Book: Записки командира роты



Черниловский Зиновий Михайлович

Записки командира роты

Черниловский Зиновий Михайлович

Записки командира роты

Аннотация издательства: Книга посвящена военным событиям 1941-1944 гг., непосредственным участником которых был автор. Боевые будни, очень живо написанные, представляют интерес для поколений, в войне не участвовавших. Не менее привлекают внимание и эпизоды из военной прокурорской практики, когда автору приходилось сталкиваться с ситуациями, порой детективными. Книга рассчитана на широкий круг читателей.

Содержание

Об авторе

Предисловие

Текст

Послесловие

Вслед за послесловием

Об авторе

Черниловский Зиновий Михайлович (1914-1995) - доктор юридических наук, профессор Московской юридической академии. Автор более 200 публикаций, в числе которых монографии, научные и публицистические статьи, несколько учебников по истории права. Участник Великой Отечественной войны.

Легко и просто написанные ("просто и буднично", по выражению автора), военные воспоминания охватывают период 1941-1944 гг.

В июне 1941 г. автор, защитив диссертацию, получил ученую степень кандидата юридических наук. Ему было 26 лет, но он успел к тому времени уже много повидать и многого добиться. Приехав в Москву 14-летним подростком, работал наборщиком в 1-й Образцовой типографии (где впоследствии печатались его книги), отслужил год в армии, закончил с отличием Московский юридический институт и аспирантуру. С третьего курса института, переведясь на заочное, "по призыву", работал следователем по уголовным делам Омской областной прокуратуры. Была любимая жена, росла дочь.

В октябре 1941 г., когда немцы стояли под Москвой, пошел в коммунистический батальон. Был назначен командиром роты.

В его восприятии как очевидца встают события, атмосфера и настроения первого года войны, когда автор находился на самой передовой линии фронта во время обороны Москвы и последующего наступления наших войск.

Картина войны дополняется впечатлениями и рассказами, относящимися ко времени его службы в военной прокуратуре. Как кандидат юридических наук, он имел звание военюриста, и, после перелома в ходе военных действий, был переведен для дальнейшего прохождения службы по специальности: военным следователем в апреле 1942 г. и через три месяца - помощником военного прокурора 43-й армии, куда стекались для расследования самые различные дела о проступках и преступлениях военного времени. С апреля 1944 г. служил в должности помощника прокурора Харьковского военного округа, под началом которого в то время была вся освобожденная часть Украины.

Последующие 50 лет после окончания войны посвятил научной и преподавательской деятельности.

Предисловие

Я был хорошо знаком с автором этой книги. Знал его как человека оригинально мыслящего, широко эрудированного в самых разных областях знаний, автора многих трудов по юриспруденции. Читал с удовольствием его мемуары "На жизненном пути".

Появление данной книги я встретил с любопытством. Тем более что сам я в войне не участвовал, так как учился в то время в институте, где студенты были освобождены от призыва.

Солдат с ученой степенью - явление нетривиальное. Мне кажется, что так же нетривиальна эта книга.

В ней представлены два периода его армейской службы: на передовой - в начале войны и как военного юриста - в последующем. Это две отдельные темы: отношение автора к войне как солдата, с одной стороны, и как юриста-философа - с другой. Боевые будни, очень живо написанные, представляют, вероятно, большой интерес для поколений, в войне не участвовавших. Не менее привлекают внимание и эпизоды из военной прокурорской практики, когда автору приходилось сталкиваться с ситуациями необычными, порой детективными.

Мемуары писались на большом временном расстоянии от описываемых событий, в эпоху, когда цензурные барьеры были сняты и не могли помешать автору без помех "проявить свое лицо".

Полагаю, что мемуары Зиновия Михайловича окажутся любопытны не только для меня, но и для широкого круга читателей.

Лауреат Ленинской и Государственной премий, заслуженный деятель науки и техники, кавалер орденов за заслуги в науке, доктор технических наук, профессор Панасюк В. С.

1

Война застала меня в Новосибирске. Новоиспеченным кандидатом прав, как говаривали в старину, я был командирован в этот город от Всесоюзного юридического заочного института, в котором очутился "по распределению". Читать лекции по всеобщей истории государства и права, моей специальности. А затем - то есть сразу по их окончании - экзаменовать студентов.

Первая лекция была назначена на 22 июня. Был яркий солнечный день. Широкие улицы большого индустриального города были заполнены фланирующей публикой. Тревога, казалось, владела мной одним. Тщательно обдумывая пассажи своей вступительной лекции, я то и дело менял темп, в тесной зависимости от размечаемой тесситуры...

Было уже близко к пяти вечера (по местному времени), и лекция моя шла к концу, как вдруг дверь распахнулась и в ней остановился, вытянув руку с тут же растворившимся портфелем, странной наружности человек: "Братцы... только что Молотов объявил про войну и что победа будет за нами".

Все повскакали с мест: "С фашистами?"

И тут вошел декан.

- Война, товарищи. Немцы наступают по всему фронту, но мы даем отпор. Сессию велено закрыть. Все по домам, мужчинам явиться в свои военкоматы.

И ко мне:

- Ваш билет на Москву обещан на завтра.

2

То и дело пропуская глухие эшелоны, спешившие на Запад, уже недоедая, добрались мы наконец до Казанского вокзала.

На перроне было мало встречающих, да и откуда им было взяться при нашем почти недельном опоздании. Толпа встречающих объявилась уже у самого паровоза.

- Наконец-то ты приехал!

- Люсик, милая! Как узнала?

- Очень просто. Третий день дежурства. Дома все в порядке. С пирогом я, бери быстрей.

- От военкомата есть что?

- Повестка. В ней значится твое новое звание.

- Как это новое? Я командир взвода запаса.

- А вот и нет. Там написано: военюрист. Элик сказал, что это три кубика. Он уже на фронте. Мы проводили его до поезда. Позавчера. Так и будем жить. Сначала брат, потом муж, и в доме останется один-единственный мужчина - годовалый Семен.

- Как Галя?

- Сейчас, знаешь, под окнами многие ходят то с чемоданами, то с рюкзаками, и она, бедная, истомилась: "Папка наш идет". И огорчается от ошибки. Послушай, "военюрист" - это в штабе? Ну что ты на меня так смотришь? Можно я с тобой пойду в военкомат? Плакать не буду. Слово!

3

Метро "Сокол" - уже на исходе терпения. От метро налево наш переулок, застроенный деревянными домами. Палисадник. Через просвет в сиреневом кусте вижу белое платье дочери. Не помню, как она очутилась у меня на руках. Цепкое объятие, горло перехватило. Из дому выпорхнули свояченицы. Люся ненаглядная, как в день первой встречи, как в день последнего расставания. Древние уверяют нас в том, будто сам предмет подсказывает слова - 1рзае гез уегЬа гаршп. Но я их не нахожу.

Военкоматовский лейтенант был сух и строг. Взяв повестку и чуть помедлив, он крупно и наискосок надписал: "До особого назначения".

- Позвольте вопрос, товарищ лейтенант. Мой институт распущен до времени. Поступать ли мне на новую службу, или назначение придет до того, как кончатся деньги?

- Поступайте, мы сами ни черта не знаем. Сейчас вы не нужны, и так может быть и год, и день!

4

Люся стояла на том же месте. Строгая, вся в напряжении. Улыбнулась через силу.

- Пошли домой. Пока не нужен. Буду поступать в прокуратуру, по старой памяти. Давай, пока еще есть деньги, купим тебе и Гальке самое необходимое... Кто знает, как повернется... Пока ждал очереди, там и здесь, толковали - хотя и приглушенными голосами - об эвакуации...

- Эвакуации Москвы? Ты в это веришь?

- Нет, конечно. Но разве ты не видишь, как все обернулось. Теплая обувь, вот что важно.

Для московской прокуратуры я был своим человеком, да и вакансий образовалось предостаточно.

- В прокуратуре Куйбышевского района - ни одного следователя. Понимаешь? В городской тоже не густо, но хоть на девицах держимся. Не сочтешь?..

5

Спустя день, то есть уже 1 июля, был я при службе. И почти тотчас на мой стол легло любопытное дело. Для прочих моих детективов я уже заранее отвожу место на тех страницах, которые будут заняты воинскими буднями, а об этом расскажу сейчас.

Фамилия обвиняемого была мне известна. Мелькала в печати: крупный инженер.

Прокурор района Иванов-Петров вручил мне "на всякий случай" ордер на арест и право вызова милицейской машины для конвоирования арестованного в места предварительного заключения.

- Саботаж, - сказал он назидательно, - всегда саботаж. А уж во время войны! Не мне вам объяснять, кандидат наук...

Короткий стук, и дверь стала тихонько отворяться. На пороге оказался высокий худой мужчина. Небрит. Галстук затянут, но ворот под ним не застегнут.

- Владимир Михайлович? Проходите. Садитесь. Здесь вам будет удобней. Разговор, предвижу, не скорый.

- Благодарю покорнейше. У вас тут уютно. Не ожидал. Еще несколько незначащих фраз. Подступаем к сути. Полное отрицание. По всем пунктам обвинения.

- Свидетели эти - мои враги. Они мне мстят за талант. Все - наговор!

- Мне были бы важны какие-нибудь видимые проявления неприязни.

- Да сколько угодно. Уже в том, как они со мной здороваются и прощаются.

- Как же?

- Суют руки. Чтобы заразить меня сифилисом. Это же ясно!

- Вы имеете в виду рукопожатие? Но ведь это общепринято. Я вас, признаться...

- Э-э, не говорите. Я ясно вижу, когда, как вы говорите, принято, а когда, простите, люэс...

Было от чего оторопеть. Все предшествующие два часа разговора не давали ни намека на умственную ущербность. Полноте! Уж не притворяется ли он? Откуда мне знать? А дело идет о жизни и смерти. Время на приговор быстрое. Без "Сербского" не обойтись. Что-то такое говорилось на лекциях по судебной психиатрии. Вялая форма шизофрении?

- Владимир Михайлович, разговор наш не окончен. Но домой вас отпустить я не могу. Вот и ордер на арест. Придется вам побыть некоторое время в заключении. До суда, если так повернется.

6

Сознаться, я далеко не всегда был столь деликатен, отправляя человека в тюрьму. Но тут было такое, что выше понимания.

- В тюрьму? Нет, вы этого не сделаете.

- Почему же? Разве вы не видите ордера?

- А мои мосты? Вы об этом подумали? Я в тюряге, а мои мосты, полагаете, будут стоять как стояли?

Я поднялся со стула и вызвал милиционера.

Прошло дней шесть или семь, и мне позвонили из Института судебной медицины имени Сербского. Провели в большую комнату, стол "покоем", врачи в белых халатах. Смотрят доброжелательно.

- Как же вы, батенька, отгадали? Что у вас было по психиатрии? Недаром, значит! Несомненная шизофрения. Так что никакой ответственности. Дело прекращается, вот вам наше заключение, а субъекта оставим у себя. Любопытный тип. Мозг ясный, знаний - кладезь. Но все до известной точки.

