов на успех все равно ни хрена нет. Надо было что-то делать.

– И вы решили…

– А что нам оставалось? Закапывать труп где-нибудь лесу расковано. Могилу могли разрыть собаки или грызуны. Не этой осенью, так следующей весной. Даже если обезобразить тело топором или кувалдой, даже сжечь в костре, не существует гарантий, что в случае обнаружения останков их не опознают. Если спецслужбы возьмутся за дело всерьез, веревочка потянется к моему брату, ко мне… Разве нет?

– Пожалуй, – кивнул Колчин. – Чиновники Форин-офиса и сотрудники английских спецслужб сдают пробы ДНК, которые затем хранятся в их личных делах. Как бы ни изуродовали труп, будьте уверены, что его идентифицируют.

– Вот видите, я прав, – неизвестно чему обрадовался Гойзман. – Мы вкололи Феллу сильное обезболивающее и десять кубиков «регипнола», чтобы поспал дорогой до Лондона. Довезли до пустыря в трущобном районе, связали «ласточкой», прикрутили веревкой ноги к шее. Это почерк уличных бандитов, которые там орудуют. Постояли, покурили, пока он… Ну, вы понимаете. Мы все рассчитали верно: в газетах писали, что Фелл стал жертвой банды цветных подростков. Такова версия следствия.

– Кто связывал Фелла и надевал петлю на шею?

Глубоко вздыхая, Гойзман долго молчал. Не хотелось становиться Иудой, продающим родного человека. Но лгать, брать на себя вину за убийство, совершенное чужими руками, пусть даже руками родного брата, – это не годится, ни в одни ворота не лезет.

– Я не слышу ответа, – сзади Донцов ткнул Гойзмана в шею пистолетом.

Но тот не успел ничего сказать. Сверкнули фары фургона, поворачивающего в тупик. Гойзман вздохнул с облегчением. Едет Натан. Брат верен себе, не обманул, не струсил, не сбежал. И опоздал всего на несколько минут. Бежевый фургон въехал в ворота, остановился метрах в двадцати от «ягуара». Колчин, как было условленно, дважды мигнул фарами. Сидевший за рулем Натан поступил так, как его проинструктировали во время телефонной беседы. Он остался сидеть на водительском месте, выключил фары, но не погасил габаритные огни.

* * *

Колчин повернулся, дал инструкции Штейну: сейчас он пойдет к своему отцу, скажет, что все нормально, никто не сердится на него за опоздание. Пусть Натан не волнуется и не делает глупостей, пытаясь силой освободить брата. Ничего хорошего из этой затеи не выйдет, только кровь прольется. Даже если он привез с собой охотничье ружье, пусть не вздумает взять его в руки. Колчин выйдет из машины и махнет рукой. По этому знаку Ходакова выгружают из фургона и отпускают.

В то время, когда русский дипломат пойдет к «ягуару», Штейн и его отец должны неподвижно стоять возле переднего бампера своей машины, оставаясь в зоне прямой видимости. Руки нельзя прятать их за спину или опускать в карманы. Все действия производить медленно. В противном случае огонь будет открыт без предупреждения. Как только Ходаков займет заднее сидение, Гойзмана освободят. Он выйдет из «ягуара», дошагает до фургона. И счастливая семья сможет спокойно уехать.

Колчин наклонился, достал из-под сидения пистолет «глок».

– Знаешь, что это за пушка? – спросил он.

– Знаю, – кивнул Штейн.

– Давайте по-другому, – Гойзман набрался мужества, чтобы затеять торг. – Мой брат отпустит вашего друга. А вы отпустите меня. Все происходит одновременно. А то вы получаете своего друга, а я остаюсь… Остаюсь у вас в гостях.

– Заткнись, – оборвал Колчин. – Сегодня не базарный день.

– Нет, я настаиваю. Иначе ничего не получится. Лучше пришейте меня прямо сейчас. Прямо здесь. Если у вас честные намерения, поступите так, как я говорю. Ходаков идет к вам, а я – к брату.

Гойзман снова заволновался, заерзал на сидении. Беспокойными пальцами он теребил лацканы пиджака. Его голос, меняя тембр, звучал то низко, то высоко. На лбы выступила горячая испарина, а шелковая подкладка брюк прилипла к ляжкам. Казалось, что он выторговывает не какие-то выгодные условия обмена, а собственную жизнь, ни больше, ни меньше.

– Только так. Иначе я не согласен. Иначе…

– Тебя не спрашивают. Заткнись и не борзей. Ты не в том положении.

Колчин для убедительности приставил ствол пистолета к коленке Гойзмана. Но этот жест не произвел должного впечатления.

– Я сказал: иначе не получится. Будет или по-моему, или никак.

– Черт с тобой, – сдался Колчин. – Вы отпускаете Ходакова. Мы освобождаем этого… Этот мусор. Продукт одноразовой любви двух ублюдков.

Гойзман вздохнул и вытер ладонью лоб. Он не услышал обидных слов, он победил.

Штейн распахнул заднюю дверцу, вышел из салона. Он неторопливо брел к фургону, глядя себе под ноги. Грязь и черные лужи отливали антрацитной синевой, дождь не унимался. Было скользко, Штейн боялся повалиться носом в грязь, боялся сделать неосторожное движение, которое будет неверно истолковано. Он остановился возле кабины, стал что-то объяснять отцу, сидевшему за рулем. Разговор продолжался две-три минуты. Штейн старший спрыгнул на землю.

Это был высокий плотный мужчина с седыми усами, одетый в длинную куртку цвета хаки с накладными карманами, на ногах высокие ботинки армейского образца. Козырек кепки, косо сидевшей на голове, закрывает лоб чуть ли не до бровей так, что черты лица невозможно разглядеть. Штейн, звеня ключами, как колокольчиком, пошел открывать грузовой отсек фургона. Сын остался стоять там, где стоял, держа руки на виду, чуть растопыренными по сторонам.

– Начинаем, – сказал Колчин.

– Добро, – отозвался Донцов.

Опустив пистолет в карман, Колчин распахнул дверцу, встал на рыхлую скользкую землю, для устойчивости положив одну руку на крышу машины. В эту минуту Штейн старший открыл грузовое отделение фургона, согнувшись пополам, залез в него. Достал из-за пазухи девятизарядный пистолет, потянул на себя затвор и взвел курок. Оружие готово к стрельбе. Он положил пушку в правый карман, достал выкидной нож, перерезал веревку, стягивающую запястья человека, сидевшего на полу.

– Выходи. Делай то, что тебе скажу.

Колчин видел, так две темные фигуры появились из-за фургона. Ходаков шел первым. Штейн старший, отстав на полшага, следовал за ним. Он положил руку на плечо пленника, приказывая остановиться.

Колчин наклонился к окошку, прошептал:

– Вытряхивайся.

– Уже, – ответил Гойзман.

Ходаков дико озирался по сторонам, он не понимал, что происходит, куда его привезли среди ночи и что на этот раз задумали его похитители. Скорее всего, пленника решили перевести на новое место, чтобы перепрятать. Или кончить, а затем избавиться от трупа. Ни на что хорошее он не надеялся, на скорое освобождение не рассчитывал. Вероятно, сейчас ему сунут в руки заступ или лопату, заставят копать могилу самому себе, ведь не станут же сами похитители этой промозглой ночью, утопая в грязи, ковырять землю. Так несколько дней назад преступники убили Фелла. Ходаков не видел своими глазами самой расправы над английским агентом, но факт, что тот мертв, не вызывал сомнений. Несколько дней подряд Фелл кричал где-то рядом, в одном из соседних комнат. Затем среди ночи послышались человеческие голоса, какая-то возня, новые крики. И вдруг все оборвалось, наступила гудящая тишина.

Стало слышно тихое журчание воды в канализационных трубах, шаги где-то наверху, а в пустотах между перекрытиями скреблись потревоженные мыши. После того, как Фелл исчез, Ходаков окончательно потерял сон. Он лежал на грязном матрасе, прикрытый колючим одеялом, ворочался с боку на бок и вслушивался в тишину. Казалось, за ним вот-вот придут, поставят на колени в углу и выстрелят в затылок. Это ожидание смерти, кажется, хуже самой смерти.

Но сегодня все кончилось, его вытащили из подвала, значит, пришла очередь умирать. И пусть. Он не имеет ничего против этой идеи, он готов сдохнуть. Ходаков рассматривал ситуацию, в которой оказался, отстранено, словно не был главным действующим лицом сегодняшних событий. Все эмоции, которые способен испытывать человек в его положении, остались в том темном подвале, воля к сопротивлению была подавлена побоями, месяцами заточения и той химией, что подмешивали в пищу тюремщики.

Сейчас он видел темную стену склада, поднимавшуюся, кажется, к самому небу, полосу сплошного забора, поверху которого протянули нитки колючки. Впереди светлый абрис легкового автомобиля. Вроде бы, это «ягуар» или что-то похожее.

Ходаков разглядел человеческую фигуру возле автомобиля. Прищуривая глаза, он всматривался в лицо мужчины, но не мог его узнать. Или зрение село или слишком темно? Сегодняшним утром, как обычно, один раз в неделю, ему выдали безопасную бритву, зеркальце размером с записную книжку, пузырек, на дне которого плескался одеколон. Ходаков начал соскребать со щек щетину, рассматривая свое отражение. Он решил больше не брать бритву и зеркало, отпустить бороду. Только для того, чтобы не видеть этой страшной физиономии.

Он постарел на десять, а то и на все пятнадцать лет. Серая пупыристая кожа обвисла на щеках, а на шее собралась складками, глаза провалились и погасли. Два передних верхних зуба Ходаков проглотил вместе с кашей. Он выглядит, как кусок дерьма. А запах… Господи, ведь несколько месяцев он не залезал душ. По утрам в его подвал приносили губку и тазик с холодной водой, которой едва хватало, чтобы протереть грудь и сполоснуть лицо. Сейчас он пахнет, как кусок дерьма, на который побрызгали одеколоном. И похож на кладбищенского нищего, жалкого и убогого, ночующего на чужой могиле, глотающего отбросы с ближней помойки.

За время, проведенное на ферме, Ходаков так ослаб, что тряслись колени, и так похудел, что грязный мятый пиджак спускался с плеч. Ремень и шнурки от ботинок отобрали давным-давно, так поступают с узниками тюрем или камер предварительного заключения, чтобы арестанты в приступе отчаяния не могли свести счеты с жизнью. Штаны, истончавшиеся, протертые на заду чуть не до дыр, сваливались, их приходилось поддерживать рукой, то и дело подтягивать, чтобы не остаться в одних трусах, а ботинки на кожаной подметке с растрескавшимся лаковым верхом, утопая в вязкой жиже, пропускали воду.

* * *

Вот из «ягуара» вылез второй человек, остановился, ожидая команды. Сзади Ходакова подтолкнули в спину.

– Иди к той машине.

Ходаков сделал несколько неуверенных шагов, стараясь справиться с дрожью в ногах. Сейчас в его душе шевельнулось какое-то странное чувство, то ли облегчения, то ли надежды. Он подумал, что все мучения, как бы ни сложились обстоятельства, погибнет он или останется жить, кончатся именно сегодня, через час или через минуту…

Гойзман, глядя себе под ноги, медленно двинулся навстречу. Когда от Ходакова его отделяли каких-то пару метров, он помимо воли поднял взгляд, чтобы в последний раз посмотреть в лицо дипломата. Взгляды встретились. Ходаков остановился. Гойзман хотел отвернуться и зашагать дальше, но вдруг тоже встал на месте. Ходаков подтянул брюки. Отупевший после бессонных ночей, наполненных животным страхом неизвестности, он только сейчас узнал хозяина «Маленькой розы», стоящего на расстоянии вытянутой руки.

– Слышь, я хотел сказать…

Гойзман закашлялся. Похоже, он сам не знал, что хотел сказать. Извиняться и просить прощения – глупо. Любые слова сейчас неуместны. Гойзман тронулся с места, сделал вперед несколько шагов, остановился.

Он не услышал выстрела, не понял, кто выпустил пулю, откуда она прилетела. Только почувствовал, как кипятком обожгло спину, справа, ниже поясницы. Отнялись ноги, Гойзман тихо охнул, опустился на колени, раскинув руки, упал лицом в грязь. Ходакову оставалось сделать десяток шагов к «ягуару», когда он услышал за спиной звук падающего тела. Он повернул голову. В первую секунду показалось, что Гойзман просто поскользнулся, неловко подвернул ногу. И теперь лижет в луже и не может подняться. Ходаков необдуманно, скорее инстинктивно, чем сознательно принял решение: вернуться и помочь человеку.

Но пуля обожгла правую руку выше локтя. Ходаков вскрикнул. Он почувствовал боль, голова пошла кругом, а рукав пиджака сделался тяжелым и горячим. Он теснее прижал раненую руку к телу. И подумал, что крови много, слишком много. Она хлещет, как вода из крана. Пуля наверняка раздробила кость, вырвала добрый кусок мякоти.

– Ложись, – крикнул Колчин. – Ложись, черт побери…

Ходаков не сразу понял, кому кричат. Он застонал, успев подумать, что ранение не смертельное, а руку наверняка удастся спасти, только не нужно терять сознание. И хорошо бы убраться из зоны обстрела куда-нибудь в сторону, к «ягуару» или обратно к фургону. Но не смог сделать и шага. Зажав рану ладонью, сел в грязь, широко расставив ноги. И в следующую секунду понял, что не сможет справиться с головокружением. Мир вертелся перед глазами, эта чертова карусель крутилась все быстрее, набирала обороты, словно хотела сбросить с себя человека. Ходаков, крепче прижимая к телу простреленную руку, повалился боком на землю.

Колчин не слышал выстрела и ничего не понял, когда Гойзман повалился на землю, а Ходаков, схватившись за плечо, закричал. Штейн старший, стоявший у фургона, зашевелился, сунул руку в карман куртки. В темноте трудно было разобрать, есть ли в его руку пушка.

Времени на обдумывание ситуации не осталось.

Колчин выхватил пистолет и, не целясь, трижды выстрелил навскидку от живота. Первая пуля прошла рядом с виском Штейна. Пробила лобовое стекло фургона и застряла в спинке водительского сиденья. Два других выстрела оказались точнее. Пули вошли в левую сторону груди. Штейн выпустил из руки пистолет, пошатнулся. Казалось, он устал и хочет присесть на выступающий вперед бампер фургона, как на скамейку.

Штейн младший, ещё не поняв, что его отец убит, повернулся на сто восемьдесят и бросился к распахнутым настежь воротам. Колчин поднял руки с пистолетом. В светлом проеме темная человеческая фигура отличная цель. Колчин поймал на мушку спину Штейна младшего и нажал на спусковой крючок. Сухой хлопок выстрела. Пуля достала жертву, когда обе ноги были оторваны от земли, свинец вошел под сердце, пробив грудную клетку навылет. Молодой человек успел выставить вперед руки, будто собирался с разбега нырнуть в речку. Уже мертвый пролетел пару метров, упал плашмя, проехался животом по мокрой земле, подняв грязные брызги.

Все события промелькнули перед Донцовым, занимавшим заднее сидение, словно кадры кино. С его позиции открывался хороший обзор, потому что «ягуар» имеет тонкие передние стойки. Однако понять, кто же стрелял первым, было уже невозможно. Донцов, не дожидаясь команды, сделал то, что, по его мнению, сделать необходимо. Не вылезая из машины, чтобы не попасть под пулю, он поднял ноги, рывком перескочил на переднее сидение и включил расположенные попарно круглые фары. Снопы яркого света вырвали из дождливой ночи светлый фургон и тела людей, лежавших на земле. Раненый в руку Ходаков, лежа на боку, двигался, казалось, он ползет к машине, но на самом деле не мог сдвинуться с места. Только шевелил ногами, хватал здоровой рукой комья грязи, поднимал и опускал голову.

Периферическим зрением Донцов заметил, как Колчин сорвался с места и растворился где-то в темноте. Нужно принимать решение. Оставаться здесь, в машине, как условились или…

* * *

Колчин рванулся вперед, пробежав несколько метров, остановился перед железной лестницей, поднимавшейся на крышу. Переложив пистолет в правую руку, он, хватаясь за перила, стал карабкаться вверх. Подметки скользили по ступенькам из дюймовых металлических прутьев. Преодолев два пролета, он остановился на огороженной перилами площадке, задрал голову кверху. Но увидел лишь низкое небо, навалившееся на город.

В следующие несколько секунд он преодолел два оставшихся пролета, спрыгнул с верхней площадки лестницы на плоскую крышу, утыканную вентиляционными трубами. Колчин замер. Никого. Впереди россыпь битых кирпичей, размокшие мешки из-под цемента, сломанная двухколесная тачка, груда какого-то хлама, оставленного здесь строителями. Снайперу, если он стрелял именно с этой позиции, некуда деваться. Вентиляционные трубы слишком тонки для того, чтобы человек смог за ними прятаться, а других укрытий вокруг не видно.

Донцов распахнул дверь. Выскочил из салона, в несколько длинных прыжков добрался до Ходакова. Присел на корточки перед раненым, быстро терявшим силы, ухватил его за плечи, приподнял над землей, подставив под спину свои колени.

– Все нормально, – Донцов потеребил Ходакова за щеку ладонью, перепачканной в крови. – Мы друзья. Мы приехали, чтобы вытащить тебя с того света. И мы это сделаем. Через полчаса тебя осмотрит доктор. Он заштопает твою царапину на руке. Слышишь меня?

– Это… Мне надо…

– Пустяки. Ничего делать не надо. Расслабься. Просто потерпи. Сейчас я подтащу тебя к машине, наложу жгут. И кровотечение остановится. Это пустяковая рана. Крови много, но опасности для жизни нет. Только не теряй сознание. Договорились?

– Договорились. Я хотел…

Донцов снова похлопал Ходакова ладонью по щекам, разогнулся, подхватив раненого под плечи, поволок к «ягуару». Под ногами хлюпала жидкая грязь, холодный дождь не унимался. Донцов пятился задом, дважды он поскользнулся и упал, но тут же поднялся. Дотащив раненого до машины, посадил его, прислонив спиной к задней дверце.

Колчин держал руку с оружием полусогнутой, прижимая к корпусу предплечье. Пальцы левой руки сложил в кулак. Он был готов повернуть корпус вправо или влево, согнуть в первом суставе указательный палец правой руки, выстрелить на звук и не промахнуться. Но было тихо. Только дождевая вода журчала в жестяных желобах, стекала вниз. Где-то вдалеке, в желтом мареве фонарей и прожекторов, освещающих порт, хрипло прокричал корабельный гудок. Колчин побежал по периметру крыши, споткнулся о какую-то невидимую в темноте железяку, выбросил вперед левую ногу, но та скользнула по мокрой деревяшке.

Падая, успел сгруппироваться и выставить вперед свободную руку. Удачно приземлившись на кучу мусора, все-таки расцарапал щеку чем-то острым. Он вскочил на ноги, но тут же опустился на корточки, рассматривая штуковину, которую задел ногой, когда оступился. Продолговатый предмет, завернутый в кусок серого шерстяного пледа.

Нырнув в салон, Донцов вытащил ящик аптечки с красным крестом на крышке, достал резиновый жгут, бинт в упаковке и склянку с антисептиком. Он долго рылся в ящике для перчаток, отыскивая складной нож. Наконец нашел его, ногтем большого пальца подцепил и открыл лезвие. Снова выскочил из машины, присев, стащил с Ходакова пропитавшийся влагой и кровью пиджак.

За последние пару минут раненому стало хуже, он уже не держал голову, опустив её на грудь. Челюсть отвисла, изо рта вылез язык, глаза закатились ко лбу. Донцов оттянул ткань рубашки, быстро менявшей светло серый цвет на грязно-бурый, прошелся вдоль шва лезвием ножа, стараясь не задеть плечо. Он дернул рукав вниз, разрывая ткань, которую не смог отрезать. Ходаков громко икнул.

– Сейчас, потерпи, – приговаривал Донцов. – Рана пустяковая. Только вид страшный, потому что крови много вышло.

Чтобы было удобнее работать, он опустился на колени. Пальцами ощупал пробитое плечо. Пули нет. Кость повреждена, её мелкие обломки застряли в мягких тканях, но хорошо прощупываются, любой хирург, давно не имевшей практики, удалит эту ерунду. Большая кровопотеря. Но и это не беда. С такой дыркой в руке и с такой потерей крови люди живут и, надо сказать, неплохо себя чувствуют уже через неделю после ранения. В рану попала грязь, когда Ходаков, сидя на земле, здоровой рукой хватался за простреленное плечо. И это ерунда, промыть можно. Донцов пропустил под мышкой резиновый жгут, завязал узел, потянул концы на себя, второй узел завязал не сильно. Он просунул между узлами рукоятку перочинного ножа, стал медленно крутить её по часовой стрелке. Резина сдавливала руку, кровь мало помалу останавливалась.

* * *

Колчин развернул влажное одеяло, согнулся, разглядывая винтовку с оптическим прицелом «Кахлес» и глушителем для боя на короткие дистанции, невидимым в ночи, покрытым темным порошком. Австрийское производство, полицейский вариант винтовки «Штейер-Даймлер-Пух» с коробчатым магазином на десять патронов, удлиненной рукояткой затвора, тяжелым стволом и пластиковым прикладом. Серийный номер затерт напильником. Таких винтовок в Европе – без счета, они состоят на вооружении армии и полиции многих стран.

Ствол ещё теплый, слышан запах горелого пороха. Колчин бросил винтовку, побежал поперек крыши, высоко поднимая ноги, чтобы снова не напороться на какую-нибудь дрянь и не упасть. Он остановился на противоположном от лестницы краю. Отсюда было видно, как темная машина с погашенными фарами и задними фонарями, выехала с заднего двора и исчезла где-то в темноте, за складами и заборами. С досады Колчин плюнул под ноги и недобрым словом помянул чью-то маму. Картина ясна: человек, ранил Ходакова, спровоцировав перестрелку между Колчиным и Штейном. Оставив оружие на крыше, спустился с другой лестницы на задний двор, сел в свою тачку и уехал домой или в гостиницу, чтобы посмотреть самый сладкий утренний сон. Выругавшись последними словами, Колчин опустил пистолет в карман, побежал обратно.

Он спустился вниз, когда Донцов завершил возню со жгутом, смочив бинт антисептической жидкостью, стал накладывать повязку на плечо. Не закончив дела, поднял голову.

– Что с лицом? У тебя кровь на щеке и шее.

– Разве? – спросил Колчин. – Это просто царапина.

– Ну, как дела?

– Никак. Нас подставили. Снайпер ушел и даже не оставил открытки на память. С обратным адресом. А ты чем занят?

– Разве не видишь? Накладываю повязку.

– Брось. Он мертв.

– Что? – не понял Донцов.

Бинт вывалился из разжатых пальцев, упал в грязь.

– Я говорю, помощь ему уже не нужна. Он готов. Не дышит.

Колчин наклонился, потрогал сонную артерию на шее Ходакова, ухватил его под плечи, перевернув на живот, положил на землю, задрал окровавленную рубаху. Входное отверстие от винтовочной пули диаметром в полтора сантиметра чернело под ребрами. Видимо, пуля вошла в спину, прошила тело и разорвала печень.

Перепачканный грязью Донцов поднялся с земли.

– С такими ранами живут не дольше пяти минут, – сказал Колчин. – Садись за руль. Мы уезжаем. Мертвеца забирать не станем. Пусть этим займется полиция. Теперь Ходаков точно вернется на родину.

Донцов обошел машину спереди, упал на сидение. Колчин уже распахнул дверцу, но тут уловил какое-то движение. Это Гойзман зашевелился в грязи, как мертвец в могиле. Он перевернулся на бок, сел, уперев одну руку в землю, он застонал и что-то сказал, но слова унесло ветром. Пуля сидела где-то в брюхе. Там что-то булькало и кипело, как вода в радиаторе. Пару минут назад начались спазмы и адская, совершенно нестерпимая боль. Штейна вырвало кровью, но зато он пришел в себя, вылез из глубокого предсмертного обморока и смог позвать на помощь.

– Чуть про тебя не забыл, – сказал Колчин.

Он подошел к хозяину «Маленькой розы», остановился, всмотрелся в черное забрызганное грязью лицо. Гойзман вращал глазами, как заводная кукла. Колчин вытащил из кармана пистолет.

– Помоги, – сказал Гойзман. – Я ранен.

– Нет. Ты убит.

Колчин опустил ствол и дважды выстрелил в голову Гойзмана. Повернулся и пошел к машине.

Глава десятая

Лондон, район Сити. 14 октября.

Ровно в три часа дня Колчин переступил порог пятиэтажного здании на Гоф Сквеар и поднялся по лестнице на второй этаж. Корреспондентский пункт ИТАР-ТАСС, поместившийся здесь ещё в советские времена, делил это небольшое здание с многочисленными соседями, журналистами из других стран и занимавшей первый этаж частной радиокомпанией Эл Би Си, которая двадцать четыре часа в сутки пичкает слушателей попсой, перемежая музыку пятиминутными выпусками новостей. Колчин вошел в большую комнату, заставленную казенными облупившимися столами и оргтехникой.

Здесь томились, ожидая окончания рабочего дня, три корреспондента. Еще двое разбежались выполнять задания. Сдвинув стулья, присутствовавшие шепотом обсуждали сногсшибательную новость, которую можно смело выносить на первые полосы завтрашних газет: Скотланд-Ярд официально подтвердил, что труп дипломата Ходакова обнаружен в одном из трущобных районов столицы недалеко от порта и доставлен в судебный морг. Ведется следствие. Два высокопоставленных дипломата из посольства сегодняшним утром приняли участие в опознании тела, официально подтвердив, что мертвый мужчина с двумя огнестрельными ранениями не кто иной, как их бывший коллега, бесследно исчезнувший несколько месяцев назад. Сотрудники ТАСС успели накатать несколько заметок о гибели Ходакова и, присвоив им высший пятый приоритет срочности, отправили свои сочинения в Москву.

Другой важной работы пока не предвиделось, тассовцам не терпелось обсудить факты и слухи, связанные с гибелью Ходакова, но сделать это здесь, на рабочем месте, мешали некоторые неписаные правила. Согласно им, все англичане, работавшие по найму в российском офисе ТАСС, считались сотрудниками, реальными или потенциальными, британских спецслужб. В их присутствии вести такого рода разговоры строго запрещено. И не имеет значения, что англичане работают в другом помещении за дверью, наглухо закрытой. И не важно, что они настолько завалены работой, что нет времени словом переброситься друг с другом, не то что соваться в комнату корреспондентов и слушать их художественный треп. По тем же правилам помещение пункта имело глаза и уши, установленные здесь технарями из МИ-5. Значит, все разговоры становятся достоянием английской контрразведки.

Правила были не самыми умными, поэтому их нарушали каждый день.

Поздоровавшись с сослуживцами, Колчин юркнул в угол, выбрав самое темное место в комнате, сел к столу, включил компьютер и уткнулся в монитор. Не хотелось, чтобы коллеги видели его расцарапанную щеку, заклеенную полоской пластыря, и отпускали по этому поводу шуточки. Но легкая травма стажера, видимо, не осталась незамеченной. Колчин слышал, как за его спиной один корреспондент что-то сказал другому, тот ответил шепотом. Раздался взрыв смеха.

Накануне Колчин умудрился не попасться на глаза ни единому человеку из русской колонии, потому что выпало ночное дежурство, начавшееся в семь тридцать вечера. В это время офис пустеет. Во время работы Колчина видел только телетайпист англичанин, перегонявший в Москву корреспонденции. Но технический работник не стал приставать к русскому с вопросами о какой-то царапине. Перелопатив свежие номера газет, Колчин перевел несколько важных заметок из «Таймса» и «Дейли телеграф», перебросил их в Москву. Затем отправил тексты на английском языке, заимствованные из тех же газет с соответствующими ссылками на первоисточник.

Он закончил смену в половине третьего ночи. Отпустил телетайписта, вышел на темную лестницу, запер дверь корреспондентского пункта. Поймав такси, отправился на Дартмут Роуд, завтракать и отсыпаться. Или наоборот. Он проснулся ни свет, ни заря, поехал в посольство на Кенсингтон Пэлас Гарднерс, нужно было получить у резидента шифровку из Москвы. Колчин ехал с тяжелым сердцем, полагая, что Москва свернет операцию «Обелиск». Возможно, Колчину дадут досидеть в Лондоне до конца трехмесячной командировки, чтобы сохранить его легенду и не вызывать кривотолков в русской колонии по поводу неожиданного отъезда только что прибывшего стажера. Но, по большому счету, делать в Англии ему уже нечего. Миссия провалилась, Ходаков убит, и ничего теперь уже не исправить, потому что мертвые не воскресают.

Легальный резидент Овчаров, занимавший должность советника, ожидал Колчина в вестибюле. Это был пятидесятилетний мужчина с тусклой невыразительной внешностью и тихим усыпляющим голосом, навевавшим смертную тоску даже в тех случаях, когда Овчаров травил смешные анекдоты, которых знал без счета. Вдвоем спустились в подвальный этаж, прошли по длинному коридору, через закрытые тамбуры, в секретную часть, большую комнату защищенную от прослушки специальными материалами, которыми обшиты стены, пол и потолок. Кроме того, в комнате не было никаких средств связи, факса, компьютера, даже простого телефона, чтобы англичане не смогли снять информацию, подключившись к линии. Людей с мобильными телефонами и пейджерами сюда не пускали.

Доступ в секретную часть имел очень узкий круг лиц, тем не менее, ежедневно специалисты по безопасности тщательно проверяли помещение на предмет обнаружения «жучков» и других вредных насекомых. Эту комнату, чтобы пошептаться в своем кругу, используют не только легальные разведчики, работающие под дипломатической и журналисткой крышей, здесь проводит закрытые совещания со своими сотрудниками посол России в Англии.

«Ты остаешься здесь, – сказал Овчаров, присев к столу. – В центре полагают, что дело с убийством Ходакова нужно довести до конца. Найти все концы, то есть исполнителей убийства и его вдохновителей. Если такие имеются. Это первое. Второе: о вашей миссии, о поисках Ходакова, которые мы предприняли, стало известно третьим лицам. Возможно, среди нас завелась крыса. Это только догадка, не утверждение». Овчаров положил на стол бумагу за подписью генерала Антипова, полученную ночью из Москвы. Над сообщением уже поработали шифровальщики, превратив столбцы цифр и знаков в открытый текст.

Пробежав глазами строчки, Колчин задумался. Шифровка содержала несколько вопросов, в которые ему нужно внести ясность в ближайшее же время. Далее следовало сообщение о том, что личность Дьякова Юрия Ильича, на которого указал перед смертью Гойзман, как на организатора и вдохновителя убийства Ходакова, удалось установить. Такой человек действительно существует, точнее, существовал в природе. Проживал в Подольске в Профильном проезде, был обременен семьей и тремя детьми, дважды судим, за мелкое мошенничество и спекуляцию техническим серебром. Но вот уже четыре с половиной года, как Дьякова нет в живых, бедолага попал в автомобильную аварию и, промучавшись в больнице неделю, отдал концы. Похоронен на Калитниковском кладбище.

Кроме того, словесное описание, которое Гойзман дал своему московскому приятелю, совершенно не соответствует оригиналу. Покойный Дьяков высокого роста, астенической комплекции: узкие плечи, худой. Нос короткий вздернутый, а не «боксерский». Никакого приметного шрама в форме летящей птицы над правой бровью не имел. Получается, Гойзман нагло врал перед смертью? Как ни крути, выходит так. Но какой смысл, какая корысть в той лжи? Нет ответа.

Колчин потер ладонью подбородок и вернул бумагу Овчарову. «Я думал, что меня отзовут отсюда», – сказал он. «С этим ещё успеется», – Овчаров зевнул во весь рот, этой ночью он не покидал здания посольства, ожидая срочных сообщений из Москвы, выкроил на сон часа полтора, устроившись на диване в рабочем кабинете, приказал дежурному разбудить его, как только шифровальщик закончит работу. И сейчас, утром, мечтал отправиться в посольскую квартиру и наверстать упущенное. Колчин взял лист бумаги, щелкнул кнопкой ручки и начал писать докладную на имя Антипова.

* * *

И вот Колчин снова на рабочем месте, вынужден слушать шепот за спиной, ковырять старую необязательную заметку об английских пожарных, начатую и брошенную два дня назад, и разыгрывать из себя простачка. Стас Никишин, душу которого распирало желание поделиться с новым человеком новостями, придвинул свое кресло впритирку к стулу Колчина, припав губами к его уху, перешел на шепот.

– Ты знаешь, что нашего дипломата грохнули? Ну, того самого, что исчез в июне.

Колчин решил, что настроение слишком паршивое, чтобы убедительно сыграть удивление, выразить негодование или гнев, якобы переполнявший душу.

– Да, слышал по радио, когда завтракал, – ответил он. – Жуткая история. Даже не верится в такое. Лондон – цивилизованная европейская столица, демократическое государство. И такое тут творится. Иностранных дипломатов похищают и мочат. Просто волосы дыбом.

Никишин был разочарован тем, что он принес горячую весть не первым, его опередили какие-то олухи с английского радио. Судя по всему, Никишин слишком близко к сердцу воспринял известие о смерти Ходакова и сейчас пребывал в самом мрачном расположении духа. Глаза блестели от возбуждения, а губы кривила саркастичная улыбочка.

– Волосы дыбом, – передразнил он и скорчил страшную рожу. – Чудило, ты отстал от жизни. Приехал сюда и привез с собой все легенды и мифы об Англии, которые тебе внушали в детстве. Ты, наверное, думаешь, что Англия это страна джентльменов, туманов и частных сыщиков. Забудь эту ахинею. Все эти сказки выдуманы для туристов. По-нашему говоря, лохов.

– Серьезно? – Колчин сокрушенно вздохнул, оторвался от монитора, поняв, что закончить заметку все равно не удастся.

– От старой доброй Англии не осталось даже руин. Это полицейское государство, порцию демократии можешь купить, если у тебя тугой кошелек. Доля эмигрантов в Лондоне достигла двадцати процентов. Сюда приезжают человеческие отбросы со всего мира.

– Например, мы с тобой, – Колчин попробовал обернуть все шуткой. Не получилось. Никишин заговорил громче.

– Тут прекрасно чувствуют себя наши бывшие олигархи, обокравшие Россию. Богатые арабы, ортодоксальные исламисты, чеченцы, наворовавшие целые состояния на родине. Эти люди кварталами скупают недвижимость в крупных городах, а потом устраивают тут пункты вербовки террористов, профессиональных убийц и наемников для войны. Здесь в роскошных апартаментах живет родная сестра Усама бен-Ладена. А в какую страну бегут предатели из бывшего КГБ, ныне ФСБ? Даже Штаты брезгуют, стесняются принимать этих людей. Потому что в ЦРУ знают цену предателям. Англия ничего не стесняется. Власти на все закрывают глаза, потому что те же арабы везут сюда бабки вагонами, а наши перебежчики поставляют развединформацию, которую англичане сливают американцам и получают дивиденды. И нечего теперь удивляться, что русских дипломатов стали убивать.

– Ну, не сгущай краски.

Но Никишин уже завелся, остановить его было трудно. Оставалось ждать, когда он выпустит фонтан красноречия.

– Куда, скажи на милость, приехали эмиссары Дудаева, чтобы напечатать валюту для независимой Чечни? Не в Германию, не во Францию. Сюда приперлись. Разместили заказ. Жили тут на широкую ногу, покупали дома, лимузины, сорили деньгами, имели всех красивых женщин. Пока в один прекрасный день чеченцев не перестреляли и не перерезали в их же домах. Кто стоял за этими убийствами – неизвестно. Все концы тогда повесили на разборку внутри самого чеченского сообщества. А напечатанные фантики для Чечни до сих пор некому забрать, потому что теперь этот мусор никому не нужен.

Колчин не стал спорить по поводу погибших чеченцев, потому что спорить было не о чем. Только прижал палец к сжатым губам, давая понять Никишину, что тот заходит слишком далеко. Критиковать англичан позволено только самим англичанам, правда, они этим правом пользуются крайне редко.

– Англия – это старейшая монархия. Тут богатые традиции…

– А, да брось ты, – отмахнулся Никишин. – Их монархия – это бесполезный сувенир в серванте. Вещицу показывают гостям. Вот видите, у вас такой штуки нет. Время от времени королеву сажают на телегу и катают по площади. В сопровождении гвардейцев в красных пиджаках и меховых шапках. В эти минуты глаза англичан увлажняются от избытка нахлынувших чувств. Королеву любят все.

– И пусть себе любят. Это не так уж плохо, как тебе кажется.

– Но чего стоит эта любовь? На содержание монархии каждый англичанин ежегодно тратит шесть пенсов. За эти деньги тут коробки спичек не купишь. И каждый год в газетах и на телевидении разгорается жаркие, чуть не до драки, дискуссии на тему: не слишком ли большие деньги мы расходуем на любимую королеву? А не урезать ли содержание? Наверное, старуха жирует? Шляпки покупает… Заманчиво тратить не шесть, а пять пенсов, ещё лучше – четыре. Потому что рядовой английский обыватель жаден, как сто евреев. И сбереженный пенс – его крупная жизненная победа. Тебе известно, например, что в Англии самый высокий в мире процент лесбиянок? Их тут море. И этих несчастных женщин можно понять. Андестенд?

– Не андестенд. При чем тут лесбиянки? – удивился Колчин, он уже не держал в руках нити спора и не понимал, куда этот спор заведет.

– Да притом, что здешние мужики злоупотребляют пивом, накачиваются каждый день по самые гланды. Только на него и не жалеют денег. Пиво порождает апатию, болезни сердца и импотенцию. После сорока лет большинство здешних мужчин ничего не представляют собой в постели. Им остается обсуждать футбольные новости, облагораживать газон за домом, надувать щеки и, главное, корчить из себя хранителей каких-то мифических традиций, которых давно не существует в природе. А женщины покупают вибраторы или переходят на однополую любовь.

– Вырождение нравов?

– Назови это другим словом, покрепче. Сдать родного ребенка в интернат, законопатить мать старуху в дом престарелых для нас, русских, – свинство высшей пробы. А здесь это норма жизни. Так поступают все или почти все англичане. Потому что дети и старики в их представлении существа «странные», то есть неудобные, плохие. Значит, должны жить не в семьях, не с родными, а в казенных домах.

– Я смотрю, ты слегка недолюбливаешь эту страну.

– Ты чертовски догадлив, – усмехнулся Никишин. – Вот именно: слегка. Я хоть и получаю тут приличные бабки, считаю дни, жду, когда моя командировка наконец закончится. Надоело все до такой матери…

Никишин неожиданно замолчал. Оттолкнувшись ногами от пола, откатился на своем кресле в сторону. Дверь в кабинет заведующего бюро пунктом приоткрылась, на пороге появился Виктор Сергеевич Старцев. Встретившись взглядом с Колчиным, поманил его пальцем и снова исчез за дверью. Колчин поднялся, постучал в дверь начальника.

* * *

Старцев, очень живой подвижный мужчина, не страдавший комплексами по поводу своего избыточного веса и небольшого роста, занимал должность заведующего корпунктом, поэтому он единственный из всех сотрудников имел отдельный кабинет, тринадцатиметровую комнату, заставленную дряхлой мебелью. Начальник внимательно посмотрел в лицо Колчина, на его поцарапанную щеку, залепленную пластырем, и сурово покачал головой, сделав для себя какие-то грустные выводы по поводу нового стажера.

– М-да. Это что у тебя на физиономии? Перебрал что ли вчера? Асфальтовая болезнь случилась?

– Был у пластического хирурга. Пережил подтяжку кожи. Могу дать телефон врача. Пригодится вам или вашей жене.

– Мне не по карману пластический хирург, – Старцев не воспринимал юмора подчиненных, он был воспитан в том убеждении, что остроты могут позволять себе только большие начальники, да и то в свободное от работы время. – А ты плохо начинаешь. Если и дальше так пойдет, легко догадаться, чем кончится твоя командировка. Турнут отсюда под зад коленом раньше срока. И в Москве шею намылят. Станешь невыездным. Будешь сидеть в новом здании с видом на бульвар, копаться в чужой писанине за мизерные деньги. Чтобы, так сказать, не позорил за рубежом имя и честь… Короче, ты все понял?

– Понял, – Колчин упал в кресло и вытянул ноги.

– Тогда делай выводы. И поменьше болтай с Никишиным. Сегодня он не в духе, заразился бациллой критиканства. Или просто печень пошаливает, желчь разлилась и ударила в голову. Сильно ударила.

Как правило, заведующие бюро ИТАР-ТАСС в Лондоне знали, какой из корреспондентов работает под журналистским прикрытием, а на самом деле является штатным сотрудником Службы внешней разведки. Но сейчас не тот случай, Колчин выполнял особое задание и, учитывая деликатность его миссии, руководство СВР решило не ставить Старцева в известность о том, кто на самом деле его подчиненный и чем он, собственно, занимается в Лондоне.

С одной стороны, это неплохо, поскольку возможность случайной утечки информации по этому каналу полностью исключалась. С другой стороны, не следует рассчитывать на какие-то снисхождения и поблажки, от Колчина будут требовать того же, что спрашивают со всех сотрудников корреспондентского пункта: гони в Москву материалы, штампуй заметки, не злоупотребляй водкой и, самое главное, не ввязывайся ни в сомнительные бытовые истории. Никаких скидок, поблажек и снисхождения.

