Book: Маршрут Оккама



Далия Трускиновская

Маршрут Оккама

Посвящается Арсению Молчанову

Пролог

День был довольно жарок, и путешественницы истомились в огромных, тяжеловесных, не ко всякой дороге, тем более – российской, приспособленных дормезах. Ближе к полудню они потребовали остановки.

Выскочив, расправив юбки, смеясь, они пошли вперед, срывая с обочин цветы, пачкая пальцы в млечном соке одуванчиков, заплетая послушные стебли ромашек, высматривая – не мелькнет ли где василек, а иные не брезговали и клевером, приседая на корточки, чтобы выпутать его из более высоких трав.

Шли пятые сутки пути. Неудобства уже начали сказываться – две ночи пришлось спать не раздеваясь. Но праздничный мир и молодость принадлежали сейчас этим юным женщинам всецело. Даже крестный ход, появившийся из-за поворота, не навел их на душеспасительные мысли – а лишь помешал несколько общему веселью.

Однако не все были радостны – мало веселого находила в путешествии высокая синеглазая брюнетка, стройная, с гордой осанкой, вполне соответствующей неодобрительному определению – словно аршин проглотила. Возможно, она держала шею так прямо, стараясь сделать незаметнее пухлый подбородок. Брюнетку окружали почтенные дамы, не давая ей ни скорого шага ступить, ни нагнуться, и она позволяла себя оберегать, всякий раз удерживая на устах резкое слово и лишь вздыхая.

Увидев крестный ход, брюнетка первой перекрестилась на несомый впереди образ и на торчащие вверх хоругви, а затем вздохнула. Поневоле первой перекрестишься, коли тебя сопровождают нарочно приставленные, чтобы следить люди, даже повивальная бабушка, которой велено ехать в одной с тобой карете, – и та держит ушки на макушке.

– Матушка Катерина Лексевна, не пойти ли следом? – спросила женщина постарше прочих, хотя и не старых лет, статная, дородная и румяная. – Кареты мы нагоним!

Брюнетка, не задумываясь, кивнула.

– Где мой кошелек, Прасковья Никитишна? – спросила она. – Буду подавать милостыню. И пожертвую на храм.

– Тут он, матушка…

Крестный ход был нетороплив – да и мудрено спешить сытому пожилому батюшке в новой рясе, нарядным молодицам, взявшимся нести вдвоем один большой образ, мужикам, которые едва не поссорились вчера за право взять самую тяжелую хоругвь, и идущим следом старикам со старухами, убогим на костылях, беременным бабам за руку с детишками. Путешественницы, считаясь с тем, что синеглазая брюнетка беспрекословно замедлила шаг и шла, наклонив гордую голову, поступили так же – в этом случае ее поведение было равносильно приказу.

Не все убогие спасали душу, участвуя в ходе, – иные остались на паперти сельского храма, чтобы встретить образа. Это были совсем уж дряхлые бабушки, прозрачные от старости деды, иной – без руки или без ноги, может статься, и ветеран давней шведской войны. Но среди них сидел на коленках еще не старый мужик с перевязанным глазом, в дырявом рубище, на котором поблескивало несколько мундирных пуговиц, и одной рукой вроде бы крестился, а другой придерживал небольшой мешок, при этом еще озирался, как будто охранял незримое сокровище.

Брюнетка, не глядя, протянула руку, и ей вложили в ладонь бисерный кошелечек. Оделяя поочередно нищих, она подошла и к мужику с мешком.

– Ну, этому-то подавать и незачем, – негромко, но язвительно сказала дородная женщина. – Сидят дармоеды, бормочут, а на них пахать можно. Гляньте-ка, до чего толст – ему и трудиться незачем, с подачек живет…

Это относилось не к Катерине Лексевне, а к прочим ее спутницам, в том числе молодым и веселым, что, присмирев, подошли и встали рядышком.

Нищий глянул на нее единственным глазом, поднял руку и стал совершать движения, которых сперва никто не понял: сложенными щепоткой перстами тыкал себя попеременно то в правое, то в левое плечо.

– И перекреститься-то не может! – догадалась дородная женщина. – Гнать бы его такого с паперти!

– Я уйду, – грозно молвил мужик. – Я уйду, как в небесах дыры отверзнутся. Видали, как по небу дыры плывут? Я в дыру уйду.

– Спаси и сохрани! – молодые красавицы закрестились. Мужик, говоря это, воистину был страшен.

– А что то за дыры – знаете? – он повысил голос. – То – персты! Сверху в небо персты упираются!

Он растопырил грязные пальцы и, вытянув руку ладонью вниз, показал, как это происходит.

– Так что за персты-то? – спросил он еще раз.

– Божьи, дяденька? – смело попыталась угадать одна из подружек.

– Божьи! – подтвердил нищий. – Видели – дыры плывут? То – пять дыр, то четыре, а то и три бывает, а то и две, а то и одна? Перстов-то мы не видим, а нам по дурости нашей мерещится, будто пятна. А через эти дыры Господь – что? А? Что Господь посылает?

– Да будет тебе его слушать, Катерина Лексевна! – все более пугаясь, воскликнула дородная женщина. – Он невесть что несет! Пойдем, помолимся – да и прочь отсюда!

– Нельзя тебе, матушка, теперь дураков слушать! – подсобила и повивальная бабушка. – Госпожа Владиславова дело говорит!

Третья из сопровождавших печальную брюнетку женщин, невысокая, со злым лицом, отвернулась, всем видом показывая: жду, пока это дурачество окончится.

– Через те дыры он нам время посылает! – провозгласил нищий. – И оно незримыми перстами в землю упирается и ее насквозь пронизывает! Дивны дела твои, Господи!

– Погодите, сие весьма любопытно, – произнесла брюнетка, несколько оживившись. – Не канонически, но любопытно.

Она достала из кошелька монету – большой медный пятак, протянула ее нищему, но тот, вопреки ожиданию, не соблаговолил повернуть свою грязную лапу хотя бы ладонью вверх.

– Не умножай количества сущностей сверх необходимого, – поучительно сказал он Катерине Лексевне. – Оттого большой вред бывает.

Она в недоумении повернулась к спутницам.

Те поняли, что брюнетка хочет спросить: откуда бы одноглазому безумцу знать такие философские тонкости?

– Из семинаристов, поди, – прошептала дородная женщина. – Ученья не вынес, разумом повредился, теперь вот дармоедом заделался. Да пойдем, матушка! Что ты, право?

Великая княгиня Катерина Лексевна уронила монету на колени дармоеду и пошла дальше, оделяя менее грамотных нищих.

Одноглазый философ, не обращая внимания на деньги, забормотал. Казалось бы, ему вовсе не было дела до пятака с вензелем императрицы Елизаветы Петровны, однако позднее, когда и крестный ход окончился, и нищие стали разбредаться, чей-то не в меру шустрый внучек попытался стянуть подаяние и получил по пальцам.

Прибрав пятак в мешок, мужик довольно ловко поднялся с колен и, не перекрестившись на церковный крест, как полагалось бы, зашагал прочь.

– На мельницу подался, – сказала одна убогая бабушка другой. – Не напрасно его мельник привечает, ох, не напрасно…

Она оказалась права.

Мельник, что держал водяную мельницу, жил на отшибе, если бы по прямой – то недалеко, но дорога делала петлю и потом вела лесом. Вот в лесу убогий философ и начал понемногу преображаться – снял с глаза повязку, с головы стянул несуразную шапчонку, то ли тулью от треуголки, то ли бренные останки дамской шляпы, а у самой запруды спустился к воде и вымыл лицо с руками. Теперь стало видно, что он – лет тридцати с небольшим, плотно острижен, и стригся совсем недавно. Походка также была не та, что приличествует убогому – а упругая и чуть вразвалочку, как ходят сильные, крепконогие и привычные к дальним вылазкам мужики.

Этот человек умел ходить по лесу – услышав сорочий стрекот, замер, и все его крепкое, приземистое тело, даже не совершая заметных глазу движений, преобразилось. Он был готов даже не отразить нападение – а сам первым отправить напавшего на тот свет. Но лесная сторожиха не умела сказать – человек ли движется едва заметной тропой, зверь ли, а, может, просто охота ей пришла поприветствовать другую сороку. Выждав несколько, убогий философ пошагал дальше и, обогнув запруду, оказался у хозяйственных строений при мельнице.

По летнему времени он в хоромах не нуждался, и место на сеновале его вполне устраивало. Повозившись там несколько, он вышел, уже без мешка, не в драном мундире, который был обновлен первым своим хозяином чуть ли не в Полтавской баталии, а в обычной холщевой рубахе, и отыскал старого мельника за сараем, где тот налаживал на козлах длинную доску, чтобы перепилить ее.

– Держи, дядя Михей, – сказал философ, протягивая денежки вместе с пятаком. – Видишь, не даром хлеб ем.

– Погонят тебя, верзилу здорового, однажды от той паперти в шею, – пообещал мельник. – На-ка, потрудись.

До самого заката они возились по хозяйству. Потом разошлись – мельник спал на мельнице, философ – на сеновале.

Прежде, чем улечься, он выкопал из сена мешок и вытащил оттуда прямоугольный, замотанный в тряпье, сверток. Внутри был ящичек, черный, с тусклым блеском, а толщиной всего в вершок. Философ нажал пальцами незримую пуговку, крышка ящика сама отскочила. Затем от нее пошел голубоватый свет. Что-то над головой, надо полагать, на самой крыше тихо крякнуло – и тут же философ опустил крышку.

Словно бы убедившись, что с ящиком все в порядке и ущерба он не понес, философ опять обмотал его тряпьем, сунул в мешок, закопал в сено, сам улегся рядом и, повздыхав, погоревав о чем-то несбыточном, потосковав о далеком, понемногу заснул.

Но и во сне он помнил о том, что в изголовье, меж сложенных полотнищ старого холщевого полотенца, чуть сбоку от головы, лежит черный пистолет странной величины, а для знатока удивительный еще и тем, что вместо одного положенного этому оружию заряда имеет их целых восемь…

Глава первая

Все очень просто!

Рассказчик – Александр Савельевич Юст, из тех журналистов старой школы, кто смолоду был молод, но вовремя не созрел и опомнился только к шестидесяти двум годам.

Он среднего роста, одевается с тем презрением к элегантности, которым гордились еще шестидесятники; стрижется, кажется, сам, и поэтому не знает, что в его сильно поседевших волосах сзади уже завелась лысина. Он – живой памятник тем временаем, когда как-то неловко было обращать внимание на внешность и кошелек молодого человека, и если девушке данный конкретный юноша нравился, она честно признавала, что у него красивые глаза. Вот как раз глаза у него все еще ярки и красивы.

Полагая, что вся жизнь впереди, он после развода валял дурака достаточно долго – пока не поглупели женщины и не перестали видеть в нем подходящего партнера для всяких проказ. Тогда он обиделся и решил вести замкнутый образ жизни. Женщин можно понять – с годами Юст обзавелся холостяцкими причудами, в частности – стал ездить на велосипеде куда надо и куда не надо. Он отказывается подстригать брови, почему его все чаще сравнивают с болонкой, он не хочет выбросить на помойку старую сумку, даже не из современного кожзаменителя, а из какого-то доисторического дерматина, и сам чинит ее навощенной ниткой и цыганской иглой, он помнит старые цены в кафе и ресторанах и тщетно ищет их в изменившемся мире… и так далее…

Память у него действует своеобразно: он из тех беспокойных репортеров, которые забирались леший знает куда и диктовали материалы по телефону, поэтому он наловчился запоминать всякие интересные подробности. Затем к памяти (по вине женщин, что ли?) добавился определенный цинизм, затем пришло желание зарабатывать деньги. К счастью, он нашел такую возможность и не брюзжит, как многие его ровесники, а сам делом занимается и еще кое-кому помогает.

Слово – Александру Савельевичу Юсту.

____________________

– Я все понимаю! – возмущенно вопил мой юный друг, воспитанник, тяжкий крест и шило в заднице, Витька Костомаров. – Дядька, я все понимаю! Но эта ксерокопия тут оказалась не случайно! Ты смотри – она не просто подколота! Она пришита!

Есть такие аппаратики, чтобы деловые бумажки железной скобкой сшивать. Как раз таким аппаратиком кто-то соединил две вещи, несовместные в той же мере, как гений и злодейство: финансовую смету некого проекта под названием «Янус», получившего неслыханной величина грант где-то в дебрях Америки, причем смета была на английском языке, и ксерокопии четырех книжных страниц, выполненные на помирающем без порошка ксероксе. Разобрать там можно было немного, и не с моими, а разве что с Витькиными глазами.

Я сам виноват – мне вообще не надо было брать ее в руки. Но я страдаю старческим любопытством. Я ее взял, отнес подальше от носа, потом приблизил, вгляделся в туманную картинку (старая фотография, на которой было что-то вроде кривобокой картофелины, но картофелина оказалась, черт бы ее побрал, знакомой!) и приказал:

– Кадет, достаньте вон с той полки вон ту книгу, нет, правее, в синем переплете.

С Витькиным ростом верхняя полка – не проблема, а вот мне кажется, что за последние два года она каким-то образом забралась повыше и оказалась под самым потолком. В моей квартире это нормально – у меня книги по ночам слезают с полок и вступают в интимные контакты. Где они растят свое потомство, я еще не выследил, но их количество растет с катастрофической скоростью, и про половину я могу твердо сказать: сам их не покупал, и как оказались дома – понятия не имею!

Витька подал книгу, я перелистал ее и воскликнул:

– Ну, точно! «Ловондатр»!

– А что это за хренотень? – Витька сравнил ксерокопии со страницами и с бешеным «Вау-у-у-у!!!» уставился на меня, как на ожившую мумию. Это случается всякий раз, когда я делаю то, что ему пока недоступно. Вот и тогда – я-таки правильно вспомнил про фотографию, и это были те самые страницы.

– Кадет, вас читать учили?

Он шлепнулся в кресло и, сдвинув брови, стал осваивать текст, а я снова взял стопку бумажек по проекту «Янус» и начал их изучать уже более строго – с учетом появления в этой стопочке «Ловондатра».

Бумажки можно было условно разделить на две части. Первая – на английском языке, подтверждение того, что наш отечественный Кулибин сподобился получить грант аж самого фонда Джереми Красти, и какие-то банковские документы. Проект проходил под названием «Янус», и это все, что о нем сообщалось в распечатках. Вторая часть была перепиской между несколькими нашими государственными инстанциями на эту тему.

Фонд был основан еще при царе Горохе и патронировал исследования в нетривиальных областях науки и техники. Россия его всерьез не принимала и он Россию всерьез не принимал, но несколько лет назал, когда безумный миллионер-террорист Усама бен Ладен нечаянно заставил крупные державы подружиться, посланцы Красти появились и у нас, как они заявили – в поисках неведомых гениев. Наше правительство подписало какие-то документы об участии в деятельности фонда, дня три пресса хвалила президента за мудрое решение, а потом про фонд как-то забыли. И вот он вынырнул.

Бешеные деньги, которые выделил фонд Красти на проект, сперва всех обрадовали: отечественных Кулибиных мы признаем только тогда, когда Запад уже собрал все пенки с изобретений, а еще – когда они благополучно померли. Но тут оказалось иначе – мужик еще при жизни получил средства на реализацию своей идеи, более того – на территории родного государства, а государство, видимо, не знало, куда его, болезного, с этим грантом приткнуть. Фамилия нашего экспериментатора была Дусик…

– Дядька!!! – заорало дитя. – Это же машина времени!!!

– «Ловондатр»? – спокойно переспросил я. – Да, «Ловондатр» – это одна из первых российских попыток ускорить или замедлить время. Путешествовать на этой попытке никто и не пытался.

– Да нет, проект «Янус»!!!

– Не орите, кадет. О том, что такое проект «Янус», мы судить не можем. Тут куча всяких рассуждений вокруг проекта и ни слова о его сути.

– Идиотом нужно быть, чтобы дать грант такому, такому…

Дитя заткнулось, не в силах подобрать определение. Я знал, что оно хотело сказать «шарлатанство», но подсказывать не стал – пусть само помучается. Сам я был тогда старше Витьки примерно втрое и навидался всяких безумных проектов. Поэтому я знал, что можно раздобыть деньги даже на вечный двигатель, если правильно взяться за дело.

– Слушайте внимательно, кадет.

Я откопал смету. И стал зачитывать фрагменты вслух, переводя прямо с листа. Получилось примерно так:

– …строительство павильонов для проектного института – шесть миллионов долларов, проектные работы первого этапа – шестьсот тысяч долларов, проектные работы второго этапа – пятьсот тысяч долларов, строительство операционного зала – семь миллионов долларов, размещение заказов на оборудование первой очереди…

Когда Витька замахал на меня руками, я перелистнул три страницы и объявил «итого»: триста восемьдесят миллионов двести сорок пять тысяч долларов.

Витька был возмущен беспредельно.

– Дядька, это же чушь полнейшая! Неужели у нас в думе все до такой степени рехнулись?

– Погоди, не верещи. Так вот, изучается смета в думе не для того, чтобы строить машину времени, а чтобы понять, как можно прокрутить большие деньги. Давай начнем сначала. Некто Дусик мечтает провести какой-то загадочный крупномасштабный эксперимент с электромагниными волнами. Флаг ему в руки! Он стал ко всем с ним приставать, и у нас в государстве его из всех инстанций поперли.



– Правильно сделали!

– Очевидно, все-таки ошиблись… – проворчал я. – Проект «Янус» имеет научный подзаголовок – что-нибудь о мерлинизации менсонизма электромагнитных излучений…

Дитя посмотрело со всей возможной свирепостью – Мерлин Менсон не так давно был его кумиром.

– Джереми Красти, конечно, чокнутый, с него станется и озеленение Антарктиды спонсировать, – безмятежно продолжал я. – Но очень уж солидные деньги. По-моему, он сперва показал проект каким-нибудь экспертам, а они нашли в Дусиковой мазне рациональное зерно…

– Да-а?… – дитя посмотрело на меня с недоверием и сунулось носом в книгу. – «Электромагнитный излучатель сходящихся волн, в данном случае – сфера, каждая точка которой излучает волны во все стороны, в первую очередь – внутрь сферы…» Дядька, ты в этом что-нибудь понимаешь?…

– Ни хрена. Знаю только, что существует какая-то связь между временем и электромагнитными волнами. Когда строили «Ловондатр», как раз и сделали такой шар, в котором было несколько слоев электромагнитных рабочих поверхностей…

– А говоришь – ни хрена!

– Но этот шар был диаметром около метра, и опыты проводились с белыми мышками. А сдвиг был какой-то полусекундный. Для людей и для сепьезных результатов потребуется шарик диаметром в десятки метров. Тренируйте память, кадет. Я помню все и не понимаю ничего.

– Ага-а-а… Вот почему такой большой операционный зал… А что значит «Ловондатр»?

– Переверните страничку назад, кадет.

И Витька, то бормоча, то вопя, освоил историю о том, как энтузиасты полуподпольно мастерили на закрытом предприятии свою установку, как не вовремя объявился начальнтк цеха, страстный охотник, и как недоделанную метровую картофелину с крышкой ему выдали за ловушку для диких пушных животных – в частности, для ондатр…

– Ну, ладно… – не желая спорить с наукой, проворчало дитя. – А чего они у себя в Америке эту штуку не хотят строить?

– Кадет, вы нашли у кого спрашивать… – я развел руками. – Ну, скажем, они не хотели преждевременной огласки. Это – раз. Два – допустим, у этого Красти принцип: воплощать изобретение в жизнь на родине изобретателя. Это может быть и своего рода благотворительностью – город или район, где начнется строительство, сразу получает кучу рабочих мест. Фактически – инвестирование. А наших хлебом не корми – только скажи им волшебное слово «инвестирование»…

– А потом?…

– Откуда я знаю! Наверно, светлое будущее. Машина времени после обкатки заменяет сельское хозяйство. Две тысячи лет назад в экологически чистых морях плавала безупречная рыба! Если пустить туда простенькую и ненавязчивую китобойную флотилию…

– Какая флотилия?! Дядька, ты что несешь?

Дитя настолько ошалело, что позабыло о субординации.

– Не вопите, кадет. Похоже, кто-то из наших думцев вспомнил школьную физику и догадался, что может означать мерлинизация менсонизма электромагнитных излучений. Или подсказали – разница невелика. Город заинтересован в том, чтобы приютить проект «Янус». Потому что эти деньги позволяют устроить советский бизнес. Вы, кадет, газеты читаете?

Как раз на днях отгремело дельце о разворованных кредитах, которое рспутывала армия юристов года четыре, не меньше, а в результате суд обнаружил, что виновных нет. Дело уперлось в несколько второстепенных фамилий, не более того.

– Деньги, которые сумасшедший Красти выделил на проект «Янус», можно сперва неоднократно прокрутить. Вдумайтесь, кадет. Вспомните, где вы живете!

Витька задумчиво поглядел на листки.

– Триста восемьдесят миллионов… – произнес он. – Это сколько же в год?…

– Много, – быстро сказал я, пока он не начал всерьез считать. С арифметикой у Витьки плохо, я даже не уверен, что он осилил таблицу умножения дальше «семью восемь» – потому что однажды в моем присутствии семью восемь дало ему сорок восемь.

– Значит, они подпишутся! – злобно сказал Витька. – И начнут воровать!

– Что, за державу обидно?

– Да катись она, эта держава!…

Дитя в ярости было страшнее тайфуна.

– Погоди. Ты внимательно читал общую часть?

– Да ну ее!…

– Нет, ты внимательно читал? Я повторяю – проект предусматривает создание новых рабочих мест. То есть, пока не станет ясно, что деньги разворованы и идея не осуществится никогда, несколько тысяч человек будут работать и получать зарплату. Нельзя же не создать хоть видимость работы!

– А что скажет Красти?! Он же потребует отчета! И откуда возьмутся деньги?!?

Дитя кипело и плевалось, как чайник.

– Хороший вопрос, кадет. Во-первых, это произойдет нескоро. Часть этого безнадежного долга Красти скостит, чтобы получить хотя бы другую часть. А уж ее будем выплачивать мы с тобой – честные налогоплательщики.

Честно говоря, я и сам удивился – как шустро наша городская дума приняла в объятия безумный проект «Янус». Пожалуй, там сидят орлы не глупее меня…

* * *

Вы никогда не спрашивали себя: откуда берутся новости?

Некоторые возникают сами собой. Например, землетрясения и катастрофы. О некоторых сообщают пресс-службы соответствующих ведомств. Скажем, визит к нам негуса абиссинского – новость, мало кому нужная, но сообщения рассылаются и по Сетям, и факсом, и чуть ли не голубями.

В принципе, владелец новости обычно сам заботится, чтобы она угодила сперва в агентство новостей, а потом в средства массовой информации. Но бывают и другие пути. Иногда сотрудник агентства полгода сидит в засаде, пока до некого события не останется буквально пять минут. А тогда он, удостоверившись, что ошибки не будет, и дает сверхценную информацию, которая начинается с прекрасного слова «завтра».

Чтобы сесть в засаду, нужно внимательно читать документы. Витька этого еще не умеет, но научится. Когда сотрудник агентства новостей получает распечатку доклада, или прений в городской думе, или я уж не знаю что, он внимательно отслеживает формулировочки типа: «срок сдачи в эксплуатацию – такое-то число», «предполагаемый срок визита – такое-то число», и так далее. Остается только сделать пометку в своем календаре и ждать, пока новость созреет.

Собственно, на проект «Янус» Витька напоролся как раз в поисках грядущих новостей, прочесывая в думе знакомые кабинеты и собирая ксерокопии всяких протоколов. Новостнику, чтобы не приставал, дают это добро со стола не глядя и сразу выпроваживают за дверь. И Витьку злило вовсе не то, что налогоплательщикам на шею повесят очередную авантюру. Он просто пытался у меня выяснить: годится вся эта ахинея для агентства новостей, или ее можно сразу кидать в мусорник?

Похоже, Витьке нечаянно вместе с постановлением о переносе трех трамвайных остановок дали материалы какого-то секретного обсуждения. В таком случае умнее всего – их уничтожить.

Я сказал, что еще ничего не решено, проект в стадии рассмотрения, и если Витька преждевременно вылезет с новостью – не пришлось бы ему расхлебывать эту инициативу… Тем более – не исключено, что владелец бумажек ищет их сейчас, матерясь, по всей думе. И очень болезненно отреагирует на такую рекламу.

Судя по тому, что ни одна занюханная газетенка ни словом о сути проекта не обмолвилась, с проектом работали люди умные и осторожные. Тот, кто догадался, – помалкивал. Даже мерлинизация менсонизма – и та нигде не засветилась.

Витька только второй год работал в агентстве новостей. А я в нем уже лет десять как не работал. У меня свое маленькое дельце, которое неплохо кормит. И великовозрастное дитя, не видя во мне конкурента, все время прибегало за консультациями. То есть, какое он мне дитя? Он мне – нашему плетню двоюродный забор. Он – сын мужа моей троюродной сестры от первого брака.

А я ему – дядька Юст. Ничего не поделаешь – впрягся, так вези.

Иногда он прислушивался к моим советам. То есть, он регулярно прибегал требовать советов, а некоторое время спустя я узнавал, что один из десяти он принял к сведению.

О том, как поступить с информацией о проекте «Янус», я советов не давал – как-то так вышло, что я успел только объяснить смысл этой научно-финансовой авантюры. А ведь там были конкретные даты! Там было сказано, что совещания рабочей группы намечено проводить раз в месяц, и в столбик напечатан весь ее состав.

Витька появился недели три спустя – несколько озадаченный. Он, оказывается, вел беседы с разными людьми, задавая в финале один вопрос: что бы ты сделал, если бы у нас построили машину времени? Собеседники все, как один, сперва хлопали крыльями и кудахтали, поминая всуе Эйнштейна, а потом выдвигали блистательные коммерческие идеи: если бы машина принадлежала мне, я бы вывез сюда то-то и то-то… Витька не поленился и составил список, в который входили трактаты Леонардо да Винчи, сокровища дворцов Лиссабона (все равно ведь погибли бы в восемнадцатом веке от землетрясения), необработанные африканские алмазы (автор идеи что-то такое читал, будто ресурсы кимберлитовых трубок планеты на исходе), коллекционный китайский фарфор и живой кардинал Ришелье (этому, очевидно, хотели предложить пост председателя какой-нибудь оппозиционной партии).

Но такова была первая очередь прожектов, связанных с машиной. Автор идеи о леонардовских трактатах был Витьке настолько близок, что мой кадет раскололся. Он даже список рабочей группы огласил. В итоге родной папа автора пригласил Витьку для беседы. Сперва он тоже возмущался научной безграмотностью думцев, а потом полюбопытствовал – нет ли в документах указания, где именно хотят строить все эти блоки, залы и бункера. Вряд ли посреди столиц и даже крупных городов – по прикидкам авторов, машина займет площадь в несколько гектаров плюс еще зона отчуждения. То есть, это будет окраина. Но хорошо расположенная окраина – чтобы уже имелись для начала хоть какие-то коммуникации.

Умный папа предположил даже, что это может быть какая-то из наших окраин (неспроста же документ объявился в нашей городской думе!) и выдвинул версию. Есть у нас в десяти километрах от городской черты озеро, которое окружено садово-огородными участками. Многие из них заброшены и пришли в упадок, некоторые еще обрабатываются и дают урожаи, но их все меньше, потому что в полуразрушенных домиках поселились бомжи и проводят свою бомжовую экспансию. В общем, солидный человек там строиться не станет – разве что с полсотни солидных людей разом. И прекрасное место пропадает зря!

Нечетко представляя себе роль сотрудника агентства новостей, папа настоятельно советовал Витьке пропихнуть озерную идею в городской думе, и даже намекал, что в долгу не останется.

– Вся эта земля десять лет назад была приватизирована, – объяснил я. – Просто люди на нее рукой махнули – ведь она не имеет рыночной стоимости. Кому она нужна??? А теперь, когда окончательно провозгласили собственность на землю, но пакет сопутствующих документов составить все никак не соберутся, возможны всякие махинации. И папа твоего друга может потихоньку приобрести ее на подставных лиц. Зато потом он уже уступит ее представителям фонда Красти по СВОЕЙ цене. Или, если побоится продавать российскую землю иностранцам, сдаст ее в аренду на девяносто девять лет. Вот видишь? Уже начинается!

– Дядька, ты думаешь, они действительно возьмутся за «Янус»?

– Не могут не взяться! Витя, он нужен всем! И ты не забывай – кто-то умный догадался заглянуть в книжку и предположил, что «Янус» – внучатный племянник «Ловондатра», но доказать это, имея только пятерку по физике в школьном аттестате, совершенно невозможно. И думе сейчас выгоднее всего НЕ ЗНАТЬ, что это за прект такой. Достаточно, что в него вкладываются американские баксы. Первая ранняя пташка уже проснулась. И первая польза налицо – люди получат за совершенно бесполезную землю хоть какие-то деньги.

– Гроши!

– Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Витька долго возмущался умным папой, который нашел еще один способ нажиться, но это уже было скучно. Да и не он лично нашел – всюду так делается.