- Война порождает в людях притворство, - сказал я. - А руководства, могущего помочь следователю, как кажется, нет. Пациенту повезло в том, что вы рядом... А в Чухломе, что там?

- Мы и сами не очень-то тверды в такого рода распознавании, - ответил мне возглавлявший консилиум. - Так что полагайтесь на интуицию. Нас здесь семеро, и каждый скажет вам о шизофрении свое собственное... Тут же, не беспокойтесь, клиника бесспорная.

Осень. На фронте становилось все хуже. В начале октября все мои близкие отправились в эвакуацию на Юго-Восток. На десятый день после их отъезда пришла телеграмма: "Обосновались Арыси, ста километрах Ташкента. Устроились".

Утром 14 октября Иванов-Петров вошел ко мне, чем-то смущенный, сел, вздохнул, помолчал.

- Что-нибудь случилось?

- Случилось, как не случиться. Один остаюсь. Только что из райкома... Коммунистический батальон собирают. К Химкам, говорят, подошел. По разнарядке от прокуратуры один, а вы этот один и есть. Так что завтра с рюкзаком... Как будет, как будет? Спасемся ли так?

Помолчали.

7

- Я им говорю, он у меня военюрист, отпущен до особого. Может, на него уже разнарядка есть. Никак! Ты уж меня прости, сынок.

И вышел.

Думал, чудак, что я загорюю, теряя теплое место. А мне было невмоготу в пустом доме, среди в спешке покинутых вещей, которые не было сил собрать и упрятать. Да и к тому же: мне 26, я здоров, прошел одногодичную службу, установленную для молодежи со средним образованием, замок от "максима" собираю с закрытыми глазами... Надо рюкзак купить. На Петровке, говорят, есть. Сегодня же и соберусь.

Зашел к прокурору. Обнялись. Простились. Как оказалось, навсегда.

- 16 октября? Ты видел в этот день Москву? Из конца в конец? Что ж это было?

- А-а, у вас и "За оборону Москвы" есть? А на какой ленточке, интересуюсь, на муаровой? А я себе представлял, что на драповой.

Первый вопрос исходил от москвичей, второй задавали мне ленинградцы, одесситы, туляки.

О 16 октября 1941 года много писалось и каждый в разной мере наслышан. В этот именно день наш Коммунистический батальон - человек 200-250 шествовал строем от самого центра Москвы в Покровское-Стрешнево, на аванпост.

И в самом деле, что это был за день? Обыкновенный. Мы, конечно, видели трехтонки, груженные домашним скарбом, даже зеркальным шкафом однажды. Спешившие, все как один, на старую Владимирку. Но, по чести сказать, не придавали этому особого значения. Эвакуация! И в голову не приходило, что все это частицы массового стихийного бегства. При наших-то порядках стихия? Лишь после того, как нам зачитали чрезвычайный декрет о введении осадного положения в Москве от 19 октября 1941 года, которым предписывалось расстреливать на месте "провокаторов, шпионов и прочих агентов врага", стали мы осознавать и суть самого этого бегства, и бездействие власти, в нем участвующей. Помалкивая, разумеется.

Под утро следующего дня нас подняли с полу, на котором мы пытались заснуть, выстроили, прочитали присягу, произнесли речь, исполненную пылкого аппаратного косноязычия, и стали разбивать на взводы.

По нашим анкетам было известно, кто есть кто, и мне, как я и ожидал, достался пулеметный взвод и единственный учебный станковый пулемет. Из оружия у нас были штык на поясе и гранаты там же. Запалы от них я беспечно запрятал в левый карман гимнастерки.

Дни тянулись без происшествий, как вдруг вечером 28 октября, уже в полутемноте, нас по тревоге выстроили и не без воинских церемоний представили высокопоставленному партийному начальству.

- Вот что, братцы, - услышали мы. - Как еще римляне говорили, враг находится у наших порталов. Особенно тяжелое положение создалось в Наро-Фоминске. Острая нехватка в людях. Просят Коммунистический батальон. Но мы никого не принуждаем. Только по добровольству. Кто готовый - два шага вперед. Остальные на месте. Будут оборонять отсюда.

Речь была по своему комической. И то, что мы стали "братцами" (после сталинской обмолвки "братья и сестры"), и диковинный "портал" от где-то услышанного "анте портас" - все это, как ни странно, не только не отвратило меня от следования призыву, но даже толкнуло "на два шага вперед". За мной последовало человек 18-20. Не взвод на "строевой" счет, но для трех-четырех пулеметов достаточно.

Откуда-то вышли на плац грузовики и нас, без особого разбора повезли в какую-то дальнюю школу - обмундировываться.

Каждый стал искать себе шинель по росту, перерывать груду ботинок в поисках нужного размера, зато обмотки, о которых я знал лишь по книгам да понаслышке, отпускались почему-то под расписку. И странное дело! Некоторые быстро и споро справились с ними, у меня же они то и дело сползали по штанинам то по очереди, то обе сразу...

- Простите, а как будет с нашими пальто?

- Проще простого. Вложите записки с адресом... только чтобы адресат был верный. Куда-куда? В карман, конечно.

В груде направляемых нами вещей было и мое зимнее пальто с бобром. Первое из тех, что я сшил себе в жизни.

Не знаю, как другие, а я своего пальто так и не увидел.

Мелочь - в свете мировых событий. Но характерная. Где и воровать, как не на войне, да при разрухе?

- Выходи строиться. Едем на Киевский вокзал, там и получим вооружение. К утру быть на месте. Ясно?

Ящики с винтовками лежали на полу. Уже открытыми. На винтовках лежал толстый слой масла. Тряпок не было. Поезд шел медленно, с многочисленными стоянками, но под утро мы выгрузились у лесной поляны, куда уже завезли котлы с кашей.

Стоял погожий осенний день. Синее небо, ели, сосны, живительный воздух. Можно было осмотреться. Одетые по форме, то есть одинаково, мы сильно различались по возрасту, роду занятий, степени интеллигентности, поведению и многим прочим качествам. Далеко не все были коммунистами. Многие, как и я, партийных билетов не имели, да и не могли иметь по своей причастности к репрессированным родственникам, друзьям и прочим категориям "политического недоверия".

- Теперь все вы - и правые, и виноватые, - как сказал нам неизменный для всякого воинского формирования комиссар, - члены единого коммунистического сообщества.



Сам он нашел эту формулу или она была найдена и цензурована на каких-нибудь верхах?

Показалась легковая машина, сделала круг по поляне и остановилась на ее середине. Из машины вышел высокий статный командир в чине полковника. Он оказался комиссаром дивизии. Мы сомкнулись вокруг него, и он начал речь. Помню ее почти дословно.

- Первым делом, конечно, здравствуйте, товарищи красноармейцы. А коли среди вас и командиры отыщутся, то и им здравствуйте. Представлюсь: я комиссар дивизии Мешков. Такая вот мягкая русская фамилия. Дивизия же моя называется Первой гвардейской мотострелковой дивизией. Можете гордиться. Хоть и не вы заработали. Молодцы, что пришли к нам на пополнение. Людишек у нас маловато, и сколько вас ни есть - все ко двору. Значит, с прибытием вас. Оставлю здесь капитана, который поможет вам разобраться. Инструкции у него яснее ясного. Бывайте.

Капитан:

- Говорят, тут у вас пулеметная команда сформировалась. Кто хозяин?

- Я, товарищ капитан. Оглядел, поморщился.

- Приказано поставить вас на охрану командира дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Лизюкова. Довооружение на месте. Володя, проводи.

Послышался отдаленный расстоянием пушечный выстрел и вслед за ним воздушное трепетанье.

- Немец проснулся, - сказал капитан. - Пошли, ребята. Да не стройтесь вы. Не Хамовницкий плац. Стало яснее ясного. Мы попали на фронт.

Отвлекусь ненадолго ради повести о полковнике Мешкове. Разбередили воспоминания. Признаться по совести, я, как и все знакомые мне строевые офицеры, недолюбливал политруков - от мала до велика. И я, разумеется, вместе с теми, кто за отмену всего этого противоестественного института. Но сейчас речь о комиссаре Мешкове.

В окопы он не ходил, дальше штабов не ездил. Так что увидел я его уже на должности помощника начальника штаба полка летом 1942 года. Под Юхновом.

Позади были Наро-Фоминск, Боровск, Медынь, Мятлево. От четырех пулеметных рот - и то еле-еле - была сформирована одна, а меня взял к себе в помощники начальника штаба 1-го гвардейского мотострелкового полка капитан Петр Федорович Бородок. Шли бои, в штабе были немногие: переводчик с немецкого, наш постоянный ОД (отв. дежурный), ПНШ-5 (шифровальщик), два писаря да я.

Переводчик, кандидат математических наук был прекрасным, милым человеком. Впервые, и именно по нему, увидел я, как можно играть в шахматы на двух-трех досках, сидя в дальнем углу и уткнувшись в книгу. Да еще и "Простите, капитан, в названной вами клетке уже разместился слон". И Гете наизусть, и французская роё51е. Но уж и нескладен он был! Сколько ни поправляй на нем снаряжение, сколько он сам в том же самом ни старался все, включая портупею, сидело на нем вкось и вкривь. А тут еще и переводы не начались.

...Подъехала машина и остановилась у дома. Дверь открылась так резко, будто ее хотели сорвать с петель.

На пороге стоял полковник Мешков.

Все мы повскакали с мест и вытянулись по стойке "смирно". Не знаю, сохранилась ли эта собачья терминология до сих пор.

- Докладывайте! Впрочем, вас я знаю. Вы недавний выдвиженец капитана Бородка. И новоиспеченный капитан. Из военюристов, если не ошибаюсь. А это кто?

- Лейтенант Л-ч. Ответственный дежурный по штабу, переводчик.

- М-да, гвардеец, нечего сказать, переводчик. А можно вас спросить... мать, что ты переводишь? Хлеб на говно?

Поворот, кто-то из свиты отворяет дверь, машина отъехала.

Прежде чем я пришел в себя, телефонист бросился к бачку, налил воду и поднес ее дрожавшему всем телом лейтенанту.

Прошел еще год. По странной случайности, о которой скажу в своем месте, я оказался в прокуратуре 43-й армии на должности помощника военного прокурора, отвечающего за следственную работу. Армия готовилась к штурму первой полосы заграждений, открывавшей дорогу к собственно витебским укреплениям. Пришел танковый корпус. Полк РГК - тяжелой дальнобойной артиллерии. Несколько стрелковых дивизий. Армия стала стотысячной.

Секретность была удвоена. Но какие-то сведения просачивались за пределы наших передовых постов. Доверительно, в армейском СМЕРШе мне дали понять, что "потусторонний" агент-священник не исключает женского участия.

Мне, видимо, не обойтись без обращений "к женскому вопросу в действующей армии", а пока ограничусь немногим. Уже на втором году войны каждый сколько-нибудь крупный начальник обзавелся походно-полевой женой. Занавес, прикрывавший альков, стал непременным атрибутом не только командных, но даже и наблюдательных пунктов, находившихся в максимальной близости к противнику.

