Book: Исповедь королевы



Исповедь королевы

Виктория Холт

Исповедь королевы

Исповедь королевы

Исповедь королевы

Victoria HOLT

The Queen's Confession

Исповедь королевы

Виктория ХОЛТ

Исповедь королевы

Исповедь королевы

Людовик XVI собирался написать свои собственные мемуары. Об этом свидетельствует то, как были подобраны его личные бумаги. Королева тоже имела такое намерение. Она долгое время хранила всю свою обширную переписку, а также множество записок, написанных в духе того времени и повествующих о событиях той эпохи.

Мемуары мадам КАМПАН

Французский брак

Единственное настоящее счастье в этом мире — счастливый брак. Я могу утверждать это на основании моего собственного жизненного опыта. И здесь все зависит от женщины. Она должна быть готовой на все, всегда оставаться кроткой и, кроме того, должна уметь развлечь…

Из письма Марии Терезии Марии Антуанетте
Исповедь королевы

Очевидцы вспоминали, что, когда я родилась, над моей колыбелью появилось видение: трон и рядом французский палач. Но все это говорилось уже много лет спустя. На самом деле это — всего лишь обычай «припоминать» некие пророческие знаки и символы, когда время уже показало действительный ход событий. На самом деле мое рождение не было для моей матери каким-то особым событием, так как это случилось как раз в то время, когда вот-вот должна была разразиться Семилетняя война, и матушка куда больше была озабочена этой угрозой, чем своей малюткой-дочерью. Почти сразу после моего рождения она вернулась к государственным делам и, несомненно, едва ли много думала обо мне. Рождение детей было для нее привычным делом — я была ее пятнадцатым ребенком.

Она, конечно, желала, чтобы родился мальчик, хотя у нее уже было четыре сына. Ведь все правители мечтают о сыновьях. Кроме того, у нее уже было семь дочерей. Трое детей умерли еще до того, как я родилась, — либо при рождении, либо в младенчестве. Я любила слушать ее рассказ о том, как она держала пари со старым герцогом Тарука относительно моего пола. Она утверждала, что родится девочка. Так что Тарука пришлось раскошелиться.

Когда матушка ожидала моего появления на свет, она решила, что моими крестными отцом и матерью должны стать король и королева Португалии. В последующие годы это было истолковано как еще одно плохое предзнаменование, так как в день моего рождения в Лиссабоне разразилось ужасное землетрясение, разрушившее город и погубившее сорок тысяч человек. Впоследствии, много лет спустя, люди говорили, что все дети, родившиеся в тот день, имели несчастную судьбу.

Но лишь у немногих принцесс было такое счастливое детство, как у меня. В течение тех долгих солнечных дней, когда мы с моей сестрой Каролиной обычно играли вместе в садах дворца Шонбрунн, ни одна из нас не задумывалась о будущем. Казалось, ничто не сможет помешать тому, чтобы наша жизнь вечно текла так же счастливо. Но мы были эрцгерцогинями, а наша мать была императрицей Австрии. Обычаи и традиции были таковы, что наше детство неизбежно должно было когда-нибудь кончиться и нас, совсем еще юных девушек, должны были отослать далеко от дома, чтобы сделать женами чужестранцев. Совсем другое дело — наши братья: Фердинанд, родившийся по времени между Каролиной и мной, и Макс, который родился через год после меня и был самым младшим ребенком в семье. Им ничто не угрожало. Им предстояло когда-нибудь жениться и привезти своих невест в Австрию. Но мы никогда не обсуждали эти вопросы в те летние дни в Шонбрунне и зимние дни в Хофбурге, в Вене. Мы обе были счастливыми и беззаботными девочками. Единственное, что нас заботило, — это какая из сук ощенится первой и на кого будут похожи милые малыши. Мы обе обожали собак.

У нас, конечно, были уроки, но мы прекрасно знали, как поладить с нашей Айей (так мы ее называли). Для всех остальных она была графиней фон Брандайс, с виду строгой и чопорной. Но нас она любила до безумия, и мы всегда добивались от нее всего, чего хотели. Помню, как я сидела в классной комнате, глядя в сад и думая о том, как там чудесно, пытаясь в то же время переписать упражнение, которое задала мне Айя. Вся бумага была покрыта кляксами, и у меня никак не получались ровные линий. Она подошла ко мне и, прищелкнув языком, сказала, что я, наверное, никогда не научусь хорошо писать и что из-за этого ее, вероятно, отошлют прочь. Тогда я обвила руками ее шею и сказала, что люблю ее (и это было правдой) и что никогда не позволю отослать ее (а вот это было абсолютной чепухой, потому что, если бы моя матушка приказала ей уйти, она была бы вынуждена сделать это без промедления). Но она тут же смягчилась и привлекла меня к себе, потом заставила меня сесть возле нее и написала упражнение тонким карандашом, так что единственное, что я должна была сделать, чтобы буквы получились ровными, так это обвести чернилами карандашные линии. Впоследствии это вошло у меня в привычку: она писала карандашом все мои упражнения, а я затем обводила их своим пером, так что в результате это выглядело, как если бы я сама выполнила упражнение безупречно.

Меня звали Мария Антония, а в семье — просто Антония. Но так продолжалось лишь до тех пор, пока не было решено, что я поеду во Францию. Тогда мое имя изменили на Марию Антуанетту, и мне пришлось забыть о том, что я австрийка, и стать француженкой.

Наша матушка была центром всей нашей жизни, несмотря на то, что мы виделись с ней не слишком часто. Но она всегда была где-то поблизости, и ее слово и желание были для нас законом. Мы все ужасно боялись ее.

Боже, какой холод всегда стоял зимой в Хофбурге. Дело в том, что все окна должны были быть постоянно широко открыты, потому что наша матушка верила, что свежий воздух идет всем на пользу. Во дворце свистел резкий холодный ветер. Не припомню такого ужасного холода, как в те венские зимы. Помню, я жалела ее слуг, особенно бедную маленькую парикмахершу, которая должна была вставать в пять утра, чтобы убрать матушкины волосы. Ей приходилось стоять в холодной комнате прямо возле открытого окна. Но она так гордилась тем, что матушка оценила ее талант и именно ей доверила свою прическу! Я всегда была по-дружески расположена к слугам и как-то раз спросила девушку, не приходилось ли ей жалеть о том, что она так искусна, потому что в противном случае матушка не остановила бы на ней свой выбор.

— О нет, мадам Антония, ведь это такое чудесное рабство! — ответила она.

Те же чувства испытывали к моей матушке и остальные. Мы все должны были повиноваться ей, но это казалось правильным и естественным, нам никогда и в голову не приходило поступать иначе. Мы все знали, что она была верховной властительницей Австрии, так как приходилась дочерью нашему деду Карлу VI, у которого не было сыновей, и хотя нашего отца называли императором, на самом деле он был лишь вторым лицом в государстве после нее.

О, дорогой отец! Как я любила его! Он был весел и беззаботен, а я была похожа на него. Возможно, именно поэтому я и была его любимицей. У матушки же любимцев не было. Наша семья была так велика, что я едва знала некоторых моих старших братьев и сестер. Нас было шестнадцать, но пятерых из них я даже никогда не видела, потому что они умерли еще до того, как я могла это сделать. Матушка гордилась всеми своими детьми и часто приглашала иностранных гостей посмотреть на нас.

— Семья у меня не маленькая! — бывало, говорила она, и все ее поведение показывало, как рада она была, что у нее так много детей.

Раз в неделю нас осматривали врачи, чтобы убедиться, что со здоровьем у нас все в порядке. Они посылали матушке свои отчеты, и она внимательно изучала их. Когда нас вызывали к ней, мы все становились послушными и непохожими сами на себя. Она задавала нам вопросы, а мы должны были давать правильные ответы. Для меня это было нетрудно, так как я была почти самой младшей, но некоторые из старших братьев и сестер ужасно боялись этого, даже Иосиф, самый взрослый из братьев, который был старше меня на четырнадцать лет и казался очень важным, так как впоследствии должен был стать императором. Куда бы он ни шел, все приветствовали его, а в отсутствие матушки с ним обращались так, как если бы он уже был императором. Однажды, когда он не в сезон захотел покататься на санях, его слуги поехали в горы и привезли для него снег оттуда. Он был очень упрям и склонен к надменности. Фердинанд говорил мне, что матушка часто упрекала Иосифа за его «сумасбродное желание во что бы то ни стало настоять на своем».

Думаю, что отец тоже испытывал перед матушкой благоговейный страх. Он мало принимал участия в государственных делах, зато мы часто виделись с ним. Отец, надо отметить, не всегда чувствовал себя счастливым и однажды даже сказал с грустным и немного обиженным видом:

— Императрица и ее дети олицетворяют собой двор. Здесь один лишь я — просто человек.

Много лет спустя, сидя в одиночестве в своей тюремной камере, я вспоминала о тех далеких днях и именно тогда начала понимать свою семью гораздо лучше, чем делала это во времена, когда жила в ней. Я словно глядела назад, в прошлое, и перед моим мысленным взором все вырисовывалось как на картине. Мое прошлое приобрело четкие очертания, и многое из того, что я почти не осознавала в то время, виделось мне теперь совершенно ясно.

Я видела мою мать — добрую женщину, которая стремилась сделать все, что в ее силах, для блага своих детей и своей страны и нежно любила моего отца, хотя и не уступала ему даже частички своей власти. Я видела в ней уже не сторонницу строгой дисциплины в воспитании детей, которую я слишком сильно боялась, чтобы любить, но мудрую, проницательную мать, неустанно заботившуюся обо мне. Как она, должно быть, страдала, когда я уехала в чужую страну! Я, как ребенок, идущий по натянутому канату, не осознавала угрожающей мне опасности. Но она все прекрасно понимала, хотя и была так далека от меня.

Теперь об отце. Можно ли было ожидать от мужчины, что он будет доволен и счастлив, живя под властью такой женщины? Теперь я знаю, что означали услышанные мною однажды слова, которые произносились шепотом. Он не был верен ей, и это глубоко ранило ее. Она многое для него делала, но не давала ему того, чего он больше всего желал, — частичку своей власти.

Что касается меня, я была ветрена. Я знаю, что моя молодость могла служить мне оправданием, но такова уж была моя природа. Я всегда была в приподнятом настроении, отличалась прекрасным здоровьем, любила бывать на свежем воздухе и играла… все время играла. Я не могла спокойно просидеть и пяти минут. Я ни на минуту не могла сосредоточиться, мои мысли внезапно отклонялись от темы. Мне все время хотелось смеяться, болтать и играть. Глядя в прошлое, я вижу, какие великие драмы разыгрывались в нашей семье, в то время как я играла со своими собаками, шепталась с Каролиной о наших девчачьих секретах и совершенно не отдавала себе отчета в происходящем.

Мне, должно быть, было около семи лет, когда мой брат Иосиф женился, так как ему исполнился двадцать один год. Он не хотел жениться и говорил:

— Я боюсь женитьбы больше, чем сражения.

Его слова удивили меня, потому что я не понимала, как можно бояться брака. Но, как и всё, что я слышала, эти слова влетели мне в одно ухо и тут же вылетели из другого. Я никогда ни о чем не беспокоилась и ничему особенно не удивлялась. Я была поглощена тем, какие ленты Айя приготовит для меня и можно ли будет поменяться ими с Каролиной, если мне не по нравится их цвет.

Теперь я могу наглядно представить себе, как развивалась эта драма. Невеста Иосифа была самым тихим и прелестным созданием, какое мы когда-либо видели. Мы все были такие белокурые, а она была темноволосой. Наша матушка любила Изабеллу. Каролина сообщила мне по секрету, что, по ее мнению, матушка хотела бы, чтобы мы все походили на Изабеллу. Возможно, так оно и было на самом деле, потому что Изабелла была не только прекрасна, но и очень умна, чего нельзя было сказать ни об одной из нас. Но у нее было еще одно качество, которого у нас не было. Она была меланхоличной. Возможно, я была легкомысленна, возможно, я немногое знала о книгах. Но было кое-что, что я действительно умела делать, а именно — наслаждаться жизнью. Это-то как раз и было недоступно для Изабеллы, несмотря на всю ее ученость. Я видела ее смеющейся всего лишь один раз — когда она была в обществе нашей сестры Марии Кристины, которая была на год младше Иосифа.

Изабелла выходила в сад, когда там была Мария Кристина, и они гуляли там, держась за руки. После этого Изабелла казалась счастливой как никогда. Я была очень рада тому, что она полюбила одного из членов нашей семьи. Жаль только, что это был не Иосиф, который страстно любил ее.

Все ужасно волновались, когда у нее должен был родиться ребенок. Но, когда это произошло, ребенок оказался слабым и прожил недолго. У нее было двое детей, и оба умерли.

Мы с Каролиной были слишком заняты собственными делами, чтобы особенно много думать о Иосифе и его делах. Все же я, должно быть, замечала, что он всегда выглядел очень грустным. Конечно, даже тогда это произвело на меня впечатление, потому что и теперь, много лет спустя, я вижу это так ясно. Какая это была ужасная трагедия! И она разыгрывалась под одной крышей со мной!

Изабелла постоянно говорила о смерти и о том, как она желала ее. Это казалось мне странным. В моем представлении смерть — это было то, что могло случиться только со старыми людьми или с младенцами, которых мы так и не успевали узнать как следует. К нам она имела мало отношения.

Как-то раз мы с Каролиной, прячась в саду за подстриженной живой изгородью, услышали разговор Изабеллы и Марии Кристины.

— Какое право имею я жить в этом мире? — говорила Изабелла. — Я нехорошая. Если бы это не было грешно, я бы убила себя. Я бы давно уже сделала это.

Мария Кристина смеялась над ней. Она была не самой доброй из наших сестер. В тех редких случаях, когда она замечала нас, она обычно говорила какую-нибудь гадость, поэтому мы избегали ее.

— Ты страдаешь от желания казаться героиней, — сказала Мария Кристина. — Это самый обыкновенный эгоизм!

После этого она ушла, оставив Изабеллу, а та, пораженная, смотрела ей вслед.

Я обдумывала увиденную мной сцену в течение целых пяти минут, что для меня было очень долго.

Изабелла и в самом деле умерла — все именно так и случилось, ведь она говорила, что хотела бы умереть. Она прожила у нас в Вене всего лишь два года. Сердце бедного Иосифа было разбито. Он постоянно писал письма отцу Изабеллы в Парму, и все эти письма были о ней: какая прекрасная она была и что таких, как она, больше нет на свете.

— Я потерял все, — говорил он нашему брату Леопольду. — Моя возлюбленная жена… моя любовь… покинула меня. Как могу я пережить эту ужасную разлуку?

Однажды я увидела Иосифа с Марией Кристиной. Ее глаза сверкали ненавистью, и она говорила:

— Это правда! Я покажу тебе ее письма. Они расскажут тебе обо всем, что ты хочешь знать. Ты поймешь, что я — а не ты — была единственным человеком, которого она любила.

Теперь все встало на свое место. Бедный Иосиф! Бедная Изабелла! Теперь я понимаю, почему Изабелла была так грустна и почему она желала смерти. Она стыдилась своей любви и в то же время была не в силах подавить ее. А Мария Кристина, всегда мечтавшая о мести, выдала ее тайну бедному Иосифу.

Погруженная в свои собственные дела, я видела эту трагедию как бы сквозь мутное стекло. Мои собственные страдания сделали меня совсем другой, непохожей на то беззаботное создание, каким я была в дни моей юности. Поэтому теперь я многое понимаю и сочувствую другим людям, когда они страдают. Я с грустью размышляю об их страданиях — возможно, потому, что не выношу мыслей о своих собственных.

Долгое время Иосиф был ужасно несчастен. Но, так как он был самым старшим и самым важным из нас, он обязательно должен был снова жениться. Он очень рассердился, когда матушка и принц Вензель Антон Каунитц выбрали для него новую жену. Когда она прибыла в Вену, он почти не говорил с ней. Она была совсем не похожа на Изабеллу — маленькая, толстая, с неровными черными зубами и красными пятнами на лице. Иосиф сказал Леопольду, которому он доверял больше, чем кому-либо еще при дворе нашей матушки, что он несчастен и не собирается скрывать это, так как притворство не в его натуре.

Невесту звали Йозефа, и она, должно быть, тоже была несчастна. Иосиф приказал соорудить перегородку, разделяющую на две части балкон, на который выходили двери их отдельных комнат, так что он никогда не встречался с женой, даже если они выходили из своих комнат одновременно.

Мария Кристина как-то сказала:

— Если бы я была на месте жены Иосифа, я бы пошла и повесилась на дереве в саду Шонбрунна.

Когда мне было десять лет, я стала свидетельницей другой трагедии. Это была самая настоящая трагедия даже для меня, и ома глубоко поразила меня.

Леопольд собирался жениться. Для меня и Каролины в этом не было ничего необычного, ведь при таком большом количестве братьев и сестер у нас то и дело играли свадьбы. Если бы эта свадьба должна была состояться в Вене, она еще могла бы представлять для нас интерес. Но Леопольд должен был жениться в Инсбруке. Отец собирался ехать на свадьбу, но матушка не могла покинуть Вену, так как ее удерживали там государственные дела.



Я была в классной комнате и обводила буквы пером, когда пришел один из пажей моего отца и сказал, что отец зовет меня, чтобы попрощаться со мной. Это удивило меня, как как всего лишь полчаса назад я уже простилась с ним и сама видела, как он ускакал вместе со слугами.

Айя встревожилась.

— Должно быть, что-то случилось, — сказала она. — Иди быстрее!

Я поспешила за слугой. Отец сидел на коне, глядя назад, в сторону дворца. Когда он увидел, что я иду к нему, его глаза заблестели от радости, он казался очень довольным. Отец не спешился, а поднял меня к себе на лошадь и обнял так крепко, что мне стало больно. Я чувствовала, что он пытается что-то сказать, но не знает, как начать. Он ни за что не хотел отпускать меня, и я решила, что, может, ему хочется взять меня с собой в Инсбрук. Однако это было невозможно, так как прежде надо было согласовать все это с матушкой.

Его объятия ослабли, и он с нежностью посмотрел на меня. Я обняла его за шею и вскрикнула:

— Милый, милый папа!

На глазах его показались слезы, отец обнял меня правой рукой, а левой стал гладить мои волосы. Ему нравилось гладить мои волосы, густые и светлые. Их называли каштановыми, хотя мои братья, Фердинанд и Макс, дразнили меня «рыжей». Слуги отца стояли в ожидании, и тогда он подал знак одному из них, чтобы меня забрали от него.

Он повернулся к окружавшим его друзьям и произнес дрожащим от волнения голосом:

— Господа, один Бог знает, как мне хотелось поцеловать этого ребенка!

Это было все. Отец попрощался с улыбкой, и я вернулась в классную комнату. В течение нескольких минут я была в замешательстве, а потом как обычно забыла об этом происшествии.

Тогда я видела своего отца в последний раз. В Инсбруке он почувствовал себя плохо, и друзья упрашивали его сделать кровопускание. Но он условился после обеда пойти с Леопольдом в оперу и боялся, что, если ему сделают кровопускание, он вынужден будет остаться дома и отменить посещение театра. Это могло обеспокоить Леопольда, который, как и все остальные дети, нежно любил его. Отец решил, что будет лучше не расстраивать сына и сначала пойти с ним в оперу, а уже после этого спокойно согласиться на кровопускание.

Итак, отец пошел в оперу, и там ему стало плохо. С ним случился удар, и он умер на руках у Леопольда.

Потом, как и следовало ожидать, люди говорили, что накануне смерти у отца появилось ужасное предчувствие того, какая участь ждет меня. Вот почему он послал за мной таким необычным образом.

Мы все были в отчаянии из-за того, что потеряли отца. Я грустила несколько недель, но потом мне начало казаться, будто я никогда и не знала его. Но матушка была просто убита горем. Она обняла мертвое тело моего отца, когда его принесли домой, и оторвать ее от него можно было только силой. Потом она заперлась в своих комнатах и всецело отдалась своему горю, которое выражалось так бурно, что врачи были вынуждены вскрыть ей вену, чтобы облегчить страдания. Она остригла волосы, которыми так гордилась, и стала носить черные вдовьи одежды, в которых выглядела еще более суровой, чем прежде. В последующие годы я ни разу не видела ее одетой по-другому.

После смерти моего отца матушка, казалось, стала больше беспокоиться обо мне. Прежде я была лишь одной из ее многочисленных детей. Теперь же в тех случаях, когда все мы должны были сопровождать ее, я часто видела, что ее внимание сосредоточивалось на мне. Это встревожило меня, но вскоре я обнаружила, что моя улыбка может смягчить ее точно так же, как и милую старую Айю, хотя не во всех случаях и не с такой легкостью. И, конечно же, я старалась скрыть свои недостатки, используя этот свой дар, и добиться, чтобы люди относились ко мне снисходительно.

Вскоре после смерти отца начались разговоры о каком-то «французском браке». Курьеры непрерывно ездили туда и обратно, везя с собой переписку между Каунитцем и моей матушкой и между матушкой и ее послом во Франции.

Каунитц был самым влиятельным человеком в Австрии. Он был щеголем и в то же время одним из самых хитрых политиков Европы. Матушка была о нем очень высокого мнения и доверяла ему больше, чем кому-либо. Прежде чем он стал ее главным советником, он служил ее послом в Версале, где сделался большим другом мадам де Помпадур. А это означало, что и король Франции относился к нему благосклонно. Будучи в Париже, он задумал заключить союз между Австрией и Францией. Осуществить этот план можно было с помощью брачного союза между членами династий Габсбургов и Бурбонов. Жизнь во Франции привила ему манеры француза, а поскольку он и одевался как француз, в Австрии его считали довольно эксцентричным. Но в некоторых отношениях он был истинным немцем — спокойным, дисциплинированным и педантичным. Фердинанд рассказывал нам, что Каунитц пользовался яичными желтками для улучшения цвета лица. Он наносил их на лицо и размазывал. Благодаря этому его кожа всегда была свежей. Чтобы сохранить зубы, он после каждой трапезы чистил их губкой и щеткой. Он неукоснительно следил за тем, чтобы его парик был полностью напудрен. Для этого он приказывал своим слугам встать в два ряда и проходил между этими рядами, в то время как слуги обсыпали его пудрой, раздувая ее в воздухе. Он шел, весь окутанный облаком пудры. Зато этот способ гарантировал, что его парик будет напудрен равномерно.

Каунитц был для нас объектом насмешек. Но я не знала, что, пока мы все вместе насмехались над его странными привычками, он решал мою судьбу. Если бы не он, я не была бы сейчас там, где я нахожусь.

Каролина узнала, что одна из нас, возможно, станет женой короля Франции. Нелепость этого предположения вызвала у нас смех. Ведь король Франции был уже стар — ему было почти шестьдесят лет. Мы хохотали, обсуждая, как забавно было бы иметь мужа, который по возрасту старше нашей матери. Но вот дофин Франции, сын того самого короля, который мог бы стать мужем одной из нас, умер, и дофином стал его сын. Мы были взволнованы, когда узнали, что новый дофин был еще мальчиком, примерно на год старше меня.

Мы с Каролиной иногда обсуждали между собой этот «французский брак», но потом на целые недели забывали о нем. Но время шло, мы росли, и наше детство уходило все дальше. Фердинанд пытался серьезно обсудить с нами этот вопрос. Он говорил о том, как много мог бы дать Австрии брачный союз между Габсбургами и Бурбонами.

Вдова недавно умершего дофина, которая имела большое влияние на короля, была против этого союза. Она хотела, чтобы супругой ее сына стала принцесса из ее собственной династии. Но внезапно она умерла от туберкулеза, которым, должно быть, заразилась, ухаживая за больным мужем. И моя матушка была очень рада этому.

Несчастная супруга моего брата Иосифа умерла от оспы. Моя сестра Мария Йозефа, которая была на четыре года старше меня, тоже заразилась оспой и умерла. Она должна была по ехать в Неаполь, чтобы стать супругой тамошнего короля. Матушка решила, что союз с Неаполем все же необходим, так что вместо умершей сестры невестой должна была стать Каролина.

Для меня это была величайшая трагедия. Я любила моего отца и по-своему горевала, когда он умер. Но Каролина была моей неизменной подругой, и я не могла себе представить, как буду жить без нее. Сама Каролина, которая переживала все гораздо глубже, была просто убита горем.

Мне тогда было двенадцать лет, а Каролине — пятнадцать. Поскольку она была избрана для союза с Неаполем, матушка приняла решение готовить меня к отъезду во Францию. Она объявила, что я не буду больше зваться Антонией. Отныне мое имя будет Антуанетта — или Мария Антуанетта. Уже одно это превратило меня как бы в совсем другого человека. Меня стали приглашать в салон моей матушки, где я должна была отвечать на вопросы, которые мне задавали разные важные особы. Я должна была всегда давать правильные ответы, и меня заранее инструктировали по каждому вопросу. Но с какой же легкостью я все забывала потом!

Беззаботная жизнь кончилась. На меня смотрели. Обо мне говорили. Я воображала, что матушка и ее министры стараются представить меня совсем не такой, какой я была в действительности, а скорее такой, какой они хотели меня видеть или какой меня хотели бы видеть французы. Я все время слышала рассказы о моих достоинствах, о моем очаровании и уме, и это очень удивляло меня.

Как-то раз ко двору явился Моцарт, музыкант. Он тогда был еще ребенком, но уже блестящим музыкантом, и наша матушка поощряла его талант. Когда он вошел в огромный салон, чтобы играть для общества, он испытал благоговейный ужас, что поскользнулся и упал. Все засмеялись. Но я подбежала к нему, чтобы спросить, не ушибся ли он, и подбодрила его, сказав, что ничего страшного не случилось. После этого мы стали друзьями, и он часто играл специально для меня. Однажды он даже сказал, что хотел бы жениться на мне. Я подумала, что это было бы очень мило, и согласилась принять его предложение. Этот случай многим запомнился, и впоследствии его часто рассказывали. Все происшедшее преподносилось как одна из многих «очаровательных» историй, случившихся со мной.

Как-то по случаю матушка сказала мне, что, когда я посещу ее салон, со мной, возможно, будет говорить французский посол. Если он спросит меня, какой нацией я более всего желала бы править, мне следует сказать, что французами; а если он спросит почему, я должна ответить: «Потому что у них были Генрих Четвертый Хороший и Людовик Четырнадцатый Великий». Я выучила эти слова наизусть, но боялась, что помню их недостаточно хорошо. Ведь я не знала наверняка, кто были эти люди. Все же я благополучно справилась со своей задачей, и это стало еще одной из тех историй, что рассказывали обо мне позже. Предполагалось, что я должна знать все, что касается Франции. Мне нужно было практиковаться во французском языке. Все так изменилось!

Что же касается Каролины, то она все время плакала и уже больше не была той милой подругой, что раньше. Она очень боялась замужества и заранее знала, что возненавидит неаполитанского короля.

Как-то раз матушка пришла к нам в классную комнату и строго отчитала Каролину.

— Ты уже не ребенок, — сказала она. — Я слышала, что ты стала очень раздражительна.

Я пыталась объяснить ей, что Каролина была раздражительна только потому, что испытывала страх. Но объяснить это нашей матушке было невозможно.

Взглянув на меня, она продолжала:

— Я собираюсь разлучить тебя с Антуанеттой. Вы проводите время в глупой болтовне, в бессмысленных сплетнях. Этого больше не должно быть. Это надо прекратить немедленно. Предупреждаю вас, что за вами будут наблюдать. А ты, Каролина, как старшая сестра, будешь отвечать за все.

После этого матушка отпустила меня, а Каролину задержала и продолжала читать ей нотацию о том, как она должна себя вести.

Я ушла с тяжестью на сердце. Мне будет так не хватать Каролины! Как ни странно, но в тот момент я совсем не думала о своей собственной судьбе. Франция казалась мне слишком далекой и нереальной, и я продолжала совершенствовать свое природное умение забывать о том, о чем мне было неприятно думать.

Наконец Каролина уехала — бледная, безмолвная и нисколько не похожая на мою веселую маленькую сестренку. Иосиф сопровождал ее, и ему, я думаю, было ее жаль, ведь, несмотря на его надменность и напыщенность, он имел массу своих достоинств.

У другой моей сестры тоже были неприятности, но это казалось мне чем-то далеким от моей жизни. Ведь Мария Амалия была на девять лет старше меня. Уже давно мы с Каролиной знали о том, что она влюблена в одного молодого человека, принадлежавшего ко двору, принца Цвайбрюкена, и надеется, что сможет стать его женой. Наверное, это было глупо с ее стороны, ведь она должна была знать, что ради блага Австрии все мы должны выйти замуж только за глав государств. Но Мария Амалия, подобно мне, была склонна верить в то, во что ей хотелось верить, и продолжала надеяться, что ей позволят выйти замуж за принца Цвайбрюкена.

Страшные предчувствия Каролины полностью оправдались. В Неаполе она была очень несчастна и в письмах домой писала, что ее муж ужасно безобразен. Но она помнила о том, что наказывала ей матушка, и старалась быть смелой. В конце она прибавила, что постепенно привыкает к мужу. Вот что она писала графине фон Лерхенфельд, помогавшей Айе в качестве нашей гувернантки:

«Когда мы страдаем, эти страдания еще усиливаются от того, что надо притворяться счастливыми. Как мне жаль Антуанетту, которой еще предстоит испытать подобное. Я бы предпочла умереть, чем снова пройти через это, и скорее согласилась бы покончить с собой, чем снова жить так, как я жила эти восемь дней. Это был сущий ад, и я мечтала о смерти. Когда моей маленькой сестричке придется испытать все это, я буду плакать о ней».

Графиня не хотела показывать мне это письмо, но я просила и умоляла ее, и в конце концов она, как всегда, уступила. Прочитав письмо, я тут же пожалела об этом. Неужели все в самом деле было так ужасно? Моя невестка Изабелла тоже говорила о самоубийстве. Но я, так горячо любившая жизнь, не могла понять, как можно желать этого. Еще мне показалось странным, что обе эти женщины, чей жизненный опыт был намного больше моего, говорили практически об одном и том же.

В течение нескольких часов я обдумывала письмо Каролины, но потом мысли о нем выскользнули у меня из головы, и я совершенно о нем забыла, может быть, потому, что матушка теперь уделяла мне все больше внимания.

Однажды она пришла в классную комнату, чтобы узнать о моих успехах, и пришла в ужас, когда поняла, как мало я знаю. Почерк у меня был неаккуратный и тяжелый. Что же касается французского языка, то здесь я была совершенно безнадежна, хотя умела неплохо болтать по-итальянски. Но грамотно писать и не умела даже по-немецки.

Матушка не рассердилась на меня, а только огорчилась. Она привлекла меня к себе и, обняв, сказала, что мне, возможно, будет оказана великая честь. Как было бы чудесно, если бы осуществился тот план, над которым работали принц фон Каунитц здесь, в Вене, и герцог Шуазельский во Франции! Тогда впервые я услышала имя герцога Шуазельского. Я спросила у матушки, кто это такой. Она ответила, что это блестящий государственный деятель, советник короля Франции и, что важнее всего, друг Австрии. От него очень многое зависело. Она сказала, что мы не должны допустить ничего такого, что могло бы обидеть его. Она не может даже представить себе, что он сказал бы, если бы узнал, какая я невежда. Может быть, тогда весь план провалился бы.

Она взглянула на меня с таким строгим выражением, что я некоторое время чувствовала себя подавленной. Все это казалось мне такой большой ответственностью! Но при мысли о том, что я такая важная особа, мои губы сами собой растянулись в улыбке. Улыбаясь, я видела, что матушка тоже изо всех сил сдерживается, чтобы не засмеяться. Я обвила руками ее шею и сказала, что вряд ли мсье де Шуазель будет придавать особое значение моему уму.

Она крепко прижала меня к себе, а потом, отстранив от себя, снова строго взглянула на меня. Матушка рассказала мне о могущественном короле-Солнце, построившем Версаль, который, по ее словам, был величайшим дворцом в мире, а двор французского короля — самым культурным и изысканным. Она сказала, что я — самая счастливая девушка на свете, так как у меня есть шанс жить там. Некоторое время я слушала ее описание чудесных садов и прекрасных салонов, гораздо более роскошных, чем у нас в Вене. Однако вскоре я перестала ее слушать, хотя продолжала кивать и улыбаться.

Потом вдруг я услышала ее слова о том, что мои гувернантки никуда не годятся и что мне нужны другие учителя. Она хотела, чтобы за несколько месяцев я научилась говорить по-французски и даже думать по-французски, как если бы я была настоящей француженкой.

— Все же никогда не забывай о том, что ты немка!

Я кивнула, улыбаясь.

— Но, несмотря на это, ты должна хорошо говорить по-французски. Мсье Шуазельский пишет, что король Франции очень чувствителен к французской речи и что у тебя должно быть хорошее и чистое произношение, чтобы не оскорблять его слух. Ты меня понимаешь?

— Да, мама.

— Так что ты должна очень много заниматься.

— О да, мама.

— Антуанетта, ты слушаешь меня?

— О да, мама.

Я широко улыбалась, чтобы показать ей, что понимаю суть каждого ее слова и серьезно обдумываю их — по крайней мере, настолько серьезно, насколько я на это способна. Она вздохнула. Я знала, что матушка беспокоится обо мне. Все же она была гораздо менее строга ко мне, чем к Каролине.

— Сейчас у нас в Вене находится театральная труппа — французская театральная труппа. Я распорядилась, чтобы сюда прислали двух актеров, которые могли бы научить тебя говорить по-французски так, как говорят при французском дворе, а также французским манерам и обычаям…

— Актеры! — восторженно вскрикнула я, вспомнив о том, как мы развлекались зимой в Хофбурге. Мои старшие братья и сестры играли пьесы, танцевали на балетных спектаклях и пели в опере. Каролине, Фердинанду, Максу и мне разрешалось только смотреть на них, так как, по их словам, мы были еще слишком малы, чтобы принимать участие в этих любительских спектаклях. Как страстно желала я выступать вместе с ними! Как только у меня появлялась возможность, я вскакивала на сцену и танцевала до тех пор, пока они не прогоняли меня с неизменными криками: «Поди прочь, Антония! Ты слишком мала, чтобы играть! Тебе можно только смотреть!» Если это была пьеса или балет, я с трудом сдерживала себя, чтобы не присоединиться к ним, несмотря на их запрет. Больше всего на свете я любила танцевать. Вот почему я была так взволнована, услышав от матушки о том, что ко мне придут актеры.



— Они будут здесь не для того, что играть с тобой, Антуанетта, — строго произнесла матушка. — Они придут для того, что научить тебя французскому языку. Ты должна упорно заниматься. Мсье Офрен будет консультировать тебя по поводу произношения, а мсье Сенвиль научит тебя петь по-французски.

— Да, мама.

Но мои мысли в ту минуту были далеко — на сцене нашего любительского театра. Помню, как злилась Мария Кристина из-за того, что не ей досталась роль главной героини пьесы, а Мария Амалия, произнося свои реплики, не отрывала глаз от принца Цвайбрюкена. Макс и я от восторга прыгали на своих местах.

— А мсье Новерр будет учить тебя танцевать.

— О! Мама!

— Ты еще никогда не слышала о мсье Новерре, а между тем это самый лучший учитель танцев во всей Европе.

— Я полюблю его! — вскрикнула я.

— Ты не должна быть такой импульсивной, дитя мое! Подумай, прежде чем говорить! Нельзя любить учителя танцев. Но ты должна быть благодарной за то, что у тебя лучший учитель в Европе, и выполнять его указания.

Это было счастливое время. Все это помогло мне забыть о бедной Каролине, страдавшей в Неаполе, и о той, другой, семейной проблеме. Дело в том, что Марии Амалии предстояло отправиться в Парму, чтобы стать женой брата Изабеллы. Ей было уже двадцать три года, а он был еще совсем ребенком — ему было немногим больше четырнадцати лет. Марии Амалии пришлось распрощаться с принцем Цвайбрюкеном. Она не была такой кроткой, как Каролина, и поэтому бушевала и неистовствовала, и я уже думала, что она сделает то, на что до сих пор еще никто не осмеливался, — не подчинится решению нашей матушки. И все же она поехала, ведь это было необходимо для блага Австрии. И мы продлили наш союз с Пармой. Вот как случилось, что Мария Амалия получила в мужья мальчика, в то время как Каролина, которой было всего лишь пятнадцать лет, стала женой старца из Неаполя.

Но в моей собственной жизни столько всего произошло, что у меня хватало времени только на мысли о том, что ждет меня впереди. Матушка была в отчаянии из-за того, что я была совершенно неспособна к учению. Мои учителя-актеры никогда не принуждали меня заниматься. Я должна была на уроках говорить только по-французски. Слушая мою французскую речь, они обычно мягко улыбались и говорили: «Это очаровательно, просто очаровательно, мадам Антуанетта! Это не по-французски, но это просто очаровательно!» Потом мы смеялись все вместе, так что эти уроки нельзя было назвать неприятными. Но больше всего я наслаждалась уроками танцев. Новерр был от меня в восторге. Я могла без труда разучить любые па, и он аплодировал мне почти с восторгом. Иногда я делала неправильные движения, тогда он останавливал меня, но потом кричал: «Нет! Пусть все остается, как раньше! То, как вы это делаете, выглядит еще очаровательнее!» Все мои учителя были такими добрыми! Они постоянно говорили мне комплименты и никогда не бранили меня, и я думала, что французы, должно быть, самые восхитительные люди в мире.

Но это состояние самодовольства продолжалось недолго. За мной пристально наблюдали. Маркиз де Дюрфор, французский посол при нашем дворе, обо всем докладывал в Версаль, так что вскоре там стало известно, что мне дают уроки мсье Офрен и мсье Сенвиль. Бродячие актеры учат дофину Франции! Это было немыслимо! Герцогу Шуазельскому поручили проследить, чтобы ко мне без промедления был послан подходящий учитель. Однажды я как обычно брала уроки, а на следующий день мои друзья вдруг исчезли. В течение некоторого времени я была очень печальна, но, поскольку подобное не раз случалось со мной, я начала постепенно привыкать к тому, что люди, так хорошо узнавшие меня, внезапно исчезали из моей жизни.

Матушка послала за мной и сообщила, что герцог Шуазельский направил мне нового учителя. Я должна забыть о прежних учителях и никогда не упоминать о них. Я удостоилась высокой чести, ибо сам епископ Орлеана нашел для меня учителя французского языка. Это был аббат Вермон.

Я состроила гримасу. Аббат, конечно, будет совсем непохож на моих веселых актеров. Матушка притворилась, будто не заметила моей гримасы, и прочитала мне одну из своих нотаций о важности изучения языка и обычаев моей новой страны. Я без всякого энтузиазма ожидала аббата Вермона.

Но мне не нужно было беспокоиться. С той самой минуты, как я увидела аббата, я поняла, что смогу льстить ему, как прежде моим гувернанткам. В молодости я обладала способностью проникать в характеры людей. Это было удивительным качеством при моей поверхностной натуре. Я не хочу сказать, что могла глубоко проникать в намерения других людей в отношении меня. Если бы я, к своему счастью, была наделена этим свойством, то уберегла бы себя от многих неприятностей. На самом деле я могла лишь замечать некоторые особенности поведения людей и умела их довольно забавно воспроизводить.

Думаю, я даже имела некоторый талант и из меня вполне могла бы получиться сносная актриса. Эта способность позволяла мне добиваться от людей того, что мне было нужно. Мои сестры и братья в большинстве своем были умнее меня, но они не знали, как добиться того, чтобы матушка сменила гнев на милость, как это делала я. Мне это удавалось благодаря моей наивности, моей невинности, как они это называли. Кроме того, этому способствовала, конечно, и моя внешность. Я была похожа на маленькую фею. Французский посол, который постоянно высказывал свое мнение о моей внешности своим хозяевам в Версале, описывал меня как «лакомый кусочек». Однако я не думаю, чтобы это полностью соответствовало действительности. Я обладала способностью, хотя, разумеется, крайне поверхностно, оценить некоторые специфические черты характера другого человека, и это позволяло мне заранее знать, насколько далеко я смогу зайти в своих отношениях с ним. Так что, увидев аббата Вермона, я сразу же почувствовала облегчение.

Он, несомненно, был высокообразованным человеком, а значит, должен был ужаснуться моему невежеству. Так оно и случилось. И тут уж ничего нельзя было поделать! Я кое-как могла говорить по-итальянски и по-французски, используя при этом множество немецких выражений. Мой почерк был просто ужасен. Из истории я знала очень мало, а из французской литературы, знание которой герцог Шуазельский считал совершенно необходимым, — вообще ничего. Пела я довольно хорошо, любила музыку, а танцевала, по словам Новерра, comme un ange[1]. Кроме того, я была эрцгерцогиней от рождения. Находясь в салоне моей матушки, я, казалось, инстинктивно чувствовала, с кем мне следует поговорить, а кому лишь кивнуть головой. Это было присуще мне. Правдой было и то, что в уединении моих комнат я была иногда слишком фамильярной со слугами. Если у кого-либо из них были маленькие дети, я любила играть с ними, так как я обожала детей. Помню, когда Каролина говорила мне, что замужество для нее ненавистно, я напоминала ей о том, что замужество прежде всего означает появление детей, а ради того, чтобы иметь их, стоит вынести любые неудобства. Хотя я была более приветлива со слугами, чем остальные члены моей семьи, они редко злоупотребляли этим, так как у меня была особая манера держаться, присущая лишь королевским особам. Моя матушка была осведомлена об этом. Вероятно, она полагала, что лучше не пытаться что-либо изменить.

Аббата Вермона никак нельзя было назвать красивым. Тогда он даже показался мне стариком, но сейчас я сказала бы, что он был скорее мужчиной средних лет, когда приехал в Вену. Прежде он служил библиотекарем, и мне сразу стало ясно, что он в восторге от того, что именно его выбрали и назначили на роль моего учителя. Я начинала осознавать, в какую важную персону превратилась, готовясь к замужеству, делавшему меня дофиной Франции, которая впоследствии имела шанс очень быстро стать королевой, то есть занять одно из самых высоких положений в мире, на которое только могла претендовать женщина. Совсем другое дело — быть эрцгерцогиней в Австрии. Иногда все это слишком сильно тревожило меня, поэтому, в соответствии со своим характером, я старалась поменьше об этом думать.

Несмотря на то, что аббат был изумлен моим невежеством, он отчаянно хотел угодить мне. Актеры и мой прежний учитель танцев тоже хотели понравиться мне, потому что я была привлекательной девушкой. Но аббат Вермон хотел понравиться мне потому, что в один прекрасный день я могла стать королевой Франции. И я отдавала себе отчет в этом различии между ними.

Вскоре стало ясно, что он совсем не привык к жизни во дворце. Хотя наши дворцы в Шонбрунне и Хофбурге не шли ни в какое сравнение с Версалем и с другими chateau[2] и дворцами во Франции, аббат Вермон ясно давал понять, что в его глазах они были величественными. Он воспитывался в деревне, где его отец служил врачом, а брат — акушером. Сам он стал священником и никогда бы не возвысился до своего теперешнего положения, если бы не покровительство архиепископа.

Зная о его желании понравиться не только моей матушке, но и мне, я была вполне довольна своими занятиями с аббатом. Мы вместе читали и занимались в течение часа каждый день. Он считал, что этого будет вполне достаточно, потому что знал, что дольше я все равно не выдержу, начну скучать или злиться. Много времени спустя, когда я беседовала о тех днях с мадам Кампан, которая тогда была не только моей первой камеристкой, но и подругой, она указала на тот вред, который принес мне Вермон. Она не выносила аббата и считала, что на нем лежит часть вины за все, что произошло с нами. Вместо того чтобы самым беззаботным образом читать вместе со мной книги, позволяя при этом мне прерывать чтение для того, чтобы передразнивать разных людей при дворе, о которых мне напоминало то или иное место в повествовании, ему следовало бы дать мне полное представление не только об основах французской литературы, но и о манерах и обычаях этой страны. Он должен был подготовить меня к жизни при дворе, частью которой мне предстояло стать. Если это было необходимо, надо было заставить меня заниматься весь день напролет (невзирая ни то, насколько непопулярным это могло сделать самого мсье Вермона). Мне следовало преподать кое-что из французской истории и рассказать о народе Франции. Я должна была узнать о том ропоте недовольства, который чувствовался уже задолго до моего приезда туда. Моя дорогая Кампан была настоящим bas bleu[3]. Она ненавидела Вермона и любила меня. Более того, она в то время отчаянно беспокоилась за меня.

Так что, хотя матушке и пришлось заменить моих актеров на священника, в конце концов, эта замена была не так уж плохи, и ежедневные часовые занятия с Вермоном проходили достаточно приятно.

Меня никак не хотели оставить в покое. Мой внешний вид постоянно обсуждался. Почему? Я удивлялась, думая о жене Иосифа с ее коренастой фигурой и красными пятнами. У меня был прекрасный цвет лица, тонкий и нежный; очень густые волосы. Одни называли их золотистыми, другие — каштановыми, а некоторые — рыжими. Французы назвали бы их blonde cendre[4]. Впоследствии в парижских магазинах выставляли золотистый шелк и называли его vheveuv de la Reine[5]. Но мой слишком высокий лоб вызывал ужас. Матушка была обеспокоена, потому что принц Стархембургский, наш посол во Франции, сообщал: «Этот незначительный изъян, возможно, окажется существенным, когда высокие лбы выйдут из моды».

Я, бывало, сидела перед зеркалом, разглядывая свой вызывающий всеобщее раздражение лоб. Я никогда не делала этого раньше, до тех пор, пока не заметила, что мой лоб непохож на лбы других людей. Вскоре из Парижа прибыл мсье Ларсеннер. Он покудахтал над моими волосами, недовольно нахмурился при виде моего лба и принялся за работу. Он испробовал все виды причесок и наконец решил, что если мои волосы уложить в высокую прическу надо лбом, то лоб по сравнению с прической будет казаться ниже. Он затянул мои волосы так, что мне стало больно, и закрепил их с помощью шиньона такого же цвета, как мои собственные волосы. К моему негодованию, я была вынуждена носить его, но, как только мсье Ларсеннер уходил, я сразу же ослабляла шпильки. Некоторые придворные моей матушки полагали, что такая прическа была мне не к лицу. Но старый барон Нени высказал предположение, что, когда я приеду в Версаль, все дамы станут убирать свои волосы a la Dauphine[6]. Замечания, подобные этому, всегда причиняли мне боль, потому что они напоминали мне о том, что все ближе и ближе подходят великие перемены в моей жизни. Я изо всех сил старалась не думать об этом, сосредоточившись на треволнениях, связанных с новыми прическами и танцевальными па, а также на том, как отвлечь аббата Вермона от книги, которую мы читали, чтобы изображать сценки, имитирующие поведение того или иного человека при дворе.

Мои зубы также служили поводом для беспокойства, потому что были неровными. Из Франции специально прислали зубного врача. Он осмотрел мой рот и нахмурился точно так же, как прежде мсье Ларсеннер при виде моей прически. Он пытался исправить мои зубы, но, кажется, не добился заметных результатов и наконец сдался. Мои передние зубы слегка выдавались вперед. Как говорили, по этой причине моя нижняя губа казалась как бы презрительно вывернутой. Я старалась как можно больше улыбаться. Хотя моя улыбка обнажала неровные зубы, зато благодаря ей исчезал этот презрительный вид.

Я вынуждена была носить корсет, который я ненавидела, а также постепенно привыкать к высоким каблукам, которые не позволяли мне бегать по саду с моими собаками. Когда я думала о том, что мне придется покинуть моих собак, я разражалась слезами. Аббат утешал меня и говорил, что, когда я стану дофиной Франции, у меня будет столько французских собак, сколько я захочу.

Приближался день моего четырнадцатилетия, и матушка решила, что нужно устроить fete[7], на котором я буду председательствовать. На празднике обязан был присутствовать весь двор. Таким образом, предполагалась проверка, которая должна была показать, способна ли я стать центром внимания общества в подобных случаях.

Это не особенно беспокоило меня, потому что было всего лишь очередным уроком, который я должна была выдержать. Я принимала гостей без всякого стеснения и танцевала так, как меня учил Новерр. Я знаю, что имела успех. Даже Каунитц, пришедший на праздник исключительно для того, чтобы понаблюдать за мной, а не для развлечения, сказал мне об этом. Впоследствии матушка передала мне его слова. Он сказал: «Эрцгерцогиня будет иметь успех, несмотря на ее наивность, если никто никто не испортит ее».

Матушка особо выделила слова «наивность» и «испортит». Ома настаивала на том, что мне следует как можно скорее повзрослеть. Я не должна наивно верить, что любой человек сделает все, что я пожелаю, стоит мне только улыбнуться.

Время шло. Через два месяца, если все приготовления будут завершены и все разногласия между французами и австрийцами улажены, я должна буду уехать во Францию. Матушка казалась глубоко обеспокоенной. Она говорила, что я совсем не подготовлена к отъезду. Однажды меня вызвали к ней в салон. Она сказала, что теперь я буду спать в ее спальне, чтобы она могла найти свободную минуту и уделить мне внимание. Я была гораздо больше напугана этой немедленной перспективой, чем тем, что мне предстояло начать новую жизнь в незнакомой стране. Это было характерно для меня.

Я до сих пор вспоминаю — теперь с ностальгией — те дни и ночи, наполненные беспокойством и опасениями. В большой императорской спальне стоял ледяной холод. Все окна были широко открыты, чтобы свежий воздух мог беспрепятственно проникать внутрь. В комнату залетали снежинки, но гораздо страшнее был резкий холодный ветер. Предполагалось, что у всех нас окна тоже должны были быть открыты, но мне обычно удавалось уговорить слуг закрывать их в моей комнате. Они делали это довольно охотно. Потом окна приходилось снова открывать, чтобы никто не обнаружил, что они закрывались на ночь. Но в спальне моей матушки не было такого комфорта. Единственное теплое местечко было в кровати. Иногда я нарочно притворялась спящей. Матушка, стоя надо мной, убирала одежду, которой я закрывала лицо. Это был единственный способ защитить себя от ледяного сквозняка. Холодными пальцами она отводила волосы от моих глаз и целовала меня с такой нежностью, что я забывала, что должна притворяться спящей, так мне хотелось прыгнуть и обнять ее за шею.

Только сейчас я начала понимать, как она беспокоилась обо мне. Думаю, я стала ее любимой дочерью не только потому, что была любимицей отца, но и потому, что была маленькой, наивной, совершенно неспособной к учению и… уязвимой. Она беспрестанно спрашивала саму себя, что будет со мной. Я благодарю Бога за то, что она не дожила до этих печальных времен и не узнала, какая судьба была уготована ее дочери.

Я не могла все время притворяться спящей, и мы вели с ней долгие беседы. Это были скорее монологи, в которых матушка давала мне инструкции по поводу того, что и как я должна делать. Я помню один из этих разговоров:

— Не будь слишком любопытной. В этом вопросе я особенно беспокоюсь за тебя. Избегай фамильярности в отношениях с подчиненными.

— Да, мама.

— Король Франции избрал мсье и мадам Ноай в качестве твоих опекунов. Если у тебя появятся какие-либо сомнения относительного того, что тебе следует делать, ты должна спросить об этом у них. Настаивай на том, чтобы они предупреждали тебя обо всем, что тебе нужно знать. И не стесняйся спрашивать совета.

— Да, мама.

— Не делай ничего, не посоветовавшись с ними…

Мои мысли были далеко. Мсье и мадам де Ноай… Какие они? Я мысленно рисовала себе нелепые образы, вызывавшие у меня улыбку. Матушка заметила, что я улыбаюсь и, испытывая одновременно и гнев, и нежность, обняла меня и прижала к себе.

— О, мое дорогое дитя, что же будет с тобой? — Там все совсем по-другому. Между французами и австрийцами есть огромная разница. Французы считают всех остальных варварами. Ты должна быть точно такой же, как любая француженка, потому что ты и в самом деле будешь француженкой. Ты станешь дофиной Франции, а со временем — королевой. Но не демонстрируй своего стремления поскорее стать ею. Король заметит это и, конечно, будет недоволен.

Она ничего не сказала о дофине, который должен был стать моим мужем, поэтому я тоже совсем не думала о нем. Все — король, герцог Шуазельский, маркиз де Дюрфор, принц Стархембургский и граф де Мерси-Аржанто, все эти столь важные люди переключили свое внимание с государственных дел на мою особу. В то время я стала государственным делом, причем самым важным из всех дел, которыми им когда-либо приходилось заниматься. Это было настолько нелепо, что мне хотелось смеяться.

— В начале каждого месяца, — сказала матушка, — я буду посылать в Париж посыльного. К этому времени ты должна подготовить письма, чтобы можно было сразу вручить их посыльному, который доставит корреспонденцию ко мне. Мои письма уничтожай. Это позволит мне писать тебе более откровенно.

Я кивнула с серьезным видом. Все это казалось мне таким интересным — нечто вроде одной из тех игр, в которые любили играть Фердинанд и Макс. Я уже представляла себе, как буду получать матушкины письма, читать их и потом прятать в каком-нибудь тайнике до тех пор, пока не представится возможность их сжечь.

— Антуанетта, ты не слушаешь меня! — вздохнула матушка.

Такие упреки я постоянно слышала от нее.

— Ничего не рассказывай там о наших семейных делах!

Я снова кивнула. Нет! Я не должна рассказывать им о том, как плакала Каролина; что она писала о безобразном неаполитанском короле; что говорила Мария Амалия о мальчике, за которого должна была выйти замуж; как ненавидел Иосиф свою вторую жену и как его первая жена полюбила Марию Кристину. Я должна забыть обо всем этом.

— Рассказывай о своей семье правдиво, но сдержанно.

Следовало ли мне говорить на эту тему, если меня будут спрашивать? Я размышляла об этом, в то время как матушка продолжала:

— Вставая, всякий раз молись и читай молитвы, стоя на коленях. Каждый день читай духовную книгу. Слушай мессу ежедневно и уединяйся для размышлений, когда для этого будет возможность.

— Да, мама.

Я решила попытаться выполнить все, что она мне говорила.

— Не читай никаких книг или брошюр без разрешения твоего духовника. Не слушай сплетен и никому не покровительствуй.

Конечно, у каждого есть друзья. Я не могла не любить одних больше, чем других, а если я кого-то люблю, то хочу что-то дать этому человеку.

Эти нотации продолжались до бесконечности. Ты должна делать то. Ты не должна делать этого. Я дрожала, слушая ее, потому что в спальне все еще было холодно, хотя погода и улучшалась по мере приближения апреля.

— Ты должна научиться отказывать в своей благосклонности. Это очень важно. Если тебе придется отказать в чем-либо, делай это изящно. Но прежде всего — никогда не стесняйся спросить совета.

— Да, мама.

Потом я уходила либо на занятия с аббатом Вермоном, которые были не так уж неприятны мне, либо к парикмахеру, который стягивал мои волосы в прическу, или на уроки танцев, которые были для меня сплошным удовольствием. Между мсье Новерром и мной установилось такое взаимопонимание, что мы забывали о времени. Обычно для нас был полной неожиданностью приход слуги, который напоминал нам, что мсье аббат или мсье парикмахер ждут меня или же что я должна в течение десяти минут подготовиться к беседе с принцем фон Каунитцем.

— Мы были так поглощены уроком, — говорил Новерр, как бы извиняясь за то, что мы увлеклись таким восхитительным занятием, как урок танцев.

— Ты обожаешь танцы, дитя мое, — говорила мне матушка в своей холодной спальне.

— Да, мама.

— И мсье Новерр говорит, что у тебя получается превосходно. Ах, если бы ты делала такие же успехи во всех твоих занятиях!

Тогда я показывала ей какое-нибудь новое па. Она улыбалась и говорила, что у меня получается очень мило.

— В конце концов, умение танцевать тоже необходимо. Но не забывай, что мы живем в этом мире не для собственного удовольствия. Удовольствия даются нам Господом только как облегчение.

Облегчение? Облегчение от чего? Это был еще один намек на то, что жизнь — это трагедия. Я начала думать о бедной Каролине, но матушка вывела меня из задумчивости словами:

— Не делай ничего, что противоречит французским обычаям, и никогда не ссылайся на то, что делается здесь.

— Да, мама.

— И никогда не давай понять, что мы здесь, в Вене, делаем что-либо лучше, чем они там, во Франции. Никогда не предлагай, чтобы они нам в чем-нибудь подражали. Ничто так не раздражает, как это. Ты должна научиться восхищаться всем французским.

Я знала, что никогда не запомню все, что мне следует и чего не следует делать. Мне придется полагаться на свою удачу и на свою способность с улыбкой выходить из всех затруднений, вызванных моими ошибками.

В течение тех двух месяцев, когда я спала в матушкиной спальне, она была в постоянном напряжении, так как опасалась, что этот брак может вообще не состояться. Она и Каунитц постоянно совещались наедине, а маркиз де Дюрфор приходил побеседовать с ними.

Это были передышки для меня, потому что в это время я была свободна от нотаций, которые стали частью моей жизни вместе с императорской спальней, в которой гулял сквозняк. Предметом спора было то, кто над кем будет иметь превосходство и чье имя будет первым упоминаться в документах — имя моей матери и брата или имя короля Франции.

Каунитц был спокоен, но озабочен.

— Сам вопрос о браке может отпасть, — говорил он моей матушке. — Нелепо столь значительное событие ставить в зависимость от таких незначительных деталей.

Они спорили также об официальной церемонии передачи меня французской стороне. Должно ли это произойти на французской или на австрийской земле? Нужно было выбрать либо одно, либо другое. Французы говорили, что это должно быть во Франции, а австрийцы — что в Австрии. Матушка иногда передавала мне обрывки этих разговоров.

— Потому что тебе лучше знать об этом, — говорила она.

Это был вопрос престижа. Проблемой величайшей важности было также то, сколько слуг я возьму с собой и сколько из них будут сопровождать меня во Францию. Одно время я даже была уверена, что никакой свадьбы вообще не будет, но не могла бы точно сказать, радует меня это или огорчает. Я была бы разочарована, если бы все нынешнее внимание ко мне исчезло. Но, с другой стороны, я думала о том, как удобно мне было бы оставаться дома до двадцати трех лет, как Мария Амалия.

В течение последних месяцев я часто вспоминала об этих дискуссиях. Интересно, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы государственные деятели не смогли тогда прийти к соглашению.

Но судьба решила по-другому, и наконец соглашение было достигнуто.

Маркиз де Дюрфор вернулся во Францию, чтобы получить инструкции от своего хозяина. Начались поспешные работы по расширению здания французского посольства, потому что в нем предстояло принять полторы тысячи гостей, и, если хоть один из них не поместится внутри, будет нарушен этикет. Этикет! Это слово я слышала уже неоднократно.

До нас дошло известие о том, что раз приходится перестраивать посольство в Вене, то король Людовик решил воздвигнуть новое здание оперного театра в Версале, чтобы отпраздновать в нем обряд бракосочетания.

Матушка решила, что я должна быть одета в такое роскошное платье, какого никто во Франции не сумел бы сшить. Я не могла скрыть своего восторга от всей этой суматохи, кипевшей вокруг меня. Иногда я замечала, что матушка насмешливо наблюдает за мной. Интересно, радовалась ли она в тот момент моему легкомыслию, благодаря которому необходимость покинуть родной дом не слишком заботила меня? После той смертельной тоски, которую испытывала Каролина накануне своего замужества, со мной матушке, вероятно, было гораздо легче.

Когда маркиз де Дюрфор вернулся в Вену, все эти бесконечные хлопоты стали казаться мне чудесной игрой, в которой моей персоне была отведена величайшая и самая волнующая роль. Вскоре должны были начаться официальные церемонии. Наступил апрель, и погода улучшилась. Семнадцатого числа этого месяца состоялась церемония отречения, на которой я должна была отречься от права наследования австрийского престола. Все это казалось мне довольно незначительным, когда я стояла в зале Бургплатц и подписывала акт, составленный на латинском языке, а потом приняла присягу перед епископом Лайлаха. Церемония показалась мне утомительной, зато я получила большое удовольствие от последовавших за ней банкета и бала.

Огромный бальный зал был ярко освещен тремя тысячами пятьюстами свечами. Мне говорили, что восемьсот пожарных должны были непрерывно работать мокрыми губками из-за того, что от свечей летели искры. Танцуя, я забыла обо всем, кроме того удовольствия, которое я получала от танцев. Я даже забыла о том, что это был один из моих последних балов в родной стране.

На следующий день маркиз де Дюрфор принимал у себя австрийский двор от имени короля Франции. Конечно же, этот праздник должен был быть столь же, если не более, величественным, как и тот, что прошел накануне. Для его проведения арендовали дворец Лихтенштейн. Вечер удался на славу. Я помню, как мы ехали туда — это было в пригороде Россо. На всем протяжении дороги деревья были освещены, а между деревьями установлены дельфины, каждый из которых держал по большому фонарю. Это было просто очаровательно, и мы вскрикивали от восхищения, проезжая мимо такой красоты.

В зале для бала маркиз де Дюрфор приказал повесить прекрасные картины, символически изображающие происходящие события. Мне особенно запомнилась одна, изображающая меня по дороге во Францию. Передо мной расстилался ковер из цветов, которые разбрасывала нимфа, символизирующая любовь.

Там были и фейерверк, и музыка, и этот вечер по великолепию действительно превзошел тот, который устроили мы накануне, несмотря на наши три тысячи пятьсот свечей.

Девятнадцатого числа состоялось мое бракосочетание с доверенным лицом. Для меня это было лишь продолжением игры, в которой Фердинанд играл роль жениха. Мой брат был покоренным лицом дофина Франции, и все это выглядело в точности как одна из тех пьес, которые исполняли мои братья и сестры. Только на этот раз я была уже достаточно взрослой, чтобы присоединиться к ним. Фердинанд и я встали на колени перед алтарем. Я повторяла про себя слова: «Volo et ita promito», чтобы произнести их правильно, когда придет время сказать их вслух.

После церемонии на Шпитальплатц раздался залп из ружей, а потом… снова банкет.

Я должна была покинуть родной дом через два дня. Внезапно я начала осознавать, что это означало. Мне пришло в голову, что я, может быть, никогда больше не увижу мою матушку. Она позвала меня в свою комнату, где снова прочитала мне множество наставлений. Я слушала ее с ужасом; я начинала чувствовать тревогу.

Она приказала мне сесть за письменный стол и взять перо. Я должна была написать письмо моему дедушке, ведь король Франции отныне становился моим дедом. Мне следовало помнить об этом и стараться угождать своему новому родственнику, а также повиноваться ему и никогда его не оскорблять. А теперь я должна была написать ему письмо. Слава Богу, мне не нужно было самой его составлять. Это было бы мне не по силам. Даже написать его под диктовку матушки было для меня очень трудно. Она пристально наблюдала за мной. Могу себе представить ее опасения. Я села, наклонив голову набок, нахмурившись и сосредоточившись, и, прикусив язык и чуть-чуть высунув его кончик наружу, начала писать. Я прилагала величайшие усилия, но единственным их результатом были детские каракули с кривыми буквами. Помнится, я просила короля Франции быть ко мне снисходительным и умоляла его от моего имени просить о снисхождении и дофина.

Я сделала паузу, подумав о дофине, другом важном действующем лице этого… фарса, комедии или трагедии. Откуда я могла знать, во что все это в конце концов выльется? Позже я пришла к выводу, что все это было одновременно и тем, и другим, и третьим. Так что же дофин? Никто не говорил о нем особенно много. Иногда мои слуги говорили о нем как о прекрасном герое, каким и следовало быть принцу. Несомненно, он должен быть красивым. Мы будем танцевать с ним, и у нас будут дети. Как страстно я желала иметь детей! Золотоволосых малышей, которые будут обожать меня! Став матерью, я наконец перестану быть ребенком. Потом я вспомнила о Каролине, о ее столь трогательных письмах. «Он очень безобразен… но я постепенно привыкаю к этому». Моя матушка рассказала мне, обо всем, с чем я могла столкнуться при французском дворе… обо всем, кроме моего жениха.

Потом матушка обняла меня и, прижав к себе, сама написала письма королю Франции. Я глядела, как быстро движется ее перо, восхищаясь ловкостью, с которой оно скользило по бумаге. Она просила короля Франции заботиться о ее дорогой дочери. «Я умоляю Вас быть снисходительным к необдуманным поступкам моей дорогой девочки. У нее доброе сердце, но она импульсивна и немного сумасбродна…» — писала она. Я почувствовала, как на глаза мои навернулись слезы. Мне стало очень жаль матушки. Ее беспокойство казалось странным, но беспокоилась она так потому, что слитком хорошо знала меня и могла предполагать, каков был тот мир, в котором мне предстояло жить.

Маркиз де Дюрфор привез с собой в Австрию два экипажа, которые король Франции приказал сделать специально для того, чтобы доставить меня во Францию. Мы прежде уже слышали об этих экипажах. Их сделал Франсиан, лучший каретный мастер Парижа. Король приказал не жалеть денег на их изготовление. Франсиан заботился о своей репутации, поэтому кареты были поистине великолепными. Изнутри они были обиты атласом, а снаружи украшены росписью нежных тонов с золотыми коронами, возвещающими о том, что это королевские кареты. Это были не только самые красивые, но и самые комфортабельные кареты, в которых мне когда-либо доводилось путешествовать.

Маркиз прибыл в сопровождении ста семнадцати телохранителей. Все они были в цветных мундирах. Французы хвастались, что эта веселая маленькая кавалькада обошлась примерно в триста пятьдесят тысяч дукатов.

Мой переезд во Францию начался двадцать первого апреля. За последние несколько лет я часто вспоминала матушку в ту минуту, когда она прощалась со мной. Она знала, что обнимает меня в последний раз и в последний раз целует меня. Наверное, мысленно она снова повторяла: помни об этом, не делай того… Конечно, все это она уже говорила мне в своей ледяной спальне, однако, хорошо зная меня, она понимала, что я уже забыла половину сказанного ею. Я, должно быть, мало слышала из того, что она пыталась мне втолковать. Теперь я понимаю, что в минуту расставания она молча молила Бога и всех святых хранить меня. Она видела во мне беззащитного ребенка, заблудившеюся в джунглях.

— Мое дорогое дитя, — шептала она, и я вдруг почувствовала, что не хочу покидать ее. Здесь был мой дом. Я хотела остаться — пусть даже мне придется выносить все: и уроки, и боль во время укладки волос, и нотации в холодной спальне. Мне должно было исполниться пятнадцать лет только в ноябре, и я вдруг почувствовала себя очень юной и неопытной. Я уже хотела умолять матушку, чтобы она позволила мне остаться дома хотя бы еще немного. Но роскошные кареты мсье де Дюрфора уже ждали меня. Каунитц проявлял нетерпение. Он почувствовал облегчение, когда сделка наконец состоялась. Одна лишь матушка была грустна. Я думала о том, позволят ли мне поговорить с ней наедине, чтобы попросить разрешения остаться. Но это, конечно, было невозможно. Как бы она ни любила меня, она бы никогда не позволила, чтобы мои капризы мешали государственным делам. В данном случае я была делом государственной важности. Мысль об этом вызывала у меня смех и в то же время льстила мне. И правда, я теперь была чрезвычайно важной персоной.

— Прощай, мое дорогое дитя! Я буду регулярно писать тебе. Все будет так, словно я с тобой рядом.

— Да, мама.

— Мы будем в разлуке, но я никогда не перестану думать о тебе, до самой смерти. Люби меня всегда! Это единственное, что может меня утешить.

И я вошла в карету вместе с Иосифом, который должен был сопровождать меня в течение первого дня моего путешествия. До этого я мало общалась с Иосифом. Он был намного старше меня, а теперь сделался чрезвычайно важной особой. Он был императором и управлял страной вместе с матушкой. Он был добрый, но я была в плохом настроении, и меня раздражала его напыщенность. Всю дорогу он давал мне советы, слушать которые у меня не было никакого желания. Мне хотелось думать о моих милых собаках. Слуги уверяли меня, что будут заботиться о них. Когда мы проезжали мимо Шонбруннского дворца, я смотрела на его желтые стены и зеленые ставни и вспомнила, как Каролина, Фердинанд, Макс и я наблюдали за тем, как наши старшие братья и сестры исполняли пьесы, оперы и балеты. Я вспоминала, как слуги приносили нам в сад закуски и напитки — лимонад, который матушка считала полезным для нас, и маленькие венские пирожные, покрытые кремом.

Перед отъездом матушка вручила мне пачку бумаг, которые велела читать регулярно. Я взглянула на них и увидела, что они содержат те правила и нормы, о которых она уже говорила мне во время наших бесед. Я обещала себе, что позже обязательно прочту их. В тот момент мне хотелось вспоминать о прежних временах, о приятности тех дней, когда Каролина и Мария Амалия еще не были столь несчастными. Я взглянула на Иосифа, у которого были свои неприятности, и подумала, что он, вероятно, уже оправился от своих несчастий. Он сидел так спокойно, прислонившись к роскошной атласной обивке сиденья!

— Всегда помни о том, что ты немка…

Мне захотелось зевнуть. Иосиф в своей тяжеловесной манере пытался внушить мне всю важность моего замужества. Знала ли я, что моя свита составляет сто тридцать два человека? Да, ответила я, я уже слышала обо всем этом раньше.