– О трагедии с Ходаковым слышал? Тогда вот что. Он дружил с англичанами, работниками Форин-офиса. Я разыскал имена его приятелей. Прояви настойчивость, договорись с ними о встрече. Пусть скажут несколько добрых слов о нашем дипломате. Мы выпустим заметки с их комментариями. В ближайшие дни все московские газеты будут писать о Ходакове. Пусть используют те комментарии, что ты получишь.

Старцев привстал, протянул стажеру бумажку со списком из трех имен и телефонами английских приятелей Ходакова. Два имени Колчину были известны, дружбу с этими людьми, чиновниками из Форин-офиса, покойный дипломат водил по заданию разведки. Но что из собой представляет третий персонаж? Некто Патрик Майлс, сотрудник фирмы, выпускающей программное обеспечение для компьютеров. Имя этого человека ни разу не упоминалось в СВР. И каким образом в руки Старцева попал этот список?

– А кто это Майлс?

– Там же написано, прочитай. Он специалист по компьютерам.

– А как вы узнали, что такой Майлс живет на белом свете? И дружит с Ходаковым?

– Деточка, я журналист с тридцатилетним стажем. Я прошел все ступени снизу доверху. Когда мама утирала платком твой мокрый носик, я уже работал в центральной газете. А в мою бытность центральные газеты были серьезными изданиями, а не желтыми листками для подтирки мягкого места, как сегодня. Я узнаю все, что захочу узнать. Я выяснил, в какой спортклуб посещал Ходаков, поговорил с управляющим. Вот и все. С Ходаковым Майлс познакомился на каком-то посольском приеме, а потом они встретились в спортклубе «Оазис». Там бассейн или что-то в этом роде. И абонементы недорогие. Ну, они вместе ходили на плавание и на теннисный корт. Рассказ этого Майлса очень важен для нас. Он никак не связан с Ходаковым по службе. Поэтому дружба этих людей вдвойне ценна. Сотрудники британского МИДа, с которыми общался Ходаков, скажут про него хорошие слова.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что это для них, дипломатов, что-то вроде работы. Им за болтовню, за гладкие пустые фразы деньги платят. А вот Майлс лицо постороннее. Разговори его, напросись к нему в гости. Не знаю, как ты это сделаешь. Англичане не часто приглашают домой гостей, они тщательно избегают общения даже с близкими родственниками. Настолько любят друг друга, что видятся один раз в год на Рождество отметить праздник. Эти семейные сборища часто заканчиваются вызовами «скорой помощи». Но скажи ему по телефону, что это случай – особый, совершенно исключительный. Наплети что-нибудь душераздирающее.

Старцев слишком непоседливая живая натура не мог долго сидеть в кресле. Он оттолкнулся ногами от пола, подскочил и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

– Уяснил, что от тебя требуется? – спросил он.

– Не совсем.

– Лейтмотивом всех комментариев должна стать строка из песни: «Знаете, каким он парнем был?» Усек? Пусть дипломаты расскажут, что Ходаков был светлой личностью, приятным человеком, эрудитом, полиглотом. И, главное, – он внес огромный вклад в развитие дружественных отношений между нашими странами, в процесс взаимного сближения, в укрепление мер доверия и так далее. Внес свою посильную лепту и все такое прочее. Короче, ля-ля, тополя. Поменьше конкретики и побольше лирики. Ты должен выжать из читателя скупую или обильную слезу – это уж как получится. Нужно, чтобы публика поняла: мы, наша страна потеряла выдающегося дипломата, который делал все, что от него зависит… Делал все, для того, чтобы между нашими государствами все было… пучком. Ну, вообщем, ты задачу понимаешь.

– Ходаков был всего-навсего вторым секретарем посольства. Он простой чиновник не слишком высокого ранга. И никакой значительной лепты в развитие отношений внести просто не мог. Не тот статус.

– А вот это пусть тебя не колышет, – Старцев сердито свел брови. – Тот статус или не тот. Мог он внести лепту или не мог. Человек погиб, и мы должны так его похвалить, чтобы все поняли, в том числе люди, которые сидят на самом верху: на дипломатическом фронте тоже гибнут люди, мы несем невосполнимые потери. Ты не должен строить никаких версий относительно его гибели. Как я понял, на месте преступления найдены ещё три трупа, все выходцы из России. Это очень темная, возможно, грязная история, поэтому в неё мы не станем лезть. Пусть дерьмом занимается полиция.

– Разумеется, – кивнул Колчин. – Это не наша обязанность.

– Твое дело – получить комментарий людей, хорошо знавших Ходакова. И, главное, обработай этого Майлса. Ну, теперь все понял?

– Понял, – кивнул Колчин.

* * *

Лондон, район Бермондсей. 14 октября.

Напроситься в гости к Патрику Майлсу оказалось не самым сложным делом. Колчин позвонил ему в офис, представившись корреспондентом ИТАР-ТАСС, лично знавшим Ходакова, попросил о встречи и, удивительное дело, не получил отказа. «Приходите ко мне домой на чай, – Майлс говорил приятным густым баритоном. – Еще утром я услышал о гибели Дмитрия в выпуске телевизионных новостей. Мы с женой просто в шоке. Ждем вас в восемь тридцать вечера». Майлс продиктовал русскому корреспонденту свой адрес, дважды повторил, что он находится в шоке, и положил трубку.

К вечеру снова собрался дождь. Колчин добрался до места на такси, перешел дорогу, поднялся на крыльцо трехэтажного кирпичного дома. Здание было построено недавно, но архитектор приложил все силы к тому, чтобы придать фасаду благородный старинный облик, и добился результата: дом выглядел эдак лет на пятьдесят старше своего реального возраста. Колчин нажал на кнопку звонка, дверь открылась через несколько секунд, будто хозяин ждал гостя с другой стороны.

Майлс занимал довольно просторную квартиру на первом этаже. Он не производил впечатления компьютерщика просиживающего дни и ночи у монитора, близорукого, с испорченной осанкой и плохими зубами. Напротив, выглядел на все сто, как тренер по легкой атлетике: высокий подтянутый мужчина лет тридцати пяти без намека на живот, с мускулистыми плачами. И рукопожатие его оказалось крепким и приятным. Он был одет в джинсы и черный свитер без ворота.

– Вы промокли? – спросил хозяин.

– Не успел, – Колчин стянул ботинки. – Я добирался на такси.

Майлс помог гостю снять плащ и проводил его в гостиную с газовым камином, над которым висели литографии в рамках из натурального дерева. Сцены из рыцарской жизни старинной Англии: какие-то рыцари в железных доспехах, скачущие неизвестно куда на своих низкорослых толстоногих лошадках. На каминной полке ряд из оловянных пивных кружек, украшенных цветной эмалью. Посередине комнаты на красном ковре стояли диван, два мягких кресла и столик, с которого ещё не успели убрать грязные тарелки, оставшиеся поле ужина. Майлс пригласил корреспондента на чашку чая, значит, ни на какое угощение Колчин может не рассчитывать. Ему не предложат глотка спиртного или бутерброда, не спросят, ужинал он сегодня и весь день пробегал голодным. Так уж тут заведено. Чай – это только чай. В лучшем случае хозяева поставят на стол вазочку с грошовым печеньем или орешки.

На подушке дивана лежал разжиревший кот, белый с рыжими пятнами на спине. Едва гость присел, кот спрыгнул с подушки на пол и начал тереться мордой и спиной о брюки Колчина, оставляя на них клочья бело-рыжей шерсти.

– Это Уинстон, – пояснил Майлс. – Кажется, вы ему понравились. Красивый, не правда ли?

– Очень красивый. И такой упитанный. Обожаю котов.

Наклонившись, гость почесал Уинстона за ухом, не обратив внимания на испорченные брюки. Колчин знал, что самый неучтивый поступок в доме англичанина – дать увесистого пинка его любимой кошке, когда та трется о ваши новые брюки. Лучший способ завоевать симпатии хозяев – понравиться их кошке. Итак, первый шаг к сближению сделан.

– Ужасная погода, – сказал Майлс. – На дворе октябрь, но для этого времени года слишком холодно.

– Говорят, что завтра будет немного теплее, – ответил Колчин.

На том лирическое вступление к разговору кончилось. Только новичок, приезжающий в Лондон впервые в жизни, искренне полагает, что с англичанами можно без устали говорить о погоде. И если эта неисчерпаемая тема вдруг выпадет, беседа просто остановится. Иностранец, проживший в Лондоне хоть пару лет, полагает, что тема погоды может заполнять в разговоре неловкие паузы, не более того. Колчин был уверен, что англичане вечно жалуются на погоду только потому, что людям свойственно ворчать, особенно после обильного ужина. При здешнем уровне жизни, по большому счету, жаловаться просто не на что.

Колчин сказал, что ему поручили собрать воедино воспоминания людей, близко знавших русского дипломата. И каждая деталь, которую Майлсу удастся вспомнить о своем друге, будет очень важной. Колчин открыл блокнот и, задав несколько глупейших вопросов, подготовленных ещё в корпункте, записал ответы. По словам Майлса, Ходаков был жизнелюбивым целеустремленным человеком, он увлекался спортом, хорошо плавал, посещал атлетический зал.

– Поймите, мы с Дмитрием не были близкими друзьями, – сказал Майлс. – Просто добрые товарищи, партнеры по теннису. Однако я до сих пор не могу придти в себя после этого ужасного известия. Скажите, вам известны какие-то подробности? Как все это случилось? Кто те люди, трупы которых нашли рядом с телом Дмитрия возле пустого склада? Вы ведь русский журналист, вам известно такое, о чем мы, простые смертные, и не догадываемся.

– К сожалению, я знаю не больше вашего, – покачал головой Колчин. – Мы питаемся той же информацией, которую Скотланд-Ярд скармливает всем прочим корреспондентам. Можно строить разные версии, но все они пока что останутся только версиями. Остается ждать окончания расследования.

Майлс был разочарован ответом. Кажется, он согласился на встречу, пригласил журналиста на чай только для того, чтобы вытянуть из него подробности гибели своего товарища по теннису, подробности, которых не было и не будет в газетах. Настолько эти подробности ужасны, даже отвратительны, что их нельзя обнародовать. Майлс хотел что-то сказать, но вместо этого поднялся на ноги, Колчин тоже встал. В комнату вошла женщина, одетая в зеленый стеганый халат. Довольно высокая, прямые светлые волосы до плеч, удлиненное довольно приятное лицо. Родинка на подбородке.

– Это моя супруга Рэйчел.

Женщина протянула гостю руку. Колчин хотел что-то ответить, представился, но слова комом застряли в горле.

* * *

Рэйчел на все сто процентов соответствовала описанию, которое Медников дал любовнице Ходакова. Якобы именно с этой женщиной дипломат встречался у кинотеатра повторного фильма и возле бассейна «Оазис», а затем, закруглив культурную программу, возил её в недорогую гостиницу и уединялся с ней в номере на пару часов. Чтобы справиться с собой Колчину хватило секунды.

– Простите, что пришел немного раньше назначенного времени.

Рэйчел не услышала последней реплики.

– Это ужасно, – сказала она на ломанном русском. – Я просто чуть с ума не сошла, когда узнала, что Дмитрия убили.

Подумала несколько секунд и добавила.

– Убили какие-то негодяи.

– Да, это тяжелый удар для всех нас, – опустил взгляд Колчин.

Судя по спокойному лицу хозяйки, трагическая гибель Ходакова все-таки не довела её до безумия и вообще не особенно взволновала. К визиту российского журналиста она отнеслась так спокойно, будто по пустяковому делу зашел сосед. В глазах не было ни настороженности, ни страха. Женщина поставила на поднос грязную посуду и ушла на кухню. Колчин сел на диван, выигрывая время, стал перелистывать блокнот, делая вид, что ещё не задал какой-то важный вопрос, затерявшийся на исписанных листках.

– Как вы познакомились с Димой?

– Случай свел нас года три назад на приеме в американском посольстве. Это был большой прием, устроенный по случаю Дня независимости, глава нашей фирмы получил приглашение, но вместо него пошли мы с женой. Ходакова мне представил наш дипломат, а Дмитрий говорит: «Ведь мы, кажется, уже знакомы. Встречались в спортклубе „Оазис“. И тут я его вспомнил. Он ходил в бассейн. Мы стали встречаться в клубе, играть в теннис. А на плавание вместе с Дмитрием ходила моя жена. Она большой специалист по этой части. Моя жена домохозяйка, поэтому у неё много свободного времени, которое она может отдавать своим увлечениям. Спорту, кино…

– Вот как, ваша супруга любит кино?

– Но не тот мусор, который сейчас выпускает Голливуд. Она отдает предпочтение режиссерам старой школы: Дэвиду Лину, Джону Форду, Мартину Ритту… Сейчас в Лондоне можно заказать на студии кабельного телевидения тот фильм, который лично вы хотите посмотреть. Платите три фунта, и кино демонстрируют конкретно на вашем телевизоре в удобное время. Но Рэйчел любит смотреть фильмы на широком экране. Вместе с Дмитрием они несколько раз посещали кинотеатр «Эвримэн» на Холлибаш Вейл. Там крутят старые фильмы.

– Вот как? – переспросил Колчин. – Очень интересно.

– Я не возражал против их походов в кино по двум причинам. Во-первых, не принадлежу к породе патологических ревнивцев. А Рэйчел учит на курсах русский язык. В конце года откроется вакансия в одной фирме, где мой друг по колледжу не последний человек. Но на той должности нужно знание русского. А изучение иностранного языка невозможно без постоянной практики. Встречи моей жены с Ходаковым это… Это было что-то вроде бесплатных уроков. Понимаете?

Чего уж тут не понять… Получить что-то бесплатно, вот, собственно, смысл, главный практический стержень дружбы между семейством Майлсов и русским дипломатом. В эти секунды Колчин пришел к твердому убеждению, что Рэйчел не была любовницей Ходакова и никогда, ни разу в жизни, не ложилась с ним в постель. В противном случае… В противном случае он, Колчин, совершенно не разбирается в людях и ничего не понимает в женщинах. Однако в своих рапортах Леонид Медников утверждает, что Ходаков и Рэйчел уединялись в одном из номеров гостиницы «Серебряная луна», расположенной на дальней окраине Лондона. Что они там в номере, изучали спряжение глаголов или орфографию придаточных предложений? И к чему эти поцелуи у кинотеатра «Эвримэн», свидетелем которых стал тот же Медников? Вопросы пока остаются. Ответы знал Ходаков, но он уже ничего не скажет. И Рэйчел, разумеется, не скажет, хоть она, в отличие от своего русского знакомого, жива и здорова.

Хозяйка вскоре вернулась. Теперь на подносе стояли не грязные тарелки, а чашки из тонкого фарфора, печенье и темная бутылка, на донышке которой плескалась вишневая настойка. Рэйчел села с мужчинами, выпили по рюмке приторно сладкой густой жидкости, пахнувшей то ли вишней, то ли клопами, и перешли к чаю. Беседа оказалась вялой, довольно скучной, через час Колчин понял, что лимит времени исчерпан, хозяева уже устали, тяготятся его обществом. Он закрыл исписанный блокнот, пожал руки Патрику и Рэйчел и, тепло поблагодарив за потраченное время, вышел в прихожую.

– Мы чем-то помогли вам? – спросил Майлс.

– Разумеется, очень помогли. Спасибо.

Колчин вышел под дождь и зашагал по темной улице в сторону Тауэрского моста. Ветер дул в лицо, а дождь, видимо, зарядил на всю ночь. Итак, ясно: женщина, которая, по мнению Медникова, была любовницей Ходакова, оказалась простой домохозяйкой, любительницей плаванья и старых фильмов. Устав от тусклого быта, она рвалась на работу, посещала языковые курсы, а заодно уж, раз подвернулся такой случай, общалась с Ходаковым, извлекая из этого знакомства некую выгоду. Ясно, как день: она не служит в контрразведке и не имеет к этой темной запутанной истории с дипломатом никакого отношения. Она ничего не знает, ведь Ходаков не доверил бы посторонней женщине служебных тайн. Оборвалась едва ли не последняя ниточка, ведущая к истине, из кромешной темноты к свету.

Что же остается? Есть фотография некоей особы с дарственной надписью и обещанием ждать на обороте, подписанная именем Джейн Уильямс. Та самая фотография, которую год назад жена Ходакова нашла в его письменном столе и в приступе ревности спрятала от мужа. Имя и цветная карточка… Что ж, это уже кое-что. Зная фамилию человека, имея фотографию, Уильямс не трудно разыскать. Эта женщина может что-то знать, может оказаться полезной в поисках убийц Ходакова. Если действовать без спешки, найти Уильямс можно через пару недель, а то и быстрее. Пусть этим займется Донцов.

Глава одиннадцатая

Мордовия, колония строгого режима №…

15 октября.

После побудки следовала общая поверка, на дворе зоны строились отрядами и откликались, когда офицер выкрикивали номер и фамилию зэка. Процедура эта муторная и совершенно бесполезная, потому что сразу после завтрака, из столовой зэки снова шли на двор перед административным корпусом, строились в ряды, чтобы начать вторую поверку. Какой смысл перекликаться два раза подряд с интервалом в час, никто сказать не мог. Так было заведено раз и навсегда, так и шло.

Заключенный Вадим Тарскин вышел из столовки ни сытым, ни голодным, потому что перловая каша на прогорклом маргарине не полезна в горло, но он, натура запасливая, положил в карман бушлата три куска хлеба и завернул в крошечный кулек две ложки сахара, которые дал знакомый придурок с хлеборезки. Тараскин надеялся перекусить в полдень, когда на производственной зоне, где он работал каменщиком на строительстве склада, объявят короткий перерыв, можно будет согреть на костре воды и подавиться пайкой, посыпанной сахарным песком. Сегодня с утра моросил дождь, дул северный ветер. На открытом дворе во время первой поверки Тараскин успел промокнуть и замерзнуть. Он хотел только одного, чтобы скорее вывели на промку и дали команду приступить к работе. Когда ворочаешь кирпичи и месишь раствор, время летит быстрее и, главное, не холодно.

На второе построение Тараскину попасть было не суждено, он зашел в сортир, выкурил под навесом сигарету без фильтра и, когда голова сладко закружилась, а по жилам разошлось табачное тепло, неторопливо потопал на плац. Дорогой его перехватил дежурный офицер и объявил, что с работ Тараскина сегодня снимают приказом Лысенко, заместителя начальника колонии по режиму, офицер приказал срочно бежать в административное здание, на второй этаж, в приемную. Сердце зэка екнуло и забилась радостно и трепетно, как собачий хвост. Придерживая рукой шапку, Тараскин бросился к административному корпусу, но не прямым направлением, а задами. На плацу для построения уже собрались все архаровцы, ни к чему, чтобы они видели, как Тараскин бегает к куму. Могут возникнуть вопросы и вообще, контакты с главным вертухаем, ясное дело, не особенно поощряются. Тараскин обогнул здание столовой, промчался два барака, несколько раз поскользнулся на скользкой грязи, едва не упал, но все-таки сумел удержаться на ногах.

Он зашел в административный корпус с черного входа, снял с головы серую шапку из искусственного меха, тщательно вытер обрезанные на полголенища сапоги о коврик, доложил прапору, дежурившему внизу, что его сняли с работ, потому что срочно вызывает кум.

– Иди, раз вызывает, – прапор зевнул. – Но сначала – лицом к стенке.

Тараскин выполнил приказание, запоздало вспомнив, что в кармане лежит хлеб и сахар, а приходить сюда с посторонними предметами в карманах нельзя, за такие вещи можно трое суток кандея получить. Прапор ощупал одежу, похлопал лапами по спине и бокам, молча вытащил из кармана и бросил в урну сахар, хлеб, а в наказание двинул Тараскина разок по шее. И отпустил с богом. Зэк поднялся по лестнице на второй этаж, прошел в конец длинного коридора, и постучал костяшками пальцев в дверь приемной. Когда услышал «заходи», рванул на себя ручку, сделал пару шагов вперед. В приемной кума дежурил другой прапор, совсем молодой парень из местных.

Вытянувшись в струнку, Тараскин доложил свое имя фамилию, лагерный номер, статью, по которой мотает срок.

– Жди здесь, – прапор вошел в кабинет Лысенко, через пару секунд выскочил обратно. – Заходи.

Юркнув в кабинет, Тараскин уже открыл рот, чтобы по новой сделать рапорт. Но кум махнул рукой, мол, не надо попусту драть горло, показал пальцем на стул. Из окна кабинета плац перед административным корпусом как на ладони. Зэки торопились, заканчивая построение, потому что через пару минут начинался развод. Тараскин присел на краешек стула, поджав ноги, стараясь не выдать волнения, сцепил ладони замком. Именно так, со скромным достоинством, должен, по мнению Тараскина, выглядеть зэк, прочно вставший на путь исправления.

Сейчас в этой тепло натопленной комнате в эти самые минуты решалась его судьба, да что там судьба, здесь решалось, жить ему дальше на белом свете и отбросить копыта уже на следующей неделе. Подохнуть тяжелой смертью. Изойти дерьмом от пера уркаганов или долго валяться на больничке, харкать и мочиться кровью, зная, что все эти мучения все равно приведут к могиле, к безымянной яме, на которой не будет значиться ни фамилии, ни имени человека, только его трехзначный номер.

Лысенко, невысокий мужчина средних лет с погонами майора, только что заварил в стакане ложку индийского чай. Он бросил в янтарную жидкость три кубика сахара и зазвенел ложечкой. Тараскин облизнулся.

– Получил я вчера вечером ответ из Москвы, – сказал кум. – Люди, чьи трупы ты якобы помогал закапывать в лесу, действительно считаются пропавшим без вести. На твое счастье.

Услышав эти слова, Тараскин готов был подскочить от радости, даже пуститься в присядку. Но, проявив самообладание, только шмыгнул носом и ниже склонил голову. Три недели назад, в конце сентября, на свою беду он после вечерней поверки сел играть в секу с кавказцем Дато, законным вором из своего барака, хотя ещё год назад, влетев на деньги, дал себе слово за карты не браться. Ставкой был стакан махорки. После отбоя игра продолжалась, дело шло с переменным успехом, махорка переходили из рук в руки.

После полуночи покатил сумасшедший фарт, Тараскин выиграл ту махорку, а к ней в придачу четыре двухсотграммовых пачек чая, пол-литровый флакон спирта и три банки тушеной говядины. Эти жратву, пойло и даже наркотики доставляли на зону вольнонаемные, сбывали зэкам втридорога, а кавказцы, у которых не переводились деньги, охотно брали товар. Тараскин, понимая, что фарт не может переть всю дорогу, попробовал свернуть игру. Бросил карты, встал со шконки.

К нему шагнул откормленный гопник по имени Резо, бык из свиты лагерного смотрящего. «Ты отыгрывался? Дай и другим отыграться», – вежливо попросил он, положил на плечо Тараскина тяжелую, как пудовая гиря, лапу. Заставил сесть. Публика, окружившая двухъярусные койки, стала переглядываться, перемигиваться, понимая, что мужика Тараскина сейчас будут опускать на деньги. И сам он четко понял: уйти с выигрышем не дадут. Дато взял карты, долго мусолил колоду. Он хоть и сидит на игле, игрок не самый слабый: руки не тряслись, глаза оставались спокойными. Видно, Дато здорово передергивал на сдаче, потому что к двум часам ночи Тараскин спустил весь свой выигрыш, а к утру остался должен совершенно фантастическую по здешним меркам сумму: сто двадцать баксов.

Тараскину удалось выторговать месячную отсрочку по долгу, он наплел, что в конце октября к нему приедет жена. Через вольняшек сумеет передать мужу харчи и деньги, долг будет погашен в срок, даже с небольшим процентом. С женой Тараскин давно развелся, никто из родственников, даже родная тетка, самый близкий человек на свете, не приедет в далекую Мордовию, чтобы ссудить его деньгами. Но месячная отсрочка – это лучше чем ничего. «Хорошо, – ответил Дато. – Я подожду, скажем, до двадцатого октября. Успеешь?». «Само собой, – Тараскин прижал ладонь к сердцу. – Двадцатого – как из пушки».

Он отправился в ту часть барака, где жили мужики, залез на верхнюю шконку, закрыл голову подушкой. И не сомкнул глаз до самой побудки, беззвучно шевелил губами, выдавая на-гора ругательства и проклятья. «Суки, лаврушники, накупили за бабки воровские звания, – шептал он. – Мать вашу. И теперь держат всю масть, всю зону держат. Что вам сдохнуть, тварям, паскудам». В душе Тараскин понимал, что виноваты в его бедах не лаврушники, а он сам, нечего было садиться за карты, ведь знал же, чем все кончится. Карточные долги священны на воле, а на зоне вдвойне священны.

Однажды Тараскин стал свидетелем расправы с должником. Темным вечером возле сортира его перехватили кавказцы, скрутили руки, запрокинули голову назад, а третий нападавший подошел на расстояние шага к своей жертве и ударил снизу. Тараскин видел, как в темноте дождливого вечера сверкнул наточенный железный прут, рукоятку которого обмотали изолентой. Заточка вошла мужику под нижнюю челюсть, пропорола язык и небо. Через минуту бедняга захлебнулся кровью. Орудие преступления утопили в выгребной яме. Убийц искали, но, разумеется, не нашли, хотя их имена знали все.

Существовал второй вариант погасить долг: натура, плата через очко. Смена масти, петушиный угол возле параши, всеобщее презрение, когда вчерашние приятели сторонятся тебя, как прокаженного, боясь дотронуться пальцем, ложка с дыркой, висящая на шее… Ты уже не мужик, не баба, ты хуже грязной собаки. После недели такого существования Тараскин сам наложит на себя руки, удавится где-нибудь в темном углу недостроенного склада или бросится под колеса железнодорожного вагона, которыми на промку доставляют силикатный кирпич.

К утру он нашел спасительное единственно возможное решение.

После первой поверки он вернулся в барак, вытащил из «телевизора» и завернул в тряпицу свою самую ценную вещь, трехсотграммовый шмат соленого сала, который берег на черный день. Побежал не в столовку, а в медпункт, сунул щедрый подарок лепиле, санитару из вольняшек, и получил освобождение от работ, якобы, сильно простудился, температура поднялась. Лепила заполнил карточку, выдал мнимому больному две таблетки аспирина и отпустил его. Когда конвой вывел отряды зэков на промку и жилая зона опустела, Тараскин пошел в административный корпус, долго обрабатывал дежурного офицера, прося пятнадцатиминутного приема у кума. Якобы Тараскин вспомнил одно преступление, совершенное им на свободе и теперь, спустя три года, когда окончательно замучила совесть, хочет покаяться заместителю начальника колонии по режиму в том давнем деле.

Офицер скучал, никаких дел не маячило, поэтому он, слушая зыка, развлекался тем, что пускал ему в лицо струи табачного дыма. Когда баловаться надоело, сказал, что к куму Тараскин попадет немедленно, но сразу после визита к начальнику, зэк помоет туалеты на первом и втором этажах административного корпуса. «Языком вылижу», – пообещал Тараскин.

* * *

В тот день беседа в кабинете кума заняла не минуты, а добрых два часа с гаком. Тараскин рассказал начальнику, что три года назад, будучи вольным человеком, он помогал своему случайному знакомому Дьякову Юрию Ильичу вывести за пределы Москвы трупы убитых людей и закопать страшный груз в лесу. В мокрухе Тараскин участия не принимал. Дьяков позвонил ему, попросил приехать на съемную квартиру на Волгоградском проспекте, мол, есть срочное дело, можно снять с куста приличные бабки. Легкий на ногу Тараскин, сидевший тогда на мели, был на месте через час. Он поднялся на восьмой этаж крупнопанельного дома. Дьяков, услышав условные три коротких звонка, пустил гостя в квартиру. Из одежды на хозяине были только трусы, тело ещё не обсохло, голова мокрая, видно, только что душ принял.

«Что за дело?» – спросил Тараскин. «Нужно отвести за город мусор. И закопать. Один не справлюсь, тяжело», – ответил хозяин. Он отвел Тараскина в комнату и без лишних разговоров накатил стакан водки и дал подавиться пряником. Позже, когда водка прижилась, провел за собой, в восьмиметровую кухню.

На дворе стоял теплый летний вечер, солнце ещё не опустилось, но плотные двойные шторы были наглухо закрыты, поэтому Тараскин не сразу разглядел всю картину. Стены кухни, холодильник и мебель были забрызганы какой-то темной жидкость. В черных лужах, разлившихся по керамическим плиткам пола, плавали лицами вверх два тела, мужчина и женщина. На столе среди тарелок и осколков разбитой бутылки лежал пистолет «ПМ» с глушителем, затвор в крайнем заднем положении. Видимо, Дьяков зазвав этих людей в гости, задумав кончить мужика и женщину из пистолета. Он успел сделать только один или два выстрела. Следующий патрон перекосило в патроннике, и тогда убийца схватился за топорик для разделки мяса. Когда все было кончено, изуродовал лица убитых тяжелым молотком, который валялся здесь же, посередине кухни.

«За что ты их?» – спросил Тараскин. «Да та, немного поспорили по поводу одной театральной постановки, – усмехнулся Дьяков. – Да так и не сошлись во мнении». Тараскин задышал глубоко, потому что ему не хватило воздуха. На кухне пахло каким-то приторно сладким вином и свежей кровью. Он шатнулся, отступил в прихожую, распахнул дверь туалета, упав на колени перед унитазом, широко распахнул рот, из которого хлынула обжигающая блевотина: стакан только что выпитой водки, пряник и съеденный на обед борщ.

Когда Тараскин очухался, сполоснул холодной водой лицо и снова вышел на кухню, хозяин задал главный вопрос: «Итак, ты все видел. Ты поможешь мне?» Тараскин покосился на стол, пистолета на прежнем месте не оказалось. «Помогу», – ответил он, потому что иначе ответить не мог. Трупы перетащили в ванную, смыли кровь с кухонной мебели и с пола. Позже, уже ночью, упаковали груз в большие пластиковые пакеты, сверху обернули мешковиной и шерстяными одеялами, обвязали веревками. Дьяков надел спортивный костюм, запер гостя в квартире и ушел, чтобы подогнать к подъезду универсал «Вольво».

Лифтом трупы спустили вниз, на пустой темный двор, и загрузили в машину. За руль сел Дьяков, выехали из города, докатили до Подольска, долго петляли по каким-то проселкам, наконец, свернули в лес. В свете автомобильных фар до утра копали яму. Тараскин старался не поворачиваться спиной к своему приятелю, боялся нарваться на пулю и навсегда остаться в этом проклятом лесу. Когда забрезжил серый рассвет, сбросив вниз трупы, снова взялись за лопаты, обложили рыхлую землю квадратиками дерна, затоптали ногами.

Не доехав до Москвы десятка километров, Дьяков остановил машину, вытащил бумажник и отсчитал полторы штуки баксов сотенными купюрами. «Хороший гонорар за одну бессонную ночь? – спросил он. – Правда? Теперь выходи. До города доберешься на автобусе». Тараскин вылез из салона и направился к остановке, возле которой, постелив на землю тряпку, дремал нетрезвый старик. «Вольво» скрылась из виду, Тараскин долго не мог придти в себя, не веря в чудесное спасение. Из оврагов поднимался туман, мимо мчались машины. Он стоял на остановке, курил сигарету за сигаретой, пока не вспомнил о визитной карточке, которую нашел на полу в кухне в то время, когда Дьяков спускался во двор подогнать тачку. Карточка, видимо, выпала из кармана убитого мужчины. Она, забрызганная кровью, лежала у плинтуса под кухонным столом. Тараскин протер свою находку тряпкой и сунул в карман. На всякий случай.

Тогда, стоя на остановке, он прочитал темную вязь букв на белом картонном прямоугольнике: «Адвокатская контора „Гарант-Полис“. Георгий Иванович Юрлов, член Московской коллегии адвокатов». Тараскин разорвал карточку на мелкие части и пустил их по ветру. Теперь он знал имя, место работы и телефон убитого мужчины. Вероятно, женщина, лицо которой превратилось в месиво из кожи и костей, была женой Юрлова или его любовницей.

Спустя месяц после той страшной истории Тараскин набрал телефонный номер квартиры, откуда вывозили тела, но незнакомый женский голос ответил, что никакой Юрий Ильич Дьяков здесь не живет и не жил никогда. Прошла неделя. Набравшись смелости, Тараскин позвонил по телефону с визитки: ответили, что Юрлов долго не показывается на работе, возможно, он тяжело заболел или куда-то уехал. Когда спросили, кто и по какому делу звонит, абонент положил трубку. Через полтора месяца Тараскина прихватили менты на оптовом складе ширпотреба, откуда он по фальшивым накладным пытался вывезти фуру с женскими трусами и бюстгальтерами корейского производства. Судья были строги и отмерили Тараскину шесть лет строгого режима с конфискацией, поскольку это судимость была уже третьей. Дьякова он больше никогда не встречал, ни на воле, ни в тюрьме. Это человек просто исчез, растворившись в водовороте, утонул в омуте жизни. Но навсегда запомнилась та ночь, запомнилось имя – Юрлов Георгий Иванович.

И теперь, на зоне, это информация спасает Тараскину шкуру. В заявлении, три недели назад составленном на имя кума, он подробнейшем образом описал все события того страшного вечера и ночи, указал адрес съемной квартиры Дьякова, дал словесное описание убийцы и в самых общих чертах объяснил, как найти место захоронения трупов, хотя прекрасно, во всех деталях, его запомнил. Расчет был на то, что эта информация, как положено по закону, уйдет по месту совершения преступления. Московские сыщики поднимут дела трехлетней давности о пропаже людей, переворошат тонны бумаги и вытащат на белый свет розыскное дело Юрлова. Ведь на всех людей, пропавших без вести, заводят такие дела. И неповоротливая бюрократическая машина закрутится.

На зону из столицы придет соответствующая бумага с предписанием этапировать Тараскина в Москву, ведь только он один может показать место захоронения Юрлова и его женщины. А дальше – автозак, поезд, следственный изолятор, откуда Тараскина выдернут в тот лесок под Подольском, чтобы он нашел место захоронения. Его, как телезвезду, станут снимать на видеокамеру. Когда трупы эксгумируют, возбудят уголовное дело, а Тараскина поместят в СИЗО. Дело же в отношении Дьякова, жестокого убийцы, не совести которого, видно, ни одна загубленная жизнь, выделят в отдельное производство. Его объявят в розыск, и не закроют дело до тех пор, пока не обнаружат эту сволочь живой или мертвой. Но шансов найти Дьякова, честно говоря, у ментов мало, слишком уж он тертый опытный субъект.

Поэтому, пока исполнитель убийства находится в бегах, судить будут соучастника преступления. По всем расчетам заседатели не могут напаять больше двух-трех лет к тому сроку, что Тараскин уже имеет. Это в пиковом случае. При благополучном стечении обстоятельств судьи зачтут чистосердечное признание, помощь в проведении следственных действий и, главное, то, что соучастником преступления Тараскин стал не по своей воле, а под угрозой физической расправы. Он выйдет сухим из воды. К тем четырем годам, что остались до звонка, вообще ничего не добавится, ни дня, ни минуты. После суда он белым лебедем полетит в пересыльную тюрьму, за затем его заткнут на какую-нибудь зону досиживать срок. Шансы попасть обратно Мордовию, где свирепые лаврушники ждут долга и процентов по нему, практически равны нулю. Колоний в России, слава богу, ещё множество.

* * *

– Я тебе не верю ни на грош, – Лысенко шумно отхлебнул из стакана. – Потому что знаю, что у тебя на уме. Знаю, что ты проиграл Дато сто баксов с хвостиком. А срок расплаты подходит через неделю. Поэтому и прибежал ко мне, вспомнил то, что хотел давно забыть. Ты решил дернуть с этой зоны, ты все просчитал. Так или нет?

Тараскин захлюпал мокрым носом, выражая покорность жестокой судьбе и справедливому хозяину. Обманывать Лысенко он не посмел. Кум имел репутацию человека крутого, но справедливого.

– Так точно, гражданин начальник.

– Я слышал, ты играешь в шахматы?

– Второй разряд, гражданин начальник. Только второй.

– Да, мозги у тебя шурупят, – в голосе Лысенко послышалась человеческая нотка. – А не боишься, что те два трупа прокурорские на тебя и спишут? Ну, для отчетности.

– Не спишут, – помотал головой Тараскин. – На мне никогда человеческой крови не было. Я хищник, не мокрушник. Это каждый знает.

– Хищник, – передразнил Лысенко и прикурил сигарету. – Немного же ты наворовал за тридцать пять лет своей жизни. Так и остался с голой задницей. Люди, которые воровали по крупному, у которых есть большие деньги, на зонах не парятся. Какое бы преступление они не совершили. Понял?

– Понял, гражданин начальник.

– Может, ты верно все рассчитал, но одного, дурак, не учел. Если твои слова окажутся туфтой, считай себя покойником. Предположим, ты говоришь правду. Ты никого не мочил, просто с неким гражданином закопал трупы в лесу. Но где гарантия, что тела остались на месте? Об этом ты не думал?

– Не думал, гражданин начальник, – ответил Тараскин глухим потускневшим голосом. Ему и вправду не приходило в голову, что трупы могли перепрятать. – Но мои показания – чистая правда. У меня не та масть, чтобы гнать фуфло, ну, то есть врать.

– Но это не будет иметь для тебя значения: правду ты сказал или солгал. Если твой подельник перепрятал тела, сжег их, закатал в бетон, порезал на куски бензопилой и скормил свиньям, твое дело – труба. Показания не подтвердятся, и через пару недель после их проверки на месте, тебя этапируют обратно. Именно сюда, а не на другую зону. И ты знаешь, что с тобой тут сделают блатные? За эти твои фокусы? А если вдруг они что забудут, что маловероятно, так я им помогу вспомнить.

– Я не соврал, гражданин…

– В Москве разберутся. Короче так. Завтра с утра тебя машиной повезут в Темников, оттуда в Саранск. А там на поезде по железке. Через сутки будешь в столице. Собери монатки и будь готов. Все. Свободен.

Тараскин вышел в приемную, закрыл за собой дверь, едва волоча ноги, побрел к лестнице. От радости, переполнявшей душу несколько минут назад, не осталось ничего, ни тени, ни легкого облачка.

* * *

Подмосковье, Домодедовский район,

санаторий «Сосновый бор». 16 октября.

Жалкий огрызок двухнедельного отпуска, испорченного неожиданным недомоганием жены алкоголички, Медников провел в средней полосе. Погода поднесла нежданный подарок, потеплело, будто возвратилось бабье лето, дни стояли безветренные и ясные. Сегодняшним утром после завтрака он зашел в номер, поверх тренировочного костюма надел хлопковую куртку, спустился в холл и, купив пару газет, вышел на воздух. Отдыхающих было совсем немного, в основном скучающие дамочки средних лет, пожилые люди, старики с орденскими колодками, приколотыми на лацканы старомодных пиджаков. Бывшая правительственная номенклатура, и сегодня не потерявшая возможностей получать льготные путевки по символическим ценам. Медников сразу решил не ставить любовных опытов с заезжими дамами и местными девушками из обслуги, он почему-то пришел к выводу, что столичные цацы и эти провинциалочки так же холодны в постели, как рыба в осенней Москве реке.

Свернув газеты трубочкой, он обогнул главный корпус, двенадцатиэтажную коробку, сложенную из бетонных блоков, медленно шагая по дороге, углубился в еловый лес, сырой и темный, пропахший поздними грибами, прелыми листьями, мхом и ночным дождем. Свернул на широкую тропинку, выложенную плитами из мраморной крошки. Удобные скамейки, расставленные слева и справа, пустовали, декоративные фонари на невысоких столбиках, выстроенные в ряды, не потушили ещё с вечера. Какая-то незнакомая птица запела грустную песню о том, что тепло, вставшее на самом краю осени, скоро уйдет. Не за горами настоящие холода, и от очарования этих дней не останется и помина.

Полчаса Медников мерил шагами ухоженные тропинки и, наконец, вышел к реке. Остановившись возле ближайшей лавочки, положил на крашеные доски газету, чтобы не испачкать спортивные брюки, сел, стряхнул с рукава сосновую иголку. Неожиданно для себя Медников, не великий ценитель идиллических картин природы, залюбовался открывшимся пейзажем. К реке спускался высокий откос, покрытый выгоревшей на солнце жухлой травой и голым кустарником. Тихий ветер перегонял с места на место сухие листья. Речная гладкая вода, отражавшая небо, сделалась пронзительно голубой. На другом берегу линию горизонта отпечатал макушкам сосен далекий лес, ещё скрытый туманом.

Вчера вечером здесь же, на санаторной территории, Медников не без пользы провел время. После ужина спустился к реке, сдвинул в сторону серый камень, вытащил из-под него герметично запаянный пакет, оставленный Ричардом Дэвисом или кем-то из его помощников, и вернулся в номер. Заперевшись в ванной, пустил воду, разорвал обертку. В пакете лежали двадцать тысяч долларов и два английских паспорта, один для Медникова, второй для Дьякова. В отдельной упаковке сто пятьдесят тысяч долларов сотенными и украинский паспорт. Эти бабки и ксиву Медников обязан передать химику Ермоленко, получив препарат СТ – 575. Медников долго рассматривал документы через увеличительное стекло и остался доволен: паспорта не липовые.