И грянул гром... Нарочный принес шифровку-приказ Военного совета армии: "Всех б...й, состоящих при командных пунктах, убрать немедленно под угрозой расстрела. Исполнение донести сегодня же. Голубев, Шабалов".

На следующий день, вызванный к командующему и находясь у него в кабинете, я сделался невольным свидетелем смешной и в то же время драматической сцены.

Адъютант доложил Голубеву о неожиданном визите, и почти тотчас в комнату влетел командир корпуса генерал Н. Задыхаясь от волнения, он просит оставить ему Машу, за честь и верность которой...

Командующий, поднявшись во весь свой двухметровый рост:

- Вот уже три недели я жду от тебя обещанного языка, а достала его моя, а не твоя разведка. Ты даже не знаешь, кто перед тобой, с кем воевать будешь... Я-то подумал - ты с языком, а оказалось, с...

- Товарищ командующий. Разрешите, я сам возглавлю разведку, сегодня же пойду...

- Не хватало еще, чтобы тебя самого поймали... Иди, если уж не терпится, но не далее нейтральной... Поймаешь, оставлю тебе девку. Бывай.

В ту же ночь языка достали. И не простого. Оказался штабной майор с полным набором карт. Так что же движет миром?

Возвратившись к себе во второй эшелон и доложив о чем следовало прокурору армии Дунаеву, лежавшему с переломанной ключицей (свалился с лошади), я было уже поднялся, чтобы отправиться в столовую, как был остановлен вопросом:

- Вы, кажется, что-то мне говорили о комиссаре Мешкове?

- Это мой дивизионный комиссар.

- Был им. Теперь он в следственной части и терпеливо ждет вашего пришествия. Хотя и не подозревает, как я думаю, с кем именно ему предстоит встретиться.

- По дамской шифровке? - догадался я.

- А он что, и ранее был слаб по этой части?

- Вроде того.

- Командующий ничего не говорил? Значит, от Шабалова. Отправьте вы его в прокуратуру фронта. Их номенклатура, пусть разбираются. А вам неудобно.

И тут-то я вспомнил лейтенанта-переводчика, вскоре убитого шальной пулей. Шекспировские страсти заклокотали у меня в груди. И заглохли. Как только увидел, что стало с беспогонным полковником. Как только он поднял на меня расширенные зрачки и вытянулся по той же стойке.

"Повесть о капитане Копейкине", - сказал я себе. Только не о том гоголевском герое, как он есть, а лишь о присвоенной ему фамилии. Повесть о копеечном человеке.

8

Дом генерала Лизюкова стоял на отшибе. Километрах в десяти от Наро-Фоминска. Деревня кишела штабистами, и караулы выставлялись только по ночам. Дело было нетрудным, но нудным. Поэтому я даже обрадовался, когда меня вызвали к генералу "для важного разговора".

Газеты тех месяцев захлебывались от восторга, описывая так называемую активную оборону, осуществляемую Лизюковым. Между тем дело шло о пустопорожних и неумелых атаках, бесполезно и преступно уносивших массу солдат и офицеров.

Конечно, дивизию я не видел, круг моих наблюдений был поневоле узок, но восстанавливают же зоологи ископаемого зверя по его стопе или челюсти.

С момента нашего прибытия в дивизию только и было разговоров о некоем "зеленом домике", за который вот уже неделю шла отчаянная борьба. Взвод за взводом посылались на приступ, и все безуспешно. Домик этот, судя по рассказам, стоял на самой середине Березовки, как называлась, а может, и по сей день называется длинная улица, протянувшаяся вдоль реки - Нары. Деревянный, как и все дома этой улицы, "зеленый домик" с невероятным упорством отбивал атаки. Улица была нашей, "зеленый домик" немецким.

- Что же это за сила такая?

- Яка там сила! Пулемет в подполе, а перед ним лужа. Нияк не подберешься.

- А пушки на что?

- Пушки! Там, бачишь, старуха осталась. С мальчонком.

И по предчувствию: "Командир взвода Черниловский, к генерал-майору!"

Привожу себя в порядок. За те немногие дни, что провели близ начальства, меня переодели: шинель, сапоги, портупея, кобура с наганом...

Вхожу в прихожую - дом-пятистенка - и первое, что слышу - немецкое "Файер", "Файер". В углу радист, принимающий немецкие команды открытым текстом. Пропускают в горницу. Посреди сам Лизюков, поджарый, быстрый, энергичный.

Жду, когда дойдет очередь до меня. Отступаю на шаг, чтобы пропустить женщину-майора, вынырнувшую из-под запечной спальни, укрытой от взоров плащ-палаткой. Ошарашенно слышу из ее уст грубую брань, обращенную к стоящему у стола капитану. Тот краснеет и вытягивается. "Пока я командую инженерными силами..."

Оторвавшись от стола, Лизюков глядит сначала на меня, потом на стоящего рядом, только что появившегося кадрового лейтенанта. Это нашему брату-запаснику сразу видно.

Первый вопрос ему:

- Людей своих знаете?

- Никак нет, товарищ генерал. Три дня как принял.

- А вы? - это ко мне.

Знаю ли я своих солдат? По правде сказать, очень немногих, директора школы, начальника одного из отделов какого-то наркомата, еще двух-трех. Пару часов тому назад, умываясь у колодца, лишился наручных часов, неосторожно оставленных без присмотра...

- Знакомство недолгое, но, как кажется...

- И прекрасно, большего на данный случай не требуется. Начальник штаба, переписать всех, кто идет на штурм, для представления к наградам. Адъютант, препроводите в штаб полка. И чтобы без особых потерь. Желаю успеха!

Я уже откозырял и сделал поворот к двери, как вдруг она распахнулась и в горнице - без вызова и доклада - оказался красавец-лейтенант с черными отметинами на сияющем лице.

- Вот он немец, достали-таки, товарищ генерал.

И вытянувшись в струнку:

- Товарищ генерал-майор, ваше приказание выполнено. Немец-снайпер обнаружен, захвачен и доставлен. Ранен, правда. Тащили во всю мочь, чтобы не помер до времени...

Лизюков и все, кто был с ним, вышли в переднюю. На полу лежал рыжий унтер-офицер. Одной рукой он прикрывал глаза, другую прижимал к животу. Щека, руки, да и все его обмундирование было в саже. Тяжелое частое дыхание доносило запах чего-то спиртного.

- Где был?

- В дымоходе, товарищ генерал-майор. Вынул в трубе кирпич и через то стрелял. Во, гад, что придумал. Скольких людей погубил.

И снова донеслось знакомое "Файер", "Нох файер". Немец откинул руку, обвел нас ненавидящим взглядом и чуть усмехнулся.

Адъютант тронул меня за руку: "Пошли". Видно, что и он был взволнован. Так ли, как я? Или по-другому?

9

В штабе полка, помещавшегося в большой комнате запущенного дома (для пущей маскировки?), нас провели к командиру. Увидев нас, он откинул шинель, которой прикрывался, тяжело поднялся с видавшей виды тахты, потянулся... Подушкой ему служила старая расписная думочка. На столе, заваленном картами, коптил вставленный в пустую артиллерийскую гильзу фитиль.

- ...в ваше распоряжение...

- Знаю, звонили. И пока вы шли на штурм, его отменили. Хорошо бы навсегда. Садитесь, разговор есть.

- Слушаюсь, товарищ майор.

- Рассказывайте, кто вы, что вы... самое важное. Отцы, дети, есть ли кто за границей... не обязательно. Чего оторопели?

Чего оторопел? Боюсь, что современному читателю, особенно молодому, речь майора ничего не скажет. Стало правилом, что всякий разговор о назначении начинался неизменным: мать-отец-родственники за границей-репрессированные... Только очень смелый и доверчивый человек мог сказать такое незнакомцу, каким я и был в ту минуту.

Несколько дельных вопросов. И затем:

- Вчера у меня тяжело ранило командира роты. Да, тот же снайпер. Он еще утром здесь лежал. Ни на один мой вопрос не ответил. Сказал только... немецкий знаете? Записал я его слова: "Цуфиль цершнирт".

- Я его видел уже без оков.

- Если бы оковы. Связали его телеграфным шнуром. А он и без того помирал. Сволочь, конечно... но солдат отменный... Уважение вызывает. Так вот: могу назначить вас командиром второй пулеметной роты. На место выбывшего... Чего молчите?

- От неожиданности, наверное. Можно мне посоветоваться с друзьями по Коммунистическому батальону? Мне это важно. Троих из них я бы назначил командирами отделений, если бы в том была нужда... Да и вообще.

- Понимаю вас... Но недолго. Через десять минут быть у меня.

Как жаль, что из памяти выпали фамилии многих из тех, кто подал мне тогда благой совет. Политрук мой, тогда еще комиссар роты, увидев записную книжку, отобрал, бросил в печурку: "Помни, комроты, товарищ Сталин приказал: всех, кто будет вести дневники, - расстреливать".

Не знаю, был ли такой приказ, но дневников я больше не вел. Как и все.

- Что ты сомневаешься? Хочешь, чтобы над нами поставили хлыща в хромовых сапогах?

- Прикажете принимать роту, товарищ майор?

Рукопожатие. И напутственное: "Командир батальона у тебя - дурак, трус и паникер. Обороны на твоем участке нет. Должной, я имею в виду. Так что старайся и надейся на одного себя. Через пару дней навещу".

10

Батальонного командира мы увидели уже через полчаса. Естественно, что я отыскивал в его чертах, манерах и словесных оборотах только что слышанную характеристику.

- Москвич, значит? Из запаса, как я понимаю. Да, брат, хотелось бы кого получше, да нету. Обедняли людьми. Ты, часом, не трусоват? Всякое про вашего брата рассказывают... Ну, ладно. Приказ есть приказ. Адъютант, проводи до роты, введи в курс... Стой. Сам пойду.

Пройдя, в точном значении, чистым полем, отдыхающим от посева не по науке, а по войне, вышли мы наконец к Березовке. Огляделся. Раньше всего увидел противоположный берег Нары и стоявшее близ него школьное здание. И там и здесь, на том и нашем берегах, было пусто и тихо.

- Тут стоять не моги. Снайперы.

Мы вошли в дом. Полупустая комната. Русская печь в правом углу. У входа за печью свалена капуста. Горой.

- Здравия желаю, товарищ командир батальона. Рядовой Мамохин.

- Правильно приветствуешь. Вот привел вам нового комроты. Переходишь под его командование в том же качестве ординарца.

- Так точно.

- Товарищ старший лейтенант, - сказал я. - Разрешите мне разместить здесь всех моих товарищей. Темнеет. Холодновато. Ноябрь.