— Это твои фрейлины, твои слуги, твои парикмахеры, портные, секретари, хирурги, пажи, меховщики, капелланы, повара и все прочие. Только у твоего главного почтмейстера, принца Паарского, тридцать четыре человека в подчинении.

— Да, Иосиф, это очень много!

— Австрия ни в коем случае не может допустить, чтобы французы подумали, что такая страна, как наша, не в состоянии отправить тебя с теми же почестями, как это обычно делают они. Знаешь ли ты о том, что мы задействовали триста семьдесят шесть лошадей и что этих лошадей меняют четыре или пять раз в день?

— Нет, Иосиф, я не знала об этом. Но теперь ты уже сказал мне.

— Тебе следует все это знать. Двадцать тысяч лошадей размещены вдоль дороги от Вены до Страсбурга, чтобы перевозить тебя и твою свиту.

— Это огромное количество.

Мне хотелось бы, чтобы он больше говорил со мной о своем собственном браке и предупредил бы меня о том, чего мне следует ожидать от замужества. Все эти цифры наводили на меня скуку, и все это время с боролась с желанием расплакаться.

В Мёльке, которого мы достигли после восьми часов езды, наша торжественная кавалькада остановилась в женском бенедиктинском монастыре, где ученицы исполнили для нас оперу. Это была такая скука! Мне ужасно хотелось спать. Я продолжала вспоминать о прошлом вечере, который провела в спальне моей матушки в Хофбурге, и вдруг неожиданно почувствовала желание попросить у нее утешения, которое только она одна могла дать мне. Потому что, как это ни странно, несмотря на нее ее нотации, она действительно утешала меня. Я не осознавала этого, но чувствовала, что, пока она рядом со мной, такая всемогущая и всезнающая, я могу чувствовать себя в безопасности. Ведь вся ее забота предназначалась мне!

На следующий день Иосиф покинул меня, но я ничуть не огорчилась. Он был мне хорошим братом, он любил меня, но его разговоры наводили на меня ужасную тоску, и большую часть времени мне трудно было сосредоточиться.

Какое это было долгое путешествие! Принцесса Паарская ехала со мной в карете и пыталась утешить меня, рассказывая о чудесах Версаля и о том, какое блестящее будущее открывалось передо мной. Мы миновали Эннс, Дамбах, Нимфенбур. В Гюнсбурге мы отдыхали два дня у сестры моего отца, принцессы Шарлотты. По Шонбрунну у меня были о ней лишь смутные воспоминания. Некогда она была членом нашего семейства. Мой отец очень любил ее, и они часто подолгу гуляли вместе, но матушку ее присутствие раздражало. Наверное, ее раздражали все, кого любил мой отец. Наконец Шарлотта удалилась в Ремиремон, где стала аббатисой. Она с любовью говорила о моем отце. Я вместе с ней ходила раздавать еду беднякам, и это было некоторым разнообразием после всех этих банкетов и балов.

Мы пересекли Черный лес и прибыли в аббатство Шюттерн, где мне нанес визит граф де Ноай, который должен был стать моим опекуном. Он был стар и очень гордился обязанностями, которые были возложены на него его другом герцогом Шуазельским. Мне он показался тщеславным стариком, и я не могла бы точно сказать, понравился он мне или нет. Граф оставался у меня недолго, так как возникли проблемы с церемонией, которая мне предстояла. Вопрос опять заключался в том, чье имя должно было первым стоять в документах. Принц Стархембургский, который должен был официально передать меня французской стороне, сильно разгневался из-за этого. То же самое чувствовал и граф де Ноай.

В ту ночь я была очень печальна, потому что знала, что это моя последняя ночь на немецкой земле. Вдруг оказалось, что я плачу на руках у принцессы Паарской и снова и снова повторяю:

— Я никогда больше не увижу мою матушку!

В тот день я получила от нее письмо. Должно быть, она села и написала его сразу же после моего отъезда, и я знала, что матушка писала его вся в слезах. Отрывки из этого письма сейчас приходят мне на память:

«Мое дорогое дитя, ты сейчас там, куда привело тебя провидение. Даже если не думать о высоте твоего положения, все равно, ты — самая счастливая из всех своих братьев и сестер. Там ты найдешь нежного отца, который в то же время будет твоим другом. Доверяй ему полностью. Люби его и будь ему покорна. Я не буду ничего говорить о дофине. Ты знаешь, как я деликатна в подобных вопросах. Жена должна во всем повиноваться мужу. У тебя не должно быть другой цели, кроме как угождать ему и исполнять его желания. Единственное настоящее счастье в этом мире — это счастливый брак. Я могу утверждать это на основании моего собственного жизненного опыта. И здесь все зависит от женщины. Она должна быть готовой на все, всегда оставаться кроткой и, кроме того, должна уметь развлечь…»

Я читала и перечитывала это письмо. В ту ночь оно было моим самым большим утешением. На следующий день я въеду в мою новую страну и попрощаюсь со многими людьми, которые так долго сопровождали меня. Мне предстояло еще очень, очень многому научиться — всему тому, чего от меня ожидали, но в тот момент единственное, на что я была способна, — это плакать о моей матушке.

— Я больше никогда не увижу ее снова, — шептала я в подушку.


Исповедь королевы

Смущенная невеста

Этот союз положит начало золотому веку и при счастливом правлении Марии Антуанетты и Луи Огюста наши потомки станут свидетелями продолжения того счастья, которым мы наслаждаемся сейчас под властью Людовика Многолюбимого.

Принц Роган в Страсбурге
Исповедь королевы

На ничейной территории, на песчаной отмели посреди Рейна, было возведено здание, в котором должна была состояться церемония передачи. Принцесса Паарская внушала мне, что это была самая важная из всех церемоний, которые были до сих нор, потому что во время нее я должна была как бы перестать быть австрийкой. Мне предстояло войти в здание с одной стороны в качестве австрийской эрцгерцогини, а выйти с другой — уже в качестве французской дофины.

Здание выглядело не слишком внушительно, так как построено оно было в спешке и предназначалось исключительно для этой церемонии. На основе этого меня тотчас же провели в комнату, представляющую собой нечто вроде передней, где сопровождавшие меня дамы сняли с меня всю одежду. Я почувствовала себя такой несчастной, стоя перед ними совершенно обнаженной, что мне пришлось представить себе мою матушку во всей ее строгости, чтобы не разрыдаться. Я положила руку на цепочку, которую много лет носила на шее, словно пытаясь спрятать ее. Но мне не удалось ее сохранить. Эта бедная цепочка была австрийской, поэтому ее пришлось снять.

Я дрожала, пока они одевали меня в мою новую французскую одежду, но не могла не заметить, что эта одежда была более изящной, чем та, что я носила в Австрии. Это обстоятельство улучшило мое настроение. Одежда в моих глазах имела большое значение, и я никогда не могла скрыть волнения при виде новой ткани, нового фасона или бриллианта. Когда я наконец была одета, меня отвели к принцу Стархембургскому, который ждал меня. Он, крепко держа меня за руку, ввел меня в зал, расположенный в центре здания. После маленькой передней зал казался огромным. В центре его стоял стол, покрытый темно-красным бархатом. Принц называл этот зал Салоном передачи. Он отметил, что стол символизирует границу между моей родиной и моей новой страной. Стены зала были украшены гобеленами. Эти гобелены были очень красивы, несмотря на то, что сцены, изображенные на них, были просто ужасными. Они представляли историю Ясона и Медеи. Мой взгляд скользил по ним во время короткой церемонии, и, в то время как мне следовало бы слушать все, что говорилось, я думала об убитых детях Ясона и об огненной колеснице фурий.

Годы спустя я узнала, что поэт Гёте, который тогда был еще юношей и изучал право в Страсбургском университете, пришел посмотреть зал и выразил свое негодование по поводу этих гобеленов. Он прибавил, что не может поверить, что их могли повесить в том самом зале, в котором юной невесте предстоит войти в страну своего будущего мужа. Эти картины, по его словам, изображали «самую ужасную свадьбу, какую только можно себе представить». Впоследствии люди также увидели в этом дурное предзнаменование.

К счастью, церемония была короткой. Меня подвели к столу с другой стороны, было произнесено несколько слов, и вот… я стала француженкой.

Затем принц Стархембургский покинул меня, передав в руки графа де Ноай, который провел меня в переднюю, расположенную во французской части здания. Там он представил меня своей супруге, которая должна была разделить с ним опекунство. Я внезапно почувствовала смущение и мельком взглянула на нее. Единственное, что я осознавала в тот момент, так это то, что я была одинока и испугана и что эта женщина должна была присматриваться за мной. Не раздумывая, я бросилась в ее объятия, будучи уверенной, что этот по-детски непосредственный жест очарует ее.

Но, почувствовав ее холодность, я заглянула ей в лицо. Она выглядела старой… очень старой. Ее лицо покрывали морщины и черты его были суровыми. Какое-то мгновение она, казалось, была напугана моим поведением. Потом мягко, но твердо отстранилась от меня и произнесла:

— Я прошу у мадам дофины разрешения представить ей герцогиню де Виллар…

Я была слишком поражена, чтобы показать свою обиду. Во всяком случае, благодаря воспитанию и наставлениям моей макушки, моя гордость была угнетена до такой степени, что сохранялась лишь на интуитивном уровне. Поскольку я не смогла найти сочувствия у мадам де Ноай, я повернулась к герцогине де Виллар, но обнаружила, что и она также была старой, холодной и далекой.

— И фрейлин мадам дофины.

Они стояли передо мной: герцогиня де Пикуиньи, маркиза де Дюра, графиня де Сол-Таван и графиня де Майи. Все они были старые. Целая стая суровый старых дам!

Я пришла в себя и холодно ответила на их приветствия.

Блестящая кавалькада выехала с острова и направилась в Страсбург, эльзасское владение, которое отошло к Франции при заключении Рисвикского мирного договора, события, состоявшего около ста лет назад. Жители Страсбурга были в восторге от моего бракосочетания, потому что, живя поблизости от границы, они в первую очередь подвергались опасности нападения. Они старались показать мне, как они рады. То, как меня приветствовали в этом городе, заставило меня забыть горечь, которую я испытала после холодного приема, оказанного мне в Салоне передачи, и после знакомства с дамами, избранными для того, чтобы служить мне. Это был миг моего торжества. На улицах города дети, одетые пастухами и пастушками, подносили мне цветы. Я была в восторге от этих очаровательных маленьких созданий. Мне хотелось, чтобы все эти торжествующие мужчины и женщины исчезли и оставили меня наедине с детьми. Жителям Страсбурга пришла в голову счастливая мысль выстроить вдоль дороги маленьких мальчиков, одетых в форму швейцарских гвардейцев. Они выглядели восхитительно. Когда я прибыла во дворец епископа, где мне предстояло переночевать, я попросила, чтобы эти очаровательные юные гвардейцы были моими стражами в течение ночи. Узнав о моем желании, мальчики прыгали и шумели от радости. На следующее утро я украдкой выглянула в окно и увидела их. Они тоже заметили меня и торжественно приветствовали. Это было самым приятным моим воспоминанием о Страсбурге.

В соборе меня встретил кардинал Роган, древний старик. Он двигался так, словно сильно страдал от подагры. За этой встречей последовал грандиозный банкет и визит в театр. Потом с балкона дворца мы смотрели на разукрашенные баржи, плывущие по реке. Зрелище фейерверка было очень впечатляющим, особенно когда я увидела высоко в небе свои инициалы, переплетенные с инициалами дофина. После этого я легла спать, охраняемая моими маленькими швейцарскими гвардейцами.

На следующее утро я пошла в собор послушать мессу. Я ожидала, что снова увижу там старого кардинала. Однако на этот раз он был нездоров и не смог присутствовать. Вместо него был его племянник, очень красивый молодой человек, епископ-коадьютор диоцеза, принц Луи Роган, который, по всей вероятности, должен был стать кардиналом после смерти своего дяди. Глядя на старика, можно было с уверенностью сказать, что ждать этого осталось недолго.

У него был самый красивый голос, который мне когда-либо приходилось слышать. Однако, возможно, мне показалось так лишь потому, что для меня была еще непривычной чисто французская страсть к изящной речи. Несколько дней спустя мне уже казалось, что самый прекрасный в мире голос — у короля Франции. Но в тот момент я была очарована голосом принца Луи. Он был очень почтителен, но в его глазах я заметила блеск, который привел меня в волнение. Он заставил меня почувствовать себя очень юной и неопытной, хотя слова, которые он произносил, были таковы, что даже моя матушка не могла бы пожелать лучшего.

— Для нас, мадам, — сказал он, — вы будете живым образом нашей дорогой императрицы, которая в течение столь долгого времени была объектом восхищения для всей Европы, каковым она и останется на века. Душа Марии Терезии воссоединится с душами Бурбонов.

Это звучало так изящно! Мне было очень приятно слышать, какого они высокого мнения о моей матушке.

— Этот союз положит начало золотому веку, и при счастливом правлении Марии Антуанетты и Луи Огюста наши потомки станут свидетелями продолжения того счастья, которым мы наслаждаемся сейчас под властью Людовика Многолюбимого.

Когда принц произносил эти слова, я уловила на некоторых лицах мимолетное, как мне показалось, почти насмешливое выражение. Некоторое время я недоумевала, что бы это могло значить, а потом наклонила голову, чтобы принять благословение.

Мне суждено было долго помнить об этом человеке, который впоследствии стал моим врагом. Моя дорогая Кампан полагала, что его безрассудство и распущенность сыграли не последнюю роль в том, что я оказалась там, где сейчас нахожусь. Но тогда он был всего лишь красивым молодым человеком, которым занял место страдающего подагрой старика, и, как только мы покинули Страсбург и продолжили свой путь по земле Франции, я больше не вспоминала о нем.

По мере нашего продвижения один fete[8] сменялся другим. Я уже начала уставать, бесконечно проезжая под триумфальными арками и слушая восхваления (кроме тех случаев, когда я слышала их от детей — тогда я наслаждалась ими). Я была всем чужая и часто чувствовала себя совсем одинокой, несмотря на толпы людей вокруг меня. Среди тех, кто окружал меня, только троих я знала еще в Вене. Это были аббат Вермон, который, как было решено, должен был оставаться при мне еще некоторое время, принц Стархембургский и граф де Мерси-Аржанто. Все это были серьезные старые люди, а я желала бы иметь компаньона моего возраста. Без моих фрейлин я вполне могла бы обойтись, но не было никого, решительно никого, с кем можно было бы поболтать и посмеяться.

Впереди нас двигалась кавалькада, возглавляемая двумя фургонами, в которых везли мою спальную мебель. Повсюду, где мы останавливались на ночлег, фургоны разгружали, выносили кровати, табуреты и кресла и расставляли в приготовленной для меня комнате. Мы проехали Саверн, Нанси, Коммерси и направились в Реймс, город, в котором французы короновали своих королей и королев.

— Я надеюсь, — сказала я прочувствованно, — что пройдет много времени, прежде чем я вновь вернусь в этот город.

Пребывание в Реймсе напомнило мне о том, что я когда-нибудь могу стать королевой Франции. Ведь мой новый дедушка был уже стар — ему было за шестьдесят. Мысль об этом встревожила меня. Много раз во время путешествия меня охватывала холодная дрожь, но я отгоняла свои опасения, и все это снова начинало казаться мне лишь игрой.

Из Реймса мы направились в Шалон и дальше — в леса Компьеня.

Четырнадцатого мая я впервые увидела своего мужа. Мое путешествие продолжалось уже около трех недель, и двор моей матушки казался мне уже таким далеким… Теперь мне хотелось больше узнать о моей новой семье, которую я надеялась обрести. Но я ничего не могла разузнать ни у мадам де Ноай, ни у моих фрейлин. Их ответы всегда были уклончивы и немного холодны. Они как бы напоминали мне, что мои вопросы не согласуются с правилами этикета. Этикет! Это слово уже начало раздражать меня…

Был чудесный день. Листья на деревьях распускались, птицы заливались, и великолепие природы, казалось, напрасно пыталось состязаться с расточительной роскошью французского двора.

Я знала, что король Франции, а вместе с ним и мой жених должны быть где-то неподалеку, потому что трубы трубили, а мушкетеры били в барабаны. Это был такой волнующий миг! Мы находились на опушке леса, и деревья были похожи на прекрасные декорации. Я увидела впереди яркие мундиры гвардейцев и светлые ливреи слуг. Передо мной были мужчины и женщины в таких пышных нарядах, каких я никогда прежде не видела. И я знала, что самый великолепный из всех людей, стоявших там, ждал не кого-нибудь, а именно меня. По невероятно роскошному облачению, но главным образом по манере держаться я сразу же поняла, что это был сам король Франции. Ему были присущи гордая осанка, изящество и особое королевское величие, которые он, должно быть, унаследовал от своего великого деда, le Roi Soleil[9].

Моя карета остановилась, и я сразу же выскочила из нее. Это шокировало мадам де Ноай. Она, несомненно, считала, что по правилам этикета я должна ждать, пока кто-нибудь не выйдет навстречу мне, чтобы проводить меня к королю. Но мне просто не пришло в голову подождать. Целых три недели я так жаждала любви, и вот наконец передо мной был мой дорогой дедушка, который, как уверяла меня матушка, будет заботиться обо мне, любить меня, будет моим другом. Я верила в это, и мне ничего так не хотелось, как броситься в его объятия и рассказать ему, какой одинокой я себя чувствую.

Ко мне направился человек — очень элегантный мужчина с румяном улыбающимся лицом. Его лицо напоминало морду мопса, который у меня когда-то был. Проходя мимо, я улыбнулась ему. Он казался удивленным, но тоже улыбнулся в ответ. Вскоре я узнала, что это был герцог Шуазельский, о котором мне так много говорили. Король послал его мне навстречу, чтобы он привел меня.

Но я не нуждалась в том, чтобы кто-нибудь подвел меня к королю. Я бросилась прямо к нему и упала перед ним на колени.

Он поднял меня, расцеловал в обе щеки и произнес:

— Да ты же прекрасна, дитя мое!

Его голос был мелодичным и гораздо более красивым, чем у принца Рогана. Выражение его глаз было теплым и дружелюбным.

— Ваше величество, вы так милостивы…

Он засмеялся и прижал меня к своему великолепному плащу, украшенному самыми прекрасными драгоценными камнями, какие мне приходилось видеть.

— Мы счастливы, что вы наконец-то приехали к нам, — продолжал он.

Когда мы взглянули друг другу в глаза и он улыбнулся, мой страх и ненавистное чувство одиночества исчезли. Он был стар, но никто не думал о его возрасте. Он был царственный и в то же время великодушный, его манеры были безукоризненны. Я покраснела, вспомнив о том, как плохо я говорю по-французски. Мне так хотелось понравиться ему!

Он снова обнял меня, как будто действительно испытал ко мне нежность. Его глаза внимательно изучали меня с головы до ног. Тогда я еще не знала о его склонности к юным девушкам моего возраста. Я думала, что вся его доброта, весь его интерес и лестное внимание — это проявление его особенной любви ко мне. Он слегка повернул голову, и вперед вышел мальчик, высокий и неуклюжий. Он отвел свой взгляд от моего лица, как будто я нисколько его не интересовала. Его безразличие, особенно после теплого приема, оказанного мне королем, подействовало на меня как удар. Чувства, которые он вызвал во мне, были столь противоречивы, что я даже не пыталась разобраться в них. Ведь этот мальчик был моим мужем. Он был пышно одет, но как непохож он был на своего деда! Казалось, он не знал, куда деть свои руки.

Король произнес:

— Мадам дофина оказывает нам честь и удовольствие своим присутствием.

Мальчик выглядел застенчивым. Он стоял, не говоря ни слова, не двигаясь, и только глядел на кончики своих сапог. Я решила прорваться сквозь его равнодушие и, шагнув к нему, подставила ему свое лицо для поцелуя. Ведь если король поцеловал меня, то почему бы мне не поцеловать своего жениха? Он в испуге отпрянул от меня, но потом сделал движение в мою сторону, словно заставляя себя выполнить какую-то неприятную обязанность. Я почувствовала прикосновение его щеки к моей, но его губы не коснулись меня, как прежде губы короля.

Я повернулась к королю. Хотя он не подал виду, что поведение дофина показалось ему странным, я поняла, что он рассердился, потому что я всегда быстро улавливала реакцию людей. В моей голове промелькнула мысль, что я не понравилась дофину. Я вспомнила о Каролине, которая пролила столько слез, потому что ее выдали замуж за уродливого старика. Но я не была ни стара, ни безобразна. Сам король считал меня очаровательной, и большинство знавших меня людей придерживались того же мнения. Даже старый Каунитц считал, что в моей внешности нет ничего, что могло бы препятствовать замужеству.

Король взял меня под руку и представил трем старым дамам, которые показались мне самыми странными особами, каких мне приходилось видеть. Он сказал, что это мои тетушки: Аделаида, Виктория и Софи. Мне они действительно показались безобразными и даже более того — ужасными. Они напоминали мне старых ведьм из одной пьесы, которую я как-то видела. Старшая из них, которая, очевидно, была среди них главной, стояла на полшага впереди остальных. Вторая была полная, и лицо ее было несколько добрее, чем у ее сестер. А третья была самой уродливой. Но они были моими тетушками, и я должна была стараться полюбить их. Поэтому я подошла к мадам Аделаиде и поцеловала ее. Она сделала знак мадам Виктории выйти на полшага вперед, что та и сделала, и я поцеловала ее тоже. Затем настала очередь мадам Софи. Виктория и Софи выглядели как два солдата на параде, а Аделаида — как офицер, который ими командует. Мне хотелось рассмеяться, но я знала, что не смею этого делать. Потом я подумала, как забавно было бы, если бы я очутилась вдруг в своей комнате в Хофбурге вместе с Каролиной и рассказала ей об этих моих новых родственниках, изображая их по очереди. Я могла бы изобразить каждую из этих трех странных сестер. А еще я изобразила бы дофина.

Король сказал, что с остальными членами семьи я познакомлюсь позднее, и, взяв меня за руку, сам помог мне сесть в свою карету. Я сидела между ним и дофином. Затрубили трубы, загремели барабаны, и мы тронулись в путь к городу Компьеню, где нам предстояло провести ночь, прежде чем продолжать свой путь в Версаль.

Пока мы ехали, король беседовал со мной, и его мягкий голос словно ласкал меня. Кроме того, король ласкал меня и по-другому, похлопывая и поглаживая мою руку. Он говорил, что уже полюбил меня, что я — его дорогая внучка, что этот день — один из самых счастливых в его жизни, потому что в этот день я вошла в их семью.

Я чувствовала, что смех рвется у меня изнутри. Я так боялась этой встречи! Много раз мне приходилось слышать, как об этом человеке говорят с благоговейным страхом. По словам моей матушки, он был величайшим монархом во всей Европе. Я представляла его себе суровым и грозным. И вот он был здесь, передо мной, держал меня за руку и вел себя почти как влюбленный. Он говорил мне такие приятные вещи, как будто я оказывала ему величайшую честь, став женой его внука. В то же время моя матушка внушала мне, что, наоборот, это мне была оказана великая честь. Пока король болтал со мной и вообще вел себя так, как будто это он был моим женихом, дофин сидел рядом, угрюмый и молчаливый.

Впоследствии мне пришлось многое узнать о короле. Его всегда очаровывали юность и невинность, то есть как раз те качества, которыми я, несомненно, обладала. Возможно, он действительно жалел о том, что я не его невеста. Когда он видел хорошенькую молодую девушку, у него всегда появлялось желание обольстить ее. Что касается дофина, то он, наоборот, при виде молодой девушки желал только одного — бежать прочь от нее. Но мое воображение добавляло драматизма и рисовало то, чего в действительности не было. На самом деле король вовсе не был влюблен в меня, как я это легкомысленно вообразила себе, а дофин вовсе не испытывал ко мне ненависти. Ничего столь драматического в действительности не произошло. Мне предстояло еще очень многое узнать о привычках французов вообще и семьи, к которой я теперь принадлежала, в частности.

По прибытии в Компьень король сказал мне, что желает представить меня некоторым из своих кузенов, принцам королевской крови. Я ответила, что буду счастлива познакомиться со всеми, но что члены моей новой семьи особенно интересуют меня.

— И ты также очень интересуешь их, — ответил он с улыбкой. — Они будут очарованы и счастливы, и все они будут завидовать нашему бедному Берри.

Дофин, чье имя было герцог Беррийский, сидел, отвернувшись от нас, как бы показывая всем свои видом, что охотно уступил бы меня. При виде этого король мягко сжал мою руку и прошептал:

— Он просто сражен своим счастьем, бедный Берри!

Меня провели в королевские апартаменты, и там я познакомилась с принцами. Первым из них был герцог Орлеанский, приходившийся внуком дяде короля. Вторым был герцог Пантьеврский, внук Людовика XIV (позже я узнала, что его матерью была мадам де Монтеспан, любовница короля). Затем — принцы Конде и Конти. Все они показались мне очень старыми и неинтересными. В тот день мне представили также некоторых молодых членов королевской семьи. Одной из них была принцесса де Ламбаль. Ей был двадцать один год, и мне она казалась уже немолодой. Но я сразу же заинтересовалась ею и даже почувствовала, что могла бы полюбить ее. Ведь я так отчаянно нуждалась в друге, которому могла бы довериться! Она была уже вдовой, и брак ее был очень несчастливым. Слава Богу, он продолжался недолго — всего лишь два года. Как мне рассказали, ее муж сделался «больным» вследствие любовной связи. Он вел чрезвычайно бурную жизнь и впоследствии умер. Несчастная Мария Тереза! В то время, когда мы с ней познакомились, в ее обязанности входило быть постоянной компаньонкой своего свекра. Он был довольно странным человеком и все время был занят тем, что оплакивал своего сына. Единственное, что интересовало его помимо этого, была его коллекция часов. Если он не горевал о смерти сына, то кудахтал над своими часами: заводил их и надоедал всем, кому только мог, демонстрируя их. Если бы я знала об этом, я бы посочувствовала ей. Жизнь принцессы де Ламбаль состояла из одних лишь поездок из замка в замок вместе со своим странным свекром и его коллекцией часов. Все же я нашла утешение в нашей встрече. Та минута, когда мне представили принцессу, до сих пор наиболее ясно сохранилась в моей памяти по сравнению со всеми остальными представлениями, непрерывная череда которых, как мне тогда казалось, будет длиться вечно.

Все это совершалось с величайшей торжественностью, даже процедура примерки свадебных колец. Они хотели быть уверенными, что их кольцо будет мне впору. В сопровождении короля в мои апартаменты пришел церемониймейстер. С ними пришли принцы королевской крови и тетушки. Единственной целью этой небольшой церемонии была примерка двенадцати разных колец и выбор самого подходящего из них. Когда кольцо было выбрано, его сняли с моей руки, чтобы потом сам дофин надел мне его на палец. Король обнял меня и попрощался. Затем, один за другим, в порядке старшинства, все остальные сделали то же самое.

Я была измучена и хотела поскорее лечь в постель. Когда мои служанки переодели меня, я стала думать о дофине, который казался таким непохожим на всех остальных. Он почти не разговаривал со мной, почти не смотрел на меня, и я с трудом могла припомнить, как он выглядит. В то же время мне прекрасно запомнились лица короля и принцессы де Ламбаль.

— Мадам так задумчива, — сказала одна из моих служанок.

— Она думает о дофине, — застенчиво прошептала другая.

Я улыбнулась этим двум девушкам. Они были веселы, словно радовались тому, что избавились от надзора мадам де Ноай и моих строгих фрейлин.

— Да, — призналась я, — мои мысли заняты им.

Когда я произносила эти слова, мне вдруг показалось, что я слышу голос матушки: «Не будь слишком фамильярной с подчиненными!» Но мне необходимо было поговорить хоть с кем-нибудь. Мне так хотелось побеседовать, забыв о правилах этикета!

— Это естественно для невесты — думать о своем женихе.

Я ободряюще улыбнулась.

— Сегодня он будет спать под другой крышей.

Разговор девушек перешел в хихиканье.

— Почему?

Они снисходительно улыбнулись мне точно так же, как все улыбались у нас дома, в Вене.

— Потому что он не может находиться под одной крышей со своей невестой до первой брачной ночи. Он переночует в доме графа де Сен-Флорантена, министра и государственного секретаря королевства.

— Это любопытно, — сказала я, подавляя зевоту.

Я легла в постель и продолжала думать о дофине. Интересно, думает ли он обо мне, и если да, то что именно?

По прошествии многих лет, когда я уже знала его очень хорошо, я увидела запись, которую он сделал в своем дневнике в тот вечер. Это было свойственно ему и само по себе ни о чем не говорило. Но к тому времени я уже знала его тайну и поняла причину его странного поведения по отношению ко мне. Там было написано всего лишь несколько слов: «Беседа с мадам дофиной».

На следующий день мы отправились в Шато Ла-Мюэтт, где должны были провести еще одну ночь, чтобы затем направиться в Версаль.

Как только мы тронулись в путь, я сразу же поняла, что что-то было не в порядке. Прежде всего, король уже не сопровождал нас. Он уехал вперед. Мне хотелось знать почему. Позже я узнала, что причина была в следующем: дорога, ведущая из Ла-Мюэтт в Версаль, проходила через Париж, а король никогда не проезжал торжественно через свою столицу или мимо нее, если этого можно было избежать. У него не было желания в таком торжественном случае, как этот, столкнуться с враждебным молчанием своего народа. Именно поэтому тогда, в Страсбургском соборе, когда принц Роган назвал его Людовиком Многолюбимым, я заметила это циничное выражение на лицах людей. Его действительно называли так, когда он был молодым, но теперь все было по-другому. Народ Парижа ненавидел своего короля. Люди были бедны, им часто не хватало хлеба, и они были в ярости, потому что король тратил огромные средства на свои дворцы и своих любовниц, в то время как они голодали.

Но не эта причина вызывала беспокойство у моих друзей. Мерси был в состоянии сомнения и отправил в Вену курьеров. Аббат выглядел обеспокоенным, как и принц Стархембургский. Я хотела, чтобы они объяснили мне, в чем дело, но они, конечно, не пожелали сделать этого. Однако я заметила выражение лукавого удовольствия на лицах некоторых из моих служанок. Что-то должно было случиться в Ла-Мюэтт.

По пути мы заехали в монастырь кармелиток Сен-Дени, где меня должны были представить Луизе, четвертой тетушке, младшей сестре Аделаиды, Виктории и Софи. Луиза заинтересовала меня. Она была совсем не похожа на трех других сестер. Мне, вероятно, следовало бы пожалеть ее, потому что она заметно хромала и была безобразна до жалости. Одно ее плечо было выше другого, но тем не менее я не чувствовала жалости, потому что она казалась куда более счастливой, чем три ее старших сестры. Величественная и, несмотря на свои привычки аббатисы, держащая себя как королевская особа, тетушка Луиза была очень приветливой и казалось, чувствовала, как хотелось мне поговорить с кем-нибудь. Она задала мне множество вопросов, а потом рассказала кое-что о себе, признавшись, что в монастыре чувствует себя гораздо более счастливой, чем в королевских дворцах, и что подлинных сокровищ мира во дворцах не найти. Она уже давно постигла эту истину и приняла решение прожить свою жизнь в изоляции искупления от грехов.

Я не могла себе представить, чтобы у нее могло быть много грехов. Выражение моего лица, должно быть, ясно свидетельствовало об этом, потому что она сказала довольно горячо:

— Моих собственных и чужих грехов!

Мне так хотелось расспросить ее обо всем! Но как только я собиралась задать ей какой-нибудь неосторожный вопрос, который, несомненно, повлек бы за собой интересный ответ, перед моим мысленным взором появлялось лицо моей матушки, предостерегающей меня от легкомысленной неосторожности, и я умолкала. А потом было уже слишком поздно.

По мере нашего приближения к Ла-Мюэтт озабоченность Мерси становилась все глубже. Я слышала, как он говорил шепотом принцу Стархембургскому:

— Мы ничего, ничего не можем поделать! Просто непостижимо, почему он выбрал именно этот момент!

Мое внимание привлекли люди, стоявшие вдоль дороги, особенно когда мы приблизились к Парижу. Мы не стали въезжать в город, а объехали вокруг него. Приветственные крики стали оглушительными. Я улыбалась и наклоняла голову, как меня учили. Люди кричали, называя меня «mignonne»[10]. Благодаря этому я совсем забыла о беспокойстве Мерси, потому что такие приветствия всегда доставляли мне наслаждение.

Когда мы приехали в Ла-Мюэтт, это даже огорчило меня. Король был уже там и ждал нас, чтобы представить мне моих деверей. Графу Прованскому было четырнадцать лет. Он был всего на шестнадцать дней моложе меня и гораздо красивее дофина. Он был немного склонен к полноте, как и его старший брат. Однако он казался более энергичным и очень заинтересовал меня. Его младший брат, граф д’Артуа, был примерно на год младше меня, но благодаря живому и умному выражению глаз он казался старше, вернее, я хочу сказать, более искушенным, чем оба его брата. Он взял мою руку и поцеловал ее, в то время как его дерзкий взгляд выражал восхищение. Поскольку я всегда была очень чувствительна к восхищению, то из двоих, а возможно, и из всех троих братьев я предпочла бы Артуа. Но у меня не было намерения сравнивать дофина с ними. На самом деле я старалась вовсе не думать о дофине, потому что мысли о нем очень смущали и немного угнетали меня. Я просто не знала, что подумать о нем, и боялась думать слишком много. Так что мне вполне благополучно удалось вовсе забыть о его существовании. Я всегда жила тем, что происходило со мной в настоящий момент, а тогда вокруг меня было столько интересного, что это полностью завладело моими мыслями.

Между тем после знакомства с двумя своими деверями мне предстояло готовиться к банкету. Этот банкет должен был состояться в узком семейном кругу, а значит, должен был быть гораздо более интимным, чем все остальные, на которых мне приходилось присутствовать. На нем я буду в самом сердце моей новой семьи.

В мои апартаменты пришел король и сказал, что у него есть для меня подарок. Это была шкатулка с драгоценностями, которые привели меня в восхищение. Король, в свою очередь, был в восторге, увидев, как я счастлива. Он долго говорил мне о том, как это прекрасно — быть молодой и так волноваться из-за пустяков. Потом он взял из шкатулки жемчужное ожерелье и показал мне его. Каждая жемчужина была размером с орех, и все они удивительно подходили друг к другу по цвету.

— Это ожерелье привезла во Францию Анна Австрийская, — сказал он мне. — Как это знаменательно, что теперь его будет носить другая принцесса из Австрии! Это ожерелье носили моя мать и моя жена. Оно по очереди принадлежало всем дофинам и королевам Франции.

Пока он не торопясь застегивал на мне ожерелье, его пальцы задержались на моей шее. Он сказал, что никогда еще этот жемчуг ни на ком не выглядел так изумительно. По его словам, у меня были красивые плечи, и, когда я вырасту, то, несомненно, стану прекрасной женщиной, украшением французского трона.

Я сдержанно поблагодарила его, потом подняла на него глаза и вскинула руки ему на шею. Это было ошибкой. Я тотчас же поняла это по реакции мадам де Ноай, которая стояла, чуть не падая в обморок от ужаса перед моей самонадеянностью. Но меня это нисколько не заботило и его тоже.

Он бормотал:

— Прелестно… прелестно! Я напишу твоей матушке, чтобы рассказать ей, как мы все очарованы ее дочерью!

Уходя, он улыбался.

После его ухода мадам де Ноай прочитала мне длинную проповедь о том, как мне следует вести себя в присутствии короля Франции. Но я не слушала ее. Я думала о том, что, если бы меня выдали замуж за него, как это и предполагалось вначале, я чувствовала бы себя гораздо менее озабоченной при мысли о том, что на следующий день должна была состояться моя свадьба.

Во время ужина в кругу семьи я увидела всех моих новых родственников. На мне было жемчужное ожерелье, которое надел мне на шею сам король. Я сидела рядом с дофином, который не говорил ни слова и даже не смотрел на меня. Зато его брат Артуа улыбался мне и шепотом повторял, что я прелестна.

Я сразу же почувствовала напряженность атмосферы, царившей за ужином. Мое внимание привлекла молодая женщина, сидевшая за столом, которая разговаривала громче остальных. Меня еще не представили ей, и, поскольку это был чисто семейный вечер, я терялась в догадках, кто бы это мог быть. Она была очень хороша собой — самая красивая из всех присутствующих женщин. У нее были белокурые волосы, очень густые и вьющиеся, и самый приятный цвет лица, какой мне когда-либо приходилось видеть. Ее голубые глаза были огромные и немного выпуклые. Она слегка шепелявила, и это составляло контраст ее самоуверенному виду. Ее роскошная одежда сверкала драгоценностями. На ней их было больше, чем на ком-либо из присутствовавших. От нее невозможно было отвести взгляд, и даже король, сидевший во главе стола, все время поглядывал в ее сторону. Казалось, ему было очень приятно видеть ее здесь. Один или два раза я замечала, как они обменивались взглядами и улыбками. Это заставило меня предположить, что на самом деле они были очень близкими друзьями. Однако, удивлялась я, если король так любит ее, то почему ее присутствие настолько нежелательно здесь? Тетушки перешептывались между собой. Я заметила, как Аделаида, когда не нее никто не смотрел, бросила в сторону этой женщину взгляд, который нельзя было назвать иначе, как ядовитым. Время от времени король поворачивался в мою сторону и обращался ко мне с речью, и, когда я отвечала ему на своем причудливом французском, он улыбался, и все остальные улыбались тоже. Он сказал, что мой французский просто очарователен, и вслед за ним это повторили все остальные. Я чувствовала, что для меня этот вечер был успешным, и не могла понять, почему Мерси был так обеспокоен.

Наконец мое любопытство усилилось настолько, что я больше не могла сдерживаться и спросила у дамы, сидевшей рядом со мной:

— Кто эта очаровательная дама с голубыми глазами, та, что немного шепелявит?

Последовало непродолжительное молчание — видимо, мой вопрос смутил ее. Если бы здесь присутствовала мадам де Ноай, то по выражению ее лица я сразу поняла бы, насколько бестактным был мой вопрос.

Я ожидала ответа, как мне показалось, довольно долго.

— Это мадам Дюбарри, мадам дофина.

— Мадам Дюбарри? Мне ее не представили.

Все, казалось, уставились в свои тарелки, а некоторые изо всех сил сдерживали улыбку.

Потом кто-то спросил меня:

— Мадам… какого вы мнения о ней?

— Она очаровательна. Какие у нее обязанности при дворе?

Снова последовала пауза, потом на одном или двух лицах проступила краска, а некоторые заулыбались.

— О, мадам, ее единственная обязанность — развлекать короля!

— Развлекать короля?! — Я улыбнулась ему через стол. — Тогда мне хотелось бы стать ее соперницей.

Что такого я сказала? Я только заявила о своей преданности королю. Почему это было воспринято таким образом? Я увидела на лицах смесь ужаса и насмешки.

На следующее утро мы покинули Мюэтт и своевременно прибыли в Версальский дворец. Я сидела, выпрямившись, в своей карете. Моей компаньонкой в пути была графиня де Ноай, и во время езды мне пришлось выслушать очередную нотацию. Мое поведение беспокоило ее. Мне придется понять, говорила она, что французский двор совсем непохож на австрийский. Я никогда не должна забывать о том, что мой дедушка — король Франции и что, хотя этикет, возможно, не позволил ему выразить недовольство моим поведением, это вовсе не значит, что недовольства не было. Я слушала ее, думая о том, какое будет мое свадебное платье, а также о том, не разочаровала ли я дофина. У меня также мелькнула мысль о моей сестре Каролине, которая, должно быть, будет молиться и плакать обо мне в этот день.

Наконец мы прибыли в Версаль.

Это был впечатляющий миг. Я уже слышала это название в годы моего детства. Не раз приходилось слышать: «Так делают в Версале!» Это означало, что делать так — абсолютно правильно. Версаль был предметом разговоров и зависти во всей Европе.

У ворот дворца собрались продавцы шпаг и шляп. Говорили, что Версаль был большим театром, где играли спектакль под названием «Королевская семья у себя дома». В этом была значительная доля правды, потому что кто угодно, за исключением собак, нищенствующих монахов и людей, недавно перенесших оспу, мог войти в салон Геркулеса при условии, что у него были шляпа и шпага. Было так забавно видеть людей, которые прежде никогда в жизни не носили шпагу! Они брали шпагу напрокат около ворот, а затем с важным видом входили с нею во дворец. Даже проституток пускали внутрь, если они не занимались там своим ремеслом и не искали клиентов. Но, чтобы войти в более сокровенные апартаменты, нужно было быть представленным ко двору. Конечно, в Версале было очень мало уединенных мест. При нашем дворе в Вене, где все было гораздо проще, я привыкла проводить на глазах у других лишь определенную часть дня. А здесь я должна была быть на виду почти все время.

Ворота дворца распахнулись, чтобы впустить нас. Мы проехали через шеренгу гвардейцев, швейцарских и французских. Они стояли там специально для того, чтобы встретить меня с особыми почестями. Странное чувство волнения, смешанного с опасением, овладело мной. Я не была склонна к самоанализу, но в те минуты тяжелое предчувствие сжало мое сердце. Казалось, я продолжаю выполнять какое-то мне самой непонятное предназначение, которого, даже если бы я захотела, все равно не смогла бы избежать.

Во внутреннем дворе королевского дворца уже стояли экипажи принцев и знати. Я вскрикнула от восторга при виде лошадей, украшенных красивыми плюмажами и синими кокардами. Я любила лошадей почти так же, как собак. Они гарцевали от возбуждения и казались мне очень красивыми. В их гривы были вплетены цветные ленты.

Перед нами во всем своем великолепии предстал дворец. Солнце освещало его бесчисленные окна, и казалось, что он сверкает бриллиантами. Это был целый самостоятельный мир. Так я вступила в Версальский дворец, который должен был на долгие годы стать моим домом. Он и стал им в действительности, но лишь до тех пор, пока не наступили черные дни и меня не увезли оттуда.

По прибытии меня разместили во временных апартаментах на первом этаже, потому что апартаменты, предназначенные для королев Франции, еще не были готовы. Сейчас, когда я думаю о Версале, я во всех деталях припоминаю те комнаты, которые мне предстояло занять по прошествии первых шести месяцев моего пребывания там. Это были прекрасные комнаты на втором этаже, которые открывались из Galerie de Glaces[11]. В моей спальне прежде спали Мария Терезия, супруга Людовика XIV, и Мария Леджиньска[12], супруга Людовика XV. Из окон я видела озеро — Piece deau des Suisses[13] — и цветник с двумя лестницами, которые называли Les Escaliers des Cent Marches[14], ведущим в оранжерею, где росли тысяча двести апельсиновых деревьев.

Но тогда, в первый раз, меня отвели во временные апартаменты на первом этаже. Там меня ждали эти зловещие фрейлины с моим свадебным платьем. При виде него у меня перехватило дыхание от восторга, и все мои мрачные мысли улетучились. Я никогда прежде не видела такого прекрасного платья. Особенно меня очаровал его кринолин из белой парчи.

Как только я вошла в свои апартаменты, пришел король, чтобы поприветствовать меня в Версале. Какие у него были чарующие манеры! С ним пришли две маленькие девочки — мои золовки, Клотильда и Элизабет. Старшей, Клотильде, было около одиннадцати лет. Несмотря на склонность к излишней полноте, она оказалась мила и очень приветлива. Что касается маленькой Элизабет, то малышка была просто восхитительна. Я поцеловала ее и сказала, что мы будем друзьями. Королю это было приятно. Он шепнул мне, что, чем больше он видит меня, тем больше попадает под власть моего очарования. Потом он ушел вместе с девочками. На меня тут же накинулись фрейлины и стали готовить к свадьбе.

В час пополудни пришел дофин, чтобы вести меня в часовню. Было очень жарко, и, хотя его костюм сверкал золотыми блестками, блеск его одежды только подчеркивал его суровый вид. Он, не взглянув на меня, взял меня за руку и провел в зал Королевского Совета, где формировалась процессия. Помнится, я заметила там камин из розового мрамора и почувствовала запах помады для волос. В воздухе стояло облако пудры от свеженапудренных париков, слышалось шуршание шелков и кринолинов, когда по залу проходили дамы в своих пышных, тончайшей работы юбках.

Процессию возглавлял главный церемониймейстер, за ним следовали дофин и я. Дофин держал меня за руку. Его рука была теплой, влажной и, как я заметила, неподатливой. Я пыталась улыбнуться ему, но он избегал моего взгляда. Так как непосредственно позади меня шла мадам де Ноай, я не могла перешептываться с ним. За ней следовали принцы крови со своими слугами, затем — мои молодые девери и король; позади них — маленькая принцесса, которую я впервые увидела в тот день, вместе с тетушками и другими принцессами двора.

Через стеклянную галерею и главные апартаменты мы направились в часовню, где стояли, выстроившись в ряд, швейцарские гвардейцы. Как только вошел король, они заиграли на флейтах и забили в рабатаны, чтобы возвестить о его приходе. Эта часовня не была похожа на ту, что у нас дома. Она была богато разукрашена. Уверена, что моя матушка непочтительно отозвалась бы об этих decor[15], потому что хотя сочетание белого с золотым смотрелось очень мило, зато ангелы выглядели скорее чувственными, чем святыми.

Мы с дофином преклонили колени на красном бархате с золотой бахромой, и мсье де Ларош-Эймон, главный Раздающий Милостыню при французском дворе, выступил вперед, чтобы выполнить церемонию.

Мой жених скучал все больше и больше. Он вертел в руках кольцо, когда надевал его мне на палец. Я боялась, что он уронит золотые монеты, благословенные Раздающим Милостыню, которые он подарил мне, как это предусматривалось обрядом.

Итак, мы поженились. Архиепископ благословил нас. Потом началась месса. Затем послышались переливы органа, и брачный контракт был вручен королю для подписания. После того как король написал свое имя, наступила моя очередь. Когда я взяла перо, моя рука дрожала, и я неаккуратными каракулями нацарапала свое имя: Мария Антуанетта Жозефа Жанна. Струйка чернил брызнула на бумагу, и я почувствовала, что все пристально смотрят на кляксу, которую я посадила.

Позже это тоже стало восприниматься как предзнаменование. Если бы все кляксы были предзнаменованиями! Ведь я обильно сажала их в течение многих лет, делая свои упражнения. Но теперь было совсем другое дело. Ведь это был мой брачный контракт!

Казалось бы, для одного из церемоний было вполне достаточно. Но нет! Теперь я уже в самом деле была дофиной Франции, и мадам де Ноай проводила меня в мои апартаменты, где теперь моей главной обязанностью было принимать присягу на верность у моих подчиненных. Их было так много! Мои фрейлины, мой главный maitre d'hotel[16], мой Раздающий Милостыню, мои конюшие, мои доктора. У меня даже были свои аптекари и хирурги — два аптекаря и четыре хирурга, хотя я не имела ни малейшего понятия, зачем мне, при моем отменном здоровье, столько врачей. У меня были свои часовщики и мастер по изготовлению гобеленов. Был также мастер, изготовляющий парики, в обязанности которого также входило сопровождать меня в купальню. Было утомительно видеть, как много людей собралось для того, чтобы явиться ко мне на прием, — целых сто шестьдесят восемь человек! И все они должны были заниматься только тем, что обслуживать одну меня.

Когда я принимала присягу у моих заведующих подвалами, поваров, у моих дворецких и подносчиков вин, у меня улыбка чередовалась с зевотой. Все это казалось мне таким абсурдным! Тогда я не знала, что мое отношение к этому станет поводом для обид. Я совсем не понимала французов. Я успела обидеть стольких людей, прежде чем осознала ошибки, совершенные мною в те дни! Но, когда я их осознала, многого уже исправить было нельзя. То, что очевидно для человека более мудрого, от меня было скрыто. Дело в том, что тот самый этикет, которого так строго придерживались в высших кругах, выполнялся и в более бедных слоях общества, и мое легкомысленное отношение к местным обычаям воспринималось с ужасом, что мне сразу же ясно дала понять мадам де Ноай.

Я действительно очень хотела, чтобы все это поскорее кончилось. Ведь после этого мне предстояло распечатать свадебный подарок короля. Поскольку я уже знала о его щедрости, мои ожидания были велики. И мне не пришлось разочароваться. Подарок короля представлял собой туалетный прибор, покрытый голубой эмалью, игольник, коробочку и веер, инкрустированные бриллиантами. Как я любила эти холодные камни, которые вдруг вспыхивали красными, зелеными и синими огоньками!

Я достала игольник и сказала:

— Теперь моей главной задачей будет сделать что-нибудь для короля. Я вышью ему жилет.

Мадам де Ноай напомнила мне, что сначала мне следует спросить позволения у Его Величества. Я засмеялась и ответила, что это будет сюрприз. Потом я прибавила, что на эту работу у меня уйдут годы, так что действительно лучше будет заранее сказать ему о том, что я собираюсь делать. Иначе он так никогда и не узнает о моей благодарности и о том, как я собираюсь использовать его чудесный подарок.

Она рассердилась. Бедная старая мадам де Ноай, которая уже получила от меня тайное прозвище Madame L'etiguette[17]. Когда я упомянула об этом в разговоре с одной из моих служанок, та громко рассмеялась. Такой успех окрылил меня, и я решила, что буду высмеивать этот их этикет при любой возможности, потому что только так можно было найти в себе силы выносить его.

Король также дал мне несколько прекрасно отделанных вещиц для моей свиты. В то время, когда я с восхищением разглядывала их, неожиданно послышались удары грома. Ясное небо покрылось облаками, и я сразу же подумала обо всех этих несчастных людях, которых видела вдоль дороги из Парижа в Версаль, и о тех, кто пришел посмотреть свадебное торжество. Для них должны были устроить фейерверк, как только наступят сумерки. И вот сейчас пойдет дождь, и все будет испорчено.

Во время грозы мне представилась возможность узнать кое-что о тетушках. Войдя в свои апартаменты, я увидела мадам Софи, которая охотно и весьма благожелательно беседовала с одной из моих служанок. Это показалось мне очень странным. Дело в том, что мадам Софи почти не разговаривала со мной, даже когда нас представляли друг другу, говорили, что она вообще редко произносила хоть слово, так что некоторые из ее слуг никогда не слышали ее голоса. И вот сейчас она стояла передо мной, беседуя с бедной женщиной, которая, казалось, была смущена и не знала, что делать. Когда я подошла, мадам Софи взяла женщину за руки и нежно сжала их. Увидев меня, она засыпала меня градом слов. Как у меня дела? Как я себя чувствую? Не устала ли я? Приближается страшная гроза, а она, Софи, ненавидит грозу. Слова беспорядочно слетали с ее губ. Тут раздался удар грома, который, казалось, потряс дворец, и Софи нежно обняла женщину, с которой беседовала. Это была в высшей степени необычная сцена.

Впоследствии мадам Кампан рассказала мне, что мадам Софи панически боялась грозы. Когда надвигалась гроза, ее личность совершенно менялась. Вместо того чтобы как обычно бегать по дворцу, искоса поглядывая по сторонам («как заяц» — говорила мадам Кампан) и делая вид, что не узнает встречающихся по пути людей, она вступала в беседу со всеми, даже с самими скромными людьми, пожимала им руки и даже обнимала их в те минуты, когда ее страх достигал высшей степени. Мне предстояло еще многое узнать о моих тетушках. Но как обычно я узнала обо всем слишком поздно.

Как только гроза кончилась, Софи снова начала вести себя как раньше, то есть ни с кем не разговаривала и бегала из комнаты в комнату в своей обычной странной манере. Мадам Кампан, которой тетя Виктория полностью доверяла в течение многих лет, впоследствии рассказала мне, что Виктория и Софи натерпелись ужасов в аббатстве Фонтевро, где они воспитывались еще детьми. В результате они сделались очень нервными, и эта нервозность сохранилась у них даже в зрелые годы. Как-то раз их в наказание заперли в подвале, где хоронили умерших монахинь, и оставили там молиться. В другой раз их послали в часовню молиться за одного садовника, который сошел с ума. Его домик стоял рядом с часовней, и, пока они там молились в одиночестве, до них доносились его пронзительные крики, от которых у девочек кровь стыла в жилах.

— С тех пор мы подвержены приступам страха, — объясняла мадам Виктория.

Хотя гроза кончилась, дождь все еще продолжался, и я боялась, что жители Парижа, пришедшие в Версаль посмотреть фейерверк, будут обмануты в своих ожиданиях. При такой погоде никакого фейерверка не будет. Еще одно дурное предзнаменование!

Король начал прием в Стеклянной галерее, и мы все собрались там. От великолепия этой галереи просто дух захватывало. Позже я привыкла к ее роскоши. Мне запомнились канделябры — позолоченные, блестящие. В каждом из них было по тридцать свечей, и, хотя снаружи было уже темно, в галерее было светло как днем. Король, мой муж и я уселись за стол, покрытый зеленым бархатом, украшенным золотым шнуром и бахромой, и принялись играть в каваньоль. К счастью, меня весьма предусмотрительно научили играть в эту довольно грубую игру, и я умела делать это гораздо лучше, чем писать. Мы с королем улыбались друг другу через стол, в то время как дофин сидел угрюмый и всем своим видом показывал, что презирает подобное времяпрепровождение. Конечно, так оно и было на самом деле. Пока мы играли, люди гуськом проходили мимо, чтобы взглянуть на нас. Я не знала, следует ли мне улыбаться им. Но король вел себя так, словно они вовсе не существовали, и я последовала его примеру. Среди зрителей было несколько человек, которых никто не приглашал. В зале должны были присутствовать только те, кто получил специальное приглашение. Однако некоторые из тех людей, кто не смог уехать домой из-за грозы, решили сами себе компенсировать тот факт, что им не удалось посмотреть фейерверк. Они прорвали заграждение, пробрались в галерею и смешались с гостями. Швейцары и гвардейцы пришли к выводу, что сдержать их совершенно невозможно. К тому же охрана боялась неприятных последствий, и поэтому никто ничего не предпринимал.

Когда прием в Стеклянной галерее закончился, мы отправились ужинать в новый оперный театр, который король построил специально для того, чтобы отпраздновать мое прибытие во Францию. Когда мы направлялись в оперный театр, нас охраняли швейцарские гвардейцы. Они были так хороши в своих накрахмаленных брыжах, и шляпах с плюмажами! Не менее красочно смотрелись и телохранители в своих мундирах, отделанных серебристым шнуром, красных бриджах и чулках.

Первоначальное назначение этого прекрасного оперного театра было искусно замаскировано. Фальшивый пол закрывал ряды сидений, и на этом полу был установлен стол, уставленный цветами и сверкающим хрусталем. Мы церемонно расселись по местам: король — во главе стола, я — по одну сторону от него, а мой муж — по другую. Рядом со мной, что меня очень радовало, сидел мой озорной младший деверь, граф д’Артуа. Он был очень внимателен ко мне и заявил, что будет моим кавалером, подразумевая тем самым в довольно дерзкой форме, что готов вместо дофина поддержать честь Франции, когда бы я этого ни пожелала. Несмотря на то, что граф иногда несколько переходил дозволенную грань приличия, он тем не менее понравился мне с той минуты, как я впервые увидела его.

По другую сторону от Артуа сидела мадам Аделаида. Она, очевидно, наслаждалась этим ужином и в то же время пристально наблюдала за своими сестрами — Софи, сидевшей рядом с ней, и Викторией, сидевшей напротив, рядом с Клотильдой. Аделаида пыталась обсуждать со мной поведение Артуа. Ее острые глазки беспрестанно сновали туда-сюда. Она сказала, что надеется поговорить со мной с глазу на глаз в ее апартаментах. По ее словам, это было крайне необходимо. Артуа слушал ее и смешно приподнял брови, когда, конечно, Аделаида не могла этого видеть. Я почувствовала, что мы с ним союзники. В дальнем конце стола (поскольку она занимала самое низкое положение среди двадцати одного члена королевской семьи) сидела та самая молодая женщина, которая так заинтересовала меня, когда я была впервые представлена моим новым родственникам, — принцесса де Ламбаль. Она очаровательно улыбалась мне, и я почувствовала, что с такими друзьями, как она, король и мой новый защитник Артуа, мне нечего опасаться за свое будущее.

Я была слишком взволнована, чтобы есть, однако успела заметить, что у моего мужа прекрасный аппетит. Мне еще не встречались такие люди, как он: способные полностью забывать об окружающих. Пока с величайшей помпой вносили «королевское мясо» (так назывались многочисленные мясные блюда), дофин спокойно сидел в одиночестве, ни на кого не обращая внимания, потому что единственным предметом его интереса была еда. Он набрасывался на нее с такой жадностью, как будто только что вернулся после целого дня напряженной охоты.

Заметив прожорливость своего внука, король довольно громко сделал ему замечание:

— Ты ешь слишком усердно, Берри. Не следует так перегружать желудок в эту самую лучшую из твоих ночей.

Мой муж ответил ему, и все услышали его слова — вероятно, потому, что им так редко приходилось слышать его голос.

— Я всегда лучше сплю после хорошего ужина, — сказал он.

Я видела, как Артуа, сидя рядом со мной, старается сдержать смех. Многие из гостей вдруг поспешно склонились к своим тарелкам, другие завязали оживленную беседу со своими соседями по столу, отвернувшись от нас, сидевших во главе стола.

Король печально посмотрел на меня, а потом завел разговор о дофине с графом Прованским.

То, что произошло несколько позже, настолько смутило меня, что даже теперь мне не хочется вспоминать об этом. Наступила ночь. Когда я взглянула через стол на моего мужа и поймала его взгляд, он смутился и отвернулся. Вне всякого сомнения, он испытывал такое же, как и я, беспокойство. Мне было известно, что должно было произойти в ту ночь. Хотя нельзя сказать, чтобы я ждала этого с большим удовольствием, одно было несомненно: как бы противно это ни было, то, что должно было случиться между нами, могло привести к исполнению моего самого заветного желания — рождению ребенка! Ради этого стоило вынести любые страдания. Главное — я стану матерью!

Мы вернулись обратно во дворец, и началась церемония возложения жениха и невесты на брачное ложе. Графиня де Шартр, занимавшая самое высокое положение среди замужних дам, вручила мне ночную рубашку и проводила в спальню, где меня уже ждал муж, которому сам король помог одеться к брачной ночи. Мы сели рядом на кровать, и за все это время мой муж даже ни разу не взглянул на меня. Я не могу с уверенностью сказать, считал ли он подобные церемонии невероятной глупостью или же просто очень хотел спать из-за того, что съел за ужином такое огромное количество еды.

Полог был отдернут, и все могли видеть, как архиепископ Реймса благословил кровать и окропил нас святой водой. Мы, должно быть, казались весьма странной молодой супружеской четой — оба такие юные, почти дети: я, покрасневшая и беспокойная, и мой скучающий муж. И действительно, мы оба были всего лишь испуганными детьми.

Король задумчиво улыбнулся мне, как будто показывая, как страстно он желал бы оказаться на месте дофина, а затем повернулся, чтобы выйти и оставить нас наедине. Все поклонники вышли вслед за ним. Мои служанки задернули полог, который скрыл меня, оставив наедине с супругом.

Мы лежали в кровати, разглядывая драпировку. Я чувствовала себя очень одинокой, запертой здесь вдвоем с чужим мне человеком. Он не пытался прикоснуться ко мне, он даже не разговаривал со мной. Так я лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца — или, может быть, это было его сердце? Я ждала… ждала…

Неужели это и было то самое, ради чего велись все суетливые приготовления, ради чего состоялись торжественная церемония в часовне, блестящий банкет и публичное подглядывание в спальне? Я знала, что мне предстоит стать матерью enfants de France[18]. От моей деятельности здесь, в этой постели, зависело появление на свет будущего короля Франции.

Однако ничего не произошло… абсолютно ничего! Я долго лежала без сна. Это должно вот-вот случиться, говорила я себе. Но я все так же лежала, и мой муж тоже — в молчании, не делая ни одного движения, чтобы прикоснуться ко мне, не произнося ни слова.

Уже потом, спустя несколько часов, я поняла по его дыханию, что он спит.

Я была смущена и до некоторой степени разочарована, теперь то мне известно, что в то время он страдал так же, как и я. На следующий день он написал в своем дневнике только одно слово. Это было слово «rien»[19].

Исповедь королевы

Предзнаменования

Узнав о тех несчастьях, которые произошли в Париже на площади Людовика XV в результате пожара, случившегося во время свадебных торжеств, дофин и дофина отдали все свои средства, полученные на год, чтобы облегчить несчастье семей, потерявших в тот ужасный день своих близких.

Из мемуаров мадам Кампан
Исповедь королевы

Сейчас я уже не могу с уверенностью сказать, когда начала понимать, что дела обстоят совсем не так, как мне казалось вначале.

Будучи легкомысленной молодой девушкой, так мало знающей о жизни, я делала быстрые, но поверхностные заключения из всего, что видела, не вникая в суть явлений. Я не осознавала того, что мои новые соотечественники, с их любовью к этикету, с их стремлением при любых обстоятельствах сохранить свои изысканные манеры, были склонны к обману.

Я верила, что мы с мужем будем любить друг друга, будем бродить об руку по роскошным садам Версаля и я буду очень счастлива; что не пройдет и года после свадьбы, как у меня родится маленький сын, который принесет мне гораздо больше радости, чем все мои щенки, вместе взятые. Но мой муж, очевидно, был равнодушен ко мне.

Я была в смущении. Все украдкой поглядывали на нас с лукавством: король — с бесстрастным смирением, тетушки — с истерическим возбуждением, а мои девери — едва сдерживая насмешку. Но Мерси, Стархембургский и аббат Вермон были глубоко обеспокоены.

Что-то было не так. Я не нравилась дофину — и в этом была моя вина.

Но в течение первых дней после свадьбы такие мысли даже Fie приходили мне в голову. Единственное, что я достаточно быстро поняла, то, что мои прежние представления о замужестве были абсолютно ошибочными. Следующий день после свадьбы оказался целиком заполнен церемониями, и у меня было мало времени для размышлений, потому что я постоянно куда-то спешила. Вечером в новом оперном театре исполнялась опера. Она называлась «Персей» и была бы вполне сносной, если бы кто-то не попытался сделать ее более современной, введя новые балетные сцены. Все шло плохо. На генеральной репетиции постановщик сломал себе ногу и весь вечер лежал на носилках. Ни один предмет из театрального реквизита не работал как следует. Чтобы польстить мне, решили установить огромного орла — символ моей династии — высоко над алтарем Гименея. Но орел, вместо того чтобы оставаться там, свалился на алтарь. Персей поскользнулся и упал на ноги Андромеды как раз в тот момент, когда должен был спасти ее. Единственным интересным моментом была сцена бедствия. Постановщика оперы пришлось удерживать, чтобы он не покончил жизнь самоубийством.

Спектакль вызвал у меня такую скуку, что на меня напала зевота, что за мной пристально наблюдали, и беспокоилась, как бы о моем поведении не сообщили матушке, хотя была уверена, что это все равно случится.

Я легла в постель с мужем, и все шло точно так же, как и предыдущей ночью, с той лишь разницей, что я уже не лежала без сна, так как минувшая бессонная ночь, а также скука «Персея» очень утомили меня.

Когда я проснулась, то обнаружила, что лежу в постели одна. Как выяснилось позднее, мой муж поднялся, как только рассвело, и уехал на охоту. Все знали об этом и сочли странным, что он предпочел охоту моему обществу. Ведь мы только-только поженились.

Вернувшись домой, он поговорил со мной, и, поскольку мой муж делал это чрезвычайно редко, я запомнила его слова и даже тон, которым они были произнесены.

Он говорил односложно и холодно:

— Хорошо ли ты спала?

— Да, — ответила я.

Муж одарил меня короткой улыбкой и отвернулся.

Аббат Вермон, который был тогда со мной, казался очень озабоченным. Я же выбрала одну из двух маленьких собачек, которых мне подарили по приезде во Францию, и принялась играть с ней. Мой слух уловил, как аббат пробормотал: «Это терзает мне сердце!» С этого момента я больше не сомневалась, что случилось нечто ужасное. Меня все считали такой прелестной и изящной, и все же мне никак не удавалось привлечь дофина! Он не мог полюбить меня!

Ко мне пришел граф Флоримон Клод де Мерси-Аржанто и задал мне множество смутивших меня вопросов. С тех пор как я покинула мою матушку, он все время надоедал мне своим присутствием. Матушка говорила, что я должна во всем доверять ему, прислушиваться к его советам, что он будет мостом, соединяющим нас. Не сомневаюсь, что она была права. Но он был такой старый и суровый — маленький человечек, весь скрюченный, хотя и, несомненно, чрезвычайно умный. К тому же мне было неприятно, что за мной так откровенно шпионят. Ведь на самом деле шпионов никто не любит, как бы полезны они ни были и какова бы ни была причина их слежки.

Мерси, он был бельгийцем, приехал из Льежа и, казалось, был в чем-то сродни французам. Тем не менее он преданно служил моей матушке. Все его мысли, я уверена, были направлены на то, как выполнить возложенную ею на него миссию, и мне было еще более неловко от того, что я знала, как хорошо он справляется со своей задачей. Он работал под руководством Каунитца, который, думаю, в последующие годы мог был точно так же быть постоянно рядом со мной, как и Мерси.

Граф не стал задавать мне прямых вопросов, но я прекрасно поняла, что он хотел узнать. Его интересовало, что происходило в нашей супружеской постели, когда мы с мужем оставались наедине.

Я сказала ему, что, по моему мнению, дофин равнодушен ко мне и даже не предпринимает попыток прикоснуться к моему телу, складывается впечатление что, как только он оказывается в постели, его сразу же одолевает сон. В это утро дофин встал задолго до моего пробуждения и уехал на охоту.

— Ты, должно быть, думаешь, что это довольно странное поведение для новобрачного, — сказал граф серьезно.

Я подтвердила, что именно так и думаю, хотя на самом деле не знала точно, чего мне следовало ждать от мужа.

— Я изучал медицину, — продолжал Мерси, — и полагаю, что развитие дофина задержалось из-за того, что его конституция ослаблена внезапным и быстрым ростом.

Так вот в чем дело! Но у меня было другое мнение. Мне с самого начала не понравился герцог Вогийонский, учитель моего мужа, который, как я заметила, оказывал на него большое влияние. Не раздумывая, я выпалила:

— Робость и холодность моего мужа объясняются воспитанием, которое он получил. Я уверена, что у дофина хороший характер, но мсье Вогийонский имеет над ним слишком большую власть, что, в свою очередь, позволяет герцогу абсолютно свободно манипулировать вкусами, привычками и желаниями моего мужа.

Я замолкла. Мой разум пытался отыскать объяснение холодности моего мужа по отношению ко мне, но он принимал во внимание любую причину, кроме одной — видимо, я просто не привлекала дофина.

Мерси холодно посмотрел на меня. Его пронизывающий взгляд заставил меня почувствовать неловкость.

— Я уверен, что императрица будет очень обеспокоена, когда узнает о том, как обстоят дела. Я скажу ей, что пока еще рано волноваться, и выскажу свое мнение по поводу того, что так мучит дофина.

Я представила себе матушку у нас дома, в Шонбрунне, и содрогнулась, потому что она обладала способностью внушать мне чувство благоговейного страха даже на таком большом расстоянии. Я знала, что не оправдала ее ожиданий. Ведь она хотела как можно скорее получить известие о моей двадцатой беременности. Но как же я могла забеременеть, если мой муж отвергал меня?

Мерси изменил тему разговора и сказал, что мне следует быть более сдержанной по отношению к королю. Неужели я не чувствую, сказал он, что веду себя с ним слишком непринужденно? Я ответила, что, вне всякого сомнения, я нравлюсь королю. Он в отличие от мужа не был со мною холоден. Он сказал, что полюбил меня с той самой минуты, как я приехала, и что вся семья в восторге от меня.

Мерси ответил:

— Хочу сообщить тебе, что король Франции написал твоей матушке письмо. Там были такие слова: «Я нахожу, что дофина очень живая, но чрезвычайно наивная. Однако она еще совсем юная и, несомненно, скоро вырастет из этого».

Я почувствовала, что мое лицо залилось краской. Я так легко краснела от смущения! Значит… он написал такое после всех тех очаровательных слов, которые он шептал мне, после всей его нежности, всех его комплиментов!

Мерси улыбнулся при виде моего смущения, давая понять, что мне иногда полезно почувствовать себя в дураках, потому что это для меня единственная возможность научиться всему тому, чем я, в силу своего положения, должна владеть безукоризненно.

Он оставил меня в подавленном настроении. Мой муж не любил меня. Не любил меня и король. Единственная разница между ними заключалась в том, что один из них скрывал свои истинные чувства, а другой — нет.

Мне нужно было еще очень многому научиться.

Тетушки были очень добры ко мне. Они предлагали мне свою дружбу, поэтому, получив приглашение посетить в тот день мадам Аделаиду, я с радостью приняла его.

Когда я пришла в ее апартаменты, она тепло обняла меня, а потом, отстранив на расстояние вытянутой руки от себя, произнесла: «Супруга Берри!» — и разразилась хохотом. Потом тетушка Аделаида сказала:

— Я сейчас позову Викторию. Ее апартаменты примыкают к моим. А она пошлет за Софи, и мы устроим уютную вечеринку… все четверо, правда?

Я заметила в комнате какую-то молодую женщину, сидевшую за небольшим столиком, и улыбнулась ей. Перед ней лежала книга. Ее одежда показалась мне крайне безвкусной. Тем не менее я сразу же почувствовала к ней расположение. Увидев, что я заметила ее, она сразу же поднялась и сделала мне реверанс, слегка покраснев при этом.

— Это наше lectrice[20] Жанна Луиза Анриетта Жене, — сказала мадам Аделаида. — Она хорошая чтица, и мы довольны ею.

Я разрешила ей сесть и тут же поняла, что сделала ошибку, заговорив с ней и позволив ей сидеть в моем присутствии. Боже, я никогда не научусь соблюдать этот сложнейший этикет! Но в ту минуту Аделаида была достаточно дружественно расположена ко мне и посмотрела на это сквозь пальцы. Пришла Виктория.

— Ты послала за Софи? — спросила Аделаида.

— Да, перед тем как уйти, — ответила ее сестра.

Аделаида наклонила голову. Затем она надменно повернулась к молодой чтице и сказала, что разрешает ей уйти. Молодая женщина тихо, как мышка, выскользнула из комнаты. Она действительно напоминала мышь — такая же маленькая, серенькая и робкая.

Но больше у меня не было времени думать о ней, так как появилась Софи.

— Супруга Берри здесь, — сказала Аделаида. Софи заставила себя взглянуть на меня. Я улыбнулась, подошла и поцеловала ее. Мне было противно делать это, потому что она была невероятно безобразна! Софи не ответила на мой поцелуй и стояла, от вернувшись от меня.

Аделаида рассмеялась громким, резким смехом. Она сказала, что надеется на то, что им будет позволено сесть несмотря на присутствие дофины. При этих словах я рассмеялась. Тогда Аделаида тоже рассмеялась, а Виктория, взглянув на сестру, присоединилась к ней. Аделаида подтолкнула локтем Софи, и та тоже засмеялась. Это был ужасный смех! Вспомнив о том, что сказал мне Мерси о короле Франции, я почувствовала себя неловко.

— Итак, — сказала Аделаида, — ты — супруга Берри! Он странный мальчик, этот Берри.

Она кивнула головой и посмотрела на сестер, которые тоже кивнули, стараясь подражать выражению ее лица. Бедная Софи, как всегда, опоздала.

— Он непохож на других мальчиков, — медленно продолжала Аделаида, приблизив рот к моему уху.

Я испугалась. Все три сестры снова дружно закивали.

— У него хороший аппетит, — сказала Виктория.

Аделаида засмеялась:

— Она считает, что это очко в его пользу. Ты бы посмотрела, как она сама ест! У нее аппетит Бурбонов!

— Но я терпеть не могу корочку от пирожных! — вставила Виктория с заговорщицким видом.

— Единственное, о чем она мечтает, — это сидеть в своем кресле и есть.

— Я люблю удобства, — признала Виктория.

Софи смотрела на своих сестер и, казалось, пребывала в восхищении от этой блестящей беседы. Тетушки нравились мне. Я подумала, что они очень милы и простодушны. В тот день мне так хотелось найти друзей!

— Бедный Берри! Он никогда не смеется и не шутит, — сказала Аделаида.

— Не то что Артуа! — добавила Виктория.

— Ох уж этот мне мальчишка! — произнесла Аделаида снисходительным тоном. — У него уже есть любовница! Это в его-то возрасте! Представь себе! — прошептала она.

— Он еще очень молод, — согласилась я.

— Теперь о Берри… — Она взглянула на Викторию, и они засмеялись. Через некоторое время к ним присоединилась и Софи. — Девушки его никогда не интересовали.

— Однако же он любит поесть, — Виктория благожелательно вставила словечко в его защиту.

Аделаида нетерпеливо посмотрела на сестру, и Виктория забеспокоилась. Аделаида продолжала:

— Когда он, еще маленьким мальчиком, приходил ко мне, я, бывало, говорила ему: «Давай, Берри! Здесь ты можешь делать все, что захочешь. Говори! Кричи! Шуми! Мой бедный Берри, я даю тебе carte blanche»[21].

— И он в самом деле делал что хотел? — спросила я.

Аделаида покачала головой. Они стояли, как три умные обезьяны, и все одновременно качали головами.

— Он был непохож на других мальчиков, — продолжала Аделаида печально. Потом ее глаза блеснули озорным блеском. — И вот теперь он стал мужем. Ведь он ваш муж, мадам дофина?

Она пронзительно засмеялась, и другие сделали то же самое. Я с гордостью ответила:

— Да, он мой муж.

Виктория засмеялась, но ее заставил замолчать взгляд старшей сестры, которая решила переменить тему разговора.

— Что ты думаешь о незнакомке, которая пришла на ужин в замок де Ла-Мюэтт?

— О!.. Эта прекрасная женщина с голубыми глазами…

— И шепелявая.

— Я считаю ее очаровательной!

Виктория и Софи смотрели на Аделаиду в ожидании подсказки. Глаза Аделаиды сверкнули, и она приняла воинственный вид.

— Она ведет короля к гибели!

Я была поражена.

— Но как же это? Ведь я слышала, что ее обязанность — развлекать его.

Аделаида разразилась громким кудахтающим смехом. Я ожидала, что остальные присоединятся к ней, сначала Виктория, а потом и Софи.

— Она — putain[22]. Ты знаешь, что это значит?

— Не помню, чтобы когда-нибудь слышала это слово раньше.

— Она — его любовница. Теперь понятно?

Я кивнула. Она приблизилась ко мне вплотную. Ее глаза сверкали.

— Она работала в публичных домах, прежде чем появилась здесь. Говорят, она нравится ему потому, что знает множество новых приемов… Всему этому она научилась в публичных домах, где проделывала все это весьма искусно.

Я покраснела от смущения.

— Это не может быть…

— О, дорогая, ты еще так молода! Ты так наивна! Ты не знаешь этого двора. Тебе нужны друзья. Ты нуждаешься в том, чтобы кто-нибудь руководил тобой, помогал тебе.

Она схватила меня за руку и приблизила свое лицо к моему. Две другие тетушки тоже придвинулись ко мне, кивая. Мне захотелось убежать прочь, пойти к королю и спросить, правда ли все это. Я, как выяснилось, совсем не знала короля. Он оказался вовсе не таким, каким представлялся поначалу. Я поняла, что могу доверять только Мерси. Он единственный человек, в котором можно быть уверенной. Он сам сказал мне об этом.

Аделаида продолжала тихим, монотонным голосом:

— Король не должен был приглашать ее на тот ужин… И особенно — в такое время. Это было ужасным оскорблением… для тебя! Ведь тот ужин был первым в узком семейном кругу… И все-таки он позволил себе привести ее… Прежде он никогда этого не делал.

Теперь я поняла, почему Мерси и все остальные тогда так беспокоились. Они узнали, что эта женщина, его содержанка, тоже приглашена, что в некотором смысле можно было расценить как оскорбление в мой адрес. Все это глубоко уязвило меня, потому что как нельзя более ясно говорило о том, как мало король заботился обо мне. Я думала, что он любит меня, а он просто смеялся над моей наивностью и специально привел на ужин свою любовницу, чтобы оскорбить меня. Все это было тщательно продуманным спектаклем, за которым скрывалось что-то зловещее и пугающее.

— Тебе не нужно беспокоиться, — сказала Аделаида. — Мы — твои друзья.

Она взглянула на своих сестер, и все они дружно закивали.

— Приходи к нам, когда захочешь. У тебя будет собственный ключ от этих апартаментов. Вот он! Разве это не говорит о том, как мы любим тебя? Мы — твои друзья. Доверься нам! Мы научим тебя тому, что сделать, чтобы Берри стал хорошим мужем. Приходи к нам в любое время, и мы поможем тебе.

Аделаида сварила кофе. Она очень гордилась своим умением готовить его и не позволяла слугам вмешиваться.

— Этому меня научил король, — сказала она. — Когда мы были моложе, он всегда готовил кофе в своих апартаментах и приносил его сюда. Тогда я вызывала звонком Викторию, а она, прежде чем прийти, вызывала Софи. В свою очередь, Софи, прежде чем прийти, вызывала Луизу… Это было еще до того, как Луиза ушла в монастырь. Знаешь, она ушла туда, чтобы спасти не только свою собственную душу, но и душу короля. Она постоянно молится за него, потому что боится, что он может умереть и все его грехи останутся на его совести. Что будет, если он умрет в постели рядом с этой проституткой? Луизе приходилось проделывать долгий путь, и часто бывало так, что, когда она приезжала, король уже готовился к отъезду, так что ей хватало времени только на то, чтобы поцеловать его, прежде чем он уедет. Это были счастливые дни… Так продолжалось до тех пор, пока здесь не появилась эта женщина. Конечно, до нее еще была Помпадур. Король всегда становился жертвой женщин. Но было время… — Ее взгляд стал мечтательным. — Люди стареют. Знаешь, я была любимой дочерью. Он тогда называл меня Logue[23]. Это было ласковое прозвище. Он и до сих пор называет меня так, а Викторию — Coche[24].

— Это из-за того, что я очень люблю поесть, — вставила Виктория. — Из-за этого я немного располнела… Но вовсе не как свинья.

— Софи он называл Graille[25], а Луизу — Chiffe[26]. Наш отец любит давать людям прозвища. Он всегда называл жену нашего брата бедной Пепой. Ты знаешь, что я имею в виду Марию Жозефу. Я редко слышала, чтобы он называл твоего мужа иначе, как бедным Берри.

— Почему же эти двое — бедные?

— Пепа — потому, что, когда она приехала сюда, ее муж не желал этого. Раньше он уже был женат и продолжал любить свою первую жену. В первую брачную ночь после своей второй свадьбы он, будучи в объятиях своей новой жены, призывал первую. Но Мария Жозефа была терпеливой, и со временем он полюбил ее. Потом он умер. Поэтому король и называл ее бедной Пепой. А бедный Берри… Ну, дело в том, что он совсем не такой, как большинство молодых людей… Вот почему он — бедный Берри.

— Интересно, обижается ли он на это?

— Бедный Берри! Его ничто не интересует, кроме охоты, чтения, замков и строительства…

— А еще еды, — сказала Виктория.

— Бедный Берри! — вздохнула Аделаида, и все остальные вздохнули вместе с ней.

Побывав у тетушек, я узнала о королевской семье много нового, чего не знала прежде. У меня были теперь ключи от их апартаментов. Впоследствии я часто пользовалась ими, потому что с тетушками я, по крайней мере, могла на время избавиться от строгих правил этикета мадам де Ноай.


На балу, который был дан несколько дней спустя, произошло серьезное нарушение этикета. Причиной тому послужил тот факт, что принцы из семейства Лорренов высказали пожелание, чтобы их дому было отдано определенное предпочтение перед всеми другими. Дело в том, что бал давался в мою честь, а мой отец, Франсуа Лоррен, принадлежал к этому семейству. В частности, мадемуазель де Лоррен, являвшаяся моей дальней родственницей по линии отца, полагала, что одно это дает ей право пройти в менуэте впереди всех остальных дам. Графини королевской династии были оскорблены этим, и весь дворец пребывал в бурном обсуждении предстоящих событий. Мне сказали, что король расхаживал взад и вперед по своим апартаментам, глубоко обеспокоенный внезапно возникшей проблемой. Отказать Лорренам в их просьбе значило оскорбить австрийскую династию, а согласиться с ними — означало нанести оскорбление семействам Орлеанских, Конде и Конти.

Еще никогда этот их этикет не казался мне таким глупым. Король позволил мадам Дюбарри сидеть за столом вместе со мной, и после этого он еще, оказывается, думал, что я могу обидеться, если моя дальняя родня не получит преимущества перед его близкими родственниками! Я приняла решение никогда, насколько это возможно, не быть рабыней их дурацкого этикета.

Однако спор продолжался, и наконец король разрешил его в пользу Лорренов. Тогда графини королевской династии отказались присутствовать на балу, сказавшись нездоровыми.

Я вряд ли заметила их отсутствие. Я танцевала. Как же я любила танцевать! В эти минуты я чувствовала себя самой счастливой на свете. Сначала я танцевала с мужем. Он был очень неуклюж и постоянно поворачивался направо, когда следовало поворачиваться налево. Я громко смеялась, и тогда он вдруг как-то неторопливо улыбнулся мне и сказал:

— У меня это плохо получается!

Это казалось большим прогрессом в наших отношениях. Совсем другое дело, как оказалось, — танцевать с моим младшим деверем, который был природным танцором и невероятно галантным кавалером, беспрестанно повторявшим мне, что Берри — самый счастливый человек при дворе и что он надеется, что Берри понимает это. Я с удовольствием отвечала ему и чувствовала, что в его обществе становлюсь все более беззаботной. Было так чудесно танцевать с человеком моего возраста, с которым у меня было что-то общее! Артуа все время смеялся, и мне тоже хотелось смеяться. Я не сомневалась, что мы станем друзьями. Потом я танцевала с молодым герцогом Шартрским, сыном герцога Орлеанского, и он мне совсем не понравился, потому что, хотя и был любезен, но его холодные глаза чем-то напоминали глаза змеи, в связи с чем общее впечатление было неприятным. Это был мой первый близкий контакт с ним. Вероятно, в тот вечер я впервые почувствовала, что этот человек станет моим врагом.

Люди в этой стране так отличались от моих соотечественников! Сколько бы они ни одевали меня во французское платье, какие бы французские манеры и обычаи я ни усваивала, я навсегда останусь австрийкой. Мы, австрийцы, не были столь утонченными, вели себя более естественно, хотя, возможно, не были такими воспитанными. По сравнению с ними мы, может быть, даже казались грубоватыми и, наверное, не были столь остроумны, зато нас было легко понять. Мы говорили то, что думали, и не скрывали своих истинных чувств под давлением этикета. А здесь повсюду был один этикет! Я задыхалась под его тяжестью и невероятно устала от него, о чем мне даже хотелось крикнуть во всеуслышание. Мне хотелось отбросить его, посмеяться над ним, заявить им всем, что если этот этикет так им нужен, то ради Бога — я не возражаю, но путь избавят от него меня.

Откуда я могла знать тогда, что этот бал, на котором я так наслаждалась, танцуя с Артуа и даже с моим неловким мужем, на самом деле не удался и что произошло это по моей вине? Мои родственники все испортили. Ведь из-за меня Лоррены были более важными, чем Орлеанские и Конде. Последние были смертельно обижены и так никогда и не простили мне этого. В тот вечер они приняли решение, что никогда не станут моими друзьями. Хотя впоследствии, когда мы встречались, они были любезны и не подавали виду. Но при этом никогда не выказывали любви ко мне, а только лишь почтение как к дофине Франции. Какой же маленькой дурочкой я была! И не было никого, кто мог бы помочь мне, кроме Мерси, которого я старалась избегать, и моей матушки, которая находилась на расстоянии сотен миль от меня. Я была одинока и слепо шла навстречу опасности. Но только на том этапе эта опасность, как и вообще все здесь, во Франции, вовсе и не была похожа на опасность. Я тогда не знала, что то, что казалось мягкой зеленой травой, на самом деле было трясиной. Я поняла это, только когда увязла в этом болоте настолько глубоко, что уже не могла выбраться оттуда самостоятельно. При этом дворе даже умной женщине было бы трудно вести себя осмотрительно. На что же могла надеяться такая легкомысленная, глупенькая девчонка, как я?


Прошло уже несколько недель после нашей свадьбы, и за все это время мой муж сказал мне всего несколько слов. Каждый раз, когда я встречалась с королем, он был так приветлив со мной, что я забывала обо всем, что говорили мне Мерси и тетушки. Я верила, что он любит меня; я даже называла его папой, потому что слово «дедушка» слишком старило его. Было так много всевозможных праздников и балов, что я совершенно забыла о своих опасениях. Мой деверь Артуа постоянно проводил время в моем обществе. Я нанесла несколько визитов тетушкам, забыв о своих прежних сомнениях. Возможно, мне просто не хотелось думать об этом. Гораздо приятнее было веселиться и верить, что все вокруг любят меня и что я имею большой успех.

Мадам Аделаида собиралась взять меня с собой посмотреть фейерверк. Я должна была поехать в Париж инкогнито, потому что мое официальное прибытие в столицу, конечно, должно было быть обставлено со всей торжественностью. Но мне очень хотелось посмотреть фейерверк, и Аделаида, всегда готовая вступить в заговор, заявила, что возьмет меня с собой. Я с грустью подумала, что предпочла бы совершить эту поездку с мужем. Как здорово было бы, если он был таким же веселым, как Артуа! Мы бы переоделись, чтобы нас никто не узнал, и поехали туда вместе. Но он проводил все время либо на охоте, либо у слесаря. Король в то время находился в Бельвю с мадам Дюбарри. Так что, сказала Аделаида, почему бы мне не поехать с ней? И мы отправились в столицу в ее экипаже.

В отсутствие своих сестер Аделаида уже не казалась такой холодной. Вероятно, она считала, что должна выглядеть более строгой, чем была в действительности, чтобы производить на сестер соответствующее впечатление и сохранять свою власть над ними. Так что тетушка была очень приветлива со мной, когда мы вместе ехали по направлению к Парижу.

По ее словам, это были грандиозные торжества. Ее хорошо информировали обо всем, что делалось в мою честь. Она сказала, что на всем протяжении Елисейских полей деревья были украшены фонариками, которые, наверное, будут выглядеть великолепно, когда стемнеет. Центром празднества должна была стать площадь Людовика XV, где рядом со статуей короля был возведен коринфский храм. Кроме того, там были установлены изваяния дельфинов, а также большая картина в медальоне, изображающая меня и дофина. По берегам Сены было разбрызгано масло бергамота, чтобы заглушить отвратительное зловоние, которое иногда исходило от этой реки, а из фонтанов струилось вино.

— И все это в твою честь, моя дорогая, и в честь твоего супруга!

— Тогда мне непременно следует быть там, чтобы увидеть все это, — ответила я.

— Но только никем не узнанной.

И она засмеялась своим странным крикливым смехом.

— По этикету не допускается, чтобы люди увидели меня прежде, чем я буду официально представлена им?

— Конечно, нет! Так что сегодня вечером мы будем всего лишь двумя знатными дамами, которые приехали посмотреть, как люди веселятся.

Когда наша карета подъехала ближе к городу, небо внезапно осветилось фейерверком, хотя еще не стемнело. Я воскликнула от изумления, потому что никогда прежде не видела такого прекрасного зрелища.

Мы уже почти добрались до площади Людовика XV, на которой я еще ни разу не была, когда наш эскорт внезапно остановился. Наш экипаж тоже резко затормозил. До меня донеслись визг и крики. Я смутно видела толпы людей, но понятия не имела, что все это могло значить. Кучер развернул наш экипаж, и, окруженные телохранителями, мы с большой скоростью помчались обратно по той же самой дороге, по которой приехали.

— Что это? — спросила я.

Мадам Аделаида не ответила. Она сама была испугана и не произнесла ни слова, пока мы мчались обратно в Версаль.

На следующий день я узнала, что случилось. Некоторые заряды, предназначенные для фейерверка, внезапно взорвались, и начался пожар. Пожарный экипаж, прибывший на площадь, столкнулся с толпой людей и с каретами, несущимися прочь от огня. Но в это время другая толпа людей неожиданно хлынула на площадь, чтобы посмотреть, что там произошло. Образовался ужасный затор, и никто не мог двинуться с места. На улицах Руаяль, Бон-Морю и Сен-Флорентен скопилось сорок тысяч человек. Началась паника. Многие упали, и бегущие наступали на них. Экипажи опрокидывались, лошади бились, пытаясь высвободиться. Люди карабкались по телам упавших в напрасной попытке спастись бегством, и многие были затоптаны насмерть. Таков был страшный рассказ о событиях той ночи.

На следующий день во дворце все говорили об этом ужасном происшествии. В нашу спальню вошел дофин. Он был глубоко потрясен и из-за этого казался старше и энергичнее, чем обычно. Он сообщил мне, что в прошедшую ночь погибли сто тридцать два человека.

Слезы выступили у меня на глазах. Дофин посмотрел на меня, но не отвел свой взгляд сразу же, как всегда делал прежде.

— Это моя вина, — сказала я. — Если бы я не приехала сюда, ничего бы не случилось.

Он все еще смотрел на меня.

— Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы чем-то помочь, — сказал он.

— О да! — ответила я горячо. — Пожалуйста, сделай что-нибудь!

Он сел за стол и начал что-то писать. Я подошла и взглянула поверх его плеча.

«Мне стало известно о бедствии, — писал он, и я заметила, как быстро скользило по бумаге его перо, — которое произошло в Париже по моей вине. Я глубоко огорчен и посылаю вам сумму денег, которую король выдает мне ежегодно на мои личные расходы. Это все, что я могу дать. Мне бы хотелось, чтобы эти деньги были направлены на помощь тем, кто пострадал больше всех».

Он поднял глаза, посмотрел мне в лицо и коснулся моей руки — но всего лишь на мгновение.

— Это — самое большее, что я могу сделать, — произнес он.

— Мне тоже хотелось бы отдать то, что я имею, — сказала я ему.

Он кивнул и снова стал смотреть вниз, на стол. Тогда я поняла, что в действительности он вовсе не испытывает ко мне неприязни. Была какая-то другая причина, по которой он не обращал на меня внимания.

Об этом ужасном происшествии говорили еще довольно долго, считая его еще одним дурным предзнаменованием. Первым, как вы помните, была гроза, испортившая свадебные торжества; потом — клякса, которую я посадила, подписывая бумаги, и, наконец, это ужасное несчастье, когда тысячи парижан пришли, чтобы отпраздновать нашу свадьбу, а вместо этого встретили смерть, принесшую во многие семьи горе и слезы.


Исповедь королевы

Битва слов

Не вмешивайся в политику и не лезь в дела, которые тебя не касаются… Не принимай любые разочарования слишком близко к сердцу… Никогда не будь сварливой. Будь мягкой, но ни в коем случае не будь излишне требовательной. Лаская мужа, проявляй сдержанность. Если ты выкажешь нетерпение, то только навредишь этим.

Не старайся узнать чужие секреты и не будь любопытной… Мне жаль, но я вынуждена сказать тебе: не доверяй никому, даже твоим тетушкам…

Мария Терезия — Марии Антуанетте

Непроявление любезности по отношению к тем людям, которых король избрал в качестве своего окружения, унизительно для них. Все те, кого монарх считает своими доверенными лицами, должны считаться принадлежащими к этому окружению, и никто не должен судить, прав король или нет, поступая так.

Каунитц — Марии Антуанетте

Страх и смущение, которые ты проявляешь, когда речь идет о том, чтобы поговорить с тем, с кем тебе советовали поговорить, — это смешно и наивно… Откуда это волнение из-за одного лишь торопливого слова? Ты позволила поработить себя, чувство долга уже не является для тебя достаточно весомым основанием, чтобы изменить свое поведение…

Мария Терезия — Марии Антуанетте

Надеюсь, Вы будете довольны. Хочу заверить вас в том, что всегда готова принести в жертву свои личные предубеждения, если только от меня не потребуют того, что идет против моей чести.

Мария Антуанетта — Марии Терезии
Исповедь королевы

Шуази

Мадам, моя дорогая матушка!

Не могу выразить, как я тронута великодушием Вашего Величества. Уверяю вас, что, получая каждое ваше столь дорогое для меня письмо, я испытываю сожаление о том, что нахожусь в разлуке с Вами. И, хотя я очень счастлива здесь, все же я совершенно серьезно мечтаю о возвращении домой хотя бы на короткое время, чтобы увидеться с дорогой, бесконечно дорогой мне семьей.

Мы находимся здесь со вчерашнего дня. С часу пополудни, когда мы обедаем, и до часу ночи мы не может вернуться в наши апартаменты, и это очень меня тяготит. После обеда мы играем в карты до шести часов. Потом мы идем в театр, где остаемся до половины десятого, затем ужинаем, после чего снова карты до часу ночи, иногда даже до половины второго. Только вчера король, увидев, как я устала, к моей большой радости, великодушно отпустил меня, и я прекрасно спала до половины одиннадцатого.

Ваше Величество, вы очень добры ко мне, проявляя интерес к моей жизни до такой степени, что даже спрашиваете, как я обычно провожу время, находясь в Версале. Сообщаю вам, что я встаю в десять или в девять часов и, одевшись, читаю молитвы. Потом я завтракаю, после чего иду навестить моих тетушек. У них я обычно встречаю короля. Это продолжается до половины одиннадцатого. В одиннадцать я иду делать прическу. В полдень все собираются в зале, и туда может войти любой человек, занимающий достаточно высокое положение. Я делаю макияж и мою руки прежде всех. Затем мужчины выходят. Дамы остаются, и я одеваюсь перед ними. В двенадцать начинается месса. Когда король находится в Версале, я иду к мессе вместе с ним, с моим мужем и тетушками. Если его нет, я иду с мсье дофином, но всегда в одно и то же время. После мессы мы обедаем вместе. Обед заканчивается в половине второго, так как мы оба едим быстро. Потом я иду к мсье дофину. Если он занят, я возвращаюсь в мои личные апартаменты, читаю, пишу или работаю. Ведь я вышиваю жилет для короля, хотя дело продвигается не слишком быстро. Но я уверяю Вас, что через несколько лет, с Божьей помощью, жилет будет готов. В три часа я иду к тетушкам. В это время там обычно находится и король. В четыре ко мне приходит аббат. С пяти до шести часов я занимаюсь с учителем игры на клавесине или с учителем пения. Вы, должно быть, знаете, что мой муж часто навещает тетушек вместе со мной. С семи до девяти мы играем в карты. Если погода хорошая, я выхожу погулять, и тогда игра в карты проходит в апартаментах у тетушек, а не у меня. В девять — ужин. Если короля нет, тетушки приходят ужинать с нами. Если король присутствует, то мы идем к ним после ужина и ждем короля. Обычно он приходит без четверти одиннадцать. Я ложусь на софу и сплю до его прихода. Если же его приход не ожидается, мы ложимся в одиннадцать спать. Вот так проходит мой день. Я умоляю Вас, моя дорогая матушка, простить меня, если мое письмо — слишком длинное. Но для меня величайшее удовольствие поддерживать таким образом связь с Вашим Величеством. Я прошу прощения также за то, что письмо с кляксами. Мне пришлось писать его в течение двух дней подряд в моей туалетной комнате, так как другого времени в моем распоряжении не было. Может быть, я не отвечаю подробно на все ваши вопросы. Однако я надеюсь, что Ваше Величество примет во внимание, что я, повинуясь Вашему желанию, сожгла ваше письмо. Я заканчиваю свое послание, потому что мне необходимо одеться и идти к королевской мессе. Имею честь быть покорнейшей дочерью Вашего Величества.

Мария Антуанетта

Это письмо, написанное мной в Шуази, одном из королевских дворцов, который мы время от времени посещали, рисует картину однообразия моей жизни в то время. Я думала, что жизнь во Франции будет увлекательной, полной новизны, но на самом деле она оказалась более скучной, чем та, что я вела в Шонбрунне.

В течение тех первых месяцев моей жизни при французском дворе я ужасно тосковала по дому и по матушке. Тем не менее, получая ее письма, я дрожала от страха, не зная, что в них содержится. Тогда я не понимала, до какой степени Мерси вникал во все самые интимные подробности моей жизни. Для меня он всегда был старым и суровым государственным деятелем. Казалось нелепым, что он мог интересоваться тем, что надевала молодая девушка и сколько раз она пересмеивалась с той или иной служанкой. Вот в чем проявилась моя глупость. Я почти не изменилась с того времени, когда еще ребенком возилась со своими собаками в садах Шонбрунна. Я была очень непосредственной и ни о чем не подозревала! Тогда я, к своему несчастью, не понимала того, что дофина Франции, которая однажды станет королевой, — это не столько девушка или женщина, сколько символ, ведь ее действия могли стать причиной как войны, так и мира, а допущенное по легкомыслию безрассудство было в состоянии даже пошатнуть трон. Когда я писала матушке и спрашивала ее, откуда ей известно о моих незначительных и наивных глупостях, она отвечала так: «Мне пропела это одна маленькая птичка». Она никогда не упоминала о том, что этой «маленькой птичкой» был Мерси. Мне, конечно, следовало об этом знать, потому что Мерси, по крайней мере, был моим другом, хотя не очень удобным, и я должна была быть ему за это благодарна.

В то время у меня была еще одна важная проблема, которая омрачала мою жизнь: необычные отношения между мной и моим мужем. Я знала, что при дворе все говорят об этом, некоторые всерьез, но большинство — хихикая и потешаясь. Граф Прованский, которого я никогда не любила, несмотря на то, что его поведение по отношению ко мне было в высшей степени корректным, насколько я знаю, радовался этому. Он не был старшим из братьев, но думал — и многие соглашались с ним, — что был бы лучшим дофином, чем мой муж Луи. Артуа был веселый и занимательный юноша, большой любитель пофлиртовать. Он постоянно смотрел на меня с грустным выражением, за которым, однако, как я подозревала, скрывались недобрые намерения. Мерси всегда намекал, что мне следует быть осторожной с Артуа. Потом еще были тетушки, которые высказывали мимоходом сотни предположений, постоянно пытаясь выяснить, что происходит между «бедным Берри» и мной.

Когда матушка написала мне, что это, может быть, даже к лучшему, что все происходит именно так, потому что «мы оба еще очень молоды», я почувствовала, что могу на время выбросить эту проблему из головы и наслаждаться жизнью, насколько это возможно.

При дворе был еще один человек, который был моим другом. Это был герцог Шуазельский. Он страстно желал, чтобы мой брак был успешным, потому что именно он его устроил. К моему несчастью, я приехала во Францию в то время, когда его власть уже клонилась к закату. Герцог мог бы оказаться мне так же полезен, как и Мерси, к тому же он был гораздо более могущественным, поскольку занимал пост главного королевского министра. Его можно было назвать даже несколько уродливым, но это было очаровательное уродство. Да, он был очарователен, и я была в восторге от него с той самой минуты, когда мы впервые встретились. Матушка говорила, что я могу доверять ему, потому что он был другом Австрии, и это еще больше привлекало меня в нем. Но теперь он был в немилости. Мадемуазель Жене рассказывала мне, что герцог сделался другом мадам де Помпадур, но при этом недооценил могущество мадам Дюбарри. Это и стало одной из причин его падения.

Хотя вначале я нашла мадам Дюбарри очаровательной, теперь я чисто по-детски испытывала к ней отвращение из-за того, что король позволил ей присутствовать на том моем первом семейном ужине. Ведь, по словам Мерси, это было оскорбительно для меня. Я писала матушке: «Она глупая и дерзкая женщина!» Я полагала, что, зная о том, чем эта женщина занимается при дворе, матушка будет считать мое отношение к ней правильным.

«Не вмешивайся в политику и не лезь в дела, которые тебя не касаются…» — ответила мне матушка. Тогда я не поняла, что она имела в виду мадам Дюбарри. Как и многие другие важные вещи, это замечание прошло мимо моего сознания. Я не хотела вмешиваться в политику. Это было выше моих возможностей. Я хотела только наслаждаться жизнью. Мне хотелось посмотреть Париж, но мне не позволяли сделать это до тех пор, пока я не смогу поехать туда официально. Такой важный вопрос нужно было рассмотреть со всех сторон, прежде чем начать действовать. «Этикет!» — тяжело вздыхала я.

— Я хотела бы по крайней мере держать здесь двух моих собак, которых можно привезти из Вены, — как-то сказала я Мерси.

— У вас уже есть две собаки, — строго ответил он.

— Да, конечно, но я так люблю именно тех, да и они будут тосковать по мне там, в Вене! Маленький мопс будет очень скучать, я точно знаю. Пожалуйста, попросите, чтобы его прислали мне сюда!

Он хотел отказать мне, но не смог открыто пойти против моих желаний. Я получила четырех своих собак. Когда щенков привезли, я захотела, чтобы их было еще больше, и уже не расставалась с ними, хотя Мерси намекал, что на их нечистоплотность в вычищенных до блеска апартаментах Версаля будут смотреть неодобрительно.

В течение тех первых недель герцог Шуазельский часто навещал меня и также говорил о том, как мне следует вести себя с королем.

— Будь серьезна и естественна, — предупреждал он, — и не веди себя как ребенок, хотя его величество, конечно, вовсе не ожидает от тебя осведомленности в сфере политики.

Я ответила, что меня это радует, и сообщила ему о неприязни, которую питала к мадам Дюбарри.

— Не выношу ее глупую манеру шепелявить, — призналась, — Кажется, она возомнила себя самой важной дамой при дворе. Встречаясь с ней, я всегда смотрю сквозь нее, как будто бы ее вовсе нет. Тем не менее она всегда смотрит в мою сторону с надеждой, как будто умоляя меня поговорить с ней.

Мсье Шуазельский засмеялся и сказал, что она, вполне естественно, хочет показать, будто дружна с дофиной.

— Ей не удастся добиться моего расположения, — возразила я. Это было как раз то, что мсье Шуазельский желал услышать от меня, и я решила, что так и буду вести себя впредь.

Милый мсье де Шуазель! Он был такой очаровательный и в то же время такой искренний во всем, что касалось меня. Уверена, что, если бы он мог оставаться рядом со мной, я была бы спасена от многих безрассудных поступков.

Когда я прибыла во Францию, эта отвратительная Дюбарри уже стала центром партии, члены которой называли себя баррианцами. Среди них были некоторые из самых влиятельных министров: такие, как герцоги Эгийонский, Вогийонский и Ришелье. Все они были врагами герцога Шуазельского и добивались его смещения. В конце концов им это удалось. Они обвинили его в неудачах Семилетней войны, начавшейся в год моего рождения. Моя страна тоже участвовала в этой войне. Его обвинили также в потере французских колоний, перешедших к Англии. В чем только его не обвиняли! Впоследствии я поняла, что задуманный им брак дофина Франции с представительницей австрийской династии был с его стороны своего рода попыткой восстановить свое влияние. Должно быть, во время тех наших встреч он был очень обеспокоен, однако не показывал этого. Герцог был одним из самых веселых людей, которых я знала.

Когда он получил от короля «lettre de cachet»[27], извещавший о его высылке в родовой замок в Шантлу, это было ужасным ударом для меня. Все произошло так неожиданно, в Сочельник, накануне Рождества. Герцог Шуазельский просто исчез, и я не могла поверить, что он уехал. Было так грустно потерять друга! В то же время меня поразило, как быстро, я бы даже сказала внезапно, злой рок может настичь человека. Особенно меня обидело отношение Мерси к герцогу.

— Он сам навлек на себя немилость своей неосмотрительностью, — сказал Мерси. — Я был бы удивлен, если бы он оставался у власти еще долгое время. Будем надеяться, что его преемник окажется более осторожным и не станет вмешиваться в дела, непосредственно его не касающиеся.

— Но ведь он наш друг! — в ужасе вскрикнула я.

— Теперь он совершенно бесполезен для нас, — цинично ответил Мерси.

Я была очень задета этим и огорчена. Время от времени до нас доходили слухи о герцоге. Он жил в Шантлу в большой роскоши и посылал оттуда скабрезные chansons[28] о мадам Дюбарри, которую считал своим главным врагом. Она постоянно находила в своих апартаментах клочки бумаги, исписанные непристойными стихами. Но Дюбарри лишь посмеивалась над ними, и от этого литературные опусы герцога, казалось, теряли всю свою остроту.

Я продолжала получать вести из Вены. Каждый раз, когда мне вручали письмо от матушки, я дрожала. Что же это я делаю, писала матушка. Я больше не ношу свой корсет, этот ненавистный corps de balein[29], который вынуждал меня сидеть совершенно прямо и причинял множество неудобств. Матушка уверяла, что мне необходимо носить его, особенно сейчас, ибо я должна всегда отдавать себе отчет в том, как я выгляжу. Французы очень чувствительны к внешнему виду, и я постоянно должна думать о том, как понравиться моему мужу. По поводу моих отношений с мужем я постоянно встречала в ее письмах намеки. Например, она писала:

«Тебе не следует слишком спешить, потому что от этого он будет себя чувствовать еще более неловко, что, в свою очередь, только осложнит дело».

Однажды она написала:

«Не принимай любые разочарования слишком близко к сердцу. Не показывай его. Никогда не будь сварливой. Будь мягкой, но ни в коем случае не будь излишне требовательной.

Лаская мужа, проявляй сдержанность. Если ты выкажешь нетерпение, то только навредишь этим».

Кажется, не только французский двор, но и все дворы Европы обсуждали неспособность дофина выполнять свои супружеские обязанности. Говорили, что он импотент и что, если даже такая привлекательная девушка, как я, не может возбудить его, значит, дело безнадежно.

Все это ужасно смущало нас обоих. Я цеплялась за свою наивность, стараясь делать вид, что ничего не понимаю, даже тогда, когда в действительности я все прекрасно понимала. Я играла с моими собаками, танцевала, когда представлялась возможность, и пыталась притворяться, что не вижу в нашем браке ничего необычного. Мой муж избрал другую форму поведения, которая заключалась в том, чтобы притворяться безразличным ко всему, хотя я знаю, что на самом деле все было совсем не так. Он защищался, прикидываясь скучающим, или закрывался со своими друзьями — слесарем и строителями. Он ездил на охоту, когда представлялась возможность, и ел очень усердно — как будто, кроме этого, его ничто не интересовало. Но я поняла, что он чувствовал себя так же неловко, как и я, может быть, даже еще хуже — потому что он был более серьезным человеком и, кроме того, во всем виноват был в конечном счете он. В течение прошедших месяцев он всячески пытался показать мне, как страдает от того, что не может быть хорошим мужем. Он часто старался доставить мне хоть какую-нибудь радость и, несмотря на то, что его вкусы были полностью противоположны моим, никогда не пытался препятствовать мне делать, что я хочу.

Я все больше и больше любила его и верила, что он тоже любит меня. Но эта ненавистная проблема стояла между нами. Если бы мы были страстными любовниками, над нами бы снисходительно посмеивались, потому что секреты нашей спальни касались всей Европы. Посланники ездили взад и вперед, из Версаля в Сардинию и Пруссию, а также в Австрию. На улицах о нас пели песенки: «Может он или не может?.. Есть у него или нет?..» Если причиной слабости моего мужа были какие-то сложности психологического порядка, то всего этого было вполне достаточно, чтобы он никогда не преодолел их.

Моя матушка то и дело повторяла, чтобы я информировала ее о своих делах во всех подробностях. Я должна была сообщать ей обо всем, что дофин сказал или сделал. Я должна была читать ее письма и, прочитав, сразу же сжигать. Для меня не было тайной, что меня окружали шпионы, и главным среди них был учитель моего мужа, герцог Вогийонский. Он был другом мадам Дюбарри. Однажды, когда мы были вдвоем с мужем, один из слуг, присутствовавший в комнате, внезапно распахнул дверь. За ней, согнувшись, стоял герцог. Очевидно, он подслушивал, приникнув ухом к замочной скважине. Возможно, слуга пытался предостеречь нас таким образом. Я заметила Луи, как это неприятно, что люди подслушивают у нас под дверью. Герцог Вогийонский был очень смущен и пробормотал какое-то извинение. Но я не думаю, что после этого Луи был о нем столь же высокого мнения, как прежде.

Однако не в моем характере было размышлять о том сложном положении, в котором я оказалась. Мне хотелось наслаждаться жизнью. Ничто я не любила так, как верховую езду. Но мне запрещали кататься на лошадях, потому что моя матушка опасалась, что подобного рода развлечения могут привести к бесплодию. Поэтому она и Мерси приняли решение попросить короля отдать приказ, запрещающий мне ездить верхом.

Это было для меня тяжелым ударом. Мне хотелось кричать во всеуслышание, что мне надоел французский двор, что я была так счастлива, когда скакала верхом, и ветер бил мне в лицо, и мои волосы не были стянуты этими ненавистными шпильками, которыми так мучил меня парикмахер!

Я пошла к королю и упрашивала его как только могла. Я называла его дорогим папой и рассказала ему, как несчастна из-за того, что мне не разрешают ездить верхом.

Он был в замешательстве. Мне следовало бы знать, что ситуации, подобные этой, раздражали его. Он терпеть не мог, когда его просили принять решение, которое могло кого-нибудь обидеть, в особенности хорошенькую девушку. Но он не показывал своего раздражения. Он расточал улыбки и сочувствие. Откуда мне было знать, что в душе ему глубоко безразличны мои детские проблемы и он мысленно желал в ту минуту, чтобы я находилась как можно дальше от него? Он положил руку мне на плечо и очень мягко объяснил мне, что моя матушка не желает, чтобы я ездила верхом. Неужели я не хочу доставить матушке удовольствие?

— О да, дорогой папа, конечно же, хочу… Но я больше не могу жить без верховой езды!

— Считается, что лошади слишком опасны, и я согласен с тем, что тебе не следует ездить на них.

Он поднял руки, и его лицо озарилось той очаровательной улыбкой, которая делала его столь прекрасным, несмотря на мешки под глазами и бесчисленные морщины.

— Но ведь, кажется, они ничего не говорили насчет ослов, — сказал он и принял решение: — На лошадях нельзя… Но можешь немного покататься на осле.

Итак, мне пришлось довольствоваться катанием на ослах. Я считала это унизительным для себя.

И все же однажды я вылетела из седла. На самом деле это была просто нелепая случайность. Осел стоял неподвижно, и я сидела на нем, расслабившись. Внезапно он круто повернулся, и следующее, что я поняла, было то, что я лежу на земле. Я нисколько не ушиблась, но мои слуги выглядели весьма обеспокоенными и поспешили ко мне. Я лежала и смеялась над ними:

— Не трогайте меня! Я нисколько не ушиблась. Меня даже не встряхнуло. Это просто глупейшее падение.

— Значит, вы не позволите нам помочь вам подняться?

— Конечно, нет. Вы должны позвать мадам Этикет! Видите ли, я не знаю точно, какие именно церемонии полагается соблюдать, когда дофина падает с осла.

Все засмеялись, и мы весело продолжали нашу верховую прогулку. Но, разумеется, об этом случае кто-то доложил. Моя матушка обо всем узнала и была очень обижена на меня из-за того, что я ездила верхом, тем более на осле! Теперь я знаю, что она опасалась потерять свое влияние на меня. Но с ее стороны это не было просто стремлением властвовать надо мной. Дело в том, что она хорошо знала особенности характера своей дочери и испытывала ужасный страх, думая о том, что могло со мной случиться. Для нее я была невинным ягненком среди французских волков. И она была как обычно права.

Матушка писала мне:

«Я узнала, что ты ездишь верхом на осле. Я уже говорила тебе, что не питаю любви к верховой езде. Это не только испортит твой цвет лица и фигуру, но может принести тебе гораздо больший вред».

Читая это письмо, я раскаивалась в том, что огорчила ее, и поклялась, что не буду больше ездить верхом до тех пор, пока она мне не разрешит. Это случится, думала я, когда я стану немного постарше, когда буду настоящей женой и докажу, что могу рожать детей. Опять все сводится к этому! Но вскоре я забыла об этом и уже через несколько дней снова отправилась на прогулку на своем осле.

Я часто виделась с тетушками, которые сильно влияли на меня. Аделаида всегда на кого-то злилась. Ей нужен был только повод, чтобы ринуться в бой, и она подолгу обсуждала любые, даже самые незначительные дела. Главной ее мишенью была мадам Дюбарри. Но когда она узнала, что мне запретили ездить на лошадях, то переключила свое внимание на эту проблему.

— Это просто нелепо, — заявила она. — Не ездить на лошадях! Все должны ездить верхом! Осел — для дофины Франции! Какое оскорбление!

Виктория кивнула, а через несколько секунд — и София.

— Всем виной происки наших врагов, — мрачно сказала Аделаида.

Я уже собиралась было возразить, признавшись, что запретил мне ездить верхом не кто иная, как моя матушка, а Мерси и король только поддержали ее. Вряд ли их можно было назвать моими врагами. Но Аделаида никогда не слушала никаких доводов, если у нее был предлог для борьбы. Со мной нельзя плохо обращаться, говорила она. Меня нельзя унижать! Она и ее сестры будут моими защитниками. У нее уже есть план.

Этот план заключался в следующем. Я должна была как обычно выехать на прогулку на моем осле. Тетушки пошлют ко мне конюшего с лошадью, и я встречусь с ним в условленном месте. Потом я слезу с осла, сяду на лошадь, покатаюсь верхом и вернусь на то же самое место, где меня будет ждать мой осел. Затем я сяду на него и поеду обратно во дворец. Все было очень просто.

— Мы их всех перехитрим, — победоносно крикнула Аделаида.

Я заколебалась.

— Это не понравится моей матушке.

— А как она узнает об этом?

— Все равно, я не хочу идти против ее желания.

— Она далеко отсюда, в Вене. Кроме того, она не знает, что ты, катаясь верхом на осле, служишь здесь объектом насмешек.

Они наконец убедили меня, и мы долго перешептывались с заговорщицким видом. В положенное время я выехала на прогулку в сопровождении некоторых моих слуг и встретилась с конюшим, который ждал меня с лошадью. Все были сильно напуганы, потому что знали, что сам король, а также моя матушка запретили мне ездить верхом. Мне вдруг стало стыдно. Я дала согласие не ездить рысью и галопом, а только шагом, и что при этом конюший будет вести лошадь на поводу.

Но, когда я в самом деле снова оказалась верхом на лошади, меня охватила такая радость! Я забыла о том, что веду себя неправильно, и смеялась до слез, представляя себе, какое выражение лица было бы у Мерси, если бы он мог видеть меня в тот момент.

Я сказала об этом одному из моих слуг, и все они стали смеяться вместе со мной. Было так весело! Потом мы поехали обратно, к тому месту, где один из слуг ждал меня с ослом, и я торжественно вернулась на нем обратно во дворец. Тем временем конюший ускакал на лошади.

Один из слуг, который сопровождал меня и смеялся вместе со мной, поспешил рассказать Мерси о том, что произошло. Когда Мерси пожаловал в мои апартаменты, я сразу же догадалась по его строгому взгляду, что он знает об обмане. Мое поведение причинило ему боль и страдания. Я сразу же выпалила:

— Значит, вы знаете, что я ездила на лошади?

— Да, — ответил он.

— Мне следовало сразу же рассказать вам об этом, — призналась я и добавила, защищаясь: — Все, кто видел меня, радовались тому, что я получила такое удовольствие.

— Я заслуживал бы оскорбления, — ответил Мерси в своей торжественной манере, — если бы, как ты думаешь, присоединился к тем, кто был в восторге от этого. Я глубоко обеспокоен тем, как обстоят твои дела, и могу только сожалеть о твоем поведении, потому что, если случится что-нибудь, что принесет вред тебе, императрица будет в большом горе.

Как обычно при мысли о матушке я почувствовала страх. Я быстро сказала:

— Я чувствовала бы себя несчастной, если бы считала, что действительно обидела императрицу. Но, как вы знаете, верховая езда — любимое занятие дофина. Неужели я не могу делать то, что доставляет ему такое удовольствие?

Мерси ничего не сказал в ответ, а просто заметил, что он удаляется и оставляет меня поразмыслить над тем, что я натворила.

Я расстроилась и пожалела о своем поступке. Но потом я рассердилась. Все это было так глупо! Почему мне нельзя ездить на лошади, если мне этого хочется?

Тем не менее я была очень расстроена. Лишь одно четко запечатлелось в моей ветреной голове: моя матушка заботится о моем благополучии так, как больше никто в мире. Власть ее была настолько велика, что она предостерегала меня даже здесь, во Франции, точно так же, как она делала это в Вене. Конечно, она получала информацию обо всем, что я делала. Она писала мне, страдая из-за моих необдуманных поступков. Она допускала, что оба, и король, и дофин, могут дать свое согласие на то, чтобы я ездила верхом. По ее словам, они должны были «распоряжаться всем, что касается тебя». Но все же она была очень недовольна.

«Я больше ничего не скажу и постараюсь больше не думать об этом» — так закончила она свое письмо.

Матушка, должно быть, знала о том, какую роль сыграли во всем этом тетушки, потому что вскоре уже предостерегала меня относительно их:

«Придерживайся во всем нейтральной позиции. Желаю тебе быть более сдержанной, чем когда-либо, принимая во внимание возможные последствия. Не старайся узнать чужие секреты и не будь любопытной. Мне жаль, но я вынуждена сказать тебе: не доверяй никому, даже своим тетушкам, которых я очень уважаю. У меня есть причины, чтобы говорить так».

У нее действительно была очень веские причины. Возможно, даже более веские, чем она сама думала в то время.

Через год после моего замужества подобрали невесту для моего деверя Прованса. Она прибыла в Версаль в мае, так же, как и я. Ее звали Мария Жозефа Савойская. Мне она не понравилась с первого же взгляда, потому что была ужасно уродлива и совершенно лишена очарования. И это не только мое мнение. Прованс казался очень разочарованным. Все проводили сравнение между нею и мной. Это достигло ее ушей и привело в ярость. Я знала, что она ненавидит меня, хотя, будучи довольно умной, ловко притворялась, что это не так. Но мне было абсолютно безразлично, как она ко мне относится, потому что в то время я подружилась с принцессой де Ламбаль. Она оказалась мягкой и кроткой. Правда, аббат Вермон считал ее глупой. Дело было в том, что он не хотел, чтобы я слишком близко подружилась с кем-нибудь, кроме него самого. Я защищала принцессу от его нападок.

— У нее хорошая репутация, — сказала я, — чего нельзя сказать ни о ком другом при этом дворе.

— Возможно, завтра она потеряет это достоинство. Зато ее репутация глупой женщины только укрепляется с каждым днем, — парировал он.

Я посмеялась над ним, ведь мы были в очень дружеских отношениях.

У меня появилась еще одна подруга, и, хотя ему она тоже не нравилась, он уже не мог сослаться на ее глупость. Это была Жанна Луиза Анриетта Жене, работавшая чтицей у моих тетушек. Я часто встречала ее в их апартаментах, и меня привлекали ее спокойные манеры и довольно строгий вид. Это было влечение противоположностей. Я чувствовала, что, хотя она питает глубокое уважение к моим тетушкам и ко мне тоже, я ей вдобавок еще и нравлюсь.

Я спросила у короля, могу ли я также пользоваться услугами чтицы моих тетушек, и он сразу же ответил утвердительно. Так что мадемуазель Жене стала посещать и мои апартаменты, чтобы читать мне. Но я все же предпочитала беседовать с ней, потому что она знала так много историй о жизни при дворе, что, думаю, от нее я узнала больше, чем от кого-либо еще.

Моя новая приятельница была всего на три года старше меня, но казалась старше по крайней мере лет на десять, такой сдержанной и серьезной она была. Уверена, что матушка отнеслась бы к ней одобрительно. Иногда я думала о том, что благоразумная Жанна Луиза была бы гораздо более подходящей дочерью для моей матушки, чем я. Ее отец служил в министерстве иностранных дел, и его заметил герцог Шуазельский. Так Жанна Луиза получила место при дворе. Она была прилежной девочкой, удивлявшей всех своими познаниями. Одним из главных ее достоинств была очень четкая дикция. Другим ее достоинством была способность целыми часами без перерыва громко читать. Так она стала чтицей у моих тетушек.

Ей было пятнадцать лет, когда она появилась при дворе. Я любила слушать рассказ об ее первых впечатлениях. Я отвлекала ее от книги и говорила:

— Ну а теперь, мадемуазель чтица, я бы хотела послушать ваш рассказ.

Она, колеблясь, закрывала книгу. Вид у нее при этом был очень виноватый, но я знала, что на самом деле она любила болтать не меньше меня.

— Расскажи мне о твоем первом дне при дворе, — однажды попросила я.

Она рассказала мне, как в тот день она пришла в кабинет своего отца, чтобы попрощаться с ним, и как он плакал, увидев ее в придворном наряде.

— Я впервые надела тугой корсет и длинное платье с кринолином. Мое бледное лицо было покрыто румянами и пудрой. Это было необходимо как неотъемлемая часть придворного этикета, обязательного даже для такой скромной особы, как я.

— Этикет! — пробормотала я. Мои свободные и непринужденные манеры шокировали ее, а я засмеялась.

— Мой отец — очень благоразумный человек. Теперь я понимаю это лучше, чем раньше. Он сказал мне: «Принцессы полностью используют твои таланты. Великие люди умеют снисходительно расточать похвалы, но не позволяй, чтобы их комплименты вызвали у тебя излишнюю гордость. Будь настороже. Как только на тебя обратят слишком большое внимание, можешь быть уверена, что сразу же приобретешь врагов. Клянусь, если бы я только мог найти для тебя другую работу, я ни за что не стал бы подвергать тебя опасностям жизни при дворе».

Я находила очаровательной ее манеру произносить слова. Она рассказывала о дне своего появления при дворе. Тогда двор был в трауре по королеве Марии Леджиньске. Во внутреннем дворе стояли кареты, запряженные лошадьми, над которыми колыхались большие черные перья, с пажами и ливрейными лакеями с их украшенными блестками черными бантами. Королевские апартаменты были задрапированы черной тканью, а кресла закрыты накидками, украшенными траурными черными перьями.

Жанна Луиза заставила меня по-новому взглянуть на короля, заметив как-то:

— Он самая внушительная фигура, которую я когда-либо видела. Пока он говорит с тобой, его глаза все время прикованы к тебе.

Я кивнула, соглашаясь с ней.

— Несмотря на красоту его черт, он внушает нечто вроде страха.

— Я не чувствовала никакого страха, — импульсивно отреагировала я.

Она улыбнулась своей тихой спокойной улыбкой.

— Ведь вы — дофина, мадам. А я — всего лишь чтица.

— Говорил ли он с тобой?

— Да, дважды. Как-то утром, когда он собирался ехать на охоту, я была в апартаментах принцесс. Он пришел к мадам Виктории и спросил меня, где Coche. Я была смущена, так как ничего не знала о прозвищах, которыми он их называл. Потом он спросил, как меня зовут. Когда я назвала свое имя, он произнес: «А, вы — чтица! Меня уверяли, что вы очень ученая и знаете пять языков».

— Тогда два, sire[30], — ответила я.

— Какие? — спросил он.

— Английский и итальянский.

— Свободно?

— Да, сир.

Тогда он разразился смехом и сказал:

— Этого достаточно, чтобы свести мужа с ума!

Вся свита смеялась надо мной, и я была очень смущена.

— Да, не слишком любезно с его стороны, — заметила я и взглянула на нее изучающе. Едва ли ее можно было назвать хорошенькой в ее простом платье, и я предположила, что он нашел ее непривлекательной.

В другой день, когда она читала тетушкам, король пришел навестить их. Она поспешно удалилась и осталась ждать в прихожей. Там ей нечем было заняться, и она развлекалась тем, что кружилась в своем придворном платье с кринолином, а потом вдруг падала на колени, чтобы с восторгом наблюдать, как ее нижняя юбка из розового шёлка кружится вокруг нее. В разгар всего этого веселья вошел король. Он был поражен, увидев, что эрудированная маленькая чтица ведет себя как ребенок. «Советую тебе послать обратно в школу чтицу, которая делает такие глупости!» — сказал он Аделаиде. Еще раз бедная Жанна Луиза была сконфужена. Жаль, что ей не приходилось встречаться с королем, когда у него было хорошее настроение, как мне, подумала я. Мне казалось, что она чересчур критически относится к нему. Естественно, она старалась не выдавать мне своих чувств. И как она была права! Несомненно, она знала, что я проболтаюсь об этом, и была осторожна. Какое-то время спустя, когда короля уже не было, она рассказала мне, что он поставил поблизости от своих апартаментов в Версале treduchet[31], ловушку для птиц, а позже предавался утехам в своем небольшом серале в Парк-а-Сёрф, куда мадам де Помпадур доставляла для его развлечения юных девушек моего возраста. Позже ту же самую обязанность стала выполнять мадам Дюбарри. Если бы я знала обо всем этом тогда, я могла бы лучше разобраться в том, что он за человек.

Было еще кое-что, о чем она рассказала мне много позже и что мне было бы полезно знать в то время. Но смогла бы я как-то использовать это знание? Сомневаюсь в этом. Жанна Луиза всегда чувствовала необходимость записывать рассказ о событиях прошедших дней. Вот что было записано у нее в дневнике и что она рассказала мне:

«Я слышала, как мой отец сравнивал французскую монархию с прекрасной античной статуей. Пьедестал, поддерживающий эту статую, разрушился, и очертания ее исчезли под слоем растений-паразитов, которые постепенно полностью покрыли ее. «Но где найти скульптора настолько искусного, чтобы он мог отреставрировать пьедестал, не разбив статую?» — говорил он».

Если бы она рассказала мне об этом в то время, я бы не поняла, что она имеет в виду. Годы спустя, когда в стране воцарился террор, я стала понимать ее даже слишком хорошо.

Меня очень интересовала мадам Луиза, четвертая тетушка, с которой я познакомилась еще до прибытия в Версаль, когда останавливалась в монастыре кармелиток в Сен-Дени.

Мадемуазель Жене рассказывала мне:

— Обычно я читала ей по пять часов в день, и мой голос часто выдавал усталость моих легких. Тогда принцесса готовила для меня eau sucre[32], ставила ее передо мной и просила прощения за то, что заставляет меня так долго читать. По ее словам, она сама себе наметила целый курс определенного чтения и хотела, чтобы я читала ей книги о разных странах, потому что знала: когда она уйдет в монастырь, ей разрешат читать только религиозные труды. Однажды утром мадам Луиза исчезла, и я узнала, что она уехала в монастырь Сен-Дени.

— Вы скучали о ней, мадемуазель?

— Да, я очень скучала, мадам. Я любила мадам Луизу. Она была…

Я лукаво взглянула на нее. Я знала, что она собиралась сказать, что мадам Луиза была самая благоразумная, самая здравомыслящая из тетушек. Но, конечно, она вовремя замолчала.

— Продолжайте, — приказала я.

— Мадам Аделаида рассердилась. Когда я сообщила ей, что мадам Луиза уехала, она спросила: «С кем она уехала?» Она подумала, что та уехала с любовником.

— Да, это в ее духе. Она любит все излишне драматизировать. А уехать с любовником, по ее мнению, видимо, гораздо более драматично, чем уйти в монастырь. Зато у тебя стало меньше работы.

— Я опасаюсь, что мадам Виктория последует примеру Луизы.

Я кивнула. Моя маленькая чтица тем самым ясно дала мне понять, что из трех тетушек она больше всех любила Викторию.

— Я сказала мадам Аделаиде, что боюсь этого, но она рассмеялась и заявила, что Виктория никогда не покинет Версаль, потому что слишком любит еду и свою кушетку.

Мне было очень неприятно, что мадемуазель Жене и аббат Вермон не выносят друг друга. Все же я решила оставить ее у себя и, возможно, когда-нибудь даже отбить ее у тетушек, чтобы она служила только мне одной. Но это произойдет много позже.

Так проходила моя жизнь в Версале в те месяцы. Моя дружба с принцессой де Ламбаль становилась все крепче. Письма от моей матушки приходили регулярно. Часы, которые я проводила с аббатом, когда он пытался развивать мой ум, мои беседы с Мерси, с помощью которых граф старался повлиять на мое поведение, близкие отношения с моими тетушками, дружба с королем, кокетство с Артуа — все это продолжалось, как и прежде. Но вдобавок ко всему этому усиливалась моя любовь к мужу. Однако, поскольку мы были у всех на виду и слишком хорошо знали, что за нами постоянно наблюдают, у нас было мало шансов изменить положение вещей.

Мы даже ели на публике — обычай, который я ненавидела. Однако никто, кроме меня, кажется, не возражал против этого. Наоборот, люди ждали этой церемонии и даже специально приезжали из Парижа, чтобы посмотреть на нас и на то, как мы едим. Мы были чем-то вроде животных в позолоченных клетках.

Когда наступало время обеда, люди обычно приходили посмотреть, как мой муж и я едим суп, затем спешили увидеть, как принцы едят bouilli[33], потом были вынуждены, запыхавшись, бежать, чтобы стать свидетелями того, как мадам принимают десерт. Мы были для людей своего рода увеселительным зрелищем.

Особый подвиг короля за столом заключался в том, что он очень ловко умел разбивать кончик яйца одним ударом вилки. Об этом говорили повсюду: и в Версале, и в Париже. Из-за этого он был обречен постоянно есть яйца, чтобы не разочаровать людей, пришедших посмотреть, как он совершает этот свой подвиг. Поскольку король отказывался ехать в Париж, чтобы увидеть свой народ, народ сам приезжал в Версаль, чтобы посмотреть на него. Хотя, вполне возможно, они приезжали только для того, чтобы увидеть этот его фокус с яйцом. Он исполнял его виртуозно! Но для меня самым удивительным в этом представлении было то, как король вел себя: так, словно был абсолютно один, в точности как актер на сцене, совершенно не обращающий внимания на присутствие зрителей.


При дворе ходили слухи о том, что у Аделаиды когда-то был ребенок, который неожиданно появился в апартаментах принцессы. Он был похож на сестер и, кроме того, напоминал Людовика XV в годы юности. Это обстоятельство, а также потеря былой красоты, презрение, которое испытывал к ней король, сменившее его прежнюю любовь к ней, — все это, несомненно, оказало влияние на характер Аделаиды и превратило ее в ту эксцентричную особу, которой она была в то время. Ходили также еще более ужасные слухи о том, что король когда-то любил ее и вступил с ней в кровосмесительные отношения. Возможно, именно поэтому она принимала вид очень опытной женщины и хотела, чтобы я советовалась с ней, как мне следует вести себя с мужем.

Но я не нуждалась в ее советах. Я уже знала, что мой муж вовсе не испытывал ко мне отвращения. На самом деле я даже нравилась ему. Все восхищались мною, моей внешностью, моей грацией и очарованием и постоянно говорили об этих моих качествах. Моему мужу было приятно видеть, как Артуа ухаживает за мной. Единственная проблема заключалась в том, что он сам не мог ласкать меня или делать мне комплименты, не испытывая при этом сильного смущения. Когда дофин был одет в свое охотничье платье или в рабочую одежду, то казался вполне взрослым мужчиной. Он словно становился выше ростом, держался прямо, хотя сам не отдавал себе в этом отчета. Но стоило ему надеть костюм придворного кавалера, как он сразу начинал двигаться неловко и шаркать ногами. Я пыталась вникнуть в его интересы. Хотя мне нравилась верховая езда, я совершенно не могла видеть, как страдают животные, поэтому никогда не была расположена к охоте. Кроме того, мне все еще запрещали ездить на лошади. Я приходила в его мастерскую, и там он пытался объяснить мне, как он работает на токарной станке, но я ничего не понимала и с трудом подавляла зевоту.

Как-то раз у него было легкое недомогание из-за того, что он слишком много съел за столом. Он вообще ел много, потому что обычно возвращался с охоты или из мастерской очень голодным. После этого дофин стал спать в отдельной комнате, чтобы не беспокоить меня. Об этом сразу же стало известно всем и вызвало удивление у одних и ужас у других. Меня очень смущало, что все наблюдали за нами и каждое наше действие всевозможным образом комментировалось и интерпретировалось и часто истолковывалось неправильно. Для чувствительного юноши, знающего обо всем этом, положение и в самом деле было довольно щекотливым.

Несмотря на все это, наша любовь с каждым днем все усиливалась. Мой муж больше не отворачивался от меня. Иногда он брал мою руку и целовал ее, а иногда даже целовал меня в щеку. Я как-то спросила его, не разочарован ли он во мне, и в ответ услышала, что, наоборот, очень даже доволен.

Однажды он сказал:

— Не думай, что я невежда в вопросах супружеских обязанностей. Я докажу тебе это… Скоро докажу!

Я была взволнованна. Кажется, скоро все будет в порядке. Надо только подождать. Мы оба и вправду были еще слишком молоды.

И мое ожидание было вознаграждено. Как-то раз, когда я собиралась навестить тетушек, мы с мужем были одни в своих апартаментах, и он шепнул мне:

— Сегодня ночью я снова буду спать в нашей постели.

Я удивленно посмотрела на него. Он в своей обычной неуклюжей манере взял мою руку и с неподдельной нежностью поцеловал ее. Я спросила его:

— Луи… Я тебе хоть немного нравлюсь?

— Как ты можешь сомневаться в этом? Я искренне люблю тебя и еще больше уважаю! — сказал он.

Хотя это еще не было страстным признанием любящего мужчины, но все же он никогда еще не был так близок к этому, как в тот миг. Я пошла к тетушкам в состоянии глубокого волнения, что было очень глупо с моей стороны, так как они сразу же поняли, что что-то произошло.

— Ты только что оставила бедного Берри. Что-нибудь случилось? — спросила Аделаида.

— Сегодня ночью он будет спать со мной!

Аделаида обняла меня, а Виктория и Софи смотрели на меня испуганно.

— Да, он только что сказал мне об этом, — победоносно объявила я.

— Совсем скоро ты сообщишь нам волнующую новость. Я уверена в этом! — с лукавым видом сказала Аделаида.

— Надеюсь. О, как я надеюсь на это!

До чего я была глупа! День еще не успел подойти к концу, а эта новость распространилась уже по всему двору. «Дофин собирается спать с дофиной! Сегодня ночью!» Все эти циничные придворные вроде старого roue[34] Ришелье, заключали пари по поводу успеха нашей встречи. Отовсюду слышался шепот: «Будет он или не будет?..» Но хуже всего было то, что Аделаида вызвала Луи в свои апартаменты, так как намеревалась дать ему «совет».

В ту ночь я лежала и ждала моего мужа. Но он так и не появился. Меня это нисколько не удивило. Моя безрассудная болтливость все испортила.

Хотя эта проблема теперь вызывала у всех самое серьезное беспокойство, я сомневаюсь, чтобы король когда-нибудь взялся за это дело, если бы не моя матушка. Она постоянно писала ему письма и умоляла сделать что-нибудь. «Необходимо открыть всю правду о дофине, и, если существует хоть какое-то средство, которое может ему помочь, его нужно отыскать», — писала она.

Уступив настойчивым домогательствам моей матушки, король послал за моим мужем, и они долго совещались. Наконец Луи согласился подвергнуться осмотру королевского доктора, мсье Лассона. Доктор сообщил, что неспособность дофина выполнять свой супружеский долг объясняется не чем иным, как физическим недостатком, который можно устранить с помощью скальпеля. Если дофин согласится подвергнуться этой операции, все будет в порядке.

Все обсуждали предстоящую операцию, но Луи не говорил, согласен он на нее или нет. Мы с ним спали в одной кровати, и он вел себя как любовник. Однако наша близость не могла достичь той кульминационной точки, к которой мы оба так страстно стремились, и через некоторое время мы оба начинали чувствовать себя измученными и униженными.

Об операции больше никто не говорил. Король лишь пожимал плечами, решение должен был принимать сам Луи. Мне стало ясно, что он не желал делать операцию, потому что отчаянно пытался доказать, что совершенно в ней не нуждается. Но на самом деле она была ему необходима.

Я не могу понять, почему он тогда не согласился на операцию, ведь моего мужа, безусловно, никак нельзя было назвать трусом. Я предполагаю, что причина заключалась в том, что вся эта суета вокруг нас надоела ему так же, как и мне. Если бы мы были самой обыкновенной супружеской парой, мы бы очень быстро разрешили эту проблему. Но мы были дофином и дофиной Франции. Его импотенция была предметом обсуждения как при дворе, так и в армии. Наших самых приближенных слуг постоянно обо всем расспрашивали. Когда мы узнали, что испанский посол подкупил одну из наших служанок при спальне, чтобы она осмотрела простыни и сообщила ему об их состоянии, это было последней каплей, переполнившей чашу терпения. Хотя мы продолжали спать в одной постели, Луи стал рано ложиться и обычно уже спал, когда я входила в спальню. Утром, когда я просыпалась, то обнаруживала, что он уже ушел.

Итак, все шло по-прежнему. Между тем я постоянно получала письма от матушки, которую унизительность моего положения беспокоила гораздо больше, чем меня саму.


Когда пошел второй год моего замужества, возникла новая проблема, заставившая всех забыть о трагедиях нашей спальни.

Мое неприятие мадам Дюбарри началось с тех пор, как тетушки рассказали мне об ее истинном положении при дворе. Тогда я еще не понимала, что мне следует быть благоразумной и заключить союз с ней, а не с тетушками, которые, как выяснилось позже, с самого начала негодовали по поводу моего приезда — но я то об этом ничего тогда не знала! К тому же они были категорически против союза с Австрией и, таким образом, на самом деле никак не могли считаться моими настоящими друзьями. В то же время эта женщина из народа обладала добрым сердцем. Правда, она вела себя несколько вульгарно. Но могла ли она быть другой? И хотя наш брак с дофином устроил Шуазель, являвшейся врагом мадам Дюбарри, по отношению ко мне она не испытывала никакой враждебности. Если бы я вела себя хотя бы немного дружелюбнее по отношению к ней, она вернула бы мне мою дружбу сторицей. Но я была глупа и, подстрекаемая тетушками, продолжала игнорировать ее. Пользуясь своими способностями к подражанию, я часто изображала сценки, передразнивая ее. Эти сценки были очень забавны, но о них, конечно, докладывали ей. Утрируя ее недостатки, я изображала ее манерность, ее вульгарный смех, ее глупую привычку шепелявить. Получалось ужасно смешно.

Теперь я сожалею об этом, но тогда мне не приходило в голову, что она, должно быть, была умнее меня, раз сумела с парижских улиц подняться до господствующего положения при дворе. Король любил ее до безумия. Он позволял ей садиться на ручку его кресла на заседаниях совета, вырывать у него из рук бумаги, требуя его внимания, и называть его «Франция» в самой развязной и фамильярной манере. Он находил все это очень забавным и, если кто-нибудь критиковал ее, говорил: «Она так прелестна и так нравится мне! Этого для вас должно быть достаточно». И все поняли, что, если они хотят сохранить благосклонность короля, им придется угождать мадам Дюбарри. Но я и без того пользовалась его благосклонностью. Мне не нужно было соответствовать обычным стандартам — так, по крайней мере, я тогда думала. В связи с этим я решила, что никогда не буду искать дружбы уличной женщины, даже если она любовница самого короля, и вела себя так, словно ее не существовало вовсе. Часто она искала возможность представиться мне. Но она не могла заговорить со мной, пока я сама не заговорю с ней первой, — это было запрещено правилами этикета, а перед этикетом даже она вынуждена была преклонять колени. Итак, я каждый раз игнорировала ее.

Хотя мадам Дюбарри не принадлежала к той категории женщин, которые способны таить злобу, она, несомненно, не отличалась так же особой почтительностью к людям. Эта особа придумала мне прозвище, назвав «маленькой рыжей австрийкой». Так как оно было подхвачено другими, я очень рассердилась и с еще большим усердием принялась передразнивать ее грубые манеры, продолжая смотреть как бы сквозь нее каждый раз, когда мы встречались. Наша вражда была настолько явной, что вскоре уже весь двор только об этом и говорил. Мадам Дюбарри была очень рассержена и в конце концов сказала королю, что не может больше все это выносить. Пусть он прикажет этой «маленькой рыжей австрийке» поговорить с ней.

Король, который терпеть не мог подобных проблем, был очень раздосадован. Мне не хватило здравого смысла, чтобы понять, что он злится на меня за мое поведение. Первое, что он сделал, — послал за мадам де Ноай. В беседе с ней он, конечно, не сразу перешел к сути дела. Мадам де Ноай, возбужденная, сразу же сообщила мне, что король беседовал с ней. По ее словам, он начал разговор с того, что отпустил одно или два лестных замечания в мой адрес, а потом начал критиковать меня.

— Критиковать! — в ужасе вскрикнула мадам де Ноай. — Очевидно, ты очень рассердила его. Ты разговариваешь слишком непринужденно, и твоя болтовня может оказать дурное влияние на жизнь всей королевской семьи, сказал он. Высмеивая людей, принадлежащих к королевскому окружению, ты вызываешь его недовольство.

— Каких это людей?

— Его величество не назвал никого конкретно, но я думаю, что, если ты скажешь несколько слов мадам Дюбарри, это будет ей приятно и она сообщит об этом королю.

Я твердо сжала губы. Никогда! Я решила, что никогда не позволю этой уличной женщине диктовать мне свою волю.

По глупости я сразу же пошла к тетушкам и рассказала им о том, что случилось. Какая суматоха поднялась в их апартаментах! Аделаида кудахтала и прищелкивала языком.

— Как настойчива эта шлюха! Значит, дофина Франции должна подчиняться проституткам?!

Она сказала, что, по ее мнению, эта женщина — ведьма и король попал под власть ее чар. Она не может найти другую причину его поведения. Как я права, что пришла к ним! Они будут защищать меня даже от самого короля, если понадобится. Она пока придумает какой-нибудь план, а я тем временем должна вести себя так, будто мадам де Ноай ничего не говорила мне. Я ни в коем случае не должна уступать этой женщине.

Аббат заметил мое негодование и спросил меня о его причине. Я все рассказала ему, и он немедленно направился к Мерси, чтобы сообщить ему обо всем. Мерси сразу же понял, насколько это опасно, и послал в Вену посыльного со срочным поручением, вручив ему полный отчет о происшедшем.

Бедная моя матушка! Как она страдала из-за моих глупостей! Все, что от меня требовалось, — это сказать хотя бы одно слово, а я никак не желала сделать этого! Тогда я была уверена в том, что поступаю правильно. Моя матушка была глубоко религиозной женщиной. Она всегда осуждала легкое поведение представительниц своего пола и даже учредила Комитет общественной морали, который помещал в исправительный дом всех проституток, обнаруженных в Вене. Поэтому я была уверена, что матушка поймет и одобрит мои действия. Мне не приходило в голову, что мой отказ разговаривать с любовницей короля являлся вопросом политическим хотя бы уже потому, что она была любовницей короля, а я — тем, кем была. Я не понимала, в какое трудное положение поставила матушку. Она должна была выбирать: либо отказаться от своего строгого морального кодекса, либо вызвать недовольство короля Франции. Может быть, она и была моралисткой, но прежде всего она была императрицей. Мне следовало понять всю трудность ее положения. Она не написала мне сама, как обычно, а распорядилась, чтобы вместо нее это сделал Каунитц.

Нарочный вернулся с письмом от него, адресованным мне. Он писал:

«Непроявление любезности по отношению к тем людям, которых король избрал в качестве своего окружения, унизительно для них. Все те, кого монарх считает своими доверенными лицами, должны считаться принадлежащими к этому окружению, и никто не должен судить, прав король или нет, поступая так. Выбор царствующего монарха нужно уважать безусловно».

Я прочитала это письмо и пожала плечами. Там не было четко выраженного приказа побеседовать с мадам Дюбарри. Когда я получила это письмо, Мерси был у меня, и мы читали его вместе.

— Я полагаю, вы поняли, насколько серьезно это письмо от принца фон Каунитца?

Все они ждали от меня, чтобы я заговорила с этой женщиной. Скоро уже весь двор узнал о том, какие указания король дал мадам не Ноай. Они полагали, что после этого я сдамся. Но мое решение было твердым. Возможно, это явилось проявлением глупого упрямства с моей стороны, но я действительно верила в свою правоту в данном случае. Мадам Дюбарри ждала, что я заговорю с ней. На каждой soiree[35], за каждой партией в карты она ждала этого, но каждый раз я находила какой-нибудь предлог, чтобы отвернуться от нее как раз в тот момент, когда она приближалась ко мне. Нет нужды говорить о том, что двор находил все это весьма забавным.

Аделаида и ее сестры выражали мне свой восторг. Когда мы бывали в обществе и мадам Дюбарри оказывалась где-то поблизости, они бросали в мою сторону лукавые взгляды. Тетушки не уставали поздравлять меня с тем, что я так стойко сопротивляюсь. Но чего я никак не могла понять — так это того, что, насмехаясь над любовницей короля, я тем самым насмехалась и над самим королем. Нельзя было допустить, чтобы это продолжалось.

Король послал за Мерси. После беседы с ним Мерси пришел ко мне, чтобы, по его словам, поговорить со мной более серьезно, чем когда-либо прежде.

— Король сказал настолько ясно, насколько это возможно, что вы должны поговорить с мадам Дюбарри.

Он вздохнул.

— Когда вы приехали во Францию, ваша матушка написала мне, что не желает, чтобы вы оказывали какое-либо влияние на государственные дела. Она сказала, что знает о вашей молодости и легкомыслии, о вашем недостаточном прилежании, о вашем невежестве, но знает также и о том, какой хаос царит во французском правительстве. Она не хочет, чтобы вас обвиняли в том, что вы вмешиваетесь в государственные дела. А сейчас вы вмешиваетесь, поверьте мне!

— В государственные дела? Это из-за того, что я отказываюсь разговаривать с мадам Дюбарри?

— Ваше поведение в данном случае затрагивает государственные интересы. Я умоляю вас выслушать меня внимательно. Фредерик Великий[36] и Екатерина, царица России, стремятся разделить между собой Польшу. Ваша матушка возражает против этого, хотя ваш брат, император, склонен к тому, чтобы поддержать Пруссию и русских. С моральной точки зрения, ваша матушка, конечно, права, но она вынуждена будет уступить, потому что не только ваш брат, но и Каунитц выступает за раздел Польши. Ваша матушка опасается того, как на это отреагируют французы. Если Франция примет решение противостоять разделу, Европа может быть ввергнута в войну.

— Но какое все это имеет отношение к моим разговорам с мадам Дюбарри?

— Вам необходимо знать, что очень часто самые глупые действия могут стать причиной грозных бедствий. Домашние дела оказывают определенное влияние на дела государственные. Ваша матушка в такое время особенно не желала бы обидеть короля Франции. Он надеется, что сможет уладить эту глупую ссору между двумя женщинами, которая служит предметом обсуждения по всей стране, а возможно, и в других странах. Неужели вы не видите опасности?

Я не видела ее. Все это казалось мне таким абсурдным! Мерси вручил мне письмо от матушки и наблюдал за мной, пока я читала его.

«Говорят, что ты отдала себя в распоряжение Королевских Мадам. Будь осторожна. Королю это скоро надоест. Эти принцессы сами оттолкнули от себя всех. Они никогда не умели ни завоевать любовь своего отца, ни уважать других людей. Всё, что говорится и делается в их апартаментах, сразу же становится известным. В конечном счете ты и только ты будешь нести ответственность за всё. Ты, а не они, должна задавать тон в своих отношениях с королем».

Она ничего не знает, подумала я. Она ведь не живет здесь.

— Я должен сейчас же написать императрице, — сказал Мерси, — и рассказать ей о своей беседе с королем. А пока я умоляю вас: сделайте это пустячное дело. Всего несколько слов! Это все, о чем она просит вас. Неужели это так трудно?

— С женщиной такого сорта дело не ограничится несколькими словами. Впоследствии она всегда будет искать моего общества.

— Я уверен, что вы сумеете предотвратить ваши дальнейшие контакты с ней.

— Что касается хороших манер, то в этом вопросе я не нуждаюсь в чьих-либо советах, — холодно сказала я.

— Это правда, я знаю. Но неужели вы не будете чувствовать угрызений совести, если австро-французский союз распадется из-за вашего поведения?

— Я никогда этого себе не прощу.

Улыбка осветила его старое лицо, и он стал похож на обыкновенного человека.

— Теперь я знаю, что вы последуете совету своей матушки и тех людей, которые желают вам добра, — сказал он.

Но мне так и не удалось выполнить свой долг. Оказавшись в апартаментах у тетушек, я рассказала им о своей беседе с Мерси. Глаза Аделаиды засверкали. Она заявила, что это безнравственно.

— Но у меня нет выбора! Этого хочет моя матушка. Она боится, что король рассердится не только на меня, но и на Австрию.

— Очень часто короля приходится спасать от него самого.

— Все же мне придется сделать это, — сказала я.

Аделаида успокоилась. Ее сестры сели, глядя на нее в ожидании. Я решила, что теперь даже она разделяет эту точку зрения.

Но мне следовало бы лучше знать ее.

По всему двору ходили слухи. «Сегодня дофина будет разговаривать с Дюбарри!», «La guerre des femmes[37] закончилась победой любовницы»… Все, кто держал пари против такого исхода, остались в дураках. Но им, несомненно, было бы очень забавно посмотреть на унижение «маленькой рыжей австрийки» и триумф Дюбарри.

В салоне собрались дамы. Они ожидали моего приближения. Обычно я проходила между ними, обращаясь к каждой из них по очереди. Но теперь среди них была мадам Дюбарри. Я видела, как нетерпеливо она ждала моего приближения. Ее голубые глаза были широко раскрыты, но в них был лишь слабый отблеск торжества. Она не желала моего унижения, а лишь пыталась облегчить свое положение, которое стало для нее непереносимым.

Мне было нелегко, но уступить было необходимо. Я не могла посмеяться над королем Франции и императрицей Австрии. Всего лишь две дамы отделяли меня от нее. Я старалась укрепить свой дух. Я была готова.

Вдруг я почувствовала легкое прикосновение к своей руке и, обернувшись, увидела Аделаиду. В глазах ее было лукавое и торжествующее выражение.

— Король ждет нас в апартаментах мадам Виктории. Не пора ли нам идти туда? — сказала она.

Вначале я колебалась, но потом повернулась и вышла из салона вместе с тетушками. Позади меня воцарилась мертвая тишина. Я унизила эту Дюбарри так, как еще никогда не унижала раньше.

В своих апартаментах тетушки возбужденно щебетали:

— Посмотри, как мы перехитрили их! Просто немыслимо, чтобы ты, супруга Берри, разговаривала с этой женщиной!

Я ожидала бури, и я знала, что мне не придется ждать долго.

Пришел Мерси и сообщил мне, что на этот раз король рассердился по-настоящему. Он послал за ним и холодно сказал, что его план, кажется, не удался и что ему придется вмешаться самому.

— Я послал нарочного в Вену с подробным отчетом о том, что произошло, — сказал Мерси.

На этот раз матушка сама написала мне:

«Страх и смущение, которые ты проявляешь, когда речь идет о том, чтобы поговорить с тем, с кем тебе советовали поговорить, — это и смешно, и наивно. Откуда это беспокойство, когда надо лишь сказать кому-то: «Добрый день»? Откуда это волнение из-за одного лишь торопливого слова… что-нибудь о платье или о веере? Ты позволила поработить себя, и даже чувство дола уже не является для тебя достаточно весомым основанием, чтобы изменить свое поведение. Я сама вынуждена писать тебе об этом глупейшем деле! Мерси сообщил мне о желании короля, а ты имела безрассудство обмануть его надежды! Какая причина может быть у тебя для такого поведения? Нет у тебя никакой причины! Совершенно неуместно с твоей стороны видеть мадам Дюбарри в каком-либо ином свете, кроме как в качестве дамы, которой король оказывает честь своим обществом. Ты — первая из подданных короля и обязана подчиняться ему. Ты должна подавать хороший пример. Ты должна показать дамам и господам Версаля, что готова повиноваться своему господину. Если бы тебя попросили о чем-нибудь интимном, о чем-нибудь предосудительном, то ни я и никто другой не посоветовали бы тебе повиноваться. Но тебя попросили всего лишь сказать несколько слов, посмотреть на нее благосклонно и улыбнуться — не ради нее, а ради твоего дедушки, который является не только твоим господином, но и твоим благодетелем!»

Прочитав это письмо, я почувствовала себя смущенной. Казалось, все те идеалы, которые так защищала моя матушка, были отброшены из соображений целесообразности. Ведь я всего лишь вела себя так, как она учила меня, а теперь оказывается, что я не права. Это письмо ясно, как никогда прежде, означало приказ.

Мой ответ был готов через несколько минут. В нем говорилось:

«Я вовсе не хочу сказать, что отказываюсь разговаривать с ней, но не могу согласиться с тем, что должна заговорить с ней в заранее назначенный час или в определенный, заранее известный ей день, чтобы она могла торжествовать по этому поводу».

Все эти объяснения — лишь пустая игра слов. Мое поражение в этой войне было очевидным.

Я заговорила с ней в день Нового года. Все знали, что это случится именно тогда, и были готовы к этому. По очереди, в порядке согласно занимаемому положению, дамы проходили мимо меня, и среди них была мадам Дюбарри.

На этот раз не случилось ничего, что могло бы помешать мне заговорить с ней. Тетушки пытались настроить меня соответствующим образом, но я не стала их слушать. Мерси обратил мое внимание на то обстоятельство, что хотя они поносили мадам Дюбарри, тем не менее, оказавшись с ней лицом к лицу, вели себя достаточно дружелюбно по отношению к ней. Неужели я не замечала этого? Не следует ли мне быть поосторожнее с дамами, которые могут вести себя подобным образом?

И вот теперь мы стояли с ней лицом к лицу. У нее был немного извиняющийся вид. Она как бы хотела сказать: «Я не хочу доставлять вам слишком больших неприятностей, но вы же видите, что это необходимо сделать!»

Если бы я была благоразумнее, то поняла бы, что она и в самом деле чувствовала это. Но для меня в ту пору все имело либо черный, либо белый цвет. Она была грешной женщиной, а следовательно, злой.

Я сказала ей фразу, которую отрепетировала заранее:

— II у a bien du mond aujourd’hui a Versailles.[38]

Этого было достаточно. Ее прекрасные глаза засияли от радости, ее прелестные губы нежно улыбнулись. Но я прошла мимо.

Наконец-то свершилось! Весь двор говорил только об этом. Когда я встретила короля, он обнял меня. Мерси держался великодушно. Мадам Дюбарри была счастлива. Только одни тетушки выражали недовольство. Однако я заметила, что Мерси был прав: они действительно всегда были приветливы с мадам Дюбарри лично и в то же время говорили о ней такие оскорбительные вещи за ее спиной.

Но все же моя гордость была уязвлена.

— Итак, поговорила с ней один раз, — сказала я Мерси, — но больше этого никогда не случится. Никогда больше эта женщина не услышит звук моего голоса!

Я написала моей матушке следующее:

«Не сомневаюсь, что Мерси рассказал вам о случившемся в первый день года. Надеюсь, Вы будете довольны. Хочу заверить Вас в том, что всегда готова принести в жертву свои личные предубеждения, если только от меня не потребуют того, что идет против моей чести».

Никогда прежде я не писала матушке в таком тоне. Я становилась взрослой.

Разумеется, весь двор потешался по этому поводу. Встречаясь на главной лестнице, все шептали друг другу: «Il y a bien du mond aujourd’hui a Versailles». Служанки тоже хихикали в спальнях. Какое-то время это была самая популярная фраза во дворце.

Зато, по крайней мере, занявшись обсуждением этой бессодержательной фразы, брошенной мной в салоне, они на время перестали строить всевозможные предположения по поводу того, что происходило в нашей спальне.


Я была права, когда говорила, что Дюбарри этим не удовлетворится. Она стремилась к дружбе со мной. Я тогда не понимала, что она просто хотела показать мне, что не желает пользоваться плодами своей победы и надеется, что я не чувствую обиды из-за своего поражения. Эта женщина разбогатела благодаря благоприятному стечению обстоятельств. Теперь она жила во дворце и благодарила судьбу, которая привела ее туда. Она хотела быть в хороших отношениях со всеми и, должно быть, считала меня глупой девчонкой.

Но чем она могла задобрить меня? Все знали, что я обожала алмазы. Почему бы ей не подарить мне безделушку, которую я так страстно желала иметь? Придворный ювелир показывал всему двору пару очень изящных бриллиантовых серег. Он надеялся, что они понравятся мадам Дюбарри. Серьги стоили семьсот тысяч ливров — большая сумма, но они были действительно прелестны. Я тоже видела их и даже вскрикнула от удивления при виде такого совершенства.

Мадам Дюбарри послала ко мне одну из своих подруг, чтобы та поговорила со мной по поводу этих серег — разумеется, как бы случайно. Посланная дама в разговоре заметила, что, как ей показалось, мне чрезвычайно понравились известные украшения.

Я ответила, что это самые прекрасные серьги, которые мне приходилось видеть. После чего последовал намек на то, что мадам Дюбарри уверена, что сможет убедить короля купить эти прелестные украшения для меня.

Я слушала ее в полном молчании, ничего не отвечая. Женщина не знала, что ей делать дальше. Тогда я надменно сказала, что она может идти.

Смысл моего поведения был ясен. Я не желала принимать никаких одолжений от любовницы короля. Во время нашей следующей встречи я снова смотрела сквозь нее, словно ее вовсе не было.

Мадам Дюбарри пожимала плечами. Она хотела лишь, чтобы я сказала ей несколько слов, и это все, что ей было нужно. Если эта «маленькая рыжая» хочет быть «маленькой дурочкой», то пусть так и будет, говорила она. Между тем все продолжали повторять друг другу: «Сегодня в Версале много народу».


Исповедь королевы

Приветствия Парижа

Мадам, я надеюсь, мсье дофин не обидится, но там, внизу, стоят двести тысяч человек, которые влюблены в вас.

Маршал де Бриссак, губернатор Парижа — Марии Антуанетте
Исповедь королевы

У этого события был один положительный результат. Я научилась с осторожностью относиться к тетушкам. Я начинала понимать, что это неприятное происшествие вообще никогда бы не случилось, если бы не они. Мерси мрачно заметил, что мне преподали хороший урок, а если это было так, не стоило очень уж сожалеть о случившемся.

Я не была уже больше тем ребенком, как в первое время после моего приезда. Я стала гораздо выше и уже не была petite[39]. Мои волосы потемнели, и это было к лучшему. Рыжий цвет приобрел каштановый оттенок, так что прозвище «рыжая» теперь уже не совсем подходило ко мне. Король скоро простил мне мою непримиримость по отношению к мадам Дюбарри, а мое превращение из ребенка в женщину нравилось ему. С моей стороны было бы ложной скромностью не признать того, что я уже больше не была привлекательной девочкой, а превратилась в еще более привлекательную женщину. Хотя не думаю, что была красавицей. Мой высокий лоб, который некогда был причиной всеобщего беспокойства, остался таким же, как, впрочем, и не совсем ровные и слегка выступающие вперед зубы. Но я без особых усилий могла произвести впечатление красивой женщины. Когда я входила в зал, все глаза всегда устремлялись на меня. Кожа моего лицо была очень чистая и без пятен. Моя длинная шея и покатые плечи были очень грациозны.

Хотя я любила украшать себя бриллиантами и носить нарядную одежду, меня нельзя было назвать тщеславной. Когда-то я очаровала всех в Шонбрунне и Хофбурге, и мне казалось вполне естественным сделать то же самое и здесь. Но я не понимала, что те самые качества, которые принесли мне любовь короля и восхищенные взгляды Артуа, возбудили в то же время чувство зависти у сотен людей при дворе. Я была все такой же неосторожной и невнимательной, как и прежде. Жизнь то и дело преподносила мне новые уроки, заставляя задумываться над собственным поведением и делать соответствующие выводы. Но я не умела применять приобретенный опыт. После того как я узнала о вероломстве тетушек, мне все же не приходило в голову искать подобные недостатки в других людях.

Было очень приятно, что у нас установились новые отношения с дофином. Он гордился мной. Неторопливая улыбка появлялась на его лице, когда он слышал комплименты по поводу моей внешности. Иногда я ловила на себе его взгляд, выражающий нечто похожее на изумление. Тогда я чувствовала себя счастливой, подбегала к нему и брала его за руку. Это было ему приятно, хотя немного смущало его.

Я все сильнее любила его. Наши отношения были необычными. Казалось, он все время как бы молча просил у меня прощения за то, что был неспособен стать тем, что он называл «хорошим мужем». Я пыталась уверить его в том, что прекрасно знаю, что это не его вина. Муж хотел показать мне, что считает меня очаровательной и полностью доволен мной. Только его изъян препятствовал осуществлению наших брачных отношений. По мере того как мы становились старше, мы начинали лучше разбираться в этом вопросе. Он больше не был равнодушен ко мне. Ему нравилось ласкать меня. В нем пробудились естественные инстинкты, и он предпринимал попытки, которым я предавалась с такой же надеждой, как и он. Я верила в то, чего он так отчаянно желал, — что однажды случится чудо.

Мерси писал моей матушке, что пока у меня нет никаких признаков беременности, но что каждый день есть надежда, что это долгожданное событие наконец произойдет. Доктор Ганьер, один из королевских врачей, который осматривал дофина, писал о нем следующее:

«По мере того как дофин становится старше, укрепляющая диета и присутствие этой чистой юной девушки пробуждают его медлительные чувства. Но из-за боли, возникающей в определенный момент вследствие порока развития, он вынужден прекращать свои попытки. Доктора согласны с тем, что только хирургическое вмешательство может положить конец тем мучениям, которые наступают в результате этих бесплодных и изматывающих попыток. Но ему не хватает смелости, чтобы подвергнуться этой операции. Природа позволила ему достичь определенного прогресса. Сейчас он уже не засыпает сразу же, едва оказавшись на супружеском ложе. Он надеется, что природа позволит ему пойти еще дальше и даст возможность избежать скальпеля. Он надеется на самопроизвольное излечение».

Мы испытывали все более нежные чувства друг к другу. Я бранила его за то, что он ест слишком много сладкого и по этой причине такой толстый. Я вырывала сладости из его рук как раз в тот момент, когда он собирался съесть их. Дофин делал вид, что хмурится, но потом смеялся. Ему было приятно, что я забочусь о нем.

Если он видел работающих людей, то не мог удержаться и начинал работать вместе с ними. Когда же после этого он, испачканный штукатуркой, приходил в наши апартаменты, я бранила его и говорила, что он должен избавиться от своих дурных привычек. Это вызывало у него смех.

Разумеется, Мерси со свойственной ему деловитостью сообщал обо всем этом моей матушке.

«Что бы ни предпринимала ваша дочь, ничто не может отвратить дофина от его необычного пристрастия ко всему, что относится к строительству, каменным и плотницким работам. Он все время что-то перестраивает в своих апартаментах, причем работает вместе с рабочими, таскает строительные материалы, балки и булыжник. Он отдает себя на целые часы этому напряженному труду, после которого возвращается более уставшим, чем рабочий-поденщик…»

Бывали периоды, когда мой муж был охвачен бешеным желанием стать нормальным мужчиной. В такие периоды он доходил до изнеможения, как физического, так и морального, и через некоторое время вновь возвращался к своей старой привычке ложиться на нисколько часов раньше меня. Когда я приходила, он уже крепко спал, и вставал на рассвете, в то время как я продолжала спать.

Я начала скучать. Но что я могла придумать, чтобы хоть как-то развлечься, если Мерси не отходил от меня ни на шаг? Как будет реагировать матушка на то или на это? Она предостерегала меня не есть слишком много сладостей. Неужели я не знаю, писала она, что это может привести к полноте? Изящная фигура была одним из величайших моих достоинств. Таким образом мое legerete[40], моя любовь к пустым развлечениям — все это было замечено и служило поводом для недовольства. Но, по крайней мере, у меня еще оставалась моя прелестная фигура. Вели я испорчу ее, потворствуя своим желаниям, то… Нотации продолжались. Я нерегулярно чищу зубы; я не подстригаю ногти, и они у меня не такие чистые, какими должны быть… Каждый раз, вскрывая письмо от матушки, я находила в нем очередное выражение недовольства.

— Не может быть, чтобы она любила меня, — говорила я Мерси. — Она обращается со мной как с ребенком. И будет продолжать обращаться со мной так, пока мне не исполниться… тридцать лет!

Он покачал головой и пробормотал, что мое легкомыслие тревожит его. Казалось, слово «legerete» они повесили мне на шею как ярлык. Я постоянно слышала его. Иногда я представляла себе такую картину: я лежу в постели с мужем, и наша кровать окружена слугами, которые подсматривают за нами. Они орут, уставившись на нас: «Легкомыслие!.. Развлечения!.. Этикет!»

«Ты должна давать пищу своему уму, — писала матушка. — Ты должна читать благочестивые книги. Это очень важно — и для тебя в особенности, потому что ты не интересуешься ничем, кроме музыки, рисования и танцев».

Прочитав это письмо, я рассердилась. Возможно, я могла осмелиться на такие чувства потому, что матушка была на расстоянии многих миль от меня. Уверена, что, если бы она была рядом, я не посмела бы сердиться.

Мерси наблюдал, как румянец негодования выступает на моих щеках. Я вскинула глаза и поймала его взгляд.

— Кажется, она считает меня дрессированным животным!

Он был потрясен моими словами. Передо мной возник образ матушки, и я почувствовала себя виноватой.

— Конечно, моя любовь к императрице велика, — продолжала я. — Но когда я пишу ей, то никогда не чувствую себя свободно.

— А вы изменились, — ответил Мерси. — Помнится, когда ваш брат, император, делал вам выговор, что бывало часто…

— О, слишком часто! — вздохнула я.

— Кажется, тогда вас это не очень беспокоило. Вы улыбались и в следующую минуту уже забывали обо всем, что он вам говорил.

Это было совсем другое дело. Ведь он был всего лишь мой брат. Я могла ответить ему тем же… Случалось, мы немного подшучивали друг над другом. Но ведь матушке невозможно ответить тем же! Разве я могу позволить себе подшучивать над ней?

Мерси немедленно сообщил об этом императрице, и в своем следующем письме она писала:

«Не говори, что я браню тебя и читаю тебе проповеди. Лучше скажи: «Мама любит меня и все делает ради моего блага. Я должна верить ей и утешать ее, следуя ее хорошим советам». Все это пойдет тебе только на пользу, и тогда между нами не будет больше неясностей. Я искренна по отношению к тебе и от тебя тоже ожидаю искренности и прямоты».

Но все же она была разочарована во мне, потому что одновременно написала письмо Мерси. Он считал, что мне будет полезно прочитать то, что она сообщила ему, и показал мне письмо.

«Несмотря на всю вашу заботу о моей дочери и всю вашу проницательность в вопросах руководства ею, я совершенно ясно вижу, как неохотно она делает усилия, чтобы следовать вашим и моим советам. В наши дни только лесть и игривые манеры нравятся молодежи. И когда мы с самыми лучшими намерениями обращаемся к нашим молодым людям с серьезными увещеваниями, они быстро утомляются и считают, что их бранят, причем, как они всегда полагают, без всякой причины. Я вижу, что это как раз случай моей дочери. Невзирая ни на что, я буду по-прежнему предостерегать ее в тех случаях, когда вы будете полагать, что мои советы могут пойти ей на пользу. Придется, однако, прибавлять некоторое количество лести, как бы отрицательно я ни относилась к таким вещам. Боюсь, что у меня мало надежды добиться успеха в том, чтобы отучить мою дочь от лени».

Значит, впредь ее советы будут покрываться тонким, очень тонким слоем лести, подобно тому, как горькие пилюли покрывают тонким слоем сахара.

Прочитав письма, я рассердилась. Но, несмотря ни на что, моя любовь к матушке была неизменна. Я могла вскинуть голову и заявить, что со мной обращаются как с ребенком, но в то же время я скучала по ней, и мне так хотелось оказаться с ней рядом! Бывали моменты, когда я чувствовала себя очень одинокой, и тогда я действительно, словно испуганный маленький ребенок, всеми своими мыслями звала на помощь мать. Однажды я подошла к своему бюро и увидела, что оно открыто. Но я точно знала, что заперла его, когда была там в последний раз. Бюро принадлежало к числу тех немногих вещей, о которых я беспокоилась. Должно быть, кто-то достал ключи из моего кармана, пока я спала.

Матушка предупреждала меня о том, чтобы я сжигала ее письма, и я послушно следовала ее совету, но так как мне трудно было сразу запомнить обо всем, что она писала, часто приходилось хранить ее письма до тех пор, пока я не отвечу на них. Во время сна я держала их у себя под подушкой. Иногда среди ночи я даже просыпалась и проверяла, на месте ли они.

— Кто-то рылся в моем бюро, — сказала я аббату.

Он улыбнулся.

— Вы, должно быть, забыли запереть его.

— Я не забыла! Не забыла! Клянусь, что не забыла!

Но аббат лишь улыбался. Он не верил мне. Такая маленькая пустышка, не интересующаяся ничем, кроме удовольствий! Разве не было вполне естественным, что она забыла запереть письменный стол?

Я не могла доверять никому. Я знала, что Мерси и Вермон — мои друзья. Но все, о чем я говорила Вермону, он тут же сообщал Мерси. Поступать иначе он не осмеливался, потому что только благодаря благосклонности Мерси сохранял свое положение. Мерси же, в свою очередь, передавал все моей матушке.

Я искала утешения в легкомысленных развлечениях. В моем распоряжении всегда был Артуа, готовый участвовать в любых забавах. Он составлял мне компанию, и мы шли в Марли наблюдать восход солнца. Нас было несколько человек. Дофин не сопровождал нас, предпочитая оставаться в постели. Это было так прекрасно!.. Солнце вставало из-за горизонта, и его лучи освещали Марли. Но подобные развлечения считались, конечно, предосудительными поступками с моей стороны. Дофина совершает экскурсии в ранние утренние часы? С какой целью? Никто не верил, что только для того, чтобы увидеть восход солнца.

Я сама неосознанно давала повод для сплетен. Все же общественное мнение пока еще оставалось ко мне снисходительным. Я была ребенком, прелестным ребенком, отчаянным и стремящимся к приключениям. Но дофине, мужа которой подозревали в импотенции, следовало быть более осторожной. Невинные экскурсии в Марли не остались незамеченными, и мадам де Ноай предупредила меня, что такие безрассудные авантюры не должны больше повторяться.

Что же мне было делать, чтобы облегчить скуку? Насколько интереснее была бы моя жизнь, если бы я могла ездить в Париж! Париж — это было так захватывающе! Волшебный город! Там давали балы, которые проходили в оперном театре. Как я мечтала потанцевать! В маске, смешавшись с толпой, чтобы никто не знал, что я дофина. Как мне хотелось хотя бы на время избавиться от этого вечного этикета!

— Твой въезд в Париж должен быть официальным, — говорила мне мадам де Ноай.

— Когда же, когда? — требовала я ответа.

— Решить это может только Его Величество.

Мои надежды рухнули. Огромный город был так близко, а мне все еще не разрешали посетить его! В карете до него можно было доехать примерно за час. Как абсурдно, как смешно, думала я, что мне запрещают поехать туда!

Я рассказала о своем желании тетушкам. Они уже не так любили меня. Если Аделаида еще притворялась, что любит меня, то Виктория и Софи не могли скрыть, насколько изменились ко мне их чувства.

Раз я не повиновалась Аделаиде в случае с Дюбарри, значит, я глупая и непредсказуемая.

— Тебе нельзя ехать в Париж… просто так! — призналась Аделаида, — Это должно быть заранее организовано.

Мой муж сказал мне, что, видимо, я поеду в Париж, когда придет время. Был ли он в состоянии посодействовать тому, чтобы как-то ускорить решение этого вопроса? Он всегда стремился доставить мне удовольствие, когда мог, но этот вопрос оказался, к сожалению, не в его компетенции.

Даже Артуа отвечал достаточно уклончиво. Я пришла к выводу, что никто из них на самом деле не хотел, чтобы я поехала в Париж.

— По этикету тебе не полагается ехать туда сейчас, — объяснял мне Артуа. — Ты же знаешь, дедушка никогда не ездит в Париж. Он ненавидит этот город, потому что этот город больше не любит его. Если ты поедешь, они будут приветствовать тебя, потому что ты молодая и хорошенькая, а дедушку приветствовать не будут. Ты достаточно умна, чтобы понять: нельзя допустить, чтобы дофину приветствовали, а короля оскорбляли. Это не согласуется с этикетом.

Я решила, что сама попрошу короля об этом, и была уверена, что, если выберу подходящий момент, он не сможет отказать мне. Ведь с тех пор, как я поговорила с мадам Дюбарри и стала менее дружна с тетушками, он стал относиться ко мне с большей любовью. Король каждый раз нежно обнимал меня, когда я навещала его, и говорил комплименты по поводу моей внешности. По его словам, я взрослела и становилась очаровательной. Иногда он приходил позавтракать со мной. В таких случаях он любил сам готовить кофе. Это значило для него гораздо больше, чем просто приготовить чашку кофе. Согласно правилам этикета, это означало, что он от всего сердца принял меня в качестве члена своей семьи и относится ко мне в высшей степени благосклонно.

Иногда я выносила и показывала ему жилет, который выщипала для него.

— Да он же просто великолепен! — говорил король. — Я хочу знать, когда же, наконец, буду иметь удовольствие надеть его?

— Возможно, через пять лет, папа… или через десять.

Это была наша обычная шутка, которой мы с ним время от времени обменивались.

Итак, я выбрала момент и сказала ему:

— Папа, я — ваша дочь вот уже три года, но до сих пор еще не видела вашей столицы. Я страстно желаю поехать в Париж!

Он заколебался, а потом сказал:

— Конечно, ты поедешь туда… в свое время.

— Это будет скоро, папа? Скоро?

Я подошла к нему и засмеялась, обняв руками его шею.

— Тебе весело?

— Я думаю о том, какое счастье, что этой мадам Этикет нет здесь и она не видит, что я делаю.

Он тоже засмеялся. Он оценил прозвище, которое я дала мадам де Ноай, потому что сам обожал их придумывать.

— И для меня это счастье, — сказал он, взяв меня за руки, которыми я обнимала его за шею.

— Папа, я хочу поехать в Париж! Ведь вы дадите мне разрешение на это, как того требует Этикет?

— Ах, и Этикет, и мадам дофина — обе неумолимы, но мадам — в большей степени.

Значит, все было так просто! Все, что мне нужно было сделать, — это только хорошенько попросить. Зачем тогда была нужна вся эта лишняя суета?

Теперь я им всем покажу! Сам король дал мне свое позволение!

— Надо будет еще так много сделать, — сказала я. — Придется отложить работу над вашим жилетом.

— Тогда, пожалуй, мне не удастся надеть его и через десять лет!

Я наклонила голову набок и улыбнулась ему.

— Обещаю вам, что буду работать более усердно, чем раньше, и что каждый цветок будет вышит с большой любовью!

— Которая, конечно, гораздо прекраснее шелка.

Тогда я с нежностью обняла его, жалея лишь о том, что не умею убеждать свою матушку с такой же легкостью, как короля Франции.

Итак, в Париж! Я с торжествующим видом направилась к моему мужу и сказала ему, что добилась разрешения короля. Он был немного удивлен, но доволен, как всегда, когда мои прихоти исполнялись.

Я сказала Артуа:

— В Париж! Как я мечтаю потанцевать на балу в Опере! Знаешь, если бы король отказал мне, я попросила бы тебя составить мне компанию и поехать со мной на бал в масках.

Глаза у Артуа заблестели. По своей природе он имел склонность к авантюрам, но, к сожалению, к ней примешивалось еще и стремление сеять раздоры — в этом он походил на тетушек. Артуа сочувствовал мне, а кроме того, любил собирать неприятности на свою голову. Ему было бы вдвойне приятно, если бы я тоже влезла в такое опасное приключение.

— Хорошо, — сказал он, — так ты просишь меня об этом сейчас?

— Но я собиралась… с соблюдением всех церемоний, как этого требует Этикет.

Плевать он хотел на Этикет.

— Давай проигнорируем это старое создание!

— Но как?

— Надо его опередить. Мы оденемся в домино, наденем маски и, никем не узнанные, покинем Версаль и отправимся в Париж. На бал-маскарад.

Я смотрела на него в изумлении. Тогда он схватил меня и начал кружиться со мной по комнате. Столь смелый план захватил меня и невероятно взволновал. Как это забавно! Наплевать на Этикет! Уехать в Париж тайно, до официальной церемонии, на которой все так настаивали! Почему это не пришло в голову Артуа еще несколько дней назад?

Он поцеловал мне руки чересчур пылко для деверя. Его дерзкий взгляд ласкал меня. Я решила, что надо убедить моего мужа поехать с нами.

Луи был в замешательстве. Зачем же ехать в Париж инкогнито, если совсем скоро я смогу поехать туда открыто?

— Потому что так гораздо веселее!

Он нахмурил брови, пытаясь понять, какое веселье я в этом нахожу. Милый Луи! Ему было так же трудно понять, чем эта авантюра так привлекает меня, как мне — почему ему так нравилось пачкаться штукатуркой или разбирать замки.

Я призывно взглянула на него.

— Я желаю поехать и знаю, что ты хочешь, чтобы я получила удовольствие!

Да, он хотел. Между нами установилось взаимопонимание. Он не мог попросить у меня прощения за неприятные эпизоды в спальне, хотя желание извиниться у него было. Он делал это другим способом: всячески потворствовал, в силу своих возможностей, моим желаниям. Он считал наш план сумасбродным, но, уж если я решила совершить такой опрометчивый поступок, по крайней мере, это будет менее безрассудно, если он будет сопровождать меня.

Итак, милый добрый Луи согласился поехать, и поздно вечером, завернувшись в домино, с лицами, скрытыми под масками, мы отправились в путь по дороге, ведущей в Париж.

Это был один из самых волнующих вечеров, которые мне пришлось пережить. В Париже было что-то притягательное, и оно захватило и завертело меня. Я напрасно потеряла целых три года! В то время как этот восхитительный город был всего лишь на расстоянии часа езды от меня, я никогда не видела его до этой ночи. Я сидела между Артуа и моим мужем. Артуа показал мне площадь Инвалидов, Бастилию, ратушу, Тюильри и вздымающийся вверх собор Парижской богоматери. Я видела на улицах людей. Казалось, Париж никогда не спит. Я видела мосты и блестящую реку, но, что было характерно для меня, наибольшее впечатление в ту ночь на меня произвел оперный театр.

Я никогда не забуду, какое волнение я испытала: толпы людей, музыка, танцы — все это так возбуждало меня! Как я была счастлива! Я забыла обо всем, наслаждаясь танцами. Здесь танцующие чувствовали себя довольно непринужденно. Некоторые хотели танцевать со мной, но мой муж не позволял этого. Меня поразило его неторопливое достоинство, которое было ясно видно, даже несмотря на его маскарадный костюм.

Так что я танцевала только с ним, с Артуа и с некоторыми другими членами нашей маленькой компании авантюристов, которые охраняли меня по приказу Луи.

Оперный театр, его огромные люстры, свет, исходящий от тысяч свечей, запах помады для волос, неясное облако пудры в воздухе — все это так четко запечатлелось в моей памяти! Он до сих пор очаровывает меня своей романтикой — главным образом из-за одного человека, которого мне в недалеком будущем предстояло встретить здесь. Я всегда буду чувствовать, что парижский оперный театр занимает особое место среди моих самых нежных воспоминаний.

В ту ночь, к нашему счастью, которого мы не заслужили, с нами не случилось ничего плохого. Мы весело танцевали всю ночь, и уже рассветало, когда мы возвращались назад по дороге в Версаль.

На следующее утро мы пришли к мессе с блеском в глазах и с самым невинным видом, будто все эти безрассудные авантюры не имели к нам никакого отношения.

Артуа и я поздравляли себя с тем, что бросили вызов этикету.


Наступил день моего официального въезда в Париж. Увидев город ночью со всеми его завораживающими контрастами, его великолепными зданиями и столь присущим ему духом веселья, я страстно желала побывать там снова.

Париж! Город, который вначале любил меня, а потом устал от меня, отверг и возненавидел! Он чем-то походил на огромный корабль. Собор Парижской богоматери был его кормой, а носом — старый мост Пон-Нёф на островке Перевозчика Коров.

Это был чудесный день. Небо было голубым, и светило солнце. Вдоль дороги, ведущей из Версаля в Париж, стояли люди и ждали, когда мы проедем мимо. Увидев меня, они разражались приветственными криками. Мой муж, сидевший рядом со мной, откинулся назад, чтобы каждый мог видеть меня.

— Они зовут нас! Они любят нас! — сказала я ему.

— Нет, — ответил он, — они зовут тебя!

Я была в восторге, так как ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем восхищение. И я отвечала на их восторженные возгласы. Я улыбалась и наклоняла голову, а они кричали, что я прелестна, как картинка.

— Да здравствует наша дофина! — кричали они.

Прованс и Мария Жозефа выглядели раздраженными, будучи не в состоянии скрыть свою зависть. А я улыбалась как можно ослепительнее, чем вызвала еще больше приветственных возгласов.

Когда мы приблизились к городу, мне стоило неимоверных усилий заставить себя усидеть на месте, настолько я была возбуждена. Перед моими глазами мелькали улыбающиеся лица, в нашу карету бросали цветы, развевались флаги, и отовсюду слышались приветственные крики.

В воротах города меня ждал маршал де Бриссак, губернатор Парижа. Он держал в руках серебряное блюдо, на котором лежали ключи от города. Под крики одобрения он вручил их мне. С площади Инвалидов, а потом — от ратуши и Бастилии послышался грохот ружейной стрельбы.

О, какое это было чудесное зрелище! Невероятное множество людей собралось здесь, чтобы приветствовать меня в своем городе!

Я слышала их реплики:

— Ну, не прелестна ли она? Что за маленькая красавица! Изящна, как фея!

Милые люди! Как я любила их! В порыве чувств я даже послала им воздушный поцелуй, и они радостно ответили мне.

Все рыночные торговки, одетые в свои лучшие платья из черного шелка, собрались, чтобы приветствовать меня. Они кричали, что счастливы видеть дофину в своем городе. Я была поражена тем, что все эти люди имели вид хозяев, и поняла, что город принадлежал им, а не королю. Если у короля не было любви к Парижу — что ж, Париж мог обойтись и без него. Париж принадлежал торговцам, лавочникам, подмастерьям. Все это я поняла в тот день. Город принадлежал им, и они приветствовали меня в нем, потому что я была молодая и хорошенькая и показала, что хочу им понравиться. Я влюбилась в Париж, поэтому и Париж влюбился в меня.

Что это была за процессия! Нас эскортировали личные телохранители короля, а за нашей каретой ехали три другие кареты, в которых располагались слуги.

После того как мне вручили ключи, мы въехали в город, и наши кареты двинулись по направлению к собору Парижской богоматери, где мы прослушали мессу. Потом мы направились в коллеж Луи-ле-Гран. Там, в Сент-Женевьев, нас ждали аббат и монахи.

Выслушав его приветствия, мы продолжали свой путь. Миновав Триумфальную арку, наша процессия объехала весь город, чтобы люди, собравшиеся на улицах, могли увидеть меня хотя бы мельком.

Это было одно из самых волнующих событий в моей жизни. Я была по-настоящему счастлива. У меня было прекрасное чувство, что все идет хорошо. Наконец мы прибыли в Тюильри, где должны были обедать. Толпа, заполнившая сад, была еще больше, чем те, что я видела до сих пор.

Не успели мы войти внутрь, как люди начали вызывать нас.

Мсье де Бриссак сказал:

— Они не успокоятся до тех пор, пока вы не покажетесь им.

— Тогда я так и сделаю, ведь я не могу разочаровать народ Парижа! — ответила я.

Мы вышли на балкон. Увидев меня, люди, собравшиеся в саду, закричали, приветствуя свою дофину и желая ей долгих лет жизни. Я стояла, улыбаясь и кланяясь, и чувствовала себя очень счастливой.

— Мы обожаем ее! — кричали они. — Она такая милая! Да благословит Бог нашу очаровательную маленькую дофину!

Я была так счастлива! Я очень страдала от критики со стороны моей матушки и Мерси, поэтому так нуждалась в поддержке! И здесь я получила гораздо больше поддержки, чем где-либо.

— О, дорогие, дорогие мои люди, — кричала я, — Как я люблю их! Mondieu[41], какие толпы! Сколько же их пришло сюда!

Мсье де Бриссак улыбался, стоя рядом со мной. Потом он поклонился и сказал:

— Мадам, я надеюсь, мсье дофин не обидится, но там, внизу, стоят двести тысяч человек, которые влюблены в вас!

Я заверила его, что это самое восхитительное событие за всю мою жизнь.

Париж принял меня от всего сердца, и я тоже приняла Париж от всего сердца.

Я вернулась в Версаль словно во сне. Мне казалось, что я все еще слышу аплодисменты и комплименты.

Король пришел послушать, как прошла моя поездка. Я боялась, что, если расскажу ему о том, как меня принимали, он опечалится. Ведь я поняла значение этих неистовых приветствий. Те люди, которые приветствовали меня и моего мужа, не стали бы приветствовать короля. Они ждали его смерти, потому что ненавидели его. Людовик, которого когда-то называли Многолюбимым, стал теперь Людовиком Ненавистным. Как это было печально для него! Но он, казалось, не обращал на это внимания.

Он взял мои руки и поцеловал их.

— Я слышал, это был триумф, — сказал он.

— Ваше величество, вы рады этому?

— Я бы отрекся от них, если бы они не проявили достаточно хороший вкус и не встретили вас с обожанием.

Ох уж эти французы! Как хорошо они умеют скрывать свой холодный цинизм под цветистыми словами!

Все еще пребывая в торжественном настроении, я села и написала письмо матушке.

«Дорогая матушка! Невозможно описать тот восторг и ту любовь, которые выказал нам народ… Как мы счастливы, что с такой легкостью завоевали его дружбу! Я знаю, насколько эта дружба драгоценна, глубоко осознаю это и никогда об этом не забуду!»

Я радовалась, когда писала матушке свое письмо. Теперь она будет знать, что я вовсе не обманула ее надежды, как она, казалось, иногда думала. Возможно, Мерси не одобрял многого из того, что я делала, зато народ Парижа с первого взгляда совершенно ясно выказал мне свое одобрение.

Какой счастливой я себя чувствовала, когда ложилась в постель в ту ночь! Мой муж лежал рядом со мной и крепко спал. Церемония утомила его, в то время как меня она только возбудила.

Дни скуки подошли к концу. Париж подсказал мне новый образ жизни, и я едва могла дождаться, чтобы начать вести его.


Исповедь королевы

Привлекательный незнакомец

Sa figure et son air convenaient parfaitement a un heros de roman, mais non pas d’un roman francais.[42]

Герцог Левийский об Акселе де Ферсене

Мадам дофина разговаривала со мной в течение долгого времени, а я так и не узнал ее. Наконец, когда она открыла, кто она такая, все столпились вокруг нее, и она удалилась в свою ложу. В три часа я покинул бал.

Из дневника Акселя де Ферсена
Исповедь королевы

Несколько месяцев спустя после моей поездки в Париж Артуа женился. Его невеста была сестрой Марии Жозефы. Их отец, Виктор Амеде, король Сардинии, конечно, хотел, чтобы мужем одной из его дочерей стал дофин, поэтому сестры были в обиде на меня.

Новая невеста, Мария Тереза, была даже еще более безобразной, чем ее сестра. Единственной ее запоминающейся чертой был нос — и то благодаря его необычной длине. Рот у нее был огромный, глазки маленькие, вдобавок она слегка косила. Мария Тереза оказалась очень маленького роста и к тому же была совершенно лишена грации. Король ясно показал, что находит ее отталкивающей. Что касается Артуа, он не показывал своего разочарования, а вел себя так, как будто все это было ему безразлично. Мария Тереза, казалось, постоянно хотела спрятаться от всех, и он ей в этом не мешал, тем более что у него уже была любовница — очень красивая женщина, гораздо старше его самого, по имени Розали Дюте, дама, которая прежде служила герцогу Шартрскому в том же качестве, в каком теперь она служила Артуа.

Подобное отношение Артуа к женитьбе всех забавляло, и никто особенно не жалел бедную маленькую невесту. Всеобщее сочувствие было отдано Артуа. Ведь он в конечном счете оказался достаточно несчастен, получив такую уродливую жену.

В то время в Версале были характерными высказывания типа: «Получив расстройство желудка от gateau de Savoie[43], принц уехал в Париж, чтобы отведать Du the[44]».

Я была одной из тех немногих, кто пожалел Марию Терезу, и делала все, что могла, чтобы стать ее подругой, но она была очень неприветлива и груба со мной.

В то время я наслаждалась жизнью так, как никогда прежде, с тех пор как приехала во Францию, поэтому не особенно нуждалась в дружбе моей невестки. Принцесса де Ламбаль стала моей близкой подругой, и мы болтали с ней так же, как когда-то с Каролиной. Впервые у меня было ощущение, что нашелся человек, сумевший хотя бы частично заменить мне мою сестру.

Однажды выпал снег, и мне вдруг показалось, да так ясно, что я снова нахожусь в Вене. Как-то раз я нашла в конюшнях Версаля старые сани. Принцесса была со мной, и я рассказала ей о том, как мы веселились в Вене и как для Иосифа привозили снег с гор, если его не было внизу, потому что он очень любил кататься на санях.

— А почему бы нам не покататься? — внезапно воскликнула я. — Не вижу никакой причины, которая могла бы помешать нам. Вот сани, а вот — снег!

Я приказала конюхам приготовить сани и запрячь в них лошадей, и мы с принцессой выехали на прогулку.

Мы поехали в Париж — как всегда, в Париж. Как весело было мчаться по дороге! Наконец мы достигли Булонского леса.

Стоял ужасный холод, но мы были закутаны в меха, и только приятное пощипывание кожи лица говорило, как наши лица зарумянились от мороза.

— Все точно как в Вене! — воскликнула я. — А ты напоминаешь мне мою дорогую сестру Каролину.

Но в действительности все было совсем не так, как в Вене. Там повсюду было много саней, и это был единственный способ путешествовать зимой. В Булонском же лесу наши сани были единственными, и мы не путешествовали, а просто, казалось, играли в какую-то игру. Люди приходили посмотреть на нас, и они почему-то не были похожи на тех, что приветствовали меня в своем городе летом. У этих людей были озябшие, посиневшие лица, они стояли, дрожа от холода, и контраст между ними, закутанными в какое-то тряпье, не спасавшее их от холода, и нами, одетыми в меха, был разительным. Я чувствовала это, но старалась не замечать, потому что иначе портилось все веселье.

Через некоторое время после поездки в мои апартаменты пришел Мерси. У него был строгий вид.

— Ваше новое развлечение пришлось не по вкусу парижанам, — сказал он.

— Но почему?

— Такие удовольствия здесь не поощряются.

— Ох, опять этот этикет! — проворчала я.

Но это было больше, чем просто этикет, и мне пришлось уступить.

Пришел конец нашим прогулкам на санях.


Напряжение в королевском семейном кругу, усилившееся после прибытия супруги Артуа, постоянно росло. Обе сестры объединились в своей неприязни ко мне, а мои девери — в своих честолюбивых устремлениях. Из двух братьев граф Прованский был гораздо более честолюбивым. У его жены, Марии Жозефы, не было никаких признаков беременности. Говорили, что он так же, как и дофин, страдал бессилием.

Мерси предупредил меня о «маленьких утонченных проделках» моего старшего деверя, но, так как он постоянно о чем-нибудь предостерегал меня, я не обратила на это особого внимания. Однако теперь даже я, склонная к тому, чтобы не замечать неприятностей и постоянно находить новые развлечения, не могла не видеть растущего напряжения во взаимоотношениях между братьями.

— Прованс честолюбив и всеми способами добивается того, чтобы стать самым влиятельным членом семейства, — говорил Мерси. — Я напишу императрице и расскажу ей об этом. Мне редко приходилось видеть такого молодого и в то же время такого амбициозного человека.

Его честолюбие переросло в ненависть к моему мужу. Мы, все шестеро, часто проводили время вместе. Этого требовал этикет. Однажды мы находились в апартаментах графа Прованского, и мой муж стоял возле камина. На каминной доске красовалась прекрасная фарфоровая ваза. Граф Прованский коллекционировал изящную фарфоровую посуду. Мой муж давно уже был очарован этим видом искусства, и я, наблюдая за ним, в шутку спросила, не собирается ли он оставить свое увлечение кирпичами и замками ради увлечением фарфором.

Он вполне серьезно ответил, что ему было бы интересно заняться этим.

Так как руки Луи не были созданы для того, чтобы входить в контакт со столь изящными фарфоровыми предметами, граф Прованский очень беспокоился за сохранность своей вазы.

Я видела, как он наблюдает за Луи, и, смеясь, обратила внимание присутствующих на его беспокойство. Но графу Прованскому было не до смеха, и он продолжал нервничать, держа руки за спиной, чтобы никто не видел, как он сжимает кулаки от ярости.

И вот… это случилось! Ваза упала на пол и разбилась на мелкие кусочки. В этот момент я поняла, как сильно граф Прованский ненавидит дофина. Он подскочил к нему. Луи, захваченный врасплох, рухнул на пол. Мой муж был грузным, и, когда он упал, я в тревоге закричала. Граф Прованский навалился на него, его руки сжимали горло Луи, но тому удалось высвободиться, и они покатились по полу. Оба вели себя так, будто хотели убить друг друга. Сестры стояли и безучастно наблюдали за ними. Но я не могла оставаться в стороне. Я подбежала к ним и стала тянуть мужа за одежду, крича, чтобы они прекратили драку.

Когда муж заметил, что я в опасности, он крикнул:

— Осторожно! Не порань Антуанетту!

Мои руки были в крови из-за царапины, которую я получила в этой свалке. Вид крови отрезвил их обоих.

— Ты ранена! — воскликнул мой муж, тяжело поднимаясь на ноги.

— Это ничего, но я умоляю тебя, не будь больше таким глупым!

Оба они были сильно смущены и пристыжены, потому что дали волю своему гневу из-за такого пустяка. Мой муж попросил прощения за свою неловкость, а граф Прованский — за то, что проявил несдержанность. Но сестры продолжали перешептываться между собой. Они считали, что я просто хотела привлечь к себе внимание, когда бросилась разнимать их, притворившись такой обеспокоенной, из-за чего и получила царапину.

Как трудно было относиться к этим девушкам дружелюбно! Но я была миролюбивой по натуре и не могла поверить, что они действительно испытывают ко мне неприязнь. Мне все время хотелось доставить им какую-нибудь радость. В конце концов, рассуждала я с принцессой де Ламбаль, нет ничего удивительного в том, что они такие неприветливые. Как бы мы чувствовали себя, если бы выглядели так, как они? Несчастные уродливые маленькие создания!

То, что король так очевидно оказывал мне предпочтение, нисколько не облегчало мою жизнь. Когда мои невестки узнали, что он приходит ко мне позавтракать и даже сам готовит кофе, они пришли в ярость. Мария Жозефа, будучи очень хитрой, не показывала этого, зато ее младшая сестра не могла скрыть своих чувств. Тетушки постоянно старались посеять раздоры между нами, но я отказывалась их слушать. А мои невестки, я уверена, слушали их.

Король знал, что я люблю театр, и распорядился, чтобы каждые вторник и пятницу для нас играли комедии. Я была в восторге от этого и всегда присутствовала на спектаклях, чтобы аплодировать актерам. Но больше всего я мечтала сама играть на сцене и лелеяла мысль поставить спектакль в своем кругу.

— Если об этом узнают, нам запретят играть, — сказал граф Прованский.

— Значит, об этом не должны узнать, — возразила я.

Это была прекрасная идея, потому что, пока мы разучивали свои реплики и готовили декорации, мои невестки забыли о своей ненависти ко мне. А я была так счастлива — ведь мне предстоит играть на сцене! — что забыла обо всем на свете.

Я нашла несколько одноактных пьес. Иногда наши амбиции достигали таких высот, что мы даже замахивались на Мольера. Никогда не забуду, как играла Като в пьесе «Les Precieuses Ridicules»[45] и как самозабвенно, всем сердцем отдавалась своей роли! Я любила всех, когда играла на сцене. Участие в спектаклях выявило лучшие качества моего деверя графа Прованского. Он мог выучивать реплики с чрезвычайной легкостью. У него был настоящий талант к игре в комедиях. Я обнимала его за шею и кричала: «Да ты же просто изумительный! Ты играешь роль, как в жизни!» Он был очень доволен и в такие минуты был совсем непохож на того мрачного молодого человека, который имел зуб на судьбу за то, что она не сделала его дофином. Артуа, конечно, тоже любил играть, даже мои невестки получали большое удовольствие от наших репетиций. У них было такое необычное французское произношение, что на нас временами нападали приступы неудержимого смеха, и сестры, как ни странно, с удовольствием тоже смеялись вместе с нами.

Иногда мы разрешали играть вместе с нами юным принцессам Клотильде и Элизабет. Я умоляла, чтобы им это позволили. Ведь я хорошо помнила, как меня в свое время не допускали к участию в постановках только потому, что я была слишком мала. Им, конечно, очень понравилось такое времяпрепровождение. Я очень полюбила маленькую Элизабет и Клотильду тоже. Но потом гувернантка настроила девочку против меня. Клотильда была очень доброжелательной, немного ленивой и в то время чересчур толстой! Король, с его склонностью давать людям прозвища, уже прозвал ее Толстой Дамой. Она не возражала. Она была удивительно добродушной и с улыбкой бралась за самые невыигрышные роли.

Нам стало еще веселее, когда пришлось сооружать свою собственную сцену. Мы сделали ее с ширмами. При приближении человека, не посвященного в нашу тайну, эти ширмы нужно было быстро сложить в буфет. Мы договорились о том, что те платья, которые мы носили в действительности, будут считаться театральными костюмами, репетировать же в целях конспирации нам приходилось, делая вид, что мы просто праздно болтаем.

Мой муж, конечно, был посвящен в нашу тайну, но в спектаклях участия не принимал. Он представлял зрителей.

— Это очень нужная роль, потому что для спектакля необходимы зрители, — заметила я.

И он сидел с нами, улыбаясь и аплодируя, но чаще дремал, чем бодрствовал. Однако я заметила, что, когда я была на переднем плане, он почти всегда просыпался.

Мы с таким энтузиазмом относились к нашим любительским спектаклям, что я позвала мсье Кампана, моего секретаря и библиотекаря, чьи услуги и чью осмотрительность я высоко ценила, и попросила его помочь нам найти подходящие костюмы для исполнения наших ролей. У него это получилось прекрасно. Ему помогал его сын, который тоже присоединился к нам.

Веселье продолжалось, и все заметили, насколько мы, все шестеро, сблизились между собой. Мы даже кушали вместе.


Любительские спектакли были только одним из способов провести время. Я постоянно просила их поехать со мной в город. Обычно мы ездили на балы в Оперу. Я настаивала на том, чтобы ездили все, хотя мои невестки плохо танцевали и совсем не испытывали желания научиться этому. Парижане никогда не приветствовали их так, как меня. Казалось, они забыли мою единственную ошибку, в которой усмотрели проявление дурного вкуса — катание на санях в Булонском лесу, — и снова отдали мне свои сердца. Тогда мне не приходило в голову, что народ может сегодня любить свою дофину, а завтра — возненавидеть ее. В действительности я еще ничего не понимала в народе. Хотя я уже много раз бывала в столице, но мало что знала о Париже — о настоящем Париже.

Впоследствии я познакомилась с ним ближе, но мне все равно хотелось узнать его еще лучше. В ближайшем будущем Париж ожидали большие перемены, через какие-нибудь десять лет все в этом городе, несомненно, уже не будет таким, как прежде.

Но что это был за город в то время! Настоящий город контрастов! Хотя тогда я совершенно не замечала этого. Элегантная площадь Дофины — и такие невероятно извилистые улочки, как улицы Жюивери, Фев и Мармузе, где воры и проститутки низшего разряда жили бок о бок со знаменитыми парижскими красильщиками, которые устанавливали свои чаны прямо на мостовую. Иногда, проезжая мимо, я видела красные, синие и зеленые ручейки, текущие из этих улочек. Мне объяснили, что эти ручейки текут из чанов красильщиков, и я удовольствовалась этим объяснением, никогда не давая себе труда попытаться побольше узнать об их чудесном ремесле.

Это был суетливый и в то же время веселый город. Именно его веселость больше всего бросалась в глаза. Иногда ранним утром, с грохотом несясь с бала обратно в Версаль, мы встречали крестьян, въезжающих через заставы в город со своей продукцией, которую они потом продавали на рынке в Les-Nalles[46]. Мы видели пекарей из Гонессы, везущих свой хлеб в Париж. В мрачные годы, которые тогда были еще впереди, пекарям не разрешали забирать обратно непроданный хлеб. Хлеб был тогда такой драгоценностью, что власти крепко ухватывались за каждую булку, привезенную в столицу. Хлеб! Это слово будет звучать в моих ушах как похоронный звон. Но тогда для меня это были всего лишь пекари из Гонессы, приезжавшие в Париж дважды в неделю. Они останавливались, уставившись с открытым ртом на наши кареты, которые везли нас обратно в Версаль.

Я ничего не знала о будничной жизни этого города, в который каждое утро приезжали со своими товарами шесть тысяч сельских жителей, мужчин и женщин. Для меня Париж — это был прежде всего Оперный театр, а также родной город тех людей, которые так нежно любили меня, и столица страны, где я когда-нибудь стану королевой.

Если бы только кто-нибудь подсказал мне, как получше узнать Париж! Мадам Кампан часто высказывала сожаление по этому поводу. Она говорила, что Вермон преступно держит меня в неведении. Мне было бы очень полезно познакомиться с тем, как Париж трудится, узнать, каким город в действительности был для парижан. Мне надо было видеть чиновников, спешащих на работу, торговцев на рынке, парикмахеров, обсыпанных пудрой, которой они покрывали парики, адвокатов в мантиях и париках, направляющихся в Шатле. Я должна была иметь представление о разительных контрастах этого города. Я обязана была замечать разницу между нами, в наших нарядных одеждах, и несчастными нищенками, marcheuses[47], этими печальными созданиями, которые были мало похожи на людей, с рубцами на лицах — следами пьянства и лишений. Это были живые существа, вернее сказать, пока еще живые, но слишком обессилевшие, чтобы продолжать зарабатывать на жизнь своей прежней профессией. Их называли так потому, что они годились только на то, чтобы быть на посылках у самых дешевых проституток. Так много нищеты с одной стороны и так много роскоши с другой! Париж, через который я так весело проезжала по пути на бал и обратно, был в то время плодородной почвой для революции.

И в его сердце, словно маленький богатый городок, находился Пале-Рояль со своей аркадой. С наступлением темноты там собирались самые разные люди, мужчины и женщины. Здесь рассуждали об искусстве, сплетничали о жизни двора. Мое замужество, должно быть, было излюбленной темой их разговоров. По прошествии некоторого времени здесь заговорили о несправедливости, о стремлении к свободе, равенству и братству людей.

Я чувствовала, как меня охватывает волнение, когда мы покидали Версаль и ехали по дороге, ведущей в Париж. Мы видели кареты, людей, проезжающих верхом, часто с нарядными ливрейными лакеями, которых их господа посылали вперед, чтобы показать всем, какие они богатые и важные. А те, кто не был так богат, ехали в carrabas — довольно громоздких экипажах, запряженных восьмеркой лошадей, тяжело прокладывавших себе путь, или в экипажах меньших размеров, которые назывались pots de chambre[48]. Они были более удобными, зато оставляли седоков открытыми всем ветрам.

Въезжая в город, я всегда чувствовала нервную дрожь. Все казалось особенно волнующим после наступления темноты, когда зажигались уличные фонари, которые, раскачиваясь, свешивались с кронштейнов, укрепленных на стенах. Когда наша карета стремительно неслась вперед, целые фонтаны грязи поднимались от ее колес вверх. Париж был известен своей грязью. Уверяли, что она совсем не похожа на любую другую грязь во Франции, ибо имела особый сернистый запах и если оставалась на одежде, то могла якобы прожечь в ней дыру. Вне всякого сомнения, эта грязь была обязана своим происхождением потокам нечистот, текущим по улицам. Париж иногда называли Лютецией — Городом Грязи.


С наступлением Нового года пришло время карнавалов. Это было время балов-маскарадов, комедий, опер и балетов. Я могла бы проводить каждую ночь на каком-нибудь из этих развлекательных мероприятий. Поскольку моя любовь к танцам была известна, в то время давали больше балов-маскарадов, чем обычно. Мы всегда ездили на такие балы инкогнито. Это было чудеснейшее развлечение. Иногда я одевалась в домино, а иногда — в простое платье из тафты или даже из газа или муслина. Величайшим удовольствием было для меня скрывать свою внешность, но я никогда не ездила на эти балы без сопровождения своего мужа или деверей. Ездить одной мне не разрешали. Кроме того, это было чрезвычайно опасно, что даже я понимала.

Это случилось тридцатого января — день, который я никогда не забуду. Я отправилась в сопровождении невесток и еще нескольких дам и кавалеров. Мой муж не пожелал поехать с нами. Я не пыталась убедить его принять участие в нашей поездке, потому что знала, что он не расположен к этому.

Я была одета в черное шелковое домино, такое же, как у многих других танцующих, и в черную бархатную маску, скрывающую мои черты. Как только мы оказались в бальном зале, я сразу же начала танцевать. Моим партнером был Артуа. Я предпочла его, потому что он был прекрасный танцор и, думаю, так же наслаждался, танцуя со мной, как я — танцуя с ним. Это волновало меня, но ведь я танцевала с Артуа уже много раз. Я чувствовала, что за мной наблюдают, хотя в этом не было ничего необычного. Я танцевала в свойственной только мне манере, и несколько человек из моего окружения говорили мне, что, сколько бы я ни скрывала свое лицо за маской, они все равно узнали бы меня по тому, как я двигаюсь.

Ярко освещенный бальный зал, музыка, шуршание шелка, аромат помады для волос и пудры — все это заставляло меня дрожать от возбуждения. Но больше всего меня волновала моя анонимность.

Я заметила, что во время танца за мной наблюдал один молодой человек. Взглянув в его сторону, я сразу же отвела взгляд, но продолжала думать о нем. Молодой человек был без маски и красив какой-то необычной красотой. Возможно, я именно потому и обратила на него внимание, что он был так не похож на других: высок, строен и с очень светлыми волосами. Что делало его каким-то необычным, так это его темные глаза. Кожа его лица была светлой, даже бледной, и все оно являло собой смену контрастов: сначала казалось прекрасным, как лицо женщины, но в следующую минуту, когда ваш взгляд падал на его густые темные брови, вы замечали в нем выражение огромной силы.

Вдруг я почувствовала какой-то внутренний порыв. Я желала говорить с ним, слышать его голос. А почему бы и нет? Ведь это бал-маскарад. Откуда ему знать, кто я? Это было время карнавалов, когда манеры были достаточно свободными. Почему бы домино в маске на балу-карнавале не обменяться несколькими словами с другим танцором?

Мы перестали танцевать и присоединились к нашей группе. Я увидела, что странный незнакомец находится на расстоянии всего лишь нескольких шагов. Инстинкт подсказал мне, что я вызываю у него такое же любопытство, как и он у меня, и что именно поэтому он выбрал позицию так близко от нас.

Я сказала:

— Хочу немного развлечься! Одну минутку!

После чего подошла к незнакомцу, остановилась перед ним и, улыбаясь, произнесла:

— Занятный бал, не правда ли?

Говоря эти слова, я подняла руку, чтобы потрогать маску и убедиться, что она на месте, но тут же почти пожалела, что сделала это. На мне были дорогие бриллианты. Поймет ли он, насколько они дороги? Но, помимо этого, я почувствовала радость, потому что мои руки были прекрасны, и я очень гордилась ими.

— Я нахожу его очень занятным, — ответил он, и я сразу же отметила его иностранный акцент. Интересно, заметил ли он мой акцент, подумала я.

— Вы не француз.

— Я швед, мадам, — подтвердил он мои предположения. — Или мне следует называть вас мадемуазель?

Я рассмеялась. Как бы он реагировал, если бы узнал, с кем разговаривает?

— Вы можете говорить мне «мадам», — был мой ответ.

К нам приблизился граф Прованский. Я поняла, что незнакомец заметил его и попыталась посмотреть на графа его глазами. У моего деверя был вид очень знатного человека. Даже когда мы ездили на бал-маскарад, он никогда не забывал о том, что почти что дофин.

Мне хотелось больше узнать о незнакомце, но в то же время я понимала о том, что рядом со мной стоит брат моего мужа.

— Могу ли я сказать, — произнес молодой человек, — что мадам очаровательна?

— Вы можете это сказать, если действительно так думаете.

— Тогда я повторю: мадам очаровательна.

— Что вы здесь делаете?

— Я приобщаюсь к культуре, мадам.

— На балу в Опере?

— Никогда нельзя точно знать заранее, где вы ее найдете.

Я засмеялась. Не знаю почему, но я чувствовала себя счастливой.

— Итак, вы совершаете большое путешествие?

— Да, я совершаю большое путешествие, мадам.

— Расскажите мне, где вы побывали, прежде чем приехать во Францию.

— В Швейцарии, в Италии.

— А потом вы вернетесь в Швецию? Интересно, какая страна вам понравится больше всех? Посетите ли вы Австрию? Я хотела бы знать, понравится ли вам Вена. Я когда-то жила в Вене.

Мною, казалось, овладело безумие. Я продолжала, затаив дыхание:

— Как вас зовут?

Он ответил:

— Аксель де Ферсен.

— Мсье? Принц? Граф?

— Граф, — ответил он.

— Граф Аксель де Ферсен, — повторила я.

— Семья моей матери приехала из Франции.

— Так вот почему у вас взгляд француза, — сказала я.

— Мадам очень наблюдательна.

Он подошел на шаг ближе ко мне, и я подумала, что он собирается пригласить меня на танец. Интересно, что мне делать, если он и в самом деле попросит меня потанцевать с ним? Ведь я не осмелилась бы танцевать с незнакомцем. Граф Прованский готов был вмешаться в любую минуту. Артуа тоже был наготове. Если бы незнакомец сделал какое-нибудь движение, которое можно было бы счесть за lèse majesté[49] и которое он вполне мог бы сделать после того, как я поощряла его своей болтовней, граф Прованский немедленно вмешался бы. Я видела, что назревают неприятности, но, как ни странно, вместо того чтобы возбуждать меня, это внушало мне тревогу.

— Мадам задала много вопросов, — сказал граф де Ферсен, — и я ответил на них. Позволено ли и мне задать несколько вопросов в обмен?

Граф Прованский недовольно хмурил брови. Я действовала как обычно, не подумав. Я подняла руку и сняла маску.

Вокруг меня послышались вздохи изумления.

— Мадам дофина!

Я громко засмеялась, чтобы скрыть свою бурную радость, не отрывая при этом глаз от графа де Ферсена. Интересно, думала я, что чувствует мужчина, увлекшийся флиртом с неизвестной женщиной и вдруг обнаруживший, что он разговаривает с будущей королевой Франции?

Он не смутился и держался с восхитительным спокойствием и величайшей гордостью, потом низко поклонился, и я увидела, как его светлые волосы коснулись вышитого воротника. У него были прекрасные волосы — цвета солнечных лучей. Должно быть, он тоже думал, что мои волосы прекрасны.

Люди теснились вокруг меня, пристально рассматривая мою внешность. Многие из них, может быть, уже до этого догадывались, что я здесь, но в маске, которая закрывала мое лицо от лба до подбородка, никто не смог бы с уверенностью узнать меня. Однако под влиянием порыва я сама себя обнаружила и, таким образом, стала предметом всеобщего внимания в этом переполненном бальном зале.

Граф Прованский был рядом со мной. С поистине королевским величием он подставил мне согнутую в локте руку. Я положила на нее свою. А в это время Артуа и вся наша компания уже делали знаки толпе расступиться и дать нам дорогу.

Мы направились прямо к своим экипажам.

Но Прованский, ни Артуа, ни их жены не упоминали о моем поступке. Но, когда я встречала на себе их задумчивые взгляды, я поняла, что они придают этому большое значение.

Мне тоже следовало подумать об этом. Тогда мне не пришло в голову, что эти искушенные молодые люди истолковывали мое поведение как знак того, что я устала от брака, который не был настоящим. Я была молодая и здоровая женщина, которая, однако, не могла реализоваться в сексуальном плане. Таким образом, создалась опасная ситуация для дофина, чьи отпрыски должны были стать Enfants de France[50]. Прованский решил быть бдительным. А что, если я заведу любовника? Что будет, если я произведу на свет дитя, которое выдам за ребенка моего мужа? Существовала угроза того, что мой внебрачный отпрыск может лишить его короны. Умозаключения Артуа шли в другом русле: действительно ли я собиралась завести любовника? Если так, то он всегда считал меня очень привлекательной.

А их жены, которые уже начали лучше узнавать своих мужей, думали точно так же, как они.

А я… Я перебирала в памяти каждую минуту из тех, что провела в беседе с незнакомцем, и, казалось, снова слышала его голос, эхом отдававшийся в моих ушах. Я вспомнила его светлые волосы на фоне темного камзола…

Я не думала, что когда-нибудь снова встречу этого прекрасного незнакомца, но твердо знала: моя память долго будет хранить в душе его образ, и он тоже, пока жив, никогда не забудет меня.

В то время этого мне казалось вполне достаточно.


Исповедь королевы

Королева Франции

Ужасный шум, подобный раскатам грома, донесся из дальних апартаментов. Это была толпа придворных, покидающих прихожую умершего государя, чтобы прийти и поклониться новой власти в лице Людовика XVII. Этот необычный шум стал для Марии Антуанетты и ее супруга первым сигналом, извещающим их о том, что отныне им самим предстоит править страной. Непроизвольно, глубоко взволновав всех, кто был с ними рядом, они упали на колени и воскликнули в слезах: «О Господи, наставь нас, защити нас! Ведь мы еще слишком молоды, чтобы править».

Из мемуаров мадам Кампан
Исповедь королевы

Луи любил меня все сильнее и сильнее, а я — его. Я написала матушке, что, если бы мне пришлось выбирать себе мужа среди трех братьев королевской крови, я бы выбрала именно Луи. С каждым днем я все больше ценила его достоинства и в то же время все более критически относилась к моим деверям. Луи был так же умен, как Прованский, хотя последний, обладавший способностью без особых усилий показать себя с лучшей стороны, производил впечатление более умного — но это было ложное впечатление. Артуа был абсолютно лишен серьезности. Он не только был легкомысленным — что я, более чем кто-либо, могла ему простить, — но еще и злонамеренным, а этого я уже простить не могла.

Мерси неоднократно предостерегал меня относительно обоих моих деверей, и я начинала понимать, что он был прав.

Но жизнь моя была слишком веселой, чтобы я могла относиться в то время к чему-либо с должной серьезностью. Мерси писал моей матушке, что единственным настоящим моим недостатком является любовь к удовольствиям. Я и вправду любила их и искала повсюду.

Однако у меня все же были способности к размышлениям. Если бы я больше знала о страданиях бедноты, то, возможно, стала бы более сочувственно относиться к ним, чем большинство людей, окружавших меня.

Эти мои наклонности часто приводили в замешательство мадам де Ноай. Как-то раз, когда я была на охоте в лесу Фонтенбло, я допустила нарушение этикета, в котором ей было трудно упрекнуть меня.

Шла охота на оленя. Поскольку мне не позволяли ездить верхом на лошади, мне приходилось ехать вслед за всеми в коляске. По-видимому, как раз в тот момент, когда испуганный олень пробегал мимо крестьянского домика, из него вышел хозяин. Он оказался как раз на пути оленя, и это несчастное создание сильно ударило его рогами. Крестьянин лежал у дороги, а в это время охотники мчались мимо. Когда я увидела, что произошло, то настояла на том, чтобы остановиться и посмотреть, насколько тяжело ранен мужчина.

Из домика выбежала жена крестьянина. Она стояла над ним, в отчаянии ломая руки. По обе стороны от нее стояли двое плачущих детей.

— Мы внесем его в дом и посмотрим, тяжело ли он ранен. Я пришлю доктора, который позаботится о нем, — сказала я, после чего приказала своим слугам-мужчинам внести крестьянина в дом.

Я была поражена зрелищем, открывшимся мне в этом бедном жилище. Вспоминая о роскоши моих сверкающих апартаментов в Версале, я испытывала чувство вины. Мне хотелось показать этим людям, что я действительно беспокоюсь о том, что будет с ними. Я убедилась, что рана была неглубокой, и собственноручно перевязала раненого. Я оставила им денег и заверила женщину, что пришлю доктора, чтобы быть уверенной в том, что ее муж поправится.

Жена крестьянина поняла, кто я такая. Она смотрела на меня с чувством, близким к обожанию. Когда я уходила, она бросилась на колени к моим ногам и поцеловала край моего платья. Меня это глубоко тронуло.

В тот день я была более задумчивой, чем обычно. «Милые, милые люди», — повторяла я про себя. Когда я встретилась с мужем, я рассказала ему об этом случае и описала нищету, царившую в том домике. Он внимательно выслушал меня.

— Я счастлив, — сказал он с необычным волнением, — что ты думаешь так же, как я. Когда я стану королем этой страны, я сделаю для своего народа все, что в моих силах. Я хочу пойти по стопам моего предка Генриха Четвертого.

— Я буду помогать тебе, — сказала я серьезно.

— Балы, карнавалы — все это недостойно и расточительно.

Я промолчала. Почему, думала я, нельзя быть одновременно и добродетельным, и веселым?

Моя жалость к бедным была такой же, как и все остальные мои чувства, то есть поверхностной. Я не могла до конца понять ужас нищеты этих людей, пока сама не испытала этого.

Почти такой же случай произошел, когда я попросила одного из моих слуг передвинуть мебель. Бедный старик, двигая ее, упал и сильно ушибся. Он потерял сознание, и я позвала на помощь слуг.

— Мы пошлем за его приятелями, мадам, — сказали они мне.

Но я ответила на это отказом и решила, что сама позабочусь о нем как следует. Я настояла, чтобы его положили на кушетку, послала слуг за водой и сама обмыла его раны.

Когда он открыл глаза и увидел, что я стою возле него на коленях, его глаза наполнились слезами.

— Мадам дофина… — прошептал он в недоверчивом изумлении и посмотрел на меня так, как будто я была каким-то божественным существом.

Мадам де Ноай могла бы сказать мне, что по этикету дофина не должна ухаживать за слугой, но я бы не обратила на нее внимания, потому что знала: если я еще раз столкнусь со случаями, подобными этим двум — с ранеными слугой и крестьянином, то буду вести себя в точности так же, как и раньше. Мои поступки были вполне естественными. Поскольку я неизменно действовала в первую очередь по зову сердца, а не разума, то по крайней мере в данном случае это было моим достоинством.

Об этих случаях все рассказывали друг другу, разумеется, не без преувеличений. Когда я появлялась на людях, они приветствовали меня еще более бурно, чем раньше. Они создали образ, которому я на самом деле, конечно же, не соответствовала. Я была молода и красива и, несмотря на слухи о моем легкомыслии, добра и великодушна. Я любила народ так, как никто его не любил со времен Генриха Четвертого, который говорил: «У каждого крестьянина должен быть в котелке цыпленок по воскресеньям». Я придерживалась такого же мнения. Мой муж тоже был хорошим человеком. Вместе мы вернем Франции хорошие времена. Все, что людям оставалось делать, — это подождать, пока умрет этот старый негодяй, и тогда начнется новая эпоха.

Моего мужа люди начали называть Louis le Desire[51].

Это не могло не вдохновлять нас. Мы хотели быть добрыми королем и королевой, когда придет наше время. Однако мы помнили о том, что не смогли выполнить свой первейший долг — обеспечить себе наследников. Я знаю, что Луи задумывался о том, что скальпель может освободить его от этого недостатка. Но действительно ли он поможет ему? Можно ли быть полностью уверенным в успехе? А что, если все окончится неудачей?

Последовал еще один постыдный период экспериментов, о которых я предпочитаю не вспоминать. Бедный Луи! Его тяготило чувство вины. Его неспособность угнетающе действовала на него, так как он глубоко осознавал свою ответственность. Иногда я видела, как он работает на наковальне словно бешеный. Все это изнуряло его настолько, что, когда мы ложились спать, он сразу же засыпал крепким сном.

Он хотел быть хорошим. Но многое было против нас… И не только обстоятельства. Мы были окружены врагами.

Я никогда не переставала удивляться, когда обнаруживала, что кто-то ненавидит меня.

Мои самые незначительные разговоры комментировались и истолковывались превратно. Тетушки смотрели на меня со злобой, и только Виктория — немного грустно. Она действительно верила, что они могут помочь мне и что в случае, когда Аделаида хотела посмеяться над этой Дюбарри, я совершила большую ошибку, не послушав ее. На самом же деле мадам Дюбарри могла бы быть мне полезной, но мое отношение к ней заставляло ее пожимать плечами и не обращать на меня внимания.

У нее были свои неприятности, и я думаю, что в течение тех первых месяцев 1774 года ей было особенно нелегко.

В «Almanach de Liege»[52] — ежегодном издании, специализировавшемся на предсказаниях будущего, был один абзац, который гласил:

«В апреле одна важная дама, любимица фортуны, сыграет свою последнюю роль».

Все обсуждали эти слова и полагали, что они относятся к мадам Дюбарри. Существовала только одна возможность того, чтобы она потеряла свое теперешнее положение, — смерть короля.

Те первые месяцы года были нелегкими. Это были месяцы неясных опасений и самого безудержного веселья. Я ездила на нее балы, которые проходили в Опере, и постоянно думала о том красивом шведе, который произвел на меня такое большое впечатление. Я думала о том, увижу ли я его снова, и если это случится, то какой будет наша встреча. Но наши пути так никогда больше и не пересеклись.

Я приобрела нового врага в лице графини де Марсан, гувернантки Клотильды и Элизабет. Она дружила с моим давним противником, учителем Луи герцогом Вогийонским. Он возненавидел меня еще больше с тех пор, как я застала его подслушивающим у наших дверей. Аббат Вермон критиковал то, как мадам де Марсан воспитывала принцесс, а эти двое почему-то считали меня источником критики.

Некоторые из моих служанок повторяли при мне замечания, высказанные мадам де Марсан в мой адрес, считая, что тем самым они предостерегают меня.

— Кое-кто вчера сказал, мадам, что вы держитесь грациознее всех при дворе, на что мадам де Марсан возразила, что у вас походка куртизанки.

— Бедная мадам де Марсан! — воскликнула я. — Она сама при ходьбе переваливается с боку на бок, как утка.

Все смеялись от души. Однако нашелся некто, сообщивший об этом мадам де Марсан точно так же, как кто-то сообщал мне о ее пренебрежительных отзывах о моей персоне.

Как-то раз кто-то похвалил мою живость. «Она любит делать вид, что все знает!» — заметила на это мадам де Марсан.

Я выбрала новый стиль прически, при котором мои локоны вились вокруг плеч, и была уверена, что уложенные таким образом волосы больше шли мне. Однако мадам де Марсан сказала, что это напоминает ей «вакханалию». Мой смех, такой непосредственный, был, по ее словам, «жеманным», а взгляд, которым я смотрела на мужчин, — «кокетливым».

Что бы я ни делала, все вызывало критику со стороны людей, подобных графине. Какой же смысл в том, чтобы пытаться угодить им? Мне оставался только один путь — быть самой собою.

В воздухе чувствовались перемены.

Мы ставили постановки из Мольера, стараясь таким образом задействовать моих деверей и невесток, чтобы персонажи, роли которых они исполняли, были похожи на них самих. В таких случаях им было намного проще играть. Моему мужу нравились наши любительские спектакли. Его вполне устраивала роль зрителя. Если он засыпал и мы делали ему замечание, он остроумно отвечал, что зрители часто спят в то время, когда идет пьеса, но что в этом случае актеры должны винить самих себя, а не зрителей. Но часто он смеялся и аплодировал нам. Не было никакого сомнения, что все мы чувствовали себя гораздо счастливее вместе, когда играли на сцене.

Мы понимали необходимость быть еще более осторожными. Зная, что мадам де Марсан так критически относится ко мне и что тетушки узнают о каждом моем неверном шаге, к тому же помня о недремлющем оке мадам Этикет, я была уверена: если они обнаружат, что мы подражаем актерам, то поднимут крик негодования, и, что самое худшее, наше развлечение будет запрещено. Зная об этом, мы, казалось, еще больше наслаждались своей игрой.

Мсье Кампан и его сын были для нашей маленькой компании ценным приобретением. Кампан-Père[53] мог одновременно играть роли, добывать для нас костюмы и выполнять обязанности суфлера благодаря своей способности без труда разучивать роли. Это давалось ему с такой легкостью, что он помнил одновременно все наши реплики.

Мы установили сцену и начали готовиться к спектаклю. Старший мсье Кампан был в костюме Криспена. Он выглядел в нем весьма изящно. Этот дотошный человек добился того, что костюм до мельчайших деталей был именно таким, каким должен был быть, и довел свой образ до совершенства с помощью блестящих нарумяненных щек и щегольского парика.

Комнату, которая служила нам театром, редко использовали. Именно поэтому мсье Кампан и выбрал ее. Там была потайная лестница, которая вела в мои апартаменты. Как-то раз я вспомнила, что забыла у себя плащ, который должен был мне понадобиться на сцене, и попросила мсье Кампана спуститься по этой потайной лестнице и принести его мне.

Я не думала, что в такой час кто-то может быть в моих апартаментах, но как раз в это время там находился один из слуг, посланный туда с каким-то поручением. Услышав шаги на лестнице, он пошел посмотреть, кто там есть.

В полутьме на неосвещенной лестнице перед ним неясно вырисовывалась странная фигура из прошлого века. Конечно, он решил, что оказался лицом к лицу с привидением. Слуга вскрикнул, упал на спину и кувырком скатился вниз по ступенькам.

Мсье Кампан бросился к нему, тем временем, услышав звуки этой суматохи, мы все поспешили вниз по лестнице, чтобы посмотреть, что там случилось. Слуга лежал на полу. К счастью, он не разбился, но от страха был совершенно белый и дрожал, в ужасе уставившись на нас. Не сомневаюсь, что мы представляли собой странное зрелище. Мсье Кампан, будучи человеком очень добрым, предложил разъяснить этому бедняге ситуацию.

— Мы играем в любительском спектакле, — объяснил он слуге. — Мы вовсе не призраки. Взгляни на меня. Ты узнаешь меня… и мадам дофину?..

— Ты знаешь меня, — сказала я. — Смотри… мы всего лишь играем пьесу…

— Да, мадам, — запинаясь, пробормотал слуга.

— Мадам, — предупредил предусмотрительный Кампан. — Мы должны убедить его молчать.

Я кивнула, и мсье Кампан сказал слуге, что он никому не должен говорить о том, что видел.

Слуга заверил нас, что будет хранить нашу тайну. Он вышел с ошеломленным видом, а мы вернулись обратно на нашу «сцену». Но вдохновение почему-то покинуло нас. Вместо того чтобы продолжать представление, мы обсуждали случившийся инцидент. Мсье Кампан выглядел очень серьезным. Вполне возможно, считал он, что слуга не сможет удержаться и расскажет одному или двум знакомым о том, что видел. За нами начнут следить. Нашу совершенно невинную игру могут истолковать самым ужасным образом. Нас обвинят в том, что мы устраиваем оргии. Как легко будет нашему театральному предприятию приписать любое предосудительное значение! Мудрый мсье Кампан! Он думал обо мне и, без сомнения, знал куда больше, чем я когда-либо могла узнать, о тех дурных слухах, которые ходили о дофине. Он придерживался того мнения, что следует прекратить это занятие. Мой муж согласился с ним, и нашим любительским спектаклям пришел конец.


Лишившись этого развлечения, я обратилась к другим удовольствиям. В Париж некоторое время назад прибыл мой прежний учитель игры на клавесине, Глюк. Матушка написала мне письмо, в котором настаивала, чтобы я помогла ему добиться успеха в Париже. Я с восторгом взялась за это, потому что втайне считала, что наши немецкие музыканты превосходят французских. Все же в Париже мне постоянно приходилось слушать французскую оперу. Конечно, я испытывала теплое чувство к Моцарту и решила сделать для Глюка все, что в моих силах. Парижская Академия отвергла его оперу «Ифигения», но Мерси убедил их отменить свое решение.

В тот вечер, когда опера должна была исполняться, я решила превратить это в торжественное событие. Я упросила мужа сопровождать меня на представление. С нами пошли также граф Прованский с супругой и еще несколько друзей, среди которых была и моя дорогая принцесса де Ламбаль. Это был триумф. Люди радостно приветствовали меня, а я показывала им, как счастлива находиться среди них. После окончания оперы зрители вызывали Глюка аплодисментами в течение целых десяти минут.

Все это очень обрадовало Мерси. Он показал мне письмо, которое написал моей матушке.

«Я чувствую, что приближается время, когда великое предназначение эрцгерцогини будет претворено в жизнь».

Я была склонна гордиться собой. Но у Мерси не было привычки излишне хвалить меня.

Он сказал:

— Король стареет. Заметила ли ты, как ухудшилось его здоровье в эти последние недели?

Я ответила, что, как мне показалось, он выглядит немного утомленным.

Мерси напустил на себя самый таинственный вид, который, как я должна была понимать, означал, что то, что будет сказано, между нами, — строжайшая тайна и об этом не следует говорить никому.

— Возможно… скоро… случится так, что дофину придется править страной, но у него не хватит сил править самому. Если ты не будешь управлять им, это сделают другие. Тебе необходимо понять это. Ты должна осознать, какое влияние можешь иметь на него.

— Я? Но я же ничего не смыслю в государственных делах!

— Увы, это чистая правда. Ты боишься этого и позволяешь себе быть пассивной и зависимой.

— Я уверена, что никогда не смогу понять, чего от меня ждут.

— Найдутся люди, которые будут направлять тебя. Ты должна лишь научиться осознавать и ценить свое могущество.


Во время Великого поста аббат де Бове прочитал проповедь, которую вскоре уже обсуждали во всем Версале, а кроме того, не сомневаюсь, и в каждой парижской таверне. Казалось, у всех было такое чувство, что жизнь короля подходит к концу. Похоже, вся страна желала его смерти. Разумеется, аббат не осмелился бы прочитать такую проповедь, если бы король чувствовал себя хорошо. Я обнаружила, что при всем своем цинизме и всей своей чувственности мой дедушка был исключительно благочестивым человеком. Я имею в виду, что он искренне верил в то, что нераскаявшиеся грешники попадают в ад. Он цел такую разгульную жизнь, какую до него вели лишь немногие монархи, даже французские, и верил, что если не получит отпущения грехов, то наверняка окажется в аду. Поэтому ему было не по себе. Он хотел раскаяться, но не слишком спешил, потому что мадам Дюбарри была его единственным утешением на старости лет.

Аббат в своей проповеди осмелился высказаться против обычаев двора и в особенности короля. Он уподоблял его престарелому царю Соломону, пресытившемуся излишествами и ищущему острых ощущений в объятиях проституток.

Король пытался делать вид, что на самом деле проповедь направлена не против него, а против некоторых придворных вроде герцога де Ришелье, имевшего репутацию одного из самых отъявленных распутников своего времени, или против кого-нибудь еще.

— Ба! — как-то сказал ему Луи, — проповедник бросил камни в твой огород, мой друг.

— Увы, сир, — парировал хитрый Ришелье, — но по пути так много их залетело в огород вашего величества!

Луи оставалось только мрачно рассмеяться, услышав такой ответ. Однако в действительности он был серьезно обеспокоен и искал способ заставить замолчать чересчур прямолинейного аббата. Единственное, что он мог сделать, — это представить его к сану епископа. Аббат воспринял это с радостью, однако продолжал громогласно выкрикивать свои предостережения. Он даже зашел настолько далеко, что осмелился сравнивать роскошь Версаля с нищетой крестьян и парижской бедноты.

— Еще сорок дней, и Ниневия будет разрушена! — кричал он.

Смерть, казалось, витала в воздухе. Мой очаровательный дедушка заметно изменился. Он сильно располнел после моего приезда, но, несмотря на это, морщин у него заметно прибавилось. Однако его обаяние осталось прежним. Я помню, как потряс его один случай, происшедший во время партии в вист. Один из его старейших друзей, маркиз де Шовлен, играл за одним из столов. Когда игра закончилась, он поднялся и пошел поболтать с дамой, сидевшей за другим столом. Вдруг его лицо исказилось, он схватился за грудь и… рухнул на пол.

Мой дедушка поднялся. Я видела, что он пытается что-то сказать, но не может произнести ни слова.

Кто-то сказал:

— Он мертв, сир.

— Мой старый друг! — пробормотал король. Луи покинул апартаменты и направился прямо к себе в спальню. Мадам Дюбарри пошла следом за ним. Она была единственной, кто мог утешить его. Но я знала, что он боялся оставаться с ней, так как опасался, что умрет так же внезапно, как его друг маркиз, и тогда все его грехи останутся на нем.

Бедный дедушка! Я так хотела утешить его! Но что я могла сделать? Я являла собой молодость, и по самой природе вещей это могло только лишний раз напомнить ему о его собственном возрасте.

Судьба словно смеялась над ним. Вскоре аббат де ла Виль, которого он недавно продвинул по службе, пришел поблагодарить его за это. Ему позволили предстать перед королем, но едва только аббат начал произносить свою благодарственную речь, как с ним случился удар, и он упал мертвым прямо к ногам короля.

Этого дедушка уже не смог вынести. Он заперся в своих апартаментах и послал за своим духовником. Мадам Дюбарри была очень обеспокоена.

Аделаида же была в восторге. Когда мы с мужем посетили ее, она только и говорила, что о порочной жизни, которую вел король. Если он хотел обеспечить себе место на небесах, ядовито заметила тетушка, ему следовало без промедления послать эту шлюху укладывать свои вещи. Ее воинственность делала ее похожей на генерала, а ее сестры напоминали подчиненных ему капитанов.

— Я говорила ему миллионы раз, — заявила она, — что время уходит. Я отправила посыльного к Луизе, чтобы просить ее удвоить свои молитвы. Мое сердце будет разбито, если, попав на небеса, я узнаю, что моего возлюбленного отца, короля Франции, не пустили туда.

Однажды, вскоре после смерти аббата де ла Виля, король, следуя по каким-то делам в своей карете, неожиданно встретил похоронную процессию и остановил ее. Он хотел узнать, кто умер. На этот раз покойником оказался не старый человек, а молодая девушка шестнадцати лет. Однако это показалось ему еще более зловещим.

Смерть могла нанести удар в любой момент, а ему было уже шестьдесят с лишним лет.

Как только закончилась Пасха, мадам Дюбарри предложила королю уехать с ней в Трианон и пожить там спокойно несколько недель. Сады в это время были так прекрасны, ведь уже наступила весна, и пришло время прогнать мрачные мысли и думать о жизни, а не о смерти.

Ей всегда удавалось развеселить его, поэтому он согласился поехать с ней. Король выехал на охоту, но после этого внезапно почувствовал себя очень плохо. Однако мадам Дюбарри приготовила для него лекарства и продолжала настаивать на том, что единственное, что ему нужно, — это отдых в ее обществе.

На следующий день после их отъезда я находилась в своих апартаментах, где брала урок игры на арфе, когда вошел дофин. Он выглядел очень серьезным.

Муж тяжело уселся, и я сделала знак учителю музыки и слугам оставить нас наедине.

— Король болен, — сказал он.

— Очень болен?

— Нам это не сказали.

— Он сейчас в Трианоне. Я сейчас же поеду навестить его и буду ухаживать за ним. Он скоро снова будет здоров.

Мой муж взглянул на меня, грустно улыбаясь.

— Нет, — возразил он, — мы не можем ехать туда, пока он не пошлет за нами. Мы должны ждать его распоряжений, чтобы ухаживать за ним.

— Этикет! — пробормотала я. — Наш дражайший дедушка болен, а мы должны ждать, когда этикет позволит нам явиться к нему.

— Ламартиньер едет туда, — сказал мне муж.

Я кивнула. Ламартиньер был главным королевским доктором.

— Нам ничего не остается, как только ждать, — заключил он.

— Ты очень обеспокоен, Луи.

— Я чувствую себя так, словно вся Вселенная падает на меня.

Осмотрев короля, Ламартиньер сделался очень серьезным. Несмотря на протесты мадам Дюбарри, он настоял на том, чтобы короля перевезли обратно в Версаль. Такое решение уже само по себе было многозначительным, и все мы понимали это. Если бы болезнь короля была легкой, ему бы позволили остаться выздоравливать в Трианоне. Но нет, его нужно было перевезти обратно в Версаль, потому что этикет требовал, чтобы короли Франции умирали в своих королевских спальнях в Версале.

Его привезли во дворец. Я глядела из окна, как его выносили из кареты. Король был завернут в толстый плащ и выглядел ужасно. Он дрожал, и на его лице был нездоровый румянец.

Мадам Аделаида вышла и поспешила к карете. Она шла рядом с королем, отдавая приказания. Ему пришлось подождать в ее апартаментах, пока подготовят его спальню, потому что Ламартиньер так поспешно заявил, что ему необходимо вернуться в Версаль, что спальню не успели привести в порядок.

Когда он наконец расположился в своей комнате, нас всех вызвали туда. Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы не разрыдаться. Было так печально видеть его в таком состоянии, и потом это странное выражение его лица! Когда я поцеловала его руку, он не улыбнулся и, казалось, даже не заметил этого. Он лежал перед нами, словно совершенно чужой человек. Я знала, что он не был искренним, однако я по-своему любила его, и мне было тяжело смотреть на его страдания.

Он не желал видеть никого из нас. Только когда пришла мадам Дюбарри и встала около его кровати, он стал немного больше походить на самого себя.

Она сказала:

— Ты хочешь, чтобы я осталась, Франция?

Это было крайне непочтительно, но он улыбнулся и кивнул. Мы ушли и оставили ее с ним.

Тот день прошел словно во сне. Я не могла ни на что решиться. Муж остался со мной. Он сказал, что нам лучше держаться вместе.

Я была озабочена, а он все еще выглядел так, как будто вся Вселенная вот-вот рухнет на него.


Пять хирургов, шесть врачей и три аптекаря ухаживали за королем. Они спорили между собой относительно природы его недомогания и того, сколько вен, две или три, следует вскрыть. Новость распространилась по всему Парижу. Король болен. Его перевезли из Трианона в Версаль. Учитывая образ жизни, который он вел, его тело и в самом деле должно быть совершенно изношенным.

Мы с мужем все время были вместе, ожидая вызова. Он, казалось, боялся оставить меня. Я молча молилась о том, чтобы наш дорогой дедушка скорее выздоровел. Я знаю, что Луи тоже молился.

В Oeil de Boeuf[54], огромной передней, которая отделяла спальню короля от холла и называлась так из-за ее окна, по виду напоминающему бычий глаз, собиралась толпа людей. Я надеялась, что король не знает об этом, потому что если бы он узнал, то понял бы, что они считают его умирающим.

В отношении ко мне и к моему мужу у окружающих нас людей появились почти неуловимые перемены. С нами стали обращаться более осторожно, более уважительно. Мне хотелось закричать: «Не относитесь к нам иначе! Ведь папа еще не умер!»

Из комнаты больного пришла новость. Королю поставили банки, но это не принесло ему облегчения от боли.

Это ужасное состояние неизвестности продолжалось весь следующий день. Мадам Дюбарри все еще ухаживала за королем, но за моим мужем и мной не присылали. Однако тетушки решили, что должны спасти своего отца. Они, конечно, не собирались позволять ему оставаться на попечении «этой шлюхи». Аделаида провела сестер в комнату больного, хотя доктора пытались не впускать их.

То, что произошло, когда они вошли в комнату больного, было настолько драматично, что скоро уже весь двор говорил об этом.

Аделаида направилась к кровати. Ее сестры шли за ней на расстоянии в несколько шагов. Как раз в это время один из докторов подносил к губам короля стакан воды.

Доктор, задыхаясь от волнения, вскрикнул:

— Поднесите свечи поближе! Король не видит стакан!

Тогда все, кто стоял вокруг кровати, увидели то, что так испугало доктора. Лицо короля было покрыто красными пятнами.

Король был болен оспой. У всех появилось чувство облегчения, потому что теперь, по крайней мере, было известно, что его мучает, и можно было назначить необходимое лечение. Но когда Борден, доктор, которого привезла мадам Дюбарри и которому она очень доверяла, узнал о всеобщей радости, он цинично заметил, что не видит для этого причин, потому что для человека в возрасте шестидесяти четырех лет и с таким телосложением, как у короля, оспа — ужасная болезнь.

Тетушкам сказали, чтобы они немедленно покинули комнату больного. Но Аделаида выпрямилась во весь рост и с самым царственным видом отчитала докторов:

— Вы осмеливаетесь приказывать мне удалиться из спальни моего отца? Берегитесь, чтобы я не уволила вас! Мы останемся здесь! Мой отец нуждается в сиделках, а кто же будет ухаживать за ним, как не его собственные дочери?

Их невозможно было выгнать, и они остались, действительно разделив с мадам Дюбарри заботы по уходу за королем. Все же они как-то ухитрялись не быть в комнате в то время, когда там присутствовала она. Я не могла не восхищаться ими всеми. Они трудились ради спасения его жизни, лицом к лицу с ужасной опасностью и были заботливы, как настоящие сиделки. Я никогда не забуду о том, какое мужество проявила в то время Аделаида. И Виктория с Софи тоже, конечно, но последние лишь автоматически подчинялись своей сестре. Моему мужу и мне не позволяли приближаться к комнате больного. Мы сделались слишком важными особами.


Время, казалось, остановилось. Каждое утро мы вставали, не зная, какие изменения в нашей жизни произойдут днем. От короля невозможно было скрыть, что он болен оспой. Он потребовал, чтобы ему принесли зеркало. Посмотревшись в него, он в ужасе застонал. Однако потом сразу же успокоился.

— В моем возрасте, — сказал он, — после такой болезни не выздоравливают. Я должен привести в порядок свои дела.

Мадам Дюбарри сидела у его изголовья, и он грустно кивнул ей. Больше всего его огорчало то, что ему придется расстаться с ней. Но все же она должна оставить его… ради нее самой и ради него, сказал он.

Она неохотно вышла. Бедная мадам Дюбарри! Человек, который стоял между нею и ее врагами, быстро терял свою силу. После ее ухода король все еще продолжал спрашивать о ней и чувствовал себя без нее очень несчастным. Именно в то время я начала воспринимать ее по-другому и жалела, что не была достаточно добра к ней и даже когда-то отказывалась с ней разговаривать. Как, должно быть, она грустила в те дни, и печаль в ее душе смешивалась со страхом. Что будет с ней, когда ее покровителя не станет?

Он, должно быть, нежно любил ее, потому что, когда священники убеждали его исповедаться, он продолжал откладывать исповедь, потому что знал, что, как только он исповедается, ему придется сказать ей последнее прощай. Ведь только при этом условии он мог получить отпущение грехов. И все это время король, должно быть, надеялся, что выздоровеет и тогда сможет послать за ней и попросить ее вернуться к нему.

Но рано утром седьмого мая состояние короля настолько ухудшилось, что он решил послать за священником.

Из своего окна я могла видеть, как тысячи людей из Парижа приехали в Версаль. Они хотели быть здесь в тот момент, когда король умрет. Я, содрогаясь, отвернулась от окна. Это зрелище казалось мне таким ужасным! Торговцы едой, вином и балладами располагались лагерем в садах, и все это больше походило на праздник, чем на священное таинство. Парижане были слишком практичными, чтобы притворяться, что горюют. Они радовались тому, что старая власть уходит, а от новой ждали так многого!

Аббат Моду посетил короля в его апартаментах. Я слышала, как кто-то заметил, что более чем за тридцать лет, в течение которых он был духовником короля, его впервые призвали для исполнения своих обязанностей. В течение всего этого времени король не находил времени для исповеди. Каким же образом, спрашивали все, Людовик XV сможет сразу покаяться во всех своих прегрешениях?

Мне было жаль, что я не могла в тот момент быть рядом с моим дедушкой. Я хотела бы сказать ему о том, как много значила для меня его доброта. Я сказала бы ему, что никогда не забуду нашу первую встречу в Фонтенбло, когда он так мило вел себя с испуганной маленькой девочкой. Несомненно, такая доброта свидетельствовала в его пользу. И хотя он прожил скандальную жизнь, никто из тех, кто участвовал в его оргиях, не заставляли это делать насильно, многие из них были даже влюблены в него. Мадам Дюбарри всем своим поведением показывала, что он был для нее не только покровителем, но и любимым человеком. Теперь она покинула его не потому, что боялась его болезни, но для того, чтобы спасти его душу.

В наши апартаменты принесли известие о том, что произошло в комнате умирающего. Я услышала, что, когда кардинал де Ларош Эймон вошел в комнату в полном церковном облачении, неся с собой гостию, мой дедушка снял со своей головы колпак и безуспешно попытался встать на колени в постели. Он сказал:

— Раз уж господь соблаговолил удостоить своим посещением такого грешника, как я, мне следует принять его с почетом!

Моему бедному дедушке, который всю свою жизнь был верховным властителем, королем с пятилетнего возраста, теперь предстояло лишиться всей своей мирской славы и предстать перед тем, кто был гораздо более великим королем, чем он сам.

Но высшие церковные сановники никогда не разрешили бы провести отпущение грехов только лишь в обмен на несколько невнятно произнесенных слов. Ведь Луи не был обычным грешником. Он был королем, который открыто игнорировал законы церкви, поэтому и должен был публично покаяться в своих грехах. Только так эти грехи могли быть ему отпущены.

Началась церемония. Все мы должны были принять в ней участие, чтобы можно было спасти его душу. Сформировалась процессия, во главе которой шли дофин и я, а за нами следовали граф Прованский, Артуа и их жены. Все мы держали в руках зажженные свечи. Вслед за архиепископом мы прошли из часовни в комнату умирающего. Горящие свечи были у нас в руках, торжественное выражение — на наших лицах, а в моем сердце и еще по крайней мере в одном сердце — в сердце дофина — печаль и великий страх.

Тетушки вошли внутрь, а мы стояли за дверью снаружи, поэтому могли расслышать только интонацию голосов священников и короля. Через открытую дверь нам было видно, как ему дали святое причастие.

Потом кардинал де Ларош Эймон подошел к двери и сказал всем, кто собрался снаружи:

— Господа, король попросил меня передать вам, что он просит у Господа прощения за свои проступки и за тот позорный пример, который он подавал своему народу. Он сказал также, что, если его здоровье поправится, он посвятит себя раскаянию, религии и благополучию своего народа.

Слушая эти слова, я поняла, что король потерял всякую надежду на жизнь. Ведь пока он был жив, он цеплялся за мадам Дюбарри. Последние же его слова означали, что он решил расстаться с ней на то время, которое ему еще оставалось жить.

Я слышала, как он произнес глухим голосом, так не похожим на тот чистый и музыкальный голос, который очаровал меня в день моего прибытия:

— Жаль, что я недостаточно силен для того, чтобы сказать все это самому!


Это был еще не конец, хотя было бы лучше, если бы было так. Но впереди оставалось еще несколько ужасных дней. О, мой утонченный дедушка! Надеюсь, он так и не узнал, во что превратилось его прекрасное тело, которое когда-то очаровывало стольких людей! Оно начало разлагаться еще до того, как наступила смерть. Из его спальни доносилось ужасающее зловоние. Слуг, которые должны были прислуживать ему, тошнило, и они падали в обморок в этой ужасной комнате. Его тело почернело и опухло, а он все еще никак не мог умереть.

Аделаида и ее сестры отказывались покинуть его. Они выполняли самую черную работу, были с ним дни и ночи напролет и дошли до предела изнеможения, не позволив никому занять свои места.

Нам с мужем не разрешали приближаться к комнате больного, но мы должны были оставаться в Версале до тех пор, пока король не умрет. Как только это случится, мы должны были сразу же покинуть Версаль, потому что здесь находился рассадник инфекции. Некоторые из тех людей, которые толпились в Oeil de Boeuf, когда короля привезли из Трианона, тоже заболели и умерли. В конюшнях уже все приготовили для нашего отъезда. Мы должны были выехать в Шуазе сразу же, как только король испустит последний вздох, но этикет требовал, чтобы до этого момента мы находились в Версале.

В одном из окон была видна горящая свеча. Это был сигнал.

Когда свечу потушат, это будет означать, что жизнь короля оборвалась.

Мой муж привел меня в маленькую комнатку, и мы сидели там в молчании.

Ни один из нас не произнес ни слова. Муж внушил и мне свои дурные предчувствия. Он всегда был серьезным человеком, но никогда прежде я его не видела таким, как в то время.

Мы сели, и вдруг послышался ужасный шум. Я и Луи переглянулись, не понимая, что бы это могло быть. Послышались голоса — громкие, кричащие, как нам показалось, и этот всеподавляющий шум…

Внезапно дверь резко распахнулась. В комнату ворвались люди и окружили нас.

Первой ко мне подбежала мадам де Ноай. Она упала передо мной на колени, взяла мою руку и поцеловала ее, назвав меня: «Ваше Величество!»

Наконец я все поняла. Я почувствовала, как слезы брызнули у меня из глаз. Король умер. Мой бедный Луи стал королем Франции, а я — королевой.

Они сжимали нас в кольце так, словно повод был самый радостный. Луи повернулся ко мне, а я — к нему.

Он взял меня за руку, и мы вместе непроизвольно упали на колени.

— Мы еще слишком молоды! — прошептал он.

Мы молились вместе с ним:

— О Господи, наставь нас, защити нас! Ведь мы еще слишком молоды, чтобы править!


Исповедь королевы

Лесть и выговоры

Меня изумляют предначертания судьбы, которая избрала меня, самую младшую из ваших дочерей, чтобы быть королевой самого прекрасного королевства в Европе.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

Вы оба еще так молоды, а ноша, которая легла на ваши плечи, так тяжела! Я очень огорчена тем, что этому суждено было случиться.

Мария Терезия — Марии Антуанетте

«Petite Reine de vingt ans,

Vons, qui traitez si mal les gens,

Vous repasserez la barriere…»[55]

Песенка, которую пели в Париже месяц спустя после того, как Мария Антуанетта взошла на трон
Исповедь королевы

Как только король умер, у нас больше не было причин для того, чтобы оставаться в Версале. Наша карета уже несколько дней ожидала нас, так что больше ничто не могло нас задержать. Мы должны были сразу же уехать в Шуази.

Ввиду того, что тетушки в последнее время находились в тесном контакте с королем, а значит, вне всякого сомнения, были заражены, они должны были остаться во дворце, одни, поскольку сохранение здоровья моего мужа считалось задачей величайшей важности.

Мы все были настроены очень торжественно, когда уезжали из Версаля. В нашей карете сидели также графы Прованский и Артуа со своими женами, но разговаривали мы очень мало. Я все время старалась помнить о том, что никогда больше не увижу моего дедушку и что теперь я королева. Все мы были искренне убиты горем и в любую минуту готовы были разрыдаться. Луи был самым несчастным из всех нас. Я вспоминала его слова о том, что он чувствует себя так, словно вся Вселенная вот-вот рухнет на него. Бедный Луи! Он выглядел настолько ужасно, словно она уже падала на него.

Но, по правде говоря, каким все-таки поверхностным было наше горе! Мы все были так молоды! Девятнадцать лет — это так мало, чтобы быть королевой, да к тому же я была еще и легкомысленной. Возможно, моим оправданием было то, что я никогда не могла слишком долго испытывать сильные чувства, в особенности горе. Мария Тереза что-то сказала. Я услышала ее странное произношение, и… мои губы задрожали от смеха. Мой взгляд упал на Артуа. Он тоже улыбался. Мы ничего не могли поделать с собой. Это казалось нам таким забавным! И вдруг мы рассмеялись. Возможно, это был истерический смех, но все-таки это был самый настоящий смех. После этого торжественность смерти словно отступила куда-то.

Дни в Шуази были очень насыщенными, в особенности для Луи. Он словно бы стал выше ростом и более величественным. Хотя он по-прежнему был скромным, но все же выглядел как настоящий король. Он так искренне стремился делать то, что считал правильным, так глубоко осознавал свою величайшую ответственность!

Я жалела о том, что недостаточно умна, чтобы быть чем-нибудь полезной ему. Но я немедленно вспомнила о герцоге Шуазельском. Хорошо бы попросить его вернуться! Ведь он был моим другом и другом Австрии, и я не сомневалась, что моя матушка одобрила бы мое решение использовать свое влияние на мужа для того, чтобы вернуть герцога ко двору.

Но в Шуази мой муж был уже совсем другим человеком. Когда я упомянула имя герцога Шуазельского, на его лице появилось выражение упрямства.

— Я никогда не питал любви к этому человеку, — сказал он.

— Но ведь благодаря его стараниям состоялся наш брак!

Он нежно улыбнулся мне:

— Это состоялось бы и без него.

— Я слышала, что он очень умен.

— Мой отец не любил его. Ходили слухи, что граф Шуазельский был причастен к его смерти.

— Причастен к смерти твоего отца, Луи? Но каким образом?

— Он отравил его.

— Ты не можешь так думать о нем! Только не о мсье Шуазельском!

— По крайней мере, он не выполнил своего долга по отношению к моему отцу. — Он улыбнулся мне и продолжил: — Но тебе не следует интересоваться такими вопросами!

— Я только хочу помочь тебе, Луи.

Но мой муж лишь улыбнулся в ответ. Я слышала, как однажды он сказал: «Женщины ничему не научили меня, когда я был молодым. Если я чему-то научился, то этим я обязан только мужчинам. Я мало читал из истории, но понял одно: и любовницы, и даже законные жены нередко губили целые государства».

Он был слишком добр, чтобы прямо сказать мне об этом, но твердо придерживался своего убеждения.

Тетушки, однако, имели на него некоторое влияние. Хотя они теперь занимали отдельный дом, им разрешалось посещать нас, что они и делали. Они уверяли юного короля, что могли бы рассказать ему очень много интересного о прошлом своей семьи. Луи, казалось, поверил им, потому что соглашался слушать их.

Между Шуази и Парижем установилось интенсивное движение. Всем было интересно, насколько большое влияние на нового короля будут иметь тетушки, какое влияние буду оказывать на него я, а также кого изберет король в качестве своей любовницы. Последнее неизменно вызывало у меня приступ смеха. Неужели они забыли о том, что даже одна жена была слишком большой нагрузкой для короля, о какой любовнице могла идти речь в такой ситуации? Все это, конечно, напомнило мне о том, что проблема, которая так терзала и смущала нас, теперь будет угнетать нас еще больше, чем раньше.

В тот момент Луи был озабочен выбором человека, который мог бы советовать ему, как лучше вести дела. Он полагал, что ему нужен человек с большим опытом, который мог бы компенсировать недостаток опыта у него самого. Его первая мысль была о Жане Батисте д’Арувиль Машо, который занимал пост главного контролера финансов до тех пор, пока его не отстранили из-за враждебного к нему отношения мадам де Помпадур.

Он, несомненно, был опытным человеком, и причиной его падения стали интриги любовницы короля. Все это внушало Луи симпатию к нему. Он написал Жану Батисту и вызвал его в Шуази, так как страстно желал поскорее начать работать для блага своей страны.

Как раз когда он писал это письмо, приехали тетушки. Аделаида заявила, что сразу же поспешила к нам, узнав, что ее дорогой племянник нуждается в помощи. Она была уверена в том, что сможет дать ему весьма полезную для него информацию.

— Видишь ли, дорогой Берри… Ах, я теперь должна называть тебя уже не Берри, а ваше величество… Я так долго жила с твоим дедушкой и была так близка к нему… Мне известно очень многое из того, что может оказаться полезным тебе.

Она улыбнулась ему и мне тоже. Я восхищалась ее самоотверженностью, вспоминая, как она ухаживала за своим отцом, и в эту минуту вдруг почувствовала даже прилив любви к ней.

— Ты хочешь послать за Машо. О, нет… нет… нет!

Она наклонилась к уху короля и прошептала:

— Морепа! Морепа — вот кто тебе нужен!

— Но ведь он, кажется, довольно стар?

— Ах, ваше величество, а вы довольно молоды!

Она пронзительно засмеялась:

— Именно благодаря такому контрасту может получиться превосходное сочетание! У тебя есть энергия и живость, присущие юности, а у него — опыт, свойственный его возрасту. Морепа, — прошептала она, — самый способный человек. Иначе почему, когда ему было двадцать четыре года, он управлял как хозяйством короля, так и адмиралтейством?

— Но ведь он потерял все свои посты!

— Но почему? Почему? Потому что он не принадлежал к числу друзей Помпадур! Это было ошибкой нашего отца: каким бы способным ни был человек, находящийся в ближайшем окружении короля, если хоть одна из любовниц выражала свое неудовольствие этим человеком — все, ему конец.

Аделаида продолжала перечислять достоинства Морепа, и в конце концов мой муж решил разорвать письмо, адресованное Машо, а вместо этого написать Морепа. Я была рядом с ним, когда он сочинял письмо, которое, казалось, очень хорошо выразило все, что он в то время чувствовал.

«Несмотря на то, что мною овладело вполне естественное горе, которое я разделил со всем королевством, я все же должен выполнять свои важнейшие обязанности. Ведь я — король! Само это слово говорит об огромной ответственности. Увы, мне всего лишь двадцать лет (на самом деле моему мужу еще даже не исполнилось двадцати; до его двадцатилетия оставалось еще три месяца), и у меня еще нет необходимого опыта. Я не испытываю желания работать с теми министрами, которые занимали свои посты во время болезни короля. Моя уверенность в вашей честности и в ваших знаниях побуждает меня просить вас помочь мне. Вы весьма обрадуете меня, если прибудете сюда как можно скорее».

Еще ни один король Франции не всходил на трон с таким стремлением к самопожертвованию, как мой муж.

Обеспечив назначение Морепа, тетушки торжествовали, надеясь, что им удастся в дальнейшем править самим, находясь в тени трона. Я постоянно чувствовала, как они с подозрением наблюдают за мной, и прекрасно знала, что, когда меня не было рядом с Луи, они уверяли его не позволять своей легкомысленной маленькой жене вмешиваться в государственные дела.

Мой муж был так добр! Он немедленно раздал бедным двести тысяч франков и был очень озабочен безнравственностью двора, решив раз и навсегда покончить с этим. Он спросил мсье де Морепа, каким способом, по его мнению, можно привести в нравственное состояние двор, в котором мораль занимала столь низкую ступень в течение такого длительного периода.

Ответ Морепа был следующий:

— Есть только один путь, сир. Он заключается в том, что вы, ваше величество, сами должны подавать хороший пример. В большинстве стран, и во Франции в особенности, куда поведет государь, туда последует и двор.

Мой муж посмотрел на меня и улыбнулся — очень спокойно и доверчиво. У него никогда не будет любовницы! Он любил меня, и, если бы только он смог стать нормальным мужчиной, у нас были бы дети и наш союз был бы идеальным.

Но предстояло обдумать еще очень много важных вопросов, и эта неловкая тема была забыта.

Луи был добр. Он не мог поступить жестоко даже с мадам Дюбарри.

— Давайте просто отошлем ее, — сказал он. — Этого будет достаточно. Пусть она на время уйдет в монастырь, пока мы решим, куда ее можно сослать.

Это было слишком снисходительно по отношению к ней, но у Луи не было желания наказывать ее, так же, впрочем, как и у меня. Я вспомнила о тех временах, когда меня заставляли сказать ей те глупые слова. Как злилась я тогда! Но теперь все это было забыто. Я помнила только о том, как она оставалась с королем, когда он был уже так тяжело болен, и подвергалась опасности заразиться этой ужасной болезнью. Пусть ее вышлют! Этого достаточно.

Луи вскоре понял, что финансы страны находятся в беспорядке, и решил, что нужно экономить на нашем домашнем хозяйстве. Я была рядом с ним и заявила, что тоже буду экономить, после чего отдала мое droit de ceinture[56], сумму, которую государство отдавало в мой личный кошелек и которую я хранила у себя на поясе.

— Я не нуждаюсь в этом! — сказала я. — Пояса теперь уже не носят.

Эти мои слова повторяли и при дворе, и на улицах Парижа.

Париж и вся страна были довольны нами. Я была их очаровательной маленькой королевой, а мой муж был Louis le Desire[57]. Однажды ранним утром, когда торговцы начали свой путь на рынок, все заметили, что ночью на статуе Генриха Четвертого, установленной на Пон-Неф, кто-то написал: «Resurrexit»[58].

Когда мой муж узнал об этом, его глаза заблестели от удовольствия и в них появилось решительное выражение. По мнению всех французов, Генрих Четвертый был самым великим королем Франции за всю ее историю, королем, который любил свой народ так, как ни один монарх ни до, ни после него.

И вот теперь говорили, что этот великий монарх снова появился в лице Людовика Желанного.


В Шуази было нетрудно забыть о тех последних кошмарных днях в Версале. Я была теперь королевой Франции. Мой муж по-своему любил меня. Все спешили засвидетельствовать мне свое почтение. Чего мне было опасаться?

Я знала, что моя матушка с беспокойством следит за ходом событий. Вне всякого сомнения, ей уже сообщили о том, как я вела себя во время болезни и смерти короля. Кроме того, я сама писала ей обо всем.

Упиваясь собственным триумфом, я написала ей довольно высокомерное письмо. Моим оправданием могло служить лишь то, что я была слишком молода и только-только познала вкус лести, которой все окружают королеву.

«Хотя Господь предопределил, чтобы я от рождения занимала высокое положение, меня изумляют предначертания судьбы, которая избрала меня, самую младшую из ваших дочерей, чтобы быть королевой самого прекрасного королевства в Европе».

Когда я писала это письмо, вошел мой муж, и я позвала его, чтобы показать, что написала. Он посмотрел поверх моего плеча и улыбнулся. Луи знал о моих трудностях с почерком и похвалил меня, сказав, что в этот раз у меня получилось очень хорошо.

— Хорошо бы тебе тоже добавить что-нибудь к этому письму, — попросила я. — Ей это будет приятно.

— Я не знаю, что мне написать!

— Я подскажу.

Я вложила перо в его руку и, вскочив, усадила на свой стул. Он тихонько посмеивался, испытывая, как это часто бывало, одновременно и смущение, и восторг при виде моих непроизвольных жестов.

— Пиши так: «Мне очень приятно, моя дорогая матушка, что у меня есть возможность представить вам подтверждение моей любви и уважения к вам. Я буду испытывать глубокое удовлетворение, если вы будете так добры дать мне совет в такое трудное для нас обоих время…»

Он быстро написал все это и глядел на меня в ожидании.

— Ты намного искуснее меня в том, что касается умения владеть пером, — сказала я. — Конечно, ты без труда сможешь сам закончить письмо.

Он продолжал посмеиваться надо мной. Потом, словно решив произвести на меня впечатление своим искусством, начал быстро писать:

«…Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были довольны, и таким образом покажу вам, какую любовь и благодарность испытываю к вам за то, что вы отдали мне свою дочь, которой я доволен как нельзя больше».

— Значит, вы довольны мною! Благодарю вас, сир! — сказала я и сделала ему глубокий реверанс. Потом встала, вырвала перо у него из рук и написала под его посланием следующее:

«Король пожелал добавить несколько слов от себя, прежде чем отправить вам это письмо. Дорогая матушка, по тем комплиментам, которые он делает мне, вы поймете, что он, несомненно, влюблен в меня. Однако он не балует меня высокопарными фразами».

Луи выглядел озадаченным и немного пристыженным.

— А что бы ты хотела услышать от меня?

Я засмеялась, выхватила у него письмо и сама запечатала его.

— Ничего такого, чего ты еще не говорил мне, — ответила я. — В самом деле, сир, судьба отдала меня королю Франции, которым я довольна как нельзя больше.

Это было характерно для наших взаимоотношений в то время. Он действительно был доволен мною, хотя не желал, чтобы я вмешивалась в политику. Он был самым верным мужем при дворе. Но в то время я не могла бы точно сказать, чем это было обусловлено: его преданностью мне или его физическим изъяном.

Моя матушка была одной из самых беспокойных женщин во всей Европе. Она была очень умна и весьма сожалела о том, что король умер. Если бы он прожил еще десять или хотя бы пять лет, у нас было бы время подготовиться к тому бремени, которое свалилось на нас. Фактически мы оба были еще детьми. Моего мужа никогда не учили, как управлять государством, а я вообще никогда ничему не училась. Таким виделось ей положение, в котором мы оказались. И как же она была права! Я часто удивлялась тому, что, в то время как все окружавшие нас люди мечтали об идеальном государстве, в которое, как они воображали, двое неопытных молодых людей могли каким-то сверхъестественным образом превратить страну, моя матушкам, которая была так далеко от нас, необычайно ясно представляла себе истинное положение дел.

Вот каким был ее ответ на мое необдуманное письмо, то самое, к которому я просила мужа сделать приписку от себя.

«Я не буду поздравлять тебя с твоим новым титулом. За это заплачено дорогой ценой, и тебе придется заплатить еще более высокую цену, если ты не будешь вести спокойную и невинную жизнь, такую же, какую ты вела со времени твоего приезда во Францию. Ты жила под руководством человека, который был для тебя как отец. Только благодаря его великодушию ты смогла завоевать благожелательное отношение к себе членов его семьи, которая стала теперь твоей семьей. Это хорошо. Но ты должна научиться сохранять это хорошее отношение и уметь пользоваться им для блага твоего мужа-короля и страны, королевой которой ты стала. Вы оба еще так молоды, а ноша, которая легла на ваши плечи, так тяжела! Я очень огорчена тем, что этому суждено было случиться».

Ей было приятно, что мой муж присоединился ко мне и тоже написал ей. Она надеялась, что оба мы сделаем все, что в наших силах, чтобы поддерживать дружественные отношения между Францией и Австрией.

Она очень беспокоилась обо мне. Мое легкомыслие (под этим она и Мерси подразумевали мою озабоченность маловажными вопросами), моя любовь к танцам и болтовне, мое неуважение к этикету, моя импульсивность — все эти качества, как отмечала матушка, считались предосудительными для дофины, но они абсолютно неприемлемы для королевы.

«Ты должна научиться интересоваться серьезными вопросами, — писала она. — Для тебя будет полезно, если король пожелает обсуждать с тобой государственные дела. Тебе следует вести себя очень осторожно, не быть расточительной и не подталкивать к этому короля. В настоящее время народ любит тебя. Ты должна сохранить эту любовь. Вам обоим повезло больше, чем я надеялась. Вы должны стараться и далее оставаться любимыми своим народом. Это сделает счастливыми и вас, и их».

Я послушно ответила ей, что понимаю всю важность моего положения, признаюсь в своем легкомыслии и клянусь, что она сможет гордиться мной. Я рассказала матушке о почете, окружавшем нас, обо всех церемониях и о том, как стремятся все угодить мне. Она отвечала мне иногда с нежностью, но чаще бранила меня. При этом она замечала: «Мне кажется, что хорошие времена для тебя закончились».


Через четыре дня после нашего прибытия в Шуази из дома тетушек, находившегося поблизости, к нам прибыл посыльный. Он сообщил нам, что у мадам Аделаиды лихорадка и боли в спине. Казалось слишком маловероятным, чтобы им всем троим удалось избежать заражения. И в самом деле вскоре подтвердилось, что Аделаида больна оспой. Поскольку Виктория и Софи всегда и во всем следовали за старшей сестрой, очень скоро обе они тоже заболели этой ужасной болезнью.

В Шуази всех охватил ужас. Я уже перенесла эту болезнь в легкой форме, так что была неуязвима для нее. Но что будет с новым королем? Я убедила его сделать прививку, потому что знала, что ее результатом будет очень слабый приступ болезни, зато после этого человек станет совершенно невосприимчивым к ней. Наконец ему сделали прививку, а заодно и графу Прованскому, Артуа и жене Артуа. Луи всегда беспокоился о других и немедленно отдал приказ, чтобы ни один человек, еще не переболевший оспой, не приближался к нему.

Прививка считалась опасной процедурой, но я была абсолютно уверена в ее необходимости. Однако Мерси предупредил меня, что если все пройдет хорошо — меня будут считать благоразумной, но если вдруг случится непоправимое — меня обвинят во всех смертных грехах. Он строго смотрел на меня, надеясь, что я извлеку из его слов должный урок. Но я просто посмеялась над ним, сказав, что абсолютно уверена в том, что мой муж и все остальные будут благодарны мне за то, что я убедила их прибегнуть к этой мере.

Случилось так, что я оказалась права. Но ведь так легко можно было ошибиться!

Ликуя, я написала матушке и рассказала ей о том, сколько пятен появилось у моего мужа после прививки. Я рассказала ей также и о тетушках.

«Мне запрещают приходить к ним. Как ужасно, что им так быстро пришлось заплатить за ту великую жертву, которую они принесли!»

Мне хотелось навестить Аделаиду, Виктори и Софи, чтобы сказать им, как я восхищаюсь их самоотверженным поступком. Но я должна была подчиняться приказу и держаться подальше от источника инфекции.

В течение этих дней наша популярность выросла. Народ так ненавидел Людовика XV, что полюбил моего мужа просто потому, что это был другой человек. Людям нравились его молодость, его дружеское обращение с ними и его простота. Луи заказал восемь костюмов из грубой шерстяной ткани, и это обсуждали по всему Парижу. Не из шелка, парчи или бархата, а из грубой шерстяной ткани! Для моего мужа быть королем значило служить своему народу, а не заставлять его восхищаться собой. Как говорили, с народом он чувствовал себя более непринужденно, чем со знатью. Однажды, когда мы еще были в Шуази, Луи пошел прогуляться в одиночестве. Когда он возвращался, я и мои невестки встретили его в парке. Мы сели на скамейку и принялись есть землянику. Люди подходили, чтобы посмотреть на нас, и мы улыбались им. Они были в восторге. Позже мне сказали, что наша компания представляла собой совершенно очаровательную картину.

Иногда мы прогуливались рука об руку по аллеям Шуази. Люди много говорили о нас, отмечая, что приятно видеть такую картину семейного счастья. Как же сильно отличался король, который мог наслаждаться самыми простыми удовольствиями, от короля, который пренебрегал своей женой и не любил никого, кроме своих любовниц!

Я решила, что, поскольку тетушки были больны оспой, нам следует покинуть Шуази и направиться в Ла-Мюэтт. Конечно, я была счастлива жить поближе к Парижу. Тысячи людей вышли на улицу, чтобы посмотреть на наше прибытие. Нам пришлось выйти на балкон, улыбаться и кланяться им. Во время правления нашего дедушки ворота Булонского леса были закрыты, но мой муж приказал открыть их, чтобы люди могли гулять по лесу где захотят. Это привело их в восторг. Они приходили к замку очень рано — в шесть часов утра — в надежде хотя бы мельком увидеть нас. Поскольку Луи больше всего любил доставлять радость своему народу, а я обожала, когда мной восхищались, то все были счастливы.

Луи ходил среди людей без охраны, без всяких церемоний и пешком. Однажды он вышел погулять, а я поехала кататься верхом. Я как раз выезжала из замка, когда он возвращался. Увидев мужа, я спешилась, отдала лошадь одному из стражников и побежала приветствовать его.

Люди молча стояли, глядя на нас. Луи обнял и поцеловал меня в обе щеки.

Приветственные крики были оглушительными. Некоторые из Женщин даже вытирали слезы. Было очень легко вызвать у них волнение. Луи взял меня за руку, и мы пошли обратно к замку. Люди шли следом за нами. Когда мы вернулись в замок, нам пришлось выйти на балкон. Толпа продолжала вызывать нас и не хотела отпускать.

— Да здравствуют король и королева! Да здравствуют Людовик Желанный и наша прекрасная королева!

Все было так чудесно! Мы с Луи держались за руки и целовались, а я посылала людям воздушные поцелуи.

Это был очень счастливый день. Разумеется, о каждом подобном инциденте сообщали моей матушке.

Казалось, она наконец-то была довольна. Матушка писала мне:

«Я не могу выразить, какую радость и удовлетворение я испытала, когда узнала… Королю — двадцать лет, королеве — девятнадцать, и при этом они действуют с гуманностью, щедростью и благоразумием! Помни, что религия и мораль необходимы для того, чтобы получить Божье благословение и сохранить любовь своего народа. Я молю Господа, чтобы он не оставил вас своей милостью ради блага вашего народа, ради блага вашей семьи и твоей матери, которой ты дала новые надежды. Как я люблю французов! Какая живость есть у этой нации, какая сила чувств!»

И, что характерно для нее, она прибавила:

«Желательно только, чтобы у них было больше постоянства и меньше легкомыслия. Но этих счастливых изменений можно достичь только путем исправления их нравственности».

Как обычно, она была права. Несомненно, это был самый непостоянный народ на свете.


Естественно, первое, что я сделала, став королевой Франции, — это избавилась от надоедливой мадам Этикет. Наверное, свобода действий одурманила меня. Я решила сделать все, что в моих силах, чтобы посмеяться над их глупым этикетом. Конечно, будучи королевой, я могла задавать тон при дворе. Народ обожал меня. Мне было известно, что все молодые придворные с нетерпением ожидали, что вот-вот наступит чудесное время. Смех, который мне удавалось с такой легкостью вызывать, звучал в моих ушах как музыка. Меня утомляли все эти старые дамы. Я хотела иметь друзей молодых и веселых, как я сама.

Я говорила множество глупостей.

Люди старше тридцати лет уже казались мне очень старыми.

— Не могу понять, — легкомысленно говорила я, — как это люди в таком возрасте могут являться ко двору?!

Все мои знакомые дамы поощряли меня. Они смеялись от всего сердца, что бы я ни говорила. Я терпеть не могла принимать старых дам, которые приходили выразить мне свое соболезнование. Как отвратительно они выглядели! Прикрывшись веером, мы перешептывались с принцессой де Ламбаль, обсуждая этих столетних, как мы их называли, старух, пришедших навестить меня. Они были похожи на ворон в своих простых платьях, носили черные чулки, черные перчатки и чепцы, как у монахинь. Даже их веера были из черного крепа. Мы же с де Ламбаль хихикали, пытаясь скрыть наши юные глупые лица за веерами.

Как-то раз я вместе с моими фрейлинами ждала, чтобы принять этих пожилых дам. Мне было слышно, как молодая маркиза де Клармон-Тоннерр хихикала позади меня. Она была веселым маленьким созданием и нравилась мне, потому что всегда охотно смеялась.

Я слышала, как это ветреное создание говорило, что ей надоело смотреть на столетних старух и поэтому она будет сидеть на полу. Никто не узнает об этом, потому что платье ее величества и платья дам, стоящих в первом ряду, скроют ее.

Но она не удовлетворилась только словами. Как раз когда самая черная из всех черных ворон кланялась, стоя передо мной, я увидела, как юная маркиза выглядывает из-за моего кринолина, и не смогла, как ни старалась, оставаться невозмутимой, хотя и поспешила поднести веер к губам. Но этот мой жест был замечен. Я видела, какие взгляды были при этом у старых принцесс и графинь.

Когда я заговорила, в моем голосе отчетливо слышался смех, который мне никак не удавалось пересилить.

Как только церемония закончилась, я удалилась в свои апартаменты. Все — и я, и мои фрейлины — разразились почти истерическим хохотом.

— Как вы думаете, они видели нас, ваше величество? — спросила меня маленькая Клармон-Тоннерр.

— Какое мне дело, даже если и видели? Неужели королеву Франции должно беспокоить мнение этих… старых ворон?

Все считали, что это было очень забавно. Но, как ни странно, скоро уже весь двор говорил о моем легкомысленном поведении на траурной церемонии. Старые дамы заявили, что больше никогда не придут, чтобы засвидетельствовать свое почтение этой petite moqueuse[59].

Узнав об этом, я громко рассмеялась. Я была королевой Франции, и какое мне было дело до этих старых дам! Если эти collets montés[60] больше никогда не будут приходить ко двору, это меня вполне устроит.

Мое поведение на траурной церемонии обсуждалось повсюду, так же как и мое глупое заключение о том, что люди старше тридцати лет слишком стары, чтобы появляться при дворе. Я забыла о том, как много людей старше тридцати было при дворе.

Мои враги сочинили песенку, которая должна была послужить мне предостережением:

Маленькая королева в двадцать лет,

Ты, которая так плохо обращаешься с людьми,

Ты снова пересечешь границу!

То есть, если я буду плохо себя вести, они заставят меня собирать мои вещи. Это должно было послужить мне предостережением и напомнить о непостоянстве народной любви.


Несмотря на мое легкомыслие, все почему-то считали, что я должна оказывать на короля большое влияние. Несомненно, он был очень снисходителен ко мне и всегда старался угодить. Я знала, что моя матушка и Мерси желали, чтобы я с их помощью руководила им, и вот я уже воображала себя в роли советницы короля.

Мне стало известно, что этот противный маленький куплет могли распространять только друзья герцога Эгийонского. Не было никакого сомнения, что он также лично принимал в этом участие. Герцог считался горячим сторонником мадам Дюбарри, которая в то время была надежно упрятана в женский монастырь Понт-о-Дам. Но он все еще оставался при дворе и досаждал мне. Я указала на это Луи и стала убеждать его, что герцог — мой враг. Муж обещал выслать его из столицы. Но я не хотела этого, потому что понимала, что значило для такого человека, как он, быть высланным из Парижа. Поэтому я попросила короля только отстранить его от должности при дворе и после этого оставить в покое.

Как же я была слепа! Он знал, что своей отставкой обязан мне, но вовсе и не думал благодарить меня за то, что я смягчила удар. В Париже он и его друзья начали выдумывать обо мне всякие пакости, на что были большими мастерами. Это послужило началом появления сотен зловредных памфлетов и песенок обо мне, которые впоследствии сопровождали меня в течение нескольких лет.

Но в то время я упивалась своим триумфом. Я отправила в отставку Эгийонского. Теперь нужно было вернуть моего дорогого друга герцога Шуазельского.

— Бедный мсье Шуазельский, — сказала я однажды мужу, когда мы были наедине в наших апартаментах. — Он так грустит у себя в Шантлу! Он мечтает вернуться ко двору.

— Мне он никогда не нравился, — ответил Луи.

— Но твой дедушка любил его…

— Однако вовремя отстранил от должности.

— Это все из-за Дюбарри! Это она все устроила. Ваше величество не должны действовать под влиянием такой женщины, как она.

— Я навсегда запомню, что он мне сказал однажды: «Мсье, — признался он, — когда-нибудь я, возможно, буду иметь несчастье быть вашим подчиненным, но я никогда не стану вашим слугой!»

— Мы все иногда говорим такие вещи, каких вовсе и не хотели сказать. Со мной тоже такое случается.

Он нежно улыбнулся мне:

— Да, к сожалению, ты часто говоришь не то, что следует.

Я обвила руками его шею. Он слегка покраснел. Ему нравились такие проявления внимания, но в то же время они смущали его, вероятно потому, что вызывали у него воспоминания об объятиях в спальне.

— Луи, — сказала я, — мне бы очень хотелось, чтобы ты разрешил мне пригласить мсье Шуазельского вернуться ко двору. Неужели ты откажешь мне в такой милости?

— Ты же знаешь, что мне трудно отказать тебе в чем бы то ни было, но…

— Не разочаровывай меня!

Мои объятия ослабли, и я подумала: «Победа осталась за мной!»

Не теряя времени, я дала знать герцогу Шуазельскому, что король разрешает ему вернуться ко двору. Мсье Шуазельский тоже не стал тянуть с приездом и прибыл сразу же.

Он был полон надежд. Несмотря на то, что он сильно постарел со времени нашей последней встречи, я все еще находила его очаровательным мужчиной. Правда, из-за своего необычного лица, напоминающего морду мопса, он никогда не был красавцем.

Однако мне предстояло узнать кое-что новое о моем муже. Как оказалось, им нельзя было управлять. Он любил меня и гордился мной. Но он действительно считал, что женщин надо держать подальше от политики, и даже мне не собирался позволять вмешиваться в государственные дела.

Он холодно взглянул на герцога Шуазельского и произнес:

— Вы прибавили в весе с тех пор, как мы виделись в последний раз, мсье герцог. Кроме того, вы еще больше облысели.

И отвернулся, оставив герцога в недоумении. Но сделать было ничего нельзя. Король отвернулся и тем самым дал понять, что прием закончен.

Это сказало мне о многом. Мне не следовало пытаться влиять на моего мужа. Это было делом его министров.

Я очень сожалела о случившемся — не из-за себя, а из-за мсье Шуазельского. Я была готова покончить с моими мечтами о власти. Такая серьезная вещь, как политика, не могла долго занимать мое внимание. Мерси придется сообщить матушке, что король — такой человек, который всегда будет поступать по-своему, и что не следует ожидать от меня, что я смогу каким-то образом влиять на его действия.

Мерси сообщил мне, что матушка не жалела о том, что герцога Шуазельского не приняли обратно, а то, что я попросила короля принять бывшего министра, и король оказал мне уважение, выполнив мою просьбу, радует ее. Что касается мсье Шуазельского, она полагает, что его характер не позволяет ему принести большую пользу французской нации на данном этапе ее истории. В то же время я правильно поступила, добившись отставки герцога Эгийонского.

Мне всегда было очень приятно получать похвалы от моей матушки. Но мне недолго предстояло радоваться ее одобрению.


Исповедь королевы

Зловещая репетиция

«Если цены на хлеб не снизятся и министерство не сменится, мы подожжем Версальский дворец со всех четырех сторон!»

«Если цены не снизятся, мы уничтожим короля и истребим весь род Бурбонов!»

Плакаты, прикрепленные к стенам Версальского дворца во время «La Guerre des Farines»[61]
Исповедь королевы

Вскоре после того, как мы стали королем и королевой, Луи сделал мне подарок, который доставил мне больше удовольствия, чем все, что у меня было до тех пор.

Однажды он вошел в нашу спальню и немного застенчиво сообщил, что по обычаю каждый король Франции должен дарить своей королеве при ее восшествии на трон резиденцию, которой она может распоряжаться по своему усмотрению. Он решил подарить мне Le Petit Trianon[62].

Малый Трианон! Этот очаровательный маленький домик! О, он был восхитителен! Я так любила его! Я заявила, что ничто не могло сделать меня более счастливой, чем это.

Он стоял и улыбался мне. Я вскинула руки ему на шею и обняла его.

— Он очень маленький.

— Это кукольный домик! — воскликнула я.

— Возможно, он недостаточно величествен для королевы Франции.

— Он прекрасен! — кричала я. — Я не поменяю его ни на какой дворец в мире!

Луи начал тихонько посмеиваться, что он часто делал при виде моего безудержного восторга.

— Значит, он полностью мой? — кричала я. — И мне позволено делать там все, что я захочу? Например, жить, как простая крестьянка? Скажу тебе одну вещь, Луи: есть один гость, которого я никогда не приглашу туда. Это этикет. Путь он остается в Версале!

Я вызвала принцессу де Ламбаль и, не откладывая, вместе с самыми молодыми из моих фрейлин поехала взглянуть на Малый Трианон. Он выглядел совсем по-другому, не так, как тогда, когда я видела его en passant[63]. Вероятно, потому что теперь он всецело принадлежал мне. Я полюбила его потому, что он был такой маленький. Он был расположен достаточно далеко от дворца, благодаря чему мог служить убежищем, но все же не настолько далеко, чтобы нужно было совершать целое путешествие, чтобы добраться туда.

Я была в восторге. У меня теперь есть вилла! Так жили люди более скромного звания. И как часто, ведя жизнь королевы, участвуя в таком огромном количестве утомительных церемоний, я страстно желала быть обыкновенной, простой женщиной! Маленькая Клармон-Тоннерр воскликнула, что это был maison de plaisir[64] Людовика XV — маленькое любовное гнездышко, где он вместе с мадам Дюбарри находил убежище после Версаля.

— С этим покончено! — твердо сказала я. — Теперь он будет известен как убежище Марии Антуанетты. Мы все здесь переделаем. Это мой дом, и здесь ничто не должно напоминать об этой женщине.

— Несчастное создание! Несомненно, сейчас она с удовольствием поменяла бы Понт-о-Дом на Трианон!

Я нахмурилась. Мне не хотелось ликовать по поводу несчастий моих врагов. Это было совершенно не в моем духе. Мне хотелось просто забыть о них.

В доме было всего лишь восемь комнат. Нам всем показалось очень забавным одно странное изобретение: нечто вроде стола, который поднимался из подвального помещения в столовую. Такое приспособление было специально сконструировано для Людовика XV. Когда он привозил в Малый Трианон любовницу, которая не хотела, чтобы ее видели слуги, пищу готовили в подвальном помещении и поднимали вместе со столом наверх, в столовую, при этом не было необходимости посылать туда слугу. Мы пронзительно кричали и смеялись, когда это старое сооружение со скрипом двигалось вверх и вниз.

Дом был меблирован со вкусом. Несомненно, мой дедушка сам этим занимался. Не думаю, чтобы эту мебель с изысканно вышитой обивкой выбрала Дюбарри.

— О, это совершенство, просто совершенство! — кричала я, бегая из комнаты в комнату. — Как весело мне будет здесь!

Я подбежала к окну и, выглянув из него, увидела прекрасные газоны и сады. Здесь можно было так много сделать! Я могла бы заново обставить дом, если бы пожелала, хотя мне нравилась мебель, которая стояла в доме. Тут не должно было оставаться ничего слишком роскошного, что напоминало бы мне о Версале. Здесь я буду принимать моих самых близких друзей, в малом Трианоне мы перестанем быть королевой и ее подчиненными.

Из окон Версаль не был виден, и это придавало дому дополнительное очарование. Я смогу приезжать сюда, когда мне захочется забыть о дворце и о жизни при дворе.

Я была в восторге от того, что мой муж подарил мне этот маленький домик. Настолько он был очаровательнее, чем Le Grand Trianon[65], построенный Людовиком XIV для мадам де Ментенон! Он никогда не доставил бы мне такого удовольствия, как Малый Трианон.

Мне не терпелось отправиться обратно в Версаль, чтобы сказать мужу, как я очарована его подарком.


В феврале меня посетил мой брат Максимилиан. Матушка послала его в путешествие по Европе, чтобы завершить его образование. Было вполне естественно, что он приехал повидать меня. В то время ему было восемнадцать лет. Как только я увидела его, так сразу же поняла, насколько годы, проведенные во Франции, изменили меня. Это был тот самый маленький Макс, который сидел с Каролиной и со мной в садах Шонбрунна и смотрел, как наши старшие братья и сестры исполняют свои роли в спектаклях. Он всегда был круглолицым, но теперь стал толстым и выглядел неловким и каким-то неизящным.

Я стыдилась его, и в особенности теперь, когда так хорошо узнала французов. Можно было себе представить, что они будут говорить о нем, хотя и принимали его весьма милостиво. Но проявление любезности по отношению к Максу было бесполезно. Он не признавал ее. Он не понимал, какие ошибки совершает, и считал неправым всякого, кто не соглашался с ним. Он был совсем такой же, как Иосиф, но без присущего моему старшему брату здравого смысла.

Луи попросил Макса поужинать с нами наедине и вел себя так, будто тот был его братом. Мне было приятно задавать Максу вопросы о нашем доме и о матушке. Но чем больше я слушала его, тем больше понимала, насколько далека я стала от прошлой жизни. Целых пять лет прошло с тех пор, как я, обнаженная и дрожащая, стояла в «салоне Передачи» на песчаной отмели на Рейне. Я чувствовала, что стала настоящей француженкой, и, когда я смотрела на Макса — тяжелого, неуклюжего, лишенного чувства юмора, — я ничуть не жалела об этом.

Неизбежно должны были пойти сплетни о моем брате. Все его небольшие промахи были замечены и преувеличены. По всему двору его называли не эрцгерцогом, а эрцдураком, а мои враги распространяли на улицах Парижа всевозможные глупые истории о нем.

Макс не только был несведущ в вопросах французского этикета, но и решительно настроен на то, чтобы не подчиняться ему. Из-за этого возникли непредвиденные осложнения. Как член императорской семьи, проехавший с визитом, он обязан был посетить принцев королевской крови, и они ожидали его визита. Но Макс упрямо заявил, что, поскольку он гость в Париже, они должны первыми нанести ему визит. Обе стороны были непреклонны, и возникла трудная ситуация. Никто из них не хотел уступать, и в конце концов Макс так и не встретился с принцами. Герцоги Орлеанский, Конде и Конти заявили, что это было намеренным оскорблением королевской династии Франции.

Когда мой деверь граф Прованский давал банкет и бал в честь моего брата, эти трое принцев королевской крови принесли свои извинения и уехали из города, что было явным оскорблением в адрес моего брата.

Все это уже само по себе было достаточно плохо, но еще хуже было то, что, когда принцы демонстративно вернулись в Париж, люди толпились на улицах и приветствовали их, неодобрительно высказываясь об австрийцах.

Когда герцог Орлеанский явился ко двору, я упрекнула его.

— Король пригласил моего брата на ужин, чего вы ни разу не сделали, — сказала я.

— Мадам, — надменно ответил герцог Орлеанский, — я не мог пригласить эрцгерцога до тех пор, пока он не нанес мне визит.

— Опять этот вечный этикет! Как он утомляет меня!

Я была слишком импульсивна! Потом это истолковали так: «Она насмехается над французскими обычаями. Она собирается заменить их австрийскими». Мне следовало бы попридержать я зык. Я должна была почаще думать, прежде чем говорить.

— Мой брат приехал в Париж лишь на короткое время, — объяснила я, — У него так много дел!

Герцог Орлеанский холодно наклонил голову. Мой муж, заметив это, выразил свое недовольство, отлучив герцога Орлеанского вместе с Конде и Конти от королевского двора на неделю.

Но это было слабым утешением. Принцы постоянно появлялись на публике, и народ так приветствовал их, словно, отказавшись быть великодушными по отношению к моему брату, они совершили нечто очень смелое и похвальное.

Когда пришло время проводить Макса, я не жалела об этом. Поведение моей сестры Марии Амалии в Парме стало причиной разгоревшегося там скандала. Все это также стало предметом обсуждения в Париже. Все считали, что мои родственники пользуются дурной славой.

— Да чего же еще можно ожидать от этих австрийцев! — говорили люди друг другу.

Думаю, что после визита Макса народ Франции уже никогда не любил меня так, как прежде.


Пока я была занята Трианоном — в то время мои мысли занимал исключительно этот маленький домик — во Франции складывалось очень серьезное положение.

Хотя я и не отдавала себе в этом ясного отчета, но все же замечала, что король очень обеспокоен. Он не желал разговаривать со мной о том, что его так тревожило, потому что моя попытка заставить его восстановить в должности герцога Шуазельского лишь укрепила его в своем желании держать меня подальше от политики. Ему было приятно видеть, как я счастлива, получив Трианон, благодаря чему мне было чем заняться.

Насколько я понимаю, произошло следующее.

В августе Луи назначил генеральным контролером финансов Анна Робера Жака Тюрго, очень красивого мужчину в возрасте около сорока семи лет, с густыми каштановыми волосами, падавшими ему на плечи. У него были красивые черты лица и ясные карие глаза. Мой муж любил его, потому что между ними было определенное сходство. Оба они чувствовали себя неловко в шумной компании. Как-то раз я слышала, что Тюрго, будучи еще ребенком, обычно прятался за ширмой, когда в дом приходили посетители, и появлялся только после их ухода. Он всегда был неуклюжим и легко краснел от смущения. Эта его застенчивость, вполне естественно, и была тем качеством, которое так привлекало в нем моего мужа.

Луи был очень доволен этим назначением и рассказал мне кое-что о Тюрго. Но я была слишком занята своими собственными делами, чтобы долго слушать рассказ о нем. Все же кое-что я поняла. По мнению моего мужа, состояние финансов страны вызывало такую большую озабоченность, что Тюрго выдвинул программу, основанную на трех основных пунктах: никаких банкротств, никакого увеличения налогов и никаких займов.

— Видишь ли, — сказал мой муж, — существует только один путь, который даст возможность выполнить программу Тюрго. Это — строгая экономия с целью снижения расходов. Мы должны экономить двадцать миллионов в год, чтобы иметь возможность выплатить наши старые долги.

— Да, конечно, — согласилась я, но про себя подумала: «Для спальни подойдут бледно-голубой и бледно-вишневый цвета. Для моей спальни! В ней будет только одна кровать, и в доме не будет комнаты для моего мужа…»

У Луи был виноватый вид.

— Тюрго сказал мне, что я должен следить за собственными расходами и что мой главный долг — это долг перед народом. Он сказал: «Ваше Величество, вы не должны обогащать тех, кого вы любите, за счет народа!» И я от всего сердца согласен с ним. Я счастлив, что нашел такого способного министра.

— Да, так счастлив! — согласилась я, думая про себя: «Не нужно этого жесткого атласа! Не нужно этой тяжелой парчи! Это больше подходит для Версаля. Но для моего дорогого Трианона скорее подойдет мягкий шелк нежных тонов».

— Ты слушаешь меня? — спросил он.

— О да, Луи! Я согласна, что мсье Тюрго — очень хороший человек и что мы должны экономить. Мы должны думать о бедных.

Он улыбнулся и добавил, что был уверен: я поддержу его во всех реформах, которые он собирается проводить. Ведь он знает, что я забочусь о народе не меньше, чем он.

Я кивнула. Это было правдой. Я действительно искренне желала, чтобы все они были счастливы и довольны нами.

В тот день я написала матушке:

«Мсье Тюрго — очень честный человек, а это самое важное для управления финансами».

Но теперь я стала понимать, что одно дело — иметь добрые намерения и совсем другое — осуществить их. Мсье Тюрго был честным человеком, но идеалисты не всегда бывают практичными. Удача отвернулась от него, потому что в том году был плохой урожай. Тюрго разрешил свободную внутреннюю торговлю, но это не помогло удержать низкие цены на зерно, потому что его не хватало. Кроме того, дороги были плохие, и зерно невозможно было привезти в Париж. Тюрго, столкнувшись с таким положением, выбросил на рынок зерно из королевских амбаров, благодаря чему цены на некоторое время снизились. Но, как только это зерно кончилось, цены вновь подскочили, и люди были еще более недовольны, чем прежде.

Поползли печальные слухи о том, что в некоторых районах страны люди голодают. Против Тюрго поднялся ропот.

Новости становились все хуже. В Бове, Мо, Сен-Дени, Пуасси, Сен-Жермене начались бунты. В Вийер Котре собирались толпы народа, которые совершали налеты на рынки. На Уазе мятежники захватывали лодки, доставлявшие зерно в Париж, поднимались на борт и вскрывали мешки с зерном. Когда король узнал, что налетчики, вместо того чтобы красть драгоценное зерно, бросали его в реку, то очень расстроился.

Он сказал серьезно:

— Это похоже не на голодных людей, а скорее на людей, решивших вызвать беду.

Тюрго, сильно страдавшего в то время от приступа подагры, пришлось доставить в апартаменты моего мужа, где он постоянно и находился.

Я уехала в Трианон, чтобы наслаждаться там картинами Ватто, украшавшими стены. Кроме того, я решила не менять украшенную резьбой и позолотой панельную обшивку. Вернувшись в Версаль, я обнаружила, что мой муж собирается ехать на охоту. Он провел несколько часов, совещаясь с Тюрго наедине, и сказал, что хочет на время уехать, чтобы обдумать сложившуюся тяжелую ситуацию. Потом Тюрго и Морепа отправились в Париж, потому что до них дошли сообщения о том, что там появились организованные агитаторы, собиравшиеся возглавить налеты на рынки. Мой муж решил сделать короткую передышку: сидя в седле, ему всегда было легче думать.

Я была в своих апартаментах, когда король вдруг ворвался ко мне со словами:

— Как только я выехал из дворца, я увидел толпу. Она шла из Сен-Жермена и направлялась на версальский рынок…

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Толпа… идущая на Версаль! Старый Морепа и Тюрго в Париже, и нет никого, кто мог бы прогнать их. То есть никого, кроме короля!

Луи выглядел бледным, но решительным.

— Как это тяжело, что люди против нас! — сказал он.

Я вспомнила о той минуте, когда мы узнали, что стали королем и королевой Франции, и как мы оба причитали, что еще слишком молоды. Я сразу же забыла о Трианоне, забыла обо всем, кроме того, что должна быть рядом с ним, поддерживать его, придавать ему силы. Я взяла его за руку, и он сжал мои пальцы.

— У нас нет времени на пустые разговоры. Нужны действия, быстрые действия!

Вдруг на его лице появилось прежнее чувство неуверенности в себе.

— Правильные действия! — прибавил он.

Принцы Бово и де Пуа находились во дворце, и он послал за ними. Однако вряд ли они могли заменить Морепа и Тюрго. Он кратко объяснил им ситуацию и сказал:

— Я пошлю депешу Тюрго, а после этого мы должны будем начать действовать.

Я знала, что Луи молча молился о том, чтобы действия, которые он предпримет, были правильными. И я тоже молилась вместе с ним.

Он сел и написал послание Тюрго:

«Версаль атакуют… Вы можете рассчитывать на мою стойкость. На рынок посланы гвардейцы. Я доволен теми мерами предосторожности, которые вы приняли в Париже. Но больше всего меня тревожит то, что может произойти здесь. Вы правы, собираясь арестовать тех людей, о которых говорили. Но, когда будете делать это, хотелось бы, чтобы вы действовали без спешки и тем самым избежали многих несчастий. Я только что отдал приказы относительно тех мер, которые необходимо принять здесь, а также на рынках и мельницах, находящихся поблизости».

Я была рядом с ним. Мое присутствие, казалось, было ему приятно, и это радовало меня.

— Меня тревожит то, — сказал он, — что все это очень похоже на организованный бунт. Это не народ! Ситуация еще не настолько плоха. Пока не произошло ничего, в чем мы не могли бы навести порядок, было бы время. Но совершенно очевидно, что беспорядки кем-то намеренно организованы, спланированы! Людей подстрекают выступать против нас. Почему?

Я вспомнила о том, как приветствовал меня народ, когда я впервые приехала в Париж, и как мсье Бриссак сказал, что двести тысяч человек влюблены в меня. Я вспомнила, как люди приветствовали нас в Булонском лесу.

— Народ любит нас, Луи, — сказала я. — Возможно, у нас есть враги, но это не народ.

Он кивнул, и снова по тому, как он смотрел на меня, я поняла, что он счастлив от того, что я с ним.

Это был ужасный день. Я не могла ничего есть. Мне было дурно, меня тошнило. Ожидание было ужасным, так что, когда послышались крики приближавшихся к дворцу людей, я почувствовала чуть ли не облегчение.

Тогда я впервые увидела разъяренную толпу. Вот они были уже в саду около дворца — нечесаные, одетые в тряпье, размахивающие палками и выкрикивающие оскорбления. Я стояла, немного отодвинувшись от окна, и наблюдала. Один человек бросил в сторону дворца какой-то предмет, который упал на балкон. Это было что-то похожее на заплесневевший хлеб.

Луи сказал, что будет говорить с ними, и смело вышел на балкон. На минуту наступила тишина. Он крикнул:

— Мой добрый народ…

Но его голос утонул в их крике. Муж повернулся ко мне, и я увидела слезы в его глазах.

— Ты попытался. Ты сделал все, что мог, — уверяла я его, однако мне не удалось его утешить. Он был печален и подавлен. Но это был уже не тот Луи, которого я знала прежде. В нем появилась решимость. Я знала, что он не испугался, что бы ни случилось, и что у него была только одна цель: дать своему народу дешевый хлеб.

Я видела, как во двор вошли гвардейцы под предводительством принца Бово. Как только он появился, толпа повернулась к нему. Они осыпали его мукой — драгоценной мукой, необходимой для выпечки хлеба, он был покрыт ею с головы до ног!

— Мы пойдем на дворец! — выкрикнул чей-то голос в толпе.

Принц крикнул:

— Какую цену на хлеб вы хотите?

— Два су! — был ответ.

— Тогда пусть она и будет два су! — сказал принц.

Послышались дикие торжествующие крики, и люди повернули прочь от дворца. Они помчались к пекарям и потребовали у них хлеб по цене в два су. Так закончился мятеж в Версале. Некоторые из тех, кто был арестован, оказались вовсе не голодающими крестьянами, а состоятельными людьми. Один из них был главным келарем Артуа. А подобранный с земли испорченный хлеб, с помощью которого люди выражали свое недовольство, оказался смешанным с золой.

Все это действительно вызывало серьезное беспокойство.

Луи сразу же написал Тюрго:

«Теперь у нас все спокойно. Мятеж начался бурно, но войска успокоили толпу. Принц де Бово спросил людей, почему они пришли в Версаль, и те ответили, что у них нет хлеба… Я решил не выходить сегодня, не из-за страха, а для того, чтобы все успокоились и угомонились. Мсье де Бово сказал мне, что вынужден был пойти на неблагоразумный компромисс, разрешив мятежникам покупать хлеб по два су. Он говорит, что больше ничего не оставалось делать. Теперь сделка уже заключена, но необходимо принять меры предосторожности, чтобы они не воображали, что могут устанавливать свои законы. Мне нужен ваш совет по этому вопросу».

Тюрго сразу же вернулся в Версаль.

— Наша совесть чиста, — сказал он королю, — но настоящая цена хлеба должна быть восстановлена, иначе произойдет катастрофа.

Несмотря на меры предосторожности, принятые Тюрго, в Париже тоже начались бунты. Шеф полиции Ленуар медлил. Возможно, он не желал выступать против бунтовщиков.

Все это было очень тревожно. Ленуар отказывался выполнять свои обязанности. Кроме того, было найдено большое количество хлеба, который намеренно сгноили, подвергнув его особой обработке. Тюрго действовал быстро и сместил Ленуара, назначив на его место человека по имени Альбер, своего сторонника, который сразу же перешел к действиям. Были произведены аресты, и порядок был восстановлен. Весь парламент был вызван в Версаль, где его принял король.

— Я должен остановить этот опасный мятеж, — сказал он, — который может быстро перерасти в восстание. Я полон решимости сделать это, чтобы ни мой добрый город Париж, ни мое королевство не пострадали. Я полагаюсь на вашу верность и покорность, решившись принять меры, которые должны гарантировать, что во время моего правления мне не придется принимать их вновь.

Еще раньше он говорил мне, что считает необходимым как можно быстрее восстановить в королевстве порядок, а виновников мятежа разыскать и подвергнуть жестокому наказанию.

Однако бунты в Париже продолжались. И снова арестованные оказались вовсе не бедняками, нуждающимися в хлебе. Это были мужчины и женщины, в карманах у которых водились деньги.

Луи был очень подавлен.

— Это заговор! — сказал он мне. — Заговор против нас! Вот что меня так беспокоит.

— Но ты ведешь себя как настоящий король, Луи. Я слышала, как люди снова и снова повторяли это. Они говорили мне, что то, как ты разговаривал с парламентом, вызвало всеобщее восхищение.

— Мне всегда легче говорить с пятьюдесятью людьми, чем с одним человеком, — сказал он со своей застенчивой улыбкой.

Я воскликнула:

— Ты найдешь тех, кто организовал этот заговор, и тогда все будет хорошо. Думаю, французы будут счастливы, когда поймут, что у них сильный король, на которого они могут положиться.

Он был очень рад услышать это и пробормотал:

— Ты сразу переходишь к заключению. Но весь этот кошмар еще не кончился!

И действительно не кончился. Когда мы вышли из нашей комнаты, то увидели предупреждение, приколотое к двери. Я прочитала его, и у меня перехватило дыхание.

Оно гласило:

«Если цены на хлеб не снизятся и министерство не сменится, мы подожжем Версальский дворец со всех четырех сторон!»

Я в ужасе уставилась на записку. Потом посмотрела на мужа. Он побледнел.

— Луи, — прошептала я, — такое впечатление, что они нас ненавидят!

— Это не народ! — закричал он. — Я никогда не поверю, что это народ!

Он был потрясен, и я тоже. Словно холодный ветер пронесся по дворцу.

Альбер доложил о том, что произвел множество арестов. Мастера по изготовлению париков и мастера по изготовлению газа поймали на воровстве. Было решено примерно наказать их. Этих двоих повесили на виселицах высотой по восемнадцать футов каждая, что должно было послужить предостережением для бунтовщиков.

Луи был огорчен.

— Я хочу, чтобы они нашли зачинщиков! — снова и снова повторял он. — Я не хочу, чтобы наказывали людей, которых повели за собой эти негодяи!

Если бы он мог, то помиловал бы тех двоих, но Тюрго настоял на том, что виновные должны послужить примером для остальных. Несомненно, казнь этих двух человек отрезвила людей. Мятежи прекратились. Восстание, позднее получившее название La Guerre des Farines[66], закончилось.

Было ясно, что какая-то организация, какая-то тайная группа людей использовала нехватку зерна, чтобы начать революцию. К счастью, решительность короля и быстрые действия Тюрго, а также замена Ленуара Альбером и солидарность парламента позволили избежать самого страшного.

Все строили предположения относительно того, кто мог стоять за всем этим. Некоторые говорили, что им мог быть принц де Конти, которого так обидел Макс, когда навещал нас. Ходили слухи, что принц так ненавидит меня и мою семью, что даже готов пойти на свержение монархии.

Такое предположение казалось смешным. Но, с другой стороны, бунты и в самом деле начались в Понтуазе, где у принца был дом.

Слухи ходили самые разные. Какое-то время я прислушивалась к ним. Я даже слышала, что Конти был членом тайной организации, подозреваемой во всевозможной подрывной деятельности.

Нам следовало быть благодарными за это грозное предостережение и не останавливаться до тех пор, пока не будет установлена истина. Несомненно, если бы мы действительно постарались, не составило бы слишком большого труда найти настоящих виновников.

Но мы были чересчур обрадованы тем, что «мучная война» наконец закончилась, и у нас не было желания ворошить прошлое и доискиваться до истинных причин случившегося. Мы хотели забыть весь этот кошмар.

Исповедь королевы

Коронация

Невероятно удивляет и утешает, что нас так хорошо приняли после восстания, несмотря на то, что кусок хлеба по-прежнему дорог. Но столь характерно для французов: сначала последовать недобрым советам — и тут же снова взяться за ум. Когда мы слышим шумное одобрение народа и видим эти доказательства его любви, то чувствуем себя еще более обязанными трудиться ради его блага.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

Мне жаль, что вы не можете разделить со мной ту радость, которую я испытал здесь. Мой долг — работать для народа, который делает меня таким счастливым. Я всецело посвящу себя этому.

Людовик XVI — Морепа
Исповедь королевы

Со времени последних «хлебных бунтов» прошел месяц, и все вокруг заговорили о коронации. Подобного рода церемонии были редким событием при королях, столь долго стоявших у власти, как Людовик XIV и Людовик XV. Оба они правили страной в течение многих лет. Людовик XVI, конечно, страшился коронации и, будь на то его воля, предпочел бы ее избежать. Дело в том, что в самые ответственные моменты он становился крайне неловким и к тому же терпеть не мог изысканно одеваться. Кроме того, это была весьма архаическая церемония, сохранившаяся в таком же точно виде, в каком она выполнялась с самых первых дней существования французской монархии. Луи много бы отдал, чтобы избежать ее.

Мерси и моя матушка надеялись, что меня тоже будут короновать. По правде говоря, я не разделяла ужаса моего мужа перед этой церемонией, потому что чувствовала бы себя в своей стихии: блестящая королева, принимающая почести от своих подчиненных. Втайне я была разочарована, когда узнала, что для меня коронации не будет.

— Это повлекло бы за собой дополнительные расходы, — сказал Луи, — да еще в такое время, когда существует неотложная необходимость экономить во всем. Ведь предстоят к тому же свадьба Клотильды и роды жены Артуа…

Он выглядел смущенным. Снова была затронута эта деликатная тема. Я тоже чувствовала себя несчастной. Артуа первым из братьев станет отцом. Как я завидовала своей невестке! Я неистово взялась за переделки в Трианоне, надеясь, что это поможет мне забыть о зависти. Счастливая, счастливая женщина! Что из того, что она была маленькая, уродливая и косоглазая, с длинным тонким носом? Зато скоро она станет матерью!

— Вот поэтому, — сказал Луи, — тебя не будут короновать вместе со мной. Я знаю, что ты и сама не желаешь этого. А как бы мне хотелось избежать всей этой суеты!

Но все же было решено, что коронация должна состояться. Пятого июня я вместе с моими деверями и невестками выехала в Реймс. Была полночь, и мы увидели город при лунном свете. Люди высовывались из окон, остальные выстроились вдоль улиц. Они бурно приветствовали нас и были почти так же полны энтузиазма, как парижане во время моего первого официального приезда в их город.

Мы приехали на день раньше короля, и я с волнением ожидала прибытия Луи. Его экипаж был восемнадцати футов высотой. Мы видели, как он принимал ключи от города у герцога де Бурбона, губернатора Шампани.

Задолго до того, как король должен был прибыть в собор, где предполагалось провести церемонию коронации, я заняла там место на галерее, рядом с высоким алтарем, откуда мне было хорошо видно все происходящее. Еще никогда в жизни я не была так растрогана.

Я знала, что в семь часов началась оригинальная старинная церемония приведения короля и что епископ Бове из Лаона возглавил процессию, прибывшую в королевские апартаменты. Потом главный певчий постучал в дверь, а главный камергер спросил его:

— Что вам нужно?

— Нам нужен король!

— Король спит.

Этот короткий обмен репликами повторился дважды, после чего епископ сказал:

— Мы хотим видеть Людовика XVI, которого Господь дал нам, чтобы он был нашим королем!

После этого двери апартаментов открылись, и все увидели Луи, лежащего на королевском ложе в своем роскошном одеянии, предназначенном для коронации.

Затем, после благословения и окропления святой водой, все направились в собор.

Никогда не забуду той минуты, когда я увидела моего мужа, подходившего к высокому алтарю. Все его одеяние представляло собой сочетание золотого и малинового цветов. Мантия выткана из серебристой ткани, а бархатная шляпа украшена бриллиантами и перьями. В этот момент он, глубоко осознавая высоту своего положения, был настоящим королем, убежденным, благородным. Я видела его таким во время «мучной войны», когда Людовик XVI без страха стоял лицом к лицу с кровожадной толпой. Возможно, он был застенчив на больших собраниях, неловок в компании, смущен нашими отношениями в спальне, но он был храбрым человеком.

Я наблюдала, как его окропили водой из «lа sainte ampoule»[67], который передавался из поколения в поколение со времен Кловиса, первого короля франков. За этим последовала коронационная присяга. Королю вручили шпагу, и он преклонил колена перед алтарем. Потом его подготовили к помазанию и одели в костюм из пурпурного бархата, украшенный fleurs-de-lis[68]. Он сел на трон, и на его голову надели корону Карла Великого. Я никогда прежде не видела подобного великолепия. Я думала о том, что эту корону носили все короли Франции, и вспоминала о нашем дедушке, который был очень молодым, когда эту корону надели ему на голову — юным и очень красивым, гораздо красивее нынешнего Людовика. Потом я вспомнила его таким, каким видела его в последний раз: лежащим на смертном ложе, с потрескавшимися губами, безумными глазами и этим ужасным запахом смерти в его апартаментах.

Луи взглянул вверх, на меня. В течение нескольких секунд его взгляд был прикован к моему лицу, он словно бы забыл о торжественной церемонии и обо всем остальном, кроме нас двоих. Я чувствовала то же самое. Это была чудесная минута — поворотный пункт в его и моей жизни, как я думала впоследствии. Мы были вместе — словно один человек. И хотя я не испытывала сильной и волнующей страсти к моему мужу, но знала, что люблю его и что он тоже любит меня. Это была полная преданность, связь, которая была ничуть не менее сильной оттого, что в ней не было страсти.

Вдруг я почувствовала, что по моим щекам текут слезы.

Двери резко распахнулись, и народ хлынул в собор. Я вдыхала запах ладана и слышала радостные возгласы, когда выпустили птиц — символ мира. Послышался звук ружейного салюта. Рев труб смешивался с громом барабанов.

Я присоединилась к королевской процессии, выходящей из собора. Когда мы выходили, крики «Vive le Roi»[69] заполнили воздух.

Я написала матушке:

«Коронация во всех отношениях прошла с большим успехом. Все были в восторге от короля, а он — от них… Я не могла сдержать слезы… невероятно удивляет и утешает, что нас так хорошо приняли после восстания, несмотря на то, что кусок хлеба по-прежнему дорог. Но столь характерно для французов: сначала последовать недобрым советам, но тут же снова взяться за ум. Когда мы слышим шумное одобрение народа и видим эти доказательства его любви, то чувствуем себя еще более обязанными трудиться ради его блага».

Когда я писала это, ко мне вошел муж. Я показала ему письмо.

В моем присутствии он казался немного смущенным. Оба мы все еще находились под впечатлением той сцены в соборе.

— Это было чудесное ощущение! — сказал он. — Я чувствовал, будто сам Господь говорил со мной.

Я кивнула.

— Я написал Морепа и вот что сообщил ему.

Он протянул мне письмо. Оно было на ту же тему, что и мое:

«Мне жаль, что вы не можете разделить со мной ту радость, которую я испытал здесь. Мой долг — работать для народа, который делает меня таким счастливым. Я всецело посвящу себя этому».

— Мы думаем совершенно одинаково! — сказала я.

Он взял мои руки и поцеловал их. Потом сказал:

— Это было замечательное событие, не правда ли? Очень волнующее событие! Я еще никогда не был так растроган, как в тот момент, когда взглянул вверх, на галерею, и увидел тебя в слезах.

Я бросилась в его объятия.

— О, Луи… Луи! Я тоже еще никогда не была так растрогана!


Помимо всего прочего, в Реймсе Луи также выполнил ритуал «прикосновения к золотухе» — еще один из тех старинных обычаев, восходящих ко временам Кловиса. Жертвы золотухи со всей Франции прибыли в Реймс на эту церемонию. Две тысячи четыреста страдальцев стояли на коленях вдоль улицы, в то время как Луи проезжал по ней. Это было ужасное зрелище. Такое множество людей, пораженных этой ужасной болезнью, приехали издалека! Погода стояла теплая, и вокруг распространялось ужасающее зловоние. Но Луи не отступил. Его глаза светились целеустремленностью, он держался настолько величественно, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Он притрагивался к каждому больному — сначала ко лбу, потом к подбородку и к каждой щеке, говоря при этом: «Пусть Бог исцелит тебя! Король прикасается к тебе!»

Он произнес эти слова две тысячи четыреста раз и говорил их с самым серьезным видом. Еще ни один король Франции никогда не исполнял эту священную обязанность с большей искренностью. Эти несчастные больные люди глядели на него снизу вверх с чувством, близким к обожанию.

Я испытывала гордость — но не только оттого, что я королева Франции, но и оттого, что я жена такого человека.

Когда эта длинная процедура закончилась, он не подавал признаков усталости. Граф Прованский и Артуа выполнили свою роль, которая заключалась в том, что они должны были принести уксус, чтобы продезинфицировать его руки, а потом воду из цветов апельсина, чтобы вымыть их.

Когда мы остались с мужем наедине, я сказала ему, что он был великолепен, и мои слова очень обрадовали его. Он высказал уверенность, что мы будем работать вместе. Мне пришла в голову мысль: а что, если бы я в тот момент попросила его дать герцогу Шуазельскому место в правительстве? Согласился бы он на это или нет? Думаю, что согласился бы, потому что в тот момент ни в чем не мог мне отказать. Но мсье Шуазельский был уже в прошлом. Кроме того, моя матушка не желала его восстановления в должности.

Я хотела от Луи только одного: детей. Это было единственное, чего он не мог мне дать, но я знала, что он так же страстно желал иметь их, как и я.


Исповедь королевы

Расточительность

Что касается самого больного вопроса, который так беспокоит мою матушку, то я чувствую себя очень несчастной из-за того, что не могу сообщить ей ничего нового по этому поводу. Конечно, это не моя вина. Я могу рассчитывать только на терпение и ласку.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

На нас тут льется целый поток пасквилей. Никого при дворе не пощадили, в том числе и меня. По отношению ко мне сочинители особенно щедры. Они приписывают мне множество незаконных любовников как мужского, так и женского пола.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

Я слышала, что ты купила браслеты стоимостью в двести пятьдесят тысяч ливров, чем привела свои финансы в состояние расстройства… Я знаю, какой расточительной ты можешь быть, и не могу сохранять спокойствие по этому поводу, потому что слишком люблю тебя, чтобы льстить тебе.

Мария Терезия — Марии Антуанетте

Она называла его [Жака Армена] «мое дитя» и окружала его нежнейшей заботой, храня глубокое молчание относительно того несчастья, которое все время лежало у нее на душе.

Мемуары мадам Кампан
Исповедь королевы

Мое страстное желание иметь детей становилось все сильнее и сильнее. Я увеличила мою маленькую собачью семью, но, как бы нежно я ни любила их, они не могли удовлетворить мое непреодолимое желание быть матерью.

Когда моя невестка родила сына, как страстно я желала оказаться на ее месте! Когда она кричала в муках, мне хотелось, чтобы это были мои страдания. Она лежала в изнеможении, испытывая в то же время какой-то восторг, совсем не похожая на то непривлекательное маленькое существо, которое я знала до этого. С ней произошло чудо. Она стала матерью.

Я слышала, как она задала вопрос, и почувствовала в ее голосе одновременно надежду и страх. Я могла себе представить, что она пережила, когда услышала ответ.

— Маленький принц, мадам!

Это были слова, которые, должно быть, желает услышать каждая принцесса и королева.

Она ответила:

— Боже мой! Как я счастлива!

Как хорошо я ее понимала!

Ребенок был крепкий и здоровый. Звуки его крика заполнили апартаменты. Мне казалось, что это были самые волшебные звуки на свете.

Мы покинули апартаменты, я и мои слуги. Их начальницей стала принцесса де Ламбаль, моя дорогая подруга, которую я взяла к себе вместо мадам де Ноай. Я с каждым днем все больше и больше любила мою дорогую Ламбаль и не представляла себе, что стала бы делать без нее. К тому времени я оставила за собой и Жанну Луизу Анриетту Жене, маленькую чтицу. Теперь, выйдя замуж за сына мсье Кампан, она стала мадам Кампан. Она была очень хорошая и преданная, и я не могла себе представить, как обходилась бы без нее. Но, разумеется, она не занимала столь же высокое положение, как принцесса, и скорее была одной из моих доверенных слуг, чем близкой подругой, которая могла бы сопровождать меня на праздники и балы.

Когда мы вышли из комнаты, где проходили роды, и шли по дворцу, нам встретилась толпы женщин с парижских рынков. Обычай был таков, что при рождении членов королевской семьи во дворце должен был присутствовать народ, хотя только одна королева должна была рожать публично. При рождении менее важных членов королевской семьи было достаточно присутствия только членов семьи. Но сам факт рождения младенца в королевском семействе был делом всей нации, и хотя людям не позволяли входить в спальню графини, они находились во дворце.

Итак, я направлялась через дворец в свои апартаменты. Принцесса де Ламбаль шла рядом со мной, а мадам Кампан — чуть позади. Вдруг я обнаружила, что женщины с рынка окружили меня со всех сторон. Они смотрели на меня с откровенным любопытством, к которому я постепенно привыкла. Я изо всех сил старалась не морщить нос от запаха рыбы, ведь окружавшие меня женщины были самыми настоящими pois-sardes[70] и более всех остальных торговок Парижа славились искренностью выражения своих чувств. Столпившись вокруг меня, они касались моей одежды и рук. Руки особенно очаровали их. Пальцы у меня были такие длинные и тонкие, кожа — мягкая и белая. И, конечно же, они были очарованы моими любимыми бриллиантами.

Одна из женщин приблизила свое лицо к моему и, резко дернув головой в сторону комнаты, в которой проходили роды, сказала:

— Вам бы следовало быть там, мадам! Вам бы следовало плодить наследников для Франции, вместо того чтобы миловаться со своими подружками!

Я заметила, как принцесса отшатнулась назад. Вероятно, я слегка покраснела, но лишь подняла голову выше и попыталась пройти сквозь толпу.

— Вы бы лучше спали с королем, чем танцевать всю ночь до раннего утра!

Вероятно, эти женщины, когда шли на рынок, видели, как я возвращалась на рассвете домой из Оперы.

Кто-то засмеялся.

— Говорят, он не может… Это правда?

Раздался грубый смех.

— Вы уж постарайтесь, чтоб он смог, мадам!

Это становилось невыносимым. Зловоние, исходившее от их тел, оскорбительные слова, которые с каждой минутой становились все более грубыми, — это было ужасно! Разве недостаточно было того, что мне пришлось смотреть на мою невестку с новорожденным сыном на руках? Неужели я теперь еще должна была слушать эти грубые оскорбления, которых я не заслужила?

Мадам Кампан была рядом со мной. Я видела, как она со спокойным достоинством прокладывала мне дорогу в толпе. От моей милой Ламбаль было мало толку в подобной ситуации.

— Королева измучена! — сказала мадам Кампан.

Грубые шутки, которые последовали за этим, заставили меня содрогнуться. Но я больше не потерплю этого, подумала я. В конце концов, я — королева Франции! С самым царственным видом я прошла через толпу орущих женщин, не обращая на них никакого внимания, словно они вообще не существовали. Оказавшись наконец в своих апартаментах, я все еще слышала позади их крики. Взглянув на заплаканное лицо принцессы и спокойное лицо мадам Кампан, я сказала:

— Оставьте меня… вместе с мадам Кампан!

И когда дверь закрылась за ними, больше не смогла сдерживаться, бросилась на кровать и зарыдала.


Когда я рассказала об этом эпизоде мужу, он опечалился.

— Это так несправедливо… Так несправедливо! — Я прервалась. — Разве это моя вина? — Но, увидев, что он убит горем, поправилась: — Разве это наша вина?

Он попытался утешить меня. Я прошептала ему:

— Есть только один выход — la petite operation[71].

— Да! — ответил он. — Да!

Я сжала его плечи, и мое лицо осветилось надеждой.

— Ты сделаешь это?

— Я подумаю об этом.

Я вздохнула. Он уже так долго думал об этом! Уже почти шесть лет. Чего он боялся? Скальпеля? Конечно, нет. Он не был трусом. Но это было для него унижением. Люди узнают об этом. Они будут строить различные предположения на эту тему, будут следить за нами. Даже сейчас, каждый раз, когда он входил в мою спальню, все сразу же узнавали об этом. Несомненно, они подсчитывали, сколько часов он там проводил. Их постоянная бдительность — вот что разрушило нашу жизнь. Если бы только нас оставили в покое!

— Ты… Ты посоветуешься с докторами?

Он кивнул. Он хотел дать мне все, что я просила. И я ясно дала ему понять, что больше всего на свете желаю иметь детей.

Когда он ушел, я села и написала письмо матушке:

«Я очень надеюсь, что смогу убедить короля подвергнуться этой небольшой операции. Это — единственное, что ему необходимо».

Матушка ответила, что я должна обо всем ее информировать, и я повиновалась ей, рассказывая обо всем. Не думаю, однако, чтобы она могла понять, какое сильное воздействие на меня оказывала эта бесконечная проблема. Мне было двадцать лет. Я была молодая и исключительно здоровая. Не то чтобы я вела жизнь настоящей девственницы. Нет, были эти постоянные тщетные попытки, которые никогда не достигали цели. Я была беспокойна и несчастна. Я отворачивалась от мужа, но потом меня снова тянуло к нему. Он посоветовался с докторами и во всех подробностях расспросил их об операции, которая была ему необходима. Луи осмотрел инструменты, которые должны были использоваться во время операции, и вернулся ко мне.

— Я думаю, — сказал он, — что со временем все придет в норму само по себе.

Мое сердце упало. Он не мог без страха пойти на эту операцию. Нам предстояло по-прежнему жить неудовлетворенными.

Каждый раз, когда он входил в мои апартаменты, проходя через комнату под названием Бычий Глаз, там стояли целые толпы людей и наблюдали за ним. Пасквилей и chansons[72] становилось все больше. Мы уже больше не были теми юными королем и королевой, которые должны были совершить чудо и сделать из Франции страну, по которой потекут молочные и медовые реки. Мы уже допустили «мучную войну», к тому же мы были странной парой: молодой мужчина-импотент и молодая легкомысленная женщина. Нас беспокоило и нервировало, что, в то время когда мы с мужем оказывались наедине, эти люди строили всевозможные предположения относительно наших действий. Мы оба уже начали бояться этих встреч. Все же нам приходилось выполнять свои супружеские обязанности. Мне пришла в голову мысль построить потайную лестницу, ведущую из спальни короля в мою, чтобы он мог посещать меня так, чтобы об этом никто не знал.

Мы так и сделали, и это в какой-то степени утешило нас. Но положение не менялось, и я знала, что так будет продолжаться до тех пор, пока он не решится на эту операцию.

Я писала матушке:

«Что касается самого больного вопроса, который так беспокоит мою матушку, то я чувствую себя очень несчастной из-за того, что не могу сообщить ей ничего нового по этому поводу. Конечно, это не моя вина. Я могу рассчитывать только на терпение и ласку».

Но мне хотелось, чтобы она знала о том, что, хотя мой муж и не оправдал моих надежд в этом единственном вопросе, во всех остальных отношениях он меня более чем устраивал.

О да, я любила Луи, но он упорно отказывался оправдывать мои надежды.


По правде говоря, тот образ жизни, что я вела на протяжении следующего периода моей жизни, не имел никаких оправданий. Не сомневаюсь, что это вызывало ужас у моей матушки, которая издалека с беспокойством наблюдала за мной. Единственное, что все-таки могло послужить мне оправданием, — это моя молодость, мои обострившиеся чувства, которые никогда не удовлетворялись, и нездоровая атмосфера, в которой я жила.

Мне нужны были дети. Ни одна женщина не была настолько создана для материнства, как я. Каждый раз, проезжая по стране и любуясь играющими маленькими детьми, я безумно завидовала всем этим женщинам, живущим в скромных домиках, за юбку которых цеплялись малыши. Вся моя плоть и кровь тосковали по детям. Если у какой-нибудь из моих служанок появлялись дети, я просила приносить их ко мне. Я возилась с ними и с моими собаками с радостью, которую Мерси считал в высшей степени неуместной.

Что еще мне оставалось делать при таких обстоятельствах, как не гоняться непрерывно за развлечениями? Я не хотела тратить время на размышления о моей неудачной жизни.

Я начала страдать от сильных головных болей, стала беспокойной, у меня часто кружилась голова. Мерси называл это «нервной аффектацией». Он не верил, что я больна. И действительно — я выглядела совершенно здоровой, была очень энергичной, танцевала без устали полночи. Но иногда вдруг оказывалось, что я плачу из-за самой незначительной причины. Все это очень беспокоило меня.


Я жаждала любви — настоящей любви, которую я не могла получить от Луи. Я начинала понимать, насколько опасно такое настроение. Я была окружена красивыми, мужественными молодыми мужчинами, которые с восторгом делали мне комплименты и сотнями всевозможных способов показывали мне, что желают меня. Их учтивые манеры, их долгие взгляды возбуждали меня, но я все время как будто слышала чей-то предостерегающий голос. Он был похож на голос моей матушки и постоянно звучал у меня в ушах. Это опасно, говорил этот голос. Дети, которых ты родишь, будут наследниками королевского престола Франции. Будет преступно, если их отцом будет кто-нибудь другой, кроме короля.

Я не могла сопротивляться даже легкому флирту. Возможно, мадам де Марсан была права, и кокетство было моей натурой. Но я никогда не позволяла себе оставаться наедине с каким-нибудь молодым человеком. Мне было известно, что я окружена людьми, которые за мной следят в надежде, что я попаду в беду. Обо мне писали самые ужасающие вещи, и, возможно, многие люди верили в то, что я веду развратную жизнь.

Мерси упрекал меня за неугомонность — я никогда не ложилась спать до наступления рассвета. Казалось, мне постоянно требовалось возбуждение. Я окружила себя молодыми и легкомысленными придворными, и у меня не оставалось времени для тех, кто мог помочь мне и дать мне совет.

Я пыталась все объяснить Мерси, потому что чувствовала, что могу быть с ним откровенной. По крайней мере, он не будет снабжать chansonneurs[73] материалом для клеветнических сочинений.

— Я сбита с толку из-за моего странного положения! — в отчаянии кричала я. — Вы же видели, что король часто оставляет меня одну. Я боюсь скуки. Я боюсь сама себя. Чтобы спастись от размышлений, я должна быть в непрерывном действии. Мне постоянно нужна новизна.

Он строго посмотрел на меня, а потом, конечно, сразу же направился в свои апартаменты и сообщил матушке о том, что от меня услышал.


Мне нужен был кто-то, на кого я могла бы излить свою любовь. Я обожала маленькую Элизабет и держала ее возле себя, когда это было возможно. Клотильда в то время уже вышла замуж и покинула нас. Моей самой близкой подругой была Мария Тереза Луиза, принцесса де Ламбаль. Я находила ее очаровательной. Она была очень мягкая и нежная, хотя многие считали ее глупой. У нее была привычка падать в обморок, которую Вермон называл притворной, потому что она падала в обморок от радости, когда ей дарили букет цветов, и от ужаса при виде пресмыкающихся. Мария Тереза поведала мне, что так страдала из-за своего несчастного замужества, что стала бояться лаже собственной тени. Бедная милая Ламбаль! В те дни, полные неопределенности, она была моей ближайшей компаньонкой. Она была так предана мне! Она говорила, что была бы счастлива быть одной из моих собак, чтобы каждый день сидеть у моих ног. Мы часто рука об руку гуляли по саду, как две школьницы. Естественно, это шокировало всех, кто видел нас, потому что королеве не пристало показываться на публике таким образом. Но чем грустнее мне было, тем более решительно я была настроена на то, чтобы выказывать презрение к их этикету.

А потом я познакомилась с графиней Жюль. Она была самым милым созданием, которое мне приходилось видеть. У нее были большие голубые глаза, очень эмоциональный взгляд и густые вьющиеся каштановые волосы, которые она носила свободно ниспадающими на плечи. Она не украшала себя драгоценностями. Потом я узнала, правда, что у нее их и не было. Когда я увидела ее впервые, к ее корсажу была приколота красная роза.

Ее невесткой была графиня Диана де Полиньяк, фрейлина графини д’Артуа, и именно Диана представила ее ко двору.

Едва увидев ее, я сразу захотела узнать, кто она такая, и приказала, чтобы ее представили мне. Когда мы встретились впервые, ей было двадцать шесть лет, но она выглядела так же молодо, как и я. Ее имя было Габриелла Иоланда де Поластрон. В семнадцать лет она вышла замуж за графа Жюля де Полиньяка.

Я спросила ее, почему никогда не видела ее при дворе раньше, ибо была уверена, что, если бы она появилась там прежде, я обязательно заметила бы ее. Она искренне ответила, что слишком бедна, чтобы жить при дворе. Но, казалось, это ее совершенно не беспокоило. Моя дорогая Габриелла (другим она была известна как графиня Жюль) была абсолютно лишена амбиций. Может быть, именно поэтому я так увлеклась ею. Ее не привлекали драгоценности, ее не интересовали почести, ее даже можно было назвать немного ленивой. Все это я находила очаровательным. Когда она разговаривала со мной, то заставляла меня чувствовать себя не королевой, а просто женщиной. Причем наше притяжение, безусловно, было взаимным.

Она сообщила мне, что скоро покинет двор, но я попросила ее не делать этого и пообещала все устроить так, чтобы она осталась при дворе. Я чувствовала, что мы станем подругами.

Габриелла не выразила удивления, но было нелегко убедить ее принять мое предложение. Она не верила, что сможет полюбить жизнь при дворе.

Но я уже приняла решение. Поскольку семейство Полиньяков было, наверное, самым честолюбивым при дворе, родственники скоро убедили Габриеллу принять ту честь, которую я ей оказывала.

Для меня это была в высшей степени важная встреча, потому что она положила начало изменениям в моей жизни.

Я уже больше не скучала и хотела, чтобы Габриелла все время была рядом со мной. Она просто очаровала меня. У нее был любовник, граф де Водрей. Она рассказала мне о нем и пояснила, что у всех дам есть любовники, а у их мужей — любовницы. Это было общепринятым положением дел.

Для придворных дам — возможно, но только не для королевы.

Водрей показался мне ужасной личностью. Он был креолом и, как рассказала мне Габриелла, совершенно очаровательным мужчиной. Правда, она побаивалась его. Я убедилась в том, что у него очаровательные манеры. Но его вспышки ревности были, без преувеличения сказать, яростными. Мне предстояло открыть, что он, кроме всего прочего, был еще крайне честолюбивым.

Принцесса де Ламбаль, конечно, ревновала мою новую фаворитку ко мне и постоянно критиковала ее. Боюсь, что это выводило меня из терпения. Но я все еще любила ее и удерживала при себе, хотя была совершенно очарована моей обожаемой Габриеллой.

Полиньяки образовали кружок — и их целью, конечно же, было сформировать ядро вокруг меня. Они, без сомнения, использовали меня в своих целях, но я была слишком глупа, чтобы заметить это.

Разумеется, все, что я делала, было неблагоразумным. Моя дружба с женщинами была замечена и вызвала толки. Я догадывалась, что сообщения об этом будут доведены до сведения моей матушки, и стремилась первой упомянуть об этом в письме к ней, прежде чем она сама сделает это.

«На нас тут льется целый поток пасквилей, — писала я ей, — Никого при дворе не пощадили, в том числе и меня. По отношению ко мне сочинители особенно щедры. Они приписывают мне множество незаконных любовников как мужского, так и женского пола».

Моя проницательная матушка, должно быть, не знала, как оказать давление на моего мужа, чтобы положить конец этой грудной ситуации.

Дав графу Жюлю де Полиньяку должность конюшего, я добилась того, чтобы Габриелла могла оставаться при дворе и быть всегда рядом со мной. Радость жизни захлестывала меня. Скуки больше не было. Полиньяк начала следить за этим. Я общалась с веселыми молодыми людьми и была самой веселой из всех. Апартаменты Габриеллы находились в самом конце мраморной лестницы, рядом с моими, так что я могла видеться с ней без всяких церемоний. Без всяких церемоний! Вот к чему я всегда стремилась.

Эти люди казались мне такими интересными и необычными! Среди них была принцесса Гемене, которая стала гувернанткой юных принцесс после мадам де Марсан. В течение некоторого времени я очень любила ее. Она была совершенно очаровательной и к тому же обожала собак так же, как и я, что приводило меня в неописуемый восторг. У нее было, должно быть, не менее двадцати этих прелестных маленьких созданий. Принцесса клялась, что они обладают какой-то особой силой, которая помогала ей вступать в контакт с иным миром. Она оставила своего мужа, принца де Гемене, и ее любовником был герцог де Куаньи.

Куаньи был очаровательным мужчиной. Мне он казался старым, так как ему было около тридцати восьми лет. Но у него были изысканные манеры, а я уже не была настолько глупа, чтобы считать, что ни один человек старше тридцати лет не должен являться ко двору. Кроме того, был еще принц де Линь, поэт, и граф д’Эстергази, венгр. Общение с ним было простительно, потому что его рекомендовала моя матушка. Там были также барон де Безенваль и граф д’Адемар, герцог Лозанский и маркиз де Лафайетт, очень молодой, высокий и рыжеволосый, которого я окрестила Blondinet[74].

Все эти люди собирались в апартаментах Габриеллы, и там, в этих petite appartements[75], я присоединялась к ним, чтобы вырваться из душной атмосферы этикета.


Принцесса де Ламбаль обратила мое внимание на Розу Бертен. Герцогиня Шартрская также рекомендовала мне ее. Она была grande couturiere[76] и имела магазин на улице Сент-Оноре. Ее считали чрезвычайно искусной.

Когда ее привели ко мне, она пришла в экстаз от моей фигуры, цвета лица и волос, моей изысканности и природного изящества. Все, что ей нужно было для счастья, — это одевать меня. Она принесла с собой образцы некоторых тканей — это были самые изысканные ткани, которые я видела за всю мою жизнь, — и начала драпировать меня в них, даже не спросив разрешения. У нее практически полностью отсутствовало то почтение, к которому я привыкла. Она вела себя так, словно пошив платьев был важнее, чем сама монархия. Для нее я была не столько королевой, сколько совершенной моделью для ее произведений. Она сшила мне платье, которое было, пожалуй, самым элегантным из всех, которые у меня когда-либо были. Я сказала ей об этом, и на следующий день Роза Бертен вдруг «обнаружила» еще одну ткань, которая была словно создана для меня. Никто другой не получит ее, сказала она. Если я откажусь, она просто отложит эту ткань. Она ни для кого не будет шить из этого материала, кроме королевы Франции.

Новая знакомая забавляла меня. Она никогда не ждала в прихожей, а проходила прямо в мои апартаменты. Когда одна из моих служанок назвала ее портнихой, она была шокирована.

— Я — модельер! — резко ответила она.

И Роза Бертен действительно была модельером. Она очаровала меня своими рассказами об оттенках, о шелках и парче. Она регулярно приходила ко мне и предлагала все новые модели. Иногда я тоже кое-что предлагала.

— Если бы мадам не была королевой Франции, она была бы модельером! Теперь мадам, должно быть, будет рада показать миру эти шедевры!

Мои платья становились все более элегантными. В этом не было никакого сомнения. Мои невестки пытались подражать мне. Роза Бертен втихомолку смеялась над ними в моих апартаментах:

— Разве у них есть фигура Афродиты? Разве они ходят так, словно парят в облаках? Разве у них есть грация и очарование ангела?

Нет, у них не было всего этого, но все же они были достаточно богаты, чтобы позволить себе использовать таланты Розы Бертен.

Между нами говоря, мы с ней стали законодательницами моды при дворе. Когда я входила в зал, все ждали затаив дыхание, чтобы увидеть, что на мне надето. Потом они шли к Розе Бертен и умоляли ее скопировать для них мои наряды.

Она говорила мне, что выбирает клиентов с осторожностью. Одна была слишком худой, другая — слишком толстой, а третья — ужасно неуклюжей.

— Что бы вы думали, мадам? Жена торговца имела дерзость зайти вчера в мое заведение. Неужели я буду работать для нее? Какое высокомерие! Хотя это была жена очень богатого торговца, я сказала ей: «У меня нет времени, чтобы тратить его на разговоры с вами, мадам. У меня назначена встреча с Ее Величеством!»

Это делало мою жизнь более интересной. Когда пришли счета от нее, я, едва взглянув на огромные цифры в конце листка бумаги, сразу же нацарапала внизу: «Payez»[77].


О, мое безрассудство тех дней! Я отказывалась видеть, что происходит в мире вокруг меня. Я не слушала, когда говорили о напряженных отношениях между Францией и Англией, которые в любой момент могли привести к войне, совершенно забыла о «мучной войне» и танцевала до трех часов утра или играла в карты. В то время меня начали серьезно привлекать азартные игры.

Я многое делала для того, чтобы отменить этикет, но, естественно, мне не удалось добиться полного успеха. Когда я просыпалась, одна из моих служанок приносила мне в постель альбом, в котором были нарисованы модели моих платьев. Как только мне доставляли новое платье, его сразу же заносили в этот альбом. Моей первой заботой после пробуждения было решить, что я буду носить в течение всего дня, и в зависимости от этого я планировала все свои дела. Например: платье для приемов — утром, neglige[78] — после полудня и роскошное платье, сшитое Розой Бертен, — на вечер. Другая служанка стояла возле кровати и держала поднос с булавками. Сделав выбор, я втыкала одну из булавок в выбранный рисунок. После этого альбом убирали, а платья выносили и держали наготове в ожидании того момента, когда они понадобятся.

Церемония вставания была ужасно утомительной. Я мечтала о Трианоне и приняла решение проводить там как можно больше времени. Просыпаться в своей собственной маленькой комнатке! Какая это была радость! Вскакивать с кровати и глядеть на свои сады, которые я переделывала по своему желанию! Может быть, даже выбегать на улицу в накидке, наброшенной поверх ночной рубашки! Какое веселье, какая радость — ощущать голыми ногами росу на прохладной траве! Это была одна из моих любимых забав в Трианоне.

Как все это было не похоже на Версаль, где этикет словно душил меня и отнимал у меня мою природную живость!

Однажды зимним утром церемония моего lever[79] перешла все разумные пределы. Чтобы одеть меня, с одной стороны от меня должна была стоять фрейлина, а с другой — камеристка. А если этого было недостаточно, то должна была еще присутствовать моя первая femme de chambre[80], а кроме того — две служанки более низкого ранга.

Это была крайне растянутая процедура, и в то холодное утро она не доставляла мне ни малейшего удовольствия. В обязанности камеристки входило надевать на меня нижнюю юбку и подавать мне платье, а фрейлина должна была выполнять более интимные обязанности — надевать на меня нижнее белье и лить воду, пока я буду умываться. Но если присутствовала принцесса из королевской семьи, то фрейлина должна была уступить ей право подавать мое белье. И этот порядок должен был соблюдаться в высшей степени скрупулезно. Ведь могло случиться так, что присутствовали сразу две или три принцессы, и, если бы одна из них стала узурпировать обязанности другой, подразумевая тем самым, что ее ранг выше, это было бы величайшим нарушением этикета.

В то особенное утро я была еще не одета, ожидала, когда мне подадут нижнее белье, и уже собиралась принять его у фрейлины, когда дверь открылась и вошла герцогиня Орлеанская. Увидев, что происходит, она сняла перчатки и, приняв белье от фрейлины, подала его мне. Но как раз в этот момент появилась графиня де Прованс.

Я глубоко вздохнула, мое раздражение росло. Я была все еще не одета. Сначала меня задержала герцогиня Орлеанская, а теперь появилась еще моя невестка, которая будет считать себя глубоко оскорбленной, если кто-нибудь другой, а не она, наденет на меня белье. Я отдала ей белье, сложила руки на груди и с выражением смирения на лице стала ждать. Я радовалась уже хотя бы тому, что не было дамы более высокого ранга, чем моя невестка, которая могла бы прийти и повторить всю эту глупейшую процедуру сначала.

Мария Жозефа, заметив мое нетерпение и увидев, что я замерзла, не стала задерживаться, чтобы снять перчатки, а сразу надела на меня через голову сорочку, одновременно сняв чепец.

— Кошмар! Как это утомительно! — не сдержавшись, пробормотала я, после чего рассмеялась, чтобы скрыть свое раздражение. Но в тот раз, как никогда, я была полна решимости переступить через их глупый этикет, так как понимала, что он, возможно, необходим в некоторых особо торжественных случаях, но доводить его до таких пределов было просто смешно.

Зато я наслаждалась, приводя Розу Бертен в мои личные апартаменты, куда до нее никогда не допускали торговцев, и проводя все больше и больше времени в Трианоне.

Самой длинной церемонией в течение всего дня была процедура укладки моих волос. Естественно, я пользовалась услугами лучшего парикмахера Парижа, что, возможно, было равносильно лучшему парикмахеру мира. Мсье Леонар в своей области был такой же выдающейся личностью, как Роза Бертен — в своей. Каждое утро он приезжал в Версаль из своего парижского салона, чтобы сделать мне прическу. Люди обычно выходили на улицу, чтобы посмотреть, как он едет в своем роскошном экипаже, запряженном шестеркой лошадей. Неудивительно, что недовольство моей расточительностью росло. Точно так же, как Роза Бертен придумывала для меня все новые и новые фасоны платьев, он изобретал для меня все новые и новые прически. Мой высокий лоб вызывал сожаление много лет назад, но сейчас в моде были такие шедевры парикмахерского искусства, которые очень шли к высоким лбам. Постепенно мои прически становились все более причудливыми. С помощью помады мсье Леонар делал волосы более жесткими и укладывал их так, чтобы они стояли над головой. Под них он подкладывал шиньон такого же цвета. Такая прическа возвышалась на восемнадцать дюймов надо лбом. Затем мсье Леонар принимался за сооружение своего оригинального произведения. С помощью искусственных цветов и лент он создавал фрукты, птиц, даже корабли и пейзажи.

Моя внешность служила постоянной темой разговоров во всем Версале и Париже. О ней писали, над ней подшучивали, а мою расточительность считали предосудительной.

Мерси, разумеется, сообщал обо всем матушке, которая, без сомнения, узнала бы обо всем и без него.

Она писала мне с осуждением:

«Я не могу воздержаться от обсуждения того, что довели до моего сведения многие газеты. Я имею в виду стиль твоей прически. Насколько я поняла, от корней волос на лбу она возвышается не менее чем на три фуга, а сверху еще украшена перьями и лентами».

Я ответила, что высокие прически сейчас в моде и что никто во всем мире не считает их сколько-нибудь странными.

Она написала мне в ответ:

«Я всегда полагала, что следовать за модой — это хорошо. Однако никогда не следует утрировать ее в своей одежде или прическе. Несомненно, красивая королева, наделенная очарованием, не нуждается во всех этих глупостях. Простота ее одежды лишь подчеркнет ее природные данные и гораздо более подойдет к ее высокому званию. Поскольку, как королева, ты задаешь тон в моде, весь мир последует твоему примеру, даже если ты будешь делать все эти глупости. Но я, любя мою маленькую королеву и наблюдая за каждый ее шагом, должна без колебаний предупредить ее, что она поступает легкомысленно».

В те дни тон писем моей матушки изменился. Она только предостерегала меня, а не приказывала. Она постоянно подчеркивала, что дает мне эти советы только потому, что очень любит меня.

Мне следовало бы уделять ей больше внимания. Но прошло уже так много времени с тех пор, как я видела ее в последний раз, что даже ее влияние на меня начало уменьшаться. Я уже больше не трепетала от страха при виде писем, написанных ее рукой. В конце концов, если она была императрицей, то я была королевой — и притом королевой Франции! Я была уже взрослой женщиной и могла действовать по своему усмотрению. Я продолжала консультироваться с Розой Бертен. Мои счета за платья достигали огромных размеров, а мои прически с каждым днем становились все более нелепыми.

Кроме того, Артуа и его кузен Шартрский поощряли мое участие в азартных играх. Мы играли в фараон. В эту игру можно было проиграть огромную сумму. Почти все деньги, которые король давал мне для оплаты моих счетов, уходили за карточным столом.

Я не умела благоразумно распоряжаться деньгами. Единственное, что я могла, — это небрежно писать: «Оплатить!» на счетах, которые мне представляли, и поручать своим слугам разбираться с этим.

Мой муж был слишком снисходителен ко мне. Думаю, он понимал, что сильная страсть не может наскучить, прерваться или вызвать раздумья, и обвинял в этом самого себя. Должно быть, Луи никогда не забывал о нависшей над ним тени скальпеля. Но он не мог заставить себя без страха посмотреть правде в лицо, поэтому безропотно оплачивал мои долги и никогда не читал мне нотаций, однако пытался ограничить азартные игры — не только для меня, но и для всего двора.

Но то, что волновало меня больше всего — больше, чем одежда, азартные игры, танцы и прически, так это бриллианты. Как я любила эти великолепные сверкающие камни! Они шли мне, как никакие другие. Они были холодны и в то же время полны огня — как и я сама. Я еще ни разу не позволила ни одному молодому человеку остаться со мной наедине. Говорили, что я холодная. Но под моей внешней холодностью скрывался сверкающий огонь, который, как и бриллиант, мог вспыхивать только при определенных обстоятельствах.

У меня было много драгоценностей. Некоторые из них я привезла с собой из Австрии. Кроме того, была еще шкатулка — подарок моего дедушки к свадьбе. Но новые драгоценности всегда очаровывали меня. Хотя народ был недоволен моей расточительностью, зато, по крайней мере, торговцы были от меня в восторге. Придворные ювелиры, Бёмер и Бассенж, приехавшие во Францию из Германии, точно так же восхищались мной, как Роза Бертен и Леонар. Они показывали мне изящно оправленные драгоценные камни, выглядевшие так восхитительно в своих футлярах из атласа и бархата, что я находила их совершенно неотразимыми. Как-то они показали мне пару бриллиантовых браслетов, которые настолько очаровали меня, что, совершенно не задумываясь об их цене, я решила, что они должны быть моими.

Это вызвало протест моей матушки. Она писала:

«Я слышала, что ты купила браслеты стоимостью в двести пятьдесят тысяч ливров, чем привела свои финансы в состояние расстройства, и что теперь ты в долгу… Это глубоко огорчает меня, особенно когда я пытаюсь заглянуть в будущее. Королева сама себя унижает, украшая себя в такой нарочитой манере, и еще более она унижает себя недостатком бережливости. Я знаю, какой расточительной ты можешь быть, и не могу сохранять спокойствие по этому поводу, потому что слишком люблю тебя, чтобы льстить. Не потеряй из-за своего легкомысленного поведения свое доброе имя, которое ты приобрела, когда приехала во Францию! Всем хорошо известно, что король не отличается расточительностью, поэтому вся вина ляжет на тебя. Надеюсь, я не проживу достаточно долго, чтобы узнать о том несчастье, которое обязательно последует, если ты не изменишь свой образ жизни».

Предостережения продолжались, потому что до нее дошли также известия о моих карточных долгах:

«Азартные игры, вне всякого сомнения, являются одним из самых худших видов развлечений. Они привлекают плохую компанию и возбуждают толки… Позволь мне просить тебя, моя дорогая дочь, не поддаваться этой страсти и покончить с этой привычкой раз и навсегда! Если я не услышу о том, что ты следуешь моему совету, я принуждена буду попросить в этом деле помощи у короля, дабы уберечь тебя от еще большего несчастья. Я слишком хорошо знаю, какие последствия все это может иметь: ты лишишься уважения не только народа Франции, но и за границей тоже. Это глубоко огорчит меня, ведь я так нежно люблю тебя!»

Я хотела сделать ей приятное и некоторое время старалась сдерживать себя, но скоро скатилась обратно к старому образу жизни. Когда Мерси упрекал меня, я отвечала:

— Не думаю, что матушка может понять трудности здешней жизни!

Думаю, что он, находившийся ближе ко мне, мог это понять, как, впрочем, и аббат Вернон. Возможно, поэтому они менее строго судили о моих глупостях.


Трианон — это был настоящий восторг! Я переделывала сады заново с помощью принца де Линя. Он разбил у себя в Бель-Ой один из самых прелестных садов во всей Франции. В то время была мода на все английское. Французы старались одеваться, как англичане, в длинные облегающие пальто, толстые чулки и высокие шляпы — разумеется, не при дворе, где люди одевались более изысканно. Но на улицах Парижа мы часто видели такую одежду. У дверей магазинов висели вывески: «Здесь говорят по-английски». Продавцы лимонада теперь продавали пунш, и все пили le the[81]. Артуа ввел во Франции лошадиные скачки, и я часто ходила с ним посмотреть их. Это был еще один повод для азартных игр. Поэтому у меня в Трианоне, конечно же, должен был быть английский сад. Я хотела, чтобы в моем саду стоял маленький храм; в середине которого должна находиться прелестная статуя Эроса работы Бушардона. Я решила, что статуя должна быть окружена коринфскими колоннами. Я буду называть этот храм «храмом любви». Мне было ясно, что принц де Линь влюблен в меня. Меня это печалило, потому что я настолько наслаждалась его обществом, что не осмеливалась позволить этой дружбе перерасти в нечто большее.

Моя симпатия к принцу, должно быть, не осталась незамеченной, потому что матушка написала мне, что считает предосудительным, что он так много времени проводит в Версале. Поэтому мне пришлось сказать ему, чтобы он на некоторое время уехал в свой полк, а потом вернулся обратно. Я была очень удивлена, обнаружив, как сильно меня огорчил его отъезд, но в го же время понимала, что должна быть осторожной.

Ко мне пришел Мерси и говорил со мной довольно строго. Я завела множество новых друзей, сказал он, и постоянно нахожусь в их компании. На него они производят впечатление людей с сомнительной нравственностью. Была ли я достаточно благоразумной?

Я посмотрела на него лукаво, потому что знала, что у него есть любовница, оперная певица мадемуазель Розали Левассер. Он жил с ней уже несколько лет, и хотя их отношения были вполне респектабельными — настолько, насколько это было возможно при данных обстоятельствах, — все же они не были освящены церковью.

Но я не стала упоминать об этом, а удовольствовалась легкомысленным возражением, заявив, что мы должны наслаждаться жизнью, пока молоды.

— Когда я стану старше, тогда и буду более серьезной. К тому времени мое легкомыслие исчезнет, — сказала я.

Я была крайне удивлена, когда узнала, что старый Каунитц понимает мое положение гораздо лучше, чем моя матушка или мой брат. Он писал Мерси: «Мы еще молоды и, боюсь, останемся такими еще очень долго».


Для моего мужа это было тоже трудное время. Его величественная манера держать себя, которую он продемонстрировал во время «мучной войны», казалось, исчезла. Он утверждал себя довольно странным образом, в частности, любил бороться со своими слугами, и часто, заглядывая в его апартаменты, я могла наблюдать, как мой муж борется с ними на полу. Он всегда одерживал верх над своими противниками, потому что был гораздо сильнее их. Должно быть, это давало ему то чувство превосходства, которое ему было необходимо ощущать.

Луи был во всех отношениях полной противоположностью мне. Он не выражал недовольство моей расточительностью, но сам был настолько бережлив, что его даже можно было назвать скаредным. В нем не было никакой утонченности. Иногда он вдруг останавливал взгляд на ком-либо из своих друзей и шел прямо на него, так что этот бедняга должен был отступать назад до тех пор, пока не оказывался припертым к стене. Тогда Луи признавался, что на самом деле ему нечего сказать, громко смеялся и уходил прочь.

Он был чрезвычайно прожорлив и мог съесть на завтрак цыпленка, четыре отбивные котлеты, несколько ломтей ветчины, шесть яиц и все это запить половиной бутылки шампанского. Луи работал в кузнице, которую устроил для себя на верхнем этаже. Там он орудовал молотом и делал железные ящики и ключи. Замки по-прежнему были его страстью. В этой мастерской был работник по имени Гамен, который обращался с королем так, будто тот был простым рабочим, и даже частенько позволял себе посмеяться над ним. Когда Луи работал там, у него всегда было исключительно хорошее настроение. Он заявлял, что в кузнице Гамен превосходит его. В своей coucher[82] он так же, как и я, терпеть не мог всех этих церемоний, связанных с этикетом. Он брал свои туфли и бросал их в ближайшего человека, чесался на виду у придворных, обнаженный до пояса. Когда самый знатный из присутствующих пытался помочь ему надеть ночную рубашку, он начинал бегать по комнате, перепрыгивая через мебель и заставляя всех ловить его до тех пор, пока они не начинали задыхаться. Тогда в ночной рубашке и расстегнутых бриджах Луи заводил с ними беседу, при этом ходил по комнате, а его бриджи путались вокруг его лодыжек, заставляя его волочить ноги.


Не кто иной, как герцог Лозанский, заставил меня осознать, насколько опасно Луи и я отдалились друг от друга. Как-то раз на вечеринке в доме принцессы Гемене, герцог появился в роскошном мундире, а на его шлеме красовалось великолепнейшее перо цапли. Мне оно показалось очень красивым, и я, не подумав, сказала ему об этом. Уже на следующий день ко мне прибыл посыльный от принцессы де Гемене и принес мне это перо с запиской от принцессы в которой говорилось, что герцог Лозанский просил ее умолять меня принять его.

Я была в смущении, так как знала, что если верну ему подарок, то этим глубоко обижу его. Тогда я решила, что один раз надену это перо, а затем спрячу его.

Мсье Леонар использовал это перо для украшения моей прически, и, когда герцог Лозанский увидел это, его глаза засверкали от удовольствия.

На следующий день он явился в мои апартаменты и попросил меня побеседовать с ним. У меня была мадам Кампан, и я согласилась принять его, как согласилась бы принять любого другого человека. Герцог сказал, что желал бы поговорить со мной наедине, если я окажу ему такую честь.

Я взглянула на мадам Кампан. Она поняла этот сигнал и вышла в переднюю, оставив дверь открытой, потому что знала, что я никогда не остаюсь наедине с мужчинами.

Когда она удалилась, он бросился передо мной на колени и начал целовать мои руки.

— Меня охватила невероятная радость, — воскликнул он, — когда я увидел, что вы носите мой плюмаж. Это был ваш ответ — ответ, который я так страстно желал получить! Вы сделали меня счастливейшим человеком на свете…

— Остановитесь! — воскликнула я. — Вы сошли с ума, мсье Лозанский!

Он как-то неловко поднялся на ноги, краска сошла с его лица. Герцог сказал:

— Ваше Величество, вы были достаточно милостивы и показали мне с помощью этого условного знака…

— Вы можете идти! — отрезала я.

— Но вы…

— Уходите, мсье Лозанский! Немедленно!.. Мадам Кампан, войдите сюда, пожалуйста!

Она была там. Я знала это наверняка.

Герцогу Лозанскому оставалось только одно: поклониться и выйти.

Я сказала мадам Кампан:

— Этот человек никогда больше не переступит моего порога.

Я дрожала от страха и была одновременно рассержена и встревожена, потому что знала, что в известной степени сама виновата в случившемся, точнее, виновато мое кокетство. Надо же было быть настолько глупой, чтобы украсить этим пером свою прическу! Но почему эти люди все так превратно поняли, ведь я просто хотела немного развлечься?

Герцог Лозанский так никогда и не простил мне этого, потому что действительно испытывал ко мне сильные чувства. Что ж, ему не удалось стать моим любовником, зато удалось стать моим врагом, причем в те годы, когда я так нуждалась в друзьях!


Это было время, когда я страстно желала сбежать от жизни при дворе. Мой любимый Малый Трианон! Он ждал меня, чтобы радушно принять под своей крышей. Но иногда я чувствовала желание оказаться где-нибудь далеко. Мне так хотелось уехать куда-нибудь в своей коляске и побыть одной. Такое желание было довольно необычным для меня. Но, даже когда я выезжала, мне никак не удавалось побыть в одиночестве. При моих неофициальных поездках все равно приходилось соблюдать церемонии: со мной обязательно должны были ехать кучер и форейторы.

Однажды мы проезжали через деревню, и я любовалась играющими детьми, этими прекрасными созданиями, которые была бы так счастлива назвать своими. Вдруг какой-то малыш выбежал из домика и чуть не попал под копыта лошадей. Я закричала, и кучер резко остановил карету. Маленький мальчик лежал, распростершись на дороге.

— Он ранен? — встревоженно спросила я, высунувшись из кареты.

Когда один из форейторов поднял ребенка, тот пронзительно закричал.

Он яростно брыкался, и форейтор сказал с усмешкой:

— Не думаю, что ему очень больно, Ваше Величество! Он просто испуган.

— Принесите его сюда!

Ребенка принесли ко мне. Одежда его была старая, но довольно чистая. Как только я взяла малыша на руки, тот сразу же перестал плакать и уставился на меня в изумлении. У него были большие голубые глаза и светлые вьющиеся волосы. Он был похож на маленького херувима.

— Ты ведь не ушибся, милый? Тебе нечего бояться! — сказала я.

Из домика вышла женщина. Двое детей, по возрасту старше этого мальчика, бежали за ней, и я мельком увидела их.

— Сынок… — начала женщина и вдруг с удивлением взглянула на меня. Я не была уверена, что она поняла, кто я такая.

— Жак, что ты делаешь?

Малыш, сидевший у меня на коленях, отвернулся от нее и прильнул ко мне. Тогда я решилась. Он мой! Само провидение послало мне его!

Я поманила к себе женщину, и она приблизилась к карете.

— Вы его мать? — спросила я.

— Нет, мадам! Я — его бабушка. Его мать — моя дочь — умерла прошлой зимой. Она оставила у меня на руках пятерых детей.

Я ликовала. «У меня на руках!» Это о многом говорило.

— Я возьму маленького Жака, усыновлю его и воспитаю как собственного сына.

— Он самый непослушный из всех. Может быть, лучше кого-то другого из детей?..

— Он мой! — сказала я, чувствуя, что уже полюбила его. — Отдайте его мне, и вы никогда не раскаетесь в этом.

— Мадам… вы…

— Я — королева!..

Она сделала мне неуклюжий реверанс, а я прибавила:

— Я вознагражу вас!

Мои глаза наполнились слезами при виде ее благодарности. Как и моему мужу, мне доставляло удовольствие помогать бедным, если я узнавала об их тяжелой жизни.

— А этот малыш будет для меня как мой собственный ребенок!

Мальчик вдруг сел и заплакал.

— Мне не нужна королева! Мне нужна Марианна!

— Это его сестра, мадам, — пояснила бабушка. — Он очень своенравный и может даже убежать от вас.

Я поцеловала малыша.

— Только не от меня!

Но мальчуган тут же попытался вывернуться. Я сделала знак мадам Кампан узнать имя этой женщины и напомнить мне потом, что надо сделать еще кое-что. Потом я отдала приказ возвращаться во дворец.

Маленький Жак всю дорогу брыкался и кричал, что хочет к Марианне и к своему брату Луи. Это был очень живой мальчишка.

— Ты даже не знаешь, мой милый, — сказала я ему, — какой это счастливый день для тебя, да и для меня тоже.

Я рассказала ему, какие игрушки ждут его во дворце. У него будет даже собственный маленький пони! Что он думает обо всем этом? Малыш внимательно выслушал меня и твердо сказал:

— Хочу к Марианне!

— Он преданный мальчишка, его не подкупишь! — сказала я и нежно обняла мальчугана, после чего тот стал крутиться еще сильнее. Его маленькая шерстяная шапочка упала, и я была еще больше очарована им, потому что без нее он был еще прелестнее. Я подумала, как восхитительно он будет выглядеть в одежде, которую я подберу для него. Мы скоро выбросим эти старые одежки и эти маленькие деревянные башмачки.

Когда мы приехали во дворец, все удивились, увидев, что я держу за руку маленького крестьянского мальчика. Маленький Жак был очень смущен от всего, что увидел, и продолжал плакать.

«Последняя глупость королевы» — вот как они это называли. Но мне это было безразлично. Наконец-то у меня был ребенок, пусть даже не от моей собственной плоти и крови! Я сразу же нашла для него няню. Ею стала жена одного из моих слуг. У нее были свои собственные дети, и мне было доподлинно известно, что она хорошая мать. Я отдала распоряжение, чтобы его одели в подходящую одежду, так как в его жизни начался новый этап. Затем с помощью мадам Кампан я устроила так, чтобы можно было послать в школу братьев и сестер моего милого малыша.

Это были самые счастливые дни за долгий промежуток времени. Когда я увидела моего малыша в белом платьице, отделанном кружевом, с розовым шарфиком, отороченным серебряной каймой, в маленькой шапочке, украшенной перьями, я подумала, что это самое прелестное создание, которое мне приходилось видеть.

Я обняла его и расплакалась. На этот раз малыш уже не протестовал. Он поднял к моему лицу свои удивленные глаза, самые прекрасные голубые глаза, какие я когда-либо видела, и назвал меня «maman»[83].

Я назвала его Арманом. На самом деле это была его фамилия, но мне такое имя казалось более подходящим для жизни при дворе, чем Жак. Каждое утро его приводили ко мне. Мы сидели вместе на моей кровати до тех пор, пока мне не приходилось вставать. Мы вместе завтракали, а иногда и обедали. К нам присоединялся король. Он очень полюбил маленького Армана.

Я была единственной, кто мог усмирить его своенравие. Ему нравилось сидеть у меня на кровати и играть перьями и украшениями моей прически. Когда я была особенно нарядно одета для бала или банкета, то шла к нему, чтобы показаться.

Если я любила его, то и он тоже любил меня, хотя мне не приходило в голову, что этот ребенок может быть способен на глубокие чувства — быть может, даже более глубокие, чем мои собственные.


Никто не сомневался в том, что отношения между моим мужем и мною неудовлетворительные. Хотя он проявлял по отношению ко мне только доброту и заботу, было очевидно, что он предпочитает моему обществу общество других людей. Он проводил больше времени с Гаменом, чем со мной. Я абсолютно не участвовала в политике. Луи позволял мне тратить большие суммы на наряды и прочие причуды, часто оплачивал мои долги. В то же время, казалось, сам он проявлял бережливость, чтобы уравновесить мою расточительность. Он даже позволил мне ввести в наш семейный круг крестьянского ребенка. Однако он ясно показал, что, каким бы снисходительным по отношению ко мне он ни был, он все же не собирался позволять мне вмешиваться в политические проблемы.

Беспокойство, которое испытывали моя матушка, Мерси, Вермон и Каунитц, было очевидным. У моей матушки в Европе были враги, главным из которых считался Фредерик Прусский, известный многим людям как Великий, а моей матушке — как чудовище.

Фредерик повсюду имел своих шпионов и был хорошо информирован о том, что король не способен выполнять свои супружеские обязанности. Ему в голову пришла мысль, что опытная женщина сможет достичь того, что не удалось легкомысленной юной девушке. На роль такой женщины была выбрана хорошо известная актриса Французской комедии Луиза Конта, которая была не просто красивой, но к тому же наделена чувствительностью, понятливостью и огромным очарованием. Ее внимания добивались многие знатные люди.

Фредерик Великий не сомневался, что такая любовница сможет очень во многом помочь королю. В любом случае стоило попытаться. Но, прежде чем поощрять эту связь, нужно было удостовериться, что прелестная Конта будет другом Пруссии.

Благодаря бдительности Вермона и Мерси я была в курсе плетущихся интриг, но не имела ни малейшего понятия о том, что может из всего этого получиться. Только в одном я была уверена: мой муж никогда не изменит мне.

Однако Мерси вскоре написал обо всем матушке. Какое волнение это, должно быть, вызвало в Хофбурге! Я представляла себе, какие совещания проходили между Иосифом и матушкой. Иосиф к тому времени стал еще более напыщенным, чем прежде, и, будучи главой семейства, полагал, что его обязанностью является наказывать членов своей семьи и поддерживать в ней порядок.

Он посетил Неаполь, чтобы увидеться с Каролиной. Ее поведение не понравилось ему. Бедная Каролина! Что годы сделали с ней! Она устраивала в Неаполе скандалы с мужем, которого терпеть не могла. У Иосифа было много поводов, чтобы прочитать ей нотацию. Оправданием Каролине могло послужить лишь то, что она никогда не вступала в интимную связь с любовником до тех пор, пока не становилась беременной от собственного мужа. Как будто до тех пор, пока она обеспечивала законное право престолонаследия, все остальное не имело значения! Мария Амалия устраивала постоянные скандалы в Праге с тех пор, как появилась там. А здесь, во Франции, была я, и взоры всего мира были устремлены на меня. Возможно, я была легкомысленной и расточительной, зато, по крайней мере, хранила верность своему мужу, несмотря на то, что молва обвиняла меня в сотнях непристойных поступков.

И вот теперь появилась угроза того, что мое место в сердце мужа окажется занятым блестящей и привлекательной актрисой, которая будет вечно благодарна величайшему врагу моей матушки Фредерику Прусскому за то, что тот помог ей возвыситься до такого высокого положения.

Нужно было действовать наверняка и задолго до того, как все это произойдет.

Поэтому было решено, что мой брат Иосиф должен поехать в Версаль, чтобы уяснить себе истинное положение дел и выяснить, что можно сделать.


Исповедь королевы

Визит императора

Ищешь ли ты возможности? Отвечаешь ли ты искренне на любовь, которую выказывает тебе король? Может быть, ты холодна или рассеянна, когда он ласкает тебя? Не кажешься ли ты скучающей или испытывающий отвращение? Если это так, можно ли ожидать, что мужчина с холодным темпераментом будет проявлять инициативу и любить тебя со страстью?

По правде говоря, я дрожу за твое счастье. В конце концов, я не думаю, что дела могут вечно продолжаться так, как они обстоят сейчас.

…Революция будет жестокой, и, может быть, ты сама сделаешь ее такой.

Из наставлений императора Иосифа Марии Антуанетте

Я достигла того счастья, которое имеет величайшее значение во всей моей жизни… Наши брачные отношения полностью осуществились. Вчера попытка повторилась и была даже более успешной, чем в первый раз… Не думаю, что уже беременна, но у меня есть надежда на то, что я могу забеременеть в любой момент.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

Надеюсь, что в следующем году я непременно подарю тебе племянника или племянницу… Именно тебе мы обязаны этим счастьем!

Людовик XVI — императору Иосифу
Исповедь королевы

До меня дошло известие о том, что в Париж прибыл мой брат. Он остановился в австрийском посольстве. Его принимал Мерси. Интересно, что рассказывает Мерси моему брату обо мне в данный момент, думала я. Едва ли это может быть что-то лестное для меня. Я вспомнила обо всех укоризненных письмах, которые получала из Вены. Ничто не могло быть тайной для моего брата, императора Австрии, который правил страной вместе с моей матушкой.

В последний раз я видела его, когда прощалась с моим родным домом. Тогда он проехал со мной первый этап моего путешествия. Помню, как я зевала от скуки, слушая его слова о моей счастливой судьбе и о том, как много лошадей должны были везти меня во время моего путешествия. Тогда я не была огорчена, прощаясь с Иосифом. Но сейчас я чувствовала одновременно и восторг, и озабоченность от перспективы увидеться с одним из членов моей родной семьи.

Иосиф предупредил, что не должно быть никакой суеты и никаких церемоний по случаю его приезда. Он путешествовал не как император Австрии, а как граф Фалькенштайн, и приехал в посольство в открытом экипаже под проливным дождем. Этого, конечно, не следовало делать. Он мог бы приехать со всей подобающей ему помпой.

Я догадалась, что он будет читать мне нотации по поводу моей расточительности, потому что именно этот недостаток особенно осуждал, поскольку сам славился спартанским образом жизни. Иосиф всегда хотел быть правителем, главной заботой которого является улучшение положения своего народа. Он любил путешествовать инкогнито среди народа и творить добро втихомолку. Однако злонамеренные люди утверждали, что, хотя он некоторое время оставался инкогнито, потом, в кульминационный момент своих похождений, он любил неожиданно открывать, кто он такой. В таких случаях он будто бы заранее договаривался с каким-нибудь человеком, чтобы тот раскрыл его тайну и Иосиф мог заявить с драматическим видом: «Да, я — император!»

Я отказывалась верить этому, считая подобные слухи злонамеренными сплетнями. Но, когда визит Иосифа подошел к концу, я уже не была так уверена в своем мнении. На самом деле для него было крайне неудобно приезжать инкогнито. Почему он непременно должен был остановиться в посольстве? Он сказал, что во время своего визита в Версаль у него нет намерения останавливаться во дворце или в Трианоне. Для него должны были найти в городе две меблированные комнаты, потому что он желал, чтобы с ним обращались не как с императором Австрии, а как с обычным гражданином.

Сегодня, думала я, наступит этот день — день нашей встречи.

Я была в своей туалетной комнате. Мои волосы были распущены по плечам, потому что упряжка из шести лошадей мсье Леонара еще не пронеслась с грохотом по дороге из Парижа в Версаль. Вдруг я услышала во внутреннем дворе стук лошадиных копыт. Время было половина десятого, и я почти не обратила на это внимания, поэтому была очень удивлена, когда мне доложили, что за дверью находится аббат Вермон вместе с приехавшим ко мне посетителем. Этот посетитель не стал ждать, пока о нем доложат, и бесцеремонно ворвался ко мне.

— Это… это же действительно мой брат Иосиф! — вырвалось у меня.

И я забыла обо всем, кроме того, что это мой брат. Я снова чувствовала себя ребенком, словно мы опять были в Шонбрунне и он собирался отчитать меня за какой-нибудь проступок. Я подбежала к нему, вскинула руки и обняла его. Иосиф тоже был растроган, и, когда он обнимал меня, у него на глазах выступили слезы.

— Моя маленькая сестричка… Моя прелестная маленькая сестричка!

— Ах, Иосиф, как это чудесно — увидеть тебя… Как давно… Я так часто думала о тебе, и о нашей дорогой матушке, и о доме…

Я бессвязно болтала по-немецки, непроизвольно перейдя на свой родной язык.

— Ох, Иосиф, как это чудесно! Я словно снова стала маленькой девочкой!

Иосиф сказал, что ему приятно видеть меня. В ту минуту он был нисколько не похож на того строгого брата, который так критиковал меня за мое легкомыслие там, в Вене. Но мы, немцы, сентиментальный народ. Прожив столько времени среди французов, я уже успела забыть об этом.

Мы продолжали болтать.

— А как поживает дорогая мама? А как там сады Шонбрунна? Работают ли все еще фонтаны, как раньше? А как там наш маленький театр в Хофбурге, где мы ставили свои спектакли? Как поживают слуги? Как мои собаки… те, которых мне пришлось оставить там? Здорова ли мама и счастлива ли она? Я боюсь, что она слишком много переживает. Как бы мне хотелось увидеть ее! Ты должен сказать ей, Иосиф… сказать ей, что я страстно желаю снова увидеть ее.

Мы смеялись и кричали. Иосиф сказал, что я стала красавицей. Когда я уезжала, я была прелестным маленьким созданием, а теперь стала восхитительной женщиной. Если бы он встретил такую красавицу, как я, то непременно женился бы снова.

Как взволновала нас эта встреча! Мы упивались радостью в течение целого часа, прежде чем перешли к той неприятной задаче, которая привела Иосифа во Францию. Конечно же, эта задача состояла в том, чтобы читать мне нотации, критиковать меня и научить меня, как исправить свои глупости.


Когда моя почти истерическая радость от нашего воссоединения прошла, я уже была в состоянии воспринимать его объективно и даже несколько критически. Его едва ли можно было назвать красавцем. Он нарочито одевался просто. Его костюм скорее можно было назвать деловым, чем нарядным. Цвет его был красновато-коричневый. Этот цвет стал популярным у нас при дворе с тех пор, как Роза Бертен сшила мне платье из шелка такого же оттенка. Король почему-то назвал его блошиным. С тех пор красновато-коричневый цвет стал модным. Но едва ли он был к лицу моему брату. Мне не понравились его короткие сапожки, которые делали его похожим на простолюдина, да и прическа Иосифа совершенно не подходила ему как императору. Он немного сутулился и сильно постарел с тех пор, как я видела его в последний раз.

— Ты ведь думаешь, что я не выгляжу так, как должен выглядеть император Австрии? Признайся в этом! — сказал он.

— Ты похож на моего брата Иосифа, и это все, что мне нужно.

— О, тебя тут научили делать изящные комплименты! Но я — простой человек и люблю прямой разговор. А теперь нам необходимо остаться наедине, потому что я хочу поговорить с тобой.

— Ты желаешь, чтобы я провела тебя к королю, который будет очень рад познакомиться с тобой?

— Всему свое время, — сказал Иосиф. — Сначала я хотел бы услышать из твоих собственных уст, правдивы ли все эти слухи. Ты должна быть откровенной со мной, потому что именно для этого я приехал в Версаль. Есть, правда, еще кое-какие дела. Мне необходимо знать всю правду без утайки.

Я провела его в маленькую переднюю и закрыла дверь.

— Вся Европа, — сказал он, — говорит о твоем браке. Правда это или нет, что король неспособен выполнять свои супружеские обязанности?

— Это правда.

— Несмотря на то, что он много раз пытался?

— Да, много раз.

— И доктора осмотрели его и обнаружили, что для того, чтобы сделать его нормальным мужчиной, необходимо вмешательство скальпеля?

Я кивнула.

— И он уклоняется от этой операции?

Я снова кивнула.

— Понимаю. Нужно заставить его исполнить свой долг.

Иосиф расхаживал взад и вперед по комнате, словно беседуя сам с собой. Конечно, он был одет в простую одежду, но его особая осанка выдавала в нем императора. Заметив это, я начала сомневаться, действительно ли Иосиф был таким простым человеком, каким хотел казаться.

Он задал мне множество вопросов интимного характера, и я отвечала ему искренне.

Потом он сказал:

— Пора идти.

Я отправила посыльного к королю, чтобы сообщить ему, что мой брат находится во дворце и что я хочу немедленно привести его к нему, потом взяла Иосифа под руку и провела в апартаменты короля.

Луи поспешил навстречу моему брату и обнял его.

Луи был выше ростом, и, хотя его никак нельзя было назвать самым элегантным мужчиной при дворе, он заметно выделялся рядом с Иосифом. Иосиф вел себя как старший брат. Хотя он, может быть, и любил путешествовать инкогнито, но сразу же дал понять, что, по его мнению, король Франции занимает более низкое положение, чем император Австрии. В момент встречи Луи был одет в бархатный костюм пурпурного цвета, так как носил траур по королю Португалии, умершему незадолго до этого.

Мужчины обменялись шутливыми замечаниями, и Луи заверил моего брата, что весь дворец в его распоряжении, на что Иосиф рассмеялся и покачал головой.

— Нет, брат, — сказал он, — Я предпочитаю жить как простой человек. Моя квартира в Версале меня вполне устраивает. Даже комнаты в доме одного из твоих слуг достаточно хороши для меня.

— Вы, несомненно, не найдете там того комфорта, к которому привыкли.

— Я не придаю большого значения комфорту, брат, и не настолько привык к нему, как ты. Походная кровать и медвежья шкура — вот все, что мне нужно.

Во время разговора Иосиф оглядывал украшенные позолотой апартаменты, и его взгляд был слегка презрительным, как будто в нашей роскоши было что-то греховное.

Король сказал, что Иосиф должен встретиться с членами королевской семьи и с некоторыми министрами, прежде всего с мсье де Морепа. Иосиф ответил, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия. И все утро прошло в приемах и представлениях. Я чувствовала себя не совсем удобно из-за того, что мои волосы не были убраны, но у меня совершенно не было времени, чтобы выполнить эту длинную процедуру. Бедный мсье Леонар, должно быть, был в отчаянии, но я, конечно, не могла оставить брата. Если бы Иосиф заранее сообщил нам, когда придет, насколько это было бы удобнее для всех нас! Но его простые привычки заметно усложнили нашу жизнь во время его пребывания во дворце.

Иосиф обедал в моей спальне. Никаких церемоний, потребовал он. Принесли стол, мы уселись на табуреты, которые были довольно неудобными, и, таким образом, все трое отобедали в абсолютно неофициальной обстановке. Ни один из нас не чувствовал себя непринужденно. Уверена, что ни Луи, ни я не испытывали бы такого напряжения, если бы обедали в нормальной обстановке.


В течение нескольких следующих дней мы много беседовали между собой. Иосиф прибыл во Францию с тройной целью: заставить меня раскаяться в своем легкомысленном образе жизни, укрепить союз между Францией и Австрией и, наконец, что, возможно, было важнее всего, — узнать правду о том, что скрывается за моим неудачным браком, и исправить положение. Это было характерно для Иосифа — верить, что он способен достичь всех трех целей сразу.

В течение первых дней мы продолжали испытывать сентиментальные чувства, вызванные нашей встречей. Однако, как я могла заметить, Иосиф считал французский двор крайне экстравагантным и относится к нему весьма критически.

На второй день Иосиф ужинал в узком семейном кругу в апартаментах Элизабет. Я хотела, чтобы мой брат полюбил Элизабет, потому что сама любила ее. Она превратилась в очаровательное создание. Меня внезапно захватила мысль, что Иосиф подошла бы именно такая жена. Он пережил уже два несчастливых брака. Первый — с прекрасной и странной Изабеллой, которую он любил, а второй — с женой, которую он ненавидел. Его единственный ребенок умер. Он был императором Австрии, и ему нужен был наследник… Правда, у него были братья, которые могли бы стать его преемниками. Кроме того, если Элизабет выйдет замуж за Иосифа, она уедет из Франции, и это уже не казалось мне хорошей мыслью.

Я представляла себе, как Артуа смеется над моим братом за его спиной. Он и граф Прованский, вероятно, будут считать Иосифа неизящным и некультурным.

В общем, это был нелегкий ужин. Ох, как мне хотелось, чтобы Иосиф вел себя как обычно ведут себя члены императорской семьи, прибывшие с визитом!

Казалось, в ту ночь что-то случилось со всеми тремя братьями. Осмелюсь предположить, что это было вызвано высокопарными разговорами Иосифа. Когда мы встали из-за стола, Прованский нарочно подставил Луи ногу, тот споткнулся о нее и упал на Прованского. Они начали бороться. Артуа тоже ввязался в потасовку. Это была всего лишь игра, но Иосифу она показалась очень странной. Мне-то уже приходилось видеть, как муж и его братья возились подобным образом. Иногда это было больше в шутку, а иногда в их возне ощущалась значительная доля злости. Дело в том, что Прованский завидовал Луи, и такая борьба, видимо, в какой-то мере позволяла ему облегчить душу. Что же касается самого Луи, такие игры всегда доставляли ему удовольствие, возможно, потому, что он всегда оказывался в них победителем. Артуа же, конечно, будучи достаточно злонамеренным, испытывал восторг от всего, что могло шокировать гостя.

Элизабет и я обменялись взглядами, полными ужаса, Иосиф демонстративно не обращал внимания на борющихся молодых людей и продолжал беседовать с нами, не выказывая ни малейшего удивления по поводу происходящего.

Позже я заметила брату:

— Мадам Элизабет уже стала настоящей женщиной!

На что Иосиф ответил с суровым видом:

— Было бы лучше, если бы король стал настоящим мужчиной!


Я страстно желала показать Иосифу Малый Трианон и на следующий день взяла его туда с собой. Прислуживать нам должны были только две дамы, потому что, как я сказала Иосифу, Трианон был моим убежищем и там я могла жить в простой обстановке.

Я повела его посмотреть мой английский сад, которым невероятно гордилась и который был к тому времени почти закончен.

Но его это не заинтересовало. Он начал читать мне проповеди.

Неужели я не понимаю, что иду к катастрофе? Я окружила себя мужчинами и женщинами с сомнительной нравственностью. Ничего удивительного, что моя собственная нравственность оказалась под вопросом.

— Ты легкомысленна! — воскликнул он. — Ты не думаешь ни о чем, кроме удовольствий!

— Но ведь должна же я чем-то занимать свое время!

— Тогда займи его чем-нибудь стоящим!

— Если бы у меня были дети…

— Вот в этом-то все и дело! Но твое поведение по отношению к королю не нравится мне.

— Не нравится тебе?

— Жена должна угождать своему мужу. А ты не стремишься доставить ему удовольствие.

— Его вкусы очень сильно отличаются от моих.

— Нужно постараться сделать так, чтобы его вкусы стали твоими.

— Мой брат может представить меня работающей в кузнице?

Я вытянула руку.

— Ты можешь себе представить меня изготавливающий замки… или, может быть, борющейся на полу с моими невестками? Следовать вкусам короля для меня совершенно невозможно!

— Конечно, тебе не следует делать всего этого. Но все же следует больше угождать ему. Ты должна всячески показывать, что его общество доставляет тебе удовольствие, и всегда помнить, что можешь многое сделать для того, чтобы он стал нормальным мужчиной.

Я промолчала. А Иосиф продолжал читать мне нотации по поводу того, что я танцую все ночи напролет, играю в азартные игры, по поводу моего выбора друзей и моей расточительности.

Я кротко ответила:

— Я постараюсь исправиться, Иосиф!

И действительно, с тех пор как у меня появился маленький Арман, я немного исправилась. Но, как бы я ни любила этого малыша, он только вызывал у меня еще более сильное желание иметь своих собственных детей.


Иосиф отказался покинуть свои меблированные комнаты и заявил, что желает увидеть Париж как турист, а не как император. Он выезжал из Версаля в своем небольшом открытом экипаже, неброско одетый, в простом пальто красновато-коричневого цвета. С ним были двое слуг, одетых в одежду серых тонов. Приехав в столицу, он оставлял свой экипаж и ходил по улицам в надежде, что его примут за человека из народа. Но делал он это так нарочито, что люди в большинстве своем догадывались, что он — важная персона. Поскольку было известно, что мой брат приехал к нам с визитом и что он — простой человек, который любит оставаться неузнанным, его личность была быстро установлена.

Он заходил в магазины и сам делал покупки, в то время как его лакеи ожидали его снаружи. Если он слышал, что люди шептали: «Это император!» — он притворялся, что не слышит, и только старался еще более походить на обычного горожанина.

Иосиф возвращался из этих поездок слегка забрызганный парижской грязью, зато невероятно довольный. Я замечала, что Париж начинает очаровывать его. Он говорил о закатах на набережной Бурбонов и о впечатляющем силуэте собора Парижской богоматери. Иосиф говорил, что если смотреть на Париж со стороны, то город представляет собой очаровательное зрелище. Обращала ли я когда-нибудь внимание на шпиль Сент-Шапель и башни Консьержери? Нет, отвечал он за меня. В Париже, по его мнению, было только одно место, к которому я проявляла интерес. Это — Опера, куда я ездила танцевать.

Луи он тоже читал нотации. Что он знает о своем народе? Долг правителя состоит в том, чтобы смешиваться с народом — разумеется, инкогнито. Луи должен встать рано утром и посмотреть, как на рынок приезжают крестьяне из сельской местности торговать своими продуктами, должен побывать среди пекарей Гонессы, увидеть садоводов, привозящих в город свои тачки, наполненные фруктами и овощами; чиновников, спешащих на работу; официантов в магазинчиках, торгующих лимонадом, подающих своим ранним посетителям кофе и булочки. Ему следовало бы купить чашечку кофе у одной из тех женщин, что носят на спинах кофейники, и выпить его, стоя на улице, из глиняной чашки. Ему следует поездить в carraba и в «ночном горшке».

Только таким способом король может узнать, что думает его народ о нем самом и о его правительстве. И все это ему следует делать инкогнито.

И действительно казалось, что Иосиф больше интересуется жизнью французского народа, чем кто-либо из членов королевской семьи. Во время своих экскурсий он посещал музеи, типографии и фабрики. Он хотел видеть, как приготовляются краски, и бродил по улицам Жюивери, Мармузе и другим подобным местам, чтобы побеседовать с рабочими. Его акцент, его решительный настрой на то, чтобы его не узнали, — все это выдавало его. Вскоре парижане уже знали, что среди них находится австрийский император, и выискивали его в толпе. Они сразу же узнавали его по простой красновато-коричневой одежде, по ненапудренным волосам, простым манерам, по его настойчивому стремлению показать им, что он — один из них, и по его пренебрежению к этикету. Парижане были в восторге от Иосифа, и он стал крайне популярным. В тех редких случаях, когда его видели вместе с нами, все их приветствия предназначались только ему.

Я заметила, что втайне он испытывал удовлетворение, и поняла, что его любимой ролью была та, когда люди вдруг неожиданно обнаруживали, что он император.

С мыльного завода он направлялся к мастерам по изготовлению гобеленов, в ботанические сады и больницы. Все это гораздо больше интересовало его, чем театры и балы в Опере. Несмотря на это, он все же соблаговолил посетить Французскую комедию. Он также навестил мадам Дюбарри. Она в то время находилась в Лувесьене, который достался ей после того, как она провела два с половиной года в Понт-о-Дам. Это устроил для нее ее старый друг Морепа.

Такой поступок моего брата я не могла понять. Разве что ему было любопытно посмотреть на эту исключительно красивую женщину… или, может быть, показать, что он — терпимый и свободомыслящий человек и его не шокирует жизнь, которую она вела. Меня удивило, что при этом у него не нашлось времени для герцога Шуазельского, который был добрым другом Австрии до того, как попал в немилость, и благодаря которому состоялось мое замужество.

Иронией судьбы казалось также и то, что тот же самый народ, который критиковал меня за пренебрежение к этикету, так восхищался Иосифом, который делал то же самое.

Но мой брат не ограничился посещениями Парижа. Помимо всего прочего, он стремился привести в порядок наши семейные дела. Его нотации приходилось выслушивать не только мне, которая, без сомнения, заслужила их, но и моим деверям.

Артуа он назвал фатом и сказал, что тот не должен воображать, что раз он только третий брат в семье, то может посвятить себя легкомысленной жизни. Ему следует быть более серьезным. Во время своего пребывания у нас, заключил Иосиф, он постарается почаще лично беседовать с Артуа. Потом император, возможно, окажет ему честь и даст советы. Могу себе представить, как реагировал на это Артуа. Он слушал Иосифа с довольно смиренным видом, но потом я слышала смех, доносящийся из его апартаментов, и догадалась, чем он развлекал там своих друзей.

Что касается графа Прованского, Иосиф испытывал некоторую неуверенность, не предлагал тому свои советы, но предостерегал меня относительно моего деверя. Что касается его жены, то брат считал ее интриганкой. По его словам, она совершенно не походила на пьемонтку, была груба и безобразна, но не стоило по этой причине пренебрегать ею, считая ее незначительной личностью.

Тетушки, естественно, стремились попасть в его общество. Аделаида уверяла, что они могут очень многое рассказать ему, а Иосиф никогда не упускал возможность получить информацию. Однако он был довольно сильно напуган, когда Аделаида пригласила его пройти в маленькую комнатку якобы для того, чтобы показать ему картины, а там набросилась на него и стала страстно обнимать.

Этот эпизод вызвал у Иосифа изумление, потому что, лаская его, как настоящая любовница, она в то же время уверяла, что все в полном порядке и что такие вольности должны позволяться старой тетушке.

Иосиф рассказал мне об этом инциденте и попросил никогда не оставлять его наедине ни с одной из тетушек.

— Они всегда вели себя немного странно, — сказала я ему.

— Да, ты права, но в действительности эти дамы не имеют никакого значения при дворе. Зато есть другие люди, с которыми тебе следует быть настороже. В первую очередь граф Прованский, холодный как змея, и его интриганка-жена. Артуа не слишком легкомысленный, и его компания тебе не подходит. Он — единственный из братьев, кто способен зачать ребенка. Поэтому, когда я покажу твоему мужу, как преодолеть свою слабость, и ты забеременеешь, не стоит вести себя с Артуа слишком по-дружески. Ты проводишь в его обществе слишком много времени. Это может вызвать толки.

Я заверила Иосифа, что не люблю Артуа, просто он самый веселый в этой семье и ему нравится такое же времяпрепровождение, что и мне. Ему всегда удавалось развлечь меня, а я так в этом нуждалась!

— Так-так! — сказал Иосиф, — Но тебе придется понять, что жизнь состоит не только из развлечений.

Назидательные речи Иосифа уже начинали утомлять всех нас. Мне хотелось, чтобы он был хотя бы немного более легкомысленным, чтобы он играл в азартные игры и крупно проигрывал, чтобы он проявлял интерес ко всякого рода развлечениям при дворе. Но все это было совершенно чуждо его натуре.

По прошествии некоторого времени он вдруг принялся критиковать меня в присутствии моих служанок, а я этого не любила. Иосиф часто входил ко мне, когда я была в своей туалетной комнате, и выказывал неодобрение по поводу моих изысканных платьев. Когда мне на лицо наносили румяна, он наблюдал за этой процедурой с циничной усмешкой. Я могла лишь возразить ему, что румяна были такой же необходимой принадлежностью, как и придворная одежда. Даже мадам Кампан, когда она впервые появилась при дворе в качестве скромной чтицы, была вынуждена наносить на лицо макияж.

Он взглянул на одну из моих служанок, которая была очень густо нарумянена, и сказал:

— Немножко больше! Немножко больше! Наносите их погуще, чтобы она выглядела такой же безумной, как вон та мадам!

Это страшно раздражало, и я решила попросить брата избавить меня от его критики в присутствии слуг. Я сказала ему, что не возражаю против его замечаний в мой адрес, когда мы наедине, но для королевы Франции, несомненно, унизительно выслушивать порицания в присутствии подчиненных. Что может быть хуже для ее престижа?

Ужасно страдая от унижения, я сидела перед зеркалом, а мсье Леонар в это время убирал мои волосы.

— Ах, мадам, — сказал он, — мы сделаем такую конфетку, что даже сам император будет восхищаться ею.

Я улыбнулась Леонару в зеркало. В этот момент в комнату со своей обычной бесцеремонностью вошел Иосиф.

— Тебе нравится моя прическа? — спросила я.

— Да, — ответил он скучающим тоном.

— Не слышу восторга в твоем голосе. Ты полагаешь, что она мне не идет?

— Хочешь, чтобы я ответил тебе откровенно?

— А когда ты, Иосиф, говорил не откровенно?

— Что ж, очень хорошо. Сейчас я задумался вдруг о том, как нее в жизни переменчиво и что никто не может предугадать, сколько времени продержится корона на голове того или иного правителя.

Вид у мсье Леонара стал такой, словно мой брат допустил величайшее lese majeste[84]. Мои слуги и друзья были шокированы тем, что Иосиф подобным образом говорит со мной в их присутствии. Ведь в этом случае он критиковал не столько мою прическу, сколько меня саму в роли королевы Франции.

Когда я принялась увещевать его, он ответил:

— Я — прямой человек и не умею говорить уклончиво, поэтому говорю, что думаю.

Мне всегда была неприятна та хитрость, которая во Франции была общепринята в разговорах между людьми. Но несколько недель, проведенных в обществе Иосифа, заставили меня воспринимать ее как благо.

Мерси манера поведения Иосифа также причиняла некоторые неудобства. Я представляла себе Каунитца, пытающегося дать моему брату совет относительно того, как ему следует обращаться со мной, а тот, разумеется, не хотел выслушивать чьих бы то ни было советов. Иосиф уже забыл о том, что прошло целых семь лет с тех пор, как я покинула Австрию. Он все еще видел во мне глупую маленькую девочку, свою маленькую сестру.

Иосиф сам рассказал мне, что Каунитц приготовил письменный документ, содержащий наставления, которые он должен был передать мне.

— Но я не нуждаюсь ни в каких документах, — сказал мой брат. — Я здесь для того, чтобы увидеть тебя, поговорить с тобой и, исходя из собственных наблюдений, получить представление о происходящем.

Итак, он продолжал давать нам советы. В какой-то степени это действительно оказало на меня положительное влияние. Во всякой случае, Иосиф заставил меня понять, как мое поведение огорчает нашу матушку. Он внушил мне, насколько глуп тот образ жизни, который я веду. Он побывал среди парижан, видел их нужду и бедность. Как я думаю, что чувствуют эти люди, когда слышат о моей расточительности? Его слова так потрясли меня, что я даже заплакала от раскаяния.

— Я исправлюсь, Иосиф! — сказала я. — Умоляю, скажи матушке, чтобы она не беспокоилась. Я буду более серьезной, обещаю!

И я действительно так думала.


Однажды я пригласила Иосифа пойти вместе со мной в апартаменты принцессы Гемене. Он не хотел идти, но я упросила его. К несчастью, ничего хорошего из этого не вышло. Там играли в фараон, и свободное общение между людьми разного пола шокировало моего брата. Собравшиеся вели между собой оживленную беседу, но она носила несколько рискованный характер, причем, что было хуже всего, мадам де Гемене обвинили в обмане.

Иосиф пожелал уйти.

— Это не что иное, как самый настоящий игорный дом! — заявил он, после чего прочитал длинную исповедь об опасности азартных игр; мне следовало прекратить играть, потому что это не приносило никакой пользы, и я должна была быть более разборчивой в выборе друзей.

Казалось, что бы он ни делал, все служило предлогом для очередной нотации. Но мы все же слушали Иосифа, и многое из того, что он говорил, было правильным.

Он часто беседовал наедине с моим мужем, поскольку целью его визита было не только укрепление австро-французских отношений, но также, разумеется, и решение нашей семейной проблемы.

Я не знала, что, он говорил моему мужу, но, несомненно, Иосиф указывал ему на его долг и говорил об опасностях, которые угрожают монарху, который не может произвести на свет наследников. У Артуа уже есть сын. Но до него идет граф Прованский. Когда нет естественного порядка престолонаследия от отца к сыну, возникают зависть и вражда.

У самого Иосифа тоже не было сына, но он, видимо, не допускал, чтобы это могло как-то снизить значимость его нотаций королю по поводу обязанности последнего позаботиться о наследнике. Луи же признался моему брату, что желает иметь детей больше всего на свете.

Визит Иосифа имел для нас величайшее значение, потому что ему удалось вытянуть из Луи обещание, что тот не допустит, чтобы это неудовлетворительное положение дел сохранялось. Нужно было что-то предпринимать, и Луи обязан был позаботиться о том, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.


Иосиф уехал в конце мая, пробыв у нас с середины апреля.

На прощание он заявил мне, что я слишком легкомысленная и пустая для того, чтобы можно было рассчитывать на значительные результаты наших бесед. Как это ни прискорбно, сказал он, но у меня совершенно отсутствует способность сосредоточиться. Он был прав, и я сама хорошо это знала. Поэтому он записал для меня все свои «инструкции», которые я должна была внимательно изучить после его отъезда.

Как ни странно, хотя он временами ужасно раздражал меня, теперь, когда он должен был уехать, меня переполняла грусть. Мой брат был частичкой моего родного дома и моего детства. Он вызвал у меня столько воспоминаний! Он говорил со мной о нашей матушке, и благодаря этому она стала как бы ближе ко мне. Я горько плакала, расставаясь с ним.

На прощание он тепло обнял нас обоих — меня и короля. Когда он уехал, Луи повернулся ко мне и сказал с величайшей нежностью:

— Во время его визита мы чаще и дольше бывали вместе. Значит, я перед ним в долгу и благодарен ему.

Это был чудесный комплимент. В глазах моего мужа появилось новое целеустремленное выражение.


Теперь, оставаясь в одиночестве, я читала инструкции Иосифа. Он написал их для меня на нескольких страницах!

«Теперь ты уже взрослая, и у тебя больше нет того оправдания, что ты еще ребенок. Что станет с тобой, если ты не будешь решительной? Приходило ли тебе когда-нибудь в голову спросить себя об этом? Несчастная женщина — это несчастная королева. Ищешь ли ты возможности исправить положение? Отвечаешь ли ты искренне на любовь, которую выказывает тебе король? Может быть, ты холодна или рассеянна, когда он ласкает тебя? Не кажешься ли ты скучающей или испытывающей отвращение? Если это так, можно ли ожидать, что мужчина с холодным темпераментом будет проявлять инициативу и любить тебя со страстью?»

Я серьезно задумалась. Действительно ли все обстоит именно так? Иосиф, при всей своей напыщенности, был проницательным и наблюдательным человеком. Показывала ли я королю свои чувства? Ведь я часто испытывала волнение, когда он приближался ко мне.

Иосиф продолжал критиковать меня в свете своих наблюдений.

«Идешь ли ты когда-нибудь навстречу его желаниям, подавляя свои собственные? Стараешься ли убедить своего мужа, что любишь его? Приносишь ли какие-нибудь жертвы ради него?»

Целые страницы были посвящены моему поведению по отношению к мужу, которое он оценивал в высшей степени критически. Иосиф обвинял меня в сложившемся положении дел. Хотя он не имел в виду конкретно, что именно я виновата в бессилии моего мужа, тем не менее намекал, что сочувствие и понимание с моей стороны могли бы помочь ему преодолеть этот его недостаток.

Он считал, что мои отношения с определенными людьми позорят меня и что у меня есть какое-то свойство привлекать к себе людей непременно самого неподходящего типа.

«Давала ли ты себе когда-нибудь труд подумать, какое мнение сложится о тебе в народе в результате твоих дружеских привязанностей и близких отношений с теми или иными людьми? Имей в виду, что король никогда не играет в азартные игры, а значит, для тебя позорно оказывать покровительство таким дурным привычкам… Еще подумай о непредвиденных осложнениях, которые у тебя возникали на балах в Опере. Я полагаю, что из всех твоих развлечений это — самое опасное и непристойное, в особенности потому, что в таких случаях, как ты рассказывала мне, тебя сопровождал твой деверь, который в счет не идет. Какой тогда смысл ехать туда инкогнито и притворяться кем-то другим?»

Я улыбнулась. А какой смысл, братец Иосиф, в твоем собственном маскараде? Я словно слышала его голос, немного обиженный легкомысленностью этого вопроса: «Мой маскарад — для того, что люди не узнали, кто их благодетель, а твой — чтобы искать бурных и опасных удовольствий. Неужели ты искренне полагаешь, что тебя не узнают?» — «Не всегда, мой дорогой братец, во всяком случае, не чаще, чем тебя!» — «Все знают, кто ты такая, и, когда ты в маске, люди отпускают такие замечания, которые не должны делаться в твоем присутствии, и говорят вещи, совершенно неподходящие для твоих ушей… Почему ты испытываешь желание тереться плечами с этой толпой распутников? Ты ездишь туда не для того, чтобы просто потанцевать! К чему такие непристойности? Король остается на всю ночь один в Версале, пока ты там крутишься среди парижского сброда».

Неужели я забыла советы матушки, писал он. Разве она, с тех самых пор, как я уехала из Вены, не умоляла меня развивать свой ум? Я должна взяться за чтение — за серьезное чтение, разумеется, и должна читать самое меньшее по два часа в день.

Потом он написал одну странную вещь, употребив очень странное слово, которое впоследствии мне пришлось вспомнить.

«По правде говоря, я дрожу за твое счастье. В конце концов, я не думаю, что дела могут вечно продолжаться так, как они обстоят сейчас.

…Революция будет жестокой, и, может быть, ты сама сделаешь ее такой».

Не он подчеркнул это ужасное слово. Я сама подчеркиваю его сейчас.

Тогда мне не пришло в голову, что это довольно странное выражение, но теперь я четко вижу перед собой исписанный братом лист, и, кажется это слово как-то особенно выделяется на странице… Оно словно написано красным цветом — цветом крови.


После отъезда Иосифа я в самом деле пыталась исправиться, потому что знала, что он прав: мне следует играть и нужно стараться быть более серьезной. Я даже пыталась читать.

Я написала матушке, что следую хорошим советам своего брата и «…ношу эти советы в своем сердце»! Я уже не так часто ходила в театр, еще реже ездила на балы в Оперу. Я пыталась полюбить охоту, во всяком случае, несколько раз сопровождала на охоту мужа. Я постоянно стремилась быть любезной со столетними старушками и с «вязанками».

Я действительно очень старалась.

И Луи тоже.

Он сдержал обещание, данное Иосифу, и эта небольшая операция наконец была сделана. Она прошла успешно.

Мы были в восторге. Я писала матушке:

«Я достигла того счастья, которое имеет величайшее значение во всей моей жизни… Наши брачные отношения полностью осуществились. Вчера попытка повторилась и была даже более успешной, чем в первый раз. Сначала я собиралась специально послать к моей любимой матушке посыльного, но побоялась, что это может вызвать слишком много слухов… Не думаю, что уже беременна, но у меня есть надежда на то, что я могу забеременеть в любой момент».

В моем муже произошли разительные перемены. Он был в восторге, вел себя как пылкий любовник и хотел быть со мной все время. Я тоже стремилась к этому и постоянно повторяла самой себе: «Скоро мои мечты станут явью!» Теперь у меня было столько же шансов стать матерью, как и у любой другой женщины.

Луи сказал, что должен написать моему брату, которому он обязан всем этим.

«Надеюсь, что в следующем году я непременно подарю тебе племянника или племянницу… Именно тебе мы обязаны этим счастьем!» — писал он.

Эта новость быстро распространилась по всему двору. Тетушки настаивали на том, чтобы им сообщали все, что касается этого вопроса. Аделаида находилась в состоянии величайшего волнения и во всех подробностях рассказывала об этом своим сестрам.

Луи в порыве откровенности как-то сказал Аделаиде:

— Я считаю это величайшим удовольствием и жалею, что прожил так много времени, будучи не в состоянии наслаждаться им.

Король был необычайно весел. Двор наблюдал за ним с интересом и держал пари относительного того, когда появятся подтверждения недавно приобретенных мужских достоинств короля. Прованский и его жена пытались скрыть свою досаду. Я знала, что Артуа злонамеренно пытался спровоцировать Прованского, бросая за нашими спинами шутливые замечания по поводу недавно появившейся у короля удали.

Наши жизни, несомненно, находились во власти тех, кто окружал нас. Мы не могли найти уединения. Все замечали, что по утрам я выгляжу усталой. Это вызывало хихиканье, и за нами украдкой наблюдали. Все вокруг нас были начеку.

Но меня это не волновало.

Я мечтала о том дне, когда смогу объявить, что вскоре стану матерью.


Исповедь королевы

Появление на свет Королевской Мадам

Дорогая матушка! Моим первым побуждением было сообщить вам о своих надеждах. Сожалею, что не последовала ему еще несколько недель назад. Меня останавливала мысль о том, как вы будете опечалены, если вдруг мои надежды окажутся ложными…

Мария Антуанетта — Марии Терезии

…Поток назойливо любопытных людей, устремившийся в комнату, был такой большой и шумный, что этот натиск чуть не смёл королеву. В течение ночи король принял меры предосторожности, повесив вокруг кровати Ее Величества ширмы из огромных гобеленов, укрепленных веревками. Если бы не эта предусмотрительность, гобелены, по всей вероятности, были бы сброшены прямо на нее. Окна были законопачены. Король распахнул их с огромной силой, которую придала ему в тот момент его любовь к королеве.

Мемуары мадам Кампан

У нас должен быть дофин! Нам нужен дофин, наследник престола.

Мар ия Терезия — Марии Антуанетте
Исповедь королевы

Каждый день я думала о своих новых надеждах. Я мечтала о том, чтобы у меня поскорее появились признаки беременности, изо всех сил старалась выполнять инструкции Иосифа и думала о том, что может понравиться моему мужу. Он был так же внимателен ко мне, как я — к нему. По крайней мере, оба мы желали одного и того же. Я мечтала о моем собственном маленьком дофине. Когда он у меня будет, мне больше нечего будет желать от жизни. Мое желание иметь ребенка было жгучим.

В августе я устроила в Трианоне праздник, распорядившись в саду расставить палатки и устроить там ярмарку, а также разрешив хозяевам магазинчиков из Парижа привезти в сад свои палатки. Сама я исполняла роль limonadiere[85]. Моя одежда представляла собой костюм официантки из восхитительного муслина, украшенный кружевами и сшитый для меня специально по этому случаю вечно услужливой Розой Бертен. Все заявляли, что еще никогда не видели такой очаровательной limonadiere, и спешили ко мне, чтобы я их обслужила. Мы с моими фрейлинами нашли, что продавать лимонад — величайшее удовольствие на свете. Король все время был рядом со мной, и все заметили, с какой нежностью мы относимся друг к другу.

В течение всего этого года я мечтала о материнстве, но так ничего и не произошло. Меня уже начали посещать сомнения, случится ли это когда-нибудь вообще. Каждое утро ко мне приводили маленького Армана. Я была в восторге от него. Малыш очень полюбил меня, и его большие голубые глаза становились такими печальными, когда мне приходилось оставлять его! И все-таки он заставлял меня еще острее, чем когда-либо, испытывать желание иметь своего собственного ребенка.


Когда год подошел к концу, я стала с унынием задумываться о том, что, хотя мои интимные отношения с мужем наконец наладились, возможно, наш брак все же так и останется бесплодным.

Я была в отчаянии и, чтобы утешиться, стала искать прежние удовольствия. Артуа всегда был рядом. Он сказал, что намерен вывести меня из моего мрачного настроения и сделать так, чтобы я снова наслаждалась жизнью. Он предложил переодеться и поехать на бал в Оперу.

Было время карнавалов, и мне очень хотелось поехать на бал. Но, когда муж спросил меня, собираюсь ли я ехать, я ответила отрицательно, полагая, что он предпочел бы, чтобы я туда не ездила. Он поспешно заявил, что и не думает удерживать меня от развлечений и что я могу ездить на балы, если меня будет сопровождать граф Прованский. Итак, я снова начала танцевать. Кроме того, я возобновила свои посещения апартаментов принцессы де Гемене и много играла. Предостережения Иосифа были забыты, и я вернулась к своим старым дурным привычкам.

Мы играли и много шутили. Артуа всегда над всеми подшучивал, и тогда мы с принцем де Линем решили, в свою очередь, тоже подшутить над ним. Мы часто слушали музыку в оранжерее. Там, в находящейся на большой высоте нише в стене, стоял бюст Людовика XIV. Когда концерт кончался и мы выходили из оранжереи, Артуа каждый раз низко кланялся статуе и кричал: «Добрый вечер, дедушка!» Я представляла себе, в каком он будет шоке, если статуя вдруг ответит ему, поэтому договорилась с принцем де Линем, что мы достанем приставную лестницу, а он влезет по ней наверх, к статуе. Потом мы уберем лестницу, и принц сверху ответит на приветствие Артуа низким замогильным голосом.

Мы покатывались со смеху, думая о том, как испуган будет Артуа. Он подумает, что своими легкомысленными шутками вызвал дух своего великого и грозного предка.

Однако принц в самый последний момент отказался участвовать в нашем предприятии. Дело в том, что один из его друзей сказал ему, что кое-кто решил зайти с этой шуткой еще дальше, решив не приносить обратно лестницу, так что де Линь, возможно, не сможет сразу спуститься вниз и тоже окажется в смешном положении.

Принц не испытывал особого желания провести ночь в оранжерее наверху, рядом с бюстом Людовика XIV, таким образом, наша шутка не удалась. Но все это весьма наглядно показывает, какой образ жизни мы в то время вели.


И вот, когда я уже была в полном отчаянии, думая, что у меня никогда не будет ребенка, я вдруг, к своей великой радости, поняла, что, кажется, беременна. Я была так взволнована, что почти не занималась своими обычными делами. Опасаясь, что мои предположения могут оказаться ошибочными, я решила никому ничего не говорить до тех пор, пока не буду совершенно уверена в этом. Вначале все наблюдали за мной в ожидании, но теперь уже перестали ждать, и меня это очень радовало.

Мне ничего не хотелось делать, только мечтать о своем ребенке. Я притворялась больной — будто бы у меня была очередная «нервная аффектация», — чтобы можно было побыть одной и отдаться этим сладостным мечтам.

— Мсье дофин! — повторяла я про себя по сто раз в день.

Я внимательно изучала свое тело, но пока не было заметно никаких изменений. Я была очень осторожна, залезая в ванну и вылезая из нее, чтобы не поскользнуться. Моя ванна была выполнена в форме деревянного башмака. Садясь в нее, я из скромности надевала длинный фланелевый халат и застегивала его на все пуговицы до самой шеи. А когда я вылезала из ванны, то просила одну из двух женщин, прислуживавших мне во время мытья, загородить меня покрывалом, чтобы меня не могли увидеть слуги. Я чувствовала, что теперь это было вдвойне необходимо, хотя мое тело ни капельки не изменилось.

Проходили недели, а я все еще хранила свою тайну. Наконец я окончательно убедилась, что беременна. Я была уверена в этом потому, что чувствовала, как ребенок шевелится у меня внутри.

Мой муж должен был первым узнать об этом. Я была настолько взволнована, что не знала, как сказать ему об этом, потому что была уверена, что он тоже будет переполнен чувствами. Разве он не желал этого так же сильно, как я?

Я пришла в его апартаменты, смеясь и плача одновременно.

Увидев меня, он поднялся и с выражением страшной тревоги на лице пошел мне навстречу.

Смеясь, я воскликнула:

— Сир, я пришла к вам, чтобы подать жалобу на одного из ваших подданных.

Он был испуган.

— Что случилось?

— Он ударил меня ногой.

— Ударил ногой?!

Негодование и ужас.

Я разразилась смехом.

— Да, внутри моего собственного живота, — сказала я. — Он еще совсем юный, так что я надеюсь, что вы, Ваше Величество, не будете к нему слишком строги.

Он взглянул на меня, и на его лице появилось изумление. На самом деле ребенок еще не бил ножками — он был еще слишком мал. Возможно, я только воображала, что чувствую его движения, потому что так сильно желала его появления.

— Возможно ли это? — прошептал мой муж.

Я кивнула. Тогда он обнял меня, и мы стояли, обнявшись, в течение нескольких минут.

Как же мы были счастливы! Мы оба плакали.

Я писала матушке:

«Дорогая матушка! Моим первым побуждением было сообщить вам о своих надеждах. Сожалею, что не последовала ему еще несколько недель назад. Меня останавливала мысль о том, как вы будете опечалены, если вдруг мои надежды окажутся ложными…»

Мне уже больше не хотелось танцевать. Ведь это могло принести вред ребенку. Мне хотелось только сидеть и мечтать.

Я снова написала матушке:

«Иногда еще бывают минуты, когда я думаю, что это всего лишь мечта. Но она продолжается, и думаю, что уже можно не сомневаться…»

Была ли я когда-нибудь так счастлива? Нет, не думаю. Ребенок… мой, мой собственный!

Я была немного рассеянна, когда Арман приходил посидеть на моей кровати, и словно не видела его. У меня перед глазами был другой ребенок. Мой собственный… Мой маленький дофин.

Я часто писала матушке обо всех моих надеждах, о том, как собираюсь заботиться о моем маленьком дофине, что я готовлю для него. Я стала больше заботиться о себе, часто спокойно прогуливалась по садам Версаля и Трианона, любила сидеть и беседовать в маленьких апартаментах, слушая тихую музыку и занимаясь рукоделием, придумывала наряды для своего малыша. Мне хотелось так много сделать для него самой! Я не могла дождаться, когда же он наконец родится.

Я писала матушке:

«Теперь детей воспитывают гораздо более свободно. Их не следует пеленать и надо либо держать в легкой колыбельке, либо носить на руках. Я узнала, что они как можно раньше должны начать бывать на улице, чтобы постепенно привыкать к свежему воздуху, и так до тех пор, пока не станут проводить на улице почти весь день. Думаю, это полезно для их здоровья. Я устроила так, что мой малыш будет лежать в нижнем этаже, и невысокая ограда будет отделять его от остальной части террасы. Благодаря этому он рано научится ходить…»

Как страстно я желала, чтобы он уже был со мной! Я была нетерпелива в своем ожидании.

Неудобства, связанные с беременностью, нисколько не беспокоили меня. Я даже радовалась им. Мне никогда не надоедало говорить о детях. Я собирала вокруг себя людей, у которых уже были дети, чтобы они могли поделиться со мной своим опытом.

Но каким же долгим казалось мне ожидание! Оно начинало утомлять меня. Иногда я даже чувствовала, что уже устала от постоянного желания поскорее родить ребенка.


Мой малыш должен был родиться в декабре, и лето казалось мне бесконечным. Потом произошло одно странное событие, которое на короткое время даже заставило меня меньше думать о моем будущем ребенке.

Был август. Я находилась в переполненном салоне вместе со своим мужем, деверями и невестками и уже начала чувствовать усталость. Я знала, что стоит мне только поймать взгляд Луи, и он сразу же распустит собрание. Муж всегда был озабочен моим здоровьем и беспокоился, как и я, о том, чтобы не подвергать опасности ребенка.

Как раз в этот момент это и произошло. Он стоял совсем близко от нас. Ни мой муж, ни его братья не знали этого человека. Зато я его сразу узнала. Стоило мне только бросить один взгляд на это необычное и прекрасное лицо, на этот контраст белокурых волос и темных глаз, и я словно перенеслась в прошлое, на тот бал в Опере, на котором я, тогда еще дофина, танцевала в маске… до тех пор, пока не выдала себя.

— Ах! — импульсивно воскликнула я. — Здесь мой старый знакомый!

— Мадам!

Он стоял передо мной, низко склонившись к моей руке. Я почувствовала, как его губы коснулись моих пальцев. Я была счастлива.

— Граф де Ферсен! — необдуманно воскликнула я.

Он был в восторге от того, что я помню его. Все остальные пристально наблюдали за мной. Но разве они не делали этого всегда? Они были поражены и, конечно, не хотели ничего пропустить.

Он немного изменился с тех пор, как я видела его. Но ведь и я тоже изменилась. Мы оба стали более зрелыми. Я попросила графа рассказать мне о том, что произошло с ним после того бала в Опере.

Он поведал мне о том, что побывал в Англии, а потом — в северной Франции и в Голландии, прежде чем вернуться в замок Лёфштадт, свой дом в Швеции.

— И вы, конечно, были счастливы вернуться домой?

Он улыбнулся. У него была самая очаровательная улыбка, которую мне приходилось видеть.

— Шведский двор показался мне немного скучным после французского.

Мне было приятно слышать это. Я любила комплименты.

— Но ведь это ваш дом! — напомнила я ему.

— Я так долго не был там… Брюссель, Берлин, Рим, Лондон, Париж… Особенно Париж!

— Я рада, что наша столица понравилась вам.

Он бросил на меня долгий взгляд и произнес:

— Здесь есть что-то такое, что… очаровывает меня.

Я была взволнована. Я знала, что он имеет в виду.

— У вас ведь есть семья… Ваша семья большая?

— Младший брат и три сестры, но их никогда не было дома. У них есть должности при дворе.

— Да, конечно! Но я знаю, что это значит — жить в большой семье и оставить ее.

Я не осмелилась говорить с ним дольше, потому что на нас уже обратили внимание. Он и сам провел достаточно много времени при дворе, чтобы заметить это.

Я сказала ему с заговорщицким видом:

— Мы еще поговорим с вами!

И отпустила его. Он поклонился, а я повернулась к моей невестке, стоявшей рядом со мной. Мария Жозефа всегда была рядом в такие моменты, и я была уверена, что она слышала каждое слово.


Что за странные это были дни! Не думаю, чтобы когда-нибудь за всю свою жизнь я была так счастлива. Я просыпалась среди ночи и клала руки на свое тело, чтобы ощутить ребенка. Я представляла себе, как мой мальчик лежит у меня на руках или как я учу его ходить и говорить «мама».

Потом я начинала думать о графе Акселе де Ферсене, о его необычайно красивом лице и пылающих глазах. Конечно, я была счастлива! Я еще никогда прежде не вынашивала ребенка и никогда прежде не знала мужчину, с которым чувствовала бы себя полностью умиротворенной. У меня появились странные мысли — как, возможно, у всех женщин во время беременности. Мне хотелось жить в маленьком домике с таким мужем, как Аксель де Ферсен, и с малышами, с целой кучей малышей! Думаю, что, если бы у меня было все это, я больше ничего не желала бы. Что мне азартные игры, танцы, розыгрыши, восхитительные шелка и парча, фантастические прически, бриллианты… даже корона… Что значит все это в сравнении с такой вот простой жизнью, полной удовлетворения?

Сейчас я могу быть честной сама с собой и сказать, что, если бы у меня было все это, я действительно, наверное, была бы по-настоящему счастлива. Теперь я понимаю, что я всего лишь обычная женщина, не отличающаяся ни особым умом, ни хитростью, сентиментальная женщина, которая больше всего на свете желала быть матерью.

Но мне досталась совершенно не подходящая для меня роль — роль королевы.

Мне было приятно узнавать все больше и больше об Акселе де Ферсене. Меня восхищала его любовь к музыке. Я посылала ему приглашения на концерты. Иногда приглашала его в компанию нескольких моих близких друзей, где сама играла на клавесине и иногда пела. Я не обладала очень хорошим голосом, но он был довольно приятным, и, когда я пела, все искренне аплодировали мне. Но пела я только для него одного. Мы никогда не имели возможности остаться наедине, ведь за нами постоянно наблюдали. Я помнила о предостережениях моего брата Иосифа относительно моей невестки Марии Жозефы. Он говорил, что она совсем не похожа на пьемонтку. Не сомневаюсь, что она постоянно посылала кого-нибудь шпионить за мной. Она была завистливой женщиной. Прованс не мог иметь детей. Единственной и его, и ее надеждой было то, что я умру бездетной и освобожу для них путь к трону. И вот теперь я была беременна. У нас могло быть еще много детей, раз мы доказали, что способны иметь их. И граф Прованский вместе со своей женой, естественно, были безутешны.

Но, несмотря на то, что нам с Акселем не удавалось остаться наедине, мы много беседовали. Он рассказал мне о своей любящей матери и о своем отце, которого глубоко уважал. Он признавал, что его отец был немного скуповат и желал бы, чтобы его сын перестал скитаться по Европе и начал делать карьеру. Аксель рассказал мне даже о мадемуазель Лейель, шведской девушке, которая жила в Лондоне и за которой родители послали его ухаживать.

— Ее большое состояние очень привлекает мою семью, — сказал он.

— А вас?

— Я не питаю отвращения к большим состояниям.

— Она красива?

— Ее считают красивой.

— Мне интересно было бы услышать о ваших приключениях в Лондоне. Расскажите мне о них поподробнее!

— Я был гостем в роскошном особняке ее родителей.

— Должно быть, это было очень приятно.

— Нет, — сказал он, — Нет!

— Но почему же — нет?

— Потому что я вовсе не был ее восторженным поклонником.

— Вы удивляете меня!

— Конечно, нет! Меня преследовала мечта. Что-то случилось со мной однажды… несколько лет назад… в Париже, в Опере.

Я боялась говорить с ним, потому что прекрасно знала, что мои невестки безмолвно наблюдают за мной.

— Ах! И вы так и не попросили ее руки?

— Попросил. Ведь таково было желание моего отца и мое тоже, чтобы угодить ему.

— Значит, вам предстоит женитьба на этой богатой и красивой женщине?

— Никоим образом! Она отказала мне.

— Отказала вам?!

— Ваше Величество, в вашем голосе слышится недоверие. Но она благоразумная женщина. Она почувствовала мою неискренность.

Я весело рассмеялась.

— Нам не хочется, чтобы вы уезжали в Лондон… так скоро! Вы ведь только что приехали в Париж.


Так шли дни. Происходили великие события, но я не обращала на них внимания. Только впоследствии я стала задумываться об этом. При дворе повсюду велись разговоры о конфликте между Англией и ее колонистами в Америке. И говорили об этом с радостью. Французы были в восторге от того, что их давние враги — англичане — попали в беду. Хотя в Париже рабски подражали английским обычаям, все же французы испытывали врожденное чувство ненависти к своим соседям по другую сторону Ла-Манша.

Французы не могли забыть поражений и унижений Семилетней войны и всего того, что они потеряли в результате ее и что досталось англичанам.

Начиная с 1775 года, с начала нашего правления, мы одобряли действия американцев. Многие французы даже считали, что Франция должна объявить Англии войну. Я вспоминаю даже, как за некоторое время до этих событий мой муж говорил мне, что если мы объявим войну Англии, то это, вполне вероятно, может привести к примирению Англии со своими колониями. В конце концов, и те, и другие были англичанами, и, если бы их атаковала иностранная держава, они без труда смогли бы объединиться. Луи никогда не желал войны.

— Если я начну войну, — говорил он, — то не смогу принести моему народу всю ту пользу, которую желаю ему принести.

Тем не менее, когда Америка 4 июля 1776 года объявила о своей независимости, мы были в восторге и желали поселенцам успехов. Я помню троих американских депутатов, приехавших в то время во Францию: Бенджамина Франклина, Сайлеса Дина и Артура Ли. Какими серьезными они были! Как мрачно они выглядели в своих полотняных костюмах и с ненапудренными волосами! Они казались необычными на фоне наших изысканных щеголей. Тем не менее они были в моде, и их везде принимали. Когда маркиз де ля Файетт уехал в Америку, чтобы поддержать колонистов, многие французы последовали за ним. Они оказывали давление на короля, желая чтобы тот объявил войну, но Луп по-прежнему был против этого. Все же мы тайно послали в Америку помощь в виде оружия, боеприпасов и даже денег. Но случилось так, что в то время произошло сражение между нашим кораблем «Бель Пуль» и британской «Аретьюзо», и Луи, против желания, был вынужден объявить Англии войну — по крайней мере, на море.

Я слушала рассказы Акселя об американской войне за независимость. Он был горячим сторонником свободы, а я повторяла его аргументы своему мужу. Это был пожалуй, один из тех редких случаев, когда я заинтересовалась государственными делами.

Луи в то время старался во всем угождать мне. Думаю, что мой голос, присоединившийся к голосам многих других людей, в определенной степени способствовал тому, чтобы привести его к решению объявить войну на море.

Я горячо поддерживала американцев в их борьбе против англичан. Но, когда кто-то спросил моего брата Иосифа о его мнении по этому вопросу, он ответил: «Я — роялист в силу своего происхождения». Мерси передал мне замечание моего мужа. Это было предостережением, напомнившим мне о том, что я, будучи сама королевой, от всего сердца поддерживаю тех, кто восстал против монархии. В этом споре ни те, ни другие не были правы. Короли и королевы, считавшие, что их подданные имеют право восстать против них при определенных обстоятельствах, — не слишком ли они рисковали? Так думал мой брат Иосиф. А ведь он был более опытным, чем я.


Лето выдалось очень жарким, и я начала чувствовать свою беременность. Мне было трудно много двигаться, и я любила сидеть на террасе в вечерней прохладе, часто при свете луны или звезд. Наша терраса была освещена фонарями, а в оранжерее каждый вечер играл оркестр. Публике разрешалось свободно гулять по садам, и она не упускала возможности воспользоваться этим правом, особенно теплыми летними вечерами.

Я часто проводила время на террасе вместе с моими невестками. В таких случаях мы всегда надевали простые белые платья из муслина или батиста и большие соломенные шляпы с накинутыми на них легкими вуалями, чтобы закрывать лица. Поэтому случалось, что нас не узнавали. То и дело люди присаживались рядом и заговаривали с нами, не зная, кто мы такие.

Разумеется, это постоянно приводило к разным неприятным инцидентам. Однажды во мраке ко мне подсел какой-то молодой человек и начал делать мне сомнительные предложения. Мне пришлось поспешно встать и уйти, потому что он дал мне понять, что знает, что говорит с самой королевой.

Подобные случаи были для меня крайне неприятны, в особенности потому, что мои невестки были рядом. Я опасалась, что они могли сообщить обо всем тетушкам, которые теперь критиковали все, что я делала, и раздували каждое незначительное происшествие, или же послу Сардинии, который был бы рад еще приукрасить эти истории и распространить их за границей. Без всякого сомнения, все считали, что я поощряю влюбленных незнакомцев. Обо мне сочиняли самые скандальные истории, причем преподносили это таким образом, будто это было моим излюбленным времяпрепровождением.

Когда наступила осень, я решила, что буду чаще удаляться от публики. У меня были все основания для этого. Я стала дольше оставаться в своих апартаментах в окружении только самых близких подруг, таких, как моя дорогая мадам де Полиньяк, принцесса де Ламбаль и принцесса Элизабет, которая, по мере того как становилась старше, делалась мне все ближе.

Аксель де Ферсен часто бывал на наших собраниях. Мы пели, музицировали и беседовали. Это были очень приятные дни. Что касается моего мужа, то он постоянно беспокоился обо мне. Я смеялась над ним, потому что он по десять раз на дню приходил в мои апартаменты и с тревогой спрашивал, как я себя чувствую. А если не спрашивал, то созывал докторов и акушеров, чтобы убедиться, что все идет как надо.


О, это суровое испытание — роды! Оно и сейчас еще со мной. Для любой женщины рождение ее первого ребенка — ужасное, хотя, признаю, в то же время и восхитительное переживание. Но для королевы, помимо всего прочего, это превращалось еще и в публичный спектакль. Ведь мне, может быть, предстояло родить наследника французского престола, поэтому вся Франция имела право смотреть, как я буду делать это.

Городок Версаль заполнился любопытствующими приезжими. Начиная с первой недели декабря нигде невозможно было найти свободную комнату. Цены взлетели вверх. Чего же они ждали? Все они желали посмотреть, как я буду рожать ребенка.

Когда у меня начались схватки, стоял холодный декабрьский день — восемнадцатое число, я хорошо это помню. Немедленно зазвонили все колокола города, чтобы дать всем знать, что у меня начались родовые муки. Принцесса де Ламбаль и мои фрейлины поспешили в мою спальню. Муж пришел в состояние, близкое к ужасу. Ведь наш брак в течение стольких лет служил темой для разговоров, и он боялся, что в данном случае интерес будет даже большим, чем тот, что обычно вызывают королевские роды. Луи собственноручно с помощью веревок соорудил вокруг моей кровати ширмы из огромных гобеленов.

— Их будет не так-то легко опрокинуть, — сказал он.

Как он был прав, предусмотрев такие серьезные меры предосторожности! После этого он отправил гвардейцев с депешами в Париж и Сен-Клу, чтобы созвать всех принцев королевской крови. Они должны были присутствовать при родах, как того требовали традиции.

Как только принцы прибыли, зрители начали штурмовать дворец, и многие из них прорвались в мою спальню. Вероятно, были все же приняты меры, чтобы не допустить слишком большого скопления людей в комнате, но все равно там собралось по меньшей мере пятьдесят человек, жаждавших стать свидетелями того, как королева будет мучиться родами.

Мои схватки становились все чаще. Я пыталась утешать себя тем, что наступил наконец момент, к которому я так страстно стремилась всю свою жизнь. Совсем скоро я стану матерью!

Я условилась с принцессой де Ламбаль, что она без слов даст мне знать, каков будет пол моего ребенка. Я знала, что она находилась рядом с моей кроватью в течение всех долгих часов моих мучений. Жара стояла ужасающая, потому что щели в окнах были заткнуты, чтобы не дать проникнуть в комнату холодному ночному воздуху. Ведь, мы никак не ожидали, что в родильную комнату ввалится такая толпа! Люди стояли так тесно, что никто не смог бы протиснуться между ними. Некоторые даже забрались на скамьи, чтобы лучше видеть. Они всей своей тяжестью налегали на ширмы из гобеленов, так что, если бы мой муж предусмотрительно не закрепил их толстыми веревками, они рухнули бы прямо на мою кровать. Зрители перешептывались друг с другом. Я чувствовала, что мне нечем дышать. Пришлось не только преодолевать тяжкое испытание родов, но и бороться за каждый глоток воздуха. Запах уксуса и эссенции смешивался с запахом потных тел, жара же была невыносимой.

Всю ночь я боролась, чтобы произвести на свет своего ребенка… а кроме того, боролась и за свою жизнь. Наконец в половине двенадцатого утра девятнадцатого декабря мой ребенок появился на свет.

Я лежала на спине в полном изнеможении. Но мне очень хотелось узнать, кого я родила: мальчика или девочку. Я взглянула на принцессу, сидевшую около моей кровати. Она покачала головой. Это был условный сигнал.

Девочка! Я почувствовала болезненное разочарование… и вдруг начала задыхаться.

Я видела лица вокруг меня… целое море лиц! Лица принцессы де Ламбаль, акушера, короля…

Кто-то закричал:

— Боже мой, дайте же ей дышать! Ради Бога, выйдите все отсюда… чтобы она могла дышать!

Я потеряла сознание.

Потом от мадам Кампан я узнала, что произошло после этого. Ни одной из женщин не удалось пройти сквозь толпу, чтобы принести горячей воды. Мне был крайне необходим воздух, и все доктора признавали, что я была на грани смерти от удушья.

— Освободите комнату! — закричал акушер.

Но люди отказались двинуться с места. Они пришли посмотреть спектакль, а он еще не закончился.

— Откройте окна! Ради Бога, откройте окна!

Но окна по всей их длине были заклеены полосками бумаги, и надо было затратить несколько часов, чтобы снять ее и открыть окна.

В жизни моего мужа бывали моменты, когда он был настоящим королем среди обычных людей, и это был один из таких моментов. Он пробился через толпу и с силой, какую никто не мог бы предположить в одном человеке, рывком распахнул окна. Холодный свежий воздух хлынул в комнату.

Акушер сказал хирургу, что мне нужно немедленно пустить кровь, пусть даже без горячей воды, раз ее невозможно достать. Мне тут же сделали разрез на ноге. Впоследствии мадам Кампан рассказала мне, что, как только кровь хлынула наружу, я открыла глаза, и все поняли, что моя жизнь спасена.

Бедная Ламбаль, как и следовало ожидать, упала в обморок, и ее пришлось вынести из спальни. Король приказал, чтобы все зрители немедленно освободили помещение. Но даже после этого некоторые из них не захотели уходить. Тогда valets de chambres[86] и пажам пришлось хватать их за воротники и выталкивать наружу.

Но главное — я была жива! Я родила ребенка, хотя это и была дочь.

Когда я начала осознавать, что происходит вокруг, то увидела, что на мою ногу наложена повязка, и поэтому спросила, зачем это сделали.

Король подошел к моей кровати и рассказал мне о том, что случилось. Все вокруг плакали и обнимали друг друга.

— Они радуются, что ты пришла в себя. Мы боялись… — сказал он, но так и не смог договорить до конца. После паузы он прибавил: — Этого никогда больше не случится! Клянусь!

— Ребенок… — попросила я.

Король кивнул. Девочку принесли и положили мне на руки. И с той самой минуты, как увидела, я полюбила ее и уже никогда не переставала любить.

Мое счастье было полным.

— Бедная малышка! — сказала я ей. — Может быть, ты — не то, что мы желали, но от этого ты нисколько не менее дорога мне. Мой сын был бы скорее собственностью государства. А ты будешь только моей! Вся моя забота будет предназначаться одной тебе. Ты разделишь со мной все мое счастье и будешь моим утешением в беде.

Я назвала ее в честь моей матушки — Мария Тереза Шарлотта. Но при дворе она с самого начала была известна как Королевская Мадам.


Повсюду были разосланы курьеры с донесениями. Мой муж сразу же собственноручно написал письмо в Вену. По всему Парижу проходили празднества с процессиями и кострами, которые так ярко освещали небо, что всю ночь было светло как днем. Звуки фейерверка и ружейного салюта заполняли дворец.

Все шло хорошо, если не считать тяжелых родов, когда мне совершенно нечем было дышать в переполненной комнате. Вокруг дворца собрался народ, чтобы узнать, как я себя чувствую. Об этом ежедневно выпускались сводки. Я ощущала себя невероятно счастливой. У меня был ребенок, и люди так интересовались моим состоянием, что постоянно требовали сообщать им известия о моем здоровье. Король был в экстазе и тоже чувствовал себя счастливым оттого, что стал отцом! Он постоянно заходил в детскую, чтобы взглянуть на свою дочь и полюбоваться ею.

— Какая она милая! — беспрестанно повторял он шепотом. — Посмотрите на эти пальчики!.. У нее даже есть ноготки, десять ноготков, и они безупречны! Безупречны!

Я смеялась над ним, хотя чувствовала в точности то же самое, что и он. Мне тоже все время хотелось смотреть на нее, любоваться ею. Моя дочь, моя собственная дочь!

Мы были молоды. У нас будет еще много детей. Следующим будет дофин — я была уверена в этом.

Нужно было отпраздновать появление на свет Королевской Мадам.

Несколько дней спустя после рождения моего ребенка произошел странный случай. Во дворец пришел cure[87] прихода Мадлен де ля Сите и попросил о встрече с мсье Кампаном. Оставшись с мсье Кампаном наедине, кюре достал коробочку, которую, как он сказал, ему вручили в исповедальне, так что он не знал имени человека, который дал ее ему. В коробочке лежало кольцо, которое, как гласила исповедь, было украдено у меня, чтобы использовать его в колдовских чарах, направленных на то, чтобы у меня никогда не было детей.

Мсье Кампан принес мне его, и я узнала в нем кольцо, которое потеряла семь лет тому назад.

— Мы постараемся узнать, кто это сделал, — сказал мсье Кампан.

— О, пусть их! Ведь кольцо теперь у меня, а значит, их колдовство будет безуспешным. Я не боюсь их.

— Мадам, неужели вы не желаете узнать, кто этот ваш тайный враг?

Я покачала головой:

— Мне приятнее не знать, кто так сильно ненавидит меня.

Я заметила, что мсье Кампан не был согласен с этим, и подумала, что нам все же следовало попытаться обнаружить наших врагов. Однако моя нелюбовь к неприятностям взяла верх, и я распорядилась, чтобы об этом случае забыли.

Возможно, это была еще одна моя ошибка. Быть может, если бы я провела расследование, которое, по мнению мсье Кампана, было необходимо, я обнаружила бы, что мои враги живут рядом со мной.

Вскоре я забыла о кольце. Было столько всяких забавных событий, которые гораздо больше занимали меня! Мы с королем должны были поехать в Париж, где мне предстояло совершить обряд очистительной молитвы родильницы. В тот день сто бедных девушек должны были выйти замуж, и всем им я дала приданое. Когда я приехала в церковь, они уже собрались там. У всех у них волосы были завиты и выглядели крайне неестественно. Они были обвенчаны в соборе Парижской богоматери. Мы прибыли туда в карете короля. Впереди нас ехали трубачи и возвещали о нашем приближении. Нас сопровождали двадцать четыре лакея в сверкающих королевских ливреях и шесть пажей, ехавших верхом. К двери кареты подошел prevot[88] и произнес речь, на которую король ответил.

Процессия двинулась в путь по улицам Парижа. На улице Сент-Оноре, на балконе, Роза Бертен выстроила в ряд своих помощниц и сама встала во главе их. Все они сделали нам изящные реверансы, когда мы проезжали мимо. Из собора Парижской богоматери мы направились в Сент-Женевьев и на площадь Людовика XV. Хотя многие люди вышли на улицу, чтобы посмотреть на нас, мы почти не слышали приветствий.

Я была в смущении. Что им было нужно? Для них устроили фейерверк, буфеты с холодным мясом и вином. Были освобождены некоторые заключенные. Невестам мы дали приданое. Я родила первого из так называемых «детей Франции». Чего же им не хватало? Почему они оказывали нам такой холодный прием? Откуда эти угрюмые взгляды?

Когда мы вернулись во дворец, я позвала Мерси и рассказала ему о приеме, который нам оказали.

Он кивнул с серьезным видом. Разумеется, он уже знал об этом.

Мерси сказал:

— Они наслышаны о вашей любви к роскоши и удовольствиям. О вас ходило множество скандальных историй. Не проходило ни одного дня, чтобы не появлялась новая песенка или стишок. Причина этого — ваше легкомыслие, ваша расточительность. Сейчас — военное время, а вы думаете только о своих развлечениях. Вот почему люди настроены против вас.

Я была обижена и немного испугана. Так тревожно было ехать по этим улицам, заполненным молчаливой толпой!

— Я стану другой! — твердо пообещала я. — Оставлю все эти развлечения, которые подрывают мою репутацию. Ведь я теперь мать…

Я говорила искренне и действительно хотела этого.

Матушка написала мне из Вены, что она счастлива, что я благополучно перенесла роды и что моя дочь здорова.

«Но у вас должен быть дофин! — писала она. — Нам нужен дофин, наследник престола!»


Исповедь королевы

Трагическое известие из Вены

Я должен признаться Вашему Величеству, что граф де Ферсен был так хорошо принят королевой, что это обидело некоторых людей. Должен заметить, что это наводит меня на мысль о том, что у нее есть склонность к нему. Я видел слишком ясные признаки этого, чтобы у меня могли остаться какие-либо сомнения по этому поводу. Поведение молодого графа де Ферсена в этих обстоятельствах можно назвать восхитительным по скромности и сдержанности, в особенности если принять во внимание его решение уехать в Америку.

Из письма шведского посла в Версале королю Швеции Густаву III

Моя дорогая матушка может быть спокойна относительно моего поведения. Я испытываю слишком большую потребность иметь детей, чтобы пренебрегать чем-либо в этом отношении… Кроме того, я в долгу перед королем за его нежность и доверие ко мне, с чем и поздравляю себя.

Мария Антуанетта — Марии Терезии

Вплоть до настоящего времени я проявляла сдержанность, но теперь буду настойчивой. Преступно даже допускать мысль о том, что у тебя не будет больше королевских детей. Я становлюсь все более нетерпеливой, к тому же в моем возрасте у меня осталось не так уж много времени.

Мария Терезия — Марии Антуанетте
Исповедь королевы

Я и в самом деле слишком легкомысленна, как говорил мой брат Иосиф. Случай с кольцом не насторожил меня, не заставил задуматься о том, что рядом со мной находились враги, для которых было важно, чтобы я стала бесплодной. И потом эти увеличение налогов и тяжелая жизнь для простого народа. Когда люди слышали рассказы о расточительности королевы и видели реальные доказательства этого своими собственными глазами, то чувствовали себя обиженными. Нет, это еще слишком мягко сказано. Они испытывали смертельную ненависть и обвиняли меня в своей бедности, меня, глупую маленькую королеву, которая не думала ни о чем, кроме танцев, покупки нарядов и драгоценностей. Король демонстрировал сотни примеров своей заботы о бедных. Он даже одевался более скромно, чем большинство придворных щеголей. Но он был очарован мною и уступал мне, как всякий любящий муж уступает своей прелестной жене. Они почему-то думали, что моя увлеченность развлечениями и безразличие к их нуждам являлись причиной высокой цены на хлеб. Кроме всего прочего, я была иностранкой.

Они стали называть меня «австрийкой». Какое право имею я, иностранка и к тому же австрийка, приезжать во Францию и брать на себя смелость управлять французами, думали они.

Целая лавина пасквилей обрушилась на Париж. Каждый из моих необдуманных поступков подавался как пример расточительности, безразличия к народу и, главное, моего бесстыдства. Стоило мне только сказать слово какому-нибудь мужчине, как это уже означало, что он мой любовник. Стоило мне улыбнуться какой-нибудь женщине — значит, я состою с ней в противоестественных отношениях.

Все это мне было известно. Я не могла не знать об этом, но старалась не обращать на это внимания, как, впрочем и на все прочие предостережения, которые получала на протяжении всей своей жизни.

Казалось, у меня был дар наживать врагов и выбирать именно таких друзей, которые только и доставляли мне что новые неприятности. Я оправдывала себя, говоря, что я — обычная женщина, которой досталась необычная роль, играть которую она неспособна. Возможно, мне просто не хватало сосредоточенности, чтобы играть эту роль, потому что если бы я была серьезной, если бы я прислушивалась к предостережениям своих истинных друзей — короля, моей матушки, Мерси, Вермона и моей дорогой Кампан — то даже в то время могла бы еще измениться. Да, уверена, тогда у меня еще было время. Я находилась, если так можно выразиться, на склоне и уже начала весело скатываться вниз, но еще не началось то безоглядное стремительное движение, когда меня уже невозможно было остановить.

Возможно, если бы мой муж был другим… Но я не должна обвинять его во всем. Его образованием пренебрегали. Его никогда не учили тонкостям искусства управления государством. Я часто вспоминаю о том, что когда он впервые узнал, что стал королем, то воскликнул: «Но ведь они же ничему не научили меня!» А его дедушка, Людовик XV, чувствуя, что его собственный конец уже недалек, заметил: «Я разбираюсь в работе этой государственной машины, но не представляю, что произойдет с ней, когда меня не станет, и как Берри будет выходить из положения». Мой бедный муж был так добр и в то же время совершенно неспособен управлять страной, за исключением тех редких моментов, когда он отбрасывал прочь чувство неуверенности в себе — в эти моменты он бы прекрасен!

Но в то время я ничего этого не понимала. Непристойные куплеты, ложь, сплетни — подобного рода сочинений всегда было предостаточно. Мне и в голову не приходило поинтересоваться, кто были те люди, которые распространяли всю эту гадость. Я не догадывалась, что среди них могли быть мои собственные девери и их жены, герцоги Конде, Конти, Орлеанский, те принцы, которых я обидела.

Неистовый танец, несущий меня по направлению к краху, уже начался, но я не осознавала этого.

Было так много всего, что делало меня счастливой. У меня была моя дорогая маленькая дочурка. У меня был Аксель де Ферсен, следующий за мной повсюду как тень, всегда находящийся где-то поблизости. Если даже он не был рядом, я ловила его взгляды, которые он бросал на меня через всю комнату. У меня был король, вечно благодарный мне, потому что я дала подтверждение его мужским качествам, всегда добрый и нежный по отношению ко мне, но в то время еще более, чем когда-либо. У меня был мой обожаемый Трианон, который постепенно менял свой характер и терял все признаки дома, в котором Людовик XV развлекал своих любовниц. Теперь это был мой дом. Я переделала сады, устроила библиотеку, которую выкрасила в белый цвет и для которой подобрала занавески из тафты яблочно-зеленого цвета, и намеревалась ставить в Трианоне спектакли. У меня были такие планы. Я строила там театр и уже планировала, кого я приглашу присоединиться к моей маленькой актерской труппе. Я никогда не задумывалась о том, сколько это будет стоить. Я вообще никогда не думала о деньгах. Я требовала, чтобы работа была закончена в рекордно короткое время.

— Не экономить деньги, мадам? — спрашивали меня.

— Нет. Главное — все побыстрее закончите! — отвечала я.

Через год стоимость всех моих усовершенствований в Малом Трианоне перевалила за триста пятьдесят тысяч ливров. Страна находилась в состоянии войны, и парижане выражали недовольство ценой хлеба. Возможно, и в самом деле именно я начала это сумасшедшее движение вниз, в пропасть.

Но тогда я была счастлива. Через несколько месяцев после рождения моей малышки я почувствовала непреодолимую потребность поехать на бал в Оперу. Как-то в воскресенье я сказала Луи, что очень хочу потанцевать там. Он в то время испытывал ко мне сильнейшую любовь и сказал, что поедет со мной.

— Ты поедешь в маске? — спросила я.

Он ответил утвердительно, и мы поехали вместе. Никто не узнал нас, и мы без труда смешались с другими танцующими, хотя все время танцевали вместе. Но я заметила, что ему было скучно.

— Пожалуйста, Луи, — сказала я, — давай поедем на следующий бал, который будет во вторник! Сегодня вечером было так весело!

Он нерешительно согласился, как это часто бывало, но в понедельник сослался на изобилие государственных дел. Я была так разочарована, что Луи тут же сказал, что я могу поехать с одной из моих фрейлин, но должна быть осторожной, чтобы меня не узнали. Я выбрала принцессу Эненскую, безобидную женщину, и договорилась, что мы поедем в дом герцога де Куаньи в Париже, где пересядем в обычный экипаж, который будет ждать нас там. Тотчас же было условлено, что этот экипаж не должен иметь никаких отличительных знаков, должен быть старым и непригодным для использования. Герцог сказал, что есть только один экипаж, который он может приобрести за такое короткое время, не открывая, для кого он предназначается.

Эта старая колымага развалилась еще до того, как мы приехали в Оперу. Наш ливрейный лакей сказал, что наймет fiacre[89], и нам с принцессой пришлось пока зайти в магазин и подождать там. Это очень забавляло меня, потому что прежде я еще никогда не ездила на общественном транспорте. Я не смогла удержаться и похвасталась этим перед друзьями. Как же я была глупа! Ведь на этом моем признании можно было построить очередную скандальную историю. Королева ездила по Парижу в фиакре! Она заезжала в дом герцога де Куаньи! С какой целью? Могли ли тут быть какие-нибудь сомнения? Это приключение стали называть l’aveneure du fiacre[90], причем существовало несколько различных его версий.

И все это время мое счастье с каждым днем все более и более зависело от присутствия Акселя де Ферсена. Все начали замечать, какой счастливой я становилась в его обществе. Я любила слушать его рассказы о сестрах Фабиан, Софи и Гедде, о его доме в Швеции и о его путешествиях по разным странам. Я была не так сдержанна, как он. Аксель прекрасно понимал, что за нами следят, и заботился о моей репутации. Он знал, что я окружена шпионами и врагами, но не говорил мне об этом, потому что мы стремились сохранить легенду о том, что в наших отношениях нет ничего необычного. Он был просто чужеземцем, гостем при нашем дворе, и поэтому, естественно, я была несколько более гостеприимна с ним, чем если бы он был французом.

Это были идеалистические взаимоотношения. Мы оба знали, что большего между нами быть не может. Но именно такие отношения были нам особенно дороги. Аксель не мог стать моим любовником. Мой главный долг состоял в том, чтобы производить на свет «детей Франции», у которых не могло быть иного отца, кроме короля. Но все же мы позволяли себе предаваться неистовым и прекрасным мечтам. Наша любовь была подобна любви трубадура к даме, которую он мог обожать только издалека.

Это чувство соответствовало моему настроению, и я не заглядывала вперед, дальше настоящего. Я приглашала его на партию в карты, и если узнавала, что он приходил на вечеринку, на которой я приняла решение не присутствовать, то писала ему, что очень огорчена этим. Узнав, что он был капитаном королевских легких драгун, я выразила желание увидеть его в мундире.

В следующий раз, когда он появился передо мной, он был одет в мундир. Я никогда не забуду, как он выглядел в этом романтическом костюме — синем камзоле поверх белого мундира, облегающих замшевых бриджах и военной фуражке цилиндрической формы, украшенной двумя перьями — синим и желтым.

Кое-кто заметил, как я была переполнена чувствами при виде зрелища, которое он представлял собой. Я не могла оторвать от него глаз. С его бледной кожей, белокурыми волосами и этими сверкающими темными глазами он казался божественным.

Я подумала, что никогда прежде не испытывала таких чувств по отношению к другим мужчинам.

После этого моя дружба с ним стала широко обсуждаться, и его начали считать одним из моих любовников.

Чары были разрушены, и вскоре после этого он сказал мне:

— Если я останусь здесь, то принесу вам только вред.

Холодный ужас обуял меня. Я ответила, что привыкла к клевете. Если ее будет немного больше, это не причинит мне никаких дополнительных неприятностей.

— Я вызову на дуэль любого, кто осмелится сказать что-нибудь плохое о вас в моем присутствии!

Настоящий герой романа! Он был безукоризненным во всех отношениях, говорил все это искренне и с радостью умер бы ради меня — я знала это. Ради меня он был готов даже уехать.

Габриелла де Полиньяк старалась утешить меня.

— Как я несчастна из-за того, что со мной так обращаются! — сказала я ей.

Потом я рассмеялась:

— Но если люди с такой злобой распускают слухи о том, что у меня якобы есть любовники, то с моей стороны действительно странно обходиться вовсе без них, в то время как молва приписывает мне такое великое их множество.

Габриелла, несомненно, думала, что это и в самом деле странно с моей стороны. Вряд ли хоть одна женщина в моем положении обошлась бы без этого. Конечно, с моей стороны было глупо окружать себя такими людьми, поэтому ничего удивительного нет в том, что меня подозревали в таком же непристойном поведении, каким отличались и мои приближенные.

Даже Габриелла была любовницей Водрейля. При этом любовников всех этих женщин приписывали также и мне, потому что я часто встречалась с ними в апартаментах моих подруг. Мне следовало бы довольствоваться компанией принцессы де Ламбаль и моей дорогой золовки Элизабет.

Итак, Аксель, который очень остро воспринимал все, что касалось вопроса независимости Америки, принял решение уехать туда, чтобы содействовать ее укреплению.

Мое сердце было разбито, но я должна была притворяться, что мне просто жаль прощаться с человеком, которого я уважала и с которым любила поболтать. Этим, правда, мне никого не удалось обмануть.

— Как! — воскликнула одна графиня, когда услышала, что он уезжает. — Неужели вы покидаете ту, которую завоевали?

Я притворилась, что не слышала этого, и продолжала бессмысленно улыбаться Артуа, который со злорадством наблюдал за мной.

— Если бы я что-то завоевал, то не покинул бы этого. Я уезжаю, не оставляя позади никого, кто будет желать о моем отъезде, — ответил Аксель.

Он лгал ради меня, потому что знал о моих чувствах. Это было единственное, что ему оставалось делать. Он не осмелился остаться.


Итак, он уехал. Что ж, я посвящу себя моему ребенку.

Разумеется, слухи о моем поведении достигли ушей матушки. Правда, они не касались конкретно Акселя.

Я писала ей:

«Моя дорогая матушка может быть спокойна относительно моего поведения. Я испытываю слишком большую потребность иметь детей, чтобы пренебрегать чем-либо в этом отношении. Если в прошлом я была не права, это было обусловлено моей молодостью и безответственностью. Но теперь вы можете быть уверены в том, что я осознаю свой долг. Кроме того, я в долгу перед королем за его нежность и доверие ко мне, с чем и поздравляю себя».

Это была правда. Я была глубоко благодарна Луи за его доброту ко мне. Не только страх иметь детей от другого мужчины заставил меня согласиться на то, чтобы Аксель уехал. Это говорило также о моем желании оставаться верной женой и быть достойной своего мужа. Я знала, что он никогда не изменял мне. У него никогда не было любовницы. Возможно, он представлял собой первого французского короля, стремящегося к добродетели. Многие ли женщины при дворе могли похвастаться тем, что их мужья верны им? Его трогательное отношение ко мне, желание угодить и вечная tendresse[91] — разве все это не заслуживало вознаграждения?

Кроме того, у нас был ребенок.


Моя крошка Королевская Мадам! Как я обожала ее! Теперь я редко виделась с маленьким Арманом. Он был смущен и грустен. Иногда я вдруг замечала это и тогда посылала за ним, снова позволяла ему лежать на моей кровати и кормила его конфетами. Но все уже изменилось. Он больше не был моим малышом. Он был теперь просто Арманом, и заботиться о нем я предоставляла своим слугам. Все свободное время я отдавала своей малютке-дочери. Мальчика же хорошо кормили, он продолжал пользоваться всеми теми материальными удобствами, которыми пользовался прежде. Мне и в голову не приходило, что я поступила с ним со свойственной мне беспечностью: забрала из родного дома, баловала и ласкала, а потом вдруг отбросила в сторону, забыв обо всей этой истории. Но если моя память оказалась такой короткой, то Арман ничего не забыл. Прошли годы, и мне тоже пришлось вспомнить об этом. Он сделался одним из моих злейших врагов, тех, кто внес свой вклад в то, чтобы уничтожить меня.

Так что даже тогда, когда мне хотелось делать добро, я на самом деле лишь содействовала зарождению той могучей силы, которая должна была в конечном счете подняться против меня, окружить, смести и уничтожить.

Матушка писала мне так же часто, как прежде, и главной темой ее писем было, как всегда, необходимость появления у нас дофина.

Она узнала от Мерси, что я продолжала не спать по ночам, посвящая их развлечениям. Можно ли было при таких условиях рассчитывать на рождение дофина? Король ложился рано и рано вставал. Я же ложилась поздно и вставала тоже поздно. Она узнала, что в Трианоне, где я часто бывала, я спала одна. Она не одобряла lit a part[92]. Каждый месяц она ждала известия о том, что я забеременела, но по-прежнему не было никаких сообщений об этом счастливом событии.

«Вплоть до настоящего времени я проявляла сдержанность, но теперь буду настойчивой. Преступно даже допускать мысль о том, что у тебя не будет больше королевских детей. Я становлюсь все более нетерпеливой, к тому же в моем возрасте у меня осталось не так уж много времени», — писала она.

Я тоже мечтала о дофине.

Я действительно старалась вести более спокойную жизнь, даже начала читать, как того желала моя матушка, хотя, возможно, не те книги, которые она бы выбрала для меня, — мое сердце отдавало предпочтение романам. Я также немного занималась рукоделием, но при всем при том то и дело играла в азартные игры, хотя и не так много, как раньше. Самой же большой радостью для меня было проводить время с Королевской Мадам.

Первое слово, которое она произнесла, было слово «папа». Это доставило мне такое же удовольствие, как и королю. Я писала моей матушке:

«Эта бедная малышка начинает ходить. Она уже говорит «папа». Зубки у нее еще не прорезались, но я уже ощущаю их. Я счастлива, что ее первое в жизни слово — «папа» — было обращено к отцу».

Каждый день она делала новые успехи. Как я была взволнована, когда она сделала свои первые нетвердые шаги по направлению ко мне!

Разумеется, я написала матушке и рассказала ей об этом.

«Я должна сообщить моей дорогой матушке о счастье, которое испытала несколько дней назад. В комнате моей дочери находилось несколько человек, и я попросила одного из них спросить у малышки, где ее мама. Эта очаровательная крошка, хотя ей никто и слова не сказал, улыбнулась и пошла прямо ко мне, протянув ручки. Она знает меня, моя милая дочурка! Я была вне себя от радости и теперь люблю ее еще больше, чем прежде».

Мерси выражал матушке недовольство по поводу того, что со мной невозможно ни о чем говорить, потому что я тут же прерываю разговор и начинаю говорить о том, что у моей дочки прорезался первый зубик, что она говорит «мама», что она проходит большее расстояние, чем раньше. Он сообщал, что я провожу с ней почти весь день и еще меньше, чем прежде, слушаю то, что он мне говорит.

Казалось, мною никогда не будут довольны. А тем временем матушка продолжала писать мне:

«У вас должен быть дофин!»

К моей великой радости, я поняла, что снова беременна. Я решила никому ничего не говорить об этом, кроме короля и нескольких моих подруг, но не смогла удержаться и шепотом сообщила об этом Габриелле, а также рассказала принцессе де Ламбаль, моей дорогой Элизабет и мадам Кампан, но заставила их всех поклясться, что они сохранят это в тайне до тех пор, пока я не буду совершенно уверена в этом.

Потом случилось ужасное происшествие. Однажды, путешествуя в своей карете, я вдруг почувствовала холодный сквозняк и, не подумав, подпрыгнула, чтобы закрыть окно. Это потребовало больших усилий, чем я думала, и вызвало перенапряжение, в результате чего через несколько дней у меня произошел выкидыш.

Мое сердце было разбито. Я горько плакала, и король тоже плакал вместе со мной.

Но мы не должны отчаиваться, сказал он. Очень скоро у нас будет дофин, он уверен в этом. А пока у нас есть наша обожаемая Королевская Мадам.

Он утешил меня, а я заверила его, что не сообщала о своем состоянии никому, кроме тех, на кого могла положиться. Можно себе представить, как бы это восприняли мои тетушки и невестки. Они обвинили бы меня в моей неудержимой любви к удовольствиям, в безразличии к своему долгу — во всем что угодно, лишь бы дискредитировать меня!

Я сказала мужу, как я рада, что не сообщила им о своей беременности. Он ответил, что мы должны сохранить это в тайне и что я должна сказать всем, кто знает об этом, чтобы они ничего не рассказывали другим. В течение нескольких дней я чувствовала себя совершенно больной, но поскольку в целом я обладала очень крепким здоровьем, то быстро поправилась.

Потом я подхватила корь. Поскольку король никогда не болел этой болезнью, я уехала в Трианон, чтобы побыть там в одиночестве. Со мной поехали те, которые уже перенесли эту болезнь или же готовы были пойти на риск заразиться: Артуа и его жена, графиня де Прованс, принцесса де Ламбаль и Элизабет. Не следовало ожидать, что мы останемся там без мужской компании: туда приехали герцоги Гинский и де Куаньи вместе с графом д’Эстергази и бароном де Безенвалем. Эти четверо мужчин постоянно находились в моей спальне и делали все от них зависящее, чтобы развеселить меня. Естественно, это вызвало множество толков и сплетен. Их называли моими сиделками. Распространялся даже слух о том, что никакой кори у меня на самом деле не было — это всего лишь предлог. Все в шутку спрашивали, кого из дам король избрал бы в качестве своих сиделок, если бы заболел.

На этот раз Мерси сказал, что не видит ничего плохого в том, что со мной в Трианоне находятся мои друзья, которые развлекают меня и помогают оправиться от болезни. Король тоже не видел в этом ничего плохого. Короли и королевы с давних времен всегда принимали посетителей в своих спальнях. Это была традиция.

Когда мне стало лучше, я все же продолжала оставаться в Трианоне. Мне хотелось быть там все время. Из Вены поступали протесты. Мерси сказал мне, что моя матушка позволила ему напомнить мне о том, что великий двор должен быть доступным для многих людей. Если это не так, появляются зависть и ненависть, а это ведет к несчастью.

Я слушала его, зевая, и думала о спектакле, который собиралась вскоре поставить в своем театре. Я сама должна была исполнять в нем главную роль. Несомненно, все согласятся с тем, что она подходит мне.

Результатом моей беседы с Мерси было то, что я написала матушке и заверила ее, что буду проводить в Версале больше времени.

Она ответила мне:

«Я очень счастлива, что ты имеешь намерение восстановить свой штат в Версале. Я знаю, как там сейчас скучно и пусто. Если там не будет твоего штата, то вред, который произойдет от этого, будет больше, чем вред от его восстановления. Это в особенности относится к твоей стране, где люди известны своей импульсивностью».

Я пыталась сделать то, что она предлагала, и держать свой штат в Версале, но очень многие люди, которых я обидела, больше не явились ко двору. В частности, я теперь редко видела герцога Шартрского. Он удалился в Пале-Рояль и там принимал своих друзей. Я понятия не имела, что они там обсуждали, и мне даже в голову не приходило поинтересоваться этим.

Тогда мне казалось, что дело было вовсе не в том, чтобы держать двор в Версале. Почему я не могла проводить все больше и больше времени в Малом Трианоне, где жизнь была гораздо веселее, в окружении друзей, которых я сама выбрала?


Удар настиг меня внезапно. Я даже не знала о том, что матушка была больна.

В мои апартаменты пришел аббат Вермон. Он сказал, что ему нужно поговорить со мной наедине. Его взгляд был блуждающим, губы подергивались.

Я спросила:

— Что случилось?

Он ответил:

— Ваше величество! Вы должны приготовиться получить известие о величайшем несчастье!

Я поднялась, глядя на него в изумлении. Я увидела письмо в его руке и все поняла.

— Императрица?..

Он кивнул.

— Она умерла! — сказала я беспомощно, потому что уже поняла, что это правда. На меня нахлынуло чувство страшного одиночества, которого я никогда прежде не испытывала.

Он кивнул.

Я не могла говорить. Я оцепенела и ощущала себя ребенком, который потерялся и знает, что уже никогда больше не почувствует себя в безопасности.

— Этого не может быть! — прошептала я.

Но он заверил меня, что все, сказанное им, правда.

Я нетвердо произнесла:

— Прежде всего я хочу остаться одна…

Он кивнул и удалился, а я села на кровать и стала вспоминать ее такой, какой знала в Вене. Я видела ее отражение в зеркале, пока служанка причесывала ее волосы. Я словно снова чувствовала холодный венский ветер. Такого резкого и холодного ветра я не знала с тех пор, как покинула Австрию. Я представляла себе, как она склоняется над моей кроватью, а я притворяюсь спящей. Я словно слышала ее голос: «Ты должна делать то! Ты должна делать это! Такое легкомыслие!.. Такая расточительность!.. Ты катишься в пропасть… Я дрожу за тебя…»

— О, дрожи за меня, мама, потому что без тебя я так одинока! — прошептала я.

Пришел король. Он плакал вместе со мной. Прежде чем прийти, он подождал в течение четверти часа. Я услышала его голос в передней, где ждал аббат, уважая мое желание побыть одной.

Мой муж сказал:

— Благодарю вас, мсье аббат, за услугу, которую вы мне только что оказали.

Тогда я поняла, что это он послал аббата, чтобы тот сообщил мне эту ужасную новость.

Потом король вошел и обнял меня.

— Моя дорогая! — сказал он. — Это так грустно для всех нас, и особенно для тебя!..

— Не могу поверить в это! — призналась я. — Ведь еще совсем недавно я получала от нее письма!

— Да, конечно, тебе будет так не хватать ее писем!

Я кивнула.

— Ничто уже не будет таким же, как прежде.

Он сел на кровать рядом со мной и взял меня за руку. Мне казалось, что я слышу ее голос, предостерегающий меня, как она делала это на протяжении всей моей жизни. Ее голос словно говорил мне, что я не должна горевать, ведь со мной мой муж, моя дочь, и я не должна забывать о том, что Франции нужен дофин.

Я приказала, чтобы при дворе был объявлен траур, надела траурные одежды, заперлась в своих апартаментах и не виделась ни с кем, кроме членов королевской семьи, графини де Полиньяк и принцессы де Ламбаль. И так в течение нескольких дней я оставалась в отдалении от двора. Я беспрерывно думала о ней.

Когда я приняла Мерси, граф рассказал мне о том, что узнал о ее кончине. С середины ноября она была тяжело больна. Врачи говорили, что она страдала склерозом легких.

Двадцать девятого числа она сказала служанкам, которые ухаживали за ней:

— Это мой последний день на этой земле, и все мои мысли — о моих детях, которых я оставляю здесь!

Она назвала всех нас по именам, протягивая руки к небесам.

Дойдя до меня, матушка несколько раз повторила: «Мария Антуанетта, королева Франции». Потом она разразилась слезами и плакала долго и горько.

Императрица прожила целый день, и было уже восемь часов вечера, когда она начала задыхаться.

Иосиф, который был рядом с ней, прошептал:

— Ты тяжело больна!

И она ответила ему:

— Достаточно тяжело, чтобы умереть.

Она подала знак докторам:

— Я ухожу. Умоляю вас, зажгите погребальные свечи и закройте мне глаза!

Матушка взглянула на Иосифа. Он обнял ее, и она скончалась.


Исповедь королевы

Австрийка

Мсье дофин просит позволения представиться!

Людовик XVI — Марии Антуанетте

Сегодня утром я увидела нашего маленького дофина. Он чувствует себя очень хорошо и мил, как ангелочек. Народ по-прежнему в восторге. На улицах можно встретить только играющих на скрипках, поющих и танцующих людей. Мне все это кажется очень трогательным. В самом деле, я не знаю другой такой добродушной нации, как наша.

Мадам де Бомбель — мадам Элизабет

Екатерина Медичи, Клеопатра, Агриппина, Мессалина! Мои преступления превосходят те, что совершили вы! И если память о ваших бесчестных деяниях все еще заставляет людей содрогаться, то какое же возмущение может вызвать жестокая и похотливая Мария Антуанетта из Австрии!

Цитата из распространявшегося до и после революции памфлета под названием: «Essai Historigue sur la vie de Marie Antoinette»[93]

Франция с лицом Австрии, унизившаяся до того, чтобы прикрывать себя тряпкой.

Подпись под портретом Марии Антуанетты, одетой в простую креольскую блузу.
Исповедь королевы

Снова я разрешилась от бремени ребенком. Это был октябрь, а значит, после смерти моей матушки прошел почти год. Как мне не хватало ее писем, которые с такой регулярностью приходили в течение десяти лет! Мне часто приходило на память, как я дрожала от страха, когда вскрывала их, как порой я чувствовала себя раздраженной ее вечным недовольством. Но как часто в течение последнего года я мечтала о том, чтобы снова получать эти искренние послания! Как бы я была рада сообщить ей, что снова беременна! Но что толку? Она ушла навсегда. Тем не менее я знала, что в моей памяти она вечно останется со мной.

Я страстно желала иметь сына, но не смела возлагать на это слишком большие надежды. Нельзя было сильнее любить свое дитя, чем я любила нашу маленькую дочь. Я молилась: «Умоляю, Господи, дай мне сына! Но если ты посчитаешь нужным послать мне дочь, она тоже будет для меня желанной».

Эти роды были не похожи на предыдущие. Король сказал, что не разрешит публике присутствовать на них, потому что я не должна снова подвергаться такому риску, как в первый раз. Решили, что будут присутствовать только члены семьи и шесть фрейлин, в том числе принцесса де Ламбаль, которая также была членом семьи, и, конечно, акушер и врачи.

Когда я проснулась в то утро — это было двадцать второе октября, — у меня начались схватки. Они были такими слабыми, что я даже смогла принять ванну. Но к полудню они усилились.

В этот раз роды были более легкими, чем когда я рожала мою маленькую Королевскую Мадам. Все же, когда ребенок родился, я была в полубессознательном состоянии и слишком слаба, чтобы полностью осознавать, что происходит.

Я видела людей, столпившихся вокруг моей кровати. Они хранили глубокое молчание, и я боялась спросить у них о ребенке. Король подал знак, чтобы никто не разговаривал со мной. В течение последних недель моей беременности он был очень обеспокоен и приказал, чтобы после рождения ребенка никто не говорил мне, какого он пола, потому что, если это будет дочь, я буду разочарована, а если дофин, то радость может быть слишком бурной. Он считал, что любое из этих чувств может нанести мне вред в том состоянии изнеможения, в котором я, несомненно, буду находиться после родов.

Когда до моего сознания дошло, какое глубокое молчание стояло вокруг моей кровати, я подумала: это девочка. Или даже еще хуже: ребенок родился мертвым. Но нет! Ведь я слышала его крик! Я родила ребенка. Мне хотелось крикнуть: «Дайте мне моего ребенка! Что из того, что это…»

Потом я увидела короля. В его глазах стояли слезы. Казалось, он переполнен чувствами.

Я сказала ему:

— Ты видишь, как я спокойна. Я не задала ни одного вопроса.

Его голос задрожал, и он произнес:

— Мсье дофин просит позволения представиться!

Сын! Моя мечта осуществилась. Я протянула руки, и на них положили моего ребенка. Мальчик!.. Чудесный мальчик!

В спальне и в прилегающих комнатах, где ждали министры и члены нашего семейства, поднялось волнение.

Впоследствии я узнала, что все начали целовать и обнимать друг друга. Я слышала голоса: «Дофин! Я говорю тебе, это правда! Теперь у нас есть дофин!» Даже мои враги были охвачены волнением. Мадам де Гемене, которая должна была заботиться о дофине, села в кресло на колесиках, и ей вручили малыша. Потом ее отвезли в апартаменты, находившиеся поблизости, и все столпились вокруг, чтобы посмотреть на ребенка. Всем хотелось прикоснуться к нему, или к платку, в который он был укутан, или хотя бы к креслу, в котором сидела принцесса.

— Он немедленно должен стать христианином! — сказал король.

И в три часа наш маленький дофин был окрещен.

Сразу же раздался залп из ста одного ружья, чтобы весь Париж узнал, какой пол у ребенка. Для города это был сигнал для начала бурного торжества. Повсюду звонили колокола и образовывались процессии. Ночью зажгли костры, и, как всегда, состоялся фейерверк. Я с трудом могла поверить, что это были те самые люди, которые совсем недавно так радовались всем этим гнусным пасквилям обо мне, распространявшимся повсюду. Теперь они молили Бога защитить меня, мать их дофина. Теперь они танцевали, пили за мое здоровье и кричали: «Да здравствуют король и королева! Да здравствует дофин!»

Как говорила моя матушка, это был очень импульсивный народ.

Я была в восторге от моего новорожденного малыша и послала за Королевской Мадам, чтобы она могла увидеть своего маленького брата. Мы стояли с ней рука об руку и любовались им, когда он лежал в своей колыбельке. Ей было три года, и она с каждым днем становилась все милее, а кроме того, была очень умна.

Я мельком увидела Армана, стоявшего в дверях и с хмурым видом наблюдавшего за нами. Я улыбнулась ему, но он опустил глаза. Проходя мимо него, я взъерошила его волосы. Он уже не был тем прелестным малышом, как когда-то. Но, возможно, мне казалось так потому, что теперь я сравнивала его со своими собственными детьми.

Набатные колокола звонили три дня и три ночи подряд. Я слышала их звон, когда просыпалась, и мной овладевало сознание величайшего счастья. По всему Парижу был объявлен двухдневный праздник. Вино рекой лилось по улицам. Повсюду были установлены буфеты с мясом. Люди носили на шее гирлянды искусственных цветов и вместо приветствия кричали друг другу: «Да здравствует дофин!»

Одно празднество следовало за другим. Каждый цех посылал в Версаль своих представителей. Эти церемонии продолжались девять дней. Весь двор собирался, чтобы принимать этих посланцев. Какое было веселье, когда цех изготовителей портшезов прислал портшез с сидящими в нем манекенами, изображающими кормилицу и дофина! Кормилица была точной копией женщины, которую мы наняли. Ей тут же дали прозвище Madame Poitrine[94]. Трубочисты принесли модель трубы, на которой сидели маленькие трубочисты и распевали восхваления новорожденному наследнику трона. Портные принесли миниатюрный мундир, кузнецы — наковальню, на которой они сыграли специально сочиненную по такому случаю мелодию. Рыночные торговки надели свои черные шелковые платья, которые они хранили годами и носили только в самых торжественных случаях, и пропели восхваления мне и моему маленькому сыну. Но самым необычным подарком был тот, что принесли слесари. Они чувствовали себя особенно близкими к королю из-за его интереса к их профессии. Эти люди принесли громадный замок и преподнесли его в подарок королю. Их предводитель предложил, чтобы его величество попытался отпереть этот замок. Такая задача по плечу только настоящему слесарю, сказал он, и если король предпочтет, чтобы свое умение продемонстрировал кто-нибудь из их группы, ему стоит только приказать. Но, зная о мастерстве его величества… и так далее в том же духе. Король, получив такой вызов, принял решение попытаться, и под громкие аплодисменты это ему очень быстро удалось. В тот момент, когда он повернул замок, из него выпрыгнула маленькая стальная фигурка. Все увидели, что это был крошечный дофин, сделанный с изумительным искусством.

Празднества продолжались. Когда я выезжала на улицы Парижа, народ приветствовал меня.

Я думала, что моя прежняя глупость и неосмотрительность забыты. Ведь я дала этой стране то, чего она желала: наследника трона, маленького дофина.


Оглядываясь в прошлое, я думаю, что в то время достигла вершины своей удовлетворенности жизнью. Король разделял мои чувства. Почти в каждый произнесенной им фразе присутствовали слова «мой сын» или «дофин». Все слуги обожали его. Люди ждали часами, чтобы хоть мельком увидеть новорожденного. Это был чудесный малыш, прекрасный и радостный ребенок. Он стал центром нашей жизни. Луи ходил вокруг него, подавая всем руку, и жадно прислушивался к тому, что говорили люди — о дофине, разумеется.

Каждый раз, когда кто-нибудь упоминал о нем, на его глазах выступали слезы. Поэтому, как нетрудно себе представить, он был постоянно в слезах. Элизабет сказала мне, что при крещении — а она была его крестной матерью — король глаз не мог оторвать от ребенка.

Мадам Грудь стала в нашей жизни важной персоной. Это имя очень подходило к ней. У нее была огромная грудь, и доктора признавали, что ее молоко было превосходным. Она была женой одного из наших садовников и относилась к дофину как к собственному ребенку. Поскольку он был самой важной персоной во Дворце, она занимала второе место после него. Она орала, как гренадер, и часто ругалась, но ее невозмутимость была просто замечательна. Ни мое присутствие, ни присутствие короля ничуть не смущали ее. Она, бывало, говорила: «Не трогайте его сейчас! Я только что отняла его от груди и не хочу, чтобы его беспокоили!» Это забавляло и смешило нас. Мы были очень довольны, потому что знали, как она заботится о нашем малыше. Она принимала одежду, и кружева, и изящное белье, которые мы давали ей, пожимая плечами, но наотрез отказывалась пользоваться румянами или пудрить волосы, утверждая, что не одобряет все это и не понимает, какую пользу подобная ерунда может принести ее малышу.

Многие годы спустя Элизабет показала мне письмо, которое она в то время получила от своей подруги, мадам де Бомбель. Это так живо напомнило мне о тех днях, что обе мы плакали над этим листком бумаги.

«Сегодня утром, я увидела нашего маленького дофина. Он чувствует себя очень хорошо и мил, как ангелочек. Народ по-прежнему в восторге. На улицах можно встретить только играющих на скрипках, поющих и танцующих людей. Мне все это кажется очень трогательным. В самом деле, я не знаю другой такой добродушной нации, как наша».

О да, тогда они были счастливы и довольны нами. Но почему все это не могло продолжаться и дальше?


Оглядываясь назад, на последние годы, я пытаюсь понять, как можно было предотвратить эту ужасную трагедию. Ведь должен же был быть какой-то способ остановить ее!

С тех пор как я стала королевой, меня периодически посещали два очень искусных придворных ювелира, Бёмер и Бассенж. Мадам Дюбарри восхищалась их работой. Возможно, поэтому они изготовили одно изумительное ожерелье, которое надеялись продать ей. Они собрали самые прекрасные камни в Европе, вложив в этот проект весь свой капитал. К их несчастью, Людовик XV умер прежде, чем они смогли предложить мадам Дюбарри свое ожерелье, а после его смерти, конечно, не было никакой надежды, что она сможет приобрести его.

Отчаянное положение, в котором они оказались, заставило их, естественно, в первую очередь обратиться ко мне. Когда они показали мне ожерелье, я была поражена видом этих великолепных камней, хотя втайне считала украшение немного вульгарным. Оно скорее походило на ошейник раба и не было таким соблазнительным, каким задумали его ювелиры. Кроме того, возможно, мысль о том, что оно делалось в расчете на мадам Дюбарри, также не прибавляла ему привлекательности в моих глазах.

Ювелиры были поражены и напуганы моей реакцией. Зная о моей страсти к бриллиантам, они думали, что я буду очарована ожерельем и найду необходимые средства, чтобы приобрести его.

Они показали ожерелье королю, а он позвал меня, чтобы я взглянула на него.

— Тебе оно нравится? — спросил меня муж.

В тот момент я испытывала раскаяние, потому что матушка всегда строго отчитывала меня за мою расточительность. Я сказала, что, по моему мнению, сейчас мы больше нуждаемся в кораблях, чем в бриллиантовом ожерелье.

Король согласился со мной, но это удивило его так же, как ювелиров. Они стали упрашивать нас, ибо им было необходимо продать его, чтобы вернуть вложенные в него капиталы. Но я демонстрировала непоколебимость, так как не хотела увеличивать свои расходы и вызывать тем самым гнев матушки (ведь она бы обязательно узнала о таком приобретении). И все это ради того, чтобы приобрести вещь, которая мне к тому же не особенно нравилась.

Король заявил, что, если я желаю приобрести это ожерелье, он использует свой секретный денежный резерв и отдаст все, что имеет, лишь бы угодить мне.

Я засмеялась и поблагодарила его, сказав, что он очень добр ко мне, но у меня уже есть достаточно много бриллиантов. Платить миллион шестьсот тысяч франков за украшение, которое я буду надевать не чаще пяти раз в году, — это просто смешно!

Я совершенно забыла об этом ожерелье. Прошло несколько лет. Как-то раз, когда я была с моей маленькой дочкой, пришел Бёмер и спросил разрешения увидеться со мной.

Я решила, что о хочет показать мне какую-нибудь маленькую безделушку. Моей дочери, наверное, будет интересно посмотреть на нее. Поэтому я распорядилась, чтобы его впустили. Как только он вошел, я сразу поняла, что он испытывает серьезные затруднения. Он бросился на колени и разразился слезами.

— Мадам, — воскликнул он, — я буду разорен, если вы не купите мое ожерелье!

— Опять это ожерелье! — закричала я, — Я думала, что мы больше никогда не услышим о нем!

— Я стою на грани разорения, мадам. Если вы не купите мое ожерелье, я брошусь в реку!

Моя дочь придвинулась ближе ко мне и схватилась за мою юбку. Она в ужасе уставилась на этого человека, находившегося в состоянии истерики.

— Встаньте, Бёмер! — сказала я. — Такое поведение мне не нравится. Честным людям не приходится просить на коленях. Я буду огорчена, если вы покончите жизнь самоубийством, но я не в коей мере не буду нести ответственность за вашу смерть. Я не заказывала это ожерелье и всегда говорила вам, что оно мне не нужно. Пожалуйста, не говорите мне о нем снова. Попытайтесь сломать его и продать камни по отдельности, вместо того чтобы грозить, что утопитесь. Мне очень неприятно, что вы устроили такую сцену в моем присутствии и в присутствии моей дочери. Пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы это больше никогда не повторилось! А теперь идите!

Он ушел. После того случая я стала избегать его. Однако до меня доходили слухи, что он все еще отчаянно пытается продать ожерелье. Я попросила мадам Кампан выяснить, насколько удачными оказались попытки Бёмера, потому что мне было искренне жаль этого человека.

Некоторое время спустя мадам Кампан сообщила мне, что ожерелье было продано султану Константинополя, который купил его для своей любимой жены.

Я вздохнула с облегчением.

— Как я счастлива, что мы больше никогда не услышим об этом вульгарном ожерелье! — сказала я.


Я проводила все больше и больше времени в Малом Трианоне. Мой театр был закончен, и я мечтала ставить в нем какие-нибудь спектакли. Я сформировала свою собственную труппу, которая состояла из Элизабет, Артуа вместе с некоторыми из его друзей, а также из Полиньяков и их друзей.

Моя невестка Мария Жозефа отказалась присоединиться к нам, заявив, что игра на сцене унижает ее достоинство.

— Но ведь если даже сама королева Франции может играть на сцене, то уж для тебя это никак не может оказаться унизительным! — возразила я ей.

— Может быть, я не королева, — ответила она, — но именно из таких, как я, и получаются королевы!

Такое ее заявление вызвало у меня смех, но она все же отказалась присоединиться к нам и вместо этого заняла свое постоянное место среди зрителей. Мсье Кампан оказал нам большую помощь в качестве суфлера и постановщика ролей, то есть выполнял те же самые обязанности, что и в те дни, когда мы тайно играли в спектаклях в одной из комнат в Версале. Но теперь все было по-другому. Это был самый настоящий театр. Я с неистовым восторгом отдалась игре на сцене. Мы поставили несколько пьес и комических опер. Я помню названия некоторых из них: «L'Anglais a Bordeauv»[95], «Le Sorcier»[96], «Rose et Colas»[97]. В пьесе «Le Sabot Perdu»[98] я играла роль Бабетты, которую на сцене целует ее любовник. Роль любовника играл Артуа. Об этом спектакле много говорили и писали, называя его почему-то оргией.

Казалось, люди уже забыли о той преданности, которую демонстрировали мне после рождения дофина. Памфлеты появлялись с пугающей быстротой, и королева всегда была в них центральной фигурой. Мне было непонятно, почему господа сочинители избрали своей мишенью именно меня. Думаю, это случилось потому, что я не была француженкой. Французы ненавидели Екатерину Медичи не из-за ее плохой репутации, а потому, что она тоже не была француженкой. Они называли ее «итальянкой». А я теперь стала «австрийкой».

Появилась популярная книжонка под названием «Les Amours de Chariot et Toinette»[99]. Она рассказывала о моей предполагаемой любовной связи с графом д’Артуа. С тех самых пор как я приехала во Францию, мое имя всегда упоминалось в паре с ним.

Как-то раз король в своих личных апартаментах нашел брошюру под названием «Vie Privee d’Antoinette»[100], это свидетельствовало о том, что у меня были враги в самом дворце. Один из них, должно быть, и положил туда упомянутую брошюру.

Я отказывалась читать подобные пасквили. Все это казалось мне таким абсурдным! Любой человек, который знал меня, просто посмеялся бы над ними. Тогда я еще не понимала, что мои враги намеренно выставляли меня в таком нелицеприятном виде, и, кстати, очень многие люди верили, что в жизни я действительно такая порочная и безнравственная, какой меня изображали в пасквилях.

По-видимому, считалось, что один из этих памфлетов я сочинила сама, потому что он был написан от первого лица. Этот литературный опус был еще глупее остальных, потому что просто смешно даже предположить, что, если бы я в действительности была виновата во всех преступлениях, которые мне в нем приписывались, я стала бы публично исповедоваться в них да еще позволила бы, чтобы мою исповедь напечатали и распространили.

«Екатерина Медичи, Клеопатра, Агриппина, Мессалина! Мои преступления превосходят те, что совершили вы! И если память о ваших бесчестных деяниях все еще заставляет людей содрогаться, то какое же возмущение может вызвать жестокая и похотливая Мария Антуанетта из Австрии!.. Жестокая королева, неверная жена, погрязшая в преступлениях и разврате!..»

Прочитав этот памфлет, я рассмеялась и разорвала его, посчитав, что никто не воспримет это всерьез.

Но этот позорный документ под названием «Исторический очерк о жизни Марии Антуанетты» распродавали и переиздавали снова и снова, и даже сейчас, когда я пишу эти строки, он все еще находится в обращении.

Как я не могла понять тогда, что было множество склонных верить всей этой клевете обо мне? Единственный способ, которым можно было разоблачить все эти памфлеты как смешные и лживые, какими они и были в действительности, заключался в том, чтобы вести спокойную жизнь и быть бережливой.

А что же сделала я? В негодовании удалилась в Малый Трианон! Это был мой собственный маленький мирок. Даже сам король мог приехать туда не иначе, как по моему приглашению. Он уважал это мое право и со всей серьезностью ждал, когда я его приглашу. Луи получал большое удовольствие от этих визитов, потому что для него, занятого решением сложных государственных проблем, такие наезды в Малый Трианон были и в самом