Что в агентстве новостей плохо – за деревьями леса не видишь. Прокукарекал – а там хоть солнце не вставай. В юности это еще полбеды, но как только начинаешь искать связи между событиями, лучше поменять работу. Когда Витька уже научился прослеживать зависимость между постановлением о новых формах отчетности благотворительных организаций и ростом детской преступности в деревне Красные Галоши, новости как таковые утратили для него смысл. Он ощутил себя котом, который уже не хочет гоняться за конфетными бумажками, а требует конкретного куска мяса.

Но к тому времени строительство комплекса уже шло полным ходом. Кстати, как раз у озера. А умный папа вошел в правление полугосударственного банка, который был реорганизован как раз для обеспечения проекта. Возглавила же его совершенно непонятная женщина – я не женофоб, но в этом возрасте у них, у баб, одни мужики на уме, и поди знай – она всего лишь зиц-председатель, или входит в команду по прокрутке крастовских зелененьких.

В городе появились люди Красти и привезли того самого Дусика. Я был на пресс-конференции, где речь шла о научных теориях и экспериментах. Электромагнитное излучение поминалось вскользь, зато бритниспирсации, земфиризации и киркоризмы имелись в избытке. Дусик оказался совершенно лысым плотненьким мужичком с рыжими, прошитыми сединой усами. Он восторженно на всех таращился и не мог сказать ничего вразумительного – даже термины от волнения плохо выговаривал.

По агентурным данным, этого изобретателя, чтобы не путался в ногах, поселили в номере-люкс, приставили к нему секретаршу с телохранителем и распорядились протрезвлять раз в две недели, не чаще. Потом его увезли, через несколько месяцев опять привезли – якобы для показа отрытого под строительство котлована, опять поили до поросячьего визга позволяли встречаться с общественностью только с том состоянии, когда человек не то что своего имени – своего пола уже не помнит.

В тот день, когда старый дурак Джереми Красти с опозданием на два с половиной года получил результаты независимой экспертизы, Витька и Маша сходили в церковь и разузнали о венчании. То есть, точно я не знаю, но по закону подлости иначе и быть не могло.

Маша собралась венчаться тайком, потому что ее умный папа – ну да, тот самый! – полагал, будто сотрудник агентства новостей, да еще собравшийся покидать это милое место, богатой наследнице не пара. О том, что благодаря дочкиной дружбе с Витькой он вовремя оказался в курсе и успел схапать свой кусок белого хлеба с красной икрой, он, разумеется, забыл.

Красти принял экспертов в обстановке особой секретности. Откуда я про это знаю? Иначе быть не могло – речь шла об очень больших деньгах. И ученые то ли из Колумбии, то ли из Уганды, недавно совершившие некий прорыв в области электромагнитного излучения, довольно долго провозившись с документацией по проекту «Янус», преподнесли ему несколько ошибок, смысла которых он, конечно, не понял. Ему и незачем было понимать, ему хватало листка распечатки с лаконичным выводом: строительство бессмысленно, деньги пропали. Ну, не все, но определенная их часть – уж точно!

Информация о том, что резко поумневший Красти вполне способен перекрыть кислород проекту «Янус», попала к тем, кто у нас в городе заварил эту кашу. Как попала – могу только догадываться. Очевидно, эти господа уже держали на окладе кого-то из служащих фонда.

И тут-то начинается подлинная и неподдельная история «маршрута Оккама», которую пока знают немногие, но скоро она, пожалуй, вылезет на свет Божий.

* * *

Витька заявился ко мне около полуночи. Это был уже не вопящий мальчишка, которому я наливал большую чашку чая и выдавал полкило печенья с изюмом. Это был двадцатипятилетний мужчина, и все необходимое для мужского застолья он приносил с собой.

– Послушай, дядька Юст, мне нужны твои книги.

– Все сразу?

– Нет, только вон те две полки.

А полки у меня самодельные, во всю стенку.

Я посмотрел на корешки и очень удивился. Все то же самое можно было найти в Сетях, а не перелистывать странички.

– В Сетях нет самого главного. Да и вообще там ничего нет!

– А что тебе нужно?

– Что мне нужно? Хороший вопрос…

– Тебе нужны именно вурдалаки, вампиры, оборотни? Нет? Летающие тарелочки? Полтергейсты? Пришельцы? Тайны пирамид? Нет? Атлантида, лемуры, континент Му?

Мое маленькое дельце, которое неплохо кормит, – это издательство с особой специализацией. Именно я предлагаю сборники статей о снежных людях, летающих крокодилах, переселении душ, привидениях. Составлять их несложно – я берусь, не сходя с рабочего места, нагрести на полках книг с журналами и в течение часа подготовить скелет книги в двадцать авторских на любую идиотскую тему. Я прочитал уже столько этой псевдонаучной белиберды, что могу импровизировать в том же духе от забора до обеда. Книги пользутся таким спросом, что я за пять лет смог купить себе двухкомнатную квартиру в солидном старом доме (маленькая комната – спальня, большая – кабинет, больше мне одному и не нужно, но только маленькая площадью в восемнадцать метров, а большая – в тридцать семь…), затем подарил однокомнатную квартирку внучке к свадьбе, выкупил здание, где сперва арендовал три закутка для редакции, поменял «москвич» на «субару» и приобрел много всяких ненужных вещей.



Витька отказался от атлантов и вурдалаков. Странно было бы, если бы он за ними явился. Он понемногу становился собственным антиподом. Я видел все изменения и лишь задумчиво хмыкал. Витька уже не вопил от негодования, он стригся в лучшем салоне, его новый костюм вызвал во мне что-то вроде комплекса неполноценности, я же зарабатывал куда больше, но у меня не было ни времени, ни желания ездить по бутикам и примерять все эти шедевры.

– Так чего тебе нужно?

– Таинственные исчезновения.

– Людей? Самолетов? Пароходов? Домов? Озер и рек?

– Всего.

Витька был не в духе. Я уж забеспокоился – не разругался ли он с Машей.

– Нет, дядька, с Машей все о-кей.

– Из тебя информацию, как гнилой зуб клещами, вытаскивать?

– Дядька, дело очень важное. Я два дня не вылезал из Сетей. Я перепробовал кучу ключевых слов и все равно не нашел того, что мне надо. Я пересмотрел штук триста сетевых журналов. По-моему, они просто пережевывают одну и ту же жвачку!

Витька, возмущаясь, вроде начал оживать.

– Дядька, я же видел у тебя эти книги! Куча полезного материала до сих пор не набита, а в Сетях болтается всякая ересь!

Он взял с полки книгу – как оказалось, вовсе не наугад. Раскрыл, прочитал вслух название главы:

– «Путешественники во времени»! Автор – Караваев! Ты думаешь, мне в Сетях попался хоть один Караваев? Человек книги пишет – а в Паутине его нет!

– Погоди, сядь и подумай о вечном, – проникновенно попросил я. – Мне для тебя ни книг, ни журналов, ни вырезок и ни ксерокопий не жалко. Ты только объясни наконец, что стряслось! Зачем тебе какие-то выдуманные путешествия во времени, если у вас там скоро будет своя действующая машина?

«У вас» – это был не риторический оборот. Просто умный Машин папа, скупив садово-огородные участки у озера, часть земли продал, часть благоразумно оставил за собой на каких-то невыгодных для себя условиях, но зато он был в курсе всех строительных новостей. Он устраивал заказы дружественным стройфирмам, и с одного этого мог бы жить припеваючи. О том, как раздувались предназначенные для фонда Красти счета, я мог только догадываться, и то – догадываться как человек умеренный, не как оголтелый от безнаказанности бизнесмен местного разлива. То есть, человек всерьез связал свою судьбу с проектом «Янус» и активно помогал прокручивать крастовские денежки.

– Ни хрена у нас не будет.

Витька рассказал о результатах экспертизы.

Прежний Витька скакал бы козлом и верещал от восторга. Победа научной справедливости осчастливила бы его надолго. Теперешний был угрюм. Теперешний понимал, что произойдет, если проект «Янус» будет в ближайшие месяцы развенчан. Сколько-то времени удастся сопротивляться, сталкивая лбами угандийский ученых и протрезвевшего Дусика, но Джереми Красти потребует реальных результатов. Ведь по бумагам, лежащим на столе у Красти, первая очередь многослойной установки уже смонтирована и пробные пуски намечены на самое ближайшее время.

Если бы речь шла о проверке эффективности мерлинизации менсонизма, наши жулики так и сидели бы в растерянности. Собственно, они и по сей день не верили, что необъятная железная сфера способна извлекать из прошлых веков всякую ерунду. Но это им, по крайней мере, было понятно!

Вот они и подумали: самый действенный аргумент против угандийцев и за продолжение возни с проектом – что-то этакое, добытое методом тыка в глуби веков. Другой вопрос – что закуплена примерно пятая часть необходимого по смете оборудования, но это совершенно нормально – из шести бункеров тоже ведь только два кое-как построены, а прочие затерялись в бумагах.

– Еще удивительно, что они продержались до монтажа оборудования, – заметил я, имея в виду высшее строительное начальство; по моему прогнозу, оно могло ограничиться и котлованом. – А теперь послушайся доброго совета – устраняйся от этого безнадежного дела. Помяни мое слово – в верхах грядут перетасовки, командные посты вот-вот займут другие люди, а те, кто успел навариться, исчезнут и вынырнут где-нибудь в Австралии и под другими именами.

– У Машкиной родни тут вся недвижимость.

– Плохо дело.

– Дядька, мы все придумали! Деньги есть! Нужно только знать места!

– Какие места?

– Откуда я знаю – какие! – он принялся листать книгу. – Вот!

И, то зачитывая куски, то пересказывая сюжет своими словами, он преподнес мне историю о том, как в вагоне английской электрички вдруг появился английский же кучер из восемнадцатого века. Потом, правда, исчез, оставив потомкам бич и треуголку.

– Люди всегда путешествовали во времени! – проповедовал он. – Ты же знаешь – одни появлялись ниоткуда, вроде кучера, другие на ровном месте исчезали! А это они проваливались в прошлое! Или выскакивали из прошлого! Или из будущего.

– Ну и при чем тут мои книги?

План Машиного папы и его высокопоставленных друзей (подсказанный, как я понял, опять же Витькой) был очаровательно прост: найти такое место на планете, где можно провалиться, скажем, в пятнадцатый век, привезти оттуда сувенирчики и придержать их до той поры, когда будут объявлены первые секретные экспериментальные пуски установки. Пьяный Дусик охотно подпишет любые бумаги о своем присутствии при эксперименте, сотрудников фонда, командированных для присмотра за проектом, тоже можно ублаготворить. А потом предъявить добычу лично Джереми Красти, отложив таким образом финансовый скандал на полгода, а то и больше.

– А вам не приходило в голову, что три четверти данной продукции – беспардонное вранье? – я провел рукой вдоль полок. Это было глубоко эшелонированное утверждение – кто, как не я, поставлял на рынок кучи псевдонаучных врак?

– Приходило. Но ведь кто-то же появлялся ниоткуда! Дядька, у нас есть деньги. Хочешь – буду по стольнику в час платить? Ты же знаешь, где тут у тебя что! Собери информацию до кучи!

– Тебя прислали ко мне парламентером?

– Ну…

Плохи были дела умного папы, если он призвал на помощь нежелательного жениха. И очень плохи – если спасения ждали от безумцев. На безумцах можно делать кое-какие деньги – и не более того. Если каждого, кто клянется, будто побывал в гостях на летающей тарелке, принимать всерьез и при помощи калькулятора сосчитать инопланетян, детально описанных этими деятелями, то получится население Китая, не меньше. Но публиковать их жуткие воспоминания об этих визитах – дело доходное.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, завтра я даю тебе координаты десяти таких мест. Одно могу назвать сразу – Франция, Версаль. Допустим, вы организуете экспедицию, это несложно, были бы деньги. Допустим, она успешно растает в воздухе, дойдя до нужной точки. Но как вы собираетесь возвращать ее обратно? Привязать к ней веревочку?

– Где вошла – там и выйдет, – не очень уверенно возразил Витька.

– Шиш тебе, сынок. Если бы те, кто проваливался в прошлые века, на том бы самом месте оттуда и вылезали, то откуда у места взялась бы плохая слава? И вообще путешествия во времени для нас были бы нормой жизни.

До него дошло.

– Так что же делать?! – яростно спросил он, и я на секундочку признал в нем прежнего Витьку. Только тот не понимал, как избавить человечество от жульнического проекта, а этот не понимал, как жульнический проект спасти.

– Оставить все как есть. Рано или поздно это должно было случиться. Не тратьте силы, куме, опускайтеся на дно.

– Ч-ч-ч-черт! Что же я Машке скажу?!?

Вот это был аргумент!

В общем, я обещал ему изучить ситуацию. Кто их, безумцев, ведает – может, один из них действительно что-то такое видел и понял?

Вообще-то я не дурак. Делаю, конечно, кое-какие глупости, но в меру. Слушая Витьку, я не оценил до конца той опасности, которая угрожала участникам проекта. Ведь сейчас, когда стало известно о скверных результатах экспертизы, мнения наших местных главарей должны были резко разойтись. Одни собирались морочить голову Джереми Красти до тех пор, пока это только будет возможно, а потом скрыться в неизвестном направлении. Время, которое удалось бы выгадать, они употребили бы на организацию бегства – перевод денег на всякие хитрые счета, пластические операции и прочие общеизвестные штуки. Другие же собирались поднять лапки кверху, покаяться, объявить себя банкротами, добиться, чтобы долг скостили до разумной суммы, и понемногу все это дело замять. Подставляться под розыск Интерпола они решительно не желали. Они здраво рассудили – шум и треск будет первые года полтора, через десять лет о проекте «Янус» вспомнят разве что безумцы, которые снабжают меня материалами. И опять же, если вовремя подсуетиться, немалую часть наворованных денег можно спасти.

Если бы я подумал на пять минут больше, я бы представил себе это противостояние и в трех словах растолковал его Витьке. И он бы понял, что партия сопротивленцев и партия «лапки кверху», скорее всего, уже образовались, причем без всяких учредительных конгрессов. Более того – еще не успев возникнуть, они принялись друг за другом шпионить. Ибо в тяжкий день расплаты очень хорошо в зачет финансовых грехов выдать фонду Красти с головой бывшего союзника.

К чему я веду? Да к тому, что за Витькой уже следили. Он у нас мальчик видный, под два метра, да еще возможный зять одного из крупных деятелей проекта. Когда начались поиски выхода, партия «лапки кверху» сразу узнала, что у сопротивленцев возник план. А пригласить частного детектива этим господам вполне по карману. Вот им и стало известно, что Витька, который явно участвовал в разработке плана, отправился к старому своему приятелю-издателю, у которого уже год как не показывался.

И как после этого не нанять хакера? Не залезть в компьютер к старому дураку дядьке Юсту? Не вытащить подготовленный им файл о загадочных местечках с соответствующими комментариями?

Все это и было проделано буквально на той же неделе.

И вот теперь, изложив преамбулу этой истории, я могу перейти к рассказу о Караваеве.

Его не было в Сетях по уважительной причине – я его выдумал. И выдумал не так давно. Книга, автором которой числился Караваев, встала на мою полку недели две назад. Тираж уже был отшлепан, вывезен из типографии и ждал своего оптовика. То есть, я хотел малость поторговаться насчет отпускной цены. Я дал начальнику отдела реализации инструкции – а он уже лавировал, крутил пируэты, грозился и плакал в жилетку, – словом, делал все то, за что я ему плачу зарплату.

Но вообще-то человек, который писал о путешествиях во времени, на свете был. Просто я переписывал на свой лад его корявые статьи, так что он и сам бы их в моем изложении не признал. Статьи у меня валялись в виде ксерокопий десятилетней давности. Фамилия, которой они были подписаны, большого доверия не внушала. Не может человек быть Грядущим, это псевдоним.

Кое-что я о нем, возможно, угадал. Он был человек с техническим образованием – или имеющий неплохого консультанта. Кроме того, он явно был фанатиком действия. Вот, скажем, если бы мне дали клок старинного пергамента с координатами пиратского клада, я бы сперва провел организационную работу. Я бы отнес пергамент экспертам, чтобы подтвердили его подлинность, потом я бы узнал, кому принадлежит необитаемый остров, какие визы нужны, чтобы туда попасть, прикинул смету путешествия, нашел хороший металлоискатель, изучил карту местности – всякие чудеса бывают с островами, иные вообще уходят на морское дно, – и поехал бы за кладом в компании парочки бывших спецназовцев, владеющих всеми видами защиты и нападения. А Грядущий, получив клок пергамента, быстренько уложил бы рюкзак, наутро рванул в порт, спросил на бегу, какая тут галоша чешет до Индийского океана, нелегально загрузился в трюм и лишь тогда задумался – хватит ли ему на дорогу шести банок тушенки. Когда я читал про его экспедиции к загадочным местам, они именно так и выглядели. Постоянно возникали пассажи вроде такого:

«Я напоролся на сучок, после чего резиновый сапог можно было выбрасывать. Мы вернулись в деревню, где я купил почти целые сапоги у деда Трофима, и опять направились к той поляне.»

Человек, который собрался неделями ходить в резиновых сапогах по сучкам, вообще-то берет с собой соответствующий клей, кусок наждачки и заплатки, а не возвращается за тридцать километров к деду Трофиму. Вот другая прелесть:

«Вася свалился с высокой температурой. Я оставил его в палатке и пошел в сторону шоссе. Не знаю, за кого принимали меня шоферы-дальнобойщики, но остановился только шестой или седьмой по счету КамАЗ. Разжившись аспирином, я вернулся на стоянку…»

За идиота они тебя принимали, Грядущий, злобно думал я. За идиота, который не в состоянии собрать походную аптечку.

И тем не менее он добирался до каких-то странных овражков и распадков, где брошенная в сторону сухой сосны консервная банка, пролетев метра три, начинала таять в воздухе. Эксперимент с привязанной веревкой чуть не кончился плохо – банка потянула за собой Грядущего, он испугался, выпустил веревку, и она, медленно змеясь по воздуху, втянулась в туманное пятно, окружившее место исчезновения консервной банки.

Он так занудно описывал события до эпизода с банкой, что всякий читатель поневоле бы понял: у автора фантазии нет, не было и не предвидится. Так что замедленный полет веревки, очевидно, имел место.

Почему-то я представлял себе этого Грядущего худощавым и подвижным мужичком средних лет, с сухим невыразительным лицом, с очень светлыми глазами, а пуговицы у него непременно пришиты проволокой (про такую методу мне еще дед-фронтовик рассказывал). То есть, женщины в его жизни если и появлялись, то ненадолго.

И еще. С одной стороны, у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Он относился к своим поискам с серьезностью, заслуживавшей лучшего применения. И именно так их описывал. С другой стороны, псевдоним. Чтобы до такого додуматься, нужно быть человеком веселым. Возможно, юмором отличался именно его консультант.

Мои соображения о том, где искать Грядущего, вместе с отсканированными статьями (изначальными, не прошедшими моей обработки, потому что я, доводя их до неузнаваемости, обычно менял почти всю географию), были отправлены Витьке.

То, что письмо оказалось прочитано вражьей партией еще до отправки, – это само собой разумеется.

Витька поблагодарил, заглянул еще раз, кое-что уточнил (я неоднократно повторил, что автор статей десятилетней давности может оказаться покойником) и пообещал держать меня в курсе поисков. Возможно, к тому дню у меня дома уже работал «клоп», исправно передавая нашу беседу вражьей партии.

И тут я устраняюсь. Хотя бы потому, что Витька исчез, меня никто не беспокоил, строительство бункеров и блоков на берегу озера кое-как продолжалось, а что происходило на самом деле – я действительно не знал. Потом, конечно, узнал из рассказов очевидцев. Вот они пусть и перенимают эстафету повествования.

Год 1754

Путешествие беременной великой княгини Катерины Лексевны из Москвы в Петербург было рассчитано попросту: двадцать девять почтовых станций между этими городами – и двадцать девять дней положили на путь. Так распорядилась государыня Елизавета Петровна, имея в виду не потревожить сорой ездой по ухабам имеющее родиться чадо. Поезд растянулся на несколько верст, и немудрено, что в иных каретах крестного хода не видели даже издали.

В самом хвосте тащились два человека, чьи имена включили в список свиты чуть ли не за день до отъезда. Один из них был великий забавник, умеющий рассмешить даже самую скорбную харю, Лев Нарышкин, другой – черноглазый красавец-камергер Сергей Салтыков. Они угодили во временную опалу к императрице Елизавете из-за амурных проказ: оба чересчур подружились с великой княгиней. А опальных двор не то чтобы не любил – предпочитал не замечать. Вот они и сидели себе тихонько в карете, разгоняя дорожную скуку вином и картами.

Путешествие к свиданиям не располагало, за Катериной Лексевной был налажен бдительный присмотр, однако добрые люди переносили сказанные второпях нежные слова и в ту, и в другую сторону.

Таким образом получилось, что на следующем ночлеге в палатку, занимаемую обоими проказниками, прибежала молодая особа в голубом атласном плаще, капюшон которого так прикрывал высоко взбитую прическу, что и личика было не разглядеть.

В палатке развлекались карточной игрой древнего египетского происхождения. Модный и всеми любимый фараон для дороги подходил мало – он требовал сурового напряжения души и солидных денежных средств, да еще особый картежный этикет требовал всякий раз распечатывать две новые колоды. А на месяц пути колод не напасешься. Так что очень кстати пришлись те два кавалера, с которыми Салтыков и Нарышкин душевно сошлись в последние два дня.

Кавалеры, едучи по своим частным делам, оказались соперниками опальных господ в сражении за обед, которого, кстати, на той почтовой станции и быть уже не могло – нарышкинская карета в Санкт-Петербург тащилась последней, за ней ползли разве что телеги с мебелью и всевозможным скарбом да ехали замыкающие обоз полицейские драгуны. Для охраны поезда великой княгини собрали их со всего тракта и даже позаимствовали людей в тех двух ротах, которые никогда не покидали пределов Москвы.

Новые знакомцы были не чванливы, не забиячливы, их можно было даже назвать людьми светскими, и они увязались провожать царский поезд, не считаясь со временем.

Один из них, по прозванию Костомаров, был молод, высок и статен, разговорчив не в меру, хотя и с забавным выговором – словно бы жил не в России, и словечки вворачивал диковинные, и руками размахивал несообразно. Однако его модная развязность раздражала опального и лишенного обычных своих приятелей Салтыкова куда меньше, чем коротковатый кафтан и отсутствие обязательных для носящего шпагу дворянина буклей.

Оный Костомаров удивил обоих придворных, наотрез отказавшись играть в модные игры и объявив, что в Париже мода настала на все египетское. Он поделился секретом игры, в которую и библейский фараон тешился, имя той игре было почему-то с простонародным русским душком – «бура». Однако в переложении с египетского выходило «главного божества потеха», и в подтверждение господин Костомаров много чего поведал о фараоновом божестве с именем Ра.

Другой же знакомец, лет сорока, в паричке, который был ему велик и ползал по голове, словно живой, вел себя не в пример скромнее, египетских идолов всуе не поминал, но время от времени вдруг разражался фразой на языке, в котором невозможно было признать ни французского, ни итальянского наречия, но, возможно, это было аглицкое. По-русски он выражался в основном односложно, однако был предупредителен и услужлив.

Только кавалеры, расположившись в походной палатке, откупорили бутылки и раздали карты, как снаружи донеслось настойчивое мяуканье.

Тайный этот знак ввел в моду Левушка Нарышкин, сам он изображал мартовского кота совершенно бесподобно, великия княгиня вмиг освоила тонкое искусство, пришлось учиться и придворным девицам. Да что говорить, коли и сама государыня покровительствовала кошкам и могла тратить немалое время на игры с ними…

Сергей Салтыков, вскочив, отпихнул лакея и самолично впустил посетительницу. Увидев посторонних, она засмущалась и на вопросы отвечала сперва кратко, однако оба гостя деликатно отвернулись и занялись подсчетами в записной книжице, одной на двоих.

– Ну, что она, как она? – взволнованно спрашивал Салтыков. Основания для беспокойства у него было основательнее, чем у самого великого князя Петра Федоровича, потому что к интересному положению княгини он был в некотором роде более причастен.

– Тоскуют, плакали вечером… – тут посланница, увидев, как переменилось лицо Салтыкова, добавила невпопад: – Кланяться велели!

– Что еще?

– Потом книжку читали, о божественном толковали. О перстах небесных.

– О каких таких перстах? – предчувствуя повод для веселья, вмешался Нарышкин.

– Убогому у храма они милостыню подали, он о перстах смешно сказывал – пятна-де по небу плывут, а то – Господь оттуда перстами упирается и дыры продавливает! И через те персты и дыры он нам время посылает…

– Экий бред! – воскликнул камергер. Посланница отстранилась. Живость выражения показалась ей возмутительной.

– Они иначе рассудили.

– Время – через персты? Или через дыры? – Салтыков был в большом недоумении. Он искренне не понимал, что великая княгиня нашла разумного в такой дури. Опять же – она от скуки читает книги философические, которых никто другой в здравом уме и листать бы не стал…

– А здоровье княгинино каково? Не растрясло ли ее? – догадался спросить Нарышкин. Посланница, обрадовавшись простоте вопроса, стала рассказывать все, что знала. Писать же записки и той и другой стороне было опасно – ну как перехватят? Из-за глупой записочки и в ссылку отправить могут. Вон Захар Чернышов – до сих пор беды не расхлебает, а только-то и было с великой княгиней, что смешки да рукопожатия.

И никто не обратил внимания на двух гостей, что подозрительно притихли над своей книжицей.

Потом, когда посланница, обремененная новыми поклонами, пожеланиями и ласковыми словами, убежала, игра разладилась. А вскоре Нарышкин принялся откровенно, как кот, зевать.

Два гостя вышли словно бы по нужде – да и пропали.

– Куда Костомаров подевался? – вспомнил, позволяя лакею разуть себя, Салтыков.

– Сыщется! – беззаботно отвечал пьяноватый Нарышкин. – Завтра же – всенепременно! Как рейнвейн откупоривать начнем…

Однако тут он был неправ – оба новоявленных приятеля пропали и из палатки, и из салтыковской жизни навеки.

Они вышли на свежий воздух и, озираясь, отошли подалее от бивака, окружившего на эту ночь почтовую станцию.

– Что я тебе говорил? – напустился высокий на своего неразговорчивого товарища. – Кто был прав? Видишь – Лешка нашелся! Или Вовчик!

– Ну, ты. А где же она храм увидела? Мы ведь ехали той же дорогой – не было никакой церкви.

– Была, я заметил. Помнишь, когда обоз остановился? Потом еще говорили, что это крестный ход пропускали? А потом мы ее проехали, она чуть выше стояла, на горке.

– И ты помнишь, где это было?

– Найдем! – беззаботно отвечал высокий. – Мы от нее недалеко отъехали. Вот только придется там до утра торчать…

– На паперти? – осведомился скептический его спутник.

– Подайте бедному слепому на третий телевизор!… – вдруг развеселившись, загнусил высокий.

– Тихо ты! Вот только – кто же это? Вовчик или Лешка?

– Вовчик, – уверенно сказал высокий собеседник. – Во-первых, он знает про пятна в небе. Во-вторых, натура артистическая… Жерар Депардье!… Лешка бы не догадался сесть на паперти и проповедовать гипотезу о четвертом измерении.

– Вовчик бы как раз не додумался сидеть на одном месте и ждать, пока за ним придут, – возразил скептик. – Он бы уже мотался между Москвой и Питером, как наскипидаренный кот. Я его знаю. Нет, это все-таки Лешка. Он у нас ученый – если разминулись, нужно встать столбом и ждать. В прошлом году в экспедиции так уже было…

– Хорошенькое «разминулись»…

Седла они оставили у палаток Салтыкова и Нарышкина. Взвалив на плечи эти большие армейские седла и невольно закутавшись в вальдтрапы, они пошли к ложбинке, куда пустили пастись на ночь всех распряженных и расседланных коней. Найти в большом табуне своих было бы нелегко – но они и не пытались, а поймали за недоуздки первых попавшихся. Как сумели, оседлали, вывели на дорогу и, отойдя подальше, сели верхом.

Церковь, очевидно, была где-то на полпути между станциями. Отъехав порядочно от бивака, всадники стали изучать местность, выпуская из черного цилиндра длинный белый луч, который прыгал по окрестностям. Занимался этим высокий, скептический же то и дело одергивал его, чтобы не баловался.

Как оказалось, он был прав.

Уже тогда, когда эти двое отправились в ложбинку, их, крадясь за кустами, сопровождал человек, которого они, переговариваясь, не заметили. Был он один, двигался бесшумно, а главное – не проронил ни слова. Заговорил он уже потом, удалившись от почтовой станции шагов на двести, в березовой рощице. И заговорил, имея вместо собеседника черный блестящий брусок, добытый из-за пазухи.

– Шестой, шестой, я сорок третий. Наши назад поперлись на ночь глядя, И такие деловые!

– Сорок третий, я – восьмой. Доложи обстоятельно. Но не трепись – ресурсы на исходе.

– Сидели в палатке у Салтыкова, в карты резались. Потом туда девчонка прибежала и убежала.

– Запись есть?