- Сюда не надо. Ты эту демократию брось. Соседний дом пустой. И все пустые. Посторонние, то есть жители, выселены поголовно. Мамохин, проводи и размести. А вот и старшина. Небось по бабам ходил? Вот - запомни - твой новый ротный. Понял? Люди в соседнем доме. Накормить. Дать новую строевую, обеспечить питанием и всем прочим довольствием. Ну как, Мамохин, все в порядке? Тогда следуй на нами. Пойдем, комроты. Осмотрим хозяйство. Раз стемнело, ходи смело.

Ведомые Мамохиным, мы перешли улицу и вошли в нарядный дом с палисадником. Навстречу нам поднялся с кресла, служившего некогда отрадой семейного очага, немолодой невысокий сержант, небритый или плохо бритый. К нему тотчас присоединилось еще двое, вышедшие из соседней комнаты, спальной, как легко было заметить. На столе, приготовленном для ужина, была всякая домашняя снедь вперемешку с пайком. Из хозяйского подпола?

- Прошу к столу, товарищи командиры, - сказал сержант. Командовал батальонный.

- Еще успеете поснидать? Так это у вас называется? Давай покажи пулемет новому ротному.

Мы вышли и направились в огород. Здесь, как это было принято и на моей Смоленщине, в дальнем углу виднелся дощатый сортир. Как я и догадался, пулемет был помещен здесь. В задней стенке строения, в трухлявой доске, сказать поточней, был вырезан кружок и на него выходило дуло "максима".

Отлогий берег вел к недалекой реке. На том берегу были видны укрепления, между школой и каким-то строением прошелся неспешным шагом немецкий солдат.

- И долго вы думаете продержаться в этом доте, сержант? - спросил я.

Тот смутился: "Действовали по приказу, товарищ командир роты. У нас все так строят. На случай атаки. Место видное, обзор опять же".

Ответ сержанта, как я видел, пришелся по душе батальонному.

- Пошли дальше, - сказал он, - тут у меня под мостом бессменный часовой стоит. Тоже обзор.

Мы пошли улицей, удаляясь от центра к окраинам. Сержант возвратился в дом, но не прямо, а огородом, что-то подбирая или срывая с уже опустошенных грядок.

На пути оказался мостик через ручей (или что-то в этом роде), и мы спустились вниз. Часового не было на месте, и отыскался он дремавшим на бревне, замаскированным каким-то уже оголившимся от листьев кустом.

И тут разыгралась отвратительная сцена, завершавшая процесс прозрения, начавшийся с мешковских "людишек".

Батальонный приказал несчастному пехотинцу, которого, как оказалось, забыли сменить, стать под дуло пистолета.

- От имени Родины, от имени товарища Сталина я тебя обязан расстрелять. Ты это понимаешь?

Ответа не последовало. Все во мне бурлило, и в каком-то смятении чувств, по какой-то чудовищной аберрации я вдруг вспомнил пушкинское "Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни...".



- Понимаешь, отвечай, или нет?

И тут вмешался Мамохин. Не я - с языком, будто прилипшим к небу. Мамохин.

- Больной он, товарищ командир батальона. В падучке вчера валялся...

Батальонный, казалось, только этого и ждал.

- Ну вот что. В последний раз тебя прощаю, понял, гад? Нам отступать некуда, за нами Москва. Ты это учти. Сознаешь?

И тут я вспомнил: "Трус он". Как я раньше не подумал?

...И чтобы уже не возвращаться к нему. Каждое утро, подернутое туманом, или если ему это предсказывали, с вечера, а то и ночью он вызывал меня к телефону, находившемуся в штабе пехотной роты, и надрывался от крика: "Ты о возможной завтрашней атаке подумал? Не вздумай проспать. Пойдешь под расстрел!"

- Плюнь, - сказал мне однажды мой пехотный коллега. - Пустой человек. Днем спит, ночью баламутит. Особенно под мухой когда... Я от него спасаюсь во взводах.

Тогда и я порешил: ночью - по пулеметным точкам. Днем-то ходить нельзя. Приняв под влиянием раздражения такое решение, я и не сознавал, каким правильным оно было, как много содействовало и сплочению и боеспособности вновь сформированной роты.

Когда в конце декабря мы предприняли штурм противоположного берега, батальон, не достигнув цели, потерял едва ли не четвертую часть своего состава.

Удрученный потерей девяти человек, явился я к вечеру в хату, служившую чем-то вроде временного штаба, батальонного, полкового. Смещенный и опозоренный Г-н, мой недавний начальник, нашел себе место на печке. Увидев меня, он приподнялся, свесил ноги и закричал:

- Твои пулеметы подвели. Тебя расстрелять надо!

И осекся, наткнувшись на взгляд командира полка.

Но об этом в своем месте.

11

Все следующие дни ушли на переориентацию обороны. В каждом доме был свой подвал или курятник. А это как раз то, что требовалось. Оборудовать амбразуру, защищенную от пуль противника - насколько это вообще возможно, не составило труда. Да и солдаты трудились на славу, обретая и, как теперь говорят, "обстраиваясь" на продуманной и согласованной с ними оборонительной линии, защищенной десятью станковыми пулеметами системы "максим" и двумя скорострельными.

Дежурство, невозможное в прежних условиях, сделалось постоянным. Дежурили по два, лежа на меху или одеялах, поневоле экспроприированных из опустевшего Китеж-града.

Два пулемета, так называемые "кинжальные" или, если хотите, "косоприцельные", мы, после тщательного ночного осмотра наиболее уязвимой части нашего берега, установили в землянках, которые рыли всей ротой в глухие ночи и по возможности безо всякого шума. Входы и выходы из землянок были замаскированы. Ни днем, ни ночью стрелять из этих самодельных дотов категорически запрещалось. Командир одного из них - кавалер ордена Красного Знамени (что по тому времени было крайней редкостью), прошел путь от Днепра - знаменитой Соловьевой переправы до Наро-Фоминска.

- Можете на меня положиться, товарищ старший лейтенант. Мой пулемет фрицев не пропустит.

Вторым пулеметом я назначил командовать человека из своей бригады, заведующего школой, учителя математики. Я предложил ему взвод, он предпочел отделение.

- Что ж вы? Я-то взял роту по вашему совету, Петр Николаевич. У вас уже и практика и теория.

- Из всей теории, которые вы нам преподали, - сказал он мне, улыбаясь, - самое стоящее два-три, три-пять...

- Это чтобы ствол не раскалился, голова, - заметил я ему, - запасных на пулемет всего один. А менять приходится уже на четвертой тысяче. Но ведь это для рутинной стрельбы. А если он попрет через реку?

- Зиновий Михайлович, я не пскопской. Вологодский. Слушаюсь, товарищ командир роты!

Самое трудное, как оказалось, готовить солдата к бою. В том числе высвобождая его от лихости и безрассудства. Носить каски никто не хотел. "Да что я, трус, что ли?" Переставить уборные: "Хороши для пробежки, даже интересней жить как-то". Потребовалось два трагических случая.

Среди бела дня, при покойной тишине, является ко мне без вызова командир дальнего пулеметного отделения и просит - с ходу - разрешения "следовать в медсанбат".

- Что с вами?

- Прострелили, когда ходил до ветру. Одна дырка тут, другая на спине. Насквозь! Бачите?

И стоит на ногах. Украинец-великан. Косая сажень в плечах. И даже не очень-то встревожен.

- Сам дойду. Не надо мне провожатого. Ну, если с Володькой...

Странно, конечно, но дошел.

- Под конец опираться стал. Все тяжелые, - доложил, возвратясь, провожатый.

Второй случай довершил ученье. Лежал парень у пулемета, постреливал порой, отвалился, чтобы взглянуть на мир, почувствовал резкий толчок в голову, треск металла и, как он мне объяснял, "легкое ошарашенье".

Пуля влетела в амбразуру, ударилась о каску, прошлась между нею и ушанкой, вырвала клок металла и вышла наружу. С тех пор каски надели все.

Да и со мной случалось. Перебежав из окопа в окоп, остановился, обозревая и беседуя с бойцами. Не заметив, что бруствер наполовину развалился. Кто-то грубо потянул меня книзу и указал на две дырки в снегу. Затем их стало четыре. И как раз там, где только что некстати торчала моя голова.

12

Один пулемет мы решили установить позади КП - ротного командного пункта, оборудованного под купе спального вагона, накрытого тройным слоем толстых бревен и обогреваемого печуркой, сложенной самолично Мамохиным. Верхняя полка была моей, на нижней спал комиссар роты, слава богу, ни во что не вмешивавшийся.

Бугор, на котором была оборудована пулеметная точка, позволял обстреливать весь видимый нами противоположный берег и таким образом купировать непредвиденное. Идея принадлежала пехотному командиру, который за то не препятствовал мне взять у него недостающих мне солдат для полной комплектации. Он и не скрывал, что главную свою надежду связывает с пулеметами.

Немцы не могли не видеть того, что мы делали. У них была прекрасная оптика, и следили они за нами непрерывно. Даже и ночью, откликаясь огнем на всякий звук: наступивший на жесть должен был искать укрытия. В некоторых местах между нами и немцами была только узкая, едва заледеневшая речка. И до нас доносилось порой издевательское: "Эй, рус, пароль "Мушка"? И в самом деле: чаще всего штабная фантазия не шла далее "Москва - Мушка", "Мушка Москва".

На второй или третий день нашего строительства, что-нибудь к вечеру, по самому краю противоположного берега Нары, то есть в непосредственной близости от немецких окопов и прочих укреплений, появился и неспешным шагом следовал некий мужчина, одетый в крестьянский длиннополый армяк. На поводу у него шла коза.

Чем-то отвлекшись, я увидел эту сцену последним. Поверить в немецкий маскарад? И я - время уходило - приказал командиру отделения: прицел 4, целик 2 влево, огонь!

Выстрела не последовало: "наш это", "мужик с козой", "в своего не стреляют"...

Оттолкнув сержанта и рискуя репутацией стрелка, я взял прицел и нажал гашетку. Ни мужчины, ни козы. Откинувшись назад, я обнаружил две вещи: несомненное попадание, во-первых, и отчуждение окружающих, во-вторых.

Настроение мое можно понять, и мой комиссар не упустил случая его ухудшить. Это не значит, что между нами не сложилось должных отношений. Занятый собой, он никому не мешал жить. Мне, например, он на следующее же утро после знакомства сообщил о своем сне: "Знаешь, командир, ты мне снился мертвый. Хорошая примета. Долго жить будешь". Размечтавшись, он завершал одним и тем же: "Мне бы рану, вот сюда, в ногу, чтобы только кость не задело. Месяц госпиталя верный". Не знаю уж как, но именно так и случилось. Приходит он на КП, сообщает, что ранен, и отбывает.

- Зачем же не сразу в медсанпункт?

- Сапоги поменять. Не в кирзовых же. ...Понимая мое настроение, Мамохин, повозившись у печки, налил чарку мне и всем, кто был на КП, но не успели мы сделать глоток, как послышался шум голосов и в "купе" ввалилось человек пять-шесть солдат. Полковая разведка. Разместились, разговорились. На тот берег, разумеется. Ждать темноты. От еды и водки отказались: "На обратном пути, если вернемся".

- Слушай, старшина. Что, если я тебе своего парня подброшу? Молодца, каких мало. У меня там дело есть.

- А чего ж, давайте, если ручаетесь.

Помнится, я уже упоминал о парнях, которые перешли ко мне из стрелковой роты. Среди них выделялся своей красотой, обаянием и открытостью двадцатилетний Николай К-в. После моих уговоров, подав пример другим, он махнул рукой и выразил свое отношение поговоркой: "Раз такая пьянка - режь последний огурец!"

Я тотчас послал за ним. Он уже, как и вся рота, был информирован об утреннем инциденте.

- Не приказываю, а прошу. Пойдете с полковой разведкой, а на обратном пути свернете налево, проползете до зипуна с козой и... если свой - будем знать вы и я. Если немец, пошарьте его и принесите документы. Разведка подождет. А я вас прикрою огнем на случай...

- Какие разговоры... само собой... вот только темнить, если будут спрашивать...

У меня не было выбора, и в душе я не мог не согласиться с ним. Во всех случаях между мной и ротой не должно быть неправды или полуправды.

- Решено.

Ни раньше, ни позже не было у меня столь долгой ночи. Ложился, вставал, ходил, выходил...

- Идут, - сказал кто-то за моей спиной. Мамохин. А он-то почему не спал?

Парни спустились в блиндаж. Отойти, согреться. Дождаться рассвета. Были довольны. Языка не достали, но домик лесника, о котором много говорилось, засекли... Не всегда ему пустовать. Там по углам бутылки из-под вина.

Между тем улыбающийся во весь рот Николай протягивал мне немецкий аусвайс. Там значилось - ефрейтор Антон Зигель...

На счету пулеметной роты немало чужих смертей и ранений. Но эта смерть запала мне в память как никакая другая. Много раз, уже после войны, конечно, бывая в Германии, я не мог отделаться от чувства своей причастности к судьбе любого из встреченных мною немцев: не твоего ли деда я убил? Или отца, брата?

13

Мгновенно разнесшаяся весть сделала свое дело. Главным образом тем, что дала первый наглядный урок отречения от ставших неуместными лучших человеческих качеств.

Первый, шоковый, но еще далеко не достаточный.

Несчастная 33-я Армия генерала Ефремова, попавшая в окружение под Вязьмой, ценой тысяч жизней задержавшая немецкие дивизии, спешившие покончить с Москвой, и тем самым спасшая столицу, боролась и умирала где-то неподалеку от наших собственных позиций. Едва ли не каждую ночь выставленные мною посты помогали вышедшим из окружения солдатам и офицерам преодолевать уже ледовую Нару.

По строгому приказу мы должны были направлять их прямиком в штаб полка. Большей частью мы так и делали. Но когда ротного комиссара не стало, а нового теперь уже политрука, назначенного из числа моих московских товарищей (после каких-то краткосрочных политкурсов) я не опасался, мы отважились на большой риск: желавших остаться ставили на довольствие и зачисляли в пулеметный расчет. Ибо и оборона не обходилась без жертв, а у старшины, мудрого кадрового служаки, был постоянный резерв, из которого мне собственно перепадала только водка в манерке, на которую неизменно зарились многочисленные инспекции, приходившие из дивизионных и армейских штабов, где ежедневных стограммовых стопок не полагалось.

...Теперь, когда я пишу об этом, меня не оставляет мысль о возможно наших особых симпатиях к несчастной, погубленной 33-й Армии.

Дело в том, что наша Первая гвардейская мотострелковая дивизия находилась какое-то время в составе 33-й Армии. И хорошо помню, что мы уже были в строю, ожидая команды на марш в район Вязьмы.

Неведомо почему нас "отстегнули" за несколько минут до отправления. Что это было за чудо, избавившее дивизию от кошмаров окружения? Как бы там ни было, мы, как это легко объяснить, не только сопереживали и сострадали, слушая горестные повествования прорвавшихся через непроницаемую стену окружения. То были мученики и за нас самих.

Однажды ночью в сильный декабрьский мороз со стороны моста, перекинутого через Нару, - влево от моего убежища - раздался пронзительный женский крик. Замолк и спустя минуту-две снова повторился. Я в это время находился в одной из пулеметных точек, следуя своим еженощным бдениям. Все,

кроме дежуривших у пулемета, бросились наружу. С оружием наготове пробежали мы метров сто и остановились, пораженные странным зрелищем. Луна, помнится, была на исходе и заволакивалась тучками, но можно было различить контуры трех человек, лежавших на льду, уже ближе к нам, но чего-то выжидающих в падающей от моста тени.

Время от времени немецкий пулемет, как бы играючи, постреливал в сторону моста. Мы залегли, и как только цель засветилась, открыли по ней огонь. У меня к этому времени был прекрасный немецкий "шмайсер" и полный ящик патронов к нему. Солдаты были вооружены винтовками. Беглецы ускорили движение и вскоре перешли на бег. Немец молчал.

Добравшись до "дому", мы стали разбираться. Двое мужчин и одна женщина. Один из мужчин был солдатом стрелковой роты, бросившимся на помощь женщине. На руках у него был ребенок, спавший под грудой теплых вещей.

Другим мужчиной оказался, как он сам представился, младший лейтенант, командир взвода, как значилось по предъявленному им удостоверению.

Ситуация быстро разъяснилась. Лейтенант, вышедший из окружения с перебитой, наспех забинтованной рукой, нашел у женщины-еврейки более чем ненадежный кров. Но он успел хотя бы выспаться после многих бессонных ночей, подкрепиться чем было, перебинтовать руку, от которой несло йодом. И женщина, и офицер видели друг в друге спасителей. Все шло как нельзя удачней, но на середине реки выстрел поранил левую руку матери, и ребенок, еще грудной, выпал на лед. Но даже не пискнул: шли, как водится, пригнувшись. Своего первого крика раненая не слышала, "вот только, когда меня ухватили за левую руку".

- Это я, - сознался солдат. - Откуда ж мне было знать?

- Что же было после ранения? - спросил я лейтенанта. - Ведь вы как-то двигались.

- Лег на спину. Мальчонка положил на живот, держал зубами, полз на спине... Трудно, но можно... Я за эти дни и не к такому привык.

Улица была пустой из конца в конец. Но в одном из домов притаилась семья: мать, дочь, внучок, сын дочери. Отец его встретил войну на границе, а больше она ничего о нем не знала. На свой страх и риск я оставил их в покое. Лишь бы не высовывались. В этом-то доме мы и поместили лейтенанта и его боевую подругу. Лечила их наша санинструктор Соня, бойкая, умелая и неприступная. Не по "прынципу", как говорил об этом старшина, а потому что "семейная девочка, не позволяет себе всякого-этого".

Вскоре мы оставили Наро-Фоминск, предварительно взяв его с бою, и что было со спасенными дальше, не знаю. Но о девушке-санитарке не могу не сказать пары слов. И все для того, чтобы стало понятней, "как закалялась сталь". Ибо и только что рассказанное служило нарождавшемуся в наших сердцах ожесточению. Без чего, что там ни говори, нет войны.

...Был вечер. Помню, что ужинали, когда все та же разведка, захватив языка, ворвалась на радостях в дом и потребовала водки. Пока они пили-ели, ибо и от чая не отказались, я разговорился с пленным. Подошла и села рядом Соня, свившая себе гнездо на хозяйской печке, которую порой протапливали.

То был типичный немец - рыжий, дородный, вежливый, внимательный "Графикус", как сказали бы римляне, то есть доподлинный, точно в книге описанный. Музыкант из Кенигсберга. Отец семейства, "хотя одни дочки!". Ни Чайковского, ни Мусоргского не слышал.

- Ну, а Вагнера? - в некотором раздражении спросила его Соня.

- Вагнер - это хорошо. "Тангейзер".

И шепотом:

- Но, говорят, у него отец... не тот, который записан ин фамилиенбух... понимаете, фрейлейн... другой, и притом же еврей...

О школе, которая напротив, он может многое рассказать. Там живут солдаты. Но холодно. И нет удобств. "Приходится бегать ин конъюнктуртуалет под вашими выстрелами. А вы не пропускаете случай".

Едва я добрался до самого важного, как подъехала штабная машина и разведчики, поднявшись с мест и обнажив оружие, стали выводить фрица в темноту ночи.

Соня моя встрепенулась, будто ее укололи:

- Ну как вы можете? Он же думает, что его на расстрел ведут.

- Ну и пусть думает...

- Как не совестно. У него семья, дети!

И тут произошло непредвиденное.

Немец остановился, повернулся к девушке, радушие, только что трепетавшее на его лице, сменилось презрением, и он на вполне приличном русском сказал: "Не выиграть вам войну. Нет! Рабочие в солдатских шинелях не изменят фюреру".

И пошел к выходу. Соня, закрыв лицо, зарыдала. От стыда. И этот ее плач был эффективнее многих политучений.

14

Ситуация резко обострилась, когда немцы, прорвав оборону на фронте соседних с нами дивизий, чуть ли не в одночасье захватили патефонную Апрелевку.

Под влиянием обстоятельств третий стрелковый батальон и кое-что из артиллерии были повернуты лицом к Москве. Окружение.

Провиант (и табак) перестали поступать, и нам было сказано: питайтесь чем можете. Стрелковая рота, наш сосед, рассредоточилась по флангу. Пулеметную, с ее надежно организованной обороной, не тронули, но предупредили о новой ответственности.

Теперь мы с моим новым политруком стали бывать на всех 12 пулеметных точках еженощно. И всюду нас, менее всего обеспеченных, ожидали с импровизированным угощением из местных запасов. Без расточительства. Бесхозных коров пришлось прирезать, и на столах появилось мясо.

Пулеметы работали исправно, солдаты в совершенстве овладели таким тонким ремеслом, каким является должная "упаковка" пулеметных лент, ящики с бронебойно-зажигательными лентами стояли особо, дежурство было безупречным. Полностью укомплектованная, дружная и надежная рота стала такой не без влияния тех, кто пришел из Коммунистического батальона. Неминуемого боя, как я видел, никто не боялся. Хотя и страсти испытать его никто не питал.

...Но день настал. Уже с вечера меня стали то и дело вызывать к телефону, находившемуся в стрелковой роте: смотреть в оба, что-то готовится! Потом вызвали политрука. Вернувшись, он взял автомат и, обратившись ко мне, спросил: "Комроты, вы не возражаете, я пойду к Е...ву?"

Я и сам его хотел просить об этом. Крайний пулемет. На стыке с другим подразделением. Место неспокойное.

- Бывай!

Сам я, оставив Мамохина на командном пункте, перешел улицу и, спустившись в подпол, прильнул к амбразуре в надежде хоть что-нибудь рассмотреть. Бинокля у меня еще не было, сам же я близорук до сего дня. И уже тогда носил очки.

- Вроде бы все спокойно?

- Так-то так, - ответил мне командир отделения. - Но огни в том крайнем окне... в школе... видите? - горят дольше обычного... А-а, потух.

Пулемет этот был у меня по-своему особенный. С недавнего времени стали требовать сведений о всех убитых за сутки солдатах противника. Или за неделю? Не очень помню. Может, потому, что считал такого рода статистику вздорной. Иди проверь...

Но с этим пулеметом все было как-то иначе. Донесения отличались какой-то странной убедительностью. Движимый скорее любопытством, чем подозрительностью, я как-то задержался здесь до утра. Ибо стреляли они в тех, кто проскакивал между школой и "конъюнктурным туалетом", сооруженным, как уже говорилось, в ближнем сарае. Между школьным углом и сараем было что-нибудь около 8-10 метров.

Короче сказать, залег я на месте второго номера, а командир - звали его Алексеем, фамилии не помню - изготовился для стрельбы. Мелькнула и пропала фигура. Досадно. Потом вторая. Пулемет молчал. Третьей повезло много меньше. Было видно, как сама она стала заваливаться на бок, пока не исчезла.

- Занятный у вас спектакль, - сказал я, обидев ребят. Что-то человеческое шевельнулось во мне, что ли?

- Вроде того, что с козой, - сказал, усмехаясь, Алексей. - Коза-то была ни при чем.

- Как же ни при чем, - отшутился я. - Разве вы не знаете, что она была в связи с врагом народа?

Все засмеялись - собралось в кучу все отделение. Инцидент был исчерпан и понимание восстановлено. Но на приказ "продолжайте в том же духе" не хватило духу. Впрочем, немцы сподобились, наконец, натаскать парт и всякого иного хлама. Волей-неволей пришлось сосредоточиться на самом туалете.

...На этот раз я пришел потому, что здесь же, в том же доме находился КП командира первого взвода. Мне нужно было сказать ему то, что вдруг, под влиянием тревоги, пришло в голову.

- Михаил Павлович, мы говорили уже о вашем заместительстве. Вы, я знаю, противитесь. Лучшего у меня нет, а я так же смертен, как и другие. Остальных взводных я сейчас навещу и все скажу. Это приказ!

Так я и сделал, обходя пулеметы. На душе было неспокойно, я изо всех сил боялся передать свою тревогу ребятам. Но они ее заметили.

Мне как-то прежде многих других запомнился красноармеец, как тогда говорилось, С., чуть ли не единственный отваживавшийся, хотя и перебежками, передвигаться по Березовке в дневное время. В часы нашего ночного разговора он выделялся своим остроумием, какой-то особенной свободой поведения, не переходившей границ дозволенного в отношениях с командиром. Включая и непосредственного начальника, бывшего его одногодком.

- Добрый малый, - говорил об С. этот последний. - Когда хлеб делить, ему одному доверяем.

И этот-то парень в ту самую ночь, и как бы между прочим, сказал мне то, что и по сей день согревает меня более моих званий и наград:

- Я, товарищ командир роты, сам по себе слесарь, но случалось улучшать свое жизненное положение незаконными средствами. Воровал я, короче сказать. Случалось, что и на Сушке.

- Сушке?

- Сухаревке, значит. Но тебе скажу вот что: политрук наш нынешний парень хороший, да и взводный не шебуршит понапрасну. Но если мне придется вытаскивать раненого - то только вас... Думайте, что хотите, но слово мое камень.

Почти тотчас прогремел орудийный залп. Не прощаясь, я лишь махнул рукой и бросился к себе на КП. Орудийная стрельба, в том числе и ночная, не была чем-то новым и неожиданным. Однако на сей раз огонь становился все более грозным, и мы с Мамохиным вынуждены были держаться укрытий и маневрировать соответственно.

Светало, но, как всегда в середине декабря, неспешно. Снаряды ложились не очень густо, и притом рассредоточенно по всему фронту, насколько я мог его видеть, стоя у входа в мой поднакатный КП.

- Идут! - крикнул кто-то. И при вспышке взрыва мне удалось увидеть на мгновенье сваливающиеся на лед шеренги.

Тотчас на них обрушили свой огонь солдаты стрелковой роты. За ними вступили в действие пулеметы. Все, кроме кинжальных. Сердце замерло, и мгновенья, как это иногда бывает, показались часами.

- Пошло, - сказал Мамохин. - Кинжалы заработали!

Что-то треснуло у меня за спиной, я обернулся и увидел, что оба номера придворного расчета, первый и второй, повержены на землю. Я, естественно, бросился к ним, опережая Соню и догоняя Мамохина.

Прильнув к пулемету и достреляв до конца начатую ленту, схватил новую, приготовленную третьим номером, которому Соня утирала кровь, текущую со лба. Двое других не подавали признаков жизни.

Довернув винт кверху и распустив каретку на всю ширину, я было приготовился бить по тылам противника, как и было задумано, но тот же Мамохин удержал меня, коснувшись руки.

- Побегли назад, - сказал он.

Где-то еще стреляли, но пулеметам можно было и остановиться. Все те же стволы, бывшие в дефиците.

Теперь следовало заняться убитыми. Соне уже удалось вызвать санитаров.

- Да не убиты они. Пульс! Давай в дом. А то еще замерзнут.

Мы спустились вниз, в КП. Теперь можно было расслабиться и, чтобы унять неостывающий азарт, выпить положенные сто граммов.

- Сколько, по-твоему, все это заняло?

- Минут пять, - ответил Мамохин.

- Чего хотели немцы? Столь малыми силами? Да еще против гвардии?

Прибежал связной от командира стрелковой роты:

- Звонил и батальонный, и командир полка. Всем привет, а вашей роте особенный.

Мамохин налил стопаря и ему. От века принесшего добрую весть награждают... Хорошая традиция.

Вестовой еще только допивал из стакана, как где-то рядом грянули нежданные разрывы тяжелых снарядов.

- Наши проснулись, - сказали в одно слово солдаты. - Резерв главного командования. Спасайся кто может!

И действительно так. За несколько дней перед тем, явившись откуда-то и пристреливаясь, артиллеристы РГК, держа на прицеле школу (как мы предполагали), зацепили нас. Командир пулеметного расчета, прекрасный, милый человек, был искалечен, лежа в собственной постели. Артиллерийский снаряд, следуя по своей траектории, ударился о фундамент дома, взорвался, осколки прошили деревянную стену и, прихватив по пути древесину кровати, застряли в мускулатуре обоих предплечий... Ни в сказке сказать...

С тем его привезли ко мне в дом, и с тем мы его отправили в медсанбат, ибо всякое прикосновение к торчавшим из рук "занозам" причиняло ему нестерпимую боль. Так и не знаю я, что с ним стало. Хорошо помню, что любимой темой его разговоров было изобретение нагрудных жилетов, защищающих от пуль и осколков. Теперь это называют бронежилетами. Что б им появиться на полстолетия раньше?

...Убитых и умерших от ран - до санчасти - мы хоронили сами. С соблюдением скромных воинских почестей. Каре вокруг могилы, прощальное слово, пара залпов.

На следующий день нас посетил командир полка. Со времени первой встречи мы с ним не виделись. Только обменялись подарками. Я послал ему от наро-фоминских щедрот керосиновую лампу и подушку, он мне бутылку вина. Была ночь, и можно было, соблюдая осторожность, посетить любую из "точек". Он выбрал по карте ближайшую, но не самую близкую.

Все было как должно. Майор поблагодарил за службу, за преподанный немцам урок, как он выразился, а затем, как это не редкость, вышел наружу конфуз. Пулемет, вычищенный, заправленный, отказал. Как назло!

- Так оно и бывает, - сказал, улыбаясь, командир полка и, подойдя к пулемету, взялся за рукоять, нажал гашетку. Пулемет послал в ночь свои два-три, три-пять.

- Так-то! Ты на что нажимал? - спросил довольный собой командир. Впредь не робей перед начальством. Чудак-человек!

Вскоре его перевели куда-то. И было объявлено приказом, что новым командиром Первого гвардейского мотострелкового полка назначается подполковник Нерсес Балоян.

15

Я уже говорил, что по приказу командования Березовка была очищена от проживающего там населения. Хотя ни понять, ни оправдать этой меры я не могу. На мой вопрос, куда подевались обыватели сих мест, ни Мамохин, ни другие не знали; Так они говорили, а у меня не было оснований им не доверять.

Ночами мне не раз виделись двигавшиеся с осторожностью тени, тотчас куда-то исчезающие. Порой там или здесь видел я у своих ребят простые деревенские кошелки, наполненные провизией, как бы ожидающие хозяек. Это несколько удивляло, но ни спрашивать об этом, ни тем более вмешиваться в такого рода дела я не считал нужным. Есть вещи, которые командира не касаются.

А однажды, зайдя к командиру стрелковой роты, я обнаружил у него двух миленьких девушек, исправно чинивших офицерскую одежду - и на швейной машине, и на руках. Из деликатности поспешил уйти. Сам я в такого рода услугах не нуждался. Мне и самому не составляло труда пришить пуговицу и даже постирать подворотничок, но обычно Мамохин меня оттеснял... Что им двигало? Уж верно не корысть. Ибо страха, что я, не дай бог, отошлю его в строй, у него не было, да и не могло быть. Он вообще не испытывал страха.

Как-то сообщили мне, чтобы явился я в штаб батальона получать жалованье. Ну то есть то, что я оставил себе от него. Остальное, много большее, причиталось жене и дочке - по так; называемому аттестату.

Шли мы с Мамохиным все тем же нескончаемым полем, не спеша, даже как бы наслаждаясь прогулкой. Но тут оба заметили, что попали под огонь снайпера. Залегли. И почти тотчас я услышал тонкий детский голосок, доносившийся как бы из-под земли. Прозвенел и замолк. Почудилось? Перебежками, как водится, мы миновали опасное пространство и заявились в штабе батальона. Там я дал волю чувствам, что это за полковой казначей, который трусит дойти до окопов и поручает мне донести до роты все те деньги, которые ей полагаются?

- У меня не только ротные деньги, - отбивался казначей, - я не могу рисковать суммами. - При этих словах взорвался и батальонный. Больше мы за деньгами не ходили.

На возвратном пути мне вновь послышался детский плач. Я остановился.

- Где этот плач? Отвечайте, если я приказываю!

Так я еще ни разу не говорил, и Мамохин с некоторым удивлением посмотрел на меня.

Потом, ни слова не говоря, стал отклоняться в сторону, и вскоре мы очутились перед несколько замаскированным входом в подземелье. Я поднял крышку. Как рассказать о том, чему я стал очевидцем!

На глубине по меньшей мере трех метров от поверхности была вырыта большая прямоугольная яма, по сторонам которой сидели и, казалось, окаменели человек 50-60 стариков, женщин, детей, включая грудных.

Каждый, кто видел траву под поднятой доской - и живую и мертвую одновременно - сможет представить себе эти застывшие в страхе и безмолвии лица. Хлынувший сверху свет ошеломил и самых малых, самых сирых. Что было делать?

Еще, должно быть, живы свидетели, и они не позволят мне неправды.

- С наступлением темноты, - сказал я этим людям, и они повернули ко мне все еще бесстрастные лица, - с наступлением темноты поодиночке или парами отправляйтесь по домам. Кроме тех домов, где стоят красноармейцы. И чтобы ни один из вас не появлялся на улице в дневное время. Матери с грудными детьми выйдут первыми. Мамохин, проследите, чтобы все было как нужно.

Лет двадцать тому назад, летним днем, желая показать жене Березовку, о которой я и писал ей, и говорил после войны, мы отправились в Наро-Фоминск. Улица была вроде той же, но дом отыскался не сразу. Я его угадал по соседнему. В палисаднике перед домом возилась с цветочным кустом уже немолодая женщина.

- Скажите, пожалуйста, это в вашем доме был устроен подпол с двумя матрасами, как в купе вагона, с печкой...

- А зачем вам?

- Это был, как я думаю, мой командный пункт.

- Может, и был. Мне было тогда шесть лет.

- За печкой была сложена капуста, и я приказал не трогать ее ради хозяев...

Все переменилось сразу.

Женщина расцвела, всплеснула руками: "Так мы же только этой капустой и выжили, можно сказать. Заходите, пожалуйста".

Во дворе дома двое мужчин пилили дрова. Мы разговорились. Наконец, я подвел их к заветному углу и сказал: "Здесь, пожалуйста, не копайте. Наткнетесь на моих товарищей, завернутых в плащ-палатки".

Молча и согласно они кивнули головами.

С того времени я в Наро-Фоминске не был, хотя и звали меня посетить местный музей и поделиться воспоминаниями. Имя полковника Балояна было здесь хорошо знакомо. "Он у нас почетный гражданин города". Я дал слово приехать в ближайшее воскресенье. Но не сдержал его... Что помешало?

16

Во все те же суматошные дни, о которых я уже рассказал, пришло мне письмо из дому, из Арыси. Проглядев его, я отложил настоящее "второе чтение" до другого раза. Но не нашел письма. Растормошил все, включая вещмешок.

- Может, я сунул в твой, - сказал я Мамохину, - висят рядом.

Мамохин, не говоря ни слова, снял свой мешок и высыпал его содержимое ко мне на кровать. Последними выпали часы. Было от чего свихнуться. То были мои часы, украденные при умывании. Не менее был озабочен сам Мамохин. Ото дня кражи до моей встречи с ним прошло дней десять. И тут меня осенило: Сушка?

- Бог с ним, с письмом, - сказал я. - А вот что пропажа нашлась - не знаю как тебя и благодарить. Не все мне чужие носить.

Мамохин никак не реагировал. Что-то кипело в его мозгу. Но мне не нужны были его догадки. Больше мы к этому вопросу не возвращались.

За отсутствием письма мне ничего другого не оставалось, как вспоминать его содержание.

Арысь... живем недалеко от станции... шумно... в глиняном доме... кругом ящерицы... однажды залез ядовитый паук тарантул... мы испугались как и всякого паука, да еще такого большого, но спасибо соседу. Прибежал, убил и сказал, чтобы остерегались. Смертельно опасен. С водой трудно... кое-что продали... спасибо, получила первые деньги по аттестату... а себе ты оставил? Женя устраивается в местную школу, значит, будет саксаул на зимнее время... Галя немножко прихворнула от перемены климата, но сейчас она в полном порядке... ты для нее "в командировке" и должен обязательно вернуться. Как я рада, что мы отыскались.

И тут вошел помощник начальника штаба полка. По оперативной части, ПНШ-1. Капитан. Знакомство наше было шапочным. Он кадровый, я запасный. Это долго сказывалось, чуть ли не всю войну. Прошлый раз он привез мне именную благодарность командира полка за отражение немецкой атаки. Ничего большего по тамошним временам не полагалось. На весь полк было, как помнится, три-четыре орденоносца. Походили, похвалил мои доты. Выпили, как водится. Остался ночевать. Зачем теперь?

Наконец, все угомонились, политрук отправился с Мамохиным "в обход", а мы, разложив карты, стали обсуждать диспозицию предстоящего наступления на Наро-Фоминск. Штаб намеревался выставить на противоположном берегу реки два моих пулемета, а остальными маневрировать по ходу дела. Я решительно возразил против этого плана. "Максимы" просто не взберутся на гору и по такому морозу стрелять куда-то вверх не смогут. Понапрасну потеряем и людей, и технику.

- А скорострельный? Он же на треноге и не весит... Давай их.

Этот план был приемлемее, но и он не сулил особых преимуществ. В конце концов, есть боевой устав, определяющий место пулеметных подразделений как в наступлении, так и при отступлении.

- Не кипятись. А на эту скворешню не хочешь?

- Там у меня мастерская. Ленты набивать. Скорлупка. Если демаскируем, я останусь безоружным.

В конце плодотворной работы, уже к полуночи план действий был выработан. Не самый лучший, как оказалось, но ведь и Наполеон, позвольте сказать, не очень-то верил в свои диспозиции, главное - ввязаться в бой, а там видно будет...

- Решено. Лишь бы только батальонный не вмешался.

Как с этим?

- Фрукт. Беру его на себя. Действуй, как договорились, и о нем не заботься. Штаб полка будет там же, где и батальонный. А ночевать у тебя буду ради двух целей: побыть на твоем совещании со взводными и свести тебя с пехотой.

Назавтра, 26 декабря 1941 года, сразу с темнотой мы снялись с привычных мест. Не без грусти.

Ведомые политруком, которому господь дал рысьи глаза и собачий нюх, двинулись вдоль Нары, никем не обстрелянные и никем не увиденные. К утру 27 декабря все были на месте. Стрелковые роты, более мобильные, уже изготовились к атаке. Для многих, для большинства то был первый экзамен на храбрость, первый жертвенный акт в только еще начавшейся жизни.

Больше всего меня беспокоил подмостный пулемет. Люди здесь подобрались зрелые, немолодые, семейные. От новогодних подарков, доставшихся роте, был ящик с конфетами. Из Иваново, как помнится, были еще и теплые вещи. Многое мы роздали, конечно, но политрук, как оказалось, припрятал кое-что "на будущее время". Тогда я было взбеленился, но сейчас, взяв столько кульков, сколько мог дотащить (то бегом, то ползком), отправился под мост.

Он, как оказалось, был густо заселен. Солдаты, офицеры (командиры, как мы тогда говорили) стояли кучками, лежали на занесенной ветром соломе, сидели на корточках. Все только пехота. Были здесь и знакомые и незнакомые, и все вместе с недоумением глядели на меня и мой такелаж.

- К пулемету? Идите за мной, провожу. Только что потеряли человека. Высунулся и получил пулю в плечо. Тут их как мух на скотобойне.

Ребята мои еще устраивались, надеясь уберечься не столько от немцев, сколько от всегдашнего подмостного ветра. Да еще в декабрьский мороз.

Командир взвода был здесь же. По собственной воле. Все из того же Коммунистического.

Раздав кульки и опорожнив "для сугреву" фляжку с водкой (были, кажется мне, еще и пара шерстяных носков и что-то из махорки), улегся я вместе с другими, загороженный балкой, и затянулся наскоро скрученной махрой. Хотя у меня, конечно, были папиросы. Все тот же, еще не исчерпанный, "Беломор".

Я очень любил командира расчета (отделения), зырянина, как он мне представился в первое наше знакомство, полагая, по всей видимости, что слово "коми" мне неизвестно. Серьезный, но очень отзывчивый на шутку, умница, надежный и немногословный, он был лет на 15-20 старше меня. Колхозник, четверо детишек...

Случилось, что все они или некоторые из детей - не помню Уж - заболели корью, и отец их продал портсигар, чтобы послать жене денег на поправку. Мы, офицеры, узнав о том, собрали что могли и тайно от отца отправили рублей 100-150 по его деревенскому адресу.

Когда настало время прощаться и мы с командиром взвода пожелали им выстоять и выжить, зырянин поднялся с корточек и с какой-то подкупающей простотой сказал:

- Вы про нас не волнуйтесь. Родина для нас слово не пустое. И мы будем тут до... ну, как сказать?

Мы поцеловались.

Как же я был рад, когда с ними все обошлось.

17

Первые залпы застали меня на чердаке. Здесь, как уже говорилось, разместились "патроноукладчики". Среди них запомнился мне один-единственный. Как-то, в хорошую минуту и при большой компании, Мамохин полез к себе в мешок и вынул из него картон, на котором искусная рука запечатлела моего ординарца, уловив и тонко подчеркнув свойственное ему швейковское лукавство. Все читавшие Гашека расплылись в улыбке. Кроме самого Мамохина, знавшего о Швейке лишь понаслышке.

Льва по когтям! Решив сберечь для России художника, я определил парня, оказавшегося к тому же еще и очень приятным, в "патронажную команду". Здесь на чердаке он ловко орудовал набивалкой или как она там называется... уже забыл.

Каким же подлинным огорчением было для меня известие, что в числе погибших от шальной мины, угодившей в чердак, оказался именно этот парень... Андрюша. Нет на мне вины, но совесть зазрит.

Первая наша атака была отбита, и на этот раз Нара приняла на лед серые шинели, как еще недавно зеленые. Все мои пулеметы уцелели, кроме одного, которого на месте не оказалось.

Я залег за ближайший куст и стал обшаривать глазами берег. Бинокля мне достать все еще не удавалось. Мамохин лежал рядом.

- Вот они, - прошептал он, и по его протянутой руке я увидел груду сбившихся в кучу людей и опрокинутый набок пулемет. Прямо против нас отделился от противоположного берега офицер и, не маскируясь, побежал на нас. Неслышный выстрел уложил его на лед.

- Политрук это, - прошептал знавший все и вся Мамохин. - Хороший мужик, между прочим. Помочь, что ли?

В ту же минуту на льду оказался одетый налегке герой. Добежав до раненого, он взвалил его на плечо и бросился к заветному берегу. Немцы не стреляли.

Мысли мои меж тем были заняты пулеметом. И его командой. Там находился мой комбатальонный товарищ, директор школы. И совсем еще юный, 17-летний мальчик. По-детски храбрый, по-детски пугливый. Во время одного из артналетов он, будучи у меня в доме, полез за печку, прямо в "капустный ряд". И многажды бесстрашный, как это выявилось в утро немецкой атаки.

- Надо идти! Не знаю, чем помогу, но иного выхода нет.

- Вон там лучше, - угадав мое движение, сказал Мамохин. И то был именно тот совет, который спасает жизнь. Мы перебежали Нару и подползли к пулемету. Вся команда погибла. Мина попала в цель. И, видно, не одна только мина.

Вася, мальчик, о котором я только что говорил, умер как герой. Держа в руках бинт, приготовленный для кого-то другого. Странным образом удержавшись на согнутых ногах, он был подобен статуе, изваянной самой Смертью. Остальное не помню.

Мамохин меж тем покатил пулемет в другое, лучшее место и изготовился к бою. Отступать было нельзя. Бой все продолжался, и, глядя налево, я мог заметить, что наши достигли верха и залегли на опушке. Спешить нужно было к ним, и я подал знак Мамохину. Патронный ящик лежал рядом, и я потащил его с собой.

Наконец мы устроились среди своих. Ближайший солдат попросил меня "пройтись по соснам", на которых, как они видели, устроились снайперы. Мы поворотили пулемет, но он молчал.

Непременной частью нашего зимнего обмундирования были большие теплые меховые варежки. Всем хороши, но ремонтировать пулемет при одном-единственном пальце было невозможно. Не раздумывая, снял я варежки и поднял крышку "максима". Резкий ожог! Быстрей, быстрей!

Слава богу, замок был в порядке, остальное как-то ушло из памяти. Пулемет заработал. Лента кончилась. Делать было нечего, и, руководимые безошибочным чутьем ординарца-товарища, мы благополучно пересекли Нару в обратном направлении. С пулеметом, разумеется.

И вовремя. Меня требовали в штаб полка. Здесь, в доме было тесно от людей, но порядок соблюдался почти безукоризненный.

Подполковник Балоян - только теперь мне довелось его наконец увидеть, подозвав меня, спросил:

- Сколько у вас пулеметов?

- Все двенадцать, погибло пулеметное отделение, но всех потерь пока не знаю. Считают.

- В чердак еще было попадание. Ну, вот что. Людей у меня для вас нет. Найдите выход сами. Главное же в том, что полк покидает позиции, чтобы... как приказано, одним словом... ожидается приход свежей дивизии. Вам же придется взобраться на бугор, расставить на нем пулеметы и провести ночь в приятном одиночестве... Говорят, вы человек сметливый. Надеюсь, вывернетесь. Хотя должен вас предупредить: немцы, насколько я их знаю, попытаются сбросить вас в Нару и вернуть себе контроль над поляной. Впрочем, не знаю поможет ли вам это, но в полукилометре слева от вашей роты уже расположилась полковая школа младших командиров. Человек тридцать. Желаю удачи. Без приказа не отходить. - И Балоян подал мне руку.

Царило молчание, и, выходя на мороз, я чувствовал на себе внимательно-настороженные взгляды остающихся.

Рота моя меж тем собралась. Все одиннадцать отделений, все четверо командиров взводов.

Занятый своими мыслями, я не обратил внимание на сани, стоявшие у самой двери.

- Черниловский, ты?

Я оглянулся. В санях лежал тот самый политрук, которого сразила пуля на льду. Теперь узнал его и я. Он был соседом по стрелковой роте.

- В живот угодил, сволочь, - сказал он. - Подыхать везут.

Сани тронулись и скоро скрылись из виду.

Мы пошли в гору, на тот берег.

...С ранних заморозков и до поздних мартовских дней я ношу перчатки. Над этим порой шутят. Поначалу я пытался объяснять историю с обмороженными руками, но потом перестал: видел, что не очень верят, а еще менее сочувствуют.

18

Тактика наша была рассчитана на блеф, на обман. Пулеметы, передвигаясь с места на место и постреливая там и здесь, должны были возбудить в недремлющем противнике убеждение в безнадежности или рискованности ночных вылазок, а тем более атаки. По временам чудилось, что противник (все еще цепляясь за окраины Наро-Фоминска и в соседних деревнях) проявляет инициативу, но каждый раз оказывалось, что дело не идет далее разведки, скользящей вдоль лесного массива, окружавшего поляну.

Тишина стояла такая, напряжение было столь велико, что пулеметные очереди вызывали порой раздражение. Одни, совсем одни. На всем белом свете.

У дороги, ведущей вниз, в мир людей, стояла какая-то странная соломенная башенка, невесть как и зачем сооруженная. Мы еще застали в ней офицера, сидевшего на корточках и переговаривавшегося по рации... Каждый в то время шифровал свою речь как мог, и случайному человеку она должна бы казаться бредом: снаряды, например, назывались у нас "огурцами", подразделение "хозяйством такого-то" и т. д. Между тем немцы были далеко не идиотами и "читали" эти шифровки так же просто, как и мы сами. Пленные нередко употребляли наши же выражения.

Подойдя к будке, я услышал тревожное:

- Пришли, пришли... располагаются... небогато живут... на тройках не разъедешься... шарабаны при них, да упряжь коротка (патронов было и в самом деле впритык)... Настроение мое может не нравиться, как бы потом не пожалеть... Ну, я собираю... Не о чем мне с ним толковать, он и сам не дурак (это, наверно, обо мне)... Когда-то еще будут... Курочка в гнезде... Дай-то бог... Доложи, что я собираю рацию... Темнеет... Все они верно делают...

Разговор этот тревожил, и я удалился.

Когда вернулся, будка была опрокинута, офицер, как мне сказали, "убрался вон", как он этого страстно желал. Мне так и не сказал ни единого слова. Ни здравствуй, ни прощай. Мы подняли будку, кое-как установили, и она сделалась новым КП.

Ближе к утру, то есть к наиболее вероятному часу атаки, взводы стали все ближе и ближе подбираться к будке, как если бы в ней - спасение. Поначалу я решил было остановить эти маневры, но передумал. И расположил пулеметы - посовещавшись со взводными - центрически. Защищая себя, мы защищали бы все самое важное на нашем пространстве, и особенно выход вниз, к нашим частям, быть может, уже, впрочем, удалившимся.

Внезапно все переменилось, солдат из боевого охранения прибежал взволнованный: немцы!

И действительно, выйдя из будки, я заметил некое подобие колонны, движущееся снизу вверх, с нашего тыла. Уже и говор доносился.

Взяв с собой пару солдат с автоматами и повернув в тыл два пулемета, пошел я навстречу неведомо кому, переложив парабеллум из кобуры за пазуху, в промежуток между крючками шинели, как мы это обычно делали в подобных ситуациях.

Колонна была уже хорошо видна. Говор был неразборчив, но явно не русский.

- Колонна, стоять! Направляющий, ко мне!

Приказ оказал должное действие, и в этот момент я вспомнил об обещанной нам замене.

Обмен паролем. Латышская дивизия. Приказ спускаться к своим и ждать дальнейших распоряжений.

Внизу нас уже ожидал радостно возбужденный Петр Федорович Бородок, капитан, начальник штаба полка.

- От имени командования благодарю за храбрость и стойкость. Командира роты приказано представить к ордену Боевого Красного Знамени...

19

Теперь, когда все кончилось превосходным горячим завтраком (и безотказными добавками к нему), горячим чаем и положенной чаркой, мир преобразился. И тут меня охватил смех: понял я наконец, что значила мучившая меня поговорка насчет курочки в гнезде... Ему, очевидно, сказали о финале нашего "дежурства", а он усомнился. Мне и сейчас, когда пишу, смешны и моя недогадливость, и сама метафора. Любопытно было знать: поняли немцы или столь же мучились загадкой, как и я сам?

Полк наш, по счастью, еще не ушел, хотя и изготовился к маршу. Мы могли бы без труда занять свое место, но задержались по приятному обстоятельству.

Старшина и выделенная ему команда притащили санки под пулеметы и не менее 20 коробок с лентами.

Теперь, когда "максим", как я слышал, снят с вооружения, читатель может не знать, что эта машина весит 60 килограммов, а ее катки никак не приспособлены к движению по снежной дороге. И не будь санок, солдатам пришлось бы расчленить пулемет и нести его по очереди: одному 42-килограммовый станок, другому 18-килограммовое тело.

Станок перегибался и хорошо ложился на оба плеча. На час-полтора. Тело же, имея уступ - от магазинной части до ствола, - хотя и входило в плечо, но было в буквальном смысле труднопереносимым.

Санки были спасением, и расчеты принялись закреплять пулеметы, прилаживать даже и какую-то часть коробок. Ибо ко всему этому каждый солдат нес на себе еще и винтовку, противогаз, патронташ и вещмешок, пополненный походным пайком (НЗ).

Ко всему прочему, за два месяца стояния в Березовке люди отучились ходить споро и ловко, как подобает солдату. Меж тем путь предстоял и долгий, и тяжкий. На Боровск. Наро-Фоминск мы оставляли навсегда.

Дорога к старинному Боровску была хорошо укатана и утоптана, так что двигались мы споро. В бою оказались, уже взобравшись на защитный боровский вал, сооруженный в те времена, когда город переходил из рук в руки, пока Иван IV не пригвоздил его к Москве.

Наконец мы достигли центральной "торговой" площади старого купеческого города и здесь остановились.

- Развод по домам. Три дня отдыха!

Благодать.

Идя к себе, я успел увидеть, как похоронная команда стаскивала убитых немцев на центральную площадь городка. Почему так, не знаю.

Вечером того же дня Мамохин принес мне письмо, написанное на немецком языке и адресованное - по конверту судя - в город Галле.

На следующее утро мне показали и самого немца. Высокий рыжеволосый красавец лет 22-25, он лежал на самом верху гекатомбы, выставив прекрасные саламандровские сапоги, которые кто-то безуспешно пытался снять. Мороз мешал.

Здесь же я перевел как мог с немецкого на русский страдания и надежды юного Вертера... Вертера на новый манер, разумеется.

Письмо было любовное, и девица называлась по-нежному, но солдаты мои, да и все, кто был с ними, становились все более строгими и рассерженными:

"...Я уже тут кое-что присмотрел, любовь моя. Сказочное место для нашего с тобой гнездышка. До Москвы не близко, но и не очень далеко. И когда мы здесь обоснуемся и проведем настоящую дорогу, до Большого театра будет часа полтора езды... Строиться будем у Протвы - как называется речка..."

Помню и кое-что другое, но умолчу, чтобы не разжигать страстей. После войны, уже побывав в десятке стран, лежащих за нашими рубежами, я упорно уклонялся от посещения Германии, включая ГДР. Война давно кончилась, прошло лет 20 уже, когда любопытство взяло верх и мы с дочерью прикатили в Берлин по любезному приглашению.

Что-то тяготило меня. И этот город, столь ненавидимый еще недавно, и эти люди, довольные, сытые, хорошо одетые, их ухоженные дети...

- Папа, как ты ходишь? Будто ты опасаешься встречи?

И действительно. Что-то продолжало жить во мне, хотя и подспудно. Дойдя до угла, я останавливался и оглядывался, ожидая автоматной очереди.

Отошел я или, точнее сказать, стал отходить в поезде на Дрезден, когда разговорился сначала против охоты, а затем с интересом с удивительно симпатичными парнями, которым и Гитлер и нацизм были столь же ненавистны, что и мне. Один из них, несмотря на мое сопротивление, довел нас с дочерью до Хаусциммербюро и распростился лишь тогда, когда мне вручили адрес хозяйки.

Последний, четвертый раз моего пребывания в ГДР пришелся на октябрь 1989 года. Когда в Лейпциге собрался международный конгресс, посвященный 200-летию Французской революции. Жил я в отеле "51ас11 Ье1р21

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492

XML error: Invalid character at line 492


home | my bookshelf | | Записки командира роты |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу