Book: Клуб разбитых сердец



Клуб разбитых сердец

Рут Уокер

Клуб разбитых сердец

Пролог

Если позволяла погода, Арнольд Уотерфорд всегда просил своего шофера – и по совместительству привратника – останавливаться на Юнион-сквер, так чтобы четыре квартала, остаток пути до своей юридической конторы, пройти пешком.

Не то чтобы ему так уж нужно было размяться – бег трусцой и прочую мерзость в этом роде он вообще ненавидел – просто он любил утренний Сан-Франциско, когда солнце не успело еще разогнать ночную дымку и предупреждающая о тумане сирена на Алкатрасе все еще пела на три голоса, напоминая любовную перекличку морских львов, устроившихся на лежбище неподалеку от Сиклиффа.

Роман Арнольда Уотерфорда с Сан-Франциско начался в середине пятидесятых, когда свежеиспеченным выпускником юридического колледжа в Канзас-Сити он впервые приехал в Калифорнию. С той поры он успел приглядеться к лику города, обнаружив на нем бородавки и прочие косметические дефекты, однако же первая влюбленность так и не прошла. Он любил этот город во всякое время года и в любом настроении, как любят красивую, хоть и капризную женщину, но больше всего он привлекал его осенью, когда, соблазнительно сверкая золотом, город с особым тщанием прихорашивался перед местным людом, словно благодарный за то, что туристский сезон кончился и гости разъехались до следующей весны.

Сентябрьское утро выдалось славным, и Арнольд двинулся на работу кружным путем. Пересекая Юнион-сквер, шагая по Гири-стрит, минуя старый драматический театр с его покрывшимися благородной патиной стенами, он прокручивал в голове четыре дела, которыми предстояло заняться в первой половине дня.

Арнольд Уотерфорд занимался разводами. Ну да, разумеется, он знал, как коллеги называют его за глаза. «Адвокатишко» – это еще самое мягкое прозвище. Чего вся эта публика не могла взять в соображение, так это того, что он искренне сочувствовал своим клиенткам. Он любил женщин и считал: коль скоро дело доходит до бракоразводного процесса, особенно если разводятся дамы пожилые, достаются им чаще всего одни объедки, хоть правда и на их стороне.

Муж самой первой его клиентки избивал ее. Тогда Арнольд был молод и неопытен, в результате чего этой пожилой даме досталось в суде так же, как доставалось ей в супружеской спальне. Этот случай многому научил Арнольда, и теперь он сделался самым знаменитым или – с какой стороны посмотреть – самым бездарным адвокатом по бракоразводным делам в северной Калифорнии.

Арнольд приветливо кивнул попавшемуся по дороге знакомому, но поговорить не остановился. Во-первых, он и без того уже опаздывал, а во-вторых, ему не терпелось побыстрее покончить с утренними делами, ибо на час дня – как дар судьбы – у него был назначен обед с Дженис Мурхаус.

А Дженис не только его крестница, но и одно из самых любимых существ на всем белом свете.

Остановившись перед светофором на углу Гири – и Тейлор-стрит, Арнольд бросил оценивающий взгляд на моложавую женщину – обладательницу исключительно красивых ног.

Арнольд ступил на мостовую и добрался уже почти до противоположной стороны, когда визг тормозов предупредил его о надвигающейся опасности: из-за угла прямо на него летел небольшой спортивный автомобиль.

С живостью, которую трудно предположить в человеке, четыре года назад отметившем свое пятидесятилетие, Арнольд рванулся в сторону и буквально врезался в борт припаркованной машины.

Последней его мыслью, уместившейся в коротком промежутке между шоком от сильного удара и обмороком, было: как жаль, что придется отменить утренние деловые встречи, не говоря уж об обеде с Дженис.

Глава 1

Когда Шанель Деверю заявила мужу, что начинает бракоразводный процесс, он даже не попытался отговорить ее.

Расстались они вполне спокойно, что и неудивительно, если иметь в виду, что не спали вместе уже лет десять.

Шанель было обидно оставлять особняк, ради которого она в какой-то степени и вышла в свое время за Жака Деверю, но ведь нельзя же требовать, чтобы съехал он; в конце концов, в этом большом, построенном в стиле итальянского Ренессанса доме на Пасифик-Хайтс жили три поколения семьи Деверю.

Или даже, может, четыре?

Сидя за туалетным столиком и тщательно расчесывая свои густые серебристо-русые волосы, Шанель думала о том, что после расставания с Жаком жизнь ее не так уж переменилась.

)Арендная плата за новое шикарное жилье была баснословной, даже по меркам Пасифик-Хайтс, но, поскольку все счета пересылались Жаку, она спокойно подписала годовой контракт на эту шестикомнатную квартиру, затем пригласила самого лучшего специалиста по интерьеру, а кончила тем, что заказала новую мебель.

Все это время Жак, который вообще-то щедростью не отличался, на удивление спокойно оплачивал ее счета, из чего она заключила, что постоянные его причитания насчет затруднений с «ликвидным имуществом» – до вульгарного понятия «деньги» он никогда не опускался – обычное вранье. Может быть, великодушие его объясняется просто: жизнь с нею превратилась в такой кошмар, что он до смерти боится, как бы она не вернулась назад.

Шанель довольно подмигнула себе в зеркале. Разумеется, она нарочно не давала ему покоя, ибо знала, что он этот брак может тянуть бесконечно, лишь бы его не трогали и дали жить своей привычной уютной жизнью. Все это время он редко выходил из дома, практически всегда находился в комнате, где поддерживалась постоянная температура, поскольку в ней хранились книжные раритеты да коллекции старых марок и монет, отвлекался только на еду и на сон.

Но у нее были свои виды на эти собрания; скоро ему предстоит в этом убедиться. И уж теперь ему придется встряхнуться по-настоящему. Ему либо придется продать что-то из своих сокровищ, либо достать деньги где-нибудь еще, чтобы выполнить ее требования Добрую часть своих коллекций он преумножил за время их пятнадцатилетней совместной жизни, значит, не менее половины ценностей, по мнению Шанель, по Праву принадлежит ей.

Предвидя возможное развитие событий, когда в прошлом году Жаку пришлось лечь в больницу, чтобы удалить грыжу, она на всякий случай сфотографировала самые редкие марки, монеты и первоиздания. Так что теперь нет смысла припрятывать раритеты, чтобы лишить Шанель ее законной доли.

Внезапно Шанель охватило какое-то странное ощущение, не вины, пожалуй, а чего-то похожего на жалость. В каком-то смысле Жак не так уж и дурен. Да, конечно, отшельник. Да, скуповат, и это еще мягко сказано. Но случались в их жизни и славные моменты. Жак умел быть забавным, мог посмеяться над каким-нибудь скромным анекдотом, но, разумеется, все это не компенсировало недостатков. Сколько приглашений пришлось ей отклонить, только потому что он не хотел сопровождать ее! Что же до домашних вечеринок, то об этом вообще речь не шла – Жак отказывался не только участвовать, но даже и оплачивать их.

Ладно, теперь все это позади. Отныне будет иначе. Двух неудачных замужеств с нее вполне хватит. Новый муж должен быть чистым золотом. И выбор уже сделан – Лэйрд Фермонт это и есть чистое золото в отличие от Жака, оказавшегося лишь позолоченной медью.

Шанель отложила гребень и поднялась, но перед тем, как начать одеваться, бросила последний взгляд в зеркало: надо убедиться, что каждый блестящий волосок на месте, а косметика наложена безупречно. Хоть предстояло сегодня только одно свидание – с адвокатом Арнольдом Уотерфордом, Шанель, порывшись в своем обширном гардеробе, выбрала отороченный мехом выходной костюм, словно шла на обед в какой-нибудь шикарный ресторан вроде «Комптон-Корта».

По опыту Шанель знала, что жизнь бросает тебе под ноги шанс, когда его меньше всего ждешь, так что всегда надо быть начеку, чтобы ничего, даже самую незначительную мелочь, не упустить. Кто знает, думала она, надевая меховую шляпку под стать костюму, может, именно сегодня произойдет что-нибудь неожиданное. Например, встретится ей случайно Лэйрд Фермонт. И коли так случится, Шанель О'Хара Деверю к такой встрече готова, как и всегда.

Глава 2

Когда Глори Браун вышла за Бадди Причетта, ей только-только исполнилось семнадцать, но даже и в этом юном возрасте не было у нее никаких прекраснодушных иллюзий относительно замужества и того, что за ним последует. Забавно, но облекла в слова ее тайные сомнения собственная мать.

– Отныне ты сама по себе, ну и скатертью дорожка, – сказала Флора Браун, рубя для убедительности воздух ладонью одной руки, а в другой держа банку пива. – С самого рождения от тебя одни только неприятности. Я знаю, тебе кажется, что вот ты выйдешь за этого здоровенного бейсболиста и жизнь пойдет по-другому. Черта с два. Скоро ему надоест трахаться с тобой, и он вышвырнет тебя на помойку. Так вот, когда это случится, не приходи сюда и не хнычь, потому что отныне и навсегда ты – отрезанный ломоть.

Спорить Глори не стала, не сказала даже, что «сама по себе» она в этой семье с тех самых пор, как научилась постоять за себя на улице. Скрывая обиду за молчанием, зная, что никакие слова мать не тронут, Глори просто продолжала складывать в продуктовые сумки – чемодана у нее не было – джинсы, безрукавки и дешевое нижнее белье.

Ее ничуть не удивило, что ни мать, ни сестры не пришли на скромное свадебное застолье. Разумеется, у всех нашлись какие-то оправдания, но все это, естественно, обычная дребедень. Они крепко обиделись на нее за то, что Глори захотелось встать на ноги, вырваться из этих ночлежек и перестать жить на пособие. А может, больше всего их задело то, что она оказалась первой в двух поколениях этой семьи, кто официально зарегистрировал свой брак.

Что ж, этот ранний свадебный обед в каком-то смысле действительно можно назвать торжеством. Пришли родичи Бадди; правда, они, в общем, воротили носы, потому что денег ей удалось наскрести только на скромный столик в жалком кафе на Норт-Бич. Но она делала хорошую мину при плохой игре, прикидываясь, будто не слышит колких реплик, в сущности, оскорблений, хоть и в форме шуточек. В конце концов, у нее была своя гордость, та же самая гордость, что не позволила ей уйти с первого же курса престижной школы Лоуэлла, где однокашники всячески потешались над ее дрянной одеждой из самого дешевого универсального магазина, халупой, где она жила, смешным именем.

Морнинг Глори Браун – Утренняя Краса Браун…

И как это мать додумалась? Правда, у старших ее сестер тоже были цветочные имена – Роза, Лилия, Вайолет,[1] – но Морнинг Глори?! Уж как только не изгалялись над ее именем сверстники. Всякий раз, когда семья переезжала на новое место – а случалось это, когда мать слишком уж долго не платила за жилье, – и Глори переходила в очередную школу, она Бога молила, чтобы никто не узнал ее полного имени. Но оно всякий раз выплывало наружу, и, как правило, выдавали ее сестры.

И почему все так ненавидят ее? Она-то никогда никому зла не желала. Ладно, пусть она на них не похожа. Все они темноволосые коротышки с большими, как у матери, задами, а она рыжая, бледнокожая и голубоглазая – вся в отца, которого Глори в жизни не видела. Но ведь отцы у всех разные, отчего же сестрам не нравится, что она другая? Положим, у нее хорошая фигура. Так что с того? Одни только неприятности. Если бы она была сложена похуже, Бадди и не взглянул бы на нее – а разве это было бы не счастье?

Глори изо всех сил зажмурилась, стараясь не расплакаться. Сейчас у нее есть в жизни вещи поважнее, чем прошлое.

Больше часа она, сжавшись в комок, лежала рядом с Бадди, поглядывая на него сквозь прикрытые веки, которые огнем горели от пролитых слез. Бадди задал ей крепкую взбучку.

Его большое и совершенно расслабленное сейчас тело занимало почти всю кровать, на долю Глори остался только самый краешек. Перед тем как швырнуть Глори на кровать, он разделся, и от вида его наготы, еще хранившей свидетельства совокупления, Глори сделалось дурно. Легче от этого не было, но Глори ясно отдавала себе отчет, что ей еще повезло: он просто отхлестал ее ладонью, а ведь мог бы пустить в ход и кулаки, и тогда бы ей пришлось совсем худо. Сложение у Бадди могучее – профессиональный бейсболист, – с годами, если, конечно, будет поглощать пиво в таких количествах, может превратиться в жирную свинью.

Как его отец, с отвращением подумала Глори.

Она глубоко вздохнула, и ее чуть не стошнило: в ноздри ударил запах дешевого виски. Бадди прикончил почти целую пинту «Джим Бим», которую притащил с собой домой. Интересно, он спит или просто вырубился? Или, может, лежит с открытыми глазами да лелеет обиды – на низшую лигу, откуда его вышвырнули пять месяцев назад, на нее, Глори, и на всех, кто не способен оценить Бадди Причетта, величайшего в мире питчера.

А сегодня-то он почему с цепи сорвался? Не в том же дело в конце концов, что она не выразила ему своих соболезнований по поводу не полученной в тот день работы? Может, дело в том, что она отказалась пить с ним? Но ведь знает же Бадди, что к спиртному она и не притрагивается, будь то даже пиво.

Видит Бог, свою долю она выпила еще ребенком, когда рядом была мать-алкоголичка, которая со стаканом вообще не расставалась.

Но учитывая то, в каком скверном настроении Бадди, может, стоило все-таки выпить с ним стакан пива, просто ради мира в семье? Впрочем, какая разница, не одно, так другое.

Судя по злобным взглядам, которые Бадди время от времени бросал на нее, он давно уже искал повод дать волю рукам.

Именно поэтому, с тех самых пор как он вернулся домой с той злосчастной весенней тренировки, Глори изо всех сил старалась не рассердить его ненароком.

Не то чтобы она боялась его физически, по крайней мере до сегодняшнего вечера. Просто ей не хотелось, чтобы он впадал в хандру, когда его тянет развалиться на диване и молча, с мрачным видом, смотреть телевизор и поглощать одну за другой банки пива «Берг», которое в общем-то было им не по карману.

Когда в тот день он вернулся с тренировки необычно рано и сказал, что из команды его выперли, заменив на новичка, у которого молоко на губах не обсохло, Глори попыталась его утешить. Но сочувствие он отверг. Так что она научилась терпеть эти его настроения, припадки хандры, а то и внезапного гнева и все время старалась убедить, что уважает его ничуть не меньше оттого, что он не играет больше в бейсбольной команде низшей лиги.

– Да что с того? – неосторожно спросила она как-то, явно не отдавая себе отчета в том, что именно ее Бадди винит в своих неудачах. – Всегда можно заняться чем-нибудь другим. Кому вообще нужен этот бейсбол?

Вот тут-то он и взорвался. Но даже и в этот раз не ударил ее, хотя выслушивать обвинения в том, что, если бы она не забеременела и не заставила его жениться на себе, он больше внимания уделял бы своей работе, было нелегко. Может, уже тогда надо было сообразить, чем все это кончится, и оставить его, да только куда было податься? К матери не вернешься, она ясно дала понять, что там ее не ждут, к сестрам тоже не пойдешь, они даже не пытались скрыть радости, когда выяснилось, что в профессиональном бейсболе Бадди уже больше ничто не светит.

Ладно, нечего копаться в прошлом. Теперь надо рассчитывать только на себя, ибо ясно, что здесь она больше не останется, грушей для его кулаков не будет. Человек, который ударил жену однажды, ударит и снова, уж это она, девчонка, выросшая в городских трущобах, знала хорошо.

Мужчина, разлегшийся на кровати, невнятно выругался и закинул руки за голову. Решив, что он просыпается, Глори застыла; но нет, напротив, Бадди захрапел. Вот он, ее шанс, – собраться побыстрее да смыться отсюда; только, что, если Бадди проснется до того, как она успеет уйти? Что последует – ясно; но она не позволит, чтобы ее изнасиловали еще раз, будь это даже собственный муж.

Впрочем, достаточно ли только одного ее нежелания, чтобы назвать происшедшее изнасилованием? Положим, сопротивления она не оказала – слишком боялась тяжелых кулаков Бадди. Но из этого еще не следует, что она и дальше будет здесь болтаться в ожидании, пока ее используют как сточную канаву. А ведь так оно и будет. Ему явно это понравилось, прямо в экстаз привело – врезать как следует, а потом заняться сексом.

Глори соскользнула с кровати и поморщилась от боли, покрытое синяками тело протестовало против резких движений. На мгновение она остановилась, глядя на обнаженное мужское тело, и глаза ее неожиданно наполнились слезами.

Когда же все это ушло – восторг, мечты, ночи, когда она заснуть не могла, думая о Бадди, сладкая дрожь от его поцелуев, прикосновений, страстных объятий?

Глори подняла с пола ночную рубашку и, надевая ее, обнаружила, что куда-то делся пояс. Впрочем, вот он лежит, извиваясь, как плюшевая змейка, на коврике, куда Бадди швырнул его, срывая с нее эту самую рубашку. Она наклонилась поднять пояс, и тут ей в голову пришла некая мысль. Если Бадди связать, то какой ему будет прок от мощных бицепсов? И что, если он проснется и увидит, как она собирает вещи? Все равно сделать он ничего не сумеет, и можно, не торопясь, чтобы ничего не забыть, заняться сборами.



Глори осторожно подняла пояс и выдвинула ящик, где Бадди держал галстуки Дорогие – не меньше тридцати долларов каждый. Бадди Причетт. Молодчик Бадди, носит все только самое лучшее, денег не считает, швыряется ими налево-направо, словно это простая бумага.

Из-за этого они тоже всегда собачились. Из них двоих именно Глори считала, что следует быть благоразумным и откладывать деньги на черный день. Когда этот день настал, она и слова не вымолвила, не принялась язвить, что, мол, вот я же говорила тебе. Даже не упрекнула Бадди в том, что он фактически пропил все свое выходное пособие. Да и какой в этом толк? Так и так он во всем винил ее – ив том, что она забеременела, и в том, что потеряла ребенка, и в их стремительном браке…

Старая, все еще не утихшая после двух лет замужества боль сделалась невыносимо острой, и Глори изо всех сил зажмурилась, чтобы не расплакаться да и воспоминания прогнать. Стараясь дышать как можно ровнее, она тщательно, в три слоя, обмотала пояс от рубашки вокруг правого запястья Бадди, а свободный конец тугим двойным узлом закрепила на столбике кровати. Огибая ее, она почувствовала, что сердце у нее колотится так громко, что это просто нельзя не услышать; она даже остановилась на секунду перевести дыхание, так ведь и в обморок грохнуться недолго. И только справившись с левой его рукой и обеими лодыжками, она позволила себе немного расслабиться.

На секунду ей даже показалось, что веревки затянуты слишком туго, но она тут же отбросила эту мысль. Как только она выберется на волю, сразу же вызовет полицию: захочет сохранить лицо, что-нибудь придумает, а нет – пусть говорит, как оно на самом деле было. Ей-то наплевать.

И вообще пусть катится к чертовой матери.

С верхней полки гардероба она достала несколько элегантных сумок – подарок родителей в день, когда Бадди подписал свой первый контракт с «Сан-Хосе биз». Быстро передвигаясь по комнате, она принялась опорожнять ящики и складывать вещи. Оставаясь по-прежнему в одной ночной рубашке, Глори отправилась на кухню и стала укладывать в картонные коробки серебряные ножи, вилки, ложки, тарелки, льняные скатерти и полотенца – утварь, нажитую за время их короткой совместной жизни. Все по-честному – половину ей, половину ему.

Она заколебалась, брать ли переносной телевизор, и в конце концов остановилась всего лишь на небольшом радиоприемнике, который купила на собственные деньги – за чужими детьми присматривала – еще до замужества. Она редко смотрела телевизор, не то что Бадди, он-то целыми днями, как приклеенный, перед ящиком сидел. К тому же где оставить такую громоздкую штуку, пока она будет подыскивать жилье?

Напоследок Глори опустошила мужнин бумажник, оставив ему только одну двадцатидолларовую купюру – этого хватит на такси, чтобы доехать до родителей, живших в Дейли-Сити, да еще на упаковку пива останется.

Затем Глори встала под душ и принялась яростно растирать тело, смывая все следы совокупления, до тех пор, пока кожа не разгорелась под колючими струями воды. Вытираясь, она подумала, что ей будет не хватать этой квартирки. Конечно, она была невелика даже для двоих, но ей, когда Бадди впервые привел ее сюда, показалась чуть ли не дворцом. Ванная со всеми ее отполированными кранами и краниками, блестящий кафель привели ее в полный восторг, тем более что раньше ей не доводилось видеть ничего подобного, разве что в открытых кабинках школьных туалетов.

А кухня! Один только вид плиты, на которой не было следов ржавчины и грязи, заставил ее захлопать в ладоши и радостно засмеяться. Бадди стало даже неловко перед агентом, показывавшим им квартиру, но ей было наплевать. Слишком нравилась ей эта удобная мебель, на которой обивка не протерлась до дыр, а еще ковры вместо привычного линолеума и свежевыкрашенные подоконники.

* * *

Вряд ли она сможет позволить себе что-либо хоть отдаленно похожее, даже если удастся сразу найти работу. Конечно, в привычные трущобы она не вернется. Лучше уж на улице ночевать, чем делить запущенную квартиру с матерью и ее очередным дружком, хоть бы она и согласилась принять ее, чего, вне всякого сомнения, никогда не случится.

Когда Глори вернулась в спальню, храп прекратился. Одеваясь, она стояла спиной к кровати и поняла, что Бадди проснулся, только когда он заговорил:

– Это еще что за идиотизм? У тебя что, юмор такой?

Глори обернулась и, увидев красные глаза и распухшее лицо, снова почувствовала приступ тошноты. Ни слова не сказав в ответ, она сложила рубашку и сунула ее в сумку.

– Немедленно развяжи меня, а то я из твоей задницы бифштекс сделаю, – с угрожающим спокойствием сказал Бадди.

– А пошел ты, – огрызнулась Глори и тут же, увидев, что Бадди старается освободиться от пут, пожалела об этом и даже задрожала, когда он начал в красочных деталях описывать, что ее ожидает, стоит ему только развязать эти чертовы путы.

Крепко сжав губы, она вытащила из ящика целую охапку носовых платков и двинулась к постели. У Бадди чуть глаза из орбит не выскочили, и только тут Глори сообразила, насколько же он сейчас беспомощен. Теперь он заговорил мирным тоном.

– Ну что ты, забудь, я ведь просто шучу, извини, что так все получилось. Знаешь, я прямо как с цепи сорвался, но это в последний раз, поверь, я больше никогда тебя не трону. Просто уж слишком паршивый день выдался, мне пришлось унижаться перед мерзким типом из отдела кадров, чтобы получить эту грошовую работенку.

– А на мне зачем зло срывать? Я ведь на твоей стороне, забыл, что ли? То есть была все время на твоей стороне. Но ведь еще в тот первый раз, когда ты ударил меня, я предупреждала, что будет, если это повторится. Короче, я ухожу, и не старайся найти меня, я уезжаю из города.

Лицо у Бадди так распухло, что глаза превратились в почти незаметные щелки.

– Да? И на что же ты собираешься жить? Будешь разносить гамбургеры в «Макдоналдсе» за три доллара в час? Ну разумеется, ты можешь пойти на панель Подстилка из тебя неплохая получится, секс ты любишь. А то, может, титьки свои будешь показывать на Норт-Бич? Или пособие получать, как сестрички да старушка твоя?

– Мели, мели, только лежи смирно, а то сейчас кляпом тебе рот заткну.

– Ах, вот как? Слушай, я ведь могу последнее терпение потерять, и тогда, шлюха, ты пожалеешь, что на свет родилась…

Глори почувствовала, что кровь так и ударила ей в голову, впрочем, тут же краска сбежала с лица, потому что совершенно неожиданно Бадди заговорил по-другому:

– Не обращай внимания, это я снова просто пар выпускаю. – Он с трудом выдавил улыбку, а Глори поморщилась, словно от боли, вспомнив, что точно такая же медленная улыбка так обезоруживающе действовала на нее. – Несправедливо винить меня в том, что я в последнее время сам не свой, и, между прочим, мне совсем не легче оттого, что ты постоянно плачешься, что лишилась ребенка. Могла бы последовать моему совету и просто сделать аборт.

«С меня достаточно». – решила Глори. Она подошла к кровати и запихала Бадди в рот носовой платок. Увидев, как отчаянно он пытается вытолкнуть кляп, она чуть не пожалела его и даже собралась было облегчить его участь, но тут увидела, с какой ненавистью он на нее смотрит. И опять ярость Бадди передалась ей, на сей раз Глори вовсе вышла из себя.

Она рывком вытащила из его брюк, валявшихся на полу, ремень и изо всех сил хлестнула по его груди:

– Это тебе за синяк, который ты мне поставил – Ремень снова засвистел, как настоящий кнут. На сей раз удар пришелся по гениталиям. – А это за то, что изнасиловал меня. В следующий раз подумаешь перед тем, как поднять руку на женщину.

Бадди весь так и корчился в своих путах, глаза на посеревшем лице горели, как угли, и неожиданно у Глори вся злость куда-то пропала. Она отшвырнула ремень и повернулась к Бадди спиной: теперь, когда роли их переменились, слезы, которые раньше ей удавалось сдерживать, хлынули из глаз.

Бадди лежал спокойно, угрожающе спокойно. Неожиданно Глори почувствовала какое-то покалывание в шее и круто повернулась, решив, что Бадди удалось развязать веревки и он сзади подошел к ней. Но нет, Бадди по-прежнему лежал, связанный по рукам и ногам; на коже у него явственно проступили два багровых рубца. Вид у него сейчас был совершенно бесстрастный, однако он не сводил с нее глаз.

Подхватив сумку, Глори сказала:

– Из аэропорта я позвоню в полицию. Они тебя развяжут. Я забираю твои сумки и бумажник от лишнего освободила – полагаю, мне кое-что причитается за твои пакости. Можешь взять в долг у своего старика. Он будет так счастлив избавиться от меня, что наверняка возьмет тебя на иждивение, пока ты не найдешь работу. Как только устроюсь, подам на развод. А хочешь, сам займись этим. Можешь сказать, что я тебя оставила или, допустим, обвинить в безжалостном обращении с животными.

Глори пришлось сделать три ходки, пока она вынесла на улицу все сумки и картонные коробки. Вызвав такси и в последний раз закрывая за собой дверь в квартиру, она заколебалась, стоит ли запирать ее. В конце концов она решила не запирать, чтобы полиции не пришлось взламывать дверь.

Через полчаса, добравшись до автобусного вокзала, она позвонила из автомата по номеру 911. Назвав номер дома, Глори сказала, что, проходя мимо квартиры 4Б, услышала за дверью какой-то странный шум. Нет, на ссору не похоже. Скорее, кто-то с кляпом во рту звал на помощь. Отказавшись назваться, Глори повесила трубку.

Оставив багаж в камере хранения вокзала, Глори отправилась на поиски ночлега.

Из Сан-Франциско уезжать она на самом деле не собиралась. Город большой, можно надеяться, что случайной встречи с Бадди она избежит. И в конце концов, здесь она родилась, знала все закоулки, автобусные маршруты, мексиканские, китайские, тайские рестораны, где можно вкусно и дешево поесть, улицы, куда в темное время суток лучше не заходить. Да и работу найти проще, есть знакомства.

К тому же и мать с сестрами здесь. Если уж совсем припрет, например, заболеет безнадежно, будет к кому обратиться. И потом вовсе не хотелось, чтобы выходило, будто Бадди заставил ее покинуть родные края.

К черту Бадди!

В тот день Глори сняла номер в гостинице на Пост-стрит.

Продавленная кровать и изрезанный стол напомнили ей вонючую ночлежку, где она когда-то жила со старшими сестрами.

На следующий день она нанялась официанткой в ночной клуб на Норт-Бич, а через неделю, обежав весь город, сняла двухкомнатную квартирку на Русском холме.

Квартирка была крохотной и почти пустой, в ней стояли только холодильник и кухонная плита; она прижималась прямо к задам хозяйского гаража, что для Сан-Франциско типично, но арендная плата приемлемая, а окна выходят на восток, так что с самого утра в доме солнечно.

В тот день, когда Глори наткнулась на объявление, будущий ее хозяин, пожилой итальянец, высаживал во дворе цветочные луковицы, и ей подумалось, как славно будет смотреть на распускающиеся нарциссы и тюльпаны, пусть даже придется подождать, пока наступит весна. Бесспорно, эта квартирка стояла несколькими ступенями выше ночлежек, где прошло ее детство; правда, задаток, а также арендная плата за первый и последний месяцы почти подчистую съели деньги, что она взяла у Бадди.

Перевезя вещи, Глори воспользовалась хозяйским телефоном и начала обзванивать адвокатов, чьи номера нашла в справочнике. Но повсюду ее ожидал отказ, даже встретиться никто не захотел. Когда выяснялось, что нет у нее ни личных рекомендаций, ни счета в банке, ей предлагали обратиться в другую адвокатскую контору либо в государственное агентство.

Чуть позже ей попался на глаза вчерашний номер «Сан-Франциско кроникл»; в нем была опубликована фотография седовласого мужчины с почти ангельской улыбкой на устах.

Он стоял рядом с пожилой женщиной, и подпись под фотографией гласила: «Адвокат Арнольд Уотерфорд и его подопечная, дама из высшего общества Патриция Лонгворт, у дверей суда после подписания бракоразводного соглашения, по слухам, на миллионы долларов, с мужем миссис Лонгворт, промышленником Филиппом Лонгвортом».

Основательно изучив фотографию, Глори отложила газету и снова попросила у хозяина разрешения воспользоваться телефоном. Набрав нужный номер, она услышала в трубке сухой, деловитый голос:

– Адвокатская контора Арнольда Уотерфорда. Чем можем быть полезны?

– Мне хотелось бы встретиться с мистером Уотерфордом.

– А раньше он вас консультировал?

– Нет, я обращаюсь к нему впервые.

– Позвольте спросить: кто вас сюда направил?

– Простите, не совсем понимаю…

– Откуда вы узнали имя мистера Уотерфорда? – Секретарша говорила по-прежнему вежливо, но в голосе ее послышались нетерпеливые нотки.

– Ах, вот оно что! Мистера Уотерфорда рекомендовала мне Патриция Лонгворт.

– Вы знакомы с миссис Лонгворт? – Температура звучания повысилась сразу на несколько градусов.

– Это моя близкая подруга, – твердо заявила Глори.

– Итак, ваше имя?..

– Глори – Эм Глори Причетт. Нет, лучше Браун.

Я Снова взяла свою девичью фамилию.

– Эм – сокращение от Эмили?

– Нет, Морнинг.

Повисло непродолжительное молчание.

– Так вас зовут Морнинг Глори Браун?

– Да.

– А как пишется – Браун или Брауни?

Глори на секунду задумалась. Брауни звучит пошикарнее, а ведь она собирается начать совершенно новую жизнь, разве не так? Так почему бы не изменить для почина имя?

– Брауни.

– Что ж, прекрасно, миссис Брауни, я запишу вас на прием. В ближайшую пятницу, в половине одиннадцатого утра вам удобно?

– А пораньше нельзя?

– К сожалению, нет. Да и то, если бы не отменилась одна встреча, я бы вообще не могла записать вас на эту неделю.

– Ну что ж, пусть будет так – в пятницу, в половине одиннадцатого.

И только повесив трубку и вернувшись к себе, Глори сообразила, что забыла задать секретарше два немаловажных вопроса: сколько мистер Уотерфорд берет за свои услуги и можно ли с ним расплачиваться в рассрочку?

Глава 3

Подъехав к коттеджу, где их семья занимала один из блоков, Стефани Корнуолл выключила мотор своей машины-фургона, но вышла не сразу. Во-первых, она страшно устала – всю первую половину дня бегала по магазинам, делая закупки для предстоящего уик-энда. А во-вторых, ей было просто приятно полюбоваться домом, куда они с мужем и сыновьями-близнецами переехали полгода назад.

Переезду сюда, в Милл-Вэлли, предшествовали долгие поиски. Поскольку копаться в саду ни она, ни Дэвид не любили, а до поступления сыновей в колледж оставалось еще целых четыре года, такой вот дом на несколько семей представлялся разумным выбором. Нельзя сказать, что это был типичный образец такого рода строений. Большой приземистый дом, собственно, целый комплекс с крышами на разных уровнях, большими арочными окнами и световыми люками, искусно выстроенный так, чтобы каждая квартира была полностью отделена от другой, рассекал аллею, поросшую секвойями, которую подрядчик благоразумно не тронул, создавая иллюзию, будто дом естественно вписывается в окружающий ландшафт.

Показывая этаж, который они в конце концов и купили, агент тонко уподобил архитектора самому Фрэнку Ллойду Райту. «Лучше местечка не найти», – разливался он соловьем, подчеркивая, что при всей своей укромности жилье расположено всего в квартале от торгового центра, самого лучшего во всем районе, и в получасе езды от квартала, где у Дэвида была адвокатская контора.

Выходя из машины, Стефани грустно покачала головой.

Все это, конечно, так, но и денег это жилье стоит бешеных; правда, за последнее время практика Дэвида так расширилась, что ему пришлось нанять в помощь двух молодых адвокатов.

Кто бы мог подумать, что начинающий юрист, за которого она вышла пятнадцать лет назад, добьется такого успеха? В ту пору он был счастлив, если удавалось прокормить семью, вовремя внести арендную плату за убогий крохотный домик в далеко не престижном городском районе да заплатить за учебу. А теперь они живут в роскошных апартаментах, да и район из самых завидных.

Поднимаясь к себе, нагруженная сумками со всякой снедью, Стефани услышала голоса сыновей и поморщилась: судя по всему, снова воюют. Сейчас у нее не было никакого желания выступать арбитром в тяжбе сторон, и к тому же у них гость, который наверняка отдыхает после обеда. Если только дети разбудили Тэда, пусть пеняют на себя – она лишит их на месяц карманных денег…

Стефани поставила сумки на ступеньки и принялась шарить по карманам в поисках ключей, но они не понадобились: дверь распахнулась, и на площадку вылетел один из ее четырнадцатилетних сыновей. Увидев Стефани, он в смущении застыл на месте.

– А, это ты, мама, привет, – начал Чак, – а я не слышал звонка.

– Я и не звонила. Какой толк? Судя по тому, как вы орали друг на друга, что звони, что не звони – все равно не услышите.

– Это все Ронни. Он опять рылся в моих вещах, я велел ему убираться, он обозвал меня занудой, ну и я…

– Избавь, меня, пожалуйста, от этих подробностей.



Сумки вон лучше помоги внести.

– Да, мама, конечно. У меня, правда, через полчаса футбольная тренировка, но я успею.

– Премного благодарна, – сухо сказала Стефани. – Яйца смотри не раздави.

– А если разобью, у нас на ужин, выходит, будет омлет? – ухмыльнулся Чак, и Стефани, как обычно, не смогла не улыбнуться в ответ. Он такой симпатичный парнишка, так что же дурного в том, чтобы гордиться им, хотя бы потому, что он так похож на Дэвида? Всякий раз, глядя на сыновей или мужа, Стефани только что не лопалась от гордости. Может…

А, к черту, разве такая любовь заслуживает упрека?

– Дядя Тэд говорит, что мы едим слишком много яиц, – сообщил Чак. – В них полно холестерина.

– Да знаю я, знаю, – откликнулась Стефани.

– Он прямо-таки помешан на здоровой пище. Представляю, каково тебе готовить ему. Слышала, как он вчера разглагольствовал насчет водорослей? – Чак фыркнул. – Да я на что хочешь спорить готов, что, если положить в салат амброзию да полить как следует соусом, он ничего и не почувствует.

– Говори потише, а то я тебе пластырем рот заклею, – пригрозила Стефани, хотя и сама с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться.

Тэд Таун был другом детства Дэвида и недавно снова появился на его горизонте. Тэд – актер, настоящее его имя Тимоти О'Кларк. Он живет в их доме с тех самых пор, как выступает в главной роли в новой романтической пьесе, идущей в каком-то театрике в Беркли. Если поток благожелательных рецензий не иссякнет, то следующий шаг труппы – сцена внебродвейского театра в Нью-Йорке.

Хотя, на взгляд Стефани, по внешности ему было до Дэвида далеко, неким мальчишеским обаянием он мог похвастать; отличался он также известной самоуверенностью, что могло и привлекать к нему, и отталкивать – в зависимости от того, гостит у тебя этот человек всего лишь один день или же целую неделю. Поскольку Стефани приходилось на протяжении последних двух недель убирать за Тэдом и заботиться о его диете, обаяние этого человека в ее глазах померкло, хотя от Дэвида она это тщательно скрывала. У мужа, всегда замкнутого, близких друзей было немного, и ей меньше всего хотелось дать Тэду почувствовать, что ему здесь не рады. Одно светлое пятно – отзывы пока неизменно хорошие, и через три дня Тэд со своей труппой отправляется в Нью-Йорк. «И скатертью дорожка», – подумала Стефани.

– Спасибо, малыш, за то, что… за все. Ты оказался молодцом, – сказала она. – Понимаю, что жить в одной комнате с братом, пока на кровати его спит Тэд, – не подарок.

– Да нет, дядя Тэд ничего себе. Только надоело, что он все время путает нас с Ронни. В конце концов не так уж мы и похожи. Слава Богу, хоть не доставал пока расспросами, каково это – быть близнецами, но, боюсь, в любой момент заведет эту песню. Да и все эти рассказы о том, с какими шишками он знается и что актерский талант – это таинственный дар судьбы, и еще эти разговоры про вегетарианскую пищу… – Чак снова фыркнул. – А как тебе история про то, как папа вместе с приятелями выкрасил дяде Тэду сама знаешь что в синий цвет, когда он напился? О Боже, это надо же в полной отключке быть…

– Детям, которые подслушивают чужие разговоры, не дают карманных денег, – назидательно заметила Стефани.

– Да ничего мы не подслушивали. Мы просто пошли в кухню за кока-колой, а дядя Тэд говорил так громко, что…

– Ладно, считай, что это предупреждение на будущее, – оборвала разговор Стефани и вошла в дом.

Несколько минут спустя, разгрузив сумки и нарезая овощи для салата, она услышала на лестнице шаги. Это Ронни, у него в отличие от брата, который всегда носится как угорелый, походка мягкая, кошачья.

Какие разные эти ребята, просто удивительно. Чак мгновенно сходится со всяким – настоящий Овен, если верить в такие вещи. Будь то мужчина или женщина, старик или мальчишка – он со всеми сразу находит общий язык. А Ронни, тот дичится, долго приглядывается к людям, точь-в-точь, как его отец. Прямо день и ночь. Впрочем, и отец с матерью тоже.

Странная парочка эти Корнуоллы…

– Чего это ты так веселишься, мама? – На пороге появился Ронни.

Стефани посмотрела на младшего сына – он появился на свет получасом позже Чака – и еще больше расплылась в улыбке. Ронни пока не привык к тому, что сильно вырос буквально за последние несколько месяцев, и выглядел по-прежнему таким беззащитным. Хоть фигурой он был посубтильнее брата да и лицом не так хорош, девушки, к удивлению Стефани, уже начали позванивать ему. Правда, улыбка у него была неотразимая, совершенно отцовская, в эту улыбку Стефани в свое время и влюбилась.

А когда он склонялся над учебниками, Стефани, глядя на его тонкую шею, едва удерживалась от слез. В жизни Ронни придется труднее, чем Чаку, но, может, и одарит она его щедрее.

– Так в чем дело, что за смех на тебя напал? – настойчиво переспросил Ронни.

– Это мое дело, оно не для твоих детских ушей.

– Вспоминаешь, наверное, как вы с папой любились, угадал?

Стефани почувствовала, что краснеет. Ладно, решила она, больно уж он разговорился, нельзя давать ему волю.

– Тэда видел сегодня? – спросила она. – Интересно, как вчерашний спектакль прошел.

– Ну так и спроси его. Он уже поднялся, я слышал, как воду в туалете спускают.

– Надеюсь, это не вы с Чаком его разбудили. На улице слышно, как вы собачитесь.

У Ронни вытянулось лицо.

– Это все Чак начал. Нельзя, видите ли, притрагиваться к его вещам. А что я сделал, всего лишь весь этот его мусор со стола убрал, чтобы уроками заняться. Господи, и когда я только вернусь к себе в комнату.

– Теперь уж осталось недолго, через три дня Тэд уезжает.

– Знаю, жду не дождусь.

– Ну же, малыш. Ну неужели все было так уж скверно?

Ронни помедлил с ответом. Стефани показалось, что он избегает ее взгляда.

– Да нет, все нормально. Но все равно хочется, чтобы мы поскорее остались дома одни, своей семьей. – Ронни пошарил в холодильнике и извлек пару яблок.

– Смотри, аппетит себе перед ужином не перебей.

Может, хватит одного?

– Ладно. Но ведь ты сама говоришь все время, что мне не помешало бы прибавить немного в весе. – Ронни вернул одно яблоко на место. – А как тут прибавишь, от этой кроличьей пищи, какой мы все последнее время питаемся, наоборот, вконец отощаешь, уже прямо ребра выпирают.

– Кстати, о ребрах – как насчет того, чтобы после отъезда Тэда устроить шашлык?

– А свой особый соус приготовишь?

– Конечно.

– Договорились. Знаешь, ма, а ты ведь отличный парень. – Ронни чмокнул ее в щеку – от него вкусно пахло яблоком – и, покачиваясь, пошел к двери.

Поужинали они в шесть, потому что в восемь у Тэда начинался спектакль, и, не показывая этого, конечно, Стефани с нетерпением ждала, когда он отправится в театр. Только тогда можно будет освободиться от какой-то странной скованности.

Говоря по справедливости, не так-то уж Тэд и досаждает хозяевам, думала Стефани, небрежно протирая кафель в его ванной комнате, застилая постель и собирая вещи, которые он разбросал по полу. Просто дом, хоть и большой, но не резиновый, четверо здесь вполне могут жить, но не больше, и к тому же все время кажется, что Тэд каким-то непостижимым образом занимает слишком много места.

После ужина они немного посмотрели телевизор, а потом рано отправились спать: Дэвид сказал, что у него сегодня был тяжелый день и надо отдохнуть. Стефани восприняла это как намек на то, что ему хочется заняться любовью, но, поцеловав ее на ночь, Дэвид, не успела она и одеяло натянуть, повернулся на бок. Ощущая одновременно и облегчение, и обиду – последний раз они занимались любовью три недели назад, – Стефани немного почитала, а затем выключила ночник и тоже заснула.

На следующий день должен был состояться ежегодный прием в женском собрании. Облачившись в строгий темно-синий костюм, Стефани отправилась в город, оставив Дэвида с Тэдом предаваться воспоминаниям за бокалом мартини. Но когда она добралась до отеля, где должна была проходить встреча, выяснилось, что ее отменили из-за неожиданной болезни главной героини, местной конгрессменши. Задетая тем, что ее не предупредили заранее, Стефани решила, что сейчас у нее нет настроения заниматься покупками.

Что ж, остается только вернуться домой. Видит Бог, там есть чем заняться. Впрочем, она ничего не имела против этой мелочевки, ведь дважды в неделю с работой потяжелее ей помогали. Она ничуть не жалела, что после замужества не пошла работать. Хоть в то время с деньгами у них было очень туго, Дэвид об этом и слышать не хотел. «Мне надо, чтобы ты охраняла нашу крепость, – говаривал он, – а уж о хлебе насущном я как-нибудь позабочусь». Он рос без отца, мать, тоже адвокат, много работала, потому его так рано и отправили в интернат. Мать Дэвида, после того как овдовела, так и не вышла замуж. Впрочем, невольно поморщившись, подумала Стефани, это отдельная история.

Проезжая под оранжевыми, как апельсин, сводами моста «Золотые ворота», она думала, что по-настоящему ей хотелось какой-нибудь интересной работы. Когда спрашивали, чем она сейчас занимается, это всегда вызывало у нее бешенство.

Впрочем, она никогда не пыталась оправдаться, а с другой стороны, не повторяла налево и направо, что жизнь ее протекает мирно и славно и она ею вполне довольна. Хотя так оно на самом деле и было. И скучать тоже не приходилось, когда под боком двое сорванцов и любящий муж. Муж, который все еще остается любовником.

Правда, последнее время Стефани все чаще посещало ощущение, будто жизнь их сделалась какой-то рутинной.

Может, пора съездить в Европу, о чем они давно уже говорили? Ладно, вот только избавятся от гостя, и она вытащит Дэвида в свет. В последнее время, особенно после того как Тэд на них свалился, он ходит какой-то взвинченный. Может, немного наскучили ему детские воспоминания да и сам Тэд, который только и знает что разглагольствовать о своих успехах и сыпать направо-налево громкими именами? Или просто слишком устал на работе, и надо ему немного встряхнуться?

Доехав до Милл-Вэлли, Стефани свернула направо и уже через несколько минут входила в дом. У дверей она на секунду задержалась, стараясь уловить мужские голоса, но нет, внутри было совершенно тихо: должно быть, Дэвид с Тэдом пошли пообедать в ирландский ресторанчик на углу.

Стало быть, дом полностью в ее распоряжении, поскольку по субботам мальчики играют в футбол. Отчего бы не воспользоваться этой редкой возможностью и просто не вздремнуть, приняв перед тем ванну с пышной пеной взамен обычного душа, – чистое блаженство.

Стефани сняла жакет и, перекинув его через руку, пошла наверх. Вдруг из их с Дэвидом спальни донесся какой-то странный звук, словно кто-то стонал. Может, ветер треплет шторы?

Дэвид был буквально помешан на свежем воздухе и всегда заставлял ее спать с открытыми окнами. Когда она утром уходила, он еще не проснулся. Может, встав, забыл закрыть окна?

Стефани раздраженно – в доме три этажа, счета за отопление приходят фантастические – дернула дверь и застыла от ужаса.

Нет, Дэвид с Тэдом не пошли обедать. Они лежали на кровати совершенно обнаженные и были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили, как открылась дверь, хотя от сквозняка шторы так и взлетели.

Стефани ощутила такую боль, будто ей нож в живот всадили. Сейчас ее вырвет. Ох, лучше бы умереть, только не видеть всего этого. Ведь это ее муж, и они с Тэдом занимаются такими мерзостями, да еще на постели, которую она делит с Дэвидом вот уже пятнадцать лет. Глаза у Дэвида закрыты, на лице застыло выражение какого-то слепого блаженства, а Тэд шарит руками по его загорелому крепкому телу, которое она так хорошо знает, и лижет языком губы, заставляя его стонать, как от боли…

Хоть по-прежнему Стефани не издала ни звука, Дэвид открыл глаза и встретил ее застывший взгляд. Лицо его сразу же посерело, словно кровь застыла в жилах, а глаза сделались маленькими и несчастными.

– О Боже, – простонал он. – Отпусти меня, Тэд!

Тэд повернул голову. При виде Стефани в глубоко посаженных его глазах на мгновение мелькнуло какое-то торжествующее выражение. Впрочем, он сразу же отодвинулся от Дэвида и сел на край кровати. Он даже выдавил из себя слабую улыбку.

– Не обращай внимания. Мы просто перепили, начали бороться, ну, и вот… Право, Стефи, ничего во всем этом нет.

– Ах ты, ублюдок, – прошипела она. – Ах вы, ублюдки чертовы.

Тэд поспешно натянул джинсы и свитер. На сей раз он кажется, заговорил искренне:

– Дэвид тут ни при чем, Стефи, это я во всем виноват.

Ведь я же рассказывал тебе про тот случай, когда Дэвид и другие ребята выкрасили мне яйца в синий цвет и сказали, что я подхватил какую-то новую венерическую болезнь. Ну вот я и решил сыграть с Дэвидом ту же шутку. Напоил его – ты же знаешь, что пить он совсем не умеет, – а когда он пошел наверх отсыпаться, взял у тебя на столе синие чернила и последовал за ним. Но оказалось, что он не так пьян, как я думал, ну мы и начали бороться, а там – одно за другим… Мне ужасно неприятно. Только не сходи с ума и не наделай каких-нибудь глупостей.

Тэд говорил еще что-то, но она уже не слышала – вышла из комнаты. Задержись она еще хоть на мгновение – точно швырнула бы в них чем-нибудь тяжелым.

Как только Стефани захлопнула за собой дверь, она вновь ощутила приступ тошноты и едва успела добежать до ванной комнаты Чака.

Потом присела на кровать сына. Стефани все еще прижимала полотенце ко рту, когда скрипнула дверь.

Она подняла голову и, встретившись со взглядом Дэвида, задрожала.

– Чтобы духа твоего здесь не было, когда вернутся мальчики, – резко бросила она. – И можешь не волноваться: в заявлении на развод я укажу, что не сошлись характерами, и, видит Бог, это чистая правда. Но только смотри, если захочешь забрать детей, я там же, в зале суда, встану и во всеуслышание заявлю, что мой муж закоренелый педик.

Дэвид как-то разом увял и постарел; тыльной стороной ладони он стал тереть глаза, словно почувствовал сильную резь.

– Не торопись, Стефи. Неужели ты действительно хочешь отнять у меня мальчиков?

– Вот именно. И не советую затевать по этому поводу склоку. Думаешь, твоим клиентам понравится адвокат-педик?

В Прибрежном районе живет публика терпимая, но у тебя-то клиентура сверхконсервативная. Далее – твоя матушка. Человек она, конечно, общительный, обожает всяческие ассоциации, но не думаю, что членство в клубе родителей гомосексуалистов покажется ей таким уж привлекательным. Ну и, наконец, твой, как бы сказать, дружок. Если выплывет наружу, что Тэд – педик, придется ему распрощаться с амплуа романтического героя. Конечно, он всегда может получить роль в «Клетке для дураков» – как раз по нему будет.

– Замолчи, Стефи! – простонал Дэвид. – Что за чушь ты несешь? Никакой Тэд не педик…

– Да ну? А чему это я только что была свидетелем?

Новый вид борьбы придумали?

– Слушай, это же в первый раз. И в последний. Ладно, согласен, это глупость, чистый идиотизм. У спектакля хорошая пресса, и мы по этому поводу изрядно выпили. Я пошел к себе вздремнуть, ну а Тэд решил сыграть эту дурацкую шутку, а дальше…

– Одно за другим, так?

– Точно. Черт возьми, ведь последние три года он живет с женщиной, они подумывают о браке…

– Ее следует похвалить за терпимость. Или, может, она тоже того… девочек любит.

– Даже не верится, что ты можешь так говорить.

– А может, ты меня просто плохо знаешь? Я-то уж точно не знала, каков ты есть на самом деле. – Стефани встала и разгладила юбку. Руки у нее дрожали. – Надеюсь, ты сказал Тэду, чтобы он собирал вещички и выметался отсюда. Не хочу, чтобы он был рядом с моими детьми.

– С нашими детьми, Стефи.

– О нет. Ты потерял право называться отцом. Что же касается твоего приятеля-извращенца… – Стефани оборвала себя на полуслове, глаза у нее расширились. – О Боже! Да они же и так все знают. Вот почему им так неуютно в его присутствии. Они знают, что он не такой, как все.

– Да ошибаешься же ты, вовсе он не гомосексуалист.

И уж к моим-то ребятам он точно не стал бы приставать. Это и в голову ему прийти не могло.

– Если ты действительно так считаешь, тогда ты просто дурак. Ладно, ухожу, а то меня снова вырвет. Я буду на кухне, попрощаться не обязательно. Собирай вещи и двигай отсюда.

С тобой скоро свяжется мой адвокат.

Стараясь держаться от Дэвида как можно дальше, Стефани вышла из комнаты и, не оборачиваясь, спустилась вниз; поглощая чашку за чашкой обжигающе горячий кофе, она чутко прислушивалась к доносящимся сверху невнятным голосам – судя по всему, Дэвид с Тэдом паковали чемоданы.

В голове у Стефани роились десятки вопросов, на которые она не могла найти ответа.

Неужели их брак был фикцией с самого начала? Неужели Дэвиду всегда больше нравились мужчины? В постели ей постоянно чего-то не хватало. Может, вообще он занимался любовью через силу, просто выполняя супружеские обязанности? Кто он – гомосексуалист или бисексуал? И зачем тогда он женился на ней? Чтобы были дети, был дом? Или брак просто прикрытие для его гомосексуальных наклонностей?

На лестнице послышались шаги. Стефани так и сжалась, готовясь к новому удару по нервам.

– Стефи…

– Убирайся, – бросила она, не поворачивая головы. – Если что-нибудь забыл, вернешься, когда дети будут в школе.

А если мне твои вещи попадутся, оставлю в гараже, так, чтобы и ноги твоей в этом доме больше не было.

– Нам надо поговорить. Решить кое-какие вопросы.

– Я уже все решила. Как только найду адвоката, подаю на развод.

– Не могу я оставить тебя в таком состоянии…

– Уходи, Дэвид, уходи, а то я закричу и начну швыряться вещами.

– Сейчас ты не в себе и не в состоянии рассуждать здраво, да и я еще немного под парами. Я еду к маме и завтра, когда мы оба немного успокоимся, позвоню тебе. Видит Бог, как мне стыдно. Поверь, это чистая правда. Это было просто дурацкое недоразумение, могу повторить только, что ничего такого делать мы не собирались…

– Уходи, прошу тебя, – устало сказала Стефани. Привалившись к столу и обхватив голову руками, она ждала, когда же он наконец оставит ее одну. Ей почудилось, будто кто-то слегка прикоснулся к ее волосам, но, если это и был Дэвид, когда она подняла голову, он уже ушел. До этого момента Стефани как-то держалась, но теперь разрыдалась, ощутив себя несчастной и покинутой.

Впрочем, у нее не было времени предаваться чувствам, слишком много предстояло сделать до возвращения мальчиков. Стефани поднялась наверх, собрала оставленные Дэвидом вещи: спортивную одежду, всякие тетради и грамоты – память о колледже, – старые костюмы, книги, сложила все в картонные коробки и одну за другой принялась переносить их в гараж.

Покончив с этим и вернувшись в спальню, Стефани сорвала с постели покрывала, простыни, наволочки и вместе с оскверненными подушками и стеганым одеялом, которое она купила еще на новоселье, швырнула все это хозяйство в мусорные баки позади дома.

Воспользовавшись сильным – прямо в нос шибало – раствором лизола, Стефани как следует протерла ложе кровати и обрызгала комнату освежающим спреем, затем проделала то же самое с кроватью Ронни, на которой спал Тэд. Теперь обе комнаты были буквально наполнены парами дезодоранта, и все равно Стефани казалось, что она различает аромат одеколона, которым пользовался Тэд, и лимонного крема после бритья, который всегда предпочитал Дэвид, и еще – мускусный запах секса.

Было уже почти пять, скоро вернутся дети, но прежде ей надо кое-что сделать.

Стефани позвонила в справочное бюро и узнала телефон адвоката, который вел бракоразводное дело одной ее знакомой. Она порывисто набрала номер, и на удивление – ведь была суббота – ей ответили.

– Адвокатская контора Арнольда Уотерфорда, – послышался на том конце провода женский голос.

– Мне хотелось бы как можно скорее увидеться с мистером Уотерфордом, – заявила Стефани.

Справившись по поводу рекомендаций и получив ответы на некоторые вопросы, секретарша сказала, что может записать Стефани на пятницу, в половине двенадцатого.

– Лучше бы пораньше, но если нельзя, пусть будет пятница. Да, половина двенадцатого меня устраивает.

Глава 4

Дженис Джордан влюбилась в Джейка Мурхауса мгновенно, безоглядно, при первой же встрече, и для нее, девушки рассудительной и практичной, это было настолько необычно, что отдала себе в этом отчет она только по прошествии долгого времени.

Дело было в конце шестидесятых, ей было восемнадцать, она только что поступила в Беркли. В то утро она шла по университетскому городку со своей приятельницей и соседкой по комнате Кейси и, случайно подняв голову, увидела среди оживленно толкующих о чем-то, размахивающих руками студентов худощавого, темноволосого молодого человека в свитере с надписью «Ни за что!». Захваченная быстрым мельканием его беспокойных рук, легкой улыбкой, которой он одарил студентку, бросившую ему, что он мешок с дерьмом и пусть лучше заткнется, Дженис остановилась как вкопанная.

– Ладно, злополучного Джейка Соблазнителя ты увидела, теперь можешь идти своей дорогой, – поддела ее Кейси. – Через десять минут у нас лекция по математике, да и вообще можешь не строить глазки. Джейку нравятся девчонки с большими титьками. Так что тебе, малявка, тут ничего не светит.

Не успела Дженис сказать Кейси, что никакие Джейки Соблазнители ее не интересуют, как темноволосый повернулся и пристально посмотрел на нее. Тут-то все и произошло.

В животе вдруг образовалась какая-то пустота, в ушах зашумело, во рту сделалось сухо.

Оставив приятелей продолжать дискуссию, темноволосый двинулся в их сторону. На лицо ему падали солнечные лучи, особенно высвечивая лучащиеся, янтарного цвета глаза. Впрочем, впоследствии выяснилось, что они карие.

– Привет, Кейси, – заговорил он, не отводя взгляда от Дженис. – Продолжаешь заниматься культурой и отклонениями в жизненном поведении?

Кейси закатила глаза.

– Ладно, кончай. Девушку зовут Дженис Джордан. Свежачок, из самого Фресно, ни больше ни меньше Для тебя она слишком хороша. Так что отвали и дай ей идти своей дорогой.

– Не верь ни единому ее слову, – покачав головой, обратился Джейк к Дженис. – Просто ей не дает покоя мое мужественное тело.

Дженис невольно бросила взгляд на Кейси, в глазах подруги на какое-то неуловимое мгновение мелькнуло раздражение.

– Честное слово. Задница Джейк, впервые встречаю такого задаваку, – сказала Кейси. – Да я бы с жабой скорее легла, чем с тобой.

Неожиданно улыбка Джейка погасла. «Черт, а ведь его за живое задело», – подумала Дженис, бросив хмурый взгляд на Кейси.

Приятельница картинно развела руками.

– Вижу, старая черная магия по-прежнему срабатывает, – скорее устало, нежели сердито, сказала она. – Что ж, Дженис, не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Засунув руки глубоко в карманы куртки, Кейси неторопливо двинулась вперед, оставив Дженис в полной растерянности. Она последовала было за подругой, но почувствовала на плече руку Джейка.

– Чушь все это. Моя репутация соблазнителя сильно преувеличена. Веришь?

– Верю – не верю, какая разница? – высвободила руку Дженис.

– Да брось, не надо притворяться. Ведь и ты почувствовала это.

– Это – что?

– Что-что? Какая-то искорка пробежала, когда мы посмотрели друг на друга. Иначе зачем бы мне прерывать спор и стремглав бежать сюда? Ну и ты тоже что-то почувствовала, разве не так?

Так, так. Только ей не хотелось в том признаваться. Предупреждение Кейси могло быть продиктовано чем угодно: может, она просто не любит его, а может, наоборот, Джейк Мурхаус ей нравится, только она это скрывает. Но в одном Дженис была уверена: подруга не лукавила. Так что надо смотреть в оба. Никаких сердечных переживаний из-за этого типа.

Ее решимости хватило ровно на час. Джейк буквально заболтал Дженис, не позволяя уйти. Он вроде и слышать не хотел никаких отговорок и в конце концов заставил ее согласиться съесть на следующий вечер вместе по сандвичу. Правда, она предусмотрительно сообщила, что ей надо быть дома пораньше, потому что на следующий день занятия с самого утра.

Но после ужина Джейк уговорил ее прогуляться до административного здания, где у стены стоял киоск, увешанный разными объявлениями. Он сказал, что не прочь бы пригласить ее на танцульки, да в бумажнике почти пусто, впрочем, с деньгами у него всегда проблемы. В конце концов, несколько неожиданно для себя самой, она очутилась за пределами студенческого городка, в квартирке, которую Джейк делил еще с двумя аспирантами.

К тому времени Дженис уже знала, что он сирота, единственный сын матери-вдовы («Она прямо помешалась на мне одном», – заметил он), рос в рабочем квартале Окленда, сейчас занимается социологией, пишет диссертацию, подрабатывает то тут, то там, обожает кошек, ненавидит птиц, а любимый его автор Лорен Эйсли, естествоиспытательница.

Некоторое время спустя Дженис специально заказала в библиотеке книги Лорен Эйсли, чтобы потолковать о них с Джейком, но ничего из этого не вышло, потому что, когда она процитировала самые знаменитые ее строки о морозах и божках, Джейк никак не откликнулся и быстро перевел разговор на другое.

Но в тот первый вечер она поняла только, что Джейк подобен ртути, или переменчивой погоде, или волне прилива, или движущейся мишени… одним словом о нем никак не скажешь.

О том, что он всегда глядит вперед и строит планы на будущее, ей стало известно потом, когда начала перебирать шаг за шагом их первый вечер. Разве не тщательной подготовкой объясняется то, что обоих его соседей в тот день не было дома? И что квартира, которую впоследствии ей придется не раз наблюдать в немыслимом запустении, была тщательнейшим образом прибрана? И что на столе стоял графин с красным вином, а блюдо из плетеной соломки, которое, как ей вскоре предстояло убедиться, обычно пустовало, в тот раз было доверху наполнено разнообразными сырами и печеньем?

Наступление Джейк предпринял не сразу. Сначала он предложил ей выпить и закусить, рассказал пару анекдотов, потом сделался очень серьезным и поведал трагическую историю о том, как его любимица собака оказалась на городской свалке. Дженис даже прослезилась. Когда он обнял ее, все предупреждения Кейси вылетели из головы: вернулось то же самое, не знакомое еще ей чувство боли-наслаждения.

Дженис была девственницей, о чем никому не говорила.

Не то чтобы ее сдерживали соображения нравственности или страх забеременеть, или чтобы никто не пытался ее соблазнить. Просто не встретился еще мужчина, который заставил бы ее отказаться от естественной самообороны. Вообще-то Дженис часто задумывалась, уж не фригидна ли она.

Джейк и не подозревал, что это у нее в первый раз, а она ему ничего не сказала. Губы у него оказались на удивление мягкими и очень подвижными. Язык терся о язык, вызывая дрожь где-то глубоко внутри. Он целовал ее взасос, но неторопливо, продвигаясь вперед медленными шажками.

Умело раздев, Джейк посмотрел на Дженис с таким восхищением, что она не испытала ни малейшей неловкости, даже когда и он сбросил одежду прямо у нее на глазах. В костюме он выглядел немного худощавым, чуть-чуть субтильным.

А когда разделся, впечатление это исчезло – мышцы у него были выпуклые и тугие. Да, тело сильное, мускулистое. Когда он повернулся, Дженис заметила, что на груди и гениталиях волосы у него такие же шелковистые и тонкие, как на голове, но, пожалуй, чуть потемнее.

Теперь она поняла, откуда у него эта слава непревзойденного соблазнителя, и неожиданно испугалась; впрочем, как только он прижал ее руку к древку копья, страх прошел.

– Перед тобою враг, но он тебе покорен, – торжественно продекламировал Джейк. – Тебе будет хорошо, Дженис, обещаю. Верь мне.

Она поверила, покорно уступила ему, позволила погрузить себя в мир чувственности, о котором раньше знала только понаслышке. А все, что ей приходилось читать о сексе, представляло собой либо чистую тягомотину, либо клинику, либо романтическую дребедень. Ничего похожего на то, чем одарил ее Джейк. Она и понятия не имела, что все ее тело, даже подошвы и крохотный треугольник плоти у окончания позвоночника, – это сплетение эрогенных зон. Не могла вообразить, что при первом сексуальном опыте можно достичь оргазма, и не раз.

– Боже, Дженис, да ведь у тебя, оказывается, это в первый раз, – пробормотал Джейк, когда они в изнеможении откинулись друг от друга. – Чего же сразу не сказала? Я бы еще лучше постарался.

– Лучше, чем сейчас? – зачарованно спросила она и с удивлением услышала его смех.

Через месяц Дженис переехала к Джейку, вытеснив его друзей. Влюблена была безумно, все чувства напряжены так, что казалось, будто живет она на вулкане. Выяснилось, правда, что Джейк повсюду расшвыривает вещи, а приготовление им одной-единственной чашки растворимого кофе превращает кухню в зону бедствия; но какое это, в конце концов, имеет значение?

Кейси, которую все еще одолевали сомнения, только головой покачала, когда Дженис сказала ей, что перебирается к Джейку.

– Ну что ж, может, я и ошибалась, тем более что, как говорят, он перестал волочиться за каждой юбкой. Не удивлюсь, если ты выскочишь за него замуж.

Следующей весной Джейк получил степень, и Дженис думала, что он займется преподаванием, но Джейк решил готовить докторскую, и, надо признать, логика в его рассуждениях была.

– Да, я хочу преподавать, – говорил он, – собственно, к этому всегда и стремился. Ну зачем брать серебро, когда можешь получить золото? Без докторской предел карьеры – старшие классы средней школы. А ведь ты меня знаешь, мне нужен стимул. И стимул этот – колледж. Конечно, можно совмещать работу над докторской с преподаванием, но у меня и на кандидатскую три года ушло, так что и подумать страшно, сколько на все это времени уйдет.

– А почему бы мне не подыскать работу, пока ты будешь писать диссертацию? – Практичности Дженис, как всегда, было не занимать. Она уже поняла, что пост министра финансов в их маленьком государстве – ее удел. – А когда защитишься, тогда и мой черед придет.

– Нет, нет, дорогая, ни за что! Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

– У меня есть небольшой доход от фонда, который основала мать, – словно не слыша его, продолжала Дженис. – Ну и еще с годик поработаю. К счастью, приемные родители, когда я в школе училась, заставили меня окончить курсы официанток.

– Но это в долг, только так. – Джейк обнял ее за талию, приподнял и крутанул несколько раз в воздухе. – Я люблю тебя, малыш. Почему бы нам не пожениться?

Все получилось просто прекрасно. Теперь Джейк мог целиком посвятить себя диссертации, а Дженис оказалась допущенной во внутренние покои чьей-то жизни, вместо того чтобы, как прежде, наблюдать со стороны.

Ее мать умерла, когда Дженис была пятилетней девочкой.

Отец женился на вдове с тремя детьми. Через три года он погиб в автомобильной катастрофе, и мачеха снова вышла замуж за очередного вдовца с двумя младенцами на руках. В последующие два года появились еще двое детей, оба мальчики. Так что теперь у Дженис было три поколения сводных братьев и сестер, и ей, пусть и сама она еще была фактически ребенком, стало вполне ясно, что, если хочешь остаться членом семьи, надо доказывать, что без тебя здесь не обойтись. Вот она и принялась доказывать: и с малышами посидит, и приготовит, и дом уберет. Словом, Юная-мисс-на-все-руки.

По достижении совершеннолетия Дженис вступила во владение небольшим материнским наследством. К тому времени ее уже приняли в Беркли, так что, готовясь в путь, она знала, что это навсегда, что она никогда больше не вернется во Фресно, во всяком случае, жить там не будет, и слава Богу.

А потом она познакомилась с Кейси, затем с Джейком, и началась другая жизнь.

Ясно отдавая себе отчет, что новым кругом знакомств она обязана личной популярности Джейка, никаких комплексов Дженис не испытывала, ибо видно ведь, что она и сама по себе чего-то стоит. Джейк никогда не скрывал, как складываются их финансовые взаимоотношения. Выслушивая очередную похвалу, он всегда готов был щедро поделиться ею с Дженис: «По меньшей мере половина моего успеха принадлежит малышке».

И с улыбкой добавлял: «Она не только подпитывает меня деньгами, но и перепечатывает мои каракули». Дженис так и млела от этих комплиментов. И даже если порой ей тайно хотелось, чтобы они побольше времени оставались вдвоем, только вдвоем, воли чувствам Дженис не давала, в конце концов шумная компания не такая уж и большая цена за то, что она чувствует себя в тепле и покое.

Докторскую степень Джейка отметили шумным застольем. Дженис три дня, не покладая рук, трудилась, чтобы как следует подготовиться.

– Давай кутнем по-настоящему, – настаивал Джейк, и Дженис, хоть и поеживалась, думая о том, как эта пирушка отразится на их банковском счете, все же согласилась.

В конце концов это и ее торжество тоже. К началу осеннего семестра Джейк уже получил звание доцента кафедры социологии в Стэнфордском университете С годик она еще поработает, чтобы было на что есть-пить, а потом переведется в Стэнфорд, они сдюжат – зарабатывает Джейк прилично, и к тому же ей, как жене университетского преподавателя, положена скидка в оплате обучения.

Но получилось иначе. С наступлением очередного учебного года стало ясно, что Дженис придется еще немного поработать. Не говоря уж о том, что следовало заменить старый «фольксваген» – бедняга прямо-таки на последнем издыхании, – появились определенные светские обязанности. Как говорил Джейк, даже самый захудалый доцент не может позволить себе жить затворником.

Секретарскую работу Дженис сменила на канцелярскую, вела бумажные дела одного конструкторского бюро, и это помогало держаться семье на плаву. От такого места не отказываются даже ради того, чтобы вернуться на дневное отделение.

Дженис записалась на вечернее.

За год до того как Джейк начал свою преподавательскую карьеру в Стэнфорде, они залезли в материнское наследство, которое к тому времени, как Дженис исполнился двадцать один год, заметно потучнело – проценты набежали; удалось внести первый взнос за славный старый коттедж, известный под названием «Королева Анна», в профессорском городке; университетский люд селился здесь еще начиная с рубежа веков.

Дом особенно приглянулся Джейку.

– Мы из него конфетку сделаем, – убеждал он жену. – Ладно, как есть, выглядит он, конечно, не очень, но ты посмотри: сколько места. А потолки, а панели! Надо только руки приложить, и дом всем на зависть будет. Ну же, детка, соглашайся.

И он улыбнулся той своей обезоруживающей улыбкой, перед которой она не могла устоять, даже когда была не согласна с мужем.

– Я всегда хотел жить в таком доме. С мамой мы в Окленде ютились на задворках. Вокруг пьяницы болтаются, прямо за углом торгуют наркотиками, у самых наших дверей сутенеры предлагают девочек. Мне так хотелось, чтобы мама когда-нибудь перебралась в такое вот классное местечко.

– Жаль, что ты меня так и не познакомил со своей…

– Есть и еще одна причина. В моем положении важно, чтобы фасад выглядел прилично.

– Но ведь ты и без того один из самых популярных профессоров на своей кафедре.

– Может быть, но старперам, которые всем заправляют в Стэнфорде, на это совершенно наплевать.

– Пусть так, но многие ли могут похвастать тем, что отрывки из диссертации включают в антологию? А чьи Статьи публикует «Современная социология», журнал далеко не из последних? Это поважнее будет, чем дом, в котором живешь.

Видишь ли, платить за него придется столько, что я буду вынуждена работать Бог знает до каких пор…

Джейк хлопнул себя по лбу:

– Черт, разумеется, ты права. И о чем я, скажи на милость, думаю, свинья я этакая самонадеянная? И как это ты только со мной живешь?

Кончилось все тем, что ей пришлось убеждать его, что никакой он не эгоист и что она ничуть не против еще пару лет поработать. Только с вечернего отделения, на этом Дженис стояла твердо, она все равно не уйдет, будет набирать баллы для получения степени бакалавра. А когда Джейк получит повышение, можно вернуться и на дневное. Ждать, наверное, не так уж долго, все говорят, что у него впереди блестящая академическая карьера.

В общем, все так и получилось в конечном итоге. Как раз перед тем как отпраздновать семнадцатую годовщину свадьбы, Джейк стал профессором с бессрочным контрактом. Думалось, правда, что это случится раньше, но у Джейка не сложились отношения со старичком – заведующим кафедрой, который постоянно ставил ему палки в колеса.

К тому времени Дженис набрала баллы, достаточные для получения не только бакалаврской, но и магистерской степени, – то тут, то там, курочка по зернышку клюет. На докторскую она пока не замахивалась, тем более что пришлось продлить контракт на работе – свалился на голову незапланированный ремонт. Дженис никогда этого мужу не говорила, но она лично была вовсе не в восторге от старой «Королевы Анны». Зимой здесь было холодно, сквозило страшно, не говоря уж о том, что дом всасывал деньги, как губка пролитое молоко. Ремонт, отопление, электричество – счета приходили один за другим, и ко всему прочему трубы старые, проржавевшие, то и дело течь начинают. Да только ли трубы…

Но никому и в голову не приходило продать дом и купить другое жилье, поменьше и посовременнее. Джейк стал заметной фигурой, а для светских приемов да и просто вечеринок дом подходил наилучшим образом. Не было для Джейка большей радости, чем видеть, как студенты ловят каждое его слово во время застолий – а они происходили два-три раза в неделю, – когда он приглашал их к себе домой отведать стряпни Дженис, а после посидеть в кабинете за вином с сыром.

И хоть деньги на еду уходили астрономические, Дженис все безропотно сносила. К тому же ей и самой нравились эти посиделки, пусть даже порой она чувствовала себя официанткой, разносящей вино и закуски.

– Детка, это Шери и Марк. А с Нэнси ты, по-моему, уже знакома. Как насчет того, чтобы запечь пару картофелин? Мы все буквально с голоду умираем, – говаривал Джейк. А потом, на кухне, он делился с ней всякими маленькими секретами, словно видел в ней ангела-хранителя, всегда готового оберечь мятущуюся душу.

