Book: Фальшак



Фальшак

Андрей Троицкий

Фальшак

Купить книгу "Фальшак" Троицкий Андрей

Глава первая

Допрос убийцы продолжался всего-то сорок минут, но старшему следователю межрайонной прокуратуры Олегу Липатову уже до колик в печенке надоел человек, сидевший через стол от него. Мужик лет сорока с загорелым дочерна лицом, могучего сложения, с тяжелыми, как пудовые гири кулаками, сутулил спину и таращился в забранное решеткой окно следственного кабинета. Время от времени, отвечая на вопросы, он гладил пальцами синий кровоподтек на левой скуле или почесывал заусенции на руках.

Звали человека Николай Осадчий, четыре месяца назад, еще в апреле он приехал из Тернополя в Москву и нашел какую-то работу на стройке, но быстро смекнул, что класть кирпичи и таскать носилки с раствором, слишком утомительное занятие. Осадчий пособачился с прорабом, поставил ему штемпель под глазом, получил расчет и ушел. Пропив деньги, устроился грузчиком, катал тележки с овощами на продовольственном рынке. Но и с этой работой вскоре пришлось проститься, за пару необдуманных резких выражений, которые со зла позволил себе новый грузчик, его едва не порезали державшие рынок азербайджанцы.

Осадчий прочно сел на мель, перебивался случайной халтурой, разгружая фуры у магазина бытовой химии, подрядился побелить потолки на кухне и в прихожей, переклеить обои одной вдовой женщине, обещавшей хорошо заплатить за работу. Но вдова оказалась прожженной бабой, она мучительно долго торговалась за каждую копейку, в конце концов, сунула ему какие-то гроши, пообещав окончательный расчет в конце лета. За полтора месяца он задолжал старухе, у которой снимал угол. Последнюю неделю, что провел на свободе, Осадчий уже не искал работу, пролеживая бока на диване, он целыми днями пялился в экран черно-белого телека, принимавшего одну-единственную программу. Скреб ногтями затылок и посылал к чертовой матери хозяйку квартиры, когда та пыталась робко напомнить о долге за жилье.

Второго августа он встал с дивана, обложил старуху матом и куда-то ушел. А в середине дня хладнокровно убил и ограбил пожилого мужчину.

– Теперь подпиши вот эту бумажку, – Липатов вытащил из папки и положил на противоположный край стола постановление о привлечении Осадчего в качестве обвиняемого.

– А что это такое? – Осадчий почему-то разговаривал густым простуженным баском, хотя город плавился от жары, а в одиночке, где содержали обвиняемого, температура не опускалась ниже тридцати градусов.

– Путевка в дом отдыха с усиленным питанием. Что же еще?

Осадчий заслужил медаль за тупость, даже орден. Он, плохо понимавший простенькие шутки, посмотрел на следователя тусклыми глазами замороженной рыбы и, обречено вздохнув, начал читать бумагу, водя по строчкам указательным пальцем. Осадчий хмыкнул, в прокуратуре подумали и запоздало решили пришить ему еще одну статью: сбыт поддельных денег или ценных бумаг. С чего бы это?

– Обрати внимание на то, что написано на обратной стороне листка. Там тебе разъяснены права обвиняемого на предварительном следствии. Ты имеешь право заявлять ходатайства, отводы следователю и прокурору, разумеется, при наличии веских оснований. Можешь даже написать на меня жалобу прокурору по надзору Скоробогатову. Видишь, сколько у тебя прав.

– Много, – усмехнулся Осадчий.

– Но если ты воспользуешься одним из них, окончательно отравишь свое существование. С тобой непременно произойдет неприятность. На башку свалится что-то тяжелое. Или грыжу, на боли в которой ты жаловался вчера, контролеры прищемят дверью.

– Я надорвался на работе, – буркнул Осадчий. – Я не специально эту грыжу выращивал.

– На работе? – переспросил Липатов.

Он распрямил плачи, развел в стороны локти и потянулся до треска в суставах. Липатов знал, что Осадчий не станет заявлять протесты и строчить жалобы. Не станет отпираться или на суде отказываться от своих показаний, полученных в ходе предварительного следствия. Его вина полностью доказана, неопровержимых прямых улик – вагон, на троих хватит. Осадчий задержан на следующий день после убийства, когда на вещевом рынке он пытался сбыть золотой перстень старика. В комнате, где устроил свое лежбище Осадчий, нашли вещи убитого, а также темные брюки с кровяными брызгами, которые Осадчий пожалел выбросить, даже не застирал. Заключение экспертов подшито к делу: кровь принадлежит убитому Нифонтову Дмитрию Гавриловичу. Редкая четвертая группа, резус положительный. В квартире пострадавшего обнаружены отпечатки пальцев убийцы и микроволокна тех самых брюк со следами крови.

Кроме того, есть свидетели, молодая парочка, которая видела, как мокрушник с двумя плотно набитыми баулами выходил из подъезда, где жил покойный. С Украины пришел ответ на запрос московской прокуратуры. Николай Осадчий, тридцати восьми лет, действительно проживал в Тернополе на улице Шевченко, состоит в разводе с женой, дважды привлекался к уголовной ответственности: за нанесение побоев средней тяжести и уличный грабеж. Последний срок отсидки закончился около года назад, Осадчему скостили два года за образцовое поведение, как зеку, прочно вставшему на путь исправления. Он работал на промышленной зоне наладчиком оборудования в швейном цехе и по праздникам выходил на сцену клуба, играл на гармошке, аккомпанируя участникам художественной самодеятельности.

С этим типом все понятно, Осадчий – ни на что не годный общественный отброс, место которому на каторге. Наверняка на его совести не одна загубленная жизнь, но копаться в темном прошлом – дело неблагодарное. Возможно, всплывут несколько криминальных эпизодов. И что с того? Возни много, а результат? Сомнительный. К тому же жалко тратить время на следственные действия и протокольную писанину. Суду достаточно будет одного убитого старика, чтобы намотать Осадчему на полную катушку. Главное, преступление раскрыто по горячим следам, картина ясна, как божий день, убийца изобличен. Но перед Липатовым стоит совершенно иная задача. В деле остается одно темное пятно, некое обстоятельство, из-за которого ему, старшему следователю межрайонной прокуратуры, было передано это, на первый взгляд, рутинное дело. Дело, с которым бы легко справился мальчишка дознаватель.

Осадчий размашисто подписал постановление, положил ручку на стол и снова принялся ковырять заусенцию на ладони.

– Ну, а теперь я снова хочу тебя послушать. Давай с начала. Весь тот день, двадцать пятое июля, от начала до конца. Итак, ты проснулся в восемь утра на своем диване...

Осадчий кивнул и посмотрел на пачку сигарет, лежавшую на папке, просительно заглянул в глаза следователя.

– Угощайся, – кивнул Липатов.

* * *

...Осадчий проснулся, глянул на циферблат наручных часов, которые не снимал на ночь. Около восьми утра. Он сбросил с себя простыню, сел. Пружины продавленного дивана скрипнули под его тяжестью. Ветерок, влетающий в распахнутую настежь форточку, теребил застиранную ситцевую занавеску. Раннее утро, а духота как солдатской бане к концу помывочного дня. На кухне Мария Павловна Грибкова, старуха хозяйка, просыпавшаяся ни свет ни заря, громыхала пустыми кастрюльками. Осадчий разглядывал убогую обстановку комнаты. Сервант с облезлой полировкой, старый телевизор на тумбочке, плакат с голой девицей, пришпиленный к стене конторскими кнопками, стол у окна. На остатки вчерашнего ужина, пустую банка из-под кильки и хлебные крошки, слетелась мушиная стая. Осадчий ни о чем не думал, он все уже решил для себя, забивать голову лишними мыслями, в сотый раз просчитывая все варианты, не хотелось.

На ходу подтягивая трусы, он отправился в ванную, столкнулся с хозяйкой Грибковой. Старуха поджала губы, не проронив ни слова, испуганно шмыгнула в свою комнату, повернула ключ во врезном замке, словно боялась, что квартирант, вставший не с той ноги, выполнит недавнее обещание и ненароком зашибет ее в темном коридоре. Приложит кулаком так, что Грибкова вылетит из тапочек, очнется уже в больнице. Очнется только для того, чтобы прочитать в глазах палатного врача, склонившегося над ее койкой, свой смертный приговор.

Процедив сквозь зубы пару крепких ругательств, Осадчий встал перед зеркалом, размазав пену по лицу, долго скреб подбородок тупой бритвой. Через час он, перекусив чем Бог послал, натянул на себя единственную приличную рубашку и модные темно синие брюки, купленные на толкучке еще в ту пору, когда его не выперли с работы, а в карманах шуршали деньги. Закрыв дверь дубликатом ключа, спустился вниз по лестнице. Правый карман брюк оттягивала килограммовая весовая гиря с просверленной дырочкой, в которую Осадчий пропустил короткий капроновый шнурок. Он пересек сквер, засаженный низкорослыми тополями, впитавшими в себя всю пыль московских улиц, дворами вышел к метро, но не стал спускаться в подземку. Взял курс к Таганке, к той самой стройке, на которую устроился еще весной, как только приехал в Москву на заработки. Неподалеку от жилого дома, который уже подвели под крышу, находился обменный пункт валюты, где рабочие из Украины и Молдавии в день получки меняли на зелень трудовые рубли.

Осадчий никуда не торопился, он медленно шагал по раскаленному тротуару, размышляя о том, что его мытарства в Москве, в этом поганом бездушном городе, где он не завел ни друга, ни любовницы, даже собутыльника не завел, подходят к концу. Если все получится, как задумано, уже не этой неделе он вернется в Мариуполь обеспеченным по тамошним меркам человеком. Осенью погуляет, а зимой устроится рабочим на рыбную коптильню. Сейчас ему нужно совсем немного: чайная ложка удачи. Он завернул в парикмахерскую, велел мастеру постричь его и побрызгать самым хорошим одеколоном, какой только найдется, «тройным» или «шипром». Цветущий, полный сил мужчина должен хорошо пахнуть.

Заранее облюбованную позицию в двадцати метрах от обменного пункта, Осадчий занял около полудня. В обменник зайти не решился, чтобы не засветиться. Пересчитав мелочь, купил в палатке бутылку пива, устроился на лавочке, стараясь произвести впечатление праздного человека, утоляющего похмельную жажду. Собственно, сам обменный пункт – это крошечное помещение на первом этаже старого украшенного лепниной здания. Внутреннюю площадь делит между собой закуток фотоателье и железная будка, в которой сидит кассирша, защищенная пуленепробиваемым стеклом. Не притрагиваясь к пиву, Осадчий косил взглядом на дверь обменника. Время текло медленно, наплыва посетителей не наблюдалось. Дверь открывали прикинутые по моде молодые люди, сопливые девчонки и мальчишки из ближайшего института, скромно одетые женщины. Кильки, шелупень, которая больше полтинника не меняет. Осадчий ждал. После обеда, асфальт раскалился от зноя, как мартеновская печь, от пива не осталось и следа, в глотке пересохло, но терпение было вознаграждено.

Около двух часов дня к двери обменника приблизился пожилой мужчина, прихрамывавший на правую ногу. Осадчий смерил клиента взглядом. Коротко стриженные седые волосы, светло бежевый костюм, золотая печатка на пальце, дорогие туфли. Старик открыл дверь и переступил порог, в помещении он пробыл две минуты, слишком короткое время, чтобы сделать фото. Значит, менял бабки. Снова появившись на улице, старик не спешил уходить. Неожиданно он двинулся прямо к Осадчему, даже не посмотрев в его сторону, присел на другой край скамейки, достал клетчатый платок и промокнул лоб, на котором выступили мелкие капельки испарины. Как выяснилось позже, старика звали Дмитрием Гавриловичем Нифонтовым. Кажется, дед хотел передохнуть после изнурительной прогулки по солнечной стороне улицы.

Но через пару минут между стариком и Осадчим приземлился средних лет мужчина, одетый в светлую безрукавку и летние брюки. Мужчина наклонился к старику и что-то ему сказал. Ясно, встретились знакомые. Осадчий отвернулся, стараясь не выдавать своей заинтересованности. Он не слышал ни слова из всего разговора, потому что тихие голоса покрывал уличный шум. Минут через десять беседа подошла к концу. Мужчина, тряхнув руку старика, растворился в потоке пешеходов. Нифонтов посидел еще пару минут, медленно поднялся и, припадая на больную ногу, зашагал обратной дорогой. Осадчий не двинулся с места. Мучаясь вопросом, сколько денег на кармане у хромоногого, он ерзал на скамейке еще несколько минут, зная, что легко догонит свою жертву. Наконец встал и зашагал следом за Нифонтовым, медленно сокращая дистанцию.

* * *

Старик жил приблизительно в двух кварталах от обменного пункта, в девятиэтажной панельной башне. Когда подошли к дому, к настежь распахнутой двери подъезда, Осадчего и старика разделяло метров двадцать. Если бы лифт стоял на первом этаже, дед наверняка успел сесть в него, нажать кнопку своего этажа, тогда пришлось бы возвращаться на ту же скамейку и снова жариться на солнцепеке, ожидая, когда в обменник заглянет какой-нибудь жирный гусь, нашпигованный деньгами. Осадчий прибавил обороты. Нырнув в темное парадное, как в глубокий темный колодец, он взлетел вверх на несколько ступенек и увидел перед собой худую спину старика, ожидавшего, когда спустится лифт. Нифонтов обернулся, услышав шаги, но в полумраке парадного не узнал человека, с которым несколько минут назад сидел на одной скамейке. Двери открылись, он вошел в кабину, Осадчий шагнул следом. «Вам какой этаж?» – вежливо спросил он. «Седьмой, пожалуйста». «Мне выше», – Осадчий, встав в пол-оборота к старику, ткнул пальцем в кнопку седьмого этажа.

Правую руку он опустил в карман, нащупал пальцами капроновую веревку, продетую в дырку весовой гири, пошевелив пальцами, натянул петлю на запястье. Старик вздохнул, съедаемый какими-то своими невеселыми мыслями, втянул в себя густой аромат «шипра», и наморщил нос. Запах ему не понравился. Когда кабина остановилась, Осадчий прислонился к стенке, давая дорогу попутчику, потянул гирьку из кармана. Старик вышел на площадку, свернул направо к своей квартире. Тут Осадчий выскочил из кабины, как чертик из коробки. Отработанным до автоматизма ударом, влепил гирю в затылок жертвы. Что-то хрустнуло. Шейный позвонок или затылочная кость, не понять. Даже не вскрикнув, старик опустился на колени и ничком повалился на выложенный плиткой пол.

Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса, женский голос с противной визгливой ноткой. Кажется, мать отчитывала ребенка. Кабина лифта пошла вниз. Осадчий, встав на колени, ощупал карманы старика, выудил несколько ключей на металлическом кольце. Кабина остановилась на первом этаже. По правую сторону, куда двинулся старик, выйдя из лифта, двери четырех квартир. Осадчий вскочил на ноги, за короткое мгновение определил, где именно живет пенсионер. Без очков видно, что толстый фигурный ключ от врезного замка подходит к единственной двери. Он нажал кнопку звонка квартиры под номером пятьдесят четыре: следует убедиться, что там никого нет. Один звонок, второй... Кабина лифта поднималась наверх. Осадчий сунул ключ в замочную скважину, повернул на два оборона, затем занялся верхним замком.

Если кабина остановится на седьмом этаже и пассажиры, выйдя на площадку, увидят лежащего на полу старика, Осадчий скажет, что с пожилым человеком случился сердечный приступ, уже вызвали «скорую», которая подъедет с минуты на минуту. И побежит вниз, якобы встречать машину. Улизнуть, несомненно, удастся, но он останется с пустыми карманами. Лифт поднялся на последний девятый этаж. Осадчий выждал минуту, открыл второй замок, вернувшись к старику, ухватил его за щиколотки ног, волоком втащил в квартиру и закрыл дверь изнутри. Главное сделано. Но нельзя терять ни минуты, неизвестно, кто еще живет в квартире. Старик лежал на спине поперек тесной квадратной прихожей и едва дышал, нижняя челюсть отвалилась, из полуоткрытого рта сбегал на подбородок пенистый ручеек слюны.

Присев на корточки, Осадчий методично обыскал хозяина, прощупал каждую складку одежды. Ничего интересного: квитанция из химчистки, паспорт на имя Нифонтова Дмитрия Гавриловича, зажигалка «Ронсон», пачка американских сигарет. Перевернув раненого на бок, Осадчий вырвал вместе с куском ткани пуговичку, пришитую на заднем кармане брюк, вытащил кожаный бумажник с золотыми уголками. Расстегнув клапан, запустил пальцы в отделение для бумажных денег. Есть. Осадчий впервые за день испытал что-то похожее на волнение. Господи, вот это везение... Он бросил бумажник в темный угол, пересчитал сотенные долларовые купюры. Ровно тысяча баксов, плюс небольшая сумма в рублях. Он рассчитывал на две-три сотни, но не на такой богатый улов.

Сунув деньги в карман, попытался снять с пальца старика золотую печатку. Но сколько не дергал кольцо, оно не сдвинулось ни на миллиметр. Тогда Осадчий поднял руку старика, засунул средний палец себе в рот, хорошенько послюнявил и стал стягивать перстень, вращая его по часовой стрелке. Он опустил кольцо в карман, зашел в тесную спальню и, распахнув дверцы платяного шкафа, сбросил с полок на пол постельное белье, почему-то старики любят хранить накопления в своих тряпках. Пусто. Он заглянул под кровать, снял со стены две картины, какие-то блеклые сельский пейзажи, надеясь за рамами найти толстый конверт с деньгами. Ничего кроме пыли. Он прошел на кухню, вывалил в мойку крупу из жестяных банок, облазил полки. Потратил на поиски добрые полчаса, безрезультатно.



Осадчий нашел на антресолях две вместительные сумки, в которые погрузил серебряные рюмочки, подстаканники. Засунул женскую соболью шубку, портативный компьютер «Тошиба», совершенно новую, еще с не оторванными ярлыками, кожаную куртку. Золотую цепочку с крестом, пару колец с какими-то синими камушками спрятал в кармане кожанки. Он успокоил себя тем, что снял хороший навар, грех жаловаться, а тысяча баксов – огромные деньги. Месяц назад, когда в Измайловском парке, он навернул своим кистенем по затылку какой-то шикарно одетой бабенке, то нашел в ее сумочки жалкие рубли и полкило бросовой косметики. Только зря испачкался. Сегодня ему повезло. Но какая-то острая заноза глубоко сидела в сердце. Нутром чувствовал, что большие деньги где-то рядом, только времени на их поиск уже не осталось.

Роясь в вещах, он не заметил, как старику медленно возвращается жизнь. Осадчий появился в прихожей в тот момент, когда хозяин квартиры, отталкиваясь ладонями от пола, дополз до телефона, стоявшего на низкой галошнице, и поднял трубку. Осадчий бросил уже собранные сумки, сделал пару шагов вперед, вытащив гирю на шнурке. «Ты еще не угомонился, сволочь?» – прошептал он. Сидя на полу, старик смотрел на него снизу вверх белыми от страха глазам. Гиря описала в воздухе короткую дугу. Металл пробил височную кость. Брызги крови растеклись по овальному зеркалу. Старик вскрикнул, телефонный аппарат грохнулся на пол. Осадчий занес руку для нового удара, но остановился. Человека дважды не убивают. Подхватив сумки, переступил через тело, запер за собой дверь, лифтом спустился вниз. И столкнулся с молодой парочкой, заходившей в подъезд.

* * *

Он вернулся в старухин клоповник и, закрывшись в своей комнате, долго сортировал вещи. Ясно, в Москве придется задержаться еще на два-три дня, чтобы сбыть добычу. Когда стемнело, вошел в комнату старухи, бросил на ее кровать шубку. «На, продай, будут деньги», – сказал он. Старуха отступила в глубину комнаты, к подоконнику. «Господи, – прошептала она и перекрестилась. – Господи, спаси». Осадчий плюнул на пол и ушел на свою половину, зашивать доллары в матрас.

На следующий день он избавился от компьютера, толкнув на радио рынке его за полторы сотни зеленых какому-то лоточнику. Золотой перстень с рельефной печаткой, он оставил бы себе, но кольцо не лезло даже на мизинец. О том, чтобы сдать золото, колечки с камушками, серебряные рюмки и подстаканники в ломбард или скупку можно не мечтать, там требуют документы. Значит, остается взять все это хозяйство с собой на Украину или толкнуть за треть цены в Москве. После долгих раздумий Осадчий остановился на последнем варианте. Под вечер он отправился к азербайджанцам, с которыми крепко поругался, когда ишачил на продовольственном рынке. В свое время он был свидетелем того, как торгаши скупали ворованное золото у местных ханыг. Чем он хуже?

Молодой человек по имени Рафик, занимавший должность то ли завхоза, то ли сборщика податей с мелких торговцев, не сразу узнал бывшего работника. А, узнав, внимательно выслушал Осадчего и улыбнулся, давая понять, что все прежние обиды забыты. Рафик провел гостя с какой-то закуток без окон, именуемый кабинетом, усадил на стул и велел ждать. «Есть один человек, который интересуется такими вещами, – сказал завхоз. – Сейчас я его приведу. Он посмотрит, и сам скажет цену». Закрыв за собой дверь, Рафик исчез, но уже через пять минут вернулся с нарядом милиции. Прямо в кабинете Осадчего заковали в наручники и присутствии понятых, то есть Рафика и какого-то усатого черта в огромной клетчатой кепке, составили протокол и опись изъятых предметов.

«Ну, что, понравилось у нас в гостях? – спросил Рафик, когда Осадчего через служебный вход выводили к машине. – Заходи снова. Когда освободишься». Завхоз засмеялся, Осадчий сжал кулаки, браслеты глубоко врезались в запястья. «Еще встретимся, гнида», – прошипел он. Сержант, идущий сзади, навернул задержанному кулаком по шее. Ночь Осадчий провел в КПЗ, под утро два выпивших мента, страдавших от безделья, ввалились в камеру и жестоко избили его ногами и дубинами, так, для профилактики. Осадчий решил не называть адрес старухи Грибковой даже под самыми жестокими побоями. Но милицейский следователь, который удосужился начать допрос только вечером второго дня, как ни странно, знал, где проживает Осадчий. Видно, азербайджанцы шепнули.

А дальше закрутилась страшная карусель. Выезд на квартиру Грибковой, обыск съемной комнаты. «Я через щелочку видела, как он в матрас что-то зашивает», – сказала милиционерам вдруг осмелевшая старуха. Сдернув простыню, кривым пальцем указала на изголовье полосатого матраса, куда квартирант зашил тысячу долларов. «В нашем районе за последнюю неделю произошло только одно убийство с целью грабежа, – сказал следователь на втором допросе. – Ты можешь уйти в несознанку. Но этим только осложнишь свое положение». «Я никого не убивал», – упрямо повторил Осадчий. «Так и запишем», – согласился покладистый следак. На следующий день Осадчего опознали молодые люди, с которыми он, груженый сумками, столкнулся на выходе из дома убитого старика. Дальше отпираться не имело смысла.

Осадчий написал чистосердечное признание и приготовился к переезду из изолятора временного содержания в тюрьму. Но переезд отложили на неделю. Но его дело неожиданно передали куда-то наверх, в межрайонную прокуратуру.

* * *

Закончив рассказ, который следователь прерывал уточняющими вопросами, Осадчий попросил сигарету. Удивляло, что Липатова мало интересовали подробности расправы над стариком. Он зациклился на вещах посторонних, на ничего не значащих деталях. Кому и при каких обстоятельствах обвиняемый сбыл ноутбук «Тошиба»? Как выглядел мужчина, с которым старик за несколько минут до своей гибели беседовал на скамейке возле обменного пункта? Жадно затянувшись, Осадчий выпустил облачко дыма и даже зажмурил глаза от удовольствия. Какая к черту разница, как выглядел тот хмырь? И кто купил компьютер? Неужели прокуратуре больше нечем заняться, только искать жалкого барыгу, чью вину в скупке краденого трудно будет доказать?

– Тебе как, в одиночке не скучно? – спросил Липатов. – Может, не хватает общества?

– Все нормально, гражданин начальник, – встрепенулся Осадчий, смекнув, что в общей камере, под завязку забитой подследственными, где спят и едят посменно, просто нечем дышать, в такую жару можно запросто копыта откинуть. – Допросы у нас каждый день, скучать некогда.

– Допросы скоро кончатся. И все-таки из одиночки придется тебя перевести в общую камеру. Это инициатива не моя, тюремного начальства. Одиночных камер не хватает.

Осадчий не смог подавить вздох разочарования: вот и помогай после этого следствию. Липатов поставил на колени портфель, вытащил толстый альбом и конверт, склеенный из серой бумаги.

– Сейчас будем смотреть фотографии, – сказал он. – Эти ты еще не видел. Возможно, узнаешь человека, который присел на скамейку рядом со стариком Нифонтовым.

Осадчий кивнул. Два дня подряд следователь привозит сюда, в следственный изолятор, альбомы, в которые вклеены фотографии валютных аферистов, ломщиков, работающих возле скупок и обменных пунктов, лиц, задержанных при попытке сбыта фальшивых векселей, долговых обязательств, золота или валюты. Думает, что среди этих рож, Осадчий узнает человека, с которым старик базарил на лавочке. Взяв из рук следователя альбом, положил его на колени, стал медленно переворачивать страницы.

Липатов следил за выражение лица подследственного. Дело об убийстве пенсионера Нифонтова, дело уже раскрытое, ему передали неделю назад, когда открылись новые обстоятельства. Молодой следователь, занимавшийся этой рутиной, оказался дотошным человеком. В НИИ МВД он назначил экспертизу долларовых банкнот, что при обыске комнаты Осадчего вытащили из матраса. Выводы экспертов оказались сюрпризом для прокуратуры: сотенные, на первый взгляд не внушавшие сомнений в своем происхождении, оказались подделкой высокого класса. Доллары напечатаны типографским способом, металлическая полоска нанесена на бумагу методом шелкографии, водяные знаки и иные степени защиты присутствуют на банкнотах в полном объеме. В заключение экспертов сказано, что детекторы валют, установленные в большинстве московских обменников, ниже были перечислены их модели и страны производители, не способны отличить представленные на экспертизу образцы от подлинных банкнот.

«Убитый старик не так-то прост, – сказал Липатову начальник следственного управления прокуратуры Суровцев. – Много лет работал на Гознаке. Это так, информация к размышлению. Приемщица фотоателье показывают, что Нифонтов пробыл в помещении не более двух минут. К окошечку, за которым сидит кассирша обменника, не подходил. Посмотрел рамки для фотографий, выставленные в витрине, купил пленку „Агфа“ и вышел на воздух. Фотопленка найдена на квартире при обыске. Показания приемщицы фотоателье и Осадчего подтверждаются. Одно из двух: тысячу фальшивых баксов Нифонтов принес из дома. Или получил от того мужика, с которым разговаривал, сидя на скамейке. Первый вариант я отметаю с ходу. В нем нет ни логики, ни смысла. Значит, деньги передал мужчина. Твоя первая задача – найти его. Похоже, этот Нифонтов... Впрочем, с выводами спешить не будем. Вопросов много, но ответов нет. У тебя опыт в подобных делах, поэтому дело передали именно тебе. Жду результата».

Осадчий перевернул страницы альбома, на минуту задумался и отрицательно помотал головой.

Глава вторая

На предыдущих допросах Осадчий, обладавший цепкой зрительной памятью, подробно описал, где, кому, при каких обстоятельствах загнал портативный компьютер. Молодого человека, купившего «Тошибу», продавца одного из торговых павильонов Митинского рынка по имени Саша Фролов, оперативно нашли и допросили. Но толку чуть. Как и всякий скупщик краденого, Фролов божился, что не подозревал о сомнительном происхождении компьютера. Человек, предложивший купить «Тошибу», внушал доверие, сказал, что срочно понадобились полторы сотни зелени, потому что больна жена и нужны гроши на лекарства. Все барыги, живущие перепродажей краденого, поют одну и ту же песню, врут одинаково. Расплатившись, Фролов первым делом стер с жесткого диска всю информацию, установил новые программы и выставил компьютер в витрине своего павильона. Покупатель, заплативший за «Тошибу» четыре с половиной сотни, нашелся быстро.

Данные, содержавшиеся в ноутбуке, могли помочь следствию, но они были уничтожены. На квартире Фролова и его торговом павильоне провели обыск – безрезультатно. Видимо, он не врал, когда говорил, что продал компьютер, а не оставил его себе. Приметы покупателя Фролов описал подробно. Но людей с подобной внешностью, среднего роста, средних лет, в Москве миллион с хвостиком. Парня сутки продержали в кандее и вчера отпустили, не предъявив обвинения. Эта ниточка оборвалась. Но Липатов не обольщался надеждами на скорый успех, следствие только начиналось.

Повторный обыск на квартире пострадавшего Нифонтова тоже ничего не дал. Правда, оперативники нашли тайник, оборудованный в стене, за резным старинной работы комодом. Это был замурованный в стену узкий железный ящик, опера открыли замок методом подбора ключей, вытащили три десятка царских золотых червонцев.

О покойном навели справки. Вдовец, жену похоронил пять лет назад. Взрослая дочь замужем за бизнесменом, совладельцем фирмы по продаже шмоток, подрастают два внука. Старик не судим, приводов не имел. Последние восемнадцать лет перед выходом на пенсию работал печатником в типографии Гознака. Напрямую с выпуском денежных знаков связан не был, трудился в цехе, где шлепают цветные календари и ежедневники. По службе характеризуется, как хороший работник, но человек замкнутый, немногословный, не пьющий. С дочерью и внуками виделся не часто, три-четыре раза в год. С соседями по дому дружбы не водил, гостей к себе не приглашал. По утверждению дочери покойного, пенсии отцу хватало только на то, чтобы заплатить за квартиру и пару раз в месяц сходить в аптеку. Поэтому он подрабатывал ночным сторожем в средней школе. Тридцать золотых червонцев... Неплохие накопления для ночного сторожа.

Осадчих захлопнул альбом, положил его на стол.

– Нет, этих никогда в жизни не видел.

Липатов раскрыл конверт, извлек из него полтора десятка цветных фотографий, в три ряда разложил их столе. На снимках люди, которые за последний год проходили по соответствующей статье, но доказательства, собранные следствием, оказались зыбкими, косвенными. Дела закрывали за недосказанностью или отсутствием состава преступлений.

– Смотри внимательно.

– Вот этот, – без раздумий Осадчий показал пальцем на крайнюю левую фотку в нижнем ряду.

Липатов поднялся со стула, взяв фотографию, перевернул ее, прочитав надпись, сделанную карандашом на обратной стороне: «Жбанов Максим Станиславович, кличка Жбан». Семь лет назад привлекался к суду за вымогательство. Последний раз его задержали для паспортной проверки, когда в аэропорту Шереметьево он встречал какого-то знакомого. На кармане у Жбана нашли триста фальшивых долларов. Но доказать причастность Жбанова к сбыту фальшивой валюты не удалось. По оперативным данным, он связан с одной из московских преступных группировок. Тридцати восьми лет, не женат. Далее следовал номер закрытого и списанного в архив дела.

– Ты не ошибаешься? – переспросил Липатов.

– Я в таких делах нет, не ошибаюсь.

Липатов вытащил из кармана и пяток сигарет без фильтра, протянул курево Осадчему и вызвал конвой.

* * *

Хозяин салона современной живописи «Камея» Игорь Архипов с самого утра пребывал в нервном взвинченном настроении. Так бывало всегда, когда впереди маячил долгий и трудный день. Не успел он занять место в своем кабинете за рабочим столом и развернуть газету, как в дверь постучали. Порог переступила секретарь Марина, одетая в легкомысленное приталенное платье из синтетического шелка на бретельках, белое красными цветами. Наряд едва прикрывал симпатичную попку, а вырез оголял половину груди. Собственно, ради этого глубокого выреза платье и было сшито. Секретарь работала в картинной галерее около двух месяцев и мысленно еще не простилась с безнадежной затеей подцепить на крючок своего босса. Рыбка почему-то не брала приманку.

Марина, ставя ступни на одну линию, прошлась по кабинету, как манекенщица по подиуму и, остановившись, перед столом Архипова, прочитала по бумажке, кто звонил вчерашним вечером и сегодняшним утром. Секретарь отфильтровывала, по ее мнению, все мелкое, незначительное, сообщая хозяину о самых важных новостях. На этот раз таких сообщений было два: из Дома художника прислали приглашение на грандиозную французскую выставку живописи, которую мечтает посмотреть пол-Москвы. Ожидается большой фуршет и наплыв важных персон. Еще чиновник Министерства культуры, собутыльник Архипова, любитель дармовой выпивки, просил перезвонить, якобы есть срочное дело.

– Знаю я его дела, – проворчал Архипов. – Для этого министерского обормота меня нет. А приглашение выкини в корзину.

– Но, может быть...

На эту французскую выставку у Марины имелись свои виды. В обществе, где принято появляться в сопровождении эффектной дамы, она не будет лишней.

– Я же сказал: выкини в корзину. Что еще?

– Даже не знаю, – Марина задумалась, решая, стоит ли сообщать боссу, тем более, когда он не в лучшем расположении духа, о такой мелочи. – Несколько раз звонил этот художник, как его... Бирюков. Такой надоедливый. У нас в галерее два месяца назад выставили его картину, но она не продалась. Он бы хотел забрать ее. Он живет где-то рядом.

– Что за картина?

Марина раскрыла блокнотик.

– Городской пейзаж, «Москва дождливым утром», размер пятьдесят на семьдесят. Масло. Наш оценщик поставил ее за двести пятьдесят долларов. Неделю назад цену снизили на полсотни.

Архипов не дослушал, раздраженно махнул рукой.

– Господи... Ему бесплатную рекламу делают, а он... Пусть берет свою мазню, этот чертов пейзаж, и катится к такой-то матери. Так ему и передай, слово в слово. Пусть катится к такой матери, придирок гребаный. Поняла?

– Да, совсем забыла. Буквально десять минут назад звонил какой-то Жбанов. Сказал, что не может дозвониться, ваш мобильный не отвечает.

– Черт, с этого и надо было начинать. А ты морочишь мне голову всякими приглашениями.

– Это важно? Я никогда не слышала этой фамилии.

– Это важно, – вздохнул Архипов. – А мобильник я вчера оставил в такси. Можешь идти.

Марина повернулась и пошла к выходу. Архипов пристально посмотрел на оголенную спину секретаря, его глаза сузились в злом прищуре.

– Подожди секунду, – скомандовал он. – А это в честь чего?

– Не поняла, – Марина остановилась у двери, повернулась в пол-оборота. Так начальнику лучше видны соблазнительные изгибы фигуры. Вскинула длинные ресницы и, округлив глаза, растеряно осмотрелась вокруг. – Что в честь чего?



– Ну, вот эта порнография? Я имею купальник, который ты на себя натянула. Или это платье?

– Но ведь жара такая, Игорь Владимирович.

– Мне тоже не холодно. Но ты ведь не видела меня на рабочем месте в плавках?

Секретарь ушла, прикрыв дверь. Кажется, она расстроилась до слез. Архипов принялся дочитывать газетную заметку, но понял, что не может сосредоточиться на этом занятии. Строчки разбегались, мысли были где-то далеко. Свернув газету в трубочку, опустил ее в корзину для бумаг. Встал с кресла, прошелся по кабинету. Сегодня важный день, а окружающие, словно сговорившись между собой, решили окончательно испортить настроение. Утром домашний телефон оборвал один грузинский художник, умолявший придти сегодня вечером в «Прагу» на его юбилей. Отнял уйму драгоценного времени. Архипов отнекивался, сколько мог, но наконец сдался, зная наперед, что ни в какой кабак сегодня пойти не сможет. И вот он появляется на работе, ждет важного звонка, он настроен на деловой лад, но видит перед собой полуголую секретаршу, которая строит ему глазки и забывает сказать о самом главном. Марина лишена чувства вкуса. И стиля. Эти болезни не лечатся, даже если запомнить наизусть все журналы мод.

Телефон зазвонил, Архипов упал кресло, сорвал трубку. Взволнованный голос Жбанова доносился издалека, словно тот звонил с другого конца земли.

– Я должен был ехать на вокзал, – сказал Жбан. – Встречать нашего дипломата и посылку.

– Можешь не напоминать, я не страдаю провалами памяти, – Архипов едва не сорвался на крик. – Что дальше?

Долгая пауза. Архипов глянул на часы. Поезд из Варшавы прибывал на Белорусский вокзал в начале первого, то есть через полтора часа с минутами. Жбанов, как было обговорено заранее, должен выполнить простое поручение: встретить дипломата, забрать у него кейс, отвезти чемоданчик в надежное место. И всех дел.

– У меня такое впечатление, что в моей квартире кто-то побывал, – сказал Жбанов. – Вчера весь день меня не было дома. Вернулся ближе к ночи. И обратил внимание, что пара стаканов и бутылка стоят не на своих местах.

– Стаканы и бутылки? – усмехнулся Архипов. – Это на тебя похоже. Дома что-нибудь было? Ну, что-то важное?

– Ты ведь знаешь, я ничего не держу на квартире. Я чистый.

– Слава богу.

– Не стал тебе звонить из дома. Утром вышел пораньше, ну, чтобы перестраховаться, проверить свои подозрения. Показалось, что меня пасут. Я не уверен, но...

– Вчера ты успел все сделать?

– Конечно. Машина в гараже. Ключи от тачки и от бабкиной квартиры в спортивной сумке. Я оставил сумку в камере хранения. Приедешь на место и просто назовешь номер: пятьсот двадцать один.

– Ты откуда звонишь?

– Из телефона-автомата. Я в подземном переходе на Волгоградском проспекте. Вокруг никого, кажется, мне удалось оторваться. Что делать? Ехать на вокзал, встречать этого хрена?

– Вокзал отменяется. Отправляйся к своей девчонке. И сиди тихо. Постараюсь с тобой связаться.

Архипов бросил трубку. Если бы не последние события, он мог решить, что Жбан наконец допился до зеленых чертиков или просто шизанулся без всякой причины. Но после того как старик Нифонтов, имевший на кармане тысячу левых баксов, стал жертвой какого-то уличного громилы, обвинять Жбанова в алкоголизме или сумасшествии нет повода.

По сведениям из надежных источников, расследованием вплотную занялась прокуратура. Создана следственная бригада, дело на контроле где-то на самом верху. Последний, с кем разговаривал старик, – Жбан. Значит, опера запросто могли в отсутствие хозяина провести в его квартире негласный обыск, поставить телефоны на прослушку и пустить за ним «опекунов», чтобы прощупать все контакты. Черт, как все это не вовремя. Архипов посмотрел на часы. До прибытия поезда остается час с хвостиком. Кто поедет встречать дипломата? Послать на встречу секретаря Марину или кого-то из сотрудников галереи – это даже опаснее, чем ехать самому. Тут нужен человек далекий от Архипова, посторонний. Он сорвался с места, пробежав кабинет, распахнул дверь в приемную. Марина, набросив на голые плечи шелковый платок, листала журнал с картинками.

– Этот художник, ну, Бирюков еще не приходил?

– Звонил недавно. Подойдет с минуты на минуту.

– Ты не передала ему слова, которые я просил передать? Ну, пусть катится со своей мазней и так далее.

– Не успела. Он спешил. Но обязательно передам, когда он появится здесь.

– Слушай меня. Немедленно иди в галерею, скажи смотрителю, что я приказал снять картину «Москва дождливым днем».

– Ее уже сняли. И упаковали в бумагу.

– Тем лучше. Пусть картину отправят в хранилище. С Бирюковым ни о чем не разговаривай. Сразу пусти ко мне. Когда он будет уходить, выдай ему из кассы рублями по курсу двести пятьдесят долларов. Если о чем-то спросит, ответь, что в компьютере произошел сбой. На самом деле его картина уже неделю как продана. Ясно?

Марина смотрела на босса и часто смаргивала.

– Но ведь недавно вы...

– Ты чего-то не поняла? Я плохо объясняю?

– Нет, все понятно.

– Извинись перед художником за путаницу. И можешь еще сказать, что мы с удовольствием выставим в галерее другие его работы. Фотографии картины у нас есть? Хочу взглянуть, что она собой представляет.

Марина проворно поднялась, сняла с полки скоросшиватель, перевернула несколько страниц и показала фотографию хозяину. Архипов осуждающе покачал головой, вздохнул и удалился.

* * *

В дверь кабинета постучали минут через десять. Бирюков оказался человеком пунктуальным. Поднявшись, Архипов вышел из-за стола, чтобы встретить гостя. Подобными знаками внимания он не удостаивал даже знаменитых живописцев. Крепко тряхнув руку гостя, показал на кресло у столика для гостей, попросил художника присесть и устраиваться поудобнее. Бирюкова он видел всего пару раз, когда тот приходил в галерею по каким-то своим мелким делам. И даже не ответил на его приветствие, даже головой не кивнул в ответ. Жать руку, разговаривать с каждым, кто пачкает холст масляными красками и называет себя художником, язык отнимется. Да и ладонь отсохнет.

На вид Бирюкову, высокому, крепкого сложения мужчине, лет сорок или около того. Голубая с абстрактным рисунком сорочка, летние кремовые брюки. Он не похож на неопрятного опустившегося живописца с засаленными патлами, который, получив деньги на руки, помчится пьянствовать или покупать недорогую женщину.

– Рад, что вы заглянули, – сказал Архипов. – Слушай, давай лучше на «ты». А то я чувствую себе не в своей тарелке, когда «выкаю». Ладно?

– Без проблем.

– Я хотел бы попросить извинения за то, что произошла эта дурацкая техническая накладка, – вздохнул Архипов. – Картина продана пару недель назад. А моя дура, я имею в виду секретаря, морочит тебе голову. Какой уважающий себя живописец захочет после всего этого иметь дело с моей галереей? Не обижайся. Мне самому тяжело работать с идиотами... Секретарь не получит премиальных по итогам месяца.

– Ничего страшного не произошло. И я не хотел, чтобы из-за меня пострадала ваша Марина.

Архипов замахал руками и выдавил из себя несколько убогих комплиментов. Сказал, что у Бирюкова есть своя сугубо авторская, индивидуальная манера письма, что-то вроде русского импрессионизма. Лично ему, Архипову, полотно «Москва дождливым утром» очень понравилась и, если бы, картину не приобрел кто-то из посетителей галереи, то он сам с удовольствием купил бы эту вещицу для своей коллекции. Закончив это словоблудие, перешел к делу.

– Слушай, сегодня я совершенно зашиваюсь, – Архипов с трудом вспомнил фамилию грузинского живописца, с которым разговаривал утром по телефону. – Так вот, у этого великого человека сегодня юбилей. Не мог ему отказать, согласился пойти в ресторан. А подарка нет. Придется сейчас все бросить и проехаться по магазинам. Поищу какую-нибудь саблю или кинжал. Грузины любят всякую такую дребедень. Все мои толковые служащие в отпусках. Здесь остались отборные тупицы вроде Марины. Боюсь, что они опять все перепутают. Поэтому хотел бы попросить тебя об одной услуге. Есть час свободного времени?

Бирюков кивнул.

– Съезди на Белорусский вокзал, через сорок минут прибывает поезд из Варшавы. Один знакомый дипломат привозит мне, ну, как бы это сказать... Ну, посылку что ли. Надо эту посылку встретить. Международное купе, одноместное, номер... Впрочем, я все запишу. Подержишь посылку у себя один-два дня, а там я пришлю человечка, который ее заберет. Твой адрес и телефон у меня записаны. Добро?

Архипов не стал уточнять, что за «человечек» приедет за посылкой и когда приедет. Он сам еще не знал ответа на эти вопросы. Бирюков поднялся с кресла.

– Ты мне тут много хороших слов наговорил, – сказал он. – Спасибо. Но я насчет своих способностей я не обольщаюсь. Про меня никогда не напишут в газетах: «В картинной галерее „Камея“ открылась персональная выставка известного художника Лени Бирюкова». Дипломата я встречу, будь спокоен.

– Вот и хорошо. Я твой должник. А насчет выставки... Как знать.

– В посылке что-то ценное?

– Ничего особенного, – покачал головой Архипов. – Пара выставочных каталогов, которые невозможно достать в Москве. Они представляют некоторую ценность только для специалистов. Я с трудом достал эти каталоги, и не хочу чтобы они случайно потерялись. Пусть они всегда будут при тебе. Ладно?

Склонившись над столом, Архипов записал на отрывном листке номер поезда, вагона и купе, в котором приезжает дипломат, и его фамилию. На другом листке начирикал записку: «Уважаемый Илья Борисович, посылку заберет мой добрый знакомый Леонид Бирюков. Свяжусь с вами сам. С уважением, А.И.».

– У тебя паспорт с собой?

– Только членский билет Московского союза художников.

– Годится. Передай Сахно привет и на всякий случай покажи свою книжечку. Он человек старой закалки, всю жизнь пашет в МИДе. А это такая хреновая контора... Там верят не людям, а документам. Чего доброго, он не отдаст посылку, даже когда прочитает записку. Кстати, не забудь получить деньги за картину у моего секретаря. Двести пятьдесят баксов как-никак.

– Да, эти деньги не будут лишними.

Архипов поднялся, вложил листки в ладонь Бирюкова.

* * *

Поезд из Варшавы пришел без опозданий. Бирюков, дождавшись, когда самые нетерпеливые пассажиры вылезут из вагона, поднялся в тамбур, по узкому проходу дошагал до седьмого купе. Дверь была приоткрыта, мужчина лет пятидесяти, сухой, невысокого роста, одетый в серый хорошо сшитый костюм, засовывал в дорожную сумку, стоявшую на столике, прозрачный пакет с зубной щеткой и мылом. Мужчина мог показаться совершенно лысым, если бы не седой пушок, который разросся по вискам и затылку. Дипломат повернул голову на стук, встретившись взглядом с гостем, нахмурился.

Бирюков полез в брючный карман, вытащил красную книжечку члена Союза художников и вчетверо сложенную записку. Лишь на мгновение, одно короткое мгновение, он увидел в глазах дипломата то ли неосознанный страх, совершенно дикий, животный страх, то ли безграничное удивление. Сахно, уставившись на красную книжечку, застыл на месте, словно услышал слово «замри». Его спина оставалась полусогнутой, а руки повисли, как плети.

– Простите, бога ради, – Бирюков шагнул вперед, протянул записку дипломату. – И здравствуйте. Это от Архипова. Он попросил меня съездить на вокзал к поезду из Варшавы. Встретить вас и забрать посылку. Ваша фамилия Сахно?

Дипломат распрямил спину, взял бумажку и, развернув ее, пробежал взглядом рукописные строчки.

– Фу, фу, – сказал он вместо ответного приветствия. – Ну и ну.

– Вот мое удостоверение члена Союза художников. Чтобы отпали последние сомнения, что я это я.

Бирюков раскрыл красную книжечку.

– Можете не показывать. Даже смотреть не стану. Потому что всегда верю приличным людям, на слово верю. А вы, сразу видно, человек приличный, – сказал Сахно и, сунув нос в документ, долго и внимательно изучал его. Изучив, перевел дух и сел на нижнюю полку. – Вообще-то я ждал другого человека. Вы появились немного того... Как бы неожиданно.

– Простите.

– Не за что извиняться. Это дальняя дорога меня окончательно доконала. Какая адская жара. А кондиционер, разумеется, не работает. В этом поезде я чувствую себя куском пережаренного шашлыка. В следующий раз я привезу из Варшавы не посылку и обширный инфаркт. Вернусь только для того, чтобы меня заколотили в деревянный ящик и закопали.

– Летайте самолетом.

– В следующий раз я обязательно последую вашему совету, – повеселел Сахно.

Он поднялся, застегнул молнию дорожной сумки и, согнувшись, вытащил из-под столика темно коричневый дипломат с наборным замком.

– Это и есть ваша посылка, – Сахно протянул чемоданчик Бирюкову. – Архипов ничего не просил передать на словах?

– Только большой привет.

– И прекрасно, я другого не ожидал. И ему кланяйтесь.

– Вам помочь с багажом?

– Если решите всем помогать, носильщики останутся без куска хлеба, – прищурился Сахно. – А ведь этого нельзя допустить. Как вы думаете? Мой багаж – вот эта сумка. Я ведь шмотками не интересуюсь, а Москве в короткосрочной командировке. Жизнь на колесах, – это не про наркоманов. Это про меня. Послезавтра выезжаю обратно. Счастливо вам.

Дипломат протянул для пожатия узкую ладонь.

* * *

Ближе к вечеру волнение улеглось, и Архипов приступил к делам, которыми обычно занимался его помощник Жбан. Пообедав в ближайшей забегаловке и купив новый мобильный телефон, вернулся в кабинет, проходя через приемную, велел Марине не пускать посетителей и всем без разбора, кто бы ни звонил, отвечать, что босс уехал по делам и не известно, вернется ли обратно. Галерея открывалась для посещений в пять часов вечера. До этого времени он успеет благополучно смыться.

Он бросил пиджак на диван, устроившись в кресле, он забросил на стол ноги. Заложив ладони за голову и сцепив пальцы, некоторое время размышлял о своих проблемах. Около месяца назад Архипову позвонил давний знакомый некто Коля Сульдин, сказал, что дело срочное и назначил встречу в ресторанчике «Вереск». Там есть отдельные кабинеты, где можно спокойно поговорить. Когда накатили по третьей рюмке, Сульдин рассказал, что есть люди, которые интересуются поддельными баксами. Они согласны взять триста тысяч банкнотами по пятьдесят долларов, если качество фальшивки будет высокое, а цена приемлемая.

Сульдин просил за посреднические услуги два процента от выручки. «Сколько ты хочешь получить за доллар?» – спросил он. «Вообще-то цену назначаю не я, – ответил Архипов. – Семьдесят пять центов они потянут?» «Семьдесят пять? – переспросил Сульдин. – Еще год назад было пятьдесят. Семьдесят пять... Ты загнул, просто озверел. На такое они не подпишутся». «Год назад было совсем другое качество, – усмехнулся Архипов. – Теперь мои доллары от настоящих могут отличить разве что в Госбанке или в Министерстве финансов США. Их печатают, как ты догадываешься не на принтере. Сохранены все степени защиты и прочая белиберда». «Все-таки семьдесят пять – это перебор, – помотал головой Сульдин. – Не забывай, что твои баксы – это всего-навсего резаная бумага. Макулатура высокого качества».

«Я не настаиваю, – Архипов сделал вид, что судьба сделки его мало интересует. – Есть много желающих взять баксы и по этой цене. Могу сбросить пять центов. Это в моей власти. А ты получишь не два, а три процента комиссионных». Сульдин задумался на минуту и сказал: «Хорошо, я попробую предложить, но не знаю, что из этого выйдет. У тебя есть с собой образец? Хотя бы одна купюра?» «Образец ты получишь, – кивнул Архипов. – Ну, кто хочет купить мои фантики? Кто эти люди?» «О, это надежные парни, – Сульдин разлил водку по рюмкам. – Друзья моих друзей. Вообще-то они кавказцы, должен сразу предупредить. Но никакого кидалова. И вообще, какая хрен разница, кому продавать товар, кавказцам или славянам?» «Никакой. Если ты даешь гарантию, что все осечки не будет, значит, все в порядке», – ответил Архипов, внимательно разглядывая собеседника. Сульдин завертелся на стуле, как на раскаленной сковородке. Гарантий ему давать не хотелось, он просто не мог дать гарантий. Он думал только о трех процентах с выручки, которые могут обломиться в случае удачи.

Когда, засидевшись в «Вереске», уже ночью вышли на улицу, Архипов передал посреднику две купюры, по пятьдесят баксов. «Если они согласятся, как скоро ты выполнишь заказ?» – Сульдин не стал доставать портмоне, сунул бумажки во внутренний карман пиджака. «В течение недели, максимум десяти дней». «Хорошо, через пять дней я с тобой свяжусь. Возможно, если все пройдет гладко, эти люди возьмут два, даже три миллиона. Уже сотенными». «Если заказ будет крупным, а купюры сотнями, скину еще пять процентов», – пообещал Архипов. Сульдин промычал что-то нечленораздельное, поймал такси и укатил в ночь. Архипов ждал ответа покупателей две недели, уже перестал надеяться. Но тут объявился Сульдин: заказчиков устраивает качество, они соглашаются на семьдесят центов, но все-таки очень хотят поторговаться, снизить до шестидесяти.

Три клиента с Кавказа прибыли пять дней назад рейсом «Аэрофлота» «Баку – Москва». Бригада оказалась интернациональной: армянина, чечен и русский. Встречу Архипова с одним из покупателей устроили в том же «Вереске», этим заштатным второразрядным кабаком на городской окраине не интересовались ни бандиты, ни милиция. И прослушки можно было не опасаться. Клиента звали Ашот Карапетян, здоровый малый лет тридцати в фирменном костюмчике, золотые часы «Картье», густая грива каштановых волос, напомаженных какой-то дрянью. Пахло от армянина, как от дорогой парфюмерной лавки.

Сульдин разволновался так, что, наполняя рюмки, пролил водку на скатерть. Архипов не уступил в цене, настояв на своих семидесяти центах. «Если заказ больше миллиона, я сбавляю пять центов с доллара, – веско заявил он, в душе готовый к долгому и трудному торгу, который, возможно будет продолжаться до глубокой ночи. И еще не известно, чья возьмет. – Вы, вопреки правилам, уже получили скидку. Дальше уступать я не имею права. Поймите, я не хозяин, а посредник». Карапетян выдержал паузу. «Хорошо, пусть будет семьдесят, – неожиданно согласился он. – Остается один вопрос: когда?» Эта неожиданная сговорчивость, покладистость клиента насторожила Архипова. Он поднял рюмку, двинул дежурный тост за дружбу и ответил: «Вам придется подождать неделю. Всего одну неделю. Дело того стоит». «Пожалуй», – снова согласился Карапетян.

Триста тысяч поддельных долларов сегодня прибыли в Москву в багаже дипломата Сахно. Но недельная отсрочка нужна для того, чтобы прощупать покупателей. Играть в темную не в правилах Архипова. Что за люди прилетели в Москву? Откуда они? Каковы их подлинные имена? Есть ли у них оружие? Если есть, то какое? Зачем нужны фальшивые доллары высокого качества? Возможно, этих людей менты используют как приманку, заманивая Архипова в ловушку? Если удастся найти ответы хоть на половину, хоть на треть этих вопросов, – уже хорошо.

Жбан следил за Карапетяном трое суток. Удалось выяснить, что клиенты остановились на съемной квартире в Сокольниках, договор найма оформлен около года назад через риэлтерскую фирму «Орбита – Плюс» на имя некоего Сидорчука. Вероятно, сделку проводили по подложному паспорту, официальный арендатор – какой-нибудь алкаш, пропивший или потерявший паспорт. Он представления не имеет, что на его имя и по его документам снята двухкомнатная квартира в Сокольниках. По указанному адресу постоянно никто не проживал, лишь изредка наезжали какие-то мужчины, гостили в Москве неделю-другую и испарялись. Владелец квартиры некто Кротов, безработный инвалид второй группы, проживает у своего младшего брата в Северном Бутово.

Троица с Кавказа безвылазно сидит в квартире, за едой и пивом в ближайший магазин гоняют русского Бориса Панова, судя по виду, это урка мелкого пошиба. Никаких женщин, никаких пьянок. Все спокойно. Ложатся спать рано, встают поздно. Они просто сидят, скучают и ждут звонка. К линейному телефону, установленному в квартире, не подходят. Пользуются мобильниками, которые, вероятно, куплены по чужим документам или украдены. Это обстоятельство осложнило задачу Жбана. Прослушать мобильные телефоны можно, на это уйдет еще как минимум три-четыре дня. Слишком долго. Установить в квартире закладку, стандартное прослушивающее устройство с радиусом действия метров двести, невозможно. Что же оставалось? Действовать через соседей – единственная возможность прощупать покупателей.

Жбан посетил местное РЭУ, сунув деньги паспортистке, узнал, что по соседству с тридцать второй квартирой обитают пенсионерка Платова и многодетная семья Захаровых. Последние отпадали сразу, на хате слишком много людей. А вот Платова... В ее квартире прописана дочь Катерина Яковлевна, сорока восьми лет, замужняя, воспитательница детского сада. Но дочь с мужем здесь не живут, по данным осведомленной паспортистки РЭУ, у них частный дом где-то в Малаховке. Жбан целый день дежурил в подъезде на площадке между пятым и шестым этажом, утром старуха выползла из квартиры один единственный раз, вывалила в мусоропровод ведро с отбросами. Вечером спустилась вниз к соседке и отсутствовала около четверти часа. Жбан сбежал вниз по лестничному пролету, остановился перед дверью, прислушался. Тех пятнадцать минут, что отсутствовала Платова, хватило, чтобы вытащить из герметичной обертки и согреть в ладонях пластификатор, специальную массу, напоминающую пластилин.

Два замка на старухиной квартире при желании можно было открыть гнутым гвоздем или простенькой отмычной, но это лишняя возня, на это потребуется время, значит, лишний риск. Жбан засунул в замочные скважины свой пластилин, подождал пять минут, пока мягкая масса затвердеет. Через полтора часа на дне спортивной сумки, которую он сдавал приемщику в камеру хранения, уже звенели ключи от квартиры Платовой. Оставалась малость: найти уважительный повод, чтобы выманить старуху из квартиры.

Архипов сбросил ноги со стола. Сейчас Жбан вне игры. Видимо, он уже отсиживался у своей подруги, лакает коньяк и поплевывает в потолок, отдыхая от после трудов. Архипов снял трубку, набрал номер старухи.

Глава третья

Ответили после одиннадцатого гудка. Видимо, старуха перед тем, как ее разбудили телефонные трели, видела послеобеденный сон.

– Дарья Никитична?

– Она самая. А кто это?

– Вас беспокоит врач из малаховской поселковой больницы, – вежливо ответил Архипов, но не назвал ни фамилии, ни имени мифического врача. – Сегодня днем к нам доставили женщину. На вид около пятидесяти лет. Сейчас она в бессознательном состоянии.

Старуха на другом конце линии затаила дыхание.

– Документов в сумочке не обнаружили. Но нашли записную книжку. Там указано ваше имя и отчество, домашний телефон. И еще слово «мама».

– Господи. Это Катенька, дочка.

– Не волнуйтесь...

– Что случилось?

– Я не знаю деталей. Я всего лишь врач. Говорят, что на лестнице платформы возникла давка. Женщина упала и... На мой взгляд, жизни вашей дочери пока ничего не угрожает. Но лучше приехать немедленно.

– Что... Что с моей дочерью? Скажите...

– Мы поговорим при встрече. Меня вызывают в операционную.

– Как найти больницу? Я там никогда не была.

– Доезжайте электричкой до Малоховки. Больницу любой покажет.

Архипов опустил трубку, вытащил из корзины для бумаг недочитанную утром газету. Минут двадцать он пытался разобраться в сути большой, на полполосы, политической статьи, но так и не понял, куда гнет автор. Отправив газету обратно в корзину, снял трубку и дважды набрал телефонный номер. Бесконечные длинные гудки, значит, старуху уже сдуло ветром. Можно выезжать.

На город еще не опустились желтые августовские сумерки, когда хозяин «Камеи» покинул свой офис через служебный вход, попетляв по проходным дворам, спустился к Цветному бульвару и поймал машину. Он попросил водителя отвезти его к трем вокзалам. Прибыв на место, Архипов не отпустил машину, сказав водителю, что вернется через десять минут. Хлопнул дверцей, спустился в подземный переход, очутился на территории Ярославского вокзала и прошел в конец поезда, стоявшего на запасном пути. Здесь, в одном из вагонов, оборудовали камеру хранения.

Отстояв небольшую очередь, Архипов поманил пальцем худосочного дядьку в черном халате, надетом на голое тело. Когда тот склонился над прилавком, сунул мятую купюру в ладонь и прошептал в ухо номер: пятьсот двадцать один. Дядька таинственно подмигнул левым, а затем правым глазом, рукавом халата вытер багровый нос и скрылся в темноте вагона. Через пару минут Архипов получил спортивную сумку, из которой выглядывала ручка теннисной ракетки. Накинув ремень на плечо, отправился обратной дорогой. Со стороны он напоминал человека, спешащего после трудового дня не в ближайшую пивную, а на теннисный корт.

Упав на заднее сидение, сказал водителю:

– Езжай дальше. Мне в район Малинковской.

Через десять минут Архипов был на месте. Он прошел через арку старого дома, свернул во двор, пролез через дыру в заборе и оказался на площадке, где укрытые тенью лип и тополей, спали старые гаражи. Вытащив ключи из сумки, он открыл замок четвертого бокса, зажег свет и сел за руль светлой «пятерки» с затемненными стеклами. Поставив спортивную сумку на пассажирское сидение, вытащил из нее переносную магнитолу, вставил ее нишу под приборной доской. Магнитола была снабжена усилителем и конвертером, и ловила хороший акустический сигнал радиомикрофона на расстоянии до трехсот метров.

В целях безопасности, чтобы сигнал не услышал через свой приемник посторонний человек, передающий «жучок» работал в диапазоне, которая находится поблизости от волны мощной радиостанции. Все чужие радиоприемники, имеющие автоматическую подстройку частоты, не брали этот слабый сигнал. К усилителю магнитолы был присоединен диктофон, вмонтированный под приборной панелью. Он начинал писать пленку, когда приемник «схватывал» человеческие голоса или иные звуки. И выключался автоматически, когда наступала тишина. Для надежной работы прослушки не нужны промежуточные ретрансляторы или иные устройства. Требовалось лишь установить и активировать микрофон с автономным питанием. Микрофон, напоминающий толстую пуговицу от пальто. Поставить машину с приемном во дворе дома и ежедневно вытаскивать из диктофона исписанную кассету.

Архипов вывел машину из гаража, вернулся, чтобы выключить свет и запереть навесной замок. Отсюда до дома, где обосновались его новые друзья с Кавказа, рукой подать. Добравшись до места, Архипов поставил машину во дворе и четверть часа наблюдал за дверью парадного. Торопиться некуда. Пока старуха Платова докатит до Малаховки, пока отыщет поселковую больницу, опоздав к приемному часу, пока узнает, что никакой женщины, получившей травмы в давке на пригородной платформе туда не поступало. Да и давки никакой не было... Вероятно, Платова, чтобы окончательно успокоить душу, заглянет в гости к своей дочери, найдет ее живой и невредимой. Засидится за чаем, пересказывая родным свои злоключения. А там, глядишь, и ночевать останется. Ведь не тащиться же в обратно на станцию в кромешной темноте.

Впрочем, на такой подарок судьбы лучше не надеяться. Судя по всему, Платова – бабка мнительная, в маразм еще не впала. Посетив больницу, она, заподозрив недоброе, может кинуться обратно к станции. Сообразит: ее выманили из квартиры жулики, чтобы забраться в старухино жилище, унести последние «гробовые» деньги и серебряные ложечки. В этом случае в запасе не так много времени. Часа полтора или около того. В квартире на пятом этаже, выходившей окнами во двор, где проживали клиенты, включили свет и задернули занавески. Архипов нашарил на дне сумки ключи, масленку и тряпочку. Смазал ключи солидолом, чтобы входили в замочные скважины как родные, вытер руки. Завернул ключи в тряпку. Посмотрел на светящийся циферблат наручных часов. Кажется, пора.

* * *

Через минуту, набрав шифр кодового замка, он вошел в подъезд, никого не встретив на пути. Не стал вызывать лифт, поднялся по лестнице на пятый этаж. На площадке так темно, что Архипов с трудом разобрал номер старухиной квартиры, что наискосок от лифта. Остановившись перед дверью, быстро справился с замками. Переступил порог и закрыл за собой дверь. Темно, пахнет как в аптеке, отваром ромашки и какими-то лекарствами.

Он вытащил фонарик, зафиксировал кнопку и на ходу осмотрел квартиру. Обычная берлога пенсионера, запущенная, давно не мытая. На кухонной плите стоит кастрюля с еще теплым варевом, то ли супом, то ли кашей. В маленькой комнате, выходящей окнами на улицу, буфет, покрытый вышитыми полотенцами, пара стульев и швейная машинка на столике у окна. В соседней комнате фанерный бельевой шкаф, крашенный темной морилкой. Деревянный ящик тумбочки заставлен склянками из-под лекарств. Железная кровать с хромированной спинкой, высокой пуховой периной, наверное, доставшейся хозяйке приданым на свадьбу. Над кроватью траченный молью шерстяной коврик с восточным рисунком. Продавленное кресло, в дальнем углу у окна допотопный телевизор на чахоточных тонких ножках. Да, если воры когда-нибудь попадут сюда, унести им будет нечего.

Архипов наклонился, направляя свет фонаря на ту стену, вдоль которой стояла кровать. Он искал электрическую розетку. Эта стена квартиры Платовой смежная со стеной квартиры, где живет Карапетян с помощниками. Дом построен лет тридцать назад, в ту пору, когда стеновые перегородки делали не слишком толстыми, а электрические розетки в соседних квартирах из соображений экономии устанавливали спаренными. Он откинул полог покрывала, заглянул под кровать, увидел слой вековой пыли и зеленый ночной горшок, видимо, в него старуха, боявшаяся темноты, ночами справляла нужду. Архипов брезгливо поморщился, протянул руку и отодвинул горшок в сторону.

Вот она, электрическая розетка. Он положил фонарь на пол так, чтобы световой круг захватывал розетку, отодвинул в сторону кровать, присел на корточки возле стены. Вытащив из сумки отвертку, выкрутил винт, снял защитную коробку. И вздрогнул от неожиданных звуков, раздавшихся где-то рядом, за спиной. Это в кухне включился и заработал агрегат холодильника.

– Блин, сука, – прошептал Архипов и облизал языком сухие губы.

Он достал микрофон и активировал его, сдвинув в сторону кнопочку. Пришлось встать коленями на пыльный паркет, чтобы просунуть и закрепить «жучок» между проводами так, чтобы его чуткая мембрана оказалась направленной в сторону соседней квартиры. Архипов перевел дыхание. Казалось, сейчас, когда коробка розетки снята, можно без помощи техники услышать звуки, доносившиеся оттуда. Неразборчивые голоса, звуки музыки. Телек что ли работает. Архипов подумал что, миниатюрной батарейки, служившей источником автономного питания, хватит на четверо суток. Затем микрофон сдохнет, перестанет выдавать сигнал. Но за это время Архипов успеет прослушать все разговоры, которые ведут клиенты, и что-то решить для себя. Связываться с парнями или послать их подальше. Например, обратно на Кавказ.

Он закрепил на прежнем месте защитную коробку, бросил в сумку отвертку, фонарь, придвинул кровать к стене, ладонями бережно разгладил покрывало. Старуха не должна заподозрить, что в ее отсутствие в квартире побывал чужак. Ступая на носки, прокрался в прихожую, остановился и прислушался. Тишина, как на кладбище. Архипов набросил на плечо ремень сумки, вышел на лестничную площадку, запер нижний замок и замер. Послышались чьи-то шаги, кажется, кто-то спускается вниз. Или померещилось? Он повернул голову на звук. Шаги замерли. Архипов оглянулся по сторонам. Темная площадка лестницы едва освещена тусклой лампочкой, свет которой доходил откуда-то снизу. Нащупав пальцами нижнюю замочную скважину, вставил ключ, попробовал его крутануть, но ключ не поворачивался. Шаги... Архипов снова повернул голову на звук, оставив ключи в замке, шагнул вперед, прислушался. Хотелось крикнуть: «Кто здесь?» Хотелось побежать вниз по ступенькам, но нельзя уходить, не закрыв квартиру. Все мысли исчезли, сердце забилось часто, а воротник рубашки сделался мягким и влажным.

И тут он услышал шорох за спиной, в темном коридоре. Архипов не успел повернуть голову. Человек, прятавшийся в темноте за выступом стены, бросился вперед, одним прыжком покрыл расстояние между собой и противником, влепил чем-то тяжелым по затылку Архипова. Второй удар оказался менее точным, он пришелся по плечу. В короткое мгновение Архипов, успел вжать голову в плечи, устоял на ногах. Корпус мотнуло в сторону, Архипов развернулся лицом к нападавшему, выхватил из сумки ракетку, чтобы нанести короткий сверху вниз удар пор голове. Но кто-то уже повис на его спине, просунув руку под подбородок, согнул ее в локте, выполнив удушающий захват. Ракетка полетела на пол. Первый нападавший ударил Архипова коленом в живот. Человек, висевший на спине, продолжал сжимать шею, воздуха не хватало. Архипов попробовал отмахнуться локтем, но попал в пустоту. Он что-то промычал, и получил из темноты удар по лицу. Из носа брызнула кровь. И тут же второй мощный удар в правое ухо. Перед глазами разлетелся сноп искр.

Архипов захрипел, повалился сначала на колени, потом на живот. Хотел позвать на помощь, крикнуть. Но не было воздуха, чтобы сделать вдох, не было сил сбросить с себя противника, навалившегося на спину. Через несколько секунд он уже лежал на бетонном полу, пуская слюни изо рта. И сквозь пелену слез видел мужские кожаные туфли, слышал отрывистые реплики, смысл которых не доходил до сознания. Убийцы, убийцы... Шею сжимала железная рука. Архипов задыхался, пытаясь перевернуться на бок, сбросить с себя противника. И быстро терял силы, понимая, что сделать ничего нельзя. Ему суждено умереть, он доживает последние мгновения.

* * *

Первую половину субботнего дня Леонид Бирюков просидел в квартире Алексея, младшего брата. Разговор начался на высоких тонах, и то хорошо, что брат отправил на дачу детей и жену Людмилу. Переорать эту женщину, вступи она в перепалку, не смог бы даже сводный хор московского военного гарнизона. Братья выясняли отношения не часто, но сейчас был повод. Еще с весны Леонид выхлопотал путевку и перевез отца в подмосковный интернат для ветеранов «Железнодорожник». Обещал забрать его обратно через месяц, но обещание выполнять не спешил. Дважды навестил отца, поговорил с директором и главным врачом. Скоро осень, а Владимир Васильевич по-прежнему в казенном доме.

– Ты видишь, я живу в стесненных условиях, – говорил Алексей. – Три комнаты. Нас четверо, отец пятый. И мать еще...

– Мать умерла пять лет назад.

– Ну, я не о том. Я удивляюсь, как в этой тесноте мы с Людкой сумели двух детей сделать. Блин, ведь никакой личной жизни не было и нет. Я с женой переспать не могу, потому что...

– Понимаю. Отец был нужен до тех пор, пока дети подрастали. Теперь они пошли в школу, и старик стал лишним.

– Брось эту демагогию. Тебе хорошо рассуждать. Двухкомнатная квартира, пусть малогабаритная, но отдельная хата. Ты в разводе со своей мымрой, детей нет, рисуешь картинки, плюешь в потолок. И вообще порхаешь по жизни.

– Если бы ты весной честно сказал, что у тебя на уме. Объяснил так и так: хочу избавиться от отца, сдать его в дом престарелых. Потому что старый хрыч заедает мою молодую жизнь. Я бы предложил другой вариант. Пусть живет в моей квартире, он меня не стеснит.

– Понимаешь, есть возможность оставить его там. Так сказать, на постоянной основе, – Алексей тщательно подбирал слова. Тема деликатная, и ему не хотелось называть вещи своими именами.

– То есть как это, на постоянной основе?

– Я поговорил с тамошним начальством. Дело за малым. Требуется собрать кое-какие бумаженции. С места его последней работы, ну, с Казанского вокзала, из собеса. Он ведь заслуженный человек. Всю жизнь на железной дороге, не вылезал из командировок, помогал что-то там строить и восстанавливать. Ну, и все такое. Есть медаль «За доблестный труд», а уж почетными грамотами можно сортир на даче обклеить. Я вот всю жизнь вкалываю, как проклятый, не разгибаясь, света белого не вижу, но мне почему-то медаль не повесили. Грошовую премию выпишут – и слава Богу. А у него медаль... Я так понимаю, что государство не имеет права отправлять на помойку заслуженных людей.

– М-да, это право имеют их дети. Выброси из своей дурной башки этот дом престарелых. Еще раз заикнешься о нем и схлопочешь оп морде. Понял?

– Понял, – не стал спорить брат. – Но как ты собираешься ухаживать за стариком? Ты несколько месяцев пропадал в Воронеже. Ты вечно торчишь в каких-то мастерских... А за отцом кто-то должен приглядывать. Нужна целая тонна лекарств. Нужны, наконец, деньги. Потому что его пенсии хватает кошке на молоко.

– Я найму ему сиделку.

– На какие шиши? На мою помощь можешь не рассчитывать. Я всего лишь инженер. У меня дети. А ты разбогател? Клад нашел или крупно выиграл в казино?

– Ты прав, с деньгами у меня проблемы, – вздохнул Бирюков. – Еще до отъезда в Воронеж дела шли так себе. Мне нечем было платить за аренду студии. Половину картин я перевез к себе на квартиру. И теперь они занимают большую комнату. Лежат штабелями, одна на другой, с пола до потолка. Сто с лишним работ маслом мне разрешили временно хранить в подвале районного загса. В свое время я помог им устроить бесплатные выставки художников из Московской области. Но в загсе сейчас ремонт. И каждый день я жду плохих известий. Мне позвонят и скажут: ваша картины залила канализация. Или они сгорели при пожаре.

– Вот видишь, сам говоришь...

– Дослушай. Я согласился поехать в Воронеж, ишачил там все лето, потому что по договору мне должны были заплатить кучу денег.

– А, за эту роспись фойе какого-то там Дворца культуры.

– Не какого-то, а комбината минеральных удобрения.

– Ах, удобрений? Это меняет дело. Удобрений... Все это я знаю. Ты уже рассказывал. И про удобрения тоже рассказывал.

– Но я не говорил, что получил вместо денег шиш. И хорошо еще, что заказчик оплачивал гостиницу, выдавал талоны на питание и покупал билеты на поезд. Иначе я бы вернулся назад без порток.

– Тебя что, кинули? – брат округлил глаза.

– Есть шанс вернуть деньги. Но нужно постараться. Тогда мне будет, чем заплатить за сиделку и отцовы лекарства. Кстати, мои пушки ты еще не продал?

– Нет, – Алексей нахмурился. – Покупателей не нашлось. Зачем тебе оружие?

– Ворон постреляю. А потом сдам в металлолом.

– Ты снова захотел неприятностей? Они у тебя уже были, вспомни...

– Мне нужны мои пистолеты.

– Черт с тобой, забирай, – брат пожал плечами. – А почему ты стал ходить с кейсом? Такие вещи – не в стиле свободных художников.

– Кейс не мой. Долго рассказывать. Ну, это посылка из Польши, которую я должен передать владельцу картинной галереи «Камея». Вот жду звонка.

Брат кивнул головой и потащился в прихожую, раскладывать стремянку. Через пару минут он доставал с антресолей спортивную сумку, стер тряпкой пыль. Бирюков расстегнул «молнию». Два пистолета ТТ и коробки с патронами. Все на месте.

* * *

Через полчаса Бирюков сел за руль видавшей виды «девятки», сунул под сиденье пластиковый пакет, в котором лежало оружие. После разговора с братом на дне души шевелилась какая-то тягостная муть. Возвращаясь домой, он крутил баранку и перебирал в памяти события последних месяцев.

Прошлой осенью через бывшего однокашника по художественному училищу, сделавшего стремительную административную карьеру, Бирюков сумел пробить одну редкостную халтуру: заказ на оформление фойе в новом Дворце культуры в Воронеже. Предстояло расписать внутреннюю стену здания площадью триста двадцать квадратных метров. Зима и начало весны прошло в работе над эскизами и бесконечных согласованиях вариантов росписи. К середине марта все утрясли, и Бирюков вместе со своим помощником художником Пашей Ершовым приступили к делу. Роспись была закончена в конце июля. Художники лазали по строительным лесам, которыми обнесли ту самую стену, и наводили последний марафет. Со дня на день ждали приезда Генерального директора комбината Артура Дашкевича. Заказчик должен взглянуть на работу, подписать бумаги и распорядиться, чтобы выплатили деньги. Настроение художников было прекрасным.

Директор Дворца культуры Денис Петрович Фатин, сутулый пожилой мужчина в очках с толстыми стеклами, ходил по фойе на цыпочках. «Великолепно, потрясающе, – повторял он и с чувством тряс испачканную краской руку Ершова. – Я всю жизнь работаю в учреждениях культуры, но такую красоту вижу впервые». Директор мог вытащить кожаное полукресло из кабинета, поставить его посередине фойе и часами наблюдать за тем, как Бирюков разводит краски, а проворный Ершов, вскарабкавшись на саму верхотуру, что-то там подмазывает. Фатину не мешал густой запах масляной краски и скипидара, и трудно было понять, то ли он действительно приходил в экстаз восторг от настенного панно, то человеку просто нечем заняться. И он дремлет в своем полукресле, убивая время.

Генеральный директор приехал, когда художники, решив, что больше нечего подмазывать и исправлять, разобрали настилы и ригеля строительных лесов. «В моем распоряжении ровно десять минут, – веско заявил Дашкевич. – Совсем зашиваюсь. Через месяц состоится торжественное открытие этой самой забегаловки». И развел руки в стороны, показывая на стены Дворца культуры. Начальник службы охраны комбината Сергей Ремизов, по совместительству выполнявший роль телохранителя, отошел в сторону, чтобы директору было где развернуться. «Сотни людей понаедут, – продолжил Дашкевич. – Торжественный банкет, тосты, речи, встречи... А мне это нужно, как боль в прямой кишке». Он замолчал, отступив назад, склонил голову на бок, стал пристально рассматривать работу. Художники стояли по правую руку от генерального директора и молчали. Директор Дворца культуры Фатин вытянулся в струнку и напряженно следил за выражением начальственного лица.

«М-да, – наконец сказал Дашкевич. – Тяжелый случай». «В каком смысле?» – насторожился Бирюков. «В самом прямом, – ответил Дашкевич. – К сожалению, в самом прямом смысле слова. Вы меня разочаровали». «Мы или наше панно?» – уточнил Ершов. «Я знаю, какие порядки в Москве, – Дашкевич не слушал собеседника. – Там без взяток не получишь заказа на роспись стен общественной уборной. Но у нас все по-другому. Здесь ценят художественное мастерство, а не блатные связи. Здесь как я сказал, так и будет. А я говорю, что это панно, выражаясь русским языком, ни богу свечка, ни черту кочерга. Этот Дворец культуры построили не для того, чтобы сюда работяги в кино ходили. Здесь будут принимать высоких гостей, начиная от нашего губернатора заканчивая всеми российскими министрами. И выше. Что они увидят?» «Действительно, что они увидят?» – подхватил Фатин. «Хрен знает что, – самому себе ответил Дашкевич. – Какой-то космонавт. Какая-то ракета. Звездное небо. Женщина, держащая на руках младенца. Пшеничное поле. У меня тут не роддом. И не завод по выпуску ракетных двигателей. Мой комбинат производит минеральные удобрения. Калийные и фосфатные. Повторяю по слогам. У-доб-ре-ния».

«Альфаро Сикейрос расписывал стены Рокфеллер Центра в Нью-Йорке и нарисовал Ленина, – с полоборота завелся Ершов. – И заказчик вынужден был согласиться с художником. Потому что...» Дашкевич взмахнул руками, словно отгонял муху. «Не хочу переходить на личности, но вы явно не Сикейрос, а я не Рокфеллер, – сказал он. – Наши таланты и финансовые возможности значительно скромнее. Поэтому будем реалистами». Бирюков вздохнул, опустил кисти в ведро с водой и вытер руки тряпкой. Он уже понял, что спорить с Дашкевичем – попусту тратить слова. Этот любого переговорит.

«А что, по-вашему, должно быть изображено на панно? – зло усмехнулся Ершов. – Большая куча дерьма? Ну, это чтобы все, даже самые тупые, поняли: здесь делают именно удобрения. Эскизы были согласованы, договор с нами подписан. Так в чем проблема?» «Договор подписывал мой предшественник, – отрезал Дашкевич. – Он был хорошим производственником, но не более того. Земля ему пухом. Этот человек совершенно не разбирался ни в современной экономике, ни в вашей наскальной живописи».

«Мы подадим в суд и выиграем», – выпалил Ершов. «Еще до того момента, как вы накатаете свои заявления, мои моляры смоют роспись и отштукатурят стену, – Дашкевич прищурился. – Нет предмета для судебного разбирательства. О чем же мы будем спорить в суде? Кстати, я подам встречный иск. Укажу, что вы не выполнили работу в срок. Пальцем о палец не ударили. У меня есть свидетели, – он кивнул на директора Дворца культуры и своего телохранителя Ремизова. – Вот Фатин первым подтвердит, что вы тут пьянствовали, не просыхали неделями, а не стенку разрисовывали. Судебные исполнители опишут ваше жалкое имущество, с вас выдерут такую неустойку, что до гробовой доски будете должны мне бабки». Фатин закивал головой, как китайский болванчик. Мол, начальник всегда прав, на то он и начальник. Он говорит «пьянствовали», ему виднее. А я человек маленький. Ремизов тоже кивнул головой, ходя даже не старался понять, о чем базар.

«Судебные исполнители? Правда?» – удивился Ершов. «Чистая правда, – по-змеиному улыбнулся Дашкевич. – Но это еще не все неприятности. Об остальных своих проблемах вы узнаете позднее. Когда попадете в больницу с переломанными конечностями». Художники переглянулись. Можно не сомневаться, так оно и получится: встречный иск, неустойка, долги. И, разумеется, переломанные конечности.

«Что вы предлагаете?» – первым опомнился сообразительный Ершов. Дашкевич вытащил из кармана записную книжку, перевернул несколько листков, хотя помнил все цифры наизусть. «По договору комбинат должен заплатить вам за работу... Кажется, тридцать пять тысяч долларов, так? В марте месяце вы получили аванс – три тысячи долларов на двоих. Мое предложение: еще по штуке на нос. Это потолок. И разбежались. Советую соглашаться». «Мы работали над эскизами всю зиму, – заявил Ершов, хотя и он понял, что сражение на чужом поле проиграно. – С вашим покойным предшественником согласовали каждую композицию, каждую деталь. Он вносил поправки, мы переделывали работу. И, выходит, за полгода каторжного труда заработали на двоих аж по пять тысяч долларов?» «Это лучше, чем ничего, – пожал плечами Дашкевич. – Ну, ваш ответ?»

Ершов, сжимая кулаки, сделал шаг вперед. Вздохнул и сказал: «Согласны. Когда можно получить деньги?» «Приходите завтра утром на комбинат, будут заказаны пропуска, – тон Дашкевича смягчился. – Отдадите мне копию своего договора. И тут же получите деньги, наликом. Вы не забыли договор в Москве? Вот и хорошо. Значит, жду вас утром. И еще одна вещь... Мне не нравится эта ракета, нарисуйте вместо нее что-нибудь этакое, – Дашкевич начертил рукой в воздухе кривую линию. – Ну, приятное для глаза. Какой-нибудь воздушный шар, или русскую березку или что еще. Вам виднее. А баба с дитем и космонавт пусть остаются, хрен с ними».

Вечером в ведомственной гостинице, принадлежащей все тому же комбинату минеральных удобрений, художники поужинали по талонам, Ершов на свои деньги купил водки. В номере выпил стакан и сказал: «Может, все-таки подадим на него в арбитраж?» «Бесполезно, – помотал головой Бирюков. От выпивки он отказался, зная, что настроение после выпивона совсем испортится. – Ты же слышал: здесь не Москва. Все судебные заседатели помещаются у Дашкевича в жилетном кармане. Да и сам суд может тянуться год или два. И мы его обязательно проиграем». Ершов повздыхал, допил водку и, не раздеваясь, уснул. Бирюков долго ворочался на кровати.

Подмывало вернуться во Дворец культуры, открыть дверь служебного входа своим ключом. Ночь работы, и панно волшебным образом изменится. На ракету можно посадить пару похабных чертей. Из скафандра космонавта вылезет гигантский детородный орган, который будет доставать ему до колен. А женщина... О, с женщиной можно сделать многое. Фантазия художника безгранична. Но Бирюков остался лежать на кровати, он отвернулся к стене и постарался заснуть. Уродовать собственную работу – выше человеческих сил.

* * *

Утром художники явились на комбинат, передали экземпляры своих договоров Дашкевичу. «Не обижайтесь, у нас сейчас временные трудности с деньгами», – сказал генеральный директор. «Все слили на какой-нибудь оффшор? И теперь не можете получить обратно?» – поинтересовался Бирюков, он не сумел испортить благодушного настроение директора. «Художник должны оставаться голодными, должны страдать, – Дашкевич улыбнулся сладкой улыбочкой. Только что, не прикладывая никаких усилий, он заработал тридцать тысяч долларов. – Сытый художник – уже не художник». Бирюков ответил в том смысле, что страдать должны не одни художники, но и некоторые третьи лица. И эти лица еще обязательно пострадают. Все впереди. «Что вы имеете в виду?» – Дашкевич поднялся с кресла. Но вопрос повис в воздухе. Художники с подписанными платежными листами отправились в кассу.

Три последних дня перед отъездом Ершов, не покладая рук, соскабливал со стены контуры ракеты и рисовал воздушный шар. Бирюков, плюнув на бесполезную мазню, потратил время с пользой. Он подкараулил у административного здания секретаря Дашкевича, незамужнюю девушку Олю и пригласил ее в шикарное по здешним понятиям заведение «Терем-Теремок», что-то вроде дискотеки, стилизованной то ли под русскую избу, то ли под огромную баню. Девица была так себе, на большого любителя. Делить с ней койку в гостиничном номере, из которого ради такого дела смотался на ночь Ершов, не хотелось. Но из любви к искусству можно пойти на и не на такие безрассудства...

Когда утром Оля мазала губки и пудрила носик в гостиничном номере, Бирюков предложил ей сделать хороший бизнес, потратив на это пять минут времени. «Всего пять? – спросила Оля. – Так и знала, что ты позвал в этот кабак, а потом затащил в постель, чтобы использовать в своих интересах. Корыстных». «Честно говоря, мне не до лирики, – ответил Бирюков. – Дашкевич кинул нас на большие деньги. И надо как-то эту проблему уладить. По-хорошему или по-плохому». «А если я обо всем расскажу боссу? – Оля не любила шутить, когда дело касалось денежных счетов. – Что тогда? У меня такое подозрение, что тебя увезут в Москву в сосновом ящике». «Возможно, – кивнул Бирюков. – Но ты останешься без премиальных. Разве что Дашкевич скажет „спасибо“ и подарит коробочку грошовых конфет». «Дождешься от него, – вздохнула Оля. – Ну, „спасибо“ скажет. А вот насчет конфет, – это вряд ли. Давай к делу». «Твой начальник часто ездит в Москву по делам, – сказал Бирюков и положил на журнальный столик две сотни. – А ты оформляешь ему командировку, заказываешь билеты и гостиницу. Так? Вот двести баксов задатка. Еще триста получишь телеграфным переводом до востребования».

«С чего такая щедрость?» – Оля, не дослушав, взяла со стола деньги и спрятала их на дне сумочки. Дашкевич не баловал подчиненных высоким окладами, поэтому надо иметь хорошую реакцию и ловить момент. «Когда в следующий раз этот урод соберется в столицу, ты просто наберешь номер моего мобильного телефона и скажешь, в какой гостинице он остановился, – Бирюков записал на клочке бумаги несколько цифр. – Гостиница и номер комнаты. Все. За один звонок – еще триста долларов».

«Да, хорошие премиальные, – Оля, покусывая губу, о чем-то размышляла, взвешивая все „за“ и „против“. Как всегда, победила жадность. – Ладно, позвоню». «В какой гостинице он обычно останавливается? Пользуется ли охраной? Сколько денег имеет при себе?» «Где есть свободные одноместные номера, там и останавливается, – по порядку ответила Оля. – Непременное условие – гостиница должна быть где-нибудь в центре. Охраной не пользуется. Деньги... Он не берет с собой много наличных. У него несколько пластиковых карточек. Дашкевич посещает в Москве самые дорогие бутики. Золотые побрякушки, соболиное манто для жены, пара французских костюмчиков себе – на это он денег не жалеет». «Он так любит супругу?» – удивился Бирюков. «Он всем в жизни обязан своей Вере, – ответила секретарь. – Балует ее дорогими подарками, пушинки сдувает. Ее отец – крупная шишка в областной администрации. У него такие связи, что Дашкевич, едва осиливший строительный техникум, стал генеральным директором крупного комбината».

«Чем он интересуется? Карты? Проститутки?» – спросил Бирюков. «Продажная любовь – не в его вкусе. К картам и рулетке равнодушен». "Постарайся сделать так, чтобы он остановился в «России», – попросил Бирюков. «Ну, если это важно для тебя, он остановится в „России“. Все, мне пора идти, любовничек. Возможно, я порадую тебя дней через десять. Готовь бабки». «Прощай», – Бирюков проводил женщину до двери.

«Не обмани с деньгами, – Оля погрозила кавалеру крошечным кулаком. – И не убивай там в Москве моего начальника. Лично мне его жизнь до лампочки. Но с моими внешними данными и так вишу на волоске. Того и гляди на дверь выпрыт. Но если вместо Дашкевича появится новый босс, секретаршу уж точно турнут с места. И возьмут вместо меня какую-нибудь потаскушку с фигурой манекенщицы». «Я его не убью», – неуверенно пообещал Бирюков.

Он уехал из города вечерним поездом, оставив Ершов дорисовывать панно.

Глава четвертая

Мобильный телефон зазвонил поздним вечером, в тот момент, когда Бирюков, накинув халат, вышел из ванной комнаты.

– Слушаю, – он узнал голос директорской секретарши. – Есть новости?

– Дашкевич завтра прилетает в Москву. Обратный билет заказан на вечер понедельника. Кажется, хочет присмотреть или купить новую машину.

– В Южном порту?

– Только не смеши мои тапочки. Он пойдет в автомобильный салон.

– Значит, Дашкевич при деньгах?

– Он всегда при деньгах. Вопрос: сколько денег? Свой кошелек, как ты, возможно, догадываешься, Дашкевич мне не показывал. Кстати, ты приготовил мою премию?

– Разумеется. Вот они деньги, у меня перед глазами. Все триста баксов.

– Что-то плохо верится. Хотя на жлоба ты не похож, но если можно не заплатить, наверняка не заплатишь. Поэтому я решила так: если деньги не поступят к утру понедельника, я связываюсь с Дашкевичем и рассказываю ему обо всем. Ты приставал ко мне, угрожал, пытаясь выяснить, когда он появится в Москве, где остановится. Сразу я побоялась рассказать, потому что ты запугал меня. Но потом поняла, что моему любимому начальнику угрожает опасность, решила во всем признаться. Звучит убедительно, как думаешь?

– Не слишком, – Бирюков подумал, что Оля патологически любит деньги и вообще стерва первостатейная. – Дашкевич поверит даже этому убогому вранью. Но я не собираюсь тебя обманывать. Прямо сейчас поеду на центральный почтамт и отобью перевод.

– Что ж, верю на слово. Гостиница «Россия», как ты просил, четвертый блок шестьсот двенадцатый номер. Он прибудет в Москву утром в воскресенье, первым рейсом. Где-то в семь утра окажется в своем номере. Запомнил?

– Записал для памяти, – соврал Бирюков. – Весь наш разговор записал на пленку. Это чтобы ты молчала, а в голову не лезли шальные мысли.

– Гад же ты, – вздохнула Ольга. – Так и знала, что с тобой по честному нельзя.

– Можно. Запись – лишь мера предосторожности. Я ее сотру, когда игра закончится. А ты не забудь придти за деньгами в понедельник.

– Дам напоследок один добрый совет. Есть предчувствие, что живым я тебя больше не увижу. А предчувствие меня редко обманывает. Не знаю, чего ты там задумал. Но есть время поменять решение. Дашкевич не тот человек, с которым можно шутить, из него нельзя силой вытащить даже копейку. Он опасный мужик, твоих фортелей не поймет. И не простит.

– Ты расстроишься, если меня убьют?

– На полчаса. Прощай.

Бирюков дал отбой, скинул халат и стал одеваться к выходу. Деньги для Ольги нужно перевести прямо сейчас. Возможно, другого случая не будет.

* * *

Хозяин салона «Камея» Игорь Архипов сидел за круглым столом у окна, наблюдая, как по жестяному подоконнику барабанят дождевые капли. Перед ним стояла тарелка с вареной гречкой, настолько сухой, что жратва не лезла в горло, хотя Архипов испытывал мучительные приступы аппетита. Он ковырял ложкой свой несытный обед, откусывал кусочки от ломтя ржаного хлеба, залежавшегося, отдающего плесенью, и запивал еду пустым чаем. Тянул время, соображая, где находится.

Старый рубленый дом, две комнаты на первом этаже, обставленные кое-какой мебелью, русская печка, просторные сени. Наверх поднимается крепко сбитая прямая лестница с перилами. Что там наверху, в мансарде, неизвестно. В нескольких метрах за окном густые заросли крапивы, неряшливые сорняки, за ними сплошной некрашеный забор, потемневший от дождя. Где-то далеко заливисто лает собака. Виден кусок неба, затянутого облаками.

Поутру Архипова вывели к будке сортира. На участке царило все то же запустение, жухлая трава вместо грядок, у наглухо закрытых ворот стояла светлая «пятерка», на которой Архипов вчерашним вечером приехал к злополучному дому в Сокольниках. Приехал, чтобы прощупать своих клиентов. И вот что из этого вышло. Его избитого, придушенного, темной ночью перевезли сюда. Сколько времени провели в дороге, Архипов мог лишь догадываться. Его бросили на заднее сидение, с двух сторон сдавили мускулистыми плечами, заставили опустить голову на колени. Часы, бумажник, записную книжку и спортивную сумку забрали еще в подъезде.

К дому подъехали глухой ночью, Архипова вытащили из машины и пинками погнали к темному дому. Ночь он провел на железной койке, пристегнутый цепью к стойке своего жесткого ложа. Архипов не мог заснуть, он ворочался, гремел цепью, кто-то невидимый подкрадывался к нему в темноте, матерился и бога и душу, бил ногой в спину. Мурат Сайдаев, третий похититель, поднялся едва рассвело. Что-то проглотил на ходу, вышел из дома и назад не вернулся. Архипов решил, что этот ублюдок обязательно наведается к нему на квартиру, будет искать деньги и ценности, перевернет все вверх дном. И вернется назад с пустыми руками. Архипов хранил наличные в банковской ячейке, а не под матрасом.

Утром спустился с лестницы Ашот Карапетян, который спал наверху. Он дико зевнул, продрал глаза и, не сказав не слова, отправился в сени, к рукомойнику, долго обливался водой, фыркал и выкрикивал что-то нечленораздельное. Видимо, вода была холодной.

С ноги Архипова снимали цепь, когда он просился на двор по нужде. К пленнику был приставлен среднего роста мужик лет тридцати по фамилии Панов, носивший короткие штаны и майку без рукавов. Все тело Панова, с предплечий до щиколоток, покрывал синий орнамент лагерных татуировок. «У меня ствол в кармане, – предупредил Панов, выводя пленника за заднее крыльцо. – Только ломанись, только пикни. И все. Считай, пуля уже сидит в твоем гнилом брюхе». Но «ломануться», рвануть, куда глаза глядят, перепрыгнуть неприступный забор, Архипов не мог. После вчерашнего вечера он плохо ориентировался в пространстве, едва перебирал ватными ногами, то и дело хватаясь за стену дома, чтобы не упасть. В голове шумело, будто там бушевал семибальный шторм, шею невозможно было повернуть, а затылок раскалывался от боли.

Архипов, закрывшись в будке сортира, спустил брюки, снял пиджак, уселся на сколоченный из неструганных досок стульчак. Пользуясь тем, что за ним никто не наблюдает, облазил карманы одежды, прощупал каждую складку. Он надорвал шелковую подкладку пиджака. За нее завалились сломанное золотое перо от ручки, пара пластмассовых зубочисток с обгрызенными кончиками, пуговица от брюк, свернутая трубочкой купюра в пятьдесят баксов. Купюра фальшивая, один из образцов, которые Архипов всегда держал при себе, чтобы при случае показать будущим покупателем. Сейчас уже не вспомнить, как и когда эта бумажка, провалившись через дырку во внутреннем кармане, упала за подкладку пиджака. Архипов тупо разглядывал свои находки, соображая, какую пользу человек в его положении может извлечь из никчемной бумажки и мелкого мусора. Как ни крути, получалось, что пользы никакой. Впрочем...

«Ты, дундук недоделанный, мать твою, – Панов так двинул ногой в дверь сортира с такой силой, что едва не сломал железный крючок. – Ты там в очко загремел или удавился?» «Рад бы удавиться. Но не на чем. Мой ремень выдернули», – Архипов поднялся, надел пиджак. Стал поспешно запихивать находки в потайной кармашек брюк, вшитый за поясом.

Мельком, когда проходили сени, он, увидел свое отражение в зеркале над рукомойником и испугался. Продолговатый синяк на шее, губы распухли и посинели, лицо красное, одутловатое, будто он битый час висел головой вниз.

Вернувшись обратно в комнату, он упал на вонючий матрас в каких-то сомнительных пятинах, отвернулся к стене и забылся в дремоте. Его растолкали около полудня, усадили на табурет. Ашот Карапетян, умытый, с прилизанной шевелюрой, устроился на стуле у окна, закинув ногу на ногу, лениво выцеживал из себя вопросы. «Ну, зачем ты пришел в квартиру нашей соседки? – Ашот ковырял в зубах спичкой и сплевывал на пол. – Что ты хотел услышать?» Архипов медлил с ответом, потому что в голове продолжали шуметь морские волны, а смысл вопросов доходил туго. «Ну, это что-то вроде проверки. Обычная практика в таких случаях. Я вас не знаю. Не знаю, что у вас на уме. А впереди большая сделка. Большие деньги», – медленно говорил он. «Ты хотел нас грохнуть?» – Ашот усмехнулся. «В мыслях такого не было, – Архипов молитвенно прижал к груди руки. – Зачем?» «Кто из родных станет тебя искать, если ты исчезнешь, скажем, на неделю?» «Никто не станет, – ответил Архипов. После этих слов ему захотелось заплакать. – В галерее хватятся в понедельник. Оборвут телефон. У нас намечается выставка-продажа одного известного художника. До октября нужно многое успеть».

«Хорошо, – кивнул Ашот. – Где хранятся те триста тысяч левых баксов, которые ты хотел нам пульнуть? На твоей даче, на квартире?» Карапетян положил на стол пачку сигарет и зажигалку. «Деньги у Леонида Бирюкова, – Архипов выудил сигарету и прикурил. – Он художник. Иногда выставляет свои картины в моей галерее, но они плохо продаются. Я попросил его временно подержать у себя кейс с наличкой. Он вернет все по первому требованию». «Ты отдал триста тысяч баксов, пусть левых, первому встречному проходимцу?» – от удивления Карапетян закашлялся, едва не проглотил спичку. «Бирюков представления не имеет, что в кейсе, – пожал плечами Архипов. – Я использовал его в темную. Чемодан выполнен из специального пластика, его корпус молотком не разобьешь, плюс номерные замки». «Замки, мать твою, номерные, – передразнил Карапетян и высунул изо рта язык в белом нездоровом налете. – Доверить чемодан с деньгами не поймешь кому, первому встречному идиоту. Да, вы козел, мой юный друг. Не просто козел. После этого ты просто хренов обормот, последний дегенерат».

Через мгновение Архипов кубарем полетел с табуретки на пол. Стоявший сзади Панов врезал в бок носком башмака, а затем, уже лежачего, достал ударом в бок. Горящая сигарета обожгла пальцы, и покатилась по полу. Панов наступил башмаком на кисть руки Архипова. Такой разговор продолжался минут сорок. Архипова усаживали на табурет, Карапетян, ковыряясь в зубах, задавал вопросы. Когда ответ не нравился армянину, Панов сзади бил пленника по спине или по шее. И тот снова летел на пол. После очередного тяжелого удара и неудачного падения на доски, кровь хлынула носом. И все закончилось. Архипов не мог подняться. Ему на лицо кинули смоченное водой полотенце. Когда кровотечение остановилось, разрешили переползти на кровать.

Полчаса назад его растолкали, Панов поставил на стол чай, миску с кашей, поверх которой положил два ломтя хлеба. «Слышь, крыса вонючая. Вставай и жри», – сказал он. Борясь с головокружением, Архипов пересел за стол и, взяв ложку, стал засовывать в себя несъедобную кашу. Ходики на стене показывали четверть третьего, за окном сгустились тучи, пошел дождик, стало так темно, будто уже наступил поздний вечер. Архипов разглядывал забор, мокрые лопухи и крапиву. Он с тоской думал, что живым ему отсюда не выбраться, как ни крути. Хоть, ползая перед ними, колени сотри в кровь, жизнь не выпросить. Эти отморозки вытянут всю информацию, получат у Бирюкова кейс с наличкой, Архипова выведут из дома, когда он в очередной раз попросится по нужде на двор, кончат выстрелом в затылок и закопают еще теплое тело в этих разросшихся лопухах, где-нибудь за сортиром. Возможно, садист Панов, этот урка, татуированный с ног до головы, просто забьет, затопчет его ногами, попрыгает на ребрах. А потом вытащит свое перо и «попишет» Архипова, уже не живого, но еще и не мертвого. Других вариантов, истории со счастливым концом, впереди не виделось.

* * *

Услышав шаги на лестнице, Архипов обернулся, отодвинул в сторону полупустую миску с гречкой. Сверху спустился Карапетян, подошел к столу, уселся на стул и, криво ухмыляясь, пожелал пленнику приятного аппетита. Панов, мусоливший карточную колоду, поднялся с кровати, хотел встать за спиной Архипова, но армянин махнул рукой, пока сиди, где сидишь.

– Не принимай близко к заднице все, что произошло утром, – примирительным тоном сказал Карапетян, кивнул на Панова. – Больше он тебя не тронет. Если, конечно...

– Что, если?

– Я интересуюсь подробностями твоего бизнеса, его механизмом, – Карапетян положил на стол пачку сигарет. – Откуда ты получаешь левые доллары? Через кого? Где и кому реализуешь бабки? По какой цене? Какой процент имеешь?

– Вы хотите много знать, – Архипов опасливо покосился на Панова. – Слишком много.

Урка нахмурился, вопросительно глянул на хозяина. Карапетян опустил веки, давая сигнал. Панов встал с кровати, зашел за спину пленника. Архипов ждал нового удара по голове или по спине.

– Выбор у тебя не велик. Ответишь на мои вопросы, выполнить несколько поручений. В противном случае... Ну, ты понимаешь, что от тебя останутся одни шнурки. И смерть будет трудной. Ночью, когда все кончится, мы спалим эта хату и уедем отсюда на твоей тачке. К утру тут останутся лишь холодные головешки и что-то похожее на обгоревший труп.

– Что-то похожее?

– Да, останки, отдаленно напоминающие труп. У тебя хорошее сердце?

– Хорошее. И печень тоже ничего. И мочевой пузырь крепкий.

– Значит, мучения продлятся долго. И оставь при себе дурацкие шуточки. Тебе страшно до блевотины, до кровавого поноса страшно. Но ты слишком гордый, чтобы в этом сознаться. Я даю слово: все сделаешь, как надо, не соврешь – шанс остаться в живых у тебя есть. Рассказывай по порядку, без наводящих вопросов.

Архипов помолчал минуту. Он ни о чем не думал, не взвешивал свои шансы. Он прислушивался. Панов шарил в сундуке, двигая какие-то железяки и склянки. Кажется, этот расписанный с ног до головы урка нашел, что искал. Наступила тишина, гулкая, прозрачная тишина.

– Ну? – спросил Карапетян.

– Сначала ответьте, зачем вам нужно все это знать? Это информация вам ничего не даст. В практическом смысле...

Он не успел договорить. Панов, подкравшись сзади, дернул Архипова за руку. Полоснул ножом по внешней стороне ладони. Архипов коротко вскрикнул от боли, вырвал руку, прижал рану к губам. Панов засмеялся истерическим надрывным смехом. Шлепнулся задом на кровать. Он высунул язык, лизнул окровавленный клинок и блаженно закатил глаза, будто испытал ни с чем не сравнимое удовольствие.

– А у тебя кровушка ничего, сладенькая. Но жидковата, – Панов сплюнул на пол и снова рассмеялся. – Ну, что молчишь, вонючка?

Архипов лизал порезанную руку, но рана оказалась глубокой. Лезвие ножа достало тонкие кости, кровь не успокаивалась. Капли падали на рубашку и брюки, на крашенные доски пола. Карапетян бросил на стол несвежий скомканный платок.

– На, перевяжись...

Преодолевая брезгливость, Архипов обвязал ладонь в два слоя, зубами затянул узел. Панов поднялся с кровати, замахнулся ножом.

– Сука, хочешь я тебе спину пером почешу?

– Я все расскажу, если вам это интересно, – Архипов прижимал к груди порезанную руку. – Вы понимаете, что фальшивые доллары производят не для того, чтобы втюхивать лохам у обменных пунктов или покупать на рынке женские ритузы, – начал Архипов. – С такой мелочью никто не вяжется. В России огромный рынок наличности, если сюда попадет двести-триста миллионов фальшивых долларов, никто не пострадает, кроме владельцев этих бумажек. Прошу, уберите ствол от моего затылка.

Архипов прикурил сигарету и продолжил. Доллары обычно берут крупными партиями, от двухсот тысяч и выше, с мелкими торговцами он не связывается. Покупатели, как правило, члены какой-то организованной преступной группировки. Фальшивки им нужны, чтобы расплачиваться за товар наличными. Например, весной московская братва покупает фуры с ранними овощами и фруктами. Затем тут же товар перепродают на рынках втридорога, уже за реальные деньги. Фальшивыми баксами рассчитываются за угнанные на заказ автомобили, контрабандную аппаратуру, драгоценности. Или изделия из золота, которые изготовляют подпольные артели в Дагестане и Грузии. Затем к побрякушкам приделывают ярлыки и пломбы, накручивают цену и реализуют через собственную торговую сеть.

Или так: таджикам заказывают крупную партию героина. И отдают вместо настоящих баксов фальшак. Были случаи, когда левые деньги брали люди из этнических преступных группировок. Чеченцы, например. Своим киллерам, подрывникам, всякой мрази, которая делает грязную работу, суют фальшивки вместо настоящих баксов. Оружие, взрывчатка – это отдельная тема. Горы стволов, тонны динамита и пластита куплены за фальшивые баксы, при этом спрос на левые доллары не падает. Бандиты действуют безнаказанно, потому что их жертвы сами по уши в дерьме. Они никогда не пойдут в милицию с заявлением: «Я вывез контрабандой из Турции золото, которое затем продал за фальшивые деньги». Убытки просто списывают и молчат в тряпочку. Словом, на поддельные баксы покупают все, что можно достать на черном рынке за наличку.

Картинная галерея «Камея» не приносит большой прибыли, скорее наоборот, но это отличное прикрытие для деятельности сбытчика фальшивок. Там трется много народа, публика разношерстная, пестрая. За всеми милиция не уследит. Но если менты каким-то способом, выйдут на Архипова, изобличить его будет крайне сложно. Он получает зелень из Польши. Через границу товар перевозит некто Илья Борисович Сахно, работник нашего посольства, он не дипломат, скорее так... По хозяйственной части. Но, как и на всякого сотрудника МИДа, на него распространяется дипломатическая неприкосновенность. На таможне его багаж не досматривают. Поэтому из Польши сюда идут фальшивые деньги, обратно возвращаются настоящие. Сахно – человек с головой, он думает о завтрашнем дне, копит деньги себе на старость, внучке на приданое. Это надежный и ценный кадр, важное звено всей цепочки.

Доллары печатают где-то в пригороде Варшавы, о точном месте расположения типографии, о том, сколько людей задействовано в производстве, Архипов не имеет представления. Хозяин дела – выходец из России, осевший по другую сторону границы. Он пользуется документами на имя Горобца Романа Борисовича. Но имя и документы, это так, сплошное фуфло. У этого Горобца паспортов больше, чем у попа поминальников. Настоящее имя, место проживания не знает никто. Архипов работает на хозяина больше пяти лет, пользуется его безграничным доверием, босса он видит два-три раза в год, не чаще. Горобец приезжает в Москву, когда сочтет нужным, используя польский паспорт.

За эти пять лет ни разу не случалось крупных провалов, механизм производства, доставки и сбыта фальшивок работал, как швейцарские часы. Архипов получал с каждой сделки от двадцати до двадцати пяти процентов выручки. Выручкой он делится с двумя помощниками, еще в деле был один старик по фамилии Нифонтов, бывший печатник Гознака. Он проводил экспертизу купюр, которые поступали из Польши, получая за работу разовые вознаграждения. Если качество было слабоватым, Архипов мог поторговаться с хозяином и выторговать скидку на новую партию долларов. Но недавно старика пристукнул весовой гирькой какой-то уличный громила, приезжий с Украины. И это как раз в тот момент, когда Нифонтов получил для исследования несколько сотенных купюр. Со смертью старика начались большие неприятности. Одному из помощников Архипова Максиму Жбанову пришлось залечь на дно у своей знакомой девицы. Другой помощник уже три недели торчит где-то на югах.

– Ты работал всего с двумя помощниками?

– Чем больше людей в деле, тем меньше денег на кармане.

– У тебя не было силового прикрытия?

– У меня есть связи. Если понадобятся люди, чтобы прикрыть мой зад, я их найду. Но пока такой необходимости не возникало.

– Что ж, возможно мы поладим, – смягчился Карапетян. – От тебя сейчас требуются две вещи. Первое: завтра, в крайнем случае, в понедельник нужно получить чемодан у того лоха, ну, этого долбаного художника. Второе: ты сегодня же сделаешь заказ своему хозяину в Польше на три лимона зеленых. Три лимона... И получишь эту посылку от Сахно.

– Я не могу с этой разукрашенной рожей, с порезанной рукой показываться на людях.

– В таком случае, посылку получу я.

– Сахно не отдаст вам чемодан. Слишком много незнакомых людей. В прошлый раз за посылкой приходил Бирюков, в этот раз придет...

Архипов замолчал, крепче затянул узел. Кровь уже пропитала платок насквозь.

– Ты хотел сказать: в этот раз придет какой-то вонючий чурка?

– Я хотел сказать: снова придет незнакомый человек. Сахно слишком осторожен.

– Пусть чемодан заберет твой Бирюков. Если дело выгорит, ты станешь свободным человеком.

– Но я... Этот долг, огромный неподъемный долг, повиснет на мне.

– Хватит лирики. Ответь: да или нет.

Карапетян поднялся со стула, заложил руки за спину. Панов переложил нож из левой руки в правую.

– Решай.

– А гарантии?

– На хер гарантии. Да или нет?

– Да, – выпалил Архипов. – Да, черт побери.

– Тогда звони своему Бирюкову.

* * *

В воскресное утро холл гостиничный холл пустовал. Где-то монотонно гудела поломоечная машина, пожилая чета иностранцев в сопровождении переводчицы направлялась к стоящему у подъезда темному автомобилю. Сонный администратор, мужчина неопределенных лет, одетый в фирменную голубую рубашку и темный галстук, лениво перебирал бумажки и вздыхал. Тыкая пальцами в клавиатуру компьютера, вспоминал бессонную ночь, на которую пришелся большой заезд туристов из Италии. Одноместные номера нашлись не для всех, хотя и были заранее заказаны туристической фирмой. Скандала удалось избежать каким-то чудом, иностранцы до завтрашнего утра согласились на двухконечные полулюксы.

Бирюков, чисто выбритый, натянувший свой лучший костюм, встал перед стойкой и покашлял в кулак.

– Моя фамилия Бирюков, – сказал он. – Вам должен был позвонить насчет меня заместитель управляющего...

Администратор посмотрел на раннего посетителя туманными сонными глазами, кивнул головой.

– Как же, помню. Он попросил впустить вас без пропуска.

– Хочу нагрянуть к своему однокашнику. Сделать ему сюрприз. Он один в чужом городе, он никого не ждет, уже близок первый приступ ностальгии, и тут...

– М-да, понимаю. И тут появляетесь вы, – продолжил администратор. За долгие годы работы в гостинице подобные сюрпризы давно превратились для него в кошмары повседневной работы. Ты никого не ждешь, а к тебе валом валит народ. – Появляетесь вы во всем своем великолепии. Сваливаетесь, как снег на голову. Как кирпич. А в сумке, разумеется, коньяк.

– Водка.

– Какая гадость, особенно с утра. Идите. Я позвоню на этаж, вас пропустят.

– Совсем забыл, – Бирюков приложил ладонь ко лбу. – Через полчаса подойдет девочка. В тот же номер. Пропустите и ее.

– О девочке разговора не было. По правилам этого не полагается.

– Тогда не получится никакого сюрприза.

– Ладно, пущу, – у администратора не осталось сил для препирательств.

Не спросив документов, он лишь устало махнул рукой. Бирюков лифтом поднялся на шестой этаж, прошел мимо пустого столика дежурной по этажу. На ходу повесил сумку на плечо. Остановился перед шестьсот двенадцатым номером, опустил вниз ручку, надавил на дверь плечом. Заперто. Настойчивый стук. В прихожей послышались шаги. Едва замок щелкнул, Бирюков с силой толкнул дверь. Хозяин номера, только что принявший душ и накинувший длинный шелковый халат не был готов к борьбе. Он отлетел в глубину тесного коридорчика, натолкнувшись спиной на раскрытую дверцу стенного шкафа.

– Какого хрена тут...

Дашкевич не успел закончить свою мысль, не успел опомниться, как незваный гость уже запер замок и, вытащив из-под брючного ремня пистолет. Ствол уперся в мягкий живот. Бирюков, ухватив директора свободной рукой за лацканы халата, протащил в комнату. Толкнул на кровать. Дашкевич упал задом на матрас, он моргал глазами, стараясь понять, что за ураган на него налетел, откуда взялся этот хмырь с пистолетом.

– Вы что? Что... себе позволяете? – прошептали мертвеющие от страха губы. Он не успел разглядеть лица нападавшего, но отчетливо видел темное пистолетное дуло, направленное между глаз.

– Эй, чувак, проснись, – сказал Бирюков. – Ты храпишь.

Дашкевич поднял голову.

– Господи, это ты, – сказал он и вздохнул. Страх мгновенно отступил.

– Это я, – сознался Бирюков. – Пришел к тебе с приветом. Рассказать, что солнце встало, придурок ты этакий.

– Зачем ты приперся в гостиницу? – Дашкевич усмехнулся. – Хочешь стянуть казенное полотенце?

– Ты сам говорил, что в твоем городе будет так, как ты хочешь, – сказал Бирюков. – Поэтому я перенес разговор на свою территорию. Я хочу получить деньги, которые заработал. И я их получу, чего бы это ни стоило. Даже если ты сдохнешь.

Дашкевич потянулся к тумбочке, налил из графина стакан воды. И осушил его в два глотка.

– Дурак, ты не знаешь, с кем связываешься, – сказал он. – Я не тот человек, с которым проходят такие номера. Но мы можем разойтись по-хорошему. Это твой последний шанс. Одумайся. Все останется между нами.

– По-хорошему это как? Без денег и с переломанными конечностями, как ты обещал?

– Вышло недоразумение. Все можно поправить.

– Именно это я и стараюсь сделать.

Бирюков посмотрел на песочного цвета пиджак, висящий на спинке стула. Дашкевич перехватил взгляд.

– У меня нет денег, – заявил он. – Ну, совсем немного наличных, кошке на корм. И три пластиковые карточки. Но договор с банками заключен так, что я имею право снимать в день по сотне баксов. Не больше. Моя жена старается поджать мои расходы. Все из-за казино. Меня там крупно обули и с тех пор...

– Заткнись. Уши вянут от твоего вранья. Ты знаешь, что убивают не за тридцать штук, за гораздо меньшие деньги. Поэтому делай, что я говорю. Скидывай свой халат, спускай трусы и голяком ложись на кровать. Кверху задом.

– Не понимаю...

– Я сделаю тебе укол снотворного. Или грохну. Одно из двух.

Дашкевич с пунцовым, налитым кровью лицом поднялся с кровати, развязал пояс халата, бросил его на кресло. Спустив трусы, лег на живот. Такого унижения он не испытывал, кажется, за всю свою жизнь.

* * *

Одной рукой Бирюков вытащил из сумки шприц на десять миллилитров, в который вошла лошадиная доза регипнола. Зубами снял с иглы пластмассовый колпачок. Ткнув дулом пистолета между лопаток Дашкевича, присел на край кровати. И воткнул иголку в мягкое место. Дашкевич пискнул. Бирюков сделал инъекцию, поднялся, положил использованный шприц в сумку. И устроился на широком подоконнике, поставив ноги на журнальный столик. Он ждал, когда начнет действовать ригипнол.

– Если я не проснусь после твоего снотворного... Если я врежу дуба, знай, что мои люди найдут тебя где угодно, – сказал Дашкевич. – Хоть в Китае. Наверняка обслуга видела, кто ко мне заходил. Тебя станут искать и менты, чтобы пришить мокрую статью. Но первыми найдут мои люди. Знай это...

– Не нагнетай напряженность, а то сам себя запугаешь и простыню испортишь, – ответил Бирюков. – Ты проснешься. Живой, здоровый, обедневший на тридцать штук и проценты, что накапали по долгу.

Дашкевич неподвижно лежал на кровати, сопел и скрипел зубами. Неожиданно приоткрыл глаза, посмотрел снизу вверх на Бирюкова.

– Наверное, картинки больше не рисуешь? – Дашкевич широко раскрыл пасть и зевнул. – Сменил специализацию? Теперь грабишь приезжих в гостиничных их номерах? Похвально. Большой прогресс для такого идиота. А я хотел подсказать тебе сюжет картины.

– Что-нибудь на производственную тему? Женщина с кувалдой на фоне дымящегося паровоза? Или работяга с лопатой перекидывает на транспортер твои минеральные удобрения?

– Никакой производственной тематики. Она не актуальна. Это трагическая, наполненная ужасом картина. Настоящий шедевр. Представь. Темное помещение, то ли сарай, то ли коровье стойло. К верхней балке привязана веревка, на которой болтается мужское тело, одетое в окровавленные лохмотья. Черты лица исказили муки невыносимого страдания, физическая боль. Физиономию словно свела судорога. Покойнику крепко досталось еще при жизни. Его пятки поджарены на костре, они превратились в черную обугленную корку, на обнаженной груди и шее отчетливо видны ножевые порезы и ссадины. По характерным пятнам крови на брюках, не трудно догадаться, что перед смертью бедняга был оскоплен. Если внимательно вглядеться, в убитом невольно узнаешь некоего Бирюкова. Я и название для картины придумал: «Дом повешенного».

– Оставь свой кладбищенский юмор. А картину с таким названием написали до меня. Художника звали Поль Сезанн.

– Не имеет значения. Дослушай. Полотно повесят на какой-нибудь галерее, где полно посетителей. Картина настолько страшная, что перед ней всегда будут толпиться народ, потому что людям больше всего на свете нравятся чужие страдания. А экскурсовод станет рассказывать, что это – последняя работа того самого Бирюкова. Живописец чудесным образом предчувствовал, предугадал во всех деталях собственную гибель, страшную в своей болезненности. И написал это замечательное полотно. Именно так и кончил свои дни самобытный художник, чей талант современники не оценили при жизни. Он был до полусмерти замучен неизвестными садистами. А потом Бирюкова просто вздернули на веревке. Как собаку. Нравится идея? Поспеши, и ты успеешь написать картину. Если ее выставят на продажу, я не пожалею денег.

– Лучше купи веревку себе.

– Да, не пожалею денег... И повешу картину в домашнем кабинете, чтобы в часы досуга предаваться приятным воспоминаниям. Вырученные от продажи полотна деньги пойдут на восстановление твоей оскверненной могилы. Которую, правда, снова не единожды осквернят.

Дашкевич зевнул и с головой накрылся простыней. Бирюков, не теряя времени, обыскал номер. В чемодане и дорожной сумке, как и следовало ожидать, не нашлось ничего интересного. В портмоне четыреста баксов и три пластиковые карточки.

Глава пятая

Через четверть часа в дверь постучали, Бирюков пустил в номер наштукатуренную девицу с лицом, на котором отпечатались едва ли не все человеческие пороки. Дамочка назвалась Марго, прошла в комнату и остановилась на пороге, ошалело уставилась на спящего Дашкевича.

– Ого, это еще что за явление? – Марго присвистнула. – Вас двое. Значит, не сто, а сто пятьдесят баксов.

– Мы договорились за сотню.

– Красавчик, контора, в которой я работаю, называется «Аэлита», а не «Секс для нищих». Если клиентов двое, цена повышается в полтора раза.

– Доплачу, – поморщился Бирюков. – Ты не теряй времени. Раздевайся.

Бирюков сдернул простыню. Дашкевич застонал и перевернулся с бока на спину.

– Он что, пьян? – спросила Марго.

– Просто от безделья наглотался каких-то колес. И вырубился.

– Я не могу работать человеком, который спит. Если требуется секс, нужно открыть глаза и проснуться. Это как минимум.

– Секс не нужен. Требуется другое. Ложись на кровать, прижми к себе эту сонную тетерю. Изобрази страсть. Ведь это ты умеешь, тебя этому учили.

Женщина сняла платье через голову, оставшись в нижнем белье, вопросительно посмотрела на Бирюкова.

– Все снимай. Я сделаю несколько фотографий. Не бойся, эти снимки не покинут пределов гостиничного номера. Когда он проснется, придет в восторг, увидав карточки. Это, ну, как бы сказать... Сюрприз что ли.

Марго спустила чулки, раздевшись догола, легла в постель. Стараясь изобразить что-то похожее на половую близость, крепко обняла Дашкевича, притянула к себе. Бирюков вытащил из сумки «Полароид», сделал несколько фотографий. И попросил Марго сменить позицию.

– Теперь ты сверху, – сказал он. – Садись на него. Ага, вот на это самое место. Ноги пошире. Устраивайся поудобнее. Можешь оцарапать его грудь. В порыве животной страсти.

– М-да, я изнемогаю от желания.

Сверкнула вспышка. Бирюков сделал еще пяток снимков, рассказывая девице, каким именно должен получиться следующий кадр, и что ей следует делать. Через двадцать минут кассета была использована, съемка закончилась.

– Одевайся, – сказал Бирюков.

– А как же ты? Ты-то не спишь.

– Сейчас не до этого. Если мне приспичит, знаю, где тебя искать.

– Только в следующий раз давай встретимся без этого хрена.

Марго показала пальцем на Дашкевича, разметавшегося на кровати. Он пускал слюни и чмокал губами, будто звал женщину вернуться обратно и продолжить любовные утехи.

– Вот, посмотри, если хочешь. Можешь взять карточку на память.

Бирюков разложил фотографии рядами на журнальном столике.

– Какая похабщина, – осуждающе покачала головой Марго, застегнув бюстгальтер, засунула в него деньги. – Не нужна мне такая память.

– А, по-моему, хорошие, высокохудожественные снимки. Если отправить их в «Хастлер», можно запросто получить пятизначный гонорар.

– Не свисти много, мальчик. Нужен «Хастлеру» этот сонный идиот. Господи, три года работаю в эскорт услугах, – девица вздохнула. – Чего только не насмотрелась. Но первый раз меня вызывают за тем, чтобы положить в постель с мертвецки пьяным наркоманом. А потом сфотографировать с ним во всех видах. Извращенцы несчастные.

Бирюков выпроводил девицу. Положил карточки и фотоаппарат в сумку и через десять минут покинул гостиницу.

Он думал о том, первый раунд этой опасной игры остался за ним, но от этого не легче. Первый раунд – не победа. В портмоне Дашкевича триста пятьдесят баксов бумажками, плюс некоторая сумма в рублях, но Бирюков пришел не за мелочью. Его главная добыча – три пластиковых карточки, по которым, несомненно, можно получить искомые тридцать тысяч баксов. Вопрос – как это сделать? Воскресенье – все московские банки закрыты. Но и в понедельник для обналички значительной суммы в банке мало просто предъявить карту, нужно знать ее пин-код, иначе дело кончится не деньгами, а милицией, судом и лагерным сроком за разбой и мошенничество.

Возможно, в воскресный день в столице найдется пара действующих банкоматов. Но и они не решат проблемы. Единовременно можно обналичить не более двухсот, максимум, трехсот баксов. Если снимать деньги несколько раз, с промежутком в пять-десять минут, автомат может заблокировать банковский счет до понедельника. Такова программа, заложенная в большинство этих проклятых машин: тормозить сомнительные операции. Кроме того, для обналички, даже для проверки денежного остатка на счете, нужно знать все те же пин-коды карточек. Вытягивать из Дашкевича номера пин-кодов, угрожая ему пистолетом, не имело смысла. Если он не дурак, то наверняка соврал бы, намеренно перепутал цифры. А он не дурак. Через три-четыре часа Дашкевич очнется, первым делом позвонит в банк дежурному оператору, потребует приостановить действие кредиток.

Что можно успеть за эти жалкие три часа? Сделать покупку. Продавцы дорогих бутиков и ювелирных салонов, как правило, не спрашивают номера пин-кодов. Были бы у покупателя деньги на счете, все остальное – мелочи жизни.

* * *

В это воскресное утро заместитель управляющего ювелирным магазином «Две короны» Вадим Петрович Хомич по обыкновению листал газету, устроившись за столом в своем крошечном рабочем кабинете. Кто-то из начальства должен всегда присутствовать в офисе, таковы правила. А это воскресенье для Хомича – рабочее. К концу лета объем продаж падал, большая удача, если в течение дня удавалось продать две-три вещицы. Впрочем, в этот элитный магазин народ с улицы ни в какое время года не валил валом. Сюда приходили люди солидные, обеспеченные мужчины, адвокаты и банкиры, которые могут запросто выкинуть несколько тысяч долларов, чтобы побаловать себя или близкую женщину дорогой побрякушкой.

Хомич перелистывал страницы, предвкушая спокойный день, который закончится поездкой на дачу, где он проведет весь понедельник. И тогда... Хомич не успел во всех деталях представить себе идиллическую картину семейного пикника. Зазвонил колокольчик. Это значит, что старший продавец, находящийся в торговом зале, нажал кнопку, вмонтированную под прилавком. Таки образом, оперативно, без беготни, он дает знать заместителю управляющего, что появился солидный клиент, который собирается приобрести что-то очень ценное. Хомичу нужно срочно появиться за прилавком и сказать пару веских слов, чтобы покупатель не уплыл. Отбросив газету, Вадим Петрович по узкому коридору вышел в зал. Два продавца на своих местах и один посетитель, мужчина лет сорока в светло сером пиджаке, вот и вся расстановка сил.

Посетитель, склонившись над застекленным прилавком, разглядывал гарнитур, колье с изумрудами и пару серег с большими бриллиантами в виде капель, помещенный под пуленепробиваемое стекло. Бирюкова интересовало не качество камней, в котором он не сомневался, а цена гарнитура. Шестьдесят три тысячи долларов с мелочью... Можно ли расплатиться за эти вещицы пластиковыми карточками Дашкевича, хватит ли денег? Большой вопрос.

Если верить секретарю, ее босс приехал в Москву, чтобы присмотреть или купить автомобиль. Присмотреть или купить? Большая разница.

– Интересуетесь гарнитуром? – вкрадчиво спросил Хомич.

– Пожалуй, – кивнул Бирюков.

Стоя по другую сторону прилавка, Хомич внимательно разглядывал пиджак посетителя, его наручные часы и галстук. Вещи недорогие. Все так себе, ширпотреб ниже среднего. Судя по виду, посетитель – человек с весьма скромным достатком, который не может позволить себе купить в «Двух коронах» самые дешевые запонки или заколку для галстука. Но умудренный опытом Хомич, давно взял за правило: здесь, в России, не судить о состоятельности человеке по его внешнему виду и качеству костюма.

– Этот гарнитур – жемчужина нашей коллекции, – заместитель управляющего гордо поднял подборок. – У нас есть более дорогие вещи. Но это – настоящий образец высокого вкуса и ювелирного мастерства. Нитка колье выполнена из белого золота, в нее вкраплены мелкие бриллианты. Сама нитка заканчивается перепонкой, которая, как вы видите, украшена четырехгранным изумрудом. С боков и посередине перепонке еще три безупречных крупных изумруда, напоминающие капли. Над этим произведением трудились лучшие бельгийские ювелиры. Если у вас есть лишние деньги, вложите их в это чудо.

Хомич открыл замок, запустив руку под стекло, вытащил и поставил на прилавок коробку с колье и серьгами, обшитую голубым бархатом.

– Бриллиантовые серьги прекрасно дополняют композицию, – без запинки продолжал он. – Серьги, как и колье, выполнены из белого золота высшей пробы. Камни – чистой воды в виде капель. Нет нарушений геометрии, сколов, искривлений граней. Здесь применен новый тип гранения, изобретенный бельгийцами. Это так называемая бриллиантовая огранка на семьдесят три фацента называется «Хайлат-Кат». Алмазы с бриллиантовой огранкой стоят почти на двадцать процентов дороже так называемой «розочки». Посмотрите, камни светятся изнутри.

Бирюков слушал заместителя управляющего в пол-уха, машинально кивал головой. И ожидал, когда же Хомич сделает паузу, чтобы вставить слово.

– Вы принимаете карточки?

– Да, разумеется, – кивнул Хомяков. – У нас солидная фирма, официальный дилер старейших ювелирных домов Европы. И наши клиенты предпочитают наличным пластик.

– Я возьму этот гарнитур. Признаться, я колебался. Я не самый великий специалист по камушкам. Но вы меня убедили окончательно.

Бирюков полез в карман за бумажником Дашкевича. Расстегнул клапан, вытащил и положил на прилавок карточку «Виза».

– Пожалуйста.

Продавец взял карту, остановился перед кассовым аппаратом. Бирюков, напустив на себя рассеянный вид, склонившись над прилавком, продолжал рассматривать колье и серьги, любоваться, как в свете ламп дневного освещения играют камушки.

– Простите, – продавец вернулся, положил карточку перед покупателем. – Но тут какая-то ошибка. Слишком мало денег...

– Ах, черт, я дал не ту карту, – Бирюков шлепнул себя ладонью по лбу. Он спрятал «Визу» в бумажнике, положил на прилавок «Маэстро». Продавец отошел к кассе.

– К гарнитуру прилагается номерной сертификат бельгийской фирмы, – продолжил Хомич без прежнего энтузиазма. Сомнения в платежеспособности клиента вновь захватили его душу. Он увидел пятнышко от краски на лацкане пиджака Бирюкова, глянул на потертый узел галстука и, не удержавшись, поморщился. – Этот сертификат удостоверяет, что при изготовлении гарнитура были использованы лучшие...

– Прошу прощения еще раз, – продавец вернулся и положил карточку на прилавок. – Здесь очень мало денег... Хватит, чтобы купить кроссовки в спортивном магазине, но для нас...

– Ах, да, конечно, – Бирюков достал платок и прижал его ко лбу. – Виноват. Все моя забывчивость. На прошлой неделе я давал эту карточку жене. Она сделала уйму покупок, заказала мебель для гостиной. У нас новая квартира, поэтому деньги уходят, как вода в песок.

Бирюков протянул продавцу «Еврокард».

– Конечно, новая квартира – это так хлопотно и так накладно, – хмуро кивнул Хомич. – По себе знаю, что такое переезд на новое место. Это, как говориться, хуже пожара...

Хомич взял с прилавка коробку, спрятал ее под стекло витрины, повернул ключ в замке. Левую руку как бы невзначай положил на край прилавка, большим пальцем нащупал кнопку тревожной сигнализации, вмонтированную в столешницу. Он смотрел на Бирюкова и продолжал улыбаться. Этот тип сразу не понравился Хомичу. Его одежда, засаленный галстук, дешевые часы... Все это очень подозрительно. Возможно, это бандит, стянувший кошелек у иностранца. Не ровен час, ради этих пластиковых карточек он убил человека. В этом жестоком мире возможно все.

А Хомич уважаемый законопослушный гражданин. Его долг сообщать в милицию о подозрительных личностях, которые случайно оказались в его магазине. Заместитель управляющего не станет позорить свои благородные седины, честь свой фирмы. Пусть этого молодчика допросят в ближайшем отделении. Пусть он расскажет, откуда взялись карточки, чья кровь пролилась за эти кусочки пластика. С другой стороны двери дежурят два амбала охранника, в маленьком торговом зале натыкали пять камер слежения. Этот тип никуда не денется. Даже если он вооружен и пробьется через охрану, далеко ему не уйти. Здесь самый центр Москвы, до Кремля два шага. Нет, никуда он не денется голубчик.

– Все в порядке, – громко сказал продавец и, прокатав карточку на машинке, вернул ее Бирюкову. – Один момент, я выпишу чек, все оформлю и упакую.

Хомич подавил вздох облегчения. Он снял палец с красной кнопки, повернул ключ, открыв ящик прилавка, поставил голубую коробку с гарнитуром на стекло.

– Вы не пожалеете, что пришли именно к нам, – сказал он. – По секрету скажу: мы не опускаемся до всякой дешевки. До золотых побрякушек, которые годятся только на металлолом. Всяких там цепей, крестов и другой безвкусицы. Всегда будем рады видеть вас.

– Спасибо, – вяло ответил Бирюков и спрятал бумажник в карман. – С удовольствием воспользуюсь вашим предложением.

Теперь строй мыслей Хомича кардинально изменился. Вадим Петрович подумал, что покупатель просто рассеянный человек, прибитый жизнью. Добрый, честный малый. Видно, работает в каком-то крупном банке или торговом доме, делает деньги, света белого не видит. А дома стервозная жена вытягивает из него наличность, как производственный насос. Человеку не досуг поинтересоваться, остатками на карточке. Хомич даже смутился оттого, что еще минуту назад чуть не нажал кнопку тревожной сигнализации. Пришлось бы оправдываться, извиняться. Главное, он упустил бы клиента.

* * *

Через полчаса Бирюков вернулся в гостиничный холл, подошел к стойке администратора. Мужчину, дежурившего утром, сменила увядшая женщина с ярко накрашенными губами и приклеенными ресницами.

– Чем могу?

– Я бы хотел оставить пакет для своего приятеля, – сказал Бирюков. – Он приехал в Москву сегодня утром и сейчас отдыхает с дороги. Вас не затруднит передать мою посылку под вечер, часов в пять. В это время мой друг должен проснуться.

– Оставляйте, – женщина надула губы, словно хотела обидеться. – Передадим.

Бирюков положил на стойку большой конверт из плотной бумаги. На конверте он вывел цифру шестьсот двенадцать и фамилию директора комбината минеральных удобрений. Конверт содержал в себе портмоне с пластиковыми карточками, бумажные деньги и несколько пикантных фотографий.

В седьмом часу вечера ожил телефон в номере Дашкевича. Артур Константинович, метавшийся по номеру, как зверь по клетке, сорвал трубку.

– Ты мне больше ничего не должен, – сказал Бирюков. – Мы квиты. Но, возможно, ты придерживаешься иного мнения. Думаешь о реванше. Предупреждаю, если со мной что-то случиться, фотографии, которые ты нашел в конверте, попадут к твоей жене. Думаю, что любовь этой женщины стоит гораздо дороже каких-то несчастных шестидесяти трех тысяч баксов. А? Как ты сам думаешь?

– Ты шантажист, – проорал в трубку Дашкевич. – Просто паршивый шантажист и ворюга. Только посмей отправить эту грязную порнографию моей жене. Только посмей, гнида... Знай, ты еще нажрешься грязи. Меня не возьмешь на этот понт. Ты думаешь, что все кончено. Как бы не так, сука. Мы еще с тобой...

Бирюков, не дослушав, положил трубку.

* * *

Средняя школа, построенная полвека назад, переживало вторую молодость. За лето рабочие отштукатурили фасад, покрыли его ядовито желтой краской, и сейчас, в последние дни лета, завершали косметический ремонт первого этажа. Старший следователь межрайонной прокуратуры Олег Липатов, чтобы ненароком не испортить новый костюм, вошел в здание через черный ход, поднялся на второй этаж, по широкому пустому коридору дошагал до двери с табличкой «учительская» и, не постучав, потянул на себя ручку. В большой комнате, где только сегодня расставили рабочие столы, его ждал директор школы Петр Николаевич Власенко, одетый в легкомысленную молодежную рубашку и светлые штаны, и седовласая учительница химии Валентина Павловна Чернова.

– Не опоздал? – спросил Липатов и, посмотрев на часы, убедился, что пришел раньше назначенного времени.

Власенко крепко тряхнул руку следователя, усадил его на прикрытый газетой табурет. Пошире распахнул створки окна, чтобы от запаха свежей краски у гостя не разболелась голова. Учительнице предложил мягкий стул. Сам уселся на широкий подоконник и свесил ноги.

– Возможно, я попусту отнимаю ваше время, – сказал Власенко. – На прошлой неделе мы беседовали о нашем ночном стороже Нифонтове, которого ограбил и убил какой-то подонок. Вы попросили меня звонить, если я вспомню что-то важное, значимое для следствия. Лично я ничего особенного вспомнить о старике не смог. Непьющий, исполнительный, никогда не опаздывал на работу, не сквернословил. Вот и все. Но вот Валентина Павловна...

Директор показал рукой на Чернову.

– Она заметила за покойным некую странность. Пожалуйста, Валентина Петровна, расскажите...

– Однажды я застала сторожа в своем классе, – Чернова говорила тусклым бесцветным голосом. Видимо, она волновалась. Теребила наглухо застегнутый ворот серой блузки и поправляла очки. – Иногда я прихожу в школу задолго до начала занятий. Дело в том, что моя семья живет в стесненных условиях, родился второй внук. Дома не всегда есть возможность подготовиться к урокам. Директор знает о моих трудностях, поэтому Петр Николаевич выдал мне ключ от черного хода. Ну, чтобы я готовилась здесь...

– Да, да, понимаю, – нетерпеливо кивнул Липатов, не любивший, когда собеседники долго разжевывают простую мысль. – Вы могли попасть в школу незаметно. Ночной сторож не видел, как вы входили в здание. Правильно?

– Совершенно верно, – кивнула Чернова. – В тот день я думала, что покойный Нифонтов, как всегда, спит на раскладушке в физкультурном зале. Я закрыла за собой дверь черного хода, поднялась по лестнице на третий этаж. Было темно, я прошла по коридору и остановилась перед кабинетом химии. За дверью горел свет. Накануне я уходила последней. И точно помню, что свет выключала. Все это было так странно... Я даже немного оробела.

Чернова сняла очки и, вытащив из сумочки платок, протерла чистые стекла.

– А затем я вошла в класс. Дернула за ручку двери и увидела Нифонтова. Он сидел за партой у окна. Перед ним стоял микроскоп, он наклонился к окуляру и что-то разглядывал сквозь стекло. Парты оборудованы так, чтобы старшеклассники могли делать простейшие химические опыты. К каждому столу подведена газовая горелка. На столах микроскопы, старые, но вполне пригодные. Реактивы для опытов хранятся в лаборантской, это смежная с классом комната.

– Как отреагировал Нифонтов на ваше появление?

– Ясно, он никого не ждал. Нифонтов смутился, вытащил какую-то бумажку, которую он разглядывал под микроскопом и, скомкав, сунул ее в карман. На столе перед Нифонтовым стояли две реторты с резиновыми пробками, закрепленные в металлических держателях. Одна, кажется, с ацетоном. Вторая с какой-то щелочью. Он так разволновался, что чуть не опрокинул склянки. «Простите», – сказал он. «Вы интересуетесь химией?» – спросила я. «Да как сказать, – он пожал плечами, не зная, что ответить. – Просто любопытство одолело. Хотел в микроскоп посмотреть». Он стоял за партой, как провинившийся ученик и собирался с мыслями. Тут я подошла к двери в лаборантскую. Она была не заперта. «Простите, я каким образом вы открыли этот замок? – я всерьез разозлилась. – Пальцем что ли?» Нифонтов смутился еще сильнее, подошел к двери, пробормотал «простите» и был таков. Эта история показалась мне очень подозрительной. И неприятной.

– Где хранятся ключи от химического кабинета? – спросил Липатов.

– Запасные ключи висят здесь, в учительской, – ответила Чернова. – Застекленный шкафчик, под стеклом ключи с бирками. На бирках номера кабинетов. Сейчас на время ремонта шкафчик сняли. Кроме того, у каждого педагога есть ключ от своего класса. Но ключи от лаборантской хранятся только у меня. Там реактивы, кислоты, горючие вещества. Такие вещи не должны попадать в руки школьников.

– А лаборант?

– У нас нет лаборанта.

– Понятно. Вы застали Нифонтова в классе химии лишь однажды?

– Да, один раз. Но у меня такое впечатление, что Нифонтов еще не раз приходил в лаборантскую. У меня хорошая зрительная память. Я замечала, что некоторые вещи стоят не на своих местах.

– Вы сообщили о том ночном происшествии директору школы?

Чернова снизу вверх посмотрела на Власенко. Вздохнула и протерла очки.

– Сначала я хотела написать докладную на имя директора, – сказала она. – Но передумала. Чего доброго, Петр Николаевич решит, что старуха впадает в маразм. Как говориться, годы берут свое. Но когда Нифонтова убили, а затем следователь прокуратуры появился в школе, разговаривал с директором... Ну, я подумала, что должна сообщить о том происшествии. Возможно, оно имеет какое-то отношение к убийству. Это не мне решать.

Липатов поблагодарил Власенко и Чернову за помощь и ушел. Шагая от школы к метро, он думал, сегодня утром в городской больнице был задержан Максим Жбанов. На несколько дней он пропал из поля зрения, отсиживался у знакомой женщины. Сегодня утром Жбанов позвонил в больницу, где с опухолью гортани лежала его мать, поинтересовался ее здоровьем. «Состояние тяжелое, – ответила дежурная. – Если вы родственник, лучше приехать немедленно». «Я знакомый, – запинаясь, ответил Жбан. – То есть, не ее. Родственников знакомый».

Через полчаса он притопал в приемный покой, где Жбана ждали оперативники. Из больницы его доставили прямо в прокуратуру, и теперь Жбанов мается в ожидании допроса. Впрочем, наивно рассчитывать, что этот малый расколется и сдаст своих подельников, как пустую посуду. Он будет отнекиваться до последнего. И, скорее всего, Жбана придется отпустить на все четыре стороны. За ним установят наблюдение. Телефон девчонки, у которой прячется любовник, завтра поставят на прослушку. Останется запастись терпением и ждать.

* * *

Допрос Жбанова Лапатов не оформлял протоколом. Следователь слабо надеялся, что беседа получится доверительной, а лишние бумажки в таком деле помеха. Но из затеи с доверительным разговором ничего не вышло. Жбанов вел себя вызывающе нагло. Развалившись на стуле, он лениво выцеживал из себя ответы, в которых не содержалось даже песчинки полезной информации. Наконец Липатов решил свертывать представление, продолжавшееся около двух часов.

– Какой у тебя род занятий? – спросил Липатов.

– Никакой.

– То есть?

– Никакой.

– Я мечтал стать артистом, – сказал Жбан. – Но мои музыкальные способности испортили преподаватели, еще в музыкальной школе. Короче, я так и не распелся. Но, может быть, это и к лучшему.

– Чем собираешься заниматься? Торговать поддельными долларами, как и раньше?

– Слушайте, я никогда не торговал долларами. Ни фальшивыми, ни настоящими. А если я соскучусь по работе, найду какую-нибудь мужественную романтическую профессию. Устроюсь дворником или ассистентом стоматолога.

– Ну, в этом деле я тебе могу помочь. С работой. Определить тебя лет на восемь в какую-нибудь глухомань на лесосеку. Кормежка на зоне бесплатная. Будешь хорошо вкалывать, на ларек заработаешь.

– Спасибо. Постараюсь сам куда-нибудь приткнуться.

– Тебя еще задерживали с поддельными долларами на кармане. С той поры ты не поумнел.

– Я уже сто раз давал показания по тому эпизоду. Валюту купил возле обменника у незнакомого барыги. Торопился, а у окошка очередь. Дело было перед праздниками. Короче, мне всучили фальшак. Я тут пострадавшая сторона, а из меня хотели сделать обвиняемого.

– Ты передал покойному Нифонтову тысячу зеленых. С какой целью?

– Слушайте, не мучайте Макса Жбанова и сами не надрывайтесь. У вас ничего нет на меня. Я беседовал с каким-то стариком за десять минут до его гибели. Предположим, так оно и было. В чем тут состав преступления? Долларов старику я не передавал. И доказать обратное вы не сможете. Меня могут посадить только в том случае, если прокурор лично подберет судью для процесса, а заседателей привезут из ближайшего дурдома. В противном случае, дело рассыплется. А над вами будут смеяться. Можно попросить сигарету?

– Еще чего? – усмехнулся Липатов. – Может тебе кофе в постель принести?

– Я еще не лег.

– Скоро ляжешь, – пообещал следователь. – Но не на мягкую перину, а в грязную канаву. А рядом будут только крысы, твои выбитые зубы и много крови.

– Угрожаете? Я так и думал: и до этого дело дойдет. Все ограничится психологическим давлением? Или собираетесь меня пытать?

– Ты отстал от жизни. От этих методов мы отказались много лет назад.

– Ох, какой прогресс. А я почему-то был уверен, что вы до сих пор работаете по старинке. Надо же, я ошибался... Я сам в душе человек старомодный. Поэтому прежние методы вашей работы мне как-то ближе, понятнее.

– Напрасно паясничаешь. Люди, с которыми ты работаешь, не дадут тебе умереть естественной смертью. Понял? Сегодня ты не хочешь сотрудничать со следствием. Скоро поменяешь решение, но будет поздно. Ты занимаешься сбытом фальшивой валюты. Крупных сумм. Ты не хочешь назвать подельников. А я и не настаиваю. Но ты прокололся, когда у покойного старика нашли тысячу баксов, которые ты ему передал. Твоей вины здесь нет, так сложились обстоятельства. Но прежней дружбы со своими хозяевами у тебя больше не будет. Максим, ты давно занимаешься сбытом фальшивок, многое знаешь, а теперь попал в нашу разработку. Догадываешься, что с тобой случится в ближайшем будущем? Тебя грохнут не сегодня, так завтра.

– Не все же такие догадливые, как вы, – буркнул Жбанов. – Грохнут... Это еще бабушка на трое разлила.

– Я предлагаю тебе безопасность в обмен на сотрудничество. Несколько вопросов, несколько честных ответов. Я отпущу тебя на все четыре, дам возможность залечь на дно, пока не уляжется пыль.

– Я торгуюсь.

– Ты женат? Дети есть? – спросил Липатов, хотя знал все подробности личной жизни Жбанова.

– Детей нет, – Жбан усмехнулся. – Все недосуг было их наклепать. Насколько я помню, меня угораздило жениться пару или тройку раз. Какая разница, когда все в прошлом.

– Значит, некому будет принести цветы на твою могилу? – сделал неожиданный вывод следователь.

– Я цветы не люблю. Сейчас, при жизни. А после смерти они мне нужны, как собаке трусы.

Липатов достал из ящика стола разовый пропуск, размашисто подписал его, поставил число и время. Кинул бумажку на стол.

– Хрен с тобой, – сказал он. – Ты меня настолько затрахал, что я того гляди рожу какого-нибудь ублюдка. Вроде тебя. Забирай пропуск и проваливай. С глаз моих подальше.

Жбан схватил бумажку. Вскочил со стула и, пятясь спиной к двери, вышел из кабинета. Казалось, следователь скомандует «назад». Но Липатов, кажется, тут же забыл о существовании Жбанова.

* * *

Место и время для встречи подобрали не самое удачное. Бирюков долго колесил по каким-то незнакомым улицам, где вместо домов высились прямоугольники складов и фабрик. Труба котельной пускала дым в темно небо. К ночи собрался дождь, низко нависли тучи. Первые тяжелые капли застучали по лобовому стеклу, капоту и крыше автомобиля. Прохожие словно повымирали. Бирюков притормозил у мачты городского освещения, в тусклом свете фонаря увидел указатель поворота и надпись «Брюховский тупик», выведенную краской на проржавевшем листе железа. Кажется, он нашел, что искал. Чертыхнувшись, Бирюков включил фары дальнего света, свернул на узкую дорогу, разбитую тяжелыми грузовиками. С обеих сторон этот черный аппендицит, где два автомобиля разъедутся с трудом, зажали бетонные заборы, поверху которых тянулись нитки ржавой колючки. Темно и сыро, как в водосточной трубе.

Бирюков остановил машину возле покосившихся на сторону железных ворот, которые, кажется, никто не отпирал в последнее десятилетие. Он не выключил фары, не ровен час, какой-нибудь грузовик влетит в него со всей дури, раскатает «жигуль» в лепешку и даже того не заметит. Половина двенадцатого ночи. Архипову самое время появиться, но его до сих пор нет. Бирюков сидел в кресле, поглядывая на кейс, лежавший рядом, на переднем сидении. Ему не нравилось это позднее свидание у черта на куличиках, не нравилась промозглая ночь. Но отказать владельцу галереи «Камея», если тот настаивает на срочной встрече, если хочет получить свой чемодан именно здесь, в городской промышленной зоне, язык не повернулся. Бирюков слушал ночной дождь и размышлял о том, что дела его пока складываются удачно.

Гарнитур с изумрудами и бриллиантами он отнес в крупный антикварный магазин, который скупал у населения ценные ювелирные изделия. «По моему мнению, качество камней безупречное, – сказал приемщик. Битые полчаса этот лысый старик разглядывал драгоценности через увеличительное стекло, а на сертификат бельгийской фирмы даже не взглянул. – Если вы оставите у нас колье и серьги, думаю, сможете выручить за них примерно сорок-сорок пять тысяч долларов. Но сейчас неудачное время для продаж. Летний застой в делах. Если бы вы потерпели хотя бы до середины октября, ваш гарнитур не пролежал на прилавке и недели. И цену можно было поставить чуть повыше. А сейчас... Возможны задержки. Длительные задержки. Кроме того, ценности должен оценить специалист. Мы приглашаем ювелира из Гохрана, он консультирует нас, когда речь идет о дорогих вещах».

Дело кончилось тем, что Бирюков настоял на разговоре с управляющим. «Я хочу получить за эту музыку тридцать штукарей», – сказал Бирюков, когда его проводили в кабинет, где за столом сидел моложавый дядька в вызывающе ярком клетчатом пиджачке. Мужчина назвался Сергеем Сергеевичем. Он выслушал посетителя, снисходительно кивая головой. «Хотеть не вредно», – усмехнулся управляющий и вытащил из верхнего ящика толстую лупу. Через пять минут от иронического настроения не осталось и следа.

Сергей Сергеевич сделался серьезным, даже застегнул вторую пуговицу пиджака. «Тридцать тысяч – это реальные деньги, – сказал он. Видно, наметил будущего покупателя, прикинул навар, который отложится в кармане. – Думаю, вы можете получить эти деньги, скажем, дней через пять. Я немного разбираюсь в камнях, но их должен оценить специалист. Таков порядок. Мы напишем расписку, что ваш гарнитур, ориентировочная стоимость которого тридцать тысяч долларов, взят магазином на комиссию. Договорились? Документы при себе? Вот и хорошо». Бирюков не рассчитывал, что от гарнитура удастся избавиться быстрее, чем за неделю. Он подписал бумаги и с легким сердцем покинул кабинет.

...Около полуночи сквозь пелену дождя прорезался тусклый свет автомобильных фар. Машина двигалась медленно, раскачиваясь, колеса увязали в глубоких колеях. Это была светлая «пятерка» с затемненными стеклами и номером, забрызганным грязью. Автомобиль остановился в нескольких метрах от передка «девятки», мигнул фарами. Бирюков распахнул дверцу, подхватил чемоданчик, наступив в лужу, мгновенно промочив легкие туфли.

Глава шестая

Горящие фары слепили глаза, Бирюков видел, как открылась задняя дверь «пятерки», показался человеческий силуэт. Высокий плотный мужчина в плаще. Через секунду с переднего пассажирского сидения вылез Архипов. Глядя себе под ноги, чтобы не поскользнуться на скользкой грязи и не грохнуться в лужу, медленно двинулся вперед, остановился, протянул для пожатия левую руку. Мужчина в плаще последовал за ним. Когда ладони соприкоснулись, Архипов так надавил указательным пальцем на запястье Бирюкова, что тот едва не вскрикнул от боли.

– Познакомься, – хозяин галереи посмотрел за спину, но руку Бирюкова не выпустил, еще крепче сдавил. – Это мой приятель Ашот. Отдай ему чемодан.

Мужчина в плаще молча кивнул головой и взял кейс.

– Что с тобой? – Бирюков насилу высвободил руку. – Впотьмах на грабли наступил?

Прищурившись, он рассматривал физиономию хозяина картинной галереи. Физиономию изрядно помятую. Рассечение над левой бровью, губы распухшие, под глазом расплылся овал синяка, на скуле запеклась сукровица. Ладонь правой руки кое-как на скорую руку перехвачена серым от грязи бинтом, сквозь который проступают пятна крови. Одет галерейщик так, будто сутками валялся на свалке в обнимку с бомжами. Мятый пиджак в бурых подтеках то ли кетчупа, то ли грязи, несвежая рубашка, засаленный галстук.

– Немного переборщил с этим делом, – Архипов щелкнул пальцем по горлу и подмигнул собеседнику. – Сдуру сел за руль мухой. Поехал за город к одной знакомой...

– И не вписался в поворот?

– Ты догадливый, – Архипов снова подмигнул одним глазом. – Я шел на приличной скорости, вылетел с трассы. И влепился в столб. Не знаю, что со мной случилось. Обычно я пьяный вожу машину лучше, чем трезвый. Но в тот раз просто не повезло. Моторный отсек всмятку. Двигатель чуть не вылетел в салон. Машина, как говориться, не подлежит восстановлению. А я, как видишь, легко отделался. Синяки, порезы от битого стекла.

– Всего-навсего?

– Да, несколько царапин. И всех дел...

– Подушка безопасности сработала?

– Подушки тот автомобиль не укомплектован. А, хрен с этим делом, рассказывать не хочется. На людях появляться с такой рожей не рекомендуется. Все-таки я хозяин картинной галереи, а не подзаборный ханыга. Поэтому сейчас отсиживаюсь, как партизан, у него на даче, – Архипов кивнул на армянина. – Спасибо, приютил. Ты, наверное, знаешь, что такое кавказское гостеприимство. О, такая штука... Если уж попал в гости к кавказцу, к такому человеку как Ашот, очень трудно потом выбраться обратно домой.

– Там пора, – вставил реплику Карапетян. Армянин говорил низким простуженным голосом, явственно звучала нотка раздражения. Видимо, он счел лишними, совершенно неуместными слова о кавказском гостеприимстве. – Тебе пора спать. Врач велел ложиться не позже двенадцати.

– Сейчас, сейчас, – скороговоркой ответил Архипов. – Уже иду. Если встретишь кого-нибудь из наших общих знакомых, скажи, что я почти в порядке. Скоро, как только заживет все это дерьмо, появлюсь на работе.

Ночной ливень не располагал к светской беседе, но Бирюков еще не удовлетворил любопытства. Он стоял ногами в луже, потому что сухого места, куда не кинь глаз, не находилось, стирал с лица дождевые капли, и слушал Архипова, понимая: творится что-то странное, не поддающееся объяснению. Сочувственно кивал головой и спрашивал себя: с какой стати хозяин «Камеи» так безбожно и бездарно врет. При подобной аварии галерейщику обеспечен как минимум двусторонний перелом ребер, с пятого по седьмое включительно. Но ребра целы. И если хорошенько приглядеться, заметно, что свои «царапины» Архипов получил не в один день и час. Разбитые губы подсохли, заживают, а вот отметина над бровью и фонарь под глазом совсем свежие, едва ли не светятся в темноте.

– В конце сентября в «Камее» открывается большая выставка, – сказал Архипов. – Нужно утрясти тысяча и одну проблему. Боюсь, как бы это мероприятие не сорвалось.

Ашот, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, опустив свободную руку в кармане плаща. Кажется, он был недоволен тем, что беседа затягивается и уходит в сторону. Армянин покашливал в кулак, давая понять, что самое время закругляться.

– Еще одна просьба, – сказал Архипов. – Последняя. На днях из Варшавы приезжает тот самый дипломат, ну, которого ты уже встречал на Белорусском вокзале. Не затруднит еще раз съездить за посылкой? Я заказал кое-какие безделушки для своей галереи. Но не хочу в таком виде показываться на глаза Сахно.

– Встречу, – пообещал Бирюков.

– Вот и прекрасно, – оживился Архипов, он попробовал улыбнуться, но на лице выступила гримаса боли. – Я тебе позвоню. Скажу номер поезда и время прибытия.

Он протянул левую здоровую руку для прощального пожатия. Через мгновение Бирюков ощутил в своей ладони то маленький ли камушек, то ли плотно скатанный бумажный шарик. Карапетян похлопал пленника по плечу. Рука Архипова дрогнула, шарик, вывалившись из ладони, упал в дорожную грязь. Бирюков не посмотрел вниз, боясь взглядом выдать себя.

Он остался стоять на дороге, наблюдая, как Карапетян и Архипов садятся в «пятерку», машина, выплевывая грязь из-под покрышек, дает задний ход, осторожно разворачивается. Мигают стоп-сигналы, удаляются фонари. И вот уже темная дорога пуста. Присев на корточки, Бирюков двумя пальцами выудил из лужи бумажный шарик, пропитавшейся грязной водой, запачканный грязью. Скорее всего, это записка, прочитать которую сейчас невозможно, мокрая бумага просто расползется в руках. Бирюков вытащил носовой платок, аккуратно завернул в него бумажный шарик. Залез в машину, чувствуя, что пиджак промок насквозь, а в ботинках хлюпает вода, дал задний ход. И через десять минут выехал на оживленную трассу.

* * *

...Закрыв квартиру, Бирюков разделся до трусов, натянув сухую майку и тренировочные штаны. Он налил полстакана водки, разбавив сорокоградусную томатным соком, добавил молотого черного перца. И, размешав пойло пальцем, прикончил его в три глотка. Чувствуя, как тепло расходится в крови, он заперся в ванной комнате, превращенной в фотолабораторию. Положил бумажный шарик на кусок черной гладкой пластмассы, осторожно развернул бумажку пинцетом. Пятидесятидолларовая купюра пропиталась грязной водой, но осталась целой, даже не порвалась по краям.

Бирюков скатал ватный тампон, смочил его в ацетоне, осторожно удалил с банкноты мелкие частицы грязи. Затем взял небольшой стеклянный прямоугольник, положил его поверх банкноты на кусок пластмассы, зафиксировал стекло широким скотчем. Вытащил из ящичка для инструментов лупу с пятнадцатикратным увеличением, включил лампу фотоувеличителя. Бумажка была испещрена мелкими дырочками, если приглядеться, даже без помощи лупы, дырочки легко складывались в буквы, а буквы в слова. Теперь, когда грязь с банкноты удалена, записку Архипова можно прочитать без особого труда. Буквы послания выколоты на бумаге чем-то острым, тонкой проволокой, иголкой или зубочисткой. «Я в беде. Не ходи к ментам. Иди к Максу. Скажи: ты получил телеграмму. Он поможет». Далее следовал номер московского телефона, после которого начиналась новая фраза, но ее Архипову помешали закончить: «Они треб...» Бирюков взял с полочки пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

Если прочитать записку, а затем вспомнить иносказания Архипова, намеки, касающиеся кавказского гостеприимства, его синяки, ссадины, грязную бинт в пятнах засохшей крови... Выводы сделать не сложно. Галерейщик влип в историю, которая может закончится в неглубокой могиле где-нибудь за городом. Но если обстоятельства складываются настолько паршиво, почему он пишет: «Не ходи к ментам?» И кто такой Макс? Бирюков отлепил полоски скотча от стекла, высушил купюру феном и положил ее в бумажник.

Он прошел в комнату, с пола до потолка заваленную картинами, присев на стул, опустил крышку секретера. Достав с верхней полочки конверт из плотной бумаги, высыпал на столешницу сотенные долларовые купюры, которые сегодня днем получил в антикварном магазине за бельгийский гарнитур: колье с изумрудами и серьги с бриллиантами. Ровно тридцать тысяч долларов. Пересчитав деньги, разделил их на две неравные части. Все по справедливости. Двадцать тысяч – доля Бирюкова. Это он сумел зубами вырвать заказ на оформление фойе Дворца культуры, он делал эскизы, утрясал все проблемы с прежним руководителем комбината минеральных удобрений, согласовывал варианты набросков. Десять тысяч – для Павла Ершова, ассистента, который помогал расписывать стену фойе. Через несколько дней он вернется из Краснодара, где гостит у тестя, и получит свои деньги.

Рассовав деньги в два конверта, Бирюков засунул их между словарем художественных терминов и кратким географическим справочником. Здесь же, в секретере, стопкой лежали фотографии Дашкевича, растянувшегося на гостиничной койке в обнимку с проституткой по имени Марго. Пожалуй, карточки можно порвать и выбросить. Впрочем, пусть пока полежат. Кто знает, чего ждать от Дашкевича. Фотографии могут пригодиться.

Бирюков запер секретер на ключ, погасил свет и лег спать.

* * *

После обеда в камере «Матросской тишины» чувствовалось какое-то необъяснимое оживление. Николай Осадчий сидел на нижней шконке возле перегородки, за которой булькал неисправный бачок унитаза, и прислушивался к чужим разговорам, ловил каждый звук.

Здешний авторитет по кличке Профессор, щуплый преклонных лет мужчина, всегда неразговорчивый и мрачный, долго шептался в углу с неким Пиночетом, бритым наголо амбалом, на затылке которого была выколота фашистская свастика. Осадчий, хоть и отмотал на Украине два коротких лагерных срока, в «Матросской тишине» был чужаком, едва ли не фраером, который мог приблизиться к Профессору лишь, когда тот поманит пальцем. Но Профессор не баловал сокамерников своим вниманием. Пиночет же нагонял на окружающих ужас. Никто не знал, что написано в его обвинительном заключении, хранившимся в кармане спортивных штанов, но и без очков видно, что на молодце висит не одно мокрое дело. Пиночет был единственным человеком из камеры, кого уводили в следственный кабинет в наручниках и там на время допроса пристегивали к столу.

Сегодня, закончив перешептываться с Профессором, Пиночет, молча ухватил за майку и скинул с верхней шконки какого-то лоха. Забравшись на его место, отвернулся к стене и прохрапел до вечера.

После ужина на нижнюю шконку присел Саша Лобов, молодой человек, востроносенький и щуплый, с которым у Осадчего завязалось что-то вроде дружбы. Лобов обвинялся в убийстве батюшки, служившего в одном из подмосковных приходов, и хищении церковных ценностей. Ночью возле храма, откуда вор пытался вынести несколько икон и серебряную купель, неожиданно появился священник, и сдуру попытался остановить злоумышленника. Лобов бросил на землю корыто и доски, выхватил из-за пазухи нож с длинным трехгранным клинком и нанес попу несколько сквозных ранений в грудь. Наутро священника в рясе, насквозь пропитанной кровью, привезли в районную больницу, там он и скончался, не приходя в сознание.

Лобова задержали, когда тот пытался после окончания футбольного матча в Лужниках сбыть иностранцам почерневшие от времени иконы. Где находится оклады икон, украшенные драгоценными камнями, и куда делась старинная серебряная купель, следствию установить не удалось. Здесь, в камере, Саша Лобов рассказывал, что сам некогда учился в семинарии, откуда был изгнан то ли за вольнодумство, то ли за воровство. К месту и не к месту, даже справляя большую нужду, он поминал Господа Бога. Суд над Лобовым уже состоялся, но чудесным образом бывший семинарист избежал этапа и зоны строгого режима. Эксперты института имена Сербского определили, что он невменяем, то есть страдает тяжелой формой шизофрении. Со дня на день Лобова должны были перевести из «Матросской тишины» в психушку закрытого типа. Осадчий рассудил, что у молодого человека есть на воле влиятельные друзья или очень богатые родственники.

Лобов не был психом, но мучался глубоким надсадным кашлем, харкал в унитаз мокротой с кровью. За прошлую неделю он дважды терял сознание от жары. И вертухаи за ноги вытаскивали бывшего семинариста в коридор, чтобы там, лежа на бетонном полу, он мог отдышаться и придти в себя.

– Кушать хочешь?

Лобов и, не дожидаясь ответа, вложил в ладонь Осадчего ломоть хлеба, покрытый тремя кружками колбасы.

– Спасибо, я отдам, – поблагодарил Осадчий.

Неделю, как он отправил матери письмо, просил собрать ему дачку: соленого сала, сушеной рыбы и папирос без фильтра. Стыдно ему, здоровому лбу, сидеть на подсое у молокососа Лобова.

– Ну, и дела творятся... Жуткие, Господи помилуй. С воли в соседнюю камеру пришла малява.

– Что за малява? – равнодушно спросил Осадчий, перемалывая зубами жесткую колбасу.

– Сегодня ночью одного фраера кончать будут, – Лобов показал большим пальцем себе за спину. – Ну, в той камере, через стену...

– То есть как это, кончать? – Осадчий поперхнулся куском.

– Натурально кончать, во имя отца и сына и Святого духа, – сказал Лобов. – Тот фраер много болтал на предварительном следствии. И вообще... Кому-то на воле он очень не нравится. А тюремная почта, слава Богу, работает лучше московского телеграфа.

– Болтал на следствии? – переспросил Осадчий. Он снова ощутил себя полным ничтожеством. Впервые попав в большую московскую тюрьму, он, как ни старался, не понял здешних порядков. – И за это кончать?

– А что ему, задницу расцеловать? Прости Господи.

– За болтовню не кончают.

– Это ж не я так решил, – ответил Лобов. – Господи, спаси. На воле решили. Семье того мужика, кто исполнит смертный приговор, переведут большие бабки. Очень большие. А ему самому обещают шикарный подогорев, за то, что возьмет на душу такой грех. Дадут все, чего он захочет. Жратва, деньги, – это само собой. Даже циклодол, чтобы чувак торчал целыми днями. И ни о чем таком не вздыхал. Ну, за такие блага кто хочешь кровью испачкается. Любой гад, прости Господи.

Осадчий дожевывал колбасу и ждал, когда мужик, отсыпавшейся на нижнем ярусе, освободит место и можно будет спокойно лечь и вздремнуть. Минута текла за минутой, темнота за окном сгущалась. Осадчий ждал и думал о том, что сам наболтал лишнего прокурорскому следователю. Рассчитывал на поблажки, на одиночную камеру, наконец, на то, что заседатели скостят срок. Но Липатов как сквозь землю пропал, Осадчего не выдергивали на допросы вторую неделю. Видимо, новые показания от него уже не требуются. Осадчего выжали, как тряпку, и заткнули сюда, в эту душегубку, общую камеру с ее волчьими законами.

Последние дни, проведенные среди уголовников, в основном тупых бытовиков, показались вечностью. Гнетущая августовская жара сменилась дождями, которые не принесли облегчения. В камеру, рассчитанную на двенадцать рыл напихали двадцать восемь человек, которые были вынуждены спать посменно на двухъярусных нарах. В воздухе висели нездоровые миазмы, пахло нечистотами, немытыми мужскими телами и хлоркой. Осадчий с нежностью вспоминал девятый тюремный блок, свою одиночку, где дышалось легко, а в горло лезла даже несъедобная баланда. И думал о том, что нужно набраться сил, пережить пару трудных дней и ночей, а там легче станет. Шли разговоры, что днями будет большой этап. Едва ли не треть населения камеры, человек десять, уже осужденных, разбросают по пересыльным тюрьмам. И дышать станет легче.

Около в одиннадцати нижняя шконка освободилась. Осадчий улегся на провонявший потом матрас, подложив под тяжелую голову локоть, и подумал, что какой-то человек в камере через стенку не доживет до утра. Завтра весь день только об этом и будет разговоров: пришили суку. Осадчий зевнул и тут же перешагнул границу между бодрствованием и глубоким сном.

Он проснулся в полете, когда неведомая сила столкнула его вниз со шконки, бросила на пол. Еще не сообразив, что происходит, ударился затылком об пол, пытался закричать, но в зубы ему влепился тяжелый кулак. Крик застрял в горле. Осадчий что-то промычал, открыл глаза. Он лежал поперек камеры, видел перед собой темный потрескавшийся потолок и лица сокамерников, склонившиеся над своей жертвой. Кто-то уселся на его ноги, кто-то навалился на предплечья, крепко прижав руки к полу. Кто-то сдавил виски коленями, словно стянул голову стальным обручем. Кто-то налег на подбородок, чтобы рот Осадчего оставался открытым.

Лобов, широко раздвинув ноги, сидел на его груди, крепко сжимая бока своими жилистыми бедрами. Руками он забрался в раскрытый рот Осадчего, шевелил там пальцами, нащупывая язык. Во рту собиралась кровь, она попадала в бронхи, мешала дышать.

– Ну, не дергайся, ради Бога, – шептал Лобов. – Тебе же лучше, братан. Спокойно. Это же не больно. Ну, вот так... Потерпи, во имя отца, мать твою, и сына, и Святого духа. Лежи, тварь.

На секунду Лобов вытащил руку изо рта Осадчего, поднял ее. Кто-то вложил в пальцы семинариста «мойку», лезвие опасной бритвы, с одной стороны обмотанное изоляционной лентой. Осадчий почувствовал, металлический вкус во рту, лезвие распороло язык, вошло в небо. Снова полоснуло по языку.

– Тихо, пожалуйста, – шептал Лобов. Он покрылся крупной испариной, пот щипал в глаза, капал с кончика носа. Когда Осадчий кашлял, выплевывая изо рта кровь, красные капли попадали на подбородок и шею Лобова. – Ради Господа... Сука, не дергайся, тебе говорят... Лежи мать твою, во имя отца... Господи, что за наказание...

Собрав все силы, Осадчий изогнулся дугой, пытаясь сбросить с себя семинариста. Не тут-то было... Он чуть повернул голову, скосил глаза в сторону. Горела лампочка в железной сетке. К двери приник какой-то жох, он вслушивался в шаги контролера. Осадчий с тоской подумал: когда вертухай подойдет к глазку, повернет «вертушку» и заглянет в камеру, все уже кончится. Давно кончится... Труп засунут под матрас, где он пролежит до побудки. Утром контролеры извлекут окровавленное уже холодное тело, бросят на пол. Затем перетащат в судебный морг. Начнется следствие. Пиночета и Профессора потаскают по следственным кабинетам. Но дело вскоре заглохнет, потому что ни казни, ни убийц в переполненной людьми камере, разумеется, никто не видел. Потому что все дрыхли...

Осадчий чувствовал, что силы уходят от него, рот заполнен горячей кровью. Он кашлял и задыхался. Фигура сидящего на груди Лобова двоилось, уплывала куда-то вверх, к темному потолку, и снова летела вниз. Бритва резала рот.

– Кончай скорей, – откуда-то сверху отозвался Пиночет. Он сидел задом на правой руке Осадчего, не давая тому шевелиться. Руками нажимал на подбородок, чтобы рот жертвы не закрывался. Рожа Пиночета покраснела от натуги, на шее вздулись синие жилы. – Здоровый, тварь. Кончай, я говорю, скорее...

– Сейчас, сейчас, во имя отца, – шептал Лобов. – Никак не ухвачу. Сука, бля, скользкий... Господи, мать твою за ляжку. Ой, бля.

Откуда-то сверху, кажется, с потолка спустилось лицо Профессора, морщинистое, похожее на синий сдувающийся шарик.

– Хватит, хватит, – приказал Профессор. – Режь ему сонники. Режь...

Осадчий хотел сказать какое-то последнее спасительное слово. Но тут почувствовал, что языка во рту больше нет. В пылу борьбы он выплюнул отрезанный язык, сам того не заметив. Он захлебывается кровью, задыхается. Подступает темнота.

* * *

Разговор в прокуратуре нагнал на Максима Жбанова такого страху, что два дня подряд он не смел высунуть носа из квартиры любовницы Галины, а на две ночи потерял сон. К утру третьего дня Максим немного успокоился и собрался с мыслями. Что, собственно, произошло? – спрашивал он себя, выпивая вторую чашку кофе и рассеяно наблюдая, как Галя укладывает в сумку харчи и выпивку, купленные накануне для дачной поездки. Если разбираться, ничего страшного не случилось: Максим жив, здоров, мало того, он на свободе. Оперативники ловко подловили Жбанова, выяснили, где находится его лежбище. Четыре дня назад он позвонил в больницу, где вторую неделю валялась мать, а женщина, сообщавшая родственникам о самочувствии пациентов, наврала, будто Варвара Семеновна чуть ли не при смерти. Видно, рядом стоял мент и подсказывал, что нужно говорить в трубку. Жбанов сорвался с места, взял тачку и, как наскипидаренный, примчался в больницу, а там, у входа в главный корпус, его ждали три опера и микроавтобус.

Максима привезли сначала в отдел внутренних дел, затем в межрайонную прокуратуру, но после разговора со старшим следователем Липатовым, неожиданно, без предъявления обвинения, отпустили с миром. Даже подписку не взяли. Максим ожидал от оперов и прокурорского следака любой пакости, самой гнусной провокации, пакетика героина или пары пистолетных патронов, подброшенных в карман. Ведь им, как ни крути, нужен повод для ареста. Но дождался свободы. Из здания прокуратуры он вылетел на крыльях, все никак не мог поверить своему счастью. Рысью промчался квартал по тихой улице, едва не сбив на бегу зазевавшуюся тетку. И наконец понял, что за ним никто не гонится. Жбан сбавил обороты, вытер мокрый лоб, остановил машину и назвал адрес Галины. По дороге завернул в магазин, взял водки и закуски.

И только прибежав сюда, махнув стакан «русской», понял, что радоваться особо нечему. Следователь прав: Жбанов прокололся, передав фальшивые доллары старику Нифонтову. И теперь находится на прицеле у прокуратуры. Разумеется, вины Жбанова в том проколе нет. Но бизнесу пришел конец. Никто из прежних компаньонов не рискнет использовать его в важных делах. Не ровен час, люди, на которых работал Максим, узнают, что того целый день держали в прокуратуре и отпустили с миром. Узнают и спросят: о чем был базар? И если Жбанова подозревают в связи с фальшивомонетчиками, почему он не в изоляторе временного содержания, а на квартире любовницы? Не заложил ли Максим кого-то из знакомых в обмен на свободу, не стукнул ли? Теперь, когда он стал лишним в чужой игре, возможны все варианты, все сценарии. Самые худшие. Недобрые предчувствия росли в душе, как на дрожжах, Максим гнал от себя тревожные мысли, но они возвращались.

На следующий день он получил от любовницы новый мобильный телефон, оформленный на имя ее подруги, и стал названивать в галерею «Камея». Но, странное дело, Архипов не появился на рабочем месте. Секретарь ответила, что босса не было и, видимо, он уже не будет. И где он находится, неизвестно. Забыв о мерах предосторожности, Максим набрал номер домашнего телефона Архипова, затем позвонил на его мобильник. И тут облом, трубку не снимали. Ни на следующий день, ни сегодня утром галерейщик не показался ни в своей «Камее», ни у себя дома. Вопрос: получил ли Архипов посылку на вокзале? А если получил, состоялась ли сделка с теми парнями из Сокольников? Ответить мог только сам Архипов, но где его искать... Вчера Максим понял, что сидеть в четырех стенах, пить водку и сходить с ума от неизвестности, выше его сил. Он позвонил областной строительный главк, где работала Галина, уговорил любовницу с завтрашнего дня выпросить у начальника неделю за свой счет, чтобы пожить несколько дней на даче.

Сейчас Галя, вставшая чуть свет, уже закончила собрать вещи, Максиму осталось покидать в дорожную сумку кое-какие шмотки, и можно трогаться в путь. Звонок тренькнул в тот момент, когда Жбан допил кофе и поднялся на ноги.

– Не ходи, – сказал он Галине. – Сам открою.

Жбан прошел в прихожую, посмотрел в глазок. С другой стороны двери стоял незнакомый мужчина в сером пиджаке.

– Что нужно? – спросил Жбан, не любивший не званных гостей. Не отрываясь, он смотрел в глазок, наблюдая за выражением лица незнакомца, стараясь догадаться, что за персонаж появился на горизонте и каким ветром его сюда занесло. – Картошку продаешь?

– Хочу поговорить, – ответил Бирюков. – Я получил телеграмму от нашего общего знакомого.

Жбан, мгновенно сообразив, о чем идет речь, зажег в прихожей свет, сбросил цепочку. Повернув замок, распахнул дверь.

– Проходи.

– Ты Макс? – спросил Бирюков.

Жбан проворно запер дверь, шагнул к незнакомцу, прижав палец к губам, прошептал в самое ухо гостя:

– Больше ни слова. Пойдем в комнату.

Из кухни появилась Галя. Она остановилась посередине коридора, вопросительно посмотрела на взволнованного Максима, но тот лишь раздраженно махнул рукой:

– Иди, собирайся. Ко мне человек пришел.

Он поманил Бирюкова пальцем, завел в большую комнату, плотно прикрыл дверь в коридор. Показал на кресло, мол, садись. Отошел в угол, где на буфете стояла магнитола, включил радио, врубив звук на полную катушку. Взяв стул, Жбан поставил его рядом с креслом, наклонился к гостю, прокричал ему в самое ухо:

– Я думаю, что за этой хатой следят менты. Наверняка слушают телефон и все разговоры, которые происходят в квартире. Я не знаю, каким способом они это делают. Но современная техника позволяет услышать все, что хочешь услышать.

– Успокойся, – покачал головой Бирюков. – Ты не резидент иностранной разведки. Никто не станет привлекать ради твоей разработки такие силы и средства. Следить, слушать телефон и квартиру... Ради чего? Кому это надо?

– Если ты ни хрена не понимаешь, лучше помалкивай. Я говорю: меня пасут и слушают. Поэтому я не могу больше тут оставаться. Прямо сейчас уезжаю на дачу к своей бабе. Ты ее в коридоре видел. Поэтому рассказывай коротко, в телеграфном стиле. Что с Архиповым?

– Коротко не получится, – прокричал в ответ Бирюков. – Архипов передал мне записку. Написал номер телефона. Он пишет, чтобы не ходил к ментам, обратился к тебе. Вчера я оборвал телефон той девчонки, но никто не снимал трубку. Я выяснил твой адрес по телефонному номеру и пришел сюда.

– Я не подхожу к телефону. Сам звоню кому надо. Что с Архиповым?

Бирюков пересказал свою историю, начав с того дня, когда он пришел в картинную галерею «Камея», чтобы забрать свою непроданную картину, а вместо ее получил двести пятьдесят долларов. И закончил позавчерашним вечером, когда в темном проезде рядом с промышленной зоной передал в руки кавказца по имени Ашот чемоданчик и нашел в дорожной грязи записку от Архипова – пятидесяти долларовую купюру с выколотым на ней текстом.

Глава седьмая

Жбан долго мял ладонью подбородок. Наконец встал со стула, прошелся по комнате, выключил радио и сел на прежнее место. Он поманил Бирюкова пальцем и прошептал в ухо:

– Слушай, ты человек посторонний. Поэтому не лезь в это дерьмо. Тут свои законы выживания. Каждый идет на дно или выплывает наверх по одиночке. Если я хоть пальцем пошевелю, чтобы помочь нашему знакомому, считай, я спекся. В прокуратуре под меня копают. Я совершу хоть одну ошибку, меня прихлопнут, как муху. Надо мной висит десять-двенадцать лет лагерей с конфискацией. Но конфискация это так, мелочь... Потому что две пятилетки за забором я не протяну, сдохну. Ты сам должен понимать такие вещи.

– Значит, Архипов пусть пропадает...

– А ты что, мать твою, самый жалостливый? Ты гуманист, а я дерьмо на лопате?

– Я не самый великий гуманист, но...

– Где купюра, на которой он выколол свою записку?

– У меня дома.

– Знаешь что... Разорви ее на мелкие клочки. Брось бумажки в унитаз и спусти воду. А потом навсегда забудь о том, что с тобой произошло. Забудь об Архипове. О том кейсе, что ты получил на вокзале. О дипломате Сахно. И, главное, навсегда забудь обо мне. Ты сюда не приходил. Мы с тобой не виделись и не разговаривали. Я ничего не знаю и не хочу знать. А если до прокурора дойдет, что ты побывал в квартире, я буду настаивать, что ты ошибся дверью. А потом попросил попить воды, я и пустил тебя. По доброте душевной. И моя баба эти слова подтвердит. Ты понял? Забудь все. А теперь прощай.

– А если я все-таки пойду к ментам?

– Архипову этим не поможешь, – прошептал Жбан. – А себе сделаешь хуже. Тебя притянут за соучастие. Ты представления не имеешь, с кем связался. Нет, к ментам ты точно не пойдешь.

– А это еще почему?

Жбан вытянул руку и ткнул пальцем в обнаженное запястье собеседника. На левой руке Бирюкова был выколот олень на фоне восходящего над горизонтом солнца.

– Вот поэтому, – Жбан обнажил в улыбке зубы. – Я же знаю, что это за татуировка, что она означает: отбывал срок на севере. Интересно, по какой статье ты чалился? Пьяного обобрал? Или вырвал сумочку у слепой старухи? Ну, что скажешь?

– Что скажу? – Бирюков поднялся с кресла. – Это не твое дело, вонючка. Говнюк чертов.

Бирюков достал из заднего кармана брюк пятидесятидолларовую банкноту, тряхнул ей перед носом Жбана и проворно спрятал в карман.

– Вот она записка с выколотым текстом, – прошипел он. – Она упала в грязь, и я очистил бумагу ацетоном, чтобы можно было разобрать слова. Нужно было использовать очищенный бензин, но его под рукой не оказалось. Ацетон слишком сильный растворитель. Когда я глянул на купюру утром при свете солнца...

– Тише, тише, – замахал руками Жбан. – Пожалуйста, шепотом.

– Утром я заметил, что краска поблекла, – понизил голос Бирюков. – На настоящих долларах краска не меняет цвета. Отсюда я сделал вывод... Я понял, что было в том кейсе. Эти кавказцы – покупатели левых долларов. С Архиповым они не сошлись в цене или просто хотят его кинуть. Так?

– Так, все так, – Жбан молитвенно прижимал к груди дрожащие руки. – Ты прав на все сто. Умоляю, говори тише.

– В таком случае, до свидания.

– Подожди, не горячись, – Жбан вскочил, опрокинув стул, приложил палец к губам и перешел на едва слышный шепот. – Я не могу тебе всего рассказать. Сейчас я занимаюсь спасением собственной шкуры. Поэтому мои возможности, как бы это сказать... Возможности ограничены. Но если Архипов еще раз позвонит тебе, ты сделаешь все, что он попросит.

– Почему я должен рисковать задницей? Назови хоть одну причину.

Бирюков сграбастал Жбана за ворот рубахи, притянул к себе. На пол посыпались отлетевшие пуговицы.

– Ну, отвечай.

– Архипов умеет быть щедрым человеком, – прохрипел Жбанов, чувствуя, как пальцы названного гостя сжимают его шею. Он не смел пошевелиться, выпучив от страха глаза, стоял смирно, как солдат в карауле. – Если ты поможешь Архипу... Отпусти. Ты станешь обеспеченным человеком. Отпусти же, мне больно.

Бирюков ославил хватку, толкнул Жбана в грудь так, что тот въехал спиной в стенку.

– Выходит, я приходил к тебе, чтобы выслушать умный совет?

– Я скажу тебе имя человека, с которым Архип был связан. Ну, они типа того что вместе работали. Его зовут Покровский Олег Сергеевич. Он отдыхал на юге, но, возможно, уже вернулся. Запоминай...

Выразительно шевеля губами, Жбан прошептал номер телефона.

– Нет, это ты запоминай. Ни к какому Покровскому я обращаться не стану, – покачал головой Бирюков. – Хрен тебе, понял?

Жбан выставил гостя на лестничную клетку и захлопнул дверь. Вернувшись на кухню, рухнул на табурет, потому что ноги подгибались от страха.

– Мы едем на дачу или как? – Галя вышла из спальни, остановилась на пороге, разглядывая бледное лицо своего кавалера.

– А? Чего? – голос Жбана дрожал.

– Я говорю про дачу: мы едем? Максим, что с тобой?

– Ни хрена со мной. – Жбан вытер ладонью мокрый нос. – Мы уезжаем. И чем, скорее, тем лучше. А то припрется еще какой-нибудь психованный уголовник. И придушит меня насмерть прямо в твоей квартире. Или пристрелит. А тебе останется на память мой труп. Ну, вроде как сувенир.

* * *

В международный вагон скорого поезда «Варшава – Москва» Бирюков протолкнулся, когда схлынула первая волна пассажиров. В купе, где собирал сумку Сахно, царила весенняя прохлада. Видимо, неисправный кондиционер, отравлявший существование дипломата в прошлой поездке, успели починить.

– Здравствуйте, молодой человек, – Сахно встретил Бирюкова улыбкой и энергичным рукопожатием. – Это снова вы, а это снова я. Вот ваша посылочка. Спустил ее сверху и чуть не заработал грыжу.

Он показал пальцем на большой пластиковый чемодан, занимавший едва ли не всю нижнюю полку. Сахно не мог скрыть своей радости, когда увидел Бирюкова. Видимо, опасался, что на этот раз за «посылочку» забудут встретить, и придется самому тащить неподъемный груз через весь перрон к стоянке такси, потому что всех носильщиков уже разобрали пассажиры. А затем вести чемодан домой и снова надрываться, втаскивая его в подъезд, карабкаться по ступенькам наверх, потому что лифт, как всегда, выключен.

– Надолго в Москву?

– Застряну тут на неделю, а то и на все десять дней, – охотно объяснил Сахно. – В конце сентября в посольстве большой прием в стиле а-ля-русс. Наши решили, что без красной рыбы и черной икры гости просто опухнут. Таково кондовое мышление начальства. А поляки вообще не понимают, что такое икра. Они ее никогда не ели и не едят. По их понятиям это слишком дорого и не вкусно. Пиво, хлебная водка, кусок прожаренной говядины с луком и капустой – это в Варшаве всем понятно. Но икра... Впрочем, мне все это без разницы. Сахно должен проследить за тем, чтобы свежий продукт был отгружен в срок и отравлен по назначению. И он это сделает. Потому что дипломатия – это наука невозможного. Наука находить компромиссы там, где их нет и быть не может. И я эту науку постиг почти в совершенстве. Без ложной скромности.

– Рад за вас.

После дальней дороги Сахно не выглядел вялым и уставшим, как в прошлый раз. Легкий серый костюм в мелкую белую полоску, в который он нарядился перед самым прибытием поезда, сидел так, будто дипломат только что покинул примерочную мидовского ателье. Безукоризненно белая рубашка и бордовый галстук, расшитый мелкими фигурками тигров, не оставляли сомнений в своем благородном европейском происхождении. Английские куфли «Кларкс» на высоком наборном каблуке увеличивали рост на добрых восемь сантиметров. Сахно уложил в сумку завернутые в газету тапочки. Бирюков, задержал взгляд на газете. Кажется, московская. Бирюков успел прочитать заголовок одной из заметок «Эстафете дан старт». Тапочки исчезли в сумке.

– Мы в посольстве выписываем все наши газеты, – Сахно, угадав ход мыслей собеседника, снисходительно усмехнулся. – Разумеется, не бульварные. Такого чтива и Варшаве хватает. Выписываем серьезные газеты. Кстати, как дела на художественном фронте? Кто сейчас главный придворный живописец?

– Тут без перемен. Все те же морды.

– Скоро моя загранкомандировка подойдет к концу. Вернусь в Москву, чтобы больше никуда не уезжать. Надеюсь, не откажете мне, проконсультируете на предмет всяких там новомодных течений и веяний? – В каком смысле проконсультировать?

– Хочу купить несколько картин, – ответил Сахно. – Украсть интерьер квартиры. Старина... Это для меня слишком дорого. А вот современная живопись, пожалуй, подойдет. Что-нибудь светлое, лирическое. Русская природа, березки, елочки и палочки. Но я в этом деле профан.

– С этой задачей справится Архипов. В «Камее» полно вполне приличных картин. На любой вкус.

– А вы сами что-то пишете?

– Я работаю в урбанистическом стиле, – соврал Бирюков, чтобы сразу отбить интерес к своему творчеству. – Прокатные станы, заводы и все такое.

– И что, на такие вещи находятся покупатели? Странно... Лично я не поклонник тяжелой промышленности. Как поживает наш общий друг?

– Недавно попал в дорожное происшествие.

– Что вы говорите, – Сахно энергично всплеснул руками, чуть не свалил со стола дорожную сумку. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Отделался парой синяков. Сейчас отлеживается на даче.

– Пусть поскорее выздоравливает. Так ему и передайте. Он нужен нам живым и здоровым.

Попрощавшись, Бирюков поднял чемодан, отметив про себя, что вес посылки никак не меньше полутора пудов, протащил багаж по узкому коридору в тамбур. Резво, не давая себе передышки, пробежался по платформе под палящим солнцем, чувствуя, что рубашка быстро пропиталась потом и прилипла к спине, а дыхание сбилось. Через пять минут он занял позицию на вокзальной площади в тени телефонной будки. Отсюда хорошо просматривалась стоянка такси, были видны не только снующие взад-вперед пассажиры с багажом, но и все автомобили, стоявшие у кромки тротуара и на стоянке возле моста. Сахно едва ли станет мять в метро свой дорогой костюм. Одно из двух: тачка уже заказана и ждет его где-то на площади, или клиент поймает такси. Минута текла за минутой, солнце, раскалив асфальт до кипения, спряталось в облаке смога. Бирюков, изнывая от жары, терпеливо ждал.

Весь вчерашний день, он не слезал с телефона, пытался выяснить, что за птица этот Сахно. Звонки в городское адресное бюро и справочную Министерства иностранных дел не прояснили ситуацию. Пришлось пойти на компромисс с собой и позвонить знакомой девице по имени Элеонора, с которой Бирюков после очередной размолвки еще прошлой осенью решил порвать отношения. Но все не складывалось. Долгоиграющий вялый романчик, в который не вносили оживления редкие постельные сцены, продолжал крутиться. Элеонора работала референтом в самом сердце МИДа, в канцелярии, и, разумеется, знала все.

На исходе вечера она перезвонила из дома и сказала: «Я навела справки, перелопатила всю картотеку. Никакой Сахно Илья Борисович в Варшаве не работает и никогда не работал. Ни в посольстве, ни в торгпредстве, ни в консульской службе». «Он какой-то хрен по хозяйственной части. Хоть и называет себя дипломатом. Он часто приезжает в Россию из Польши», – вставил Бирюков. «Говорю же тебе, нет в Варшаве такого хозяйственного хрена. Мало того, человек с таким именем не числился ни в центральном аппарате, ни в одном из наших посольств за границей. Возможно, он работает в какой-нибудь частной лавочке и мотается в Москву по делам. Какая тебе разница? И зачем понадобился этот Илья Борисович?»

«Долг хотел получить, – вздохнул Бирюков. – Познакомился с человеком в ресторане. Он не рассчитал свои финансы. Короче, посиделки в „Гаване“ и музыку оплатил я. А тут оказался на мели и вспомнил о долге». «Плакали твои деньги, – Элеонора злорадно фыркнула. – В следующий раз не будешь пьянствовать с кем попало. А пригласишь в „Гавану“ приличную девушку». Бирюков сказал, что намек понял и пообещал пригласить девушку на следующей неделе. «Ведь снова забудешь», – ответила Элеонора, но Бирюков не слышал, он положил трубку.

* * *

Сахно появился ниоткуда, словно соткался из нестерпимого полуденного зноя. Повесив на плечо дорожную сумку, вразвалочку шагал к стоянке такси. Образовавшаяся очередь не смутила Сахно, он обогнул вереницу людей спереди, величаво взмахнул рукой и через минуту уже упал на заднее сидение зеленых «Жигулей». Машина тронулась с места, Бирюков, подхватив чемодан, выскочил на проезжую часть в тот момент, когда еще не поздно было разглядеть номер машины. Проводив «Жигули» взглядом, Бирюков поволок чемодан в вокзальную камеру хранения.

Пообедав в кафе на Лесной улице, он отправился в Ленинскую библиотеку, предъявив паспорт и удостоверение Московского союза художников, оформил читательский билет. Заглянул в папки с подшивками свежих газет. Заметка под интригующим заголовком «Эстафете дан старт», как ни странно, была опубликована не в спортивном издании, а во вчерашнем номере «Московской правды» и посвящена работе домостроительного комбината, запустившего в серию новые изделия из железобетона. Бирюков задумался. Сегодняшний поезд из Варшавы в Москву пришел с опозданием, он находился в дороге более суток. Если предположить, что утренние московские газеты доходят в столицу Польши хоть и с задержкой, но в день их выхода в свет, все равно получается нестыковка. Сахно никак не мог достать в Варшаве вчерашний номер «Московской правды». Одно из двух: он приехал в Москву не из Польши или купил газету в дороге, когда поезд останавливался на одной из промежуточных станций.

Бирюков вернулся в свою берлогу, принял душ. Распахнул настежь все окна и балконную дверь, но легче не стало. Он и улегся на кушетку, отвернулся к стене и, разглядывая рисунок обоев, стал обдумывать, что делать дальше. Возможно, тому виной жара, но ни одна дельная мысль Бирюкова не посетила. Он встал, уселся перед компьютером, открыл базу данных столичной инспекции дорожного движения, купленную по случаю в торговом павильоне на «Кузнецком мосту». Ввел в строку поиска номер автомобиля, в который сел Сахно. Вот оно, имя владельца «Жигулей», его адрес и домашний телефон. Куприянов Сергей Николаевич, так, так... Трубку сняли после первого звонка, ответил молодой мужской голос.

– Сергей Николаевич это я, – кажется, после долгого жаркого дня, проведенного за баранкой, Куприянов настолько устал, что едва дышал в мембрану. – С кем говорю?

Бирюков вежливо объяснил собеседнику, что сегодня днем встречал на Белорусском вокзале знакомого, который должен был привезти посылку от родственников из Варшавы. Но не успел к поезду. И заметил нужного человека, когда тот уже сел в машину Куприянова. Телефон водителя «Жигулей» удалось выяснить через школьного приятеля, который работает в милиции. Не мог бы уважаемый Сергей Николаевич назвать адрес, по которому доставил своего пассажира.

– Во-первых, у меня не справочное бюро, – буркнул Куприянов, не поверивший в сказку о родственниках из Варшавы и посылке. – Во-вторых, даже в справочном бюро эта услуга – платная.

– Двадцать долларов вас устроит?

– Не смешите. Я целый день за баранкой. К вечеру юмор до меня уже не доходит.

– Хорошо, пятьдесят, – Бирюков боялся, что собеседник положит трубку. – Готов подъехать прямо сейчас.

– Это другое дело, – Куприянов ожил. – Через полтора часа у входа в Смоленский гастроном. Буду ждать в машине.

Бирюков повесил трубку и стал собираться к выходу.

Водителем «Жигулей» оказался небритый малый, одетый в майку без рукавов и джинсы, обрезанные выше колен. Куприянов смолил сигарету за сигаретой, роняя пепел себе на грудь. На город уже опустились фиолетовые сумерки, вечерняя жизнь Москвы уже заканчивалась, а ночная еще не начиналась.

– Сначала я хочу увидеть свои деньги, – Куприянов облизнулся.

Архипов вытащил из бумажника две двадцатки и десятку, которые мгновенно исчезли в лапе хозяина машины.

– Этот ваш приятель, – последние два слова водила произнес с язвительной интонацией. – Он доехал до Лесного городка. Если хотите его встретить, быстрее добираться туда электричкой, а не на машине. Дом примерно в полутора километрах от станции. Я этот поселок неплохо знаю, у меня там бабец жила.

Куприянов согнулся, достал из бардачка блокнот и ручку, обсыпав табачным пеплом брюки пассажира. Быстро начертил на бумаге несколько каракулей, что-то написал, нарисовал стрелку и поставил крестик. Задумался и поставил еще один крестик.

– Тут название улицы, номер дома. И примерная схема, как быстрее дотопать от платформы.

– Что представляет собой эта дача? – спросил Бирюков, разглядывая рисунок. – Трехэтажные хоромы и фонтан во дворе?

– Ничего такого, – покачал головой водитель. – Дощатый забор. Из-за него выглядывает ржавая крыша. Все запущенное, старое. Заметно, что дача не принадлежит вашему приятелю. Это чужой дом.

– Почему вы так решили?

– Он слишком долго копался с замком. Выбирал ключ и все такое. Я успел развернуться в конце улицы, проехать обратно, а он только открыл калитку. Сразу видно: снимает дачу на лето. В Лесном городке таких курортников много.

* * *

На ужин Архипову достался половник каши и осклизлая сосиска второй свежести, пролежавшая целую вечность в полудохлом холодильнике. Панов, устроившись на табурете с другой стороны стола, лузгал семечки и дочитывал газетную статью о половых расстройствах у мужчин.

– М-да, – Панов сложил газету, горестно вздохнул и выругался. Видимо, тема половых расстройств была ему близка. – Жри, чего смотришь?

– Не хочу, – Архипов отодвинул от себя кашу.

– С вашего позволения я закурю? Если гражданин начальник не против.

Панов, ухмыляясь, достал из штанов пожелтевший чинарик, сжав его губами, чиркнул спичкой и пустил в лицо Архипова струю зловонного дыма, пахнущего не табаком, а свежими коровьими лепешками.

– Не возражаете, мать вашу?

Окно, выходившее на задний двор, было распахнуто настежь, ветерок шевелил занавеску, но вечерней прохлады не было и в помине. За забором на темном небе висел серп молодого месяца. В комнату долетал жаркий воздух, замешанный на дыме торфяных пожаров и сортирной вони. Дни бесконечного ожидания показались Архипову изощренной пыткой. Его по-прежнему не выпускали из этого старого, провонявшего мышами дома, кормили два раза в день какими-то отбросами, залежавшимися в сельском продмаге, выводили на двор под охраной. Несколько метров до будки туалета, сбитой из неструганного горбыля, и шагом марш обратно тем же маршрутом. Целыми днями он, пристегнутый цепью к спинке железной кровати, пролеживал бока или сидел за столом, листая страницы журналов «Огонек» пятилетней давности.

Панов, который тоже устал от ожидания, скрашивал убогий быт пивом, пасьянсом, да еще крутил ручку транзистора, искал в эфире блатную музыку. Когда надоедало слушать радио, вешал на гвоздь офицерский ремень, растягивал его и принимался точить самодельный ножик с плексигласовой наборной рукояткой. Видимо, это занятие доставляло ему истинное удовольствие. Панов трогал подушечкой пальца заточку острого, как бритва, клинка, отрицательно мотал головой и снова принимался за дело. Обуреваемый какими-то своими мыслями, он смотрел на пленника, как на обезглавленную, но еще живую курицу, и цедил сквозь губу: «Скоро тебя, паря, посадят на пику. Ой, больно будет. Такие дела... А ведь мы почти подружились».

Иногда Панов задавал вопросы, которые поставили бы в тупик философа. «А ты кто?» – вдруг спрашивал Панов. Архипов долго молчал, собираясь с мыслями, не зная, что сказать. «Ты никто», – самому себе отвечал Панов и принимался точить ножик. По утрам он приносил из сеней ведро воды и тряпочку, чуть больше носового платка. Отстегивал пленника от цепи, показывал пальцем на ведро: «На вот, помантуль немного». Панов ложился на койку и, сплевывая на пол шелуху семечек, смотрел, как Архипов ползает по крашеным доскам. Панову доставляло удовольствие наблюдать, как хозяин картинной галереи, засучив брюки, стоит на коленях возле кровати, стирая носовым платком его плевки. «Эй, жопа, тебе не скучно? – во всю глотку орал Панов, будто перед ним ползал слабо слышащий человек. – Может лабухов с гитарами позвать?» И покатывался со смеху.

Отсмеявшись, доставал из-под ремня пистолет, прищуривал глаз, наводил ствол на Архипова. «Пуф, пуф, прямо тебе в лобешник, – говорил Панов. – Все. Ты убит. Падай». Архипов замирал, не зная, что делать. «Падай, сука, тебе говорят, падай, – орал Панов. – Ты убит. Или в самом деле пустить тебе пулю?» Архипов валился на бок и, закрыв глаза, лежал на мокром полу, притворяясь убитым и ожидая разрешения подняться. «Лежи, лежи, до обеда, – орал Панов. – Привыкай, падла. Покойнику положено лежать».

Вечерами Панов читал газеты, которые привозил из города Карапетян, и комментировал свежие новости. «Вот пишут, в Челябинске баба пятерых родила, – вздыхал он. – Ну, блин... Это вообще, блин... Издержки... За такие вещи убивать надо». И замолкал на полуслове, не расшифровывая свою мысль. Архипову оставалось гадать, кого именно надо убивать за такие вещи. Бабу? Самих детей, появившихся на свет? Или мужика, сделавшего богатый приплод? А, может, в этом случае надо убивать именно Архипова? Как хочешь, так и понимай. Каждый вечер перед тем, как потушить свет, Панов повторял одни и те же слова: «Давай, братан, попрощаемся. Так, на всякий случай. Хочу, чтобы ты знал об этом: зла на тебя я никогда не держал. Но, сдается мне, что кто-то из нас двоих этой ночью того... Накроется саваном. И уже не проснется», – и гадко улыбался, давая понять, что «накроется саваном», разумеется, не он.

Душные августовские ночи не приносили ни сна, ни покоя. В темноте Панов неслышными кошачьими шагами подкрадывался к кровати пленника, нависал над ним зловещей тенью, сопел и чего-то выжидал. Блестели зрачки глаз, зубы, еще сохранившиеся во рту, и золотая фикса. «Ты чего? – спрашивал измученный бессонницей Архипов. – Чего ты?» «А ты чего? – вопросом отвечал Панов. – Хочешь, в твою булку перо вставлю? Ну, хочешь? А... Не хочешь? То-то». Он замахивался ножом, а затем уходил на свою половину, ложился на койку и принимался дымить сигаретами. Дважды Панова, уехавшего в Москву по каким-то своим делишкам, сменял другой тюремщик Мурат Сайдаев, хмурый мужик лет тридцати небольшим с густой шевелюрой черных волос и пышными усами. Впрочем, каково настоящее имя этого типа, сам черт не знает. Сайдаев не заставлял пленника мыть пол носовым платком, не точил нож об офицерский ремень, не харкал на пол и не задавал зловещие вопросы. Он только хмурил брови, теребил усы, лениво перебирал пальцами костяные четки. И молчал часами напролет. Эта загробная тишина действовала хуже болтовни и диких выходок Панова.

Однажды Архипов, спросил охранника о каком-то пустяке. Сайдаев отложил в сторону четки. Не вставая со стула, коротко размахнулся и так ударил пленника кулаком в лицо, что тот, слетев табуретки, едва не перевернулся через голову. Архипов лежал на полу, приходил в себя, чувствуя себя больным и немощным стариком, из которого только что вытряхнули душу. В эту минуту он твердо поверил, что надежды выбраться живым из этой переделки, больше не осталось. Короткая записка, которую он, сидя в сортире, выколол зубочисткой на фальшивой банкноте в пятьдесят баксов, так и осталась валяться в дорожной грязи. Бирюков не нашел или просто не захотел подобрать бумажку. А если случилось чудо, и послание дошла до адресата, толку чуть. Чем поможет ему Максим Жбанов, где станет искать следы своего бывшего босса? Сайдаев равнодушно смотрел в окно, хмурил брови и поглаживал пальцами пышные усы. Архипов поднялся с пола, вытер рукавом пиджака разбитые губы и спросил разрешения лечь на кровать. Он впал в унылое отупение и уже не мог сказать себе, что лучше: сдохнуть сегодня, получив нож под ребра, или протянуть свои мучения еще на сутки, а то и на неделю.

* * *

Ходики на стене показывали десять вечера, когда Архипов, так и не дотронувшийся до ужина, услышал шум автомобильного двигателя, скрип ржавых петель, на которых держались створки ворот. Через минуту в темных сенях послышались шаги, звук падающего ведра и несколько внятных ругательств. Это из города вернулся Карапетян. Армянин вошел в комнату. Панов встал, освобождая единственный стул.

– Как тут дела?

Не дожидаясь ответа, Карапетян сел, вытащил из портфеля мобильный телефон, присоединил к нему наушники и обратился к Архипову:

– Приехал дипломат из Варшавы. Твой друг забрал чемодан. Звони ему и забивай стрелку на сегодня. Вот адрес, чтобы не перепутал.

Карапетян положил на стол бумажку, на которой были нацарапаны несколько слов. Нацепив наушники, показал пальцем на телефон. Архипов вздохнул и подумал, что сегодняшней жаркой ночью случится одно из двух: он обретет свободу или умрет насильственной смертью. Похоже, все пойдет по худшему сценарию, Бирюков в телефонном разговоре наверняка проговорится о той чертовой записке. И тогда... Представить страшно, что случиться тогда. Снизу вверх он посмотрел на Панова. Этот отморозок наконец выполнит обещания, острым ножиком разделает пленника на корм собакам.

– Он может отказаться, – Архипов неожиданно для себя так разволновался, что голос дрогнул. – Скажет, что время слишком позднее для деловых встреч. Скажет, что у него болит голова или не заводится машина.

– Он может сказать все, что захочет, – спокойно ответил Карапетян. – Твоя задача его уговорить. Нужно, чтобы Бирюков не откладывал дело в долгий ящик, а встретился с ними сегодня. Понимаешь? Это в твоих интересах.

– Я постараюсь.

Архипов промочил горло глотком воды, взял со стола телефон, потыкал пальцами в кнопки.

– Леня? – спросил он, когда трубку сняли. – Это я беспокою. Узнал? Ну, вот и чудно. Я не разбудил? Конечно... Ты так рано не ложишься. Да, да... Я насчет посылки. Получил? Умница. Не знаю, как тебя благодарить. Считай, десяток твоих картин уже висят в моей галерее на самом почетном месте.

Архипов, сделав паузу, потянулся к стакану с водой.

– Тут такое дело, разговор не телефонный, – сказал он. – Короче, мне срочно, прямо сейчас, нужна посылка. Не мог бы ты подъехать по адресу... Разумеется, услуга будет оплачена. Не в службу, а в дружбу.

– Никуда я не поеду, – Бирюков зевнул в трубку. – Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

– Я отблагодарю тебя, – Архипов запнулся от неожиданности. – Хорошо заплачу. Пять сотен зеленью, это ведь немалые деньги? Ну, за одну поездку пятьсот долларов?

– Поддельных?

Архипов сделал глубокий вдох и задержал дыхание, показалось, горло свело судорогой. Он посмотрел на бесстрастное лицо Карапетяна. Армянин только усмехнулся и покачал головой.

– Почему поддельных? Настоящих.

– А я грешным делом подумал, что ты расплачиваешься фальшивками. Теми, что был набит кейс. Теми, что сейчас лежат в чемодане.

– Да что ты заладил. Честное слово... Я заплачу...

– Мне не нужны твои паршивые бабки, – твердо ответил Бирюков. – Ты использовал меня в темную. Стоило мне влететь с тем кейсом, и я бы уже кормил вшей в СИЗО. А ты бы сидел на заднице и посмеивался в тряпочку. Твой дипломат из Варшавы такое же паршивое фуфло, как ты сам. Сахно – просто бродячий кусок дерьма, хрен на ровном месте, который строит из себя основного. Он, блин, всю мать держит. А на самом деле возит от ближайшей станции до Москвы фуфловые бабки...

– Я прошу...

– Бесполезно. Ты имеешь наглость звонить мне. И предлагаешь снова поработать верблюдом? Утрись своими долларами. Засунь их себе... Ну, ты знаешь куда. И поглубже.

– Я умоляю, – Архипов пригубил воду, смочив сухие растрескавшиеся губы. – Понимаю, пятьсот баксов не те деньги, из-за которых стоит выходить из дома. Но я заплачу втрое больше, вчетверо. Два штуки. Нет, три. Сегодня же заплачу, без вопросов.

– Слушай сюда: я оставил твой багаж в вокзальной камере хранения, – Бирюков назвал номер ячейки и шифр. – Просто съезди туда и забери это дерьмо.

– Забрать на вокзале? – переспросил Архипов и вопросительно посмотрел на Карапетяна. Тот отрицательно помотал головой, выставил вперед крепко сжатый кулак и выразительно потряс им.

– Мы, то есть я, не могу показаться на вокзале. Ну, в силу ряда обстоятельств... Долго объяснять. Ради Бога, привези чемодан сам. Это вопрос жизни и смерти.

– Я уже ответил на все вопросы. Больше помочь ничем не могу. Я и так сделал для тебя слишком много. Прощай. И больше не звони сюда, я не стану разговаривать.

Карапетян сорвал с головы наушники, бросив их на стол, выхватил трубку.

– Это Ашот. Послушайте, не делайте глупостей, которые потом невозможно будет исправить, – скороговоркой выпалил он. – Мы с вами знакомы. Точнее, виделись один раз. Точно, в тот самый вечер. Вы цивилизованный человек, судя по рассказам вашего друга, неплохой художник, у вас есть будущее. Поэтому не портите себе жизнь. Я не угрожаю, я просто советую.

– В последнее время я только тем и занят, что выслушиваю дерьмовые советы, – огрызнулся Бирюков. – Мой ответ – нет.

– В таком случае не опускайте трубку. Подойдите к своему секретеру, откройте крышку. И посмотрите, на месте ли деньги. И фотографии, что вы сделали в гостинице «Россия».

Архипов схватил наушники. Можно было расслышать какие-то шорохи, шаги, тихую возню. Что-то тяжелое упало на пол, стопка книг или лампа. Что-то хлопнуло, загремело.

– Куда вы дели мои деньги? – прокричал в трубку Бирюков. – И где снимки?

– Вы все это получите обратно. Когда привезете чемодан.

– Черт бы вас всех, сук...

– Не горячитесь. Иначе обещаю вам красивую жизнь. Карточки обнаженной натуры попадут к жене Дашкевича. И вы знаете, что будет дальше. Лично я пачкаться не стану. Но Дашкевич и его люди накрошит из вас мелкий винегрет.

– Скотина, тварь, – Бирюков нецензурно выругался.

– Оставь при себе крепкие словечки, придурок сраный, иначе я обижусь, – Карапетян сладко улыбнулся. – Я ведь не требую чего-то невозможного. Просто в половине второго ночи приезжай по адресу. Запишите для памяти: второй Силикатный проезд...

– Силиконовый? – похоже, Бирюков не на шутку разволновался.

– Это у твоей бабы силиконовые протезы вместо сисек, – ответил Карапетян. – А у тебя вместо мозгов. Найдешь там гаражи. Заедешь на территорию. Остановишься у первого ряда боксов. Записал адрес? Ждем, не опаздывай.

Он нажал кнопку отбоя, положил телефон на стол и, продолжая улыбаться, снисходительно посмотрел на Архипова.

– Ты совсем не умеешь разговаривать с людьми. Просишь, унижаешься... Зачем? Он на цирлах прибежит и чемодан в зубах притащит. В любое время дня и ночи. Нужно только не перепутать адрес, это главное.

Глава восьмая

Бирюков спешил и приехал на место раньше назначенного времени. Незнакомая улица, где глухой ночью не встретишь ни пешеходов, ни встречных машин, не найдешь горящих фонарей, утопала в непроглядной тьме. Притормозив на повороте, он осмотрелся: слева нависали квадраты домов с темными окнами, справа чахлые пожелтевшие деревца, за которым угадывались бетонные плиты забора и какие-то приземистые постройки, то ли склады, то ли те самые гаражи, на территории которых назначена встреча. Бирюков тронул с места «девятку», на черепашьей скорости проехал пару сотен метров, заметил узкую грунтовку, ведущую к забору. Над распахнутыми настежь воротами, сваренными из листовой жести, мигала лампочка, кажется, единственная на всю округу. Не видно ни будки сторожа, ни полосатой палки шлагбаума.

Бирюков остановился, соображая, куда двигаться дальше. На створке ворот масляной краской вывели: «Гаражный кооператив „Раздолье“ московской областной...» Дочитать надпись невозможно, краска потрескалась и облупилась. Слева, сколько хватает обзора, тянется тот же бетонный забор. Впереди свежие отвалы земли, экскаватор с опущенным ковшом и глубокая траншея, пересекающая дорогу. Справа гаражные боксы. Кажется, здесь. Другого поворота просто нет. Бирюков развернул машину, в темноте едва не угодил в траншею, глубокую, напоминающую солдатский окоп полного профиля.

Врубив заднюю передачу, загнал машину в пространство между двумя рядами боксов. Он включил фары с тем расчетом, чтобы пространство впереди «девятки» оказалось в полосе света. Сунул руку под сиденье, вытащил тяжелый пакет, в котором лежали завернутые в тряпку пистолеты, пара запасных снаряженных обойм, моток лейкопластыря и еще кое-какая мелочь. Бирюков подумал, что территорию бывшего кооператива основательно перекопали, видимо, гаражи идут под снос, большинство боксов опустело. Поэтому сторожа нет, и ворота нараспашку.

Бирюков посмотрел на часы, вылез из машины. Он открыл багажник, снял пиджак, поверх рубашки натянул матерчатую рабочую куртку, лег на бок и полез под машину. Лежа на спине, вытащил из пакета катушку широкого пластыря на матерчатой основе, раскрыл перочинный нож. Отрезал полоску лейкопластыря, прилепив ее к затвору пистолета, вторую полоску приклеил к рукоятке. Тряпкой протер днище. Через пару минут он вылез из-под машины, тщательно отряхнул брюки, сорвав с себя грязную куртку, скомкав ее, засунул в багажник. Туже стянул брючный ремень и, надев пиджак, засунул за спину второй пистолет. Теперь, пожалуй, все готово.

Он присел на бетонный куб, наступив подметками на брошенную лысую покрышку, прикурил сигарету и стал ждать. Откуда-то с другой стороны улицы, из-за домов дул горячий ветер, гонявший от ворот к машине бумажный мусор и пыль. Из прозрачного облака выползла бледная молодая луна, где-то за спиной, в темноте, пронзительно закричала испуганная ворона. Бирюков курил, он чувствовал себя обманутым и униженным. Внутренний голос говорил, что, приехав сюда, он совершил глупость, возможно, непоправимую. Дело наверняка кончится кровью. Когда ты один, и некому прикрыть спину, оружие вряд ли поможет. В пустующем гараже, труп легко спрятать, набросав сверху мусор, изношенные покрышки. Тело найдут строители, когда оно, вздувшись от жары, завоняет на всю округу. А тех тридцати тысяч и фотографий Дашкевича, что исчезли из квартиры, все равно не видать как своих ушей.

Последний раз Бирюков заглядывал в секретер дня два назад. Конверты с деньгами и фотографии были на месте. Позавчера он целый день безвылазно просидел дома, с утра до вечера перебирал и сортировал наваленные одна на другую картины. Значит, кражу совершили именно сегодня, в то время, когда он торчал на Белорусском вокзале или ездил к Смоленскому гастроному для разговора с водителем зеленых «Жигулей». Замки на квартирной двери, старые и дешевые, остались нетронутыми. На деревянном косяке нет следов взлома, в самой квартире не заметно присутствия посторонних людей. Но что с того? Справиться с такими замками отмычкой или методом подбора ключей сможет начинающий воришка, не говоря уж о профессионале. А в личных вещах и картинах Бирюкова никто не рылся, потому что вор или воры знали, что искать. Они просто открыли секретер, перебрав книги, нашли конверты. И смотались, заперев дверь, чтобы хозяин не сразу хватился пропажи.

Озираясь по сторонам, Бирюков смолил вторую сигарету. Чувство близкой неотвратимой угрозы крепло в душе. Да, оставаться здесь глупо и опасно, но еще глупее торчать дома или бегать от встречи с судьбой, не попытавшись вернуть деньги и карточки. Вдалеке послышался шум автомобильного двигателя. Бирюков выплюнул окурок и, поднявшись на ноги, втоптал его в землю.

* * *

Через ворота на территорию гаражей медленно въехала «пятерка» с затемненными стеклами. Машина остановилась в десятке метров от того места, где стоял Бирюков. С переднего пассажирского сидения вылез Карапетян, хлопнул дверцей и помахал рукой, будто приветствовал старого друга. На запястье левой руки висела кожаная барсетка. Пиджак с левой стороны груди топорщился, плохо скрывая подплечную кобуру.

– Ты ничего не забыл дома? – спросил он. – Тогда начнем. Вытаскивай чемодан и ставь его вот сюда.

Он похлопал ладонью по капоту «пятерки».

– Не торопись, – ответил Бирюков. – Где Архипов?

– Забирай, если он тебе нужен.

Карапетян, отступив на несколько шагов, распахнул заднюю дверцу. Наклонившись, ухватил Архипова за волосы. Вытащил из салона. Поставив спиной к себе, влепил в зад подметкой ботинка. Архипова качнуло, он, выбросив вперед руки, упал, пропахав подбородком землю. Всю дорогу от деревенского дома до города он просидел на заднем сиденье, согнув спину и прижав голову к коленям. Стоило лишь пошевелиться, чуть изменить позу, и Карапетян сверху прикладывал его кулаком. Ноги и руки онемели, поясница болела так, будто ее прокалывали раскаленными иглами. Архипов лежал на дороге, не смея пошевелиться. Казалось, Карапетян передумает, снова затащит его в «Жигули» и увезет с собой. А там начнутся новые издевательства и пытки, которых Архипов больше не выдержит. Вечером стянет со стола тупой нож и под одеялом перепилит себе горло или бедренную артерию, чтобы за несколько минут изойти кровью и умереть.

– Теперь чемодан, – сказал Карапетян. – И не заставляй меня нервничать. Кстати, у тебя случайно нет с собой пушки?

– Я художник, а не мокрушник.

– Почему-то я тебе верю. Сам не знаю почему. Тогда совершим наш обмен.

– Минуточку, – помотал головой Бирюков.

Через затемненное стекло он старался разглядеть, сколько человек осталось сидеть в салоне «пятерки». В свете фар отчетливо виден силуэт водителя. Заднее сидение, кажется, пустое. Кажется...

– Я хочу увидеть свои деньги. И фотографии.

– Все здесь, – Карапетян поднял вверх руку с барсеткой. – И деньги. И фотки. Давай чемодан.

– Почему я должен тебе верить?

– Хватит базарить, – Карапетян начинал заводиться. – Я сказал: через минуту ты получишь свои бабки. Я не вижу чемодана.

– Покажи фотографии. Иначе ничего не получится.

– Идиот, мать твою, – прошептал Карапетян. – Он совсем тупой. Как мамина задница.

Архипов встал на карачки и, передвигаясь на четвереньках, начал движение в сторону «девятки», сразу решив: именно там, возле машины, его спасение. Он слышал обрывки разговора, но не врубался в смысл слов, чутье подсказывало, что о нем на время забыли, собеседники увлечены совсем другими проблемами. И надо воспользоваться минутой, чтобы спасти жизнь. Он шевелил конечностями, вкладывая в движения всю оставшуюся силу, но получалось медленно. Износившийся прорванный на локтях пиджак задрался на шею, измятые брюки сваливались с исхудавшей талии. Рубаха с вырванным нагрудным карманом, давно потерявшая свой белый первоначальный цвет, вздулась на животе пузырем. В косом свете автомобильных фар Архипов напоминал бродячего пса с отрубленным хвостом, запущенного и грязного. И пахло от него не человеком, а псом, который целый день рыскал по помойкам и канавам в поисках съедобных отбросов, но к ночи остался голодным.

Карапетян расстегнул «молнию» барсетки, достал бумажный квадратик, выставил вперед руку. То ли это действительно фотография, то ли новогодняя открытка... И с трех шагов не разглядеть.

– Теперь видишь?

– Черт с тобой, – ответил Бирюков. – Я достаю чемодан.

Спиной он отступил к машине, открыл заднюю дверцу, двумя руками приподнял и поставил на землю пластиковый чемодан. Подхватив его, не понес к Карапетяну. Поставил на капот своей машины.

– Сам иди и забирай, – сказал Бирюков.

– У тебя точно нет пушки? – спросил Карапетян.

– Я уже ответил: нет.

Карапетян не спешил трогаться с места. Постучал ладонью по лобовому стеклу «пятерки». С водительского сиденья вылез худощавый мужик в майке без рукавов и спортивных штанах. В свете фар можно разглядеть узор татуировок, покрывавший предплечья и грудь человека. Панов поднял руку с пистолетом, направив ствол на Бирюкова.

– Это на всякий случай, – улыбнулся Карапетян. – Чтобы тебе в голову не лезли шальные мысли. Шифр – четыре, семь, два. Набирай и открывай крышку. Я хочу посмотреть, что там внутри.

Бирюков наклонился над чемоданом. Он повернул первое колесико наборного шифра, второе...

Архипов, продолжая медленно ползти вперед на четырех конечностях, но неожиданно остановился, приподнял голову. Увидел, как из темноты гаражей появился абрис человеческой фигуры. Это был Мурат Сайдаев, который вышел из «пятерки» на повороте и скрылся в темноте. Пробравшись на территорию бывшего гаражного кооператива не через ворота, а через дырку в заборе, пролез между боксов, и вот он здесь. Согнувшись, Сайдаев крался вперед, правая рука за спиной, левая прижата к животу. Архипов уже открыл рот, чтобы крикнуть, предупреждая Бирюкова о близкой опасности. Но из сухого горла вышел тонкий стон, похожий на собачий визг.

Сайдаев кинулся вперед, замахнулся, ударил Бирюкова по затылку. Тот медленно осел, зацепился пальцами за капот, удержался, повис на машине. Но получил новый удар по затылку. Боком повалился на землю, выкинув вперед руки. Застонал, перевернулся на спину.

Архипов понял, что в его распоряжении считанные секунды. Робкая надежда, поселившаяся в сердце, разбилась. Он готов был завыть от безысходности и бессилия. Кончили с Бирюковым, сейчас примутся за него. Времени, чтобы подняться на ноги, не осталось. Он, изо всех сил перебирая занемевшими руками и ногами, передвигаясь какими-то странными скачками, миновал освещенное пространство между двумя автомобилями, наткнулся на запертые ржавые ворота, прополз еще пару метров. И забился в узкое пространство между гаражами, похожее на глубокую нору. Здесь было полно мусора, впотьмах Архипов напоролся ладонью на острый бутылочный осколок, но даже не поморщился от боли. Через секунду он уперся лбом в стенку. Тяжело дыша сел, прижав к животу колени.

Сайдаев перевернул Бирюкова на бок, обшарил одежду. Вытащил пистолет из-под ремня. Бирюков застонал. Сайдаев, развернувшись, дважды съездил ему кулаком по лицу.

– Он не мокрушник, – сказал Сайдаев, заглядывая под машину. – Он, мать его, художник. Недоносок сраный.

И снова ударил. Карапетян подошел к «пятерке», пристально посмотрел на лежащего на земле Бирюкова. Отвел ногу назад и дважды пнул его под ребра. Затем отошел в сторону, набрал шифр замка, осторожно поднял крышку чемодана. Банкноты, стянуты резинками в толстые пачки, тщательно уложены. Проворчав что-то, Карапетян снял несколько верхних пачек, положил их на капот машины. И стал неторопливо перебирать содержимое чемодана, словно боялся, что внизу окажутся газеты или резаная бумага. Однако добраться до дна оказалось непростым делом. Карапетян кряхтел и обливался потом, будто выполнял ломовую, непосильную для человека работу. Денег было так много, что на машине быстро выросла целая бумажная гора. Несколько пачек свалились на землю. Карапетян выругался.

– Иди сюда, – он махнул рукой, подзывая Сайдаева. – Помогай, черт побери, я тут совсем заманался.

– Сейчас, – отозвался Сайдаев.

Он стоял над Бирюковым, наступая ногой на его руку, прислушивался и озирался по сторонам. Но ничего не видел дальше освещенного участка дороги. Ночь жила своей загадочной жизнью, жаркий ветер дул в лицо, в глаза попадала мелкая пыль. Где-то вдалеке слышался собачий лай. Сайдаев, кося взглядом на Бирюкова, пережившего глубокий нокаут, поднял с земли несколько пачек.

– Посчитай, сколько купюр в одной пачке, – приказал Карапетян.

Панов, оставив пистолет в машине, вытащил из бардачка ножик, который с таким усердием точил последние дни. Подошел к гаражам, между которых забился Архипов, заглянул в темное пространство.

– Ты здесь, Игорек? – ласково спросил он. – Не слышу. Ты здесь, а?

Архипов замер, даже задержал дыхание.

– Игорек, хватит в прятки играть, – сказал Панов. – Сейчас, подожди... Я иду к тебе.

Его глаза уже привыкли к темноте. Он видел физиономию своего пленника, бледную, как луна. Панов выставил вперед руку с ножом, сделал осторожный шаг вперед. Архипов сидел на куче вонючего мусора, шарил вокруг себя руками, стараясь найти хоть какое-нибудь оружие защиты. Он закашлялся и почувствовал, что голос снова вернулся.

– Помогите, – неожиданно громко заорал он. – Помогите люди, убивают.

Панов вздрогнул, отступил назад. Но тут же сообразил, что вокруг ни души, бояться некого. Он снова шагнул вперед, выставив нож.

– Чего ты шумишь, гнида? – прошептал он. – Может, в соседнем гараже бомж спит. А ты заслуженному человеку отдохнуть мешаешь. А?

Панов тихо засмеялся.

– По-мо-ги-те, – набрав в легкие побольше воздуха, прокричал Архипов. – Люди... Убивают...

Надрываясь истошными криками, он продолжал шарить вокруг себя. Наконец нащупал какую-то железяку, кажется, двухдюймовую трубу. Проворно поднялся на ноги, вытащил из бумажного мусора свое оружие. Панов тихо, не издавая ни звука, крался вперед. Архипов, оскалив зубы, зарычал. И с силой боднул Панова концом трубы, метя чуть ниже пояса. Труба ткнулась во что-то мягкое. Панов вскрикнул, выронил ножик, пятясь задом, выскочил на дорогу. Присел на корточки, прижимая ладони к животу, чуть выше лобковой кости.

– Сука, ой, мать твою, – застонал Панов. – И это за мое хорошее отношение, тварь такая... Сейчас я тебя грохну... Сейчас, подожди. Ой, больно. Он мне живот проткнул.

– Заткнись, – прокричал Карапетян. Он уже понял, что сосчитать деньги, даже с большой погрешностью, не удастся. Вместе с Сайдаевым они стали собирать пачки и засовывать их обратно в чемодан. Но теперь почему-то не закрывалась крышка.

Панов привстал и медленно потопал к «пятерке» за пистолетом. Он едва плелся, наклонившись вперед и приволакивая левую ногу.

* * *

Бирюков пришел в себя еще пару минут назад, но продолжал лежать неподвижно. Зажмурив глаза, он наблюдал, как Сайдаев и Карапетян возятся с чемоданом, пытаются сосчитать пачки, но сбиваются, возобновляют счет и снова сбиваются. Фигуры людей двоились перед глазами, в голове шумело. Руки налились слабостью, из раны в затылки на шею и воротник рубашки сочилась кровь. Теплые капли падали в дорожную пыль. Бирюков осторожно согнул колени, оттолкнулся подметками башмаков от земли, перевернулся на живот и пополз под машину.

– Ты куда собрался? – крикнул Сайдаев, но было поздно.

Бирюков уже оказался под «девяткой». Перевернулся на бок, нащупал пистолет, прикрепленный к днищу. Отодрал куски лейкопластыря, передернул затвор. Правая рука дрожала. Чтобы унять эту дрожь Бирюков прижал локоть к земле. Так лучше целиться. Бросив запихивать деньги в чемодан, Сайдаев согнулся, чтобы посмотреть, что делается под машиной. Бирюков знал, что с такого расстояния не промахнется. Но все же перестраховался, поймав физиономию усатого мужика в прорезь прицела, дважды нажал на спусковой крючок.

Сайдаев даже не успел удивиться. Первая пуля, выбив зубы, прошла навылет через горло. Вторая пуля ударила в лоб, чуть выше правой брови. Не вскрикнув, Сайдаев упал на землю. Бирюков выстрелил еще дважды, в уже мертвого человека. Карапетян, увлеченный своими подсчетами, не сразу понял, что за хлопки раздались под днищем автомобиля. И только когда Сайдаев рухнул на землю, сообразил, что к чему. Двумя руками, как любимого ребенка, он подхватил чемодан с поднятой крышкой и, роняя пачки на землю, со всех ног припустил к «пятерке».

– За руль, – заорал Карапетян, обращаясь к Панову. – Садись за руль, живо.

Бирюков трижды выстрелил вдогонку, по ногам, но промахнулся. Из-под машины слишком плохой обзор. Бирюков перевалился на живот, обхватил пистолетную рукоятку двумя ладонями и, прищурившись, выпустил последнюю пулю. Он видел, что правая нога Карапетяна подломилась. Он так и не успел добежать до «пятерки», упал на дорогу. Бирюков полез в карман за снаряженной обоймой. Несколько секунд ушло на то, чтобы перезарядить пистолет. Бирюков не видел, как Панов подхватил чемодан. Пробежав несколько метров, засунул его на заднее сидение, хлопнул дверцей.

Карапетян, лежа поперек дороги, оттолкнулся ладонью от земли. Сел, вытащив из подплечной кобуры пистолет, дважды пальнул в противника. В мелкие осколки разлетелась левая фара. Бирюков передернул затвор. Выстрелы с той и другой стороны прозвучали одновременно. Карапетян выронил пистолет, повалился на бок. И лежал, не шевелясь. Бирюков слышал, как заработал двигатель, «пятерка» дала задний ход, круто развернулась. И, проехав несколько метров, почему-то встала.

Бирюков не понимал, не мог видеть того, что происходит у ворот. Путь «Жигулям» преградил милицейский патрульный «газик». Окрашенный в ядовито желтый цвет, с синей полосой вдоль кузова, он остановился, не доехав до ворот каких-нибудь пять метров. Два милиционера, сидевшие на передних сидениях, проезжая мимо, слышали что-то похожее на пистолетную стрельбу или хлопки петард. Они свернули с дороги к гаражам, но не успели доехать до ворот. Навстречу выехала и встала, перегородив дорогу, светлая «пятерка». Все произошло быстро, слишком быстро, чтобы милиционеры успели что-то сделать.

Панов толкнул дверцу плечом, схватив пистолет, сорвался с водительского места. Он стрелял навскидку от бедра, целя в водителя. Пули прошили лобовое стекло милицейской машины. Расстреляв всю обойму, Панов бросил пистолет, снова упал на сиденье. Рванул «пятерку» с места, подняв облако пыли, объехал по обочине расстрелянный «газик».

Когда смолкли выстрелы и снова наступила тишина, Бирюков выполз из-под машины. Кровь из рассечения на затылке продолжала сочиться, голова гудела. Рубаха намокла, прилипла к спине. Он высморкал пыль и сгустки крови, забившие нос, и дышать стало легче. Возле гаража стоял Архипов, еще не веря в свое чудесное спасение. Глазами испуганной лошади он озирался по сторонам, соображая, бежать ли ему, куда глаза глядят, или оставаться на месте, но не мог принять никакого решения.

Бирюков открыл дверцу «девятки», вытащил из бардачка целлофановый пакет. Прошел вдоль ряда гаражей, собирая пачки липовых долларов, выпавшие из открытого чемодана. Проходя мимо Карапетяна, наклонился, перевернул его с бока на спину. Пуля попала в пах и застряла в животе. Бирюков снял с запястья убитого барсетку, покопался в ней. Ни фотографий, ни денег. Лишь никчемный бумажный мусор, какие-то квитанции, незаполненное удостоверение заслуженного работника жилищно-коммунального хозяйства, запечатанная коробочка презервативов, пачка сигарет, прошлогодний календарик. Забросив барсетку на крышу гаража и отфутболив лежавший на дороге пистолет, вернулся к машине, осмотрел повреждения. Ничего серьезного, если не считать разбитой фары и продырявленного пулей бампера. Если бы Карапетян взял чуть ниже, то не промазал. Бирюков спрятал пакет в багажнике под плоским ящиком с инструментами.

– Садись, – он поманил рукой Архипова. – Чего ждешь?

– Я думал, ты... Думал, не возьмешь меня.

На выезде из гаражей Бирюков остановил машину. Подошел к милицейскому «газику», распахнул дверцу. Водитель сполз на пол. Он стоял на коленях, уткнувшись залитым кровью лицом в руль. Молодой белобрысый сержант, занимавший пассажирское сиденье, сидел, свесив голову на грудь. Он не успел расстегнуть кобуру, когда пуля, пробив лобовое стекло, вошла под сердце. Рот открыт, на губе повис истлевший до фильтра окурок. Фуражка, слетевшая с головы, плавала в черной луже.

Вернувшись к машине, Бирюков сел за руль. Повернул ключ в замке зажигания.

– Что там? – спросил Архипов.

Бирюков не ответил, рванул с места, выскочив на дорогу, выжал педаль газа.

* * *

Над Москвой догорал желтый августовский вечер. Перед тем, как запереть кабинет и отправиться домой, следователь Липатов еще раз по диагонали просмотрел протокол допроса обвиняемого, составленный сегодня в следственном кабинете «Матросской тишины». Некто Александр Лобов, москвич, двадцати восьми лет от роду, в тюремной камере зарезал бритвой Николая Осадчего. Это был второй по счету допрос Лобова, однако следователю пришлось выслушать все тот же лепет, что и в прошлый раз. Создавалось впечатление, что Лобов, человек эрудированный и отнюдь не глупый, вполне здоров, но умело косит под душевнобольного.

Включив настольную лампу, Липатов склонился над мелко исписанными страницами протокола. "Вопрос: Вы признаете себя виновным в убийстве Николая Осадчего? Ответ: Я не помню этого момента, то есть самого убийства. И вообще в тот день я был не в лучшей форме. Ночью, когда Коли не стало, я почувствовал себя еще хуже. Лежал на верхнем ярусе. Не знаю, сколько было времени, когда я спустился вниз. Меня мутило. Но если все говорят, что убивал я... Значит, так и есть. Вопрос: С убитым Осадчим у вас сложились личные неприязненные отношения? Ответ: У нас были нормальные отношения. Впрочем, я не знаю. Я отдавал ему свою колбасу и все, что мать приносила. Ну, короче, подкармливал его, потому что Коля сидел на подсосе. У нас нормальные отношения. Даже хорошие, хотя он и не верил в Бога. Не было обид или скандалов. Коля был хорошим человеком.

Вопрос: Кто помимо вас принимал участие в расправе над Осадчим? Ответ: Если убивал я, то действовал один. Мне не требуются помощники в таком деле. Вопрос: Осадчий – мужчина крупной комплекции. Его вес девяносто два килограмма. В акте судебно-медицинского исследования трупа сказано, что Осадчему нанесены множественны порезы лица. У него вырезан язык. Наконец, вскрыто горло и пищевод. И вы утверждаете, что все эти телесные повреждения причинили именно вы один? Ответ: Ну, вы не смотрите, что я хилый на вид. Внешность обманчива. За последнее время я сильно похудел, потому что кусок в горло не лезет. Духота, жарища, воняет конюшней. В этой камере за лето я потерял одиннадцать килограммов. Но вес человека, он ничего не значит. У меня очень сильные руки. Если убивал действительно я, то наверняка справился бы с Колей. Потому что во всех делах моих, во всех начинаниях мне помогает Господь наш. Я бывший семинарист, я верующий набожный человек. И Бог помогает мне.

Вопрос: Каким образом к вам попало орудие преступления, бритва, обмотанная с одного края изолентой? Ответ: Вот это я хорошо помню. Я нашел ее в камере за три дня до смерти Коли. Бритва лежала на столе, под газетой. И сколько она там провалялась, не знаю. Из камеры людей уводили на этап. Может, кто оставил. Когда я нашел эту штуку, не стал спрашивать, чья бритва. Завернул в кусочек целлофана и спрятал бритву за щеку, чтобы контролеры не отобрали во время шмона. Она все время была у меня за щекой или под языком. Только на ночь ее вынимал, чтобы не проглотить. Вытащил изо рта в тот самый вечер, потому что плохо себя чувствовал.

Вопрос: В чем конкретно выражалось ваше недомогание? Ответ: Голова была очень тяжелая, будто мне по маковке треснули кирзовым сапогом. А сапог вложили пару кирпичей. И снова я слышал эти голоса. Это что-то вроде приступов. Мне приказывали, а я делал. Они меня замучили, эти голоса. Смертельно устал от них. Возможно, со мной разговаривал, сам Создатель. Но я плохо понимал его слова. До меня не доходило, чего он хочет. Это болезненное ощущение слышать чей-то голос, будто у тебя в голове работает радио, а ты не можешь его выключить".

Липатов закрыл папку с протоколами допросов, читать дальше, только время тратить. Бывший семинарист нес все ту же околесицу о голосах, которые якобы звучали в его голове, а он, человек, лишенный воли, лишь подчинялся высшим силам. Допросы сокамерников Лобова не внесли ясности. Выяснилось, что в момент убийства большинство обитателей камеры спали. А те, кто бодрствовали, утверждают: Лобов присел на койку, где спал покойный Осадчий. Кажется, они о чем-то поспорили, а затем Лобов достал бритву и полоснул по горлу своего собеседника. Шум не стали поднимать до рассвета, пока сам Лобов не заснул. Этого психа, который постоянно слышит божественные голоса, которому уже присудили принудительное лечение в дурке за убийство священнослужителя, побаивались все арестанты. Верится с трудом. Лобов никогда не пользовался авторитетом среди блатников и, разумеется, не мог держать в страхе Пиночета и Профессора, с которым волею обстоятельств оказался в одной камере.

Коридорный надзиратель сержант внутренней службы Карпухин в своей докладной записке пишет, что на протяжении ночи несколько раз заглядывал в камеру через глазок, но ничего подозрительного не заметил, все было тихо и спокойно. Липатов убрал папку в сейф, погасил настольную лампу. Итак, Осадчий мертв. Что же остается в деле фальшивомонетчиков? Тысяча левых баксов и Максим Жбанов по кличке Жбан, который не хочет говорить. Напуганный последними событиями, он отсиживается на даче любовницы. Оперативники отслеживают контакты Жбана, но пока ничего интересного накопать не удалось.

Липатов поднялся из-за стола, собрался на выход, уже погасил свет в кабинете, когда запищал телефон внутренней связи. Пришлось вернуться и снять трубку. Звонил начальник следственного управления межрайонной прокуратуры Григоренко.

– Завтра в девять у меня начинается оперативное совещание, – сказал он. – Приходи, будут новости.

– По моему делу?

– Читал вчерашнюю суточную сводку происшествий по городу? Четыре трупа на территории гаражей, два убитых милиционера? Так вот, не хочу тебя обнадеживать раньше времени. Но, кажется, у тебя появился ценный свидетель.

– А мне казалось все наоборот, – усмехнулся Липатов. – Моего единственного свидетеля до смерти исполосовали бритвой в камере «Матросской тишины».

– Не все так плохо, – Григоренко не терпелось выложить свежие новости. – Убийство на территории гаражей – типичная бандитская разборка. На пути бандюков оказался милицейский патруль. Бандиты оказались быстрее милиционеров. Кроме того, были убиты двое неизвестных, по предварительным данным, их расстреляли из одного ствола. Кавказцы. Личности установят, станут искать живых сообщников. Через сообщников, возможно, выйдут на исполнителей. Разумеется, если на этих парней еще не надели бетонные башмаки и не пустили плавать в речку.

– При чем тут мое дело?

– Нашелся свидетель разборки. В одном из пустых гаражей проводил время со своей девицей некто Сергей Шаталов. Его весной отчислили за неуспеваемость из ветеринарного техникума. А мать не велела приводить домой девок с улицы. Короче, у парня сплошные неприятности. В гараже он оборудовал что-то вроде распивочной и летней спальни. Он рассказывает, что на территорию гаражей ночью приехали на двух машинах какие-то люди, они заспорили. Но Шаталов даже ухом не повел, он занимался своим делом. Когда грянули первые выстрелы, слез с девицы, упал на земляной пол и кое-как натянул трусы. И так лежал, не поднимая головы, пока не стихла стрельба. Боялся, что случайная пуля заденет. Когда все смолкло, собрался с духом и выглянул наружу через дырку в воротах. Шаталов видел, как возле гаражей на расстоянии пяти метров от него топчется какой-то мужик. Он собирает с земли пачки долларовых банкнот. Парень сразу решил, что деньги фальшивые.

– Этому он в ветеринарном техникуме научился? Ночью с пяти метров отличать подлинные банкноты от фальшивок? Мне бы такие способности.

– Шаталов утверждает, что денег было много. Слишком много, чтобы они оказались настоящими.

– Для человека, отчисленного из техникума, и сотня – большие деньги.

– Нет, ты не понимаешь, – ответил Григоренко. – Денег действительно было много. Этот мужик, что топтался у гаражей, побросал в целлофановый пакет несколько пачек в три пальца толщиной.

– А девица? Она тоже видела эти мифические пачки?

– Ни хрена она не видела. Забилась в угол гаража и не дышала.

– Номера машин этот тип срисовал?

– Потерпи, еще узнаем.

– М-да, свидетель из этого Шаталова почти никакой.

– Но появилась хотя бы зацепка.

– Как нашли парня?

– Он сам нашелся. Судя по всему, полный дегенерат. Вчера утром он позвонил дежурному по городу, интересовался, какое вознаграждение положено человеку за свидетельские показания об убийстве. По телефону пробили его адрес, доставили на Петровку. Вчера вечером его допросили в МУРе, сегодня продолжили допрос. Утром обязательно будут результаты. Дело приняла к производству городская прокуратура. Но, чувствую, и нам достанется кусок пирога.

Липатов поблагодарил начальника за информацию и опустил трубку. Оптимизма Григоренко он не разделял.

Глава девятая

Главный врач интерната для ветеранов Илья Семенович Тюрин, присев на подоконник, задумчиво посмотрел в даль. Из окна кабинета открывался чудный вид на окрестности. Четырехэтажный дом с колонами, напоминающий клуб, стоял на невысоком холме, в низине полупрозрачная березовая роща, подернутая пеленой утреннего тумана. Короткий отрезок поля, за ним крутой откос. Вдалеке видна железнодорожная насыпь, рельсы, по которым с часовым интервалом проходят две пригородных электрички. Одна в Москву, вторая обратно. Казалось, Тюрин, залюбовавшись чудной подмосковной природной, начисто забыл о посетителе и впал в состояние глубокой лирической задумчивости.

Бирюков покашлял в кулак. Вздохнув, врач слез с подоконника, расправил складки халата и протер очки носовым платком.

– Да, природа-мать, – сказал он. – Это ведь наши корни. Как говорили великие поэты, – это наша родина. Малая родина и... И всякое такое прочее...

Завершив короткое отступление, он снова занял место за письменным столом, перевернул несколько страниц истории болезни. Задумался, потирая ладонью подбородок, и обратился к посетителю.

– Ваш младший брат Алексей Владимирович уже собрал почти все необходимые бумаги, чтобы уважаемый отец на старости лет обрел заботу и покой в этих стенах, – Тюрин развел руки в стороны, словно хотел продемонстрировать, в каких именно стенах посчастливится отцу обрести покой. – Все показания по врачебной линии, как говориться, в вашу пользу. Хронические болезни... Ну, их так много, что язык устанет все перечислять. Но главное, ваш отец – заслуженный работник, всю жизнь на железной дороге и все такое прочее. Медаль имеет, благодарности, а почетные грамоты просто складывать некуда. В чемодан не влезут.

– Это вам все Алексей рассказал? – вставил слово Бирюков. – Про грамоты и про все такое?

– Ваш брат очень упорный в достижении цели, настойчивый человек. А насчет отца мне еще из министерства звонили. Короче, я в курсе. И вообще, у нас закрытое ведомственное учреждение, сюда люди просто, с улицы, так не попадают. У нас все как на подбор, заслуженные. Даже не представляете, сколько людей мечтает сдать нам своих стариков. Понятная вещь... Вы только посмотрите, какие у нас условия. Роскошные, царские. Питание – три раза в день, плюс кефир на ночь. Телевизор на каждом этаже стоит. А природа, одна природа чего стоит. Впрочем, и так все ясно.

– Да, условия здесь действительно роскошные, царские, – кивнул Бирюков.

Из предметов роскоши он заметил лишь протертую едва ли не до дыр ковровую дорожку на втором административном этаже и еще портрет русского хирурга Николая Ивановича Пирогова в позолоченной раме, висящий над столом главного врача. Портрет так засидели мухи, что лицо хирурга потемнело, будто от южного загара.

– Но дом ветеранов, как видите, построен давно, – вел Тюрин свою мысль. – И ремонта тут десять лет не было. Словом, мы будем рады любой посильной помощи, которую могут оказать родственники наших, так сказать, заслуженных деятелей железной дороги. Вот, видите это?

Задрав голову, Тюрин показал пальцем на потолок. На светлой поверхности расплылись ржавые пятна.

– Вы же, если я не ошибаюсь, художник? – врач улыбнулся. Кажется, он ставил знак равенства между художником и маляром. – А меня как раз канализация залила. Вот и помогли бы. Ну, по мере сил. В свободное от творчества время. А то глаза уже не смотрят на этот потолок. Почему вы улыбаетесь? Разве я сказал что-то смешное?

– Я, как вы очень метко заметили, какой-никакой художник. А в канализации и испорченных потолках разбираюсь поверхностно. Лучше я вам подарю свою картину. Русский пейзаж. Хотите?

– Меня устраивает и эта картина.

Тюрин снизу вверх посмотрел на портрет Пирогова. Лирическое настроение главного врача развеялось, как утренний туман. Судьба испорченного потолка волновала его гораздо больше, чем плоды творческих исканий Бирюкова.

– А пейзажей тут и в натуральную величину полно, только из окна выгляни. И вот он, пейзаж. Ладно, проехали... Короче говоря, вам нужно оформить ходатайство из министерства путей сообщения. Напишете заявления на имя... Хотя я все уже объяснил вашему брату. Последний раз он звонил мне вчера. И все записывал за мной, слово в слово.

– Мой брат развил слишком кипучую деятельность, – сказал Бирюков. – Но я должен вас огорчить. Отца я заберу отсюда. В самом скором будущем. Возможно, через неделю или чуть позже. И полностью оплачу его пребывание в вашем заведении. Собственно, именно это я и хотел сказать. Если еще раз позвонит мой брат, адресуйте его ко мне.

Бирюков поднялся, главный врач тоже вскочил на ноги.

– Жаль, чертовски жаль, – ответил Тюрин, он не мог скрыть своей радости. Чем меньше пациентов, тем меньше забот. Стакан кефира останется не выпитым, а, главное, койка освободится. – Чтобы попасть к нам, люди до министра доходят, даже выше. А вы отказываетесь, когда все уже на мази. Когда остается одну бумажку подписать.

Бирюков извинился за то, что попусту отнял много времени, и ушел.

...Отец сидел у окна и, обрывая с ветки виноградинки, лениво перемалывал вставными зубами кисловатые ягоды, которые принес сын. Сплевывал косточки в бумажный кулек и хмурился. Пару дней назад его соседа по комнате увезли в районную больницу с сердечным приступом, и это обстоятельство не прибавляло оптимизма. Разговор между сыном и отцом не клеился. Владимир Васильевич наливался желчью и сарказмом.

– Скоро и меня, как соседа, вынесут отсюда вперед копытами, – мрачно констатировал он. – То-то мои дети обрадуются. Вот будет и на вашей улице праздник. Упокоился отец с миром, угомонился. Отправили в интернат с глаз долой, там он и загнулся. Алешка, тот хоть принесет на могилу пластмассовый веник. А ты и вовсе не придешь, потому что слишком занят собственной персоной. Опять найдешь халтуру по художественной части, укатишь к черту на куличики. Разрисовывать какой-нибудь дом культуры, цирковой балаган или публичный дом.

Довольный своим остроумным замечанием, отец поправлял подтяжки, сползающие с худых покатых плеч. Но подтяжки все равно спадали.

– Я никуда не уезжаю, – терпеливо объяснил Бирюков. – Договорился, чтобы часть моих картин отправили по разным городам России с передвижной выставкой. Остальные картины перевезу куда-нибудь. Словом, комнату тебя я освобожу со дня на день. Куплю диван и шкаф. Перевезу к себе твои вещи. И еще улажу кое-какие денежные вопросы. Жить ведь на что-то надо.

– Только не вози картины к Алешке на дачу. У него и так там повернуться негде. Отвези лучше Дяде Егору. Он жену три года как похоронил. Дом большой, тебе он не откажет.

– Хорошая мысль. И почему она раньше мне в голову не приходила?

Эмоции перехлестывали через край, отец плюнул косточками мимо кулька. Попал на брюки сына.

– А хорошая мысль к тебе приходит раз в год после обеда.

– Отец, не волнуйся. Скоро наш быт наладится.

– Наладится. Вот спасибо, сынок. Шкаф он мне купит. Если уладит денежные вопросы.

– Не волнуйся. Никто тебя здесь не бросит.

– Я читал свою историю болезни, – сказал отец. – Там понаписали такого... У меня якобы синильный психоз.

– Какой психоз? – переспросил Бирюков.

– Синильный, ну, старческий. Мозг усыхает, все забываешь понемногу. Сначала прилагательные: хороший, плохой... Затем существительные. Потом – глаголы. Последнее, что забывают выжившие из ума старики, слово «мама». И еще больных этой штукой посещают всякие бредовые идеи. У меня нет старческого психоза и усыхания мозга. А послушать врачей, выходит, меня надо чуть ли не в дурдом сдать.

– Как говорят художники, не сгущай краски.

Отец не слушал возражений.

– Наверное, так и получится. Вы, дорогие мои, любимые сыновья, законопатили меня в эту дыру. Я поживу здесь еще пару месяцев, а потом в «желтом доме» буду чертиков ловить. Спасибо вам за мою счастливую старость.

– Про дурдом врач ни слова не сказал.

– Этот Тюрин тебя просил покрасить потолок и стены?

– Только потолок.

– Он всех об этом просит. Потому что самому пора в дурдом. Совсем свихнулся на своем ремонте. А откуда у тебя этот синяк на скуле? Опять с кем-то подрался.

– Нет, – улыбнулся Бирюков. – На этот раз просто попал под электричку.

– Эх, Леня, Леня... Я всегда говорил, что ты плохо кончишь.

– Отец, не накручивай себя попусту, – ответил Бирюков и подумал, что отец на этот раз не далек от истины в своих пессимистических прогнозах.

Владимир Васильевич отогнал назойливую муху и выбросил пакетик с косточками в открытое окно.

– Я мечтал, что ты станешь человеком, – отец обожал повторять прописные истины и разные нравоучительные сентенции. – Но ты не оправдал моих надежд. Ладно, иди. Скоро жрать дадут. Съем свою кашу на воде, сяду у окна и буду смотреть на проходящие поезда. Плакать хочется, когда осенью смотришь на поезда. Особенно когда тебя самого загнали на дальний запасной путь. Кстати, здесь совсем не дают мяса. А если отказаться от мяса, зачем тогда вообще жить на свете?

***

Дашкевич, нарушив все заведенные привычки, появился в рабочем кабинете с часовым опозданием. Он распахнул створку встроенного шкафа, долго рассматривал в зеркале свое отражение, глубокую царапину на щеке и наконец процедил сквозь зубы:

– У моей кошечки слишком острые коготки. И слишком поганый язык. Сразу заметно, что она – типичная лохушка с куриными мозгами, которая выросла в рабочем предместье.

Он упал в кресло, вытащил из нагрудного кармана скомканный листок и, подняв трубку, набрал междугородний код и номер московского телефона. Когда Бирюков поднял трубку, директор комбината минеральных удобрений почувствовал, что его сердце забилось часто и неровно.

– Это я, – сказал Дашкевич. – Вот сижу и думаю, каким способом на свет появилась такая падла и сука, как ты. Неужели мать родила?

Бирюков молчал, переваривая оскорбления.

– Но меня удивляет даже не то, что такие выродки живут на земле. Удивляет логика твоих поступков. Ты угрожал мне убийством в гостиничном номере. Когда я был в отключке, притащил туда какую-то второсортную шлюху с отвислым выменем. И устроил эту порнографическую съемку. Затем обокрал меня, увел карточки и сделал какие-то покупки. Аж на шестьдесят с лишним штукарей.

– Ты выстроил очень красивую и убедительную логическую цепочку. Но в ней не хватает одного звена. Это ты меня обокрал первым, кинул на тридцать тысяч и ухом не повел. Я лишь пытался вернуть собственные деньги.

Дашкевич не слушал.

– Вечером позвонил и занялся шантажом, предложил сделку, – прокричал он в трубку. – Фотографии остаются в твоей коллекции, их никто не увидит. Кроме тебя, чертова извращенца. А я не поднимаю шума насчет денег и не пытаюсь их вернуть насильственными методами. Потому якобы, что мое семейное счастье дороже шестидесяти тысяч. Ты все оценил и просчитал. Ты знаешь, сколько стоит мое семейное счастье, и какое положение в обществе занимает мой тесть. Я не спал до утра...

– Ясно, ты же днем хорошо выспался.

– Оставь свои смехуечки. Я обдумывал ситуацию. Знай, что той ночью твоя гнусная жизнь висела на волоске. Но к утру я принял решение: пусть все остается, как есть. Подавись этими деньгами. Ты одет так, будто пиджак нашел на помойки, а брюки получил в наследство от покойного дедушки, который никогда не следил за модой и одевался у старьевщика. Хрен с тобой. Купи приличный костюм, сними симпатичную телку и радуйся жизни. Но ты... Я не знаю, как это назвать, таких слов просто нет в русском языке. Ты хуже любой твари, хуже крысятника. Забрать мои деньги, а потом заказным письмом с уведомлением прислать эти порнографические открытки моей жене. У меня все это не укладывается в голове. Зачем? С какой целью? Как ты мог?

Бирюков молчал, кажется, целую минуту.

– Я не присылал твоей жене эти фотографии, – наконец сказал он. – Меня обокрали. Унесли из квартиры деньги и эти карточки. Я гадал: зачем их взяли? Кому нужны фотки? Теперь понятно.

– Придумал бы что-то поскладнее. Думаешь, что я сожру эту развесистую клюкву?

– Можешь не верить, но это правда. Видимо, за мной следили, контролировали каждый шаг, когда я притопал в «Россию» и сделал несколько фотографий. Затем эти карточки попались на глаза ворам. Мои враги решили свести со мной счеты твоими руками. Остроумная идея. Я искренне сопереживаю твоему горю, но...

– Не тяни меня за яйца, – заорал Дашкевич. – Я не верю ни одному слову. Ты ведь знал, чем кончится для тебя этот фокус? Ты знал, что этого я никогда не прощу? Тогда в гостинице я нарисовал картину твоего будущего. Ты, кажется, решил, что я шучу. Напрасно. Напрасно гнида... Теперь берегись. Если хочешь пожить чуть подольше, заглядывай под днище своей машины. Вдруг там окажется взрывное устройство. Запасись бронежилетом и не выходи на улицу в темное время суток. Хотя... Хотя эти меры предосторожности все равно ненадолго продлят твое жалкое сраное существование.

Дашкевич бросил трубку. Он поставил на стол локти и уперся горячим лбом в раскрытые ладони.

* * *

Вчера вечером, когда он вернулся в свой загородный дом, жена заперлась в спальне и погасила свет. Он подергал ручку, постучал костяшками пальцев в дверь и спросил: «Верунчик, ты здесь?» Но ответа не дождался. Домработницу, видимо, отпустили еще днем, и она ушла, почему-то не оставив в микроволновке ужин. Усевшись у телевизора, поставил перед собой бутылку пива и тарелку с бутербродами. Через четверть часа он снова оказался у двери в спальню, постучал настойчивее, повысив голос, спросил, что случилось. Жена молчала, под дверью появилась полоса света, Вера включила торшер. Дашкевич вернулся в гостиную, испытывая душевное беспокойство, долго ерзал на диване, будто ему в штаны пустили горсть муравьев. Утром все было нормально, Вера вышла проводить мужа на порог, когда водитель подогнал служебную машину. Даже целомудренно чмокнула его в щеку и сказала какие-то банальные нежные слова. А теперь не хочет открыть дверь, не отзывается на его вопросы. Странно.

Он прикончил вторую бутылку пива, когда дверь в спальню с грохотом распахнулась. Жена прошагала по коридору, остановилась на пороге гостиной, уперевшись одной рукой в бедро. Глаза Веры блестели, лицо сделалось красным, отечным. Дашкевич, едва взглянув на нее, понял, что Вера проплакала весь вечер, а затем выпила бутылку вина. «Ну, как ты отдохнул в Москве? – спросила жена, затягивая поясок халата. – Хорошо провел время, ублюдок?»

Она вытащила из кармана несколько фотографий, шагнула вперед и бросила карточки в лицо мужа.

Дашкевич в полете ухватил одну из фотографий, взглянув на нее, чуть не застонал. Совершенно голый он блаженно растянулся на гостиничной койки, позицию сверху заняла какая-то потаскушка с отвислой грудью и татуировкой в виде паука на левой ягодице. «Сволочь, паскуда», – прошептал Дашкевич. Он ползал по полу, собирал фотографии и рвал их в мелкие клочки. «Женщина-паук, это в твоем вкусе, – откуда-то сверху прокричала жена и зашлась истерическим пьяным смехом. – Я-то думала, почему ты так часто ездишь в Москву? Оказывается, тебя там ждет женщина-паук. Да она тебе в мамочки годится, эта потаскуха. Надеюсь, она наградила тебя СПИДом?» Дашкевич поднял голову и едва успел увернуться.

Тяжелая ваза богемского стекла, пролетала в сантиметре от головы, ударившись об пол, взорвалась, как граната. Следом на пол посыпались бокалы для шампанского, фарфоровое блюдо ручной работы. Жена не успокоилась, пока не переколотила всю посуду из старинного серванта. Затем вышла из гостиной и заперлась в спальне. Дашкевич отправился в ванну, смывать кровь с поцарапанной стекляшкой щеки. Он завалился спасть в своем кабинете, приняв вместо успокоительного стакан коньяку.

Утром, ни свет, ни заря, к дому подкатил «Лексус» представительского класса, с заднего сидения вылез тесть и, поднявшись по ступенькам крыльца, вошел в гостиную. Дашкевич, не выспавшейся, с поцарапанной щекой, стоял перед ним, как провинившийся мальчишка. «Ну, что скажешь, затек? – спросил Герман Викторович и пригладил красной пятерней седые вьющиеся волосы. – Хорошо ли по блядям сходил? А не забыл случайно, что Вера на шестом месяце, что от твоих фокусов у нее может выкидыш случиться? Не забыл, что врач запретил ей волноваться? Впрочем, память у тебя всегда была короткой. Как твои грязные вонючие трусы».

Тесть был крупный представительный мужчина. Кожаными подметками башмаков Герман Викторович наступал на битые стекляшки, и эти стекляшки глубоко царапали дорогой наборный паркет, над которым недавно трудились лучшие городские краснодеревщики. Дашкевич вежливо попросил тестя перейти на ковер или присесть в кресло. Но тот сделал вид, что услышал просьбы. Подошел вплотную к зятю, протянул руку, приподнял подбородок Дашкевича, заглянул в глаза. «Ты что же думаешь, с моей единственной дочерью можно обращаться, как с дешевой шлюхой? – прищурившись, он смотрел в глаза зятя, и под этим взглядом Дашкевич чувствовал себя беспомощным жуком, которого вот-вот раздавят. – Какой еще сувенир пришлют дочери из Москвы? Отвечай, чертов сифилитик».

Дашкевич энергично мотнул головой, вырвав подбородок из руки тестя, отступил на несколько шагов. Показалось, Герман Викторович прибьет его на месте своим тяжелым кулаком.

«Ты хочешь, чтобы эти фотографии попали в какую-нибудь местную газетенку? – тесть принялся расхаживать взад-вперед, царапая стеклом паркет. – Все знают, чей ты родственник. Хочешь, чтобы на меня вылили ведра с помоями? Чтобы показывали пальцем в администрации губернатора? Чтобы над моей дочерью смеялся каждый уличный придурок?» «Я ничего такого не хотел. И в мыслях не было». «Ты не себя позоришь, дерьмо собачье, потаскун, – заорал тесть. – Меня позоришь, мою семью. Ты забыл о том, что она ждет от тебя ребенка? Но теперь этого ребенка ты не увидишь. Пороги всех судов обобьешь, скотина этакая, но не увидишь». «Это еще почему?» «Потому что я так хочу, – крикнул Герман Викторович. – И все. И на этом точка».

Дашкевич вытянулся в струнку и вжал голову в плечи, такого стыда, такого жгучего позора он не испытывал давно. Но глупо оправдываться, глупо говорить правду, заявляя, что в тот момент, когда были сделаны фотографии, он находился в сонном полуобморочном состоянии, даже не помнит той шлюхи, которая расположилась в его кровати. Он был физически не способен предаваться любви. Эти слова остались несказанными. Ни жена, ни тесть не поверит в беспомощные оправдания.

«Виноват, – тихо сказал Дашкевич. – Но стоит ли поднимать такой шум из-за какой-то потаскушки? Ну, грехи молодости. Мимолетное приключение. Господи... С кем не бывает?» Он хотел еще что-то добавить, но оборвал себя на полуслове, понимая, что сморозил что-то не из той оперы. Тесть уставился на зятя, как солдат на вошь, лицо пошло красными пятнами. «Мразь ты чертова, – рявкнул Герман Викторович. – Грехи молодости, говоришь? Твоя молодость давно в прошлом. Ты не забыл, кому обязан всем на свете. Я вытащил тебя на свет божий, когда ты прозябал в каком-то богом забытом автосервисе. Сидел в смотровой яме и высовывал оттуда свою чумазую морду, узнать, что творится на белом свете. Можно сказать, я подобрал тебя на улице».

«Я ничего не забыл, папа, – Дашкевич едва сдерживался, чтобы не сорваться с нарезки и не покрыть тестя отборным матом. – Но дело-то выеденного яйца не стоит. Из-за чего этот кипеш, эти шекспировские страсти?» «Я тебе больше не папа, ублюдок, – прокричал Герман Викторович. – Папа... Забудь это слово. Если ты считаешь, что дело не стоит выеденного яйца, значит, ты абсолютно безнадежный дегенерат. Я с самого начала возражал против вашего брачного союза с Верой. Но ты, сукин сын, проявил настойчивость. Ушлый... Знал, чья она дочь. И я уступил, и вот уже несколько лет корю себя за мягкотелость. Я поставил тебя технологом крупнейшего комбината, хотя в технологии ты разбираешься, как свинья в апельсинах, даже хуже. Позже пересадил в директорское кресло. Не пожалел ни сил, ни денег, задействовал все связи. И теперь эта тварь заявляет: грехи молодости, дело яйца не стоит. Мне в лицо заявляет такое... Ладно, ты у меня еще получишь такого пинка под задницу, что вспотеешь кувыркаться. Готовься к внеплановой ревизии и собранию акционеров. Посмотри, что ты проблеешь, когда выползешь на трибуну со своим жалким отчетным докладом. Знай: с сегодняшнего дня ты больше не директор комбината, а просто кусок дерьма».

Дашкевич решил, – хватит. Он выслушал все незаслуженные оскорбления и больше не желает унижаться. Его поласкают в собственном доме, в присутствии жены, ему угрожает этот старый хрен... Дашкевич сжал кулаки и шагнул вперед.

«Я понимаю, что не вписываюсь в интерьер вашей благородной семейки, – прошипел Дашкевич, с ненавистью глядя на тестя. – По-вашему я мордой не вышел. Потому что когда-то работал в автосервисе, зарабатывал на жизнь этими вот руками. По-вашему, я женился на Вере для того, чтобы присосаться к толстому вымени ее отца. Хрен с вами, думайте, как хотите. Но вышибить меня с комбината, закопать мою карьеру... Нет, у вас руки коротки. Вы занимаете высокий пост, пьете водку не только с местными чинушками, но и с высокими московскими дружками. Но меня вам не сожрать. Подавитесь. Потому что я спереди костистый, а сзади говнистый. А теперь выметывайся из моего дома. Пошел отсюда, сволочь старая».

«Вера, – заорал тесть. – Ты готова?» Жена, уже одетая к выходу, вынесла из спальни в коридор дорожную сумку и мягкий чемодан. Герман Викторович бросился помогать с вещами. Через минуты машина уехала.

* * *

После обеда Дашкевич, уже успевший успокоиться, спустился в кабинет начальника службы безопасности комбината. Сергей Ремизов сидел в своей коморке за звуконепроницаемой дверью. При появлении начальника, он снял ноги со стола, раскрыл папку с личным делом кого-то из своих сотрудников, сделав вид, что исполняет служебные обязанности. Дашкевич уселся на стул, огляделся по сторонам. В этой комнате он не был давно, случая не было зайти. Справа от письменного стола мониторы, на которые передают сигнал камеры слежения, установленные на складе готовой продукции, в вестибюле административного корпуса и на воротах вахты. Слева несгораемый сейф, видимо, забитый всякой бесполезной макулатурой и два металлических ящика, в которых хранится оружие охраны.

Дашкевич протянул руку, взял со стола засаленную книжку в светлой обложке, прочитал название «Когда зацвел миндаль» и краткую аннотацию.

– М-да... Тяжелый случай. Интересуешься эротической прозой? Не рано ли? Тебе, кажется, не семьдесят лет, чтобы читать такие опусы.

– Не то, чтобы интересуюсь, – Ремизов смутился, пожалев, что не успел сунуть книжку в ящик стола, оставил на виду. – Жизненная вещь, между прочим. Некоторые сцены очень реалистичные. У меня один раз был похожий случай, тоже в горах как раз, когда зацвел миндаль...

Дашкевич раздраженно махнул рукой, давая понять, что высокая литературная тема закрыта, диспут уже завершен, а любовные похождения Ремизова его интересуют меньше всего на свете.

– Я смотрю, ты тут совсем засиделся, насквозь заржавел, – сказал он. – Но на твое счастье подвернулась хорошая работа. Проветришься, сдуешь пыль с ушей. Надо съездить в Москву. Найдешь там одного типа по имени Бирюков Леонид Владимирович. Художник на букву «ху». Он разрисовывал стену в нашем Дворце культуры. Вы с ним даже встречались. Это не так сложно, его найти. У меня есть адрес, все координаты.

– Найти художника? – нетерпеливо переспросил начальник службы охраны. – И что?

– Ничего. Устроишь ему несчастный случай со смертельным исходом. Автомобильная авария, падение в шахту лифта, под колеса поезда, неосторожное обращение с кофемолкой, удар электротоком... Тут возможны варианты. Или самоубийство. У этого человека, как и у любой творческой личности, может найтись сто один уважительный повод наложить на себя руки. Скажем, вечное безденежье, как следствие, безысходность, депрессия. Или неудача в поисках смысла бытия. Неудовлетворенность собой, разочарование в любимой женщине, ее измена и так далее. Творческие люди принимают близко к сердцу любую ерунду, поэтому с ними проще работать. Главное, чтобы все выглядело достоверно и убедительно для ментов.

– Да-да, понимаю. Ну, а если несчастный случай не получится?

– Не мне тебя учить. Действуй сообразно обстановке. Можешь устроить разбой. Нападение с корыстными целями. Ночь, темный подъезд... Несколько ножевых ранений или пуля. Жертва погибает на месте, а из карманов исчезают ценные вещи и документы. Короче, работа не пыльная.

– Но мокрая, – уточнил Ремизов.

– Вернешься и огребешь хорошую премию, – сумму премиальных Дашкевич уточнять не стал. – Плюс три отгульных дня. Ну, уже веселее?

– Пожалуй.

Ремизов запустил пятерню в волосы и поскреб ногтями затылок. На самом деле он ничего не понимал. Какой-то московский художник, которому надо устроить несчастный случай со смертельным исходом... Зачем? С какой стати? В какой момент этот Бирюков успел наступить боссу на любимую мозоль? В свое время, когда Дашкевич хозяйствовал в своем автосервисе и занимался другими коммерческими проектами, где требовалась защита и силовое прикрытие, Ремизов со своей бригадой урегулировал спорные вопросы, время от времени выполнял грязную работу. Теперь, когда бизнес сделался легальным, ситуация изменилась. Ни о какой мокрухе, несчастных случаях или самоубийствах, речи не было уже давно. Ремизов начал забывать, как выглядит человек, которого до смерти забили обрезком бильярдного кия, вздернули на веревке или нашпиговали свинцом.

Начальник службы безопасности не привык задумываться надолго. Если надо съездить по делам в Москву, он съездит и разберется на месте с этим художником.

– Когда? – спросил он.

– На неделе, – ответил Дашкевич. – Можешь взять себе в помощь кого-то из надежных парней. По своему выбору. Действуй без особой спешки. Твоя главная задача – не подставиться и меня не подставить. Закруглишь там все и возвращайтесь. Возможно, здесь будет работа. Некие говнюки, мой тесть в том числе, хотят внеочередного собрания акционеров. Они жаждут моей крови. Если все пойдет по худшему сценарию, мы должны оказаться быстрее, чем наши враги.

* * *

Над дачным поселком «Лесной городок» синим цветком раскрылся августовский вечер. Бирюков остановил машину на спавшей улице, где, кажется, никогда не светили фонари. Зажег в салоне свет и еще раз сверился со схемой, которую на отрывном листке начертил владелец «Жигулей», доставивший сюда лже-дипломата Сахно. Поставив машину на сигнализацию, Бирюков зашагал вдоль глухого забора по направлению к станции. В сумраке вечера угадывалась тихая и размеренная дачная жизнь. Мимо прошуршал шинами велосипедист, через несколько секунд его светлая майка скрылась за поворотом. На встречу попалась молодая парочка, кавалер накинул на плечи девушки джинсовую куртку. Где-то вдалеке прокричал скорый поезд, ему вслед залаяла собака.

Бирюков повернул направо, в тихий безлюдный переулок, отсчитал от угла четвертый дом. Остановившись перед калиткой, нащупал врезной замок. Подергал за железное кольцо. Заперто. Попытался заглянуть на участок через узкую щель, между плотно пригнанными досками, но увидел лишь темноту. Тогда он снял с плеча сумку, перебросил ее через забор. Внимательно осмотрелся, нет ли поблизости загулявшихся дачников. Ветер гудел в вершинах старых деревьев, берез и сосен, разросшихся по ту сторону забора, на участке через дорогу кто-то терзал приемник, слышался невнятный женский голос. Бирюков отошел в сторону от калитки, подпрыгнул, зацепившись ладонями за доски, повис на высоком заборе. Затем качнулся, забросил наверх ногу, подтянулся.

Через пару секунд перемахнул забор, спрыгнул вниз, в сухую некошеную крапиву. Впереди угадывались стволы деревьев и темный силуэт одноэтажного дома с небольшой верандой. Окна погашены, собаки, кажется, нет. Сумка лежала на едва приметной тропинке, посыпанной песком, которая шла напрямик от калитки к дому. Бирюков наткнулся в темноте на куст роз, переродившийся в шиповник. Едва не разорвав брюки, выругался, поднялся по шатким ступенькам, постучал в облупившуюся от краски дверь. Несколько секунд подождал ответа, подергал ручку, дверь оказалась не запертой.

Вытащив из сумки фонарик, он прошел через сени, тесные, как скворечник, едва не опрокинул пустое ведро. Толкнул дверь и оказался на летней веранде. Посветил фонарем по углам. Пустая софа, круглый стол, в углу открытый шифоньер. Со всех сторон участок закрыт глухим забором, значит, можно включить свет, соседи вряд ли заметят присутствие постороннего. Впрочем, застекленная веранда со стороны выглядит, как огромный подсвеченный изнутри аквариум, если уж зажигать свет, то в комнате. Бирюков распахнул дверь, осветил фонарем темное пространство. Воздух тяжелый, застоявшийся, будто хозяин сутками не открывал окна. В круг света попал обеденный стол, покрытый светлой клеенкой, водочная бутылка, тарелки. Выключив фонарик, Бирюков наглухо задернул занавески на обеих окнах, выходивших в противоположную от калитки сторону, вернулся к двери. И включил верхний свет, лампу с матерчатым колпаком, похожую на оранжевый парашют. Комната обставлена по спартански: пара кроватей, старый сервант, забитый разномастной посудой, колченогая тумбочка, русская печь. Наверх в мансарду поднимается прямая лестница с обшарпанными ступенями.

Посередине комнаты валялось мятое кухонное полотенце. Из-под стола торчали кожаные подметки и наборные каблуки английских ботинок «Кларкс», которые помогали Сахно выглядеть выше своего роста на добрых восемь сантиметров.

Глава десятая

Бирюков дернул вверх угол кленки, заглянул под стол. Лже-дипломат одет в те же серые брюки и светлую сорочку, что были на нем во время последней встречи в поезде. Одежда безнадежно испорчена кровью. А шикарный галстук куда-то делся. На месте левого вытекшего глаза зияла глубокая дыра с неровными краями. Оставшийся целым правый глаз смотрел на мир тускло и немного удивленно. Две пули вошли Сахно в низ живота, еще живой он сполз со стула на пол. Вероятно, просил о пощаде, о милосердии. Напрасно. На крашенных досках пятно засохшей крови.

Видимо, первые выстрелы прозвучали в тот момент, когда убийца сидел за столом напротив своей жертвы. Неизвестный встал примерно на то же самое место, где сейчас стоит Бирюков, приподнял край клеенки и добил раненого двумя прицельными выстрелами в голову. Перед смертью Сахно о плохом не догадывался, а убийцу хорошо знал. Иначе не затеял бы эту дачную трапезу. На столе ополовиненная бутылка водки, рюмашки. На тарелках пожелтевшие засиженные мухами куски брынзы, разделанная селедка, присыпанная лучком, засохшие ломтики помидоров. Два человека просто обедали или ужинали, когда один из них достал пистолет из брючного кармана. И под столом выстрелил в живот своего знакомого. В старом бревенчатом доме пистолетные выстрелы прозвучали глухо, вероятность того, что хлопки услышат на соседних участках, ничтожно мала.

– Да, дипломатия – это наука невозможного, – прошептал Бирюков, вспомнив слова Сахно. – Наука находить компромиссы там, где их нет. И быть не может.

Видимо, человек, с которым Сахно разделил скромную трапезу, был далек от дипломатии, он не хотел искать и находить компромиссы. Но умел попадать в цель с близкого расстояния. Поэтому просто пристрелил своего оппонента и перед уходом замел следы, стерев пальцы кухонным полотенцем и собрав с пола стреляные гильзы. Даже запер замок на калитке, словно давая знак нежданным гостям: из живых в доме никого нет.

Присев на корточки, Бирюков вытащил из сумки, натянул на руки перчатки. Он вывернул карманы Сахно, но не нашел даже коробка спичек. Тело оказалось мягким, податливым, трупное окоченение закончилось. Значит, смерть наступила сутки назад, это как минимум. Бирюков покопался в ящиках серванта, выгреб с полок посуду, затем поставил тарелки и плошки на прежнее место. Прошел в спальню, обшарил полки платяного шкафа, сбросил с кроватей матрасы. В комнате нет почти никаких личных вещей. Лишь дорожная сумка Сахно, тапочки, завернутые в московскую газету, бритвенные принадлежности и белье в отдельном пакете. На вешалке серый в полосочку пиджак и полосатый домашний халат, такой ветхий и рваный, будто его пожрали оголодавшие мыши.

Бирюков поднялся в мансарду, где царило то же запустение, что и внизу. Топчан, поставленный на деревянные бруски, столик у окна. Вот и вся обстановка. Он вышел на двор через заднее крыльцо, побродив по участку, наткнулся на летнюю кухню, приземистую постройку с односкатной крышей. На двери навесной замок, окно изнутри закрыто занавеской. Бирюков обошел вокруг кухни, нашел деревянный ларь для садовых инструментов, поднял крышку. Среди всякого хлама отыскал заржавевший топор. Вернувшись к двери, в два удара сбил замок, включил свет и прошел в помещение. Кухня оказалась довольно просторной, у окна раскладушка, застеленная чистым бельем. Два разделочных стола, на которых громоздились пустые банки и кастрюли. Бирюков, встав на табуретку, осмотрел нутро единственной навесной полки, заглянул в холодильник, распахнул дверцу духовки. Даже передвинул с места на место чугунные сковородки и деревянную хлебницу. Ничего интересного. Если, конечно, не считать нескольких кусков засохшего хлеба и большого соленого огурца, плавающего, как одинокая зеленая рыба, в пятилитровой банке с мутным рассолом.

Потушив свет, Бирюков вернулся в дом, в большую комнату, где под столом лежало тело Сахно. Присев на койку, внимательно осмотрелся, пытаясь найти хоть какую-то мелкую деталь, зацепку, которая могла пролить свет на личность лже-дипломата. Ни документов, ни денег, ни бумажника. Нет записной книжки и даже железнодорожного билета на поезд «Варшава – Москва». Взгляду не за что зацепиться. Прошлогодний календарь прилеплен к стене полосками клейкой ленты. Глаз порадовала большая цветная фотография, вырезанная из старого журнала. На опушке леса стоит, прислонившись спиной к березе, статная женщина с тяжелой русой косой. На фотомодели открытый красный сарафан, через плечо переброшен крепдешиновый платок. В прежние времена про такую дамочку даже завистники сказали: настоящая русская красавица. Теперь скажут: она больна целюлитом. Бирюков оторвал от стены цветную картинку, сложив ее вчетверо, убрал в сумку. Пожалуй, пора уходить.

Он погасил свет и покинул дом глубокой ночью тем же маршрутом. Перелез через забор, проплутав во мраке улиц, едва отыскал свою машину.

* * *

Около полудня Бирюков вошел в салон «Камея», но нарвался не на седую сухопарую вахтершу, похожую на вешалку. Путь преградил плечистый охранник в форменной рубашке, с кобурой и дубиной на ремне. Смерив оценивающим взглядом раннего посетителя охранник, объяснил, что обычно выставка начинает работу вечером. Но сейчас в салоне проходит инвентаризация художественных произведений, и доступ публики приостановлен на неопределенное время по техническим причинам. Возможно, на неделю, а, скорее всего, до середины сентября. Хозяин «Камеи» распорядился никого к нему не пускать, ни по личному, ни по служебному делу, потому что работы по уши, нет ни единой свободной минуты.

– Хорошо, – сдался посетитель. – Тогда поднимите трубку и скажите хозяину, что пришел Леня.

Через минуту Бирюков уже сидел в кресле в кресле напротив Архипова. Хозяин «Камеи» не надорвался от неотложных дел, даже не вспотел. Видимо, инвентаризация художественных произведений проходила без его активного участия. Сегодня Архипов выглядел куда лучше того злополучного вечера, когда, одетый в драные лохмотья и единственный башмак, вышел из машины у подъезда своего дома. Сегодня на нем был светло голубой костюм и вызывающе яркий галстук. Бриллиантовая булавка вызывала сомнения в своем происхождении, уж слишком крупным и ярким оказался камень. Над левым глазом Архипов прилепил полоску пластыря, сейчас он напоминал не хозяина художественного салона, а боксера, получившего рассечение и несколько синяков на ринге в жестокой беспощадной рубке.

Он предложил гостю глоток водки с лимонным соком, когда Бирюков отказался, наклонился к маленькому холодильнику, замаскированному под тумбу стола. Набулькал в стакан водки на три пальца, плеснул глоток сока и размешал коктейль указательным пальцем. Он поднялся, приоткрыв дверь, выглянул в приемную. Убедившись, что секретаря нет на месте, повернул замок. Выдернул из розетки телефонный провод, упав в кресло, отхлебнул из стакана.

– Сейчас кое-какие картины переносят в подвальное хранилище, – Архипов долил водки из бутылки, капнул сока. – Это чужие полотна. Того мне только не хватало, чтобы еще и картины исчезли. Со временем их разберут авторы.

Он выдержал длинную паузу и продолжал:

– Я попал в затруднительное положение. Затруднительное – это слабо сказано. Со дня на день, с часа на час я жду звонка некоего Романа Горобца, он уже приперся в Москву и заказал номер в какой-то гостинице. Я ведь мелкая сошка. Всего-навсего скидывал фальшак. И попал на большие деньги. Теперь придется отдать абсолютно все, что я имею и даже больше.

– От покупателей на «Камею» наверное отбоя нет?

– Покупатель уже на крючке, но реальную цену пока не дает, дозревает. Однако дело в том, что на галерею временно наложен арест, я не имею праве ее продавать, пока не состоится развод с женой. Развод все откладывается, а моя Лариса претендует на «Камею», так мою женушку научил адвокат. С дачей легче, под нее я уже получил закладную из банка, которую могу хоть сейчас превратить в четверть миллиона долларов. Кроме того, в нескольких столичных банках у меня депозитарные ячейки, где я храню наличные. Где-то пятьсот пятьдесят тысяч или около того. Но даже эти деньги вопроса не решают. Есть еще три машины, на которые не сразу найдется ценитель. Тачки выполнены по индивидуальному заказу, это не какой-нибудь ширпотреб из автосалона. Взять денег в долг – нереально. Банковская линия открыта тем счастливчикам, дела которых процветают. А мое дело находится знаешь где? Ну, не станем называть вещи своими именами. На драгоценности бывшей жены я могу не рассчитывать. И на квартиру тоже. Она, как и галерея, арестована судом до развода и задела имущества.

– Что ж, ситуация почти безвыходная. Но не столь уж драматическая. Ты до сих пор жив, а это уже кое-что значит. И запомни: ты останешься живым до тех пор, пока у тебя есть хоть какие-то деньги. Когда деньги из тебя выкачают... Нет, не хочу загадывать.

– Но это еще не все, – Архипов, азартно загибал пальцы, не слушая реплик оппонента. – Я должен Горобцу три миллиона. Это же чистая астрономия. И эта сумма не подлежит обсуждению. Здесь не торгуются, как в базарный день на вещевом рынке. Я могу собрать миллион с небольшим. Да... Живешь так до поры до времени и думаешь о самом себе: ты богатый прикинутый чувак без жизненных проблем. А потом вдруг без всякой причины оказываешься на помойке под грязным забором с пустыми карманами.

– Но куда делись остальные бабки? Ты занимался этим бизнесом годы. Имел неплохую прибыль.

– Как ты, возможно, догадываешься, все это время я не откладывал в носок каждую копейку, – ответил Архипов. – Я жил. И многое себе позволял. Позволял то, чего не могут позволить другие. Кстати, я должен даже тебе. За свое чудесное спасение.

– Об этом можешь забыть. Твой долг списан, если тебе от этого легче. Но, возможно, когда-нибудь я попрошу тебя о какой-то услуге.

– Если меня к тому времени не закопают. Где ты научился так стрелять?

– Морская пехота, – ответил Бирюков. – Обычная армейская подготовка.

– Что ты решил сделать с теми фальшивками, что собрал на дороге у гаражей?

– Ты их не получишь. А я еще не принял решения, – ответил Бирюков. – Честно. Твой друг Карапетян забрал у меня тридцать штук. И свои деньги я собираюсь вернуть. Например, обменять их на фальшак. Думаю, что в скором времени кто-то из заинтересованных лиц сам выйдет на меня с этим предложением.

– Попробуй... Хотя твоя задумка вызывает у меня сомнения. Еще одна просьба. Если кто спросит, отвечай, что я попал в автомобильную аварию, а потом отлеживался на даче, – понизив голос, сказал Архипов. – Никаких серьезных травм. Несколько царапин.

– Спрашивать больше некому, – ответил Бирюков. – Через таксиста, подвозившего на дачу нашего лже-дипломата, я выяснил его адрес. Подождал немного и вчерашним вечером отправился в «Лесной городок». Хотеть взять Сахно за его куриное горло и выдавить хоть какую-то информацию. Но меня опередили. Сахно убит двумя выстрелами в живот и двумя в голову. Ни денег, ни документов я в доме нет. Ничего, даже квитанции из прачечной или чека из булочной. Кто этот Сахно? Как его настоящее имя? Нет ответа...

– Вот так дела.

За последнее время Архипов ждал только плохих известий, и был готов к ним. Но смерть Сахно... Кому понадобился этот маленький человек? Он возил партии фальшивых денег, рисковал шкурой и получал за это совсем небольшой просто грабительский процент. Архипов глотнул из стакана.

– Твои тюремщики могли держать тебя на той самой даче в «Лесном городке»?

– Исключено. «Лесной городок» – это слишком близко, рукой подать. Хотя по дороге туда и обратно моя голова торчала между колен, я точно помню, что путь занял не менее двух часов.

– Тебя возили окольными маршрутами, проселочными дорогами, чтобы ты окончательно потерял ориентировку во времени и пространстве.

– На кой это надо?

– Тогда я рассажу тебе свою версию событий.

* * *

Бирюков достал из коробки сигару, прикурив ее, зажмурил глаза от удовольствия. Вкратце вся суть истории сводилась к тому, что не Архипов контролировал своих клиентов, проживавших на съемной квартире в Сокольниках. Контролировали его. В тот момент, когда он выставил из квартиры старуху пенсионерку, чья дочь якобы пострадала в давке на дачной платформе, проник в ее квартиру, план авантюристов уже входил в завершающую стадию. Архипову настучали по голове, затащили в машину и увезли куда-то в Подмосковье. Впрочем, решить, как далеко он находится от Москвы, где именно его держат, пленник не мог. Его безвылазно держали пристегнутым к железной кровати, а чтобы в голову не лезли шальные мысли о побеге, проводили сеансы психологического и физического давления. Избиения, издевательства, ему угрожали убийством, давали пищу, после которой Архипов едва мог передвигать ноги и так далее.

За короткий срок его довели до умственного и морального отупения, он готов подчиниться воли тюремщиков. Одновременно заставили связаться по сотовому телефону с Романом Горобцом. Под диктовку Архипов наговорил, что на примете появились очень надежные люди, которые без проблем берут три миллиона фальшивок за два миллиона четыреста тысяч. Горобец несколько раз переспросил, надежные ли парни. Архипов убеждал его, как мог, вложив в свою речь всю хитрость и темперамент, отпущенный природой. На кону стояла его жизнь. «Но ты не вернул бабки за те триста тысяч. Выходит, это уже вторая посылка», – поправил Горобец. «Бабки, вырученные от первой сделки, у меня в надежном месте, в ячейке». Но и этих, весьма поверхностных, если не сказать сомнительных объяснений, Горобцу хватило.

И потянулись бесконечные дни ожидания. Из окна, выводящего на заднюю сторону дома, можно было разглядеть лишь глухой забор, ночами, по черному небу крался молодой месяц, похожий на серп, издалека доносились гудки поездов. Однако даже приблизительно определить, в каком месте находится дача, затруднительно. И Архипов быстро оставил попытки сориентироваться на местности. За время ожидания он окончательно опустился и стал походить на старую немытую скотину, которую нельзя сдать даже на бойню, не сунув приемщику щедрый магарыч. Наконец неделю спустя пришли известия от Сахно: он выезжает, тот же вагон и место.

Но кого отравить за деньгами? Вот вопрос.

Архипов и его тюремщики отпадают по определению. Жбан прячется от ментов. Второй помощник Архипова некто Олег Сергеевич Полевой отдыхает на юге. И выбор снова пал на Бирюкова. Лже-дипломат его знает. Да и сам Бирюков – последний лох, которого можно использовать, не опасаясь последствий. Поначалу все шло гладко. Бирюков, которого, разумеется, пасли, встретил посылку. Сдав чемодан в камеру хранения, он пообедал в летнем кафе и неизвестно с какой целью отправился в публичную библиотеку. Может, решил поискать заметки о современной живописи. Короче, это дело десятое. В это время Сахно прибывает на съемную дачу в «Лесном городке», отпирает калитку своим ключом и, чтобы отдохнуть и перекусить с дороги, отправляется в летнюю кухню. Ему известно, что пленника безвылазно держат в доме, поэтому столкнуться с Архиповым нет ни малейшего шанса. Ближе к ночи Сахно слышал, как на дворе заводят машину, гремят цепью ворот. Значит, уехали. Он перебирается в дом, меняет белье на одной из кроватей в спальне и видит сладкие сны: симпатичная проводница разносит по купе крепкий чай с его любимой пастилой.

Ближе к утру на участке снова появляется автомобиль. Вместо неразлучной троицы лже-дипломат встречает одного Панова с чемоданом, который он все никак не мог закрыть. Панов по своему обыкновению изъясняется в телеграфном стиле. «Возникли непредвиденные неприятности. Этот художник оказался не простачком». Потом они садятся за круглый стол под оранжевой лампой и начинают мусолить деньги. Недосдача – триста пятьдесят восемьдесят тысяч баксов с коротким хвостиком. Панов затевает завтрак. Ставит бутылку, крошит селедку, посыпая ее лучком и сдабривая маслицем. Садится к столу, разливает водку по рюмашкам. А потом стреляет с близкого расстояния в живот Сахно. И добивает выстрелами в голову. Чтобы наверняка. Затем упаковывает деньги в сумки, стирает пальцы полотенцем и уходит, закрыв калитку.

* * *

– Как моя идея? – спросил Бирюков. – Те же люди, которые тебя похитили, на самом деле и есть изготовители фальшивых денег. Вывод простой: ты ничего никому не должен. Ни цента.

– Твоя идея просто пшик, – покачал головой Архипов. – Не могли они держать меня в том доме в "Лесном городке. Слишком рискованно. И зачем, с какой целью они стали бы меня похищать? Меня, курицу, которую несет им золотые яйца? А потом пытались замочить на территории гаражей.

– Мочить тебя никто не пытался. Цель все та же – бабки. Твой Роман Горобец уверен на все сто, что за годы работы с ним ты скопил очень приличное состояние. Ты ведь имел до двадцати пяти процентов с выручки. И теперь он хочет прибрать все к рукам. Возможно, у него появились новые сбытчики. Когда дело коснулось тебя, простой рэкет, банальное похищение даже не рассматривали как варианты. Был нужен продуманный до мелочей план. Который они обмозговали и воплотили в жизнь.

– И все-таки мне слабо верится в эту сказку.

– Ты запомнил что-то из интерьера дома? Какую-то мелочь, деталь, которая могла бы показаться совершенно незначительной.

– Половую тряпку запомнил. Она была размером с носовой платок. Плевки в лицо тоже не забыл. Если бы ты оказался в моем состоянии, едва ли вспомнил свое имя. Еще люстра под светлым абажуром, сервант. Таких домов миллионы.

– А теперь на это посмотри.

Бирюков достал из сумки и развернул фотографию женщины с пышной косой. Женщина спиной прижалась к березе, перекинула через плечо платочек.

– Эту картинку я, кажется, видел, – Архипов пересел поближе. – Точно. Она висела над кроватью Панова.

– Немного, наверное, на дачных участках найдется таких фотографий, висящих над кроватями. Теперь вешают обнаженную натуру. Или что-то в этом роде. Короче, я хочу сказать: люди, похитившие тебя, а также изготовитель фальшивок – одна и та же команда. Все они в доле. Кто-то работает за процент, кто-то за разовые премиальные. Это не важно. И у них все получилось, если не считать некоторых шероховатостей. Ну, потеряли на дороге почти четыреста тысяч. Ну, ментов замочили. Неизбежные в таком деле издержки. Роман Горобец уже здесь. С тебя начнут тянуть бабки. Будь готов, как юный пионер.

– С пионера много не вытянешь, – за время своего заточения Архипов разучился понимать юмор. – Как думаешь, где сейчас фальшак?

Архипов плеснул водки в стакан.

– Однозначно – у Панова или у Горобца, – ответил Бирюков. – Разумеется, за вычетом четырехсот тысяч, которые спрятаны у меня. У Панова и мои тридцать тысяч. Готов обменять свои фальшивки на настоящие бабки.

– А мне что посоветуешь?

– Нужно выждать. Не соглашаться на условия Горобца. Проси время, чтобы подумать. Да я сам не в том положении, чтобы давать людям умные советы. Попытайся скрыться за границей. Уезжай на другой край земли.

– А дальше? – Архипов плеснул водки. – Меня все равно найдут, рано или поздно. И я получу пулю. Или перо Панова.

* * *

Когда Бирюков наконец ушел, Архипов вылил в мусорную корзину остатки водки из стакана, бросил пиджак на спинку стула и, повалившись на кожаный скрипучий диван, сомкнул веки. Уезжать за тридевять земель, прятаться неизвестно где, – это, пожалуй, самый глупый вариант из тех, что можно представить. Впрочем, это как посмотреть... Он перестанет быть самим собой, по подложному паспорту на имя Никиты Константиновича Звонарева, что сейчас лежит в сейфе, найдет работенку, скажем, чертежника в каком-нибудь проектном бюро, которое занимается привязкой к местности коровников и сенных сараев. Глухомань, тишина провинциального городка, где еще живы нравы и обычаи прошлого века.

После трудового дня он возвращается в убогую комнатенку, варит на электрической плитке концентрат пшенной каши. А потом сытый, разомлевший после стакана горячего молока, и почти счастливый разглядывает из своего верхнего окошка живописные окрестности. Водокачку, торчащую над крышами, словно гигантский карандаш, высокую голубятню, построенную мальчишками из негодных деревянных обрезков и проржавевших листов жести. И еще обширную помойку, которую почему-то никогда не убирают и не вывозят, а временами, когда скапливается слишком много мусора, просто поджигают. В помойке вечно копаются местные мальчишки, словно надеяться найти клад. Но в последние дни мальчишкам не до голубятни и не до помойки. Во дворе они поставили две пары козел, затащили на их толстую и длинную водопроводную трубу. И уселись на ее проржавевшем остове, как на лошади.

Мальчишки тяжелыми молотками изо всех сил молотят по металлу, выбивая из нутра тяжелые гудящие звуки. Бум-бум-бум... Этот набат слышит весь город. Архипов не включает радио, потому что известиями не интересуется, а набат во дворе заглушает все прочие звуки. Кажется, все это уже было в далеком детстве. Уже было... И комната в мезонине старого дома, и голубятня, и каша из грошового концентрата, и труба, которую мальчишки терзали до поздней ночи. Бум-бум-бум... И вот теперь, совсем скоро, предстоит возвращение в далекое детство.

Так оно и будет... Архипов будет рано ложится в кровать, накрываться пахучим ватным одеялом. Возможно, совсем скоро у него появится любовь, настоящее большое чувство, которого он ждал всю свою жизнь, но так и не нашел, так и не дождался. Наверняка она будет лаборанткой или завхозом из того же бюро, где в будние дни он восемь часов терпеливо высиживает за чертежной доской. Любовь где-то рядом, нужно сделать один шаг... Эта девочка будет нежной и чистой, такой трогательной в своей неопытности.

Ночь накрывает провинциальный городишко. Архипов лежит под ватным одеялом, слишком теплым и душным, и думает. Он словно в чем-то убеждает самого себя: «Господи, кажется, я счастлив. Кажется, я обрел то, что искал». В один прекрасный вечер, когда девушка его мечты наконец заберется под ватное одеяло, дверь распахнется настежь от тяжелого удара каблука. Бум. Вылетит хлипкий замок. Разлетится щепа. Архипов еще не успеет включить настольную лампу, как по кровати полоснет автоматная очередь. Вдоль, поперек и снова вдоль... По полу рассыплются стреляные гильзы. По комнате полетят обрывки ваты из разорванного в клочья одеяла. Запахнет кислой пороховой гарью. «Простите, я вас, случайно не побеспокоил? – спросит вежливый Панов. – Тогда прошу пардона. Дико извиняюсь. И удаляюсь». И снова ударит из автомата по кровати. Будет стрелять, пока не кончатся патроны. Бросит оружие, но не убежит, не уйдет до тех пор, пока не обшарит карманы убитых, не вывалит из шкафа постельное белье, не порежет бритвой матрас, насквозь пропитавшийся кровью. Перед отходом, разумеется, заглянет в бачок унитаза. Нет ли там тайника с деньгами.

Возможно, все случится совсем по-другому. По дороге на работу к Архипову подвалят два свойских пацана, одетых как-то особенно, не по-здешнему: «Дяденька, огоньку не найдется?» Нож под жабра, под самую рукоятку. С поворотом. И в разные стороны, куда глаза глядят. А он, истекая кровью, лежит на пыльной дороге, наблюдая, как вокруг начинают собираться люди. «Граждане, что случилось?» «Кажется, человека насмерть зарезали» «Что вы говорите? Ой, беда какая. Беда... Надо бы за врачом сбегать. Кажется, у него судороги начинаются». «Поздно. Он уже не дышит. Только кровянка идет». «Откуда он?» «Вроде, из чертежной мастерской. Бедняга». «Говорят, он молоко в лавке брал, а деньги обещал с получки отдать». «Теперь отдаст, дождешься от него... А за доктором послали? Тогда надо послать». «А кто его так зацепил? Местные?» «Да кто ж теперь узнает. Нет, все-таки надо хоть кого-то за носилками снарядить. Или хоть в чертежную контору сходить. К начальнику. Это ведь их работника прирезали. Вот старуху Белобородько в самый раз отправить». «Ишь ты какой прыткий. Я уж на ноги слабая».

Люди толпятся, гомонят, подходят новые прохожие, останавливаются, разговор начинается с начала и заканчивается все теми же носилками или доктором, за которым никому не интересно ходить. Занятнее наблюдать кровавую агонию Архипова. А он лежит, глотая пыль вперемежку с густой кровью, задыхается, слушает всю эту никчемную ахинею. И не может даже выругаться, не может сказать, что он еще жив, еще не околел. Не может, потому что сил не осталось. И понимает, что до больницы его живого эти суки, проклятые зеваки, все равно не донесут. Десять раз перекурят по дороге и обсосут все сплетни.

* * *

Архипов подскочил с дивана, будто на него плеснули кипятком, и ошалело огляделся по сторонам.

– И это называется счастьем? – прокричал он, неизвестно к кому обращаясь. – Сидеть где-то у черта на рогах, закрываясь ватным одеялом? И ждать смерти. Это называется счастьем? Или паскудством?

Кажется, он жив. И относительно здоров. Его не накололи на уркаганское перо и не разрезали надвое автоматной очередью. Привидится же такое. Впрочем, не мудрено после того, что пришлось пережить Архипову за последнее время. Итак, решено окончательно и бесповоротно: ни в какие бега он не уйдет. Останется на своем месте, заведет с Горобцом долгий торг, выгадает время. А там видно будет. Телефон зазвонил так неожиданно. Два гудка, четыре... Не подходить что ли? Он метнулся к столу и сорвал трубку. Голос Горобца звучал мягко, почти дружелюбно. Видимо, только что он покончил с шикарным очень острым обедом, залив пожар в желудке своим любимым «Варвареско» пятилетней выдержки.

– Приезжай завтра на старое место к мосту, – сказал Горобец. – В десять вечера я буду ждать в закусочной.

– К мосту? – переспросил Архипов, показалось, он ослышался, в этой грязной трущобе не назначали встреч уже года три, а то и дольше.

– А что? В самый раз, – усмехнулся Горобец. – Спокойное место. Шашлык там до сих пор стряпают?

– Не имею понятия. Но можно навести справки.

– Не надо ничего наводить, просто приезжай вовремя.

Запикали короткие гудки отбоя. Архипов положил трубку.

Глава одиннадцатая

Архипов остановил свой бордовый «Понтиак» на стоянке под мостом, посмотрел на часы и откинул назад сидение. Ждать встречи с Горобцом еще час с лишним. Есть время почитать газету или размять ноги, но эти действия лишены всякого смысла. Он провел тяжелую бессонную ночь, не включая света, как загробная тень, слонялся по квартире, переставляя с места на место никчемные безделушки. Лежал на софе, уставившись в темный потолок, время от времени прикладывался к стакану. Ждал, когда за окном медленно разольется рассветная муть, сумрак уйдет, из-за дальних домов вылезет полукруг солнца. И жизнь перестанет казаться безысходным кошмаром.

Утром включил свет в ванной комнате, посмотрел на свое отражение в огромном с пола до потолка зеркале и плюнул на пол. Под глазами разошлись темные круги, кожа приобрела какой-то странный мертвенный цвет, лицо сделалось одутловатым, а нос заострился. С такой внешностью без всяких там проб возьмут на роль мертвяка в фильме ужасов. И грима не потребуется. Архипов кое-как привел себя в божеский вид, влез в спортивный клетчатый пиджак, нацепил на нос очки с темными стеклами. Сев за руль, оправился в банк «Фаворит Плюс». Открыв депозитарную ячейку, выгреб в спортивную сумку пачки стодолларовых банкнот в банковской упаковке. Еще несколько часов он убил в своем рабочем кабинете, к бутылке больше не прикасался, стараясь выстроить линию поведения, схему предстоящего разговора с Горобцом.

Архипов скажет: «Ты знаешь, у меня сейчас трудные времена. Я был похищен бандой вымогателей. Перенес такие муки, которые не каждому человеку в жизни выпадают. Плюс недавний развод с женой. Раздел имущества затягивается, и конца этому аду не видно. Встречные и поперечные иски, адвокаты, которые научились только деньги сосать. Короче, не жизнь, а бочка, полная дерьма». Легко догадаться, что ответит Горобец. Скажет, что у всех разводы с женами, раздел имущества, адвокаты и бочки с дерьмом. Но при чем тут бизнес? И нечего ответить. Разумеется, ни под каким видом нельзя даже словом намекнуть, что лже-дипломат Сахно как-то связан с похитителями Архипова. Реальных доказательств нет. Есть домыслы и фантазии Бирюкова. И еще вырезка из какого-то журнала, простая бумажка, ценой в копейку.

Все логические построения рассыпались в пыль, Архипов так и не нашел нужных убедительных слов для разговора.

* * *

Теперь, когда он полулежал на переднем сиденье «Понтиака», испытывая лишь душевную пустоту и обреченность жертвенного барана, не хотелось и пальцем пошевелить, не то что устраивать променад вокруг здешних достопримечательностей. Шашлычной, похожей на курятник, отравляющей воздух запахами жареной собачатины. Или будки чистильщика обуви, старика в огромной кепке, закрывающую почти всю физиономию, сухую и маленькую, как печеное яблоко. Читать газет тоже нет смысла, гороскопы, напечатанные в них, никогда не сбываются. Там не напишут главного: проживет ли Архипов еще одну неделю, месяц, год... Или уже сегодня его труп с лицом, превращенным в месиво из мяса и костей, с переломанными руками и ногами выбросят на городскую свалку. А к утру стая бродячих собак сожрет то, что осталось от человека.

Представив себе эту душераздирающую отвратительную в своих мелких деталях картину, Архипов тихо застонал. Он подумал, что за свою жизнь совершил кучу ошибок, больших и малых. Но была среди них одна роковая ошибка, перевернувшая все его существование. Не ошибка, беда.

Все начиналось шесть лет назад, стоял такой же душный август, над городом слоились фабричные дымы, смог, серые автомобильные выхлопы, а в душе цвела весна. Все лето, простояв на Крымской набережной, оптом и в розницу сбывая лубковые московские пейзажи иностранным туристам и здешним ценителям «высокого» искусства, Архипов неожиданно для себя зашиб очень хорошую деньгу. Все барахло, что годами захламляло его студию, за одно лето разобрали, как жареные пирожки. Пришлось нанять двух рабов, учеников художественного училища, которые, не поднимая головы, выписывали арбатские переулки, старинные церквушки с горящими на солнце куполами и унылые монастыри. Тема уходящей старины, в прежние времена не пользовавшаяся спросом, вдруг пошла на ура.

После полуночи, заперевшись в студийной каморке, Архипов и его давнишняя любовница Ева Фридман пересчитывали деньги, строили грандиозные планы, повторяя вслух, что дураков не сеют и не пашут, они сами родятся. Раз лохам нравится московская старина, они ее получат. А вырученные деньги... Им найдется применение.

Идея создания собственного художественного салона современной живописи давно будоражила воображение Архипова. Объективно оценивая свои художественные способности, он пришел к выводу, что таких живописцев, как он, хоть в шеренгу станови и строем отправляй в колхоз. Живая линия до Новгорода растянется, а то и дальше. За последнее время он, позабыв амбиции юности, опустился до уличной конъюнктуры: этой псевдо старины, кривых переулков и аляповатых церквушек. Но по части финансовых талантов Бог Архипова не обделил. Ясно же, богатых людей становится все больше, живопись из кустарного ремесла превращается в большой бизнес. Кто раньше усвоит эту аксиому, тот больше заработает. Нужно хватать кусок, пока не схватили другие. Архипову за последний год удалось хорошо подмолотить на своей мазне, и дача покойных родителей в Кубинке ушла за астрономические деньги.

Еще в середине лета он начал переговоры с неким Сафоновым, занудливым и капризным стариком хозяином магазина «Букинист», находившимся в центре Москвы рядом с Бульварным кольцом. «Букинист» занимал часть первого этажа пятиэтажного кирпичного дома, в другой половине находился магазин «Дары моря», источавший на всю округу непередаваемое зловоние протухшей трески и запах отгоревшего пожара. Год назад здесь в подсобном помещении вспыхнуло пламя, когда кладовщица бросила на обогреватель свой рабочий халат. Пожар ликвидировали своими силами, убытки списали. Огонь тот давно отгорел, а вонь осталась. В магазин косяками валили то пожарные, то санитарные инспектора и безбожно штрафовали хозяйку. С пожилой женщиной, владевший «Дарами моря» удалось договориться и сойтись в цене, заведение приносило больше огорчений и убытков, чем прибыли.

Проблем с букинистом Сафоновым, лишенным коммерческой хватки, прогоравшим на своих лучших начинаниях, поначалу тоже не предвиделось. Сафонов быстро впадал в нищету, его магазин влачил жалкое существование, утопал в макулатуре, пропахшей несвежей рыбой. Но хозяин никак не хотел уступить в цене, вел долгий мелочный торг за каждых грош, и в сражениях за деньги одерживал победу измором.

«Этот старый педераст доведет меня до самого края, – диким голосом орала Ева Фридман, закончив пересчитывать дневную выручку. – Уже довел, сука, мразь поганая. Я просто приду в его крысиную нору с топором. И башка этого недоноска покатится под стеллажи». «Ну, что ты, дорогая, – верхняя губа Архипова начинала мелко дергаться, как у кролика. Угрозам Евы он верил. – К чему такие крайности? К чему эта мокруха, которая ничего нам не даст. Кроме срока с конфискацией». Глаза Фридман горели на бледном лице, как раскаленные угли, жесткие черные волосы вставали дыбом, как у ведьмы на шабаше. В такие минуты Архипову казалось, что девушка под складками длинной юбки прячет мясной топор, изъеденный кровавой ржавчиной, и хоть сейчас готова перейти от угроз к действиям. Значит, жизнь несчастного букиниста повисла на волоске. Когда Архипов заглядывал в глаза своей любовницы, начинало казаться что и его собственная жизнь болтается на тонкой веревочке, которая вот-вот перетрется. И по спине пробегала стайка муравьев.

В сентябре Ева неожиданно исчезла из его жизни, с каким-то артистом подалась в теплые края и долго не возвращалась обратно. В глубине души Архипов радовался, что это болезненная порочная связь, которой он почему-то стыдился, хотя бы на время оборвалась. Истеричной нимфоманки Евы больше не видно на горизонте.

Дело с букинистом начало медленно сдвигаться с мертвой точки, старик уступил какие-то гроши, предупредив, что это первая и последняя жертва с его стороны. Архипов набрал долгов, и уже был готов ударить по рукам. Но вовремя подготовил смету реставрации и ремонта помещения. Каким же дураком он оказался. Только на обустройство подземного хранилища уйдет вагон денег. Он век не расплатится с долгами. А картинная галерея станет не культурной меккой московской интеллигенции, превратится в место пьяных посиделок, где будут собираться всякие непризнанные гении, поливать помоями людей, которые чего-то добились в жизни, и спорить о своем месте в современном искусстве. Бездомные живописцы станут спать вповалку прямо на досках пола, а центральное место в этой тусовке займет Ева Фридман, которая станет отдаваться мужикам в порядке живой очереди. Самому трезвому, самому талантливому, самому пьяному... Или всем сразу.

Кто-нибудь из живописцев умрет от передозировки героина, другой в приступе хандры удавится в сортире... Это будет настоящий бедлам, помойка человеческих отбросов. Самого Архипова рано или поздно менты привлекут к уголовной ответственности за содержание притона. Этого он хотел?

Архипов уже был готов поставить крест на всех планах, когда приятный малый по фамилии Непомнящий свел его с неким Романом Борисовичем Горобцом, человеком обеспеченным, чье сердце всегда было открыто для высокого и не слишком высокого искусства. «Я помогу с деньгами, – сказал Горобец. – Это не вопрос». «Сколько? – хриплым шепотом спросил Архипов. – В смысле процентов?» «Ну, друг мой, я не ростовщик, вы меня с кем-то спутали, – он похлопал Архипова по плечу. – Платите отступные этому книжному червю. Пусть подавится. И составьте смету расходов на реконструкцию подвала и ремонт залов. Я все подпишу. Деньги получите в тот же день наличными. Вернете, когда разбогатеете. Не раньше. Да мне и не к спеху, я живу далеко отсюда, в Польше».

Ближе к Новому году ремонт закончился, открылась художественная галерея, где любой желающий мог купить приглянувшуюся ему вещь. Деньги валом не валили, но открытие «Камеи» стало первостатейным событием в жизни художественной богемы, собрало множество доброжелательных отзывов в газетах и вообще произвело эффект.

Архипов еще не искупался в первых лучах славы, когда в его кабинет явился какой-то кавказец, сказал, что он друг Горобца. И ушел, оставив два объемистых чемодана. Вскоре появился и сам Горобец. «Как художественный бизнес, процветает?» – спросил он. «Честно говоря, я ожидал большего, – признался Архипов. – Больших денег. Большего успеха. Большей шумихи». «Все придет со временем, – Горобец скинул пальто, подбитое норкой, закурил сигару. – Хочешь знать, что в чемоданах? Фальшивые акцизные марки на алкоголь. Одна бумажка стоит на черном рынке от двадцати до двадцати пяти центов, я отдаю по восемнадцать. Это так, для справки... А на тебе должок висит. Если хочешь рассчитаться поскорее, придется принимать и хранить у себя в „Камее“ такие чемоданы. Из южных республик будут приезжать парни и забирать это дерьмо. А вместо акцизных марок оставлять деньги. Ты ничем не рискуешь. Художественный салон – это же проходной двор, куда может зайти любой педик с улицы. Так сказать, богема... Менты за такими заведениями не смотрят. И вообще – это блестящая мысль открыть художественный салон. Надо отдать тебе должное, допереть до такой идеи... Молодец».

«Молодец», – как эхо повторил Архипов.

«Предлагаю тебе два цента с каждой акцизной марки. Согласен? По глазам вижу, что согласен». «Я не готов ответить сразу», – Архипов комкал в руках платок. «Если ты будешь и дальше заниматься этой сортирной мазней, что развесил по стенам в залах и в коридорах, и строить из себя целку, то вскоре окажешься на паперти, – нахмурился Горобец. – И тебе, как особо выдающемуся идиоту, никто не подаст. Кстати, мне срочно понадобились деньги. Итак, твое решение?» «Хорошо, – Архипов промокнул лоб. – Два цента с акцизной марки – это хорошо». «Тогда сам подбери себе пару толковых помощников, – сказал Горобец. – Одно условие: никаких бандитов. Иначе они приберут к рукам все наши дела, весь бизнес. А мы останемся с хреном во рту».

Фальшивые доллары пошли через год с небольшим, когда бутлегерство на Северном Кавказе перестало приносить прежние космические прибыли. «И правда, к чему производить этот мусор, паршивые наклейки, – сказал во время своего очередного наезда в Москву Горобец, – если есть возможность печатать настоящие деньги. Ну, почти настоящие». Архипов лишь молча кивнул головой. К тому времени он окончательно потерял право на собственное мнение, собственный голос.

* * *

Выбравшись из машины, Архипов вытащил из багажника спортивную сумку, набитую деньгами, повесил ее на плечо. В закусочной «Кренделек» в этот вечерний час посетителей собралось немного. В основном местные пьянчужки, водители большегрузных грузовиков и пара потаскушек, уже потерявших надежду подцепить клиента. Архипов занял столик в углу, ногой небрежно задвинул под него свою сумку. Когда из кухонного чада возник усатый официант в грязноватом заляпанном кровью фартуке, посетитель успел изучить убогое меню.

– Салат из помидоров и пиво, – сказал Архипов.

– Есть хороший шашлык, совсем свежий. Барашка сам утром резал.

– Когда я закажу себе дубовый гроб и венки с лентами, обязательно попробую твой шашлык, – Архипов снял темные очки. – Но не раньше. Слышишь? Не раньше. А пока салат и пиво.

Официант пожал плечами и растворился в дыму.

Входная дверь хлопнула, Архипов повернул голову. Горобец, изменив привычкам, оделся просто: в парусиновые штаны свободного кроя и цветную рубашку навыпуск. С маслянистыми чуть навыкате глазами, прилизанными каштановыми патлами, в узконосых ботинках, он был похож на мексиканца из телевизионного сериала про красивую жизнь на берегу океана. Он был один, видимо, телохранитель остался с другой стороны двери, на улице. При виде такого красавчика здешние шлюхи распрямили сутулые спины и покачали головами, понимая, что эта экзотическая рыбка не про них. Горобец пересек зал, опустился на стул напротив Архипова.

– А тут все по-старому, – улыбнулся Горобец. – Время течет где-то там, стороной. А здесь все остается на своих местах. Те же дряхлые столики, тот же полупьяный официант и шлюхи, кажется, те же. Я не был давно, а впечатление такое, будто только что вышел за сигаретами и вернулся обратно. Странно...

– Действительно, странно, – Архипов подумал, что Горобец находится в добром расположении духа. Пожалуй, получится выпросить у него месячную отсрочку по оплате долга. Надо очень постараться.

– Ты мне что-то принес? – Горобец потер кончиками пальцев щегольские тоненькие усики. – Или я ошибаюсь?

Архипов пнул под столом спортивную сумку.

– В ней четыреста тысяч.

– Ты принес сюда, в этот сортир, где могут выпустить кишки из-за стакана водки, такие бабки? Да... Это в твоем стиле. Узнаю Игоря Архипова.

– Место выбрал ты сам. И еще я подумал, что ты позаботишься об охране денег, – Архипов кивнул на входную дверь. – Наверняка на улице кто-то тебя дожидается.

– Хорошо. Когда я получу остальные бабки?

– Я делаю все, что могу, чтобы покрыть долг, – Архипов налил полстакана пива, пригубил его и отодвинул в сторону. – Дай мне время. Я прошу не так уж много: дай мне время. Месяц.

– Сколько? – выпучил глаза Горобец.

– Ну, две недели – это минимум. Более или менее реальный срок – месяц.

– Месяц? – Горобец присвистнул. – Это нереально. Ты ведь понимаешь, что такие вопросы решаю не я, а мои компаньоны. Есть другие люди, они банкуют. Так вот, срока тебе – пять дней. Скажи спасибо и за это.

– Пять дней?

– Если человек не сможет выполнить работу в пять дней, он ее и в пять лет не сделает. Послушай, что произойдет дальше. Ты возвращаешь бабки. Какое-то время я не беспокою тебя новыми заданиями. А потом, скажем, через пару месяцев, все встанет на свои места. И ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Это позже, но сейчас... Роман Борисович, я все отработаю, – невольно Архипов сбился на просящий жалобный тон. Деловой разговор не заладился с самого начала. Держать себя с достоинством, на равных с Горобцом, не было ни возможности, ни душевных сил. – Первый год, даже полтора я согласен работать за чисто символическую плату. И я все верну.

– Да, да, конечно, – кивнул Горобец. – Все вернешь. Не сомневаюсь.

– Я продам свои автомобили, – лепетал Архипов. – Но это коллекционные штучки, на них еще нужен покупатель. Ценитель, знаток. На квартиру наложен арест, пока не кончится судебная тяжба с женой. На «Камею» есть пара претендентов, но они не дают и половины реальной цены. Все против меня. И учтите: я пострадал в этой истории. Меня похитили, меня пытали, надо мной издевались, чуть не убили...

– Да, все против тебя, – задумчиво повторил Горобец. – Понимаю. И знаешь, почему так? Ты не научился зарабатывать деньги, зато умеешь их прожирать. Тебя похитили и пытали, потому что ты полный дебил. Ты топорно сработал, ты облажался. Откопал на помойке каких-то уркаганов. И теперь пачкаешь соплями свой платочек. Он пострадал, его обули. Хочешь, чтобы я тебя пожалел? Я это сделаю, пожалею. Даже выдам тебе путевку на лечение. Ровно через пять дней, когда ты привезешь сюда все оставшиеся деньги. Два миллиона двести тысяч. И ни одного дня, ни одного часа отсрочки.

– Но послушай...

– Нечего слушать. Я не стану объяснять тебе правила этой игры, ты их знаешь. И больше тут говорить не о чем. Или у тебе появились какие-то шальные мысли? Скажем, уехать к теплому морю, в дальние страны?

– Нет, ничего такого. Я хотел спросить про Сахно, – слова вылетели, кажется, сами собой. Архипов дал себе слово не поминать в разговоре лже-дипломата. И вот на тебе. – Как его дела?

– А почему ты спрашиваешь? – прищурился Горобец.

– Ну, я не знаю... Просто к слову.

– Просто к слову... Сахно умер, – уголки губ Горобца опустились. Он скорчил плаксивую физиономию, но в глазах плясали чертики. – Сгорел на даче. Я не знаю всех подробностей. Короче, он снимал дом где-то в Подмосковье. И там случился пожар. Похороны за счет МИДа и все такое. Такой вот прискорбный факт. Забудь о нем. Имя его больше не вспоминай. А теперь я покидаю сию прелестную обитель. Будь здоров. И не балуйся со спичками.

Горобец наклонился, вытащил из-под стола сумку. Встал и, не протянув руки, ушел. Архипов долго сидел за столиком, разглядывал через грязную витрину круги желтых фонарей и посасывал из пластикового стаканчика теплое пиво, отдающее половой тряпкой. Выхода не было. Пять дней. И больше ни часа отсрочки.

* * *

Дом, принадлежавший любовнице Максима Жбанова, дом, где он жил последние дни, находился в десяти минутах езды от Нахабино. Построенный лет тридцать назад из красного кирпича, с высокой трубой и решетками на окнах, с годами коттедж обветшал и потемнел, жестяная крыша местами проржавела. И сейчас, поздним вечером, дом казался особенно мрачным. За низким штакетником забора разрослись старые яблони и какие-то неряшливые колючие кусты. Если бы не два окна, светящиеся на первом этаже, можно было подумать, что хозяева не появляются здесь годами.

Архипов, съехав на обочину, остановил «Понтиак». Пару минут он постоял у открытой калитки, разглядывая желтые прямоугольники окон. В их свете некошеная трава казалась зеленой. Накрапывал дождик. У станции тяжело прогудел товарняк. Архипов прошел к дому по тропинке, выложенной серыми плитками. Увидев в трех шагах от себя тлеющий огонек сигаретки, остановился, непроизвольно сунул руку в карман, хотя не носил с собой оружия. Максим Жбанов вышел из тени дерева.

– Ну, что? – спросил он.

– Нужны деньги, срочно, – ответил Архипов. – Это единственное, что может меня спасти. Деньги. И ты знаешь, что мне не к кому обратиться. Кроме тебя. Мы долгие годы работали вместе, у нас был неплохой бизнес. Но все разрушилось в одну минуту.

– А ты не хочешь уехать?

– Я об этом уже думал, – Архипов покачал головой. – Не самая удачная идея. В прятки начинали играть люди куда более богатые, чем я. Но их находили. Нет, это не пойдет.

– У меня есть надежный человек в Турции.

– Максим, я же сказал: это не вариант. Помоги мне, умоляю тебя. Я соберу нужную сумму, рассчитаюсь с долгами. А потом, со временем, мы все наверстаем. У тебя же есть деньги, потому что ты не такой мот, как я.

– Понимаешь, у меня на жизнь были кое-какие планы. Я собирался жениться на Галке. Небольшое путешествие, хороший отель и все прелести семейной жизни.

Свет на веранде был погашен. Галина стояла возле раскрытой двери, прижавшись плечом к косяку, и напряженно вслушивалась в разговор мужчин. Но до нее доносились лишь отдельные слова или обрывки фраз. «Хочешь, я встану на колени?» – спросил незнакомец. «Ты должен знать, это все, что у меня есть, – отозвался Максим. – Все, что мне удалось скопить. Бабки в подвале под кучей угля. Шестьсот тридцать штукарей». Галина прижала к лицу платок, ушла в дом. Закрывшись в спальне, повалилась на кровать и расплакалась в подушку.

Накрапывал дождь, старые яблони роняли желтые листья.

– К завтрашнему утру я откопаю сумку, – сказал Жбан. – Угля много. Полторы машины завезли к осени. Раньше утра мне не управиться.

– Не будем откладывать, – ответил Архипов. – У тебя есть запасной комбинезон, чтобы я мог переодеться? И еще одна лопата? Тогда я помогу. Начнем прямо сейчас.

* * *

Полуденное солнце выбелило небо, горячий ветер поднял над старыми гаражами облака пыли. Но следователь прокуратуры Олег Липатов, проводивший на месте следственный эксперимент, не обращал внимания на мелкие неудобства. Дело о фальшивых долларах зашло в тупик, когда судьба сделала щедрый подарок. На месте ночной бандитской разборки, в ходе которой погибли двое неустановленных следствием лиц и два милиционера, в одном из гаражей занимался любовью со своей подружкой бывший учащийся ветеринарного техникума Сергей Шаталов. Парнишка кое-что видел: некий человек собирает в пакет разбросанные на дороге пачки долларовых банкнот.

Дело об убийстве милиционеров было выделено в отдельное производство. На следующее утро после преступления оперативники, проводившие осмотр места происшествия, обнаружили половинку купюры в сто долларов. Бумажку не унесло ветром только потому, она залетела между каких-то железяк, и пролежала там несколько часов никем не замеченная. Липатов назначил срочную судебную экспертизу обрывка банкноты. Эксперты НИИ МВД пришли к выводу, что купюра фальшивая, выполнена на высоком профессиональном уровне типографским способом. По своим признакам половинка сотенной банкноты схожа с поддельными долларами, принадлежавшими убитому школьному сторожу Нифонтову.

Но это еще не все сюрпризы. Недоучившийся ветеринар Шаталов, когда кончилась пальба, выглянул на улицу через дырку в воротах гаража. Он гипнотическим безумным взглядом наблюдал, как человек собрал деньги в пакет, раздумывая, какую выгоду можно извлечь из всего увиденного. Получалось, никакой. Шаталов не такой дурак, чтобы выйди из гаража, потребовать свою долю за то, что станет держать язык за зубами. Попросишь денег – получишь пулю в живот. Он сидел на корточках, прилипнув к дырке в воротах, облизывал сухие губы, а потом догадался взглянуть на номер «девятки». Глазастый Шаталов разглядел две первые цифры: семерку и тройку. И передний бампер и одна фара повреждены пулями. На заднем боковом окошечке прилеплена желтая этикетка фирмы «Стар Дол». Уже на следующий день тачку объявили в розыск. Ее, несомненно, найдут, но, сколько времени займут поиски? Это вопрос...

Липатов в присутствии двух понятых, рабочих с соседней стройки, задавал вопросы Шаталову и его девчонке. Помощник следователя устроился на бетонном кубе, подложив под протокол папку, записывал вопросы и ответы. Здесь же топтались, не зная чем себя занять, два милиционера, участковый инспектор и опер из местного ОВД.

– Ты, кажется, ветеринар? – спросил Липатов.

– Без пяти минут, – усмехнулся Шаталов. – Меня отчислили из техникума, но я восстановлюсь. Если завяжу с бормотухой.

– Вот я и говорю, ты солидный человек, ветеринар, – Липатов изо всех сил старался выглядеть серьезным, но получалось плохо. При одном взгляде на Шаталова, надутого, как пузырь, с папироской, приклеившейся к губе, грудь раздирали приступы смеха. – Поэтому должен вести себе соответственно. Солиднее, умнее. А не девчонок в гаражах лапать.

– Если бы не девочки, которых я таскаю по гаражам, – Шаталов сплюнул через губу, – все ваше следствие торчало бы. Знаете где? Торчало очень даже глубоко.

За последние дни парень вырос в собственных глазах, он не просто сделался местной знаменитостью, побывал в высоких кабинетах ГУВД Москвы, дважды лично разговаривал с генералами, которые жали его руку и благодарили за помощь. А уж полканов и ментов званиями ниже он насмотрелся пачками. Во дворе уважаемые крутые мужики, которые раньше Шаталова в упор не видели, угощали его сигаретами и лезли с вопросом: что же все же произошло той ночью на территории гаражей. А этот жалкий следак из прокуратуры учит его, Шаталова, жизни. Надо вести себя солиднее... Да класть он хотел с прицепом на такие советы. Шаталов выплюнул слюнявый окурок и похлопал свою подругу по голой спине, жестом обозначая право собственности на этот экземпляр. Лиза нравилась Шаталову настолько, что вчера он отдал ей поношенную хиповую майку, которая была ему коротка. Отдал и сам неожиданно поразился широте души и глубине чувства. Шаталов еще никогда не влюблялся до такой степени, чтобы подарить лярве даже грошовый флакончик духов. Не то что фирменную майку. «А, может, это и есть любовь, мать ее? – спрашивал себя Шаталов и отвечал. – Очень даже может быть».

Девчонка наоборот смущалась, опускала взгляд и то и дело одергивала коротенькую юбочку, которую задирал ветер. Она думала о том, что для такого важного мероприятия, как следственный эксперимент, на котором присутствует много мужчин в погонах, она оделась слишком легкомысленно. Полупрозрачная ткань едва прикрывала интересные места. Но выбор был не велик, в Лизином гардеробе не оказалось юбки, длиннее той, что была на ней сейчас.

– Пройдемте в гараж, – приказал Липатов и остановил рукой участкового и мента из ОВД. – Только свидетели, понятые и мой помощник. Все мы тут не поместимся. Капитан, – он обратился к участковому милиционеру, – пока мы там занимаемся писаниной, притащите вон ту лестницу. Заберитесь на крыши гаражей и все там внимательно осмотрите.

Вздохнув, немолодой капитан Коровец, скидывая на ходу китель, поплелся за ржавой лестницей, что валялась у забора. Лестница была сварена из кривых кусков арматуры. Если навернешься, пожалуй, костей не соберешь. Уже после полудня по такой жаре и духоте, Коровец чувствовал себя ломтем пережаренного мяса. Для полноты ощущений не хватало полазать по раскаленным крышам, рискуя провалиться вниз сквозь проржавевшие металлические листы, набить шишек и, поломав ноги, надолго занять больничную койку у окна. Мысли о будущих увечьях бередили, тревожили душу.

Липатов зашел в гараж, осмотрелся. Пахло пылью и кошачьей мочой. У левой стены один на другой навалили три матраса, это Шаталов еще весной устроил ложе любви. Рядом с матрасами стояли три пластиковых ящика из-под бутылок, получилось что-то вроде столика. К стенкам кусочками жвачки были приклеены фотографии из журналов для мужчин. Все это эротическое великолепие дополняла лампочка, свисавшая с потолка на коротком шнуре. Липатов повернул выключатель, лампочка вспыхнула. Шаталов самодовольно улыбнулся. Вот он какой, даже о свет провел, а прокурор ему еще советы давал. Вот же козел.

– Твоя выставка? – Липатов показал пальцем на порнографические снимки.

Шаталов неопределенно пожал плечами, сплюнув, и ответил:

– Между прочим, это мой гараж, личный. Ну, то есть не мой. Был отцовским. И машина у отца была. Мать дура после его смерти продала тачку. Я чуть на коленях не ползал, просил: оставь мне. Как же, она оставит... А в гараже что хочу, то и вешаю.

– Это к делу не относится, – поморщился следователь.

Помощник прокурора, разложив газету, уселся на ящики, пристроил папку и листки протокола на колене, приготовившись записывать показания. Лиза стыдливо отвела глаза.

– Елизавета Николаевна, – обратился Липатов к девушке. – Покажите то место, где вы находились, когда на улице начались выстрелы?

– Я тут лежала. На матрасе.

– Что вы сделали, когда услышали мужские голоса?

– Ничего. Здесь такое случается. Ночами шлендрают всякие алкаши.

– Что вы сделали, услышав выстрелы?

– Трусы на голову натянула, – ответил за подругу Шаталов и озорно рассмеялся, надеясь, что шутка понравится всем.

– Я очень испугалась. Закрыла уши руками. И не двинулась с места. Даже когда... Даже когда он слез с меня. Смолкли выстрелы, одна машина уехала, на улице еще оставались люди. Они перебросились парой фраз, но смысла я не поняла. Я уже много раз говорила об этом. Я ничего не видела.

Глава двенадцатая

Липатов закрыл ворота. Было слышно, как по крышам гаражей осторожно, как сапер по минному полю, бродит капитан Коровец. Подметки башмаков ухали по жести, как раскаты далекого грома. Липатов чувствовал физические позывы тошноты. То ли на него таким манером действовали бесконечные остроты Шаталова, то ли густая вонь, пропитавшая гараж.

– Бедная Лиза, – вздохнул Липатов.

Шаталов, выпятив петушиную грудь, выскочил вперед, казалось, готовый кинуться на защиту подруги.

– Это почему это она бедная?

– «Бедная Лиза» – это повесть Николая Карамзина. Он известный писатель, историк. Впрочем, в ветеринарном техникуме до вершин сентиментализма редко поднимаются. Ты вот что, Сережа, покажи то место, откуда наблюдал за мужиком, собирающим пачки денег.

Шаталов встал на корточки у ворот, пальцем показал на дырку, сквозь которую следил за незнакомцем. Отодвинув парня в сторону, Липатов прилип к глазку. Обзор открывался узкий, при хорошем освещении увидишь метров десять дороги. Одна из фар автомобиля была разбита пулей, вторая находилась в рабочем состоянии, человек стоял спиной к машине, из такой позиции лицо разглядеть трудно.

– Вопрос Шаталову: в тот момент, когда случилась перестрелка у ворот гаражей, хозяин «девятки» лежал под машиной? Он не принимал участие в стрельбе?

– Я стал смотреть на улицу, только когда выстрелы кончились, – Шаталов уже столько раз слышал похожие вопросы, что довел технику ответов до полного автоматизма. – Кто там кого шмалял, не знаю. Видел только, что мужик вылез из-под свой помойки, когда все стихло. И стал собирать бабки. Он ни в кого не стрелял, это уж точно. Он был полумертвый от страха. И лежал под своей тачкой, как покойник в гробу, не шевелился. А потом вылез...

Шаталов, не уставая поражать присутствующих живостью ума и остроумием, добавил:

– Этот хмырь натурально наложил в штаны. Ха-ха-ха. Обделался, это факт. Потому что выполз из-под «Жигулей», когда концерт закончился, и надо было сменить подгузники.

– У него было оружие? Пистолет? Нож?

– Не знаю. Не видел. Я на бабки смотрел.

В кармане Липатова зазвонил мобильный телефон, распахнув ворота, следователь вышел на воздух, плотно прижал трубку к уху. На проводе был старший оперуполномоченной Федоренко из его бригады.

– Час назад установили вишневую «девятку», – прокричал в трубку опер. – Передний бампер на тачке новый, видно, только что поменяли. И блок-фара новая. Но машина та самая, сто раз проверили по картотеке. Совпадают две цифры номера, цвет, на окошко приклеена желтая наклейка «Стар Дол». Кроме того, есть царапина, возможно, от пули на левой передней дверце. Установили личность владельца «девятки». Свободный художник Леонид Бирюков. Сейчас наши парни наблюдают за ним, ждут указаний.

– Чем он занят?

– Из своей квартиры перетаскивает в грузовик картины, упакованные в брезентовые чехлы и оберточную бумагу. Собирается их куда-то перевозить. Какие будут указания?

– Бирюкова не трогать. Садитесь на «хвост» этого грузовика и следуйте за ним. Держи меня в курсе.

Липатов нажал кнопку отбоя, сунул телефон в брючный карман.

– Товарищ прокурор...

Участковый завершил опасную экскурсию по крышам старых гаражей, не получив ни единой царапины.

– Вот нашел, – он протянул Липатову барсетку.

Следователь повертел в руках находку. Сумочка сделана из грубой бугристой кожи, подкладка из синтетического шелка. С такой штуки эксперты вряд ли снимут пальцы, фактура кожи слишком неровная, грубоватая. Впрочем, чем черт не шутит. В барсетке какой-то бумажный мусор: прошлогодний календарик, квитанция из химчистки, незаполненное удостоверение заслуженного работника жилищно-коммунального хозяйства.

– Хорошо, капитан, – Липатов подмигнул милиционеру. – Спасибо за работу. Отдыхай пока.

* * *

Архипов поднялся лифтом на последний седьмой этаж и приложил палец к кнопке звонка. Упала цепочка, щелкнул замок и дверь распахнулась. С другой стороны порога стоял дочерна загорелый седовласый мужчина лет пятидесяти в легком халате, едва закрывавшим бедра. Халат был расписан экзотическими драконами и гейшами. Хозяин квартиры молча пропустил гостя в прихожую, закрыл дверь, накинул цепочку, поманил Архипова в комнату.

Мужчину звали Олег Сергеевич Покровский, он был вторым помощником Архипова, подбирал и проверял клиентов для покупки фальшивых долларов. Три дня назад Покровский вернулся из Крыма, известие о больших неприятностях свалилось на него, как кирпич на голову.

– Я уже все знаю, – сказал Покровский, падая в кресло и укладывая на журнальный столик загорелые ноги. – Сегодня утром я был на даче у Жбана. Мы с тобой разминулись на полчаса. Вы там за ночь перелопатили несколько тонн угля.

– Да, было дело.

– Поздравляю. С такой практикой и опытом ты легко найдешь себе денежную работу где-нибудь в Инте или в Воркуте. Будешь рубать уголек для родной страны и тихо вздыхать о московской жизни.

– Заткнись, мне эти шутки вот где, – Архипов провел ребром ладони по горлу. – Я не могу делать вид, что ничего не произошло. Не умею острить тупым концом, когда земля из-под ног уходит.

– Знаю, – кивнул Покровский. – Максим мне все рассказал. Ведь больше сообщить об этом некому. По твоему мобильнику никто не отвечает, в офисе тишина, дома тоже никто не подходит к телефону. Я что для вас шестой номер? Я должен сутками метаться по Москве, искать концы?

В голосе Покровского звучали нотки обиды.

– Домой я приезжаю только переночевать, – Архипов тяжело плюхнулся на диван, вытащил сигареты. – А мобильник отключен, потому что меня достали. Мне тошно разговаривать с художниками, администраторами, агентами и прочей шушерой. Тошно строить из себя бодрячка, босса от живописи и врать людям, что дела идут как надо, а «Камея» откроется со дня на день. Понимаешь, тошно до блевотины?

– Понимаю, – усмехнулся Покровский. – Значит, нашему бизнесу пришел конец? Это окончательно и бесповоротно?

– Я разговаривал с Горобцом, – Архипов прикурил сигарету. – Он дает гарантии, что как только пыль уляжется, все пойдет по-старому. Нужно выждать пару месяцев. И, разумеется, вернуть долг.

Покровский подскочил, будто выброшенный из кресла катапультой, прошелся по комнате и задернул легкие занавески. Заходящее солнце било в глаза, мешая видеть лицо собеседника. Он совершил еще пару кругов и снова повалился в кресло.

– Вернуть долг... Хорошо сказано. Долг... Вопрос: чей долг?

– Наш. То есть мой. Но мы же одна команда. Если бы ты прокололся, я, не задумываясь, отдал все... Олег, послушай, ничего другого не остается. Иначе меня положат в деревянный ящик. И я еще долго буду просить своих убийц, чтобы меня не закапывали живым, а для начала хотя бы пристрелили или задушили.

– Я так и знал... Знал, что ты придешь ко мне и попросишь денег. Наш долг... Как мне это нравится: наш.

– Мне больше не к кому придти, – вздохнул Архипов. – Ты же знаешь, я платежеспособен. Продам тачки, квартиру... Но мне нужно время, чтобы взять нормальную цену. Время – это как раз то, чего у меня нет. Мы вместе начинали. С нуля начинали. Помнишь, сколько дел, удачных и не очень удачных, провернули? Ты мне как брат, у меня нет друга ближе, чем ты...

– Ладно, – смягчился Покровский. – Хочешь чего-нибудь выпить? Или понюхать?

– Надеюсь, не клея?

– У меня благородные угощения.

– Я не хочу нюхать. Уже отвык. Плесни коньяка.

Не вставая с кресла, Покровский потянул за ручку импровизированного глобуса, хранившего в своем темном чреве напитки, некоторые из которых были раза в полтора старше хозяина бара. Верхнее полушарие глобуса отклонилось в сторону, Покровский снял с подставки бокал на тонкой ножке с широким дном, щедро плеснул в него коллекционного «Мартеля». Архипов поднялся, чтобы взять стакан, понюхал аромат коньяка, пригубил. Возможно, виной тому хронический насморк или пережитые волнения... Он не разобрал ни запаха, ни букета коньяка.

– Коньячок, что надо, – сказал Архипов, потому что хозяин ждал похвалы. – В этом дерьме ты разбираешься.

– Дорогим потаскухам предпочитаю отборный коньяк.

– Ты всегда делал в жизни правильный выбор.

– Возможно, я скажу неприятные вещи, – насупился Покровский. – Но тебе слишком легко жилось. Вот и сейчас над тобой пронесся ураган дерьма, а ты хочешь остаться живым и даже не испачкаться. А выходит наоборот. Тебе крепко настучали по морде и прижали спиной к канатам. Из-за твоей собственной самоуверенности и дурости. Деваться некуда. И тогда ты вспоминаешь про меня.

– Прости, но я...

– Игорь, я не становлюсь моложе и давно растерял все иллюзии, – сказал Покровский. – Я не верю, что пыль уляжется и все пойдет, как раньше. Я верю, что полоса удачи кончилась навсегда. Да, я накопил кое-какие деньги, потому что они не валились у меня из ширинки. Как у некоторых. Те дела, что мы делали раньше... Нет, на это я больше не способен. А где-то совсем близко маячит старость. Ты помнишь, что год назад я похоронил сына? Мальчику едва исполнилось двадцать шесть лет, и он умер от рака. Ты помнишь, сколько денег я вбухал в его лечение? Подключил всех медицинских светил, возил Алешку за границу. И ничем не смог помочь. Теперь я совсем одинокий человек. Ни жены, из родственников только сестра и еще племянник. Нет человека, который позаботится обо мне, случись беда. Я не хочу умереть больным и нищим. У меня вся надежда на те деньги, что удалось скопить.

– Подожди. Ну, зачем так мрачно...

Покровский не слушал.

– И теперь ты хочешь, чтобы я отдал тебе все, что удалось намолотить. И получил вместо твердых гарантий твое честное слово. Но я не могу этого сделать. Без обид. Ты должен меня понять, а я должен хотя бы раз в жизни подумать о себе. Это Жбан добренький, а я не наделен этим чудесным качеством. Сто тысяч – это все, что я могу тебе дать. Под расписку. Расписка, конечно, не документ, имеющий юридическую силу. Но все-таки лучше, чем ничего.

– Сто штук не спасут положения.

– Это все, чем я могу помочь. И точка. Прости.

* * *

С раннего утра Бирюков нашел себе дело. Картины, упакованные в оберточную бумагу, он перетащил из дома в пустовавший сенной сарай, поставил их вертикально на деревянный настил, переложил березовыми чурками и остался доволен своей работой. Крыша сарая тесовая, сверху настелен рубероид, стены сбиты из дюймовых досок. Но случись лютая зима, картины холода не перенесут, краска может потрескаться. Бирюков решил так: до холодов картины постоят здесь, а там, когда финансовые дела поправятся и он договорится насчет аренды студии, заплатит за год вперед, снова перебросит картины в Москву. Хлопотно, но лучшего варианта, как ни крути, не находилось.

– Если доживу до холодов, – вслух поправил себя Бирюков. – Если.

Случись обратное, картины останутся беспризорными. Куда девать их здесь, в деревне? И в районном центре наверняка музея нет. А если бы и был, на кой ляд музейщикам это добро, лишняя головная боль. Конечно, хозяйственный дядя Коля Рыбин не вывезет картинки племянника за дальнюю околицу, на свалку, не спалит в печи. Рука не поднимется. Пока жив Рыбин полотна будут медленного догнивать в его сарае. А дальше... Дальше думать не хотелось.

Бирюков, раздевшись по пояс, умылся у рукомойника, растерся полотенцем и, забравшись на высокое крыльцо, присел на верхнюю ступеньку, закурил. Дом был построен на взгорке и отсюда, с крыльца, все Обухово как на ладони. В деревне одна единственная улица, дом дяди Коли Рыбина, одноэтажный, с большой мансардой стоит в самом ее конце. Вокруг глухой двухметровый забор, земельный участок небольшой, потому что Рыбин, натура непоседливая и деятельная, отродясь не кормился с огорода. На зиму засыпал подпол картошкой, резал свинью, солил мясо, вот и весь запас. В прежние времена, когда Обухово было центральной усадьбой колхоза «Богатырь», здесь стояла своя кузница и механические мастерские. Рыбин занимал должность то ли кузнеца, то ли слесаря. С утра до вечера копался с железяками, что-то чинил и латал. Позже, когда колхоз развалился, скот пустили под нож, а народ разъехался, механические мастерские перевели в соседнюю деревню, где организовали акционерное общество «Луч». Теперь Рыбин, встав спозаранку, садился на велосипед и ехал на новое место работы. Платили ему копейки, а чаще совсем не платили, но службу Рыбин бросать не думал.

Вот и сегодня, когда племянник еще не проснулся, он, перекусив на ходу, уже подкачал шины старенькой «Украины». Вскочил в седло и закрутил педали так быстро, будто в мастерских его ждал не треснувший подшипник от косилки-плющилки, а неотложное дело государственной важности. Бирюков раздавил окурок о подметку башмака, поднялся, чтобы войти в дом, но остановился на пороге, залюбовавшись дальней березовой рощей. Над улицей плыл прозрачный туман, к речке с удочками спешил белобрысый мальчишка, проспавший первую зорьку. К началу сентября население деревни Обухово уменьшалось наполовину. Мало помалу разъезжались дачники, и жизнь затихала до следующего лета.

Еще в сенях Бирюков услышал трель телефонного звонка, рванул в комнату, вытащил из кармана куртки мобильный телефон. Мужской голос показался незнакомым, человек говорил медленно, слегка шепелявил. Поинтересовавшись, с тем ли человеком разговаривает, Панов спросил:

– Я достал твой телефон через секретаря этой забегаловки «Камеи». Пришлось очень постараться, чтобы найти тебя.

– Я не от кого не прячусь, – Бирюков сел на лавку возле печки. – Кто говорит?

– Ты меня наверняка помнишь, хотя видел только раз в жизни. Вечер, тишина, старые гаражи, луна на небе... Сплошная дерьмовая лирика. Мы расстались неожиданно и даже «до свидания» друг другу не сказали. Ты там собрал какие-то бумажки, которые тебе не принадлежат.

– Вообще-то я ждал твоего звонка, – Бирюков без усилий вспомнил человека в безрукавке, татуированного с ног до головы. Человек стоял от него метрах в десяти, направляя ствол пистолета в живот Бирюкова. – Думаю, куда же ты пропал?

– Извини, были всякие дела, – вежливо ответил Панов. – Теперь я освободился. Хочу, чтобы ты знал: я на тебе зла не держу. Ну, за то, что случилось тогда, той ночью. А те люди, которые остались там лежать... Тьфу на них. И забудь. Они были дерьмом, дешевкой. Словом, сменные винтики, расходный материал. Один вонючий гонор и больше ни хера. Особенно у того армяшки. Он думал, что он основной, что всю масть держит. На самом деле их использовали для черновой работы. Потому что ни на что другое они все равно не годились.

– Про них я уже забыл.

– Я хочу знать главное: сохранились у тебя мои бумажки или как? Я умираю их пощутать.

Не прерывая разговора, Бирюков наклонился, вытащил из-под лавки дорожную сумку из синтетической ткани, расстегнул «молнию». Словно хотел убедиться, на месте ли фальшивки. Пачки долларовых банкнот, толстые, перехваченные резинками, сверху были прикрыты парой вчерашних газет, легкомысленным журналом и мятыми спортивными штанами.

– А я умираю пощупать свои тридцать штук, – ответил Бирюков. – Ты предлагаешь обмен?

– Это не худший вариант. Не понял, мои фантики у тебя?

– У меня.

– Тогда, братан, держи их где-нибудь рядом, под рукой.

– Они в надежном месте, – успокоил Бирюков.

– Я свяжусь с тобой скоро, и мы все сделаем честно, без кидалова. Ты получишь свое, а я заберу свое. Еще звякну. Бывай.

Раздались короткие гудки отбоя. Бирюков застегнул сумку, задвинул ее на прежнее место под лавку. Сейчас он испытал приступ зверского аппетита. Он достал из самодельного буфета плошку с солеными огурцами, блюдце, на котором катались три вареных яйца, кирпичик ржаного хлеба. Поставил закуску на стол и начал неторопливый завтрак. Автобус их деревни до станции ходил один раз в день, после полудня, так что времени впереди вагон. При любом раскладе к вечеру он будет в Москве.

Бирюков посыпал яйцо солью и залюбовался на камин, который сложил Рыбин. Большой открытый камин, облицованный плиткой, находился точно посередине комнаты, делил ее на две части. С другой стороны камина Рыбин построил печь. Если бы к золотым рукам дядьки да немного денег, его высокая изба из круглых бревен давно превратилась бы в шикарный особняк, каких и на Рублевке по пальцам считать. Только вот денег не было...

* * *

Два микроавтобуса с оперативниками и следователем прокуратуры Липатовым должны были выехать в деревню Обухово ровно в пять утра с тем расчетом, чтобы прибыть на место к семи тридцати. Оперативники, ворвавшись в дом, должны захватить Леонида Бирюкова еще тепленького, сонного.

Вчера художник на заказанном в транспортном агентстве грузовике перевез в деревню свои картины. Оперативники, осуществлявшие наблюдение, утверждали, что он прихватил с собой две дорожные сумки. Как пить дать, в одной из сумок находились фальшивые доллары. Водитель «ЗИЛа» некто Нестеров, вернувшийся на базу под вечер, был опрошен дознавателем. Нестеров утверждал, что принимал участие в погрузке и разгрузке картин. Две сумки из синтетической ткани во время поездки находились в кабине. В одной из них харчи, какие-то консервы, минеральная вода и бутылка сорокаградусной. Эту сумку пассажир открывал, предлагая водителю попить воды. Во второй сумке были уложены, видимо, какие-то ценные или хрупкие вещи. Всю дорогу пассажир держал ее на коленях, а когда прибыли на место, первым делом отнес в дом именно ее. Наверное, фальшивые деньги Бирюков планирует оставить в доме своего дяди Рыбина, а самому вернуться в Москву пустым.

В назначенное время шесть оперативников и милиционер-водитель собрались во внутреннем дворе ГУВД. Но планы Липатова пошли наперекосяк с самого начала. Оказалось, что у водилы автобуса неправильно оформлен путевой лист, не хватает какой-то печати или подписи. Когда это дело утрясли и машина, попетляв по московским улицам, полупустым в этот ранний час, наконец вырвались на шоссе, Липатов был спокоен и уверен в успехе дела. Он сидел на заднем сидении микроавтобуса, задвинув на окне матерчатую шторку. Закрываясь от света, натянул на глаза козырек белой летней кепочки и, вытянув ноги, погрузился в свои мысли. Могло показаться, что Липатов спит и видит те сны, что не досмотрел ночью.

Но следователь не спал, он думал о Бирюкове. Странный тип. Высшее художественное образование, по отзывам не бездарь. Мог бы далеко пойти, пробиться наверх. Но что-то мешало: не было высоких связей, покровителя или таланта не хватало? Трудно сказать. Бирюков вечно перебивается какими-то сомнительными халтурами, подрабатывал то охранником в магазине самообслуживания, то грузчиком на кондитерской фабрике. Еще студентом устроился ночным вышибалой в ресторане «Поплавок». Так и дальше пошло. Несколько лет назад сел за вымогательство и нанесение побоев средней тяжести. Жена художника сошлась с каким-то хмырем, хозяином парфюмерного магазина, и развелись с Бирюковым, когда тот жрал баланду и давил комаров в солнечной республике Коми. Отмантулил четыре года от звонка до звонка и, вернувшись, снова принялся малевать картинки, халтурить по художественной части, браться за любую работу. Но, ясно же, это не заработки, а птичий корм.

Видимо, еще на зоне Бирюков сошелся с серьезными людьми, которые предложили ему не пейзажи рисовать, а плотно поработать над оформлением поддельных баксов, доведя качество едва ли не до совершенства. И Бирюков, никогда не державший в руках больших денег, зубами ухватился за предложение. Версия логичная и гладенькая. Но в ее пользу нет никаких фактических подтверждений. Бирюков по-прежнему вел скромный образ жизни, не ездил на крутых тачках, не посещал кабаки и казино, не пользовал дорогих шлюх. Но, возможно, привыкнув к грошовому существованию, копеечному быту, он не изменил своим привычкам, сделавшись подпольным миллионером. Впрочем, следствие все расставит по своим местам.

Сейчас дело за малым: взять Бирюкова и поддельные баксы, а нынешним вечером хорошенько пошуровать в его квартире, не найдется ли там чего интересного. Время от времени Липатов отрывался от своих мыслей, снимал кепку и, отдернув занавеску, смотрел через окно на прозрачные уже осенние рощи, на деревеньки, на грибников с корзинами, вышедших на обочину дороги. Покопавшись во внутреннем кармане пиджака, Липатов, сдвинул подплечную кобуру с пистолетом, достал дешевый бумажник из кожзаменителя с вытертыми углами. Открыл клапан и вынул карточку Бирюкова, которую фотограф переснял из списанного в архив уголовного дела.

– Вот, полюбуйся, наш кандидат, – Липатов протянул фото сидевшему рядом капитану Федоренко. Под командой капитана пять оперов в штатском, набившихся в автобус, он же непосредственно отвечал за операцию по задержанию Бирюкова. – Мужественные черты лица, волевой подбородок. Никогда не скажешь, что он художник. И, говорят, небездарный.

– Не тому талант достался, – Федоренко вернул фотографию. – Я эту рожу уже видел и ориентировку читал. Он уже отбыл срок за вымогательство. На этот раз шутки кончились, никаких поблажек, этому горе-художнику намотают на полную катушку. И он заживо сгниет на зоне.

Путешествие оказалось не таким коротким и приятным, как рассчитывал Липатов. Деревня Обухово затерялась где-то на границе Московской и Ярославской областей, а водила совсем не знал дороги. В довершение всего на грунтовке, проходившей поперек вспаханного поля, что-то случилось с задним мостом. Автобус остановился, водитель, подстелив тряпку, полез под машину. В полголоса материться и гремел инструментом.

Липатов нарезал круги вокруг автобуса и утешал себя мыслью, что эффект внезапности, на который он рассчитывал еще пару часов назад, теперь потерян безвозвратно. Бирюков проснулся, и взять его сонного, дурного не получится. Но и то не беда, деваться ему все рано некуда. Если фальшивые бабки при Бирюкове, то его дело труба. И черт с ним, с эффектом внезапности, они не на войне, а этот художник не международный террорист с богатым боевым опытом. Бирюков расколется на первом же допросе, сдаст подельников, и еще станет на коленях ползать, умоляя, о снисхождении, чтобы ему оформили явку с повинной.

– Не люблю я ждать, – рядом остановился Федоренко, протянул прокурору раскрытую пачку сигарет. – Это ожидание расхолаживает моих парней.

– Скоро тронемся, – отозвался Липатов.

* * *

К Обухово автобус подъехал без четверти десять. Капитан Федоренко, решив действовать быстро и без лишней шумихи, приказал водителю не въезжать на единственную сельскую улицу, остановиться в лесополосе, которая начиналась у самой деревни. Машину надо подать к дому в самый последний момент, по сигналу, когда Бирюков будет упакован. Дом Рыбина, стоявший на высоком месте, окруженный высоким сплошным забором, хорошо просматривался с любой точки. Милиционеры разбились на две тройки. Первая группа пройдет улицей и ворвется на участок через калитку или перелезет забор. Вторая группа будет прикрывать тыл, проникнув на участок с задней стороны, займет позицию под окнами, чтобы отрезать Бирюкову пути к отступлению.

– Начинаем одновременно, – сказал Федоренко, обращаюсь к лейтенанту Карасеву, группа которого отрезала путь вероятного отступления Бирюкова. – Ориентировочно ты будешь на месте через двенадцать минут. Встаньте у забора, не выключай рацию и жди команды. Этот Бирюков может быть вооружен, и чего от него ждать, сам черт не знает. Оружие держать наготове. И в случае чего...

– В случае чего? – переспросил дотошный Карасев.

– В случае того, – отмахнулся Федоренко.

– Товарищ капитан, – не отставал Карасев. – Надеюсь, у нашей операции будет название. А то без названия как-то ни того... Предлагаю назвать ее, скажем, «Багратион».

Оперативники засмеялись.

– Все, отставить шуточки, – Федоренко начинал злиться. – Бегом марш.

– Слушаюсь, – отозвался Карасев.

Липатов присоединился к первой группе. Оперативники вошли в деревню и неторопливо, давая время второй группе занять исходную позицию под окнами, побрели вдоль улицы, перебрасываясь шуточками. Выгадывая время, они завернули в деревенский магазин, бедную избу, где половину длинного, во всю стену, прилавка забили рыбными и мясными консервами, а вторую половину отдали под дешевое вино сомнительного происхождения. В магазине пахло селедкой, бумажные липучки, свисавшие с потолка, были обвешаны гроздьями засохших мух. Федоренко не придумал ничего умнее как спросить заспанную продавщицу, десять минут назад открывшую свое заведение, нет ли в продаже свежей колбаски.

– И несвежей нет, – продавщица, расценив вопрос посетителей как неудачную шутку, распахнула в зевке глубокую пасть. Осуждающе покачав головой, стала засовывать руки в рукава несвежего халата. – Вон вино есть. Хорошее. Мужики берут.

– Вином не интересуемся, – ответил Федоренко, и опера один за другим вышли из магазина.

Вторая группа оперативников, пробежав краем березовой рощи, оказалась с задней стороны забора через десять минут. Карасев, как приказано, вытащил коротковолновую рацию из внутреннего кармана и стал ждать приказа. Рация потрескивала, пищала тихо и жалобно, как слепой котенок.

Бирюков, собираясь к отъезду, краем глаза увидел за окном какое-то движение. Не сразу поняв, что происходит, он прижался плечом к простенку, выглянул на улицу. Какой-то незнакомый мужчина ловко перемахнул через двухметровый забор. Видимо, с другой стороны его напарник, согнувшись, подставил спину, на которую вскарабкался человек. И, зацепившись за верхнюю перекладину, оказался уже по эту сторону забора. Менты... Бирюков, отступив от окна, с тоской посмотрел на дорожную сумку, набитую фальшивой валютой. Он выскочил в сени, потянул до упора задвижку двери. Влетел в комнату, захлопнул вторую дверь, повернул ключ в замке. Через несколько секунд забарабанили тяжелые кулаки.

– Открывай, милиция, – орал чей-то пронзительный голос. – Открывай, слышишь. Мы знаем, что ты в доме. Иначе ломаем дверь.

Бирюков упал на колени, распахнул нижние дверцы буфета, вытащив бутылку керосина с глубоко сидящей в горлышке бумажной затычкой. Через минуту в камине загорелся огонь. Бирюков бросился к окну, калитка уже была распахнута настежь. По ступенькам крыльца топали башмаки непрошеных гостей.

– Открывай дверь, придурок. Милиция.

Бирюков перевел дыхание. У него в запасе несколько минут. Дядька Николай Рыбин неизвестно ради чего поставил на все окна дома кованые решетки. То ли мастером двигала бескорыстная любовь к металлу, то ли зимой, когда талантам не находилось применения, он просто баловался в кузнице в свое удовольствие. Воров в Обухове не водилось, а если бы такие и нашлись, они ничем кроме картошки не поживились в доме Рыбина. И вот эти решетки на окнах сослужили добрую службу. Кто-то снизу кинул в окно камень. Стекло, зазвенев, разлетелось в мелкие осколки. Бирюков прижался спиной к простенку. Огонь в камине быстро разгорался, пожирая бумагу.

– Открывай, сволочь, мразь, – диким не своим голосом заорал снизу Федоренко. Он топтался под окнами, не зная, что предпринять, как войти в избу. – Открывай, стрелять будем.

– Если вы из милиции, покажите документы, – проорал в ответ Бирюков. – Я порядки знаю. Нужны документы.

– Не морочь голову, скотина....

Бирюков не слушал, он подбежал к камину, зубами вытащил затычку из бутылки с керосином, выплеснул остатки жидкости в огонь. Из темного чрева камина вырвался высокий, едва ли не до потолка, столб огня. В комнату повалил черный дым. Стало так жарко, что на Бирюкове едва не вспыхнула рубаха.

Липатов топтался внизу крыльца, наблюдая, как оперативники, навалившись плечами, ломают дверь в сени.

– Еще, еще, еще раз, – командуя действиями подчиненных, кричал, срывая голос, лейтенант. – Еще раз...

Следователь видел, как из печной трубы полезла полупрозрачная струйка дыма. Уже через полминуты дым сделался гуще, плотнее. Из трубы повалили черные клубы, будто в печи горели резиновые покрышки.

– А ведь он доллары запалил, – Липатов почесал затылок. – Доллары...

– Что? – не расслышав, прокричал Федоренко.

– Говорю, он доллары жжет, – крикнул в ответ Липатов. – Быстрее. Быстрее дверь ломайте.

Опера по счету «три» разом навалились на дверь, выворотили из петель шурупы, ворвались в сени. На счастье здесь, под широкой скамьей, стоял ящик с плотницким инструментом. Лейтенант схватил тяжелый топор, крикнув «всем в сторону», принялся с остервенением рубить дверь, ведущую в комнату. Через пять минут все было кончено.

Следователь Липатов вошел в избу последним.

По комнате летали серые хлопья пепла. Бирюков в испачканной рубашке с разорванным воротом лежал на полу лицом вниз. Лицо в саже, из разбитого носа сочится кровь. Руки скручены за спиной и закованы в наручники. Липатов присел на табуретку в углу. По комнате плавал удушливый керосинный дух. Мелкие хлопья пепла напоминали серый крупный снег. Липатов горько вздохнул. Вот тебе и операция «Багратион»... Опера все сделали по уму, предприняли, кажется, все меры предосторожности, не дали Бирюкову ни единого шанса. Но он все-таки сделал свое черное дело: заперевшись в избе, сжег в камине фальшивые доллары, главное доказательство, основу основ всего следствия. Господи, и откуда такая невезуха...

Федоренко, топтавшийся возле задержанного, неожиданно сорвался с места, выскочил в сени. Вернувшись с полным ведром колодезной воды, в два прыжка подскочил к камину. Липатов, до которого наконец дошел смысл происходящего, подскочил с табуретки, хотел крикнуть «стой, не делай этого». Но слова застряли в горле. Поздно. Сноровистый Федоренко уже выкатил ведро воды на горячие кирпичи. Пыхнуло жаром, из камина повалил пар, влажные клубы, похожие на облака, разошлись по комнате. Мгновенно в избе стало жарко и душно, словно в помывочном зале солдатской бани. Бумажный пепел, заполнявший камин, превратился в густую черную жижу. Эта грязь расплескалась по доскам пола, густо забрызгала лицо Бирюкова.

– Все сжег сука. Все, – Федоренко бросил на пол пустое ведро. – Обрывка, клочка бумажного не оставил. Ясное дело, керосина одного сколько вбухал. Вот же тварь какая, сука.

Он пнул задержанного ногой и, обливаясь потом, отступил к буфету. Поднял с пола пустую дорожную сумку из синтетической ткани, осмотрел накладные карманы, прощупал днище. Пусто, как и следовало ожидать. Липатов подумал, что образцы пепла, что еще несколько секунд назад находились в камине, пожалуй, можно было упаковать в герметичный пакет и назначить экспертизу материала. Вероятно, в пепле могли сохраниться бумажные волокна, микрочастицы краски, которую использовали для изготовления фальшивых купюр. Липатов, горько вздохнув, снова опустился на табурет, достал платок и протер влажное лицо.

– Эй, Багратион, – Федоренко поманил пальцем лейтенанта. – Поднимись на чердак и проверь все. Может, эта сволочь, там оружие спрятала. А вы, – капитан обратился к заскучавшим оперативникам, – мигом осмотрите сарай и курятник на дворе.

Глава тринадцатая

Максим Жбанов, сидел на веранде, думал о том, что скоро полдень и, пожалуй, самое время позавтракать, но кусок не лез в горло. Развалившись на стуле, Максим, не зная, чем себя занять, наблюдал, как по стеклам ползут серые дождевые капли. Время от времени он наклонялся к шахматной доске с расставленными на ней фигурами и делал очередной ход. Игра в шахматы с самим собой навевала такую тоску, что хотелось бежать, куда глаза глядят, но Максим не двигался с места, потому что бежать было некуда. Дождик зарядил еще ночью, небо обложили тучи, а от вчерашней удушливой жары не осталось и следа. Старые яблони в саду, опустив ветви, грустно шептались о скором конце света. Максим думал о том, что эта клятая дачная жизнь, это одиночество, когда Галина чуть свет садится в машину и уезжает на работу, а он целыми днями болтается по дому, смотрит телек или слушает радио, и не с кем словом перекинуться, скоро доведет его до какого-то дикого пещерного состояния.

Пожалуй, он научится разговаривать сам с собой, залает по собачьи или крепко подружится с соседским мальчиком, судя по одутловатому лицу, рыбьим глазам, лишенным человеческой мысли, полным дебилом и садистом. Мальчишка, вооружившись перочинным ножом, целыми днями торчал на границе двух участков, под навесом сарая, и мастерил какие-то рогатки и самопалы, а потом упражнялся в меткости, набивал руку, отстреливая воробьев и голубей. Вечерами, устав от дневных хлопот, он топил подранков в бочке с дождевой водой. Вот и сегодня с утра парень уже под навесом, терпеливо счищает бритвой серу с охотничьих спичек, ссыпает ее в ствол самопала. Видно, снова собирается на охоту. И дождь этому засранцу не помеха. Сегодня удача улыбнется, и мальчишка наконец пристрелит одичавшего кота, за которым безуспешно охотился последние дни.

Все. Надо съезжать отсюда, двигать обратно в Москву. Прятаться не от кого, прокуратуре хорошо известно, где именно Жбан залег на дно, а неприятности в делах рано или поздно кончатся, потому что на этом свете все кончается. Так и не доиграв партию, Жбан одним движением руки смахнул с доски фигуры, протянув руку, положил на колени гитару и взял несколько аккордов. «Возьмемся за руки друзья, что б не пропасть по одиночке», – пропел Жбан, перебирая струны, и поставил гитару в угол. Какого хрена тянуть кошку за хвост, жалобить самого себя. Вокруг нет никаких друзей, за руки которых можно взяться, чтобы не пропасть, разве что тот соседский мальчишка. Но протяни такому руку, он, пожалуй, ее откусит.

День обещал быть скучным и длинным, Галина вернется не раньше восьми и надо бы придумать, как убить время. Наклевывалось два варианта. Можно занять кресло у телевизора и врубить игровую. Можно надеть дождевик и отправиться на станцию за водкой. Второй вариант нравился Жбанову больше первого. Но шлепать по лужам на станцию, промокнув до нитки, удовольствия никакого. Жбан задумчиво потер ладонью подбородок, поднялся и, выйдя на крыльцо, отчаянно замахал руками, подзывая парнишку. Но мальчишка почему-то не шел. Этот дегенерат никак не мог понять, что сосед зовет именно его, хотя вокруг не было ни души.

– Эй, мальчик, – кричал Жбан. – Как там тябя... Я же к тебе обращаюсь, мальчик...

Наконец в голове парнишки щелкнул какой-то клапан и он, оставив бритву и спички, он поспешил к соседскому дому. Поднялся на крыльцо и посмотрел на Жбана недоверчиво и хитро, как на недобитую кошку.

– Я ведь сосед твой, – Жбан кисло улыбнулся. – Живем рядом. И даже не познакомились. Меня зовут дядя Максим. А тебя как?

– Алексей, – мальчик вытер кулаком сопливый нос. – Вы меня только за этим звали?

– Не за этим, – преодолевая брезгливость, Жбан протянул мальчишке руку и потряс его ладонь. – Ты вот что, мальчик... То есть, Алексей... Ты заработать хочешь? Ну, на мороженое или на что? Вот и прекрасно. И чудесно.

Жбан вытащил из брючного кармана несколько мятых купюр, вложил деньги в руку мальчишки.

– Ты, Алешенька, сходи на станцию, возьми пару водки и пару пива. Сдачу оставишь себе. Лады?

Мальчишка, знавший цену на водку, мгновенно прикинул, сколько денег осядет в кармане и, вдохновленный своими подсчетами, кивнул головой. Его глаза приобрели осмысленное человеческое выражение, а лицо осветила улыбка.

– А если продавщица давать не будет... Ты, мальчик, скажи, что отец заболел. Тяжело заболел. Из дома выйти не может, с постели не встает. Поэтому тебя и отправил. Усек?

– Даст она водку. Она всем дает даже Пашке. А он вот такой.

Мальчишка ткнул пальцем себе в плечо, показывая, какого роста Пашка. Затем развернулся, спрыгнул с крыльца и помчался к калитке.

– Вот же придурок, – проворчал Жбан.

Он вернулся на террасу, снова расставил на доске шахматные фигуры, но играть не стал. Прошел в комнату и поверх майки натянул свитер тонкой шерсти. Затем отправился в кухню, порывшись в холодильнике, нашел копченую колбасу и банку с солеными помидорами. Будет чем подавиться, когда соседский ублюдок вернется с водкой. Положив колбасу на тарелку, Жбанов прошел в комнату и услышал шаги на крыльце. Как всегда, подумал плохое: магазин закрыт, а он остался без горючего. Парень вернулся ни с чем. Но что-то слишком быстро он вернулся... Жбан вышел на веранду и столкнулся с незнакомым мужчиной. Высокий, бритый наголо, лет тридцать или около того, одет в костюм и плащ болотного цвета. Мужчина раскрыл перед носом Жбана удостоверение.

– Старший оперуполномоченный лейтенант Михаил Ищенко, – сказал он низким простуженным голосом. – Вы Жбанов Максим Станиславович? Придется проехать со мной в прокуратуру.

– Раз так, у вас должен быть ордер...

– Это не арест, поэтому ордер не требуется, – покачал головой Ищенко. – У следователя есть к вам несколько вопросов. Если будет команда, вас на машине отвезут обратно.

– Какие у него вопросы? Я ответил на все вопросы еще в прошлый раз.

– Мое дело десятое, доставить вас до места назначения, – лицо Ищенко сделалось суровым. – Одевайтесь. И не забудьте взять с собой паспорт.

– А как же сухари и теплые кальсоны?

Ищенко не понял юмора. Жбан, решивший, что на этот раз ему не отвертеться, сунул в карман джинсов паспорт, надел кроссовки и серую короткую куртку. Он закрыл замок, опустил ключи в карман и по дорожке вслед за лейтенантом прошел к серой «Волге», стоявшей за калиткой. Жбан сел, где приказали, на заднем сидении рядом с лейтенантом. Машина тронулась с места, свернула к станции. За рулем средней комплекции невзрачный мужчина. На вопрос Жбана, долго ли ехать, он промолчал. Ищенко, не опустив стекло, закурил какую-то зловонную сигарету. По салону плавал густой бензиновый дух. От этих запахов, от мрачной сосредоточенности ментов, не предвещавшей ничего хорошего, заломило виски. Головная боль быстро распространилась на затылочную область.

Жбан меланхолично разглядывал сквозь запотевшее стекло какие-то перелески и с душевной теплотой вспоминал соседского мальчишку. Сейчас Алешка наверняка вернулся со станции, водку принес. Стучит в дверь, но никто не открывает, хозяина нет дома. Вздохнув, Жбан протер боковое стекло рукавом куртки. И тут только сообразил, что машина мчит вовсе не к Москве, а в обратном направлении. Места проезжали чужие, незнакомые.

* * *

– Послушайте, – он тронул водителя за плечо. – Куда мы, собственно, едем?

Водитель, держась за баранку одной рукой, другу руку положил на подголовник пассажирского сидения. Жбанов разглядел на указательном пальце татуировку в виде перстня, с черепом на светлом фоне. Жбан вспомнил, что такие татуировки обычно встречаются у злостных лагерных отрицал, исповедующих культ насилия. Никак ни у ментов. На мгновение водитель оглянулся назад, весело глянул на пассажира и вновь уставился на дорогу.

– Не надо ссать, братан, – сказал Панов. – Побереги нервы и стучи кадыком. Скоро будем на месте.

Жбан почувствовал, как в правый бок ткнулся ствол пистолета.

– Сиди, сука, и рыпайся, – прогудел Ищенко. – Какой любопытный.

Машина свернула с узкой асфальтовой дороги в лес, проехали еще километра два-три. «Волга» остановилась посередине затопленной дождем дороги. «Оперуполномоченный» Ищенко, тыкая стволом пистолета под ребра, вывел пленника из машины. Предавая правильное направление движению, толкнул в спину, пнул в зад подметкой ботинка. Услышав за спиной какой-то странный шум, Жбан оглянулся, и сердце помертвело от страха. Панов, открыв багажник, вытащил оттуда обрезок бильярдного кия и штыковую лопату. Жбан получил новый пинок в зад. За шиворот попадали холодные дождевые капли, лицо стегали еловые ветви, но Жбан ничего не чувствовал, ничего не видел перед собой, только эту лопату. Его привезли в безлюдный лес, через минуту кончат и закопают.

– Стой, – сказал Ищенко. – Пришли.

В следующую секунду Жбан получил такой удар кием поперек спины, что свет померк в глазах, а он устоял на ногах лишь потому, что ткнулся в мокрый ствол осины. Ищенко дернул его за рукав куртки, повернул к себе. Вцепившись пятерней в волосы, влепил кулаком в лицо. Жбан вяло брыкнул ногой, стараясь угодить противнику в пах, но промахнулся. И в следующую секунду тяжелый кулак врезался в верхнюю челюсть. Жбан медленно опустился на корточки и, застонав, растянулся на земле. Перевернулся с боку на спину. В тот же момент Ищенко прыгнул коленями ему на живот. Жбан закричал от боли. Ищенко и Панов ухватились за его куртку, заставили подняться на ноги.

– Кто вы? – выдавил из себя Жбанов. – Чего вам надо?

– Друзья.

Жбан получил новый удар в лицо.

– Хотите знать, о чем меня спрашивали в прокуратуре?

– Не совсем, земляк, – оскалился Панов. – Не совсем.

Он зашел сзади, крепко ухватился за ручку лопаты, размахнулся. И ударил плашмя полотном лопаты поперек поясницы. Жбанов повалился на колени. Ищенко, резко выставив вперед ногу, заехал по зубам. И тут же нанес удар в живот носком ботинка. Жбанов, вскрикнув, упал на мокрую траву. Ищенко, согнувшись, вцепился в волосы, поставил Жбанова на колени. Прицельно ударил кулаком в левый глаз.

– Вставай, – заорал Ищенко. – Вставай, мразь.

Жбан держался руками за разбитое лицо, испытывая позывы тошноты и спазмы живота, будто внутренности долго прокручивали в промышленной мясорубке. Во рту появился какой-то отвратительный кислый привкус, будто в глотку влили стакан протухшего сока. Харкнув кровью, Жбан поднялся, широко расставил ноги, стараясь сохранять равновесие. Он видел, как Ищенко вытащил из-под плаща пистолет, направил ствол в ему в грудь и спросил:

– Сколько денег ты отдал Архипову?

– Шестьсот штук.

– Где ты держишь остальные бабки?

– Господи, я отдал все. У меня не осталось ни копейки.

Ищенко ударил пистолетной рукояткой по шее. Врезал ботинком в бедро. Жбан очутился на траве. Пинками и ударами кия его снова заставили встать.

– Где деньги, паскуда? – Ищенко поставил курок в положение боевого взвода. – Считаю до трех. Счета «четыре» не будет. Раз, два...

– Деньги на съемной квартире в Черемушках, – Жбан медленно продиктовал адрес. – Нужно взять молоток и разбить кафель, которым облицована ванная. Прямо под ней герметичный пакет. В нем четыреста пятьдесят штук сотенными и полтинниками.

Ищенко спрятал пистолет под плащом. Панов шагнул вперед, ласково, как любимую собаку, потрепал свою жертву по щеке.

– Вот, хорошо, уже теплее. А ключики? Ключики от квартиры, где деньги лежат?

– На даче. Войдете в спальную. Там тумбочка у окна, в верхнем ящике. Откроете и увидите.

Дрожащей рукой Жбан вытащил ключи от дачи, протянул их Панову.

– Ну, молотчага, – одобрил Панов. – Нравится мне этот парень. Ничего не могу с собой сделать, нравится он мне, и все тут. Никаких соплей, никакого дерьма в сахаре. Молодец. Коротко и ясно. Адрес и ключи.

– Вы не убьете меня?

– Конечно, нет, – удивился Панов. – Что за вопрос? Мой друг останется с тобой. А я съезжу на место. Нужно убедиться, что ты говоришь правду. И забрать бабки. Это отнимет много времени, поэтому тебе придется подождать. А теперь снимай кроссовки. Нам не к чему тут тебя пристегивать или привязывать. Хочется, чтобы ты далеко не убегал до моего возвращения. И носки тоже снимай.

Панов стоял, подперев плечо ручкой лопаты, и смолил сигарету. На его физиономии блуждала тупая идиотическая улыбка. Он смотрел, как Жбанов, пошатываясь, расшнуровывает кроссовки, стягивает носки.

– Молодец, – снова похвалил Панов. – Просто артист.

Он выплюнул недокуренную сигарету. Дернул вверх за ручку лопаты и в то же мгновение опустил ее. Нанес неожиданный режущий удар ребром полотна по пальцам правой ноги Жбанова. Ищенко засмеялся хриплым придушенным смехом, от которого леденело сердце, а по спине бегали муравьи. Жбанов упал на колени и завыл от боли. Через пару секунд он уже катался по траве, разбрызгивая кровь. Ребро лопаты, как гильотина, напрочь отсекла большой палец в самом основании. Безымянный палец, перерубленный почти до конца поперек сустава, болтался на лоскуте кожи. Минуту Панов любовался, как его жертва катается по земле, воет от боли и плюется кровью. Он отбросил лопату в сторону, прикурил новую сигарету.

– Отсюда ни на шаг, – Панов похлопал Ищенко по плечу. – Постараюсь вернуться пораньше. Ну, сам понимаешь, если получится. Ты присматривай за этим хреном недоделанным. Минут через десять он очухается. И чего доброго куда-нибудь уползет.

Панов повернулся и быстро зашагал обратной дорогой к машине.

* * *

– Ох, мама дорогая, – отвечая на какие-то свои мысли, сказал сокамерник Бирюкова, рыхлый мужчина лет сорока пяти, похожий на отъевшегося мучного червя. Мужчина представился Константином Павловичем Сафоновым, нормировщиком чаеразвесочной фабрики. – Ох, мамочка моя, мама...

Только что закончился обед, состоявший из бульона, вкусом и цветом напоминавшего разбавленный костяной клей, отварного риса, в котором, если хорошо поискать, попадались мясные волокна, и кружки чуть теплой желтоватой воды, пахшей нечистотами и распаренным березовым веником. Желтую воду почему-то называли чаем. Бирюков насилу засунул в рот пару ложек риса, отказавшись от бульона и так называемого чая. Сафонов съел все и попросил добавки. Теперь, когда он сбил зверский аппетит, хотелось пошевелить языком, переброситься парой фраз и услышать в ответ слова сочувствия. Но Бирюков, поспешно подложив под голову свернутую втрое спортивную куртку, отвернулся к стене и притворился спящим. Разговаривать с Сафоновым это даже хуже, чем пить здешний чай. Истекал третий день, как Бирюкова мариновали в изоляторе временного содержания. В камеру запросто могли набить еще десяток задержанных, но кончался сезон отпусков, с преступностью в столице было туго, видимо, еще не все насильники и убийцы вернулись после отдыха, и места оставались вакантными.

– Леонид, вы спите? – спросил Сафонов. Он сидел на краю деревянного настила, поджав под себя ноги. Не дождавшись ответа, стянул с ноги носок и, обмахивая им лицо, заговорил сам с собой. – Боже, почему я, человек с высшим образованием, человек, интеллигентный до мозга костей, должен находиться в этом вонючем подвале? Почему так? И почему именно я? Я, поклонник поэтов серебряного века... Для меня имя Тютчева значит больше, чем...

Бирюков не слушал, потому что все свои истории Сафонов рассказывал уже по третьему кругу. Около месяца назад бывший нормировщик в ходе пустяковый кухонной ссоры зарубил родного отца топориком для разделки мяса. И не придумал ничего лучшего, как, смыв кровь с линолеума, засунуть тело под диван. Сам нормировщик сел на электричку и отправился на дачу поливать помидоры, потому что законный отпуск пропадал на корню, и надо было занять себя чем-то полезным. Стояла жара, полив помидоров затянулся надолго. По всему подъезду, с первого до последнего этажа, разошлась сладковатая трупная вонь. Поэтому участковый инспектор в присутствии понятых вскрыл квартиру и обнаружил вздувшийся тронутый разложением труп. Сафонова взяли поутру, когда он в самом добром расположении духа наточил литовку и, засучив штаны, начинал покос росной травы.

– Если бы я нанес только один удар топором по голове, у меня была бы совсем другая статья, – вздохнул Сафонов. – Так сказал следователь. Но семнадцать ударов... Вроде бы тонкость, мелочь... Какая разница один удар или семнадцать? Но для следствия это принципиальный вопрос. Ах, если бы знать заранее. Мамочка, неужели меня сгноят в тюрьме? И все только из-за того, что был не один, а семнадцать ударов? Господи, за что мне это?

– Слушай, – Бирюков приподнял голову. – Попридержи язык, помолчи хотя бы час. Если сам не заткнешься, я тебе помогу.

– Уже заткнулся, – нормировщик прижал руки к жирной груди. Молчание для него хуже телесного наказания.

В тот же день, когда Бирюкова привезли в Москву и засунули в эту камеру, надумали устроить обыск на его квартире. Под вечер выдернули из этой душегубки, посадили в машину. Уже дома следователь Липатов предложил добровольно сдать оружие, валюту и наркотики, если таковые имеются. Бирюков отрицательно помотал головой: «Не имеются». Шмон закончился по ту сторону ночи, опера, не жалея себя, перевернули все вверх дном, но нашли лишь декоративный кинжал с костяной рукояткой, который можно использовать разве что для резки бумаги. Все это время с Бирюкова не снимали наручников, на запястьях образовались черные полосы синяков, а предплечья затекли до полного бесчувствия. Липатов не мог скрыть разочарования. Он повертел в руках кинжал, размышляя, можно ли эту железяку приобщить к делу в качестве улики, доказывающей преступную деятельность задержанного. Уже хотел оформлять протокол изъятия, но в последний момент решил, что улика из ножика никудышная.

На следующий день в следственном кабинете на третьем этаже устроили опознание задержанного Бирюкова неким Сергеем Шаталовым, мальчишкой из ветеринарного техникума. На стулья вдоль стены посадили трех оперов, одетых в штатское, и Бирюкова. Следователь пояснил, что Шаталов стал свидетелем перестрелки на территории брошенных гаражей, в ходе которой были убиты два милиционера и неустановленные следствием кавказцы. Парнишка наблюдал из своего укрытия за одним из вероятных преступников, и теперь ему предстоит указать на того человека, которого ночью видел у гаражей. Шаталов, щуря глаза, будто плохо видел, прошелся вдоль сидящих на стульях людей, внимательно заглядывая в лица. Бирюков одернул рукава спортивной куртки, чтобы парнишка не заметил на его запястьях кровоизлияния от наручников. Шаталов остановился перед опером, сидящим рядом с Бирюковым. Снова прошелся взад-вперед, заложив руки за спину. Встал, снизу вверх посмотрел на Бирюкова. И неожиданно усмехнулся.

«Никого из этих не знаю, – Шаталов повернулся к следователю и отрицательно помотал головой. – Всех вижу первый раз в жизни». Липатов, внимательно наблюдавший за Шаталовым, скорчил кислую рожу. «Сережа, ты посмотри повнимательнее, – бархатным голосом пропел следователь. – Не надо меня разочаровывать. Не торопись, времени у нас много. Тебя никто не подгоняет. Посмотри еще раз, без спешки». Видимо, Липатов возлагал большие надежды на этого малого и на опознание, но козырная карта не сыграла. «Говорю же, первый раз в жизни их вижу», – раздраженно заявил Шаталов и, не спросив разрешения, засмолил сигаретку. Посмотрел на Бирюкова и снова усмехнулся. «Хорошо, все свободны, – объявил Липатов. – Задержанного в камеру».

* * *

Вечером Бирюкова отвели на допрос в тот же кабинет, где проходило опознание. Липатов выглядел усталым и бледным, как женщина, только сегодня пережившая неудачный аборт. Сегодняшнее сражение следователь проиграл вчистую. Видимо, только что он вернулся из суда, где получил отказ в ордере на арест Бирюкова и привлечении его в качестве обвиняемого, да и сам следователь, видимо, не слишком надеялся на удачу. Доказательств вины Бирюкова не собрано, от фальшивых долларов не осталось даже пепла, пальцы с барсетки экспертам снять не удалось, опознание сорвалось...

«Я знаю, что ты там был, – сказал Липатов. – Ну, ночью у тех гаражей». «Вы ошибаетесь, – ответил Бирюков. – У меня украли машину. Я подавал заявление об угоне транспортного средства. Это легко проверить». «Уже проверил, – вздохнул следователь. – Действительно, на следующий день после перестрелки ты подал заявление об угоне. А еще через день якобы нашел машину, стоящей на прежнем месте, рядом со своим подъездом». «Совершенно верно. Я подумал: пацаны покатались на тачке и вернули ее. Такое случается сплошь и рядом. На бампере трещина, фара разбита, а дверца поцарапана. Но я был рад, что машина на месте. И забрал заявление обратно, не стал поднимать бурю в стакане воды».

«И все-таки ты там был, – Липатов устало махнул рукой, давая понять, что оправдания Бирюкова лишь художественный свист. – Мы разговариваем без протокола. И я говорю: ты там был. Сегодня во время опознания я внимательно следил за Шаталовым, он узнал тебя. Это факт, узнал. Он хотел заработать на своих свидетельских показаниях, звонил в милицию, спрашивал, сколько ему заплатят, если он расскажет ту историю. Каков идиот... Но этот сопляк, чертов змееныш, все делает в пику мне. Не знаю, за что он меня ненавидит. Но это лютая, какая-то дикая ненависть. Не человеческая, звериная». Бирюков пожал плечами, потому что ответить нечего.

«А потом ты сжег в камине фальшивые баксы, – продолжал Липатов. – Успел подсуетиться. У нас по дороге в эту проклятую деревню сломалась машина. И если бы не та поломка, уже сегодня тебя перевели из изолятора временного содержания в тюрьму. Где тебе самое место». «Я сжег в камине кое-какие наброски карандашом, неудачные зарисовки, – ответил Бирюков. – Кстати, законом не запрещено топить камин или печь». «Особенно летом, в жару, – усмехнулся Липатов. – Да... Ты успел сжечь баксы. Тебе снова повезло. Сказочно повезло. Но это везение не может продолжаться вечно. Те люди, с которыми ты связался, не сегодня так завтра струганут тебе сосновый ящик. Я даю не самые оптимистические прогнозы, но они почему-то всегда сбываются». «Буду рад, если на этот раз все окажется наоборот».

Липатов выдержал минутную паузу. «Предлагаю тебе сотрудничество со следствием и нашу защиту, – заявил он. Голос звучал тускло, следователь был уверен, что Бирюков откажется от столь заманчивого предложения, но все-таки решил его сделать. – Мы все обтяпаем так, что отмажем тебя от уголовной ответственности. Ты останешься в стороне от дела. Мне нужна от тебя только информация. Несколько имен, адресов. Назови хотя бы одного человека, кто участвует в изготовлении фальшивок. Уже сегодня будешь пить чай дома». «Вы ошибаетесь, – Бирюков покачал головой. – Я ничего не знаю о фальшивках». Бирюков, как и следователь, прекрасно понимал, что держать его до бесконечности в изоляторе временного содержания не могут, не имеют права. Одно из двух: нужно предъявлять обвинение и отправлять клиента в СИЗО или отпускать на все четыре стороны. Второй вариант куда более реалистичен: предъявить Бирюкову нечего.

«Ладно, по-хорошему ты не хочешь, – сказал Липатов. – Ты ведь уже катал тачку на зоне? И, как я понимаю, успел соскучиться по баланде? Могу устроить тебе новую командировку за казенный счет. Будешь пилить лес на самой дальней делянке, пухнуть с голодухи и вспоминать этот разговор. Станешь кусать локти и думать: тогда я мог все исправить. Да... Очень постараюсь, чтобы ты снова оказался за колючкой». Бирюков молча пожал плечами, мол, валяй, старайся. «И знаешь, что я сделаю? – спросил следователь. – Я не отступлюсь от этого паршивца Сергея Шаталова. Дожму его. Если будет надо, выкручу мальчишке яйца, но заставлю сказать правду. Он подтвердит устно и письменно, что видел на территории гаражей именно тебя. А потом выступит в суде свидетелем обвинения. Ну, что скажешь?». «А что тут скажешь? – вопросом на вопрос ответил Бирюков. – Я лучше промолчу, авось, здоровей буду. А то вы и мне, того... Яйца выкрутите».

Липатов минуту таращился в окно. «Я хотел сказать пару слов о твоем армейском прошлом, – следователь надел колпачок на чернильную ручку. – Хотел, но передумал. Потому что ты сам все понимаешь не хуже меня». «Это вы о чем?» – спросил Бирюков. «Читал твое личное дело, – Липатов криво усмехнулся. – Ты служил с специальных частях морской пехоты, был в „горячих точках“ и все такое прочее. Дважды награжден за храбрость. Но все твои заслуги в прошлом. Сейчас они не имеют никакого значения. Даже заседатели в суде не вспомнили о твоих армейских подвигах, когда намотали тебе четыре года за вымогательство и нанесение побоев невинному человеку. Это я так, к слову. Вообще же, вооруженные конфликты, по моему глубокому убеждению, плодят только вдов и психопатов вроде тебя. Психопатов, людей без тормозов, которые ни на что хорошее в жизни уже не способны». «Это мнение советую изложить вашей жене, – Бирюков до боли сжал кулаки. – Хоть в письменном виде. Потому что никого другого на свете ваше мнение не интересует. Никого. Это по моему глубокому убеждению».

Липатов нахмурился, почесал подбородок кончиком авторучки, решив, что говорить больше не чем, вызвал дежурного милиционера.

– Сейчас под Курском, наверное, соловьи поют, – после долгого молчания сказал Сафонов. – Выйдешь вечером в сад, а там такие трели. Господи... Заслушаешься. Стоишь, как зачарованный. Боже мой, как поют. Леонид, вы когда-нибудь слышали, как поют курские соловьи? О, вы много потеряли в жизни. Очень многое. У меня покойный отец родом из тех мест, из-под Курска. У нас там до переезда в Москву был свой дом, большой чудесный сад. Яблони, вишни... Теплица с помидорами. Вечерами небо глубокое, черное, точно бархатное. Отец, царство ему небесное, любил слушать соловьев. Часами слушал. Он был романтиком в душе, вроде меня. Давно спать пора, а он все сидит, понимаешь, все слушает... Язви его душу в корень.

Сафонов заплакал. Он сидел на краю настила, вздрагивая всем телом, и рыдал, размазывая слезы несвежим носком. Бирюков неподвижно лежал на досках, отвернувшись к стене. Временами ему казалось, что сосед на глазах сходит с ума и скоро, совсем скоро, закончит всю эту лирику про чудесные сады, бархатное небо и курских соловьев. И перейдет к делу. Грудью навалится на Бирюкова, придушит, станет рвать горло своими толстыми сильными руками. Надо быть наготове, не пропустить момент.

Бирюков открыл глаза, услышав, как в коридоре загремели ключами, лязгнул запор на двери, обитой листовым железом, щелкнула задвижка. Милиционер, бодрым хорошо поставленный голосом рявкнул:

– Кто тут Говнюков? Говнюков тут нет? Странно... Должны быть. Ой, простите, кто Бирюков? Ты? Тогда на выход с вещами.

Натянув на себя мятую спортивную куртку, Бирюков сел на деревянный настил, свесив босые ноги. На пороге камеры стоял сержант в мятом кителе и фуражке, косо сидевшей на голове. Видно, в обед он уже накатил свои двести грамм, закусил, чем бог послал, и теперь радовался жизни, как умел.

– С вещами это как, в тюрьму что ли?

– С вещами – это на свободу, – ответил веселый сержант. – Как говориться, с чистой совестью.

* * *

Тем же вечером следователь Липатов, явившийся домой с опозданием, заканчивал на кухне поздний ужин. Отложив в сторону вилку, он, ковыряя в зубах обкусанной спичкой, наблюдал за тем, как жена Вера Васильевна готовит суп на завтра, опуская в кастрюлю с кипящей водой мелко нарезанные овощи. Жена, вернувшаяся со смены в больнице, кажется не была настроена на разговор. Синие язычки газового пламени лизали дно кастрюли.

– М-да, кажется, я допустил грубую ошибку.

Жена слышала реплику Липатова, но не ответила. Видимо, в последние годы она жила в том убеждении, что допускать ошибки всегда и во всем – фирменный стиль Липатова, без этого нельзя. Иначе он давно бы дослужился до прокурора по надзору, а то и выше пошел. Липатов вытащил изо рта спичку, поднялся и встал у окна. Небо очистилось от туч, высыпали крупные осенние звезды. С высоты двенадцатого этажа они казались совсем близкими. Разглядывая небо, Липатов гадал, где же потерялась та звезда, под которой он рожден. Хрен найдешь. И будь она неладна, эта несчастливая звезда.

– Он не жег никаких денег в этом камине, – сказал Липатов вслух. – Бирюков нас провел вокруг пальца и даже не поморщился.

– Что ты там бурчишь, не поняла?

Жена, опустив в кастрюлю пережаренную свеклу, сполоснула руки под краном, вытерла их фартуком, села на табурет и посмотрела на мужа.

– Несколько дней назад мы взяли одного малого, между прочим, художника. Он имеет отношение к изготовлению фальшивых долларов, – пораженный своей догадкой, горячо заговорил Липатов. – Этот тип заперся в деревенском доме и, пока оперативники ломали двери, сумел сжечь в камине какую-то бумагу. Тогда, на месте, у меня сомнений не было: он сжег именно фальшивые банкноты, чтобы избавиться от улик.

– И что?

– А то, что Бирюков сжег в камине бумагу. Простую бумагу, газеты, свои рисунки. Чтобы опера подумали, что сгорели деньги и долго не искали в доме. Вышло так, как он задумал. Обыск, чисто символический, продолжался четверть часа. Пошуровали на чердаке, заглянули в сундук и шкаф. И на том остановка. Опера решили, что в той избе искать уже нечего. Только время тратить. Задержанного посадили в автобус и увезли в Москву. Самое обидное, что банкноты лежали где-то рядом, в подполе с картошкой или на печи. Только шагни, руку протяни... А туда мы даже не заглянули.

– Так проведите еще один обыск и найдите фальшивки, – Вера Васильевна, прожив с работником прокуратуры двенадцать лет время от времени давала дельные советы. Но не в этот раз. – Завтра поутру пробей машину и с оперативниками отправляйся в ту деревню.

– Поздно, – покачал головой Липатов. – Бирюкова сегодня выпустили из изолятора временного содержания. И он наверняка, бросив все, помчался в ту деревню. И сумел спрятать все концы. Если, конечно, он не дурак. А Бирюков не дурак.

– А вдруг он сжег именно фальшивые деньги? А ты мучаешь себя пустыми догадками?

– Я сейчас прикинул, деньги были в банковской упаковке. Толстые пачки, обмотанные поперек резинками или бумажными лентами. В таком виде их трудно и долго сжигать, даже если облить керосином. Надо распечатать каждую пачку и медленно бросать банкноты в огонь. Только в этом случае они сгорят без остатка, превратятся в золу. А у Бирюкова в запасе было пять-семь минут. За это время четыреста тысяч не спалишь. Хоть ведро керосина вылей. А у него была всего бутылка.

– У тебя всегда так, Олег, хорошая мысля приходит опосля, – жена неодобрительно покачала головой. – И что ты собираешься делать?

– Спать, – ответил Липатов. – Дело об этих фальшивомонетчиках было настоящей бомбой замедленного действия. А теперь в руках следствия нет ничего. Или почти ничего. Кроме мальчишки Шаталова.

* * *

Жбанов сидел на земле, привалившись спиной к стволу дерева. Боль почти прошла, кровь свернулась и больше не сочилась из раны. Жбанов отворачивался, смотрел в сторону, стараясь, чтобы изуродованная нога не попадала в поле зрения. Он совсем задубел от неподвижного сидения на одном месте, ступня, на время переставшая болеть снова заныла, пульсирующая боль отозвалась где-то выше, в бедре, в животе. Он старался вспомнить что-нибудь смешное или занятное, но странное дело, куда бы ни сворачивали мысли, но возвращались к одному: по всему выходило, что в этом лучшем из миров Жбан доживает последние часы, а то и минуты. Становилось не страшно, а тошно.

Когда Жбан остался один на один со своим тюремщиком, Ищенко повел себя крайне осторожно. Он не выпускал из руки пистолета, внимательно следил за пленником, ловил каждый его вздох, не пропуская ни одного его движения, будто тот имел физическую возможность встать и сломя голову умчаться неизвестно куда. Но дождь и ветер немного остудили горячу голову. Ищенко понял, что пленник никуда не денется, и в самую пору подумать о себе, потому что плащ и пиджак насквозь промокли, еще вопрос, вернется ли напарник засветло, а небольшая фляжка водки, что оттягивала внутренний карман, ненадолго спасет от холода. Ищенко побродил краем поляны, наломал веток, складным ножом нарезал коры, притащил тонкое сухостойное деревце, долго пыхтел над ним, разламывая ствол ногой. Он вытащил из кармана свежую газету, скомкав ее, обложил сверху березовой корой и ветками. Жбанов наблюдал за всеми этими манипуляциями, чуть смежив веки. Со стороны могло показаться, что он задремал или впал в забытье. Он Жбанов не спал, он согнул в колене увечную ногу, напряг мышцы бедра и голеностоп, прикидывая, сумеет ли он не упасть, если вздумает бежать. Кажется, нога держала.

Ищенко зажег спичку, бумага вспыхнула, быстро сгорела, превратившись в золу, но костер никак не хотел приниматься, ветки едва тлели, дерево не разгоралось. Плотный удушливый дым стелился по земле, попадал в глаза Жбанову. Он надрывно кашлял, нога ныла все сильнее. Но Ищенко не хотел сдаваться, проявляя чудеса упорства и настойчивости, он все подкладывал в костер сырой лапник и наломанные ветки. И добился-таки своего: пламя вспыхнуло, дерево принялось, потихоньку разгорелось, ветер разогнал удушливый дым. Ищенко, разгоряченный работой, скинул плащ, присел на трухлявый пень, запустив руку в карман, вытащил фляжку и, сделав два добрых глотка, затянулся сигаретным дымом. В его темных глубоко сидящих глазах, кажется, засветились живые огоньки. Он подошел к Жбанову, наклонился над искалеченной ногой.

– Сейчас я тебе помогу, – сказал Ищенко.

Раскрыв перочинный нож, он разрезал кусок кожи, на котором висел отрубленный палец. Несвежим носовым платком кое-как перевязал рану, а палец отбросил в сторону. Жбанов, до боли сжав зубы, терпел.

– Ну вот, сейчас станет легче, кровь уже успокоилась, – сложив ножик, Ищенко задержал взгляд на наручных часах пленника. – Хорошие котлы. Швейцарские или подделка?

– Фирменные.

– А... Тогда я их сниму? Не возражаешь?

Глава четырнадцатая

Не дожидаясь ответа, Ищенко наклонился, расстегнул застежку ремешка. Поднес часы к уху и, повертев их в руках, опустил в карман штанов. Он прошелся по траве, стирая ладонью с лысой башки дождевые капли. Приволок несколько палок и положил их в огонь. Уселся на пень, прикурил сигарету и стал пялиться куда-то в даль, видимую ему одному. Дождь закончился, и сквозь просветы в тучах, показались синие лоскутики неба. Жбанов решил: если не действовать сию же минуту, то он совсем задеревенеет от холода и сырости. Отталкиваясь руками от земли, он как-то неловко боком подполз к костру, будто хотел погреться. Выставил вперед поближе к огню руки, растопырил пальцы. Костер жарко разгорался, огонь лизал толстые ветки, что Ищенко притащил из леса.

– Что, холодно, братан? – Ищенко вытащил фляжку, отвинтил колпачок и, глотнув, поморщился. Пленнику водки не предложил, спрятал фляжку в карман. – Нам тут еще долго канителиться. Пока мой кент обернется... Ты, главное, молись, чтобы деньги на месте оказались.

Жбанов подумал, что толку от молитв мало, если уж ему суждено сдохнуть в этом лесу, так и случиться. Он уже приметил головешку длиной сантиметров тридцать. Толстая ветка с одного края обгоревшая, с другого еще не тронутая огнем.

– Кстати о времени, – сказал он. – Там на моих, то есть на твоих часах есть одна хитрая кнопка: летнее время. Если ее нажать, часовая стрелка перескакивает на час вперед. Или назад. В зависимости от ситуации.

– Ну, покажи.

Ищенко, сидя на пне, залез в брючный карман, нагнувшись вперед, вытащил часы, протянул их пленнику. Жбан, делая вид, что хочет взять часы и показать хитрую кнопку, тоже наклонился вперед. Уперевшись левой рукой в землю, правой он выхватил из костра головешку и, что было силы, ткнул ее горящим концом в лицо противника, метя в глаз. Но промахнулся и попал чуть выше, в левую бровь. Ищенко, вскрикнув, уронил часы в огонь, спиной повалился на землю и заорал благим матом. Жбан, оттолкнувшись от земли, поднялся, и двинул к лесу. Ищенко, катаясь по земле, выхватил пистолет и несколько раз выстрелил на звук, расстрелял всю обойму, но промазал.

Взлетала в небо воронья стая. Пули срезали с дерева большую ветку, и та едва не грохнулась на голову Жбана, но в последний момент удалось увернуться. Миновав опушку, он оказался в низкорослых зарослях молодого осинового подлеска. Сырые ветки били по лицу, под ноги попадались какие-то корни, больно ранившие ступни. Кровь из раны на ноге снова полилась, как вода из худого крана. Но он упорно брел дальше, петляя, заметая следы. Первое неприятное открытие: правая нога держала куда хуже, чем рассчитывал Жбан. Второе: он не мог бежать. Быстрый шаг – это все, что можно из себя выжать.

Несколько раз без всякой причины искалеченная нога подламывалась в колене, он терял равновесие и, выставив руки вперед, падал, ударяясь грудью и лицом о землю. Но тут же снова вставал и шел дальше, раздвигая ветви руками. Тяжелое свистящее дыхание вырывалось из груди, как из парового котла. Жбан падал, вставал и снова падал. Ступни распухли и посинели, он перестал чувствовать боль в ноге, прислушивался лишь к посторонним звукам. Нет ли за спиной погони. Кажется, все тихо. Здесь многое зависит от того, сильно ли пострадал Ищенко, получив по морде головешкой. Если он очухается быстро, пиши пропало. Зацепившись ногой за корень дерева, высоко вылезающий из земли, Жбан упал и решил, что больше не поднимется. Сил осталось только на то, чтобы медленно умереть.

Он лежал на земле, слушая свое хриплое дыхание, и думал о том, что в свое время он допустил ошибку, сойдясь с Архиповым. Жбан был обычным валютным ломщиком, кидал лохов на деньги у обменных пунктов, предлагая валюту по выгодному курсу. В последний момент, он ловко подменял сотенные купюры на бумажки достоинством в один доллар, а его напарник, подваливал к группе людей, совершавших сделку. Раскрывал липовое милицейское удостоверение и предлагал пройти с ним в отделение, чтобы там разобраться в деле по существу. Жбан и его клиенты разбегались в разные стороны, а в кармане ломщика оставалось когда двести, а когда и все пятьсот баксов. В удачные дни снимали навар и пожирнее. В неудачные дни вся выручка доставалась ментам, которые разбанковывали бабки между собой.

Однажды у незнакомого обменника в незнакомом районе его задержал какой-то сопливый опер, который, наверное, еще не научился самостоятельно вытирать нос, когда Жбан провернул свою первую валютную аферу, подсунув иностранцам бумажную куклу вместо обещанных рублей. Его продержали в подвале отделения трое суток, жестоко избивая каждый вечер, то бишь вели профилактическую работу. Эти воспитательные процедуры продолжались когда два часа, а когда и дольше. Уже на второй день Жбан мочился кровью и испытывал такие боли в пояснице, что самостоятельно не мог влезть в ботинки. После той истории он решил, что уличным приключениям у обменных пунктов настал конец. И стал искать стоящее дело. Вскоре случай свел его с бывшим однокашником Архиповым, который поднялся в жизни, сделавшись хозяином картинной галереи «Камея», процветающего заведения, куда народ валил валом.

Архип показался человеком солидным, которой не возьмется за сомнительное проигрышное дело. «Ты не мог бы помочь мне с работой?» – хватаясь за поясницу, Жбан устроился в кресле хозяйского кабинета. «А что ты умеешь?» – Архипов, занятый своими мыслями, переворачивал листки настольного календарика. «Ну, если честно, я ломал бабки у обменников, – ответил Жбан. – Кидал лохов на деньги. Но случилась одна заминка. Сейчас я лечу отбитые почки. Менты хотели сделать меня калекой. Они очень старались, и этот фокус почти удался. Теперь я по утрам хожу в поликлинику. Между процедурами стараюсь найти какое-нибудь занятие по душе». Архипов, оторвавшись от клендарика, впервые взглянул на собеседника с интересом и сказал: «Знаешь, приходи завтра. Поговорим». Вскоре Жбан толкнул первую в своей жизни партию фальшивых долларов и, потрудившись пару дней, зашиб такие бабки, которые не случалось сделать за две недели, а то и за месяц. Если бы знать, чем кончатся эти эксперименты с поддельными долларами. Сначала тебе бросают жирный кусок, затем отнимают добычу, вырывают его изо рта вместе с зубами. А потом убивают.

Оттолкнувшись ладонями от земли Жбан, застонав от боли в ногах, поднялся, пошел дальше и дальше. Вскоре он снова упал, долго лежал, распластавшись на земле, на глазах закипали слезы. Сил оставалось с наперсток, но Жбан снова сумел подняться. Он потерял счет времени, потерял направление, в котором шел. Через минуту молодые заросли осинника кончились, откос глубокого оврага спускался вниз. Вокруг стояли высокие сосны и старые березы, а где-то в далеко слышался собачий лай. Жбан остановился, навострив уши, повел головой из стороны в сторону, стараясь определить, с какой стороны долетают эти звуки. Если лают собаки, значит, где-то неподалеку деревня или садовые участки. И там люди. Собачий лай, подхваченный ветром, доносился то слева, то справа. Нужно выбрать правильное направление, не ошибиться.

Спустившись в низину, Жбан продрался сквозь заросли сухой осоки и вышел то ли к обмелевшей речке, то ли к разлившемуся ручью. Пошел по воде, такой холодной, что судороги сводили икроножные мышцы. Надо потерпеть. Если Ищенко вздумает найти его по кровавому следу, у него ничего не получится. Босые ступни скользили по камешкам и корягам, заросшим донным илом. Жбан снова падал, но сейчас вода сама выталкивала его и ставила на ноги. Или сил прибавилось от надежды на скорое спасение. Когда ноги снова свело от холода, Жбан, встав на четвереньки, выполз из воды, стал карабкаться вверх по откосу. Кажется, собачий лай сделался ближе, значит, он выбрал правильное направление.

Когда до края откоса оставалось метров пять, Жбан растянулся на земле, подумав: если не дать себе минутного отдыха, можно просто подохнуть от потери сил и крови. Он слушал близкий собачий лай, но вот где-то за спиной раздались посторонние звуки: невнятные шорохи, плеск воды и, кажется, приглушенный человеческий голос. Жбан поднял голову, обернулся. В ручье по колено в воде стоял Ищенко. Мокрый и грязный, едва пробившийся через заросли осинника, он внятно матерился и прикрывал ладонью левую сторону лба. Под ладонью вздулся и лопнул водянистый пузырь, обожженная головешкой кожа повисла лоскутом и закрывала верхнюю часть глаза. Ищенко вытащил пистолет, прицелился. Противников разделяли всего полтора десятка метров, а то и меньше. Жбан закрыл глаза. Ухнул выстрел, пуля пролетела где-то над головой, ударилась в мягкий настил из прелых сосновых иголок, ушла в землю. Вслед прогремели еще четыре выстрела.

Две пули прошли мимо. Но две попали в цель. Одна царапнула бедро чуть выше колена, другая пробила грудь навылет. Ищенко, засунув пистолет за пазуху, чтобы не уронить в воду, выбрался на берег. Медленно, помогая себе руками, полез вверх по откосу. Он ухватил Жбана за плечо куртки, перевернул на спину. Жбанов кашлял кровью и задыхался.

– Посмотри на меня, – прохрипел Ищенко. – Посмотри, сучья лапа...

– Ну и рожа у тебя, – Жбан засмеялся, выплевывая кровавые брызги. – Будто трактор проехал...

Ищенко вытащил пистолет, опустил ствол и трижды выстрелил в лицо Жбанова, расстреляв обойму. Отдышавшись, он стал медленно спускаться к ручью. Нужно возвращаться на прежнее место, чтобы забрать лопату и закопать недоноска. Добрых полчаса Ищенко плутал в зарослях осинника, пока не вышел на то место, откуда начинал погоню. У потухшего костра стоял Панов, на его плече висела матерчатая сумка. Ищенко коротко объяснил ситуацию: Жбан, воспользовавшись моментом, ударил его в лицо головешкой и пытался бежать. Но бегун из него никакой. Про часы и хитрую кнопку Ищенко решил не рассказывать, посчитав эту информацию лишней.

– Как с деньгами? – спросил он.

– Бабки лежали под ванной, ровно четыреста пятьдесят штук, я пересчитал, – ответил Панов и, внимательно посмотрев на своего напарника, повторил почти слово в слово за Жбаном. – Ну и рожа у тебя. Кирпича просит.

– Я не виноват...

– Бери лопату и пошли. Надо все закончить. Солнце садится.

Когда Ищенко и Панов дотопали до ручья и уже хотели выходить из зарослей осинника, увидели на противоположном берегу фигуры людей. Две женщины и мужчина средних лет, все с кошелками в руках, обступили тело Жбанова, лежавшее на откосе. Грибники о чем-то переговаривались, видно, решали, что делать в такой ситуации. Совещание длилось недолго. Одна из женщин, бросив корзину на землю, помчалась куда-то. Видно, к коменданту дачных участков, звонить в милицию. Баба с мужиком, оставшиеся на месте, отошли в сторону от трупа, постелив на землю брезентовую тряпку, сели и стали ждать.

– Пошли отсюда, – пятясь задом, прошипел Панов. – Ты, мудила, все испортил.

Ищенко хотел казать какие-то слова в свое оправдание, но промолчал, потому что таких слов не нашлось.

* * *

Начальник службы охраны комбината минеральных удобрений Сергей Ремизов приехал в Москву один. Он не взял помощника, потому что предстояло обтяпать простое дело, устроив несчастный случай со смертельным исходом художнику Леониду Бирюкову, и втягивать своих парней из службы охраны в эту волынку не желательно. Ремизов самостоятельно выполнит просьбу своего начальника и давнего друга Артура Дашкевича, уложит этого несчастного художника в гроб и накроет саваном. Без проблем.

В полдень Ремизов снял одноместный номер в недорогой гостинице по подложному паспорту на имя некоего Ивана Николаевича Золотарева, уроженца и жителя поселка Лысьва Пермской области. Из документов Ремизов имел при себе водительские права на имя того же Золотарева, а также удостоверение главного технолога молочного завода и даже удостоверение депутата областной думы. Наверное, гражданин Золотарев, по жизни конченый ханыга, по пьяному делу попавший под колеса поезда и лишившийся правой руки, очень удивился, узнав, что он ведет двойную жизнь. И в другой параллельной жизни он, судя по документам, стал уважаемым человеком, обзавелся семейством, детьми, сделал карьеру, дорос до главного технолога и даже был избран депутатом областной думы.

Давно взяв себе в привычку, выполнять задания основательно, на совесть, Ремизов и на этот раз не собирался халтурить. Утром следующего дня он нарисовался на автомобильном рынке в Южном порту, где по сходной цене купил трехгодовалые «Жигули» неброского серого цвета. Передвигаться по Москве на своих двоих неудобно и глупо, но, главное, машина нужна для дела, на расходы босс выделил некую сумму, которую предстояло освоить. К нужному дому Ремизов подъехал во второй половине дня, поднялся лифтом на последний двенадцатый этаж, обследовал чердак, погулял по крыше и спустился вниз по лестнице. Ремизову понравилась эта небольшая экскурсия. Окна квартиру, которую занимал художник, выходили не на улицу, а во двор, по всему периметру заставленному машинами. Дверь совсем новая, металлическая, будто ее поставили буквально несколько дней назад. На площадке мусоропровод, один на все квартиры. Но эти обстоятельства не имели серьезного значения.

Важно другое: на каждом этаже есть дверь, ведущая на общую лестницу, но чтобы попасть на туда, нужно миновать большой открытый балкон. Спуститься вниз по лестнице или подняться наверх можно только одним способом, пройти предбанник между двумя застекленными дверями, ведущими на лестницу и сам балкон. Такие штуки на лестницах встречаются далеко не в каждом доме, именно этот тамбур и балкон стали для Ремизова главным сюрпризом. План действий сложился в голове сам собой. Спустившись вниз, Ремизов прошелся две сотни метров, сел за руль, но двигатель не завел, продолжая обдумывать детали операции. Все получалось логично и убедительно. Бирюков, так и не переживший очередного творческого кризиса, решает покончить с собой, выбросившись с общего балкона своего восьмого этажа. Проникать в квартиру, вскрывать сложные замки не нужно. Ремизов подождет художника в застекленном тамбуре или возле лифта. Собьет с ног, оглушит ударом по голове. Затем перетащит тело на балкон, вольет в рот водки или сделает инъекцию героина, приподняв свою жертву, перебросит через перила.

Бирюков свалится на козырек подъезда и, если все случится в темное время суток, дворовая публика, выгуливающая собак и детей, даже не увидит, что произошло. Восьмой этаж, поэтому шансы остаться в живых после такого полета ничтожны. Возможно, Бирюков проживет еще несколько минут, но не более того. Труп пролежит на козырьке до утра. А Ремизов, сделав дело, выйдет во двор, сядет за руль, отгонит «жигуленок» куда-нибудь в область, в лес и сожжет. Если выпадет худший вариант и придется действовать в светлое время суток, меняется лишь маршрут отступления из подъезда. Ремизов не станет спускаться вниз, он все проделает с точностью до наоборот. Поднимется на последний этаж, оттуда по лестнице на чердак, по крыше переберется в соседний подъезд и выйдет к машине. Пусть вся эта беготня не очень нравится Ремизову, но лишних мер предосторожности не бывает. Дашкевич, отправляя его в дорогу, еще раз повторил: главное в этом деле не засветиться, не наследить.

Ремизов поехал в гостиницу, решив, что заслужил хороший отдых: за один день удалось все продумать и спланировать. Везет, так по крупному. Он позвонил Дашкевичу и коротко, используя иносказания и недомолвки, отчитался об успехах. «Наш петушок живет в высоком курятнике, – сказал он. – Чувствую, вылетит оттуда. У меня все под контролем». «А наш петушок не слишком в Москве разгулялся? – Дашкевич, как всегда, был не в настроении. – Еще день на дворе, а ты уже наверняка пузырь засосал. Ты в Москву что, за белой горячкой поехал?» «Я трезвый, – ответил Ремизов, готовый обидеться. – Ни то что капли в рот не брал, пожрать некогда». «Ладно, – смягчился Дашкевич. – Старайся».

* * *

Но полоса удач кончилась в тот же вечер. Ремизов, завернув в казино, неожиданно для себя вошел в раж и продул в двадцать одно почти половину денег, что Дашкевич выделил на дело. «Одни сволочи в московских казино работают, твари долбанные, – сказал Ремизов гардеробщику, помогавшему ему одеваться. – Хуже наперсточников. А на карточной раздаче вообще одни каталы, у которых в рукавах по четыре туза и картинки». В ответ старик гардеробщик сурово покачал головой. Поэтому не получил чаевых.

А на следующее утро в гостиничный номер Ремизова пожаловали администратор в сопровождении двух дюжих охранников, одетых в черные рубашки. Администратор, худой мужичок с постным лицом, объявил, что постояльцу придется немедленно собрать вещи и убраться из гостиницы по добру по здорову, иначе дело дойдет до милиции. Якобы вчера Ремизов, будучи сильно пьяным, приставал к горничной с предложениями, оскорбляющими ее женское достоинство, о чем она составила заявление на имя директора гостиницы. «Никуда не пойду, даже не подумаю, – заупрямился Ремизов, испытывающий сильнейшую мигрень. – Не имеете права меня трогать. Я народный депутат областной думы. И какое к черту достоинство у этой шлюхи? Написала бы правду, сучка, что денег мало предложил».

Охранники подхватили постояльца под руки, администратор кое-как запихал в чемодан вещи. «Уберите лапы, – надрывался Ремизов. – Вы, люди в черном, вам говорят: уберите свои кривые грабли. Я депутат, фигура неприкосновенная. Я прямо сейчас на Охотный ряд поеду, жаловаться на вас, сволочей». Но неприкосновенную фигуру заставили одеться, выпихнули в коридор и спустили на лифте в холл. Ремизов понял, что сопротивление бесполезно, станешь не по делу возбухать и рвать глотку, еще и вправду до милиции дойдет. Отвезут в отделение и проверят чемодан, где в отдельной коробочке лежали пистолет со снаряженной обоймой и два шприца с раствором героина. «Иди, иди, депутат, – администратор подтолкнул постояльца в спину. – Дуй до горы».

Весь день Ремизов торчал в московских пробках, объезжая знакомые недорогие гостиницы, но нигде не нашел одноместного номера. К вечеру, оказавшись в каком-то доме колхозника в районе ВДНХ, он сдался, согласившись терпеть рядом с собой соседа, какого-то лысого чернобрового старика. Сосед повесил бумажную иконку в углу и долго стоял на коленях, совершая молитвенный обряд. Уговаривал Бога за кого-то там заступиться. Потом повалился на скрипучую койку и захрапел.

Ровно в восемь вечера Ремизов позвонил Бирюкову по телефону и, убедившись, что того нет дома, тяжелый и усталый, занял позицию на этаже, в тамбуре рядом с общим балконом. Под полой пиджака он прятал арматурный прут, во внутреннем кармане лежала початая бутылка водки и шприц с героином, водку предстояло влить в горло художника перед тем, как сбросить его с балкона. Минута шла за минутой, час за часом, на улице стемнело, но Бирюков не шел. Проклиная все на свете, Ремизов дождался двух часов ночи, допил водку и уехал в гостиницу. Утром он подогнал «Жигули» к подъезду Бирюкова и стал ждать, уверяя себя, что когда-нибудь этот гад появится. Но художник не появлялся еще полутора суток. Утром следующего дня Бирюкова в сопровождении оперативников привезли на квартиру, где до поздней ночи шел обыск. Ремизов забеспокоился не на шутку. Выходит, что объект неизвестно за что задержан ментами, и чем кончится дело – неизвестно.

«Будешь ждать его до тех пор, пока он не выпишется из ментовки, – сказал в телефонном разговоре раздраженный Дашкевич. – Год он не появится, и ты будешь год торчать под окнами. Пока не дождешься. А теперь попробуй навести справки о клиенте, узнай, за какие подвиги его заперли. Ты меня понял?» «Понял, – ответил Ремизов надтреснутым голосом, житье в Москве, в убогом гостиничном номере рядом с богомольным соседом, уже надоело хуже горькой редьки. – Но ты говорил, что предвидится работа и у нас на комбинате. Говорил, что будет...» «Твоя главная задача – разобраться с этим хреном, – отрезал Дашкевич. – Все остальное второстепенно». Ремизов, вернувшись в гостиницу, упал на койку и долго смотрел в потолок, гадая, чем этот художник так насолил шефу, но ни одной дельной мысли в голову не приходило. На следующий день в одном приличном кафе он встретился со знакомым ментом, но разговор не заладился. Мент неопределенно обещал навести справки, выйти на нужных людей и выяснить, за что держат Бирюкова. В каждую свою фразу он вставлял слова «если получится» и, что хуже всего, не взял аванса за работу. «Это в вашем городишке слишком тесно, чтобы знать любого задержанного или арестанта, – сказал мент, завершая вечер. – А тут такие гаврики пачками сидят. И поди разберись, что им предъявляют. Постараюсь все узнать. Если, конечно, получится».

Ремизов вернулся в гостиницу разочарованным. Ясно, на знакомого мента, избалованного большими московскими взятками, надежды нет. Этот особо стараться не станет. А главное, план, который так легко сочинил Ремизов, никуда не годился. Вероятно, его уже несколько раз видели соседи, когда он входил в подъезд и выходил из него. Видели и наверняка запомнили лицо. Но хуже другое. Многие люди, живущие на верхних этажах, выводили во двор собак, спускаясь не лифтом, а по лестнице. Собаки лаяли, учуяв незнакомца. А одна овчарка дернула поводок, толкнув дверь передними лапами, выскочила в предбанник, где, вжавшись спиной в стену, стоял Ремизов, и чуть не тяпнула его за ляжку. Когда начнется следствие, соседи по подъезду покажут, что в тамбуре несколько дней кряду торчал незнакомый мужчина, чего-то выжидая. Менты составят композиционный портрет, разошлют его по городам и весям. И пойдет, и закрутится... А ведь первая заповедь: не наследи. Все надо менять, от начала до конца. Мочиловка в подъезде отменяется. Работа оказалась труднее, чем можно было предположить. А может, во всем виноват сам Ремизов, он слишком застоялся, потерял квалификацию у сытой кормушки комбината минеральных удобрений? И сейчас не способен даже на плевое дело?

«Сука, я его достану», – пообещал он самому себе, сидя на гостиничной койке и уставившись в темное окно. – Скотина, падла, тварь долбанная". «Не богохульствуй, сын мой», – осенив себя крестным знамением, старик, натянул чистое исподнее, нахмурил кустистые брови. Он собирался отойти к вечерней молитве и уже повесил у углу складную бумажную иконку. «Да пошел ты, – ответил Ремизов. – Не воняй тут, без тебя тошно, придурок сраный, сучье отродье». «Молодой человек, вы слишком много себе позволяете...» «Ты глухой или тупой?» – Ремизов поднялся на ноги, шагнул к старику, с перепугу юркнувшему под одеяло.

* * *

Бирюков поболтался в зале торгового центра «Сударушка», толкнул дверь служебного входа и, не встретив никого на пути, темным коридором дошагал до двери, обитой натуральной кожей, с табличкой «приемная». Золотые буквы на черном фоне. Оказавшись в небольшой комнате с зарешеченными окнами, где за письменным столом разгадывала кроссворд секретарь, худая девушка, похожая на змею в очках, он сказал:

– Я к Евгении Дмитриевне. По личному.

Секретарь бросила журнал, посетитель показался ей человеком сомнительным, не внушавшим доверия, на языке вертелся десяток каверзных вопросов. Впрочем, секретарь относилась ко всем мужчинам подозрительно с предубеждением закомплексованной девственницы, которая мучает себя чтением криминальной хроники. На этот раз она не успела рта раскрыть, как проворный Бирюков уже скрылся в директорском кабинете. Последний раз он открывал эту дверь около года назад, заходил к бывшей жене занять немного денег, потому что за несколько месяцев задолжал за аренду студии. Через пару месяцев вернул долг, даже с процентами, подарив бывшей жене музыкальную шкатулку. Когда поднимали резную деревянную крышку, шкатулка играла «Дунайские волны». Наверное, Вера в тот же день, отдала эту вещицу кому-то из своих бесчисленных секретарш или помощников.

– Привет руководящим работникам прилавка, – не дожидаясь приглашения, он сел в кресло, поставил на колени потертый кожаный чемоданчик, напоминавший акушерский саквояж старорежимного доктора. – А ты заметно, – он взял паузу, выбирая нужное слово, – заметно похорошела.

– Раздобрела. Ведь именно это ты хотел сказать? Мой личный диетолог высасывает из меня деньги. Я продолжаю толстеть, а он повторяет, что это временно. Зато ты не меняешься. Даже в одежде сохраняешь свой стиль. Носишь те же дедовские рубашки, которые старят тебя лет на десять.

– Спасибо за комплимент.

В те годы, когда брак между Бирюковым и Верой доживал последние месяцы, она работала продавщицей в отделе мужской косметики. Вокруг нее увивался плотный мужик по фамилии Тофик Варганян, который запомнился прилизанной шевелюрой, пушистыми бакенбардами и ослепительной улыбкой, потому что во рту было слишком много золота. Вот уже несколько лет фотографии Варганяна стоят на рабочем столе Веры, этот человек стал ее законным мужем. Теперь его шевелюра заметно поредела, поседевшие баки он сбрил, а золото изо рта, подчиняясь веяниям моды, убрал. Если раньше Варганян хозяйничал в небольшой парфюмерной лавке, то теперь владел пятью довольно крупными магазинами. Но бремя ответственности за торговые дела как-то незаметно легло на плечи Веры Дмитриевны. Сам Варганян много времени проводил в бане, пьянствовали в хашной или мотался по стриптиз клубам.

Вера Дмитриевна, кажется, и сейчас по прошествии многих лет, испытывала что-то похожее на комплекс вины за то, что муж не без ее участия провел за решеткой четыре года. Годы их замужества, когда жена торчала за прилавком, а Бирюков старался продать какую-нибудь из своих картин, это даже не жизнь, а борьба за выживание. Картины расходились плохо, по грошовым ценам. Дела парфюмерного магазина шли не блестяще. Вера осаждала мужа предложениями помочь ему устроиться на работу, которая приносила семье хоть какие-то деньги. «Ты же морской пехотинец, владеешь всеми видами оружия, плюс рукопашный бой и все такое, – говорила она. – И к тому же в студенческие годы подрабатывал вышибалой в кабаке. Ты посмотри, кто работает в охранных фирмах. Сопливые качки, которые не умеют правильно держать дубинку. Того и гляди руки себе сломают».

И Бирюков сдавался. Перед командировкой на зону он работал в службе охраны крупного универмага. Заводил в служебное помещение покупателей, которые воровали и рассовывали по карманам кое-какие продукты. У кого были деньги, тот платил штраф. У кого денег не было, получали дубиной промеж спины, фонарь под глазом и, счастливый, топал домой. Последний раз Бирюков завел в служебное помещение деда, который украл в торговом зале две банки килек и пачку пельменей. Охранник приказал деду раздеться до трусов, обнаружив под кальсонами еще четыре банки свиного паштета. «В этот раз ты что-то маловато натырил, Василич», – сказал Бирюков. «Маловато», – вздохнул дед. Отобрав все это добро, сложил товар на стол, велел старику одеваться: «Еще раз здесь появишься, вернешься к своей старухе с разломанной мордой. Все. Топай до хазы». «Ты должен был так намылить шею этому пердуну, чтобы он месяц не мог смотреть только вперед, – сказал на вечерней пятиминутке начальник службы охраны. – Он не первый раз ворует, а ты строишь из себя живую добродетель». Тем же вечером Бирюков написал заявление по собственному, решив, что охрана пельменей и килек не его призвание.

Но Вера не успокоилась, быстро нашла мужу новую работу. «Ты будешь охранять солидного человека, – почти кричала она. – Бизнесмен, весь из себя прикинутый, в „мерсе“ ездит. Ты только знай, что сиди в офисе и плюй в потолок». На новом месте Бирюков плевал в потолок дней десять. На исходе второй недели безделья новый начальник по фамилии Швыгун вызвал подчиненного, кинул на стол бумажку: три фамилии, три адреса и какие-то цифры. «Говорят у тебя опыт рукопашного боя. Надо немного размяться, – сказал Швыгун. – Эти люди – мразь и крысятники, они должны мне бабки. Но не хотят платить. Твоя задача получить долги». С первыми двумя клиентами Бирюков справился, решив, что выбивать деньги – это гораздо легче, чем он думал прежде. Пара ударов по морде, и всех дел. С третьим клиентом случилась заминка. Он вытерпел все зуботычины, оплеухи и, ползая по полу своего кабинета, орал благим матом, что ничего не должен Швыгуну, скорее наоборот... Бирюков дважды ставил его на ноги и сбивал мощным левым крюком. Наконец и этот обормот сдался, открыл ящик стола и отсчитал требуемую сумму.

«Молодец, – сказал Швыгун, запирая деньги в сейф. – По итогам месяца получишь хорошую премию». Обещанную премию Бирюков не получил, потому что опера, нагрянувшие в офис, заковали его в наручники и отвезли в ИВС. Оказалось, последний должник накатал заявление в милицию, обвинив не Швыгуна, а Бирюкова во всем происшедшем. Дело сшили за неделю. Следователь, мальчишка только что переведенный наверх из какого-то захолустного поселка, не мог позволить себе, чтобы его первое дело развалилось. После долгих раздумий и разговоров с более опытными коллегами, он предъявил статью «вымогательство», а не «грабеж». «Советую соглашаться и написать явку с повинной, – сказал следователь. – Иначе я переквалифицирую статью. И получишь верную десяточку». Бирюков подумал минуту и накатал явку с повинной, решив, что четыре года колонии – это, конечно, не праздник, но все же лучше, чем десятка.

За время пребывания Бирюкова на зоне, Вера оформила развод и выскочила за Тофика Варганяна, романчик наклевывался еще в ту пору, когда бывший муж был свободным человеком. Дела Варганяна не шли, а прямо перли в гору, Вера стала совладельцем его магазинов и решила не разменивать «двушку» Бирюкова, потому что прибавлять еще одну комнату к уже имеющимся восьми комнатам на Кутузовском проспекте, – значит слишком мелко плавать.

– Тебе опять нужны деньги? – Вера открыла сумочку. – Сколько?

– Деньги не нужны. Я и так скоро разбогатею.

– Последнюю фразу я слышала каждый день в ту пору, когда жила с тобой. Не сбылось. Сколько нужно?

Бирюков поднялся, поставил на стол акушерский саквояж и открыл замок. Вера, привстав, заглянула в нутро чемоданчика. Снова села в кресло и присвистнула.

– Кажется, твой прогноз сбылся, – она покачала головой. – Ты действительно разбогател. Обчистил сберкассу? Ну, при твоих-то талантах...

– Здесь четыреста тысяч, – сказал Бирюков, довольным произведенным эффектом. – И мне нужно, чтобы эта макулатура полежала некоторое время в надежном месте. Не хочу использовать тебя в темную, не хочу врать. Бабки фальшивые. В обмен на них я мечтаю получить свои кровные тридцать тысяч баксов. Но болтаться по городу с этим саквояжем – пошлое занятие. У тебя полно всяких складов, подсобок, ангаров, торговых площадей. Если чемодан полежит там пару недель...

– Я как в воду глядела: ты связался с фальшивомонетчиками, – Вера, уверенная в том, что из бывшего мужа никогда не выйдет нормального человека, кажется, обрадовалась. Ее теория подтверждалась. – Оставляй свой чемодан. Но если сюда придут менты и устроят обыск, я скажу, что взяла эти деньги, потому что ты очень просил. Я, разумеется, не знала, что в чемодане фальшивки.

– Очень благодарен.

– Все, проваливай. После каждого твоего появления у меня голова неделю болит.

Вера приподняла чемодан, поставила его под стол рядом с мусорной корзиной. Бирюков встал, повернулся к двери, но остановился, словно вспомнил что-то важное.

– Кстати, ты тут заикнулась, что можешь дать немного денег взаймы. Штука меня бы устроила.

– Так и знала, что этим кончится, попрошайничеством, – Вера расстегнула сумочку. – Обойдешься двумя сотнями.

Глава пятнадцатая

Над Москвой едва занялся серенький мутный рассвет, когда Бирюков, поплутав по кривым переулкам, нырнул в арку старого дома и оказался на заднем дворе картинной галереи «Камея». Черный ход напоминал крысиную нору. Куда-то вниз спускалась заблеванная лестница с обломанными перилами и выщербленными ступенями. Соблюдая меры предосторожности, Бирюков отступил назад, к арке, прикурив сигарету, постоял, озираясь по сторонам. Хотел убедиться, что не притащил за собой кого-нибудь из ментов или из бандитов. Утро стояло свежее, из подворотни дул холодный ветер, первые прохожие еще не появились, кажется, даже птицы не проснулись.

Сегодня Бирюков провел ночь дома, он лег на диван с твердым намерением отоспаться на сто лет вперед. И все шло, как по писанному, и снились ему синее море, белокурые девушки в открытых купальниках и белый прогулочный пароходик, который дал прощальный гудок и отвалил от пирса. Телефонный звонок раздался в тот момент, когда идиллическое сновидение стало перерождаться в ночной кошмар. Белый пароходик развалился надвое и сгинул в пучине поднявшихся волн, белокурые девушки куда-то разбежались, а море сделалось горячим, темно-бордовым, словно человеческая кровь. Бирюков поднял трубку. «Это я, – сказал Архипов. – У меня чрезвычайные обстоятельства. Я не спал всю ночь, и больше не было сил откладывать этот разговор». «А который час?» – Бирюков сел на диване, сунул ноги в шлепанцы. Окна зашторены, в комнате темно, как в бомбоубежище.

«Четыре с хвостиком или около того. Хотя какая к черту разница, – ответил Архипов. – Прошу тебя, приезжай в мою шарашку. Разговор не для телефона». «Слушай, у меня есть какие-то свои планы, личные. Наконец, я спать хочу. И еще, советую внимательно почитать книжку „Тихая поступь безумия“. Кажется, там про тебя написано». «У меня нет сил на иронию, нет сил тебя уговаривать. Прошу, просто приезжай. Только не на своей машине, возьми частника. Остановись за пару кварталов и прогуляйся пешком. Зайди с черного хода, спустись вниз по лестнице и трижды нажми кнопку звонка. Жду», – Архипов положил трубку. Бирюков потянулся, понимая, что снова все равно не уснет, поднялся и стал собираться на выход.

И вот он здесь, в старом московском дворе, заставленном чужими машинами и помойными баками. Бирюков спустился вниз по ступенькам, надавил на кнопку звонка. Щелкнул автоматический замок. Через несколько секунд ранний посетитель оказался в длинной узкой подсобке, заставленной какими-то коробками, здесь двум худым людям трудно разойтись. Архипов, уже топтавшейся у двери, не говоря ни слова, проверил заперт ли замок, молча взял Бирюкова за руку и темным коридором провел не в свои апартаменты с кожаной мебелью, а темную конуру, служившей раздевалкой охранникам и смотрителям музея современного искусства. Вдоль стен здесь стояли номерные металлические ящики, еще был стол, покрытый газетами и несколько жестких стульев. С потолка свисала тусклая лампочка в пыльном плафоне.

– Здесь спокойнее, – Архипов упал стул, вытянул ноги. – Возможно, мой кабинет не слушают. Господи... Новая выставка готова к открытию, до которого я, скорее всего, не доживу. Сотрудники находятся в недельном неоплаченном отпуске. Кроме нас двоих здесь никого нет.

– И ты выдернул меня только за этим? Чтобы сделать это важное сообщение: кроме нас тут никого нет?

– Сегодня мне отдавать долг, ну, ты знаешь кому, – Архипов не мог долго усидеть на стуле, он стал нарезать круги вокруг стола. – Я собрал без малого миллион. Шестьсот штук дал Максим Жбанов, мой однокашник и старый партнер. Я продал свой «Астин Мартин». Продешевил, новая машина ушла всего за двести пятьдесят штук. А за этими игрушками миллионеры стоят в очереди по году. Ладно, не в этом дело, не в тачке. Короче, сегодня я собирался отдать эти деньги и выпросить недельную отсрочку, чтобы собрать миллион четыреста тысяч баксов, оставшуюся часть своего долга. Вчера вечером от общего знакомого я узнал, что Максима грохнули какие-то ублюдки. И бросили тело в лесу. Это примерно в тридцати километрах от дачи его любовницы. Максима похитили с этой чертовой дачи, вывезли подальше, отрубили пальцы на ногах. А затем прикончили.

– Это следовало ожидать, – кивнул головой Бирюков.

– Ясно, его хотели закопать или сжечь, чтобы от человека не осталось следов, не осталось трупа, даже его мелких фрагментов. Но убийцам помешали какие-то дачники, грибники. Ходили вокруг своих участков с кошелками, наткнулись на труп и спугнули убийц. Слава Богу. Если бы Макса закопали, я до сих пор думал, что он слинял из Москвы, чтобы не нарываться на неприятности. Гибель Макса все перевернула с ног на уши. Вернее, все расставила по местам. Теперь ясно: следующим буду я. Или мой второй помощник Олег Покровский. Но его я успел предупредить. А что будет со мной? Одно из двух: мне не дадут никакой отсрочки и грохнут сегодня, когда я передам лимон. Второй вариант: это случится через неделю.

– То же самое я говорил тебе во время прошлой нашей встречи. Из тебя выдоят деньги, а затем кончат. Сиди и жди. И это случится.

– Когда я услышал эту новость, ну, о гибели Макса, то бросил все и примчался сюда, в «Камею». Это единственное место в городе, где я чувствую себя в относительной безопасности. Заперся на все замки и стал ждать неизвестно чего. Целую ночь бродил тут, как загробная тень, а под утро позвонил тебе.

Архипов не мог остановиться, он расхаживал вокруг стола, поправлял галстук, съезжавший на бок, и сыпал словами, как сухим горохом. Да, он оказался в западне. Он не может просить защиты правоохранительных органов, не надо объяснять, почему не может. Нет дороги в частную охранную фирму, эти частные детективы заодно с ментами, они все поголовно ментовские осведомители, стукачи. И ни за какие деньги не рискнут своей лицензией из-за проблем Архипова, он для них мелочь, всего лишь клиент с деньгами. Клиентов много, а лицензия одна. Наконец, нельзя обратиться к знакомым бандитам. Когда они узнают о трудностях владельца картинной галереи, поступят так, как поступают всегда. Отберут все до последнего гроша, а потом прикончат. Архипов никогда не пользовался бандитской крышей, не только потому, что не хотел пускать в свой бизнес лишних людей, доверять посторонним свои тайны. Он точно знает: покупаешь у бандитов защиту, а в итоге имеешь большие неприятности. Получается, что на всей земле нет ни одного человека, кто мог бы помочь в беде. Кроме Бирюкова.

– Я видел, как ты разобрался с теми парнями у гаражей, – сказал Архипов. – Ловко получилось. У меня наверху в сумке миллион наличманом. Половина этих денег – твои. При том условии, что ты поможешь мне выпутаться из этой истории. Хороший гонорар.

– Во-первых, я не пускаю кровь за деньги, – Бирюков положил ноги на стол и раскачивался на задних ножках стула, жалобно скрипевшего, готового вот-вот развалиться. – Во-вторых, в этом уравнении слишком много неизвестных. На кого ты работал? Кто настоящий хозяин всего этого предприятия, Горобец? Сомнительно. Кто производит фальшивые бабки? Сколько штатных убийц в этой конторе? Я могу задать еще сто один вопрос и не получить ни одно внятного ответа. Потому что ты сам толком ни хрена не знаешь.

– Давай искать ответы вместе.

– Попробуем. Итак, вопрос. Ты работал с двумя помощниками Жбановым и Покровским. Со Жбаном все ясно. А вот Покровский. Мне этот тип активно не нравится.

– Но ты его в глаза не видел.

– А он мне заочно не нравится. Тебе не кажется, что он...

– В Покровском я уверен, как в самом себе, – в голосе Архипова прозвучала металлическая нотка.

– Ну-ну, – усмехнулся Бирюков. – Жбанова замочили, тебе приготовили похожую участь. А Покровский где-то в стороне, будто и нет такого человека. О нем будто забыли. Тебя это не наводит на бренные мыли?

– Не наводит, – отрезал Архипов. – Покровский чист.

– А где найти того человека, который свел тебя, познакомил с покупателями фальшивок, с твоими будущими похитителями? Этого типа не мешает взять за жабры. Как там его...

– Сульдин его фамилия, – ответил Архипов. – А взять его за жабры можно на том свете. Коля свел счеты с жизнью около месяца полтора назад. Ну, такова официальная версия. Где-то месяц назад его нашли повешенным в бане на дачном участке. Я разговаривал с его женой, она сказала, что в тот роковой день он поехал на дачу один, хотя обычно приглашал париться кого-то из знакомых. В воскресенье сторож видел, как машина Сульдина въехала на территорию участка. Через полтора часа он затопил баню. В понедельник машина стояла на прежнем месте, а Сульдина на участке не видно. Ну, сторожу это обстоятельство показалось подозрительным. Короче, старик нашел Колю в предбаннике. Перед смертью он выпил стакан водки. Закрепил на балке скользящую петлю. Встал на табурет и подогнул ноги. В прокуратуре решили, что это самоубийство, хотя предсмертной записки не нашли, а на теле были обнаружены синяки и ссадины. М-да, у Сульдина уже ничего не спросишь.

– И после этих оптимистических историй ты предлагаешь мне влезать в твое дело.

– В наше дело, – поправил Архивов. – В наше. Не забывай одну штуку: убьют меня, и ты в стороне не останешься. Тебя уже засосал это болото, и одному не выбраться из трясины. Тебя пока не трогают, но рано или поздно твое имя всплывет, о тебе вспомнят.

– Сукин ты сын, – Бирюков плюнул на пол, – сам втянул меня в это дерьмо. А теперь еще пытаешься угрожать.

– Я не угрожаю. Я говорю, что полмиллиона – это неплохие деньги. У тебя есть все шансы их получить. Двести пятьдесят штук ты огребешь прямо сегодня, если Горобец не наделает во мне лишних дырок, не уложит в гроб. Вторую часть я отдам, когда все уляжется. И я наконец пойму, что этот кошмар позади. Ты можешь посмотреть на бабки прямо сейчас. А, как тебе? Такое предложение делают раз в жизни.

– Где назначена встреча?

– Я жду звонка на мобильник после полудня. Горобец скажет, куда подъехать.

– Нет, так не пойдет. Если встречаться в незнакомом месте, у нас никаких шансов. Забей стрелку здесь. Придумай уважительную причину. Скажем, такую: ты собрал не всю сумму. Не хватает двухсот тысяч. Но в твоей коллекции есть полотно работы Шагала, неизвестное искусствоведам. На аукционе оно уйдет за миллион долларов, а то и выше. Ты готов отдать картину в счет недостающих денег.

– Искусствоведам известны все или почти все работы Шагала.

– Но ведь говоришь не с директором Третьяковской галереи. Побольше настойчивости, апломба – и тебе поверят. Ты сам авторитетный искусствовед, к твоему мнению прислушиваются столичные художники. А уж кинуть какого-то Горобца... Это святое дело. Скажешь, что само полотно и сопроводительные документы, удостоверяющие подлинность картины, находятся в «Камее». Ты здесь один и не рискнешь ехать с бесценным полотном к черту на рога, потому что оно не застраховано. Заинтересуй клиента, как ты умеешь. Нужно, чтобы эти парни приехали сюда. Если они проглотят наживку и согласятся, наши шансы окажутся предпочтительнее. Ну, по крайней мере, равными.

* * *

Удача улыбнулась Сергею Ремизову, когда он не ждал от жизни ничего хорошего. Ночь он провел не в гостиничном номере рядом с богомольным дедом, а салоне «Жигулей», припаркованных в ста метрах от подъезда Бирюкова. Париться в гостинице, слушать молитвы и нравоучительные замечания, которые перли из старика, как нечистоты из канализационного коллектора, да еще наслаждаться богатырским дедовым храпом, от которого не спасают затычки для ушей... Нет, это выше человеческих сил. Тут одно из двух: терпение Ремизова лопнет, как перетянутая гитарная струна, и старик вместе с походной складной иконой вылетит в окно. Или придется унижено клянчить раскладушку и спать в коридоре, где мимо тебя всю ночь будут болтаться сомнительные личности. Но и ночевка в старом драндулете на разложенном сидении оказалась занятием не из приятных.

Ремизов давно отвык от бытовых неудобств, ныли бока, воняло бензином, а под утро стало так холодно, что зуб на зуб не попадал, пришлось завести двигатель, включить печку. Он быстро согрелся, но сна как не бывало. Хмурый сентябрьский рассвет продирался между квадратами домов, но двор не спал. Вот открылась окно на третьем этаже, высунулась чья-то рука, державшая пивную бутылку. Через мгновение бутылка, ударившись об асфальт, разлетелась в мелкие осколки. Истошно заорал перепуганный дворовый кот. Поднялась стая голубей. Залаяла собака. Нацедив из термоса кофе в пластиковый стаканчик, Ремизов, сделал пару глотков, поперхнулся и закашлялся. Из подъезда энергичным шагом вышел Бирюков. Одетый в куртку болотного цвета и джинсы, он прошагал пару сотен метров и скрылся за углом дома. Ремизов поспешно завинтил крышку термоса, вытер со стекла брызги кофе и медленно тронул машину с места, раздумывая, каким макаром объект проник в квартиру.

Кажется, Бирюкова еще не отпускали менты. Кажется, ни вечером, ни ночью он не появлялся около подъезда. Кажется... А вот таки появился. Шустрый малый, за таким глаз да глаз. На перекрестке Бирюков сел на пассажирское сиденье какого-то частного «Москвича». Ремизов, выдерживая значительную дистанцию, двинул следом. Дорога по пустым улицам оказалась недолгой, «Москвич» поколесив по центральным улицам и Бульварному кольцу, остановился в тихом переулке. Расплатившись с водителем, Бирюков вылез из машины, повертел головой и не заметил ничего подозрительного. К этому моменту «Жигули» преследователя уже стояли впритирку к бордюрному камню, а Ремизов, наклонившись, спрятался под приборным щитком.

Он не спешил вылезать из машины: дорога под уклон, переулок прямой, свободный от пешеходов, просматривается из конца в конец. В конце переулка, как свечка, светится маковка церкви, дома старой постройки четырех-пятиэтажные. Маленький островок старой купеческой Москвы, еще не изуродованный стараниями реставраторов. Через четверть часа Ремизов, завернул в ту же подворотню, куда нырнул его клиент, и пришел к выводу, что Бирюков сейчас находится в частной картинной галерее «Камея». Больше ему деваться некуда. Интересно, что привело его в эту дыру в столь ранний час, и почему он зашел с черного хода?

Ремизов внимательно осмотрел дом, где располагалась галерея, прошелся вдоль фасада, заглянул на задний двор. На окнах решетки, внутренние жалюзи плотно закрыты, задняя дверь металлическая, есть глазок, в который наверняка вмонтирована видеокамера. На передней стеклянной двери табличка: «Закрыто по техническим причинам». Войти в «Камею» незамеченным нет никакой возможности, значит, остается ждать. Ремизов вернулся к машине, подогнал ее ближе к парадному подъезду «Камеи». Чутье подсказывало, что на этот раз все получится, если действовать решительно и жестко, дело закончится сегодня же. Под пассажирским сиденьем лежали пистолет с запасной обоймой и кастет с острыми шипами. Все, что нужно для работы. Ремизов в честь такого случая выпил стаканчик кофе, вытер губы ладонью.

Убийство, самоубийство или несчастный случай, какая к черту разница, – решил он. Личностью покойника никто не станет заниматься всерьез. Следствие заглохнет, не успев начаться. Бирюков не чиновник правительства Москвы, не государственный деятель, просто какой-то люмпен, человек без определенных занятий. Вроде бомжа с художественным образованием. Таких олухов в столице неводом не переловишь. Ремизов икнул, попытался задержать дыхание, но икнул снова. Икота частенько нападала в минуты волнения или неожиданной радости. Он вытащил трубку мобильного телефона, забыв, что который час, набрал номер Артура Дашкевича.

К телефону долго не подходили, наконец сонный голос сначала промычал что-то невнятное, затем матерно ругнулся.

– Наш клиент нашелся, – выпалил Ремизов. Он вспомнил, что домашний телефон шефа защищен от прослушки, говорить можно свободно, но имен лучше не называть. – Его выпустили из клетки.

– Вот как? – Дашкевич мгновенно проснулся. – Что ж, хоть одно приятное известие за целый месяц. А ты не ошибаешься?

– Ошибка исключена. Эту ночь он провел дома. А чуть свет помчался в одну частную картинную галерею. Возможно, хочет трахнуть ночную сторожиху. Ну, напоследок.

– Ты его не упустишь?

– Никуда он теперь не денется, – Ремизов икнул. – Вообще-то я не знаю, что у него на уме. Но у меня такое предчувствие, что все кончится уже сегодня. В течение дня или вечером.

– Хорошо. Помни мои советы и будь осторожен, – ответил Дашкевич. – Жду твоего звонка. Считай, что хорошую премию я тебе уже выписал.

Ремизов нажал отбой, икнул и стал раздумывать, велика ли получится премия. По всем прикидкам выходило, что босс на этот раз не станет жаться, а заплатит по первому разряду.

* * *

Бирюков начал с осмотра комнаты охраны. Под лампой дневного света стол с мониторами, на которые камеры слежения выводили сигналы. Камеры установлены на первом этаже в каждом из шести залов галереи, а также в холле и коридоре, ведущим в подвал хранилища. В отдельном шкафу пылились видеомагнитофоны, писавшие сигналы, несколько полок занимали номерные видеокассеты. На письменном столе под защитным щитком из прозрачного пластика помещалось несколько разноцветных кнопок.

– Вот это тревожная сигнализации, то есть прямая связь с ментами, – показывал пальцем Архипов. – Это кнопка аварийного пожаротушения. Если не срабатывают датчики тепла и дыма, а огонь уже разгорелся, дежурный просто нажимает сюда. С потолков во всех помещениях начинает литься вода. Ну, словно из душа. Систему недавно проверяли пожарные.

– Систему автоматического пожаротушения можно отключить?

– Разумеется.

– Тогда сделай это прямо сейчас.

– Пожалуйста, – Архипов ткнул пальцем в черную кнопку. – Отключена. А вот эта синяя кнопка блокирует парадную входную дверь. Перед ней опускается стальная решетка. Предполагаемые грабители не могут покинуть помещения, если они уже здесь. Или не имеют возможности попасть в галерею, если к этому стремятся. Решетку невозможно перегрызть кусачками или взорвать гранатой.

– А вот эти, желтые кнопки слева?

– Можно включать и выключать свет во всех помещениях. Кнопки пронумерованы. Номер один – это холл. Номер два – моя приемная и рабочий кабинет. Далее номера выставочных залов. За ними подвальный коридор, хранилища, комната охраны, раздевалка и так далее.

– Неплохо. И много денег ты вбухал во всю эту музыку?

– Сам догадайся, – вздохнул Архипов, вспоминая денежные траты, которые до сегодняшнего дня не принесли и копеечной отдачи. – Но искусство требует жертв.

– Последнюю фразу я, кажется, где-то слышал. Ах, вспомнил... Лет семь назад так сказал один сумасшедший. Он был доходягой и целыми днями валялся возле лагерной помойки, собирал отбросы, которые приносили с кухни. Он качал срок за контрабанду антиквариата. И, в конце концов, умер от кровавого поноса. Если не хочешь кончить как он, не повторяй всякие глупости.

После короткого раздумья Бирюков решил, разберется в кнопках и их функциях позже, когда выпадет свободная минута. А вот к оружейному шкафу, напоминающему несгораемый сейф, он проявил живой интерес. Шкаф изготовлен из тонкого листа нержавеющей стали и запирался на простенький навесной замок, с которым Бирюков, провозившись всего пару минут, справился при помощи гнутой конторской скрепки и пилки для ногтей. Шкаф хранил в своей темной глубине два пистолета ИЖ-71 с боекомплектом, пять помповых ружей ИЖ-81 двенадцатого калибра и запечатанные коробки с патронами. Прочитав маркировку на упаковках, Бирюков высыпал на стол патроны, снаряженные картечью. И принялся засовывать их в трубчатый подствольный магазин. Архипов, не находивший себе полезного применения, вертелся под ногами, вставлял бесполезные советы и вообще мешал чем мог.

– Мы не имели права открывать этот шкаф, – мрачно сказал он. – С охранной фирмой «Гранит – Плюс» у меня пятилетний договор. Парни хранят здесь свои пушки. Они не имеют на это законного права, но доверяют мне казенное имущество. Они твердо знают, что с оружием ничего не случится. Муха на него не сядет.

– Еще как сядет, – заметил Бирюков. – Я видел в служебной раздевалке ящик с инструментом. Там полно всякого добра. Полотно, ножовка. Тащи все сюда. Прямо сейчас, немедленно ты одно за другим закрепишь в верстаке ружья, возьмешь ножовку и отпилишь стволы и приклады. Это нужно, чтобы увеличить площадь разлета картечи.

– Я не сделаю этого.

– Вот как? В таком случае я посылаю на хрен нашу договоренность. И уматываю отсюда немедленно. Потому что жизнь для меня дороже металлолома. А ты подыхай в одиночестве.

Архипов тяжело вздохнул и стал разглядывать мыски своих ботинок.

– И еще мне потребуется широкая клейкая лента, леска или тонкая капроновая веревка, – сказал Бирюков. – Упаковочная бумага, рулон целлофана, ведра с водой и много тряпья.

– Будь по-твоему, – кивнул Архипов.

Бирюков вернулся в служебную раздевалку, вытащил из-под стола пару пустых бутылок. Сделав воронку из бумаги, нацедил в них растворителя, потому что бензина под рукой не оказалось, на одну треть долил содержимое машинным маслом, которым протирали всякие железяки. Заткнул бутылки, засунув под пробку куски ткани, смоченной растворителем. Получилось что-то вроде коктейля Молотова.

– Хочешь устроить пожар? – спросил Архипов, готовый к худшему.

– Это запасной вариант. Мы же не знаем, сколько народа приедет на встречу. Мне кажется, гостей будет четверо. Это чужая территория, они едут за большими деньгами и так называемым Шагалом. Значит, захотят подстраховаться. Впрочем, не о чем беспокоиться. Ты ведь сам говорил, что система пожаротушения работает, как часы.

* * *

Закруглив с помповыми ружьями и коктейлем Молотова, начали осмотр подвала. Возле лестницы, ведущий наверх, помещался служебный туалет. От него тянулся прямой коридор, который заканчивался глухой стеной, в самом конце которой была устроена полутораметровая ниша. По левую сторону коридора раздевалка, комната охраны, несколько коморок, забитые хламом, которому место на свалке. Справа, запертые на врезные замки цельнометаллические двери хранилищ. За ними картины и макеты скульптур для будущих экспозиций. В помещении, давно отошедшим под картинную галерею, пережившим капитальный ремонт, витал неистребимый запах несвежей трески, напоминавший о магазине «Дары моря», когда-то помещавшимся здесь.

– Ключи от железных дверей у тебя? – спросил Бирюков.

– Разумеется, – кивнул Архипов. – Хранилища сейчас почти пусты. Там три-четыре десятка картин, не самые удачные. Есть вещи, которые не были проданы на летней выставке «Современный русский авангард». Художники не забрали свою мазню, потому что хлопотно, и хранить это добро негде. Словом, за дверями нет шедевров.

– Понятно, – кивнул Бирюков. – Но это не имеет отношения к нашему делу.

Через четверть часа они поднялись наверх. Начали с туалета, в который можно было попасть из гостевого холла. В довольно тесном помещении, облицованном с пола до потолка кафелем, чисто, как в операционной. Четыре писсуара, две отдельные кабинки, пара раковин. Бирюков залез в конуру, в которой уборщица хранила свой инвентарь. Засунул половую тряпку в унитаз, утопил ее ручкой швабры и спустил воду. Те же манипуляции он проделал в соседней кабинке. Он продолжал спускать воду, пока та не полилась на пол, а унитазы окончательно засорились. Изорвав в мелкие клочки туалетную бумагу, забил стоки писсуаров. Пустил на пол воду из крана. Архипов вздыхал где-то за спиной Бирюкова, но не решился приставать с вопросами. Бирюков завинтил кран, когда вода затопила все помещение до самого порога.

– Наверху есть другой туалет? – спросил он.

– Только этот... Был...

– Хорошо. Значит, остается единственный сортир. То, что в подвале под лестницей.

В частной галереи насчитывалось шесть выставочных залов площадью от двадцати пяти до сорока пяти квадратных метров. Далеко ходить не стали, ограничившись первым залом. Стены в два ряда увешаны разномастными картинами в стиле позднего соцмодернизма.

Ближний к входу левый угол занимала скульптурная группа, выполненная из бронзы. На невысоком постаменте стояла согнувшаяся в поясе задастая баба, одетая в кофту и длинную юбку. В руке она держала остро наточенный серп. Кажется, собиралась жать пшеницу. Рядом с женщиной стоял мужичок в мятой кепке, в майке без рукавов и почему-то полностью раздетый ниже пояса. Видимо, законный супруг, где-то потерял или пропил последние штаны и кальсоны. Баба недобрым глазом косила на его мужское достоинство, скалила зубы, серп в ее руке блестел зловеще. Все было решено. Мужчина в ожидании скорой кастрации скрестил руки на впалой груди, как-то обмяк, смотрел на мир уныло и обречено.

Бирюков прочитал серебреную табличку, прикрепленную к постаменту «Женское счастье».

– Это счастье ты никому не продашь, – сказал Бирюков. – Разве что какая-нибудь оголтелая феминистка купит.

– Выставка организована не для коммерции. Чтобы в прессе побольше шума наделать. Я чередую экспозиции. Одна для коммерции, другая для средств массовой информации. У метя тут не Пушкинский музей, но я могу предложить посетителям то, чего они не увидят в других местах. Например, эту выставку а-ля социалистический реализм. Сейчас это модно. Но даже при точном учете конъюнктуры, моя лавочка едва сводит концы с концами. Нет, не об этом я мечтал, когда затевал эту бодягу с частной картинной галереей.

В центре зала напротив входа помещалась вторая скульптурная группа. Опять женщина и мужчина в металле. Что-то наподобие рабочего и колхозницы Веры Мухиной, но выполненные в нарочито кондовом стиле. Нет того величия и мужественной красоты. Названия скульптурная группа не имела, зато на табличке помещался обширный эпиграф: «Челнокам», людям нелегкого труда, одевшим страну в трудные времена. От благодарного русского народа". Женщина «челнок» уже немолода, у нее широкие плечи и крепкие ноги. Она стоит, сгорбившись под тяжестью двух баулов, которые оттягивают жилистые руки. Мужчина тоже не молод и не так чтобы красив. На спине бесформенная торба, в руках огромные сумки. Куцая шапка, ветхое пальтецо и стоптанные ветхие ботинки, готовые рассыпаться. На продажу товар привез, а сам прибарахлиться забыл, или все бабки в дело вбухал, так надо понимать. Лица людей напряжены. Нет, они не подсчитывают будущие барыши. Они просто устали от ломовой работы и долгого перелета из Турции.

Памятник «челнокам» Бирюкову понравился.

– Ничего, – сказал он. – Вот это подходяще.

– И мне кажется, что скульптор схватил суть, – обрадовался Архипов. – Проект памятника не утвердили потому, что якобы он будет мешать движению пешеходов у Внуковского аэропорта. Теперь скульптор ищет соавтора. Ну, какого-нибудь хрена из областной администрации. Когда найдет, тогда и памятник поставят. Тебе, правда, понравилось?

– Чистая правда, – ответил Бирюков. – «Челноки» стоят лицом к двери. У мужика оттопырен локоть. Под ним можно закрепить обрез ружья, тогда в зоне поражения окажется вход в зал. А заряд картечь попадет в грудь человека, переступившего порог и случайно дотронувшегося ногой до веревки, которая пройдет по низу.

Бирюков положил руку на плечо мужчины «челнока» и коротко изложил свой план. Для начала он подготовится к встрече гостей. Закрепит обрезы помповых ружей в единственном туалете под лестницей. Туалет мал, всего пара метров, дверь открывается наружу. Обрез будет закреплен на крышке унитаза. Когда кто-то из гостей дернет за ручку двери, натянется веревка, привязанная к спусковому крючку. Выстрел. И никакой возможности уйти из зоны поражения. Второй обрез будет держать «челнок», стоящий в первом выставочном зале. Система такая же. Неосторожное движение ногой, веревка натягивается, ружье стреляет. Для маскировки фигуру «челнока» и унитазный бачок обернут бумагой. Шанс, что удастся убить сразу двух зайцев не велик, но попробовать можно.

Когда Горобец позвонит, и гости подъедут к картинной галереи, Архипов встретит их на парадном крыльце у стеклянной двери. Всех проведет в свой кабинет, усадит на диван и кресла, предложит выпивку. Он спокойный и доброжелательный хозяин, его не огорчает расставание с астрономическими деньгами, потому что он сам во всем виноват и готов загладить вину. Архипов сразу же заявит, что он в галереи один и до следующего понедельника здесь не появится даже уборщица. Сумка, в которой находится миллион наличными, стоит в кабинете, скажем, под столом. Когда гости рассядутся, Архипов должен поставить ее на стол. Горобец, без сомнения, сунет в сумку нос, возможно, начнет пересчитывать бабки. Это на некоторое время отвлечет его внимание.

Архипов скажет, что вторая сумка с деньгами находится внизу, в хранилище. Там же лежит полотно Шагала и заключение экспертов о том, что картина подлинная. Короче, он пользуется убедительным предлогом, чтобы выйти из кабинета. Спустившись вниз, запирается в комнате, где хранятся картины, и сидит за железной дверью, не издавая ни звука.

Бирюков с самого начала займет стол в комнате охраны, на одном из мониторов он сможет увидеть все, что происходит в кабинете хозяина «Камеи». Когда Архипов окажется в безопасности, гости некоторое время будут заняты выпивкой и пересчетом денег. Минут через десять они забеспокоятся, начнут звать Архипова, но не получат ответа. Горобец отправит пару своих парней в подвал на поиски галерейщика. Внизу парни увидят приоткрытую дверь служебного туалета. Возможно, кто-то захочет справить нужду... Не исключено, что Архипова станут искать наверху, в выставочном зале. Но к этому моменту Бирюков уже заблокирует парадный вход и служебный вход, смоется из комнаты охраны и займет позицию в конце коридора, в той полутораметровой нише. Ситуацию трудно прогнозировать. Но если Горобец верит Архипову, все пройдет гладко.

Туманное пятно – водила автомобиля, на котором приедет Горобец. Водитель войдет в «Камею» вместе с остальными или останется в тачке? Вот вопрос. Если он окажется в помещении, проблемы нет. Но если станет торчать на улице? На окнах тройные стеклопакеты, пистолетные хлопки на улице не услышишь, но помповые ружья бьют так, что уши закладывает. Водилу нужно нейтрализовать. Вот только как? Вопрос остается открытым.

– Ну, как тебе мой план? – спросил Бирюков.

– Я не знаю, как тебе самому твой план.

Архипов кашлянул, когда в кармане запищал мобильный телефон. Посмотрел на часы, ровно полдень, и поднес трубку к уху.

– Да, это я. Деньги готовы. Но, понимаешь, не достает небольшой суммы... Но эту проблему можно утрясти.

– Побольше апломба, – прошептал Бирюков и погрозил Архипову кулаком.

Глава шестнадцатая

Минута шла за минутой, час плелся за часом, но вокруг картинной галереи решительно ничего не происходило. Ремизов, окончательно потеряв терпение, извертелся на сидении «Жигулей», проглядел глаза и, кажется, натер кровавые мозоли на мягком месте. Переулок жил своей повседневной жизнью. Изредка мимо серых «Жигулей», накрывшись зонтами, проходили пешеходы, шуршали покрышками автомобили, после полудня тучи опустились ниже, дождевые капли настойчивее застучали по крыше и капоту, и сделалось совсем тоскливо. К трем часам ветер разогнал тучи, дождь немного унялся, а ранние сумерки окрасили переулок в мертвенно серые тона. Порой казалось, что Ремизов попусту теряет время. В «Камее» нет ни одной живой души, даже сторожа, караулящего художественные отбросы. А Бирюков сидит сейчас на теплой квартире одного из своих приятелей художников или у какой-нибудь свойской бабы, сосет пиво, заедая его огненными креветками или жирной рыбой, травит анекдоты, оттягивается в свое удовольствие и не вздыхает ни о чем плохом.

От мыслей о пиве и креветках сделалось дурно. Кофе в термосе не осталось. Ремизов нашел в бардачке забытый вчера бутерброд, завернутый в мятый клок газеты. На подсохшем сыре задом наперед отпечатались типографские буквы. В два укуса съел бутерброд, но чувство голода сделалось еще острее. Живот заурчал, как перегревшийся радиатор. Наискосок от «Камеи» на другой стороне улицы светились неоновые огоньки какой-то забегаловки быстрого питания, а в салон машины таинственным образом проникал аромат жареных пирогов. Ремизов курил сигарету за сигаретой, слушал клокотание в желудке и думал о том, что стоит ему отлучиться хоть на минуту со своего поста, как по закону подлости из «Камеи» появится Бирюков и потеряется в Москве, как в безбрежном море.

Ремизов решил, что дальше ждать не имеет смысла. Он сунул под ремень пистолет, опустил в карман плаща кастет. Выйдя из машины, прошел по тротуару два десятка метров и остановился у парадного входа в картинную галерею. Дверь из двухдюймового стекла с внутренней стороны прикрыта жалюзи так, что невозможно разглядеть, что делается в холле. Видно пластмассовую табличку «Закрыто по техническим причинам». Он нажал кнопку звонка. Если откроют, Ремизов представится санитарным инспектором или найдет другой предлог, чтобы попасть внутрь. Бирюков видел его единственный раз в жизни, когда вместе с боссом приезжали смотреть ту картинку, что художники нарисовали на стене фойе ведомственного Дворца культуры. Вряд ли Бирюков запомнил физиономию начальника охраны комбината минеральных удобрений. А если и запомнил... Что с того? Свое знание он унесет в могилу.

На долгие звонки никто не ответил. Ремизов плюнул на мокрый асфальт, вернулся к машине и сел на водительское место. Чтобы чем-то занять себя и забыть о голоде, залез в записную книжку и стал обзванивать московских знакомых, но никого не застал на месте. Наткнулся на телефон одной дамочки по имени Ира, с которой года два назад познакомился в ресторане «Центральный», затем переночевал в ее квартире где-то на городской окраине и впоследствии, во время наездов в Москву, несколько раз проводил время в объятиях темпераментной шатенки. Ирина сделала своей профессией охоту на богатых женихов, а когда становилось туго с деньгами, подрабатывала проституцией. Она была цепкой ухватистой женщиной, но слишком нерасчетливой, поэтому неудачи преследовали ее во всех начинаниях. Когда Ирина полагала, что к ее ногам упадут ключи от загородной виллы и «Мерседеса», откуда-то сверху сваливался грязный и нищий ханыга, до которого и дотронуться тошно. Она спешно оформляла развод и принималась за поиски нового жениха. К тридцати годам женщина еще не растеряла все иллюзии юности, тешили себя надеждой, что когда-нибудь и ей повезет.

Сегодня голос Ирины звучал тускло, она не выразила радости от звонка Ремизова, едва его вспомнила и промяукала в трубку что-то невразумительное. Возможно, на горизонте маячил новый перспективный жених, возможно, одолели женские дела, но от встречи Ира отказалась.

– Может, голубь, как-нибудь в другой раз? – сказала она. – Только, голубь, не сегодня.

– А я так хотел увидеться, – сказал Ремизов, неожиданно испытав желание. – Соскучился в своей глубинке по столичным штучкам. Думал, вечерком мы потремся пупками и все такое прочее. А то бабки карман оттягивают, таскать их надоело.

При упоминании о деньгах женский голос сделался мягче.

– Сегодня никак, голубь мой, – своих любовников, всех без разбора, Ирина почему-то называла голубями. – Попробуй завтра вечерком. Может быть, я найду свободный часок.

– Сука чертова, – Ремизов нажал отбой и сунул трубку в карман. – Что б тебя кровью вырвало. Вот же бляди, а... И денег им уже не нужно. Свиньи московские.

Когда к парадному входу подкатила «Ауди» с затемненными стеклами, Ремизов икнул. Из машины вышли четверо мужчин и, спасаясь от дождя, забежали под «козырек» картинной галереи, кто-то нажал кнопку звонка. Дверь открылась так быстро, будто гостей уже ждали с другой стороны. Через пару секунд тротуар опустел. Ремизов перевел дух, подождал, когда уймется проклятая икота. Передернув затвор пистолета, выбрался из «жигуленка», дошагал до «Ауди» и ногтем поскреб стекло водительской дверцы. Сидевший за рулем бритый наголо малый лет двадцати пяти, вопросительно посмотрел на незнакомца и опустил стекло.

– Земляк, я тут немного заблудился, мне нужен переулок, ну, как там его, – Ремизов глупо улыбался. – Товарищеский что ли... У меня тут на бумажке все записано.

Он опустил руку в карман плаща, но вместо бумажки вытащил пистолет, ткнул стволом в верхнюю челюсть водилы. Другой рукой открыл дверцу.

– Двигайся на пассажирское место, – хриплым шепотом приказал Ремизов. – Держи лапки на коленях. Все делай медленно. Нам некуда торопиться.

Ремизов упал в водительское кресло, приставил ствол к бедру водителя, захлопнул дверцу.

– Ты кого сюда привез?

– Это бизнесмены. Они приехали за деньгами.

– Это быки, мать твою. Я что, слепой? А бизнесмены из них, как из говна котлеты.

– Я клянусь вам...

– Мальчик, если ты еще раз соврешь дяденьке, он очень расстроится и сделает тебе бобо, – пообещал Ремизов. – Я пальну в бедро, в трубчатую кость, затем прострелю бедренную артерию. И через пять минут твое тело утонет в кровавой луже. Где твоя пушка?

– У меня нет оружия. В багажнике лежит карабин. А я пустой.

Ремизов, протянув вперед свободную руку, ощупал молодого человека.

– Вам нужна машина?

– Мне нужна правда, сукин ты сын. Кто ждет твоих хозяев в «Камее»?

– Некто Архипов, он там главный, ну, по живописи. Он должен отдать какие-то деньги. Больше я ничего не знаю.

– Много денег?

– Наверное, немало. Мне точно не известно.

– Как тебя зовут?

– Боря. То есть Борис.

– Ну, надо же... Боря... Какое совпадение. У меня был кобель Боря, стафордширский терьер. Сдох в прошлом году, ах... Ну, точнее говоря, я его пристрелил сдуру, по пьяной лавочке, когда новый пистолет пробовал.

– Понимаю, – водитель вытер ладонью влажный лоб.

– Ни хрена ты не понимаешь, придурок. Ты слышал когда-нибудь такое имя: Леонид Бирюков?

– Ни разу. Честное слово.

– Хорошо. Мы вместе с тобой, мальчик, войдем в эту галерею. И ты познакомишь меня со своими друзьями. Ведь ты хочешь меня с ними познакомить?

– Очень, – водила облизал пересохшие губы. – Очень хочу.

* * *

Окна рабочего кабинета Архипова выходили в переулок, время от времени он подбегал к опущенным жалюзи, сквозь узкую щелку видел скучную городскую панораму, надоевшую до тошноты. Мокрый асфальт, усеянный желтыми листьями, дом на противоположной стороне улице, редких пешеходов. Он отходил от окна, падал в кресло, смотрел на часы. Рука сама тянулась к бутылке, но галерейщик сдерживал желание, приложившись к горлышку лишь однажды, сделал остановку. Горобец обещал приехать в пять тридцать вечера, но скоро шесть, а его все нет. Мог бы и поторопиться, кажется, он рассчитывает получить более двух миллионов долларов, а не пару тонн свиного навоза.

В галерее стояла тишина, какая бывает только ночью на кладбище. Бирюков сидел где-то в подвале, наверх не поднимался, телефон молчал, тикали напольные часы, словно отмеряли последние минуты жизни своего хозяина. Лишь однажды эту тишину нарушил какой-то ханыга в мятом плаще. Встав перед парадной дверью «Камеи» он принялся терзать звонок. Архипов вышел в холл, осторожно сдвинул жалюзи и долго рассматривал непрошеного посетителя. Возможно, какой-нибудь художник явился сюда, чтобы забрать картину, не проданную на прошлой выставке. Морда незнакомая, какая-то помятая, будто мужик провел бурную ночь в объятиях нимфоманки. Но Архипов не может знать в лицо каждого придурка, который выставляет свою мазню в его галерее. Человек позвонил последний раз, смачно плюнул под ноги, развернулся и ушел.

Галерейщик побродил по холлу, слушая эхо своих шагов, вернулся в кабинет, откопав в столе спортивный журнал за позапрошлый месяц, принялся изучать статью, посвященную одному известному футболисту, но так и не смог понять смысл прочитанного. За окном смеркалось, но Архипов не зажигал света. Страх, намертво вцепившийся в душу, не отпускал. Время от времени Архипов грустно смотрел на сумку, набитую деньгами, стоявшую на полу возле тумбы стола, вздыхал и принимался снова листать журнал. Звонок в дверь раздался в тот момент, когда Архипов, окончательно измотанный ожиданием, снова потянулся к бутылке. Он вскочил с кресла, опрометью бросился в холл, раздвинул жалюзи. На тротуаре Роман Горобец, а с ним еще три добрых молодца. Архипов повернул ключ в замке. Пропуская гостей в холл, он старался улыбаться, словно искренне радовался встречи с друзьями, встрече, о которой мечтал сто лет. Вместо улыбки получалась ухмылка, похожая на гримасу боли или отчаяния.

– Сюда, пожалуйста, – Архипов показал, как пройти в кабинет, хотя Горобец ориентировался в галерее не хуже хозяина. – Присаживайтесь. Вот в кресла или на диван. Здесь вам будет удобно. Что будем пить? Виски, водка с лимонным соком? Угощайтесь.

Он зажег верхний свет, опустил крышку бара, поставил на журнальный столик бокалы матового стекла с толстым дном, графин с лимонным напитком, несколько бутылок теплого пива и кое-что покрепче. Сердце билось где-то у самого горла, стучало, как отбойный молоток, часто и тяжело, ладони потели от волнения. Бутылки и стаканы, которые Архипов вытаскивал из бара, сделались скользкими, будто смазанными жиром, и готовы были выскользнуть из рук и грохнуться на пол. Горобец скинул плащ, пристроил его на вешалке. Расстегнул пуговицы синего двубортного пиджака в узкую серую полосочку, поправил узел галстука.

Его парни приземлились на диване, стали вопросительно поглядывать то на босса, то на бутылки, расставленные на столе. Горобец, упав в кресло, вытянул ноги и кивнул парням, мол, можете немного выпить, если уж приспичило. Вам бы только дорваться до халявной выпивки, а дело по боку.

– Ты здесь один?

– Разумеется, – Архипов кисло улыбался. – Вот уже неделю в галерее не появлялась даже поломойка. Чувствуйте себя спокойно, никаких гостей не появится. Мы начали делать новую экспозицию современного авангарда, но все остановилось на полдороги. Трудно подобрать что-то стоящее при всем обилии...

Горобец, не дослушав болтовню, раздраженно махнул рукой.

– Где деньги?

– Миллион здесь, в сумке, – скороговоркой выпалил Архипов. Он стоял навытяжку перед Горобцом, стараясь справиться с волнением, но ничего не получалось. – Вон она, стоит у тумбы стола. Остальные деньги внизу, в хранилище. Я их сейчас же подниму наверх.

– А что твой Шагал? Наверное, какая-нибудь мазня, которую сляпал ученик художественного училища, чтобы подработать сотню баксов? А ты хочешь втюхать этот шедевр за двести штук? А, я угадал?

– Ну что ты, – Архипов пожал плечами. – Ты знаешь меня много лет. Никакого кадалова. Я купил эту картину, когда был при деньгах. Подумал, что это хорошее вложение капитала. Живопись растет в цене, я имею в виду настоящих мастеров, быстрее, чем крупные бриллианты. Надо только уметь найти продавца. Кроме того, у меня на руках сертификаты, удостоверяющие подлинность картины. Они подписаны крупнейшими специалистами по русской живописи двадцатых-тридцатых годов.

– Это ты рассказываешь мне? Рассказываешь про какие-то дерьмовые сертификаты, которые кто-то там подписал? – Горобец погладил пальцами тонкие усики. – Да я таких бумажек тебе за день сотню нашлепаю. А вот Васька, – он показал пальцем на парня, присосавшегося к горлышку пивной бутылки, – Васька поставит любые подписи, хоть самого... Его.

Горобец показал пальцем на потолок.

– Один в один получится, не отличишь. Так что это за картина?

– Настоящий Шагал, голубой период, размер сорок на пятьдесят, масло, пейзаж Витебска, – ответил Архипов. – Через пару минут ты сам все увидишь. Я уже облажался один раз. С Шагалом такого не повторится.

– Вериться с трудом.

Архипов, чтобы скорее свернуть со скользкой темы, с мифического Шагала на стезю правды, подошел к столу, поднял сумку и, отступив к креслу, поставил ее у ног Горобца, расстегнул «молнию».

– Можешь пересчитать. Остальное я сейчас принесу. Одну минуту.

Архипов сделал два шага к двери, он остановился и вздрогнул, будто его вдоль спины протянули кнутом. У входной двери раздался звонок. Один, другой, третий... Горобец встал с кресла.

– Ты же сказал, что никто не придет, – спросил он. – Кто это?

– Представления не имею, – почему-то шепотом ответил Архипов, слушая, как надрывается звонок. – Я никого не жду.

– Тогда пойдем посмотрим, – сказал Горобец и обратился к своим парням. – Сидите здесь, не высовывайте носа. И не очень налегайте на это пойло.

Хозяин галереи и Горобец прошли в холл. Архипов чуть сдвинул жалюзи. На пороге стоял молодой человек в темном костюме и тот самый тип в мятом плаще, что трезвонил в дверь пару часов назад, а потом плюнул и ушел. Горобец тоже выглянул на улицу сквозь щель в жалюзи.

– Это мой водила, Борис, – сказал он. – А вот что за хмырь рядом с ним?

– Наверное, какой-нибудь олух. Художник пришел забрать непроданную картину. Здесь постоянно трутся всякие идиоты, которые возомнили себя непризнанными гениями.

– Тогда открывай.

* * *

Архипов подошел к парадной двери, поднял жалюзи, повернул ключ в замке и, впустив посетителей в помещение, снова запер дверь. Борис стоял, понуро опустив голову, и молчал.

– Вы кто? – обратился Архипов к незнакомцу. – Хотите забрать картину? Мы откроемся через неделю. Тогда и приходите.

– Ты хозяин этой сраной забегаловки?

– Хозяин, – тупо кивнул Архипов, не понимая, как следует реагировать на чужое хамство. – А вы...

– А я хочу забрать не картину, а одного типа по фамилии Бирюков. Он прячется в вашей галерее, – ответил самозваный художник. – Обещаю, что никто не пострадает. Мне нужен только этот тип. Он один и больше никто.

– Здесь нет никакого Бирюкова, – голос Архипова дрогнул.

– Еще раз соврешь, первая пуля – твоя.

Только тут Архипов увидел в руке незнакомца пистолет. Ствол был направлен на Горобца.

– Где Бирюков?

– Он... Он валяется в подвале, спит в обнимку с бутылкой, – прошептал Архипов. – В коридоре лестница, которая ведет вниз, в хранилище. Бирюков там.

– Ты же говорил, что в галерее никого нет, – Горобец оскалил зубы. – Сволочь, ты снова соврал мне...

– Заткнись, кусок дерьма, – прошипел Ремизов. – У тебя есть оружие? Вытащи ствол двумя пальцами, брось на пол и толкни ногой в дальний угол.

– Моя фамилия Горобец. Может быть, вы слышали...

– Пошел на хер. Делай, что говорю.

Горобец посмотрел на Архипова, сделав страшные глаза, прошептал пару ругательств. Вытащив из подплечной кобуры «Браунинг» тридцать восьмого калибра, бросил его на пол и отфутболил в дальний угол, где в кадке пылился пластмассовый фикус.

– Где твои парни? – Ремизов, прищурившись, смотрел на Горобца. – В кабинете? Хорошо. Никакого шухера. Мы все входим туда. Горобец и я последними. Горобец приказывает своим парням положить оружие на стол. Позже Архипов выносит стволы в коридор и бросает пушки в урну. Последовательность действий ясна? Или повторить по новой?

– Ясна, – буркнул Горобец.

– Предупреждаю, я стреляю быстро и точно, – Ремизов зашел за спину Горобца, ухватил его пятерней за ворот пиджака и ткнул под левую лопатку стволом своей пушки. – Если кто-то попытается поиграть в героя России, первым я положу тебя. А потом остальных. На все дело мне потребуется три с половиной секунды.

Дверь в кабинет распахнулась и молодые люди, устроившиеся на диване и налегавшие на дармовую выпивку, увидели бледную физиономию хозяина картинной галереи, за ним в комнату вошел и встал у стены водитель Боря. Он комкал в кулаке носовой платок и, кажется, готов был прослезиться. Следом появился Горобец, ему в затылок дышал какой-то незнакомый мужик в мятом плаще.

– Ребята, возникла небольшая проблема, которая рассосется, если вы будете вести себя так, как я скажу, – объявил Горобец зычным хорошо поставленным голосом. – Медленно достаньте свои пушки, положите их на стол. Вы слышите, что я сказал? И уберите наконец эту чертову выпивку. Здесь не вокзальная забегаловка. Ну... Пушки на стол. Николай – ты первый. И никаких резких движений. Тогда никто не пострадает.

Архипов шагнул вперед, наклонился и, освобождая место, одним движением руки смахнул на пол бутылки и стаканы. Молодые люди переглянулись, стараясь понять, что к чему. Николай привстал, вытянул из-под ремня пистолет, положил его на край стола, снова опустился на диван. Его сосед достал из-за пазухи сначала «Люгер», затем «ПМ» и две снаряженных обоймы. Последним на стол лег шестизарядный револьвер с фабричным клеймом и серийным номером, стертыми напильником. Архипов проворно сбросил стволы в мельхиоровую вазу для фруктов в форме старинной ладьи. Ремизов толкнул в спину Горобца.

– Садись в кресло, – не опуская пистолета, Ремизов попятился к выходу, пальцем поманил за собой Архипова. – У тебя есть ключ от этой двери?

– Разумеется, это же мой кабинет.

– Тогда так. Вы, мальчики, сидите тут и ведите себя хорошо. Минут через десять дверь откроем. Вы снова станете свободными людьми, и мы разойдемся, как водка на троих.

Архипов вышел в приемную, поставил на стол секретаря мельхиоровую вазу. Дрожащими руками пошарил по карманам, мучительно долго выбирал нужный ключ. Наконец захлопнул дверь в кабинет, вставил ключ в замочную скважину и дважды повернул его. Затем по приказу Ремизова вывалил пистолеты и снаряженные обоймы в корзину для бумаг. Левой рукой Ремизов ухватил галерейщика за конец галстука, развернул Архипова спиной к себе и, толкнув коленом под зад, повел к лестнице, как собаку на поводке. Десяток метров прошли коридором, на секунду остановились перед ступенями лестницы, штопором спускающейся вниз.

– Где прячется эта скотина? – прошептал Ремизов.

– Это в конце коридора, – также шепотом ответил Архипов, стараясь импровизировать. – Там есть что-то вроде подсобки. Стоит раскладушка, есть матрас, раковина и даже плевательница. Бирюков выпил лишнего и теперь отдыхает.

– Он твой друг?

– Нет, упаси Бог. У меня нет таких друзей. Он одаренный художник, но законченный алкаш. Его картины хорошо продаются. С этих продаж и мне перепадают крошки. Поэтому я позволяю ему некоторые вольности. Ну, с выпивкой и отдыхом в каморке для служебного персонала. Пусть просохнет человек, если перебрал...

– Я смотрю, тут у вас куда ни плюнь, попадешь в алкаша. У него случайно нет с собой пушки?

– Что вы... Бирюков убежденный пацифист. Он презирает оружие.

– Ладно, будем считать, что я поверил. Спускайся медленно. Свет внизу не зажигай. И только дернись... Пулю я пожалею, просто удавлю тебя на твоем же галстуке. А потом сапожным ножом вскрою брюхо. И выпущу кишки.

Стараясь не споткнуться на темной лестнице, держась за перила, Архипов спускался вниз, чувствуя, как галстук натягивается, сдавливает шею. Когда крутые ступени кончились, в коридоре под лестницей он почувствовал себя немного увереннее. Через неплотно закрытую дверь туалета пробивался свет электрической лампочки. Впереди темнота. Тишина такая, что слышно, как в туалете из крана в раковину капает вода.

– Ну, где он дрыхнет? – едва шевеля губами спросил Ремизов.

– Говорю же, в самом конце коридора, – прошептал в ответ Архипов и получил пинок в зад. – Там маленькая каморка.

– Топай, сволочь вонючая.

Архипов медленно двинулся вперед, касаясь рукой стены и считая шаги. Длина коридора – примерно тридцать пять метров. Значит, семьдесят шагов. И что дальше? Пуля в спину или заряд картечи в грудь. Надо думать, Бирюков видел на мониторе все, что происходило наверху в служебном кабинете. Наверняка он покинул помещение охраны, прихватив дробовик, перебрался в конец коридора и устроился там в полутораметровой нише. Можно считать, он в безопасности. Двадцать восемь шагов...

* * *

А вот как спастись Архипову, попавшему между молотом и наковальней, это вопрос. Сзади напирает вооруженный лоб, впереди темнота и Бирюков с помповым ружьем. Архипов чувствовал, как ноги налились тяжестью, а правая коленка стала предательски дрожать. Рубашка под пиджаком прилипла к спине, а в глотке пересохло. Этот тип в плаще то дергал Архипова за галстук так, что перехватывало дыхание, то подталкивал его в спину. И трудно понять, что этот сумасшедший хочет от него. Идти быстрее? Или наоборот, сбавить обороты? И что же делать, как не нарваться на пулю? Сорок шесть шагов... Спасения не было. Ни одна светлая мысль так и не пришла в голову. Оставалось надеяться на случай, на удачу. Архипов остановился и тут же получил увесистый пинок в зад. Шестьдесят два шага...

– Ложись, – голос, долетевший из темноты, эхом прокатился по коридору. – На пол.

Архипов резко подогнул колени, бросился вниз на бетонный пол. Шелковый галстук натянулся, выскользнул из кулака Ремизова. Через долю секунду прогремел выстрел помпового ружья. Из ствола посыпался сноп искр. В их свете Архипов на мгновение увидел Бирюкова, стоявшего в нескольких шагах от него, в самом конце коридора. И снова стало темно. По полу запрыгала пластиковая гильза. Ремизов, опустившись на колени, дважды выстрелил в ответ и промазал. Кровь заливала глаза, темно, он не видел своей цели. Пули выбили кирпичную крошку из стены.

– Суки, – сказал Ремизов. – Бляди драные.

Простреленная рука с оружием опустилась вниз, повисла. Он успел переложить пистолет в левую руку, но было поздно. Бирюков передернул затвор, шагнул вперед и нажал на спусковой крючок. Новый выстрел в замкнутом помещении прозвучал громче. От этого грохота у распластавшегося на полу Архипова заложило уши. Через секунду он почувствовал, что на него сверху навалилось что-то тяжелое. Он попытался сбросить с себя груз, но тут пришел новый приступ слабости. Он лишь слабо застонал, стараясь перевернуться с живота на бок. Бирюков, пошарив рукой по стене, щелкнул кнопкой выключателя, вспыхнул верхний свет. Архипов ни живой ни мертвый на полу, вдыхая запах горелого пороха, чувствуя, что сверху за ворот рубахи капает что-то вязкое, горячее. Бирюков, положив на пол обрез ружья, ухватил Ремизова за щиколотки ног, стащил тело с Архипова.

– Быстрее, поднимайся, – крикнул Бирюков. – Открывая дверь хранилища.

Архипов встал на колени, хватаясь за стену, поднялся на ноги, сбросил с себя залитый кровью пиджак. Он нашарил в брючном кармане тяжелую связку ключей, долго возился с железной дверью. Наконец открыл ее, зажег свет. В хранилище прохладно, дышалось легко. Картины в два яруса, одна над другой, стояли у задней стены на специальных подставках. По углам расставлены макеты скульптур, которым не нашлось места в основной экспозиции. Бирюков, пятясь задом, обеими руками ухватив Ремизова за воротник плаща, втащил тело в хранилище, бросил у двери вдоль стены.

Архипов взглянул на убитого и отвел взгляд. Картечь превратила лицо в кровавое месиво. Правый глаз вытек, зубов во рту не осталась, вместо носа черная дырка, отстрелянная нижняя челюсть повисла на лоскуте кожи. Преодолев брезгливость и страх, Архипов наклонился над трупом, распахнул полы плаща, пошарив по внутренним карманам, достал толстое портмоне с золотыми уголками. В правом отделении стопка долларовых банкнот, в левом документы. Паспорт, водительские права на имя Ивана Николаевича Золотарева, жителя поселка Лысьва Пермской области. Удостоверение главного технолога молочного завода и красная книжечка думского депутата.

– Золотарев, депутат Пермской областной думы, – вслух прочитал Архипов. – Надо же... Что-то здесь не так. Господи... Произошла какая-то чудовищная дикая ошибка. Мы убили случайного человека. Депутата думы, главного технолога молочного завода. Отца двоих детей. Боже, что мы наделали?

– Мы убили... Мы пахали, – процедил сквозь зубы Бирюков. – Я мочканул эту сволочь, лично я. На тебе крови нет, если не считать пятен на рубашке и испорченного галстука. Так что не переживай без причины. А какой он депутат, технолог и отец благородного семейства я тебе потом расскажу. Не в этом месте и не в это время.

– Но там же написано...

Архивов вырвал портмоне и документы из рук галерейщика, сунул это добро карман.

– Кончай базарить. Запирайся изнутри, гаси свет. Сиди тут и не чирикай. И еще вот что... У тебя дубликат ключа от комнаты охраны. Если в коридоре начнется пожар, я не смогу пробиться к щитку и включить систему пожаротушения. В таком случае это должен сделать ты. Иначе мне хрендец.

– Сделаю, – кивнул Архипов.

Захлопнув дверь в хранилище, Бирюков выскочил в коридор, нырнул в комнату охраны и включил мониторы. Камера слежения, установленная в кабинете хозяина «Камеи», фиксировала, как два молодца, навалившись плечами на входную дверь, пытались выломать ее вместе с косяком. Сзади напирали еще два парня. Командовал действиями Горобец. Встав посередине комнаты, он отчаянно махал руками и выкрикивал короткие команды вперемежку с матерной бранью. Дверь, уже готовая развалиться надвое, ходила ходуном, но еще чудом держалась на петлях.

Сдвинув пластиковый щиток, закрывающий панель управления, Бирюков большим пальцем утопил синюю кнопку, блокирующую парадный вход. Перед стеклянной дверью, ведущей на улицу, опустилась стальная решетка. Теперь путь к отступлению отрезан. Затем он поочередно нажал желтые кнопки, вырубил свет в холле, приемной и кабинете, на лестнице, во всех выставочных залах. Бирюков выключил мониторы, вышел в темный коридор. И застыл на месте, прислушиваясь к звукам, доносящимся сверху.

* * *

Свет в кабинете вырубился в тот момент, когда дверь, не выдержав очередного натиска, разломилась надвое. Горобец с парнями высыпали в приемную и обнаружили свои пушки в корзине для бумаг. Когда они сидели под замком в кабинете, услышали два приглушенных выстрела. Били из ружья, не из пистолета, это ясно даже любителю. Но кто палил, и откуда донеслись те звуки? Из залов галереи или из подвала? Понять невозможно. Человек в плаще вооружен пистолетом, значит, стрелял не он. Кто в таком случае? Архипов? Выстрелы прогремели, и стало тихо. Минута текла за минутой, но ничего не происходило. Тогда Горобец выругался и приказал выламывать дверь.

– Леня, Василий спуститесь вниз по винтовой лестнице, проверьте подвал, – скомандовал Горобец. – Боря и Паша посмотрите в залах. Тут прячется один отброс по фамилии Бирюков, какой-то спившийся художник. Видимо, на почве алкоголизма у него окончательно съехала крыша. И он схватился за ружье. Увидите его, кончайте на месте без разговоров.

– У меня нет пистолета, – подал голос водитель.

– Тебе Павел даст свой, у него два ствола, – поморщился Горобец. – Архипова не трогать. Пока... До тех пор, пока он не вернет деньги и картину, которую он выдает за Шагала. Я дежурю в холе у входной двери. Все, инструктаж закончен. Приступайте.

Вместо того, чтобы бежать в холл, Горобец вернулся в кабинет, открыл сумку и стал лихорадочно перебирать пачки стодолларовых банкнот. Он не рискнул заниматься пересчетом денег в присутствии молодых отморозков, рассудив, что при виде целого состояния, которое можно потрогать, взять в руки, и у нормального человека начинается приступ алчности, в голову лезут шальные мысли. И все может закончиться кровью. На улице пасмурный дождливый вечер, вертикальные жалюзи из плотной ткани закрыты, свет не горит. Вот и посчитай тут, сколько зелени в сумке. Ясно, на слово Архипову верить нельзя. Чувствуя, что руки вспотели, Горобец без устали выкладывал пачки долларов на журнальный стол и беззвучно шевелил губами.

– Шестьсот пятьдесят, – прошептал он.

И, услышав новый ружейный залп, вздрогнул. Тут же прогремело несколько ответных выстрелов из пистолета. И все стихло. Горобец сгреб деньги в сумку, поднялся на ноги и замер, прислушиваясь, но ничего не услышал.

Глава семнадцатая

Горобец, ступая на цыпочки, вышел в приемную. Дверь в коридор распахнута настежь. Горобец прижался к косяку, высунул голову, прислушался, задержал дыхание. Откуда-то издалека, кажется из подвала, долетают тихие шорохи, будто скребутся потревоженные мыши. Не теряя времени, он выскользнул в коридор, прижимаясь плечом к стене, дошагал до холла, остановился и снова прислушался. Все звуки исчезли. Здесь немного светлее, сквозь жалюзи пробивается свет уличных фонарей, можно разглядеть несколько мягких кресел, темные квадраты картин, развешанные по стенам. Бесшумной походкой Горобец пересек холл, остановился, не веря собственным глазам. Что за чертовщина? С пола до потолка входную дверь закрывает решетка из тонких стальных прутьев. Он с силой подергал решетку двумя руками, но та не сдвинулась ни на миллиметр.

– Мать вашу, что тут происходит? – прошептал Горобец.

В темном углу возле кадки с пластмассовым фикусом, он подобрал пистолет. Передернул затвор и выключил предохранитель. Теперь с пушкой в руке, почувствовал себя увереннее. Развернувшись, отправился обратным маршрутом в сторону кабинета, держа оружие в полусогнутой руке. Остановился перед лестницей, спустился на несколько ступеней вниз. Теперь ясно слышалось что-то похожее стон или плач. Кажется, звуки проникали сюда откуда-то сверху, с потолка.

– Эй, есть кто живой? – пригнув голову, крикнул Горобец.

– Мы в порядке, – ответил из подвала голос Лени.

– Кто стрелял?

– Это где-то у вас, наверху, – крикнул в ответ Леня. – Здесь все тихо.

– Нашли кого-нибудь? Архипов там?

– Ищем. Тут темно, как в заднице. Нам подняться?

– Нет. Ищите Архипова. Живого или мертвого.

Шепотом чертыхнувшись, Горобец пошел в сторону выставочных залов. По дороге открыл дверь туалета, переступил порог. Темнотища, под ногами вода, видимо, засорился унитаз или кран. Горобец прошагал еще десяток метров по коридору. Впереди маячил широкий дверной проем, за ним начинался первый выставочный зал. Послышался стон, тихий шепот, но слов не разобрать. Горобец взвел курок пистолета, готовясь выстрелить на звук. Щуря глаза, вгляделся в сумрачное пространство и опустил оружие.

Привалившись спиной к стене, на полу сидел водитель Боря, под ним разлилась темная бесформенная лужа. Рядом с Борисом в дверном проеме лежал Павел. Горобец подошел к водителю, наклонился.

– Черт, я тебя чуть не подстрелил, – сказал он.

– Меня еще до вас подстрелили, – прошептал в ответ Борис. Когда он открывал рот, с губ на рубашку капала ядовито розовая слюна. – Из зала пальнули картечью. Там был укреплен самострел. А по низу пустили веревку. Пашка наступил на нее, дернул ногой. И тут шарахнуло ружье. Пашку, кажется, насмерть, а меня в живот. Я выстрелил в ответ. А это самострел, мать его.

Горобец панически боялся вида крови, боялся покойников. Он поднял веник, оставленный на полу нерадивой уборщицей. Долго тыкал его тупым концом в тело Павла и наконец сделал неутешительный вывод:

– Мертв.

– Посмотрите, что у меня за рана, – попросил Борис.

Он распахнул пиджак и расстегнутую рубашку, вытер кровавые ладони о свою бритую налысо голову.

– Сейчас, – Горобец сглотнул кислую слюну, кажется, еще мгновение и его вывернет на изнанку. Он заблюет белые стены, раненого Бориса и заодно уж и мертвеца. – Минуточку.

– У меня пальца немеют. Вызовите «скорую».

– Пальцы немеют? Это семечки. Такое бывает, скоро пройдет. Господи, да у мня всю жизнь пальцы немеют. И ничего. Жив, здоров. И прекрасно себя чувствую.

Стараясь не вляпаться в кровавую лужу, Горобец, встав на колени, принялся разглядывать залитый кровью живот Бориса, стараясь найти входное отверстие, оставленное картечью. Вот она, продолговатая дырка. Похоже, задета печень. Значит, недолго парню мучаться. Минут пять, десять... Это все, что ему отпущено.

– Ну, какая ерунда, – усмехнулся Горобец. – Царапина. Чуть зацепило. Любой коновал выдернет из тебя эту картечину, как занозу из пальца.

– Вызовите «скорую».

– Не все сразу.

– Мне больно.

– Мне тоже больно. Смотреть на все это.

Горобец поднялся на ноги, вошел в зал, сорвал оберточную бумагу со скульптурной группы, стал разглядывать «челноков», людей нелегкого труда, одевших в трудные годы всю страну. Мужик и баба, обвешанные сумками и баулами. Полые фигуры в нескольких местах продырявлены пулями. Мужик согнул руку в локте. Под локтевым сгибом укреплен обрез помпового ружья, к спусковому крючку привязана капроновая веревочка, уходящая куда-то в темноту. Ясно, Архипов не захотел по-хорошему расстаться с деньгами. Чувствовал, что доживает последние часы, что скоро откинется, и решил прихватить с собой на тот свет целую компанию. А сейчас наверняка заперся в хранилище вместе с алкашом художником и трясется от страха. Знает, что за ним придут, его достанут. Наверное, от Архипова дурно пахнет. В соседний зал Горобец заглянуть не рискнул, а вдруг и там устроили растяжку, закрепили на подставке помповое ружье или гранату.

Он вышел из зала. Сидевший на том же месте Борис вытянул руку, ухватил его за штанину. Горобец, побледнев от злости, дернул ногой. Еще не хватало, чтобы этот покойник испортил свей кровищей новый костюм.

– Вызовите «скорую». Пожалуйста.

– Да отвяжись ты, черт лысый, – Горобец едва сдержался, чтобы не ударить Бориса в лицо подметкой ботинка. – Сказано тебе: не все сразу, потерпи. Скотина, еще руки распускает.

– Я прошу вызвать «скорую». Я же истекаю кровью. Дайте хотя бы мобильник.

– Сейчас, спешу и падаю, – выдохнул Горобец. – Ты покойник. Ясно? Жить осталось с гулькин хрен, даже меньше. От тебя уже смердит. Ни какая «скорая» не поможет, когда дырка в печени толщиной с мой палец. И нечего вонь разводить. Сиди и подыхай. Усек, умник? Мобильник ему дай. В морду не хочешь?

Горобец, тут же позабыв о Борисе, двинулся вперед. Но, услышав за спиной странный шорох, оглянулся, зажмурился, увидев огненную вспышку. В то же мгновение девятимиллиметровая пуля ударила его в середину спину, чуть выше поясницы, вырвала кусок позвоночника. Вскрикнув, Горобец переломился пополам, упал лицом на ковровое покрытие. Показалось, что мир вертится перед глазами, он, набирая ускорение, летит в черную пропасть, и разбивается о ее каменистое дно.

* * *

Бирюков, забившись в нишу в конце коридора, стоял, прижимая к груди обрез помпового ружья. Он ждал, когда люди Горобца подойдут ближе и можно будет, выскочив из своего укрытия, пальнуть с близкого расстояния, так, чтобы наверняка положить обоих, не промахнувшись даже в темноте. В трубчатом магазине четыре патрона, разлет картечи таков, что все узкое пространство коридора окажется в зоне поражения. Значит, у него на руках козырная масть.

Но с самого начала все пошло наперекосяк. Люди, спустившиеся в подвал, не спешили пройти в конец коридора. Переговариваясь шепотом, они свернули в сторону, повозились у служебной комнаты, принялись молотить ногами в запертые двери раздевалки и помещения охраны. Когда наверху один за другим прозвучали ружейный и пистолетные выстрелы, возня прекратилась, в подвале наступила тишина. Бирюков, вытянувшись в струнку, прижавшись спиной к стене, боялся пошевелиться, выдав свое присутствие. Затем сверху долетел голос Горобца. Босс велел своим парням оставаться внизу, продолжить поиски. Бирюков слышал далекий шепот, но слов разобрать не смог. Он перевел дыхание и выглянул из укрытия. В конце коридора из приоткрытой двери в служебный туалет пробивалась широкая полоса света, на ее фоне не видно человеческих фигур. Сверху донесся пистолетный выстрел. Бирюков спрятал голову, гадая, кто стрелял на этот раз и в кого. В железную дверь раздевалки несколько раз ударили рукояткой пистолета.

– Архипов, ты там? Или ты чем-то занят? Разглядываешь своего Шагала? Жалко с ним расставаться?

Бирюков подумал, что ждать развязки придется долго. Если люди Горобца станут разговаривать с каждой запертой дверью, то до конца коридора и за час не дотопают. Но и на этот раз он ошибся в расчетах. Бирюков зажмурился от ударившего в глаза яркого света. Высунулся в коридор, посмотреть, что же там происходит, но не успел ничего толком рассмотреть. Хлопнул выстрел. Чуть выше головы просвистела пуля, врезалась в стену. За ней ударила другая.

– Вон он, сука, я держу его, – высоким голосом крикнул мужчина. – Теперь не высунется.

Бирюков, еще плотнее прижался к стене, выставил обрезанный ствол помпового ружья и взвыл от боли. Пистолетная пуля, ударила в цевье с такой силой, что выбила оружие из рук. Бирюков подумал, что сломаны пальцы. Он не мог высунуться, не мог хоть на секунду увидеть того, что происходит в коридоре, в нескольких метрах от него. Он сжал пальцы в кулаки. Все в порядке, кажется, руки работают. Обрез валялся на полу в двух шагах от Бирюкова. Наклонись, протяни руку и он твой. Близко, а не дотянуться. Попадешь под пули. Следующий выстрел прозвучал где-то рядом.

– Не подходи, у меня граната, – заорал Бирюков. – Все разнесу, мать вашу.

В ответ пули ударили в кирпичную стену, выбили облако коричневой пыли. Бирюков зажмурился слишком поздно, протер глаза кулаком, но это не помогло. Глаза наполнились слезами, мир расплывался, делался водянистым и зыбким. Выстрелы гремели один за другим, с интервалом в три-четыре секунды. Хлопки становились все ближе. Видимо, один из парней перезаряжал свою пушку, когда другой нажимал на спусковой крючок. Стрелявшие медленно, шаг за шагом приближались к нему.

– Все, – крикнул Бирюков. – Бросаю гранату.

– Бросай, падла. Ловлю.

Архипов, запертый в хранилище, слышал все, что происходило в коридоре. Он лежал вдоль стены, прижавшись плечом к трупу Ремизова, чувствуя, что не может пошевелиться от страха, потеряв чувство времени и пространства. Кажется, что стрельба в коридоре продолжается бесконечно долго. Не одну-две минуты, а полчаса или того дольше. Пистолетные выстрелы гремели, кажется, у самого уха. Но ответных ружейный выстрелов не было. Возможно, Бирюков хитрит, он что-то задумал. Или, что вернее, он уже мертв. Архипов зажал уши ладонями, уткнулся носом в плечо покойника и всхлипнул.

Бирюков вытащил из брючного кармана зажигалку, присел на корточки. Выступ стены до поры до времени защищал его. Но то была слабая защита, всего один неудачный рикошет, и жизни останется меньше, чем соли на кончике ножа. Попавшая в глаза кирпичная пыль по-прежнему мутила взгляд. Пули щелка о стенку. Действуя на ощупь, он нашарил одной рукой бутылки с растворителем, смешанным с машинным маслом, фитили, вставленные в горлышки и зажатые пробками.

– Ну, тварь, где твоя граната? – тонкий визгливый голос оказался совсем близко. – Бросай, я жду. Скотина...

Большим пальцем Бирюков откинул колпачок зажигалки, повернул колесико. Поднес огонек к тряпке, вылезавшей из бутылочного горлышка. Лоскут, пропитанный растворителем, ярко вспыхнул. Бирюков, приподнялся и, высунув руку из-за угла, запустил бутылку наугад. Перевернувшись в воздухе, посудина врезалась в стену и, разлетевшись на части, залила горящим раствором коридор. Пронзительно по-бабьи закричал человек. Пистолетные выстрелы стихли. Бирюков присел, поджег фитиль второй бутылки. Высунулся и, кинув ее подальше от себя, спрятался за углом.

Он слышал, как по сторонам брызнули осколки стекла. Человек закричал еще громче, пронзительнее. Бирюков шагнул вперед, поднял с пола обрез ружья. Коридор был объят пламенем, сделалось жарко. Бирюков нажал на спусковой крючок, передернул затвор и выстрелил еще раз. Человеческие крики стихли. Теперь Бирюков видел перед собой стену пламени и черный вонючий дым. Что-то темное, напоминающее абрис человеческой фигуры метнулось в противоположный конец коридора. Человек, объятый пламенем, бежал к служебному туалету, к раковине, полной ржавой воды. Он потянул на себя полуоткрытую дверь, но она почему-то не поддалась. Человек рванул дверную ручку изо всех сил. Грянул ружейный выстрел. Пальнул обрез, укрепленный на унитазном бачке. Тишина. Стало слышно, как что-то потрескивает в огне.

Бирюков присел на корточки, стянув с себя пиджак, накрыл им голову. Но дышать было уже нечем. Горячий воздух продирал горло, дм забивал глотку.

– Игорь, – крикнул Бирюков, чувствую, что обжег бронхи. – Архипов... Игорь...

Архипов вышел из ступора. По-прежнему темно. Но выстрелы больше не гремят. Зато он ясно слышал знакомый голос. Архипов поднялся на ноги. Дым и огонь не проникали в хранилище, железная дверь, по периметру обтянутая резиновым уплотнителем, готова выдержать настоящий большой пожар. Архипов отодвинул в сторону толстую металлическую задвижку. Распахнул дверь и тут же захлопнул ее. Справа бушевал огонь, черный дым заполнил тесное пространство коридора. Архипов сделал глубокий вдох, как ныряльщик перед погружением в воду. Через секунду он выскочил в коридор, свернул в другой коридор, ведущий к служебному выходу. В несколько прыжков преодолел расстояние до комнаты охраны.

Он вытащил из кармана дубликат ключа, нащупал замочную скважину. Ворвавшись в комнату, как ураган, подскочил к столу, сдвинул щиток и пальцем утопил кнопку автоматического пожаротушения. Через секунду Архипов почувствовал, как на голову и плечи, за шиворот рубахи с потолка полилась вода.

* * *

В районном морге витал запах общественного туалета и формалина. Труп Максима Жбанова, помещенный на секционный стол и прикрытый серой застиранной простыней, был освещен лампой дневного света. Сегодняшним утром тело опознала мать Жбанова, которую привезли сюда из Москвы на машине межрайонной прокуратуры. Следователь Липатов, задававший вопросы и заполнявший протокол опознания, не мог предполагать, что эта тягостная процедура, обычно занимавшая не более двадцати минут, на этот раз затянется до обеда. Екатерина Семеновна, едва с тела сдернули простынку, упала в обморок, повиснув на руках судебного эксперта. К носу старухи поднесли ватку, пропитанную нашатырным спиртом, но мать лишь дернула головой, приоткрыла глаза и вновь лишилась чувств. Оперативник, присутствовавший на опознание, и пьяненький санитар отнесли старуху в прозекторскую, уложили на кушетку.

«Не надо было открывать лицо, – сказал судебный эксперт Фокин, немолодой дядька с коричневыми от табака усами. – Я в том смысле, что лицо сильно изуродовано. Стреляли с близкого расстояния, почти в упор. На коже даже остались частички сгоревшего пороха. Я уж не говорю про все остальное. Каково матери смотреть на это?» «А как прикажешь проводить опознание? – спросил Липатов. – Лицо не открывать... Может, еще и свет потушить? Во избежание психологических травм? Она бабка еще ничего, крепкая, жилистая. Бывало, на опознание изуродованных трупов приходили такие старые одуванчики... Дунь, плюнь – душа вылетит. И ничего, держались. Из-за этой Екатерины Семеновны я гонял из Москвы казенную машину. А прокуратура не транспортное агентство, это моя обязанность доставлять родственников на опознание». «Мать сына и так узнала бы, – упрямо повторил эксперт. – Достаточно показать тело. А лицо можно прикрыть салфеткой».

Липатов уничтожающим взглядом посмотрел на пьяного санитара, которого пригласили как понятого. Бросил на секционный стол папку, поверх которой был пришпилен скрепкой незаполненный бланк протокола. «Я смотрю, блин, тут собрались одни великие гуманисты, – сказал он. – Все в белом, с чистыми идеями и помыслами. Один я из помойки вылез. И мне, как всегда, говно лопатой кидать». Эксперт ничего не ответил, не стал затевать долгий базар, повернулся и ушел приводить старуху в чувство. Дело кончилось тем, что лицо Жбана все же прикрыли салфеткой. Привели мать, окончательно впавшую в ступор. Когда Липатов заканчивал писанину, бабка снова лишилась чувств, старуху едва успел подхватить оперативник. На этот раз в прозекторскую Екатерину Семеновну не носили, отлежалась на топчане в темном углу, она приняла из рук санитара лошадиную порцию успокоительного и неверной рукой поставила закорючку в протоколе опознания.

Когда старуху отправили обратно в Москву, Липатов выбрался из подвала судебного морга, расположенного на территории районной больницы. Во дворе разрослись старые липы и тополя, больница напоминала заброшенный парк. Липатов с наслаждением глотнул чистого воздуха и через ворота вышел на улицу. Теперь оставалось ждать, когда на той же «Волге», которая увезла мать Жбана, из Москвы привезут сюда бывшего студента ветеринарного техникума Сергея Шаталова. Мальчишке будет не вредно взглянуть на труп. На его грудь, покрытую синяками и ссадинами, на изуродованное пулями лицо и беспалую правую ногу. Авось, от испуга в бедовой башке Шаталова случится хотя бы временное просветление, и мальчишка начнет вспоминать то, что происходило в действительности на территории заброшенных гаражей.

Со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки, но голода после пребывания в выгребной яме, именуемой моргом, Липатов не испытывал. Однако подкрепиться все равно не мешает. Поплутав по незнакомым переулкам, он нашел диетическую столовую, где на обед давали гороховый суп и котлеты из соевого белка, сдобренные каким-то мучным водянистым соусом. В столовой собирались местные пропойцы и старухи, привлеченные дешевизной здешней кухни. Кое-как справившись с малосъедобными котлетами, следователь снова вышел на улицу, раскрыл зонт. Чтобы убить время, отправился в пешее путешествие по подмосковному городку. Никаких исторических памятников или достопримечательностей Липатову не попалось. Тянулись разбитые тротуары улиц, застроенных двухэтажными деревянными домами, в небо пускала дым труба фабричной котельной, тишину городка изредка нарушали гудки поездов на станции.

Липатов той же дорогой вернулся в морг, спустился в подвал и обнаружил, что Шаталов уже здесь. Сидит в углу на кушетке рядом с опером, отгородившимся от мира газетой, и смолит вонючую сигаретку. Поднявшись на ноги, Шаталов выплюнул окурок на пол, раздавил его подметкой башмака и пустыми глазами уставился на следователя.

– Как с учебой? – Липатов привык начинать с нейтральной темы. – Могу помочь восстановиться в твоем ветеринарном техникуме. Хочешь? Это без проблем.

– На кой черт мне он сдался? – зло прищурился Шаталов. – Что я совсем опущенный? Всю жизнь телок осеменять и коров за сиськи дергать?

– Зачем же ты туда поступал?

– Потому что мать достала: иди учись, а у самой семь классов и коридор. И вы меня достали, хуже матери. Проклинаю тот день, когда в ментовку позвонил и спросил о материальном вознаграждении. А когда вас увидел, совсем жизни не стало. Замордовали меня своими повестками: должен явиться, должен не запылиться, должен... Сто раз все рассказал. Так нет, снова тягают. Теперь вот морг. Зачем вы меня сюда притащили?

– Сейчас все объясню. Ты, кажется, немного нервничаешь?

– Я? Нисколько.

Липатов подошел к секционному столу, где, закрытый простыней, лежал Жбан, поманил паренька пальцем.

– Иди сюда. Есть важный разговор, – следователь рукой смахнул со стола пару дохлых мух. – Я точно знаю, что на территории гаражей ты видел именно Бирюкова. Это он собирал в пакет деньги, фальшивые деньги. Но во время опознания ты пожалел Бирюкова. И покривил душой. Ведь так, Сережа?

– Ничем я не кривил. Может быть, я самый честный человек после Владимира Ильича.

– Какого еще Владимира Ильича? – не понял Липатов.

– Известно какого. Ленина.

– Я хочу, чтобы ты понял, кого покрываешь, – Липатов хотел потрепать парнишку по коротко стриженой голове, но тот ловко уклонился. – Этот Бирюков начинал, как обычный вымогатель. Сколько на его счету подвигов, не известно. Но срок он получил за один-единственный эпизод: ради денег изувечил человека. Вышел на свободу, но за ум не взялся. Малый, который лежит на этом столе, бывший подельник Бирюкова, некий Жбанов. Он был распространителем фальшивых долларов.

– Наверное, неплохо зарабатывал, – глаза Шаталова заблестели. – Интересно знать, сколько денег в его матрасе? Хотел бы я хоть одну ночь поспать на постели этого Жбанова.

– На его постели поспали до тебя. И матрас наверняка выпотрошили. Насколько мне известно, покойный Жбанов хотел начать честную жизнь. Мы не раз с ним беседовали по душам. Он был хорошим человеком, но допустил в жизни слишком много ошибок. Жбанов говорил, что хочет завязать. Ему надоело вечно прятаться, вздрагивать ночью от любого шороха на лестнице, жить двойной жизнью. Буквально на днях он мечтал покаяться, придти с повинной. Но ему не дали этого сделать. Жбанову немного попортили внешность, а потом хладнокровно убили. Я убежден, что к этому преступлению Бирюков имеет прямое отношение.

Выдержав паузу, Липатов взял двумя пальцами край простыни и сдернул ее с тела. Снял с лица салфетку. Шаталов посмотрел на физиономию покойного, превратившуюся в месиво из костей и кожи, на шов от горла до лобка, оставшийся после вскрытия, стянутый тонкими нитками. Глубоко вздохнул и отвернулся.

– Ему отрубили пальцы на ногах, жестоко избили, – стал разжевывать Липатов. – А потом кончили, выпустив в лицо пистолетную обойму. Восемь пуль девятого калибра.

– Это Бирюков его так?

Шаталов, кажется, собирался блевать, его розовые щеки сделались серыми, а глаза закатывались ко лбу, он часто сглатывал слюну и прикрывал ладонью подбородок.

– Не исключено, что именно Бирюков, – кивнул следователь. – То есть, по моему мнению, это именно его работа. Ну, теперь ты что-нибудь вспомнил?

– Вспомню. Только уведите меня отсюда. Иначе я сдохну. И положите меня на соседний стол с этим жмуриком. Мне плохо.

– Ты вспомнил?

– Да, я все вспомнил.

– Хорошо вспомнил?

– Да. У гаражей я видел Бирюкова. Он собирал деньги в пакет. Устраивайте новое опознание, я укажу на него. И все подпишу. Только отстаньте, не трогайте меня больше.

* * *

Ночью ветер разогнал тучи, на небе высыпали звезды. Неглубокую могилу для Ремизова выкопали довольно быстро. Тело забросали землей, утоптали почву. А вот место для захоронения Горобца выбрали не самое удачное, лопата трудно входила в глинистый грунт и натыкалась то на камни, то на толстые корни деревьев. Копали поочередно, сначала, поплевав на ладони, взялся Бирюков, но быстро выдохся. Пот катился градом, заливая глаза, а дыхание сбивалось на предсмертный хрип. Передав лопату Архипову, он присел на камень, прикурил сигарету.

Где-то в вдалеке, у горизонта, светилось несколько огоньков захолустной деревушки. Левее о чем-то сам с собой шептался влажный смешанный лес, впереди уходило в ночную даль бугристое вспаханное поле. «Понтиак» с включенными фарами стоял на обочине раскисшей от дождей грунтовой дороги, фарами освещая место захоронения. Архипов молча выбрасывал наверх землю, крякал от натуги, подрубая топором корни деревьев. Бирюков затягивался табачным дымом и думал о том, что финальные события, развернувшиеся в «Камее» прошлым вечером, принесли больше разочарований, чем радости победы.

Да, он чудом остался жив. Не включи Архипов систему автоматического пожаротушения и вытяжную вентиляцию, Бирюков, отрезанный, зажатый огнем в конце коридора, задохнулся бы ядовитым дымом, а потом, уже мертвый, поджарился, как баран на вертеле. В бутылках, превращенных в зажигательные бомбы, был не бензин, а растворитель, который удалось легко потушить. И еще одно приятное обстоятельство: пару часов назад Бирюков стал весьма обеспеченным человеком, получив наличманом почти полмиллиона баксов. Но возникал один неприятный вопрос: успеет ли он истратить кучу денег, если друзья Горобца выдут на его след и жить останется всего ничего? Это даже не вопрос, это тема для докторской диссертации.

Итак, что же в сухом остатке? Горобца взять живым не удалось. А теперь ему, мертвому, язык не развяжешь. В «Камее» осталось несколько трупов, люди Горобца. Ремизова, начальника службы охраны комбината минеральных удобрений, уже похоронили. Этого типа Бирюков видел всего дважды, да и то мельком, но запомнил хорошо, как никак он художник, должен иметь профессиональную память на лица.

Один из трупов, оставшихся в галерее, обгорел так, будто полежал несколько минут в печи крематория. Остальные братки сохранились лучше, но от этого толку мало. Никто из парней не имел при себе документов, ни водительских прав, ни паспортов, ни завалящей справки из поликлиники или РЭУ. Значит, установить личности погибших трудно. В милицейской картотеке наверняка есть их фотографии и пальчики. Можно проверить, кому принадлежит автомобиль «Ауди». Впрочем, и тут вероятность удачи ничтожно мала. Машина наверняка записана на какую-нибудь деревенскую старушку или старика инвалида.

Самое крупное разочарование ждало Бирюкова, когда он проверил карманы Горобца. Ни паспорта, ни прав, ни пропуска в библиотеку. Что и вовсе удивительно, нет мобильного телефона и записной книжки. Нашелся бумажник, в котором лежали мелкие деньги и десяток визитных карточек, некогда принадлежавших разным людям: директору завода строительных конструкций, бухгалтеру консалтинговой фирмы и так далее. Какое отношение все эти личности имели к Горобцу, большой вопрос. В нагрудном кармане пиджака пропуск на территорию акционерного общества «Гранит – Садко», выписанный на имя Горобца с вклеенной фотографией. Второй корпус, третий этаж, триста восьмая комната. В правом нижнем углу мелким шрифтом набран адрес акционерного общества: Московская область, поселок Заря. И еще брелок, на стальном кольце которого несколько ключей. Отдельно от связки фигурный ключ на шнурке из черной бархатной ткани. И снова вопрос: какие двери отпирают эти ключи? Поди узнай.

– Фу, упарился, – Архипов воткнул лопату в землю, присев на край могилы, свесил вниз ноги. – До сих пор не могу поверить, что все кончилось.

– И не верь, – отозвался Бирюков. – Потому что до конца далеко. Тот человек, который называл себя Горобцом, кто он? Сколько живых сообщников еще топчет землю? И вообще что ты знаешь о нем? Он рассказал несколько сказок, из которых вытекает, что живет он в Польше, много ездит по Европе, время от времени наезжает в Москву. Псевдо дипломат Сахно рассказывал похожую историю. Работает в посольстве, часто мотается в Москву... И что? Как выяснилось, все это туфта на машинном масле. Ладно, хватит о грустном. Давай я лучше покопаю.

– Сиди, отдыхай, – махнул рукой Архипов. – Люди, проглотившие столько кубометров дыма, неделю пластом лежат, а не землю роют.

Он спрыгнул в яму, вытащил из земли штык лопаты и, вздохнув, принялся за работу. Бирюков вытащил из пачки новую сигарету.

– Яма должна получиться глубокой, чтобы ее не раскопала бродячие собаки или грызуны.

– Она и получится глубокой, – ответил из могилы Архипов.

Бирюков подумал, что план, придуманный им еще в «Камее» даст возможность для небольшой передышки, а там видно будет, в каком направлении следует вести поиски и что делать дальше. Согласно этому плану, Горобец бесследно исчезает вместе с деньгами. Сегодняшним утром в картинной галереи должны появиться искусствовед Лев Семенович Ванштейн, он должен составить подробную опись картин и скульптур, представленных на новой выставке. У Ванштейна свой ключ от служебной двери. В подвале и хранилище он наткнется на трупы и следы пожара. Вызовет милицию, которая по приезде обнаружит один труп на первом этаже «Камеи». Поднимется большой шум. Для начала оборвут домашний телефон хозяина «Камеи», побывают у него на квартире, но никого там не застанут. Возможно, прокурор, которому поручат дело, решит, что останки обгоревшего до костей человека, принадлежат именно Архипову, убитому и сожженному бандитами. Менты по своим каналам начнут поиски хозяина галереи, поиски, которые закончатся безрезультатно.

А вот исчезновение Горобца вместе с большой суммой денег, сильно озадачит его подельников. Сегодняшней ночью Бирюков отгонит «Ауди», оставленную у галереи, на платную стоянку аэропорта «Домодедово». Друзья Горобца наведут справки и в течение ближайшего времени, разумеется, обнаружат тачку. Нет человека, нет денег, машина в аэропорту... Ход мыслей понятен. Горобца станут искать, но это задача не из легких. Он мог купить билет на самолет по подложному паспорту, которых у него, надо думать, не один и не два. И вылетел в любую точку России или, скажем, в Турцию.

Как только закончат с могилой, Архипов возвращается домой, переодевается и, не теряя ни минуты, собрав вещи первой необходимости, переезжает на съемную квартиру в районе ВДНХ, которую он в свое время арендовал для встреч с одной молодой особой. Та особа давно выскочила за иностранца и уехала в Германию, а вот расстаться с квартирой Архипов не решился. Как в воду глядел. О существовании малогабаритной двухкомнатной дыры на улице Королева не знает ни один человек на свете, даже бывшая жена галерейщика. Бирюков же, вернувшись из «Домодедова», действует потому же сценарию.

– У меня все готово.

Архипов выкинул наверх топор и лопату, подпрыгнув, зацепился за чахлую березку и вылез из ямы. Бирюков открыл багажник машины. Подняв тело за руки и за ноги, бросили его на землю, волоком оттащили к краю могилы. Бирюков, присев на корточки, расстегнул пиджак Горобца, принялся в третий раз шарить по его карманам.

– Тут, кажется, что-то есть. За подкладкой.

Бирюков, достав перочинный ножик, вспорол искусственный шелк по шву, вытащил ламинированный бумажный квадратик размером чуть больше спичечного коробка. Стал внимательно его разглядывать.

– Что это? – нагнувшись, спросил Архипов. – Ни хрена не видно.

– Фирма «Арт сервис центр», – прочитал Бирюков. – Видеокассеты, лазерные диски. По этой карточке можно брать на прокат кассеты с фильмами. Карточка провалилась в дырявый карман.

– Какая ерунда. Брось ее.

– Успеется.

– Что, появились какие-то мысли?

– Разве у человека в моем состоянии могут появиться мысли? – удивился Бирюков. – Ничего кроме мусора.

Бирюков опустил карточку в карман. Он встал, выставил вперед ногу и столкнул труп Горобца в могилу. Через четверть часа холмик утоптали, сровняв с землей.

– Жутко тут, – сказал Архипов, рукавом вытирая пот со лба. – Место какое-то страшное, гнилое. То есть гиблое.

– Это смотря для кого, – уточнил Бирюков.

Над дальним лесом взошла полная луна, красно-желтая, будто налитая человеческой кровью.

Глава восемнадцатая

Неподалеку от станции метро «Бауманская» Бирюков после долгих расспросов, наконец нашел нужный переулок и старый кособокий дом. Сквозь проплешины облупившейся штукатурки можно разглядеть почерневшую от времени кирпичную кладку. Если верить табличке, укрепленной на стене, именно здесь на первом этаже помещался видеопрокат «Арт фильм центр». Поднявшись на три ступеньки крыльца, Бирюков вытер ноги о резиновый коврик, прошел узким коридором до распахнутой настежь двери.

Помещение проката заставлено рядами стеллажей, на которых разложили пластмассовые футляры из-под видеокассет. Серый свет с улицы пробивался через два узких подслеповатых окна, напоминающих крепостные бойница. Стекла потемнели от копоти и пыли, решетки, укрепленные со стороны улица, покрылись налетом ржавчины. Под потолком горели лампы дневного освещения, за высокой стойкой, листая книжку в мягком переплете, скучал парень лет двадцати. Сегодня в будний день работы выпало немного: между стеллажами бродила молодая парочка и пожилой мужчина в очках с толстыми стеклами и слуховым аппаратом, выбирал мультфильмы для внуков.

Бирюков, дожидаясь, когда посетители наконец что-то выберут и смоются с глаз долой, принялся рассматривать обложки пустых футляров, читать названия фильмов и имена режиссеров. Выбор в «Арт фильм центре» оказался богатым. Здесь даже нашлось несколько вестернов с Джоном Уэйном и пара боевиков Сэма Пекинпа, которых не увидишь в свободной продаже. Молодая парочка, удалилась, выбрав эротический фильм Тинт Брасса. С видом знатока, Бирюков рассматривал коробки и косил взглядом в сторону старика, надолго залипшего у полки с мультиками, но дед не собирался уходить. Решив, что глухой старик не помеха, Бирюков подошел к стойке, положил на нее карточку, найденную за подкладкой пиджака покойного Горобца.

Молодой человек, отложив книжку, вопросительно посмотрел на посетителя.

– Вы что-то выбрали?

– Пока нет. Прямо глаза разбегаются.

– Что бы вы хотели посмотреть: мелодраму, комедию или экшн. У нас как раз новые поступления, только вчера получили. Могу порекомендовать совершенно потрясный фильм, «Летальный исход» называется. Там ходит один мужик и всех мочит. Великолепная вещь.

– Думаю, для меня это слишком круто. Не люблю много крови.

– Тогда возьмите...

– В другой раз, – отказался Бирюков. – Дело в том, что мне нужен не фильм. Нужен человек, точнее его адрес. Один знакомый уронил эту карточку под игорный стол в казано. А я подобрал. В ваш компьютер занесены все клиенты, их имена, адреса, телефоны?

– Не все, но многие.

– Сделайте одолжение. Пробейте карточку по своему компьютеру и дайте мне адрес этого человека.

– Так не положено. Если вы нашли чужую карточку, оставьте ее мне. Я или мой сменщик вернем ее владельцу.

– Я не бедный человек, – проговорил Бирюков, хотя подмывало сказать: «Вот уже более суток, как я не бедный человек». – И умею быть благодарным. Мне было бы приятно лично встретиться с владельцем карточки и передать ее, как говориться, из рук в руки. Моему знакомому понравится этот добрый жест. Понимаете?

– Не совсем. Эти фокусы запрещены правилами.

Нахмурившись, молодой человек протянул руку, взял со стойки карточку и спрятал ее в ящике стола. Бирюков разочарованно покачал головой, вытащил бумажник и, расстегнув клапан, положил на стойку пятидесятидолларовую банкноту.

– Плохи те правила, которые нельзя обойти, – улыбнулся он. – По-моему сейчас как раз такой случай.

– Некоторые клиенты не предъявляют паспортов, просто оставляют денежный залог и берут кассеты, – облизнулся молодой человек. – Особенно те, кто живет далеко отсюда.

– Вы все-таки проверьте. Вдруг этот человек предъявил паспорт.

Парнишка оценил обстановку. Стрельнув плутовскими глазами по сторонам, задержал взгляд на старике, копавшимся в дальнем углу зала, и небрежно смахнул со стойки купюру, которая исчезла где-то под столешницей. Другой рукой вытащил из стола карточку. Перевернув ее обратной стороной, сканировал персональный код клиента, через секунду на экране монитора появились учетные записи. Вооружившись ручкой, малый на отрывном листке начирикал адрес Горобца, положил бумажку и карточку клиента перед щедрым незнакомцем.

– Тут не хватает самой малости. Имени и фамилии этого человека.

– Вы не знаете имени своего знакомого? Странно.

– Чего уж тут странного. Был вечер, девушки, карты и много выпивки. В таком состоянии и свое имя забудешь. А, протрезвев, не сразу вспомнишь.

Молодой человек сделал приписку внизу отрывного листка. «Лев Юрьевич Самойлов», – прочитал Бирюков.

– Заходите снова, – сказал парень. – Ну, когда найдете другую карточку.

– Непременно найду и зайду, – пообещал Бирюков.

Опустив бумажку в карман спортивной сумки, он пожелал удачи своему молодому помощнику и вышел на воздух.

От видеопроката до типового панельного дома, где проживал Лев Юрьевич Самойлов, рукой подать, всего десять минут пешком. Бирюков неторопливо дошагал до конца тихого переулка, зашел в подъезд, поднялся лифтом на четвертый этаж, но нужная квартира оказалась этажом выше. Потерзав кнопку звонка, подергав дверную ручку и убедившись, что открыть дверь некому, вытащил ключи, найденные в кармане Горобца. Сначала открыл верхний, затем нижний замок. Вошел в полутемную прихожую, запер дверь. Пахнет пылью и застоявшимся табачным дымом. На полу валяется куртка, несколько шарфов, раскрытый чемодан и новое фирменное пальто, подбитое натуральным мехом норки. Интересно, сколько стоит такое пальтецо? Вещи выброшены из стенного шкафа. Ясно, что до появления Бирюкова здесь побывали другие гости. Пальто на норке посетителей не заинтересовало. Они искали что-то более ценное.

Бирюков, заглянув по дороге в туалет и ванную комнату, зажег свет, посмотрел на свое отражение в треснувшем зеркале и прошел на кухню. Дверцы полок и холодильника распахнуты настежь, вытяжка оторвана от стены, на полу жестяные банки из-под крупы. Наивно полагать, что Горобец, станет по-старушечьи держать накопления в посудине с перловкой. Но кому-то в голову пришла идея проверить и этот дохлый вариант.

* * *

Проснувшись едва рассвело, Архипов поскоблил бритвой щеки и подбородок, оделся, выйдя на улицу, отыскал газетный ларек и купил сегодняшние газеты, затем завернул в ближайший магазин. Набив сумку продуктами, галопом вернулся обратно.

Устроившись за кухонным столиком, он заварил крепкий кофе, разложил перед собой газеты и, переворачивая страницу за страницей, отыскал корреспонденции, посвященные событиям, развернувшимся в его картинной галереи. Как и следовало ожидать, все московские газеты напечатали пространные репортажи, едва ли не в половину полосы. Центральные издания отвели под криминальную хронику меньше площади, тему стороной не обошли. Милиционеры и работники городской прокуратуры, работавшие на месте, скупились на комментарии, потому что сказать было нечего, события в «Камеи» не вписывались не одну привычную схему. Бандитская разборка? Маловероятно. Уж очень неподходящее место выбрано для этой цели. Попытка ограбления картинной галерее? Тоже не подходят. В «Камее» нет художественных шедевров, ради которых стоило бы проливать хоть каплю крови. Современная авангардная живопись, макеты скульптур, малые формы, работы плохо раскрученных живописцев и скульпторов, – такие вещи бандюков не волнуют.

Как и следовало ожидать, первым на месте трагедии оказался искусствовед Лев Семенович Ванштейн, пожилой благообразный мужчина, носивший седую бороденку клинышком и очки в золотой оправе. Он уже несколько лет сотрудничает с «Камеей», помогает составлять каталоги выставок, выставляет ориентировочную стоимость картин, представленных в экспозициях. В последствии, когда в «Камею» нагрянули менты и прокуроры, а вслед за ними газетные корреспонденты, Ванштейн долго и охотно рассказывал о страхах, которые ему довелось пережить. Много лет он состоял на службе эксперта в Музее изобразительных искусств, работа в частных галереях для Льва Семеновича что-то вроде прибыльной халтуры. Явившись в «Камею» в девять утра, он своим ключом открыл служебную дверь, спустившись в подвал, почувствовал сильный запах гари. Как обычно, он вошел в раздевалку, снял телефонную трубку, чтобы позвонить на пульт дежурного вневедомственной охраны, чтобы милиция отключила сигнализацию. Но, как выяснилось, галерея снята с сигнализации еще сутки назад.

Удивленный и обеспокоенный искусствовед включил свет во всех подвальных помещениях. Вышел в основной коридор, чтобы подняться наверх, и натолкнулся на обгоревший труп мужчины. Человек в почерневших лохмотьях, поджав ноги к животу и скрестив руки на груди, лежал на полу ближе к глухой стене коридора. Видимо, он оказался в самом эпицентре пожара. Волосы на голове сгорели, кожа вздулась и потрескалась. Второй труп лежал возле распахнутой двери в служебный туалет, он тоже пострадал от огня, но куда меньше того, первого. Огнем тронута лишь одежда, да физиономия слегка закоптилась. Стены и потолок покрывал толстый налет сажи, будто внизу, в коридоре, сожгли пару автомобильных покрышек. Только тут близорукий и рассеянный искусствовед обнаружил, что промочил ботинки, коридор затоплен. Вода ушла под канализационные решетки, но остались глубокие лужи. Влага проникла всюду, за исключением раздевалки, где не установлена система аварийного пожаротушения. На полную катушку работала вытяжная вентиляция, но запах в коридоре стоял настолько тошнотворный, что искусствовед едва сдержал позывы тошноты.

Ванштейн человек с крепкими нервами, не паникер, он действовал так, как следовало действовать в подобной ситуации. Вернулся в раздевалку и вызвали милицию, сообщив, что в «Камее» произошло двойное убийство. Милиционеры обнаружили еще одно бездыханное тело на первом этаже, пред входом в первый зал. Документов при погибших не нет, поэтому их личности пока не установлены. После опроса жильцов и работников ближайшей забегаловки быстрого питания выяснилось, что никто из этих людей не слышал выстрелов, не видел клубов дыма. «Стены дома толстые, как у Брестской крепости, – сказал некто Семенов, безногий инвалид, проживавший на третьем этаже и никогда не покидавшей своей квартиры. – Допустим, в соседней квартире будут на куски резать живого человека, но я не услышу даже тихого крика, хотя слух у меня не ампутировали вместе с ногами. В прежние времена в подвале, который сейчас занимает галерея, было бомбоубежище. Если бы внизу рванула противотанковая граната, может, и сюда донесся слабый хлопок».

Правда, нашлись два очевидца, утверждавшие, что примерно в шесть вечера к парадному входу в галерею подъехала темная иномарка, из машины вышли какие-то люди и скрылись за дверью. Но ранним утром машины не было на месте. Автомобиля хозяина галереи, который Архипов оставлял во внутреннем дворе, на обычном месте не оказалось.

«Я могу предположить, что обгоревший труп – это хозяин галереи Архипов, – сказал журналистам один высокий милицейский чин, не пожелавший раскрыть своего имени. – Видимо, он сам отпер дверь преступникам и пустил их в помещение, потому что был с ними знаком. Что произошло в дальнейшем, из-за чего возникла перестрелка и пожар, выяснит следствие. Парадная и служебная дверь оказались заперты. Отсюда вытекает, что кто-то из свидетелей этой бойни или ее участников остался жив. Уходя из „Камеи“ он запер за собой дверь. В ближайшее время мы постараемся найти иномарку, стоявшую у парадного подъезда. По приметам это „Ауди“ представительского класса. А также разыщем машину Архипова. В деле слишком много неясностей, чтобы сделать даже предварительные выводы».

Заместитель прокурора города вообще отказался от комментариев. Зато журналисты выстроили столько версий кровавой разборки, что прочитать все эти фантастические измышления у Архипова не хватило терпения. Один наглец корреспондент из газетенки, годной лишь на то, чтобы в нее заворачивали несвежую селедку, предположил, что хозяин «Камеи» связан с одной известной преступной группировкой, но в последнее время отказался платить в общак. Поэтому его и пристукнули, а потом сожгли. Но Архипов забрал с собой на тот свет несколько бандитов. Заметка называлась «Смерть в выставочном зале». А дальше в том же роде, сплошная галиматья, игры расстроенного воображения.

– Этих идиотов журналистов даже не судить надо, – сказал вслух Архипов, засовывая скомканные газеты в мусорное ведро. – Лечить их надо принудительно в желтом доме. Электричеством и промыванием мозгов. Хотя... Хотя электричество в таких запущенных случаях не поможет.

Мобильный телефон зазвонил в тот момент, когда расстроенный галерейщик заварил вторую чашку кофе и прикурил сигарету. Пару секунд он раздумывал, отвечать или пусть себе телефон трезвонит. Этот номер знали немногие, в том числе Бирюков и еще пара близких знакомых. Архипов нажал на кнопку «соединение» и, не проронив ни звука, прижал ухо к мембране.

– Але, але... Это я, Олег, – голос Покровского звучал совсем близко, будто он звонил из соседней квартиры. – Отзовись, господин покойник.

– Фу, ты, – вздохнул Архипов. – Я дожил до того, что пугаюсь телефонных звонков. Что со мной будет дальше? Подумать страшно.

– Ты читал сегодняшние газеты?

– Только этим и занимался все утро. Если верить прессе, меня заживо сожгли и скоро закопают.

– Не расстраивайся, по всем приметам, жить будешь долго, – ответил Покровский. – Я догадываюсь, где ты сейчас обретаешься. Но не волнуйся, секрет останется между нами.

– Откуда? – заволновался Архипов. – Откуда знаешь?

– Ты как-то давно проболтался по пьяной лавочке, что снимаешь хату для встреч с одной девочкой. Назвал адрес и пригласил в гости. Наверное, хотел устроить, как говорят танцовщики, па-де-труа. Танец втроем. Но не получилось, ты был слишком пьян. А я староват для группового секса. Слушай, старик, мне нужно срочно тебя увидеть. Сейчас беру тачку и приезжаю к тебе.

– Ты уже забыл, что случилось со Жбаном? Я просил тебя отсидеться в надежном месте, а не шастать по городу.

– Я все помню. Дело срочное. Возможно, не будет другого случая поговорить.

– Хорошо, жду. Все-таки ты доведешь меня до могилы.

Дав отбой, Архипов вышел на балкон, стал разглядывать голубое небо и птиц, рисующих в полете свои замысловатые узоры. Лирическая картина запозднившегося бабьего лета почему-то настроила его на минорный лад. На душе и так неспокойно, а тут еще этот странный звонок. И когда это он проболтался о квартире, снятой для интимных встреч, Покровскому? Когда предложил устроить тут па-де-труа? Сейчас уже и не вспомнить. Видимо тогда Архипов нагрузился водкой по самые гланды. А Покровский, каков жох, запомнил адрес. Зачем, с какой целью?

Архипов перевел взгляд на двадцати пятиэтажные дома, построенные здесь, в Останкино, на месте старинного кладбища. Целый квартал типовых высотных зданий. Вспомнилось, что по статистике в течение каждого года в этом месте сводят счеты с жизнью, прыгая с высоты и разбиваясь насмерть, семь-восемь человек. Ни в одном другом московском микрорайоне подобного не происходит. И в чем причина этой дикой аномалии? Возможно, нельзя строить на костях, сравнивая с землей кладбища, новые дома... Возможно. Но половина Москвы построена на костях. И ничего, живут люди. Архипов плюнул вниз с высоты восьмого этажа и следил за плевком пока тот не шлепнулся на асфальт, чудом миновав лысину прохожего.

* * *

В большой комнате царил тот же разгром. Шерстяной ковер скатан в трубочку, экран проекционного телевизора разбит молотком или пистолетной рукояткой. Подушки дивана порезаны, обивка кресел превратилась в жалкие лохмотья. Видеокассеты и диски сброшены с полок, грудами валяются на полу. Бирюков подобрал несколько кассет, посмотрел на этикетки, приклеенные к ним. Что ж, вкус у Горобца весьма взыскательный. Видимо, свою коллекцию он собирал годами. Попадаются старые шедевры Бурмана, Форда, Хьюстона, которые в Москве не найдешь. Бирюков бросил кассеты на пол. При жизни Горобец был заядлым киноманом, но в его стандартной двушке не могли уместиться все новинки, поступающие в продажу, тем более среди этих новинок девяносто девять процентов – мусор. Поэтому он записался в видеотеку.

Бирюков вошел в спальную, остановился на пороге, разглядывая интерьер. Дверца платяного шкафа выворочена вместе с петлями, на полу постельное белье, выброшенное из шкафа, несколько костюмов, сорочки. Трехспальная кровать с огромной спинкой в форме морской раковины, стопка порнографических журналов на тумбочке и недопитая бутылка шампанского на подоконнике напоминали о том, что ничто человеческое хозяину не было чуждо, и женщины в его доме гости не редкие. Правда, сейчас интерьер спальни безнадежно испорчен. Если бы Горобец, точнее Лев Юрьевич Самойлов, остался жив, он наверняка очень огорчился по этому поводу.

Кровать отодвинута от стены, одеяла, подушки и цветастое покрывало скомканные валяются на полу. Матрас в мелкий цветочек крест накрест вспорот бритвой или ножом. Через порезанную ткань вылезли клочья утеплителя и пружины. Минуту Бирюков разглядывал картину в золоченой раме, валявшуюся у его ног, стараясь разобраться, что же на ней изображено: пышное розовое сердце, похожее на задницу или задница, напоминающая сердце. Так и не разобравшись, носком ботинка отодвинул картину в сторону. Место на стене, где еще недавно висело это произведение искусства, можно определить, на задумываясь. Квадрат обоев с абстрактным рисунком не выцвел. Именно этот квадрат, глубоко истыкан шилом. Человек или люди, побывавшие в квартире до Бирюкова, искали в стене пустые ниши и, видимо, решили, что подходящее место для тайника под картиной. Бирюков присел на пуфик возле зеркального трюмо и, обернув пальцы правой руки носовым платком, стал поочередно выдвигать небольшие ящички с позолоченными ручками.

Ничего примечательного. Обычный джентльменский набор заядлого холостяка. Несколько пачек презервативов, колоды замусоленных карт, крем для рук, крем для ног, таблетки для повышения потенции... Из последнего нижнего ящика Бирюков вытащил продолговатую резную шкатулку ручной работы из сандалового дерева. Открыл крышку. Вот это, пожалуй, интересно. Удостоверение члена Московской коллегии адвокатов на все того же Льва Юрьевича Самойлова с фотографией Горобца. Пропуск в юридическую фирму «Костин и компаньоны», выданный шесть лет назад, паспорт, карточка медицинского страхования, годовой абонемент в тренажерный зал, водительские права. Бирюков сгреб документы, опустил их в спортивную сумку, туда же положил альбом карманного формата, где под целлофаном хранились фотографии Горобца, точнее Самойлова, его приятелей и его женщин.

Вернувшись в большую комнату, Бирюков упал в порезанное кресло, положил ноги на трехногий декоративный столик. Сейчас он испытывал такую усталость, будто двое суток кряду на нем всем колхозом пахали целину. Позавчерашний день, стрельба и пожар в картинной галереи, затянувшиеся до поздней ночи похороны Ремизова и Самойлова, поездка в «Домодедово», где на платной стоянке возле аэропорта он оставил «Ауди», долгая дорога до Москвы в первой утренней электричке... Все эти неприятные приключения сплелись в единый клубок, такой запутанный, что Бирюков с трудом угадывал очередность событий. Перекусив на вокзале, он взял такси и отправился в банк на городской окраине. Заключив договор на аренду двух банковских ячеек, заплатив вперед за полгода, Бирюков в сопровождении контролера спустился в хранилище, рассовал деньги, полученные от Архипова, в два металлических ящика, оставив некоторую сумму на расходы.

Перекусив в ирландской забегаловке, выпив темного пива, он взялся за поиски жилья, не подозревая, что дело впереди долгое и нудное. Все мало-мальски приличные квартиры подгребли под себя риэлтерские фирмы, сводившие клиентов и снимавшие жирные пенки. Но вариант аренды квартиры через посредническую фирму не проходил. Нет никакой гарантии, что через базы данных риэлтерских контор еще топтавшие землю друзья или враги Самойлова не выйдут на Бирюкова. Тут требовалось осторожность, другими словами нужно снять квартиру у ее непосредственных хозяев. Перелопатив газету объявлений, Бирюков убедился, что риэлтеры не дремлют, а квартиру через хозяина можно снять только на выселках, да и то по ломовой цене. Впрочем, деньги не проблема. Расположившись на скамейке возле закусочной, долго терзал свой мобильник, названивая по телефонам, указанным в газете.

«Да, я москвич, одинокий, прописка есть, – Бирюков повторял в трубку одни и те же штампованные фразы. – Домашних животных не держу. Что, предоплата за три месяца? Согласен. Валютой? Согласен. Когда можно посмотреть квартиру?» Но смотрины почему-то откладывались на день, на два, на неделю. Наконец, он нарвался на какую-то старуху с металлическим голосом, сдававшую трехкомнатную квартиру в Печатниках. Услышав, что будущий квартирант готов заплатить вперед за полгода, бабка, не раздумывая, согласилась встретиться. Бирюков записал адрес и поймал такси.

Квартира оказалась такой грязной, запущенной и вонючей, будто здесь последние годы квартировал взвод из дисциплинарного батальона. И пахло как в казарме: несвежими портянками и какой-то химией, которой посыпают нужники. «Видите, какие удобства, – голосом вокзального репродуктора вещала бабка, разводя руки по сторонам. – И ванная есть. И туалет. Даже телевизор. Правда, он ничего не показывает. А на балкон выйдете, залюбуетесь». Если бы старух призывали в армию, хозяйка квартиры с ее зычным металлическим голосом, без сомнения, стала бы ротным запевалой.

Бирюков вышел на балкон, заставленный пыльными банками из-под солений, и сразу понял, что любоваться можно лишь на девятиэтажный панельный дом старой постройки и несколько облетевших тополей внизу у подъезда. «А воздух тут какой, – не отставала старуха. – От кислорода прямо грудь распирает. Прямо пьянеешь. Дыши не надышишься». «Воздух – это да, – механически согласился квартирант. – Распирает. Тут ничего не скажешь. Но проветрить квартирку все-таки не мешает». «А почему вы не женаты?» – допытывалась бабка. «Потому что разведен». Хозяйка покачала головой, то ли осуждала легкомысленное отношение постояльца к браку, то ли решила, что с разведенного мужчины сам Бог велел взять повышенную плату, но о деньгах, к сожалению, уже договорились.

«А зачем же вы трехкомнатную квартиру снимаете, если один?» «Простор люблю, – сказал Бирюков первое, что пришло в голову. – Зачем мне однокомнатная душегубка?» Он прошел на кухню, вытащил бумажник и, отсчитав деньги, положил их на стол, покрытый засаленной клеенкой. Старуха переписала паспортные данные квартиранта на бумажку, трижды пересчитала зеленоватые банкноты, посмотрела их на свет и наконец вручила Бирюкову дубликат ключей. «Я буду заходить, – мрачно пообещала она и почему-то перешла на „ты“. – Только ты, мил человек, вот что. Ты тут не балуй. Женщин всяких там не води. Мне лишние разговоры во дворе не нужны. Водку не пей, а то пожар устроишь по пьяной лавочке». «Я вообще человек тверезый, водку на дух не принимаю, – соврал Бирюков. – И женщин водить не стану. По принципиальным соображениям». Старуха, разумеется, не поверила ни единому слову. «Поживем – увидим», – пробормотала она и, спрятав деньги на усохшей груди, смоталась. Скинув верхнюю одежду, Бирюков повалился на продавленный диван, и проспал до позднего вечера.

...Бирюков сидел в драном кресле и с отвращением думал о том, сейчас нужно возвращаться в вонючую старухину дыру. Впрочем, зачем спешить в Печатники? И к черту усталость. Еще светло, наверняка юридическая фирма «Костин и компаньоны» работает до позднего вечера. Вот с нее, пожалуй, и следует начать. Бирюков встал, вышел в прихожую, выглянул в дверной глазок. Не увидев никого на лестничной клетке, выскользнул за дверь.

Он спустился по лестнице, на ходу обдумывая ситуацию. Итак, покойный Горобец он же Самойлов, работал юристом консультантом по уголовным делам, судя по штемпелям в паспорте, разведен пять лет назад, имеет взрослую дочь от первого брака. В Польше, откуда он якобы временами наезжал, Самойлов, скорее всего, никогда не бывал. Да и что он забыл в этой Польше? Он выдавал себя за другого человека, наверняка имел подложные документы на имя Горобца. Что из этого следует? Бирюков потер лоб ладонью. Из этого не следует ровным счетом ничего. Загадку своей личности Горобец утащил в могилу. Но в живых остались люди, которые знали Самойлова, его коллеги по работе. Осталась юридическая фирма «Костин и компаньоны».

* * *

До приезда гостя Архипов бесцельно слонялся по квартире, пролеживал бока на диване и пялился в потолок, решая для себя: стоит ли вести с Покровским откровенные разговоры, рассказать все, как было, или лучше попридержать язык. В конце концов, остановился на последнем варианте.

Когда начиналось масштабное дело со сбытом фальшивых долларов, взять в Покровского в долю порекомендовал лично Горобец. Не просто порекомендовал, настоял на своем, хотя Архипов пытался вяло отбрыкиваться. Он не хотел иметь дело с уголовным авторитетом, отмотавшим два срока за хищение государственного имущества. Но позднее понял, что без Покровского не обойтись. Бывший «хищник» к моменту их знакомства по-прежнему трепетно и нежно любил деньги, но окончательно разочаровался в воровской идее, говорил, что лагерная романтика, воровское братство, – сказки для сопливых пацанов, а он человек опытный, тертый, съевший на зонах и в пересыльных тюрьмах половину зубов. Позднее выяснилось: Горобец лично Покровского не знал, но много чего слышал на нем от общих знакомых. К тому времени Покровский, освободившийся из санатория по большой амнистии, болтался без дела, придумывая, с чего бы начать. Но ничего стоящего не подворачивалось, а подачек, которые перепадали из общака, едва хватало, чтобы поддержать штаны.

Впервые Покровский и Архипов встретились в ресторане Рижского вокзала. Возможно, Покровский согласился от безысходности, возможно, увидел большое будущее в новом предприятии. Как и всякий вор, знавший себе цену, он не сказал ни «да», ни «нет», попросил две недели на раздумья, по истечении этого срока появился в «Камее» и сказал, что согласен. Покровский знал едва ли не половину воровского мира столицы, был в курсе многих дел. «Я уже нашел первых покупателей на твои бумажки, – сказал он тогда. – Сумма пока скромная, ребята возьмут сто пятьдесят тысяч баксов по тридцать пять центов за доллар. Но ведь это только начало».

Покровский был прав: то было только начало, первый шаг.

Позднее именно он привлек лучших самых надежных покупателей, поднял цену на левые баксы, когда их качество наконец довели до ума. Он провернул целый ряд блестящих махинаций, не похожих одна на другую. Взять хотя бы прошлогоднее дело, когда Покровский пару месяцев окучивал некоего Валерия Ивановича Козлова, ответственного работника одного из частных коммерческих банков. К моменту их знакомства Козлов по уши погряз в карточных долгах, запутался в своих женщинах и, кажется, для него все могло кончиться совсем плохо. Покровский вытащил банкира из ямы с дерьмом, в которой тот уже собрался утонуть.

Козлов отвечал перевозку и инкассацию денег из банка в специальное хранилище. Задуманная операция была проста до гениальности. Из банка в сопровождении двух охранников и водителя выезжает броневик «ДИСА —1912 Заслон», в котором находится семь с половиной миллионов баксов. Машина по дороге слегка меняет маршрут, в тихом переулке у нежилого дома водила останавливается и впускает в грузовой отсек к охранникам Козлова и Покровского с чемоданами, полными «левой» валюты. За несколько минут общими усилиями деньги из инкассаторских сумок перегружают в чемоданы, в сумки отправляется «фальшак». Козлов снова опечатывает сумки, Покровский перегружает чемоданы с валютой в салон и багажник ворованного «Фольксвагена».

«Заслон» пребывает в хранилище с пятиминутным опозданием. Кассиры пересчитывают деньги и под охраной отправляют их вниз на специальном лифте. То, что бабки оказались фальшивыми, открылось только через месяц. Расчет Покровского оказался верным. Семь с лишним миллионов – большие деньги даже для солидного частного банка. Но безупречная репутация куда дороже. Банкиры не стали сообщать в милицию о пропаже, поручив расследование собственной службе безопасности. И веревочка начала разматываться. Через неделю сыщики вычислили Козлова, а также охранников и водителя, которые, разумеется, были в доле. У сыщиков возник резонный вопрос: почему во время перевозки в грузовом отсеке находилось только двое, а не трое членов экипажа, как положено по инструкции. Но к тому времени два инкассатора и водила бесследно исчезли из Москвы, поэтому ответить на этот и многие другие вопросы было просто некому.

Ровно в три часа дня в прихожей тренькнул звонок. Архипов впустил в квартиру и провел в комнату Покровского.

– У меня мало времени. Я хотел сообщить, что уезжаю из России навсегда, – сказал гость, усевшись в кресло. – Надеюсь среди тех людей, которых положили в галерее, был и Горобец?

– Разумеется.

– О таких вещах не говорят по телефону, поэтому я приехал.

– Но больше ни одного вопроса на эту тему. Ответов ты не получишь.

– А я ни о чем не спрашиваю. Мне просто хотелось увидеть тебя последний раз.

– Почему последний? Может быть еще...

– Не надейся. Один клиент, профессиональный фармазонщик, с которым я давным-давно качался на киче, сделал мне хорошие документы. Настоящие. Теперь я гражданин Греции с фамилией, которую невозможно выговорить, не сломав язык. Сначала осяду в Афинах, когда осмотрюсь, перееду в какое-нибудь другое местечко. Потому что не люблю жару. Старая жизнь кончилась, никакого бизнеса, никакого будущего у меня в России больше нет. Поэтому я начинаю новую жизнь. С чистого листа.

– А деньги?

– Ну, я ведь не сорил ими на право и на лево, как ты. Не держал бабки в тайниках, как покойный Жбан. Я зарегистрировал небольшую фирму, что-то вроде «Рогов и копыт», и через Прибалтику, я гнал бабки в Грецию. Здесь держал тот минимум, который может понадобиться в крайнем случае. Откупиться от ментов или от бандитов. Короче, с зеленью проблем нет. Квартиру я заложил банку, дорогие побрякушки отдам младшей сестре Тоне.

Покровский расстегнул барсетку, вытащил оттуда сложенный вчетверо листок, исписанный рукой Архипова.

– Это твоя расписка на сто тысяч баксов. Этот долг я с тебя снимаю. Тебе понадобятся большие деньги, чтобы до конца выпутаться из этой истории. Хотя... Деньги не всегда спасают нас.

Покровский разорвал бумагу в лапшу, положил в пепельницу и чиркнул спичкой.

– Спасибо. Но не надо делать широких жестов. Я отдам все до копейки.

– Сначала останься жив, потом сочтемся.

– Может, рванем по двести коньяка? У меня есть тут хорошая бутылка. Из старых запасов.

– Не могу, – покачал головой Покровский. – У меня самолет через три дня. Но остались кое-какие дела. Надо увидеться с сестрой, зайти на кладбище к сыну. Целый месяц у Алешки не был, послезавтра ему исполнится двадцать восемь лет. Да, день рождение у парня... И еще кое-что по мелочи осталось, нужно все доделать. Так что, со временем у меня не густо.

– Жаль, – сказал Архипов. – Чертовски жаль.

– Ну, вот и все... Давай прощаться.

Покровский поднялся на ноги и протянул руку.

Глава девятнадцатая

Юридическая фирма «Костин и компаньоны» помещалась в трехэтажном кирпичном доме, зажатом со всех сторон высотными зданиями. На стульях, расставленных вдоль стен, ждали своей очереди немногочисленные посетители. Бирюков остановился у застекленной стойки, за которой девушка, одетая в строгий брючный костюм, боролась с компьютером, пытаясь набрать какой-то текст. Получалось плохо, у девушки были слишком длинные ногти, которые мешали нажать ту кнопку, которую она хотела.

Чтобы обратить на себя внимание, Бирюков покашлял в кулак. Девушка с видимым облегчением оторвалась от нудной работы, подняла взгляд на посетителя.

– Я бы хотел получить консультацию по уголовному делу, – улыбнулся Бирюков. – Один мой приятель порекомендовал мне вашего юриста Льва Юрьевича Самойлова.

– К сожалению, Самойлов третий день не появляется на работе. Видимо, заболел. И его домашний телефон не отвечает.

– А у вас работает какой-нибудь приятель Самойлова? Ну, человек, который его хорошо знает, и которому я смог бы доверить свою крайне деликатную проблему?

– Не поняла. Вам нужен приятель Самойлова или юридическая консультация?

– И то, и другое, – вымучено улыбнулся Бирюков. – Я просто подумал, раз Лев Юрьевич захворал, в вашей фирме наверняка работает человек... Как бы это сказать... Столь же опытный, как говориться, юрист старой закваски. У меня очень непростое запутанное дело. И я не могу доверить его сопливому выпускнике вечернего колледжа.

– В фирме «Костин и компаньоны» не принимает на работу выпускников всяких там вечерних колледжей, – девушка гордо вскинула подбородок. Бирюков засмотрелся на ее точеный профиль и пухлые чувственные губы. – Но если вы хотите, чтобы вас консультировал именно приятель Самойлова... Пожалуйста, это ваше право. Второй этаж, двадцать третий кабинет. Пенкин Михаил Михайлович. Пройдите в кассу, заплатите за консультацию. Квитанцию отдадите Пенкину.

Возле двадцать третьего кабинета посетителей не оказалось. Постучав, Бирюков переступил порог и оказался в комнатенке без окон, где едва помещался одно-тумбовый конторский стол, сейф с помятыми боками, пара стульев и сам Пенкин, пожилой сухопарый мужчина с большим отвислым носом, одетый в тесноватый костюмчик а-ля младший научный сотрудник. На запястье часы «Победа» на потертом кожаном ремешке, на манжетах рубашки золотые запонки с мелкими алмазами. Эти безделушки говорят о том, что Пенкин некогда знавал лучшие времена. Он взял у посетителя квитанцию, показал пальцем на стул. Засекая время, утопил кнопку настольных часов, похожих на те, которыми пользуются шахматисты во время турниров.

– Мы работаем по западной системе, то есть учитываем время, затраченное на визит клиента, – строго предупредил юрист, вытащив очки, протер платком безупречно чистые стекла и глянул на посетителя без всякого интереса, как на неодушевленный предмет. – Если консультации займет более получаса, вам придется доплатить в кассу. Поэтому попрошу излагать суть дела кратко, без лирических отступлений. Так я сэкономлю время, а вы деньги.

– Ну, и порядки тут у вас, – пожаловался Бирюков. – Слова лишнего сказать нельзя.

– Повторяю, мы можем говорить о чем угодно. О рыбалке, о женских прическах, бытовом травматизме или раннем простатите. Но за эти пустые разговоры вам придется выложить лишку.

– Деньги не проблема, – Бирюков похлопал себя по карману, в котором лежал набитый «зеленью» бумажник. – Мне нужен опытный юрист, человек который хорошо разбирается в уголовных делах, а главное, разбирается в людях. И, я думаю, этот человек – именно вы.

– Я не ваш начальник. Зачем же вы мне льстите?

– Хорошо знаю вашего друга Самойлова, он отзывался о вас только в превосходной степени.

Бирюков уже успел составить представление о Пенкине. Видимо, его лучшие годы, громкие судебные процессы, блестящие победы на юридическом фронте остались в далеком прошлом, теперь в конторе «Костин и компаньоны» старого юриста оттерли от сытной адвокатской кормушки молодые и напористые парни с университетскими дипломами, обширными связями и влиятельными родителями. Значимых выгодных дел, на которых можно было подняться, заработав хорошие деньги и некоторую известность, Пенкину давно не поручали. Пересадили в эту убогую комнатенку, размером чуть больше собачьей конуры. И сплавляют сюда публику, не отягощенную деньгами. Его клиенты отцы и матери мальчишек, ожидающих суда за мелкую кражу, жены угонщиков автомобилей или уличных драчунов. Короче, юрист погряз в повседневной рутине, он занимается мелочевкой, зарабатывая жалкие копейки на чужой беде. Но и на том спасибо, что Костин и его компаньоны на пенсию пока не гонят.

– Молодой человек, вы ошибаетесь, – Пенкин грустно вздохнул. – С Самойловым я работаю давно, но товарищеских отношений не поддерживаю. У нас с ним так: здравствуй и до свидания. Но ходят упорные слухи, будто мы друзья. Наверное потому, что мы слишком давно работаем в этой конторе. Впрочем, он ни с кем из сослуживцев близко не сошелся, предпочитает поддерживать дистанцию. И, между нами говоря, слишком высоко задирает нос. Поэтому вы попали не по адресу.

Бирюков пропустил мимо ушей последние слова.

– У меня есть для вас два поручения, – сказал он, раскрыл и долго держал перед носом юриста удостоверение Московского союза художников. – Хочу, чтоб вы сразу уяснили: я не мент, никак не связан со спецслужбами, ни с уголовным элементом. Я живописец. В свое время знатоки утверждали, будто я подавал большие надежды. Теперь ничего такого уже не говорят. Впрочем, это не важно. За вашу работу я хорошо заплачу.

– Хорошо это сколько? – Пенкин любил точные цифры.

– Задатка хватит, чтобы купить костюм за тысячу баксов. Ведь юрист без хорошего костюма вовсе не юрист.

– Хм, хороший костюм мне действительно не помешает, – в тусклых, Пенкина, кажется, навсегда погасших глазах Пенкина огоньки жизни.

– И еще кое-что останется на карманные расходы, – Бирюков подмигнул юристу. – Разумеется, разговор доверительный, я не хочу, чтобы о нем узнал господин Костин с компаньонами. Когда вы заканчиваете работу?

– Сегодня – поздно. А разговор, надо думать, длинный? Если не возражаете, перенесем это дело на завтрашнее утро. На десять часов. Вечерами я совею, а для важного разговора нужна ясная голова. Тут неподалеку есть кафе «Парус». То самое, что за углом. Подходящее место, там всегда мало народу. Выходите из арки и направо.

– В таком случае, жду вас завтра в кафе, – Бирюков поднялся со стула. – Ну как, я уложился в отпущенные полчаса?

– Представления не имею. Когда наша беседа меня заинтересовала, я остановил часы.

* * *

Уже второй час директор комбината минеральных удобрений Артур Дашкевич протирал штаны в здании областной администрации, точнее, в приемной своего тестя. Решив, что времени с момента последней ссоры прошло достаточно, старик оттаял сердцем и, пожалуй, готов забыть все прежние обиды, фотографии той московской шлюхи и оскорбления, слетевшие с языка зятя. Дашкевич прибыл к тестю на работу ровно в три часа дня. Как раз в это время Герман Викторович заканчивает обед, пребывая в добром расположении духа, устраивается в мягком кресле, полчаса мусолит местные и московские газеты.

Секретарь Яковлева, немолодая увядшая женщина, одевавшаяся во все черное, как старуха на похоронах, сняла трубку и сообщила тестю, о том, что Дашкевич явился и сидит в приемной. Непонятно, что тот ответил, но секретарь объявила, что Герман Викторович пока занят.

– А скоро он освободится? – тупо спросил Дашкевич.

Старая грымза только пожала плечами и промолчала. Она, как бывало в прежние времена, не предложила Дашкевичу чая с печеньем, не сказала доброго слова, поспешив уткнуться в бумажки. На ее бесцветных губах играла змеиная улыбочка. Яковлева была в курсе семейных дел своего начальника, она знает, что тот разругался с зятем и даже перевез к себе на квартиру дочь Веру. И вот теперь Дашкевич пришел вымаливать прощения, ползать на коленях. Время тянулось мучительно медленно, стрелки настенных часов, кажется, остановились. С улицы не доносилось ни звука, в коридоре стояла мертвая тишина. То ли служащие, проходили мимо начальственного кабинета на носках, сбавляя шаг, то ли звуки шагов гасила толстая ковровая дорожка. Дашкевич делал вид, что не тяготится унизительным ожиданием. Он забрасывал ногу на ногу, обмахивался буклетиком, хотя в помещении было прохладно. Наконец эта игра ему надоела.

– Послушайте, – он повернулся к секретарю. – Если вас это не очень затруднит... Напомните вашему начальнику, что я его второй час дожидаюсь по личному делу. Наверное, он уже забыл, что я тут сижу. Ну, понятно... У пожилых людей это бывает сплошь и рядом. Склероз, провалы памяти и даже глубокий маразм.

– У Германа Викторовича нет ни провалов памяти, ни маразма, – прошипела змея секретарь. – А прием по личным вопросам у него в пятницу. С трех до шести. Это написано на двери с другой стороны. Запишите, чтобы не забыть.

– А вы все-таки напомните. Я директор крупного комбината, а не ваш уборщик, с которым можно разговаривать в подобном тоне. У меня работа стоит, пока я тут... Пока я здесь...

Секретарь подняла трубку, что прошептала и снова принялась писать бумаженцию.

– Он вас вызовет, – не отрываясь от писанины сказала Яковлева. – Когда освободится.

Дашкевичу хотелось плюнуть на красный ковер и уйти, но он продолжал терпеливо ждать. Сейчас он вспомнил, что начальник службы охраны комбината Ремизов провалился неизвестно куда, как в воду канул. Впрочем, Дашкевича это обстоятельство не беспокоило. С Серегой такое и раньше случалось: провернув удачное дело, он всегда позволят себе расслабиться. Простительный грех. Путь пощупает московских девочек и вольет в себя столько водки, сколько влезет. Ремизов хочет сообщить своему боссу приятную новость не по телефону, а лично, глядя в глаза, насладиться минутой своего торжества. Не сегодня, так завтра он вернется и расскажет в деталях о том, как подыхал этот Бирюков, как визжал перед смертью. Приврет, конечно, не без этого, все приукрасит, распишет так, что заслушаешься. А потом получит премиальные, три дня отгула и продолжит гулянку в уже в родном городе.

Смежив веки, Дашкевич представил себе Бирюкова, лежащего в гробу. В дешевом гробу из непросушенных сосновых досок, обитом никчемной бросовой тканью. Рожа наверняка так обезображена, что даже профессиональные гримеры из морга, мастаки своего дела, не смогли вылепить из этого месива некое подобие человеческого лица. Да и другие части тела, надо думать, пострадали не меньше морды. У гроба тусуются скорбные родственники, успокаивают друг друга, мол, Бог дал, Бог взял, жену или сожительницу отпаивают вонючими каплями, но она безутешна. Скоро гроб с жалкими останками бывшего художника отвезут в церковь, там пьяненький дьяк отслужит молитву по невинно убиенному рабу божьему. Ящик закопают в неглубокой могиле, полной дождевой воды, и на том точка.

Картина была настолько приятной, реалистичной, что не хотелось открывать глаза.

– Можете войти.

– Что? – видения исчезли.

– Заходите в кабинет, – усмехнулась Яковлева. – Или вы передумали?

* * *

Дашкевич встал, одернул пиджак, поправил узел галстука, через двойную дверь тамбура прошмыгнул в кабинет тестя. Герман Викторович, сидя за большим письменным столом, делал вид, что поглощен работой. Не встал, руки не протянул.

– Здравствуйте, Герман Викторович, – сказал Дашкевич, не дождавшись приглашения присесть, он стоял у стола, как провинившийся школьник. – Я пришел поговорить по-мужски. У нас были проблемы, и я хочу их решить.

Тесть отложил в сторону ручку, смерил Дашкевича презрительным взглядом. Прикурил сигарету, откинувшись на спинку кожаного кресла, пустил дым.

– По-мужски это как? А насчет проблем, они у тебя, не у меня. Были и остаются. Кстати, как самочувствие? С конца не капает?

– Не капает, – Дашкевич был готов выслушать и переварить все тирады тестя. – К счастью.

– Ну, все еще впереди, – ободрил Герман Викторович. – Инкубационный период венерических болезней, бывает, затягивается на недели. Советую уже сейчас, не откладывая, найти хорошего венеролога.

– Я так и сделаю.

– Хорошо, если обойдется триппером. С сифилисом сложнее.

– Знаю, – кивнул Дашкевич. – Я пришел просить прощения. Я был не прав во всем. Эта поездка в Москву, эта женщина...

Дашкевич откашлялся в кулак и выдал хорошо отрепетированное выступление. Да, он последняя свинья и подлец. Да, осознает всю низость и глубину своего морального падения. Он не имел права вступать в половую связь с первой попавшейся шлюхой, тем самым, поставив под удар даже не самого себя, а высокую репутацию тестя. Кроме того, он сделал больно своей жене Вере, которая носит под сердцем плод любви, их будущего ребенка. Дашкевич по-прежнему любит жену всем сердцем. Он готов искупить, загладить, вымолить у Веры прощение.

Тесть слушал молча, не выказывая никаких эмоций. Это добрый знак. Кажется, он ждал этого покаяния. Ведь, если разобраться, старому хрычу не хочется, чтобы его дочь осталась одна с ребенком на руках. Факт, не хочется. Впрочем, одиночество этой женщине не угрожает, она и с тремя детьми найдет себе хорошую партию. С таким-то отцом и остаться без мужа... Ревизия, которую Герман Викторович обещал устроить на комбинате минеральных удобрений, пока не начиналась. И это тоже добрый знак. Разумеется, тесть не забыл обещания натравить на Дашкевича ревизоров, но помедлил, дал зятю время, дал шанс задуматься о скорбных делах и придти с повинной головой. Которую, как известно, меч не сечет.

– Сладко ты поешь, я прямо заслушался, – сказал Герман Викторович. Видимо, он уже принял какое-то решение. – Ладно... Я тебе, конечно, не верю. Потому что знаю, что ты за хрен такой собачий. Но если хотя бы сотая доля того, что ты сказал, это правда... Что ж... Попробуйте с Верой начать с начала. Только не вздумай на этой неделе приезжать ко мне и просить у нее прощения. Она еще не остыла. Увидит своего так называемого мужа и разобьет о твою пустую башку подарочный сервиз на двадцать четыре персоны. Мне не репу твою жалко, как ты, наверное, догадываешься. Посуду жалко. Позвони сюда дней через десять, если у Веры будет настроение тебя слушать, приедешь. Все, больше не задерживаю.

– Спасибо, Герман Викторович, – Дашкевич прижал руки к груди и выразительно шмыгнул носом, будто собирался пустить слезу. – Вы даже не представляете, как я вам... То есть, как я вас...

Тесть раздраженно махнул рукой, и Дашкевич, не закончив фразы, пятясь задом и прижимая к груди руки, покинул кабинет. На злыдню секретаря даже не взглянул, промчался через приемную, вылетел в коридор, словно на крыльях. Чуть не бегом спустился к машине и велел водителю гнать на комбинат. Развалившись на заднем сидении, Дашкевич думал о том, что пройдет пара недель и его семейная жизнь склеится, все пойдет по-старому. А уже через месяц о том злосчастном эпизоде с фотографиями ни он, ни Вера даже не вспомнят. Но, главное, что Герман Викторович почти простил его. Впервые Дашкевич подумал о тесте с теплым чувством: все-таки он мужик свойский, не злопамятный. Мог бы зятя вместе с дерьмом сожрать, но нет...

Когда рабочий день подходил к концу, Дашкевич решил просмотреть сегодняшнюю корреспонденцию. Он выглянул в окно, увидел хорошо освещенную территорию комбината, приземистый корпус главного цеха, склад, машины, ожидающие погрузки. Задернув шторы, присел к журнальному столу, на который секретарь сложила письма и газеты.

* * *

Внимание привлекла продолговатая картонная коробочка с фирменной этикеткой «Ди Эйч Эл»: доставка заказных писем, посылок и бандеролей в по любому адресу в течение суток. Интересно, от кого пришла фирменная бандероль. Вместо обратного адреса шариковой ручкой нацарапано: «Город Москва». И все. Буквы корявые, видимо, отправитель писал левой рукой, или изменил почерк другим способом. Сердце защемило.

Взяв конторские ножницы, Дашкевич разрезал картон, вытряхнул на стол содержимое бандероли. Часы «Сейко» на металлическом браслете, водительские права и паспорт на имя Ивана Николаевича Золотарева, проживающего в поселке Лысьва Пермской области. Удостоверение главного технолога молочного завода, книжечка думского депутата. И еще черное портмоне с выдавленным на коже логотипом известной фирмы. Еще не веря тому, что случилось худшее, Дашкевич раскрыл портмоне, вытащил деньги, несколько неоплаченных квитанций на оплату стоянки автомобиля и сложенную вчетверо бумажку.

Буквы прыгали перед глазами. «В следующий раз присылай кого-нибудь поумнее». Подписи не было. Дашкевич поднялся на ноги, поднял руку и, размахнувшись, запустил в стену часы «Сейко». Хрустальное стекло разлетелось на тысячи мелких осколков. Он неверной походкой дошагал до секретера, заменявшего бар, открыл крышку и набулькал стакан водки пополам с томатным соком. Сморщившись от отвращения, влил в глотку коктейль, упал в кресло и прижал ладони к лицу. Когда зазвонил телефон, Дашкевич хотел не снимать трубку, но почему-то передумал.

– Ты получил мою посылку? – голос Бирюкова звучал спокойно.

Дашкевич на минуту потерял дар речи.

– И ты смеешь мне звонить после того, что произошло?

– Я просто защищался, – ответил Бирюков. – У меня не было выбора, не было время на раздумья. Он или я. Так стоял вопрос.

– Ты смеешь звонить, Господи... Ты уже расчлененный труп, который смердит на обочине дороги. И ты мне звонишь. Выпросить пощады? Это невозможно, ты обречен. Все слова не имеют смысла.

– Я звоню сделать деловое предложение.

– Этот человек был моим другом, – сказал Дашкевич. – Возможно, лучшим и единственным другом. Впрочем, до тебя все эти высокие материи, понятие «дружба» доходят, как до фонаря. В каком морге сейчас Серега?

– А с чего это ты решил, что он вообще в морге? Можешь не стараться, не искать его там, не обрывать телефоны. Тело прикопали возле леса. Земля сейчас холодная, труп сохранится лучше, чем в холодильнике.

Дашкевич слушал и не верил своим ушам. Он выдержал паузу, плеснув в стакан водки, сделал пару жадных глотков, но водка не брала.

– Я хочу знать, где его тело. Мне нужно похоронить Серегу на родине. На нашем кладбище, где лежит много его старых корешей. Ты покажешь место, где он лежит. По-хорошему или по-плохому, но покажешь. Пойми, я все равное его найду, но не обещаю легкой смерти ни тебе, ни твоим родственникам. А я умею держать слово.

– Если я соглашусь показать место?

– Умрешь легко и безболезненно. А твоих родственников вообще не тронут. Это неплохое предложение. Лучшее предложение, которое я могу тебе сделать.

– У меня есть другой вариант, – сказал Бирюков. – Гораздо лучше твоего. Я покажу тебе место, где лежит твой Сергей. Его все рано не вернешь, даже если пролить целое море крови. Я чувствую перед тобой что-то вроде вины. Хотя ни в чем не виноват. Не я кинул тебя на деньги, а наоборот. Не я прислал те порнографические карточки твоей жене. Не я натравил наемного убийцу. Я только защищался. Но все равно, как ни посмотри, доля моей вины здесь есть.

– Не пойму, куда ты клонишь.

– В Гамбурге в одной довольно престижной галерее я выставлял два с половиной десятка своих картин. Эту выставку устроил один мой близкий знакомый. Неожиданно для меня, мои работы маслом ушли за довольно приличные бабки. Сегодня я обналичил чек.

– Неужели на твоей мазне можно заработать хоть пару долларов?

– Я сам не рассчитывал на такой прикуп. Но оказалось, что в Европе русская живопись не последнее дерьмо, да и мое имя там известно любителям кое-кому из знатоков. Итак, предложение таково: ты получаешь тело и триста баксов в качестве компенсации за моральный и материальный ущерб. Деньги помогут немного сгладить боль от потери старого друга.

– Ню... Уу...

– Хорошо, четыреста тысяч сотенными купюрами и ни цента больше. Я ведь не Рокфеллер. Наличными, подумай.

– Деньги неплохие.

В голове Дашкевича щелкнул какой-то клапан. Он подумал, что Бирюков изредка может рассуждать, как разумный человек. Сережу не вернуть, не воскресить. Порнографические карточки, что получила по почте жена, скоро забудутся, как вчерашний сон. Легкое любовное приключение, простительное хорошему семьянину и отцу будущего ребенка. Дело идет не просто к перемирию с женой и тестем, идет к доброму миру. А смерть этого горе художника, все равно что гибель беспородной собаки. Что она даст? Ни радости, ни чувства мести... Плюнуть и забыть. Совсем другое дело четыреста тысяч баксов. Звучит заманчиво.

– Теперь мои условия. Ты приезжаешь в Москву один. В закрытом фургоне типа «газель», в котором можно будет спокойно перевести труп обратно до места назначения. Снимешь номер в мотеле «Варшавский», там есть неплохой кабак, чтобы убить свободное время, и большая автомобильная стоянка. Сидишь и ждешь моего звонка. Мы сделаем так, так говорю я. Иначе ничего не получиться. Да, и прихвати с собой лопаты и хороший фонарь.

– А где гарантии моей безопасности? Я не хочу лежать в земле, пусть даже рядом с моим дружбаном.

– Ну, мне ли тебя учить? Проинструктируй своих парней, кого и где искать в том случае, если ты не вернешься из Москвы. Поверь, мне не нужны неприятности. И я хочу жить. От меня живого не отстанут, пока я не смогу с тобой договориться. Это и есть главная гарантия твоей безопасности.

– Мне нужно подумать.

– Даю тебе полчаса, над, даю целый час на размышленья.

* * *

Утром буднего дня в кафе «Парус», «стекляшке», на углу двух переулков, не наблюдалось стечения народа. Заняв столик в дальнем углу, Бирюков заказал дежурное блюдо: яичницу с колбасой, овощной салат и чашку кофе. Юрист Пенкин появился за пять минут до назначенного времени. Он сдал плащ гардеробщику, остановившись возле зеркала, поставил тощий портфель из свиной кожи на декоративную тумбу, долго прилизывал расческой седые волосы и протирал очки. Бирюков поднялся, протянул Пенкину пятерню. Рука у юриста оказалась мягкой и горячей, как булка свежей выпечки. Присев к столу Пенкин, положил портфель на колени, пальцем поманил официанта и заказал бутерброд с сыром и чашку фруктового чая.

– Один нетактичный вопрос, – сказал Бирюков. – Сколько вы зарабатываете в своей шарашке?

Юрист, любивший прибедняться, вздохнул, назвал сумму, несколько приуменьшив свои доходы, и добавил:

– Впрочем, грех жаловаться. На жизнь хватает. Я не ем деликатесов и редко покупаю новую одежду.

– Ясно, – кивнул Бирюков. – Вместе с такой зарплатой нужно выдавать брошюру под названием «Как не умереть голодной смертью».

– Как видите, я жив. Хотя брошюру мне еще не выдали.

– Тогда перейду к делу. Как любил повторять знаменитый композитор Прокофьев: сначала бухгалтерия, потом репертуар. Получите аванс. Здесь пять тысяч долларов.

Бирюков положил на стол пухлый конверт. Оглядевшись по сторонам, Пенкин взял деньги, не пересчитав, сложил конверт вдвое и сунул в карман пиджака.

– Вообще-то я не беру авансов, до тех пор, пока не познакомлюсь с делом своего клиента и не подпишу официальный договор, – сказал он. – Но я не формалист. Изменять своим привычкам даже полезно. Время от времени.

– Мое дело может показаться вам странным.

– Все уголовные дела – странные. Одна просьба: прошу вас быть предельно откровенным. Мне нужно знать подробности не из праздного любопытства, это необходимо в наших общих интересах. В последнюю очередь меня интересует степень вашей виновности. Я адвокат и выполню свой профессиональный долг.

– Вижу, что мы сумеем договориться, – кивнул Бирюков. – Возможно, вы что-то слышали о перестрелке на территории брошенных гаражей в районе Силикатного проезда? Там погибли два милиционера. И еще пристрелили двух кавказцев.

– Да, припоминаю. Об этом много писали в газетах. Но убийства по сей день не раскрыты.

– Так вот, я был у тех гаражей. И лично положил тех кавказцев. Они похитили моего приятеля и тянули с него деньги. Одному бандиту удалось уйти. Именно он пристрелил ментов, оказавшихся у него на дороге. Поймите, я вынужден был защищаться. Иначе...

– Я все уловил с полуслова, – улыбнулся Пенкин. – Но я уже сказал, что степень вашей вины меня не интересует. Мы играем за одну команду.

– И все бы ничего, но нашелся свидетель, – продолжил Бирюков. – В одном из гаражей местный паренек по имени Сергей Шаталов забавлялся со своей девицей. Он запомнил номер моей машины, прокуратура вышла на меня и устроила опознание. Шаталов заявил, что не узнал меня. Соврал, он почему-то недолюбливает прокуроров. Меня выпустили из изолятора временного содержания, подписки не взяли. Но, боюсь, вольная жизнь продлится недолго. Прокурор дожмет парня, устроит новое опознание. И тогда я сяду надолго.

– Гараж, из которого наблюдал за вами парнишка, очевидно, некогда принадлежал ему или его родителям? Поэтому именно там он оборудовал свое лежбище, туда таскал девчонок?

– Какое имеет значение, кому именно принадлежал старый брошенный гараж?

– Детали в нашем деле мелкие детали вроде этой – не последняя вещь. Уж поверьте моему опыту.

– Кажется, во время опознания Липатов сказал о том, что парень торчал именно в своем гараже. У них в семье была машина, которую после смерти отца продала мать.

– Хорошо, – обрадовался адвокат. – Уже теплее. А вы говорите детали...

Пенкин отрыл портфель, вытащил блокнот. Раскрыл его, задал три десятка уточняющих вопросов, что-то записал на бумаге.

– Вы хотите, чтобы я побеспокоился об этом пареньке, я правильно понимаю свою задачу? – спросил юрист. – Чтобы он не наговорил лишнего? Не оклеветал невиновного человека?

– Совершенно верно.

– Это можно устроить. Я поговорю с Липатовым. Буду настаивать на том, чтобы все следственные действия с Шаталовым приходили в присутствии адвоката. Если Липатов откажется допустить меня к материалам дела, внесу протест прокурору по надзору. И получу добро. В противном случае дело развалится в суде. Шаталов покажет, что его показания получены под давлением следствия. Возможно, парня уже обработали. Ну, как они это умеют. И Шаталов уже подписывает бумажки, которые подсовывает следователь.

– Положение можно исправить?

– Разумеется, – Пенкин глотнул фруктового чая. – Это будет сложнее и дороже. Сколько денег вы готовы выделить на обработку Шаталова?

– Сколько потребуется, но в разумных пределах. Боюсь, как бы у парня не разгулялся аппетит. Не хочу стать его дойной коровой.

– Положитесь на меня. Я увижусь с Шаталовым, и мы с ним все спокойно обсудим.

– Спасибо. Но это лишь первая часть моего дела. Остальное касается вашего коллеги Льва Юрьевича Самойлова. Волею случая мы с ним оказались замешаны в одну очень неприятную истории. Со временем, я раскрою все подробности. А сейчас прошу рассказать об этом человеке все, что вы вспомните. Понимаю, это противоречит этике адвоката. Но к черту этику и эстетику заодно, Самойлов столько наложил мне на голову, так меня подставил, что плевал я на высокие материи.

Пенкин неторопливо дожевал бутерброд, запивая его остывшим чаем, вытащил бумажную салфетку из стаканчика и вытер губы. Он не торопился с ответом. Вести откровенные разговоры о своих коллегах с мало знакомым человеком, открывать служебные и личные тайны не в правилах Пенкина. С другой стороны, те пять штук, что уже лежат в кармане нужно отрабатывать. А ведь светят другие, еще большие деньги...

– Если я вам скажу, что Самойлов навсегда исчез из Москвы, точнее из России, вам станет легче говорить? – спросил Бирюков. – Исчез и уже никогда не вернется.

– Вы серьезно? Это проверенная информация? Что ж, тогда другое дело. Самойлов работает в нашей фирме уже шесть или семь лет, со дня ее основания. Он плавает не так мелко, как я. Никаких консультаций и прочей мелочи. Защищает в суде людей, и почти всегда выигрывает процессы. Он работает мало, но эффективно. Клиентуру подбирает сам.

– Его интересуют прежде всего деньги?

– Не совсем, – покачал головой Пенкин. – Я бы предположил, что его основной источник дохода – не адвокатская практика. Он имеет какой-то другой побочный заработок. Адвокатские гонорары – это во вторую очередь. Чтобы Самойлов взялся за защиту обвиняемого, он должен заинтересоваться его делом. В противном случае ничего не получится. О его личной жизни я знаю не так много. Года четыре назад развелся с женой. Падок до молодых девочек. Часто меняет подружек. Что вы еще хотели бы знать?

– Я хотел, чтобы все дела, которые вел Самойлов за последние шесть лет, оказались у меня. Хотя бы на денек. Меня интересуют те личности, которых он защищал. Все до одного. Папки с делами вам из конторы не унести, слишком тяжело. Но наверняка существуют их электронные версии, записанные на дискеты или лазерные диски.

– Разумеется, дела переносят на электронные носители.

– За эту услугу вы получите еще пять тысяч.

– Это очень сложно устроить, – Пенкин помотал головой. – Я не набиваю цену, но это действительно сложно. Войти в его кабинет я, пожалуй, смогу. Дубликат ключа есть внизу, у секретаря. Я скажу, что забыл у Самойлова свои бумажки. Это не вызовет подозрений. Но ключ от сейфа... Ключ есть только у Самойлова. И, насколько мне известно, он существует в единственном экземпляре. Нет, ничего не получится. Я же не могу пригласить в нашу контору медвежатника, чтобы под покровом ночи вскрыть сейф.

– Пожалуй, я смогу помочь. Вы когда-нибудь видели ключ от сейфа Самойлова? Помните, как он выглядит?

– Да, разумеется, ключ я видел. Самойлов ни раз при мне открывал и закрывал сейф.

Бирюков запустил руку в карман и положил на стол фигурный ключ на шнурке из черной бархатной ткани.

– Этот?

Пенкин повертел ключ в руках.

– Кажется, он. Очень похож. И шнурок их черного бархата. Откуда у вас этот ключ?

– Самойлов потерял, а я нашел. Когда вы сможете пошуровать в сейфе?

– Скажем, завтрашним вечером. Сегодня работает очень противный секретарь, почему-то она меня на дух не переваривает. Я засижусь на работе допоздна. Дождусь, когда в здании останутся два охранника. Обычно они в дежурке играют в домино. Чего тянуть-то...

– В таком случае, гонорар получите послезавтра утром. На этом самом месте в это же время.

– Один вопрос, впрочем, вы можете не отвечать, если не хотите, – сказал Бирюков. – Интересно, почему такой опытный адвокат, как вы, подрабатывает в заштатной юридической фирме, консультируя всех подряд? Неужели с вашим-то опытом трудно найти более прибыльное дело?

– Поскольку вы мой клиент, доверенное лицо, отвечу честно, хотя мог бы соврать. Еще недавно я не мог пожаловаться на жизнь, меня даже называли евреем счастливчиком. Однажды я защищал одного законного вора. Едва ли не половина уголовных авторитетов балуются наркотой или крепко сидят на игле. И мой подзащитный не исключение. Его содержали в Бутырском СИЗО, и этот тип проел мне плешь, все умолял принести в следственный кабинет, где у нас проходили встречи, несколько доз кокаина. Ему казалось, что без этой дряни он просто сдохнет. Наши разговоры менты писали на пленку, потому что этот авторитет их очень интересовал. Во время следующего свидания я пронес в «Бутырку» кокаин.

– Но вы же знали...

– Да, я знал, на что шел, поэтому могу написать жалобу только на самого себя. В момент передачи в следственный кабинет ворвались менты, на меня надели наручники. А мой клиент успел слизать со стола половину рассыпавшегося порошка. Было следствие, суд, я заявил, что впервые увидел кокаин в следственном кабинете тюрьмы. Мне очень помогли мои коллеги, помог судья, которого пришлось подмазать. Короче говоря, я отделался условным сроком и вернулся к адвокатской практике. Закон этого не запрещает. Но громких выгодных дел у меня больше не было.

– Спасибо за правду, – сказал Бирюков.

– С вами приятно работать, – Пенкин спрятал ключ в портфеле.

– С вами тоже. Надеюсь, завтра, получив гонорар, вы сможете позволить себе не только бутерброд с засохшим сыром. Что-нибудь повкуснее.

Пенкин засмеялся беззвучным смехом.

Глава двадцатая

Бирюков разложил на письменном столе стодолларовые купюры и сказал:

– Хочу, чтобы ты внимательно посмотрел на эти бумажки и ответил мне на один простой вопрос: кто в Москве способен изготовить подделки такого высокого качества? Назови хотя бы одно имя.

– Это подделки? – сидевший за столом Жора Моховиков по кличке Моховик посмотрел на гостя удивленно. – Что-то не похоже.

Моховик открыл дверцу стола, выдвинул нижний ящик. Положил на столешницу текстильную лупу с пятнадцатикратным увеличением, крошечный фонарик с инфракрасной лампочкой, квадрат темной пластмассы, склянку с прозрачной жидкостью и аптекарскую пипетку. Худощавый и низкорослый, с сединой, пробивавшейся на висках, Жора выглядел старше своих сорока четырех лет. Он был одет в бумажные штаны и клетчатую рубашку с засученными рукавами. Когда Жора двигался, из правого рукава выглядывала розовая, как зад поросенка, культя.

– Ты что сейчас при делах?

– Да как сказать...

– Значит, при делах, – в голосе Моховика звучала нотка зависти.

– Только собираюсь кое-что провернуть, сделать одно ценное приобретение, – соврал Бирюков. – Но мне нужна скидка. Значит, нужны левые бабки хорошего.

– Все, блин, при делах, даже фраера вроде тебя, – вздохнул Маховик. – Один я торчу, как хрен в стакане. Пацаны подкидывают мне на бедность, чтобы с голоду не припух. Но сидеть на подсосе, не мой профиль. Да, лучше бы мне ногу отрезали. Даже две ноги.

Жора даже поморщился. Потер банкноту пальцами, проверяя, шершавая ли бумага, затем сложил ее пополам, провел ногтем по линии сгиба. Расправил купюру.

– Держи двумя пальцами за край, – сказал он.

Бирюков двумя пальцами ухватился за край банкноты. Маховик крепко держал свой край, затем резко дернул сотенную на себя.

– Странно, она не рвется, – сказал Жора. – Поддельная бы разорвалась. И в линии сгиба, где я проводил ногтем, должна остаться белая полоска, а на этой не осталось. М-да...

Маховик зубами открутил крышку пузырька. Действуя левой рукой, разложил банкноту на куске пластмассы, закрепил ее держателями, напоминающими бельевые прищепки. Из пипетки капнул на банкноту очищенного б