* * *

Медников обхватил затылок ладонями, вытянул ноги и сладко потянулся, глядя, как внизу, у кромки реки, о бетонный парапет бьется мелкая волна. Вот он, дым отечества, который, по выражению поэта, нам сладок и приятен. И не имеет значения, что ты работаешь на спецслужбу другой страны… Хрустнула ветка под чьим-то башмаком. Мысль оборвалась. Медников повернул голову на звук. Вялотекущий приступ лирического настроения закончился также быстро и неожиданно, как начался.

С другой стороны тропинки к скамейке приближался коренастый мужчина в коротком сером плаще и кепочке, надвинутой на лоб. Толстый боксерский нос, тяжелый подбородок, прищуренные глаза. Дьяков, собственной персоной. Он же Уточкин, он же Сеничев, он же Тимофеев, он же Анатолий Горелов… В собственных паспортах, псевдонимах и кличках этот тип, кажется, сам легко запутается. Мужчина вытащил руку из кармана и в знак приветствия помахал ладонью. Медников не стал вставать, чтобы ветром не сдуло газету, просто протянул руку для пожатия.

– С приездом, – сказал он.

Мужчина сел рядом, достал сигареты и щелкнул зажигалкой.

– Спасибо. Часовая прогулка вдоль реки бодрит.

Дьяков снял кепку, положив её на колени, провел ладонью по вискам и лбу. После долгого блуждания по тропинкам в окрестностях санатория шрам над правой бровью налился краснотой.

– Вернулся через Францию?

– Нет, сначала я слегка запутал следы. Паромом из Плимута добрался до Франции. Там сел на поезд, доехал до Парижа, оттуда в Германию. Взял билет на самолет до Москвы. Пользовался двумя паспортами на разные имена.

Дьяков расстегнул пуговицы плаща, вытащил из кармана плоскую фляжку из нержавеющей стали и, сделав пару глотков, предложил выпить Медникову, тот отрицательно помотал головой.

– «Четыре розы», не хочешь? – удивился Дьяков. – Как знаешь. Видно, ты заболел в отпуске, если отказываешься.

– Как все прошло в Лондоне? Я ведь не был на службе. Но кое-что вычитал в газетах. Тут можно купить «Таймс».

– Ты дал мне хорошую наводку, слил всю информацию, поэтому работать было легко.

Дьяков пересказал последние Лондонские события.

По приезде он снял квартиру в квартале от гостиницы «Маленькая роза», стал наблюдать за Гойзманом, который с испугу приставил к себе вооруженного полуавтоматической пушкой Мишу Штейна, молодого телохранителя, своего племянника. Убрать хозяина притона и положить с ним Штейна не составляло труда. Пара выстрелов из винтовки с приличной оптикой – и нет вопросов. Но Фелл и Ходаков оставались недосягаемыми. Дьяков выжидал удобного случая, чтобы близко подобраться к Ходакову, но только напрасно тратил время.

Удалось выяснить, что Гойзман прятал своих пленников на ферме, где управляющим его брат. Днем там вкалывают два десятка наемных рабочих, в основном иностранцы из Турции, которые живут в тамошней гостинице в поселке. На ночь на ферме спускают собак. Хозяин дома вооружен до зубов: охотничьи ружья, карабины, а если поискать, и гранатомет найдется. Штейн старший не выходил на воздух без ствола. Он очень осторожный человек. Дьяков представления не имел, что собой представляет дом фермера, что за ловушки там расставлены. Он даже не знал, в каких комнатах держат пленников. Подкупать турок не имело смысла. Они не владели никакой информацией, потому что наемных рабочих не пускали в дом управляющего. Их даже кормили в отдельном флигеле.

Несколько раз Дьяков звонил Гойзману, затевал мелочный торг по поводу выкупа за пленников. Он не собирался выкладывать бабки, просто хотел убедиться, что пленники живы. Неожиданно местные газеты распространили информацию о том, что труп Фелла найден в одном из трущобных районов. Дьяков долго не мог понять, с какой целью Гойзман и Штейн, эти проклятые вымогатели, решили избавиться от англичанина, ведь они не получили денег за его голову. У Фелла сломана голень, он жестоко избит… Эта информация наводила на размышления.

Пораскинув мозгами, Дьяков пришел к выводу, что Фелл пытался бежать или сдуру, не рассчитав силы, набросился на своих тюремщиков с кулаками, и был убит. Фелла мертвого или полуживого вывезли с фермы в город, с петлей на шее бросили умирать на пустыре. Впрочем, гибель англичанина опять же не снимала проблемы. А главная проблема – Ходаков. Он, видимо, оставался цел и невредим. Если товарищ Дима попадет к русским… О последствиях страшно подумать, но ясно одно: и Медникову, и Дьякову хана. Нужно было что-то делать. Но что?

Когда Дьяков получил сообщение, что в Лондон прибывает Колчин, который вместе с напарником должен найти Ходакова и вытащить его из страны живым, задача упростилась. Все действующие лица предстоящей драмы известны Дьякову. Для начала он познакомился с молодым охранником автомобильной стоянки, на которой Донцов держит на свой «ягуар». Парень баловался наркотиками и вечно пребывал в состоянии глубокой меланхолии, потому что нуждался в деньгах. Ночью вместе с охранником, получившим приличный гонорар, они вскрыли машину. Дьяков установил за панелями дверей два «жучка» с автономным питанием, дублирующие друг друга. Если одна из закладок накроется, второй передатчик будет действовать. По периметру багажника пустил скрытую антенну. Теперь сигнал из автомобиля, все разговоры, проходившие в салоне «ягуара» можно было услышать с расстояния двадцати миль.

Это был простой и верный расчет. Дьяков не сомневался, что на дело напарники отправятся именно в «ягуаре», оформленном на подставное лицо. Ведь Донцов не захочет засветить собственную тачку, машиной из русского посольства или корреспондентского пункта ТАСС, разумеется, пользоваться тоже не станут. И покупать новую машину нет смысла, если есть эта.

Ночью одиннадцатого октября Колчин и Донцов прибыли в «Маленькую розу» именно на «ягуаре», операция началась. Дьяков, готовый сорваться с места и поехать на стрелку, сидел на съемной квартире и слушал эфир. Как и следовало ожидать, Гойзмана с племянником, тихо вывели из заведения и повезли неизвестно куда. Самый напряженный момент операции обозначился, когда Колчин решал, ехать ли за Ходаковым на ферму или встретиться возле склада в районе порта. Склонились ко второму варианту, Дьяков перевел дух и вытер испарину. Где находится склад, он знал. Еще недавно Гойзман снимал эту мышиную нору, чтобы хранить там кокой-то левый товар.

Дьяков выпил сто пятьдесят виски «Четыре розы», положил в карман коробку патронов и перчатки. Завернув в шерстяной плед винтовку, спустился к машине. На место он подъехал часом раньше того времени, когда появился «ягуар». Укрытый пледом, Дьяков сидел на крыше. Но одеяло не помогло, он продрог, промок до нитки, руки задубели и сделались непослушными. Однако все выстрелы попали в цель. У винтовки кучный бой и приличная оптика, а расстояние до цели – всего около ста пятидесяти метров. Видимо, Колчин не разобрался в темноте, что к чему, кто стреляет. Он положил из пистолета отца а и сына Штейнов. А Дьяков бросил оружие и ушел через заднюю лестницу.

* * *

– Я бы мог перестрелять их всех, – Дьяков отхлебнул из фляжки и вытер губы ладонью. – Запросто. Но ты сказал пока не трогать этих придурков. Колчина и Донцова.

Дьяков замолчал, видимо, ждал похвалы, но не дождался.

– Ты все обосрал, – сказал Медников. – И теперь был вынужден сам за собой подчищать дерьмо. Там, в гостинице, когда Ходаков передавал деньги Феллу, ты должен был сам… Сам их… А потом забрать наличку и уйти. Вместо этого ты передоверил свою работу этим жидам, которые тебя и натянули. Понимаю, не хотелось пачкаться. Но мы чуть не погибли.

– Без Гойзмана в «Маленькой розе» я ничего бы не смог сделать. Жиды взяли деньги и должны были их отработать.

– На этот раз нам помог случай, удачное стечение обстоятельств, – сказал Медников. – Твои заслуги минимальны. Все могло кончиться плохо, совсем плохо.

– Брось, все кончилась хорошо.

– Ничего ещё не кончилось.

Медников полез в карман, вытащил пакет с паспортом и десятью тысячами долларов.

– Тебе нужно вернуться в Лондон. И ещё кое-что подчистить.

– Почему мне вечно достается одна грязь?

– На этот раз в придачу к обычному гонорару получишь ящик мыла, – Медникову так понравилась собственная шутка, что он улыбнулся. – Вылетай завтра же. В руки Колчина попала фотография Джейн Уильямс, любовницы Ходакова. Я посоветовал Колчину выбросить фото, но он наверняка не послушался. Возможно, теперь эту женщину станут искать. Ты должен с ней кончить до того, как Уильямс найдут русские разведчики. Все должно выглядеть, как несчастный случай. Или убийство с целью ограбления.

– Почему ты не сказал об этом раньше?

– Информация об Уильямс попала ко мне, когда ты уже торчал в Лондоне. Я не рискнул связаться по телефону или через интернет, а других оказий не подвернулось. Кстати, теперь по новому паспорту ты Френк Бреннан. Гражданин Великобритании, но живешь в далекой канадской провинции и занимаешься вырубкой леса. Это обстоятельство как-то оправдает твой ужасный акцент. Об Уильямс ты уже многое знаешь. Но я напомню. Она работает экскурсоводом в агентстве «Смарт и Смарт» в Восточном Лондоне. Водит пешеходные экскурсии по всяким там памятным местам и подрабатывает на бизнес мероприятиях переводчицей. Главное, долго с ней не тяни, не раскачивайся. До тех пор, пока она жива, нам не будет покоя. Жду вестей.

Медников положил паспорт и деньги на скамейку, встал и быстро зашагал в обратном направлении, к санаторию.

Глава двенадцатая

Москва, район Басманной. 18 октября.

Вернувшись домой в семь вечера, Медников переоделся в халат, заперся в кабинете и, включив компьютер, стал просматривать сообщения электронной почты. Дьяков уже прибыл в Лондон, не сегодня так завтра он найдет экскурсовода Джейн Уильямс и даст знать, что все готово к делу. Ящик электронной почты был забит рекламой, но сообщений от Дьякова не было. Медников встал из-за стола, погремев ключами, открыл дверцу сейфа, вмонтированного в стену, вытащил свой новый английский паспорт, пошелестел страницами, пересчитал деньги. Дома хранить такие вещи опасно, поэтому завтра же следует перепрятать все это добро в надежный тайник.

Он хотел выключить компьютер, но в последний момент решил пересмотреть рекламные объявления, их ежедневно накапливалось в ящике две-три дюжины. И не напрасно. Вот она, весточка от Дьякова, прибыла ещё днем. Разумеется, это не открытый текст и не шифровка, Дьяков догадался прислать рекламное объявление экскурсионной фирмы «Смарт и Смарт», что-то вроде открытки. На берегу Темзы стоит двухэтажный красный автобус с логотипом фирмы вдоль кузова, на другой стороне реки здание Парламента, а на переднем плане длинноногая девица в короткой юбчонке куда-то показывает пальцем, что-то объясняя двум шикарно одетым господам. Ветер задирает юбочку, но девица так увлечена своим рассказом, что не замечает этих пустяков. Мужчин, видимо, мало интересует сам предмет экскурсии, они любуются стройными ногами фифочки, мысленно раздевают её, прикидывая, какой номер бюста скрывает тесный форменный пиджачок и сиреневая блузка.

Отлично, значит, Дьяков не терял времени даром, наверняка затесался в компанию провинциальных олухов со Среднего Запада США и, вертя головой из стороны в сторону, совершил пешую прогулку по центру Лондона. Хорошая зарядка для шейных мышц. Как только с девочкой случится несчастье, попадет ли она под машину или свернет шею в ванной комнате, якобы поскользнувшись на скользких плитках, Дьяков пришлет по электронке ту же рекламную открытку. Только силуэт экскурсовода будет перечеркнут крестом. Что ни говори, у Дьякова с юмором порядок, правда, юмор этот своеобразный, черный, с кладбищенским душком. Но что с того?

Вернувшись в гостиную, Медников сел в кресло, поставив перед собой на столик стакан с толстым дном и бутылку пива. Жена сидела на диване и, слюнявя палец, переворачивала страницы иллюстрированного журнала с множеством картинок, делая вид, что целиком поглощена этим в высшей степени полезным делом. После больницы она выглядела такой несчастной, с серыми тенями на скулах и нездоровой желтизной щек, что даже продавцы и рыночные торговцы стеснялись её обвешивать. Из человеческой жалости.

Медников хлебнул пива и уставился в телевизионный экран, где старик правозащитник с фарфоровыми зубами, проповедовал неприятным гугнивым голосом вечные ценности демократического общества, дескать, «холодная война» давно закончилась и теперь все цивилизованные страны, рука об руку должны идти вперед к светлому будущему человечества, к заре новой жизни.

– Какая чушь, – прошептал Медников.

Те же самые слова уже не первый год наперебой повторяют все телевизионные болтуны, не имеющие реального представления о том, что творится в мире: они талдычат о том, что надо выбираться из окопов «холодной войны», строиться в шеренги и под звуки оркестра топать вперед, к светлому будущему. Одно время Медников и сам верил в этот наивный постулат, но скоро иллюзии кончились, всем трезвым людям, знакомым с реальной расстановкой сил в мире, стало ясно, что впереди – не новая эра человечества, а новые линии окопов, а «холодной войне» не видно конца. И нет вопроса, на чьей ты стороне в этой войне, потому что каждый воюет сам за себя.

Разглядывая неприятное обрюзгшее лицо старика, всклокоченные седые патлы, очки в пластмассовой оправе, косо сидящие на носу, Медников вспоминал, что он лично несколько лет назад, ещё работая в ФСБ, без особых усилий завербовал старика, чтобы он, бессменный депутат Государственной думы, постукивал на своих коллег. Сейчас певец гражданских свобод получал второе жалование на Лубянке и был вполне доволен жирным куском пирога, который удалось ухватить на старости лет.

* * *

Зазвонил телефон.

– Але, – сказал Медников, но на другом конце провода молчали. – Але. Черт побери.

Он положил трубку на столик, отхлебнул из стакана.

– Кто это звонил? – спросила жена.

– Из больницы. С тобой хотели поговорить, – Медников улыбнулся. – Наверное, анализы уже готовы. Ты ведь сдавала анализы? Если в тот день ты не напилась, как скотина, результаты будут хорошими. Просто потрясающими.

– С этикой, с моралью у тебя проблемы с самого рождения, – Любовь Юрьевна перевернула страничку. – Хам. Всегда был хамом.

Медников не слушал жену, он думал, что первый день на работе прошел спокойно. Никаких совещаний, никаких известий из Лондона. Руководители Службы смирились с провалом операции «Обелиск», потому что ничего другого не остается, дело скоро закроют и спишут в архив в связи с невозможностью установить имя убийцы русского дипломата. Что ж, лучшая новость – отсутствие новостей.

Опустошив стакан, он посмотрел на жену и увидел, что Люба что-то говорит и плачет. Господи… Опять эти слезы, которые пахнут не соленой водичкой, а водкой. И эти слова, от которых веет холодом слабоумия.

– Ты никогда не хотел ребенка, – говорила, всхлипывая, жена. – Несколько лет назад я была беременна, уже на пятом месяце. Я мечтала стать матерью. А ты по сто раз на дню повторял, что у меня слишком узкий таз. Ребенок не выйдет из меня. Говорил, что роды непременно кончатся смертью малыша, даже если сделать кесарево сечение. Говорил, что стать матерью мне не суждено, таковы особенности физиологии, такова судьба и с этим надо смириться. Следует избавиться от плода любыми способами. И так изо дня в день.

– Ты хочешь сейчас продолжить тот увлекательный спор? – Медников долил в стакан остатки пива. – Прямо сейчас, спустя многие годы?

– Я уже ничего не хочу. Порой ты звонил мне с работы, с ночного дежурства, будил меня среди ночи и снова заводил эту песню. Ты кричал в трубку: «У тебя узкий таз, слишком узкий. Ты это понимаешь? Ребенок обязательно погибнет. От асфиксии или родовых травм. И ты вместе с ним». А потом вешал трубку, а я не могла заснуть до утра. Меня трясло, поэтому я прикладывалась к бутылке. Вся наша жизнь день за днем, час за часом, эти разговоры об узком тазе и мертворожденном ребенке, все это напоминало безумие. В конце концов, я сдалась. Я сломалась и сделала, что ты хотел. Дура я, дура…

– Вот именно, дура, – подтвердил Медников. – Кстати, у нас сегодня что, вечер приятных воспоминаний? Хватит. Иначе я пущу слезу.

Жена не слушала.

– Ты объяснил, что врачи не возьмутся за операцию, когда плоду уже пять месяцев. И нашел женщину, какую-то грязную опустившуюся бабу, которая пообещала устроить выкидыш при помощи куска мыла, вязальной спицы и столовой вилки. И она, то есть мы сделали это, хотя все сроки для аборта давно вышли. Я помню ту ночь, этот вонючий сырой полуподвал, было очень много крови, я часто теряла сознание. Господи… Эта была девочка. Живая девочка. Маленький комочек. Я сидела, истекая койки, застеленной клеенкой, и гладила её рукой, гладила… Прижимала к груди и снова гладила. Мне казалось, что я рехнулась. Сидела и гладила. Это продолжалось целую вечность. А та баба, подпольная акушерка, отрывала от меня моего ребенка своими кровавыми ручищами, и все повторяла: «Успокойтесь, успокойтесь… Отдайте же. Она ведь мертвая». Но девочка была ещё живой, она дышала.

– Подойди к зеркалу и посмотри на себя, – Медников прикончил пиво. – На рожу свою посмотри. Какая из тебя мать? Как мать и как женщина ты давно умерла. Недоразумение природы, а не мать. Вместо бутылочки с молоком ты совала бы ребенку самодельную бражку.

– Я не пила тогда, это началось позже, с того вечера, с той ночи начался мой кошмар, – Любовь Юрьевна перестала плакать, глаза высохли за минуту. – Да, ты прав. В ту ночь, в том притоне я действительно умерла. Ребенок прожил полчаса и умер. И я умерла вместе с ней.

– Заткнись, дерьмо, – рявкнул Медников.

– А ты ждал, когда все это кончится в соседней комнатенке, в этом подвале. Сидел, трясся, смолил сигареты и ждал. Ты не жалел ни меня, ни нашего ребенка. Ты думал только об одном: лишь бы твоя жена не подохла в этом подпольном абортарии. Дело могло получить огласку. Тогда на службе будут большие неприятности, пойдут разговоры. Все узнают, какая ты сволочь и мразь. Турнуть могут запросто. Но на твое счастье все обошлось. Тебе всегда удавалось выходить сухим из воды. Эта баба акушерка накрыла меня каким-то вонючим мокрым одеялом, позвала тебя. Ты отдал деньги и сказал, чтобы от тела младенца избавились этой же ночью. А потом довел меня до машины и полумертвую привез сюда, на квартиру.

– Замолчи немедленно. Это был не только мой выбор. Ты сама согласилась…

Но жена расхохоталась в лицо Медникову. Любу было уже не остановить.

– И только потом, спустя несколько месяцев, я узнала, почему с таким ослиным упорством ты настаивал на позднем аборте. У тебя в то время появилась другая женщина, дочка какого-то там заместителя министра. Ты всерьез раздумывал, не уйти ли от меня, раз уж подворачивается такая выгодная партия. А там уж, если все гладко получится с той дамочкой, твой общественный статус, твоя карьера стараниями тестя попрет вверх, как на дожах. Ты не будешь карабкаться, как все прочие чинушки, ступенька за ступенькой. Ты помчишься к блистательным высотам на скоростном лифте.

– Между прочим, неплохая идея, – вставил Медников.

– Но оставлять жену с младенцем на руках это, даже по меркам вашего поганого МИДа, ФСБ и СВР, – сволочизм, пятно на чистый лист карьеры, на репутацию. А слово «карьера» для тебя всегда было священным. Ты долго думал, очень долго все взвешивал на аптекарских весах своей душонки… А твоя подружка тем временем подыскала себе другую партию. И забыла господина Медникова. А ты остался со мной. Вынужден был остаться. Потом подвернулась загранкомандировка, и жизнь покатилась дальше. И катится, и катится…

Люба снова рассмеялась. Этот смех с истерической надрывной ноткой, который хуже слез, это бормотание жены заставляли Медникова сжимать кулаки, сердце билось неровно и тяжело, будто он не в кресле сидел, а карабкался вверх по горному склону, с трудом преодолевая силу земного притяжения. Он чувствовал: если монолог жены продлится ещё несколько минут, он встанет с кресла, и тогда… Тогда он за себя не ручается. Бросит в лицо жены пустую бутылку из-под пива и несколько раз приложит её по морде кулаком. Чтобы язык не распускала, не вякала.

Но телефон снова зазвонил, Медников узнал голос старого мидовского приятеля Сергея Пескова. Поднявшись на ноги, взял стакан и отправился на кухню за новой порцией пива, прижимая трубку радиотелефона плечом к уху. Беспокоили по пустяковому делу, точнее, без дела. Песков проводил жену к теще и, заложив за воротник по случаю радостного события, готов был потрепаться на общие темы, например, о новом сотруднике отдела, некоем Васе Ермоленко, подхалиме, выискивающим подходы к заднице начальника. Поддакивая собеседнику, Медников плотно закрыл дверь, чтобы сюда не долетали стенания жены. Достал из холодильника пару пива, сковырнув пробку ножом, устроился за кухонным столом, налил стакан, принялся пить пиво небольшими глотками.

– Короче, я с ним почти поругался, – говорил Песков. – Я прямо в лоб сказал: зайди в кабинет советника посланника и в теплой интимной обстановке, один на один, вылижи ему задницу. Без спешки, обстоятельно. Но зачем же заниматься этим святым делом публично, на людях… А как же гигиена, которую мы обязаны соблюдать в общественных местах? Представляешь, этот хрен даже не обиделся, даже не покраснел. А в комнате присутствовало кроме меня ещё пять рыл. Впрочем, способность краснеть от стыда он потерял раньше собственной девственности.

Задрав ноги на стол, Медников допил бутылку, откупорил вторую. Песков все не умолкал, пылал гневом, не успокаивался, хотя сам с исступленной настойчивостью искал случая лизнуть начальнику мягкое место. И чего это он так завелся? С женой что ли поругался перед её отъездом? С женой… Медников не додумал мысль до конца, снял ноги со стола, подскочил, извинился перед Песковым и нажал на отбой.

Медников бросил трубку на стол, распахнул кухонную дверь, выскочил в коридор и заглянул в гостиную. Никого. Только что-то бормочет по телевизору очередная откормленная рожа, на этот раз из московского правительства.

* * *

Медников, свернув в узкий коридорчик, заглянул в спальню.

Темно. Видно, жена выговорилась, отплакалась и легла. Он зажег свет: и здесь никого, постель даже не помята. Он побежал обратно по коридору в свой кабинет. Остановился в дверях и выругался. Жена стояла посередине комнаты, держа в руках пачку валюты и английский паспорт на чужое имя с фотографией Медникова. Ее лицо было бледным, а верхняя губа подрагивала. Черт, как он мог так облажаться? Не запер сейф, даже дверцу не прикрыл. Любовь зачем-то сунулась в кабинет и, раз уж представился такой случай, заглянула в сейф. Бабское любопытство… Бытовое будничное дело…

– Ты уже сосчитала? – тихо спросил Медников.

Он опустил руки и сделал шаг вперед.

– Ну, ты сосчитала деньги?

Жена не ответила. Медников почувствовал, как напряглось, сделавшись резиновым, его лицо. Он сделал вперед ещё один шаг. Жена попятилась.

– Я спрашиваю, ты сосчитала деньги? – Медников сжал зубы. – Я ведь по-русски говорю. Но могу перейти, скажем, на испанский. Компренде? Отвечай, тварь.

– Не… Нет. Я не…

Жена, не зная, что теперь делать с этими деньгами и паспортом, протянула их мужу и снова попятилась. Дальше отступать некуда, стена. Медников отвел руку назад и открытой ладонью, ударил Любу по щеке. Другой ладонью залепил ей в нос. Деньги выпали из рук и, купюры, вращаясь в воздухе, разлетелись по комнате.

Медников ударил жену кулаком в худой поджатый живот, в печень хронической алкоголички, увеличенную, вылезающую из-под ребер. Люба вскрикнула, паспорт упал на пол. Он ударил по шее слева и справа. Теперь бил не ладонями, кулаками. Левой рукой он ухватил за ворот халата, дернул, в руке остался розовый воротничок, обшитый белой тесьмой.

– Ну, сука, сколько денег насчитала? Ну, скажи, сколько? Если много, мы порадуемся вместе. А себе не заначила? Не отложила на черный день? На бутылку не отложила? На опохмелку?

– Я только…

Он не дослушал, ударил ребром ладони в лицо, попал в основание носа. Халат широко распахнулся, на голую грудь брызнула кровь. Он вцепился в рукав, дернул его и вырвал с нитками, даже не услышав, как затрещала лопнувшая ткань. Схватил жену за волосы, потянул голову на себя до упора, а затем резко толкнул ладонью в лоб. Люба ударилась затылком о застекленную карточку, висевшую на стене.

На фотографии, сделанной во время какого-то дипломатического приема, Медников, облаченный во фрак, белую сорочку с кружевами на груди, стоял рядом с американским послом в Лондоне. Кажется, на том приеме подавали красное французское вино урожая девяносто пятого года. Этим вином Медников тогда испортил свою шикарную сорочку с рюшками на груди.

Посыпались осколки стекла, упала и разбилась деревянная рамочка. На карточке остался кровавый след. Жена глубоко рассекла кожу на затылке.

– Ну, я, кажется, спросил, сколько там было денег? Мне надо это знать.

Жена не ответила. Кажется, перестала понимать смысл человеческих слов. Она уже ничего не слышала. Не плакала, даже не стонала. Медников, держал женщину за плечо, сграбастал в горсти халат, чтобы не упала. Несколько раз ударил её кулаком в грудь и в шею. Из уголков рта вылезли кровавые капельки. Он разжал кулак. Люба медленно села на пол. Медников отвел ногу назад, соскочил тапочек. Он ударил жену голой стопой в грудь. Люба повалилась боком на пол, оставив кровавым затылком след на обоях.

– Отвечай, – высоким не своим голосом заорал Медников. – Отвечай, когда спрашивают. Ты меня слышишь? Хватит притворяться. Вставай. Сколько денег ты украла?

Он навернул ногой жене в живот. Отступил на шаг, чтобы сделать замах пошире и ударил снова. По бедрам, по бедрам… Еще раз, еще…

* * *

На кухне долго и требовательно звонил телефон. Наверняка, Песков посидел в одиночестве и вспомнил что-то важное, ему не терпелось поделиться новой технологией вылизывания начальственных задниц или кого-то осудить за чрезмерное рвение.

Медников остановился, отступил на шаг.

Стоп, стоп… Что он делает? Эти доллары, этот паспорт, они того не стоят. Он ведь не допрос ведет. Он у себя дома, в своей квартире… Это его законная жена. Господи. Хорошо, что зазвонил телефон. Спокойно. Ничего страшного не произошло. Подумаешь, паспорт на чужое имя. Он разведчик, значит, ни в чем не должен отчитываться перед женой, мало ли какая служебная надобность возникла. А и после глубокого нокаута она ничего не вспомнит ни о паспорте, ни о тех деньгах. Тут нечего беспокоиться. Но как он мог так сорваться? Ведь ещё несколько таких ударов, и он забил бы Любу до смерти. Все, хватит, надо… Надо держать себя в руках, а не психовать, как истеричная сучка.

Дыша тяжело, словно паровоз, тянущий в гору состав с углем, Медников отступил в сторону. Черт, да что же такое с нервами….

Жена лежала на полу, поджав одну ногу к животу и выпрямив другую. Лицо залито кровью, от нового халата остались какие-то испачканные тряпки. Она не дышала, а хрюкала, шумно, с заметным усилием втягивая в себя воздух. Медников на ватных ногах прошел в ванную комнату, скинул забрызганный кровью халат и, скомкав его, засунул в стиральную машинку. А потом долго натирался мылом, смывая водой кровь, попавшую на руки и на лицо. Телефон продолжал надрываться. Откуда-то снизу из желудка поднимался столб тошноты, он сплюнул с раковину тягучую слюну, напоминавшую вкусом молоко, прогорклое, скисшее ещё неделю назад.

Вернувшись в кабинет, наклонился, поднял жену на руки и донес до спальни. Положил на кровать поверх одеяла, переворачивая с боку на бок, снял с неё кровавые тряпки, накрыл пледом с кресла. Люба заворочалась, провела ладонью по лицу. Она открыла глаза и стала смотреть на мужа, стоявшего возле кровати, будто хотела спросить, за что ей это мучение под названием человеческая жизнь, но так ничего и не спросила. В глазах Любы Медников разглядел такую ненависть, такое безграничное презрение, которого прежде не видел никогда. Холодок неизвестно откуда появившегося страха пробежал вверх по спине, от поясницы до самой шеи. Жена отвернулась, стала смотреть в черное не зашторенное окно. Она не шевелилась, просто лежала и смотрела в окно.

Он вышел, снова умылся, вернулся в кабинет и долго ползал по полу, собирая разлетевшиеся деньги. Несколько банкнот были порваны, на некоторых отпечатались кровавые брызги. Черт с ними.

В восемь утра придет нянька, которую он нанял. Можно завернуть её прямо с порога. Но, хочешь того или нет, придется поступить иначе, ведь завтра нельзя оставить Любу одну, иначе черт знает что будет. На её лице, груди, на бедрах к утру проявятся фиолетовые разводы синяков. Возможно, у жены трещина в ребре. Хотя синяки и ссадины заживают на ней быстрее, чем на беспородной собаке… Няньке он объяснит, что Люба накануне куда-то спрятала бутылку и, отхлебывая тайком, крепко напилась, когда он разговаривал по телефону с другом. А потом начался приступ буйства, она ругалась последними словами, скандалила так, что у нижних соседей на потолке дрожала люстра, рвалась в магазин за новой порцией спиртного. Он хотел её остановить. Он тоже человек, у него нервы, а не стальная проволока. Сорвался, не сдержался, поднял руку… Любы оступилась, неловко упала, ударилась о столик. Ну, и так далее. Потом муж волосы на себе рвал, выпрашивал извинения на коленях, но что толку.

Медников запер сейф, с мокрым полотенцем через плечо прошел в спальню, скинул с жены плед и долго стирал с её тела следы загустевший крови. Только во втором часу ночи, он вернулся в кабинет, расстелил диван и, отвернувшись к стене, попытался заснуть.

– Так жить нельзя, – сказал он вслух и рассмеялся нервным смехом. – Но я ведь живу.

* * *

Москва, Покровка, районная прокуратура.

19 октября.

Ирину Константиновну, вдову Максима Никольского, дипломата, покончившего с собой в конце прошлого месяца, вызвали в прокуратуру повесткой к часу дня. За последние недели Никольскую уже дважды тягали сюда, и следователь юрист второго класса Панфилов, пожилой мужчина, считавший дни до выхода на пенсию, задавал ей простые и очень тактичные вопросы, имеющие прямое или косвенное отношения к трагической кончине супруга.

На этот раз в знакомом кабинете вместо Панфилова, носившего синий форменный мундир, оказался средних лет мужчина в твидовом коричневом пиджаке, темных брюках и ярком галстуке, купленном явно не на вещевой барахолке. Одежда, вполне приличная, фирменная, возможно, этот пиджак и галстук могли поразить воображение какой-нибудь домохозяйки из провинции, но только не Ирину Константиновну, знавшую цену каждой тряпке, хоть мужской, хоть женской.

В кабинете временно хозяйничал подполковник внешней разведки Сергей Васильевич Беляев. Когда он открыл дверь, пропустив Никольскую в помещение, показал на стул, и прошелся взад-вперед вдоль подоконника, острая на глаз Ирина Константиновна заметила, что новый прокурор слегка прихрамывает на правую ногу, будто у него побаливает колено. Про себя она сразу решила, что этот человек, судя по его одежде и повадкам, занимал какой-то важный пост в ГУВД или даже Министерстве внутренних дел, разумеется, брал взятки и жил на широкую ногу, но вот проштрафился, даже получил травму, скорее всего, по пьяному делу, и теперь заброшен на бумажный фронт, в эту помойку, районную прокуратуру, разбираться с зависшими делами.

Беляев, заняв место за столом, не стал заполнять протокол допроса свидетеля, как это делал его предшественник. Только полистал записную книжку и поднял на посетительницу серые выразительные глаза, под этим взглядом Никольская, натура не слабая, волевая, вдруг испытала то ли робость, то ли страх. Мужчина, выдержал долгую паузу и, запоздало спохватившись, представился:

– Меня зовут Баранов Алексей Николаевич, – он развернул удостоверение и держал его перед носом Никольской так долго, чтобы та успела изучить «корочки». – Старший следователь районной прокуратуры.

– Я уже догадалась, – усмехнулась Никольская. – Что вы старший.

Она положила на столик сумочку, открыла её, вытащила надушенный носовой платок, зная наперед, что скоро придется плакать.

– Поймите меня: мой любимый муж покончил с собой. Эта такая нелепая дикая смерть, такая потеря, для меня и моего ребенка, что мы до сих пор не можем придти в себя, оправиться от шока. Но память, память, что о Максиме. Это то самое…

– Что, то самое?

– Самое дорогое, что у меня осталось. Память – это святое. Но вместо того, чтобы помочь мне забыть эту страшную душевную боль, вы постоянно сыплете, как говориться, соль на раны. Вызываете меня сюда, донимаете вопросами. Ну, чем я могу помочь следствию?

Никольская говорила складно и уверенно, как по писанному, с эмоциональным надрывом, потому что точно такие фразы она уже повторяла старику Панфилову, который конфузился, чувствовал себя неловко, доставляя беспокойство достойной женщине, пережившей большую беду. Но, кажется, на Баранова эмоциональный монолог не возымел действия. Следователь высморкался в платок и, шумно прочистив нос, открыл папку и положил на стол несколько фотографий.

– Я пока ничего вам не сыплю, ни соль, ни перец, – сказал он. – А вот этот человек на фото, видимо, здорово помогает залечить душевные раны.

Беляев перевернул фотографии и придвинул их к Никольской.

– Посмотрите.

– Разве что из любопытства.

Никольская сжала губы. Фотографии сделаны неделю назад или около того. Вот она с приятелем Романом Карповым выходит из «Славянского базара», вот они стоят на тротуаре, вот ловят машину, залезают в салон. Интрижку с этим вылощенным молодым человеком из хорошей семьи, помощником секретаря посольства, Никольская завела ещё в Лондоне. Пару месяцев они не встречались, потому что Роман оставался в Англии. Летом, когда он вернулся, связь возобновилась.

– Ну и что? – Никольская растерялась, не зная, что ответить и нужно ли вообще что-то отвечать, впадать в унижение и оправдываться. – Это просто так… Наш знакомый, покойного мужа и мой. Мы вместе были в долгосрочной командировке. Он пригласил меня на ужин.

– Очень мило с его стороны, – усмехнулся Беляев. – Ужин. У меня есть и другие фотографии. Иного, так сказать, свойства. Они сделаны в пригородном мотеле на Рижском шоссе. Показать?

– Нет, те не надо. А в чем собственно, дело? Все мы люди. У всех есть слабости. Мужчина и женщина… Что тут криминального? И что вам от меня нужно? Вы за мной шпионите?

Никольская открыла сумочку, сунула обратно платок, решив, что он ей не понадобиться. Этого чертового следователя слезой не возьмешь.

Идея плотно поработать с вдовой покойного дипломата пришла в голову генерала Антипова, когда стали известны первые результаты расследования причин самоубийства. Настораживало несколько обстоятельств. Комплексная судебная экспертиза, назначенная Службой внешней разведки и проведенная лучшими московскими специалистами, сделала однозначный вывод: неизлечимой болезни, которая якобы стала причиной самоубийства, на самом деле не существовало. Никольский страдал ранней стадией простатита, но из-за такой чепухи не стреляются.

Второе: покойный дипломат после возвращения из загранкомандировки тратил денег куда больше, чем зарабатывал. Третье: СВР сделала Никольскому предложение о переходе на службу в разведку, от которого дипломат под разными предлогами уклонялся, тянул время. В быту он выглядел слишком возбужденным и взволнованным. Наконец, последнее. Когда Никольскому предложили перейти на работу в СВР, его, разумеется, прощупали, временно установили за ним наружное наблюдение.

Круг общения Никольского был не слишком широк. Однако за месяц до смерти он якобы случайно дважды встречался с мужчиной, личность которого установить не удалось. За Никольским наблюдали контрразведчики ФСБ, которые зафиксировали эти контакты с незнакомцем, но не придали им никакого значения. Первый раз мужчины увиделись в зале ожидания Казанского вокзала. Второй раз возле билетной кассы кинотеатра «Россия». Места для встреч выбраны удачно, вокруг много народа, а сам контакт между Никольским и незнакомцем продолжался не более десяти секунд. Тогда значения этим контактам не придали, мало ли кто с кем встречается. Но сейчас события виделись в ином свете.

Контрразведчики, следившие за Никольским, дали весьма общее описание неизвестного мужчины: широкоплечий, спортивного сложения, приплюснутый нос, возраст – около сорока или чуть больше. Носит серую куртку и кепку. Фотографий этого человека получить не удалось. Не исключено, что именно этот неустановленный мужчина звонил Никольскому из телефона-автомата за несколько минут до самоубийства.

Отец покойного дипломата ответственный работник Генштаба, который частенько работает дома с секретными документами. Теоретически доступ к секретным бумагам мог иметь и сын. Если все эти факты связать воедино, в отношении благонадежности Никольского возникают сомнения, которые нужно опровергнуть или подтвердить. И тут ключевой фигурой становилась вдова дипломата. Однако вести душевные беседы с работниками спецслужб у Ирины Константиновны, кажется, не было никаких резонов. Обломать и разговорить вдову поручили подполковнику Беляеву.

* * *

– Мы проверили ваши траты за последние месяцы, когда вы вернулись из Лондона, – Беляев глянул в блокнот. – Шуба песцовая. Шуба лисья. Костюмы, блузки, кофты из дорогих бутиков. Ну, и прочие мелочи жизни. Далее… Ремонт дачи, точнее, её капитальная перестройка. Обновление кровли, строительство летней веранды, фонтанчика. Эти работы проводила строительная фирма «Альт-Промсервис». У нас есть копии чеков, подрядного договора и сметы на строительство. Денег много набегает.

– Мой покойный муж в отличии, например, от вас, деятелей прокуратуры, хорошо зарабатывал. Не вылезал из заграницы.

– У меня все справки из бухгалтерии МИДа. Концы с концами не сходятся. Только на строительство дачи было потрачено…

– Я знаю, сколько было потрачено. И что? В чем вы меня обвиняете? Спросите любого жлоба, из тех, что настроили особняки на Рублевке: откуда, господа, деньги? Вы их честно заработали? Так сказать, в поте лица? Если уж вам припекло разбираться с дачными делами, возьмите за шкирку кого-нибудь с Рублевки и намотайте ему срок. В назидание остальным.

– Ну, если вы на этом очень настаиваете, так и поступим, – улыбнулся Беляев. – Но сейчас речь ни о господах с Рублевки. Речь о вас.

– Господи… Это просто смешно, в наше-то время, когда воруют даже не вагонами, а железнодорожными составами, интересоваться происхождением жалких копеек, потраченных на ремонт дачи. Смешно и дико.

– Значит, посмеемся вместе.

– Почему вы разговариваете со мной, вдовой, в этом хамском тоне?

– Тон обычный. У нас появились основания подозревать покойного Никольского в контактах с одной из иностранных разведок. Вы нам поможете восстановить реальную картину событий. Вспомните всех людей, с кем он встречался здесь в Москве, кто ему звонил. Короче, мы должны знать все, что знаете вы.

Никольская сделала большие глаза.

– Максима? Подозревают в связи с иностранной разведкой? Вы с ума сошли. Вам лечиться надо. Вы совершенно больной человек. Я сейчас же уйду. Это провокация. Как вы смеете? Со мной так… С вдовой…

Беляев вытащил из кармана и крутанул на пальце ключ от двери.

– Я буду задавать вопросы. Вы ответите. Протокола не будет. Если сумеете нам помочь, избежите больших неприятностей. Например, официального следствия и возможного судебного преследования. Мало того, ваше имущество, вклады в двух банках мы не тронем. Вы сможете вести ту жизнь, к которой привыкли. Если же вы упретесь, до окончания следствия на ваше имущество будет наложен арест. Вы не смоете продать даже ту шубку, что купили в день смерти мужа.

– Вы что же, меня шантажируете? Предлагаете сделку? Или…

– Понимайте как хотите. Свое предложение я вам ясно изложил.

– По закону я имею права не давать показаний против близкого родственника, – Никольская по кошачьи прищурила глаза. – И вообще, раз разговор принял такой оборот, я не стану отвечать на вопросы без адвоката. И в присутствии адвоката тоже не стану. Потому что не дура. Существует презумпция невиновности. Я не должна доказывать, что мой муж не преступник.

– От вас этого никто не требует.

– Я могу позвонить адвокату? Прямо сейчас?

– Разумеется, – кивнул Беляев. – Но вам не вредно знать такую вещь. Информация, которую я вам сообщил, может покинуть пределы этого кабинета. Вы приведете адвоката. Я допущу служебную халатность. Ну, память может любого человека подвести. Вот возьму да и забуду в общественном транспорте папку с фотографиями и кое-какими личными записями. У меня больная нога, поэтому я езжу до дома автобусом. Как знать, в чьи руки та папка попадет? Это тяжкий проступок. Я наверняка получу выговор, меня даже лишат премии в размере месячного оклада. И поделом. И правильно. Так мне и надо.

Беляев убрал фотографии в папку и постучал по ней пальцами.

– Потому что такие папки нельзя бросать, где попало. Особенно в автобусах.

Никольская снова вытащили из сумки платочек, глаза туманили искренние слезы.

– В Москве полно желтых газет, которые желают получить такую клубничку, – продолжал Беляев. – А уж попади к ним эта папка, бесстыжие газетчики дополнят факты самыми дикими домыслами. Как вам заголовок на первой полосе: «Распутную жену дипломата, погибшего при загадочных обстоятельствах, подозревают в шпионаже». Этот звучит. Но можно и похлеще. Я вам сочувствую, потому ваша жизнь может превратиться в настоящий кошмар. Но уехать, скрыться с глаз людских, чтобы на улице не показывали пальцем, вы не сможете. Я с вас подписку возьму.

Ирина Константиновна разрыдалась.

…Тягостный разговор закончился к восьми вечера. Никольская знала не так уж много, чтобы серьезно облегчить работу Беляева. Она сообщила, что деньги у мужа действительно водились, но источник их происхождения остается загадкой. После возвращения из Лондона муж в свободное время встречался со многими людьми. Никольская составила список из двенадцати имен. Однажды в самом начале лета к ним на квартиру пришел человек лет сорока, представившийся Юрием. Максима не было дома, мужчина ждал его на кухне около получаса, отказавшись от чая, молча пялился в окно.

За это время Никольская хорошо рассмотрела гостя. Широкоплечий, тяжелая челюсть, русые волосы зачесаны на затылок, небольшие лобные залысины. Над правой бровью шрам, напоминающий летящую птицу. Когда Максим вернулся, мужчины заперлись в его кабинете и проговорили четверть часа. После чего Юрий ушел, а Максим долго расхаживал по кабинету, отказался от ужина. Когда жена спросила, кто приходил, муж, отличавшийся душевным тактом и деликатностью, ответил: «А это не твое собачье дело, дура. Вообще забудь, что ты его видела. Если хочешь… То есть, если не хочешь…» Запутавшись в словах, он замолчал, заперся в кабинете и не вышел оттуда до утра. Через неделю муж затеял ремонт дачи, а Ирина купила шикарную мебель в гостиную.

– Теперь я могу идти? – спросила Никольская. – Если вы меня не отпустите, я упаду в обморок.

– Отпущу, но позже. Сейчас мы проедем в одно место, машина ждет внизу. Там вас покормят. А потом вы поработаете с нашими специалистами. Составите портрет Юрия, который к вам в гости заходил. Это очень важно, что вы его хорошо запомнили.

– А куда ехать?

– Это тут рядом. На Лубянку.

Никольская положила в рот мятную таблетку. Показалось, что она и вправду свалится в обморок. И уже никогда не очнется.

Часть вторая: Слабая струнка

Глава первая

Лондон, район Кенсингтона. 19 октября.

Полуторачасовая пешая экскурсия, которую проводила Джейн Уильямс, называлась «Любимое место отдыха лондонцев», она начиналась ровно в полдень возле входа в Гайд-парк и заканчивалась возле статуи Ахиллеса. Стоило это удовольствие четыре фунта с каждого экскурсанта старше двенадцати лет. Заказывать билет через фирму «Смарт и Смарт» или Бюро лондонского туризма не обязательно, нужно просто явиться на место с деньгами.

Зарядивший с раннего утра мелкий дождь, кончился часа полтора назад, но желающих совершить в высшей степени увлекательное путешествие по Гайд-парку набралось немного, чуть больше десятка человек, в основном американские пенсионеры, путешествующие по Европе. С Темзы дум сырой ветер, он разогнал низкие тучи, выглянули голубые просветы неба.

Старики, одетые в утепленные плащи и шерстяные куртки, жались друг другу, словно испуганные овечки, ведомые на убой. Колчин взял билет и, присоединившись к группе, стал разглядывать гида Джейн Уильямс. Это была миловидная женщина лед тридцати, среднего роста, смуглолицая с карими глазами, одетая в сине-зеленое пальто в шотландскую клетку. Уильямс оказалась нефотогенична, на цветной карточке, подаренной Ходакову, она выглядела старше своих лет, и, главное, была лишена того обаяния, которое присуще ей в жизни. Уильямс начала экскурсию с рассказа о триумфальной арке, монументальном сооружении из мрамора, которые его создатели замыслили как ворота в Букингемский дворец. Возведенные почти два столетия назад, ворота по недосмотру архитектора оказались слишком узкими для проезда королевских карет.

– Арку решили не ломать, а передвинули на это место, – сказала Уильямс. – Сооружение очень напоминает триумфальную арку Константина в Риме. И не случайно, потому что именно её архитектор взял за образец, когда…

Старики громко, заглушая экскурсовода, переговаривались друг с другом. Их мало интересовала какая-то доисторическая арка, архитектурный плагиат, слишком узкий и слишком помпезный. Среди этой публики Колчин чувствовал себя неуютно. Единственным относительно молодым человеком в группе оказался мужчина в плаще защитного цвета и серой кепке, высокий и худой. Он слушал экскурсовода невнимательно и часто косил взглядом на Колчина. Скорее всего, этот тип работает на контрразведку, он на британском жаргоне так называемый «сторож», который ведет русских дипломатов или журналистов.

По здешним законам, контрразведчики не имеют права самостоятельно осуществлять наблюдение за подозрительными иностранцами, поэтому эту задачу перепоручают сыщикам из особого отдела Скотланд-Ярда. Эти ребята поднаторели в своем деле и ведут объект, не попадаясь ему на глаза. Видимо, данных на Колчина как на русского шпиона у англичан нет, поэтому к нему приставили какого-то приготовишку, оторваться от которого можно даже без велосипеда. На своих двоих. Однако на этот раз избавляться от «хвоста» нет смысла. Ну, пошел русский журналист, впервые приехавший в Лондон, на экскурсию. В такую-то погоду. Объяснимый, заслуживающий уважения поступок.

Старики, ведомые гидом, спустились в подземный переход, вышли на поверхность и оказались у знаменитого Уголка ораторов, где по воскресеньям любой придурок, умеющий связать пару слов, может высказаться по любой проблеме, получая в награду внимание слушателей.

– В 1872-м году парламентом принял закон, разрешающий свободу собраний и выступлений. И вскоре здесь, на этом самом месте, стали возникать стихийные встречи ораторов…

Стихийными собраниями, свободой высказать собственное мнение американцев удивить труднее, чем мраморными воротами. Пенсионеры не скрывали улыбок, видимо, решили, что напрасно теряют здесь время. А мужчина, приглядывающий за русским журналистом, заскучал. Колчин, одетый слишком легко для пешей прогулки, переступал с ноги на ногу и потирал ладони.

* * *

Донцову удалось разыскать Джейн Уильямс довольно быстро. Для начал он перелопатил телефонный справочник, нашел более десятка женщин одного с Уильямс возраста. Оставалось увидеть каждую из кандидаток и отобрать одну единственную. Задача не из трудных, но требует времени. Донцову повезло с пятой попытки.

Вчера днем Колчин получил более или менее полную ориентировку на эту женщину. В биографии нет ничего особо примечательного. Отец Уильямс англичанин, в прошлом моряк торгового флота, владел магазином табачных изделий, но незадолго до смерти потерял все деньги на биржевых спекуляциях, его бизнес прогорел, мужчина скончался в муниципальной больницы от рака печени. Мать, подданная Португалии, жива и здорова до сих пор, с покойным отцом Джейн состоит в разводе двенадцать лет. Живет в Лиссабоне, замужем за зеленщиком.

Джейн Уильямс закончила в Лондоне бесплатную государственную школу, потому что родители жили скромно, оплатить учебу дочери в «паблик скул», частной школе для девочек с интернатом, не хватило средств. Позднее училась в каком-то провинциальном португальском колледже, получила степень бакалавра истории, владеет русским и немецким языками. Затем снова перебралась в Англию, сменила множество мест работы и профессий, пока не устроилась в экскурсионную фирму «Смарт и Смарт», где трудится уже третий год. Была замужем, но семейная жизнь продолжалась всего полтора года и закончилась тихим разводом. С тех пор Джейн одинока, постоянного ухажера, видимо, нет.

Где и при каких обстоятельствах познакомилась с Ходаковым пока не ясно. Но фирма «Смарт и Смарт» предоставляет переводчиков для обслуживания политических дискуссий и бизнес совещаний, не исключено, что случай свел Джейн и русского дипломата на одном из таких мероприятий.

– Этот парк любимое место отдыха горожан, – рассказывал Уильямс. – Как видите, и в октябре трава зеленая, по газонам можно ходить, здесь возле Длинного или Круглого пруда, очень живописные места. Разрешено устраивать семейные пикники. Лондонцы приходят сюда с детьми, чтобы вместе провести время.

Колчин смотрел на зеленый влажный газон, бронзовую статую сказочного Питера Пэна, но не увидел ни единого горожанина с детьми или без них, рискнувшего провести в любимом месте отдыха хотя бы десять минут, не то что целый день. Непогода разогнала бездомных по трущобам, а влюбленные парочки по дешевым кинотеатрам. Колчин подумал, что в Лондоне есть места куда интереснее Гайд-парка, и экскурсии есть увлекательные. Молодые американцы предпочитают острые ощущения, блуждая по местам преступлений знаменитых лондонских убийц, того же Джека Потрошителя. Люди средних лет выбирают развлекаловку со стриптизами в Сохо.

А Колчину, пожалуй, подошла бы «пивная» экскурсия, например, по аристократическим пабам района Майфер или Хамстэда, где, переходя из заведения в заведение, мешая светлое пиво с темным, запивая это дело виски, к вечеру можно хорошо нагрузиться. Словом, провести время с пользой и не без удовольствия. Но ему достался этот мокрый холодный парк. Отодвинув плечом старушку в очках, он шагнул к экскурсоводу и задал первый же вопрос, что пришел на ум.

– Простите, а правда ли, что Кенсингтонский дворец был куплен королевской семьей всего за восемнадцать тысяч гиней?

Колчину широко распахнул плащ, чтобы Уильямс увидела карточку аккредитации, пришпиленную на лацкан пиджака, и поняла, что вопрос задает русский журналист. На карточке имелась фотография Колчина, был указано имя из его легенды, Валерий Авдеев. Экскурсовод должна запомнить его, чтобы при следующей встрече не шарахалась в сторону, решив, что стала объектом сексуального домогательства какого-то маньяка. Уильямс задержала взгляд на карточке. Ее лицо сделалось напряженным, почти испуганным. Пауза затягивалась.

– Это не совсем так, – ответила Джейн ровным голосом. – За эту сумму в конце семнадцатого был куплен старый особняк, который впоследствии снесли, а на его месте воздвигли Кенсингтонский дворец. Именно в этом дворце в начале восемнадцатого века родилась королева Виктория. Теперешнюю цену дворца трудно назвать даже приблизительно. Одна лишь реконструкция дворцового музея, завершившаяся несколько лет назад, обошлась в два с половиной миллиона фунтов стерлингов.

Американцы навострили уши. Когда дело касалось больших денег, становилось интересно.

Получив ответ, Колчин отступил назад, за спины стариков. Он побродил за экскурсоводом ещё четверть часа, делая вид, что слушает гида. Уильямс почему-то старалась не замечать журналиста, обращаясь исключительно к пожилым американцам. Ладно, как бы то ни было цель достигнута. Экскурсовод запомнила Колчина, значит, позже можно сделать шаг к взаимному сближению. Пробормотав «извините, я спешу», Колчин отделился от группы, зашагал обратной дорогой к выходу из Гайд-парка. Мужчина в сером плаще двинулся следом.

* * *

Рабочий день Уильямс заканчивался в пять вечера. После последней экскурсии, она отмечалась в конторе «Смарт и Смарт», что неподалеку от Музея естествознания, и возвращалась домой на метро. Колчин решил не трогать приметный «ягуар», взял напрокат серебристый «ниссан». Когда Уильямс вышла из дверей туристической фирмы и спустилась с крыльца, он ждал её внизу на тротуаре.

– Это вы? – Уильямс узнала утреннего туриста. – Что вы здесь делаете?

Не дожидаясь ответа, она сделала пару шагов вперед, но Колчин схватил её за руку. Узенький ручеек служащих тек к ближней станции метро, никто не обращал внимания на мужчину и женщину, стоявших у кромки тротуара.

– Подождите. Я друг Дмитрия Ходакова. Нам надо поговорить.

Уильямс остановилась, дернув локтем, освободила рукав пальто. Подняла взгляд, прищурившись, внимательно посмотрела в лицо собеседника. Видимо, это была её привычка, в минуты волнения прищуривать глаза.

– Откуда мне знать, что вы друг Димы?

– Я русский, разве этого не достаточно, чтобы…

– Раньше было бы достаточно. Но Дима умер не в домашней постели от болезни. Его, насколько я знаю из газет, похитили, а затем застрелили. Я не верю никому, кто скажет, что он друг Димы.

– Ну, а кто же я по-вашему? Моя фамилия Авдеев, я корреспондент русского телеграфного агентства.

– Вашу фамилию и имя я прочитала и запомнила ещё утром. Что с того?

Колчин полез в карман, показал Уильямс её фотографию с дарственной надписью на обратной стороне.

– Это опять ничего не доказывает. Отдайте немедленно.

Джейн протянула руку, чтобы забрать снимок. Колчин после секундного колебания уступил. Теперь, когда Донцов, ходивший за Уильямс весь вчерашний день, сделал добрых четыре десятка её снимков, эта карточка уже не нужна. Женщина раскрыла сумочку, убрала в неё фотографию, застегнула «молнию» и замочек, словно боялась, что этот русский пожалеет о своем широком жесте.

– Так что вы хотите от меня?

– Нужно поговорить. Но только не здесь, не на улице и не в машине. И не в ресторане. Может, пригласите меня в гости? Поверьте, это важно.

– Наш разговор ничего не изменит. Потому что обратной дороги из мертвых нет.

– И все-таки я попросил бы вас уделить мне…

– Моя квартирная хозяйка не позволяет приводить домой мужчин. Особенно незнакомых иностранцев. Она настоящая мегера. И запросто выцарапает глаза и вам и мне.

– Господи… Тогда выберете сами любое место.

– Хорошо, черт побери. Поехали ко мне.

* * *

Лондон, район Шордитч. 19 октября.

Уильямс открыла подъезд своим ключом, пропустила гостя вперед. Лифта в этом старом трехэтажном доме, разумеется, не было. Как только Колчин поднялся на пару ступенек, откуда-то из-под лестницы появилась высокая пожилая женщина в синем стеганом халате. Колчин замер.

– Здравствуйте, – сказала старуха, кивнула гостю и тут же забыла о его существовании. – Джейн, вам почта. Ваша мама пишет каждый месяц. Как это трогательно не забывать взрослых детей. Мой сын навещает меня один раз в году. И за всю жизнь не прислал даже открытки на день рождения.

Она протянула Уильямс запечатанный конверт и пару рекламных буклетиков.

– Спасибо Марта.

Старуха исчезла под лестницей. Колин понял, что кровожадная хозяйка мегера, готовая выцарапать глаза любому, кто переступит порог её владений, оказалась плодом фантазии Джейн. Марта не натаскана на живых людей.

Колчин, скинув ботинки и плащ в крошечной прихожей, прошел в комнату и, устроившись в кресле, спросил разрешения закурить. Квартирка на последнем этаже, которую снимала Уильямс, оказалась хоть и тесным, но вполне уютным гнездышком, где можно скоротать вечерок. Интерьер в мягких пастельных тонах: кирпичные стены выкрашены бледно желтой краской, ручная вышивка в рамочках, мягкая мебель песочного цвета, старая, но ещё вполне приличная на вид, оранжевый плафон в форме колпака от керосиновой лампы, старинный торшер в углу. Фотографий Ходакова в квартире не было.

На кофе или чай со сливками Колчин не рассчитывал. Да и Уильямс, мрачная и неразговорчивая, по дороге проронившая лишь несколько слов, кажется, была не готова к дружеским посиделкам за чайником. Она, усевшись на краешек дивана, заметно нервничала: теребила манжеты серого свитера и покусывала губу.

– Это вы сами вышивали гобелены? – Колчин достал сигареты.

– Нет, это фабричная работа.

– Все равно очень мило.

– Если вы интересуетесь вышивкой или хотите попрактиковаться в этом ремесле, советую вам посетить один музей. Я запишу адрес. Там вы расширите свой кругозор. Там, а не здесь, не у меня.

– Понял. Перехожу к делу.

Колчин подумал, что с мужчинами эта дамочка трудно находит общий язык. И как только она, состоящая, кажется, из одних иголок, ухитрилась выскочить замуж, прожить в браке целых полтора года. А потом ещё завести роман с русским дипломатом. Уму непостижимо. И то правда: чтобы познать одну единственную женщину, нужна целая жизнь. Колчин вздохнул. Наверное, он без сожаления отдал бы свою жизнь, чтобы разгадать эту женщину, но предстояли иные дела.

– Так что вы хотели спросить?

– Я хотел рассказать…

И он рассказал Джейн историю, сочиненную заранее. Не слишком занимательную, но в целом правдоподобную. По Колчину выходило, что с покойным Ходаковым они не были самыми близкими друзьями, но состояли в приятельских отношениях. В последний раз виделись около года назад, когда Ходаков вернулся в Москву в отпуск. Как сейчас видится тот ясный летний день, когда Ходаков и Колчин, оставив жен в городе, рванули на машине за город, на дачу к одному сослуживцу.

Уильямс не позволила Колчину договорить.

– Ваша фамилия Авдеев? – Уильямс прищурилась. – И вы утверждаете, что дружили с Димой? Тогда почему же я ничего не слышала о вас? Ни слова. Он ни разу не упоминал вашего имени.

Колчин полез в карман, достал четыре фотографии, и протянул их хозяйке. Джейн долго разглядывала снимки. Ходаков и её сегодняшний гость сидели за одним столом где-то на природе. Солнце припекает. На мужчинах майки без рукавов и шорты. На столе тарелки и пара пустых бутылок. На заднем плане можно было разглядеть летний домик с застекленной верандой, увитой диким виноградом. Фотомонтаж был выполнен в одной из лабораторий Службы внешней разведки качественно, даже эксперт не смог бы визуально, на глаз, отличить подделку от настоящей фотографии. Стараниями специалистов, два человек, никогда не встречавшиеся в жизни, стали добрыми приятелями. Карточки Колчину вчера передал дипломат, прилетевший из Москвы.

– М-да, и все-таки это странно, – Джейн вернула фотографии. – Что я ничего о вас не слышала.

– Что ж тут странного? И вы наверняка рассказывали Диме не о каждом из своих приятелей.

Колчин продолжил рассказ. Во время той загородной поездки Ходаков, выпив лишнего, рассказал, что боится за свою жизнь, его гложат недобрые предчувствия, которые могут сбыться. Разговор был путаным, и время выбрано неудачное, потому что всем весело и на загробные темы как-то не очень тянуло. Тогда никто не придал значения этой болтовне. Но вот случилось худшее. Теперь Колчин в Лондоне, и он, раз уж представился случай, хочет разобраться в том, что произошло на самом деле. Это, если хотите, его долг перед погибшим товарищем. В версии, рожденные в недрах Скотланд-Ярда и напечатанные в газетах, он не верит. Пока история гибели Ходакова – сплошное темное пятно. И нет света в конце тоннеля.

Возможно Джейн, человек, близкий Ходакову, сможет как-то помочь, навести на след реальных, а не воображаемых, преступников. Возможно, Ходаков в её присутствии называл имена, делился своими страхами, сомнениями. Что беспокоило его в те последние дни? Любая информация, самая малая крупица правды, может оказаться полезной.

– Я ничего не знаю, – сказала она. – Ничего. Дмитрий никогда не рассказывал мне о своих делах.

– Но хоть что-то? Случайно брошенная фраза, телефонный разговор в вашем присутствии, наконец, его настроение. Можно, я задам несколько не слишком приятных вопросов?

– Кажется, вы именно за этим и пришли.

– Возможно, Дима выглядел угнетенным, испуганным?

– Насколько я помню, у него было хорошее настроение.

– Когда вы виделись с ним в последний раз?

– За три дня до его исчезновения.

– Вы встречались на этой квартире?

– Да, здесь.

– Ваши отношения продолжались год?

– Около того. Какое это имеет значение?

Отвечая на вопросы, Джейн вела себя странно. Оттягивала ворот свитера, будто ей тяжело дышалось, не хватало воздуха. Опускала руки на колени. Но вдруг обхватывала ладонью подбородок, держа большой палец на щеке. Наблюдая за этими жестами, Колчин решил, женщину выдают даже не её глаза и не губы, а руки. Беспокойные руки для у англичанина – верный признак перевозбуждения, почти истерика. Скорее всего, Уильямс врет. Но почему?

– Какими были его последние слова перед уходом?

– Он просто попрощался. Поцеловал меня и ушел.

– В тот день он упоминал какие-то имена? Вспомните, это очень важно. Юрий Дьяков – вам это имя ничего не говорит?

– Нет.

– Может, вы когда-нибудь встречали мужчину лет сорока, коренастого со сломанным носом и приметным шрамом над правой бровью?

– Возможно. Хотя, нет. Не знаю. Я не приглядываюсь к чужим шрамам. А что, этот человек опасен?

– Очень опасен. Остерегайтесь, если встретите его. Кого из русских дипломатов в разговорах поминал Дима?

– Никого. Если вы пришли допросить меня, то напрасно потеряли время. Я не тот человек, который вам нужен.

– Жаль, я рассчитывал на вас. Вам кто-то угрожал в последнее время? За вами следили на улице? Кто-то ошибался телефоном, когда вам звонили?

– Нет и нет. Правда, вчера вечером позвонил какой-то мужчина, спросил Джеймса. Голос с акцентом.

– Последний вопрос. Вы боитесь за свою жизнь?

– После того, что случилось с Димой, я боюсь.

– В таком случае, готов помочь вам. Если нужны деньги, чтобы уехать…

– Я сама в состоянии позаботиться о себе. А теперь я хочу остаться одна.

– Вот на всякий случай. Звоните в любое время, если что-то вспомните или понадобится моя помощь.

Колчин положил на столик визитную карточку с телефоном корреспондентского пункта ТАСС и служебной квартиры, в нижнем углу был записан от руки номер мобильного телефона.

Гость встал, вышел в прихожую, натянул плащ и ботинки. Джейн распахнула дверь, Колчин попрощался и вышел. «Она что-то знает, – сказал себе Колчин. – И она заговорит. Она обязательно позвонит. Это лишь вопрос времени. Плод должен созреть. Надо дать ей немного времени на раздумье». Колчин вышел на улицу, залез в машину, и, вытащив из ящика для перчаток мобильный телефон, зарегистрированный на чужое имя, набрал номер.

Когда услышал голос Донцова, сказал:

– Приезжай к дому девочки. Чем скорее, тем лучше. По-моему, за ней надо присмотреть.

* * *

За пару дней пребывания в Лондоне Дьяков сделал все, что планировал. Он не рискнул соваться в гостиницу, чтобы не регистрироваться там, а нашел спокойное место, где можно, не привлекая к себе внимания, провести три-четыре ночи. Это была бильярдная «Серебряный берег», которую со дня на день должен был открыть один знакомый шотландец. Но пока в административном помещении доделывали косметический ремонт, заведение пустовало. Дьяков устроился на первом этаже в комнате для обслуживающего персонала и остался доволен, здесь было все, что нужно для жизни: койка, стол и даже туалет за дощатой перегородкой в углу.

Первую ночь он плохо спал, потому башка разболелась от запаха свежей краски и обойного клея. Он ворочался на койке, прикидывая, как действовать. К утру решил, что Уильямс должна стать жертвой разбоя и погибнуть у себя на квартире. Другие варианты слишком трудоемки. Автомобильная авария отпадает, потому что Уильямс не имеет своей машины. Уличное ограбление и убийство – сомнительно. Женщина уходит на работу и возвращается домой, когда вокруг полно служивого люда. Инсценировка несчастного случая, например, падения с платформы под поезд метро, – задача технически сложная. Вариант корыстного убийства тоже имеет серьезные изъяны: Шордитч очень спокойный район, здесь время от времени происходят кражи краж, но квартирное ограбление с кровью случается раз в пятилетку. Тем не менее, именно этот вариант – лучший, потому что самый легкий в исполнении.

Для начал Дьяков изучил квартал, где расположен дом будущей жертвы. Погулял по проходным дворам, отыскивая пути отхода на тот случай, если в деле возникнут осложнения и придется удирать от полиции. Позавчера утром он покрутился возле подъезда. Дверь деревянная, на уровне человеческого лица окошечко из дымчатого рифленого стекла. Чтобы проникнуть внутрь, можно, обклеив стекло скотчем, выдавить его. Однако шум может разбудить хозяйку. Дьяков решил пойти другим путем: когда вокруг не оказалось пешеходов, сделал слепок от замка подъезда, поехал в автомобильную мастерскую, где работал один старый знакомый, выходец из России, и в течение полутора часов изготовил ключ. Выточить ключ со слепка дело простое, особенно если в Лондоне у тебя есть друзья.

Днем, когда Марта, старая хозяйка этой дыры, отправилась за покупками, Дьяков вошел в парадное и срисовал обстановку. Дом узкий и тесный, зажатый между другими доходными домами, на каждом этаже по две квартиры.

Ясно, что Марты, как и все англичашки, просто сдвинута на экономии. Лампочку над подъездом на ночь выключают. Когда в парадное заходит человек, на лестнице на всех этажах автоматически загорается свет. Через три минуты срабатывает реле, и свет гаснет. Этого времени верхним жильцам должно хватить, чтобы добраться до своих дверей и отпереть дверь в квартиру. Если не уложился в три минуты, придется ковыряться с замком в полной темноте. Двери совсем хлипкие, замки паршивые, которые поддадутся гнутому гвоздю, но есть глазки. На кой черт они нужны, спрашивается, если на лестнице все время темно? Дьяков поднялся на последний этаж, постоял на лестничной клетке, прислушиваясь к звукам. Тишина такая, что слышно, как на улице проезжает машина.

Он подошел к двери Уильямс, зная, что женщина на службе и вернется поздним вечером, нажал кнопку звонка. Затем достал из кармана плоскую коробочку, освободил мастику от герметичной пленки, помял, погрел в пальцах, чтобы материал сделался мягче пластилина. Затем аккуратно вдавил мастику в замочную щель, подождал несколько минут, пока эта штука затвердеет. Через минуту он вышел на улицу со слепком ключа от квартиры Уильямс. Этот единственный замок легко открыть хоть женской шпилькой, но в этом случае придется ковыряться пару лишних минут. Велик соблазн, изображая из себя агента, торгующего в кредит, например, посудомоечными машинами, обойти подъезд снизу до верху, позвонить во все квартиры и разобраться, какие неприятные сюрпризы могут подстерегать его. Например, не держит ли кто из жильцов собаку.

Однако надо понимать, что в тот же день, когда Джейн Уильямс найдут в своей квартире мертвой, полиция заинтересуется подозрительным продавцом посудомоечных машин со странным акцентом. Его приметы занесут в компьютер. Конечно, для Дьякова это уже не будет иметь большого значения. Личность его все равно не установят. Да и к тому времени он будет далеко, в Германии, а, возможно, уже пересечет границу с Чехией.

Вчера с раннего утра Дьяков купил бургеров и пару банок пива, занял место в «тойоте», взятой у того же приятеля из автомастерской. Машина поставил чуть наискосок от дома, на противоположной стороне улицы, поэтому из салона открывался отличный обзор. Наблюдая за домом и его жильцами до поздней ночи, Дьяков пришел к выводу, что обстановка для дела идеальная.

Хозяйка Марта, занимавшая весь первый этаж, ложилась спать рано, с наступлением темноты, подавая добрый пример всем жильцам. На втором этаже поселилась молодая парочка, видимо, молодожены, занятые только самими собой. Просыпались эти охламоны поздно, потом уходили. Судя по рюкзакам, парочка – студенты колледжа. Они возвращались в пять вечера, чтобы пораньше лечь в койку и предаться любовным забавам. На том же этаже в соседней квартире поселилась семья какого-то средних лет бездетного господина, видимо, клерка из Сити. В квартире по соседству с Уильямс жил одинокий мужчина лет пятидесяти пяти. Он уезжал на работу в семь утра, возвращался в пять, а свет выключал уже в десять часов вечера. Очень хорошие, предсказуемые соседи, – решил Дьяков.

Сегодня он не спешил уходить из бильярдной «Серебряный берег», а пару часов в одиночестве погонял шары, потому что нечем было заняться. В полдень забронировал по телефону авиабилеты на завтрашний рейс до Берлина, затем вышел на воздух и прогулялся по городу. Проглотил сытный обед в баре «Голова медведя», поехал на дальнюю окраину, достал из тайника пистолет и ещё кое-какие мелочи, которые могут сегодня пригодиться. Дьяков запасся термосом с кофе, бутербродами, подогнал «тойоту» на прежнее место только под вечер.

Когда в начале седьмого Уильямс вылезла из старенького «ниссана» с трещинкой на заднем стекле, а за ней в подъезд дома вошел незнакомый мужчина, у Дьякова оборвалось сердце.

– Мать твою, – выругал он то ли женщину, то ли её поклонника. – Сволочь.

Визит к даме ухажера ломал все планы, потому что два трупа – это слишком много. Дьяков напряженно всматривался в освещенные окна на третьем этаже, но видел только желтые полотнища занавесок, на которые лишь однажды легла человеческая тень. Конечно, можно перенести дело на завтра, забронировать билеты на другой день. Можно, но очень не хочется. К девяти вечера улица опустела от пешеходов, по-прежнему моросил дождик. Мимо «тойоты» прошли двое полицейских в длинных куртках из синтетической ткани и фуражках с шахматными клеточками на околышках, похожих на те, что носят таксисты. Все вооружение полицейского – телескопическая дубинка, рация и газовый баллончик. Полисмены о чем-то весело болтали. Дьяков усмехнулся им вслед.

Где-то через час с небольшим Дьяков вздохнул с облегчением: мужчина не остался с Уильямс на ночь, вышел из парадного, сел в свою неказистую тачку и убрался восвояси. Кем мог быть этот тип? Сослуживец? Поклонник? Впрочем, искать ответы уже не имело смысла. Дьяков неторопливо сжевал пару сэндвичей с вареной говядиной, откинул назад сидение и выключил радио. В ближайшие полтора-два часа он собирался поспать.

* * *

Дьякова разбудил дождь, тяжелые капли, застучавшие по крыше «тойоты». Он открыл глаза, зевнул и посмотрел на циферблат наручных часов: уже без четверти двенадцать, со сном он явно перехватил. Все окна в доме темные, только на втором этаже в той квартире, где живет семья клерка, через щель в плотных гардинах пробивается полоска света. Видимо, этот бедолага из Сити и его жена, лежа в двуспальной кровати, перед сном читают книжки, он, разумеется, предпочитает повести из жизни частных сыщиков, а жена слюнявые и сопливые романы про любовь, которую в реальной жизни никогда не знала. Скоро эта парочка забудется сном. Дьяков завел двигатель, включил «дворники» и тронул машину.

Попетляв по окрестным улицам, остановился у овощной лавки в двух кварталах от дома Уильямс. Полез в ящик для перчаток, переложил в карман пистолет и сувенирную бутылочку виски, напоминающую флакончик женских духов. Наклонился, запустил руку под пассажирское сидение, достал толстую дверную пружину длиной сорок сантиметров. Пружина была обмотана изолентой и помещена в чехол из синтетической кожи, наружу высовывалась массивная накидная гайка, закрепленная проволокой на конце этого приспособления. Дьяков сунул в свое оружие в левый рукав короткого плаща, взял с пассажирского кресла кепку, натянул на голову, надвинув козырек на самые брови. Вылез из машины, чувствуя, что ноги затекли и налились тяжестью.

Дождь немного утих, Дьяков медленно шагал обратной дорогой по мостовой, засунув руки в карманы и удерживая пружину ладонью. Остановившись под облетевшим каштаном, вытащил бутылочку виски, отвинтил колпачок. Запрокинув голову кверху, набрал виски за щеку, прополоскав рот, выплюнул спиртное, бросил флакончик на газон. Если случайно на пороге дома он столкнется с кем-то из жильцов, вдруг задумавших ночную прогулку, нужно дыхнуть в лицо человека, пробормотать что-то невразумительное и удалиться нетвердой походкой. Жильца не испугает появление чужого человека: пьяница заблудился на темной улице. Такая встреча вряд ли случиться, но чего в жизни не бывает… Дьяков натянул перчатки из тонкой кожи и зашагал дальше.

Через десять минут он оказался на том же самом месте, откуда уехал на машине. Огонь в окнах второго этажа погас, лампочку над подъездом погасила экономная Марта. Дьяков пересек пустую улицу, поднялся на крыльцо, открыл замок парадного ключом, потянул на себя дверь. Петли заскрипели громко, пронзительно, словно строительный кран в лютый мороз. Дьяков выругался шепотом. Щелкнуло реле, на всех этажах подъезда загорелся свет. Переступив порог, он закрыл дверь, прижался к ней спиной и замер.

Нужно выждать три минуты. Когда свет погаснет, он поднимется наверх и откроет квартиру Джейн Уильямс, разберется с ней и, прихватив золотые безделушки и деньги, чтобы инсценировать ограбление, покинет дом никем не замеченный. Лишь бы скрип не разбудил никого и жильцов. Тишина, только вода, стекая с крыши, шуршит в трубах. От лестницы его отделяет метра три-четыре, справа дверь в квартиру хозяйки, под лестницей какая-то конура, подсобная комната, где хранят рухлядь, ведра и тряпки. Позиция ясна. Лампы погасли. Тусклый свет уличного фонаря пробивался через окошко во входной двери.

Дьяков сделал пару шагов вперед и остановился. Он услышал, тихие шаги, шорохи. Вот повернулся ключ в двери Марты. Дверь открылась, старуха переступила порог.

– Кто здесь?

За её спиной в прихожей не было света, но светлый абрис лица можно было разглядеть. Дьяков шагнул к Марте.

– Простите, – сказал он придушенным голосом и дыхнул перегаром в лицо старухи. – Простите меня…

– Том, это вы? – голос Марты стал тверже и громче.

Еще секунда, и старуха закричит. Пора действовать. Держа левую руку за спиной, Дьяков выпустил пружину из рукава, сжал в кулаке её конец.

– Я немного заблудился, – он сделал ещё один шаг на голос хозяйки. – Простите. Пожалуйста.

– Кто это? Что здесь…

Коротко размахнувшись, Дьяков ударил Марту, целя в правую часть лица. И попал. Хозяйка даже не вскрикнула. Ноги подломились, она осела на пол, спиной задела раскрытую дверь в квартиру и захлопнула её. Даже в темноте, почти кромешной, можно было рассмотреть худые бледные ноги, вылезшие из-под задравшегося халата. Глаза закатились ко лбу, рот открылся, Марта застонала. Дьяков, действуя на ощупь, наклонился над старухой, правой ладонью ухватил её за жилистое горло, сжал пальцами кадык, подвижный и твердый, как орех. Руку с пружиной занес за спину. И, вложив в удар всю силу и вес тела, заехал старухе пружиной промеж глаз. Накидная гайка врезалась в затылок.

Звук от удара вышел тяжелый и глухой. Так бьется нос лодки в сырой деревянный причал. На лицо Дьякова попали теплые брызги. Сопли из носа старухи что ли?

Он разогнулся, сложив пружину вдвое, с усилием запихнул её в большой внутренний карман плаща, провел пальцами по лицу. Лизнул пальцы языком, ощутив солоновато-сладкий вкус. Черт, Марта забрызгала его не соплями, а кровью. Дьяков снял промокшую под дождем кепку, тщательно вытер лицо и кисти рук. Бросил кепку куда-то в угол, в темноту. Нагнувшись, пошарил по карманам халата, но ключа от квартиры Марты не нашел. Тогда он ухватил старуху за костяные щиколотки и, пятясь задом, поволок под лестницу. Оставил тело у входа в кладовку, подергал за ручку двери, но она не поддалась. Дьяков наклонился, толкая Марту в грудь, заткнул труп под самую лестницу. Переведя дыхание, вернулся на прежнее место, остановился и снова прислушался.

Жильцы спали, дождь лил, как из ведра.

Глава вторая

Не держась за перила, Дьяков поднялся наверх, остановился между этажами, достал сигареты, щелкнул зажигалкой. Эта встреча с чертовой хозяйкой, жертвой собственной алчности, никак не вписалась в планы. Наверняка на плаще остались брызги крови старой ведьмы. Поэтому плащ следует оставить в квартире Уильямс, когда он будет уходить оттуда. Полицейские, которые найдут тряпку, будут разочарованы: обычный ширпотреб из Юго-Восточной Азии. Таких плащей там шьют без счета. Ярлыки спороты, в карманах он, разумеется, ничего не оставит. Да, ещё нужно не забыть вымыть руки и лицо.

Он скурил сигарету в несколько глубоких затяжек, погасил её о подошву ботинка, опустил окурок в карман брюк и, поднявшись ещё на один пролет, встал перед квартирой Уильямс, наступив ногами на резиновый коврик. Свет уличного фонаря проникал сюда через окошко между вторым и третьим этажом. Этот свет был таким далеким и тусклым, что вытяни вперед руку, и не увидишь своей ладони. Приходилось действовать не торопясь, на ощупь. Дьяков расстегнул пуговицы плаща, вытащил из брючного кармана ключ и скрепленный с ним стальным кольцом двадцати сантиметровый крючок из стальной проволоки, загибавшийся на конце.

Нащупав личину замка, вставил смазанный солидолом ключ в скважину, тихо повернул его на пол-оборота, затем ещё на пол-оборота. Замок едва слышно щелкнул. Дьяков поморщился, другой рукой притянул к себе до упора дверную ручку. Продолжая поворачивать ключ, он ожидал второго щелчка, знака, что замок открыт. Еще пол-оборота. Есть. Замок щелкнул. Дьяков приоткрыл дверь так, чтобы пролезла ладонь. Он просунул в узкую щель крючок, накинул загнутый конец на цепочку, подцепил одно из звеньев, очень медленно, миллиметр за миллиметром, стал подтягивать к себе проволоку. Дьяков почувствовал, как рука потяжелела, это карабинчик цепочки вылез из паза.

Осторожно опустив вниз проволоку, Дьяков освободил загнутый конец от звена цепочки, покосился на светящийся циферблат наручных часов. За все про вес он провозился почти четыре минуты. Можно было сработать и побыстрее, но ведь он пришел сюда не рекорды скорости устанавливать. Путь свободен, можно толкать дверь и заходить в квартиру. Он опустил в карман плаща ключи и проволоку, вытер капельку пота, щекотавшую бровь. С усилием сглотнул слюну, язык сделался сухим и жестким, как наждак. Ладони под печатками вспотели. Он уже хотел толкнуть дверь и войти в прихожую, но тут внизу что-то зазвенело.

Звук был таким громким и близким, будто этажом ниже о плитки кафельного пола кто-то грохнул большую фарфоровую тарелку или блюдо. Зазвенели, разлетелись по сторонам осколки. Дьяков непроизвольно отступил на полшага, потянул на себя дверную ручку.

Раздался тихий щелчок, это вышел наружу язычок замка, дверь в квартиру Уильямс снова захлопнулась. Дьяков тихо ругнулся. Теперь возню с замком придется начинать по новой. В эту секунду в парадном на всех этажах загорелся свет. Дьяков зажмурился. Этого только не хватало. Вернулся кто-то из жильцов? Но кто именно? И откуда эти звуки бьющегося стекла? Возможно, клерк с женой или молодожены со второго этажа решили ночью выяснить отношения, разбив пару стекляшек? Но почему тогда не слышно человеческих голосов?

Дьяков вытащил пистолет, передернув затвор, шагнул к перилам, стремясь заглянуть вниз, понять, что же там происходит. Но с этой позиции были видны лишь прямые лестничные марши, уходящие вниз.

* * *

Донцов оказался на месте около одиннадцати ночи. Он остановил машину на той стороне улицы, где расположен дом Уильямс, погасил габаритные огни и стал ждать. Ближе к полуночи разошелся такой дождь, что сквозь ветровое стекло ничего нельзя было разглядеть. Он не увидел, как от противоположного тротуара отъехала, исчезла за стеной дождя темная «тойота», но заметил, что погас свет в окнах второго этажа.

Ливень продолжался ещё минут двадцать, и понемногу стал затихать. Достав миниатюрный бинокль, Донцов поднес его к глазам, долго разглядывал пустую темную улицу и, утомившись этим занятием, стал вертеть ручку настройки приемника. Одинокого пешехода в сером плаще и кепке, надвинутой на глаза, Донцов заметил с опозданием, когда тот уже свернул к подъезду и стал подниматься на ступеньки крыльца. Взяв бинокль, Донцов видел через стекла лишь спину мужчины, обтянутую плащом, и часть лица: щеку и висок, да ещё левое ухо. Человек достал из кармана ключ, вошел в подъезд и закрыл за собой дверь. В парадном загорелся свет.

Недобрые предчувствия зашевелились в душе, как земляные черви после теплого дождичка. Донцов в глаза не видел никого из жильцов, населяющих этот дом, за исключением хозяйки Марты. Поздний незнакомец мог быть одним из её квартирантов. Однако приметы мужчины в целом совпадали с описанием некоего Дьякова, которое дал Гойзман перед смертью. Рост чуть выше среднего, коренастый, на вид лет сорок.

Свет в парадном погас.

– Проклятый дождь, – пробормотал Донцов.

Он вытащил из внутреннего кармана матерчатой куртки пистолет, взвел курок, но не двинулся с места, а продолжил наблюдать в бинокль за окнами подъезда, расположенными между этажей. Можно было разглядеть тусклый оранжевый огонек. Он вспыхнул и погас. Видимо тот же мужчина, остановившись между этажами, прикурил сигарету. Донцов раскрыл трубку мобильного телефона, набрал номер Уильямс. Трубку не сняли после восьмого гудка. Вероятно, хозяйка спит. Если Уильямс принимает снотворное, то разбудить её окажется нелегкой задачей. Еще хуже, если Джейн взяла в привычку отключать телефон на ночь. Пришлось снова набирать номер. Донцов нажал кнопку отбоя, дождавшись десятого гудка. Итак, звонить бесполезно. Он вылез из машины, быстрым шагом добежал до дома, поднялся на крыльцо.

Хозяйка Марта Пульмен живет на первом этаже, Донцов несколько раз нажал кнопку её звонка. Свет в квартире старухи не загорелся, не шевельнулась занавеска на окне. Возможно, звонок не работает. Он шагнул к перилам, наклонился вперед и сильно постучал костяшками пальцев в окно хозяйской квартиры. Никто не ответил. Темные окна плотно зашторены, кажется, в квартире никого нет.

Времени на долгие размышления не осталось.

Вернувшись на прежнее место, Донцов надел перчатку на правую руку, ткнул открытой ладонью в окошко на двери, по стеклу пошла поперечная трещина. Он ударил снова, теперь сильнее. На пол полетели и рассыпались осколки. Привстав на цыпочки, Донцов просунул руку внутрь, нащупал пальцами колесико замка, повернул его в крайнее положение, толкнул дверь и вошел в парадное. Под потолком загорелись лампы в матовых плафонах. Донцов остановился. На светлых плитках пола и на ближней стене мелкие капли. Справа дверь в хозяйскую квартиру, зеленый коврик сдвинут в сторону. От порога под лестницу тянется бурый широкий след, будто по плиткам провели тряпкой, обильно смоченной кровью или краской. Сделав несколько шагов вперед, Донцов наклонился.

Под лестничным маршем, в самом углу, лежала женщина с окровавленным лицом. Нос был свернут на сторону, левый глаз вытек, поперек лба и щеки прошла широкая бурая полоса, видимо, по лицу ударили чем-то вроде кистеня. Халат распахнулся на груди и задрался до самого пояса, обнажились белые трусы в мелкий горошек и гладкие молочно белые бедра в сети склеротических прожилок. Неподвижный стеклянный глаз Марты смотрел на мужчину удивленно и немного испуганно. Отступив от лестницы, Донцов толкнул дверь хозяйской квартиры: заперто. Он вытащил пистолет. Свет в парадном мигнул и погас. Донцов пошарил ладонью по стенам, но не нашел выключателя.

Двинувшись к лестнице, он нащупал перила и, не дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, начал медленно, ступенька за ступенькой, подниматься наверх.

* * *

Джейн Уильямс ещё не уснула, когда на лестнице что-то загремело. Она встала с разложенного дивана, неслышно ступая по ковровому покрытию босыми ногами, вошла в прихожую. Для себя Джейн решила, что сосед по этажу Дэннис Линсон, работающий секретарем в пожарном управлении, как и на прошлой неделе, выпил сверх меры, и, споткнувшись о ступеньку, упал рядом со своей квартирой. Да ещё размолотил несколько бутылок пива, что принес домой.

В прошлый раз Джейн вышла из квартиры, помогла пожарнику подняться на ноги, собрала битое стекло и вытерла лужу. В подъезде ещё несколько дней стоял кислый запах пива, а Марта, встречая Линсона, ворчала, даже пригрозила вытурить его на улицу, если подобное повторится ещё раз. Год назад Линсон развелся с женой и с тех пор прикладывается к бутылке. Рано или поздно это увлечение плохо кончится.

Не зажигая света в прихожей, Джейн остановилась у двери, припала к глазку, и только сейчас обратила внимание, что цепочка снята. Свет на лестнице горел. Она увидела незнакомого мужчину, склонившегося над перилами, глядящего вниз. Но вот незнакомец выпрямился, сделал шаг к её двери. Джейн заглянула в лицо мужчины. И ощутила, как кожа на спине стала зудеть, будто по ней пробежал целый муравьиный выводок. На вид этому типу лет сорок, широкоплечий, со сломанным носом и шрамом над правой бровью. Сомнений нет, именно об этом человеке несколько часов назад говорил русский журналист: «Остерегайтесь, если встретите его».

Она накинула цепочку и стала задом пятиться в комнату, но остановилась. Спокойно, спокойно… Мужчина позвонил в дверь. Звонок долгий, требовательный. Что делать? Накручивать номер полиции нет времени, нужно спасаться, не надеясь на бобби.

– Кто там? – выждав паузу, спросила Джейн.

– Откройте, пожалуйста, – мужчина отвечал глухим тихим голосом. – Я по срочному делу. Меня прислал наш общий знакомый. Прошу прощения за поздний визит.

Ясно, этот тип хочет, чтобы она подошла к двери на расстояние шага или ближе. Чтобы выстрелить, пустить пулю через два фанерных листа или через глазок в тот момент, когда хозяйка квартиры выглянет через него на площадку.

– Подождите минуточку. Я оденусь.

– Это срочно.

Сердце колотилось где-то очень высоко, возле самого горла. Дышать стало нечем. Джейн распахнула дверцы встроенного шкафа, скинула ночную рубашку, влезла в джинсы и свитер, путаясь в рукавах, надела короткую куртку с капюшоном.

Снова длинный звонок в прихожей. И несколько секунд тишины.

Джейн услышала, как ключ входит в замочную скважину. Она наклонилась, нащупала под вешалкой пару кроссовок, сунула в них босые ноги, через шею перебросила ремешок кожаной сумочки, в которой лежали документы. Она отступила в комнату, подхватила с журнального столика визитную карточку Колчина. Входная дверь распахнулась на длину цепочки. И тут человек, стоявший на лестнице, толкнул входную дверь плечом. С потолка посыпалась штукатурка. Человек снова ударил в дверь, на этот раз ногой. Сердце помертвело от страха. Еще пара ударов, и дверь не выдержит, проломится, сорвется с петель или цепочка лопнет.

Джейн бросилась в соседнюю комнату, балкон которой выходил на задний двор, опустила верхний шпингалет, дернула дверь на себя. Стекла зазвенели. Она дернула сильнее, створка распахнулась. Ветер бросил в лицо дождевые брызги. Перебросив ногу через перила, она едва зацепилась рукавом куртки о шляпку гвоздя, вылезшего из деревяшки, оставила на гвозде кусок ткани. Теперь нужно встать на край балкона, дотянуться до водопроводной трубы и, стараясь не смотреть вниз, спуститься на внутренний дворик, оттуда через забор можно попасть в такой же внутренний дворик дома, стоящего на параллельной улице.

* * *

Дьяков слышал внизу чьи-то тихие шаги, какие-то шорохи. Человек поднимался по лестнице вверх. Ясно, это не полиция. Но за полицейскими дело не станет. Они, вызванные испуганными жильцами, приедут минут через десять. А этого времени хватит, чтобы все кончить.

Он третий раз ударил ногой чуть ниже замка, шурупы, державшие металлическую пластину цепочки вылетели из косяка. Держа пистолет на уровне живота, Дьяков переступил порог, хотел захлопнуть дверь, но она, перекосившись от тяжелых ударов, не закрылась. Свободной рукой он нащупал выключатель, под потолком прихожей загорелась лампочка, упрятанная под колпак из толстого матового стекла. Дьяков прикрыл входную дверь, подперев её стулом, залез в стенной шкаф. Он ощупал рукой вешалки с платьями и верхней одеждой, за которой могла, согнувшись пополам, спрятаться женщина. Пусто. В ванной комнате и туалете тоже никого. Впрочем, наивно рассчитывать, что Уильямс запрется в сортире и будет там, сидя на унитазе, дожидаться смерти.

Готовый выстрелить без промедления, Дьяков ворвался в комнату, не зажигая света, остановившись под люстрой, огляделся. Тут и прятаться негде. Диван, какие-то полочки на стенах, гобелены в рамочках, разложенный диван и пара кресел. Он шагнул через порог соседней комнаты. Балкон открыт… Так и есть, эта стерва наверняка уже карабкается вниз по водосточной трубе или лезет по карнизу, чтобы перескочить на соседний балкон, в квартиру толстого хмыря, который живет на её этаже. Не получится, девочка.

Он уже рванулся к балкону, но тут услышал, как задвигался приставленный к входной двери скул. Дьяков вернулся в первую комнату, отступил в темноту, выбирая удобную позицию. Он все точно рассчитал. Тот, кто войдет в квартиру, окажется в освещенной зоне, почти под лампой, и сделается отличной мишенью. В то время как Дьяков остается в тени. Стул у двери качнулся. Упал на спинку, Дьяков увидел на пороге человека в темной матерчатой куртке.

Он выстрелил навскидку, не целясь, точно зная, что не промахнется. Его противник тоже успел пальнуть. Четыре выстрела прозвучали одновременно с обеих сторон.

Дьяков почувствовал, как обожгло правое плечо, в ту же секунду тусклая лампочка под колпаком превратилась в большое обжигающее солнце. Из разжатых пальцев вывалился пистолет. Все… Кажется, все. Голова закружилась, предметы обстановки поменялись местами друг с другом. Дьяков опустился на колени, сел на ковер, но быстро пришел в себя. Зубами стянул перчатку с левой руки, сдернул плащ, скомкав, бросил его на пол, оставшись в майке и черном свитере. Пальцами ощупал рану. Ничего страшного: кость не задета, пуля повредила мягкие ткани плеча, прошла навылет. Дьяков сказал себе, что от таких царапин кошка не умрет. Он попадал ещё и не в такие раздачи, его цепляло и посильнее. Ну, вытечет пара-тройка стаканов крови. Всего и дел. Лишь бы не потерять сознания, справиться с головокружением. Оперевшись на подлокотник кресла, он встал на ноги, едва не запутавшись в плаще, поднял пистолет.

Отсчет времени пошел: полиция уже выезжает на место, потому что пистолетные выстрелы разбудили всех жильцов, которые не проснулись после ударов в дверь ногами.

Хватаясь за стену, он вошел в соседнюю комнату, включил свет, дошагал до балкона, выглянул вниз, на темный дворик. Вон она, эта стерва. Он увидел, как Джейн штурмует каменную стену, видимо, хочет перелезть в соседний двор и уйти. Джейн подтащила к забору то ли верстак, тол ли столик, стоявший под навесом. Поставила на него какую-то коробку. Но картон, быстро размокший под дождем, не выдержал человека, развалился. Тогда Джейн прыгнула со стола на стену, содрав ногти на руках, зацепилась за край, забросила ногу наверх.

Дьяков поднял левую руку, поймал цель на мушку, на секунду закрыл глаза, чтобы побороть головокружение. И плавно нажал на спусковой крючок. Пуля ушла в пустоту дождливой ночи. Джейн закинула на стену другую ногу. Дьяков выстрелил во второй раз и промахнулся. Джейн исчезла за забором. Дьяков бросил пистолет на пол, ухватившись здоровой рукой за перила, перебрался через них, сделал пару шагов по карнизу к водосточной трубе. Поставил ногу на железный костыль, вмурованный в стену, переместил на него вес тела. Плечо так кольнуло, что Дьяков чуть не застонал. Правый рукав свитера тяжелел, наливаясь кровью. Обхватив рукой скользкую трубу, он съехал по ней до нижнего костыля, на уровень второго этажа.

Теперь будет легче. Остается спуститься дальше по трубе и маршрутом Уильямс уйти отсюда. До машины десять минут быстрой ходьбы. Дьяков услышал далекий вой полицейской сирены. Едут… Пускай едут, он успеет уйти.

* * *

Донцов пришел в себя от света, бьющего в глаза.

Он потерял сознание на всего пару минут. И теперь, лежа спиной на керамических плитках пола, чувствовал холод, исходящий от них. Он ещё не мог понять, насколько серьезны его ранения. Где-то под ребрами остывала ещё теплая пуля. И ещё в груди булькало что-то горячее, будто там, возле сердца, кипела кастрюля с кашей. Это жжение в груди, боль в животе, можно было терпеть, но дышалось слишком тяжело, с натужным свистом, потому что в дырявое легкое попадала кровь. Ясно, что человек, затаившийся за порогом квартиры, выстрелил дважды. И не промахнулся. Хорошо, если Уильямс, воспользовавшись суматохой, успела уйти.

Приподняв голову, Донцов увидел плафон, горящий под потолком прихожей. На лестнице никто так и не зажег свет. Возле порога квартиры лежал его пистолет и пара перчаток, которые он так и не успел надеть. Скорее всего, теперь эти вещи превратятся в вещественные доказательства уголовного дела, в котором Донцов станет не проходной статистической фигурой, а главным действующим персонажем. Возможно, удастся доказать, что это не он пристукнул старуху хозяйку. Потребуется хороший адвокат. Но ещё остается шанс уйти отсюда до приезда полиции. Иначе многое, очень многое придется объяснять, но никто не поверит в эти объяснения, потому что в Скотланд-Ярде не последние дураки работают. Так или иначе, его карьера разведчика кончилась навсегда.

Он подумал, что сейчас самое главное – встать и спуститься вниз к машине. Он доедет до ближайшей муниципальной больницы, а там… Там он что-нибудь придумает, лишь бы осуществить первую часть плана, покинуть подъезд. Донцов перевернулся на бок, поднял руку, ухватился железную решетку перил. Поджал ноги под себя, оттолкнулся подметками от пола. Он встал, схватился руками за перила, потому что какая-то неведомая сила качала его из стороны в сторону и удержаться на ногах было трудно. Сплюнул на пол кровь, заполнившую рот.

Сюда, наверх доносились какие-то шумы, то ли скрип дверей, то ли человеческие голоса. Возможно, это шумело в ушах. Донцов шагнул к лестнице, остановился, распахнув пиджак, сорвал с себя галстук. Без галстука почему-то задышалось ещё труднее. Широко раскрыв рот, Донцов закашлялся. Перед глазами расплылись фиолетовые круги. Кашель длился бесконечно, Донцов плевал на пол кровью и снова кашлял. Кашлял и снова плева. Приступ закончился через пару минут, когда глаза стали вылезать из орбит от недостатка воздуха. Донцов сделал ещё шаг вперед. Остановился и подумал, что переоценил свои силы, спуститься по лестнице и доковылять до машины будет чертовски трудно. Наверное, он умрет где-то на полдороге.

Еще Донцов подумал, что все получилось глупо. Он нарвался на пули, а ведь был шанс остаться целым. Хотя был ли у него этот шанс? Он просто вошел в дверь, потому что не было выбора. Он должен был войти в эту проклятую дверь.

* * *

За муками Донцова наблюдал через глазок в двери Дэннис Линсон, почти трезвый в этот вечер. Пожарник видел какой-то приятный эротический сон, молодую особу, совершенно голую, с которую собирался поучить французской любви, когда на лестничной площадке поднялась возня. Он заворочался, встал с кровати не сразу, лишь когда услышал четыре выстрела, грянувшие одновременно. Как был, в пижамной курточке и голубых шелковых штанах, вышел в прихожую и припал к глазку. Ясно, что-то ужасное стряслось в квартире Джейн Уильямс, женщины тихой и очень симпатичной. Ее дверь раскрыта, в прихожей горит свет, но никого не видно. Но что произошло?

Линсон, не любивший долгих раздумий, решил, что соседка стала жертвой грабителя. Из прихожей он прокрался в комнату, набрал номер полиции и, шепотом сообщив о происшествии, дважды повторил адрес. Вернувшись в прихожую, снова выглянул в глазок. На этот раз он увидел незнакомого мужчину. Тот, ухватившись обеими руками за перила, кашлял взахлеб, словно собирался по кускам выплюнуть из себя легкие. Когда приступ кашля закончился, преступник, ограбивший и, возможно, убивший соседку, шагнул к лестнице. Он не отпускал перила и пошатывался из стороны в сторону, будто перебрал лишнего.

Линсон мгновенно придумал для себя новую версию преступления: любовник соседки заявился на ночь глядя к ней в гости, напился, как свинья, и, приревновав Уильямс к другому мужчине, застрелил её из пистолета. Эта версия больше походила на правду. Линсон не был человеком робкого десятка, потому что пожарники не трусы, а сильные духом мужественные люди. Он мгновенно оценил обстановку и решил, что преступник, как бы пьян он ни был, наверняка успеет смотаться до приезда полиции. Значит, ему надо помешать.

Если действовать быстро и решительно, риск получить пулю не так уж велик. Линсон не хранил дома оружия, но свято верил в свой тяжелый кулак, который не подводил его в критические минуты. Он, стараясь не издать ни единого звука, снял цепочку, повернул замок. Человек на лестнице снова закашлялся, Линсон рванул дверь на себя, выскочил из квартиры, занес кулак для удара.

Донцов периферическим зрением увидел, темную тень, появившуюся ниоткуда. Инстинктивно, он пригнул голову и спасся от тяжелого кулака. Но в следующее мгновение Линсон налетел на него, как железнодорожный локомотив на зазевавшегося пешехода. Повалил, сбил с ног. Пожарник, уронив все сто двадцать килограммов живого веса на грудь Донцова, прижал его к полу. Размахнулся, съездил кулаком по челюсти слева, а затем справа. Размахнулся и снова вмазал.

Ударившись затылком об пол, Донцов не потерял сознания. Он приподнял руку, чтобы защититься от ударов, на большее не хватило сил. Он даже не почувствовал боли, когда кулак пожарника в очередной раз врезался в рот, сломал передние зубы. Донцов уже летел в пропасть, несся в темную пугающую пустоту.

Его тряс кашель, который невозможно было остановить. Воздуха не было. Кровь шла горлом и не давала дышать. Легкие хрипели, как худые меха старой гармони. Донцов хотел попросить, чтобы человек слез с него, но так и не выговорил ни слова, лишь побулькал что-то невнятное.

Пожарник, отбив кулаки, одной рукой ухватил Донцова за горло, другой вцепился ему в волосы. Линсон чувствовал, как противник обмяк под ним, дернул ногами, перестал кашлять, и затих. Но не ослабил хватку, не разжал тиски пальцев, пережимающих горло.

Под потолком на всех этажах загорелись лампочки. Линсон увидел лицо, лежавшего под ним человека. На полу разлилась большая кровавая лужа. Пижамная курточка пожарника, его голубые шелковые брюки были густо заляпаны кровью. Линсон отпустил горло человека, неподвижно лежавшего на полу, схватился за перила и встал на ноги. По лестнице поднималась молодая парочка со второго этажа. Женщина накинула халат, мужчина успел натянуть спортивный костюм. Он был бледен и напуган. Добравшись до верхней площадки, мужчина помахал рукой жене, чтобы та не вздумала идти сюда, наверх. И уставился на тело незнакомого человека, распростертое на полу. На рот, полный крови.

– Я вызвал полицию, – сказал молодой человек. – Как… Что здесь произошло? Вы что-то видели?

– Преступник напал на мисс Уильямс, – ответил пожарник. – Он хотел улизнуть отсюда. Но я не дал негодяю уйти.

– Вы стреляли в него?

– Нет, я ни в кого никогда не стрелял, – пожарник выставил вперед окровавленные по локоть руки. – Вот мое оружие.

– Тогда откуда же столько крови? – спросил парень.

– Да, крови в нем, как жирном борове с фермы моей матери, – пожарник стащил с себя курточку, оставшись голым по пояс, стал вытирать ей руки. – Черт знает, откуда столько крови. Может, Мисс Уильямс его подранила. В квартире ведь стреляли. Ты сам слышал выстрелы?

– Слышал.

– Она защищалась. Ну, и зацепила подонка. А я этой паршивой кровью всю пижаму испортил. Весь перепачкался.

– Он мертв?

– Я не врач. Он не дышит – это факт.

– Может, мисс Уильямс нужна помощь?

– Может быть. Но в её квартиру заходить нельзя до приезда полиции. А помощь… Кажется, помощь нужна твоей жене.

Линсон показал пальцем вниз. На площадке между вторым и третьим этажом лежала жена молодого человека, секунду назад упавшая в обморок.

* * *

Москва, следственный изолятор

Матросская тишина. 22 октября.

Допрос, который проводили генерал Антипов и подполковник Беляев продолжался третий час. Дело шло к вечеру, короткий дождливый денек незаметно перетекал в такой же дождливый и холодный вечер. Подследственный Вадим Тараскин, пользовался случаем, и уже третий раз просил у генерала сигаретку, зная, что за порогом следственного кабинета халява кончится, а в сырой камере, куда напихали тридцать рыл, и короткого бычка не выпросишь. Он со вкусом пускал дым и переворачивал страницы уже пятого альбома, куда были вклеены фотографии находившихся в розыске лиц, подозреваемых в тяжких преступлениях. Однако карточки Дьякова там не нашлось. Тараскин раздавил в пепельнице, привинченной к столу, докуренную до фильтра сигарету, захлопнул альбом и отодвинул его в сторону.

– Нет тут его.

– Ладно, тогда расскажи, при каких обстоятельствах ты познакомился с Дьяковым, – приказал Антипов. – Вспомни все, до мелочей.

– Я другому следователю из ФСБ все это уже сто раз повторял. Протокол почитайте.

– Теперь повтори мне, без протокола, – нахмурился генерал.

– Познакомились мы три с лишним года назад. Дело было в ресторане гостиницы «Ленинградская» на Каланчевской площади, что у трех вокзалов. У меня кончались бабки, я форменно припухал, срочно нужно было заработать хоть сколько. За два месяца до этого я откинулся с зоны, сидел на мели, но ничего приличного не подворачивалось, одна мелочевка. В тот день я решил попробовать старый номер. Ну, уже несколько раз одевался поприличнее, шел в кабак при какой-нибудь гостинице. Там ужинал, когда начинались танцы, приглядывал и клеил какую-нибудь лохушку из провинции. Потом поднимались к ней в номер. Сеанс любви. Ну, короче, утром она просыпалась без денег и без золота. Гостиница «Ленинградская» неплохое место для таких дел. Если повезет, можно сшибить денег.

Тараскин покосился на пачку сигарет. Антипов кивнул, мол, бери, не стесняйся.

Этот Тараскин попал в поле зрение Службы внешней разведки случайно. Запросы, ориентировки и фоторобот на некоего Дьякова, мужчину приблизительно сорока лет, плотного сложения со свежим шрамом над правой бровью, были направлены в МВД и ФСБ. Нужно было выяснить, не проходил ли человек с такой внешностью по делам в этих ведомствах. Ответ с Лубянки пришел скоро. Выяснилось, что гражданин Тараскин, отбывающий срок за мошенничество в одной из мордовских колоний, добровольно сознался в преступлении, совершенном около трех лет назад. Он помогал Дьякову вывозить за город и закапывать в лесу под Подольском трупы мужчины и женщины, супругов Юрловых. С зоны Тараскин был доставлен в Матросскую тишину, где с ним провели следственные действия. Подозреваемого привезли в указанное им место, Тараскин указал, где похоронили убитых.

Оба тела лежали в глинистой почве, поэтому неплохо сохранились. Делом занималась не милиция, а ФСБ, потому что Георгий Иванович Юрлов, член Московской коллегии адвокатов, являлся штатным осведомителем чекистов. Три года назад, когда он вместе с супругой бесследно исчез, возбудили розыскное дело, перетрясли массу людей, но Юрлов вместе с женой как в воду канули. Поиски этой парочки из активной стадии перешли в стадию вялотекущую. Удалось выяснить, что в вечер своего исчезновения Юрловы отправились по какому-то важному делу. И больше не вернулись домой, где их ждала взрослая дочь и её жених. С кем и где была назначена встреча – так и осталось тайной. Тараскин утверждает, что в убийстве участия не принимал, лишь помогал вывозить и закапывать трупы. Да и согласился на эту грязную работу то лишь потому, что воспротивься он, задумай помешать убийце, сам бы лежал рядом с Юрловыми, в одной могиле.

Приметы человека, совершившего двойное убийство, до мелочей совпадали с описанием, полученным от Ирины Константиновны, вдовы дипломата Никольского и покойного Дэвида Гойзмана, хозяина «Маленькой розы».

Тараскин без труда нашел и квартиру на Волгоградском проспекте, где он три года назад увидел изуродованные трупы. Но эта ниточка никуда не привела. Хозяйка Семина, пожилая женщина со слабым зрением, действительно сдавала квартиру через риэлтерскую фирму «Московский маяк», а сама то время жила у сына. Дьякова она видела всего два раза, он съехал раньше срока, хотя заплатил вперед и мог спокойно жить ещё два месяца. Копии договора аренды жилья у хозяйки не сохранилось. «Может, этот самый и есть, – сказала Семина, разглядывая фоторобот Дьякова. – А может, и не он. Похож немного на моего жильца. Но я не уверенная».

У фирмы «Московский маяк», где числилось всего пять служащих, муниципальные власти отобрали лицензию полтора года назад за какие-то махинации с квартирами, всю документацию вывезли на свалку или уничтожили учредители фирмы. Двух работников этой конторы удалось разыскать, но они ничего не помнили ни о Дьякове, ни о хозяйке квартиры Семиной. Следствие снова уперлось в глухую стенку.

– Короче, Дьяков подсел к моему столику, – рассказывал Тараскин. – Нормальный чувак, без комплексов. Ну, мы выпили, поговорили. Я рассказал ему про маму, папу, за что срок мотал. Он сказал, что, возможно, на днях подвернется непыльная работа. Ему понадобится человек. Я записал на салфетке номер своего телефона, и он ушел. На следующий день Дьяков позвонил, поинтересовался, как дела. В тот вечер в «Ленинградской» мне не слишком повезло. Телка, что я заклеил в кабаке, оказалась совсем пустая. Ну, взял я кое-что, по мелочи, чтобы ужин в ресторане оправдать и ушел под утро.

– Эти подробности про женщину, обворованную тобой, можно опустить.

– Хорошо. А через неделю Дьяков вызвал меня на ту квартиру на Волгоградке. Использовал он меня для одного дела, потом дал денег и бросил на дороге. Тачка, на которой он ездил, как я понял из разговора следователя, была зарегистрирована на какую-то туфтовую фирму. Ее в природе не существует фирмы этой. А этот Дьяков растворился в человеческом море. И не знаю, жив ли он сейчас или уже того…

Антипов не ответил. Он убрал со стола в карман сигареты и зажигалку. Тараскин понял, что допрос кончается, сейчас генерал нажмет кнопку, вызовет конвой. Он потер лоб ладонью, принимая для себя какое-то важное решение.

– Я первый раз в жизни вижу генерала из разведки, – сказал Тараскин. – Я только думаю, что моей персоной вы заинтересовались из-за Дьякова. Иначе на фиг я вам нужен? Вы серьезные люди. И если что-то пообещаете, наверняка не кинете потом. Только трудно получить с вас обещание…

– Не так уж трудно, – ответил Антипов.

– Короче, скажу откровенно. Мне по большому счету плевать, поймаете вы Дьякова или нет. Потому что на мою судьбу это никак не влияет. Я проигрался в карты на той поганой зоне, где катал тачку. И решил с неё спрыгнуть, с зоны. Поэтому пришел к куму, рассказал ему о тех двух жмуриках с Волгоградки. Хотел прокатиться в Москву и, главное, поставить крест на карточном долге. Будет суд, но нового реального срока мне все равно не напаяют.

– Ты куда клонишь?

– Ну, мне тут тоскливо. В этой камере парятся одни лохи, крестьяне и шпана, которая занимается гоп-стопом. Жорики, у которых молоко на губах не обсохло, пара опущенных голубцов. Я не люблю такую публику. Воняет портянками, спим, блин, в три смены, мат в три этажа. Я не пробовал человеческой пищи… Нет, не помню сколько месяцев. У меня нет курева.

– Ты что, поторговаться вздумал? Имеешь наглость…

Подполковник Беляев, сидевший на стуле в темном углу, привстал. Антипов махнул рукой, мол, сиди дальше.

– Ну-ну, продолжай.

Генерал вытащил сигареты и положил их на стол.

– Я к тому, что могу поделиться с вами некоторыми мыслями, – Тараскин прикурил сигарету. – И соображениями. Все должно остаться между нами. Без бумаг, без протоколов. Следователь Донской из ФСБ не должен ничего знать.

– Хорошо. Что еще?

– Одиночная камера, где мне дадут спать, сколько захочу.

– Договорились. Сегодня вечером переведут в одиночку.

– Для начала – два флакона водки, сигарет приличных. И пожрать. Пришлите пожрать что-нибудь человеческое. Котлет мясных, картошки, капусты квашеной. Или хоть консервы мясные. И ещё журналы какие-нибудь принесите со снимками голых баб. Пару-тройку журналов.

– Пару-тройку? – Беляев, терявший терпение, снова приподнялся стула. – А рука не устанет?

– У меня две руки, – буркнул Тараскин. – Можно и левой…

– Хорошо, – сказал Антипов. – Дважды в неделю будешь получать посылки. Якобы от тетки. Водку, сигареты и журналы передадим через контролера.

– Значит, обещаете?

– Обещаю, – кивнул Антипов. – Теперь говори.

– Я навидался на своем веку разных людей. Биография у меня пестрая, сколько себя помню, занимался мошенничеством, хищениями и воровством. Потому что вор – это не профессия и не призвание. Это природный склад ума. И он мне выпал. Мне не очень везло, я не нажил денег, я не в авторитете. Но я знаю людей, самых разных. С кем меня только не сводила жизнь… Так вот, этот Дьяков не вор, не бандит, не приблатненый, не порченный штымп. И не мокрушник, хотя ему человека замочить, что мне помочиться. Он профи. Но не из ментов. Эти мелко плавают и мало что умеют. Догадываетесь?

– У нас что тут викторина? – подал голос Беляев.

– Давай дальше, – сказал Антипов.

– Дьяков – гэбешник. Профессиональный оперативник, боевик. Пожалуй, если вы отберете и покажете мне фотографии, но не из этих иконостасов, – Дьяков показал пальцем на толстые альбомы, сложенные в высокую стопу. – Фотографии оперативных сотрудников ФСБ. Людей, сходных по описанию с Дьяковым… Среди них должна быть и его карточка. Короче, вы меня поняли.

– Хорошо. Завтра в шесть вечера выдерну тебя на допрос. Поговорим и посмотрим фотографии.

– А как насчет…

– Получишь все, что я обещал, – ответил Антипов. – Выспишься в одиночке, позавтракаешь котлетами и полистаешь журналы.

Генерал нажал кнопку вызова конвоя.

Глава третья

Лондон, район Кэмден-Таун. 23 октября.

За завтраком Колчин, не выспавшийся после ночного дежурства в корреспондентском пункте, просматривал утренние газеты. Он сидел на кухне служебной квартиры, разложив на столе бульварные «Стар» и «Дейли Миррор», переворачивал страницы, старался справиться с плохим настроением и душевным раздражением, но ничего не получалось.

Сняв трубку зазвонившего телефона, Колчин узнал голос одного из технических работников русского посольства Анциферова.

– Как у вас сегодня со временем? Есть свободные полчаса?

– Я вернулся после ночного дежурства в три ночи, – ответил Колчин. – Но полчаса всегда можно найти.

– Тогда зайдите в канцелярию посольства. Скажем, после обеда, в два. Вас устроит?

Телефон Колчина и все звонки, исходящие из посольства, слушала контрразведка. Но и этот открытый канал связи годился для передачи разовых кодовых сообщений.

– Разумеется. А в чем дело?

– Из Москвы утром вернулся наш дипломат. Привез вам какую-то посылку или бандероль от родственника. Ваш телефон не отвечал, поэтому он сдал конверт к нам в канцелярию.

Поблагодарив любезного Анциферова, Колчин положил трубку. Итак, ровно в два часа ему нужно быть в секретной комнате в подвальном этаже посольства, потому что предстоит разговор с легальным резидентом Овчаровым. Есть новости.

В верхней квартире монотонно гудел пылесос, кажется, жена Стаса Никишина Вероника, отправив мужа на работу, а ребенка в посольскую школу, с утра пораньше затеяла генеральную уборку. Колчин живо представил себе картину: Вероника, миниатюрная брюнеточка с шикарным бюстом, нарядившись в короткий халатик, который не скрывает её прелестей, с немым остервенением терзает пылесос. Любопытно, отдает эротикой. Ясно, женщине больше заняться нечем, потому что зарплата у Стаса через три дня, денег, естественно, не осталось. Поэтому сегодня побегать по распродажам и купить уцененные блузки не получится. Хотя и очень хочется.

Перевернув последнюю страницу, Колчин глотнул кофе. Сегодня в газетах не было уже ни строчки о трагических событиях в районе Шордитч. Жестокое убийство хозяйки дома Марты Пульмен и владельца магазина скобяных товаров Майкла Ричардсона, то есть Донцова, сошло с газетных полос. Вчера и позавчера новость не стала первостатейной сенсаций. Отчеты о преступлении затерялись на внутренних полосах, хотя репортеры сделали все, чтобы вызвать у публики интерес к происшествию.

Газетчики, словно сговорившись друг с другом, выстроили одинаковые версии преступления: два любовника не поделили женщину, романтическую и безжалостную Джейн Уильямс, разбившую два мужских сердца. Центральное место в репортажах занял пожарник Дэннис Линсон и семья какого-то клерка из Сити со второго этажа. Эти люди поведали свою историю ночных событий. Около семи вечера Уильямс посетил любовник, представительный высокий мужчина. Этого человека никто из жильцов прежде не видел. Он ушел, чтобы отогнать машину подальше от дома, и вскоре вернулся. Ближе к ночи появился второй мужчина, хозяин скобяной лавки Майкл Ричардсон, наблюдавший из укрытия за окнами своей бывшей любовницы. Буря ревности поднялась в его сердце, когда он понял, что к чему. Ричардсон вошел в подъезд, размолотив окошко на входной двери и открыв внутренний замок. Он надеялся застать Уильямс в объятиях мужчины и учинить расправу. При себе Ричардсон имел незарегистрированный «браунинг».

Хозяйка дома Марта Пульмен преградила дорогу ревнивцу. Но Ричардсон уже не владел собой, ярость и жажда мести переполняли душу через край. Он убил старуху, попавшую под горячую руку, ударив её по голове чем-то тяжелым. Торговец не думал, что получит достойный отпор возле квартиры бывшей любовницы. Но, как выяснилось, пистолет имел при себе не он один. Пожарник Линсон задержал подстреленного торговца, Ричардсон, получивший два пулевых ранения в грудь и живот, умер на лестничной площадке верхнего этажа, захлебнувшись кровью. Печальный итог: два трупа, найденных в подъезде и несколько вопросов, так и оставшихся без ответов. Судя по следам крови в квартире женщины, она или её любовник все-таки были ранены. Но сумели спуститься вниз по водосточной трубе и, перемахнув через забор, уйти. Итак, где же безымянный поклонник госпожи Уильямс и где она сама? Почему женщина скрываются от полиции? Вразумительных ответов не было. Колчин ждал звонка Уильямс все последние дни. Увы.

Газеты также публиковали короткие интервью с вдовой Ричардсона и работниками магазина скобяных товаров. Хелен утверждала, что Майкл был честным и порядочным человеком, она не знала о том, что у него есть женщина. Продавцы скобяного магазина добавляли, что никогда не видели у Ричардсона оружия и представления не имели, что он, человек скромный, даже застенчивый, склонен к жестокому насилию. Вот, собственно, и все, что удалось вычитать. Да, ещё короткий некролог: вдова, приемная дочь и друзья Ричардсона скорбят о его безвременной трагической кончине.

К этой трогательной заметке, помещенной в черную рамочку, можно добавить, что подлинное имя Майкла Ричардсона – Алексей Степанович Донцов. Рано потерял родителей, воспитанник детского дома. Окончил институт иностранных языков и Краснознаменный институт КГБ. С двадцати семи лет на нелегальной работе за рубежом. Награжден орденом Красной Звезды, медалями, почетным знаком «За службу в разведке». Выполнял задания особой важности. Этот человек никогда не цеплялся за блага жизни, потому что таким людям не нужны особняки с зимними садами. Деньги, что набегали на личный счет, распоряжением Донцова переводил в детский дом, где он вырос. Но правдивый некролог о смерти разведчика газеты не напечатают, его личное дело никогда не будет рассекречено. А ко всем своим наградам Донцов получил могилу в чужой земле с чужим именем на надгробной плите.

Колчин злился на репортеров, превративших смерть в мыльную оперу, злился на самого себя, а заодно уж на весь остальной мир. Он подумал, что терзается попусту. Да, Донцов погиб. Но он не пацан, который попал под машину по собственной оплошности. Донцов знал, на что шел, когда связывал свою жизнь с нелегальной разведкой. Должен был предвидеть и вариант трагической гибели. Он сделал сознательный выбор. А ему, Колчину, если он хочет и дальше оставаться разведчиком, нужно уметь забывать то, что нужно забывать. И помнить то, что нужно помнить. Если не умеешь забывать, жди большой беды.

И уж совсем глупо злиться на русских журналистов и дипломатов, нагулявших розовый жирок на казенных хлебах. Глупо смотреть на них, как на дармоедов. Их размеренный быт в сытой европейской стране, спокойная жизнь, беготня по распродажам, – все это нормально. В конце концов, эти ребята с их дипломатической неприкосновенностью, возможно, только для того и созданы, для того и торчат здесь, делая вид, что заняты чем-то важным и достойным, чтобы настоящим разведчикам работалось спокойнее.

* * *

Он свернул газеты и сутул их в пакет с мусором. Кофе совсем остыл. В верхней квартире выключили пылесос. Некоторое время Колчин слышал топот ног. Жена Стаса бегала из комнаты в комнату с тряпкой. Когда беготня закончилась, загудела электрическая мясорубку, Вероника принялась за котлеты. Интересно, из чего она их лепит? Ясно, что не из мяса. Вероника скорее удавится, чем купит в лавке фунт говядины. На ужин Никишину предстоит скушать что-то вегетарианское. Например, биточки из моркови и свеклы, сдобренные манной крупой. И картошку на гарнир.

Мясорубка наверху наконец заглохла. Колчин встал из-за стола, вылил недопитый кофе в раковину. В прихожей раздался звонок. Колчин надел майку без рукавов, вышел из кухни в коридор, открыл дверь. С другой стороны порога стояла Вероника Никишина.

– Здравствуйте, милости прошу, – Колчин искренне обрадовался, шире распахнул дверь, пропуская даму.

Вероника, предпочитавшая черные цвета, гармонирующие с цветом волос, успела сменить халатик на короткую черную юбочку, надела прозрачную блузку с вырезом. В этом наряде она выглядела сексапильно. Колчин провел соседку в комнату, извинился за неубранную постель.

– Я только что подумал: что это жена Стаса не заглядывает. Может, обиделась?

– За что? – смаргивая длинными ресницами, Вероника заворожено смотрела в глаза Колчина. – Вы после дежурства. Не разбудила?

– Все в порядке.

– Я, собственно, на минутку. Хотела одолжить двадцатку до получки Стаса. Денег, как всегда… Впрочем, об этом лучше не рассказывать. Можно одолжиться?

– Без проблем.

Колчин нагнулся над пиджаком, повешенным на спинку стула, вытащил бумажник и открыл клапан. Вероника заглянула в объемистое нутро кожаного кошелька, хмыкнула и перешла на «ты».

– А ты богатенький, Буратино.

Колчин протянул соседке пятьдесят фунтов, бросил бумажник на стол.

– Мерси, – сказала Вероника. Она могла бы попрощаться и уйти, но продолжала стоять посередине комнаты. – Я постараюсь вернуть…

– Когда разбогатеете, – закончил мысль Колчин.

– Странно. Оклад у тебя вроде с гулькин нос, стажерский. А денег куры не клюют. Вон сколько. Откуда это богатство? Наследство получил?

– Ну, тому много причин, – улыбнулся Колчин. – Во-первых, я экономный человек.

– А во-вторых?

Вероника фыркнула, давая понять, что экономные мужчины не её идеал. Она немного волновалась, грудь под прозрачной блузкой равномерно поднималась и опускалась. И с чего такое волнение? Видимо, не хватало практики. Занимать деньги она ходила не так уж часто. И не ко всякому мужику.

– Во-вторых, я чертовски экономный человек.

Колчин, опустил взгляд и никак, сколько не посылал сам себе волевых импульсов, не мог оторваться от зрелища, которое открывалось через глубокое декольте блузки. В нос ударял запах цветочных духов.

– А что в-третьих?

– А в третьих, мама помогает. Из деревни присылает переводы.

Вероника рассмеялась. Она не знала, куда сунуть деньги. Ни в юбочке, ни в блузке не было карманов. Ну, не в лифчик же. Поэтому приходилось держать пятьдесят фунтов в согнутой вытянутой вперед руке, словно она хотела вернуть деньги обратно. Но щедрый сосед почему-то их не принимал.

– Я смотрю, у тебя с чувством юмора порядок, – сказала она и кажется, хотела добавить «И по мужской линии, надеюсь, тоже порядок». Но сказала другое. – Мама переводы присылает. Додумался. В нашей колонии все такие пентюхи. Никто и пошутить не умеет.

Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Колчин тоже замолчал. Он прикидывал, какой номер бюста у Вероники, отчаянно боролся с искушением, захлестнувшим душу, и не мог его победить. Да, бюст номер три. Не меньше. Женщина явно не против этого… Что уж кокетничать перед самим собой, она – за. Но время выбрано не слишком удачно. Именно сейчас уборщица, жена одного из наших журналистов, подрабатывающая мытьем полов, прилежно полирует тряпкой ступени лестницы. Да и другие жильцы дома, надо думать, не дремлют. Могут запросто стукнуть супругу, что жена в его отсутствие заходила к нижнему соседу и задержалась в его берлоге подозрительно долго. А Стас сделает выводы.

Но главное не выводы Стаса и не сплетни. Главное препятствие – сам Стас Никишин. Ведь он тебе друг, – подумал Колчин, ухватившись за эту мысль, словно за спасительный круг, который вытянет его из засасывающего сексуального омута. Друг, друг, – вертелось в голове. Друг, друг… А кто же еще? Хотя… Какой он к черту друг. Так, не поймешь что.

Колчин шагнул к Веронике и обнял её за плечи. Женщина прижалась к нему, купюра вывалилась из руки и, переворачиваясь в воздухе, полетела на пол. Колчин поблуждал ладонью по спине и чуть ниже, расстегнув «молнию» юбки и мелкие пуговки блузки.

– Только сначала запри дверь. И шторы занавесь.

Когда Колчин вернулся в комнату из прихожей, женское белье в беспорядке валялось на стуле, а соседка, не накрывшись одеялом, лежала в его кровати. Ну и быстрота. Прямо-таки солдатская выучка. Он стянул майку через голову и скинул тренировочные штаны.

…Через час Колчин открыл глаза, поняв, что расслабился и задремал. Кровать была пуста, купюра, лежавшая на полу, исчезла. Он встал, расправив плечи и растопырив локти по сторонам, потянулся сладко, до костяного хруста, и, глянув на часы, и подумал, что принять душ уже не успевает. Он должен прибыть в посольство к резиденту Овчарова через двадцать минут. Черт… Запах цветочных духов въелся во все поры кожи. От Колчина пахло, как от клумбы в летний день.

* * *

Лондон, район Саут-Кенсингтон. 7 октября.

Резидент Овчаров плотно закрыл дверь секретной комнаты, сел к столу, принюхался, внимательно посмотрел на Колчина и покачал головой, словно опечалился какой-то неприятной мыслью, пришедшей в голову. Полез в карман и положил на стол шифровку, полученную утром из Москвы. Колчин внимательно прочитал текст, уместившийся на двух стандартных страничках. Из Центра сообщали, что Джейн Уильямс появилась у своей матери в Лиссабоне. За домом матери установил наблюдение уже на следующий день после исчезновения Джейн. Эта ставка сыграла, потому что была беспроигрышной.

Объект вел Виктор Нестеров, один из агентов нелегалов, живший в Лиссабоне под именем Фред Мортон. По легенде он выходец из Аргентины, вдовец, держит мастерскую, где шьет обувь на заказ. Нестеров докладывал в центр, что Уильямс гостила в родительском доме всего-то около двух суток, так как её отношения с отчимом складываются напряженно. Позже переехала в недорогую гостиницу «Сан-Роки» на окраине португальской столицы в районе Граса, зарегистрировалась под чужим именем. Уильямс напугана, она избегает встреч с полицией, видимо, боится подвергнуться допросу по поводу двойного убийства в Лондоне, свидетелем, если не участником которого она стала. Вечером пятого октября Уильямс навестил мужчина лет тридцати, который покинул её номер ранним утром следующего дня. Под описание Дьякова он не попадает. Высокий, черноволосый, довольно приятный господин. Установить личность этого человека удалось в тот же день. Это некий Филипп Висенти, слесарь автомастерской, не женат, ведет весьма скромный, если не сказать аскетичным, образ жизни.

– Итак, тебе предстоит командировка в Португалию, – сказал Овчаров и втянул в себя запах духов, которыми несло от Колчина. – В Лиссабоне как раз открывается форум экономического сотрудничества, что-то вроде совещания больших шишек от бизнеса. Там есть корреспондентский пункт ИТАР-ТАСС, но событие значительное. Своими силами местные корреспонденты не смогут все охватить, потому что мероприятий в рамках форума проводят множество. Вполне естественно, что заведующий лиссабонским пунктом направит телекс в Москву, попросит прислать, так сказать, подкрепление. А в Москве решат выделить в помощь кого-нибудь из лондонского бюро ТАСС. Все ближе, чем из Москвы мотаться. Вся эта игра затеяна только для того, чтобы тебя не раскрыть. Чтобы местные спецслужбы не задались вопросом: с чего это господин Колчин торопится в Португалию, когда его место здесь.

– Действительно, с чего бы это? – улыбнулся Колчин.

– Только ты не радуйся раньше времени, я тебя огорчу, – Овчаров часто останавливал свою речь, глядел на собеседника и принюхивался. – Все приличные гостиницы там уже забронированы ещё в прошлом месяце. И не рассчитывай на «Асторию» или «Монсанто». Тебе достанется какой-нибудь клоповник, где постояльцы спят на стульях в коридорах. Короче, я хотел сказать, что такой телекс из Лиссабона уже отправлен в Москву. Сегодня же, ты ещё на работу не успеешь явиться, как твой начальник получит из Москвы, из Главной редакции иностранной информации ТАСС, соответствующую бумагу: направить в Лиссабон своего стажера. Старцев не слишком высокого мнения о твоих профессиональных талантах. Он удивится, с чего это стажера посылают на ответственное мероприятие. Но мнение Старцева интересует разве что его жену. И то не каждый день.

– И слава богу.

– Твоя задача: допросить Джейн Уильямс. Она знает что-то важное. Но почему-то не захотела тебе ничего рассказать при первой встрече. А ты не проявил настойчивости. Но теперь не должен упустить шанс. Ведь другой возможности может не быть. За Уильямс охотится человек, которого мы знаем как Дьякова. Ты должен успеть вперед него.

– Постараюсь, – кивнул Колчин.

Овчаров, принюхиваясь, словно охотничья собака, водил носом из стороны в сторону, беспокойно елозил на стуле. Его тонкие ноздри трепетали, а мысли разбегались.

– Что, знакомый запах? – спросил Колчин.

– Знакомый, – вздохнул Овчаров. – Она и к тебе заходила денег занять до мужниной получки?

– Сегодняшним утром. Душ не успел принять.

– На ней была прозрачный лифчик и блузка? С таким вырезом, что можно пупок увидеть?

– Угу, – кивнул Колчин.

– Белая такая блузка? – уточнил Овчаров.

– Черная. Сегодня была черная.

– И сколько она спросила?

– Двадцатку.

– Дешево отделался, – Овчаров загрустил. – Я тогда на сотню влетел. Ну, это понятно, я ведь старше, ей в отцы гожусь. С меня сам бог велел дороже взять. Не только размер, друг мой, но и возраст имеет значение. Жена как раз была в отпуске. И тут она появилась, зашла в наш посольский дом якобы к подруге и в мою дверь позвонила. М-да, на сотню меня обула. Но, знаешь, я не жалею. Она стоит этих денег. Этой женщине надо в нашей конторе работать. Из неё получилась бы настоящая Мата Хари, если бы не слабая память. Кроме того, поддерживает хорошую физическую форму. Может пришибить уличного громилу своей сиськой.

– Пожалуй, да, – согласился Колчин. – Это у неё получится.

– Я на днях жену в Москву на месяц проводил. Жаль, что Лена больше ко мне не заходит. Ну, за деньгами.

– Какая ещё Лена? – переспросил Колчин и уставился на резидента, стараясь понять, о ком, собственно, речь. – Вашу знакомую зовут Лена? Та, что занимала деньги, – Лена?

Первым засмеялся Овчаров. Через секунду заржал, схватившись за живот, Колчин.

* * *

Город Владимир. 23 октября.

Остановив «Волгу» на стоянке гостиничного комплекса «Заря», Медников помог выбраться из машины своей молодой спутнице Марине Садовской и вытащил с заднего сидения ручную кладь: плотно набитый мягкий чемодан своей любовницы и объемистую спортивную сумку, в которую он за десять минут до отъезда успел засунуть кейс, белье, свежую сорочку и ещё кое-какие мелочи. Окна гостиницы светились, как палубы океанского лайнера, где-то далеко у горизонта медленно умирал осенний вечер, небо, очистившись от туч, сделалось темно синим. Далекую россыпь звезд сторожил молодой месяц. Погода прекрасная, если бы не северный холодный ветер.

В фойе Медников оставил багаж возле лифта, подошел к окошку администратора, предъявив паспорт на свое имя и заполнив карточку, получил ключ от двухместного номера, заказанного ещё неделю назад. Жильцов в межсезонье немного, но забронированный заранее номер – часть плана Медникова. Не исключено, что он среди прочих сотрудников конторы попал в черный список Службы внешней разведки, так как в Лондоне имел отношение к проваленной операции по передаче денег Феллу. Если исходить из худшего, то контрразведка уже контролирует телефонные разговоры, установила за ним скрытое наблюдение. В этой ситуации не нужно паниковать, потому что слабые нервы сгубили многих знакомых и незнакомых разведчиков. Никакой трагедии нет. Проверка на вшивость собственных сотрудников – обычная практика всех спецслужб мира. Нужно, чтобы твое поведение не раздражало, не настораживало, а вызывало понимание тех оперов, которые тебя пасут.

Разумеется, отношения Медникова с женой, этой законченной алкоголичкой, давно стали достоянием гласности в СВР. И он закрутил интрижку на стороне с молодой дамой. Это по-человечески понятно. Поэтому Садовская тоже часть его плана. Если наблюдение установлено, то у контрразведчиков не возникнет вопросов: почему и зачем Медников, оставив жену в Москве под присмотром сиделки, поехал на выходные за двести верст от Москвы с молодой любовницей. Он тоже человек, ему хочется понежиться в постели с девочкой, сходить с ней в кабак и нормально провести время, а Владимир не самый скучный и не самый далекий город.

Через полтора часа на дальней окраине должна состояться контрольная встреча с Сергеем Алексеевичем Ермоленко. Нужно договориться о встрече на завтра и просто посмотреть в глаза этому жуку. Пятидесятилетний ученый химик, разработкой которого очень интересуются англичане, наконец решился и, избавившись от опеки контрразведчиков, привез свой СТ-575, рассчитывая получить за отраву, как и было договорено, сто пятьдесят тысяч долларов наличными. Если Медников почувствует что-то неладное сегодня, он отменит завтрашний контакт. Но интуиция подсказывала: на этот раз все пройдет гладко.

Спутники поднялись на десятый этаж, Медников открыл дверь стандартного двухместного номера, положил чемодан на кресло, сумку бросил в шкаф. Задернув шторы, он вырубил верхний свет и включил торшер, стоявший у окна, чтобы в глаза не бросалось нищенское убожество обстановки. Старый полированный шкаф, двуспальная продавленная посередине кровать, допотопный телевизор, место которого в музее раритетов. И ещё холодильник, желтый от старости, издающий какие-то странные скребущие звуки, будто в нем сидит, порываясь выбраться из плена, когтистая свирепая кошка.

– И сколько с тебя содрали за это великолепие? – Марина развела руками по сторонам.

– Недорого, – соврал Медников.

Марина скинула куртку и пристроила её на вешалке, полезла в чемодан за спортивным костюмом и тапочками. Всегда болтливая, сейчас она молчала, надув губки. Кажется, девочка хотела немного посердиться. Марина скинула с себя свитер и джинсы. Оставшись в одних трусах, повернувшись задом к любовнику, и стала копаться в чемодане. Медников равнодушно наблюдал за этими манипуляциями, он даже плаща не снял.

– И ты не мог найти места получше? – Марина, неловко прыгая на месте, пыталась залезть в спортивные брюки. – Это ведь даже не гостиница, даже не постоялый двор. Это черти что.

– Возможно. Я в городе плохо ориентируюсь. Приятель посоветовал именно здесь остановиться.

Медников прекрасно ориентировался в городе, а гостиницу выбрал не по совету приятеля. Несколько раз, ещё работая в контрразведке, он проводил здесь встречи со своими агентами, якобы приехавшими в город полюбоваться видами древних храмов.

– Скажи своему приятелю… Нет, ничего не говори. Просто набей ему морду за умный совет.

– Но ведь эта обстановка не испортит нам настроения, – сказал Медников.

– Испортит. Ты мог бы заказать здесь люкс или полулюкс. А не этот, с позволения сказать, номер.

– У меня с деньгами трудности. Временные. И мы тут всего на два дня. Переезжать в другую гостиницу или таскаться с чемоданами по номерам не хочется. Я чувствую свою вину. И я заглажу. Я вернусь через час или около того. Если хочешь, спустись в кафе или в бар, подожди меня там.

Он положил на столик деньги.

– Я не шлюха, чтобы сидеть в баре в одиночестве. Куда это ты собрался?

– Сюрприз. Имей терпение.

Медников вышел из номера, оглядев пустой коридор, дошагал до служебной лестницы, вышел на темную площадку и спустился в подвальный этаж. Он покинул гостиницу через служебный вход, с заднего крыльца. Нырнул в темноту холодного вечера, как в омут. Поплутал по переулкам, застроенным панельными пятиэтажками и старыми деревянными домами, проверяя, нет ли слежки. Сделав большой круг, выбрался на освещенную улицу и неторопливо пошел по тротуару. Он поднял руку, когда мимо проехала третья свободная машина. Останавливать первую, даже вторую встречную машину не следует, эту азбучную истину знает любой курсант разведшколы.

– К вокзалу, – забравшись на заднее сидение, сказал Медников. – Только побыстрее, электричка скоро уходит.

Слежки не было, но запутать следы, потратив на это полчаса, все равно не мешает. Возле вокзала он поймал такси, и попроси водилу отвезти его к дальнему универмагу.

* * *

В пивной павильон на окраине города, прозванный «стекляшкой», сегодня набилось много народа. Столики с пластиковыми столешницами, расставленные по залу, оккупировали рабочие, возвращавшиеся со смены и местные ханыги. Отстояв очередь у прилавка, Медников взял две пол-литровые кружки пива, сто пятьдесят грамм водки и копченую скумбрию. Поставив водку на тарелочку с рыбой, другой рукой подхватив кружки, он, лавируя между посетителями, вышел из прокуренного павильона и вдохнул запах свежего холодного ветра, дувшего со стороны Клязьмы, спустился на три ступеньки вниз. Здесь на асфальтированной площадке, отделенной от улицы забором из железных прутьев, стояли такие же столы, что и в зале. А народа было немного. Медников прошел к дальнему столику и, решив сразу согреться изнутри, хлопнул водки.

По узкой темной улице изредка проезжали машины, за старой облетевший липой горел синюшный фонарь, с железнодорожной станции, доносились гудки маневрового локомотива. Приготовившись к долгому ожиданию, Медников неторопливо отхлебывал пиво, холодное и кисловатое, отдающее деревянной бочкой, но Ермоленко не заставил себя долго ждать, появился всего через четверть часа. Одетый в старый бежевый плащ и кепочку из букле он заметил знакомое лицо, он не подал вида, поднялся в павильон, взял водки, кружку пива и две порции рыбы. Через пять минут вышел, встал к столику и поздоровался, не подавая руки, как учил Медников.

– Как добрались? – спросил Ермоленко.

– Спасибо, на машине, – холодный ветер и кислое пиво не располагали к затяжной светской беседе. – Вы привезли препарат?

– Разумеется, – кивнул Ермоленко. – Десять миллилитров в герметичной пробирке. Это огромное количество. Чтобы вы понимали: пятой частью этой дозы, выплеснув её сегодня вечером, скажем, в городской коллектор с питьевой водой, можно к утру отправить на тот свет все население славного города Владимира. Представляете, мы просыпаемся в теплых постелях, а вокруг одни жмурики. Ведь воду все пьют. Вам смешно?

– Нет. Я знаю характеристики этой штуки.

– Знать вы не можете. Вы догадываетесь. Знают только специалисты.

Как и все неудачники, Ермоленко был болтлив и жаден до еды. Он, облизывая жирные пальцы, азартно перемалывал зубами твердую пересоленную ставриду, будто в первый раз в жизни пробовал этот изумительный деликатес. Прикладываясь к кружке, делал маленькие глотки, словно стремился растянуть удовольствие. И вытирал ладонью неряшливые пегие усы.

– Это вещь опаснее водородной бомбы, – Ермоленко вытащил изо рта рыбную кость. – Американцы и англичане не имеют ничего похожего. Но бомба слишком громоздка. А химическое оружие умещается в жилетном кармане. Все крупнейшие мегаполисы мира, Нью-Йорк, Москва, Шанхай, совершенно беззащитны перед СТ – 575. Террористы дали бы цену вдесятеро, нет, в сотню раз выше той, что даете вы.

– Я не террорист. И не воспринимаю научно-популярной белиберды. Думаю, через несколько лет, когда вы всплывете в одной из западных стран, то прочитаете на это тему лекцию студентам химикам. И они вас послушают с интересом.

– Эти вещи интересны каждому человеку. Потому что касаются всех без исключения.

Ермоленко трудно остановить, он соскучился по человеческому общению, по живому слову, по аудитории. Потому что в городе, где он живет, люди подобрались молчаливые и замкнутые. Когда высшее образование и аспирантура остались в прошлом, Ермоленко получил предложение от Министерства обороны, предложение, от которого нельзя было отказаться. И переехал в маленький закрытый город, в то время даже не обозначенный на карте России. Посвятив жизнь изобретению препаратов, способных быстро умерщвлять сотни тысяч, если не миллионы людей, он редко покидал свое научное захолустье. Два раза, по разрешению, полученному на Лубянке, Ермоленоко с женой отдыхали на черноморских курортах, где супружескую пару неотступно, даже во время купания в море, сопровождали гэбешники. Всю жизнь он чувствовал себя мухой, живущей под стеклянным колпаком. И не было секретов, ни личных, ни производственных, от людей которые наблюдают за тобой через стекло.

Около десяти лет назад разработки новых видов бактериологического и химического оружия запретили. Ермоленко остался не удел и решил, что жизнь прожита напрасно. Он существовал на мизерное пособие, почему-то именуемое зарплатой, терпел ворчливую скаредную жену, не принесшую ему потомства, и мечтал вырваться на свободу. За последние годы лаборатория превратилась в хранилище всякой заразы, которой можно отравить полмира, а бывший ученый проводил рабочее время, попивая чай и разглядывая из окна своего тесного кабинета глухой забор, по верху которого пустили колючую проволоку. Прежнего контроля за научными кадрами больше не стало. С Ермоленко сняли наблюдение, он мог свободно перемещаться по России, правда, за границу путь ему был заказан.

Когда два года назад Медников вышел на него и предложил честную сделку: свобода, деньги и новая жизнь в обмен на СТ – 575, тот не стал ломаться и согласился без колебаний. Оставалась самая малость: заполучить препарат. На это ушло много времени.

– Было очень трудно вынести пробирку за пределы лаборатории, из подземного хранилища, – сказал Ермоленко. – У нас ведь строжайшая отчетность. СТ – 575 сейчас, как вы знаете, не производят. Но в то время, когда его синтезировали, проверялись все исходные материалы, которые мы использовали. До сотых миллиграмма. А уж про конечный продукт и говорить не стоит. Конечно, сегодня контроль не тот. Но спереть десять миллилитров СТ – 575 это все равно, что украсть со сталеплавильного комбината эшелон в сто вагонов, груженных готовым прокатом. Даже труднее.

– Я знаю, – кивнул Медников. – Если бы это было легко, я бы сам вынес паршивую склянку из лаборатории. Кстати, рано или поздно пропажи хватятся.

– Не раньше чем через месяц, – ответил Ермоленко. – Все просчитано. К тому времени я буду далеко. И все-таки было очень трудно все это провернуть.

– Сергей Алексеевич, милейший мой человек, торговаться бесполезно. Мы уже обсуждали цену, и вы тогда сказали «да». Я всего-навсего посредник. Я передаю деньги и паспорт, вы оставляете мне это дерьмо.

– Вы привезли наличные?

– Разумеется. Как вы просили. Кстати, почему вы не захотели, чтобы эти деньги положили на счет в каком-нибудь из западных банков?

– Я не верю западным банкам и вашим хозяевам, которых даже не знаю. Я верю только наличным.

– Где остановились?

– Там, где вы велели. В туристической гостинице «Клязьма».

– Хорошо, увидимся завтра. Встретимся в общежитии текстильной фабрики, это в пригороде, точнее в поселке под Владимиром. Полчаса езды от автовокзала. Ориентировочно в семь тридцать вечера, в это время там уже начинается дискотека.

– Общежитие? Это странное место.

– Вы все поймете. Там тихо, не случится никаких неожиданностей. Вы спокойно пересчитаете деньги. Хоть десять раз. Завтра погуляйте по городу, чтобы не привести за собой хвоста. Посмотрите фрески в Успенском храме, пообедаете в ресторане, покрутитесь по центру, меняя маршруты.

– Я знаю, что делать. Вы меня инструктировали.

Медников подробно объяснил, как доехать до фабрики и найти общежитие. Очутившись на месте, Ермоленко спустится в подвал. Навесного замка на двери уже не будет. Пройдет по длинному коридору в самый его конец. Медников вытащил из кармана трубку мобильного телефона, открыл её.

– Ждите моего звонка в районе шести вечера. И сразу же выезжайте. В случае опасности нажмите две эти кнопки. Когда услышите в трубке мой голос, скажите какую-нибудь общую фразу. Это будет сигналом об опасности. Значит, наша встреча откладывается на день как минимум. Вопросы есть?

Ермоленко спрятал в кармане плаща трубку. Отрицательно покачал головой и, припав к кружке, обмакнул в пиво усы.

…Медников явился в гостиницу около полуночи. Усталый и голодный, он протянул Марине букетик мокрых хризантем и коробочку мармелада, купленного в палатке у вокзала.

– Это и есть твой сюрприз? Вот эти жалкие кладбищенские цветочки? Ради этого я ждала тебя целый вечер?

– Я объездил весь город, – начал Медников.

Марина не стала слушать. Бросила хризантемы и мармелад на подоконник, погасив свет, нырнула в постель и разрыдалась в подушку. Медников решил не тратить время на утешения. Он стянул промокшие ботинки, устроился за столом, раскрыл пакет с пирожками, завалявшимися в сумке, откупорил бутылку пива. Он сидел в полной темноте, слышал, как всхлипывает любовница и жевал резиновые пирожки, не чувствуя их вкуса.

Медников успокаивал себя тем, что дела идут неплохо. Завтра СТ – 575 будет у него, а это главное. Но душу омрачали мысли о Дьякове, который облажался в Лондоне. Обстоятельства происшествия на квартире Джейн Уильямс Медников знал из газет, которые получал на службе. Лондонские таблоиды придумали слезоточивую историю о двух разбитых мужских сердцах, историю, которая не имела ничего общего с действительностью. Но приходилось довольствоваться и этими газетными отбросами, потому что на совещания в кабинете генерала Антипова, которые проходили два-три раза на дню, его не приглашали.

Сегодня утром Дьяков дал знать, что Джейн ушла, а он был ранен в плечо. Ничего серьезного, рану подлатали и теперь Дьяков готов довершить начатое: найти Джейн Уильямс и больше не повторить прошлых ошибок. Нужна наводка, информация о том, где скрывается эта потаскушка. Только наводка… Несколько слов, адрес или номер телефона. Сегодня же Медников нашел возможность отправить своему партнеру кодированное сообщение через интернет. Судя по всему, Дьяков не засветился ни перед русской разведкой, ни перед англичанами. Но в Россию ему лучше не возвращаться. По крайней мере, в ближайшее время. Пусть остается в Лондоне, а проблема с наводкой станет проблемой Медникова. Он найдет эту змею, под каким бы камнем она не пряталась.

Дожевав последний пирожок, Медников почувствовал, что сил, чтобы умыться на ночь, тем паче принять душ, уже не осталось. Он дошагал до кровати, на ходу скидывая одежду, повалился на матрас и мгновенно заснул.

Глава четвертая

Город Владимир. 24 октября.

Фабричный поселок по субботам засыпал поздно. В восемь вечера на втором этаже общежития, в актовом зале, начинались танцы под пластинки или музыку самодеятельных музыкантов. Мероприятие заканчивалось далеко за полночь. «Волга» Медникова медленно прокатилась вдоль центральной улицы, плохо освещенной, застроенной деревянными домами, и остановилась у конечной остановки автобуса напротив магазина «Продукты», тесного, как трансформаторная будка. Сквозь витрину, забранную решеткой, можно увидеть очередь, выстроившуюся у прилавка и продавщицу, едва успевавшую считать деньги. Лампочка над входом светилась, как путеводный маяк, на который слетались веселые девушки, чтобы запастись горючим до утра.

Медников выбрался из машины, подошел к остановке и, задрав голову, стал изучать расписание движения автобусов. Итак, в шесть с четвертью Ермоленко выехал из гостиницы, значит, если ничего не случится, здесь он будет около восьми или чуть позже. От магазина доносился женский смех, матерные словечки и собачье повизгивание. Судя по всему, дискотека обещала быть веселой. Прикурив сигарету, Медников вернулся к машине, постоял, осматриваясь по сторонам, и, открыв багажник, достал кейс и лопату, завернутую в мешковину. Выплюнув окурок, зашагал вверх по улице к общежитию. Мокрые тополя, шуршали ветвями, сбрасывая с себя последние листья, по левую сторону за штакетником заборов, за голыми палисадниками светились окнами темные домишки, справа через дорогу тянулась трехметровая кирпичная ограда ткацкой фабрики. За ней поднимались корпуса мануфактуры, построенные ещё в начале прошлого века, дымили трубы котельной.

Попались навстречу девушки, спешившие в магазин, они, даже не взглянув мужчину в темной куртке, побежали дальше, переговариваясь на ходу. Обветшавшее пятиэтажное здание общежития, сложенное из кирпича, почерневшего от времени, стояло на возвышенности, на высоком берегу Клязьмы. Медников свернул с асфальтовой дороги на едва приметную в темноте тропинку, которая петляла между скрюченными яблонями.

Когда-то вокруг дома разбили сад, который потом за ненужностью забросили, и он зарос кустами и сорным осиновым подлеском. Обогнув общежитие сзади через сад, чтобы миновать парадное крыльцо, где уже собралась молодежь, Медников, споткнувшись о пустую бутылку, остановился возле торцевой стены. В темноту подвала уходили выщербленные ступеньки, которые заканчивались возле железной двери, запертой на навесной замок. Сверху слышался перезвон электрогитар и стук барабана, музыканты заканчивали репетицию. Медников спустился вниз, прислонив лопату к стене, поставил кейс на ступеньку, открыл его, сжал ручку молотка и в два удара сбил замок. Он достал фонарик, подхватил лопату и кейс.

Петли чуть слышно скрипнули, дверь отворилась. Медников, освещая дорогу фонарем, прошел по коридору. В подвале было жарко, латаные трубы парового отопления, протянувшиеся вдоль стен, пускали пар, сочились ржавой водицей. Коридор заканчивался стеной, перед которой высилась куча какой-то деревянной рухляди, поломанных стульев и шкафов, направо облупившаяся дверь. Медников освободил лопату от мешковины, спрятал её за деревяшками, толкнув дверь, вошел в комнату, пошарив рукой по стене, повернул выключатель. На тот случай, если лампочку вывинтили, Медников захватил с собой запасную, но она не понадобилась.

Двадцатиметровая комната с земляным полом провоняла запахами, от которых слюна во рту густела и подкатывала тошнота. Единственное окошко под самым потолком, узкое, как крепостная бойница, закрытое почерневшим стеклом, выходило в заброшенный яблоневый сад, где люди вечерами боятся ходить. Слева у стены, разрисованной похабными картинками, стоял пружинный полосатый матрас в желтых разводах мочи, у другой стены колченогий стол, застеленный владимирской газетой «Призыв», пожелтевшей от времени, и пара чудом уцелевших стульев. Под столом несколько грязных посудил из-под водки и пива.

Поставив на пол кейс, Медников присел к столу на шаткий деревянный стул, открыл замки чемоданчика. Вытащил моток лейкопластыря на тканевой основе и пистолет, передернул затвор, взвел курок. Отмотав три полоски лейкопластыря, нагнулся, закрепил пистолет на нижней плоскости столешницы. Теперь, сидя на стуле, он может легко дотянуться до оружия и выстрелить уже в следующую секунду. Медников встал, открыл дверь в коридор, погасил свет и вернулся к стулу. Расстегнув куртку, он вытянул ноги и, чтобы отбить подвальную вонь, прикурил сигарету. Из окошка под потолком пробивался едва видимый свет далеких фонарей, наверху, в актовом зале общежития, грохотала музыка. Медников курил сигарету за сигаретой, тушил окурки о землю и бросал их в угол.

Сегодня он пообедал с Мариной в самом крутом ресторане, заказав порционную осетрину, мясо в горшочках тушеное с грибами, и коллекционное шампанское, почему-то пахнущее свежими дрожжами. Когда вышли из кабака Медников сказал, что не станет садиться за руль «Волги», потому что выпил лишнего, предложил прогуляться. В гостиницу вернулись под вечер. Марина, забывшая вчерашние обиды, заперлась в ванной комнате, пустила воду и, кажется, и готовилась к сеансу любви. Медников не имел ничего против. Пока женщина торчала под душем, он открыл бутылку шотландского ликера, разлил его в стопки, подмешав в порцию Марины дозу регипнола, способную усыпить лошадь. Когда женщина наконец вышла из ванной, накинув на голое тело какой-то прозрачный бурнус, сексуально привлекательный, по её мнению, они устроились на кровати, вмазали за любовь или ещё за какую-то чепуху, не важно за что.

Непосредственно половая близость отняла не слишком много времени. Снотворное подействовало, Марина провалилась в темный колодец сна. А Медников позвонил Ермоленко и сказал, чтобы тот собирался и выезжал через полчаса. Сам вышел из гостиницы через заднее крыльцо, покрутился по окрестным переулкам, поймав такси, отправился к тому ресторану, где они с любовницей сегодня обедали, и где осталась «Волга».

* * *

Ермоленко появился позже назначенного срока, в начале десятого. Музыка наверху на время стихла, Медников услышал скрип ржавых петель, встал и, выйдя из комнаты, посветил фонариком. По коридору двигались три темных человеческих фигуры. Медников остановил желтый круг света на лицах людей. Первым шел Ермоленко, одетый все в тот же бежевый плащ и засаленную кепочку. От света, бьющего в глаза, он загородился ладонью, остановился, щуря глаза. За его спиной топтались молодые парня, совершенно незнакомые, одетые в темные кожаные куртки. Нет, эти не из ФСБ, – успел подумать Медников. Если бы контрразведчики обо всем пронюхали и решили его упаковать, они работал по-другому, без этой прямолинейной тупости.

– Не светите в лицо, – сказал Ермоленко. – Я и так ни черта не вижу.

– Кто с вами? – спросил Медников.

– Это мои, то есть наши друзья, я сейчас все объясню. Только не светите фонарем в лицо. И не волнуйтесь. Наша договоренность остается в силе. Все в порядке.

Медников был готов к неожиданностям, он понимал, что гладко, без осложнений такие дела никогда не происходят. Он опустил фонарь, направив свет на пол, попятился. Отступив в комнату, нашарил выключатель и зажег верхний свет. Наши друзья… Этого ещё не хватало. Ермоленко, ученая крыса, книжный червь, оказался не таким уж беспросветным дураком, когда коснулся практических денежных вопросов. Заключая эту, первую и единственную выгодную сделку в жизни, он решил подстраховаться, чтобы не выпустить деньги из рук в последний момент. Медников не стал садиться к столу. Он выбрал позицию посередине комнаты, дождался, когда гости зайдут и плотно закроют дверь.

– Я принес, что обещал. А эти парни, – Ермоленко оглянулся за спину, – они просто помогут мне донести деньги до места. Проводят. И проследят, чтобы сделка была честной. Леша и Юра.

Ермоленко показал рукой на молодых людей, поясняя жестом, кто есть Леша, а кто Юра, будто это имело какое-то значение.

– Деньги здесь?

– Вон они, – ответил Медников.

Ермоленко покосился на раскрытый кейс, лежавший на столе, снял кепку и вытер ей мокрый лоб. Он волновался и никак не мог справиться с собой. Его провожатые стояли возле двери, опустив руки в карманы. Теперь Медников мог спокойно разглядеть парней.

Оба в удлиненный кожаных куртках с пряжками и молниями, такие вещи здесь, в провинции, считаются чуть ли не последним писком моды. Джинсы в обтяжку, давно не знавшие стирки и высокие ботинки на шнуровке, заляпанные дорожной грязью. Леша выше среднего роста с бледным вытянутым лицом, мутным взглядом конченого наркомана, короткая стрижка русых волос, на щеках и лбу россыпь багровых прыщей, похожих на пчелиные укусы. Юра плотный малый с круглой гладкой рожей и черепом, бритым наголо, похож на армейского дезертира или зека, сделавшего ноги из следственного изолятора.

Провожатые Ермоленко молоды, едва прожили на свете по четверти века. Юра шагнул к Медникову и попросил его расставить ноги и задрать лапки. Пришлось подчиниться. Медников подумал, что Юра и Леша люди случайные. Ермоленко не из кого было выбирать помощников, и он связался с начинающими бандитами, желторотыми и безмозглыми отморозками, способными разве что выбить долг из рыночного лоточника или изнасиловать здешнюю ткачиху, слишком уставшую после смены, чтобы оказать сопротивление.

– Мы не сделаем вам ничего плохого, – сказал бритый наголо парень, шаря по карманам Медникова, залезая за пазуху. – Просто хотим убедиться, что на вас нет пушки. Или перышка.

Пока длился шмон, Леша осмотрел комнату. С брезгливой гримасой отодвинул от стены матрас, заглянул в темные углы и под стол, но не догадался прощупать нижнюю часть столешницы. Наконец Юра отступил.

– Он чистый.

– А теперь не могли бы мы поговорить с вами один на один? – Медников обратился к Ермоленко. – Пусть ваши друзья постоят в коридоре пару минут. А заодно уж, не сочтите за труд, задвиньте засов на входной двери. Чтобы сюда не вломились посторонние.

– Пожалуйста, – попросил Ермоленко.

Дверь закрылась.

– Какого хрена вы делаете? – Медников говорил громко, но в коридоре его наверняка не слышали, потому что музыку врубили на полную катушку. – Кто эти люди? И зачем они здесь? Вы их подцепили на вещевом рынке или на вокзале?

– У меня тоже есть вопросы, – Ермоленко комкал в руках кепку и недобро сверкал глазами. – Мне не нравится это чертово общежитие. Почему мы встретились именно здесь?

– Да потому что в гостиницах, в кабаках, в публичных местах такие дела не делают. Или вы хотели встретиться на Красной площади? В следующий раз так и сделаем. Я ответил. Теперь вы.

– Парни – старые знакомые. Скажу больше. Леша, ну, тот, что прыщавый, он мой родной племянник. Он из Владимира, занимается здесь не совсем честным бизнесом. Но все рано он хороший парень. А Юра его друг. Они ничего не знают о нашей сделке. Я только сказал, что вы должны мне деньги. Обещал им по тысяче на нос за то, что они поприсутствуют здесь, а затем посадят меня на поезд до Москвы. Билет я купил утром.

– По тысяче? Ого… И по сотне много. Вы щедрый человек. И к тому же дурак, неисправимый дебил. Не доверять мне… И доверять каким-то уличным отбросам, уркаганам. Господи… Или вы совсем не от мира сего или… Читали «Идиот» Достоевского? Это про вас.

– Я же сказал, они ничего не знают. Мне нужна страховка. А как бы вы поступили на моем месте? К кому обратились?

– Ладно, пора завязывать с говорильней. Давайте посмотрим вашу дрянь.

Свистопляска наверху неожиданно оборвалась, скорее всего, музыканты решил сделать перерыв, чтобы прополоскать глотки. Медников сел к столу лицом к двери. Ермоленко не оставалось ничего, как занять второй стул. Он полез за пазуху, вытащил и положил на стол удлиненную коробочку, напоминающую футляр подарочной авторучки. Снял крышку. Медников наклонился вперед, принялся разглядывать герметично запаянную пробирку толстого стекла, укрепленную в двух металлических держателях. Внутри склянки темная густая жидкость, на стекле и на коробочке никакой маркировки.

– А если это мазут? – спросил Медников. – Или экскременты собаки страдающей дизентерией?

– Не говорите глупостей. Вы серьезный человек. И такая шутка мне дорого обошлась бы.

Межников закрыл коробочку. Он достал из кейса черный целлофановый пакет и украинский паспорт на имя Викуленко Станислава Николаевича.

– Это надежные документы?

– Достаточно надежные, чтобы добраться до Турции. А там вас найдут заинтересованные люди. Считайте деньги.

Сергей Алексеевич положил на стол кепку. Вытряхнул из пакета пачки стодолларовых банкнот, снял резинки. Беззвучно шевеля губами, начал считать. От волнения он пару раз сбивался, на щеках выступили пятна нездорового румянца, неровно подстриженные усы, рыжие от табака, шевелились. Медников ждал, когда снова грянет музыка. Он отвернулся, приятнее читать надписи на стенах, чем смотреть, как Ермоленко дрожащими руками мусолит деньги. Музыка наверху грянула с новой силой.

– Все точно.

Ермоленко встал, распахнул плащ и стал рассовывать пачки денег по потайным карманам. На столе остались лежать две тысячи, обещанные молодым людям за помощь. Медников смотрел в темный угол и барабанил по столу пальцами. Спрятав деньги за подкладкой плаща, Ермоленко высунулся в коридор, позвал своих помощников в комнату. Молодые люди подошли к столу, получили и дважды пересчитали гонорар. Ермоленко застегнул плащ на все пуговицы. Меланхоличный Медников сидел на стуле, расставив ноги так, чтобы правое колено находилось под столешницей в том самом месте, где полосками лейкопластыря был закреплен пистолет.

– Если не возражаете, мы пойдем, – сказал Ермоленко.

– А я пока останусь, – громко, перекрикивая музыку, отозвался Медников. Не вставая со стула, протянул руку для пожатия. – С богом. Удачи вам и всех благ.

– Спасибо, – Ермоленко в последний раз тряхнул и отпустил руку своего благодетеля. – Простите, если что не так. Я сомневался в вас. Сами понимаете. Такое дело. Но теперь…

– Ничего. Все в порядке.

* * *

Правой ладонью Медников провел по бедру к колену, согнул локоть. Нащупав пистолет, отлепил его от столешницы. Сжал рукоятку, положил палец на спусковой крючок. Ермоленко подтолкнул племянника в спину.

– Ну, парни, пошли.

Но молодые люди то ли испорченные хорошим воспитанием, то ли впавшие в состояние животной радости после удачного дела, расступились, пропуская старшего вперед. От стола до двери девять шагов. Ермоленко успел сделать четыре шага, его провожатые полтора. Медников усмехнулся своим мыслям, не вставая со стула, поднял пистолет и дважды выстрелил в спину Юре. Обе пули вошли чуть ниже затылка, под воротник кожаной куртки, перебив позвоночник. Бритая голова дернулась вперед, парень опустился на колени. И тяжело рухнул на земляной пол.

Леша успел сунуть руку в карман. Мельников выстрелил, не целясь, потому что целиться с такого расстояния нет смысла. Пуля вошла под сердце. Племянник Ермоленко вскрикнул, повалился на бок, перевернулся на спину и больше не пошевелился. По комнате плыл синий пороховой дым. Ермоленко остановился в дверном проеме, обернулся. Он мог броситься к входной двери, пробежать по коридору. Возможно, спастись, возможно, погибнуть. Но не двинулся с места, понимая, что шансы дохлые. Поднял вверх руки, кося взглядом на племянника.

– У меня это в башке не умещается, – Медников поднялся со стула, сунул пистолет под брючный ремень. – Как ты мог такое придумать? Притащить с собой этих козлов. Тебе, блин, сука, просто моча в башку шибанула.

– Мне очень жаль…

– Жаль? – Медников рассмеялся без всякого усилия. – Твои телохранители аж обосрались от радости, когда увидели деньги. Эти сраные две штуки. Словно чужой чемодан на улице нашли.

– Господи, что вы наделали… Что я наделал…

– Сними плащ и положи на стол, – приказал Медников. – Теперь я позабочусь о деньгах. Вот и умница. Я всегда говорил, что у тебя светлая голова.

Медников снова засмеялся, скинул куртку, потому что стало жарко. Переступив через тела парней, валявшиеся на дороге, вышел из комнаты и через минуту вернулся. Леша перевернулся с боку на спину. Из уголков рта сочился багровый ручеек, глаза парня, внимательные, переполненные болью, наблюдали за убийцей из-под прищуренных век. Медников хотел добить племянника выстрелом в лоб, но передумал. Музыка неожиданно закончилась. Теперь, в наступившей тишине, сухой хлопок выстрела могли услышать на улице или в коридоре первого этажа.

Медников бросил лопату, приказал:

– Отодвинь от стены матрас и копай яму. Неглубокую. Там.

Он показал пальцем в темный угол комнаты. Сам сел к столу, пуская сигаретный дым, стал наблюдать, как Ермоленко копается с матрасом и неловко ковыряет земляной пол. Грунт оказался твердым, лопата натыкалась на битое стекло, мусор и кирпичную крошку. Непривычный к тяжелой работе, Ермоленко быстро устал, мучимый одышкой, скинул пиджак, жилетку. Несколько раз он просил воды, но пить было нечего. Ермоленко работал, стараясь не смотреть в сторону двери, где, раненый в грудь, медленно умирал племянник. Медников меланхолично ковырял спичкой в зубах и ждал, когда у музыкантов закончится антракт, но пауза почему-то затягивалась. Леша время от времени сгибал и разгибал ноги в коленях, словно хотел встать. Лежа на спине, он дышал часто и тяжело, его куртка и свитер насквозь пропитались кровью. Но смерть не приходила.

Ермоленко кашлял и чихал, от мелкой пыли, набившейся в рот и горло. Пыль попадала в глаза, и они слезились. Сделав остановку, он бросил лопату, сел на землю, покосился на племянника, ещё живого.

– Не могу. Хоть две минуты отдохну. Вы убьете меня?

– Я только заберу деньги.

– Вы обещаете?

– Копай, я опаздываю к своей девочке.

Неожиданно Медников вскочил со стула, в два прыжка добрался до края почти готовой могилы. Выхватив пистолет из-под ремня, остановился перед Ермоленко.

Через мутное потемневшее стекло можно было разглядеть чью-то рожу, то ли мужскую, то ли женскую, белую, похожую на непропеченный блин. Чтобы так заглянут в низкое окно, человек должен был встать на карачки или лечь на мокрую землю, свесив вниз свою дурную башку. Как бы не старался незнакомец, как бы не крутил своей репой, он не мог заглянуть в темный угол, не мог увидеть того, что там происходит. Да и что разглядишь через это стекло, черное от грязи и копоти.

– Вы там что, трахаетесь? – спросил человек и засмеялся свое шутке. – Или керосините?

– Трахаемся, – крикнул Медников.

За окном раздался взрыв смеха. Медников шагнул вперед, заглянул в глаза Ермоленко, угадав, что тот хочет сделать. Заорать во всю глотку, позвать на помощь.

– Только пикни, гнида, – тихо сказал Медников и направил ствол пистолет в живот Ермоленко. – Только пикни…

Человек постучал в стекло костяшками пальцев.

– Эй, жопу не застуди. Земля холодная.

– Сам не застуди, – крикнул в ответ Медников.

– Эй, орел, когда площадка освободится? Не все ж тебе одному… Другим тоже хочется. Ну, палку кинуть.

– Дай кончить, – крикнул Медников. – Через полчаса приходи.

– Долго же ты кончаешь.

Рожа пропала. За окном послышались невнятные голоса, женский смех. Через минуту все звуки стихли. Ермоленко с серым от пыли лицом, похожий на восставшего из могилы мертвеца, взялся за лопату, наклонился, выбирая землю из ямы. Медников опустил ствол и выстрелил ему в затылок.

Он доволок до угла Юру, а затем и Лешу, который уже не подавал признаков жизни. Сбросил тела в яму на труп Ермоленко, уложил валетом, подогнув ноги. Забросал землей кровавые лужи у двери. Сделав перекур, передохнул и снова взялся за дело. Закопал могилу, вытер лопату и столешницу тряпкой. И начал работать ногами, но, сколько не утаптывал грунт, земляной горб в углу комнаты никак не хотел оседать. Тогда Медников сдвинул матрас к двери, перетаскал из коридора мебельную рухлядь, навалил доски на могилу. Он закончил свою работу в первом часу ночи, запихнул в кейс плащ, набитый деньгами и ушел, разбив лампочку рукояткой пистолета.

На улице дышалась легко. Где-то бездонной вышине темного неба кричала ворона, за спиной слышались звуки рок-н-ролла. Медников шагал к машине через яблоневый сад и думал, что он безнадежно опоздал, Марина наверняка проснулась и теперь ищет его в ресторане гостиницы и баре. Возможно, девочка впала в свое обычное стервозное настроение и теперь придется придумать какую-нибудь красивую сказку, чтобы она немного успокоилась. А лучше всего – просто дать ей денег. Разумеется, отношения Медникова и Марины, это чистая святая любовь, не замутненная низкими меркантильными интересами. Но деньги… Деньги – это смазка любви, без которой скрипит, трещит и, в конце концов, со временем разваливается самое прочное чувство. Да, нужно дать денег, – решил он садясь за руль «Волги». Через минуту машина поехала обратной дорогой.

* * *

Лиссабон, район Граса. 27 октября.

Ранее утро Колчин встретил на заднем сидении подержанного седана «Альфа Ромео». Машина стояла на узкой улочке, застроенной белыми трехэтажными домами, неподалеку от крыльца гостиницы «Сан-Роки», где несколько дней назад, покинув дом матери, остановилась Джейн Уильямс.

На водительском месте сидел Виктор Нестеров, плотный высокий мужчина с длинными каштановыми волосами, поредевшими на висках, и узкой полоской усов. Голову Нестеров смазывал какой-то вонючей дрянью, гелем или чем-то в этом роде, отчего прическа выглядела неряшливой, вьющиеся волосы казались спутанными, висели грязными сосульками. Ко всему прочему он пользовался дорогим и очень модным одеколоном «Рибейре» местного производства с крепким своеобразным запахом, рассчитанным на большого любителя. Так пахнут в жаркий день гниющие морские канаты, лежащие на деревянном причале.

Стояла сухая погода, слишком теплая для конца октября, на небе ни облачка, над Лиссабоном висел циклон, который принесло с Бискайского залива. Колчин маялся и страдал от духоты, переживал легкое похмелье, мечтая о глотке холодного лимонада или пива, но бутылка воды опустела уже давно. Сидеть на протяжении нескольких часов в машине, впитавшей в себя запахи парфюмерной лавки, не самое большое удовольствие. Но приходилось терпеть. Нестеров посмотрел на часы и обернулся назад:

– Пять тридцать утра. Сейчас Филипп Висенти появится, – сказал он. – С минуты на минуту. Он ведь старший мастер в автомастерской, поэтому приходит на работу ни свет, ни заря. Отпирает двери и ворота. Крутится в конторе.

– Будем надеяться, что он не проспит.

Три последние дня Нестеров почти неотлучно дежурил возле гостиницы или мотался по городу, выполняя задание Москвы. Удалось выяснить, что отношения Висенти и Джейн Уильямс не скоротечный романчик, которые ежедневно тысячами вспыхивают и гаснут в южных городах у моря. Это нечто другое. Уильямс и Филипп помолвлены уже полтора года. Время от времени, по крайней мере, пять раз за последний год Уильямс приезжала в Лиссабон на несколько дней, останавливаясь в недорогих гостиницах. Висенти проводил в её номере едва ли не каждую ночь. Мало того, любовники собираются навсегда уехать из Лиссабона, обосноваться в Бразилии, где у Филиппа есть родня, где он может получить работу не хуже той, что имеет здесь.

Эта информация вносила сумятицу, путала карты. Если Уильямс собиралась замуж за другого человека, что связывало её с русским дипломатом Ходаковым? Почему она не прервала с ним интимных отношений? Где логика, где мотивация её действий? Пока ответа не было.

…Впервые Колчин и Нестеров встретились два дня назад, в таверне «Понти-ди-Лима». Летом это заведение битком забито туристами, любителями португальского портвейна и корриды, но поздней осенью, когда сезон боя быков подошел к концу, посетителей не так уж много. Выбрали дальний столик, сделали заказ, присматриваясь друг к другу, начали разговор на общие темы. Нестеров производил впечатление дремучего неухоженного холостяка, любившего говорить о тонкостях обувного производства. Одевался небрежно, в магазинах готового платья, носил не самые модные рубашки. Серый костюм, тесноватый в плечах, выглядел так, будто его пожевала и выплюнула корова. Возможно, так оно и было. Но ботинки Нестеров признавал только шикарные, сшитые на заказ в собственной мастерской.

Прихлопнув первую порцию портвейна, он заглянул под стол и посмотрел на ноги гостя. «Спорю на десять баксов, что на тебе „Хоббс“, – сказал Нестеров. – Шестьдесят английских фунтов пара, да? В точку? Носить такие остроносые ботинки одно мучение. Зато это так по-английски». Обосновавшись в Португалии ещё десять лет назад и открыв скромную мастерскую по пошиву обуви на заказ, он не был раздавлен конкурентами, наоборот, с годами нагулял жирок, расширил дело и так сжился с образом обувщика, что теперь, как показалось Колчину при первой встрече, и сам не знал кто же он такой, разведчик нелегал или модный сапожник.

В таверне царил полумрак. Здесь подавали «феврас», шницели из говядины с кровью или без нее, сдобренные стручковой фасолью и маслом, и белый портвейн, выдержанный шесть долгих лет не в бочках, а в зеленых бутылках толстого стекла.

«В Англии мужские туфли, на заказ, обойдутся как минимум в тысячу фунтов, – сказал Нестеров. – Я имею в виду Джона Лобба, магазин которого расположен на Сейнт Джейм Сквеар. А ждать свою пару придется восемь месяцев». «Говорят, что Лобб – лучший обувщик мира», – возразил Колчин. «Это просто жалкий треп, – Нестеров разлил портвейн в стаканчики. – Это обувь для снобов. Выпускников Итона и Кембриджа, которые вечерами тусуются в закрытых клубах, днем скучают в Министерстве иностранных дел или Сити. И думают только о том, куда бы определить деньги богатого папочки. А я шью ботинки того же качества, даже лучше, всего за неделю. И беру за пару двести пятьдесят баксов. Хорошее предложение? Если ты согласен, прямо сейчас залезу под стол и сниму мерку». «По-моему, я приехал сюда не ботинки шить», – вежливо ответил Колчин. «Я хотел сказать, что это будет подарок, – сказал Нестеров. – Ну, на память». «Тогда не стану возражать», – Колчин выпил портвейн.

* * *

– Он появился, – Нестеров обернулся назад.

Колчин стряхнул с себя сонную задумчивость. Из двери гостиницы вышел, спустился с крыльца на тротуар высокий черноволосый мужчина, одетый в голубую куртку и линялые джинсы. Висенти остановился, поднял голову кверху. Шелохнулась занавеска в окне третьего этажа. Уильямс, не открывая окна, помахала своему любовнику рукой. Филипп Висенти махнул рукой в ответ и неторопливо зашагал вниз по пустой улице. Он шел к трамвайной остановке.

Машина медленно двинулась с места и, догнав пешехода, остановилась. Колчин опустил стекло, высунул голову.

– Простите, нам нужно проехать к Хлебному рынку, – сказал он по-английски. – Мы туристы. Мы плохо знаем город.

Висенти остановился. Он раздумывал пару секунд он, выбирая самый близкий путь к рынку.

– Вам нужно ехать прямо по улице, а затем повернуть, – Филипп отвечал на ломанном английском, долго подбирая слова.

– Я не понимаю, – сказал Колчин. – Не могли бы вы показать…

Он вылез с заднего сидения, держа в левой руке брошюру, дорожный атлас Лиссабона. Шагнув к молодому человеку, сунул под пиджак свободную руку, выхватил пистолет и ткнул дулом в живот Филиппа.

– В машину, – приказал Колчин. – Живо.

Филипп не успел рта раскрыть, как оказался на заднем сидении. Колчин захлопнул дверцу, автомобиль сорвался с места, полетел по тихому ещё не проснувшемуся городу.

– Наклонись, – скомандовал Колчин. – Голову между ног.

Филипп задумался и получил по затылку рукояткой пистолета.

Через полчаса «Альфа Ромео» въехала на территорию загородного дома, обнесенного каменным забором. Нестеров загнал автомобиль в подземный гараж, освещенный лампами дневного света, такой просторный, что здесь мог бы разместиться целый автопарк. Пленника выпустили из машины, разрешив Филиппу, выкурить сигарету. Колчин устроился на стуле у верстака.

Филипп озирался по сторонам, как испуганная лошадь, ожидающая ударов кнута. Нестеров приподнял ногу, наступив ботинком на задний бампер, наклонился и стал завязывать шнурок на ботинке.

– У вас хорошая машина, – сказал молодой человек, будто этот неуклюжий комплимент мог поправить положение, в котором он оказался. – Я работаю в автомастерской уже пять лет. И неплохо разбираюсь в автомобилях. Это хорошая модель.

– Спасибо, – ответил Нестеров. Он остался доволен собой, потому что бантик на ботинке получился аккуратным. – Я покупал эту тачку полтора года назад. Дилер сказал, что она прослужит как минимум ещё пять лет, если не случится аварии. Но «Альфа» оказалась слишком легкой и мощной машиной. Короче говоря, я уже дважды попадал в переделки. Один раз меня царапнул трейлер. А другой раз в зад влетел «Вольво», за рулем которого сидел турист из Германии. Это произошло возле городка Томар. Немец засмотрелся на монастырь рыцарей Христа, выехал на левую полосу и поцеловался с моей «Альфой». Шоссе сто тринадцать. Знаете это место?

– Разумеется, прекрасно знаю. Я сам люблю путешествовать на машине. У меня был «Сааб», не новый, но вполне приличный. На нем я объездил всю Португалию, был в Испании. Продал машину месяц назад, потому что нужны были деньги.

– Вот как? – обрадовался Нестеров. – Я сам неисправимый романтик и путешественник. И, боюсь, меня уже не переделать. Значит, мы родственные души?

– Выходит так.

– Отлично. Просто отлично.

Нестеров снял с себя пиджак, отошел в сторону и повесил его на спинку стула. Он вернулся к Филиппу, встал от него на расстоянии шага.

– Я задам тебе несколько вопросов. Самых общих, простых. И мы расстанемся друзьями. Ладно?

– Разумеется.

– Только мне нужны честные правдивые ответы. Ты ведь хороший парень. Автомобилист, любитель путешествий. Ну, такой же человек как я. Добрый малый, работяга. Ты ведь не станешь меня обманывать?

– Нет, не стану, – от волнения голос Филиппа дрогнул, сделался тонким.

– Итак, вопрос. Для разминки. Ты намного моложе той женщины, от которой только что ушел?

– На четыре года.

– У тебя хорошая память. И она вертит тобой, как хочет, как?

– Не совсем. Мы вместе принимаем решения.

– Вместе? Это хорошо. Тогда другой вопрос. У твоей бабы завелись деньги. Откуда они появились?

– Не знаю.

Нестеров занес левую руку для удара. Но Филипп попытался опередить его и ударить первым, справа. Нестеров легко перехватил руку противника, вывернул пальцы. Послышался костяной хруст. Филипп закричал. Нестеров, не отпуская правой руки противника, несколько раз ударил его в грудь и в шею.

– Ты что, занимался кун фу? – спросил Нестеров. – Хочешь потренироваться на мне?

– Нет, нет…

Нестеров влепил кулак в бровь, рассек кожу костяшками пальцев. Висенти растянулся на полу.

– Тогда потренируюсь я, – сказал Нестеров. – Итак, вопрос. Ты слышал такое имя: Дмитрий Ходаков?

– Никогда не слышал.

– Ответ неверный.

Нестеров сграбастал Филиппа за воротник куртки, приподнял его, поставил на ноги. И ударил кулаком в верхнюю челюсть. Филипп отлетел к машине, боком задел переднее крыло. Он встал на четвереньки. И получил под ребра носком шитого на заказ ботинка. Филипп оттолкнулся руками от бетонного пола, пытаясь встать.

– За последние месяцы Уильямс заработала много денег? – спросил Нестеров.

– Не знаю. Я клянусь девой Марией. Я верующий человек.

Нестеров наступил каблуком на растопыренные пальцы, присел на корточки, схватил Филиппа за волосы, оттянул голову вверх. Толкнул ладонью затылок, трижды ударил Висенти лицом об пол.

– Итак, сколько денег за последние месяцы заработала твоя девка?

– Я не знаю.

Нестеров ухватил Филиппа за плечо, перевернул на живот. Сам поднялся, дернул противника за волосы и поставил на колени. Колчин, закинув ногу на ногу, сосредоточено кусал зубами пластмассовую зубочистку. Выплюнув её изо рта, достал сигареты и зажигалку. Нестеров ударил Филиппа открытой ладонью в глаз. Молодой человек вскрикнул и получил в лицо кулаком.

– Сколько денег заработала твоя сука?

– Я клянусь… Откуда мне знать…

– Ты слышал такое имя: Дмитрий Ходаков?

Правой рукой Нестеров держал стоящего на коленях Филиппа за ворот куртки, не давая тому грохнуться на пол и закрыться руками от ударов, замахнулся слева и всадил кулак в верхнюю челюсть. Филипп выплюнул с кровью выбитый зуб.

– Ответ неверный.

Нестеров ещё раз ударил слева в челюсть и отпустил ворот куртки. Отступил в сторону. Он расстегнул манжеты рубашки, на которой уже отпечатались мелкие кровяные брызги, и стал неторопливо закатывать рукава, решив, что разговор затянется надолго, придется повозиться. Колчин встал со стула и отправился в глубину гаража. Он открыл дверцу холодильника, вытащил и поставил на стол стеклянный графин с гранатным соком, разведенным водой. Он взял с полки стакан, бросил в него несколько кубиков льда и налил сок. Напиток оказался терпким, вяжущим рот. Сев на высокий табурет, Колчин пил сок и курил. Сюда долетали реплики Нестерова «ответ неверный» и вялое бормотание молодого человека.

Через двадцать минут Висенти лишился чувств. Нестеров разделся до трусов, попил сока. Затем он выкатил на Филиппа ведро холодной воды и привел его в чувство.

Глава пятая

Лиссабон, район Граса. 27 октября.

Колчин появился в «Сан-Роки» ближе к вечеру. В этом отеле, где находят приют небогатые туристы, не было швейцаров и коридорных, за конторкой, развалившись в кресле, дремал старик портье. Спасаясь от мух, он накрыл голову соломенной шляпой и задремал.

Поднявшись по лестнице на третий этаж, Колчин прошел в конец коридора, слушая, как под ковровой дорожкой, истертой ногами постояльцев, скрипят рассохшиеся половицы. Он минуту постоял перед триста восемнадцатым номером, который занимала Уильямс, прислушиваясь к звукам за дверью, но ничего не услышал. В соседнем номере играло радио, транслировали африканскую музыку, ритмичный бой барабанов и завывания дудок. Не постучав, Колчин опустил ручку, толкнул незапертую дверь и переступил порог номера. Джейн Уильямс, одетая в бежевое платье с короткими рукавами, сидела у окна, листая книжку. Она встала, посмотрела на названного гостя и, бросив книгу на диван, отступила к подоконнику. Джейн, давно потеряв терпение, ждала Филиппа. Сейчас вид у неё был такой, будто в номер вошел не человек, а призрак покойного отца в саване, волоча за собой ржавые вериги.

Колчин закрыл дверь и повернул ключ.

– Я вас не потревожил?

– Потревожили? – Джейн быстро справилась с волнением. – Как вы нашли меня?

– Очень просто. Я приехал писать об одном мероприятии, которое сейчас проходит в Лиссабоне, хотел пожить в комфорте, со вкусом потратить казенные деньги. Но сюда съехались бизнесмены со всей Европы. Эти парни денег не считают, и привозят с собой целые свиты прихлебателей. Поэтому номеров в приличных гостиницах не найти. Вчера вечером сунулся сюда, и увидел вас внизу. Вы встречали в холле какого-то молодого мужчину. Я не рискнул подойти. Можно присесть?

Колчин, сделал круг по комнате, и, не дождавшись ответа, упал в плетеное кресло и осмотрелся. Джейн достался приличный по здешним меркам номер. Две смежных комнаты, спальня и гостиная, выходят окнами на узкую улочку. И ещё крошечный аппендицит кухни, где есть микроволновка и холодильник. Словом, жить можно. В раскрытое окно дул ветер, дышалось легко, как на морском курорте. Казалась, Джейн, стоя у подоконника, наслаждается легкостью и теплотой вечернего воздуха. Вчера вечером она действительно спускалась вниз, даже выходила на улицу, чтобы купить кое-какие мелочи в ближайшей лавке, а потом столкнулась с Филиппом в холле гостиницы. Но, кажется, русского журналиста рядом не было.

Джейн присела на диван.

– Значит, мы соседи? – спросила она тусклым голосом.

– Не совсем, я остановился в отеле «Васко да Гама», это в трех кварталах отсюда. Мышиная дыра, гораздо хуже этой. О значении слова «кондиционер» там даже не догадываются. Не думали, что нам придется встретиться?

Джейн не ответила, она теребила матерчатый поясок платья, на душе было тревожно. В то, что русский журналист оказался в этом отеле случайно, просто забрел сюда в поисках свободного номера, не верилось: мир тесен, но ведь это большой человеческий мир, а не крошечный лесной муравейник. Сейчас седьмой час, а Филипп обещал придти в шесть, они сходят поужинать в ближайшую таверну «Три лебедя». Обычно он не опаздывает, но сегодня творится что-то странное. За весь день Филипп ни разу не позвонил, его мобильный телефон не отвечал, а звонить в автомастерскую Джейн не решилась. Единственный телефон стоял в кабинете хозяина этой лавочки, ворчливого бессердечного старика, который бросал трубку или отвечал грубостью, если просили позвать кого-то из подчиненных.

– Я слышал, что вы собираетесь уехать в Бразилию?

– Вы очень осведомленный человек, – сухо ответил Джейн. – А вы продолжаете копаться в той истории? Выяснять тайну гибели Ходакова?

– Пытаюсь. Но никто не хочет мне помочь. Вы не вспомнили никаких подробностей, которые могли бы меня заинтересовать?

– Все, что мне известно, я уже рассказала. Тогда рассказала…

Джейн осеклась, споткнувшись на слове, потянулся к сигаретам, лежащим на подоконнике, но передумала курить.

– Читал в газетах о тех неприятностях, что случились с вами в Лондоне. Человек погиб рядом с вашей квартирой. Некто Майкл Ричардсон.

– Никогда о таком не слышала.

– Разумеется, – кивнул Колчин. – И, кажется, вы не хотите встретиться с полицейскими? Ну, чтобы прояснить ситуацию?

– Это не ваше дело.

– Скажите, в ночь на двадцатое октября к вам приходил человек, которого я вам описал? Коренастый, со сломанным носом и шрамом над бровью? Это был он?

– Послушайте, как вас там… Я уехала из Лондона только для того, чтобы никто не донимал меня вопросами типа: что случилось в тот вечер и как выглядит преступник? Поняли меня? Если я не хочу разговаривать с полицией, почему я должна отчитываться перед вами, посторонним человеком?

– Я желаю помочь вам. Этот человек, русский по фамилии Дьяков, найдет вас в Бразилии, найдет на краю света. Если не он, так это сделает другой убийца. Шансы спастись ничтожны. Ваша гибель – вопрос времени. Тот короткий отрезок жизни, что вы проведете в Бразилии, превратиться в изматывающий марафон. Спасаясь от полиции и от убийцы, вы станете переезжать с места на место. Ни хорошей работы, ни приличного жилья, ни семейной жизни… Ничего. Вечером вы ложитесь в постель и испытываете страх. Боитесь, что уже не проснетесь на утро. Днем лишний раз не высунетесь на улицу. Вечером будете сидеть без света, не подходить к окнам. И эта мука будет продолжаться долго. Недели, месяцы… Но исход этой трагедии уже предрешен. Вам это нравится?

– А что вы предлагаете?

– Свою защиту в обмен на ваше сотрудничество. Вы ответите на кое-какие вопросы, расскажите о Ходакове. Все, что вы не сказали при нашей первой встрече. А я на время стану вашим телохранителем. Поживу в этом номере несколько дней. До тех пор, пока Дьяков не явится сюда. Тогда вы сможете уехать и почувствовать себя в полной безопасности.

– Вы убьете его?

– Не знаю. Это как получится.

– Каким образом Дьяков узнает, что я живу именно в «Сан-Роки»? Я зарегистрировалась в гостинице под чужим именем.

– Мы сделаем так, что он узнает. Сейчас вы напишете письмо в русское посольство в Лондоне. Лично послу. Сообщите, что вы, Джейн Уильямс, переводчик и экскурсовод фирмы «Смарт и Смарт», состояли в близких отношениях с дипломатом Ходаковым. Вам известны некоторые факты последних дней его жизни, а также обстоятельства, проливающие свет на причины его гибели. Вы не можете доверить бумаге столь важные сведения. Поэтому хотите встретиться лично с одним из дипломатов русского посольства в Лондоне, чтобы все рассказать. Желательно, с человеком, который лично знал Ходакова. Обстоятельства складываются так, что вы не хотите вступать в контакт с сотрудниками Скотланд-Ярда. Поэтому настаиваете на том, чтобы такая встреча состоялась здесь, на нейтральной территории, в Лиссабоне. Укажете свой адрес и номер моего мобильного телефона. Заказное письмо попадет в Лондон уже завтра.

– Посол прочитает письмо и что дальше? А как о письме узнает Дьяков?

– Это уже моя забота.

– С какой это радости я вдруг вздумала написать русскому послу в Лондон?

– Скажем, совесть заела. Мальчиков кровавых во сне стали видеть. Нет?

– Нет, – Уильямс покачала головой. – Этот номер не пройдет. Кровавые мальчики – плод вашего воспаленного воображения, не более того. Я не стану отвечать на вопросы и сочинять дурацкие письма. А теперь уходите.

Колчин не сдвинулся с места.

– Если так, я испорчу ваш отдых, – сказал он. – Англичане узнают, где вас искать. Португальская полиция по их запросу задержит вас в гостинице или в аэропорту.

– Пусть. Меня задержат, я отвечу на вопросы. И все. Меня отпустят, потому что у Скотланд-Ярда ничего нет на меня. Я никого не убивала. Уеду отсюда, навсегда и обо всем забуду через месяц. А теперь убирайтесь. Не хочу больше вашу гнусную…

Уильямс поднялась и показала пальцем на дверь.

– Выход там.

Колчин, затушив окурок в пепельнице. Он встал, сделал шаг к двери, повернулся.

– Я уйду, – сказал он. – Но сначала я покажу пару фотографий.

– Вы уже показывали фотографии в Лондоне. Не хочу ничего видеть.

– Это свежие снимки. Сегодняшние.

Колчин достал фотографии Филиппа Висенти. Лицо, распухшее от побоев, левый глаз закрылся, под правым фиолетовый развод синяка. Багровые губы, кровавые подтеки на шее.

– Что вы наделали?

Джейн села на диван. Фотографии упали на пол.

– Ему помассировали рожу.

– Вы его…

– Он жив. Но если вы будете упрямиться, он умрет уже сегодня. Через пять минут после моего ухода. Утром я позвоню вам и скажу, где найти труп.

– Вы чудовище, моральный урод. Я не верю ни одному вашему слову. Не верю, что он жив.

– Сейчас вы поговорите с Филиппом. Надеюсь, он даст вам добрый совет. Он попросит вас принять все мои условия. Сыграть по моим правилам.

Колчин достал мобильный телефон, отвернувшись, набрал номер. И передал трубку Джейн.

* * *

Москва, Ясенево, штаб-квартира

Службы внешней разведки. 29 октября.

События последних дней обрушились на генерала Антипова, как горная лавина. Подследственному Вадиму Тараскину предъявили фотографии оперативных сотрудников бывшего КГБ ныне ФСБ, вышедших в отставку или уволенных их органов за последние восемь лет, имеющих внешнее сходство с Дьяковым. Среди трех десятков снимком Тараскин, не задумываясь ни на секунду, выбрал один.

«Вот этот человек, – сказал он. – Вместе с ним в лесу под Подольском мы закопали трупы супругов Юрловых. Тут он выглядит моложе, видно, фотографировался давно. И шрама над бровью не видно. Но шрам-то свежий». Антипов взял из рук Тараскина фотографию, заглянул в блокнот с записями. На снимке – Павел Борисович Черепанов, майор ФСБ, вышедший в отставку семь лет назад. «Если ты что-то перепутал, тебя переведут из одиночки в общую камеру, – пообещал Антипов. – А потом, когда следствие по делу Юрловых закончится и состоится суд, отправят в Мордовию. Досиживать срок на ту же зону, откуда ты прибыл. Там ты встретишься со своими друзьями, которым проигрался в карты. Ну, легко представить, что это произойдет дальше». «Я знаю, – кивнул Тараскин. – Знаю, что вы устроите мне веселую жизнь. И шумные похороны. Но я не ошибся».

Из следственного кабинета Матросской Тишины Антипов отправил на Лубянку подполковника Беляева. Из архива подняли личное дело Черепанова, русского, из семьи служащих, сорока трех лет от роду, уроженца Москвы. Беляев переворачивал страницы дела, стараясь увидеть за сухими справками, характеристиками и отчетами живого человека.

Черепанов окончил школу с отличными оценками, с юности увлекался боксом и легкой атлетикой, пытался поступить в МГИМО, но не добрал двух баллов. Служил в армии в бригаде морской пехоты, после демобилизации поступил на юридический факультет МГУ, мечтал стать адвокатом. На пятом курсе дал согласие работать в органах госбезопасности. Окончил одногодичный факультет Краснознаменного института КГБ. В совершенстве знает английский и немецкий язык, широкая эрудиция, отличная физическая подготовка, стреляет с двух рук, владеет приемами рукопашного боя.

Начал работать в Седьмом управлении, службе наружного наблюдения, но быстро продвинулся, получил внеочередное звание. Позднее в чине капитана переведен во Второе Главное управление, внутреннюю разведку, завербовал несколько особо ценных внештатных информаторов и осведомителей. Принимал участие в ряде секретных операций в России, неоднократно выезжал за рубеж. Награжден орденом Красной Звезды, медалями и ценными подарками. Пять лет назад попал в автомобильную аварию, получил тяжелые травмы, перелом правого бедра и плеча. После выписки из больницы и реабилитационного санатория, восстановил физические кондиции, однако медицинская комиссия признала Черепанова негодным к оперативной работе. Ему предложили службу в департаменте прогноза и планирования ФСБ России, но Дьяков – Черепанов отказался.

В разговоре с заместителем начальника Управления кадров ФСБ он грубо заявил: «Я не привык ковыряться в бумажном мусоре, который сочиняют всякие придурки. Я квалифицированный оперативник, а не хрен в стакане». И был уволен в запас по состоянию здоровья в звании майора.

Устроился в один из столичных банков заместителем начальника службы собственной безопасности, но контора вылетела в трубу, а Черепанов остался не у дел. Последний раз он встречался с коллегами по работе в ФСБ четыре года назад, это была вечеринка в одном из московских ресторанов по случаю профессионального праздника. Один из сослуживцев, подполковник Бабурин, составил рапорт, больше напоминающий донос эпохи тридцатых годов, на имя своего начальника, в котором доложил, что в тот вечер в ресторане Черепанов, затаивший обиду на руководство ФСБ, оскорбительно отзывался о многих оперативных сотрудниках госбезопасности, а также руководителях управлений, которых лично знал по работе. Определения «недоумок», «недоношенный кретин», «дегенерат» оказались самыми мягкими выражениями, которыми он воспользовался.

Черепанов сказал буквально следующее: «Я состоял на службе в органах госбезопасности и всю жизнь чувствовал себя рулоном туалетной бумаги, который до поры до времени держат про запас. Но когда-нибудь начальство использует меня по прямому назначению. Я не питал иллюзий, я знал, что мной просто подотрутся. Так и случилось». Этот рапорт не получил хода, застрял в личном деле. Какой спрос с отставного майора, обиженного на весь белый свет?

Подполковник Беляев встретился с бывшими сослуживцами Дьякова – Черепанова. «На той же ресторанной попойке четырехлетней давности присутствовал и майор СВР Леонид Медников, – доложил Беляев генералу Антипову, закончив изыскания на Лубянке. – Факт второй: Медников и Дьяков знакомы друг с другом уже несколько лет. Медников перешел на работу в Службу внешней разведки из ФСБ, где работал во Втором Главном управлении вместе с нашим клиентом. Далее… Супруги Юрловы, похороненные в лесы под Подольском, были осведомителями, которых завербовал и с которыми работал Черепанов – Дьяков». Мотив убийства, по мнению Беляева, не имеет большого значения. Могло произойти все, что угодно. От личной неприязни до денежных споров. За последние годы Юрловы разбогатели, расширили свою адвокатскую практику, открыли контору в Москве и филиал в Питере, числе их клиентов видные бизнесмены и политики. Можно предположить, что они тяготились сотрудничеством с органами госбезопасности. А Дьяков шантажировал их, угрожал, что раскроет тайную сторону жизни адвокатов перед их коллегами, тянул деньги. Год от года поборы росли. Однажды Юрловы отказались платить, и все кончилось большой кровью.

Дальнейшим ходом поисков Беляев был разочарован. Мать Дьякова – Черепанова скончалась несколько лет назад. Отец, инвалид второй группы, страдающий астмой, глухой на одно ухо старик проживал в тесной квартирке в Медведково. Он не мог вспомнить, когда в последний раз видел сына, то ли три, то ли четыре года назад. Однако время от времени тот напоминает о своем существовании почтовыми переводами. «Без этих денег я бы давно загнулся, – сказал старик Беляеву. – С пенсии я плачу за квартиру, за лекарства. А сдачи хватит, чтобы купить кусок мыла и веревку. И удавиться». Удалось выяснить, что деньги высылали из различных отделений связи Москвы, отправитель пользовался паспортом того же Дьякова. Ниточка оборвалась так и не размотавшись.

* * *

С женой Черепанов развелся ещё в то время, когда работал в ФСБ. Елена Георгиевна, экспедитор транспортного агентства, так и не устроила свою личную жизнь, одна воспитывала двенадцатилетнюю дочь Галю. Беляев приехал на квартиру Черепановой на проспекте Вернадского, показал женщине удостоверение сотрудника Управления кадров ФСБ и объяснил, что Черепанову начислена надбавка к пенсии, теперь нужные кое-какие документы, чтобы выправить все бумаги. Но кадровики не могут разыскать бывшего мужа Елены Константиновны.

«К сожалению, ничем не могу вам помочь, – покачала головой Черепанова. – Последний раз Павел появлялся у меня перед прошлым Новым годом. Подарил две с половиной тысячи долларов дочери и сказал, что уезжает надолго. Он просидел у нас весь вечер, чуть не до ночи. Поиграл со Галькой, посмотрел её рисунки, у неё способности к рисованию. Жаль, Гали сейчас нет дома, она милая и добрая девочка. Павел очень любит дочку, ему нравится смотреть её рисунки. Правда, приходит он не часто. Видимо, в последнее время много дел». «Да, дел у него много, – согласился Беляев. – А нельзя мне взглянуть на рисунки вашей дочери? Мне тоже нравится, как дети рисуют. У них свой очень светлый взгляд на мир».

Польщенная вниманием, трогательным человеческим участием, Черепанова принесла две папки, набитые рисунками. Беляев долго разглядывал картинки, нарисованные цветными мелками и акварелью, чуть слезу не обронил от умиления. И окончательно завоевал сердце матери, попросив на память один из рисунков: «Мне любой, самый плохенький, какого не жалко. Повещу его в свое кабинете. А то нравственно тупеешь среди всей этой казенщины». «Берите любой», – растаяла Черепанова. Беляев выбрал ежика, который, гуляя в траве, нес на своих иголках пару грибов. Небо над ежиком было голубое, в углу листка сияло желтое солнце, но картинка почему-то называлась «Осень».

«Паша хороший человек и, по правде говоря, очень сентиментальной, – сказала Елена Георгиевна. – И это не смотря на то, что всю жизнь проработал в вашей организации. После развода он не стал судиться из-за квартиры, из-за тряпок и деревяшек, как судятся другие мужики, склочные и мелочные. Он все оставил мне, собрал свои вещи и ушел. Насколько я знаю, снимал квартиры. Представляете, как тяжело человеку мотался по чужим углам?» «Тяжело, очень тяжело», – снова согласился Беляев. Он вспомнил супругов Юрловых, это убийство произошло на съемной квартире на Волгоградском проспекте. «Я до сих пор жалею, что мы расстались», – добавила Черепанова, провожая гостя. Беляев показался ей очень милым, сердечным, даже сентиментальным человеком. «У Паши появилась какая-то женщина, а я не смогла пережить ежедневную ложь. Тогда не смогла. Время меняет нас».

Ирину Константиновну, вдову покончившего с собой дипломата Никольского, не стали вызывать повесткой в прокуратуру, чтобы сэкономить время. Беляев сам пришел в гости на Кутузовский проспект, предъявил для опознания в фотографию Черепанова – Дьякова. Никольская без колебаний, не задумавшись лишнюю секунду, подтвердила, что именно этот человек в начале лета приходил к покойному мужу. Ждал Максима на кухне и, когда тот вернулся, переговорил с ним в кабинете и ушел. «Отвратительная рожа», – Никольская, разглядывая фотографию, всхлипнула. И, кажется, уже собиралась всплакнуть, но вспомнила, что уже пробовала плакать в прошлый раз, и желаемого эффекта не добилась.

«Господи, как я все это проглядела, не почувствовала сердцем, что передо мной преступник, – сказала Ирина Константиновна, любившая высокопарный слог. – Вместе с этим человеком в наш дом, к моему покойному мужу, пришла большая беда». Беляев убрал фотографию в папку и сказал: «Беда пришла к вашему мужу значительно раньше». «Вот как? – удивилась вдова. – И когда же это случилось?» «В тот самый день, когда Никольский, впервые встретил вас, – ответил Беляев. – Это мое личное мнение, которое, разумеется, не найдет отражения в деле».

На языке вертелся десяток вопросов, касавшихся отношений Никольского и Медникова, но Беляев ничего не спросил. Всему свое время, – решил он. И ушел, сухо попрощавшись.

* * *

Под вечер Антипова вызвал к себе руководитель Службы внешней разведки, совещание затянулось. Обсуждали шифровку Колчина и аудио записи, полученные вчера из Лиссабона по дипломатическим каналам. Джейн Уильямс согласилась дать показания, Колчин записал беседу на магнитную пленку. Вернувшись от начальства, генерал надел наушники, нажал кнопку «пуск» и стал третий раз за сегодняшний день слушать откровения Уильямс. Если доверять этой особе, а врать в её положении нет смысла, картина получалась следующая.

Накануне прошлого Рождества Уильямс в качестве переводчицы, неплохо знающей русский язык, пригласили обслуживать одно совещание, в котором принимали участие бизнесмены и политики из России. На следующий день она показывала Лондон участникам конференции. Для этой цели в фирме «Смарт и Смарт» заказали автобус. От русского посольства к экскурсантам прикомандировали Дмитрия Ходакова. В пабе, где совершили остановку на ленч, завязалось первое знакомство переводчицы и дипломата. Уже на следующий день Ходаков, получивший приглашение в Польское посольство на прием по случаю рождественских праздников, позвонил Уильямс и попросил составить ему компанию. Заинтригованная Джейн не стала отказываться, представление о посольских приемах она составила себе по телевизионным сериалам и книжкам о красивой жизни. Дальше, по её словам, все получилось само собой. Ходаков, прилично выпив, проводил её до дома, а Джейн имела неосторожность пригласить его на кофе. Ходаков ушел под утро, на Рождество он подарил своей новой любовнице швейцарские часы на позолоченном браслетике.

Так между ними завязался вяло текущий роман, который ни к чему не обязывал любовников. Джейн не придавала значения этой связи. В Португалии она была обручена с Филиппом Висенти, человеком, к которому, как казалось самой, она испытывала настоящее чувство. Но Ходаков, ещё не разобравшись в себе, смотрел на вещи иначе, считая, что нашел настоящую любовь. После Нового года Уильямс уехала в Португалию к жениху, вернувшись через неделю в Лондон, решила не возобновлять интрижку, но Ходаков проявил настойчивость и щедрость. И она снова уступила.

Позднее Джейн дважды пыталась разорвать эту связь, но каждый раз что-то мешало довести начатое до конца. Она успокоили себя тем, что командировка Ходакова близится к концу, значит, все закончится просто, безболезненно для его самолюбия. Однако Ходаков строил какие-то неосуществимые планы: говорил, что хочет развестись с женой, оставить работу и прочее. Но сам, кажется, не верил в то, что эти фантазии когда-нибудь осуществятся. От Джейн он не скрывал ничего: через месяц после знакомство с Дмитрием, она уже знала, что любовник не совсем дипломат, точнее говоря, он попутно работает на русскую разведку. Эта новость напугала Джейн.

В начале марта любовники назначили встречу у кинотеатра «Эвримэн» на Холлибаш Вейл. Джейн, пришла первой и заметила подозрительного человека. Какой-то мужчина крутился на противоположной стороне улицы и, как показалось Уильямс, следил за ней. Когда Ходаков, задержавшийся в посольстве, наконец, явился, Джейн сумела незаметно показать ему на человека в плаще. Тогда Ходаков якобы сказал: «У всех людей есть недоброжелатели. И я тут не исключение. За ними следит некто Леонид Медников. Одна сволочь из нашего посольства». Так впервые она услышала это имя: Медников.

«Что-то серьезное?» – забеспокоилась Джейн, меньше всего хотелось попасть в центр какого-то громкого скандала, в котором замешаны разведки Англии и России, скандала, который выплеснется на газетные полосы. «Всего лишь мелкая неприятность, – успокоил Ходаков. – Меня могут вызвать к начальству и слегка намылить шею». Через пару недель у входа в крытый бассейн «Оазис» на Энделл Стрит Джейн снова обратила внимание на знакомое лицо. Медников сидел в машине и делал вид, что копается с радиоприемником. Он следил за любовниками, выяснив, что местом их свиданий стала дешевая гостиница «Серебряная луна», где за наличные можно снять номер на два-три часа.

Между Ходаковым и Джейн, взволнованной уже не на шутку, состоялся разговор на повышенных тонах, Дмитрий убедил её, что ничего опасного не происходит. Слежка всего лишь тень тех интриг, взаимного подсиживания и подковерной борьбы, что происходит в русском посольстве. Джейн подозревала, что Ходаков не искренен, вокруг неё разворачиваются серьезные и, возможно, опасные события с непредсказуемыми последствиями, однако в очередной раз дала себя обмануть и запутать, потому что боялась правды.

В гостинице «Серебряная луна» любовники больше не показывались, перенесли встречи на квартиру Уильямс. В начале апреля снова ездила в Португалию к жениху, они решили сыграть свадьбу следующей зимой, а затем переехать в Бразилию, где родной дядя Висенти держал автомастерскую и две бензоколонки, он обещал племяннику работу управляющего в конторе. Оставалось накопить ещё немного денег. Вернувшись, Джейн в Лондон старалась избегать встреч с Ходаковым, не отвечала на его звонки. Игра в прятки продолжалась неделю и закончилась самым неожиданным образом.

Отчим позвонил Джейн из Лиссабона и сказал, что её мать, возвращавшаяся вечером домой из овощной лавки, была ограблена и жестоко избита каким-то незнакомым мужчиной, который напал на неё в темной подворотне. У матери сломана нижняя челюсть и предплечье правой руки. Сейчас её жизни ничего не угрожает, но срочно нужны деньги, для начала хотя бы две с половиной тысячи фунтов. Медицинские услуги в Португалии удовольствие не для бедных. Куда дешевле похоронить человека, чем вылечить его. Дела Джейн шли не блестяще, в фирме «Смарт и Смарт» она зарабатывала тысячу двести фунтов в месяц, большую часть этой суммы съедали налоги, страховка и плата за жилье. Сто фунтов Джейн отправляла в Португалию, овощная лавка, которую держала мать и отчим, приносила больше хлопот, чем живых денег, отчим слишком часто прикладывался к бутылке. Джейн отправилась в банк, где хранила свои сбережения, перевела в Лиссабон полторы тысячи фунтов.

В тот же день она позвонила Ходакову и попросила его одолжить ей тысячу фунтов. Дипломат ответил, что с деньгами сейчас туго, но через месяц он, возможно, соберет эту сумму. Уильямс не знала, что делать, как помочь матери. После работы возле станции метро её встретил тот самый человек из русского посольства, следивший за ней возле кинотеатра и бассейна. Медников сказал, что случайно узнал о её финансовых затруднениях, подслушав разговор с Ходаковым, и предложил три тысячи фунтов наличными за пустяковую работу. «Что я должна сделать?» – спросила Уильямс. «Для начала возобновить встречи со своим поклонником, – ответил Медников. – А дальше будет видно».

Джейн позвонила Ходакову и назначила свидание у себя на квартире, обещанные Медниковым три тысячи фунтов она получила через пару дней. «Вы заработаете ещё пять тысяч, – пообещал Медников. – Если выясните такую штуку. В первых числах июня наш мальчик должен встретиться с сотрудником британского Министерства иностранных дел. Мне нужно знать, где и когда состоится эта встреча. Место и время. Всего-навсего. Кажется, Ходаков доверят вам. Купите хорошего вина, устройте интимную вечеринку со свечами и разговорите его».

Второго июня Уильямс с Медниковым пили капучино в чайном салоне на Брук Стрит. Она рассказала, что Ходаков и Фелл встречаются вечером десятого июня в гостиницы «Маленькая роза». «Ты ничего не перепутала?» – спросил Медников. «Перепутать невозможно – десятое июня День Независимости Португалии», – ответила Уильямс. Медников отсчитал две с половиной тысячи фунтов.

Последний раз Джейн видела Ходакова за три дня до его исчезновения, это было короткое свидание в её квартире, дипломат спешил, он был мрачен и неразговорчив, словно предчувствовал недоброе. Пятнадцатого июня, после исчезновения Ходакова, Медников нашел Уильямс, вручил ей две с половиной тысячи фунтов и сказал, чтобы она навсегда забыла о том, что произошло. Джейн думала, что история закончилась. Но в середине октября в газетах появились сообщения о загадочном убийстве Ходакова, его труп обнаружили на одном из заброшенных складов в районе порта. Вскоре среди экскурсантов она увидела русского журналиста и поняла, что настоящие неприятности только начинаются. Тем же вечером её пытался убить человек со шрамом над бровью.

* * *

Антипов выключил магнитофон и вызвал к себе подполковника Беляева.

– Медникова можно брать сегодня же, таково мнение руководства, – сказал Антипов. – Но есть смысл поспорить с начальством. Как думаешь?

– Надо поспорить. На Медникова у нас нет ничего, никакой доказательной базы, только оперативная информация. Он выслушает запись с откровениями Уильямс, рассмеется нам в лицо. И правильно сделает. Он спросит: вы верите какой-то потаскухе, дешевой шлюхе, нимфоманке, которая лазает из постели в постель, не знает, с каким мужиком ей перетрахаться утром, а с каким вечером? И не верите мне, кадровому разведчику? Я награжден, я отдал жизнь родине и так далее.

– Да, шанс, что при обыске в квартире Медникова будут найдены материалы или доказательства, изобличающие его, как преступника, не велики, – согласился Антипов. – Значит…

– Брать Медникова нельзя ни при каких обстоятельствах, – сказал Беляев. – Если мы его задержим, то спугнем Дьякова или как там его теперь величают. Он надолго ляжет на дно. Место нахождения Дьякова нам не известно. После неудачного покушения на Уильямс он мог вернуться в Россию, мог остаться в Англии или переехать в другу страну. Доподлинно известно, что последние десять дней люди с фамилией Дьяков или Черепанов из России не выезжали. У Дьякова открыта виза в Англию. Значит, он пользуется серьезными документами на чужое имя. Вопрос, откуда у Дьякова такие документы? На кого работает Медников: на английскую разведку или на свой карман? Ответ на этот и другие вопросы знает он один. Но трогать Медникова мы не можем. Получается заколдованный круг.

– В девять вечера я должен быть у руководства. Изложить наши предложения.

Беляев пожал плечами.

– Я предложил бы санкционировать оперативную игру, которую предлагает Колчин. Письмо, написанное Уильямс, уже находится на столе нашего посла в Лондоне. Он зачитает его на завтрашнем совещании работников посольства и переправит в Москву, к нам в контору. Мы санкционируем утечку информации. То есть доводим до сведения Медникова содержание письма и решение посла после выходных отрядить в Лиссабон для встречи с Джейн одного из дипломатов, скажем, первого секретаря посольства Рогового. Таким образом, у Медникова будет в запасе четыре-пять дней, чтобы урегулировать проблему. То есть, опередив дипломата, прислать к Уильямс своего штатного убийцу Дьякова. За Медниковым уже установили наблюдение. Его телефоны слушают контрразведчики. Под контролем каждый его шаг. К сожалению, негласный обыск в квартире провести невозможно. И супруга и сиделка, которую нанял Медников, редко выходят из дома.

– Короче, единственным ключом к Медникову остается Дьяков.

– Он один, – кивнул Беляев. – Если Дьяков не придет, чтобы разобраться с Уильямс, её показания сильно падают в цене. Это параноидальный бред, не более того.

– А мы торчим в глубокой заднице, – развил мысль Антипов. – Тогда так. Наблюдение с Медникова снять немедленно. На ближайшие три дня пусть получит полную свободу действий. Если он заметит слежку, то может понять, что информация об этой Уильямс – подставка. Начнет нервничать, не рискнет связаться с Дьяковым. И фишка не сыграет.

– Добро, – кивнул Беляев.

Глава шестая

Москва, Южный порт. 31 октября.

С раннего утра Медников сел за руль «Волги» и покатил в районную поликлинику, чтобы первым занять очередь к терапевту. Напрасно торопился, в субботу нашлось мало желающих садится на больничный. Прием вел пожилой дядька в мятом халате, очках с толстыми стеклами и нечищеных ботинках. Медников, скорчив жалобную гримасу, пожаловался на плохое самочувствие и высокую температуру, якобы поднявшуюся вчерашним вечером. Раскрыв пасть показал красноватое горло и так натужно закашлялся, что на шее вздулись жилы. Врач натянул марлевую маску, послушав через трубку легкие пациента, заполнил карточку, сказав, что ничего серьезного нет, но лучше отлежаться дома хотя бы дня три, выписал бумажку и отправил больного на первый этаж.

Открыв больничный лист, Медников вернулся к машине и поехал к автомобильному рынку. Оставив «Волгу» на стоянке, он долго блуждал между торговых рядов, прицениваясь ко всякой бесполезной ерунде и высматривая среди немногочисленных утренних посетителей, кажется, ещё не проснувшихся смурных людей, физиономию Руслана, щуплого чернявого кавказца, скупщика краденого, за полцены толкавшего своим постоянным клиентам магнитолы, акустику и мобильные телефоны, которые воры подростки доставали из вскрытых машин и меняли на порцию дури или водку. Руслан, одетый в потертую кожанку, стоял в конце второго торгового ряда, трепался о чем-то с продавцом автомобильного масла и присадок.

Заметив Медникова, остановившегося у витрины торгового павильона, он закруглил беседу, подошел к старому знакомому, делая вид, что тоже глазеет на выставленный товар. Катаясь по городу с раннего утра, Медников уже убедился, что не притащил за собой на автомобильный рынок «хвоста», но элементарные меры предосторожности не помешают.

– Давно что-то вас не видно, – Руслан поежился.

– Нужен подключенный мобильный телефон, – тихо сказал Медников. – Можешь сделать? Срочно.

– Есть телефон, – ответил Руслан. – Вчера вечером достали. Я сам им пользуюсь все утро.

– Сколько?

– Телефон хороший. Можно звонить за границу. Куда угодно. Он оправдает себя за день, да что за день… За несколько часов.

– Я спросил: сколько?

– Этот дорогой. Сто пятьдесят. Он безлимитный…

– Блин, ну, ты загнул, – забыв о мерах предосторожности, Медников повернулся к Руслану, сверкнул глазами. – Совсем оборзел.

– Ладно. Поскольку вы всю дорогу берете телефоны, ну, поскольку вы старый клиент и все такое, будет скидка. Короче – сто двадцать и ни цента меньше.

– Как долго не отключат номер? – спросил Медников.

– Думаю, сегодня будет работать весь день.

– Где взяли телефон?

– Слушайте, вы как мент. Такие вопросы не задают: где, что, откуда… Это мое дело, не ваше. Хозяин аппарата сейчас в больнице. В бессознательном состоянии. Ему не до телефона, потому что в башке дырка.

– Хорошо. Стольник. И цента больше.

– Ждите здесь.

Скупщик, счастливый тем, что с утра удалось провернуть выгодную сделку, сорвался с места и, быстро перебирая копытами, побежал к выходу. Медников неторопливо прошелся до конца торгового ряда, останавливаясь перед каждой витриной, словно искал какую-то деталь для машины, но деталь не попадалась на глаза. Дул холодный ветер, моросил дождь, в дрожащих лужах отражалось серое низкое небо. Он достал бумажник, переложил деньги в карман, повернул обратно. Остановившись на прежнем месте, дождался Руслана, сунул деньги в его влажную ладонь.

Руслан расстегнул куртку, запустил руку, кажется, в ширинку. Переложил трубку мобильного телефона в карман покупателя.

– Всегда раз помочь хорошему человеку, – прошептал Руслан, назвал номер кода и смылся.

Медников ещё добрых полчаса слонялся по рынку, переходил с места на место, останавливался перед витринами, курил и шагал дальше. Вчера в штаб квартире СВР состоялось совещание, на которое пригласили четырех офицеров, принимавших участие в проваленной операции «Обелиск». Из Лондона сообщали, что на имя посла поступило письмо от некоей Джейн Уильямс, которая пишет, что долгое время состояла в любовной связи с дипломатом Ходаковым. Теперь, после его убийства, она вынуждена скрываться в Лиссабоне, потому что опасается за свою жизнь. Уильямс утверждает, что за ней ведет охоту наемный убийца. Она хочет переговорить с кем-то из русских дипломатов, непременно из Лондона, и надеется, что поможет раскрыть тайну смерти Дмитрия Ходакова, поскольку располагает очень важной информацией. В заключении Уильямс сообщала адрес отеля, где поселилась под чужим именем и номер своего мобильного телефона.

Информацию огласил подполковник Беляев, после чего состоялся короткий обмен мнениями. Беляев, взявший слово первым, сказал, что вместе с русским дипломатом следует направить в Лиссабон кого-то из нашей легальной резидентуры в Лондоне, проверенного человека, работающего под дипломатическим или журналистским прикрытием. Когда спросили мнение Медникова, он промычал что-то невразумительное, дескать, с одной стороны информация этой Уильямс может оказаться полезной, но, с другой стороны, источник весьма сомнительный и ненадежный. Что это за женщина, откуда она взялась и почему молчала до сегодняшнего дня?

Генерал Антипов, подводя черту, как обычно, был сдержан и осторожен. Сказал, что дело с Уильямс не так просто, как кажется с первого взгляда. Женщину ищет английская полиция, она замешана в темной истории, не исключено, что ей предъявят обвинение в умышленном убийстве. Нельзя исключить, что за Уильямс наблюдают местные полицейские по просьбе английских коллег. Поэтому отправлять вместе с дипломатом офицера разведки слишком опасно, если события выйдут из-под контроля, нашего человека могут засветить. И вообще раздуть такую историю, такой скандал, что мы потом будем долго отбрехиваться.

Раз Уильямс просит о встрече с дипломатом из лондонского посольства, будет ей дипломат. Он встретится с женщиной в гостинице или другом подходящим месте, которое выберет, и отправит из Лиссабона в Москву шифровку и аудио запись беседы. Тогда, имея на руках эти материалы, можно будет определить тактику и стратегию дальнейших действий. С начальством никто не спорил, на том совещание и закончили.

…Медников ещё полчаса бродил по территории рынка, пока наконец не забрался в один из самых удаленных его уголков, встал между контейнерами. Вытащив трубку, набрал номер. Ответили после седьмого гудка.

– Просыпайся, Белоснежка, – сказал Медников.

– Разница во времени три часа, – голос Дьякова звучал сонно.

– Птичка прилетала к мамочке в Лиссабон. Остановилась в отеле «Сан-Роки», это в районе Граса, под именем Луиза Паркер. Номер триста восемнадцать. Нужно поторопиться. Она написала, что хочет встретиться с кем-то из посольских, рассказать о своей большой любви к покойному Диме. После выходных, скорее всего в понедельник, к ней отправится человек из Лондона. В тот же день наверняка состоится их встреча.

– Что за человек?

– Один из дипломатов. Второй секретарь посольства. Фамилию не знаю. Из нашей конторы его никто сопровождать не будет. Таково решение руководства.

– Хорошо. Прекрасно…

– Ты должен его опередить. Закончить все ещё до того, как дипломат увидится и переговорит с нашей девочкой. В запасе два дня.

– Два дня – этого достаточно, – Дьяков зевнул. – Я успею. Как у вас погода?

– Погода? – Медников поднял голову, посмотрел на низкое серое небо и стер ладонью со щек дождевые капли. – Чудесная погода. Бархатный сезон. А как твоя царапина на руке?

– Заживает.

– Когда все закончишь, долечись в Лиссабоне или в Мадриде, отдохни. В Москву без моего разрешения не возвращайся. Пока у меня полный порядок, но все может измениться. Желаю успехов. Позвоню. И не заставляй меня снова беспокоиться.

– На этот раз я не лажанусь.

Медников наклонился, положив трубку на асфальт, раздавил её каблуком, сверху прикрыл размокшей под дождем коробкой. Он выбрался с рынка, сел в машину и отправился на Комсомольскую площадь к трем вокзалам.

* * *

Московская область, 31 октября.

Час с небольшим Медников трясся в вагоне электричке, разглядывая через стекло унылые осенние пейзажи, навевавшие мертвенную скуку: черные картофельные поля, уходящие к туманному горизонту, дома, покинутые дачниками до будущей весны, голый прозрачный лес, подступающий к самой дороге. Он думал, что игра заканчивается, через пару дней, в понедельник или во вторник, он покинет Россию, чтобы больше не вернуться сюда. Он никогда не увидит ни этого леса, ни подмосковных дач. Медников не испытывал ностальгии, сожаления или грусти. Он думал о том, что за эти последние несколько дней нужно не допустить ошибок, уйти красиво.

Вчера, когда закончилось совещание у генерала Антипова, он, завернул в курилку, вернулся на рабочее место, долго ковырялся с бумагами, поглядывая на циферблат часов и ерзая на стуле, ждал, окончания рабочего день, стараясь не показать своего нетерпения.

Возвращаясь с работы, сделал большой круг, бросил «Волгу» на Кузнецком мосту, долго бродил под дождем по центру города, заглянул в Центральный универмаг, поднялся на последний этаж, спустился вниз и вышел из другого крыльца к Большому театру, свернул на Пушкинскую улицу. Встреча со связником, агентом британской разведки МИ-6 Ричардом Дэвисом должна состояться в Подмосковье на следующей неделе, однако мероприятие придется перенести на завтра. Дэвису нужно позвонить. Пользоваться собственным мобильным телефоном в такой ситуации слишком опасно, а вот автомат, чтобы сделать единственный звонок, вполне подойдет. Закрывшись в будке, Медников накрутил номер съемной квартиры, на которой жил англичанин, уже прибывший в Москву. В девять вечера Дэвис всегда должен находиться на месте, так условились. Однако трубку никто не снял.

Медников завернул в кафе и убил минут сорок, неторопливо расправляясь с пивом и мясной закуской. Рассчитавшись с официантом, влез в плащ, вышел на улицу, закрылся в телефонной будке, набрав номер, услышал все те же длинные гудки. Ждать до поздней ночи возвращения связника, защипнувшего неизвестно в каком кабаке, не имело смысла, пришлось звонить по мобильному телефону Дэвиса. Этот вариант был предусмотрен на самый крайний, особый случай.

«Слушаю вас, – голос Ричарда звучал совсем близко. – Говорите». «Здравствуйте, – сказал Медников, выдержал паузу. – Мне нужен Сергей Львович. Я звоню насчет игровой приставки». «Приставки?» – удивился Дэвис, видимо, только сейчас, когда кодовые слова были произнесены, он узнал голос Медникова, сообразил, кто его беспокоит и о чем, собственно, идет речь. «Совершенно верно, игровой приставки, – последнее слово Медников произнес по слогам. – Я хотел бы поменять с доплатой старую модель на новую. Понимаете? Это можно сделать завтра, в то же время?» Долгая пауза. Дэвис явно не пришел в восторг оттого, что встреча с Медниковым переносится на завтра, но выбора не было. Он что-то прикидывал, видимо, следующий день уже расписан, Дэвис решил провести время с какой-нибудь девочкой. Каждый свой приезд в Москву он заводил новую любовную интрижку, цепляя малолетних потаскушек. «Боюсь, что вы ошиблись номером», – ответил англичанин, запикали короткие гудки отбоя.

Итак, Дэвис принял его информацию и завтра будет ждать в назначенном месте. Медников положил трубку и зашагал обратной дорогой к машине, брошенной на Кузнецком мосту. Он останавливался на перекрестках, ожидая зеленого сигнала светофора, оглядывался взгляды за спину. Показалось, что за ним увязался какой-то мужик в серой куртке и ещё женщина. Возле театра оперетты Медников застрял у афиши, делая вид, что изучает репертуар. Ничего страшно. Мужчина в куртке прошел мимо нетвердой походкой, исчез в метро, женщина, судя по прикиду, оказалась шлюхой, искавшей развлечений.

Медников сказал себе, что слежки за ним не было и нет. Ему по-прежнему доверяют, иначе вчера Антипов не вызвал бы к себе в кабинет на совещание. Надо успокоиться, не дергаться по пустякам и довести задуманное до конца. И вообще миф о могуществе спецслужб – это всего лишь красивый миф, который живет, потому что сами разведчики не дают ему умереть. Даже в могущество самой богатой и сильной спецслужбы мира ЦРУ сегодня может поверить разве что деревенский простак, который вместо выпусков новостей смотрит по телеку шпионские сериалы типа «Миссия невыполнима», снятые на деньги Лэнгли и распространяемые американской разведкой на бесплатной основе в странах третьего мира и в России.

* * *

Он вышел на пустую платформу, прикурил сигарету. На этой станции сошли ещё два пассажира: пожилой мужчина в брезентовой куртке и шляпе с чемоданом в руке и старуха с двадцатилитровым бидоном, поставленным на тележку. Электричка тронулась с места. Медников вышел на тропинку и зашагал в сторону шоссе.

От станции до места, где назначена встреча со связником, два с половиной километра, примерно полчаса ходу. На часах три с четверть, значит, Дэвис торчит там уже давно, а он не из тех людей, кто умеет ждать. Наверняка мальчик пребывает в полуобморочном состоянии от животного страха перед контрразведкой, даже штаны промочил с испугу. Медников злорадно усмехнулся, но не подумал прибавить шагу. Да, Московская область это не Эстония, где парни из МИ-6 могут ничего не опасаться, чувствовать себя, как у мамы дома. Впрочем, если Дэвис засыплется, даже здесь, в России, ему грозит лишь неприятная утомительная беседа с товарищами из ФСБ, увесистый пинок под зад и пожизненный запрет на въезд в страну. Судебную тяжбу затевать наверняка не станут, не те времена.

А вот судьба Медникова в случае провала сложится не столь удачно. Ему намотают как минимум пятнашку, половину этого срока он проведет не на зоне, а крытой тюрьме неподалеку от Москвы, например, в том же Владимире, куда недавно ездил с любовницей, где осмотрел достопримечательности, сытно пообедал и поупражнялся в плотской любви. Следователям, если возникнут новые вопросы по обстоятельствам его дела, не нужно будет мотаться к черту на куличики. Из тюрьмы он не выйдет, это ясно, как божий день. Но если все-таки случится чудо, и он доживет до звонка, то сдохнет в первый же месяц вольной жизни. Потому что после пятнадцати лет санатория люди с посаженой печенью и отбитыми почками долго не живут.

Асфальтовая дорожка вела мимо дачного поселка, спящего мертвым сном, сосновых посадок и упиралась в шоссе. Медников вышел на дорогу, по правую сторону в ста метрах от него стоял павильон шашлычной, где останавливались на обед водители грузовиков. Как и было условленно, Дэвис торчал возле павильона. Все утро и первую половину дня он провел в разъездах по Москве и Подмосковью, стараясь избавиться слежки контрразведчиков. Если Дэвис здесь, значит, с задачей он справился. В своем длинном промокшим насквозь плаще с капюшоном и резиновых сапогах связник напоминал грибника, перепутавшего времена года. Медников махнул рукой и медленно, чтобы Дэвис успел его догнать, зашагал обратной дорогой к станции.

Связник поравнялся с Медниковым через пять минут. Дэвис, как и следовало ожидать, выглядел паршиво. Лицо бледное, словно мукой присыпанное, в зрачках застыл страх, который невозможно спрятать.

– Как дела? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Спасибо, неплохо, – кивнул Медников. – Сегодня за целый день всего лишь дважды упал в обморок. Оба раза от слабости.

Лицо Дэвиса сделалось напряженным, он не понимал своеобразного юмора агента.

– Я шучу, – пояснил Медников.

– Да-да, – рассеяно кивнул связник. – Разумеется. Шутите. Как прошла встреча с Ермоленко?

– Все в порядке. Я увиделся с ним во Владимире в прошлую субботу. Передал ему деньги и паспорт.

– Вакцина у вас?

– Разумеется.

– Как чувствовал себя Ермоленко? Как выглядел? Он не болеет?

– На здоровье не жаловался. А почему вы интересуетесь?

– Как вы знаете, Ермоленко должен был выехать на Украину. Оттуда в Грузию. А затем пароходом добраться до Турции. Не близкий маршрут, но весьма надежный, мы использовали несколько раз. И всегда люди добирались до места. На этот раз не получилось. В Анкаре Ермоленко ждал человек. Ждал напрасно.

– Странно, – Медников пожал плечами. – У меня нет сведений, что наш друг задержан госбезопасностью. Во время последней встречи он уверял, что слежки за ним не было. Впрочем, Ермоленко человек неопытный в таких делах. Слежку он мог не заметить.

– Значит, вы передали ему всю сумму? – переспросил Дэвис.

– Конечно. Иначе я не получил бы СТ – 575. Он трижды пересчитал деньги. Ермоленко человек науки, немного не от мира сего, но деньгам счет знает. Я думаю, он найдется также неожиданно, как потерялся. Возможно, он почувствовал опасность. Теперь затаился и пережидает.

Минуту Дэвис шел молча. Медников не прерывал молчания, шагал и думал, что водить за нос разведки двух стран, России и Англии, не так уж трудно. МИ – 6 придется поверить в исчезновение Ермоленко, смириться с этим фактом, потому что ничего другого не остается. Если бы англичане платили своим агентам щедро, так, как платят американцы, а не тряслись над каждым пени, Ермоленко остался бы жив и благополучно добрался до Турции. А потом, вынырнув в одной из секретных химических лабораторий, раскрыл немало тайн. Но МИ-6 экономит на всем, даже на своих лучших агентах. Поэтому обижаться им не на что.

Он, Медников, должен думать о своем будущем. Что могут дать ему англичане? Точнее так. Что они могут дать такого, чего бы он ни мог получить в России? Домик в пригороде Лондона, клочок земли и пенсию, которой хватит на оплату налогов, счетов за электричество и выпивки. Стоило ли ради этих благ, весьма скромных, даже сомнительных, рисковать шкурой в течение долгих лет? Ответ отрицательный.

Дэвис покашлял в кулак и решился задать главный вопрос:

– Вы привезли с собой препарат, который получили от Ермоленко?

– Нет. Разумеется, не привез.

– Почему?

– Потому что ампула с этой дрянью – мой билет в другую жизнь. Понимаете? Теперь я знаю, я уверен, что ваша фирма вытащит меня из России, приложит все свои возможности, чтобы я не попал в русскую контрразведку, а благополучно добрался до Англии. Собственно, я и перенес встречу на сегодняшний день, потому что хотел сказать: моя миссия в России подходит к концу. Я честно работал на вас, а теперь хочу уйти на покой. Самоубийство Никольского стало началом моего конца. В его предсмертную записку, где он пишет о своей неизлечимой болезни, никто не поверил. К делу подключили контрразведчиков, они продолжают копать и рано или поздно выйдут на меня.

– Но в Пярну вы говорили…

– Я помню. Но обстановка быстро меняется. Пока я по-прежнему вне подозрений, но все может рухнуть в ближайшее время. Знаю, что ваши хозяева заинтересованы в том, чтобы я остался здесь и гнал информацию в Лондон до того дня, пока меня не закуют в наручники. Но всему приходит конец. Теперь я хочу знать: вы готовы к тому, чтобы срочно вывести меня из России? Могу ли я на вас рассчитывать?

Дэвис ответил, не задумавшись ни на секунду:

– Готовы. Посольская машина будет ждать вас завтра в условленном месте.

– Прекрасно. Но завтра – это слишком рано. Мне нужно два дня, чтобы закруглить все дела в Москве, кое-что подчистить. Понедельник – это меня устраивает.

– Хорошо. Машина будет в понедельник. Желаю успеха.

Дэвис снова замолчал. Медников подумал, что связник на этот раз искренен в своем чувстве. Впрочем, черт не разберет, какие процессы происходят в его башке. Понять англичан трудно. Если долго раздумывать о парадоксах их национального характера или складе мыслей, запросто с ума спятишь или сам превратишься в англичанина, что вообще-то одно и то же.

Медников остановился. Дэвис тоже встал, выставил вперед правую ногу и вытащил руки из карманов.

– Дальше я пойду один, – сказал Медников. – А вы возвращайтесь обратно.

– Все будет нормально, – подбодрил Дэвис. – Возможно, через два-три года, когда русская разведка переварит известие о вашем бегстве, пройдет эмоциональное потрясение, мы сможем поставить вопрос о воссоединении вашей семьи. Супруга сможет выехать к вам в Англию. Русские разрешат, так уже бывало.

– На кой черт, скажите, ей куда-то выезжать? Чтобы она, прилетев в Лондон, затеяла со мной бракоразводный процесс, оттяпала половину денег, что вы положили на мой счет? И пропила деньги в ваших кабаках? А потом вернулась ко мне с протянутой рукой просить на опохмелку?

– Но я думал…

Медников чуть не рассмеялся.

– Вы думали… Так вот, чтобы вы больше не думали. Моя супруга умрет от инфаркта завтра днем. Ее тело пролежит в квартире до среды и будет обнаружено домработницей. Потому что домработница приходит в среду. Я ведь сказал, что должен закончить кое-какие дела. Смерть жены – одно из таких дел.

– Но почему? Я не понимаю…

– Что тут понимать? На днях я оставил открытым сейф в своем домашнем кабинете, вышел из комнаты. Это моя ошибка. Когда я вернулся, эта стерва сунула туда свой нос. Она видела крупную сумму денег, которую я должен был передать Ермоленко. Но это так, семечки. Главное, она видела мой английский паспорт. Наверняка запомнила имя. Когда я исчезну, контрразведчики первым делом допросят жену. А она не станет меня выгораживать. Отыграется за все плохое, что видела от меня в жизни. Сейчас Любка думает, что этими бабками и заграничным паспортом меня снабдили на работе в СВР. Ну, для какой-то секретной операции, для какого-то дела. И в прежние времена случалось так, что я хранил дома крупные суммы наличными. Короче, она ничего не заподозрила. Но все изменится, стоит мне только бежать. Теперь понимаешь?

Дэвис не смог скрыть чувств, у него было такое выражение лица, будто прогуливаясь, он ненароком наступил на дохлую, тронутую разложением крысу. Медникова неожиданно разозлила эта брезгливая гримаса. Это показное чистоплюйство. Он весь в белом, а тебе лопатой дерьмо кидать…

– И все-таки эта жертва… По большому счету она не имеет смысла.

– Слушай, Ричард, какого хера ты из себя корчишь? – Медников сжал кулаки в карманах плаща. – Ты что, мать твою, благородных девиц учил манерам? Ты разведчик или сопля на заборе?

Дэвис заглянул в глаза собеседника и невольно отступил на шаг. Показалось, ещё секунда и Медников влепит кулак ему в морду.

– Я, ну… Я не знаю.

– Ты думал, что яд, который я забрал в Пярну, нужен для того, чтобы поморить тараканов на кухне? С какой целью ты передавали мне ту штуку? Ну, ответь.

– Я не знаю… Но почему?

– Потому что она моя жена. Моя. Этого достаточно. А теперь счастливо оставаться, умник.

Медников на прощание махнул рукой и быстро зашагал к станции.

* * *

Лиссабон, район Граса. 31 октября.

Под вечер Колчин, уставший от гостиничной духоты и скверного характера Джейн Уильямс, устроился в таверне «Бенфика». Выбрав столик у окна, он дождался официанта, немолодого мужчины в ярко красном фартуке, заказал катаплану, густую похлебку из волчьего окуня, макрели и других сортов рыбы, жареные на деревянном угле сардины с овощами и бутылку домашнего вина.

Интерьер таверны, просторного зала, свод которого подпирали две каменные колонны, был решен в старомодном стиле. Посетители, в основном не туристы, а местные жители, собиравшиеся здесь по выходным послушать песни под португальскую гитару, сидели за самодельными прямоугольными столами, сбитыми из толстых струганных досок, мягкие стулья заменяли некрашеные табуретки. Стены из природного камня, побеленные известью, подкрашенной синькой, украшали засиженные мухами репродукции картин из старинной жизни: рыбаки сушат сети на берегу моря, тореадор протыкает шпагой свирепого быка. Вместо люстры под потолком подвесили на цепях огромное деревянное колесо от арбы или телеги, по ободу которого укрепили два десятка ярких лампочек.

Окно, перед которым сидел Колчин, было узким, но с этой позиции вход в гостиницу «Сан-Роки» на противоположной стороне улицы хорошо просматривался. Посетителей все прибавлялось. Люди заходили в таверну, стараясь занять не дальние столики у стен, а устроиться поближе к невысокой эстраде, на которую, сменяя друг друга, поднимались самодеятельные певцы с гитарами, исполнители песен души фадо, городского романса. Сейчас на краю эстрады стоял парень в парусиновых штанах и морской тельняшке с широкими полосами, он пел о любви.

– Ты подарило мне свое сердце, перевязанное голубой лентой. Но я был слишком пьян и не донес подарок до дома. Сердце упало и разбилось о каменную мостовую…

На улице уже стемнело, в гостинице зажглись окна, подул легкий бриз. А здесь, в таверне, было душно, пахло жареной рыбой и кислым вином, перебродившим в бочках. Лето задержалось в этих краях и, кажется, не собиралось уходить. Двадцать пять градусов и ни единого дуновения ветра в начале ноября – это слишком даже для Лиссабона. Песни, слова которых Колчин понимал с трудом, несли такой энергетический заряд, что переворачивали душу. Мелодии слишком сложные, они не раскладывались на пять блатных аккордов, голоса исполнителей волновали и завораживали.

Промокая платком влажный лоб, Колчин хлебал огненную похлебку из глиняного горшка и спрашивал себя: чем бы занялись сегодняшние звезды русской эстрады, случись десятку португальских самодеятельных исполнителей выучить язык и переехать в Москву? Если бы наши звезды имели хоть каплю совести, они бы продали свои каменные особняки и протирали пыль с гитары того худощавого паренька, который сейчас стоял на эстраде. Или чистили его обувь. Но кто может позволить себе в наше время такую роскошь, каплю совести?

– Как здесь кормят?

Виктор Нестеров говорил по-английски чисто, без акцента. Он отодвинул табурет и уселся с другой стороны стола.

– Отменно.

Колчин перевернул чистый стаканчик.

– Рад слышать.

Нестеров сделал глоток портвейна, поморщился. Он давно не употреблял дешевого вина. Взял из вазочки лимон и, отрезав от него длинный ноздреватый пупок, выдавил в рот капли сока. Подозвав официанта и заказал дежурное блюдо, шницель из говядины и рыбацкий пунш, смесь рома, лимона и меда. Только что Нестеров встречался с русским связником.

– Ты готов выслушать плохие новости? – спросил он.

– А хороших нет? – спросил Колчин. – Я готов выслушать и хорошие.

– Сначала плохие: нам предстоит бессонная ночь, – Нестеров снял темные очки и долго тер пальцами красный след, оставленный на переносице. – Передают, что информация доведена до адресата. О том, что девочка находится в этой гостинице, Дьяков уже знает. Должен знать. Он также знает, что дипломат из посольства в Лондоне прибудет сюда уже в понедельник. Короче, времени для раскачки совсем не остается, ведь Дьяков должен опередить дипломата. Скорее всего, наш объект появится этой ночью. Или следующей. Я бы на его месте действовал именно ночью.

Нестеров замолчал.

– А где хорошая новость?

– Их целых две. Первая: все закончится очень быстро. Нам не нужно торчать в «Сан-Роки» целыми неделями, как курицам на насесте. Вторая новость: твои новые ботинки будут готовы уже во вторник.

– Насчет ботинок – отлично, – обрадовался Колчин. – Это первое доброе известие, которое я слышу за два последних месяца.

Официант поставил на стол тарелку со шницелем и скрылся в табачном дыму. Нестеров прикурил сигарету и пару минут слушал певца.

– Обожаю Лиссабон, – сказал он. – С его старинными улочками, допотопными трамваями, черепичными крышами и патриархальным бытом. Это не Брюссель, где кинешь камень и попадешь в тайного агента, сотрудника ЦРУ, БНД или МОССАДа. Мы с тобой здесь можем говорить почти открыто, не прячась ни от кого. Потому что Лиссабон не интересует ни одну спецслужбу мира. Когда-то город был наводнен шпионами, его использовали как плацдарм для натурализации, внедрения агентов в европейские столицы. С той поры все встало на уши. Европа умчалась далеко вперед на своем скоростном поезде, а Португалия безнадежно отстала. Она так и осталась тихой провинциальной станцией, куда летом приезжают отдохнуть туристы. Сюда не добрались психозы, которыми страдает весь мир. Например, запрет на курение в общественных местах.

– И мне тут нравится, – признался Колчин. – Возможно, я остался бы здесь навсегда, но не могу. А теперь пора идти. Боюсь, наша девушка уже соскучилась. Кстати, как там её жених Филипп Висенти?

– У него есть все, что может иметь человек в его положении. Запас продуктов, вода и матрас.

– А он не вскроет себе вены консервным ножом?

– Отпадает.

Колчин позвал официанта и расплатился за ужин, не взирая на протесты Нестерова, и ушел.

* * *

Колчин пересек темную улицу, поднялся на крыльцо гостиницы и вошел в холл. За конторкой возле двери сидел все тот же старик портье. Сдвинув на затылок широкополую соломенную шляпу, он терзал старенький радиоприемник, старясь настроиться на волну, где транслируют девятичасовой выпуск новостей. Старик поднял взгляд на посетителя и приветливо улыбнулся. Колчин остановился у стойки. Портье выключил приемник.

– Хорошая погода, – сказал Колчин.

– Слишком душно, – старик неплохо говорил по-английски. – Невозможно заснуть. Ночью будет сильная гроза. И шквальный ветер.

– Это передали по радио?

– Это чувствуют мои кости. Обязательно будет сильная гроза.

– Скажите, никто не интересовался дамой из триста восемнадцатого номера?

– Никто, – покачал головой старик. – У меня перед носом номер вашего мобильного телефона. Как только её спросят, я дам вам знать.

– Спасибо. А новые посетители в гостинице останавливались? В то время, когда я ужинал? Я жду друзей из Англии. Они должны приехать завтра или сегодня.

– Англичан не было. Но приехали два немца. Они сняли номер на втором этаже.

– Вот как? – Колчин подумал, что слишком плохо наблюдал из таверны за входом в гостиницу, заслушался песнями, раз его угораздило пропустить новых постояльцев.

– Один из этих немцев мужчина лет сорока с небольшим? Со шрамом над бровью?

– Это молодые люди, им нет и тридцати. Муж и жена.

Колчин положил на стол десять долларов. Банкноту, как сачок бабочку, накрыла соломенная шляпа старика. Поблагодарив портье, Колчин подошел к автомату для чистки обуви, стоящему возле лестницы, сунул монету в щель и нажал красную кнопку. Старинный автомат лязгнул, начал вибрировать, щетки пришли в движение. Колчин думал, что порядки в гостинице слишком уж либеральные. Незнакомому человеку, чтобы подняться на любой этаж, достаточно назвать номер, в который он хочет попасть. Если портье спит, у его конторки можно не задерживаться. Холл сквозной, зайдя с улицы легко выйти через заднюю дверь и очутиться в тесном квадрате внутреннего двора, огороженного с трех сторон каменным забором. Во дворе разбили цветочные клумбы и посадили молодые эвкалипты и каменные липы.

Начистив ботинки, Колчин в несколько прыжков преодолел четыре лестничных пролета, прошел в конец пустого коридора, постучал в дверь триста восемнадцатого номера, выждал пару секунд и снова постучал.

– Кто там? – спросила Уильямс.

– Это я.

В замке повернули ключ, дверь открылась, Колчин зашел в номер. Верхний свет был погашал, шторы плотно занавешены. Горел лишь тусклый светильник на стене.

– Никто не звонил?

– Нет, – процедила Джейн сквозь сжатые зубы.

– Жаль. В холодильнике есть пицца. Разогреть?

Уильямс не ответила, сев на диван, раскрыла любовный роман в нежно розовой обложке и отгородилась книгой от Колчина, давая понять, что терпит его присутствие в силу обстоятельств, но вести беседу не станет даже под пытками. Колчин сел в кресло.

– А вы напрасно сердитесь, потому что сами себе испортили жизнь.

Джейн молчала, делая вид, что увлечена романом.

– Я хотел