– Шери последнее время туго приходится, на личном фронте совсем плохо. А Джейсон совершенно разломал машину. А Карен только что сделала аборт. Ей бы только немного чаю да сочувствия. Ты ведь не против?

Разумеется, она была не против. В конце концов награда высока – благодарность и благосклонность Джейка. Поразительно, что даже сейчас, после стольких лет совместной жизни, в постели они никогда не надоедают друг другу.

– Мой личный меченосец, – так она его называла.

Однажды, после очередной вечеринки, Кейси спросила ее:

– Похоже, по части секса у вас все по-прежнему, верно?

Подруга и бывшая соседка по общежитию после окончания университета вышла за Мерва Скрэнтона, который там же, в Беркли, был доцентом. Через пять лет, когда Мерв получил место в Стэнфорде, они перебрались в Пало-Альто и теперь, вместе с двумя детьми, жили в уютном доме с большим участком в нескольких милях от университетского городка. И хоть жили они от получки до получки, Кейси не унывала.

Порой, слушая, как она возбужденно рассказывает о своей бурной семейной жизни, Дженис даже неловкость какую-то ощущала, что у нее все тихо и покойно.

– Представить себе не могу, как это вы умудрились так продлить свой медовый месяц. А я-то, стыдно признаться, думала, что у вас вообще ничего не получится. – Кейси сидела на стуле, наблюдая, как Дженис убирается на кухне. – Как вижу, у Джейка все в порядке, я не только карьеру имею в виду.

– Смотрю, ты от зависти помираешь, – рассмеялась Дженис.

– Оказывается, академия – это сплошное политиканство, – пожаловалась Кейси. – А я-то, выходя за профессора, думала, что буду жить тихой, размеренной жизнью. Черта с два, в Стэнфорде больше интриг, чем в Вашингтоне.

Дженис согласно кивнула в ответ, хотя слова подруги ее несколько покоробили. Насчет политиканства под священными сводами Стэнфорда Кейси права. Права она и в том смысле, что Джейк знает здешний устав. Однажды он сказал ей, что вся хитрость заключается в том, чтобы не высовываться. И он этим искусством вполне овладел. Не потому ли, стоило возникнуть каким-нибудь возможностям, он всегда получал больше, чем заслуживал?

– Насчет интриг ты права, – сказала она, увидев, что Кейси ждет ответа. – Но разве не повсюду так? Возьми хоть наш университетский клуб жен – когда правление выбирали, можно было подумать, что конец света наступил. А ассоциация родителей студентов? Ты же сама говорила, что чуть не половина членов из нее вышла из-за какого-то пустяка.

– Все так. Ладно, оставим это. Скажи лучше, как с твоей диссертацией? Думаешь, на этот раз профессор Йолански даст добро и можно будет представить на ученый совет?

– Очень хотелось бы верить, ведь я столько времени на нее угробила. Сама знаешь, дело это нелегкое, но, как говорит Джейк, таков порядок. В понедельник у меня свидание с профессором, тогда все и прояснится.

В ночь с воскресенья на понедельник Дженис почти не спала. Давно она уже так не нервничала, может быть, с тех самых пор, как сдавала вступительные экзамены. А памятуя о том, что первый вариант диссертации профессор Йолански завернул, она и вовсе себе места не находила. Как-то она посетовала, что у профессора, наверное, зуб на нее, в ответ Джейк только фыркнул, заметив, что, когда тот был его руководителем, жаловаться не приходилось, все было по справедливости.

– Это верно, мужик он строгий, но ведь это докторская.

Если бы все было так просто, какова же была бы цена степени? – урезонивал он ее.

В понедельник утром, загружая стиральную машину грязными полотенцами, Дженис почувствовала, что у нее совершенно пересохло во рту, а ладони покрылись испариной, как обычно бывает при сильном волнении. На сей раз все должно получиться. Она уже предупредила начальство, что через два месяца увольняется, чтобы закончить работу над диссертацией.

По причине, которой и сама себе объяснить не могла, Дженис ничего не сказала мужу, приступая к работе над вторым вариантом диссертации. А когда наконец призналась, он сгреб ее заметки, пошел к себе в кабинет и долго не появлялся.

В какой-то момент ей стало страшно, вдруг скажет, что все это мусор? Но нет, пронесло. «Так и дальше двигай, малыш, – с улыбкой произнес он, но тут же добавил:

– только без эмоций, не строй воздушных замков». Легче ей от этого предупреждения не стало.

Понятно, разумеется, почему он предостерегает ее, но в то же время как раз сейчас Дженис нужна была полная поддержка. Когда он сам был на ее месте, как загнанный, по дому метался, она разве что на уши не вставала, лишь бы подбодрить его. Правда, сравнивать не приходится. В Беркли у него была репутация звездного мальчика, все ожидали от Джейка настоящих чудес. Ну а она дело другое, даже если во второй раз провалится, друзья и глазом не моргнут. Большинство из них и так удивляются, на кой черт, имея такую хорошую работу, она пишет диссертацию по социологии.

Джейк особого оптимизма не выказывает. Ну и пусть. Она все равно продолжит работу. Надо углубить тему, уточнить методологию исследования и, самое главное, указать на актуальность предмета. И если ученый совет одобрит реферат диссертации, она непременно ее закончит. Дженис не терпелось добежать до финиша. В практическом ее уме так все и складывалось – сначала факты и гипотезы, потом обоснованные и веские выводы.

Особенно она любила сам процесс сбора фактов. Между прочим, ведь это она проделывала большую часть подготовительной работы к статьям Джейка, да и не только к статьям – и к диссертации тоже. А поскольку Джейк черную работу ненавидел, то такое разделение труда представлялось вполне разумным, точно так же, как и редактура его диссертации, чем он тоже терпеть не мог заниматься. По сути дела, он дал ей полную волю вносить при перепечатке любые изменения, и она редко беспокоила его по поводу всяких мелких, да и, признаться, не только мелких исправлений.

Но на сей раз ей предстоит писать и редактировать собственную работу – результат собственных изысканий. Не то чтобы она рассчитывала хоть сколько-нибудь сравняться с Джейком. Дай Бог ученый совет пройти.

А потом? Попытаться получить место по специальности в средней школе, где будут платить меньше, чем на нынешней ее работе? Или поступить в один из исследовательских центров, связанных со Стэнфордом либо Беркли? Ладно, об этом еще будет время подумать…

– Ты где, Дженни? – крикнул из кухни Джейк.

– Кончаю со стиркой, а потом у меня встреча с профессором Йолански. А ты как дома оказался?

– Я… Слушай-ка, иди сюда. Мне надо тебе кое-что сказать.

Встревоженная его неестественно ровным тоном, Дженис кинулась на кухню. Джейк стоял у мойки и наливал воду в электрический чайник.

– Что случилось?

– Погоди, дай чайник включить. Я сварю тебе кофе.

Пока он возился у плиты, Дженис успела приготовиться к дурным вестям. Зачем бы иначе Джейк, который кухонные дела ненавидел, стал возиться с кофе специально для нее?

– Да не молчи же ты. Я и так места себе от страха не нахожу…

– Мне очень жаль, малыш. Только помни, это еще не конец света. Но было бы несправедливо… Слушай, присядь-ка, а?

Дженис пристроилась на краешек стула.

– Что случилось? – повторила она.

– Сегодня утром Йолански попросил меня заглянуть на минуту…

– Да, и что?..

– Это касалось твоего реферата. Он просил меня сказать, чтобы ты., не строила чересчур радужных планов.

– Короче, ему не понравилось?

– Боюсь, что так. Ужасно жаль. Ему кажется, что на этом поле особенно не разгуляешься. Оно исхожено вдоль и поперек, так что вряд ли тебе удастся сказать что-нибудь новое. Словом, он отклонил твой реферат. Ну что мне еще сказать?

– А ты? Ты с ним согласен?

– Родная, ну как я могу быть объективным? – Джейк поник головой. – Нечестно задавать мне такой вопрос.

– Иными словами: да, ты с ним согласен. Так почему же ты с самого начала мне не сказал? Ведь я столько работала.

– Потому что я мог быть не прав. И боялся ошибиться.

Слушай, может, лучше оставить все это? На черта тебе лишняя головная боль? Диплом у тебя есть. Если хочешь преподавать, можно для начала подменить кого-нибудь на время в местной школе, а там, глядишь, и постоянное место подвернется.

– Но я хочу преподавать в колледже…

– Знаешь, давай смотреть на вещи реалистически.

В Стэнфорде тебе места не получить, даже с докторской. Да и не только в Стэнфорде – слишком жестокая в этой области конкуренция.

– Но у тебя-то получилось, – сказала она и тут же прикусила язык: сравнила, понимаешь, Божий дар с яичницей.

Джейка выбрали из сотни других претендентов, потому что был в нем некий магнетизм, а главным образом из-за его выдающейся диссертации, отрывки из которой были опубликованы в авторитетном сборнике статей. И все же не следовало ему так говорить.

– И что же все-таки ты сказал профессору Йолански?

– Сказал, что, конечно, объективным в этом деле быть не могу. – Джейк ухмыльнулся. – А почему бы не отложить все это до конца каникул, а еще лучше до весны? Может, к тому времени у тебя появятся какие-нибудь новые идеи.

Дженис промолчала. Она и так уже столько времени терпеливо ждала. Неужели он не понимает, как это все для нее важно? Или просто старается утешить ее единственным доступным ему образом, делая вид, что ничего не произошло?

Джейк обнял ее за плечи и поцеловал, а когда она заплакала, взял за руку, отвел наверх, уложил в постель и занялся любовью. Тоска не прошла, но стало чуть полегче.

– Мой меченосец, – пробормотала Дженис, все еще тяжело дыша и прижимая лицо к его груди. На этот раз обычного экстаза не было, но ощущение его близости – само по себе благо, на что он и рассчитывал.

* * *

На следующее утро Дженис позвонил ее старинный друг Арнольд Уотерфорд. Густой баритон его звучал, как эхо из далекого детства. Она улыбнулась.

– Кто это – уж не моя ли любимая крестница? – послышалось в трубке.

– Она самая. Насколько мне известно, я твоя единственная крестница.

– А тебе всегда нужна точность. Я тут подумал, что давненько мы не обедали вдвоем. Помнишь, как ты буквально забалтывала меня, когда совсем еще девчонкой была?

– Тогда ты был главным мужчиной в моей жизни. Отчим-то и имя мое с трудом припоминал.

– У этого типа рыбья кровь в жилах течет, а мачехе твоей следовало бы оставаться старой девой. Если бы не напоминать ей постоянно, что я твой законный опекун, а также крестный, она и на порог бы меня, наверное, не пустила.

– Она не слишком высокого мнения об адвокатах, особенно тех, что занимаются разводами.

– Но подумай, сколько несправедливостей я предотвратил. И сколько несчастных женщин страдают только оттого, что в бракоразводных делах их интересы не защищают должным образом, потому что им нечем заплатить солидному адвокату.

– М-да. А среди твоих клиенток много бедных?

– Ну, когда попадаются интересные случаи, я вообще не беру гонорара, только на покрытие расходов. Это облегчает мне душу, – голосом праведника сказал Арнольд.

– Ах ты, старый мошенник. И как это только я терплю тебя?

– А все потому, что ты от меня без ума. Все женщины, молодые или старые, от меня без ума. Поэтому я и был женат четыре раза и разведен столько же.

– Как, снова? А что с Илкой?

– Она решила, что лучше ей обойтись без этой старой развалины – адвоката. По-моему, она живет с каким-то продюсером в Тинзел-Тауне. На прошлой неделе окончательно расстались.

Голос его звучал вполне бодро, так что Дженис сочувствовать не стала и ограничилась только уверенной репликой:

– Ничего, кого-нибудь еще найдешь.

– Возможно. Но пока я пребываю в одиночестве. Так как насчет того, чтобы пообедать завтра с несчастным одиноким старичком?

– Старичком ты никогда не станешь. А насчет пообедать – с удовольствием. Может, заодно тоску разгонишь.

– А что случилось?

– Завтра расскажу. Так когда встречаемся?

– Может, зайдешь ко мне на работу, скажем, около двенадцати? Я попрошу Марту заказать столик в университетском клубе на половину первого, а перед тем пропустим по рюмочке в баре. Ты мне поведаешь свою печаль, а я расскажу, чего мне стоило избавиться от этой стервы Илки.

Дженис с улыбкой повесила трубку. Настроение у нее чуть улучшилось. Не то чтобы она поверила Арнольду, будто бывшая жена его основательно выпотрошила. Если кого и можно облапошить в зале суда, то только не Арнольда Уотерфорда, человека, которого в газетах называют Дедом Морозом, разносящим бракоразводные подарки.

Кое-что из того, что о нем пишут, – правда. Хватка у него действительно бульдожья. Но он настоящий, верный друг. И что бы там о нем ни говорили, он ее поймет – и ее разочарование, и решимость начать сначала и так до конца, пока своего не добьется.

Глава 5

Всю жизнь Ариэль ди Русси повсюду опаздывала – к застольям, к терапевту и стоматологу, даже на собственную свадьбу пришла не вовремя; так что неудивительно, что и к адвокату Арнольду Уотерфорду она тоже опоздала.

До брака с Алексом это не имело особенного значения, потому что родители давно примирились с ее хроническим пороком. Но Алекс – нет. Он никогда и ничего ей не прощал и не забывал. А прощать и забывать было что, начиная с того самого момента, когда Ариэль на полчаса опоздала в церковь на собственное бракосочетание.

Ну что ж, сегодня он наконец должен быть ею доволен.

Разве не сидит она в приемной Арнольда Уотерфорда, обставленной в стиле американского ампира, со стенами, оклеенными яркими обоями и рядами книг в кожаных переплетах, в ожидании, когда можно будет подписать бумаги, что положит начало бракоразводному процессу? Разве не этого он хотел?

Она-то, видит Бог, развода не желала. Она умоляла Алекса не идти на этот шаг, обещала, что теперь все переменится, она будет хорошей женой, всюду станет появляться вовремя, сделается гостеприимной хозяйкой, вместо того чтобы прятаться по углам, когда в доме гости. И даже в постели постарается быть такой, как ему хочется, хотя это становилось все труднее и труднее.

Но ко всем ее обещаниям Алекс оставался глух, и всю прошлую неделю она проплакала, так что веки опухли. Брак с Алексом был далек от совершенства – а по правде говоря, вообще невыносим, – но он ей был нужен: чтобы отгонять демонов. Когда посреди ночи возникали кошмары, избавиться от них можно было только одним способом – прикоснуться к его теплому телу, пусть лишь слегка, чтобы не потревожить сон мужа.

Алекс не любил, когда его будили ночью. Однажды он сказал ей, что именно поэтому и стал психиатром, а не терапевтом или хирургом, которого могут поднять с постели посреди ночи, чтобы принять роды или зашить рану какой-нибудь жертве автомобильной катастрофы.

Попросту говоря, он терпеть не мог всяческих перемен.

Его жизнь была «разложена по полочкам» – столько-то часов на сон, на регулярный прием пищи, столько-то времени на физические упражнения. И отклонения не превышали нескольких секунд. Все в жизни Алекса было строго регламентировано, включая секс три раза в неделю, по понедельникам, средам и воскресеньям. Неудивительно, что ее разгильдяйство приводило его в бешенство.

Вот почему Ариэль в конце концов и оказалась здесь, в ожидании разговора с адвокатом; она была очень несчастна, и внутри у нее все дрожало. Как же завидовала она брюнетке, сидевшей рядом, как хотела бы оставаться такой же хладнокровной! Алекс утверждал, что она выросла такой из-за того, что была у родителей поздним ребенком. Он психиатр, ему виднее, но разве они не старались воспитывать ее как положено? И разве отец с матерью виноваты в том, что всегда ее преследовали какие-то безотчетные страхи, а общаться с посторонними она вообще так и не научилась.

Удивительно, что, пока на то не указал Алекс, она и не задумывалась, что сделалась такой, какой сделалась, именно потому, что воспитывали ее дома, друзей-сверстников у нее не было. А это, в свою очередь, объясняется тем, что в пятилетнем возрасте ее поразил ревматический артрит. Никакой беготни, никаких резких движений, настаивали доктора. Ее отец, крепыш, кровь с молоком, что называется, однажды вслух подивился, отчего это Ариэль получилась таким заморышем, ведь у них-то с матерью корень крепкий, надежный.

– Старый сан-францисский корень, – добавил он, гордясь в душе тем, что ведет свой род от пионеров.

Печальная ирония судьбы заключалась в том, что мать Ариэль умерла пятидесяти пяти лет от роду – упала в спальне и разбила голову, – а отец скончался, когда ему было шестьдесят пять, от инфекции, попавшей в больной зуб. Так восемнадцатилетняя Ариэль осталась сиротой.

При первой же встрече с Алексом она впала в настоящую панику. У нее началась сердечная аритмия, потели ладони, домашний врач считал, что все это имеет психосоматическую основу, и порекомендовал обратиться к психиатру. Едва Ариэль увидела Алекса – чуть в обморок не упала, настолько он был похож на отца: такая же густая борода, такое же плотное телосложение, такой же пронизывающий взгляд голубых глаз.

Но когда этот взгляд упал на нее, Ариэль испытала глубокое облегчение: вот мужчина, которому можно доверить все свои тайны, все сомнения и страхи, всю жизнь.

Правда, тогда же она и испугалась и боится до сих пор.

Потому и старалась всегда никоим образом не рассердить Алекса. Так удивительно ли, что, разразившись тирадой – если только столь размеренный монолог можно назвать тирадой, – в ходе которой потребовал развода, Алекс заметил, в частности, что Ариэль опутывает его, как виноградная лоза?

Но это несправедливо. За три года совместной жизни она считанные разы позволила себе проявить инициативу, и то он обзывал ее в этих случаях сексуальной психопаткой. Ариэль никогда не могла понять, отчего он бывает так несдержан на язык, когда они остаются вдвоем. Ведь с другими, особенно с женщинами, он всегда изысканно вежлив. Интересно, что бы подумали его пациенты, доведись им услышать Алекса во время любовного акта. И пошли бы они на прием к психиатру, который, перед тем как лечь с женой в постель, смотрит по видео порнографические фильмы?

Что касается развода, то весть о нем оказалась, как гром среди ясного неба.

Конечно, в тот день, когда Алекс вернулся из своей ежемесячной поездки в Вашингтон, где уже давно пользовал одну пациентку – члена конгресса, он был в странном настроении.

После ужина вопреки обыкновению не удалился к себе, а сказал Ариэль, что им надо поговорить. В кабинете он долго смотрел на нее, не произнося ни слова, и Ариэль уж решила, что ему захотелось заняться любовью, хотя сегодня и не понедельник. Но она ошиблась. Ровным голосом, будто речь шла о погоде, он объявил, что им надо развестись.

* * *

– Ты напоминаешь лодку с пробитым днищем, Ариэль, – начал он. – Дурак я был, что женился на тебе. Мне нужна настоящая женщина, а не невропатка вроде тебя, которая только, и умеет что носиться с мячом по площадке.

Ариэль и слова вымолвить не сумела, только подивилась, как всегда, почему это Алекс, ненавидевший спортивные зрелища, так часто прибегает в разговоре к спортивной терминологии.

– Тебе понадобится адвокат, – продолжал он. – Я уже переговорил с Джеймсом Краветтом. Он проследит, чтобы твои интересы не пострадали. – Алекс на секунду замолчал, не сводя с жены своих водянистых глаз. – Как тебе наверняка известно, по законам штата Калифорния половина моей собственности принадлежит тебе и, естественно, наоборот. Меня бы вполне устроило выкупить принадлежащую тебе часть этого дома. У меня здесь кабинет, так что переезжать было бы неудобно, ну а тебе здесь бродить в одиночку тоже не с руки.

Неподалеку от Эмбаркадеро-плаза строятся новые дома, там тебе будет хорошо.

Наконец-то к Ариэль вернулся дар речи. Она стала уговаривать его отказаться от своих намерений, но тщетно. Как обычно, Алекс в конце концов своего добился.

Оглядываясь назад, Ариэль видела теперь, что тот единственный бунтарский жест, что она себе позволила, отдавал некоторым ребячеством. По совету Лэйрда Фермента, своего двоюродного брата, она обратилась к Арнольду Уотерфорду.

Толковать о своих интимных проблемах с Джеймсом Краветтом, партнером мужа, с которым он каждую среду играл в гандбол, показалось ей унизительным. Разумеется, Алексу она сказать об этом не осмелилась. Он и представления не имел, что сегодня утром она отправилась на встречу с незнакомым адвокатом. Впрочем, какая разница? Сейчас, когда жизнь ее разлеталась на куски, ничто уже не имело значения.

Она не выдержала и негромко всхлипнула. Сидевшая рядом женщина с каштановыми волосами оторвалась от журнала и посмотрела на нее; Ариэль поспешно опустила голову, делая вид, что целиком поглощена чтением прошлогоднего номера «Нью-Йоркера», лежавшего у нее на коленях. Вроде она где-то видела эту даму. Ариэль никогда не запоминала лиц, как, впрочем, и имен. Еще один повод для недовольства Алекса, который как раз ничего не забывал, особенно когда сердился.

Ариэль вздрогнула – дверь в приемную со стуком распахнулась. Секретарша, пожилая дама с острым личиком, скверно уложенными пегими волосами и порывистыми движениями, С явным раздражением подняла голову. Впрочем, увидев, кто пришел, она тут же заулыбалась:

– Миссис Деверю, добрый день. Боюсь, вам придется подождать. Мистер Уотерфорд немного задерживается, но с минуты на минуту будет.

Женщине, которую назвали миссис Деверю, это явно не понравилось. Она беспокойно обвела глазами комнату, остановившись взглядом сначала на Ариэль, потом на ее соседке; ни та ни другая ее явно не заинтересовали.

– Прелестно. Вот уж что я ненавижу, так это ждать.

– Я пыталась дозвониться до вас, но никто не взял трубку.

– Сегодня я рано ушла за покупками – у домработницы выходной.

Говорила она быстро, отрывисто. На даме были темно-серый костюм, отороченный норкой, и меховая шляпка в тон.

Ариэль, которая плохо разбиралась в моде, почудилось в ней что-то русское. Хотя, строго говоря, красавицей миссис Деверю не назовешь, Ариэль была уверена, что многим, а особенно Алексу, которому всегда нравились элегантные дамы, она показалась бы именно таковой.

Ариэль непроизвольно вздохнула, и соседка, смотревшая, как вновь прибывшая устраивается в кресле напротив, перевела на нее сочувственный взгляд:

– Ожидание не самое приятное занятие, верно?

Ариэль искоса посмотрела на нее. Шикарная дама – клетчатая юбка цвета винного камня, шерстяной жакет, болотно-лиловый берет. Сама Ариэль предпочитала мягкую, свободную одежду, редко надевая костюмы из плотной ткани. После замужества она всячески старалась одеваться соответственно случаю, а одежду, которую любила по-настоящему – она хранилась в сундуках на чердаке, – приберегала для дома. Сегодня – исключение, ибо она и понятия не имела, какой костюм приличествует для консультации с адвокатом – разве что власяница да голова, посыпанная пеплом. Нынче утром Ариэль почти час провела, роясь в набитом одеждой большом встроенном шкафу, и в конце концов остановилась на одном из любимых своих светло-зеленых, в талию, платьев, словно сошедшем прямо с обложки «Вога» 1924 года.

Как хорошо было бы, часто думала она, родиться на шесть десятков лет раньше. Со своей осиной талией и тонкой шеей она точно вписывалась бы в стиль той эпохи, и хотя бы уже поэтому к ней не предъявляли бы особых претензий. Для большинства женщин восьмидесятые, может, и лучше, но что делать тем, кто не умеет быть независимым? Им-то как приспособиться ко времени?

– Вам на какое время назначено? – спросила соседка.

– На десять, – робко улыбнулась Ариэль. – Правда, я на полчаса опоздала, но вроде бы это не имеет значения.

– Не пойму, что могло задержать Арнольда, то есть мистера Уотерфорда.

– Понятия не имею. А у вас когда с ним встреча?

– Вообще-то в двенадцать, но я управилась с покупками быстрее, чем рассчитывала. – Она дружески улыбнулась Ариэль:

– Меня зовут Дженис Мурхаус.

– Ариэль Фер, то есть я хочу сказать Ариэль ди Русси.

Ей понравился голос новой знакомой: сильный, густой. На вид Дженис Мурхаус лет на пятнадцать больше, чем ей – Ариэль всего двадцать один, – а впрочем, почему она так решила, ведь у ее соседки ни единого седого волоса, а вокруг полных губ всего несколько морщинок Что же до косметики, то, похоже, она ею не злоупотребляет. Да и вряд ли у нее в этом есть нужда. От Дженис так и веяло здоровьем и энергией, и в атмосфере этой жизненной силы Ариэль почувствовала себя едва ли не призраком.

Она раздумывала, что бы такое сказать, когда дверь снова открылась и в приемной появилась очередная посетительница.

Секретарша подняла взгляд. Лицо у нее так и вытянулось от удивления. Новенькая была совсем юной, настолько юной, что веки у нее были чуть припухлые, как у ребенка. Стройная, тоненькая, но при этом под оранжевым свитером, плотно облегавшим фигуру, полная, хорошо развитая грудь выпячивалась вперед даже несколько агрессивно. Но главное – волосы, именно они заставили Ариэль, позабыв о приличиях, буквально впериться в незнакомку взглядом. Волосы были рыжие, не имбирного цвета, не морковного или каштанового, нет – огненно-рыжие, и светились они, словно нимб.

– Вот это да, – негромко проговорила Дженис Мурхаус. – Прямо-таки зулуска из Ирландии.

Честно говоря, Ариэль не знала, что такое зулуска, но согласно кивнула.

– Вроде бы цвет свой, – рискнула заметить она.

– Это уж точно, – откликнулась блондинка, которую секретарша назвала миссис Деверю. – Кому придет в голову краситься в такой цвет?

Дженис Мурхуас отложила номер «Города и деревни» на стоявший рядом мраморный столик. На ее лице появилось какое-то странное выражение, словно молния в нее ударила.

Или неожиданная мысль промелькнула, подумала Ариэль с необычной для себя проницательностью.

– Что скажете? – выдохнула Дженис Мурхуас.

– Простите? – вежливо откликнулась Ариэль.

– Мне тут одна мысль в голову пришла…

– Вам назначено, мисс?

– Пока еще миссис. Ну да, конечно, иначе что бы я здесь делала? Я звонила в прошлый понедельник, и вы обещали записать меня на прием.

– Ах, да. Морнинг Глори Брауни, не так ли?

– Именно так. – Новенькая неожиданно улыбнулась. – И зовите меня, пожалуйста, просто Глори.

Ариэль смотрела на нее как зачарованная. Удивительно, насколько улыбка может менять внешность человека. В вызывающем наряде, со всей этой косметикой она выглядела… дешевкой. Но стоило ей улыбнуться… И зачем ей столько грима с такой-то внешностью? Может, чтобы скрыть синяк под глазом. Он, правда, побледнел, но все-таки еще заметен.

Похоже, улыбка обезоружила даже секретаршу. Она пустилась в объяснения, которыми других не удостоила.

– Что-то я начинаю беспокоиться, – заметила она. – Мистер Уотерфорд всегда звонит, даже если на несколько минут задерживается. Разумеется, вы можете подождать, только все эти дамы впереди вас.

– Подожду, – сказала Глори. – До шести мне все равно делать нечего. К тому же я едва держусь на ногах.

Ариэль машинально посмотрела на ее ноги. Сама она предпочитала босоножки, сшитые на заказ, чтобы они точно подходили к ее узкой стопе. Глори же Брауни была обута в туфли на каблуках-гвоздиках по крайней мере в четыре дюйма высоты, а колготки, которые ничуть не скрывала ее короткая кожаная юбка, были черные и тонкие, как паутина. И когда это такие снова вошли в моду? – подумала Ариэль.

– Каждому свое, – пробормотала блондинка, уловив взгляд Ариэль, и добавила:

– Похоже, мы все в одной лодке.

Что она имеет в виду? Что всем приходится ждать или что все разводятся – Ариэль не вполне поняла, но на всякий случай кивнула Дженис Мурхаус, смотревшая куда-то в пространство, встрепенулась:

– О чем это вы, миссис Деверю?

– Меня зовут Шанель. А разве не ясно? Ведь Арнольд занимается исключительно бракоразводными делами. Стало быть, все мы, естественно, разводимся.

– Ну да, конечно, – согласилась Дженис.

Наверное, это одна из тех дам-интеллектуалок, промелькнуло в голове Ариэль. Встретившись с Дженис взглядом, она удивилась теплоте и живости, светившимся в ее глазах. Выглядела она словно… словно вполне довольна жизнью, что странно, если иметь в виду, где они и зачем здесь находятся.

– Так. Даю Уотерфорду еще пару минут, а потом ухожу, – проговорила Шанель Деверю. – Ненавижу ждать.

Ариэль в очередной раз кивнула, хотя ее-то ожидание ничуть не раздражало. Под пристальным взглядом миссис Деверю она так и залилась краской.

– Что-то ваше лицо мне знакомо, может, встречались где?

Ариэль съежилась в кресле.

– Да вряд ли, иначе я бы наверняка запомнила, – тихо проговорила она и вздохнула с облегчением, когда рыжая, закончив переговоры с секретаршей, пересекла комнату и плюхнулась на стул рядом с Шанель.

– Не возражаете, если я присяду здесь? – спросила она.

– Добро пожаловать в клуб, – ответила блондинка, и Ариэль показалось, что в улыбке ее мелькнуло что-то злобное.

Глава 6

Чтобы чувствовать себя хорошо, Шанель Деверю требовалось всегда одеваться элегантно, где бы она ни была. Ради этого она тратила уйму времени на изучение моды и преуспела на этом поприще настолько, что с первого взгляда угадывала руку сколь-нибудь известного модельера. Любила она также заниматься покупками. Бывало, целый день потратит только на то, чтобы перейти из «Найман-Маркуса» к «Иву Манену», а оттуда в модную лавку неподалеку от «Мишн Долорес», которую обнаружила совершенно случайно, и все затем лишь, чтобы найти какую-нибудь мелочь – пояс, колготки, иногда просто пуговицу, – идущую к основному костюму.

А случалось, и вообще ничего не покупала, просто наслаждалась самим процессом хождения по магазинам. Она и с Жаком Деверю разводилась потому, в частности, что тот урезал ее расходы на одежду, заявив, что она его по миру пустит своими капризами. Утверждение дикое. На самом деле покупки она совершала в высшей степени осмотрительно, покупала Порой так дешево, что друзья от зависти с ума бы сошли, если бы, конечно, с нее сталось рассказывать им, что она не гнушается и магазинами, где вещи продаются со скидкой, и даже оптовыми складами.

Вот Шанель движется вдоль прилавков, вытаскивает из кучи, словно наугад, блузку, либо платье, либо юбку, и нате вам премилая вещица, есть на ней марка шикарного магазина или нет. Условие только одно: все должно быть высшего качества, и все должно быть практично.

– Вот этого, – говорила она своей дочери Ферн, – Жак как раз и не может понять. Нет у меня никаких капризов.

Уверена, что его мать тратит на одежду в четыре раза больше, чем я.

– Да, но тратит-то она свои собственные, – откликалась Ферн, получая в ответ не слишком-то «материнский» взгляд.

Ферн, которой исполнилось уже семнадцать, была плодом первого брака Шанель и самим своим существованием напоминала о старой промашке.

Шанель было шестнадцать, когда она сбежала с инструктором по конному спорту в средней школе, где тогда училась.

Абдул был строен и высок; его карие глаза были глубокими, как колодец, а выглядел он в своем тесно обтягивающем тело жокейском костюме и кожаных сапогах прямо как сын арабского шейха, за какового себя и выдавал. Они предавались любви ночами, прямо на полу в конюшне, и любовником он был таким страстным, и клятвы верности звучали так убедительно, что в конце концов она сбежала с ним в Рино, где они и поженились.

Беда только в том, что оба они лгали друг другу.

Он считал, поверив ей, что у Шанель есть собственное состояние, а Шанель была уверена, что Абдул происходит из знатного арабского рода – просто переживает трудную полосу жизни. К тому же она не сомневалась, что в постели он всегда будет на высоте. Она ошиблась в обоих случаях. Быстро обнаружилось, что он вообще никакой не араб – настоящее его имя Альберто Росселини, и родился он в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, в семье мусорщика.

Это еще можно было пережить, если бы не перемены в постели. Когда стало ясно, что овдовевший отец Шанель, до тех пор потакавший всем ее капризам, не собирается накачивать деньгами своего безродного зятя, медовый месяц кончился. Инструктор по конному спорту не только обманул ее, он еще и выдохся как любовник, ибо сексуальные претензии сластолюбивой женушки оказались для него чрезмерными. Вот Шанель и бросила Эла Росселини (он же Абдул Хассан) и с неприличной поспешностью вернулась домой. И все бы ничего, но тут обнаружилось, что вся эта эскапада оставила о себе память в виде живого сувенира. Об аборте отец и слышать не хотел, так что через несколько месяцев на свет появилась Ферн. И пристала к Шанель на всю жизнь, как репей.

Ко всему прочему вскоре после рождения Ферн отец ввязался в какую-то биржевую авантюру и потерял почти все, что имел. Таким образом, Шанель, имевшая все основания рассчитывать на безбедную жизнь, в одночасье стала чуть ли не нищей, к тому же матерью с нежеланным младенцем на руках.

Когда малышке исполнилось два месяца, Шанель вернулась в школу, оставив Ферн со своим отцом. Вообще-то ее собрались было исключить за этот побег, но отец пригрозил школьной администрации судебным процессом, заявив, что следует более внимательно подбирать кадры. А когда он сказал, что уже говорил с адвокатом, начальство сменило гнев на милость; правда, стипендии на последние два года Шанель все же лишили.

Не стать в школе парией Шанель помогли ее исключительно острый язычок и умение постоять за себя, хотя за глаза косточки ей всячески перемывали. Тяжело было, конечно, ощущать, что так называемые подружки смакуют твое грехопадение, но Шанель выдержала, делая вид, что ей наплевать.

Через два года она получила диплом и, закрывая за собой двери школы, поклялась, что заставит своих мучителей сполна расплатиться за все издевательства, пусть на это всю жизнь придется потратить.

И вот теперь как будто становилось ясно, что и впрямь на это могут уйти все отведенные ей Господом сроки. В двадцать один год, вскоре после смерти отца от инфаркта, она вышла за Жака Деверю, ошибочно решив, что громкое имя соответствует материальному преуспеянию избранника. Внушительный особняк на Пасифик-Хайтс, принадлежавший семье еще до землетрясения и пожара 1906 года, великосветский круг, в котором вращались Жак с матерью, – все это сбило Шанель с толку.

Она долго водила его за нос, наконец позволила, после изнурительной осады, затащить себя в постель, а через два месяца произошло венчание в старой церкви Святой Марии, за которым последовал прием с большим наплывом именитых гостей, что нашло свое отражение в светской хронике.

Но вскоре выяснилось, что Шанель ошиблась снова. Во-первых, Жак был далеко не богат, во всяком случае, не так богат, как она думала, а главное, он оказался скуп, как Гобсек.

Вытянуть из него деньги стоило колоссальных усилий, и лишь то обстоятельство, что имя Деверю открывало доступ в высшее общество Сан-Франциско, удерживало ее до поры до времени от развода.

Но теперь он зашел слишком далеко. За последний год с ним вообще невозможно стало иметь дело, а недавно Жак заявил, что урезает ее содержание до четко определенных границ и, более того, настаивает, чтобы она прекратила свои выходы в свет.

Спорить Шанель не стала. Какой толк возражать ничтожеству, да еще и упрямому, как осел. Она просто круто повернулась и направилась прямиком к телефону звонить Арнольду Уотерфорду, адвокату, который вел ее первый бракоразводный процесс.

Вот так и оказалась она в свои тридцать четыре года в приемной Арнольда Уотерфорда, вооруженная длинным перечнем претензий к Жаку Деверю. Как это доченька назвала ее, услышав о разводе? Вечной неудачницей? Ну что ж, когда у Ферн появится новый отчим, не только богач, но и по-настоящему светский человек со связями, она еще поблагодарит мать.

Шанель беспокойно поерзала и бросила взгляд на золотые часики. Уже почти двенадцать, где же он, черт возьми? Ведь она сказала секретарше, что в час у нее другая встреча – что было не правдой – и что она устала ждать, что было правдой.

Эта дамочка, пародия на женщину, только плечами пожимает.

– Наверняка мистер Уотерфорд будет с минуты на минуту, – чопорно сказала она, когда Шанель подошла во второй раз. – Видимо, его задерживают какие-то важные дела, обычно он исключительно пунктуален.

Заскучав от чтения старого выпуска «Архитектурного обозрения», Шанель отложила в сторону журнал и поочередно оглядела женщин, собравшихся в приемной. Рыжая с этой сумасшедшей прической ее совершенно не заинтересовала, Дешевка – таков был ее приговор. Две другие уже были здесь, когда она пришла, и, похоже, изнывали от нетерпения. Будь та, что сидит слева, постарше, можно было бы подумать, что сна бредет в арьергарде молодежной революции, – выгоревшие, развевающиеся волосы, да и одежда под стать. Похоже, у нее менструация. Одежда, впрочем, дорогая, только явно из сундука либо в лавке старьевщика куплена. И все-таки в этой женщине что-то было – чувствуется, что она не из простых.

И лицо знакомое, где она могла ее видеть?

Другая, в пиджаке от «Брукс бразерс», юбке из шотландки и сапогах, выглядела совершенно иначе. Симпатичная, совсем еще молодая. Пожалуй, фунтов десять лишнего веса, но зубы и густые блестящие волосы – просто загляденье.

Была бы настоящей красавицей, если бы занималась своей внешностью.

Не мой круг, решила Шанель и переключила внимание на вновь прибывшую, которая как раз усаживалась рядом. Типичная жительница предместья. Туфли-лодочки, которые всем своим видом словно бы кричат: «для городских улиц», наверное, куплены в «Мейсиз», оттуда же и пальто из поддельного кашемира. С другой стороны, кожаная сумка стоит наверняка больше, чем все остальное вместе взятое. Подарок, решила Шанель. Рождественский подарок, какой дарят жене, если муж попадется в руки какому-нибудь оборотистому продавцу.

Шанель почувствовала, что ее тоже рассматривают, и машинально улыбнулась. Соседка улыбнулась в ответ, но как-то странно, только нижней половиной лица. Ей больно, бедняжке по-настоящему больно, подумала Шанель, испытывая редко посещавшее ее чувство сострадания.

– Вам на какое время назначено? – участливо спросила она.

– На половину двенадцатого. Секретарша говорит, что вы все впереди меня.

– Если он не появится сию минуту, мне лично придется уйти, – пожала плечами Шанель.

– А вы… – Женщина смущенно замолкла. – Впрочем, извините, это не мое дело.

– Да чего там, все мы здесь по одному и тому же делу.

Так что нечего стесняться. Это у вас впервые?

– Ив последний раз. – Лицо у соседки вытянулось.

– Ну, у меня это второй развод, но в монастырь я не собираюсь. Вообще-то говоря, у меня уже… – Шанель недоговорила, скосив взгляд на женщину, которую она мысленно обозвала Дитя Цветов. Ну конечно! Ее зовут Ариэль… Ариэль как ее там. Они однажды виделись на благотворительном обеде. Та пришла в сопровождении Лэйрда Фермента, который представил ее, кажется, как кузину. Замужем за психиатром и, судя по всему, разводится. Неудивительно, что она странно одета. Когда у тебя, как у всех Ферментов, денег куры не клюют, можно хоть в дерюгу облачиться, никто и бровью не поведет.

– У вас уже?.. – вернула ее к оборванному разговору соседка.

– Не важно, – вежливо улыбнулась Шанель. – Наверное, нам пора познакомиться. Меня зовут Шанель Деверю.

– Стефани Корнуолл. У вас чудесное имя.

Голос ее звучал сдавленно, и Шанель внезапно почувствовала раздражение.

– Да бросьте вы переживать, – отрывисто сказала она. – Развод надо воспринимать спокойно, как вещь вполне естественную – Боюсь, не получится. Мне кажется, это самое страшное, что у меня было в жизни.

– А почему бы не подойти к этому с другой стороны?

Почему бы не сказать себе: у меня появляется шанс начать все сначала? И кто знает, как все обернется.

– Это верно. Кто знает, как все обернется, – уныло откликнулась Стефани Шанель заметила, что дамы, сидевшие в мягких креслах, перестали болтать и прислушиваются к ним. Она воспользовалась этим, чтобы втянуть в беседу кузину Лэйрда.

– Слушайте, а мы вроде знакомы, – оживленно затараторила она. – Вы ведь кузина Лэйрда Фермонта, верно?

– Да, но разве… Точно, мы виделись на этом жутком… – Она вспыхнула и замолкла.

– Да, действительно, кошмарная была тусовка. И блюда несъедобные, и речи эти тягучие. Если б не благотворительность, ноги моей там не было бы. Помню, я еще тогда хотела с вами поближе познакомиться, да разве в такой толчее поговоришь!

– Куда там. Ненавижу толпу. Алекс говорит… – Внезапно Ариэль сникла, на глазах у нее появились слезы.

– Алекс – это ваш муж? – спросила темноволосая.

– Да. Он говорит, что надо появляться на людях, но дело всегда кончается тем, что я забиваюсь куда-нибудь в угол и мечтаю, когда же наконец можно будет вернуться домой.

Алекс – другое дело, он хорошо себя чувствует в обществе, умеет буквально в нескольких словах сказать так много, и ему даже голос не приходится повышать, чтобы услышали…

– А я на вашей стороне, – вздохнула Стефани Корнуолл. – Не люблю всякие там вечеринки-коктейли.

– А я – университетские чаепития, – сочувственно улыбнувшись, подхватила женщина, сидевшая рядом с Ариэль. – Мой муж работает в Стэнфорде, он профессор социологии. Порой мне кажется, что на очередных женских посиделках я просто умру.

– Но теперь-то вы от них свободны? – заметила Шанель, явно недовольная тем, что в их тет-а-тет с кузиной Лэйрда кто-то вмешивается.

– Ну да, если только… – Дженис резко оборвала себя.

– Ясно, ясно, понимаю, что вы имеете в виду. Вообще-то говоря, я не…

Ее прервала секретарша:

– Извините, но только что звонил мистер Уотерфорд. – Из-под шиньона у нее показались пряди волос мышиного цвета, и она неловко пыталась вернуть их на место. – Он попал в аварию.

Услышав испуганное восклицание Дженис Мурхаус, секретарша поспешно добавила – Нет-нет ничего страшного, миссис Мурхаус Но врачи говорят, что лучше бы ему провести день в больнице. Надо убедиться, что нет сотрясения мозга. Он предлагает перенести свидание со всеми вами на другой день, если можно, на субботу, потому что как раз сейчас у него масса дел.

Не ожидая ответа, секретарша поспешно удалилась.

В приемной повисло молчание. Шанель думала, как бы продолжить разговор с Ариэль, но тут вмешалась жена профессора.

– У меня замечательная идея, – бодро заявила она, что, учитывая обстоятельства, показалось Шанель совершенно неуместным. – Раз скоро никто из нас еще не обедал, почему бы не продолжить беседу за столом? У меня все равно заказан столик на половину первого в университетском клубе. Буду счастлива, если вы присоединитесь. Разумеется, плачу я.

Глава 7

Едва переступив порог роскошно обставленной приемной Арнольда Уотерфорда, Глори почувствовала себя не в своей тарелке и так и не смогла избавиться от этого ощущения. Хотя никто из уже находившихся там женщин не обратил на нее внимания, по крайней мере сначала, она была уверена, что в душе они подсмеиваются, как это ей хватило наглости обратиться к такому знаменитому адвокату. Потому с таким трудом и скрыла она удивление, когда выяснилось, что приглашение Дженис пообедать вместе распространяется и на нее.

Именно это удивление, а также природное любопытство заставили ее присоединиться к компании. Но к тому времени, как они добрались до места назначения – это было побитое временем здание из мрамора и гранита в двух кварталах от адвокатской конторы, – Глори уже спрашивала себя, а что, собственно, ей здесь нужно. Впрочем, даже и сейчас можно было бы найти какой-нибудь предлог и удалиться, если бы не всегдашнее упрямство.

– Упряма, как косоглазый мул, – говаривала в таких случаях бабка, которая перебралась в Калифорнию из Арканзаса в годы Великой депрессии.

– Тупица чертова, – подхватывала мать, и если Глори не отскакивала вовремя, то для убедительности следовала увесистая оплеуха.

Именно упрямство позволило Глори вопреки всем обстоятельствам поступить в престижную, почти на уровне колледжа, школу, чем она втайне гордилась. Будь у нее в голове такая же труха, как у сестер, она до сих пор глотала бы дерьмо, которым ее потчевал Бадди. Но вместе с тем из того же самого упрямства Глори заставила Бадди жениться, когда выяснилось, что она беременна.

Не то чтобы он потерял к ней интерес, когда она сказала ему, что ждет ребенка, – как бешеный, набрасывался, едва случай подворачивался. Но это не мешало ему уговаривать ее сделать аборт, а когда Глори заявила, что ни за что не станет убийцей собственного ребенка, попытался было заставить подписать договор с одним из тех учреждений, что находят для нежеланных младенцев приемных родителей.

Ко всему прочему он непрестанно пилил ее, что надо же, мол, быть такой идиоткой, чтобы не предохраняться, а когда она говорила, что ребенка делают двое и что можно было бы пользоваться презервативом, он только плечами пожимал – О таких вещах должны думать девушки. Однажды она взорвалась и пригрозила судом, который докажет, что отец – он.

Скандал мог получиться изрядный, поскольку в контракте, который Бадди подписал со спортивным клубом, был специальный пункт, касающийся нравственности, так что в конце концов Бадди пришлось сдаться и жениться на ней.

– Короче, во всей этой чертовой истории она виновата ничуть не меньше, чем он. Впрочем, теперь это прошлогодний снег. Ребенок родился мертвым, а Глори получила урок. В следующий раз, когда всерьез придется иметь дело с мужчиной, головой будет думать, а не задницей.

Ну а пока она ни за что не позволит этой компании чопорных дам вывести ее из себя. Глори с удовольствием припомнила, как быстро поставила секретаршу на место. Да, это ей тоже дано от рождения. Славненькая – так отзывался о ней один из учителей. Двуличная – так говорили в семье, может, потому, что она уже давно оставила всякие попытки быть славной с домашними.

Но посторонних она всегда могла очаровать, если хотела.

Собственно, доказала это Глори еще в школе, когда ее избрали самой популярной ученицей второго года обучения. Избрали, между прочим, те же мальчишки и девчонки, что всего год назад так безжалостно потешались над ней. Только сама Глори знала, чего стоит постоянно улыбаться, шутить и прикидываться, будто не слышишь и не видишь, как издеваются над твоим костюмом, рыжими волосами и манерой говорить.

И уж коль скоро она приняла это приглашение на обед, надо пройти этот путь до конца. А там, чем черт не шутит, может, и польза какая-нибудь будет.

Вслед за другими Глори прошла через тяжелую дверь со скромной медной табличкой «Университетский клуб»; дверь была такая старая, что вся ее лакированная поверхность покрылась паутиной крохотных трещинок. Оглядывая гигантский полуосвещенный вестибюль, Глори вновь испытала сильное желание повернуться и уйти.

Снаружи университетский клуб ничем не отличался от тысячи других подобных ему зданий, построенных еще до землетрясения, обыкновенный камень, разве что мрамора много да и в состоянии не лучшем пребывает. Но изнутри, ничего не скажешь, настоящий класс. Да, «класс» – самое точное слово.

Пусть медные ручки потерты, а коричневая кожа на диванах и стульях поцарапана, но выцветшие ковры – настоящий Восток, а картины маслом, развешанные на стенах, старинные, как в музее Де Янга.

Столики в ресторане, примыкавшем прямо к вестибюлю, были покрыты белоснежными, из чистого льна, скатертями, приборы из серебра с орнаментом, в вазах свежие цветы, а на пожилых официантах гладко отутюженные сюртуки: все в точности подпадает под определение «Класс». Именно – с большой буквы.

Когда-нибудь у Глори самой все это будет, потому она так внимательно и разглядывала всех этих дам. Ту, что звали Ариэль, с длинными развевающимися волосами, в помятом и слишком свободном платье, Глори сразу отвергла. Ничего особенного, тринадцать на дюжину. Но что касается блондинки – Шанель, как там ее – Боже мой, чего бы только Глори не дала, чтобы выглядеть так же!

Две оставшиеся, Дженис и Стефани, особо сильного впечатления на нее не произвели. По дороге они вспоминали какой-то концерт, на котором оказались вместе, не то чтобы отсекая тем самым остальных, но и не приглашая к беседе.

Правда, Дженис, жена профессора, тоже выглядела стильно, хотя и иначе, чем Шанель. Интересно, сколько могут стоить эти юбка-шотландка и вязаный берет? Ну и, наконец, Стефани. Пожалуй, из всех она самая миловидная, но прическа – точь-в-точь, как в студенческом ежегоднике издания 1970 года, а костюм, как у матроны. Вот именно. Как у матроны – точное слово.

Удивительно, что Шанель выказывает такое расположение к Ариэль. Еще по дороге к столику стало очевидно, как ей хочется разговорить ее и как трудно это ей дается. Пусть спросит у Глори, она сразу же сказала бы, что ничего и не получится, разве не видно, что с бедняжкой что-то не так – то ли она в прострации, то ли транквилизаторов наглоталась.

Подошел официант, на вид не менее старинный, чем само здание. Глори вслед за Шанель заказала салат, но в отличие от нее попросила приправу. Может, еда эта и благородная, и утонченная, и какая хотите, но без майонеза или какой-нибудь еще приправы на вкус – просто дерьмо.

Глори так и подпрыгнула от удивления, когда Шанель, оставив тщетные попытки вывести из полусонного состояния Ариэль повернулась к ней:

– Как видите, я слежу за калориями.

– Вижу и не понимаю, к чему вам это, – откликнулась Глори. – Полнота вам вроде не грозит. Что до меня, то все то, что попадает в рот, прямиком откладывается в бедрах. Боюсь, к сорока я буду похожа на бочонок.

– Отчего бы вам не заняться упражнениями? – вступила в разговор профессорская жена. – От сладкого я отказаться не могу, вот и приходится ходить в гимнастический зал три раза в неделю. Я подсчитала: если освободиться от пятисот калорий, можно смело есть на ужин десерт.

Не зная, надо ли расхохотаться, либо лучше оставаться серьезной, Глори ограничилась улыбкой.

– Мне нравится ваше имя, оно такое необычное, – продолжала Дженис. – Мое меня никогда не вдохновляло, неподходящее какое-то. «Дженис» ассоциируется с оборочками да бантиками, а все это я ненавижу. – Дженис замолчала на полуслове, подошел официант с заказанной ею бутылкой шабли.

Глори бросила на нее подозрительный взгляд. Да что, черт возьми, происходит с этой женщиной? Замечание насчет оборок в высшей степени неуместно: у Ариэль вокруг шеи и запястий больше оборок, чем у жабы бородавок. А сейчас у этой бедняги вид такой, будто ей хочется залезть под стол.

– Ну а мне мое имя вовсе не по душе, – сухо заметила Глори. – Морнинг Глори Брауни – бред какой-то. Не иначе моей старушке добрая бутылка понадобилась, чтобы додуматься до такого.

– А я своим именем довольна. Моя мать работала у Шанель. – Поймав непонимающий взгляд Глори, она пояснила:

– Ну знаете, Коко Шанель, модельерша. По-моему, в этом имени что-то есть.

– А меня назвали в честь тетки, – сказала Стефани. – Она удачно вышла замуж, и мои родители решили, что, может, тетушка завещает наследство тезке… – Стефани умолкла и покачала головой. – Что это я разболталась, ведь я никому, даже Дэвиду, этого раньше не говорила.

К удивлению Глори, глаза ее заблестели, хоть голос оставался совершенно ровным. Она изо всех сил принялась тереть веки, но все равно слезинки скатывались одна за другой.

– Извините, – хрипло сказала она. – Наверное, я выгляжу полной идиоткой.

– Ну и что? – отрывисто бросила Шанель. – Все равно мы тут друг друга совершенно не знаем, как говорится, синдром случайного попутчика. На мой взгляд, это куда лучше, чем утомлять долгими воспоминаниями друзей.

– Совершенно верно, – кивнула Дженис. – Нам всем бывает нужно время от времени излить душу кому-нибудь постороннему. Наверное, поэтому так популярны сделались группы доверия.

Она замолчала, словно ожидая ответной реплики, затем продолжила:

– Знаете, вот что Мне только что пришло в голову. Мы ведь все в одной лодке, верно? И нам всем не терпится покончить со старой жизнью. Так почему бы нам не…

– Полагаю, вы хотели предложить, чтобы все мы объединились и образовали группу поддержки, так? – спросила Шанель. – Действительно, смелая идея. Кажется, такие группы обычно возглавляет психолог или опытный консультант. А что нам мешает, – она снова остановилась взглядом на Ариэль, – время от времени встречаться за обедом? Терять-то нечего.

– Вы хотите сказать, встречаться и рассказывать друг другу, отчего не задалась семейная жизнь? – У Стефани собрались морщины на лбу. – Нет, это не для меня. Слишком тяжело.

По всему ее телу пробежала дрожь; она зябко поежилась, словно в зале было слишком холодно. Что-то ее гнетет, подумала Глори, искоса поглядывая на соседку. Совсем, наверное, до края дошла, вон как дрожит при одной мысли о том, что вслух придется рассказывать.

Ну а она сама? Неужели ей и впрямь хочется докладывать этим дамам, что Бадди ее поколачивал? Пожалуй, для такой рафинированной публики это будет слишком. С другой стороны, как еще сблизиться с дамами, подобными Шанель? Если ей и впрямь нужен образец, то другого шанса может и не представиться.

– Что вы, собственно, имеете в виду? – Шанель повернулась к Дженис.

– Ну, можно было бы встречаться здесь, скажем, раз в месяц, – возбужденно заговорила Дженис, и Глори вновь насторожилась. – Уверена, что мне удастся заполучить для наших свиданий солярий. Это славная комнатка, и такая уединенная.

– Раз в месяц мне, наверное, подходит, – сказала Стефани. – Правда, мне придется поискать работу, и не знаю пока, сколько дней в неделю я буду занята и в какие часы.

Шанель смерила ее долгим взглядом:

– Надо полагать, вам известны законы этого штата.

Я слышала, как вы говорили Дженис, что ваш муж – специалист по гражданскому праву. Надеюсь, вы не позволите ему облапошить вас.

– От Дэвида мне нужны только алименты, – напряженно проговорила Стефани.

Шанель поджала губы, словно ей было нанесено личное оскорбление. Не дав ей ответить, Ариэль спросила:

– А сколько у вас детей, Стефани?

– Двое мальчиков. Им по четырнадцать, они близнецы.

Мы… то есть я очень горжусь ими.

– Счастливая вы, – робко улыбнулась Ариэль.

– В этом смысле – да. – Под глазами у Стефани залегли глубокие тени. Что-то ее по-настоящему гложет, снова подумала Глори. Интересно, что именно? Может, хоть муж у нее юрист и все такое, ее тоже поколачивают дома?

Стараясь отвлечься от Стефани, которая, казалось, в любой момент готова разрыдаться, Глори повернулась к Шанель:

– Вы вроде говорили, что это у вас не первый развод, так что все, наверное, знаете… ну, как бы это сказать, про законы и так далее.

– Знаю достаточно, чтобы не дать мужу так легко сорваться с крючка. – Шанель все еще не отводила взгляда от Стефани. – Отец потратил кучу денег, чтобы я могла избавиться от первого мужа. Сейчас все будет по-другому. С протянутой рукой я больше не пойду. – Она весело улыбнулась Ариэль. – И вы тоже, коль скоро ваш адвокат Арнольд Уотерфорд.

Ариэль не ответила на ее улыбку, продолжала сидеть, не отрывая взгляда от наполовину осушенного бокала.

– Я мало что знаю о мистере Уотерфорде, мы всего лишь пару раз разговаривали по телефону. Его рекомендовал мне кузен. А развода, собственно, хочу не я, а Алекс.

– О, извините, ради Бога, – вполне искренне, казалось, сказала Шанель. Она перегнулась через стол и погладила Ариэль по плечу – жест абсолютно не в стиле этой женщины.

Что же все-таки ей надо? – подумала Глори. Чего она так привязалась к Ариэль?

– Все вышло так внезапно, – почти беззвучно прошептала Ариэль. – А я ведь так старалась, чтобы все было хорошо. Поэтому меня прямо как обухом по голове ударило, когда Алекс потребовал развода.

– А в чем дело, он хоть объяснил? – спросила Дженис.

– Он просто сказал, что я ему надоела. Ну и еще… еще он сказал, что я слишком много пью, но это не правда. Верно, перед едой я выпиваю стакан вина, но я вовсе не алкоголичка.

– Слушайте, Ариэль, не стоит затевать с ним свару, – заявила Шанель. – Если он хочет развода, дайте ему развод.

Но уж возьмите с него по полной программе – дом, мебель…

– Дом и мебель – мои. – Ариэль провела платком по ресницам. А платочек-то классный, отметила Глори, сплошные кружева. Ясно, что стиркой Ариэль занимается не сама.

Вероятно, она куда богаче, чем можно судить по этому мешковатому платью. Глори быстро оценила взглядом часики, камею и кольцо, которые Ариэль вертела на пальце. Все по высшему разряду – настоящее золото, а в бриллианте не меньше двух каратов. Так откуда же эта нелепая одежда?

– Вы ведь вроде живете в районе набережной, в этом большом тюдоровском доме с газоном у входа? – спросила Шанель. – Кажется, и Лэйрд живет где-то рядом?

– Да, в самом начале улицы. Но вижу я его редко, только когда он с собакой прогуливается. Мне хотелось бы пригласить его, но Алекс… – Ариэль умолкла.

– Он не любит его?

– Лэйрд как-то сказал ему что-то обидное, а Алекс таких вещей не забывает.

– Ну что ж, после развода никто не мешает вам возобновить отношения с братом.

– Да мы никогда особенно близки и не были, он ведь много старше меня. Когда мы с адвокатом познакомились, я была с Алексом, а Лэйрд там оказался случайно.

– Ясно. – Шанель постучала пальцами по столу. Видно было, что слова Ариэль ее не порадовали.

Принесли заказ, и Глори, которая сегодня даже не позавтракала, набросилась на салат и быстро прикончила его, явно не наевшись. Лишь намазывая маслом второй кусок хлеба, она заметила, что все остальные еще и половины не съели. Чтобы скрыть неловкость, она порылась в сумочке в поисках салфетки.

– «Тамз»? – предложила Дженис.

– Нет, лучше «Клинекс». От горячего кофе у меня прямо течет из носа.

Дженис протянула ей пачку салфеток.

– Знаете, нам тут всем, кажется, не по себе, развод все-таки, а вас, похоже, это ничуть не задевает.

– Ну, о вас тоже не скажешь, что вы слишком переживаете. Между прочим, проблема-то у вас в чем?

– Проблема?

– Ну да, с мужем. Пари держать готова, что тут все дело в компании. Ну, я имею в виду, что вокруг профессоров, знаменитых спортсменов и эстрадников всегда вьется куча девиц.

Меня такие вещи жутко раздражали, когда Бадди играл в бейсбол. Представить себе невозможно, на что они только не шли, лишь бы привлечь его внимание. Впрочем, что я рассказываю – вы ведь и сами не хуже моего знаете, как это бывает.

– Да нет, Джейк… – Дженис слегка запнулась. – Джейк никогда в этом смысле не поощрял своих студенток.

Даже наоборот, специально приводил их домой, чтобы познакомить со мной.

– А может, это у него такая тактика, – ухмыльнулась Шанель.

Как Глори и ожидала, Дженис стала на защиту мужа:

– Джейк совсем не бабник. Он, ну как бы вам сказать, ему нравится быть с людьми. Так что не в этом дело.

– А в чем же? – Глори уже начал наскучивать этот разговор.

– Да сама еще толком не пойму, – напряженно сказала Дженис. – Вот увидимся следующий раз, тогда, может, соберусь с мыслями, и мы потолкуем на эту тему.

– Точно. В следующий раз, – отрубила Глори.

– Почему бы нам не условиться о свиданиях, ну, скажем, по первым субботам каждого месяца? – предложила Дженис, и, вытащив из сумки календарик, быстро пролистала его. – Ближайшая встреча – третьего октября. А если Стефани к тому времени найдет работу и ей в этот день будет неудобно, можно договориться на какой-нибудь другой. А уж я позабочусь, чтобы нашли комнату, где нам никто не помешает. Идет? Вы как, Глори?

Глори заколебалась. И с чего это Дженис надумала исповедоваться друг другу, если сама всячески уходит от разговора о собственных проблемах? Вообще-то говоря, вся эта затея может оказаться ужасным занудством, но с другой стороны, неплохая возможность примазаться к сливкам. И если она хочет – а, видит Бог, она хочет! – переменить свой образ, то такое начало именно то, что ей нужно.

– Ладно, можете рассчитывать на меня, – решившись, Сказала она.

– Ну что ж, попробуем, – протянула Шанель и повернулась к Ариэль:

– А вы как?

Ариэль погрузилась в такое долгое молчание, что Глори подумала: она вообще никогда рта не раскроет.

– Хорошо. Буду.

– Ну а вы, Стефани? – настаивала Шанель.

– Право, не знаю. Не подумайте, я очень ценю ваше внимание, просто не уверена, что от всех этих разговоров нам будет лучше. Может, только разбередим свои раны.

– Это как же понять? – нахмурилась Шанель.

– Ну, я хочу сказать, как бы хуже не стало.

– Да что терять-то? – вступила в разговор Дженис. – Ведь совершенно не обязательно говорить о том, о чем не хочешь. А так мне кажется, пообщаться с теми, кто оказался в такой же шкуре, что и ты, совсем неплохо.

В конце концов Стефани уступила, хотя Глори и сомневалась, что она действительно появится в следующий раз Ладно, это ее дело. Шанель и Дженис – вот кто в первую очередь интересует Глори. Для начала ей хотелось спросить Дженис, где она купила эту шотландку. Ничего особенного, но цвет, вернее, сочетание цветов удивительное. И как вообще ей удается держать себя в такой форме? Прическа. – волосок к волоску, маникюр – безупречный, на сапожках – ни пылинки.

Глори вдруг живо вспомнилось: мать в обычной своей широкой холщовой юбке, волосы обесцвечены – думает, что так она выглядит моложе, а на самом деле – вид, как у стареющей шлюхи.

– Эй, посмотрите-ка туда, – раздался веселый голос Шанель.

Глори проследила за ее взглядом: за угловым столиком сидела юная пара. Они держались за руки, глаза у девушки так и сияли радостью и надеждой.

– Может, надо ее предупредить: «Смотри, малышка, пожалеешь», – пробормотала Шанель.

Обменявшись понимающими взглядами, все, не исключая даже Ариэль и Стефани, рассмеялись. Да нет, эти совместные обеды будут не такими уж скучными, подумалось Глори. Не то чтобы ей нужна была группа поддержки, но навар от таких встреч получить можно. Разве не нужно ей хоть какой-никакой глянец на себя навести? Вот Шанель, а возможно, и Дженис и послужат подходящим образцом.

Глава 8

Было уже около шести, когда Дженис подъехала к большому зданию в стиле времен королевы Анны в профессорском городке. Поскольку вечером выезжать никуда не предстояло, она собралась поставить свою развалюху в гараж, рассчитанный на две машины, но прямо на подъездной дорожке, загораживая путь, стоял спортивный автомобиль Джейка. Выходя, Дженис посмотрела на дом с каким-то удивительным равнодушием, не перебирая, как обычно, в уме перечня необходимых доделок и переделок.

В нынешнем ее настроении о таких бытовых вещах, как термиты в погребе, прогнившие ступеньки на внутренней лестнице, летучие мыши на чердаке, как-то не думалось. Точно, выбрать новую тему для докторской было нелегко, да и вообще, перед тем как подать рукопись профессору Йолански на предварительный просмотр, предстоит еще уйма работы. Однако на сей раз у Дженис было какое-то интуитивное ощущение, что она на верном пути…

Доктор Дженис Мурхаус. Звучит, подумала она.

Заглянув по привычке в почтовый ящик, Дженис обнаружила в нем кучу счетов, уведомлений, а также массу всяких дурацких рекламных листков. Внезапно она почувствовала раздражение. Если бы не она, ящик постоянно был бы забит.

Джейку даже в голову не приходит поднять крышку, взять почту и отнести ее в дом, не говоря уж о том, чтобы просмотреть. Однажды, вернувшись домой после трехдневного отсутствия, – она ездила в Кармел на семинар по информатике, – Дженис обнаружила, что на полу под ящиком лежит куча конвертов и бандеролей, а записка от почтальона гласила, что класть почту больше некуда.

Джейк только отмахнулся, заметив, что с изобретением телефона почта утратила свое значение; мысль, конечно, глубокая, но совершенно абсурдная, ибо разве не по почте приходят напоминания о неоплаченных счетах, разного рода уведомления, чеки и прочее?

Дженис улыбнулась, вспомнив, что, когда она высказала это нехитрое соображение, Джейку пришлось сдаться. Случай редчайший, ибо обычно Джейк, когда они в чем-то расходились, со своим острым и быстрым умом мгновенно загонял ее в угол.

Дженис вошла в пропахший плесенью холл, бросила почту на журнальный столик с мраморной столешницей и быстро прошла в глубь дома. Еще не дойдя до кухни, она поняла по донесшемуся до нее женскому голосу, что у них гости. Вот проклятие, значит, ей не удастся сразу же поделиться с Джейком новостями.

Войдя в кухню, Джейка она не обнаружила; у плиты, взбалтывая в миске яйца, стояла одна из студенток Джейка со второго курса, высокая, стройная, с копной каштановых волос, загорелая, будто она не из Сан-Франциско, а с юга Калифорнии.

– Эй, малыш, как насчет того, чтобы добавить в омлет консервированных грибов? – Голос Джейка донесся из глубины большой кладовки, наличие которой и заставляло, в частности, его так любить этот дом. – И может, что-нибудь еще?

У Дженис тут в заначке есть ветчина в банке. Все всегда должно быть наготове – вот ее лозунг. Если что случится, нам все нипочем. Даже землетрясение не застанет врасплох мою практичную женушку…

Выйдя из кладовки и увидев Дженис па пороге, Джейк поперхнулся, и на мгновение во взгляде его мелькнуло некоторое замешательство; впрочем, тут же губы его растянулись в улыбке, при этом уголки их каким-то образом и поднимались, и опускались одновременно, что всегда приводило Дженис на память Питера Пэна.

– А, это ты, дорогая. Привет! Я пригласил Терри перекусить с нами, но потом увидел твою записку…

– Записку?

– Ну да, на доске. Там говорится, что ты куда-то уходишь, так что мне придется приготовить что-то самому.

– Не что-то, а обед. А я собиралась пообедать с Арнольдом Уотерфордом.

– Ничего там про обед не говорилось. А что касается меня, ты же знаешь, я обедал сегодня с Макинтайром в факультетском клубе.

– Первый раз слышу. Должно быть, ты забыл предупредить меня.

– Ну как же так… Ладно, не важно. Терри сжалилась надо мной и вызвалась приготовить омлет. Я сказал ей, что терпеть не могу возиться на кухне.

– Может, добавить еще два яйца, миссис Мурхаус, – неуверенно предложила Терри.

– Можете называть меня Дженис. Ладно, сама справлюсь. Идите-ка лучше к Джейку да о делах поговорите. Я позову, когда все будет готово, – приветливо откликнулась Дженис.

Терри вопросительно посмотрела на Джейка. Ее мягкие детские губы слегка раздвинулись. Либо у бедняжки воспалены аденоиды, либо мы имеем дело с безнадежным случаем идолопоклонства, раздраженно подумала Дженис; а если она проглотит еще пару порций омлета, эти джинсы расползутся по швам, так что будет видна ее нежная попка…

Оставшись одна, Дженис приготовила салат и вытащила из холодильника замороженные котлеты. Сунув их в духовку, она нарезала бекон и отправила его в микроволновку, затем добавила еще два яйца в миску, с которой возилась Терри, и вылила все на сковородку с длинной ручкой, специально для омлетов. Дождавшись, пока яйца слегка, но не до конца, поджарятся, Дженис добавила сыра и консервированных грибов и, когда сыр расплавился, умело перебросила омлет на подогретое блюдо. К тому времени поджарились и котлеты. Дженис поставила приборы на кухонный стол из мореного дуба.

Если накрыть в столовой, Джейка не оторвать от стола, будет смеяться, болтать, всякие любезности говорить, а сегодня вечером ей хотелось бы остаться наедине с ним.

Должно быть, Дженис не удалось скрыть нетерпение, так что Терри быстро ушла. Подбросив ее до общежития, Джейк вернулся хмурый.

– Тебе не кажется, что ты была с Терри немного неприветлива? Она думает, что не понравилась тебе.

– Не понравилась? С чего бы это? Ножки – класс, и все при нас, вот что такое наша милая Терри. Просто мне нужно с тобой кое о чем поговорить…

– Слушай, со студентами надо обращаться бережнее, в этом возрасте люди такие ранимые.

– Да нормально я с ней себя вела, впрочем, как и всегда с твоими подопечными. – Дженис не ожидала от мужа такой резкости. – И поскольку я развлекаю и готовлю на них несколько раз в месяц, не понимаю, чем ты недоволен.

– Можно быть более чуткой, – возразил Джейк.

– Чуткой? Да чего ты от меня еще хочешь? Я кормлю их, слушаю всякую чушь, что же мне мать им заменить, что ли?

– Ив этом ничего дурного не было бы. Видит Бог, ты же сама все время стонешь, что у тебя ребенка нет.

Дженис словно в самое сердце кольнуло. Она отвернулась и принялась чистить плиту.

– Впредь я постараюсь быть пообщительнее, – напряженно сказала Дженис. – А вообще-то, как известно, по линии чуткости в семье у нас монополист ты.

– Прости. – Джейк подошел к ней сзади и повернул к себе. – Ладно, оставим это. Вернемся лучше к началу. Ты вроде хотела поговорить со мной. О чем? Это как-нибудь связано с твоим старичком адвокатом?

– Никакой Арнольд не старичок, ему немногим больше пятидесяти. Кстати, пообедать нам так и не удалось. Он попал в аварию, ничего страшного, но пришлось отменить все свидания, в том числе и наш обед. И вышло так, что пообедала я с четырьмя его клиентками.

– Четверо разведенок? Ничего себе. И о чем же они говорили – о своих бывших супругах?

– Ну как тебе сказать? О чем обычно женщины болтают за столом – о том, о сем. Конечно, всякие подтексты были.

Всем им несладко приходится.

– Ты хочешь сказать, что среди них не нашлось ни одной барракуды, готовой ободрать мужа как липку?

– Пожалуй, одна – ее зовут Шанель Деверю – подходит под это определение, впрочем, не уверена.

– Деверю? Она что, имеет какое-нибудь отношение к Жаку Деверю?

– Жена.

Джейк присвистнул.

– Старые деньги. Деверю-дед построил несколько аудиторий в Стэнфорде, и стипендии есть его имени. Ну и какова же жена внука?

– Элегантна, но, похоже, за обаянием и классной одеждой скрывается характер твердый, как сталь. Впрочем, дама занятная. Она там к одной из нас все подкатывалась, старалась расшевелить.

– Только старалась? И не вышло?

– Видишь ли, эта женщина была вроде как в совершенной прострации. Выяснилось, что это не она, а муж хочет развода.

– Да, ну и денек у тебя выдался. И как это ты угодила в такую ловушку?

– Ты ничего не понял. Это я все придумала, – самодовольно заявила Дженис.

– Это еще зачем?

– В ожидании Арнольда мы разговорились, и мне неожиданно пришла в голову идея. Я никак не найду тему для диссертации и актуальную, и незаезженную. А что может быть актуальнее, чем исследование того воздействия, которое оказывает на женщин развод, ну, скажем, в течение первого года?

То есть как они приспосабливаются к необходимости возвращения на работу, к роли матери-одиночки, к новым свиданиям, ну и так далее.

Дженис выжидательно посмотрела на Джейка, но тот погрузился в долгое молчание.

– Знаешь, малышка, не хотелось бы быть пессимистом, но, по-моему, лучше подумать о чем-нибудь другом. Прежде всего не слишком ли узок круг – всего четыре женщины?

Далее, о разводах писали уж бог знает сколько. И наконец, что можно доказать, пообщавшись с этими женщинами в течение всего пары часов? А дальше? Как только выяснится, что тебе от них нужно, они либо сразу замкнутся в своей скорлупе, либо начнут оправдываться, и это смажет картину.

– Ну, с этой проблемой я уже справилась. Мы организовали группу поддержки и будем встречаться раз в месяц, а может, и два, если удастся уговорить их. А там одно начнет цепляться за другое. Не просто четыре женщины будут толковать – в прошедшем времени – о своих разводах, я сама буду жить этими разводами и всем тем, что за ними последует, а там…

Подняв руку, Джейк остановил ее. Как редко, подумала Дженис, удается хоть фразу закончить, когда разговариваешь с ним.

– Не хотел бы обескураживать тебя, дорогая, но мне кажется, ты только зря потратишь время. Тема уж больно затасканная.

– Но в Америке распадается каждый второй брак, – заметила Дженис, стараясь сохранить спокойствие.

– Допустим, и все равно, боюсь, ты рискуешь пережить очередное разочарование. Не пойму, Дженис, зачем вообще ты так стремишься написать эту диссертацию? Что она тебе даст, кроме степени?

– Преподавательскую работу в колледже. Личное удовлетворение. Доказательство того, что я не сдалась после пары неудач. Может быть, мне самой нужна уверенность, что я справлюсь, – добавила Дженис, стиснув зубы.

– Ну что ж, если уж ты так настроилась… Только имей в виду, мимо Йолански тебе все равно не пройти. А ведь это третий заход. Я бы на твоем месте крепко подумал, прежде чем снова идти к нему.

– А я уже ходила.

– Ты говорила с Йолански? – У Джейка сузились глаза.

– Сегодня во второй половине дня. Потому так поздно и вернулась. Тема ему понравилась, и он меня, можно сказать, благословил. Пока, разумеется, все это неофициально, но он задал мне кучу вопросов и кое-что присоветовал. Может, теперь, когда он собрался на пенсию, строгости в нем стало поменьше, а может…

– Так ты даже не дала себе труда обдумать все как следует?

– Знаешь, меня всю так и распирало от нетерпения, ждать мочи не было. И как выяснилось, все получилось как нельзя лучше. Иолански был явно польщен, что я обратилась к нему за советом с самого начала.

– Не стоит переоценивать его энтузиазм. Да и сама не слишком увлекайся.

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

– А то, что не надо торопиться. Вспомни, как это было в последний раз.

– Я не отступлюсь, Джейк, – упрямо сказала Дженис. – К тому же мне просто интересно.

– Как ты можешь поручиться, что их ответы на твои вопросы не будут продиктованы инстинктом самозащиты?

С интервьюером обычно говорят так, чтобы самим выглядеть получше – Я вовсе не собираюсь докладывать им, что пишу диссертацию. Сделаю вид, что я – одна из них.

– Смотри, тут может возникнуть этическая проблема.

Допустим, они скажут тебе нечто, что может выставить в дурном свете их самих либо их бывших мужей, ну, скажем, попытка уклониться от уплаты налогов. Что тогда?

– На такие темы я говорить не буду. А перед тем как сесть за диссертацию, объясню всем, что к чему, и попрошу разрешения. Убедившись, что я использую вымышленные имена, они, уверена, возражать не будут. К тому же сомнительно, чтобы работу прочитал кто-либо, кроме доктора Иолански да членов ученого совета. Публиковать ее я не собираюсь.

– Ну а что, если они все-таки не дадут разрешения?

– Ну что ж, тогда придется положить рукопись на полку.

Впрочем, не думаю, что по этой части возникнут какие-нибудь проблемы. – Дженис постаралась скрыть собственные сомнения. – Что же касается глубины исследования, я намерена изучить и иные случаи в этом роде. Думаю, Арнольд поможет.

Но в центре, конечно, останутся эти дамы, тут все будет расписано в подробностях.

– Смотри, Дженис, не пожалей потом.

– А почему ты так против? – Дженис испытующе посмотрела на Джейка. – Я-то думала, тебе будет приятно, что те две неудачи не выбили у меня почвы из-под ног.

– Ну, скажем, мне не нравится, что ты будешь тереться рядом с этими обиженными женщинами. Прежде всего они постараются просветить тебя насчет того, какие же негодяи все эти мужья. Между прочим, как ты собираешься проникнуть в их крут? Соврешь, что и сама разводишься?

– Что-то в этом роде, – призналась Дженис. – Не обязательно развожусь, просто придумаю что-нибудь, используя семейный опыт друзей. Видит Бог, наслушалась я достаточно. чтобы целую книгу на эту тему сочинить.

– Да уж, наш факультет в этом смысле настоящий змеюшник, – В первый раз на протяжении всего разговора Джейк улыбнулся.

Дженис улыбнулась в ответ:

– Я стану доктором социологии, Джейк. А там, глядишь, и полезной окажусь моим женщинам. Одна из них что-то говорила о неверности мужа, и еще у нее царапины на лице и след от синяка. По-моему, ее бьют дома.

– Ну что ж, удачи тебе. Есть у меня предчувствие, что она тебе понадобится. А сейчас как насчет того, чтобы в постельку? Завтра у меня полно дел.

– Включая и уборку во дворе? – с надеждой спросила Дженис.

– Знаешь, дорогая, у меня завтра с утра две консультации, а вечером, напоминаю, к нам на шашлыки приглашена целая студенческая группа. И как будто мы куда-то собирались с Эдом и Джорджеттой – На Баха – в воскресенье вечером. Но утро-то воскресное у тебя не занято…

– Забыла? – Джейк покачал головой. – На обед я пригласил нескольких аспирантов, а утром в воскресенье у меня репетиция. Слушай, может, наймешь кого-нибудь во дворе убраться?

– А еще лучше переехать в многоквартирный дом.

– Я знаю, что ты шутишь, однако…

– Какие шутки? Ни тебе уборки во дворе, ни ремонта, ни стен, из которых крошка сыплется, ни покраски, ни…

– Точно, только соседи со всех сторон. А стены тонкие, не укроешься.

– Ну почему же, можно присмотреть что-нибудь поприличнее. Я тут с одной дамой как-то обедала, она в прошлом году переехала в такой дом и не нарадуется.

– Ну и на здоровье. Только это не для меня да и не для тебя. И к тому же мы столько вложили в этот дом, что продавать его теперь просто глупо. Все равно потраченного не вернуть, Дженис так и подмывало напомнить Джейку, что именно это она говорила ему, когда он так безоглядно влюбился в эту старушенцию «Королеву Анну». Но прикусила язык и переменила тему.

В постели они занялись любовью, и, наслаждаясь ласками мужа, Дженис вдруг испытала какое-то странное ощущение – не участницы, но зрителя. Хоть Джейк вроде и не торопился, прикосновения его и поцелуи, та совершенная безоглядность, с которой он всегда отдавался любви, не вызывали у нее сейчас отклика, и даже когда он со стоном достиг пика наслаждения, Дженис осталась безучастной. Чмокнув ее в щеку и сказав, что в постели она первый класс, Джейк отодвинулся на свою сторону, бормоча что-то насчет того, что денек выдался нелегкий.

Дженис никак не могла уснуть. Не то чтобы она испытывала сексуальную неудовлетворенность, скорее просто пустоту. Опустошенность. Рассуждения Джейка об академических делах были безупречны, он доказал это собственной карьерой.

Может, он прав, может, действительно тему для диссертации она берет слишком общую да и не оригинальную?

С другой стороны, Иолански поддержал ее, велел набросать план работы и показать ему.

Дженис повернулась спиной к Джейку и, поскольку сон упорно не шел, прибегла к своему обычному приему: принялась методически напрягать и расслаблять мышцы. И все равно через несколько минут, когда раздался телефонный звонок Ариэль, она все еще бодрствовала.

Глава 9

В этом большом каменном доме на набережной жили четыре поколения семьи Ариэль. Расположенный в дальней, самой уютной части квартала, дом выходил фасадом на Приморский бульвар – неширокую луговину, отделяющую самую большую во всем заливе бухту от города. С обеих сторон к дому примыкал просторный итальянский сад, большая редкость в этом районе, где большинство участков были такими маленькими, что дома буквально прижимались друг к другу, как любовники.

Прадед Ариэль, сделавший деньги на торговле древесиной, был человеком не только хватким от природы, но и расчетливым, распорядился своим состоянием так, чтобы будущие поколения Ферментов не могли его промотать. Родив ему двух сыновей, жена вскоре умерла от брюшного тифа, распространившегося после землетрясения 1906 года, когда была отравлена вся вода; младший из них был дедом Ариэль, жену он взял из семейства Крекеров, увеличив тем самым свой и без того огромный капитал, доставшийся по наследству.

Ни дедов, ни бабок Ариэль не знала, все четверо умерли еще до ее рождения. Ребенком она была поздним, и пожилых родителей, похоже, постоянно раздражало присутствие ребенка, поэтому ее и передали на попечение нянькам, а потом гувернанткам и домашним учителям.

Невозможно было даже помыслить, чтобы благородный покой дома Ферментов нарушался хоть малейшим шумом, так что Ариэль, затерявшаяся в огромных, гулких залах, выросла ребенком тихим. Бродя вверх-вниз по изящно изогнутым лестницам или оказываясь рядом с родителями за обеденным столом, она порой казалась призраком, блуждающим по старому дому. Из-за давней семейной свары она практически не встречалась с двумя оставшимися в живых родственниками, в том числе и с овдовевшей двоюродной бабкой (к нынешнему времени и она отошла в мир иной). Но поскольку жила бабка совсем неподалеку, Ариэль знала о существовании Лэйрда Фермента, своего двоюродного брата, и даже такого полузнакомства было достаточно, чтобы возбудить детскую фантазию.

Они не сблизились и впоследствии, но, встречаясь порой на луговине, обменивались парой слов, так что, преодолев природную застенчивость, Ариэль отважилась сказать Лэйрду, что разводится. И это он посоветовал ей обратиться к Арнольду Уотерфорду.

Еще до смерти родителей Ариэль жила жизнью замкнутой, в которой главным были музыка, картины, литература.

Отдавая себе отчет, что вкус у нее не развит и потому суждения сомнительны, она никому не говорила, что предпочитает эстетику недолгого периода арт-нуво рубежа веков, а также живопись, поэзию, музыку и даже черно-белый кинематограф двадцатых – тридцатых годов.

Однажды, в самом начале своего знакомства с Алексом, она ошибочно приняла его молчание за интерес и выразила восхищение работами Альфонса Мухи, художника, весьма популярного в двадцатые годы. На что Алекс холодно заметил, что суждения ее отдают не только простодушием, но и дурным вкусом. С тех пор она держала свои мнения при себе.

Поначалу Алекс был ее психотерапевтом, затем любовником и, наконец, мужем. В нем была вся ее жизнь, и с того самого момента, когда он заговорил о разводе, Ариэль со страхом ожидала дня, когда он попросит ее убраться из того единственного дома, который она знала. Да, дом принадлежал ей, но ведь сказал же он, что, поскольку здесь находится его контора, ему уезжать отсюда было бы смешно. А когда она спросила, сколько времени ей дается на поиски нового жилья, он пожал плечами, заметив, что спешки нет и что Джеймс Краветт займется всеми бракоразводными делами и проследит, чтобы ничьи интересы не были ущемлены.

Так что единственная перемена пока заключалась в том, что Алекс велел ей перебираться в одну из гостевых комнат.

Понимая, что таким образом исчезает якорь, за который можно уцепиться, когда накатывают ночные кошмары, Ариэль хотела было попросить разрешения спать у него, если не в постели, то хотя бы на кушетке, но побоялась обозлить его. Не то чтобы Алекс нужен был ей как мужчина. Занимаясь любовью, она чаще всего эмоционально замыкалась в своей раковине; да и сама-та эта «любовь» была ценой, которую Ариэль платила за то, чтобы не оставаться одной, когда кошмары не дают уснуть. Порой после любовных объятий, ощущая, что одно его присутствие надежно защищает ее от кошмаров, Ариэль прислушивалась к его рассказам о каком-нибудь трудном случае или о комплиментах со стороны коллег; для Алекса она была чем-то вроде звукоотражателя, ну а ей было тепло и покойно.

Но теперь все это осталось в прошлом. Алекс чаще всего просто не обращал на нее никакого внимания, а однажды, когда она попыталась расшевелить его, сказал, что говорить больше не о чем и что развод – единственный выход.

Выход из чего? – хотелось задать ему вопрос. Может, у него появилась другая женщина? Может, он уже выбрал новую жену?

Но Ариэль так и не задала никаких вопросов. Она стараясь не сталкиваться с Алексом, проводя почти все время у себя в комнате и спускаясь вниз только к столу. Поскольку Мария, выполнявшая одновременно обязанности домработницы и кухарки, а также Хосе, присматривавший за садом, получали распоряжения исключительно от Алекса, вряд ли им могло прийти в голову, что хозяйка теперь превратилась просто в нежеланную гостью.

А когда все бракоразводные документы будут подписаны и ей придется оставить дом, куда идти? В гостиницу? О гостиницах да квартирах она и понятия не имела, как не знала и о том, как жить в одиночку, без сторонней опеки. Она не умела готовить, не знала, как покупают продукты, убирают дом или стирают белье. Для этого всегда существовали слуги. На следующий день после свадьбы Алекс уволил кухарку, домработницу и садовника, заявив, что это баловство, куда дешевле обойдутся нелегальные иммигранты. Тогда-то он и нанял Марию и Хосе и платил им наличными.

Может, после того как появится новая квартира, удастся нанять домработницу? Да, но хватит ли денег? Положим, отец оставил ей немало, но распоряжался наследством по ее доверенности Алекс, а разве он не говорил ей, что все доходы съедает содержание дома? Правда, если они расстанутся, проценты, надо полагать, будут перечисляться ей, а не на его счет, как сейчас.

Все, что имело отношение к деньгам и счетам, вызывало у Ариэль головную боль, но все равно она собиралась поговорить сегодня на эту тему с Арнольдом Уотерфордом. Потом возник соблазн порасспрашивать женщин, с которыми она обедала, но стыдно было демонстрировать свое финансовое невежество. Они так непринужденно держатся, так уверены в себе. И зачем только нужна им эта группа поддержки?

Шанель Деверю – она почти такая же решительная, как Алекс. Вся из острых углов. А эта странная полуулыбка, будто она находит происходящее чрезвычайно забавным. В присутствии Шанель Ариэль было не по себе, хоть та и вела себя так, словно они давние подруги. Может, Шанель потому столь мила, что Лэйрд ее кузен? Эта женщина много говорила о нем, наверное, они близко знакомы.

А эта, с торчащими волосами и странным именем, Морнинг Глори Брауни – настоящая злючка, кажется, вот-вот готова в тебя вцепиться и всю душу вытрясти. Когда этот славный старичок официант спросил, не нужно ли чего еще, она выставила подбородок и заявила, что, да, нужно, почему мне, как другим, не налили воды в стакан? Впрочем, отчасти она права, он действительно не то чтобы обходил Глори вниманием, но обращался с ней как-то настороженно.

Стефани, ну, та, что живет со своими сыновьями-близнецами на Милл-Вэлли, она мила, приветлива, хотя и видно, что себе на уме. Держится она, как бы сказать, по-матерински, что удивительно, ведь она такая красивая и совсем еще не старая.

Пожалуй, бледный лоб, розовые щечки и теплый взгляд придают ей некоторое сходство с женским портретом кисти Моне, что висит в одной из гостевых комнат. Даже не поверишь, что у нее четырнадцатилетние сыновья.

Остается профессорская жена, Дженис. Эта – настоящая наседка, всех втягивает в беседу, проследила, чтобы никто не забыл оставить адреса и телефоны. Похоже, она из этих дам, клубных организаторов, порядок навести умеет.

Такси притормозило у дома Ариэль, и она расплатилась с водителем, оставив слишком щедрые, кажется, чаевые, не зря он так рассыпался в благодарностях. Она всегда путается, как только дело доходит до чаевых. Раньше, когда полагалось платить десять процентов, а не пятнадцать, как сейчас, было куда проще.

Открыв дверь, Ариэль вздохнула с облегчением. Наконец-то она дома. Здесь всегда пахнет по-особому, резковато: запах мраморной крошки перемешивается с запахами потертой кожи, старых бумаг, старого дерева, старых снов. И никакая уборка, никакая полировка не убивают этого запаха. Ей-то все равно, но Алекс постоянно ворчит.

Поднимаясь по лестнице, Ариэль услышала мужские голоса; они доносились из большой комнаты, которая некогда была библиотекой, а сейчас переделана под кабинет Алекса. Вдоль стен расставлены полки с книгами, оставшимися от отца и деда. Алекс, впрочем, к ним не прикасался – философия, археология и история его не интересуют.

– Не надо, – ответил он, когда она как-то предложила поменять их на литературу, более соответствующую его вкусам. – Книги в кожаных переплетах всегда производят впечатление, создается определенный имидж.

Когда она впервые пришла к Алексу на консультацию – это было три года назад, – его кабинет помещался в центре города, в одном из новых больших домов. Поначалу ее оттолкнули агрессивно-модерная обстановка, востроглазая секретарша да и сам Алекс. Его волосы, прямые, густые, тронутые сединой, поднимавшиеся надо лбом, как петушиный гребешок, его брови вразлет напугали ее, но одновременно внушили какое-то чувство защищенности. Может, потому, что он чем-то напоминал ей отца Но голос у него был свой – вкрадчивый и завораживающий. Вскоре ей, впрочем, предстояло убедиться, что он может и урчать, как кошка, и хлестать, как кнут.

А когда Алекс впивался в нее своими голубыми глазами, отвернуться было невозможно.

Когда же это она влюбилась в него? Наверное, почти сразу же во всяком случае, она быстро поймала себя на том, что ждет каждой новой встречи, просто мочи нет. О том, что сказать, она думала загодя, всячески расцвечивая в уме истории, которые самой ей казались ужасно скучными. Поначалу он относился к ней с холодной отстраненностью – как профессионал. Ариэль казалось, что их свидания нагоняют на Алекса невообразимую тоску, и, чтобы привлечь его внимание, она начала придумывать всякие экзотические сны.

Затем все переменилось Началось с нечаянных на первый взгляд прикосновений – то по колену погладит, то, провожая до двери, дружески обнимет за плечи, то за руку возьмет, когда она заговорит о невыдуманных своих, подлинных ночных кошмарах. Первый поцелуй был таким обыденным, что остался почти незамеченным. Затем поцелуи участились, и, поскольку Ариэль уже полностью зависела от своего врача, она даже не попыталась отстраниться, когда он впервые поцеловал ее взасос. И не оттолкнула, боясь обозлить его, когда он сжал ее грудь.

При следующей встрече он плюхнулся рядом с ней на кожаную кушетку и, не говоря ни слова, впился в нее губами.

Руки его блуждали по ее телу, юбка задиралась все выше, и, когда обнаженных бедер ее коснулся прохладный ветерок, Ариэль испытала странную апатию, словно кролик, завороженный взглядом змеи.

Тут он прошептал, что она должна ему верить, что он поможет ей высвободиться из скорлупы, в которой она замкнута. Он будет ее наставником, она научится расслабляться, поймет, что такое естественное женское желание. Он обо всем позаботится, не надо волноваться о последствиях. Все, что от нее требуется, откинуться на спину и расслабиться. А остальное уже его дело, он заставит ее испытать настоящее наслаждение…

Он мягко, умело ласкал ее, и, хоть ничего такого особенного Ариэль не ощущала, страха не было. Наоборот, она чувствовала себя защищенной, очень защищенной. Он упорно поглаживал ее по бедрам, поцелуи становились все настойчивее и настойчивее. В невинности своей Ариэль испугалась, когда дыхание его сделалось тяжелым, глаза остекленели, подумала, что ему плохо.

Он прижимался к ней все теснее и наконец нагнулся и раздвинул ей ноги.

– Ты что – девушка? – прошептал он, подняв голову, так хрипло, что она едва расслышала его слова.

– Да, – с трудом выдавила Ариэль, от неловкости едва шевеля губами.

Глаза его блестели, как осколки синего стекла.

– Ну что ж, пусть так, – сказал он и стянул ей до колен КОЛГОТКИ.

Внезапно она задрожала, почувствовав, как к телу ее прижалось что-то мягкое и влажное. Поняв, что это его язык, она в ужасе хотела было вскрикнуть: «Не надо!» – но даже и звука не смогла издать, ибо происходило с ней что-то странное, что-то вроде приятного пощипывания, становившегося все сильнее, все ощутимее, так что, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Ариэль извивалась от наслаждения, а потом – взрыв, такой сильный и опустошительный, что она просто задохнулась Дрожа всем телом, совершенно растерянная, Ариэль услышала, как Алекс проворчал что-то, и отшатнулась, когда он поцеловал ее, в дыхании его ощущался запах ее собственного тела.

– В следующий раз будет еще лучше, – прошептал он ей на ухо. – Можно много чего придумать, тебе понравится, но сейчас – моя очередь.

Не дожидаясь ответа, он взял ее вялую ладонь и прижал к чему-то торчащему из его расстегнутых штанов.

– Берись, – грубо сказал он, – живо.

Ариэль попыталась освободить руку, но он до боли стиснул ее.

– Ты ведь хочешь, чтобы мне было хорошо? – Он разжал ее негнущиеся пальцы и аккуратно пристроил их на место. – Вот так, – он показал ей, чего хочет, – и так, и так.

Не бойся. Секс – естественная часть жизни Ты не забеременеешь, так что волноваться не о чем. – Глаза у него разгорелись, лицо покраснело – Нет, быстрее, быстрее и сильнее.

Представь себе, что ты гладишь кошку. Вот так, только не останавливайся… не останавливайся… О, я умираю, умираю.

Он конвульсивно изогнулся и протяжно застонал. Ариэль отдернула руку, в ужасе глядя на болтавшуюся где-то у него между ног красноватую грушу, такую увядшую, такую влажную и вытянувшуюся. Какой кошмар, какое отвращение, ее вот-вот вырвет.

Она с облегчением вздохнула, когда Алекс отвернулся и застегнул штаны. И тут же перед ней предстало его улыбающееся лицо, такое безмятежное, будто ничего не произошло.

Он заботливо помог ей натянуть колготки, огладил юбку.

Поправив ей сбившуюся на сторону прядь волос, он заговорил глубоким, обволакивающим голосом:

– Ты сейчас как только что раскрывшийся цветок, Ариэль, а я буду садовником, что не даст тебе засохнуть на корню.

Ты женщина эмоционально задавленная, лишенная естественных радостей любви. Я буду твоим избавителем, твоим гидом.

Ты только доверься мне. Ведь ты мне веришь, правда?

Загипнотизированная его прикосновениями, его голосом, а может, и собственным пробудившимся женским инстинктом, Ариэль только кивнула.

Через два дня Алекс пришел к ней домой. Словно агент по продаже недвижимости, он обследовал все помещение, заглянул в каждый уголок, включая и просторный винный погреб.

Не говоря ни слова, Алекс осмотрел украшенные орнаментом лари, канапе, кресла в стиле арт-нуво, камин из темного мрамора с позолотой в библиотеке, черный, покрытый лаком рояль в гостиной. Он надолго задержался у портрета балерины кисти Дега, висевшего над камином, еще дольше перед работами Пикассо начала двадцатых годов, двумя-тремя картинами Моне и лишь беглым взглядом удостоил коллекцию отлично сохранившихся плакатов работы Альфонса Мухи.

– Если хочешь знать мое мнение, арт-нуво и арт-деко – все это декаданс, – заметил он, осматривая статуэтку, изображающую нимф и хитровато улыбающихся фавнов, играющих на флейтах, фарфоровую фигурку женщины со взбитой прической, темные лакированные лампы фон Франкенберга.

– Кое-какие картины тут стоят целое состояние. Но все остальное – мусор. – Сделав это заявление, Алекс улыбнулся. – Ну что же, Ариэль, теперь пойдем-ка к тебе в спальню.

Коль скоро уж я здесь, почему бы не приступить к нашим сеансам? Тогда тебе не придется завтра идти ко мне на прием.

На сей раз он не стал тратить времени на разговоры ни о чем, которыми обычно начинались их пятидесятиминутнце встречи. Он быстро раздел Ариэль, подтолкнул к кровати, раздвинул ей ноги и положил ее руки на треугольник внизу живота.

– Начинаем курс лечения, Ариэль. Шаг за шагом мы будем изгонять страхи, что лежат в основе твоих кошмаров.

Шаг первый: ты школьница, вернулась с уроков домой. Мамы нет, а я твой папа. Захожу к тебе в комнату и застаю тебя на постели занимающейся непотребным делом. Конечно, я должен наказать тебя, ты ведь понимаешь, что заслужила наказание, не так ли?

Подобного рода терапия Ариэль не понравилась Во-первых, было слишком унизительно лежать голой прямо перед Алексом, а во-вторых, все слишком близко напоминало действительность. Было время, когда после смерти матери отец каждый вечер приходил к ней. Она лежала в темноте, вдыхая знакомый аромат его одеколона, прислушиваясь к прерывистому, тяжелому дыханию и странным звукам – словно ткань трется о сухую кожу, – которые по-настоящему пугали ее, хотя, в чем дело, она понять не могла. Через некоторое время он уходил, оставляя ее растерянной, слегка возбужденной и испытывающей чувство какого-то стыда, будто она сделала что-то нехорошее.

Теперь наконец она поняла, чем он там в темноте занимался, и ей хотелось заплакать, потому что, хоть и был отец таким старым, таким чужим, Ариэль все равно любила его. Во время предыдущих сеансов она рассказывала Алексу об этих вечерах, когда она лежала тихо, как мышка, боясь даже вздохнуть, а отец стоял у самой кровати. Неужели действительно избавление от этого страха поможет ей избавиться и от кошмаров?

И вот Алекс, тоже совершенно обнаженный, приближается к ней, какая-то часть ее самой, хрупкая и съежившаяся от страха, отступает, уходит. Всего лишь зрительница, она заползает в свою скорлупу и завороженно следует приказаниям Алекса, хоть ей и стыдно и она корчится от отвращения.

Потом он посадил ее к себе на колени, словно и впрямь она была ребенком, а он отцом.

– Скоро ты избавишься от этих кошмаров, – увещевал он. – Мы выведем твои страхи, твои фантазии – а ведь я знаю, что они преследуют тебя, хоть ты и не признаешься, – наружу, и я избавлю тебя от демонов. Мы будем повторять наши упражнения вновь и вновь, пока не выдавим весь яд до конца. И конечно, я сделаю так, чтобы тебе было хорошо.

И поскольку в самом деле Ариэль, кроме страха, испытывала еще и удовольствие, темное наслаждение оттого, что уступаешь кому-то, кто сильнее, старше, опытнее тебя, она, как в омут, бросилась за ним.

Даже после замужества она оставалась девушкой. Порой он делал ей больно, но девственная плева была нетронутой.

Что девственность обостряет его наслаждение и как-то связана с его собственными сексуальными фантазиями, она начала понимать только позже, привыкнув к заведенному им ритуалу.

Она не позволяла себе сопротивляться его «шагам», даже когда ей было больно. К этому времени Ариэль уже научилась бояться неудовольствия Алекса, его яростных вспышек.

Порой она задавалась вопросом, почему человек, профессионально излечивающий от психозов других, сам не обратится к психотерапевту по поводу собственных сексуальных наклонностей и безудержного нрава. Теперь Алекс сделался ей необходим – как буфер между нею и преследующими ее кошмарами, странным и непонятным миром. Может, это и любовь, пусть и необычная, во всяком случае, лучше, чем быть одной.

И вот теперь пришли к тому, что хоть и делает она все, чтобы ублажить Алекса, он требует развода Может, влюбился в другую, более развитую, более образованную, чем она, которая все делает вовремя, не боится выйти из дому, показаться на людях? В кого-нибудь, с кем ему лучше в постели?

– А я уж начал беспокоиться, Ариэль. – Упрек прозвучал мягко, но явно потому лишь, что Алекс был не один. – Ты ведь сейчас так редко выходишь из дома.

– У меня… у меня было назначено свидание, но оно не состоялось.

– Ладно, зайди ко мне, выпьем чего-нибудь. У нас Джеймс Краветт. Он приготовил кое-какие бумаги, которые тебе надо подписать.

Ариэль не смогла скрыть страха. Чувствуя себя, словно захваченный на месте преступления воришка, она последовала за Алексом в библиотеку.

Джеймс Краветт стоял перед камином, вертя в пухлых пальцах бокал с бренди. Это был мощный мужчина, солидный живот которого выдавал изрядный аппетит и склонность к кайфу. Будучи дюйма на четыре ниже Алекса, он все же был мужчиной рослым, почти шесть футов. Ариэль этот человек всегда нервировал, может, потому что никогда не смотрел ей прямо в глаза. Но сегодня он был подчеркнуто внимателен, во всяком случае, приветливо улыбался и глаз не отводил.

Взяв у Алекса бокал с бренди, Ариэль лишь сделала вид, что отхлебнула От спиртного ее всегда тянет в сон, что вообще-то совсем неплохо, но только не сейчас, когда Алекс смотрит на нее, как кот, изготовившийся к прыжку.

– Ну что ж, моя дорогая, рад встрече, – с подчеркнутым оживлением заговорил Краветт, – а то я уж думал, не дождусь вас.

Ариэль опустилась на канапе с плетеным подголовником и уныло посмотрела на янтарную жидкость; жаль, что ей не удалось проскользнуть к себе незамеченной.

– Много времени это у нас не отнимет, надо всего несколько бумаг подписать.

– Знаете… боюсь, что мне нельзя ничего подписывать, – Ариэль поперхнулась, – пока бумаги не посмотрит мой адвокат.

– Адвокат? – У Алекса сузились глаза. – Какой адвокат? Твой адвокат – Джеймс.

– Насколько я понимаю, мы не можем иметь одного и того же адвоката.

– Что за чушь, – взорвался Алекс. – Это кто же тебя научил?

– Лэйрд. Когда я сказала ему, что ты требуешь развода, он спросил, кто мой адвокат. Я ответила, что все берет на себя мистер Краветт, а он посоветовал обратиться к Арнольду Уотерфорду. – Увидев, что лицо мужа пошло красными пятнами, Ариэль запнулась. – Мистер Уотерфорд… словом, он очень мило разговаривал со мной по телефону.

– Мило? Да ведь это же акула. – Джеймс Краветт сердито посмотрел на Ариэль. – Полагаю, лучше немного отложить это дело, надо еще пройтись по документам.

– Давайте так и сделаем, – согласилась Ариэль.

Адвокат поднялся на ноги, чопорно кивнул Ариэль и направился к двери. Алекс пошел его проводить, и, прислушиваясь к их негромким голосам, Ариэль поняла, что Алекс не на шутку обозлен. Она одним глотком осушила бокал, хотя никогда особенно не любила бренди с его резким запахом. Как и отец, она предпочитала вино, и после замужества оно стало истинным избавлением, особенно когда слишком уж наваливался на нее внешний мир.

Но от бренди в животе сделалось тепло, и неожиданно тревога поумерилась. В конце концов худшее уже произошло:

Алекс хочет развода. Чего еще бояться? Если даже от одной порции бренди она так осмелела, то вторая добавит храбрости еще больше. Ариэль поднялась и подошла к небольшому старинному бару, где Алекс держал напитки. Плеснув себе во вместительный бокал бренди, Ариэль поспешно осушила его и снова потянулась за бутылкой.

Когда Алекс вернулся, она уже сидела на канапе, потягивая бренди.

– Может, объяснишь, что происходит? Зачем тебе понадобилось посвящать этого ублюдка в наши домашние дела?

Странно, но голос его звучал ровно, и, если бы не эти предательские пятна на щеках, даже и не скажешь, что злится.

Ариэль сделала большой глоток, подождала, пока по телу разольется тепло, и только тогда заговорила:

– Он спросил, все ли у меня в порядке. Боюсь, выглядела я не лучшим образом…

– И когда же это было?

– Недели две назад. Я вышла на бульвар, а он как раз прогуливался с собакой, остановился поболтать… ну и слово за слово… К тому же ведь то, что мы разводимся, не тайна? – Не дождавшись ответа, Ариэль продолжала, уже более уверенно:

– Лэйрд всегда был так добр ко мне. Помню, в детстве он помогал мне запускать воздушного змея, а когда папа умер, взял все похоронные хлопоты на себя. И еще, он вложил, как это называется, да, ликвидные активы, что мне оставил папа, в государственные облигации. Мистер Уотерфорд заинтересовался ими и спрашивал про трастовый фонд, но я в этом мало что понимаю, ну он и послал мне кое-какие бумаги…

– Облигации? Ты никогда мне ничего про них не говорила. И что это еще за бумаги?

– А-а, я должна была подписать какой-то документ, дающий ему право выяснить все насчет этого трастового фонда.

Помнится, папа завещал дом со всем его содержимым мне, но только на время жизни. А потом все переходит музею Де Янга, а что останется от трастового фонда, пойдет на оплату работ по переделке дома в музей. Не уверена, что я передаю все точно, но так мне, во всяком случае, запомнилось. – У Ариэль слегка закружилась голова.

Алекса перекосило.

– Он, то есть мистер Уотерфорд, сказал, что ему нужно знать все точно, чтобы защитить мои интересы, – продолжала Ариэль. – А почему бы тебе не обратиться к нему самому?

Только придется подождать до завтра, потому что он попал в небольшую аварию и ночь проведет в больнице. Ты не сердишься? Я ведь следовала твоему совету, разве что к адвокату обратилась другому. Честно говоря, мне не очень нравится мистер Краветт.

Пятна на лице Алекса сделались багровыми. Он круто повернулся и пошел к двери.

– Сейчас вернусь, – бросил он через плечо, – а пока почему бы тебе не выпить еще бренди?

Снова послышались мужские голоса, что было странно, ибо она думала, что мистер Краветт ушел. Когда Алекс через несколько минут вернулся, Ариэль приканчивала четвертый бокал бренди. Она сделала открытие: оказывается, бренди лучше вина, потому что, как выпьешь, все начинает мерцать, включая Алекса. Ариэль захихикала, когда Алекс взял у нее из рук бокал и поднял ее на ноги.

– Я соскучился по тебе, Ариэль. Ты и представить себе не можешь, как мне тебя не хватало.

Он поцеловал ее и, отстранившись, прожег взглядом так, что Ариэль даже замигала.

– Пошли-ка наверх, давно у нас с тобой не было лечебных сеансов.

Больше всего Ариэль хотелось сейчас вздремнуть, но сказать этого она не осмелилась и послушно последовала за Алексом. В спальне он задернул занавески и включил лампу на прикроватном столике. На старую тяжелую мебель полился мягкий свет; в углах комнаты собрались тени, словно летний туман упал.

– Ты скверная девчонка, – сказал Алекс, и глаза его вспыхнули, будто огоньки. – А я твой папа. Я только что застал тебя в каморке садовника с каким-то мальчишкой. Так что придется наказать тебя. Раздевайся, только колготки не снимай.

Ариэль очень хотелось отказаться от этой игры, но она боялась, что он снова рассвирепеет. Она неохотно начала раздеваться. Одежда упала на пол, но у нее слишком кружилась голова, чтобы нагнуться и поднять ее. Обернувшись, Ариэль увидела, что Алекс уже разделся и, сидя на постели, наблюдает за ней.

– Ты плохая девчонка и сейчас будешь наказана. – Голос Алекса звучал как-то певуче, так что у Ариэль еще сильнее закружилась голова. – А ну-ка, иди сюда.

Она медленно двинулась к нему. Стены в комнате как будто немного скособочились. Алекс перекинул ее через колено лицом вниз, и его напрягшаяся мужская плоть впилась ей прямо в мягкий живот. Хоть и знала она, что последует за этим, первый удар оказался неожиданным, она даже невольно вскрикнула.

– Что, больно? Так и должно быть. Ты отвратительно себя вела, и папочка должен сделать тебе больно, чтобы это не повторилось. Нельзя показывать пипку мальчишкам… нельзя, вот тебе, вот тебе, будешь знать наперед. – Алекс колотил ее ладонью по ягодицам. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Удары становились все сильнее. Ошалев от боли, Ариэль попыталась было прикрыться руками, но тщетно.

– Не надо, так только хуже будет, – сказал он.

При очередном ударе Ариэль не смогла сдержать рыдания.

Такие сцены разыгрывались и раньше, но тогда он ограничивался двумя-тремя шлепками, переходя затем к другим способам «наказания». Рука механически поднималась и опускалась, и перед глазами снова поплыл туман. Где-то в самом низу живота он упирался в нее своим орудием, и Ариэль знала, что назавтра здесь будет синяк. Неужели в форме пениса? – смутно подумалось ей.

Впрочем, видение это не задержалось, ибо теперь с Ариэль творилось что-то удивительное. Она почувствовала жар, исходящий как снаружи, так и изнутри нее самой. Жар растекался по всему животу и, минуя бедра, проникал куда-то глубоко-глубоко. Все еще было больно, но теперь этой боли ей хотелось, страха она не вызывала. Все ее члены охватила какая-то слабость, в паху сделалось влажно, а во рту, наоборот, очень сухо. Казалось, в нем язык не умещается, становясь все больше и больше, и неожиданно Ариэль захотелось, чтобы Алекс продолжил «наказание».

Из горла у нее вырвался крик боли-наслаждения. Под мощным напором оргазма она вся так и извивалась на коленях у Алекса.

Впрочем, все быстро прошло, и Ариэль поникла, испытывая нестерпимый стыд. Алекс застыл, словно прислушиваясь к чему-то, ей не доступному, а когда заговорил, казалось, что голос его доносится откуда-то издалека.

– Ага, от таких штук тебе жарко становится. Мне тоже.

Что-то я сегодня очень возбужден.

Потом, когда она ублажила его и они улеглись в кровать, Алекс сказал, что он передумал насчет развода.

– Давай попробуем еще раз. И следовало бы продолжать лечебные сеансы. Ты еще не вполне освободилась от своих страхов. А завтра позвони этому ублюдку Уотерфорду и скажи, что в услугах его больше не нуждаешься.

Ариэль промолчала. Во рту у нее после поцелуев Алекса все горело. Жгло и ягодицы, так что на спину лечь было невозможно. А может, слишком много бренди она выпила? Скорее всего именно так. Не зря же Алекс говорит, что эти сеансы приносят ей пользу. Катарсис – вот как он это называет.

Через некоторое время они закусили холодным мясом, салатом и булочками – их обычный ужин три раза в неделю, когда Мария уходит пораньше. После ужина Алекс сказал, что пока ей лучше по-прежнему оставаться в гостевой комнате, потому что он привык спать один. А уж свои супружеские обязанности он будет выполнять исправно.

После того как они разошлись по своим комнатам, Ариэль долго ждала, пока у Алекса не потухнет свет, а потом тихо поднялась, накинула на пижаму халат и пошла вниз, взять из кармана плаща бумажку, на которой был записан номер телефона Дженис.

На часы она даже не посмотрела и сообразила, сколько времени, только услышав в трубке заспанный голос Дженис.

Извинившись за столь поздний звонок, она сказала, что выбывает из группы поддержки, поскольку муж передумал и разводиться не хочет.

Глава 10

На следующий день после обеда в университетском клубе, который Шанель Деверю считала местом скучным, неуютным и безнадежно старомодным, она отправилась подыскать сумочку к платью, купленному в магазине, где были выставлены различные образцы нью-йоркской моды. Ничего подходящего, однако, не нашлось, и, решив не тратить больше времени, Шанель остановила такси и поехала домой. Хождение по магазинам требует отрешенности, сосредоточенности и терпения, а сегодня мысли Шанель витали совсем в другом месте. Из головы у нее не выходила Ариэль ди Русси.

Способ использовать Ариэль в планах, касающихся ее кузена, найтись должен, но ничего конкретного пока не вырисовывалось. В плане светском эта женщина полная идиотка.

Когда Шанель предложила между делом как-нибудь пообедать вместе, Ариэль заморгала, отвернулась, забормотав, что редко выходит из дома.

Что-то с ней не так, но что именно? За обедом она почти все время была в каком-то оцепенении. Может, больна, а может, спиртным злоупотребляет, хотя характерный запах не чувствуется. Бокал шабли она перед едой, правда, выпила, так ведь и другие тоже, за исключением одной лишь Глори, которая не нашла ничего лучшего, чем заказать «апельсиновую шипучку». Ну и язык, прости Господи. Апельсиновая шипучка.

Ясно одно: чем бы ни было вызвано состояние Ариэль – болезнью, душевной или физической, алкоголем, наркотиками, – она и половины происходящего за столом не уловила.

Нельзя, правда, сказать, что происходящее выходило за пределы обыкновенной болтовни. Именно поэтому Шанель и было так скучно в этой компании. Если б не Ариэль, она вообще не пошла бы в этот чертов клуб. Если уж возить саночки, то и покататься надо – такова была ее жизненная философия.

А скука – это те еще «саночки».

Тем не менее, поскольку она все же надеялась покататься, прийти на следующую встречу надо. Ее мотивы ясны. Но что там со всеми остальными? Отчего они так дружно согласились увидеться вновь, хотя никому из них «катание на саночках» явно не светит?

А может, все-таки светит? С чего бы иначе так расхлопоталась эта профессорская жена, Дженис, кажется? Ведь она фактически заставила спутниц согласиться хотя бы еще на одно свидание. Между прочим, именно Дженис пригласила их в клуб, и она же предложила сформировать группу поддержки.

Каковая, конечно, является чистым бредом. Кому нужна поддержка женщин, особенно таких, как эти?

Впрочем, этой, как ее, из Милл-Вэлли, костыли явно требуются. Поэтому неудивительно, что она так быстро нашла. общий язык с Дженис. Ну а как насчет рыжей с ее умопомрачительной прической? Что, право, за чучело: каблучки высотой в добрых четыре дюйма, косметика – не дай Бог, а уж о костюме и говорить не приходится, только панки так одеваются. Кому-нибудь следовало отвести ее в сторону и сказать, что выглядит она, как дешевая шлюха. А может, она и вправду из них? При всем своем нахальстве и развязных манерах чувствовала она себя явно не в своей тарелке, так на черта ей эти посиделки?

Что же касается Ариэль… Да, прийти она согласилась, но вот появится ли действительно – это вопрос.

Такси притормозило у большого жилого дома, современная архитектура которого резко контрастировала со всеми другими зданиями, построенными на рубеже веков. Шанель вышла из машины, и дувший с залива легкий ветерок растрепал ей волосы. Она дала водителю десять процентов чаевых, получила в ответ сквозь зубы «спасибочки, мэм» и вошла в дом.

В просторном и в то же время уютном холле никого не было, в лифте тоже. Нажимая кнопку третьего этажа, Шанель рассеянно подумала, что бы сказали ее недавние сотрапезницы, узнав вдруг, что не такое уж прочное положение занимает она в местном обществе?

Положим, самозванкой ее не назовешь, само имя Деверю кое-чего стоит. Шанель всегда значилась в списке приглашаемых на большие вечера, благотворительные собрания, многолюдные праздничные встречи, но по-настоящему важных знакомых, тех, что открыли бы ей двери в узкий круг избранных, у нее не было.

Девушки – нет, теперь уже женщины, – с которыми она училась в школе? Дамы с безупречным общественным положением, у которых есть все возможности стать для нее настоящей группой поддержки? Эти сучки встали против нее единым фронтом, даже щелочки не оставили, даром что она вышла замуж за Жака…

Шанель прикрыла глаза, отгоняя злых демонов прошлого.

Свело желудок, будто она проглотила что-то горькое, да свело так сильно, что едва удалось подавить стон. Все, наверное, из-за этого салата, что она съела за обедом. Таблетку надо проглотить. И когда наконец она откажется от огурцов?

В квартире стояла полная тишина. Так оно и должно быть, ведь домработница приходит только два раза в неделю, сегодня не ее день, а дочь в школе. Шанель бросила сумочку на стул в Холле, скинула туфли и направилась было в гостиную, но на пороге остановилась: комната была занята.

– Привет, мама, – сказала Ферн.

Ей было семнадцать, этакая цветущая пышечка с отцовскими глазами и волосами.

Лицо у нее было маленькое и округлое. Глядя на дочь, Шанель всегда вспоминала французских кукол, в которые играла в детстве. Сейчас Ферн сидела, уютно свернувшись в большом шезлонге с книгой на коленях, и при виде матери лениво улыбнулась ей, словно сонный котенок. Как обычно, на Ферн были джинсы и помятый свитер – классная униформа, никак не соответствовшая элегантному убранству гостиной.

– Стало быть, решила пожаловать домой на выходные? – спросила Шанель. – Это для меня сюрприз.

– Да, знаешь, как это бывает, – стукнуло вдруг в голову, взяла да приехала. Рассчитывала пообедать с тобой, но тебя не оказалось дома. – В голосе Ферн прозвучал легкий упрек, и Шанель внутренне ощетинилась.

– У тебя что, случилось что-нибудь? – неприветливо спросила она. Ферн редко искала общества матери, они давно уже жили каждая сама по себе, и потребность поговорить друг с другом возникала у них нечасто.

У Ферн расширились глаза, что всегда раздражало Шанель, ибо это выражение ее лица было словно зеркало, в котором Шанель самое себя узнавала. Может, Ферн передразнивает ее, или это получается естественно?

– Почему, собственно, ты так решила?

– Вполне закономерный вопрос. Часто, что ли, ты стремишься провести со мной выходные?

– Да и ты со мной, мама.

– Называй меня, пожалуйста, Шанель. Как всегда называла, до самого последнего времени. Что это у тебя, новая стадия развития, что ли?

– Но ведь ты действительно моя мать. Хотя, кажется, иногда об этом забываешь.

– Слушай, я делаю для тебя все, что могу, – огрызнулась Шанель. – Когда ты родилась, мне было всего шестнадцать, на год меньше, чем тебе сейчас. Если бы у тебя был на руках годовалый ребенок, ты что, прыгала бы от радости?

– Бессмысленный вопрос. Я бы предохранялась, а уж если залетела, сделала бы аборт.

– Какие ужасные вещи ты говоришь!

– Почему ужасные? Это правда. – Ферн потянулась к вазе с виноградом, стоявшей на столе. Обнажились зубы – белые и ровные, результат работы лучших дантистов. – А если бы мой богатый папочка пригрозил лишить меня в этом случае содержания, я бы поступила в точности, как ты. Я бы плюнула на свои материнские обязанности и, едва родив, вернулась бы в школу. Но при этом не ожидала бы благодарности от чада, когда ему исполнится семнадцать.

– Хватит. Тебя никто не бросал на произвол судьбы. Ты ходила в лучшие школы. У тебя собственная машина, щедрое содержание, никто тебя не обижает…

– А ты-то откуда знаешь?

– Ты хочешь сказать, что тебя обижают? – требовательно спросила Шанель.

– Нет. – Ферн отвела взгляд. – Физически – нет. Но иные из тех женщин, что ты нанимала присматривать за мной, это же чистый ужас. От одной несло так, словно она зубы чистила чесноком. Тебе бы понравилось, если б тебя укладывали в постель чесночницы?

– Если бы я отдала тебя на попечение папочкиных родственников, было бы еще хуже, – возразила Шанель. – Вот уж кто действительно были чесночниками, так это его родители. Можно подумать, они в кофе чеснок добавляют.

– Да, но, возможно, это были добросердечные и славные люди, – заметила Ферн.

– Добросердечные и славные? – хмыкнула Шанель. – Когда твой отец привез меня в Йонкерс познакомить со своими родителями, твоя бабка хотела столкнуть меня с лестницы.

Тогда-то я и обнаружила, что никакой он не арабский шейх, а итальянец. Знакомство получилось то еще. Новоиспеченная свекровь заявила, что я ведьма, околдовавшая ее сына, и всякий раз при встрече делала так. – Шанель скрестила указательный и средний пальцы. – А уж о том, что он наврал все насчет своего происхождения и что оказался на двенадцать лет старше меня, я и не говорю.

– Да, гены у меня завидные, – протянула Ферн. – С одной стороны – врунишка и старая карга, верящая в приметы, а с другой – растратчик.

Шанель подлетела к дочери и, схватив ее за узкие плечи, изо всех сил встряхнула:

– Никогда, слышишь, никогда не смей говорить таких вещей о деде. Это был замечательный человек. Во всем виноваты его гнусные партнеры – сами подделали записи в бухгалтерских книгах, а его подставили. И если бы не инфаркт, он в конце концов доказал бы свою невиновность.

Ферн попыталась высвободиться, и Шанель отпустила ее.

Она даже почувствовала некоторую неловкость.

– Ладно, забудем. Поскольку уж ты здесь, почему бы нам не поужинать? – извиняющимся тоном предложила она, хотя при мысли о том, что придется целый вечер провести в компании с Ферн, внутри у нее все так и заныло. – Сегодня я как раз свободна.

– После того как вы с Жаком разошлись, ты вроде часто бываешь свободна, – участливо заметила Ферн. – Неужели потеряла интерес ко всей этой светской жизни?

Шанель с трудом удержалась от того, чтобы не накричать на дочь. Противная девчонка – да нет, уже не девчонка. Даже удивительно, как она повзрослела за последнее время.

Забыв о недавней пикировке, Шанель внимательно посмотрела на Ферн, стараясь быть объективной. Не то чтобы писаная красавица, но что-то такое в ней есть. Наверняка молодые люди на нее посматривают, хотя, казалось бы, чем она со своими узенькими бедрами и грудками-точечками может привлечь их? Больше похожа на мальчишку, чем на женщину.

С другой стороны, волосы роскошные – густые и черные как ночь. А огромные глаза придают ей обманчиво-невинный вид. Фэй – так называл ее Жак, и действительно Ферн выглядела так, будто только что танцевала с феями на поляне. Удивительно, что только она, ее мать, видела, что за этой невинной внешностью скрывается ее собственное подобие. Ферн такая же практичная, такая же жесткая, так же себе на уме, как и она сама, Шанель.

Возможно, пора подумать о том, чтобы выдать ее замуж.

Не за какого-нибудь юнца, не способного ее обеспечить. За солидного, серьезного мужчину.

Школьные отметки Ферн не позволяли ей рассчитывать на стипендию, а плата за учебу в престижных колледжах вроде «Смита» или «Рэдклиффа» запредельная. Да и дарований особенных, чтобы получить хорошую работу, например, в издательском деле, либо в мире моды, либо на дизайнерском поприще, не заметно. Ну а она, Шанель, вовсе не собирается содержать взрослую дочь. В общем, хорошо бы ей выйти замуж за нужного человека, тем более что и сама она интереса к карьере как будто не выказывает.

Единственное ее настоящее увлечение – лошади, и увлечение весьма дорогое: конюшни, счета от ветеринаров, овес.

Покуда Жак, что вообще-то на него не похоже, беспрекословно оплачивает все эти конские траты, но ясно, что это лишь до тех пор, пока не выяснится, что при разводе она обдерет его как липку.

– Что собираешься делать после школы? – спросила Шанель. – Со своими отметками в хороший колледж ты не поступишь, даже если бы он был мне по карману.

– Придумаю что-нибудь. Может, замуж выйду.

– Замуж? А что, уже есть кто-нибудь на примете?

– Пока нет. Но когда подойдет время – кто знает? – Ферн искоса посмотрела на мать. – Не представляю себя на какой-нибудь черной работе. Так что остается только замужество. Ведь тебе вряд ли захочется держать меня на иждивении до конца жизни.

Шанель нахмурилась. До чего же иногда точно дочь угадывает ее мысли, даже жутковато становится.

– Ладно, только смотри не промахнись. Надо, чтобы муж обеспечил тебе жизнь, к которой ты привыкла. Как тебе известно, я в этом смысле ошиблась уже дважды.

– Ничего, в третий раз попадешь в точку. – В глазах Ферн мелькнула какая-то недобрая искорка.

Лениво, как кошка, потянувшись, она встала:

– Пойду переоденусь. Как насчет того, чтобы сходить в этот новый французский ресторан на Полк-стрит? Один приятель говорил мне, что место классное. Просто супер.

Шанель поморщилась. Это уж точно – «супер». Супердорогое место – вот что такое этот «Ла пти лапен». А Шанель никогда не любила тратить собственные деньги на всякие преходящие вещи вроде еды.

– У меня есть предложение получше, – с напускным оживлением заговорила Шанель. – Давай я приготовлю салат и омлет, и поужинаем у камина. А потом можно посмотреть телевизор. Либо просто поболтать.

– Но послушай, ведь как славно было бы: оденемся пошикарнее да поужинаем в ресторане – только ты да я.

– Что это ты задумала? – подозрительно посмотрела на нее Шанель.

Ответила Ферн не сразу. Она отвела глаза, но все же Шанель успела заметить в них нечто похожее на разочарование.

– Не пойму, о чем ты, мама?

– Слушай, ты же всегда ешь что попало, на французскую кухню тебе наплевать. В чем дело?

– А вот как раз и не наплевать. Но на самом-то деле я хочу поужинать с тобой, потому что ребята в школе вечно хвастают, что родители берут их во всякие шикарные места, ну а мне что остается – врать, что ли?

– Понятно. Ну что ж, пойдем в «Ла пти лапен». Сейчас позвоню, закажу столик, если, конечно, еще не поздно.

– А я уже заказала, мама. Решила, если не получится, ну, ты не сможешь, всегда можно снять заказ – Ферн снова посмотрела на мать широко раскрытыми глазами – Замечательно – только ты да я.

Слегка польщенная, но все еще испытывая некоторые сомнения – чего это Ферн так радуется перспективе вечера вдвоем? – Шанель отправилась переодеваться. Выбирая платье, она попыталась припомнить, когда в последний раз ужинала с дочерью. До чего же быстро превратилась Ферн из ребенка в женщину! Словно гормонам дали какую-то мощную подпитку. Если кто начнет подсчитывать годы, сразу станет ясно, что ее матери не тридцать один, как она говорит, а все тридцать четыре. Ладно, сегодня вряд ли будет кто из знакомых. «Ла пти лапен», при всем его шике и запредельных ценах, еще не освоен теми, кто подсчитывает годы.

Пройдет совсем немного времени, и выяснится, что Шанель заблуждалась, и еще как.

Лэйрд Фермонт. Вот уж кого она не ожидала здесь увидеть.

Тем не менее, едва усевшись за столик и подняв голову, Шанель обнаружила, что глядит прямо в лицо именно этому человеку. Лицо весьма привлекательное. Это она тоже принимала в расчет, когда решила, что именно он станет ее третьим мужем. С таким гномом, как Жак, в постель она больше не ляжет. Когда выходила за него, думала, что это пустяк, даже если партнером он окажется неважным, но выяснилось, что ошиблась, – не пустяк, по крайней мере на первых порах, когда он пытался похваляться своей мужской доблестью.

Потом, когда Шанель стала спать отдельно, это уже не имело значения. Она научилась придумывать различные отговорки, то больной сказываясь, то на «женские дела» ссылаясь.

Жак был достаточно старомоден, чтобы не верить ей, а если и сомневался в чем-то, никогда не показывал виду.

Но теперь ей хотелось мужа, который и в постели будет на высоте, с которым не придется выдумывать всякие предлоги.

Ибо, честно говоря, Шанель любила секс, а отыскивать надежных партнеров – всегда такая тоска, С другой стороны, когда повсюду только и слышишь что о СПИДе и разных других вещах, глупо залезать в постель к первому встречному.

Так что не удача ли, что Лэйрд оказался таким привлекательным мужчиной? Правда, в не совсем обычном смысле этого слова. Черты лица у него были не правильные, само лицо слишком худое, нос заостренный, плечи узковаты. К тому же при всей своей известности Лэйрд был замкнут, пожалуй, даже застенчив, чего трудно ожидать от человека, у которого больше миллионов, чем он способен сосчитать. Но глаза у него по-настоящему красивы, а улыбка совершенно неотразимая…

Тут Шанель заметила, что, пока она разглядывала Лэйрда, он поднялся с места и направляется в их сторону. Впервые он проявляет к ней нечто большее, чем вежливый интерес, так что ей стоило некоторого труда скрыть удивление, когда Лэйрд с улыбкой остановился у их столика.

– Добрый вечер, миссис Деверю, – приветливо поздоровался он.

– По-моему, мы уже давно называем друг друга по имени, – заметила Шанель.

– Ну что ж, добрый вечер, Шанель. Нынче вечером, выходя из дому, я столкнулся с Ариэль, и она сказала мне, что обедала с вами в одной компании и вы были чрезвычайно милы с ней. Большое спасибо – сейчас она очень одинока и буквально места себе найти не может.

Только ли сейчас? – подумала Шанель, посылая Лэйрду самую радушную из своих улыбок.

– Ариэль – славная женщина. Надеюсь, мы станем друзьями. Развод и все такое – друзья ей не помешают.

– Развод вообще-то отменяется. – У Лэйрда залегла складка между бровями. – И признаться, это меня немало огорчает. Алекс не тот человек, что ей нужен.

– Тем более друзья ей будут необходимы. Я позвоню, и мы договоримся как-нибудь пообедать вместе. Может, вам захочется…

– Присоединиться? Позвольте, я позвоню вам на следующей неделе, и мы условимся насчет даты.

Пытаясь привлечь внимание Лэйрда, Ферн потянулась за бокалом с минеральной водой. Она невинно улыбнулась ему, и Шанель стало ясно, что хочешь не хочешь, а познакомить их придется.

– Это Ферн, – с улыбкой сказала она. – Приехала на выходные. Она из Бэрлингтонской академии – моей альмаматер.

– Очень приятно, Ферн, – сказал Лэйрд. – Наверное, после школьной столовой поход в ресторан – целое событие, а?

– Точно. А равно возможность на целый вечер захватить матушку в собственное пользование.

В глазах Лэйрда что-то мелькнуло. Шанель чуть не физически ощущала, что он подсчитывает ее годы.

– Стало быть, вы дочь Шанель, – протянул он. – Да, теперь я вижу, что вы действительно похожи.

– Ферн скорее в отца, – сказала Шанель. – Плод детского, знаете ли, увлечения. Мне было пятнадцать – совсем ребенок, но очень романтический. Абдул был настоящий красавец, потомок какой-то арабской королевской семьи, великолепный наездник, разве устоишь? – Шанель негромко рассмеялась.

– Бывает, – улыбнулся Лэйрд, все еще не сводя глаз с Ферн. – Вспоминаю свою первую любовь. Она была актрисой, по возрасту годилась мне в матери, но от этого только еще более желанной становилась.

Подошел официант. Лэйрд извинился: надо возвращаться к своей компании. Когда заказы были сделаны и официант удалился, Ферн повернулась к матери:

– Что это за бред насчет арабских шейхов?

– А ты что же, хотела, чтобы он знал, что твой отец был паршивым конюхом, несчастным итальяшкой из Флоренции, чья семья осела в Америке только поколение назад? А дед его – мусорщик? Пора бы тебе знать, что о людях судят по одежке. У человека должно хватать мозгов представить себя в наилучшем свете. И не задирай, пожалуйста, нос. Ты-то сама что говоришь приятелям об отце?

– Правду: что не помню его, что он как-то был связан с лошадьми, что у вас был бурный роман и что ты осталась совсем еще юной вдовой, – без всякого выражения ответила Ферн.

Глава 11

Стефани бросила взгляд на настенные часы. Обычно ей не приходилось звать мальчиков, к столу они никогда не опаздывали. Но в последние дни у них вроде пропал аппетит. По отцу, что ли, тоскуют?

Само предположение было таким чудовищным, что Стефани подумала даже, что становится ревнивицей. Что, конечно, глупо. Отношения у нее с Чаком и Ронни были прекрасные.

Это нормальные ребята, увлекаются спортом и вообще физическими упражнениями. И совершенно естественно, что они тянутся к отцу – человеку, который разделяет их интересы.

– Привет, мама, что там у нас на завтрак?

Чак, как всегда, появился первым. При взгляде на полусырой бекон, постепенно остывающий в собственном жиру, обычно живые глаза его потухли.

– Извини, меня оторвал телефонный звонок, – виновато сказала Стефани. – Садись, вот тебе для начала каша с молоком да сок. Через пару минут будут готовы яйца с беконом и оладьи. А где твой брат?

– Идет. Шнурок порвался, и он ищет новый.

Чак перевернул картонный пакет и плеснул себе в кашу молока; при этом несколько капель упали на скатерть. В иной ситуации Стефани прикрикнула бы на сына, но сегодня всего лишь перевернула бекон на сковородке, прикинувшись, что даже не заметила его виноватого взгляда.

– Извини, не руки, а крюки.

– Не важно. Тебе сколько оладий положить?

– Одну, а яиц не надо. Я на диете.

– Что-что? Наш толстячок Чак решил заняться собственным весом? – неловко пошутила Стефани.

– Ужасно смешно, – заметил Чак, набивая рот кашей.

Пять минут спустя Стефани уже, как обычно, изо всех сил старалась помирить мальчиков, а заодно и сохранить выдержку. Ронни, который с утра был в плохом настроении, разворчался, что, мол, бекон пересох, что было, между прочим, чистой правдой. При этом он умудрился перевернуть стакан с соком, смешавшимся на свежестиранной скатерти с каплями молока, далее затеял ссору с Чаком, который сегодня тоже не выказывал почему-то обычного своего оптимизма.

– Довольно – Стефани пристукнула вилкой. – Вы оба наказаны: телевизор на сегодня и завтра отменяется. И чтобы после уроков сразу домой вернулись, не смейте болтаться бог знает где. Мне надо в город, работу искать, но около трех позвоню домой, и, смотрите у меня, чтобы к этому времени вернулись.

– Да ну тебя, мама, я уже обещал Ларри, что зайду к нему после школы мяч в кольцо побросать.

– А мне надо в библиотеку, – заявил Ронни. – Кое-что для доклада на уроке истории почитать.

– Ничего не хочу знать. В библиотеку можешь пойти после ужина. И не забудьте насчет телевизора.

– Как это, интересно, ты узнаешь, включали мы его или нет? – хмыкнул Чак.

– Да уж будь покоен, узнаю. И не надо умничать, а то еще чего-нибудь лишу.

– Может, поэтому папа и смылся? – выпалил Ронни. На побледневшем его лице ярко горели глаза. – Невтерпеж стало выслушивать разные твои указания – сделай то, не делай этого?

От жестокости и несправедливости этих слов у Стефани язык к гортани прилип. Она почувствовала, что вот-вот расплачется, но все же удержалась и взгляда не отвела.

– То, что происходит у меня с отцом, не ваше дело. И попридержи язык, если не хочешь, чтобы я с тобой по-настоящему разобралась. А теперь выметайтесь-ка оба…

К собственному ужасу, Стефани услышала, что голос у нее задрожал… А она-то думала, что держит себя в руках. Она вскочила из-за стола и, уже выбегая из кухни, услышала, как Чак говорит брату:

– Ну что, засранец, добился-таки своего? Это ты заставил маму плакать.

– А мне плевать, – воинственно ответил Ронни. – В последнее время она ведет себя, как настоящая стерва, и тебе это известно не хуже моего.

Поднявшись к себе, Стефани бросилась на кровать. Слезы уже прошли. Ронни прав. В последнее время ее действительно заносит. А ведь надо наоборот, чтобы все было, как обычно, хотя бы ради мальчиков. Интересно, догадываются ли они, как ей скверно? Или просто поддразнивают – выясняют, как далеко могут зайти? Или обвиняют в том, что она разрушила семью? Но это же несправедливо! Во всем виноват Дэвид, вот только объяснить им этого она не может.

Ладно, надо что-то предпринимать, и чем скорее, тем лучше. Исповедника у Стефани не было, в церковь она перестала ходить, едва уехав из родительского дома. Может, записаться в какое-нибудь общество групповой терапии? Но там вроде требуют полной откровенности, а как сказать совершенно незнакомым людям, что ее муж – «голубой»? Глядишь, еще посоветуют не обращать внимания, быть терпимой. А то и чистоплюйкой обзовут, такое уж тут либеральное общество.

Нет, придется выбираться самой. О Боже, как хочется поговорить хоть с кем-нибудь! Раньше всегда Дэвид был под боком. Трудно привыкнуть, что теперь придется рассчитывать только на себя. «В одиночестве» – что это, название песни или книги? Во всяком случае, очень подходит к ее положению.

Но последние несколько дней ее кое-чему научили. Никогда в жизни больше она вот так глупо и слепо не доверится мужчине. Хорошо, а как насчет секса? Воздержание? Положим, секс особенно большой роли в ее жизни и не играл, инициатива всегда исходила от Дэвида, по крайней мере раньше. Сразу после женитьбы, будь на то его воля, они бы вообще из постели не вылезали.

Странно, как это она не заметила, что постепенно секс у них начал сходить на нет. Роли удивительным образом поменялись: теперь ей чаще хотелось близости, любовных забав, а он ссылался на головную боль, она же – вот дура так дура – казнила себя за то, что не видит, как он устал. И все это время Дэвид, наверное…

Нет, об этом даже думать не хочется. Потому что новый повод для страха появляется. Теперь Стефани боялась будущего. Придется ей заполнять ту пустоту, что образовалась в их жизни после ухода Дэвида. И каким же образом этого достичь? Спортом Стефани никогда не увлекалась, из-за этого над ней постоянно подсмеивались. Так как же заменить Дэвида?

Что ж, для начала надо походить на футбол, посмотреть, как мальчики играют. Пусть ничего она в этом не смыслит, но хоть интерес выкажет. В отличие от Дэвида она не могла часами говорить о «Тиграх» и «Пантерах», но можно слушать, вопросы задавать, разве не так?

Ну и своими делами, конечно, придется заняться. Раньше Стефани то тут, то там подрабатывала, чтобы пополнить семейный бюджет. Теперь нужна постоянная работа. А для этого следует стильно выглядеть: прическа, маникюр и так далее.

Стефани не могла не заметить, как следят за собой Шанель и Дженис. А какие у нее самой ногти? Ну разумеется, не то чтобы она вовсе не обращает на них внимания, но видно, что у профессиональной маникюрши никогда не была.

Да, если заняться собой как следует, это должно помочь с работой. Положим, профессии у нее как нет, так и не будет.

Теперь-то ясно, что в колледже наряду с историей живописи и музыки следовало заняться чем-нибудь более практичным, но тогда это и в голову не приходило, Стефани занималась только тем, что нравилось.

На этой неделе у нее было собеседование с одним кадровиком, симпатичным пожилым мужчиной, и он предложил ей для начала пройти курсы в местном центре по найму.

– Они, собственно, и созданы специально для женщин, которые хотят вернуться на работу, – пояснил он. – И делают свое дело отлично, помогая выявить ваши истинные интересы и способности.

Ну, на всякие там курсы да университетские программы у нее времени нет. К счастью, о деньгах пока вопрос не стоит.

На прошлой неделе Дэвид положил на ее счет еще пару тысяч, так что можно сделать все платежи на месяц вперед. С другой стороны, любую покупку, в которой нет острой необходимости, приходится откладывать, тем более что на еде, коммунальных услугах, бензине и банковском кредите, выданном на строительство дома, не сэкономишь.

Алиментами займется мистер Уотерфорд. Хоть Дэвид и избегал говорить на эти темы, Стефани знала, что зарабатывает он вполне прилично, даже для адвоката. Удивительно вообще-то, как мало ей было известно о собственном финансовом положении. Свекровь, вроде Дэвида, лишь только речь зайдет о деньгах – рот на замок, а со свекровью что поделаешь?

Миссис Корнуолл была без ума от близнецов, что не мешало ей давать массу непрошеных советов матери о том, как их воспитывать. Сейчас она, наверное, на стороне сына, настаивает, чтобы он вытребовал себе право встречаться с сыновьями либо даже, чтобы их оставили с ним. Миссис Корнуолл – Стефани так и не смогла заставить себя называть мать Дэвида по имени, Стеллой, – была настоящей, стопроцентной сукой, а Дэвид – единственный сын, впитывающий наподобие губки все ее ламентации и обвинительные тирады.

Может, этим и объясняются его сексуальные склонности?

А какие еще тайны скрываются за его непроницаемым, как броня, видом? И почему это она никогда не обеспокоилась этой скрытностью? Большинство женщин всегда сетуют, если мужья мало общаются с ними. Может, все дело в том, что она и сама ходит закованной в броню и в броне этой ей совсем неплохо? Может, втайне она и не хотела чрезмерно вникать в дела Дэвида – лучше пусть каждый будет сам по себе?

Как скверно, что не с кем потолковать обо всем этом, близкого друга нет. А может, лучше беспристрастный незнакомец или, точнее, незнакомка – наподобие тех дам, с которыми она обедала на прошлой неделе? Правда, Стефани не склонна была слишком доверять советам незнакомых людей.

Пусть даже эти дамы тоже разводятся, у нее ситуация особая.

Стоит ей кому-нибудь, ну, скажем, Шанель, открыться, сказать, что стоит за ее разводом, и в ответ получишь холодный взгляд и какое-нибудь колкое, хоть и внешне вполне невинное замечание.

Единственная, с кем было хоть в какой-то степени просто, – это Дженис. Глори… ну, эта слишком вульгарна, и язык кошмарный, что же касается Ариэль, то она, кажется, полностью поглощена собой. Но с Дженис у них есть кое-что общее, начать хоть с того, что они члены одного женского клуба. И Дженис хорошая слушательница. О себе она сказала немного, а вот других заставила разговориться. Как это Шанель заметила – синдром случайного попутчика?

Так что, если подумать, может, стоит поучаствовать в этом обеде? Если выйдет, можно залучить на секунду Дженис и пригласить ее встретиться вдвоем. В каком-нибудь симпатичном местечке, скажем, в английском ресторанчике на Пост-стрит, где подают такое прекрасное мясо на ребрышках. А там, за обедом, можно постараться как-нибудь вывести разговор на «голубых». При этом вовсе не обязательно говорить, что эта проблема задевает ее лично. Всегда можно придумать подругу, которая совсем недавно обнаружила, что муж ее гомосексуалист, и теперь не знает, как уберечь от него детей…

Глава 12

Глори сидела на матрасе, разложенном прямо на полу. Вокруг в беспорядке валялись газеты, рассыпалась стопка фантастических романов в мягких переплетах, в изножье – стоптанные шлепанцы, у изголовья – остатки обеда. Ничего, кроме грязновато-розовой комбинации, на Глори не было. Будучи дома, большую часть времени она проводила именно тут по той простой причине, что, помимо матраса, сидеть можно было только на ржавом складном стуле, который она раскопала на чердаке у хозяйки.

Кровати Глори купить еще не успела, но подушки были пуховые, а простыни и наволочки – высшего качества. Чтобы приобрести все это, надо, как любила говорить Глори, как следует руками да ногами поработать.

Или скорее грудями потрясти, ибо именно по этой части у нее было все в порядке, что и приносило щедрые чаевые в «Горячих булочках». Матрас можно было найти и подешевле, тогда и на какую-нибудь кровать хватило бы, но постель – это ядро дома, который со временем Глори рассчитывала заиметь, и тут скупиться не надо. Все должно быть – первый класс.

И новеньким, с иголочки.

Уходя от Бадди, Глори приняла твердое решение: никакой дешевки. Именно это и означает новую жизнь, о компромиссах и речи быть не может. Она уже приступила к занятиям, чтобы сдать экзамены по программе «Всеобщее образование», – первый шаг к получению диплома, а там можно и в колледж поступить. Впрочем, факультет Глори еще не выбрала, ибо неясно пока, на что жить.

Разумеется, главное – это деньги. Случись что – болезнь, или обчистят тебя, или работу потеряешь – и все, ты на улице. Нынешняя ее работа, мягко говоря, бесперспективна. Да, чаевые хорошие, однако со временем фигура расплывается, тогда и чаевые идут вниз, и в конце концов оказываешься на нуле.

А ко всему прочему она ненавидела саму работу официантки, ненавидела неудачников-завсегдатаев «Горячих булочек», Ненавидела сальные замечания и заигрывания, за которыми стояло только одно: коль уж ты прислуживаешь в ночном клубе, стало быть, все твои прелести – на продажу. Идиоты!

Если бы выбрала она эту стезю, то сделалась бы девочкой по вызову в каком-нибудь, будьте покойны, роскошном отеле, а не набивала бы себе на ногах мозоли, отправляясь каждый вечер в эту дыру в северной части города. Нет, ночной клуб – дело временное, краткая передышка. Как только она решит, чем заняться, – прощай «Горячие булочки».

Но сначала надо заняться внешностью.

Глори скосила взгляд на блокнот, лежавший подле нее. Ей пришлось потрудиться, чтобы набросать силуэты своих сотрапезниц там, в ресторане. К счастью, в чем она преуспевала в школе, так это в рисовании.

– У тебя природный талант, – говорила ей в восьмом классе учительница рисования. И тут же начинала жаловаться, как трудно прожить художнику своим ремеслом. Так что мысль о карьере живописца Глори отбросила почти сразу.

И все же рисовальные способности втуне не пропадали.

К тому же у нее была хорошая зрительная память. Едва ли ни все, что попадалось Глори на глаза, она могла после запечатлеть на бумаге.

Может, в полицию податься, словесные портреты рисовать? Старушка до неба взовьется. Мать всю жизнь ненавидела закон в любом его обличье, и стоит ей узнать, что одна из дочерей работает на фараонов, так она описается тут же.

Между тем мать и глазом не моргнула, когда Вайолет нанялась в этот салон, где якобы делают массаж. Даже хвасталась ее заработками.

Глори задумчиво перебирала детали своего последнего разговора с матерью. Она и сама не могла понять, почему дала слабину и пошла к ней. Порой словно моча в голову ударяла, и Глори отправлялась в Розовый дворец – так называл местный люд этот квартал, где бесплатно давали жилье безработным, – и всегда все кончалось одним и тем же.

Как обычно, мать накинулась на Глори, едва та успела на порог ступить:

– О деньгах и не заикайся! Я сама на нуле, а пособие еще когда будет!

– Я не ради денег пришла, – сказала Глори.

Выражение лица матери не переменилось, но она хотя бы дверь пошире приоткрыла, так что Глори удалось проскользнуть внутрь. Мать была коротышкой со смуглой жирной кожей, слоноподобными ногами и огромным животом, который колыхался при ходьбе. Впрочем, ходить она старалась как можно меньше.

– Ладно, заходи, только ненадолго. Скоро вернется Джо, а ты ведь знаешь, как он тебя любит. Говорит, больно уж ты разважничалась. – Мать хитровато посмотрела на Глори. – Не пойму, чего это ты нагородила у себя на голове. Можно было бы и поприличнее прическу сделать. А так все торчит во все стороны.

– Я всего на пару минут, так что насчет Джо не беспокойся, – сказала Глори, пропуская мимо ушей все остальное.

Джо – очередной сожитель матери. Это был здоровенный дядя, любитель покричать, и юбки ни одной не пропустит, но мать от него без ума. Да она постоянно, на мужчин молится, то на одного, то на другого, и все они неудачники.

– Ну и где же ты устроилась после того, как Бадди выкинул тебя из дома? – с деланной небрежностью спросила мать.

Глори поняла, что ее подначивают, и ощутила одновременно обиду и злость. Как это понять – не знает, что ли, мать, почему она бросила Бадди? Или, может, он просто наврал ей?

– Как раз переезжаю, – сказала она. – Потому и пришла. Попрощаться хотела перед отъездом.

– Ты уезжаешь из Сан-Франциско? И куда же?

– В Сиэтл. Работа там уже есть. Где остановлюсь, пока не знаю, но, как только устроюсь, сразу же вышлю адрес.

Дыши ровно, маманя, иначе задохнешься.

– Что за работа? Какой-нибудь малый нанял тебя зарабатывать деньги задницей?

Глори помолчала. Особенно обидно то, что мать вовсе не хочет ее уязвить. Она и в самом деле считает, что так уж ей на роду написано – быть проституткой.

– Я буду работать в банке, – проговорила наконец Глори.

– Ах, вот как? – презрительно хрюкнула мать. – И кем же именно? Врешь ты все. Только меня не обманешь. Вся беда твоя в том, что ты думаешь, будто лучше нас всех. Точь-в-точь как твой отец, если, конечно, я не путаю, кто именно твой отец.

Он считал себя умнее всех, потому его постоянно выкидывали с работы. А когда выяснилось, что я беременна, тут же смылся.

Позволь мне кое-что тебе сказать…

Кончилось все, как обычно, криком и взаимными упреками. Впрочем, одно отличие было. В какой-то момент, когда мать посылала на голову дочери всяческие проклятия, словно какой-то щелчок внутри раздался, и Глори со всей отчетливостью поняла: это ее последняя встреча с матерью. Отныне она сирота. А это означает, что и с сестрами покончено.

С болью далось ей такое решение, но облегчение тоже чувствовалось. Теперь она будет во всем действовать по собственному усмотрению, ни с кем ни о чем не советуясь и ни перед кем не оправдываясь. Главное – стать личностью. Значить что-то в этой жизни. Главное – чтобы с тобой считались.

Трудность, однако, заключается в том, как это сделать.

Как стать личностью, как заставить с собой считаться? С чего начать – с внешнего облика?

Глори вырвала из блокнота листки с набросками и разложила их перед собой на тюфяке. Черты женщин, встреченных ею в приемной мистера Уотерфорда, переданы довольно точно, хотя некоторые вольности в изображении лиц Глори себе позволила. Удлинила подбородок Шанель, сделав ее похожей на ведьму, волосы Ариэль на рисунке вьются в художественном беспорядке, презирая законы тяготения, – в натуре далеко не так. Отличающаяся полнотой Стефани сделалась совсем уж толстухой, а квадратная челюсть Дженис воинственно выпячена, что придает ей сходство с охотником, идущим по следу.

Но узнать можно, а уж костюмы и вовсе воспроизведены один к одному.

Глори долго разглядывала наброски. Больше всего ей, конечно, хотелось походить на Шанель. Дженис выглядит как молоденькая студентка, и ей это идет, но совсем не к лицу рыжей с жесткими волосами. Ариэль же вообще не рассматривается. Глори смутно догадывалась, что и в этой женщине есть какой-то неуловимый шарм, но опять-таки все это не для нее. А Стефани? Что ж, для домашней хозяйки из пригорода одевается она вполне сносно, но ей, Глори, такие костюмы на все случаи жизни совершенно не подходят. А вот Шанель – это да! Глори так и видела себя в таком же, как у нее, элегантном, отороченном мехом костюме.

Да, но как такой раздобыть? Ясно, что шить на заказ. Да и сумки, туфли из оленьей кожи покупать она не может. Разве что переделать как-нибудь из уже имеющегося, чтобы хоть отдаленно напоминало одеяние Шанель? В конце концов не зря же два года она занималась экономикой домашнего хозяйства в школе.

Глори встала и пошла к гардеробу. Он ломился от платьев, в основном старых, ибо Глори никогда ничего не выбрасывала.

«Все в норку», – насмешливо бросил как-то Бадди, когда они с ним еще ладили.

Внезапно у Глори пересохло в горле, но, не уступая собственной слабости, она яростно тряхнула головой. Никогда и никакой мужчина ее больше на мякине не проведет, а о Бадди вообще говорить не приходится, и зачем ему, интересно, понадобилось выяснять у матери, где она теперь живет? Что ему от нее нужно? Еще одну взбучку задать хочет? Глори поморщилась, вспомнив, какой яростью загорелись у Бадди глаза, когда она хлестнула его по паху ремнем.

Что ж, если он снова заглянет к матери, может, и поверит, что Глори и впрямь уехала. Конечно, когда будут готовы бракоразводные документы, все станет на свои места, но это когда еще произойдет. Если повезет, случайно они никогда не столкнутся, а даже если столкнутся, что из того? Это свободная страна. Стоит ему хоть взглянуть на нее как-нибудь не так, она сразу же позовет полицейского.

Глори решительно отогнала эти неприятные мысли и принялась копаться в шкафу. Разглядывая свои платья глазами Шанель, она видела, что все это дешевка, о чем, в частности, свидетельствует обилие оборок и всяческих иных украшений.

И отчего это чем меньше платишь, тем больше лишнего на платьях? У Шанель жакет сверху донизу совершенно прямой и лишь слегка подчеркивает формы именно там, где это нужно. И нигде ни морщинки, хоть и просидела она на стуле не менее двух часов. Из чего следует, что качество – это качество. Беда лишь в том, что качество стоит таких денег, каких у нее нет.

Положим, есть у нее это шерстяное платье, купленное относительно недавно на распродаже. Бадди тогда раскричался из-за цены, и Глори пообещала вернуть его в магазин, но обещания так и не выполнила. Никогда она не могла заставить себя отказаться от того, что ей принадлежит. Как-то увереннее себя чувствуешь, когда у тебя много вещей, пусть даже большая часть из них давно вышла из моды. То же касается еды.

Едва она сняла эту квартиру, как накупила кучу консервов.

Так, на всякий пожарный.

Итак, шерстяное платье при ней, хотя, живя с Бадди, она ни разу не рискнула надеть его. Платье простенькое и не совсем, скажем так, подходит к ее фигуре. Слишком тесно облегает грудь и обтягивает бедра. Тем не менее это шаг в правила ном направлении. Решено, на следующий совместный обед она наденет его. Ну и с волосами надо что-то придумать. Понятно, к модному парикмахеру не пойдешь. Можно сделать локоны и пышно взбить волосы, уложив их волнами. И поменьше косметики, хотя Глори поклясться была готова, что грима Шанель кладет столько же, сколько и она, только не видно этого.

А может, отложив на время другие надобности, купить несколько новых платьев? Положим, если не изменить жизнь во всех смыслах, то никакие наряды не помогут. Новая работа – это тоже одна из главных проблем. Но разве проживешь на зарплату, допустим, продавщицы или секретарши? Да, ничего не дается просто так. Во всяком случае, ничего из того, к чему стоит стремиться.

А ведь так хочется выглядеть респектабельной дамой, так хочется стать, как бы выразиться, стильной женщиной. Именно поэтому и решила Глори пойти на этот обед, хоть и чужая она в их компании. К чему это ее в конце концов обязывает?

Ни к чему. В любой момент можно соскочить, особенно если подвернется что-нибудь более интересное…

Глава 13

Дженис не случайно пришла в университетский клуб первой. Ей надо было поговорить с директором клуба Морисом в качестве одной из своих общественных нагрузок, обязательных для жены преуспевающего стэнфордского профессора, она взвалила на себя неблагодарную должность сопредседателя инициативной группы по сбору средств на реставрацию старого здания клуба, так чтобы оно соответствовало вновь принятому сейсмическому кодексу штата Калифорния. Без этих весьма дорогостоящих работ клуб обречен. Поскольку строительного фонда нет в природе, клуб, за которым восьмидесятипятилетняя история, просто прекратит свое существование, и не так-то легко будет шестидесяти-, а иногда и семидесятилетним официантам, поварам, служащим клуба найти новую работу.

Так что, когда Дженис попросила Мориса об одолжении, он охотно откликнулся. А поскольку с просьбами она к нему обращалась не часто, то и неловкости не чувствовала. Да и речь-то идет о пустяке – раз в месяц бесплатно нужна одна из гостевых столовых клуба, обед по ценам для сотрудников да пара бутылок вина за счет клуба.

Морис пообещал зарезервировать за Дженис и ее гостями так называемый солярий. В ожидании гостей она с удовлетворением оглядывала удлиненную комнату: плетеная мебель, стены увиты хмелем, на подоконниках расставлены горшки с геранью и настурциями. Высокие окна с витыми карнизами выходят на оживленную Саттер-стрит, но шум улицы заглушается толстыми стенами. Сквозь матовые стекла в потолке льется жемчужно-голубой свет октябрьского солнца. «Хорошее предзнаменование для нашего начинания», – подумала Дженис.

Она придирчиво осмотрела стол с разложенными на нем приборами из старого благородного серебра, не новой, но, несомненно, из чистого льна скатертью и хрустальными бокалами, которые из-за почтенного своего возраста скорее светились, нежели сверкали. Стесненный в средствах клуб не мог позволить себе обновить свое убранство, но, бесспорно, здесь по-прежнему знали, как следует вести дело.

Тогда почему же, коль скоро все приметы так хороши, Дженис ощущает некоторую неловкость? Откуда это беспокойное, едва ли не виноватое чувство? Может, это совесть ее бунтует, о чем говорил Джейк? И почему, собственно, он так против всей этой затеи? Положим, Джейк любит выступать в роли адвоката дьявола…

Чушь какая-то, вреда ведь никому не будет. В любом случае, перед тем как сдать диссертацию, Дженис попросит у них согласия. И к тому же изменит имена да и описания внешности тоже. Впрочем, и без того распознать ее «клиенток» было бы непросто. В конце концов это самые обыкновенные женщины, впрочем, нет, не совсем. Во всяком случае, не среднестатистические величины. На самом деле, даже если бы подыскивать кандидатуры специально, такую пеструю группу не подобрать.

Взять хоть Глори Брауни, это же совершенно особый тип, что порождает один интересный вопрос. Может, это и есть тот «достойный внимания» случай, о котором говорил Арнольд?

Ясно ведь, что большие деньги за адвокатские услуги она платить не может. Как бы то ни было, ее участие в группе – большая удача.

Услышав звук открывающейся двери, Дженис обернулась и встретилась взглядом с неуверенной улыбкой Стефани.

В прошлый раз она показалась ей симпатичной, но замкнутой.

Тем удивительнее случившаяся с ней перемена. Октябрьский ли ветерок тому виною, либо излишняя косметика, но на сей раз глаза Стефани так и светились. Или, может, дело просто в том, что она с нетерпением ждет встречи с теми, у кого такие же проблемы в жизни, как и у нее? Ладно, там видно будет…

– Похоже, мы первые, – сказала Дженис.

– Да, впрочем, это хорошо. Я как раз хотела спросить… – Стефани не договорила: снова открылась дверь, и в комнату вошла Шанель Спокойный взгляд, полное самообладание, прическа в идеальном порядке Она оценивающе оглядела стол, затем повернулась к Дженис и Стефани.

Интересно, с неожиданным любопытством подумала Дженис, уже здесь, в клубе, заходила она в туалетную комнату пригладить волосы или научилась даже на ветру держать их в порядке? Наверняка второе.

– Больше никого нет? – осведомилась Шанель, снимая пальто, под которым обнаружилось комбинированное платье из шелка и шерсти, сшитое словно на заказ под ее стройную фигурку.

Пятый размер, не больше, с некоторой завистью подумала Дженис.

– Пяти еще нет, – вслух сказала она. – Звонила Ариэль и сказала, что, поскольку они с мужем раздумали разводиться, делать ей здесь нечего. – Почувствовав, что прозвучало это грубовато, Дженис тут же добавила:

– Конечно, я только рада, ведь ей явно не хотелось развода. Впрочем, я сказала, что в любом случае наша группа поддержки может оказаться для нее небесполезной, и Ариэль обещала подумать.

Надеюсь, она все же появится.

– Я тоже, – откликнулась Шанель.

Вновь открылась дверь, и на пороге появились Ариэль и Глори – неузнаваемо изменившаяся Глори.

Дженис изумленно воззрилась на ее приглаженные, напомаженные волосы. Наверное, она целую бутылку лосьона на них вылила. Пальто Глори перекинула через руку, а ее платье, если бы оно не обтягивало так сильно крупную грудь, выглядело бы вполне прилично. Что касается туфель, то каблуки были такими высокими, что подъем у Глори изгибался совершенно не правдоподобным образом. Дженис даже поморщилась.

– Мы опоздали? – Глори задержалась взглядом на Шанель. – Мы с Ариэль столкнулись у входа. Она все же решила присоединиться к нам, хоть развод и отменяется.

– Ну что ж, коли все в сборе, давайте закажем что-нибудь, а потом уж и потолкуем, – предложила Дженис, которой явно не терпелось приступить к началу операции.

Дождавшись, когда все рассядутся по плетеным, с высокими спинками стульям, расставленным вокруг стола из тикового дерева, и сделают заказы тому же пожилому официанту, что обслуживал их в прошлый раз, Дженис бодро заговорила:

– Ну что же, начнем?

Шанель пробежала пальцами по жемчужным бусам.

– Вроде бы в этих группах поддержки всегда есть профессиональный руководитель – психолог либо специалист по брачным делам?

– Вы правы. Но ведь мы-то просто так собрались, можно сказать, по знакомству, так что можем без руководителя обойтись, – сказала Дженис.

– Пусть так, но кто-нибудь, скажем, координатор, нам все равно нужен Кто-нибудь, кому можно позвонить, если. допустим, не получается прийти. – Шанель с улыбкой повернулась к Ариэль – Как вам кажется?

Ариэль посмотрела на нее без всякого выражения и, помолчав немного, сказала:

– Да, с координатором лучше.

– Никто не возражает? – спросила Дженис. Как она и рассчитывала, все замотали головами.

– Поскольку это ваша идея, вам и дело вести. – Глори отхлебнула воды и сделала гримасу. – Что за черт, вкус какой-то странный Будто все выдохлось.

– Не знаю, вода из бутылки, – пожала плечами Дженис. – Ну что ж, я согласна быть… назовем это секретарем.

Или, может, есть другие претенденты?

Никто не откликнулся, и Дженис продолжала:

– С чего начнем? Я готова выслушать любые предложения.

– Может, для начала определимся с целями, общим направлением? Словом, чего мы хотим? – неуверенно заметила Стефани.

– Пожалуй, – поддержала ее Шанель. – И еще мне кажется, надо сразу же договориться, что все это между нами.

За порог – язык на замок.

Дженис заставила себя кивнуть в знак согласия.

«Не люблю вас, миссис Фелл, из-за ваших темных дел».

– Не возражаю, – вслух сказала она. – Мы здесь, чтобы помочь друг другу… чтобы выговориться. И поскольку мы почти незнакомы, может, так все и оставим – за дверью этой комнаты, разумеется?

– А может, поставим себе правилом не вводить никаких правил, и пусть все идет своим чередом? – Шанель хмуро посмотрела на нее.

Дженис с трудом подавила раздражение. Да, нелегко придется. Но с другой стороны, что ей в жизни давалось легко, кроме влюбленности в Джейка?

– Думаю, вы правы, – неохотно проговорила она. – Название себе какое-нибудь придумаем?

– Например? – подала голос Глори.

– Да что-нибудь попроще. Скажем, группа поддержки?

– Сгодится – особенно, если всем нам удастся получить приличные отступные, – протянула Шанель, и все, кроме Дженис рассмеялись.

– А что, если так: «Все мы снова сами по себе»? – слабо улыбнувшись, предложила Стефани.

– Да, но Ариэль не сама по себе, – заметила Глори.

– Тогда так – «Клуб подранков». Или – «Дети субботы»? Как вам это старое присловье? Ведь «Детям субботы» надо трудиться, чтобы заработать себе на жизнь, – сказала Шанель, и все снова рассмеялись.

– А может, пока не придумаем чего получше, просто – «Клуб»? – Дженис уже жалела, что вообще заговорила на эту тему.

– Хорошо. – Шанель тоже явно надоел этот разговор. – Никто не против, если я закурю?

– Извините, – робко проговорила Ариэль, – но у меня не все в порядке с легкими. Задыхаюсь.

К удивлению Дженис, Шанель с готовностью кивнула:

– Ну что ж, буду выходить в коридор. Еще, кроме меня, есть грешницы? Тогда милости прошу в мою компанию.

– Вообще-то я недавно бросила, но, может, снова начну, – сказала Глори. – Там, где я работаю, все равно все дымят, так что о легких что уж думать.

– А где вы работаете? – поинтересовалась Дженис.

– В баре на «Норт-Бич». Вообще-то это нечто вроде ночного клуба, по вечерам там программы.

– Должно быть, интересно, – сказала Стефани.

– Черта с два. Гнусное местечко, этот ночной клуб, – заявила Глори. – Как только встану на ноги, найду другую работу.

– Так как же вы можете позволить се?.. – Стефани замолкла на полуслове.

– Такого адвоката, как Арнольд Уотерфорд? Он отказался от гонорара, я должна буду оплатить только его расходы по делу. Он сказал, что в некоторых случаях делает исключения, а я, видно, и есть этот случай. Мои синяки произвели на него сильное впечатление. По-моему, он хочет перепихнуться на халяву, да только не решится никак.

– Вы ошибаетесь, – строго сказала Дженис. – Я знаю Арнольда, то есть мистера Уотерфорда, всю жизнь, он меньше всего похож на… – Дженис так и не смогла подыскать нужного слова.

– На ходока? Милая моя, все мужчины ходоки. Нужно только знать, на какую кнопку надавить, чтобы их отвадить. – Глори говорила скорее наставительно, чем сердито. – Или, наоборот, завлечь. Вот так они и становятся мужьями. – Глори задумчиво помолчала. – Не одна смышленая девчонка устроила себе жизнь, выйдя за богача, – который за ней волочился.

– Только, если собираетесь идти таким путем, смотрите, чтобы мишень нужную выбрать. А то ведь и промахнуться недолго, – заметила Шанель.

– Да я не собираюсь пока замуж. Переспать с кем-нибудь и без того не проблема.

Стефани отвернулась, и Дженис стало ясно, что откровенность Глори ей не по душе.

– Итак, все согласны с тем, что мы здесь, чтобы помочь друг другу?

– Да – только без подначек там всяких, – сказала Глори, – а то я и на работе этим по горло сыта.

Дженис посмотрела на часы:

– Тогда, может, начнем? Обслуживают здесь довольно медленно. Каждая будет говорить по очереди? Глори, вы не начнете?

– Да о чем говорить-то?

– Ну как о чем? О своем замужестве, например.

– Да оно, как карточный домик, рассыпалось после того, как мистер Мачо из меня кусок мяса сделал. И за что? Я ведь всего-то имела неосторожность сказать, что у него, должно быть, выдался скверный день. – Глори задумчиво посмотрела на свои длинные, жемчужного цвета ногти. – Ну да ничего, я его тоже оформила. Стоило ему вырубиться, как я привязала его к кровати и быстренько собрала свои вещички. А когда он проснулся и начал орать, я пару раз вытянула его собственным ремнем, да по такому месту, куда солнце не заглядывает. Спорить готова, кровью писал целую неделю.

– То есть вы хотите сказать, что ударили его по… – Стефани вспыхнула.

– Ну да, по самому дорогому месту.

Шанель расхохоталась.

– Вы же сами призывали нас к откровенности, – повернулась она к Дженис.

– Ну а вы, Шанель? – Дженис пристально посмотрела на нее. – Почему вы разводитесь?

– Скучно стало. Тоска жуткая. Жак такой домосед, никуда ходить не желает. И к тому же импотент, просто евнух какой-то. Словно с монахом живешь. Ну я и решила, что надо рвать когти, пока еще молода и можно подцепить другую рыбку.

Шанель замолчала, явно наслаждаясь реакцией публики.

Едва все расселись по местам, она поняла, что никто здесь откровенничать особо не собирается. Вот и решила, следуя какой-то извращенной логике, рассказать все начистоту. Ну не все, конечно, но до определенной точки Жак ведь и впрямь сделался импотентом, разве нет? Но это скорее плюс. А разводится она потому прежде всего, что он жадюга.

Конечно, признаки скопидомства Жак выказывал еще до женитьбы. Когда они только женихались, лучшее, что он мог ей предложить, обед в какой-нибудь дыре, где подают приличное спагетти. Можно было уже и тогда насторожиться, но сбивало с толку то, что многие богачи отличаются скупостью.

Взять хоть старика Генри Форда с этими его блестящими десятицентовиками, или это был Рокфеллер?

Но может, напрасно она сказала, что разводится с Жаком именно сейчас, пока еще не постарела, чтобы снова выйти замуж за богатого? Ведь здесь Ариэль. Вдруг она все расскажет Лэйрду?

Заметила она и еще кое-что. Дженис все четко организовала, но о себе-то ни гугу. Пора и ее заставить открыть рот.

– Признаться, я так рада, что есть кому рассказать о своих бедах. – Шанель перевела взгляд на Дженис:

– Ну а вы? Валяйте, Дженис, выкладывайте, уж коль скоро мы договорились быть друг с другом откровенными, что вас заставляет разводиться?

Повисло напряженное молчание.

– Ну? – нетерпеливо подтолкнула ее Шанель. – Не хотите же вы все из нас вытянуть, а сами…

– Да нет, просто вы застали меня врасплох. Ответ прост: мы, Джейк и я, абсолютно не подходим друг другу.

– То есть как это понять? – спросила Глори.

– У нас разные интересы. То, что кажется важным мне, для него – ничто. И наоборот. Мы уже давно живем каждый своей жизнью. – Дженис говорила без запинки, и именно поэтому Шанель не поверила ни единому ее слову.

– И все? – разочарованно протянула Глори. – Ну а что касается меня, то все началось с того, что Бадди стал волочиться за другими женщинами. Вы и не поверите, сколько их вьется вокруг профессиональных спортсменов. Ну а Бадди не пропускал ни одной юбки. Затем – эти его ручищи. Можно, конечно, и это назвать – не подходим друг другу. – Глори с любопытством посмотрела на Стефани. – Ну а у вас что?

– В этом-то смысле у нас как раз все в порядке. Общие цели, общие привязанности и антипатии, и, конечно, мы оба без ума от наших мальчиков.

– Так в чем же дело?

Стефани заколебалась. На верхней губе у нее выступили капельки пота, лицо побледнело.

– Дэвид… он увлекся другой, – наконец выдавила она.

– Что ж, бывает. Мужчина – всегда мужчина. Отчего б не подождать, пока все кончится, и не простить, если, конечно, вы все еще любите мужа, – сказала Шанель.

– Да не люблю я его! – чуть не закричала Стефани. – Ненавижу! Не хочу больше видеть его!

Наступило недолгое молчание. Первой его нарушила Глори:

– Прекрасно вас понимаю. Мой случай.

– Ну все-таки не совсем, верно? – неожиданно вступила в разговор Ариэль – У Стефани двое детей. Нелегко, наверное, расставаться с их отцом – Это уж точно, – сумрачно откликнулась Стефани.

– Вы вроде говорили в прошлый раз, – наклонилась к ней Дженис, – что ищете работу. Разве муж вас не обеспечит?

– Мы об этом еще не говорили. Финансовыми делами займется мистер Уотерфорд.

– Можете не сомневаться, что ваши права никто не ущемит. – заметила Шанель. – Кажется, вы сказали, что вы замужем за юристом? Тогда вам повезло с адвокатом. А то уж муженек, наверное, сейчас прикидывает, как скрыть доходы.

Стефани вспыхнула:

– Да ни за что Дэвид не пойдет на это! Он не из таких.

Шанель снисходительно посмотрела на нее:

– Да бросьте вы. И глазом не успеете моргнуть, как он вас облапошит. Юристы знают всякие хитрости…

– Большинство юристов честные люди…

– По-моему, мы немного отвлеклись, – прервала их Дженис, но продолжить не успела, потому что в этот момент открылась дверь и появился, толкая перед собой нагруженную тележку, официант. Тарелки с серебристой каймой знавали, как и он сам, лучшие времена, но еда оказалась на редкость вкусной, а цены, как выяснилось, когда принесли счет, на удивление скромными.

Когда пришла пора расплачиваться, как всегда в таких случаях, возникла некоторая суета – кто что заказывал. Шанель обратила внимание, как уверенно повела себя Дженис.

Похоже, знает, как справляться с такими вот неловкими ситуациями. Ясно также, что этой уверенной в себе женщине никакая моральная поддержка не нужна. Так на кой черт понадобилась ей эта группа?

Шанель безумно захотелось курить. Судя по всему, из-за Ариэль эти субботние посиделки будут тем еще испытанием.

Когда она выйдет за Лэйрда, надо позаботиться, чтобы встречались они с этой легочницей пореже.

Глава 14

Потом, по прошествии времени, Шанель и сама не могла бы сказать, почему пригласила Глори поужинать вместе.

Когда остальные ушли, они закурили в обшарпанном холле университетского клуба, и Шанель вдруг почувствовала себя польщенной тем откровенным восхищением, с которым рассматривала ее Глори. Тут-то, повинуясь нечастому для себя движению души, она и пригласила ее, немедленно пожалев об этом, как-нибудь на днях поужинать. Глори с ходу согласилась и заставила Шанель назначить дату.

Пойманная на слове, Шанель выбрала местом встречи чайную «Майский цветок» и нарочно пришла немного пораньше – хотела посмотреть, как будет выглядеть Глори, входя в зал.

В эту чайную, затерявшуюся где-то в самом конце Мейден-лейн, приходили женщины, главным образом пожилые или даже просто старые. Единственный мужчина, который сегодня здесь был и которого, судя по всему, приволокли силком, чувствовал себя явно не в своей тарелке и выглядел, словно его застали за тем, как он подсматривает в окно за старой девой. Кормили здесь всяческими сандвичами, салатами, вкусными сладостями, а гордостью заведения считался английский чай, который, как и положено, подавали в горячих чайниках. Царствовали здесь официантки с подкрашенными в голубой цвет волосами, которых можно было принять за членов какого-нибудь дамского клуба колониальных времен.

В этой атмосфере Глори выглядела экзотической птицей, попавшей в компанию воробьев. Облаченную в ядовито-зеленый костюм, туго обтягивающий грудь и бедра, с развевающимися рыжими волосами – могло показаться, что она только что сняла бигуди и даже не успела пригладить волосы, – Глори на пути к столику, где ее поджидала Шанель, провожали любопытные взгляды. Выглядела она так безмятежно, что, если бы не поднятый чуть-чуть выше, чем нужно, подбородок, Шанель поклясться была бы готова, что она вовсе не замечает всеобщего внимания.

– Что за странное место, – заметила она, устраиваясь напротив Шанель. – Прямо как «дом призрения» для старушек.

Ее высокомерный тон ничуть не обманул Шанель.

– Отнюдь, – проворковала она. – Здесь можно уютно посидеть да поболтать о всякой женской всячине. Мужчин нет, отвлекать некому, сиди себе за чашкой чая, сколько душе угодно.

Глори поморщилась:

– Ненавижу чай. А кофе заказать можно?

– Все что угодно, лишь бы без алкоголя.

– Ну, для меня это не проблема. Я не пью.

– Даже вина?

– Даже вина. Алкоголь – это такая мерзость.

– Боюсь, мне трудно с вами согласиться. Вино придает особый аромат светской жизни.

– То есть как это? – прищурилась Глори.

– Вино – напиток аристократов.

– Ага. Запомню. В следующий раз, когда какой-нибудь пьянчужка будет клянчить у меня доллар на бутылку, я скажу:

«Да ты настоящий аристократ, приятель».

Шанель не удержалась от смеха, настолько удачно Глори передразнила манеру, с какой говорят англичанки из высшего общества.

Подошла официантка. Глори, сделав вид, что поглощена изучением меню, предоставила Шанель первой сделать заказ.

Когда она вслед за ней велела принести себе салат, та про себя улыбнулась. Хорошая ученица эта Морнинг Глори Брауни.

Забавно будет выступить в роли Пигмалиона, если, конечно, это не повлечет за собой больших затрат.

– Ну, так как же вы теперь строить жизнь собираетесь?

– Прежде всего надо встать на ноги. В материальном смысле, я хочу сказать, – немедленно откликнулась Глори. – Потому ищу работу поприличнее, а то сейчас каждый день с такими подонками приходится иметь дело, вы и представить себе не можете. Вчера, например, один малый залез мне под юбку, а когда я дала ему как следует по рукам, пригрозил засадить меня за оскорбление действием. Можете себе вообразить – оскорбление действием?!

– Ну и чем все кончилось? – с любопытством спросила Шанель.

– Джимбо – это наш старший бармен – вышвырнул его за дверь.

– Хорошо иметь влиятельных друзей, – заметила Шанель. – А чего вы не уйдете из этого бара?

– Из-за чаевых. – Глори обвела взглядом уютный зал, где по углам были расставлены кадки с папоротником и плющом, стены расписаны эпизодами из сельской жизни колониальных времен, а вокруг овальных столиков со стеклянными столешницами расставлены стулья с гнутыми спинками. – Взять хоть местечко вроде этого. Официантка здесь может надыбать чаевых двадцать – двадцать пять долларов в день, это максимум. А я зашибаю вдвое больше. Правда, и дерьма наглотаешься по горло.

– А на меньшее не проживешь?

– Можно, конечно, но ведь столько всего нужно, а за бесплатно ничего не дают. Квартиру я сняла без мебели; тюфяк, карточный столик да колченогий стул – вот и вся обстановка. Ну и одеться поприличнее надо, а то и работу искать бессмысленно.

– Если хотите знать мое мнение, все вы делаете не так.

Т – То есть?

– Коли вы не хотите о завтрашнем дне беспокоиться – а ведь речь об этом и идет, не так ли? – самое лучшее – выйти за богача.

– Как вы, например?

Шанель заколебалась. Она и так уже сказала слишком много, упустив из виду, что Глори, которая отнюдь не была идиоткой, может вычислить, отчего это она так обхаживает Ариэль.

– Вообще-то я рассчитываю выйти замуж, если, конечно, встречу подходящего человека, – осторожно сказала она. – А вы?

– Ни за что, – шумно выдохнула Глори. – Хватит с меня одного испытания – чистый кошмар.

– И как это вы вышли замуж такой молодой?

– Я познакомилась с Бадди в школе. Он заглянул как-то повидать своего прежнего тренера. Тогда он только что подписал контракт с одной профессиональной бейсбольной командой и, по-моему, просто захотел похвастаться. Ну, заметил меня в коридоре, а когда уроки кончились и я вышла на улицу, поджидал меня у входа. Мы начали встречаться, потом я забеременела, и мы поженились.

– У вас ребенок? – не смогла скрыть удивления Шанель.

Глори напряглась, и в какой-то момент Шавель показалось, что ответа так и не последует.

– Он родился мертвым. И все равно в первый год у нас с Бадди все шло нормально. Не первый класс, но нормально.

Когда его не поставили в основной состав, он переживал, но не слишком, считал, что это только потому, что у него не сложились отношения с менеджером клуба. Потом он сломал руку, на два месяца сел на скамейку запасных, а когда снова вышел на поле, выяснилось, что бросок не идет. С тех пор все и покатилось под откос. Играл он все хуже и хуже, и в конце концов его просто выкинули из команды. Бадди во всем винил меня, говорил, что семейная жизнь испортила ему карьеру. Чушь.

Он никогда не разрешал мне приходить на игры. По-моему, стыдился меня, что-то в этом роде. Однажды вечером он пришел сильно на бровях и здорово поколотил меня. Болело все тело, но ему, видите ли, надо было еще потрахаться. Когда он заснул, я привязала его к кровати и быстренько собралась.

А иначе мне бы ни за что не уйти.

– Ну да, вы уже говорили в прошлый раз. А не боялись того, что может быть потом, когда он освободится от пут?

– Ну как не бояться? Правда, адреса своего нового я не оставила. Даже мать не знает, где я живу. – Глори помолчала, словно вспоминая что-то. – Я бы не тронула его, если бы, проснувшись, он не обозвал меня дырявой лоханкой.

Шанель издала какой-то странный горловой звук.

– Что, смешно? Действительно, забавно. Видели бы вы его рожу, когда я ему врезала. И поделом. Заслужил. У меня целую неделю боль не проходила, а о синяках уж и не говорю.

Ну да ладно, все равно пари держать готова, нашему петушку Бадди пришлось-таки походить с бандажом.

Шанель от души расхохоталась. Глори ответила ухмылкой и показалась при этом такой юной, что Шанель не удержалась от вопроса:

– Лет-то вам сколько?

– Восемнадцать, но на работе считается, что двадцать один.

Шанель вытащила из сумочки бумажную салфетку и осторожно, чтобы не стереть тушь, прижала к ресницам.

– Вы мне нравитесь, Морнинг Глори Брауни. Тысячу лет так не смеялась.

– Теперь-то и мне смешно, а вот тогда было страшно. Да и сейчас надо смотреть в оба. Остается только надеяться, что он не появится на слушании дела. Одно плохо с этим разводом.

Бадди и матери я сказала, что уезжаю в Сиэтл. А теперь выясняется, что я все еще здесь.

– А что, мать вам не помогает?

– Откуда? Она же на пособии, какая там помощь.

– Я не так выразилась. В этой истории с разводом разве она не на вашей стороне – вот что я хотела спросить?

– Кто, мать? Совсем наоборот. – Заявление это прозвучало так обыденно, будто речь шла о вещи совершенно естественной и никаких комментариев не требующей. – Я тут недавно заглянула к ней. Как и можно было ожидать, Бадди уже появлялся, вынюхивал, где я. Есть у него, знаете, дурацкая такая манера – ведет себя, как господинчик. Все было бы в порядке вещей, коли бы не я его, а он меня бросил.

– А в полицию вы не обращались?

– Зачем это? – искренне удивилась Глори.

– Ну как зачем? Он же избил вас. Надо было заявить и попросить защиты.

– Да не хочу я иметь ничего общего с фараонами. К тому же и толку от них никакого.

– Ну смотрите, вам виднее. Только держите ухо востро.

Похоже, муж ваш – опасный тип.

– Это уж точно. Бадди считает, что дела можно решать только с помощью кулаков. Его отчасти и выгнали из команды, потому что он все время затевал драки с партнерами.

Принесли заказ, и обе дамы заработали вилками. Шанель даже слегка отвернулась, чтобы не поощрять гостью на разговор, она не любила, когда что-нибудь отвлекает ее от еды.

Салат оказался на удивление хорош – очко в пользу заведения. Другое его преимущество заключалось в том, что здесь не рискуешь нарваться на знакомых. И наконец, эта чайная совсем недалеко от работы Арнольда Уотерфорда. Сегодня на три у нее назначена с ним решающая встреча. Выяснится, чего удалось ему добиться в переговорах с адвокатом Жака и, стало быть, сколько ей всего достанется.

Поглощенная своими расчетами, Шанель и не заметила, что Глори уже давно говорит что-то.

– Извините, задумалась. Что вы сказали?

– Говорю, шляпка на вас премиленькая да и весь костюм.

– Спасибо. – И несколько разомлев после еды, Шанель добавила:

– Я купила его ниже себестоимости на выставке у Джеймса Фрая. Это местный модельер, и, между прочим, высшего класса. Я примерила его, но показалось слишком дорого.

Потом получилось так, что я направила туда одну приятельницу, и она купила у Фрая норковую шубу. Тогда он позвонил и чуть не вдвое снизил для меня цену костюма. Как тут откажешься, тем более при такой гарантии качества. Это было три года назад, и костюм, наверное, еще лет десять прослужит.

Хорошая вещь – это хорошая вещь, жаль только мода меняется в мгновение ока.

Глори на минуту задумалась.

– Мне и такая цена не по карману, – вздохнула она. – Да даже если б и была у меня куча денег на шмотки, я все равно не знала бы, что купить. А может, – продолжала она после некоторого колебания, – вы бы чуть-чуть помогли мне? Например, подсказали бы, какие цвета мне подходят?

Шанель невольно почувствовала себя польщенной. Во всяком случае, настолько, чтобы высказать свое мнение:

– Если хотите изменить внешность, начинать надо с волос. Долой этого «мелкого беса», на серьезных людей такие вещи впечатления не производят. Надо подумать о локонах либо мягких прядях, которые подчеркнули бы удивительный цвет ваших волос. Это ведь естественный?

– Ну да. Между прочим, «мелкий бес» тоже. Я такой уродилась.

– Весьма сожалею, но такая прическа утяжеляет лицо.

Вам подойдет что-нибудь помягче. Дальше, не надо столько косметики, так – чуть-чуть, чтобы лицо было немного порозовее. – Шанель почувствовала, что ей нравится быть ментором, возможно, слишком нравится. Впрочем, она Лев, а Львы любят поучать. – Не мешало бы скинуть вес, фунтов десять или даже побольше, – продолжала она. – Поскольку кость у вас узкая, идеально было бы весить сто двадцать фунтов.

– Слушайте, как это вы угадали? То есть что сейчас у меня сто тридцать?

– Один из моих маленьких секретов, – самодовольно улыбнулась Шанель. – Могла бы зарабатывать себе на жизнь, отгадывая веса на каких-нибудь конкурсах.

– Ни хрена себе, – завистливо протянула Глори.

– Следите за своим языком, милочка, – покачала головой Шанель. – Время от времени, конечно, можно выругаться, но надо знать меру.

Она думала, что Глори сейчас спросит, что такое «знать меру», но та всего лишь уточнила:

– То есть только когда есть необходимость?

– Вот именно.

– Ну хорошо, сделала я новую прическу, сбросила десяток фунтов, что дальше? Какие мне покупать платья?

– А сколько вы можете потратить на одежду?

Глори задумалась:

– Сотни три, если не залезать в то, что отложено про запас, на случай если заболею и не смогу работать. Еще я кое-что отложила на Рождество, но это можно и потратить.

– Для начала надо заняться аэробикой. Как дойдете до десятого размера, потолкуем о вашем гардеробе.

– Все равно на три сотни сильно не разгуляешься.

– Вы и не поверите, сколько всего можно накупить в хорошем комиссионном магазине или на фабричной распродаже.

Глори покачала головой:

– Я хочу, чтобы все было шик-блеск, а значит, платье с чьего-то плеча не пойдет. Мне все перешивали, пока я не нанялась присматривать за детьми и не стала зарабатывать сама.

– Ложная гордость. Я, например, частенько заглядываю в комиссионные. – Шанель надломила булочку и намазала ее маслом.

– Это вы-то надеваете поношенное?

– Ну да, а что такого? Разумеется, я не кричу об этом на каждом углу. Вся штука заключается в том, чтобы знать, где покупать. В Сан-Франциско есть несколько магазинов, где торгуют ношеными модельными платьями. Да и на фабриках, случается, продают.

– Не слышала что-то, чтобы на распродажах в «Сирее» торговали модельной одеждой.

Шанель замолчала. Стоит ли вообще продолжать этот разговор? Иметь дело с заведомо бесполезными людьми – пустая трата времени. Но с другой стороны, Глори ей нравилась. Не говоря уж о том, что с этой девчонкой с улицы весело. Так отчего бы не дать ей хороший совет, часто ли приходится демонстрировать собственную осведомленность?

– Знаете что, давайте заключим сделку, – предложила она. – Вы сбрасываете десять фунтов, а я показываю вам места, где за свои деньги вы купите самое лучшее.

Хоть Глори и постаралась не рассыпаться в благодарностях, Шанель испытывала наслаждение от собственного великодушия. Наслаждение – и некоторую печаль. Почему у них с Ферн все складывается иначе? Ведь Глори всего на год старше – она вполне могла бы быть ее дочерью.

Попридержи-ка язычок, прикрикнула на себя Шанель, но невольно снова расплылась в улыбке.

Позже, когда они распрощались и Шанель зашагала вверх по Мейден-лейн, направляясь на встречу с Арнольдом Уотерфордом, она снова подумала о сделанном предложении. Ариэль – вот кого следует обхаживать, а вовсе не какое-то ничтожество вроде Глори. А помимо того, покупки отнимают время – то есть такие покупки, какие делает она, – а если все пойдет хорошо, Шанель будет слишком занята Лэйрдом.

И в то же время забавно побыть Пигмалионом в отношении Глори Брауни – Элизы Дулитл, да и не так уж обременительно направить бедняжку на путь истинный.

* * *

Что касается домашнего убранства, Арнольда Уотерфорда можно было назвать снобом: он по-настоящему гордился старинной мебелью, украшавшей не только его просторную квартиру на Ноб-Хилл, но и офис на Полк-стрит.

Вторая жена подарила ему письменный стол в стиле американского ампира, и с тех пор он не утрачивал интереса к старине, который удовлетворял придирчивым выбором предметов, благо гонорары это позволяли. С женой этой он давно расстался, но слышал, что она вышла за какого-то члена австралийской компартии и живет теперь, можете себе представить, в Модесто. Арнольд от души желал ей всяческого благополучия, потому что расстались они на редкость мирно.

Вообще-то говоря, он всех жен любил, только каждую на свой манер. Аннет – за ее свежее юное тело и простодушие;

Сьюзен – за темперамент в постели и кошачью ухмылку; Дороти – за холодный ум и потрясающие ноги. Даже у Илки были свои достоинства, пусть она и оказалась прожорливой сучкой, которая лишила бы его половины состояния, если бы Арнольд не обдурил ее своими бухгалтерскими подсчетами и не положил кругленькую сумму в швейцарский банк.

Однако же последнее матримониальное предприятие изрядно напугало его, во всяком случае, жениться он снова не собирался. Положим, такой зарок он давал себе после каждого очередного развода, но теперь хотел на самом деле быть твердым в решении. И все же Арнольд любил семейную жизнь.

Если бы не слабость по части женщин или если бы Аннет, первая жена, была потерпимее, первый брак так и остался бы последним.

Но ничего не поделаешь, женщин Арнольд любил. Женщин во множественном числе. Ему нравилось, как они выглядят, двигаются, говорят, чувствуют. Он обожал их стиль мышления – иррациональный, алогичный и совершенно непредсказуемый. Его обезоруживали их загадка, их тайна, их мягкая, теплая кожа, он наслаждался естественным запахом женского тела и низким женским голосом. Его привлекали даже сучки вроде вот этой невозмутимой лощеной блондинки, что сидит сейчас напротив него, скромно скрестив стройные ноги и низко, так что и глаз не видно, надвинув на лоб чудесную, весьма необычной формы шляпку.

Шанель Деверю – имя ей под стать. Узкая кость, фантастически стройная фигура. Взгляды, что бросала она на него из-под ресниц, были, сознательно или нет, зазывными, и ко всему Шанель явно не дура. Положим, замашки у нее точь-в-точь, как у хищницы-барракуды. А стильность, которой ей не занимать, – благоприобретенная, не унаследованная. Арнольд знал старые сан-францисские семейства, знал их родословные бог ведает до какого колена, знал, кто хоть что-то собой представляет, а кто нет. Неисправимый сноб, он мог перечислить предков любого, кто имеет вес в этом городе и его окрестностях.

Шанель же – дочь Тинкана О'Хара, жулика и авантюриста, который, в надежде сделаться миллиардером, все поставил на одну карту – нефть – и все проиграл, нарвавшись на мошенников похитрее, в чьих жилах текла голубая кровь. Что касается матери Шанель, которая, впрочем, умерла молодой, то, насколько Арнольду было известно, эта неудачливая голливудская старлетка привлекла внимание Марри, когда он еще только сколачивал свое состояние.

Так откуда же у Шанель эти аристократические манеры?

Да, конечно, она ходила в Бэрлингтонскую академию, одну из лучших средних школ на всем западном побережье. Может, там всего и нахваталась? Как бы то ни было, все при ней.

И никакой вульгарности, ничто не бросается в глаза. Одни нувориши щеголяют во всем новом да по последней моде.

В том, что Шанель только прикидывается такой уж хладнокровной, Арнольд был убежден. У него всегда была особенная слабость на сексапильных женщин, умеющих держать чувства в узде. Потому-то ему и не терпелось посмотреть, как Шанель воспримет новость, которая ее ждет.

Утратит ли она это самое хладнокровие?

К главному Уотерфорд двигался осторожно, не торопясь.

Начал он с чисто юридических аспектов оценки состояния Жака Деверю. По ее сдвинутым бровям можно было понять, что Шанель старается вникнуть в то, что он говорит.

– Ладно, оставим детали, – сказала она наконец. – Кого, в конце концов, интересуют все эти цифры? Главное – вы выяснили, сколько стоят коллекции Жака?

– Если его адвокат старается что-то утаить, то ведь я же передала вам фотокопии его каталогов и снимки самых ценных марок, монет и первоизданий.

– Боюсь, ваш муж в последние годы потихоньку распродавал лучшие свои вещи. А кое-что, особенно марки, заменил ничего не стоящими копиями. – Несколько смущенный ледяным взглядом Шанель, Арнольд закашлялся. – Говоря откровенно, в толк не возьму, как он добыл эти репродукции, но, во всяком случае, это точно не оригиналы. С каталогами и фотографиями, что вы мне передали, все в порядке. Но ваш муж вел и другие записи, где отмечены все торговые сделки. Так что здесь у меня лишь оценка того, что осталось, произведенная нашим собственным экспертом.

– Не верю. Наверняка припрятал где-нибудь…

– Да нет, все точно. Его адвокат представил все необходимые документы. Сделки были законные, правда, совершались втайне. Полагаю, конфиденциальность была оговорена с самого начала, возможно, чтобы не нанести ущерба последующим сделкам. Знаете, стоит только слуху пройти, что коллекция распродается по частям, как цены резко идут вниз.

А может, были какие-то иные причины скрывать, что коллекция идет на продажу.

У Шанель раздулись ноздри – только по этому и можно было судить, что ей здорово не по себе.

– Ну а с деньгами что стало? Он что, положил их на счет в каком-нибудь швейцарском банке?

– Никаких денег нет. То есть они потрачены. Большая часть ушла на фьючерсные сделки с нефтью, но, к сожалению, время было выбрано неудачно, а остальное – на ремонт дома, повседневные расходы, развлечения, ну и на ваши весьма значительные расходы.

Арнольд откинулся на спинку стула и выжидательно посмотрел на посетительницу.

Удар, надо отдать должное, Шанель приняла с достоинством.

– Ну что ж, – заговорила она, – пусть тогда продаст дом, чтобы рассчитаться со мной. Неприятно, конечно, я надеялась, что до этого дело не дойдет. Там ведь уже не одно поколение семьи Деверю живет.

Арнольд покачал головой:

– Вы не поняли. Дом Жаку не принадлежит. Это собственность его матери. После ее смерти он, полагаю, унаследует его, но в любом случае вам ничего не достанется.

Густо побагровев, Шанель в упор посмотрела на адвоката.

– Выходит, этот ублюдок меня обштопал, – прошептала она.

– Могло быть хуже. Остались кое-какие вклады. Сохранилась та часть коллекции, которую он приобрел уже после женитьбы. В общем, если будете жить поскромнее, на какое-то время хватит. А там… Вы еще молоды и наверняка снова выйдете замуж.

Шанель, казалось, не расслышала сказанного. Она встала и слегка взмахнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху.

Ее холодный, как лезвие, взгляд заставил Арнольда поежиться, хоть он и знал, что гнев Шанель не на него направлен.

– Я еще достану этого сукина сына. Не знаю пока, как, но непременно достану.

Арнольд снова откашлялся.

– Знаете ли, вам и вашей дочери достанется не так уж мало, на несколько лет хватит, – попытался урезонить он Шанель.

Она смерила его враждебным взглядом:

– Прошу вас передать его адвокату, чтобы он немедленно выставил на торги остатки коллекции. Необходимо также самым строгим образом проверить его счета, чтобы ни цента не припрятал. И не мешкайте, надо поскорее закруглять это дело.

С этими словами Шанель прошествовала к двери. «И ни до свидания, и ни спасибо», – неодобрительно подумал Арнольд.

Только когда дверь за Шанель закрылась, он вспомнил, что собирался пригласить ее сегодня поужинать. Теперь он порадовался, что не сделал этого.

Глава 15

После ужина с Ферн прошла неделя, но Лэйрд вопреки обещанию так и не позвонил. Тогда Шанель решила позвонить сама. Предлог под рукой – как у Ариэль со здоровьем? – а уж там она как-нибудь вернет его к мельком сделанному приглашению пообедать втроем. Но, к ее облегчению, к уловкам прибегать не пришлось – едва Шанель назвалась, как Лэйрд сказал, что как раз сам собрался звонить.

– Все это время никак не могу связаться с Ариэль. Раньше она почти каждый вечер выходила на прогулку в парк, но за последнюю неделю не появилась ни разу. Позвонил домой – попал на автоответчик. Оставил сообщение, но она так и не перезвонила.

– Давайте я попробую с ней связаться. Как насчет четверга? Только где и в котором часу – что сказать Ариэль?

– В четверг годится. Скажу секретарше, чтобы заказала столик на… ну, скажем, час дня.

– Отлично. Может, договоримся встретиться с Ариэль прямо в ресторане? А то еще шум поднимет этот, как его, Эрик?

– Алекс.

– А почему он не хочет, чтобы Ариэль с вами виделась?

Ведь вы как будто единственный ее родственник?

– Насколько мне известно, да. И я очень люблю Ариэль, хотя между нами тринадцать лет разницы. Знаете, она всю жизнь прожила в какой-то потусторонности. Пожилые родители, болезнь, не позволявшая ходить в школу, ну и все остальное. А дом-то родительский – смесь арт-деко и арт-нуво. Для Ариэль вполне подходящее местечко. Я часто думаю, насколько же она похожа на эти фарфоровые статуэтки, что были так популярны в двадцатые годы. Например, Персефона после купания, знаете, о чем я?

– Конечно.

– Ариэль не от мира сего, именно с этим Алекс и должен был бороться. В конце концов он ведь психиатр.

– А может, ему только на руку, что Ариэль полностью от него зависит? – Шанель уже начал надоедать этот разговор. – Удивительно, что вы так близко принимаете все это к сердцу. Большинство мужчин… ну, они, скажем, не такие чуткие.

– Я очень люблю Ариэль, – повторил Лэйрд. – Ладно, давайте выберем ресторан. Ариэль – вегетарианка, так что надо подыскать местечко, где специализируются на салатах и чем-нибудь в том же роде.

– Я знаю один вегетарианский ресторан в районе Форт-Мэзон. Называется «Гринз». Да, но вы-то как, может, что-нибудь посущественнее на обед предпочитаете?

– Да нет, я и сам почти вегетарианец. Прекрасно, пусть будет «Гринз».

Шанель повесила трубку с чувством явной удовлетворенности. Ничего такого особенного сказано не было – можно подумать, двое мужчин договариваются о деловом обеде, – но начало положено. За обедом появится возможность приступить к осаде. К счастью, не Ариэль будет дирижировать застольем.

До Ариэль она дозвонилась очень быстро. К некоторому ее удивлению, та сразу согласилась встретиться.

К следующему четвергу Шанель вполне подготовилась, чтобы произвести на Лэйрда наилучшее впечатление. Она основательно изучила женщин, обычно его сопровождающих, и пришла к выводу, что Лэйрд питает слабость к определенному типу. «Сан-францисские сливки» – она называла это так. Не нью-йоркский шик, не театральные, отдающие некоторым абсурдом «сливки» Беверли-Хиллз, да и не парижские, в сугубо интеллектуальном и несколько декадентском духе. Независимо от цифры на ценнике Сан-Франциско сохраняет собственный, слегка небрежный стиль, словно вам говорят: «Знаете ли, мне прекрасно известна последняя мода. Да только неохота слишком строго ей следовать».

Соответственно Шанель облачилась в скромную юбку из светлого шелка и жакет ей в пару от одного из молодых местных модельеров Куплен он был на распродаже, но это и в голову бы никому не пришло. Что до украшений, то Шанель ограничилась крупным перламутровым ожерельем, которое, пожалуй, выглядело бы старомодным, если б не подходило так безупречно к ее серебристым волосам.

Ресторан, которым заправляла группа поклонников дзэнбуддизма, предлагал на выбор всяческую экзотику, например, спагетти с соусом из базилика, сыры самых немыслимых сортов, по-особому испеченный хлеб, а также совсем неэкзотический салат из свежих фруктов, какие обычно делают на Среднем Западе. Ресторан этот, по виду больше напоминающий складское помещение, уютным было трудно назвать, несмотря на скатерти розового цвета и приглушенное освещение, но видна залив отсюда открывался исключительно красивый, обслуживали быстро, прислуга была вышколена, еда превосходна.

Все с самого начала пошло хорошо. Лэйрд острил, был в чудесном настроении – или просто делал вид ради Ариэль. По отношению к обеим дамам он вел себя одинаково галантно.

Где-то посреди первого блюда – лукового супа – Ариэль начала избавляться от своей обычной скованности. Она спросила кузена, как там его собака – что-то с ней в последнее время творилось неладное, – уезжает ли он, как собирался, на выходные в Нью-Йорк? С Шанель она разговаривала приветливо, хотя, пожалуй, и немного сдержанно.

– А муж знает про наш нынешний обед? – между делом спросила Шанель.

– Вообще-то Алекса сейчас нет в Сан-Франциско, уехал в Вашингтон. У него там какой-то подопечный, кажется, правительственный чиновник. Сеансы у них раз в месяц. Завтра Алекс возвращается.

– Должно быть, скучаете, когда он уезжает. – Шанель решила, что такое замечание будет вполне уместным.

– Дом кажется совсем пустым, когда его нет, – после секундной паузы сказала Ариэль.

Довольно уклончивый ответ, подумала Шанель.

– Знаешь, я был удивлен, узнав, что у вас снова мир, – заметил Лэйрд. – Это что, наш великий… наш Алекс передумал?

– Он сказал, что в действительности-то вовсе не собирался разводиться, – как обычно, полушепотом произнесла Ариэль. – Просто переутомился, говорит, ну и занесло его.

Теперь все нормально. Правда-правда.

Это была откровенная ложь, но Шанель почла за благо воздержаться от комментариев. Удивительно, но и Лэйрд последовал ее примеру.

– Ну что ж, если тебе понадобится помощь, не забывай, что я живу на той же улице. – Вот и все, что он сказал.

Ариэль молча кивнула. Любопытно, что же на самом деле скрывается за этим непроницаемым выражением, подумала Шанель. Впрочем, в интимные подруги Ариэль она навязываться совершенно не собиралась. Когда влезаешь в чужую жизнь, это всегда чревато ненужной ответственностью и тратой времени. У нее и своих забот до конца жизни хватит.

Вспомнив мимоходом о Жаке, Шанель чуть зубами не заскрежетала. Жака-то всегда будут принимать в местном обществе, потому что он свой, пусть даже богатство осталось в прошлом. А она нет. Больше того, после развода она вообще рискует превратиться в парию, если, конечно, не выйдет замуж за состоятельного человека, вот, например, за Лэйрда.

– Что-нибудь случилось? – послышался голос Лэйрда, и только тут Шанель заметила, что так сильно сжимает вилку, что костяшки пальцев побелели.

– Да нет, все в порядке. Просто подумала, какой это кошмар – неудачное замужество. Выходя за Жака, я такие надежды питала, но он был много старше, так что все делал по-своему. Не то чтобы я теперь вовсе отказываюсь от брака или по крайней мере от прочных отношений. Боюсь, я неисправимый романтик, – грустно улыбнулась Шанель.

Лэйрд с откровенным интересом прислушивался к ней.

Шанель тщательно подбирала слова:

– Когда разводишься, проблема состоит в том, что остаешься как бы одна, без спутника. Вот как на эти выходные.

Мне пришлось отклонить приглашение Андерсенов на вечеринку, потому что совсем не улыбается быть пятой спицей в колеснице.

– Вы имеете в виду Ларса Андерсона и его жену?

– Ну да. Мы с Нэнси вместе учились в Бэрлингтонской академии.

– Какое совпадение. Меня тоже там ждут, только я не решил еще – идти или нет. Может, составите компанию?

Шанель с трудом удержалась, чтобы не выдать радости.

Появиться на вечеринке у Нэнси об руку с Лэйрдом – фантастика! И крайне маловероятно, что Лэйрд узнает правду: никто ее к Андерсонам не приглашал да и не мог бы пригласить. Но со спутницей Лэйрда Нэнси просто вынуждена будет вести себя приветливо – на социальной лестнице он стоит несколькими ступенями выше ее. Достаточно сказать, что в отличие от Ларса он происходит из старой уважаемой сан-францисской семьи.

– Действительно, забавное совпадение, – улыбнулась она. – А вы и в самом деле склонялись пойти? Может, просто хотите сделать мне приятное?

Лэйрд слегка отвел взгляд, и Шанель поняла, что угадала.

– Видите ли, я не дал еще окончательного ответа, потому что думал, что может помешать другая встреча. Но она отменилась Что, если я заеду за вами в семь? До Хиллсборо час езды.

Пока договаривались, Шанель уже начала обдумывать, что бы надеть. Что-нибудь такое, от чего у Нэнси глаза на лоб полезут. Она-то в последнее время совсем распустилась, платья не меньше четырнадцатого размера носит, потому и предпочитает закрытые, и выглядят они, несмотря на цену, довольно безвкусно. После вечеринки Шанель пригласит Лэйрда к себе выпить по рюмке на прощание, ну а дальше все ясно.

Пока же Шанель изо всех сил старалась блистать остроумием. Лэйрду с ней интересно, об этом легко можно судить по тому, что он все время смеется. И даже Ариэль откликается улыбкой на ее беззлобные поддразнивания. Воспользовавшись тем, что Лэйрд, извинившись, встал из-за стола и вышел, Ариэль робко сказала:

– Мы не могли бы как-нибудь на этих днях повидаться?

Мне нужен совет.

Шанель немедленно насторожилась – но что поделаешь? – оставалось только кивнуть в знак согласия.

– Разумеется. Мы ведь друзья. А в чем дело-то, хоть в общих чертах?

– Ну, это личное… Даже не знаю, как и сказать. Может, зря я вас беспокою…

О чем толкует эта зануда, уж не о сексе ли?

– Совершенно не зря. – Шанель даже любопытно сделалось. – Мы взрослые женщины, так что, если я могу быть чем-нибудь полезна… – Она нарочно приостановилась.

– Знаете, у меня такие… странные ощущения И я никак не могу разобраться… – Ариэль залилась краской.

Выходит, так оно и есть. У нашей малышки сексуальные проблемы. Может, муж заставляет ее заниматься оральным сексом?

– Вы что, о постельных делах поговорить хотите? – Шанель постаралась придать голосу сочувственный оттенок.

– Отчасти. Видите ли, Алекс… Нет, не могу, просто не знаю, как сказать.

Шанель понимала, что вытягивать из нее клещами, что да как, бессмысленно. Теперь ей было по-настоящему любопытно, да и кто останется равнодушным, когда речь идет о чужой сексуальной жизни, но, с другой стороны, она испытывала и облегчение. Чем меньше Ариэль будет посвящать ее в свои дела, тем лучше. В конце концов, ей вовсе не хочется, чтобы та болталась под ногами, особенно после ее нового замужества.

Вернувшись домой, Шанель никак не могла выбросить из головы этот разговор. Но тут, переодеваясь, она заметила, что в гардеробе что-то не так. Шанель всегда содержала его в идеальном порядке – обтянутые тканью вешалки повернуты под одним углом, платья развешаны по цвету, чтобы нужную вещь долго не искать. А сейчас все перемешано Коричневое платье висит среди голубых, да и некоторые вешалки расположены не так, как следует.

Чтобы обнаружить пропажу, много времени не потребовалось: не хватает голубого – с большим, вызывающим вырезом – платья, которое она и не надевала-то никогда, ибо, едва купив, сразу же поняла, что оно ей не по возрасту. На сей раз Шанель, что случалось крайне редко, допустила ошибку, ибо купила платье «как есть», то есть без права возврата. На самом-то деле и держала она его в шкафу как напоминание о том, что, если слишком торопишься или устанешь, вкус становится небезупречным.

Кипя от негодования, Шанель быстро осмотрела комод и шкафчик, где держала юбки и свитера. Так и есть: не хватает двух кашемировых свитеров и новенькой юбки из исландской шерсти.

Все ясно. Пока ее не было, здесь поработала Ферн. Неужели эта маленькая сучка понадеялась, что мать ничего не заметит? Или наконец решила выказать в открытую все то, что раньше прятала за вкрадчивыми интонациями да елейными улыбочками? Как бы то ни было, просто так Шанель этого не оставит. Иначе такие налеты могут войти в привычку, и в следующий раз она недосчитается какой-то действительно нужной вещи. Не говоря уж о том, что непереносимой была сама мысль, что кто-то, пусть даже родная дочь, роется в ее вещах.

Шанель позвонила в школу, но молодой голос в общежитии ответил, что Ферн нет на месте. Шанель попросила передать, чтобы она позвонила матери по поводу денег, и повесила трубку. Когда речь идет о деньгах, Ферн отзванивает немедленно. Вообще-то говоря, Шанель была даже довольна, что у нее появился хороший повод урезать дочери ежемесячные выплаты. Раньше, в предвкушении большого бракоразводного куша, Шанель не стесняла себя в расходах, но теперь придется считать каждый цент. Особенно, чтобы достойно выглядеть в глазах Лэйрда, если, конечно, он действительно пригласит ее.

Вопрос состоит лишь в том, хватит ли ей денег, пока он не сделает предложения.

Глава 16

Выходя в сопровождении Лэйрда из лифта на своем этаже, Шанель ощущала полное довольство собой. Она и без его комплиментов и восхищенных взглядов знала, что сегодня действительно выглядит потрясающе. Заплатив неподъемные для себя деньги, Шанель целый день провела в салоне Адольфо на Мейден-лейн, где над ней поработали на славу: и грязевую маску соорудили, и массаж, и маникюр, и педикюр, и парафиновую ванну сделали, и волосы слегка посеребрили. Платье же до полу, на которое Шанель набросила норковую накидку, принадлежало к числу ее любимых – бледно-розовый бархат ненавязчиво подчеркивал цвет глаз и кожи.

Единственное, без чего сегодня можно было бы обойтись, так это без Ферн, которая неожиданно появилась в полдень и буквально заболтала мать разговорами о том, до чего ей надоели, надоели, надоели разные общежитские сплетни и жесткие общежитские кровати. В ответ на упреки Шанель в том, что она без спросу взяла ее одежду, Ферн напустила на себя жалостный вид и принялась извиняться так искренне, что Шанель даже решила не урезывать ее содержания.

С этим можно повременить, пока совсем не придется ремешок затянуть, либо пока не провалится план по поимке Лэйрда в сети.

Когда он появился, Ферн, свернувшись калачиком на диване в гостиной, читала какую-то книгу. При виде Лэйрда она вскочила, одарив его сияющей улыбкой невинной шестнадцатилетней девушки Справедливости ради следует отметить, что на сей раз она воздержалась от своих колких замечаний, за которые Шанель всегда хотелось отхлестать ее по щекам.

Напротив, девушка принялась болтать с Лэйрдом, словно они были старыми друзьями, чмокнула мать в щеку, сказала, что выглядит она сегодня потрясающе, и на прощание пожелала:

– Веселого тебе вечера.

По виду Ферн можно было даже заподозрить, будто ей жаль, что ее не берут с собой.

Интересно, подумала Шанель, к чему бы все это, но, садясь в голубой «мерседес» Лэйрда, она забыла о дочери. Машина показалась Шанель несколько консервативной для человека, который может позволить себе все лучшее. Разумеется, у Лэйрда был и «роллс-ройс», она дважды видела его в нем.

В «ролле» он садится явно, только когда ему нужно, чтобы шофер отвез его куда-нибудь Жаль, что сегодня он сам за рулем. Неплохо было подъехать к дому Нэнси на роскошном «роллсе».

Путь до Хиллсборо был не короток, и Шанель делала все, чтобы очаровать Лэйрда. И кажется, преуспела – Лэйрду была явно по душе легкая остроумная беседа, искусством которой Шанель владела в совершенстве. Она умело вставляла в разговор громкие имена, давая понять, что это ее близкие друзья, хотя на самом деле речь могла идти лишь о шапочном знакомстве. В конце концов заговорили об Ариэль.

– Меня беспокоит ваша кузина, – сказала Шанель. – Она такая беззащитная.

– Хорошо, что у нее есть такой друг, как вы, – серьезно ответил Лэйрд.

Вечеринка, как Шанель и предполагала, принесла не одно лишь удовольствие. О, Нэнси Андерсон была вполне мила.

А если подкалывала, то шпильки скрывала так искусно, что никто и не заподозрил бы – в этом Шанель была уверена, – что участливые расспросы бывшей однокашницы о здоровье «бедного папочки» имели целью только позлить ее. Этого удовольствия она Нэнси не доставила, напомнив в сдержанной дипломатической манере, что «папочка» умер еще два года назад.

– Ты тогда чудесные цветы прислала на похороны, – со сладкой улыбкой добавила Шанель. Никаких цветов, разумеется, ни от Нэнси, ни от других школьных знакомых не было. – Впрочем, неудивительно, что ты забыла. Ведь вроде у тебя какие-то проблемы тогда были, развод, что ли?

– Ничего подобного, – ледяным голосом сказала Нэнси. – Ларе мой первый и, надеюсь, последний муж.

– Ах вот как? И как же это я могла так ошибиться?

Наверное, с кем-то спутала. – Шанель напустила на себя такой смущенный вид, что можно не сомневаться: любой слышавший этот разговор сразу же заподозрит Нэнси во лжи.

В общем, атаку бывшей подруги она отбила достойно, но, разумеется, не к этому Шанель стремилась. Быть принятой в круг, в котором вращается Нэнси, или по крайней мере заставить ее уважать себя, вот к чему она стремилась. Как спутница Лэйрда, Шанель, разумеется, надежно защищена от проявлений открытой враждебности, но сама-то она в этом обществе никто.

За столом у Андерсонов было шестнадцать человек. Мебель в комнате – чиппендейловская, фигурная, повсюду расставлены небольшие вазы с орхидеями. Стены покрыты тонкой шерстяной материей, в углу – застекленный шкафчик с изделиями из слоновой кости и нефритовыми статуэтками.

Понятно теперь, почему Нэнси носит сари; не очень-то оно идет, решила Шанель, к ее фигуре, которую, наверное, скоро можно будет назвать расплывшейся.

Шанель посадили между известным нью-йоркским галерейщиком, который остроумно пересказывал последние сплетни художественного мира, и неким изнеженным завсегдатаем разнообразных светских приемов, от которого слишком сильно пахло одеколоном и который рта не закрывал – свихнуться можно.

Лэйрд сидел напротив, будучи объектом пристального внимания женщин с обеих сторон. Одна, молодая жена французского консула в Сан-Франциско, была, кажется, буквально очарована им, по крайней мере только с Лэйрдом и разговаривала, едва уделяя внимание хозяину, сидевшему от нее по левую руку. Другая, восемнадцатилетняя падчерица Нэнси, которой, как Шанель уже знала от хозяйки, через несколько недель предстояло дебютировать на рождественском котильоне. С француженкой конкурировать она явно не могла, так что оставив вскоре всякие попытки, мрачно сосредоточилась на еде.

Общаясь по очереди с соседями справа и слева, Шанель не могла не чувствовать некоторого самодовольства. Из всех присутствующих мужчин Лэйрд был, бесспорно, самым привлекательным и интересным. А уж о богатстве нечего говорить, это просто в глаза бросается.

Возвращаясь с приема, Лэйрд предложил заехать в Фермонт-отель, где сегодня с новой программой выступала одна знаменитая певица.

– Ну что ж, – небрежно согласилась Шанель, нельзя показывать Лэйрду, как она ожидала такого предложения.

Мест Лэйрд предварительно не заказывал, но их сразу усадили за один из лучших столиков. Следуя за метрдотелем, они прошли мимо нескольких пар, чьи лица Шанель были знакомы. Можно не сомневаться, что завтра же в городе пойдут пересуды о них с Лэйрдом. Весь вечер Шанель оживленно болтала, словно ненароком слегка прикасаясь под столом к ноге Лэйрда.

Единственное, что отравляло ей настроение, так это мысль о том, что, когда Лэйрд проводит ее, Ферн, наверное, будет еще дома, так что, когда он предложил выпить на прощание по рюмочке, Шанель неловко спросила:

– Где у вас?

– Можно и у меня, – замешкавшись на секунду, ответил Лэйрд.

– Знаете, мне не терпится посмотреть ваш дом, – призналась Шанель. – Ариэль столько мне о нем рассказывала.

– Ах вот как? А мне казалось, она вообще там не бывала.

Наши семьи, знаете ли, не слишком поддерживали отношения.

Шанель прикусила язык, выругав себя в душе.

– Ариэль просто говорила, что это роскошный старый особняк. Ну я и решила, что она знает, о чем говорит.

Лэйрд кивнул – недоразумение было исчерпано. Четверть часа спустя они уже подъезжали к большому дому, выходящему окнами на Приморский бульвар. Архитектура скорее тюдоровская, нежели деко; Лэйрд предпочитал наименование «модерн»; в том же стиле были выдержаны и соседние здания, но убранство, как вскоре предстояло убедиться Шанель, относилось полностью к рубежу веков.

– Слишком старые, чтобы считаться модными, и слишком новые, чтобы называться античными. – Лэйрд кивнул в сторону парных викторианских диванов, обитых красным плющем. – Давно уж думаю, что пора бы поменять мебель, да все никак не соберусь.

– А я на вашем месте ничего бы здесь не трогала. Обстановка чудная, – откликнулась Шанель, хотя на самом-то деле выглядел дом внутри, на ее взгляд, достаточно уныло. – Викторианцы и эдвардианцы знали толк в этом, не правда ли?

– Да, жизнь в ту пору была хороша – для богатых. Но для бедных ужасна. Как подумаешь, страшно жалко становится работяг, которым приходилось колоть дрова, растапливать печи да горячую воду в холод таскать наверх, чтобы мои предки могли помыться и побриться.

Лэйрд помог Шанель снять норковую накидку – память о первых годах замужества, когда Жак позволял себе время от времени быть щедрым.

– Что предпочитаете – кофе или что-нибудь покрепче?

– Лучше кофе.

Ей понравилось, что Лэйрд без церемоний провел ее в просторную современную кухню, где принялся сноровисто готовить кофе. Отдавая себе отчет, что выглядит на фоне цветного кафеля и всех этих приборов из нержавеющей стали этакой экзотической птичкой, Шанель устроилась у мойки и положила подбородок на сцепленные ладони. Помочь она не вызвалась, да Лэйрд и не ожидал этого.

– А что, прислуга отдельно живет? – поинтересовалась она.

– Это супружеская пара. Они живут в коттедже, тут, в саду. Так удобнее всем. Если нужно, всегда под рукой, но в то же время – свой дом. Мэри готовит и командует приходящими уборщицами, а Роберт следит за садом, мелким ремонтом, если нужно, занимается, ну и еще иногда служит мне шофером. Они у меня уже давно.

– А вечеринки часто устраиваете?

– Когда накапливается слишком уж много долгов по светской части, приглашаю народ на ужин, а раз в год – большой прием. Видите ли, по роду дел мне надо встречаться с разной публикой, и такое ежегодное сборище помогает решить эту проблему.

– Здорово, – негромко проговорила Шанель. – Похоже, у вас вполне получается холостяцкая жизнь.

– Знаете, у меня сложилась репутация этакого жуира, но на самом-то деле я люблю покой.

– А мне показалось, вам понравилась сегодняшняя вечеринка.

– Это верно, встречаться с людьми я люблю, но только чтобы толпы не было и не слишком часто. А вообще-то я ни на что не променяю морскую прогулку.

– Так вы моряк? – встрепенулась Шанель. – Или рыболов?

– И то, и другое.

– Завидую. Папа учил меня и под парусом ходить, и рыбу ловить, но в последнее время почти не выпадает случая. Жак такие вещи просто ненавидел, как, впрочем, и любые развлечения.

– Может, у вас просто слишком большая разница в возрасте. Ведь вы принадлежите к разным поколениям.

Шанель помолчала. Интересно, он действительно считает, что она уж настолько моложе Жака, которому было всего сорок четыре, или просто из вежливости так говорит?

– Возможно, вы и правы. Когда мне было двадцать, особого значения я этому не придавала, но потом… в конце концов, я еще не такая старуха, чтобы быть заживо погребенной в каком-нибудь мавзолее.

– Да и слишком красивы для этого, – вставил Лэйрд. – В этом розовом платье вы просто бесподобны.

– Туманно-розовом, если использовать определение модельера. Боюсь, этому платью уже три года. Жак… – Шанель оборвала себя на полуслове и грустно улыбнулась:

– К счастью, я умею держать вещи в хорошем состоянии.

– А также умеете выбирать их. Вкус у вас просто потрясающий.

Вновь улыбнувшись, Шанель переменила тему. Комплименты, конечно, ласкают самолюбие, но вся штука заключается в том, чтобы вернуть разговор к Лэйрду и пощекотать его самолюбие.

– Слушайте, Лэйрд, меня одна вещь занимает. Можно спросить?

– Валяйте.

– Вы наследник Ферментов и Клингов. Свою брокерскую контору вы могли бы продать за совершенно астрономическую сумму. Так зачем же вы продолжаете работать?

Насколько я понимаю, лишнее время для досуга вам бы не помешало. Не вы ли сами говорили мне, что без ума от фотографии?

– Я просто люблю свою работу. В том, что мне повезло с родителями, заслуги никакой нет, но я горжусь тем, что и сам немалого добился. Да если бы не работа с ее повседневным риском, я бы с ума сошел. Равновесие – вот что дает удовлетворение.

– Не сказала бы, однако, что в вашей жизни есть такое уж равновесие. Ибо непременная часть такового – семейный очаг.

– О, в этом смысле у меня еще полно времени, – весело улыбнулся Лэйрд. – Мне только тридцать пять.

– А покуда… то с одной, то с другой?

– Я никогда никого не обманываю, чтобы потом не было попреков. Когда-нибудь я женюсь и заведу детей. Но еще не сейчас. А пока…

– Крутите романы?

– Ну да, а что такого? Мне нравятся женщины. – Лэйрд ухмыльнулся. – А сегодня было вообще замечательно.

О такой спутнице можно только мечтать.

– Да и я уже давно так чудесно не проводила время.

– Надеюсь… – Шанель оборвала себя на полуслове и прикусила язык, щеки ее буквально заалели. Этому фокусу она научилась еще в школе, и он всегда ей удавался. Лэйрд удивленно улыбнулся.

– Вы все еще краснеете! Что-то новенькое, – поддразнил он. – Так на что вы надеетесь?

– На то, что впредь жизнь у меня будет складываться получше, – быстро откликнулась она – Я поняла, что совершила ошибку, едва мы с Жаком повенчались, но было много причин, по которым стоило не дать браку распасться, не говоря уж о том, что Ферн нужна была надежная крыша над головой.

К сожалению, Жак не особенно ладит с детьми. Он вечно ворчал, что Ферн слишком шумит. В результате мне пришлось отправить ее в интернат. Но Жак все равно продолжал брюзжать, когда Ферн возвращалась летом на каникулы. Нелегко ей приходилось, да и мне тоже. Она всегда упрекала меня, что я ей мало уделяю внимания и… понимаете, что я имею в виду?

– Ну разумеется, понимаю. Думаю также, что вы потому так долго тянули с разводом, что не хотели признать, что ошиблись.

– Да, отчасти и в этом дело. Я все надеялась, что Жак… что все переменится к лучшему. – Шанель слегка поморщилась. – Ну а теперь я снова сама по себе. Дается это нелегко.

Жак такой мстительный, ему каким-то образом удалось укрыть свои доходы, так что при разводе я оказываюсь на мели.

А профессии у меня нет.

– Остается замужество. Для красивой женщины это всегда выход.

Шанель покачала головой.

– Я иначе смотрю на это. Никогда не выйду замуж, просто чтобы обеспечить себя. Справлюсь как-нибудь. Кое-какие планы у меня есть. Можно, например, заняться торговлей, – принялась импровизировать Шанель. – Вы и не поверите, как экономно я умею тратить деньги. К тому же я чуть не каждый магазин в городе знаю, и где какие цены тоже. – Она бодро улыбнулась. – Ну да ладно, забудем о моих проблемах. Расскажите мне лучше о своей яхте…

«Лэйрду явно со мной понравилось», – думала Шанель по дороге домой. Пусть он вопреки ожиданиям даже не попытался затащить ее в постель. А ведь она целый план выработала: вот досюда можно, а дальше – стоп, я ведь, мол, почти совсем вас не знаю. А он, черт побери, даже и не прикоснулся к ней – ни у себя, ни после, когда провожал домой. Доведя Шанель до лифта, Лэйрд только лишь поблагодарил за прекрасный вечер, сказал, что скоро позвонит, и удалился. И поскольку именно Лэйрд должен был, по замыслу, ввести ее в тот мир, куда Шанель так страстно стремилась, чувствовала она себя сейчас, поднимаясь к себе в квартиру, отвратительно. В чем же она сегодня промахнулась? При всех комплиментах, которые явно были искренними, Лэйрд вел себя, пожалуй, чуть-чуть респектабельнее, чем хотелось бы. Может, пора сбросить маску маленькой отважной женщины и заняться соблазнением? Но для этого надо, чтобы он был рядом, а ведь Лэйрд не назначил очередного свидания.

Наутро дурное настроение мигом испарилось: позвонил Лэйрд и пригласил на следующие выходные на морскую прогулку.

Глава 17

Ночной клуб «Горячие булочки» расположен на Коламбас, одной из наиболее оживленных улиц северной части города. Неподалеку отсюда – большой универсальный магазин, рядом – кинотеатр. В магазине всегда полно народа, в основном мужчин, по здешним меркам это означает, что торгуют по Преимуществу разными экзотическими вещами, которые не выставишь в пыльных витринах; кинотеатр, напротив, специализировавшийся на показе крутых порнофильмов, начал с появлением видеокассет приходить в упадок, и даже поговаривали, что скоро он совсем закроется.

Для этого района «Горячие булочки» имели на удивление шикарный вид: алый бархатный ковер на полу, мягкие кресла, приглушенный свет, длинная стойка красного дерева. Официантки, правда, носят туфли на немыслимо высоких каблуках, а узорные колготки не столько скрывают, сколько открывают для всеобщего обозрения ноги, однако же форменная одежда – ничуть не дешевка и сшита по первому классу, этого Глори не могла не признать.

Здешние порядки она усвоила быстро: постоянная улыбка, набор более или менее стандартных выражений, дабы отвадить слишком уж настойчивых посетителей, хорошая память на заказы и ловкость, позволяющая ускользнуть от назойливых приставаний. Что касается языка, какой здесь был в ходу, это Глори не беспокоило, приходилось и покрепче слышать.

А чаевые вполне приличные. Да и вообще Глори быстро ко всему привыкла, кроме табачного дыма. Он густо клубился над столами, и десятилетней давности кондиционеры были бессильны разогнать его. Пробиваясь порой сквозь густую завесу, Глори чувствовала, что все на свете готова отдать за глоток свежего воздуха.

Сегодня, в пятницу, все было, как обычно. За низкими столиками полно народа, а шум такой, что кричать надо, чтобы тебя услышали.

– Два темных «Будвайзера» и две водки, Джимбо, – кинула Глори здоровенному, с грубоватым лицом бармену, который давно к ней подкатывался, и опустилась на табурет немного отдохнуть, пока будет готовиться заказ.

– Так, попробую угадать, – сказал Джимбо. – Две пары средних лет, пиво для мужиков, водка для теток.

– Промахнулся. Две молодые пары. Судя по одежде, голь перекатная – Не валяй дурака.

– С чего бы это?

– Да так просто.

– Ну ладно. Пожилые мужчина с женщиной и молодая пара, наверное, их дочь и зять. Но все равно голь.

– Вот это больше похоже на правду. – Джимбо отправился за напитками, а Глори, прикрыв глаза, закинула руки за спину и устало потянулась.

– Тяжелый денек? – Джимбо принес пиво.

– Пока один приставала, одно предложение, ублюдок всего полсотни дает, да один старичок передок сверлит глазами. В общем, как обычно.

Бросив щедрую порцию льда в бокал водки с соком и запустив шейкер, Джимбо сочувственно посмотрел на девушку. Шум аппарата заглушил оркестр. Глори с удовольствием наблюдала, с какой ловкостью орудует у себя за стойкой Джимбо. Парень ей нравился. Он бывший боксер, провел на ринге на пару раундов больше, чем следовало бы. Никаких таких особенных чувств она к нему не питала, но и заигрываний не отвергала: стоило кому-нибудь дать волю рукам, как тяжелый взгляд Джимбо, брошенный из-за стойки, останавливал наглеца.

– Тут один малый тобой интересовался, – заметил он, устанавливая бокалы на поднос.

– Да? И какой же он из себя? – без особого интереса спросила Глори.

– Высокий, молодой блондин, в общем, симпатичный чувачок, только взгляд у него какой-то злобный.

– И чего же он хочет? – От равнодушия Глори не осталось и следа.

– Спрашивал, когда ты заканчиваешь работу. Я, как и всегда в таких случаях, ответил, что это не его дело. – Джимбо пристально посмотрел на ее напрягшееся лицо. – А ты что, от кого-нибудь скрываешься?

– Это уж точно, как от чумы, – мрачно откликнулась Глори. – Похоже, это мой бывший. Не могу сказать, что мы расстались друзьями.

– Боишься его?

– Боюсь. Рука у него тяжелая.

Джимбо потемнел.

– Пусть только еще раз появится, я такого ему задам, что всю жизнь помнить будет.

– Не надо, хватит с меня и одного скандала, – покачала головой Глори.

– Может, проводить тебя сегодня?

– Тебе не по пути, да к тому же автобус останавливается за полквартала от дома. Если накинется вдруг – закричу.

И как это, черт побери, он разнюхал, где я работаю?

– Ян раньше его здесь видел. Может, просто случайность?

– Может быть. Ладно, понесу заказ, а то Росс выгонит меня к чертовой матери.

– Не выгонит, ты здесь лучшая официантка.

– Спасибо. Ты тоже хорошо смотришься у себя за стойкой, – небрежно бросила Глори, но, поднимая поднос, почувствовала, словно тяжесть какая-то пригибает ее к земле. Все оставшееся время Глори ужасно нервничала, то и дело поглядывая на дверь и на табуреты у стойки. К счастью, Бадди не видно. Либо это не он интересовался ею, либо решил не затевать скандала.

Но вышло так, что, разозлившись на самое себя за ненужные страхи, Глори утратила бдительность. Можно было попросить Джимбо, как смена закончится, проводить ее до автобуса либо дождаться других девушек, однако, решив не поддаваться панике, Глори вышла из бара одна. Впрочем, на пороге она на всякий случай внимательно огляделась. Никого. Тем больше она перепугалась, когда из тени неожиданно появился Бадди и крепко схватил ее за локоть Глори рванулась было в Сторону, но, увидев поднятый кулак, так и застыла на месте.

– Попробуй прикоснуться, мигом за решеткой окажешься. – В голосе ее было куда больше решительности, чем на самом деле.

– Заткнись и послушай лучше, что я тебе скажу.

– Нечего мне слушать.

– Ах ты, сука паршивая, думаешь, тебе все с рук сойдет? Для начала я…

– Для начала, ты, парень, отпустишь девушку, да поживее. А потом извинишься за то, что ведешь себя по-хамски.

За спиной Бадди возвышался Джимбо. Глори посмотрела на него испуганно и в то же время с облегчением. Облегченно – потому что Бадди отпустил ее руку. Испуганно – потому что не хотела скандала, а ребята, это уж точно, готовы затеять драку.

– А ну-ка расходитесь, – скомандовала Глори. Но Джимбо, наоборот, сделал шаг к Бадди; толстые губы его сложились в нехорошую улыбку, а глаза угрожающе заблестели.

Бадди ответил таким же злобным взглядом. Надо разрядить обстановку, да поживее, подумала Глори.

– Бадди уходит, – заявила она. – А я что-то неважно себя чувствую. Может, подкинешь меня до дому, Джимбо?

Тот заколебался было, но в конце концов кивнул и взял ее под руку.

– Ладно. Но смотрите, мистер, – он мрачно глянул на Бадди, – я не люблю, когда с женщинами распускают руки.

К удивлению Глори, Бадди повернулся и побрел вниз по переулку. Он ведь не трус. Так что же могло это означать?

Ясно, он все еще точит на нее зуб, но, может, уже не так сильно? Неужели с этой стороны ей больше ничто не грозит?

Поездка домой прошла без приключений, хотя Джимбо и посматривал постоянно в зеркало заднего вида – не преследует ли кто? Глори ехала молча, ей и без того непросто было удержать слезы, превозмочь слабость, которой она стыдилась.

Не в том дело, что у нее еще сохранились какие-то чувства к Бадди. Их он давно сам убил. Просто она не любила проигрывать, а выйдя замуж за Бадди, Глори совершила самую большую ошибку в своей жизни.

К счастью, Джимбо не сделал ни малейшей попытки продлить вечер, хотя его «спокойной ночи» и прозвучало достаточно вымученно. А на прощание он проворчал:

– Знаешь, гляди в оба. Этот малый из тех, что всегда могут с цепи сорваться.

Войдя к себе, Глори аккуратно накинула цепочку и дважды повернула ключ в замке. Лишь теперь она почувствовала себя в безопасности. Перед тем как улечься в постель, она на всякий случай еще проверила, хорошо ли заперты окна.

Наутро, встав на весы, купленные три недели назад, Глори обнаружила, что цель достигнута – она сбросила ровно десять фунтов. Позвонив Шанель, она сообщила ей добрую весть и напомнила про обещание. Шанель с готовностью вызвалась поводить ее по магазинам.

– Давайте в понедельник, – предложила она. – Мне и самой надо кое-что купить из нижнего белья, наверное, скоро понадобится. – Шанель коротко хихикнула. – Вот мы и убьем одним выстрелом двух зайцев.

* * *

В понедельник Глори и Шанель встретились в одной из тех многочисленных забегаловок, которых в последнее время становилось в городе все больше. Погода была отменная – типичный для Сан-Франциско октябрьский день. Ветерок, дувший с холмов вокруг залива, был прохладен, а воздух прозрачен, и солнце казалось золотым. Похоже, сам Господь Всемогущий решил облагодетельствовать этот Город (местные газеты так всегда и писали это слово – с большой буквы), вернее даже, местную публику, считавшую осень, когда Сан-Франциско принадлежит исключительно ей, лучшим временем года.

Глори заказала то же, что Шанель: немного бекона, яйцо всмятку, булочку и полстакана грейпфрутового сока.

– Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, – заговорила Шанель – Я набрела на это местечко совершенно случайно Искала дом, где живет мастерица, которая, как мне сказали, может соорудить точную копию любого платья, и остановилась выпить кофе. И открытие оказалось, имея в виду цены, на редкость удачным, вы не находите?

Глори кивнула, ощущая, впрочем, что не до конца утолила свой голод – А что там с этой мастерицей, зачем она вам, собственно, понадобилась?

– Иногда я покупаю в лучших магазинах платья без примерки. Затем эта самая мастерица быстренько, пока срок возврата не истек, шьет дубликат. Далее, иду в магазин: извините, к сожалению, выяснилось, что размер не мой Так у меня в гардеробе появляется совершенно новый наряд за десятую долю его истинной стоимости – Но разве это не?.. – Глори осеклась.

– Мошенничество? – весело подхватила Шанель. – Но отчего же? Разве от этого кому-нибудь плохо? Купить такое платье я так и так бы не смогла – слишком дорого, так что магазину от этого ни жарко, ни холодно.

В тоне Шанель прозвучало невольное высокомерие, и Глори не осмелилась возразить. Впрочем, возражать и не хотелось, напротив, Глори ощутила что-то похожее на зависть.

Надо же, такие мозги иметь. Она и сама не дурочка, правда, людям голову не морочит. Единственное, чего ей хочется, – просунуть ногу в дверь. Пусть не в ту дверь, в которую входит Шанель. Она свое место знает, с Шанель ей равняться не приходится. Но хоть немного подняться наверх – да, на это она вправе рассчитывать.

Первый же магазин, куда ее привела Шанель, стал для Глори настоящим откровением. Доныне к комиссионкам она испытывала только презрение, хотя только там всю жизнь и делала покупки. Но этот магазин В нем не только ничего не было от дешевой лавки, напротив, – элегантное помещение, с ворсистыми коврами, красивыми обоями и настоящими манекенами. В одной из витрин демонстрировались драгоценности, и Глори поклясться была готова, что все подлинные. Если Т бы не название магазина «Делай, как я», Глори решила бы, что Шанель просто насмехается над ней.

– Ну, что скажете? – спросила Шанель.

– Скажу, что цены запредельные, – мрачно откликнулась Глори. – Сняв с вешалки платье, она ткнула в ценник. – За это простенькое платьице они берут больше, чем за новый, с иголочки, костюм в магазине «Ив Манен».

– Это платье от Джимми Гамба, и новому такому цена в пять раз больше. Это уже надевали, но не больше двух раз.

Видите, оно еще даже в чистке не было.

– Но ведь оно такое обыкновенное.

– Зато покрой какой. А о модели уж не говорю. Разуйте глаза, милая. Посмотрите только на эти петли – ведь ручная работа. И рукава не машиной пришиты, видите, как швы идут, ни малейшего зазора. Нет, за такое платье стоит заплатить, к тому же ему износа не будет. И еще. Владелица магазина – француженка. С ней можно торговаться.

Глори повесила платье на место и взяла другое:

– Вот это мне нравится больше.

Шанель презрительно фыркнула:

– Жалкая подделка, средненький материальчик, грубая копия Фьяндачи. С этого ли начинать? – Она строго посмотрела на Глори. – Надо учиться отделять зерна от плевел, иначе наделаете массу дорогостоящих глупостей. Эта штуковина и десятой доли того, что они просят, не стоит.

Глори, которой платье понравилось, а плотный материал, из которого оно сшито, – особенно, почувствовала себя униженной.

– По-моему, я понимаю, что вы имеете в виду, – осторожно заметила она. – И откуда вы все это знаете?

– Присматривалась. Изучала. Вообще-то все, что нужно, – это здравый смысл и желание учиться. Я могу помочь вам выбрать что-нибудь на сегодня, но толку от этого немного. Не буду же я всю жизнь ходить с вами по магазинам.

Вам придется учиться самой и полагаться на собственный вкус. – Шанель критически осмотрела Глори. – Взять хоть этого леопарда на вашей блузке да вообще все, что на вас.

Никуда не годится. Словно только вчера из борделя выбрались. Да и перед тем как заниматься серьезными покупками, следует сбросить еще десять фунтов. Для вашей фигуры самый подходящий восьмой размер. А у вас сейчас какой?

Двенадцатый?

– Десятый, – колко ответила Глори. О Господи, еще десять фунтов. А ведь она и так себя на голодную диету посадила.

– Ладно, пусть будет десятый. В любом случае вам следует подтянуться, уж больно мышцы дряблые. И вообще, займитесь-ка своей наружностью. Простой классический стиль, никаких финтифлюшек – вот что вам надо. Мягкие, женственные линии Разумеется, кое-что себе можно позволить, но только никакой безвкусицы. По-моему. – вам лучше всего подойдет Диана Дикинсон.

– Это еще кто такая?

– Диана Дикинсон – отличная модельерша, ваш стиль.

Боюсь только, что со скидкой ее костюмов не купить. Ладно, найдем что-нибудь другое.

Видно было, что Шанель получает огромное удовольствие от этого разговора. «Прямо наслаждается», – подумала Глори. Сама-то она ненавидела ходить по магазинам, торговаться, все время думать о ценах. Но ведь Шанель совершенно не брезгует всем этим, а уж она-то женщина классная…

– Ну как, получили от муженька, что хотели? Или я суюсь не в свое дело? – спросила Глори.

Шанель нахмурилась, но голос ее звучал по-прежнему бодро:

– Меньше, чем рассчитывала, но жить можно. – Пожав плечами, она перевела разговор на другое:

– Как насчет того, чтобы примерить это платьице? Надо посмотреть, как вам пойдет цвет перламутра.

Все оставшееся до обеда время женщины проходили по магазинам, забираясь порой в такие закоулки, о которых Глори, хоть и прожила всю жизнь в этом городе, и слыхом не слыхивала. По дороге Шанель сделала беглый обзор мест, где можно дешевле всего купить так называемые сопутствующие товары. Распродажа от известного обувного магазина на Пост-стрит; магазинчик в полуквартале ходьбы от «Мейсиз», где торгуют всякой всячиной от одного европейского модельера; другая дешевая лавка в центре: здесь продают старые театральные костюмы, и купить их, по словам Шанель, можно буквально за бесценок, если только поторговаться как следует с забавным старичком хозяином.

Где-то посредине путешествия Глори почувствовала, что все это начинает ей нравиться. Да и сама Шанель, при всей своей роскошной внешности, женщина простая и на удивление откровенная. Перед тем как расстаться – Глори пора на работу, а Шанель ждет парикмахер, – они в принципе условились о следующей встрече, но только после того, как Глори сбросит очередные пять фунтов.

– Сначала я свожу вас к Адольфо – это мой парикмахер, он посмотрит, что можно сделать с вашими волосами, а уж потом отправимся по магазинам. Дам вам урок стиля и моды – настоящей моды, а не всяких там суррогатов. А впрочем, это ваше дело, – закончила Шанель, и, к собственному удивлению, Глори обнаружила, что ее уже не задевает покровительственный тон спутницы.

Вечером Глори поставила будильник на семь. Утром она отправится на рекомендованные Шанель занятия по аэробике.

Чем скорее она избавится от этих чертовых пяти фунтов и приобретет настоящую форму, тем скорее начнется преображение.

«Зовите меня просто Золушкой Брауни», – подумала она.

Глава 18

С тех самых пор как Алекс вернулся из своей ежемесячной поездки в Вашингтон, Ариэль не оставляло ощущение, что ей устраивают испытательный срок. Правда, на что испытывают, она и понятия не имела. В каждом сказанном Алексом слове, в каждом взгляде, брошенном на нее, ощущалась потаенная злоба. Нанося ей брачные визиты, Алекс думал только о себе, и Ариэль все труднее становилось откликаться на его ласки, ибо упражнения эти хоть как-то можно было терпеть, только если и она сама испытывала возбуждение.

Поначалу она переносила визиты мужа стоически, боясь еще больше обозлить его, потом, когда терпеть уже мочи не было, обнаружила, что бокал вина либо рюмка коньяка – а вслед за тем мятная жвачка, чтобы отбить запах алкоголя, – позволяют погружаться во время этих посещений в какую-то дрему. После окончания сеанса она выпивала еще пару рюмок и быстро засыпала. Утром, конечно, было скверно – головная боль, тошнота, словом, все признаки похмелья. Алекс приходил к ней всего дважды в неделю – по понедельникам и четвергам, – и даже похмелье было лучше, чем унизительное чувство того, что тебя используют. Было и еще кое-что похуже. Сама она оргазма больше не испытывала, но нуждалась в нем отчаянно., Наконец до Ариэль дошло, что Алекс просто наказывает ее бог весть за какие прегрешения, и она взбунтовалась. Когда он появился в ее спальне в очередной раз, Ариэль не сказала ни слова, но и прикоснуться к мужу не захотела.

Вопреки ожиданиям Алекс руки на нее не поднял и даже с упреками не накинулся. Он молча оделся и вышел из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью. Только услышав снаружи какое-то царапанье, Ариэль сообразила, что ее заперли.

Тотчас же накатил приступ клаустрофобии. Рванувшись к двери, Ариэль изо всех сил принялась дергать ручку. Убедившись, что дверь не поддается, она отошла и уныло посмотрела на голубые цветы, украшающие эмалевую ручку. Стало трудно дышать, в груди возник ком, как бывало порой, когда Ариэль оказывалась в людном месте.

Негромко вскрикнув, она бросилась к окну. Простояла Ариэль там изрядно, жадно вдыхая ночной воздух. Как плохо, что нечего выпить, впредь надо всегда держать про запас бутылочку в каком-нибудь тайнике. А сейчас… сейчас наверняка что-нибудь найдется в шкафчике для лекарств.

Разглядывая медикаменты, к которым всегда относилась с религиозным почтением, Ариэль обнаружила бутылочку со снотворным, которое Алекс прописал ей еще в самом начале совместной жизни. Проглотив, не запивая, две пилюли, Ариэль вернулась на кровать. На удивление, лекарство сработало сразу же, и Ариэль погрузилась в глубокий, без сновидений сон.

Проснувшись наутро, она первым делом подошла к двери.

Ручка повернулась. Ариэль с облегчением прислонилась к стене. Когда это Алекс отпер замок и почему? Чтобы показать, что он может держать себя в руках, если только не злить его?

Избегая встречи с Алексом, Ариэль на цыпочках пошла по коридору. В старом доме было так тихо, что даже сквозь толстые стены доносился шум машин с Приморского бульвара. За ужином она почти ничего не ела, так что сейчас изрядно проголодалась. Отыскав на кухне хлеб, сыр и пакет молока, Ариэль поспешно отправилась через столовую наверх, но у лестницы остановилась. В глаза ей бросился китайский шкафчик с напитками. Поколебавшись мгновение, Ариэль открыла дверцу, схватила наугад бутылку и поднялась в спальню.

Поставив еду на комод, она заперла за собой дверь. Вот бы с такой же легкостью запереть в какой-нибудь ящик все свои страхи и сомнения. Пряча бутылку в гардероб, Ариэль обнаружила, что это не коньяк, а водка. Ну что же, пусть будет на всякий случай. Хорошо, когда знаешь: про запас что-то есть.

Покончив с едой, Ариэль прилегла на кровать. Разбудил ее стук в дверь. Протирая глаза, она увидела, что ручка двери медленно поворачивается. Стук повторился.

– Миссис ди Русси? Вы тут? Что-то дверь не открывается.

Узнав голос экономки, Ариэль с облегчением вздохнула, Ну конечно, сегодня пятница, а по пятницам Мария убирает наверху. Ариэль отперла дверь и отступила в сторону, давая дорогу Марии, нагруженной разными щетками да вениками.

Мария – индианка. Приехала она в Калифорнию из Мексики в девятнадцатилетнем возрасте, будучи замужней женщиной с тремя детьми. Два года спустя она овдовела, и с тех пор поднимает четверых на зарплату экономки. Ариэль трудно было поверить, что они с Марией одного возраста.

– Что-то неважно выглядите, хозяйка. Заболели никак?

Интересно, что, если сказать Марии: да, заболела, только это болезнь не тела, а мозга.

– Прошлой ночью что-то не спалось, – сказала она, – вот и переспала сегодня.

– Сейчас уже почти одиннадцать, и доктор велел заглянуть к вам. В одиннадцать у него пациент, иначе бы сам поднялся. Так он сказал, – бесстрастно добавила Мария.

Ариэль встретилась со взглядом карих глаз экономки. Сегодня в них ничего не читалось. Время от времени Мария рассказывала о своей семье, так Ариэль узнала, что родственников у нее нет, детей воспитывает одна, любит их безумно, живет в районе, где ютятся безработные, – крысиная дыра, как она сама однажды назвала свое жилище.

Чувствовалось, что Мария побаивается Алекса, и это Ариэль легко могла понять. Ее собственные отношения с экономкой носили формальный характер, а сегодня – это было видно по равнодушному выражению лица Марии – даже легкой болтовни не предвидится. Экономка никогда не напрашивалась на разного рода откровения, ясно давая понять, что вмешиваться ни во что не хочет, чтобы не рисковать местом.

– Поменять сегодня простыни в гостевой? – спросила Мария.

– Да ведь у нас и гостей не было, с тех пор как ты меняла их в последний раз, – ответила Ариэль. Впрочем, гостей, остававшихся на ночь, у них не бывало вообще.

– Тогда с чего мне начинать?

– Я в душ, но это ненадолго. Может, начнешь с его… с комнат доктора ди Русси?

– Хорошо, хозяйка. – Мария направилась к двери, но на полпути остановилась:

– А вам точно ничего не нужно?

Может, завтрак приготовить?

– Да нет, спасибо, я уже съела крекеры с сыром.

Мария кивнула:

– Доктор велел лишний раз убрать голубую гостиную, говорит, вы в прошлый раз заметили там паутину. Не знаю уж, как это вышло, я ведь каждую неделю прохожусь шваброй по потолкам. Может, очки пора заводить Если не смотреть как следует по сторонам, можно все что угодно пропустить.

Ариэль пристально посмотрела на Марию. Что она хочет этим сказать? Впрочем, не важно. Лучше жить, как страус, спрятав голову, чем нарываться на неприятности. Бывает, лучше не знать, чем знать.

– Не думай об этом, Мария. Я уверена, что доктор просто поддразнивал тебя. Во всяком случае, я ничего про паутину не говорила. Доктор ценит твою работу, – к собственному удивлению, добавила Ариэль. Прямо настоящий дипломат. – Не беспокойся, я скоро уйду и не буду мешать. Надо проветриться.

– Вот это дело. Только наденьте шарф или еще что-нибудь потеплее. Ветер сегодня сильный, так что и простудиться недолго.

Отпустив Марию, Ариэль быстро приняла душ и натянула шерстяную юбку с теплым свитером. Услышав, как разыгрался за окном ветер, Ариэль пожалела, что не рискнула надеть джинсы. Алекс не любил, когда она надевала брюки, даже модные. Он предпочитал платья, желательно самые обыкновенные.

– Вечная девственница, – насмешливо говорил он.

Ариэль заметила, что дышит слишком порывисто; выбросив Алекса из головы, она быстро спустилась вниз. Шум пылесоса, доносившийся из комнат мужа, подействовал на нее умиротворяюще. И откуда взялась эта паутина? Ничего Алекс не поддразнивал Марию, он вообще никогда и никого не поддразнивает. Наверное, просто решил припугнуть служанку, знает ведь, как она дорожит этой работой. Не то чтобы другую не найдет, но зарплата здесь повыше, и к тому же наличными.

Будучи как-то в хорошем настроении, Алекс прочел ей целую лекцию:

– Чтобы заставить прислугу работать как следует, нужно, во-первых, что-нибудь этакое знать о человеке и, во-вторых, платить хоть на цент больше, чем другие. Далее, не давать расслабляться – то кнут, то пряник. Сегодня похвали, завтра отругай как следует за какую-нибудь ерунду. Так прислуга у тебя всегда будет на коротком поводке.

И с женой тоже так, что ли, – на коротком поводке, кнут и пряник?

Ариэль спускалась по лестнице, когда в дверь позвонили.

Не успела она вернуться к себе, как из библиотеки на звонок вышел Алекс. У него была секретарша на полном окладе, но работала она в основном дома, расшифровывая его заметки и печатая письма, которые он надиктовывал на пленку. Алекс говорил жене, что для общения с пациентами нужна домашняя атмосфера, что исключает присутствие всяких там регистраторов и медсестер О том, что это также нарушает, с ее точки зрения, врачебную этику, Ариэль благоразумно умалчивала.

Под ее пристальным взглядом Алекс поприветствовал пациентку, очень юную стройную девушку. Выглядела она безумно несчастной, и Ариэль даже подумала: что же такое у нее стряслось? При вкрадчивых звуках его голоса девушка робко улыбнулась. Провожая ее в кабинет, Алекс поднял голову и увидел на лестничной площадке Ариэль.

Глаза его сузились: то ли все еще злится из-за вчерашнего, то ли недоволен тем, что она нарушила его требование никогда не общаться с пациентами. Он что-то негромко сказал девушке, и оба они скрылись за дверями библиотеки. Ариэль уже почти дошла до выхода, когда Алекс вновь возник на пороге библиотеки:

– Смотрю, встала наконец.

– Проспала У меня жутко болит голова, вот и решила прогуляться по парку.

Ариэль старательно избегала его взгляда, боясь натолкнуться на открытую враждебность, но голос Алекса звучал ровно:

– Ну что же, только повнимательнее там. А то собак сейчас не привязывают, бегают где угодно.

Ариэль послушно кивнула, а Алекс продолжал:

– Ты ведь не собираешься ни с кем встречаться?

– Да с кем мне встречаться-то?

– Ну, например, с кузеном, который так трогательно о тебе заботится.

Ариэль вспыхнула:

– Разумеется, нет. Он, должно быть, на работе.

– Ах да, я и забыл, он же у нас великий брокер.

От его враждебного тона Ариэль так и передернуло, но она благоразумно промолчала.

– А почему ты думаешь, что я встречаюсь с Лэйрдом?

– Да потому, что ты слишком часто ссылаешься на него, хотя и знаешь мое отношение к этому человеку. Первостатейный сноб – вот кто он такой. Это вообще беда со старыми сан-францисскими семьями. Кровь разжижается, отсюда и куча всяческих неврозов. Потому, кстати, и ты такая психопатка.

Ариэль глубоко вздохнула. И как это Алексу всегда удается найти самые обидные слова?

– Ты же сам сказал, что я теперь здорова.

– Здорова? Да я просто перестал работать с тобой, потому что ты не хочешь, чтобы тебе помогали. Взять хоть вчерашнюю сцену. Нормальная женщина никогда не оттолкнет мужа.

Нет, ты больна, Ариэль, и на твоем месте я бы серьезно подумал о санатории.

С этими словами Алекс повернулся и ушел к себе в кабинет.

Ариэль, как была, так и осталась стоять на нижней ступеньке, пристально глядя на закрывшуюся дверь. Как жаль, что нельзя увидеть, что за ней происходит. Девушка такая юная и такая несчастная. Что Алекс делает с ней? Утешает, старается успокоить? Или этот этап уже остался позади, и он прикасается к ней, ласкает, гладит – как часто, интересно, прибегает он к этой своей специальной терапии? Раньше Ариэль считала, что она единственная. Теперь в этом уверенности не было. Одна пациентка как-то буквально с кулаками накинулась на него в холле, и больше ее не было видно. Она обзывала его сатиром и грозилась заявить в полицию.

Не будучи уверенной, что в точности означает слово «сатир», Ариэль заглянула в словарь. «Похотливый человек» – вот как там это объяснялось. А «похоть», в свою очередь, означает распутство, нечестивость, бесстыдство. Подходит все это к Алексу? Может, у него и впрямь какие-то извращенные желания? И именно поэтому она все еще остается девственницей?

Ариэль медленно повернулась и пошла вверх по лестнице.

Гулять теперь уже не хотелось. Лучше побыть одной. Хорошо бы Мария уже покончила с уборкой. Тогда можно будет выпить рюмочку водки, спрятанной в гардеробе, да вернуться в постель.

* * *

Дженис обожала устраивать вечеринки. Люди и мотивы их поступков всегда были ей интересны – потому, собственно, и выбрала она профессию социолога. Старый викторианский дом, который во многих отношениях был весьма неудобным, имел все-таки одно несомненное достоинство: здесь можно было принимать много гостей. Внизу располагалась длинная анфилада комнат, повсюду в нишах и укромных уголках стояли уютные кресла и диваны, где вполне можно было уединиться, в то время как вокруг продолжала бурлить и шуметь вечеринка.

Но нынче вечером, Бог знает почему, Дженис была совершенно не расположена развлекать гостей. Наблюдая, как Мерв Скрэнтон, муж ее университетской однокашницы, имитирует манеру говорить одного гуру, на лекцию которого Кейси затащила его, Дженис просто заставляла себя смеяться.

Что странно, ибо обычно она находила мужа Кейси человеком весьма остроумным.

В который уж раз задавалась она вопросом, отчего Джейк и Мерв так не ладят. Джейк обзывал Мерва не иначе, как Икабодом Крейном из знаменитой новеллы Вашингтона Ирвинга. «Единственное, чего ему не хватает, так это лошади да тыквы».

Что правда – то правда, по части внешности Мерву не слишком повезло: долговязый, худой, неуклюжий – чистый Икабод Крейн. Но правда и то, что он был мил, умен и остроумен. И поскольку Джейк часто подсмеивался над ее чрезмерной серьезностью, ему бы радоваться надо, что Дженис находит Мерва таким забавным. Его всегдашняя склонность высмеивать не то, что лежит на поверхности, но, скажем так, чрезмерную напыщенность, отвечала и ее собственному чувству юмора.

И вот такого-то человека Джейк считал занудой. Столь же скептически относился он и к Кэйси, которую называл Икабодовой женушкой. В конце концов Дженис обозлилась и попросила его прекратить эти насмешки.

Обежав взглядом гостиную, Дженис заметила Кейси. Та была поглощена беседой с другими профессорскими женами.

Судя по доносившимся обрывкам разговора, речь шла о детях.

Из-за открытой двери в кухню донесся голос Джейка. Он рассказывал кому-то о своем приключении с неким грубияном механиком, и в его передаче история звучала вполне забавно, хотя на самом деле ничего смешного не было. Джейк вообще был превосходный рассказчик – дар, которому Дженис могла только завидовать. Стоило ей попытаться рассказать какой-нибудь анекдот, как самая соль его немедленно исчезала. Так что на этом поле она предоставляла играть Джейку.

Мерв замолчал и бросил на нее насмешливый взгляд.

– Ты, похоже, где-то далеко-далеко, Джен, – заметил он. – Что-нибудь не так?

– Да нет, все нормально. Просто немного устала, тяжелый день выдался.

– Что, готовилась к этим посиделкам? Или над диссертацией корпела?

– Смотрю, Кейси не очень-то умеет держать язык за зубами.

– Только со мной. Вообще-то она не болтунья.

– Впрочем, никакого секрета нет. Просто кое о чем мне не хотелось бы распространяться. Предмет, видишь ли, довольно деликатный.

– Ясно. Ну что ж, желаю успеха. Уж на свой шанс ты, во всяком случае, право заработала. Джейк ведь свой не упустил, не так ли?

В голосе Мерва прозвучала какая-то нотка, заставившая Дженис взглянуть на него попристальнее. Он что, знает, что Джейк его недолюбливает? Или завидует успехам мужа? Нет, быть того не может, Мерв не настолько честолюбив. Так в чем же дело? Отчего она вдруг решила, что Мерву ее муж не по душе?

– Как там дела на английском факультете? – спросила она, нарушая затянувшееся молчание.

– Все отлично. Кажется, наконец-то получаю пожизненный контракт.

– Поздравляю! Очень рада за тебя, – с полной искренностью сказала Дженис.

– Не торопись. Официально еще ничего не объявлено.

Пока что только может быть…

– Что может быть, муж мой и повелитель? Что-то больно уж вы разворковались, я даже заревновала. – За спиной Мерва неожиданно возникла Кейси.

– Дай же мне отдохнуть от тебя. И кто, интересно, откажется пофлиртовать с твоей роскошной однокашницей? – Мерв подвинулся, уступая жене место на диване. Кейси была на шестом месяце беременности – это у нее третий, – и уже давно облачалась в просторные платья. За последние десять лет она изрядно располнела, но, судя по тому, как они с Мервом льнут друг к другу, его это не беспокоит.

Однажды, выпив больше, чем нужно, Кейси поведала Дженис, что за последние два года секс у них превратился в нечто вроде рутины, а когда им приходят в голову разные выверты, обоим становится так смешно, что уж и не до секса. При этих словах Дженис подумала о себе. Интересно, а их с Джейком фантазии покажутся Кейси вывертами? Возможно, и так.

Впрочем, какое это имеет значение? Пусть кое в чем они с Джейком друг на друга и не походят, но все равно в постели ей с ним по-прежнему хорошо.

– Ну так и о чем вы тут воркуете?

– Дженис как раз собиралась рассказать мне о своей диссертации, – лукаво ответил Мерв.

– Не верь ему, Кейси. Пока я сама не решу, что можно защищаться, все останется при мне. Джейк, видишь ли, не выказывает на этот счет особого энтузиазма.

– Ничего удивительного, – заметил Мерв.

– То есть как это?

– Просто он бережет тебя и не хочет, чтобы ты в очередной раз пережила разочарование, – пожал плечами Мерв.

«Да что это со мной сегодня, – прикрикнула на себя Дженис, – ищу подвох там, где его и быть не может».

– Что-то он в последнее время начал испытывать сомнения насчет доктора Йолански и считает, что мне нужно поискать другого руководителя.

– Но ведь Йолански был и его руководителем, и, кажется, Джейк был им вполне доволен, – возразила Кейси.

– Это верно. Да и я предпочту его любому другому профессору на факультете социологии. Он строг, но справедлив.

И относительно первых моих двух тем он был прав. Там действительно ничего существенно нового не скажешь.

– А как насчет нынешней?

– С нынешней в этом смысле все в порядке, – твердо заявила Дженис.

– Так что же Джейку не нравится?

– Он считает, что можно найти что-нибудь и поинтереснее, – уклончиво ответила Дженис и, уходя от щекотливого предмета, добавила:

– Как насчет рыбки?

– А у тебя остались еще крабовые палочки? – Кейси погладила по выпирающему животу. – Знаю, знаю, может, мне лично и не стоило бы, но малышу дозаправка не помешает.

– Сейчас схожу на кухню, по-моему, найдется немного. – Дженис была явно рада предлогу оставить их.

По дороге на кухню Дженис заметила, что Джейк собрал вокруг себя целую толпу, по преимуществу женщин. Он оживленно жестикулировал, худощавое его лицо разгорелось, неудивительно, что все так живо прислушивались к его словам.

И почему это даже в компании интересных и привлекательных мужчин именно Джейк, как магнитом, притягивает женщин?

Строго говоря, красивым его не назовешь. Может, все дело в его необыкновенной жизнерадостности? Или в том, что он всегда так явно наслаждается обществом? Или оттого, что так уверен в себе? Харизма у него есть, это уж точно. Если бы занимался политикой, недостатка в женских голосах у него не было бы, даже и усилий особых прилагать не надо…

Джейк досказал свой анекдот, вызвавший раскаты хохота, и только тут заметил Дженис. Он кивком подозвал ее и, обняв за плечи, сказал:

– По-моему, ты не знакома еще, дорогая, с Арлин Тернер. Она сейчас работает над докторской.

Дженис и гостья обменялись улыбками. Арлин была лет на десять старше студентов Джейка. Женщина эффектная – каштановые волосы и удлиненные узкие глаза, которыми рассматривает она Дженис, пожалуй, слишком пристально. Мексиканская блуза, оставляющая обнаженными белые плечи, не вполне ей по возрасту, но странным образом идет. Дамочка сексапильная, но ни грана вульгарности. Держится непринужденно, но не вызывающе. Все в меру.

– Ваш муж – замечательный педагог, – хрипловатым голосом сказала Арлин. – Я тут как раз говорила, что ему следовало бы вести занятия на телевидении. Мой муж работает на общественном телевидении – программный директор, – так он никак не может найти хороших ведущих для утренних занятий. Уговариваю Джейка потолковать с ним.

– Звучит заманчиво, – вежливо откликнулась Дженис и улыбнулась мужу. – Извините, вынуждена вас оставить.

Кейси, похоже, вконец проголодалась.

Дженис вытащила из морозильника пачку крабовых палочек и засунула их в микроволновку. Дождавшись сигнала, она переложила их на блюдо, отнесла в гостиную и поставила поднос рядом с Кейси:

– Наслаждайся.

Наградой ей стал веселый смех подруги.

В доме становилось все более и более шумно. В который уж раз Дженис порадовалась, что поблизости нет никаких соседей. Всем было хорошо, ведь вокруг Джейка всегда собирались интересные люди всех возрастов и приглашения в их дом ценились в университете весьма высоко. Так почему же ей хочется, чтобы все поскорее ушли?

Нет, не в том дело. Гости здесь ни при чем. С ними так же интересно, как и всегда. Но с ней самой сегодня что-то не так, а что – не поймешь, нечто среднее между беспокойством и предчувствием чего-то нехорошего. Неужели ей грозит нервный срыв или что-нибудь в этом роде?

А вечеринка продолжалась. Теперь играли в шарады.

Когда подошла очередь Джейка, он изобразил фонтанирующего кита так натурально, что Арлин и трех секунд не понадобилось, чтобы угадать: Моби Дик. Далеко не дура, подумала Дженис. Отчего же она не нравится ей?

Уже ночью, когда все разошлись и они с Джейком сидели на кухне, попивая кофе и, как обычно, лениво перемывая косточки гостям, он сказал, что решил все же поговорить с мужем Арлин Тернер о работе на телевидении.

– Конечно, все время будешь на виду, это и хорошо, и плохо. Плохо, потому что так недолго и хвост задрать. Но с другой стороны, лишние деньги не помешают, ты-то ведь сейчас не работаешь. Арлин работает у мужа ассистентом и, если все получится, обещала растолковать, что у них там на телевидении к чему. К тому же реклама может способствовать карьере. В наши дни преподаватель должен выделяться из толпы.

– Ну, для тебя это не проблема, ты и так никогда не смешивался с толпой, – сказала Дженис, думая, как же мало Джейк изменился с тех пор, когда они только познакомились.

Почему это годы так милостивы к мужчинам и так беспощадны к женщинам? В последнее время Дженис порой чувствовала, что вот-вот станет завсегдатаем врачебных кабинетов.

– Ну а потом этот бедолага неосторожно заметил, что, с его точки зрения, некоторые из прежних методик обучения надо запретить, и старик прямо-таки взорвался. – Джейк явно наслаждался рассказом. – Как думаешь, хоть когда-нибудь – Уолтерс научится вести себя? Такие замечательные мозги, но ни капли здравого смысла.

– Почему же, он очень славный дядька, – заметила Дженис, хотя и знала: Джейку не понравится, что она защищает профессора, которого он считал своим основным соперником в борьбе за освобождающееся место заведующего кафедрой. – Студенты его любят. По крайней мере девушка, что продает книги в университетской лавке, говорила мне, что просто обожает его занятия.

Лицо у Джейка потемнело. – Уолтерс – неудачник, – коротко бросил он. – За последние пять лет он не опубликовал ни строчки.

– Может, у него нет жены, которая бы печатала его рукописи, – поддразнила мужа Дженис.

– Это что, упрек? – холодно осведомился Джейк.

– Это шутка. А шуткам принято смеяться.

– Да? А мне показалось, ты что-то другое имела в виду.

– Слушай, Джейк, мне нравится печатать твои рукописи. Мне нравится даже править их. Подобно всем гениям, ты не слишком-то обращаешь внимание на такие низменные вещи, как пунктуация и орфография.

– Это я оставляю на долю негров. Как и все гении. – Джейк, к которому явно вернулось хорошее настроение, подмигнул жене:

– А знаешь, в чем еще я гений? Если не догадываешься, через пять минут готов тебе продемонстрировать это в спальне.

– Посмотри только на этот разгром, – простонала Дженис. – Кто, интересно, будет убирать, если мы займемся тем, чем, по моим соображениям, ты предлагаешь заняться?

– Ну так и не морочь себе голову всякой чепухой. Утром уберемся. А сейчас я собираюсь тебя похитить. Ну и везет же некоторым девушкам.

– Когда много народу, ты возбуждаешься, да? – Дженис посмотрела в его сияющие глаза.

– Не отрицаю Вот давай и воспользуемся этим.

– Хорошая мысль, – уступила Дженис. К чему сопротивляться? Ей ведь и самой не меньше Джейка хотелось любви. – Честно говоря, это самое интересное из того, что я сегодня услышала…

Джейк уснул, а Дженис все еще ворочалась с боку на бок, вспоминая закончившуюся вечеринку. Еда была разнообразная и вкусная, напитков вдоволь, хотя в штате ввели недавно новые дорожные правила и никто из водителей не отваживается злоупотреблять спиртным; и вообще, судя по тому, как всем было весело, прием удался на славу. Так что же гложет ее? Джейк? Сегодня он был как-то особенно возбужден, в постели это ох как чувствовалось. Увлекся перспективой работы на телевидении, что ли? Может, в последнее время все идет слишком рутинно и ему нужна какая-то встряска? Что ж, если ему действительно этого хочется, кто она такая, чтобы указывать, сколько времени отнимет новая работа? Хотя со временем у Джейка действительно туго. Уже погружаясь в сон, Дженис подумала об очередной встрече в клубе. Как она, интересно, будет играть комедию неудавшегося брака?

Глава 19

Особенно неприятно было то, что ссора с Алексом произошла при свидетелях. Потом Ариэль даже задавалась вопросом, уж не нарочно ли он ее затеял. В конце концов, когда они завтракали в то утро, Алекс вовсе не казался раздраженным, просто, как и обычно, сидел, уткнувшись в газету. Яйцо варилось ровно шесть минут, две сосиски, что он позволял себе по утрам, поджарены как надо, на хлебце нежная, как он любит, корочка. Алекс даже, помнится, похвалил Марию за стряпню. А потом вдруг ни с того ни с сего – и при той же Марии – взял да набросился на Ариэль.

Обычно она старалась не сталкиваться со служанкой, но в тот день какое-то беспокойство, а может, чувство одиночества, погнало ее на кухню, где Мария чистила плиту. Они разговорились, речь зашла о старшем сыне Марии, у которого не ладились дела в школе, и тут в кухню ворвался Алекс. В руках у него была пустая бутылка из-под водки.

– Это еще что такое? – загремел он.

Ариэль почувствовала, как кровь хлынула ей в голову.

В последний раз она видела эту бутылку накануне вечером.

Выпив на ночь рюмочку, она вернула ее в тайник. Бутылка была наполовину полна.

– Не понимаю, – сказала она, догадываясь, впрочем, что запираться бессмысленно. – По-моему, это бутылка из-под водки.

– И где, ты думаешь, я ее обнаружил? Она была спрятана за туфлями у тебя в гардеробе. Предупреждаю: либо ты кончаешь пить, либо я отбираю у тебя все транквилизаторы.

Тебе что, неизвестно, что их нельзя мешать с алкоголем? Обещай мне, что больше не будешь пить, и, знаешь, лучше, если твое снотворное будет храниться у меня. Здоровой женщине твоего возраста эти пилюли не нужны.

– Но я не принимаю транквилизаторов, – растерянно взглянула на мужа Ариэль. – Только витамины, которые ты сам мне прописал, ну и еще, время от времени, снотворное…

– Да? А почему же в баночке осталось только три пилюли?

– Не знаю. В последний раз она была почти полна, а с тех пор я к ней и не прикасалась.

– Тогда кто же?

Ариэль показалось, что Алекс перевел взгляд на Марию.

Но та ничего не заметила, продолжая с непроницаемым видом начищать плиту.

– Хорошо, а зачем все-таки ты спрятала в гардеробе бутылку? Ведь внизу, в баре, полно всяких напитков.

– Ну как тебе сказать… Иногда я перед сном, бывает, выпью рюмочку, просто чтобы расслабиться. Ну вот и решила, что удобнее держать бутылку у себя в комнате. А в гардероб поставила, чтобы случайно не разбилась. Я и не думала ничего прятать, зачем бы?

– Может, затем, что бар пустеет с рекордной скоростью?

Затем, чтобы скрыть от меня, как много ты пьешь?

– Да где там много, так рюмку-другую…

– Тогда откуда эти сумасшедшие счета за спиртное? – Алекс пристально посмотрел на нее, словно ожидая возражений. Не дождавшись их, он нетерпеливо махнул рукой. – Ладно, продолжим этот разговор позже, когда будем одни. – Он словно только что заметил присутствие Марии. – Не хочу тебе, словно маленькому ребенку, читать нотации, но что же делать, коли ты себя так ведешь? А еще жена психиатра. – Он перевел взгляд на Марию, по-прежнему сохранявшую совершенно непроницаемый вид. – И чтобы об этом разговоре никто не знал. Ясно, Мария?

Не ожидая ответа, Алекс повернулся и вышел. Ариэль чувствовала себя такой униженной, что даже посмотреть на служанку боялась, уставилась в окно: у дома садовник занимался огромными тюльпанами, которые всегда ассоциировались у Ариэль с приходом весны.

Т – Хотите чаю, хозяйка? – внезапно спросила Мария. – Он вам не повредит.

Особого сочувствия в ее голосе не было, но смущение у Ариэль прошло.

– Извини… Жаль, что тебе пришлось стать свидетельницей всего этого.

– Об этом не беспокойтесь, хозяйка, – фыркнула Мария. – У меня дома постоянно кто-то с кем-то ссорится.

Сейчас дети, все время орут друг на друга. А раньше мы с мужем. Когда он угодил в эту беду и не мог уже работать, все время на меня кидался как бешеный. По-моему, это у нас в крови, во всяком случае, дети такие же. Только и знают что драться.

Мария поставила кипятить воду, бросила немного заварки в оплетенный ивовыми прутьями чайник, который достался Ариэль от бабушки, вытащила из буфета чашку с блюдцем.

Дождавшись, пока вода закипит, она заварила чай и подвинула чайник к Ариэль.

– Знаете, доктор правду говорит, что нельзя смешивать таблетки и выпивку, – сказала она. – Вы бы поосторожнее, хозяйка.

– Да я вообще не принимаю транквилизаторов, а снотворное совсем редко, – возразила Ариэль. – И вообще это сам Алекс посоветовал мне держать лекарство под рукой.

И действительно, в последний раз баночка была почти полна.

Ариэль искоса посмотрела на Марию.

– А я говорю, поосторожнее, – сумрачно повторила она. – Не мое это, конечно, дело, но лучше будьте поосторожнее с этим.

Мария повернулась к плите, всем своим видом так откровенно демонстрируя нежелание продолжать беседу, что Ариэль почла за благо не отвечать.

К ее удивлению, Алекс за обедом извинился за утреннюю сцену. Он также настоял, чтобы они поужинали где-нибудь в ресторане, и хотя Ариэль предпочла бы остаться дома, возражать не осмелилась.

Как обычно, они отправились в «Блу рум» – роскошное заведение, выдержанное в ультрасовременном стиле; кормили в нем, как сказано в меню, калифорнийской деревенской пищей. Ариэль здесь всегда было не по себе. Она бы предпочла местечко поменьше и поуютнее. А тут чувствовала себя как на ярко освещенном подиуме.

Да и блюда ей были не особенно по вкусу. Ариэль нравилась легкая еда – протертые супы, салаты в соусе, фрукты.

Алекс, наоборот, предпочитал бифштексы; да посочнее, а к ним печеную картошку и жареную фасоль – гордость этого ресторана.

Заказ он сделал, даже не спросив, чего она хочет, и когда его принесли, у Ариэль при виде сочащегося кровью бифштекса так и заныло в желудке. Как жаль, что нельзя есть то, к чему привыкла, Алекса это всегда ужасно злит. И тем не менее она старалась есть мясо пореже – только чтобы сохранить мир в доме. Чувствуя, что Алекс не сводит с нее глаз, Ариэль отрезала пару маленьких кусочков бифштекса и съела почти всю картошку.

Словно стараясь погасить свою утреннюю вспышку, Алекс усердно подливал Ариэль вина, а она охотно пила бокал за бокалом в надежде, что разыграется аппетит и бифштекс покажется более съедобным. Заметив, что она просто ковыряется вилкой в тарелке, Алекс спросил, уж не плохо ли ей.

Ариэль тронул участливый тон мужа. Немного расслабившись от выпитого, она улыбнулась:

– Да нет, все в порядке. Может, выпила чуть лишнего.

– Но ты едва прикоснулась к еде. Если не голодна, зачем заказывала бифштекс?

Он что, запамятовал, что сам делал заказ? Тут Ариэль почувствовала, что ей и впрямь неможется. Она потерла виски.

– Голова болит?

– Есть немного, – призналась она.

– На-ка проглоти. – Алекс полез в карман и вытащил небольшую целлофановую упаковку. – Это мне один аптекарь дал. Опытный образец. Что-то совершенно новое, лекарство сильное, но не действует на желудок, как аспирин.

Он положил ей в ладонь две таблетки:

– Запей вином.

Ариэль передернуло при мысли, что бедному ее желудку придется еще что-то переваривать, однако она послушно проглотила лекарство. Когда официант подошел убрать стол и принять заказ на десерт, Ариэль вроде уже чувствовала себя лучше, хотя взгляд ее и блуждал, предметы в фокус не собирались – Ну что же, Гарри, еда была отменная, – заговорил Алекс тем искусственно-добродушным тоном, какой обычно пускал в ход, общаясь с официантами и мастерами. – Но жена, к сожалению, со мной не согласна. Ей бифштекс, как видишь, не понравился.

– Очень жаль. Может, прикажете принести другой? – спросил официант – высокий, с изрытым оспой лицом и неестественно белыми зубами малый.

– Нет-нет, дело не в бифштексе…

– Боюсь, жена опять немного перебрала, здешнее вино ей по вкусу, – перебил ее Алекс, подмигивая явно смущенному официанту. – Говорил же я, не смешивай спиртное с транквилизаторами, но она у меня такая упрямица.

Ариэль открыла было рот, чтобы объяснить, что, кроме таблеток от головной боли, никаких лекарств она не принимала, а вина подливал ей сам Алекс, но из горла вырвался всего лишь какой-то сдавленный звук.

– Эй, да тебя, глядишь, наизнанку сейчас вывернет, – сказал Алекс. – Пошли-ка лучше домой. Счет, Гарри.

После этого все покрылось какой-то дымкой. Ариэль видела, что люди за соседними столиками не сводят с нее глаз, но голова сделалась такой тяжелой, что и обеими руками ее трудно было поддерживать Подбородок упал на грудь, и Ариэль неуклюже привалилась к столу. Должно быть, Алекс успел расплатиться по счету, потому что далее она почувствовала, что он поднимает ее на ноги и чуть ли не волочит к стоянке.

Оказавшись в машине, Ариэль хотела спросить мужа, зачем ему понадобилась вся эта ложь, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука Вероятно, Ариэль потеряла сознание либо уснула. Однако через какое-то время она поняла, что лежит раздетая в постели. Поначалу ей показалось, что это кошмар, но потом Ариэль сообразила, что во сне не испытываешь никаких ощущений. А сейчас ощущение было: чьи-то руки, руки Алекса, прижимаются к телу, а губы – к груди.

Она слышала его голос: он говорит что-то все время, говорит, говорит. Что именно говорит, разобрать ей так и не удалось, ясно только одно: ей было страшно. Затем он взгромоздился ей на спину и принялся пришпоривать, делал еще что-то немыслимое, и все перед ней поплыло.

Наутро она проснулась в постели одна. Кто-то набросил на ее обнаженное тело пуховое одеяло. Высвободившись из-под него и сев, Ариэль обнаружила в ложбинке между грудями два больших синяка. Кожа в этом месте была такой нежной, что даже легкое прикосновение заставило ее поморщиться от боли.

Ариэль поташнивало, но, что еще хуже, вернулся давний ее страх – клаустрофобия. Надо что-то сделать, подумала она, чтобы рассосался этот комок в горле. Сбросив одеяло на пол, Ариэль встала с кровати, поспешно натянула юбку и свитер, спустилась по лестнице и вышла из дома.

Лишь присев на каменную скамейку в саду, Ариэль немного пришла в себя. Да что это такое с ней творится? Неужто она сходит с ума? Может, все события вчерашнего дня ей просто привиделись? Сначала эта вспышка Алекса в присутствии Марии, затем чушь, которую он нес в ресторане…

А после… Нет, об этом и помыслить нельзя. Наверняка галлюцинация – слишком много вина выпила. Ведь читала же она где-то, что после красного вина бывают галлюцинации.

Так она долго просидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку скамьи. Хотя в воздухе уже было по-ноябрьски свежо, Ариэль не замерзла – свитер согревал. Постепенно напряжение спало. Это была ее любимая скамейка, главным образом потому что ее ниоткуда не было видно. Еще ребенком она часто здесь пряталась да и сейчас ощущала себя я безопасности.

Что за странная мысль! В безопасности – от чего, от кого? Может, от себя самой? Ночные кошмары, конечно, радость невеликая, но когда видения начинаются днем – пора звать на помощь.

Если ей снова нужен психиатр, то естественно обратиться к Алексу. Но как рассказать ему, что с ней в последнее время происходит? Как признаться в том, что именно с ним уже давно, несколько месяцев, связаны эти кошмары?

А может, поговорить с Лэйрдом? Раньше он всегда выручал ее. Одно плохо – он мужчина. Стыдно рассказывать, что сны ее как-то связаны с сексом. Разумеется, есть еще группа поддержки. Разве не в том состоит цель их объединения, чтобы помогать, когда кому-то плохо? Естественно, со всеми говорить о своих проблемах невозможно, но с кем-нибудь одним – почему бы нет? Вопрос только, с кем именно?

О Глори не может быть и речи, хотя умение этой рыжей постоять за себя восхищало Ариэль. Но от уличной мудрости Глори проку ей мало. Что она может посоветовать? Привязать Алекса к постели да выпороть его собственным ремнем?

Со Стефани ей было легче, может, потому, что обе они во время встреч так редко открывают рты. Конечно, у Стефани своих забот хватает, не слишком-то благородно вешать на нее еще и чужие. Иное дело – Дженис. Она вроде всегда готова прийти на помощь. За обедом она своими тактичными замечаниями, случайными как бы вопросами умеет каждую разговорить. Да, пожалуй, Дженис – лучший вариант.

Остается еще, правда, Шанель, она всегда к ней так внимательна. Как же это она про нее забыла? Лэйрд явно одобряет их дружбу. Да и друг с другом Шанель и Лэйрд отлично ладят; когда они обедали втроем, это было так видно. У них много общих знакомых, и смеются они одним и тем же шуткам, как старые приятели.

В присутствии Лэйрда Шанель совсем не похожа на себя – куда мягче, куда женственнее. Впечатление такое, что они говорят друг с другом на каком-то странном языке без слов. Язык тела – кажется, что-то в этом роде Ариэль слышала. А как она наклоняется к Лэйрду, как понижает голос, обращаясь к нему! Неужели Лэйрд интересует ее как мужчина?

Ариэль почувствовала сильную боль и, забыв про синяки, прижала руки к груди. Ощущая, как боль растекается по всему телу, Ариэль внезапно подумала: ладно, допустим, события вчерашнего дня – это всего лишь галлюцинация, но синяки-то откуда взялись?

* * *

В ту ночь Ариэль проснулась от кошмара. Она лежала, съежившись, под одеялом, вся покрытая холодным потом.

В ушах все еще звенел собственный пронзительный крик. Ей отчаянно хотелось зажечь свет, но что, если, протягивая руку к ночнику, она ощутит чье-то прикосновение? Сухое и горячее либо влажное и холодное?

Прикосновение руки, а то и крохотного острого зуба.

«Ну возьми же себя в руки, – говорила она себе, – оставь эти фантазии». Ариэль напрягала слух, но доносилось до нее только собственное хриплое дыхание. А может, это вовсе не ее дыхание? Вроде собственные вдохи-выдохи перекрывает посторонний звук. Да, доносится какой-то слабый шелест, словно змея ползет по сухой траве, хотя змей Ариэль видела – не говоря уж о том, чтобы слышать, – только в зоопарке Сан-Франциско. И еще запах: знакомый и в то же время какой-то странный. Сладкий и одновременно удушливый – как запах призрака из ее кошмаров.

Нет, об этом думать нельзя. Надо подняться – надо, надо! – и зажечь ночник. А потом осмотреть всю комнату и убедиться, что в ней только и есть что большой бельевой ящик и низенький столик с мраморной столешницей, испещренной прожилками, покрытой благородной патиной времени – все такое знакомое, такое привычное.

Тут заскрипела половица, и Ариэль снова рухнула в пучину кошмара. Она была уверена, что кошмар как-то связан со скрипящими половицами и тяжелым дыханием и ощущением чьего-то прикосновения, неуловимого и опасного.

Вот странно: содержание этих жутких кошмаров она никогда не может вспомнить, запоминается только страх. При пробуждении всегда одно и то же. Обливаясь потом, она испытывает лишь парализующий ее ужас и пошевелиться не может. Только когда Алекс лежит рядом, можно быть уверенной, что кошмары не доконают ее. Он отпугивает даже самые страшные из них.

Возникли новые звуки. Шум уличного движения. Женский голос, подзывающий кошку: «Сюда, сюда, малышка».

Звук пролетающего самолета. Лай соседской собаки.

Вслушиваясь в эти обычные звуки, Ариэль откинулась на подушке в надежде, что все плохое осталось позади. Лишь при самом пробуждении испытывала она чувство ужасной отъединенности от мира. Может, это тоже часть кошмара? Может, нужно какое-то время, чтобы он рассеялся?

Как бы то ни было, теперь она могла двигаться, могла протянуть руку и зажечь лампу. От хлынувшего в комнату света Ариэль стало так легко на душе, что она даже улыбнулась. Но тут же улыбка погасла – в дверь громко постучали.

– Ариэль, ты здесь? Тебе ничего не нужно?

Услышь Ариэль эти слова несколькими мгновениями раньше, она бы от счастья обомлела при звуке одного голоса.

Она бы умоляла Алекса войти и остаться с ней до утра. Но сейчас, когда кошмар прошел, она даже не шелохнулась в надежде, что Алекс подумает, будто она спит, и уйдет.

Но дверь открылась, и слышно было, как шаги приблизились к кровати. Ариэль лежала с закрытыми глазами и старалась дышать как можно спокойнее, хотя и не сомневалась, что Алекса ей не обмануть.

– Ариэль, я знаю, что ты не спишь. Я уже лежал в постели, читал и тут услышал твой крик. В чем дело? Что, опять кошмары?

Ариэль со вздохом открыла глаза. На Алексе была пижама из гладкого блестящего шелка. Причуда, разумеется, но вполне безобидная, как-то сказал ей Алекс, – он любит ощущать во сне ласкающее прикосновение шелка.

– Да, – ответила Ариэль, – но теперь все прошло.

Алекс не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

Сорвав одеяло, он опустился на колени у самого изголовья и наклонился к ней. Глаза его лихорадочно блестели. Пижама на бедрах натянулась, и Ариэль увидела, что Алекс изнемогает от желания. Чего это он так возбудился, смутно подумала она, от ее страха, что ли?

И тем не менее Ариэль послушно подвинулась, уступая ему место на кровати, и не сопротивлялась, когда он задрал ее ночную рубашку. На мгновение ей показалось, что, увидев синяки у нее на груди, он смутился, но нет, Алекс, не говоря ни слова, опустил голову, и, почувствовав прикосновение его влажных, горячих губ, Ариэль испугалась, что однажды, удовлетворяя свое неистовое желание, он просто проглотит ее целиком.

По-прежнему молча Алекс потянулся к лампе и выключил свет. Услышав шелест ткани, она поняла, что он раздевается, и в следующее мгновение почувствовала, как он устраивается подле нее.

– Ну же, – требовательно сказал он, и Ариэль, повиновавшись, стала ласкать его, как он учил, предчувствуя, что вот-вот и в ней проснется темное желание.

Она знала, что, удовлетворив свою похоть, Алекс и ей сделает хорошо, так откуда же это ощущение, будто вываляли ее в зловонной грязи? И осмелится ли она когда-нибудь кому-то – психиатру, исповеднику, другу, Лэйрду – сказать всю правду? Как признаться в том, что, пусть и вызывает у нее отвращение то, чем занимаются они в темноте, все равно оттолкнуть Алекса она не может, ибо слишком сильно нужен ей секс, пусть даже в такой, извращенной форме?

* * *

Потом, когда Алекс уже вернулся к себе в комнату, Ариэль снова зажгла свет и бросила взгляд на небольшие часы из слоновой кости, стоявшие на ночном столике. Только десять, Стефани наверняка еще на ногах. Порывшись в столе, Ариэль извлекла список телефонов, что дала ей Дженис, и обнаженная, как была, набрала номер.

Глава 20

По окончании того этапа своей жизни, который Стефани именовала «дурными временами» – когда ее всячески терроризировали и когда такой страшной смертью умерла ее любимая кошечка, – она уже больше не заводила домашних животных. От пережитого ужаса она боялась новой привязанности, и хотя близнецы постоянно уговаривали ее завести собаку, она упорно отказывала им.

Маловероятно, конечно, что она так же привяжется к кому-то, как в детстве, и все равно ей страшно становилось при одной мысли о том, каково будет детям, случись что-нибудь с новой кошкой либо собакой. Объяснить Ронни и Чаку истинные причины отказа было невозможно, вот она и повторяла, что от собак в доме один только беспорядок, что в шерсти у них заводятся блохи, что они жуют обувь, что ветеринар стоит безумно дорого, а они в ответ обещали, что возьмут на себя все: и кормежку, и прогулки, и чистку ковров.

Когда они заявили, что готовы разносить газеты и на вырученные деньги покупать собачью еду и оплачивать счета ветеринара, Стефани вспылила и сказала, что и слова больше не хочет слышать на эту тему. Разговоры действительно прекратились, но печальные взгляды остались, как остались тяжелые вздохи и беседы о том, какие потрясающие собаки у их приятелей.

Не то чтобы Стефани просто дурачила детей. Не будучи такой уж домовитой хозяйкой, она тем не менее не любила беспорядка. Даже девочкой ей было не по себе в неубранном доме. Что вообще-то говоря, довольно странно, поскольку мать ее к этим делам была вполне безразлична, объясняя – если вообще снисходила до объяснений – это безразличие тем, что слишком занята, чтобы еще пыль с мебели стирать. Однажды один из соседей насплетничал, что по поводу их дома думает другой сосед, на что мать Стефани сказала, что на чужие мнения ей наплевать.

Но Стефани, подслушавшей этот разговор, было не наплевать. Свою комнату она всегда держала в чистоте и порядке, платья всегда на месте, куклы и другие игрушки – тоже, на старой ореховой мебели – ни пылинки. Услышав, что говорят о матери, она взяла на себя уборку всего дома, что, впрочем, осталось почти незамеченным.

После замужества Стефани всегда держала уже свой собственный дом в идеальном порядке. Однажды, когда она попросила Дэвида в виде особой любезности класть грязные носки в бельевую корзину, а не на ее крышку, он сказал, что она просто помешана на чистоте. После Дэвид извинился, но Стефани этого эпизода, весьма ей не понравившегося, не забыла.

И чего это она именно сегодня вспомнила Дэвида? Думать-то надо совсем о другом – предстоит собеседование с возможным работодателем.

Аккуратно объехав припаркованную машину, она немного добавила газу. До назначенного часа оставалось еще много времени, но рисковать не хотелось – что, как попадешь в пробку? Лучше уж подождать на месте, чем с самого начала произвести дурное впечатление своей необязательностью.

Нервничая перед предстоящим собеседованием, Стефани тем не менее, как всегда, вела машину аккуратно, и, когда какой-то сумасшедший водитель рванул прямо от тротуара на середину дороги, она успела ударить по тормозам и избежала столкновения. Обидчик, набирая скорость, устремился вперед, а Стефани, наоборот, остановилась у бордюра, чтобы отдышаться.

Приходя постепенно в себя, она огляделась и обратила внимание на стоявшего поблизости молодого человека. Он сочувственно улыбнулся, и Стефани автоматически ответила на его улыбку. Как раз в этот момент из цветочного магазина вышел пожилой мужчина и властно взял юношу за запястье.

Только тут Стефани сообразила, что находится в Кастро – излюбленном месте встречи гомосексуалистов.

Она так быстро отъехала от тротуара, что шины завизжали. Глядя прямо перед собой, Стефани с трудом держала более или менее нормальную скорость – хотелось выжать газ до предела. При виде оживленной улицы, по которой прогуливались либо стояли небольшими группами мужчины, ее чуть не стошнило. Здесь, что ли, Дэвид болтается целыми днями?

Здесь находит себе дружков?

Так как же он смеет настаивать, чтобы Ронни с Чаком отправились с ним на рыбалку в эти выходные? В прошлое воскресенье она, не в силах больше выглядеть в глазах близнецов злодейкой, дала слабину и разрешила Дэвиду навестить их дома. Мальчики были на седьмом небе от счастья, но для нее это было настоящим испытанием. Даже смотреть на них было так тяжело, что всякий аппетит пропал.

Правда, Стефани удалось не подать виду, до чего ей не по себе. Предложив Дэвиду кофе, она молча слушала, как все трое оживленно обсуждают ход футбольного чемпионата. И даже когда Дэвид заговорил о рыбалке, на которую ездил один, без детей – что стоило Стефани укоризненного взгляда обоих, – она удержалась и не сказала ни слова.

В своей, давно уже утратившей белоснежную чистоту ирландской рыбацкой рубахе – Стефани подарила ее мужу на сорокалетие – он выглядел таким мужественным, что ее всю перевернуло. Похоже, он это чувствовал. Подняв голову и перехватив ее взгляд, Дэвид залился румянцем и поспешно отвернулся. Стефани охватило мстительное удовлетворение.

За весь день она не обменялась с ним и десятком слов, но наедине с мальчиками не оставляла, а когда Дэвид ушел, не обращая внимания на укоризненные взгляды сыновей, поднялась к себе и прилегла.

Ну что же, Дэвид хотя бы ощутил какой-то стыд и вину.

Отчего же он не оставит мальчиков в покое? Это свидание произвело на нее такое болезненное впечатление, что, когда Дэвид позвонил и спросил, отпустит ли она детей с ним на рыбалку в ближайшее воскресенье, она сказала: нет. Спорить Дэвид не стал, но чувствовалось, что он так и кипит от возмущения.

Послышался резкий сигнал автомобиля – полностью уйдя в свои мысли, Стефани едва не заехала на встречную полосу. Всю оставшуюся часть пути она проделала, полностью сосредоточившись на дороге.

Через полчаса она подъехала к стоянке, где висело объявление: «Только для служащих и посетителей агентства общественных связей „Оуэне“». Стоянка примыкала непосредственно к очень старому кирпичному зданию, сохраняющему очарование стиля рококо, столь любимого Стефани. Впрочем, никаких иллюзий относительно перспектив работы в этом доме у нее не было. Сколько уж раз, набравшись мужества и полная радостных ожиданий, отправлялась она на поиски, а результат был один: под тем или иным предлогом ей отказывали. Не то чтобы люди из отдела найма, проводившие с ней собеседование, были так уж неприветливы, нет; но каждая встреча завершалась одинаково: «Не надо звонить нам, мы сами вас найдем». А это означало отказ. И на сей раз, уверенно подумала Стефани, все будет так же.

Охранник внизу показал ей, как пройти в отдел найма.

В коридорах пахло свежей краской, все здание хранило следы недавнего ремонта, что Стефани явно порадовало: компания процветает. Она пришла на несколько минут раньше назначенного срока, и секретарша в приемной попросила ее немного подождать.

Несмотря на стандартную мебель, атмосфера в приемной показалась Стефани легкой и непринужденной. Сидела она спокойно, словно и не дрожало у нее все внутри. А чего бояться-то, одернула она себя В конце концов, в худшем случае мисс Эдварде просто укажет ей на дверь.

Десять минут спустя выяснилось, что мисс Эдварде – это средних лет дама в аккуратной светлой блузе и темной фланелевой юбке. Она приятно и, кажется, неподдельно улыбалась.

Как Стефани и ожидала, собеседование проходило по привычному сценарию. Отличие заключалось лишь в том, что в ходе вопросов-ответов мисс Эдварде не столь явно выказывала скептическое отношение к претендентке.

Нет, к сожалению, университета окончить не удалось – вышла замуж еще на третьем курсе. Да, собиралась заниматься искусствоведением. Нет, никакого опыта работы у нее нет, все время уходило на дом и детей. Но теперь она живет отдельно, скоро будет оформлен развод, и ей нужна работа. Спасибо, вы очень любезны, находя, что я выгляжу слишком молодо для женщины, имеющей двух детей-подростков.

К удивлению Стефани, когда собеседование закончилось, мисс Эдварде не сразу распрощалась с ней.

– Знаете, не стоит слишком упирать на то, что у вас нет опыта работы, это всегда немного отпугивает, – заметила мисс Эдварде, постукивая по столу тупым концом карандаша. – Разумеется, вы не настолько молоды, чтобы начинать с самых первых ступенек. В таких случаях администрация предпочитает выпускников, с ними легче иметь дело. Я лично дала бы возможность попробовать себя, но сначала мне надо поговорить с другими претендентами, да и вообще решение принимает начальство.

Мисс Эдварде что-то пометила в блокноте, и Стефани поняла, что собеседование окончено.

– Так или иначе, я скоро свяжусь с вами.

Иными словами: не надо звонить, мы сами вас найдем.

Добравшись до дому, Стефани уже подготовила себя к очередному отказу, если, конечно, мисс Эдварде удосужится ей позвонить. Лучше ожидать дурных вестей, твердила себе Стефани, вылезая из машины, чем предаваться пустым надеждам.

Но одна реплика, брошенная мисс Эдварде, не давала ей покоя: не надо слишком упирать на то, что у вас нет никакого опыта. Разумеется, мисс Эдварде права – оттого эти слова и запомнились. Впредь следует вести себя увереннее. Может, имеет смысл прослушать какой-нибудь курс, где тебя учат, как стать «самым-самым»?

* * *

Едва вставив ключ в замок и открыв дверь, Стефани поняла, что в доме Дэвид. Может, почувствовала она едва уловимый запах лосьона, которым он пользуется после бритья, а может, просто сработал инстинкт, как у кролика, безошибочно определяющего, что в кустах притаилась лиса. Во всяком случае, ни голоса его не было слышно, ни телевизора, ни музыки – раньше, до того как они расстались, у Дэвида всегда была привычка включать магнитофон. В доме стояла полная тишина. Так почему же Стефани так уверена, что он здесь?

– Дэвид? – окликнула она.

– Я здесь, Стефи, – донесся голос из гостиной.

Через проем двери Стефани увидела, что Дэвид расположился в удобном кожаном кресле, которое она подарила ему на первую годовщину свадьбы, эта покупка, собственно, знаменовала начало «настоящей» обстановки. Через высокое узкое окно в комнату потоками низвергался солнечный свет, при котором лицо Дэвида казалось посеревшим, а под глазами залегли густые тени. Гуляет, что ли, ночами? И где же, интересно? Хотелось бы также знать, в какие авантюры он теперь ввязывается? И как смеет подвергать, появляясь здесь, риску своих собственных сыновей?!

– Что тебе надо? – резко спросила Стефани. – И вообще, как ты попал в дом? Я ведь поменяла замки…

– Так у меня же есть ключ от гаража, а внутри двери оказались открытыми. Ну а что мне надо… По-моему, пора нам с тобой серьезно потолковать.

– Не о чем мне с тобой толковать. Уходи отсюда.

– Но ведь это и мой дом, Стефи, ты что, забыла об этом?

– Если для того, чтобы ты сюда не приходил, нужен специальный документ, что ж, я добуду его. И не воображай, что можешь крутиться вокруг дома, ожидая, пока мальчики вернутся из школы…

– Знаешь что, помолчи-ка и выслушай меня. Я хочу… да нет, настаиваю на том, чтобы регулярно видеться с Ронни и Чаком. Я хочу ездить с ними на рыбалку, ходить на футбол, в зоопарк, ужинать вместе. Если хочешь присоединиться к нам, милости просим, но в любом случае я должен иметь право видеться с детьми. И не советую противиться, все равно проиграешь.

Стефани глазам своим отказывалась верить. Сегодня Дэвид выглядел совершенно иначе. Куда делся его затравленный взгляд? Дэвид уж не отводит, как при последней встрече, глаз, смотрит прямо. Да еще указывает ей – совсем, что ли, стыд потерял? Неужто он впрямь считает, что может приходить сюда и командовать?

– Но ведь мы уже обо всем договорились. Да, ты можешь видеться с мальчиками, но только дома и только, когда мне это удобно.

Хоть и дала себе Стефани слово сохранять спокойствие, голос ее дрожал от гнева. Дэвид поморщился, и Стефани вспомнила, что он никогда не любил женщин с резкими голосами. Ну и черт с ним. Что он там любит, чего не любит, теперь это не имеет никакого значения.

– Я лично не принимал такого условия, – сказал он. – И не будем спорить. Попробуем лучше договориться.

Дэвид вытянул руку, словно собираясь прикоснуться к ней. Это было настолько неожиданно, что Стефани дернулась и отпрянула назад. Зубы у него сжались. Ага, не нравится?

– Мне не о чем с тобой говорить. Мне и смотреть-то на тебя противно, – сказала Стефани, стараясь посильнее задеть его.

– Пусть так, но все равно поговорить нам надо. Чак и Ронни не понимают, что происходит. Неужели ты не видишь, как им плохо? Мальчикам нужен отец…

– Но только не такой.

– Замолчи, Стефи! Никакой я не гомосексуалист и даже не бисексуал, сколько повторять можно. Да, я сделал глупость. И даже больше. Я повел себя аморально, непростительно и твой, именно твой гнев заслужил. Но мальчики здесь ни при чем. Я хороший отец, неужели ты будешь отрицать это?

Стефани промолчала. Если говорить по чести, то да, следует признать, что Дэвид не просто хороший – замечательный отец. Но от этого ничего не меняется. Ибо ведь существует невольное воздействие, поведенческие стандарты и все такое прочее. К тому же у него нет никаких прав на детей. Он утратил их в тот самый момент, когда позволил этому типу…

Стефани круто повернулась и пошла в холл повесить плащ. В гостиную она вернулась, только убедившись, что вполне владеет собой. Выражение лица у Дэвида было какое-то странное, и Стефани почувствовала себя неуютно – почему, и сказать трудно.

– Если бы мир полетел в тартарары, если бы нагрянуло землетрясение, настоящее землетрясение, девять баллов по шкале Рихтера, ты ведь все равно, прежде чем выбежать из дома, сложила бы все вещи, не так ли? – сказал он.

– Не понимаю, о чем это ты. Да и к тому же все не так, – горько ответила Стефани. – Ведь это ты у нас умник. Ты все лучше всех знаешь, а я… что я? Всего лишь жена с одной извилиной в мозгах, которая годится только на то, чтобы развешивать по местам твои вещи и гладить рубашки, потому что в прачечной их гладят плохо. На ужин мы ходили только в мексиканские рестораны, потому что ты любишь мексиканскую кухню, а на то, что от острой пищи мне становится нехорошо, тебе наплевать.

– Какое это имеет отношение к?..

– А телевизор? Я ненавижу, слышишь, ненавижу понедельничные передачи о футболе. А ты включаешь звук на полную мощность, так что я даже не могу оставаться в той же комнате и читать. И баскетбол с хоккеем мне тоже не нравятся, потому что я ничего в этом не понимаю. А когда прошу что-нибудь объяснить, ты спрашиваешь, не осталось ли в холодильнике пива. Я хотела научиться играть в гольф, чтобы хоть одно спортивное развлечение у нас было общее, но тебе новичок в качестве партнера не нужен. И даже после того как я стала брать уроки у этого, как его, словом, у этого малого в местном клубе, ты всякий раз находил отговорки, лишь бы не играть со мной.

– Но почему ты раньше ни о чем таком мне не говорила, Стефани? Если это тебя так задевает…

– Потому что не хотела быть в тягость. Я думала, тебе нужна мужская компания, и, видит Бог, оказалась совершенно права! Знаешь, я всегда считала, что мне необыкновенно повезло с мужем. Подруги завидовали: Дэвид не такой, как все, за юбками не волочится, в азартные игры не играет, на вечеринках лишней рюмки себе не позволит. О Боже, как же благодарила я судьбу за такого мужа! Устроить тебе и мальчикам дом, быт – вот и все, что было мне нужно. Я никогда никому не жаловалась, что нет у меня своей жизни, да и не хочу я ее.

Я гордилась тем, что я – миссис Дэвид Корнуолл. Я даже какую-то вину ощущала, когда, бывало, решала подыскать себе работу, либо ходила одна, без тебя, на спектакли и концерты. Я звала тебя, но ты всегда отвечал: «Знаешь, детка, у меня от таких вещей челюсти сводит». И я не спорила, никогда не говорила, что, может, стоит тебе присоединиться ко мне разок-другой и «такие вещи» больше не будут вгонять тебя в тоску. Да я бы и на спортивные соревнования ходила с тобой и мальчиками, только ты меня никогда не звал.

– Я просто думал, что тебе нужно хоть немного от нас отдохнуть. Но ты-то почему раньше никогда этого не говорила?

– Потому что хотела, чтобы меня пригласили, а я могла либо согласиться, либо отказаться. И еще потому, что это не имело никакого значения, пока я думала, что ты меня любишь.

У Дэвида дернулась щека.

– Но я же и люблю тебя. А по глазам, знаешь ли, читать не умею. Я думал, ты счастлива. Но если, как ты говоришь, все это не имеет значения, то к чему весь этот разговор?

– А ты так и не понял? Потому что теперь это имеет значение. Я попала в самую, наверное, старую ловушку на свете. Я была гражданкой второго сорта, и мне было на это наплевать. Господи, я забыла, когда ты в последний раз спрашивал мое мнение даже по всяким ерундовым поводам, например, как распорядиться свободными деньгами или куда поехать отдохнуть. И все то время, что ты в доме играл роль Большого Молодца, оказывается… чем это ты занимался теми вечерами, когда якобы – во всяком случае, я так считала – был занят с клиентами? По Кастро шатался? В баню ходил?

– Стефи, ради всего святого…

– Нет уж, дай мне договорить. Я тебе больше не девчонка на побегушках. Пусть у меня и нет твоего образования, и коэффициент интеллектуального развития куда ниже, чем у тебя, и родители мои, бывает, используют бумагу вместо салфеток, но я хотя бы не извращенка. А значит – лучше тебя.

– Ну что ты говоришь, Стефи. Никакой я не извращенец, клянусь тебе в этом. В тот раз я перебрал, и Тэд… Нет, не хочу всю вину на него перекладывать, хотя и подозреваю, что он решил, будто шутка получится неплохая: сначала напоить меня, а потом оседлать. К такому количеству спиртного я не привык, а к тому же страшно возбудился, ведь мы с тобой не спали почти месяц…

– Ну вот, так я и знала, что дело к этому придет, я во всем окажусь виновата. Бедняга! Жена о тебе не печется в постели, вот ты и уступил извращенцу. Так, что ли?

– Да ничего подобного. Я всего лишь говорю, что мы с тобой Бог знает сколько времени не занимались любовью. Сначала ты простудилась, а потом все остальное…

– Как тебя прикажешь понимать?

– Да что тут особенно понимать? Я ведь ни в чем не виню тебя, просто стараюсь объяснить…

– Ах ты, ублюдок! Мы месяц не занимались любовью?

А кто в этом, интересно, виноват? Простуда моя длилась меньше недели. А может, все дело в том, что вот-вот должен был приехать Тэд и ты берег себя для своего любовника?

– Я не занимался с тобой любовью, потому что… честно говоря, себе дороже.

– Это еще что за намеки?

– В течение долгого времени ты, похоже, только терпела секс. Верно, отталкивала ты меня нечасто, но… Знаешь, я давно хотел спросить тебя: хоть раз оргазм у тебя был? Настоящий оргазм? Или все эти годы ты только притворялась? – Дэвид смущенно умолк. – О Боже, куда это меня занесло?

Я не хотел сказать…

– Но сказал. А теперь ответь мне на один вопрос. Зачем ты женился на мне, Дэвид? Чтобы иметь детей? Или чтобы прикрыть свои истинные сексуальные наклонности? Как называют таких, как ты? Бисеки? Бисексуалы? Ясно, что ты не полный педик, иначе у тебя со мной вообще ничего бы не получалось. Но признайся, в постели ты не находил меня достаточно заводной, чтобы удовлетворить свою потребность в женщинах?

– Когда я женился на тебе, ты казалась мне самой сексапильной женщиной на свете. Но скажи по чести, тебе-то разве секс доставлял когда-нибудь настоящее удовольствие?

– Снова здорово. Слушай, а тебе никогда не приходило в голову, что, может, ты просто никудышный любовник?

Стефани заметила, что глаза у Дэвида сузились, губы сжались, но к тому, что он резко вскочит с места и шагнет к ней с поднятой рукой, она готова не была. Впрочем, Дэвид остановился на полпути. Выглядел он, как человек, которому только что явилось привидение.

– О Боже, что это со мной? Впрочем, ясно что. Ты просто пытаешься меня спровоцировать. Есть вещи, которые нельзя говорить мужчине безнаказанно.

– А говорить женщине, что она ни на что не годится в постели, только потому, что не царапается и не впивается в тебя ногтями, можно? Интересно, право. Все тот же двойной стандарт.

Дэвид взъерошил волосы – когда-то ей ужасно нравился этот жест. Внезапно Стефани почувствовала, что не может больше выдерживать самого его вида, и, отвернувшись, опустила взгляд на камин. Каким нетронуто чистым по-прежнему выглядит белый мрамор. Вскоре после переезда они поставили газовую колонку, но пользовались ею редко. Это была ее идея, не хотелось все время выгребать золу. Может, Дэвид и это затаил против нее – что ей не нравится, когда в ковер набивается собачья шерсть да зола?

– Прости, – послышался сзади голос Дэвида. – У меня нет права обвинять тебя.

Стефани обернулась. Дэвид стоял так близко, что можно было разглядеть крошечную царапину у него на носу. Выглядел он сильно постаревшим, словно не дни, а годы прошли.

А ведь Дэвид всего на несколько лет старше ее.

– Ладно, и ты меня извини… за то, что я сказала, – устало произнесла Стефани.

– Хорошо, будем считать, что оба извинились друг перед другом. А теперь, может, вернемся к мальчикам? Помнишь, еще до всей этой истории я обещал, что летом мы пойдем на плотах. Так теперь они не отстают от меня…

– Как это так – не отстают? В прошлое воскресенье об этом и речи не было. – Стефани остановилась на полуслове и пристально посмотрела на Дэвида. – Ты что, тайком с ними встречаешься?

Дэвид и не пытался отрицать.

– Пару раз я провожал их домой из школы. Мальчиков винить не в чем, наверное, они ничего не сказали тебе, просто чтобы не волновать. По-моему, дети у нас более чуткие, чем мы оба.

– А что это еще за путешествие на плоту? Я категорически против.

– Но почему? Я уже обо всем договорился и даже заплатил. Такие путешествия сейчас очень популярны, так что заказывать надо за месяц…

– Нет. Решительно нет.

– Слушай, а тебе не кажется, что это уж слишком? Неужели ты думаешь, что четырех-пяти дней мне хватит, чтобы развратить их?

– Я просто не хочу, чтобы они были с тобой. Пусть привыкают обходиться без тебя.

– Но ведь я обещал им, Стефи, и, если все сорвется, они будут ужасно разочарованы.

– Да? И кого же в этом винить? Ладно, пусть я снова буду злодейкой, но без меня с мальчиками ты никуда не поедешь.

– Ну так поехали вместе.

– Забудь об этом, Дэвид. Своего решения не изменю.

– Но чего ты боишься? Что я соблазню собственных сыновей? Право, для них это будет такой удар…

– Никакого удара не будет. Я сама с ними поеду, – выпалила Стефани. Слова эти вырвались сами собой, но она была слишком самолюбива, чтобы взять их назад.

– Да ты с ума сошла. Просто спятила. Ты же терпеть не можешь всякие там прогулки. А тут на плоту…

Стефани задумчиво посмотрела на Дэвида:

– Удивительно, правда? А ведь я год из года ходила с вами в походы. Считалось само собою разумеющимся, что добрая мамочка займется готовкой и будет поддерживать костер, пока три наших молодца резвятся себе на воздухе. И оказывается, все это время ты знал, что мне такие забавы вовсе не по душе.

– Да, знал. Знал, что такого, как нам, удовольствия эти вылазки тебе не доставляют, и ценил, что ты и виду не подаешь. К тому же мне казалось, что не так уж тебе все это противно. Выходит, я ошибался?

– Да нет, кое-что мне нравилось, – призналась Стефани. – Нравилось петь, рассказывать всякие истории. Нравилось быть вместе. Но вовсе не нравилось сидеть одной в палатке, когда вы отправлялись в лес. Не нравилось готовить и убираться…

– Да ведь не пять же раз в день ты готовила. Разве не говорил я тебе, что ничего такого особенного придумывать не надо, обойдемся гамбургерами? Тебе самой хотелось, чтобы все было, как дома, я думал, тебе нравится готовить на костре.

Стефани промолчала, и Дэвид продолжал, постепенно раздражаясь:

– Послушай, Стефи. Плот – это не такая простая штука Поплывешь – назад уж не повернешь.

– А это уж мое дело. Если мальчикам так уж приспичила эта прогулка, что ж, буду вместо тебя таскать каштаны из огня. Скажи, куда позвонить, и я перепишу заявку на свое имя.

Стефани думала, что Дэвид будет настаивать, но он всего лишь пожал плечами и нацарапал на клочке бумаги номер телефона. Вскоре он ушел. Оказалось, даже сказать ему вежливое «до свидания» трудно, впрочем, похоже, и Дэвид испытывал ту же неловкость.

Однако же, стоило ему выйти за порог, как Стефани почему-то вытащила семейный альбом и принялась рассматривать свадебные фотографии. Свадьба была простая, вполне традиционная. На фотографии Стефани облачена в белое, хотя, конечно, это была чистая формальность. Начать с того, что Дэвид не был у нее первым, а во-вторых, и с ним они были вместе до свадьбы несколько месяцев. На снимке Дэвид стоял рядом и выглядел, как бы это сказать?.. Бодро? Решительно? А у нее на лице застыло выражение прямо-таки блаженное.

В тот день она чувствовала себя великолепно – наконец-то победительница. В школе она никогда не принадлежала к кругу тех девчонок, которым назначают свидания футболисты или классные старосты, вообще заметные ребята. Стефани отличалась такой чудовищной застенчивостью, что в спутники ей доставались только братья подруг, а пару месяцев она встречалась с классным юродивым, который был на несколько дюймов ниже ее. Так что замужеством Стефани гордилась: теперь подруги ей завидуют. Нехорошо, конечно, испытывать такие чувства, но по-человечески понятно. И разве можно было тогда догадаться, почему Дэвид женился на ней?

Теперь-то все понятно – прямо обхохочешься. Так почему же она сидит себе и рыдает в платок, словно жизнь кончилась?

Услышав внизу голоса сыновей, Стефани поспешно вытерла слезы. Вот уж что им меньше всего сейчас нужно, так это мать-плакса. Им и без того трудно. Порой она задавалась вопросом, а что, собственно, происходит в душе у ее ребят, которых, думалось, она так хорошо знает. Еще пару недель назад она считала, что Чак и Ронни способны выдержать все и будут вести себя как надо. Но после того как Дэвид ушел из дома, они постоянно огрызаются и дуются. Впервые в жизни они одинаково реагируют на любую домашнюю свару. И вообще возник союз двух, в котором ей места нет.

Ко всему прочему несколько раз звонила мать Дэвида, и каждый звонок – настоящее испытание. В последний раз она разговаривала так агрессивно, что Стефани даже швырнула трубку. Никогда прежде с нею такого не бывало. На протяжении следующего часа телефон так и заливался, но Стефани не взяла трубку. С тех пор свекровь больше не звонила.

А через несколько недель, когда будет покончено со всеми формальностями, Стелла перестанет быть ей свекровью. Правда, бабушкой мальчикам она, к сожалению, останется навсегда.

Близнецы влетели в комнату, но, увидев, что на диване небрежно развалилась мать, круто остановились.

– Вы вроде поздновато сегодня? – заговорила она.

– Мы шли пешком, – сказал Ронни. – Мама Тони так и не появилась.

– Можно было позвонить, я бы заехала за вами.

– Мы не знали, что ты уже вернулась, – буркнул Чад, отводя глаза. Стефани сразу почувствовала что-то неладное.

– Дело не в том, что не появилась мама Тони, а? Вы просто надеялись, что вас подвезет отец, – уверенно заявила Стефани.

– Да ладно тебе, мама. Это правда, пару раз нас подбрасывал до дому папа. Сюда ты ему приходить не разрешаешь, так что… – Чак вызывающе передернул плечами, и Стефани стоило немалого труда скрыть злость и обиду.

– Впредь я прошу вас говорить мне правду, – ровно произнесла она. – Ив следующий раз, когда ваш отец будет проезжать мимо школы, я запрещаю садиться в его машину.

– Ты что же, хочешь лишить нас всякой радости? – вспыхнул Чак.

– Не говори ерунды. Ты же знаешь, что я только добра Вам желаю. Именно поэтому мы в июне идем на плотах. Мы с отцом уже все обговорили.

Мальчики так и воззрились на мать. Не давая им ничего Сказать, Стефани поспешно продолжала:

– И еще одна новость, которая, надеюсь, вас порадует.

Вы уже достаточно взрослые, чтобы присматривать за собакой, так что почему бы в ближайшие выходные нам не подыскать щенка?

После того как в доме все стихло – для разнообразия дети сегодня отправились в постель без спора, – Стефани прилегла на диван и открыла книгу. Но голова ее настолько была занята другим, что похождения красавиц и красавцев, прыгающих друг к другу в постель, никак ее не занимали, так что в конце концов Стефани встала и начала нервно расхаживать по комнате; то статуэтку на каминной доске сдвинет чуть влево, то корешки книг на полке выровняет.

Телефон зазвонил, когда она уже гасила свет. Опасаясь, как бы не проснулись близнецы, Стефани поспешно схватила трубку.

– Стефани?

– Да, я. Кто это?

– Ариэль… Ариэльди Русси. Знаю, что уже поздно, но…

Я не разбудила вас?

– Да нет, я еще не сплю. Что-нибудь случилось?

– Нет… Но вы сказали, что можно позвонить, когда захочется поговорить с кем-нибудь. – В тонком голоске Ариэль угадывался вопрос.

Стефани так и застонала про себя. День выдался длинный и тяжелый, и сейчас не до чьих-то чужих переживаний. Но заговорила она, как всегда, приветливо:

– Ну да, разумеется. А для чего же еще существуют друзья?

– А мы действительно друзья? – В голосе Ариэль прозвучала такая неуверенность, что Стефани невольно улыбнулась.

– Это верно, знакомы мы недавно, и все равно – друзья.

Что-нибудь не так?

– Видите ли… это очень личное. Может, напрасно я вас тревожу…

– Да нет же, все в порядке. Так в чем дело?

– По телефону не скажешь. Может, встретимся завтра?

– Разумеется, – с притворным энтузиазмом откликнулась Стефани. – Где? За обедом?

– Вообще-то мне хотелось бы найти местечко, где мы были бы одни. Дело, у меня, понимаете ли… щекотливое.

– В половине третьего у меня собеседование по поводу работы. Как насчет того, чтобы встретиться, скажем, на Приморском бульваре или у Музея изящных искусств?

– А если на Сиклиффе? Я люблю смотреть, как там котики резвятся.

– Отлично. Вам когда удобнее?

– До пяти у Алекса пациенты. Так что в любое время между часом и пятью.

– Скажем, в половине второго. Годится?

– Буду ждать вас, и спасибо огромное. Ни за что бы вас не побеспокоила, будь у меня еще с кем поговорить.

Интересно, подумала Стефани, повесив трубку, как это может быть, чтобы больше некому, кроме случайной знакомой, было довериться. Но разве у нее самой иначе? Большинство пар, с которыми они поддерживали отношения, друзья Дэвида. Или его же деловые партнеры. И среди их жен вряд ли найдется хоть одна, с кем можно было бы поговорить по душам.

Что касается мальчиков, то они еще слишком молоды, ну а Дэвида, который всему виной, уже нельзя считать другом.

Остаются еще родители, только они теперь стали ей почти чужими. По правде говоря, предвидя их реакцию, Стефани еще и не сказала им, что они с Дэвидом разводятся.

– И что же ты такого натворила? – спросит мать, готовая с ходу обвинить во всем ее, Стефани.

– В нашей семье не бывает разводов, – так заявит отец, сводя в полоску седеющие брови.

Вот и выходит, что они с Ариэль в одинаковом положении.

Стефани не смогла вспомнить ни единого человека, которому могла бы полностью довериться. А это кое-что говорит и о ней самой, верно?

Глава 21

Наутро, проводив детей в школу, Стефани занялась стиркой и другими домашними делами, затем приготовила ужин, на случай если задержится на собеседовании или еще что случится. Надев серую в полоску блузку и юбку в тон, Стефани завела машину и поехала в центр.

Около половины первого она притормозила на стоянке рядом со старым, почтенным рестораном «Клиф-Хаус», представлявшим собой нечто вроде фирменного знака Сан-Франциско. На удивление – приехала-то она чуть раньше оговоренного времени, – Ариэль уже ее поджидала. Она поднялась навстречу с улыбкой такой робкой, что Стефани даже засомневалась, уж не придется ли вытягивать из Ариэль, что она там собиралась ей поведать.

Некоторое время они шагали вдоль стены, поддерживающей накренившийся утес, который и дал этому месту свое имя.

Пренебрегая расставленными повсюду знаками, предупреждающими о штормовой волне и камнепаде, двое подростков? карабкались по скалам, и, глядя на них, Стефани, подумала, что и ее мальчики, должно быть, не обращают внимания ни на такие знаки, ни на собственные ее предостережения.

Для котиков, забиравшихся обычно на скалы, время года было уже позднее, но один старый боец с израненной мощной спиной и посеревшей от возраста шкурой гордо и одиноко царил над округой, издавая время от времени трубные звуки на виду у нескольких зевак, собравшихся на берегу.

– Думаете, он слишком стар, чтобы уйти на юг вместе со всем стадом? – рассеянно спросила Стефани.

Ариэль грустно посмотрела на ветерана:

– Может, он был такой самодур, что жены оставили его?

Они нашли местечко поудобнее, и едва уселись, как Ариэль, словно давая выход рвущимся наружу словам, разразилась целой тирадой.

– Не надо бы мне, конечно, досаждать вам своими бедами, да больше обратиться не к кому. Я подумала было о Дженис – ведь она любой из нас предлагала подставить плечо, если надо выплакаться, – потом о Шанель, она такая опытная, что ее ничто не смутит, и все-таки с вами мне проще.

– Спасибо за доверие, – сказала Стефани, мысленно уговаривая Ариэль посмотреть ей в глаза, вместо того чтобы шарить взглядом по воде. – Так о чем вы хотели поговорить?

– Даже не знаю, как начать. В общем, кое-что меня по-настоящему беспокоит, и мне нужен совет.

– Если все упирается в секс… то, наверное, от меня помощи ждать не приходится. Я замужняя женщина, но в этих делах не особенно разбираюсь.

– Все равно больше, чем я. Видите ли, я все еще невинна.

Если бы Ариэль сказала, что она оборотень, и то Стефани была бы поражена не так сильно. «Уж не смеется ли она надо мной?» – мелькнуло у нее в голове, но она тут же отбросила эту мысль: слишком уж серьезно говорит Ариэль. Тем не менее ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя и спросить:

– А что, у вашего мужа какие-то проблемы с потенцией?

– Да нет. В этом смысле у Алекса все в порядке. Просто он… никогда не доводит дело до конца. Сначала мне казалось, что он просто бережет меня, но… – Ариэль остановилась.

Вид у нее был такой несчастный, что Стефани захотелось погладить ее по плечу и сказать, что все будет в порядке.

А еще лучше было бы, подумала Стефани, если бы ей самой не пришлось выслушивать подобные откровения. Ариэль продолжила:

– Время шло и шло, а он все… все останавливался на полпути. Ну я и поняла: что-то не так. – Ариэль залилась краской и по-прежнему смотрела куда-то в сторону.

– Вы хотите сказать, что не интересуете его как женщина? Может, он «голубой»?

Ариэль искоса посмотрела на Стефани:

– Нет-нет. Он проделывает разные штуки и меня заставляет. Он… ну, можно сказать, что у него какой-то пунктик насчет девственности. Наверное, поэтому он и оставляет меня нетронутой. Но во всем остальном удержу не знает.

И снова Стефани с трудом удалось никак не проявить изумления и растерянности. Что Ариэль от нее нужно? Подтверждения того, что сексуальные наклонности ее мужа не выходят за пределы нормы? Но если верить Ариэль, то муж ее извращенец, а что он по профессии психиатр, так это только хуже, потому что кому, как не ему, знать, что такое извращение. Что же касается совета, то худшего поверенного в делах такого рода Ариэль не могла бы найти.

Ее собственная сексуальная жизнь тоже оставляла желать лучшего. Два ее любовника-однокашника были ребятами совсем земными, так что неудивительно, что ничего, кроме разочарования, она с ними не испытала. Но от Дэвида она ожидала куда большего, ведь он старше, опытнее. О, то, что в книгах называют любовной игрой – ласки, поцелуи, – ей нравилось Но сам акт наслаждения ей не приносил, скорее она просто терпела. Она достигала оргазма, и возбуждение проходило, после этого она только и ждала, пока Дэвид кончит и можно будет уснуть. Разве она может кому-нибудь давать советы?

– А вы к сексопатологу не пробовали обратиться? – спросила Стефани.

Ариэль покачала головой:

– Алекс не хочет. Он считает, что ничего такого особенного в том, что он… в том, что мы делаем, нет.

– Никакого другого совета я вам дать не могу. Ясно, что Всему виною ваш муж, что он… – Стефани не смогла заставить себя выговорить нужное слово.

– Ненормален? Я прочитала кучу книг по сексу, но ничего не нашла о мужчине, который… который занимается этим с девственницей.

О, как же хотелось Стефани помочь этой несчастной женщине… Нет, Ариэль трудно назвать женщиной. Эмоционально она все еще была ребенком, к тому же обратившимся за помощью не по адресу. Сама-то Стефани, сталкиваясь с чем-нибудь непонятным в супружеской жизни, обращалась к Дэвиду. И в данном случае она просто передала бы его мнение Ариэль. Но теперь это невозможно. И все же ей от души хотелось помочь бедняжке. Была в ней какая-то совершенная беззащитность, будто родилась она на этот свет без кожного покрова, даже самого тонкого. Но как дать совет по делу, в котором сама не разбираешься?

– Право, мне очень хотелось бы быть вам полезной, – сказала она. – Но, видите ли, хотя и прожила я в замужестве пятнадцать лет, по части секса все было слишком обычно.

Может, вам лучше поговорить с Дженис? Вы знаете, что у нее есть научная степень по социологии? Так что она должна разбираться в таких делах, по крайней мере знать, что нормально, а что нет.

Ариэль промолчала. Глаза у нее затуманились, словно она ушла куда-то глубоко в самое себя, и Стефани вдруг почувствовала прилив раздражения. В конце концов у нее полно своих проблем, с ними бы справиться. А Ариэль пусть обращается с этими вопросами к мужу. Даром, что ли, он психиатр?

– Ариэль, а с мужем вы на эту тему когда-нибудь разговаривали?

– Нет-нет. – Ариэль так и отпрянула. – Да он до неба взовьется, если поймет, что меня не удовлетворяет… наш брак.

– Тогда все-таки вам придется пойти к сексопатологу, хотя бы одной.

Ариэль посмотрела на нее своими голубыми глазами:

– А вы с мужем ходили?

Стефани закусила губу. Ну как объяснить Ариэль, почему она разводится? Да и не только Ариэль – любому. Если Ариэль узнает, что Стефани, прожив в замужестве долгие и счастливые годы, обнаружила, что муж занимается любовью со своим лучшим другом, и все окончилось, разве это ей поможет? Она вдруг содрогнулась. Как омерзительно звучат сами эти слова, как трудно – даже сейчас, по прошествии времени – думать о Дэвиде как о гомосексуалисте.

– Я прогнала Дэвида, увидев его в постели с мужчиной, – кратко сказала она, увидев, что Ариэль ждет ответа. – И никакая медицинская консультация не помогла бы мне примириться с этим. А самое скверное то, что они занимались любовью в той же самой постели, в которой мы спали с Дэвидом с нашей первой брачной ночи.

– Очень сочувствую вам, Стефани, честное слово, очень-очень. Думаете, вам удастся с этим справиться?

– Наверняка. Но это потребует времени. А сейчас все болит, как незажившая рана. Впрочем, не будем говорить о моих проблемах. Повторяю, мне очень хотелось бы помочь вам, но в таких делах я слишком плохо разбираюсь. Если совсем уж мочи нет терпеть, тогда лучше поскорее развестись.

Или все же ничего страшного?

Ариэль опустила взгляд.

– Иногда мне кажется, что стоит ему только еще раз прикоснуться ко мне, как я умру… – Голос у Ариэль задрожал, и она замолчала.

– Вы вовсе не обязаны все мне рассказывать, – поспешно вставила Стефани и поднялась на ноги. – Мне пора – собеседование в половине третьего. – Почувствовав неловкость оттого, что столь резко обрывает свидание, она добавила:

– Понимаю, что пользы от меня оказалось немного, никакого толкового совета дать я не смогла, и все же, когда вам понадобится друг, я в вашем распоряжении.

Прозвучало это как-то неловко, так что Ариэль немало удивилась, увидев, как глаза Стефани наполняются слезами.

– Спасибо вам большое, – проговорила она. – Иногда и просто поговорить хоть с кем-нибудь бывает так важно.

Ариэль и Стефани, каждая погруженная в собственные мысли, медленно пошли к стоянке. Стефани не удержалась от улыбки, увидев, что Ариэль остановилась у длинной, приземистой машины – насколько она знала, это была одна из классических моделей. Машина точь-в-точь, как хозяйка, – славная, немного старомодная и совершенно непрактичная.

Повинуясь какому-то порыву, она расцеловала Ариэль в обе щеки и тронулась к своей машине, удобному и как раз вполне практичному фургону. Отъезжая, Стефани почувствовала, что настроение у нее улучшается. Пусть Ариэль ей помочь не удалось, то есть не удалось дать конкретного совета, но все же встреча их пустой не была: в свете того, что она только что узнала, собственные проблемы казались не такими уж страшными. Стефани даже почувствовала себя слегка польщенной оттого, что Ариэль обратилась именно к ней, а не к кому другому. Ведь теперь уж и не припомнишь, когда к ней в последний раз обращались за советом.

* * *

На следующий день позвонила мать. Поскольку по межгороду родители Стефани звонили только в случае крайней необходимости, первой мыслью было, что что-то случилось, второй – что родители каким-то образом узнали о разводе.

– От тебя уже несколько недель ничего не слышно, – начала мать.

Голос у нее был такой тоненький и писклявый, что Стефани всегда хотелось самой откашляться и прочистить горло.

– Извини, мама. Я и не заметила, что столько времени пролетело. Занята была…

– Какие планы на Рождество? Приедете? У твоего брата сейчас свое дело, он очень занят и все же время выкроит.

Правда, нам не хватит кроватей, но я думаю, вы с тетей Мэри можете спать на раскладушке, знаешь, на той, что стоит на веранде, мальчики возьмут с собой спальные мешки, а Дэвид наверняка не откажется поспать пару ночей с твоим братом.

У Стефани что-то булькнуло в горле. Сначала она просто захихикала, потом разразилась оглушительным хохотом. Понимая, что это истерика, она прижала руку ко рту. Но ничего не помогло, и Стефани, поспешно бросив трубку на рычаг, пошла на кухню и плеснула в лицо холодной воды.

Когда телефон зазвонил вновь, истерика уже прошла, и Стефани почти нормальным голосом сказала что-то вроде того, что связь оборвалась. Не давая матери начать новый монолог, Стефани извинилась и сказала, что в этом году приехать не удастся. На праздники в Сан-Франциско собирается один важный клиент, и Дэвид пригласил его домой на Рождество.

– Скоро напишу, – прервала она разговор под тем предлогом, что кто-то звонит в дверь, и таким образом не дала матери выговориться, что есть же, мол, люди, которые о семье думают в последнюю очередь.

Пообещав себе во что бы то ни стало написать как можно скорее родителям, что разводится, Стефани подумала, как же научилась она врать и избегать всяческих стрессов. Может, она наконец становится как все, а если так, То чего же нервничать по поводу каких-то там собеседований? Что может быть унизительнее зависимости от какого-то одного человека, да еще такой неизбывной, что буквально в растение превращаешься?

* * *

Мисс Эдварде позвонила в полдень, когда Стефани готовила обещанную детям на ужин пиццу. Хоть и остерегала себя Стефани со всей решительностью от излишне радужных упований, последовать собственному внутреннему голосу явно не удалось – у нее только что живот не подвело, когда мисс Эдварде с откровенным сожалением сообщила ей, что начальник отдела кадров мистер Соммерс отдал предпочтение женщине помоложе.

Чуть не плача, Стефани все же справилась с собой и, почти спокойно поблагодарив мисс Эдварде, собиралась уже повесить трубку, когда та заговорила вновь:

– Очень жаль, что все так вышло. Не надо бы, наверное, вам этого говорить, но лично я предпочла бы вас. Тем не менее не все потеряно Одна моя знакомая, она работает в отделе кадров в «Мейсиз», сказала на днях, что у них открывается вакансия в секции дамского белья. Заниматься придется продажами, но еще и канцелярской работой да и покупателям советы давать. Вообще-то им нужен человек с опытом, но у вас такая располагающая внешность… В общем, если хотите, дам вам телефон своей знакомой.

– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны. Право, я очень ценю вашу заботу.

– Ничего обещать, конечно, не могу. Вы сами пойдете к нанимателям. И держитесь поувереннее, миссис Корнуолл.

Нацарапав на бумажке продиктованный ей номер, Стефани вытерла глаза и высморкалась. Настроение у нее удивительным образом поднялось. Об успехе говорить было еще рано, но надежда какая-то появилась. Стефани снова принялась за пиццу, но мысли ее были далеко, она переваривала разговор с мисс Эдварде. В этот момент снова зазвонил телефон, и Стефани встрепенулась.

– Стефани? – раздался в трубке голос Дженис.

– Привет.

– Просто хочу узнать, ждать ли вас на очередной встрече.

– Вообще-то собираюсь – разве что работать начну.

Мне только что как раз сказали, что открывается вакансия, и если я получу эту должность, то отныне по субботам буду занята.

– Правда? И что же это за работа?

– В «Мейсиз».

И она рассказала Дженис о звонке мисс Эдварде. Убедившись, что та слушает с явным интересом, Стефани под конец добавила:

– Боюсь только, что не особенно-то у меня эти собеседования получаются. Наверное, чересчур нервничаю.

– Надо научиться вести себя раскованно. Знаете, когда-то я работала на одной фирме, и в мои обязанности входил подбор кадров. Может, расскажете поподробнее про то, как проходят ваши собеседования? Возможно, мне удастся понять, в чем ваша ошибка.

Стефани почти слово в слово пересказала свой разговор с мисс Эдварде. Сделать это было нетрудно, потому что последние дни она ни о чем другом не думала.

Дождавшись конца, Дженис немного помолчала, потом спросила:

– На откровенность не обидитесь?

– Ну что вы, – откликнулась Стефани, но вся так и подобралась.

– Почему вы подали заявку именно туда?

Захваченная вопросом врасплох, Стефани растерянно заморгала.

– Ну как почему… Просто мне казалось, что я могу справиться с этой работой.

– А если так, то что заставило вас извиняться, мол, только отнимаете время у занятых людей?

– Да вовсе не извинялась я!

– Нет, извинялись, хотя и не прямо. Зачем вы говорили, что у вас нет диплома? Надо было, наоборот, подчеркнуть, что у вас за спиной три курса колледжа и что оценки были отличные – ведь они были отличными, верно? – и что факультативно вы прослушали курс гуманитарных наук, а это, между прочим, очень помогает ориентироваться на постоянно меняющемся ныне рынке труда, а уж в торговле тем более – Легко сказать – помогает. Ведь у меня действительно нет никакого опыта.

– Все равно следовало эти вещи подчеркнуть Что же касается профессионального опыта, то вы ответили на этот вопрос даже до того, как вам его задали. Далее, вашей собеседнице – как бишь ее, мисс Эдварде? – пришлось буквально вытягивать из вас другую информацию, например, о вашей работе на общественных началах. Вы что же, не понимаете, как важно было сказать, что вы занимались сбором средств на строительство в гильдии, с которой был связан ваш муж? По сути дела, вы были вице-президентом комитета, из чего следует, что, собственно, всю работу именно вы и выполняли.

Я знаю это по собственному опыту – собирала средства на реставрацию университетского клуба. Наконец, если я правильно поняла, на протяжении нескольких лет вы писали в студенческие газеты, были вице-президентом спортивных клубов в двух школах и до сих пор состоите а каком-то комитете в больнице Леттермана. Неужели вам не приходит в голову, что это тоже работа, хотя и неоплачиваемая?

– Нет, – искренне удивилась Стефани.

– Ну так вы ошибаетесь. Надо было бы подчеркнуть, как все это важно и ответственно. Когда входишь куда-то, самое главное – сунуть монету в нужную щель. Если уж на то пошло, в формальном смысле опыт работы не так существен.

А вот готовность учиться – необходима. Надо выглядеть человеком гибким, надо показать, что тяжелой работы вы не боитесь, умеете чувствовать перемены и приспосабливаться к ним. Допустим даже, для новичка вам слишком много лет, но все остальное искупает этот недостаток. Постарайтесь не забыть все это, когда отправитесь на очередное собеседование.

– Не забуду, – сказала Стефани, – и большое вам спасибо. Вы настоящий друг. Жаль, что вы не сможете меня в этот момент держать за руку.

– Да вас и не нужно держать за руку. Не сомневаюсь, справитесь и сами.

– Надеюсь, вы правы, – неуверенно засмеялась Стефани. – Нелегко, знаете ли, в одиночку решать сразу столько проблем.

Последовало продолжительное молчание.

– Ну какая же вы одиночка, – негромко проговорила Дженис. – Хочу, чтобы вы хорошенько запомнили: мне, да и другим, вы небезразличны.

Решительность, прозвучавшая в голосе Дженис, как и любая чрезмерная откровенность в выражении чувств, Стефани несколько смутила, однако же, заканчивая разговор, она вновь поблагодарила Дженис за помощь.

Натирая пармезан для пиццы, Стефани услышала, как внизу хлопнула дверь и раздались громкие голоса: близнецы явились. Минуту спустя она уже вдыхала знакомый запах разгоряченных тел и подставляла щеки для поцелуев. В один голос дети спросили, как дела, и нужна ли их помощь в готовке.

«Господи, да что же я, совсем уж развалина», – подумала Стефани.

– Если хочешь, можешь накрыть на стол, – сказала она Ронни. – А ты, Чак, пусти Монстра домой, пока он не протаранил дверь в гараж.

Монстр, это новое семейное приобретение, оказался вовсе не тем бойким щенком, о котором она думала, а вполне взрослой собакой с сомнительной родословной, которая в тот самый день, когда Стефани сняла мораторий на домашних животных, бежала за мальчиками из школы до самого дома. Про себя-то Стефани надеялась, что пес у них будет чемпионом, но уж больно жаль было этого бездомного бродягу, и Стефани не смогла отказать мальчикам.

– А после ужина, – продолжала она, – почему бы вам не отправиться с ним в парк? Пусть побегает. Иначе будет всю ночь выть в гараже… Нет-нет, об этом и не заикайтесь, с вами он спать не будет.

– Ну, мама, – начал было Чак, но тут же остановился. – Ладно. Он у нас так набегается, что всю ночь будет дрыхнуть без задних ног.

Стефани подозрительно посмотрела на него. Уж не заболел ли? Такая покладистость не в его духе. Ронни – иное дело, он всегда готов помочь. А у Чака постоянно находятся отговорки, лишь только речь заходит о чем-нибудь, даже отдаленно напоминающем работу, хотя, стоит предложить поразвлечься, он всегда тут как тут.

Стефани заметила, что дети не сводят с нее глаз.

– Ну, в чем дело? У меня что, нос в саже?

– Может, ты простудилась? – спросил Чак.

– И верно, мама, у тебя глаза красные да и нос тоже.

Плакала? – подхватил Ронни. В чуткости этому парнишке не откажешь.

Стефани рефлекторно прикрыла нос:

– Да вроде насморк подхватила.

– Так ведь как будто не холодно, – пробурчал Чак.

– Да ладно, мам, выкладывай, чего уж там. Что-нибудь случилось?

Стефани поколебалась и все-таки уступила искушению поделиться своими печалями:

– Помните, я на днях ходила наниматься на работу? Так вот, сегодня мне позвонили. Похоже, место досталось кому-то другому.

– Скверная штука, – протянул Ронни. – И почему же?

– Решили, что твоя мамочка слишком стара для начинающей. А может, это я сплоховала на собеседовании. Слишком зажата была и, наверное, произвела не то впечатление.

– Весьма вероятно, – неожиданно согласился Ронни. – Я тут читал воскресную «Кроникл», так там говорится, как готовиться к собеседованию. Как раз собирался дать тебе почитать.

– Пожалуй, тебе стоит потренироваться заранее, – подхватил Чак. – Помнишь, как ты репетировала с нами, перед тем как у нас вырывали эти штуки, ну да, аденоиды? А теперь мы с тобой порепетируем. Где эта статейка, Ронни?

Чуть позже, отставив на время ужин, Стефани от души хохотала над ухищрениями близнецов. Вполне в своем стиле, они полностью вошли в роль и разыгрывали всевозможные, в том числе и самые фантастические ситуации. Одна из них была взята из популярной мыльной оперы, которую как раз в эти дни показывали по телевидению: наниматель – сексуальный маньяк – готов взять Стефани на работу, если она ляжет с ним на диван в приемной.

– Ну что ж, теперь, – сказала Стефани, вытирая глаза, – мне ничего не страшно. Можно начинать собеседование!

– Мы действительно тебе помогли? – спросил Ронни.

– Конечно. – Стефани погладила его по плечу.

– Надо папе рассказать. Он велел нам… – Чак запнулся.

– Так что же вам папа велел? – спокойно спросила Стефани.

– Да так…

– Ладно, договаривай. Теперь уж все равно шила в мешке не утаишь.

– Трепло. – Ронни сердито посмотрел на Чака. – Это он сказал папе, какая ты в последнее время стала зануда… какая ты подавленная ходишь и что нам от этого тоже не по себе. Ну, папа и ответил, что не надо тебя винить… в том, что вы разбежались. Он сказал, что сам во всем виноват и что, когда мы вырастем, он все объяснит. И еще добавил, чтобы мы о тебе заботились, не дрались ну и все такое прочее. Вот мы и стараемся, мам.

– Я вижу и горжусь вами. – На сей раз Стефани приласкала обоих.

– Когда в очередной раз рассердишься на нас, вспомни, что ты сказала, – заметил Чак. – Допустим, узнаешь, что я забыл в школе свитер и кто-то его украл или что-нибудь еще в этом роде.

Стефани усмехнулась. Чак обеспокоенно посмотрел на мать, отчего она уже по-настоящему расхохоталась. Ронни тоже засмеялся, а вслед за ним и Чак.

– Чего это вы так веселитесь? Чак опять фантазирует? – На пороге стоял Дэвид.

Смех застрял у Стефани в горле. Она попыталась что-то сказать, но изо рта вырвался только какой-то хриплый звук.

Улыбка сошла с лица Дэвида.

– Прошу прощения. Я позвонил, но никто не ответил, вот я и вошел. Дверь была не заперта.

Что-то – может быть, напряженный голос Дэвида – подсказало Стефани, как, должно быть, ему больно видеть эту сцену. Внутри шевельнулось нечто вроде сочувствия, но Стефани не дала ему воли. Дэвид сам во всем виноват. В конце концов это она жертва, а не он Так почему же с таким трудом ей приходится удерживать слезы.

– Привет, пап, – весело заговорил Чак. – Мы смеялись… даже сам не знаю, над чем. Это мама начала.

– Ничего подобного, это ты заговорил о свитере, который забыл в школе, – возразил Ронни. – Самое время нашел. – Он перевел глаза на мать. Та насторожилась. – Мама приготовила на ужин пиццу. Поешь с нами? Хватит на всех, правда, мам?

Вот уж чего Стефани хотелось меньше всего, так это есть пиццу – да, собственно, что угодно, – в компании Дэвида. На самом деле она предпочла бы, чтобы он вообще ей на глаза не показывался. Но, с другой стороны, у ребят такое хорошее настроение. В конце концов, разок его к столу пригласить можно… Только, может, мальчики не так поймут? Вдруг они подумают, что у матери с отцом снова все будет хорошо?

– Очень жаль, малыши, но у меня сегодня деловой ужин с клиентом, – сказал Дэвид.

Стефани поняла, что он заметил ее колебания.

Неожиданно она разозлилась. Дэвид – страдалец, Дэвид – невинный агнец, так, что ли, получается? Так вот, она тоже страдает, причем не по своей вине. Единственное, в чем она может упрекнуть себя, так это в том, что была легковерной дурочкой, прожила всю жизнь с закрытыми глазами, стараясь, чтобы другим было хорошо.

– Тогда как насчет чашки кофе, папа? – спросил Чак.

– На сегодня, сынок, я свою норму кофеина уже исчерпал, – покачал головой Дэвид.

– Так это же кофе без кофеина. Мама пьет теперь такой, от настоящего у нее сон пропадает.

– Да нет, мне все равно скоро уходить. Клиент живет неподалеку, ну вот я и подумал, что стоит заскочить по дороге. – Дэвид вытащил из кармана бумажный пакет. – Мне тут на днях попалась на глаза новая видеоигра. По-моему, забавная штука.

Вырывая пакет друг у друга из рук, мальчики начали вслух читать описание, а Стефани вернулась к своему сыру. Ребята устремились в гостиную, где стоял видеомагнитофон, и, лишь когда Дэвид заговорил, Стефани поняла, что он все еще здесь.

– Извини, что не вовремя пришел. Думал, вы уже поужинали.

– Ничего страшного. Мальчики помогали мне подготовиться к собеседованию насчет работы. – Она вспомнила, как Чак изображал маньяка, и против воли губы ее задрожали от смеха.

– От этого и весь смех?

– Ну да. И еще Чак воспользовался моментом, чтобы избежать наказания за потерянный новый свитер.

Только увидев, как вытянулось у Дэвида лицо, Стефани поняла, что никак не может перестать улыбаться.

– О Боже, Стефани, как же я по тебе скучаю. И по мальчикам тоже. Неужели ты не можешь простить меня?

Она покачала головой и отвернулась, не в силах выдержать его умоляющего взгляда. Что бы там между ними ни произошло, больно было видеть, как он унижается – это Дэвид-то, всегда такой уверенный в себе. Но как же забыть все? Так или иначе настоящей женой она уже ему быть не сможет. При одной мысли о том, что он к ней прикасается, Стефани чуть не стошнило. Все эти пятнадцать лет она, как последняя дура, прожила в вымышленном раю. И все оказалось обманом, все, кроме того, что оба они любят детей. Впрочем, и в этой привязанности Дэвида к Чаку и Ронни разве нет чего-то немного странного?

– Я люблю тебя, Стефани. Понимаю, не всегда у нас все складывалось ладно, я желал от тебя большего, чем ты могла дать, но…

Она резко, словно ужаленная, повернулась:

– О чем это ты тут говоришь? Я все делала, лишь бы быть тебе хорошей женой. Разве я хоть когда тебе перечила?

– О, черт. Я совсем не то хотел сказать. Я имел в виду, что не всегда мы смотрели на вещи одинаково.

– О чем это ты? – искренне изумилась Стефани.

– Ну я, например, люблю всякие спортивные игры, а ты нет. Тебе нравится классическая музыка, а мне медведь на ухо наступил. То есть стремления у нас разные, но это не имеет значения…

– Да это вообще не так. Положим, я ненавижу футбольные передачи по телевизору, а ты, единственный раз выбравшись со мной на концерт, тут же и уснул, но при чем тут стремления? Какие стремления?

– Наверное, об этом лучше в другой раз поговорить…

– Ну уж нет. Показал, понимаешь, кукиш в кармане, и за дверь? Давай, давай, что это за стремления такие?

Дэвид поморщился, и Стефани вспомнила, что он терпеть не может, когда она повышает голос. Ну и черт с ним. Что он там любит, чего не любит, какое ей теперь до этого, дело? Она еще и не так с ним может поговорить.

– Я хотел сказать… ну, например, дом. Меня вполне устраивало, как мы жили раньше, и район был хороший…

– Ага, только места мало, вся округа приходит в упадок, школы становятся все хуже. Тебе-то не приходилось там целые дни проводить.

– Верно. Но ведь я согласился переехать.

– А ворчания сколько было? Мол, ездить на работу далеко. На целых полчаса больше, чем раньше, подумать только.

Ну и всякая другая дребедень, как у нас, среди орегонской деревенщины, говорится.

– Неужели ты никак не можешь забыть эту чушь? – криво улыбнулся Дэвид. – Слушай, детка, ведь когда все это было, мы только привыкали друг к другу.

– Что я помню, так это как однажды, после ужина у твоей матери, ты сказал, чтобы я не злоупотребляла орегонским просторечием, что мне, может, это и кажется забавным, но другие могут не понять шутки и подумать, что я всего лишь неотесанная девчонка из провинции. Да-да, по-моему, так ты и сказал. Не очень-то было это приятно услышать от собственного мужа.

– Ты так и не забыла это дурацкое замечание?

– То есть ты хочешь знать, каково это, когда тебя собственный муж унижает? Ответ: плохо. Но ведь, заметь себе, я и виду не подала перед твоими родичами и друзьями. Так что жаловаться тебе не на что.

– Виду не подала, но и не забыла, так?

– Это что, еще одно оскорбление? Если так, то убирайся отсюда к чертовой матери.

– Опомнись, Стефани, о чем ты? Я никогда тебя не оскорблял, а если и обижал, то не нарочно.

– Или, скорее, думал, что я ничего не замечу: Ты ведь не слишком высокого мнения о моем уме, верно? Взять хоть все эти наставления, как вести себя с твоими друзьями, коллегами, клиентами, матерью. Ни за что не говорить о политике в присутствии Роба Уилкокса, не забыть сказать Эдди Мур, какое чудесное суфле она на десерт приготовила. Ну а мои чувства тебя, надо полагать, не слишком волновали.

– Чего я не могу понять, – почти простонал Дэвид, – так это почему ты только сейчас об этом заговорила. Думаешь, я умею читать мысли?

Стефани молча пожала плечами и начала резать зеленый перец. О Боже, поскорее бы он ушел, а еще лучше – вообще не приходил бы. И кстати, как ответить на его вопрос?

В самом деле, почему она молчала все эти годы? Может, потому что боялась, что он разлюбит ее? Откуда эта тайная уверенность – она никогда Стефани не покидала, – что в конце концов Дэвид ее оставит? И вот как все забавно обернулось – это она подает на развод…

– Ладно, тебе пора, – без всякого выражения сказала она.

– Я обещал показать мальчикам, как играть в эту игру.

– Ничего, сами разберутся.

Стефани подумала, что Дэвид заспорит, но он лишь молча повернулся и вышел из кухни. Из гостиной донеслись голоса, дети не хотели отпускать отца. Она думала, он скажет им, что это мать настаивает, чтобы он ушел, но нет, Дэвид просто напомнил сыновьям, что у него деловое свидание.

И снова, вместо того чтобы порадоваться, Стефани обозлилась. Ну да, конечно, он все делает, чтобы выглядеть рассудительным и не обращать внимания на ее капризы, так почему же она не чувствует себя виноватой – ведь этого он от нее ждет? Неожиданно ей стало очень легко. Может, это как раз и надо – хорошенько поспорить, выиграть спор, и тогда почувствуешь себя уверенной?

Глава 22

Дженис всегда выделяла Арнольда Уотерфорда среди других, хотя мачеха и утверждала, что это чистый плут и уж на роль крестного никак не годится.

Какая там кошка между ними пробежала, Дженис понятия не имела, однако же, поскольку Арнольд был дальним родственником ее родной матери, а также распорядителем ее небольшого наследства, отчиму с мачехой приходилось выказывать хотя бы внешние знаки гостеприимства, когда Арнольд появлялся у них дома.

Ну а Дженис относилась к нему совсем иначе. Может, в делах – а их ему поручали богатые или, во всяком случае, состоятельные женщины – ему действительно приходилось лукавить, может, в личной жизни и у себя в конторе он любил пускать пыль в глаза, но к обязанностям крестного Арнольд относился с неизменной серьезностью.

Ни одного дня рождения, ни одного Рождества или какой-нибудь семейной даты не проходило, чтобы от него не приносили подарок в красивой упаковке – всегда под стать событию и возрасту Дженис. И в те же дни он всегда приходил либо, если был далеко, звонил по междугородному, и это для Дженис было гораздо важнее, чем подарки.

Она ничуть не сомневалась, что Арнольду по-настоящему дорого ее благополучие, и потому всегда с готовностью изливала на него свои заботы, большие и малые, зная, что дальше они никуда не пойдут и что никогда Арнольд от них не отмахнется и не станет делать из нее посмешище. Когда Дженис было шестнадцать, она даже ненадолго увлеклась им, но, к счастью, он сделал вид, что ничего не заметил. А затем он превратился просто в любимого дядюшку, и все пошло своим чередом.

Сейчас, сидя напротив Арнольда за столиком в небольшом итальянском ресторане, куда они зашли пообедать, Дженис смотрела на него прямо-таки с обожанием. Ему за пятьдесят, но выглядит куда моложе. И только волосы, все еще густые, но белоснежные, выдавали его истинный возраст.

– Ну, чего уставилась? – ласково спросил Арнольд, в свою очередь, не сводя глаз с Дженис.

– Да вот пытаюсь понять, как тебе удается оставаться таким молодым.

Принесли карту вин, и Арнольд заказал бутылку рейнвейна. Официант склонился перед ним в подчеркнуто почтительном поклоне, может, оттого, что Арнольд был здесь завсегдатаем, может, почему еще, Дженис понятия не имела.

– Что значит удается? Я и на самом деле молодой, – сказал Арнольд, дождавшись пока официант отойдет, и так, словно в разговоре не возникло никакой паузы.

Между прочим, именно эта способность запоминать все, что она говорит, подумала Дженис, всегда ее так трогает.

– Просто не могу понять, как это все четыре Жены отпустили тебя подобру-поздорову.

– Ну, это как раз понятно. Со мной ведь жить невозможно. Слишком большой эгоист. – Арнольд посмотрел на Дженис поверх меню. – Впрочем, как и другие.

– Меня ты тоже включаешь в их число?

– О нет, тебя нет, – живо откликнулся Арнольд.

– Да и ты сам, – с некоторым, надо признать, опозданием заметила Дженис, – тоже вовсе не эгоист. Эксцентрик – это да.

– Не пойму, ругаешь или хвалишь. Так или иначе, я польщен.

– Ну и чудесно. На этом и порешим.

– А ты, крестница, смотрю, умница у меня.

– Только когда ты рядом. Со всеми остальными я всего лишь добрая верная Дженис.

– Ну и что тебя в этом не устраивает? – Арнольд немного склонил голову набок.

– Не устраивает? А кто сказал, что не устраивает?

– Ну, так мне показалось. Жизнь на тебя не поскупилась, почти все отвалила от щедрот своих. Светская дама, умница, красавица.

– И муж замечательный, – подхватила Дженис.

– Ну да, и это тоже. Кстати, как там наш профессор?

– Все хорошо. Да, недавно он получил повышение, или, может, я тебе уже говорила?

– Нет. И кто же он теперь? Президент Земного шара?

– Нет, всего лишь заведующий кафедрой.

– Все равно, передай ему мои поздравления.

– Слушай, что, собственно, вы с ним не поделили? – наконец-то Дженис задала вопрос, от которого уходила все эти годы.

– А что? – Арнольд высоко поднял густые брови. – Я восхищаюсь твоим мужем. Я слежу за его успешной академической карьерой. Наверное, впереди у него новые успехи.

– Но ведь он тебе не нравится, да. Между прочим, я тут недавно выяснила, что муж моей ближайшей подруги тоже почему-то не любит его. Мерва мне расспрашивать неудобно, но ты – дело иное. Так что же тебе не по душе в Джейке?

Арнольд погрузился в такое долгое молчание, что Дженис уж решила, что он уйдет от ответа.

– Не то что бы я не любил его, – сказал наконец Арнольд. – Просто… черт, ты ведь мне как дочь, Дженис. А отсюда следует, что в моих глазах даже Иисус Христос недостаточно хорош для тебя.

– И это все?

– Ну разумеется. И если тебе хорошо с ним, то я только доволен. Ты заслуживаешь самого лучшего мужа.

– Ничто не совершенно в нашем несовершенном мире, – философски заметила Дженис и тут же спохватилась – надо точнее выбирать слова – Мы с Джейком хорошо ладим и до сих пор любовники.

– А я и не сомневался. За этой маской хладнокровия, что ты являешь миру, страсть так и бурлит Ты ведь с самого детства была влюбчивой. Правда, тем двум ледышкам, в чьем доме тебе не посчастливилось расти, это было совершенно невдомек. Ну а меня ничуть не удивляет, что ты втрескалась в первого же попавшегося на пути малого.

– Стало быть, вот так, по-твоему, все произошло? Ну так ты заблуждаешься. В школе у меня была тьма поклонников, ну и свою чашу разочарований я тоже испила. Но Джейк – иное дело. Это была любовь с первого взгляда.

Между нами словно искра пробежала… – Дженис смущенно замолкла. Интимные подробности семейной жизни она обсуждать была не готова даже с Арнольдом. – Так, теперь ясно, как это у тебя получается, – вновь заговорила она. – Задашь какой-нибудь невинный вопрос, комплимент сделаешь – вот клиент и раскололся.

Подошел официант. Дженис заказала спагетти, Арнольд – телятину. Особо разнообразным ассортиментом блюд ресторанчик не блистал, но еду готовили у тебя на глазах, а тщательно организованная суета поваров скрашивала ожидание, пока принесут заказ.

– Извини, что сюда тебя затащил, – сказал Арнольд. – Собирался выбрать место пошикарнее, но после у обеда у меня встреча, которую не перенесешь. А это – ближайшее место, где прилично кормят, да и вина неплохие. – Он поднял бокал на свет, полюбовался золотистым отливом, сделал небольшой глоток и удовлетворенно кивнул. – Недурно. Вино домашнее.

Неплохо, неплохо.

Дженис, в свою очередь, отпив немного, согласно кивнула.

– Хорошо, что наконец-то удалось пообедать вместе, – продолжал Арнольд. – А то в последнее время мы совсем не видимся.

– Увы. Я думала, что, как уйду с работы, времени будет полно, но тут тебе и занятия, и диссертация, еще кое-что.

Словом, ни минутки свободной нет. Я обещала Джейку, что с диссертацией справлюсь за год.

– А что за спешка? Он-то, по-моему, писал свою три года.

Вроде в какой-то момент у него застопорилось?

– Да, и тогда Джейк прямо места себе не находил. Слушай, а что это мы все о Джейке толкуем? Обычно ты избегаешь разговоров о нем.

– Спокойно, спокойно. Если хочешь, сменим пластинку.

Поговорим, например, о твоей диссертации. Как она продвигается?

– И так, и этак. – Дженис повторила любимое выражение Джейка.

– То есть?

– Материал накапливается. И это хорошо. Эти женщины, которых ты мне назвал, – все они с готовностью отвечают на вопросы. Только одна дала мне от ворот поворот, обычно бывает гораздо больше. Остальные же готовы говорить о разводе часами, рассказывают, как все произошло, через что им пришлось пройти и так далее. У меня накопилась куча материала по поводу того, как после развода снова входить в рабочую форму, привыкать к тому, что за детьми надо одной приглядывать, как строить отношения с бывшими мужьями и их родителями. Женщины эти разные, хотя, в общем, твоя клиентура ограничивается кругом обеспеченных…

– Вот уж нет. Я тебе целый набор предложил, и в нем немало тех, с кого я вообще не беру гонорара, они только мои расходы покрывают.

– А, ты о своих «избранных»? Спасибо и за них. Между прочим, я обратила внимание, что различия действительно большие. Богатые думают прежде всего о том, как развод отразится на их общественном положении. А у тех, что живут скромно, заботы посерьезнее – как заработать на пропитание, как найти няньку подешевле, как справиться с одиночеством, как прожить без мужчины. Иногда они поразительно откровенны. Ты и не представляешь, сколько нового я узнала в последнее время о сексе.

– Ясно. Это – хорошо. А что плохо?

– Плохо с группой поддержки. Я говорила тебе, что эти четверо у меня в центре, мне нужны все подробности их жизни в течение первого года после развода. Но беда в том, что никак не удается разговорить их. То есть рассказывают кое-что, конечно, но все не о том. Я стараюсь направить их в нужное русло, но без успеха.

– Дай им время, пусть сблизятся. С незнакомыми людьми откровенничают редко.

– Наверное, ты прав, да только, боюсь, все развалится.

Я даже немного удивилась, когда все они пришли во второй раз.

– Ну теперь уж все от тебя зависит. Впрочем, даже если ничего не получится, продолжай собирать материал. Да что я тебе советы даю – сама все знаешь. А может, ты уже нашла подходы к этим дамам? Ведь материнский инстинкт у тебя есть. Потому удивительно, что у вас с Джейком… – Арнольд смущенно умолк.

– Заканчивай, – угрюмо сказала Дженис.

– …Почему у вас нет детей? Впрочем, не мое это дело.

Дженис заколебалась. Он сам дает ей возможность отступления – не мое, мол, дело. Так что можно и не отвечать.

Так отчего же ее тянет на откровенность?

– У меня не может быть детей, – сказала Дженис. – Анализы показали. Джейк… он повел себя просто молодцом.

Не от всякого такого дождешься.

– Ясно. – Подошел помощник официанта поменять тарелки. Арнольд дождался, пока он закончит, и сменил тему:

– Да, так об этой группе поддержки. Наберись терпения. Пройдет немного времени, и они разоткровенничаются друг с другом, и тогда у тебя будет все, что надо.

– Дай-то Бог.

– Когда у вас следующая встреча?

– В эту субботу.

– В университетском клубе?

– Да, каждую первую субботу месяца Морис держит для нас солярий. Лучше места не сыщешь – никто не мешает.

И район удобный – самый центр. У Стефани коттедж в Марин-Каунти, Шанель живет на Пасифик-Хайтс, Ариэль – на Приморском бульваре, я – в Пало-Альто, а Глори – черт ее знает, где она живет. Кажется, где-то в районе Тендерлойн.

– Как раз нет. Она обитает на Русском холме, в пустой квартире. Я ничуть не преувеличиваю, действительно в пустой. Спит на полу, на матрасе.

– Это она сама тебе сказала?

– Она находит меня – как это она выразилась? – славным малым. Хотела, наверное, сказать – славным старичком.

А что? Ей едва восемнадцать стукнуло, так что я ей, наверное, кажусь Мафусаилом.

– Очень на нее похоже, – медленно проговорила Дженис. – А ведь тебе нравится эта девчонка, правда?

– Мозги у нее на месте. Она старается выбиться в люди.

И играет по своим правилам.

– И тебе это по душе?

– Конечно. А я, как ты думаешь, всего добился? Когда выяснилось, что в местную адвокатскую элиту мне не пробиться, потому что я не там, где надо, учился, я стал действовать по-своему. Большинство из моих уважаемых коллег считают меня ничтожеством, да только как же так получается, что на процессах я чаще всего кладу их на лопатки?

– Вот поэтому-то ты и стал заниматься разводами?

– Не разводами. Женщинами, которых хотят обмануть, – сказал Арнольд с таким праведным смирением, что Дженис расхохоталась.

– Ах ты, старый плутишка.

– Вот именно. Сравнительно с тобой уж точно старый.

– Да, у тебя ведь скоро день рождения. Я пошлю тебе букет желтых роз и детский поцелуй, чтобы ты чувствовал себя молодым.

– А я и так чувствую себя молодым. В том-то и беда.

– Слишком много женщин?

– Полно, и все не те. Я тут присмотрел одну славную птичку, которая могла бы заставить меня забыть об отвращении к браку, но, боюсь, придется ее отставить. Дело в том, что я перевернул новую страницу в жизни. С юными девицами пора завязывать.

Дженис собиралась было съязвить, но тут проходящая мимо пара остановилась и заговорила с Арнольдом. А потом он заспешил на свое свидание.

Они распрощались у выхода из ресторана, и, глядя, как Арнольд удаляется – мужчина, которому все инстинктивно уступают дорогу, – Дженис поймала себя на том, что восстанавливает в памяти их разговор и пытается угадать, уж не Морнинг ли Глори Брауни та самая птичка, о которой говорил крестный?

* * *

– По-моему, пора нам познакомиться поближе, – сказала Дженис, обводя взглядом группу поддержки. Шел дождь, и удлиненная узкая комната, уставленная огромными цветочными горшками и резной мебелью, от которой веяло стариной, казалась сегодня особенно уютной. – Думаю, стоит выбрать какую-нибудь тему, и пусть каждая выскажется.

Дженис замолчала в ожидании реакции. Шанель, казалось, все это забавляло – по крайней мере лицо ее тронула улыбка. Ариэль сосредоточенно разглядывала тарелку с салатом, к которому едва прикоснулась, и Дженис даже подумала, что она вообще не расслышала сказанного. Глори, со своей стороны, напротив, поедала ее глазами, и вид у нее был явно настороженный.

– Ну что ж, я лично готова попробовать, – сказала Стефани. – Только надо выбрать какую-нибудь действительно удобную тему, чтобы никто не смущался.

«А тебя что смущает, Стефани?» – подумала про себя Дженис, но вслух сказала:

– Вы правы. Никто не возражает?

На сей раз все согласно кивнули, Глори последней.

– Так о чем говорить будем?

– Может, о мужьях? – сухо предложила Шанель. – Ведь это они свели нас вместе.

– Другие предложения? – спросила Дженис и, поскольку все промолчали, добавила:

– Кто начнет?

– Минуточку, – сказала Глори. – О чем, собственно, мы собираемся говорить, о внешности?..

– О внешности, о семье, о том, как познакомились, почему расстались, словом, обо всем.

– А почему бы вам самой не начать, Дженис, – бархатным голосом спросила Шанель. – Ведь это ваша идея.

Дженис смутилась. До сих пор ей удавалось не слишком раскрывать себя. Но в конце концов придется сделать выбор: либо выдерживать свою линию до конца, либо признаться, что у нее как раз вполне счастливый брак. Беда в том, что не умеет она врать или хотя бы говорить правду наполовину.

– Ну что ж, – наконец начала она, – всем вам известно, что Джейк – профессор Стэнфордского университета.

О внешности. Он среднего роста, дюйма на два выше меня на каблуках. У него темные волосы, темные глаза и потрясающая улыбка. Можно сказать, что он скорее привлекателен, чем красив. Он легко сходится с людьми, и обаяние у него ненаигранное – само собой получается.

– Да? А как насчет того, что бывает, когда гости разойдутся по домам? – поинтересовалась Шанель.

– То же самое. Он любит поговорить – оставаясь вдвоем, мы никогда не молчим.

– Да, но слушать-то он умеет? – спросила Стефани. – У Дэвида с этим неважно, хотя, может, это моя вина. Слушательница в семье – это я.

– Да нет, Джейк и слушать любит. По крайней мере когда речь идет о… – Дженис прикусила губу.

– О чем? – вступила в разговор Глори.

– О предметах, которые ему интересны.

– Из этого следует, что ваш муж самовлюбленный тип, который только собой и интересуется, – категорически заявила Шанель.

– Ничего подобного. Просто он любит поговорить, и у него действительно есть что сказать, – резче, чем хотела бы, ответила Дженис.

– Ас чего это вы его защищаете? – по-прежнему агрессивно спросила Шанель.

– Ничуть не защищаю. Просто хочу быть справедливой.

– Ну, что моего бывшего касается, то живет он в собственном мире, – сказала Шанель. – Жака только одно интересует: его чертовы коллекции. К тому же он лжец. Когда женихался, делал вид, что у него полно… В общем, оказался совсем другим, чем хотел выглядеть в моих глазах. – Поразмыслив немного над собственными словами, Шанель пожала плечами. – Ну а что вы о своем бывшем скажете, Стефани?

– Раньше он мне казался самим совершенством. У меня только один свет в окошке и был – он да дети.

– Так вы разводитесь, потому что он изменил вам? Но такие вещи, знаете ли, случаются.

– Я не могу простить его, – вспыхнула Стефани, – потому что обнаружилось нечто совершенно ужасное.

– А именно?

– В последний момент у меня отменилась одна встреча, и я пришла домой раньше, чем предполагала. Мальчиков не было, а Дэвид… лежал в постели с одним нашим общим приятелем.

– Ага, старый муж и лучший друг, – хмыкнула Шанель.

– Я назвала его ублюдком и велела упаковать вещички и убираться из дома.

– А он?

– А куда ему деться? Правда, сначала упирался, просил прощения, хотел, чтобы я сделала вид, будто не видела того… что видела. – Стефани говорила с трудом, превозмогая себя, и Дженис все ждала, когда же она умолкнет, хотя ей-то эта откровенность была только на пользу.

– Очень грустно, – негромко проговорила Ариэль и слегка коснулась своими узкими, длинными пальцами руки Стефани. – Что касается меня, то Алекса с другой женщиной я никогда не накрывала, но уверена… – Голос ее пресекся.

– В чем?

– Что он в интимных отношениях с некоторыми из своих пациенток.

– О Боже, Ариэль, да понимаете ли вы, что это значит? – воскликнула Шанель. – Если удастся доказать это, вы же его до нитки раздеть можете.

Ариэль замкнулась, и Дженис только порадовалась, когда подала голос Глори:

– Ну, я-то уверена, что Бадди трахался на стороне. Мне многие на это намекали, но я делала вид, будто ничего не понимаю.

– Словом, все они, кроме мужа Шанель, изменяли своим женам, – со вздохом сказала Стефани.

– И кроме Джейка, – невольно выпалила Дженис.

– Если он такой уж безупречный господин, чего же вы тогда разводитесь?

Вопрос Шанель застал Дженис врасплох. Как же это она позволила себе забыть, даже на минуту, что она здесь не зритель, а участник, по крайней мере предполагается, что участник.

– Повторяю, мы совершенно не подходим друг другу характерами, – сказала она, тщательно выбирая слова. – Выяснилось это не сразу, но через некоторое время… Короче, эти различия совершенно подкосили наш брак. Но Джейк всегда оставался мне верен.

– Откуда такая уверенность? Он что, импотент? – недоверчиво бросила Шанель.

– Вроде того, – неохотно выдавила Дженис.

– Что ж, в этом вы не одиноки. У бедняги Жака тоже не очень-то вставал. А когда получалось, он кончал так быстро, что я удовольствия не успевала получить. – Шанель перевела взгляд на Ариэль:

– А у вас что там? Чего это вы вдруг передумали насчет развода? По-моему, есть все основания.

– Да это не я, это Алекс хотел развода. Не пойму толком почему, наверное, я сделала что-то, что ему не понравилось.

Шанель со смехом откинула голову, а Глори вообще покатилась от хохота. Даже Дженис почувствовала, что с трудом удерживается от смеха. И только Ариэль даже не улыбнулась, а, напротив, строго посмотрела на Шанель.

– Извините, дорогая, – сказала Шанель, вытирая глаза бумажной салфеткой, – очень уж забавно это прозвучало.

Так, словно о чепухе какой-то речь идет.

Неожиданно Ариэль улыбнулась.

– Наверное, и впрямь получилось смешно, – признала она. – Но я и вправду не знаю, чего это он обозлился. Потому, собственно, и прихожу сюда. Может, чему научусь и тогда не буду делать столько глупостей.

Дженис заметила, что обращается она только к Стефани, которая с самого начала стала на ее защиту. Группа внутри группы? Да уж больно они не похожи: Стефани – женщина как женщина, а Ариэль какая-то совершенно особая, ни под какое определение не подходит.

– Хорошо, что можно потолковать о своих делах, верно? сказала Дженис, чувствуя себя полной лицемеркой. – Иногда мне так одиноко. Родичи живут слишком далеко, а приятельниц, которые были бы в разводе, нет. Можете себе представить – большинство супружеских пар нашего с Джейком круга вполне счастливы в браке.

– О своих подругах того же сказать не могу, – заметила Шанель. – Большинство из них в разводе. Но я не привыкла распространяться о своей личной жизни. А чрезмерно любопытным говорю, что мы с Жаком устали друг от друга. – Шанель презрительно рассмеялась. – Слишком устали, смех да и только. Мы ведь близки-то настолько не были, чтобы устать.

– Когда я выходила за Бадди, – вздохнула Глори, – думала, у меня от счастья крылья вырастут. Он только что подписал контракт с «Сан-Хосе биз», и будущее выглядело таким чудесным. И что ребенок у меня будет, тоже радовалась – как же, мой парень хочет жениться, а вот все приятели сестер, едва прознают, что те беременны, сразу линяют. Конечно, я понимала, что с родителями Бадди придется туго. Они даже на свадьбу прийти не удосужились. Правда, на следующий день пообедали с нами. Наверное, хотели посмотреть, на каком я месяце.

– А они знали, что вы беременны?

– Конечно. Не то чтобы это было уже слишком заметно, но знали. Его мать посмотрела на меня так, словно в дерьмо вляпалась, а отец… отец разговаривал со мной, как с какой-то проституткой. Допустим, я не была девственницей, когда Бадди женился на мне. Ну и что с того? Да и вообще он у меня не первый. Первым был один старикан, сосед снизу, когда мы жили в миссии. Однажды он застал меня одну и едва не придушил подушкой, пока трахал. После этого я старалась не попадаться ему на глаза, но иногда увернуться не удавалось.

– А почему вы матери ничего не сказали? – спросила Стефани.

– Кому, мамаше? – Глори презрительно посмотрела на нее – Да она прекрасно знала, что внизу происходит. И сказала, что, если я этого мужика чем-нибудь обозлю, она с меня шкуру сдерет. Старикан, понимаете ли, давал ей деньги. Она говорила, в долг.

– Ну и чем все кончилось? – спросила Шанель.

– Его посадили за развращение малолетних. Получилось так, что он пристал не к той девчонке и родители заявили в полицию. Что же касается меня, то после всей этой истории секс надолго стал мне просто противен. Когда я подросла и соседские ребята начали за мной приударять, ни с кем у меня роман так и не закрутился. Стало ясно: либо надо выбираться из этих трущоб, либо я кончу так, как кончили сестры. Потому я и старалась в школе изо всех сил, и удалось поступить в колледж. И если бы не Бадди, получила бы диплом. Только не подумайте, что я виню его. Честное слово, в этого малого я втюрилась по-настоящему.

– А вы, Ариэль, – спросила Дженис, – как вы познакомились со своим мужем?

– Он был моим психиатром.

– Вы вышли замуж за своего врача?

– Да. Мне казалось… – Она осеклась.

– Казалось что?

– Что я буду защищена.

– От чего?

– От… всего.

– То есть от жизни? Это вы хотите сказать?

– Да, наверное, так.

– А получилось наоборот, жизнь как раз тут вас и подстерегала? – заметила Дженис.

– Лэйрд, это мой двоюродный брат, говорил, что я делаю ошибку. Но, видите ли, Алекс стал для меня главным человеком в жизни, и я боялась потерять его.

– По-моему, тут попахивает нарушением врачебной этики, – нахмурилась Шанель. – Естественно, ваш домашний врач не может не знать, как с вами обращаться. Должно быть, он без ума от вас был, коль скоро поставил на кон свою репутацию, а может быть, и лицензию.

– Да я ему даже не нравлюсь. – Ариэль посмотрела своими блестящими глазами на Шанель.

– Верится с трудом. Вы ведь молодая привлекательная женщина, – механически сказала Дженис и тут же отметила про себя, что это не просто дежурная фраза. Ариэль действительно очень привлекательна, только живости ей не хватает, поэтому она все время и держится в тени.

Похоже. Ариэль снова замкнулась. На какую-то минутку она сделалась членом коллектива, а потом вернулась в свою раковину. Дженис в душе выругала себя. И когда она наконец научится обращаться с людьми так, чтобы они сами открывались, вместо того чтобы лезть к ним в душу?

– Ну что ж, мне пора, – сказала Шанель, бегло посмотрев на часики-браслет. – Рада была повидаться.

– Как насчет следующего раза? Все смогут? – спросила Дженис.

– Я – скорее всего да. А вы, Ариэль? – Увидев ее кивок, Шанель довольно улыбнулась. – А вот я, честно говоря, пока не знаю, – сказала Стефани. – С понедельника я начинаю работать.

– Вот это здорово, – заметила Глори. – Чего же вы раньше не сказали? Мы бы выпили по такому случаю. И что за работа?

– Да ничего такого особенного. Буду обхаживать покупателей в «Мейсиз», ну и кое-какая писанина. Боюсь страшно.

Дело-то совсем для меня новое.

– Лакомый кусочек, – небрежно бросила Глори.

– Если возникнут какие-нибудь проблемы, звоните, – предложила Дженис. – Я ведь для вас вроде крестной по части работы.

– Спасибо. – Стефани благодарно улыбнулась. – Ваши советы, как вести себя на собеседовании, мне очень помогли.

– А что, вы и по субботам будете работать?

– Нет, но, к сожалению, два дня в неделю придется задерживаться допоздна. А хотелось бы быть дома, когда мальчики возвращаются из школы.

– А почему вас бывший муж не обеспечит, чтобы можно было не работать? – требовательно спросила Шанель.

– Ничего мне от него не нужно, – упрямо поджала губы Стефани. – Кроме алиментов, конечно.

– А если и от алиментов отказаться, то вообще можете о нем забыть, – вмешалась Глори. – С Бадди, конечно, так не получается. На прошлой неделе он подстерег меня, когда я уходила с работы. Если бы не подоспел один парень, мне пришлось бы туго. А так – отделалась парой синяков на плече.

– А почему полицию не позвали? – нахмурилась Шанель.

– Не думаю, чтобы его взяли за нападение на человека.

В конце концов, он просто хотел поговорить. Иное дело, что я этого не хотела. Ну вот он и схватил меня за плечо.

– Надеюсь, вы ведете себя достаточно осторожно, – сказала Дженис. – Судя по вашему описанию, это опасный тип.

– Да уж, гляжу в оба. Этот малый, который меня в тот раз выручил, мы работаем вместе, отвозит меня вечерами домой и не уезжает, пока не убедится, что я благополучно вошла в квартиру. И еще я поставила второй замок. Люди, у которых я снимаю квартиру, живут наверху. Их спальня прямо надо мной, так что если Бадди вздумает, скажем, взломать дверь, то они наверняка услышат.

Дженис вспомнила, что говорил ей Арнольд, и представила себе, как бедняжка Глори спит чуть не на голом полу. На эту картину наложилась другая – большой, в викторианском стиле, особняк в Пало-Альто. Дженис поморщилась: нет в этой жизни справедливости. А что, раньше она разве этого не знала? Так откуда же тогда это чувство вины? Может, дело в том, что, как ни оправдывай себя, она-таки эксплуатирует всех этих женщин, преследуя собственные цели? А что, если и они посмотрят на дело так же? Что, если не позволят использовать свои откровения в диссертации? Тогда, выходит, целый год работы коту под хвост…

– Да не волнуйтесь вы так, – сказала Глори, и Дженис поняла, что она по-своему истолковала ее молчание. – Уж как-нибудь сумею постоять за себя. Я уворачиваюсь от пьяниц с тех пор, как ходить научилась. К тому же Бадди не умеет злиться подолгу. Сейчас он, конечно, вне себя от ярости, но скоро это пройдет.

Несмотря на все эти слова, Дженис было все же не по себе.

А что, если не пройдет? – вертелось у нее на языке. Что, если в нужный момент рядом не окажется этого парня с работы?

– Смотрите все же, поосторожнее, – сказала она как раз в тот момент, когда появился официант со счетом. Началась суета, и Дженис толком даже не поняла, произнесла она эти слова вслух или только подумала.

Глава 23

В раздевалке пахло духами, кожей, парусиновыми туфлями, женскими телами и сосновым освежителем воздуха. Хотя обычно Глори в новом для себе месте не терялась, сейчас, усаживаясь на скамью перед шкафчиками и надевая кроссовки, она испытывала немалое смущение.

Любимые красные туфли на высоком каблуке с потертыми подошвами неожиданно показались ей безвкусной дешевкой и, заметив, что они привлекли внимание какой-то брюнетки, она поспешно запихала их поглубже в отведенный ей шкафчик Что же до одежды, то, хоть на ней, как и на всех здесь, были плотно облегающие брюки и свитер, этим сходство и исчерпывалось.

Глори исподтишка бросила взгляд на брюнетку. Брюки и свитер, натянутые на ее тугое, но, несомненно, давно уже не молодое тело, были сшиты из тончайшего велюра, на кроссовках четко выделялось слово «Принц», а яркая повязка, обхватывающая волосы, явно из чистого шелка и наверняка на ней тоже есть фирменная марка.

Прихватывая, в свою очередь, волосы повязкой, купленной в супермаркете, Глори подосадовала, что Шанель не удосужилась сказать ей, какое это шикарное место.

– Я член спортивно-оздоровительного клуба «Золотые ворота», – между делом заметила она на выходе из чайной «Майский цветок». – Вы можете там заниматься аэробикой на правах моего гостя. Там надо немного платить, и, если у вас сейчас есть с собой деньги, я позвоню в клуб и все устрою.

Сумма, ею названная, вовсе не показалась Глори маленькой, но деньги она отдала без слов. Платить надо везде, а Шанель плохого не посоветует.

«Хорошо хоть, – подумала Глори, – сегодня я почти без обычной своей косметики обошлась». Правда, в последний момент тушь на ресницы она все же наложила – без нее ходишь, как голая. Теперь наверняка потечет, когда за дело примешься.

И волосы тоже будут мешать. Глори так и почувствовала, как они липнут ко лбу и щекам.

Да хватит же глазеть, у меня две головы, что ли? Глори уже жалела, что вообще пришла сюда. Может, Шанель не случайно отказалась присоединиться к ней для первого раза?

Обозлившись внезапно на собственную робость, Глори резко тряхнула головой, чем вновь привлекла внимание матроны у соседнего шкафчика. Глори ответила пристальным взглядом и с удовлетворением отметила, что та отвела глаза.

– Ну что ж, дамы, давайте пошевеливайтесь.

Женский голос прозвучал решительно и даже несколько агрессивно. К удивлению Глори, в ответ послышались нервные смешки.

Голос принадлежал высокой, хорошо сложенной женщине. Несмотря на довольно тяжелый подбородок, она была на редкость хороша собой. Взгляд ее медленно скользил по спортивной одежде Глори, купленной в супермаркете. Увидев, как она вздыхает и закатывает глаза, Глори почувствовала, что вся заливается краской – Вы ведь у нас новенькая? Гостья миссис Деверю, верно? – спросила женщина, словно сама себе не веря, и, дождавшись кивка, продолжила:

– Думаю, вам следует знать, что аэробика – это отнюдь не пикник, – не так ли, миссис Тиббит?

Женщина, стоявшая рядом с Глори, замигала и поспешно кивнула в знак согласия.

– Сначала у нас разминка, потом ритмическая гимнастика и далее аэробика. И не филонить. Либо вы работаете, как все, либо вон отсюда. Так, дамы?

– Да, мисс Клер, – раздался нестройный хор.

– Без труда не вытащишь и рыбку из пруда – вот девиз нашего клуба.

Она повернулась, а кто-то позади Глори, тяжело вздохнув, прошептал:

– Наша мегера сегодня в лучшем своем виде.

– Тихо, а то услышит еще, и тогда всем нам несдобровать.

Стадо покорно потянулось за пастырем. Глори держалась позади. Интересно, думала она, такие немыслимые деньги платят, да еще с откровенной грубостью мирятся. А ведь большинство из этих женщин выглядят так, словно скорее привыкли отдавать приказания, чем выполнять их.

– Будьте поаккуратнее с Клер, – негромко проговорила невысокая худощавая женщина в голубых брюках и свитере цвета морской волны. – Если ей что не понравится, вам придется туго.

– Слушайте, а чего это вы ей столько позволяете?

Женщина удивленно посмотрела на Глори:

– Инструктор она классный. Вам повезло, что вы к ней попали.

У Глори был на сей счет собственный взгляд, но от высказываний она предпочла воздержаться.

– Тяжело приходится?

– Еще как, – чуть не застонала собеседница, – но зато и помогает здорово. Посмотрите на мой живот, а ведь был настоящий пузырь. – Она похлопала себя по совершенно плоскому животу. – Надеюсь, вы уже занимались аэробикой?

Это группа для продвинутых, и никаких скидок новичкам Клер не делает.

– Эй, хватит болтать там, сзади, – послышался голос инструктора. – Внимание!

На протяжении последующих нескольких минут Глори изо всех сил пыталась понять скороговорку Клер. Та строчила, как пулемет. Большинство специфических терминов Глори не улавливала, но просто пыталась копировать телодвижения женщины, стоявшей впереди, правда, все время чуть-чуть отставая. Тем не менее она была довольна собой – удается кое-как поспевать, хотя темп все увеличивался.

– Живее, живее, двигайтесь! Колени повыше! Что вы словно мешки с ватой! – рычала Клер.

Слово «ухмылка» никогда не ассоциировалось у Глори с улыбкой какого-то конкретного человека, но на сей раз оно точно подходило для описания презрительно изогнутых губ Клер.

– Ну, вы там, коровы, шевелитесь! Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Колени, колени! Шевелите задницами, либо выметайтесь отсюда.

Глори считала, что находится в отличной форме – бегать-то на работе приходится туда-сюда – но сейчас она с удивлением обнаружила, что мышцы имеются и там, где и не подумаешь. Старалась она изо всех сил. Наверняка завтра с матраса не встанешь.

Музыка грохотала без остановки. Глори высоко подпрыгивала, вскидывала руки над головой, хлопала так, что ладони горели, широко раскидывала, затем снова сводила ноги, словно сексом занималась. Через какое-то время, когда пришло второе дыхание, Глори обнаружила, что ей все больше и больше нравятся эти упражнения. Руки-ноги болели, но почему-то она уже не обращала на это внимания. Потом, конечно, будет плохо, но сейчас здорово – двигаться в такт музыке, быстро, быстро, еще быстрее…

– Стоп! Стоп! – ворвался в поток ее грез резкий голос. – Вы, там, сзади, что вы себе думаете? Двигаетесь, как старуха. Так никогда жир не спустите.

Глори растерянно заморгала. Не может быть, чтобы это относилось к ней. Верно, бедра у нее немного толстоваты, но зато живот плоский, как доска, и к тому же ни от кого она здесь не отстает, наоборот, лучше многих.

– О чем это вы, мисс Клер? – напряженно сказала она, вытирая пот со лба. – По-моему, я, как и все…

– Ах, по-вашему так? А вам как кажется, дамы, она, как все?

– Нет, мисс Клер, – прошелестело в зале, и даже:

– Никак нет, мисс Клер.

Клер вытянула указующий перст:

– Вы не только выглядите, вы и двигаетесь, как корова.

А ну-ка, внимание! Следите за мной и повторяйте, вместо того чтобы витать где-то там. Ясно?

Глори молча посмотрела на нее, и глаза Клер угрожающе сузились. Все остальные беспокойно переминались с ноги на ногу.

– Скажите «да», – тихо подсказывали ей.

– Да, – неохотно выдавила Глори.

– Да, мисс Клер.

Глори холодно посмотрела на нее. Так, теперь ясно, с кем она имеет дело. Да это же просто хулиганка какая-то. А коли так, то и обращаться с ней нужно, как с хулиганкой.

– Да, мисс Жопа, – негромко проговорила она.

Сначала ей показалось, что ее не расслышали, но вот лицо Клер пошло красными пятнами, и Глори приготовилась вступить в настоящий словесный бой. Однако же, столкнувшись с холодным, немигающим ее взглядом, Клер явно сменила гнев на милость.

– Ладно, за работу, – громко сказала она. – И кончайте лениться.

Постояв за себя, Глори даже рада была, что Клер прикинулась, будто ничего не расслышала. Ладно, пусть эта сучка сохранит лицо. Конечно, теперь она ее возненавидит, но хотя бы не будет наезжать. Пусть говорит что хочет, но только в меру – оскорблений Глори не потерпит. А так – с нее как с гуся вода. Она-то знает словечки, от которых у Клер волосы на голове дыбом станут, но произносить их не будет. Зачем? Отступив на глазах у всех, Клер и так проиграла сражение, не важно, отдает она себе в этом отчет или нет.

И все же забавно, что все эти женщины готовы большие деньги платить только за то, чтобы их погоняла такая вот мисс Жопа.

Через час, когда Глори, переодевшись и положив спортивную одежду в сумку, выходила из женской раздевалки, на пути у нее встал крупный, мускулистый мужчина.

– Знаете, с Клер лучше так не обращаться, – сказал он.

Глори подняла голову, и у нее чуть язык к небу не присох.

Если бы не волосы да глаза, этого мужчину вполне можно было принять за Бадди. Глори инстинктивно прикрыла лицо свободной рукой. Мужчина улыбнулся:

– То есть это я так думаю. Таких людей, как Клер, лучше не восстанавливать против себя.

– Вот вы и не восстанавливайте, а я буду действовать, как мне нравится, – ядовито бросила Глори, злясь на себя за то, что выказала страх перед незнакомым человеком. – Хулиганам я уступать не намерена.

– Это уж точно. – Под его взглядом Глори сделалось неуютно. – Мне кажется…

– Вы считаете, что вправе давать мне советы? Послушайте, мистер, я вас не знаю и знать не хочу.

Все еще загораживая ей дорогу, он снова улыбнулся:

– Меня зовут Стив Голден. Я веду здесь военные занятия, а кроме того, помощник директора клуба.

– Ну и что с того?

– А то, что, может, выпьете со мной пива, чтобы остыть немного?

– Я не пью, – резко бросила Глори. – И у меня нет времени на всяких там спортсменов.

– Вам не нравятся спортсмены?

– Мне не нравитесь вы.

– Напрасно. Я совсем неплохой малый.

Глори пристально посмотрела на него. Он что, всерьез?

Или это новый способ девчонок кадрить?

– Ну что ж, значит, я промахнулась, – Глори нырнула ему под руку и устремилась к двери.

– Если вдруг передумаете, приглашение остается в силе, – сказал он ей в спину.

Вместо ответа Глори изо всех сил толкнула дверь, но петли были смазаны хорошо, и эффектного выхода не получилось. Ей показалось, что изнутри донесся негромкий смех.

Кипя от злости, Глори зашагала к автобусной остановке.

Вот-вот, как раз еще одного спортсмена ей и не хватало для полного счастья. И вообще она сейчас не в настроении играть в эти игры. Что и неудивительно. Питается она только фруктами, сырыми овощами да обезжиренным йогуртом. Желудок все время бунтует. Правда, теперь – нет. Урок аэробики явно пошел на пользу. Что ж, еще пять фунтов долой, и можно будет отправляться с Шанель за покупками.

Вопрос только в том, сдержит ли она свое обещание.

* * *

Вот уж о ком в эти дни Шанель меньше всего думала, так это о Глори Брауни. Она пребывала в растерянности и сомнениях – состояние вообще-то для нее весьма необычное.

Планы завоевания Лэйрда приносили пока весьма скудные плоды: за последние две недели он дважды пригласил ее на ужин, сводил в галерею, в которой имел долю, и даже пару раз позвонил просто поболтать, но это и все. После свиданий он отвозил ее прямо домой, нежно целовал у порога, от приглашения зайти выпить отказывался да и к себе не звал.

Так что Шанель пришлось изменить свои намерения относительно штурмовой атаки и приступить к последовательной осаде. Таков уж, видно, этот человек, ему, похоже, не нужны слишком легкие победы. Но ведь в постели-то она может быть на высоте. Совсем неплохо бы дать ему понять, что его ожидает, если он на ней женится, всего лишь дать понять. Если Шанель правильно оценила отношение Лэйрда к кузине, то ему нравятся женщины, не выставляющие напоказ свои прелести, но, напротив, всячески подчеркивающие свою скромность. Вот она и вела себя тише воды ниже травы, позволяя себе лишь слегка его поддразнивать. Ни в коем случае нельзя, чтобы Лэйрд подумал, что на него давят. Однажды Шанель даже отклонила очередное приглашение поужинать вместе под тем предлогом, что на этот вечер ее уже ангажировали.

К счастью, будучи замужем за Жаком, она ничего такого особенного себе не позволяла, так что вряд ли до Лэйрда донеслись какие-либо сплетни. Шанель вполне отдавала себе отчет в том, что, целиком сосредоточившись на Лэйрде, она ведет рискованную игру. Свидания свиданиями, но он все как-то от нее ускользает. О его личной жизни Шанель знала лишь то, что он любит морские прогулки и интересуется живописью.

Насчет его романов – обычно затяжных – до нее доносились только обрывочные слухи. Будучи одним из самых завидных женихов в Сан-Франциско, Лэйрд неизменно становился объектом разнообразных сплетен, но, по сути дела, его романы – как правило, с разведенными дамами – никаких оснований для этого не давали.

Словом, Шанель играла в игру под названием «Терпение»., и это начинало ее всерьез раздражать. К тому же материальное положение внушало все большее беспокойство. От Жака ей досталось совсем немного, а расплатившись с Арнольдом Уотерфордом и по иным самым неотложным долгам, Шанель оказалась совсем на мели – денег оставалось буквально на несколько недель. Даже уборкой она стала заниматься сама, в чем не призналась бы и ближайшей подруге, если бы таковая имелась. И на еде приходилось экономить, буквально каждый цент считать. Поэтому теперь Шанель предпочитала, чтобы Ферн на выходные оставалась в школе.

Та буквально до неба взвилась, когда мать урезала ее карманные расходы и продала лошадь. Шанель тоже закипела, сказав дочери, что, если нужны деньги, пусть находит себе работу по вечерам да выходным. И вообще лучше бы до самого Рождества поменьше приезжать домой. Да и на праздники, если, конечно, пригласят, хорошо бы съездить к друзьям.

Воодушевляло, если можно так сказать, только одно.

С тех пор как Шанель стала появляться в обществе Лэйрда, она сильно выросла в глазах окружающих. Шанель получила несколько приглашений, которые вообще-то теперь, когда к клану Деверю она больше не принадлежала, не должна была бы получать. Одно только плохо – нет среди приглашающих ее прежних школьных знакомых.

Когда Лэйрд был занят, Шанель сопровождал на всяческие рауты Хауи Брайтон, как, впрочем, и раньше, когда она была замужем за Жаком. Толковали, что он гомосексуалист, но в обществе принят, и замужние или вообще не свободные женщины отправлялись с ним на разнообразные светские рауты, не опасаясь никаких сплетен.

Тесно связанный с одним весьма уважаемым в Сан-Франциско семейством, он привлекал к себе людей легким нравом и, как правило, хорошим настроением. К тому же Хауи был талантливым архитектором. Короче – идеальный спутник для Шанель.

– Полагаю, тебе надо придумать что-нибудь особенное, если хочешь выйти за Лэйрда и его миллионы, – говорил Хауи, провожая Шанель домой с благотворительного банкета. – Его уже столько раз пытались заарканить, что на мякине этого воробья не проведешь.

– Что это ты нафантазировал? – холодно посмотрела на него Шанель. – Да, Лэйрд мне нравится, но замуж за него и за его миллионы, как ты изволил выразиться, я вовсе не собираюсь.

– Говори, говори, – хитровато подмигнул Хауи.

– Надо полагать, это шутка, но сегодня мое чувство юмора куда-то запропастилось, – огрызнулась Шанель.

– Да быть того не может. Что мне всегда в тебе нравилось, так это как раз острый язычок. Только с Лэйрдом будь поаккуратнее. У него с чувством юмора в отличие от тебя неважно.

Шанель сменила тему. Злить Хауи не надо, он еще пригодится, но и давать ему пищу для сплетен тоже не следует.

Пусть Хауи ей симпатизирует – в этом можно не сомневаться, – но людей хлебом не корми, только дай язык почесать, а как раз сейчас Шанель меньше всего хотелось становиться объектом сплетен. После, когда она выйдет за Лэйрда, пусть болтают сколько угодно. Тогда ей будет на это совершенно наплевать.

Дойдя до дому, Шанель чмокнула Хауи в щеку, поблагодарила за чудесный вечер, сказала, чтобы не пропадал, и, чувствуя, что с ног от усталости валится, только и мечтала о том, чтобы добраться до постели.

Но открыв дверь, она обнаружила, что в доме горит свет, и, увидев в передней небрежно брошенную на кресло куртку Ферн, сердито поджала губы. Ферн лежала, свернувшись, на диване, и лицо ее покраснело от слез – прямо воплощенное страдание.

– Это еще как понять? – резко спросила Шанель.

Ферн вытерла глаза тыльной стороной ладони и подняла на мать полный трагизма взгляд Шанель все это показалось чистой театральщиной.

– Я ушла из школы, – прорыдала Ферн. – Глаза бы мои всю эту публику больше не видели!

* * *

Ферн готовилась уйти из школы исподволь. Поле развода Шанель она намекала матери, что теперь она «не своя». Нет, отодвигали ее в сторону не демонстративно – во всяком случае, поначалу. Например, только благодаря случайности Ферн обнаружила, что ее не позвали на вечеринку к одному приятелю. Были и другие приметы. Неожиданно выяснилось, что она перестала быть одной из самых популярных девушек в школе – никто из тех, кто раньше домогался свиданий, не пригласил ее на рождественский бал, одно из главных событий школьной жизни. А если она немного запаздывала к обеду, при ее появлении сразу воцарялась напряженная тишина – верный признак того, что только что говорили о ней.

Терпеть это становилось невыносимым. Поначалу Ферн хотела ответить той же монетой и все думала, как бы уязвить побольнее своих бывших приятелей и приятельниц. Только знала она, что это безнадежно, может быть еще хуже. Потому прикинулась, будто не замечает легких, а иногда и не очень легких уколов в надежде, что все скоро вернется на круги своя.

А потом кто-то подсунул ей под дверь записку, из которой явствовало, что дело вовсе не в разводе матери. Записка была подписана: «Друг», и из нее следовало, что парень, с которым Ферн несколько раз ходила на свидания, приударяет за другой, а та, в свою очередь, тайно наушничает против Ферн.

С открытой враждебностью можно бороться, но противостоять инсинуациям и насмешкам – значит размахивать картонным мечом. К тому же Ферн глубоко задевало предательство друзей. Вот тогда-то она и решила выбросить белый флаг и оставить школу. Беда в том, что трудно будет убедить мать, что другого выхода нет.

Именно поэтому, услышав, как внизу поворачивается ключ в замке, Ферн быстро устроилась на диване в гостиной, изо всех сил, до боли, растерла глаза и приготовилась дать самое яркое представление в своей жизни.

Узнав сенсационную новость, Шанель прошла к бару и налила себе коньяку.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросила она дочь. – Похоже, тебе не помешает капля-другая.

– Пожалуй, нет, – покачала головой Ферн. – Что-то чувствую себя неважно.

– Только смотри, как бы тебя здесь не вырвало. Ковер испортишь. – Шанель устроилась на диване, приняв позу, раздраженно подумала Ферн, словно сошла прямо с рекламной полосы журнала «Город и деревня». В гостиной все было выдержано в одном тоне, и единственное, что смягчало однообразие, – различные ткани, например, блестящие шелковые гардины и ковер из верблюжьей шерсти; на стене висела модернистская картина: на безбрежном белом фоне – алое, как кровь, пятно. Камин тоже был облицован светлым мрамором.

И даже столики со стеклянными столешницами на медных ножках, медные лампы и коллекция статуэток из слоновой кости вписывались в белоснежность интерьера.

Ферн знала, что мать ничего не делает без причины, и если в гостиной нет ярких цветов, то потому лишь, что на фоне белого она сама выглядит эффектнее. Только такая женщина, как Шанель, подумала она, ставит подобные вещи выше, чем столь низменные предметы, как запредельные счета за побелку и чистку.

– Да не волнуйся ты, ничего с твоим драгоценным ковром я не сделаю.

Шанель взглянула на нее сквозь коньячную рюмку:

– Смотрю, ты пребываешь в обычном своем страдальческом настроении. Ну так избавься от него поскорее, потому что в понедельник ты возвращаешься в школу. За тебя там куча денег заплачена.

– Так деньги-то не твои, а Жака. И никуда я не возвращаюсь Не могу я видеть этих снобов!

– Не обращай на них внимания, все равно через несколько месяцев у тебя выпуск.

– Сказано, не вернусь!

– Тогда иди ищи себе работу, а заодно и жилье.

– То-то радости тебе будет, а? – Ферн больше не могла сдерживаться. – Да что ты за мать?! Виданое ли дело?

– А на что ты, собственно, жалуешься? Я ведь могла аборт сделать, или поместить тебя в детский приют, или в семью твоего отца отдать – пусть сами воспитывают. Но ни на что такое я не пошла. А теперь ты большая и можешь сама о себе позаботиться. Словом, одно из двух – либо школа, либо работа.

Ферн очень хотелось дать волю чувствам, но все-таки она сдержалась и заставила себя заговорить примирительно:

– А почему мне нельзя остаться здесь и поступить в обычную школу?

– В обычную школу? Даты там и пяти минут не продержишься. Тебя просто сожрут!

– Думаешь, частная школа – это такой уж рай? Да ведь у нас там все цапаются, как собаки. И при этом – сплошное лицемерие. В лицо тебе улыбаются, а стоит отвернуться – раздирают на куски.

– А почему, собственно, к тебе привязались? Что ты такого сделала?

– Я? С чего это ты взяла, что я во всем виновата?

– А что, не так? Ну тогда докажи мне, что ты невинный ягненок.

Шанель молча выслушала рассказ дочери, как она пару раз сходила на свидание с приятелем своей подружки и та объявила ей войну.

– И это все?

– Да ты и представить себе не можешь, – вспыхнула Ферн, – каково это, когда все за твоей спиной перешептываются. Ненавижу!

– Да брось ты, не делай из мухи слона. Тем более что ты действительно сама во всем виновата. Мало, что ли, тебе ребят вокруг, на чужих обязательно заглядываться?

– Так и знала, что ты во всем меня будешь винить, – прошипела Ферн.

– Но признай, что ты, как последняя дура, наживаешь себе врагов, притом без всякой нужды. Существует такая вещь, как старые школьные связи, и тебе еще ох как понадобятся друзья с положением, особенно если надеешься получше выйти замуж.

– То есть вроде тебя? Как там продвигается битва за покорение Лэйрда Фермента?

– С чего это ты вдруг решила, что я собираюсь за него замуж? – Шанель сделала глоток.

– Да брось, а то не видно? С Жаком вышла промашка, и теперь тебе хочется реваншироваться… – Сообразив, что употребила в точности словечко из дневника Шанель, Ферн прикусила язык.

Шанель рванулась, да так стремительно, что Ферн даже не успела уклониться от удара.

– Ах ты, сучка! Чужие дневники, стало быть, читаешь. – Она быстро подошла к столу и пристально осмотрела замок. Затем медленно выпрямилась и обернулась к Ферн:

– Где ключ?

– Я вернула его в твою шкатулку с драгоценностями. – Ферн было ясно, что запираться бессмысленно. – Допустим, я действительно прочитала дневник и теперь знаю все твои маленькие тайны, включая и то, как ты заставила Жака жениться Но на сей раз ты сама себя перехитрила, так? Денег у него оказалось куда меньше, чем ты думала И про любовников твоих я теперь все знаю Да, ты та еще штучка. Других судишь, а сама? – Шанель снова подняла руку, но ее остановил жесткий взгляд Ферн. – Если ударишь еще раз, получишь сдачи.

Я не боюсь тебя.

Шанель пристально посмотрела на дочь. Ударив Ферн, она явно утратила боевой пыл, а может, на нее слова Ферн подействовали. Взяв сигарету из ящичка черного дерева на столике для коктейлей, Шанель щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

– Послушай, надо вернуться в школу. И ни на что не обращай внимания, держи хвост пистолетом, – заговорила она, словно разговор и не прерывался. – После твоего рождения и папиного банкротства в школе у меня за спиной все шушукались, и ничего, выдержала И ты тоже можешь. И вообще все это буря в стакане воды, если только… Слушай, а ты, часом, не беременна?

– Нет, я не беременна, – коротко бросила Ферн.

– Слава Богу. Что мне сейчас меньше всего нужно, так это беременная дочь.

– Спасибо за заботу.

– Знаешь что, давай-ка расставим точки над «i». Если хочешь быть на коне, нужны деньги и власть. Ни того, ни другого женщине самой не добыть. Разумеется, бывают исключения, но ты не из них. Если у тебя и есть какие-то дарования, то это… ладно, замнем. В общем, мой тебе совет – возвращайся в школу, помирись со всеми, оглядись хорошенько, найди кого-нибудь с немалыми деньжатами и делай на него ставку. Выходи за богатого – и весь мир у твоих ног.

– Ты действительно так считаешь?

– Разумеется. А ты что, думаешь иначе?

Ферн погрузилась в молчание Да нет, пожалуй, с матерью можно согласиться, хотя и с оговорками. Конечно, выходить надо за человека состоятельного, но внешность мужчины – тоже не последнее дело.

Тут Ферн и пришла в голову идея, да такая блестящая, что она не удержалась от улыбки.

– Итак, ты советуешь осмотреться и подыскать себе подходящую пару?

– А ты можешь придумать что-нибудь получше? Ну а если с браком не заладится, всегда можно подыскать что-нибудь на стороне.

– Ты права. И я последую твоему совету, мамочка.

У меня уже есть план. – Перед мысленным взором Ферн возник Лэйрд Фермонт, и она громко расхохоталась. – Когда увидишь, кого мне удалось заарканить, будешь гордиться мною. И насчет школы ты тоже права. Все рассосется само собою.

Глава 24

Выросшая в семье, где ее разве что терпели, Дженис постепенно начала бояться рождественских праздников. Под домашней елкой никогда не находилось подарка, которого она ждала (именно подарка, а не подарков – Дженис хватало ума на многое не рассчитывать).

Кэти, самая младшая среди детей, получала сверкающий лаком спортивный автомобильчик, в который умещалась ее любимая кукла Барби. Стиви, следующий по возрасту, обнаруживал какую-то особенную бейсбольную биту из березы и кожаную перчатку – предмет его давних вожделений, Марлин же, старшую, ждали выходное платье и туфли ему под цвет. Ну а в перевязанной яркими лентами подарочной коробке, на которой было написано имя Дженис, всегда содержалось лишь что-нибудь полезное: шелковая пижама, нижнее белье, а однажды – это Рождество было памятно тем, что Дженис только-только поступила в колледж, – она обнаружила под елкой дюжину коротких носков, которые в Калифорнии любая девушка ее возраста надела бы разве что под страхом смерти.

Для Дженис Рождество означало кучу дополнительных домашних дел: приходилось перевязывать лентами коробки с подарками для младших, а наутро выбрасывать целые тонны бумаги и всяких веревочек-бечевочек, помогать на кухне, лепить пирожки и так далее. Именно ее отправляли с младшими на свидание с Санта-Клаусом, потому что у мачехи никогда не было времени, именно она отыскивала на чердаке елочные украшения и наряжала елку вместе с другими детьми, в результате чего возникало ощущение, что над домом смерч пронесся, а винили во всем, конечно, ее.

Порой ее могли небрежно поблагодарить за все хлопоты, но этим, собственно, и исчерпывалась моральная компенсация за работу, по существу, домашней прислуги. Единственным светлым пятном на Рождество был неизменный подарок от Арнольда Уотерфорда, да и то она ловила на себе укоризненные взгляды, если подарок этот вызывал зависть других детей.

С таким детством Дженис примирилась давно, решив, что приемные родители и так делают все возможное для девочки, которая в этой семье в общем-то чужая. А то ведь могли в какой-нибудь приют отдать. К тому же никто в доме на нее руки не поднимал.

Да, умом Дженис все это понимала, и все же в рождественские праздники ее, случалось, охватывала тоска, даже после того, как она вышла замуж за Джейка.

Ну а он откровенно им радовался. Выработался целый ритуал: поездка на ферму за елкой, затем процедура украшения: Джейк отдавался ей самозабвенно и полностью. Наутро, после завтрака, неизменно состоявшего из яичницы с ветчиной и клубники со взбитыми сливками, любимого блюда Джейка, начиналась раздача подарков.

А вечером всегда приходили друзья, и всем очень нравилось в доме, где муж – прекрасный хозяин, а жена – кулинарка, каких поискать.

Собственно, это была одна из причин, почему Джейку так хотелось купить этот дом, здесь можно по-настоящему праздновать Рождество – радость, которой в детстве он был обделен. Перед входной дверью красовался огромный святочный венок, перила увешаны гирляндами из вечнозеленых растений, отовсюду тебе широко улыбается толстячок Санта-Клаус, елка под самый потолок, словом, весь дом выглядит так, будто сошел с обложки декабрьского выпуска журнала «Лучшие дома и сады».

Не стал исключением и нынешний год. Елка дышала первозданной свежестью и распространяла зимнее благоухание.

Так отчего же, спрашивала себя Дженис, делая последние приготовления к вечернему приему, возвращается эта старая печаль, что накатывала в детстве, когда она заранее знала, что ничего интересного Санта-Клаус ей не принесет?

Право, это непонятно. Джейк на подарки никогда не скупился, и уж точно дело не в том, что она чувствует себя одинокой и покинутой. Каково это бывает, ей известно, но за последний месяц они чуть не каждый день либо принимали гостей, либо ходили в гости.

Через пару часов дом наполнится друзьями. Все будут есть, пить, всем будет очень весело. Несколько неисправимо сентиментальных пар начнут распевать рождественские гимны в малой гостиной, где стоит пианино, а самые близкие, рассевшись вокруг камина, останутся до утра. Все будут милы и приветливы друг с другом – ведь это сочельник, – а словесная перепалка, если и возникнет, то только дружеская.

И Джейк, конечно, окажется на высоте, стараясь, чтобы всем было хорошо. Своим несильным тенорком он будет запевать гимны, безупречный хозяин, который никого не обойдет своим вниманием, расшевелит скучающих и утихомирит чрезмерно горячих. Он будет разносить тарелки и напитки, необидно подсмеиваться, заставит каждого почувствовать, что он здесь самый желанный гость, и, когда все кончится-, люди будут говорить, что рождественский праздник у Джейка и Дженис Мурхаус задался на славу – лучше не бывает.

А когда уйдет последний гость, Джейк, все еще не остыв после праздника, увлечет ее в постель. А она бросит невымытые тарелки, грязные салфетки и недопитые бокалы с вином – все это подождет до утра, – пойдет за ним в спальню, и он будет любить ее нежно и долго, пока наконец не заснут они в объятиях друг друга.

Так что же ей, черт побери, неймется? Почему хочется все бросить и заползти в какую-нибудь нору? Положим, все последние дни она засиживалась за полночь, но ведь усталой себя вовсе не чувствует. А сегодня утром, между прочим, спала до девяти часов. Так что же с ней происходит? Может, просто надоело все, ведь из года в год одно и то же, и так целых двадцать лет.

– Дженис, это я. – На пороге появился Джейк. Сегодня он надел свой любимый костюм в голубую клетку, который так шел к его матовой коже и темным глазам. – Так и не нашел того сорта каберне, о котором говорил Эрл Уиллис, так что пришлось купить другого. Надеюсь, сойдет.

– Да не думай ты об этом. – Дженис положила последнюю дольку ананаса на вырезку, капнула растворенным в апельсиновом соке жженым сахаром и сунула противень в духовку. – Просто поставь на стол попозже, Эрл и не заметит.

К десяти он уже обычно изрядно набирается.

– Да чем он хуже других?

– Ничем, только, когда выпьет, начинает слишком громко говорить.

– Ну и что? Чего это ты к нему прицепилась?

– Кто, я? – Что она такого особенного сказала? А то никому не известно, что Эрл Уиллис стремительно превращается в самого настоящего алкоголика? Может, лучше постараться помочь ему, чем делать вид, будто ничего не происходит? Или Джейк считает, что это было бы вмешательством в личную жизнь?

– Оставим это, я вовсе не хочу нападать на тебя. – Джейк поставил сумку с покупками на пол и погладил жену по плечу. – Что, я не знаю, что ли, каково тебе пришлось со всеми этими приготовлениями к вечеру? Может, поднимешься наверх принять душ и переодеться? А то я столкнулся в винной лавке с Арлин Тернер и пригласил их с Клайдом прийти немного пораньше…

– Что, что? Да ведь мне еще кучу дел переделать надо, – в ужасе воскликнула Дженис. При мысли об Арлин с ее спокойной улыбкой и проницательным взглядом, которым она окинет весь этот беспорядок на кухне, Дженис сделалось нехорошо. С тех пор как Джейк начал вести эти занятия по телевидению, Арлин с мужем буквально превратились в членов их семьи, что Дженис вовсе не приводило в восторг.

– Не беспокойся, дорогая, положись на старого Джейка.

Иди к себе, одевайся, а я тем временем все здесь закончу.

И сделай прическу, как я люблю, – вид у тебя с ней сногсшибательный. Я хочу, чтобы моя жена была сегодня самой красивой девушкой.

– Я давно уже не девушка.

– А кто нам мешает сделать вид? Человеку всегда столько лет, на сколько он себя чувствует.

«Ну так сегодня я чувствую себя на все сто лет», – подумала Дженис, а вслух перечислила, что еще надо сделать, и пошла наверх.

Одевалась она дольше обычного. Как правило, Дженис просто старалась выглядеть прилично, но сегодня занималась косметикой с особым тщанием и не успокоилась до тех пор, пока на лице не разгладилась последняя морщинка. Скользнув в платье, специально купленное к Рождеству, и повертевшись перед зеркалом, Дженис довольно улыбнулась. Сегодня она, при мягком освещении, конечно, могла сойти не просто за девушку, но за девушку весьма привлекательную.

Вообще пора, наверное, заняться внешностью. За последний месяц Джейк дважды прошелся насчет матрон. Может, он ее имел в виду? Ей намекал на что-то? Дженис действительно прибавила несколько фунтов в весе, так что не повредит сесть на диету. Шанель рекомендовала йогурт, овощи, фрукты. Что ж, звучит заманчиво, хотя, наверное, эффекта придется подождать. Удивительно, что Джейк, который за столом удержу не знает, совершенно не толстеет. Нет в этом мире справедливости…

Спустившись вниз, Дженис обнаружила, что вечеринка уже началась. То ли гости спутали время, то ли Джейк пригласил прийти пораньше не только Арлин с мужем. Обойдя гостей, Дженис удалилась на кухню и увидела, что в раковине и на тележках полно всяческой посуды. Вошел Джейк.

– Вот и понадейся на тебя, ничего не убрано, – проворчала Дженис.

– Ну не могу же я раздвоиться, – беспечно бросил он. – Извини, забыл, что и Уилсонов, и еще кое-кого пригласил прийти пораньше. Они появились сразу, как ты ушла. А за ними – Арлин с Клайдом, так что только сейчас и вырвался. – Джейк внимательно посмотрел на жену. – Выглядишь потрясающе, дорогая, – сказал он, но особого энтузиазма в его голосе Дженис что-то не почувствовала.

– Как тебе мое новое платье? – спросила она, явно напрашиваясь на комплимент.

– Платье классное, разве что красное слишком броско для тебя, ты же сама говорила…

– Броско? Да это платье в сравнении с костюмом Арлин, сквозь который все видно, просто монашеская ряса, – колко заметила Дженис.

– Она – дело другое, ученая дама и все такое прочее.

– Ну, спасибо тебе большое. Ты тоже выглядишь что надо.

Джейк явно обиделся, но и слова не успел сказать, как в кухню вошла высокая брюнетка, жена одного из его коллег.

– Помочь чем-нибудь, Дженис? – спросила она, не сводя глаз с Джейка.

– Почему бы нет? – откликнулась Дженис – Можешь нарезать мясо. Эй, осторожнее, оно только что из духовки!

И хорошо бы кто-нибудь расставил тарелки. Джейк, может, наколешь льда для пунша?

Час спустя Джейк куда-то исчез. Буквально только что он оживленно толковал о чем-то с профессором Йолански, а сейчас Дженис нигде не могла его отыскать. Это плохо, потому что она хотела попросить его заняться напитками. Он, собственно, и сам обещал выступить в роли бармена, чтобы никто не оказался обойденным, а теперь у стойки вместо него орудовал Крис Барнз, большой любитель этого дела. Коктейль «коллинз», который он протянул ей, был, собственно, не коктейль, а чистая водка, так что Дженис, сделав глоток, даже закашлялась.

– Чудесный вечер, миссис Мурхаус, – лучезарно улыбаясь, обратился к ней Йолански. Он несколько напоминал птичку, хотя благородная седина отчасти компенсировала крохотный рост. – Присаживайтесь, – он указал место рядом с собой на диване, – я как раз хотел с вами поговорить.

Дженис заколебалась было, оглянувшись на стойку, но махнула рукой и последовала приглашению.

– Очень рада, что вам с женой удалось вырваться, – сказала она.

– Да, последнее время мы нечасто выходим в свет. Возраст, наверное. Но у вас на Рождество всегда так хорошо.

А сейчас я хотел бы поговорить о диссертации. Как у вас с материалом, накапливается?

– Конечно.

– Вот как? А со слов Джейка я понял, что вы несколько потеряли интерес к этому делу.

– Да нет, вы его просто не так поняли, – нахмурилась Дженис. – Уж кто-кто, а он знает, что я работаю как ломовая лошадь. Конечно, праздники немного выбили меня из колеи, однако…

– Ну что ж, наверное, действительно какое-то недоразумение. Что меня, должен признаться, весьма радует. С нетерпением жду результатов. Черновик уже готов?

– Пока нет. Время нужно, я ведь хочу понять, как ведут себя женщины – выбранные, заметьте, наугад, – на протяжении целого года после развода.

– В таком случае желаю удачи, – сказал Йолански, однако в голосе его прозвучала задевшая Дженис нотка сомнения.

Она собралась было что-то сказать, но тут подошел приятель профессора, и Дженис уступила ему место В поисках Джейка она наткнулась на свою старую приятельницу Кейси.

– Джейка нигде не видела? – спросила Дженис, обмениваясь с подругой поцелуем – Джейка? – На мгновение Кейси заколебалась. – Видела. Он вроде сказал, что ему нужно выйти подышать свежим воздухом. Наверное, прошел через кухню. – Голос Кейси прозвучал несколько напряженно.

– Ах, вот как? Странно. Что это он вдруг… – Дженис запнулась. – Прости меня, ладно? Надо бы разыскать его, пусть займется своим делом у стойки.

На кухне собралось несколько обменивавшихся солеными шутками мужчин, но Джейка среди них не было. Дженис прошла в кладовку. Дверь на улицу оказалась чуть приоткрыта, и когда Дженис вышла, ночной воздух так мягко коснулся ее разгоревшихся щек, что она на несколько минут задержалась, вдыхая полной грудью и мечтая, чтобы гости поскорее ушли.

Впрочем, они веселятся вовсю. А ей по-прежнему тоскливо – почему? Может, она вроде профессора Йолански становится слишком стара для таких сборищ? А может, просто устала?

Да, скорее всего так. Ладно, завтра даст себе поблажку, выспится как следует. С уборкой можно подождать.

Послышался звук шагов, зашуршали опавшие листья.

Дженис пристально вгляделась в темноту.

– Джейк, это ты? – настороженно спросила она.

Он появился в прямоугольнике света, падавшего из открытого окна.

– Привет, малышка. Вышел подышать немного. В доме страшно душно.

– Можно открыть окна, – понимающе улыбнулась Дженис. – Слушай, пора бы тебе сменить Криса у стойки.

По-моему, он уже набрался.

– Ну так что из этого? Сегодня сочельник, пусть все развлекаются, как хочется.

– Кроме тех, кто за рулем. Сегодня ночью в городе, сам знаешь, полно полиции. И что хорошего, если кого-нибудь из наших гостей прихватят за вождение в пьяном виде?

– Ты права, как всегда. – Джейк чмокнул ее в щеку и вошел в дом.

Дженис еще немного постояла, вглядываясь в лунное небо. Она настолько погрузилась в свои мысли, что едва не отскочила в испуге, когда из-за угла появилась чья-то фигура.

– А, это вы, Дженис. Я и не заметила, – сказала Арлин. – Прогуляться вот вышла. Пожалуй, хватила лишнего.

– В храбрости вам не откажешь. Я лично ни за что не пошла бы гулять ночью одна, даже в этом районе. На улицах сейчас столько хулиганья.

– Вы правы, но я ведь только так, рядом с домом походила. Ладно, пора возвращаться, а то еще простудишься.

В этот момент Дженис заметила, что на Арлин нет пальто.

Какое-то нехорошее подозрение царапнуло ее на секунду, но Дженис тут же его и отбросила. Да, может, Джейк и впрямь вышел прогуляться с Арлин, так в этом нет ничего удивительного. Он со всеми одинаково дружелюбен – с мужчинами, женщинами, даже с детьми. В наши дни это редкость.

На протяжении последующих нескольких часов Дженис была с гостями: присоединится к одной группе, потом перейдет к другой, не забывая приглядывать за тем, чтобы на столиках была еда.

Последний гость ушел в три утра. Дженис рухнула на стул, сбросила туфли и положила уставшие ноги на кофейный столик.

– О Боже, наконец-то, – вздохнула она.

– Вечер получился замечательный, малыш. Всем понравилось, – сказал Джейк, устраиваясь поудобнее на диване.

Дженис с завистью посмотрела на него. И почему это он всегда выглядит таким бодрым и оживленным?

– Как насчет выпить? Скажем, этого ликера с яичным желтком. По-моему, там еще много осталось.

– Наверное, потому, что в нем нет алкоголя, – засмеялась Дженис.

– Ну что ж, люди ходят в гости, чтобы выпить. Может, немного рома добавить? Чтобы, так сказать, подвести черту?

– Валяй, но только без меня. Я и так сегодня перевыполнила свою норму.

Джейк плотоядно улыбнулся, подкручивая кончики воображаемых усов.

– Звучит обнадеживающе, красотка.

В переводе это означало, что Джейк хочет заняться любовью. Она-то предпочла бы, напротив, как следует выспаться, но, конечно, отказывать ему нельзя. Обидится и завтра целый день дуться будет – это в Рождество-то.

– А что, если отложить уборку до завтра, а сейчас – в постель? – предложила она.

Сегодня Джейк все делал медленно. Полностью, как и всегда, отдаваясь любви, он ласкал жену так, словно они все еще были новобрачными. И Дженис, хоть и устала безумно, с готовностью отзывалась на его ласки, но когда Джейк уснул, ей так и не удалось выбросить из головы мысли о завтрашних домашних заботах.

Вечер вышел на славу. Впрочем, как и другие вечера – и все благодаря Джейку. И как же ему удается заставить каждую женщину почувствовать себя желанной, не задевая при этом самолюбия мужей? Это настоящий дар, и для Джейка это так же естественно, как другим обыкновенное дыхание. Для Дженис тоже все кончилось хорошо, так почему же ей внезапно захотелось, чтобы светской жизни у них было поменьше?

Как хорошо бы провести оставшиеся до Нового года дни, да и сам Новый год, вдвоем, здесь, дома…

* * *

Шанель решила, что позволит Лэйрду соблазнить себя в сочельник. «Пусть это будет, – подумала она, – мой рождественский подарок мужчине, у которого есть все».

Когда он пригласил ее на престижный банкет, посвященный школьному выпуску, Шанель вся так и задрожала от возбуждения. Это банкет особый, его устраивают родители девушек, приглашенных на Большой котильон, каковой, в свою очередь, является неотъемлемой частью всего рождественского церемониала. Приглашая с собой именно ее, Лэйрд тем самым делает некое заявление. Или нет? Ведь могут быть и иные объяснения. Может, он просто никого другого не нашел, либо пожалел ее, узнав, что у Ферн свои планы и она останется на Рождество одна?

Что касается «своих планов» Ферн, то этому можно только радоваться. Сообщив, что на сочельник она идет в гости к приятелю и постарается приехать домой сразу после Нового года, Ферн добавила:

– Так что обо мне не беспокойся. И наслаждайся обществом своего божественного Лэйрда.

Именно это и входило в намерения Шанель. Когда Лэйрд проводит ее до дому, она пригласит его выпить по рюмке, ну а там уж надо постараться. Так или иначе, но в постель она его затащит.

О таком приеме – проходил он в доме старого принстонского однокашника Лэйрда – можно было только мечтать.

В серебристо-темном вечернем платье от Бина и под цвет ему серебряных сережках Шанель выглядела ослепительно. Положим, такие платья уже несколько лет как вышли из моды, но люди, понимающие толк, все равно оценят классическую простоту наряда. Конечно, хотелось бы купить что-нибудь новенькое и сногсшибательное, но на это не было денег. Тем не менее Шанель была уверена, что никому в этом обществе не уступит, включая и дочь хозяйки, от которой так и веяло молодостью и восторгом первого бала.

Именно эта уверенность и позволила Шанель лишь спокойно улыбнуться, когда примерно через час после начала приема она лицом к лицу столкнулась с Лорой Колтон, одной из своих одноклассниц, которая не давала ей жизни в последние школьные годы. Лора окинула ее цепким взглядом. Глаза у нее были холодные, но улыбка широкая и такая же фальшивая, как у Шанель.

– Неплохо выглядишь, Шанель, – сладко произнесла она. – Ты у кого сейчас делаешь прическу?

– Разумеется, у Адольфо. Сколько уж лет.

– Ах вот как? Он что, все еще работает?

– Еще как. Больше того, попасть к нему становится трудновато. Он даже завел специальный номер, которого нет у телефонном справочнике, чтобы всякие выскочки не досаждали.

Лора поджала губы. Хоть и принадлежала она сейчас к избранной публике, отец ее поднялся с самых низов и обязан был своим общественным положением связям жены и протекции тестя.

– Смотрю, дочери твоей сегодня на балу не было. Ей уже сколько, восемнадцать? – с подковыркой спросила она.

Шанель с трудом сохранила улыбку на лице. Лоре было прекрасно известно, сколь разборчив бальный комитет. Список участниц составляли несколько старинных семей, большинство из которых были связаны родственными узами.

У Ферн не было ни малейшего шанса попасть в этот список, разве что Лэйрд, будь он ей отчимом, использовал бы свои связи.

– Еще и семнадцати нет. А что касается котильона и тому подобного, они с подружками такими вещами не интересуются. Старая, говорит, песня, а то и еще покрепче. Впрочем, на следующий год она, может, переменит мнение, – осторожно добавила Шанель.

Не успела Лора ответить, как подошел Лэйрд и по-хозяйски, что не могло остаться незамеченным, взял Шанель под руку. Беседа потекла в стиле: «Как поживает такой-то» и «Слышали, что стряслось с тем-то». Словом, все было мило и благопристойно.

В общем, прием вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды. Еще в машине Лэйрд преподнес ей рождественский подарок – нефритовую заколку для волос в форме сердечка.

Ему Шанель приготовила золотые запонки, хотя теперь такие вещи были ей явно не по карману. В обществе Лэйрда ее увидели нужные люди. Не далее как завтра поползет слушок, потом он распространится, и социальный статус Шанель сразу поднимется. Хотя сегодня Лэйрд был более разговорчив, чем обычно, об Ариэль он – мол, не звонила ли в последнее время – и словом не обмолвился, за что Шанель была ему признательна. Ей уже до смерти надоело играть роль внимательной подруги. По правде говоря, она будет только рада, если Ариэль вовсе исчезнет из ее жизни.

На обратном пути Шанель говорила Лэйрду, как замечательно она провела время и как жаль, что вечер закончился.

После этого было естественно пригласить его к себе выпить по рюмочке.

Поначалу он заколебался – или, во всяком случае, Шанель так показалось, – но потом сказал, что это неплохая идея. Поднимаясь в лифте, Шанель лишний раз похвалила себя за то, что не пожадничала на жилье. Да, предполагая, что при разводе Жак заплатит ей кучу денег, она слишком много потратила на обстановку, но дело, выходит, того стоило. Разумеется, Лэйрд ничего такого особенного не заметит, он слишком привык к роскоши. А вот если бы жила она в какой-нибудь занюханной конуре, тогда да, обратил бы внимание.

Входя в гостиную, где о Рождестве напоминал только букетик цветов на каминной доске, Шанель и не заметила свернувшейся на диване фигурки.

– Наверное, я заснула, – сказала Ферн, протирая глаза.

На ней были кружевной пеньюар и нижняя рубашка, и выглядела она такой молодой и невинной, особенно когда разыграла целую сцену с запахиванием халата, но только после того, заметила Шанель, как дала Лэйрду по достоинству оценить свои длинные, стройные ноги.

Внутри Шанель так и кипела, но благоразумно не выказывала своего недовольства.

– А я думала, ты сегодня в гостях, – сказала она, сбрасывая накидку.

– Да там целый бедлам начался. Кэрол пригласила черт знает кого, все перепились, ну и… – Ферн скромно потупила глаза. – А я и не знала, что у тебя гость. Ладно, иду спать.

– Да вы ничуть не помешаете, – с улыбкой сказал Лэйрд. – К тому же я ненадолго. Уже поздно.

– Ну что ж, если вы собираетесь выпить, то и я присоединюсь. Только мне чего-нибудь безалкогольного.

– Мне тоже, – поддержал ее Лэйрд.

Шанель ничего не оставалось, как отправиться на кухню.

Отыскивая в баре упаковку кока-колы, она слышала доносящиеся из гостиной голоса. Похоже, эти двое не скучают без нее. Ферн описывала подробности «кошмарного вечера».

– Честное слово, прямо-таки ангелы ада, все в кожаных штанах, на каблуках серебряные подковки. О чем только Кэрол думала, приглашая такую публику? Предполагался девичник под присмотром родителей, но выяснилось, что они отправились в круиз по Карибскому морю. Затем появилась эта ватага, и началось черт знает что. Другим девушкам это нравилось, но меня такие штуки не увлекают. Один тип… – Ферн осеклась, часто моргая глазами.

– Руки, что ли, распустил? – хмуро спросил Лэйрд.

– Ну да, он затащил меня на кухню и начал всякие слова говорить А когда я попыталась вырваться, он… в общем, надо было рвать когти. Я сказала, что мне нужно в туалет, он пропустил меня, ну а я схватила пальто и сумку и дала деру.

– Вот подонок, – сказал Лэйрд, – надо бы его проучить.

Шанель с трудом заставляла себя молчать. Неужели Лэйрд настолько наивен, что верит, будто Ферн могла пойти в компанию, где будут только девушки?

– Да, попала ты в переделку, – ласково сказала она. – Может, тебе лучше отправиться в кровать и выспаться как следует?

Ферн поднялась, демонстрируя свои обнаженные ноги, но, направившись было к двери, сделала вид, что споткнулась и едва не упала.

– Сами-то дойдете? – участливо спросил Лэйрд.

– Надеюсь. – Ферн послала Лэйрду робкую улыбку. – Спасибо за заботу, мистер Фермонт.

– Можете называть меня Лэйрдом.

Словно не в силах сдержать переполняющие ее чувства, Ферн рванулась к нему и влепила поцелуй прямо в губы.

Лэйрд, похоже, несколько смутился, однако же с улыбкой проводил девушку взглядом.

Стараясь хоть что-то выжать из сложившейся ситуации, Шанель предложила ему еще чего-нибудь выпить, скажем, вина для разнообразия, но Лэйрд отказался У двери он поцеловал ее с неведомой дотоле страстью, и Шанель тесно прижалась к нему всем телом, не забыв и про бедра. Судя по разгоревшемуся лицу, Лэйрд все понял: Шанель не недотрога, но достаться может только тому, кто ей по-настоящему нравится.

На прощание Лэйрд пригласил ее на следующей неделе поужинать, и Шанель сочла это победой: обычно он просто обещал позвонить.

Но закрывая дверь, она снова почувствовала прилив злобы. Вот сучка, неужели она все это нарочно подстроила? А если так, то зачем ей это нужно? Мстит, что ли, за проданную лошадь, за сокращение денежного довольствия, за то, что в школу заставили вернуться? Ну что ж, Шанель не доставит ей радость признанием, что Ферн удалось-таки нарушить ее планы. Лучшая тактика – сделать вид, что ничего не случилось. Именно так она и поступит – и бровью не поведет.

* * *

Соображения Шанель по поводу того, как нужно торговаться в магазинах, произвели на Глори столь сильное впечатление, что она купила подержанный комод для нижнего белья – полки в платяном шкафу ей показалось недостаточно. Комод был старый, но прочный, надежный. К тому же ничего лучше она не могла себе позволить. Не то чтобы он так уж ей нравился. Наверное, нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что нередко качество не имеет ничего общего с ценой или новизной вещи. На ее вкус, старье оно и есть старье, а не удачная покупка, не нечто такое, что можно передать детям.

Ей нравились яркие, броские, а главное, новые вещи.

Был сочельник. Глори сидела, скрестив ноги, на матрасе, поглядывала на сундук и приканчивала очередную порцию ванильного мороженого. Мороженое – рождественский подарок самой себе, но, когда поглощаешь его в таких количествах, от сладкого начинает буквально тошнить.

Тем не менее Глори мужественно отправила в рот последнюю ложку уже совершенно растаявшего мороженого. Поначалу она решила, что глупо заниматься рождественскими украшениями, все равно никто, кроме нее, их не увидит, но в последний момент дрогнула и купила слегка увядший цветок за полцены. За исключением ее собственных рыжих волос, это было единственное яркое пятно в комнате.

Сверху, из квартиры хозяев, доносились рождественская музыка и возбужденные детские голоса. На Рождество приехали все шестеро хозяйских внуков, и дом буквально ходил ходуном. К удивлению Глори, хозяева пригласили ее на праздничный ужин, однако она отказалась под предлогом того, что у нее уже назначено свидание.

Не то чтобы она так уж жаждала провести Рождество в одиночестве, но семейное празднество наверняка пробудит воспоминания, от которых она предпочла бы вовсе избавиться.

Где-то в городе – у матери ли дома или у кого-нибудь из сестер – за столом сейчас собралась ее собственная семья. На столе полно вина и пива, картофельный салат, шинкованная капуста, тонко нарезанное холодное мясо. И наверняка все орут друг на друга, лаются, как собаки, и кончится все это чуть ли не потасовкой. Так чего же она, как последняя дура, сидит здесь и копается в этом грязном белье?

Коль скоро наврала хозяевам насчет свидания, приходилось сидеть тихо, как мышке, чтобы не догадались, что она дома. Зазвонил телефон, и Глори подняла трубку только на седьмом звонке – опять-таки, чтобы никто не догадался, что никуда она не ушла. Оказалось, как она и думала, просто ошиблись номером, и все равно Глори вдруг захотелось, пока на том конце не повесили трубку, сказать: «Веселого Рождества».

Впрочем, она тут же подавила это желание. Надо смотреть правде в глаза: сегодня – просто обыкновенный день в жизни Морнинг Глори Брауни.

Вчера на работе ей пришлось ого как набегаться. Ор стоял оглушительный, все делали вид, что им ужасно весело, а на самом деле только выворачивали наружу свое подлое нутро.

И почему это именно в праздники у людей со дна вся муть поднимается? На чаевых Глори вчера заработала вдвое больше обычного, но, видит Бог, далось это нелегко. Если бы этот старикашка в клетчатой рубахе еще раз спросил ее, когда она кончает работать, она бы, честное слово, промеж глаз ему врезала.

И оттого, что после закрытия клуба необязательно идти домой, совсем не легче. Не говоря уж о заигрываниях клиентов, Глори получила два формальных приглашения на рождественский ужин, который мог бы плавно перейти в рождественский завтрак. Одно – от Джимбо. Могучего телосложения бармен предложил ей поужинать прямо здесь, в клубе, открытом всю ночь. Как обычно, Глори отказалась.

Впрочем, это приглашение ее не удивило, ибо возобновлял его Джимбо по меньшей мере раз в неделю, но вот второе последовало неожиданно.

От ее внимания не ускользнуло, что Стив Голден часто подходит к окну, когда она занимается аэробикой, но, поскольку после их первой встречи он держался в стороне, Глори о нем особенно и не думала. И вот вчера, после окончания занятий, он подходит к ней и приглашает вместе встретить Рождество.

Два приглашения на один и тот же вечер и оба от бывших спортсменов. И чего это на нее, как пчелы на мед, слетаются трахальщики со всего света? Как-то ей сказали, что больно уж она сексапильна. Может, правда, может, действительно она из тех женщин, при виде которых мужчины определенного сорта сразу начинают бог весть что себе придумывать. Если так, то их ждет разочарование. Она не из тех, что прыгает в койку к любому здоровяку, пусть даже такому симпатичному, как Джимбо. Хватит с нее Бадди, который, между прочим, тоже сначала показался ей вполне симпатичным.

Остро, до физической боли, кольнуло воспоминание. Ни в жизнь не забыть ей день, когда она познакомилась с Бадди.

Говорил он немного, но от одного взгляда его, долгого, призывного, Глори вся сделалась, как кисель.

Досталась она ему легко. Глори была настолько польщена, что такой парень обратил на нее внимание, что сразу после того, как они перекусили в дешевом ресторанчике, отправилась к нему домой и занялась любовью, ничуть не думая о последствиях. Когда выяснилось, что она не предохраняется, Бадди поначалу чуть не описался от страха, но потом поцеловал и сказал, что, случись что, он ее не оставит.

Случилось, и она заставила Бадди выполнить свое обещание. Но даже в первые дни совместной жизни, когда все вроде более или менее ладилось, Глори чувствовала, что он ее стыдится. Теперь-то, задним числом, она в этом и вовсе была уверена, даром, что ли, на вечеринки в своем клубе он всегда ходил один, под тем предлогом, что ей будет скучно – она не пьет и к тому же там все старше нее; и к родителям он тоже ее не брал, всякий раз придумывая новые отговорки.

Когда ребенок родился мертвым, Бадди обвинил ее в том, что она забеременела нарочно, чтобы его захомутать. Потом, г правда, он извинялся, говорил, что голову потерял из-за смерти малыша, но уже тогда Глори понимала, что ничего у них не получится.

Стыдно сейчас вспоминать, как благодарна она была, что он ее тогда не оставил, на что очень рассчитывали его родители. Свекровь прямо бросила ей в лицо: «дурная кровь», а свекр посоветовал Бадди отделаться от нее, пока во второй раз не забеременела. Бадди так и не объяснил, почему не оставил ее тогда, а сама она не спрашивала, потому что очень хотела верить: не ушел, значит, любит. Как же, разбежалась!

В первый год, когда его взяли в команду, все еще было куда ни шло. Он ходил, задрав нос, все подсчитывал набранные в играх очки и количество упоминаний в прессе. Но потом, после аварии, в каждом своем промахе на поле, в каждом поражении винил ее. А уж как контракт разорвали, так и вовсе все пошло под откос…

Захотелось выпить кофе. Глори поставила чайник, и как раз в этот момент снова зазвонил телефон. На сей раз она сразу схватила трубку: дети наверху подняли такой шум – надо полагать, обнаружили принесенные добрым Санта-Клаусом барабаны и коньки, – что можно не бояться, никто ничего не услышит. Словно материализуя самые скверные ее воспоминания, на том конце провода послышался голос Бадди.

У Глори вся кровь от лица отхлынула.

– Эй ты, шлюха, веселого Рождества.

Глори швырнула трубку.

Телефон тут же зазвонил снова. На сей раз Глори просто выдернула шнур из розетки.

Устроившись в кухне за складным столиком и потягивая кофе, она все пыталась сообразить, как же Бадди узнал ее номер. Ведь как раз на этот случай, а также потому, что утром любила поспать подольше и не хотела, чтобы будил какой-нибудь случайный звонок, она позаботилась, чтобы номер не включали в справочник, и даже специально заплатила за это.

Да, ведь у Бадди старший брат служит в полиции. Наверное, через него он и отыскал ее. Ладно, ничего страшного, сменит номер – и все тут. Может, удастся зарегистрировать его на чужое имя или еще что придумать.

Покончив с кофе, Глори снова включила телефон. Он немедленно взорвался очередным звонком, и тогда Глори обмотала аппарат несколькими полотенцами, а для надежности еще и подушкой прикрыла. Пусть думает, что она ушла. Надоест ведь ему в конце концов играть в эти игры. Если бы знать еще, удалось ли ему раздобыть ее адрес.

Глори зябко поежилась. Странно, ведь если верить термометру, в комнате тепло. В животе заурчало. Да, напрасно она съела мороженое, но, с другой стороны, в последнее время сладкого она и в рот не брала. Фрукты, овощи, йогурт – диета жесткая, ходишь все время голодная, однако же за двадцать дней – восемь фунтов, на три больше, чем надо, – долой.

Глори прошла в спальню и остановилась перед зеркалом, вделанным в дверцу платяного шкафа. Зеркало, купленное на распродаже в магазине Армии спасения, было треснувшим, потому и стоило копейки. Купила его Глори не для того, чтобы вертеться каждое утро, но чтобы отрабатывать дома упражнения по аэробике. Удивительно, как быстро научилась она делать правильные движения.

Глори самодовольно погладила себя по бедрам. Итак, своего она добилась, как добивалась и раньше, чего бы это ей ни стоило.

Вот так-то, мисс Клер, зарубите себе это на носу.

При воспоминании об одном из последних занятий лицо у нее потемнело. На сей раз Клер была не просто груба – прямо с цепи сорвалась. Началось все с издевательств над одной толстушкой. В конце концов бедняжка залилась слезами и пулей вылетела из зала. Теперь уж точно не вернется, подумала Глори. А когда другая девушка закашлялась во время упражнений, Клер остановила урок и велела ей немедленно убираться отсюда, пока всех не перезаразила. Залившись краской, женщина тяжело зашагала к выходу. Так клуб потерял еще одного своего члена, отметила про себя Глори.

Похоже, назревал бунт на корабле. В раздевалке Глори еще больше поддала жару, как бы между делом бросив:

– Надеюсь, с бедной миссис Симз ничего не случилось. Пари держу, больше ее здесь мы не увидим.

– Наверное, и я перейду в другой клуб, – послышался чей-то голос. – Садомазохизм какой-то. Кому это нужно?

Заметив, что все дружно закивали, Глори довольно рассмеялась про себя. Каково, интересно, мисс Клер будет, когда она увидит, что против нее все стеной встали? Ничего, так этой сучке и надо.

Выходя из клуба, она столкнулась со Стивом Голденом.

– Ну как, к Рождеству все готово? – весело осведомился он.

Глори пристально посмотрела на него. Может, это была случайная встреча, да только, хотя и был на нем спортивный костюм, а через плечо перекинуто полотенце, ничто не свидетельствовало о том, что он только что вышел из спортивного зала либо из душа.

– Я не отмечаю Рождество, – бросила Глори.

– Вы что, еврейка?

– Нет, просто не праздную Рождество, – уже на ходу повторила она.

Голден остановил ее:

– Понимаю, родителей нет. А как насчет друзей?

– Все мои друзья в этот вечер работают.

– Ах вот как, вы, стало быть, работаете? – ухмыльнулся он.

– Знаете что, идите-ка к черту, вы мне надоели.

– Прощу прощения. Действительно, люблю поболтать. Однако к делу. Вы что в сочельник делаете?

– А вам-то какая разница? – неподдельно удивилась Глори.

– Просто хотел пригласить вас на ужин. Делать мне не чего, а одному как-то неуютно.

– Спасибо, но лучше не стоит.

– Да бросьте вы. Дайте мне шанс. Я буду вести себя, как джентльмен. Честное слово.

– Слушайте, конечно, я могла бы придумать какую-нибудь вежливую отговорку, но, по правде говоря, просто не люблю спортсменов Глаза его – скорее, как ей показалось, орехового цвета, нежели карие, – потемнели.

– Ну что ж, вам виднее. Я думал, мы неплохо можем провести время, но на нет и суда нет. – Он хлестнул себя полотенцем по спине. – Думал было похвалить вас за то, как быстро вы приноровились к нашей Клер, но, боюсь, вы и это примете за приставания.

У Глори хватило совести покраснеть. Может, зря она с ним так грубо…

– Право, я не хотела вас обидеть. Просто, пока не закончу все формальности с разводом, не хочу затевать никаких новых романов. – И помолчав немного, Глори неохотно добавила:

– Спасибо за комплимент. Тем более что Клер не самый легкий человек на свете.

– С ней становится все труднее, и это плохо, потому что она свояченица директора клуба. По мне-то, она вообще чистая мегера. Из-за ее фокусов мы только в этом месяце трех членов потеряли. Конечно, в группе нужна твердая рука, иначе тебе сядут на голову. Но она зашла слишком далеко.

– Могу только порадоваться, что это ваша проблема, а не моя. Я-то, если будет наезжать, сумею дать ей отпор.

– А вы, гляжу, крепкий орешек.

Глори сурово посмотрела на него:

– Вот именно. Я сызмала умею сама за себя постоять.

И на тот случай, если это вдруг пришло вам в голову, я не прыгаю из одной постели в другую.

– Наверное, я опять что-то не то сказал. И почему это у меня всегда все невпопад получается?

– Понятия не имею, – пожала плечами Глори. – А теперь, если позволите, мне хотелось бы пойти домой.

– И где же ваш дом?

– А это уж мое личное дело, – отчеканила Глори и вышла на улицу.

Почему-то этот разговор вспомнился ей сейчас, два дня спустя. А, какое это все имеет значение, подумала Глори, пожала плечами и выбросила Стива Голдена из головы. Включив обогреватель, она плюхнулась на матрас, но заснуть никак не удавалось. Глори повернула ручку радио. Шла передача Ларри Кинга. В конце концов под голоса людей, которые явно были в этот вечер вроде нее одни, Глори погрузилась в сон.

Проснулась она уже ближе к полудню. При взгляде на закутанный в полотенца телефон ей вдруг захотелось позвонить матери.

Но здравый смысл возобладал. Мать будет либо ругаться с похмелья, либо хныкать, что «девочки» ее совсем забыли.

Примется разглагольствовать о рождественских праздниках в прежние добрые времена, которых на самом деле никогда не было. Глори и припомнить не могла ни одного сочельника, который не кончился бы сварой. А иногда и вовсе не садились за праздничный стол. Ни елки не было, ни подарков, ни доброго старого Санта-Клауса.

И все равно девчонкой Глори всегда с нетерпением ждала этого дня, потому что в школе неизменно устраивали посиделки с конфетами, орешками, пирожными, изображением толстячка Санта-Клауса на доске, веселыми песенками вроде «Джингл беллз», обменом подарками из дешевых лавок, поздравительными открытками от учителей.

А потом все шли на Юнион-сквер, где стояла огромная, ярко освещенная елка и сверкали витринами роскошные магазины. Порой, когда у матери заводился новый роман, она, расчувствовавшись, притаскивала домой елку.

Однажды, вернувшись под Рождество из школы домой, Глори обнаружила в гостиной еще не украшенную елку и подвязала к веткам несколько свечей, но, когда подожгла их, загорелось все дерево. Квартира наполнилась дымом. После этого всю семью на год лишили права жить в бесплатной квартире. Флора так и не забыла этого случая и на каждое очередное Рождество принималась выговаривать дочери за давний ее проступок. Конечно, заведет эту пластинку и сейчас, если у Глори хватит глупости позвонить ей.

Наверху было тихо. Стало быть, хозяева еще спят, и можно не скрывать своего присутствия – риска, что позовут разделить остатки вчерашнего пиршества, нет.

Тишину, однако, разорвал телефонный звонок. Глори, неторопливо складывавшая постельное белье, так и подскочила.

Наверняка опять этот подонок Бадди, не позднее чем завтра надо обязательно поменять номер. Или вообще отказаться от телефона. Она поставила его только потому, чтоДженис предложила обменяться номерами и неудобно было признаться, что ей лично обмениваться нечем. Тогда она сказала, что меняет номер, потому что все время кто-то названивает и говорит по телефону всякие непристойности, и направилась прямиком на телефонную станцию.

Ну а теперь придется сказать всем этим дамам, что от телефона она отказалась. И наплевать, что они подумают.

Впрочем, какое им до нее дело? Стефани… как бы это сказать – застегнута на все пуговицы. Дженис – женщина симпатичная, но больно уж любит командовать, Ариэль же просто никто, чистый нуль. Шанель… Шанель даже не позвонила узнать, как она справляется с диетой. Впрочем, оно и к лучшему.

Сейчас ее советы ни к чему, Телефон продолжал надрываться. Глори выругалась в сердцах и схватила трубку.

– Ну? Что надо? – рявкнула она.

На том конце провода долго молчали.

– Я что… не вовремя позвонила? – послышался тихий Голос Ариэль.

Ожидая совсем другого звонка, Глори не сразу узнала ее.

– Нет-нет, все нормально, слушаю вас, Ариэль.

– Я просто хотела пожелать веселого Рождества.

– И вам того же. Хорошо провели праздник?

– Спасибо, неплохо. Елку наряжали, вернее, Алекс наряжал. Она вся белая получилась – как в серебре.

Говорит ну прямо как примерный ребенок, подумала Глори. Впрочем, очень мило с ее стороны, что позвонила.

– Здорово.

– Ну вот, пожалуй, и все. Всего хорошего.

Положив трубку, Глори приготовила обильный завтрак – блинчики, сосиски, яйца: еще один рождественский подарок себе. Сейчас на душе вроде повеселее, чем вчера. Пожалуй, стоит позвонить Шанель и пожелать веселого Рождества. А потом – почему бы и нет? – Дженис и Стефани. Праздник ведь в конце концов, а кого еще поздравлять, кроме новых знакомых?

Глава 25

Лениво поигрывая бокалом вина, Шанель сидела на темно-бордовом диване эпохи Людовика XIV. Диван был не имитация какая-то, настоящий, только что обивку сделали новую, да пух подложили, чтобы сидеть удобнее.

Правда, с такой задницей, как у хозяйки, никакой пух не нужен. Нэнси Дэйтон, впрочем, ныне Нэнси Андерсон, была одной из тех, кто безжалостно преследовал Шанель в школьные годы. А обид она никогда не забывала и не прощала. В данный момент Шанель, скептически улыбаясь, смотрела, как давняя ее врагиня пытается играть роль гостеприимной хозяйки, кружащей по просторному залу, останавливающейся то у одной группы гостей, то у другой. Ужин кончился, и теперь все ждали начала музыкальной части вечера.

– Смотрю, вы хорошо знакомы с хозяйкой, – произнес мужчина, сидевший на другом конце дивана. Шанель вздрогнула, она и не заметила, как у нее появился сосед.

Это был крупный мужчина – не толстый, а именно крупный, сплошные мышцы. На вид ему лет пятьдесят пять. Волосы угольно-черные, густые, а глубокие морщины под глазами оттеняли загар, свидетельствующий о том, что человек этот много времени проводит на воздухе, под палящим солнцем.

Привлекательным его не назовешь – с таким-то длинным носом и большим ртом, – но в светло-карих глазах угадываются ум и проницательность, а от всего большого, мускулистого тела исходит такая жизненная энергия, что о правильных чертах лица уж не думаешь Сексуальный мужчина, подумала Шанель. Как, интересно, он попал сюда? Ведь в конюшне он наверняка чувствует себя увереннее, чем на музыкальном вечере.

Ну а она, уж коль скоро о том пошел разговор, как сюда попала? То есть как попала, ясно – по приглашению. Однако же за все годы, прошедшие после окончания школы, никто из бывших соучениц не звал ее к себе. А уж Нэнси – предводительница всей этой компании снобов – тем более.

Вопрос, следовательно, состоит в том, что изменилось?

Может, Нэнси, которая явно стремится стать ключевой фигурой в избранном дамском обществе Сан-Франциско, просто не хочет рисковать? В последние четыре месяца Шанель так часто видели с Лэйрдом, что у всех наверняка зародилось подозрение, что дело идет к женитьбе. Да, наверное, так. Но с другой стороны, Лэйрд сейчас в отъезде, чего же ее одну-то приглашать? Загадка, право. На самом-то деле только из любопытства и пришла сюда Шанель без кавалера – Хауи ей отыскать не удалось Правда, помимо того, она решила проявить осмотрительность. Можно сколько угодно ненавидеть Нэнси, но пренебрегать ее приглашением нельзя.

– Так как, хорошо вы знакомы с хозяйкой? – повторил сосед, и на сей раз Шанель заметила, что говорит он, растягивая слова, – так говорят только в Техасе.

– Мы вместе учились в Бэрлингтонской академии, – вежливо улыбнулась она.

– А, знаю, – питомник снобов.

– Точно, – развеселилась Шанель. Нельзя сказать, чтобы речь его была чрезмерно изысканна, но говорит, надо отдать должное, без обиняков. И к тому же он прав: Бэрлингтон – это действительно фабрика по производству снобов.

Потому папа туда ее и отдал, а она отдала Ферн.

– Пытаетесь угадать, как я здесь оказался?

Шанель пристально посмотрела на него Интересно, он просто поддерживает светскую беседу или хочет прямого ответа? Шанель решила не кривить душой.

– Среди этой публики вы не смотритесь.

– Моя жена тоже. – Он указал на толстушку в тесно облегающем платье, которая уплетала у стойки бутерброд с семгой. Платье от Галанос, мгновенно определила Шанель.

Только оно ей совершенно не подходит, наверняка ее просто убедили в магазине, что оно скрадывает недостатки фигуры.

Платье и без того очень дорогое, а учитывая размер – как минимум четырнадцатый, – вообще тянет на небольшое состояние.

– Ну а вы-то сами как считаете, почему вас сюда пригласили? – с любопытством спросила Шанель.

– Денег много. Я прилично заработал на нефти, и моя старушка решила, что пора ей проникнуть в высшее общество.

Боюсь только, ее ждет разочарование.

Слова эти прозвучали так неожиданно, что Шанель против воли сочувственно заулыбалась.

– Мой отец тоже сделал деньги на нефти, – неожиданно разоткровенничалась она. – Он был, как необработанный алмаз, но его принимали. – Шанель обвела зал рукой – Эти люди принимали его, потому что он был богат и еще потому, что с ним было весело. Но когда он потерял состояние, все от него отвернулись.

– Знаю, – кивнул сосед. – Его звали Тинкан О'Хара.

Первая скважина – в 1954 году. Надо бы и дальше ему нефтью заниматься. А он вместо того на биржу кинулся, ну а там ребята крепкие, они его в два счета обчистили.

Шанель резко выпрямилась:

– Смотрю, вы изучали биографию моего отца. С чего бы это, мистер… как вас там?

– До вашего старика мне нет никакого дела. А вот вы меня интересуете. Хотите знать, почему?

– Ну, – бросила она.

– Это все из-за Элси. Как я уже сказал вам, у нее появился пунктик – высшее общество. Да не в Техасе, где проблем нет, а именно в Сан-Франциско. Она считает, что раз есть деньги, то больше ничего и не надо, но я-то знаю, что это не так. Сейчас она то и дело попадает в глупые положения, просто дурочкой какой-то выглядит, потому что водится не с тем, с кем нужно. На мой-то взгляд, все это вообще бредовая затея, но все эти годы, пока я вкалывал на нефтяных вышках, она не жаловалась, на сторону не бегала Если уж ей так приспичило попасть в этот гадюшник, что ж, пускай, отговаривать не буду, наоборот, хочу помочь.

– Не такой уж это гадюшник, – возразила Шанель.

– Верно. Некоторые ребята вполне ничего, особенно те, кто принадлежит к этому обществу по рождению. Но в этот круг у Элси попасть примерно столько же шансов, сколько крылья отрастить. Она всегда будет на задворках. Иное дело, что, к счастью, разницы и не почувствует.

– Ну а ко мне-то какое это отношение имеет? Должно быть, вы знаете, что после развода все свои позиции я растеряла, так что жене вашей ничем полезна быть не смогу.

– Вы можете научить Элси одеваться как нужно, как вести себя с этими людьми, вообще как притереться к этой публике, ну, там опера, выставки и все такое прочее. А то сейчас ее музыкальные пристрастия ограничиваются Джонни Кэшем и Уилли Нельсоном.

– И все-таки не понимаю…

– Я хочу, чтобы вы взяли ее под свое крыло, научили всему тому, что нужно знать. А я буду оплачивать счета, ну и, конечно, платить вам…

Шанель вскочила столь стремительно, что вино едва не расплескала.

– Таких оскорбительных предложений я еще в жизни не выслушивала.

– Сядьте.

Шанель послушалась, и не потому, пожалуй, что не хотела устраивать сцену, хотя себя уверяла, что дело именно в этом, а потому, что такой уж у него был голос.

– Повторяю, миссис Деверю, мне кое-что о вас известно.

Вы на мели или почти на мели, пока остаются драгоценности и другие подобные штуки. Наверное, скоро вам придется продать машину. На вырученные деньги вы оплатите аренду дома и продержитесь еще какое-то время. Два месяца назад вы рассчитали служанку и теперь сами занимаетесь домом. Вы отказались от подписки на газеты и едите суп из кубиков. Следующий шаг – ломбард, а это уж совсем беда, потому что стекляшки нужны, чтобы выходить в свет с Лэйрдом Ферментом.

Он замолчал, вытащил тонкую сигару и, к удивлению Шанель, попросил разрешения закурить.

– Так что давайте говорить начистоту, – продолжал он. – Дело ваше, прямо скажем, труба. Девчонка ходит в шикарную школу, но только потому, что ваш бывший муж оплатил обучение до конца года. По разводу вы получили так мало, что хватило только, чтобы рассчитаться с самыми срочными долгами. Это помогло сохранить банковский кредит, но вся штука в том, что муж ваш ликвидировал все кредитные карты и закрыл все счета, так что без собственного дохода вам на свое имя их не перевести.

Шанель открыла было рот, но он властным жестом остановил ее:

– Деверю отказался оплачивать содержание дочкиной лошади, и вам пришлось ее продать. Вы попытались было получить назад деньги, выплаченные за обучение Ферн, но администрация школы даже и слушать не захотела. Словом, дело ваше, повторяю, швах. Ну а поскольку вы можете быть мне полезны, я готов платить за услуги, только чтобы не было этих разговоров об оскорблении и все такое прочее. Вы крепко уважаете его величество доллар, вы поставили себе неплохую цель, но допустили одну ошибку: недооценили своего бывшего, а он вас обштопал. Ну так как же, обговорим условия?

Шанель, боясь пошевелиться, не сводила с него взгляда.

Странно, но этот человек напоминал ей отца, хотя внешне они совершенно не были похожи.

Папа был здоров, как буйвол. От него исходила какая-то незримая сила, но при этом он умел улыбаться, как ребенок. А этот деятель, похоже, вообще не улыбается. Дорогой костюм сидит на нем, как мешок, и все же, надо признать, впечатление он производит. Жаль, что не его надо воспитывать, а дурочку-жену.

– О какой сумме идет речь? – спросила Шанель.

– Вот это другое дело. Умница. Речь идет о том, что я буду оплачивать все ваши карманные расходы, необходимые, чтобы продолжать роман с этим Ферментом, ну и еще что-то вроде премии, если Элси будет довольна. Сэкономите что-нибудь на парикмахере и магазинах, где будете покупать с ней, что нужно, – все ваше. Лишь бы толк был.

Шанель почувствовала, что кровь прихлынула к ее щекам.

Никакой подковырки в его словах не слышалось, и все же унизительно было осознавать, что этому незнакомцу все известно о ее хитроумных комбинациях с Адольфо и в некоторых магазинах.

– Не понимаю, о чем это вы, – холодно сказала Шанель.

– Знаете что, выслушайте-ка меня, и выслушайте хорошенько. Если хотите иметь со мной дело, не надо финтить. Вы ловите богатого мужа, и если принять во внимание, что с детства вас приучали стремиться ко всему самому лучшему, это меня не удивляет. Я лично ни у кого из тех, кто собрался здесь, и подержанной машины не купил бы, но из этого не следует, будто мне наплевать на капризы Элси. Пусть имеет то, что хочет иметь. И еще. Если мы заключаем сделку, игра должна быть честной. Согласны?

Шанель почувствовала, что слова эти больше ее не оскорбляют. Будь у нее деньги, она действовала бы точно так же – наняла бы кого-нибудь раскопать всю подноготную тех, с кем собирается иметь дело. И к тому же разве плохо говорить откровенно и не напяливать на себя разные маски?

– Согласна. Да, деньги Лэйрда для меня важны. Да, когда разгорелся этот скандал на бирже, после которого у папы случился инфаркт и он умер, я оказалась в скверном положении. Так называемые друзья прямо-таки в грязь меня втаптывали, и поделать с этим я ничего не могла в ту пору. Так что еще раз: да, мне нужны деньги и нужна власть – та власть, что есть у вас. Она открывает все двери. У Лэйрда она тоже есть. Она досталась ему по рождению. Стоит ему хоть на пару минут появиться, и скучнейший прием чудесным образом оживает. Так что это замужество, быть может, для меня последний шанс. Я ведь уже далеко не девочка.

– Женщина вы что надо, и это не просто слова.

– Спасибо.

– Конечно, и у вас мозги набекрень, хотя и на свой лад.

Но мне до этого нет дела. Да и понятно, что вам хочется поквитаться с этой публикой за все, что свалилось на вас, включая и замужество.

– А… это-то откуда вам известно?

– Знаете что, милая дама, когда есть деньги, узнать можно все что угодно. Кстати, и вам советую осмотреться, прежде чем заключать со мной сделку. А то как бы потом пожалеть не пришлось.

Шанель, если и не застыла, то, во всяком случае, внутренне содрогнулась. Было что-то в этом человеке, при всем его внешнем техасском добродушии, безжалостное.

– Это не вы, часом, устроили мне сегодняшнее приглашение? – вдруг спросила она.

– Нет. В этом доме у меня блата нет. – Он почесал нос и с любопытством посмотрел на Шанель:

– А отчего вы не спросите, как мне с женой удалось попасть сюда?

– Ну и как же? Одними деньгами тут не обойдешься.

Нэнси – сноб из снобов. Всегда была такой и навсегда останется. А как вышла за Ларса Андерсона, вообще сладу не стало, – Меня пригласили сюда за тем же, за чем и вас. По-моему, она начинает благотворительную кампанию в защиту домашних животных. Сейчас сами увидите. Только у вас-то ей, насколько я понимаю, ничего не обломится?

Шанель вся так и похолодела. Ну разумеется, как это раньше ей не пришло в голову? Никакой это не музыкальный вечер, как сказано в приглашении. Сейчас деньги начнут собирать, только почему об этом заранее не предупредили? Может, поэтому и приглашение написано от руки? Чтобы застать врасплох?

– Теперь все ясно? Вас пригласили сюда, потому что каждый должен внести по крайней мере тысячу долларов. Вам как – личное приглашение прислали? У меня со старушкой все честь по чести – билет отпечатан типографским способом. Не внесешь денег, сразу прослывешь халявщиком. Не позднее чем завтра утром всем будет известно, что Шанель Деверю не смогла наскрести тысячи долларов на благотворительные цели, но приглашение все равно приняла. И как это она дозналась, что вы будете одна и ваш приятель Лэйрд заплатить за вас не сможет?

– Он в отъезде. – Шанель встала и разгладила платье. – Что-то у меня голова разболелась. Пожалуй, поеду домой.

– Рыбка сама в сеть плывет? Завтра вечером этот гаденыш Добби Робинс обо всем поведает в своей колонке.

Я видел, как он тут шныряет. И за клевету не притянешь. Так, милая светская сплетня.

Шанель снова уселась на диван.

– Вы правы. Я и сама могла бы написать такую заметку:

«На благотворительном музыкальном вечере у Ларса Андерсона и его супруги где собралось все высшее общество Сан-Франциско, у Шанель Деверю, бывшей жены Жака Деверю, именно в тот момент, когда пришедшие начали выписывать чеки, разболелась голова». Знаете, а мое приглашение было написано от руки. И про благотворительный взнос там не было ни слова. Я решила, что… а, не важно.

– Вы решили, что закадычная подружка школьных лет ищет вашего общества, потому что вас последнее время видят с Лэйрдом Ферментом?

Невозможный человек – он всегда прав. Именно эта мысль ей и пришла в голову, когда было получено приглашение.

– Что ж, приходится признать, что гнусный план Нэнси сработал, – сказала она. – Что уйти, что остаться – все одно: либо за идиотку примут, либо за скупердяйку. Ну нет у меня тысячи долларов в банке. Интересно только, откуда Нэнси это прознала. От своего, что ли, отца-банкира? – Шанель жалко улыбнулась. – Завтра же переведу свой счет в другой банк.

– Смотрю, вы не потеряли чувства юмора, – рассмеялся он. – Это хорошо. Что ж, готов вас выручить. А взамен вы сделаете из моей жены светскую даму. Вообще-то Элси сама не знает, чего хочет. Пару раз окажется на таких посиделках, которые, признайтесь, бывают довольно скучными, и успокоится, потеряет интерес и вернется в Хьюстон, где ей и место.

Шанель почувствовала укол зависти. У этой дурочки с крашеными волосами и славной улыбкой есть все, чего не хватает ей самой, – богатый муж, готовый потакать любым ее капризам. Будучи всегда честной сама с собою – с другими-то нет, – Шанель прекрасно понимала, что у нее с Лэйрдом будет по-другому. Если он на ней и женится, всегда можно рассчитывать на уважение, а поначалу даже на страсть, но в душу свою Лэйрд ее не допустит.

Ну и ничего страшного. Ей нужно только одно – деньги и социальное положение, а значит, власть.

– Хорошо, когда начинаем, мистер?.. Как все же вас зовут?

– Уильям Стетсон. Друзья называют меня Стетом. Если угодно, и вы меня можете называть так же. – Он протянул Шанель длинную мускулистую руку.

Шанель совершенно забыла, что обещала Глори поводить ее по магазинам, так что звонок, последовавший недели через две после встречи с Уильямом Стетсоном, застал ее совершен но врасплох.

– Я сбросила еще двенадцать фунтов. – Глори сразу взяла быка за рога. – Когда можно будет заняться моим гардеробом?

Шанель сделала гримасу. В последнее время она только и знает что выкачивает деньга из мужа Элси Стетсон – минутки свободной нет. К ее удивлению, с женщиной этой, такой на вид размазней, оказалось довольно трудно иметь дело.

Услышав совет немного смягчить цвет черных, как смоль, волос и сесть на диету, она оскорбилась и пошла жаловаться мужу. Кое-как ему удалось ее успокоить, однако же Шанель он поддержал, что никак не улучшило ее отношений с Элси.

Они становились все более и более натянутыми.

Когда имеешь дело с такой женщиной, как Элси, приходится призывать на помощь все свои дипломатические способности. Но уж больно нужны ей деньги. Стетсон с самого начала выказывает необыкновенную щедрость. Он не только сделал за нее благотворительный взнос на вечере у Нэнси Андерсон, но выписал чек на сумму, которой хватило, чтобы расплатиться за аренду и по другим текущим счетам. И даже кое-что осталось.

Короче, времени на то, чтобы ходить с Глори по магазинам, у нее не было. С другой стороны, обещание было дано. Ладно, что-нибудь придумаем. Вообще-то, как ни странно – уж больно разные они, – Шанель нравилось бывать с Глори. Может, дело просто в том, что ей льстит поклонение этой девчонки?

– Так. В ближайшие три дня я страшно занята. Как насчет пятницы?

– Отлично. Поменяюсь на этот день с кем-нибудь из девушек, чтобы работой себе голову не забивать. Когда и где встретимся?

– Лучше бы пораньше. На десять я запишу вас к своему парикмахеру. Там и увидимся, это на Мейден-лейн. А потом отправимся по магазинам. Вы сколько можете потратить?

– Я скопила около пяти сотен, но хотела бы кое-что оставить, на случай…

– Ладно, посмотрим, что можно купить на эту сумму.

На том конце провода помолчали.

– Хорошо, спасибо большое.

– Не за что… Хотя, сказать по правде, я действительно очень занята в последнее время, – на всякий случай добавила Шанель. – Не уверена даже, что приду в субботу на нашу очередную встречу.

Шанель и сама не до конца понимала, что ее до сих пор удерживает в этой группе поддержки. Уж точно не Ариэль.

Эта карта уже отыграна, хотя время от времени она ей позванивала, просто, чтобы можно было сказать Лэйрду: вот, мол, только что разговаривала с вашей кузиной.

Что же до самого Лэйрда, они пока даже любовниками не стали. Положим, пару раз дело к этому приближалось, и все же дальше интимного поглаживания – дыхание у него при этом становилось тяжелым и прерывистым – он не заходил.

Видно, что она ему нравится – так в чем же проблема? Ладно, в конце концов в постели они окажутся, а дальше, при умелой тактике, последует приглашение под венец. Ибо у Лэйрда есть одно слабое место – он в высшей степени приличный человек.

Только тут до Шанель дошло, что Глори о чем-то ее спрашивает.

– Извините, в трубке что-то затрещало. Так что там?

– Я спрашиваю, сколько берет парикмахер, – сказала Глори.

– Адольфо – мастер дорогой, но работает – высший класс, а за класс приходится платить.

– Вот я и спрашиваю, сколько? – упрямо повторила Глори.

Шанель невольно почувствовала к ней уважение. Может, она и вышла из ночлежки, но, что почем, знает и сбить себя с толку не дает. Пожалуй, на сей раз стоит сделать исключение и попросить у Адольфо скидку, когда она приводит к нему достойных клиентов.

– Вообще-то примерно сотню, но я постараюсь, чтобы вам это обошлось дешевле. Я у Адольфо с тех самых пор, как он открыл свой салон, и посылаю к нему много своих знакомых. Так что он мне кое-чем обязан.

Одеваясь к свиданию с Лэйрдом, с которым собиралась сначала в Музей искусства стран Азии на выставку рисунков тушью XIV века, а потом на ужин в «Этуаль» с друзьями, Шанель припоминала свой разговор с Глори. Даже удивительно, до чего ей не терпится пройтись с ней по магазинам. Забавная бродяжка, практичная такая.

Впрочем, ни с Лэйрдом, ни с кем-либо еще она ее знакомить, конечно, не собиралась.

Шанель на несколько минут запоздала к Адольфо. Глори была уже на месте и о чем-то говорила с регистраторшей. На ней было то же платье, что и во время второй встречи в университетском клубе, но теперь оно висело, как на вешалке, – так она похудела. Если как следует приодеться, сделать подходящую прическу, сменить косметику, настоящая красотка будет. Даже не верится.

Адольфо – толстый коротышка, типичный итальянец на вид, что только подчеркивалось акцентом. Он всегда задирал нос, и в прошлом это стоило ему потери кучи клиентов. Он бросил всего один взгляд на Глори, и в темных его глазах загорелся огонек. От Шанель это не укрылось, и она вздохнула с облегчением. Стало быть, Адольфо заинтересовался этой девушкой, и он сам займется ею, а не перебросит кому-нибудь из подручных.

– Эти уродливые завитки – долой Мягкие локоны – вот что подойдет такому славному личику. – Адольфо обращался не к Глори, на которую ему было совершенно наплевать, но к Шанель, чьим мнением он дорожил. – И цвет невозможный, и его тоже прочь, прочь, прочь. Сделаем каштановый, тут приглушим немного…

– Черта с два, – прервала его Глори. – Слишком трудно дались мне эти рыжие волосы, чтобы от них отказываться.

И наплевать мне, нравятся они кому или нет, мистер Адольф.

– Адольфо! Адольфо! – прорычал он и изумленно воззрился на Шанель. – Кого вы привели ко мне? Она что, думает, что умнее всех?

Глори не дала ей возможности ответить:

– Что это вы обращаетесь к Шанель, словно меня и нет здесь? Плачу я, и извольте со мной и говорить.

– Не девчонка, а порох, – пробормотал Адольфо, и хорошо знавшая его Шанель, поняла, что он ничуть не обиделся. – Ну что ж, госпожа Умница, я такое из вас сделаю, что все закачаются. А для начала – уложим волосы так, чтобы не скрывали лица, а наоборот, подчеркивали его линии. Хотите сделаю под мальчишку, понимаете, о чем я?

– Вы что, за дуру меня принимаете?

– Нет, вы отнюдь не дура. Просто неграмотная. Впрочем, это не мое дело. А вот то, как выглядите, выходя из салона Адольфо, – мое.

Шанель и глазом моргнуть не успела, как Адольфо схватил ножницы, яростно защелкал ими и с угрожающим блеском в глазах подступил к Глори. Он был одним из лучших мастеров своего дела в Сан-Франциско, но характером наделен тяжелым. Нравились ему немногие, а уж если клиентка чем-то вызвала его раздражение, то независимо от занимаемого в обществе положения рассчитывать такой даме было не на что. Но Глори задела его за живое, из чего следовало, что он постарается продемонстрировать все, на что способен.

Шанель взяла у одного из помощников Адольфо флакон с шампунем. Теперь, когда у нее снова появились деньги, она возобновила свои регулярные, раз в две недели, визиты в этот салон. Обычно ее обслуживал сам Адольфо, но на сей раз он занялся Глори.

Час спустя Шанель с интересом разглядывала преобразившуюся Глори. Лицо ее, которое прежде было почти полностью скрыто волосами, теперь предстало в истинном своем виде: почти безупречный овал, высокие скулы, мягкий, круглый подбородок. Глаза выделялись по-прежнему, но теперь уже видно было не только их. Адольфо, который никогда не довольствовался малым, бесплатно занялся косметикой и наложил Глори на веки тени, эффектно подчеркивающие фиалковый цвет глаз. Прическа, в которой выделялись мягкие локоны, немного вышла из моды, но Глори она подходила идеально.

– Ну как? – Судя по самодовольному тону, Адольфо ожидал только одного ответа.

– Нет слов, – искренне сказала Шанель.

Глори промолчала. Широко раскрыв глаза, она не отрывала взгляда от зеркала.

– Что бы мне давно так сделать, – сказала она наконец.

– Да вы б и порог этого салона не переступили, если б не рекомендация миссис Деверю, – фыркнул Адольфо.

– Это уж точно. В спортивном клубе то же самое – сноб на снобе сидит и снобом погоняет.

– Эй, попридержите-ка язычок, а то возьму с вас за косметику, и совсем на бобах останетесь. – Впрочем, Адольфо по-прежнему улыбался. – Надеюсь, вы все запомнили? Второй раз задаром делать не буду.

– Запомнила, запомнила. Боюсь, вы за одну прическу сдерете с меня три шкуры.

– С вас возьму только за материалы. A гонорар я уже получил: забавно было с вами поработать, – добавил он, к немалому удивлению Шанель. Прежде в альтруизме Адольфо замечен не был. Наоборот, дрожал над каждым центом даже больше, чем она. Шанель задумчиво посмотрела на Глори И чем же она его так взяла? Секс тут, во всяком случае, ни при чем, у Адольфо другие вкусы.

– Да, не забудьте про маникюр, – снова заговорил Адольфо. – У вас не ногти, а когти.

– За ногтями я ухаживаю, – окрысилась Глори.

– Слишком длинные, это во-первых. Далее, совсем не тот цвет. Знаете что: приходите на той неделе, и Марио научит вас, как действительно надо ухаживать за ногтями. – Глори открыла было рот, но Адольфо вскинул руку. – Пятидесятипроцентная скидка, если будете держать рот на замке – Договорились, – ухмыльнулась Глори.

Оказавшись на улице, Шанель сказала.

– Похоже, вы двое нашли общий язык.

– Ничего удивительного Адольфо рос в том же районе, что и я. Так что мы вроде как родственники.

– Да, мир тесен, – присвистнула Шанель.

– Акцент он нарочно подчеркивает. Говорит, это хорошо для бизнеса. – Глори задумчиво помолчала. – Что ж, если ему удалось выбраться из грязи, то почему мне не должно повезти? Конечно, для этого придется носом землю рыть.

– Слушайте, а чего вы вообще хотите от жизни? – с любопытством спросила Шанель. – Богатого мужа?

– Что ж, не отказалась бы. Только, конечно, не какого-нибудь похотливого старого козла с потными руками. Я хочу, чтобы у меня было много красивых платьев, хочу всегда быть сытой и жить в своем доме, откуда меня никто не выгонит.

В ночлежку я не вернусь, это уж точно. А когда состарюсь, не хочу оказаться у разбитого корыта – шляться по улицам и ночевать в какой-нибудь дыре. Если найдется малый, который будет со мной прилично обращаться, да при этом еще и мешок с деньгами, то…

Шанель не нашлась что ответить. Они молча пошли вниз по Мейден-лейн к машине, оставленной в каком-то переулке, чтобы не платить бешеные деньги за стоянку.

– Так, теперь – гардероб, – заговорила Шанель. – Сначала заглянем на распродажу платьев от Анны Кляйн, может, найдем, что-нибудь подходящее, а потом поищем туфли, а то в этих вы будто по гвоздям ходите.

Глава 26

– Потрясающе выглядите, Глори, – сказала Дженис. Ее энтузиазм, однако, был вызван не столько происшедшей с девушкой метаморфозой, сколько возможностью добавить кое-что в ее досье.

– Спасибо, – вспыхнула Глори, из чего Дженис сделала вывод, что девушка эта, спокойно вынесшая тяготы детства в ночлежке, а сейчас легко справляющаяся с работой в ночном клубе, от комплиментов теряется. – Это Шанель… Она сводила меня к своему парикмахеру, а потом пару раз по магазинам.

– Основу заложила природа, – заметила Шанель. – Адольфо только лишний слой помады снял.

В словах Шанель содержалась некоторая подковырка, и Дженис думала, что Глори мигом ощетинится. Но та только добродушно рассмеялась:

– Не мелите чепухи, Шанель.

– Я было начала думать, что не такую уж мы поддержку друг другу оказываем, но теперь вижу, что ошибалась, – с нескрываемым удовлетворением заметила Дженис. С обедом было покончено, и публика принялась за десерт. Вернее, только двое, Стефани и Ариэль. Остальные сладкое себе запретили.

– Вы, похоже, стали настоящими друзьями.

– Ну да, мы одного поля ягода, – протянула Шанель.

Дженис насторожилась. Она что, насмехается над ней.

Или действительно так считает? Ладно, примем ее слова на веру…

– Мне тут мысль в голову пришла, – сказала она. – Нам ведь часто приходилось писать свои биографии, верно?

Ну там – где родилась, из какой семьи вышла, что окончила и так далее. Так почему бы не обменяться такими сведениями?

Тогда, может, и общие интересы проявятся.

Никто не откликнулся, и Дженис повторила вопрос:

– Ну, как вам идея?

– Да не очень, – сказала Шанель.

– Знаете, я до чертиков устала от этой писанины еще в школе, – заметила Глори. – У нас, в школе Лоуэлла, все время проводили какие-то социологические обследования.

– А вы учились в школе Лоуэлла?

– Два года. Чему это вы так удивились?

– Да нет, просто подумала, что не каждому это дается.

Они берут самых лучших.

– Так только считается. Я лично в этом далеко не уверена. В конце концов, и Бадди окончил школу Лоуэлла.

Ариэль хихикнула и, почувствовав, что все на нее смотрят, залилась краской.

– Извините, – негромко проговорила она.

– Ничего, все нормально, – сказала Глори. – Насчет Бадди я просто пошутила.

– А вы что скажете, Стефани? – Дженис не понравилось, что разговор отклонился в сторону.

– По правде говоря, я в последнее время, когда работу искала, и так бог знает сколько анкет заполнила.

– Что ж, Дженис, – улыбнулась Шанель, – большинство против. Как насчет кофе?

Стараясь не выказать разочарования, Дженис звонком вызвала официанта. Разговор все время перескакивает с одного на другое, ей никак не удается направить его в нужное русло.

Например, она и понятия не имеет, завелись ли у всех этих женщин новые романы и, если так, испытывают ли они какие-нибудь трудности. Стефани и Глори нашли себе работу, хорошо бы разговорить их на эту тему. Но пока никто не ощущает желания пооткровенничать.

Рассеянно прислушиваясь к рассказу Глори об этом суперпарикмахере, что порекомендовала ей Шанель, Дженис задавалась вопросом, отчего она не бросит всю эту затею и не обратится к иным клиентам, которых нашел для нее Арнольд.

Беда в том, что эти четверо – костяк всего исследования. Без них, без подробного описания перемен, происшедших в их жизни после развода, диссертация будет скучной, неполной, похожей на десятки других работ на ту же тему. Доктор Йолански предупреждал ее об этом – нужен свежий, из первых рук материал, а где еще, когда работа подходит уже к концу, его добыть, где найти тех, чью жизнь после развода можно описать месяц за месяцем? А ведь она твердо обещала Джейку, что справится за год…

– Дженис? – Стефани прервала ход ее мыслей.

– Простите, вы что-то сказали?

– Говорю, если вы думаете, что это поможет нам ближе узнать друг друга, я готова написать эти несколько строк. – Она искоса посмотрела на Шанель и виновато улыбнулась. – Мы ведь в конце концов не голосовали.

– Да я в принципе тоже не против, хотя с этими анкетами всегда рискуешь угодить в капкан. – Глори уныло покачала головой. – Представляете, я попыталась было получить кредит в «Мейсиз», начала заполнять бумаги, но, когда дошла до вопроса «место работы» и «профессия», оставила эту затею.

Можете вообразить себе их физиономии, когда они прочитают: «Работаю официанткой в забегаловке под названием „Горячие булочки“»?

Наступило напряженное молчание. Первой его нарушила Шанель. Вслед за ней рассмеялись и все остальные.

– Ну и штучка же, скажу я вам, Морнинг Глори Брауни, – произнесла Шанель, вытирая глаза.

Принесли кофе, и все заговорили о превращении, случившемся с Глори, и новой работе Стефани. В какой-то момент Дженис вернулась к биографиям. На сей раз возражений не последовало, было обещано принести их на очередное свидание в субботу. Хотелось бы, конечно, пораньше, но Дженис решила никого не торопить. Прислушиваясь к оживленному разговору, Дженис впервые подумала, что наконец-то у них сколотилась настоящая компания, пусть и не очень прочная. Стараясь подбодрить себя, она решила, что все в конце концов выйдет как надо и у нее соберется-таки материал для диссертации.

* * *

Направляясь по Тейлор-стрит к ближайшей автобусной остановке, Глори ловила на себе восхищенные взгляды, что было, конечно, необычно для девушки, привыкшей к совсем другим знакам внимания. Дул пронизывающий северо-восточный ветер, но солнце светило так приветливо, что Глори решила пройтись до дома пешком, хотя и знала, что после, отправляясь вечером на работу, она об этом пожалеет.

Отчасти хорошее настроение объяснялось реакцией группы поддержки на преобразившийся ее облик. Собираясь в университетский клуб, Глори готовила себя ко всему – от равнодушия до прямых насмешек и уж меньше всего ожидала столь откровенного одобрения. Никто и слова дурного не сказал. Не то чтобы Глори так уж обольщалась насчет себя. Новая прическа и новое платье – это еще далеко не все. Она по-прежнему чужая в этом обществе великосветских дам. Иное дело, что ей явно симпатизируют, хоть Глори и подозревала, что дружеское расположение Шанель объясняется тем, что – как это сказал Адольфо? – ей с ней просто забавно.

Ладно, по крайней мере никто ее не третирует в открытую, как это было поначалу в школе. Там на нее разве что пальцем не указывали, потешаясь над вульгарными платьями и арканзасским выговором, который она унаследовала от матери.

Слишком гордая для того, чтобы выказывать обиду, Глори, напротив, одевалась еще более вызывающе, шутила по поводу того, что приходится жить в ночлежке, что родом из Арканзаса и даже что денег на завтрак не хватает.

А к концу года все девчонки выбеливали джинсы и нашивали на колени огромные заплаты, чтобы выглядеть, как она:

Вслед за ней они напяливали на себя огромных размеров бумазейные рубахи – их Глори покупала по четвертаку за штуку – и носили теннисные туфли без носков. И со смеху покатывались, когда она сама себя в паяца превращала. Ничего хорошего, конечно, в такого рода популярности нет, но все лучше, чем быть объектом жалости…

Глори едва не столкнулась с какой-то женщиной, толкавшей впереди себя продуктовую сумку на колесиках, и только тут сообразила, что идет просто куда глаза глядят. Она выругала себя последними словами. Мало того, что предаваться мечтам на оживленных перекрестках довольно опасно, глупо тешить себя воспоминаниями. Ладно, сегодня все получилось хорошо, но ведь не такое уж великое место занимают в ее жизни эти женщины. Наверное, пора бросать эту компанию.

Ведь единственная, кто ее тут интересует, это Шанель, а поскольку с ней можно видеться отдельно, зачем тратить время на других?

Собираясь в этот вечер на работу, Глори немного волновалась из-за новой прически и косметики, хоть и надела, как обычно, джинсы и ветровку. Босс, коротконогий толстячок с лицом, похожим на морду бультерьера, внимательно оглядел ее и спросил, уж не подцепила ли она какого-нибудь богача.

Другие официантки промолчали, хотя за спиной временами слышалось шушуканье, но на него Глори предпочитала не обращать внимания. И только лентяйка Сьюзен, напарница, с которой у Глори были давние нелады, отпустила какую-то колкость.

Что до посетителей, большинство из которых она теперь знала в лицо, то они ничего не заметили: для них официантки в обтягивающих форменных юбках были просто частью обстановки. Что ж, как говорится, ночью все кошки серы.

Единственным, кто по-настоящему удивил ее, был Джимбо. Когда она явилась с первым заказом – четыре кружки бочкового пива, – он молча оглядел ее и занялся своим делом.

Все остальное время он не обращал на нее никакого внимания, и Глори решила, что Джимбо поверил хозяину: у нее новый любовник. Объясняться с ним по этому поводу не хотелось, так что Глори просто сделала вид, что ничего не происходит.

И все же ей было немного обидно.

По окончании смены Глори поспешила к автобусной остановке. Машины Джимбо видно не было, хотя по субботам работа у них заканчивалась одновременно. Стало быть, задет он всерьез. Что ж, пусть будет так. Как любит говорить мисс Клер, за все надо платить Сойдя с автобуса, Глори решительными шагами направилась в сторону дома, который стоял на середине узкой, круто убегающей вниз улицы. Вокруг, хоть сегодня и суббота, было совсем пусто, и Глори напряженно поглядывала по сторонам.

Не то чтобы она чего-то боялась, но лишняя осторожность не повредит. Выросшая в джунглях, она хорошо знала: всегда следует быть начеку.

Добравшись до места, Глори с облегчением вздохнула.

У хозяев свет уже был потушен, но, как обычно, они оставили зажженной лампочку у входа. Вытащив из сумочки ключ, она еще раз настороженно огляделась. Уже открывая дверь, Глори вдруг ощутила какое-то неприятное пощипывание в затылке и резко обернулась, но на улице было по-прежнему пустынно и тихо. Даже ветер улегся.

Едва очутившись в квартире, Глори первым делом, даже еще света не включая, заперла дверь и навесила цепочку. Крохотное помещение, хоть и почти совершенно не обставленное, давало чувство уюта и защищенности. Слава Богу, наконец она дома. Может, пора подумать о новой работе. Глори надоели эти ночные смены. Живешь словно в сумерках либо в зазеркалье. И с людьми становится все труднее общаться: они – домой, ты – на работу. Еще не сняв ветровки, Глори до упора повернула ручку обогревателя.

Расстелив на полу матрас и что-то напевая себе под нос, она толкнула дверцу шкафа. Хорошо все-таки быть дома: мир со всеми его проблемами – и опасностями тоже – остался за стеной, в ночи.

Глори скинула ветровку и нашарила в шкафу купленную по совету Шанель вешалку.

– От проволочных вешалок одежда только портится, – поучала она. – Не поскупитесь на деревянную, а перед тем, как повесить платье, обязательно проветривайте его. А еще до того – щеточкой, щеточкой. В чистку отдавайте только в случае крайней необходимости, потому что химикаты – настоящие убийцы естественных тканей. Как только получится, купите миткалевые мешки, будете держать там несезонные платья. А если сможете позволить себе демисезонные, да еще дорогие, то им сноса не будет.

Вспомнив эту лекцию, а также поход в магазины, Глори заулыбалась. Что бы, интересно, сказали участницы группы поддержки, узнай они, что платье цвета морской волны, в котором она пришла в университетский клуб, куплено в комиссионке? Самой-то ей цвет не особенно нравился, но Шанель убедила, что он идеально гармонирует с оттенком ее кожи.

После расчета с Адольфо кошелек Глори изрядно отощал, и от дальнейших визитов в магазины пришлось отказаться.

Впрочем, три обновки у нее теперь были, включая выходное платье, которое бог весть когда еще выдастся случай надеть.

И даже остались деньги, чтобы купить кресло-качалку либо небольшой телевизор.

Глори повесила куртку в шкаф, потом стянула с себя свитер. Потянувшись за очередной вешалкой, она не обнаружила ее там, где оставила утром. В конце концов вешалка нашлась на дне шкафа. Глори нагнулась поднять ее и, не успев распрямиться, так и застыла от ужаса: из-под платья виднелись ботинки – мужские. Она медленно подняла глаза и столкнулась с мрачной улыбкой Бадди.

– Привет, шлюшка, – сказал он, выходя из шкафа.

* * *

Потом Глори будет вновь и вновь прокручивать эту сцену и поймет, в чем была ее ошибка. Если бы она швырнула вешалку прямо Бадди в лицо, если бы повернулась и побежала, а на бегу закричала что есть мочи, все могло повернуться иначе. Но в тот момент она так и приросла к полу, гадая лишь, как это ему удалось отыскать ее адрес и, более того, проникнуть в квартиру.

Страх, подобно удару тока, вывел Глори из прострации.

Она рванулась к двери, но было уже поздно. Бадди двинул ей в челюсть, голова откинулась назад, а когда она попыталась закричать, схватил за горло.

– Что, нет сегодня этого твоего гнусного телохранителя? – прорычал он. – Мы одни, только ты да я, и настало время расплаты. Давай, давай, дергайся, от этого мне еще приятнее.

Чистая правда, сопротивление только возбуждало Бадди:

Глори бедрами чувствовала, как напрягается его мужская плоть. Она затихла и опустила руки. От тяжелого перегара, запаха мужского пота, хриплого дыхания ее едва не стошнило.

– Вот так-то, – сказал он. – Сейчас отпущу, дышать станет легче, но только без глупостей, иначе худо придется.

Если будешь вести себя прилично, возможно – но только возможно, – я не переломаю тебе кости, да и из лица кровавую кашу не сделаю. Ты знаешь, зачем я пришел – только пикни и кончишь, как та девица из фильма «Резня в Техасе».

Хватка на горле ослабла, и Глори удалось вздохнуть. Дождавшись, пока рассеется темнота в глазах, Глори заговорила, стараясь не повышать голоса:

– Что это с тобой? Почему бы не поговорить толком, пока ты не сделаешь чего-нибудь, о чем сам потом будешь жалеть? В конце концов, мы всего лишь квиты. Ты меня ударил, я тебя. Так в чем дело?

– А в том, что я превратился в посмешище. Тот легавый, что отвязал меня, оказывается, учился с моим братом в одной полицейской школе и узнал меня. Язык у него без костей, и теперь надо мною все потешаются. И Боб тоже. Так что надо платить. Надеюсь, все сойдет, как надо. Давно я ждал этого часа, все придумывал, как бы застукать тебя одну. Дождался.

А теперь уж от тебя зависит – можно по-хорошему, а можно и по-плохому.

Резким движением Бадди заставил ее опуститься на колени. Боль в кисти сделалась невыносимой. Когда Глори застонала, он изо всех сил впечатал кулак прямо ей в зубы. По металлическому привкусу во рту Глори поняла, что губа рассечена.

После этого все сделалось как в тумане. Она чувствовала, что он сдирает с нее одежду, а ощутив спиною мягкую поверхность матраса, поняла, что ее опрокинули на пол.

Дальше – бешеная пляска, а она, Глори, в роли подстилки, грязные ругательства, затем вновь гулкие звуки – это он принялся обрабатывать кулаками ее груди, лицо, живот. Боли уже не чувствовалось, она вернется потом В конце концов Бадди прекратил избиение, но только затем, чтобы перевернуть ее на живот.

Он был абсолютно уверен, что полностью выбил из нее дух, поэтому даже не позаботился заткнуть рот кляпом. Из последних сил, собрав остатки-мужества и самолюбия, Глори открыла-таки рот и закричала что было мочи.

Бадди выругался и дал ей такую затрещину, что она сознание едва не потеряла. Сил осталось только на то, чтобы повернуть голову и впиться ему зубами в руку.

Последнее, что она запомнила, – шаги на лестнице, ведущей к ее спальне. Кто-то – хозяин или хозяйка – услышал крик и отправился посмотреть, что происходит.

Глава 27

Рядом почудилось какое-то движение, раздались невнятные звуки, но перед глазами колыхалось серебристо-серое марево – ничего не разглядишь. Глори закрыла глаза и вновь погрузилась во тьму В сознании мелькали смутные образы, да так стремительно, что и задержаться ни на одном не удавалось.

Но это, может, только к лучшему – обрети они четкость, и соткалась бы картина сплошного ужаса. Туманную мглу прорезал острый запах, то ли лекарства какого-то, то ли спирта.

По краям сделалось светлее, и Глори увидела спокойное лицо незнакомой пожилой женщины.

– Добро пожаловать, – сказала незнакомка.

Сознание отметило сразу несколько вещей. Она лежит на кровати. На женщине белый халат. Все тело болит.

Наверное, Глори застонала, потому что женщина участливо склонилась над ней.

– Ну-ну, все в порядке, здесь вы в безопасности. Это больница. Досталось вам крепко, но, к счастью, ничего страшного. Кости да кожа целы, только губа рассечена. Сейчас дам лекарство, и боль пройдет.

Глори кивнула, говорить она не могла. Нахлынули, заслоняя все остальное, воспоминания: искаженное яростью лицо Бадди… злобный взгляд… огромные кулаки, обрушивающиеся на нее, как паровой молот… тяжесть его тела…

Из горла Глори вырвался сдавленный хрип. Она попыталась сесть. Сестра мягко опустила ее назад, на подушки.

– Нет-нет, не надо. Будьте умницей, полежите. И ничего не бойтесь – ваш муж, насколько я знаю, в камере…

– Бывший муж, – с трудом выдавила Глори. – Мы в разводе.

– Тем хуже для него. Не будет дурацкого оправдания, будто, мол, нельзя изнасиловать собственную жену. Надеюсь, свои двадцать лет он получит.

Это было настолько неожиданно, что Глори снова потеряла дар речи. Сестра потрепала ее по плечу:

– Вам повезло, хозяин услышал крики и как следует отделал вашего бывшего еще до появления полиции.

– Кто, мистер Санторини? Но ему же под шестьдесят, а Бадди профессиональный спортсмен.

– А ваш хозяин бывший морской пехотинец – так полицейские сказали. Вот почему с вашим Бадди он справился запросто. Медсестры должны быть беспристрастными, но, признаюсь, я рада, что его привезли не сюда, а отправили прямиком в тюрьму.

Глори засмеялась и тут же болезненно поморщилась – сильно саднила губа.

– Не подумайте, что я спятила, – сказала Глори, встретившись с подозрительным взглядом сестры. – Просто, удивилась.

– А что, медсестры тоже люди, хотя бы отчасти. По мне, нет ничего хуже, когда какой-то урод бьет женщину. Между прочим, может, позвонить кому-нибудь хотите? Родственникам или приятелю? Только скажите, я все сделаю.

Глори задумалась. Естественно было бы позвонить матери и сестрам, но стоит ли им рассказывать всю эту историю?

Наверняка ведь скажут, что сама виновата. А мать будет уговаривать не подавать в суд на Бадди. А вот босса уведомить следует, иначе без работы можно остаться. Отсюда вопрос: как долго ее здесь продержат и насколько плохо она. выглядит?

– А зеркало можно попросить?

– Зеркало? А, ясно. Да, конечно, сейчас принесу. Но сначала – таблетки.

Глори послушно проглотила несколько маленьких белых шариков. Дождавшись, пока сестра выйдет из палаты, она попыталась оценить причиненный ей ущерб. Болело все тело, но ведь сестра сказала, что кости целы. Если лицо более или менее в порядке, можно будет через несколько дней выйти на работу. Неожиданно глаза налились слезами. Как она гордилась своим новым обликом! Ну что ж, не зря говорят, что тщеславие наказуемо.

Через несколько минут, когда сестра принесла карманное зеркальце, Глори увидела, что на левой скуле красуется огромная багровая ссадина, губы распухли – на них даже положили примочки, – а шея покрыта красными пятнами. Глори тяжело вздохнула и уронила зеркальце на кровать.

– Вы и глазом моргнуть не успеете, как эти ссадины заживут, – заметила сестра. – На самом деле это не так страшно, как выглядит, просто у вас кожа светлая. Скажите спасибо, что ничего серьезнее рассеченной губы нет. И все-таки кому дать знать о том, что случилось? Ваш хозяин, похоже, совсем не в курсе ваших дел.

– Позвоните, пожалуйста, моему боссу. Его зовут Расе Хоган. – Глори продиктовала номер телефона «Горячих булочек» и, уловив сочувствие в глазах сестры, добавила:

– Да, еще можно связаться с Дженис Мурхаус. Ее номер есть в справочнике, она живет в Пало-Альто. А уж Дженис даст знать всем друзьям.

Ближе к полудню принесли корзину цветов. Набор весенний – тюльпаны, маргаритки, нарциссы. Цветы Глори дарили первый раз в жизни, так что она попросила сестру поставить их на столик подле кровати, чтобы в любой момент было видно.

На карточке значились имена всех членов группы поддержки, но, поскольку почерк был один и тот же, ясно, что цветы посылала одна Дженис. Не важно. Они украшают палату и гонят прочь демонов.

А демоны были, и еще сколько. Один – страх. Никогда еще не было ей так больно, хотя и Бадди раньше, случалось, поколачивал, и мать, и соседские ребята из тех, что постарше, и даже материнские сожители.

Затем – стыд и отвращение к самой себе за то, что так бездарно вела себя. Начать с того, что не следовало привязывать Бадди к кровати и стегать его собственным ремнем. А то она не знает, что у мужчин – своя гордость. Но уж коль скоро дело сделано, то хотя бы дальше надо было быть поосторожнее. Если не позволить застичь себя врасплох, можно было бы убежать или хотя бы сразу позвать на помощь.

И наконец, еще одно. Раньше, даже, когда совсем туго становилось, Глори бывала довольна собой. Теперь ее унизили, и чувство слабости и беспомощности было непереносимым.

У двери раздались чьи-то голоса. Открыв глаза, Глори увидела, что в палате полно женщин. Ариэль, Шанель, Стефани, Дженис – вся компания явилась.

Лица никак не попадали в фокус – оказалось, Глори плачет. Яростно вытерев слезы, она обнаружила, что не одна здесь такая плакса. Даже у Шанель глаза подозрительно блестели.

А уж от нее-то этого никак нельзя было ожидать…

– О Боже. – Глори потерла нос рукавом больничного халата. – Вы что, хотите затопить всю палату?

Все заговорили разом. Глори, отыскав бумажную салфетку и как следует высморкавшись, кратко пересказала, что произошло, особо упирая на доблесть хозяина – бывшего морского пехотинца, который в одиночку справился с Бадди.

– Жаль только, что я этого не видела, – добавила Глори, – к тому времени совсем вырубилась.

– Ничего серьезного? – Голос Дженис прозвучал так участливо, что Глори впервые почувствовала настоящую привязанность к этой женщине.

– Да нет, разве что гордость пострадала. «Интересно, про изнасилование они знают?» – подумала Глори. – Через день-другой выпишусь. Только вид у меня, наверное, ужасный.

Это был не вопрос – Глори и сама прекрасно знала, как выглядит, но, вероятно, не все это поняли. Во всяком случае, Ариэль отвела глаза, а Дженис смущенно пробормотала:

– Не надо об этом думать сейчас. Главное, поправляйтесь скорее.

– На лице у вас ссадины, но ничего, через пару дней и следа не останется, – сказала Стефани. Глори с любопытством посмотрела на нее: странно что-то звучит голос, да и лицо необычно бледное.

И только Шанель высказала то, что было у всех на уме:

– Да, видик тот еще. На работу вам скоро не вернуться.

Паршивое дело.

Это уж точно. Приходится думать не только о больничном счете – медицинской страховки у Глори не было, – но и о том, что двухнедельной зарплаты как не бывало. Действительно, паршивое дело.

– Спасибо, что пришли, – сказала она. – А цветы просто замечательные.

– Как быстро распустились, – заметила Дженис, бросив беглый взгляд на букет.

Разговор перешел на другое – праздная болтовня, которую Глори обычно переносила с трудом. Но теперь она вдруг узнала, что и в такой беседе есть свой смысл. Как бы то ни было, это намного лучше, чем шаг за шагом пересказывать всю историю, чего наверняка потребовала бы семья.

В общем, Глори чувствовала себя с этими женщинами на удивление легко, особенно если иметь в виду, в какое месиво превратилось ее лицо. Может, дело просто в том, что они пришли ее навестить? Такое участие важнее, чем небольшие подарки, которые они начали распаковывать, хотя вообще-то к таким вещам Глори была далеко не равнодушна.

Каждый подарок был к месту и каждый завернут в красивую бумагу и перевязан разноцветными лентами, можно подумать, что им известно, как она любит, когда коробки распаковывают прямо при ней Ариэль принесла духи и пудру. На вкус Глори, слишком пахучие, но все равно она непременно и надушится, и напудрится. От Стефани – коробка шоколада, которую Глори немедленно пустила по кругу, но только раз: остаток она приберегла для себя, полакомится, когда останется одна.

Самый практичный подарок был от Шанель: шампунь, мыло, зубная паста и щетка. Наконец, Дженис вытащила стопку бумаги с виньетками в восточном стиле, ручку и набор почтовых конвертов с марками.

Пока Глори с удовольствием перебирала подарки, время посещений закончилось. Ариэль, которая во время встречи и пары слов не сказала, легонько поцеловала Глори в щеку. Ее примеру последовали остальные. Глори была смущена, но и обрадована.

Но когда все ушли, заговорил здравый смысл: не стоит так уж хлопать в ладоши, наверняка кто-то, скорее всего Дженис, организовал этот визит, потому что так принято. И все равно приятно.

Глори еще раз перебрала все подарки, потом отправила в рот очередную шоколадку. А что, лучше, чем на Рождество, подумала она, хотя эти несколько сувениров дались ей, прямо скажем, нелегко.

Через некоторое время появился еще один букет, на сей раз белые гвоздики от четы Санторини. В приложенной записке говорилось, чтобы она ни о чем не беспокоилась, за квартирой они присмотрят, а завтра зайдут навестить. Глори попросила сестру и эти цветы поставить на тумбочку у кровати.

Вечером появился еще один посетитель. Глори дремала, и разбудило ее чье-то негромкое покашливание. Она испуганно открыла глаза и, увидев Стива Голдена, с облегчением вздохнула.

– Извините, что напугал вас.

– Вовсе не напугали. Просто я удивилась.

– Ладно-ладно, вы у нас девочка сильная, а взбучка, что задал вам этот неандерталец, – всего лишь легкая забава.

И все-таки сейчас, увидев у кровати мужчину, вы, признайтесь, испугались.

– Не в чем мне признаваться. Не надо судить меня по этим куколкам Барби, которые вам так нравятся.

– С чего это вы решили, что они мне нравятся?

– А теперь кто врет? Я же своими глазами видела, как они увиваются вокруг вас в клубе. Прямо тошно делается.

– Так-так. Следите, стало быть, за мной. Очень интересно.

Глори тряхнула головой, и тут же затылок пронзила острая боль. Стив подошел поближе, и улыбка медленно сползла с его губ. Хорошо хоть, что ему хватило ума промолчать. Движением циркового фокусника Стив извлек откуда-то из-за спины букет алых роз в целлофановой обертке. Чувствуя, что краснеет, Глори спрятала лицо в цветах.

– Спасибо, – смущенно сказала она. – Совсем не обязательно было… и как вы вообще узнали, что я попала в больницу?

– Вас не было на утренних занятиях по аэробике, ну и я позвонил. Трубку взяла хозяйка, она все мне и рассказала. – Стив несильно сжал ей руку. – Право, Глори, мне ужасно жаль. Я чувствовал, что вас что-то донимает, только и в голову не приходило, что это как-то связано с мужем.

– С бывшим мужем. Мой хозяин отделал его, как Бог черепаху, – с явным удовлетворением добавила Глори. – Сейчас он в тюрьме, по крайней мере мне так сказали.

– И вы собираетесь подать на него в суд?

– Я еще не решила, – неуверенно ответила Глори. – Вообще-то надо бы, но, по чести говоря, я сама напросилась.

Самолюбие его задела крепко, так что отчасти – вина моя собственная. Из этого не следует, конечно, что он заслуживает прощения. – Глори посмотрела Стиву прямо в глаза. – Ведь он изнасиловал меня. По полной программе отделал.

– О Боже. Да ведь если вы спустите дело на тормозах, это животное снова появится на улицах. Вам нужна защита…

– Ничего, сама о себе позабочусь.

– Как вчера вечером? Не глупите. И не надо себя ни в чем винить. Что бы вы там ни сделали, его поведение оправдать нельзя.

– Даже если я его пьяного привязала к кровати и врезала ремнем по самому чувствительному месту? – сухо осведомилась Глори.

– Даже в этом случае, – поморщившись, ответил Стив, Он придвинул стул поближе к кровати, сел и обвел взглядом палату, задержавшись на цветах и горке сувениров. – Хорошо, что вы одна в палате. – Он кивнул на пустовавшую койку.

– Еще лучше, если бы я могла заплатить за нее. – Глори разгладила простыню, скомкавшуюся у нее под подбородком. – На самом деле, если бы у меня в сумочке не нашли карточки медицинского страхования на имя миссис Бадди Причетт, выписанной еще тогда, когда Бадди играл за «Биз», сразу бы отправили в Центральную городскую клинику. Но когда выяснится, что страховка давно просрочена, они у меня правую руку в залог возьмут, прежде чем выпустят отсюда.

– Бадди Причетт, – присвистнул Стив. – Был вроде такой звездный мальчик, в бейсбол за школьную команду играл. Это он, что ли, и есть?

– Ну да, только в профессиональной команде у него не заладилось.

– И он все свои неудачи выместил на вас?

– Вообще-то опорой я ему была неважной, – поежилась Глори. – В то время у меня своих забот был полон рот, как бы и не до него было. Поэтому-то, – внезапно решилась она, – я и не буду подавать на него в суд. Если, конечно, он оплатит больничные счета.

– И все? Вы что же, собираетесь махнуть рукой и сделать вид, что ничего не было? Не так-то это просто. Изнасилование – не шутка. Надо обратиться в специальный психиатрический центр. Туда сразу берут, только объясните, в чем дело.

– И не подумаю. Если с кем поговорить потребуется, у меня полно друзей.

– Мужчин или женщин?

– А это уж мое дело. В любом случае не собираюсь выкладывать денежки каким-то психушникам. Что же касается Бадди, то тут, возможно, вы могли бы мне помочь.

– Это каким же образом?

– Скажем, научить меня приемам самозащиты.

Глори была уверена, что он не согласится, так что молчание Стива ее не удивило.

– Так я и думала, – сварливо сказала она. – Одни слова, а как до дела дойдет… Все мужчины таковы.

– Спокойно, спокойно. Я просто пытаюсь сообразить, насколько вам поможет владение такими приемами. Не надо переоценивать их значение. К тому же искусство борьбы без оружия требует дисциплины, а у вас с этим делом, как у двухлетнего младенца. Это ведь вам не кино: один делает всякие выпады, крутится на месте, а остальные покорно ждут, пока с ними разделаются. Тут нужны месяцы, даже годы тренировок, нужно уметь слушаться учителя, владеть собой – и держать удар. Да-да, без этого тоже не обойтись. Что девочка вы толковая, это мне известно. Но как все же насчет дисциплины?

– Испытайте меня. – Глори с трудом сдерживала радость. Стив явно готов уступить.

– Ну что ж… Только зарубите себе на носу: начнете хныкать, жаловаться – сразу и покончим. И еще – занимаемся по полной программе, иначе не пойдет.

– Не беспокойтесь. Все будет оплачено. Правда, с деньгами придется подождать, пока я не стану на ноги, но долги я всегда возвращаю.

– Стоп, стоп, не так быстро. Вот в чем ваша беда – вы даже дослушать не можете, что вам говорят, сразу, как еж, иголки выпускаете.

– А иначе я бы попрошайничала на улицах либо вообще сдохла. Так что не надо об этом.

В глазах его что-то мелькнуло: то ли улыбку старается скрыть, то ли хмурится.

– Ладно, все ясно, – сказал Стив. – Надеюсь, придет день, и вы все же расскажете мне, что творится в этой маленькой головке. А насчет денег не беспокойтесь. У меня есть предложение…

– Так я и знала! А ну-ка – вон отсюда!

– Ну вот, опять за свое. Да кому вы нужны, на себя посмотрите: драная кукла, да и только.

Стив явно обозлился. У Глори внезапно задрожали распухшие губы. Она подняла было ладонь прикрыть рот, и Стив так стремительно рванулся к ней, что она даже руки вытянуть не успела, чтобы задержать его. Полсекунды назад он сидел, небрежно развалившись, на стуле, и вот уже обнимает ее за плечи. Глори не стала сопротивляться. Она даже не пошевелилась, только закрыла глаза и немного откинулась на подушки.

– Ладно, прошу прощения. Вы действительно ужасно выглядите, но говорить такие вещи нельзя. К тому же это не правда: мне вы нужны, мне нравится ваше тело. Но это не имеет никакого отношения к предложению, которое я хотел сделать.

– И что же это за предложение? – Глори немного отстранилась, чтобы лучше видеть собеседника.

Стив вернулся на место.

– Позвольте мне начать издалека. Знаете, как Клер ведет себя в последнее время? Я пытался говорить с ней, она обещала образумиться, но вчера я собственными ушами слышал, как она обозвала кого-то мерзкой шлюхой. За один только последний месяц клуб потерял из-за нее семь своих членов, а оставшиеся заявили, что и они последуют их примеру, если останется Клер.

– А почему они к вам-то обратились?

– Потому что теперь директор клуба – я. Вы что, не знали?

– Откуда же? И вообще – я-то здесь при чем? Ко мне Клер какое имеет отношение?

– Сейчас поймете. Мне пришлось уволить Клер, и нужен новый инструктор. Сейчас ее попеременно заменяют Вирджиния и Марша, но так не может продолжаться бесконечно. Вот я и хочу предложить класс для начинающих вам.

– Мне? Что за ерунда? Если вы таким способом надеетесь залезть ко мне в…

– Тихо. Слушайте дальше. По-моему, все понятно. Из всех, кого мне приходилось видеть, вы быстрее других схватили самую суть аэробики. К тому же у вас есть характер. Наша публика не привыкла выслушивать указания. Дайте им палец, они руку отхватят. Потому, собственно, мы и предложили Клер эту работу. Но к сожалению, прежний директор не разобрался в этой женщине, не понял, что ей просто по природе необходимо командовать другими. – Подумайте и вот еще о чем, – поколебавшись, продолжал Стив. – В качестве работника клуба вы вправе рассчитывать на такие вещи, как медицинская страховка, не говоря уж о том, что за уроки спортивных единоборств платить не надо. Такова суппозиция.

– Суппо… что? Что-то для спортсмена вы слишком мудрено выражаетесь.

– Ну, спортсмены разные бывают. В Йеле я всяким словам научился.

– Ладно мозги-то пудрить. Где это видано, чтобы выпускник Йеля работал спортивным инструктором?

– Ну, это разговор особый. Так как насчет моего предложения? Не хотите попробовать?

– Так ведь я же в этом ничего не понимаю, разве тому, что Клер показывала, научилась. По-моему, чтобы быть инструктором, нужно хоть какой-нибудь диплом иметь.

– Диплом, конечно, не помешал бы, но для новичков вашего опыта достаточно, а со временем и свой стиль выработаете, свои упражнения придумаете. Повторяю, все, что нужно, в вас заложено самой природой. Видно, что вам такие дела по душе. Для начала, конечно, дадим вам испытательный срок, но уверен, что вы быстро освоитесь.

Глори задумалась. Похоже, все аргументы «против» исчерпаны, за вычетом одного.

– А зарплата какая?

– Я думал, мы об этом в самом конце потолкуем.

– Ах вот как? А кто, интересно, будет за квартиру да за еду платить?

– Что, опять я какую-нибудь глупость ляпнул?

– Вот именно. И мне это надоело. Сомнительно, чтобы нам удалось сработаться.

– Ладно, получать вы будете на двадцать процентов больше, чем сейчас – с учетом чаевых. А если дело не пойдет, всегда можно уйти. Не забывайте к тому же, что я буду учить вас бесплатно. А там, как знать, может, сама работа понравится. Итак?

Глори глубоко вздохнула:

– По-моему, я делаю большую глупость, ну да ладно, попробуем. Все лучше, чем уворачиваться от всяких пьянчужек в «Горячих булочках».

Глава 28

У Стефани с самого детства, даже еще до того, как сдохла ее любимая кошечка, выработалось стойкое отвращение к любому насилию. Осенью, когда отец забивал свиней, она всегда старалась где-нибудь спрятаться, и никакое наказание не могло заставить ее помочь матери, когда та сворачивала цыплятам шеи, а потом общипывала и потрошила их к воскресному ужину.

Даже в кино она на всякие ужасы старалась не смотреть.

Когда родители позволяли ей отправиться в компании соседских ребят на дневной сеанс в главный город графства Милтон, она неизменно отворачивалась, если на экране на