– Есть. Я прослушал. Кто-то, то ли компьютерщик, то ли бизнесмен, сидел днем на паперти и про какие-то Божьи персты рассказывал. Вот это их и сдернуло с места. Может, условный знак?

– Говоришь, к церкви поехали? Будут его с утра на паперти ждать? Ну, и мы туда поедем. Отбой. Жди нас у дороги. Конец связи.

Тот, кто докладывал незримому начальству, сунул свой говорящий брусок за пазуху и, то пригибаясь, то перебегая открытые места, поспешил к дороге. Он не хотел никому показываться на глаза, потому что был одет не в кафтан до колено, обут не в туфли с пряжками, и даже не накинул на плечи длинный плащ, чтобы скрыть свое полное несоответствие моде одна тысяча семьсот пятьдесят четвертого года. В упомянутом году мужчины еще не носили пятнистых комбинезонов, да и высоких шнурованных ботинок тоже.

Подала голос ночная птица. Голос был знаком – пятнистый человек остановился и подождал еще троих, одетых почти так же своеобразно, с той лишь разницей, что один имел облегающий шлем с откидным биноклем, и смотрел в его линзы. Второй нес угловатый мешок за плечами. Третий, невысокий и крепко сбитый, очевидно, был командиром – именно он махнул рукой пятнистому подчиненному, чтобы шел следом.

– Будем брать? – шепотом спросил тот товарища с биноклем.

– А на кой они нам нужны? Тут их и оставим. А потом снимем с паперти этого артиста… И тоже тут оставим.

– А если он ящик где-то прикопал?

– Сам расскажет.

Они споро шли по дороге, ведущей к Твери, и не брякала, не лязгала хорошо подогнанная амуниция.

Они знали, что два наивных всадника прибудут к той церкви гораздо раньше – ну и чем они будут заниматься до рассвета на паперти? Вот тут-то их и можно брать голыми руками. Скорее всего так и выйдет – потому что и не таких орлов брали без единого выстрела. Командир, во всяком случае, – брал…

А если потом найдутся в придорожных кустах два тела – так этим пускай местные власти занимаются: опознают, в церкви отпевают, хоронят. Не опознают – их проблемы.

Люди прежде, чем впутываться в такую игру, должны же головой думать, а не противоположным местом. А раз впутались – не обессудьте…

Глава вторая

Действующая модель мироздания

Рассказчик – Виктор Сергеевич Костомаров

Этот молодой человек мог бы сейчас быть на алкогольно-наркотических задворках цивилизованного мира, если бы не его потрясающее упрямство.

Мальчик, которого растят четыре (!) женщины, теоретически должен вырасти бесполезным, бестолковым, не умеющим ложку до рта донести оболтусом. Но не подвела генетика – папа этого мальчика, сбежавший, кстати, от этих четырех женщин сломя голову (похоже, что правильно сделал), оставил ему в наследство здоровый авантюризм и способность принимать роковые решения. Когда мальчик не захотел, чтобы его, тринадцатилетнего, за руку водили в кукольный театр, он ничтоже сумящеся сбежал из дому. Четыре женщины (мама, сестра мамы, бабушка и сестра бабушки) искали его по больницам, а он в полутора сотнях метров от родного дома торговал на базаре тритонами из ближайшего болота. Ему даже не надо было наделять их африканским происхождением – всякий и так понимал, что твари по меньшей мере из Нигерии. Тритоны кормили его целое лето, а ближе к учебному году он заявился домой в новых джинсах и кроссовках.

После этого он всякий раз, столкнувшись с проблемой, покидал родительский дом и отправлялся на вольные заработки. Однажды это случилось после взрыва: Витенька состряпал самодельный порох и опробовал его на школьном унитазе. Два месяца сплошного прогула оказались невосполнимы. Их, конечно, в общем счете набралось далеко не два, но именно эти довели его прорехи в математике до настоящей пропасти.

Пытаясь хоть куда-то пристроить племянника, тетя познакомила его с Юстом. Тот, поглядев на юного верзилу, спросил, сколько будет восемью семь. Верзила, которому две недели назад исполнилось восемнадцать, честно ответил: «Сорок восемь!» «Наш человек!» – обрадовался Юст, и Витькина судьба была решена – старый зубр взял его под свое покровительство. С первого же гонорара Витька купил калькулятор. Потом ему много чего пришлось покупать, потому что у Юста хватило ума правильно подвесить морковку. Он предложил Витьке делать звездную карьеру.

Потерпев крах в любовных отношениях, Юст сделался сторонником брака по расчету. Витька после нескольких экспериментов (один, особенно неудачный, надолго выбил его из колеи, и парень с полгода шарахался от девчонок, для оправдания объявив себя однолюбом) пришел к тому же мнению. Невеста, которая устроила их обоих, прибыла из Парижа, куда богатый папа отправил ее пополнять дизайнерское образование.

Собственно, они были знакомы и раньше. Но и у нее, и у него была своя личная жизнь, так что отношения сложились вполне приятельские. Но вот теперь оба повзрослели, лет, оба свободны, оба несколько раз в жизни обожглись и убедили сами себя, что уж теперь-то лишены иллюзий. Тем более – Витька мечтает о своем деле, ему надоела служба на побегушках.

И дело вроде бы обозначилось при том самом проекте «Янус», но началась заваруха с недопрокрученными деньгами…

Слово – Виктору Сергеевичу Костомарову.

____________________

– У меня все в обороте! – повторял этот старый дурак. – У меня все в обороте!

И с каждым разом – убедительней и убедительней.

– Это вы скажете бригаде следователей!

Ну, лопнуло мое терпение. Лопнуло! Точка! Старый дурак меня достал! Хотя – какие следователи?… Откуда они возьмутся?…

А ведь пять лет назад я смотрел на него сверху вниз. Волшебное слово «бизнесмен» затуманило мне мозги. А трудно затуманить мозги двадцатилетнему – да нет же, мне еще полных двадцати не было! – идиоту? Чья мама экономит на всем, включая шнурки для кроссовок?

Если бы не дядька Юст, которые помог устроиться в агентство новостей, я бы сейчас торговал заколками для волос в одном из сотни привокзальных киосков. И имел пять процентов с продаж.

Этот траханный бизнесмен так бубнил, что у него все в обороте, как будто это было самым действенным оправданием его глупости и жадности, таким оправданием, что обворованный Джереми Красти разведет руками и скажут: «Да ладно тебе, разве я не понимаю?»

И это убоище вот-вот станет моим тестем!

Машка, конечно же, не такая. Машка – умница. Но только, когда тебя посылают учиться за границу, а потом отправляют писать дипломную в Париж, неплохо бы задуматься – на какие денежки?

Три года назад я рассказал Машке про фантастический проект строительства машины времени в нашем городе и даже объяснил авантюру с финансированием, которую мне так четко расписал дядька. Ее милый папочка в это время смотрел за стеной порнуху – он другого искусства не понимает, но на слово «прокрутка» выскочил и стал задавать вопросы. Я его и познакомил с документацией по проекту «Янус». А как ко мне попали эти бумажки, я по сей день объяснить не могу. Я был в городской думе, охотился за новостями, и мне, как всегда, в каждом кабинете давали кучи распечаток и ксерокопий, чтобы я сам с ними разбирался и не мешал работать. Я искал даты для своего «перспективного блокнота», а отыскал этот геморрой!

Мой будущий тесть умнеет только в тех случаях, когда носом чует запах денег. Он пристегнулся к проекту «Янус» с неслыханной скоростью и ловкостью. Когда, соответственно дядькиным прогнозам, над проектом стали собираться тучи, он все еще прокручивал не дошедшие до подрядчиков деньги, а уже надо было менять фамилию, внешность, пол, привычки и мотать отсюда в Новую Зеландию! Те, кто заварил эту кашу, так и поступили. Дума лишилась двух депутатов – из тех, кто активно продвигал «Янус». Давно не появлялся на горизонте начальник строительного отдела думы – вроде только что был, вроде из города не выезжал, а до правды не докопаешься. В городе остались только крайние, на которых и должен был рухнуть воз с кирпичами.

Естественно, между крайними сразу начались стычки. Музалевский, скажем, понял, что на него вот-вот начнут вешать всех дохлых собак, и решил покаяться, причем покаяться первым – забежать вперед и рухнуть на колени перед воротами крастовского особняка во Флориде. А мой старый дурак только и знал, что причитать: «У меня все в обороте!»

Потом они собрались – тесть, Горохов, Данилов и еще один деятель из Питера. Питерский увяз в этой истории по самые уши – и он-то, пригласив меня к себе в номер, сподвиг меня на альтернативный вариант, которые мог дать хороший выигрыш во времени. В отличие от наших, он иногда смотрел всякие интересные телепередачи. А кто должен добывать информацию?

Я совершил безумную карьеру! Еще полгода назад Машке было четко сказано: «Через мой труп!». А вот вчера я стал «моим Витьком». Потому что приволок чертову прорву бумаг. Файл, который прислал дядька, был невероятной величины, потому что он засунул туда отсканированные ксерокопии. За пять лет я уже научился читать их быстро и вылавливать именно то, что нужно.

Человек, который мотался по аномальным зонам и собирал по заграничной прессе публикации о всяких временных выкрутасах, имел псевдоним «Грядущий». Дядька, выдирая в свое время листы из журналов с его статьями, не писал на полях, откуда выдрано, и я потратил целый день на библиотечные розыски. Библиотека меня вообще потрясла до глубины души. Теперь у всякого бомжа комп есть, неужели нельзя было затолкать всю базу данных в машину? Ведь стоит у них машина, но только они на ней в тетрис сражаются. А когда приличному человеку нужно что-то найти – ему дают деревянные ящики с карточками, как сто лет назад.

Я нашел издания, в которых печатался Грядущий, и сел на телефон. Я обзвонил все бухгалтерии подряд, чтобы откопали старые гонорарные номера, сверили их с ведомостями и установили мне настоящую фамилию моего безумца. Никто этого, естественно, делать не захотел, я понял, что придется ехать лично с конфетами и маленькими зелеными президентами.

Горохов, от страха уверовав в журнальные публикации, сразу же стал давать инструкции по путешествию через прокол туда и обратно. Сами по себе они были не такие уж глупые, но в нашем положении – ни в звезду, ни в Красную армию!

– Конечно, вы можете доставить оттуда какой-нибудь антиквариат, – рассуждал он. – Но где гарантия, что вы не прикупили его в глубинке? Самое лучшее – привезти животное!

– Какое еще животное? – вылупился на него тесть.

– Вымершее. Которого сейчас нет. А если мы его предъявим – значит, доставлено во время пробного пуска установки.

– Беловежский зубр, что ли?! – заорал я. – Сами его ловите!

– Ну, зачем же зубр? Что-нибудь маленькое…

– Киви, – сказала Машка.

– Какое тебе киви? Их на базаре полно! – возмутились господа бизнесмены.

– Так называлась бескрылая птица, которую истребили в Новой Зеландии в позапрошлом веке, – сообщил я. – Жюль Верна читать надо!

– Кого???

Ну, в общем, компания у них была еще та. Мозги включались только при слове «проценты».

– Еще надо убедиться, что все эти аномалии Грядущий действительно наблюдал. А то вот у нас дядя Костя из сорок седьмой квартиры раз в неделю зеленых чертиков видит. И поди ему докажи, что чертики – продукт алкогольного воображения, – это я решил внести долю здорового скепсиса.

– Ну так и убедись! Только поскорее!

Они вчетвером так на меня уставились, что Машка захихикала. Ну да, еще бы – то был голодранцем, ловцом богатых невест, а то вдруг оказался единственным спасителем!

– Нужны деньги, – сказал я. – Меня на самолетах бесплатно не катают. И командировочные.

– При чем тут самолеты? – спросил будущий тесть.

– При том, что, сдается мне, этот Грядущий живет в Сибири, и все его аномалии – там же процветают. Вы хотите отправить меня в Сибирь поездом?

Они еще сомневались, давать ли мне деньги. Я так и ждал, что старый дурак заорет: «У меня все в обороте!» Ну уж тут я бы развернулся и вышел. В конце концов, на хрена нам с Машкой его согласие? Если через пару месяцев начнутся крупнейшие неприятности, она уже не будет богатой невестой. И все решится само собой.

Питерский умник полез к себе за пазуху. Все правильно: нахапал – поделись с товарищем. Мне даже страшно было вообразить разворованные ими суммы в рублях…

Наконец мы все сформулировали. Я немедленно отправляюсь искать этого Грядущего с его идеями путешествия во времени через проколы в пространстве. Я не жалею денег на подкуп и взятки. Я имею право нанимать тех, кто мне потребуется, чтобы проверить все детали. Потом я организую что-то вроде экспедиции…

– А если она не вернется? – спросил я, вспомнив пропавшую в смутном пятне консервную банку. – Никогда?

– Значит, денежки – ку-ку, головка – бо-бо, – после долгого молчания сформулировал Горохов. – Если кто-то знает другой выход из положения – пусть скажет. Я пока другого не вижу.

Сошлись на том, что, снявши голову, по волосам не плачут. Тот коммерческий риск, на который они идут, вкладывая деньги в сомнительную экспедицию, несоизмерим с финансовой и даже уголовной катастрофой, которая грянет, если сидеть сложа руки.

У Машки больше опыта в общении с библиотекой. Я добываю новости по своим личным каналам, выкачиваю кое-что из Сетей и скидываю добычу в агентство тоже по Сетям. А она, когда ищет нужную книгу, переворачивает кучи каталожных карточек. Она и додумалась поискать самые ранние и самые поздние публикации Грядущего. Ранние – потому что всякий индивид сперва норовит опубликоваться в родных краях. Поздние – чтобы убедиться, что он еще жив.

Таким образом мы установили, что родом наш аноним из города под названием Протасов, что публиковался на протяжении двадцати лет (по меньшей мере), и что последний след нужно искать в Москве, в бухгалтерии журнала «Наука и жизнь». Мы с преогромной радостью вылетели в Москву. Тайна псевдонима обошлась в коробку конфет и в полсотни зеленых, которых, кстати, можно было и не давать – но я не хотел экономить неправедно нажитые доллары.

Оказалось, что у Грядущего простая фамилия – Фоменко. Оказалось, он-таки по сей день живет в Протасове! Мы нашли этот город на карте и поехали туда поездом. Это уже не в целях экономии – просто поезд отплывал в шесть вечера, приплывал в десять утра, и если взять купе в СВ, то вся ночь – наша!

В Протасове мы отправились в редакцию городской газеты. Я предъявил свою пресс-карту и получил полное содействие. Сотрудница субботнего приложения «Прогрессор» покопалась в блокноте и дала нам телефон Аркадия Анатольевича Фоменко. А созвонились мы уже без посторонней помощи.

Но на встречу со знатоком хроноаномалий я пошел один – Машка после бессонной и трясучей ночи мечтала о постели, которая под ней бы не колыхалась и не дергалась со скрежетом и стуком. Я оставил ее в гостиничном номере и пошел в сквер к постаменту от недавно убранного памятника вождю. Очевидно, весь город там встречался. К счастью, я примерно знал возраст Фоменко. Мужик за сорок среди нервной молодежи был один.

Дядька Юст правильно мне его описал – сухой, бесцветный, и в костюме – совершенно никакой, не человек, а черно-белое кино. Есть люди, созданные для кирзачей по колено и ватников. Вот это он и был.

Я все ломал голову – говорить или не говорить о проекте «Янус»? То есть – о моей причастности к проекту? Решил, что не надо. Если я ему совру – мол, дела идут успешно! – он, чего доброго, надуется, все-таки конкурирующая фирма. А рассказывать ему правду тоже нелепо. Неизвестно ведь, как он этой правдой распорядится.

В общем, сказал я так:

– Аркадий Анатольевич, мой будущий тесть читал ваши публикации, очень заинтересовался! Он готов спонсировать одну-две экспедиции, но хотел бы иметь научное обоснование ваших гипотез.

– Тесть – бизнесмен? – спросил Фоменко.

– Естественно! – я вспомнил, как это убоище втерлось в правление банка, и решительно добавил: – Банкир!

– А он хоть слово поймет?

Фоменко не шутил – он очень спокойно относился к тому, что меня все еще возмущало. Привык, наверное.

– Он ни хрена не поймет, – ответил я, – но это и не обязательно. Он послал меня, для того, чтобы понял я и решение принял тоже я.

– Ну, тогда попытаемся объяснить. Нас ведь целая группа работает! – похвастался Фоменко, но хвастовство было лишь в голосе, лицо выражения не изменило, впрочем, оно никакого выражения и не имело.

– Охотно познакомлюсь с группой.

Мы пошли к телефону-автомату. Он позвонил в какой-то вычислительный центр и попросил позвать Лешу. Потом объяснил, что Леша – прекрасный программист, и все матобеспечение гипотезы – его мозгов дело. Он даже специально написал огромную программу, с которой я еще познакомлюсь…

– Кроме того, мы проводим эксперименты не в полевых, а в лабораторных условиях. Вот сейчас вместе с Лешей пойдем к нашему третьему коллеге…

Этот Леша по фамилии Золотухин оказался примерно мой ровесник, но на две головы ниже и в очках. Я попробовал его разговорить, но он отвечал такими научными фразами, что я всякий раз затыкался. В конце концов я подумал так: ну, допустим, я тебе, Золотухин, не понравился, так ведь и ты мне не понравился. А нам с тобой не детей крестить, как-нибудь эти несколько дней перебьемся.

Потом мы сделали еще один звонок – человеку по имени Вовчик. Он был готов нас принять. А жил он за четыре квартала от Лешкиного института.

Мы вскарабкались на шестой этаж и я решил, что – все, пришли. Оказалось, там была другая лестница. И мы попали в очень странное место.

Еще при советской власти в доме, в хорошей трехкомнатной квартире, жил художник – любимец всяких там парткомов, горкомов, каких-то еще комов, лауреат разных непроизносимых премий, чуть ли не сталинской. Горисполком – вот тоже слово на грани маразма – отдал ему чердак под мастерскую. Он же писал полотна размером с хорошую простыню – торжественные жатвы в передовых колхозах, прокатные цеха на передовых заводах и тому подобную ахинею. Помер он, пережив на много лет свое величие, но чердак у него до самой смерти не отняли. Забыли о нем, надо полагать. Потом туда забрались бомжи, и их несколько лет не могли выкурить. И кодовый замок в подъезде ставили, и ментов вызывали – ни фига! Несколько недель тихо, а потом выясняется – они опять вернулись и гадят там, где спят. В конце концов на чердак нашелся претендент из того же дома, недавно выкупивший и расселивший коммунальную квартиру из девяти комнат. Он поговорил с кем надо, дал в лапу кому надо, выпер последний бомжовый десант и заделал все дырки, через которые можно было залезть с крыши.

Это все я услышал за чаем. А сперва, когда увидел чердачный пейзаж, обалдел. Вот бы сюда, думаю, мою Машку! Она бы оценила дизайн!

Дизайн возник без всяких стараний хозяина, сам собой. Дальних углов он не касался, там громоздилась всякая дрянь, а посередке свисали со стропил тросики, к ним чуть ли не бельевыми прищепками крепились плакаты. Это были кошмарные плакаты, какие раньше учителя приносили на уроки – с нервной системой, с кровеносной системой. еще с какими-то синими и красными трубочками, пронизывающими реалистически выписанное разрезанное свежее мясо. Целый угол был отведен под рабочее место – с неплохим пентюхом, со всей периферией. И еще был стол с приборами, которые тоже кого угодно бы озадачили. Один, самый большой, так и вовсе стоял сбоку на низкой скамейке. Он представлял собой большой жестяной таз, а на дне таза из черного агрегата торчали вверх трубки разной длины. Возле стола я увидел дачный душ. Если кто не знает, что это за штука, могу объяснить. Я его видел еще маленьким, потом я приезжал в те края, но вместо него была вполне нормальная душевая в новом доме. Большая облупленная бочка на длинных деревянных ногах – вот что это такое. Дно бочки – где-то на уровне моего носа, и примерно оттуда торчит труба с дырявой насадкой. И лестница, чтобы ведрами заливать в бочку колодезную воду. Летом от солнца бочка нагревается. Становись под насадку, откручивай вентиль и принимай душ! Вот только у чердачной бочки ничего такого не было. Из нее выходила обыкновенная черная резиновая труба и уныло свисала вниз.

Пока я разглядывал этот дикий дизайн, Фоменко здоровался с хозяином. Который, кстати, довольно неохотно поднялся ради нас с большого дивана.

Хозяин Вовчик оказался здоровым дядькой с широкой физиономией, с квадратным подбородком, а на лбу лежали, как приклеенные, четыре зачесанные справа налево светлые пряди. На кабинетного ученого он был похож примерно так же, как новенький красный мэрс – на древнюю зеленую лягушку. Похож он был на одного французского киноактера из очень старых видиков, тоже такой мясистый питекантроп, вот только вспомнить бы, как того деда звали…

Леша сразу оказался за компьютером и заработал с такой скоростью, что я остолбенел – все на экране мелькало в безумном темпе, и он ведь не притворялся, будто понимает в этих разноцветных овалах и параболах, он действительно понимал! И он наслаждался работой так, как нормальный человек наслаждается дорогим коньяком.

Я не мог называть Вовчиком человека на десять лет себя старше, да и от него немного уважения не помешало бы. Поэтому я представился официально и даже назвал свою должность в агентстве – ведь я еще не уволился.

– Володя, безработный, – сказал в ответ он и потряс мою руку.

Зная, что ему принадлежит и прекрасная квартира в доме, и этот чердак, я изобразил удивление.

– Да надоело мне вкалывать! – откровенно признался он. – Я свое отработал, пускай теперь на меня другие горбатятся. У меня знаешь сколько кредиток, мастер-карт и всяких там золотых карт? Я могу по всей Европе целый год ездить без копейки в кармане, я посчитал! Там же на каждом углу банкоматы, сунул-вынул, сунул-вынул!

Вовчик расхохотался.

– У него ресторан, гостиница и два кафе, – тихо объяснил Фоменко. – А начинал с бармена.

– Ага, с бармена, представляешь?! – Вовчик в этот миг и сам был удивлен своими достижениями. – Дела я наладил, теперь все само крутится, а мне есть чем заняться. Я тут лежу, думаю и уже много чего придумал. А лежу потому, что на всю жизнь настоялся. Я, Вить, десять лет барменом за стойкой проторчал.

Спрашивать, как произошел скачок из барменов в миллионеры, я не стал. Вот говорят, поскреби русского – увидишь татарина, а если поскрести нового русского, то вылезет совершенно детективный персонаж…

– Хорошо вы тут устроились. А это что? – спросил я про жестяной таз с трубками.

– А это действующая модель мироздания, – скромно отвечал хозяин.

Очевидно, Фоменко ждал вопроса и предвидел ответ. Он смотрел на меня с интересом – ну-ка, чем я отвечу на подобный маразм? Хватит у меня мужества и интеллекта дослушать до конца?

А я проклял тот день и час, когда ввязался во всю эту историю. День и час были давно – когда я заполучил в руки стопку документов по безумному проекту «Янус». Вот и нужно было гнобить эту пакость на корню!

– Включить? – безмятежно спросил Вовчик.

Я опять вспомнил французского актера, опять напряг мозги – и опять имя куда-то проскользнуло и спряталось.

– Немного потом.

– Хорошо. Так вот, Аркан сказал, что тебе нужно про мою теорию времени и пространства… Садись, я все сейчас быстренько объясню!

Я сел. Хорошо, что на диван. Мог и мимо.

– Вот ученые пишут, пишут, нагородят такого, что без поллитры не поймешь, а я сел как-то и по-простому все придумал, – сказал, шлепаясь рядом, бывший бармен. – Хотя – нет! Я одну статью в газете прочитал, она меня надоумила. Знаешь, в субботнем приложении, в «Прогрессоре», там про все пишут, и про религию, и про привидения. Смысл был такой: мы все думаем, будто есть только три измерения, длина, ширина и высота, а четвертое – время, а один ученый высчитал, что у времени тоже есть несколько измерений, тоже вроде бы четыре. Я прочитал и стал воображать – как это?…

Я угукнул – тут четвертое измерение непонятно как вообразить, а этот красавец, стоя за стойкой, представлял себе пятое и шестое!

– И я начал их рисовать.

– А посмотреть можно?

– Сейчас!

Он полез в стопку распечаток и вытащил действительно странную картину.

– Это мне сын сделал, – объяснил бывший бармен. – Олежке моему шестнадцать, от компьютера за уши не оттянешь, когда я его попросил, он даже обрадовался! Ну, вот. Это – пространство.

Пространство на мой дурацкий взгляд выглядело как рулон обоев, который сам собой начал разворачиваться.

– Я для понятливости представил пространство двухмерным, – объяснил изобретатель. – Вот тут, скажем, наша Солнечная система…

Он показал пятнышко.

– Очень похожа, – согласился я.

– Можно вывести на монитор с максимальным увеличением!

– Не надо!

Обменявшись этими воплями (его – восторженный, мой – исполненный ужаса), мы продолжали изучать теорию времени и пространства, разработанную бывшим барменом.

– Сперва был Большой Взрыв – слыхал про такой?

– Слыхал.

– До Большого Взрыва не было ни времени, ни пространства, а в результате они появились, – уверенно сообщил он. Информация была, надо полагать, тоже из «Прогрессора».

– И про это слыхал.

– А ты вот о чем подумай. Пространство – оно стабильно, ни прибавить, ни убавить, она замкнуто на себя. Если где-то отнимется, в другом месте столько же прибавится. Пространству дай волю – оно будет сидеть на месте, как валун при дороге, и никуда не двинется. Ну разве что энтропия… – с явным огорчением и чувством неловкости за ленивое пространство, сказал бывший бармен.

– Да, энтропия – это серьезно, – согласился я, чтобы подвигнуть его к дальнейшим откровениям.

– Ну а время – оно же движется!

Тут он был совершенно прав! Достаточно взглянуть на любые часы, чтобы в этом убедиться… Вот мои недвусмысленно сообщали: хозяин, ты уже полчаса торчишь без толку на этом чердаке.

– Время движется, – повторил он, я бы сказал – с удовольствием. – Но время четырехмерно. У него есть длина – есть?

– Есть.

– Ширина и высота! А что внутри?

– То есть как?…

– Внутри – плотность! Время имеет плотность, это я тоже где-то читал. В разных местах – разную.

Я твердо решил, когда вся эта хренотень закончится, добраться до бездельников из «Прогрессора» и устроить им райскую жизнь.

– И вот представь… Тут – эпицентр Большого Взрыва… – он показал на кривую многоконечную звезду внизу другой картинки. – Родилось пространство и родилось время. Пространство – как ком материи, а время – как поток другой материи. И время стало пихать пространство вперед, продвигая его по временной оси от Большого Взрыва к полной победе энтропии. Вот – первичный поток времени и первичное пространство.

От звезды шли толстые стрелки, упираясь в очень туго скрученный рулон.

– А потом началась энтропия. Пространство, подпихиваемое временем, стало расползаться, в нем появились дырки, то есть, менее плотные участки, а поток времени стал… ну…

– Ветвиться, что ли?

– Вроде того, – он вернулся к тому рисунку, который достал первым. – Время все еще продвигает пространство, но кое-где проскакивает в дырки…

– В проколы, – поправил Фоменко. Я даже и забыл, что он тоже присутствует.

– И эти маленькие временные потоки соединяют разные точки пространства. Скажем, входишь ты в прокол на Семеновском болоте, а выходишь в Версале! В каком-нибудь там древнем веке…

Дался им этот Версаль, подумал я, зациклились на нем! Однако бывший бармен до такой степени похож на французскую кинозвезду, что он-то как раз имеет право мечтать о Версале…

– Погоди! – тут до меня дошла нелогичность объяснения. – Если меня в месте прокола подхватывает временной поток, то он меня затащит в тридцатый век! Или в тридцать пятый. И там я и останусь. Какой же смысл?…

– Ты не с того конца начал, Володя, – вмешался Фоменко. – Покажи ему обратное движение.

Бывший бармен встал и подошел к кровеносной системе на бельевых прищепках.

– Вот как кровь течет – видел? – проникновенно спросил он. – Сперва – по артериям, видишь, вот эти, толстые, потом разветвляется…

Слово он выговорил с удовольствием – очевидно, оно ему понравилось новизной.

– …потом – совсем тоненькие сосудики – капилляры?

– Допустим.

– А потом кровь доходит до кожи, упирается в нее и возвращается обратно! Понял? Она повторяет все то же самое, только наоборот! Сперва – маленькие сосудики… – он водил пальцем по плакату, как мне показалось, с неизъяснимой нежностью. – Потом – вот эти, толстенькие, потом большие вены. Точно так же и время! Понял?

Я кивнул. Понял я одно – отсюда нужно бежать без оглядки.

– Погоди, ты неправильно объясняешь, – Фоменко тоже подошел к плакату. – Есть определенный предел, за которым кончаются время и пространство. Но это не полное торжество энтропии. Время доходит до него, настолько изменив по дороге свои свойства, что в какой-то миг становится своей противоположностью. И начинает двигаться обратно – к эпицентру Большого Взрыва. Естественно, возникают другие проколы. Через одни можно попасть в Гренландию двадцать пятого века нашей эры, а через другие – в Австралию двадцать пятого века до нашей эры.

Вот теперь я окончательно понял картинку. Одного не понял – значит, в пространстве есть миллион одновременно действующих Солнечных систем, что ли, и проколы наугад соединяют их?

Но мне не позволили разобраться с этим сомнением до конца.

– А теперь самое интересное! – заявил бывший бармен. – Если сразу после Большого Взрыва поток времени был направлен на… на…

– На бесконечное множество точек пространства, – подсказал из-за компьютера Леша.

– На него с равной силой, то потом, когда пространство стало расползаться, а время – ветвиться, получилось, что на одни части пространства давит более толстый, ну, мощный поток, а на другие вообще никакого давления нет. И пространство стало поворачиваться…

Бывший бармен достал еще один лист – там толстый поток приподнимал край рулона обоев, другой же край, лишенный подпорки, свисал.

– И в результате проколы дрейфуют!

– То есть, допустим, вы входите в прокол, который замкнут на южном берегу Австралии, но если вы войдете в него через год – то вам придется выныривать из вод Тихого океана, – вразумительно объяснил Фоменко.

– Только и делов? – удивился я. – Ну уж как-нибудь вынырну. А во времени они не дрейфуют?

– Теоретически это возможно! – обрадовался Леша. – Вы правильно мыслите. Я как раз собирался это посчитать.

Я не мыслил, я издевался. Но они не поняли.

– Вам теория Вовчика может показаться странной, – деликатно выразился Фоменко. – Но только эта теория – только она! – объясняет все парадоксы с проколами. Она работает, понимаете? Исходя из нее, ни один прокол не является постоянным, все они дрейфуют, исчезают, потом где-то появляются новые!

Он ткнул пальцем в самый край пространства-рулона, чтобы я уразумел, как поток времени проходит мимо края, впритирку.

– И местоположение всех этих проколов можно вычислить? – с большим сомнением спросил я.

– Я как раз пишу программу для расчета маршрутов, – совершенно не желая понимать моей иронии, ответил Леша. – Чтобы можно было совершить круг – войти, скажем, на Семеновских болотах, выйти в Японии шестого века, где-нибудь в Нара, оттуда перебраться в Китай, там войти – и выйти, допустим, в Праге в наше время. Энтропия пространства тоже имеет свои законы. У меня есть данные, чтобы рассчитать количество больших и малых проколов на единицу площади, чтобы вычертить графики их расположения, и вообще…

– Есть еще и петли, – добавил Фоменко. – Это когда в один прокол входят прямотекущее и обратное время. Вот как раз в Версале – петля. Можно войти в восемнадцатый век, примерно в семидесятые годы, и выйти обратно в своем времени час спустя. Но с ними – темное дело. То появляются, то пропадают.

Машка собиралась в свадебное путешествие повезти меня в Париж и показать Лувр с Версалем. Сейчас я понял, что мы поедем в какую-нибудь другую сторону.

– Теория замечательная, – сказал я. – Ну а доказательства есть?

– Вот доказательство, – тут Вовчик ткнул пальцем в таз с трубками. – Я же сказал – модель действующая. Только бочку я зря сюда припер. Она нужного напора не дает, пришлось насос установить.

– Какой насос? – я почему-то первым делом подумал о потоках времени, а перекачка их при помощи насоса – как раз то, до чего вот-вот додумаются мои трое безумцев.

– Обыкновенный, водяной. Вот мы сейчас включим модель, из трубок пойдет вода, из толстых струя будет толще, из тонких – тоньше – заворковал бывший бармен, – и на струи мы положим пространство…

Он достал из-за дивана полупрозрачный рулончик из какого-то пластика, весь в больших и маленьких дырках.

– Да я все понял!

– Точно понял?

– Ну да! Чтоб мне сдохнуть!

– А вот теперь, когда вы поняли основной принцип, мы можем поговорить и об экспедиции, – спокойно и весомо произнес Фоменко. И я вспомнил, зачем сюда, собственно, явился. Убегать сломя голову я уже не имел права.

Если эти трое безумцев считают свою теорию достаточным обоснованием для спонсорской помощи… Ну и ладно! Буду четвертым. Тем более, что это – единственный шанс.

– Охотно.

– Ближайший прокол у нас на Семеновских болотах. Там пятно белого тумана.

– А что, бывают другие?

– Бывают, – веско сказал бывший бармен. – Есть еще багровый туман. Но у нас ближайшее – белое.

– Это куда кидали консервную банку? – вспомнил я.

– Мы отвезем вас на Семеновские болота и покажем, как это все выглядит. Чтобы вы поняли – это не бред, не шизофрения, не галлюцинации… – очевидно, Фоменко в роли Грядущего наслушался довольно конкретных диагнозов. Особенно любят их ставить старые кандидаты и доктора наук, выросшие на марксизме-ленинизме и научном атеизме.

– Хорошо, едем. Как насчет завтрашнего дня?

– Да ты хоть представляешь себе, где эти болота?! – вдруг завопил бывший бармен.

– Понятия не имею. Но транспорт я беру на себя. Вы только скажите, где тут у вас можно заказать микроавтобус.

– Заказать?… Микроавтобус?… – переспросил Фоменко.

Я понял, что и без проекта «Янус» провалился в недалекое прошлое.

В конце концов договорились ехать на старом, но вполне надежном «газике», но не завтра, а послезавтра, в субботу, это для всех удобнее. Мне растолковали, где на базаре продаются резиновые сапоги. И, условившись о месте встречи, я покинул этот невероятный чердак.

Машка спала. Я разбудил ее, рассказал про действующую модель мироздания и велел собираться на рынок за резиновыми сапогами. Она очень развеселилась – такой обуви у нее еще не было.

– Машка, помнишь, мы видик смотрели, французский? – спросил я. – Старый такой, девяностых, что ли, годов? Там играл такой здоровый дядька, он тогда был во Франции звездой первой величины.

– Это имеет отношение к маршрутам? – удивилась она.

– Самое прямое.

– Жерар Депардье.

– Тогда можешь радоваться. Одним из участников экспедиции будет Жерар Депардье.

– А он еще жив?

– Жив, жив! – боясь сверзиться в истерику, заорал я. – Еще как жив! Он действующую модель времени и пространства построил! Не оскудела талантами земля русская!…

По-моему, в этот миг Машка впервые задумалась о целесообразности нашего брака…

Год 1754

Убогий философ, что спал в сарае при мельнице, сон имел чуткий. К тому же у него, как у многих мужчин, успевших повоевать и выбравших для себя опасный образ жизни, была неплохо развита интуиция. Поэтому он проснулся за долю секунды до того, как услышал первый выстрел.

Ни удивления, ни тем более страха далекая перестрелка в нем не вызвала. Похоже, он к такому был готов.

Быстро поднявшись, философ сунул свой замотанный в серое полотенце ящик за матицу, а из сена вытащил странную одежонку. Это был длинный жилет, оснащенный множеством карманов. Некоторые были пусты – те, что предназначались для автоматных рожков и обойм с патронами, и карман на спине для противотанковой гранаты. Но кинжал слева у плеча имелся, бинокль спереди и фонарик в правом кармане – тоже. Нож, снабженный патроном для одного выстрела, который пристегивается к левой голени, отсутствовал, однако саперная лопатка в аккуратном чехольчике была пристегнута к поясу, оставалось только надеть этот пояс поверх холщовых портов и рубахи. Затем из сена были добыты крепкие башмаки, в которых сидеть на паперти как-то неприлично, однако разбираться с перестрелкой – в самый раз. И, наконец, философ влез в жилет и несколько раз подпрыгнул – убедиться, что снаряжение не звякает. Все это он проделал неторопливо, с какой-то явно привычной и отработанной скоростью.

Между тем смолкшая было стрельба возобновилась.

Философ вышел из сарая. К нему подбежал пес мельника, заглянул в глаза, словно любопытствуя – что означает такая ночная боевая готовность. Философ потрепал пса по шее и сперва пошел, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежал тем экономным бегом, который рассчитан бывает на десяток верст, не менее.

Бежать ночью даже по открытой местности – малоприятная задача, в лесу же и вовсе было темно, как у язычника в желудке, поэтому философ, плюнув на условности, достал фонарик. У него были основания полагать, что господа, затеявшие стрельбу, вряд ли лупят из пистолей и мушкетов, а скорее всего их табельным оружием служат родные «макары».

Но недолго пользовался он фонариком – прыгнув в сторону, за куст, он нажал кнопку, вернул в лес тьму кромешную и затаился. Кто-то спешил к нему, торопясь и спотыкаясь. Выстрел грохнул совсем рядом – бегущий, видать, отстреливался. И другой прозвучал чуть подальше – надо полагать, погоня пробовала бить на звук.

– Вот же сволочи, – пробормотал философ и достал свое оружие. Это был не мощный ПМ, а его младший братец ИЖ-71, который зовется почему-то «гражданским вариантом». Патрон у него на миллиметр короче, но бой – более точный, а именно этот экземпляр был родной, собственноручно пристрелянный. Большим пальцем философ опустил предохранитель, а указательным дожал спусковой крючок до самого не могу.

Тот, кто, спотыкаясь, молча чесал по лесу, наконец шлепнулся. И, видать, хорошо приложился к старому корню, торчащему из утоптанной земли вершка на два. Бедолага прямо зарычал, попробовал вскочить на ноги, но грохнулся на колено.

Все это было на руку философу. Сейчас упавший беглец был отличной приманкой. Погоня была совсем близко, и она тоже не считалась с условностями – время от времени вспыхивал фонарик.

Философ поступил и разумно, и гуманно. Когда человек, догнавший беглеца, встал чуть ли не над телом, когда этот человек приказал отбросить подальше оружие, когда он подкрепил свои слова незамысловатой матерщиной, – тогда философ, переложив пистолет в левую руку, воздвигся из куста и правой нанес сзади рубящий удар по шее. Матерщинник лег.

– Вставай, – велел философ. – Идти сможешь?

– Ты кто? – спросил лежащий.

– Свой.

– Вовчик?…

– Нет, не Вовчик. Держи.

Сделав шаг, философ протянул беглецу руку. Но тот, скотина неблагодарная, попытался, зацепив его правую ногу своей правой же, левой брыкнуть в колено.

Беглец имел мало опыта в проведении подобных приемов, а философ, наоборот, опытом обладал значительным. Когда прием был завершен, оказалось, что беглец брыкнул воздух.

– Кретин, – сказал философ. – Давай вставай, пока этот не оклемался. А то мне его прикончить придется.

– Ты кто? – спросил беглец, уже не радостно, как в миг несостоявшегося узнавания Вовчика, и не агрессивно, а с недоумением.

– Какая разница? Вставай теперь сам. Только тихо.

Он перевернул обмякшего противника на спину, уверенно сунул руку ему в правый нагрудный карман, достал маленькую рацию и сразу нажал нужную кнопку.

– Шестнадцатый, шестнадцатый, я сорок третий, что случилось, шестнадцатый? – очень отчетливо произнес мужской голос.

– Слышал? – спросил философ, выключая рацию. – Они его уже ищут. И у них есть прибор ночного видения, по меньшей мере один. Надо убираться.

– А это? – спросил беглец, имея в виду рацию.

– А это с собой возьмем. Пригодится. Ты – Костомаров?

– А ты откуда знаешь?

– Лешка сказал. Сказал, что тут еще должны быть Аркан Фоменко, Вовчик Куренной и Витька Костомаров. Видишь – запомнил.

– Где Лешка? – поднимаясь уже без помощи, с таким кряхтением, которое помогает скрыть болезненный стон, спросил Витька.

– Потом расскажу. Тихо…

Философ прислушался. В лесу было тихо, и он опять включил рацию.

– Шестнадцатый, шестнадцатый! Я – шестой! Ответь немедленно! – это был уже явно голос командира.

– Шестнадцатый, сорок третий и шестой. Только трое провалились, что ли? – спросил философ.

– Откуда я знаю! По-моему, их больше было. Кто-то же отрезал меня от Фоменко!

– Не ори. Вы были вдвоем с Фоменко?

– Какое твое дело?

– Какого черта ночью вдвоем по большаку разгуливали?

– Надо было – и разгуливали. Где Лешка?

– Нет Лешки.

– Как – нет? А Машка где?

– Ты, Костомаров языком ля-ля будешь, или из леса выбираться? – хмуро спросил философ. – Пошли. По дороге объясню.

– Да кто ты такой?

Философ тяжко вздохнул.

– Егерь я здешний… то есть, тамошний… Когда вся эта заваруха случилась, и меня вместе с вами занесло. Удостоверение, что ли, предъявить?

Витька тоже вздохнул.

– Пойдем, – сказал он. – На хрена тут удостоверение.

– Вот и я так считаю.

– Фоменко жалко… Послушай, ты точно про Машку ничего не знаешь?

Философ помотал головой.

– Не скули. Насчет Фоменко еще ничего не известно. А Машка твоя могла остаться там.

Оказалось, что Костомаров хорошо ушиб ногу и быстро идти не может. Философ покрутил круглой башкой, словно взрослый, что оценивает нанесенный ребенком ущерб. Но все равно быстро идти они не могли – темнота только и знала, что подсовывать колдобины и отполированные временем изгибы вылезающих из земли корней. Философ шел первым, Костомаров плелся за ним. Вдруг лес слегка осветился – в небо взмыла зеленая ракета.

– Ого! – сказал философ. – Совсем обнаглели. Интересно, сколько их осталось.

– Нам бы до утра продержаться, – ответил Костомаров. – Я уже здешний костюм добыл, могу и днем ходить, а они, как дураки, в камуфле. А ты?

– Я тоже по-здешнему хожу. Где вы с Фоменко столько времени пропадали? Я думал, не дождусь вообще никогда.

– А ты нас?… – тут до Костомарова дошло. – Так это ты?… На паперти?…

– Я. Меня Лешка научил.

– А?…

– Потом.

Философ привел Витьку туда, где поселился сам, – в сарай при мельнице. Дал дворовому псу обнюхать гостя, потом завел его вовнутрь, соорудил ему ложе и сам повалился рядом. Выкопав в сене нору, пристроил туда фонарик и зажег ненадолго. Свет шел такой, какой мог пробиться, – слабенький, но его хватало и не было видно снаружи. Теперь они впервые смогли разглядеть друг друга.

– Как тебя звать? – спросил Витька.

– Феликс.

– Что так?

– Батька поляк был. Меня и в католичество покрестили. Ну, значит, из всей вашей компании ты один уцелел. Лешка… Ну… Ну, не было у меня тут ни шприцов, ни антибиотиков!…

– Ясно…

– У него две пули в бедре сидели. Да еще – сам знаешь что… Вот ты – на сколько выпал?

– Откуда я знаю! Меня Фоменко спас – он раньше очухался, подобрал меня, оттащил от дороги, завалил сеном и сел ждать. Два дня караулил. А ему самому повезло – выпал, как ему кажется, всего часа на два, и потом голова полдня болела. А ты?

– Я? Черт его знает… Когда оклемался – оказалось, я себе чуть ли не окоп в полный профиль отрыл голыми руками и там сидел. Ты тоже почувствовал?

– Страх, что ли?

– Ну, что-то вроде.

– Еще как почувствовал! А Лешка?…

– Лешка меня научил. Успел. Тут, говорит, еще наши должны были оказаться. А есть такое правило – если в лесу от своих отстал, никуда не дергайся, сиди на заднице, за тобой вернутся. Они, говорит, будут знать, что я никуда не ушел и где-то тут их жду. Они меня найдут… Ну, много чего еще говорил, потом бредил.

– Так это он тебя научил про пятна и про Оккама?

– Не умножай количество сущностей сверх необходимого? Он.

– Это бритва Оккама… – борясь с собой, прошептал Витька. – Был такой англичанин Оккам…

Голос сорвался.

Философ по имени Феликс погасил фонарик. Некоторое время он молчал, давая Витьке возможность совладать с собой.

– Я понял, что в одиночку отсюда не выберусь. Думаю – как вас отыскать? Вот, сидел на паперти, про небесные пятна толковал. Пророчествовал… – тут Феликс тихо фыркнул. – Думал – пойдут обо мне слухи, может, до вас дойдут.

– А знаешь – дошли. Мы ведь тут недели две уже болтаемся. Все прочесываем, всех расспрашиваем. Тут же почтовые станции, люди ночуют. Я у какого-то деда этот лапсердак ночью спер. Потом пьяный кирасир меня в фараона играть выучил на свою голову, я у него лошадей выиграл! Чтоб я сдох, если еще раз вздумаю банк метать! Потом я каких-то местных жителей научил играть в буру Мы с Фоменко думали, что это Вовчик или Лешка на паперти проповедует. Оказалось, ты. А послушай…

– Что?

– Как ты вместе с Лешкой оказался?

– Сам не понял. Ты же помнишь, что там было. Я, кажется, вообще кульбитом летел. Потом, в окопе, себя ощупал – фр-р!

Феликс издал совершенно лошадиный звук, который образуется, если мелко потрясти головой, выдыхая сквозь вибрирующие губы.

– Ну?…

– Ну, вылез, отряхнулся, тихо. Идти куда-то надо. Гляжу – человек лежит, в клетчатой рубахе. Это он и был. Я думаю, он не меньше чем на сутки выпал, если по ранам судить.

– А при нем ничего не нашел? Сумку, рюкзак?

– Нет, Витя. При нем были только сломанные очки.

– Да?… Точно?

– Точно, Костомаров.

Некоторое время они молчали.

– При нем должен быть ноутбук, – тусклым голосом сказал Витька. – Он с этим ноутбуком не расставался. А там – программа. Он первым делом кинулся ноутбук спасать…

– О программе он рассказывал, – согласился Феликс. – Он догадался, как ее нужно переделать, и страшно жалел, что ноутбук пропал. Хорошо, нас мельник приютил.

– Слушай…

– Что?

– Лифчик у тебя откуда?

– Этот? – Феликс потрогал свой десантный жилет, весь в карманах, который Витька, нахватавшийся в агентстве новостей всякого словесного добра, назвал именно так, как полагается. – А ты думаешь, я тут как на курорте сижу? Я ведь уже с этими ребятами пересекался.

– Когда?

– Неделю назад. Это лифчик восемнадцатого. Вот его-то как раз и пришлось того… упокоить…

Глава третья

Экспедиция

Рассказчица – Марианна Евгеньевна Древлянская.

Эта девочка из благополучной семьи росла в ангельских условиях. Ее учили музыке и живописи, строго следили, чтобы не якшалась с кем попало. То, что она познакомилась с Витькой Костомаровым, было как раз следствием изысканного воспитания. Родители не хотели держать дома кошек и собак, но аквариум казался им достойным украшением гостиной, а уход за золотыми рыбками – подходящим занятием для домашнего ребенка.

Вместо рыбок Машка принесла домой двух тритонов в трехлитровой банке. О том, что она подружилась с продавцом тритонов и стала с ним перезваниваться, родители узнали несколько лет спустя. Тогда папин бизнес расцвел до такой степени, что решено было отправить дитя учиться за границу, а именно – во Францию. Это преследовало две цели: дать Машка престижный диплом со знанием французского языка впридачу и лишить ее возможности познакомиться в родном городе с совершенно неподходящим женихом. Родители не учли возможностей Интернета. Машка с Витькой постоянно переписывались.

Конечно, в их платоническом романе бывали паузы. Машка чуть не выскочила замуж за аргентинца, гениального до безобразия, а Витька прожил полгода с женщиной старше себя на десять лет, получил отставку ради более перспективного мужчины и долго ходил мрачный. Были и другие эпизоды. Когда же Машка вернулась домой – возглавить Центр дизайна, деньги на который отстегнул папа, они встретились и на радостях оказались наконец в постели.

Папа Древлянский вроде должен был помнить, с чьей подачи прицепился к проекту «Янус», но бизнес – такая штука, где вовремя проявившийся склероз может оказаться полезнее хорошей памяти.

Но когда над папиной лысой головой сгустились тучи, память с перепугу проснулась. Папа добровольно согласился, чтобы Машка вместе с Витькой Костомаровым поехала в Протасов.

Машка плохо представляла себе масштабы проекта и последствия краха. До сих пор жизнь ее баловала. Все к ней приходило вовремя и в наилучшей упаковке, включая Витьку, который был и неглуп, и активен, и даже просто хорош собой – высок, плечист, с темной, почти черной шевелюрой и синими, совершенно аквамариновыми глазами. Такие детали дизайнер Машка очень ценила.

Она помчалась с любимым в Протасов, словно на цивилизованный пикник – туда, где ждет площадка для костра, выложенная камнями, а за кустом стоит финская кабинка с биоунитазом. Она взяла с собой карандаши и запас бумаги, а также фотоаппарат – надеясь обнаружить в Протасове образцы архитектуры восемнадцатого века. И пока Витька собирался в дорогу, она расспрашивала коридорных в гостинице, не уцелело ли поблизости старинных помещичьих усадеб с деревянными колоннами в стиле ампир. Классическая русская помещичья усадьба как раз понемногу входила в моду…

Слово Марианне Евгеньевне Древлянской.

____________________

– А когда этот тарарам кончится, мы обвенчаемся, – объявил Витька с такой убежденностью, что я бросилась к нему на шею.

Конечно, тарарам мог и затянуться. Неизвестно же, что это за пятно белого тумана и куда улетает брошенная в него консервная банка. Вот если бы в Новую Зеландию какого-нибудь далекого века! Тогда бы можно было закинуть туда лассо, или сеть, или…

– Трал, – подсказал Витька. – Не забивай себе голову всей этой ахинеей. До экспедиции еще очень далеко. Не будем тратить время на ерундистику.

Мы и не тратили. Я только успела удивиться – надо же, сколько он всего знает! Я бы до трала не додумалась.

Утром мы оделись по-походному и заправили джинсы в сапоги. Ему очень это идет – он высокий и длинноногий. Я хотела распустить волосы, но он заставил сделать кичку на затылке.

– Ты, Машка, в лесу за все ветки цепляться будешь.

– Мы же по тропинкам пойдем! – возразила я.

– Ты представляешь себе тропинку как асфальтированную дорожку шириной в полтора метра?

Возле нашей дачи есть лес, и тропинки я видела, и даже бегала по ним в детстве, и ни за что волосами не цеплялась. Я это сообщила ему, но он был неумолим. Пока мы пререкались, в номере зазвонил телефон. Нас уже ждали внизу.

– Вот это, Машенька, тот самый «газик», на котором весной сорок пятого въехали в Берлин, – сказал Витька, показывая на зеленую машину в стиле ретро. Из антикварного автомобиля выскочил мужчина средних лет с сухим лицом, тоже в резиновых сапогах, но и в какой-то брезентовой куртке, и в лыжной шапочке, невзирая на июнь. Они поздоровались. Меня всегда удивляет и часто смешит, как мужчины производят рукопожатие. Они вытягивают правую руку как можно дальше и еще быстро наклоняются, а вид при этом делают, будто соблюдают этикет мадридского двора.

– Фоменко, – сказал он, протягивая руку и мне. Я шагнула навстречу и, стоя почти вплотную, аккуратно пожала ему пальцы. Пусть знает, как это делается. А в принципе мне этот человек понравился, он весь был такой ровно-неяркий, выцветший от времени, но стильно выцветший, как охотник в черно-белом кино.

За рулем «газика» сидел рыжеватый здоровенный дядька. Я его сразу узнала – это был Жерар Депардье!

– Ты думаешь, мне джип не по карману? Я два уже заездил! Этот лучше всякого джипа, – сказал он мне. – Я за него всегда спокоен! Его ломом не прошибешь! Танковая броня!

– С нами собирался поехать еще один человек, но я его отговорил, – сообщил Фоменко. – Нечего ему на болоте делать.

– Он – голова! – с неожиданным почтением добавил Жерар Депардье.

Мы уселись так – мы с Витькой на заднее сиденье, Фоменко – спереди, возле шофера. Газик резво покатил по пустой улице.

Оказалось, что нас сзади трое. Справа от меня был Витька, слева – невысокий парень в очках, я была просто уверена, что его зовут Шуриком, но оказалось – Лешкой. Если бы Лешка носил ковбойку в крупную клетку, непременно с рыжим и коричневым, он был бы куда интереснее. Но клетка была бело-синяя.

Витька сразу же заснул, и неудивительно. После бессонной ночи и сытного завтрака машина именно так и должна была на него подействовать. Мне спать не хотелось – когда солнце так ярко светит, я спать не могу. И я прицепилась к Лешке. Он как раз положил на колени ноутбук и взялся за работу.

Витька довольно точно передал мне гипотезу бывшего бармена, которая почему-то работает, и я, увидев на сером экране рулон из зеленой сетки с пятнами, уже знала, о чем спрашивать.

– У нас проблема с вводными, – сказал Лешка. – Вот, скажем, вторая половина девятнадцатого века, Соединенные Штаты. Кое-какая информация есть и я могу посчитать. Но мне нужна информация по Африке, Азии и Латинской Америке хотя бы. А ее вообще нигде нет.

Он вывел на монитор карту с подозрительно прямыми границами. Эти по линейке проведенные границы почему-то не внушали мне большого доверия, они выглядели совершенно ненатурально. Сбоку открылось окошко, и в нем поползла таблица:

«1854 год, июль – город Селма, штат Алабама – Орион Уильямсон шел по газону и пропал.

1878 год, ноябрь – Квинси, штат Индиана – Чарльз Эшмор пропал на полпути к колодцу.

1880 год, сентябрь – Геллатин, штат Теннесси, фермер Дэвид Ленг шел по полю и пропал.

1889 год – Южный Бэнд, Индиана – Оливер Ларч пропал на полпути к колодцу».

– Вот, вот и вот, – белая стрелка соединила три точки умозрительным треугольником. – И в двух случаях четко сказано про воду.

– А это важно? – спросила я.

– Очень важно. Каким-то образом вода оказывается самым лучшим проводником для потоков времени. Я посчитал – до восьмидесяти процентов случаев как-то связано с водой. Или колодец, или речной берег, или морской берег, или вообще остров. Остров Скай, Шотландия…

В окошко немедленно приехала нужная строка:

«1849 год, 14 августа – остров Скай, Шотландия – с неба упала ледяная глыба весом около полутонны».

Я невольно перевела взгляд с монитора на Лешку. Конечно, я не взялась бы объяснить, откуда свалилась ледяная глыба, но предполагать, что ее приволокло откуда-то время, точно не стала бы.

Как выяснилось, команда энтузиастов подгребла под гипотезу Жерара Депардье вообще все непонятки мировой истории. Особенно забавно было, когда дошло до селедочного дождя. Тут уже я стала спорить. Живую рыбу приносят смерчи – это и козе понятно. Фоменко повернулся и начал обращать меня в свою хронопрокольную веру, Лешка ко всякому его слову искал аргумент в ноутбуке, и даже бывший бармен, забывая про руль, то и дело пытался заглянуть то в монитор, то даже мне в глаза.

То, что в марте 1918 года на пути из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк пропал при полном штиле военный корабль США «Циклоп» водоизмещением в 20 000 тонн и с тремя сотнями экипажа, они тоже списали на прокол. По их мнению, кораблю больше просто некуда было деться – ведь военных действий в тех краях не велось. Вторым аргументом было: в январе 1968 года в Средиземное море буквально на ровном месте пропали израильская подводная лодка «Даккар» и французская подводная лодка «Минерва». Уж эти наверняка утащены потоком времени, потому что их тщательно искали и не нашли никаких следов. А если время уволокло субмарины – значит, оно же польстилось и на «Циклоп»!

Поняв, что это – мужская логика, против которой доводы рассудка бессильны, я попыталась вежливо перевести разговор на другую тему, и на меня посмотрели с сожалением. Леша вздохнул и опять с головой ушел в ноутбук, Фоменко же с риском повредить межпозвоночные диски продолжал меня обрабатывать.

– Да, мы сгребли все в одну кучу, – согласился он, – и дождь из рыбы тоже мог быть следствием смерча. Но у нас есть и документированные факты входа-выхода! Если в развертке четырехмерного пространства мы можем соединить попарно более восьми точек, то для любой другой точки входа можно хотя бы приблизительно посчитать точку выхода, а для точки выхода – точку входа.

– Ты про Терехова расскажи! – потребовал Жерар Депардье.

– Вот представьте – июль сорок первого, леса под Оршей, и рядовой Терехов совершенно случайно захватил в плен троих немцев. Их накрыло взрывной волной, но он очухался первым. Ну, поднял на ноги этих трех и повел, и повел по тропочке. Вел, вел и набрел на старика. Спрашивает – дед, кому я могу пленных сдать? Где тут наши? А дед в полном изумлении. Какие, спрашивает, наши, ты вообще откуда взялся? Тот ему про Оршу, а дед – парень, тут вообще-то Дальний Восток и одна тысяча девятьсот сорок восьмой год. В общем, забрали всех четверых в НКВД. Там не поленились, подняли все документы – точно! И Терехов с сорок первого числится без вести пропавшим, и немцы по немецким данным – тоже. Почесали в затылках и взяли с рядового подписку о неразглашении. Вот вам и две точки, вход и выход!

– Пятна, – подсказал Лешка.

– Ну, пятна – это уже твоя гипотеза, сам излагай.

– Ну… Давай лучше ты.

В конце концов, они заговорили хором. Смысл гипотезы был примерно таков. Требовалось для начала представить себе двухмерный мир и двухмерные же разумные существа в нем. Фоменко предложил вообразить муравьев на листе бумаги, Лешка тут же поправил – пренебречь их объемом и считать каждого муравья точкой. Если я коснусь пятью пальцами одной руки этого листа, то для двухмерных муравьев это будет появлением пяти овальных пятен на бумаге, пальцев они не то чтобы не увидят – а просто не в состоянии воспринять. Из чего следовало – плывущее по небу пятно вполне может оказаться проекцией на нашем убогом мире какой-то недоступной нашим чувствам четырехмерной штуки. Отсюда Лешка с Фоменко сразу протянули ниточку к летающим тарелкам и вообще висящим в воздухе круглым объектам.

– А между прочим летом сорок первого в районе Шклова, Толочина, Орши отмечались передвижения по небу огромного серого диска с ободками по краям. Во время полета тело светилось и свистело, – заметил Фоменко. – И Терехов тоже вспоминал какой-то подозрительный для взрывной волны свист! Так что же это было? Вернее, поставим вопрос так: мог ли это быть прокол?…

Честно говоря, мне надоели и их восторг, и их и их самодельные маразматические гипотезы, и занудные перечисления годов, месяцев, фамилий, городов и стран. Все это подтверждало мою собственную гипотезу: мужчины и женщины – звери разной породы и говорят на разных языках. Ни одна женщина никогда не поймет прелести мужского разговора о хоккее. Мы находим удовольствие в разных темах. Если сравнить мужской и женский словарь – то совпадет слов двести, самых бытовых, общеупотребительных: деньги, транспорт, одежда и еда – не полностью, культура и искусство – процентов на пятьдесят.

И я притворилась, будто меня потянуло в сон. Я положила голову на плечо Витьке и закрыла глаза. А они продолжали переговариваться вполголоса. Лешка вытащил на монитор следующий рулон из зеленой сетки, и они обсуждали вход и выход в городе Марсель, в каких-то особенно гнусных трущобах, на самой границе с заброшенным кладбищем. Я дала себе слово никогда в жизни не ездить в Марсель и действительно задремала.

«Газик» между тем, проделав по меньшей мере километров триста, свернул с шоссе, снизил скорость и покатил по большаку. Я сквозь дрему слышала голоса, иногда приподнимала ресницы и видела пейзажи. Потом оказалось, что мы едем лесом. Но это еще не были Семеновские болота, они начались только через два часа. Жерар Депардье остановил машину и разбудил нас с Витькой.

Первым делом мы устроили пикник. Время было обеденное, мужчины развели костер, пожарили колбаски, нарезали хлеб и вскипятили котелок воды. Никогда я не пила чай из котелка. Один раз в жизни попробовать, конечно, стоило, как нужно один раз в жизни попробовать какой-нибудь китайский суп из змей или японскую рыбу фугу.

Потом Жерар Депардье загнал «газик» в кусты, чтобы его не могли разглядеть с дороги. Это был уже даже не большак, а именно лесная дорога, убитая до каменной твердости. Фоменко пообещал, что через полтора километра будет настоящее болото. Мы взяли с собой две большие спортивные сумки, видеокамеру, фотоаппараты, еще Лешкин рюкзак с припасами и какой-то техникой, туда же он сунул ноутбук. Я повязала платок, и экспедиция началась.

Сперва мы шли как попало, потом Фоменко выстроил всех гуськом, меня он поставил в середину. И несколько километров я молчала. Вся эта затея нравилась мне меньше и меньше. В голову полезла чушь. Как я ни старалась отключиться от псевдонаучного бормотания, но что-то в голове застряло. Я вспомнила стада кенгуру, объявившиеся в сороковом году в Англии, чуть ли не в Шервудском лесу. Эти звери не примерещились – их ловили и сдавали в зоопарки. Вдруг я поняла, что вполне может существовать дырка между Семеновскими болотами и африканскими джунглями, что сейчас из трясины вылезет маленькая и безмозглая зубастая головка на длинной лоснящейся шее. Прокол между Англией и Австралией стал для меня таким же очевидным, как для Лешки, Фоменко и Жерара Депардье, и точно так же я задумалась – из которого же века эти кенгуру, из минувшего или из будущего?

Потом силуэт кенгуру показался мне подходящим для длинных диванных подушек. Я видела в итальянском журнале такие подушки с силуэтом пумы в прыжке – но несколько кенгурушек разного размера, желтых на черном фоне, были бы интереснее, и я тут же поняла, для чего они мне еще пригодятся…

Кто мог предположить, что ходьба в полном молчании, почти след в след, сперва так отупляет, потом вызывает совершенно неожиданные мысли и образы? Это можно было бы использовать – получив заказ, не пачкать бумагу и не воевать с компьютерной рисовалкой, а выехать за город и пойти по болотам. Наверняка что-то оригинальное образуется в голове, хотя бы потому, что видишь безымянные растения и слышишь безымянных птиц. Опять же – только в лесу можешь внимательно разглядеть и лист, и птичье перо, и кусок сухой коры с прозрачными краями. Менять обстановку – тупое и пошлое выражение, надо менять мир на такой, в котором ничего не знаешь, не понимаешь и рискуешь увязнуть в трясине…

Я ушла в самокопание, самосозерцание и самоанализ, а Фоменко привел нас на свою драгоценную поляну и схватил меня за руку, когда я сделала несколько лишних шагов.

Тропа уходила в белый туман.

Это действительно было овальное пятно, вроде колумбова яйца, только в два человеческих роста, оно стояло и слегка колебалось. И мне даже показалось, что туманно оно лишь по краям, за тонким слоем белой раздерганной ваты есть что-то плотное, пористое и без блеска, словно гигантская яичная скорлупа. Тут и фантазии не требовалось – рисуй что есть и посылай в журнал «Наука и жизнь».

– Точно!… – воскликнул Витька. – Не глюк…

Мы стояли и смотрели на это подвешенное в воздухе яйцо, и мне все меньше хотелось с ним связываться. Но я имела право на трусость, а мужчины – нет, и мой Витька первым начал хохмить, восторгаться, валять дурака. Наверно, еще и потому, что я смотрела на него. Он действительно смелый, и я рада лишний раз в этом убедиться, но тут мне сперва было не по себе.

Фоменко, никого не предупредив, метнул шишкой в яйцо – и она словно в молоко канула, не пустив расходящихся кругов.

– Теперь давай сам, – Фоменко подал Витьке другую шишку, прихваченную, наверно, в начале пути, потому что здесь ни елей, ни сосен я не заметила.

Витька метнул шишку в пятно, и она точно так же исчезла, беззвучно и бесследно.

У Фоменко было еще несколько шишек, но я кидать отказалась, я так далеко не доброшу, а близко подходить Жерар Депардье не советовал. Он сам однажды сдуру сунулся – чуть не рухнул и полдня потом башка трещала.

Консервную банку мы, оказывается, принесли с собой. И даже не веревку, а красную атласную ленту привязал к ней Лешка перед тем, как запустить.

Банка пропала не сразу – у самого пятна она словно задумалась, лететь ли дальше, и ленточный хвост замен в воздухе параллельно земле. Но все это втянулось в туман и сгинуло.

– А если обойти с той стороны? Вдруг они пролетели насквозь? – спросил Витька.

– Да обходили! Оно со всех сторон такое же, и ни шишки, ни банки насквозь не пролетали. Конечно, слишком быстро мы не подходили…

– А оно пахнет? – с подозрением осведомился Витька. Исследователи хронодырок переглянулись.

– Вроде нет… А что?

– А то – вдруг оно какой-нибудь галлюциноген выделяет?

– Так это забор проб делать нужно, – заметил Лешка. – А у нас оборудования нет.

«Забор» меня насмешил – у этих технарей вечно какие-то корявые словечки.

– И подойти поближе, посмотреть, куда банка улетает, тоже не пробовали? – продолжал Витька. – Может там, в каком-нибудь параллельном пространстве, уже лежит куча ржавых банок с хвостами, а аборигены молятся им насчет хорошей погоды?

– Подходить опасно – голова закружится, чего доброго, свалишься прямо туда – и прокол засосет, – хмуро сказал Фоменко.

– Вот сегодня и попробуем, – пообещал Жерар Депардье. – Мы сюда раньше втроем приходили, а с тросом пробовать надо вчетвером, и еще чтобы кто-нибудь снимал.

Оказалось, в одной спортивной сумке был свернутый в кольцо металлический трос. Его прикрепили к дереву, но не просто привязали одним концом к стволу, а нагнули дерево, повиснув втроем на длинной ветке, и смастерили сложную конструкцию. Фоменко объяснил мне – если что-то случится и люди выпустят трос из рук, дерево выпрямится и оттащит экспериментатора от опасного места.

Первым пошел сам Фоменко. Он придерживал трос на уровне пояса и осторожно передвигал его вдоль себя. Один конец, пропущенный сквозь ветки, прочно держало дерево, другой – Жерар Депардье, Лешка и Витька, понемногу отпуская. Фоменко продвигался очень медленно, миновал середину поляны, повернулся, показал рукой, что все в порядке, и пошел дальше. Контуры его фигуры вдруг поплыли, я вскрикнула. Мужчинам было даже не до того, чтобы меня обругать. Они внимательно следили за Фоменко. Темное пятно, наполовину съеденное белым туманом, вдруг странно задвигалось, подалось вправо.

– Тяни, – негромко приказал Жерар Депардье, и мужчины стали выбирать трос, извлекать Фоменко из тумана. Скоро пятно сделалось опять похоже на человека, а человек оторвался от троса и решительно пошел к нам, покачиваясь и ругаясь довольно свирепо.

– Я, мать вашу, и кричу, и рукой показываю – назад, назад, а вы что – оглохли?!

– Ни хрена не слышали! – воскликнул Жерар Депардье, а Лешка выронил трос.

– Значит, ты был уже ТАМ?…

Еще звучали какие-то слова – и вдруг перестали. Мужчины ощутили, что произошло.

– Откуда я знаю, где я был? – неуверенно произнес Фоменко. – Я кричал – вы не слышали…

– Ты прошел насквозь? – спросил Лешка.

– Похоже на то… не знаю… там было какое-то другое освещение…

Он явственно растерялся.

– А что ты видел?

– Да лес я видел!

Витька подошел ко мне и обнял покрепче.

– Если бы там были динозавры, они бы его сожрали, – шепнул он прямо в ухо.

– Ребята, начинаем действовать! – заорал вдруг Жерар Депардье. – Вы с камерой – бегите туда, снимайте! Но сбоку! Мы будем отпускать трос, а пойдет Лешка – он самый легкий! Аркан, ты сядь, посиди, башка пройдет!

Имелось в виду – эксперимент повторяем немедленно, только нас с Витькой посылают по ту сторону поляны, проверить, не вылезет ли Лешка просто-напросто из пятна, и заснять то, что увидим.

– Ну, Машка, если эти сумасшедшие морочат нам бошки – я их в распыл пущу, – сказал Витька, ведя меня за руку вдоль края поляны. – Но если это действительно прокол – твоя батя нам должен виллу на Канарах купить. Ты представь – что, если мы прямо сейчас оттуда что-нибудь этакое притащим? Значит, он уже завтра может рапортовать о подготовке к пробному пуску!

Я одной половинкой души возликовала, а другой – затосковала. Витька не был в бункере, где уже полагалось стоять смонтированному агрегату, а я была, я увязалась за папой и висела на нем, как клещ. как пиявка, и он просто был вынужден взять меня с собой, когда ездил туда разбираться со стройматериалами. Легко сказать – рапортовать о пробном пуске! А если кто-то захочет посмотреть на ту установку, которую запустили? Как мне сказали, там есть только верхний кожух. Если эта дырявая железная сфера называется «кожух» – то да, я его своими глазами видела. Изнутри. Когда сильно задрала голову – нашла самую верхнюю дырку, на уровне примерно седьмого этажа…

Но будем переживать неприятности по мере их поступления, сказала я себе, и полгода передышки, которую мог бы сейчас получить папа, много значат. А заниматься дизайном и иметь свою студию лучше в Латинской Америке, чем в России. Конечно, если папа не захочет взять с собой Витьку, я останусь в России…

– Эй, вы меня слышите? – завопил Жерар Депардье.

– Слышим, слышим! – отозвался Витька.

– Тогда – пошел! Снимайте!

Снимала я куда лучше, чем он, и поэтому взялась за камеру. На экране было все то же стоящее торчком белое яйцо, дымчатое по краям, только в профиль. Витька с фотоаппаратом отошел в сторону. Я думала, что он хочет заснять, как вход в пятно выглядит под другим градусом, но ему взбрело в голову сфотографировать меня за работой. Пройдя шагов десять, он неожиданно обернулся – и кинулся ко мне. В тот же миг меня сзади кто-то схватил в охапку. Я выронила камеру.

Болото наполнилось голосами, воплями, треском, хрипом. Я брыкалась как могла, мотала головой, стараясь попасть затылком в лицо тому, кто волок меня прочь. Увидела здоровенного мужика в камуфле, прыжками пролетевшего к пятну, услышала длинный предсмертный крик, наконец раздались и выстрелы. Меня бросили наземь, на влажный мох, я увидела у своего лица черный высокий ботинок и вцепилась в него. Кто-то полетел через меня… я перекатилась… раздался звон и гул, словно отпустили огромную и длинную струну… это трос, подумала я, это всего-навсего трос, но почему?…

Ничто не держало меня, я собралась с силами, скрутилась клубком, мгновенно оказалась на корточках и услышала из-за пятна Витькин голос. Он звал Лешку, звал Фоменко! Я поняла, что его схватили, подобрала камеру и, сразу занеся ее над головой для удара, кинулась на помощь…

По краю поляны несся Лешка. Левой рукой он держал за лямки рюкзак. Ему наперерез кинулся высокий парень в камуфле, растопырив руки, чтобы поймать его в охапку. Лешка метнулся влево, его словно потащило – и он, не разбирая дороги, влетел в самую сердцевину яйца. Я шарахнулась – яйцо, словно его разбудили, колыхалось и подскакивало. Вслед за Лешкой кинулся тот самый парень в камуфле.

Я споткнулась и, отчаянно брыкнув воздух, перескочила через лежащее тело. Это был кто-то совсем незнакомый – не наш, но и не камуфлированный, а просто мужик в распахнутой куртке.

– Витька!… – заорала я. – Витька!!!

Но он не ответил. Если бы он был на поляне – ответил бы!

Тут меня схватили за руку так, что не вывернуться. И тут же вырвали камеру. Это были два дядьки в камуфле с совершенно безумными рылами.

– Витька!!! – в третий раз заорала я.

Вдруг они дернулись – что-то затрещало в кустах, в еловом сухостое за ними!

– Витька, беги!… – вопила я, вцепившись в обоих сволочей мертвой хваткой. – Беги, слышишь?!. Беги!…

Яйцо меж тем распухло в два раза и раскачивалось, будто собиралось сняться с места и покатиться на нас троих. От него по воздуху пошла ледяная волна, первым под нее попал мужик, на чьей шее я повисла. Он покачнулся, зарычал и рухнул вместе со мной.

Мне повезло – я отгородилась им от этой волны. И тут же ощутила жар.

– Откатывайся, дура! – с этим воплем второй выпустил меня и помчался прочь. Я откатилась и поняла, что он спас меня от смерти. От лежащего в полутора метрах от меня человека шел дым – шел из ворота камуфляжного комбинезона, из рукавов, из щели между штанинами и башмаками. Я поняла, что человек там, внутри, горит!…

Дико вскрикивая, я отступала на четвереньках. Ужас, неописуемый ужас окружил меня со всех сторон, и дымчато-белое яйцо вдруг показалось единственным прибежищем. Там была прохлада! Я поднялась на ноги и, обойдя плоско лежащий на траве пятнистый комбинезон, пошла к яйцу…

– Назад! Кому говорю! Назад!

Я уже не знала, кто это зовет. Возможно, даже Витька. Потом я оторвалась от земли и поплыла по воздуху. Голова болела так, что уж лучше помереть…

– Ничего, ничего, выплывем… – слышала я чужой голос. – Погоди помирать, выплывем, выплывем…

1754 год

– Значит, подведем итоги, – стараясь, чтобы голос получился спокойным, сказал Витька. – Лешку ты своими руками похоронил. Вовчик был вместе с Лешкой. Наверно, по сей день в лесу лежит. Может, даже и живой… Ребята говорили – можно на целую неделю выпасть. Людей даже хоронили, а потом как-то случайно обнаружилось, что они воскресают…

– Я вот в окопе воскрес, – проворчал Феликс. – Надо же – мертвый, а отрыл…

Они заснули, кажется, одновременно, не успев договорить, и проснулись одновременно, разбуженные солнцем – которое, кстати, стояло уже довольно высоко. Оба, потомственные горожане, не имели привычки определять время по солнцу, но Феликс, более опытный по части природы, полагал, что уже около девяти утра.

– Где Машка – непонятно, – Витька помолчал, сопя. – Она была по ту сторону яйца, когда нас туда затянуло. Фоменко – или в плену, или вообще… Рюкзак с ноутбуком пропал.

– А ты умел работать в Лешкиной программе? – задал резонный вопрос Феликс.

– Я бы разобрался!

Витька врал – разобраться в поворотах сетчатого рулона, изображавшего вселенную в двухмерном облике, и причудах ветвистого дерева, изображавшего время, на которое нанизан рулон, мог только Лешка, что-то знал бывший бармен, в простоте души сварганивший гипотезу, а Фоменко был невеликим любителем электроники. Он больше промышлял в резиновых сапогах по всяким загадочным местам и добывал информацию.

Но назвать это беспардонным враньем тоже было невозможно – Витька полагал, что, добравшись до ноутбука, он выкопал бы текстовые файлы с донесениями Фоменко и со всякими историческими сведениями. Это добро в ноутбуке имелось – он сквозь дрему слышал, как Лешка заваливал Машку странными историями.

– Во всяком случае, я бы уточнил кое-что насчет марсельской петли…

Это уже было почти правдой – о Марселе Витька краем уха слышал.

– Он мне говорил про Марсель, но я не знал, бредит он, или это правда, – сказал Феликс. – Сам понимаешь – и раны инфицированные, и это… выпадение… Давай сдвинем лбы.

– Давай! – немедленно согласился Витька. – Про Марсель я знаю, что там был прокол между восемнадцатым и прошлым веком. Но, чем сидеть тут, как рак на мели, я бы лучше хоть в пятидесятые годы выполз…

Подумал и добавил:

– И стал собственным дедушкой…

– С тех пор одну я, братцы, имею в жизни цель – ах, как бы наконец добраться в этот сказочный Марсель! – неожиданно пропел Феликс. Трудно сказать, что больше поразило Витьку – мистическая уместность давней блатной песни, пасмурная рожа исполнителя или его залихватская удаль, которая сверкнула в куплете – и тут же растаяла.

– А Лешка что говорил?

– Он вот что говорил – в Марселе есть петля, но она дрейфует. Он такими словами объяснял, что ни один профессор бы не понял.

– Она что – в море сдвинулась? – спросил, вспомнив гипотезу бывшего бармена, Витька.

– Черт ее знает. Он говорил – ему чуть ли не ты идею подсказал про дрейф во времени, и он уже пробовал ее посчитать…

– Ни хрена себе!

– Тихо ты, деда всполошишь. И пса.

Мельник еще не знал, что в сарае сидит гость.

– Так вот, Марсель. Там на окраине есть старый парк. В пятидесятые годы какая-то студентка сидела там на скамейке и увидела совсем другой пейзаж.

– А белое пятно было? – показал свою хронопрокольную грамотность Витька.

– У студентки спроси. Она видела похороны в восемнадцатом веке, и поэтому все подумали, что девочка переутомилась и заснула. Но потом выяснилось, что на месте парка действительно было кладбище. Кто-то нашелся, вроде твоего Фоменко с Вовчиком, стали разбираться. Они сообразили, что это петля – и знаешь что сделали? Пошли рейдом по сумасшедшим домам.

– Их там не оставили как особо ценные экземпляры? – живо вспомнив действующую модель мироздания, осведомился Витька.

– Нет, они нашли несколько мужиков, которые утверждали, что родились в тысяча семьсот затертом году. Они были безграмотные, но говорили такие вещи, каких ни в одной книге нет. То есть, там действительно петля. В восемнадцатом веке она заякорилась во второй половине, и в двадцатом – тоже, очевидно, во второй половине. Но тут она не столько заякорилась, сколько дрейфует – Лешка это объяснял энтропией и еще как-то.

– Это иначе получается, – поморщившись, возразил Витька. – Не заякорилась, а там встречные потоки… два через одну дырку…

Он увидел, как живой, плакат из школьного кабинета биологии с кровеносной системой, с красными артериями и синими венами. Плакат держался перед глазами прямо в воздухе на бельевых прищепках и был куда более убедительным, чем на Вовчиковом чердаке.

– Один черт. Он говорил, что это – единственная надежная петля, за вход и выход которой он ручается.

– Еще что-нибудь говорил?

– Да много чего. Но я ведь тоже был малехо не в себе…

– Да-а…

Витька пожал плечами. В какую-то минуту ему казалось, что голова пухнет и вот-вот взорвется от всей информации, которой его наперебой снабжали Фоменко и компания. А вот теперь обнаружилось, что информации нет, одни обрывки – что-то про автотрассу в Нью-Мехико, которую называют дорогой в никуда, с исчезающими навеки автомобилями, что-то про падающие с неба ледяные глыбы, и вдруг – граната образца сороковых годов, подхваченная во второй мировой тонюсенькой струйкой времени, проскочившая в крошечный прокол и рухнувшая сверху тридцать лет спустя во двор калифорнийского дома.

– Во! – вскрикнул он вдруг. – Знаешь, что еще они обсуждали? Белый и багровый туман! Может ли быть так, что белый туман – это наш конец прокола в прошлое, а багровый – в будущее.

– Ну, что белый – в прошлое, я и сам догадался, – без тени улыбки ответил Феликс. – Тебе что-нибудь говорит такое слово – «сувлаплейн»?

– Ни хрена не говорит. Может, «плейс»? Тогда – какое-то место, местность.

– Может, «плейс». Там пропал в белом тумане батальон английской армии. Все видели, как вошел, а куда вышел – неизвестно.

– Лешка рассказал?

– Кто же еще.

Витька задумался. О пропавших солдатах он читал в тех файлах, что прислал ему дядька Юст. Какой-то батальон сгинул во время первой мировой в Турции. О нем ли вспомнил Лешка? Если о нем – то ситуация еще хуже, чем со сказочным Марселем. С Францией в восемнадцатом веке Россия не воевала, а с Турцией – всю дорогу… И еще в тридцатые годы пропало три тысячи китайцев, охранявших мост. Правда, уже без всякого тумана. Где вынырнули – неизвестно, может, и у динозавров…

Еще какое-то время они копались в воспоминаниях, но все яснее делалось – нужно без гроша за душой пробиваться в Марсель, идти в те трущобы, у которых располагалось нищенское кладбище, и прочесывать местность, пока не повезет вляпаться в багровое туманное пятно или еще куда-нибудь.

– А выбор у нас есть? – спросил Феликс. Вопрос был риторический.

Прикинули – где взять денег. Витька вспомнил про свое неожиданное везение в «фараон», еще всегда можно было пустить в ход древнеегипетскую игру «бура». Феликс предложил экспроприировать пару кошельков, пользуясь такими незаконными средствами, как луч фонарика в глаза и возникшая в результате паника.

– А Фоменко? – воскликнул Витька. – Нельзя его тут оставлять!

– Кого оставлять? – удивился Феликс. – Ты думаешь, он еще жив?

– Послушай… А кто они вообще такие?

– Эти?

– Да!

– Если судить по лифчику…

– Спецназ? Что делал спецназ на Семеновскох болотах?!?

– Это ты у кого другого спроси.

– Если они там оказались в результате идиотского совпадения, – начал философствовать Витька, – если они напали и начали стрелять только потому, что больше ничего делать не умеют, то какого черта они охотились на нас с Фоменко ЗДЕСЬ?

– Кто их разберет. Может, эти ваши проколы – государственная тайна.

– Но здесь-то зачем нас расстреливать? Ведь мы все в одну кучу дерьма попали. И мы отсюда выбраться не можем, и они.

– Очевидно, они – могут.

– «Янус»? – до Витьки, суда по выражению физиономии, стало доходить. – Ты полагаешь, за ними пришлют машину? Но, послушай, я-то лучше кого-либо знаю! Этой машины еще нет в природе и неизвестно, будет ли вообще!

– Что ты можешь знать…

В голосе Феликса было такое презрение к журналистике вообще и новостнику Костомарову в частности, что Витька не выдержал испытания.

– А как ты думаешь, почему мы с Машкой отправились в эту идиотскую экспедицию? – ядовито спросил он. – Вот как ты полагаешь – откуда мы там вообще взялись?

Если бы Феликс начал расспрашивать – Витька бы изложил самую суть, давая прямые и лаконичные, насколько он вообще способен быть лаконичным, ответы на вопросы. Но Феликс только пожал плечами. И аргументы посыпались, как та самая селедка с неба, о которой рассказывали хронопрокольщики…

– Ни фига себе, – произнес Феликс, когда это словесное извержение окончилось. – Вот ведь живешь себе, горя не знаешь, и вдруг как влипнешь в такую заваруху…

– Теперь понимаешь, что нужно вытаскивать Фоменко? Может быть, есть еще какие-то проколы, а он о них почему-то не сказал. Когда мы отсюда выберемся…

– Если только он жив, твой Фоменко.

Феликс крепко задумался. Потом достал из кармана своего лифчика рацию.

– Хотел бы я знать, какой у них базовый агрегат, – проворчал он. – Мы тут уже который день, а связь держится.

И нажал на кнопку.

– Ты что делаешь? – всполошился Витька.

– Я – первый, я – первый, – заговорил Феликс скучным голосом. – Прием. Я – первый, я – первый, прием…

И долбил эту нехитрую мантру, пока она не влетела в чье-то ухо и не произвела в рядах противника некоторое смятение.

– Какой, к черту, первый? – возмутился незримый, но злобный собеседник.

– Это ты, шестой? – спросил Феликс. – Сорок третий, сорок пятый, выйдите из канала, дайте шестого. Прием.

– Я – шестой! – голос помолчал, словно набираясь духу, и вдруг зачастил, срываясь и теряя всякую логику от бессильной ярости: – Что за скотство?! Где шестнадцатый?! Кто тут дурака валяет?! Пристрелю к такой-то матери! Немедленно дайте рацию шестнадцатому! Прием!

– Ого! – Феликс даже усмехнулся. – Значит, потеряли шестнадцатого? Вот и ладушки.

Витька разинул рот.

– Я первый, я – первый, – продолжал, пользуясь безнаказанностью, Феликс. – Шестой, вы хорошо меня слышите? Прием.

– Где ты, первый? – спросил, вмешиваясь в странный разговор, еще один голос.

– Хороший вопрос. Я – там, где могу вас контролировать. Мне нужен живой Фоменко. Если вы его уничтожили – пойдете под трибунал. Прием.

Витька показал большой палец. Такого блефа он еще не видывал.

– Был приказ, прием, – уже впадая в сомнение, ответил шестой. И по интонации невозможно было понять: то ли приказ уже выполнен, то ли нет.

– Приказ давно отменен, вы что, не слышали? – продолжал валять дурака с изумительно серьезной физиономией Феликс. – Мне срочно нужен Фоменко, живой или мертвый. Вы план местности составили? Прием.

– Такой, рабочий… – шестой все еще не был уверен, что говорит с невесть откуда взявшимся начальством.

– Если Фоменко жив – доставьте его в десять вечера к церкви, и я его заберу.

– В десять еще светло.

– Жив… – шепнул Феликс и поскреб ногтем по рации. – Шестой, шестой, помехи на линии. Вы что там, в овраг забрались?

– В какой овраг?

И тут связь действительно прервалась.

– Странно это, – произнес Феликс. – Допустим, Фоменко жив. Что-то я сбрехнул не так. Надо отсюда убираться.

– Как – убираться?

– А так – работающую рацию можно засечь. Запеленговать. Они выключились, когда поняли, где я нахожусь. Потом они опять появятся, но кто-то будет со мной тары-бары разводить, а остальные подойдут поближе, чтобы разглядеть оч-ч-чень внимательно. Значит – что?

– Значит, в лес?

– Дурак. Значит – ближе к дороге. Это – почтовый тракт, там днем полно народу. Они в своей камуфле не полезут на видное место. Настолько-то у них мозгов хватает.

– Можно догнать поезд! – сообразил Витька. – Они плетутся – два километра в час! Сзади и спереди – полицейские драгуны! Их тут для того держат, чтобы разбойников по тракту ловить, они опытные! И великую княгиню охранять – взяли лучших!

– Расскажешь кому, как искал спасения у полицейских драгун, – фиг поверят.

Феликс стал собираться – снял лифчик, кинул его в мешок, туда же затолкал добытый из-за стрехи сверток, сверху сунул еще какое-то имущество. Потом накинул синий мундир образца тысяча семьсот девятого года и нахлобучил останки треуголки.

– Неси, – велел Витьке. – Я первым пойду. Меня тут знают. Если дед поблизости не бродит, я тебе отмашку дам. Как нога?

– Нормально.

– Мы можем сквозь лес пробежать, а можем огородами, вдоль речки. Если они еще далеко – то успеем сквозь лес. А если близко – лучше берегом.

– Берегом.

– Правильно.

Рация дала о себе знать, когда они пробежали по тропинке, повторяющей речные изгибы, и в нужном месте собирались свернуть. До почтового тракта Москва – Санкт-Петербург оставалось минут пять бега.

– Я – шестой, я шестой, вызываю первого.

– Первый на связи, – не замедляя бега, ответил Феликс.

– Стой, где стоишь, сволочь. Еще два шага – и стреляю.

Феликс, не раздумывая, прыгнул вниз.

– Сюда! – негромко крикнул он обалдевшему Витьке.

Витька, в отличие от Феликса, приземлился не на узкой полоске серого песка, а на мелководье. Феликс уже спрятался под невысоким обрывом, и в левой руке у него был ИЖ-71.

– Прокололся, – поймав Витькин взгляд, обращенный к пистолету, сказал Феликс. – У него калибр девять. Когда брал, думал – патроны хоть на краю света достать можно, и американские годятся, и итальянские «корто», и немецкие «курц». Ну вот – нашел место, где вообще никаких патронов нет. Держи мешок. Я первым пойду. Если они не блефуют – я их почую. А ты – нет.

Они шли, пригибаясь, чтобы не выпадать из тени свисающих с обрыва кустов, то по песку, то по воде.

– Мы же от дороги удаляемся, – напомнил Витька.

– От могилы мы удаляемся.

Витька и Фоменко за то время, что болтались в окрестностях, пытаясь найти пропавших соратников, вроде неплохо изучили местность, однако у Витьки еще не было того чутья пространства, которое подсказывает правильные углы, а у Феликса оно было. Остановившись, он что-то молча сообразил и, схватившись за ивовую ветку, выметнулся из-под обрыва наверх.

– Сюда! – был короткий приказ.

Витька повиновался. И тут же Феликс задал такой темп бега, что проще оказалось вообще не дышать.

Были два почти безнадежных выстрела. Чересчур далеко ускользнули Витька с Феликсом – одна пуля вроде бы ишь коснулась рукава синего мундира, другая вообще ушла за молоком.

Тропа оборвалась – и беглецы чуть было не перескочили дорогу.

– Туда! – крикнул Феликс, махнув рукой. Бабка с корзиной шарахнулась от него и тут же с ней столкнулся Витька. Провожаемый неожиданно густой руганью он понесся за Феликсом.

Витька думал, что вот сейчас рухнет и будет лежать, но тело уже норовило поближе к земле, а ноги неслись как бы сами по себе. И Феликс впереди был как та морковка на удочке, которой заставляют шагать непослушного ишака.

Поезд великой княгини тащился где-то впереди, следовало выложиться до потери пульса – но догнать хотя бы замыкающие обоз телиги с мебелью.

Раздался еще один выстрел. Обмениваться мнениями было некогда – и дыхания на слова тоже не имелось.

Но облако пыли встало впереди и понеслось навстречу! Это полицейские драгуны услышали выстрелы и поскакали разбираться.

Феликс, чуть замедлив бег, оказался рядом с Витькой и вовремя рванул его в сторону. Оба влетели в придорожные кусты, а мимо промчался галопом маленький отряд – всадников шесть, не больше

Феликс и Витька повалились в траву. Вот теперь они были спасены. Временно – и все же…

– Ну, что они теперь скажут? – Феликс достал рацию.

– Я – первый, я – первый, вызываю шестого, – в ровном голосе было особо утонченное издевательство. – Шестой, в чем дело? Почему прервалась связь? Вы там что – в овраге сидите? Прием!

– Эй, кто ты там, – ответил голос, но это был не командир Шестой, а кто-то из подчиненных. – Мы до тебя доберемся. Прием.

– Когда у тебя в заднице вырастут тюльпаны, – витиевато пообещал Феликс.

– Я – шестой, я – шестой, вызываю первого.

Тут уж Феликс показал Витьке большой палец.

– Я – первый. Где Фоменко?

– Первый, предлагаю разойтись так: мы отдаем вам вашего Фоменко, а вы нам – ноутбук.

– Какой ноутбук?

– Тот, который был в рюкзаке у Золотухина.

– Не было у него ноутбука.

– А раз не было – то Фоменко побудет у нас. Конец связи.

– На кой черт им программа с расчетом маршрутов? – спросил сам себя Витька. – И что они в ней поймут, кретины?

– Они хотят получить ноутбук, но не отдать Фоменко, – объяснил Феликс. – Но все это голый васер. Ноутбука-то у нас все равно нет.

Несколько минут они сидели в бесплодной задумчивости.

– Слушай, Вить, а если ноутбук пролежит двести пятьдесят лет в лесу под корягой – годен он будет к употреблению? – вдруг спросил Феликс.

– Вряд ли. В него могут насекомые залезть и сожрать изоляцию, и вообще…

– Понял.

Еще немного помолчали.

– Они будут нас с этим ноутбуком доставать до самого Марселя. Ведь если он остался там – его уже могли сто раз найти, но им про это сообщить невозможно, – Феликс громко вздохнул. – Вот интересно – как они понимают свое положение? Они хоть сообразили, какой тут век?

– Никак они его не понимают, – буркнул Витька. – Им велели уничтожить экспедицию и принести ноутбук, а там – хоть трава не расти. Они все еще не просекли, что их начальство родится только через двести лет! Вот чушь собачья!

– Сам видишь, Фоменко вытащить мы не можем. Мы можем только пожелать ему удачи и двинуться к Москве, не так уж она и далеко, – распорядился Феликс. – Там пристать к какому-нибудь обозу и с ним добраться до Одессы, а из Одессы морем…

Он осекся, увидев круглые Витькины глаза.

– Историк ты долбаный, – сказал Витька. И, чтобы весомее прозвучало, покрутил грязным пальцем у виска.

Глава четвертая

Каждый защищается как умеет

Рассказчица – Наталья Олеговна Авдеева, современная худощавая и коротко стриженая женщина, на вид чуть за тридцать. Классическая дама-клерк, которых теперь тринадцать на дюжину. Разве что одета и обута лучше многих прочих. Да бриллианты в ушах – но это не всякий догадается.

С самого начала дикого рынка ей повезло – окончив брокерские курсы, как окончили их девять из десяти деловых женщин (из этих девяти восемь лишь честно считали себя деловыми и никакой заметной карьеры не сделали, более того – из восьми по меньшей мере пять трудятся продавщицами в универсамах или ездят «челноками» в Турцию), она оказалась в КОМАНДЕ.

Это была команда молодых мужиков авантюрного склада. Первую волну российского бизнеса составили лучшие представители фарцы и самые гениальные из базарных спекулянтов. Натальины приятели не были ни фарцовщикаи, ни спекулянтами, ни даже рекетирами. Они были честными авантюристами из популярного в те годы анекдота. Встречаются два мужика, один спрашивает другого – а тебе эшелон леса не нужен? Другой отвечает – беру, а тебе эшелон нефти не требуется? Да! – вопит собеседник, и оба разбегаются в разные стороны, один – искать лес, другой – искать нефть…

Очевидно, команде несколько раз чудом удалось найти в рекордные сроки лес и нефть. Появились деньги, потом каждый завел свое дело, Наталья осталась под крылом у самого обаятельного. И слепая радостная вера в КОМАНДУ жила в ней еще долго, даже слишком долго…

Слово – Наталье Олеговне Авдеевой.

____________________

Всем почему-то кажется, что если женщина стала президентом банка – то это обязательно железная леди, идет – и вся звякает. А я, кстати, читала, что даже средневековые рыцари в доспехах не звякали – все было подогнано и специальным маслом смазано.

На таких постах люди по-всякому оказываются. Я вот оказалась, потому что мне доверяли. Вот и все. Я своих не подводила. Проще оказалось отправить меня на курсы и обучить банковскому делу, чем брать профессионала и следить за ним двадцать четыре часа в сутки.

Банк по сути был создан заново под один очень крупный контракт – нужен был СВОЙ банк. Контракт благополучно отработали, а потом мой к тому времени бывший муж ввязался в эту авантюру с проектом «Янус».

Вообще когда работаешь в одной сфере с мужем, а потом от него уходишь, возникает куча проблем: все деловые знакомства – общие! Вот и вышло, что опять я – единственный человек, которому доверяют одновременно и Горохов, и Данилов, а муж – само собой, хотя еще долго будет считать меня стервой.

Все деньги фонда Карсти пошли через меня. Оборот был великолепный! Мне нужно было только помалкивать о дальнейшем продвижении денег. Проект «Янус», конечно, вещь нужная, но если деньги по дороге к стройке крутанутся разок-другой, вреда не будет. Столько лет без этого электромагнитного эксперимента жили – еще годик продержимся! Тогда мне еще не приходило в голову выяснять – для чего нужен эксперимент и какую сумасшедшую затею финансирует Красти.

Слишком поздно выяснилось, что деньги, один и другой раз обернувшись солидно и благополучно, стали отправляться на прокрутку в фирмы, нарочно созданные под этот проект. А с фирмами все очень просто – одна, получив вливание, сразу вдруг разоряется, по бумагам – комар носу не подточит, другая исчезает, как привидение – остается лишь арендованный на два месяца офис и немного брошенной мебели. Тоже ведь с бумагами все было прекрасно! А кто гарант? Кто это привидение ко мне привел? А Горохов привел! Горохов же бьет себя пяткой в грудь и клянется мамой, что его самого облапошили, стреляться впору! И позволяет мне отнять у себя пистолет – как выясняется позднее, газовый.

В общем, сгустились тучи…

А убегать мне некуда. То есть, мир-то широк, но когда у женщины двое детей – сильно не побегаешь. И куда мне с ними деваться? К тому же, все замечательные приятели, что пели дифирамбы моей надежности, а потом сделались гарантами лопнувших фирм, вряд ли захотят, чтобы я исчезла. Я опять им нужна – потому что формально за растрату денег отвечает банк, то есть – я. Зачем же я польстилась на легкую наживу и принялась их прокручивать???

Оказалось, с тех безумных биржевых времен, когда мы держались друг за друга и были счастливы, многое изменилось.

Я слишком поздно покаялась перед Юркой…

Юрка моложе меня на десять лет, хотя, когда мы выходим вместе, все думают наоборот. Он на девять лет старше моего сына – и не могла же я воспринимать его как равного себе делового человека! Он постоянно прибегал со всякими затеями – то какое-то надомное производство изобрел, то альтернативную почту. Я и представить себе не могла, что за пять лет нашего романа он настолько поумнел!

Узнав горькую правду и первым делом пообещав дважды в неделю носить мне передачи, он задумался.

– Слушай, Наташка, все ведь не так уж плохо… Нужно просто перевести стрелки!

– Нужно – а как?

– Сейчас – никак, потому что ты ничего не знаешь. Ты можешь только догадываться, что в ближайшее время и Горохов, и Данилов, и Полиновский, и Сизов, и Древлянский, и Сидорчук просто-напросто исчезнут.

– Так что же мне – частных детективов нанимать?

Юрка расхохотался.

– Перекупят они твоих детективов с потрохами! Тебе нужно сидеть тихо-тихо… То есть, звонить им, жаловаться, звать на помощь, выслушивать их идиотские обещания, ну, ты понимаешь…

– Ну и?…

– А действовать буду я!

И он оказался прав. Он сделал то, что мне не сразу бы пришло в голову.

Десять лет – это не разница в возрасте. То есть, она вообще ни в чем не чувствуется, честное слово! Но только Юрка все-таки другое поколение. Я это поняла с тоской и жутью, когда он явился ко мне радостный и рассказал о своих подвигах. Я училась работать на компьютере в двадцать четыре года, причем ненавидела эту штуку всеми силами души. Бухгалтерская программа, которую мы осваивали на курсах, сильно глючила, постояннно прибегал отладчик, что-то там с ней делал, после чего начинал нас переучивать заново. А Юрка сел за компьютер в четырнадцать. Сейчас он в Сетях – как у меня дома. У себя-то он реже бывает.

Он побежал к приятелям, его свели с другими приятелями, и к концу недели девочка-хакер взломала внутренюю сеть в офисе Горохова.

– Она очень аккуратно там пошарила! – клялся Юрка. – Теперь мы понемногу до всех доберемся. И ты будешь без всякого детектива знать, что эти сволочи собираются делать. Когда к тебе приедут разбираться насчет кредитов, ты скажешь: Горохов нахапал столько-то, сейчас сидит в штате Айова под именем Моисея Рабиновича, а Сизов нахапал столько-то, ищите его на островах Фиджи.

– Где же я возьму доказательства?

– Когда человек исчезает как Горохов и обнаруживается в другом полушарии как Рабинович, это и есть доказательство. Главное – не суетись.

Он подумал и сурово заявил:

– Суетиться буду я!

Вот как вышло, что нам в руки попал очень странный файл…

– Полиновский перевел все стрелки на Древлянского, того, который землю им перепродал. Тот еще фрукт! Живая иллюстрация тезиса «жадность фраера сгубила». Но у него дочка умница, а у дочки жених. Я их переписку прочитал – так получается, что это он дал Древлянскому информацию о проекте! И вот теперь оба в панике. Девочка боится, что папа за решетку загремит, а жених этот, Костомаров, боится за девочку, – такую вводную дал мне Юрка. – А теперь читай!

Это была инструкция по поискам какого-то Грядущего и несколько приаттаченных файлов впридачу. Я их вскрыла, освоила и задумалась.

– Теперь ясно? – спросил Юрка. – Альтернативный вариант! Утопающий схватился за соломину.

– Ну и что мы из этого можем извлечь?

– А ты подумай.

Я подумала.

Если экспедиция, на которую мои предатели возлагают столько надежд, провалится – то ничего не меняется. А она, скорее всего, провалится. Но если эти самые проколы существуют и экспедиции даже удастся вернуться – добыча всех ослепит, сенсация всех оболванит, и возня над проектом продолжится.

Как говорят в Одессе – а что я с этого буду иметь?

Все равно ведь рано или поздно правда выплывет наружу. Пробный пуск установки можно произвести раз, другой и третий. Акты и прочую документацию – изготовить за полчаса. Но в конце концов придется предъявлять готовые корпуса, бункера, технику и все прочее. Под шум от первого результата, может быть, удастся получить следующую порцию денег. И все они опять потекут через меня! И связка кирпичей на моей шее станет еще увесистей!

Всякая надежность имеет свои пределы.

Мы с Юркой решили сделать ставку на правду и сдать предателей точно так же, как они подставили меня.

Тут уж мы унизились и до частного детектива.

К сожалению, о том, что Костомаров с Машей покатили в Протасов, мы узнали не сразу. Мы полагали, что они из Москвы куда-то полетят самолетом, и девочка-хакер держала руку на пульсе московских аэропортов. Только потом мы догадались действовать через компьютерную сеть железнодорожных касс. Я так давно не ездила поездом, что напрочь забыла, как выглядит билет. А Юрка, по-моему, никогда и не знал, что в билет впечатана фамилия пассажира.

В общем, когда он собрался в Протасов, экспедиция уже была практически готова. Еще бы – Костомаров не с пустыми карманами ехал. Эти жулики снабдили его деньгами как полагается. И еще Маша Древлянская явно взяла все свои кредитные карточки.

Юрка любит всякие затеи – особенно такие, которые требуют капиталовложений. Он замечательный парень, но деньги в руки ему давать опасно. Тем более, что за последний месяц со мной произошло что-то такое…

Осознав, что меня просто подставили, я сперва сидела и ходила, разинув рот и выпучив глаза. Как так?! Меня, никого не обманувшую, меня, самую надежную?! И кто??? КОМАНДА! Потом я наконец разозлилась.

К той минуте, когда Юрка вломился в квартиру, размахивая билетами на самолет, той женщины, с которой он прожил чуть ли не пять лет, не было и в помине. То есть, внешность осталась – и только. Я поклялась, что никто и никогда больше не будет прятаться за моей широкой спиной. Это случилось не вдруг – однако переплавка кучи металлолома в цельный слиток завершилась.

– Протасовский рейс дважды в неделю, если не лететь завтра – то вообще в понедельник! А на сдачу я купил даров моря! – похвастался Юрка. Билеты у него были в правой руке, а белый пластиковый контейнер кило на три – в левой. Старая история – за чем его ни посылай, обязательно купит на сдачу какой-нибудь дряни…

– Антон знает?

Антон – это его дружбан. Когда мы только задумали Юркин выезд в Протасов, сразу же стало ясно, что ехать лучше вдвоем, и Юрка это очень хорошо аргументировал. И кто же будет вторым, если не верный одноклассник?

То, что одноклассник в любую минуту был готов сорваться и мчаться хоть в Протасов, хоть на Камчатку, Юрку тронуло до глубины души, я же поняла, что мальчик нигде не работает. Неплохо для начала… Мало мне одного тунеядца…

– Антон завтра в шесть утра будет ждать меня в аэропорту. Ему предложили кевларовый жилет – может, возьмем? Мало ли что?

Чем дальше – тем большие траты предлагал восторженный Юрка, и я поневоле задумалась: ведь из Протасова будут приходить исключительно оптимистические сообщения с одним и тем же постскриптумом: пришли денег!

– Я подумаю.

Тут он полез целоваться. Очевидно, я сама его к этому приучила… Мне на секунду стало интересно, во сколько поцелуев он оценивает этот дурацкий кевларовый жилет.

– Погоди, пусти… У меня голубцы подгорят!

– Но когда я вернусь – мы поженимся?

К счастью, раздался скрежет ключа в замочкой скважине. Няня привела из школы младшенькую. При ней он уже не лез с дурацкими вопросами. Поженимся! Интересный брак. Хотя надо мной и нависли крупные неприятности, но есть у меня и недвижимость, и личный счет в банке, не моем, разумеется, и неплохой заработок, и серьезные планы на будущее. Вполне подходящее приданое для симпатичного бездельника, который работает примерно три месяца в году. Вот пять лет назад, когда я на себе сдуру поставила крест, и это имело-таки основания – уже целую вечность женщина с двумя маленькими детьми не была никому нужна, – так вот, если бы у него хватило уме сделать мне предложение пять лет назад, когда я была безумно счастлива уже только потому, что в моей жизни появилось что-то вроде мужчины…

Мы вместе поужинали. Няня доложила, как вел себя за обедом, душой уже летя в секцию карате, Дениска и на что пожаловалась дочкина преподавательница сольфеджио. Сын сам выбрал карате, и я охотно оплачивала тренировки, а дочку отдала учиться музыке только потому, что у нее обнаружился абсолютный слух и все в один голос сказали – я буду преступницей, если не скручу ребенка в бараний рог и не заставлю ходить на занятия. И я действительно ощущала себя преступницей – так яростно Дашка сопротивлялась своему неземному музыкальному будущему.

Интересно, что Юрка был полностью на стороне Дашки. Он несколько раз приводил в пример свою тетю – тоже был музыкальный слух со знаком качества, а потом бедная тетя сорок лет оттрубила концертмейстером в детском садике. Даже если он эту страдалицу выдумал – то выдумал очень удачно и реалистично.

Потом няня ушла, я проверила уроки, дала дочке посмотреть новую кассету с японскими мультиками, потом прибыл Дениска, я всех покормила ужином и разогнала по спальням.

Юрка с нетерпением ждал минуты, когда дети заснут, можно будет выключить телевизор и перебраться в мою спальню.

И все было замечательно…

В два часа ночи он еще раз попросил разбудить себя в пять утра и отрубился. Предполагалось, что я буду весь остаток ночи сидеть, тупо глядя на циферблат, что ли?

Удивительно, как раздражает молодое активное существо, когда и без него проблем по горло.

Убедившись, что он действительно спит, я залезла к нему в куртку, достала оба билета, его и Антошкин, пошла в туалет, порвала бумажки в мелкие клочья и спустила воду. А потом из другого конца шестикомнатной квартиры позвонила…

– Привет! – сказала я. Время суток для приветов было неподходящее, но моего звонка ждали.

– И вам привет.

– Все в порядке?

– Сидим, ждем сигнала.

Довольно было услышать голос, чтобы представить себе человека – спокойного, крепко стоящего на земле, уверенного, несуетливого, знающего свое дело.

– Значит, так. На протасовский рейс освободилось два места. Вы сразу идите к диспетчерам и объясняйте ситуацию. Люди заболели, помирают, тиф, чума, холера, что угодно, живут на другом конце города, вам по телефону сказали номера билетов…

Я продиктовала. Память на цифры у меня абсолютная, как Дашкин слух. Но и у того, кто меня слушал, она не хуже, дважды повторять не приходится.

– Понял. В без двадцати шесть подойти к диспетчерам и объяснить ситуацию.

– По прилете отзвонить.

– Само собой.

– Когда отыщете этого Фоменко – только наблюдение, понятно? Вечером еще раз отзвонить.

– Дальше – по обстоятельствам?

Я задумалась. Кто его знает, какие там вылезут обстоятельства. Допустим, идея отыскать на болоте прокол между временами не такая уж идиотская – и что тогда?

– Главное – информация, – решила я наконец. – И все носители информации. Кассеты, бумажки, ну, сами понимаете. То, что можно предъявить.

– Человек – это то, что можно предъявить?

Опять мне пришлось принимать решение. Скверное – но я спасала не только собственную шкуру, я спасала прежде всего своих детей. Если я влипну – они достанутся мужу, а ему доверять живое существо хоть малость полезнее таракана попросту опасно.

– С человеком возникнет куча проблем. Только неодушевленные предметы. И чтобы никто… ну…

– Потом не кричал о пропаже, – закончил мужской голос в трубке мою благоразумную мысль. Больше добавить мне было нечего.

Хорошо, что на свете еще есть мужчины, которые берут деньги за хорошо выполненную работу, подумала я, и хорошо, что я знаю, где взять таких мужчин. А лучше всего – что этой информации нет у моей проклятой КОМАНДЫ!

– Ни пуха ни пера, Феликс!

– К черту!

Он первым положил трубку.

Если за мной ведут наблюдение так же, как я сама – за Древлянским и Костомаровым, то уже знают: разбираться я отправила любовника-оболтуса и его приятеля. И уже вздохнули с облегчением, потому что такой десант – в первую очередь и главным образом прореха в кошельке. В моем.

Я же себя самой умной не считаю. Если я догадалась нанять девочку-хакера и залезть в транспортные Сети, то же самое могут проделать и Горохов, и Музалевский…

Вот пускай и ищут по всему Протасову красивого блондина в дорогих тряпках ростом метр восемьдесят семь, с громким голосом и широкими жестами!

И пусть обращают поменьше внимания на двух деловитых мужичков, спешащих по улице с простыми спортивными сумками. Мужички неприметные, обоим за тридцать, оба коротко стрижены, у обоих – совершенно пустые лица, глаз по такому лицу скользит беспрепятственно и ни на чем не застревает.

Мужички эти с первого дня основания банка служат у меня в охране. Место тихое – как раз для человека, который уже по горло сыт приключениями. Пару раз в странной ситуации я их брала телохранителями. И позавчера обоих отпустила в честно заработанный отпуск. Если кто не верит – ребята взяли билеты и вместе с подругами укатили в южном направлении.

И ни одного из них не зовут Феликсом…

Просто пару лет назад фишка у нас была такая: если я звоню и требую Феликса, значит, бросить все дела и прибыть туда, где я с телефоном нахожусь. Мало ли что! Сейчас же, исходя из того, что мои разговоры, возможно, прослушиваются, Феликс и пригодился!

А как ребят зовут на самом деле – извините, коммерческая тайна.

1754 год

– А ты уверен, что корабли из Марселя приходят в Санкт-Петербург? – спросил Феликс. – Конечно, он ближе, чем Рига, но приходят ли они в Ригу – тоже большой вопрос.

– Поплывем с пересадками. Была бы под рукой карта…

Витька взял прутик и стал рисовать по пыли контуры Европы.

– Каттегат и Скагеррак… – мечтательно произнес он. – Не могу спокойно слышать эти названия, сразу Летучий Голландец мерещится.

– Это где-то возле Дании, – вспомнил Феликс.

– Была бы Машка…

Феликс похлопал товарища по плечу.

– Ну, была бы. Мы, может, вообще палубными пассажирами поплывем, или в трюме, нам крысы пальцы обгрызать будут, потом еще неизвестно, насколько в Марселе застрянем, в трущобах. Ты обязательно хочешь протащить Машку через все это?

– Я хочу знать, что с ней.

– Если бы она попала сюда – нам бы про нее по рации сказали.

– Про Вовчика же не сказали.

Это был серьезный довод. Тело бывшего бармена, возможно, лежало в том самом лесу, куда с разбросом километра в полтора вынесло и Витьку Костомарова, и Аркадия Фоменко, и Феликса, и непонятно откуда взявшийся спецназ через яйцевидное пятно белого тумана. Во всяком случае, Феликс на него не наткнулся, спецназ если и наткнулся – то помалкивал. Но Вовчик Костомарову – никто, а Машка – невеста. Они могли ловить его на эту удочку. Если не ловили – то, наверно, Машке повезло и она осталась на Семеновских болотах…

– Может, все-таки попробуем выдернуть Фоменко?

– Нечем.

Витька с Феликсом догнали поезд великой княгини, до обеда держались впритык к телегам с мебелью, а когда поезд встал – быстренько проскочили вперед и увязались за богомольцами. Те шли попарно, бормоча молитвы, и если переговариваться очень тихо – никто не поймет, что разговор совершенно не божественного свойства.

Богомольцы направлялись к Питеру, и туда же ехали на телегах крепкие мужики – город вовсю строился. Замешавшись в дорожную толпу, Витька и Феликс чувствовали себя в сравнительной безопасности. Беспокоились они, правда, насчет спецназовского интеллекта – осознают ли ребята, куда их занесло, и догадываются ли, насколько опасно устраивать стрельбу в людном месте?

Ближе к вечеру все разбрелись по обе стороны обочины, сели подальше от пыли – перекусить. Феликс, покидая сарай, не взял с собой никаких припасов, у Витьки их и подавно не было. Но в карманах синего мундира завалялись деньги, медные полушки и копейки, чеканенные еще при царице Анне Иоанновне.

– Пойду, возьму на копейку хлеба и луковицу, – сказал Феликс. – Ты там с графьями в фараон дулся, а я с простыми мужичками говорить выучился.

Витька остался стеречь мешок. Он растянулся на траве, сунув мешок под голову, и удивился тому, что голова лежит на плоской и жесткой поверхности. Это был не сложенный лифчик, это было что-то совсем другое… Витька сквозь мешковину ощупал предмет величиной с прилично изданную книгу и крепко задумался.

Увидев подходящего Феликса, он отложил мешок и сел по-турецки.

– Вот это и будет наше пропитание до самого Питера, – сказал Феликс, показывая добычу. – Ночью сделаем марш-бросок километров хотя бы на десять. Главное теперь – не мельтешить.

– Ну так выбрось рацию, – посоветовал Витька.

– Рация пригодится.

Они разрезали большую луковицу и съели ее вприкуску с двумя толстыми ломтями плохо пропеченного ржаного хлеба. Потом Феликс лег отдохнуть и уставился в небо бездумными глазами. Витька сидел рядом, мысленно обращаясь к товарищу.

– Если ты егерь, который обходил территорию, случайно напоролся на перестрелку, принял спецназ за браконьеров, побежал разбираться и угодил в туманное пятно, то на кой хрен тебе прятать от меня ноутбук? – беззвучно, одними глазами, спрашивал Витька. – Наоборот – ты должен был бы с радостью отдать его мне – а вдруг я из него вытащу что-то полезное! Так кто же ты тогда, егерь Феликс?

Ответа, понятное дело, не было.

Феликс задремал. Хотя они с Витькой провели одинаково бессонную ночь, он, вероятно, больше нуждался в отдыхе. Или же, как человек бывалый, не зная, каким будет следующий ночлег, спал впрок, заранее заготовив это ценное умение – засыпать хоть ненадолго при первой возможности.

Мешок лежал сам по себе.

Витька осторожно развязал веревку, запустил вовнутрь руку и огладил завернутый в полотенце ноутбук. Теперь сомнений уже не осталось. Он раздвинул пальцами складки лифчика, ощупал фонарик, ощупал нож, сквозь ткань ощутил объем, который соответствовал воспоминанию о рации.

И тут же он вспомнил, как легко и непринужденно Феликс избавился от Шестнадцатого.

Так что же за игру ведет этот человек? Он именно ведет игру – и его противник вовсе не Витька, Витьку он терпит, скорее всего, как неизбежное зло. Вот спецназ – это уж точно его враг номер раз! И их одновременное появление на Семеновских болотах в самую неподходящую минуту может означать всего-навсего охоту неизвестного, но облеченного властью ведомства на непонятного, но много чего умеющего человека…

И Лешка! В наследство ли достался Феликсу ноутбук? Если Феликс так старательно его скрывает – то это «дело о наследстве» какое-то темное…

Витька в силу молодости нуждался в контрастах. А человек, применяющий к миру принцип контрастности, рядом с ярко-черным пятном непременно должен иметь ярко-белое. Делить человечество на друзей и врагов в молодости чревато тем, что если у тебя есть верные друзья – значит, чисто теоретически где-то поблизости околачиваются смертельные враги, и наоборот. К счастью, и верность друзей, и ненависть врагов никогда не доходит до максимума. Очевидно, Витьке еще только предстояло дожить до дня, когда присутствие с правой стороны врага не обязательно предполагает непременное присутствие с левой стороны друга…

Так ли плох спецназ, который потерял их след?

В практически чужом мире своих у Витьки – только Феликс, оказавшийся предателем, и спецназ. А больше – никого. Если спецназ хочет получить за Фоменко ноутбук…

Тут у Витьки в голове все окончательно спуталось.

Вместо логики ему на помощь пришла злость. Злость на самого себя. Феликс обошелся с ним, как с мальчишкой? Морочил ему голову, как младенцу? Ладно. Запомним. Младенец может и в собственную игру сыграть…

Витька довольно долго путался в складках и влезал пальцами в пустые карманы, пока вытащил рацию. Сунув ее за пазуху, он встал и побрел к кустам. Дело житейское – на то они и кусты, в восемнадцатом веке общественный туалет и в кошмарном сне бы никому не приснился. Да и в двадцать первом на шоссе Москва-Питер их негусто.

Кусты были ему, долговязому, по пояс, он прошел дальше, встал за березами, которые втроем росли от одного корня. Глядя между стволами, он убедился, что Феликс лежит неподвижно…

– Вызываю шестого, вызываю шестого, – заговорил он негромко. Эти слова были заготовлены, пока он шел к кустам. – Шестой, шестой! Вызываю шестого…

Он не сразу сообразил переключить рацию на прием.

– Шестой на связи, – был ответ. – Это кто? Костомаров?

– Я, – подтверидл Витька.

– Ну наконец-то! Где этот сучара?

Шестой имел в виду Феликса.

– Спит.

– Спит?

– Задремал на солнышке.

Витька был крайне изумлен началом беседы.

– Слушай, ты прости нас, дураков, что мы тебя с коня ссадили. Мы думали, что ноутбук – у тебя, – проникновенно сказал Шестой. – Нас за ним послали, ты тут ни при чем.

– А Фоменко?

– Да и Фоменко в общем-то ни при чем. Вы, ребята, страшную кашу с этим ноутбуком и с этой программой заварили. Если бы вы знали – сами бы его отдали.

– А сказать? – возмутился Витька. – Как стрелять – так это сразу, а сказать по-человечески – этому вас не учат!

– Так задание же! И никто тебя убивать не хотел…

– Да? А Лешка? Лешку ведь убили!

– Кто тебе сказал?

– Феликс.

– Ах, он у нас теперь Феликс?

– Да чтоб вы все сдохли… – пробормотал потрясенный Витька. Совсем забыв о конспирации, он присел на пень, оставшийся от четвертого ствола березы.

– Ты рацию не вырубай, ты говори, чтобы мы к тебе поближе подошли. А потом отрывайся от этого своего Феликса, и к нам. Вместе будем отсюда выбираться. Тебя тут, кстати, кое-кто ждет.

– Машка?! – не помня себя от радости, заорал Витька. – Дайте ей трубку… рацию!…

– Охотно дал бы, но она от меня за пару километров. Мы разделились, идем двумя группами.

– Как ее вызвать? – нетерпеливо спрашивал Витька. – У нее какой-то номер или без номера? Где она?

– Да не суетись ты, жених. Через пять минут она сама тебя вызовет, только не вырубай рацию. И сиди, где сидишь. Услышишь выстрел – не дергайся.

Витька онемел. Выстрел мог предназначаться только спящему Феликсу.

– Да ты говори, говори, – подбодрил Шестой. – Чует мое сердце, что Феликс твой знает, куда ноутбук подевался. Он тебе ничего не говорил?

– Н-нет… – пробормотал Витька. Смерти Феликса он вовсе не желал. Если выдать сейчас ноутбук – то снайпер по спящему человеку не промажет. Но если человек – носитель важной информации, снайпера в ход не пустят… И не соврал же он!… Феликс действительно ничего не говорил о ноутбуке!…

– Держись, Костомаров, скоро все кончится, – пообещал Шестой.

– А потом? – спросил Витька.

– Что – потом?

– Как отсюда выберемся?

– Вот найдем ноутбук, там все по полочкам разложено: и насчет выбраться тоже.

И Витька закусил губу.

Если бы в ноутбуке было какое-то гениальное средство вернуться, то Вовчик с Фоменко ему бы этим средством все уши прожужжали. В ноутбуке имелась не до конца доработанная схема хрономаршрутов в четырехмерном и зачем-то в пятимерном пространстве. И еще – Феликс наверняка знал от Лешки, что в ноутбуке есть, а чего там нет. Если бы все было так просто – стал бы он заседать на паперти, объясняя местному населению, что круги на небе – проекция дрейфующих крупных хронопроколов? Да он бы сам первым делом отсюда смылся – и с ноутбуком вместе!

Витька понял, что ничего уже не понимает.

Прав был старый дядька Юст, когда предупреждал: пока ты возишься с новостями, твоя дурная башка не учится сопоставлять факты. Как только начнешь анализировать – бросай новости, потому что они для тебя теперь балласт… Витька хотел ускорить события, сам себе хотел доказать, покидая агентство новстей, что созрел для анализа, и вот теперь понял, что анализ – не уравнение с одним неизвестным. Даже не уравнение с двумя неизвестными, а сложная конструкция, в которой знаки между буквами отсутствуют: может, плюс, может, минус, может, икс делится на игрек, может, в степень возводится…

Тут он вспомнил про неизвестную величину по имени Феликс и выглянул из-за березы. Он хотел убедиться, что фальшивый егерь спит, но опоздал – пусто было местечко на пригорке, мешок – и тот сгинул. Тут Витьке стало страшновато.

Он не знал, что бывает такое: проснуться ровно за полторы секунды до первого признака опасности.

А именно это с Феликсом произошло. Он не знал, какой звук вызвал тревогу – возможно, почти неслышный скрип распускаемого узла веревки. Несколько секунд он лежал с закрытыми глазами, слушая удаляющиеся Витькины шаги. Потом посмотрел из-под ресниц и еле слышно хмыкнул.

Чуть повернув голову, он видел, как Витька искал убежища за тройной березой. В просвете между стволами виднелся темно-зеленый, чуть бликующий потускневшим галуном, ворованный кафтан новостника Костомарова. Потом он исчез из просвета, но появился сбоку. Феликс понял, что Витька сидит, возможно, на пне, и пора действовать.

Он сполз с косогора, обошел привал богомольцев и подкрался к березе оттуда, откуда ждать его было вроде бы невозможно. Последние метры он проделал по-пластунски и прибыл вовремя.

– А если ноутбук остался там? – спрашивал Витька. – Что же вы тогда будете делать?

– Ноутбук с программой здесь, – отвечал еле слышный Феликсу голос Шестого. – Я сам видел его у Золотухина, когда Золотухин от нас сдуру убегал. Он бросил рюкзак и взял только ноутбук, понял? Ты не бойся, если что еще неясно – спрашивай. Я ведь понимаю – ты не дурак, хочешь разобраться, прежде чем к нам присоединиться…

Если и были еще какие-то комплименты – Витька их не услышал. Уже и при последних словах Шестого Феликс стоял на корточках, словно ждал, пока у него лопнет терпение. Лопнуло – и он прыжком достиг пня, захватил Витьку сзади за шею, опрокинул и завладел рацией.

– Ты, психолог долбанный, – сказал он Шестому. – Если твои ко мне сунутся – я не в них, я в ноутбук обойму разряжу. Понял, нет?

Витька бил ногами по воздуху и пытался отодрать от шеи железную руку. Наконец додумался выкручивать пальцы. Тогда Феликс и сам его отбросил.

– Кретин, – сказал он Витьке. – Какого черта ты лезешь не в свое дело?

– А какого черта ты врал про ноутбук? – прошипел, стоя на четвереньках, Витька. – Ты же с самого начала врал, сука, сволочь!

– А что – правду тебе, дураку молодому, говорить? И что бы ты делал с этим ноутбуком? Да ты бы его давно Шестому переправил, а сам валялся в лесу и с нетерпением ждал похоронную команду.

– Егерь! Территорию обходил! – припоминал все в прямой последовательности Витька. – Ты Лешку сам пристрелил, чтобы взять ноутбук! Все равно ты в программе ни хрена не разберешь! Если бы разобрал – тебя бы тут уже не было!… А ты на нас с Фоменко ловушечку ставил! Чтобы мы тебя отсюда вытащили! Не умножай количества сущностей сверх необходимого!

– Шестого со спецназом тоже я на вас навел?

– Ты нас подставил!

– Ага, подставил! – согласился Феликс. – Если бы они хотели, чтобы вы их ко мне привели, они бы вас ночью не обстреляли. Им никто живым не нужен, им нужен только ноутбук!

– Они же Фоменко оставили!…

– А ты с ним говорил? Ты его голос слышал?

Витька сел и треснул кулаком оземь.

– Вот же дерьмо!

– Все вокруг этого ноутбука – сплошное дерьмо, – подтвердил Феликс. – Тебе-то он зачем понадобился – вспомни.

– А ты откуда знаешь?

– Я о проекте «Янус» теперь не меньше твоего знаю. Вот и подумай своей, а не чужой головой – кому нужно спасти «Янус»? Кроме Машкиного отца, конечно? И всей этой шушеры, которая к миллионам дяди Красти присосалась? А кому нужно, чтобы «Януса» на свете не было? Подумал? Вот и не физдипи!

Странный этот глагол Феликс выговорил с особым удовольствием.

Витька отчаянно припоминал те давние бумажки. В ушах возник голос дядьки Юста – что-то про китобойную флотилию в доисторических морях… Экологически чистая китятина?… Живой кардинал Ришелье?…

– В общем, я теперь и без тебя выберусь, – рассудил Феликс. – Такой чемодан без ручки мне не нужен. А ты, если хочешь, проверь – жив ли Фоменко.

И протянул рацию. Витька машинально взял.

– Как проверить?

– Скажи, что ты и без ноутбука знаешь, как отсюда выбраться. Скажи, что назовешь город и место, когда к тебе выпустят живого Фоменко. Вот и увидишь, что будет.

– Они захотят гарантий!

– Ну, просто так назови им Марсель. Он большой.

– И что будет?

Феликс задумался.

– Очевидно, будет то, что они захотят сперва спасти свои шкуры, а потом отвечать перед начальством за ноутбук. Кому охота тут оставаться! В общем-то, и у тебя та же задача.

– А у тебя? – сердито спросил Витька.

– Я, в отличие от тебя, могу выполнять одновременно сразу две задачи, – сказав это, Феликс вдруг сделался похож на седовласого, расхристанного, злоехидного дядьку Юста. Витька вздохнул – и этот умел выбрать нужную минуту вкупе с больным местом…

– Так что же, мне – вместе с ними?…

– Сам решай, – Феликс забрал у него рацию и, нажав что требуется заговорил ровным голосом:

– Я – первый, я – первый, вызываю шестого. Прием.

– – Передай рацию Костомарову, – без всяких церемоний велел Шестой. – Пусть скажет, что он жив.

– Пусть сперва Фоменко скажет, что он жив.

– И Машка! – заорал вдруг Витька.

– Слышишь, шестой? Ничего с ним не сделалось, я его даже не придушил для порядка. Есть предложение, шестой. Давай меняться.

– Ноутбук на Фоменко, – сразу же заявил Шестой.

– На Фоменко и на Машку! – встрял Витька.

– Где я его тебе возьму? Нет, Машка пусть у вас пока побудет, а сперва – Фоменко на информацию. Информация такая – как выбраться из одна тысяча семьсот пятьдесят четвертого года обратно в двадцать первый век. Я знаю, где находится петля.

– Из ноутбука?

– Тебе, шестой, в компьютерные стрелялки играть вредно. Ты думаешь, неотлаженная программа – это как русифицированная стрелялка с табличками: пойди туда, нажми это? Мы с тобой там ни хрена не поймем, а специалисты далеко. Про петлю Костомаров рассказал. Ты у Фоменко спроси – он тоже это место знает. Назови ему одно слово – Марсель. Он сообразит.

Шестой некоторое время помолчал. Феликс взглянул на Витьку и покачал головой. Витька уставился на него с надеждой.

– Похоже, что у них и Фоменко нет, – еле слышно прошептал Феликс.

– Но тогда…

– Заткнись…

– Первый, я – шестой. Мне нужно посоветоваться с ребятами.

– Давай, советуйся. Через десять минут выходим на связь.

Рация замолчала.

– Может, он и жив, – пробормотал Феликс. – Может, они его куда-то спрятали…

– А Машка?

– Если бы мы согласились обменять ноутбук на Машку, то там бы наши косточки и сгнили, потому что Машки у них нет. То, что ноутбук – у нас, пока гарантирует нам что-то вроде жизни…

Витька повесил голову. Мысль о том, что невеста погибла, была для него совершенно неприемлема. Он самым искренним образом молился сейчас Богу, чтобы Машка оказалась в своем времени, хотя и там ей, очевидно, что-то угрожало.

Выждав около десяти минут, Феликс вызвал Шестого.

– Мы отдадим вам Фоменко, но вы должны все рассказать про Марсель – и прямо сейчас.

– В чем же тогда будет наше преимущество? – спросил Феликс. – Вы получите информацию и не отпустите Фоменко.

– Ты думешь, он нам очень тут нужен? Самим жрать нечего, – более или менее честно признался Шестой.

– Вас же обучают лягушек жарить, змей, личинки из-под коры выковыривать…

– Грамотный! – возмутился Шестой. – Нас много чему обучают. Ну так ты говоришь?

– Да, – решился Феликс. – Должна же и у вас там совесть быть – хотя бы одна на четверых. Слушай внимательно, повторять не буду. В Марселе есть кварталы сплошных трущоб. Вас туда приведет любая проститутка. При трущобах – свое кладбище с церковью. В радиусе от двадцати до пятидесяти метров вокруг церкви и есть эта самая петля, так что будьте внимательны. Еще – тамошняя шпана убивает за крепкие башмаки. Сведений о туманных пятнах вроде бы нет. Хотя черт их разберет – может, видели пятно и приняли за привидение, кладбище все-таки. Выкинуть должно опять же во Франции, в Марселе. Больше мы сами ничего не знаем.

– Спасибо, первый, – помолчав, сказал Шестой. – Теперь будем решать вопрос с Фоменко. Мы можем его вернуть в знакомое вам место – к церкви, где ты сидел на паперти. Мы сделаем это, когда стемнеет.

– Если не сделаете?

– С собой в Марсель мы его не потащим. Только, извини, одежку у него заберем, самим пригодится. Ну, ты хитрый, дня два посидишь на паперти – наскребешь…

– Погоди, шестой, я еще одну вещь вспомнил. Сейчас ведь в Европе война. Вам в Балтийское и Северное море лучше не соваться. Франция и Россия воюют с Пруссией. Порты блокированы, все суда застряли. Добирайтесь в Марсель огородами.

– Какая еще война?

– Семилетняя, шестой. Пикуля читать надо. Она еще лет пять продлится, пока царица Елизавета не помрет.

– А вы сами как туда отправитесь?

– Кто из нас хитрый? – удивился Феликс. – Мы будем к Одессе пробиваться. Все, отбой!

Он вовремя отключил рацию – Витька, вскочив, попытался вырвать ее из рук.

– Какая Одесса? – шипел Витька, чтобы не услыали и не всполошились богомольцы. – Какая тебе, к черту, Одесса? Я же говорил – не было никакой Одессы! Ее де Рибас только через тридцать лет построит! Там сейчас ближайшие порты – в Турции!

– Вот и замечательно, – согласился Феликс. – Самое для них место. Кстати, ты тоже Пикуля не читал. Семилетняя война только через три года начнется. Так что мы успеваем.

Глава пятая

Идеальное оружие

Рассказчик – Борис Петрович Руновский, не человек, а живая легенда.

Начнем с того, что маленький Боря вместе с родителями попал в автокатастрофу и сильно повредил позвоночник. Было это лет пятьдесят назад, медицина оказалась не то чтобы совсем бессильна – жизнь-то ребенку врачи спасли, – а чересчур правильна. Если бы Борю сразу, как только родители встали на ноги, удалось отвезти к деревенскому костоправу – тот сладил бы с бедой успешнее, чем те полторы дюжины врачей, которые передавали пациента с рук на руки, начиная и не доводя до конца начатых курсов лечения.

Кончилось это горбом, который у шестилетнего мальчишки уже был довольно внушительный. А в четырнадцать Боря перестал расти, разве что становился все шире в плечах и, увы, все слабее ногами. В пятнадцать ему принесли костыли. И тут-то начинается легенда. Вместо того, чтобы смириться со своей инвалидской судьбой, парень решил рвануть вверх. И – сразу по всем направлениям.

Как ему это далось – одному Богу ведомо, но к тридцати Яновский был кандидатом исторических наук, преподавателем университета, возглавлял секцию водного туризма, пел песни под гитару, резал из дерева пресмешные рожи и еще женился.

Жена была выше его на две головы, красавица редкая, умница – сама кандидат наук, и даже хозяйство вести успевала. Правда, ребенка у них сразу не получилось. Знакомая врачиха-гинеколог, перепробовав несколько диагнозов, додумалась:

– А еще, Ксюша, так бывает, когда муж и жена слишком друг друга любят. То есть – слишком много…

Это действительно был брак по большой любви.

В конце концов у них родилась дочка, Боря оставил водный туризм и, поскольку натура не выносила скуки, увлекся всякими загадочными явлениями – снежным человеком, летающими тарелками и поисками Атлантиды. Довольно скоро их квартира стала клубом для всевозможных энтузиастов, среди которых попадались и настоящие сумасшедшие.

Каким-то непостижимым образом нашли к Руновским дорогу и местные «зеленые». Это случилось уже в середине восьмидесятых. Борис Петрович со всем энтузиазмом ринулся в зеленое движение, сразу же увязав его со снежными людьми, и сам возглавил экспедицию по местным болотам, желая найти и спасти реликтовых гоминидов. При этом поразил молодежь полнейшим отсутствием страха – как поражал и местных диссидентов, решительно вступаясь за их права, ходатайствуя об их трудоустройстве и помогая оформлять документы для выезда за границу на постоянное местожительство.

От страха он отрекся еще в пятнадцать лет, здраво рассудив, что терять ему нечего, остается только рисковать и приобретать, рисковать и приобретать…

Слово – Борису Петровичу Руновскому.

____________________

Что в теперешних учреждениях хорошо – так это низкие кресла. На стул не на всякий вскарабкаешься, а кресло – оно как раз для меня. Я прислонил к ручке костыли и ждал своего часа.

Обычно я приходил к дверям кабинетов за пять минут до назначенного срока. Совесть должна быть чиста.

Андрей Васильевич Дробышев оказался высоким худощавым мужчиной с блеклыми, редеющими, зачесанными назад волосами, с маленьким ртом, о таких ртах говорят – сжат в куриную гузку. Однако чувствовалось воспитание, чувствовалась раз и навсегда привитая выправка. Я знал, что он из старой офицерской семьи, что окончил суворовское училище – а там и вальс Штрауса танцевать учат не хуже, чем в оперетте.

Он был в штатском. А термин «…и два искусствоведа в штатском» как раз был популярен в годы моей молодости.

– Добрый день, Борис Петрович, – сказал он, сам открыв дверь кабинета ровно в три. – Заходите.

Я сполз с кресла, взгромоздился на костыли (получилось довольно ловко, как в молодости) и прошел в распахнутую дверь. Там встал перед гостевым стулом, соображая, смогу ли на него взобраться.

Он, все поняв, взял меня под локоть и подсадил. Сам сел напротив – за пустой стол.

– Чем обязаны, Борис Петрович?

Доброжелательность у него была вполне профессиональная.

– Меня к вам направил полковник Кабанов, – сказал я. – Мы с Кабановым знакомы целую вечность с тех времен, когда меня считали диссидентом, если он что-то советует, то обычно за свои слова отвечает. Так вот, Андрей Васильевич, я вам расскажу про одну экспедицию, чтобы вы поняли, насколько я владею информацией.

– Когда вы записались на прием, Борис Петрович, я навел справки. Если это экспедиция в Атлантиду, или по следам зеленых человечков, или поиски птеродактилей в лесах средней полосы, то тут я ничем не могу помочь.

– Это – экспедиция, которая направилась неделю назад на Семеновские болота. Знаете, под Протасовом?

– Протасов – это где?

Глядя на него, действительно можно было подумать, будто не знает. Ну что же – всегда приятно пообщаться с профессионалом. Я не без труда взял с пола свой «дипломат», положил на колени и достал заранее приготовленную карту местности.

– Вот тут, Андрей Васильевич. Видите – от Москвы ночь пути.

Он честно изучил карту.

– Я вас слушаю, – сказал спокойно. – Итак, экспедиция на Семеновские болота.

– Туда отправились пять человек – известный исследователь Аркадий Фоменко, публикуется под дурацким псевдонимом «Грядущий», это, извините, моя заслуга, так получилось. Еще – программист Алексей Золотухин, бизнесмен Владимир Куренной. С ними были журналист Виктор Костомаров и его невеста Марианна Древлянская. Я поехать не мог – сами понимаете. Экспедиция собралась совершенно спонтанно, потому что Костомарова очень заинтересовала аномальная зона на Семеновских болотах, белое туманное пятно. Когда через два дня от ребят не поступило ни одного звонка, я забеспокоился. Я стал соображать, откуда вообще взялся Клстомаров, а потом в мои руки попала кое-какая информация. Я понял, что к пропаже экспедиции имеет непосредственное отношение ваше ведомство. Вот я к вам и пришел.

– И что же это за информация? – спросил Дробышев.

– Информация такая – когда экспедиция проводила эксперименты с пятном, на нее внезапно напали люди в камуфляжных комбинезонах. Началась стрельба. Особенный интерес эти люди проявляли к рюкзаку, в котором был рабочий ноутбук Золотухина. А в ноутбуке Золотухина – недоработанная программа, которую сам он называл «Маршрут». Это программа, позволяющая рассчитать появление и дрейф межвременных проколов и петель. Вам это что-то говорит?

– Я иногда читаю научно-популярные журналы, – ровным голосом ответил Дробышев. – То есть, программа позволяет рассчитать место, куда нужно войти, чтобы попасть в прошлое.

– Не только попасть. Она рассчитывает точку в прошлом, куда нужно войти, чтобы выйти в нашем времени. Силами четырех человек было сделано то, ради чего вложены бешеные деньги в проект «Янус».

Я назвал слово, которое должно было вызвать хотя бы тревожный взгляд. Но он помедлил с ответом – и мне этого было достаточно.

– Вы про ту сумасшедшую затею? – спросил Дробышев. – Мало ли на что дает деньги фонд Красти! Ведь это он финансировал строительство маяков для инопланетян. Неужели вы, взрослый человек, принимаете «Янус» всерьез? Это в лучшем случае – полигон для научных экспериментов в области электромагнитного излучения, если его вообще когда-нибудь достроят.

– Эти эксперименты были намечены в самом начале сороковых годов прошлого века, – сказал я. – От них отказались после самого первого, который кончился катастрофой. Теперь человек по фамилии Дусик своим умом дошел примерно до того же, до чего докопался после катастрофы господин Эйнштейн. Или не своим – возможны варианты. Если на сей раз и комплекс достроят до конца, и эксперименты пройдут удачно, открывается возможность перемещения во времени. Надеюсь, я вас не очень удивил?

Он пожал плечами.

– Если так – по-моему, больше смысла в этих ваших маршрутах. Во всяком случае, маршруты дешевле. Но я не совсем понимаю, почему вы обратились в наше ведомство. Путешествия во времени – не наша, так сказать, епархия. Я могу направить вас к человеку, который в этом разбирается лучше меня.

– Речь идет о путешествии во времени, которое против своей воли совершили ваши коллеги в камуфле и с полным боекомплектом.

– Почему вы решили, что это обязательно мои коллеги? – Дробышев позволил себе усмехнуться.

– Я не имею доступа к секретной информации, – сказал я. – Вы можете легко проверить – и никогда не имел. Только к общедоступным публикациям. Но я – аналитик. Я – историк, понимаете? А история – это как идти по болоту. Видишь несколько кочек – и по их расположению догадывайся, где топко, где сухо. Это как сплавляться по реке. Дна не видишь, подводных камней и мелей не видишь, но вот легонькая рябь – и по ней ты точно скажешь, где мель. Мне не нужно было секретной информации – доступной вполне хватило. Хватило знать, что на экспедицию было совершено нападение, чтобы догадаться, откуда тут ноги растут. Хотите знать, что я понял?

– Любопытно, – холодно произнес он.

– Думаю, что не удивлю вас, если скажу, что проект «Янус» под угрозой срыва. И этот срыв запланирован. Тот, кто с самого начала держал руку на пульсе, сделал ставку на самое надежное, что только может быть в мире, – на жажду наших господ предпринимателей обвести партнера вокруг пальца, прокрутить деньги, для того не предназначенные, затерять их в бумагах и вообще прикарманить. Если завтра объявят конец света, сегодня они еще будут прокручивать свои миллионы…

– На том стоят, – подтвердил, усмехнувшись, Дробышев.

– Когда я увидел, что вы вмешались в это дело…

– Я?…

– Ваши коллеги, простите. Многое стало на свои места. Фонд Красти готов прекратить финансирование, потому что эксперты наконец-то доказали нелепость проекта. Сказки для моей младшей внучки! Просто независимая экспертиза, которую заказал фонд, была более чем зависимой. Проект «Янус» не безнадежен. Он опасен – но не безнадежен! Но ваше ведомство ограничено в средствах. Вы не можете вложить в проект столько, сколько могут буржуи. Вам было проще позволить довести его до той стадии, когда основные средства вложены, и дис-кре-ди-ти-ро-вать!

– Интересная версия. Я бы еще только хотел понять, для чего нам – нам! – машина времени. Переиграть первую мировую разве?…

Я позволил себе проигнорировать это замечание.

– А потом, когда фонд попытается вернуть хоть часть вложенных средств, начать игру. Настанет день, когда все стороны пойдут на мировую, чтобы хоть какие-то деньги вернулись. И тогда недостроенный объект будет куплен подставными фирмами за символическую сумму и работы на нем возобновятся. Но уже в обстановке настоящей и глубочайшей секретности.

– До чего только не додумается человек, начитавшись популярных журналов, – с сожалением о моем зря потраченном времени сказал он. – Борис Петрович, вы все очень хорошо рассчитали, вы только одного не учли – моему ведомству, как вы изволили выразиться, проект «Янус» действительно ни к чему. Даже если речь идет о путешествиях во времени – это типично коммерческая идея, чтобы окупить строительство и получить прибыль. Утраченные шедевры какого-нибудь Тициана вернуть, сокровища с пиратских бригантин… А мое ведомство, если угодно, живет сегодняшним днем. И, согласитесь, выкупить недостроенные корпуса, довести всю эту технику до рабочего состояния – тоже денег нужно. А у нас есть, я бы сказал, более первоочередные задачи, чем ловля динозавров. Вы же сами видите, что в мире творится…

– Вижу. Вот теперь у нас и начнется настоящий разговор, – ответил я. – О международном положении.

Андрей Васильевич пристально посмотрел на меня. Уж что-что, а настоящий разговор ему был совершенно не нужен. И нетрудно догадаться, почему. О таких физиономиях, как у него, раньше говорили: «Оно и по роже видно, что карьерист». Карьеру в «его ведомстве» делают, руководя людьми, а не углубляясь в тонкости научных проблем. Разговор по существу дела, со всякими физическими формулами, был прерогативой кого-то из подчиненных.

Но справляться со мной выпало ему – и не вызывать же специалиста на подмогу.

Вдруг в его глазах засветилось настоящее, неподдельное сочувствие.

– Борис Петрович, а нужен ли вам этот разговор?

Я чуть не зааплодировал.

– Борис Петрович, а понимаете ли вы, что до сих пор мы обсуждали турусы на колесах и произносили совершенно невинные вещи? – вот что спросил он на самом деле. – После такой милой беседы мы можем расстаться по-хорошему. А вот если выяснится, что вы чересчур углубились в проблему…

– Знаете, Андрей Васильевич, я ради него, собственно, сюда и пришел. Ну, если вы не возражаете…

Он промолчал.

– Вы наводили обо мне справки и поняли, что я сую нос во всякую ахинею. Это – да, есть такой грех. Кроме зеленых человечков я как-то заинтересовался экспериментом с эсминцем «Элдридж». Если вы и сейчас сделаете незнакомый цвет лица, то я начну рассказывать вам историю так называемого филадельфийского эксперимента с самого начала.

– Не надо. Этот эксперимент был проведен Альбертом Эйнштейном в сорок третьем году. Цель – эффект невидимости, которого надеялись достичь, создав вокруг эсминца кокон из электромагнитного поля. Эксперимент оказался неудачным и к этой теме Эйнштейн не возвращался. И даже сжег свои рукописи. Пример ответственности ученого перед обществом.

Очевидно, его ведомство не раз приводило этот пример всяким заблудшим на путях научного прогресса.

– Да, с невидимостью они там пролетели, зато в другом смысле эксперимент был очень удачным. «Элдридж» переместился во времени и вернулся обратно.

– В пространстве, Борис Петрович, если только это не было коллективной галлюцинацией.

– Он исчез с экранов радаров. Вы пробовали загипнотизировать радар? И как вы объясните то, что «Элдридж» вдруг появился за три сотни километров от Филадельфии, возле Норфолка?

– Борис Петрович, пока неизвестно, что именно появилось в Норфолке. «Элдридж» там видели, но руками не трогали.

Я кивнул – мой противник проболтался, и это подтвердило мои предположения. Зачем бы ему подробно изучать историю с «Элдриджем», если он не держит под контролем проект «Янус»?

– Допустим. Но перед исчезновением эсминец как бы скрылся в зеленом тумане.

– Ну и что?

– И туман, и то, что это случилось практически в воде, – для меня веские доводы в пользу перемещения во времени. Очень многие странные явления, похожие на хронопроколы, каким-то образом связаны с водой. Может быть, вода с ее плотностью и прочими параметрами – более подходящая среда для… Но не будем спорить о гипотезах. В эксперименте использовались гигантские магнитные генераторы, которые по-русски можно назвать размагничиватели. Они работали на резонансных частотах. И еще много всякой непонятной техники. В результате экипаж вернувшегося «Элдриджа» просто обезумел. Матросы, у которых осталось что-то вроде памяти, рассказали, что там творилось. Несколько человек просто застыли в ступоре, выпали из жизни – отсюда термин «выпадание»…

О термине он не спросил – где, кем введен, в какой литературе употребляется. Значит – сам знает.

– Несколько человек не вернулось – по словам очевидцев, они просто растворились в воздухе. Еще несколько сгорели. Знаете про случаи самовозгорания, когда одежда на человеке цела, а тело становится пеплом? Вот это оно и было. Одна из гипотез объясняет самовозгорание разной скоростью потоков времени в отдельных частях человеческого тела. Ну так вот…

Я сделал паузу.

– Я вас слушаю, – напомнил Дробышев.

Он был внимателен и скорбен – как чиновник похоронного бюро, которому неутешная вдова заказывает лучший катафалк для дорогого покойника.

– В России тоже пытались влиять на скорость времени. Если бы государство продолжало финансировать космические программы, как это изначально задумывалось, то в цехах секретных производств была бы доведена до кондиции и установка «Ловондатр». Теоретик Дусик Иван Андреевич пошел по американскому пути – или его навели на мысль пойти по американскому пути. В результате проект «Янус» предполагает использовать как раз эти самые размагничиватели. По крайней мере, они доказали свою пригодность, они…

– Я плохо разбираюсь в физике, – перебил меня Дробышев.

– Тогда вам придется верить мне на слово. Вот почему выбрано место на берегу озера и строятся такие огромные помещения. Там в одном ангаре на самолете летать можно. Но для того, чтобы установка, работающая по такому принципу, не вернулась через десять секунд, мощность генераторов должна быть побольше, чем в филадельфийском эксперименте, и работать они должны будут постоянно – все то время, пока установка с экипажем будет пребывать в глубинах истории. Вопрос: каким образом это скажется на бедном городе, который сдуру приютил проект «Янус»? Все ли население после беспричинных приступов страха, после резкого ухудшения зрения и прочих прелестей спятит и вымрет, или кто-то приспособится?

– Вы полагаете, наше ведомство заинтересовано в том, чтобы уничтожить город в своей собственной стране? – холодно спросил Дробышев.

– Не заинтересовано – а просто это само собой получится. Побочный эффект, – ласково объяснил я. – Как всегда – что-то же нужно принести в жертву.

– Очень хорошо… – пробормотал он. – Допустим, мы обсуждаем не реальный и совершенно дурацкий проект «Янус», а гипотетический, удачный. Допустим, есть возможность построить машину времени. На что нам ее употребить? Теперь весь мир с терроризмом борется, я повторяю – все живут сегодняшним днем, потому что завтрашнего может не быть! Прошли те времена, когда переписывали историю, и…

– Так вы же сами сказали! Машина времени – идеальное оружие! Если вам стало известно о террористической акции, достаточно послать своих людей в нужное место и в нужную минуту! То, что все террористы в радиусе километра от машины умом тронутся и околеют – вам же лучше! А десанту останется сфотографироваться на фоне покойников!

– Борис Петрович!

Он приподнял зад над стулом, и я понял, что маска – маской, а реакция и темперамент у этого деятеля бешеные.

– Вам очень хочется заехать мне в ухо, – сказал я. – Не стесняйтесь. Если я упаду со стула, то сам подняться не смогу. Хватит еще одного удара – и проблемы нет. Только имейте в виду – о том, что я сюда отправился, кое-кто знает. И если я вовремя не вернусь – начнутся интересные события.

– По-моему, вы злоупотребляете…

Вот сейчас он точно собрался позвать охрану и вывести меня из кабинета под белы рученьки. Ну, это еще полбеды.

– Злоупотребляю. Значит, так. Фонду, который дал деньги на Дусиков эксперимент, обманку подсунуло ваше ведомство. Очень нетрудно в свете последних достижений теоретической физики объявить выкладки Эйнштейна неправильными и устаревшими. Тем более – сам Джереми Красти не ученый, а охотник за привидениями и искатель Атлантид. Но он, если верить прессе, довольно сердитый старикашка. Его сперва навели на мысль, что строительство непозволительно затягивается и ведется с ошибками, потом надоумили дать проект на анализ независимым экспертам. Ему даже помогли найти группу экспертов, то ли в Колумбии, то ли в Уганде, то ли в Антарктиде…

Дробышев невольно усмехнулся, из чего стало ясно: эксперты не только получили свое вознаграждение, а, скорее всего, по большим праздникам надевают мундиры со звездочками на погонах.

– Благотворителя чуть кондрашка не хватил. Но, как вы понимаете, грант был разбит на несколько частей, кажется, там предполагалось получать очередной кусок раз в квартал… И чем скорее перекрыть нашим жуликам кислород – тем больше шансов у фонда спасти хоть какие-то деньги. И забыть всю эту историю, как страшный сон. А потом для кого-то перекупить то, что уже построено и смонтировано, по бросовой цене – дело техники. Очень простой механизм. В общем, кто-то получит не только звездочки за операцию «Янус», но кое-что посерьезнее. И вашему ведомству совершенно ни к чему, чтобы какие-то люди продлевали агонию теперешнего «Януса», имитировали пробный пуск установки, показывали всякие смешные экспонаты, доставленные из прошлого, добывали следующую порцию средств и в итоге повышали продажную стоимость объекта.

– Интересные вещи вы рассказываете. Если бы речь шла не о нашем, а о каком-то другом ведомстве – я бы поверил…

– Но если ваши люди пошли по следу экспедиции, то, значит, цель у них простая – любой ценой доставить вам ноутбук с программой Золотухина, – возразил я. – Хотите сказать, что программа сама по себе вам очень любопытна? Ведь так? Академический интерес? Вам нужна была программа, пока она в стадии отработки и в единственном экземпляре!

Наверно, я говорил слишком страстно.

– Вы детективов начитались, – сказал Дробышев.

– А вам Оккама читать не доводилось?

Он впервые слышал это имя. Или притворялся.

– Жил в четырнадцатом веке в Англии. Был крупнейшим философом-схоластом, – как можно проще изложил я послужной список Вильгельма Оккама. – Но нам, грешным, известен исключительно по принципу, который так и называется – «бритва Оккама». Звучит простенько – «не умножай количество сущностей сверх необходимого». И вот как он работает в нашей ситуации. Ведь, согласитесь, для вторжения в давние века с научными целями вполне достаточно и одного средства!

– Ну-у?…

– С моей точки зрения, если есть программа для расчета маршрутов – то проект «Янус» становится лишним, и его вполне можно отсечь бритвой Оккама. А с вашей точки зрения лишняя как раз программа. И вы хотите ее отсечь. Посмотри, что человек отсекает бритвой Оккама, – и поймешь, что для него самое важное.

– Разве борьба с международным терроризмом не может считаться важным делом? – спросил он. – Разве то, что установка «Янус» позволяет наносить сильные точечные удары и избавляет от затяжных и кровопролитных операций, не важно?

– То есть, спасаем человечество? Тоже достойное занятие. А теперь вот вам туз из рукава. Вы полагаете, что вся эта нелепая экспедиция вместе с вашими людьми провалилась к динозаврам? И что программа Золотухина потеряна навеки? Вынужден вас разочаровать! Впрочем – вы знаете, как действует это самое пятно белого тумана, о котором пишут все, кто сталкивался с проколами? Не знаете!…

Я не смог удержаться – это «не знаете!…» я пропел гнусавым голосом, даже самому противно стало. А Дробышева просто передернуло.

– В спокойном сстоянии висит себе и висит. Фоменко к нему лазил – ну, головной болью помучался и жив остался. Но такие пятна не любят возмущений. Всякая суета, стрельба, шум их каким-то образом активизируют. И белое туманное пятно начинает буянить, как перелетный эсминец. Очевидно, для поддержания хронопрокола в рабочем состоянии матушка-Вселенная тоже использует какие-то формы электромагнитного излучения… – и тут я резко сменил все, тему, интонацию, громкость голоса. – Ваши люди были на Семеновскох болотах после того инцидента? Пустой комбинезон с кучкой пепла внутри подобрали?!

– К сожалению, мое свободное время истекло, – ответил Дробышев.

Все-таки немало изменилось за последние пятнадцать лет. Он отпускал меня с миром – а тогда бы я так просто не отделался. Он не мог согласиться со мной вслух, но согласился мысленно: да, заварили кашу… А с другой стороны, ноутбук вместе с программой пропал бесследно – и что я теперь могу доказать? Да, был программер Лешка Золотухил, да, ушел в какие-то болота с городским сумасшедшим Арканом Фоменко, где они благополучно и сгинули. А в другом городе пропала влюбленная пара, что тоже обеспокоит только родителей. Он рассуждал так – но я рассуждал иначе!

Родись я в каком-нибудь пятнадцатом веке – мне бы цены не было. Но и сейчас не все потеряно.

– А вам не приходило в голову, что один человек уцелел? Он видел, как пятно втянуло в себя и экспедицию, и тех, кто ее преследовал, но мертвой хваткой вцепился в трос, и его выдернуло обратно. Он два дня шел лесом, лишившись памяти, сам не зная куда, чуть не утонул в Семеновских болотах, но он очухался и выбрался. И знаете, что он сделал? Он сел на первый же поезд, везущий в Белоруссию. Там у него родственники живут. Карманы у этого товарища были набиты кредитными карточками, так что через три дня ему привезли все необходимые документы, и он выехал в Польшу. А теперь вы его не найдете НИГДЕ.

– А для чего бы нам его искать?

– Хотя бы для того, чтобы спросить, где завершается маршрут, который начался на Семеновских болотах. И который, между нами говоря, уже завершился.

– То есть как?

– Ребята не высовываются, чтобы не возник известный парадокс. Какое-то время им еще придется побыть за границей. Они УЖЕ вернулись – понимаете? Он встретил их, он их отыскал! Скажу по секрету – он все сумасшедшие дома в той местности прочесал. И эти ребята могут рассказать правду…

– Не думал я, что вы, Борис Петрович, унизитесь до дешевого блефа, – проникновенно сказал он.

Я только посмотрел на него. Дешевый трюк! Он полагает, что я сейчас достану видеокассету, начну вопить и брызгать слюной, дам, наконец, точный адрес того отеля? А кто его разберет – может, и впрямь считает, что блефую. По такой физиономии не понять – сдвинет прозрачные бровки и думает, будто напустил холоду…

– Человек, который знал место выхода, далеко не нищий человек. Он довольно оригинальный тип нового русского – заработал сколько-то денег, решил, что ему этого на остаток дней хватит, и принялся мило бездельничать… – я вспомнил, что Лешка с Грядущим рассказывали про Вовчиков чердак, и усмехнулся. – А вот теперь мы начнем торговаться.

– Торговаться?

– Вы поставили на своих людях крест, но мы, охотники за зелеными человечками, ребята простые, непритязательные и у нас каждый на счету. Я знаю, что вы фактически арестовали и прячете Марианну Древлянскую. Кроме всего прочего, это способ давления на ее отца. Я узнал это от уцелевшего участника экспедиции. Он видел, как ваш человек тащил ее по лесной тропе. Ну так что же мы будем делать с Марианной Древлянской?…

Вот Дробышев и оказался с бритвой Оккама в руке.

Он сидел передо мной, сильно озадаченный такой новостью. Он уже сильно усомнился насчет блефа. И он мучительно размышлял, как спасти проект, который в его бумагах числился уже не как «Янус», а совершенно иначе. Я, словно шахматист, окружил проект всякими угрожающими фигурами.

– Лечить мы ее будем, – тихо сказал Дробышев. – Она в госпитале, в очень тяжелом положении. Тому парню удалось спасти тело, а душу… Хотелось бы верить в лучшее…

Спасти? Это было что-то новое.

– Я уже вышел из старшего детсадовского возраста, – любезно сообщил я. – Вы держите у себя Древлянскую, чтобы она не рассказала, как вы напали на безоружных людей, как вы убивали безоружных, чтобы отнять ноутбук…

– Да нет же! – вдруг заорал он. – Никто на них не нападал!

– А стреляли, выходит, болотные черти?!

Мы уставились друг за друга, словно два петуха перед схваткой. Наконец-то я действительно вывел его из терпения!

– Да на черта ребятам было бы стрелять?!.

– Значит, стреляли? Стреляли?

– Если бы не эти…

– Кто?

– Если бы я знал! Перед отъездом Фоменко совещался с вами – ваша идея была послать с ними группу прикрытия?

– Кого? Какую группу?

– Ну, значит, это еще кто-то, хотел бы я знать – кто, послал своих людей разбираться с вашими идиотскими туманными пятнами. Мы хотели сперва убедиться, что все эти проколы и программа Золотухина – бред сивой кобылы в туманный день, и с чистой совестью махнуть на них рукой. Теперь ясно? Распоряжение было – брать ноутбук только в том случае, если вся эта хреновина действительно работает. А когда оказалось, что за этим же ноутбуком охотятся еще люди…

– Андрей Васильевич! Ну за кого вы меня принимаете? Вы хотите перевалить ответственность на каких-то мифических конкурентов? Может, это они и открыли стрельбу?!.

Он замолчал.

Все-таки мало что изменилось в этом ведомстве, подумал я. Мира между нормальными людьми и ведомством нет и быть не может. И это мне – МНЕ! – он станет объяснять, что его ребятки спасли Марианну Древлянскую, что ее лечат в каком-то засекреченном госпитале! Это мне – МНЕ! – он станет вешать лапшу на уши, приплетая вражеский десант, руку американского президента на Семеновских болотах! По меньшей мере неостроумно. Но артист, однако. Артист! Кто другой поверил бы – но не я. Я столько раз сцеплялся с ведомством – и в восемьдесят втором, и в восемьдесят четвертом, и даже в восемьдесят седьмом, – что научился не верить ни единому слову сверху. Ни единому! Что бы там ни говорили!

Может быть, он еще скажет, что вредное излучение в соответствии с проектом «Янус» будет надежно заэкранировано? Знаю я это советское экранирование!

Он сидел передо мной, глядя на пустой листок голубоватой бумаги. Он поднял глаза – и в этих прозрачных глазах была почти человеческая тоска. Если бы я не знал, в каком чине сидящий передо мной фрукт, – я пожалуй, и поверил бы, что он сказал правду. Но ведомство по опредению не может говорить правду! И Дробышев вовсе не раскрылся на несколько минут – все продумано, о-о, все более чем продумано!

Но я загнал его в угол. Ему нужно срочно делать выбор – чем-то пожертвовать, чтобы спасти главное, свою идею абсолютного оружия. И он знает, что я пойду до конца. Я от жизни получил немало, дочка выросла, внуки во мне не больно нуждаются, лучшая часть жизни прожита достойно. И я не против уйти, пока не испытал настоящего унижения бессилием и болью.

Моя бритва Оккама тоже наготове.

Эпилог

– Трусы снимай, – велел Феликс.

Фоменко подчинился и встал перед ним совершенно голый. Феликс деловито прощупал швы и даже вывернул трусы наизнанку.

– Порядок. Надевай.

Витька впервые видел, как в одежде ищут «жучка». Сперва он настолько обрадовался, обнаружив возле церкви живого Фоменко, что сразу кинулся тараторить про все сразу, но мудрый Феликс сказал «заткнись», отвел их обоих на мельницу и там взялся за дело.

«Жучок» оказался в куртке, в плечевом шве. как раз под воротником, – банальнее некуда. Феликс швырнул его в запруду и продолжал поиски.

– Я же знал, что меня не просто так отпустили, – сказал, одеваясь, Фоменко. – Ну что, можно говорить?

– Погоди.

Феликс еще минут двадцать щупал и перетряхивал вещи, даже рукой в резиновые сапоги слазил.

– Вроде чисто. Ну, теперь ужинаем и – спать.

Действительно – закат уже утекал за край неба, а с другой стороны сгущалась ночь.

– В Марсель, значит, – пробормотал Фоменко. – Это правильно. Через Петербург. Вообще-то можно и матросами наняться.

– А ты это дело знаешь?

– Ходил под парусом.

Витька был выключен из серьезной беседы. Когда вернулся Фоменко, у Феликса появился нормальный, не буйный и не склонный к странным поступкам товарищ примерно его лет. Они поладили сразу – а Витька так же сразу сделался из равноправного мужчины мальчиком. И это ему совершенно не нравилось.

Фоменко стал рассказывать Феликсу о какой-то регате, в которой участвовал десять лет назад, а Витька забрался в сарай и с горя лег спать.

Подняли его очень рано – он и четырех часов не отдохнул.

– Пора, – сказал Феликс. – В такое время они наверняка спят, так что уйдем подальше. И не на Тверь, а совсем даже к северу подадимся. Мало ли – вдруг они захотят убедиться, что мы не к Питеру пошли. А нам еще Аркадию нужно какой-нибудь армяк раздобыть.

– Точно, – сказал Фоменко и вскинул на плечо мешок с общим имуществом.

– Я понесу, – Феликс забрал у него мешок. – Там все-таки ценные предметы.

– То есть, ноутбук? – высунулся Витька. Он, сам того не желая, искал повода схлестнуться с Феликсом.

– Да на хрена мне ваш ноутбук, – сказал Феликс. – Мне вполне хватит пары дискет с программой. Имея эти дискеты, моя хозяйка уже сможет отбиваться в случае наезда. Тем более, что записи всяких-разных разговоров у нее имеются. И плюс мои мемуары.

– Ну так и отдай его, – Фоменко протянул руку.

– Шиш тебе, – ответил Феликс. – Таким, как вы с Костомаровым, мясорубку доверять нельзя. У меня он целее будет. А то опять за моей спиной кто-то попытается его спецназу сторговать. Впрочем, если вы тут достанете для меня дискеты – я не против.

– А кто твоя хозяйка? – спросил, не подумав, Витька.

Феликс внимательно посмотрел на него.

– Когда тебе платят деньги, их нужно отрабатывать, – объяснил, как маленькому. – Я получил задание, получил аванс. Мне заплачено не за души высокие порывы, а за то, чтобы информация попала в руки к хозяйке. И я это сделаю.

– Правильно, – согласился вдруг Фоменко. – Не петушись, Витя. Когда-нибудь поймешь.

– Что пойму?!

Фоменко только рукой махнул.

Они действительно пошли огородами. Армяк не армяк – а какую-то лопотину сняли с пьяного мужика, который дрых в кустах, не добредя дюжины шагов до родного дома.

– Все равно бы пропил, – заметил Феликс, высвобождая пьяницу из рукавов. – Держи, Аркадий, да выбей о дерево как следует. У этой публики всякая скотина водится.

– В бане прокалить надо.

– Погоди – и до бани доберемся.

Странную компанию представляли собой они трое: ветеран Полтавской баталии в надвинутых на лоб останках треуголки, молодой человек из благородного сословия, в модном зеленом кафтане с галуном, и землепашец, да еще с захудалого двора, молча и целеустремленно шли напрямик, перелезая через плетни и прыгая через вековые лужи.

Вдруг Витька остановился.

– Нехорошо получается, – сказал он сам себе. Феликс и Фоменко обернулись.

– Что – нехорошо?

– Да спецназ, будь он неладен…

Фоменко опустил глаза, а Феликс хмыкнул.

– Больше бы он нам пакостил, твой спецназ.

– Вот если бы можно было ребят забрать, а Сухарева тут оставить… – добавил Фоменко. – Только не получится.

Капитан Сухарев – это и был мастер проникновенного вранья по рации Шестой.

– Когда отойдем подальше, свяжемся с ними и скажем про Одессу, – то ли предложил, то ли потребовал Витька.

– Радиус действия рации, когда батарейки совсем дохлые, тебе известен? – спросил Фоменко. – Если связываться – то сейчас.

– Незачем, – возразил Феликс. – Рейс Марсель-Питер – это вам не пригородная электричка. Там, может, два корабля за навигацию и приходят всего. Неизвестно, сколько ждать. Как раз на одно судно и сядем.

– Тоже верно.

Не оборачиваясь, Фоменко и Феликс пошли дальше, Витька постоял – и поспешил следом. Совсем ускорив шаг, он даже забежал вперед.

– Они же тут пропадут!

– Такая их судьба, – хмуро ответил Феликс. – Значит, царствие вам, ребята, небесное.

Конечно же, команда из четверых здоровых мужиков может пересечь незнакомую страну, двигаясь ночами по компасу и подворовывая. Но если они попадутся кому-то на глаза – в своих камуфляжных комбинезонах, со своими волчьими повадками, – то их сперва примут за нечисть, потом устроят облаву с собаками, особенно если повезет нарваться на богатого и азартного помещика. А недостаток всякого боеприпаса в том, что он конечен.

А если повезет, или не повезет, то они доберутся-таки до места, где лет через тридцать образуется знаменитый порт.

– Дай рацию! – потребовал Витька.

– Филантроп ты долбаный.

– Свои же!

– Когда они тебя с коня ссадили и по лесу гнали – тоже были свои?

Фоменко громко вздохнул.

– Не знаю, как тебя растили, а мне отцы-командиры говорили: каждый должен отвечать за свои глупости, – нравоучительно молвил Феликс.

– Так ведь не за свои же! Им дали приказ…

– У Сухарева должны были сработать мозги, что ситуация нештатная.

– Ну, не сработали!

– На вранье – так сработали. Они, выходит, для нас – свои, а мы доля них – не свои?

– Действительно, Феликс, нехорошо получается, – сказал Фоменко. – Давай сделаем им дупло.

– И что оставим в дупле? Напишем – разворачивайтесь на сто восемьдесят и приходите ловить нас в Питер?

Фоменко крепко задумался.

– Дай, пожалуйста, рацию, – сказал Витька.

– Если ты собрался идти с ними в Одессу, я тебя задерживать не стану, – с тем Феликс добыл из мешка и вручил ему пластмассовую коробочку.

– Я – первый, я – первый, вызываю шестого и всех остальных, – заговорил Витька.

Ответа не было.

– Не в зоне, – заметил Феликс, протягивая руку за рацией.

– В Одессу поперлись, кретины! – со злостью сказал Фоменко, и Витька покосился на него – до сих пор экспериментатор ни чувствам, ни языку особой воли не давал.

И тут прорезался далекий голос.

– Я – сорок третий. Слышишь, первый, я – сорок третий.

– Эй! Мужики! – отчаянно заорал Витька. – Нет никакой Одессы! Не построили!…

Фоменко выхватил у него рацию.

– Они тут, – вдруг произнес Феликс. – Зуб даю. Они решили, что мы не сразу будем пробираться к югу, и ищут нас к северу от дороги.

– Сорок третий, я – Фоменко! Сорок третий, ты меня слышишь?

– Я – шестой! Я – шестой! Что там, Фоменко?

– Обстоятельства изменились. Слушайте, Сухарев, мы тут посовещались и предлагаем перемирие. Пойдем вместе.

Теперь уже Феликс выхватил рацию у Фоменко.

– Никакого перемирия, шестой! Вы эту кучу дерьма навалили, вы в ней и оставайтесь!

– Да приказ же у них был! – закричал Витька. – Ты что, не понимаешь? Они же – свои! Приказ – это там! А здесь – свои!

– Дай сюда, – Фоменко неожиданно ловко отнял рацию у Феликса. – Сухарев, не будь идиотом! Тут выживет не тот, кто умеет лучше драться, а тот, кто лучше знает историю! Мы хоть что-то знаем, а вы не знаете ни хрена!

– Если вы предлагаете перемирие – значит, сами без нас не выберетесь, – вполне логично ответил Шестой.

– Чего с дураками толковать, – буркнул Феликс. – Ладно. Было бы предложено. Слышишь, Костомаров? Уходим…

Он сверился с тенью от дерева.

– …к северо-востоку…

– Погоди…

Очевидно, спецназ шел двумя группами и связь держал при помощи раций. Сейчас в канале было несколько человек, и Феликс с Фоменко, щекой к щеке слушая полудохлую рацию, ловили то матерщину, то призывы к здравому смыслу.

– Ну, заварил ты им кашу, – сказал Феликс, неодобрительно глядя на Витьку. – Уже и командира посылают…

– Первый, первый, я сорок третий! Мы согласны на перемирие!

– Где вы там? – спросил Феликс. – Далеко уйти успели?

– Я – шестой. Ты, который первый, – что там за хренотень с Одессой?

– Такая хренотень, что… – начал было Феликс, но тут возник еще один голос.

– Я – сорок третий! Перемирие!

– Пока не выберемся отсюда? – спросил Феликс. – Дураки. Все еще никак не поумнели? Все еще не понял, в каком вы дерьме? Вы сами не выберетесь. Если перемирие – то навсегда. Так и скажите своему кретину. У него больше нет начальства. Ему не перед кем отчитываться. Пусть сам наконец решает!

– А у тебя, выходит, есть? – ехидно полюбопытствовал Витька.

– Я работу выполняю.

– Ну и он!

– Мне убивать не приказывали, а ему – приказали, – не совсем уверенно объяснил Феликс.

– А если бы тебе приказали?

– Пошел ты в задницу. Это мы уже проходили! – сердито ответил Феликс. – И больше этого не будет. Эй, где ты там, сорок третий?

Рация некоторое время молчала.

– Сдохла, что ли? – забеспокоился Фоменко. – Вовремя!… Ну, наша совесть чиста. Видишь, Витя? Свои-то свои…

И тут раздался свист, заставивший всех троих обернуться.

По пояс в малиннике стояли два парня в камуфле. Просто стояли, опустив руки, потому что и в самом деле непонятно – что в таких случаях положено говорить.

Витька пошел к ним первым. Это были высокие, плечистые ребята, с гладкими лицами, еще не нажившие резких мужских морщин, как у Феликса и Фоменко. И даже не его ровесники – а двадцатилетние мальчишки, угодившие в спецназ потому, что два года назад были самыми быстрыми и ловкими, подтягивались рекордное количество раз и еще насмотрелись видиков про героев.

Сейчас, когда они сами несколько обалдели от своей инициативы, лица у них были растерянные – как у школьников, прихваченных на изучении дешевого порнушного журнала.

Витька шел к ним, показывая распахнутые ладони обеих рук – как положено подходить к чужой собаке.

– Ну, не бросать же тут вас, идиотов… – сказал он, словно бы извиняясь за свое поведение.

Один из парней – возможно, решительный сорок третий, тоже показал руки. В правой он держал рацию – и вдруг резким движением кисти метнул ее Витьке под ноги. Витька отскочил, Фоменко метнулся за дерево, Феликс рухнул наземь, но уже с пистолетом в руке.

Но ничего не громыхнуло, не подняло в воздух тучу земли, не рассвистелось осколками. Рация просто лежала в траве, отброшенная за ненужностью. И как знак, что сорок третий отказался от связи с шестым.

– А эти два кретина будут сидеть и ждать приказа? – спросил Фоменко, первым осознав ситуацию.

– Пускай делают, что хотят, – ответил сорок третий. – А мне надоело. Кому тут оружие сдать? Ты, что ли, старший?

Феликс, опознанный безошибочно, поднялся.

– Оставь себе, – велел негромко. – Кто старое помянет – тому глаз вон. Костомаров, это и к тебе относится.

Но на самом деле он говорил для Фоменко. Сейчас было решительно незачем выяснять, кто обстрелял Витьку и Фоменко, чьи пули загубили Лешку Золотухина…

– Еще два армяка добывать придется, – добавил он брюзгливо. – И мешок тоже – для амуниции… Вообще неплохо бы кобылой и телегой разжиться…

Фоменко тронул его за плечо и, когда тот обернулся, нравоучительно поднял палец:

– Не умножай количества сущностей сверх необходимого.


Рига, 2001


home | my bookshelf | | Маршрут Оккама |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу