Book: Седьмой совершенный



Седьмой совершенный

Самид Агаев

СЕДЬМОЙ СОВЕРШЕННЫЙ

Светлой памяти моей мамы посвящается эта книга

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Хвала Аллаху хвалой благодарящих, за все его похвальные деяния, за все милости хвалой прекрасной благословенной, как он того достоин! После хвалы Аллаху, вседержителю, творящему благо, дающему и утверждающему милосердие, устанавливающему истину и судящему, дающему блага и наставляющему в пользовании ими, помолимся за Мухаммада, избранника, посланника его, с чистыми помыслами, погрузившись в смирение. Благословит Аллах Мухаммада, благословением вечным до дня возвращения, так же благословит он Авраама и сродников Авраама. Прибегаю к твоей помощи, Господи!

Рассказывают люди, — но Аллах лучше знает, — что эта история началась в Сиджильмасе, что находится в стране Магриба в 290 году от хиджры пророка Мухаммада. Что именно там случилось, мы сейчас не скажем, чтобы не забегать вперед, а поведем свою речь плавно, как подобает людям ученым и степенным. Мы разделим то, что нами написано на главы и в них прольем свет на некоторые обстоятельства возникновения династии Фатимидов, чтобы можно было понять из них, в чем суть прошлого и настоящего, настоящего и не наступившего. А также мы расскажем о людях, которые волей и неволей способствовали этому. Итак.

КНИГА ПЕРВАЯ

«Жизнь состоит из семи дней. Просто они всегда повторяются».

Часть первая

Чиновник из Багдада

Сахиб аш-шурта[1] неудержимо погружался в сладкий дневной сон, когда, постучав, вошел евнух Али и, кланяясь, перемежая речь извинениями, доложил, что дежурный мухтасиб[2] срочно просит принять его. Дело происходило на женской половине, куда прочим вход был запрещен. Сахиб аш-шурта только что плотно пообедал и, несмотря на все старания рабыни, византийки Анаис, начинал похрапывать.

Выждав некоторое время, Али повторил все заново. Рука хозяина пришла в движение. Евнух внимательно следил за ней и, увидев, что она нашаривает чашу из-под вина, предусмотрительно присел. Чаша пролетела над головой, ударилась в стену и разбилась.

— Хозяин, — высоким голосом робко сказал Али, — мухтасиб говорит, принесли письмо, важное.

Сахиб аш-шурта открыл глаза и посмотрел на евнуха.

— Простите, господин, — произнес евнух, опуская голову и скашивая глаза на голые коленки рабыни.

— Пойди, возьми письмо и принеси сюда, — приказал хозяин.

Али выскочил из комнаты и через некоторое время вернулся, держа в руках свиток. Сахиб аш-шурта нехотя взял письмо, но, разглядев печать, встрепенулся и сел — на письме была печать канцелярии халифа в Багдаде. Ему еще не приходилось получать писем от халифа. Сахиб аш-шурта с волнением сломал печать и прочел следующее:

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Вазир ал-Аббас ибн ал-Хасан удостоверяет, что предъявитель сего Абу-л-Хасан ибн Реза является катибом[3] дивана тайной службы и выполняет тайную миссию амир-ал-муминина ал-Муктафи би-амри-иллахи.[4] Эмир верующих сказал, что всякому надлежит оказывать содействие в тайной миссии посланника халифа и в этом будет много пользы. Иншаллах. Писал Али ибн Иса 7 джумада[5] аль уля.[6] Иаум аль-Хамис[7]».

Сахиб аш-шурта свернул письмо, поправил на себе расшитый синими птицами халат, влез в свободные мягкие туфли с загнутыми носами и вышел из гарема. Али, бросив взгляд на голые ноги рабыни, последовал за ним.

— Где мухтасиб? — спросил хозяин.

— Пошел к себе, господин.

Сахиб аш-шурта быстрым шагом пересек внутренний дворик, отделяющий его дом от служебных помещений полиции. В приемном покое за столом сидел дежурный инспектор, который при виде начальника поднялся.

— А, это ты Бахтияр, — сказал начальник.

— Я, раис — ответил инспектор.

— Кто принес письмо?

— Он сейчас в комнате посетителей, сказал, что должен срочно видеть сахиб аш-шурта, показал мне печать. Поэтому я решился потревожить вас, раис.

— Ничего, ты правильно поступил. Проводи его в темную комнату и прикажи подать туда каких-либо фруктов, вина, воды со льдом.

— Слушаюсь, раис, — инспектор хлопнул два раза в ладоши, подзывая одного из гуламов, стоящих за дверью.

Сахиб аш-шурта прошел в комнату без окон, предназначенную для секретных разговоров: устланный циновками пол, низенький кривоногий столик с разбросанными вокруг мутакка,[8] обшитыми с торцов бахромой. Несмотря на овладевавшее им беспокойство, сахиб аш-шурта все же не преминул отметить пользу того, что дежурным инспектором оказался именно Бахтияр, самый смышленый. Если бы все были такими как Бахтияр.

Мухтасиб привел посетителя, мужчину среднего возраста, худощавого, одетого в кабу,[9] в головную повязку. Посетитель прижал ладонь к груди и слегка наклонил голову, приветствуя таким образом. Сахиб аш-шурта ответил.

— Меня зовут Абу-л-Хасан, — сказал мужчина. — Я состою при канцелярии халифа в Багдаде в должности катиба по особым поручениям — диван тайной службы.

— Мое имя Ахмад Башир, — заявил сахиб аш-шурта, — начальник полиции этого города. Рад приветствовать посланца эмира верующих.

Дабир[10] улыбнулся и полез за пазуху. Ахмат Башир напрягся, вполне мог появиться еще один пакет — фирман о снятии начальника с должности. На его совести были кое-какие делишки, самым опасным было присвоение части налоговых поступлений в Бейт-ал-маль.[11] Сахиб аш-шурта отвечал за доставку денег в Кайруан. Правда, было это в прошлом году. С верблюда упал ящик с деньгами, и часть золота просыпалась. Собрали сколько смогли, а остальное, примерно половину, найти не удалось.

Тревоги своей начальник не выдал, улыбнулся в ответ. Абу-л-Хасан достал платок, вытер лицо и шею. Улыбка начальника стала добрее.

— Жарко очень, — сказал дабир и стал обмахиваться платком.

— Да вы садитесь, — предложил Ахмад Башир, — сейчас принесут прохладительных напитков.

Дабир поблагодарил и, сняв сандалии, сел у столика, скрестив ноги.

— Чем могу быть полезен? — следуя его примеру, сказал Ахмад Башир.

— В вашем округе участились волнения крестьян.

— Да это было, но я уже навел порядок. Подробный отчет об этом отправлен в Кайруан, копия нашему правителю.

— Я читал ваш отчет. Вы пишете, что виной этому стали непомерные налоги, что крестьяне не заинтересованы в своей работе.

— Именно. Посудите сами, мутакаббиль[12] раньше получал жалование из казны независимо от собранного хараджа,[13] а теперь они получают жалование в виде доли от собранной ими суммы налога. Какой умник до этого додумался? Теперь сборщик налогов все время увеличивает харадж, тем самым, увеличивая свою долю. Крестьяне ропщут, дошло до того, что им не остается даже на пропитание.

Появился слуга с подносом в руках. Молча поставил на стол блюдо с фруктами, два наполненных до краев кувшина, две чаши и, поклонившись, удалился.

— Вы хорошо разбираетесь в налоговой системе, — заметил дабир.

Сахиб аш-шурта внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь понять, что стоит за этим замечанием — хвала или издевка. Он не знал, как себя вести с посланцем эмира верующих. Власть халифа была сродни власти Аллаха, то есть теоретически она существовала, простираясь далеко за пределы Аравийского полуострова, но практически ее не было. В первую очередь сахиб аш-шурта подчинялся правителю Сиджильмасы,[14] над которым возвышались Аглабиды,[15] чья династия правила в Кайруане, подчинив себе окрестные земли и лишь номинально признавая власть халифа.

— Но у меня другие сведения, — продолжал чиновник из Багдада. Волнения начинаются с того, что в селениях появляются даи, проповедники исмаилитов и тайно сообщают людям о том, что власть Аббасидов от дьявола, и что махди[16] уже пришел, но открыться он не может, потому что не все в него уверовали. Мол, махди наполнит землю справедливостью. Что вы скажете на это?

— То, о чем сообщал я, совсем не исключает того, что известно вам, ответил сахиб аш-шурта.

— Но вы об этом не сообщали.

— Я стараюсь доносить о сделанной работе, а не о своих планах.

— Это похвально, — сказал Абу-л-Хасан, — некоторые из чиновников докладывают о своих планах, как о факте случившемся. Что вы делаете для пресечения деятельности еретиков? Поймали хоть кого-нибудь?

— Увы.

— Почему же?

— Люди не хотят их выдавать. Даи обещают крестьянам, ремесленникам, что махди наполнит землю справедливостью, отменит налоги. Одного моего агента за то, что он проявил настойчивость, пытаясь узнать местонахождение даи, побили так, что он два месяца отлеживался дома. Угощайтесь.

— Благодарю, — Абу-л-Хасан взял со стола финик и положил в рот, — а здесь что — вода?

— В этом кувшине вино, а в этом — вода.

— Вы пьете вино, — удивился чиновник, — но Мухаммад запретил вино.

Начальник полиции улыбнулся и стал разливать по чашам напитки, чиновнику — воды, себе — вина.

«Глупец, — подумал дабир, — при мне мог бы не пить».

Казалось, что сахиб аш-шурта ведет себя неразумно, но только казалось, так как начальник делал это сознательно. Пусть там наверху знают о подобных недостатках начальника полиции, главное чтобы они не сомневались в его честности и преданности. Даже еще и лучше, чтобы знали, ибо люди так устроены — за безупречным поведением всегда подозревают подвох и наоборот.

— Исмаилиты считают, что поскольку их имам[17] непогрешим, значит питье вина ему дозволено, — сказал Ахмад Башир, поднося к губам чашку с вином, — а я говорю, что в таком случае, правоверный мусульманин еще менее грешен в питье вина, чем имам еретиков.

— Да, — нерешительно сказал чиновник из Багдада, — может быть, тогда и мне вина.

Сахиб аш-шурта взял чашку, выплеснул воду на стену и налил в нее вина.

— Благодарю, — Абу-л-Хасан выпил вино и положил в рот еще один финик.

— Со дня на день он должен появиться в вашем городе, — сказал Абу-л-Хасан.

— Кто?

— Махди, которого ждут.

— Я не ослышался, повторите, пожалуйста.

— Человек, который назвался махди, должен появиться в Сиджильмасе, а может быть, он уже здесь. Его зовут Убайдаллах, он числит себя в потомках седьмого исмаилитского имама Мухаммада Исмаила алида, но на самом деле это авантюрист и самозванец. Это он возглавил восстание в Сирии, а когда увидел, что дела плохи, предал всех и бежал в Египет. Родня его перебита, но самого схватить не удалось.

— Почему вы думаете, что он должен появиться здесь?

— В Египте он ушел от меня. Путь его лежит на запад, а караванная тропа в Гану лежит через Сиджильмасу.

— Я приму все меры, — сказал Сахиб аш-шурта, — есть какие-либо описания его внешности?

— Он передвигается под видом купца. Как он выглядит, мы не знаем, должно полагаться на чутье ваших ищеек. Возьмите под наблюдение все караван-сараи города, городские ворота, чтобы ни одна мышь не могла войти в город, а тем более выйти без нашего ведома. Ежедневно списки всех прибывших за вашей подписью ко мне.

— Все будет сделано, — сказал сахиб аш-шурта.

— Но это еще не все. Все-таки мы не знаем, как он выглядит. Мы упустили его в Сирии, мы упустили его в Египте, можем упустить и здесь, а, значит, мы должны внедрить своего человека в секту ас-сабийя. Вы знаете, что они еще называют себя ас-сабийя?

Сахиб аш-шурта кивнул головой.

— Я подберу шустрого агента.

— Нет, он не должен быть полицейским. Нужен человек из местных, пользующийся уважением или хотя бы человек с чистой репутацией.

— Уважаемый человек вряд ли станет рисковать своим положением.

— Значит, нужно найти такого, у кого не будет другого выхода.

— Я подумаю, — пообещал сахиб аш-шурта.

— Может быть, еще вина? — предложил он.

Абу-л-Хасан кивнул в знак согласия. Ахмад Башир налил в чашки вино.

Чиновник из Багдада выпил и сказал:

— Я остановился в кайсаре[18] на центральной площади. Как мы будем держать связь? Сюда я приходить больше не буду, в кайсаре тоже не следует встречаться. Я хочу пока сохранить свою миссию в тайне.

— Может быть, в мечети на дневной молитве? — предложил начальник полиции.

Дабир кивнул в знак согласия.

— А если что-то понадобится срочно, — продолжал Ахмад Башир, — возле рынка есть мастерская красильщика, ее держит Бургин. Это мой агент.

* * *

После ухода катиба сахиб аш-шурта прошел к себе в кабинет и, кликнув гулама, приказал позвать дежурного. Тот явился, прихватив с собой на всякий случай вчерашнюю сводку происшествий по городу.

— Это что? — рассеянно спросил Ахмад Башир, мысли его ушли с посетителем.

— Сводка происшествий.

— Сегодняшняя?

— Вчерашняя, раис, сегодняшний день еще не кончился.

— Зачем же ты мне суешь вчерашнюю?

— Вы ее не смотрели, раис.

Сахиб аш-шурта бегло просмотрел сводку, вернул мухтасибу и сказал:

— Доставь мне список заключенных, сидящих в тюрьме.

— Когда?

— Что когда?

— Когда доставить?

— Срочно.

— Слушаюсь и повинуюсь, раис. Еще будут указания?

— Приведи мне толкового богослова, только мутаккалим[19] мне не нужен, грамотного приведи, — начальник посмотрел на Бахтияра и добавил, — сегодня.

— Слушаюсь, раис, — сказал Бахтияр и спросил, словно невзначай, что-нибудь случилось?

Ахмад Башир хотел, было осадить любопытного мухтасиба, но передумал.

— Катиб дивана тайной службы из Багдада, — сказал он, задумчиво глядя на Бахтияра, — прибыл к нам для поимки махди. Слышал о таком?

— Вы о каком махди говорите? Многие секты ждут махди.

— Я говорю о махди исмаилитов. С сегодняшнего дня усилить контроль на всех городских воротах. Ежедневно мне на стол список всех прибывших в город. О подозрительных докладывать особо. Кстати, возможно, что он уже в городе. Ты меня понял?

— Понял, раис. Значит, мы окажем услугу халифу?

— Ты поразительно догадлив, Бахтияр, — с иронией сказал сахиб аш-шурта.

— Удивительное дело, — нимало не смутясь, продолжал мухтасиб, — почему так устроено, что великие обращаются к малым за помощью, а не наоборот.

Ахмад Башир улыбнулся. Ободренный Бахтияр спросил:

— Что мы с этого будем иметь, раис? Ведь мы не подчиняемся халифу.

— Думаю, что ничего, кроме неприятностей, — ответил начальник полиции и, подумав, добавил. — Халифу подчиняются все мусульмане.

— Хорошо, — сказал Бахтияр, — поставим вопрос иначе, что с этого буду иметь я?

— Хватит болтать, — рассердился сахиб аш-шурта, но осекся и внимательно посмотрел на мухтасиба. Бахтияр был воспитанным молодым человеком и, вероятно, дерзил неспроста.

— Ну, давай, выкладывай, — приказал сахиб аш-шурта.

— Старшина рынка мне сказал, что во дворце султана живет один подозрительный человек.

— Почему он так решил?

— Старшина встречал караван, с которым прибыли его товары. С этим караваном пришел один купец, но товара у него не было, а потом он его увидел во дворце правителя, у старшины там брат работает поваром. Он пошел навестить брата, смотрит, тот самый купец. Старшина спросил брата, а брат сказал, что это хаким, врач и он несколько дней уже лечит султана. Мои агенты проследили за ним. К нему приходил человек, он исмаилитский даи, читает проповеди в доме Алима башмачника. Прикажете арестовать его?

— Лечащего врача правителя?

— Подождем, когда он выйдет из дворца, и схватим. Султан ничего не узнает.

— Торопиться не будем, тут главное не плюнуть против ветра. А ты завтра пойдешь на операцию.

— Завтра пятница, — возмутился Бахтияр.

— Ничего, я тебе потом дам отдохнуть.

Ну вот, — расстроился Бахтияр, — так всегда.

* * *

Как особо опасный преступник, Имран содержался в одиночной камере. Услышав грохот засова, он открыл глаза, и увидел мужчину плотного телосложения, входящего в камеру в сопровождении стражника. Имран сел, привалившись спиной к стене и потирая левое плечо. Спал он на глиняном полу, и вся левая сторона тела онемела.

— Встать, — рявкнул стражник.

Имран нехотя поднялся.

— Оставь нас, — приказал мужчина.

Стражник молча повиновался.

— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина, когда они остались одни.

— Нет, — ответил Имран.

— Я сахиб аш-шурта.

В безучастных глазах заключенного появился интерес. Приход начальника полиции вдруг вселил безумную надежду.

— Твое имя Имран ибн Али ал-Юсуф.

— Да, это так, — хрипло подтвердил заключенный.

— Ты будешь приговорен к отсечению головы за убийство налогового инспектора.

— Раис! — воскликнул Имран. — Не было возможности терпеть его жадность. Если бы я заплатил ему все, что он потребовал, моя семья умерла бы с голоду. Он увеличил харадж в два раза.

— А что теперь будет с твоей семьей?

Имран опустил голову и ударил по ней кулаками.

— Я могу сохранить тебе жизнь, — сказал сахиб аш-шурта.

Заключенный встрепенулся.

— Но ты должен кое-что для меня сделать.

— Я все сделаю, — с горячностью сказал Имран.

— Вернее, не для меня, а для халифа.



— Для халифа? — поразился заключенный.

— Для халифа, — подтвердил начальник, — надо помочь задержать одного бунтовщика. Если сделаешь, тебя помилуют и, кроме того, получишь награду, деньги.

— Как я это сделаю?

— Тебе нужно будет войти в доверие к исмаилитам. Человека, которого мы ищем, зовут Убайдаллах. Они считают его махди, мессией. Ты должен узнать, где он находить и выдать его нам.

— Я согласен, — сказал Имран, — только денег мне не надо.

Сахиб аш-шурта с подозрением посмотрел на заключенного.

— Дело нечистое, — объяснил Имран, — в обмен на мою жизнь и ради своих детей я могу это сделать, но не ради денег.

— Ну что ж, пусть будет так.

Ахмад Башир достал из рукавов халата веревку и пучок шерсти.

— Когда стражник принесет тебе еду, свяжешь его и засунешь ему в рот кляп. Наденешь его платье. Выйдя отсюда, пойдешь по коридору налево и попадешь во внутренний двор, во время обеда там будет стоять мой человек, он тебя проведет через ворота. Вот тебе деньги.

Ахмад Башир протянул ладонь, на которой лежали несколько дирхемов.[20]

— Купишь себе другую одежду, но не покупай новую. На рынке найдешь красильщика, его зовут Бургин, скажешь, что от меня. Все остальные указания получишь у него. Ты все запомнил?

— Да.

— Смотри, ничего не перепутай.

Сахиб аш-шурта, не прощаясь, вышел из камеры.

* * *

Имран сделал все в точности. Оказавшись на улице, он быстро переcек маленькую площадь перед зданием тюрьмы и углубился в одну из узеньких улочек, расходившихся лучами от площади. В свое освобождение он поверил только когда купил себе одежду в лавке старьевщика, — мало поношенную джубу[21] серой шерсти и такую же чалму, сразу став одним из многочисленных прохожих. До этого он долго шел, плутая меж высоких глинобитных стен. За свои двадцать пять лет он всего второй раз был в Сиджильмасе. Пшеницу, которую он выращивал на арендованном поле, у него забирал посредник. Он же привозил Имрану из города товары, в которых нуждался сельский житель. Имран знал только, что его пшеница отправляется дальше с торговым караваном не то в Сирию, не то в Йемен. Сборщик налогов, которому он разбил голову мотыгой, был родом не из Сиджильмасы, а из Кайруана. Это спасло семью Имрана от кровной мести. Но, на всякий случай, он отправил их в горы. Имран купил лепешку с жареным мясом и, жадно поедая ее, стал бродить меж торговых рядов, с любопытством деревенского жителя разглядывая горы сырых и обработанных кож, византийские шелковые и шерстяные ткани, пурпурные ткани из овечьей шерсти, различное сукно, стеклянную посуду, металлические изделия, оружие и множество других товаров, привезенных из Аравии, Сирии, Йемена и Индии.

Мастерская красильщика находилась рядом с рынком. Плут-мальчишка, скаля зубы, вызвался проводить его за пол даника.[22]

Дверь мастерской была открыта, хозяин сидел в глубине помещения, что-то объясняя ученикам, которые тщательно растирали краски.

— Я от начальника полиции, — шепнул ему Имран.

— Одну минуту, — сказал Бургин, — я сейчас закончу с этими олухами, присядь пока, — и обращаясь к ученикам: — Я еще раз повторяю, что краски, которые клиент хочет употреблять на бумаге, надо смешивать с настоем аравийской камеди. Если же надо приготовить краски для смазывания деревянных предметов, то их замешивают на яичном желтке, чтобы они были блестящие и не скоро портились. Всякую краску, которую употребляют для окрашивания калыбов[23] для тканей, следует смешивать с кровью, растворенной в воде. Сейчас вы будете делать краситель для волос. Запоминайте хорошенько, я не собираюсь весь день это повторять. Возьмете одну укию[24] хны, две укии листьев индиго и по одной медной окалины, квасцов, каменной соли, один ратль[25] зеленых чернильных орешков и одну укию железной окалины. Все это растолочь и растереть с уксусом. Приступайте.

— Уф-ф, — сказал мастер, — в горле пересохло.

С этими словами он отпил воды прямо из кувшина.

— Прошу, — сказал он Имрану, указывая на дальний угол мастерской. Имран поднялся и пошел за мастером. За пологом оказалась комната с выходом во внутренний дворик.

— Посиди здесь, — сказал Бургин, — я сейчас пошлю за человеком, который будет говорить с тобой.

Имран остался один. Огляделся и, подойдя к дверному проему, выглянул во двор. Две маленькие девочки играли в куклы. Некоторое время Имран с улыбкой глядел на них. Затем вспомнил своих детей и, скривившись от сердечного холода, присел на корточки, продолжая наблюдать за девочками.

— Бог не дает мальчиков, — сказал Бургин.

Имран не заметил, как тот возник за его спиной.

— Не теряй надежды, — поднимаясь, сказал Имран.

Красильщик улыбнулся и спросил:

— У тебя есть дети?

— Есть.

— Да храни их Аллах.

— Да хранит Аллах твоих детей.

В эту минуту Абу-л-Хасан, следуя за мальчишкой посыльным, вошел в мастерскую. Мальчишка исчез за пологом, и тут же оттуда выглянула голова хозяина.

Прошу вас сюда, господин, — пригласил он гостя.

* * *

Абу-л-Хасан покинул мастерскую красильщика во второй половине дня и направился в мечеть на молитву салят аль-аср,[26] во время которой он должен был встретиться с начальником полиции. Добравшись до мечети, Абу-л-Хасан обошел ее со всех сторон. На всякий случай. Стены были сложены из обоженного кирпича и покрыты известковой обмазкой, которая местами облупилась и попадала на землю. Сама стена была расчленена пилястрами и укреплена по углам башенными выступами. В нескончаемой длине белых стен и в монотонном чередовании пилястров было что-то неестественное, ему стало не по себе, и Абу-л-Хасан вернулся к входу, прошел через портал и очутился в залитом беспощадным солнечным светом мощеном дворе. Абу-л-Хасан огляделся. По периметру двор окружала открытая арочная галерея. Высокий айван оформлял вход в молитвенный зал. В центре двора находились два низеньких колодца, их украшали прорезанные мраморные базы античных колон. До начала молитвы еще оставалось время, и Абу-л-Хасан решил подняться на минарет. Узкие стертые ступени в толще башни, обвиваясь вокруг глухого центрального столба, привели его на верхнюю площадку, откуда открывался вид на бескрайнюю ровную степь и раскинутые на ней древние кладбища. Сверху здание мечети представляло собой неправильный четырехугольник, а город казался составленным из мелких кубиков.

Абу-л-Хасан шел за махди третий год, начиная с того времени, когда тот, покинув Саламию, возглавил карматские восстания в Сирии и Ираке.

Его деятельность не на шутку встревожила халифа, и он отдал приказ о его задержании. Ответственность за эту операцию была возложена на Абу-л-Хасана, катиба дивана тайной службы. Этот диван подчинялся непосредственно Ал-Аббасу ибн Хасану вазиру халифа ал-Муктафи. Задумавшись, дабир не услышал звука шагов и поэтому вздрогнул от неожиданности, когда, повернув голову, увидел муэдзина.[27] Это был человек лет тридцати с редкой бороденкой. Он постоял, бормоча под нос слова шахада,[28] затем вдруг замер и неожиданно спросил, глядя на Абу-л-Хасана:

— Кто здесь?

Муэдзин был слеп.[29]

Абу-л-Хасан, помедлив, отозвался.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил муэдзин.

— Смотрю, не идет ли махди, — неожиданно для самого себя, ответил Абу-л-Хасан.

Муэдзин провел ладонями по воздуху, пытаясь коснуться собеседника. Черты лица его смягчились.

— Это правда, — спросил он, — что махди восстановит справедливость?

— Так говорят, — уклончиво сказал Абу-л-Хасан.

— Значит, он вернет мне зрение, — блаженно улыбаясь, сказал муэдзин.

— Я не знаю, — осторожно ответил Абу-л-Хасан.

— Должен вернуть. Это же несправедливость, что я рожден слепым. За какие грехи я наказан?

Абу-л-Хасан молчал.

— А ты знаешь, что сказал ибн Исхак?[30]

— Нет.

— Ибн Исхаку рассказал Саур бинт Йазид, со слов некоего знающего человека, что посланник Аллаха с одним из братьев пас ягнят за шатрами, и тут подошли к нему два человека в белых одеждах, в руках они держали золотой таз, полный снега. Они схватили Мухаммада, вынули его сердце, рассекли его, извлекли из него черный сгусток крови и выбросили его. Потом они обмыли сердце этим снегом.

Муэдзин помолчал, а затем сказал, мечтательно улыбаясь:

— Я очень хочу увидеть золотой таз полный белого снега. Наверное, это очень красиво.

— Да, — подтвердил Абу-л-Хасан.

— Махди придет с севера, — сказал муэдзин.

— Почему с севера?

— Я чувствую, — сказал муэдзин, затем добавил, — а теперь уходи, здесь нельзя находиться посторонним.

Спускаясь по ступенькам, Абу-л-Хасан услышал протяжный крик муэдзина, а затем слова азана:[31] «О верующие, придите в дом молений».

* * *

У двери сидел человек и, раскачиваясь, что-то напевал. В сгустившихся сумерках еще можно было разглядеть, что это дервиш.

— Эй, сеид,[32] — обратился к нему Имран, — где тут собрание?

Дервиш перестал петь и подозрительно глянул на Имрана:

— Какое ты ищешь собрание, прохожий?

— Я ищу тех, кто ждет седьмого совершенного.

Дервиш поднялся, толкнул дверь и крикнул в темноту сада:

— Эй, Алим.

Появился новый человек, приблизился вплотную к Имрану и спросил, сверля взглядом:

— Кто такой, раньше я тебя не видел?

— Я сегодня из тюрьмы бежал, — объяснил Имран, запинаясь и опуская взгляд, — товарищ мой по камере, много говорил о вас.

— Как его зовут?

— Имени я не знаю, он называл себя рафиком,[33] умер два дня назад.

— А кто ты?

— Меня зовут Имран.

— За что тебя посадили?

— Я убил мутаккабиля. Я родом из деревни Гадрут.

Человек переглянулся с дервишем. Тот кивнул.

— Проходи, — сказал Алим.

Следуя за хозяином, Имран прошел через сад. У дверей дома провожатый остановился и сказал:

— Ты опоздал. Входи и не мешай никому. Сядь, где найдешь место.

Имран согласно кивнул и открыл дверь.

У стены, завешенной белой тканью, стоял оратор, замолчавший при появлении нового человека. На Имрана зашикали, потянули за полы джубы.

— Садись, садись, — послышались голоса. Комната была полна людей. Имран опустился на пол и сел, скрестив ноги.

— Продолжай, просим тебя, — крикнул кто-то.

Человек, стоящий у стены, согласно кивнул, протянул руки к лампадам, стоящим слева и справа от него, сделал руками жесты, словно гладил их (его огромная тень за спиной повторила эти движения) и продолжил:

— …Рассказывают также, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует — сказал: «Пользуйтесь индийским алоэ, в нем — семь лекарств». Он также сказал: «Лучшее благовоние — мускус». Он умащал себя алоэ, в которое добавлял камфару. Уважаемые горожане, обращаю ваше внимание на то, что идеальным соотношением частей в благовонии он назвал число семь.

Запомните это число. А вот что сказал Ибн Хишама со слов Вахб Кайсана, которому рассказал Убейд: «Посланник Аллаха проводил в уединении целый месяц каждый год и кормил приходивших к нему бедняков. А когда заканчивалось это месячное уединение, первое, что он делал, выйдя из своего уединения, — приходил к ал-Каабе[34] и совершал обход ее семь раз, прежде чем войти в свой дом».

А теперь хочу напомнить вам, что имеется семь планет: Марс, Юпитер, Сатурн, Венера, Меркурий, Уран и Нептун. Мы знаем семь различных металлов, а именно: золото, серебро, железо, медь, олово, свинец и ртуть… Наконец, в неделе всего семь дней, не шесть, не восемь, а семь… Все это говорит об исключительном значении числа семь. Вот имена пророков от сотворения мира Адам, Нух, Ибрахим, Муса, Иса ибн Масих, Мухаммад и Мухаммад сын Исмаила.[35] Сколько их? Назовите число.

— Семь, семь, — вразнобой сказали несколько голосов.

— Теперь ответьте мне, ради Бога, сколько должно быть имамов?

— Семь, — дружно сказали из зала.

— Шестым имамом, как вы все знаете, был Джафар ас-Садик, да будет доволен им Аллах, значит после его смерти седьмым имамом стал его сын Исмаил. Так ли братья?

Гул одобрения был ему ответом. Но вдруг, чей-то одинокий, но звучный и уверенный голос спросил:

— Скажи, ради Аллаха, каким образом Исмаил, умерший в 145 году[36] от неумеренного потребления вина, мог стать седьмым имамом, в то время как его отец Джафар ас-Садик умер в 148 году,[37] то есть на три года позже своего сына. К тому же Джафар лишил Исмаила права наследования имамат за непотребное поведение.

— Кажется, среди нас шпион, — угрожающе воскликнул оратор, — пусть встанет тот, кто это сказал!

В задних рядах поднялся человек в зеленой чалме и спокойно произнес в ответ:

— Я не шпион братья. Меня зовут ходжа Кахмас, я богослов и так же, как вы желаю познать истину. Пусть докладчик отвечает на наши вопросы не оскорблениями, а убедительными доводами.

— Верно! Правильно говорит, — послышались голоса, — пусть отвечает.

— Ну что же, я отвечу, — сказал оратор, — некоторые люди говорили, что Исмаил действительно умер. Другие говорили, что в действительности он не умер, но было объявлено о его смерти из боязни за него, дабы не замышляли убийство. Для этого утверждения имелись доказательства, в том числе следующие — его брат по матери Мухаммад, будучи еще маленьким, подошел к кровати, на которой лежал Исмаил, поднял покрывало, посмотрел на него и увидел, что тот открыл глаза. Он вернулся к своему отцу испуганный и сказал: «Мой брат жив, мой брат жив!». Отец его сказал: «Таково положение потомков посланника — мир ему — в будущей жизни». Другие люди донесли, что они видели в Басре Исмаила после его смерти, как он, проходя мимо паралитика, благословил его и тот исцелился по воле Аллаха всевышнего.

Вновь раздался голос ходжи Кахмаса:

— Говорили люди, что имам Джафар ас-Садик вел жизнь пассивную и праздную. У него был дом, имение. Он получал отчисления от доходов верующих и пенсию из фонда Хумс.[38] Он жил, окруженный многими одалисками из числа рабынь. Кроме того, однажды к имаму Джафару прибыл посланник от Абу-Муслима, возглавившего тех, кто поднялся на защиту истинной веры, с предложением встать во главе восстания. В письме было написано: «Я уже бросил клич и призвал народ к отвержению правительства Омейядов и к признанию покровительства семьи пророка. Если ты хотел этого, то больше тебе и желать нельзя». Но имам спокойно прочитал это письмо, сжег его на светильнике и попросил беднягу рассказать об этом Абу-Муслиму.

— Все не так, братья! — воскликнул оратор. — Имам вел аскетический образ жизни. Его презрение к деньгам достигало таких размеров, что он никогда не прикасался к ним руками. Путешествуя, он никогда не принимал угощение от хозяев. В отношении Абу-Муслима он сказал: «Ты не из моих людей, и сейчас не мое время».

Человек в зеленой чалме спросил:

— Как случилось, что имам Джафар предал Абу-л-Хаттаба и тот погиб?

— Это ложь, — сказал оратор.

— Расскажи об этом, — послышались голоса.

— Среди приближенных Джафара ас-Садика в самом деле был некий Абу-л-Хаттаб. Имам говорил о нем: «Я боюсь его всегда — стою ли я, сижу ли или лежу в постели». В то время выступить открыто против Аббасидов означало обречь себя на погибель. Но фанатика Абу-л-Хаттаба не интересовали тонкости политики. В одном из споров он даже схватил имама за бороду, и окружающие с трудом смогли оттащить безумца. Абу-л-Хаттаб объявил Джафара «Богом на земле».

Когда Джафар ас-Садик узнал о его ложном преувеличении в отношении его, он отрекся от него и проклял. И своим приверженцам приказал отречься от него. Он проявил в этом настойчивость и употребил все усилия в отречении от Абу-л-Хаттаба и в проклятии его. Когда же он отмежевался от него, тот объявил свои притязания на имамат. Когда Иса ибн Муса, военачальник ал-Мансура[39] узнал о его гнусном притязании, он убил его в солончаках Куфы.

— Друзья, — сказал ходжа Кахмас, обращаясь к собранию. — Пусть этот человек объяснит нам, почему власть Аббасидов от дьявола?

Оратор поднял руку и сказал:

— После смерти пророка халифом должен был быть признан Али, муж его дочери Фатимы, который приводился ему двоюродным братом, халифы Омар, Осман и Абу-бекр были узурпаторами. Омейяды обеспечили себе власть убийством сына Али Хусейна и его, близких под Кербелой в 60 г. Аббасиды затем сменили их у кормила власти. Но фактическое обладание властью не может уничтожить права Али и его жены Фатимы.

— Почему именно Али? — воскликнул ходжа Кахмас. — После смерти пророка избрали халифами наиболее достойных людей. А уж если говорить о праве наследования по родству, то Аббас, родной дядя пророка, ближе по крови, чем двоюродный брат Али.

Оратор поднял руку и сказал:

— Коран открыт для всех, но сокровенный смысл его Мухаммад утаил от недостойных сподвижников. Пророк оставил его своей семье, в которой он передается по наследству. Таким образом, законными наследниками являются Али и его потомки. Последним видимым имамом был Исмаил, затем были скрытые имамы, они передвигались по стране тайно, наступило время ас-сатра.[40] Пророк сказал: «Семья дома моего для вас подобна Ноеву ковчегу, кто плывет в нем, спасется, а кто не плывет в нем — утонет».



Имам времени — один, все остальные имамы — ложные. Потому что наместник пророка должен назначаться по воле Аллаха, а не по воле общины.

Оратор замолчал, скрестив на груди руки.

— Как же мы узнаем волю Аллаха, — воскликнул ходжа Кахмас, — от кого?

Тут поднялся человек в белом берберском плаще, сидевший у стены. Это был уже известный нам Бахтияр.

— Во всяком случае, — сказал он, отвечая ходже Кахмасу, — волю Бога мы узнаем не от этого мошенника.

Говоря, он подошел к оратору и схватил его за ворот. Тот попытался вывернуться, но двое, сидевших в первом ряду, бросились к нему и схватили за руки. В зале поднялся шум, многие повскакивали с мест, но Бахтияр поднял руку и произнес:

— Всем оставаться на местах, дом окружен полицией. Я мухтасиб. Сохраняйте спокойствие, никому не будет причинено вреда. Выходите в сад по одному. Этот смутьян и его сообщники арестованы. А вас всех сейчас отведут в полицию, разберутся и невиновных отпустят.

Люди в смятении стали выходить в сад, где им связывали руки и по двое вели в полицию. Имрана отправили вместе с оратором. Их вели двое конвойных, один — впереди, другой — сзади. Когда дорога завела их в тупик, идущий впереди выругался и сказал:

— Фарух, кажется, мы заблудились, пошли обратно. Подожди, — он наклонился и стал поправлять сандалии.

Проповедник толкнул Имрана в бок и еле слышно сказал:

— Возьми его на себя.

А сам повернулся и бросился на стоящего сзади стражника, который от неожиданности, пытаясь взмахнуть пикой, выронил ее. Выхватить топорик проповедник ему не дал, несколькими ударами он свалил конвоира на землю и бросился на помощь Имрану, который барахтался в пыли со вторым стражником. Еще один сильный удар, и полицейский остался на земле. Даи помог Имрану подняться, и побежал, увлекая попутчика за собой.

* * *

Они долго шли по узеньким переулкам. В ночном небе, подгоняемые ветром, неслись облака, в прорехах которых то и дело показывалась луна. Даи, видимо, хорошо знал город, так как шел уверенно и скоро. Имран едва поспевал за ним. Наконец, ведущий остановился у неприметной двери в стене и постучал условным стуком.

— Кто там? — спросили за дверью.

— Попутчики семерых просят пристанища, — отозвался проповедник. Дверь отворилась. Хозяин дома, держа в руках светильник, проводил их в комнату с двумя лежанками.

— Дай нам поесть, — попросил даи, — и вина дай.

Хозяин молча кивнул, вышел и через некоторое время вернулся с подносом в руках. Его сопровождала женщина. Она взмахнула белой скатертью, расстилая ее на полу. Хлеб, белый овечий сыр, вареное мясо и овощи, кувшин с вином, две чаши перекочевали с подноса на скатерть.

— Хорошо, — сказал даи.

Хозяева поклонились и направились к двери.

Даи остановил их вопросом:

— Как мы будем, есть в темноте?

Хозяин извинился и поставил на скатерть светильник — плошку, где в расплавленном масле плавал горящий фитилек. После этого они удалились.

— Как тебя зовут? — спросил проповедник.

— Имран.

— А меня Ибрахим. Ешь.

Он разлил вино по чашкам, разломил хлебную лепешку и произнес:

— За целость наших голов.

После этого выпил вино и принялся за еду.

— Ну что же ты? — спросил Ибрахим, заметив, что Имран не притрагивается к вину. — Пей.

— Пророк запретил вино, — нерешительно сказал Имран.

— Да, это верно, — легко согласился Ибрахим, — но он запретил его не всем.

— Как прикажешь тебя понимать? — возмутился Имран. — Час назад ты толковал об истинной вере. Что же получается, на людях ты говоришь одно, а сам делаешь другое?

— Во-первых, на проповеди я ни слова не сказал о вине. Но раз уж ты спросил, я отвечу. Тому, кто познал внутреннее, не обязательно соблюдать внешнее, я имею в виду законы шариата.

— Но что же получится, если все вообразят, что они познали внутреннее и перестанут соблюдать шариат.

— Не все это могут позволить, а только адепты, достигшие определенного положения. Я могу себе это позволить. Я — даи, я познал внутреннее.

— Я же не вхожу в число упомянутых тобой лиц, — заметил Имран.

— О тебе речь не идет, — высокомерно сказал Ибрахим, — но согласись, воспитанный человек не может позволить себе то, чего не может позволить сидящему рядом. Так что сделай одолжение, выпей вино. Иначе мы не поймем друг друга. Мозги собеседников должны находиться в одинаковой степени безумия или ума.

— Значит, все-таки вино вселяет безумие?

— Все зависит от его количества, у нас его совсем немного — всего один кувшин. Он подарит легкость нашим мыслям.

Имран поднял чашку и выпил вино.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Ибрахим, — ты кажешься мне смышленым человеком. И раз уж судьба свела нас, расскажи свою историю.

— Я из селения Гадрут, — сказал Имран, — я арендовал участок земли и выращивал пшеницу. Мутаккабиль все время увеличивал харадж. Я говорил ему, что не в состоянии платить такой налог, но он только посмеивался. В этом году он назвал мне сумму, которую можно было бы выручить, продав весь мой урожай. Я сказал, что если выплачу ему эту сумму, то мне нечем будет кормить жену с детьми. На что он сказал, что я могу прислать жену ему, он найдет, чем ее прокормить.

Имран замолчал, взял наполненную Ибрахимом чашку и выпил.

— Что же был дальше?

— Я проломил ему голову мотыгой.

— Вот как?

— Меня арестовали, я ждал приговора.

— Как же ты оказался на нашем собрании?

— Я сбежал сегодня из тюрьмы. Со мной в камере сидел один из ваших. Он умер вчера. Он объяснил мне, как найти вас.

— Как его звали?

— Не знаю. Он называл себя рафиком.

— Чего ты хочешь от жизни?

— Я хочу жить со своей женой и детьми, и чтобы налоги были справедливыми.

— Даи Абдаллах отменит некоранические налоги. Он восстановит порядок.

— Это он махди? — спросил Имран.

— Нет.

— А кто?

— Придет время, узнаешь. Ты мне нравишься, хочешь перейти в нашу веру? Я сделаю тебя мустаджибом.[41]

— Не знаю, я привык пахать землю, собирать урожай. Я не такой умный, как ты.

— Это ничего, я тебя всему научу, и вместе со мной ты будешь обращать людей в нашу веру. Имей в виду, я оказываю тебе большое доверие. Согласен?

— Согласен.

— Тогда слушай, каждая из степеней истинной веры ахл-и-да'ват обладает частицей духовной субстанции пророчества. По отношению к мировому разуму, к господину того мира, каждая ступень ахл-и-да'ват занимает определенное положение. Пророк получил весь свет знания, а члены исмаилитской иерархии частицы его. Поэтому члены да'ват последовали за потомками пророка, и не последовали за чужими. Запомнил?

Имран покачал головой.

— Не запомнил, ну ничего, сегодня был тяжелый день. Давай спать.

Ибрахим допил вино и лег на одну из лежанок.

— Ложись и гаси свет, — сказал он.

Имран послушно задул светильник и лег на вторую лежанку. Через некоторое время Ибрахим спросил из темноты:

— Как тебе удалось бежать?

Имран притворился спящим, и Ибрахим вскоре сам заснул.

* * *

Ибрахим и Имран покинули дом в полдень, в самую жару. По мнению, высказанному Ибрахимом, в это время бдительность полиции притуплялась, и можно было спокойно передвигаться по городу. Улочка со сводами привела их в центральную часть города, где Ибрахиму нужно было встретиться с другим даи и получить инструкции. Когда Ибрахим остановился перед дворцом правителя города и уверенно постучал в ворота, Имран изумленно спросил:

— Что, наш человек находится во дворце султана?

— Наши люди находятся везде, — ответил Ибрахим, и, обратился к вышедшему охраннику: — О достопочтенный страж ворот, у султана гостит врач, это мой хозяин. Он посылал меня за редкими снадобьями и мазями для султана, позволь мне увидеться с ним и передать ему их.

— Я сейчас узнаю, — сказал стражник и исчез за воротами.

— Ты подожди меня здесь, — шепнул Ибрахим, — если меня долго не будет, уходи, перед заходом солнца встретимся у северных ворот.

Появился стражник и впустил Ибрахима. Имран, оставшись один, огляделся. Он стоял на самом солнцепеке. На майдане, перед дворцом, кроме него никого не было. Имран отошел немного в сторону и сел в тени, под дворцовой стеной.

В горах сейчас прохладно, — думал он. Можно было раздеться и прыгнуть в ледяной ручей, который протекал рядом с горным селением, где жили его дальние родственники. Именно туда он отправил семью, опасаясь кровной мести. Имран в который раз отогнал от себя мысль о бегстве, как недостойную мужчины. Он дал слово начальнику полиции. До него и раньше доходили слухи о новом учении. Говорили, что оно обещает справедливость на земле. Имран мало обращал на это внимание. Все говорят добрые слова, а когда доходит до дела, обещания превращаются в пустой звук. Всегда так было. Размышляя так, Имран пытался оправдать свое предстоящее предательство. Собственно, иного выбора у него не было. На одной чаше весов лежала его жизнь и, соответственно, благополучие семьи, на другой — бредовые рассуждения о каком-то махди, который якобы несет справедливость. В настоящий момент справедливость была в том, чтобы он остался жив и вернулся к детям. Ради своих детей Имран готов был сдать десять таких махди. Это была несокрушимая логика родителя и крестьянина. Дойдя до этих мыслей, Имран немного успокоил свою совесть. После того, как он разделил с исмаилитским даи кров и еду, ему было не по себе. Имран прислонился спиной к каменной стене (совсем, как в тюрьме) и, прикрыв веки, стал глядеть сквозь прозрачный знойный воздух, плавящийся над площадью, на всадника, сонно, словно в забытьи пересекающего пространство, открытое палящему солнцу. Где-то в стороне иногда слышался звон бубенцов, наверное, привязанный верблюд встряхивал головой, отгоняя слепней.

* * *

Ибрахим в сопровождении стражника прошел в ворота и очутился во внутреннем дворе, где его препоручили заботам хаджиба.[42] Они долго шли сквозь анфиладу внутренних помещений, затем в одном из залов поднялись по лестнице на второй этаж.

— Постой здесь, я доложу о тебе, — сказал хаджиб.

Оставшись один, Ибрахим огляделся. Он находился в зале, стены которого были украшены резными панно из cтука с изображениями пальм, виноградной лозы, лошадей, львов и газелей. У дверей с обеих сторон стояли два массивных изваяния львов. Подойдя поближе, Ибрахим потрогал их каменные морды.

Появился хаджиб и объявил, что в данный момент лекарь пользует султана, и велел подождать его в отведенных ему покоях. Ибрахим кивнул и направился за хаджибом.

* * *

Выждав час Имран поднялся и отправился на рынок. Улицы города были пусты. Зной разогнал мусульман по домам, где они будут отдыхать до вечера, ибо в такую жару все равно ничего путного не сделаешь, а затем вновь займутся своими делами. Имран с завистью подумал, что сельский житель не может себе этого позволить, он трудится от зари до заката.

В лавке красильщика было прохладно. Ученики все также растирали краски, а сам мастер занимался с покупателем.

— Еще дайте мне, — говорил покупатель, — по полмудда[43] ярь-медянки,[44] ляпис-лазури, мышьяка и свинцовых белил.

Когда покупатель, увешанный банками, вышел из лавки, Бургин с уважением сказал, глядя ему вслед:

— Художник, всегда много покупает.

Затем он провел Имрана в комнату, завешанную пологом.

— Говори, — потребовал красильщик.

— У меня все получилось. Он ничего не заподозрил.

— Почему ты ушел?

— Я не ушел. Он во дворце султана. Велел мне подождать.

— Во дворце султана? — недоверчиво переспросил Бургин.

— Да, у него с кем-то встреча, а потом мы должны уйти из города. Поэтому я пришел, чтобы знали, что я не сбежал.

— Хорошо, я все передам. Отправляйся обратно.

Имран кивнул и покинул лавку.

* * *

Султан лежал на софе, накрытый белой простыней, а сидящий рядом с ним человек средних лет в белой гилала[45] втирал мазь в закрытые веки правителя. У дверей стояли два нубийца с пиками в руках. Стоящие за спиной лекаря четверо телохранителей внимательно следили за этой процедурой. Катиб сидел, скрестив ноги, за низеньким столом, на котором стояла чернильница, лежали калам, бумажный свиток, матйана,[46] стопка асахи[47] и отчаянно боролся со сном.

— Из чего делается эта мазь? — спросил султан.

— Нужно мелко растереть сушеную муху, смешать ее с сурьмой и добавить немного животного масла.

— Муха? — удивился султан. — В ней должно быть много вреда?

— Сурьма забирает ее вред, — улыбнулся врач.

— Скорее ты прав, — согласился султан, — после этих процедур, мне кажется, что я вижу лучше.

— Это так, потому что данная мазь уменьшает боли в глазах и увеличивает ясность зрения.

— Хорошо, — довольно сказал султан.

Лекарь закончил процедуру и стал вытирать полотенцем руки.

— Теперь лежите так, не открывая глаз, пусть мазь впитается, — сказал он.

— На чем мы прервали нашу беседу?

— Вы говорили о том, что хариджитское государство существует сто сорок шесть лет.

— Именно так, — согласился султан, — исчисление ведется с 140 года.[48]

— Странно, что Аббасиды терпят инакомыслие у себя под боком.

— Они вынуждены это делать. Они должны помнить, что тяжесть восстания против Омейядов вынесли хариджиты, много нашей крови тогда пролилось. Они должны быть благодарны нам, именно мы заложили большую часть фундамента их власти. Впрочем, наше инакомыслие не выходит за пределы вопросов веры, хотя они считают наши взгляды ересью, а себя правоверными мусульманами. От шиитов нам приходится слышать упреки в том, что от наших рук погиб Али — племянник пророка. А как было ему не погибнуть, если он свернул с правильного пути, и предал своей нерешительностью людей, выступивших на его стороне в битве при Сиффине против Муавии,[49] когда часть его соратников вынудила его прибегнуть к третейскому суду, хотя победа должна была достаться ему! Он назначил судьей Абу Муса ал-Ашари, с тем, чтобы он рассудил согласно Книге Аллаха всевышнего, на что хариджиты заявили, что судейство может, принадлежать, только, Богу, не признали суда, и ушли от Али. В дальнейшем Али выступил против них и погиб в бою.

— Вы можете встать, — сказал лекарь.

Султан открыл глаза, откинул простыню и сел на кушетку. Тут хаджиб сделал знак, по которому двое слуг подбежали и помогли правителю надеть черный кафтан с массивным воротом.

— Принесите розовой воды и льда, — приказал султан. Слуга бросился выполнять приказание и вскоре появился, держа в руках поднос, накрытый дабикийским[50] платком. Под платком оказался хрустальный кувшин, в котором была вода, с плавающими в ней кусочками льда. Султан налил себе, сделал глоток и продолжал:

— Ты знаешь, Каддах, нас обвиняют во многих ересях. Вот одна из них мол, мы проповедуем полное равенство мусульман. Но что в этом плохого?

— Еще бы, — отозвался Каддах, — ведь это касается имамата. Косвенным образом вы утверждаете, что Имам может быть не из курайшитов.[51]

— А мы не скрываем этого, мы считаем, что любой верующий, будь он хоть черным рабом может быть избран халифом и имамом, если он чист моралью и верой. Но его должно сместить, как только он сойдет с правильного пути, как Али, например, после битвы при Сиффине. Так же мы считаем, что вера недействительна без дел, мы не признаем степеней в вере. Кто совершил смертный грех, теряет право считаться верующим и должен быть уничтожен вместе с семьей.

— Но этого нет ни у иудеев, ни у христиан, — возразил Каддах, — а ведь у них достаточно сект.

— Ну, так что же? Я не постигаю логики твоих слов.

— Логика в том, что пророк Мухаммад, да будет доволен им Аллах, называл иудеев и христиан людьми писания и считал, что все три книги как то — Коран, Тора и Библия произошли от одной небесной книги, которую сотворил Господин всего сущего.

— Ты очень образованный человек, Каддах, — заметил султан, — с тобой интересно вести беседу.

Врач приложил руки к груди и поклонился.

— А какие еще есть средства для лечения глаз? — спросил султан.

— Самые разные, о повелитель, если взять бирюзу, мелко растереть ее и посыпать глаза, то это уменьшит боль в них и увеличит ясность зрения. Также увеличивает ясность глаз и их блеск, пепел летучей мыши. Кроме того, при употреблении мяса ласточки, увеличивается зоркость глаз. А еще помогает при глазных болезнях и укрепляет зрение мелко истолченный лал или яхонт.

Султан важно кивнул головой.

— А скажи, Каддах, какие ты еще болезни можешь врачевать?

— Повелитель, скажите, что вас беспокоит, и я отвечу, знаю ли я средство.

— Меня многое беспокоит, — ответил султан, — ведь говорят, если после сорока лет ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты умер.

Султан засмеялся.

Врач вежливо улыбнулся, а остальные подхватили смех.

Султан понизил голос и спросил:

— Ну, скажи, к примеру, чем лечить шишки в заднице?

— А, геморрой, — весело отозвался врач, — это просто. Олово надо растереть на камне с выпаренным вином и оливковым маслом и втирать этот порошок. Еще помогает мышьяк с маслом или можно взять ярь-медянку, растолочь, смешать с укропным соком и розовым маслом и втирать.

— Куда втирать? — спросил султан.

— В больное место, — улыбнулся Каддах.

— Ну, что же, — сказал султан, — медицины на сегодня достаточно, прервемся, наступило время трапезы. Мы дозволяем тебе остаться, и разделить ее с нами.

— Благодарю тебя повелитель. Разреши мне отнести лекарства и отдать необходимые распоряжения своему помощнику, он ждет меня.

— Иди и возвращайся.

Врач поклонился и вышел из зала.

* * *

Примерно в это время сахиб аш-шурта, совершив омовение, оставил обувь при входе и вместе с другими людьми вошел в молитвенный зал. Боковым зрением он увидел Абу-л-Хасана, идущего вдоль галереи, но виду не подал.

Нижние части колонн, поддерживающих своды потолка, были обернуты ковровыми дорожками. Ахмад Башир сел возле одной из них, подальше от деревянного минбара.[52] Через каменные решетки окон, расположенных над михрабом,[53] лился свет, в котором плавали пылинки. Мусульмане сидели на коврах, в которых преобладал красный цвет. В зале из-за недостаточного освещения было сумеречно, но медные рожковые люстры зажигались только по вечерам. Подумав об этом, сахиб аш-шурта поднял голову и увидев, что сидит прямо под одной из них, переместился в сторону. Он сидел скрестив ноги и опустив глаза долу. Ему было тридцать шесть лет. Пятнадцать из них он отдал службе в полиции и достиг неплохого положения. Большей властью в этом городе обладал лишь султан, но треть прислуги во дворце была завербована полицией. Дабира из Багдада все еще не было. Ахмад Башир закрыл глаза и привалился к колонне. Он уже знал о том, что Ибрахим, исмаилитский даи, находится во дворце и ждет встречи с человеком по имени Каддах, который выдавал себя за глазного врача. Сомнений не оставалось, это был именно тот — махди, за которым прибыл Абу-л-Хасан, и о поимке которого лично его, начальника полиции, просил сам халиф, но Ахмад Башир еще не принял решения. Халиф далеко, а ссориться с султаном, гостем и лечащем врачом, которого был махди, ему не хотелось. Султаны не прощают таких вещей, султаны вообще ничего не прощают. Сахиб аш-шурта вздохнул, тяжелый был сегодня денек. С самого утра жена устроила скандал из-за того, что он вторую ночь подряд провел с новенькой рабыней. Супруга была дочерью влиятельного человека, главы дивана переписки в Кайруане. Надо признать, что это тесть сделал его начальником полиции. В этом мире будь ты хоть семи пядей во лбу, ничего не добьешься без нужных рекомендаций. Что говорить, если даже Али, племянник пророка Мухаммада, не смог получить принадлежащей ему по праву власти. И главное, что больше всего выводило из себя начальника, жена при каждом удобном случае спешила заявить, мол, это мой отец сделал тебя человеком. Конечно, если бы не ее отец, Ахмад Башир скрипнул зубами, он не мог себе ничего позволить в отношении жены. К тому же, он не любил перемен, а приезд этого человека из Багдада мог привести к переменам.

Услышав шорох, Ахмад Башир открыл глаза и, скосив их, увидел, как рядом на колени опускается Абу-л-Хасан. Сахиб аш-шурта кивнул ему и обратил лицо в сторону минбара, откуда раздался зычный голос имама. Настало время молитвы, салят аль-аср.

Все встали, подняли ладони и вслед за имамом произнесли «Аллах акбар», затем, продолжая стоять и, вложив левую руку в правую, молящиеся стали вполголоса повторять «Фатиху» — первую суру корана:

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала — Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые находятся под гневом и не заблудших». Затем имам приступил к молитве.

Отговорив положенные слова, он сделал паузу для того, чтобы смочить себе горло. В зале в это время возник негромкий гул от того, что верующие принялись переговариваться друг с другом. Затем имам перешел к хутбе.[54] «Каждый пророк до пророчества был верующим в своего господа, — сказал имам, — знающим о его единственности, либо в следствии умозрительных доказательств, либо в следствии религиозного закона предшествующего пророка. О нашем пророке говорят, что до нисхождения на него откровения он следовал вероучению Ибрахима — мир ему! Это допустимо разумом, но об этом нет предания. Утверждали также, что он следовал религиозному закону Иса — мир ему. Это допустимо, но об этом нет предания…»

— Какие новости? — вполголоса спросил Абу-л-Хасан.

— Все прошло успешно, — ответил Ахмад Башир, — Имран исчез вместе с исмаилитским проповедником. Теперь ждем от него известий.

— Как бы он совсем не исчез.

— Человек не птица, а городские ворота под наблюдением.

— Хорошо.

— Вот список людей, прибывших в город за истекшие сутки.

Сахиб аш-шурта протянул бумажный свиток. Дабир принял список и спрятал в рукаве.

— Посмотрю в кайсаре, — сказал он, — а вы смотрели?

— Я сам его писал, — заметил Ахмад Башир.

— Есть какие-либо соображения? Подозрения?

Сахиб аш-шурта покачал головой:

— Ничего определенного. Я вот что думаю, может назначить вознаграждение, пустить по городу глашатая?

— Не надо раньше времени, а то мы его спугнем.

— Раньше какого времени? — с сарказмом спросил начальник полиции.

— Раньше того времени, когда это будет необходимо, — невозмутимо ответил чиновник из Багдада — дока в канцелярских формулировках, — подождем сведений, которые добудет ваш человек.

— Не следует обольщаться насчет моего агента, — сказал сахиб аш-шурта.

— Что это значит? — ледяным голосом спросил дабир.

— Это обычный крестьянин. Не думаю, что он проявит чудеса расторопности. Я смотрел его уголовное дело. Он проломил голову налоговому инспектору, кстати, я бы на его месте сделал то же самое, а затем пошел и сдался мухтасибу, а мог бы скрыться. Кто бы стал его искать? Наивный сельский житель.

— Странно слышать все это из уст начальника полиции, — недовольно сказал Абу-л-Хасан. — Я полагал, что вы отнесетесь к этому делу с большой ответственностью.

— Прошу прощения, — сказал привыкший к вседозволенности сахиб аш-шурта, упустивший из виду, что его собеседник — столичная штучка, — у меня плохое настроение, все видится в черном свете. Жена, будь она неладна, пьет мою кровь, к вашему делу я приложу все силы.

Абу-л-Хасан кивнул.

— Да, — смягчаясь сказал он, — понимаю вас и сочувствую.

В это время имам, приводя слова Посланника возвысил голос: «Всякий раз, как мы отменяем стих или заставляем его забыть, мы приводим лучший, чем он, или похожий на него».

Этими словами он закончил проповедь. Люди стали подниматься и выходить из молитвенного зала.

* * *

Сахиб аш-шурта взял у дежурного сводку происшествий по городу и, не заходя в свой кабинет, вышел во внутренний дворик и крикнул евнуха. Появился Али, почтительно поклонился и замер в ожидании распоряжений.

— Где госпожа? — спросил хозяин.

— Спит, — ответил Али.

— Приведи наверх Анаис.

— Слушаюсь, господин.

Сахиб аш-шурта поднялся по винтовой лестнице на крышу дома, где был навес, закрытый от посторонних глаз. Здесь лежал толстый индийский ковер, конфискованный у мошенника-торговца, несколько муттака и одеяло. Ахмад Башир снял сандалии, скинул кабу и лег, подложив под голову подушку. Подумав, он бережно снял чалму, обнажив плешь на макушке, и положил рядом. Голову приятно захолодило. Здесь на крыше было не так жарко, к тому же веял легкий ветерок. Ахмад Башир с наслаждением потянулся и лег на бок, держа перед глазами сводку. Вскоре послышались шаги, и на крыше появилась молодая красивая девушка. Она была в голубом платке, накинутом на голову, в длинной, до колен, рубашке и шароварах.

— Здравствуйте, господин, — робко сказала девушка.

— Садись, милая, — пригласил Ахмад Башир.

Девушка поблагодарила и присела на край ковра.

— Не бойся, ближе садись. Сними платок и распусти волосы.

Девушка все выполнила и стала еще моложе и красивей. Но Ахмад Башир знал, что ей уже пятнадцать лет. Он купил ее у работорговца за сто динаров, не торгуясь, хотя мог бы просто забрать. Начальник полиции мог позволить себе все, что угодно. Новая рабыня понадобилась жене для ведения хозяйства. Ахмад Башир зашел на рынок и увидел, как подняв платок, работорговец предлагал ее купцу. Такой красивой женщины у него еще не было.

— Какова ей цена? — спросил начальник.

— Вам, раис, она ничего не будет стоить, — тут же забыв про купца, сказал работорговец.

Глаза девушки смотрели на начальника. Сахиб аш-шурта понимал, что это глупо, но все же решил произвести на нее впечатление.

— Скажи цену, — повторил он.

— Восемьдесят пять динаров, — дрожа от страха сказал работорговец. Он не понимал, почему сахиб аш-шурта хочет заплатить, и ожидал подвоха. О коварстве начальника полиции знали за пределами Сиджильмасы.

— Вот тебе сто динаров, — сказал Ахмад Башир, — отправь ее ко мне домой.

В первую же ночь разразился скандал. Жена Ахмад Башира словно обезумела, увидев новую рабыню, хотя к другим женщинам она так не ревновала. Когда сахиб аш-шурта за неуважение к мужу толкнул ее, жена завопила как резаная и пригрозила пожаловаться отцу.

Все это было неправильно, закон на стороне Ахмад Башира. Но кто знает, как дело обернется. Ведь это только пророк Мухаммад мог отправить дочь обратно к мужу, когда она пришла жаловаться на него. Ахмад Башир не имел за спиной влиятельной родни и был вынужден опасаться необдуманных поступков.

— Что это? — поднеся палец к ее виску, спросил начальник. Там была свежая царапина.

— Госпожа побила меня сегодня утром, — сказала девушка.

— Я поговорю с ней, — угрожающе сказал Ахмад Башир.

— Не надо, прошу вас, — взмолилась девушка, — будет еще хуже.

— Иди сюда, — притягивая ее к себе, сказал Ахмад Башир. — Я весь день думал о тебе и знаешь, какие стихи пришли мне на ум?

— Нет, господин.

— «Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд

Овеял диких трав и меда аромат».[55]

— Вы хотите сейчас, господин? — покраснев, сказала девушка.

— Да, сейчас хочу, — зашептал ей в ухо Ахмад Башир.

— Здесь очень светло, — нерешительно, также шепотом, ответила девушка, — я не могу.

— Глупости, — запуская руку в ее шаровары, шептал Ахмад Башир.

Анаис начала вздрагивать, слабо сопротивляясь. Когда сахиб аш-шурта навалился на нее всем телом и коленями разжал ее ноги, снизу раздался пронзительный крик:

— Анаис! Где эта нечестивица?

Анаис задрожала и с неожиданной силой высвободилась.

— Успокойся, — сказал Ахмад Башир, — сюда она не посмеет прийти.

— Простите меня, господин, я должна спуститься вниз.

— Нет, ты останешься здесь.

— Я умоляю вас, господин, разрешите мне спуститься к госпоже. Я боюсь ее.

— Ты боишься ее больше, чем меня?

— Да, господин.

— Вот как, почему же?

— Вы добрый.

Сахиб аш-шурта улыбнулся.

— Порасспроси обо мне в городе, вряд ли кто согласится с тобой.

— Вы добры ко мне, а до города мне дела нет. Разрешите мне спуститься.

Ахмад Башир подумал, что сейчас уже все равно ничего не получится.

— Ну, хорошо, можешь идти.

Анаис спустилась вниз. Ахмад Башир, выглянув с крыши, увидел свою супругу, которая, подбоченясь, стояла во дворе у водоема, глядя на рабыню.

Анаис она схватила за волосы и рванула с такой силой, что бедняжка вскрикнула. Затем госпожа при помощи других невольниц стала ее бить, толкать, царапать, пока, наконец, не сбросила Анаис в водоем. Видя это безобразие Ахмад Башир понял, что стычки не избежать. Он спустился вниз как был, без чалмы, босиком и в расстегнутых шароварах. Невольницы при виде хозяина потупили глаза. Он рявкнул: «Вон отсюда», и они исчезли.

— Что здесь происходит? — тихо, стараясь держать себя в руках, спросил Ахмад Башир.

— Салям алейкум, — с насмешливым почтением произнесла госпожа. — Я, ваша рабыня, надеюсь, что вы хорошо провели время. Не слишком ли скоро я проснулась?

— Замолчи, женщина, — яростно сказал начальник полиции, понимая, что крики доносятся до здания полиции и инспектора, бросив работу, с любопытством прислушиваются к скандалу.

Лицо супруги побагровело, она оставила насмешки и стала кричать, как бешенная:

— Машаллах![56] Машаллах! Да как же? Кто я теперь для вас? Даже с собакой больше считаются. Ты смеешь предпочитать мне нечистую служанку. Что я тебе сделала, кроме того, что вышла за тебя замуж и вывела тебя в люди, когда ты был мухтасибом и у тебя за душой ничего не было. Как же теперь ты человек, тебе все кланяются. Да я…

Госпожа не договорила, получив раскрытой ладонью в лоб, она, как птица взмахнула руками и очутилась в водоеме рядом с Анаис. Это на нее подействовало. Она замолчала, изумленно глядя на мужа, посмевшего ударить ее. Но это было еще не все, тыча указательным пальцем, сахиб аш-шурта объявил:

— Женщина, я даю тебе развод. Талак! Талак! Талак! Собирай вещи и убирайся из моего дома.

— Ну, смотри, — потрясая ладонью перед собой, сказала супруга, — ты все потеряешь. Дай только мне доехать до Кайруана. Улицы будешь подметать, никто тебя на работу не возьмет.

Анаис стояла сзади нее, изо всех сил удерживаясь от смеха. Сахиб аш-шурта повернулся и зашагал к себе в кабинет. Пути назад не было. Он вызвал Бахтияра и приказал послать за Абу-л-Хасаном. Сахиб аш-шурта принял решение.

* * *

Каддах и Ибрахим стояли друг против друга в небольшой комнате, отведенной под покои врача. Ибрахим медлил с уходом, хотя Каддах выражал нетерпение. Даи все казалось, что он забыл спросить что-то важное.

— Вчера полиция устроила облаву, — сказал он, — едва удалось бежать.

— Будь осторожен.

— А на собрание каким-то образом попал богослов. Затеял со мной спор.

Каддах презрительно усмехнулся.

— Догадываюсь, что он утверждал. То, что исмаилиты хотят опрокинуть устои шариата и сделать общими жен, уничтожить ислам и возродить учение Зардушта.

— Нет, учитель, он обвинил имама Джафара в том, что Джафар отказался возглавить восстание против Омейядов, когда Абу-Муслим предложил ему это.

Вот как, — насторожился Каддах, — что еще говорил богослов?

— Он обвинил имама Джафара в предательстве Абу-л-Хаттаба.

— Странно, — задумчиво сказал Каддах, — похоже, неспроста он там появился. Не нравиться мне все это. Прекрати пока пропаганду.

— Хорошо, наверное, мне нужно уходить, учитель?

— Иди с Богом.

— Какие будут указания?

— Пошли доверенного человека в Кабилию, пусть найдет Абу Абдаллаха и скажет, что я жду его здесь.

— Будет сделано, учитель.

— Иди и будь осторожен.

Ибрахим поклонился и вышел из комнаты.

* * *

Оставшуюся часть дня Имран слонялся по городу. Когда солнце побагровело и опустилось к западу, он пошел к северным воротам. Там царило оживление, люди толпились у выхода, где полицейские проверяли каждого, кто пересекал ворота. Имран увидел начальника полиции, сидевшего на лошади и возвышавшегося над толпой. По тому, как изменилось выражение его лица, Имран понял, что он замечен.

— Не подавай виду, — сказал кто-то рядом. Имран скосил глаза и узнал Ибрахима.

— Незаметно следуй за мной, — приказал даи, — что-то мне все это не нравится.

Имран повернулся и вслед за Ибрахимом стал выбираться из толпы. Сахиб аш-шурта, наблюдавший за этой немой сценой, сделал знак рукой Бахтияру, который достал свисток и выдал несколько коротких трелей. Тотчас из ближайшего переулка появился отряд полиции, который рассыпался по площади в разрозненное кольцо. По следующему свистку цепь полицейских стала сужаться, сжимая круг.

— Закрыть ворота, — скомандовал начальник полиции.

Стоявший у стремени мухтасиб бросился выполнять приказание. Цепь полицейских сомкнулась, оставив лишь небольшой выход из круга. Увидев это, Ибрахим схватил Имрана за руку и сказал:

— Слушай внимательно! Если меня схватят, пойдешь в Кабилию, к племени Котама. Найдешь Абу Абдаллаха и скажешь, что тот, кто его послал находиться в Сиджильмасе. Ждет, когда за ним придут. Запомнил?

Имран кивнул.

— А теперь иди вперед, — Ибрахим подтолкнул неофита в спину.

Имран перестал сопротивляться течению толпы и вскоре оказался у выхода из оцепления, где два инспектора внимательно осматривали проходящих людей. Только один из них стал расспрашивать Имрана, как полицейский, стоящий рядом, вскричал:

— Это убийца. Я его знаю, он бежал из тюрьмы!

Имран толкнул инспектора и бросился бежать. Но его догнали, повалили на землю и принялись избивать ногами. Сразу наступила тишина. Кто со страхом, кто с любопытством, люди смотрели, как корчится на земле человек, пытаясь увернуться от ударов. Затем избитого Имрана связали и, подталкивая тупыми концами копий, погнали в участок.

Наблюдавший за происходящим Ахмад Башир подъехал ближе и приказал, указывая на Ибрахима.

Этот человек был с ним. Арестуйте сообщника.

* * *

— Сахиб аш-шурта и катиб дивана тайной службы халифа ал-Муктафи, громогласно доложил хаджиб и впустил названных лиц в аудиенц-зал.

После формул благопожелания, установленных этикетом, Абу-л-Хасан достал из рукава конверт из черного дибаджа,[57] завязанный шелковым черным шнуром, с печатью и протянул его со словами:

— Вот копия письма султана верующих наместнику в Кайруане.

Правитель сделал знак. Подошел секретарь, взял из рук Абу-л-Хасана конверт, внимательно осмотрел печать, затем вскрыл конверт, достал свиток бумаги и передал его в руки правителя. В письме было изложено следующее.

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! От Абдаллаха ал-Муктафи имама, султана верующих — Абу Кариму, сыну Муавия, мавла султана верующих.

Мир тебе! Султан верующих славит перед тобой Аллаха и утверждает, что нет божества, кроме него. Он просит Аллаха благословить Мухаммада раба его и посланника, да благословит он его и да приветствует!

Далее. Да сохранит тебя Аллах и позаботится о тебе. Воистину по законам справедливости, которых придерживается султан верующих. Охраняя их и по заповедям Аллаха, которым он следует, повелитель вознаграждает добродетельного благодеянием. Каждому воздает он по заслугам, согласно тому, что известно об их преданности и поступках.

Ты знаешь, да хранит тебя Аллах, и другим помимо тебя доподлинно известно то, что существует много лет и передается из поколения в поколение Аббасидская династия, с помощью которой Аллах утвердил истину и ради которой потушил огонь лжи.

Но наступило время, когда Аллах решил испытать наших подданных в этой смуте, которую сеют враги наши. Один из тех, кто зажег пламя раздора в Сирии, исмаилитский даи по имени Убайдаллах находится сейчас в пределах твоего наместничества. По нашему повелению он должен быть арестован, заключен в темницу, а люди, которые сделают это добро своими руками, и помощью которых установится благоденствие, — станут великими в веках и возвысятся над толпой.

Пока существует халифат, никому из халифов не опередить в жизненном благополучии Ал-Муктафи.

Ответь эмиру верующих, что ты получил это письмо, что выполнишь то, что, написано в нем, и что будешь среди идущих прямым путем и среди самых благоразумных, если Аллаху угодно. Мир тебе и милосердие божье!

Писал Насир ад-Дин ан Рахим абу Тайар 17 джумада 290 г,[58] йаум аль-иснайн.[59]»

Закончив чтение, султан поднял голову и вопросительно посмотрел на посетителей. Абу-л-Хасан достал из рукава второй конверт и протянул его хаджибу со словами: «Письмо от султана Кайруана.» Хаджиб внимательно осмотрел печать, вскрыл письмо и протянул правителю.

Правитель расстегнул ворот красной, сусского шелка, рубахи, взял письмо и развернул свиток.

В письме султан Кайруана препоручал заботам правителя розыск государственного преступника Убайдаллаха и возлагал на него ответственность за его поимку.

Сахиб аш-шурта выступил вперед и сказал:

— По нашим сведениям, преступник находится во дворце под видом врача Каддаха.

— Этого не может быть, — презрительно сказал султан. Должность начальника полиции утверждалась в Кайруане, и это было унизительно для правителя. — Врач Каддах — человек достойный уважения.

— Это можно легко проверить, — заметил Абу-л-Хасан, — пригласите сюда врача.

— Позовите врача, — приказал султан и, обращаясь к начальнику полиции, — скажи ради Бога, раис, почему я узнаю об этом в последнюю очередь?

— Извини меня, но я не мог докладывать о непроверенных сведениях. К тому же данная ситуация требовала особо тщательной проверки. Ведь речь шла о твоем госте.

— Напиши мне подробный отчет об этом деле.

— Будет исполнено, — сказал сахиб аш-шурта.

В зале появился врач и, кланяясь, спросил:

— Что-нибудь случилось, повелитель?

— Эти люди утверждают, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь.

Врач изобразил на лице удивление, развел руками.

— Я в смятении повелитель, какие мои поступки вызвали подозрение. Могу я узнать, кто эти люди?

— Это сахиб аш-шурта — сказал султан, — а это дабир из дивана тайной службы халифа. Ответь же скорей на их вопросы, чтобы развеять наши сомнения. Приступайте.

Последнее относилось к посетителям. Абул-Хасан кивнул и выступил вперед.

— Назовите свое имя.

— Каддах.

— Нам известно, что ваше имя Убайдаллах. Вы ввели в заблуждение правителя.

— Меня прозвали Каддах за мои операции по удалению катаракты. Я так привык к этому слову, что считаю его своим именем.

— Профессия?

— Глазной врач.

— Место жительства?

— Саламия.

— На таможне вы заявили, что являетесь купцом, и в Сиджильмасе будете ждать караван, с которым прибудет ваш товар. Затем вы неожиданно оказались во дворце в качестве врача. Чем объяснить такую непоследовательность?

— До меня дошло, что султан жалуется на боль в глазах, поэтому я предложил свои услуги, к тому же разве нельзя быть купцом и врачом одновременно.

— Можно, — согласился Абу-л-Хасан.

Боковым зрением он отметил, что султан начал ерзать на своем месте. Пока что ответы врача казались убедительными для окружающих, но не для Абу-л-Хасана; основные доводы он приберег напоследок, дабир не мог отказать себе в удовольствии растянуть допрос человека, уходившего от него в течение трех лет. Но медлить уже было нельзя. Султан начинал терять терпенье. Абу-л-Хасан, более не мешкая, ринулся в атаку.

— Известен ли вам человек по имени Ибрахим?

Врач помедлил, наморщив лоб, шевеля пальцами, словно силясь вспомнить.

— Мне не хотелось бы солгать, — сказал допрашиваемый, — у меня много знакомых с таким именем, это распространенное имя, например одноименный пророк…

— Не надо столько слов, — остановил его Абу-л-Хасан, — в этом городе у вас есть знакомый по имени Ибрахим?

— Нет, — твердо сказал врач.

— Прошу всех присутствующих запомнить ответ.

Султан нахмурился, ему не понравилось, что косвенно он оказался приравнен ко всем присутствующим.

— Повелитель! — обратился к султану Абу-л-Хасан. — Позволь пригласить сюда свидетеля.

Дождавшись позволения, он подошел к двери и впустил в зал человека.

— Этот гулам стоял вчера у ворот дворца. Он утверждает, что человек по имени Ибрахим нанес визит врачу, назвавшись его помощником. Дабир сделал паузу, ожидая ответа врача, но тот молчал.

— Человек, по имени Ибрахим нами арестован. На допросе он показал, что врач Убайдаллах есть ни кто иной, как именуемый себя махди, глава преступной организации ас-сабийа.

Убайдаллах посмотрел на султана. Тот нахмурясь, ждал ответа. Врач невольно оглянулся, оценивая обстановку, он был один, и помощи ждать было неоткуда. Врач был сильным человеком, но даже если он свернет шею одному из стоящих у дверей, вряд ли ему удастся скрыться. Охрана стояла на всех этажах. Была еще надежда, что хариджитский правитель найдет в себе мужество и откажется выдать его аббасидским ищейкам.

— Я тот, кого вы ищете, — сказал Убайдаллах. — Арестуйте меня, — и вновь посмотрел на султана.

— Вы руководили карматским восстанием в Сирии в 285 году? — спросил Абу-л-Хасан.

— Да.

— Затем, когда вы поняли, что проиграли, вы бросили восставших на произвол судьбы и бежали в Египет.

— Я уже не мог их спасти.

— Вы спасли себя.

— Они сами во всем виноваты. Слишком много ослов было в руководстве, мне приходилось убеждать их, спорить. Мы потеряли время.

Абу-л-Хасан удовлетворенно кивнул и обратился к султану.

— Прошу твоего позволения, о повелитель, арестовать этого человека. Он государственный преступник и вина его доказана.

Султан знаком подозвал к себе вазира, и тот принялся шептать правителю на ухо. В зале наступила тишина. Все ожидали решения. Хариджитское государство Сиджильмаса всячески проповедовало свою независимость. Но пока это была лишь независимость суждений. Султан был вынужден, подчинятся силе Аглабидов, которая, в свою очередь, признавала духовную власть Багдада. Поэтому султан Кайруана не стал сориться с халифом из-за смутьяна Убайдаллаха, приказав султану Сиджильмасы выдать его в случае поимки.

Султану стало щекотно, он тряхнул головой и потер ухо.

— Каддах, ты обманул меня, поэтому должен понести наказание, — сказал правитель и, обращаясь к Абу-л-Хасану, — можете арестовать этого человека. Я был введен им в заблуждение. Вы повезете его в Багдад? Мы еще не закончили курс лечения.

— Я сообщу халифу о поимке преступника и поступлю в зависимости от распоряжений. Пока же он будет содержаться в местной тюрьме.

— Впрочем, — сказал султан, — я могу послать в тюрьму придворного лекаря и он запишет рецепт мазей. Каддах, ты не откажешься сообщить рецепт?

— Не беспокойся, о султан, я все ему расскажу, — сказал врач.

Сахиб аш-шурта, внимательно слушавший Убайдаллаха, вдруг спросил:

— А чем лечат выпадение волос, не знаешь?

— Знаю, — сказал врач, — надо растереть мышиный помет с оливковым маслом и натереть им голову и облысение прекратится.

Ахмад Башир благодарно кивнул и сказал стражникам:

— Уведите арестованного.

У двери Убайдаллах оглянулся и негромко сказал, оглядывая всех присутствующих:

— Придет время, и я сотру этот город с лица земли.

Смех был ему ответом. Стражник подтолкнул врача в спину, а султан сказал ему вслед: «Какой неблагодарный человек, а мы еще колебались».

* * *

— Интересно, — сказал начальник полиции, когда они оказались за пределами дворца, — откуда этот человек знает искусство врачевания, если он мошенник?

— Неудивительно, — отозвался Абу-л-Хасан, — он из семьи врачей.

— Вы много знаете про него.

— Да, — сказал дабир, — я иду за ним уже три года.

— Довольны теперь?

— Еще не осознал.

— Дело сделано. Пойдемте ко мне, пообедаем вместе. Да и вина не мешает выпить по случаю завершения операции.

— Надо еще обсудить кое-какие детали.

— Вот за обедом и обсудим.

Сахиб аш-шурта велел накрыть стол в саду под навесом.

Гулам принес запеченную на углях куропатку, вареные овощи, хлебные лепешки, зелень, хурдази[60] с белым вином и кубки.

— Что-нибудь еще принести, господин? — осведомился слуга.

— Принеси полотенца для рук, — приказал начальник полиции и уже в спину уходящему слуге бросил, — пусть Солмаз сядет у окна и играет на лютне.

— Угощайтесь, прошу вас, — сказал он дабиру. Тот кивнул и принялся за еду. Ахмад Башир наполнил кубки и сказал:

— За наше здоровье.

Он выпил и стал разрывать куропатку на части.

Абу-л-Хасан взял кусок куропатки и, попробовав, сказал:

— Очень вкусно.

— Да, — согласился Ахмад Башир, — повар у меня хороший. Как вы думаете, у меня не будет неприятностей?

Абу-л-Хасан удивленно поднял брови.

— Правитель не простит, что я действовал за его спиной и арестовал его гостя.

— Не беспокойтесь, в рапорте я отдельно оговорю этот момент. Халиф не даст вас в обиду.

— Халиф далеко, в Багдаде, а правитель здесь. Может быть, он переведет меня в Багдад?

— Все возможно, — улыбнулся дабир, — халиф по достоинству награждает верных ему людей.

— Хорошо жить в столице. Я бывал там, в юности, когда торговал пряжей. Я останавливался в Кайсаре рядом с Сук ал-газал.[61] А где вы живете?

— В квартале Баб ал-Басра, но собираюсь переехать в Баб ал-Маратиб.[62]

— Наверное, вас теперь ожидает повышение по службе.

— Все в руках халифа, — сказал дабир.

— Я обещал Имрану помилование.

— Ну, что ж, он заслужил это. Отпустите его.

— Нужен официальный документ. Я как-то об этом сразу не подумал. К правителю теперь с этим не пойдешь. Нужен фирман халифа.

— Я напишу прошение на имя халифа, думаю, что он помилует его.

— Как вино? — спросил Ахмад Башир.

— Немного кислит, но в такую жару самый раз. Где вы его берете, если не секрет?

— Конфискую у контрабандистов. Они привозят его из Сирии.

Абу-л-Хасан засмеялся, затем спросил:

— Вы помирились со своей женой?

— Я дал ей развод, — резко сказал Ахмад Башир.

Абу-л-Хасан удивленно поднял брови:

— Вот как?

— Да. Поверите, устраивала мне скандал всякий раз, когда я посещал рабыню. Куда это годится, мужчина я в своем доме или нет? Дрянь неблагодарная! У других людей по три, по четыре жены, а у она одна была, вот и села на голову. Представляете, раис, я — человек с таким положением и имел всего одну жену.

— Вы правильно поступили, — сказал Абу-л-Хасан, выпитое вино усилило мужскую солидарность.

— Да, но теперь не знаю, что делать. Видите ли, ее отец катиб у Аглабидов в Кайруане. У старика большие связи, он заведует диваном переписки. Начнет теперь козни строить против меня. К тому же здешний правитель затаил на меня зло. Вообразите, что будет. Одна надежда на вас, раис. Я вам помог, не думая ни о чем. Не оставьте меня.

— Я попрошу вазира, чтобы он замолвил за вас слово перед Бадр-ал-Мутадидом.[63] Я знаю, что должность начальника мауны[64] сейчас свободна.

— Благодарю вас, раис, — Ахмад Башир заметно повеселел. — Расскажите, как там при дворе? Интересная, наверное, жизнь — приемы, выезды.

Абу — л-Хасан обглодал ножку куропатки, вытер губы и сказал:

— Я бы поменялся с вами местами, если бы это было возможно.

— Да что вы говорите?

— А вот представьте, что сейчас, в эту жару вам назначена аудиенция. Так вы должны под свою одежду надеть джуббу, стеганую ватой.

— Зачем?

— Чтобы не выступал наружу пот. Да, да. Придворный в присутствии халифа должен как можно меньше смотреть по сторонам, оборачиваться, двигать руками или другими частями тела, переминаться с ноги на ногу, чтобы отдохнуть. Никто не имеет права шептаться с кем-либо, подавать соседу знаки. Стоя перед халифом, нельзя читать никаких записок, кроме тех, что нужно прочесть по его желанию. Придворный должен стоять, с того момента как он вошел, до того как уйти, на соответствующем его сану месте. Боже упаси встать на место, предназначенное высшему или низшему рангу, разве что халиф сам подзовет. Нельзя двигаться, пока говорит халиф, и нельзя продолжать стоять, когда беседа окончилась. Надо сдерживать смех. Совершенно запрещено сморкаться и плевать, кашлять и чихать. Таким образом, самый лучший придворный, который безгласен и бесплотен.

— Как все сложно, — сказал озадаченный начальник полиции.

— Сложно, — усмехнулся Абу-л-Хасан, — это, мой друг, несложно, это можно запомнить. Бывают ситуации, для которых нет предписаний. Я расскажу историю для наглядности. Вазир Убайдаллах ибн Сулайман стоял перед самим ал-Мутадидом[65] би-иллах, да благословит его Аллах. В это время стороной проводили льва. Вдруг лев вырвался из рук надсмотрщика. Поднялся переполох, люди бросились врассыпную. Убайдаллах тоже бежал в испуге и забрался под трон, а ал-Мутадид остался сидеть на своем месте. Когда льва схватили, халиф сказал: «Как слаб ты духом, Убайдаллах. Лев не схватил бы тебя, ему бы не позволили…» Что, вы думаете, ответил вазир? Он сказал: «Мое сердце, о эмир верующих — сердце катиба, а душа — душа слуги, не хозяина». Когда он вышел, друзья стали укорять его за это, и он сказал им: «Я поступил правильно, а вы ошибаетесь. Клянусь Аллахом, я не боялся льва, ибо знал, что он не настигнет меня, но я решил, что халиф, видя мою нерешительность и нерасторопность, будет мне доверять, и не будет опасаться, что я причиню ему зло. Если бы он увидел мое мужество и отвагу, он бы задумался о той опасности, которую я могу для него представлять. И тогда над моим благополучием нависла бы угроза».

Ахмад Башир наполнил кубки и сказал:

— Как это неожиданно. Не сразу это может прийти в голову. А ведь он прав, этот вазир. Умнейший человек.

— Он умер два года назад. Я начинал службу при нем.

Абу-л-Хасан пригубил вино.

— Да, друг мой, при дворе необходимо обдумывать каждый шаг. Особенно трудно проходится поэтам. Вот, к примеру, что случилось с Абу-л-Наджм ар-Раджизом?[66] Знаете?

— Нет.

— Он прочел халифу Хишаму ибн Абу ал-Малику[67] свою касыду, которая начинается словами: «Слава Аллаху, мудрому, дающему, он одаривает и не скупится…» А заканчивается словами: «Солнце стало подобным косоглазому». Хишам подумал, что поэт обругал его, и приказал отрубить ему голову… Да, а вы говорите. А на слова поэта, Зу-р-Руммы,[68] который прочитал: «Почему льется вода из глаз твоих, как будто она течет из бурдюка» Хишам сказал: «Не из моих, а из твоих глаз сейчас польются слезы». Приказал повалить его и всыпать палок.

— Пожалуй, я не буду меняться с вами местами, — сказал Ахмад Башир.

— И это верно, — отозвался Абу-л-Хасан, прислушиваясь к звукам лютни, доносившимся с женской половины дома.

— Хорошо играет, — заметил он.

— Нравится? — одобрительно спросил Ахмад Башир. — Это рабыня играет, хотите, подарю ее вам?

— А что я с ней буду делать?

— Как что? — удивился начальник.

— Да нет, не в этом смысле. Что я с ней здесь буду делать? Доставить ее в Багдад обойдется мне дороже, чем купить рабыню на Суке.[69] Надо будет купить ей лошадь, дорожное платье, кормить, поить. Ведь еда в дороге обходится намного дороже, чем дома.

— Да это верно. Я об этом как-то не подумал. Вот что значит государственный человек. Обо всем сразу подумал.

Абул-Хасан поднялся из-за стола и стал раскланиваться. Начальник полиции стал его удерживать.

— Посидите подольше. Когда еще увидимся. Вы такой приятный собеседник.

— Нет, нет. Предстоит дальняя дорога, нужно как следует отдохнуть. Благодарю за угощение и отдельно за помощь, которую вы мне оказали в поимке Убайдаллаха. Обо всем будет подробно изложено в докладе моем на имя халифа ал-Муктафи би-иллах, да благословит его Аллах. Я уверен, что он вознаградит вас в той мере, которую вы заслуживаете.

Сахиб аш-шурта крикнул дежурного мухтасиба и велел проводить Абу-л-Хасана в кайсару. На этом они и раскланялись.

Абу-л-Хасан не уехал на следующий день. Проснувшись наутро, он вдруг подумал о превратностях судьбы. Мало ли что может произойти с Убайдаллахом за то время, пока повернется колесо правосудия. Он мог умереть от тюремных лишений, его могли освободить единомышленники. Необходимо было допросить его, а протокол доставить халифу и тем самым обезопасить себя.

Когда Ахмад Баширу доложили чуть свет, что его хочет видеть некий дабир из Багдада, Сахиб аш-шурта спросонок подумал, что все это когда-то было, и он был немало удивлен, увидев перед собой вчерашнего гостя.

— Что случилось? — встревожился он.

— На радостях я забыл его допросить, — сказал Абул-Хасан. — Это необходимо сделать прямо сейчас. Вынужден вновь просить вас о помощи.

— Ну что ж, — улыбнулся Ахмад Башир, он был рад возможности вновь услужить человеку, от которого зависела его дальнейшая судьба, — это мы сейчас устроим. Доставить его сюда или пойдем в тюрьму?

— Мне нужно, чтобы он ответил на все мои вопросы, а не изображал из себя героя.

— Понимаю, — сказал сахиб аш-шурта, — есть такой человек, ему все говорят правду. Прошу следовать за мной.

— Нужен еще доверенный человек, который запишет все, что скажет арестованный.

Ахмад Башир крикнул Бахтияра и приказал ему:

— Найди мне доверенного человека, грамотного.

Бахтияр на секунду задумался, улыбнулся и ответил:

— Раис, там у меня сидит ходжа Кахмас, ну тот, кого мы засылали на собрании, богослов.

— Что ему нужно?

— С жалобой пришел, говорит, угрожают расправой.

— Кто?

— Не знаю раис. Возьмите его с собой, все равно я не знаю, что с ним делать.

— Зови его.

Комната для допросов находилась в подземелье. Это было сырое помещение со стенами, выложенными из неотесанного камня. У стены стояла лавка, стол для писаря. Стражники привели Убайдаллаха, привычными движениями подняли его связанные руки и зацепили за крюк, торчащий из потолка. Появился человек, держащий в руках небольшой ящик. Это был палач.

— Что вам нужно от меня? — встревожено, спросил Убайдаллах.

— Этот господин задаст тебе несколько вопросов, — сказал Ахмад Башир. Будь благоразумен и говори правду.

— Я всегда говорю правду, — улыбнулся Убайдаллах.

Пока он держался с достоинством. Ахмад Башир усмехнулся и посмотрел на Абу-л-Хасана. Тот кашлянул и приступил к допросу.

— На каком основании вы провозгласили себя махди?

— Я принадлежу к потомкам Фатимы.

— К какой ветви?

— Я не скажу вам этого.

— Почему же?

— Потому что не считаю это необходимым.

— Это ваш окончательный ответ?

— Да.

Абу-л-Хасан посмотрел на Ахмад Башира. Тот кивнул и сказал человеку с завязанным лицом:

— Приступай.

Палач открыл свой ящик, достал из него плеть, размотал ее и спросил:

— Как бить — с оттяжкой или без?

— С оттяжкой, — приказал сахиб аш-шурта.

Палач отвел руку, труся плетью и с неожиданной силой опустил ее на оголенную спину Убайдаллаха. Мессия захлебнулся в крике, голова его упала на грудь. Кожа в месте удара лопнула, показалась сукровица. Палач отвел руку для второго удара.

— Подожди, — остановил его Абу-л-Хасан, морщась, он вглядывался в лицо махди, — кажется он в обмороке.

— С одного-то удара? Слабоват, — покачал головой палач в маске.

— А что же ты хотел, все-таки врач. Это ваш брат привычен к битью. Дай ему воды.

Палач взял ведро воды и плеснул на Убайдаллаха. Махди очнулся и, часто дыша, испуганно смотрел на окружающих.

— Послушай, — сказал ему сахиб аш-шурта, — вот в этом ящике (Убайдаллах затравлено проследил за его рукой) лежит много приспособлений, которые заставят тебя говорить. Тебе оторвут ногти на всех пальцах, отрежут уши, отобьют все внутренности. Ты же врач, знаешь, чем это грозит человеку. Все равно ты все расскажешь. Подумай, стоит ли причинять своему телу столько страданий. И главное, жертва будет напрасной, никто не оценит твоего мужества, потому что о тебе никто не узнает.

— Хорошо, — хрипло сказал Убайдаллах.

— Ну вот, прекрасно, я знал, что мы договоримся, — и, обращаясь к Абу-л-Хасану: — Прошу вас, раис.

— Назови свое настоящее имя, — спросил дабир.

— Саид, — после недолгого молчания произнес махди.

— Откуда ты взялся, почему называешь себя потомком Фатимы и махди?

— Мой дед Абдаллах — сын Маймуна Каддаха — глазного врача, известного операциями по удалению катаракт.

— Да, я слышал о таком, — кивнул Абу-л-Хасан, — глазной врач Маймун, перс. Значит он был твоим прадедом?

— Именно так. Мой дед Абдаллах был другом Мухаммада, сына седьмого имама Исмаила. После его смерти он стал проповедовать его веру. И мой отец делал это и завещал моему брату Ахмеду. Брат умер, а сын его еще мал, поэтому я заступил его место и отправился в Магриб, изменив свое имя.

Допрашиваемый замолчал и опустил голову.

— Вера у нас у всех одна, — заметил Абу-л-Хасан, — меня всегда удивляют люди, которые внутри одной веры что-то еще проповедуют, — и обращаясь к ходже Кахмасу, — вы все записали?

— Да, — ответил ходжа Кахмас.

— Припишите внизу: «Отрекаюсь и признаю, что я не махди, а самозванец», — теперь дайте ему, пусть подпишет своим настоящим именем.

Узник подписал бумагу. Казалось, он потерял интерес к происходящему.

— Он вам больше не нужен, — спросил Ахмад Башир.

— Нет, — ответил Абу-л-Хасан, разглядывая подпись на бумаге.

Сахиб аш-шурта вызвал стражу и приказал увести арестованного. Затем он отпустил палача.

— Ходжа Кахмас, — обратился к богослову Абу-л-Хасан, — о том, что вы здесь слышали и записали, не должна узнать ни одна душа. Это государственная тайна. Вы свободны.

Ходжа Кахмас поклонился. Как ученый, он обладал прекрасной памятью и поэтому, придя к себе домой, воспроизвел весь текст протокола допроса, скрепил его своей личной подписью и зашил в полу халата. На всякий случай. В жизни бывают всякие случаи.

* * *

Абу-л-Хасан въехал в Багдад через ворота Аш-шамасийа. Начиная от ворот, все базары, улицы, крыши и дороги были запружены простонародьем. На Тигре стояли шаза и таййары, забзабы и сумайрийи, празднично убранные и разукрашенные. В детстве Абу-л-Хасан мечтал стать моряком, и поэтому прекрасно разбирался во всех типах речных судов.

— Эй! — крикнул Абу-л-Хасан, одному из зевак, свесившемуся с балкона. По какому случаю празднество?

— Халиф отдает свою дочь замуж, — ответили ему сразу несколько голосов.

Перед дворцом Ал-Дар-ал-Азиз были выстроены войска. Празднично одетые, они стояли по народностям: тюрки, дейлемиты, курды, гуззы-бахриты. Лошади под всадниками были с золотыми и серебряными сбруями. Сами всадники блистали многочисленным оружием и снаряжением. За ними стояли гуламы и хадимы,[70] в чистом платье, перепоясанные мечами, украшенными драгоценными камнями.

У Абу-л-Хасана был постоянный пропуск, поэтому он беспрепятственно проник во дворец. Идя по коридорам и галереям, где были выстроены хаджибы и их заместители, он чувствовал на себе их взгляды и стеснялся своей запыленной одежды. Праздничный прием происходил в открытом меджлисе, и поэтому в зале стояли слуги с рогатками в руках и иногда стреляли по пролетавшим воронам и другим птицам, чтобы они не каркали и не кричали.

Прием вот-вот должен был начаться. Абу-л-Хасан прижался к стене и стал наблюдать церемонию. Это зрелище всегда вызывало в нем трепет и мысли о величии власти эмира верующих.

Сам халиф восседал на троне, он сидел на подушке, обитой шелковой армянской тканью. Такие же подушки лежали на всех почетных местах. Халиф был одет в черный шелковый кафтан. Голову его венчала черная русафийа.[71] На поясе его висел меч пророка. Между двух подушек, слева от трона лежал другой меч, в красных ножнах, а перед ним «Коран Османа».[72] На плечи был, накинут плащ пророка, а в руках он держал посох пророка. Гуламы и телохранители стояли позади трона и вокруг него, вооруженные мечами, табарзинами и палицами. За троном и по обе стороны от него стояли саклабы[73] и отгоняли от халифа мух опахалами.

Хаджиб ал-худжаб[74] дошел до центра зала и поцеловал землю, потом вышел и вызвал наследника престола. Это был сын халифа, ал-Му'тазза, за ним шли другие сыновья. Затем появился вазир ал-Аббас ибн ал-Хасан, хаджибы шли перед ним, до тех пор, пока не достигли трона, после этого они отступили, а вазир, поцеловав землю перед халифом, пятясь, пошел назад и остановился справа, в пяти локтях от трона. Следующим был Исфах-салар,[75] поцеловав землю он остановился слева от трона, за ним появились главы диванов и катибы. Следом вели каидов,[76] перед, которыми шли помощники хаджибов и расставляли их соответственно званиям. Затем провозгласили появление хашимитов.[77] Они подошли к краю ковра и стали обособленной группой. После них появились кади ал-кудат.[78] После этого разрешили войти всем остальным. Вместе с ними в сахн-ас-салам[79] вошел и Абу-л-Хасан. Воины были выстроены в два ряда между двумя канатами, натянутыми в зале, чтобы не создавалась толчея. Увидев знакомого хаджиба, Абу-л-Хасан подозвал его и попросил передать вазиру записку.

— Не могу, — ответил хаджиб, — это нарушение этикета, и ты прекрасно об этом знаешь. Где ты пропадал?

— Ну, просто скажи, что я здесь.

— Если хаджиб ал-худжаб увидит, что я шепчу вазиру без его или халифа повеления, он меня тут же выгонит.

— Ладно, иди занимайся своим делом.

Хаджиб отправился на свое место, а Абу-л-Хасан стал пристально смотреть на вазира, и тот, почувствовав взгляд, обернулся.

Заметив Абу-л-Хасана, вазир подозвал одного из хаджибов и о чем-то распорядился. Хаджиб почтительно кивнул и направился к Абу-л-Хасану. Тот с улыбкой поджидал его, предвкушая долгожданную минуту, когда он сможет объявить об успешном завершении своей миссии. Но хаджиб быстро вернул его к реальности.

— О, Абу-л-Хасан, вазир недоволен, что ты явился сюда в таком неприглядном виде. Он велел придти к нему с докладом завтра утром.

Смущенный дабир пробормотал слова извинения, повернулся и пошел восвояси, чтобы не портить праздник своей грязной одеждой. Он несколько переоценил значение своей персоны или просто давно не был при дворе, отвык. Тая чувство обиды Абу-л-Хасан отправился домой, где потребовал от слуг, чтобы они нагрели воду, помыли его и переодели в домашнее платье. Затем он приказал принести в его спальню вина, закусок и привести наложницу. Но когда насурьмленная и нарумяненная наложница, держа в руках бубен, переступила порог его комнаты, Абу-л-Хасан спал, даже не притронувшись к еде.

Утром, затемно, в сопровождении раба, несшего факел, Абу-л-Хасан отправился на аудиенцию к вазиру ал-Аббасу ибн ал-Хасану. Вазир начинал свой рабочий день рано, принимал посетителей, читал бумаги, подписывал приказы, отдавал распоряжения. Обычно он работал до полудня, затем отдыхал, а после обеденного сна отправлялся на ежедневный доклад к халифу.

Когда Абу-л-Хасан со словами приветствия на устах вошел в приемный покой, вазир сидел со страдальческим выражением на лице и держал у виска мешочек, из которого капала жидкость, видимо там был лед.

— С прибытием тебя, Абу-л-Хасан. Рад видеть тебя целым и невредимым. Какие вести ты привез? Только умоляю, не говори, что он опять ушел от тебя.

Абу-л-Хасан улыбнулся — вазир не собирался отчитывать его за вчерашнее.

— Убайдаллах арестован мной в Сиджильмасе и в настоящее время содержится в темнице.

Вазир встал, обхватил руками катиба и поцеловал его в лоб.

— Дорогой ты мой! Ты не обманул моих ожиданий. Напишешь на мое имя подробный отчет. Тебя ожидает награда, а от меня — тысяча динаров.

— На ваше или на имя халифа?

— Пиши на мое, а я напишу свой отчет халифу.

«И припишешь все заслуги себе», — подумал Абу-л-Хасан.

Вазир застонал, схватившись за голову, вернулся на свое место и поднес мешочек к виску.

— Если бы ты знал, Абу-л-Хасан, как у меня болит голова. Ты думаешь, я спал этой ночью? Ни одной минуты. Из-за стола — прямо сюда. А сколько вина было выпито!

— В поимке Убайдаллаха участвовал один заключенный, смертник. Ему было обещано помилование.

— За что он приговорен к смерти?

— За убийство налогового инспектора.

— Это будет сложно.

— Почему? Дело стоило того.

— Это так. Но налоги — основа благополучия государства. Вот если бы он убил жену, допустим, из ревности.

— Можно представить так, что он убил его из ревности к своей жене, а тот случайно оказался мутаккабилем.

— Ну что ж, это совсем меняет дело. Попробую. А ты иди сейчас ко мне в канцелярию. На моем столе лежит бюджет. Его надо утвердить, и халиф поручил мне проверить его. Посмотри его.

— Почему я, господин? Это по другому ведомству.

— Я знаю, но ты должен понимать, дело очень важное. Ну, кому, кроме тебя я могу доверять? Сам подумай. Ты же работал в диване расходов.

— Хорошо, я посмотрю, — сказал Абу-л-Хасан. — Вот так всегда! Спрашивается, какое отношение имею я к бюджету?

— Ну, ну, не ворчи. Иди занимайся, а я полежу немного.

Абу-л-Хасан поплелся в канцелярию. Там сидели несколько писцов и шуршали бумагами, один из них щелкал костяшками счетов. Катиб, ни слова не говоря, забрал у него счеты и сел за большой стол у окна, выходившего на Ал-Хайр.[80] Подумав немного, Абу-л-Хасан пересел за другой свободный столик у окна, выходившего на Тигр.

Вазир появился вечером, когда в канцелярии кроме Абу-л-Хасана, устало потиравшего глаза, никого уже не было. Вазир был навеселе.

— Ну, могу я подписывать бюджет?

— В статье расходов госпоже,[81] да укрепит Аллах ее здоровье, эмирам,[82] расходы на гарем и слуг: в месяц — 61930 за 12 месяцев указана цифра 743196 динаров, тогда как это должно составлять 743160 динаров. Далее, жалование лодочникам, обслуживающим халифа и четыре дежурных лодки, плюс пенсия детям павших за веру, 30 дней — 102 динара, за 12 месяцев — здесь указано 1280 динаров, а должно быть 1224 динара… Далее, статья непредвиденные расходы султана верующих занижена на 19420 динаров. Жалования внутренней охране дворца я не смог проверить, потому что не указан платежный месяц,[83] а только годовой расход. Остальное сходится.

— Хорошо, — сказал довольный вазир, — значит, я могу вернуть его на доработку. Важные документы, чем дольше не подписываешь, тем лучше. Иди отдыхай. Ты поработал на славу.

— Как насчет помилования?

— Все в порядке. Халиф согласился. Надо составить прошение, приложить к нему характеристику начальника тюрьмы и мое ходатайство.

— Что же мне теперь в Сиджильмасу за характеристикой ехать?

— Ну, зачем же ехать? Есть почта. Отправь туда запрос.

— Но это же затянет дело надолго.

— А что делать? Бумаги любят порядок. Не мне тебя учить. Ведь ты теперь глава дивана тайной службы.

Абу-л-Хасан поклонился и поблагодарил вазира.

— Ну иди, отдыхай, — добродушно сказал вазир.

— У меня есть еще одна просьба.

— Говори.

— Сахиб аш-шурта Сиджильмасы из-за этого дела может потерять место.

— Почему?

— По моей просьбе он действовал тайно и поэтому настроил против себя местного правителя. Нельзя ли дать ему здесь должность. Ведь он защищал трон халифа.

— Ты прав Абу-л-Хасан, я подумаю, что ему предложить. Не беспокойся, иди отдыхать. Ты хорошо потрудился.

Абу-л-Хасан попрощался и ушел.

Часть вторая

Знаток фикха[84]

Дверь с грохотом закрылась за его спиной. Слышно было, как надзиратель задвигает тяжелый засов. Имран прошел вперед, опустился на пол и сел, привалившись спиной к стене. Именно в этой позе, несколько дней назад он встретил сахиб аш-шурта. На мгновенье Имрану показалось, что ничего не было: ни предложения сахиб аш-шурта, ни бегства, ни ночного собрания, ни знакомства с исмаилитским даи Ибрахимом, ни повторного ареста у северных городских ворот. Если бы не джуба серой шерсти, купленная им у старьевщика, на деньги сахиб аш-шурта, все произошедшее с ним можно было принять за наваждение. Острым воспоминаньем кольнуло обещание сахиб аш-шурта сохранить ему жизнь. Ни словом, ни жестом Имрану не дали знать, как скоро его освободят. Нехорошее предчувствие вдруг охватило его.

Имран вскочил, бросился к двери и стал бить по ней кулаками.

— Что случилось? — отозвался из-за двери стражник.

— Передайте сахиб аш-шурта, чтобы он пришел ко мне, — крикнул Имран.

— Кому-кому? — изумленно переспросил стражник.

— Сахиб аш-шурта, — неуверенно повторил Имран.

— А может сразу правителю передать? — ядовито сказал стражник — Чего уж там, — и захохотал.

Имран втянул голову в плечи и, как побитая собака, вернулся на свое место. Каждый следующий день убеждал его в правоте собственных опасений. Он метался по камере, молотил в дверь, плакал, разодрал на себе одежду. Все было тщетно. Сахиб аш-шурта хранил молчание. Через неделю Имран смирился, но целыми днями лежал безучастно, глядя перед собой — на дверь, на стены, на потолок. О своих детях он старался не думать. В том, что его обманули, использовав, в грязной игре, сомнений не было. Вызывало недоумение лишь то, что его не торопились обезглавить. Этому он никак не мог найти объяснений. Время остановилось для него.

Через месяц Имрана неожиданно перевели в другую камеру. Когда вошел надзиратель и объявил ему об этом, он обрадовался и счел это добрым знаком. По-видимому, какие-то рычаги пришли в ход. Затем он, заложив руки за спину, долго шел по извилистому узкому коридору, слыша за собой тяжелое дыхание конвоира. У одной из дверей ему велено было остановиться и повернуться лицом к стене. Лязг засовов и команда «пошел». Дверь за ним захлопнулась. Новое жилище было больше в площади и имело крошечное оконце, размером с кулак, под самым потолком, из которого в камеру проистекал солнечный свет.

— Мир тебе, узник, в этой юдоли скорби, — услышал он чей-то звучный голос.

Имран вздрогнул от неожиданности и, сощуря глаза, посмотрел в угол, откуда донеслось приветствие. Как это было ни странно, но голос говорившего, показался ему знаком.

— И вам мир, — вежливо ответил Имран.

— Кто ты, за что тебя лишили свободы?

— Я убил мутакаббиля. Жду смертной казни, — сказал Имран. О том, что его должны помиловать, он решил умолчать. Во-первых, чтобы не сглазить, во-вторых… ему только сейчас пришло на ум, что сабийи могут отомстить ему. Ибрахим находится в этой же тюрьме, кто знает, может быть в соседней камере, и если он уже догадался о роли Имрана в этой истории, то ему не сдобровать.

Человек, лежавший в углу, поднялся, подошел к двери и ударил в нее кулаком.

— Что? — отозвался стражник.

— Позови старшего, — приказал человек.

Через несколько минут дверь отворилась, и появился старший.

— Слушаю, вас, ходжа, — почтительно сказал надзиратель.

— Эй ты, — тыча ладонь в лицо надзирателю, сказал человек — я просил тихую камеру, где бы я мог спокойно размышлять о Боге. Мало того, что подселили ко мне человека, я дал согласие на это, но моим условием было, что это будет смирный заблудший человек. А вы привели ко мне убийцу. Я не могу находиться с ним рядом.

— Это приказ начальника тюрьмы. Ходжа, камеры переполнены, к тому же этот человек мирный сельчанин и его казнь отложена, может, его помилуют.

— Хорошо, иди и не опаздывай с ужином, — сказал заключенный.

Не дожидаясь, когда надзиратель выйдет, он повернулся к нему спиной. Заинтригованный Имран во все глаза наблюдал за этой сценой. Новый сосед по камере обладал непонятной властью. Это был чернобородый человек, неопределенного возраста, горбоносый с глубоко посажеными глазами.

— Ну что, злодей, — сказал он, — смею надеяться, что ты не перережешь мне ночью глотку. Как тебя зовут?

— Нет, — честно сказал Имран и назвал свое имя.

— Поверю, а что мне еще остается делать, с виду ты и вправду не похож на злодея. Хотя говорят, что такие, как ты, самые опасные. Иди садись, вон твое место.

Имран подошел к указанной циновке и сел на нее.

— А хочешь знать как меня зовут? — спросил сосед.

Имран кивнул.

— Меня зовут Ослиная Голова.

Человек остался доволен изумлением, отразившемся на лице Имрана.

— Что, не веришь?

Имран покачал головой.

— Во всяком случае, с недавних пор меня зовут именно так, Кахмас Ослиная Голова. К вашим услугам богослов, факих,[85] ходжа Кахмас по прозвищу Ослиная Голова, отныне это будет моей нисбой.[86]

Ходжа Кахмас водрузил на голову зеленую чалму, лежавшую в изголовье и поклонился.

— Зеленая чалма, — воскликнул Имран, тыча пальцем в пресловутый предмет.

— Ты поразительно догадлив, друг мой, — заметил Ходжа Кахмас, — чалма именно зеленая, что с того?

— Я вас видел, — продолжал восклицать Имран.

— Что с того? — спокойно спросил ходжа Кахмас. — Многие меня видели. В медресе, где я читаю лекции студентам, и в суде, где я выступаю в роли консультанта по вопросам фикха.

— Да нет же, вы были на тайном собрании сабийев.

— Да, — горестно сказал ходжа Кахмас, — пусть будет проклят тот день, с него начались мои несчастья! Один мухтасиб попросил посетить это собрание и опровергнуть проповеди еретиков. Я кое-чем был обязан этому мухтасибу, кроме того полемика — это мое призвание, я почувствовал живейший интерес… Лучше бы у меня язык отсох в тот день! Через сутки мне подбросили записку со словом «берегись». А сабийи слов на ветер не бросают. Я побежал к мухтасибу, а он, мерзавец, вместо того, чтобы дать мне охрану, как подобает человеку моего положения, предложил временно посидеть в тюрьме. Мол, людей для охраны не хватает, а здесь безопасно. И вот теперь я все свободное от лекций и консультаций время провожу среди воров и насильников. Я, ходжа Кахмас, которому сам Ал-Йаман б. Рибаб[87] предрекал блестящее будущее! Ну, а как ты сюда попал?

Имран в который раз за последние несколько дней рассказал свою историю.

Ходжа Кахмас покачал головой, таким образом, выразив сочувствие, а затем задал вопрос:

— Как же ты попал на это собрание?

Имран подумал, что если сахиб аш-шурта обманул его, то и он не обязан хранить молчание. Кто знает, какие возможности у этого человека? Так бывает, — уповаешь на одного, а помогает тебе совсем другой. Имран рассказал о сделке, заключенной им с сахиб аш-шурта.

— Да а, — протянул ходжа Кахмас — плохи твои дела. Как я слышал, у начальника шурта неприятности по службе, к тому же его жена обратилась к кади[88] с требованием (и все из-за того, что он дал ей развод) наказать мужа за прелюбодеяние. Наш судья вынес вердикт о том, что сей муж не подлежит хадду,[89] поскольку он вступил в связь со своей рабыней. Не применяется хадд также к тому, кто вступил в связь с рабыней своего сына или внука, так как на это есть прямое указание посланника Аллаха: «И ты, и то, чем ты владеешь, принадлежит твоему отцу».

Тогда истица стала утверждать, что рабыня принадлежала ей, а значит прелюбодеяние имело место. Кади обратился ко мне за советом. Я же привел слова ал-Мугира, который рассказывал со слов ал-Хайсана б. Бадра, передававшего со слов Харкуса, что Али не подверг хадду человека, вступившего в связь с рабыней своей жены, а Исмаил рассказал следующее со слов аш-Шаби: «Пришел человек к Абдаллаху и сказал ему: „Я вступил в связь с рабыней своей жены“. Тот ответил: „Побойся Аллаха и не повторяй этого“ …»

Ходжа Кахмас еще долго бы блистал своими знаниями, но Имран перебил его, произнеся:

— Вот в чем причина.

После этого он с мрачным видом лег, повернулся к стене лицом и не встал даже к ужину.

* * *

У сахиб аш-шурта, в самом деле были неприятности. Через несколько дней после отъезда Абу-л-Хасана, опять-таки во время послеобеденного сна, когда Ахмад Башир лежал, положив голову на бедро Анаис, вошел евнух и сказал, что Бахтияр просит его безотлагательно прибыть в здание шурта. Рассерженный сахиб аш-шурта вошел в приемный покой со словами:

— Эй, мухтасиб, что за манеру ты взял будить после обеда?

— Простите, господин, — ответил Бахтияр.

— Что случилось?

— Эти люди утверждают, что прибыли для проверки работы шурта.

Ахмад Башир повернулся, трое сидящих у стены встали. Двоих он узнал, чиновники из судейских, лицо третьего было ему незнакомо.

— У вас есть предписание? — спросил сахиб аш-шурта.

Незнакомец протянул ему фирман, скрепленный печатью канцелярии Аглабидов. Ахмад Башир засмеялся.

— Ничего, ничего, — сказал он удивленным людям, — приступайте. Бахтияр, дай им бумаги, какие понадобятся, — сахиб аш-шурта узнал на бумаге подпись своего тестя.

При проверке были вскрыты грубые нарушения финансовой дисциплины. Так, например, при сведении платежных ведомостей, оказалось, что суммы, проходящие по статье «вознаграждение секретных агентов» выплачивались несуществующим лицам. Это было выявлено элементарным соотношением общей суммы расходов с количеством осведомителей, чьи личные дела имелись в картотеке. Сахиб аш-шурта пытался объяснить, что хорошим агентам приходилось платить вдвое, втрое больше. Но из-за существующих жестких норм приходилось проводить эти деньги на подставных лиц.

— Я прекрасно вас понимаю, раис, — ответил ему дабир из Кайруана, — но существует порядок и его нельзя нарушать, это противоречит правилам.

— Кроме того, при проверке камер предварительного заключения были обнаружены люди, содержащиеся без предъявленных им обвинений.

— Разве всех упомнишь, — растерянно сказал Бахтияр, не выдержав взгляда начальника.

Также сахиб аш-шурта были предъявлены жалобы, накопившиеся на него в канцелярии правителя Сиджильмасы. Но самым серьезным оказалось обвинение в недостаче золота, добытого на приисках Сиджильмасы и отправленного в прошлом году в Кайруан. Ахмад Башир знал, что тестю удалось тогда замять это происшествие. Теперь, видимо, делу был дан ход. Сахиб аш-шурта предлагалось в кратчайший срок возместить ущерб. Ахмад Башир попробовал договориться с комиссией. Чиновник — существо продажное по своей природе, начальник прекрасно знал это. Но проверяющие, оставаясь наедине с ним, рассыпались в благожеланиях, клятвенно заверяли его в искреннем расположении, но от денег наотрез отказывались, кивали друг на друга. Мол, если он возьмет, тогда и я не откажусь. Они выполняли чей-то заказ, и он прекрасно знал чей. От Абу-л-Хасана не было известий, и впервые за много лет Ахмад Башир почувствовал растерянность.

— Скажи, любезный, — спросил он дабира, — если я возмещу ущерб, меня оставят в этой должности?

— Я уверен, — заулыбался чиновник, — никаких распоряжений не было на этот счет.

Сахиб аш-шурта вернулся в дом и прошел на женскую половину. Анаис спала, разметавшись по постели. Он сорвал полог в стенной нише, выбросил одежду, висевшую там, опустился на колени и отодрал половицы. Все свои деньги он хранил здесь, в металлическом ящике. До Ахмад Башира, все еще продолжавшего внутренний диалог с дабиром, не сразу дошло, что пальцы не ощущают привычного холода металла. Не веря осязанию, он просунул голову в дверную нишу и заглянул в яму… Тайник был пуст. Пятьсот тысяч динаров, собранных им за пятнадцать лет службы в полиции, и золото, которого недосчитались в Кайруане, исчезли. Сахиб аш-шурта долго сидел недвижно, глядя перед собой, время от времени цедя сквозь зубы: «Ах ты тварь». Никто, кроме жены, не мог этого сделать, она одна была посвящена в тайну хранилища. Из оцепенения его вывел голос Анаис: «Что случилось?» — сонным голосом спрашивала она.

— Ничего, милая, — глухо отозвался Ахмад Башир, — лежи, лежи.

Он поднялся, подошел к двери и крикнул евнуха. Али появился тут же, словно стоял за дверью.

— Иди, — сказал сахиб аш-шурта, — иди передай Бахтияру, что я велел комиссии убираться к дьяволу, буду отдыхать, и чтобы ни одна собака, не смела меня беспокоить.

После этого он закрыл дверь, разделся и лег рядом с Анаис…

На следующий день сахиб аш-шурта был вручен фирман о снятии его с должности. Ахмад Башир поглядел на дату, приказ был подписан несколько дней назад.

— Как быстро вы успели обернуться, — усмехнулся он, расписываясь в получении, — до Кайруана путь неблизок.

— Вам надлежит освободить дом, — невозмутимо заявил дабир, — жилье казенное, его займет ваш преемник.

— Уж не ты ли? — спросил Ахмад Башир.

— Ну что вы, — улыбнулся дабир — мы по другой части.

Ахмад Паша вернулся и сказал Анаис, которая сидя перед зеркалом, расчесывала волосы.

— Собирайся, душа моя, мы переезжаем.

— Куда? — удивилась Анаис.

— В кайсару. Не забудь мою черную чалму, говорят, при дворе халифа этот цвет предпочтителен. Скоро мы уедем в Багдад. Да, — после небольшой паузы, словно убеждая себя, добавил Ахмад Башир, — я думаю, что скоро.

* * *

Утром ходжа Кахмас в сопровождении двух стражников отправился в здание суда. Из ворот тюрьмы он выходил с опаской, стражники, на его взгляд, не проявляли достаточного рвения, оберегая его персону, шли с ленцой, зевая. На некоторых оживленных улочках, ему даже приходилось сталкиваться с прохожими. Это было опасно для его жизни. Ходжа Кахмас хотел, чтобы перед ним расступались, как бывает, когда идет вельможа в сопровождении охраны, но он почему-то производил впечатление арестанта. У суда, который находился в одном из помещений мечети, было многолюдно: истцы и ответчики, ведущие тяжбы, сидели группами, в окружении сторонников; муллы, готовые за несколько дирхемов заключить или расторгнуть брак; писцы, с висящими на груди чернильницами, которые за полдирхема могли составить любое прошение или написать письмо и отнести его на почту; несколько бездельников, готовых за скромную, по их понятиям, плату выступить свидетелями на любой стороне.

Стража осталась во дворе, а ходжа Кахмас вошел в дверь, у которой стояли два авана.[90] Факих поклонился кади и, сделав вид, что не замечает его насупленных бровей, прошел и сел на свое место. В зале, кроме судьи, сидевшего на ковре спиной к колонне, находились еще два судебных служителя, два катиба и два писца.

Один из судейских подошел к ходже и тихо сказал:

— Кади спрашивает, почему ты опять опоздал?

— Я еще в прошлый раз объяснил, — раздраженно ответил ходжа Кахмас, — я сейчас живу в тюрьме.

Судейский кивнул и, вернувшись, передал ответ судье. Затем он вновь подошел к ходже.

— Кади не спрашивает, где ты живешь, это твое личное дело, он спрашивает, почему ты опаздываешь на заседания?

— Потому что я вынужден ждать, когда за мной придет охрана. Если они опаздывают, соответственно опаздываю и я, они поздно пришли за мной, поэтому я опоздал.

Судейский кивнул и вернулся к кади. Тот выслушав посыльного, покачал головой и ударил в ладоши. Судопроизводство началось. Секретарь выступил вперед и провозгласил:

— Слушается тяжба Хубайра против Абу-л-Фатха.

В зал вошли и сели перед судьей двое простолюдинов.

— В три часа пополудни на рынке пряностей Хубайр ударил Абу-л-Фатха и сломал ему зуб. Этому есть свидетели, они ждут во дворе. Абу-л-Фатх требует правосудия.

Прочитав это со свитка, который он держал в руках, судейский посмотрел на кади. Судья спросил у обвиняемого:

— Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?

— Нет, — ответил обвиняемый, — но я не виноват. Он непочтительно отозвался о моей матушке.

Судья поднял руку, требуя молчания, и повторил:

— Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?

— Нет, — с вздохом признал Абу-л-Фатх.

— Смотрите, судья, — сказал истец, обнажая зубы, в которых была видна дырка.

— Хорошо, хорошо, — брезгливо произнес судья, — закрой рот, я тебе не зубной врач. Возмещение ущерба — тысяча дирхемов. Одна десятая часть судебные издержки. Свободны. Следующий.

Судейский развернул свиток и прочитал:

— Масуди.

Стоящий у двери выкрикнул имя, и в зал в сопровождении мухтасиба ввели человека, следом вошли еще двое, свидетели.

— Что с этими? — спросил судья.

Судейский заглянул в свиток.

— Торговец седлами Масуди обвиняется в потреблении вина.

— Признаешь? — спросил судья.

— Признаю, — ответил Масуди, — взываю к милосердию, перепутал, думал вода.

— Восемьдесят ударов плетью, — произнес судья и вопросительно посмотрел в сторону Ходжи Кахмаса.

— Сорок, — отозвался ходжа Кахмас, — посланник Аллаха и Абу Бакр правдивый назначили сорок ударов за пьянство. Омар ал Хаттаб довел до восьмидесяти ударов.

— Восемьдесят, — повторил судья и махнул рукой, — свободны. Следующий.

Судейский заглянул в свиток.

— Хайсам обвиняется в воровстве имущества.

Ввели арестованного.

— Признаешь? — спросил имам.

— Нет, — ответил Хайсам, левая рука до локтя у него отсутствовала.

— Чему равна стоимость украденного? — спросил судья.

— Пятидесяти дирхемам, — ответил судейский.

— Свидетели есть?

— Есть.

— Вторая кража?

— Вторая.

— Наведите справки о свидетелях, если они достойные люди, отрубите ему ногу.

— Нет! — закричал Хайсам. — Не рубите мне ногу! Я не воровал, меня оболгали.

— Уведите его, — поморщился судья.

— В каком месте рубить ему ногу? — спросил судебный исполнитель.

Судья посмотрел на Ходжу Кахмаса.

— Что ты скажешь, ходжа?

— Пророк велел рубить вору ногу в суставе или середине ступни, а затем прижигать рану.

— Рубите так, чтобы осталась пятка, — распорядился судья и объявил обеденный перерыв.

Стоящий у двери растолкал любопытных, столпившихся у входа и захлопнул дверь. Кади поднялся и вышел в соседнюю комнату, где для него накрывали стол. Он обедал отдельно. Все остальные через запасной вход вышли во двор и направились в ближайшую закусочную за углом.

— Знаешь анекдот? — обратился ходжа Кахмас к судебному исполнителю.

Тот поощрительно закивал головой.

— К Харуну ар-Рашиду пришел старик и говорит: «Повелитель, отдай мне твою мать в жены, уж больно у нее задница велика, очень мне нравится». А тот ему отвечает: «Я бы отдал, но ведь через это и отец мой ее любит».

Раздался дружный смех. Вместе со всеми смеялся и Ходжа Кахмас. На углу стоял дервиш в колпаке и потрясал, опустив глаза долу, глиняной чашей для подаяний, в которой позвякивали монеты. Он бормотал что-то себе под нос. Подойдя ближе, Ходжа Кахмас разобрал следующее:

— … Сказал шейх: «Что касается состояний, то они суть искрение поминания Аллаха, когда они поселяются в сердцах, либо же, когда сердца поселяются в них…»

Ходжа Кахмас достал какую-то мелочь и бросил в чашку. Дервиш поднял глаза и сказал:

— Спасибо тебе, добрый человек. Воздастся тебе за все, что ты сделал.

Ходжа Кахмас вздрогнул и посмотрел в лицо дервишу. Глаза его горели недобрым огнем. Ходжа Кахмас встревожено оглянулся. Товарищи его скрылись за углом, охраны же не было видно. Он вновь посмотрел в лицо дервишу, желая обрести спокойствие, но губы бродяги раздвигала зловещая улыбка. Ходжа Кахмас резким движеньем подобрал полы халата и бросился бежать обратно.

Дождавшись судью, он сослался на рези в животе и в сопровождении стражников вернулся в тюрьму. Он был не на шутку испуган.

Войдя в камеру, он облегченно вздохнул и сказал, обращаясь к Имрану:

— Вот ведь как бывает. Мог ли я когда-нибудь подумать, что придет время — и тюрьма станет мне дороже родного дома.

* * *

Имран давно проснулся и меряя шагами камеру, ожидал пробуждения Ходжи Кахмаса. Утром, как обычно, за ним пришли стражники, чтобы проводить в медресе, где он должен был читать лекцию. Сквозь сон Имран слышал, как сосед отказался выходить из камеры, ссылаясь на плохое здоровье. Наконец, Ходжа Кахмас пошевелился, приподнялся и открыл веки.

— Ну что ты, как курица, — первое, что сказал ходжа Кахмас, туда-сюда, туда-сюда.

Имран не обиделся, глупо сориться с человеком, с которым ты заперт в четырех стенах.

— Скорее как петух, — улыбаясь, сказал он, — я же мужчина.

— Чему радуешься, глупец? — злобно сказал ходжа Кахмас. — Помилование получил?

— Да нет, не получил. Вот проснулся, пощупал — голова на месте, значит, живой, вот и радуюсь.

— Ответ достойный мудреца, — справедливо заметил ходжа Кахмас.

— Тебе лучше? — спросил Имран. — Может врача попросить?

— Не надо врача, моей болезни он не поможет. Дервиш меня вчера напугал, охота за мной началась.

— Ты не ошибся?

— Я! Я людей насквозь вижу. Они меня в покое не оставят. Что делать, ума не приложу. Не век же мне здесь жить.

— Утешься, глядя на меня. Убьют тебя или нет, это еще вопрос, а вот мне вряд ли что-нибудь поможет.

— Ишь ты, как заговорил, деревенщина, — усмехнулся факих, — послушаешь, прямо философ.

— Если не хочешь, не разговаривай со мной, — наконец обиделся Имран, ты, наверное, считаешь ниже своего достоинства говорить с крестьянином. Где уж нам, дуракам, с вами образованными разговаривать.

— Ладно, ладно, — остановил его факих, — что же нам еще делать, как не разговаривать, день впереди. О чем будем говорить? Хочешь, прочту тебе лекцию, которую должен был сегодня читать в медресе.

— Да, прошу тебя.

— Тогда сядь, не мельтеши перед глазами.

Имран послушно опустился на свое ложе. Ходжа Кахмас поднялся, откашлялся, сделал несколько шагов к двери, повернулся и стал говорить.

— Речь пойдет, сегодня, об одном из достойнейших мужей, стоявших у истоков движения хариджитов, досточтимом Урве бинт Хубайре. Он первый обнажил свой меч, именно он тогда подошел к ал Аш'асу б. Кайсу и сказал: «Что за подлость, о Аш'ас, и что за избрание третейских судей? Разве постановление одного из вас более надежно, чем постановление Аллаха?» Затем он обнажил меч, ал-Аш'ас отстранился, и он ударил мечом по заду кобылицы. Урва б. Хубайр после этого уцелел в битве при ан Нахраване и дожил до дней Муавии. Затем он пришел вместе со своим мавла к Зийаду б. Абихи. Зийад долго расспрашивал его об Абу Бекре и Умаре, и он хорошо отозвался о них. Затем он спросил его об Усмане, а Урва ответил: «Я защищал Усмана во время его правления в течение шести лет, но после этого я отрекся от него из-за новшеств, которые он ввел». Зийад спросил его об Али, и Урва сказал: «Я признавал его покровителем до тех пор, пока он не избрал двух третейских судей, тогда я отрекся от него». «А что ты думаешь обо мне?» — спросил Зийад. Бесстрашный Урва ответил: «Начало твое — прелюбодеяние, конец твой необоснованное притязание, а в промежутке между ними ты еще не повинующийся Господу своему». За это Зийад приказал обезглавить его. Так погиб этот герой, умножая число мучеников нашей веры.

Речь ходжи Кахмаса была прервана тюремщиком, который принес завтрак, состоявший из лепешек с пресным сыром и котелка с водой.

— Господин, — обратился к Ходже Кахмасу тюремщик, — я передал повару вашу жалобу, он сказал, что отдельно для Вас никто готовить не будет и если Вам не нравится, то вас здесь никто не держит.

— Какой негодяй, — сказал Ходжа Кахмас, — а знаешь ли ты, братец, что заключенному полагается ежемесячное довольствие на сумму, равную десяти дирхемам? И пусть повар не надеется меня провести, я считаю каждый кусок хлеба и скоро выведу его на чистую воду. А потом подам жалобу правителю.

— Если хотите, — продолжал тюремщик, — дайте мне денег, я схожу и куплю вам чего-нибудь получше.

— Не надо, братец. Иди. Тем более, что постная пища улучшает работу мозга.

Тюремщик вышел и запер за собой дверь. После завтрака Ходжа Кахмас сказал:

— Ну, как, продолжать лекцию?

— Ходжа, а не мог бы ты объяснить мне, как все это получилось? — неожиданно попросил Имран.

— Что именно?

— С самого начала. Я ничего не понимаю — сабийи, Аббасиды, Омейяды. Почему они убивали и продолжают убивать друг друга, что они не могут поделить? У меня голова кругом идет. Я пахал землю и ничего не знал об этом.

— Как что? — усмехнулся Ходжа Кахмас. — Власть, деревенщина. Все в этом мире крутится вокруг власти, которая дает все: богатство, почет, силу.

— Разве власть не принадлежит людям по определенному праву наследования?

— Принадлежит, но как раз за это право и идет борьба. Ведь пророк, да будет доволен им Аллах, умер внезапно, не указав преемника, к тому же он не оставил сына в качестве наследника. Ближайшими родственниками пророка были Аббас и Абу Талиб, они приходились ему дядьями и оба происходили из рода Хашим. После правления несомненных авторитетов и сподвижников Мухаммада (в то время Али был еще слишком молод, чтобы претендовать на власть) к власти пришли Омейяды, обладавшие на тот момент реальной силой. Омейяд, Муавия сын Абу Суфьяна, командовал сирийскими войсками, за их спиной стояла арабская знать с их деньгами, связями и заинтересованностью друг в друге. На власть также претендовал и Али, но борьба Алидов и Омейядов закончилась убийством Али в 661 году. Его зарубил в мечети некий Мулджам…. Пока все ясно? — спросил ходжа Кахмас.

— Да, — кивнул Имран, — продолжай, прошу тебя.

— Движение, которое погубило Омейядов, зародилось на востоке халифата. Люди так устроены, что рано или поздно любая власть им становится не по нраву. А на востоке недовольство крестьян соединилось с недовольством с обедневшей иранской знати — дихканами, которые считали себя выше арабов. Здесь крестьянство было более недовольно своей участью, чем те, которые проживали в самом халифате. Ведь с неарабов, кроме хараджа, брали еще и подушный налог — джизью. Кроме того, несмотря на победное шествие ислама, здесь еще не были утрачены корни с зороастризмом… Все это способствовало брожению и беспорядкам. Многие полагали, что причина кроется в Омейядах, и легко принимали идею о том, что с возвращением власти в дом пророка на земле воцарится справедливость. Поэтому Алиды, начав свою пропаганду, нашли горячий отклик в сердцах людей. Их союзниками были Аббасиды, причем они сначала были на вторых ролях, никто не воспринимал их серьезно.

— Почему? — спросил Имран. — Ты же сказал, что и Аббас и Абу-Талиб были дядьями пророка.

— Верно, — сказал довольный ходжа Кахмас, — я смотрю, ты внимательно слушаешь. Дело в том, что ал-Аббас никогда не пользовался среди мусульман большим уважением. В период становления ислама он долго занимал выжидательную позицию, а в битве при Бадре, которая состоялась в 3-ем году,[91] он даже выступил против пророка. До самой своей смерти он больше обогащался, чем служил делу ислама. Его сын Абдаллах был наместником Али, в пору его халифата, в Басре, но после третейского суда покинул его. Позднее он даже признал законность халифата Муавии, сына Абу-Суфьяна. Аббасиды никогда не имели особых заслуг в деле веры. Что же касается Абу Талиба, отца Али, — он будучи старейшиной рода Хашим, взял Мухаммада под защиту в трудное дня него время. Еще большие заслуги перед исламом имел Али, человек, первым обнявший пророка и признавший его веру, ближайший сподвижник, пользующийся репутацией рьяного блюстителя чистоты ислама. Но так всегда бывает — кто ходит с краю, тот всегда ест в середине.

Итак, выступая как помощники Алидов, они благодаря своей энергии и дальновидности, вскоре достигли руководящего положения в антиомейядской пропаганде. От имени семьи пророка они рассылали своих эмиссаров в самые отдаленные уголки халифата, призывали мусульман к борьбе. Таким образом, имя Али служило интересам Аббасидов. Первый бунт начал Худжар б. Али в мечети Куфы в 51 году.[92] Он протестовал против поношения Али на кафедрах по приказу Муавии. Ал-Мугира, наместник Омейядов в Куфе, в наказание лишил Алидов права на месячное и годовое довольствие, положенное им, как семье пророка.

Плохую службу Алидам сослужили их распри из-за дохода с земельных участков рядом с Мединой и двух оазисов, Фазак и Хайбар, в трех днях пути от Медины. Они никак не могли поделить его между собой. Дошло до того, что Омейядами в Медине было устроено позорное публичное разбирательство этого дела. Все это было на руку Аббасидам, которые вскоре уже стали утверждать, что алид Абу Хашим, живший в Хумайме, в имении Аббасидов, перед своей смертью завещал Аббасиду Мухаммаду б. Али некий «желтый свиток», который якобы хранился у Алидов, как доказательство особого знания, полученного ими от пророка. «Желтый свиток» никогда не был предъявлен, и, тем не менее, это голословное утверждение сделало Мухаммада б. Али фактически главой организации приверженцев Абу Хашима. Так Мухаммад б. Али стал первым Аббасидом, которого хашимиты признали имамом, ибо по их учению, истинным имамом становился тот, кто унаследовал от предшественника тайное знание. Тогда же Салама б. Буджайр — глава тайной организации хашимитов, передал Мухаммаду б. Али список наиболее авторитетных приверженцев Абу Хашима в Куфе. Известно, что Аббасид Ибрахим б. Мухаммад советовал своим приверженцам воздерживаться от поддержки алидских восстаний и всячески способствовать изоляции алидских претендентов на халифат от шиитские настроенной массы. Также известно, что Ибрахим во время хаджа в Мекку получил от них 200 тысяч динаров и передал им, что посылает к ним Абу Муслима, который возглавит восстание. «Я надеюсь, — сказал он, — что именно Абу Муслим, принесет нам власть».

Что же делает Абу Муслим, появившись в Хорасане, куда был перенесен центр восстания? Он сразу же начинает устранять алидских авторитетов, одного за другим. Все что делалось тайно. Аббасиды все еще искусно лавируют, отказываясь публично заявлять о своих притязаниях. Пропаганда ведется от имени ар-Риды «благоугодного» из рода Мухаммада. Это позволяло Аббасидам скрывать свои истинные намерения. Однако восстание Зайда б. Али в Куфе в 123 году[93] уже показало, что под «Благоугодным из рода Мухаммада» Аббасиды подразумевали себя, а не Алидов. Да и как было Аббасидам не скрывать свои намерения, если даже в ядре призыва «да'ва» не было единого мнения о новом халифе. Известно, что Абу Салама — глава пропаганды в Куфе, человек исключительного благородства, чести и справедливости, — накануне восстания намеревался созвать совет из потомков Али и Аббаса для того, чтобы они сами избрали халифа. Однако между этими семьями уже зрела вражда. И тогда Абу Салама, заявив, что они не договорятся, решил самостоятельно вручить власть Алидам. Он разослал послания Джа'фару ас-Садику, Али б. Хусайну, Омару б. Али б. Хусайну б. Али и Абдаллаху б. Хасану б. Хасану б. Али, предложив каждому по отдельности власть, чтобы из числа согласных они сами выбрали халифа. Но кого-то посланцы Абу-Саламы не нашли, кто-то отказался тихо. Джафар ас-Садик демонстративно сжег приглашение. Последствия этого поступка Абу Саламы печальны, он был убит по приказу Абу-л-Аббаса и Абу Муслима.

— Подожди-ка, — воскликнул Имран, — на собрании ты говорил, что именно Абу-Муслим предложил Джафару возглавить восстание.

— На собрании у меня были другие цели, к тому же для простолюдинов исторические тонкости несущественны.

— Еще помнится, ты выступал за Аббасидов, а теперь говоришь, что их законность сомнительна.

— Я выступал не за Аббасидов, а против сабийев. Это две большие разницы. А если ты будешь уличать меня во лжи, я вообще ничего не буду рассказывать.

— Прости, не буду, но я вовсе не уличаю тебя во лжи, просто мне не понятно. Продолжай, пожалуйста.

— Видишь ли, приятель, история зачастую состоит из противоречащих друг другу фактов, и задача ученого в том и состоит, чтобы рассказать обо всем, но при этом высказать свое мнение и извлечь истину, а истина состоит в том, что в критический момент Аббасиды оказались единственной силой, готовой взять власть в свои руки. Пассивность Алидов была обусловлена их уверенностью в своей правоте, их постоянные распри между собой облегчили задачу Аббасидов. В тот момент, когда нужно было назвать таинственного Ар-Риду, от имени которого велась борьба, не нашлось ни одного Алида, способного принять власть в свои руки. Единственным подходящим человеком, находившемся в Куфе, оказался Аббасид Абу-л-Аббас, которого и провозгласили халифом…. Пока что достаточно, — объявил ходжа Кахмас, — я устал, хочу прилечь, продолжим после обеда.

Но после обеда у ходжи Кахмаса испортилось настроение, и он с мрачным видом пролежал до вечера, глядя в потолок. Имран же сидел, размышляя над услышанным, и все время порываясь что-нибудь спросить, сдерживал себя.

* * *

— Ну, так что же, мой любознательный друг, на чем мы остановились? — ходжа Кахмас проснулся в благодушном состоянии духа и с улыбкой смотрел на Имрана.

— Ты сегодня тоже не пойдешь на службу? — спросил Имран.

— Сегодня пятница — день самопознания. Халиф дарит пятницу всем своим подданным, чтобы они совершенствовались в своих достоинствах, короче говоря, выходной.

— Мы остановились на том, что не нашлось рядом ни одного Алида, и Абу Муслим, вручил власть Аббасиду Абу-л-Аббасу.

— Да-а, — протянул ходжа Кахмас, — Абу Муслим, он представляется мне странной фигурой. Народная молва сделала его героем. Да, действительно, он возглавил боевые действия против султана Насра, наместника Мерва, он проявил качества полководца, его люди беспрепятственно проникали в город. Пользуясь подземными ходами, они появлялись в любом месте. Как-то раз они неожиданно появились в мечети, у минбара. Беднягу имама чуть не парализовало от страха. Абу Муслим привез пять тысяч телег с листьями и ветками, чтобы засыпать рвы вокруг города. Да, он победил Омейядов.

Есть сведения о том, что Абу Муслим предлагал возглавить восстание шестому алидскому имаму Джафару ас-Садику, но имам отказался. Но мы достоверно знаем, что Абу Салама, предложивший Джафару ас-Садику стать халифом, был предательски умерщвлен по приказу Абу-л-Аббаса и, конечно же, это было сделано людьми Абу Муслима. В связи с этим возникает вопрос, не готовил ли Абу Муслим западню Джафару ас-Садику, не хотел ли он убить и его, ведь если бы в Куфе появился Джафар, то Абу-л-Аббаса никто и не заметил бы. Настолько велик был авторитет Джафара б. Мухаммада ас-Садика. Но осторожный имам все понял и отказался.

Дальнейшая участь героя Абу-Муслима известна. Он верой и правдой служил Аббасидам. Когда правитель Хорезма отказался признать Аббасидов и призвал на помощь китайцев, Абу Муслим жестоко расправился с ним. Здесь надобно отметить одну особенность, столь часто повторяющуюся на протяжении всей истории человечества, что скорее ее следует считать законом. Рано или поздно, отношения военачальника и его повелителя заходят в тупик. Полководец, благодаря своим талантам, достигает славы, мощи и популярности, которыми повелитель пользуется по праву рождения, но тогда вступает в силу пословица: «Головы двух овнов в одном котле никогда не сварятся». Если мы окинем взором череду героев древности, то мы заметим, что либо военачальник в результате заговора свергал своего султана и занимал его место, либо султан казнил своего полководца. Популярность Абу-Муслима росла и, как это бывает с удачливыми полководцами, в какой момент он стал неудобен правящему режиму. Любовь и ревность — они ходят рядом, любовь народа вызвала ревность халифа. При дворе решили, что он опасен. Его под благовидным предлогом заманили в Багдад и убили. Так закончил свои дни человек, принесший власть Аббасидам.

— А что стало с Омейядами? — спросил Имран.

— С Омейядами жестоко расправились. Их преследовали и убивали, не щадя ни женщин, ни детей. Одному из них удалось бежать в Кордову. Дела у него там сложились удачно, и он в скором времени провозгласил себя эмиром.

— А что стало с Алидами? — спросил Имран.

— Ничего. Видишь ли, репрессии против Алидов могли бы настроить народ, в первую очередь теологов и других образованных людей, против Аббасидов. Нет, их никто не трогал поначалу. Им сохранили все права, они получали пенсии. Курайшиты и хашимиты поныне пользуются привилегиями. Но смириться с верховенством Аббасидов они не могли, поэтому вскоре новой власти пришлось подавлять их силой. Ал-Мансур — второй аббасидский халиф, преследовал и истреблял Алидов. Говорят, что в его тайных погребах было обнаружено много убиенных Алидов, с ярлыками на ушах, на ярлыках были их имена.

Ходжа Кахмас забыв, что он не на лекции, а в тюрьме, ходил по камере, словно по кафедре, жестикулируя и возвышая голос.

— Теперь возникает следующий вопрос! Вопрос крайне неприятный для Алидов. Спрашивается, чего ради, собственно говоря, погибают люди, тысячи людей из числа приверженцев Али, из числа тех, кого они ведут за собой, ведут, чтобы в какой-то момент отказаться от власти, тем самым предавая тех, кто ради них положил свою жизнь на алтарь их притязаний? Удивительное дело, Али погубило миролюбие — и это странным образом наложило отпечаток на все его потомство, а ведь, как известно, когда нужна твердость духа, мягкость неуместна, мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания. К тому же от миролюбия до трусости всего один шаг. Другое дело семеричники, как они себя называют. Ну, собрание, где мы с тобой были.

— Да, да, — закивал Имран.

— Эти знают, как своего добиться. Все идет в ход: наглое вранье, угрозы, убийства. О Аллах, не дай свершиться тяжкому греху, отведи от меня руки нечестивцев.

— Устад,[94] расскажи про семеричников, — попросил Имран.

Удивленный новым обращеньем, ходжа Кахмас взглянул на собеседника и довольно улыбнулся.

Имран, в самом деле чувствовал все нарастающее уважение к человеку, столь свободно рассуждающему об истории религиозных войн.

— Расскажу, — пообещал ходжа Кахмас, — но не сегодня, ибо я собирался пойти в хазинат ал-хикма.[95]

Ходжа Кахмас оделся, вызвал стражника и ушел.

Имран, оставшись один, через некоторое время вызвал тюремщика и сказал ему:

— Послушай, братец, нельзя ли и мне пойти на прогулку? Клянусь Аллахом, у меня уже ноги опухают от неподвижности.

— Чего захотел, — усмехнулся тюремщик, — тебе прогулки не разрешены.

— Ну так пусть уж казнят меня скорее, нет больше мочи сидеть взаперти.

— Разговор окончен, — сурово сказал надзиратель и закрыл дверь.

— Эх, будь ты проклят, сахиб аш-шурта, за напрасную надежду! — причитая, Имран принялся ходить по камере, бия себя в грудь. Слезы потекли по его щекам.

Дверь камеры отворилась и тюремщик сказал, сжалившись над заключенным:

— Ладно, пойдем — двор уберешь. Только смотри у меня — без глупостей.

— Клянусь своей жизнью, ты останешься, доволен мной, — заверил Имран.

— Глупец, — насмешливо сказал надзиратель, — нашел, чем клясться. Да за твою жизнь сейчас никто и даника не даст. Иди уж.

Тюремщик вывел Имрана во двор и поручил убрать тюремный двор.

— Метлу возьмешь у стражника, за будкой. Эй, Аббас, — крикнул надзиратель, обращаясь к стражнику, — дай ему метлу и присмотри за ним, я сейчас еще пару человек приведу.

Имран схватил метлу и принялся старательно махать ей. Никогда еще грязная работа не приносила ему такого удовольствия. Надзиратель привел еще двух человек, поставил в ряд и принялся командовать, заставляя заключенных ритмично взмахивать метлами. Имран вначале двигался в середине, затем переместился к стене, в нижней части которой, почти у земли, были прорезаны небольшие, забранные решетками вентиляционные окна полуподземных камер. Из этих окошек тут же послышались голоса: «Легче, легче маши метлой, придурок, пыль не поднимай, ублюдок, собачий сын».

— Давай, давай, не останавливайся, — рявкнул надзиратель, увидев, что заключенный замедлил движения, — раз — два, раз — два.

Но вскоре ему надоело командовать. Жар с неба и пыль с земли сделали свое дело. Надзиратель убрался в тень от будки стражника и принялся обмахиваться дощечкой, на которой были записаны имена работающих.

Имран подметал, не поднимая головы и не реагируя на оскорбления, доносящиеся из камер, но среди потока ругани он вдруг услышал свое имя. Не веря своим ушам он скосил глаза, наклонил голову и увидел в сумраке окошка чей-то горящий взор.

— Имран, это я — Ибрахим, рад видеть тебя в добром здравии.

Имран вздрогнул и оглянулся. Надзиратель о чем-то лениво беседовал со стражником, стоящим у ворот.

— Здравствуй, — через силу произнес он, ему было тяжело разговаривать. Чувство вины тяготило его. Тяжесть предательства сковала язык. Как он надеялся избежать этой встречи.

— Где ты сидишь? — спросил Ибрахим.

— Там, — неопределенно повел головой Имран.

— А меня, видишь, под землю запрятали. Тебя допрашивали?

— Да.

— Ты что-нибудь сказал им?

— Нет.

— Хорошо. Меня скоро отправят на золотые прииски. Говорят, это верная смерть, одни рабы там работают. Если мне не удастся бежать, дело будет плохо. А если тебе повезет, помни о своем обещании.

— Да, конечно, хотя вряд ли я отсюда выберусь, — сказал Имран.

— Послушай, говорят, где-то здесь отсиживается Кахмас, провокатор, который был на собрании. Ты случайно не видел его?

— Нет.

— Ему вынесен смертный приговор нашей организацией, ему и сахиб аш-шурта.

— Эй ты там! — возмущенно завопил надзиратель. — С кем ты там разговариваешь?

— Кто, я? — переспросил Имран, он остановился и поднял голову.

— Ты, овечий хвост, сын блудницы. Ну-ка, подойди сюда.

Имран подошел и сказал с ненавистью, глядя в глаза надзирателю.

— Не смей оскорблять мою мать.

— Ах ты, негодяй! — изумился надзиратель, занося кулак над головой заключенного. Имран перехватил руку и сжал ее у запястья. Ударить тюремщика он все же не посмел. Надзиратель свободной рукой вцепился в одежду противника. Так они стояли и толкались, под хохот и улюлюканье арестантов, пока стражник не подошел и не треснул Имрана по голове свободным концом алебарды. Имран упал под общий смех, увлекая за собой надзирателя. На крик стражника из дежурного помещения прибежали несколько человек из тюремного персонала и разогнали всех работающих по камерам.

* * *

Разговаривая с хозяином кайсары, Ахмад Башир понял, что известие о его отставке распространяется очень быстро. Не было обычного подобострастия. Он переехал в гостиницу на следующий день. Прислугу пришлось отпустить, он взял с собой только Анаис. Близость с ней не утратила еще своей новизны, и это скрашивало дни, которые он переживал.

Тяжелым испытанием было оставаться в городе после утраты власти. Осведомители сразу перестали здороваться с ним. Бывшее подчиненные делали вид, что не узнают его и старались при встрече с ним отвернуть голову. Хуже всего было то, что деньги таяли с неимоверной быстротой. Каждое утро Ахмад Башир ходил к начальнику почты, к бывшему сотрапезнику, но тот разводил руками. Письма из Багдада не было. После визита на почту Ахмад Башир покупал у подпольного торговца спиртным кувшин вина и возвращался в номер, где тонкие стены были не в силах сдержать крики Анаис. Ахмад Баширу было неловко, он не раз просил девушку не кричать, но рабыня, смеясь, говорила: «Я не могу не кричать, когда чувствую в себе эту штуку. Меня просто распирает». Ахмад Башир ухмылялся и засыпал. О пропавших деньгах он старался не думать. Лишь иногда, просыпаясь в мрачном расположении духа, лежал, вынашивая планы мести своей бывшей жене. Деньги вскоре закончились, и хозяин кайсары потребовал освободить занимаемую комнату. Ахмад Башир не стал спорить, связал пожитки, взял Анаис за руку и отправился в караван-сарай. Здесь можно было жить в кредит, уверив хозяина в том, что ждешь товар с караваном. Ахмад Башир не стал врать про караван, все равно бы ему не поверили. Он сказал, что ждет денежный перевод из Багдада, и из последних монет оплатил две ночи. Условия здесь были хуже. Лошади, верблюды и прочая живность были стреножены прямо во дворе, под окнами гостевых комнат, и в любое время дня и ночи оглашали окрестности ревом, не говоря уже о запахе, который исходил от них. Но делать было нечего. Ахмад Башир оставил Анаис и отправился бродить по городу. Многие из тех, кто раньше платил ему мзду, показывали на него пальцем, он чувствовал это спиной. Ахмад Башир зашел к Бургину и одолжил у него несколько динаров. Бургин был умен, он не изменил своего отношения к бывшему начальнику, Ахмад Башир уважал Бургина.

— Я верну тебе долг, — заверил Ахмад Башир.

— Ничего, — сказал Бургин, — жизнь — это шахматы: черная клетка, белая клетка.

— Это ты правильно говоришь, — отозвался Ахмад Башир, — у тебя есть вино?

— Есть, но не стоит в полдень пить вино, очень жарко.

— Ничего, налей мне, — попросил Ахмад Башир.

Он осушил чашу, налитую Бургином, и поблагодарил.

— Будь осторожен, раис, — сказал Бургин, — до меня дошло, что сабийи хотят расправиться с тобой. Они знают, что ты схватил махди.

— Я это учту, спасибо тебе.

Ахмад Башир вышел из лавки и побрел, куда глаза глядят. Дорога привела его на невольничий рынок, он поднял голову, и увидел торговца, продавшего ему Анаис.

Торговец почтительно поздоровался и спросил, доволен ли господин начальник покупкой. Ахмад Башир кивнул и подумал, что это может быть единственный человек в городе, не знающий об его отставке.

— Как базар? — спросил Ахмад Башир.

— Благодарение Аллаху, раис, помалу торгуем, цены вот везде упали. За одного раба в среднем выручаем по двести дирхемов, а если еще вычесть таможенные пошлины, да расходы на торговлю, аренду помоста, старшине, останется сто пятьдесят дирхемов. Ведь таможня с головы просит четыре динара, никогда такого не было.

— А я думал, это выгодное дело, — улыбнулся Ахмад Башир.

— Ну, в убыток, мы не торгуем.

— А как ты думаешь, в Багдаде раб дороже стоит, чем здесь?

— Конечно, столица все же, рабы там стоят дороже, с одной стороны. С другой стороны, и расходов больше. Хотя, если удачно купить партию, подешевле, можно сорвать хороший куш.

— А что, приятель, — продолжал расспрашивать Ахмад Башир, — наверное, есть тонкости твоей торговли, какие-то рабы дороже ценятся, другие дешевле.

Он сам не понимал своего интереса, но какие-то мысли зрели в голове.

— Да, раис, непременно. Например, надо помнить, что красивая нубийская девушка стоит дороже других цветных, она очень хороша как наложница. За нее можно выручить до трехсот динаров. У белых рабов совсем другая цена. Красивая девушка стоит тысячу и больше динаров. У индийских женщин другие преимущества — они послушны, а разведенные вновь становятся девственницами. Правда, они быстро увядают. Их мужчины хороши в качестве домоправителей. С неграми лучше не связываться; чем они чернее, тем безобразнее. Их натура ритм и танцы, и еще у них шершавая кожа. Турчанки хороши, и красивы, и белы, хорошо готовят, но расточительны и ненадежны. Хорошо торговать греками — и женщинами, и мужчинами.

— Хорошо, — остановил его Ахмад Башир, — удачи тебе.

— И вам удачи, раис.

Ахмад Башир кивнул и направился к выходу. К работорговцу, с улыбкой глядящему в спину, удаляющемуся сахиб аш-шурта, подошел товарищ и спросил:

— Чего он хотел от тебя?

— Спрашивал, как торговля идет, что почем.

— А ты знаешь, что его погнали как собаку.

— Знаю, слышал.

— А что же ты любезничал, плюнул бы ему в бороду. Сколько он нашей крови выпил, — по два динара с головы требовал.

— Он у меня рабыню купил, мог без денег взять, а он заплатил. Я добро помню.

— Какую рабыню?

— Анаис.

— Ты же хотел ее себе оставить.

— Хотел, хорошая была девица, в любовных утехах ей равных не было. Так получилось. А ты иди займись делами. Ишь ты, расхрабрился! Где ты раньше был?

* * *

Сделав несколько шагов, Ахмад Башир услышал чье-то бормотание и, оглянувшись, он увидел, что за ним увязался юродивый.

— Подай Божьему человеку, подай бедному человеку, — бормотал юродивый, стараясь забежать вперед.

— Бог подаст, — раздраженно сказал Ахмад Башир.

Юродивый не отставал, пытаясь схватить Ахмад Башира за руку.

— Иди своей дорогой, пока я тебе шею не свернул, — брезгливо отмахиваясь, сказал Ахмад Башир.

— Смотри, — крикнул отставший юродивый, — как бы тебе не свернули шею.

Пораженный Ахмад Башир стремительно повернулся, но тот уже затерялся в толпе. Вспомнив предостережение Бургина, Ахмад Башир покачал головой и отправился в Караван-сарай. Анаис встретила его со слезами на глазах.

— Мне страшно, господин, — причитала она, — ты оставил меня на весь день. Здесь ходят какие-то ужасные люди, стучат в дверь, заглядывают в комнату. Какой-то нахальный дервиш спросил, не здесь ли живет разжалованный сахиб аш-шурта. Я плюнула ему в глаза и захлопнула дверь. Потом приходил хозяин караван-сарая и спрашивал, не получил ли ты деньги. Может, мы переедем в другое место, снимем отдельный дом?

— Дом? — раздраженно сказал Ахмад Башир. — Какой дом, я остался без денег. Дай мне вина.

Анаис достала из ниши в стене кувшин и поставила перед хозяином.

— Я принес еды, — сказал Ахмад Башир, — там возьми в корзине. Ты, наверное, голодна.

Весь вечер он пил вино и размышлял над своим положением. Все чаще и чаще ему приходила в голову мысль, что на этот раз чутье его подвело, он сделал ошибку и потерял: деньги, власть, положение, все то, чего он добивался всю свою сознательную жизнь.

— Пожалуй, надо убираться отсюда, — задумчиво сказал он перед сном, поедем в Багдад, напомним о себе. Были бы деньги, купить здесь рабов и продать там. Говорят, на этом можно заработать, оправдать дорогу и еще получить прибыль.

— Господин, ты отпустил всю прислугу, — сказала Анаис, — ведь их можно было продать.

— В самом деле. Мне это не пришло в голову, но ведь еще не поздно продать тебя.

Ахмад Башир почувствовал, как она напряглась под его руками.

— Ну, ну, я пошутил, успокойся. Слишком высокую цену я за тебя заплатил. Одна радость в жизни осталась. Это ты. Как сказал поэт:

«Я вложил мою душу в упование на Аллаха,

как вкладывают в ножны клинок,

и она покоится в нем».[96]

Ахмад Башир гладил Анаис по спине до тех пор, пока ее тело вновь не стало податливым. Тогда он лег на нее и сорвал стон с ее губ и, это было лучше всякой музыки, лучшим утешением.

— Как это на меня не похоже, — сказал он, засыпая. — Я потерял с тобой рассудок, совсем как мальчишка. Чем это все кончится!

Через некоторое время он проснулся, весь мокрый от пота.

— Как жарко здесь, совсем нечем дышать. В кайсаре было прохладней, там стены каменные, а здесь глина, — жаловался Ахмад Башир, нащупывая одежду. Я пойду спать на крышу, тебе туда нельзя, там только мужчины.

Анаис что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок. Ахмад Башир поднялся на крышу, спотыкаясь о спящих, отыскал свободное место и лег под черным небом, усыпанным алмазами.

Глубокой ночью перед дверью, за которой спала Анаис, остановились двое людей. Коротко объяснившись жестами, они ворвались в комнату и нанесли несколько ударов кинжалами спящей девушке.

— Здесь только женщина, — тихо сказал один из них, — ты ошибся.

— Я не мог ошибиться, — ответил второй, — он перехитрил нас. Надо уходить.

После этого убийцы покинули комнату.

* * *

Ходжа Кахмас весь день провел в библиотеке, которая находилась в одном из помещений соборной мечети. Сначала он долго рылся в каталоге, затем, разыскав нужную ему книгу, сочинение Хишама б. ал-Хакама о шиитских ересях, читал ее оставшуюся половину дня. Затем он встретил коллегу по кафедре, мутакалимма Джундуба и долго говорил с ним о противоречиях ханифитского и шафиитского мазхабов,[97] разговор мало-помалу перешел в спор о сотворенности Корана, как считал Ходжа Кахмас, и несотворенности Корана, как считал схоласт Джундуб. Дело кончилось тем, что стороны, не выдержав аргументов, вцепились друг другу в бороды. Коллега Джундуб был более массивен, и ходже Кахмасу пришлось бы плохо, если бы не студенты, поспешившие их разнять. Вернувшись в тюрьму, он застал Имрана, прикладывающимся головой, на которой выросла здоровенная шишка, к холодной стене.

— Остужаешь мозги? — спросил ходжа Кахмас.

— Да, — нехотя ответил Имран, но затем все же рассказал о драке с надзирателем.

— Смотри, а то ведь упрячут в карцер.

— Хотели, но выяснилось, что карцер полон. Сказали, как освободится, меня сразу переведут туда.

Ходжа Кахмас снял чалму, халат, сандалии и стал устраиваться на своем месте.

— Ты обещал рассказать про семеричников, — напомнил Имран.

— Обещал, — согласился ходжа Кахмас, — но я что-то устал, там было так душно.

— Ну, немного, очень тебя прошу.

— Ну, хорошо, — согласился ходжа Кахмас, — ладно, немного расскажу, потом буду спать, завтра мне в суд идти. Итак, семеричники, или сабийи, их еще называют исмаилитами, оттого, что они признали имамат Исмаила б. Джафара старшего сына Джафара ас-Садика. Также их называют батиниты, оттого, что они утверждают, что всякое явное имеет скрытый смысл — батин. В их философии явная компиляция других учений. Так, например, об Аллахе они говорят, что он ни существующий, ни несуществующий, ни знающий, ни незнающий, ни всемогущий, ни бессильный. Лично я в этом вижу явные элементы китайского учения дао. Но, впрочем, я не о том стал говорить, тебе все равно этого не понять.

Причиной возникновения исмаилизма было следующее. Джафар ас-Садик не был женат ни на одной женщине. Все его дети были произведены от наложниц, от этого произошла путаница с наследием имамата. Объявленный наследником старший его сын Исмаил умер прежде своего отца, и тогда начались споры. Стали говорить, что имам не может говорить того, что не происходит, а если это так, значит, Исмаил не умер, а скрылся из соображений безопасности. Многие свидетельствовали о том, что видели его живым после смерти. Обеспокоенный ал-Мансур послал Джафару запрос по этому поводу, и тогда ас-Садик отправил ему грамоту о смерти своего сына, заверенную наместником Медины. Некоторые тогда отвернулись от Джафара, и сказали, что он обманул их, и не был имамом, потому что имам не обманывает и не говорит того, чего не может быть. Они осудили Джафара, который сказал, что Аллах велик, он изменил свое мнение относительно имамата Исмаила, — они не признали «изменения мнения», сказав, что это обычная уловка имамов, которые, когда не сбывается то, что они предсказывали, говорят: «Аллах изменил свое мнение об этом».

Они осудили Джафара, и напрасно, потому что это был очень достойный человек, отличался глубокими познаниями в религии и философии. Ему приписывают полное отречение от мирских благ и воздержание от вожделения, но мы знаем, что это не так, иначе, откуда бы взялись сыновья. У него был прекрасный дом, наложницы, он получал пенсию из фонда Хумс, положенную родственникам пророка. Он совершенно не вмешивался в политику и ни у кого не оспаривал халифат. Он говорил, что тот, кто погрузился в море знания, тот не жаждет берега.

Но, тем не менее, Джафар всю жизнь подвергался преследованию властей, потому что был реальным претендентом на власть. Он жил в период передела власти и не сделал ничего, чтобы участвовать в этом. Они, эти имамы, были обычные люди, они не были героями, но люди требовали от них геройства. Принадлежность к семье пророка ничего, кроме несчастья не принесла им. Всю жизнь они метались между долгом и возможностью вести существование нормального человека в кругу семьи — жен, детей.

Даже жизнелюб Муса, сын Джафара ас-Садика, имевший от своих многочисленных наложниц 18 сыновей и 23 дочери, весельчак, посылавший кошелек с тысячью динаров всякому, кто злословил на его счет, и, тот не избежал насильственной смерти. Харун ар-Рашид долго возил его с собой, а потом заключил в тюрьму, где его и отравили руками некоего ас-Синдика, положившего яд в свежие финики. От этого и противоречия, о которых мы знаем: имам Хусейн не пожелавший принести присягу в верноподданстве Язиду и погибший из-за этого, в тоже время провел десять лет под гнетом Муавии. Большинство имамов умерли мученической смертью: Али был смертельно ранен во время молитвы в Куфийской мечети, его сын Хасан в результате заговора был отравлен собственной женой, другой его сын, Хусейн, имея немногим более семидесяти человек соратников, вступил в бой с тридцатитысячным войском Язида и был изрублен на куски. Никто из имамов не умер своей смертью.

Джафар сторонился крайностей. Он отказался от учения рафидитов[98] и их глупостей, таких, как переселение душ, антропоморфизм, изменение божественного мнения, хотя, когда ему понадобилось, он прибег к нему, в случае с Исмаилом. Вот его мнение о божественной воле: «Аллах что-то желает нам и чего-то ждет от нас. То, что он желает нам, он держит в тайне, а то чего желает от нас — открывает нам. Так как же мы можем заниматься тем, что он желает нам, вместо того, что он желает от нас». Он отверг предопределение, заявив, что это промежуток состояния, в нем нет ни принуждения, ни свободы действия. Он был блестящим полемистом и богословом. В соборной мечети Медины, когда он выступал, собирались тысячи слушателей, из Куфы, Басры, Хиджаза, Сирии. Число последователей, передававших с его слов, доходило до 4000. Достоверно известно, что он дважды отверг предложения выступить во главе восстания. Об одном я тебе уже рассказал, это было восстание Абу-Муслима.

Второе же произошло через десять лет после прихода к власти Аббасидов. Речь идет о Абу-л-Хаттабе по прозвищу ал-Аджда, что значит «изувеченный». Он требовал от Джафара борьбы за халифат, а когда понял, что ничего не добьется, собрал своих приверженцев в мечети Куфы и объявил себя пророком. Об этом донесли наместнику, и тот направил в мечеть отряд. Люди Абу-л-Хаттаба, а было их семьдесят человек, сражались против хорошо вооруженных воинов камнями, тростниковыми палками и ножами. Абу-л-Хаттаб говорил им: «Сражайтесь с ними, и подлинно, ваши тростниковые палки сделают среди них дело копий и мечей. Их же колья, мечи и оружие не причинят вам ущерба и не повредят вам». И они сражались до тех пор, пока не пал последний из них. Абу-л-Хаттаб был взят в плен, и Иса б. Муса распял его в Дар ар-Ризке, на берегу Ефрата, а голову отослал ал-Мансуру в Багдад. Мы видим, что и здесь Джафар оказался дальновидным человеком, он понял, что у Абу-л-Хаттаба нет ни малейшего шанса, он избежал его участи. Но, как мы знаем, в результате заговора халифа ал-Мансура был отравлен и скончался в сто сорок восьмом году лунной хиджры.

Кто знает, может, корчась от боли и огня, объявших его внутренности и силясь позвать помощь, Джафар вспомнил и пожалел о том, что не принял ни одно из предложений возглавить борьбу против Аббасидов. И тогда смерть его не была бы унизительна, как унизительна насильственная смерть миролюбивого человека. Мудрость Джафара перешагнула границы его жизни и влияла на события даже после смерти. Мансур, получив известие о кончине шестого имама, потребовал от наместника навестить родственников имама, прочитать завещание, там же отрубить голову его преемнику, и тем самым навсегда покончить с имаматом. Но в завещании, кроме трех сыновей — Абдуллы, Мусы и Хамида, в качестве преемников были также указаны наместник Медины и сам халиф ал-Мансур.

Ходжа Кахмас сделал паузу, затем сказал:

— Удивительное дело, стоит мне завести речь об исмаилитах, как я сбиваюсь на личность имама Джафара — таким обаянием обладает его личность, такое притяжение имеет для меня его фигура! После его смерти наступила путаница в делах наследования имамата. Кто-то, как уже было сказано, утверждал, что имам не может говорить неправду, а значит Исмаил жив и он махди, которого ждут. Другие сказали, что Джафар в завещании указал на сыновей — Абдуллу, Мусу и Хамида, — и у них появились свои приверженцы, третьи сказали, что имам — Мухаммад, сын Исмаила, потому что имамат не передается от брата к брату после Хасана и Хусейна, а передается только потомству. Рассказывать об этом можно очень долго, но возвращаюсь к тем, кто признал имамат Исмаила. Они утверждают, что после Исмаила седьмым совершенным был его сын Мухаммад. Они говорили, что имам никогда не оставляет людей без своего водительства явного или скрытого. Согласно их учению, кто умер не познав имама своего времени, тот умер языческой смертью. Они вели пропаганду на любом языке, в любое время, у них много прозвищ. В Ираке их называют батинитами, карматами, маздакитами. В Хорасане талимитами и мулхидитами. Они составили свое учение методом компиляции, перемешав многие положения философов. Они говорили, что нет религиозной обязанности, предписаний шариата. В каждом стихе Корана они могли найти такое, над, чем разумный человек не будет думать. Взять хотя бы недавнее произведение их апологета Мансур ал-Йамана «Китаб ар-рушд ва-л-хидайат». На основе сур Корана, мистики чисел и букв, этот софист доказывает, что седьмой натик, он же махди, будет из дома пророка, как Муса предсказал приход Исы ибн Масиха, так Мухаммад предсказал приход махди. Мансур ал-Йаман утверждает, что седьмой «натик» не принесет нового шариата, ибо придет в день Страшного суда и будет судить живых и мертвых. Магическое, по их утверждению, число семь они извлекали из всего. К примеру, если число десять, то путем сложных построений они доказывали что это не десять, а семь и три. Они считали своими доказательствами то, что небес семь, земель семь, тело человека имеет семь частей: две руки, две ноги, голова, живот и спина. Голова тоже имеет семь частей: два уха, два глаза, две ноздри и рот. И так далее и так далее. Они утверждают, что седьмой совершенный имам, иначе махди, уже пришел, но пока не может открыться. Вот собственно и все. А теперь я ложусь спать, ибо завтра судебное заседание, а меня предупредили, чтобы я пришел пораньше.

— Послушай, ходжа, — воскликнул Имран, — но у них же нет ни малейшей надежды на успех!

— Это почему же? — удивился богослов.

— Нельзя одурачить человека дважды одним и тем же способом. Люди должны помнить, что смена Омейядов Аббасидами не принесла облегчения.

— Подожди-ка, ты никак умничать начал, а? — вдруг разозлился богослов. — Давно ли ты слушал меня открыв рот, деревенщина, чурбан неотесанный. Простолюдин вроде тебя может получить облегчение в жизни только одним способом, не буду говорить каким. Все остальные способы только отягощают его жизненную ношу. Вот ты жалуешься на жизнь: налоги, тяжелая работа, обиды от власти. Наверное, ты думаешь, что пришел в этот мир радоваться жизни, жить счастливо! Простак, ты родился, чтобы тяжелым трудом зарабатывать на пропитание, страдать от несчастий, которые время от времени сваливаются на твою голову. Скажи, что хорошего есть в твоей жизни?

— Моя семья, — ответил Имран.

— Твоя семья, — желчно повторил богослов, — а что хорошего в том, что у тебя семья? От восхода до заката ты возделываешь свое поле, чтобы накормить свою семью. Будь ты один, разве понадобилось бы тебе столько работать? А твои дети, что кроме страданий тебе приносят они сейчас? Ты все время думаешь о них.

— А у тебя что, нет семьи? — спросил Имран, задетый за живое.

— Моя семья — это наука, — ответил богослов, — впрочем, мы отвлеклись. Возможно, ты и прав, люди могут помнить о своих обманутых надеждах и о событиях, с этим обманом связанных, но чувствовать их они не могут долго, а вот непосильное налоговое бремя они ощущают ежедневно. Аббасиды, придя к власти, вдвое увеличили харадж, пользуясь несоответствием мусульманского лунного и земледельческого солнечного годов, при одном урожае умудрялись брать налог два раза в год. Число несправедливостей по отношению к народу только умножилось. Всякая власть сама рубит сук, на котором сидит. Никто еще не извлек опыта из ошибок своего предшественника. А что остается людям? Только надежда, что новый мессия все-таки окажется справедливым. А люди повторяют одни и те же ошибки. Стремящиеся к власти обещают справедливость, а люди верят и на своих плечах несут их к власти, а потом удивляются: надо же, опять обманули — и начинают прислушиваться к новому авантюристу. А ты говоришь, нет надежды! Видел, сколько народу на собрании слушало, развесив уши, этого мошенника?

— Видел, — согласился Имран.

— То-то же, а теперь не мешай мне, я буду спать.

После этих слов ходжа Кахмас вытянулся на циновке, пробормотав напоследок: «Много понимать стал», замолчал и вскоре заснул.

* * *

Абу-л-Хасан, новый глава дивана тайной службы, выслушал доклад катиба, не отпуская его, просмотрел все документы, подписал счета и бумаги, отдал необходимые распоряжения и сказал секретарю:

— Объяви, что приема сегодня не будет.

— Повинуюсь, господин.

Катиб поклонился и вышел в приемную.

— Приема сегодня не будет. Господин Абу-л-Хасан вызван к вазиру. Прошу освободить помещение.

Негромко переговариваясь и выражая недовольство, люди стали расходиться. Катиб прошел за свой стол и принялся что-то записывать в журнал приема. Подняв голову, он увидел, что один из посетителей, мужчина плотного телосложения, остался и смотрит на него.

— Что? — сказал катиб. — Особое приглашение нужно?

— Скажи раису, что Ахмад Башир из Саджильмасы просит аудиенции.

— Я же ясно сказал, что приема не будет, — перебирая бумаги, раздраженно сказал катиб. — Что за люди, двадцать раз повторять надо.

Мужчина поднялся и подошел к столу.

— Нет, любезный, ты все-таки пойди и передай мою просьбу.

Катиб поднял голову и встретился взглядом с посетителем.

Что-то было во взгляде посетителя, отчего катиб, вопреки своей воле, поднялся и вновь постучал в дверь к главе дивана тайной службы.

— Там какой-то Ахмад Башир в приемной, из города… забыл какого города, просит, чтобы вы его приняли.

Абу-л-Хасан на секунду задумался, затем произнес: «Пусть войдет, я его жду».

Катиб вышел в приемную и сказал:

— Эй ты, как там тебя, можешь войти, подожди, я зарегистрирую тебя…. Ахмад Башир, как ты сказал город называется?

— Какой город? — спросил Ахмад Башир.

— Какой город, — кривляясь, передразнил секретарь, — город, откуда ты приехал.

— А-а, город называется Сучье Вымя.

— Как, как? — удивленно переспросил секретарь.

Но посетитель, толкнув дверь, уже вошел к раису. Абу-л-Хасан, завидев Ахмад Башира, поднялся и, обойдя стол, заключил его в свои объятья.

— Дорогой друг, как я рад вас видеть. Давно ли приехали? Да вы похудели, но вам это к лицу, помолодели.

Ахмад Башир действительно похудел, но выглядел не лучшим образом, вопреки утверждению Абу-л-Хасана. Чтобы добраться до Багдада, ему пришлось наняться в погонщики верблюдов; кроме того, в караване он выполнял много другой тяжелой работы, и это не лучшим образом отразилось на его внешности он почернел лицом и приобрел печаль во взоре.

— Я приехал вчера.

— А где остановились?

— Ночевал на постоялом дворе, сегодня сразу к вам.

— Прошу вас, садитесь, — предложил Абу-л-Хасан.

Ахмад Башир сел.

— Я как раз собирался отправить вам письмо, — Абу-л-Хасан поднял со стола пакет и издалека показал его бывшему начальнику полиции. Ахмад Башир, протянул было руку, но Абу-л-Хасан бросил пакет на стол со словами:

— А раз уж вы здесь, то мы объяснимся словами.

На самом деле Абу-л-Хасан только собирался написать в Сиджильмасу.

— Конечно, — сказал Ахмад Башир, — вы извините меня. Обстоятельства сложились таким образом, что я вынужден был приехать без приглашения.

— Да? Что же случилось? — с любопытством спросил Абу-л-Хасан.

— Меня сняли с должности, выгнали из дома, за мной началась охота.

— Что вы говорите! — воскликнул Абу-л-Хасан.

— Да, раис, — с горечью продолжал Ахмад Башир, — если бы вы знали, какие унижения мне пришлось вынести. Меня преследовали, убили мою рабыню, только чудо спасло меня от смерти. Говоря откровенно, раис, я попал меж двух огней. Удивляюсь, как местные власти осмеливаются наказывать человека, выполнившего свой долг перед халифом правоверных.

Понизив голос, Абу-л-Хасан сказал:

— Между нами говоря, дорогой друг, близость Кордовы всему виной, есть достоверные сведения, что наместник Кайруана заручился поддежкой потомков Омейя. Это вскружило ему голову, поэтому он начинает дерзить. Вы знаете, что он перестал чеканить имя халифа на монетах? Но это так просто не сойдет ему с рук. Эмир правоверных найдет способ прижать хвост Аглабидам. К сожалению, со временем окраины перестают подчиняться — это бич больших империй.

— Возможно, — сказал Ахмад Башир, — но мне от этого не легче, я потерял все. Они убили Анаис. Я любил ее. Мне очень тяжело.

Абул-л-Хасан подошел к Ахмад Баширу и сказал, положив ему на плечо руку:

— Дорогой друг. Вряд ли вас это утешит, как это ни цинично звучит, но для того, чтобы забыть человека и перестать страдать от любви к нему, нужно три месяца. Вот увидите, пройдет время, и вы успокоитесь. В любом случае я разделяю ваше горе. Вы очень достойный человек, а всякая добродетель должна вознаграждаться. Если вы думаете, что я забыл о том, как самоотверженно вы мне помогали, то вы ошибаетесь, я не забыл. Также я не забыл о своем обещании, утешьтесь, ибо должность начальника мауны принадлежит вам по праву. Я убедил везира в том, что лучше вашей кандидатуры на этот пост не найти.

Ахмад Башир поднялся.

— Не знаю, смогу ли я отблагодарить вас, — растроганно сказал он.

— Пустяки, — улыбнулся Абу-л-Хасан, — будем считать, что мы квиты. Ваша помощь в выполнении задания помогла мне занять мою нынешнюю должность. А теперь вы должны простить меня, я уже опаздываю к вазиру, заодно я оговорю с ним все детали вашего вступления в должность. Приходите ко мне завтра.

Ахмад Башир стал кланяться, прощаясь.

— Да, кстати, — вспомнил Абу-л-Хасан, — чуть не забыл, у нас принято делать подарки лицам, от которых зависит ваше назначение. Ну, если начистоту, то вазира надо отблагодарить, принесите завтра деньги.

— Сколько? — деревянным голосом спросил Ахмад Башир.

— Два миллиона дирхемов. Поверьте, это очень незначительная сумма для такой должности. Вы вернете ее через несколько месяцев.

— У меня нет денег, — глухо сказал Ахмад Башир, — последний дирхем я отдал вашему секретарю, чтобы он разрешил мне занять очередь на прием.

— М-да, — сокрушенно сказал Абу-л-Хасан, — мздоимство — неотъемлемая часть нашего делопроизводства. Знаете, вазир просил три миллиона, но я объяснил, что вы имеете заслуги перед халифатом, и он снизил цену. Клянусь, в этой сумме нет моей доли, все до даника я передам ему. Извините за нескромность, но вы много лет были начальником полиции, неужели вы не собрали ничего?

— Меня обокрали, все, что у меня было, я хранил дома в тайнике; вероятно, жена унесла с собой, когда я выгнал ее из дома. Мне и в голову не могло прийти, что она посмеет сделать это. У меня ничего не осталось.

— Я бы ссудил вам, — сказал Абу-л-Хасан, — но сами понимаете, я недавно вступил в эту должность, и мне также пришлось отблагодарить везира, это обычная практика. Знаете, даже был такой случай, когда одному наместнику за место вазира один человек предложил восемь миллионов дирхемов, а тот, кто сидел на этом месте, предложил шесть миллионов за то, чтобы его оставили. Так знаете, что сделал наместник? Он скостил каждому по два миллиона и назначил их обоих на эту должность.

Абу-л-Хасан было, засмеялся, но тут же осекся, его собеседнику было не до смеха.

— Нельзя ли сказать халифу об этом?

— Можно, — сказал Абу-л-Хасан, — халиф удивится и возможно пожурит вазира. Мне же это будет стоить места, а также какой-нибудь части тела: языка, руки или даже головы.

— Что же мне делать? — спросил Ахмад Башир.

Абу-л-Хасан развел руками.

— Ну что-ж, значит не судьба, — Ахмад Башир поклонился и пошел к дверям, но остановился и спросил: — А как дела обстоят с помилованием того парня?

— Бумаги готовы, со дня на день должен подписать. Вы оставьте свой адрес, чтобы я мог вас найти, мало ли что.

— Это просто, — сказал Ахмад Башир, — караван-сарай, недалеко от ворот Аш-шаммасия.

Ахмад Башир поклонился и вышел. Абу-л-Хасан, оставшись один, развел руками и негромко сказал:

— Я выполнил свое обещание.

Он был искренне расстроен. Ахмад Башир был ему симпатичен, деятельный, умный человек. Прежний начальник Ма'уны никуда не годился, а сахиб аш-шурта Багдада погряз в роскоши и пьянстве.

Недавно Абу-л-Хасан послал секретаря по пустяковому делу, так тот вернулся через два часа, так как не мог перейти улицу из-за процессии, сопровождавшей выезд начальника полиции. А между тем разбойники обнаглели до того, что недавно едва не взяли в плен вазира, отправившегося на лодочную прогулку с двумя алидами и секретарем халифа. Они гнались за ними и кричали: «Давай сюда мужа распутницы!» Говорят, что в этот момент секретарь халифа, не потеряв присутствия духа, заметил: «Господа, видно эти разбойники давно за нами следят, иначе откуда бы они узнали, что наши жены распутницы». Все хохотали так, что вызвали замешательство у разбойников, и благодаря этому, преследуемым удалось уйти от погони.

Ахмад Башир, выйдя в приемную, отобрал у секретаря свой дирхем и покинул диван.

Рассказывали, что по пути в караван-сарай он напился в одном из кабачков, которых рассеяно вдоль набережной Тигра великое множество, и к вечеру затеял драку с какими-то купцами, только рассказчик не помнил, кто кого побил, он купцов или купцы его. Говорили, что он еще долго жил на постоялом дворе у ворот Аш-Шаммасия, добывая пропитание тем, что разгружал товары, говорили также, что он много пил и умер, упав и ударившись головой о колодезный камень.

Но другие люди утверждали, что видели человека, похожего на него, исправлявшего обязанности мухтасиба в Самарре, но доподлино нам ничего не известно. Впрочем, не будем забегать вперед, ибо рассказ наш еще не закончен.

* * *

Ходжа Кахмас, подойдя к мечети, внимательно оглядел всех людей, находящихся в пределах двора, не заметив дервишеского колпака, успокоился и бодрым шагом вошел в судебный зал. Поскольку в этот раз он пришел вовремя, то кади посмотрел на него благожелательно и даже дернул головой в ответ на приветствие.

Секретарь положил перед кади бумаги по назначенным на этот день делам. Кади бегло просмотрел их и сказал:

— Зовите, кто первый.

Судейский поднялся, и заглянув в лежащий перед ним список, сказал:

— Жалоба Малика ал-Мухаджира.

— Где он сам, почему не приглашаете в зал?

— Его представляет поверенный, так как податель жалобы находится в тюрьме за растрату казенного имущества.

— Вот как, — сказал судья, — позовите поверенного.

Судейский, подойдя к двери, выкрикнул имя, и в зале появился поверенный.

— Изложите суть дела, — распорядился судья.

Поверенный кашлянул и сказал:

— Малик ал-Мухаджир приносит жалобу в том, что его содержат закованным в цепи и из-за этого он лишен возможности, совершать молитвенный обряд подобающим образом.

— Это все? — спросил кади.

— Все, — подтвердил поверенный.

— Цепи снять, — распорядился судья, — нельзя лишать мусульманина возможности молиться, пошлите в тюрьму с нарочным исполнительный лист. Следующий.

Судейский заглянул в список и выкрикнул Мухаммад б. Исхак, Али б. Исхак, Зубейр б. Исхак.

В зал вошли трое мужчин.

— Чего они хотят? — спросил судья.

— Мы хотим справедливости, — заговорил один из вошедших.

— Подожди, — остановил его судья, — я не к тебе обращаюсь. Будешь говорить, когда тебя спросят, — и, обращаясь к судейскому, — слушаю.

— В прошлом году был убит их родственник, убийца до сих пор не понес наказания.

— Почему?

— Вынесение приговора было приостановлено по просьбе начальника полиции, он ссылался на обстоятельства государственной важности.

— Просьба была письменной?

— Да, ходатайство подшито в деле подсудимого.

— Где находится дело?

— Здесь, в архиве.

— Принеси.

Судейский удалился.

— Теперь говорите, — сказал судья, обращаясь к истцам, — чего вы хотите?

— Мы хотим, чтобы нам выдали убийцу, чтобы мы могли совершить кисас.[99]

— Но ведь существует суд, — заметил кади, — сейчас мы разберемся, и если он заслуживает, то приговорим его к смертной казни. В тюрьме есть палач, который приведет приговор в исполнение.

— О, достопочтенный судья, — сказал один из истцов, — мы приехали из Кайруана, издалека, не зря же мы проделали такой путь. Мы настаиваем, по закону мы имеем на это право.

— Перерыв, — объявил судья, — очистить помещение.

— Мы подождем во дворе, — с этими словами родственники убитого направились к выходу. Вернулся судейский из задней комнаты и положил перед кади «дело» подсудимого. Судья принялся внимательно изучать его. Читал он долго и когда, наконец, оторвался от бумаг, сказал:

— Ну что же, здесь все ясно. Свидетельские показания имеются, есть имена людей, которые поручились за свидетелей, и самое главное, что подсудимый безоговорочно признал свою вину. Наказание за убийство мусульманина у нас существует одно — смертная казнь. Но вот, что касается просьбы родственников выдать им убийцу на руки, здесь у меня сомнения. Что ты на это скажешь, ходжа Кахмас?

Ходжа Кахмас поднялся и, на минуту задумавшись, привел подходящую к этому случаю цитату, предварив ее словами:

— Абу Йусуф в своем сочинении «Китаб ал-харадж» сообщает следующее: «Если на заключение имама будет представлен человек, который умышленно убил мужчину или женщину, причем самый факт будет общеизвестен и несомненен и против этого человека будут представлены соответствующие доказательства, то имам должен войти в рассмотрение этих доказательств; если будет установлена безупречность репутации свидетелей или хотя бы одного из них, то имам отдает этого человека во власть ближайшего правопреемника, либо доверенного лица убитого, который может убить его или простить. Так же имам поступает в тех случаях, когда убийца добровольно признается в совершенном им убийстве, хотя бы против него и не было представлено доказательство».

— Ну что же, — задумчиво сказал судья, — «Китаб ал-харадж» есть ли что иное, как основа ал-фикха, мы не можем принять решение, противоречащее ясным указанием Абу Йусуфа. Подготовьте предписание начальнику тюрьмы о выдаче. Как там его?

— Имран ибн Али ал-Юсуф — сказал судейский, заглянув в бумаги.

— О выдаче Имрана ибн Али ал-Юсуфа родственникам убитого мутаккабиля.

— Мутаккабиля? — неожиданно переспросил ходжа Кахмас.

— Мутаккабиля, — раздраженно повторил судья, недовольный тем, что его перебили, — Сулеймана б. Исхака, каковые в числе трех, перечислить всех поименно, должны оставить расписку, для совершения обычая кровной мести. Ну и так далее. Я иду обедать. После перерыва я объявлю приговор по этому делу и рассмотрю еще одну тяжбу. И все на сегодня.

— О Аллах, кажется, сейчас я окончательно погубил парня, — сказал себе ходжа Кахмас, растерянно глядя в спину удаляющегося кади. — Самодовольный болван, факих проклятый, знаток! Убивать надо таких знатоков!

Он с трудом высидел оставшуюся часть дня и, как только судья объявил заседание закрытым, поспешил покинуть помещение. Стражников во дворе не оказалось. Ходжа Кахмас послал за ними мальчишку-посыльного, стоявшего у дверей, но тот, обежав вокруг мечети, сказал, что их нигде нет и тогда богослов, поручив себя заботам Аллаха, отправился в тюрьму один. Двигался он скорым шагом, оглядываясь и сторонясь толпы, но в одном из переулков услышал за спиной голос, произнесший: «Что такое раскаяние — это значит не забывать о своих грехах».

Ходжа Кахмас быстро оглянулся и увидел мерзкую рожу дервиша, напугавшего факиха в прошлый раз. Со словами: «Подай божьему человеку», дервиш схватил его за руку, при этом чем-то больно уколов.

— А-а, — вскричал ходжа Кахмас, вырывая руку и отскакивая в сторону, ты уколол меня, бродяга!

— Прости меня, господин, я аскет и суфий, на моей одежде много репейника и других колючек, ведь я истязаю свою плоть на пути служения Аллаху.

Дервиш говорил, подражая юродивому, закатывая глаза и кривя лицо.

— Пошел прочь, ничтожество, — завопил ходжа Кахмас и замахнулся.

Дервиш тут же исчез. Оставшийся путь факих проделал без происшествий. У самих ворот его догнали стражники и выслушали немало ядовитых замечаний по поводу своей сонливости, непригодности к несению службы, размягчения мозга и болезни суставов, не позволяющей передвигаться более быстрым шагом.

— Вам нельзя поручить охрану честного человека, что же тогда говорить о преступниках, — заключил Ходжа Кахмас и пообещал написать жалобу начальнику тюрьмы.

Когда Ходжа Кахмас вошел в свое временное пристанище, Имран спал, открыв рот и наполнив камеру храпом. Ведь сон — это лучшее, чем можно заняться в тюрьме. Но факих немедленно разбудил его и с упреком сказал:

— Вот ты спишь безмятежно, хорошо тебе. Почему я не родился таким вот деревенским малым! Вот счастливый человек, ни о чем голова не болит, живет себе на белом свете безмятежный как ребенок, а ты из-за него бежишь во весь дух, рискуя натереть мозоли тесной обувью, без охраны, подвергаясь опасности.

— А что такое? — спросил Имран, пытаясь понять, что происходит. Минуту назад он был далеко отсюда, играл со своими детьми, рычал, изображая страшного зверя и пытался их укусить. Детский смех все еще звучал в его ушах.

— Я пытался тебя спасти, что только я не говорил, взывал к их разуму, но тщетно. Родственники убитого тобой мутакабиля, потребовали выдать тебя им, и судья разрешил. Сегодня что-то особенное жарко.

Ходжа Кахмас вытер лицо. Он и в самом деле исходил потом.

— Вообще-то здесь прохладно, — растерянно сказал Имран. После сна он с трудом постигал действительность. — Родственники? — переспросил он. — Но меня должны помиловать.

— Теперь уже не успеют, — сказал ходжа Кахмас. — Ты прав, в самом деле, здесь прохладно, я бы даже сказал, холодно. Теперь меня знобит, кажется, я заболел. Я пожалуй лягу, у меня лихорадка.

Ходжа Кахмас, не раздеваясь, лег и попросил:

— Накрой меня чем-нибудь, мне холодно.

Имран накрыл богослова.

— Ты пойдешь завтра в суд? — спросил он.

— Нет, у меня завтра лекция, — стуча зубами, ответил факих.

— Умоляю тебя, найди начальника полиции, расскажи ему обо мне. Он обещал мне.

— Его нет в городе, — едва совладав с дрожью, произнес ходжа Кахмас. Он исчез, я немного посплю, после поговорим.

После этих слов богослов сразу впал в беспамятство. Имран поправил на нем сбившуюся одежду и принялся ходить из угла в угол, лихорадочно размышляя. То и дело он порывался броситься к двери и стучать в нее до тех пор, пока сюда не явится начальник тюрьмы. Но помня, как смеялся над его требованиями надзиратель, Имран бессильно сжимал кулаки и продолжал мерить шагами камеру. К тому же тюремщик до сих пор был зол из-за той драки и все еще грозил карцером. Имран сел на свое ложе и стиснул голову руками. Ходжа Кахмас спал беспокойно, тяжело дыша, грудь его терзал сухой кашель, иногда он начинал горячо и сбивчиво бормотать во сне. В отверстие под потолком проник лунный луч, и Имрану нестерпимо захотелось схватиться за него и выбраться из камеры. «А ведь можно было убежать», — устало подумал он и долго перебирал варианты бегства, которые мог предпринять, временно находясь на свободе. Ходжа Кахмас застонал во сне и вывел Имрана из оцепенения. Схватив богослова за плечо, он тряс до тех пор, пока тот не открыл глаза.

— Раздобудь мне кинжал, — попросил Имран, — прошу тебя, принеси мне завтра кинжал.

— Я ничего не говорил, — невпопад ответил Кахмас, — я здесь не причем.

И вновь сомкнул веки.

— Он бредит, — сказал себе Имран, — у него жар.

Он поднялся, подошел к двери и постучал. Ответа не последовало. Постучал сильнее. Стал бить в дверь кулаком. Через некоторое время недовольный голос тюремщика спросил:

— Ну что там еще?

— Ученый заболел, — крикнул Имран, — позовите врача.

— Что с ним?

— Жар у него, весь мокрый.

— Потерпит до утра, не помрет. Где я ночью врача возьму? И прекрати стучать, а то в карцер отправлю, спят все.

Имран вернулся к богослову и потрогал его лоб. Жар не спадал, но дыханье стало ровнее. Имран поправил сбившееся одеяло, затем, подумав, приложился ухом к сердцу ученого. Едва слышные толчки успокоили его. «Спит», — подумал он. Делать было нечего, оставалось только уповать на Аллаха. Имран встал на колени и сотворил краткую молитву Господу. «О Аллах! — сказал он. Сделай так, чтобы я смог еще раз увидеть своих детей, а больше мне ничего не надо. Все в твоей воле». После этого он лег на свое место, скрючился, уткнулся лицом в стену и закрыл глаза в надежде заснуть. Когда сон был уже близок и простирал над ним свои ласковые крылья, ходжа Кахмас как-то особенно тяжело застонал и вдруг совершенно отчетливо произнес: «Дервиш уколол меня — это был яд, я умираю». Затем он захрипел. Имран вынырнул из сна и оглянулся. Ходжа Кахмас лежал, как-то неестественно выгнувшись. Имран бросился к нему и стал ворочать, пытаясь выпрямить больного и уложить поудобнее. Это ему удалось сделать с трудом. Богослов вдруг стал неестественно тяжел, а члены его утратили гибкость. Дыхания не было. Имран вновь приложился ухом к грудной клетке, но на этот раз ничего не услышал.

Ходжа Кахмас был мертв.

Имран оставил беднягу и пошел к двери, намереваясь позвать надзирателя. Но не позвал. Мысль, пришедшая в голову, была дерзкой, но и терять было нечего. Имран вернулся к умершему и негромко произнес: «Прости меня, ходжа». После этого он поменялся с умершим платьем, надел на него свою джубу, а себе взял его халат, шаровары, зеленую чалму и сандалии, которые, в самом деле, оказались тесны. Затем перенес покойника на свое место. Большого труда стоило придать ему то положение, в котором всегда лежал сам Имран. На это ушел весь остаток ночи. Когда раздался звук отпираемой двери и в камеру вошел тюремщик, Имран сидел, надвинув чалму на самые глаза, и перебирал четки.

— Выздоровел? — спросил надзиратель.

Имран кивнул головой.

— То-то же, а то врача ему подавай среди ночи.

Тюремщик пока не заметил подмены. Ученый и Имран были примерно одинакового телосложения, у обоих были черные бороды, к тому же в этот ранний час в камере царил полумрак. Из-за жары лекции у студентов начинались с восходом солнца, а богослов, чтобы успеть на занятие, просил выпустить его до восхода. Но Имран про себя решил, что если тюремщик заметил подмену, то он задушит его и попытается бежать. Пока все шло по плану.

— Только имей в виду, — сказал надзиратель, выпуская его из камеры и запирая дверь, — охраны не будет. Стражники сказали, что в такую рань пусть его черти провожают.

— Велик Аллах, — сказал про себя Имран.

— Иди уж, — махнул рукой надзиратель, — на воротах тебя знают, пропустят, а мне надо еще в одну камеру заглянуть.

Имран пошел знакомым коридором, сделал несколько поворотов и вышел во внутренний двор тюрьмы, не спеша пересек его, хотя сердце готово было выскочить из груди, и приблизился к воротам. Стражей было двое, один, зевая, сидел в будке, а второй стоял, оперевшись на алебарду. Увидев Имрана, он прислонил ее к стене и стал отпирать засов.

— Вот, — сказал он обращаясь к напарнику, — приятно посмотреть на ученого человека — еще солнце не встало, а он уже несет свет своего знания. Счастливого пути, ходжа.

Имран кивнул и сделал последний шаг, отделяющий его от свободы.

— Что-то он не разговорчив сегодня? — сказал стражник, запирая дверь.

— Видать, не проснулся еще, — отозвался второй.

Имран вздрогнул, услышав, как с другой стороны лязгнул засов, перевел дух и пошел быстрым шагом, все больше и больше отдаляясь от тюремных ворот.

Часть третья

Проповедник из Саны

В жизни бывают минуты, когда человек вдруг чувствует необъяснимую уверенность в правоте и успехе своего дела. То ли это происходит от того, что создатель обращает на нас пристальное внимание, если допустить на минуту, что мы ему небезразличны, то ли от того, что по неведомой причине случается сбой в механизме, управляющем нашей планетой, и некая сила бывает не в силах удержать пелену перед будущим.

Как бы то ни было, но Имран, скорым шагом направляющийся к постоялому двору, был абсолютно уверен в том, что ему в ближайшее время удастся целым и невредимым покинуть Сиджильмасу. Между тем день рассветал, были те чудесные минуты, когда еще невидимое светило озаряет свой выход и золотит ближайшие на своем пути облака.

Когда Имран ступил во двор караван-сарая, здесь царила обычная сумятица и неразбериха, предшествующая выходу каравана. Купцы в последний раз пересчитывали тюки своих товаров, заставляя рабов лишний раз проверить прочность ремней, удерживающих поклажу. Бегали по двору слуги. Караван-баши вяло переругивался с хозяином гостиницы, который пытался содрать с него под конец лишний дирхем за постой. Одни верблюды сохраняли спокойствие, не желая даже лишний раз переступить с ноги на ногу.

— Эй, кто здесь старший? — крикнул Имран и подивился своему неожиданно сильному и уверенному голосу. Несмотря на шум и сутолоку, вопрос его был услышан, во дворе даже стало как-то тише.

Караван-баши с удовольствием повернулся спиной к хозяину постоялого двора и почтительно отозвался, — я, ходжа.

— Куда ты направляешься? — важно подбоченясь, спросил Имран.

— А куда нужно вам?

— Куда угодно, лишь бы подальше от этого города мошенников.

— И это правильно, — подтвердил караван-баши, оглядываясь на хозяина гостиницы, — я иду в Тахерт, а оттуда в Беджайю.

— Ведь от Беджайи до Константины недалеко. Меня пригласили туда на диспут. Найдется ли в твоем караване место для меня?

— Конечно найдется, почему не найдется? Эй, Махмуд, — окликнул караван-баши подручного, — устрой господина. Как ваше имя, ходжа?

— Ходжа Кахмас, — помедлив, ответил Имран. — Я богослов, путешествую по стране, читаю лекции, толкую людям законы шариата. А как зовут тебя?

— Али, — сказал караван-баши.

— Хорошо, — кивнул Имран и пошел за подручным.

Только теперь, шагая за погонщиком, Имран понял причину своего неожиданного поведения. Еще до того, как в воздухе прозвучало имя Ходжи Кахмаса, с того момента, как он надел халат богослова, наш герой неосознанно пытался подражать ему. Теперь в нем жило два человека.

Через час караван выступил. Был он невелик: двести верблюдов, сотня лошадей и лошаков, около десятка ослов. Купцы, погонщики, охрана и разного звания случайный люд. (Автор начал перечисление с животных без умысла). Качаясь меж верблюжьих горбов, Имран, мысленно попрощался с Кахмасом и поблагодарил его.


На первом привале Имран полночи просидел у костра, борясь с искушением оставить караван и двинуться прямиком в горы к своей семье. Два дня пути отделяло его от возможности обнять детей и почувствовать их запах. Он даже несколько раз вставал и довольно далеко отходил от огня, но всякий раз возвращался, ибо обещание, данное им Ибрахиму, не давало ему покоя. Удивительное дело, порядочный человек всячески пытается уклониться от принуждения, но будучи свободен пойдет на погибель, лишь бы сдержать данное слово.

— Эй, ходжа, — окликнули его от костра, — что тебе не сидится на одном месте?

Имран вернулся, подсел к костру и зажмурился, ощутив его блаженное тепло.

— О, ходжа, — обратился к Имрану один из охранников, коротавших ночь у костра, — рассказал бы что-нибудь, скрасил бы нам часы ожидания.

Имран вздрогнул, словно пойманный с поличным. Будь на его месте сам ходжа Кахмас, он бы отказался, сославшись на нерасположение. Но Имран боялся отказаться, чтобы не навлечь на себя подозрение. Лихорадочно вспоминая какую-нибудь забавную историю, он в отчаянии поднял голову и вдруг на противоположной стороне костра увидел самого себя. Похолодев, Имран прилип глазами к фигуре, невольно нащупывая рукой свое тело. Тут кто-то из погонщиков, замерзших на своем тюфяке (ведь ночи в степи холодные, даром, что Африка) подошел к костру, желая согреться и подбросил в костер охапку сухого бурьяна. Взметнувшееся пламя озарило лицо двойника, — это был ходжа Кахмас в одежде Имрана, которую сам Имран не далее как утром на него надел. Ходжа Кахмас улыбнулся и негромко сказал:

— Что ты, парень, так растерялся? Расскажи что-нибудь людям, они ждут. Да смелее, говори, ведь ты теперь не деревенщина, а ученый богослов. Посмотри, какая одежда на тебе, не срами ее.

Имран почувствовал необъяснимую теплоту в груди, и легкость во всем теле, сознание его прояснилось. Он огляделся, убеждаясь, что факиха никто, кроме него не видит и произнес, прочистив голос кашлем:

— Я вам расскажу занимательную историю. Она будет короткой, чтобы не утомлять вас, но поучительной.

Итак,

Рассказ о значении поступка

«В городе Марракеш жили два друга. Были они соседями, росли вместе, играли в одни игры. Одного звали Салех, а другого Валех. Когда они подросли, то оба занялись торговлей, ведь торговля у нас, арабов, в крови, несмотря на то, что наш пророк не одобрял торговлю, он больше предпочитал нападать на караваны…» — Имран сам ужаснулся тому, что сказал (видимо, там, где сейчас находился Ходжа Кахмас, подобные вольности сходили с рук), но заметив, что это замечание вызвало одобрение у окружающих, продолжил дальше…

«Как известно, честность — лучший капитал. Удачно распоряжаясь этим капиталом, а также небольщой суммой, взятой в долг у ростовщика, они в скором времени погасили свои долги и приобрели некоторое уважение в среде торговцев. Мало-помалу разница со сделок стала увеличиваться, и тот неосязаемый капитал под названием честность, стал постепенно материализоваться, превращаясь в звонкую монету, то есть стал приносить прибыль. Оба женились, построили дома, и вот наступил момент, который бывает в жизни каждого мусульманина, имеющего достаток, — они созрели для того, чтобы совершить хадж. Ибо, говорит пророк, что человек, имеющий возможность, обязан совершить паломничество к святым местам.

Они подсчитали свои деньги, оглядели домашних и увидели, что все сыты и одеты, и есть крыша над головой. Они назначили день отъезда, объявили об этом и стали готовиться к путешествию.

Случилось так, что за день до отъезда в их квартале загорелся дом у одной вдовой женщины. Сбежались люди, потушили пламя, но имущество все ее выгорело, от дома остались одни каменные стены, и сама она с детьми оказалась на улице. Люди поохали, поцокали языками, дали ей кто монету, кто старую одежду, кто кусок хлеба и разошлись по своим делам.

Вечером того же дня Валех зашел к Салеху и сказал, что он просит прощения, но завтра никуда не поедет, так как деньги, отложенные на хадж, он отдал бедной женщине с тем, чтобы она отремонтировала свой дом. Салех возмутился и стал взывать к разуму своего друга, говоря, что Аллах, осудит такое пренебрежение к святой обязанности мусульманина. Он даже вызвался сходить к этой женщине, объяснить ей все и забрать деньги, предназначенные на богоугодное дело, но Валех был непреклонен. Он еще раз извинился, сказал, что сожалеет, и ушел.

Делать нечего, Салех отправился в хадж один. Долго ли, коротко ли, он уехал, но на исходе дня он увидел впереди на расстоянии полета стрелы пешего человека. Поторопив прислугу, Салех пришпорил коня и сократил расстояние настолько, что можно было рассмотреть путника, — это был никто иной, как Валех. Подло обманув друга, он видимо, пустился в дорогу не, дожидаясь утра, чтобы первым достичь Мекки. Что за выгоду он усматривал в этом, Ваиду было неведомо.

„Может это мне грезится?“ — подумал Ваид и обратился к своим рабам за подтверждением. Несомненно, это был Валех, все узнали его, но как Ваид не пытался догнать Валеха, у него ничего не получалось, несколько всадников не могли догнать пешего человека. Так они и двигались все время, видя перед собой недосягаемого Валеха.

Вернувшись домой, Салех первым делом пошел к своему другу и принялся стыдить его. Но Валех сделал удивленное лицо и сказал, что не понимает о чем речь. Салех пришел в ярость, стал кричать и обвинять друга в вероломстве. Он позвал своих спутников, чтобы уличить Валеха во лжи. Тут вокруг них собралась толпа, и все они подтвердили, что Валех не покидал города, а трудился в своей лавке не покладая рук.

„Но как же так!“ — вскричал обескураженный Салех, — „Я все время видел тебя впереди!“

Так они кричали и спорили, пока не устали, а после этого разошлись, оставшись, каждый при своем мнении.»


Имран замолчал и посмотрел на Ходжу Кахмаса. Тот стоял, скрестив на груди руки, и одобрительно кивал головой.

— Так что же было на самом деле? — спросил кто-то из слушателей.

Имран сказал:

— Конечно же, Валех ни в какой хадж не ездил, но значение его поступка по отношению к бедной женщине было таково, что по богоугодности превосходило паломничество в Мекку. Поэтому Салех все время видел своего друга впереди себя.

— Барак Аллах! — вскричали слушатели. — Какая поучительная история, расскажи еще что-нибудь.

Имран взглянул на Кахмаса, но тот исчез.

— Завтра, — сказал Имран, — ночь скоро кончится, надо немного отдохнуть.

Он вернулся на свое место, встряхнул тюфяк, улегся и, более не помышляя о бегстве, мгновенно заснул.

Имран совершенно не выспался и весь день, качаясь на спине верблюда, то и дело срывался в сон, рискуя свалиться на землю. Но к вечеру почувствовал себя бодрым, и когда его позвали к костру, не стал отнекиваться, пошел и занял указанное место. Все с нетерпением ждали нового рассказа, но из вежливости молчали. Имран же, не видя знакомой фигуры, и вовсе не спешил, боясь осрамиться без поддержки. Мало-помалу разговор, прерванный появлением Имрана, возобновился. Говорили, как это водится у мужчин, о женщинах. Особенно горячился один работорговец, утверждая, что красивая женщина — это зло и порождение Иблиса, и что мужчина, покупая красивую женщину, становится на путь, ведущий к погибели.

— Вы все, наверное, слышали, что сахиб аш-шурта Сиджильмасы потерял голову из-за красивой рабыни и в результате лишился всего?

Кто-то спросил:

— А откуда ты знаешь, что из-за рабыни?

— Мне ли не знать, — усмехнулся работорговец, — я сам продал ему эту рабыню. Продал, когда почувствовал, что сам теряю голову. Я иудей, семья у нас — это главное, поэтому и продал от греха.

Работорговец тяжело вздохнул и замолчал.

— Глупости все это, — сурово сказал караван-баши, — воспитывать как следует нужно женщину и тогда вместо вреда от нее будет польза. — Скажи, ходжа, — обратился он к Имрану, — нет ли на этот счет ясного указания посланника нашего Мухаммада?

Едва эти слова утвердились в сознании нашего героя, как у костра появились очертания Ходжи Кахмаса. Автор не оговорился. Это были именно очертания, так как линии его фигуры дробились, таяли, появлялись вновь, и сам он более походил на разреженное облако, которое можно встретить в утренних полях. Но все же это была фигура Ходжи Кахмаса, и она кивала Имрану.

— Есть, — ответил Имран, — конечно же, есть, но лучше я расскажу вам то, что случилось с самим пророком.

Рассказ о воспитании жены

«Рассказывают, что Посланник часто нуждался в уединении, а во время его мог сидеть где-нибудь в пещере или гулять по окрестностям. И как-то шел он через деревню и на окраине увидел молодую женщину, сидящую на самом солнцепеке. Перед ней стоял глиняный кувшин, что-то завернутое в белую тряпицу и палка. Солнце стояло высоко, и жара была сильная. При виде кувшина пророк понял что хочет пить, да так, что в горле у него пересохло.

— Мир тебе добрая женщина, — обратился к ней Посланник.

— И тебе мир, путник, — ответила женщина.

— Не вода ли в этом кувшине? — спросил Мухаммад.

— Вода, — сказала женщина и протянула ему кувшин, — на, попей.

Пророк утолил жажду, с благодарностью вернул кувшин и спросил:

— А почему ты сидишь здесь, в такую жару?

— Муж мой сейчас в поле работает, — ответила женщина, — почему мне должно быть лучше, чем ему?

— А что в этой тряпице?

— Хлеб.

— Хлеб, а в кувшине вода, и что это значит?

— У него на обед сегодня хлеб и вода, вот и я буду, есть то же самое.

— Ты очень достойная женщина, да будут благословенны люди, воспитавшие тебя, — сказал пророк. — А скажи, добрая женщина, что в таком случае означает эта палка, лежащая рядом с тобой? — спросил пророк.

— Муж мой вернется с работы усталый, может у него будет плохое настроение и ему захочется побить меня, я положила ее рядом, чтобы он не искал ее долго и не раздражался попусту.

Ничего на это не сказал пророк, а только поблагодарил ее еще раз и пошел своей дорогой».


Имран кончил говорить. Раздался смех и одобрительные возгласы.

После недолгого обсуждения этой истории люди, сидящие у костра, стали просить у Имрана новый рассказ. Имран не заставил себя долго уговаривать, и приступил к следующей повести.

Рассказ об испытании веры

«Рассказывают, что во времена пророка Муса был у него противник по имени Фирун. Это был маг и чернокнижник. Он имел влияние на людей, и умело пользовался этим. Но когда пришел Муса и стал проповедовать, люди начали прислушиваться к нему, ибо он проповедовал добро и разум. Фирун же, видя, что теряет свое влияние, стал всячески насмехаться над Мусой, собрал единомышленников, с которыми ходил по пятам за пророком и подвергал сомнению чудеса, которые он творил. Фирун говорил, что это не чудеса, а иллюзии и обман зрения. Тогда Муса рассказал о своем восхождении на гору, о своей беседе с Аллахом и о том, как палка, брошенная на землю, стала змеей, как доказательство. Фирун с приспешниками бросили палки на землю и палки превратились в змей. Народ в страхе бежал от них. Но Муса воззвал к Аллаху и бросил свою палку на землю, и она превратилась в дракона, который сожрал этих змей. Видя это, сторонники Фируна сказали: „О Муса, мы уверовали в твоего Бога“ и перешли на его сторону. Обозленный Фирун закричал: „Эй ты! Давай встретимся завтра у реки и померяемся силой, посмотрим, кто из нас сумеет остановить ее“.

Утром у реки собрался народ и стал ожидать чуда. Муса выступил первым, простер руку и изрек: „Река! Останови свое течение в доказательство единственного Аллаха“. Но река продолжала свое движение, несмотря на неоднократные призывы пророка. И тогда выступил Фирун и закричал: „Посмотрите люди, я не только остановлю бег этих вод, но и поверну их вспять“. Сказал и, о чудо, река остановилась и потекла в обратную сторону.

Потрясенный Муса ушел под хохот и улюлюканье черни. Он поднялся на гору и спросил у Аллаха, зачем, мол, ты выставил меня на посмешище, зачем отказался от меня и поддержал этого мошенника? И ответил ему голос: „О Муса, ты заключил с ним спор и придя домой лег спать, уверенный в том, что я не оставлю тебя. А твой противник всю ночь молился и обращаясь ко мне говорил, что если я помогу ему остановить реку, то он уверует в меня и впредь будет других обращать в мою веру. Поэтому я помог ему и не помог тебе, чтобы было это для тебя уроком. Нельзя уверовав раз, всю оставшуюся жизнь жить на проценты. Вера это ежедневный духовный труд и испытание“».


— Вот такой урок преподал Аллах своему посланнику, — закончил Имран свой рассказ.

— Барак Аллах, — сказали служители, а караван-баши заметил:

— Вот пример истинной справедливости.

А Имран, поблагодарив всех за внимание, отправился спать, оглядываясь в поисках уже исчезнувшей фигуры Кахмаса. Он встряхнул тюфяк и расстелил его на земле, предварительно потопав ногами, отпугивая предполагаемых змей и скорпионов. Затем он улегся, глубоко вздохнул и закрыл глаза уверенный, что сразу заснет, но в мире, заключенном внутри век, он тотчас увидел неторопливо вышагивающих верблюдов, пальмы и заросли кактусов.

В какой то миг он было заснул, но чей-то гортанный возглас, донесшийся от костра, вспугнул его. Имран лежал, повернув лицо в сторону огня; он и дома, в зимние дни, любил засыпать, чувствуя на лице отблески пламени. Кто-то бросил в костер охапку сухой травы. Взвившееся яркое пламя заставило его зажмуриться. Он повернулся на спину и стал смотреть на низкое черное небо с рассыпанными по нему сверкающими камнями. Среди черноты вдруг возникла летящая звезда, прочертила видимую линию и взорвалась, рассыпав сноп искр и озарив полнеба. Зачарованный Имран, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, следил за происходящим. Затем, когда в небесах все затихло, он долго искал глазами блуждающую звезду и когда увидел, то понял, что она летит прямо на него. Имран хотел вскочить и отбежать в сторону, но не успел даже подумать об этом, как звезда упала к его ногам, осветив серебристую дорогу. Когда он пошел по ней, оказалось, что она ведет прямо в ночное небо. Вскоре он был так высоко, что Имран едва мог различить внизу спящий лагерь, догорающий костер и людей вокруг. Затем ему пришло в голову, что с такой высоты можно увидеть свой дом, и он стал смотреть в сторону, где должны были находиться отроги Атласа.

Имрана разбудили капли дождя, упавшие на лицо. Со Средиземного моря под утро набежали тучи, и погода испортилась.

Вскоре началась обычная утренняя суета, предшествующая выступлению. В сумеречном утреннем свете караван шел, оставляя справа великую пустыню Сахару. Погонщик на головном верблюде все время забирал левее, чтобы скорее выйти к морю. Местность, которую они пересекали, имела дурную славу из-за разбойников. Где-то вдали прогремел гром. В небе засверкали молнии, и началась гроза. Моросящий с утра дождь усилился, на землю стали падать градины, поднялся сильный ветер. Едва начался ливень, Имран соскочил с верблюда и пошел, держась за поводья. Одежду он, как истинный крестьянин, снял и спрятал под седло.

— Не отставайте, держитесь ближе друг к другу, — слышались команды караван-баши, который скакал взад-вперед вдоль каравана. — Тут недалеко роща, — кричал он, — поспешите, переждем в ней грозу.

Впереди действительно виднелась пальмовая роща, но едва люди поравнялись с ней, как из-за деревьев появились вооруженные всадники и со свистом и улюлюканьем напали на караван. Имран осознал происходящее, только когда прямо перед ним возник всадник. Свесясь с коня, он летел, целя пикой в грудь нашего героя. В последний миг Имран, словно осененный свыше, нырнул под верблюда, не преминув, впрочем, ухватиться за копье, проносящееся мимо, и выдернуть разбойника из седла. Бедуин, вероятно, сломал себе шею при падении, так как лежал, не подавая признаков жизни. Имран осторожно выглянул из-под верблюда. Вокруг царила страшная суматоха, крики, лязг оружия, стоны раненых. Охрана каравана отчаянно сопротивлялась, но силы были неравны, и исход боя был предрешен. Отряд бедуинов сжимал кольцо, чтобы никто не мог ускользнуть, но пока еще была возможность это сделать. Имран достал свою одежду, держа ее в правой руке, оседлал лошадь сваленного им разбойника и вонзил в ее бока пятки. Кобыла рванулась вперед, а Имран припал к ее холке, желая быть менее заметным.

Дождь ли тому был причиной или то, что на Имране не было одежды, но ему удалось проскочить цель разбойников. Кто-то из бедуинов оглянулся, но в пылу боя не обратил внимания на испуганную лошадь без всадника. После часа бешеной скачки Имран пустил лошадь шагом, давая ей отдохнуть. Погони за ним не было. В подходящем месте он спешился и сотворил молитву Аллаху всевышнему, благодаря его за спасение. Стоило бежать из тюрьмы, чтобы попасть в лапы разбойников! В пути Имран наслушался о бесчинствах, творимых на дорогах бедуинами и об участии тех несчастных, что попадали к ним в рабство.

Имран ехал весь день и к вечеру оказался на побережье. Море он увидел впервые, а увидев, радостно засмеялся, оно оказалось именно таким, каким он его представлял. Имран привязал лошадь к пальме, росшей неподалеку, разделся и с опаской полез в воду. Освоившись, радостно возбудился, стал плескаться и нырять, ухая перед каждым погружением в воду. Давно он не испытывал такого щенячьего восторга. «Хорошо бы сюда детей», — подумал Имран и вдруг поймал себя на том, что впервые мысль о детях не причинила ему обычной боли. Вероятно, все дело было в свободе выбора.

Между тем начинало темнеть. Имран выбрался на берег и стал готовиться к ночлегу. Собрал и свалил у пальмы коряги, выброшенные морем, расседлал лошадь. В переметных сумах, притороченных к седлу, нашлось много необходимых вещей: кремень с тесалом, зерно для лошади, тонкие хлебные лепешки, корчага с питьевой водой. Имран разжег костер, дал зерна лошади и, положив под голову седло, лег у костра и заснул.

Утром Имран увидел мальчишку, выходящего из моря. В одной руке у парня была острога, а в другой — нанизанная на прут связка диковинных морских животных. Они были, каждое величиной с кулак, бурого цвета и имели множество длинных щупалец.

— Что ты с ними будешь делать? — с любопытством спросил Имран.

— Продам в корчму, — с достоинством ответил мальчик.

— Их что, едят?

— Едят.

— А где корчма? — спросил Имран, почувствовав голод.

— Там, — показал мальчик.

Имран двинулся в указанном направлении и вскоре увидел дымок, поднимавшийся над небольшим строением. Корчма была сложена из скальных пород и находилась у дороги. В этот ранний час хозяин предложил гостю всего два блюда: вчерашний кус-кус или только что выловленного тунца, жареного в оливковом масле. Имран выбрал тунца и в ожидании заказа сел на открытой веранде. С нее было видно море, и Имран с любопытством наблюдал за плывущим под парусами кораблем. Расспросив хозяина, он выяснил, что до Кабилии быстрее и безопаснее добираться морем. Торговые суда ходят вдоль средиземноморского побережья, огибая всю оконечность Ифрикии, и заходят почти во все порты. В нескольких часах езды отсюда порт Оран, там много кораблей стоит. Имран последовал дельному совету. В Оране он заехал на рынок и продал барышнику лошадь, затем налегке пошел в порт и сел на корабль, идущий в Джиджелли. Оказавшись на палубе, наш герой прошел на корму, решив, что там безопаснее, отыскал себе местечко, утвердился и сказал сидящему рядом негру:

— Вот, брат, куда меня совесть занесла. Главное, чтобы от берега далеко не отплывали, а то я плавать не умею.

Негр не понял его языка, но на всякий случай покивал головой. Кто знает, что на уме у этих арабов, уж лучше согласиться.


Абу Абдаллах, в прошлом миссионер, а ныне генерал армии берберов, сидел на площадке углового башенного укрепления. На его плечи был накинут белый берберский плащ, в руках он держал стрелу, наконечником которой чертил у ног какие-то линии. Сначала он сидел прямо у входа в башню, но почувствовав сквозняк, передвинулся. Боли в пояснице все время донимали его. Странно, в бою он их не чувствовал, а только в минуты покоя. Абу Абдаллах потянулся и с любопытством посмотрел вниз.

С самого утра у крепости появился человек и сел недалеко от ворот. Генералу сразу доложили об этом.

— Что с ним делать, о Абдаллах? — спросил Рахман, начальник стражи. Прогнать или арестовать? Он ведет себя подозрительно.

— Не трогайте, посмотрим, что будет дальше, — распорядился генерал.

Глядя, как человек сидит, подобрав полы халата и надвинув на глаза зеленую чалму, он едва удерживался от смеха. Смешным было то, что человек также, как и он что-то чертил палочкой перед собой.

Имрану понадобилось три месяца, чтобы добраться до Абу Абдаллаха. Месяц он плыл на корабле, остальное время бродил по Римской Мавритании, пока ему не посоветовали идти в Икджан. Имя бывшего йеменского проповедника было у всех на устах, но сам он был неуловим. Вчера вечером хозяин постоялого двора указал на этот рибат. Утром Имран подошел к крепости и вдруг, утратив мужество, сел недалеко от ворот. Упорство, с каким он двигался навстречу возможной смерти, было достойным уважения. Что с ним сделает Абу Абдаллах, узнав о его причастности к аресту махди?

Тяжело вздохнув, Имран поднял голову и увидел бербера, глядящего на него с крепостной стены.

— Мир тебе, уважаемый! — крикнул Имран.

— И тебе мир, ходжа. Давно ли из Мекки?

Имран замялся и пробормотал что-то невразумительное.

— Я тоже там был лет пять назад, — сказал бербер.

— Послушай, уважаемый, — спросил Имран, — а не знаешь ли ты некоего Абу Абдаллаха?

— Знаю, — удивился Абу Абдаллах, — на что он тебе?

— У меня к нему дельце пустяковое, поручение.

— Можешь сказать мне. Я передам.

Имран вновь вздохнул и сказал:

— Приятель, это было бы лучше всего, но я должен сказать ему лично.

На шум из ворот вышел охранник, но увидев с кем разговаривает Имран, повернул обратно.

— Эй, — окликнул охранника Абу Абдаллах, — пропусти этого человека!

Может быть, я завтра зайду? — с надеждой спросил Имран, но стражник уже открыл дверь в воротах и наш герой, едва передвигая ноги, вошел в крепость.

В сопровождении начальника стражи, Имран прошел под сводами арочной галереи и оказался во внутреннем дворе.

— Оружие есть? — спросил Рахман.

— Нет, — ответил Имран.

Рахман привел его в небольшой зал со сводчатым потолком, с лавками вдоль стен, покрытыми циновками. На стуле с высокой спинкой сидел человек, который разговаривал с Имраном с крепостной стены. Имран понял, что перед ним тот, кого он ищет.

— Ты Абу Абдаллах? — спросил Имран на всякий случай.

— Я Абу Абдаллах, — с улыбкой ответил генерал. — Что привело тебя ко мне?

— Я могу сказать тебе это наедине.

Генерал посмотрел на Рахмана и сказал:

— Оставь нас.

Имран проводил взглядом начальника стражи.

— Сколько предосторожностей, — усмехнулся Абу Абдаллах, — наверное, сообщение очень важное?

— Меня просили передать, что тот, кто тебя послал, находится в Сиджильмасе и ждет, когда ты явишься за ним.

— Тот, кто меня послал? — озабоченно спросил генерал, — Куда послал?

Но в следующий миг глаза его сузились от догадки.

— Эй, ходжа, правильно ли я тебя понял?

— Я не знаю, как ты меня понял, — честно ответил Имран.

— Назови имена? — потребовал Абу Абдаллах.

— Меня зовут Имран, того, кто меня послал, зовут Ибрахим, и если я не ошибаюсь, того, кто тебя послал, называют Седьмой Совершенный. Разве не он послал всех вас добыть для него власть?

Генерал внимательно посмотрел на Имрана и произнес:

— А ты умнее, чем кажешься на первый взгляд. Но не говори больше нигде и никогда подобного, ибо это упрощенный и дерзкий взгляд на то, что я делаю для махди. Мною движет в первую очередь любовь к людям. Махди — это справедливость. Но в любом случае прими мою благодарность. Какой награды ты хочешь?

Имран развел руками.

— Клянусь, никакой. Позволь мне вернуться домой.

Имран затаил дыхание, все оказалось значительно проще, чем он себе воображал, но Абу Абдаллах сказал:

— Я вижу — ты устал с дороги. Ступай, отдохни. Потом ты расскажешь мне некоторые подробности и сможешь вернуться домой. Кстати, ты даже не сказал, принадлежишь ли ты к ас-сабийа?

— Я не посвящен, — ответил Имран, врать не имело смысла.

— Хорошо.

Абу Абдаллах вызвал Рахмана и распорядился отвести гостя в покои для отдыха. Имран поднялся, готовый следовать за начальником стражи.

— Да, и еще, — добавил даи, — дай ему другую одежду, а эту пусть выстирают. Идите.

Оставшись один, он лег на лавку, накрывшись плащем, и закрыл глаза. Хорошо было бы немного поспать. Абу Абдаллах почти не спал этой ночью, принимая донесения лазутчиков, а сегодня ночью он ждал к себе вождей племени Котама. Абу Абдаллах улыбнулся: после того, как берберы под его предводительством взяли Милу, нанеся поражение эмиру Абдаллаху II, вожди сами стали ездить к нему, а раньше было наоборот. Пять лет ему понадобилось после того, как он встретившись в Мекке с паломниками, пришел в их страну, чтобы направить их ненависть к арабам в нужном направлении. Пять лет он возделывал их умы. Не все поверили в него, некоторых пришлось убрать, да простит Аллах ему эти прегрешения! Всевышнему известно ради чего были совершены эти убийства. Но Абу Абдаллаха помнил, как при посвящении один худжжат сказал ему, что многое простится тому, кто приближает приход махди. Абу Абдаллах вновь улыбнулся, вспомнив худжжата, он подумал о том, что так и не поднялся ни на одну ступень иерархической лестницы ас-сабийа, оставшись миссионером низшего звена. Мысли Абу вернулись к сегодняшнему гонцу, принесшему весть об учителе. Странный человек, он рассмешил его утром своим поведением. Но почему он не требовал сразу встречи с ним, неся такое важное известие? Он ведет себя, как простолюдин, но одежда на нем более высокого звания. В его простоватой речи Абу Абдаллах почувствовал какое-то неожиданно глубокое знание, отблеск некой истины, истины опасной, как лезвие меча.

Абу Абдаллах понял, что заснуть ему не удастся. Он поднялся и, перекинув через руку шерстяной плащ, вышел во двор. Сначала он поднялся на крепостную стену. Здесь дул холодный ветер, он закутался в плащ и обошел крепость по периметру стен, оглядывая окрестности. Абу Абдаллах быстро продрог и подумав, что может совершенно застудить поясницу, спустился вниз.

Во дворе горели два костра, над одним на треножнике стоял котел, в котором варилась манная каша, рядом стоял повар и на доске длинным ножом шинковал овощи, готовясь засыпать их в варево; над вторым костром на таком же треножнике стоял большой медный чан, в котором кипела вода для хозяйственных нужд. Старый бербер, кривой на один глаз, смешивал в тазу воду для стирки в необходимых пропорциях. Он взял грязную одежду, приготовленную для стирки, и принялся встряхивать перед тем, как опустить в воду. Абу Абдаллах узнал халат Имрана. Бербер, поймав взгляд даи, пояснил:

— Смотрю, не осталось ли чего. Бывает, забудут вынуть, потом сокрушаются.

— Правильно ты делаешь, — сказал Абу Абдаллах. — Смотри внимательней.

Ободренный одобрением, бербер проверил карманы, а затем ощупал подкладку, говоря:

— Бывает, что монета провалится в прореху и катается по подкладке.

Абу Абдаллах кивнул, наблюдая за ним.

— Исфах-салар! — воскликнул бербер. — Что я говорил! Здесь что-то хрустит.

Заинтересованный Абу-Абдаллах подошел поближе.

— По-моему, специально зашито, — сказал старик, вперив одинокий глаз в Абу Абдаллаха.

Генерал, ощупав подол, вытащил кинжал, висевший на поясе, и распорол подкладку. Плотно свернутый лист бумаги он сунул за пазуху и сказал старику:

— Можешь стирать.


Для отдыха Имрану отвели комнату без окон и без двери. Точнее, это была ниша в крепостной стене. Он не спал, когда пришел Рахман, без лишних слов поднялся и последовал за ним. Едва он вошел в уже знакомое помещение, как сразу почувствовал тревогу. Что-то произошло за то время, пока он отдыхал, и это «что-то» грозило ему новыми бедами. В этой последовательности была уже какая-то закономерность. Сначала брезжила надежда на свободу, а затем все рушилось, и его положение усугублялось. Небеса словно испытывали его на прочность.

— Оставь нас, — обратился Абу Абдаллах к начальнику стражи. Тот молча повиновался. Полководец извлек из рукава, сложенный лист бумаги и протянул Имрану.

— Прочитай, что там написано.

Имран взял бумагу, повертел ее в руках и виновато взглянул на собеседника.

— Что? — спросил Абу Абдаллах.

— Прости, но я не умею читать, — ответил Имран.

— А тебе известно, что там написано?

— Нет, господин.

— Кому ты должен был передать эту бумагу?

Имран развел руками.

— Я впервые ее вижу.

— Ты лжешь! — воскликнул Абу Абдаллах. — Ты лазутчик. С какой целью ты послан сюда? Отвечай или я прикажу бить тебя до тех пор, пока ты не сознаешься.

— О, Абу Абдаллах, — возмутился Имран, — так нельзя, объясни, что это за бумага?

— Эта бумага была зашита в полу твоего халата.

— Что же такого написано в этой бумаге, почему ты усомнился во мне?

После недолгого молчания Абу Абдаллах медленно произнес:

— В этой бумаге написан твой смертный приговор.

— Будь я проклят! — воскликнул Имран. — Два раза Аллах давал мне возможность унести ноги, но мое скудоумие не позволило это сделать. О, Абу Абдаллах, я не знаю, что там написано, порочащего меня, но я клянусь, что это не мой халат. Я тебе сейчас все расскажу, и ты поймешь меня, и простишь. Имран замолчал, с надеждой глядя на полководца.

— Говори, — разрешил Абу Абдаллах.

Имран, торопясь, стал рассказывать все с самого начала, сбиваясь, забегая вперед. В какой-то момент он почувствовал, что все о чем он говорит, выглядит неправдоподобно, что речь его звучит неубедительно. И он с ужасом понял, что Абу Абдаллах не верит ни единому его слову. Собственно, Имран и сам себе уже не верил, потому что слишком много удивительного произошло с ним за последние несколько месяцев. Когда же он дошел до того места, где умерший ходжа Кахмас появлялся у костра и вкладывал в его уста поучительные истории, лицо Абу Абдаллаха потемнело от ярости и кулаки его сжались. Но Имран не мог остановиться, он довел свой рассказ до конца и замолчал, опустив голову:

— Значит, это ты выследил махди?

Абу Абдаллах задал очень простой вопрос. Вернее это был не вопрос, а утверждение. И Имран понял, что не может ответить отрицательно, от этого нельзя было уйти, именно он был повинен в аресте мессии.

Абу Абдаллах, держась за поясницу, со стоном поднялся и, подойдя к двери, открыл ее, чтобы позвать Рахмана. Начальник стражи стоял неподалеку и с готовностью встретил его взгляд.

— Послушай, — сказал Имран, — у любого человека есть за душой что-нибудь предосудительное. А разве ты свободен от греха?

Абу Абдаллах с изумлением обернулся.

— Ведь главное в том, что нами движет, а не в том, что из этого получается, это уже не в нашей власти. Аллаху дороги наши намерения, а не дела. За свои поступки мы страдаем всю жизнь. За то, что я сделал я не взял денег, не извлек корысти, я только хотел сохранить свою жизнь, а это, согласись, право любого человека.

— Где ты научился так излагать? — спросил Абу Абдаллах.

— У меня в тюрьме был хороший учитель, — угрюмо ответил Имран.

— Впрочем, захочешь жить — не так заговоришь, — справедливо заметил Абу Абдаллах. — А ты не дурак, — продолжил он, — а знаешь в чем разница между дураком и умным?

Имран молчал.

— Умный человек может оправдать любую совершенную им подлость.

— О, Абу Абдаллах! — сказал Имран, — Ты не можешь лишить меня жизни, это несправедливо. Все, что я сделал в Сиджильмасе, я сделал ради своих детей, но сюда я пришел для того, чтобы спасти мессию, искупить свой грех. Отпусти меня. В моей жизни не было ничего хорошего, кроме семьи, я должен их увидеть. Мои дети еще малы, я им нужен.

Абу Абдаллах поманил Рахмана и сказал, указывая на Имрана:

— Арестуй его, а утром предашь смерти.

Имран хотел что-то еще сказать, но понял, что не в состоянии более проронить ни слова. Все было кончено. Абу Абдаллах не поверил ему. Начальник стражи, обнажив саблю, подошел к арестованному и сказал:

— Иди вперед.

Имран кивнул и пошел. Его привели в подземелье и заперли в каком-то склепе, не оставив ни единого лучика света. Всю ночь он провел без сна, расхаживая взад вперед и наступая на крысиные хвосты, а утром за ним пришел сам Абу Абдаллах.

Прикрыв глаза ладонью, Имран посмотрел на него и спросил:

— Что, решил собственноручно меня убить?

Генерал вошел в склеп, огляделся и спросил:

— Ну, как дела?

— Бывали дни и получше, — ответил Имран.

— Я передумал, — сказал Абу Абдаллах, — останешься со мной, пока я не найду учителя. Если он жив и здоров, то я тебя отпущу, а если нет, то уж не обессудь.

— Все это время я буду сидеть здесь?

— Все это время ты будешь следовать за мной.

— В качестве кого?

— Даже не знаю… Секретарем тебя взять, но ты не грамотен. Ни тучностью, ни богатырской силой ты не отличаешься, а то был бы телохранителем. Но должен признаться, что ты мне симпатичен. У тебя повадки простофили, но речи человека, видящего суть. Пожалуй, мне от тебя будет польза. Пойдем, я распоряжусь, чтобы тебе дали хорошее платье, оружие и коня. Через час мы выступаем.

* * *

Семь лет спустя Имран во главе передового отряда ворвался в Сиджильмасу. Пока воины брали приступом дворец Мидраридского наместника, он в сопровождении нескольких человек, направился в тюрьму для выполнения приказа Абу Абдаллаха.

Когда-то он вышел из этой тюрьмы, чтобы упрятать туда махди, теперь он вошел в нее, чтобы освободить его.

Круг замкнулся. Со странным чувством вошел он в тюремный двор. Каким условным оказался этот мир! Люди и стены когда-то вызывающие ужас, были теперь в его власти. Впрочем, вряд ли кто-нибудь узнал бы в нем прежнего, робкого крестьянина. Энергичный, вооруженный, уверенный в себе человек отдавал приказы не терпящим возражения голосом. Охрана даже не пыталась сопротивляться, впрочем, это было не по ее части. Сражаться и сторожить это разные вещи, несмотря на то, что и там и здесь присутствует оружие. Побросав пики, табарзины и мечи, они стояли, ожидая своей участи. Имран вошел в кабинет начальника тюрьмы, извлек из-под стола тучного, посеревшего от страха человека, и сказал ему:

— Меня интересуют двое заключенных и одна бумага.

— Я к вашим услугам, господин, — пролепетал начальник тюрьмы, — только не убивайте меня.

— Ты получал фирман о помиловании человека, убившего мутаккабиля?

— Нет, господин, было только одно помилование человека, убившего любовника своей жены и все.

— Вот как? — усмехнулся Имран. — Ну что ты будешь делать, никому нельзя верить. Еще меня интересуют два человека, одного звали Ибрахим, он был арестован, как исмаилитский проповедник, второго звали Убайдаллах, его арестовали, как лжепророка.

Начальник тюрьмы полез в свои книги и, полистав их, заявил, что Ибрахим был послан на золотые прииски и при попытке к бегству убит. Убайдаллах жив и находится в тюрьме.

— Веди меня к нему, — приказал Имран. — Подожди, посмотри как звали человека, получившего помилование.

— Зачем же мне смотреть? — возразил начальник тюрьмы. — Я прекрасно помню, помилование случается не часто. Его звали Имран ибн Али ал-Юсуф.

— Дай мне этот фирман, — потребовал Имран. Получив вожделенную бумагу, он бережно сдул с нее пыль и спрятал в рукаве. — Веди, — приказал он.

Махди сидел в подземелье, в одиночной камере без окон — заросший человек в лохмотьях. Когда Имран объявил арестанту о свободе, в его безучастных глазах мелькнуло любопытство.

— Кто ты?

— Я посланец Абу-Абдаллаха, — почтительно пояснил Имран.

— Кто такой Абу Абдаллах?

— Твой миссионер, ты же махди.

— Да, я махди, — словно припоминая что-то, произнес заключенный, конечно же… как давно это было. Так значит, все получилось?

— Да, Абу Абдаллах освободил для тебя всю Ифрикию.

— Откуда он взялся, этот Абу Абдаллах? — с внезапным подозрением спросил Убайдаллах.

— Из Саны.

— Из Саны? Это в Йемене! Худжжатом там был Мунир. Абу Абдаллаха я не знаю. Но где он сам?

— В Кайруане, ждет тебя.

— Почему он не приехал за мной?

— Много неотложных дел. Пока шла война, все пришло в упадок, начались грабежи. Но Абу Абдаллах быстро навел порядок, прекратил разбой. И ты знаешь, что самое главное?

— Что?

— Он отменил некоранические налоги, — восторженно сказал Имран.

— Не слишком ли много он на себя взял? — спросил Убайдаллах. — Его послали проповедовать, а не править.

— Да, господин, ему сейчас приходится нелегко, — ответил Имран.

Убайдаллах внимательно посмотрел на Имрана и спросил:

— Кто правит в Сиджильмасе?

— Власть отныне принадлежит тебе, господин, — поклонившись, сказал Имран.

— Хорошо, — согласно кивнул Убайдаллах, — мне нужна будет горячая вода, новое платье, брадобрей, несколько рабынь и несколько часов отдыха. Затем мы отправимся в Кайруан и посмотрим на героя «йасуку лана ал-мулк».[100]


Поскольку мессия не мог явить себя народу в таком виде, он решил эти несколько часов провести в тюрьме, вернее в доме начальника тюрьмы, благо он примыкал к узилищу. Для этого по приказу Убайдаллаха, семья начальника была выброшена из дома. Затем Убайдаллах приказал отвезти себя во дворец правителя, где изъявил желание увидеть султана. Сделать этого не удалось, так как Мидраридский наместник успел бежать. Тогда Убайдаллах приказал разорить город и после этого выступил в Кайруан.

* * *

При въезде в Кайруан, едва процессия поравнялась с бассейном Аглабидов, Убайдаллах приказал остановиться.

— Почему меня никто не встречает? — обратился он к Имрану.

Имран развел руками. Поведение махди беспокоило его все больше и больше.

— Отправляйся к своему хозяину, — сказал Убайдаллах, — и скажи ему, чтобы встретил меня, как подобает. Я подожду его здесь.

Имран, пришпорив коня, помчался вперед. Скрывшись из поля зрения, он натянул поводья, замедляя ход скакуна, а въехав в медину вовсе пустил коня шагом и вздохнул с облегчением. Присутствие махди угнетало его. Улица, по которой он ехал, была узка и все время забирала вправо. Отдавшись своим невеселым мыслям, Имран не заметил, как заблудился. Увидев перед собой тупик, он вдруг сообразил, что поскольку махди жив и здоров, то генерал отпустит его домой. Следующая мысль была о том, что генерал обещал его казнить, если с махди что-нибудь случится. Подумав об этом, Имран улыбнулся. За прошедшие годы он стал правой рукой Абу Абдаллаха. Имран поворотил коня и погнал его обратно. Спросив у прохожего дорогу, он вскоре оказался у крепостных ворот, выехал из них и повернул налево в сторону дворца эмира.

Генерал сидел на троне в окружении вождей племени котама. Трон был жесткий, с высокой прямой спинкой. Последний пользовавший Абу Абдаллаха лекарь посоветовал ему избегать мягких подушек для пользы поясницы. Приветствовав стоявших у дверей воинов, Имран свободно прошел в тронный зал. Его все знали. Увидев Имрана, генерал изменился в лице.

— Ты вернулся один! — громовым голосом воскликнул полководец.

В этот момент Имрану стало страшно, он вдруг понял, что Абу Абдаллах сдержал бы свое слово.

— Махди ждет подобающей его сану встречи, — сказал Имран, — он стоит у бассейна.

Радость, появившаяся на лице Абу Абдаллаха, сменилась недоумением. Он переглянулся с вождями, но не увидев на их лицах понимания, не долго думая, обратился к ним.

— О, достойные, скорее он прав. Мы окажем ему почтение и, глядя на нас, народ примет его.

— А разве он не явит народу свою избранность каким-либо поступком? — просили вожди.

— Явит, — колеблясь сказал Абу Абдаллах, — но все же народу лучше указать путь, ведь он часто заблуждается. Вспомните, как смеялись над Иса. Впрочем, оставайтесь здесь, а я поеду ему навстречу.

Генерал не медля более, встал и в сопровождении Имрана вышел из зала. Поглядывая на Абу Абдаллаха, Имран заметил, что тот озабочен. Оседлав коней, они выехали из двора и помчались, огибая медину. Когда поравнялись с гробницей Зауйя Сиди Сахиб эль-Балуй, полководец замедлил ход и спросил:

— Что скажешь, Имран?

Имран пожал плечами и ответил:

— Он меня беспокоит с самого начала.

— В дороге ничего не случилось?

— Нет, но он приказал разорить Сиджильмасу.

— Зачем это? — озадачился Абу Абдаллах.

— Не знаю, он ведет себя не как мессия, а как мстительный человек.

— Но-но, не забывайся.

— По-моему, он обижен тем, что ты не приехал за ним в Сиджильмасу.

— Но я же послал за ним тебя.

Впереди показались стены водохранилища и множество вооруженных людей.

— Который из них? — спросил Абу Абдаллах.

— В белой одежде, на белом коне, — ответил Имран. — Когда он успел переодеться?

Убайдаллах знал толк в эффектах, белые одежды сразу выделили его. Вокруг войска собралась толпа праздного народа, переговариваясь, они глазели на всадника на белом коне.

— Абу, разреши мне уехать домой сейчас? — сказал Имран.

— Что, прямо сейчас? — изумился Абу Абдаллах.

— Почему нет, учитель жив, — резонно заметил Имран. — Вон он, красуется перед тобой.

— Нет, — твердо сказал генерал, — ты мне нужен.

— Но ты же обещал.

— Я помню свои обещания, — сухо сказал Абу Абдаллах, — поговорим позже об этом. Как ты думаешь, что он от меня хочет?

— Почестей, соответствующих его сану.

— Ты знаешь, какие они?

— Откуда мне знать, я же из деревни.

— И как мне теперь быть?

— Скажи, что мессия случается на земле не каждый день, никто не знает, какой прием ему полагается.

Генерал с улыбкой взглянул на Имрана.

— Вот за что я тогда сохранил себе жизнь, за твою непосредственность деревенскую и всегда неожиданное суждение о ситуации.

— Абу, я очень устал, — взмолился Имран. — Еле сижу в седле, разреши мне отдохнуть немного.

— Ладно, езжай, — сказал Абу Абдаллах.

Имран тут же, пока полководец не передумал, поворотил коня и умчался. Генерал остался один, подбирая слова приветствия. Расстояние между ним и махди неумолимо сокращалось. Люди, собравшиеся вокруг, заметили знаменитого полководца, из толпы послышались радостные крики и славословия в его адрес. Генерал подумал, что никогда еще любовь народа к нему не была так неуместна, как в эту минуту. Он с волнением смотрел на человека, ради которого оставил доходную должность мухтасиба в Басре и отправился в неизвестность. Вера в махди окрыляла его все эти годы. Но, несмотря на волнение, он заметил тень недовольства, мелькнувшую на лице махди.

Абу Абдаллах приблизился к Убайдаллаху так, что морды их лошадей соприкоснулись.

— Приветствую тебя, учитель, — сказал полководец. — Я проторил твой путь и рад видеть тебя в добром здравии. Хвала Аллаху!

— Абу Абдаллах, — сказал Убайдаллах, — так, кажется, тебя зовут? Мы довольны тобой и воздадим тебе по заслугам. А теперь громко приветствуй меня, назови махди, склони голову передо мной и встань слева от меня.

— Добро пожаловать, о, Махди, — во всеуслышанье сказал Абу Абдаллах, поклонился и, тронув коня, занял место слева от учителя.

Убайдаллах воздел руки к небу, приподнялся на стременах и закричал громовым голосом:

— Люди, я махди, которого вы ждали, я принес вам справедливость.

Как уже было сказано выше, Убайдаллах знал толк в эффектах. Все это произвело впечатление: загадочное появление на окраине города всадника на белом коне, длительное ожидание, разнотолки, заявление и видимое почтение, проявленное властелином города, сыграли свою роль. Восторженный рев был ему ответом. Убайдаллах сжал колени, и его белая лошадь двинулась вперед. Толпа расступилась перед ним. Генерал подождал немного, затем, оглянувшись и встретившись глазами с командиром отряда, сделал ему знак следовать за собой и после этого тронул своего коня.

Весть о пришествии махди распространилась с необычайной быстротой. На пути следования кортежа сбегались толпы людей. Но наряду с приветствиями махди также славили и Абу Абдаллаха.

— Да ты просто народный герой, — заметил Убайдаллах. — Посмотри, как они тебя любят.

— Мой господин, все, что я сделал, я сделал с твоим именем на устах, почтительно сказал полководец.

Особенно много людей собралось у мечети Сиди Окба. Генералу пришлось даже пустить вперед солдат, чтобы расчистить путь.

— А скажи мне, какой ступени ты достиг в иерархии нашего ордена? — спросил Убайдаллах.

— Я так и остался миссионером низшего звена, — с улыбкой сказал Абу Абдаллах.

— С кем из наших людей ты общаешься?

— Я думал, что в этом уже нет необходимости.

— Ты заблуждаешься. Военные успехи вскружили тебе голову, и ты забыл о дисциплине.

Генерал промолчал.

— Надо послать за моим племянником в Саламию.

— Хорошо, я пошлю, — сказал Абу Абдаллах.

Имран, отпущенный полководцем, направился к мечети Трех Дверей и, ориентируясь от нее, нашел улицу, которая привела его к лавке, торгующей птичьими клетками. Клетки были разной величины, на любой вкус и очень красивые. Он осмотрел все, любуясь ими, слушая объяснения хозяина и согласно кивая ему.

Клетку он хотел купить для детей, которых в скором времени надеялся увидеть. Но в последний момент все же передумал, не купил. Пусть Абу сначала отпустит его, а купить он всегда успеет. Короче говоря, из суеверия, он не купил подарок, отстранил назойливого продавца, который, увидев, что покупатель уходит, тут же снизил цену вдвое и вышел из лавки. Напротив была мастерская оружейника. Имран вошел и потрогал выставленные клинки. Следующей в ряду была лавка по продаже ковров. Его усадили на табурет, подали китайского чаю и принялись расстилать перед ним ковры один за другим. Затем Имран забрел в лавку, где продавались поделки из оникса, пестрого и полосатого; шахматы, подносы, чаши, рукоятки мечей и ножей. Имран приглядел поднос для жены, но покупать не стал, отложив до отъезда. Думая о ней же, в соседней лавке он долго перебирал тонкие шерстяные ткани из Тинниса, Дамиетта, Шата и Дабика. Так он бродил, переходя из одной улочки в другую, влекомый неясным чувством, заглядывая в торговые лавки и мастерские ремесленников, пока не наткнулся на хаммам. Он вошел вовнутрь, выслушав приветствие каййима, разделся и отдался во власть хаммами, который уложив его на каменную плиту, облитую горячей водой, взбил в шайке пену и принялся намыливать, растирать и массировать его. Ощутив неземное блаженство после лишений многодневного путешествия, Имран вдруг вспомнил, как кричала за дверью рабыня, с которой махди остался наедине, покинув камеру. Но это не был крик боли или страха, в крике женщины было сладострастие.

— Скажи, любезный, — обратился Имран к банщику, — где здесь поблизости можно получить иные удовольствия?

— Господина интересуют женщины или мальчики? — вполголоса спросил банщик.

— Нет, нет, — опасливо напрягаясь, сказал Имран, — конечно женщины.

— Когда выйдете из бани, — сказал хаммами, — налево третий дом, спросите Усаму, хозяина.

— А сколько это стоит? — спросил Имран.

— Недорого, — успокоил его банщик, — вино и женщина, всего два дирхема. Но если у вас появится еще желание, то это будет стоить дороже.

Имран нашел дом Усамы, дал понять чего он хочет и его провели на второй этаж, в небольшую комнату с окном, выходящим на соседнюю улицу, такую узкую, что до противоположного дома можно было дотянуться, держа в руке меч.

— Принеси чего-нибудь, — распорядился Имран, — вина, фруктов.

Слуга исчез и вскоре вернулся с подносом, на котором было блюдо с гранатами, айвой и грушами, кувшин вина и две чаши. Положив все это на возвышение у ложа, он удалился. Рабыня оказалась гречанкой. Для публичного дома она была одета до неприличия прилично: чулки, плотная юбка до щиколоток, такая же плотная рубаха. Имран стоял у окна, поглядывая то на улицу, то на женщину. Волосы на ее висках были зачесаны подобно букве нун, и он никак не мог понять, красива она или нет.

— Как тебя зовут? — спросил Имран.

— Нура, — ответила рабыня и поклонилась.

— Угощайся, — сказал Имран, указывая на фрукты.

— Спасибо, — сказала Нура и взяла яблоко.

Имран первый раз покупал любовь, и понятия не имел, как надо вести себя с проституткой. Поэтому, выждав, когда та доест яблоко, сказал ей:

— Раздевайся.

Нура молча повиновалась. Имран смотрел, как она расстегивает многочисленные пуговицы на груди. Заметив взгляд, Нура спросила:

— А вы, господин?

Имран согласно кивнул, но снял с себя только кафтан, оставшись в нательной рубахе. Нура не стала настаивать, молча разделась и стояла, опустив глаза и крест-накрест закрыв руками груди.

— Убери руки, — приказал Имран.

Нура повиновалась.

Тело у нее было худощавым и белым, белей, чем лицо. Прекрасная грудь, бритый лобок и стройные ноги. Имран не чувствовал особенного, четко выраженного желания, но все же подошел и, положив руку на талию, притянул ее к себе. Она тотчас спрятала лицо у него на плече.

От женщины пахло галией. Имран шарил руками по ее телу, пока Нура, вдев коленку в его промежность, не заметила:

— Господин, два меча хорошо в бою, а здесь они только мешают друг другу.

Имран отстегнул перевязь и вместе с мечом бросил на пол. Затем он позволил себя раздеть и увлечь на ложе.


В объятиях гречанки Имран провел двое суток. Когда он вышел на свежий воздух, то почувствовал слабость и упал бы, если бы не слуга, который подхватил его, а затем помог взобраться в седло.

Вернувшись во дворец, Имран направился в аудиенц-зал, но у самих дверей был остановлен стражником. Имран посмотрел ему в лицо. Человек был ему незнаком.

— Вход воспрещен! У махди важное совещание.

— Я помощник Абу Абдаллаха, — нетерпеливо сказал Имран. — Пропусти, он ждет меня.

— Там нет Абу Абдаллаха, — невозмутимо ответил страж.

Имран повернул назад и в одном из переходов столкнулся с Рахманом, начальником охраны полководца. Тот, взяв его под руку, отвел в сторону.

— О, Имран, где ты пропадаешь? Исфах-салар уже несколько раз спрашивал о тебе.

— Что-нибудь случилось? — вопросом на вопрос ответил Имран.

— Ничего, кроме того, что махди поблагодарил вождей котама за помощь и попросил их вернуться к своим очагам. Они обиделись и ушли, уведя с собой много войска. Ведь некоторые рассчитывали на высокие должности. Махди велел объявить набор рекрутов в регулярную армию из местного населения.

— А что Абу?

— Он промолчал. Вожди в первую очередь обиделись на него. Ведь он обещал им много всего.

— Где он сейчас?

— В саду. Только попридержи язык, кажется он не в духе, к тому же с утра пьет вино.

Генерал сидел в беседке у небольшого пруда. В руке у него была чаша, в которую стоящий рядом виночерпий беспрестанно подливал, а напротив сидел юноша с раскрытой на коленях книгой и читал вслух стихи.

Собравшись с духом, Имран приблизился и приветствовал полководца.

— А-а, явился, кредитор, — насмешливо произнес Абу Абдаллах, — я уже подумал, что ты деру дал. Садись.

Имран сел.

— Читай дальше, — приказал генерал замолчавшему юноше. Юноша продолжил.

«Облака разостали по земле серое покрывало.

Радуга вышивает желтым и зеленым, красным и белым,

На шлейф красавицы входящей она похожа

В пестрых одеждах, одна другой короче.»

— Прекрасно, — сказал генерал, — можешь идти. Ты тоже, оставь кувшин и уходи.

— Ну, — спросил Абу Абдаллах, когда они остались одни, — где ты был?

Глядя в сторону, Имран пробурчал что-то неопределенное.

— Я не расслышал, — настойчиво сказал Абу Абдаллах.

— Я был у женщины.

— Двое суток?

Имран кашлянул.

— То-то я смотрю, ты весь зеленый, — рассмеялся генерал, — выпей вина.

— Нет, — с ужасом сказал Имран, отстраняясь, за эти два дня он выпил столько вина, что теперь не мог даже смотреть на него.

— А я говорю, выпей.

В голосе генерала зазвенел металл. Имран взглянул ему в лицо, взял чашу с вином и, преодолевая тошноту, выпил.

— Больше так не делай.

Имран кивнул, разглядывая чашу, — она была из черненого серебра с двумя позолоченными ручками.

— Я имею в виду твое отсутствие, я нуждался в тебе.

Имран насторожился.

— Абу Абдаллах, — встревоженно сказал он, — ты обещал отпустить меня.

Полководец налил себе вина, медленно выпил.

— Я могу силой удержать тебя, но боюсь, что тогда от тебя будет мало толку. Я хочу, чтобы ты остался по доброй воле. Может быть, сейчас ты единственный, кто способен дать дельный совет. У меня сложное положение. Долгое время я сеял возбуждение среди берберов, обещая им пришествие справедливого мессии. Но Убайдаллах обидел их, заявив, что более не нуждается в их услугах. Он не внял моим речам. Сегодня настал мой черед. Убайдаллах собрал в аудиенц-зале несколько человек, это высшие чины ас-сабийя. Вообрази себе, я туда не допущен, потому что в нашем ордене я так и остался миссионером низшего звена. Смешно, правда? К тому же, с момента моего посвящения прошло столько времени, что я, если бы уделял этому внимание, обладал бы шестой степенью. Потому что первые две степени можно достичь в течение года, а для преодоления каждой последующей необходим год. Ты не видел людей, явившихся к махди?

— Нет.

— Они из разных сословий: торговцы, ремесленники, дервиши, есть даже один нищий. Но ты бы видел, сколько спеси появилось вдруг в их лицах. Я едва удержался от желания наброситься на них с палкой и прогнать. Присутствие Убайдаллаха остановило меня.

Генерал замолчал, погрузившись в свои мысли. Воспользовавшись паузой, Имран задал ему вопрос:

— А что было в той бумаге, из-за которой ты едва не казнил меня?

Полководец вздохнул и изумленно посмотрел на собеседника. Имран словно заглянул в его мысли.

— Там были очень опасные слова, парень, — ответил Абу Абдаллах, настолько опасные, что умей ты читать, не сносить бы тебе головы.

— Почему ты так озабочен, Абу? Ты преувеличиваешь его значение, развязно сказал Имран, он вдруг опьянел, — и вообще пусть сначала докажет, что он мессия, явит свое предназначение. Если бы я не открыл дверь его камеры, то он продолжал бы в ней сидеть. А что он сделал, выйдя из тюрьмы? Потребовал рабынь и тешился, пока я стоял за дверью, охраняя его персону.

— Попридержи язык, — сурово сказал генерал, но тут же улыбнулся. — Так вот почему тебя понесло к проституткам!

Имран смутился и, чтобы скрыть смущение, потянулся за вином.

— Ты не обязан отдавать ему власть.

— Дело не в нем, а в самой идее, — уже серьезно сказал Абу Абдаллах и несколько туманно добавил, — и я ее заложник.

Поглядев в недоуменное лицо Имрана, он пояснил.

— Жизнь — это игра, а в игре существуют правила и их нельзя нарушать, особенно играя с тем, кто эти правила придумал.

— Я ничего не понимаю, — сказал Имран.

— Почему? — удивился генерал.

— Потому что ты разговариваешь сам с собой.

— Да, — рассеянно сказал Абу Абдаллах, — возможно. Но, кажется, я оказался меж двух огней. Как исмаилит я обязан беспрекословно подчиниться махди. И котама всегда знали, что это должно когда-нибудь произойти. Но я в ответе за них, а Убайдаллах внушает мне опасение. Что скажешь?

Генерал посмотрел на Имрана с надеждой.

Его всегда забавляла собственная привязанность к этому человеку, который за шесть лет пребывания рядом с ним, даже не удосужился выучиться грамоте. Но этот человек обладал удивительной способностью в самый неподходящий момент со своей деревенской непосредственностью вдруг ошарашить полководца совершенно неуместным замечанием, которое, тем не менее, заставляло по иному взглянуть на ситуацию.

Имран, перед глазами которого почему-то полыхнуло звездное небо, сказал:

— Если позволишь, я расскажу тебе притчу.

— Притчу? — удивился генерал. — Ну, расскажи.

Притча о тиграх

«Высоко в горах жил один пастух. Как-то пригнав своих овец на новое пастбище, он оставил их там пастись, а сам поднялся повыше на утес, чтобы сверху видеть все стадо разом, а не крутить головой. Неожиданно он услышал звуки, похожие на мяуканье котят. Звуки доносились из расщелины у основания скалы. Он подошел поближе и с опаской заглянул в нее. Расщелина вела в небольшую пещеру. В пастухе долго боролись любопытство и страх, но любопытство все же победило, и он с великими предосторожностями пробрался в пещеру. В ней царил полумрак и было такое зловоние, что он зажал себе нос. Когда глаза его привыкли к темноте, он испытал такой испуг, что сердце его едва не выскочило из груди. Оказалось, что он попал в логово тигров. Скованный ужасом, он не мог даже пошевельнуться, а только ждал неминуемой смерти, закрыв глаза и затаив дыхание. Но смерть медлила, он открыл глаза и увидел лежащего неподвижно громадного тигра, по которому, жалобно попискивая, ползали тигрята. Из тигриного бока торчало оперенье стрелы. Страх в человеке сменился жалостью. Он догадался, что смертельно раненый охотником тигр нашел силы вернуться к своим детям и там умер. Тигрят было трое. Пастух положил их в свою сумку, и с тех пор не расставался с ними. Тигрята подросли, стали надежной защитой человеку. Он научил их сторожить и загонять стадо. Никто теперь не смел приблизиться к стаду, не говоря уже о том, чтобы выкрасть овцу.

Как-то раз, когда овцы мирно щипали траву, а тигры грелись на солнце, пастух отошел в сторону по своей надобности. Едва он вошел в ближайший кустарник, как нос к носу споткнулся с тигром. Это был чужак, который подкрадывался к стаду. Пастух закричал, призывая своих помощников, и те в мгновение ока оказались рядом с ним и выдвинулись вперед, закрывая своего хозяина. Они стояли друг против друга — один тигр против троих, оглашая окрестности таким рыком, что листья на деревьях и те от ужаса пожелтели, что уж говорить о пастухе, который был ни жив, ни мертв от страха. Но тут чужак что-то сказал, этим троим, на своем тигрином языке. Те обернулись, посмотрели на хозяина и вдруг набросились на него. В следующий миг пастух был разорван в клочья. После этого четверка тигров задрала все стадо.»


Имран замолчал, взял чашу и смочил вином пересохшее горло.

— Это все? — спросил генерал.

— Все.

— Странная притча, — недовольно произнес генерал, — у меня даже хмель прошел. Что означает эта аллегория? Откуда ты ее взял?

— Я не знал ее раньше, — признался Имран, — она сейчас пришла мне на ум.

— Значит, ты сам ее сочинил. В таком случае ты должен знать, что сказал тигр-чужак тиграм пастуха, меня это больше всего занимает.

— Я не знаю, может быть, он напомнил им о правилах игры.

— Может быть, — задумчиво повторил Абу Абдаллах. — Эй, ты, — окликнул он хаджиба, появившегося некоторое время назад и стоявшего в пределах видимости, — подойди.

Хаджиб приблизился и поклонился.

— Господин, — сказал он, — очень много людей накопилось в меджлисе. Вы будете принимать или господин махди.

— Пусть ждут, я приду сейчас, — распорядился Абу Абдаллах.

Хаджиб поклонился и ушел.

— Пойдем, — сказал генерал Имрану, — рассмотрим жалобы и прошения.

Имран поднялся вслед за полководцем. Они вышли из беседки и неторопливо двинулись через сад. Абу Абдаллах, несмотря на количество выпитого вина, шел очень уверенно. Имрана же слегка пошатывало, так как он пил натощак, к тому же организм его был ослаблен. Попадавшиеся навстречу офицеры армии берберов, должностные лица и прочие люди почтительно кланялись Абу Абдаллаху, а когда они вошли в меджлис, то зал взорвался восторженными криками.

— О, Абу Абдаллах, — сказал Имран, — ты видишь, как они тебя встречают? Пока что власть в твоих руках.

— Это верно, — довольно сказал полководец, — но иногда я жалею о том, что бросил свою должность в Басре. Ведь я был мухтасибом по контролю мер и весов. К тому же у меня была семья — жена, дети, — с грустью добавил Абу Абдаллах.

— Ты добровольно оставил свою семью, — поразился Имран, — а я рвусь к своим всем сердцем, но ничего не получается. Вот уже семь лет, как я не видел своих детей.

Но генерал не слышал его слов.

* * *

Коронация состоялась 15 мухаррама 298 г. в местечке Раккада, пригороде Кайруана. Убайдаллах был провозглашен халифом, амир ал-муминином, повелителем правоверных. После праздничной церемонии новоявленный халиф дал обед для узкого круга. Круг оказался столь узок, что кроме десятка человек, принадлежащих к верхушке Ордена исмаилитов, со стороны был приглашен лишь Абу Абдаллах. Ну, уж никак нельзя было его не пригласить, реальной силы в руках халифа еще не было. Набор рекрутов в личную гвардию только начался.

Первый спор Абу Абдаллаха с Убайдаллахом состоялся как раз из-за армии. Абу Абдаллах выразил сомнение в целесообразности замены опытных солдат и офицеров на новобранцев. Убайдаллах, тоном не терпящим возражения, заметил, что даже железо устает, а что говорить о людях, да и война закончена. К тому же накладно содержать боевую армию, привыкшую к смертям и грабежам, то ли дело новобранцы. Последний довод Абу Абдаллах счел разумным, но не убедительным. Генерал уступил, не желая ронять в глазах других авторитет махди, который он сам столько лет превозносил.

Трапеза проходила в малом дворце летней резиденции Аглабидов. Прилегающая территория была обнесена крепостной зубчатой стеной, а ворота представляли собой что-то вроде триумфальной арки. Пол аудиенц-зала был усыпан цветами. Три внесенные в зал столешницы из оникса были уставлены подносами с различными фруктами всех сортов в соответствии с временем года. Посреди стола стояло большое блюдо, на котором также лежали фрукты. Это блюдо предназначалось только для услады взглядов. На каждом из подносов лежали ножи для разрезания фруктов, а рядом с подносами — стеклянные тазы для объедков.

Когда все насытились фруктами, подносы унесли, а принесли кувшин с водой и тазы, чтобы все вымыли руки. Затем два часа непрерывно подавали и уносили различные кушанья. После того, как все насытились, вновь появились кувшины с водой и тазы, чтобы все могли вымыть руки. Тут же стояли слуги с полотенцами наготове, в руках они еще держали флаконы с розовой водой, которой брызгали на лица гостей.

Подали вино и к нему острые закуски нукл, а также индийские оливки, съедобную землю из Хорасана, ядра фисташек, вымытый в розовой воде сахарный тростник, айву из Балха и сирийские яблоки. Скрытые за занавесом, пели рабыни под аккомпанемент лютни, цитры, танбура и флейты. Когда изрядно выпили вина, Убайдаллах приказал сорвать занавес и открыть рабынь взорам гостей. Здравицы в честь халифа произносились непрестанно. Один из гостей, попросив слова, заказал музыкантам мелодию рамал и прочитал нараспев хвалебную оду собственного сочинения. Когда он кончил говорить, все, за исключением Абу Абдаллаха, шумно выразили свое одобрение. Обязанности радушного хозяина на пиру добровольно взял на себя Мухаммад, племянник Убайдаллаха, на днях прибывший из Саламии. Он уговаривал гостей отведать то или иное блюдо, особенно часто он обращался к генералу, который от подобного внимания все больше мрачнел.

Новоявленный халиф был в белых одеждах, в пику Аббасидам, чьим государственным цветом являлся черный. Тиару, возложенную на него во время коронации, он снял — с непривычки у него быстро устала шея. Радость свою Убайдаллах скрыть не мог, был весел, много пил вина. Когда опьянел, велел полуобнаженным рабыням занять места среди гостей. Он даже хотел заставить их раздеться догола, но потом передумал. Абу Абдаллах сидел прямо напротив него с другого конца стола. Убайдаллах подумал, что надо было посадить его сбоку, чтоб не торчал, как бельмо на глазу. Халиф хлопнул в ладоши, требуя тишины.

— Друзья! — сказал он. — Вы все хорошо постарались, чтобы приблизить час торжества справедливости, но я хочу отметить вклад нашего доблестного полководца Абу Абдаллаха. Я еще раз оговорюсь, что нисколько не умаляю достоинств всех остальных, ибо так устроен мир — кто-то разрабатывает стратегию, а кто-то с мечом в руках претворяет ее в жизнь. Конечно, откуда бы взялся Абу Абдаллах, если бы не я, сидящий здесь, а когда-то стоящий у истоков нашего правого движения? Впрочем, что я говорю, если бы не я единственно законный наследник пророческой миссии господина нашего Мухаммада. И разве сидел бы я здесь, если бы не меч Абу Абдаллаха, хвала Абу Абдаллаху! Но кто послал его, кто посвятил его в наше правое дело, кто направил его на путь истинный, разве не кто-то из вас, сидящих здесь? И тем не менее — хвала Абу Абдаллаху!

Халиф поднял чашу и выпил, затем опрокинул чашу, показав, что в ней не осталось ни капли вина. Все остальные гости оборотились к полководцу, выпили в его честь и перевернули чаши, показывая, что выпито до дна.

Генерал с улыбкой выслушал славословие. Он понял, что именно хотел сказать халиф. Прижав руки к груди, он поклонился Убайдаллаху. Мухаммад, племянник халифа, поднялся, покачиваясь, подошел к полководцу и положил руку ему на плечо, говоря:

— Попробуй оливки, не стесняйся.

Генерал повел плечом, освобождаясь, и с раздражением сказал:

— Поухаживай за кем-нибудь другим, кто действительно гость.

— Мы здесь все гости, — возразил Мухаммад, — кроме него, — указал на Убайдаллаха.

Музыканты сменили тему, заиграв мелодию хададж.

— А может быть ты считаешь себя здесь хозяином? — не унимался Мухаммад.

— Иди парень на место, — сквозь зубы сказал генерал.

Поскольку тот не двигался, генерал легонько подтолкнул его. Сила у полководца была недюжинная. Толчка оказалось достаточно, чтобы родственник халифа растянулся на полу. Сидящие рядом, вскочили с мест и помогли подняться бедолаге.

— Он меня ударил, — завопил Мухаммад, делая вид, что собирается броситься на Абу Абдаллаха.

— Не позволяй себе лишнего, парень, — предостерег его полководец. Он сидел спокойно, только убрал полы халата с колен.

— Сядь, — приказал халиф, — у Абу Абдаллаха это получилось нечаянно. А ты, Абдаллах, соизмеряй силу своих рук. Иногда это приводит к опасным последствиям.

Мухаммад поплелся на свое место. Генерал сделал знак виночерпию, и тот наполнил его чашу. Музыканты заиграли мелодию хафиф. Один из гостей по имени Азиз обратился к халифу:

— О, махди, в Коране сказано, что на том свете мусульман ждут вечно девственные гурии и источники, струящие вино. Это действительно так? Ведь ты пришел оттуда.

— Нет, я пришел не оттуда, — сказал халиф. — Но тебе, Азиз, разве не достаточно гурий, окружающих нас, возможно среди них есть и девственницы?

Все засмеялись.

— Или вина, имеющегося здесь, — продолжал халиф. — Это метафора, Азиз, тебе пора бы самому это понимать. Простому люду не объяснишь, что есть рай иначе, как облекая в доступные для него понятия. Точно также и понятие Бога. Из сидящих здесь, никто не достиг посвящения седьмой степени, это и понятно. Но некоторые из вас могли читать книгу седьмой степени. Там ясно сказано, что в основе структуры мироздания и в истоке бытия лежит непознаваемая тайна, которую можно определять коранической метафорой — АМР — ВЕЛЕНИЕ. — Это и есть Бог. Затем появился Разум — первопричина. Он создан без посредника, но через его посредство создано все сущее в мире. От Разума появилась Душа. Она творец небес и звезд и она же дух человека. Иса Масих сказал: «Иду к моему отцу». Он считал себя сыном Мировой души. Тот мир состоит из Разума и Души. Это и есть рай. Ведь, как был создан мир, — Душа стремилась к совершенству, и потому ощутила потребность в движении, а движение нуждается в физических категориях, чтобы отмерить свой бег. Тогда возникли небесные своды, за ними возникли простые стихии. Из сложных соединений минералов образовались растения, животные, человек. Душа соединилась с телами. Подобно тому, как небесные своды и стихии пришли в движение под воздействием Души и Разума, точно так же люди должны двигаться вместе с религиозными законами под воздействием пророка и восприемника, духовного завещания по семи периодам, пока не настанет последний период, наступит время Воскресения, отпадут обязанности, постановления и предписания. Седьмой период будет означать, что Душа достигла своего совершенства, а это и есть воскресение. В этот момент рухнут небесные своды и рассыплются звезды, небо и земля свернутся, как сворачивается письмо, и тогда от людей потребуют отчета об их прожитой жизни.

Убайдаллах замолчал и смочил горло вином. Картина, нарисованная им, произвела на гостей тягостное впечатление. Если кто из присутствующих и читал книгу седьмой степени, то запомнил из нее только то, что члены ас-сабийа, достигшие седьмой степени, освобождаются от религиозных обязанностей и предписаний шариата относительно купли-продажи, покровительства, дара, брака, развода, членовредительства, кровомщения, виры. Халиф и сам понял, что рассказ о конце света неуместен на пирушке. Он хлопнул в ладоши и приказал танцовщицам показать какое-нибудь представление. Рабыни заказали музыку и принялись исполнять танец верблюдов.

Генерал поднялся и, обращаясь к халифу, сказал:

— Убайдаллах, я, с твоего позволения, покину собрание. Есть дела неотложные в Кайруане.

— Нам будет не хватать тебя, но все равно иди, — разрешил халиф.

Генерал склонился в полупоклоне и вышел. Через некоторе время после ухода Абу Абдаллаха, халиф почувствовал усталость. Он воздел руки и громко сказал:

— Хвала Аллаху!

— Хвала Аллаху! — вразнобой повторили гости и, благодаря за угощение, стали расходиться.

Вскоре в зале остались только халиф и его племянник. Мухаммад стал наливать себе вино, но халиф остановил его словами:

— Не слишком ли много ты пьешь?

— А что такое? — дерзко ответил племянник.

— А то, что ты не умеешь себя вести. Зачем ты пристаешь к Абу Абдаллаху?

— Затем, что он выскочка и неотесанный мужлан.

— Этот неотесанный мужлан принес нам власть.

— Тебе власть, — поправил Мухаммад, — в то время, как завещано это дело мне.

— Не хочешь ли ты сказать, что я плохо справился с этим делом?

— Я сказал то, что сказал, — угрюмо ответил Мухаммад.

— Ты еще молод, — миролюбиво сказал Убайдаллах, — подожди, после меня будешь ты халифом.

— Я подожду, — нехотя согласился племянник, — но Абдаллаха надо убрать, он опасен, выгони его.

— Я потому и терплю его, что он опасен, — сказал халиф.

Мухаммад недоуменно посмотрел на халифа.

— Все рычаги в его руках, — пояснил Убайдаллах, — армия, казна, народ. Ты видишь, как любит его народ? А у меня еще ничего нет, кроме святости и божественного призвания.

Мухаммад скривился в усмешке.

— Так давай отравим его. Можно было сегодня сделать это, удобный был случай.

— Это слишком подозрительно будет выглядеть, нужно время. Я лишу его власти, постепенно. Нельзя, чтобы он заподозрил. Вожди котама затаили на меня обиду. Одного призыва Абу Абдаллаха будет достаточно, чтобы они вернулись. Нужно время. Ясно тебе?

— Ясно, — нехотя ответил Мухаммад.

— Хорошо, теперь иди поспи, и старайся держать себя в руках.

Оставшись один, Убайдаллах широко зевнул, раскинул руки и запрокинул голову, разглядывая разрисованный купол, из стен которого, сквозь цветные стекла проникал слабый свет. Стоявшие у дверей телохранители, четверо нубийцев, молча взирали на него.

— Выйдите, — сказал им халиф, — и стойте с другой стороны.

Когда его приказание было исполнено, он засмеялся. Как же неисповедимы пути Господни! Семь лет просидеть в тюремной камере, без малейшей надежды, умирая каждый день от голода, холода, грязи, зловония и вдруг чудесным образом выйти оттуда и сесть на престол! Хотя он всегда знал, что это случится. Правда, в тюрьме его вера пошатнулась. Это было последним испытанием.

Халиф повернулся на звук открывшейся двери. Вошел хаджиб и попросил позволения убрать стол.

— Не надо, — сказал Убайдаллах, — потом уберут. Я хочу отдохнуть.

— Может быть, повелитель желает пройти в свои покои? — почтительно спросил хаджиб.

— Нет, пусть принесут сюда постель и пришли мне рабыню, белую.

Хаджиб исчез. Халиф подумал об Абу Абдаллахе и помрачнел. Вначале он не хотел избавляться от полководца, но по всему видно, что тот не собирается довольствоваться ролью военачальника. Жаль, потому что Убайдаллах все-таки был ему благодарен за труды. Но совсем не прост этот полководец. Глупец, не сознает, что если бы не Убайдаллах, не было бы его самого, просто у каждого свое предназначение. Нет, он не довольствуется ролью исфах-салара. Абу Абдаллах из низов, простолюдин, а они без понятия. Сначало ковром стелятся, в лепешку расшибутся, чтобы угодить, но как только почувствуют возможность тут же показывают зубы.

Принесли постель и положили возле трона. Затем в зал вошла девушка. Вошла и остановилась.

— Сколько тебе лет? — спросил халиф.

— Одиннадцать, господин, — робко сказала рабыня.

Убайдаллах, скинув туфли, лег на постель.

— Подойди, — сказал он.

Рабыня приблизилась.

— Ты знаешь, кто я? — спросил халиф.

— Да, господин. Вы махди, посланник божий.

— Хорошо, сядь у изголовья.

Девушка повиновалась. Халиф положил ей голову на колени.

— Помассируй мне голову, — сказал халиф.

Девушка тотчас принялась массировать голову Убайдаллаха своими нежными пальцами. Халифу стало так хорошо, что он забыл о своем недавнем вожделении, вернее решил не торопиться.

* * *

Покинув Раккаду, генерал вернулся в Кайруан и занялся государственными делами, важнейшим из которых было принятие бюджета на будущий год. Когда документы были готовы, он выслал его с курьером в Раккаду. Бюджет вернулся в канцелярию генерала с этим же курьером неподписанным. В отдельном письме секретарь халифа сообщил, что отныне Абу Абдаллаху не надо беспокоится о финансах, так как этим займется вновь назначенный глава зимам, но в любом случае благородный Абу Абдаллах будет ознакомлен с бюджетом. Взбешенный Абу Абдаллах разорвал бумаги и бросил на пол. Издевка чувствовалась в каждом слове послания. Так продолжалось всю зиму. Убайдаллах сидел в Раккаде безвыездно, но деятельность его охватила всю страну. Его эмиссары наводнили всю Ифрикию. В каждой провинции находились люди, славившие махди. Взамен распущенной армии берберов, была набрана новая. Наемники офицеры из числа дейлемитов и ливийцев спешно муштровали новобранцев. Появилась личная гвардия халифа, состоявшая из наемников армян и частью рабов, коптов и греков. Всю зиму генерал получал для ознакомления приказы об административных назначениях. В свое время, заняв Кайруан, он практически разогнал всю администрацию Зийадата Аллаха ибн Абдаллаха, последнего эмира Аглабидов, оставив по два-три человека в каждом ведомстве для бумажной работы. Убайдаллах объявил о создании военного ведомства — диванаалал-джайш, состоявшего из двух палат: военных расходов и набора войск; дивана аннафакат — ведомства расходов, состоявшего из пяти палат; казначейства; ведомства печати, вскрытия печати, благотворительности, внутренних дел и так далее. Во главе всех этих ведомств, ставились исмаилиты. В какой-то момент генерал обнаружил, что уже не контролирует управление страной. Это произошло тогда, когда он попытался помешать введению более высоких налогов. Но это уже было невозможно. Молодое Фатимидское государство нуждалось в огромных расходах. Убайдаллах объявил о создании новой резиденции, для этого было начато строительство нового города Махдии на берегу Средиземного моря. Строительство потребовало колоссальных средств. Налоги пришлось увеличить и ввести новые, такие как налог с поливных виноградников, с искусственно орошаемых земель. Налогом была обложена каждая финиковая пальма, с каждого дерева взималось по четверти дирхема. За городскую землю, на которой стояли частные дома, была назначена арендная плата. Население, уже привыкшее к введенным Абу Абдаллахом кораническим налогам: земельной десятине, садаке налог в пользу нищих; закяту — налогу на благотворительность, подушному налогу с христиан и иудеев и т. д. было возмущено. В городе начались волнения. Но армия быстро навела порядок, кое-где пролилась кровь. Разгневанный генерал с небольшой свитой отправился в Раккаду.

* * *

Когда генерал в сопровождении Имрана и Рахмана вошел в аудиенц-зал, там кроме халифа восседавшего на троне, находилось еще несколько человек: Мухаммад — племянник халифа, катиб, хаджиб и телохранители.

— Убайдаллах, — обратился к халифу генерал, — из-за увеличенных тобой налогов начались беспорядки, погибли люди.

Халиф обратил свой удивленный взор на полководца.

— Да, я знаю, — произнес он, — они сами виноваты.

— Почему столь важную вещь, как введение более высоких налогов, ты не согласовал со мной?

Халиф засмеялся. Придворные дружно поддержали его.

— Не много ли ты на себя берешь, Абу Абдаллах? — спросил халиф.

— Когда я завоевал эту страну, я отменил все налоги, кроме коранических. И это я сделал, помня учение ас-сабийя. Теперь ты отменил все, что я сделал. Что обо мне, да и о тебе тоже подумают люди? Разве что-то изменилось в канонах исмаилизма?

— Нет, не изменилось. Но государство нуждается в деньгах, у нас большие расходы. И ты зря беспокоишься, это временная мера. Потом мы отменим эти налоги.

— Отмени их сейчас, — сказал генерал, — не выставляй меня лжецом в глазах народа.

— Мы не можем этого сделать.

— Ты, кажется, забыл, как много я для тебя сделал, Убайдаллах?

— Нет, я не забыл. Но в любом случае советую тебе умерить свой пыл и больше не учить меня управлению государством.

Угроза прозвучала в голосе халифа.

— Ты не должен обращаться к халифу по имени, как к равному, — сказал Мухаммад. — Называй его повелителем.

Генерал молча посмотрел на племянника халифа.

— Я вижу, — сказал он, обращаясь к халифу, — что назрела необходимость нам с тобой, повелитель, обсудить одну важную вещь.

— Говори, — сказал халиф.

— Необходимо это сделать наедине, — добавил генерал.

— Ну что ж, — произнес халиф, обращась к своему окружению, — я не могу отказать в этой просьбе столь заслуженному человеку. Оставьте нас.

Люди, находившиеся в зале, поклонились халифу и вышли. Их примеру последовали и Имран с Рахманом.

— Охрану тоже следует удалить, — сказал полководец.

— Не думаешь ли ты напасть на меня? — криво усмехаясь, сказал Убайдаллах.

— Зачем мне было приводить тебе к власти, чтобы теперь нападать на тебя? Пусть уйдут, это в твоих интересах.

— Времена меняются, интересы тоже, — сказал халиф, но охрану все же удалил.

— Известно ли тебе, Убайдаллах, что-нибудь о власти румийских пап? — спросил Абу Абдаллах.

— Почему ты спрашиваешь об этом? — удивился халиф.

— Папская власть — духовная, она не простирается на светскую и военную сферы жизни общества. Румийский папа — владыка над душами своей паствы.

— Что ты хочешь этим сказать? — ледяным тоном, отчетливо произнес халиф.

— Я предлагаю тебе, Убайдаллах, поскольку ты есть самый главный наш имам, то есть лицо духовного звания, заняться духовным воспитанием этой страны. А светское управление оставь мне, я в этом сведущ, ведь я был мухтасибом в Басре. Ты же не станешь отрицать, что я как никто другой, заслуживаю этого. Итак, ты согласен?

Улыбка зазмеилась в устах Убайдаллаха, он встал и подошел к Абу Абдаллаху. Некоторое время они стояли друг против друга. И каждый пытался внушить противнику свою волю. Были они одного роста и телосложения, и примерно одинаковой силы.

— Неужели, — наконец сказал халиф, — неужели, ты презренный раб, хоть на миг допускаешь, что я соглашусь с этим?

— Я не раб, — сказал генерал, — я свободный человек, в прошлом мухтасиб, а ныне воин. Я думаю, что ты согласишься, Саид! Прости, но я устал стоять, я посижу на твоем стуле, жесткое мне на пользу. Поясница, знаешь ли, беспокоит, лекари так говорят, а ты как считаешь? Правы они или есть другие снадобья? Ты ведь тоже по этой части.

Генерал обошел халифа и сел на трон. Если бы сейчас в зале сверкнула молния, халиф не был бы так поражен. Убайдаллах медленно повернулся и спросил свистящим шепотом:

— Кто рассказал тебе?

— Это не имеет никакого значения, — ответил генерал.

— Что еще тебе известно? — спросил халиф.

— Мне известно все.

— И у тебя есть доказательства?

— Вот протокол твоего допроса в тюрьме Сиджильмасы.

Генерал достал из рукава свиток бумаги и показал халифу.

— Тебе никто не поверит, — с тревогой сказал халиф.

— Поверят, — успокоил его Абу Абдаллах, — население меня любит, а ты настроил их против себя, увеличив налоги. Они будут рады поверить мне. А если ты надеешься на верхушку ас-сабийя, то им будет интересно узнать, как ты предал своих сторонников во время Карматского восстания в Сирии в 285 году и трусливо бежал, бросив всех, в том числе и свою родню, на произвол судьбы.

Сохранявший спокойствие Убайдаллах вдруг потерял присутствие духа. Он занервничал и несколько раз оглянулся на двери.

— Я думаю, — продолжил генерал, — что среди твоих приспешников быстро найдется какой-нибудь новый махди, который с удовольствием займет твое место.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил Убайдаллах, сразу подумавший о племяннике.

— Справедливости, — ответил полководец. — Ради нее я завоевал эту страну. Ради нее, когда-то взволнованный речами твоих проповедников, я бросил все и пошел за вами.

— Если ты все знал, почему же молчал до сих пор?

Я привык соблюдать правила игры. Это была твоя игра, и я принял в ней участие. Сказка про мессию, — это для народа, который ни что иное, как большой ребенок. Мне все равно, в какие одежды рядится человек, зовущий к справедливости. Мне важно, чтобы он сдержал свое слово. Ты свое слово не сдержал, я это понял. Но сделанного не воротишь, пусть все останется, как есть. Ты имам, халиф будешь духовным повелителем мусульман. Раккада останется твоей резиденцией. Я назначу тебе подобающее содержание. Вопросы религии — вот твоя власть, а управление государством я возьму на себя.

— Если я приму твои условия, ты отдашь мне эту бумагу? — спросил Убайдаллах.

— Нет, это будет гарантией нашего соглашения.

— Жизнь — штука непредсказуемая, — сказал халиф, — кто знает в чьи руки может попасть эта бумага. Ведь попала она в твои, и окажется ли другой таким же благородным, как ты.

Абу Абдаллах на мгновение задумался.

Возможно, со временем я отдам ее тебе. Но не сейчас. Распорядись, чтобы к завтрашнему дню подготовили фирман о назначении меня наместником Ифрикии со всеми полномочиями. А сейчас я ухожу. Назначь церемонию на полдень. Прощай.

Абу Абдаллах поднялся и вышел из зала. Опасаясь коварства со стороны халифа, Генерал не остался в Раккаде на ночь. Его свита была слишком малочисленна, чтобы отразить нападение солдат, охранявших резиденцию. Ночью человек особенно подвержен силам тьмы. Было бы глупо довериться благородству халифа и остаться во дворце.

На следующий день они вернулись в Раккаду. При вьезде в резиденцию Рахману бросилось в глаза, что воинский гарнизон увеличился вдвое.

— Почему так много солдат? — спросил он у встречавшего их у ворот офицера дейлемита.

— Сегодня халиф дает торжественный прием, нам приказано обеспечить безопасность гостей.

— Абу, здесь нечисто, — сказал Рахман полководцу. — Давай вернемся в Кайруан.

— Глупости, — отмахнулся Абу Абдаллах, — он не посмеет, он у меня в руках.

При входе в аудиенц-зал охрана, пропустив генерала, попыталась остановить Рахмана и Имрана. Но Рахмана остановить было невозможно, он напирал с такой силой, что у дверей едва не вышла потасовка. Конец положил Абу Абдаллах, обернувшись, он повелительно сказал:

— Пропустите, они со мной.

Полководца охрана не посмела ослушаться.

— Пусть тогда сдадут оружие, — сказал стражник.

— Отдайте оружие, — приказал генерал.

Отстегнув мечи, Рахман с Имраном последовали за полководцем.

В зале было множество народа. Но середина была пуста, полукругом до трона, на котором восседал Убайдаллах. Первый фатимидский халиф еще не перенял манеру Аббасидского халифа закрывать свою персону занавеской. Увидев полководца, халиф подозвал катиба и что-то сказал ему. Катиб выступил вперед и, попросив тишины, стал зачитывать фирман о назначении Абу Абдаллаха наместником Ифрикии. Пока он читал, Рахман придирчиво оглядывал окружающих: действительно все, кроме телохранителей халифа, стоявших с копьями в руках, были безоружны. Но ему не понравился катиб. Больно крепок был для должности секретаря.

Катиб закончил. Халиф обратился к полководцу с просьбой принять вверительную грамоту, подтверждающую назначение. Катиб подошел к Абу Абдаллаху и торжественно держа обеими руками грамоту, протянул ее полководцу. Абу Абдаллах также двумя руками принял свиток бумаги и поклонился халифу с благодарностью. В следующий миг его запястья оказались стиснуты руками катиба. Удивленный герой поднял глаза на улыбающегося катиба и попытался освободить руки, но хватка у секретаря оказалась железной. Стоявший сбоку от полководца человек сорвал с его пояса меч.

Быстрее всех пришел в себя Рахман. Не мешкая, он выхватил спрятанный под одеждой кинжал и полоснул катиба по шее. Из рассеченной сонной артерии фонтаном ударила черная кровь. Нелепо дергаясь, секретарь упал на спину. Мгновение спустя окружающие набросились на полководца и его людей. Стоны, яростные крики, звуки глухих ударов наполнили помещение. Имран, проклиная себя за то, что не догадался спрятать какой-нибудь нож за поясом, молотил кулаками, пытаясь пробраться к окну. Разбив немало носов, он все же получил сильный удар по голове и растянулся на полу, — на него сразу же навалилось несколько человек, лишив возможности двигаться.

Рахман, согласно военной науке, прикрывал тыл своего начальника. Его кинжал разил с такой быстротой и таким мастерством, что приблизиться к нему было невозможно. Генерал, в отличии Имрана, двигался в противоположную от окна сторону. Яростно сокрушая возникающие на пути физиономии, он пробивался к трону, чтобы раздавить сидящую на нем вероломную тварь.

Испуганный халиф, видя, что расстояние между ними сокращается, крикнул своим телохранителям: «Убейте слугу!» Сразу трое стражников придвинулись к Рахману и всадили в него копья. Верный Рахман, не издав ни звука, замертво упал на пол. После этого на полководца накинулись со всех сторон подобно тому, как собачья свора кидается на загнанного зверя. Несколько раз он сбрасывал с себя нападающих. Но на руках и ногах его повисли несколько человек. Затем какой-то здоровяк прыгнул ему на спину и повалил. Будучи не в силах шевельнуться, Абу Абдаллах страшно закричал, но, увы, это был крик тигра, попавшего в западню.

* * *

Их заковали в цепи и бросили в полуподземную тюрьму, предназначенную для провинившейся челяди. Имран тут же сел, прислонясь спиной к стене и сказал:

— Четвертый раз в тюрьму попадаю! Удивительное дело, почему меня так тянет сюда? Такое чувство, словно домой попал.

Абу Абдаллах не смог оценить этот юмор висельника. Конечно, он же никогда не сидел в тюрьме. Бросив на Имрана уничтожающий взгляд, полководец, гремя кандалами, заметался по камере, издавая яростные возгласы. Имран сидел не двигаясь и смотрел в зарешеченное окошко под потолком, в котором иногда мелькали ноги стражников. Узники почти не разговаривали. Когда наступили сумерки, генерал остановился, расправил лежащую в углу кучу тряпья и лег со словами:

— Все кончено, Имран. Я ложусь спать.

— Спокойной ночи, — сказал Имран.

Генерал действительно скоро заснул. Имран решил последовать его примеру. Он поднялся, из остатков тряпья, благородно отодвинутых полководцем, соорудил себе постель и, как ни странно, тоже сразу заснул.

Ночь опустилась над Раккадой. В небе безумствовала луна, ввергая неспящих в смятение, а спящим насылая дерзновенные сновидения. Оглушительно пели цикады. В соседней пальмовой роще ухал филин. Подул ночной ветер, стража измученная дневной жарой, с наслаждением вдыхала прохладный воздух. Во дворце веселье било ключом. Халиф давал праздничный ужин, гремела музыка, плясали полуголые танцовщицы, евнух-певец изумительным голосом пел о таких страстях, что многие плакали, слушая его, и конечно же, главной темой были события прошедшего дня. Обстоятельства пленения мятежного генерала, намеревавшего оклеветать мессию, чтобы захватить власть, обсуждались вновь и вновь. Но гул пирушки становился все тише, люди устали и многие засыпали за столом. Ночь все уверенней вступала в свои права. В небе пылали и двигались звезды, и при их движении возникала музыка. Но люди не слышали ее, люди никогда не слышат музыку небесных сфер. Поэтому на земле столько зла, от людской глухоты. На всей тунисской равнине лежала мгла. Спали люди в деревнях; спали пастухи, ночевавшие в степи у костра, бросающего искры в темноту; спали сторожа в оливковых рощах. Никому не было дела до двух узников, пребывающих в тяжелом забытьи.

Глубокой ночью Имран проснулся. До этого он видел сон, словно его продали в рабство и отныне ему суждено быть гребцом на галерах. Впрочем, явь порадовала его еще меньше. Звякнув цепью, Имран поднялся и подошел к окошку, оттуда тянуло холодом. Он хотел попробовать решетку на прочность и думал, как до нее дотянуться. Сзади донесся бодрый голос полководца:

— Зря стараешься, я уже пробовал.

Имран тяжело вздохнул и вернулся на свое место.

— Давно не спишь? — спросил он.

Абу Абдаллах не ответил. Через некоторое время он произнес:

— Нельзя вступать в соглашение с человеком, которого ты уличил во лжи.

Имран промолчал. Но полководец не нуждался в ответе, он говорил сам с собой.

— Тоже самое произошло с Абу Муслимом, — сказал Имран.

— Кто это? — заинтересованно спросил Абу Абдаллах.

— Человек, который принес власть Аббасидам.

Имран рассказал историю Абу Муслима.

— Что же ты мне не говорил об этом?

— Не было подходящего случая.

Генерал засмеялся.

— Действительно, теперь случай, как нельзя более подходящий. Впрочем, даже если бы ты и рассказал об этом, ничего бы не изменилось. Всегда думаешь, что твой случай особенный, что с тобой этого не произойдет, а когда происходит, клянешь себя ослом, говоря, мол, я же знал, что так будет. Но я оказался глупее Абу Муслима. Аббасиды действительно были родственниками пророка — не то, что этот самозванец. С таким же успехом я мог провозгласить себя махди. Но у меня не хватило наглости и бесстыдства. Помнишь ту бумагу, что была зашита в твой халат?

— Еще бы не помнить, — усмехнулся Имран, — из-за нее я едва не лишился головы.

— Это был протокол допроса Убайдаллаха, в котором было записано его признание в том, что он самозванец.

— Почему же ты молчал? Все было в твоих руках.

— Я говорил тебе о правилах игры. Но теперь я понимаю, что ошибся. Оказалось, что мы играли в разные игры.

Из ближайшей деревни донесся крик петуха, его поддержал второй, третий, залаяла собака. Немного помолчав, генерал сказал:

— Я виноват перед тобой, Имран. Если можешь — прости меня.

Имран в ответ пробурчал что-то невнятное. Затем уже сказал:

— Мы оба здесь находимся из-за своей порядочности. Почему так устроено на этом свете, что честный человек всегда в убытке?

Генерал сказал:

— Я думаю, что на том свете тоже самое.

— Ты очень обнадежил меня, — язвительно ответил Имран.

Генерал засмеялся.

— Сколько раз я мог вернуться к детям! — горестно сказал Имран. — Два раза из тюрьмы выходил, столько возможностей было! И от тебя давно мог сбежать, а вот сижу здесь, как последний глупец. Подумать только, сколько времени я не видел своих детей!

— Тебе, Имран, давно пора перестать скулить и понять наконец, что это твой удел, твоя судьба. Любовь к детям туманит твой мозг, и ты уже не понимаешь, что это твоя жизнь. Тебе так выпало. Почему я не ною никогда, а ведь я сам оставил семью, дом, хорошую должность и никогда не жалел об этом. Я понял, что это мое предназначение.

— И сейчас ты не жалеешь об этом? — спросил Имран.

— Пожалуй, смешно было бы сейчас жалеть о том, что я сделал десять лет назад только потому, что меня сейчас казнят. Да я за это время мог умереть любой смертью! Нет, я славно пожил, многое сделал. Смею надеяться, имя мое останется в памяти людской. Да и ты, приятель, если будешь иначе рассуждать, получишь удовольствие от сознания того, что ты прожил лишние семь лет. А ведь сахиб аш-шурта мог выбрать другого смертника, и тебя бы давно казнили. Ну, как, получил удовольствие?

— Пожалуй, — невесело ответил Имран, — только надо было раньше мне об этом сказать, я бы привык к этой мысли.

— Скоро светать начнет, — сказал генерал.

Имран поднял голову, в окошке было еще темно. Наступило молчание. От неосторожного движения звякнула цепь. Где-то в щелях послышалась мышиная возня.

— Ты не спишь? — спросил генерал.

— Нет.

— Скажи, Имран, а ты больше не ходил к проституткам?

— Ходил, — сознался Имран.

— Наверное, всех перепробовал?

— Нет, я все время ходил к одной и той же.

— Все-таки удивительно устроен человек, — вздохнул генерал. — Даже в борделе он предпочитает знакомых. Наверное, это от вселенского одиночества, которое нас преследует с момента рождения и до самой смерти, поэтому мы так цепляемся за семью, связи, знакомства. Нет более одинокой твари на земле, чем человек. Что же удивляться тому, что даже с проституткой ты пытаешься вступить в человеческие отношения, не зависящие от денег.

— У меня была мысль взять другую, — честно сказал Имран, — но как-то неудобно было перед первой. Правда, один раз она не смогла меня принять, я взял другую, но мне не понравилось.

Имран ожидал нового вопроса, но генерал уже потерял интерес к этой теме и вообще к разговору.

— Я же говорил, что скоро рассветет, — сказал он.

— Какое сегодня число? — спросил Имран.

— Тридцать первого раджаба, — ответил генерал.

— Восемь лет дома не был, — вздохнул Имран.

— Как ты мне надоел своим домом и своей семьей, — раздраженно сказал Абу Абдаллах.

Имран обиженно замолчал.

Темнота действительно стала растворяться, уже можно было различить очертания друг друга. Прошло еще некоторое время, и за дверью послышались шаги — кто-то зазвенел связкою ключей, загремел засов и в камеру вошли несколько человек.

— Абу Абдаллах, — сказал один из них, — следуй за нами.

Генерал поднялся. Глядя на него, встал и Имран. Абу Абдаллах дотронулся до его руки и сказал:

— Прощай, парень, прости меня.

От этой неожиданной ласки и от этих слов Имран едва не разрыдался. Схватив полководца за руку, он сказал:

— Будь спокоен на этот счет и знай, что мне будет не хватать тебя.

Генерала увели, и Имран остался один, но недолго, вскоре пришли за ним.

— На казнь? — спросил Имран.

— Радуйся, парень, — ответили ему, — повелитель правоверных дарует тебе жизнь.

— Почему? — слабо удивился Имран.

— Потому что ты открыл двери его камеры в Сиджильмасе. Халиф помнит добро, ты будешь продан в рабство.

— Мусульманин не может быть рабом, — нагло сказал Имран.

— Ты преступник, на тебя правило не распространяется.

* * *

Неделю спустя Имран вместе с другими невольниками взошел на корабль в порту Эль-Кантауи. Работорговец, купивший эту партию рабов, собирался перепродать ее в Карфагене. Для этой цели он нанял корабль и теперь плыл на север вдоль побережья. Сделка сулила большие барыши, поскольку люди были куплены за бесценок, по случаю. Почти все они были из армии Абу Абдаллаха, те немногие, кто остался верен своему полководцу. Они подняли мятеж, пытаясь вызволить Абу Абдаллаха, но опоздали. Генерал был казнен через час после того, как Имран простился с ним в камере. Новая армия, преданная халифу, быстро рассеяла приверженцев генерала, часть была убита, часть продана в рабство. Мысль о том, что Абу Абдаллаха больше нет, придавила Имрана. Он был так потрясен, что совершенно не осознавал происходящего с ним. Он ни с кем не разговаривал, равнодушно жевал плесневелый хлеб, пил несвежую воду, молча садился за весла, когда на море наступал штиль. Его безразличие объяснялось тем, что он вдруг понял, что не в силах ничего изменить в этой жизни. Что бы ни делал, как бы не рвался, ни лез из кожи вон. Ничего нельзя сделать, потому что, как сказал Абу Абдаллах: «Этот путь, есть его жизнь». И так будет до тех пор, пока Некто, наблюдающий за всем этим, не изменит своего мнения о нем.

В какой-то из дней этого плавания корабль встал на якоре ввиду мыса Кап-Бон. Из разговоров между матросами стало известно, что это порт Эль-Хауария, где экипаж собирается пополнить запасы питьевой воды. Начинало темнеть, поэтому капитан не стал входить в гавань. Ночью, спящего тяжелым сном Имрана, разбудил надсмотрщик.

— Пошли, — сказал он, — хозяин велел тебя привести.

Имран безропотно встал и поднялся на верхнюю палубу. У капитанской каюты надсмотрщик остановился.

— Заходи, — сказал он, — уж не знаю, зачем ты ему понадобился?

Имран вошел в каюту и остановился. Комната была освещена неровным светом свечи. Сквозь щели в стенах проникали сквозняки и беспокоили язычок пламени. Всполохи света испуганно метались по каюте. Работорговец сидел за столом и пил вино, Имран догадался по запаху. На кожаной скатерти лежали фрукты, пахло жареной рыбой. Имран не сразу ее заметил, железное блюдо стояло на краю стола.

— Садись, — сказал работорговец.

Имран послушно сел на табурет, он очень хотел спать и плохо соображал что происходит. Хозяин налил вино в свободную чашу и пододвинул ее к Имрану.

— Пей, — сказал он.

Имран выпил вино и поставил пустую чашу на стол. Хозяин вновь наполнил ее. Имран не дожидаясь предложения осушил ее. Он был голоден. Вино ударило в голову. Имран пододвинул к себе рыбу и принялся ее есть, не утруждая себя отделением костей. Рыба была хорошо прожарена, кости перемалывались легко. Тем не менее он поперхнулся. Хозяин, перегнувшись через стол, треснул его по спине. Рука у работорговца была тяжелая.

— Спасибо, — сказал Имран.

— Ты не узнаешь меня? — спросил хозяин.

Имран перестал жевать, поднял глаза и удивленно посмотрел в лицо собеседнику.

— Нет, — наконец сказал он.

Хозяин взял подсвечник и поднес к лицу.

— А теперь?

Голова хозяина была лысой, лоб пересекал страшный шрам, подстриженная на манер моряков борода и серьга в ухе.

— Нет, — твердо сказал Имран.

Хозяин надел чалму, надвинул ее на лоб, закрыв шрам и снял серьгу.

— Сиджильмасу помнишь?

Что-то откликнулось в памяти Имрана.

— Сахиб аш-шурта, — наконец сказал он.

Сахиб аш-шурта, а это действительно был он, снял чалму и вернул серьгу на место.

— Бывший, — сказал он.

— Вот этого у вас не было, — Имран указывал на шрам.

— Не было, — согласился Ахмад Башир, — я упал на постоялом дворе, в Багдаде, ударился о колодезный камень. Меня сочли мертвым, потом кто-то сжалился и отвез меня в больницу. Там выяснилось, что я просто мертвецки пьян, я до этого много выпил и подрался.

Ахмад Башир улыбнулся. Ах, какая это была драка! До сих пор, вспоминая, он внутренне содрогается от восторга. Что и говорить, выпил он тогда изрядно. И в караван-сарай попал только к вечеру. Отведенная ему комната, была занята какими-то купцами, которые шумно ужинали и веселились. Ахмад Башир удивился и потребовал, чтобы они освободили помещение, так как он оплатил номер до завтрашнего утра и сейчас хочет лечь спать. Купцы тоже удивились, но подчиниться отказались, так как тоже уплатили за ночлег. На шум прибежал хозяин гостиницы и тоже удивился.

— Мне сказали, что ты уже не вернешься, — заявил он.

— Мне плевать на то, что тебе сказали, — с трудом выговаривая слова, сказал Ахмад Башир, он был расстроен, хотел лечь и забыться. — Хорошо, сказал он, — дай мне другой номер.

Свободных номеров нет, — отрезал хозяин.

Я сказал, дай мне свободный номер или освободи этот, — возвышая голос, произнес Ахмад Башир.

Хозяин встревожился и позвал кого-то из соседнего номера, чтобы тот подтвердил его слова. Лицо человека было знакомым. Это был купец из Сиджильмасы, прибывший тем же караваном.

— Это бывший начальник полиции, — радостно ухмыляясь, заявил свидетель.

Взгляды окружающих стали неприязненными. Полицию не любили даже в то время. Ахмад Баширу надоело ждать, отодвинув хозяина, он вышел в комнату и стал выталкивать находившихся там людей. В него вцепились сразу несколько рук и выбросили обратно. Ахмад Башир упал. От поднявшейся пыли он несколько раз чихнул и от этого немного отрезвел. Глядя на грязный пол перед носом, он подумал, что так низко ему еще не приходилось падать, но еще он подумал, что достигнув дна, ниже не опустишься, а подняться можно. Эта мысль несколько приободрила его. Увидев, как он чихает лежа ничком, купцы засмеялись, а земляк сказал:

— Катись обратно и там командуй, болван! Здесь тебе Багдад, а не Сиджильмаса.

Ахмад Башир по природе своей был боец. Хохот, насмешки и оскорбления это было именно то, в чем он нуждался сейчас. Чувствуя нарастающее бешенство, Ахмад Башир поднялся.

— Ну что же, — сказал он, — вы сами этого захотели.

Купцы, а их было пять человек, не считая человека из Сиджильмасы, который им подтявкивал, стали обходить Ахмад Башира с флангов, чтобы лишить его свободы передвижения.

— Господа, прошу вас, только не здесь, — взмолился хозяин гостиницы.

Ахмад Баширу очень хотелось врезать хозяину, но как бывший полицейский он знал, чем чревато избиение должностного лица.

— Окажем уважение хозяину, — сказал кто-то, и компания переместилась во двор. Ахмад Башир стал спиной к колодцу, чтобы никто не зашел с тыла.

— Ну, давайте, ублюдки, кто первый? — сказал он.

Но, «ублюдки» бросились на него все сразу. Первым плюху получил земляк, не желавший упустить возможность ударить пьяного начальника полиции. От удара у него так зазвенело в голове, что он сразу понял, что погорячился и поспешил, надо было подождать, и что разжалованный начальник не так пьян, подлец, как притворяется. То же самое подумали и купцы, когда поняли, какого противника они заполучили. Развлечение вдруг превратилось в жестокую потасовку с разбитыми носами и прочим членовредительством. Видя такой поворот, первый купец вдруг бросился в ноги Ахмад Баширу, желая повалить. Но наш друг вынес коленку и лишил ловкача передних зубов. Завопив от боли, тот стал подбирать их с земли.

— Зачем они тебе, придурок? — удивился Ахмад Башир. — Обратно же не вставишь.

Второй купец, задравший ногу, чтобы поразить его в живот, получил ногой же по яйцам. Охнув, он с посеревшим от боли лицом повалился на землю. Говорили, что после этой драки у него уже не было потомства, а мужчина был еще в соку. Удар третьего купца Ахмад Башир пропустил, но уж четвертого хрястнул от души, так, что себе кулак разбил, а купцу выбил челюсть.

Ахмад Башир, бывший в юности зачинщиком уличных потасовок, дрался по всем правилам этого искусства, а точнее не соблюдая никаких правил. Он бил руками, ногами, головой; пригибаясь хватал с земли песок и швырял ее в глаза противника. Он бил, вкладывая в удары всю обиду и разочарование, раздражение и ненависть, накопившиеся в нем за последнее время.

Но все же годы были не те. Ахмад Башир быстро устал и начал задыхаться. Да и врагов было шесть человек. Будь он помоложе, лет на двадцать и то вряд ли с шестерыми справился. Хмель и злость застили ему глаза, а то бы он не стал с ними связываться. Ахмад Башир все чаще пропускал удары. Открыв тыл, он утратил свою выгодную позицию, и этим не замедлили воспользоваться. Кто-то, зайдя сзади, прицельно ударил его в затылок, да так сильно, что он раскинув руки, упал вперед. И в тот момент, когда он ударился головой о колодезный камень, мир взорвался желто-красными звездами, тут же померк, и наступила абсолютная чернота.

— А я тебя сразу узнал, — сказал Ахмад Башир, — я даже не поверил своим глазам. Правда, ты изменился, похож на головореза-наемника. Как ты оказался в армии Абу Абдаллаха? Разве тебя не помиловали? Мне клятвенно обещали, я сам видел бумагу.

— Она у меня с собой, — сказал Имран, — я с ней не расстаюсь, попала ко мне другим путем. Я получил ее, когда приступом взял Сиджильмасу. Она пришла слишком поздно, и я бежал из тюрьмы, потому что меня должны были выдать родственникам убитого мною мутаккабиля для свершения обычая кровной мести.

Бывший сахиб аш-шурта почувствовал потребность объясниться.

— Я здесь не при чем, — сказал он, растопыривая руки, словно отражая обвинение, — меня уже не было в Сиджильмасе. Если бы ты только знал, какие беды свалились на мою голову! И все из-за Убайдаллаха.

Имран неожиданно рассмеялся.

— Халиф Убайдаллах помиловал меня и приказал продать в рабство. Вот была бы потеха, если бы он узнал, что именно вы купили меня!

Ахмад Башир не разделил его смеха, криво улыбнувшись, он заметил:

— Смею надеться, что об этом он не узнает никогда, иначе мне несдобровать. Плохо быть слугой двух господ. Угождая одному, никогда не знаешь, во что выльется гнев другого. Все же как ты здесь оказался?

— У меня, как выяснилось, есть один существенный недостаток, — сказал Имран, — я честный человек, уж таким меня воспитали родители. Вы сами имели возможность в этом убедиться, когда предложили мне сделку. Вместо того, чтобы направить свои шаги в сторону гор, я отправился выполнять условия нашего договора.

— Да, я помню это, — сказал Ахмад Башир, — это правильно для порядочных людей. Мы все сдержали свое слово. И ты, и я, и даже тот человек из Багдада.

— Я сдержал слово, данное вам, сахиб аш-шурта, потом мне пришлось сдержать слово, данное тому человеку, которого вы с моей помощью посадили в тюрьму. Из-за всего этого я оказался здесь.

Имран вдруг заплакал.

— О чем ты плачешь? — спросил Ахмад Башир.

— Я плачу по Абу Абдаллаху, — ответил Имран.

— Возьми себя в руки, — жестко сказал работорговец, — у них свои игры, а у тебя свои. Радуйся, что цел остался.

— Вы не знаете, — вытирая слезы, проговорил Имран, — вы не знаете, что это был за человек! Никогда не встречал более доброго, умного, сильного и благородного человека!

— Где уж нам, — ревниво сказал Ахмад Башир. Он сильно сомневался в том, что кроме него был еще человек, обладавший такими качествами.

— В бою под Белезмой я спас ему жизнь, — не успокаивался Имран, — он полез первый в пробитый тараном крепостной проем. Абу не заметил лучника, целящего в него в упор. Я пригвоздил его дротиком к стене. Абу улыбнулся мне. А потом арабы стали лить в проем кипящую смолу, и мы оказались в западне. И втроем — я, Рахман и Абу Абдаллах — рубились спина к спине до тех пор, пока не подоспела подмога. Исфах-салар похвалил меня, сказал, что я хороший воин.

— Ладно, прекрати скулить, — брезгливо оборвал его Ахмад Башир.

После недолгого молчания Ахмад Башир сказал:

— Ты изменился, Имран ибн Али ал-Юсуф, ты совершенно другой человек. Но все же я сразу узнал тебя, еще там, в Сусе, на невольничьем рынке. Поэтому и купил тебя.

— Говорят, что нас продавали за бесценок, — заметил Имран.

— Верно, — согласился Ахмад Башир, — эту партию я купил очень выгодно. В Карфагене меня ждет один еврей, мой клиент. Он покупает у меня рабов оптом, потом везет их в Сицилию и продает там.

— Ну, что ж, — сказал Имран, — в Сицилии я еще не был. Интересно, как там люди живут.

— Так же, как везде, — сказал Ахмад Башир, — каждый по-своему. Кажется светает.

Он протянул руку и открыл окошко. В каюту ворвался свежий морской воздух, свеча погасла, но в ней уже не было необходимости. Имран приподнялся и выглянул в круглое окошко. Горизонт был розово-желтым. Дымящаяся над гладью моря пелена разбегалась под его взглядом, обнажая всплески сонной воды.

Ахмад Башир разлил оставшееся вино в чаши, взял свою в руку, поднялся и сказал:

— Пойдем на палубу.

Имран встал и, покачиваясь, вслед за хозяином вышел на палубу. Они поднялись на нос корабля. Ахмад Башир допил вино и бросил пустую чашу за борт. Он обернулся к Имрану и сказал:

— Иногда мне хочется вот так вот, в воду.

Имран покачал головой.

— А я этого никогда не сделаю.

Он допил вино и положил чашу у ног.

Ахмад Башир сказал:

— Ты напомнил мне об Анаис, я очень любил ее. Ты ее не знал, поэтому не задавай вопросов. В память о ней я отпущу тебя еще раз. Да и вообще, в каком-то смысле я несу за тебя ответственность. А? Как считаешь?

— Вне всякого сомнения, — с готовностью отозвался Имран, тая дыхание и надежду.

— Наденешь мое платье, оно будет тебе велико, потом купишь себе, я дам тебе денег, только не бери новое. Я дам тебе денег, чтобы хватило на дорогу домой.

— Я верну, — сказал Имран.

Ахмад Башир махнул рукой.

— Надеюсь, что мне это зачтется. Лодку оставишь в порту, матросы ее привезут обратно.

Через полчаса Имран по веревочной лестнице спустился к воде, где его ждала лодка. Отплыв на порядочное расстояние, он обернулся. Ахмад Башир стоял на носу и смотрел ему вслед. Имран помахал ему. Бывший начальник полиции в ответ поднял руку и опустил ее.

* * *

Деревня была расположена на склоне горы. Саманные двухэтажные дома лепились так плотно, что издали напоминали коробочки, поставленные друг на друга. Но вблизи оказалось, что между ними есть улочки, переулки и тупики.

Имран ничего не помнил, последний раз он был здесь в детстве.

Поплутав между домами, он схватил пробегавшего мальчишку и попросил показать дом Юсуфа. Так звали деда по отцовской линии, к которому он когда-то отправил семью.

— Вон он, — сказал мальчик и показал рукой, — только его нет, умер он.

— Давно? — спросил Имран.

— Давно, лет пять назад. А вы кто, дядя?

— Кто там сейчас живет?

— Тетка с детьми. А вы кто?

Не отвечая, Имран двинулся вперед. Дом был обнесен высокой стеной. Имран постучал в дверь, никто не ответил. Постучал еще, крикнул. Тишина. Долгий подъем в гору утомил Имрана. Его мучили жажда и голод, и еще он очень хотел спать. Изнемогая от жары, Имран огляделся по сторонам. Улочка пустынна. Был полдень. Сидеть у ворот на солнцепеке не было сил, и тогда он решил перелезть через забор. Выискивая щели, он полез по стене. Когда, достигнув верха, он перекинул ногу, собираясь спрыгнуть во двор, оттуда вылетел комок глины, брошенный меткой рукой, и попал ему точно в глаз. Словно лампа вспыхнула у него перед лицом. Едва удержавшись, Имран, схватился одной рукой за подбитый глаз, другой — за забор и стал выискивать врага. От второго брошенного комка ему удалось увернуться. Проследив направление, Имран увидел мальчишку, прятавшегося за крыльцом.

— Ах ты, негодяй, — сказал Имран, — ну погоди!

И спрыгнул во двор.

Фарида, прилегшая отдохнуть в самую жару, была разбужена воплями старшего сына. Испуганная, она выскочила на крыльцо и увидела мужчину, который крутил ухо мальчишке.

— Эй, — закричала она, — ты что делаешь?

Мужчина обернулся, один глаз его был подбит и слезился. Увидев его лицо, Фарида осеклась и закрыла ладонью рот.

— Подумать только, — гневно сказал Имран, сверля ее здоровым глазом, я так страдал из-за этого подлеца, а он мне чуть глаз не выбил!

* * *

Ночью, крепко спящий Имран вдруг открыл глаза, словно его позвали. В то же мгновение сон улетучился. Он долго лежал, пытаясь заснуть. Но вскоре понял, что это не удастся. Некая субстанция, сочлененная из тишины, покоя и счастья, давила на него, тревожа и волнуя. Кто-то окликнул Имрана, чтобы он обратил внимание на происходящее и теперь, когда Имран осознал свое счастье, он не мог заснуть. Осторожно поднялся, вышел из комнаты и сел на крыльце.

Была глубокая ночь, все вокруг было погружено в сон, не было слышно ни звука. И тем не менее тишина была осязаемой, живой, какой она бывает только в горах, где человек в силу географического местоположения и близости к небесам, особенно восприимчив.

Крупные звезды висели так низко, что протянув руку, можно было до них дотронуться. Глядя в небо, Имран подумал о том, что эти звезды были свидетелями всего, что с ним происходило, о том, что через эти звезды он невидимыми нитями связан с людьми, встретившимися на его пути, с теми, кого уже не было в живых. И оттого, что смерть пощадила его, Имран чувствовал вину перед ними. Сверкающей звездами ночью, он сидел на крыльце, и слезы текли по его щекам. В эту минуту он был несчастен, потому что вдруг осознал — семья, к которой он так рвался, не разделит его боль, не спасет его от одиночества, на которое он отныне обречен. Потому что жестокий жизненный опыт дал Имрану особенное знание, которым нельзя поделиться. Потому что не воскресить бесхитростного проповедника Ибрахима, язвительного ученого ходжу Кахмаса, благородного полководца Абу Абдаллаха. Но одно Имран знал абсолютно точно, жизнь ему спасла Любовь, любовь к близким, к этой земле, к этому небу. Это она провела его невредимым по извилистому пути, полному опасностей. Любовь, которая в конечном итоге и есть самое главное, ради чего стоит жить в этом мире.

КНИГА ВТОРАЯ

Часть четвертая

Белая печать

Двух чужаков к дому Имрана привел его же собственный сын. Он встретил их у ручья, куда направился запустить корабль, который смастерил по рисункам отца. Жена Имрана встретила гостей неприветливо. Хмуря брови, она объявила, что муж нездоров, и лежит в постели. Не могла же она сказать, что Имран мертвецки пьяный спит в задней комнате.

— А что с ним? — участливо спрос ил один, похожий на деревенского старосту.

Фарида едва сдержалась, чтобы не сказать, мол, то же, что и каждый день. Как вернулся из тюрьмы, все время пьет, работать не хочет. «Не буду, говорит, — за гроши спину гнуть». А дом разваливается, одежды нет, еще немного и голодать начнут.

— Нездоров он, — повторила Фарида, — а что вам за дело до него?

— Сестрица, — приветливо сказал тот, кто был похож на старосту, — вот он — лекарь, заодно посмотрит твоего мужа, — и указал на своего товарища. «Лекарь» кивнул головой, соглашаясь.

— Мама, я пойду гулять, — сказал мальчик.

— Где твоя сестра? — спросила мать.

— Там, за домом играет, — ответил сын и убежал.

— Зайдите позже, — сказала женщина, — вечером зайдите.

Мужчины переглянулись и «лекарь», шагнув вперед, схватил женщину и зажал ей рот. Второй вошел в дом и, двигаясь бесшумно, нашел комнату, где на полу, завернувшись с головой в простыню, лежал хозяин дома. Человек похожий на деревенского старосту довольно улыбнулся, извлек из складок одежды кинжал и, опускаясь на колено, всадил его в тело.

В следующий миг за спиной убийцы послышался тихий свист. Обернувшись, он успел увидеть мужчину, который, взяв его голову в руки, резким движением повернул ее. Хрястнули позвонки, и убийца со сломанной шеей завалился на бок.

Этот прием Имрану когда-то показал Рахман, начальник охраны Абу Абдаллаха. Имран вытащил кинжал из распоротой подушки и, подойдя к дверному проему, выглянул в коридор. Второй человек удерживал его жену возле крыльца, их не было видно, но Имран знал, что это так потому, что слышал весь разговор. Он проснулся от ощущения опасности еще до того, как чужаки вошли во двор. Это качество было приобретенным, он не обладал им ранее. Имран вылез в окно, обошел вокруг дома и вонзил кинжал в широкую, мокрую от пота спину чужака. Получившая свободу жена бессильно опустилась на землю и теперь сидела, некрасиво растопырив ноги, растеряно переводя взгляд с Имрана на мертвеца.

— Ты же спал, — наконец сказала она. — О Аллах, я чуть не померла со страху! Что все это значит? Кто они такие? Зачем они пришли? Почему ты его убил? А где второй?

— Закрой рот, женщина, — сурово сказал Имран. — На какой из твоих вопросов прикажешь ответить? Поди, встань у ворот, чтобы дети не вошли. А я их спрячу пока.

— А второго ты тоже убил? — недоверчиво спросила жена.

— Я тебе что сказал? — повышая голос, спросил Имран.

Фарида, с изумлением глядя на мужа, поднялась, отряхнула платье и пошла к воротам. Она никак не могла взять в толк, что ее муж Имран, в прошлом тихоня и размазня, а ныне еще и пьяница, сумел так запросто убить двух здоровенных мужчин.

Ночью Имран с помощью жены оттащил тела подальше от деревни и закопал там.

— Днем солнце высушит землю, — сказал он, — не будет видно.

— Что же теперь будет? — дрожащим от страха голосом спросила Фарида. Она очень боялась мертвецов, но ослушаться мужа не могла.

— Уходить мне надо, — сказал Имран.

— Как уходить, — ахнула жена, — куда уходить? Ты же только вернулся, столько лет мы тебя ждали! Никуда ты не пойдешь.

— Прикажешь сидеть и ждать, пока меня убьют?

— Может быть это ошибка? — с надеждой спросила Фарида. — Может быть они ошиблись?

Имран покачал головой.

— Они пришли за мной.

— Но ты же их убил.

— Придут другие. Пошли отсюда.

Имран поднял мотыги и двинулся вниз. Жена охотно последовала за ним.


Имран проснулся от того, что кто-то сопел рядом. Он открыл глаза и увидел свою маленькую дочку.

— Кто это пришел ко мне? — ласково спросил он.

Девочка, не в силах сдержать улыбку, принялась смущенно отводить взгляд. — Так кто же это пришел? — повторил Имран.

Дочь вздохнула и еле слышно сказала:

— Я.

— По делу или просто так?

— По делу, — серьезно ответила дочь.

— Ну.

— Ты сделал Зубейду морской корабль.

— Ну.

— Это значит, ты его больше любишь, чем меня.

— Ты пришла скандалить из-за этого?

— Да, — твердо сказала девочка.

— Во-первых, он сам его сделал, а во-вторых, я вас одинаково люблю.

— Как одинаково? — тут же надулась девочка.

— Я пошутил, — тут же сказал Имран, — тебя я люблю больше.

Девочка просияла.

— Папа, сделай мне кораблик, а то Зубейд много воображает.

— Хорошо, — сказал Имран.

— Хорошо, — довольно повторила дочь, встала и пошла к выходу, словно маленькая старушка.

Имран поднялся, вышел во двор, нашел подходящую щепку и, присев на крыльце, принялся мастерить кораблик. Подошла жена, села рядом.

— Будешь завтракать?

— Буду.

— Что ты решил?

— Мне надо уходить.

— А как же мы?

— Вам ничего не грозит, им нужен только я.

— Мы ждали тебя столько лет, — с горечью сказала жена. — Каждый вечер я думала, чем мне кормить детей завтра. Когда ты вернулся, я решила, что Аллах смилостивился над нами, что теперь мы заживем, как все люди. Может, это ошибка?

Имран покачал головой.

— Это не ошибка, они пришли за мной. Потом придут другие, и я не уверен, что в следующий раз справлюсь с ними.

— Почему они хотят убить тебя?

Имран улыбнулся.

— Пока ты этого не знаешь, я могу быть спокоен за твою жизнь.

— Тогда возьми нас с собой, мы больше не можем жить впроголодь. Мы живем хуже нищих. Те хоть могут попросить милостыню.

— Женщина, — сказал Имран, — не гневи Бога. Если у тебя есть дом, то всегда найдется щепотка зерна. А в дороге нужно платить за все: за кров, еду, покровительство. Я не смогу прокормить вас. Кроме того, взяв вас с собой, я сделаю нас сообщниками, и тогда они убьют всех, у них не останется выбора.

— Куда ты пойдешь? — спросила жена.

— Если меня будут спрашивать, скажи, что я отправился в хадж, — ответил Имран.

Он поднялся и, держа кораблик двумя пальцами за мачту, отправился искать дочь.

* * *

Имран ушел из дома затемно, чтобы до полудня спуститься в долину и оказаться на оживленной караванной тропе, ведущей в Марракеш. Ему было стыдно в этом признаться, но он почувствовал облегчение, оставив за спиной стены дома. Все оказалось совсем не так, как он себе представлял, находясь в разлуке. Дети выросли и совершенно не нуждались в нем, особенно старший сын. Имран все прекрасно понимал, — против природы и времени ничего не сделаешь, — тем не менее, он испытывал глупейшее чувство обиды оттого, что столько душевных сил было отдано страданию. Но хуже было с женой: когда-то его разлучили с родным телом, а вернувшись, он не нашел его. И не только потому, что отвык. Фарида говорила чужим голосом, двигалась иначе и, наконец, от нее пахло по-другому. Она стала чужой, и самого себя Имран чувствовал чужаком в семье. Эта мысль была настолько дикой, что его бы подняли на смех, скажи он об этом вслух, но это было так. Он чувствовал.

В Марракеше Имран хотел присоединиться к каравану паломников, отправляющемуся в хадж к святым местам в Мекке и Медине, но, наслушавшись разговоров о бесчинствах, творимых бедуинами в пути, передумал. Рассказывали, что последний караван при возвращении испытывал такой недостаток воды в пустыне, что люди были вынуждены пить собственную мочу. А недавно вернулись домой паломники, ушедшие в хадж несколько лет назад. Все это время они провели в плену у бедуинов племени бану Хафаджа, где пасли овец, их, освободили войска наместника Куфы, но когда они вернулись домой, оказалось, что жены их повыходили замуж, а имущество было поделено между родственниками. Имран отправился в Танжер, чтобы сесть на корабль и совершить морское путешествие.

Путь его лежал в Багдад, ибо Имран совершенно справедливо рассудил, что враг его врага лучшая защита.


Мы не будем описывать долгий, полный опасностей и лишений путь Имрана, скажем только, что через два месяца он вошел в Багдад через Сирийские ворота. Была пятница, и народ повсюду стекался к соборным мечетям на пятничное богослужение. Во времена халифа ал-Муктадира, о которых сейчас идет наш рассказ, в Багдаде их было пять. Увлекаемый людским течением, Имран некоторое время двигался вместе со всеми. Затем из любопытства спросил у группы набожных людей, не прекращавших перебирать четки во время ходьбы.

— Куда идете, почтенные?

— В пятничную мечеть ар-Русафа, — был ответ.

Имран хотел, было последовать за ними, но вдруг вспомнил Ходжу Кахмаса и загрустил.

Смахнув слезу, он выбрался из толпы и зашагал прочь; пошел по улице Дарб ас-саккаин[101] свернул на улицу ал-Бухарийа,[102] вышел на набережную, через каменный мост Кантара ал-Аббас перебрался на другую сторону реки, где он заметил вывески, говорящие о заведениях, к которым у него после долгой дороги лежала душа.

Корабль, причаленный к набережной, назывался «Посейдон». Имран с любопытством оглядывал его, проходя мимо, но до его обоняния донесся запах жареной рыбы и он ступил на сходни. Шхуна была двухпалубной. Имран сообразил, что если в этом заведении подают вино, то на нижней палубе, подальше от взглядов святош. Вода Тигра в то время была чистой, сидя у открытого окна он крошил в воду хлеб, кормя рыб. Он заказал креветок, жареных на углях и маленький кувшин белого вина. Когда, закончив трапезу и расплатившись, он направился к выходу, подавальщик, тронув его за плечо, сказал:

— Господин, вот тот человек говорит, что ты должен за него заплатить. Имран с изумлением обернулся.

— Который? — спросил он.

Подавальщик указал на человека сидевшего к нему спиной.

* * *

Повелитель правоверных, халиф ал-Муктадир, был человеком невысокого роста; белокожий, коренастый, красивый, несмотря на, маленькие глаза и рыжие волосы. На престол он взошел в тринадцать лет и очень этому был рад, так как избавился от обязанности учить уроки. В детстве отец застал его раздающим сверстникам гроздья винограда. Этого было достаточно, чтобы вынести ему смертный приговор, так как, по мнению ал-Муктафи, маленький наследник, имеющий такое свойство характера, повзрослев, должен был растранжирить государственную казну. Но отец пожалел его.

Халифом он стал в 295 году[103] усилиями вазира ал-Аббаса, который действовал так, послушавшись совета министра ал-Фурата. Коронация ал-Муктадира была незаконной из-за его несовершеннолетия, но законный наследник ал-Мутазза был слишком умен, чтобы придворные допустили его на трон. Главный кади Багдада был казнен из-за того, что отказался присягнуть на верность незаконному правителю.

Но это мало что изменило.

Али ибн ал-Фурат, один из четырех главных министров, был очень умным человеком. Когда встал вопрос о престолонаследии, он рассуждал примерно так: не стоит, делать халифом того, кто знает дом одного, имение другого и сад третьего; того, кто общается с людьми, знаком с жизнью, кого жизненный опыт сделал проницательным человеком, поэтому он рекомендовал ал-Муктадира. Но даже хитроумный ал-Фурат, хорошо знакомый с уловками чиновничьего ремесла тут просчитался, ибо мать халифа, греческая рабыня по имени Ша'аб стала энергично вмешиваться в управление халифатом. Смещала и назначала на посты людей по своему усмотрению и опережала всех в разграблении государственной казны.

События, о которых идет речь, происходили в конце 299 года.[104] В меджлисе, кроме халифа ал-Муктадира, находились: Госпожа, мать халифа, сидевшая за занавесом; вазиры Али ибн Иса и Али ибн ал-Фурат, в прошлом друзья, а ныне соперники; Абу-л-Хасан, глава дивана тайной службы, а также хаджиб ал-худжаб Наср ал-Кушури. Халиф уже устал от дел и церемоний. Он ерзал на троне, всем своим видом выражая нетерпение. К тому же в гареме его ждал евнух Мунис, у которого ал-Мухтадир проходил курс лечения. Но эмир верующих боялся своей матери, и покорно ждал, когда вазиры выслушают и утвердят людей, которых Госпожа желала видеть при дворе.

Секретарь, а это был евнух-негр Муфлих ал-Асвад, заведующий личной перепиской халифа, опустил затекшую руку. Вазиры переглянулись и одновременно пожали плечами.

— А что означает это странное выражение на лицах наших вазиров? — спросила из-за занавески госпожа. Она ни к кому не обращалась, но халиф быстро ответил:

— Это означает, что они согласны. Это хорошо. Прием закончен, все свободны.

— Интересно, — вполголоса спросил ал-Фурат у Али ибн Иса, когда они оказались за дверью, — сколько она потребовала за должности?

Но Али ибн Иса не поддержал эту скользкую тему. Он повернулся к ал-Фурату спиной и, сделав знак Абу-л-Хасану, направился к выходу. Наблюдавший эту сцену глава дивана тайной службы вздохнул и последовал за вазиром.

Али ибн Иса был человеком нелюбезным в обращении, а подчас даже грубым. Совсем недавно во время официальной аудиенции он так накричал на известного филолога ал-Ахфаша, что у того свет померк в глазах, и он, не снеся оскорбления, умер от разрыва сердца. Грубость вазира по отношению к ал-Фурату создавала лишние проблемы для Абу-л-Хасана, так как будучи подчиненным Али ибн Иса, он невольно оказывался противником влиятельного и хитроумного ал-Фурата. А ссориться с ним Абу-л-Хасану не хотелось.

Подошел хаджиб и, обращаясь к ал-Фурату, сказал:

— Господин, эмир верующих велит тебе вернуться.

Ал-Фурат усмехнулся. Али ибн Иса был уже довольно далеко, но слух у него был отменный. По тому, как замедлился его шаг, Абу-л-Хасан понял, что тот все услышал.

Абу-л-Хасан почтительно поклонился, ал-Фурату, прежде чем повернуться к нему спиной, и двинулся за своим начальником.

— Ты видел? — спросил Али ибн Иса, когда они прибыли к нему домой. Абу-л-Хасан кивнул.

— Все больше и больше власти забирает, подлец. А ведь когда-то министром я его сделал.

Абу-л-Хасан хотел сказать, что место вазира ал-Фурат занял по наследству, сменив своего брата, но вовремя сдержался. Вместо этого он сказал:

— Может, ничего особенного?

— Как же, — с горечью возразил вазир, — я ухожу, а его зовут обратно. Значит, от меня что-то скрывают. Ох, не нравится мне это.

— Не стоит придавать этому значения, — продолжал успокаивать Абу-л-Хасан.

Вазир крикнул слуге, чтобы тот принес розовой воды. Это навело Абу-л-Хасана на определенные мысли.

— О, уже время обеда, — как бы ненароком заметил Абу-л-Хасан, надеясь на приглашение. Повар вазира славился своим искусством. Но вазир укоризненно глянул на Абу-л-Хасана и тот, спохватившись, едва не ударил себя по лбу.

Вазир постился. После дворцового переворота 296 года,[105] когда сторонники наследника ал-Мутазза, возмущенные узурпацией власти низложили ал-Муктадира, Али ибн Иса, стоявший за спиной ал-Муктадира, едва не лишился жизни. Казнить его не успели, потому что власть ал-Мутазза продержалась всего один день. Но страха, которого натерпелся вазир, ему хватило на всю оставшуюся жизнь. После этого он перестал пить вино, стал набожен и днем постился.

— Я вам больше не нужен? — осторожно спросил Абу-л-Хасан.

— Мне было бы интересно узнать, зачем вернули ал-Фурата? — глядя в сторону, сказал вазир.

— Вы это узнаете, господин, — поклонился Абу-л-Хасан.

— Можешь идти, — разрешил вазир.


Вернувшись в диван, Абу-л-Хасан потребовал к себе агента, находившегося в аудиенц-зале. Это был один из хаджибов.

Новостей было две. Первая плохая — разговор шел об Али ибн Иса. Когда спросили мнение ал-Фурата, он упрекнул своего коллегу в том, что тот, заботясь о морали людей, подсчитывает, не воруют ли корм у государственных гусей, живущих на багдадских прудах, и в тоже время странно слеп в отношении мизерных налогов, поступающих из Сирии и Египта.

Вторая новость была еще хуже. Говорилось о дееспособности дивана тайной службы. За последний год ни одного раскрытого заговора. Может быть, враги перевелись? Или не засыпают шпионов Кордова и Кайруан? Диван тайной службы проспал заговор 296 года. А ведь эта служба курируется Али ибн Иса.

«Ах, как это нехорошо», — подумал Абу-л-Хасан. До поры он с величайшим уважением относился к ибн Фурату. Это был очень богатый человек. Говорили, что все его движимое и недвижимое имущество составляло сумму порядка десяти миллионов динаров. Жил он на широкую ногу, выплачивал пенсии, ежегодно выдавал поэтам двадцать тысяч дирхемов жалования. От своих агентов Абу-л-Хасан знал, что среди девяти тайных советников, садящихся за стол ал-Фурата, есть четыре христианина. Для огромного количества своих подчиненных вазир держал кухню, которая ежедневно поглощала сотню овец, три десятка ягнят, по две сотни кур, куропаток и голубей. Пища в его дворце готовилась день и ночь. В специальном зале был резервуар с холодной водой и любой пехотинец или кавалерист, полицейский или служащий, появившийся в этом доме мог получить еду и питье.

В день его вступления в должность вазира в Багдаде подскочили цены на бумагу, так как всякому, кто приходил поздравить, он распорядился выдавать свиток мансуровской бумаги.

К тому же он был умен. Правда, ум его был особенного рода. От него не было пользы государству, но ал-Фурат так ловко управлял запутанным финансовым хозяйством, что никто не мог понять, как в данный момент обстоят дела. Он сумел внушить многим мысль о своей незаменимости. Абу-л-Хасан помнил слова Фурата, когда тот еще был министром: «Для правления лучше, когда дела идут с ошибками, чем когда они правильны, но стоят на месте». В ту пору Абу-л-Хасан и ал-Фурат были примерно одного ранга. При встречах приветливо раскланивались и подолгу беседовали. Абу-л-Хасан не мог сказать, как в действительности относится к нему ал-Фурат, так как Абу-л-Хасан был обычным писарем, сделавшим карьеру, а ал-Фурат происходил из знатной семьи, из поколения в поколение наследовавшей государственные посты.

Нынешнюю свою должность ал-Фурат получил, сменив брата. Абу-л-Хасан же получил свое место при содействии вазира Ал-Аббаса ибн ал Абу-л-Хасана, погибшего при дворцовом перевороте 296 года. С тех пор диван тайной службы формально был в ведении Али ибн Иса. По всему выходило, что ал-Фурат хочет прибрать к рукам тайную службу и поставить туда своего человека.

Придя к такому выводу, Абу-л-Хасан отправился домой. Был поздний вечер, и служащие его ведомства изнывали на своих местах. Никто не мог уйти с работы раньше начальника. Это был порядок, который Абу-л-Хасан ввел с самого начала.

Шеф тайной службы жил в квартале знати Баб ал-Маратиб. У него был двухэтажный дом с внутренним двориком и садом.


Имран подошел к незнакомцу, тронул его за плечо и сказал:

— Братец, подавальщик говорит, что якобы ты требуешь, чтобы я заплатил за твою еду и питье. Так ли это?

— А почему бы тебе ни заплатить за меня, — не оборачиваясь, сказал незнакомец, — кажется, задолжал ты мне предостаточно.

Услышав ответ, Имран сказал подавальщику: «Принеси вина» — и сел за стол напротив новоявленного кредитора, который в этот момент добывал мясо из бараньих ребер.

— Приятного аппетита, — вежливо сказал Имран.

Кредитор кивнул.

— Как здоровье, как идет торговля? — продолжал Имран.

Кредитор положил кость, вытер рот и сказал:

— Как ты думаешь, может идти торговля у человека, который покупает рабов, а потом отпускает их на волю?

— Я не просил вас, вы сами так поступили.

Ахмад Башир похлопал Имрана по руке.

— Ну, ну парень, я вовсе не попрекаю тебя. Ты спросил, я ответил. А ты что же, не доехал домой, решил в Багдад податься?

Имран покачал головой.

— Из дома мне пришлось бежать, — сказал он, — Убайдаллах прислал ко мне убийц.

— Почему ты думаешь, что это сделал именно он? — спросил Ахмад Башир.

Имран достал из одежды какой-то предмет и, оглянувшись по сторонам, вложил в ладонь Ахмад Баширу.

— Это я нашел у убийц.

Ахмад Башир тоже невольно оглянулся. Затем раскрыл ладонь и увидел кружок из белой глины, печать, на которой была вырезана надпись. Сдвинув брови, Ахмад Башир прочитал: «Мухаммад ибн Исмаил, имам, вали».[106]

— И что это значит? — возвращая печать, спросил Ахмад Башир.

— Это пароль, по нему исмаилиты узнают друг друга. Такая же печать была у Абу Абдаллаха, да упокоит господь его душу.

Подошел кравчий и наполнил вином чаши. Ахмад Башир поднял свою и сказал:

— Рад тебя видеть живым и здоровым.

— Я тоже, — ответил Имран.

Выпили. Имран положил в рот кусочек хлеба, а Ахмад Башир вновь взялся за свою кость.

— Что-то плохое случилось с вами? — спросил Имран.

Ахмад Башир оторвался от бараньей кости, внимательно оглядел ее и, не найдя ничего съедобного, положил ее на стол. Вытер рот и сказал:

— Я разорен. Компаньон обманул меня. У него не оказалось достаточной суммы с собой, и он выдал мне долговую расписку, а когда я пришел к банкиру, оказалось, что она не обеспечена. Вот так.

— Ах, как это нехорошо, — покачал головой Имран.

— Куда уж хуже. Это удивительно, всякий раз, когда я отпускаю тебя на свободу, на меня сваливается какая-нибудь напасть. Наверное, мне противопоказано творить добро.

Имран сказал:

— Добро не может быть противопоказано.

— Может, — уверенно заявил Ахмад Башир. — Если в мире существует свет и тьма, вода и огонь, небо и земля; значит, в противовес добру имеет право на существование и зло. А значит, кто-то должен нести зло, во всяком случае, не делать добра.

Имран пожал плечами, взялся за кувшин с вином и стал разливать. Ахмад Башир, следя за этой приятной взгляду процедурой, сказал:

— Что ты собираешься делать?

— Выпить, — коротко ответил Имран.

— Прекрасный ответ, — рассмеялся Ахмад Башир, — ответ достойный мудреца. Но я имел в виду, что ты собираешься делать вообще, как жить дальше?

— Не знаю, — замотал головой Имран.

— А где ты остановился?

— Нигде, я сегодня прибыл. А вы?

— Надо же, выходит, мы одновременно прибыли. В Багдаде есть караван-сарай, в котором я собираюсь остановиться. Мне там должны, кое-что. Хочешь, пойдем вместе?

— Пойдем, — обрадовался приглашению Имран, одиночество в незнакомом городе угнетало его.

— Только допьем вино.

— Непременно допьем.

Имран расплатился, допили вино, поднялись и вышли из кабачка. Толькотолько наступила ночь, темнота, опустившаяся на Багдад, была еще прозрачной. Они, не торопясь, пошли по набережной, слушая всплески воды. Мимо проплывали речные суда и прогулочные лодки, на которых светились огоньки, откуда раздавалась музыка, и слышались песни.

— Живут же люди, — одобрительно сказал Ахмат Башир, — умеют веселиться.

Из лодки с крытым верхом, проплывающей мимо, донеслись слова: «Не желают ли господа, прокатиться?»

— А что там у вас? — с готовностью отозвался Ахмад Башир.

— Все что пожелаете — яства и напитки, гурии из райского сада.

— Пойдем, прокатимся, — предложил Ахмад Башир.

— Наверное, это дорого, — замялся Имран, — денег у меня мало.

— Я угощаю, — сказал Ахмад Башир. — Эй ты, причаливай, — закричал он.

Кормчий подвел лодку ближе, матрос спустил трап и помог нашим героям перебраться на палубу. В каюте полы были устланы коврами. Посредине стояла миловидная женщина лет тридцати и с улыбкой вопрошала: «Чего желают господа — вина с чтением стихов и пением песен или ласки наших прекрасных девушек?»

Друзья переглянулись.

— Лучше вина, — сказал Ахмад Башир.

— И того и другого, — сказал Имран.

Женщина поклонилась и вышла. Вошел слуга с огромным подносом, полным снеди и стал выкладывать все на низенький столик, возле которого и сели наши герои, подоткнув бока продолговатыми подушками. Затем появились две молоденькие негритянки в набедренных повязках и с едва прикрытой грудью.

— Э-э, — недовольно сказал Имран, — что у них белых нет?

— Господин не пожалеет, — показывая ослепительно белые зубы, сказала одна из них, — мы лучше, чем белые.

Имран смутился, он произнес эти слова вполголоса, будучи уверен, что девушки не услышат. Он не хотел их обидеть. Чтобы скрыть смущение, он потянулся за вином, но Ахмад Башир остановил его.

— Пусть они разливают, — сказал он.

В руках одной из негритянок появилась цитра, тронув струны, она запела низким голосом:

Позолоти вином твой кубок, мальчик,

Ибо этот день ведь как серебряный.

Воздух окутан белым и стоит, осыпан жемчугом,

Как невеста на смотринах.

Ты считаешь, что это снег,

Нет, это роза, трепещущая на ветвях,

Красочна роза весны, в декабре же она бела.[107]

Вторая девушка наполнила чаши вином и поднесла гостям.

Ахмад Башир поднял чашу и сказал:

— Наша жизнь подобна этой лодке, которая плывет по реке. Выпьем за то, чтобы она как можно долго не останавливалась.

Имран кивнул, соглашаясь, и выпил.

Появилась хозяйка заведения, улыбаясь, спросила: «Нет ли у вельможных гостей пожеланий?» Имран поманил ее пальцем и спросил тихо:

— У вас нет гречанки случайно.

— Увы, господин.

— Жаль, — расстроился Имран.

— Милая, — сказал Ахмад Башир, обращаясь к одной из девушек, — не сиди без дела, следи за нашей посудой, чтобы она не была пустой, а то я этого не люблю.

Девушка кинулась выполнять приказание. Вторая девица, перебирая струны, продолжала петь:

Подобно лилиям на лугах фиалок звезды на небосводе

Джауза[108] шатается во тьме, как пьяная.

Она прикрылась легким белым облачком,

Из-за которого, она то манит, то стыдливо за ним скрывается.

Так красавица из глубины груди дышит на зеркало,

Когда красота ее совершенна, но она еще не замужем.[109]

Ахмад Башир толкнул Имрана в бок:

— Слышал, она еще не замужем, у нас есть шанс. Какую ты себе возьмешь?

Имран пожал плечами, ему было все равно. Он хотел спать. Лодка, приятно покачиваясь, скользил по реке. Слышно было, как плещется вода за бортом. Иногда мимо проплывали огни встречных судов.

Борясь со сном, Имран услышал Ахмад Башира, который сказал:

— Какой странный вкус у этого вина.


Абу-л-Хасан, подойдя к дому, крикнул: «Хамза». Дверь тотчас отворилась, и в проеме появился толстый улыбающийся человек. Абу-л-Хасан отпустил охрану и вошел во двор.

— Хамза, — обратился Абу-л-Хасан к управляющему. — Пожалуй, я прикажу, чтобы тебя больше не кормили.

— Почему господин? — встревожился Хамза.

— Потому что всякий раз, когда ты открываешь мне дверь, я опасаюсь, что твои щеки застрянут в проеме.

— Господин шутит, — догадался управляющий.

— Шучу, — согласился хозяин, однако лицо его осталось серьезным. Он вообще редко улыбался. Иногда, на службе, когда этого требовали обстоятельства.

— Вы будете ужинать? — спросил Хамза.

— Буду, — подумав, сказал Абу-л-Хасан. Есть он не хотел, но спать было еще рано. Надо было чем-то занять себя. — Накрой в саду, — добавил Абу-л-Хасан.

— Сегодня холодно, — озабоченно сказал управляющий, — вы можете простудиться.

— А ты жаровню принеси.

— Вина? — вопросительно сказал Хамза.

— Нет, — ответил Абу-л-Хасан. Ему нужна была ясная голова. — Дай воды умыться.

Совершив омовение, Абу-л-Хасан прошел в сад, где стояла небольшая беседка, увитая плющом.

Появился мальчик-раб, неся жаровню. За ним шел Хамза, держа в руках белый шерстяной плащ. Абу-л-Хасан сел и позволил укрыть свои плечи плащом.

— Сейчас подадут ужин, господин, — сказал управляющий.

Абу-л-Хасан кивнул. Мысли его были далеко. Ясно было как день, что Ибн ал-Фурат прибирает власть к рукам и ему мешает независимый от него начальник тайной службы. Удастся ли склонить Абу-л-Хасана на сторону Фурата еще вопрос, куда проще заменить, поставив своего человека. Всегда неприятно почувствовать угрозу со стороны человека, к которому ты относился с симпатией. Такое ощущение, что тебя предали. Усугублялось все это тем, что Фурат был умен. Было бы уместно сравнить их предстоящий поединок со схваткой льва и волка. Львом, понятное дело, был бы Фурат. «Думай Абу-л-Хасан, думай, — сказал себе начальник тайной службы, — ты не имеешь права потерять все, чего добился в жизни. Фурат получил должность по наследству, а ты ее заслужил, значит, ты умнее.»

Фурат пользовался популярностью в Багдаде. Все славили его доброту и щедрость. Он построил на свои деньги приют для сирот и собирался основать больницу. Но мало кто знал, что на благотворительность уходит едва ли сотая часть из тех денег, что он совершенно бессовестно брал из государственной казны.

Подошла молоденькая служанка, поставила перед Абу-л-Хасаном поднос с закусками и, поклонившись, удалилась. Абу-л-Хасан рассеянно взял свежеиспеченную лепешку, положил на нее кусочек козьего сыра, закрыл его листьями салата вазари и принялся жевать. Появился Хамза и остановился в отдалении, вопросительно глядя на хозяина. Увидев его плутоватое лицо, Абу-л-Хасан вдруг что-то вспомнил, и спохватился.

— Послушай, Хамза, — сказал он.

— Да, господин, — с готовностью ответил управляющий.

— А что это за девушка? — недоуменно спросил Абу-л-Хасан, выставив указательный палец и ведя руку в направлении ушедшей служанки.

— Это ваша новая служанка, господин, — бодро сказал управляющий.

— Вот как, — удивился Абу-л-Хасан, — а кто ты?

— Я ваш преданный слуга, — сказал управляющий.

— А я кто?

— Вы хозяин.

— А разве ты не помнишь, что я тебе сказал год назад?

— Помню господин, но если вы позволите, я объясню. Иудей на рынке, Ибн Лайс, бакалейщик, хороший человек, честный, давно у него покупаю. Вот этот сыр например…

— Ну?

— Денег, говорит, не хватает на жизнь, можно сказать, бедствуем.

— Что же он — торгует, а на жизнь не хватает?

— Понимаете, нуждается он. Просил дочке работу найти. Давно просил. Я подумал, что вам приятно будет, для разнообразия. В доме одни мужчины, а тут женское лицо.

— Отправь ее обратно, — сказал Абу-л-Хасан.

— Слушаюсь, господин.

— Чтоб завтра ее здесь не было.

— Повинуюсь, господин.

Хамза исчез, а Абу-л-Хасан зябко передернул плечами и протянул руки к жаровне. Остывающие угли меняли свой цвет от красного до золотого. Абу-л-Хасан подул на них и тут же зажмурился от поднявшейся золы.

Три года назад он поспешно женился, но жена, к которой он на удивление быстро привязался, умерла, не сумев разрешиться от бремени, и оставила в сердце саднящую рану. После этого Абу-л-Хасан отпустил всю женскую прислугу. Почему-то он был абсолютно уверен, что именно таким образом сумеет освободиться от тоски. Воспоминание болью отозвалось в сердце. Абу-л-Хасан крикнул слугу и приказал подать вина.

Ночью во сне он разнимал дерущихся Фурата и Али ибн Иса, часто просыпался от жажды и жадно пил воду, предусмотрительно поставленную Хамзой у изголовья. Утром, жалуясь на головную боль, он выпил кислого молока, которое, как утверждал принесший его мальчик-слуга, должно снять головную боль. Абу-л-Хасан выпил полкувшина молока, затем стал умываться.

Слуга сказал:

— Разрешите, господин, я вымою вам голову, и все у вас пройдет.

Абу-л-Хасан кивнул. Слуга вымыл ему голову горячей водой, и Абу-л-Хасан действительно почувствовал облегчение. Взяв из рук слуги полотенце, он вытерся, и посмотрел ему в лицо. Мальчик улыбнулся и, проведя рукой по бритой голове, жалобно сказал:

— Господин, я теперь похожа на мальчика, не отправляйте меня домой. Отец не может нас всех прокормить.

— По-твоему все, кого не могут прокормить родители, должны идти ко мне в услужение?

Мальчик, опустив бритую голову, молчал. Проходя мимо Хамзы, открывшего ему дверь, Абу-л-Хасан спросил:

— Это ты придумал?

— Что господин? — недоуменно спросил Хамза.

— Ты обрил ей голову?

— Клянусь господин, она сама, не сойти мне с этого места.

— Ладно, — сказал Абу-л-Хасан, — пусть остается.

Среди человеческих пороков существует один, приносящий владельцу особенно много неприятностей — это жадность. Причем она может погубить даже человека, для которого пороки — просто форма существования.

Ахмад Башир носил на мизинце левой руки перстень. Почему на мизинце? Потому что он не налезал на другие пальцы.

Обычный дешевый перстень из черненого серебра с огромным синим камнем непонятного происхождения, какие чуть ли не на вес продают багдадские медники.

Когда одурманенные и спящие крепким сном посетители были ограблены и раздеты, к их ногам привязали тяжелые камни и собирались столкнуть за борт, но один из убийц заметил перстень и принялся снимать его.

— Брось, — сказал ему товарищ, — я уже пробовал, не снимается, руки отекли.

Но тот не унимался, крутил, пока, разозлившись, не рванул, сдирая перстень вместе с кожей.

Когда с человека живьем сдирают кожу, как бы крепко он не спал, все равно проснется. Так и случилось. Ахмад Башир заревел, как раненый бык и одним ударом опрокинул наклонившегося над ним человека.

— Имран, — закричал Ахмад Башир, — где ты Имран, черт тебя побери.

Всего убийц было четверо, двое в этот момент собирались сбросить Имрана за борт. Сквозь сон он слышал, что его зовут, но как ни силился проснуться, разлепить глаз не мог. Очнулся он в тот момент, когда тяжелый камень потянул его на дно. Грабители двинулись на Ахмад Башира, который, к тому времени уже стоял на ногах. В руках головорезов зловеще поблескивали ножи.

В голове у Ахмад Башира был туман, но первый же выпад он парировал с мастерством, достойным начальника полиции. Нож поменял хозяина, а противник, завопив от боли, со сломанной рукой упал на колени. В лодке было тесно и нападать убийцы могли только по очереди. Второму он всадил нож в самое сердце, а в следующий миг располосовал лицо третьему. Увидев что дела приняли такой оборот, оставшиеся в живых, мешая друг другу, бросились прочь и попрыгали в воду, надеясь вплавь добраться до берега. Человек со сломанной рукой молил о пощаде, но Ахмад Башир безжалостно столкнул его в воду со словами: «Потонешь, туда тебе и дорога».

Он обошел лодку. Ни женщин, ни товарища не обнаружил. Лодка стояла на якоре. Озадаченный, он сел на корме. И тут, из воды показалась чья-то голова.

— Что за черт! Это ты? — спросил Ахмад Башир, признав знакомые черты.

— Я, — проговорил Имран, жадно хватая воздух. Он подплыл к лодке и с помощью Ахмад Башира взобрался на нее.

— Как же ты меня напугал! — упрекнул его Ахмад Башир.

— Извини, — тяжело дыша, ответил Имран, — Нечаянно.

Ахмад Башир, услышав ответ, засмеялся. Глядя на него, засмеялся и Имран. Несколько минут они хохотали, глядя друг на друга.

— Как же ты выбрался оттуда? — все еще всхлипывая, спросил Ахмад Башир.

— Выплыл, — ответил Имран, вызвав новый взрыв смеха.

Имран открыл ладонь и показал остро отточенный небольшой клинок без рукоятки. Показал и спрятал в потайное место в подошве обуви.

— После покушения не расстаюсь с ним.

— Молодец, — сказал Ахмад Башир, — хорошо придумал. Надо и мне так же сделать, отличная штука. А эти шлюхи куда делись, хотел бы я знать? Здорово они нас приласкали.

— Повезло нам, — сказал Имран.

— Если б не это, пропали бы, — Ахмад Башир показал кровоточащий палец и перстень на нем, и рассказал, что произошло.

— Хотел бы я знать, где мы находимся, — сказал Имран, — и как будем отсюда выбираться, — его трясло от холода.

— Надо бы тебе одежду сменить, сухую одеть, — сказал Ахмад Башир.

Он обошел лодку, заглядывая во все углы. Имран снял с себя мокрую одежду и принялся ее отжимать. Донесся торжествующий голос Ахмад Башира и он появился, волоча за собой человека.

— Спрятался, негодяй, — сообщил Ахмад Башир.

Человек упал на колени и взмолил о пощаде.

— Благородные господа, не убивайте меня, я только лишь матрос!

— Врешь, собака, — грозно сказал Ахмад Башир, поднося кинжал к горлу бедняги.

— А кто покажет нам дорогу? — спросил Имран.

— Верно, — согласился Ахмад Башир и опустил кинжал.

— Шелудивый пес, — сказал он, — давай рули, вывози нас отсюда.

— Туда, где вас взяли? — спросил обрадованный матрос.

— По-моему, он слишком много болтает, — заметил Ахмад Башир, — не отрезать ли ему язык?

Матрос бросился выполнять приказание.

— Отвези нас поближе к кварталу Аш-Шаммасия, — крикнул Ахмад Башир. Там караван-сарай, — пояснил он Имрану. — Ты где собирался ночевать?

— В мечети, у меня мало денег.

— Ничего, пойдешь со мной, у меня там номер оплачен с прошлого раза.

Имран, раздевшись догола, отжимал одежду. Ахмад Башир, пошарив по углам, сказал ему:

— Не трудись, приятель, вот сухая, — и бросил ему охапку тряпья.

Имран брезгливо взял одежду в руки.

— Ее, наверное, с убитого сняли, — сказал он, поднося кафтан к светильнику.

— Нет, — уверенно ответил Ахмад Башир, — тебя же они в одежде сбросили.

— На мою они просто не позарились, — резонно заметил Имран, — не хочу.

Он решительно бросил одежду в угол и стал натягивать свою.

— Ишь, — усмехнулся Ахмад Башир, — забыл, как у старьевщика одежду покупал?

Имран не ответил, пытаясь согреться, он яростно размахивал руками. Лодка легко скользила по воде, разрезая серый туман.

— Эй ты, где мы плывем? — крикнул Ахмад Башир.

— Канал ал-Му'алли, господин, — кланяясь, ответил матрос, — уже скоро.

— Смотри у меня, — погрозил ему Ахмад Башир.

Через некоторое время лодка пристала к берегу.

— Здесь господин, — сказал матрос, кланяясь.

— Не врешь? — спросил Ахмад Башир, вглядываясь в очертания домов.

— Нет, господин, здесь рукой подать.

— Что с ним будем делать, а Имран?

— Ничего, пусть живет, — отозвался тот.

— Слышишь, недоносок, мой друг дарит тебе жизнь, он добрый. Но свое занятие лучше бросай, попадешься мне еще раз, не пожалею.

Из тумана донесся голос матроса: «Это были аййары, они вам отомстят, будьте осторожны».

Имран, а за ним Ахмад Башир перебрались на берег. Лодка тут же исчезла в тумане, словно ее и не было.

Ворота караван-сарая были заперты. Естественно, ведь была еще ночь. Но Ахмад Башир принялся стучать, переполошив обитателей.

Чей то голос спросил:

— Кто стучит в столь поздний час?

— Путник, — отозвался Ахмад.

— Иди своей дорогой, путник, в это время мы не открываем, утром придешь.

— До утра еще далеко, открывай, кому говорят, я оплатил ночлег.

— Не открою, — упрямился человек.

— Сейчас ворота подожгу, — пообещал Ахмад Башир.

— Может уйдем, — неуверенно сказал Имран.

За воротами послышались новые голоса, и в щелях ворот появились всполохи света. Это на шум вышел разбуженный хозяин караван-сарая. Дверь открылась. Хозяин, выглядывая из-за спины охранника, сказал:

— Эй вы, уходите, свободных мест все равно нет, а не уйдете, пошлю за полицией, и вас арестуют.

— Может быть, ты меня не узнал, подлая скотина? — грозно спросил Ахмад Башир.

Хозяин взял из рук раба факел и поднес поближе. Узнать он никого не узнал, но дурное предчувствие уже охватило его.

— Разве ты не помнишь, как восемь лет назад ты снял две шкуры с одной овцы, и оплаченную мною комнату отдал другим людям, а потом они чуть не убили меня.

Теперь хозяин вспомнил и, отступив назад, приказал закрыть ворота. Но не тут-то было. Ахмад Башир, протянув руку, ухватил его за бороду, и держа ее в руках, оттолкнув охранника, вступил во двор. За ним вошел Имран.

— Господин, — жалобно сказал хозяин, — а ведь я в больницу вас отправил, помните?

— Помню, поэтому ничего тебе не сделаю. Давай комнату, и будем квиты.

Ахмад Башир выпустил из рук бороду и, указывая на колодезный камень, сказал Имрану:

— Это место едва не стало моим надгробием. Как увидел, сразу в голове зуд появился. — И, — обращаясь к хозяину: — Жить мы будем в той же комнате.

— Господин, — заискивающе сказал хозяин, — не сердитесь, эта комната сейчас занята, я дам вам другую.

— Ну, нет, я этого больше не потерплю, оплаченную мною комнату постоянно кто-то занимает. Придется их выселить, пошли.

Имран дотронулся до руки Ахмад Башира.

— С вами поступили дурно, — миролюбиво сказал он, — если вы поступите так же, зло никогда не кончится.

Ахмад Башир не стал спорить. Он и куражился-то больше для забавы.

— Хорошо, подлая скотина, скажи спасибо моему другу, он добрый человек, а то бы я показал тебе. Давай другую комнату, а этому благородному господину надо высушить одежду.

— Прошу за мной, — облегченно сказал хозяин. — Слава Аллаху, обошлось.

Ахмад Башир заснул мгновенно, лишь только голова его коснулась подушки. Имран же, напротив, долго ворочался, пытаясь согреться, затем ему пришлось выйти во двор по малой нужде. Для этого он надел кабу Ахмад Башира, поскольку его одежду слуги унесли сушить. Когда, вернувшись, он стал раздеваться, из какой-то прорехи в одежде вдруг выкатилась круглая белая печать, точь-в-точь такая же, какая была у него.


Абу-л-Хасан отправился на службу и пробыл там до обеда, разбирая каракули агентурных донесений. Обычно он полагался в этом на специального секретаря, но в серьезных ситуациях делал это собственноручно, надеясь найти слово или происшествие, которые придадут его мыслям правильное направление. Но все было тщетно. Наступил час трапезы. В это время чиновники его ранга отправлялись по домам, чтобы отдохнуть, а затем вечером вернуться к своим обязанностям. Так же обычно поступал и Абу-л-Хасан, но сейчас, чувствуя нарастающее беспокойство, он никуда не пошел. Начальник тайной службы отправил слугу к воротам халифского гарема за едой. Повара, обслуживающие гарем, славились свои искусством, а халифские жены назло друг другу заказывали себе столько блюд, что съесть их все не могли. Поварята затем продавали остатки. Любой человек, ожидающий гостей, мог пойти к гарему и купить там самую изысканную пищу, какую не готовили больше нигде в Багдаде.

Пообедав, Абу-л-Хасан в сопровождении секретаря совершил прогулку по территории халифской резиденции. Одну за другой обошел казармы гвардейцев, Яанисиййа, Муфлихиййа, названные так по именам командиров полков грека Иоанна Яниса и евнуха Муфлиха, отборных солдат аскар-ал-хасса и личной гвардии халифа Мухтарин. На плацу позади халифского дворца происходили учебные бои, доносились звон мечей и шумные возгласы. Участники состязаний были окружены плотным кольцом зрителей. Подойдя ближе, Абу-л-Хасан пробрался в первый ряд. Узнавая министра люди, почтительно, расступались перед ним. Абу-л-Хасан с удивлением отметил, что в этот неурочный час среди зрителей очень много придворных высокого ранга и военачальников. Подняв глаза, он увидел, что на трибуне сидит сам халиф ал-Муктадир и с интересом следит за происходящим. Абу-л-Хасан поклонился на всякий случай, хотя был уверен, что его поклон никто не заметит, и перевел взгляд на ристалище:

— Вот оно что, — пробормотал он себе под нос. Среди участников состязания он заметил ладную фигуру евнуха Муниса. Держа в каждой руке по мечу Мунис сражался против четырех тюрок-гвардейцев. В этой игре выбывшим считался солдат, получивший порез или не удержавший в руках оружие. Мечи в руках Муниса разили с такой ловкостью и быстротой, что Абу-л-Хасан сказал вполголоса, обращаясь к своему спутнику:

— Он больше похож на наемника, этот евнух, а тюрки — на евнухов. Как много людей занимаются, несвойственным им делом.

Мунис вывел из строя троих нападавших, а сам получил ранение от четвертого, на этом бой закончился. Под приветственные возгласы участники боя повернулись лицом к халифу и поклонились. Халиф поднял руку в одобрительном жесте и покинул трибуну.

Учебные бои продолжались, но зрители стали расходиться.

Абу-л-Хасан подошел к Мунису и приветствовал его.

— Воистину ты рожден воином, — сказал он.

— Благодарю тебя, о Абу-л-Хасан, — наклонив голову, ответил Мунис, твои слова много значат для меня.

— Ты ранен, — заметил Абу-л-Хасан.

Из порезов на мускулистых руках евнуха шла кровь. Мунис засмеялся.

— Это хорошо, — сказал он, — раны освежают мужскую кровь.

Подошел лекарь и стал обрабатывать раны дезинфицирующим раствором, а затем наложил повязки.

Подождав, пока тот удалится, Абу-л-Хасан сказал:

— Многие, Мунис, завидуют тому расположению, какое выказывает тебе повелитель правоверных. Но я лично думаю, что это лишь малая толика того, чего ты достоин.

Собравшийся уходить, Мунис остановился и изумленно посмотрел на министра.

Был он среднего роста, но прекрасно сложен: стройный, плечистый с тонкой талией. Встретившись с его голубыми глазами, Абу-л-Хасан отметил, что глаза халифа ал-Муктадира тоже голубого цвета. Удивление Муниса было неподдельным. Он, уже привыкший к положению любимца халифа и к лести окружающих, все же понимал, что разговаривает с очень влиятельным человеком в иерархии халифской империи, который совершенно не нуждался в покровительстве евнуха.

— Ты, Мунис, даже не представляешь, на какую должность я тебя рекомендовал, и все бы получилось, если бы не противодействие Ибн ал-Фурата.

— Какую должность, о Абу-л-Хасан?

— На должность силах-салара.

Потерявший дар речи евнух подошел ближе. Даже в самых смелых мечтах оскопленный раб не мог вообразить себе такое.

— Ибн ал-Фурат? — наконец переспросил он.

— Ибн ал-Фурат, — подтвердил Абу-л-Хасан, — ты же знаешь эту знать, потомственных чиновников, они не любят выскочек, даже если они и умные люди, вроде нас с тобой. У них все время случаются провалы в памяти, они забывают, что даже Али пришлось доказывать свое право на имамат.

— Ты не шутишь, Абу-л-Хасан? — спросил Мунис.

— Нет.

— Значит, нам есть, о чем разговаривать.

— Ты сметлив, — улыбнулся Абу-л-Хасан, — это хорошо. Но не сейчас, слишком много любопытных, к нам прислушиваются.

Мунис кивнул и ушел. Глядя ему вслед, Абу-л-Хасан заметил своему спутнику:

— Оскопить такого героя было преступлением.

— Скопят мальчиков, — ответил секретарь, — в этом возрасте не очень-то и видно, кто герой, а кто трус. Да и монахи по-своему оценивают мужчин.

— Имеет ли он влияние на ал-Муктадира? — спросил Абу-л-Хасан.

— Этого никто не знает, — ответил секретарь, — почему-то к нему благоволит халиф.

Абу-л-Хасан повернулся к секретарю и, пристально посмотрев на него, сказал:

— Это серьезное упущение, надо непременно узнать.

— Слушаюсь, раис.

Тут Абу-л-Хасан увидел ибн ал-Фурата в сопровождении свиты, спешащего к месту учебных боев.

«Старый лис опоздал», — злорадно подумал Абу-л-Хасан. И он был прав. Фурат, услыхав, что халиф наблюдает учебные бои, торопился показать свою заинтересованность в боевом духе гвардии. Но не успел.

Подойдя к нему, Абу-л-Хасан приветствовал вазира. Фурат небрежно кивнул в ответ.

— Не повезло вам, — сокрушенно сказал Абу-л-Хасан.

— Это еще почему? — грубо ответил Фурат.

— Такое зрелище пропустили. Мунис сражался как лев. Сам повелитель правоверных пришел полюбоваться.

Фурат скривился в усмешке.

— Не знаю, как я переживу это, — сказал он.

Абу-л-Хасан улыбнулся, оценив иронию.

Фурат повернулся, собираясь уходить. Абу-л-Хасан сказал ему вслед:

— Повелитель прочит его в военачальники.

Фурат напрягся и медленно повернулся к Абу-л-Хасану:

— Откуда это известно?

Абу-л-Хасан развел руками.

— Вам ли этого не знать. Ходят слухи.

Два царедворца, источая яд, улыбнулись друг другу и разошлись.

«Наживка брошена», — сказал себе Абу-л-Хасан, возвращаясь в диван тайной службы. Особенно его забавляло то, что он импровизировал. Абу-л-Хасан еще не знал, какую выгоду он извлечет из противостояния Муниса и Фурата, но интуитивно чувствовал, что начатая интрига пойдет ему на пользу.


Едва в сознании забрезжил рассвет, как его руки потянулись, пытаясь нащупать плавные изгибы женского тела. Но в следующее мгновение он застонал и поднял голову, проклиная нечистого. Десять лет без малого, как погибла Анаис, а он все ищет ее тепло в этом призрачном предрассветном времени. В комнате он был один. Ахмад Башир удивленно хмыкнул и вслух произнес:

— А где же эта деревенщина?

Оделся и вышел во двор. Порасспросив сторожа, он узнал, что его приятель ушел еще затемно, куда — неизвестно.

— Понятно, а где твой хозяин?

— Здесь где-то ходит.

Оглядев двор, полный всякого люда: торговцев и покупателей, поденщиков и солдат, Ахмад Башир заметил хозяина, который в свою очередь, заметив скандального постояльца, юркнул в ближайшую комнату. Подойдя ближе, Ахмад извлек его оттуда и сказал:

— Я отправляюсь по делам. Если, когда я вернусь, обнаружится, что мою комнату кто-то занял, пеняй на себя, ибо я разобью твою башку об этот колодезный камень. Ты меня понял?

Хозяин, вымученно улыбаясь, кивнул.

Ахмад отпустил ворот его одежды и вышел со двора. Он отправился к набережной, где наняв лодку, велел отвезти себя к каналу ал-Муалли. Это был канал примыкавший к Ад-Дар-ал-Азиз, дворцовому комплексу, на территории которого находились все правительственные учреждения.


Имран ушел из караван-сарая затемно. У привратника он спросил, где находится ближайший рынок, и теперь двигался в указанном направлении. Чувствовал он себя отвратительно: невыспавшийся, в непросохшей одежде, дрожа от холода, он брел по каменистой дороге, старательно обходя лужи, пока не добрался до базара «Сувайка Галиб». Базарные ворота были еще закрыты, и ему пришлось немного подождать. Моросил дождь и Имран, спрятавшись под навесом, размышлял над своим положением. Больше всего его мучил вопрос — случайна ли встреча с Ахмад Баширом. Судя по тайному знаку, можно было предположить, что это новый посланник фатимидского халифа, прибывший за головой Имрана. Но к чему было проявлять столько лицемерия и тянуть время? Но, с другой стороны, чего еще можно было ожидать от старого интригана, каким, несомненно, являлся бывший начальник полиции? Имран с тоской посмотрел на небо, пытаясь в разводах серых туч разглядеть свет. Его знобило. «Кажется, я заболел», сказал себе Имран и стал щупать лоб. Никогда еще ему не было так плохо, даже в тюрьме, в ожидании казни. Он с тоской подумал о караван-сарае, где в тепле спал сейчас Ахмад Башир и едва не пошел обратно. Усилием воли он сдержал себя и еще выше поднял плечи.

Читатель! Вообрази себя стоящим в сырой одежде без денег и с простудной ломотой в теле сумеречным утром на улицах чужого города, даже если этот город называется Багдад, иначе Мадинат ас-Салям, как первоначально назвал его основатель города халиф ал-Мансур.[110] Вообрази и посочувствуй нашему герою.

Заскрипела дверь в воротах, и в проем выглянул сторож.

— О Аллах, уже стоит, — сказал он, завидев Имрана и, видимо, приняв его за поденщика, — вы спать когда-нибудь ложитесь? Во сколько ни открой, уже стоит! Заходи уж.

У Имрана не было ни сил, ни желания объяснять, что он не поденщик, и он вошел вовнутрь.

— Вон, — сказал сторож, указывая рукой, — иди туда, лавка Ибн Лайса, третья справа, ему сегодня нужен работник.

Имран вздохнул и поплелся к лавке Ибн Лайса, ему уже было все равно, он даже почувствовал облегчение, от того, что за него что-то решили.

— Хоть бы спасибо сказал, — крикнул сзади сторож, — скотина неблагодарная.

Имран, не оборачиваясь, поднял руку в знак благодарности.

Лавка была закрыта, но едва Имран стукнул в ставни, как послышался бодрый голос и появился хозяин. Ибн Лайс оказался тучным человеком с красной бородой.

— Поденщик? — спросил он.

Имран кивнул, не вдаваясь в подробности. Он чувствовал озноб и, напрягая тело, пытался унять дрожь.

— Пять дирхемов и обед, согласен?

Имран кивнул.

— Заходи.

Имран вошел в лавку.

— Вон мешки в углу, это соль. Выноси пока их на улицу под навес, сейчас подвода подойдет, в Самарру хочу отправить, у шурина в лавке пусто, просил подбросить товару. Погрузи на телегу, потом дам другую работу.

Имран кивнул и принялся за работу. Он перенес все мешки на улицу, затем погрузил их на подъехавшую арбу. Потом подошла другая арба с товаром, и Имран разгрузил ее. Так он проработал полдня, и его позвали обедать. На кухне, куда его отвела повязанная платком голубоглазая девушка, горел очаг и Имран сел поближе, надеясь согреться. Девушка дала ему тарелку, на которой лежали хлебная лепешка, кусок вареной тыквы и сыр.

— У вас что, пост? — спросил Имран, обозрев содержимое тарелки.

Девушка прыснула и убежала. Через некоторое время Имран услышал, как она сказала:

— Отец, я побегу, меня отпустили только забрать вещи.

Хозяин лавки что-то ответил, но что именно Имран не разобрал, так как в это время заговорила хлопотавшая на кухне женщина.

— Пост, — ворчливо сказала она, — у них каждый божий день пост, второй месяц жалование не платит. Брали кухаркой, а я и стираю и убираю, жена у него умерла, а детей куча, раньше хоть старшая дочка помогала, а он ее в прислуги отдал, и я теперь одна надрываюсь. Тебе, парень, сколько за работу обещали?

— Тебя это не касается, — буркнул Имран. Женщина ему не понравилась. Насилу проглотив кусок хлеба с сыром, он отставил тарелку, опустил голову на руки, а руки на колени. Ему было худо. В горле торчал какой-то кусок, причинявший боль при сглатывании, и он никак не мог согреться. Имран закрыл глаза и тут же провалился в мгновенный сон, где почему-то увидел Рахмана, телохранителя Абу Абдаллаха, который показывал, как надо двигаться в драке с несколькими людьми, чтобы держать всех в поле зрения.

Локоть Имрана соскользнул с колена и, роняя голову, он очнулся.

Кухарка, подойдя ближе, взглянула ему в лицо и сказала:

— Мужчина, кажется, у тебя жар, ты болен?

— Кажется, — едва слыша свой голос, ответил Имран.

— Эй, работник, где ты там?

Имран поднялся и пошел на зов.

— Не туда, — сказала кухарка, — выход вон там.

Ибн Лайс отвел Имрана на склад и принялся объяснять, что делать, но вдруг послышался чей-то истошный крик и слова: «Отец, отец». Торговец сделался бледен, говоря: «Господи, спаси и помилуй», выскочил наружу, откуда вскоре донеслись возбужденные голоса, а затем звук смачной оплеухи. Немного помедлив, Имран выглянул, и глазам его предстала следующая картина. Двое мужчин наскакивали на торговца, за спиной которого пряталась его дочь, та самая голубоглазая девушка, которая недавно принесла Имрану еду.

Имран вышел, надеясь своим появлением разрядить обстановку. Его это, конечно, не касалось, но и сидеть на складе, делая вид, что ничего не слышишь, было бы трусостью.

— Хозяин, — вежливо сказал Имран, — не нуждаетесь ли вы в моем участии?

— Не надо, — сказал Ибн Лайс, скосив глаз на работника. Защищая свою дочь он все же боялся преступить пределы дозволительные торговцу-иудею, живущему среди мусульман, и надеялся, что негодяи, приставшие на улице к его дочери угомонятся, отвесив ему пару оплеух.

— Эй ты, недоносок, — сказал один из мужчин, обращаясь к Имрану, зайди в свою конуру и не высовывайся.

Имран ощутил знакомое возбуждение и улыбнулся. Как давно он не ощущал этого пьянящего чувства!

— Иди сюда, сын потаскухи, — сказал Имран, ему стало вдруг легко и недомогание как рукой сняло, — иди сюда.

«Сын потаскухи» и второй, его товарищ, оставили своих жертв и подступили к Имрану. Это были молодые люди в халатах подбитых ватой и в заплатанных шароварах. У каждого на плече висел аркан, а на поясе нож. Извлекая из подошвы нож, Имран успел удивленно отметить, что эти негодяи ходили вооруженными, в то время как ношение оружия населению было запрещено. Первый выпад Имран успешно отбил ногой и, не давая противнику подобрать выбитый нож, поднял его сам, видя растерянность, отразившуюся на лицах врагов, не ожидавших такого отпора. Комната была мала, и их численный перевес не имел особенного значения. Имран бросился вперед и, сделав несколько молниеносных движений, нанес обоим глубокие порезы, отчего лица противников окрасились кровью. В довершении ко всему, тот, у кого в руках еще остался нож, споткнулся о словно ненароком подставленную ногу Ибн Лайса и грохнулся оземь. Нож при этом оказался в пределах ноги Ибн Лайса и тот не преминул наступить на него. Имран, не теряя времени, освободил одну руку и нанес противнику прямой удар в челюсть. Негодяй, взмахнув руками, упал на своего дружка. Имран, принялся, было, избивать обоих ногами, но ему это очень быстро надоело. С помощью торговца он вышвырнул негодяев из лавки.

Ибн Лайс расплылся в улыбке.

— Ах, как славно мы их вздули, — восхищенно сказал он.

Имран, тяжело дыша, спрятал свой кинжал. Заметив радостный взгляд девушки, он невольно смутился. Протянув нож хозяину, сказал:

— Спрячьте это.

Хозяин повертел в руках ножи, помрачнел и бросил их в угол.

— Зря ты, парень, полез не в свое дело, — расстроено сказал он, — это были айары, с ними лучше не связываться. Придут, не сносить мне теперь головы. Ох, надо пойти к хаджиб-ал-бабу.[111]

— Кто это, айары? — спросил Имран, припоминая, что он уже слышал это слово.

Хозяин, не отвечая, выглянул на улицу.

— Кажется, ушли. Эй, старуха!

На зов вышла кухарка.

— Отведи ее.

— Сам бы отвел, хозяин, боюсь я, — жалобно сказала женщина.

— Я бы отвел, да боюсь, вернутся, лавку еще сожгут. Эх, парень, наделал ты делов! Не умер бы я от пары оплеух.

— До чего ж ты неблагодарный человек, — разозлился вдруг Имран, — все вы торговцы такие.

Ладно, придержи язык, — остановил его Ибн Лайс, — ишь разошелся.

Имран вдруг почувствовал такую слабость, что вынужден, был схватиться за стену, чтобы не упасть. Боевой пыл исчерпал в нем последние силы, и сейчас болезнь неумолимо накатывалась на его тело.

— Больной он, хозяин, — сказала кухарка, — жар у него, простыл бедолага. Много не наработает.

— Ладно, идите, — приказал Ибн Лайс, — я пригляжу за ним, не гнать же его теперь, да быстрее возвращайся.

Девушка бросила на Имрана благодарный взгляд, улыбнулась и исчезла за порогом.

Хозяин взял Имрана за локоть и повел, говоря:

— Пойдем к очагу, я дам тебе попить горячего, согреешься.

Усадив работника поближе к огню, Ибн Лайс сказал:

— Жаль, парень, что Коран запрещает вам вино. Я бы сейчас согрел тебе кружку, сразу полегчало бы.

— Ты что, читал Коран? — спросил Имран.

— Нет.

— И я не читал, так что неси вино и не доверяй болтовне глупцов.

Хозяин хмыкнул, пошарил в углу и достал закутанный в тряпье кувшин.

— Я тоже горячего попью, — сказал Ибн Лайс, наливая вино в железную миску и ставя ее на огонь.

По комнате тотчас поплыл пряный винный дух.

— Смотри, как бы не закипело, — через некоторое время заметил с беспокойством Имран.

— И то, — согласился хозяин. Снял миску и разлил вино в глиняные чаши.

Имран сделал несколько глотков, обжигаясь и дуя на вино, и блаженно вздохнул. Это было именно то, чего ему сейчас недоставало.

— А куда ты дочку отправил?

— Служит она у одного вельможи.

— Торговля плохо идет?

— Плохо. Еле концы с концами свожу. В городе был голод прошлой зимой. Два раза грабили лавку, еле поднялся. Жена умерла, детей выводок целый. Пришлось старшую пристроить.

— Замуж бы выдал.

— Не берут.

— Почему? Она красивая.

— Иудеи мы, мало здесь нас, — сказал Ибн Лайс.

— А ты, приятель, откуда взялся.

— Издалека, — уклончиво ответил Имран.

Осторожность украшает героя.

Ибн Лайс понимающе усмехнулся и не стал настаивать на ответе.

— Как же тебя сюда занесло?

Имран тяжело вздохнул и поставил пустую чашу у ног.

— Жизнь, — сказал он, — это старая шлюха и дает она тому, кто превосходит остальных в подлости, коварстве и вероломстве.

Ибн Лайс при этих словах едва не пролил вино.

— Крепко сказано.

— Я бы крепче сказал, да слов таких не знаю. А знаю одно, — в жизни нет справедливости. Благородные люди прокладывают дорогу проходимцам. Погибает всегда герой, часто с помощью проходимцев. А возмездие почему-то никого не настигает.

Ибн Лайс внимательно посмотрел на Имрана.

— Однако на простого поденщика ты не похож.

Имран пожал плечами.

— Ты ошибаешься, парень, — вздохнув, сказал Ибн Лайс, — справедливость есть, только она, как бы это сказать. Она велика, как велик Господь Бог и творит он ее по своим меркам. Ведь когда ты наступаешь на муравья, ты не думаешь о том, что творишь зло, а муравей при этом говорит, что нет справедливости, человек мол, раздавил его и пошел себе дальше, и кара его не настигнет.

— Значит, мы муравьи? — спросил Имран.

— Выходит так, — с грустью ответил Ибн Лайс.

Наступило молчание. Огонь в очаге стал угасать. Ибн Лайс поднялся, чтобы подбросить сучьев. Когда он вернулся, Имран спал, уронив голову на грудь. Торговец дотронулся до его лица. Работник пылал как жаровня. «Эх, сказал хозяин, — нанял я тебя на свою голову». Он растолкал Имрана и помог ему дойти до лежанки. Вернулась кухарка, подошла к хозяину, и они долго разговаривали, стоя над Имраном. Их голоса раздражали нашего героя и он, с трудом разлепив веки, сказал:

— Нельзя ли потише.

— У тебя в Багдаде есть родные или знакомые?

— Есть, — ответил Имран и провалился в беспамятство.

В поздние послеобеденные часы Абу-л-Хасан нанес визит вазиру Али ибн Иса. Ему пришлось ждать, так как вазир диктовал поручения своим чиновникам. Наконец, к Абу-л-Хасану вышел секретарь и пригласил войти. Глава тайной службы вошел и склонился в поклоне.

Али ибн Иса сидел, спиной к занавеске, и производил впечатление очень бодрого, несмотря на свой возраст, а было ему больше шестидесяти, человека. Но начальнику шпионов было известно, что занавеска закрывает стенную нишу набитую подушками, на которые опирался, усталый вазир.

— Рад видеть тебя, о Абу-л-Хасан, — произнес вазир, — должен сказать, что при твоем появлении у меня всегда светлеет в глазах.

— Ваши слова — лучшая награда для меня, — ответил Абу-л-Хасан, — но справедливости ради замечу, что светлеют ваши глаза от света ваших глазах отражающегося от меня.

— Другой ответ был бы недостоин раиса тайной службы, — с улыбкой сказал вазир, — но довольно говорить друг другу любезности. Скажи, что нового при дворе?

— Все хорошо, хвала Аллаху, видел повелителя правоверных, жив-здоров, выглядит прекрасно, — Али ибн Иса удивленно поднял брови.

— Неужели он дал тебе аудиенцию?

— Нет. Я видел его на ристалище. Эмир верующих наблюдал поединок евнуха Муниса с гвардейцами.

— С дейлемитами?

— Нет, с тюрками.

— Что бы это значило? — спросил вазир.

— Гвардейцев, между прочим, было четверо, а Мунис один.

— Вот как, — рассеянно удивился Али ибн Иса, — и что бы это значило?

— У меня есть соображения на этот счет.

— Прошу.

— Халиф желает видеть Муниса военачальником, но в силу своей молодости, испытывает некоторую неуверенность в целесообразности этого.

— Военачальником? Евнуха и раба? Ты уверен в этом?

— В этом нет ничего удивительного, я видел, как он дрался сегодня, это прирожденный воин. Было бы удивительно, если бы халиф прочил на это место человека более достойного, но не имеющего к этому призвания. К тому же история знает немало примеров тому, как рабы проявляли способности, подобающие государственным мужам.

Абу-л-Хасан умышленно не дал прямого ответа на вопрос. Во-первых, если дело не выгорит, можно будет утверждать, что им было высказано лишь предположение. Во-вторых, не говоря прямо, он давал возможность вазиру через некоторое время счесть эту версию своим умозаключением.

— Но он евнух, — настаивал Али ибн Иса.

— Я думал об этом.

— Любопытно.

— У евнухов удаляется часть тела, которую принято считать мужским достоинством. Следовательно, случись им получить доверие и возможность, не вообразить рвение, с каким они будут компенсировать свой недостаток.

— Возможно, — задумчиво сказал Али ибн Иса, постукивая указательным пальцем по лбу, — но твои умозаключения представляются мне слишком сложными. Кстати, это беда умного человека. Любую возникшую проблему он старается продумать путем сложных логических построений, и в семи случаях из десяти он проигрывает, так как противник, оказывается, двигался простейшим путем, то есть тем, какой приходит на ум сразу.

— Прошу простить меня. Наверное, вы устали, а я утомляю вас своими домыслами.

— Нет, нет, ты хорошо сделал, что рассказал мне об этом. Сомнительно, что халиф поступит так, как ты говоришь, но поступил ты правильно.

— Вы позволите мне удалиться?

— Да, конечно, иди отдыхай. Я доволен тобой.

У выхода Абу-л-Хасан остановился и произнес то, что приберегал напоследок.

— Кстати, Ибн ал-Фурат тоже был там, — Али ибн Иса встрепенулся и посмотрел на Абу-л-Хасана.

— Ибн ал-Фурат?

— Да, и простите, мне только сейчас это пришло в голову.

— Что именно?

— Если Ибн ал-Фурат озвучит тайное желание ал-Муктадира, он усилит свое влияние.

— Не называй повелителя правоверных по имени, это невежливо, и не мне учить тебя манерам.

— Простите, — сказал Абу-л-Хасан, склонился в почтительном полупоклоне и так быстро исчез, что в следующее мгновение, всемогущий вазир сделал мозговое усилие, чтобы сохранить в памяти воспоминание о начальнике тайной службы.


Абу-л-Хасан покинул дом вазира с улыбкой на устах. Он был доволен собой.

Перед тем как отправиться домой, он зашел в присутствие, чтобы прочитать последние донесения агентов. В приемной навстречу ему поднялся тучный мужчина в черной чалме и, не дав опомниться, заключил в объятья. Силой посетитель обладал изрядной, как ни пытался Абу-л-Хасан отстраниться, ничего не получилось. Он лишь поймал взгляд секретаря, настороженно следившего за ними и делавшего какие-то знаки.

— Дорогой друг, — бубнил в ухо незнакомец, — как я рад вас видеть!

Получив, наконец, свободу движений, Абу-л-Хасан вгляделся в лицо посетителя и… какое-то давно забытое, но оставившее светлую печаль, событие глянуло на него глазами посетителя. Секретарь сказал на всякий случай:

— Господин сказал, что вы его ждете.

— Это вы, вы живы! — наконец произнес Абу-л-Хасан.

— Да, это я, раис. Будучи проездом в славном городе Мансура, не мог не навестить вас.

Бывший сахиб аш-шурта был бодр и весел.

— Вы правильно поступили.

На лице Абу-л-Хасана была неподдельная радость:

— Что же мы стоим, проходите в мою комнату.

Идя за Ахмад Баширом, раис чуть не засмеялся, до того он был рад видеть этого человека живым. Узнав о смерти Ахмад Башира, Абу-л-Хасан расстроился, пенял себе за недостаточное участие в судьбе человека. И чем более прочилось положение Абу-л-Хасана, и росло его благосостояние, тем более терзали его угрызения совести.

Вошли в комнату, и Абу-л-Хасан сказал:

— А зачем сюда, поедем ко мне домой.

— Стоит ли беспокоиться, — неуверенно сказал Ахмад Башир.

— Стоит, стоит. Помните, как славно вы угостили меня в Сиджильмасе?

— Давно это было, — невесело произнес Ахмад Башир.

Абу-л-Хасан вызвал охрану и предложил гостю последовать за ним.

— К чему столько солдат? — удивился Ахмад Башир, увидев отряд вооруженных людей.

— Положение обязывает, — сказал Абу-л-Хасан, — вы не видели выезд Назука.

— Кто этот Назук?

— Сахиб аш-шурта Багдада.

— Надо же, — процедил сквозь зубы Ахмад Башир.

Абу-л-Хасан положил руку на плечо Ахмад Башира.

— Простите меня, друг мой. Если бы вы знали, как я переживал вашу неудачу.

— Пустое, — беспечно отозвался Ахмад Башир, он уже справился с собой, я недурно провел все это время, многое повидал. Должен вам сказать, что умному человеку все равно, чем заниматься, он во всем добьется успеха, главное — не бояться риска.

— Совершенно верно, — подхватил Абу-л-Хасан, — прекрасно сказано.

Всегда приятны слова, освобождающие вас от чувства вины, которое появляется при виде человека, обошедшегося без вашей, необходимой для него помощи.

— Уже скоро, — сказал Абу-л-Хасан, — вон за тем поворотом мой дом.

Процессия двигалась неспешным шагом. Улицы были безлюдны. Редкие прохожие торопились уступить дорогу военным. Начинало темнеть, и блестящая луна неумолимо поднималась на небосвод.

— Какая хорошая в этом году зима, — заметил Абу-л-Хасан, — вы не находите?

Поговорили немного о погоде. Абу-л-Хасан сказал, что морозы случаются редко, но каждый раз это стихийное бедствие для Багдада. Голод, мор и, как правило, народные волнения.

У ворот своего дома Абу-л-Хасан отпустил охрану, надо признаться, пользовался он ею редко. Начальнику тайной службы не подобает привлекать к себе внимание. Захотелось произвести на гостя впечатление.

— Хороший дом, — сказал, оглядевшись, Ахмад Башир, — да будет вам польза от него.

— Благодарю вас, — ответил Абу-л-Хасан, и приказал подать ужин…

Вслед за хозяином, Ахмад Башир поднялся на второй этаж. Комната была устлана коврами, вскоре слуга внес мраморную столешницу, а другой, торопясь, принялся уставлять ее закусками, хлебом, кубками для питья. Руководил всем этим уже известный читателю, Хамза.

Вино принесли в последнюю очередь. Два стеклянных запечатанных сосуда. Абу-л-Хасан собственноручно вскрыл один и наполнил кубки.

Выпили, пожелав, друг другу добра и здоровья. Хамза прислуживал за столом, но вскоре был отправлен вниз.

— Я позову, — пообещал хозяин.

Первый сосуд опустел довольно быстро. Беседа ладилась. Вспоминали подробности поимки лже-махди, смеялись. Но в какой-то момент Ахмад Башир, помрачнев, сказал:

— Удавить надо было его тогда в тюрьме. Сколько лет сражений, сколько достойных людей погибло, не говоря о том, что его люди убили Анаис. А что ему стало, царствует и все наши усилия пошли прахом. Кстати, что стало с той бумагой, которую мы взяли у него? Я не слышал фетвы, где бы она фигурировала.

Абу-л-Хасан усмехнулся.

— Между прочим, я испытал разочарование раньше вас. Я ехал, прижимая к груди вожделенную бумагу. Вообразите гордость, с какой я вступил во дворец, но оказалось, что я приехал не вовремя. В тот день случилась свадьба. Халиф выдавал свою дочь замуж, им было не до пустяков. На следующий день у всех болела голова с похмелья, правда, к вечеру я получил свою нынешнюю должность, что я считаю невероятным везением. Ведь обо мне могли забыть. Что же касается фетвы, то пока Убайдаллах сидел в тюрьме, она была неактуальна. Потом случился заговор, дворцовый переворот, изменилась политическая ситуация.

— Значит, все было напрасно. Подумать только, какие потрясения я испытал, и все для того, чтобы у них изменилась политическая ситуация, злобно сказал Ахмад Башир.

Наступило неловкое молчание.

Вот они — две стороны одной монеты.

Плюсы и минусы одного и того же дела. За столом сидели два человека, из которых один нажился, а другой разорился на одной и той же торговле.

Чтобы разрядить напряжение, возникшее за столом, Абу-л-Хасан крикнул управителя.

Появился Хамза и, скрестив руки на груди, стал перед ними. В уголках его губ таилась доброжелательная улыбка.

Абу-л-Хасан долго молчал, глядя на хаджиба тяжелым взглядом, но раздражение его улеглось и вместо того, чтобы сорвать на нем зло, он спросил:

— Ну, что новенького?

— Где, хозяин? — невозмутимо спросил Хамза.

— Ну, где-нибудь, вообще.

— Анна.

— Какая Анна? — удивился Абу-л-Хасан.

— Ваша новая служанка, господин.

— А-а, и что же с ней случилось?

Ахмад Башир, до того безразлично пивший вино, услышав женское имя, заинтересовано посмотрел на слугу.

— Я отпустил ее домой, — продолжал Хамза, — взять свои вещи, так вот, когда она возвращалась, к ней привязались два айары. Поведение их было столь непотребным, что ей пришлось спасаться бегством, но, мерзавцы не успокоились и стали преследовать ее и даже ворвались к ней домой. Ее отец пытался успокоить их, но безуспешно и, если бы не работник-поденщик, случившийся там, страшно подумать, чем все могло бы кончиться.

— Что же сделал работник? — спросил Абу-л-Хасан.

— Работник вышел на шум из другой комнаты и, видя такое дело, обругал их последними словами. Они бросились на него с ножами и, представьте себе, работник, вместо того чтобы дать деру, как сделал бы любой нормальный человек на его месте, например, я, вдруг тоже достает нож и начинает столь искусно им орудовать, что обращает айаров в бегство.

— Надо же, — сказал Абу-л-Хасан.

— Я говорю, — продолжал Хамза, — что не мешало бы в каждом доме иметь по такому работнику, тогда айары не распоясались бы так.

— Это верно, — согласился Абу-л-Хасан.

— А откуда он достал нож? — спросил Ахмад Башир, внимательно слушавший хаджиба.

— Не знаю, господин, — пожал плечами Хамза.

— А нельзя ли спросить?

— Сейчас узнаю, — ответил Хамза и, обращаясь к Абу-л-Хасану, — вы позволите, господин?

— Иди, — разрешил хозяин.

Хамза с достоинством склонил голову и вышел.

— Что это за айары? — спросил Ахмад Башир. — По-моему, я где-то уже слышал это слово.

— Банда разбойников, — раздраженно сказал Абу-л-Хасан, — городское дно, отребье, никчемные мастеровые, разорившиеся лавочники и прочая чернь. Они якобы придерживаются кодекса чести: сдержанность, сила воли, стойкость и пренебрежение к боли, преданность в дружбе, целомудрие (не прелюбодействуют не лгут, соблюдают харам[112]), не бесчестят женщин, а вместе с тем они не гнушаются забирать имущество у людей и причину для этого придумали, мол, богатство — причина людской злобы. Узнают они друг друга по заплатанным штанам и особому языку, носят ножи и арканы.

— Кажется, в Багдаде запрещено ношение оружия, — заметил Ахмад Башир.

— Это так, но для них время от времени делают исключение. Некоторые умники считают, что от них может быть польза в деле наведения порядка в городе, что они могут быть народной дружиной и помогать полиции, и действительно было время, когда они хорошо проявили себя, защищая Багдад в 196 году[113] при осаде города армией ал-Ма'муна.

— Но все это чревато последствиями, — сказал Ахмад Башир, — черни нельзя давать оружие.

— Сразу видно настоящего полицейского, — улыбнулся Абу-л-Хасан.

— Скорее это выглядит так, — когда власть не может справиться с ними, она, чтобы скрыть свою беспомощность, придает айарам некоторую законность.

— До чего же приятно разговаривать с умным человеком, — с досадой сказал Абу-л-Хасан.

Неприятно, когда вещи называют своими именами, как никак он был представителем власти.

Появился Хамза.

— Она не помнит, — заявил он.

— Ну ладно, — сказал Ахмад Башир, — все равно надо сходить, посмотреть.

— А что такое? — спросил Абу-л-Хасан.

— Товарищ мой потерялся.

— Багдад город большой, почему вы думаете, что это именно он?

Ахмад Башир улыбнулся.

— Не знаю, мне так показалось, по повадкам смахивает. А!!! Подождите, вы же его знаете. Помните того бродягу в Сиджильмасе, крестьянина, приговоренного к смерти, мы использовали его в операции против Убайдаллаха. Вы еще обещали выхлопотать ему помилование.

— Да, да, — рассеянно сказал Абу-л-Хасан, — но я свое слово сдержал. Кстати, и в отношении вас тоже.

— Да, — согласился Ахмад Башир, — кто же знал, что так получится.

— Вы не сказали мне, чем сейчас занимаетесь, — сказал Абу-л-Хасан, чтобы переменить тему.

— Разве? — удивился Ахмад Башир. — А вы спрашивали?

— Кажется, нет.

— Так поэтому, наверное, я и не сказал. Я занимаюсь торговлей, вернее, занимался до последнего времени, и дела шли успешно, пока я по глупости не сделал доброе дело, тут-то меня и взяли в оборот. Есть люди, которым благотворительность противопоказана, вы понимаете, о ком я говорю?

Абу-л-Хасан засмеялся.

— Вы говорите загадками, друг мой.

— В следующий раз я расскажу вам эту историю, а сейчас мне надо поторопиться, чтобы застать на месте того поденщика. Сдается мне, что это все-таки мой приятель. Он со странностями, сегодня утром неизвестно на что обиделся и ушел от меня. Скажите мне напоследок, все-таки это не дает мне покоя, тот протокол допроса у халифа… или он даже не покидало пределы вашего ведомства и наш труд оказался напрасен?

— Я передал протокол вазиру Аббасу, моему тогдашнему начальнику, а как он с ним распорядился — неизвестно, известно только, что сам он был убит во время заговора против нынешнего халифа.

Ахмад Башир поднялся.

— Благодарю за угощение, вы позволите навестить вас еще раз? Я пробуду в Багдаде еще какое-то время.

— Я буду рад видеть вас, друг мой.

— Может ли слуга показать мне дом, в котором живет ваша служанка?

— Конечно, но может быть, вызвать охрану, ведь айары могут вернуться. Несмотря на свой кодекс, они народ довольно злобный и мстительный.

— Не стоит беспокоиться.

Абу-л-Хасан долго уговаривал гостя, но тот был непреклонен.

— Где вы остановились? — напоследок спросил Абу-л-Хасан.

Ахмад Башир широко улыбнулся.

— Все там же, караван-сарай в квартале Аш-шамасия. Вы позволите расспросить вашу служанку?

Абу-л-Хасан вызвал Анну, и Ахмад Башир задал ей несколько вопросов. Затем он раскланялся.

Оказавшись за воротами, он сказал себе: «А девица недурна», и в сопровождении слуги отправился к дому Ибн Лайса.

Абу-л-Хасан, оставшись наедине с Анной, еще раз расспросил ее. Девушка подробно рассказывала о случившемся, а Абу-л-Хасан невольно разглядывал ее. Стриженую голову она повязала платком, пропустив концы под подбородком и сделав узелок на затылке. В уголках губ таилась улыбка, которая почему-то вселяла в Абу-л-Хасана неясную тревогу. Закончив рассказ, она подняла на хозяина голубые глаза, и от этого взгляда Абу-л-Хасан почувствовал себя зеленым юнцом. Глубоким вздохом он возобновил положение вещей и сказал:

— Хочешь вина?

Служанка помотала головой.

— А еды?

Она утвердительно кивнула.

— Ешь.

Анна благодарно кивнула и присела к столешнице.

— Сколько тебе лет? — через некоторое время спросил Абу-л-Хасан.

— Тринадцать, господин, — с набитым ртом сказала девушка.

Абу-л-Хасан никому из слуг не позволил бы отвечать с набитым ртом, но сейчас он только улыбнулся.

— Ты помогла мне утром, боль прошла очень быстро.

— Я рада, что смогла это сделать.

Анна перестала есть и поднялась из-за стола.

— Ешь, что же ты?

— Спасибо я сыта.

— Но ты не могла так быстро насытиться.

— Честно говоря, господин, я не хотела есть, Хамза накормил меня. Просто мне показалось, что вам будет приятно посмотреть, как я ем.

Изумленный Абу-л-Хасан спросил:

— Почему же ты в таком случае не выпила вина, чтобы доставить мне удовольствие?

— Это другое, у господина создалось бы обо мне превратное впечатление, питье вина не красит девушку.

— А ты умна.

— Спасибо, господин.

Девушка определенно нравилась ему. Платье и кафтан, надетые на Анну не давали никакой возможности разглядеть ее формы. Подумав об этом, Абу-л-Хасан непроизвольно протянул руку и наткнулся на ее упругую грудь. Издав пронзительный визг, Анна отпрыгнула в сторону. Прибежал испуганный Хамза. Не решаясь войти, он остановился за дверью и кашлянул, давая знать, что он поблизости.

— Прости, — сказал девушке Абу-л-Хасан, — у меня это получилось нечаянно, можешь идти.

Анна поклонилась и вышла из комнаты.

— Можешь войти, — разрешил Абу-л-Хасан.

— Ну, — весело спросил Абу-л-Хасан, — чего ты прибежал?

— Я подумал, господин… — Хамза замялся.

— Чего ты подумал, что мне может понадобиться твоя помощь? Но я не настолько еще стар.

Хамза стоял, утратив дар речи.

— Ты думаешь, я не могу взять ее к себе на ложе? — продолжал Абу-л-Хасан.

— Можете господин, но я не думаю, что от этого будет польза. Она не рабыня, к тому же иудейка, ее отец поднимет шум, подаст жалобу.

— Хамза, а с чего это ты покровительствуешь ей, уж не получил ли ты от ее отца бакшиш?

По тому, как Хамза вдруг напустил на себя полнейшее безразличие, Абу-л-Хасан понял, что без этого не обошлось.

— Я, господин, сразу проникся к ней расположением, — наконец нашелся Хамза. — Она девица неглупая, к тому же недурна собой.

— Это верно, — рассеянно сказал Абу-л-Хасан, его мысли уже приняли иное направление.

Хамза хорошо знал своего господина, заметив, особенное выражение его лица, он молча поклонился и вышел, радуясь, что все обошлось.

Последние полчаса перед сном Абу-л-Хасан задавал себе один и тот же вопрос — для чего бывшему начальнику полиции понадобился протокол допроса Убайдаллаха? Так и не найдя на него ответа, он улегся спать.

Часть пятая

У айаров

Слуга остановился у дома с закрытыми ставнями.

— Это здесь, господин.

Ахмад Башир огляделся. Ввиду позднего времени все лавки на рынке вокруг были закрыты.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да, господин, это лавка ее отца.

— Ну, спасибо тебе, дружок. Можешь возвращаться.

— А вам больше ничего не нужно?

— Нет.

Слуга поклонился и отправился обратно.

Ахмад Башир еще раз поглядел по сторонам и, подойдя к двери, постучал. В ответ сразу же послышался женский голос.

— Что надо?

Видимо, женщина прислушивалась к голосам, стоя за дверью.

— Открой, женщина, мой друг здесь работает.

— Какой еще друг? — спросили из-за двери. Но дверь открылась и женщина впустила Ахмад Башира.

Войдя в комнату, Ахмад Башир присвистнул от удивления. В доме все было перевернуто верх дном.

— Увезли твоего друга, — сообщила женщина, — айары вернулись, а он слабый лежал без памяти. Заболел, а до этого такую драку устроил, хозяина побили, видишь, все переломали здесь. На мою честь покушались, — не без гордости добавила она.

Ахмад Башир с сомнением посмотрел на нее.

— Ты в этом уверена, женщина? — спросил он.

Она с таким негодованием вскинула на него глаза, что он поспешил задать ей новый вопрос.

— А где же хозяин?

— К накибу пошел, жалобу подавать. Только вряд ли, их все боятся.

— А ты не знаешь, куда они пошли?

Кухарка пожала плечами. Ахмад Башир, оставив женщину, вышел на улицу. Первый же прохожий, к которому он обратился с вопросом, где он может найти айаров, воскликнув «Бисмиллах», поспешил удалиться. Но Ахмад Башир, продолжая расспросы, встретил словоохотливого базарного старшину, который сказал, что айаров лучше искать на пустырях в заброшенных строениях, но тут же посоветовал не делать этого.

— Их предводителя зовут Азиз, — добавил старшина.

— Ты знаком с ним, уважаемый? — спросил Ахмад Башир.

— Заочно, так же впрочем, как и все торговцы на этом рынке. Он обложил всех данью. Так что открой лавку, и он сам к тебе придет.

— У меня нет столько времени.

— Ну, тогда иди в любой кабак, кого-нибудь из них встретишь.

Ахмад Башир поблагодарил старшину и отправился на поиски.


Джафара ас-Садика, шестого имама, признаваемого всеми мазхабами и сектами, Имран встретил во дворе соборной мечети. Он шел по айвану, когда увидел мужчину лет пятидесяти, идущего по двору как раз навстречу. Лишь только глянув ему в лицо, Имран сразу понял, что перед ним имам Джафар, по прозвищу Правдивый, и в этом не было ничего удивительного. Лицо Джафара излучало доброту и знание, от него исходил свет, во всяком случае, так показалось Имрану.

Так бывает невозможным не узнать царя среди подданных, вельможу среди черни. Удивительным было то, что Джафар, ответив на приветствие, назвал Имрана по имени.

— Как твои дела, сынок? — спросил он, улыбнувшись.

Оторопев, Имран все же сообразил, что это не тот случай, когда можно кривить душой. Вздохнув, он сказал:

— Бывали дни и получше, правда это было так давно, что я их не помню. — Потом он добавил. — Ну и заварили же вы кашу.

Джафар на это ничего не ответил и Имран, подумав, что он обиделся, поспешил извиниться. Джафар вновь улыбнулся и кивнул головой. Имран хотел подойти ближе, но не смог. Так они и говорили, Имран на айване, а Джафар во дворе.

— Тебя что-нибудь тревожит? — спросил имам.

Пока Имран подбирал слова в ответ, Джафар продолжил:

— Я вижу, что ты жив и здоров, меня это радует.

— Я не знаю, как жить дальше, — наконец сказал Имран. — Казалось бы, я получил все, чего хотел: избежал смерти, воссоединился с семьей, но ничто мне не в радость. Жена, о которой я грезил долгими ночами в тюрьме, оказалась чужим человеком; дети, по которым я так страдал, вполне обошлись без меня. У меня чувство, словно меня подло обманули. В моей душе поселилась тоска, я раздираем сомнениями.

Джафар внимательно слушал, изредка кивая головой. Он стоял во дворе, залитом беспощадным солнечным светом и поэтому, подняв глаза на Имрана, он приложил ладонь козырьком к глазам. Джафар сказал:

— Это потому, сын мой, что ты постиг знание, оно не дает тебе покоя.

— Что же мне теперь делать, как жить дальше? — спросил Имран.

— У каждого свой путь, — печально сказал Джафар.

— Так вы не знаете? — расстроился Имран.

Джафар покачал головой.

— У каждого свой путь, — повторил он. — Ничто не изменится от того, что я укажу тебе наиболее верный для тебя путь, ты ведь все равно пойдешь своей дорогой, той на которую укажет тебе твой разум и твое сердце. Ведь человек создан по образу и подобию Божьему, а значит он тоже Демиург, творит свою жизнь и свою судьбу. Ведь если я скажу, что наиболее правильным для тебя будет вернуться домой, ты же все равно не сделаешь этого.

— Нет, не сделаю.

— Ну вот, видишь.

Имран поник головой.

— Скажи в таком случае, — горестно спросил он, — почему нет справедливости на свете? Почему одни приобретают незаслуженно, а другие теряют последнее, что у них есть?

— Я тебе больше скажу, — засмеялся Джафар. Справедливости нет не только на свете, ее нет даже во тьме.

Имран изумленно поднял голову. Лицо Джафара изменилось: в уголках губ играла недобрая усмешка, а глаза смотрели холодно и властно.

— Ее нет в том смысле, в каком люди и ты в частности ее воображают. Все очень просто: на часах Господа Бога человеческая жизнь слишком малая величина, чтобы за время отмеренное ей свершилось то, что по нашему разумению должно свершиться, воздалось все, что должно воздастся каждому по его делам. Часы Создателя размером во вселенную. Не вообразить шаг маятника этих часов, поколения меняются прежде, чем он сделает шаг и вернется в исходное положение. К сожалению, нашей жизни не хватает, чтобы увидеть плоды наших поступков…

Джафар ас-Садик замолчал, оборвав свою речь. Молчал и подавленный Имран, опустив голову. Когда же он поднял взгляд, имам удалялся и последнее, на что обратил взгляд Имран, то, что Джафар не отбрасывал тени.

Вместо того, чтобы по совету старшины заняться поисками Имрана на пустыре, Ахмад Башир отправился в ближайший кабачок, где как следует, выпил. После чего задал хозяину вопрос, но желаемого ответа не получил. Тогда он нанял за один дирхем какого-то пьяницу, согласившегося факелом освещать ему путь и отправился в другой кабак, где еще выпил и задал хозяину вопрос. Этим, странным на первый взгляд, действиям Ахмад Башира было несколько объяснений: во-первых, ему не хотелось бродить ночью по пустырю в темноте, рискуя быть ограбленным или даже убитым руками каких-нибудь бродяг, предпочитающих селиться в таких местах. Во-вторых, пятнадцать лет службы в полиции убедили его в том, что, казалось бы, наиболее логически оправданные поступки, как правило, приводят к отрицательным результатам. В-третьих, Ахмад Башир был в душе сторонником учения кадаритов[114] и справедливо полагал — уж коли суждено ему найти пропавшего товарища, то найдет его, в какую бы сторону он не двигался. Всякий раз, рассчитываясь с хозяином, Ахмад Башир вынимал из кармана вместе с горстью монет белую круглую печать, но результата эти действия не имели. Пьянице, сопровождавшему его, надоело молчать, и он обратился к господину с просьбой купить ему вина в счет обещанного дирхема. Ахмад Башир отказался выполнять эту просьбу, во-первых, потому что не любил давать авансы, а во-вторых, опасался, что бродяга, выпив, не сможет выполнять свои обязанности. Тогда пьяница, желая ускорить расчет, спросил:

— А кого, собственно, ищет господин?

— Азиза, — коротко сказал Ахмад Башир.

— Предводителя айаров? — спросил пьяница.

Ахмад Башир поглядел на него и сказал:

— Да.

Пьяница засмеялся и воскликнул:

— Господин! Зачем же его искать по всему Багдаду, когда его вотчиной является Баб-ал-Басра?

— Ну, веди, — сказал Ахмад Башир.

Бродяга привел его в квартал Баб-ал-Басра и указал на двухэтажный дом на окраине.

— В подвале кабак, — сказал он, — он здесь обычно сидит. Меня туда не пустят, вернее не выпустят, слишком задолжал. Дай мне мои деньги. И потом очень я не люблю айаров.

— Сколько ты должен? — спросил Ахмад Башир.

— Целый динар.

Ахмад Башир достал золотую монету.

— Иди, расплатись, заодно посмотришь, там ли Азиз, сколько с ним свиты, и есть ли у них оружие.

Провожатый схватил монету и сказал:

— Еще полдирхема на выпивку… ну не могу же я просто войти и выйти, это будет подозрительно.

Ахмад Башир счел эти слова разумными. Бродяга, получив прибавку, тут же исчез.

Ахмад Башир прошел взад-вперед, производя разведку, затем спрятался в тень и принялся выжидать.

К ночи еще больше похолодало, небо прояснилось, а звезды висевшие над Багдадом опустились еще ниже, холодным блеском вызывая у Ахмад Башира озноб и внутреннюю дрожь. Он изрядно продрог, когда, наконец, появился провожатый. Разгоряченный вином, он щедро улыбался.

— Ну? — нетерпеливо спросил Ахмад Башир.

— Там он, слева от двери сидит, двое с ним.

— Как он выглядит?

— Обыкновенно. Да ты его сразу узнаешь, наглый больно.

Ахмад Башир отпустил провожатого и вошел в кабак.


Ибн ал-Фурат ужинал очень поздно и, как всегда, в окружении своих девяти советников, из которых четверо были христианами. У вазира не было спеси, свойственной сановникам его ранга. Отпрыск знатного рода, он избавился от высокомерия по отношению к людям в зрелом возрасте, увидев во сне хлеб, до которого не смог дотянуться. После этого всю оставшуюся жизнь в его доме раздавали хлеб, как милостыню. В нем вообще было что-то от великодушного монарха. Он никогда не преследовал своих врагов. Так, вступив в должность вазира, он разорвал, не читая, все их письма, доставшиеся ему от предшественника, утверждая, что милость и немилость вазира не должна быть, оплачена таким способом.

Сидели они в зале дворца, недавно выстроенного Фуратом, в отделку которого он вложил триста тысяч динаров. Столешница, внесенная слугами, стояла в центре зала, была она из бело-красного хорасанского дерева харандж, что дало повод одному из присутствующих, обладавшему поэтическим даром, сравнить ее с букетом гвоздик. Два часа кряду, слуги вносили, все новые кушанья, а Фурат предлагал и уговаривал сотрапезников отведать то или иное кушанье. Когда с основными блюдами было покончено, подали вино и сладости.

Ибн ал-Фурат с улыбкой оглядел присутствующих, спросил, все ли насытились, и, получив утвердительный ответ, воздал хвалу Аллаха, упомянув затем пророков Мухаммада и Ису. Довольные христиане поклонились, ал-Фурат знал толк в обращении с людьми.

— Я встретил сегодня этого проныру, Абу-л-Хасана, — сказал Ибн ал-Фурат и пояснил, — из тайной службы, раиса. И понял, что у меня вызывают недоумение две вещи: первая — это почему он до сих пор занимает свою должность, хотя его должны были прогнать после того, как он проспал заговор 296 года, и вторая — это почему он всегда оказывается в нужном месте раньше меня.

Советники внимательно слушали вазира, собственно, в этом и заключалась их необходимость. Многие ошибочно полагали, что вазир Ибн ал-Фурат пользуется мозгами своих людей, но это было не так, — Фурат не нуждался в советах.

Фурат оглядел сотрапезников и простер руку к одному из них:

— Скажи ты, Муса.

Муса отложил в сторону сочную айву, в которую собирался впиться, и сказал:

— Касательно второго, думаю, — случайность. На самом деле есть много мест, куда его не пустят, а ты, вазир, проходишь свободно.

Сидевший рядом человек по имени Хамдан с совершенно серьезным видом добавил:

— Например, в свой гарем.

Сначала появились улыбки, потом смешки и вскоре все уже хохотали. Фурат смеялся громче всех, но затем вытер слезы и произнес:

— Но-но, вольностей в свой адрес не потерплю.

Лица посерьезнели, а Муса, недовольно посмотрев на Хамзана, сказал:

— Я имел в виду присутственные места.

— А что касательно первого скажешь?

Муса развел руками.

— Это недоступно моему пониманию.

— Понятно.

Фурат знаком подозвал виночерпия и приказал наполнить все чаши.

— У кого есть соображения на этот счет?… Однако, пейте вино, я не требую немедленного ответа.

И сам взял в руки чашу и пригубил ее. Христианин Варда, осушив чашу, вытер губы и попросил слова.

— Говори, прошу тебя, — сказал Фурат.

— По-моему разумению, — начал Варда, — дело обстоит следующим образом. Если мне не изменяет память, Абу-л-Хасан был назначен начальником тайной службы по рекомендации твоего брата ал-Аббаса.

— Но мой брат погиб во время заговора принца Ибн Мутазза, — заметил Фурат.

— Увы, это так, — сказал Варда, — но погиб он, защищая, низложенного ал-Муктадира. К тому же сам Муктадир своим восшествием на престол обязан также твоему брату, и халиф, видимо, помнит об этом. Между этими двумя назначениями есть связь в лице твоего покойного брата. Во всяком случае, снисходительность халифа можно объяснить именно этим.

— Ты забыл еще упомянуть, что и я своим назначением обязан брату, раздраженно сказал Фурат.

— Я не упомянул об этом, потому что ты не обязан брату своей должностью. Род Бану-л-Фурат десятилетиями наследует вазират.

— Хорошо, — согласился Фурат, — продолжай дальше.

— Я, собственно, все уже сказал.

Варда улыбнулся и взял в руки чашу, наполненную виночерпием.

— Я чувствую в твоих словах какую-то незаконченность, — настаивал Фурат.

— Изволь… халиф не видит в Абу-л-Хасане врага. Может быть, и тебе следует привлечь его на свою сторону, к тому же Ал-Аббас был неглупым человеком, наверное знал, что делает.

— Ты, Варда умен, надо отдать тебе должное.

Варда поклонился.

— Впрочем, как и все здесь присутствующие. Дураков не держим.

Все поклонились.

— Но сейчас, Варда, ты не прав и я тебе объясню почему. Во-первых, халиф — ребенок, он еще не разбирается в людях; во-вторых, мой брат ал-Аббас был недалеким человеком; в-третьих, он рекомендовал ал-Муктадира, по-моему совету. Если он был таким умным, как ты говоришь, тогда почему же он погиб? И, в-четвертых, — диван тайной службы и соответственно Абу-л-Хасан подчиняется Али ибн Иса; и в-пятых — он мне просто не нравится. Но я вижу, что в этом вопросе у меня нет единомышленников, так что меняем тему. Мунис.

Сидящие за столом вопросительно посмотрели на хозяина.

— Я недаром заговорил о том, что Абу-л-Хасан всюду успевает раньше меня. Сегодня он сказал мне, что халиф собирается назначить Муниса главнокомандующим. Я же об этом ничего не знаю, хотя утром имел аудиенцию у ал-Муктадира. Мне еще самому неясна моя позиция в отношении этого, буду ли возражать или одобрю, но в любом случае меня это настораживает.

Варда сказал:

— Может быть, эта мысль пришла ему после аудиенции.

— А когда об этом узнал Абу-л-Хасан? И сразу возникает вопрос, — кому в голову пришла эта мысль: халифу или Абу-л-Хасану?

Фурат запнулся, пытаясь ухватить нечто проглянувшее сквозь эти слова, но заговорил Хамдан, и догадка ускользнула от него. Хамдан сказал:

— Нет ли вероятности в том, что подобное решение исходит от Ша'аб, матери халифа?

— Вероятность этого есть, — задумчиво сказал Фурат, — и вероятность очень большая. Кстати говоря, это очень осложняет дело, но в то же время у Муниса нет денег, а значит, Госпожа лишится мзды, за эту должность — нет у нее к этому интереса. Что-то не сходится. Ну что, господа, час поздний не смею вас задерживать, слуги проводят вас всех по домам.

Благодаря, за гостеприимство, гости стали подниматься из-за стола.


Халиф ал-Муктадир лежал в своей спальне на некотором возвышении, закутанный в тонкое шерстяное одеяло. У ног его сидел Мунис. Тут же стояла небольшая жаровня. Евнух погрел над ней руки, затем достал из складок своей одежды флакон, вылил его содержимое на ладонь, растер в руках. После этого он обнажил ноги халифа, положил их себе на колени и принялся втирать масло в высочайшие ступни. Муктадир сначала от неожиданности взвизгнул и дернулся, но потом успокоился и вскоре блаженно застонал. Мунис укрыл одну ногу, вторую положил себе на колени, вновь погрел руки над жаровней и принялся медленными круговыми движениями массировать подошву. Халиф блаженно застонал. Через несколько минут он расслабленно произнес:

— Мунис, когда ты это делаешь, мне хочется бежать в гарем и хватать первую попавшуюся рабыню.

Мунис засмеялся.

— Повелитель, — сказал он, — скоро ты не будешь нуждаться даже в этом.

— Ты, Мунис, просто волшебник. Не знаю, что бы я без тебя делал. Где ты всему этому выучился?

— В монастыре, повелитель.

— А что это за мазь?

— Змеиный яд…

— О Аллах, — взмолился халиф.

— Не бойся, повелитель, здесь его ничтожная толика, а кроме того выпаренное вино, порошок из львиных когтей, а также некоторые травы.

— То-то прошлой ночью рабыня мне сказала, что я истинный лев, засмеялся халиф.

Мунис весело сказал:

— Ты, повелитель, — лев и без этой мази. Этот заговор всему виной, когда человека за ноги стаскивают с женщины и сажают за решетку, любой испугается. Ты еще очень силен, у другого бы, и ноги отнялись и язык.

Мунис, перестав массировать, закутал ногу в одеяло, выпростал другую и положил себе на колени. Ал-Муктадир вновь застонал. После недолгого молчания халиф сказал:

— Мунис, ты был сегодня великолепен на ристалище, я любовался тобой.

— Благодарю тебя, повелитель.

— Ты рожден быть воином, Мунис.

— Я мечтаю об этом, — признался Мунис и затаил дыхание. Если Абу-л-Хасан сказал правду, то халиф должен был сейчас повторить ее. Но халиф сказал:

— Как ты думаешь, Мунис, взять ли мне сегодня женщину на ложе?

— Как будет угодно повелителю, — разочарованно сказал Мунис.

— Ну, а ты что посоветуешь?

— Я думаю, что лучше тебе поспать.

— Почему?

— Сегодня был тяжелый день, надо отдохнуть.

— Глупости, я полежу немного, а ты иди, распорядись, чтобы подали вина и привели танцовщицу, будем веселиться.

— Слушаюсь, повелитель.

Мунис нехотя поднялся и отправился выполнять приказ.


Азиз сидел в самом углу за столом, под полуподвальным окошком. Рядом с ним было двое человек, но поодаль сидела шумная компания и, по-видимому, имела к предводителю айаров непосредственное отношение. Во всяком случае, так решил Ахмад Башир, обозрев всех присутствующих. Он решил не терять понапрасну времени, сразу же подсел к Азизу и уже оттуда крикнул подавальщику, чтобы тот принес вина и чего-нибудь закусить.

Азиз оказался человеком плотного телосложения, с тяжелым взглядом. Он с удивлением разглядывал Ахмад Башира, который, устроившись поудобней, слегка потеснил своих соседей, те в свою очередь с любопытством смотрели на вожака, ожидая вспышки гнева. Но едва тот открыл рот, как Ахмад Башир сказал:

— У меня к тебе дело, Азиз.

Услышав свое имя, Азиз закрыл рот. Гнев сменился любопытством. Удивительное дело, как влияют на человека звуки его имени, произнесенные вслух. Имя человека, на самом деле, есть ключ к его сердцу.

Подавальщик принес вино, хлебные лепешки и баранью ногу. Ахмад Башир вцепился зубами в ногу и оторвал изрядный кусок. Окружающие сделали глотательное движение.

— Удивительный воздух у вас в Багдаде, — прожевав кусок, сказал Ахмад Башир, — вроде недавно я плотно поужинал с моим другом Абу-л-Хасаном, вы верно его знаете, начальник тайной службы, а уже голодный.

При словосочетании «тайная служба», сидящие невольно оглянулись по сторонам.

— У меня к тебе вот какое дело — приятель мой повздорил с твоими людьми, девицу не поделили, сам знаешь, дело молодое. Так они его забрали и куда-то отвезли. А приятель мой, малость не в себе, да еще нездоров, беспокоюсь я за него. Сказать по правде еще он мне денег должен, не хочу, чтобы они пропали.

— А-а, — наконец протянул Азиз, — вот оно что. И чего же ты хочешь?

— Отпусти его, о цене договоримся.

— А ты знаешь, что он моих людей порезал? — гневно произнес Азиз.

— Иди ты, — притворно удивился Ахмад Башир, — ведь он мухи не обидит. Это как же надо было его разозлить? Ну, ничего, я им виру заплачу. А кстати, где он сейчас.

— Плати, — сказал Азиз, — тысячу динаров.

— Ну что ты, — укоризненно сказал Ахмад Башир, — мы же говорим не о белой рабыне, а об обыкновенном арабе, свободном человеке. И, между нами говоря, красная цена ему десять динаров.

— Тысяча динаров, — повторил Азиз.

— Послушай, приятель, — увещевал Ахмад Башир, — это несуразная цифра, да у меня и нет таких денег.

— А сколько у тебя есть? — с интересом спросил Азиз.

Ахмад Башир назидательно поднял палец.

— Воспитанный араб таких вопросов не задает.

Один из подручных Азиза вмешался в разговор, он сказал:

— Может быть, тебе по рогам дать, как следует, чтобы не дерзил? — и поднес к носу Ахмад Башира свой здоровенный кулак. Ахмад Башир немедленно схватил его за запястье и сжал с такой силой, что задира изменился в лице и разжал пальцы.

— Рога у Иблиса, — сказал Ахмад Башир, — и, у твоего отца, ублюдок.

Взгляды всех присутствующих обратились к Азизу. Самое время было дать выход гневу. Но тут к Азизу подошел человек, и что-то прошептал на ухо.

— Вот как, — сказал Азиз, и обращаясь к Ахмад Баширу. — Ты, собственно говоря, кто такой?

— Приезжий я.

— Ты тут что-то про тайную службу намекал, так я этого не люблю, я плевать хотел на тайную службу и на их начальника. Ведешь ты себя, конечно, дерзко и следовало бы тебя проучить, но меня трогает твое участие в судьбе друга. Поэтому я тебе его выдам, тем более, что он совсем плох, заговаривается. Давай твои десять динаров и тебя отведут к нему.

— Вот это деловой разговор, — воскликнул Ахмад Башир, — да с тобой, парень, просто приятно иметь дело.

Он немедленно высыпал десять динаров. Азиз не чинясь, пересчитал деньги и один динар вернул, среди золотых монет одна оказалась глиняной…

— Впотьмах не заметил, — смущенно сказал Ахмад Башир.

Он достал еще одну монету, а белую глиняную печать убрал. Со всех сторон подошли люди и алчно смотрели на золото.

— Ну что собрались? — рассердился Азиз. — А ну, расходись, Ханбал отведи его.

Один из айаров попросил:

— Азиз, разреши, я тоже пойду с ним, что-то не нравится мне этот приезжий.

Азиз кивнул и поднялся, сидевшие рядом с ним, тоже поднялись.

Шли долго. Ахмад Башир вначале пытался запоминать дорогу, но после запутался в бесконечных переулках. Потом, нюхом полицейского он сообразил, что его специально так долго водят, путают следы. Не могли они так далеко держать Имрана. Догадки он не выдал.

Ханбал шел впереди, чуть отстав, двигался Ахмад Башир в окружении трех человек.

— Ну, как жизнь, Ханбал? — спросил Ахмад Башир.

Удивленный Ханбал обернулся и, помедлив, кивнул.

— Ничего, приятель, слава Аллаху.

— Рассказал бы о своей братии, — продолжал Ахмад Башир, — может, и я примкну к вам.

Ханбал сказал:

— Знай, приезжий, что мы ни от кого не зависим: ни от религиозных сект, ни от квартальных общин, ни от властей. Наши принципы — сдержанность и сила воли, стойкость и пренебрежение к боли, преданность в дружбе, неразглашение тайны, неприемлемость лжи, верность данному слову, целомудрие…

— Не, это мне, кажется, не подойдет, — разочарованно заметил Ахмад Башир, — а скоро мы вообще придем?

— Уже пришли, — сказал Ханбал, — вот этот дом.

Он постучал в неприметную дверь, которая тут же отворилась. Сделав несколько шагов по узкому коридору, Ахмад Башир оказался в помещении, полном людей. Азиз спросил:

— Ну что, приезжий проветрился?

После этих слов грянул хохот. Ахмад Башир огляделся, это был тот кабак из которого он ушел час назад. Над ним посмеялись. Стоявший рядом айар смеялся особенно противно, Ахмад Башир не выдержал и дал ему в ухо, чтобы на душе легче стало. На нем повисли сразу несколько человек, заломили руки назад и связали.

— Нехорошо, Азиз, нехорошо, — процедил Ахмад Башир, — не к лицу взрослому человеку развлекаться таким образом.

— Попридержи язык, приезжий, — ответил на это Азиз, — тебя узнали. Это ты вчера убил моего человека на тайаре, а твой дружок порезал моих людей. Очень вы беспокойные люди и задиристые. С кем вздумали тягаться. Со мной сам халиф ничего сделать не может. А то он с Абу-л-Хасаном ужинал, да хоть с Назуком.[115] Можешь с ними с обеими завтракать, обедать и ужинать, меня этим не запугаешь. Заприте его вместе с дружком, — приказал Азиз, — завтра разберемся. Поздно уже, спать хочу.

Ахмад Башира отвели в какую-то комнату и заперли в ней. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел лежащего на полу человека. Это был Имран.

— По-моему, когда-то это уже было, — задумчиво сказал Ахмад Башир и добавил: — Воистину наш союз неразрывен, — он имел в виду себя, Имрана и узилище.

Он подсел к Имрану и попробовал его разбудить. Тот открыл глаза, пробормотал что-то и снова закрыл. Ахмад Башир потрогал его лоб.

— Кажется, у него жар, — подумал Ахмад Башир.

Поразмыслив немного, он поднялся и подошел к двери, намереваясь стучать, но дверь сама отворилась, и возникший на пороге человек сказал:

— Приверженец Седьмого Совершенного приветствует тебя. Я видел знак и готов тебе служить. Меня приставили охранять вас, скажи, что надо сделать. Моя смена кончается утром. Они все пируют там, потом будут спать пьяные, тогда мы сможем перерезать их сонных.

— Они все здесь или их много? — спросил Ахмад Башир.

— Их много, они есть в каждом квартале.

— Тогда, опасаясь мести, нам придется покинуть город, а у меня есть еще здесь дела. А ты не можешь выпустить нас отсюда?

— Могу, но тогда они убьют меня, но если вы прикажете, я это сделаю.

— Не надо. Когда кончится твоя стража, пойди в квартал Баб ал-Маратиб найди дом Абу-л-Хасан раиса, скажи, что я здесь в заточении. Ахмад Башир меня зовут.

Айар сказал:

— Я все сделаю, — и закрыл дверь.

Ахмад Башир вернулся на свое место и вновь потряс спящего, но Имран в эту минуту был очень далеко.


Он шел по ночным улицам Медины. Имран никогда прежде не бывал в этом городе, но то, что это Медина он знал совершенно точно и шел уверенно, зная, что нужный ему дом он узнает сразу.

Ночь была безлунной и холодной, над домами бушевал порывистый ветер, но здесь в узких переулках его ярость усмирялась каменными стенами. Те немногие прохожие, которые встречались ему на пути, при расспросах шарахались в сторону и Имран шел дальше, полагаясь на свою собственную интуицию. Нужный ему дом оказался в тупике. Видимо, власти специально поселили имама здесь, чтобы ограничиться одним караульным постом, который вел наблюдение за теми, кто посещает Джафара имама.

Имран долго стучал, прежде чем дверь отворилась. Старый слуга провел его на открытую террасу, где, закутавшись в одеяло, сидел Джафар-ас Садик, устремив взор в небо.

— Это ты опять! — не глядя, сказал Джафар.

— Я, — признался Имран.

— Присаживайся, — предложил Джафар.

Имран огляделся, но не найдя на что сесть, остался на ногах.

— Спрашивай, — сказал Джафар.

Имран открыл, было, рот, но все с чем он шел к имаму, вдруг выскочило из головы. Когда молчание стало уже неприличным, он спросил:

— Что вы видите там? Небо затянуло облаками, и нет луны.

— Это что, стихи? — рассеянно спросил Джафар.

— Нет, что вы, — смутился Имран.

— Может быть, ты поэт? — продолжал Джафар.

— Если только в душе, — усмехнулся Имран.

— Жаль, я люблю разговаривать с поэтами, они по-особому воспринимают этот мир, мне интересен их взгляд на природу вещей.

— Я часто думаю о том, что стало бы, прими вы предложение Абу Муслима. Вы с вашим умом и благородством могли бы изменить этот мир.

— Это вряд ли. Никому не под силу изменить этот мир.

— Но вы даже не пытались.

— А что проку в бесплодных попытках. Что, я должен был принять предложение подлого авантюриста Абу Муслима, которому нужен был только мой авторитет или разделить безумство Абу-л-Хаттаба уверявшего, что правота превращает палки в мечи. Узурпатор только этого и ждал, чтобы расправиться со мной. Я был для них, как кость в горле, мне не надо было брать в руки оружие. Они боялись меня, даже когда я читал лекции в мечети или спал с женщиной. Те, кто предлагали мне возглавить восстание, чтобы доказать свои права на имамат, не понимали, что мне не нужно ничего доказывать. Это была абсолютная истина. Ал-Асади, правитель Бахрейна, доставил и вручил мне семьсот тысяч динаров, рабов и верховых животных, дань собранную для омейядов, сказав, что все это принадлежит Джафару ас-Садику, то есть мне. Омейяды преследовали и провоцировали меня, надеясь, что я совершу ошибку и дам им возможность физически расправиться со мной.

— Вы могли бы изменить мир, — повторил Имран.

Джафар покачал головой.

— Мир устроен столь совершенно, что не нуждается ни в чьих вмешательствах. Более того — ничего нельзя изменить, Аллах так замыслил его. Жизнь на земле развивается по одному ему ведомым законам, и все, что так мучает тебя: несправедливость, обман, вероломство — это частности, и они тоже имеют свое место в стройной системе мироздания. Все взаимосвязано. Это представление, в котором по замыслу автора кто-то должен умереть, а кто-то выжить, один обманет, а другой будет обманут.

Теперь покачал головой Имран.

— Не верю. Это очень удобно. Отстраниться и сказать, так все задумано. Постой, — воскликнул, вспомнив, Имран, — ведь ты отвергал предопределение, но то, что ты говоришь не что иное, как предопределение «кадар».

Джафар рассердился. Он поднялся, сбросив с себя одеяло.

— Ты зачем сюда явился? Спорить со мной? — грозно спросил он.

— Нет, — ничуть не испугавшись, сказал Имран, — я пришел спросить совета.

— Мир пытаются изменить пророки, а я не пророк, я имам — духовный глава мусульман, предстоятель на молитве.

Джафар сделал несколько шагов к краю террасы и поманил Имрана.

Имран подошел.

— Посмотри, — сказал имам, указывая вниз. Имран опустил глаза долу и в ужасе отшатнулся. Он стоял у края пропасти, в которой клубился тяжелый серый дым.

— Назваться пророком и попытаться изменить мир, — сказал имам, — все равно, что шагнуть в эту бездну. Для этого нужно иметь мужество, граничащее с безумием.

Имран сделал осторожный шаг и заглянул в пропасть, пытаясь разглядеть дно. В этот момент он почувствовал сильный толчок в спину и полетел вниз с криком.


Ахмад Башир хотел было разбудить Имрана, но вдруг почувствовал смертельную усталость. Тогда он лег у противоположной стены, положил кулак под голову и мгновенно заснул, увидел свою жену, в испуге побежал и упал, наливаясь тяжестью. Жена победно закричала, и от крика Ахмад Башир проснулся. Подняв голову, он увидел Имрана, с трудом постигающего действительность. Ахмад приподнялся и сел, привалившись к стене.

— Что же ты так орешь, приятель, спать не даешь?

Имран недоуменно посмотрел по сторонам.

— А где девушка? — спросил он.

— Девушка, — оживился Ахмад, — какая девушка?

Но Имран уже все вспомнил.

— Нашел меня все-таки, — угрюмо сказал он.

— Нашел, — согласился довольный Ахмад, — от меня, брат, далеко не уйдешь.

— Одного понять не могу, чего ты тянешь время?

— Не понял.

— Давно бы уже убил меня. Чего ты ждешь?

— Кажется, парень, ты не в себе, — озаботился Ахмад. Он поднялся и сделал шаг к Имрану, желая, потрогать его лоб, но Имран выхватил кинжал и сказал:

— Не подходи.

Ахмад Башир остановился.

— Вот она — благодарность! Ищу его по всему городу, а он на меня кинжал наставляет.

На Имрана накатила слабость. Он прислонился к стене, рукавом оттер выступившую на лице испарину. В этот момент Ахмад Башир, сделав обманное движение, выбил кинжал из рук Имрана.


Хамза в нерешительности топтался перед спальней Абу-л-Хасана. Он никак не мог решить, стоит ли дело того, чтобы будить хозяина в такую рань. Наконец, собравшись с духом, он открыл дверь и тихо кашлянул, Абу-л-Хасан сразу же открыл глаза и привычно спросил:

— Хамза?

— Я, господин.

— Что случилось?

— Там человек пришел, стоит у ворот. Он сказал, что айары схватили человека по имени Ахмад Башир и держат его в заточении. Я подумал, что надо разбудить вас, ведь так звали вашего вчерашнего гостя.

— На улице холодно? — спросил Абу-л-Хасан.

— Очень холодно, господин, старики говорят…

— Дай мне зимний кафтан и шерстяной плащ, что-то знобит меня. Да свет зажги, не вижу, где мои шаровары. Оружие дай, и сам одевайся, пойдешь со мной.

— Вдвоем? — ужаснулся Хамза.

— Сколько охраны в доме?

— Два человека, господин. Он сказал, что их много.

— Да знаю я, что их много.

Абу-л-Хасан, наконец, попал в штанину ногой, натянул шаровары, подошел к окну, пытаясь, что-нибудь разглядеть в темноте.

— Я, господин, хочу напомнить вам, что при приеме меня на работу военные действия не были оговорены, — робко сказал Хамза.

— Ты еще здесь? — разозлился хозяин.

— Нет, господин, меня уже нет, — сдался Хамза.

— Пошли охранника в казармы к дейлемитам, пусть у дежурного возьмет от моего имени десять человек гвардейцев.

— Десяти не мало будет? — озабоченно спросил Хамза.

Что-то просвистело и ударилось в стену рядом с ним. Хамза пригнулся и выскочил из комнаты. Не дожидаясь прибытия гвардейцев, Абу-л-Хасан в сопровождении Хамзы и второго охранника отправился по указанному адресу.

Он вполне мог бы отправить туда людей, а сам остаться дома и совесть его была бы чиста. Подобает ли лицу, занимающему столь важный пост, участвовать в боевых операциях, подвергая свою жизнь опасности. Но Абу-л-Хасан не понимал, что происходит, и это его беспокоило. Какова была цель визита Ахмад Башира? Что стоит за захватом его айарами? Какие их интересы он ущемил? Есть ли здесь какая-либо связь? В Багдаде не должно было происходить ничего такого, что не было бы известно тайной службе. Провожатый остановился и указал на дом.

— Это здесь, господин.

— Благодарю тебя, возьми вот, — Абу-л-Хасан протянул монету. Но проводник отказался.

— Я сделал это не из-за денег.

— А из-за чего?

— Из любви к ближнему.

— Ты христианин?

Вопрос остался без ответа. Проводник повернулся, сделал несколько шагов и скрылся в ближайшем переулке. Абу-л-Хасан отправил охранника навстречу гвардейцам, а сам остался ждать в тени от дома. Через некоторое время он спросил:

— Ты чего дрожишь?

— От холода, господин, — солгал Хамза, хотя сабля, висевшая на поясе, действительно холодила ляжку.

— Может, не будем ждать их, — предположил Абу-л-Хасан, — пойдем вдвоем, ты впереди, а я прикрою сзади.

— Я надеюсь, что вы шутите, господин, — трагическим голосом сказал управляющий, но тут же взбодрился, — они идут, господин Абу-л-Хасан.

Действительно это были гвардейцы-дейпемиты. Их командир, подойдя, приветствовал Абу-л-Хасана.

— Какие будут приказания, раис? — спросил офицер.

Абу-л-Хасан осмотрел солдат. Они были вооружены копьями, мечами и табарзинами.

— Копья оставьте здесь, в доме от них проку мало. Сложите вот здесь, у стены.

— Не растащат? — обеспокоился командир. — Имущество — казенное.

— Мой управляющий присмотрит за ними. Надо оцепить этот дом, в нем две двери и четыре окна, войдем в двери.

— Окна блокировать? — спросил офицер.

— Не надо, пусть бегут, у нас другая задача. Вперед.


Потеряв оружие, Имран вцепился в Ахмад Башира. Они упали на пол, где короткое время, тяжело дыша боролись, но, как известно, массивного противника лучше держать на расстоянии. Имран вскоре совсем обессилел и затих, придавленный тушей Ахмад Башира.

— Не такой уж, ты и больной, — наконец, совладав с дыханьем, отметил Ахмад Башир.

В ответ Имран глухо произнес:

— Может, все-таки сойдешь с меня. Я же все-таки не девушка.

— То-то я и смотрю, — пробурчал Ахмад, но Имрана отпустил, взял кинжал, сел рядом и принялся чистить острием ногти.

— Тебя завербовали, чтобы ты убил меня? — спросил Имран.

— Много чести, — ответил Ахмад Башир, осторожно обрезая сломанный в схватке ноготь.

— Откуда же у тебя исмаилитский знак, только не говори, что нашел. Слишком много совпадений. Вероятность нашей встречи была очень мала.

— Я не хотел тебе этого рассказывать, — нехотя начал Ахмад Башир, — но думаю, от тебя будет польза, человек ты не глупый. Кроме того, когда я тебя увидел, то обрадовался. Старею, наверное, душа истончается, дух слабеет. Короче говоря, я решил предложить тебе долю в своем предприятии. Дело очень сложное и очень опасное, но за него платят хорошие деньги. Если выгорит, то получишь столько денег, что сможешь купить себе роскошный дом с садом, завести прислугу и взять еще десяток жен.

Имран недоверчиво хмыкнул.

— Но я не успел предложить, потому что ты сбежал. Если ты согласен, то я тебе все расскажу.

— Сначала объясни, откуда у тебя знак.

— Это все одна история.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч золотых динаров.

Для Имрана это были невообразимые деньги, поэтому он даже не удивился, а только кивнул в знак согласия.

— Откуда все-таки у тебя исмаилитский знак? — недоверчиво спросил он.

Вместо ответа Ахмад Башир сказал:

— В моей жизни, приятель, есть одна закономерность — все мои несчастья начинаются с того момента, когда я отпускаю тебя на волю.

Имран вновь недоверчиво хмыкнул.

— Ты, парень, можешь хмыкать сколько угодно, но это ничего не изменит. Я думаю, ты не забыл то утро, когда в моей лодке, в моей одежде и с моими деньгами ты поплыл к берегу.

— Я все верну, — угрюмо сказал Имран.

Не обратив ни малейшего внимания на это замечание, Ахмад Башир продолжил свою речь.

— Я стоял на носу до тех пор, пока ты не скрылся из виду. Я понимал, что вместе с тобой меня покидает какая-то часть моей жизни. Меня охватила такая тоска, что я схватился за борт, чтобы не броситься в воду. Но справился, потому что нет такой силы, которая могла бы меня согнуть. Я пошел и лег спать, ибо самое лучшее, что человек может сделать в трудную минуту это пойти и лечь спать. И в этом есть глубокий смысл, потому что все проблемы человека заканчиваются с его смертью, а что такое смерть, как не вечный сон, и что такое сон, как не временная смерть. Ты умираешь и рождаешься вновь…


Ахмад Башир проспал весь день. За это время корабль обогнул мыс Кап Бон и к концу дня бросил якорь в гавани Карфагена. Тотчас от причала отошла лодка и направилась к кораблю. Вскоре на борт поднялся таможенный чиновник в сопровождении мухтасиба, двух полицейских и еще одного человека видимо облеченного властью, так как остальные обращались к нему с подчеркнутым уважением. Когда все таможенные формальности были соблюдены, человек облеченный властью пожелал видеть хозяина живого товара. Заспанный Ахмад Башир пришел в капитанскую каюту, где ему вручили бумагу, которую он долго вертел в руках, спросонок не понимая, чего от него хотят.

— Что такое? — наконец спросил он. — Что вам нужно?

— Это приказ халифа Убайдаллаха, — пояснил ему человек, — приказ на арест государственного преступника по имени Имран. По моим сведениям вы купили его в Эль-Кантауи вместе с партией других рабов-берберов, проданных как людей, участвовавших в мятеже.

«Ай-яй-яй, — сказал себе Ахмад Башир, — как это нехорошо, говорила же мне мама — никого не жалей, не подменяй волю Аллаха».

Вслух же он произнес:

— Я, уважаемый, не имею привычки знакомиться со своими рабами, чтобы не испытывать угрызения совести. Это как с бараном, купленным для жертвоприношения. Боже упаси дать ему кличку, потом рука не поднимется его зарезать. Ведь что получается, давая имя, мы признаем право на существование.

— Покажите купчую на рабов, — сказал таможенный чиновник.

Ахмад Башир нехотя достал купчую и бросил на стол. Таможенник, изучив ее, сказал:

— Вот, пожалуйста, — Имран ибн ал-Юсуф.

Ахмад Башир развел руками.

— Против истины ничего не возразишь. Раз он у меня на корабле забирайте, но кто выплатит мне стоимость этого раба плюс расходы на его содержание, плюс упущенную выгоду, плюс неустойку, которую, я уверен, с меня потребует мой компаньон иудей. А иудеи они знаете каковы, я имею ввиду, торговцев? О-о, они своего не упустят! Но и по-своему он будет прав, если я обещал ему, к примеру, сто рабов, не могу же я привезти девяносто девять?

— Приведите этого раба, — распорядился чиновник.

Ахмад Баширу он сказал:

— Вы можете подать иск в местный суд в установленном порядке, и я уверен, что вы добьетесь возмещения ущерба.

— Я, пожалуй, пойду прилягу, — сказал Ахмад Башир, — а то что-то как-то мне нездоровится.

— Подождите, — сказал чиновник, — я напишу вам расписку, вы сможете ее предъявить своему компаньону.

Он сел за стол и стал писать расписку.

Вернулся полицейский и заявил, что Имрана ибн ал-Юсуфа среди рабов нет.

— Очень интересно, — сказал чиновник, отложив калам, — где же он?

— Понятия не имею, — недоуменно сказал Ахмад Башир.

Капитан укоризненно посмотрел на арендатора, он уже знал, что тот отпустил раба на волю, и не хотел конфликта с властями. Арендаторы меняются, а ему еще много раз придется заходить в этот порт.

— Может быть, он умер? — предположил работорговец.

Чиновник обратился к капитану:

— Кто-нибудь из рабов умер во время плавания?

Ахмад Башир посмотрел на капитана, но тот покачал головой. Репутация для него была дороже сиюминутной выгоды.

— Приведите сюда вахтенного матроса, — приказал чиновник.

Привели матроса.

— Скажи, любезный, — спросил чиновник, — давно ты на вахте?

— С третьей стражи.

— Кто-нибудь покидал корабль?

Матрос посмотрел на капитана и сказал:

— На рассвете один человек уплыл на лодке.

Чиновник сказал, обращаясь к работорговцу:

— Вам придется последовать за нами для выяснения этих обстоятельств. Прошу.

Ахмад Башира привезли в здание шурта и поместили в камеру. На вопрос долго ли его собираются здесь держать, чиновник ответил, что до тех пор, пока не получат указания на его счет. Ахмад Башир несколько успокоился, но как оказалось зря, так ночью пришли люди и устроили ему допрос с пристрастием…


Имран ухмыльнулся.

— Ты еще скалиться будешь, неблагодарный человек, — взвился Ахмад Башир.

— Прости, — тут же сказал Имран, — просто мне показалось смешным, что ты оказался там, куда обычно сажал других.

Ахмад Башир счел за лучшее не комментировать это философское замечание.

— Тебе, парень, в жизни везет, как никому другому, — сказал Ахмад Башир, — кто знает, когда ты заплатишь за это везение, впрочем, будем надеяться, что это случится не скоро. Это были люди новоявленного халифа Убайдаллаха, они опоздали на несколько часов, иначе бы ты здесь не показывал свои зубы. Кстати говоря, потом я вспомнил, как в порту Эль-Кантауи, после того, как мы отчалили, появилась группа всадников. Они что-то кричали, но мы уже были далеко. К сожалению, я не придал этому значения, иначе я подался бы сразу в Сицилию. Но разве я мог представить, что ты окажешься такой важной птицей? На допросе я им честно все рассказал, мол, выпил лишнего и отпустил раба на свободу. Но они мне не поверили, и правильно сделали, ибо какой работорговец покупает рабов и выпускает их на волю? Человек, арестовавший меня, решил, что имеет дело с заговором. Меня заковали в цепи и отправили в Кайруан. Можешь вообразить, с каким нетерпением я ждал встречи с Убайдаллахом…

Где взять слова, чтобы описать состояние человека, второй раз потерявшего все свое имущество. Злой рок преследовал Ахмад Башира за все, что он совершал во имя Анаис. Весь товар, находившийся на корабле, был конфискован в пользу государства, а самого хозяина под усиленной охраной везли на встречу со злейшим врагом. Ахмад Башир пробовал договориться с охраной, суля им огромные деньги, которых, надо признаться, у него уже не было, но сопровождающие его нубийцы были безмолвны как камни в руинах оставшихся от завоеваний Искандера Двурогого. Когда до Кайруана остался один дневной переход, отряд заночевал в маленькой крепости, гарнизон которой насчитывал едва ли десяток человек. Ночь Ахмад Башир провел в подземелье, долго чихал утром, ибо сырость в помещении была чрезмерной. Выпускать его почему-то не торопились, сам же Ахмад Башир от злости голоса не подавал. Время шло, но о нем, казалось, забыли. Когда тяжесть мочевого пузыря, оказалась слишком велика, для одного человека, он подошел к двери и треснул по ней кулаком. От удара дверь подалась и открылась. Она была не заперта. Недоумевая, Ахмад Башир поднялся по ступенькам. Двор был пуст. Это было невероятно. Он обошел всю крепость, но она была так же безжизненна, как в тот час, когда они вступили в нее.

— Ты ничего не слышишь? — встревожено спросил Имран, — шум какой-то.

— Не обращай внимания, — невозмутимо отозвался Ахмад Башир. — Это мой приятель Абу-л-Хасан пришел за нами.

— В самом деле? Как это благородно с его стороны!


Солдаты регулярной армии — это что-то особенное, ведь для солдат регулярной армии смертельная схватка — это будничная служба, к тому же если солдаты регулярной армии — это жители Дейлема, горной области на Каспии. Гвардейцы вошли в дом одновременно через все двери и все окна, вошли, сокрушая все на своем пути, вошли и устроили просто избиение младенцев. Несколько десятков головорезов находившихся в доме в страхе бежали, благо гвардейцы никого не преследовали. Дюжина айаров, сгрудившаяся вокруг своего вожака, была умело рассеяна, а сам Азиз схвачен и свирепо скаля зубы, ожидал своей участи.

Брезгливо морщась, Абу-л-Хасан подошел к главарю и заглянул ему в лицо.

— Кто такой? — спросил он.

Поскольку главарь молчал, двое гвардейцев по знаку офицера, вывернули айару руки и стали медленно поднимать, устроив нечто вроде дыбы. Айар терпел, сколько было мочи, но все же не выдержал и запросил пощады. По знаку офицера его отпустили.

— Имя? — спросил Абу-л-Хасан.

— Азиз, — ответил айар.

— Кто такой, род занятий?

— Башмачник.

Абу-л-Хасан оглянулся и спросил у окружающих.

— Чьи башмаки нуждаются в починке?

Вежливый смех был ему ответом.

— Нет нужды, жаль, — продолжал Абу-л-Хасан, — а ты Хамза, что скажешь, нет ли у меня дома прохудившихся сапог?

Хамза, гордо подбоченясь, стоял позади хозяина.

— Ваша обувь, господин, в полном порядке, а вот у прислуги найдется, важно ответил управляющий.

— Так надо ее принести сюда, пусть этот человек займется подобающим ему ремеслом, а мы посмотрим, чего он стоит.

— Я сейчас не практикую, — сказал Азиз.

— Ах, ты не практикуешь? — удивился Абу-л-Хасан. — А что же ты делаешь, разбоем занимаешься?

Азиз молчал, в бессильной ярости опустив глаза.

— Смотри мне в лицо, — приказал Абу-л-Хасан, — ты знаешь, кто я такой? Я Абу-л-Хасан, запомни это имя, ибо я человек, отвечающий за безопасность халифата. Человек, отвечающий за безопасность моего гостя, потерял его из виду буквально возле дверей этого дома. Просвети мой разум, объясни — куда он делся?

— Я не причинил ему вреда, — сказал Азиз.

— Это хорошо ты сделал, иначе мне пришлось бы тебя убить. Я могу тебя арестовать, но, пожалуй, отпущу, когда удостоверюсь в том, что мой друг цел и невредим. Иди, приведи его сюда.

— Там их двое.

— Обеих приведи.

Азиз в сопровождении гвардейцев ушел.


— Определенно там что-то происходит, — не унимался Имран.

— Я же тебе объяснил, что там происходит, — раздраженно сказал Ахмад Башир, недовольный тем, что его перебивают.

— Я думал ты шутишь.

— Нет, я не шучу.

И, словно в подтверждение его слов, дверь открылась и гвардеец, заглянув внутрь, сказал:

— Господа, вы свободны.

— Что я тебе говорил, — усмехнулся Ахмад Башир.

За прошедшие годы Имран очень изменился, но не настолько, чтобы Абу-л-Хасан не смог его узнать. Тем более, что память у Абу-л-Хасана была профессиональной.

— Это ваш друг? — полувопросительно сказал Абу-л-Хасан, — он неважно выглядит.

— Он нездоров, у него горячка, — отозвался Ахмад Башир, пытаясь понять, узнал Абу-л-Хасан Имрана или нет. С момента их единственной встречи прошло много лет, но по лицу царедворца трудно было что-либо понять.

— Его зовут Имран, — добавил он, внимательно глядя на Абу-л-Хасана. Но лицо начальника тайной службы осталось бесстрастным. Имран стоял, прислонившись к стене. Несколько сделанных им шагов исчерпали его силы. Видя, что он сползает вниз, один из гвардейцев подхватил его.

— Отправьте его ко мне домой, — распорядился Абу-л-Хасан, — а ты ступай и приведи лекаря. А вы, мой друг, надеюсь, также отдохнете в моем доме, и я приношу вам свои извинения за это происшествие.

— Ну, что вы, раис, напротив, чрезмерно благодарен вам за помощь. Я только провожу приятеля, а сам пойду в караван-сарай, у меня там комната оплачена, а если я не приду, то хозяин-плут отдаст ее кому-нибудь. Но вечером, если вы не возражаете, я приду навестить своего приятеля.

— Буду рад видеть вас, тем более, что нам есть о чем поговорить, сказал Абу-л-Хасан.

«Узнал», — подумал Ахмад Башир.

— Что делать с этим, раис? — вмешался офицер, указывая на главаря.

Азиз с видом побитой собаки, поднял голову, ожидая своей участи. Его состояние можно было передать, сравнив с чувствами человека, узнавшего, что дом, в котором он так уверенно распоряжался, принадлежит другому.

— Я надеюсь, что ты уяснил, кто здесь главный? — спросил у него Абу-л-Хасан.

— Да, — еле слышно сказал Азиз, но все услышали.

— Тогда убирайся прочь и не попадайся мне больше на глаза. В следующий раз не отпущу.

Азиз, не оглядываясь, пошел к выходу.


Наср ал-Кушури, увидев группу людей в резиденции, послал хаджиба выяснить кто такие. Вернувшись, хаджиб доложил, что вазир Али ибн Иса ожидает аудиенции повелителя правоверных.

— То есть, как ожидает? — возмущенно воскликнул главный администратор, — Сегодня же не приемный день, среда, а не понедельник или четверг.

Хаджиб пожал плечами.

— Старик совсем выжил из ума, — проворчал Наср ал-кушури и отправился к халифу с докладом.

Повелитель проснулся не так давно, и все еще лежал, глядя в потолок, который слегка кренился в его глазах. Это было следствием ночной попойки. Услышав о визите вазира, он слабо возмутился, но в следующую минуту сказал:

— Ладно, пусть его проведут в открытый меджлис, жалко старика.

— В открытый меджлис? — переспросил хаджиб ал-худжаб. — Сегодня очень холодно.

— Меня тошнит, — сказал ал-Муктадир, — мне надо подышать свежим воздухом.

Али ибн Иса основательно продрог. День был холодный, с утра даже шел мокрый снег. По дороге он умудрился ступить в лужу и промочить ноги, обутые в сапоги из мягкой кожи. Вазир уже понял свою оплошность, он испытывал неловкость перед своей свитой. Надо же было явиться во дворец с такой помпой, чтобы попасть в неприемный день и выставить себя на посмешище. «И главное, ни один собачий сын не напомнил мне об этом, — с горечью подумал вазир и тут же решил, — всех уволю». Он хотел, было, уйти восвояси, но тут получил известие о том, что его примут.

Халиф, повелитель правоверных, дал вазиру аудиенцию в открытом зале. Он сидел на троне с непокрытой головой и чувствовал удовольствие от того, как воздух холодит его лицо в отличие от вазира, нахохлившегося от холода. Закончив свой доклад, Али ибн Иса поблагодарил халифа за то, что тот принял его в неприемный день.

— Ну что ты, Али, — ответил халиф, — дела государства превыше всего, к тому же мы знаем твои заслуги перед нами.

Вазир с завистью посмотрел на румяное лицо халифа.

«Что значит молодость, — подумал замерзший вазир, — даже бровью не поведет».

Вслух же он неожиданно сказал:

— О, эмир верующих, ты появляешься в такое холодное утро в таком просторном дворе без головного убора, хотя люди в подобных случаях сидят в закрытых помещениях, надевают верхнее платье и греются у огня. Я считаю, что ты неумерен в употреблении горячих напитков и еды, обильной специями.

Халиф был единственным человеком в отношении, которого Али ибн Иса сдерживал свою несдержанность. Грубость вазира стала нарицательной. «Такой-то невежлив, как Али ибн Иса», говорили близкие ко двору люди. Но не мог же он, в самом деле, сказать халифу, что тот злоупотребляет горячительными напитками.

Ал-Муктадир все принял за чистую монету.

— Нет, — сказал он, — клянусь Аллахом, я не делаю этого, не ем острой пищи. Мне добавляют только чуть-чуть мускуса в хушканандж.[116]

Вазиру ничего другого не оставалось, как продолжить разговор о специях.

— О, эмир верующих, — мрачно сказал он, — это удивительно, учитывая то, что я отпускаю каждый месяц из общей суммы кухонных расходов на покупку специй триста динаров.

Ал-Муктадир нахмурился. Наступило молчание. Все присутствующие почувствовали неловкость, какая бывает при уличении кого-либо во лжи или воровстве. И человеком, заставившим всех испытывать эту неловкость, оказался вазир.

Али ибн Иса, счел за лучшее удалиться. Он повернулся и пошел прочь, не соблюдая этикета. Но как ни странно, именно эта бестактность была извинением, так как говорила о смятении вазира. Шагая к выходу, Али ибн Иса мучительно пытался вспомнить, зачем он явился во дворец, ведь он должен был сказать халифу что-то важное. Когда он был почти у дверей, Ал-Муктадир встал и велел ему вернуться.

Вазир вернулся. Халиф сел на свое место и, глядя себе под ноги, сказал:

— Я полагаю, что ты сейчас отправишься на кухню и выскажешь свое мнение управляющему, изложишь, что произошло между нами по поводу специй и отстранишь его от должности.

— Да будет так, о эмир верующих! — воскликнул Али ибн Иса.

Но халиф вдруг засмеялся и промолвил:

— Я предпочел бы, чтобы ты этого не делал. Может быть, эти динары уходят на нужды людей. Я не хочу отбирать их у них.

Сбитый с толку, Али ибн Иса машинально ответил:

— Слушаю и повинуюсь, — и добавил, — да благословит Аллах твою щедрость.

— Что-нибудь еще? — улыбаясь, спросил Ал-Муктадир. Он был доволен собой и уроком, который преподал вазиру. Заставил померзнуть в отместку за его несвоевременный визит и ловко дал понять старому скряге, что не намерен заниматься учетом мелких расходов.

Халиф вспомнил, что Али ибн Иса подсчитывает лебединый корм на прудах, и вновь засмеялся. Беспричинно для окружающих. Вазир счел это хорошим знаком, взбодрился и тут же вспомнил об истинной цели своего визита.

— О, эмир верующих, — без обиняков сказал он, — я давно приглядываюсь к Мунису, не назначить ли вам его главнокомандующим?

— Что, Муниса? — опешил халиф. — Почему, что за вздор!

Ал-Муктадир любил Муниса, но не любил и боялся ответственных решений. Тем более, что предложение вазира застало его врасплох.

— В Мунисе я вижу большие способности к военному делу, вот и вчера, я знаю, он отличился на ристалище.

— Да, вчера он был хорош, — с удовольствием подтвердил халиф. Испуг его прошел, и теперь он порадовался тому, что кто-то еще, кроме него, оценил достоинства фаворита.

— Я хочу сказать тебе, о, повелитель правоверных, что таких, нелепых на первый взгляд, решениях есть очень много рационального, но очевидным это становится впоследствии.

— Это хорошо ты сказал, — ответил Халиф, — но дело это государственной важности. Не стоит торопиться с принятием таких решений, стоит все как следует обдумать. Я соберу вас всех в приемный день… — Али ибн Иса потупил глаза… — И мы обсудим этот вопрос.

— Конечно, о эмир верующих, во всем твоя воля, торопиться не следует, но с другой стороны, в делах касающихся государственной безопасности промедление опасно.

— Я подумаю над твоими словами, — сказал халиф и поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.


Мать халифа Ша'аб была когда-то греческой рабыней. То есть гречанкой она так и осталась, но теперь она была Госпожой. Сейчас она возлежала на подушках, а рабыня подрезала ей ногти на ногах. Только бывший раб может оценить блаженство, которое она испытывала, а нам, читатель, этого, увы, не дано. Картину эту лицезрел Мунис. Ему, как евнуху, вход на женскую половину был открыт и он совершенно спокойно мог лицезреть бесстыдно обнаженные ляжки старой ведьмы, как именовал ее про себя Мунис. Впрочем, надо быть справедливым, несмотря на возраст, а Госпоже было под тридцать, она еще обладала привлекательным телом, но конечно не в пресыщенных глазах евнуха, хотя красотой лица не отличалась. Госпожа иногда взвизгивала от щекотки, но не сердилась.

— Так что, Мунис? — наконец спросила она. — Говоришь, что все у него получается.

— Да, госпожа, все хорошо.

— А ты молодец, Мунис. Я думала, что только я могу делать мужчин мужами. Ведь у его отца тоже были проблемы с этим.

— У нас разные методы, госпожа.

— Хорошо, я не буду выпытывать у тебя подробности. Я в этом уже не нуждаюсь, слава Аллаху. Но я рада, что не ошиблась в тебе.

Мунис поклонился в знак благодарности. Он никогда не мог понять, почему именно Ша'аб было отдано предпочтение среди множества рабынь, которые были настоящими красавицами.

Впрочем, можно выбрать из двух женщин одну, но предпочесть одну из четырех тысяч нелегко. К тому же халифы были известны своей неразборчивостью. Их наложницами, а следовательно матерями наследников часто становились рабыни. А сами халифы за редким исключением были незаконнорожденными. Причиной было то, что никто не мог быть равен халифу по положению, а значит, он не мог ни на ком жениться, не уронив своего достоинства.

А Ша'аб была похожа на пантеру, точь-в-точь как та черная кошка из Ал-Хайра. За внешней негой чувствовалась сила.

Мунис, было, подумал, что разговор окончен, но Госпожа сказала:

— Евнух, ты запросил за лечение слишком высокую цену.

— Я ничего не просил госпожа, здесь какое-то недоразумение. Я не понимаю, о чем ты.

Мунис сразу все понял и оправдывался скорее по привычке. Что она может ему сделать, ему, человеку лишенному всего на свете вплоть до мужского достоинства? Мунис ничего не боялся.

— Я, Мунис, не люблю дерзких рабов, — только произнесла бывшая рабыня. — И напрасно ты думаешь, что евнуху больше нечего отрезать. А уши, а нос, в конце концов, у человека есть голова.

От неожиданности Мунис вздрогнул, Ша'аб словно заглянула в его мысли.

— Ты испугался, Мунис, — довольно сказала Госпожа, — это уже лучше. Значит, в отношении тебя еще не все потеряно. Человек должен бояться для своего же собственного блага. Но я тебя не за этим позвала. Мой сын вознес до небес твои способности массажиста, а у меня в последнее время появились боли в спине, сделай мне массаж.

— Слушаю и повинуюсь госпожа, — сказал Мунис, — только мне нужно сходить за маслом.

— Не надо никуда идти, здесь все найдется. Эй, ты, как тебя, обратилась госпожа к служанке, — подай масло. Мунис, какое масло? Розовое подойдет?

— Да, госпожа, но лучше оливковое, — сказал евнух и улыбнулся.

— В чем дело, Мунис, почему ты смеешься? Уж не вздумал ли ты смеяться надо мной?

— Прости меня, госпожа, я не подумал. Масло, за которым я хотел сходить, я сделал именно для эмира верующих, для его лечения.

Ша'аб сердито посмотрела на евнуха, но, не выдержав, засмеялась.

— Представляю, что бы это было, — сказала госпожа.

Чуткое ухо Муниса уловило в ее голосе тоскливые нотки. Никто ничего не знал о личной жизни матери халифа.

— Госпожа, нужно лечь на живот и обнажить спину, — сказал Мунис.

— Как? В такой холод, я должна обнажить спину? Ты с ума сошел, Мунис?

— Но госпожа, ты же обнажила ноги.

— Знаешь, Мунис, очень сложно, стричь ногти, не снимая обуви. Ну ладно, поставь поближе жаровни.

В комнате стояли две жаровни с раскаленными углями. Мунис поставил их с обеих сторон ложа. Госпожа скинула с себя верхнее шерстяное платье, черное, расшитое белыми цветами, а затем белую нательную рубашку из тончайшего сукна, осталась в одних шароварах и легла на живот. Мунис стал рядом на колени. Удобней было бы сесть рядом, но он не решился.

Евнух взял из рук служанки пузырек с маслом открыл его и пролил немного на спину Ша'аб. От прикосновения холодного масла Госпожа взвизгнула. Евнух принялся растирать спину маслом, но Ша'аб сказала:

— Мунис, у тебя руки холодные, погрей их над жаровней.

Мунис погрел руки, ухватил кончиками пальцев кожу на спине и стал ее быстро перебирать. Госпожа заерзала под его руками, но промолчала. Перебрав, таким образом, всю кожу на спине, Мунис стал энергично растирать ее ладонями, разогревая мышцы. Ша'аб застонала.

— Вот здесь у меня болит, — сказала она, — под лопаткой.

— Это простудное, госпожа, где-то вас продуло.

Заведя ее руку назад, на спину, Мунис ловко ухватил пальцем какую-то жилу под лопаткой и потянул. Госпожа завопила. Мунис отпустил и вернул руку на месте.

— Больше не будет болеть, — сказал он.

Ша'аб вновь застонала, теперь уже блаженно.

Через некоторое время она спросила:

— Как выглядит мое тело?

— Твое тело выглядит прекрасно, госпожа, — ответил Мунис, обрабатывая позвоночник.

Интересно, что бы еще он мог ей ответить.

— Мунис, мой сын прав, у тебя действительно волшебные руки. Они меня волнуют.

«Старая стерва», — подумал Мунис. Евнуха нельзя было оскорбить сильнее, чем дать понять, что его желает женщина.

Он закончил массаж…

— Я хочу повернуться на спину, — сказала Ша'аб.

— Да, конечно.

Госпожа повернулась и Мунис с удивлением отметил, что грудь у женщины еще достаточно упруга, что было странным для рожавшей женщины.

«Не было молока, — догадался Мунис, — не кормила грудью».

Подошла служанка и накрыла госпожу одеялом.

— Одного не могу понять, — задумчиво сказала Ша'аб, — почему Али ибн Иса назвал твое имя. Что-то не сходится, может, действительно ты здесь не при чем. С какой стати вазир будет хлопотать за тебя? Халиф еще молод, но я не дам ему совершить ошибку. Я поговорю с ним. Иди, Мунис, ты хорошо постарался, я довольна тобой.

Мунис поклонился и ушел.


Имран открыл глаза и увидел вчерашнюю голубоглазую девушку. Она ставила перед ним большую чашку с каким-то напитком. Поставила, подула на пальцы.

— Пей, — сказала она, — пей, пока горячий.

Имран не стал спорить, сделал глоток и обжегся. Со свистом втянул в себя воздух.

— Предупреждать надо, — с упреком сказал он.

— Сам не видишь, — отозвалась девушка.

Имран подул на бульон и сделал осторожный глоток. Это был мясной бульон с острым чесночным вкусом.

— Что, пост кончился? — спросил он.

Девушка засмеялась.

— Тебя зовут Имран.

— С этим трудно поспорить, — заметил Имран.

— А меня Анна.

— Очень хорошо, а где твой отец?

— Отец дома, — удивленно сказала Анна. — Подожди, ты что, ничего не помнишь?

— Что я должен помнить? — Имран огляделся. Он лежал в комнате, укрытый необъятным шерстяным одеялом. В окне были видны ветки дерева. Он допил бульон и откинулся назад. Лицо его покрылось испариной.

— Ты вспотел, это хорошо, — довольно сказала Анна. Полотенцем она вытерла ему лицо.

— Как приятно, — сказал Имран, — сделай это еще раз.

Анна покраснела и отодвинулась.

— Подожди-ка, — вспомнил Имран. — Со мной был Ахмад Башир.

— Здесь нет никакого Ахмад Башира, — уверенно сказала девушка.

— А кто здесь есть?

— Здесь есть хозяин, Абу-л-Хасан, Хамза, управляющий, ну и другие люди.

— И как я сюда попал.

— Ну, айары, стали ко мне приставать, ты заступился, они потом пришли и скрутили тебя. Твой друг тебя нашел, его тоже схватили, а мой хозяин вас освободил. Он очень хороший.

— Что ты говоришь? — ревниво сказал Имран.

— Да.

— Вот я очень не люблю, когда при мне кого-то хвалят.

Анна пожала плечами.

— Кстати, а твой отец рассчитался со мной за работу?

— Я не знаю.

За стеной послышались голоса. Девушка вскочила и выбежала из комнаты.

Имран закрыл глаза, намереваясь погрузиться в дрему, но это ему не удалось. В комнату вошел Хамза, оглядел комнату и кашлянул. Имран приподнялся и сел.

— Анна приходила? — спросил управляющий, кивая на чашку.

Имран кивнул.

— Добрая девушка. Я ей ничего не говорил.

— Спасибо, — невпопад ответил Имран.

— Я же вместе со всеми освобождал тебя. Ох, и задали мы им жару. Еле удержали меня солдаты, а то бы разнес я этот дом в пух и прах.

— Спасибо, — повторил Имран.

— Вот уж не думал, что у моего хозяина есть друзья среди босяков. Надо же, отряд гвардейцев вызвал из казармы. Откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю, — искренне ответил Имран.

— А, ну да, ты же друг его знакомого Ахмад Башира. Ну ладно, лежи, пойду, дел много. Кстати, твой приятель хотел зайти вечером. А сейчас уже вечер.

Хамза вышел из комнаты.

Имран лег и укрылся одеялом. Сознание его прояснилось, и он постепенно стал вспоминать все, что произошло с ним за истекшие сутки.


К Мунису приблизился некий слуга и назвал место в резиденции, где его ждал сейчас человек по имени Абу-л-Хасан. Мунис поспешил на встречу.

Абу-л-Хасан ждал его в беседке в одном из укромных уголков сада. После обмена приветствиями Мунис сказал:

— Меня вызвала к себе Госпожа и отчитала за дерзкие желания.

— Это говорит о том, что я начал действовать. По моему совету Али ибн Иса предложил халифу назначить тебя военачальником.

Мунис почувствовал холодок в груди.

— Не причинил бы ты мне вреда, о Абу-л-Хасан.

— Большой риск, большая выгода, — заметил Абу-л-Хасан.

— В таком случае, скажи, какая у тебя выгода?

— Очень просто. По некоторым поступкам ал-Фурата я понял, что неугоден ему. Он кого-то прочит на мое место. Если я потеряю работу, мне придется наниматься писарем, а я отвык от этого. Денег у меня на черный день отложено очень мало, вот вся моя выгода. Я должен свалить его. Когда я понял, что халиф хочет видеть тебя главнокомандующим, я понял, что нашел союзника, ибо ал-Фурат ни за что не допустит этого.

— Но халиф ничего мне не сказал об этом, — воскликнул Мунис, — ты ошибаешься!

— Я могу тебе доказать свою правоту, — невозмутимо сказал Абу-л-Хасан, — халиф молод и неуверен в себе. Твоя преданность, Мунис, мало чего стоит, поскольку ты бесправный раб, зависящий от прихоти господина. Но если к твоей преданности присовокупить силу — тогда халиф будет в полной безопасности.

— А разве ему что-то грозит.

— Вспомни восстание ал-Мутазза. Ведь все висело на волоске. Во главе армии всегда должен стоять преданный человек.

— Что я должен сделать? — спросил Мунис.

Слова Абу-л-Хасана показались ему здравыми.

— Я еще не знаю, — честно ответил Абу-л-Хасан, — у меня есть кое-что на ал-Фурата, но я не решил, чему отдать предпочтение. То, что он вор, этим халифа при его добродушии не удивишь. Но, в любом случае, халифа уже сейчас надо настраивать против ал-Фурата. Если халиф проникнется к нему неприязнью, мое наступление станет успешным. Ты, Мунис, умен. Вместе мы одолеем общего врага. По рукам?

— Правильно ли это? — неуверенно сказал Мунис. — Ты, Абу-л-Хасан, боишься потерять свое положение, но мне-то терять нечего, в моем случае речь может идти лишь о приобретении. Оправданы ли будут мои действия против ал-Фурата?

— Ты, Мунис, совестлив, — заметил Абу-л-Хасан, — это хорошо. Но, положа руку на сердце, разве есть сейчас при дворе человек имеющий такие способности к военному делу, разве кто-то более чем ты достоин должности силах-салара; и, наконец, если твоя привязанность к халифу искренняя, то ты сослужишь ему большую службу. Но я не буду торопить тебя, Мунис. Я объяснил тебе положение дел и имей в виду, ничего противозаконного здесь нет, никакого заговора, если это тебя смущает. Наоборот, я призываю тебя к еще большей преданности по отношению к своему хозяину. Я должен идти, Мунис, сообщи мне о своем решении.

— Я согласен, — сказал Мунис.

— Хорошо, — улыбнулся Абу-л-Хасан, — сообщу тебе, что нужно будет сделать.


Али ибн Мухаммад ибн Муса ибн ал-Абу-л-Хасан Ибн ал-Фурат Абу-л-Хасан наследовал пост вазира пятидесяти пяти лет от роду у своего брата Ал-Аббаса, погибшего во время заговора 296 года. Но от привычек, приобретенных за многолетнюю чиновничью службу, не смог избавиться: по прежнему вставал рано и принимал своих подчиненных, вручая каждому, документы по его ведомству и отдавал распоряжения. Затем принимал людей, желавших его приветствовать. После этого, в приемный день ехал во дворец, где докладывал повелителю. Сегодня была среда, поэтому он остался дома, продолжая просматривать готовые документы, оформленные счета, различные бумаги, поступившие из ведомств, требующие утверждения. Во время заседания каждый чиновник, а было их более десятка, сидел на твердо установленном месте лицом к вазиру, а первый секретарь, христианин по имени Несторий, — впереди всех напротив вазира.

Несторий собрал все бумаги, подписанные вазиром, и посмотрел в лицо ал-Фурату.

— Что-нибудь еще? — спросил вазир.

Несторий сказал:

— Из Египта пришло сообщение, задержан человек, предъявивший залоговую расписку, якобы выданную вами. Я проверил, этой расписки в реестре не числится. В ожидании ваших указаний, человек взят под стражу.

— На какую сумму выдана расписка?

— Сто динаров.

— Напиши, чтобы ему выдали деньги и отпустили. Человек, надеющийся на помощь от меня, должен ее получить даже в Египте. Не стоит из-за таких пустяков подвергать мое имя сомнению.

— Хорошо, господин. Какие еще будут указания?

— Откупщик налогов Ибн-ал-Хаджжадж выполнил свои долговые обязательства?

— Нет.

Ал-Фурат задумался и через некоторое время произнес:

— Мне нужен человек, который не верил бы ни в бога, ни в черта, ни в день Страшного суда, но повиновался бы мне полностью.

Поскольку на лице Нестория отразилось удивление, ал-Фурат пояснил:

— Я хочу использовать его для одного важного дела. Выполнит он то, что я ему поручу, — я его щедро вознагражу.

Не успел вазир произнести последнее слово, как вскочил один из писарей и сказал:

— Я такой человек, мой господин.

Несторий оглянулся. Это был Абу Мансур, брат хаджиба вазира.

Ал-Фурат поманил его и спросил:

— Ты действительно хочешь это сделать?

— Я хочу это сделать и даже больше того, — ответил Абу Мансур.

— Какое ты получаешь жалование?

— Сто двадцать девять динаров в месяц.

— Несторий, выдай ему вдвойне, так же выдай ему мой письменный приказ, а ты, Абу Мансур, отправляйся в налоговое ведомство, возьми выписку задолженности Ибн ал-Хаджжаджа и получи с него деньги. Делай с ним что хочешь, требуй с него деньги, бей хоть до смерти и пока деньги не получишь, не поддавайся ни на какие уговоры, не давай отсрочки. Он задолжал казне больше миллиона дирхемов. Ступай. Возьми с собой человек тридцать в карауле. — И, обращаясь к Несторию: — Пенсии выплачены?

— Да, господин, но я хочу обратить ваше внимание на то, что их количество достигло пяти тысяч.

— Это ничего, — сказал ал-Фурат, — а жалованье поэтам выдай, не задерживай.

Тем, кто в стихах будет воспевать мою щедрость, плати сверх того.

— Слушаюсь.

— Как идет строительство больницы?

— Я проверял, они освоили полученные суммы, вот смета.

Вазир подписал смету. Несторий протянул ему клочок бумаги.

— Это что?

— Прошение о материальной помощи, от Халида-повара.

— Сколько он просит?

— Десять динаров.

— Ты мог сам решить этот вопрос.

— Прошение написано на ваше имя.

— Позовите его сюда.

Через некоторое время появился повар, пожилой тощий человек с испуганным выражением лица.

— Вот тебе совет, Халид, — сказал ал-Фурат, — кстати, всех касается. Если у тебя есть дело к вазиру, но ты можешь решить его с секретарем, то сделай так и не доводи дело до вазира. Ты понял меня?

Повар обрадовано закивал головой.

— А чтобы ты лучше запомнил это, — продолжал ал-Фурат, — денег я тебе на дам. Иди работай.

Повар поклонился и ушел.

— Все свободны, — объявил Фурат.


После обеда Хамза собирался немного вздремнуть. Прилег, закрыл глаза, но тут услышал голос привратника, зовущий его. Отпустив проклятье, Хамза пошел к воротам и увидел вчерашнего гостя.

— Приветствую тебя, о Хамза, — жизнерадостно произнес Ахмад Башир, позволишь ли ты мне посетить моего больного друга.

Хамза нехотя ответил на приветствие и сказал, что господина нет дома.

— Послушай, я же не спросил, дома ли твой хозяин. Я спросил, могу ли я навестить своего друга, или тебе надо напомнить, что хозяин твой разрешил мне это.

Ахмад Башир начинал злиться, он очень не любил заносчивых слуг. Хамза помялся, но гостя все же впустил. И проводил в комнату, где лежал Имран.

— Вот он, живой и здоровый, — сказал Хамза.

— Я посижу с ним, если ты не возражаешь, все равно мне надо дождаться твоего господина.

Хамза что-то буркнул и ушел, оставив их наедине.

Имран спал, или делал вид, что спит, Ахмад Башир подсел поближе, скрестив ноги, и кашлянул. Имран открыл глаза.

— Ну, как больной? — весело спросил Ахмад Башир.

Борода его была искусно завита, и сам он благоухал розовой эссенцией.

— В бане был, — завистливо сказал Имран.

— До чего же ты, парень, умен, — воскликнул Ахмад Башир. — Ну, ничего нельзя от тебя скрыть! Да, я был в бане, что там терщик вытворяет — с ума сойти можно! Я тебя свожу туда, если захочешь. Как здоровье твое?

— Я здоров, можно уйти отсюда, — сказал Имран.

— Так нельзя. Хозяина нет, а мы уйдем, не высказав ему нашу благодарность, нехорошо это.

— Тогда расскажи, что было дальше?

— Охотно, я как раз собирался это сделать. А дальше было вот что…

… Дверь отворилась и в комнату вошла Анна с горячим молоком в чаше. Поставив его перед Имраном, она спросила у Ахмад Башира:

— А вы, господин, не желаете молока?

— Молока? — скривился Ахмад Башир. — Ну что ты, милая, разве я похож на младенца? Я бы выпил вина, да неудобно в отсутствии хозяина. Я подожду.

Анна вышла из комнаты. Поглядев ей вслед, Ахмад Башир сказал:

— Недурно ты здесь устроился, Имран. Смотри, какая девушка, а ты уходить собрался. Эх, мне бы на твое место.

Имрану стало неприятно, и он повторил:

— Что же было дальше?

— … трупы были аккуратно сложены на трех подводах и укрыты тканью.

— Какие трупы? — удивился Имран.

— А разве я не сказал? Они были перебиты, все до единого, человек двадцать во главе с чиновником, арестовавшим меня. Я обнаружил их случайно. Я чуть с ума не сошел, пытаясь, что-нибудь понять. Я сел там, где стоял и целый час пытался понять, что здесь произошло. Если на крепость напали разбойники, то почему они пощадили меня, кто-то ведь открыл дверь. Если это был мой покровитель, почему он решил остаться неизвестным. К тому же у меня нет покровителей, кроме кредиторов, но они обо мне еще ничего не знали. Я признаться даже о жене бывшей вспомнил, ведь мой тесть был влиятельным человеком, но потом подумал, что, вряд ли представляю для них интерес, ведь денежки мои она все выкрала, я тебе не рассказывал…

В конце концов, Ахмад Башир решил, что здесь не обошлось без участия сверхъестественных сил. Он поднялся на крепостную стену и обозрел окрестности. Повсюду, куда бы ни падал его взгляд, была степь, редкие бесплодные пальмы и колючие кустарники.

— Что за половинчатость, — пробурчал Ахмад Башир, адресуя слова, неведомому избавителю, — уж если ты освободил меня, так будь любезен, перенеси меня в подобающее моему положению место. Какой-нибудь тенистый оазис с едой и напитками, с хорошенькой гурией. Правду видно говорят, что счастье полным не бывает.

Однако, надо было что-то делать. Остаться на ночь в крепости полной мертвецов Ахмад Башир не хотел. В то, что мертвецы гуляют по ночам, он, конечно, не верил, но ему, скажем так, было неприятно. Полный сомнений, Ахмад Башир, вышел из ворот крепости, и пораженный остановился, к стене была привязана оседланная лошадь.

— Чудеса продолжаются, — пробормотал Ахмад Башир.

Осмотрев коня, остался им доволен, влез в седло и обнаружил торчащий из луки клочок бумаги, на которой было написано: «Работорговец! Следуй прямо на запад. В часе езды отсюда, триумфальная арка императора Искандера Двурогого.[117] Там тебя ждут».

— Хорошо бы еще узнать, где он, этот запад, — недовольно сказал Ахмад Башир, — и матроса нет под рукой, чтобы спросить.

Потом он все же вспомнил, что запад это там, где садится солнце. У него было большое искушение погнать коня прямо на восток, но поразмыслив, Ахмад Башир решил, что людей, вырезающих по два десятка человек за ночь, обманывать не следует, а если это джины, тем более. Он тронул коня и, не торопясь, поехал на запад. Через час или больше он увидел развалины Древней Тугги, что находятся в долине Меджерда, остатки былой роскоши Римской империи. Подъехав к триумфальной арке, он никого там не обнаружил. Медлить, а тем более удивляться он не стал, какого черта, условие было выполнено, он не виноват, что никого не оказалось.

Из ближайшей рощи поднимался дымок и Ахмад Башир направился туда, по запаху определив, что там должна находиться корчма. И он не ошибся. Подъехав, он бросил поводья слуге, потребовал умыться. Заказал еды и вина. Корчмарь сказал, что соблюдает заветы пророка Мухаммада и вина не держит, чтобы не осквернять заведение. Ахмад Башир не хотел ничего слушать, и требовал вина. После недолгого препирательства наш герой схватил глиняный кувшин с питьевой водой и пригрозил разбить его о голову хозяина. Хозяин не поверил. Тогда Ахмад Башир разбил кувшин о стенку и пообещал разнести к чертовой матери все заведение. Этой демонстрации оказалось достаточно. Горестно поглядев на разбитый кувшин, корчмарь ушел, и вскоре вернулся, сгибаясь под тяжестью огромного кувшина с вином.

— Случайно в подвале оказался, — виновато сказал хозяин, — неверные когда-то оставили, а я совсем забыл про него.

— Дай бог им здоровья, — радостно сказал Ахмад Башир.

— Постой-ка, — сообразил он, — раз вино не твое, значит, я за него платить не буду.

Корчмарь перекосился, но возражать не стал.

Ахмад Башир засел в корчме основательно. После запеченного в глиняном горшочке ягненка он потребовал еще вина.

— Вина не бывает много, — пояснил он изумленному его аппетитом хозяину, — бывает мало еды. А у нас, слава богу, есть и то и другое. А я никуда не тороплюсь. У меня здесь недалеко свидание назначено, но человек не пришел. Хотя я не уверен, что это человек. У меня есть сильное подозрение, что меня за нос водит джин.

— Джин? — в ужасе воскликнул корчмарь.

— Джин, — подтвердил Ахмад Башир. — А что ты так испугался, джины тоже люди.

— Господин, может, вы рассчитаетесь со мной? — робко попросил корчмарь.

— Но я же еще не ухожу, — удивился Ахмад Башир.

Из-за стола он поднялся вечером, когда наступили сумерки. Потребовал себе комнату и улегся в ней спать. Корчмарь, подсчитав стоимость съеденного постояльцем, пришел в ужас и велел слугам не спать всю ночь, чтобы постоялец, чего доброго, не улизнул.

Джин появился ночью.

Спящий мертвецким сном, Ахмад Башир открыл глаза в ответ на произнесенное вслух слово. Было полнолуние, и в комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть белую фигуру, стоявшую у двери.

— Сахиб аш-шурта, — повторил человек.

Могильным холодом повеяло от этих слов на Ахмад Башира, мороз побежал по коже. О каких прошлых грехах пришел напомнить этот человек? Первой мыслью было прыгнуть в окно. Ахмад Башир лихорадочно пытался вспомнить, что находится под окном, но не мог, поэтому он оставил эту мысль.

— Дом окружен? — на всякий случай спросил Ахмад Башир.

— Нет, — сказал человек, — мне не нужна твоя жизнь, хотя в моих возможностях ты уже убедился.

— О да, — сказал Ахмад Башир.

Человек был в белом плаще, в белой чалме скрепленной крупным сверкающим камнем, лицо его было закрыто платком.

— Встреча была назначена у триумфальной арки.

— Я был там, никого не нашел.

— Надо было подождать. Мы с ног сбились, разыскивая тебя.

— Я просто поехал подкрепиться…

— Ну хорошо, — оборвал его человек, — не будем терять времени в пустопорожней болтовне. Знаешь ли ты, сахиб аш-шурта, что встречи с тобой с нетерпением ждет фатимидский халиф.

— О Аллах! — воскликнул Ахмад Башир. — Я так и знал, что все этим кончится, этот каторжник накаркал. Скажи, любезный, нельзя ли как-нибудь избежать этой встречи. Я за ценой не постою.

— Можно, — легко согласился человек, — я берусь все устроить.

— Какова будет цена? — спросил Ахмад Башир, он привык к деловым отношениям. — Ты — мне, я — тебе. Это нормально, более того — это правильно, каждая вещь, каждый поступок имеет свою цену. Чтобы потом не попрекать друг друга: «Я тебе то сделал, а ты, неблагодарный, вот как ответил!»

— Мне нужен протокол, — сказал человек.

— Какой протокол? — спросил Ахмад Башир.

Побольше удивленных ноток в голосе, хотя сразу понял, о чем речь, но пусть сам скажет.

— Подлинник. Ты допрашивал Убайдаллаха в Сиджильмасе.

Отпираться или изображать неведение больше не имело смысла.

— Может быть, ты думаешь, что я ношу его с собой? — спросил Ахмад Башир.

Странно, что он сразу догадался, о чем речь. Давно уже не помнил о том допросе, как и многом другом, связанном с именем Убайдаллаха. Старался не думать, потому что все эти воспоминания заканчивались мыслями об Анаис.

— Нет, не думаю. Наверное, где-то спрятан.

— Что я получу взамен? — спросил Ахмад Башир.

— Жизнь.

— Жизнь, — горестно произнес Ахмад Башир, — кому нужна такая жизнь!

— Жизнь нужна любая, — философски заметил незнакомец, — жизнь тем и хороша, что она разная.

— Ты вернешь мне корабль и рабов? — с надеждой спросил Ахмад Башир.

— Нет, — сказал незнакомец, — но я дам тебе столько денег, что ты купишь десять кораблей.

— Ты мне делаешь предложение, от которого трудно отказаться, — заметил Ахмад Башир, — но я все же откажусь. У меня нет протокола, ни с собой, ни где-либо.

— Что же ты торгуешься? — удивился незнакомец.

— Привычка, — с сожалением сказал Ахмад Башир.

Незнакомец открыл дверь, и в комнату вошли несколько человек. Ахмад Башир не успел ничего сказать. Его связали, подняли и подвесили на крюк, торчащий в стене.

«Как барана», — подумал он, а вслух сказал:

— Что, шкуру снимать будешь?

Страшной силы удар в солнечное сплетение заставил его задохнуться.

— Это хорошая мысль, — сказал незнакомец, — но сначала тебе отрежут яйца.

— Так нечестно, — сказал Ахмад Башир, едва к нему вернулась способность говорить. — Я же не отрезал яйца Убайдаллаху.

Ахмад Башир уже не был уверен, что поступил правильно, приехав сюда. Надо было дать деру сразу из крепости.

— А жаль, — ответил незнакомец, — это было бы решением всех проблем.

— Послушайте, пока вы не отрезали мне яйца, можно я пойду пописаю? — попросил Ахмад Башир.

— Где оригинал протокола?

— Оригинал сразу увез один хлыщ из Багдада. Сейчас, наверное, он находится у аббасидского халифа.

— Почему сразу не сказал?

— Не успел.

— Не врешь? — спросил незнакомец.

— Не сойти мне с этого места, — поклялся Ахмад Башир.

Раздался сдержанный смех. Присутствующие оценили шутку.

— Развяжите его, — приказал незнакомец.

Развязали.

— Миллион динаров я заплачу тому, кто доставит мне протокол допроса Убайдаллаха.

— Примерно столько у меня украла жена, — сказал Ахмад Башир, — я попробую. У меня есть связи в Багдаде. Не представляю, как это можно сделать…

— Вот задаток, — незнакомец бросил Ахмад Баширу приятно звякнувший мешочек, — сто тысяч динаров. Вот исмаилитский знак, с ним ты можешь рассчитывать на помощь в трудную минуту. Когда ты вернешься в эту корчму, отдашь хозяину этот знак, и он скажет тебе, что надо сделать. Ты все запомнил? Если ты вздумаешь обмануть меня, тебя найдут, и убьют, где бы ты ни был.

— Понял, — сказал Ахмад Башир.

— Прощай, — незнакомец вышел из комнаты.

Через некоторое время Ахмад Башир услышал стук копыт. Он подошел к окну и увидел стремительно удалявшуюся кавалькаду всадников. Ахмад Башир открыл окно и с наслаждением помочился. Закрывая окно, он посмотрел вниз и увидел согбенную фигуру хозяина, который стоял, закрыв голову руками…

— Что ты смеешься? — сказал Ахмад Башир Имрану. — Он еще легко отделался, что было бы, если бы я выпрыгнул в окно! Я бы сломал бедняге шею.

Утром я пересчитал деньги, в мешочке было ровно сто тысяч динаров. У человека всегда есть выбор — это мое твердое убеждение. Я мог бежать в Испанию, искать защиты у кордовского халифа, но конфискованные рабы, корабль, кто бы мне их вернул. Всю оставшуюся жизнь скрываться от кредиторов? Нет, это не по мне. Поэтому я оказался в Багдаде. В этой истории многое для меня осталось непонятным. Это странное освобождение, едва не сведшее меня с ума, ночной визит. Миллион золотых динаров за протокол допроса Убайдаллаха. Только он сам мог быть заинтересован в этом протоколе, но он уже халиф и может помочиться на всякого, кто будет размахивать этой бумажкой, И откуда этот человек мог узнать про протокол. Четыре человека видели этот протокол, и единственный, кто мог рассказать о нем, давно умер в тюрьме.

— А кто остальные трое? — спросил Имран.

— Я, сам Убайдаллах и Абу-л-Хасан в доме, которого мы сейчас находимся.

— Так вот почему мы здесь.

— Ты думаешь правильно, — согласился Ахмад Башир.

Имран сказал:

— Я берусь объяснить все эти тайны, о которых ты мне сейчас рассказал.

Ахмад Башир усмехнулся.

— Мальчишка, ты берешься разгадать тайну, которая оказалась не по зубам мне — бывшему начальнику полиции.

— Именно так, досточтимый сахиб аш-шурта.

— Не называй меня так, — грустно сказал Ахмад Башир, — много воспоминаний неприятных.

— Простите. Так объяснить?

— Ну, попробуй.

— Но у меня есть одно условие.

— Какое еще условие? — удивился Ахмад Башир.

— Ты меня ссудил деньгами на корабле.

— Ну?

— Я все тебе объясню, и мы будем в расчете.

— Ну, приятель, — возмущенно сказал Ахмад Башир, — да ты совсем испортился.

— Не люблю быть обязанным, — сказал Имран, улыбаясь. — Денег у меня мало, значит, я должен отработать.

— Ну, хорошо, согласен.

Они ударили по рукам, и Имран сказал:

— Как Убайдаллах вышел на тебя, наверное, нет нужды объяснять, и так ясно.

— Нет уж, ты отрабатывай, как следует.

— Они настигли тебя в Карфагене, значит, шли по пятам. На невольничьем рынке они узнали, кто купил партию рабов, в которой находился я. В купчей, оставшейся у продавца, есть твое имя. В моей поимке был лично заинтересован Убайдаллах, значит, все подробности сразу сообщались ему. Когда выяснилось, что я исчез, об этом сразу доложили ему, и он тут же отдал приказ о твоем аресте.

— Ну, это просто, — сказал Ахмад Башир, — ты лучше объясни, что произошло в крепости, кто этот таинственный незнакомец, предложивший мне сделку, почему тебя хотели арестовать, если до этого ты уже был у них в руках, почему такая непоследовательность?

— Этому может быть только одно объяснение. Убайдаллах на радостях, что избавился от своего главного врага Абу Абдаллаха, сохранил мне жизнь, но потом пожалел об этом. Ночь перед казнью Абу Абдаллах провел в одной камере со мной. Халиф, видимо, сообразил, что перед смертью полководец вполне мог поделиться со мной какими-нибудь опасными для головы тайнами.

— Поделился?

— Да. Абу Абдаллах погиб из-за того, что пригрозил обнародовать протокол допроса Убайдаллаха в тюрьме Сиджильмасы.

— Но откуда, — вскричал пораженный Ахмад Башир, — откуда взялся у него протокол?

— Я принес ему, невольно. Ходжа Кахмас, отравленный исмаилитами, умер в тюрьме. Я сидел с ним в одной камере и бежал, переодевшись в его платье.

— Неисповедимы пути Господни, — произнес Ахмад Башир, — но протокол?

— Это была копия, она оказалась зашитой в полу халата богослова.

— Вот оно что! А я то думаю, откуда взялась копия, значит, он записал ее по памяти, думал, пригодится, а мы теперь, расхлебываем последствия его дальновидности. Вот что бывает, когда привлекают к делу непрофессионалов. Профессионалы умеют хранить тайны.

— Освободить тебя и проявить заинтересованность в протоколе мог только один человек. Некто, обладающий большими возможностями, если не сказать властью, и имеющий какие-то права на фатимидский престол.

— Подожди-ка, — вспомнил Ахмад Башир, — в протоколе говорилось о каком-то племяннике.

— Его зовут Мухаммад, — сказал Имран, — очень неприятный тип.

— А зачем в таком случае ему понадобилось устраивать эти загадки с моим освобождением: мертвецы, записки, развалины.

— Исмаилиты любят подобные вещи, это их обычная практика — побольше непонятного, тайна всегда вызывает страх. Если человека уверить в сверхъестественности происходящего, с ним можно делать все что угодно. Я долго был среди исмаилитов и насмотрелся на подобные вещи.

— Ну что ж, похоже на правду. Значит, в расчете, — они ударили по рукам. — Но вчера я опять спас тебе жизнь, как за это расплатишься?

Имран развел руками:

— Отработаю.

— Наконец-то мы подошли к делу.

— Но я хочу сразу предупредить, — сказал Имран, — в этом доме я ничего воровать не стану.

Ахмад Башир покачал головой.

— Если бы протокол находился здесь, я бы его сам выкрал, но это вряд ли, это было бы слишком просто.

— Сколько, вы говорите, составит моя доля?

— Триста тысяч динаров.

— Кажется, вы называли цифру пятьсот тысяч.

— Это я погорячился, — сказал Ахмад Башир, и пояснил, — нам с тобой по триста, триста Абу-л-Хасану, если он согласится. Сто тысяч динаров аванса, что я получил, ушли на накладные расходы. Но триста тысяч тоже хорошие деньги, зря ты торгуешься.

— Я не торгуюсь, — сказал Имран, — я просто так спросил, для меня что триста, что пятьсот — все едино. Я таких денег не то что в руках, а даже вблизи не видел.

— Так ты согласен? — спросил Ахмад Башир.

— Согласен, — ответил Имран.

Ударили по рукам.

— А что я должен сделать? — спросил Имран.

— Понятия не имею, — ответил Ахмад Башир.

Вошел Хамза и сказал:

— Хозяин просит вас к ужину.

Часть шестая

Седьмой совершенный

— Вазир, вы слышали, что произошло с Абу-Мансуром? — спросил Абу-л-Хасан.

Они стояли в открытом зале в числе других придворных, ожидавших начала аудиенции у халифа.

— Собачий холод, — ответил Али ибн Иса, — как он любит держать людей на улице. Кто это собачий сын Абу Мансур?

— Это человек ал-Фурата. Фурат послал получить деньги с откупщика налогов Ибн ал-Хаджжаджа, потому что тот задолжал казне один миллион дирхемов. Абу Мансур арестовал откупщика. Стал бранить и поносить его, в то время как тот льстил ему и всячески угождал. Тогда Абу Мансур приказал сорвать с него одежду и бить, истязаемый же только приговаривал: «Да охранит Аллах». Потом Абу Мансур приказал установить большой столб, прикрепить наверху вал с веревкой за которую привязали руку Ибн ал-Хаджжаджа. Затем его подтянули вверх, а Абу Мансур не переставал кричать: «Деньги, деньги». Подвешенный умолял отпустить его, чтобы он мог переговорить с чиновниками о том, что с него требуют. Но Абу Мансур ничего и слышать не хотел, сидел под столбом и выказывал злость без нужды, чтобы могли доложить вазиру о его поведении. Когда же он притомился от препирательств, то приказал державшим веревку: «Бросьте этого ублюдка». Те отпустили веревку, а Ибн ал-Хаджжадж мужчина — тучный, — он свалился Абу Мансуру на загривок и сломал ему шею. При этом они оба лишились чувств. Абу Мансура унесли на носилках в его дом, но по дороге он умер. Ибн ал Хаджжаджа отвели обратно в тюрьму, но от гибели он спасся. После того как его жена уплатила сто тысяч динаров, его выпустили, и выплату остатка отсрочили.

Али ибн Иса посмотрел в сторону, где стоял ал-Фурат. Тот, заметив его взгляд, поклонился, но Али ибн Иса отвернулся, не ответив на приветствие.

— Все, что он делает, происходит именно так, — желчно сказал вазир. Он должен разрушить одно, чтобы получить другое. В сущности, он просто фокусник, — хоп и из его рта появляется голубиное яйцо, но возьмешь в руки это мыльный пузырь.

Абу-л-Хасан хотел предупредить вазира, что к ним направляется ал-Фурат, но замялся, не желая перебивать. Подошедший Фурат, услышал последнюю фразу. Дотронувшись до рукава Али ибн Иса, он сказал:

— Вазир, разве ты не знаешь, что править государством, — это, в сущности искусство фокусника. Если хорошо проделывать фокусы, то они становятся политикой.

Али ибн Иса неодобрительно посмотрел на ал-Фурата и произнес:

— Гм.

— Как здоровье, вазир? — продолжал ал-Фурат.

— Ничего, слава Богу, — гордо сказал Али ибн Иса, хотя на самом деле он ощущал озноб и сухость во рту, к тому же его мучила изжога.

— А я разваливаюсь на части, — смеясь, сказал ал-Фурат, — утром еле встал. Поясница болит, в башке стреляет, после вчерашнего, да еще черт дернул ночью взять на ложе молоденькую негритянку. Ох, она меня измочалила, еле живой, да еще погода плохая. Вот я и подумал, если я так себя чувствую, то, каково Али ибн Иса, в его то возрасте.

— Не беспокойся, — сказал Али-ибн Иса, — я еще простужусь на твоих похоронах.

В зале появился Наср ал-Кушури и объявил о начале аудиенции. Два хаджиба отворили двери, и люди в установленном порядке стали входить в зал. Прежде, чем последовать за вазирами, Абу-л-Хасан оглянулся. Ахмад Башир и Имран в кафтанах, шароварах и чалмах черного цвета, цвета аббасидского двора, остались в толпе придворных, состоящих в свитах высоких должностных лиц и не принимавших непосредственного участия в церемонии. Абу-л-Хасан кивнул им и скрылся в дверях.

— Ты запомнил его? — спросил Ахмад Башир.

— Запомнил, — ответил Имран.

— Прекрати глазеть по сторонам, — одернул его Ахмад Башир.

— Никак не могу поверить, что в десяти шагах отсюда находится живой халиф. А если я не могу в это поверить, то кто мне поверит, что я был здесь, — со вздохом сказал Имран. — Неужели нам нельзя войти в зал и посмотреть на халифа?

— Потише ты, деревенщина, — предостерег его Ахмад Башир, — здесь повсюду уши.

На «деревенщину» Имран не обиделся.

— Я, между прочим, — сказал он, — много раз бывал во дворце, в Кайруане.

— Почему он все-таки отказался от денег, — задумчиво произнес Ахмад Башир, — что у него на уме?

— Очень порядочный человек, — ответил Имран.

— Мне тоже так хочется думать, но если бы он согласился взять деньги, было бы спокойней.

— Можно подумать, что вы ему предлагали деньги, а он отказался.

— А что же я, по-твоему, предлагал? Овец? — рассердился Ахмад Башир.

— Я имею в виду, — пояснил Имран, — что денег в наличие у вас нет и получить их будет очень сложно. Как бы при этом головы не потерять.

— Да, это верно, — нехотя согласился Ахмад Башир.

— А ты заметил того, жирного ублюдка, прибывшего с огромной свитой. Это Назук, сахиб аш-шурта Багдада. Если бы моя жена не выкрала у меня деньги, я сейчас был бы на его месте.

— Вам, кажется, предлагали должность начальника ма'уны?

— Да какая разница, запомни, парень, — жены это самое большое зло на свете.

— Долго ли продлится аудиенция? — спросил Имран.

— Откуда я знаю, — ответил Ахмад Башир.

— Говорят, где-то здесь есть дом, во дворе которого, посреди пруда растет дерево с золотыми и серебряными ветками, с разноцветными листьями, и на ветках сидят игрушечные птицы и щебечут на разные лады. Может, сходим посмотрим.

— Сходим, — язвительно сказал Ахмад Башир, — там как раз тебя ждут, выглядывают из дверей и всех проходящих спрашивают, где там Имран, сын Юсуфа? Стой спокойно и смотри по сторонам. Мы не за этим сюда пришли.

— Как я выгляжу? — спросил ал-Муктадир, разглядывая себя в зеркале.

— Великолепно, — ответил Мунис.

— Ты говоришь правду или врешь?

— Ну, может быть, самую малость привираю. А как без лести, без лести нельзя, лесть входит в наши обязанности.

— В чьи обязанности?

— В обязанности евнухов, мой повелитель.

— А-а, — протянул ал-Муктадир.

— Тебе пора, мой повелитель, — сказал Мунис.

Он стоял в белом платье, перепоясанный красным поясом, возвышаясь над низкорослым халифом.

— Жаль, что тебе со мной нельзя на прием, — сказал ал-Муктадир, — когда ты рядом, я чувствую себя уверенней.

— Я всегда буду рядом, повелитель, — уверил Мунис.

— Странно, почему мне в голову не пришла эта мысль — назначить тебя военачальником. Я все больше склоняюсь к тому, что Али ибн Иса прав, у тебя несомненные склонности к военному делу. Но сейчас я не могу этого сделать. Мать словно взбесилась, узнав, что я готов последовать совету Али ибн Иса.

— Не следует так зависеть от Госпожи, — сказал Мунис, — ты уже давно не ребенок.

— Ты прав, мой дорогой Мунис, но ее поддерживает ал-Фурат, а с ними обоими мне тяжело спорить. Они говорят, что эта должность требует человека умудренного опытом, которого у тебя нет.

— Я не скажу о Госпоже, но ал-Фурат торгует назначениями налево и направо.

— Ах, Мунис, все это пустые разговоры, — надоедливо отмахнулся халиф.

— Он распоряжается твоей казной, как своей собственной, — заметил Мунис.

— Я сам одолжил ему деньги для покрытия дефицита бюджета. По мере поступления налогов он мне все вернет.

— А ты уверен, что эти деньги идут на государственные нужды.

— Если я получу доказательство его нечистоплотности, я изменю свое отношение к нему, — холодно сказал ал-Муктадир.

Мунис поклонился и оставался в таком положении до тех пор, пока халиф не вышел из комнаты.


На приеме между двумя вазирами завязался яростный спор. Ал-Фурат сказал, что взятые из личной казны халифа деньги, не покрыли дефицит бюджета. Жалование войскам полностью не выплачено и во избежание недовольства, а возможно и беспорядков, Ал-Фурат предложил услуги одного еврея-финансиста, готового выплатить один миллион динаров сейчас с тем, чтобы ему дали на откуп налоги с Вавилонии сроком на один год.

Услышав об этом, Али ибн Иса затрясся от негодования. Он назвал подобное предложение низостью со стороны ал-Фурата и предложил увеличить арендную плату для всех земель и учреждений и сократить количество чиновников.

Абу-л-Хасан, наблюдая за перебранкой, подсчитывал в уме примерную стоимость налоговых сборов с Вавилонии за год. Получалось примерно три миллиона динаров. «Недурно, — подумал он, — видимо половина пойдет ал-Фурату. И еврею хорошо, пятьдесят процентов годовых.»

Абу-л-Хасан посмотрел на ал-Фурата. От былой приязни не осталось и следа. «Сколько же надо тебе украсть, чтобы успокоиться?», — подумал Абу-л-Хасан.

…На предложение Ахмад Башира он согласился сразу, не заставив себя уговаривать, чем вверг Ахмад Башира, приготовившего долгую и проникновенную речь, в легкое замешательство.

Абу-л-Хасан задал только один вопрос:

— Почему вы вместе? — сказал он, указывая на Имрана.

— Мы встретились в Багдаде, — ответил Ахмад Башир, — случайность.

— Абу-л-Хасан внимательно посмотрел на них, но возражать не стал, оставив это утверждение на совести Ахмад Башира. От денег он отказался наотрез.

— Мне так будет спокойнее, — объяснил он. — Я все-таки на государственной службе и соглашаюсь на это потому, что этот протокол никому не понадобился, хотя я гонялся за ним три года. И было мне очень обидно, что его никто даже не открыл. Кроме того, я в долгу перед вами и буду рад сослужить вам службу.

Ахмад Башир вспомнил, как Имран в тюрьме Сиджильмасы тоже отказался от денежного вознаграждения. «Какие честные люди меня окружают», — разозлился он, и спросил:

— Где может быть сейчас эта бумага?

— В бамбуковом ящике, — ответил Абу-л-Хасан. Увидев недоуменный взгляд Ахмад Башира, пояснил: — У моего начальника был бамбуковый ящик, где он хранил самые важные документы, я думаю, что протокол он положил именно в этот ящик.

Ахмад Башир открыл, было, рот, но Абу-л-Хасан, не дожидаясь нового вопроса, сказал:

— Мой начальник погиб во время дворцового переворота 296 года. С тех пор о ящике я ничего не слышал.

— Кто наследовал должность вашего начальника? — спросил молчавший до того Имран.

Абу-л-Хасан с интересом посмотрел на Имрана и сказал, обращаясь к Ахмад Баширу:

— Это тот парень, которого мы выпустили из тюрьмы?

— Он самый, раис, — с улыбкой сказал довольный Ахмад Башир.

— Мне нравится ход его мыслей, — одобрительно сказал Абу-л-Хасан. — Вазиром стал ал-Фурат, но мою службу, к счастью, передали под начало другого вазира, Али ибн Иса, как более опытного. Иначе бы меня не было на этом посту.

— Что он за человек? — спросил Ахмад Башир.

— Ал-Фурат умен, и богат, имеет влияние на халифа. Хорошо разбирается во всем, что приносит ему личную выгоду, а в делах государственных он полный невежда и его деятельность на этом посту приносит стране один вред.

— Как же он, обладая такими качествами, вершит дела? — удивился Ахмад Башир.

— Клянусь Богом, если бы на его место заступила выжившая из ума старуха или глупый ребенок, дела все равно бы шли своим чередом. Он гарантирован от вопроса: «Почему ты поступил так, а не этак». Подобные вопросы существуют для царских слуг лишь в самых исключительных случаях. В каждом деле, за которое он берется, он выносит неправильное решение, и только сопутствующее ему счастье поправляет впоследствии дело. И в результате создается впечатление, будто он действительно поступал сообразно откровению свыше. К тому же он интриган и умеет опорочить любого, кто стоит у него на пути, прежде, чем тот успеет что-либо сказать.

— Надо пощупать этого ал-Фурата, — сказал Ахмад Башир.

В сопровождении Хамзы вошла Анна, держа в руках огромный поднос с закусками и вином. Переставила все на скатерть и, поклонившись, ушла. Все, за исключением Хамзы, проводили ее глазами.

— Хорошенькая рабыня, — сказал Ахмад Башир, — продайте, раис, или подарите. Помните, я вам подарил рабыню, а вы отказались.

— Она не рабыня — свободная, — недовольно сказал Абу-л-Хасан. Ахмад Башира извиняло только то, что он принял Анну за рабыню.

Ужин прошел в молчании. Когда наши герои отправились в гостиницу, Ахмад Башир сказал Имрану:

— Кажется, раис неравнодушен к этой девке, — и, услышав невнятную отговорку, добавил, — ты, по-моему, тоже на нее глаз положил.

Имран что-то пробурчал в ответ.

Ахмад Башир вздохнул и сказал задумчиво:

— Уж больно легко он согласился, не чувствуешь подвоха?

— Видно, что-то в этом деле ему на руку, — ответил Имран.

Абу-л-Хасан после ухода гостей позвал Анну и предложил сесть.

— Тебе понравился этот парень? — без обиняков спросил он.

Анна покраснела.

— Да, господин, — призналась она, — он забавный. Кроме того, он спас меня и моего отца от айаров.

— А я спас от айаров его самого, — яростно сказал Абу-л-Хасан, еще немного и он ударил бы Анну.

— Да, я знаю, — глядя прямо в глаза Абу-л-Хасану, ответила Анна, — но вы можете не беспокоиться за мою честь. Вы — мой господин, я ничего не позволю себе без вашего ведома.

— Ты — свободный человек, — успокаиваясь, сказал Абу-л-Хасан…

Из задумчивости его вывел голос ал-Фурата.

— Какая аренда, какое сокращение, — сказал он, — предложение уважаемого вазира очень дельное. Но арендная плата уже собрана за год вперед и сокращение чиновников не даст немедленных поступлений в казну. Деньги нужны сейчас, где прикажете их взять?

— Из личной казны халифа, — не колеблясь, ответил Али ибн Иса.

Ал-Муктадир сморщился, словно от зубной боли. Этот старый грубиян давно раздражал его.

— Мы принимаем предложение ал-Фурата, — твердо сказал халиф, — пусть примут деньги у этого еврея, а мы дадим ему необходимые гарантии.

Халиф сделал знак главному хаджибу. Наср ал-Кушури кивнул, выступил на середину зала и громогласно произнес:

— Аудиенция закончена.

Абу-л-Хасану удалось ускользнуть от взгляда Али ибн Иса. Он отправился на поиски Муниса. В одном из переходов кто-то тронул его за рукав. Обернувшись, он увидел евнуха.

Мунис сказал:

— Халиф готов рассмотреть доказательства.

— Доказательства будут, — ответил Абу-л-Хасан и зашагал обратно в мусалла,[118] где его ожидали Ахмад Башир и Имран.

Внешне невозмутимый, он едва удерживался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Самым нелепым в этой ситуации, учитывая восторг Абу-л-Хасана, было то, что никакими доказательствами он пока не располагал, но на том уровне, на котором он собирался действовать, самым главным было то, чтобы тебя согласились выслушать. События последних дней, их совокупность с появлением бывшего начальника полиции и его подручного, — все это Абу-л-Хасан расценил как знак свыше, поэтому он так легко согласился на предложение Ахмад Башира, иначе никакие деньги или уговоры не заставили бы его злоупотребить своим положением. В случае неудачи его действия были бы расценены как государственное преступление со всеми вытекающими последствиями как-то конфискация имущества, казнь и предание позору его честного имени.

— Вон он идет, — сказал Имран.

Ахмад Башир повернул голову. Абу-л-Хасан шел прямо по лужам, не разбирая.

— Торопится, — заметил Ахмад Башир.

Подойдя к ним, Абу-л-Хасан спросил:

— Вы видели ал-Фурата? Куда он направился?

Имран показал на хвост удаляющейся процессии. Ал-Фурата сопровождало около двухсот человек одних телохранителей, выступавших с обнаженными мечами, это не считая секретарей, помощников и прочих слуг.

— Вот почему он ворует в таких масштабах, ведь каждому из свиты надо заплатить какое-нибудь жалование.

— У Назука свита была больше, — завистливо сказал Ахмад Башир.

— Назук — известный щеголь, как всякий выскочка из низов. Он полон спеси и чванства.

— Неужели никто не может указать им на это, — спросил Имран, — к чему это пускание пыли в глаза и высокомерие? Ничего кроме озлобления, у окружающих это не может вызвать.

Абу-л-Хасан горько усмехнулся.

— Как-то раз я отправил своего помощника Абу-л-Фараджа к вазиру Али ибн Иса со срочными документами. На одной из улиц путь ему преградил Назук со своей процессией. Перед ним прошло более пятисот слуг с церемониальными свечами и столько же факельщиков. Он вынужден был стоять почти до рассвета, пока они не прошли. Когда он добрался до дворца, вазир уже уехал, Абу-л-Фарадж последовал за ним в мусаллу, но не смог подойти из-за толпы вокруг него. Та же картина была у резиденции. И лишь дома у вазира он смог выполнить мое поручение. Али ибн Иса был недоволен опозданием, и Абу-л-Фарадж поведал о том, что с ним случилось и как преградило ему дорогу шествие Назука. Но когда закончил, то пожалел, что слишком возвеличил дело, так как вазир недолюбливал его и был нехорошего мнения о нем, будучи сам человеком строгих правил и бережливым, он порицал расточительность. Абу-л-Фарадж испугался, что этот разговор дойдет до Назука, и тот воспримет его как донос и подстрекательство. В этот момент вошел Назук, поцеловал руку вазира и встал перед ним. И что вы думаете, сказал ему вазир? Он сказал: «Да продлит Аллах твою жизнь Абу Мансур! Да умножит он государственных мужей, подобных тебе. Воистину своим торжественным выездом сегодня, как поведал мне Абу-л-Фарадж, ты украсил державу и ислам. Отправляйся сейчас же себе во дворец, устрой прием, и народ прославит тебя».

После приема Абу-л-Фарадж вышел и увидел Назука, который сидел в помещении хаджибов. Он вскочил со стула, бросился навстречу, поцеловав в лоб, и стал всячески благодарить за оказанную услугу.

— Вот такова логика наших государственных мужей, — сказал Абу-л-Хасан.

— Будь ты проклята во веки веков, — сказал Ахмад Башир.

— Это вы о ком, — удивился Абу-л-Хасан.

— О своей жене, — пояснил Ахмад Башир.

— Аминь, — отозвался Имран.

— Он отправился домой, — сказал Абу-л-Хасан. — Идите за ним, посмотрите, где он живет, рассмотрите дом как следует. Я иду на службу. Вечером, как стемнеет приходите ко мне домой, и мы все обсудим.


Вернувшись в присутствие, Абу-л-Хасан затребовал из архива агентурные донесения за 296 год. Какая-то догадка брезжила у него в голове. Что-то послепоявилось на ал-Фурата, после событий дворцового переворота. Весь день Абу-л-Хасан провел, просматривая документы, и к вечеру наткнулся на донесение. Агент сообщал: «После восстания Ибн ал-Мутазза я вместе с ал-Фуратом, находясь во дворце халифа, определил основные статьи расхода на жалование войскам и дал распоряжение о выплате. Когда с этим было покончено, вазир сел в свой таййар, и направился к каналу ал-Му'алли. Прибыв туда, он крикнул: „Стой“. Матросы причалили к берегу, и вазир обратился ко мне: „Дай указание казначею Абу Хорасану, чтобы он доставил мне еще семьсот тысяч динаров, которые занесены в книгу, как жалование войскам и должны быть распределены среди них“. Я сказал про себя: „Разве мы не определили все статьи, что означает эта дополнительная надбавка?“ — однако выполнил, что он велел. Он подписал распоряжение, отдал его слуге, сказав при этом: „Не отступай ни на шаг от казны, пока не доставишь деньги в мой дом“. Деньги были доставлены, вручены его казначею и я заметил, что все денежные мешки были скреплены халифской печатью».

«Дело за малым, — сказал себе Абу-л-Хасан, — раздобыть один из этих мешков».

— Дело за малым, — повторил он вечером Ахмад Баширу и Имрану, проникнуть к ал-Фурату в дом и разыскать бамбуковый ящик.

— Это будет сложно сделать, — задумчиво сказал Ахмад Башир. — Два дворца, огромный сад, ограда, полно охраны. Наверное, они дежурят круглосуточно.

— Это так, — подтвердил Абу-л-Хасан.

— Наверное, у вас есть люди среди прислуги его дома?

— Проще будет попасть во дворец днем, — поглядывая на дверь, сказал Имран.

— Как вы попадете во дворец — это ваша забота, — раздраженно ответил Абу-л-Хасан, — я свое обещание выполнил.

От него не укрылся взгляд Имрана, но, увидев озабоченное выражение лица Ахмад Башира, он смягчился.

— Мои люди не будут участвовать в этом деле. Я не могу рисковать. Кто-нибудь проболтается и ал-Фурат сотрет меня в порошок.

Абу-л-Хасан развернул перед ними бумажный свиток.

— Здесь нарисовано расположение комнат дворца ал-Фурата. Первый этаж второй этаж, третий этаж, кухня. Вход в подземелье — здесь, под лестницей, на первом этаже. Казна ал-Фурата должна быть в подземелье. Если вам удастся проникнуть в нее, посмотрите, есть ли там денежные мешки, опечатанные халифской печатью. Если есть, захватите для меня один, но не больше, чтобы это не бросалось в глаза.

— А бамбуковый ящик? — спросил Ахмад Башир.

— Я уверен, что он там, — ответил Абу-л-Хасан.

— Как же мы оттуда выберемся, с ящиком? — удивился Имран.

— Он небольшой, на самом деле это шкатулка, и вам не нужно выносить оттуда ящик, вам нужно вынести его содержимое. Возьмите с собой пустой мешок, бумага — она легкая. Честно говоря, я не представляю, как вы все это проделаете, но если удача будет сопутствовать вам, милости прошу ко мне, я помогу вам выбраться из Багдада, но не приходите днем.

— Ну, мы, наверное, пойдем, — сказал Ахмад Башир, надеясь, что Абу-л-Хасан пригласит их на ужин.

— Да хранит вас Аллах, — напутствовал их хозяин.


Имран настоял на своем. Во дворец ал-Фурата они вошли средь бела дня. Караул у ворот был столь многочисленным, что на двоих, одетых по тогдашней моде придворных ал-Муктадира, обратил внимание лишь один человек. О безмятежность сильных!

— Куда? — спросил гвардеец, стоявший на пути и вынужденный посторониться.

— Письмо ал-Фурату, — бодро сказал Имран, протягивая караульному бумажный свиток.

— Не сюда, — отмахнулся гвардеец, — в канцелярию несите.

Дворец ал-Фурата походил на город. Вокруг сновали слуги, чиновники, полицейские, офицеры, повара, портные. Само здание окружал большой сад с прудом, над которым возвышался летний дворец, где помещались жены, родственники и дети вазира. Зал, в который они попали сначала, оказался залом питья. У стены стоял резервуар с водой. Ахмад Башир сразу направился к нему.

— Плесни-ка мне, — сказал он малому, исполнявшему обязанности кравчего.

Имран, негодуя, последовал за ним. После того, как Ахмад Башир влил в себя третью кружку, кравчий посмотрел на него с уважением.

— Велика твоя жажда, — сказал он.

— Если бы ты, парень только знал, насколько она велика. Где здесь кухня?

— Туда, — показал кравчий.

— А лестница на второй этаж?

— В следующем зале.

На кухню лучше бы они не заглядывали. От плывущего в воздухе запаха жаркого у них сразу свело желудки. Одна стена большого помещения представляла собой сплошной очаг, где на вертелах в ряд крутились полсотни баранов и множество разнообразной дичи. В противоположной стене были печи, в которых выпекался хлеб, а на печах стоявших в середине стояли дымящиеся котлы с супами и кашами.

— Пойдем отсюда, друг, — грустно сказал Ахмад Башир, — я не могу вынести этого зрелища.

У двери под лестницей, зевая, сидел всего всего один человек. Безмятежный страж подземелья, видимо, руководствовался следующими соображениями: даже если кто-то осмелится тайком пробраться в казну, то уж вынести оттуда незаметно мешки с золотом будет очень сложно, учитывая то, что дом полон гвардейцев.

— Эй, приятель, — сказал Ахмад Башир, трогая охранника за плечо, — иди пообедай, там тебя зовут.

Сонливость и равнодушие сторожа как рукой сняло.

— Во-первых, я уже обедал, — сказал он, поднимаясь, — а во-вторых, кто ты такой, чтобы здесь командовать?

— Закрой нас, — шепнул Ахмад Башир Имрану.

— Кто я такой, ты сейчас узнаешь, — пообещал охраннику Ахмад Башир.

Толкая животом, он загнал беднягу под лестницу и после недолгой возни позвал дрожащего от волнения Имрана. Имран последний раз оглядел зал и убедившись, что на их действия никто не обратил внимания, нырнул под лестницу. На двери висел замок, ключ нашелся на поясе сторожа.

— Вы его убили? — поинтересовался Имран, глядя на неподвижного охранника.

— Да нет, стукнул слегка, — ответил Ахмад Башир.

Сторожа связали чалмой Имрана, засунули в рот кляп и, затащив в подземелье, бросили Дверь заперли изнутри. По узкой лестнице спустились вниз и остановились, вокруг была кромешняя темнота.

— Поищи слева, а я справа, — сказал Ахмад Башир, — где-то должен быть факел.

Имран пошарил по стене и наткнулся на древко.

— Есть, — глухо сказал он.

Ахмад Башир извлек кресало, и вскоре пропитанная нефтью тряпка вспыхнула, осветив сочащиеся сыростью стены.

— Куда? — спросил Имран.

— Куда, — повторил Ахмад Башир, — куда… Откуда я знаю, куда?

Коридор раздваивался, уходя в разные стороны.

Они стояли, не решаясь двинуться с места.

— Не очень-то здесь уютно, — заметил Ахмад Башир.

Какое-то воспоминание пробудилось в душе Имрана при этих словах. Коридоры пугали неизвестностью. Темнота и страх бездны прояснили его память.

— Я разговаривал с Джафаром ас-Садиком, — сказал он.

— Кто это такой? — спросил Ахмад Башир.

— Шестой имам.

— Откуда он взялся?

— Не знаю, — неуверенно ответил Имран.

«Начинается», — подумал Ахмад Башир. Вслух сказал:

— Твои шутки, приятель, здесь, в подземелье не очень уместны.

— Я не шучу.

— Послушай, не пугай меня, мне и так не по себе.

— Я разговаривал с Джафаром ас-Садиком, — упрямо повторил Имран.

— Он что и сейчас здесь?

— Нет, сейчас его нет.

— Слава Аллаху. Пошли, хватит болтать.

Ахмад Башир, держа факел в вытянутой руке, двинулся вперед. За ним Имран.

— Влево или вправо пойдем? — спросил Имран.

— Вправо, — ответил Ахмад Башир.

— Почему?

— Левая рука нечистая. Это не должно быть далеко.

Через несколько шагов они действительно наткнулись на массивную дверь.

— Кованная, — сказал Ахмад Башир, постучав по ней костяшками пальцев.

Имран стал ковырять замочную скважину ключом от входной двери, но вскоре бросил это занятие.

— Бесполезно, — сказал он, — на что, интересно, мы рассчитывали?

— Отойди в сторону, юнец, — презрительно сказал Ахмад Башир.

— Плечом попробуешь? — язвительно заметил Имран и посторонился.

— Подержи факел.

Имран принял факел. Ахмад Башир достал из рукава некий мешочек, развязал его и стал сыпать содержимое в замочную скважину.

— Что это? — спросил изумленный Имран.

— Китайский порошок, — деловито ответил Ахмад Башир.

Когда порошок посыпался через край, он завязал и убрал мешочек. Достал отрезок промасленной веревки и затолкал один конец в отверстие.

— Дай факел, а сам отойди. Дальше, дальше. Ложись.

Сам подпалил веревку и, отбежав, бросился на землю рядом с Имраном. Несколько минут тишины и грохот, сопровождаемый вспышкой, сотряс своды подземелья. Ошарашенный и оглушенный, Имран поднял голову. Дверь в казну была открыта настежь. То место, где находился дверной замок, было разворочено.

— Что это было? — спросил пораженный Имран. — Чудо?

— Это чудо стоит дороже золота, — ответил Ахмад Башир, — один китайский мандарин заплатил этим выкуп за своего сына.

Когда звон в ушах поутих, Имран сказал, указывая вверх:

— Там могли услышать.

Ахмад башир пожал плечами.

— В любом случае времени у нас в обрез.

Казна ал-Фурата представляла собой обыкновенную комнату, один угол которой был завален денежными мешками, а в другом стоял огромный деревянный ларь доверху заполненный всякими золотыми и серебрянными изделиями. Ахмад Башир поднял один из мешков, поднес к свету факела.

— Халифская печать, — сказал он. — Интересно, сколько здесь?

Имран пожал плечами.

— Что-то я не вижу бамбукового ящика, — произнес он.

— Верно, — спохватился Ахмад Башир, — я тоже не вижу. Но с другой стороны, зачем нам ящик, если здесь столько денег.

Он спрятал мешок за пазухой.

— Нельзя сворачивать с пути, — заметил Имран, — и потом мы же не воры.

— Эх, — сокрушенно сказал Ахмад Башир, — прав ты, все равно с деньгами мы отсюда не выберемся. Уходим. Иди вперед.

Имран, в последний раз оглядев комнату, вышел из казны. За ним, помедлив, последовал Ахмад Башир. У выхода Имран остановился, как вкопанный.

— Я слышу голоса, сюда идут, — сказал он.

— Ах черт, влипли, — выругался Ахмад Башир, — пошли сюда.

Они свернули в левый коридор. Ахмад Башир бросил факел и затушил его ногой. Голоса приближались. Наши герои, держась за стены, стали быстро уходить вглубь.

Через несколько минут место, где они только что стояли, осветил свет и чей-то голос сказал:

— Вазир, вот сторож лежит связанный.

Уверенный голос ал-Фурата произнес:

— Скорее проверьте казну.

Казначей подошел к двери и в ужасе произнес:

— Вазир, здесь не обошлось без нечистой силы. Замок вырван, дверь порвана.

Стоявший рядом с ал-Фуратом телохранитель сказал:

— Вазир, видимо они ушли туда. Возьму людей пойду в погоню.

— Не надо, — спокойно ответил ал-Фурат, — этот коридор кончается водой. Они вернутся, поставь здесь охрану. И вызовите мастеров, пусть починят дверь.

Отдав распоряжения, ал-Фурат ушел. Несмотря на спокойный вид, он был встревожен. Чутье подсказывало ему, что это не простое воровство. Кроме того, его испугала дерзость, с которой действовали воры. Прорваться средь бела дня в казну, так могли действовать только люди имеющие высокого покровителя. «Али ибн Иса, — подумал он, — или эта сучка алчная, Ша'аб».

В это время Ахмад Башир и Имран шли уже по колено в воде. Голосов не было слышно, тишину нарушали только всплески воды и тяжелое дыхание.

— Кажется, за нами не гонятся, — сказал Имран.

— Кажется, — злобно ответил Ахмад Башир, — черт дернул меня послушать этого прохвоста Абу-л-Хасана. В какой раз он меня подставляет. Вода уже по яйца, что дальше будет?

— Идем дальше? — неуверенно спросил Имран.

— А что, у нас есть выбор?

Они двигались вперед еще некоторое время и остановились, когда оказались по пояс в воде.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил Ахмад Башир. — У тебя глаза помоложе.

— Ничего, — ответил Имран. Он поднял руку и легко дотронулся до потолка. Дальше дороги нет, скоро я стукнусь головой в потолок. Это ловушка, для таких, как мы. Наверное, они прокладывали подземный ход до тех пор, пока не наткнулись на воду.

— Скорее всего ты прав, но возможно и другое, они прорыли этот тоннель, а потом его залило водой. В любом случае это речная вода. Здесь недалеко должен быть канал.

— Для рыбы может быть и недалеко, — отозвался Имран.

— Тихо, — сказал Ахмад Башир, — я слышу какие-то звуки.

Имран замолчал и до его слуха донесся писк.

— Это крысы, — сказал Ахмад Башир, — значит, выход есть. Сделаем так.

Он снял с головы чалму, размотал ее и принялся раздирать на несколько частей и связывать части между собой.

— Сделаем так, — повторил он, — один из нас останется здесь, а второй привяжется веревкой и поплывет вперед.

— Я не умею плавать, — сказал Имран.

— Не умеет он плавать, — пробурчал Ахмад Башир, — что же ты такой умный, а плавать не умеешь. Ладно, стой здесь, держи конец. Я буду все время дергать, как перестану, значит, утонул, тащи меня обратно, а если дерну три раза подряд плыви за мной. Понял?

— Понял, только я плавать не умею.

— Я буду тебя тащить, а ты двигай ногами и отталкивайся от стены.

— Хорошо, — тяжело вздохнув, сказал Имран.

Ахмад Башир ушел вперед.

Имран остался один. Постепенно стравливая чалму, он медленно продвигался вперед, пока не очутился по грудь в воде, в холоде, который он только сейчас начал ощущать. Имран стоял в кромешной темноте, Ахмад Башир ушел уже довольно далеко и давал о себе знать только подергиванием. Тишину подземелья нарушали звуки сочащейся из потолка воды, да крысиная возня где-то на невидимом выступе в стене. Имран слышал о том, что крысы хорошо плавают. Либо они попадали сюда через подземные норы. «Жаль, что мы не крысы», — подумал Имран, но в следующий миг пожалел об этом, так как одна из них заверещала таким страшным голосом, что Имран обмер от ужаса. Несколько времени он напряженно вслушивался, пытаясь понять, что там происходит.

Крысиный визг приближался, пока не оказался у самого уха. В следующий миг вокруг шеи Имрана обвилась змея, держащая в пасти свою добычу. В мгновение ока Имран с головой ушел в воду. Змеиные кольца тут же разжались. Отталкиваясь ногами, он проплыл далеко вперед и вынырнул на поверхность, жадно хватая воздух.

Ахмад Башир в это время стукнулся головой о потолок и встал перед выбором: вернуться назад или с риском для жизни попытаться под водой проплыть вперед, сколько хватит сил. Запас веревки позволял сделать это. Вода в том месте, где он стоял была заметно холодней, чем там где остался Имран. Это говорило о том, что река близко. «О Аллах, — взмолился Ахмад Башир, — не дай мне утонуть! Пить брошу, клянусь твоим именем». Набрав в легкие воздуха, он погрузился под воду, открыл глаза и поплыл вперед, видя как светлеет мгла. Еще немного и он увидел солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды.


Хамза отчаянно сопротивлялся, но не знающие жалости удары вытаскивали его из дневного сна. Управляющий с усилием открыл глаза и, тихо ругаясь, пошел к воротам. Больше всего на свете он ненавидел посетителей, приходящих во время полуденного отдыха.

— Что такое, друг? — весело спросил Ахмад Башир, завидя перекошенное лицо управляющего. — Неужели ты не рад нас видеть?

— Рад, — выдавил из себя Хамза и тут же добавил, — хозяина нет дома.

— У нас хорошие новости для твоего хозяина, пошли за ним, а мы подождем. Или ты хочешь, чтобы мы подождали его снаружи. В таком случае учти, что тебе не поздоровиться. Абу-л-Хасан просил, чтобы я не приходил засветло. Сейчас, увы, еще светло и если мы будем торчать у ворот, нас заметят.

— Входите, — буркнул Хамза и отступил в сторону, — прошу в дом.

— Нет, — наотрез отказался Имран, — в дом я не пойду.

Недоумение отразилось на лице Хамзы. Ахмад Башир объяснил:

— Мой друг с некоторых пор не любит закрытых помещений. Мы посидим там в саду. Если тебя это не затруднит, принеси нам жаровню и чего-нибудь выпить.

Друзья прошли в сад и устроились у беседки. Голые деревья и редкая листва на земле. Лоза, обвитая вокруг беседки.

— Кажется, ты дал обет не пить больше, — заметил Имран, оглядываясь по сторонам.

— Чего только не пообещаешь в тяжелую минуту, — сказал Ахмад Башир.

— И как ты только не боишься гнева Аллаха.

Ахмад Башир, задрав голову, долго смотрел в небо, затем сказал:

— Я не думаю, что ему есть какое-нибудь дело до меня, иначе он не позволил бы, всем этим страданиям свалиться на мою голову.

— А если ему есть до тебя дело? Не гневи Бога.

— В таком случае, он простит мне эту малость. А на твоем месте я бы поменьше крутил головой, парень. Хозяину это не нравится, я еще в прошлый раз заметил. Девицу выглядываешь?

— Я женат, — угрюмо сказал Имран.

Прими мои соболезнования, — насмешливо сказал Ахмад Башир.

И тут же без всякого перехода:

— Холодно. Холод пробирает меня до костей. Подлец, хозяин гостиницы, не просушил одежду, как следует. Подожди, вернемся, я ему устрою.

— Оставь беднягу в покое, он уже трясется при нашем виде.

Это замечание рассмешило Ахмад Башира, скаля зубы, он сказал:

— Оставлю в покое, когда разобью ему башку. Я ведь человек не злопамятный, отомщу и забуду, — и захохотал. Смеялся долго, с удовольствием. От смеха согрелся и повеселел.

Услышав смех, Анна вздрогнула и спросила у управляющего:

— Наши гости Имран и Ахмад Башир?

— Они самые, — недовольно ответил управляющий. — Когда только перестанут таскаться, и ходят, и ходят. Когда только хозяину надоест с ними нянчиться?

— Хамза, давай я отнесу им поднос, — предложила Анна.

— Ты вообще носа не высовывай отсюда, — прикрикнул на нее управляющий. — Хозяин не доволен, не нравится ему.

— Я ничего плохого не сделала, — жалобно сказала девушка.

Хамза махнул рукой и сказал: «Сиди».

Он пошел в сад, бурча под нос: «Не могли подождать, пока господин не вернется. Хлещут вино, как воду, через них и хозяин пить стал каждый день. О, Аллах! Чем все это кончится?!!»

Непрошенные гости встретили его взглядами, от которых ему стало не по себе. Он побаивался этих двоих, взявшихся неизвестно откуда и имевших какую-то непонятную связь с его хозяином.

— Я принес вам вина и козьего сыра, — напомнил о себе Хамза.

— Ты правильно сделал, — сказал Имран, — садись, выпей с нами.

— Я не пью вина, — гордо ответил Хамза.

— Скоро придет твой хозяин? — спросил Ахмад Башир, разливая вино.

— Я послал слугу сказать, что вы пришли. Может быть, пройдете в дом, здесь очень холодно.

Словно подтверждая его слова, в воздухе обозначились крохотные невесомые снежинки. Имран раскрыл ладонь падающей снежинке и засмеялся, когда она коснулась его руки.

Ахмад Башир поймал взгляд управляющего и пожал плечами.

Подошел слуга и поставил перед ними жаровню.

— Мы подождем Абу-л-Хасана здесь, — сказал Ахмад Башир. — Мы любим свежий воздух.

Управляющий, а за ним слуга, пошли к дому. Глядя им вслед, Ахмад Башир спросил:

— Как ты думаешь, Имран, сразу дать ему в морду или подождать, пока он соврет что-нибудь?

Имран не ответил. Разлив вино по бронзовым чашам, он поставил свою на подернувшиеся пеплом угли.

— Что ты делаешь? — спросил Ахмад Башир.

— Один иудей научил — очень вкусно.

Снег посыпал сильнее. Имран, поднося к губам чашку с горячим вином, признес, улыбаясь:

— Не знаю как ты, а я почти счастлив.

Анна, глядя на них с высоты второго этажа, тоже улыбалась. И, видимо, улыбался кто-то еще, глядя на них с небес. Потому что это было красивое зрелище. Красивое и странное — двое людей пьющих вино над жаровней, под падающим снегом. Она смотрела на них, пока рядом с ними не появилась еще одна фигура. Увидев ее, Анна отошла от окна.

— Рад вас видеть живыми и здоровыми, господа, — произнес Абу-л-Хасан, прветствуя своих гостей.

Ахмад Башир и Имран поднялись и ответили на приветствие.

— В доме ал-Фурата, я слышал, большой переполох. Надеюсь, все обошлось благополучно.

Ответил Ахмад Башир:

— Все было хорошо, раис, не считая мелких неприятностей. Я, например, чуть не утонул, а на моего друга в подземелье набросилась змея. В остальном, наше предприятие было успешным, если не брать во внимание, что бамбукового ящика там не оказалось. Но вашу просьбу мы выполнили.

Ахмад Башир достал из-за пазухи денежный мешок и протянул Абу-л-Хасану. Тот схватил мешочек и стал внимательно разглядывть его.

— Печать халифа, — наконец произнес он ликующим голосом.

Ахмад Башир посмотрел на Имрана, вздохнул и сказал:

— Нам бы тоже хотелось разделить вашу радость, но вы пустили нас по ложному следу.

Абу-л-Хасан спокойно сказал:

— Это было предположение, высказанное кстати, вашим другом. Вы не можете этого отрицать.

Ахмад Башир не нашелся, он действительно не мог этого отрицать.

— Но Аллах велик! — продолжал Абу-л-Хасан. — Все устроилось самым неожиданным образом. Как оказалось, документ до недавнего времени находился в архиве Али ибн Иса, и лишь вчера, за давностью лет, его вместе с другими документами прислали в мое ведомство. Дело в том друзья, — пояснил Абу-л-Хасан, — что все архивные бумаги уничтожаются только с визой дивана тайной службы. Вот она.

Из рукава начальника тайной службы выкатился бумажный свиток.

— Да, это он, — подтвердил Ахмад Башир, оглядев бумагу со всех сторон.

— Ал-Фурат встревожен, — сказал Абу-л-Хасан, — его люди рыщут по городу. В караван-сарае оставаться опасно, будет лучше, если вы покинете Багдад, не заходя туда.

— Это разумно, — согласился Ахмад Башир, — нас больше ничего не держит здесь.

— Будет лучше, если вы покинете город прямо сейчас. Наймите таййар, плывите до Самарры.

— Наверняка этот мешок вам уже не нужен? — спросил Ахмад Башир, показывая на деньги. — Мы немного поиздержались. Багдад — город дорогой очень.

— Я дам вам равноценный мешок, — успокоил его Абу-л-Хасан.

— Снег перестал, — заметил Имран.

Все трое подняли головы и посмотрели на небо.

— Мы, пожалуй, пойдем, — сказал Ахмад Башир, не двигаясь.

— Ах да, — спохватился Абу-л-Хасан, — я сечас вернусь.

Пока он ходил за деньгами, друзья наполнили чаши и выпили.

— Зря все-таки ты пьешь, — сказал Имран, — побойся Бога.

— Не каркай, — оборвал его Ахад Башир, — чуть не поперхнулся из-за тебя.

Абу-л-Хасан вернулся. Ахмад Башир принял деньги.

— Мы вам очень благодарны, — сказал он.

— Мне будет не хватать вас, — ответил Абу-л-Хасан. Он проводил их до ворот и простился с ними.

— Куда, — спросил Имран, когда они оказались за закрытой дверью, — в караван-сарай или сразу к каналу?

— Пойдем, друг, в баню, — сказал Ахмад Башир, — смоем грехи наши. Не можем же мы отправляться в дальний путь не помывшись.

В бане, лежа на каменных плитах под умелыми руками терщиков, они долго молчали, думая каждый о своем. Наконец, когда терщики, обдав их горячей водой ушли, Ахмад Башир спросил:

— Думаешь, он правду сказал?

— Думаю, что нет.

— Я тоже так думаю, — согласился Ахмад Башир. — В этом был его интерес. Я думаю, он хочет свалить ал-Фурата, а если не свалить, то, по крайней мере, защититься.

— Протокол с самого начала был у него, — заметил Имран. — Мог бы прямо сказать: «Мол, я вам бумагу, а вы мне доказательство».

— Не мог он так сказать. Мы же с ним — друзья, — неуверенно сказал Ахмад Башир.

Он повернулся на спину, посмотрел на сводчатый потолок, под которым клубился пар, потом перевел взгляд на стену, где было изображено сказочное животное ал-Анка, — птица с человеческим лицом и орлиным клювом, по бокам четыре крыла и две руки с когтями. Мимо прошел банщик, выразительно поглядывая в их сторону. Час был позний и в бане, кроме них, посетителей больше не было.

— Эй, любезный, — крикнул Ахмад Башир, — подойди сюда.

Подошел плешивый человек небольшого роста, голый, как и посетители, обмотанный вокруг бедер лишь красной тканью — изаром.

— Есть у тебя комната для гостей? — спросил Ахмад Башир.

— Господа желают заночевать?

— Желают. Девочек возьмем? — спросил Имрана Ахмад Башир.

— Я не хочу, — ответил Имран.

— Две комнаты нам приготовь, — сказал банщику Ахмад Башир, — и одну женщину для меня.

— У нас нет женщин, — виновато сказал служитель, — но здесь недалеко есть заведение.

— Пошли кого-нибудь.

— Это будет стоить дороже, — робко заметил банщик.

— Не беспокойся, — сказал Ахмад Башир, — в накладе не останешся.

Утром он был мрачнее тучи.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался Имран.

— Ничего, — ответил Ахмад Башир, — в том-то и дело. — И, возвышая голос, добавил: — И не удивительно, после всего, что я пережил под землей!

Они вышли на улицу и направились к ближайшему каналу. По дороге Имран предложил зайти на рынок, чтобы купить в дорогу еды. Ахмад Башир это предложение одобрил. На рынке купили два хурджина и принялись заполнять их припасами.

— Между прочим, — расплачиваясь, заметил Ахмад Башир, — Абу-л-Хасан подсунул нам взамен серебрянные дерхемы, а в халифском мешке наверняка было золото.

Имран пожал плечами.

— Соль можно купить у Ибн Лайса, — сказал он.

— У какого Ибн Лайса? — удивился Ахмад Башир.

— У отца Анны.

— Ах, хитрец! — покачал головой Ахмад Башир. — Иди, покупай, встретимся у ворот.

Ибн Лайс, увидев Имрана, обрадовался.

— Хорошо, что пришел, — сказал он, — мне как раз нужен работник.

— Не получится, я уезжаю.

— Жаль. Далеко уезжаешь?

— Далеко.

— А-а, — протянул Ибн Лайс, — далеко уезжаешь, желаю удачи.

— Спасибо, — сказал Имран.

Возникла пауза. Бакалейщик выжидающе смотрел на бывшего работника. Имран молчал, не зная, что еще сказать. На что он собственно расчитывал, придя сюда?

— А то бы остался, — заговорил Ибн Лайс, — мне как раз помошник нужен.

— Я бы остался. Но мне нужно ехать, — с сожалением сказал Имран.

Вновь наступила пауза. Она длилась так долго, что бакалейщик, потеряв терпение, кашлянул.

— Вообще-то, я за солью зашел, — вспомнил Имран.

— Тебе соль нужна! — обрадовался Ибн Лайс. — Сколько мешков?

— Да нет, мне в дорогу, немного, два ратля.

— Два ратля, — поскучнел бакалейщик. Со словами: «Торговли совсем не стало», — он отвесил соли, насыпал в полотняный мешочек и протянул покупателю.

— Сколько с меня? — спросил Имран.

Ибн Лайс махнул рукой:

— Дарю.

— Спасибо. Айары больше не беспокоили?

— Нет, с тех пор, как мы их побили, больше носа не показывают, боятся.

— А дочь твоя как?

— Все хорошо.

— Ну, я пошел, — неуверенно сказал Имран.

— Будь здоров.

В этот момент за спиной Ибн Лайса открылась дверь и в проеме появилась Анна.

— Отец, тебя зовут.

— Ну, прощай парень. Бог даст — свидимся.

Ибн Лайс улыбнулся Имрану, посмотрел на свою дочь и скрылся за дверью.

— Почему ты здесь? — спросил Имран.

— Я пришла за солью, — ответила Анна, — а ты?

— Какое совпадение, и я пришел за солью.

Анна улыбнулась:

— Как твое здоровье?

— Хорошо. Ты меня вылечила.

— Уезжаешь?

— Да.

— Далеко?

— Да.

— Вернешся?

— Не знаю. Но вернуться очень хочу.

— Почему? — с делано-равнодушным видом спросила девушка.

— Чтобы посвататься к тебе.

— Отец не отдаст меня за тебя. Ты мусульманин.

Анна смотрела в сторону, на щеках ее проступил румянец.

— А мне он сказал, что может отдать.

— Не может. Я иудейка и могу выйти только за иудея.

— Жаль, — глухо отозвался Имран. — Прощай. Меня ждет товарищ.

— Прощай, — с грустью сказала Анна.

Имран вышел из лавки.

Девушка шмыгнула носом и стала тереть покрасневшие глаза. Из двери вышел отец и недовольно спрсил:

— Что ему надо было от тебя?

— Посвататься хотел, — с вздохом сказала девушка.

— Посвататься? — удивленно протянул Ибн Лайс. — За мусульманина? Нет, дочка, он же голодранец. Ты не можешь выйти за человека, который беднее твоего отца.

— А за Абу-л-Хасана отдашь? — спросила Анна.

— Эх, дочка, Абу-л-Хасан важный вельможа, об это даже и мечтать не смей.

— Хамза мне сказал, что Абу-л-Хасан хочет посвататься ко мне.

— Хамза пошутил, — не веря своим ушам, воскликнул Ибн Лайс. Для мавла о лучшем покровителе и мечтать было нельзя.

— Значит, за него отдашь? — уточнила Анна.

— Дочь моя, я скажу тебе правду. Я бы хотел, чтобы моим зятем был иудей, но мы живем во враждебном нам мире. Абу-л-Хасан очень порядочный человек и влиятельный…

— Но он мусульманин, — лукаво сказала Анна.

— Дочь моя, — устало сказал Ибн Лайс, — в этом мире все люди, выделяющиеся положением, умом и богатством принадлежат к одной вере. А тебе кто-то нравится из них?

Девушка зарумянилась, а потом сказала:

— Оба.

Ибн Лайс покачал головой.

— Как ты похожа на свою мать. Она тоже любила меня и моего брата. Но замуж вышла все-таки за меня, потому что денег у меня было больше, а брат мой был разгильдяй. Поэтому, если тебе нравятся оба, замуж лучше выйти за богатого. К тому же Абу-л-Хасан холост, а у этого парня жена и куча детей.

Девушка тяжело вздохнула и сказала:

— Видимо ты прав, отец. Ну, я пойду.

— Иди. А зачем ты приходила?

Анна пожала плечами.

— Навестить тебя.


Ахмад Башир сидел в харчевне недалеко от ворот рынка и с аппетитом поедал жаркое.

— Вот, решил подкрепиться перед дорогой, — сообщил он, — садись поешь.

Имран отказался.

— А зря, дорога дальняя. А ты один, я вижу. Я думал, ты с девчонкой придешь. Эх, был бы я помоложе!

— Ты все уже? — спросил Имран.

— Все. — Подбирая хлебом соус, ответил Ахмад Башир.

— Пошли, — сказал Имран и направился к выходу.

Ахмад Башир поднялся, бросил полный сожаления взгляд на пустой горшочек и последовал за товарищем.

Ал-Фурата в очередной раз подвела беспечность, он не послал стражу вслед за ворами, будучи уверен, что они вернутся, так как подземный ход был затоплен водой. Он не перенес свою казну в другое место, ограничившись тем, что выставил возле нее охрану. Он понял, что это не простое ограбление, но слишком долго анализировал. Слишком долго думал. Когда ал-Муктадир сказал ему: «Вазир, кажется, ты перепутал государственную казну со своей». Он поклонился и развел руками, соглашаясь и словно говоря: «Мол, с кем не бывает». На самом деле он произнес всего одно слово, и слово это было: «Тугодум».

Теперь ал-Фурат виновато улыбался, была надежда, что все обойдется, ибо халиф был пьян, хотя до вечера еще было далеко.

«Пьян. Этот засранец, вчера научившийся держать тиару на голове. Иначе бы он не стал делать из этого проблему. Подумаешь, казенные деньги нашли у вазира. В стране, где воруют все и вся, в стране, где все пропитано коррупцией и обманом. В стране, где добиться чего-либо, можно только принеся в рукаве изрядный кусок чего-либо тому, кто подпишет бумаги. Как же, мусульмане. Воры и лицемеры. Где вы видели мусульманина, радеющего за ближнего просто так, как говорят христиане: „Христа ради“. „Мухаммада ради“. Благочестивые. Пример вашей благочестивости — вазир Али ибн Иса, чья скупость при строительстве дамбы Ануширвана привела к ее разрушению. В то время как я, ворующий казенные деньги, кормлю всех голодных, стучащих в мою дверь, и обогреваю сирых. И строю больницу на свои деньги».

— Скажи, вазир, каким образом мешок с моей печатью попал в твой дом?

— О, эмир верующих! Я не могу так сразу ответить, но уверен, этому найдется объяснение.

— Конечно, найдется, — согласился халиф. — Иди, вазир, и найди объяснение. Я тоже уверен, что это какое-то недоразумение.

Ал-Фурат не знал, что через некоторое время после того, как он покинул свой дворец, туда ворвались гвардейцы халифа и результаты обыска были уже известны ал-Муктадиру.

Пятясь, ал-Фурат покинул аудиенц-зал и немедленно был арестован.

Поймав взгляд вазира Али ибн Иса, халиф произнес:

— Я решил назначить Муниса главнокамандующим.

Али ибн Иса улыбнулся и сказал:

— Как мудр ты, повелитель!

Ал-Муктадир тоже улыбнулся и посмотрел в сторону занавески, за которой сидела его мать. Там царила тишина. Ша'аб, прежде чем удалиться, тихо сказала:

— Мальчик, кажется, становится мужчиной. Но еще долго ему будет нужна мать.


— А ты знаешь, парень, что сегодня Рождество? А у нас еще ни в одном глазу.

— Чье рождество? — спросил Имран.

— Рождество Иса, невежда, христианского пророка. В этот день, его отец Иосиф разжег огонь для мучающейся в родах Марии, чтобы согреть ее, и расколол девять орехов, найденных им в своей седельной сумке, и накормил ее. Сегодня праздник.

— А нам-то что до этого, мы же мусульмане, — равнодушно сказал Имран.

— Черствый ты человек, — возмутился Ахмад Башир. — Христиане — наши братья, мы должны разделить с ними этот обычай. Но отпразднуем позже. Сначала дело сделаем.

Когда впереди показались храмы, бани и триумфальная арка императора Искандера Двурогого, он простер руку и сказал:

— В этих развалинах я должен был встретиться с джинами. Не дождавшись, я уехал туда.

Он изменил направление руки.

— В часе езды отсюда находится постоялый двор. Я полагаю, что мы думаем об одном и том же.

Имран, вспоминавший в это время свой последний разговор с Анной, удивленно посмотрел на попутчика.

— Я думаю, — сказал Ахмад Башир, — что не следует приближаться туда без подготовки, и не следует туда ехать сразу вдвоем, сначала надо все разведать. Один из нас поедет вперед, другой с протоколом останется здесь.

— Поеду я, — сказал Имран, — тебя они знают в лицо.

— Это правильно, — согласился Ахмад Башир, — поезжай вперед, оглядись там. Только особенно не умничай, будь таким, каким ты был, когда мы встретились. Почувствуешь опасность, не спеши уходить, чтобы не вызвать подозрения. Если все будет спокойно, возвращайся за мной. Я подожду тебя здесь.

— Хорошо, — согласился Имран.

Он пришпорил коня и вскоре скрылся из виду. Ахмад Башир повернул коня к развалинам, где спешился, расседлал и стреножил коня. Затем, достав из хурджина два маленьких коврика, расстелил их на каменных плитах меж колон триумфальной арки. Положил под голову седло и лег, укрывшись шерстяным плащом.

День был теплый. Солнце пригревало почти по-весеннему. Ахмад Башир лежал, глядя на горную гряду, огибающую долину Меджерда. Он пытался представить, что сейчас происходит на постоялом дворе, но усталость, накопившаяся в нем за три недели путешествия, была столь велика, что вскоре он заснул.


Не желая показаться трусом, Имран ничем не выдал своих опасений, хотя оснований быть узнанным у него было не меньше, чем у Ахмад Башира. За то время, что он провел рядом с Абу Абдаллахом, ему приходилось сталкиваться с некоторыми людьми из исмаилитской верхушки.

Имран подъехал к гостинице, привязал во дворе своего коня, поднял голову и увидел, что из окон дома за ним наблюдают, по меньшей мере, четыре пары глаз. Вышедшему служителю Имран поклонился и задал вопрос:

— О, достопочтенный хозяин богоугодного заведения! Не найдется ли в этом доме кров и пища для путника?

Слуга остался доволен обращением, улыбаясь, он сказал:

— Есть у нас и кров, и пища, заходи.

Имран вошел в дом и оказался в большой комнате, за столом сидели шесть человек постояльцев. У стены в очаге был установлен треножник, на нем стоял котел с дымящейся похлебкой.

— Мир вам! — произнес Имран. — Кажется, я успел вовремя, хотя обычно к обеду опаздываю.

Сидящие повернули головы в сторону пришедшего, и вразнобой ответили на приветствие. Из соседней комнаты появился человек, назвался хозяином и предложил сесть за стол и отобедать вместе со всеми.

— Издалека путь держишь? — спрсил хозяин, вглядываясь в лицо гостя.

— Из Меденина, — не задумываясь, ответил Имран, — в Тунис еду.

Хозяин кивнул, подошел к очагу, помешал большой деревянной ложкой варево, бросил в котел какой-то приправы. Кажется, он соединял в себе еще и обязанности повара.

— Повара отпустил сегодня, — пояснил хозяин, — жена у него рожает. Вот, приходится самому суп варить. Говорю ему: «что тебе там делать, не будешь же ты роды принимать?», а он заладил, отпусти да отпусти.

Сидящие за столом сдержанно засмеялись. Имран только сейчас позволил себе рассмотреть их, до этого он старался этого не делать. Лица присутствующих были ему не знакомы. Двое из них были одеты как купцы средней руки: в добротных халатах — рида, поверх рубах — камис, и штанах. Один выглядел суфием — в остроконечном колпаке, покрытом изречениями из Корана и заплатанном халате, причем заплаты были нашиты на совершенно новый халат. Остальные в одинаковых, дешевых джубба, смахивали на простолюдинов. Когда утих смех, в наступившей ненадолго тишине, обостренный слух Имрана совершенно явственно уловил скрип половицы на втором этаже прямо над головой.

Суфий продолжал, видимо, прерванный появлением Имрана разговор.

— А вот хадис ал-Лайса б. Са'ада, который сказал: «Мне рассказывал Абу Шуджа Са'ид б. Иазид ал-Химиари, передавший сведения Халида б. Абу Имрана, повествовавшего по сообщению Ханаша ас-Сан'аки со слов Фадалы б. Убайды, который сказал: „Я купил в день Хайбара ожерелье, в котором были камни и золото, за двенадцать динаров и разобрал его. И вот только золота оказалось больше двенадцати динаров. Я рассказал об этом посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует — и он молвил: 'Тебе продавали не для того, чтобы ты разбирал“».

— В этом есть глубокий смысл, — громко сказал Имран, привлекая к себе внимание, — вот спасибо тебе, сеид.

— Какой смысл? — с интересом спросил хозяин.

— А смысл здесь в том, — ревниво сказал суфий, — что человек, продавший ожерелье, нуждался и просил денег меньше стоимости ожерелья.

— Это явный смысл, — возразил Имран, — но есть еще и неявный. Как видно из хадиса, действия рассказчика вызвали у посланника раздражение. Почему, ведь налицо явная выгода. Человек, заплатив, образно говоря, даник, получил полновесный золотой динар, что в этом плохого? Никто не смеет уличить посланника в человеконенавистничестве, значит тут другое. Принимай вещь такой, какая она есть, такой, какой она себя подает. Не старайся докопаться до сути. Золота в ожерелье оказалось больше, чем оно стоит, но ведь это один случай из десяти тысяч. Как правило, всегда бывает наоборот. Покупаем золото, оказывается, что это надраенная до блеска бронза.

Имран замолчал.

Хозяин хмыкнул и крикнул слугу. Тот явился с ворохом посуды и принялся раскладывать ее на столе.

— А ты откуда такой умный взялся? — с неподобающей его сану дерзостью спросил суфий.

— Из Меденина, — сказал Имран, — в Тунис еду.

Суфий смерил «умника» взглядом и отвернулся. Видимо, он остался недоволен ответом.

Хозяин попробовал варево и объявил:

— Суп готов, — и стал разливать его по тарелкам.

От запаха вареной баранины, наполнившего комнату, у Имрана рот наполнился слюной. Застучали ложки, послышались звуки, издаваемые ртами втягивающими воздух.

После обеда купцы затеяли игру в кости. Суфий сел у окна и принялся перебирать четки, крестьяне наблюдали за игрой, негромко комментируя ее. Имран подсел поближе к очагу, спрятал лицо в воротнике кафтана и сделал вид, что дремлет. Нельзя было возвращаться к Ахмад Баширу, не узнав, кто находится наверху. Появилась какая-то старуха, с закрытым паранджой лицом. Скрипучим, поминутно прерываемым кашлем, голосом попросилась погреться и отдохнуть.

— Ладно, — нехотя разрешил хозяин, — заходи.

Старуха села у огня, вынудив Имрана отодвинуться.

Делая вид, что засыпает, Имран несколько раз уронил голову. Поднялся и, обращаясь к хозяину, сказал:

— Эй, почтенный, не найдется ли у тебя свободной комнаты для отдыха?

Корчмарь посмотрел на игравших в кости, помялся и сказал:

— Есть одна комната свободная, до вечера можешь отдохнуть. Дирхем это будет стоить.

— Это мне подходит, — сказал Имран, поднялся и пошел вслед за хозяином.

На втором этаже было две комнаты. Имран ткнулся, было в одну дверь, но был остановлен хозяином.

— Не сюда, — нервно сказал хозяин, — вот сюда.

Хозяин открыл другую дверь и сказал:

— Вот свободная комната.

Имран вошел в комнату.

— Рассчитайся со мной, — попросил корчмарь.

Имран вложил в руку хозяина исмаилитский знак. Кочмарь с недоумением поднес ладонь к глазам и, разглядев, едва не отпрыгнул в сторону.

— Разве это ты? — с изумлением спросил он.

— Я, — подтвердил Имран.

— Как же ты изменился, — недоверчиво сказал корчмарь.

— Торопись, — неприязненно сказал Имран, — у меня мало времени.

— Ты достал то, что нужно?

— Достал, давай деньги.

— Подожди, — боязливо сказал хозяин, — я сейчас вернусь.

Он вышел из комнаты. Имран приблизился к окну, оно выходило в степь. Имран не мог дать объяснения своему поступку. Это был какой-то порыв. Рука сама нашарила печать и протянула корчмарю.

Имран услышал, как открылась дверь напротив, и готов был поклясться, что слышит взволнованный голос хозяина. Через некоторое время послышались шаги на лестнице. Поднималось сразу несколько человек. Можно было еще выпрыгнуть в окно и попытаться бежать, но Имран вдруг почувствовал полнейшее безразличие к происходящему.

Дверь за его спиной открылась, кто-то вошел в комнату и произнес:

— Добро пожаловать.

Имран медленно обернулся. Лицо говорившего было ему знакомо — это был Меджкем, правая рука Убайдаллаха. Один из самых преданных фатимидскому халифу людей, ярый враг покойного Абу Абдаллаха. Прежде чем вошедший успел узнать его, Имран понял, что заговор племянника халифа не удался. Глаза Меджкема расширились, на лице его отразилось удивление.

— Имран, — сказал он, — какая неожиданная встреча. Да знаешь ли ты, приятель, что я тебя ищу на небе, а ты мне встретился на земле. Какими судьбами?

— Да вот, решил сюрприз вам сделать, — ответил Имран. — Дай, думаю, порадую людей.

— Сюда, ко мне! — крикнул Меджкем.

В комнату вошли «купцы».

«Шесть, семь, восемь вместе с хозяином, — подсчитал Имран, — многовато будет». Не сопротивляясь, он дал себя обыскать и связать руки.

— Ничего у него нет, — сказал первый.

— Где бумага? — спросил Меджкем.

Имран пожал плечами. Меджкем обнажил кинжал и приставил острием к горлу пленника.

— Говори, или я вырежу тебе кадык.

— Это будет очень кстати, — ответил Имран, — я как раз горло простудил, глотать больно.

— Ведите его вниз, — распорядился Меджкем.

Сопровождаемый тычками и ругательствами Имран сошел на первый этаж.

— Убери посторонних, — сказал хозяину Меджкем.

— Заведение закрыто, — объявил хозяин, — уходите, уходите.

Трое из них встали и покинули помещение. Старуха, сидевшая у очага, зашлась в кашле.

— Тебя тоже касается, — сказал корчмарь.

— Благородный господин, дозволь еще немного погреться, — запричитала женщина. — Больная я не дойду, помру по дороге, на тебе грех будет.

Хозяин посмотрел на Меджкема, тот махнул рукой.

Через торчавший в потолке крюк, куда подвешивали разделанных животных, пропустили веревку и привязали к ней руки пленника — получилась дыба.

— У меня к тебе два вопроса, — сказал Меджкем.

— Это очень много, — ответил Имран.

— Первый, — продолжал Меджкем, — где бумага, второй — где твой сообщник. Ответишь — будешь жить.

— Сам-то веришь в то, что говоришь? — усмехнулся Имран.

— Главное, чтобы ты верил. Говори, не тяни время, не усугубляй свою участь.

— Вряд ли ее можно еще чем-то усугубить.

— Ошибаешься, — сказал Меджкем и сделал знак своим подручным. Один из них подтянул Имрана вверх, так, что ноги его оторвались от пола, другой это был суфий, из голенища сапога достал кнут, размотал его и вытянул пленника. Имран закричал.

— Нет, так не пойдет, — сказал Меджкем, — оголите ему спину.

Имрана раздели по пояс и вновь подняли вверх. Под ударами Имран вопил так, что Меджкем, поморщась, заложил себе пальцами уши. Он махнул рукой. Имрана опустили. На теле его вспухли багровые рубцы.

— Ну, что, скажешь? — спросил Меджкем.

— Он что, палачом работал? — кивая на суфия, спросил Имран.

— Где твой сообщник? — спросил Меджкем.

— В Багдаде, — ответил Имран.

— Что он там делает?

— Как всегда, пьянствует.

— Бумага где?

— Какая бумага?

— Ты не знаешь, какая бумага?

— Нет.

— Зачем же ты здесь?

— Он сказал, чтобы я приехал сюда, показал знак, взял то, что дадут, и привез ему.

— Врет, — сказал окружающим Меджкем, — поднимайте.

С короткими перерывами Имрана продолжали избивать в течении часа. Затем корчмарь робко обратился к Меджкему.

— Разрешите, господин, я пойду, задам корма скотине.

— Иди, — разрешил Меджкем, — впрочем, постой. Я тоже выйду с тобой. Держите его, не отпускайте.

Едва они вышли во двор, как державший пленника на весу отпустил веревку.

— Рука занемела, — объяснил он экзекутору.

Имран рухнул на пол. Тело его было объято пламенем, но сознание было ясно, как никогда. Пальцы его связанных рук были свободны, и Имран лихорадочно соображал, сможет ли он достать нож из подошвы, разрезать веревку и убить всех троих оставшихся в комнате людей. По всему выходило, что не успеет. Вдруг Имран поймал взгляд старухи, как-то странно смотревшей на него из под накидки.

«Любопытная карга», — подумал Имран, но в следующий миг в руках у карги оказались две чурки из поленницы, находившейся рядом с очагом. Старуха вдруг выпрямилась и обрушила поленья на головы двух купцов, стоявших рядом. Мгновение спустя старуха и суфий, вцепившись друг в друга, с грохотом упали на пол. Каждый пытался не дать противнику пустить в ход кинжал. Имран освободил руки, поднялся, схватил, нависавшего над старухой суфия за волосы и одним движением перерезал ему горло.

Ахмад Башир сбросил с себя агонизируюшее тело и поднялся.

— Какой страстный мужчина, — задыхаясь, произнес он, — еще бы немного, и я бы не смогла уберечь свою честь.

Имран молчал.

— Свяжи этих, — сказал Ахмад Башир, указывая на «купцов». Из соседней комнаты выглянул мальчик и остолбенел от ужаса. — Не высовывайся, если хочешь жить, — предупредил его Ахмад Башир, вставая к дверям.

Мальчик закивал и скрылся.

Имран встал под крюк и поднял руки.

Ахмад Башир одобрительно показал приятелю кулак с поднятым большим пальцем.

За окном начинало смеркаться. В помещении был полумрак, нарушаемый лишь всполохами очага.

Меджкем вошел в комнату, потирая руки, со словами:

— Ну что, не хочешь ответить на мои вопросы?

Он еще не осознал, что в комнате произошли изменения. Его мозг не поспел за временем. В следующий миг кулак Ахмад Башира опустился на его голову и Меджкем, раскинув руки, упал вперед, к ногам Имрана.

Ахмад Башир подошел к поверженному противнику и вытащил у него из ножен саблю и кинжал. После этого связал ему руки и ноги. Имран устало опустил руки и, застонав, сел на лавку. Ахмад Башир присоединился к нему.

— Ты что, за мной ехал? — спросил Имран.

— Не сразу, — коротко ответил Ахмад Башир.

Он пнул Меджкема, тот зашевелился, издав звук, похожий на мычание. Ахмад Башир схватил его за подмышки, поднатужился и поставил на ноги, затем зацепил связанные руки за крюк. Меджкем потерял дар речи и только безумными глазами оглядывал комнату, пытаясь понять, что здесь произошло за те несколько минут, что он отсутствовал.

— Ты это искал, приятель? — спросил Ахмад Башир, поднося к его носу протокол.

Меджкем все понял и обмяк.

— Врежь ему, Имран, — предложил Ахмад Башир. — Нет? Ну, тогда я сам. Ты не представляешь, чего мне стоило усидеть на месте, когда они тебя бичевали.

Ахмад Башир поднялся, взял кнут и несколько раз вытянул Меджкема по спине. Теперь завопил Меджкем, эта перемена участи была настолько смешна, что Имран не удержался и захохотал.

Ахмад Башир ткнул пленника кнутовищем в ребра и показал протокол:

— Я тебя спросил, ты это ищешь?

— Да, это.

— А деньги при тебе?

— Нет.

— Скажи, где деньги и я отпущу тебя. Не веришь? Клянусь его здоровьем, — сказал Ахмад Башир, указывая на Имрана.

— У меня нет денег, — повторил Меджкем.

— Как нет? Мы же договорились. Я вам протокол, а вы мне деньги. Что же за подлый народ исмаилиты! Где этот, в белом, хозяин твой. Отвечай, ослиная голова. Он мне обещал миллион динаров. Я свое условие выполнил, давай деньги.

Дверь отворилась, и в проеме возник корчмарь. Он замер на месте, как вкопанный, лихорадочно соображая, что здесь произошло и чем ему это может грозить.

— Иди сюда, суслик, — сказал Ахмад Башир. Дрожа от страха, хозяин приблизился. — Узнаешь меня? — грозно спросил Ахмад Башир.

— Не убивайте меня, господин, — взмолился корчмарь. — Я человек маленький, что власть прикажет, то и делаю.

— Что тебе было приказано?

— Было приказано послать слугу в Кайруан, когда вы появитесь. Но потом приехали эти люди и сказали, что будут ждать вас здесь.

— Ладно, приберите здесь. Есть у тебя мази какие-нибудь от ран?

— Есть, господин.

— Давай, позови кого-нибудь, пусть займутся моим другом.

— Слушаюсь господин.

— Поесть принеси и вина.

— Вина нет, — быстро сказал трактирщик.

— Как это вина нет? — недоуменно спросил Ахмад Башир. — В том кувшине много осталось, я ведь не все допил, я помню.

— Эти господа допили, — бодая головой, сказал хозяин.

— А вот этого я тебе не прощу, — предупредил Меджкема Ахмад Башир. Тогда и еды не надо.

— Где деньги? — спросил Ахмад Башир у Меджкема.

— Какие деньги? Я не знаю ни про какие деньги. Кроме того, я хочу предупредить вас, что вы затеяли опасную игру.

— Где твой хозяин? — спросил Ахмад Башир.

— В Раккаде.

— В Раккаде, а деньги где?

— Подожди, — остановил Ахмад Башир Имрана, порывавшегося, что-то сказать. Он подошел к одному из лежащих на полу связанных купцов, наклонился к нему и спросил:

— У вас с ним один хозяин?

Купец закивал.

— Как его зовут?

— Повелитель правоверных.

Ахмад Башир вернулся к Меджкему. Тот сказал:

— Заговор Мухаммада раскрыт. Нас послал Убайдалах арестовать тебя.

Ахмад Башир повернулся к Имрану.

— Ты имел дело с племянником, — пояснил Имран, — а это люди самого халифа.

— Это я понял, — яростно сказал Ахмад Башир, — я не понял, что мне делать с этим, — он показал на протокол.

— Это очень сложный вопрос, — ответил Имран.

— Выходит, все напрасно?

Имран тяжело вздохнул. Вошел мальчик, неся ворох чистых тряпок и банку мази.

— Уходить надо, — грустно сказал Ахмад Башир. — Товар есть, покупателя нет, что нам здесь делать? Здесь даже выпить нечего — пропащее место. Что с этим делать будем?

— Всех надо связать, включая хозяина. Мальчишку возьмем с собой. Потом отпустим, он вернется и освободит их.

Ахмад Башир подошел к очагу и бросил протокол на угли. Свиток вздрогнул, съежился, пополз, как живой и, наконец, вспыхнул пламенем.

— Пусть с ним сгорят все наши несчастья, — сказал Ахмад Башир.

Ехали всю ночь без остановки. Рассвет застал их на берегу Средиземного моря.

— Где мы находимся? — спросил Имран.

— Недалеко от Туниса, — ответил Ахмад Башир, внимательно разглядывая товарища.

— Почему ты так смотришь?

— Удивляюсь я тебе. Всю ночь в седле, как ты выдержал эту скачку? На тебе ведь живого места нет.

— Я не чувствую боли, — сказал Имран.

Это было правдой, боли он почему-то не чувствовал.

— Тебя надо перевязать, снимай одежду.

Имран снял кафтан и нательную рубаху. Ахмад Башир осторожно снял с него бинты и пораженный уставился на тело Имрана. На нем не было ни единого шрама.

— Ну? — нетерпеливо спросил Имран.

Не веря своим глазам, Ахмад Башир дотронулся до спины, ровной и гладкой на ощупь.

— Не может быть! — изумленно сказал он.

— Ну, что там?

— Вчера здесь не живого места. И следа не осталось. Как это может быть?

— Зажило значит, — равнодушно сказал Имран и оделся.

Ахмад Башир покачал головой.

— Что ты собираешься делать? — спросил Имран.

— Подамся в Сицилию, найду компаньона. Попробую открыть у него кредит. Хочешь, поедем со мной.

— Не поеду, — сказал Имран.

— А-а, — понимающе протянул Ахмад Башир, — в Багдад вернешься, к той девице?

— Это вряд ли.

— А что, из иудеек хорошие жены получаются, нарожаешь с ней новых детей.

— Это вряд ли, — повторил Имран, — женат я.

— Подумаешь, одна жена для мусульманина — это даже как-то неприлично.

— В нашей деревне только у старосты было две жены, а у всех по одной. Их же кормить надо. Да и денег у меня нет, и дома нет. Что я могу дать этой девице, кроме забот?

— Ну, как знаешь. А насчет денег не беспокойся, — Ахмад Башир полез в куртку и достал денежный мешок с печатью халифа ал-Муктадира, — я в казне два мешка взял, чуть не утонул из-за них. Один отдал Абу-л-Хасану, это второй. Половина твоя.

— Не надо, — отказался Имран, — тебе они нужнее, у тебя долги перед компаньоном. Только, знаешь, купи мне другую одежду, я буду опять тебе должен.

Ахмад Башир засмеялся.

— Одежды на тебя не напасешься, — сказал он. — Кстати говоря, одежду и мне надо сменить. И от лошади надо избавиться. Я думаю, что нас уже ищут.

В ближайшем порту они продали лошадей. Ахмад Башир договорился с капитаном торгового судна, готовящегося отплыть на Сицилию. Перед тем как подняться на борт корабля, Ахмад Башир сказал Имрану:

— Тебе, парень, надо затеряться. Жаль, что не плывешь со мной. Постарайся не попасть в лапы людям Убайдаллаха. Видишь, что жизнь вытворяет — ведь он был в моих руках. Мог раздавить его, как гадину. Возьми, вот, на память мой исмаилитский знак, пригодится. Хорошо бы выпить напоследок, да жаль, времени нет. Прощай, может, еще встретимся.

Они обнялись. Ахмад Башир стал подниматься по трапу.

— Cахиб аш-шурта — окликнул его Имран.

Удивленный Ахмад Башир обернулся.

Имран пристально смотрел на него, и на губах его играла странная улыбка.

— Скажите мне еще, что нибудь на прощание — попросил он.

Помедлив, Ахмад Башир произнес:

— Твое участие в операции, в Сиджильмасе не играло никакой роли. Исмаилитский проповедник был засвечен еще до того, как ты вышел из тюрьмы, Убайдаллаха — выдал наш агент во дворце правителя. Так что не казни больше себя за предательство.

— Зачем же тебе понадобился я? — спросил Имран.

Ахмад Башир развел руками:

— Человек в своей жизни делает много лишних движений.

— Благодарю тебя, — сказал Имран, и ушел, не дожидаясь отплытия корабля.

В тот же день он присоединился к каравану паломников, направлявшихся в Мекку.

Месяц спустя, располагаясь на ночлег у костра, Имран спросил у караванщика:

— Скажи-ка, приятель, что это за пальмы виднеются там вдали?

— Это Хайбар, оазис, — сказал караван-баши.

— Так вот из-за чего Алиды утратили свое единство, — задумчиво произнес Имран. Слова были сказаны негромко, но услышали их все. Видимо, настолько они были уместны в этих краях, а находился караван в двух днях пути от Мекки, что два десятка людей разом замолчали.

После долгой паузы старик, сидевший напротив Имрана, сказал:

— Э-э, сынок, такова сила денег. Из-за них можно утратить не только единство, но и разум.

— Да благословит Аллах род аббасидов, — поспешно заявил караванщик.

Опустившиеся сумерки скрыли лица людей, избавив их от необходимости проявлять лояльность к правящей династии.

— Кажется, в Тунисе ты славил Фатимидов, — усмехнулся Имран, — а если попадешь в Кордову, будешь славить Омейядов.

— Все очень просто, — резонно ответил караванщик, — на чьей земле я нахожусь, тех и славлю.

— Три династии правят мусульманами, — горько сказал старик, — а разницы между ними никакой. Везде одно и тоже, с минбаров кричат о справедливости, а с простого народа готовы последнюю шкуру содрать. Как мы радовались, когда скинули Аглабидов! Думали — вот он пришел истинный имам времени, последний продолжатель дела пророка Мухаммада. Да где там, не прошло и года, а нас сдавили налогами так, что дышать нечем.

— Многие выдают себя за людей из «дома пророка» — заметил Имран, когда приходят к власти, по деяниям их распознаешь, какие цели они преследовали. Если бы люди не верили лжепророкам, много пользы было бы им.

— А кто истинный имам? — спросил старик.

— Истинный имам — это седьмой имам, — ответил Имран. — Седьмой совершенный, наследник шестого Имама Джафара ас-Садика.

— Да, — отозвался старик, — дурят нашего брата. Что поделаешь, народ доверчив.

— В том-то и дело, — продолжал Имран, — народ легко верит смутьянам и авантюристам. А истинный имам, возможно, сидит среди вас, но заяви он об этом, его поднимут на смех, а может и камнями закидают, как смеялись над посланником, когда он объявил о своем предназначении. И если бы не Али, который в ответ на слова пророка: «Кто присягнет мне душой своей», не протянул ему руку, и не присягнул своей душой, то другие не признали бы его. Вера Али спасла пророка и позволила ему исполнить свое предназначение.

После этих слов вокруг костра наступила та особенная, полная ожидания и тревоги тишина, которая бывает перед неизъяснимым и повергающим в суеверное состояние явлением природы. Кроме треска сучьев в костре и позвякивания колокольчиков стреноженных верблюдов и лошадей, не доносилось ни звука. Все люди, сидевшие вокруг костра и прислушивавшиеся к разговору, теперь напряженно ждали новых слов Имрана.

А Имран в это время вновь заглядывал в бездну, когда-то показанную ему Джафаром ас-Садиком и отчаянно пытался сохранить благоразумие, думая о своей семье, к которой мог еще вернуться, и об Анне, оставшейся в Багдаде, которая, возможно, могла бы ответить на его любовь. Но караванщик, лицо должностное, а значит, несущее ответственность за политическую благонадежность вверенной ему экспедиции, строго спросил:

— Эй, послушай, малый, а кто ты, собственно говоря, такой, чтобы вести подобные разговоры?

Имран протянул руку к костру, сжал и разжал кулак, и от этого движения вдруг взвилось пламя над костром, исторгнув из людей крик сладостного ужаса.

— Я махди, — сказал Имран.

Старик, не сводивший с собеседника глаз, поднял руки к небу и произнес:

— Хвала Аллаху всевышнему, наконец-то мы дождались!

— Кто ты? — изумленно переспросил караванщик.

— Седьмой Совершенный, — поднимаясь с колен, сказал Имран.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Часть седьмая

Бродячий монах

«Будь ты проклята, Фарида. Будь ты проклята». — Женщина стояла лицом к стене, она смотрела прямо перед собой, ничего не видя из-за слез, вдруг хлынувших из глаз. Прошло несколько месяцев с тех пор, как ушел из дома Имран, и только сейчас она заплакала, а все это время, ощущала тупое оцепенение и страх, от того что придут новые люди, как предрекал Имран и убьют их. Но время шло, никто не появлялся. Страх растаял, а горечь и обида поселились в ее сердце. В первый раз, когда Имран был арестован и приговорен к смертной казни, Фарида пролила немало слез, но восприняла это покорно, как волю Аллаха, но сейчас муж сам, по собственной воле ушел от нее и с этим его поступком, она не могла смириться.

Поскольку новые убийцы не появились, то она перестала верить в существующую опасность.

— Я тебе точно говорю, он на ком-то женился, — час назад сказала ей соседка.

— Куда же он уехал? — недоверчиво спросила Фарида.

— Вот к ней и уехал.

— Но он же мог ее сюда привести, — недоуменно сказала Фарида.

— Ну, как ты не понимаешь? — кипятилась соседка, — у него денег нет. Всех вас ему не прокормить, вот он и ушел к ней.

Фарида не могла рассказать ей о мертвецах, зарытых на склоне горы и тем самым снять напраслину со своего мужа. Но потом она вдруг поняла, что одно не исключает другого, и потеряла покой.

Фарида стояла у стены, которая олицетворяла собой безысходность, будучи непрозрачной, она отражала ее горе, и от этого женщине становилось еще хуже. Она отошла от стены и стала смотреть в окно. Горные вершины несколько успокоили ее. Фарида простояла так несколько часов, затем, накинув на голову платок, пошла к старосте (ибо это был единственный человек в деревне, у которого водились деньги). Она застала его во дворе, отдающим распоряжения работнику. Увидев Фариду, он с любопытством воззрился на нее. Старостой был пятидесятилетний мужчина по имени Марван.

— У меня к тебе просьба, — сказала Фарида, — не мог бы ты ссудить мне немного денег.

Довольная улыбка появилась на лице Марвана.

— Иди, — сказал он работнику, — иди работай.

— На что тебе деньги, женщина? — спросил староста, когда они остались одни.

— На дорогу.

— Ты уезжаешь? Куда?

— Мне нужно поехать за мужем.

— Да, я слышал, что он уехал, но зачем же тебе за ним ехать?

Фарида не ответила.

— Он конченый человек, — сказал Марван, — зачем он тебе нужен?

Фарида молчала.

И ты ему не нужна, — продолжал староста, — сиди на месте, у тебя дети, о них надо заботиться.

Нам не на что жить, — сказала Фарида.

Хочешь, я помогу вам, но с одним условием.

Фарида недоуменно посмотрела на старосту.

— С каким условием?

— Если ты будешь ко мне благосклонна.

— Что это значит? — спросила Фарида.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один год.

— Ты еще молодая женщина.

Фарида повернулась и пошла со двора.

— Подумай хорошенько, — сказал ей вслед староста.

Несколько дней спустя, Фарида, поцеловав спящих детей, покинула деревню. Она не стала их будить. Детскому сознанию всегда легче принять разлуку с родителем, как данность, которую они не могут изменить. (Нет, это не Фарида, — это уже автор умничает).

Соседка, провожая ее, сказала:

— Иди с легким сердцем. Проснутся, скажу, что за отцом поехала. Это их утешит. Потом начнут играть и забудутся. Иди. Аллах не оставит тебя в своей милости.

Когда взошло солнце, Фарида была уже далеко от деревни. Дорога сбегала с горы, выписывая причудливые кривые. Женщина добросовестно повторила все ее изгибы и к полудню вышла на большую караванную тропу, ведущую в Марракеш. Немного передохнув, она двинулась дальше. Теперь ее путь пролегал по южному склону горы. С левой стороны дорогу теснили, нависавшие над ней скальные выступы, а с правой ограничивало глубокое ущелье, иначе, пропасть, на дне которой была видна, умеренно строптивая река. Было начало весны, а точнее месяц рамазан, но если быть еще точнее — там, откуда спустилась Фарида, весны еще не было, но здесь вначале стали попадаться деревья, (алыча, как известно, зацветает первой) с набухшими почками, затем уже покрытые белыми цветами.

Когда солнце встало над головой, женщина почувствовала голод и усталость одновременно. Она сошла с караванной тропы, разыскала родник и села возле него, вытянув усталые ноги. Достала хлеб из хурджина и стала, есть, глядя на соседнюю гору, лежащую за ущельем.

Налетевший ветер зашумел в листве, придав женщине удивительное чувство причастности к происходящему. Фарида повернула голову и ахнула от восторга. Буквально в нескольких шагах от нее росло небольшое дерево, сплошь покрытое цветами, словно объятое белым пламенем. Как она умудрилась не заметить его сразу (а ведь Фарида готова была поклясться, что этого дерева не было). Вдоволь полюбовавшись им, женщина прилегла, подложив под голову хурджин. Мысли тут же налетели на нее словно пчелиный рой. Фарида не имела ни малейшего понятия о том, где собирается искать своего мужа. Поразмыслив, она поняла, что ответа на этот вопрос у нее нет. Уходя. Имран велел говорить всем, что он отправился в хадж. Значит, Мекку и Медину можно отбросить, туда он точно не пойдет. Еще в ее голове возникал город Багдад, но, сколько Фарида ни пыталась, она не могла понять в связи с чем. Солнце уже высоко, интересно, покормила уже соседка детей или нет. Она клятвенно обещала, что не будет делать различия между сво