Book: Оракул



Оракул

Сергей Шведов

Оракул


Частный детектив Ярослав Кузнецов, известный под оперативным псевдонимом Ярила, с тяжким, исходящим из самого нутра вздохом оглядел обшарпанные стены офиса и перевел глаза на монитор. Увы, компьютер ничем его не порадовал, ибо хранящаяся там информация не представляла особого интереса. Дела сыскной конторы шли не то что плохо, а просто из рук вон. Клиенты упрямо игнорировали даровитого сыщика, доверяя разрешение своих проблем то правоохранительным органам, то вообще черт знает кому. Возникшая критическая ситуация грозила полным и окончательным разорением, закрытием агентства и безработицей владельцу и единственному сотруднику. Вступая на стезю частного сыска, после того как его вышибли с третьего курса юридического института, Ярослав никак не предполагал, что его авантюра закончится столь плачевно. Создавалось впечатление, что и воры у нас перевелись, и мужья перестали изменять своим женам. Пресса, как электронная, так и печатная, утверждала обратное, пугая и без того встревоженного обывателя валом преступности, захлестнувшим страну, но Кузнецов не верил уже никому, в том числе и журналистам. Эти всегда готовы раздуть из мухи слона, тем более что последнего можно продать дороже.

Шум у входной двери заставил детектива потянуться к курительной трубке, но, увы, ему и в этот раз не повезло. В помещение вошел не клиент с туго набитым бумажником, а всего лишь Аполлон Кравчинский, незадачливый литератор и старый, еще со школьных времен друг Ярослава. Подозревать Аполлошу в материальном достатке – непроходимая глупость, ибо непризнанный гений перебивался случайными заработками да пособием, нерегулярно получаемым от прижимистых родителей, похоже, уже махнувших рукой на свое непутевое чадо. Во всяком случае, они заметно сократили субсидирование в расчете, что сия радикальная мера заставит неразумного поэта взяться за ум. Кравчинский горел желанием оправдать надежды родителей и удовлетворить собственные неуемные амбиции, но пока ему везло еще меньше, чем сыщику. И стихи его не печатали, и написанный в горячке роман не вызвал интереса у издателей. По мнению Кузнецова, лучшей участи эта постмодернистская чушь и не заслуживала. И вообще: хочешь заработать, пиши детективы. Кравчинский после недолгого размышления правоту старого друга признал, но, к сожалению, пока что никак не мог подобрать подходящего сюжета и возлагал все надежды на Ярослава, которого претензии литератора, да еще в столь критический момент, раздражали не на шутку.

– Нет у меня для тебя сюжета, – огрызнулся в сторону гостя расстроенный хозяин. – Можешь ты это понять?

– Ну а воспоминания о славном боевом прошлом? – вопросительно посмотрев на приятеля, поинтересовался Кравчинский, присаживаясь к столу.

Славное боевое прошлое у Ярилы имелось, но вот вспоминать он о нем не любил, хотя и не считал проведенное в горах время потерянным. Все-таки кое-какого жизненного опыта он там поднабрался. Но делиться этим опытом с Аполлошей, благоразумно откосившим от армии по причине то ли плоскостопия, толи воспаления хитрости, он не собирался. Приятеля Ярослав не осуждал, ибо полагал, что наша доблестная армия ничего не потеряла в лице Кравчинского, и чем меньше в ней будет таких, с позволения сказать, пацифистов, тем крепче станут ее ряды. Аполлоша успел окончить институт, правда, почему-то строительный, и считал, что время его триумфа уже не за горами.

Появление заполошного Ходулина, Коляна или Коляша по дворовой кличке, прервало вспыхнувшую в офисе дискуссию о смысле бытия. Колян был профессиональным шалопаем, не склонным к философскому осмыслению действительности и занятым по большей части поисками земных радостей вроде банки пива в жаркий день или раскованной девахи в ночную пору. На потуги своих приятелей добиться успеха на избранных поприщах он смотрел иронически, уверяя, что ничего путного из этого все равно не выйдет, а нагрянувшая старость беспощадно отомстит честолюбцам за бесцельно растраченные молодые годы. Впрочем, вся собравшаяся в офисе троица не перешагнула еще рубеж семидесятипятилетия на троих и о старости могла рассуждать только гипотетически.

– Выручай, Ярила! – выдохнул в изнеможении Ходулин и зашарил глазами по столу в поисках спиртного.

Однако Кузнецов ни водки, ни пива в офисе не держал из принципа, ну и за тем, чтобы не приваживать к рабочему месту склонных к неуемному потреблению горячительных напитков приятелей, которые запросто могли превратить солидное детективное агентство в забегаловку.

– Бог подаст, – усмехнулся Кузнецов, глядя на страдающего с похмелья гостя без всякого сочувствия.

– Я не про водку. – Ходулин тяжело рухнул на стул. – Нуждаюсь в помощи профессионала.

– Обокрали, что ли? – удивился Кравчинский, мучительно соображая, что же такого ценного могли взять воры у не склонного к пошлому накопительству Коляна.

– Обокрали, – со вздохом подтвердил Ходулин, – только не меня, а родную тетю, которой я обязан буквально всем.

– Подожди, – нахмурился Кузнецов. – Это какая же тетя?

– Деревенская, естественно. Можешь себе представить: за неделю у нее увели целых два самогонных аппарата. Старушка в слезах, я в панике. В смысле– исхожу сочувствием. Не откажи, детектив, в помощи. Найди и покарай супостата и аспида.

Кузнецов разочарованно откинулся на спинку стула. Возникшая было надежда поучаствовать в расследовании серьезного дела растаяла в дымке раскуренной снобом Аполлошей толстенной сигары. Сам Ярослав не курил, а трубку на столе держал как атрибут профессии, справедливо полагая, что детектив без курительной трубки, как поэт без музы, обойтись не сможет.

– Зря ты так легкомысленно к этому относишься, – укорил детектива Ходулин. – Для моей бедной тетки самогонный аппарат – это как «мерседес» для банкира. Да что там «мерс» – сейф с деньгами. В деревне без самогона нельзя – ходовая валюта.

– Не лишено, – задумчиво произнес Кравчинский. – Самогоноварение – безусловное зло. Однако, принимая во внимание тяжелое материальное положение владелицы подпольного заводика, суд наверняка проявит к ней снисхождение.

– Ты соображай, что городишь, рифмоплет недоделанный, – обиделся Колян. – Какой еще суд? Тетка моя – честнейший человек. И бескорыстнейший. Когда я из армии вернулся в одном камуфляже, она мне пятнадцать тысяч прислала. Для жлобов деньги, конечно, небольшие, но для меня они стали даром небес. Не могу же я свою благодетельницу бросить в трудный час.

– Неблагодарность – тяжкий грех, – охотно подтвердил Аполлон и с любопытством воззрился на Кузнецова.

Детектив Коляновой тетке безусловно сочувствовал. Один самогонный аппарат, это еще куда ни шло, но украсть два за неделю – явный перебор. Другое дело, что столь мелкое происшествие его как профессионала не вдохновляло. К тому же велики были шансы оконфузиться. Житель он городской, далекий от забот бывших колхозников, а деревня, что там ни говори, место весьма и весьма специфическое, со своими взаимоотношениями, во многом непонятными пришлым людям.

– Ну не найдешь и не найдешь, – утешил приятеля Колян. – В конце концов, тетка новый закажет местным умельцам. Тут ведь важно другое – частный детектив из губернской столицы приехал! Шутка сказать, такая «крыша» у старушки. Голову даю на отсечение, нам эти аппараты искать не придется, их подкинут на крыльцо просто от испуга. А главное – племянник проявил заботу, бросился по первому же зову тетке на помощь. Привез лучшего специалиста.

– Так уж и лучшего? – смутился Кузнецов.

– А кто там разбираться будет – лучший ты или худший, – махнул рукой Колян. – Реклама – двигатель торговли. Лиха беда начало. Найдешь самогонный аппарат в деревне, глядишь, и в городе к тебе клиент повалит. Тоже, брат, добрые дела в небесной канцелярии без поощрения не остаются.

– Ты только небесную канцелярию сюда не приплетай, – осадил Ярослав расходившегося Коляна. – Не тот повод.

– Парного молока попьем, – продолжал соблазнять Ходулин. – У тетки корова есть и коза. Это же природа! Речка в двух шагах. Хлопнул молочка, вышел на бережок, а там белые лебедушки плывут по голубой глади в чем мама родила.

– Я про лебедей не понял, – честно признался Аполлон Кравчинский. – Они ощипанные, что ли?

– Это метафора, – пояснил Ярослав поэту. – Он телок имел в виду.

– Да что телки, – вошел в раж Колян, – коровища! Вымя – во! По ведру молока дают.

– У кого вымя? – ахнул окончательно сбитый с толку литератор. – Ты построже с метафорами, Коленька, пока у меня мозги окончательно не скисли. Мы о ком речь ведем – о лебедушках или о телках?

– А тебе какая разница? – огрызнулся Ходулин. – Говорю же – лепота!

За лепотой решили ехать на стареньком рыдване Аполлона Кравчинского, подаренного ему предками по случаю окончания института. Рыдван официально именовался «Ладой», но, если и слыл когда-то объектом вожделения отечественных автолюбителей, то очень и очень давно. По прикидкам Кузнецова, автомобиль, прежде чем попасть Аполлоше под задницу, лет этак двадцать бороздил наши непроходимые дороги и сильно за это время потерял как во внешнем виде, так и во внутреннем содержании. Обнадеживало путешественников только то, что путь, который развалюхе предстояло проделать, не превышал ста километров. Сущие пустяки для нашей необъятной родины.

– А дороги? – с сомнением покачал головой Аполлон. – Дороги там есть?

– Есть направление, – твердо сказал Колян. – Не бойся, пацифист, прорвемся!


«Лада» нехотя тронулась с места, обдав рассеянно бредущего мимо бедолагу клубами черного, как сажа, дыма. Уцелел ли прохожий после газовой атаки, Ярослав не успел зафиксировать, поскольку поспешно закрыл окно, испуганный вздорным проявлением «ладушкиного» характера. Ехал детектив в деревню без большой охоты. Но, с другой стороны, в городе ему делать было абсолютно нечего. Работы не предвиделось, денег тоже, с подругой он разругался вдребезги, без всякой надежды на примирение. Оставалось уповать на ходулинских лебедушек да призывать на помощь мудрые изречения предков: «кривая вывезет» и «смелость города берет». Ну а если города берем, то и в деревне, надо полагать, не оплошаем.

Асфальт закончился через тридцать километров, бодро проделанных «Ладой» за каких-нибудь сорок минут. Дальше, как и обещал Колян, началось «направление». Сначала Ярослав от души порадовался, что в области вот уже на протяжении двух недель не было дождя, однако по прошествии пяти минут он эту радость сдал в архив. Пылища поднялась такая, что буквально в десяти шагах ничего не было видно.

– Заблудимся. – Сидевший за рулем Аполлон с сомнением покачал головой. – С тебя, штурман хренов, будет спрос.

– Рули, водила, – бодро отозвался Ходулин. – Курс: зюйд-вест.

Следующие полтора часа безумного путешествия прошли в пыли, похрюкиваниях несчастной «Лады», вздохах Ярослава, стонах пекущегося о собственности Аполлона и бодрых покрикиваниях Коляна. По прикидкам Кузнецова добрую половину пути они уже проделали, однако ухабистая дорога способна довести даже выдержанного человека до белого каления. Скопившееся за время путешествия раздражение начало уже было выплескиваться наружу, но Ярослава опередил радиатор «Лады», закипевший очень к месту.

– Приехали, – скорбно резюмировал Аполлоша, останавливая притомившуюся красавицу, обиженную хамским обращением.

– Ничего, – бодро отозвался Колян. – Постоит – остынет.

– Воду ищи, – прикрикнул на него Кравчинский. – Любишь кататься, люби и саночки возить.

Ярослав, потирая затекшую спину, кряхтя выбрался из машины. Поднятая тысячелетняя пыль обрела тенденцию к оседанию. Ветра не было. Жара стояла невыносимая. Кругом расстилалась непотревоженная человеческой ногой равнина, поросшая пожухшей от зноя травой. Ни голубой тебе глади, ни ощипанных лебедушек. Коровы, правда, были, целое стадо, но пастуха при них не наблюдалось. Не у кого спросить, есть ли в округе водица и как до нее добраться.

– Может, подоить? – спросил у водителя штурман Коляша, с сомнением оглядывая ближайшее вымя.

– Придурок, – со стоном отозвался утомленный дорогой и людской несообразительностью поэт.

– Зато – лепота! – ехидно заметил Ярослав и уверенно направился к багажнику, где по его расчетам находилась канистра с водой.

– Не тронь! – Колян аж подпрыгнул. – Это же пиво, детектив.

Черт бы побрал этого Ходулина! Принюхавшись к содержимому канистры, Ярослав без труда убедился, что оболтус прав. А ведь ему русским языком говорили, чтобы запасся водой. Водой, а не пивом.

– Заливай, – безжалостно скомандовал Ярослав. – Не подыхать же здесь в степи.

– Не позволю, – заорал Ходулин. – Чтоб она захлебнулась, эта «Лада». А пиво – это подарок тетке. Не лишайте старушку последней радости, мужики!

Кравчинский, собравшийся было напоить пивом задохнувшуюся от быстрого бега колымагу, остановился и даже приложился к пенящемуся напитку. Будучи гуманистом, по природе и по воспитанию, он не счел возможным губить ценный продукт, предназначенный все-таки для человеческой глотки, а не для бездушного радиатора, которому в принципе все равно, что потреблять.

– Ну и черт с вами, – в сердцах крикнул Ярослав. – Ищите воду сами.

– И найдем, – твердо заверил Колян. – Не может быть, чтобы коровы весь день жарились на солнце. Должен быть где-то здесь водопой. Помяните мое слово.

Ярослав, усевшись на заднее сиденье «Лады», распахнул дверцу и надвинул на глаза кепку с длинным козырьком, демонстрируя тем самым полное равнодушие к заботам осрамившихся приятелей. Ничего, пусть порыскают по степи, в следующий раз будут умнее.

Он задремал, сморенный жарой и непредвиденными обстоятельствами, а проснулся от воплей Коляна, несущихся чуть ли не из середины коровьего стада. Похоже, этот придурок решил все-таки подоить зазевавшуюся буренку, а та его приласкала копытом. Детектив открыл глаза и бросил рассеянный взгляд на приближающихся в быстром темпе Ходулина и Кравчинского. Аполлоша тащил ведро и, судя по тому, как его изгибало дугой, ведро было не пустым. Колян потрясал над головой не то прутом, не то палкой и вопил во всю мощь своих легких:

– Не позволю.

Парочка была чем-то сильно взволнована и не сумела на первых порах внятно объяснить причину, вызвавшую столь бурные эмоции. Далеко не сразу, но Кузнецов все-таки уразумел, что дело тут вовсе не в корове, а в каких-то нехороших дядях, запустивших в Ходулина палкой.

– Да не палкой, а стрелой, – надрывался Колян. – Он меня к березе пришпилил, гад. Можно сказать, в сантиметре от сердца прошла. Я этого монгола из-под земли достану. Я его по уши в землю вобью, вместе с коньком-горбунком.

– Какой монгол? Какой конек-горбунок? – Ярослав равнодушно зевнул. – Ты что, на солнце перегрелся?

Нечуткость приятеля привела Ходулина в неистовство, и он долго сыпал ругательствами, особенно часто при этом упоминая ООН, чем окончательно запутал все дело. Какое отношение имеет эта во всех отношениях почтенная организация к происшествию на дороге, уразуметь было трудно, да Ярослав и не пытался, зная взбалмошный характер своего приятеля, не способного ни единого дня прожить без скандала, драки или еще какого-нибудь подобного дурацкого приключения.

– Воду добыли? – спросил детектив у очумевшего от впечатлений и ходулинских воплей поэта.

– Да, – ответил Аполлоша, обретя наконец дар речи, и направился к радиатору. – Слышишь, Колян, а может, это пастух был?

– Какой пастух?! Я же его как тебя видел – вылитый монголо-татарин или татаро-монголин! Вылитый! Развернулся в седле, гад, и саданул в меня из лука.

Ярослав взял из рук Ходулина оперенную стрелу и принялся ее рассматривать. Надо признать, стрела была сработана на совесть и вполне могла послужить в умелых руках орудием убийства. Во всяком случае, детектив едва не поранил пальцы об острое жало.

– А почему пастух не может быть монголом? – спокойно поинтересовался Кузнецов у расходившегося Коляна.

– Монголом может, а монголо-татарином нет. Ярослав выразительно покрутил пальцем у виска, намекая на умственное расстройство приятеля. Аполлоша сочувственно вздохнул, но от порочащих Ходулина жестов воздержался. Конечно, лук и стрелы по нынешним временам не самое ходовое оружие среди деревенских пролетариев, к коим, безусловно, следует отнести пастухов. На месте этого «монгола» Ярослав просто запустил бы булыжником в горожанина, полезшего без разрешения к коровьему вымени.

– Не лез я к коровам, – угрюмо отозвался слегка успокоившийся Колян. – На что они мне сдались. Здесь озерцо поблизости. Воды хоть залейся. Вон за тем березовым колком. А этот вылетел как черт из табакерки – в кольчуге и со щитом. Ты мне объясни, умник, зачем пастуху кольчуга?

Вопрос был задан по существу. Хотя Ярослав Ходулину ни на грош не поверил – у страха, как известно, глаза велики. С другой стороны, деревенский пролетариат ныне обеднел, а порох подорожал, так что не исключена массовая деградация местного населения. Очень может быть, что они не только охотятся с луком и стрелами, но и сохой землю пашут.



– Я кольчуги не заметил, – сказал Аполлон, усаживаясь за руль своей лайбы, – но всадник был, за это я ручаюсь. И стрелой он в Коляна действительно запустил. А потом бодренько порысил по равнине. Может, киношники чудят? А то сейчас новая мода появилась: понаделают лат из пластика и дубасят друг друга деревянными мечами. Исторической реконструкцией все это называется.

– Ну а я-то тут при чем? – возмутился Колян. – Зачем мирного обывателя в свои дурацкие игры впутывать? Я же на волосок от смерти был.

– Про волосок – это ты преувеличиваешь, – возразил Аполлоша. – Стрела в метре от тебя пролетела и действительно воткнулась в березу.

Ярослав препирательства друзей уже не слушал. Скорее всего Кравчинский прав: либо киношники, либо заигравшиеся придурки. Детективу Кузнецову нет дела ни до тех, ни до других. Его впереди ждет великое деяние, достойное занесения в анналы зачуханной деревеньки – поиски самогонного аппарата. И связался же Ярослав на свою голову с олухами царя небесного! Монголо-татарин на Среднерусской равнине! Куда наше замечательное правительство смотрит и почему молчит Организация Объединенных Наций?! Очень может быть, что Колян Ходулин прав в своих к ним нецензурных претензиях.


Между прочим, деревенька оказалась не такой уж зачуханной. На первый, хотя и беглый, но придирчивый взгляд здесь было никак не менее трехсот добротных деревянных домов, обнесенных кулацкими заборами. Народ по главной деревенской улице бродил ядреный с лукавым прищуром совсем не монгольских глаз. Прибывшая из города «Лада» если и вызвала переполох, то только среди местных собак, которые сочли своим долгом облаять пришельцев.

Аполлон лихо остановил запыленную машину у закрытых ворот деревенской усадьбы и нажал на клаксон. Особнячок у ходулинской тетки, к слову, был далеко не последним в деревне. Солидное сооружение из толстенных бревен, плотненько подогнанных друг к другу. Сигнал «Лады» был услышан, калитка заскрипела и перед слегка растерявшимися от новых впечатлений путешественниками предстала дебелая женщина, которую записывать в старушки было явно рановато. Если ей и перевалило за сорок, то самую малость. Колян полез к тетке с объятиями. Собравшийся вокруг машины деревенский народ смотрел на разыгравшуюся сцену с умилением. Впрочем, нельзя сказать, что толпа любопытствующих была уж слишком большой. Разве что человек тридцать почтили своим вниманием гостей, причем половину собравшихся составляли ребятишки.

– Вот, тетя Фрося, – сделал широкий жест в сторону своих приятелей Ходулин, – как и обещал: лучший детектив всех времен и народов Ярослав Кузнецов. Между прочим, орденоносец. Выдающийся отечественный пиит и писатель Аполлон Кравчинский, будущий нобелевский лауреат. Прошу любить и жаловать. Аппарат найдем в рекордно короткие сроки и все подробно опишем как в местной, так и в центральной прессе. Частная собственность у нас сейчас под надежной защитой. В этом ни у кого не должно быть сомнений.

Блистательный спич Коляна Ходулина был выслушан деревенскими жителями со вниманием и одобрен аплодисментами, которые оратор счел бурными и продолжительными, а Ярослав – издевательскими. По наблюдениям детектива, лица окружающих поселян менее всего тянули на простодушные. А в глазах явственно читалась насмешка. Похоже, городской десант не произвел на мужиков того впечатления, на которое так рассчитывал Колян. Публика в этих местах проживала явно себе на уме и далеко не робкого десятка. Впрочем, никакой враждебности к пришельцам ни на лицах, ни в поведении собравшихся Ярослав не заметил. А какая-то расторопная деваха даже подмигнула бывшему десантнику зеленым озорным глазом. Девушка была, что называется, кровь с молоком и вполне могла претендовать на звание белой лебедушки, о которой с таким поэтическим вдохновением распинался не склонный к метафорам прагматик и рационалист Колян Ходулин. Ярослав на всякий случай расправил плечи и распрямил прогнутый трудной дорогой стан, дабы явить себя красавице во всем блеске.

– Да какие у нас тут аппараты, Коленька, – нараспев проговорила тетя Фрося. – Живем по-простому, власть и Бога не гневя.

– Погоди, – не сразу врубился Ходулин. – А как же самогонный аппарат?

Бестактный вопрос горожанина был встречен деревенской общественностью прохладным молчанием. Не то чтобы в селе боялись властей, но ведь и правила приличия никто еще не отменял. А политес он и в Африке политес, не говоря уже о российской глубинке.

– Ах да, – спохватился Колян. – Понимаю. Конспирация. А что, у вас участковый в селе появился?

– Зачем нам участковый? – отозвалась с обворожительной улыбкой на устах тетя Фрося. – Мы же тут все свои.

Слова дебелой хозяйки деревенской усадьбы были встречены сочувственным гулом почтенного собрания, в котором Ярослав, однако, уловил нотки сомнения и даже протеста. Сомневалась и протестовала все та же краснощекая зеленоглазая деваха, на которую детектив уже успел положить свой острый соколиный глаз.

– Ну а чужие к вам забредают? – спросил Колян. – Начальство, скажем, из райцентра или всадники на конях-горбунках из монгольских степей? Ордынцы, спрашиваю, в селе есть?

– Ордынцев нет. А чужие иной раз наведываются. Из райцентра уж не помню когда были, но кришнаиты заглядывают. Китайцы намедни товар завозили. Американец неделю назад на велосипеде проезжал. А о монголах у нас давненько уже не слышали.

– А стрела чья? – грозно вскинулся Колян. – Кто у вас здесь в округе стрельбой из лука балуется?

Вопрос был обращен не столько к тете Фросе, сколько к насторожившейся толпе. В ответ народ выразил слишком ретивому горожанину неодобрение. Впрочем, Ярослав на их месте отреагировал точно так же. Нашел о чем спрашивать аборигенов приезжий придурок.

Какие здесь могут быть монголы? Кришнаиты, это еще куда ни шло.

– Стрела, однако, не монгольская, – сказал выступивший из плотных рядов дедок в валенках, зимней шапке и с широкой надписью на застиранной майке «Аи лав ю, герлс». – Стрела печенежская.

– Узнаю эксперта по походке, – хмыкнул Колян, забирая из рук знатока свое сокровище. – Печенеги – это когда было?

– Так и монголо-татары приходили не вчерась, – резонно отозвался старик.

Ярослав был увлечен не столько разговорами, сколько девушкой. Положительно лебедушка была хороша. И явно не испорчена городской цивилизацией и пришлыми кришнаитами. Конкуренции со стороны монголо-татар Ярослав Кузнецов не опасался. Черт с ним, с самогонным аппаратом, но за девушкой стоит приударить. Настроение детектива стремительно поползло вверх, и даже дурацкий спор Коляна с престарелым любителем герлс его не раздражал.

– Ой, что же мы у калитки стоим, – спохватилась тетя Фрося. – Прошу в дом, дорогие гости. Чем богаты, тем и рады.

Дорогие гости себя упрашивать не заставили и, пройдя по двору торжественным гусиным шагом, ступили на крыльцо. Крыльцо поразило городской глаз затейливой резьбой. Ярослав невольно им залюбовался, не выпуская при этом из поля зрения лебедушку, скромно проплывавшую рядом с гостями, опустив очи долу, если выражаться высоким русским стилем.

– Ярослав, – представился Кузнецов, задержавшись в дверях рядом с волоокой.

– Катюша, – охотно отозвалась деревенская красавица.

Поэт Аполлон Кравчинский, впервые оказавшийся в деревянном тереме, растерянно пялился на увешанные пожелтевшими фотографиями стены комнаты, которую, вероятно, правильнее было бы назвать горницей. На фотографиях преобладали люди в мундирах чуть ли не со времен Очакова и покоренья Крыма. Надо полагать, это были Коляновы предки. Если судить по этим фотографиям, то Ходулины ратоборствовали из поколения в поколение, и пацифистов среди них не водилось.

Стол был накрыт с такой быстротой, что Ярослав даже глазом моргнуть не успел, а уж обилие закусок его и вовсе привело в изумление. То ли тетя Фрося очень любила своего непутевого племянника, то ли в деревне испокон веку так потчевали дорогих гостей. В любом случае детектив считал, что им втроем такого количества продуктов просто не съесть.

– Вы извините, что стол собрала на скорую руку, – вздохнула тетя Фрося. – Сегодня повечеряем абы как. а уж гостей завтра созовем.

– Каких гостей? – удивился Колян. – Мы же по делу!

– Делу время – потехе час, – строго сказала хозяйка. – Обычаем пренебрегать не след. Не нами заведено, не нам и отменять.

– Ну, – поднял стакан охотно согласившийся с обычаями предков Колян, – за смычку города и деревни.

Тост был, прямо скажем, так себе, не отражающий всю сложность текущего момента и потерявший свою актуальность много лет назад, но поскольку никто ничего лучшего не предложил, то выпили под него. Наливочка оказалась крепенькой, это Ярослав почувствовал сразу. Нельзя сказать, что детектив был от рождения трезвенником, но особой страсти к спиртному не испытывал. Пить, однако, пришлось до дна, ибо по-иному у нас не пьют. Запаха сивушных масел Ярослав не уловил и слегка удивился по этому поводу – не на покупной же водке настаивала свою наливочку тетя Фрося?

– Так говоришь, среди своих любителей поживиться нет?

– Ты сам посуди, Николай, – вздохнула тетя Фрося. – Село наше почти тысячу лет стоит, а может, и более того. Все мы тут если не родня, то соседи, а если не соседи, то родня. Вот и Катюша мне двоюродной племянницей доводится.

– Иди ты, – невесть отчего удивился Колян. – Вот уж не думал, что в нашем роду такие красавицы водятся.

– Сказанул, – обиделась тетя Фрося. – А я, по-твоему, обмылок, что ли? Да по мне вся округа сохла.

– Верю! – вступил в разговор Аполлон. – Да вы и сейчас, Ефросинья Петровна, для своих тридцати пяти лет выглядите, прямо скажу, сногсшибательно.

– Какие там тридцать пять, – зарделась тетя Фрося. – Мне уже за сорок. – Бросьте, – махнул рукой Аполлон. – Не верю. Вот и Ярослав подтвердит.

Занятый пережевыванием деревенского сала детектив утвердительно промычал и закивал головой, нисколько не покривив душой. Ходулинская тетка была хоть куда, но еще больше Ярославу нравилась ее двоюродная племянница. Катюша на комплименты городских гостей реагировала спокойно, зато ее очень волновал повод, благодаря которому троица оказалась в этих благословенных местах. Речь зашла все о том же самогонном аппарате. Точнее, о двух аппаратах, исчезнувших при весьма загадочных обстоятельствах.

– Так украли их или не украли? – стоял на своем захмелевший Колян.

– Конечно, украли, – обиженно отозвалась Катюша.

– И кого же мы подозреваем? – Кравчинский ласково улыбнулся красавице. – Если свои взять не могли, то остаются, следовательно, либо кришнаиты, либо китайцы?

– Ты американца забыл, – подсказал Колян. – Он мимо деревни на велосипеде проезжал.

– Дедуктивный метод мне подсказывает, – закатил глаза к потолку Аполлоша, – что перевозить самогонный аппарат на велосипеде на большие расстояния несколько затруднительно. А уж тем более когда речь идет о двух агрегатах. Следовательно, американец отпадает. Кришнаиты, по слухам, чужого не берут. Остаются китайцы, которые даже чисто внешне похожи на обстрелявшего Коляна монгола. То есть нельзя исключить, что мы имеем дело с весьма многочисленной и хорошо организованной преступной группой, контролирующей всю окрестность.

Тетя Фрося ахнула, Катюша хихикнула в кулачок, Колян глумливо ухмыльнулся, а у Ярослава появилось сильнейшее желание дать поэту по шее за дискредитацию уважаемой профессии частного детектива. В наивность Аполлоши Кузнецов не верил, ибо на роль доктора Ватсона его просвещенный друг не годился, следовательно, речь Кравчинского смело можно было считать издевательской. Ярослав издевочку стерпел, но про себя решил отыграться на Аполлоше при первой же возможности по полной программе.

– Это инопланетяне виноваты, – понизив голос почти до шепота, сказала вдруг Катюша и скосила на Ярослава загадочно мерцающие глаза.

Детектив собрался было смертельно обидеться на лебедушку, вздумавшую присоединиться к розыгрышам его приятелей, но тут в разговор вмешалась тетя Фрося, горячо поддержавшая свою юную родственницу и дополнившая ее слова существенной информацией:

– Семен Калягин их собственными глазами видел, а Ванька Митрофанов даже летал на их ракете.

– Ванька врет, – обиделась почему-то Катюша. – Зачем инопланетянам этот алкаш? А вот дяде Семену я верю, он сроду никого не обманывал.

– НЛО, значит, – задумчиво протянул Кравчинский. – Бывает. А зачем инопланетянам самогонный аппарат понадобился?

– Ну, ты даешь, Аполлоша, – возмутился Колян. – Люди вдали от дома, в служебной командировке. Захотелось расслабиться.

– Они не только самогонные аппараты крадут, – все тем же драматическим шепотом продолжала Катюша. – У Калягиных вилы и грабли увели. У Кузиных телегу укатили.

– Телега-то им зачем?

– Кто их знает? – развела руками Катюша. – Дядька Василий вышел по утру коня запрягать, а телеги, что во дворе стояла, и след простыл. А хомут они у Шепотиных взяли.

– Если взяли хомут и телегу, то это точно не инопланетяне, – покачал головой Колян, – тут либо цыгане постарались, либо монголы, помяните мое слово, мужики.

– Нет у нас монголов, – искренне возмутилась Катюша. – А цыгане в первую голову коня бы увели, зачем им телега?

– Резонно, – поддержал лебедушку Кравчинский. – Хомут и телега кроме инопланетян никому нынче на фиг не нужны.

– Вы посмотрите на него! – Ходулин чуть не подпрыгнул на месте. – Знаток деревенского быта! По нынешним временам хорошая телега больше твоей машины-развалюхи стоит. А хомуты сейчас никто не шьет.

Разговор выходил дурацкий, но не лишенный, однако, некоторых интересных деталей. В инопланетян Ярослав, конечно, не верил, зато заподозрил, что в селе появился пройдоха, распускающий слухи о небесных пришельцах, дабы замаскировать собственную слабость к чужому добру. С другой стороны, телега, это ведь не самогонный аппарат, ее так просто не спрячешь. В этой связи Кузнецова заинтересовали два человека – Семен Калягин и особенно Ванька Митрофанов, склонный, если верить той же Катюше, к чрезмерному употреблению горячительных напитков.

– А где и при каких обстоятельствах Семен Калягин видел инопланетян? – спросил Ярослав у Катюши.

Это были чуть ли не первые произнесенные им за время застолья слова, и прозвучали они очень весомо и профессионально. Во всяком случае, тетя Фрося и Катюша посмотрели на детектива с уважением. Человек, что называется, зрил в корень, в отличие от своих легкомысленных приятелей, которые норовили высмеять озабоченных необычными происшествиями людей.

– Видел он их за околицей, – пояснила Катюша. – Только он не самих инопланетян, а их летающую тарелку, большую и круглую.

– Она что же, прямо так на полянке и стояла?

– Да, – кивнула Катюша. – Дядька Семен хотел было к ней подобраться поближе, но тут кто-то сказал ему из ниоткуда: «Не ходи, Калягин, пропадешь». Дядька Семен заробел, развернулся на полусогнутых и скоренько отправился домой. Дело-то потемну было. А кто их, инопланетян, знает, что у них на уме.

– А к уфологам вы обращаться не пробовали? – спросил заинтересованный Кравчинский.

– Да какие у нас здесь уфологи? – удивилась тетя Фрося наивности городского поэта.

– От той летающей тарелки остались следы, – продолжала нашептывать Катюша, – Я их своими глазами видела. Следы – это уже кое-что. А для мыслящего человека они могут оказаться той зацепкой, которая поможет распутать весь клубок. Ярослав решительно поднялся из-за стола. Наливка хоть и ударила ему сразу и в ноги, и в голову, но все же не настолько сильно, чтобы сбить добра молодца наземь и помешать ему в профессиональном рвении.

Желание настырного сыщика немедленно отправиться на место преступления не вызвало, однако, энтузиазма у его разомлевших от сытного ужина и выпивки спутников. Ходулин устало зевнул, а Кравчинский вскинул правую бровь, демонстрируя сомнение.

– Так темнеет уже, – попробовала остудить пыл гостя тетя Фрося. – Куда вы пойдете на ночь глядя?

– У меня фонарик есть, – отмахнулся Ярослав и, обернувшись к Катюше, спросил: – Не побоишься проводить нас до места?

– Мне тут каждый кустик знаком. Не заблужусь и в темноте.

Колян идти куда-либо категорически отказался. Ему, оказывается, за глаза хватило дневных приключений. Монгольская стрела, это еще куда ни шло, но инопланетные бластеры – уже слишком для возалкавшей деревенского покоя русской души. Аполлон приключениями еще не насытился и все-таки согласился полюбоваться луной, которая, будем надеяться, разбудит его поэтическое воображение. Ярослав его решение воспринял без особого восторга, поскольку пользы от Кравчинского в предстоящем деле ждать просто глупо, а своим трепом он способен распугать не только земных обывателей, но и небесных.




Ярослав надеялся, что их экспедиция пройдет скрытно и не вызовет ажиотажа среди местного населения, но ошибся в своих расчетах. Первыми всполошились деревенские собаки, большая часть которых захлебнулась в заливистом лае, а меньшая, числом, однако, не менее десятка, увязалась за незадачливыми сыщиками. Следом за собаками потянулись было и ребятишки, но уяснив, что экспедиция предстоит в места сомнительные и пользующиеся в деревенских кругах дурной славой, быстро отстали, отчасти по собственному почину, но большей частью понукаемые окриками родителей, которые не оставили вниманием городских гостей и пристально следили из родных усадеб за их передвижением по селу. Ярослав взглянул на часы – время стремительно приближалось к одиннадцати. Вот-вот на чернеющем небе должны были зажечься звезды, что касается луны, то она в эту пору была в большом ущербе, и ждать от нее поддержки не приходилось. Собаки покинули отважную троицу на окраине села, зато к ним неожиданно прибился уже виденный сегодня детективом дедок с иноземной надписью на майке, как вскоре выяснилось, звавшийся Егорычем.

– Никак на рыбалку пошли? – ехидно поинтересовался он у горожан.

– Скорее на охоту, – немедленно откликнулся на его реплику Аполлон – Инопланетян идем ловить, дед.

– А поймаете? – усомнился Егорыч, – Тоже ведь они не каждому в руки даются. Разумные, видать, существа.

– Мы же специалисты, дед, – не унимался Кравчинский. – Уфологи, планетологи, археологи. Нам инопланетянина отловить – это проще пареной репы. А ты сам-то их видел?

– Я ведь, мил человек, большую жизнь прожил. Кто только мне на пути не попадался. А по обличию ведь сразу не скажешь – инопланетянин перед тобой или нет? Голова, две ноги, две руки – а что еще уважающему себя мужчине надо? Росточком они, говорят, не вышли, но ведь недаром умные люди намекают – велика фигура да дура.

Ярослав уже пожалел, что поддался сыскному зуду и отправился черт знает куда в ночную пору. Тьма сгущалась прямо-таки с неприличной быстротой, и рассеивать ее фонариком становилось все труднее. Тем более что повела их Катюша лесом, по известной только ей одной тропинке. Ярослав эту тропинку все время терял и спотыкался о сучья, которые так и норовили ухватить его за штаны и кроссовки. Развеселившийся было после выпитой наливки Аполлоша очень быстро растерял в ночном лесу весь свой оптимизм и теперь тихонечко поругивался сквозь зубы. Частный детектив с удовольствием позлорадствовал бы по поводу неприятностей, выпавших на долю поэта, но, к сожалению, его собственное положение было столь же незавидным.

– Ну вот вам и оне, – услышал он голос Егорыча в тот самый момент, когда споткнулся о корягу и едва не врезался лбом в дерево, кажется березу, слишком уж неожиданно вставшую на его пути.

– Кто «оне»? – не понял Ярослав, поднимая голову.

– Мама дорогая! – прохрипел рядом с ним сдавленным от испуга и удивления голосом Аполлон Кравчинский.

И было чему удивляться. Прежде Ярославу видеть инопланетные летательные аппараты не доводилось, поэтому он не рискнул обозвать опускающийся чуть ли не на голову шар неопознанным летающим объектом. Впрочем, вскоре выяснилось, что объект приземляется все-таки в некотором отдалении. Зато в лесу сразу же стало светло как днем, и Ярослав отчетливо видел, как дрожат губы у Кравчинского, а присевший от испуга Егорыч мелко крестится. Относительное спокойствие сохраняла только Катюша, которая теребила детектива за рукав и повторяла как заведенная:

– Здорово, правда?! Вот здорово!

Зрелище было впечатляющим, это Ярослав готов был признать, но оно настолько выходило за рамки привычного Кузнецову мира, что он почувствовал нечто похожее на страх. И тут же устыдился своего невесть откуда накатившего чувства. В конце концов, назвался груздем – полезай в кузов. Тем более что это, возможно, и не НЛО вовсе, а какое-нибудь неизученное атмосферное явление. Не исключалась и чья-то злая, а то и просто глупая шутка.

– Ну что, пошли? – Ярослав обернулся к своим спутникам.

– Ты совсем очумел. Ярила! – зашипел рассерженным гусаком Кравчинский. – Спалит он нас всех к чертовой матери, этот огонь неугасимый. Или инопланетяне сделают из нас подопытных кроликов.

– А говорил – уфолог, – рассердился на перетрусившего Аполлона Егорыч.

– Уфолог или не уфолог, но уж точно не самоубийца, – огрызнулся поэт.

Кузнецов осторожно, стараясь не наступать на предательски потрескивающие сучья, двинулся вперед. К сожалению, для городского жителя неслышная ходьба по лесу проблема неразрешимая, тем более что свет, озаривший было всю округу, неожиданно померк и съежился до двух небольших светлячков, призывно подмигивающих из темноты.

– Фары включили, гады, – пропыхтел за спиной Ярослава Кравчинский. – Заманивают неосторожных путников.

Аполлон был прав. Во всяком случае, свечение впереди ничего загадочного собой не представляло. В довершение всех неожиданностей вдруг заурчал двигатель, весьма напоминающий по звуковым параметрам вполне земной автомобильный. Ярослав ускорил шаги и, выйдя из зарослей на небольшую поляну, остановился, страшно разочарованный открывшимся зрелищем. Это действительно была машина, причем легковая, марки которой он разглядеть не успел. Причиной тому оказалась темнота, а также скорость, с которой этот, с позволения сказать неопознанный объект скрылся из поля его зрения. Скрылся, между прочим, самым примитивным способом, дав, что называется, по газам. Ярослав не сдержал эмоций, а Кравчинский глупо хихикнул в ответ на его расстроенное «Вот же блин!» Сколько было переживаний, сколько ожиданий, и вдруг все закончилось самым прозаическим образом. Возможно, сто лет назад появление в этих местах легкового автомобиля и сочли бы чудом, но по нынешним временам такая обыденность способна удивить разве что Егорыча, все ходившего по полянке и зачем-то принюхивавшегося к следам, оставленным железным конем, пришедшим на смену крестьянской лошадке.

– Странно, однако, – обнародовал свои сомнения старик. – Откуда здесь взялся автомобиль?

– От верблюда, – авторитетно отозвался Аполлоша. – Заблудились люди, с кем не бывает.

Сначала болтались по бескрайней степи, а потом залезли в густые заросли. Городские жители, что с них взять. Урбанистическое воспитание вредно отражается на умственных способностях.

– А огненный шар куда делся?

– Эка невидаль, осветительную ракету запустили, – ухмыльнулся Аполлон.

Ярослав осветительных ракет повидал немало, и у него не было полной уверенности в том, что в данном случае предположение Кравчинского соответствует истине. Но, с другой стороны, ничего более разумного и проясняющего ситуацию сказано не было, и пришлось на безрыбье принимать эту сформулированную суматошным поэтом версию.

– Пора возвращаться. – Ярослав разочарованно вздохнул.

Но стоило только детективу сделать первый шаг по лесной тропе, как округа вновь заполнилась нестерпимым для глаз светом. Настолько нестерпимым, что к Ярославу далеко не сразу вернулась способность видеть и соображать. Когда он открыл наконец глаза, никакого огненного шара уже не было. Включив фонарик, он без труда обнаружил Аполлона, стоящего в позе паралитика и хватающего ртом воздух, словно карась, внезапно выброшенный на берег чьей-то безжалостной рукой. Егорыч лежал под ближайшим деревом в позе приготовившегося к круговой обороне бойца. Старик беспорядочно тыкал в пустоту своей сучковатой палкой, пытаясь поразить какую-то видимую только ему цель.

– Эй, дед, с тобой все в порядке? – осторожно позвал его Кузнецов.

– Шандарахнуло, – сказал Егорыч, медленно поднимаясь на ноги. – Так говоришь – осветительная ракета?

Аполлоша на заданный вопрос откликнулся не сразу, кажется, в нем что-то заклинило – то ли речь отшибло, толи память. Ярославу пришлось встряхнуть впавшего в кому приятеля, чтобы привести его в чувство.

– Мы где? – спросил слегка оклемавшийся поэт.

– В Караганде, – в рифму отозвался Ярослав.

Безусловно, они находились в лесу, расположенном буквально в паре километров от деревни, но то ли лес был заколдованным, то ли его действительно облюбовали инопланетяне, только творилось здесь, по мнению Ярослава, черт знает что.

– А где Катюша-то? – осведомился Егорыч, щурясь на свет фонарика, направленного на него детективом.

– Ищу, – угрюмо отозвался Кузнецов, и это было чистой правдой.

К сожалению, Катюша на призывный зов не откликнулась, хотя Ярослав с Аполлоном едва не сорвали голоса, пытаясь докричаться до деревенской красавицы. А тьма вокруг становилась все непрогляднее и непрогляднее. Батарейки в фонарике подсели уже, настолько, что практически не давали света. Искать же человека на ощупь в лесу, который, по словам Егорыча, тянулся на добрый десяток верст, было совершенно бесполезно. Тем не менее Ярослав упорно, одно за другим, обследовал каждое дерево, находившееся в радиусе двух десятков метров от места происшествия.

– По-твоему, она белка, чтобы по деревьям прыгать? – в сердцах воскликнул утомленный происшествием поэт. – Уж скорее она в какую-нибудь яму провалилась. В медвежью берлогу, например.

– Медведи в наших лесах давно перевелись, – возразил Егорыч. – Это инопланетяне ее похитили.

– Я тебя умоляю, дедушка, – возмутился Аполлон. – Медведей они вывели, а монголов и инопланетян развели. Чушь собачья!

– Никто их не разводил, – обиделся на поэта Егорыч. – Сами прилетели.

– Катюша, ау, – вновь ударился в крик Аполлон. – Как хотите, мужики, но, по-моему, она над нами просто подшутила. Завела в лес и бросила, а теперь стоит под деревом и хихикает, глядя, как уставшие люди рыскают по непроходимым дебрям.

– Какие тут дебри? – Егорыч пожал плечами. – Несешь околесицу.

– Ну, так веди нас, Сусанин, в места обетованные. Или прикажете по милости расторопной лебедушки всю ночь здесь куковать?! Я вам не Кожаный Чулок и не последний из могикан, чтобы сутки напролет наслаждаться лесной жизнью.

Пораскинув умом, Ярослав решил, что Кравчинский, скорее всего, прав. Ничего экстраординарного ведь не произошло. Ни Егорыч, ни Аполлон, ни сам Ярослав от вспышки света нисколько не пострадали. Конечно, девушка могла испугаться и броситься в заросли, но, в конце концов, она местная уроженка и вряд ли заблудится в знакомом с детства лесу. А со светом наверняка чудят неопознанные типы на машине неизвестной марки. Скорее всего, пытаются таким образом подать сигнал своим. Хорошо бы выяснить, кто они такие и с какой целью рыщут по округе, но в любом случае причин для паники нет. Как нет и необходимости выстраивать фантастические версии там, где царствуют унылые реалии.

– Ладно, пошли, – вздохнул Ярослав. – Утро вечера мудренее.

Увы, утро не оправдало надежд детектива. Едва продрав глаза, он вместо симпатичного личика Катюши узрел недовольную физиономию сильно страдающего с похмелья Коляна. Впрочем, кроме страдания эта физиономия выражала еще и крайнюю озабоченность.

– Где девушка, Ярила? Все село на ушах стоит.

– Вот черт! – Кузнецов одним махом подхватился на ноги. – Неужели она еще не вернулась?

– Быть того не может! – возмутился проснувшийся Аполлоша и с негодованием уставился на Ходулина. – Это же чушь какая-то.

– Вас обвинят в изнасиловании и убийстве несчастной девушки – будет вам чушь, сыщики хреновы, – рассердился Колян.

– Ты это брось, – возмутился Ярослав. – С нами же Егорыч был.

– Какой еще Егорыч?! Все село видело, как вы втроем пошли в лес. Вы двое вернулись, а девушка– нет.

Вот ситуация, прости господи! Ярослава даже в пот бросило. Как ни крути, а Колян кругом прав. Если Катя не объявится в ближайшие часы, то в ее исчезновении обвинят Кузнецова и Кравчинского. Даже свидетельские показания Егорыча им не помогут. Старик будет твердить про инопланетян, правоохранители решат, что он впал в детство, и это только усилит их подозрения по поводу двух негодяев, заманивших девушку в лес с абсолютно ясной и преступной целью.

– Пошли к Егорычу, – стоял на своем Кравчинский. – Старик все видел и не даст нас в обиду.

Егорыча дома не оказалось. На дверях его хибары висел замок устрашающей величины. Создавалось впечатление, что этот замок не открывался уже много лет, настолько его изъела ржа.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – присвистнул разочарованно Аполлон. – А куда он делся?

– Что вы мне голову морочите! – рассердился Колян. – Дом этот давно пуст, видите, окна крест-накрест досками заколочены.

– Но он же отсюда вышел! – растерянно развел руками Кравчинский. – Я же помню, как эта калитка заскрипела. Был старик, Ходулин! Тот самый, которому ты стрелу давал на экспертизу.

– Ну и что? – огрызнулся Колян. – Там много народу стояло. И при чем тут стрела, скажите на милость? Вы мне девушку верните. На меня тетя Фрося смотрит как на преступника. Не ожидал я от вас, мужики!

– Ты что, скотина, подозреваешь нас, что ли?! – взвизгнул от возмущения Кравчинский. – Я тебе что, насильник, убийца, маньяк?! Я не то что телки – мухи в жизни не обидел.

– Тихо! – рявкнул Ярослав. – Без паники. Деда найдем. Девушку тоже. Я этих сукиных сынов из-под земли достану.

– Каких сукиных сынов? – не сразу понял Аполлон.

– Тех самых, что по лесу на машине разъезжают.

Кравчинский сначала открыл рот в изумлении, потом закрыл его на короткое время, чтобы через секунду произнести с нотками уважения в голосе:

– В корень зришь, Ярила, дедукция тебя в этот раз не подвела. Вполне могли эти козлы похитить лебедушку, пока мы на свет пасть разевали.

– Значит так, Коля, – взял быка за рога Кузнецов, – узнай, где проживает местный алкаш Ванька Митрофанов, тот самый, летавший на ракете. Надо с ним повидаться.

Сам Ярослав не рискнул опрашивать местных. Если судить по взглядам из-за высоких заборов, то аборигены разозлились на приезжих не на шутку и вот-вот готовы были перейти к недружественным действиям. Чувства селян детектив очень даже хорошо понимал, но, естественно, не мог одобрить самосуда над ни в чем не повинными людьми. Тем более что одним из этих неповинных был он сам. Ходулин отсутствовал недолго и уже минут через пять нагнал своих уныло бредущих по селу друзей.

– Ванька живет вон в том доме с голубыми наличниками, – сказал он отдышавшись. – А вот что касается вашего Егорыча, то тут полный облом. В майках с дурацкими надписями полсела ходит. Цивилизация в лице расторопных челноков добралась и до этих мест.

– А валенки? – Аполлон вспомнил еще одну особую примету таинственного старца. – Он же в валенках был, я очень хорошо это помню.

– Сразу надо было говорить, – огрызнулся Колян. – Ладно, если старик местный, то мы его найдем. Чай не иголка в стоге сена. Ты не о Егорыче хлопочи, а о девушке. В убийстве старика вас пока еще не обвиняют.

Ходулинское «пока» очень не понравилось Ярославу. А что если таинственные незнакомцы, похитившие Катюшу, расправились и со стариком? Ведь он единственный свидетель похищения как-никак. А вот Кузнецов с Кравчинским такими свидетелями не являются по определению, у них совсем иной статус – они подозреваемые. И улик против них более чем достаточно. А возможно, появятся и еще. Не исключено, что этими уликами окажутся два трупа, найденные на месте поиска таинственной летающей тарелки. От таких предположений Ярославу стало не по себе. Не говоря уже о том, что ему судьба Катюши была далеко не безразлична. Он ведь почти влюбился в эту девушку. И угораздило же его с пьяных глаз тащиться в лес ночью. Хотел блеснуть сыскными талантами перед деревенской красавицей и вот блеснул! А ведь он почти раскрыл это дурацкое преступление. Во всяком случае у него был подозреваемый, вот этот самый Ванька Митрофанов, что стоит сейчас в одних трусах посреди родного двора в окружении белых кур и лопоухого щенка и щурится из-под припухших век на пришельцев.


Митрофанов был с большого бодуна, это сразу бросалось в глаза. Его худое костлявое тело била похмельная дрожь. Длинная, похожая на корягу мужицкая рука уныло чесала заросшую светлыми патлами голову. И первый вопрос, который Ванька задал гостям, не отличался большой оригинальностью:

– Выпить есть?

– Колодезная водица не подойдет? – сердобольно поинтересовался Ярослав, наклоняясь к ведру, стоящему поодаль.

И прежде чем Ванька успел открыть рот во второй раз, он вылил ему на голову почти ледяную воду. Митрофанов ахнул, крутнулся на одной ноге, замахал руками, словно лебедь крылами, пытаясь воспарить в небеса, но по причине нелетной погоды вынужден был отложить воздушную прогулку и обессиленно рухнул на не шибко чистое крыльцо.

– Ах ты гад! – сказал он немного отдышавшись. – Не зря тебя народ в нехорошем подозревает.

– Канистра пива, – пообещал Ярослав. – Большая канистра, двадцатилитровая. Пиво первосортное. Оно будет твоим, если ответишь на мои вопросы.

– Предпочитаю водку, но готов взять и деньгами. Не сочтите меня жлобом, мужики, просто одолела бедность. А безденежье вредно отражается на организме.

Колодезная вода благотворно подействовала на хворающего Митрофанова. Выглядел он в эту минуту не просто вменяемым, а очень даже сообразительным. Сразу стало понятно, что за свои сорок лет Ванька много чего повидал и вот так просто этого деревенского налима за жабры не возьмешь.

– Самогонный аппарат у Ефросиньи ты украл? – прямо спросил Ярослав, отсчитывая страдальцу мятые купюры. – Сразу предупреждаю – не для протокола.

– Усек. – Митрофанов кивнул, принимая взятку. – Значит так: первый аппарат действительно взял я. Не украл, заметь, а позаимствовал на время. Выгнал бы продукт и вернул вещь на место.

– Где аппарат прятал?

– Сам понимаешь, дома хранить чужую собственность не станешь. А тут еще жена – выдра, теща-ведьма. Выкопал землянку на опушке. Все честь по чести. Оборудовал что твой блиндаж. Прихожу через день – нет аппарата. Можешь понять всю степень моего разочарования? У меня уже брага поспела.

– Ну и пил бы свою брагу, – рассердился Аполлон. – Какая тебе, алкашу, разница?

– А долги, мил человек? – ухмыльнулся в сторону поэта абориген. – Долги-то отдавать надо. Той же Ефросинье я литр задолжал и остальным прочим не меньше. Словом, как честный человек я не мог поступить иначе.

– А с аппаратом-то что? – не выдержал Ярослав.

– Украли аппарат, в том-то и вся проблема. Я было на Костю Кривцова подумал, но тот в город уезжал на два дня к родственникам. Так что алиби у него железное, как пишут в детективах. А более у нас не на кого подумать, разве что на инопланетян.

– Логика, однако, – ухмыльнулся Аполлон. – Если не Кривцов, то зеленые человечки.

– Зря ты меня подковыриваешь, уважаемый, – обиделся на заезжего поэта Митрофанов. – Мы здесь тоже не лаптем щи хлебаем. И книжки всякие почитываем, и телевизор смотрим. Я одних сериалов про ментов, может, сотню пересмотрел. Пусть и не совсем трезвыми глазами. Скажу тебе прямо, нечисто у нас здесь.

– Это в каком же смысле нечисто? – не уловил связи между детективными сериалами и местными реалиями Кузнецов.

– Ладно, мужики, только вам и только под большим секретом, – Митрофанов понизил голос почти до шепота, – но так, чтобы никому в округе ни полслова. Скажут, шизанулся Ванька, допился до зеленых чертиков.

– Ты про свои полеты на тарелке, что ли?

– При чем тут тарелка?! – отмахнулся Митрофанов. – Про инопланетян я выдумал, конечно. Тут, брат такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Шел я месяц назад лесом. Врать не буду, сильно поддавши был. С кем пил и куда ходил, вам знать необязательно. Короче: выворачиваю я с лесной тропы на проселочную дорогу, это аккурат напротив Епихина колка было, и вот она прямо напротив меня останавливается.

– Кто она – тарелка?

– Какая тарелка? Карета! Самая натуральная, такая, как в кино про прежнюю жизнь. И кони – прямо загляденье. Целых шесть штук. Можете представить степень моего недоумения. Я, естественно, застыл как истукан на обочине и челюсть отвесил. Тут два хмыря ко мне подскакивают, фуражку с моей головы наземь сбрасывают и орут благим матом, кланяйся-де, холоп, матушке императрице. Загнули они мне салазки – не хочешь, да поклонишься. А из повозки вылезает расфуфыренная пава и благосклонно мне кивает. Чьих, говорит, ты будешь? Я вежливо отвечаю, что Митрофановы мы, потому как скрывать мне нечего. Человек я в округе известный, и не скажу даже, что только с плохой стороны. Баньку кому-то построить или печку сложить, это мы запросто.

– Ты рули к императрице, – попросил Аполлон.

– Передай, говорит, графу, Митрофанов сын, что через месяц я его навещу, пусть-де готовится к встрече. Села она, значит, в карету, хмыри с саблями вскочили на коней, кучер взмахнул хлыстом, и только пыль по дороге заклубилась.

– Мастер ты, Иван, байки рассказывать, – засмеялся Колян.

– А твой монгол на коньке-горбунке тоже байка?

– Монгол был натуральный, – обиделся Ходулин. – Кино у вас, наверное, поблизости снимают.

– Я тоже так подумал. Пошутили, мол, артисты над простым человеком. Но тут такое дело, мужики, дворец-то действительно восстановили. Буквально за месяц из руин подняли. Прямо скажу, не наши темпы.

– Какой еще дворец? – удивился Ярослав.

– Графский, – охотно пояснил Иван. – Его в семнадцатом году наши деды по камешку раскатали. Погорячились, с кем не бывает. А графа этого еще в восемнадцатом веке пришили. С тех пор он никак успокоиться не может, все бродит и бродит по округе.

– Двести с лишним лет бродит? – не поверил Аполлон.

– Ну, посмейся, посмейся, – Митрофанов тряхнул головой. – Люди вы городские, вам наших проблем не понять.

– Может, графские развалины какой-нибудь новый русский восстановил? – Ярослав пожал плечами. – Сейчас это модно. Где этот дворец-то?

– На холме. Колян знает туда дорогу.

– А что там восстанавливать? – удивился Ходулин. – Там же от дворца три обросших мхом камня остались.

– А я о чем тебе говорю?! Новый ты русский или старый, но не бывает такого, чтобы за месяц такой домище отгрохать. А главное, никого к дворцу не подпускают. Я сунулся было, так на меня двух кобелей натравили. Еле ноги унес. Костя Кривцов считает, что это не простые кобели, а оборотни, но за его фантазии я ручаться не могу.

– Кривцов тоже был у дворца?

– Народ у нас любопытный, всем хочется посмотреть, кто это так ударно трудится за высоченным забором.

– Ну а про Катюшу что скажешь?

– Ходулинская порода. А у них, да простит меня Колян, все бабы ведьмы. И далеко не в переносном смысле. Я ведь к Ефросинье сватался, прежде чем на своей мымре жениться.

Она хоть и постарше меня чуток и замужем к тому времени побывать успела, но красивше ее бабы ни в нашем селе, ни в соседних не было. В самый последний момент заробел. Икота на меня напала. Как взгляну, бывало, на Ефросинью, так слова не могу сказать, икаю беспрерывно.

– Я тебя умоляю, Иван, – поморщился Колян. – Что ты все выдумываешь.

– Императрица обещала наведаться к графу через месяц. Аккурат сегодня срок истекает. Так что сами решайте, мужики, а я вам в этом деле не помощник. Нервишки в последнее время разболтались, спасу нет.

Ярослав, разумеется, Митрофанову не поверил. Одно он только не мог отрицать – байки деревенский Ванька рассказывать умеет. Чего он только не наворотил. И ведьмы, и оборотни, и граф, убитый двести лет назад, и даже императрица. Пока что реальностью был только дворец, который кому-то зачем-то потребовалось восстановить в рекордно короткие сроки. Сами по себе темпы восстановления впечатлили не только Митрофанова, но и Ярослава, однако в отличие от деревенского печника, городской детектив никакого особого чуда в этом не увидел. Были бы деньги. При желании и соответствующем материальном стимулировании за месяц и не такое можно соорудить. Но в любом случае с владельцем дворца следует разобраться. Скорее всего, это он со своими подручными чудил в ночном лесу.

– Ладно, пошли, – предложил Ярослав, поднимаясь с крыльца. – Узнаем, кто в том тереме живет.

Аполлон выразил горячее желание сопровождать детектива, Ходулин же впал в унылую задумчивость. Пока приятели шли по селу, он не проронил ни единого слова, предоставив Кравчинскому возможность выражать восхищение народным творчеством.

– Поэму напишу, – пообещал Аполлон. – Нет, лучше роман. Это такой сюжет! Граф, восставший из гроба, и императрица, пожелавшая навестить своего фаворита через двести лет после смерти. Это же, брат, такой идиотизм, который далеко не каждому писателю в голову придет, даже если этот писатель с богатым постмодернистским прошлым и настоящим. Какие все же таланты у нас по деревням пропадают от неумеренного потребления горячительных напитков.


Дворец был виден издалека. Облитый солнечным светом, он беззастенчиво демонстрировал миру кричащую роскошь давно ушедшего мира. Забора вокруг сооружения не было. То ли Митрофанов приврал, то ли ограждение успели убрать. Собаками экскурсантов никто, похоже, травить не собирался. Во всяком случае, они без помех поднялись на невысокий холм и медленно побрели по широкой аллее, любуясь фонарями, установленными через каждые десять шагов.

– Деньжищ, однако, нувориш вбухал сюда немало. – Аполлон покачал головой. – В таком дворце только императриц принимать.

Детектив с поэтом был согласен. Даже крыльцо в этом двухэтажном здании хозяин отделал мрамором, как в метрополитене. Белые колонны были такой толщины, что и вдвоем не обхватишь. Но более всего удивили Ярослава лепные амуры, украшавшие вход в сооружение и целившиеся в гостей из луков. А дверь в эту обитель любви была незаперта. Аполлоша, недолго думая, потянул ее на себя и первым без спроса проник в помещение. Ярослав последовал его примеру, увлекая за собой и замешкавшегося Коляна. На месте хозяина детектив все-таки посадил бы у входа охрану. В крайнем случае поставил бы швейцара, в обязанности которого входит сортировать гостей на желательных и нежелательных. А то приличные люди чувствуют себя крайне неловко, оказавшись в чужом доме на птичьих правах. Огромный зал с натертым до зеркального блеска полом, незваные гости миновали в быстром темпе, не встретив никого, кто бы голосом или жестом выразил им свое неудовольствие. Справедливости ради надо сказать, что и Кравчинский, и сам Ярослав пытались криком привлечь к себе внимание обитателей роскошного дворца, но безо всякого успеха. Поднявшись по лестнице, застеленной шикарной красной дорожкой, на второй этаж, они обнаружили здесь целую галерею из полотен фривольного содержания. Да и стоящие в нишах статуи греческих богов и богинь тоже весьма нескромно демонстрировали свои прелести озадаченным посетителям.

– Прямо Эрмитаж, – пробормотал шокированный увиденным Аполлон. – Голову даю на отсечение, что вся эта роскошь ворованная. Не иначе какой-нибудь мафиози здесь обосновался вдали от глаз вездесущего УБОПа. На трудовые сбережения такой дворец не построишь и столько картин и статуй не купишь. А ты чего приуныл, Колян?

Ходулин действительно выглядел ошеломленным, чтобы не сказать испуганным. Это было тем более удивительно, что прежде робостью сердца Колян не страдал. Впрочем, Ярослав тоже чувствовал себя в пустом дворце не слишком уютно. Непонятно было, почему владелец, натащив сюда столько роскошных и дорогостоящих предметов, бросил их без охраны. По прикидкам детектива, который, правда, не был экспертом, ценностей здесь было на несколько миллионов долларов.

– И почему меня мама честным родила? – вздохнул Аполлон в унисон с мыслями Ярослава. – Мог бы обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Слышь, Колян, а твои предки в семнадцатом году участвовали в экспроприации тогдашнего экспроприатора?

– Откуда мне знать, – пожал плечами Ходулин. – А про графа я слышал. Натуральный был бандюга. В смысле разбойник с большой дороги. Сажал он своих холопов на коней и грабил купеческие обозы.

Много этот гад крови пролил, много девок перепортил по окрестным деревням. За. это его и пришили.

– Прямо Дракула какой-то, – пошутил Аполлон.

– А как же закон? – удивился Ярослав. – Была же тогда полиция, Тайная канцелярия?

– Навязался законник на нашу голову! – усмехнулся Кравчинский. – Читать надо, мил человек, не уголовный кодекс, а русскую классику. Вельможа в случае – тем паче: не как другой, «и пил и ел иначе». Понял? В случае был тот граф, то бишь состоял фаворитом при теле государыни. Нравы у тогдашних властителей были еще гаже, чем у нынешних. А мы ропщем. Все, брат, познается в сравнении. Учите прилежно историю, други мои. В ней мудрость веков и опыт предков.

– И часто этот граф народ беспокоил? – спросил заинтересованный Ярослав у Коляна.

– Появлялся он только перед важными и трагическими событиями. Мор, война, революция.

– И здорово чудил?

– По слухам, девушки пропадали, – пожал плечами Ходулин. – Но это ведь все бабушкины сказки. Я слушал-то вполуха. Да и был-то я в этом селе от силы раза три. Приезжал на каникулы к тете Фросе.

Огромное ложе под балдахином выплыло навстречу экскурсантам, стоило им только раскрыть позолоченные двери последней комнаты. То есть ложе, конечно, стояло на месте, но впечатление на зрителей оно произвело прямо-таки потрясающее. Это помещение было обставлено с особенно кричащей роскошью. Судя по всему, владелец дворца очень большое значение придавал комфортному ночному времяпрепровождению.

– Сплошная Камасутра, – оценивающе изрек Аполлоша, разглядывая расписанные даровитым художником потолок и стены. – А этот нувориш, прямо скажу, эстет. И мебель подобрана со вкусом, и картины, и статуи. Дизайнеры постарались.

Ярослав разочарованно вздохнул. Роскошное убранство дворца его не слишком интересовало. Он рассчитывал найти здесь след пропавшей Катюши или, по крайней мере, познакомиться с ее возможными похитителями. Но создавалось впечатление, что в этом доме никто не жил. Во всяком случае, за полчаса хождения по дворцу они так никого и не обнаружили.

– Узников обычно держат в подвале, – сказал Аполлоша. – Давайте, мужики, из сексуальных высей спустимся в подземный каземат.

Идея показалась хорошей, но лестницу, ведущую в подвал, они отыскали не сразу, зато попутно обследовали массу подсобных помещений, предназначенных, похоже, для обслуживающего персонала. Побывали следопыты даже на кухне, где все блистало чистотой.

– Мог бы буржуй и газовую плиту поставить для кухарок, – высказал неодобрение Аполлон, оглядывая печь, занимающую чуть не половину огромного помещения. – Тут, пожалуй, сопреешь, пока прожорливых гостей ублажишь.

– Уже и дрова приготовили, – кивнул Колян на поленницу, – Кого-то ждут.

– Императрицу, что ли? – усмехнулся Ярослав.

– Поживем – увидим, – загадочно отозвался Колян.

По первому впечатлению подземное сооружение было не менее солидным, чем наземное. С размахом строились наши предки, чего уж там. Правда, здесь было темновато, а нынешний владелец дворца почему-то не провел сюда электричество. Возможно, просто не успел. К счастью, в небольшой нише у дверей лежали свечи. Аполлон тут же выбрал самую толстую и длинную из них и щелкнул зажигалкой. Ярослав последовал его примеру. Двух свечей вполне хватило для того, чтобы не заблудиться в подземном лабиринте. Надо сказать, что подвал был на удивление сух и дышалось здесь не менее свободно, чем наверху. Ни тебе запаха плесени, ни холодных капель, падающих за шиворот. Стены сооружения были сложены из камней, плотно подогнанных друг к другу и залитых каким-то раствором. Создавалось впечатление, что простоят они еще добрую тысячу лет без всякого для себя ущерба.

– Не заблудиться б. – Аполлоша с опаской заглянул в очередное ответвление, уходящее в темноту.

Беспокойство Кравчинского не было таким уж беспочвенным. Ярослав уже собирался прервать экскурсию и повернуть обратно, тем более что никаких узников они здесь не нашли, а на громкие призывы поэта откликалось только эхо. Но как раз в эту минуту Кравчинский обнаружил вино. Во всяком случае, были все основания полагать, что в разложенных по стеллажам бутылках хранится именно оно, родимое.

– Что-то не пойму я, – сказал Аполлон, разглядывая стеклянную посудину, – бутылка вроде наша. А на этикетке год выпуска одна тысяча семьсот пятьдесят первый. Не верится мне. По-моему, мы имеем дело с примитивной фальсификацией. Вряд ли в восемнадцатом веке полиграфия достигла таких высот.

В том, что касалось истории, Ярослав целиком полагался на Кравчинского. Но в данном случае даже ему, человеку, не разбирающемуся ни в далеком прошлом, ни тем более в тогдашних винах становилось очевидной вся абсурдность претензий разложенного по стеллажам продукта на солидную древность.

– А если на язык попробовать? – предложил заинтересованный Колян.

– Вот ты и попробуй, – пожал плечами Аполлоша.

Самоотверженный Ходулин не стал ограничивать свои потребности каплей на язык, а сразу же осушил едва ли не полбутылки.

– Ну и как? – полюбопытствовал Кравчинский.

– Кисленькое, – сказал, поморщившись, Колян. – И слабенькое. Но с похмелья очень даже ничего. Освежает.

С похмелья, между прочим, мучился не один Ходулин. Детектив с поэтом без смущения последовали его примеру и раскупорили себе по бутылочке. Благо вина в подвале было столько, что пропажи трех посудин никто, пожалуй, не заметит. Аполлон прошелся было по стеллажам, насчитав двести пятьдесят бутылок, но потом бросил это занятие как бессмысленное.

– Здесь несколько тысяч бутылок, – констатировал он, вернувшись к товарищам. – С размахом решил гулять мафиози.

– Черт с ним, – хмуро бросил Ярослав, отставляя опустошенную тару. – Пошли, что ли.

Буквально через десять шагов друзья обнаружили лестницу, ведущую из подвала наверх. Выйдя на площадку, они оказались еще перед одной лестницей, но уже винтовой, приведшей их на второй этаж прямо в личные покои хозяина, где следопыты уже побывали.

– Очень удобно, – восхитился Аполлон. – Захотел вина, спустился в подвал, не беспокоя жену и прислугу, приложился к бутылке и вернулся обратно в объятия какой-нибудь милой кошечки.

Подуставший от экскурсии по вместительному дворцу Колян присел прямо на застеленное алым покрывалом ложе. Ярослав опустился в стоящее поодаль и изукрашенное позолотой креслице. И только неугомонный Аполлоша продолжал рыскать по дворцовым помещениям в поисках чего-нибудь интересненького.

– Эх, жаль, вина не прихватили, – вздохнул Колян. – Дали маху.

– Держи. – Аполлон бросил ему бутылку, извлеченную из шкафа, в котором он как раз сейчас рылся.

Колян поймал бутылку на лету, ловко ее откупорил и наполнил два стоящих на изящном столике серебряных кубка. Конечно, поведение гостей, без спроса вторгшихся в чужую обитель, можно было бы назвать наглым, но, во-первых, спрашивать с них пока что было некому, а во-вторых, у Ярослава к мафиози накопилось много претензий, и церемониться с негодяем, похитившим девушку, он не собирался.

– У тебя пистолета с собой нет случайно? – Ходулин подмигнул детективу.

– Зачем тебе пистолет?

– Боюсь, что нам здесь запросто морду набьют, – хмыкнул Колян, располагаясь с удобствами на ложе. – Богатый дядька имеет, надо полагать, целое стадо хорошо накаченных быков.

– Ты ботинки-то сними, – посоветовал Ярослав Ходулину. – Все-таки на царское ложе взгромоздился.

– А у меня такое чувство, что я здесь родился и всю жизнь проспал.

– Запросы у тебя, крестьянский сын, – хмыкнул Ярослав, допивая вино и отставляя кубок в сторону. – А где у нас Аполлон? Вот ведь человек неугомонный, ну в каждую дыру ему нужно заглянуть.

Кравчинского он так и не докричался, зато в покои впорхнул, иного слова не подберешь, какой-то расфуфыренный тип в белом кафтане, расшитом золотыми позументами, чулках и башмаках с пряжками, тоже золотыми. Колян от удивления даже приподнялся на ложе:

– Это еще что за чучело?

– Барон Кравчинский, – представился хмырь, прикладывая руку к напудренному парику. – Каково, мужики! Я как на себя в зеркало посмотрел, так прямо ахнул. Ну, вылитый фаворит. Хоть сейчас в постель к императрице.

– Постель уже занята, – осадил его Колян. – Иди развлекайся с фрейлинами.

– И это не хило, – согласился Аполлон. – Мы люди не гордые, ваше сиятельство, и готовы удовлетвориться малым.

– Где взял костюмчик? – спросил Ярослав, пораженный зрелищем не меньше Ходулина.

– В соседней комнате все шкафы подобным барахлом забиты. Целая театральная костюмерная.

Детектив не поленился и последовал за новоявленным бароном в соседнюю комнату. Содержимое шкафов поражало воображение. Одежды здесь было на добрую сотню человек. Одежды, естественно, старомодной, возможно, предназначенной Для съемок исторического фильма. Были здесь не только кафтаны, но и мундиры. Во всяком случае, так утверждал поэт, а детективу оставалось только верить ему на слово.

– Тут одно из двух, – подвел итог Аполлон, – либо мафиози исторический фильм продюсирует, либо он решил отметить новоселье в стиле а-ля рюс, созвал гостей и приготовил для них соответствующие костюмы. Не исключено также, что два этих дела они проворачивают одновременно. Как тебе моя версия, дорогой Шерлок Холмс?

Ярославу ничего не оставалось, как согласиться с бароном. Живут же люди на нетрудовые доходы! Любую свою блажь способны реализовать с запредельной помпой. Императрица, понимаешь! Граф Дракула! Но если с девчонкой что-нибудь случится, то Ярослав Кузнецов найдет способ испортить богатому дяде праздник.

– Ты погоди, не кипятись, – остудил пыл детектива поэт. – Может, нувориш не имеет к пропаже Катюши никакого отношения. А если имеет, то попробуй, докажи. Тут хитро надо действовать.

– А что ты, собственно, предлагаешь?

– Я предлагаю вам с Коляном переодеться в маскарадные костюмы, после чего мы все трое спрячемся во дворце, чтобы в нужный момент присоединиться к гостям. Народу здесь, судя по всему, соберется немеряно, хозяин в лицо, скорее всего, всех не знает. Затеряемся в толпе, выясним все, что нам нужно, а уж потом будем действовать по обстоятельствам.

– Гениально, – сказал Колян и полез в шкаф за барахлом.

Кафтан Ходулин себе отыскал на загляденье, ярко алого цвета, словно бы облитый кровью. Прямо не Колян, а актер народного театра. Ярослав выбрал мундир Преображенского полка, офицерскую перевязь и сапоги. Кравчинский настоял, чтобы он нацепил еще и шпагу, для полноты образа.

– Холодное оружие. Вдруг придется на дуэль кого-то вызвать. А ты у нас как-никак разрядник по фехтованию.

– Это когда было, – отмахнулся Ярослав, не без интереса рассматривая старинный клинок – оружие, судя по всему, было коллекционным.

– Пистолет еще возьми, – посоветовал Аполлоша, – вон там, на верхней полочке.

– Это пугач какой-то, – возмутился Колян. – К тому же не заряжен, наверное.

– Много вы понимаете в старинном оружии, ваше сиятельство, – обиделся на Ходулина Кравчинский. – От пуль, выпущенных из таких пугачей, как вы изволили выразиться, полег весь цвет нашей поэзии. В крайнем случае можно не стрелять, а просто двинуть деревянной рукояткой по агрессивной морде. Штука старинная, добротная и увесистая, такой любую башку прошибить можно.

Заслуженный пацифист Российской Федерации был настроен сегодня слишком уж воинственно. На это ему и указал Ярослав, однако пистолет взял и засунул его за широкий пояс.

– С такими молодцами да отступать! – Кравчинский прицокнул языком, оглядывая своих приятелей. – Пусть мафия трепещет.

– Это дело надо обмыть, – предложил Колян, любуясь своим отражением в зеркале.

И, надо признать, было чем любоваться. Облачившись в одежды восемнадцатого века, Колян Ходулин сильно прибавил в аристократизме. В джинсе он смотрелся, обычным городским парнем, а тут расцвел как георгин на клумбе перед краеведческим музеем. Даже надменность во взоре появилась, чего Ярослав прежде за ним не замечал.

– Эх, – вздохнул Кравчинский, – телок нет, в смысле лебедушек. Некому оценить нашу мужскую красоту. А за вином тебе, Колян, придется в подвал топать. В шкафчике хоть шаром покати.

– Я мигом, – сорвался с места аристократ-новодел, – одна нога здесь, другая там.

Ярослав поведения приятелей не одобрил. Упьются, чего доброго, дармовым вином, которое хоть и не отличается богатством градусов, но тем не менее способно вогнать в дурь чрезмерно усердных своих почитателей.

– Протрезвеем, – махнул рукой Кравчинский, – до вечера еще далеко.

– А если они днем начнут?

– Я тебя умоляю, Ярила, это тебе что, детский утренник? Балы начинаются вечером, длятся всю ночь, а к утру все разъезжаются, натанцевавшись до упаду.

– А когда они работали?

– Плебей, – задохнулся от возмущения Аполлон. – А еще лейб-гвардейский мундир напялил. Какая может быть работа у аристократа? Любовь – вот что было смыслом их жизни. Любовь и интриги вокруг юбки императрицы. Галантный век.

– А кто на дорогах разбойничал?

– Это в свободное от балов время. В деревенской глуши, в родовых поместьях, куда их ссылали осерчавшие императрицы. Надо же было удаленным из Петербурга людям чем-то себя занять.

– Графа, выходит, сослали в эту глушь?

– Скорее всего да. Может, руку запустил в казну, может, закрутил с какой-нибудь девахой, о чем доброжелатели донесли ревнивой государыне. Заснул там, что ли, его сиятельство?

– А почему заснул? – удивился Ярослав. – Его же убили, если верить Митрофанову?

– Я про Ходулина, – хохотнул Кравчинский. – Заблудился он, наверное, в этом подвале?

– Или от бутылки оторваться не может. – Ярослав нахмурился, бросая взгляд на часы.

Колян отсутствовал уже добрых двадцать минут. За это время семь раз можно было туда-сюда обернуться. Вот ведь пьяница, прости господи, ну ничего ему доверить нельзя! Знает же, паразит, что предстоит ответственное дело, так нет, наклюкается теперь как свинья, и придется с ним возиться, вместо того, чтобы искать Катюшу.

– А ну пошли. – Кузнецов поднялся с места. – Я сейчас этому недоделанному графу мозги вправлю.

– Да ладно тебе, Ярила, – попробовал заступиться за товарища Аполлон, семеня в неудобных туфлях за шагающим по винтовой лестнице преображением. – Расслабился человек, с кем не бывает. Пьяница проспится, дурак никогда.

Увы, у стеллажей с бутылками Ходулина не оказалось. Аполлон нашарил оставленную здесь свечу, но она мало помогла следопытам. Чуть ли не час детектив с поэтом искали по подвальным закоулкам пропавшего оболтуса, едва не сорвав голоса, но Колян так и не откликнулся ни на их доброжелательный зов, ни на матерные проклятия.

– Завалился куда-нибудь и спит, – сказал обозленный поисками Аполлон, не склонный после долгого блуждания по подвалам к всепрощению. – Пусть только объявится, я ему фитиль вставлю от души. Ну никакой ответственности у человека, оболтусом родился, им и умрет.

Кравчинский от рождения не был склонен к мордобитию, но есть типы, способные вывести из себя даже очень благосклонно взирающих на недостатки ближнего людей.

Просто напиться – еще куда ни шло, но напиться в тяжкий для друзей час, когда их уже почти готовы обвинить в убийстве невинной девушки – это надо быть совсем скотиной.

– Какой кафтан из-за него испачкал, – сокрушенно вздохнул Аполлон, разглядывая себя в зеркале. – В жизни не прощу ему такого свинства.

– Возьми другой. А то смотришься как белая ворона.

– Что же, по-твоему, я на балу должен быть в черном?! Хотя, в этом что-то есть. Лорд Байрон на пиру у графа Дракулы. Какой поворот сюжета. Поэму напишу, помяни мое слово. Нет, лучше роман. Что-нибудь в готическом стиле. Призраки, вампиры, несчастная девушка в лапах негодяя. Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду.

– Какая еще графиня?

– Это из классики. Правда, уже советской. – Кравчинский сменил белый кафтан на черный и теперь с Удовольствием любовался своим отражением. – До Байрона не дотягиваю. Значительности в лице не хватает. Разве что – до графа Калиостро.

Ярослав в сторону поэта только рукой махнул. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Куда больше его в эту минуту волновало исчезновение Ходулина. Не мог этот тип упиться за полчаса до полного отруба. Добро бы водка была или самогон, а то кисленькое винцо с невеликими градусами. Коляну ведро этой гадости выпить надо, чтобы потерять ориентировку в пространстве. Причем залпом. Но Ходулин не лошадь, чтобы ведрами вино потреблять. Что-то тут не то. Сначала Катюша пропала, потом Колян.

В нечистую силу Ярославу верить не хотелось, в инопланетян – тем более. Оставалась мафия, будь она неладна. Но зачем мафии Колян? Какие тайны они собираются выпытывать у человека, который ни к чему не причастен – ни к финансовым потокам, ни к золотым россыпям, ни к алмазным копям, ни к нефтяным фонтанам. Наследство Ходулину точно не светит. Отец его погиб много лет тому назад, мать умерла недавно. Из родственников, кроме тети Фроси, никого нет. Может, дело все в этой Ефросинье? Недаром же Митрофанов назвал ее ведьмой.

– Ты что, заснул, Ярила?

– Думаю, – нехотя откликнулся Кузнецов.

– Ну, думай, – согласился Аполлон. – В конце концов, ты у нас детектив. А наше дело писательское. Я вздремну, пожалуй, ты не возражаешь? Ночь выдалась суматошная, да и день не очень задался.


Ярослав тоже задремал, убаюканный царившей во дворце мертвой тишиной. И заснул он, кажется, надежно, хотя очнулся почти мгновенно, когда яркая вспышка ударила его по глазам. Впрочем, он не исключал, что вспышка ему просто приснилась. Но в любом случае ночь уже вступила в свои права, в спальне хозяина, где они с удобствами расположились, было темно и тихо, зато со двора доносился шум, который заставил детектива вскочить с кресла и мгновенно мобилизоваться.

– Вставай, Калиостро. – Кузнецов ткнул в бок заспавшегося Аполлона.

Кравчинский проснулся, но не сразу сообразил, где находится, и ошалело оглядывался по сторонам, довольно громко при этом ругаясь.

– Тихо ты, – шикнул в его сторону Ярослав. – Дворец полон людьми.

– Мафиози прибыл? – вернулся наконец из забытья склонный к мечтаниям и ночным грезам поэт.

Ярослав уже стоял у окна и наблюдал за освещенной фонарями аллеей. На мраморном крыльце толпился народ, разодетый как для костюмированного бала. И все собравшиеся ждали кого-то, вглядываясь в темноту, сгустившуюся до степени беспросветности за пределами дворцового сада.

– Императрицу ждут, – шепотом сказал Аполлон, тоже подошедший к окну. – Помяни мое слово. Для кого еще им так наряжаться?

И угадал. Во всяком случае, сначала послышалось цоканье копыт, а потом на аллее появился экипаж, запряженный шестеркой лошадей. За каретой скакала свита числом никак не менее десятка человек. Заложив крутой вираж перед крыльцом, карета остановилась. Со ступенек к ней сбежал одетый в алый кафтан человек и склонился перед дверью. Эскорт императрицы спешился, бряцая шпорами и оружием. Слегка освоившийся в чужой эпохе детектив без труда опознал в них преображенцев. Во всяком случае, эти люди были одеты точно в такие же мундиры, который сейчас был на нем. Дверца кареты открылась и на мраморное крыльцо ступила женщина, чье лицо Ярослав не разглядел, но сразу же опознал в ней императрицу, уже знакомую ему по описанию Ваньки Митрофанова. Императрица оперлась на протянутую человеком в алом кафтане руку и благосклонно кивнула собравшимся на крыльце людям, немедленно отозвавшимся на ее жест приветственными криками:

– Виват! Виват!

– Что-то я кинокамеры не вижу, – прошипел Аполлон. – А постановочка просто загляденье.

Спорить с поэтом Ярослав не стал, но про себя подумал, что кино тут, кажется, ни при чем. Ему показалось, что он узнал одетого в красный кафтан человека. Во всяком случае, тип, столь любезно встречавший императрицу и изогнувшийся перед ней в изящном поклоне, был поразительно похож на Коляна Ходулина. Это открытие сначала ошеломило Кузнецова и, можно даже сказать, лишило дара речи, но потом ему пришло на ум, что появление на сцене Коляна объясняет если не все, то очень многое в невероятных событиях последних суток.

– Пойдем поприветствуем графа Дракулу, – с усмешкой предложил Ярослав призадумавшемуся Аполлону.

– Сначала императрицу, – запротестовал Кравчинский. – Так по этикету положено. Мафиози подождет.


Калиостро и преображенец довольно удачно, не привлекая внимания, спустились по лестнице и влились в ликующие ряды сограждан или, точнее, подданных, слегка очумевших в присутствии величественной дамы, не побоявшейся навестить их в деревенской глуши. Маскарад, надо сказать, впечатлил не только детектива, но и много чего повидавшего в смысле роскоши поэта. Кравчинский не растерялся в обстановке всеобщего ажиотажа и первым припал к ручке императрицы. Самое забавное, что отвергнут он не был, хотя царица и глянула на него с удивлением.

– Граф Калиостро, – представился Аполлоша. – Маг, чародей, гипнотизер, целитель телесных и душевных недугов, прорицатель.

– Вы итальянец?

– Да, – не моргнув глазом, соврал Аполлоша. – Приехал на перекладных из славного города Парижа.

– Любопытно. – Императрица подняла увенчанную париком голову и окинула пристальным взглядом голубых глаз заезжего авантюриста.

По виду этой женщине было от силы лет тридцать пять, не больше. Красавицей Ярослав ее бы не назвал, но бабенка была тем не менее довольно симпатичная и фигуристая, если судить по глубокому вырезу на платье. Про ножки, к сожалению, ничего сказать было нельзя, поскольку их скрывала широкая и длинная юбка. Любезного Калиостро довольно грубо отодвинул в сторону тип в красном кафтане. Аполлоша собрался было вспылить и сделать несколько нелицеприятных замечаний невеже, но при виде рассерженного лица хозяина роскошного дворца опешил и издал горлом довольно неприличный звук. Впрочем, его оплошности, кажется, никто не заметил, поскольку ее величество продолжила свой путь, одаривая улыбками домогавшихся милостей подданных. Рассерженный хозяин повел ее по лестнице на второй этаж и, скорее всего, в ту самую спальню, которую только что покинули детектив с поэтом. Императрице надо было привести себя в порядок после долгой дороги, а подданным прийти в себя после встречи с владычицей Российской империи.

– Вот скотина! – выдохнул Аполлон в спину поднимающемуся по широкой лестнице графу. – Здорово он нас разыграл. Признаться, я за ним таких талантов прежде не замечал. Прямо мистификатор.

Ярослав был абсолютно с Кравчинским согласен. В принципе не важно, кто устроил бал-маскарад. Но то, что Ходулин с самого начала знал о его проведении, теперь уже не вызывало сомнений. Пока что непонятно было, кому принадлежит дворец, сооружение бесспорно дорогое, но версий по этому поводу можно было выдвинуть с избытком. Скажем, заброшенное и полуразвалившееся здание могла купить скучающая банкирша, с которой Колян, славившийся донжуанскими наклонностями, завел роман. Наверняка этот бабник рассказал ей о графе, пугающем вот уже две сотни лет крестьян в его родовой деревеньке. Заработавшаяся в душном городе банкирша решила оторваться на природе. Созвала гостей, оплатила прислугу. А ее хитроумный любовник притащил сюда еще и своих приятелей, дабы вволю над ними посмеяться. Теперь понятно, почему они так легко проникли в бесспорно охраняемый дворец. Охрана, конечно, узнала Коляна. И Катюшу, скорее всего, похитил Ходулин, а точнее, они просто сговорились с девушкой и заморочили головы детективу и поэту.

– Как тебе моя версия? – спросил Ярослав у рассерженного Кравчинского.

– Я этого Дракулу сейчас на дуэль вызову, – обиженно засопел пацифист.

– Морду Коляну мы всегда набить успеем, – остудил его пыл Ярослав. – Для начала давай посмотрим, чем они еще нас будут удивлять.

– Разумно, – мгновенно остыл Кравчинский. – Ты посмотри, сколько кругом фрейлин.

Аполлоша, распугивая окружающих черным, как сажа, кафтаном и сверкающими огнем поэтического вдохновения глазами, направился к кучковавшимся в углу фрейлинам, среди коих преобладали молодые и симпатичные, а Ярослав стал медленно прохаживаться по залу, изучая собравшихся по случаю бала-маскарада людей.

– Где-то мы с вами встречались, поручик? – Рослый детина со шпагой у пояса положил ему руку на плечо.

– Вероятно, в гвардейских казармах, – не задержался с ответом детектив, сразу же опознавший знакомый мундир.

– А трактир на Мещанской вам знаком, любезнейший? – не отставал смурной преображенец.

– Первый раз слышу. – Кузнецов пожал плечами.

– Хватит мне голову морочить, Друбич! Вы проиграли мне сто рублей. Извольте отдать долг.

Ярослава претензия липового сослуживца поначалу позабавила. Ста рублей ему не было жалко, но, к сожалению, бумажник остался в кармане джинсов. Однако тип в мундире не отставал, оборачивая забавную шутку в неприличное занудство.

– Я не Друбич, – нелюбезно бросил детектив. – Я – Кузнецов. Топай отсюда, придурок, пока я тебе пасть не порвал.

Придурок окинул Ярослава ненавидящим взглядом и отошел к своим облаченным в мундиры приятелям.

О чем они говорили, Кузнецов не слышал, но, похоже, обиженный им «лейб-гвардеец» подговаривал приятелей пощупать область лица обидевшему его человеку. Кузнецов на всякий случай сдвинул шпагу чуть в сторону, чтобы не мешала широкому замаху, и вышел на крыльцо. Здесь его и настигли два преображенца.

– В чем дело, мужики? – Ярослав рассердился. – Хотите подраться, милости прошу вон к тем кустикам.

– Шпаги или пистолеты? – строго спросил курносый и конопатый.

– А как фамилия моего противника? – в свою очередь полюбопытствовал Ярослав.

– Барон фон Дорн, – дуэтом отозвались преображенцы.

– Немец, значит, – хмыкнул детектив. – Ладно, ведите Дорна. Я его отучу сразу и в карты играть, и лезть к приличным людям с дурацкими претензиями.

– Кто будет вашим секундантом?

– Граф Калиостро. Он где-то там, возле девок пасется.

– Человек в черном? – Секунданты переглянулись.

– А почему бы и нет?! – Ярославу китайские церемонии уже надоели. – Вы собираетесь драться?

– Ждите нас через минуту, – надменно бросил курносый.

Вот еще аристократы собачьи! Ярослав зло глянул в спины удаляющихся офицеров лейб-гвардии. Нашли тоже мальчика для битья! Фон Дорн – скажите, пожалуйста, какая цаца. Не мог, паразит, русским именем назваться. Тогда Кузнецов врезал бы ему как родному. А теперь отметелит как последнего иностранца. Маскарад маскарадом, но надо же и меру знать. Сто рублей ему подавай, вот морда! Интересно, где банкирша своих гвардейцев набрала? Наверняка в каком-нибудь зачуханном театре. Ладно бы пьяные были. В пьяном виде Ярослав и сам не прочь подурачиться, но ведь ни в одном глазу у людей. Так какого рожна им надо?!

– А что у нас тут – дуэль? – поинтересовался у расстроенного детектива Аполлоша, спускаясь с крыльца. Граф Калиостро был, кажется, доволен предстоящим мероприятием и азартно потирал руки: – Я тебя умоляю, Ярила, не осрамись только, ну и этого придурка не пришей ненароком. Театральная общественность не простит тебе смерти даровитого актера. А я тут двух фрейлин пригласил, девочки пальчики оближешь. Очень уж им хотелось поприсутствовать на настоящей дуэли. Они вон за той колонной стоят.

– А Катюши ты среди девушек не видел?

– Видел, естественно. – Аполлон улыбнулся. – Представь себе – не узнала. Точнее, сделала вид, что не узнала. Такая вся из себя расфуфыренная. Какой-то хмырь вокруг нее копытом бьет в мраморный пол. Я связываться с ним не стал. Пусть, думаю, Ярила сам разбирается.

– Что за хмырь?

– Барон или князь какой-нибудь. А из-за чего ты с фон Дорном поссорился?

– Из-за ста рублей. Якобы я их ему в карты проиграл.

– Вот жлобье! – тряхнул паричком Аполлоша. – Из-за такой мизерной суммы кровавую разборку затеяли. Подожди, а когда ты успел с ним в карты перекинуться?

– Да не я с ним играл, а поручик Друбич. Вот пусть с серба и спрашивает.

– Беда с вами, лейб-гвардейцами, – вздохнул Калиостро и обернулся к двери: – Ну, что они там канителятся? У меня девочки стынут на ветру в легких платьицах.

Словно бы в ответ на зов Аполлоши с крыльца быстрым шагом сбежали фон Дорн и два его секунданта. Ярослав окинул противника оценивающим взглядом. Барон был, что называется, в соку. Ни ростом, ни статью Кузнецову он не уступал. Разве что лет на десять был постарше. Глаза небольшие, острые, а тонкие губы кривятся в усмешке. Над левой бровью небольшой шрам, отчего бровь кажется приподнятой, что придает лицу слегка удивленное и брезгливое выражение.

– Считаю, что примирение невозможно, – торжественно произнес Аполлон Кравчинский. – Поручик вне себя от гнева и готов к смертельной схватке.

Противники встали в позицию. Ярослав очень надеялся, что липового фон Дорна в театральном училище обучили азам фехтовального искусства, и тот не станет размахивать шпагой как дубиной. И, надо сказать, детектив не ошибся в своих предположениях. Первым же выпадом «немец» едва не отправил «серба» на тот свет. Уязвленный такой прытью человека, которого он не считал за приличного противника, Ярослав взялся за дело всерьез и в два счета пропорол фон Дорну полу мундира.

– Браво, Друбич, – зааплодировал граф Калиостро, – наша берет!

– Так вы все-таки Друбич, милейший? – хищно улыбнулся фон Дорн. – Недаром же о вас говорят, как о величайшем негодяе Санкт-Петербурга.

– От прохвоста слышу, – не остался в долгу Кузнецов.

Фон Дорн дрался всерьез, с явным намерением если не убить противника, то, во всяком случае, очень серьезно ранить. Ярослав понял это не сразу, а когда понял – рассердился не на шутку. Менее всего эта дуэль была похожа на сцену из дурацкого спектакля. Да и ненависть в глазах противника Ярослава была самая что ни на есть настоящая. Хотел бы детектив узнать, чем же так досадил фон Дорну этот Друбич. Маловероятно, что причиной неприязненных отношений были проигранные в карты сто рублей. Здесь просматривалась интрига, сути которой Кузнецов не понимал. Зато в его планы не входило пасть жертвой чужой комбинации, проводимой непонятно кем и по какому поводу. Если поначалу Ярослав просто собирался покрасоваться перед фрейлинами и испортить противнику мундир, то сейчас ему пришлось резко перестраиваться и драться всерьез с весьма искусным и уверенным в себе оппонентом. Клинок фон Дорна дважды прошел в опасной близости от шеи Кузнецова. В третий раз он едва не пропорол ему левый бок. Возможно, со стороны все это выглядело забавно, но Ярославу пришло на ум, что если он и дальше будет щадить противника, то в четвертый раз шпага «немца» может запросто проткнуть его бренное тело, с весьма серьезными для молодого организма последствиями. Ярослав отступил на шаг назад и сделал резкий стремительный выпад. Клинок детектива поранил кисть правой руки фон Дорна. Липовый преображенец вскрикнул и выронил смертоносное оружие.

– Брек, – закричал граф Калиостро. – Ты что, с ума сошел, Ярила, мы же договаривались – не до крови.

Однако секунданты фон Дорна не выразили по поводу нанесенной барону раны ни возмущения, ни удивления, да и сам немец отнесся к своей неудаче спокойно, во всяком случае, не стал вопить благим матом и требовать вмешательства милиции. Конопатый преображенец перевязал чистым носовым платком рану своему приятелю, которая никакой опасности для здоровья фон Дорна не представляла, и увел его в дом.

– Дело, как вы понимаете, еще не закончено, Друбич, – сказал Кузнецову второй секундант, широкоплечий малый с круглыми совиными глазами.

– И ты хочешь подраться? – удивился Ярослав.

– Очень может быть, но не здесь и не сейчас. – Офицер сухо поклонился детективу и поэту и последовал за своими беспокойными друзьями.

– Бред. – Ярослав пожал плечами и вопросительно посмотрел на Кравчинского.

Возможно, Аполлоша углядел своим вдохновенным поэтическим взглядом какую-то упущенную детективом деталь, способную если не все, то многое прояснить в происходящем. Однако поэт пребывал в еще большей растерянности, чем его старый товарищ. К тому же Аполлоша не выносил вида крови и сейчас с трудом обретал себя, прислонившись спиной к роскошному дубу, под кроной которого и разворачивались последние драматические события.

– Не понимаю, – покачал головой Кравчинский, – где и когда ты успел им так досадить.

– Досадил им не я, а поручик Друбич, которого они всеми силами пытаются устранить.

– А кто он такой, этот Друбич?

– Понятия не имею. Но, возможно, твои фрейлины более осведомлены. Включай все свое природное обаяние, Аполлон, и попытайся разговорить девушек. Не нравится мне что-то весь этот балаган.

Кравчинский, судя по всему, тоже был не в восторге от сегодняшнего вечера. Так вроде бы все хорошо началось: императрица, фрейлины, легкий флирт, к коему Аполлон в силу избранной профессии имел известную склонность, и вдруг нате вам – кровавая разборка под дубом, только чудом не закончившаяся фатально для одного из участников. Черт знает что! А ведь дуэли запрещены УК Российской Федерации, и за членовредительство можно статью заработать с весьма и весьма приличным сроком.

– С Коляном нужно поговорить, – посоветовал Кравчинский, – этот, надо полагать, в курсе здешних событий. Ничего себе наши нувориши развлекаются. Чего доброго, во дворце скоро гладиаторские бои начнутся. Кошмар! Куда смотрят милиция, прокуратура и специальные службы?!

Отдышавшийся Кравчинский побежал к своим фрейлинам делиться впечатлениями по поводу только что свершившегося события, а Ярослав вернулся во дворец с твердым намерением взять за хобот Коляна и выпытать у него все тайны мадридского двора. В парадном зале на появление дуэлянта отреагировали настороженно. Чем-то явно встревоженные гости шушукались между собой, но претензий детективу по поводу хулиганского поведения никто, видимо, предъявлять не собирался. Можно подумать, что дуэли у нас столь обыденное событие, что принимающие в них участие джентльмены не заслуживают общественного осуждения. Однако порицание Ярославу все-таки выразили, но совершенно по другому поводу. И сделала это Катюша, словно бы невзначай остановившаяся подле томившегося у колонны Кузнецова.

– Я удивлена, Друбич, вашим невниманием, – негромко произнесла она, не поворачивая головы.

– А уж как я был удивлен, Катерина, вашим внезапным исчезновением, вы и представить себе не можете. Вам не кажется, что пришла пора объясниться?

– Вы отлично знаете, почему я вынуждена была прервать наше свидание. Не сердите меня, Ярослав, иначе мы поссоримся без всякой надежды на примирение. Зачем вы устроили эту дуэль? Вы же меня компрометируете.

– А вы что, знакомы с этим фон Дорном?

– Прекратите, Друбич, ваши шутки! Вы ведете себя недостойно.

Катюша недовольно повела обнаженным плечиком и поплыла навстречу какому-то хмырю, изогнувшему стан в ее сторону самым похабным образом и принявшемуся возбужденно что-то рассказывать брезгливо морщившейся даме.

– Ах, как все это неприятно, – долетел до Ярослава голос Катюши. – Ее величество будет огорчена. Но ведь с фон Дорном, кажется, все обошлось?

Новое дело, теперь выясняется, что Ярослав прогневил императрицу. Однако это обстоятельство его нисколько не расстроило. Зато он был крайне удивлен поведением Катюши. Девушка Кузнецова узнала, что, впрочем, не удивительно. А странным здесь было то, что она приняла его за другого и, как заподозрил Ярослав, с этим другим у нее были давние и, похоже, весьма близкие отношения. Не исключено, конечно, что Катюша просто ломает комедию. Да, скорее всего, так оно и есть. Но в этом случае, надо признать, что она очень даровитая актриса. Сам Кузнецов никаких артистических способностей за собой не замечал, склонности к театру не питал, а потому попытку втянуть себя в чужой, абсолютно идиотский спектакль, невесть кем и для чего поставленный, расценил как наглость. И за эту наглость в первую голову следовало спросить Коляна Ходулина, видимо, вообразившего, что его старые приятели будут строить из себя шутов гороховых, дабы ублажать его свихнувшуюся банкиршу. Видали мы таких императриц!

– Сдается мне, Ярила, что мы с тобой попали… не туда, – негромко сказал Кравчинский, подходя к приятелю с двумя хрустальными бокалами в руках. Один из этих бокалов он протянул Кузнецову, а из другого принялся потягивать кисленькое винцо, уже изрядно опротивевшее детективу.

– В каком смысле – не туда?

– А во всех смыслах, – задумчиво протянул Аполлоша. – По-моему, это другая реальность.

Кравчинский был сильно под хмельком, что и неудивительно, если учесть, сколько он вылакал спиртного за вчерашний и сегодняшний день, но все-таки не настолько пьян, чтобы нести ахинею.

– Только давай без научной фантастики, – мягко попросил приятеля Ярослав. – Это не твой жанр.

– Возможно. Но, может, ты тогда объяснишь мне, почему все эти люди считают тебя отъявленным дуэлянтом и авантюристом Ярославом Друбичем? А когда я мягко попытался намекнуть, что это не совсем так, то все смотрели на меня, как на идиота. Впрочем, что взять с иностранца, только вчера прибывшего из славного города Парижа. По слухам, и тебя, и меня в этот дворец пригласил сам граф Глинский, для каких-то очень темных и очень тайных дел.

– Какой еще Глинский? – рассердился Ярослав.

– Под этим псевдонимом в светских кругах орудует наш с тобой старый знакомый Колян Ходулин. Роковая личность, если верить моим знакомым фрейлинам. В светских кругах полагают, что граф Глинский то ли вольтерьянец, то ли еретик, и очень опасаются, как бы он не скомпрометировал императрицу в глазах церкви и народа.

– Бред, – в который уже раз повторил детектив.

– Ну почему же, – возразил Кравчинский, – очень недурственный сценарий для мыльной оперы на псевдоисторическую тему.

– Ну а мы-то здесь при чем?

– Понятия не имею, – пожал плечами Аполлон. – А вот и наш граф Глинский под ручку с государыней. По-моему, самое время перемолвиться с ним парой ласковых. Только я тебя умоляю, Ярила, не кипятись. Если мы с тобой угодили в сумасшедший дом, то следует хотя бы сохранять хорошие отношения как с пациентами, так и с обслуживающим персоналом.

Добраться до графа Глинского приятелям удалось далеко не сразу, поскольку ее величеству захотелось танцевать. Заиграла музыка, и Колян Ходулин повел свою пассию впереди выстроившихся попарно подданных. Граф Калиостро без труда освоил весьма простенькие па и примкнул к танцующим, Кузнецов остался стоять у колонны в глубокой задумчивости, словно какой-нибудь романтический герой галантного века, чье имя напрочь выскочило из памяти, пресыщенный светской мишурой. Ярослав пытался проанализировать полученную из разных источников информацию, но пока что ему это плохо удавалось. Дедуктивный метод буксовал самым позорным образом, столкнувшись с явной чертовщиной. Почему вчера еще вменяемая Катюша ведет себя сегодня как законченная шизофреничка? И можно ли считать нормальными Кузнецова и Кравчинского, которые, похоже, никак не способны вписаться в спектакль, который все здесь присутствующие принимают за реальность? Может, весь этот балаган как-то связан с вспышками, виденными им накануне? В инопланетян детективу верить не хотелось, но он не исключал, что окружающие подверглись гипнотическому воздействию. В любом случае следовало найти негодяев, вздумавших ставить опыты над людьми. А то, что в зале дворца находятся люди, а не фантомы, скажем, в этом Кузнецов был абсолютно уверен. Кровь из руки фон Дорна лилась самая натуральная, да и Катюша, с которой он успел уже поссориться на этом балу, менее всего была похожа на восковую куклу. Непонятно пока что было только одно – почему воздействию гипнотизера не подверглись Кузнецов с Кравчинским? Это что – чей-то недосмотр, или так с самого начала было задумано?

– Надо поговорить, Друбич. – Услышал он за спиной негромкий голос Коляна. – Поднимись на второй этаж и толкни первую же дверь с правой стороны. Я буду ждать тебя там.

Любопытно, чего опасается в своем собственном дворце граф Глинский? Но здесь, похоже, все просто помешаны на конспирации. Тем не менее Ярослав просьбу Ходулина выполнил, прихватив с собой в качестве свидетеля графа Калиостро. Слегка запыхавшийся от танцев Аполлон к детективу присоединился охотно, несмотря на зазывные взгляды фрейлины, рассерженной тем, что какой-то мрачный тип похитил ее любезного кавалера.

– Это не фантомы, – поделился личными наблюдениями поэт. – Плоть самая что ни на есть натуральная. Я со своей уже успел поцеловаться. А что от нас понадобилось Коляну, в смысле графу Глинскому?

– Сейчас узнаем, – мрачно отозвался Ярослав, ногой толкая нужную дверь.

Колян Ходулин картинно стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и недовольно смотрел при этом на входящего Кузнецова. Разговор с друзьями он начал с идиотской претензии:

– Почему вы не убили его, Друбич? Это разрешило бы многие наши проблемы.

– Я не наемный убийца, граф. – Ярослав нахмурился. – К тому же мне не хотелось огорчать императрицу.

– А бросьте, поручик, – пренебрежительно махнул рукой Ходулин. – Не настолько фон Дорн важная птица, чтобы ее величество скорбела о его смерти. Впрочем, это уже безразлично. Хорошо уже то, что сегодня он вряд ли сможет сесть в седло.

– За это я ручаюсь, – вмешался в разговор Кравчинский. – Месяц как минимум проваляется на больничном.

– Какого черта! – Граф недовольно посмотрел на Аполлона. – Зачем вы притащили сюда этого человека, Друбич?

От столь наглого пренебрежения старого товарища, которого знал едва ли не с пеленок, Кравчинский запыхтел рассерженным паровозом. От грандиозного скандала поэта удержало только сомнение в том, что он сейчас разговаривает с нормальным и адекватно реагирующим на ситуацию человеком. Граф Глинский здорово нервничал, это сразу же бросалось в глаза, но глаза его тем не менее горели решимостью готового на все человека.

– Я думаю, что господин Калиостро будет полезен нам в предстоящем деле, граф, – отозвался Ярослав, стараясь сохранять спокойствие. Ситуация, что там ни говори, поражала своим идиотизмом. Теперь уже не было никаких сомнений, что Колян Ходулин сдвинулся по фазе, но прежде чем взывать к медицине, детектив решил выпытать у липового графа информацию, которая поможет выйти на след человека или организации, проводящей опыты над людьми, превращая их в марионеток.

– Говорят, что вы, сударь, сведущи в магии и чародействе? – обратился к Аполлону Колян Ходулин.

– Да как вам сказать… – слегка смутился под строгим вопрошающим взглядом самозванец.

– Бросьте, господин Калиостро, здесь все свои, – махнул рукой граф Глинский. – Способны вы защитить императрицу, если дело обернется не совсем так, как мы задумываем?

– Сделаю все, что в моих силах, – не стал брать на себя завышенных обязательств Аполлон.

– В таком случае, господа, я проведу вас тайным ходом в подвал. Ждите нас там. Через полчаса выезжаем.

Возражений граф Глинский выслушивать не стал. Детективу с поэтом ничего не оставалось, как проследовать за его сиятельством в уже знакомую спальню, а потом спуститься по винтовой лестнице в подвал.

– Вот, блин, – вздохнул Кравчинский, зажигая свечку. – Ситуация мне перестает нравиться. Что задумал этот сумасшедший? Надеюсь, нас не принудят участвовать в похищении, а то и в убийстве коронованной особы?

Ярослав ни в чем уверен не был, зато почувствовал азарт сыщика, взявшего след в деле, сулящем громкую славу. У него уже практически не осталось сомнений в том, что Ходулин не валяет дурака. Колян действительно считает себя графом Глинским, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– А вдруг в этом подвале воздух отравленный. – Кравчинский с шумом втянул в себя воздух. – Надышался газами, и вот ты уже аристократ с приветом. Или в вино что-то такое подмешано. Ведь Колян пришел в этот дворец вполне вменяемым человеком, с чего это вдруг он потерял ориентиры времени и обвалился разумом в другую эпоху? По-моему, самая пора нам с тобой обращаться за помощью к компетентным товарищам как из службы «ноль два», так и из службы «ноль три».

Конечно, Кравчинский был прав, дело явно зашло уже слишком далеко, но Ярослав не был уверен, что им с Аполлоном удастся вырваться из-под опеки лиц, проводящих этот странный и явно преступный опыт над окружающими. Очень может быть, что их просто прозевали, и любая попытка выйти за рамки эксперимента повлечет за собой немедленные санкции.

Друзья просидели в подвале чуть не целый час, и это проведенное в скорбном ожидании время вредно отразилось на Аполлоне Кравчинском, который, дабы унять волнение, без конца прикладывался к бутылке. Когда в подвале наконец появился граф Глинский в сопровождении императрицы и Катюши, Калиостро был уже сильно навеселе, хотя и держался на ногах. Впрочем, на состояние Аполлона никто не обратил внимания, Глинский взмахом руки предложил приятелям следовать за собой и уверенно двинулся в глубь подвала, где находился, видимо, подземный ход. Этим ходом, прорытым, надо полагать, для темных делишек, коими, по слухам, граф любил заниматься в свободное от светских утех время, отважная пятерка выбралась на свежий воздух. Императрица опиралась на руку Ходулина, Катюша тащила за собой графа Калиостро, очень быстро раскисшего в подземных переходах, Ярослав замыкал шествие, ругаясь сквозь зубы. У выхода их поджидала карета, запряженная шестеркой лошадей. Императрица с Катюшей сели в карету, туда же впихнули и пьяного Аполлона, а Глинскому с Ярославом пришлось ехать верхом. Для Ярослава, занимавшегося в юные годы пятиборьем, верховая езда не была в новинку, зато Коляша прежде к конному спорту отношения не имел. Тем не менее, назвавшись графом Глинским, он, похоже, приобрел и новые навыки, вполне уместные в аристократе века восемнадцатого, но выходящие за рамки привычек городского шалопая века двадцать первого. Карета рванулась с места с такой скоростью, словно влекла ее за собой не шестерка резвых коней, а по меньшей мере нечистая сила. Кто был в этой карете за кучера, Кузнецов сразу не разобрал, а сейчас в свете двух пылающих факелов он видел лишь смутный силуэт человека, время от времени взмахивающего хлыстом. Впрочем, для размышлений и наблюдений у Ярослава просто не оставалось времени, главной его заботой было удержаться в седле несущегося гнедого. Дорога шла лесом, детектив видел очертания выступающих из темноты деревьев и толстенных сучьев, от которых едва успевал уворачиваться. Карета то и дело подпрыгивала на ухабах, но и не думала снижать скорости. Ярослав был абсолютно уверен, что это сумасшедшая гонка по ночному лесу добром не кончится: либо колеса отвалятся, либо кони поломают ноги, угробив заодно и своих отчаянных седоков.

– Куда мы так торопимся? – успел он крикнуть, поравнявшись с графом Глинским, но тот лишь махнул вперед зажженным факелом, зажатым в правой руке.

Ехали они по меньшей мере минут двадцать, и Ярослав уже начал терять терпение. Ночной лес не то чтобы пугал его, но, во всяком случае, не внушал доверия. Тем более что оказался он сегодня в этом лесу в компании явных безумцев, одержимых страстью к самоубийству. Кузнецов уже собрался придержать коня, но в этот момент карета резко сбавила ход, а потом и вовсе остановилась.

– Кажется, удалось! – воскликнул граф Глинский, поднимая коня на дыбы и вслушиваясь в окружающую тишину.

– А что, нам могли помешать? – спросил Ярослав, крайне недовольный тем, что согласился участвовать в столь сомнительном и откровенно нелепом предприятии.

Глинский на его вопрос не ответил. Спешившись, граф бросился к карете, дабы помочь императрице покинуть ее. Однако первым в открывшуюся дверь выпал Аполлон Кравчинский в состоянии, близком к полуобморочному. Судя по всему, безумная гонка по пересеченной местности негативно отразилась на изнеженном организме городского поэта. Что же касается дам, то они, кажется, даже не заметили трудностей ночного путешествия и ступили на землю без проблем.

– Вы уверены, что не ошиблись с местом, граф? – Кузнецов услышал встревоженный голос императрицы.

– Абсолютно уверен, ваше величество. В этом лесу мне знаком каждый кустик, и я не заблужусь здесь даже с завязанными глазами.

Зато Ярослав ни в чем уверен не был и уже почти согласился с мнением слегка протрезвевшего Аполлона Кравчинского, вполне искренне полагавшего, что пора рвать отсюда когти. Кажется, поэт что-то услышал от дам за время путешествия в карете, но по причине то ли волнения, то ли еще не прошедшего окончательно опьянения не сумел выразить свои мысли и чувства в связном рассказе. Детектив понял только, что приехали они на свидание с колдуньей, обладающей невероятным провидческим даром и подобного же сорта способностями в астральной сфере. Словом, дурдом был полный.

Впереди мелькнул свет, и Ярослав насторожился. Он уже успел за последние дни твердо усвоить, что подобного рода сигналы в ночном лесу лучше всего игнорировать. Но граф имел на этот счет совершенно иное мнение и повел своих неосторожных спутников именно к этому, не сулящему ничего хорошего огню. Выступившее из темноты навстречу ночным путешественникам строение более всего напоминало избушку на курьих ножках, во всяком случае, именно такое сравнение почему-то пришло в этот момент в голову сбитому с толку детективу. Хотя, с другой стороны, а где еще могла обитать колдунья, устроившая свое убежище вдали от глаз людей и в стороне от столбовых дорог цивилизации? Попривыкший в последнее время к чудесам, Ярослав не очень бы удивился, если бы в избушке на курьих ножках честную компанию приветствовала бы Баба-яга, но присутствие здесь Ефросиньи Ходулиной поставило даровитого сыщика в тупик. Тем не менее Ефросинья вела себя так, словно прожила в этом медвежьем углу всю жизнь. В любом случае она была здесь полновластной хозяйкой, и в ее поведении не чувствовалось и тени подобострастия. Скорее уж робость проявила императрица, не слишком уверенно ступившая под низкий свод избы.

– Если нас с тобой не изжарят сегодня в печи, то считай, мы легко отделались, – прошептал на ухо Ярославу Калиостро, уже успевший смачно приложиться пьяной башкой о притолоку и пребывавший по этому поводу в приподнятом состоянии духа.

– Кто это? – Ефросинья вперила строгий взгляд в струхнувшего Аполлона.

– Некий Калиостро, – пояснил Глинский. – Знаменитый европейский маг или что-то в этом роде. Надеюсь, он нам не помешает?

– Думаю, нет, – отозвалась Ефросинья. – А дамы знают, что им предстоит?

– В общих чертах, – неуверенно произнес граф.

– Что ж, тем лучше.

В избе было довольно светло, хотя она и освещалась всего одной небольшой лампадкой. Во всяком случае, Ярослав отчетливо видел лица всех присутствующих здесь людей. Видел он и лавки, стоящие вдоль стен, и даже вознамерился присесть на одну из них, но был остановлен Катюшей, испуганно ухватившей его за руку. Будучи скептиком от природы и по роду деятельности, Кузнецов гроша бы не дал за всю эту астральную дурь. Смурной и торжественный вид Ефросиньи его не только не пугал, но скорее забавлял. Вновь пришло на ум, что участвует он не в древнем обряде, а всего лишь в спектакле, состряпанном на скорую руку, дабы развлечь заскучавшую в городе богатую дамочку. Но в любом случае бежать отсюда он не собирался и даже придержал Кравчинского, который сделал было шаг по направлению к двери.

– Ты уверена, что все обойдется? – спросил Ефросинью граф Глинский.

– В этой жизни ни в чем нет порядка, – строго сказала колдунья, – а уж в жизни той и подавно.

Глинский бросил вопросительный взгляд на императрицу, судя по всему, последнее слово оставалось за этой строгой дамой. Однако императрица колебалась недолго и утвердительно кивнула.

– Ой, мама, – испуганно выдохнула Катюша, чем позабавила Ярослава и едва не ввергла в истерику Аполлона, чье поэтическое воображение, распаленное к тому же изрядным количеством вина, работало сейчас, надо полагать, на полную катушку, бросая Кравчинского то в жар, то в холод.

Шум за дверью заставил Ярослава насторожиться. Глинский же действовал стремительно, выхватив пистолет, выстрелил не целясь сквозь довольно хлипкое препятствие и, кажется, попал. Во всяком случае, за дверью громко вскрикнули, а вся поляна подле избушки заполнилась гомоном недружелюбных и встревоженных голосов. Среди поднявшегося ора Ярослав разобрал только одну фразу:

– Они здесь!

– Стреляйте, Друбич, какого черта, – скомандовал Глинский, подсыпая свежую порцию пороха в свой допотопный пугач.

Ярослав был почти стопроцентно уверен, что подсунутый ему по случаю Аполлоном Кравчинским пистолет не заряжен, но ошибся, выстрел прогремел как раз в тот момент, когда в проеме, сорвав с петель дверь, появился заросший бородою чуть ли не по самые ноздри тип явно разбойного вида. В руках у бандита, потревожившего в неурочный час озабоченных людей, посверкивала сабля. Это Ярослав успел заметить, не понял он пока что только одного, с какой стати вся эта рвань решила атаковать мирных путников, нашедших приют в скромной лесной избушке, где никаких особенных богатств не наблюдалось. Не говоря уже о том, откуда вообще, взялись в наших охраняемых государством лесах разбойники самого что ни на есть средневекового вида. Похоже, безумцы кучковались не только во дворце графа Глинского – крыша съехала у всей округи.

– Задержите их, Друбич, – крикнул Глинский, увлекая за собой дам в дальний угол избы, где, видимо, имелся запасной выход.

Во всяком случае, Ярослав очень надеялся, что ведьма Ефросинья предусмотрела возможность тихого и незаметного ухода из своего одиноко стоящего посреди дремучего леса жилища. Разбойников было никак не меньше десятка, двое, впрочем, уже катались по земле отмеченные пулями, но остальные, размахивая топорами, лезли, мешая друг другу, в узкий дверной проем, который с отвагой льва защищал Ярослав Кузнецов, с трудом понимавший, кого и зачем спасает и за каким чертом вообще ввязался в это дело. Шпага преображенца успела трижды окраситься кровью, прежде чем разбойная рать уяснила, что противостоит им отнюдь не лох, а весьма и весьма искусный боец, способный, чего доброго, переколоть всю компанию. Словом, к нападающим пришло понимание бесполезности прилагаемых усилий, и украшенная золотом карета, запряженная к тому же шестеркой лошадей, показалась им вполне сносной компенсацией за понесенные убытки и упущенную добычу. Погрузив в экипаж раненых товарищей, разбойники с гиканьем и свистом покинули место драмы, оставив победителя сражения в тихом недоумении. Из-за чего, собственно, разгорелся весь этот сыр-бор, и какую цель преследовали атаковавшие его люди?

– Браво, Ярила! – Услышал детектив возле правого уха бодрый голос поэта. – В своей поэме я посвящу тебе лучшие строки. Прямо-таки богатырь, защитник земли Русской. Непонятно только, почему они перекрестили тебя в серба?

– А ты почему не сбежал вместе с Глинским?

– Аполлон Кравчинский друзей в беде не бросает, – гордо ответил пьяный поэт. – Ну а если честно и без патетики, то рядом с тобой я чувствую себя в большей безопасности, чем в компании законченных психов. Как хочешь, Ярила, но мне этот бедлам уже сильно поднадоел, и я хочу домой, к папе и маме.

Желание поэта детективу показалось здравым. Жалел он только о том, что его усилия были потрачены впустую. Бешеная скачка по лесу и кровавая разборка у порога лесной избушки ни на йоту не приблизила его к пониманию происходящих в округе событий.

– Императрица хотела посоветоваться с каким-то оракулом по поводу важных государственных проблем, – поделился добытыми сведениями Кравчинский.

– Кто он такой, этот оракул? – удивился Ярослав.

– Откуда же мне знать? – Аполлоша пожал плечами. – Но якобы у Ефросиньи с ним давняя устойчивая связь. Во всяком случае, так уверяла Катюша. Этот оракул еще и силу дает, и решимость, не говоря уже об удаче, которая просто необходима людям, задумавшим государственный переворот с устранением наделенных властными полномочиями лиц очень высокого ранга.

– А они его задумали?

– Представь себе, в этой стране есть еще и император, но многим кажется, что он при нынешнем раскладе лишний.

– А к реальной истории это имеет какое-то отношение? – спросил заинтересованный Ярослав.

– По-моему, весьма и весьма отдаленное. То есть была, конечно, такая императрица Екатерина Великая, спихнувшая с трона собственного дурака-мужа, но то, что сделала она это по совету оракула, – об этом старушка история скромно умалчивает. Нет, Ярила, это не провал во времени, это что-то совершенно иное.

Скорее всего Кравчинский был прав. Кузнецову вдруг пришло на ум, что и разбойники на одиноко стоящую избушку напали не случайно. Кто-то их навел на след тщательно конспирировавшихся людей. Возможно, это сделал фон Дорн, присланный сторонниками императора, дабы проследить за слишком уж предприимчивой императрицей.

– А ты не заметил, Аполлон, куда подевался кучер с кареты?

– Понятия не имею, – пожал плечами Кравчинский. – Но думаю, что Егорыч в лесу не заблудится.

– Так это был он? – удивился Ярослав.

– Странный дедушка, – кивнул головой Аполлон. – Они в этой деревне все странные. Возьми хотя бы нашего доброго знакомого Ваньку Митрофанова, с чего бы это добропорядочному алкашу бегать по ночному лесу с топором в руках и приставать к мирным обывателям с похабными претензиями.

– Я, честно говоря, Ваньку среди нападавших не опознал, – засомневался в свидетельских показаниях приятеля детектив.

– Вот тебе раз, – возмутился Кравчинский. – А в кого ты стрелял из пистолета? В Ваньку и стрелял, только в этот раз он был с бородой.

– Несешь черт знает что! – расстроенно проворчал Кузнецов, которому не хотелось брать лишний грех на душу.

– А вот придем в село и выясним, где тот Ванька был этой ночью и выжил ли он после полученной раны.

Спорить с Кравчинским резона не было, следовало как можно быстрее выбираться из лесной глухомани, а потом и из деревни. Ярослав уже не верил, что способен разобраться в одиночку в хитросплетениях этой странной истории. Втравил их Колян Ходулин в паскудное дело! За такие шутки надо бы бить по физиономии, но графа Глинского, похоже, уже и след простыл.

– Как хочешь, Ярила, но я в этой избушке на ночь не останусь. Не нравится мне здесь, хоть ты тресни. Дух тут нехороший, нечистый дух.

– Ладно, пошли, – согласился Ярослав, чувствовавший себя на свежем воздухе гораздо увереннее.


Приятели двинулись было по проселочной дороге пешком, но буквально через сотню шагов наткнулись на оседланных лошадей. Кузнецов опознал своего гнедого и очень обрадовался нечаянной встрече. Похоже, что захватившие карету разбойники коней просто не заметили, чем оказали поэту и детективу нечаянную услугу. Кравчинский к коню приближался с опаской, наездник он был еще тот, и если бы не крайне стесненные обстоятельства, то вряд ли когда-нибудь рискнул сесть в седло. Тем не менее с помощью Ярослава он на вороного жеребца все-таки взгромоздился. Конь, надо сказать, вел себя спокойно и не предпринимал попыток сбросить со спины неуверенного в своих силах всадника.

– Все-таки этот Дракула местного разлива большой сноб, – поделился своими соображениями по поводу чужой собственности Аполлон. – Даже коня себе выбрал вороного.

– Смотри не упади, – усмехнулся Ярослав. – А то придется тебя по частям собирать и склеивать.

Однако все обошлось. Чувство самосохранения помогло поэту удержаться в седле идущего шагом коня, а пока еще не выветрившийся из головы хмель не позволил впасть в панику по такому пустячному поводу, как верховая езда. Трудности были с дорогой, но после недолгого блуждания по зарослям ночные странники сумели-таки выбраться на верный путь. Во всяком случае, были все основания полагать, что лесная тропа выведет их в места обитаемые, где живут благожелательно настроенные к гостям люди. Набежавший рассвет и вовсе сильно облегчил положение друзей и вселил в них надежду на благополучное завершение путешествия. Дабы не плутать зря по лесу, Ярослав бросил поводья и предоставил коню возможность самому выбирать дорогу. И надо сказать, его расчет оправдался полностью. Гнедой безошибочно нашел путь в родную конюшню и вынес своего наездника к подножию холма, на котором возвышался дворец графа Глинского.

– Как хочешь, Ярила, но я туда не поеду, – запротестовал Аполлоша. – Мне ночных впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Коней надо бы вернуть.

– А кому ты будешь их возвращать? – усмехнулся Кравчинский. – Даю голову на отсечение, что дворец сейчас столь же пуст, как и вчера поутру. Ни кого мы там не найдем, ни графов, ни фрейлин, ни фонов, ни тем более добрых конюхов, способных накормить утомившихся за ночь лошадей.

Скорее всего, предположение Кравчинского не лишено было основания, во всяком случае, никакого шевеления вокруг дворца в этот утренний час не наблюдалось. Ярослав решил для начала наведаться в деревню и выяснить, не оставили ли происходившие этой ночью странные события следа в памяти хитроумных селян, которые конечно же не могли не знать, что у них в округе нечисто.

– Уезжать отсюда надо, Ярила, – стонал совсем расклеившийся после долгого путешествия верхом Аполлоша. – Сядем сейчас в мою «Ладу», и до свиданья.

– А Коляна бросим?

– Графу Глинскому сейчас не мы нужны, а хороший врач-психиатр.

Ярославу очень хотелось спать, но он все-таки нашел в себе силы свернуть к знакомому дому с голубыми наличниками. Здесь за минувшие сутки практически ничего не изменилось. Все так же лениво бродили по двору куры и бегал, натужно тявкая на гостей, лопоухий щенок, которому для солидного кобелиного состояния оставалось прожить еще добрых полгода. Тем не менее этот сукин сын, показывая вздорный характер, все время норовил вцепиться в высокие кожаные сапоги Ярослава.

– Вот же мать честная! – отозвался с крыльца Ванька Митрофанов. – Вы где такую одежонку раздобыли?

Митрофанов пребывал все в том же болезненном состоянии, словно и не получал вчера от Кузнецова денег на опохмел. Не исключено, конечно, что он эти деньги успел пропить и страдал сегодня от лечения не меньше, чем вчера от болезни.

– Ты нам мозги не пудри, – сказал Ярослав, присаживаясь на крыльцо рядом с Ванькой. – Сознавайся, где ночь провел.

– Дома провел, где ж еще. – Митрофанов округлил глаза в припадке честности. – Да разве ж моя выдра даст мужику нормально погулять. Такой хай устроила, прости господи, что хоть топись.

– Ну а почему не утопился? – Кравчинский со злостью глянул на алкаша.

– Потому что напился, – хмыкнул Ванька. – Ну и провалялся с вечера до утра в невменяемом состоянии. Алиби у меня, мужики.

Ярослав вынужден был признать, что Аполлон, скорее всего, ошибся насчет Ваньки. Не мог этот человек участвовать в нападении на лесную избушку и уж тем более не мог за столь короткий срок оправиться от полученного огнестрельного ранения

– Пусть рубашку снимет, – стоял на своем очумевший от ночных приключений Кравчинский. – Я его глаза хорошо запомнил. Еще и саблей махал, разбойная морда, норовя зарубить честного человека.

– Какой саблей?! – возмутился Ванька. – Вы что, мужики, водку паленую жрали, что ли?

Рубаху он, однако, снял, демонстрируя любопытствующим свое худое костлявое тело. Никаких ран на этом теле, естественно, не было, что и требовалось доказать. Тем не менее расходившийся поэт не унимался:

– А шрам у тебя на плече откуда?

Шрам на правом плече действительно был, но настолько застарелый и малозаметный, что Митрофанов, как ни силился, так и не мог припомнить, где и при каких обстоятельствах он получил эту отметину.

– По молодости, наверное, с кем-то поцапался. Надо будет спросить жену, может, она помнит. Я ведь в юности шебутной был – как напился, так подрался.

– Все вы тут шебутные! – в сердцах воскликнул огорченный поэт.

– Во! – захохотал торжествующе Митрофанов. – Проняло, значит. А я ведь вас предупреждал – нечисто у нас тут.

– И давно у вас эта нечисть завелась? – спросил Ярослав.

– Да, можно сказать, от начала веков. Я тебе всяких историй могу порассказать вагон и маленькую тележку.

– Не надо, – остановил его детектив. – Мне твоей императрицы за глаза хватило.

– Все-таки не обманула она меня, – обрадовался невесть чему Ванька. – То-то я смотрю, одет ты точно так же, как и те хмыри, что мне салазки гнули. Совет мой вам, мужики, уезжайте отсюда, и как можно скорее. Мы-то здесь люди ко всему привычные, а вы пропадете ни за грош.

– Убедил, – произнес Кравчинский, вставая с крыльца. – Привет от нас передай графу Глинскому, если встретишь.

– Типун тебе на язык! – обиделся на поэта Митрофанов. – Встреча с графом к большому несчастью.

– Коней мы тебе оставляем, – сказал Ярослав, отсчитывая озабоченному селянину несколько купюр. – Расседлай, напои и отпусти.

– Так они краденые, что ли? – удивился Иван.

– Кони из дворца, – пояснил Кузнецов. – Чуешь, о чем я? Не вздумай их перепродавать, иначе неприятностей огребешь целый короб.

Пристроив коней, детектив почувствовал облегчение, словно свалил с плеч тяжелую ношу. Спешенный Кравчинский тоже выглядел куда бодрее, чем конный. Обретя твердую почву под ногами, поэт принялся насвистывать веселенький мотивчик. Свой роскошный черный кафтан он великодушно подарил пугалу, сиротливо стоящему в огороде у тети Фроси. Ярослав от мундира тоже избавился без сожаления и скорбел разве что о джинсах и кроссовках, брошенных в проклятом дворце. Шпагу и пистолет он оставил себе в качестве сувениров, хотя Аполлон настоятельно рекомендовал ему от них избавиться

– Это улики, – стоял на своем детектив, которому не хотелось расставаться с коллекционным оружием.

Кравчинский только рукой махнул на причуды приятеля и принялся обхаживать свою застоявшуюся «Ладу».

К Ефросинье решили не заходить, чтобы избежать ненужных расспросов. Все-таки, когда имеешь дело с натуральной ведьмой, разумная осторожность никак не повредит. Так, во всяком случае, полагал Кравчинский, и Ярослав не стал с ним спорить. Главное сейчас было выбраться из этого странного села, чтобы потом на досуге, выспавшись, еще раз проанализировать случившееся и сделать правильные выводы. «Лада», похоже, прониклась ответственностью момента, а потому и завелась с полуоборота. Кравчинский дал по газам и вихрем пронесся по селу, поднимая за собой тучи пыли и всполошив при этом всех деревенских собак. Никаких препятствий в бегстве друзьям никто не чинил, и они без проблем вырулили на ту самую проселочную дорогу, по которой прибыли в это странное место, где за двое суток пережили столько приключений, что их должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. Ярослав с удобствами разместился на заднем сиденье, предоставив выбор маршрута Аполлону Кравчинскому, вцепившемуся в руль намертво с намерением не выпускать его из рук до конца путешествия. Кузнецов успел уже, кажется, задремать убаюканный однообразием расстилающегося за окном пейзажа, но его разбудил испуганный визг тормозов и возмущенный крик Аполлона:

– Какого черта?! Кто выпустил на дорогу эту старую лайбу?

Детектив не сразу, но сообразил, что дорогу им преградил допотопный легковой автомобиль из тех, что чудики выискивают на свалках, чтобы изумлять ими обывателей и восхищать музейных работников. Надо признать, что автомобиль был в весьма приличном состоянии, хотя годами наверняка превосходил детектива и поэта, вместе взятых. Кравчинский попробовал было дать задний ход, но, к сожалению, у «Лады» заглох двигатель. И пока поэт, чертыхаясь, пытался его запустить, из черной лайбы вылезли люди во френчах без погон, но зато с револьверами в руках. Посверкивая на солнце голенищами хромовых сапог, они решительно направились к «Ладе».

– Мама дорогая, что же это такое?! – только и успел вымолвить поэт, после чего в мгновение ока был извлечен из машины и брошен на дорогу прямо в пыль.

Ярослав благородно сдался сам. Впрочем, его покладистости расторопные молодые люди не оценили и довольно бесцеремонно обшарили карманы.

– Так, – сказал курносый и конопатый, рассматривая на свет извлеченные из бумажника купюры. – Иностранная валюта имеется в наличии.

– Это же наши деньги, – попробовал возразить Кравчинский, еще не сообразивший, в чьи руки он попал.

Зато Ярославу многое стало ясно. Он практически сразу же узнал курносого и конопатого преображенца, который вчера вечером был секундантом фон Дорна. Поменяв мундир, он приобрел иные ухватки, но лицо осталось тем же, невыразительным и слегка придурковатым.

– Ваши, ваши, – охотно согласился с поэтом конопатый. – Так, значит, и запишем.

Из «Лады» извлекли шпагу и пистолет, которые тут же были конфискованы расторопными служаками как холодное и огнестрельное оружие.

– Совсем обнаглели эти шпионы, – поделился конопатый своими наблюдениями с молчаливыми приятелями. – Разъезжают по нашей территории на иностранном автомобиле вооруженные до зубов, да еще и наших девок насилуют.

– По-моему, вы нас с кем-то спутали, – попробовал договориться с настырными обвинителями Кузнецов.

– Разберемся, гражданин, – пообещал конопатый. – Не волнуйтесь. Свою пулю вы получите без задержек.

– Вы что, сотрудники ОГПУ? – дошло наконец до Кравчинского. – Но это же не та эпоха!

– Ужо будет тебе эпоха. Шевелись, контра, Поэта и детектива запихнули в черный автомобиль, предварительно связав им руки за спиной. Конопатый с револьвером в руке сел с ними на заднее сиденье, а его товарищи разместились на переднем. Причем один из них без стеснения целил из револьвера прямо в лоб оцепеневшему Кравчинскому. В принципе, чего-то подобного можно было ожидать. У Ярослава уже возникало подозрение, что так просто их из этой, устроенной непонятно на какую дичь ловушки не выпустят. Теперь уже не было никаких сомнений в том, что эксперимент проводится масштабный и под контролем его устроителей находится вся округа.

– А куда нас везут? – спросил Кравчинский, испуганно озираясь по сторонам. – Мы же мирные обыватели, ни в чем предосудительном не замеченные. Добросовестные строители самого справедливого в мире общества.

– Заткнись, – доброжелательно посоветовали поэту.

Ярослав нисколько не удивился, когда их подвезли к уже знакомому и хорошо изученному дворцу. Правда, в этот раз никаких фонарей, украшенных затейливой резьбой, по бокам аллеи не было, да и сам дворцовый сад пребывал в явном запустении. Что касается мраморного крыльца, то оно было сильно повреждено и являло собой довольно жалкий вид. Об амурах над входом и речи не шло, создавалось впечатление, что их сшибли отсюда ударами прикладов много лет назад. Внутреннее убранство дворца тоже сильно поблекло: ни тебе блистающих полов, ни ковровых дорожек. Вместо изящной мебели стояли допотопные столы с тумбами и такого же стиля стулья, на которых, впрочем, никто не сидел, ибо зал был пуст. Кузнецова и Кравчинского повели на второй этаж по уже знакомой им лестнице и ввели в спальню с роскошным ложем. Впрочем, никакого ложа здесь не было, комната имела спартанский вид, а стены, прежде разрисованные фривольными картинками, ныне были густо замазаны жирной зеленой краской, навевающей если не тоску, то скуку. Во всяком случае, стоящий у окна человек в кожаной куртке зевал во весь рот.

– Вот, – сказал конопатый, тыкая пальцем в арестованных. – Доставили, товарищ старший оперуполномоченный.

– Вижу, – лениво отозвался тип в кожанке, в котором Ярослав без труда опознал бывшего преображенца фон Дорна. – И что прикажешь с ними делать?

Фон Дорн если и узнал Кузнецова или, точнее, поручика Друбича, то во всяком случае, виду не подал. Смотрел он на арестованных как на пустое место, всячески демонстрируя свое к ним равнодушие.

– Так ведь они, товарищ старший оперуполномоченный, девку в соседней деревне изнасиловали и убили. И деньги при них не наши. Опять же оружие. Шпионы они.

– Учишь тебя, Куликов, учишь, а все впустую. Не шпионы они, а жулики. Мазурики, понял? Оружие-то дорогое, старинное. Видать из музея? А деньги эти для таких, как ты лохов, предназначены. Какая же это валюта, если здесь на купюрах русским языком написано «сто рублей». Читать не научился?

– Виноват, товарищ Доренко, – вздохнул конопатый. – Ошиблись маленько.

– Да ладно, – махнул рукой старший оперуполномоченный, – идите, товарищи. Я с этими пережитками старого режима сам разберусь.

Стоило только подчиненным закрыть за собой дверь, как лицо старшего оперуполномоченного преобразилось. Теперь уже не было никаких сомнений в том, что Ярослава он узнал и, более того, расположен к долгой с ним беседе. Во всяком случае, он предложил арестованным присесть к столу, а сам разместился напротив. Руки поэту и детективу он, однако, не развязал, видимо, опасался недружественных действий с их стороны. Несколько томительных минут Кузнецов и фон Дорн пристально смотрели в глаза друг друга. Потом Ярослав перевел взгляд на правую кисть оппонента.

– Да, Друбич, – кивнул головой фон Дорн, – рана зажила. Но зарубка на память осталась. А вы докатились, ваше благородие! Лейб-гвардии поручик Друбич насилует девиц и грабит музеи! Как же низко пала русская аристократия.

– Бросьте кривляться, фон Дорн, – нахмурился Ярослав, – вы отлично знаете, что никого я не насиловал и тем более не убивал.

Фон Дорн подхватился с места и метнулся к двери, но, ничего подозрительного там не обнаружив, вернулся к столу почти успокоенный:

– Вы с ума сошли, Друбич, забудьте эту фамилию, иначе вас вынесут из этого здания ногами вперед. Теперь я Доренко Терентий Филиппович, прошу любить и жаловать.

– Кузнецов Ярослав, – в свою очередь представился детектив.

– Кравчинский, – назвал себя поэт, – Аполлон. Свободный художник и абсолютно лояльно настроенная к властям личность.

– И угораздило же вас, батенька. – Терентий Филиппович покачал головой. – Явная контра, что по имени, что по фамилии. Двадцать седьмой год на дворе, пора бы уже привыкнуть. Назовитесь Кривцовым или Кравцовым, на худой конец. Какие в Стране Советов могут быть Аполлоны?! Скромнее надо быть, уважаемый. Имя Афанасий куда созвучнее эпохе строительства социализма.

Очень может быть, что фон Дорн просто издевался над попавшими в беду людьми, но была в его словах тем не менее и суровая сермяжная правда. Ярослав опять засомневался по поводу бывшего преображенца. Помнит ли фон Дорн того самого поручика, с которым нынешней ночью дрался на дуэли в дворцовом саду, или же речь идет о совсем другом Друбиче, не имеющем к вчерашнему событию никакого отношения?

– Вы, надеюсь, не забыли, поручик, что за вами остался карточный должок?

– Ну как же, – вмешался в разговор Кравчинский. – Сто рублей, проигранных в трактире на Мещанской.

– Какой еще Мещанской?! – рассердился фон Дорн. – Банк мы метали в Мазурских болотах. И проиграли вы, Друбич, тысячу рублей. Считайте, вам здорово повезло, если бы не германская артподготовка, я бы вас без штанов оставил.

Ярослав факт проигрыша признал. Не имело смысла спорить с Терентием Филипповичем по столь пустяковому поводу, как тысяча рублей. Тем более что фон Дорн вроде бы не собирался требовать с бывшего фронтовика немедленной оплаты.

– Я ведь понимаю, Друбич, что вы объявились в этих местах неспроста. Может быть, поговорим начистоту?

Конечно, Ярослав и дальше мог бы разыгрывать святую простоту, выражать недоумение и даже возмущение, но это была абсолютно проигрышная позиция. Чего доброго, фон Дорн мог обидеться на своего бывшего сослуживца и просто шлепнуть его как контру, обманом проникшую в стан победившего пролетариата. Черт его знает, какими правами обладал в Далеком двадцать седьмом году старший оперуполномоченный столь почтенной организации.

– Я ищу клад, Терентий Филиппович, – доверительно наклоняясь к собеседнику, сообщил Кузнецов. – Речь идет об очень большой сумме. И, по-моему, в ваших интересах помочь мне в этих поисках, товарищ Доренко.

– Возьмем клад и махнем за кордон, – вдохновенно поддержал детектива поэт. – Бланманже будем кушать, батистовые портянки носить.

– Заманчивое предложение, – задумчиво протянул фон Дорн, достал кисет с махоркой, скрутил здоровенную «козью ножку» и принялся с упоением отравлять своих собеседников вонючим дымом.

Вежливый Аполлоша предложил бывшему преображенцу сигару, которая совершенно случайно завалялась в кармане. Фон Дорн заинтересовался предложением и даже в знак особого расположения развязал поэту руки. Пристрастие Кравчинского к сигарам, разумеется, не было тайной для Ярослава, но он полагал, что сигары остались в джинсовой куртке, брошенной здесь, в этом дворце, во время вчерашнего переодевания. Как вскоре выяснилось, детектив был абсолютно прав в своих предположениях, а ошибся он в другом: брошенная одежда вовсе не испарилась вместе с ложем и прочей роскошью, а продолжала, как ни в чем не бывало, висеть в шкафу, где по всем приметам должны были храниться деловые бумаги. Аполлон достал из шкафа сначала свои туфли, потом джинсы, а уж затем ту самую куртку, в кармане которой лежали сигары. Фон Дорн наблюдал за ним с интересом, похоже, для него было неприятным сюрпризом то обстоятельство, что какой-то тип держит в кабинете наделенного властью лица свои пожитки. Впрочем, в шкафу хранились не только вещи Кравчинского, но и барахло Кузнецова. Ярослав этому обстоятельству обрадовался, поскольку ему уже до чертиков надоело ходить в сапогах со шпорами, и он горел желанием переобуться в родные кроссовки.

– Вы не возражаете, Терентий Филиппович, если мы переоденемся? – вежливо полюбопытствовал Аполлон, развязывая между делом руки Ярославу.

Фон Дорн раскурил сигару и блаженно затянулся. Его молчание было расценено приятелями как знак согласия. Переодеваясь, Ярослав успел заметить, что в шкафу остались висеть джинсы и рубашка Коляна Ходулина. Похоже, граф Глинский так и не вошел в разум и продолжал мотаться по окрестным лесам со своей императрицей, пугая местных жителей. Впрочем, их и без Коляна было кому пугать. Любопытно все-таки узнать, откуда в этих во всех отношениях невинных местах появилась чертовщина?

– Вы что же, останавливались на ночь в этом дворце? – задал давно ожидаемый вопрос фон Дорн.

– Накладочка вышла, – извинился за свое неразумие Ярослав. – Мы никак не предполагали, что в доме нашего приятеля Глинского ныне располагается государственное учреждение.

– Вообще-то здесь находится сельский Совет. Мы заняли помещение временно. А кто он такой, этот Глинский?

– Родной племянник бывшего здешнего барина, – быстро отозвался Кузнецов. – Вы, конечно, слышали о старом графе?

– Так его, если не ошибаюсь, шлепнули еще в семнадцатом, – пожал плечами фон Дорн. – А что, старик был очень богат?

Кузнецов понятия не имел о материальном достатке убитого старого графа, но охотно подтвердил предположение старшего оперуполномоченного. А по словам развившего тему Кравчинского, старый граф Глинский буквально купался в золоте и бриллиантах.

– Значит, за этими бриллиантами вы и приехали сюда?

– Вы на редкость проницательный человек, уважаемый Терентий Филиппович, – польстил товарищу Доренко хитроумный Аполлоша. – Собственно, клад, зарытый богатым дядей, ищет его племянник Николай Глинский, а мы только помогаем озабоченному материальными проблемами человеку, причем, естественно, небескорыстно.

Нельзя сказать, что эта сочиненная на скорую руку история с кладом звучала весьма убедительно, но ведь и Терентий Филиппович Доренко не был ни старшим оперуполномоченным, ни фон Дорном. А вот кем он был на самом деле – это еще предстояло выяснить. В любом случае этот человек, а то, что перед ними человек, ни у Кузнецова, ни у Кравчинского не было никаких сомнений, был связан с теми силами, что проводили здесь какой-то эксперимент. Вот только сути этого эксперимента Кузнецов никак не мог разгадать. Абсолютно дикая мешанина времен и народов. Лейб-гвардейцы и чекисты, императрицы и разбойники, если к ним прибавить еще и виденного Коляном Ходулиным монголо-татарина, который, впрочем, мог оказаться и печенегом, то картина получалась за гранью маразма. Не хватало еще, чтобы сейчас сюда вошел товарищ Сталин с неизменной трубкой в руке и проэкзаменовал товарищей Кузнецова и Кравчинского на знание основ марксизма-ленинизма.

– А где сейчас находится Николай Глинский?

– Понятия не имею, – пожал плечами Кузнецов. – Мы высадили его на опушке леса, где у него была назначена встреча с Ефросиньей, бывшей экономкой старого графа, и в этот самый момент на нас напали ваши товарищи.

– А этот Глинский вас не надует?

– Нет, – покачал головой Аполлоша. – Слишком большой риск для него. Без нас ему не перейти румынскую границу с такой умопомрачительной суммой.

– Хорошо. – Фон Дорн решительным жестом затушил сигару. – Какой будет моя доля в этом деле?

– Пять процентов, – вежливо предложил Кравчинский. – В любом случае решать будет Глинский, все-таки именно он является законным наследником.

– Законным наследником старого графа Глинского является Советское государство, – вернул Аполлошу к суровой действительности товарищ старший оперуполномоченный.

– Виноват, – быстро поправился Кравчинский. – Десять процентов. Но учтите, Терентий Филиппович, эту сумму еще придется отработать.

– Пятнадцать процентов, – твердо сказал фон Дорн. – Без моей помощи, господа, вам отсюда не выбраться ни с кладом, ни без оного. Вас ведь заподозрили в шпионаже. Статья расстрельная.

– Уже учли, – охотно подтвердил Кравчинский. – Пятнадцать так пятнадцать, думаю, Глинский возражать не станет. В нашем теперешнем положении помощь старшего оперуполномоченного Объединенного государственного политического управления будет воистину бесценной.

После этого высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам. Расписки фон Дорн с бывшего сослуживца не потребовал, что, безусловно, характеризовало его с самой положительной стороны. Более того, товарищ Доренко пообещал товарищу Кузнецову в случае успешного завершения дела и честного дележа добычи простить ему карточный долг в размере тысячи рублей, проигранных когда-то в Мазурских болотах.


Вызванный на ковер к начальнику конопатый Куликов был строго проинструктирован по поводу дальнейшей участи арестованных. Подозрительных лиц велено было отвести в подвал дворца и запереть накрепко. Курносый был явно польщен доверием начальника. Кроме того, его распирало от гордости, что прихваченные им на дороге два типа действительно оказались опасными преступниками, требующими заботы и внимания. Арестованных Куликов повел все по той же, знакомой по вчерашним приключениям, винтовой лестнице. Для Кузнецова и Кравчинского этот дворцовый подвал успел стать почти что родным. Единственное, что огорчало Аполлона, так это отсутствие вина, которым он баловался вчерашней ночью. То ли вино выпили революционно настроенные крестьяне еще в семнадцатом году, то ли по какой-то другой причине, но добротно сработанные полки зияли пустотой, и Кравчинский ничего кроме застарелой пыли на них не обнаружил.

– Ну и что ты думаешь по поводу этого бреда? – спросил Аполлон, после того как тяжелая дубовая дверь закрылась за конопатым.

– Прежде всего, мне непонятно, как наша одежда оказалась в старом шкафу, если мы переодевались в другой комнате.

– Я ее туда еще вчера перепрятал. Вы с Коляном вечно свои шмотки разбрасываете где попало.

– Но ведь вся мебель в спальне поменялась?

– Шкаф тот же самый, – возразил Аполлон. – Я его сразу опознал.

– Любопытно. Выходит, не все в этом мире подвластно экспериментаторам.

– Хотел бы я знать, кому понадобилось разыгрывать весь этот балаган! – сердито выкрикнул Кравчинский. – То, понимаешь, средина восемнадцатого века, то первая треть двадцатого. От такой быстрой смены эпох запросто свихнуться можно. Ты мне объясни, почему они тебя называют Друбичем? Я ведь остаюсь Кравчинским. И почему Колян из Ходулина превратился в Глинского? Сдается мне, Ярослав, что именно здесь зарыта собака. Вы с Коляном далеко не случайные гости на этом празднике жизни.

– Вообще-то, Друбич – фамилия моей бабушки.

– Вот! – торжествующе заорал Аполлон на весь подвал. – Я же говорил! А Колян наверняка незаконнорожденный потомок этого местного Дракулы. Вот когда вся правда о ваших замечательных предках наружу-то полезла. Эх, не та нынче эпоха, а то я бы на вас настучал куда следует.

– Эпоха-то как раз та, – усмехнулся Ярослав, подталкивая приятеля в спину. – А из подвала нам пора выбираться. На свету договорим.

Уже знакомым подземным ходом они без проблем выбрались наружу. К сожалению, ни кареты, ни другого сколько-нибудь пристойного средства передвижения им к порогу не подали. Оставалось только вздыхать по поводу брошенной на дороге «Лады» да уныло загребать поношенными кроссовками дорожную пыль. Кравчинский настаивал на скорейшем возвращении к оставшейся без присмотра собственности. И Ярослав его обеспокоенность очень хорошо понимал. Разберут ведь в два счета на запчасти, а потом и спросить будет не с кого. А машина хоть и старенькая, но на ходу. Другое дело, что до «Лады» нужно было еще протопать добрых два десятка километров и уйдет на это часа четыре, не меньше. Ярослав предложил наведаться в деревню и забрать у Митрофанова коней.

– Наших саврасок давно уже, поди, обобществили, – вздохнул Кравчинский. – А Ванька наверняка сейчас сельсоветом заведует и шерстит почем зря зажиточных мужичков. У него к чужому добру наследственная слабость.

Аполлон, как выяснилось, не оставил своих подозрений на счет Митрофанова. Что касается Ярослава, то он все-таки сомневался, что застарелый шрам на плече может быть подтверждением только вчера полученной раны.

– Да не вчера, – возмутился Кравчинский, – а двести лет назад.

– Люди столько не живут, – отмахнулся от поэта детектив, вконец замороченный фактами, упорно не желавшими укладываться ни в какие логические умозаключения.

Спор двух приятелей разрешил все тот же Ванька Митрофанов, вывернувший из-за ближайшего перелеска верхом на вороном коне графа Глинского. Гнедого жеребца он вел в поводу. Митрофанов уже успел частично потратить заплаченные ему Ярославом за предстоящие труды деньги и пребывал по этому случаю в хорошем настроении. Увидев старых знакомых, он еще более просветлел ликом и приветственно замахал руками, едва при этом не выпав из седла.

– Здорово, разбойник, – тепло приветствовал крестьянина Кравчинский.

– Так от сексуального маньяка слышу, – не остался в долгу Митрофанов. – Вот, значит, как вы и говорили – веду коней во дворец.

Вообще-то Ярослав велел Ивану всего лишь расседлать коней и отпустить на волю, но тот, видимо, не расслышал или запамятовал, однако в любом случае ругать его было особенно не за что.

– Приказ отменяется, – сказал Ярослав. – Коней мы забираем.

– Хозяин – барин. – Ванька не стал спорить, кошкой прыгая с седла на землю.

В эту минуту Ярославу показалось, что он признал в Митрофанове разбойника. Узнал по быстрому взгляду, брошенному из-под упавшей на лоб пряди волос, и по кошачьей ловкости в движениях. Несмотря на разгульный образ жизни, Митрофанов не потерял еще ни природной силы, ни здоровья. Такой, пожалуй, мог бы стать атаманом разбойной ватажки во времена оны.

– Так как же быть с самогонным аппаратом? – спросил Ярослав.

– Верну, – клятвенно заверил Иван. – Хоть не я его украл, но своей вины не отрицаю. Вот туточки за кустиками была моя земляночка. И какая вражина туда забралась, ума не приложу?!

– Покажи мне землянку, – велел Ярослав к большому неудовольствию Кравчинского. – Может, там следы остались.

– Пошли, – коротко бросил Митрофанов, круто сворачивая с тропы в заросли.

Кравчинский тихо ругался сквозь зубы. Дался Яриле этот самогонный аппарат! Как будто других забот у них сейчас нет, как угождать подозрительной во всех отношениях ходулинской тетке. Впрочем, путь до землянки оказался недолгим. Видимо, Митрофанову лень было углубляться в лесные дебри, и он вырыл подземное убежище буквально в сотне шагов от проселочной дороги.

– Так ведь намаешься с флягой, – объяснил свою оплошность Ванька. – Брагу-то на себе пришлось бы переть.


Землянка, надо отдать старательному крестьянину должное, была обустроена на совесть. Ярослав не поленился и спустился внутрь. Пригибаться ему не пришлось, землянка уходила вглубь метра на два. Настил над головой был из хорошего теса, одолженного, надо полагать, у какого-нибудь рассеянного соседа. Справа от входа располагался топчан, на который Ярослав и присел в глубокой задумчивости. В землянке было темновато, но зато прохладно, что особенно пришлось по душе утомленному солнцем путнику.

– Вы что там, заснули? – послышался сверху рассерженный голос Аполлона Кравчинского.

Поэт был прав в своем благородном негодовании, тем не менее Ярослав не отказал себе в удовольствии еще немного посидеть в прохладе, а для очистки совести провел по топчану рукой. Ничего особенного он обнаружить здесь не рассчитывал, но, кажется, ошибся. Во всяком случае, он нащупал какую-то странную вещичку, которой вроде бы абсолютно неоткуда было взяться в землянке, вырытой Иваном Митрофановым для целей возможно предосудительных, но отнюдь не преступных.

– Ты что, баб сюда водишь? – спросил Ярослав у притихшего крестьянина.

– С чего ты взял?

Детектив поднялся с топчана и подошел к лазу. Солнечный свет, проникший в подземелье, ласково коснулся диадемы, камни которой тут же заиграли всеми цветами радуги.

– Что скажешь?

– Первый раз вижу, – растерянно почесал лохматый затылок Митрофанов.

Для более детального осмотра обнаруженного в землянке предмета детектив выбрался наружу. Оснований не верить Митрофанову у него не было. Ванька, в конце концов, далеко не дурак и вот так просто оставлять драгоценную вещь на топчане в доступной всем землянке он бы, конечно, не стал. Аполлон Кравчинский найденную Ярославом вещь осматривал с большим интересом. Эксперт не эксперт, но в драгоценных металлах и камнях поэт разбирался.

– Диадема сделана из золота, бриллианты чистейшей воды. Работа скорее всего восемнадцатого века. О цене даже не скажу. Но денег от ее продажи Митрофанову хватит на то, чтобы всю оставшуюся жизнь не выходить из запоя.

– Скажешь, тоже, – обиделся невесть на что Иван.

– Ты мне лучше объясни, друг ситный, куда дел похищенную карету? – продолжал наседать на растерявшегося аборигена Кравчинский.

– Да что ты ко мне привязался с этой каретой, – отбивался Митрофанов. – Какие в наших краях могут быть кареты? Телега – еще куда ни шло.

– А телегу у Кузиных, значит, ты украл? – насторожился детектив.

– Ничего я не крал. Телегу у Кузиных Костя Кривцов позаимствовал. Правда, без спроса. Но он ведь вернул эту телегу. Справил дело и вернул. А эти жлобы подняли хай на все село.

– Знает этот жук, где находится карета, – продолжал наседать Кравчинский. – По глазам вижу, что знает.

– Далась тебе эта карета! – с досадой воскликнул детектив.

– Так ведь эта диадема была в волосах у императрицы, – пояснил Аполлон. – Видимо, она ее обронила, а этот разбойник с большой дороги подобрал. А как, по-твоему, еще диадема восемнадцатого века могла оказаться в землянке?

Ярослав вынужден был признать, что логика в рассуждениях поэта есть, и обратить свои взоры на мирного поселянина, который в свете открывшихся фактов выглядел все менее мирным и добропорядочным. Митрофанов, надо отдать ему должное, быстро разобрался в ситуации и из обороны перешел в наступление:

– Так, может, вы эту самую бабу-артистку пришили, а фитюльку в мою землянку подбросили, дабы оклеветать честного человека и навести тень на плетень.

– Ну ты фрукт! – возмутился Кравчинский. – Допрыгаешься ты у меня, Митрофанов, сдам в ОГПУ как последнюю контру, утаившую от Советской власти несметные сокровища.

– Какое там сейчас ОГПУ! – глумливо ухмыльнулся Ванька. – Слезы.

Кузнецову намерение поэта сдать бедного крестьянина в ОГПУ показалось актом антигуманным и плохо согласующимся с либеральными убеждениями Аполлона Кравчинского. Тем более что никаких прямых улик против Митрофанова не было, а драгоценную вещь в землянке мог оставить просто прохожий.

– Где ты видел прохожих с бриллиантами в кармане? – пожал плечами Кравчинский. – И при чем тут, скажи, мои либеральные убеждения? Это же натуральный разбойник. Можно даже сказать – душегуб.

Митрофанов на «душегуба» обиделся и вознамерился пощупать скандальному поэту область лица, детективу с трудом удалось разнять расходившихся не на шутку крестьянина и интеллигента. Надо признать, что претензии Аполлона к Ивану имели под собой довольно серьезные основания, но, с другой стороны, Митрофанов мог и не знать о своих ночных похождениях, если эти похождения действительно имели место. Последнее предположение детектива хоть и было по стилю весьма замысловатым, но поэт уловил его суть и вынужден был признать, что оно не лишено оснований. Когда вокруг тебя происходит черт знает что, реальностью могут оказаться самые на первый взгляд фантастические гипотезы. После непродолжительных препирательств друзья решили разделиться. Ярославу пришло в голову, что Кравчинский имеет шанс выбраться из ловушки в одиночку. В конце концов, Аполлон к разворачивающимся здесь историям не имеет никакого отношения, в отличие от Кузнецова и Ходулина, сразу же ставших персонажами написанного каким-то безумцем романа. Нельзя сказать, что поэт с большой охотой принял предложение детектива, однако он не мог не понимать, что это шанс, и шанс, возможно, единственный.

– А что я скажу компетентным органам? – засомневался Аполлоша. – Меня же на смех поднимут или, чего доброго, отправят в психушку.

– Скажи им, что нас похитили неизвестные, – посоветовал Ярослав. – Мафия, одним словом. Которая устроила себе прибежище в бывшем графском дворце.

– Ладно, – вздохнул Кравчинский, с трудом взбираясь на вороного. – Что-нибудь придумаю. Ну, не поминайте лихом, мужики.

После столь бодрого прощального слова можно было ожидать, что Аполлоша помчится галопом, но, увы, наезднические навыки поэта были не того уровня, чтобы без особой нужды горячить коня. Ярослав очень надеялся, что Кравчинский из седла не выпадет и часика через два доберется до своей распрекрасной «Лады».

– Ты о кладе, спрятанном старым графом, ничего не слышал? – спросил у Митрофанова Ярослав.

Ванька, неодобрительным взглядом провожающий удаляющегося неспешным аллюром поэта, резко обернулся и вперил в детектива насмешливые синие глаза:

– И вас, значит, проняло. Так бы сразу и сказали. А то начали ерунду всякую городить: самогонный аппарат, телега. Карету еще какую-то этот придурок приплел. На графском кладе, брат, уже не один десяток человек в округе шизанулся. Девяносто лет уже ищут. Еще дед мой искал его. Потом отец. Я тоже мальчишкой увлекся было, да рукой махнул. Только время терять. А сперва ведь и до смертоубийств доходило. Мне дед рассказывал, что не то в конце годов двадцатых, не то в начале тридцатых здесь прямо-таки война шла вокруг графского дворца. А сейчас кроме Кости Кривцова никто, почитай, клад уже не ищет. У Кривцова-то шиза семейная. Его дед ушел как-то на графские развалины, да так его с тех пор больше никто не видел.

– Давно это было?

– Да лет семьдесят тому назад, как не более.

– Может, просто от жены сбежал?

– Особой причины для бегства у него не было, а там кто его знает – чужая душа потемки. По деревне слух пошел, что это его призрак уволок. Но слухи они и есть слухи, их к делу не подошьешь,

– Сдается мне, Иван, что диадема из этого самого графского клада. Знать бы еще, кто ее нашел и в твою землянку подбросил.

Митрофанов от удивления даже присвистнул:

– Вон оно как! А я смотрю, что это Костя по деревне сам не свой ходит. Предлагаю вчера ему выпить, а он, шельмец, нос воротит. Докопался, значит! Ну, он теперь от меня так просто не отвертится. Тут ведь литром водки не обойдешься.

Пока Митрофанов переживал удачу односельчанина в деле, казавшемся всем абсолютно безнадежным, Ярослав сопоставлял факты. Конечно, вполне мог этот шизанутый Кривцов откопать спрятанный когда-то в годы революции старым графом клад, но какое отношение все это имеет к развернувшимся вокруг совершенно фантастическим историям? Кому и зачем вдруг понадобилось реанимировать события, происходившие, оказывается, если верить тому же Ивану, в этих местах много лет тому назад?

– О! – воскликнул удивленно Митрофанов. – Откуда эта старая рухлядь взялась на наших дорогах?

Ярослав, разумеется, с первого же взгляда узнал автомобиль доблестных сотрудников ОГПУ, на бежать уже было поздно. Впрочем, как тут же выяснилось, и не от кого, ибо за рулем черного рыдвана сидел фон Дорн, он же Терентий Филиппович Доренко, приветливо машущий рукой недавнему арестанту.

– Бери коня и дуй отсюда, – посоветовал Ивану Кузнецов, – пока тебя органы не замели.

Митрофанов совету внял. Подхватив под уздцы гнедого, он круто свернул с проселочной дороги в густые заросли.


Ярослав дождался допотопного автомобиля и без задержки запрыгнул на его заднее сиденье. Фон Дорн ударил по газам, и машина понеслась по пыльному тракту с прытью, которой детектив от нее никак не ожидал.

– Удивили вы меня, Друбич! – возмущенно проговорил фон Дорн. – Какого черта вы прохлаждаетесь в километре от дворца на виду у моих подчиненных? Мы же договорились встретиться ночью. Я уже объявил вас в розыск.

– Обстоятельства изменились, – спокойно отозвался Кузнецов, бросая на сиденье рядом со старшим оперуполномоченным роскошную диадему.

Фон Дорн был потрясен настолько, что едва не вылетел с проселочной дороги с фатальными для автомобиля и его пассажиров последствиями. Рука его, потянувшаяся к драгоценной игрушке, довольно заметно подрагивала.

– Откуда у вас диадема императрицы, Друбич? – не удержался фон Дорн от вопроса.

– А почему вы решили, что это диадема принадлежала императрице, а не графине Глинской, скажем? – вежливо полюбопытствовал Ярослав.

Фон Дорн смутился. Видимо, по нечаянности он выболтал тайну, которой не собирался делиться с бывшим однополчанином. Теперь у Ярослава уже не оставалось сомнений в том, что Терентий Филиппович прибыл во дворец Глинского неспроста. Его тоже заинтересовал клад старого графа. Более того, он, вероятно, имел кое-какое представление о том, что именно спрятал граф.

– Однажды, уже очень давно, моя тетушка поведала мне одно семейное предание. Именно из ее уст я впервые услышал вашу фамилию, Ярослав. По ее словам, некий поручик Друбич в восемнадцатом веке убил моего предка, причем убил подло из-за угла. А причиной тому была диадема, подаренная императрице Петром Третьим во время бракосочетания. Очень темная история связана с этой диадемой. История, бросающая тень не только на Екатерину Великую, но и на графа Глинского. Кстати, среди окрестных крестьян до сих пор бытует мнение, что тогдашний Глинский, к слову, убитый все тем же Друбичем. был вампиром. И якобы он орудует здесь до сих пор, охраняя фамильные сокровища. Вас это не пугает, Ярослав? Чего доброго, этот призрак вздумает отомстить вам за коварство вашего предка.

– Спасибо, что предупредили, Терентий Филиппович. Я буду настороже. А что касается диадемы, то я нашел ее в землянке неподалеку отсюда. Случайно.

Фон Дорн остановил машину и повернулся к Ярославу, в глазах его читалась насмешка:

– Воля ваша, Друбич, говорить мне правду или скрывать ее. Но хочу вас предупредить, без моей помощи вам отсюда не выбраться.

– Я с вами вполне искренен, фон Дорн. По моим сведениям, клад старого графа раскопал некий Кривцов, местный житель. Видимо, он прятал свои сокровища в той самой землянке, где я нашел диадему. Есть и еще одно прискорбное обстоятельство: куда-то пропал законный наследник, я имею в виду молодого Глинского. Он должен был изъять сокровища из потайного места и вернуться в село.

– Вы полагаете, что этот Кривцов выследил молодого графа и убил его в тот самый момент, когда тот возвращался с фамильными драгоценностями?

– Во всяком случае, у меня есть основания так полагать.

– Вы знаете, где живет этот Кривцов?

– Знаю. Но вряд ли он прячет добытые сокровища в селе. Скорее всего, он зарыл их либо в землянке, либо где-то около нее. Сегодня ночью он наверняка попытается перепрятать клад, и у нас появится шанс ухватить его за хобот.

Ярослав далеко не был уверен, что его предположения насчет Кости Кривцова, которого он знал, к слову, только со слов Ваньки Митрофанова, верны. Более того, детектив был почти стопроцентно уверен, что засада, которую он собирался организовать, будет пустой тратой времени, но у него не было другого выхода. Надо было занять чем-то въедливого фон Дорна, пока Аполлоша Кравчинский мобилизует в городе компетентные силы для борьбы с нечистой силой, невесть откуда появившейся в мирном селе. До темна было еще никак не меньше четырех часов, и Ярослав рассчитывал провести это время с пользой. А проще говоря, отоспаться. Фон Дорн ему мешать не собирался, ибо, похоже, посчитал выдвинутую поручиком Друбичем версию вполне правдоподобной. Машину они загнали в кусты неподалеку от землянки и набросали сверху веток. Маскировка получилась так себе, и любой зрячий человек обнаружил бы автомобиль с расстояния двадцати шагов, но в темную пору разглядеть что-либо будет попросту невозможно.

Ярослав с удобствами устроился на заднем сиденье, предоставив фон Дорну почетную обязанность сторожить безлюдную проселочную дорогу, и уснул почти мгновенно. Разбудил его все тот же беспокойный старший оперуполномоченный. Детектив не сразу сообразил, где находится, поскольку вокруг царила непроглядная тьма, зато хорошо расслышал шипение, которым осторожный напарник предупреждал его об опасности.

– Кажется, идет, – едва слышно выдохнул фон Дорн.

Ярослав уже и сам слышал отчетливый треск ломающихся под ногами сучьев. Ночь была звездной, но ущербная луна давала слишком мало света для того, чтобы в подробностях разглядеть приближающегося человека. Кажется, это был мужчина довольно высокого роста. К землянке он подошел почти вплотную, но вниз спускаться не стал. Несколько томительных секунд незнакомец простоял в неподвижности, потом стал медленно отсчитывать шаги. Сделал он этих шагов не больше десятка, так, во всяком случае, показалось Ярославу, потом наклонился и стал быстро перебирать руками. Фон Дорн приоткрыл дверцу и вытащил из висевшей на поясе кобуры револьвер. До занятого важной работой человека им предстояло пройти не более двух десятков шагов. Фон Дорн успел сделать только полшага. Лесная поляна вдруг огласилась гиканьем и свистом и перед изумленными наблюдателями предстала целая ватага конных, числом никак не менее десятка. Вспыхнули факелы, и Ярослав с изумлением узнал в одном из всадников облаченного в отливающий кровью кафтан Коляна Ходулина, судя по всему и возглавлявшего этот дикий отряд. Человек, за которым вели охоту сразу с двух сторон, оказался на редкость проворным, ему почти удалось выскочить из круга всадников, но если судить по торжествующим крикам из ближайших зарослей, далеко убежать ему все-таки не дали. В зыбком свете факелов довольно трудно было разобрать, что же происходит на поляне. Кажется, незнакомого Ярославу мужика явили пред светлейшие очи графа Глинского, не слезая с седла, ткнувшего незнакомца сапогом в лицо. Тот еще, по всему видно, был феодал. Неизвестного связали и бросили на спину заводного коня. После чего вся ватага с гиканьем сорвалась с места и скрылась из поля зрения заинтересованных наблюдателей.

– Чудовищно! – прошептал фон Дорн. – Это же призраки, Друбич! Понимаете? Призраки!

Ярослав очень даже хорошо понимал всю нелепость происходящего. А пикантность ситуации состояла в том, что возмущение по этому поводу выражал субъект, которого смело можно было причислять к тому же разряду. Разумеется, Кузнецов, как человек деликатный, не стал высказываться на эту тему вслух, а всего лишь предложил своему напарнику завести мотор и последовать за удалившимися налетчиками.

– Вы с ума сошли, Друбич! – возмутился фон Дорн. – Вы хоть соображаете, кого собираетесь преследовать?

– Я не исключаю, что это просто маскарад, – спокойно отозвался Кузнецов. – Этот ваш призрак очень уж похож на одного моего знакомого.

– Вы имеете в виду племянника старого графа?

– Именно, дорогой фон Дорн. Посадить мужиков в седла, нацепить алый кафтан – для этого много ума не надо. Зато какой эффект! Даже вы испугались.

Пристыженный старший оперуполномоченный нехотя завел мотор и вырулил на проселочную дорогу, на которой еще не осела пыль, поднятая копытами коней разбойного отряда. Эта пыль очень хорошо была видна в тусклом свете автомобильных фар.

– Чего доброго, они услышат шум работающего мотора, – опасливо заметил фон Дорн.

– Это вряд ли, – возразил Ярослав. – Из-за топота копыт им ничего не слышно. Главное – не потеряйте их след.

Последнее было легче сказать, чем сделать. Тьма вокруг стояла непроглядная. К счастью, разбойная кавалькада уходила при свете факелов, и у преследователей появился шанс выяснить, куда направляются эти люди. У Ярослава были кое-какие основания полагать, что проселочная дорога выведет их к избушке на курьих ножках, где ему уже удалось побывать минувшей ночью.

– Возьмите, – протянул фон Дорн Ярославу револьвер, – на всякий случай.

Кузнецову, разумеется, доводилось стрелять из разного вида оружия, но с наганами он сталкивался впервые, а потому детектив не без интереса ощупал стреляющую игрушку. Судя по всему, это было куда более серьезное орудие убийства, чем то, которым он действовал прошлой ночью. Пока что стрелять Ярослав не собирался, но кто знает, как будут разворачиваться события дальше.

– Притушите фары, – посоветовал фон Дорну Кузнецов. – Кажется, мы приехали.

Дальше пришлось передвигаться пешим порядком, ориентируясь на свет факелов и шум, доносящийся из зарослей. Фон Дорн споткнулся о какой-то сук и едва не упал. Кузнецов успел подхватить падающего старшего оперуполномоченного, чем, возможно, уберег того от травмы. Фон Дорн чертыхнулся сквозь зубы и тут же зажал себе рот рукой. И было чего опасаться, ибо следопыты уже почти вплотную приблизились к преследуемым. Ярослав оказался прав в своих предположениях. Граф Глинский действительно вывел свой отряд к лесной избушке, где распоряжалась ведьма Ефросинья. Детектив вспомнил, что в прошлый раз ему так и не удалось попасть на прием к оракулу, и очень надеялся, что повторный визит окажется более удачным. Кем бы ни был этот прорицатель грядущего, но, возможно, как раз он и является главным режиссером стремительно разворачивающегося спектакля.

Кузнецов с фон Дорном спрятались за деревьями, росшими на краю полянки, шагах в тридцати от входа в избушку. Видимость отсюда была неплохой, а вот слышали они далеко не все, и это обстоятельство весьма Ярослава огорчило. Дело в том, что на пороге избушки стояли граф Глинский и Ефросинья и о чем-то горячо спорили. Из их разговора Ярослав уловил только одно слово «диадема». Судя по всему, именно за диадемой охотился этой ночью граф Глинский, но у схваченного в лесу незнакомца ее обнаружить не удалось, по одной очень простой причине: диадема лежала сейчас в кармане куртки Ярослава Кузнецова, и он осторожно ощупывал ее пальцами. Детективу в голову пришла одна идея, к реализации которой он немедленно приступил.

– Вы куда? – Фон Дорн схватил его за руку.

– Женщина, что стоит рядом с молодым Глинским, – это Ефросинья, экономка старого графа. Я вам о ней говорил, фон Дорн. Стойте здесь и ничего не бойтесь. В крайнем случае, если мне не удастся договориться с этими людьми, возвращайтесь к машине.

Уверенный тон Ярослава успокоил старшего оперуполномоченного, во всяком случае, тот не стал чинить детективу препятствий. Кузнецов не таясь приблизился к избушке. Его появление вызвало ропот среди собравшейся почтенной публики. Но, к счастью, Ярослав был тут же опознан и ни кем-нибудь, а самим графом Глинским, правда, встретившим старого знакомца не слишком любезно:

– Какого черта, Друбич, где вы пропадали?!

Вопрос был, конечно, резонный, но, между прочим, и Ярославу было что предъявить по этому случаю своему визави. Однако он оказался скромнее Коляна Ходулина и оставил пока что свои вопросы до лучших времен.

– Вы, кажется, что-то потеряли, граф?

– Да, Друбич, потерял. А этого сукина сына я наизнанку выверну, но утраченное верну. Вздерните его над огнем!

Пытать, разумеется, собирались не гвардии поручика Друбича, а несчастного мужика, пойманного в десяти верстах отсюда, у землянки, вырытой в недобрый час Ванькой Митрофановым. Вид у пленника был не то чтобы испуганным, а буквально ошалелым. Понять его, конечно, можно было. Каково несчастному крестьянину века двадцать первого оказаться в лапах у монстра века восемнадцатого. Мужик, видимо, считает, что имеет дело с призраками. Скорее всего, у него язык отнялся от переживаний.

– Твоя фамилия Кривцов? – спросил Ярослав у пленника, которого крепко держали за руки два ражих холопа, пока их расторопные товарищи, выполняя приказ графа, разводили костер.

– Ага, – шмыгнул носом мужик и вскинул на детектива круглые от страха глаза. – Константин я. Червей решил накопать для рыбалки, а тут, вишь, какая оказия.

– А утром не мог накопать, что ли? Чего ты среди ночи подхватился?

– Так ведь на зорьке решил порыбачить, – зачастил Кривцов. – Как на духу говорю. А там землянка Ванькой Митрофановым выкопанная. От нее до речки рукой подать. Пережду, думаю, на топчане пару часиков, до рассвета-то всего ничего.

Черт его знает, Ярослав не стал бы вот так с бухты-барахты отвергать выдвинутую незадачливым рыболовом версию. В конце концов, могут же быть у нормального человека заботы, никак не связанные с тем бедламом, который завертелся в округе? Но у графа Глинского на этот счет имелось свое мнение, и он непременно бы подпалил Кривцову шкуру, если бы не вмешательство детектива.

– Вы, случайно, не эту вещицу ищете, ваше сиятельство?

Граф Глинский вцепился в диадему обеими руками, глаза его сверкнули сумасшедшим огнем:

– Ну, наконец-то. Где вы ее нашли, Друбич?

– Отобрал у того самого разбойника, что угнал карету императрицы. Возможно, ее величество обронила вещицу во время бешеной скачки по лесу.

– А где разбойник? – сверкнул безумными глазами граф.

– Пришлось его отправить в мир иной, – соврал на всякий случай Кузнецов, дабы у Глинского не возникло желания попортить шкуру еще и Ваньки Митрофанова.

Кузнецов ждал вопросов по поводу одежды, не совсем соответствующей эпохе, но графу было не до того, как выглядит в эту ночь лейб-гвардии поручик Друбич. Детектив уже собрался вздохнуть с облегчением, но тут прозвучал сначала один выстрел, потом второй. Стреляли из револьвера. То ли у фон Дорна сдали нервы, то ли его обнаружили по несчастливой случайности, но так или иначе, а влип он как кур в ощип. Не помогло ему даже явное превосходство в вооружении. Старшего оперуполномоченного скрутили расторопные холопы графа Глинского и приволокли пред светлы очи барина, который при виде своего злейшего врага буквально побурел от гнева.

– Я так и знал, что он нас выследит. Вздернуть его на осине!

Ярослав еще и рта не успел раскрыть для протеста, а расторопные холопы уже накинули на шею фон Дорна пеньковую веревку. Детективу не оставалось ничего иного, как посетовать на лютость своего старого приятеля. Вот ведь как эпоха отражается на человеке: кто бы мог подумать, что рубаха-парень Колян Ходулин способен на такие противоправные действия. Натуральный Дракула.

– Друбич, мы же с вами договорились! – воззвал к Ярославу фон Дорн, не понимающий, за какое преступление его собираются вздернуть. Откуда же бывшему штабс-капитану, а ныне старшему оперуполномоченному было знать, что казнят его за грехи предка. Разумеется, Ярослав не мог остаться безучастным к творящейся на его глазах несправедливости. Кем бы там ни был этот невесть откуда взявшийся в начале двадцать первого века старший оперуполномоченный ОГПУ, но его реакция на предстоящую казнь была самая что ни на есть человеческая.

– Послушайте, граф, мы действительно договорились с фон Дорном, – вмешался в творимое на его глазах безобразие Кузнецов. – Человек искренне раскаялся и готов верой и правдой служить матушке-императрице. Он не следил за нами, это я его сюда привел.

– Этот человек мне не нравится, Друбич. Я оставлю его в живых, но с этой минуты вы отвечаете за его лояльность нашему делу головой. Пусть убирается.

Глинский отвернулся к Ефросинье, спокойно стоявшей все это время в проеме дверей лесной избушки и наблюдавшей за происходящим. Граф передал ей полученную от Ярослава диадему, колдунья поднесла ее к ближайшему факелу и, видимо, осталась довольна осмотром.

Кузнецов взял под руку фон Дорна и вывел его из круга недоброжелательно настроенных бородатых лиц:

– Значит так, Терентий Филиппович, вы сейчас прихватите с собой нашего нового знакомого Константина Кривцова и тихонечко уберетесь отсюда на своей таратайке. Встретимся мы с вами во дворце. Вот там я вам все объясню.

– Один вопрос, Друбич, бога ради – это призраки или люди?

– Увы, Терентий Филиппович, по-моему, это все-таки призраки. А вот откуда они взялись, это нам с вами еще предстоит выяснить. Не задерживайтесь, граф может еще передумать. А с привидением вашей уважаемой конторе не совладать. Его даже к стенке поставить нельзя.


Наблюдая за тем, как приговоренные фон Дорн и Кривцов покидают место несостоявшейся казни, Кузнецов мучительно пытался понять, по каким правилам раскручивается эта безумная история. Или в безумии нет и не может быть никакой логики? Будь старший оперуполномоченный реальным лицом вроде того же Константина Кривцова, в недобрый час вздумавшего порыбачить, тогда дело другое. Но ведь фон Дорн такой же персонаж спектакля, как и императрица, и Глинский, и преображенцы с фрейлинами. Точнее, он персонаж другого спектакля, сюжет которого разворачивается в конце двадцатых годов прошлого века. По идее персонажи этих двух спектаклей не должны пересекаться, тем более что в спектакле века восемнадцатого уже есть свой фон Дорн, тот самый, с которым поручик Друбич успел подраться на дуэли. Здесь, правда, возможен один вариант, весьма и весьма фантастический. А что, если фон Дорн и тогдашний поручик Друбич в конце двадцатых годов встречались с призраком графа Глинского, умершего в веке восемнадцатом? Как-то уж очень подозрительна эта осведомленность старшего оперуполномоченного о событиях, происходивших в средине восемнадцатого века в малоприметной деревушке, вдали от столичных центров. Что за потрясающее воображение событие здесь произошло, если тетушка фон Дорна рассказала о нем своему племяннику аж сто пятьдесят лет спустя? Кузнецов рассчитывал получить ответ у оракула, который, возможно, один обладал информацией о разворачивавшихся в этих местах на протяжении двух с половиной веков действиях, но, увы, ему не повезло и в этот раз. Свидание с загадочным существом, похоже, откладывалось. Во всяком случае, граф Глинский уже вновь был в седле. Ярославу, дабы не оставаться в одиночестве в сумрачном лесу, пришлось следовать за безумным Коляном и его верными холопами. Ватага с гиканьем понеслась по лесу навстречу набегающему рассвету. Бешеная скачка закончилась у знакомого дворца, вновь принявшего свое первоначальное обличье. Ярослав с удивлением обнаружил посреди аллеи под погашенным фонарем сиротливо стоящую «Ладу» Кравчинского. Сам Аполлон, заложив руки за спину, прогуливался перед крыльцом, любуясь изумительным фасадом волшебного дворца.

– Любопытно было бы узнать, – хмыкнул, спешиваясь, граф Глинский, – где этот чертов иностранец добыл столь чудовищную карету. Ничего более уродливого мне в жизни видеть не доводилось. А я повидал мир, Друбич.

При виде Кузнецова, Кравчинский раскинул руки в стороны, этот жест можно было расценивать и как братское приветствие и как извинение за невыполненное задание. Ярослав уже понял, что поэту не удалось выбраться из ловушки.

– Все дороги ведут в Рим, – подтвердил догадку детектива поэт. – Куда бы я ни поворачивал, «Лада» неизменно привозила меня к этому дворцу. В конце концов я плюнул на это дело и решил просто выспаться. А что, мы с тобой опять одеты несообразно эпохе?

– Я жду вас в гостиной, господа, – бросил граф Глинский, взбегая на мраморное крыльцо.

Ярослав, честно говоря, надеялся, что с рассветом Колян Ходулин слегка придет в себя, но ошибся. Его старый приятель до того врос в шкуру покойного графа, что вылезать из нее не собирался, похоже, даже на время.

– Пошли в костюмерную, – вздохнул Аполлон. – Не идти же к аристократическому столу в плебейской джинсе.

Дворец был пуст, если не считать, разумеется, обслуги. Не было ни фрейлин, ни преображенцев, ни местных помещиков, позапрошлой ночью танцевавших в его главной зале. А в остальном здесь практически ничего не изменилось. Все та же дивная мебель, все та же красная ковровая дорожка на лестнице, ведущей на второй этаж. Кравчинский мимоходом заглянул в спальню с роскошным ложем и указал Ярославу на знакомый шкаф. Этот шкаф единственный из всей имевшейся в наличии мебели перемещался из эпохи в эпоху практически в неизменном виде. Аполлон извлек из него оставленные в двадцать седьмом году двадцатого века вещички века восемнадцатого, включая шпагу гвардии преображенца и даже его пистолет. Не хватало только мундира и черного кафтана, в котором блистал на балу граф Калиостро. Но в черном кафтане теперь блистает пугало на огороде у тети Фроси, а мундир так, видимо, и висит на плетне, где его оставил Ярослав. Впрочем, запасной мундир нашелся в соседней комнате, которую Аполлон окрестил костюмерной. Так что к графскому столу друзья вышли при полном параде, весьма довольные собственным видом, но крайне огорченные нелепостью ситуации, в которой пребывали уже третьи сутки.

За столом кроме графа Глинского сидела еще и Катюша, чем-то очень сильно расстроенная. Впрочем, на вежливый поклон поручика Друбича она ответила довольно любезным кивком. На столе помимо разносолов, приличествующих богатому аристократическому дому, стояло уже знакомое приятелям вино. При виде бутылок Аполлон воспрянул духом. Уж коли судьба-злодейка или нечистая сила удерживает его в этом забытом Богом и начальством краю, то надо хотя бы провести время с пользой для желудка.

– Ее величество убыли в столицу? – спросил Калиостро у Глинского, закусывая кисленькое винцо зайчатиной.

– Императрица находится в своем поместье в пятидесяти верстах отсюда, – неохотно откликнулся граф.

– Я так понимаю, что ваша встреча с оракулом не состоялась?

– Вы правильно понимаете, Калиостро. Оракулу нужна диадема, теперь она у нас есть. Я уже послал гонца к ее величеству. Думаю, что сегодняшней ночью удача от нас не отвернется.

Ярославу очень хотелось спросить, зачем оракулу понадобилась диадема, но он промолчал, боясь насторожить и без того взвинченного Глинского. Куда более перспективным ему казался разговор с Катюшей, которая, надо полагать, не станет ничего скрывать от любимого человека. Любимым человеком сестры графа Глинского был, разумеется, не детектив Кузнецов, а лейб-гвардеец Друбич. И когда после завтрака Катюша выразила желание прогуляться по саду, Ярослав с удовольствием вызвался ее сопровождать.

Надо сказать, что окрестности дворца Глинских выглядели весьма живописно. Кузнецов получил немалое удовольствие, прогуливаясь с дамой по парковым аллеям. Как человек городской, он с трудом отличал липу от осины и ясень от дуба, так что консультации Катюши пришлись как нельзя кстати. Передохнуть они остановились в беседке, расположенной в самом уютном и потаенном уголке парка. Отсюда открывался вид на реку и чудесный пустующий пляж. Ярослав вслух пожалел, что за делами и заботами так и не удосужился за два дня окунуться в речку, хотя погода явно к этому располагала. Катюша никак на слова Ярослава не откликнулась. Просто стояла, опершись рукой на перила, и смотрела на медленно бегущую воду. Поручику Друбичу самое время было ее поцеловать, но для Ярослава трудность состояла в том, что он был все-таки Кузнецовым. Уставшая ждать Катюша сама проявила инициативу, и Ярослав с охотою откликнулся на ее зов. Возможно, они не ограничились бы объятиями и поцелуями, но мешала непривычная одежда. Катюша спохватилась первой и отпрянула от чрезмерно увлекшегося поручика.

– Всему свое время, Друбич. Николай обещал дать согласие на наш брак, когда эта история благополучно завершится.

– Я делаю все, что в моих силах, – вздохнул Ярослав, – хотя не совсем понимаю, кто он такой, этот оракул, и почему императрице так необходимо знать его мнение.

– Мне тоже многое непонятно, Друбич. Но Николай знает больше. Не говоря уже о Ефросинье.

– Но откуда он взялся, этот оракул, и какими возможностями обладает?

Прежде чем ответить, Катюша выглянула из заросшей вьющимися растениями беседки и понизила голос до шепота:

– Оракул – страшная тайна рода Глинских. Ему служат только женщины. Это связано с теми старыми языческими культами, что процветали здесь в дохристианскую эпоху. Мои дедушка и бабушка были отлучены от церкви еще при Петре Великом, но, к счастью, дело удалось замять. А император даже проявил интерес к оракулу и, по слухам, правда не подтвержденным, имел с ним продолжительную беседу перед каким-то важным событием.

Только мистики Ярославу сейчас и не хватало. Будучи человеком прагматичным и прогрессивно ориентированным, он скептически взирал на астрологическую дурь, которой в последнее время увлеклась наша общественность, утомленная диалектическим материализмом. Что же касается русского язычества, то из тогдашних богов он знал только Ярилу, по той простой причине, что носил имя Ярослав и возникшее на его основе прозвище.

– А что тебе лично нужно от оракула? – Кузнецов пристально посмотрел на смутившуюся Катюшу. – Почему ты согласилась участвовать в этом небезопасном языческом обряде?

– Тсс, – приложила палец к губам девушка, – ты узнаешь все, когда придет срок. А пока тебе следует довериться мне. Или ты боишься, Ярослав?

– Ничего я не боюсь. – Кузнецов пожал плечами. – Я за тебя беспокоюсь.

– За меня ты беспокоишься напрасно. Этот обряд проходят все женщины из рода Глинских, и еще не было случая, чтобы хоть одна из них пострадала. А вот с мужчинами дело сложнее. Но я ведь тебя честно предупреждала об этом, Ярослав.

Кузнецов не помнил, чтобы между ним и Катюшей был разговор на эту тему. Но Катюша имела в виду своего жениха Друбича. Этот лейб-гвардеец начал уже всерьез Ярослава раздражать, его не устраивало, что понравившаяся ему девушка любит кого-то другого. Впрочем, возможно, Ярослав ошибается и поручика Друбича, вполне вероятно бывшего его предком, любила совсем другая Катюша, чьи воспоминания сохранила Катюша нынешняя. Словом, ситуация складывалась настолько запутанная, что Кузнецов уже и сам не смог бы точно сказать, какая девушка ему больше по душе, та, с кем он познакомился в доме тети Фроси, или нынешняя. Хотя, по сути, это, безусловно, одна и та же девушка. Но ведь и мысли, гуляющие в этой прекрасной головке, тоже кое-что значат. Взять того же графа Глинского. По обличью он вылитый Колян Ходулин, которого Ярослав за двадцать пять прожитых в одном дворе лет изучил как облупленного, но ведь мыслит и ведет себя этот человек как истинный вельможа века восемнадцатого. Вот так влюбишься в девушку, а потом, когда наваждение рассеивается, вдруг выясняется, что перед тобой совсем другой человек. Справедливости ради надо заметить, что подобные казусы случаются и без участия всяких там языческих оракулов. Ярослав уже имел возможность убедиться в этом на собственном опыте.

– Нам надо отдохнуть, – сказала Катерина. – Не дуйтесь, Ярослав, я вас люблю, и давно бы уже стала вашей, но в обряде должна участвовать девственница. Так заведено исстари, и не мне ломать обычаи. Потерпите до ближайшей ночи, и все у нас с вами будет хорошо.

Надо признать, что Катюша высказалась даже определеннее, чем Ярослав от нее ожидал. И это неожиданное признание накладывало на него серьезные обязательства. Речь-то ведь шла о браке, пусть и совершенном по языческому обряду. Во всяком случае, Катюша придавала этому событию исключительное значение. А вот Ярослав далеко не был в себе уверен. Но ему не хотелось обманывать девушку. Брак поручика Друбича с Катюшей Глинской – это одно, а брак Ярослава Кузнецова с Екатериной Ходулиной – это другое. Не могут же эти два события слиться в одно, пусть даже по воле какого-то там оракула.

Аполлона Кравчинского Ярослав нашел в покоях, отведенных графом своим дорогим гостям. Поэт возлежал на софе изумительной по красоте работы и задумчиво курил сигару. Одет он был в роскошный расшитый золотой нитью восточный халат, и, что называется, вписывался в интерьер.

– Ты знаешь, мне тут в голову пришли потрясающие строки: «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты, тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты».

– Замечательно! – искренне восхитился Ярослав.

– Увы, – вздохнул Аполлон, – к сожалению, эти строки приписывают некоему Алексею Константиновичу Толстому. Хотя, ты свидетель, я обнародовал их раньше аж на целый век.

– Трепло, – обиделся Ярослав на обманщика Калиостро.

Кравчинский выпустил к потолку целый клуб дыма и блаженно дрыгнул ногой. Кажется, ему начинал нравиться восемнадцатый век. Ярослав решил слегка подпортить ему настроение:

– Сегодня ночью нам предстоит участие в каком-то языческом обряде, возможно даже непристойного характера.

– Да ты что! – Кравчинский мгновенно принял сидячее положение. – Оргиастический культ?

– Ты, разумеется, можешь уклониться. Никто на твоем участии настаивать не будет.

– А вот это дудки, – возмутился Аполлон. – Я, можно сказать, тысячи верст проделал на перекладных от самого города Парижа, дабы проникнуть в тайны местных колдунов, а ты хочешь лишить меня такого зрелища.

Ярослав поначалу принял слова Кравчинского за бред и даже слегка испугался, не подхватил ли Аполлон местную болезнь, заразившись ею от того же Коляна Ходулина, но, как вскоре выяснилось, беспокоился он совершенно напрасно, поскольку его приятель впал всего лишь в поэтический раж.

– Есть одно неприятное обстоятельство, дорогой Калиостро. Если верить нашему хорошему знакомому Терентию Филипповичу Доренко, то его предка фон Дорна убил не кто иной, как поручик Друбич. И этот же Друбич, согласно тому же источнику, отправил на тот свет и местного Дракулу – графа Глинского.

– Ну и что?

– Так ведь Друбич это я. Именно мне сегодня предстоит вступить в брак с Екатериной Глинской.

– Это Катька тебе сказала?

– Допустим. Но если свершится это событие, то почему бы не свершиться другому?

– То есть ты убьешь Коляна Ходулина?

– Выходит что так. Я боюсь, что после встречи с оракулом нам придется доигрывать взятые на себя роли. Мы ведь не знаем, с какой целью сюда приезжал тот Друбич. Возможно, им двигала не только любовь к сестре графа. Говорили же тебе фрейлины, что этот лейб-гвардеец еще тот типчик.

– Авантюрист, – охотно подтвердил Кравчинский, – за которым числится множество темных дел. Поздравляю тебя с таким предком, Кузнецов. Но фон Дорна ты не убил?! А ведь должен был убить, Ярила! И твой предок тогда, в восемнадцатом веке, сделал это не моргнув глазом.

Ярославу пришло на ум, что Аполлон в своих предположениях скорее всего прав. Более того, поручик Друбич убил тогда не только фон Дорна, но и, возможно, Ваньку Митрофанова, который именовался как-то по-другому.

– Ванькой Каином он звался, – неожиданно проявил осведомленность в делах давно минувших Кравчинский. – Я сегодня специально завел разговор об этом с Глинским. Отъявленным мерзавцем был этот Ванька, загубившим не одну христианскую душу. Так что отдельное вам спасибо, господин поручик, от местных жителей.

Тем не менее смерть Ваньки Каина не повлекла за собой смерти Ивана Митрофанова, исполнявшего роль атамана шайки разбойников в этом спектакле. Это обстоятельство, во-первых, сильно облегчало совесть Ярослава Кузнецова, а во-вторых, возможно, указывало путь, по которому следует идти.

– Хочешь сказать, что насильственная смерть вернет того же Коляна Ходулина в естественное состояние? – прищурился в сторону приятеля Кравчинский.

– Можно сделать и такое предположение, – осторожно отозвался Кузнецов.

– А вот в этом я как раз и не уверен, Ярослав. – Кравчинский покачал головой. – Не мы с тобой режиссеры и драматурги этого спектакля. Ванька Каин умер в предписанный сюжетом срок, до конца сыграв ту роль, для которой его предназначали. Что касается Коляна Ходулина, то нашему приятелю еще, похоже, очень многое предстоит сделать. Боюсь, что тебе не позволят его устранить, а если ты попытаешься это сделать, то далеко не факт, что наш друг воскреснет. Актерское самоуправство всегда раздражает драматургов и режиссеров, и санкции против ослушников последуют незамедлительно.

После недолгого размышления Кузнецов пришел к выводу, что Аполлоша, скорее всего, снова прав. Разумеется, стрелять направо и налево Ярослав не собирался, ему просто хотелось понять правила, по которым развивается эта игра, чтобы не оплошать в ответственный момент. И, уж конечно, неплохо было бы просчитать ситуацию наперед, тем более что кое-какими сведениями о целях участников драмы они располагают.

– А что ты конкретно имеешь в виду? – удивился Кравчинский.

– И Глинскому, и Терентию Филипповичу Доренко нужна диадема, но не сама по себе, а как ключ к какой-то тайне, дающей ощутимые дивиденды. У меня сложилось впечатление, что старший оперуполномоченный знает, что ищет. Известно ему и о том, что эти поиски сопряжены с риском потерять не только жизнь, но и бессмертную душу.

– А откуда ты знаешь, что этот Доренко-Дорн вообще существовал, может, это мифический персонаж?

– Нет, Аполлон, в том-то все и дело, что старший оперуполномоченный реальное лицо, иначе он не был бы интересен оракулу, или режиссеру, как ты изволишь выражаться, и тот не стал бы выводить его на сцену в качестве персонажа.

– Хочешь сказать, что и режиссер ищет что-то, давно утерянное, перелистывая страницы своей памяти?

– Нет, он не просто перелистывает страницы, он выстраивает сюжет, который неизбежно должен привести его к какому-то нужному результату.

– И кем может оказаться этот таинственный режиссер, по-твоему?

– Понятия не имею, – пожал плечами Ярослав. – Возможно, инопланетянином. Но в любом случае это не первая его попытка получить искомое. Две предыдущие закончились провалом. Видимо, проанализировав собственные ошибки, он внес коррективы в свою работу.


Друзья успели не только обсудить свои приключения минувших дней, но и недурно выспаться накануне предстоящей трудной и беспокойной ночи. Разбудил их сам граф Глинский. За окном уже смеркалось. Колян находился во взвинченном состоянии, судя по всему, его не на шутку тревожила предстоящая встреча с таинственным оракулом. Поужинать они все-таки успели. Карета императрицы остановилась у крыльца, когда уже совсем стемнело. Нынешняя карета была гораздо скромнее той, которую угнали подельники покойного Ваньки Каина, да и охраняли ее только трое преображенцев. Ее величество в этот раз явно не рассчитывала на радушный прием подданных и всячески пыталась сохранить инкогнито. Во всяком случае, она даже не вышла из кареты. Зато преображенцы спешились. Им, похоже, путь к таинственному домику колдуньи Ефросиньи был закрыт. Как и позапрошлой ночью, в карету императрицы подсели Катюша и Калиостро. Последний в этот раз был трезв как стекло и чрезвычайно любезен. Граф Глинский с поручиком Друбичем вскочили на коней. Егорыч, а на козлах сидел именно он, взмахнул хлыстом, и карета, запряженная на этот раз всего лишь четверкой лошадей, покатила по лесной дороге. Трудно было сказать, куда сегодня так спешили Глинский и императрица, погони, по всем приметам, даже не предвиделось. Тем не менее кони неслись со скоростью ветра, а Ярославу оставалось только чертыхаться, поражаясь чужому неразумию. К счастью, все обошлось и в этот раз. Карета целехонькой домчалась до уже знакомой лесной избушки, и отчаянные всадники не свернули себе шеи. Ефросинья встретила их у порога. В руках у нее была уже знакомая Ярославу диадема. Расторопный Глинский помог императрице выбраться наружу. Поручик Друбич поддержал под локоток свою невесту. Последним покинул карету Калиостро, бледный как сама смерть. Все-таки Аполлоша плохо переносил как качку, так и скачку, хотя сказывалось, наверное, и волнение неофита, приобщаемого к черной магии. В этот раз гости в избушку на курьих ножках даже не входили, Ефросинья повела их лесной тропой совсем уж в непроходимые дебри. Ярослав видел в почти непроглядной тьме только смутно белеющее платье Катюши, шедшей впереди него. А за его спиной тяжело дышал взволнованный Аполлон. Поэт и в дневное время бывал в лесу считанные разы, а уж ночной лес и вовсе пугал его своей непредсказуемостью. Слева заухала ночная птица, чем, кажется, не на шутку испугала впечатлительного поэта. Кравчинский заторопился и едва не сшиб Ярослава.

– Тихо ты, медведь, – рыкнул в его сторону детектив, потревожив голосом пугающую тишину ночного леса.

– Заведет нас эта ведьма куда-нибудь в болото кикиморам на закуску, – зашипел Кравчинский чуть ли не в самое ухо Ярослава, – помяни мое слово.

Детектив о кикиморах имел смутное представление, и, может быть, поэтому предостережения поэта его не испугали. Кузнецова сейчас занимали совсем другие мысли, целиком сосредоточенные на Катюше. Мысли далеко не безгрешные, хотя и не подлые. Ярославу до сих пор не приходилось участвовать в языческих обрядах, и он не знал, каких усилий они от него потребуют. Катюша же летела вперед, словно на крыльях, и Ярославу приходилось все время ускорять шаги, чтобы не потерять ее из виду и не заблудиться в сумрачном лесу.

Кажется, они пришли, во всяком случае, Катюша остановилась. Кузнецов обнял девушку за плечи, дабы не потерять в очередной раз. Ибо впереди вспыхнул огонь. Впрочем, в этот раз вспышка не была ни ослепительной, ни даже особенно яркой. Похоже, Ефросинья просто разожгла костер. В свете этого костра тьма, сгустившаяся вокруг небольшой лесной полянки, казалась еще более беспросветной. Ярославу место не понравилось. Возможно, у него разгулялось воображение, но в любом случае он почувствовал беспокойство. Ему показалось, что кто-то целится в них из лесных зарослей, тем более что здесь, на лесной поляне, да еще в свете костра, они были как на ладони. Страх, конечно, глупый и неуместный, почти детский, но что поделать, если человек не всегда властен над своими чувствами.

– Надо пройти через очистительный огонь, – прошептала Катюша.

– Это в каком же смысле? – удивился Калиостро, стоявший за спиной влюбленной парочки.

Пример колеблющимся подала Ефросинья, в одно мгновение сбросившая с себя одежду и прыгнувшая через костер. Аполлон ахнул, поскольку во время прыжка ведьмы огонь устрашающе вспыхнул и едва не опалил развивающиеся волосы женщины. Пока Ярослав раздумывал, пристойно ли раздеваться в присутствии почтенной публики, примеру Ефросиньи последовали граф Глинский и императрица.

– Что ты копаешься, – сердито прошептала Катюша, которая уже успела избавиться от платья и теперь зябко поводила плечами под налетевшим с реки свежим ветерком.

Ярослав последовал ее примеру просто потому, что глупо было стоять одетым среди обнаженных людей. Свободный от комплексов Кравчинский уже проделал все необходимые процедуры, большой белой птицей перемахнул через костер, и теперь стоял рядом с Ефросиньей, призывно махая рукой нерешительному другу. Ярослава, впрочем, пугал не огонь, а неясное предчувствие каких-то важных событий. Тем не менее через костер они с Катюшей прыгнули, предварительно взявшись за руки. На мгновение Кузнецов почувствовал нестерпимый жар, но на этом все закончилось, ни он, ни Катюша нисколько не пострадали от огня. Ефросинья подняла над головой диадему, камни которой при свете костра показались Ярославу каплями крови. Что же касается самой ведьмы, то она словно бы сбросила с плеч по меньшей мере лет десять, пройдя через очистительную процедуру. Кузнецову подумалось, что он ошибся по поводу возраста ходулинской тетки. Этой танцующей в свете костра женщине было от силы лет тридцать. Не говоря уже о том, что ее тело воистину было само совершенство. Кравчинский при виде извивающейся в приступе вдохновения колдуньи впал в неистовство и забил копытом землю. На это у Аполлоши были веские причины, поскольку Ефросинья соблазняла именно его. Этот танец страсти продолжался уже более пяти минут, и у Калиостро не выдержали нервы, он присоединился к увлекающей его партнерше. Ярослав засмотрелся на сладкую парочку и упустил момент, когда в круг вышла Катюша. Ее танец предназначался жениху, поручику Друбичу, и был куда менее откровенным, чем танец Ефросиньи, но от этого не менее соблазнительным. Словом, Ярослав не устоял. Сомнения умчались прочь. А все его помыслы сосредоточились на девушке, уводившей его от пыхнувшего огнем чуть ли не к самым небесам костра в темный круг ночи, где тела их наконец встретились, чтобы провалиться в вечное блаженство. Какое-то время Ярослав ничего не слышал, кроме стонов Катюши, и ничего не воспринимал, кроме ее прильнувшего к нему тела. К сожалению, вечное блаженство тоже имеет свои временные рамки. Кузнецова привел в чувство торжествующий возглас Ефросиньи:

– Врата открылись!

И сразу же ослепительный свет ударил Ярослава по глазам, инстинктивно он их закрыл, но Катюшу из своих объятий не выпустил. А далее послышались крики, как показалось детективу, не предусмотренные сценарием. Во всяком случае, он отчетливо услышал звон стали, топот копыт, и полный ярости голос Коляна Ходулина:

– Получи, гад!

Кузнецов мгновенно вскочил на ноги. По поляне вихрем носились всадники на мохнатых низкорослых конях и беспрерывно метали стрелы во всех направлениях. Одна стрела просвистела возле правого плеча Ярослава и впилась в белеющий ствол за его спиной. Похоже, это были те самые то ли печенеги, то ли монголо-татары, уже однажды пытавшиеся подстрелить Коляна Ходулина. Один из всадников вознамерился подхватить в седло Ефросинью и без церемоний вцепился ведьме в волосы.

– Друбич, – вновь услышал Ярослав голос Глинского, – ты что, заснул?!

Кузнецов метнулся к своей одежде, которая, по счастью, лежала на виду. Искал он собственно шпагу, но второпях наткнулся на револьвер. Выстрелил он не раздумывая. Пленивший было Ефросинью печенег кулем повалился с седла. Всадников было около десятка, но после того как Ярослав израсходовал все патроны, в седлах осталось только четверо. Один из них занес над головой детектива кривую саблю, но Кузнецов уже подхватил с земли шпагу лейб-гвардии поручика и успел не только отвести удар, но и ткнуть снизу вверх под кольчугу печенега хорошо заточенным клинком. Через секунду Кузнецов был уже в седле чужого коня. Окружившие Коляна Ходулина всадники не выдержали напора голого детектива и повернули к зарослям. Вошедший в боевой раж Ярослав обрушил свою шпагу на голову ближайшего печенега и, если не убил, то, во всяком случае, оглушил своего противника. Двое уцелевших скрылись в лесу. Кузнецов на всякий случай отъехал в тень, опасаясь шальной стрелы, но нападавшие были, видимо, деморализованы нешуточным отпором и помышляли сейчас только о бегстве.

– Все целы? – спросил Ярослав, оглядывая заваленную телами печенегов поляну.

– Я, во всяком случае, в относительном порядке. – Послышался неуверенный голос Аполлона Кравчинского.

Больше всего Кузнецов волновался за Катюшу, но, к счастью, все обошлось. Графиня Глинская даже не выглядела испуганной, кажется, она еще не до конца поняла, что случилось. Потеря девственности оказалась для нее большим потрясением, чем нападение невесть откуда взявшихся печенегов. Справедливости ради надо отметить, что вся эта катавасия на лесной поляне длилась никак не более пяти минут.

– Благодарю вас, Друбич. – Подошедший Глинский с чувством пожал детективу руку. – Вы оказали нам неоценимую услугу.

Ярослав ждал благодарности из уст императрицы, но ее величество была настолько взволнована происшедшим, что ограничилась лишь кивком.

– Откуда взялись эти негодяи? – поинтересовался, склоняясь над поверженным печенегом, Кравчинский.

Вопрос остался без ответа, зато в наступившей тишине торжественно прозвучал громкий голос Ефросиньи:

– Оракул нас ждет.

Ярослав счел невежливым являться к оракулу в голом виде. Спрыгнув с чужого коня, он принялся натягивать на себя одежду. Все остальные последовали его примеру. Врата действительно открылись, тут Ефросинья была права. Вот только куда они ведут, можно было только догадываться. Ярославу эта расцвеченная огнями дуга напомнила что-то очень знакомое.

– Диадема, – подсказал ему Кравчинский. – Только она очень увеличилась в размерах.

Причем настолько увеличилась, что вполне способна была вобрать в себя не только пешего, но и конного. Однако искатели приключений и смысла жизни не торопились сделать шаг в неизведанное.

– Мне показалось, что кто-то туда проник, – поделился своими наблюдениями Кравчинский.

– Ты уверен? – уточнил Ярослав, отлично зная, каким пылким воображением отличается его старый друг, способный углядеть слона там, где иному померещится только мышь.

– Я тебя умоляю, – возмутился Кравчинский. – Какая тут может быть уверенность, когда на тебя наваливается целая орда монголов и ты не знаешь, куда от них бежать. Кстати, а где ты взял револьвер?

– Подарок фон Дорна бывшему сослуживцу. Кравчинский еще собирался что-то спросить, но тут Ефросинья сделала первый уверенный шаг к разверзшимся вратам, и друзьям не оставалось ничего иного, как последовать за ней. Катюша схватила за руку Ярослава, словно боялась потеряться в сгущающейся тьме. Возможно, это был тоннель. Во всяком случае, звезды вдруг исчезли с небосклона. Ярослав поднял руку, надеясь нащупать перекрытие, но рука его ухватила только пустоту. К счастью, непроглядная тьма оказалась не вечной, через минуту-две впереди мелькнул свет, ставший для шестерки смелых путеводной звездой.

Ярослав опасался новой парализующей вспышки, но в этот раз все обошлось, оракулу, видимо, надоело пугать своих гостей, и он ограничился лишь легкой подсветкой.

– Е-мое, – потрясенно вымолвил Кравчинский, замирая на месте при виде величественного сооружения, открывшегося вдруг взорам отважных следопытов.

Ярослав был потрясен не меньше поэта. Ему никогда в жизни не доводилось видеть ничего подобного. Сравнить его можно было разве что с пирамидой Хеопса, которая находится где-то в Египте. Но Кузнецов сейчас пребывал не в Африке, а на Среднерусской равнине, где никогда таких зданий не строили. И тем не менее громада существовала. Она возвышалась на холме, и к ней вела утрамбованная многими тысячами ног дорога. Ошарашенный детектив так и не понял, почему непроглядная ночь вдруг сменилась ясным днем, а спросить пока что было не у кого. Местность вокруг была незнакомая. Однако Ярослав не рискнул бы назвать этот ландшафт чужим. Он мог быть вполне российским. А речка, огибавшая холм, была очень похожа на ту, в которой Ярославу так и не удалось искупаться.

– Храм Йо, – ответила Ефросинья на так и не прозвучавший вслух вопрос.

– Это тот самый, который «е-мое»? – совершенно по-идиотски, на взгляд детектива, поинтересовался Аполлон Кравчинский.

Но еще больше Ярослава поразил ответ помолодевшей ведьмы:

– Тот самый.

Выражение «е-мое» Кузнецов слышал тысячи раз, случалось, и сам употреблял в стесненных обстоятельствах. Но он никак не подозревал, что оно несет в себе какой-то тайный смысл. Ярослав попытался расспросить об этом незнакомом ему Йо осведомленного Кравчинского, но Аполлоша только разводил руками да отмахивался, из чего детектив заключил, что поэт и сам знает немного. Обратиться за разъяснениями к Ефросинье Кузнецов не рискнул. По сосредоточенному лицу ведьмы было видно, что в ее планы не входит удовлетворение любопытства праздных обывателей.

Издалека холм не казался высоким, но путешественникам пришлось изрядно потрудиться, чтобы забраться на его вершину. В храм они вошли через открытые ворота и остановились у порога, потрясенные роскошью его убранства. Стены храма были украшены причудливой росписью, в хитросплетениях которой Ярослав так и не разобрался. На первый взгляд это были письмена или иероглифы, возможно содержащие в себе мудрые изречения грозного бога, но каждый из этих иероглифов был еще и картиной, изображающей жизнь во всех ее проявлениях. Причем это были «живые» картины. Во всяком случае, очень походили на кадры художественного кинофильма, снятого по мотивам биографии какого-нибудь известного лица. Вот имярек родился, вот он в школу пошел, вот его родители, друзья, учителя… А вот имярека забрали в армию, и он попал в настоящий ад. Ярославу вдруг пришло в голову, что это его жизнь проносится сейчас перед глазами изумленных зрителей, и он невольно отвел глаза, чтобы ненароком не увидеть ее окончания. Примеру Кузнецова последовали все, кроме императрицы. Кажется, только у нее хватило мужества досмотреть все до конца. Но не исключено, что и она прикрыла глаза перед самым финалом.

– Я видела! – горячо зашептала Катюша на ухо Ярославу. – Я все видела. Друбич. У нас родится мальчик, потом еще мальчик, потом девочка. А дальше я не стала смотреть.

Ярослав хотел было сказать Катюше, что она ненароком подсмотрела чужую, уже ушедшую жизнь, но потом передумал. В любом случае оракулу, каким бы именем он там ни назывался, Кузнецов не верил.

Что же касается будущего императрицы, то он сам мог бы его предсказать, хотя у Аполлона Кравчинского это получилось бы еще лучше. Ибо для них двоих будущее этой женщины было уже далеким прошлым. Но в любом случае этот оракул обладает, надо признать, большим объемом информации, недаром же он так подробно пересказал прошлое Ярослава.

– Чего вы хотите, смертные? – прозвучал вдруг над головами гостей громоподобный голос.

– Исполнения желаний, – отозвался вслух струхнувший не менее других граф Глинский.

– Каждый из вас получит то, что хочет, но только в том случае, если я получу от вас свое.

– Чем же мы, простые смертные, можем порадовать тебя, всемогущий Йо? – вкрадчиво осведомился Кравчинский.

– Каждый из вас получит урок в свой срок, – веско произнес все тот же громоподобный голос, после чего и последовала та вспышка, которой Ярослав так опасался.


Открыв глаза, он обнаружил себя стоящим у костра, в окружении знакомых лиц. Костер уже догорал, а тьма собиралась уступить место рассвету. Ни тебе величественного храма, ни громогласного Йо, пообещавшего за верную службу исполнение желаний. Врата, похоже, закрылись. Во всяком случае, таинственная диадема находилась теперь в руках у Ефросиньи, протягивавшей драгоценную вещицу императрице. Однако ее величество благоразумно отказалась от слишком уж подозрительной собственности. Справедливо рассудив, что, чем дальше диадема будет от ее головы, тем лучше. Лицо императрицы выглядело просветленным и умиротворенным, кажется, она получила от оракула именно тот ответ, на который и рассчитывала.

– Я никогда не забуду вашей услуги, граф, – она благосклонно улыбнулась замершему от счастья фавориту.

Но Ярослав совершенно точно знал, что забудет, одарит деревеньками с крепостными душами и заведет себе другого графа для развлечений. Нет в этом мире ничего более непостоянного, чем милость коронованных особ. А графа Глинского ждет весьма незавидная судьба.

Во дворец возвращались все тем же бешеным аллюром. Высадив у дворцового крыльца Калиостро и Катюшу, карета покатила дальше, увозя довольную ночным приключением императрицу. Вернувшись в свои покои после бурно прожитой ночи, Аполлон Кравчинский прежде всего приложился к бутылке. Видимо, таким неоригинальным способом пытался успокоить взбудораженные нервы. После чего упал на софу и в изнеможении вытянул ноги.

– Обувь сними, – посоветовал ему Ярослав, с трудом стягивая высокие сапоги.

– При чем тут ноги! – возмутился поэт. – Я, может, душой надорвался. Шутка сказать, пообщался с богом!

Кузнецов на эти слова Аполлона только плечами пожал. Будучи атеистом, он искал вполне материалистическое объяснение произошедшего. Другое дело, что эти поиски уводили его в такие фантастические выси, что оставалось только пожалеть о своей приверженности к дедукции там, где другие полагаются на Всевышнего.

– А кто тебе сказал, что я мистик, – возмутился Кравчинский. – Хотя, в отличие от тебя, человек я, безусловно, верующий, но именно поэтому я и не верю в божественную суть этого оракула. Храм Йо – это такая же псевдореальность, как и дворец.

– Хочешь сказать, что нам все это почудилось?

– Я не знаю, Ярила, природы явления, которое мы наблюдали, но уверен, что оракул не имеет никакого отношения к божественному провидению. По-моему, это просто компьютер. Или что-то в этом роде.

– Но он же предсказал императрице ее судьбу?

– Она такая же императрица, как Колян Ходулин – граф, – криво усмехнулся Кравчинский. – Мы имеем дело с реальными людьми, Ярослав. Причем эти люди – наши современники. Зачем компьютеру понадобилось перепрограммировать их в исторических персонажей, я не знаю, но, похоже, цель у него есть. Возможно, он и нас запрограммировал на какие-то нужные ему действия.

Версия, высказанная Кравчинским, показалась Ярославу интересной. Не говоря уже о том, что она давала простор для дедуктивного метода, который, столкнувшись с явлениями мистическими, начал давать сбои.

– А куда делись печенеги?

– Это не печенеги, Ярила, и не монголо-татары, а скорее всего китайские торговцы, на свою беду наведавшиеся в дальнюю деревеньку.

– Шестерых я застрелил из револьвера фон Дорна, двух заколол шпагой. Они были натуральными покойниками. Я же видел кровь, что лилась из их ран! И вдруг – никого!

– В том то и дело, Ярила, что ты стрелял из револьвера фон Дорна, а не из собственного «Макарова».

– Нет у меня пистолета Макарова, с чего ты взял?

– Темнила, – обиделся Кравчинский. – Но в любом случае этим китайцам сильно повезло.

Скорее всего Аполлон был прав. Револьвер был порождением этого иллюзорного мира, так же как и шпага поручика Друбича. Надо полагать, китайцы, полежав на травке, ожили и очень удивились тому, что неожиданно для себя оказались в темном лесу. После чего продолжили свое путешествие по торговым делам. Нечто подобное уже было с Ванькой Каином, который благополучно живет и не тужит в дубленой шкуре Ваньки Митрофанова. Еще и водку, паразит, пьет стаканами.

– Надо искать императрицу, – сказал вдруг Аполлон.

– Зачем? – не понял Ярослав.

– Сдается мне, что она уже сыграла свою роль в этом спектакле и режиссер отпустил ее с миром. Теперь она, надо полагать, вернулась к своему естественному состоянию, возможно бизнес-леди, возможно домашней хозяйки. Но в любом случае искать ее надо где-то в радиусе полусотни километров, поскольку именно на такое расстояние, похоже, распространяется власть компьютера.

Надо признать, что у поэта голова варила даже после выпитой бутылки вина и проведенной в заботах ночи. Впрочем, именно за хорошие мозги Ярослав его и ценил, поскольку как боевая единица Аполлоша ничего из себя не представлял. Причем Кравчинского нельзя было назвать трусом, так как человек робкого десятка вряд ли добровольно полез в логово к оракулу.

Просто поэт не хотел и не умел драться. Прискорбно, конечно. Но совсем уж совершенных людей не бывает, приходится принимать их такими, какие они есть.


Несколько часов сна на роскошных ложах вернули друзьям хорошее настроение и аппетит. В этом иллюзорном дворце очень хорошо кормили, надо признать. И прислуга была вышколена на загляденье. Стоило только графу Глинскому бровью шевельнуть, как на его зов бросалось сразу несколько верных холопов. Катюша, сидевшая за столом рядом с поручиком Друбичем. цвела майской розой. К сожалению, никакого просветления ни в ее мозгах, ни в мозгах Коляна Ходулина Ярослав не обнаружил. Они так и продолжали играть навязанные им роли и находили в них, судя по всему, удовлетворение. В принципе Кузнецов их очень хорошо понимал. В той, бьющей за стеной реальности им ничего особенного не светило. Здесь же они были весьма влиятельными особами, да еще и на всем готовом. Птички божий не знают ни заботы, ни труда. Кушают, плетут интриги, а холопы на них горбатятся рук не покладая. Революционные мысли Ярослава отразились, видимо, на его лице, поскольку граф Глинский бросил на своего гостя удивленный взгляд. И, вероятно, он был прав в своем удивлении, ну хотя бы потому, что его челядь не выглядела несчастной, угнетаемой феодалом массой. Наоборот, это были хорошо откормленные мужики и бабы, вполне довольные своей жизнью при богатом барине. Надо полагать, ни в пище, ни в одежде они недостатка не испытывали, а потому и не горели Желанием покинуть созданный для них оракулом рай.

– В Санкт-Петербурге скоро следует ожидать больших событий, – завел разговор на политическую тему Калиостро. – Ваше сиятельство не собирается покинуть глухой край, чтобы в них поучаствовать?

– Возвращение в столицу мне запрещено императором, – холодно бросил Глинский. – У меня нет ни малейшего желания болтаться на дыбе или отдать богу душу. Впрочем, мое затворничество продлится недолго. Вас же, господа, я не задерживаю. Хотя поручику Друбичу следует соблюдать осторожность. Мне бы не хотелось потерять зятя еще до венчания. А обряд бракосочетания мы проведем в Санкт-Петербурге, сразу после того, как нынешний кризис будет благополучно разрешен. Вы понимаете, о чем я говорю, Друбич?

– Понимаю, – охотно подтвердил Ярослав.

– Ее величество обещала позаботиться о вашей карьере, но для этого ей нужно стать полновластной хозяйкой в Российской империи. В ваших интересах, Друбич, поспособствовать ей в этом.

Катюша ласково улыбнулась своему будущему мужу и нынешнему любовнику, поощряя его тем самым на великие деяния. Ибо спихнуть императора с трона было делом, конечно, нешуточным. Сколь Ярослав помнил историю, незадачливый император скончался не столько от желудочных колик, сколько от неразумного усердия своих врачевателей, вздумавших лечить хворь массивными бронзовыми канделябрами. Присутствовал ли среди светил медицины, собравшихся на консилиум вокруг больного, поручик Друбич, он не знал. Но не исключено, что присутствовал и даже приложил руку, вооруженную тяжелым предметом, к венценосной голове.

– Вы не подскажете нам, ваше сиятельство, где остановилась императрица? – спросил Аполлон. – Люди мы в ваших краях пришлые, и, боюсь, заблудимся в незнакомом месте.

– Здесь недалеко, верст пятьдесят от силы. Дорога вас сама приведет. Но поторопитесь, господа, императрица собирается в столицу уже сегодня. Поедет она на перекладных. Так что нагнать ее в пути вам вряд ли удастся.

Прощание с Катюшей было коротким, но трогательным. Ярослав обещал непременно вернуться и уж, конечно, собирался сдержать данное девушке слово. Ходулина-то в любом случае придется отсюда вытаскивать. Да и Катюша Кузнецову теперь не чужая, хотя о характере их будущих отношений он наперед не загадывал. У него не было сомнений, что Катюша любит поручика Друбича, но далеко не факт, что ей придется по сердцу Ярослав Кузнецов.

Кравчинский во дворе уже заводил свою карету, в смысле «Ладу». Графская челядь с любопытством наблюдала за манипуляциями заезжего мага. Карета, однако, не просто завелась, а даже тронулась с места под удивленные возгласы дворни. Одетый в черный кафтан, сшитый по моде восемнадцатого века, Калиостро выглядел за рулем машины, сварганенной в годы развитого социализма, очень живописно. Кузнецов это оценил и, садясь на переднее сиденье «Лады», сделал приятелю комплимент. С некоторым удивлением детектив обнаружил на заднем сиденье машины Целый арсенал пистолетов.

– В кого это ты собрался стрелять? – поинтересовался он у Аполлона.

– Стрелять будешь ты, – поправил его поэт, – а я при тебе стану заряжающим. Я тут проконсультировался у знающих людей и овладел технологией этого дела в совершенстве. Не бойся, Ярила, прорвемся, у нас пороха и пуль на целую дивизию хватит.

Кузнецов инициативу Кравчинского одобрил, тем более что барабан револьвера, подаренного ему фон Дорном, был пуст. Ярослав собрался было выбросить ненужную игрушку в окно, но потом передумал. Если удастся выбраться из этой западни, то следует, наверное, отправить револьвер на экспертизу и выяснить, чем же он отличается от настоящего.

– Заедем к Ефросинье, – предложил вдруг Аполлон, – надо попрощаться.

Ярослав не возражал. Крюк был невелик, и мчались они не на лихих конях, отбивая задницы о жесткие седла, а на старушке «Ладе», с ее мягкими и комфортными сиденьями. Аполлон, надо отдать ему должное, нашел дорогу без труда, и уже через десять минут подруливал к избушке на курьих ножках. Но на призывный сигнал «Лады» никто на крыльцо не вышел. Кравчинскому пришлось вылезать из машины и топать ножками на свидание к ведьме. Чем уж так приглянулась ходулинская тетка городскому поэту, Ярослав не знал. Хотя справедливости ради надо заметить, что Ефросинья была редкостной красавицей. Прямо богиня Венера, а не женщина. Ведьма к тому же. Ну как при таких ценных качествах не понравиться романтически настроенному Аполлону.

Кравчинский выскочил из избушки буквально через пять секунд с лицом, перекошенным от ужаса. Ярослав, прихватив с заднего сиденья допотопный пистолет и придерживая шпагу, бросился товарищу на помощь.

– Ее убили! – сумел только вымолвить побелевшими губами поэт.

Ярослав, не раздумывая, толкнул хлипкую, пробитую пулей дверь. Ефросинья лежала на лавке, сжав в предсмертной судороге кулачки. Выпущенная в нее пуля оставила след под левой грудью. Рана была смертельной, хотя крови вытекло немного. Тело Ефросиньи было еще теплым. Это и вселило в Ярослава надежду.

– Не пугайся, – сказал он Кравчинскому, выходя на крыльцо. – Это не Ефросинья, а совсем другая женщина, убитая почти восемьдесят лет назад. Возможно, она принадлежала к ходулинскому семейству, возможно, нет, но в любом случае имела отношение к роду Глинских. Я могу назвать тебе имя человека, застрелившего ее.

– Фон Дорн, – догадался сообразительный Аполлоша.

– Именно, – кивнул Ярослав. – Он убил ее из-за диадемы. Черт, как я сразу не догадался. Он ведь выслеживал нас. Думаю, что это он натравил на нас этих несчастных печенегов, чтобы отвлечь наше внимание и проникнуть в храм Йо.

– Точно, – согласился успокоившийся Аполлон. – Я ведь тебе говорил, что видел там, на поляне, какого-то типа.


История, что ни говори, становилась чем дальше, тем интереснее. Фон Дорн не просто захватил диадему, он раскрыл тайну, с ней связанную, и даже заглянул в собственное будущее. То есть он узнал, что нужно делать, чтобы благополучно выбраться из ловушки. У Ярослава, между прочим, тоже имелась такая возможность, но он ее упустил. Зато детектив теперь догадывался, что сделал тогда в далеком двадцать седьмом году Терентий Филиппович Доренко. Он убил не только Ефросинью, он убил и своего однополчанина поручика Друбича и, вероятно, молодого графа Глинского. Только так можно было остановить заигравшийся компьютер. Исчезли главные фигуранты разворачивающегося действа, и продолжение спектакля становилось бесполезным. До поры. До той поры, пока не подрастут новые актеры для уже написанных ролей. Главным отличием спектакля двадцать седьмого года было то, что и фон Дорн, и Друбич, и Глинский существовали в действительности. И стрелял фон Дорн из вполне реального револьвера и потому убил своих оппонентов на самом деле. А потом объявил их диверсантами, шпионами и врагами трудового народа. Дело списали в архив, а старшего оперуполномоченного Терентия Филипповича Доренко наградили именным оружием. Во всяком случае, так вполне могло быть, но, возможно, детектив в своих предположениях ошибался.

– Сворачивай, – распорядился Ярослав.

– Ты что, с ума сошел? – удивленно посмотрел на друга Кравчинский.

– Потом объясню, – отмахнулся Кузнецов. Аполлон хоть и нехотя, но подчинился. «Лада» свернула в заросли и заглохла. Ярослав взял с заднего сиденья еще один пистолет и вылез из машины

– Сиди тихо, – посоветовал он Кравчинскому. – Услышишь выстрелы, не высовывайся. Я без тебя справлюсь.

– А с кем ты воевать собрался?

– С ОГПУ, – криво усмехнулся Кузнецов. Ярослав нисколько не сомневался, что засаду фон Дорн устроил у поворота. В том самом месте, где лесная тропа выворачивает на дорогу, ведущую к дворцу Глинских. Трудно сказать, почему он не подстерег «Ладу» при въезде на лесную тропу. Но не исключено, что просто не властен был изменить то, что уже имело место. Тот поручик Друбич был убит в двадцать седьмом году именно на этом повороте. Откуда же Терентию Филипповичу знать, что ныне у нас на календаре далеко не тысяча девятьсот двадцать седьмой год, и противостоит ему совсем другой человек по фамилии Кузнецов.

Рассчитал Ярослав все абсолютно точно. Его врагам, собственно, негде было затаиться, как только в этих кустиках, на противоположной стороне дороги. Он обогнул их по дуге, проделав часть пути по-пластунски, и зашел притаившимся в засаде людям в тыл. Он подобрался к ним практически вплотную, тщательно прицелился и выстрелил с обеих рук. Двое так и остались лежать в высокой траве, зато третий, фон Дорн мгновенно вскочил на ноги. В руке у него чернел револьвер, и он даже успел выстрелить, прежде чем шпага Ярослава пронзила ему горло. Пуля оцарапала детективу щеку, и он с некоторым удивлением подумал, что для него этот выстрел мог бы стать роковым, поскольку он единственный, если не считать Аполлона Кравчинского, разумеется, играет не по правилам. Будучи по роли Друбичем, он частенько действует как Кузнецов. А ведь у других подобной возможности нет. Знать бы еще, почему так происходит, уж не волею ли компьютера, которому для чего-то надо изменить ход уже свершившихся событий?

Ярослав обшарил карманы убитого фон Дорна и без труда обнаружил то, что искал. Диадема заиграла всеми своими бриллиантами на солнце, но как ни всматривался в нее детектив, ничего из ряда вон выходящего не обнаружил. Красивая вещица и только. Теперь остается выяснить, кто же он, тот таинственный император, преподнесший ее в дар своей дорогой супруге.

– К императрице, – скомандовал Ярослав, подсаживаясь к истомившемуся в ожидании Кравчинскому.

– Он же тебя ранил, – испуганно прошептал Аполлон. – Вот черт, но ведь нас и убить могут.

Проселочная дорога действительно привела друзей к дворцу. Во всяком случае, назвать это здание просто домом у Ярослава язык бы не повернулся. По архитектуре сооружение мало чем отличалось от дворца графа Глинского, складывалось впечатление, что их строили по типовому проекту. Кузнецов не рискнул бы вот так сразу определить, каким способом восстанавливали это здание. Принимал ли в процессе участие оракул, или новые хозяева дворца использовали самых обычных наших строителей. Но в любом случае сейчас здесь хозяйничал восемнадцатый век, вытеснивший на обочину жизни век двадцать первый. Возможно, поручику Друбичу и заезжему графу Калиостро и следовало бы нанести визит вежливости императрице, но приятели решили с этим подождать. Новая встреча абсолютно ничего бы им не дала в понимании сути происходящих событий. Ярослав решил просто понаблюдать за поведением героев спектакля со стороны. «Ладу» друзья оставили в придорожных зарослях, а сами, хоронясь за липами, следили за суетой, происходившей перед дворцом. Суета была самой что ни на есть обычной. Челядь готовилась к отъезду значительного лица. Императрица же с отъездом не торопилась, и следопытам волей неволей пришлось проторчать в кустах до самых сумерек. И только когда до ночи уже было рукой подать, запряженная четверкой лошадей карета выехала наконец на проселочную дорогу. К этому моменту друзья уже сидели в машине и дружно осуждали чужую нерасторопность. В конце концов разумные люди отправляются в путь с утра. Тем более что ее величеству предстояло проделать немалое расстояние до стольного града Санкт-Петербурга.

– А может, императрица в северную столицу и не собирается? – высказал смелое предположение Кравчинский. – Возможно, ее вполне устроит наш милый губернский город?

– А император? – с усмешкой напомнил Кузнецов.

– Вот именно поэтому нашей хорошей знакомой и не за чем ехать в Санкт-Петербург. Ее император живет поблизости.

Ярослав с Кравчинским согласился, оставалось убедиться во всем собственными глазами. Карета хоть и ехала с довольно приличной скоростью, но все-таки четверке лошадей трудно было состязаться с табуном, находившимся у «Лады» под капотом. Друзья без проблем висели на хвосте кареты императрицы и сопровождавшего ее эскорта, который составляли пятеро ражих молодцов на хорошо откормленных конях. Фары Кравчинский включить не рискнул и ориентировался сейчас по факелам в руках охраны. Путешествие длилось уже более часа, и Аполлон начал терять терпение. Дорога проходила сквозь лес и изобиловала колдобинами и ухабами, на которых жалобно поскрипывали рессоры старенькой «Лады». Кравчинский уже перебрал всех царей, генсеков и президентов, правивших нашей страной со времен Екатерины, ни для одного из них не найдя хорошего слова. Ярослав согласился с другом, ему тоже казалось, что двести с лишним лет – это достаточный срок для того, чтобы превратить направления в приличные дороги. Правда, в отличие от оптимиста Кравчинского, прогнозировавшего улучшение дорожных покрытий к концу нынешнего века, детектив полагал, что для этого нам потребуется по крайней мере тысячелетие. Увлекшись обсуждением интересной проблемы, друзья прозевали поворот и на какое-то время потеряли карету из виду, и этот недосмотр оказался фатальным. В том смысле, что карета вдруг словно бы испарилась с дороги вместе с эскортом. Зато невесть откуда появились две легковые машины, которые с урчанием стали уходить от «Лады».

– Кажется, это «мерсы», – попробовал оправдаться Кравчинский.

В любом случае старенькая машина Аполлона конкурировать с новехонькими иномарками не смогла бы даже на проселочной дороге. И уж тем более ей ничего не светило на асфальтированной трассе, куда друзья наконец-то выбрались после долгих мытарств по лесным дебрям. Предположения и расчеты друзей оказались верными, им удалось вырваться из заколдованного круга, но, к сожалению, не без потерь.

Путь до города проделали без осложнений. И тут только Аполлон Кравчинский обнаружил, что он одет не по форме. В том смысле, что графу Калиостро этот наряд был к лицу, а вот Аполлону Кравчинскому следовало переодеться во что-нибудь попроще, дабы не шокировать городских обывателей и собственных родителей.

– Давай заедем ко мне, – предложил Кузнецов. – Я тебе презентую свои старые джинсы.


Явление лейб-гвардейца в шикарном преображенском мундире произвело неизгладимое впечатление на кучкующихся у скамейки несмотря на поздний час юных джентльменов. Но еще больше их удивило то, что известный всему двору частный сыщик Ярила был атакован целой группой людей, тоже одетых в мундиры, но совершенно другой эпохи. Что же касается самого Кузнецова, то для него арест оказался сюрпризом, тем более неприятным, что одним махом поломал далеко идущие планы. Кравчинский попробовал было выразить протест, но, схлопотав по шее от расторопных молодчиков, быстро сообразил, что время и место для дискуссий выбрано неподходящее. Из старенькой «Лады» были извлечены, согласно тут же составленному протоколу, три пистолета, изготовленные еще в веке восемнадцатом, револьвер «наган», выпущенный в начале века двадцатого, а также шпага. Руководивший операцией молодой человек в штатском удивленно присвистнул, разглядывая весь этот арсенал:

– Вы что, музей ограбили?

– Ты поосторожнее с пистолетами, – предостерег его Ярослав. – Они заряженные.

К сожалению, предостережение запоздало. Два выстрела устрашающе прогремели в ночи, и с соседнего тополя испуганными бабочками порхнули на землю несколько листьев.

– Вот детский сад, – недовольно пробурчал Кравчинский.

После этого инцидента, не повлекшего, к счастью, кровопролития, детектива и поэта, закованных в наручники, затолкали в казенную машину и доставили в отделение, где их уже поджидал человек средних лет, в тщательно отутюженном костюме, лысоватый, полноватый, в общем, гражданин со среднестатистической внешностью. Тем не менее представился он как следователь прокуратуры, чем несказанно огорчил и без того находившегося в минорном настроении Кравчинского.

– Я требую адвоката! – гордо заявил Аполлон.

– Будет, – охотно пошел навстречу поэту Анатолий Сергеевич Рябушкин, пряча удостоверение в карман. – Но для начала давайте проясним ситуацию. Прошу к столу.

К столу, впрочем, провели только Кузнецова, Кравчинский остался в коридоре под присмотром молодых людей в мундирах. Видимо, следователь решил допросить подозреваемых порознь. Минуты три Анатолий Сергеевич с интересом разглядывал Кузнецова, судя по всему, на него тоже произвел впечатление необычный наряд частного сыщика.

– Интересуетесь историей?

– А разве это запрещено законом?

– Разумеется нет. – Рябушкин пожал плечами. – Просто первый раз вижу молодого человека в мундире Преображенского полка. Вы член исторического клуба или это, так сказать, чистая самодеятельность?

– Я обязан отвечать на этот вопрос?

Анатолий Сергеевич сделал строгое лицо и протянул Ярославу постановление о возбуждении уголовного дела по факту исчезновения двух человек, Ходулина Николая Владимировича и Ходулиной Екатерины Семеновны.

– С Екатериной и Николаем Ходулиными я виделся сегодня утром. Мне не совсем понятно, гражданин следователь, когда они успели пропасть? А главное, кто заявил в органы об их исчезновении?

Анатолий Сергеевич скосил глазами в сторону и ушел от ответа на прямо поставленный вопрос. Впрочем, он и не обязан был отвечать на вопросы подозреваемого. Ярослав был почти уверен, что тетя Фрося о пропаже своих племянника и племянницы не заявляла. Конечно, о пропаже Катюши мог сообщить в органы кто-то из жителей деревни и даже указать на Кузнецова и Кравчинского как на возможных насильников и убийц, но вот об исчезновении Коляна деревенские ничего не знали. Да и с какой стати им вообще поднимать шум по этому поводу? Ну приехал племянник к тетке, погостил и уехал. Тем не менее милиция и прокуратура проявили редкостную оперативность и возбудили дело в рекордно короткие сроки, не имея на руках улик или хотя бы заявления от родственников пропавших. Такую оперативность наши правоохранители проявляют только в том случае, если на них давят сверху, и давят очень сильно.

– При вас обнаружен целый арсенал оружия, – многозначительно вскинул правую бровь к потолку Рябушкик. – У вас есть разрешение на его хранение?

– Оружие я нашел в дупле старого дерева, за городом, – соврал не моргнув глазом Ярослав. – Хотел сдать в милицию, но не успел.

– Одежду нашли там же?

– Да. Возможно, кто-то ограбил исторический музей, но не исключено, что все эти вещи из частной коллекции.

– Если мне не изменяет память, гражданин Кузнецов, вы владеете частным детективным агентством?

– У меня есть официальное разрешение.

– Так вы отрицаете свою причастность к исчезновению Ходулиных?

– Прежде всего я отрицаю сам факт исчезновения вышеназванных лиц.

– Но вы ведь уезжали из города втроем?

– Ходулин решил еще несколько дней погостить у тетки, – ответил Кузнецов. – Сдается мне, что вас ввели в заблуждение, Анатолий Сергеевич.

Конечно, следователь мог бы здорово прижать Ярослава, все-таки хранение огнестрельного оружия – это не шутка. А револьвер «наган», пусть и весьма почтенного возраста, вряд ли удастся выдать просто за музейную или семейную реликвию. Но как раз по поводу оружия у правоохранительных органов что-то не заладилось с самого начала. Следователь о чем-то долго шушукался с молодым человеком, доставившим детектива и поэта в отделение. Ярослав услышал только одну фразу, произнесенную молодым человеком: «Эксперт меня с этим револьвером на смех поднял». Но этого оказалось достаточно, чтобы сделать правильные выводы.

– Я так понимаю, что изъятое у нас оружие ненастоящее? – ласково спросил Кузнецов у следователя.

– Вы могли бы заявить об этом сразу, – раздраженно отозвался следователь, – а не морочить нам головы.

– У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы?

– Вопросы, скорее всего, будут, гражданин Кузнецов, но не сегодня. Я вас больше не задерживаю.

Кравчинского и вовсе никто допрашивать не стал. Аполлон немного пошумел по поводу не предоставленного ему адвоката, но потом благосклонно позволил снять с себя наручники. После этого задержанные были препровождены на крыльцо отделения милиции и отпущены на все четыре стороны.

– Могли бы и подвезти до дому, – пробурчал Аполлоша, не форсируя, однако, голоса, дабы не навлечь на себя гнев опростоволосившихся стражей закона.


К счастью, от отделения милиции до дома Кузнецова было рукой подать, и друзья проделали этот путь за десять минут. Ярослав жил на втором этаже в однокомнатной квартире, бывшей предметом зависти Аполлона Кравчинского, вынужденного в силу стесненного материального положения проживать под крылышком заботливых родителей. Первым делом Ярослав переоделся, забросив подальше поднадоевший ему мундир.

Кравчинский, обнаруживший в холодильнике у приятеля несколько банок пива, упал в кресло и принялся сосать пенящийся напиток как теленок, на долгое время отлученный от вымени коровы-матери.

– Вот это я понимаю нектар! – похвалил он, отрываясь от банки. – А то поят всякой кислятиной, выдавая ее за качественный продукт. Слушай, а почему нас отпустили?

– За недостаточностью улик. Но думаю, еще не вечер.

– А кто на нас накапал? Неужели Ефросинья?

– В том-то и дело, что нет, – усмехнулся Ярослав, – иначе нас из кутузки так бы легко не выпустили. А нам трудно было бы доказать, что Колян и Катюша живы и здоровы.

– Но ведь в той деревне, по-моему, нет даже телефона. Выходит, кто-то в городе хлопотал о нашей участи.

– Им нужна была диадема. Во всяком случае, мне так кажется.

– А кому это им?

– Понятия не имею. Тебе не кажется странным горячее желание Коляна Ходулина помочь родной тетке?

– Хочешь сказать, что ему надо было срочно слинять из города?

– Если верить графу Глинскому, то он чем-то крупно насолил императору, а потому и вынужден был покинуть столицу и укрыться в деревенской глуши. А поскольку мы с тобой уже выяснили, что наша императрица за пределами заколдованного круга ездит на «мерсе», то почему бы ни предположить, что и ее супруг занимает видное положение в нашем городе.

– Резонно, – согласился Аполлон, опустошая очередную банку пива.

– В таком случае напряги свои извилины и попытайся припомнить, не приходилось ли тебе сталкиваться с этой женщиной, я имею в виду «императрицу», в здешних злачных местах.

– Так уж сразу и злачных, – возмутился Кравчинский. – Если я и был несколько раз в казино или стриптиз-баре, то это вовсе не означает, что я враг народа. Честно говоря, эта женщина показалась мне смутно знакомой, но с кем и когда я видел ее, вспомнить не могу. В конце концов, она ведь и прическу поменяла и платье. Ты не возражаешь, если я у тебя переночую. Не хочется беспокоить родителей в поздний час.

– Спать будешь на раскладушке.

– Уговорил, – проявил покладистость характера поэт. – На твой продавленный диван я и не претендую. А куда ты, кстати, спрятал диадему?

– Положил в дупло дерева на том самом месте, где завалил компанию фон Дорна.

– Слышал бы тебя сейчас наш хороший знакомый Анатолий Сергеевич Рябушкин, нам бы до конца жизни пришлось баланду хлебать.

Кравчинский улегся на старенькую раскладушку, жалобно скрипнувшую под его далеко не хлипким телом, и захрапел почти мгновенно. Ярослав уснул далеко не сразу, мучительно анализируя ситуацию. Вырваться из заколдованного круга им вроде бы удалось, но не исключено так же, что оракул просто раздвинул границы своего влияния. В любом случае, не следовало сбрасывать со счетов следователя прокуратуры Рябушкина. Человек он, судя по всему, настырный, и по своей ли воле или по желанию иных заинтересованных лиц, но непременно наведается в отдаленную деревушку, которая, к слову, не столь уж отдаленная, и добраться до нее можно будет за каких-нибудь три часа. Кузнецов заподозрил Рябушкина в преступной связи с фон Дорном. Точнее, с субъектом, который в заколдованном круге исполнил сразу Две роли, – незадачливого преображенца и хитроумного старшего оперуполномоченного. Первого из них Ярослав ранил, второго убил, но это ровным счетом ничего не означало в том мире, где смерть всего лишь предвестник воскресения. Был человек, знавший и об оракуле, и о диадеме гораздо больше, чем Кузнецов, но знал далеко не все, а потому и разыграл хитроумную комбинацию, в хитросплетениях которой запутались очень многие люди, включая и самого Ярослава.

– За тобой «императрица», – сказал детектив поутру Кравчинскому. – Ее приметы тебе хорошо известны. Наверняка кто-нибудь из твоих приятелей и подружек ее знает.

– Слушаюсь, товарищ начальник, – вздохнул Аполлон. – А ты чем собираешься заниматься?

– Мы пойдем другим путем, – процитировал Ярослав известного исторического персонажа.

Путь, избранный детективом, особой оригинальностью не отличался. Используя свои связи, он попытался выяснить, не покупал ли кто-то из финансовых тузов земельный участок подле отдаленной деревушки с неоригинальным названием Горелово. Ярославу повезло в том смысле, что никто не собирался делать из заурядного приобретения куска земли в неперспективном районе государственную тайну. В том числе и сам новый обладатель собственности. Фамилия этого финансового магната была Хлестов, а имя-отчество Петр Васильевич. Довольно известная в городе фигура, хотя и не без пятен в биографии. Но в общем и целом Петр Васильевич Хлестов характеризовался знающими его людьми положительно, был вхож в высокие областные и городские кабинеты и, по слухам, пользовался покровительством чинов из федерального центра. Человеком Хлестов был не бедным, но на вопросы о происхождении его богатства знающие люди только пожимали плечами. Одно только Ярослав уяснил твердо: ничего мистического в обогащении бывшего скромного банковского служащего не было, все свершилось в соответствии с правилами и нравами нашего реформаторского времени. С совсем уже отмороженными уркаганами Хлестов отношений не имел, но и в чрезмерной святости подозревать его не было никаких оснований.


Ярослав без труда узнал адрес видного финансиста и совершенно официально напросился к нему на прием. Нельзя сказать, что господин Хлестов страдал излишней демократичностью и готов был заключить в объятия любого встреченного на пути бродягу, но за детектива хлопотали люди не то чтобы влиятельные, но известные Петру Васильевичу с наилучшей стороны. Видимо поэтому он дал согласие на встречу с незнакомым человеком, занимающимся к тому же сомнительным с точки зрения солидного финансиста бизнесом.

Кузнецову понравился как офис банкира, так и его кабинет. Ничего лишнего, все строго и по-деловому. И даже секретаршей при большом боссе числилась не накрашенная красотка, а строгая женщина средних лет, которую совершенно очевидно держали Здесь за чисто деловые качества, а не за сексуальные Достоинства. Между прочим, и сам Хлестов был далеко не молод, во всяком случае, за сорок ему перевалило Уже давно. Внешность финансиста тоже нельзя было назвать импозантной. Довольно толстый дядька среднего роста с уныло отвисающим носом и сильно прореженной временем шевелюрой. На вошедшего детектива он почему-то взглянул брезгливо.

– Сразу предупреждаю, молодой человек, что не приемлю шантаж ни в какой форме. Вы только даром потеряете время.

– Господь с вами, Петр Васильевич, я и в мыслях не держал ничего подобного, – запротестовал Ярослав, присаживаясь на предложенный финансистом стул.

– Насколько мне известно, вы частный детектив, – Хлестов нервно закурил, – и вас наняла моя жена.

– Я действительно частный детектив, Петр Васильевич, более того, у меня была возможность познакомиться с вашей женой, но никаких деловых отношений я с ней не поддерживал и не поддерживаю. Просто случайно узнал, что на вас готовится покушение, и счел своим долгом предупредить.

– Вам нужны деньги? – криво усмехнулся Хлестов.

– Деньги нужны всем, – пожал плечами Кузнецов, – но в данном случае я пришел к вам не за гонораром. Вы ведь приобрели два участка земли в районе села Горелово?

– Кажется, да. – Финансист сморщил лоб. – Вообще-то приобретал не я, а моя супруга. Не знаю, правда, зачем ей это понадобилось.

– Следовательно, вы не в курсе, что на этих участках расположены два уникальных дворца, построенных, если не ошибаюсь, в восемнадцатом веке.

– О каких-то развалинах речь действительно шла. Я даже выделил небольшую сумму Светлане Алексеевне, но этих денег не хватило бы даже на фундамент.

– Тем не менее эти дворцы восстановлены. Более того, они доверху набиты антиквариатом. По самым скромным подсчетам стоимость собранных там ценностей приближается к ста миллионам долларов. Впрочем, я не эксперт и могу ошибиться.

– Шутить изволите. – Хлестов действительно рассмеялся. – Моя супруга весьма небогатый человек, собственно, она живет на мои подачки. Мы расстались, но не успели развестись. Нет, это попросту невозможно.

– Хотите сказать, что это кто-то другой построил дворцы на ваших землях.

– Зачем? – удивленно вскинул голову финансист.

– Так я вас об этом и спрашиваю, уважаемый Петр Васильевич, зачем постороннему человеку вкладывать немалые деньги в восстановление дворцов, стоящих на чужой земле? Скажите, эти участки никто у вас не пытался купить?

На полном лице Хлестова явственно отразилось недоумение. Похоже, он никак не мог понять, что хочет от него этот настойчивый молодой человек в плебейской джинсе. Более того, он просто-напросто не верил пришедшему. В конце концов, Петр Васильевич был опытным деловым человеком и отлично понимал, в какую копеечку влетит восстановление и реконструкция развалин, приобретенных им по случаю и без особого желания.

– Значит, вы все-таки были в Горелово?

– Был один раз. Место там живописное. Мне даже историю одну рассказали забавную про призрак. К сожалению, я не запомнил фамилию графа, шныряющего по окрестностям и пугающего местных крестьян.

– Речь идет о графе Глинском, – поведал финансисту детектив. – Исторический персонаж, был близок в годы молодые к императрице Екатерине. Но что-то не поделил с Петром Третьим, и это стоило императору головы. История довольно темная: его то ли забили канделябрами, то ли проткнули шпагой. Но по официальной версии император скончался от желудочных колик. Так вот, этот граф Глинский был очень богатым человеком. И очень большим негодяем. Грабил купеческие обозы, насиловал женщин по окрестным деревням. За что и поплатился.

– Не понимаю, зачем вы мне это рассказываете? – удивился Хлестов. – Вся эта история с Глинским любопытна, конечно, но какое она имеет отношение ко мне?

– Самое прямое, Петр Васильевич, вы купили не только землю, вы купили еще и головную боль.

– Вы мистик?

– Нет. Я вполне продвинутый и скептически настроенный человек. Вам о кладе, зарытом последним владельцем этого дворца, ничего не говорили?

– Но это же пустая болтовня!

– Ошибаетесь, Петр Васильевич. Я собственными глазами видел диадему, когда-то принадлежавшую семье Глинских. Она выглядит приблизительно вот так.

Кузнецов взял бумагу и ручку и в меру своих художественных способностей попытался нарисовать вещицу, занимавшую его все последние дни. Получилось довольно похоже. Во всяком случае, Хлестов надел очки и принялся пристально изучать рисунок.

– Конечно, не берусь утверждать, что это та самая диадема, но похожую вещь я действительно купил у одного человека для своей бывшей жены. По сходной цене, кстати.

– Должен вам сказать, Петр Васильевич, что вы совершенно напрасно называете Светлану Алексеевну бывшей женой, ибо юридически она не только ваша жена, но и прямая наследница.

– Вы, кажется, на что-то намекаете? – нахмурился Хлестов.

– Возможно. Вы знакомы с Николаем Ходулиным? По тому, как побурело лицо Хлестова, Ярослав без труда определил, что Петр Васильевич испытывает к его старому приятелю весьма негативные чувства. И, уж конечно, разногласия между двумя джентльменами возникли не в финансовой сфере. Светлана Алексеевна была лет на пятнадцать моложе своего мужа и, видимо, отличалась легким и непоседливым нравом. А стареющему Хлестову оставалось лишь мучиться ревностью. И в один далеко не прекрасный момент у финансиста сдали нервы, и он решил устранить очередного фаворита своей непостоянной супруги.

– Не устранить, а всего лишь проучить, – угрюмо бросил Хлестов.

– Но вы бы не очень огорчились, если бы его проучили до смерти. Вы недооценили Ходулина, Петр Васильевич, но это не самая главная ваша ошибка. Нельзя доверять столь важное дело, как сведение счетов с соперником, посторонним людям. Кстати, ведь именно этот человек продал вам диадему, да еще и намекнул при этом, что она краденая, потому и стоит так дешево.

– Это он вам сказал?

– Вы имеете в виду Ходулина?

– Нет, я имею в виду Стеблова.

– К сожалению, со Стебловым я не знаком, Петр Васильевич. Он ваш сотрудник?

– Можно сказать и так. – Хлестов поморщился.

– Выполняет некоторые деликатные поручения, – догадался Ярослав. – Это, случайно, не курносый такой, с конопушками?

– Значит, вы с ним все-таки знакомы?

– Да, вероятно, встречались.

Не мог же Ярослав вот так прямо заявить встревоженному финансисту, что не далее как вчера он застрелил его ненадежного помощника из пистолета, признанного экспертом-криминалистом пугачом. Надо отдать должное этому Стеблову, он оказался обязательным и исполнительным сотрудником и последовал за Светланой Алексеевной в деревенскую глушь, дабы помешать ей насладиться любовными утехами на лоне природы. Оставалось выяснить, когда судьба свела конопатого Стеблова с человеком, известным Ярославу под фамилией фон Дорн? Судя по всему, это знакомство состоялось не в окрестностях села Горелово, иначе откуда бы у скромного молодого человека, шестерящего на солидного дядю, взялась диадема, представляющая собой историческую и музейную ценность?

– Скажите, Петр Васильевич, среди ваших знакомых нет случайно человека по фамилии Доренко?

– Нет, – покачал головой Хлестов. – А вы случайно не пошутили насчет дворцов, молодой человек?

– Я видел их собственными глазами, Петр Васильевич.

– Любопытно. – Хлестов нервно забарабанил пальцами по столу. – Неужели она нашла этот графский клад?

– Клад был найден еще в двадцать седьмом году крестьянином села Горелово неким Кривцовым. В свою очередь Кривцов был, скорее всего, убит Николаем Глинским, племянником последнего хозяина дворца. А в итоге клад попал в руки Терентия Филипповича Доренко, старшего оперуполномоченного ОГПУ. Во всяком случае, в его руки попала та самая диадема, которую вы по дешевке приобрели для своей жены. Чтобы завладеть этой диадемой, Доренко пришлось отправить на тот свет полдюжины своих оппонентов. И скорее всего счет смертям еще не закрыт. У вас, кстати, есть шанс оказаться в этом скорбном списке, Петр Васильевич.

– Вы говорите загадками, молодой человек.

– С вашего позволения – Кузнецов Ярослав Всеволодович. Вот вам номер моего мобильника. Если возникнут вопросы – звоните, не стесняйтесь, господин Хлестов.


Детектив покинул офис финансиста в хорошем настроении. Полученную информацию следовало обдумать и систематизировать. Но в любом случае уже сейчас было очевидно, что история эта закрутилась не сама по себе. Человек, продавший диадему через Стеблова финансисту Хлестову, преследовал далеко идущие цели. То, что это был субъект, известный ему как Доренко-фон Дорн, Ярослав практически не сомневался. Другое дело, что в нашем мире он носил другую фамилию, и это обстоятельство осложняло и без того непростое положение.

Кузнецов связался по мобильнику с Кравчинским и назначил поэту рандеву неподалеку от офиса финансиста. Аполлон ждать себя не заставил и через десять минут явился на доклад к начальнику на своей дребезжащей лайбе. Ярослав подсел к нему в машину на переднее сиденье.

– Слушай, детектив, меня не покидает ощущение, что за мной кто-то следит. Может, это нервное и мне следует обратиться к психиатру?

– С психиатром успеешь, – отозвался Кузнецов, оглядываясь по сторонам. – Трогай помаленьку.

Кравчинский явился не пустым, но со своей информацией он запоздал. Ярослав уже знал имя «императрицы» и то, в каких отношениях она находится с Ходулиным. Тем не менее слушал он Кравчинского с большим интересом, ибо поэт расцвечивал свой рассказ такими увлекательными подробностями, каких, пожалуй, не найдешь и в авантюрном романе. Если верить несостоявшемуся романисту, то Светка Хлестова была по меньшей мере атаманшей местных разбойников, готовых на куски порвать любого по ее приказу. Кузнецов сделал скидку на воображение поэта, но тем не менее пришел к выводу, что «император», он же финансист, далеко не все знает о прошлом и настоящем своей женушки.

– В общем, Колян, что называется, попал. Неудивительно, что он не горит желанием возвращаться в наш негостеприимный мир. Здесь его точно пришибут.

– Ходулина заказал Хлестов. Правда, финансист утверждает, что он хотел всего лишь проучить нашего дорогого друга, но что-то слабо верится. Кстати, на роль мстителя за поруганную честь финансиста подрядился не кто иной, как наш с тобой хороший знакомый, курносый и конопатый Стеблов.

– Теперь мне все понятно! – воскликнул поэт. – Ну конечно же, как я сразу не догадался. У них у всех была цель, и именно поэтому они оказались персонажами спектакля.

– Какая цель? – не понял детектив. – Ты о чем?

– Да все о том же, Ярила. Ты зачем поехал в эту дыру?

– Дурака повалять, – недовольно буркнул Кузнецов.

– Вот! – торжествующе воскликнул Кравчинский. – Не было у тебя никаких особых желаний. Ну, разве что найти человека, укравшего самогонный аппарат. Да и это желание было у тебя весьма хиленьким. Найдем – хорошо, не найдем – черт с ним. А у меня даже такого желания не возникло. Неинтересны мы с тобой оказались оракулу, понимаешь? У Коляна же цель была. Во-первых, ему нужно было спрятаться, а во-вторых, уладить любым способом свои дела с «императором» – финансистом, заимевшим на него зуб. И у Светки Хлестовой было горячее желание посчитаться с муженьком, не оставшись при этом в накладе. Даже у конопатого была цель – разобраться с Коляном. И компьютер, порывшись в памяти, нашел для них подходящую историю, которую они с упоением принялись разыгрывать. Эта история была созвучна их переживаниям, идеально созвучна, именно поэтому они в ней устроились с такими удобствами. К тому же оракул нашел выход из ситуации, в которой они оказались. Идеальный выход, заметь, наиболее соответствующий их внутренним потребностям.

– Ничего себе выход, – рассердился Ярослав, – убить человека.

– А что ты хочешь от машины. Для компьютера это всего лишь игра. Пешками он двигает или людьми – ему без разницы. Важно, чтобы задача решалась оптимально.

– Но ведь речь-то шла об императоре, я на всякий случай подглядел ответ, который оракул предлагал императрице.

– Правильно. Но это в Горелово мы имели дело с императрицей, а здесь в городе она вновь стала Светкой Хлестовой. Светка не помнит, кем она была там, зато очень хорошо знает ответ на поставленную задачу.

– То есть этот чертов оракул запрограммировал ее на убийство мужа?!

– А я тебе о чем толкую.

Выстрел прозвучал настолько неожиданно, что Кравчинский едва не выпустил руль из рук и резко ударил по тормозам. Наверное, это и спасло ему жизнь, поскольку вторая пуля пролетела мимо несчастной «Лады».

– Это в нас, что ли, стреляют? – тупо спросил Аполлон, глядя на аккуратное отверстие в лобовом стекле, оставленное первой пулей.

– Гони! – коротко скомандовал Ярослав, озираясь по сторонам.

Стрелявших он вычислил сразу. Да они, собственно, не особенно и прятались, нагло повиснув в своем коричневом «форде» на хвосте у потенциальных жертв. Место, в котором друзья на свою беду оказались, было не то что совсем глухое, но довольно безлюдное. Тихий переулочек, расположенный не совсем на окраине города, но вдали от основных городских магистралей. Прохожих на тротуарах практически не наблюдалось, если не считать пьяного гражданина в кепочке, который, услышав выстрелы, удивленно огляделся по сторонам и погрозил кулаком двум резво стартовавшим друг за другом машинам. Кравчинский прорывался к центру города, что ему удалось сделать не без проблем, поскольку его жестянка не отличалась большой резвостью. Развязный «форд» ее без труда доставал и все время норовил поцеловать в бампер. Хорошо еще, что из его салона, где сидели двое амбалов, больше не стреляли. Соревнования в скорости продолжались на слишком оживленных магистралях, и преступное поведение киллеров было бы здесь замечено и отмечено многочисленными свидетелями. В «форде» явно выбирали момент для результативной атаки, то обгоняя «Ладу», то заходя ей в хвост. Ситуация, что ни говори, была критической, и развязка могла наступить в любой момент. Ярославу показалось, что он узнал в сидящем за рулем «форда» ублюдке конопатого и курносого знакомца по фамилии Стеблов, но полной уверенности у него не было. Гонка проходила на повышенных скоростях, Кравчинский то и дело бросал машину из стороны в сторону, чем чрезвычайно нервировал собратьев по нелегкой шоферской доле. Надо было предпринять что-то неординарное, способное поставить обнаглевших преследователей в тупик.

– Рули к ГУМу, – распорядился Кузнецов.

– Меня же оштрафуют, – возмутился Кравчинский.

– Зато не убьют!

Распугав самым хамским образом прогуливавшийся перед универмагом народ, Аполлон остановил свою «Ладу» у крыльца, после чего приятели в спешном порядке покинули машину и, не обращая внимания на вопли рассерженных их поведением обывателей, ринулись внутрь здания. Расчет Кузнецова оправдался. «Форд», не ожидавший такого маневра от потенциальных жертв, не рискнул последовать за «Ладой» в гущу торговой жизни и затаился где-то на обочине.

– Надо бы сменить имидж, – с усмешкой сказал слегка осунувшемуся после пережитого стресса Кравчинскому детектив.

К счастью, деньги у приятелей были. К роскоши они не стремились, к элегантности тоже, так что переодевание не заняло много времени. Старую одежду сунули в ближайшую урну и покинули универмаг через черный ход, слегка повздорив на выходе с обслуживающим персоналом, который никак не мог взять в толк, что стесненные жизненные обстоятельства мешают иной раз людям пользоваться ходом парадным..

Местоположение гадского «форда» Ярослав определил сразу. Он стоял в двадцати метрах от универмага, и его пассажиры могли без труда контролировать как черный ход, так и парадный. Возле правой дверцы иномарки нервно прохаживался молодой человек в темных очках, модной кепочке с длинным козырьком. Одет он был не по погоде. Но легкая курточка, видимо, скрывала пистолет, сунутый за пояс. Несмотря на маскировку, Ярослав теперь уже с уверенностью опознал в нем Стеблова. К счастью, конопатый смотрел в этот момент в другую сторону и прозевал выход на сцену своих оппонентов. Друзья разделились, детектив шел впереди, пряча лицо под козырьком кепочки не менее щегольской, чем у конопатого, а поэт скромно держался поодаль, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень незаинтересованности в надвигающихся грозовых событиях. Ярослав внезапно круто изменил маршрут, легко перепрыгнул через металлическое ограждение и предстал перед Стебловым в тот момент, когда тот менее всего рассчитывал его увидеть.

– Здравствуйте, – вежливо поприветствовал его Кузнецов и нанес растерявшемуся оппоненту удар по печени. Пока конопатый переживал свалившуюся на его голову весьма болезненную неприятность, детектив успел вытащить у него из-за пояса пистолет. Тычок дулом под ребра был менее сокрушительным, чем, первый удар, но тоже весьма чувствительным. Стеблов, видимо, по глазам бывшего десантника определил, что время для препирательств ныне не самое подходящее, и покорно полез на заднее сиденье «форда», за рулем которого уже утвердился поэт. Операция по захвату «языка» заняла не более трех минут. Если напарник Стеблова и заметил неладное, то, во всяком случае, вмешаться в ход событий не успел. «Форд» уверенно вывернул со стоянки и неспешно покатил от универмага в центральную часть города.

– Что же вы так неосторожно, Стеблов, – покачал головой Ярослав, – открыли стрельбу, чуть ли не в центре города. Воспитанные урки так себя не ведут.

– Пока что тебя просто предупреждают, Кузнецов, но если ты и дальше станешь лезть в чужие дела, тебе не поздоровится.

Конопатый не выглядел испуганным, похоже, был абсолютно уверен, что немедленная расправа ему не грозит, а его похитители не принадлежат к числу садистов, пытающих своих жертв.

– Ты на кого работаешь, Стеблов?

– На Хлестова. Петру Васильевичу не понравилось, что ты вздумал его шантажировать, и он попросил меня сбить с тебя спесь.

– «Форд» числится в угоне? – осведомился от руля Кравчинский, кося глазом на сотрудника ГИБДД, который вроде бы хотел его тормознуть, но в последний момент почему-то передумал.

– Машину я взял у Хлестова, – криво усмехнулся пленник.

– А почему так топорно работаешь, Стеблов? Коляна Ходулина устранить не сумел, вздумал за нами поохотиться и тоже облажался.

– Говорю же, не собирались мы вас убивать. Напарник погорячился.

– Ты мне лапшу на уши не вешай, дорогой. Фамилия заказчика?

Удар Ярослав нанес хоть и без замаха, но чувствительный, Стеблов растерянно икнул и едва не сполз с сиденья.

– Я тебя умоляю, Ярослав, только не стреляй в салоне, – попросил Кравчинский. – Вот доедем до ближайшего лесочка, там его и кончай.

Стеблов приходил в себя целую минуту. Детектив его не торопил. Надо же было человеку обрести дыхание для предстоящего разговора.

– Итак, вы вышли из леса, точнее, выехали из него на машине. Что было потом? – настойчиво спросил детектив у задержанного.

– Ничего, – глухо отозвался Стеблов. – Если не считать того, что Крот обнаружил пропажу диадемы.

– Диадему вы взяли у Ефросиньи?

– Если знаешь – зачем спрашиваешь?

– А задержали вы нас на дороге возле Горелова тоже по приказу Крота? – поинтересовался внимательно прислушивавшийся к разговору Кравчинский.

– Мы следили за твоей «Ладой», пока она стояла во дворе у ходулинской тетки, но задремали под утро. Пришлось вас потом догонять.

– Ну, догнали, и что было дальше? – задал вопрос Ярослав.

– А у тебя что, память отшибло?

С памятью у детектива как раз все было в порядке, и он отлично помнил все подробности той встречи с товарищем Доренко, но в данном случае его интересовало, как те события отразились в мозгах Стеблова. Ведь этот человек находился в зоне, контролируемой оракулом, по меньшей мере двое суток. И даже выступал там в двух ипостасях, преображенца и сотрудника ОГПУ. Но, похоже, Стеблов ничего о сыгранных ролях не помнит и его интерпретация событий коренным образом отличается от той, что могли бы ему предложить Кравчинский с Кузнецовым. Похоже, Аполлоша был прав в своих предположениях: подробности происходящего стираются из памяти людей, выходящих из зоны контроля компьютера, но цели и чувства остаются прежними.

– Ты ничего странного в тех краях не приметил?

– Ну как же! – встрепенулся Стеблов. – Я лично видел по меньшей мере пять вспышек. А от местных слышал, что это инопланетяне балуют.

– Ефросинью-то вы зачем убили? – вкрадчиво поинтересовался Ярослав.

– Не убивал я ее, – дернулся Стеблов. – Даже в избушку не входил, стоял на стреме.

Судя по всему, курносый «преображенец» избытком интеллекта похвастаться не мог. Крутым он тоже не был, так, шестерил на подхвате у сильных мира его, получая за оказанные грязненькие услуги крохи с барского стола. Таких если и нанимают в киллеры, То очень неумные люди. А финансист Хлестов дураком не был и в людях наверняка разбирался неплохо. Не стал бы он нанимать Стеблова для устранения Коляца Ходулина, разве что действительно поручил пощупать морду удачливому любовнику своей жены.

– Я тебе предлагаю на выбор одно из двух, Стеблов; либо ты нас сейчас проводишь к Кроту, либо я тебя отвезу в прокуратуру, где ты расскажешь гражданину следователю об убийстве гражданки Ходулиной.

Вообще-то Ефросинья была жива, но Стеблов об этом знать не мог, а потому и перетрусил не на шутку. Тем не менее свое согласие он дал не сразу, поломавшись для приличия минут пять. У шестерок тоже есть своя гордость.

– Крот живет за городом, у него свой особняк. Не хуже того дворца, где обитает призрак.

– Выходит, ты видел этого графа? Стеблов смутился, даже порозовел слегка:

– Только вы не смейтесь, мужики. Мамой клянусь, у меня ни в одном глазу не было. Ночью, когда мы с Гришкой сидели в засаде, он проскакал мимо нас с целой ордой холопов. Факелы у всех в руках, сабли, топоры. У меня волосы на голове дыбом встали. Гришку чуть удар не хватил. Ужас! Кроту рассказали, а он только засмеялся. Почудилось, мол. Тот еще фрукт. Чувствую, зря я с ним связался. Что-то крутит он. Бабу эту зачем-то пришил. Кому, скажи, она мешала? Да и вел себя как натуральный псих.

– Это он приказал тебе нас устранить?

– Ничего он не приказывал, – отмахнулся Стеблов. – Это у Гришки очко заиграло. Сдадут нас-де эти сыщики в прокуратуру, будем срок мотать за убийство деревенской бабы. А тут случай удобный подвернулся Хлестовский «форд» стоял без присмотра. Вот мы и решили, устраним вас, а на олигарха спишем. Все знают, что у Пети на Коляна Ходулина зуб, а вы как-никак его дружки. К тому же ты у него был сегодня. Двойная выгода: и вы покойники, и Хлестов в тюряге.

– А какая тебе лично выгода, если Хлестова посадят?

– Денежки-то его Светке достанутся, а уж она бы не забыла нашей с Гришкой услуги. Очень может быть, что Стеблов и не врал. Кроту, а точнее, Доренко-фон Дорну смерть детектива с поэтом сейчас невыгодна. Ему нужна диадема, а получить ее он сможет только из рук Ярослава. Эти два олуха царя небесного могли своими выстрелами поломать игру очень умного человека.

– Как фамилия Крота?

– Фамилия у него простая, как огурец, – Иванов. Такой весь из себя незаметный. То ли из ментов он, толи из гэбэшников. Со связями мужик. И не бедный, далеко не бедный.

– Диадему ты по его совету Хлестову продал?

– Само собой. Он мне ее и дал. У меня таких ценностей сроду не водилось. Здесь, мужики. Вон его Дом, третий справа.


Домишко был действительно ничего себе, дворец не дворец, но на звание хором вполне мог претендовать. Хотя нельзя сказать, что он слишком уж выделялся среди собратьев. Судя по всему, в этом пригородном поселке обитали люди небедные, способные обеспечить себе не просто комфортное, а роскошное проживание. Иные дома здесь были обнесены солидными заборами, но хоромы Крота в этом смысле удивляли своей доступностью. Возможно, что хозяин просто не успел отгородиться от окружающего мира. Но в любом случае это облегчало сыщикам задачу по проникновению в дом. Кравчинский аккуратно подрулил к крыльцу и притормозил. Стеблов выразил желание покинуть приятную компанию, но не успел этого сделать. На пороге особняка вдруг появился хозяин с улыбкой на устах и раскинутыми в стороны для дружеского объятия руками:

– Петр Васильевич, какими судьбами?

Ничего удивительного в том, что Крот, он же Иванов, он же Доренко, он же фон Дорн, опознал машину своего знакомого, не было. Сюрпризом для него явилось то, что из хлестовского «форда» вылез совсем не тот человек, которого он рассчитывал увидеть.

Гражданин Иванов был шокирован до такой степени, что едва не захлопнул дверь перед носом у дорогих гостей. Однако дуло пистолета, направленное ему в лоб, заставило владельца особняка изменить решение. Улыбка вновь появилась на его слегка вытянутом лице с небольшим, но заметным шрамом над правой, бровью.

– Не ожидал, – честно признался он. – Но тем не менее здравствуйте, дорогой коллега по нечаянному приключению.

– Здравствуйте, фон Дорн, – не менее любезно приветствовал знакомого Кузнецов. – Рад видеть вас в добром здравии.

– А почему фон Дорн? – На лице хозяина промелькнуло удивление и даже, кажется, испуг, но он очень быстро овладел собой. – Ах да, конечно. Прошу в дом, господа.

Взгляд, брошенный Кротом на своего проштрафившегося подручного, был достаточно красноречив, но незадачливый «гэпэушник» только руками развел, настаивая на своей полной невиновности.

Внутри особняк Крота выглядел не менее пристойно, чем снаружи. Мебель, надо признать, была подобрана со вкусом. Впрочем, дальше обширного холла гостей не пустили. Зато в качестве компенсации угостили превосходным вином. Во всяком случае, хозяин настаивал, что вино превосходное, и пригубивший кислятину Ярослав не стал с ним спорить.

– Дом построен на дедушкино наследство? – полюбопытствовал детектив, отставляя недопитый бокал.

– Почему вы так решили? – изобразил удивление господин Иванов.

– Простите, как ваше имя-отчество?

– Аркадий Семенович.

– Если Иванов ваша настоящая фамилия, значит, фон Дорн был вашим дедушкой по матери.

– Фамилия моей мамы была Доренко.

– Пусть будет так, – не стал спорить Ярослав, – А дедушку звали Терентием Филипповичем?

Аркадий Семенович с ответом на заданный детективом вопрос не спешил. Скорее всего его сейчас волновала степень осведомленности гостя как в делах давно минувших, так и в проблемах нынешних. Что касается дел минувших, то Ярослав, безусловно, знал если не все, то очень многое. Он, например, был абсолютно уверен, что Терентий Филиппович Доренко покинул контролируемую оракулом зону не с пустыми руками. А о своих там приключениях он либо рассказал внуку, либо оставил потомкам записки. Но в любом случае его внук Аркадий Семенович Иванов Действовал не с завязанными глазами.

– Я своего деда практически не знал, он умер, когда я был еще младенцем. Но записки он действительно оставил, тут вы правы, Ярослав. Признаться, поначалу я отнесся к ним без должного пиетета. По молодости лет мне показалось, что дедушка от скуки принялся сочинять фантастический роман, но устыдился его неправдоподобности и бросил это малопочтенное занятие. Однако, ознакомившись с биографией Терентия Филипповича, я понял, что такие люди романов не пишут даже от скуки. Он действительно нашел клад графа Глинского, но вывезти его не сумел. Он ведь был не один, с двумя товарищами, с которыми не сумел или не захотел договориться. Вывез он из Горелова только диадему, но даже этой вещью, представляющей немалую ценность, он не сумел распорядиться. Времена были уж больно суровые. Он не показывал диадему даже своим близким и прятал ее в тайнике на даче. Именно там я ее и нашел, пользуясь зашифрованными записями деда. К сожалению, мне не удалось расшифровать ту часть его записей, которая содержала сведения о кладе, хранящемся у села Горелово. Я понял только, что ключом к этой загадке является диадема.

– Ваш дед писал об оракуле?

– Да, – после короткого замешательства ответил Иванов. – Хотя, честно говоря, я не совсем понял, что это такое.

– Когда вы решили заняться поисками клада?

– Это произошло случайно. Я узнал, что Светлана Хлестова присмотрела участок земли подле села Горелово. А хороший знакомый Светланы, Николай Ходулин, рассказал нам как-то историю, связанную с развалинами дворца. Вы, вероятно, ее знаете. Вот тут я вспомнил о диадеме, и даже поведал Светлане в общих чертах историю происхождения этой вещицы. Ей диадема очень понравилась, и она уговорила меня ее продать. К сожалению, Петр Васильевич Хлестов, муж Светланы, человек очень ревнивый, и мы воспользовались услугами Стеблова, дабы у Хлестова не возникло никаких подозрений.

– Словом, вы решили переложить возможный риск, связанный с этой вещицей, на своих знакомых? – вмешался в разговор доселе молчавший Кравчинский.

– У вас, конечно, имеются основания думать именно так, Аполлон, но у меня есть оправдание, на мой взгляд, довольно существенное. Я не верил. Не верил и все. В конце концов, я ведь нормальный человек, выросший в стране воинствующего атеизма. Конечно, оракул мог быть порождением инопланетян. Но я ведь в инопланетян не верил. Ну, может быть, где-то там, у них, в пустыне Калахари, но не у нас же под боком в заурядном селе Горелово. Или возьмите призрака. Это же суеверие.

– А Светлана Алексеевна в призрака поверила?

– Представьте себе. Хотя над ней смеялся даже поведавший нам эту историю Ходулин.

– А когда вы поняли, что не все в этой истории вымысел?

– Хлестов выделил жене на восстановление дворца деньги. Сумма была мизерная, я сказал об этом Светлане, но она была увлечена своим проектом, и доводы разума на нее не действовали. Каково же было мое удивление и даже, если угодно, потрясение, когда я узнал, что Хлестовой удалось восстановить целых два дворца, затратив на это сумму, которой не хватило бы для строительства приличной собачьей, конуры. Вы, вероятно, были в этих дворцах, а потому способны оценить степень моего изумления.

Я деловой человек. Мне не составило труда подсчитать, сколько вся эта роскошь стоит. Цифра получилась умопомрачительная. Все картины, все статуи, что вы там видели, – это ведь подлинники. Причем подлинники из коллекции графов Глинских. Я решил, что Светлане несказанно повезло, и она нашла клад, перепрятанный моим дедом. Не скрою, стало обидно. Из-за собственного легкомыслия я потерял богатство, на которое имел кое-какие права. В общем, не судите меня строго, но я решился на кражу. Благо охраны во дворце не было практически никакой. То есть ходил там в сторожах некий Егорыч, старичок-одуванчик, напоить которого мне труда не составило. Я отобрал десять самых ценных картин и погрузил их в багажник. Скорее всего, Светлана Алексеевна даже не заметила бы пропажи. Она ведь не подозревала, какие сокровища ей достались нежданно-негаданно. Я не испытывал угрызений совести, ибо считал, что беру свое. Увы, я ухватил руками воздух. Картины исчезли из моего багажника, как только я отъехал от села Горелово. И вот тогда я понял, что оракул – это не выдумка моего предка, решившего переложить часть своей вины на некие сверхъестественные силы, а реально существующее нечто, обладающее воистину безграничными возможностями, ключом к овладению которыми является диадема. Я решил вернуть себе эту драгоценность. Попробовал поговорить со Светланой, но Ходулина оказалась не столь проста, как я полагал по своему мужскому самомнению. Кое о чем она, видимо, догадалась сама, кое-что ей наверняка поведал любовник. Но ключевой фигурой в этом раскладе была, конечно, Ефросинья. Честно говоря, я до того ошалел от всех этих невероятных событий, что, представьте себе, вообразил ее той самой экономкой, которая ублажала плоть старого графа Глинского. О ней пишет мой дед.

– Он убил ее, чтобы завладеть диадемой, – спокойно пояснил Ярослав.

– Кого ее? – Вздрогнул увлеченный собственным рассказом Аркадий Семенович.

– Экономку, бабушку нынешней Ефросиньи.

– Бог ты мой, – схватился за голову Иванов, – как же это я не сообразил-то сразу. И ведь чуть с ума не сошел от раскаяния. Ну, спасибо, Ярослав, если бы вы знали, какой сняли камень с моей души… Я ведь, признаться, считал, что это я ее… В припадке умопомрачения…

Скорее всего Иванов сейчас не притворялся. Да и вообще его рассказ показался Ярославу достаточно искренним. Возможно, Аркадий Семенович сместил кое-какие акценты, но в общем и целом его воспоминания вполне совпадали с происходившими вокруг оракула событиями. Единственное, в чем Иванов путался, так это во временных рамках, видимо, в силу каких-то причин не всегда улавливая различия между самим собой и своим дедом.

– Скажите, Аркадий Семенович, вы помните все, что с вами происходило в зоне отчуждения?

– В том-то и дело, Ярослав, что не все. Ко многому я был, конечно, готов, ибо прочитал записки деда. Когда Светлана Алексеевна пригласила меня на новоселье, я уже знал, что встречу в отстроенном оракулом дворце призрака. Я даже догадывался, кто будет играть роль этого призрака. Вы, вероятно, не в курсе, что экономка Ефросинья была незаконнорожденной дочерью старого графа и прабабушкой Николая Ходулина. В общем, встречу с Друбичем на балу у графа Глинского я помню. Там был очень неприятный момент с дуэлью, который меня, признаюсь, пугал. Дед писал, что лейб-гвардии поручик Друбич его ранил. Во всяком случае, именно после удара шпагой дед пришел в себя. То есть вновь стал Доренко Терентием Филипповичем. И далее его приключения продолжались уже в этом качестве.

– А своего старого фронтового знакомого Друбича ваш дед встретил раньше, чем состоялся бал у призрака?

– Разумеется, Ярослав. С этой встречи все и началось. Точнее, все началось с диадемы, которую обнаружил племянник старого графа Николай Глинский.

– Ваш дед встречался с оракулом?

– Да. встречался. Хотя пишет об этом крайне скупо. Вся эта история с призраками на него очень сильно подействовала. Потом, эта странная дуэль…

– Лейб-гвардеец поручик Друбич убил на той дуэли фон Дорна. Убил, а не ранил, Аркадий Семенович.

– Вы хотите сказать, что эта история с Глинским и императрицей происходила в действительности? И что фон Дорн и Друбич действительно дрались на дуэли?

– Да.

– Но откуда вы это узнали?

– От вас, Аркадий Семенович. Впрочем, в тот момент вы звались Терентием Филипповичем.

– Клянусь, Ярослав, я этого не знал. Нет ничего подобного в записках моего деда.

– Скорее всего, эти реальные воспоминания Терентия Филипповича Доренко-фон Дорна вложил в ваши уста оракул.

– Вы, следовательно, настаиваете, что настоящая фамилия моего деда была фон Дорн?

– Безусловно, и он был прямым потомком того самого фон Дорна, которого убил в восемнадцатом веке на дуэли мой предок поручик Друбич. Но, надо сказать, ваш дедушка расплатился с долгами и в двадцать седьмом году прошлого века отправил в мир иной бывшего офицера с той же ненавистной, надо полагать, всем фон Дорнам фамилией.

– Здесь вы правы, Ярослав, – кивнул Иванов. – Дед, правда, называет Друбича шпионом и контрой, но дело, конечно, не только в этом. Он не доверял Друбичу, боялся, что тот его обманет. Более того, он заподозрил, что Друбич и Глинский пытались его отравить. Ибо всех этих призраков воспринимал, как бред собственного, воспаленного отравой ума. О существовании диадемы он тогда и подумать не мог. Он следил за Друбичем и Глинским, рыскал за ними по лесу и даже подговорил каких-то бродяг на них напасть во время радения, устроенного экономкой Ефросиньей.

– Монголо-татары, – усмехнулся памятливый Кравчинский.

– Дед пишет просто о бродягах, которых Друбич с Глинским перестреляли из револьверов. А при чем здесь монголо-татары?

– Это, видимо, ошибка оракула или его ноу-хау, – пояснил Аполлон. – А вы разве не помните, как договаривались с этими печенегами?

– К сожалению, я многого не помню, господин Кравчинский. В частности, я очень хорошо помню, как Стеблов с Гришкой доставили вас во дворец, а дальше последовала вспышка и провал в памяти. Есть несколько моментов, которые я помню довольно отчетливо, но они слишком уж совпадают с тем, что я вычитал в воспоминаниях деда. В частности, я помню посещение оракула, убийство Ефросиньи и засаду, устроенную на вас, Кузнецов. Иногда ко мне словно бы возвращалась собственная память, и я пытался проанализировать ситуацию. Знаете, как это бывает во время ночного кошмара, вроде бы очнулся, обрел себя в реальности и вновь провалился в пучину сна.

– А чем закончилась ваша засада на поручика Друбича?

– Яркой вспышкой. Видимо вмешался оракул, как вы его называете.

– Нет, Аркадий Семенович, оракул здесь ни при чем, – отозвался Ярослав. – Это я застрелил Стеблова и Гришку, а вам проткнул горло шпагой.

– Правильно. – Иванов поднялся с кресла. – Ваше лицо, Кузнецов, я запомнил. Поэтому и был уверен, что диадема у вас.

– Очнувшись, вы позвонили Рябушкину и попросили нас задержать?

– Анатолий Сергеевич мой старый приятель. – Аркадий Семенович развел руками, – Надеюсь, он не доставил вам больших неудобств?

– Мы расстались мирно, – пожал плечами детектив. – Но я очень надеюсь, господин Иванов, что продолжения эта криминальная история иметь не будет?

– Разумеется нет, Ярослав! Войдите же в положение человека, пережившего чудовищный стресс. Кстати, а где же все-таки диадема?

– Я ее оставил там, в лесу, в укромном местечке. Верну я вам ее только при одном условии, Аркадий Семенович: вы должны помочь мне вытащить из века восемнадцатого Николая Ходулина и его родственницу Катюшу.

– Прямо скосу, задали вы мне задачку, Ярослав. Тут надо крепко подумать, чтобы не наломать дров. Этот оракул, надо признаться, произвел на меня очень сильное впечатление. Что он собой представляет, по-вашему?

– Мы полагаем, что это скорее всего компьютер. Разумеется, не наш. Не земной. А кто и зачем забросил его к нам, сказать трудно.

Иванов потер острый подбородок и вновь опустился в кресло. На лице его читалось сомнение. Ярослав верил этому человеку и не верил. Скорее всего тот все-таки кое-что утаил от своих собеседников. Похоже, у Аркадия Семеновича имеются свои планы в отношении оракула, и именно поэтому ему нужен ключ к инопланетной системе – диадема императрицы. Но в любом случае доверять Иванову нельзя. Коварный человек и явно себе на уме.

– Скажите, Аркадий Семенович, откуда вы узнали наши с Аполлоном имена и фамилии?

– От Ходулина, естественно. Он собирался вытащить вас на природу. Светлана его в этом поддерживала.

– А Ходулин знал о восстановленных дворцах?

– По-моему, нет. Светлана готовила для него сюрприз.

Тогда понятно, почему Колян так удивился, обнаружив роскошное строение там, где вчера еще были развалины. А за историю с самогонным аппаратом он ухватился скорее всего как за удобный повод вытащить своих друзей на природу в знойную летнюю пору из пыльного города. И, надо признать, ему это удалось. Впечатлений, почерпнутых в селе Горелово, поэту и детективу хватит надолго.

– Ну что ж, Аркадий Семенович, извините за неожиданный визит. И спасибо за информацию. Так я жду вашего звонка?

– Да, конечно. Я все обдумаю, Ярослав, и обязательно вам позвоню.

– И еще, господин Иванов, уймите своих «гэпэушников», у них после нечаянной смерти поехала крыша. Кстати, они были с вами у оракула?

– Нет, я проник туда один.

– Хоть в этом ребятам повезло, – усмехнулся Ярослав. – Счастливо оставаться, Аркадий Семенович.


Возвращались от Иванова все на том же, одолженном у Хлестова «форде». К счастью, финансист еще, видимо, не обнаружил пропажи. Во всяком случае, никто друзей не остановил и не обвинил в угоне автомобиля. Стеблов обиженно сопел, сидя рядом с детективом, кажется, он был недоволен характеристикой, выданной ему Ярославом в присутствии нанимателя.

– Ты держись от этого Иванова подальше, – посоветовал ему Кузнецов. – И от Светки Хлестовой тоже. Грядут события, и у тебя есть все шансы оказаться на скамье подсудимых за нечаянное убийство.

Конопатый Ярославу не поверил. Похоже, сведения, почерпнутые из разговора детектива с Ивановым, произвели на молодого человека очень сильное впечатление. И сейчас он усиленно шевелил извилинами, пытаясь согласовать собственные наблюдения в зоне отчуждения с только что полученной информацией. Отваливать в сторону он, кажется, не собирался. Наоборот, горел желанием урвать свой куш в деле весьма таинственном и прибыльном.

– Так этот клад все-таки существует? – спросил он у Ярослава. – Или это всего лишь плод разгоряченного воображения?

– Существует, – обнадежил его Аполлоша. – Но не для таких простофиль, как ты. Слушай, что тебе умные люди говорят, и проживешь жизнь долгую и счастливую.

«Лада» так и продолжала сиротливо стоять у самого крыльца ГУМа, не потревоженная ни хулиганами, ни работниками ГИБДД. Обрадованный тем, что не придется платить штраф, Кравчинский бросился к своей собственности и быстренько переправил ее в безопасное и не грозящее суровыми санкциями место. Ярослав настоятельно порекомендовал Стеблову вернуть «форд» владельцу и впредь противоправными действиями не заниматься. На этом друзья расстались с конопатым «чекистом». Ярослав пересел в многострадальную «Ладу» на свое законное место рядом с водителем. Аполлон горестно взирал на попорченное пулей лобовое стекло и сетовал на то, что забыл взять За него плату с вредителя или в крайнем случае с его нанимателя.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – поинтересовался поэт у детектива, выруливая на оживленную магистраль.

– Бред, – вздохнул Ярослав. – Но в любом случае нам надо извлекать из этого бреда Коляна с Катюшей.

– Пока император жив, – вздохнул Аполлон, – граф Глинский так и будет сидеть в своем поместье.

– Но какого черта?! – возмутился Ярослав. – Какая-то железка играет людьми словно марионетками.

– Не железка, а искусственный разум, – поправил Кузнецова Кравчинский. – В этом весь фокус. Раз программа требует устранения императора для дальнейшего развития сюжета, то, будь добр, выполни это условие.

Ярослав удивленно посмотрел на приятеля – неужели и этот свихнулся от впечатлений? Не хватало еще, чтобы и Кравчинский начал мочить людей направо и налево по желанию инопланетного оракула. А как же гуманизм и права человека?

– Не надо путать жизнь с игрою, – усмехнулся Аполлон. – Между прочим, я большой любитель компьютерных игр – надо же мне как-то выплескивать свойственную людям агрессивность. Вот я и выплескиваю ее в виртуальном пространстве.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю похитить Хлестова, отвезти его в Горелово и там убить. Можно ударом шпаги, можно выстрелом из пистолета. В крайнем случае – забить канделябрами.

– Ты, вообще-то, в своем уме?!

– Если мы с тобой не пристукнем императора в мире виртуальном, императрица его убьет в мире реальном. Элементарно наймет киллера и убьет. И виноват в этом будешь ты, Ярила. Я же тебе сказал, что оракул запрограммировал Светку на убийство, хотя, не исключаю, что ее и программировать не пришлось. Среди баб попадаются, надо сказать, редкостные стервы. И тому есть исторические примеры.

– Ты на Екатерину Великую намекаешь, что ли?

– А почему Екатерине можно, а Светлане нельзя? Тут ведь важно, чтобы под рукой вовремя оказался граф Орлов с канделябром. А для Хлестова эта виртуальная смерть окажется спасением. Чего ты боишься, в конце концов? Ты застрелил Ваньку Каина, ты застрелил «гэпэушников», а фон Дорна и вовсе проткнул шпагой, но, между прочим, все они живехоньки и очень неплохо себя чувствуют. То же самое будет с Хлестовым, уверяю тебя. Ибо в компьютерной программе он уже числится как император с вполне определенной судьбой.

Пораскинув мозгами, Ярослав пришел к выводу, что в предложении поэта имеется зерно здравого смысла. Зерно малюсенькое, но не исключено, что оно прорастет и вымахает в большое дерево, на котором Кузнецова с Кравчинским, чего доброго, повесят в полном соответствии с программой, заложенной инопланетными придурками в свой компьютер.

Размышления Ярослава прервала музыка, заигравшая в кармане джинсов. Детектив извлек из кармана мобильник и приложил к уху. Голос Хлестова прямо-таки вибрировал от возбуждения. Из местами бессвязной речи Кузнецов понял, что на финансиста совершено покушение.

– Сейчас буду, – коротко бросил Ярослав в трубку и отключился.

– Началось? – опросил насмешливо Кравчинский.

– Рули к офису, – вздохнул детектив.

В офисе царило смятение, во всяком случае, на секретарше средних лет прямо-таки лица не было, до того она была расстроена происшествием с дорогим шефом. Сам Хлестов полулежал в кресле, с перевязанной окровавленным бинтом головой и пил из хрустального стакана минеральную воду. Рука, державшая стакан, заметно дрожала. Бегло осмотрев пострадавшего, детектив пришел к выводу, что ничего фатального не произошло, и рана на голове, скорее всего, не смертельна.

– Стреляли? – спросил Кравчинский у стоявшего в сторонке молодого человека с квадратной челюстью, выполнявшего при финансисте роль то ли охранника, то ли секретаря.

– Кусок кладки упал прямо на нас, – вздохнул охранник. – Еще бы немного вправо, и конец нам обоим.

Как выяснилось из дальнейших расспросов, Петр Васильевич Хлестов после разговора с детективом отправился на строящийся объект с плановой проверкой. В предостережения доброхота он не поверил, но охранника с собой все-таки прихватил. Здраво рассудив, что береженого бог бережет. Увы, даже опытный охранник иной раз не в силах защитить шефа от грозящих неприятностей. Конечно, произошедшее могло быть случайностью. Чрезвычайные ситуации на наших стройплощадках пока еще не редкость. С другой стороны, крайне редко бывает, чтобы в таких прискорбных происшествиях пострадало высокое проверяющее лицо. В конце концов, прорабы у нас очень хорошо знают, куда можно водить начальство, а куда нет. Обрушение кладки на голову шефа – это такой моветон, который ни в какие писаные и неписаные законы не лезет.

– Каску надо было надеть, – запоздало посоветовал Хлестову Кравчинский. – Что ж вы технику безопасности нарушаете!

– Кто ж знал, – простонал травмированный финансист, – Я под этой стеной в десятый раз проходил.

Идеальный способ убийства. Кирпич свалился на голову – что тут поделаешь, все под богом ходим. Ну не повезло мужику. Это вам не желудочные колики. Тут алиби у всех железобетонное. Скорее всего наказали бы прораба. В административном порядке. Как не обеспечившего и недосмотревшего. Но злой умысел в данном случае доказать было бы весьма и весьма сложно, тем более что никаких подозрительных лиц ни на стройке, ни вокруг нее обнаружено не было.

– А кто знал о вашей поездке на объект?

– Все знали, я из этого тайны не делал. Я там чуть не каждый день бываю.

– В милицию заявляли?

– А что милиция?! – раздраженно вскинулся Хлестов и тут же сморщился от боли. – Походили, посмотрели… Для них если трупа нет, то нет и преступления. Отругали прораба и все. Разумеется, ни про Светку, ни про вас я им ничего не говорил. Доказательств-то никаких, а в семейные дрязги прокуратура вмешиваться не станет.

Видимо, удар по голове, пришедшийся, впрочем, вскользь, не отразился на умственных способностях господина Хлестова, и рассуждал тот пока что вполне здраво. А Ярослав пребывал в затруднении. Зловещие пророчества Кравчинского стали сбываться неожиданно быстро. Детективу очень бы хотелось верить, что происшествие с Хлестовым – это всего лишь несчастный случай, но вот дать гарантии, что подобные случаи не станут повторяться, он, к сожалению, не мог.

– Если не возражаете, Петр Васильевич, я могу поговорить с вашей супругой. Но в любом случае, я бы на вашем месте уладил все формальности с помощью юристов. Иначе все это может скверно для вас закончиться.

От травмированного и физически, и психически финансиста друзья отправились прямиком к его супруге. Ярославу не терпелось познакомиться с женщиной, которую он знал как императрицу, и на месте оценить, способна ли она на шаги решительные и противоправные. Кравчинский для себя уже все решил, он нисколько не сомневался, что покушение на Хлестова совершила именно его супруга, и если ее не остановить в самом начале пути, то она непременно доведет свой преступный замысел до логического конца. Надо признать, что кое-какие основания так думать у Аполлона были. Но Ярослав как профессиональный сыщик и юрист с незаконченным высшим образованием не мог себе позволить роскошь доверять версиям, неподкрепленными фактами.

Супруга финансиста жила отнюдь не в пошлой бедности. Дом, где располагалась ее квартира, был одним из наиболее престижных и. естественно, самым дорогим для проживания. Хлестов, судя по всему, не жалел денег для строительства семейного гнезда. Но, увы, семейная жизнь у пары явно не сложилась, и теперь Светлане и Петру настало время расстаться. К сожалению, далеко не все способны разойтись мирно, не создавая при этом проблем как друг для друга, так и для окружающих.

– Не женись, Ярослав, тогда и разводиться не придется, – выдал Аполлоша другу выстраданную рекомендацию.

Сам поэт умудрился жениться еще в двадцать лет, прожил в супружестве неполный год и очень жалел потом, что не родился гомосексуалистом. По его мнению, женщины прекрасны издали, хороши бывают в постели, но во всем остальном их достоинства сильно преувеличены мужьями-подкаблучниками, не знающими чем еще угодить своим женам-ведьмам. Свою теорию Аполлон окрестил «антибабизмом» и очень надеялся когда-нибудь оформить ее в философский трактат и издать по меньшей мере сорокамиллионным тиражом.

– Чтобы всем дуракам хватило, – объяснил он свой глобальный замысел Ярославу.

В престижный дом друзей пустили не сразу, чуть не полчаса промытарив у дверей подъезда. Но наконец добро от хозяйки искомой квартиры было получено, и детектив с поэтом уныло побрели по лестнице на шестой этаж. Лифт в этом доме был, но почему-то не работал. Видимо, работники соответствующих коммунальных служб считали, что престиж престижем, а совесть тоже надо иметь. В конце концов – не баре.


Светлана Алексеевна дверь открыла сама, и с полминуты пристально изучала своих гостей.

– Где-то я вас видела, – сказала она вместо приветствия и жестом пригласила поэта и детектива войти.

– Граф Калиостро, – представился Кравчинский, – может, слышали? А это лейб-гвардии поручик Друбич, тоже весьма известная в Санкт-Петербурге личность с авантюрными наклонностями. Мы к вам от его сиятельства графа Глинского прибыли с поручением.

– Шутники, – холодно улыбнулась Светлана Алексеевна. – Кофе? Чай? Коньяк?

– Минеральной воды, пожалуйста, – попросил Калиостро. – Духота в карете страшная. А кондиционер в ней не предусмотрен проектировщиками.

Светлана Хлестова, на первый, хотя и придирчивый взгляд выглядела моложе «императрицы». Во всяком случае, в данный момент Ярослав не дал бы ей больше тридцати. Безусловно, супруга финансиста была красивой женщиной, но ничего рокового, а уж тем более злодейского детектив в ней не приметил. Вполне обычная женщина, со вкусом одетая и хорошо причесанная. Похоже, Светлана Алексеевна готовилась к выходу, а поэт с детективом помешали ее планам на этот вечер.

– Вы в курсе, что ваш супруг сегодня подвергся нападению? – спросил Ярослав, присаживаясь в кресло.

– К сожалению, большого ущерба ему не причинили, – дополнил товарища Кравчинский. – Или к счастью?

Светлана Алексеевна на провокационный вопрос Аполлона не ответила и лишь откинулась на спинку стула, закинув при этом ногу на ногу. Ноги были красивые, это Ярослав отметил сразу, а вот выражение лица было откровенно злым. Судя по всему, Хлестову не очень огорчила случившаяся с мужем неприятность, и она не собиралась скрывать свои чувства от гостей.

– Это он вас прислал?

– Мы были у вашего мужа, – кивнул Ярослав. – И мне показалось, что Петр Васильевич согласен расстаться с вами полюбовно.

– Пусть подпишет бумаги и катится на все четыре стороны, – зло отозвалась Хлестова. – И дворцы, и земельные участки принадлежат мне по праву, и я не собираюсь их терять.

– Вы имеете в виду дворцы у села Горелово?

– Разумеется. Я восстановила их на свои средства, и с его стороны просто свинство претендовать хотя бы на кирпич, вложенный туда.

Сказать, что все в словах Светланы Алексеевны было правдой, Кузнецов бы не решился, ибо знал об истории восстановления дворцов несколько больше, чем полагала Хлестова. Но в любом случае «императрица» была права в своей обиде на финансиста, Петр Васильевич, по его же собственным словам, вложил в эти загадочные сооружения сущие крохи. Тогда тем более непонятно, почему он вдруг заартачился? Решил досадить нелюбимой жене накануне развода? Чтобы запомнила на всю оставшуюся жизнь? Но в этом случае, следует признать, что Хлестов очень плохо знает свою дражайшую половину, уж эта точно свое из чужого горла вырвет и не поморщится.

– Все-таки где-то я вас видела… – нахмурилась Светлана Алексеевна, раскуривая тонкую сигарету.

– Мы старые друзья Николая Ходулина, – пояснил ей Кравчинский.

– Ах да, конечно. – Хлестова приложила длинные наманикюренные пальчики ко лбу. – Совсем из головы вылетело. Вы детектив, а вы поэт?

– А как вы догадались, что не наоборот? – заинтересовался Кравчинский.

– Так я ведь не первый год замужем, – засмеялась Светлана.

Ярослава так и подмывало спросить, что «императрица» помнит из недавних приключений у Горелова, но он не стал торопиться. По всему было видно, что помнит она далеко не все, а возможно вообще ничего. Во всяком случае, графа Калиостро и поручика Друбича она не узнала. И даже, кажется, не вспомнила их имен. Удивительного в этом ничего не было. Никто из нас своих снов долго не помнит, многие их забывают, едва открыв глаза, и в этом ряду Светлана Хлестова не была счастливым исключением.

– Мне показалось из разговора с вашим мужем, что он имеет смутное представление об этих спорных дворцах. Чем вы объясняете его упрямство?

– Ревностью, – сказала, как отрезала, Светлана Алексеевна, – и глупостью. Согласитесь, разумные люди так себя не ведут даже при разводе.

– А может, на эти дворцы нашелся покупатель, предложивший вашему мужу настолько приличную сумму, что он не смог от нее отказаться?

Светлана Алексеевна бросила на Кузнецова возмущенный взгляд, словно детектив и был тем человеком, что вздумал поломать ее далеко идущие планы. Дурочкой эта женщина не была, следовательно, она не могла не понимать, что вокруг дворцов не все чисто. Когда на пустом месте буквально за считанные дни возникает нечто, оцениваемое незаинтересованными людьми в десятки миллионов долларов, то у любого, даже очень легкомысленного человека неизбежно возникает вопрос – а кто тот волшебник, что все это создал? Любопытно было бы узнать, как Хлестова не для других, а для себя ответила на этот вопрос.

– Вы кого-то конкретно имеете в виду?

– Возможно. Меня, собственно, в этой связи интересует только один человек, вам хорошо знакомый – Иванов Аркадий Семенович. Это ведь он продал вам по дешевке диадему?

– Скотина! – выдохнула вместе с дымом Светлана Алексеевна.

– Вы Иванова имеете в виду?

– Нет, мужа. С Аркадием мне уже давно все ясно. Он пытался использовать меня для своих целей, но не на ту напал. Дворцы будут моими. И оракул тоже.

– Вы что, собрались властвовать над миром? – с усмешкой спросил Аполлон.

– Прежде всего я хочу властвовать над своей судьбой, – серьезно отозвалась Хлестова. – Я не настолько глупа, чтобы не понять открывающихся перспектив. А что касается власти над миром, то почему бы и нет. Это будет грандиозное шоу! Мир ничего подобного еще не знал. Это почище наркотиков, можете мне поверить.

– Мы вам верим, Светлана Алексеевна. – Ярослав ласково улыбнулся. – Тем более верим, что нам с Аполлоном довелось поучаствовать в этом вашем шоу. Есть только одна закавыка, способная помешать осуществлению ваших планов. Как мы успели заметить, большинство людей просто не помнит, что с ними происходило в зоне отчуждения. Скажем, мы с господином Кравчинским участвовали практически во всех ваших приключениях, а вы нас не узнали.

– Но почему же, – возразила Светлана. – Я помню, что к оракулу со мной ходили трое мужчин и две женщины: граф Глинский, поручик Друбич, какой-то приблудный иностранец, Ефросинья и Катюша Глинская.

Детектив с поэтом переглянулись. «Императрица» с поразительной точностью перечислила всех участников комедии. Но тогда, выходит, врали другие. Тот же Ванька Митрофанов или Стеблов, например?

– Они не врали, – снисходительно пояснила Хлестова. – Просто далеко не каждый станет излагать посторонним виденный сон. Многих пережитое пугает, и они пытаются все поскорее забыть.

Очень может быть. Ярославу пришло в голову, что Митрофанов их, мягко говоря, обманул. Рассказав во всех подробностях о своей встрече с императрицей, он утаил о своих же похождениях в образе Ваньки Каина. И не потому ли утаил, что боялся ответственности за совершенные злодеяния? Конечно, все эти люди понимали, что столкнулись с чем-то непонятным и выходящим за рамки реального мира, а потому и вели себя сообразно обстоятельствам и собственному разумению. Кто-то считал, что столкнулся в лице оракула с высшей силой, кто-то полагал, что просто допился до чертиков. Но в любом случае они не спешили делиться своими впечатлениями с первыми встречными, справедливо полагая, что им не поверят, и это еще в лучшем случае, в худшем же просто отправят на принудительное лечение в соответствующее медицинское учреждение. И только Светлана Алексеевна своим практичным умом додумалась до того, как использовать в целях личного обогащения нежданно свалившийся на нее небесный дар.

– Скажите, Светлана, будучи императрицей, вы ощущали себя еще и гражданкой Хлестовой, или перевоплощение было полным?

– Нет, я была только императрицей и получила от этого совершенно невероятный кайф. А что, с вами было по-иному?

– В том-то и дело, Светлана, что мы с Аполлоном так и остались сами собой, хотя в глазах других людей сделались в ту ночь Друбичем и Калиостро.

– Но почему? – несказанно удивилась Хлестова.

– Аполлон полагает, что у нас с ним не было цели. И оракулу мы были неинтересны. А у вас цель имелась. Вам нужны были дворцы и власть. Оракул прокрутил имевшиеся в его распоряжении различные сюжеты и подобрал для вас самый подходящий на его взгляд. Только и всего, Светлана. Оракул не предсказывает ваше будущее, как вы вообразили, он просто выбирает из имеющихся в его памяти вариантов самый подходящий. По сути это всего лишь компьютер, а не предсказатель и уж тем более не волшебник, способный изменить человеческую судьбу. За совершенные по его подсказке деяния вам придется отвечать перед законом и своей совестью, ибо эта чертова машина имеет весьма смутные представления о морали.

– Справедливости ради надо заметить, – вмешался в разговор Кравчинский, доселе лениво потягивавший минеральную воду, – что в зоне отчуждения смерти нет. То есть все убитые там люди воскресают.

– Вы в этом уверены? – нахмурилась Хлестова.

– Абсолютно. Мой приятель поручик Друбич порешил там уйму народу, но все они, к счастью, живы-здоровы. В игре нет смерти, Светлана. Боюсь, что наш оракул даже не знает, что это такое. К сожалению, реальная жизнь устроена иначе. Здесь умирают всерьез. Мы, собственно, имеем в виду вашего мужа. Вас посадят, Светлана. То, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. А уж тем более – корове, прошу прощения за вольность. Но это просто для того, чтобы вам стал понятнее расклад. После смерти Петра Васильевича Хлестова вами вплотную займется прокуратура, ибо в глазах ее следователей вы не императрица, Светлана, вы всего лишь рядовая гражданка Российской Федерации с ее скучными законами, ограничивающими частную инициативу по отстрелу мужей. Бывают случаи, когда просто опасно доверять оракулам, а у вас ведь, кажется, были и другие советчики. Я, собственно, имею в виду Аркадия Семеновича Иванова.

– Скотина, – вновь повторила Светлана уже однажды слышанное друзьями слово, но теперь оно явно не относилось к мужу.

Будучи женщиной далеко не глупой, Хлестова мгновенно просчитала дальнейший ход событий, вовсе не совпадавший с вариантом, предложенным ей оракулом. У Светланы Алексеевны были все шансы оказаться на нарах по обвинению в убийстве, а в роли разоблачителя ее нехороших дел выступил бы Аркадий Семенович. Ссылки на пророчества оракула наш самый гуманный в мире суд, естественно, не принял бы, рассказы о зоне отчуждения в лучшем случае посчитал бы выдумкой.

– У нас к вам предложение, Светлана, – доверительно наклонился к Хлестовой Аполлон, – мы поможем вам устранить вашего мужа, но происходить все это должно в зоне отчуждения, под присмотром нашего замечательного оракула.

– Вы что, профессиональные киллеры? – не сразу поняла ход мыслей поэта Хлестова.

– Ну зачем же так грубо, – поморщился Аполлон. – В нашей российской реальности мы с Ярославом добропорядочные граждане. Иное дело – зона отчуждения. Там мы авантюристы, склонные к насилию. Вам ведь нужно отречение императора, а эти упрямые господа если и отрекаются от престола, то лишь под грубым нажимом. Ваш супруг не показался мне титаном. Словом, при виде обнаженных шпаг ваших гвардейцев он поставит свою подпись под любым документом. И ваши дворцы останутся при вас. После этого его можно будет убить там же, во дворце. Задушить шарфами, скажем, или забить канделябрами. Для профилактики. Поверьте, он вас еще и благодарить станет. А у вас совесть будет чиста. Ибо умерший в зоне отчуждения «император» здесь у нас, в Российской Федерации, воскреснет как незаурядный финансист.

Светлана Алексеевна засмеялась. Смех был добродушным, но в нем слышались и нотки злорадства. Видимо, разногласия в этом браке достигли такого накала, когда влюбленные голубки готовы друг друга на куски порвать не только в переносном смысле. Во всяком случае, не приходилось сомневаться, что Светлана своего мужа ненавидит до такой степени, что готова на многое, если не на все. Если бы на ее пути не встретился оракул, далеко еще не факт, что она сама бы не додумалась до довольно примитивной мысли о наказании проштрафившегося мужа. Очень может быть, что она потом бы раскаялась в содеянном, но, похоже, Хлестова принадлежала к числу тех сильных и эмоциональных натур, которые сначала действуют, а уж потом думают, что же они натворили. Надо отдать должное Аполлону, он предложил прямо-таки идеальный план для разрешения возникшей коллизии, когда и волки (в смысле волчица) сыты и овцы (в смысле козел) целы.

– И какую плату вы потребуете за свою помощь? – серьезно спросила практичная Хлестова.

– Мы с детективом люди почти бескорыстные. Иное дело граф Калиостро и поручик Друбич. К тому же, если берешься играть в какую-то игру, то следует соблюдать ее правила. Думаю, вашему величеству следует произвести Друбича в полковники, графу Калиостро презентовать в дар какой-нибудь бриллиант чистой воды. Все-таки, согласитесь, устранение императора требует от заговорщиков немалых усилий.

– Договорились, – легко согласилась «императрица».

– Нам потребуется автомобиль. Моя «Лада» слишком примелькалась недружелюбно настроенным к нам людям. К тому же старушка может нас подвести в самый неподходящий момент.

– Нет проблем. – Хлестова достала из сумочки ключи к бросила их Кравчинскому. – Мой «мерседес» стоит у подъезда.

– В таком случае, ваше величество, мы ждем вас сегодня ночью во дворце графа Глинского.

Конечно, это была авантюра. Причем чреватая осложнениями, о которых поэт, подрядившийся в заговорщики, даже и не подозревал. С другой стороны, иного способа вытащить Коляна и Катюшу, скорее всего, не существовало. К тому же друзья, безусловно, делали доброе дело, спасая жизнь видному финансисту, пусть даже и против его воли. На это обстоятельство и напирал Кравчинский, уговаривая призадумавшегося Ярослава. Светлана Хлестова женщина энергичная и, чего доброго, ухайдакает своего простофилю мужа раньше, чем вмешаются правоохранительные органы.

– Умри, чтобы воскреснуть – это наш принцип! – торжественно провозгласил Аполлон. – Не понимаю, какие тут могут быть сомнения.

Получив в управление «мерседес» вместо старой заслуженной лайбы, Кравчинский воспарил духом и готов был горы свернуть бампером чужого автомобиля, если они встретятся на его пути. Гор, как известно, на Среднерусской равнине нет, так что «мерседесу» с этой стороны, к счастью, ничего не грозило, иначе друзьям не хватило бы средств на его восстановление. А прижимистая Хлестова, надо полагать, не простила бы им порчи своей любимой собственности. Ярослав настоятельно рекомендовал поэту вести себя осмотрительней на дороге, ибо встреча с КамАЗом или КрАЗом ничего хорошего иномарке тоже не сулила. Аполлон совету внял и на всякий случай сбросил скорость.

– Ну и как ты собираешься похищать финансиста? – не без язвительности спросил у поэта детектив. – У Хлестова, между прочим, охрана, которая вот просто так, за здорово живешь, своего шефа не отдаст.

– Все будет сделано красиво, Ярила. Ты только не вмешивайся, переговоры с Петром Васильевичем буду вести я.

В красноречии своего друга Кузнецов не сомневался. Аполлоша способен заболтать кого угодно. Однако у детектива были большие сомнения, что напуганный утренним покушением Хлестов способен сегодня воспринимать даже самые убедительные аргументы и поддаваться на самые заманчивые посулы. Тем не менее финансист на встречу с парламентерами согласился. Разговор по мобильнику не занял много времени, и уже через десять минут друзья подруливали к знакомому офису. Похоже, даже физическая травма не смогла оторвать Петра Васильевича от дел, что, безусловно, характеризует его как человека ответственного. Впрочем, как вскоре выяснилось, рана оказалась куда менее опасной, чем это виделось поначалу. Речь, собственно, шла всего лишь о царапине на лбу да небольшом кровоподтеке на правой руке. Повязку с Хлестова уже сняли, а рану заклеили пластырем, что позитивно отразилось на его внешности и внутреннем состоянии. К Петру Васильевичу, похоже, вернулось утерянное было поутру спокойствие.

– Что вам сказала моя бывшая жена?

– Разумеется, она не созналась в покушении, – спокойно ответил Кравчинский, присаживаясь к столу, – да мы от нее этого не ждали. Зато нам удалось выяснить суть ее претензий к вам, уважаемый Петр Васильевич. Иными словами, ваша супруга предлагает мировую. Вы ей – два участка земли с развалинами дворцов, а она вам – большое спасибо и до свидания.

– Ничего эта стерва от меня не получит, – надменно вскинул поврежденную голову Хлестов. – Так ей и передайте.

– Напрасно, Петр Васильевич. Доверьтесь человеку, пережившему два развода и пять расставаний. Женщины – существа скандальные и непредсказуемые. А ваша жена в этом отношении вообще явление уникальное. Зачем вам рисковать жизнью, вы же умный и обеспеченный человек. Разведетесь тихо-мирно, и от баб, в смысле дам, у вас отбоя не будет.

– Я найду на нее управу, господа, можете не сомневаться, – выкрикнул обиженный муж. – Эта стерва еще пожалеет, что со мной связалась.

– А прокуратура? – мягко напомнил расходившемуся финансисту вежливый поэт. – Зачем вам, деловому человеку, привлекать к своей персоне внимание правоохранительных органов. Светлана Алексеевна, кроме всего прочего, владеет информацией, способной сильно испортить вам жизнь.

– Это шантаж! – взвизгнул окончательно потерявший лицо Хлестов.

– Кто бы спорил, а я так даже и не подумаю, – усмехнулся Аполлон. – Разумеется, шантажирую вас не я, шантажирует вас Светлана Хлестова. А я всего лишь взываю к вашему разуму. Вы действительно считаете, что игра стоит свеч? Я имею в виду дворцы, о которых вы так печетесь.

Хлестов слегка успокоился и даже глянул на своего собеседника заинтересованными глазами:

– Ваш друг сегодня уверял меня, что ценностей в этих дворцах на миллионы долларов.

– Откуда они там взялись? – мягко усмехнулся Аполлон. – Мой друг отнюдь не эксперт в вопросах искусства. И это еще мягко сказано. Что, если там никаких ценностей нет вовсе. А сами дворцы построены из фанеры. Это декорации, Петр Васильевич, понимаете. Вы были там, в Горелово, вы щупали эти дворцы своими руками?

– Но мне предлагали за эти участки очень большие Деньги, – неуверенно отозвался Хлестов.

– Я даже знаю, кто вам их предлагал, и могу объяснить, с какой целью он это делал. Аркадию Семеновичу Иванову нужен труп Петра Васильевича Хлестова. А потом он отправит на нары его жену, с которой, как всем известно, покойный был в ссоре. Причем вовсе не обязательно, что Петра Васильевича непременно проводит на тот свет Светлана Алексеевна. Возможны и другие варианты. Важно только, чтобы подозрение пало на нее. У вас ведь сегодня поутру угоняли «форд»?

– Допустим. Но его вернули.

– Похвально. Какой ныне жулик пошел честный! А на предмет наличия взрывчатки вы его проверяли? А то еще тормоза можно разрегулировать или рулевую колонку подпилить. Вы меня удивляете, Петр Васильевич, зрелый человек, а ведете себя как юноша, которому отказали в ответном чувстве. Смешно, ей богу.

Хлестов побагровел, похоже, Кравчинский задел очень чувствительную струнку в его душе. Ярослав же подивился коварству своего старого друга. Надо признать, что этого инженера человеческих душ ждет большое будущее. Злость, душившая финансиста, не пролилась вовне, Никого из зависимых людей в кабинете в этот момент не оказалось, а присутствующие здесь детектив с поэтом менее всего напоминали мальчиков для битья, готовых сносить безропотно барский гнев. Петр Васильевич наконец совладал с демонами, терзавшими его ревнивое сердце:

– По-вашему, я должен ей отдать земельные участки?

– Зачем же так сразу отдавать, – пожал плечами Кравчинский. – Для начала надо выяснить, что это за участки. И что собой представляют дворцы, покроенные неизвестно кем, без вашего согласия.

Предложение было разумным, с какой стороны ни посмотри. Хлестов после недолгого размышления вынужден был это признать. Кравчинский предложил отправиться в Горелово прямо сейчас. Благо жара спала, и до наступления темноты можно обернуться туда-сюда. Финансист не горел желанием срываться с места и отправляться в сельскую местность, но настойчивый Аполлон убедил его, что затягивать с разрешением вопроса слишком опасно.


Петр Васильевич решил отправиться в Горелово на собственном «мерседесе» и в сопровождении трех охранников, хотя Кравчинский предлагал ему свои услуги. По всему было видно, что Хлестов не доверяет расторопным молодым людям, ни с того ни с сего вдруг решившим принять деятельное участие в его судьбе. Неодобрительно смотрел он и на машину, одолженную друзьями у его супруги. Тем не менее Аполлон без всякого стеснения пристроился в хвост автомобилю финансиста и не выпускал его из виду, пока путешественники ехали по асфальтированной трассе. Дорога позволяла развить приличную скорость, а Петр Васильевич, судя по всему, очень торопился. Впрочем, ему все равно пришлось умерить пыл, когда «мерседесы» свернули на проселочную дорогу. Эта выбитая колесами колея не предназначалась Для излишне торопливых. Зато пылища поднялась такая, что Кравчинский всерьез опасался потерять машину финансиста из виду. К счастью, все обошлось: и пыль спала, и с «мерседесами» пока ничего страшного не случилось. Как вскоре выяснилось – до поры.

Вспышка последовала в тот самый момент, когда проселочная дорога вильнула в заросли. До сих пор Ярослав наблюдал это странное свечение только ночью, но вынужден был признать, что и днем оно производит весьма солидное впечатление. Во всяком случае, ослепленный Кравчинский едва не выпустил руль из рук, а когда открыл глаза, то обнаружил в своих руках вожжи. Метаморфоза была настолько разительной, что Аполлон невольно вскрикнул. Лошади на этот вскрик отреагировали соответственно – ускорили ход и едва не обогнали запряженную четверней шикарную императорскую карету. То, что карета именно императорская, ни у Кравчинского, ни у Кузнецова не возникло никаких сомнений. Свою пару рысаков Аполлон все-таки удержал в рамках придворного этикета и обернулся к развалившемуся на подушках тарантаса поручику Друбичу. Впрочем, возможно, этот экипаж назывался как-то по-другому. Но в любом случае крыши у него не было, что позволяло его пассажирам без помех обозревать окрестности.

Произошедшие с «мерседесом» перемены друзей насторожили, ибо со старушкой «Ладой» подобных метаморфоз не случалось. Однако, обсудив проблему, они пришли к выводу, что, скорее всего, так оно и должно быть. «Мерседес» принадлежал императрице, более того, он наверняка не в первый раз попадает в зону отчуждения и очень хорошо известен оракулу. А уж во что его трансформировать – в телегу, карету или тарантас, компьютер решает по ситуации. Видимо, граф Калиостро и поручик Друбич чином не вышли, чтобы разъезжать в каретах. Тем не менее на одежду оракул не поскупился. Ярослав уныло разглядывал высокие кожаные сапоги и вздыхал о новеньких кроссовках, за которые, между прочим, были уплачены немалые деньги. Если так будет продолжаться и дальше, то совсем не богатый детектив Кузнецов рискует остаться без штанов и без обуви. Кравчинский же от своего черного кафтана был в полном восторге. Поэтической натуре Аполлона льстило, что оракул, похоже, признал за ним право называться графом Калиостро и одеваться соответствующим образом.

Карета покатила к дворцу, где прежде останавливалась императрица. Воспользовавшись счастливой случайностью, поручик Друбич выскочил из тарантаса и наведался к дереву, где хранилось изъятое у фон Дорна сокровище. Диадема лежала на месте, и Ярослав недолго думая положил ее в карман Преображенского мундира. После чего друзья продолжили свой путь, без труда нагнав тяжелую и неповоротливую императорскую карету.


Встречать императора высыпала вся дворцовая челядь, числом никак не менее тридцати человек. Финансист отреагировал на ликование слуг с достоинством, присущим только истинному монарху. То есть никак. Не поворачивая головы в сторону суетящейся дворни, он проследовал во дворец в сопровождении трех бравых преображенцев, надежно страховавших тылы государя. Друбич с Калиостро, передоверив коней и тарантас конюхам, нехотя последовали за императором. Надо сказать, что и снаружи и внутри императорский дворец превосходил по всем параметрам графский. Вместо дурацких амуров здесь гостей приветствовал расправивший крылья для державного полета двуглавый орел, цепко державший в лапах скипетр и державу. Позолоты на мебели было столько, что от нее рябило в глазах. Ярославу показалось, что при отделке этого дворца оракулу явно изменило чувство вкуса и он переборщил с украшениями. Впрочем, не исключено, что компьютер просто выбрал неудачный образец для подражания и во всем виноваты дизайнеры восемнадцатого века, потакавшие без меры извращенным вкусам своих сановных заказчиков.

Его императорское величество Петр Васильевич Хлестов в изнеможении опустился в кресло, очень похожее на трон, и брезгливо посмотрел в сторону обслуживающего персонала в лице трех мордатых преображенцев, а также поручика Друбича и графа Калиостро. Император, судя по всему, был недоволен всем: путешествием, лошадьми, экипажем и даже дворцом, что его приютил. И пока расторопные лакеи стягивали с государя сапоги, он успел выразить свое недовольство свите:

– Это просто чудовищно. Казна не выдержит подобного расточительства императрицы.

Став императором, Петр Васильевич не утратил ни своих скопидомских привычек, ни скверного отношения к супруге. Уж скорее наоборот, все плохое, что раньше только угадывалось в Хлестове, здесь откровенно поперло наружу. Впрочем, детектив мало был знаком с Петром Васильевичем, очень может статься, что тот всегда был таким. И, следовательно, у его супруги имелись основания для негативного отношения к своему откровенно занудному муженьку. Надо признать также, что и по чисто внешним данным он проигрывал императрице. Петру Васильевичу недоставало величавости ни в осанке, ни во взоре. Да и манеры у него были простонародные, как у какого-нибудь купчика средней руки. Ну не родился этот человек аристократом. И если в веке двадцать первом его с большой натяжкой можно было причислить к российской элите, избытком благородства не блиставшей, то век восемнадцатый в этом смысле оказался куда более требовательным как к внешнему виду, так и к внутреннему содержанию. Словом, при первом же взгляде на императора Хлестова становилось очевидным, что долго на троне этот человек не просидит. За те считанные минуты, что он по воле оракула исполнял роль императора, Петр Васильевич успел уже надоесть всем: и слугам, и поручику Друбичу, и графу Калиостро, и даже собственным охранникам-преображенцам.

Помягчал Петр Васильевич только за столом, который потряс императора своей изысканностью. Три выпитых залпом бокала вина тоже весьма позитивно отразились на Хлестове. Настолько позитивно, что он даже пригласил к трапезе своих преображенцев и заезжего иностранца Калиостро, стоящих до сей поры в унылом молчании вдоль стен. Приглашенные упрашивать себя не заставили и мигом смели со стола изысканные кушанья, слегка шокировав государя неуемным аппетитом. Впрочем, расторопная дворня тут же восстановила статус-кво, и пиршество потекло своим чередом. Граф Калиостро очаровал императора своими анекдотами из парижской жизни. Анекдоты были сомнительной свежести, и почерпнул их Аполлон, скорее всего, из какого-нибудь исторического издания, но Петр Васильевич смеялся до визга. Трапеза растянулась часа на три, и, когда государь, откушав наконец попытался подняться из-за стола, ночь Уже вступала в свои права.

В спальню Петра Васильевича оттащили ражие преображенцы, ибо сам он подняться на второй этаж был уже не в состоянии. Трудно сказать, каким образом Хлестов сумел так упиться слабеньким по количеству градусов вином. Не исключено, что сказались полученная сегодня поутру травма и пережитый по этому случаю стресс. К слову, пластырь, прикрывавший царапину на лбу финансиста Хлестова, куда-то исчез, а на пострадавшем месте не осталось даже малейшей отметины.

– Ну, – сказал Калиостро, потирая руки. – Мы свое дело сделали, теперь очередь за императрицей и ее верными киллерами. В смысле преображенцами. Поздравляю вас с повышением в чине, господин полковник. Граф Глинский, надо полагать, будет страшно рад выдать свою родственницу за человека, столь угодившего государыне.

Ярославу было немного не по себе. Все-таки императора они с Калиостро подставили под удары канделябров самым негодяйским образом. Обвели вокруг пальца, заманили в ловушку и бросили на растерзание волкам-оборотням.

– Я тебя умоляю, Ярила! – возмутился Кравчинский. – При чем здесь совесть?! Это же театр. Инсценировка. А столь бездарного актера, как Петр Васильевич Хлестов, мало забить канделябрами, его нужно повесить. Тем более, что поутру он будет снова как огурчик. Если бы всех убивавших на сцене и в кино актеров мучила совесть, то у нас не страна была бы, а сумасшедший дом. Не мы этот сценарий писали, дорогой Друбич, и даже не оракул – его написала старушка История, с нее и спрос.

Далее граф Калиостро развил кипучую деятельность, то есть отослал по дальним углам дворца дворню, чтобы не путалась под ногами. А дабы крепостной народ не таил на заезжего иностранца зла, он выдал каждому из холопов по два литра вина из императорских запасов.

– Премного благодарны, – дружно поблагодарили Аполлона дворовые и удалились, бросив на произвол судьбы несчастного государя. Ярослав выглянул в окно. Ночь выдалась самая что ни на есть злодейская – звездная и лунная. Где-то в самом дальнем углу дворцового парка заржали кони. Не приходилось сомневаться, что заговорщики уже прибыли и ждут сигнала. Калиостро, выполняя до конца взятую на себя роль пособника, посигналил преображенцам из окна зажженной свечкой.


Не прошло и полминуты, как у порога зазвенели шпоры, и семеро мрачного вида личностей с закутанными шарфами лицами проникли в охраняемое помещение. Спускавшаяся со второго этажа охрана императора была настолько потрясена наглым вторжением чужаков, что даже не сразу взялась за оружие. Впрочем, даже обнажив наконец шпаги, верные стражи смогли лишь на несколько минут задержать рвущихся к государю злодеев. Император, судя по всему, Услышал шум на лестнице и решил лично положить конец безобразию. Его появление на сцене в длинной ночной рубашке, в колпаке и с канделябром в правой Руке, возможно, не было предусмотрено сценарием, но тем не менее никаких существенных корректив в ход событий не внесло. Верные телохранители падали Пронзенные шпагами один за другим, а злодеи уже подбирались к самому императору, застывшему, словно в столбняке. Наконец Хлестов опомнился, вскрикнул и метнул в ближайшего злодея свой бронзовый канделябр. Бросок оказался удачным, убийца зашатался и рухнул на руки подбегающим товарищам. У императора появилась возможность для бегства, но воспользоваться этой возможностью ему не дали. Грохнул выстрел, лестничная площадка заполнилась дымом, запахло порохом. Несколько недолгих мгновений император стоял, прижимая руки к окровавленной груди, а потом рухнул под ноги озверелых убийц, принявшихся добивать его шпагами. Зрелище, что ни говори, было отвратительное, и Ярослав невольно отвернулся. Через несколько секунд все было кончено. Тело финансиста осталось лежать наверху, а его убийцы, тяжело отдуваясь, потянулись вниз с намерением покинуть дворец. Однако не тут-то было! В помещение, где только что свершилось страшное убийство, ворвался слуга закона на службе у Российской Федерации Рябушкин Анатолий Сергеевич. Ярослав следователя прокуратуры опознал сразу и не очень удивился тому обстоятельству, что его сопровождают трое блюстителей порядка в форме, при погонах и с пистолетами Макарова в руках. Ярослав сразу сообразил, что эти четверо появились здесь не волей оракула, а по собственной инициативе, он даже попытался вмешаться, но, к сожалению, не успел. Убийцы императора оказались людьми неробкого десятка и на крик правоохранителей «ложись!» ответили дружным залпом из своих пугачей. Один из милиционеров упал, зато двое других очень быстро доказали хулиганам восемнадцатого века, что в ближнем бою пистолету Макарова равных нет. Невероятное побоище завершилось полной победой слуг закона из Российской Федерации. А результатом этой победы явились семь окровавленных трупов, лежавших в причудливых позах по всему обширному холлу императорского дворца.

– Мама дорогая, – только и сумел вымолвить Кравчинский, когда расторопный мент направил в его сторону свое табельное оружие.

Выстрела, однако, не последовало, только щелчок. Судя по всему, в «Макарове» закончились патроны.

– Прекратить, – взвизгнул Рябушкин, охлаждая пыл своих расходившихся помощников.

Милиционеры и сами сообразили, что хватили лишку, и опустили стволы. Зато один из них быстренько заковал в наручники растерявшегося графа Калиостро.

– Натворили выдел, ребята, – покачал головой детектив, подставляя одновременно запястья для наручников.

Ярослав далеко не был уверен, что убитые современным оружием люди оживут. Ведь их смерть не была предусмотрена сценарием, написанным оракулом. Они умерли, так сказать, сверх программы. И что там ни говори, но их гибель тяжелым камнем повиснет на совести не только Рябушкина и его подручных, но и Ярослава Кузнецова, согласившегося сыграть довольно неприглядную роль в совершенно идиотском спектакле.

– А это что? – указал Рябушкин на тело императора и трех его преображенцев. – Бог ты мой, да это же Хлестов! Вы убили Петра Васильевича! Какой кошмар. Вы ответите за все, Кузнецов.

Потрясенный Рябушкин спустился вниз и обессиленно рухнул в кресло, на котором еще недавно сидел Император Всероссийский. Зрелище было не для слабонервных, и даже много чего повидавший следователь прокуратуры был потрясен до глубины души. Убитых было аж двенадцать человек: император, три его телохранителя, семеро злодеев и один представитель правоохранительных органов с погонами младшего сержанта. По прикидкам Ярослава пятеро, включая милиционера, должны были очнуться, судьба семерых оставалась проблематичной. Что касается Рябушкина, то он никаких иллюзий по поводу воскресения мертвых не строил и был абсолютно уверен, что Кузнецову с Кравчинским светит по меньшей мере пожизненное заключение. Впрочем, неприятности грозили и самому Рябушкину. Все-таки доблестные милиционеры явно перестарались, мстя за своего убитого товарища. И следователя прокуратуры могут, чего доброго, обвинить в том, что он полез в воду, Не спросив броду. Сажать его вроде бы не за что, но на карьере его этот нелепый и кровавый случай, безусловно, скажется. Истинные профессионалы так глупо и безоглядно себя не ведут.

– Но кто же знал, – почти простонал Рябушкин, подтверждая тем самым, что Ярослав угадал его мысли.

– Вы приехали сюда по просьбе Аркадия Семеновича Иванова? – спросил у следователя Кузнецов.

– Не ваше дело, – огрызнулся Рябушкин. – Вам еще придется отвечать, молодые люди, за убийство Николая и Екатерины Ходулиных. Я собрал в Горелове все необходимые свидетельства.

– А сюда вы зачем приехали? Тоже по просьбе Иванова?

– Вопросы здесь задаю я, – взъярился следователь прокуратуры. – А вам лучше бы помолчать, Кузнецов, и не усугублять свою и без того немалую вину. Володя, – обратился он к милиционеру, – сходи к машине и вызови подмогу. Здесь работы на целый взвод экспертов. И врачей пусть захватят, должен же кто-то официально констатировать смерть этих несчастных.

– Тут «скорой помощью» не обойдешься, – вздохнул Володя, оглядывая холл, – рефрижератор надо.

– Пусть гонят рефрижератор. Скажи, что у нас здесь двенадцать трупов. Плюс два еще не найдены.

Володя отсутствовал недолго, а вернувшись, доложил, что связи с городом нет. То ли расстояние тому помехой, то ли атмосферные явления. Ярослав мог бы подсказать закручинившимся правоохранителям, что во всем виноват оракул, но промолчал. Скорее всего, ему бы просто не поверили. Как успел заметить детектив, следователь прокуратуры был очень самонадеянным человеком, не терпящим советов со стороны.

– Но не можем же мы оставить убитых без присмотра, – нахмурился Рябушкин.

– До города два часа ходу. Через четыре, максимум пять часов мы вернемся. Ничего с покойниками не случится.

Следователь, пораскинув мозгами, пришел, видимо, к выводу, что старшина прав. Тем не менее он попросил милиционеров осмотреть дворец. Возможно, здесь найдется хоть одна живая душа, которую можно будет использовать в качестве сторожа. Живых душ обнаружилось довольно много, к немалому удивлению Рябушкина. Другое дело, что эти люди вели себя как-то странно. Без конца кланялись господам и несли всякий вздор про убиенного императора.

– А кто император? – не понял одетого в богатую ливрею субъекта следователь прокуратуры.

– Так вон оне, ваше благородие, – указал лакей на плавающего в своей и чужой крови Хлестова, – Петр Третий император.

– Да ты пьян, мерзавец! – возмутился Рябушкин.

– Так точно, ваше благородие, пьян, – охотно подтвердил холоп его величества. – Согласно распоряжению графа Калиостро. Пейте, говорит, шельмы, за здоровье императора. Вот мы и расстарались. А государь, значит, не оправдал наших надежд и внезапно помер.

– Да у вас тут заговор! – озарило внезапно следователя.

– Никак нет, ваше благородие, пили от души, без всякой задней мысли, – возразил расторопный лакей под одобрительный ропот соратников по барской неволе.

– Ладно. Разберемся, – обнадежил присутствующих Анатолий Сергеевич. – Ничего не трогать до нашего возвращения. К трупам никого не подпускать. Все поняли?

– Так точно, ваше благородие, костьми ляжем, а супостатам воли не дадим.

– Раньше надо было костьми ложиться, – укорил присутствующих Рябушкин.

– Так ведь, ваше благородие, испугались мы. Шутка сказать, сам Ванька Каин со товарищи к нам во дворец пожаловал. Тут не захочешь, задрожишь.

– Ты что же, знаешь, кто убил государя?

– Кроме Ваньки Каина больше некому, ваше благородие. А этому душегубу все едино, что смерд, что государь император, что иное важное лицо.

– Особые приметы у него есть?

– Ликом страшен, – почесал заросшую длинными лохмами голову лакей, – а более не знаю, что сказать.

– Среди убитых он есть?

– Нет, – твердо произнес лакей. – Пуля на Ваньку, по слухам, еще не отлита. Ушел, разбойник!

– Придурок какой-то. – Старшина Володя покачал головой, оглядывая лакея. – По-моему, они все тут ненормальные.

– Разберемся, – еще раз зловеще пообещал Рябушкин, поднимаясь с кресла. – И смотрите у меня, алкоголики. В случае чего я вас до суда доведу.

Анатолий Сергеевич, который и без того был не в духе от свалившихся на его голову неприятностей, после разговора с лакеем пришел прямо-таки в ярость и долго орал в потрескивающую рацию. Увы, без всякого успеха. Никто на его голос не отозвался. Молчала великая страна, молчала и правоохранительная система. И лишь парковая липа уныло шелестела листвой над головой следователя.

– Духота ужасная, – проговорил старшина Володя, обмахиваясь фуражкой. – Наверняка гроза будет.

– Надо ехать, – вздохнул доселе молчавший милиционер с погонами без звезд и лычек. Судя по всему, в милицию он поступил совсем недавно, и кровавые зрелища были для него пока еще в диковинку. Худое лицо его выражало крайнюю степень озабоченности, граничащую с испугом. Он довольно крепко держал Ярослава за локоть, словно боялся потеряться в этом глухом и страшном месте. Фамилия милиционера была Куницын. И своим худым острым личиком он Действительно напоминал этого забавного зверька.

За руль служебного «уазика» сел сам следователь Рябушкин. Милиционерам велено было глаз не спускать с опасных преступников, что они и делали с усердием, заслуживающим лучшего применения. Ярослав всерьез опасался, как бы перепуганный Куницын не нажал на спусковой крючок своего до сих пор молчавшего «Макарова», буквально в сантиметрах ото лба задержанного.

– Мы не заблудимся? – забеспокоился старшина Володя, вглядываясь в непроглядную ночь за окном.

– Так вот же она, дорога, – раздраженно отозвался Рябушкин.

– Полчаса едем, – стоял на своем упрямый старшина. – Пора бы лесу уже кончиться.

Кузнецов с Володей был согласен. Одно из двух: либо следователь свернул не туда, либо оракул решил заморочить голову работникам правоохранительных органов. Тем не менее упрямый следователь продолжал еще по меньшей мере полчаса крутить баранку, бросая машину из стороны в сторону, пока наконец и ему в голову пришла уже высказанная Володей мысль – заблудились!

– Но ведь правильно же ехал! – раздраженно развел руками Анатолий Сергеевич.

– Там вроде поворот был, – вмешался в разговор старших по званию Куницын. – Может, туда надо было?

Мифический поворот искали еще минут сорок, но в результате окончательно потеряли ориентировку. Рябушкин обрушил весь свой праведный гнев на милиционера Куницына, в недобрый час полезшего к начальству с глупыми советами.

– Зря время теряем, – вздохнул арестованный Кравчинский, которому, между прочим, никто слова не давал. – Я на днях по этому лесу кружил целую ночь, но так ничего и не выкружил. Не выпустил меня оракул.

– Какой еще оракул?! – возмутился Рябушкин. – Что вы несете, подследственный?!

– Хотите – верьте, хотите – нет, но это местный божок, который всем тут управляет.

Разумеется, следователь Аполлону не поверил, и как вскоре выяснилось, на свою беду. Часовое кружение по лесной дороге ни к чему хорошему не привело. Зато стрелка, указывающая на наличие бензина в баке, стала стремительно приближаться к нулю. На это и обратил внимание начальника бдительный милиционер Куницын, получив в благодарность новую порцию ругательств. Ярослав Рябушкина не осуждал, ситуация действительно была идиотской. Следователь рулил абсолютно правильно по той самой дороге, где и следовало ехать, но тем не менее неизменно оказывался совсем не там.

– Бес нас водит, видно, – ударился в мистику Куницын.

В этот раз Рябушкин промолчал. То ли у него иссяк запас матерных слов, то ли он в первый раз за сегодняшнюю ночь согласился с рядовым милиционером. Тем не менее еще полчаса у Рябушкина ушли на размышления, препирательства со старшиной Володей и пустые споры с арестованными, которые стали предъявлять несуразные претензии по части комфорта. У Кравчинского затекли скованные руки, Ярослав отсидел ногу. Оба требовали, чтобы их вывели на свежий воздух размяться.

– Пусть прогуляются, – не выдержал старшина Володя. – Куда они побегут со скованными руками. Тут в трех метрах не видно ни зги.

Похоже, действительно надвигалась гроза. Небо было затянуто тучами, и ни о каком лунном свете речи не шло. Свет фар выхватывал из темноты пятачок окружностью в пару метров, а далее царили беспросветность и беспроглядность. Хотя Ярославу вдруг показалось, что где-то там вдалеке то ли молния сверкнула, то ли факел вспыхнул. Уазик стоял практически у самого перекрестка, уже через несколько минут стало очевидным, что по дороге, перпендикулярной милицейскому курсу, кто-то движется. Старшина Володя решил, что это машина, и обрадовался нечаянной встрече.

– Дикая охота графа Глинского, – выдал свое объяснение поэт Кравчинский и, похоже, оказался прав, поскольку уже доносились звуки, очень напоминающие цокот копыт.

– Что еще за граф Глинский? – удивился Куницын.

– Местный призрак, – охотно пояснил Кравчинский, – более двух веков он терроризирует местное население, но доблестным правоохранительным органам, как царским, так и советским, не удалось его изловить. Может быть, вы попробуете, гражданин следователь? Только умоляю, не стреляйте во избежание катаклизма.

Рябушкин попытался было криво усмехнуться, но улыбка очень быстро сползла с его лица. Зрелище, что ни говори, впечатляло. По лесной дороге с факелами в руках мчалась по меньшей мере дюжина всадников. А впереди, на лихом коне, скакал человек с горящими как у дьявола глазами в алом, словно кровью облитом кафтане. Кавалькада вихрем пронеслась мимо опешивших стражей закона, даже не заметив их присутствия.

– Стреляйте! – крикнул Рябушкин.

– В кого? – резонно заметил ошалевший от увиденного старшина Володя.

– Местные жители говорят, что встреча с призраком – к беде, – зловещим шепотом поведал окружающим Калиостро.

– Но ведь призраков нет в природе! – запротестовал жалобно Куницын. – Я ведь правильно говорю, товарищ следователь?

– Разумеется, – ввернул свое любимое словцо Рябушкин, но уверенности в его голосе не слышалось.

– Не знаю, как там с неприятностями, но грозу этот призрак, кажется, накликал, – заметил старшина Володя.

Грянул гром, сверкнула молния и полил такой дождь, что тут даже у Рябушкина начисто пропала охота к спорам, и он повернул уазик к императорскому дворцу, покинутому каких-нибудь три часа назад. К счастью, до дворца добрались быстрее, чем развезло дорогу, иначе пришлось бы куковать в какой-нибудь яме по меньшей мере сутки.

– Ох, не люблю я покойников, – жалобно вздохнул Куницын.

– Не торчать же в машине всю ночь, – огрызнулся Рябушкин и первым побежал, пригибаясь, словно под пулеметным огнем, к дворцу.


В императорском дворце следователя прокуратуры ожидал сюрприз, который едва не довел его до инфаркта. Исчезли все трупы. Причем внятного объяснения случившемуся он так ни от кого и не добился. Глупые смерды лишь разводили руками да чесали патлатые репы.

– А что я мог сделать, – оправдывался лакей по имени Семка, которому Рябушкин грозил карами земными и небесными. – Прискакал граф Глинский, известный колдун, оживил, значит, императора. Они, государь, то есть, кочевряжиться не стали и подчинились разгневанному колдуну. Бумагу император какую-то подписал. Наиважнейшую. Вот колдун, значит, на радостях оживил всех и ускакал. А эти поднялись и в бега. Я им кричу, что их благородие не велели, а они хоть бы хны. Вот Васька не даст соврать. А потом, я императору – не указ. Он ведь в сильном гневе был, что его сначала убили, а потом вроде как оживили. Сел он, значит, в свою карету с преображенцами и укатил.

– Бред, – простонал Рябушкин, падая в кресло.

– Выпить не желаете, ваше благородие? – сердобольно спросил Семка.

– Пошел вон!

– Такая незадача вышла, – покаянно развел руками лакей. – Ведь двенадцать трупов было, а остался один, да и тот, зараза, живехонек.

– Кто живехонек?! – Рябушкин аж подпрыгнул.

– Так труп же, ядрена вошь. – Семка пожал плечами. – Мы его, ваше благородие, словили и решили было вдругорядь убить, чтобы представить его вам в лучшем виде. Но как-то смелости не хватило. Может, вы его сами, ваше благородие, а?..

Ожившим и пойманным оказался как раз милиционер с лычками младшего сержанта на погонах.

Старшиной Володей он был опознан как Сашка Синцов. Вид у Синцова был, надо сказать, довольно бледный, что в общем-то и неудивительно для ожившего покойника, едва не убитого вдругорядь. Связных показаний от Синцова добиться не удалось, видимо, он никак не мог осмыслить происшедшее, хотя, возможно, просто был косноязычным от природы. Но в любом случае фантастический Семкин рассказ о колдуне графе Глинском и оживших покойниках он подтвердил, чем поверг следователя Рябушкина в изумление, а впечатлительного Куницына едва не довел до обморока.

– Вина принеси, – прикрикнул на лакея Кравчинский. – Видишь, человеку не по себе.

– Это мы мигом, – с охотою откликнулся расторопный Семка.

Вина выпили все, включая и Рябушкина, вконец запутавшегося в ситуации, которая весьма туго поддавалась анализу.

– Нет трупа, нет и преступления, – с намеком сказал Кравчинский и потряс в воздухе скованными руками.

– В общем, конечно, – задумчиво проговорил Володя, донельзя довольный, что ему не придется отчитываться перед начальством за семерых убитых по случаю бандитов и хоронить коллегу Синцова.

– Но ведь они были! – вскинулся Рябушкин. – Слышите, были. Я что, по-вашему, трупов раньше не видел?! Я ведь Хлестова сам осматривал! На нем же живого места не было. Десять ран и все смертельные.

– Синцова вы тоже осматривали, – напомнил следователю Ярослав, – и констатировали смерть.

Старшина Володя вздохнул, милиционер Куницын откашлялся, а младший сержант Синцов развел руками, извиняясь за то, что не оправдал надежд руководства. Рябушкин побагровел, потом побледнел, поднялся с кресла и прошелся по залу, зачем-то замеряя шагами расстояние на полу. Возможно, таким образом следователь пытался восстановить в памяти картину происшествия. Все присутствующие, включая доблестную обслугу, наблюдали за ним с интересом.

– Вы знали, что так случится, – резко обернулся Рябушкин к Ярославу.

– В общем, да, – кивнул детектив. – У меня возникали сомнения по поводу «Макаровых», но, похоже, оракулу и они оказались по зубам. Я лично убил в окрестностях села Горелово около дюжины человек, и результат был тот же.

Куницын от такого признания ахнул. Похоже, он в первый раз видел серийного убийцу, и не просто видел, а провел с ним бок о бок чуть ли не целую ночь.

– Вы убивали их из тех пистолетов и револьвера, которые мы у вас изъяли?

– Да. Экспертиза признала их муляжами, но здесь они работали исправно.

– Чудовищно, – процедил сквозь зубы Рябушкин и, обернувшись к старшине Володе, добавил: – Снимите с них наручники.

Кажется, Рябушкин начал потихоньку адаптироваться к ситуации, во всяком случае, он понял, что здесь происходят события, не укладывающиеся в рамки здравого смысла. Старшина Володя выполнил приказ начальника и застыл в мучительном раздумье.

– Что же тут все-таки творится? – спросил наконец Рябушкин после продолжительного тягостного молчания.

– Мы полагаем, что это проделки инопланетного компьютера, – пожал плечами Кравчинский, – но есть и другие мнения.

– Например?

– Кое-кто полагает, что оракул это языческий бог. Иные думают, что он дьявол. Словом, разброс суждений достаточно широк. Но в любом случае объявился сей загадочный персонаж в этих местах достаточно давно. Вероятно, несколько веков назад, а возможно, несколько тысячелетий.

Куницын перекрестился. Старшина Володя почесал затылок. А воскресший Синцов тяжело вздохнул. Что и говорить, информация, которую донес до них Аполлон, не лезла ни в какие ворота.

– Но это же чушь! – возмутился Рябушкин. – Какие в наших местах могут быть инопланетяне?!

– У вас есть другое объяснение виденному вами сегодня? – холодно спросил Ярослав.

– Но почему вы не сообщили об этом куда следует?

– А куда следует об этом сообщать? В психиатрическую лечебницу?

Гроза за окном прекратилась, но легче от этого никому не стало. Рябушкин поднялся с места и нервно заходил по залу. Видимо, искал выход из дурацкого положения, в котором неожиданно для себя оказался. Ну и наверняка от души проклинал своего коварного друга Аркадия Семеновича Иванова, втравившего ничего не подозревающего человека в столь паскудное дело.

– Вы приехали сюда по просьбе Иванова? – поинтересовался Ярослав у Рябушкина.

– Аркадий Семенович предупредил меня, что во вновь отстроенном дворце Хлестова готовится нечто ужасное, возможно даже убийство. Я обязан был отреагировать на сигнал. Потому и приехал в Горелово. Мы были бы здесь гораздо раньше, но, к сожалению, прокололи колесо и довольно долго с ним возились. Послушайте, почему этот оракул нас не выпускает, зачем мы ему понадобились?

– Ему понадобились не вы, а мы, – возразил Кравчинский.

– Значит, если мы поедем без вас, то он нас задерживать не станет?

– Неуверен, – покачал головой Ярослав. – Насколько я понимаю, целью вашей поездки сюда был наш арест?

– Во всяком случае, я на это очень рассчитывал, – усмехнулся Рябушкин.

– В этом-то вся беда, – огорчил следователя Кравчинский. – Оракул выполнил ваше желание и теперь ждет ответной услуги. Тем не менее я думаю, что ваших подчиненных он выпустит. Во-первых, вы с ними не делились своими планами, а во-вторых, они никаких желаний не загадывали. Во всяком случае, у Синцова есть все шансы выбраться из зоны отчуждения, хотя бы потому, что в глазах оракула он покойник.

– Но позвольте, – возмутился Рябушкин. – О каком исполнении моих желаний идет речь? Я ведь мечтал доставить вас по меньшей мере в КПЗ.

– Прежде чем арестовывать людей, Анатолий Сергеевич, надо хотя бы для начала выяснить их фамилии, – укоризненно покачал головой поэт. – Вы ведь не Кузнецова с Кравчинским арестовали, гражданин следователь, а поручика Преображенского полка Друбича и известного авантюриста, мага и чародея графа Калиостро, то есть вашего покорного слугу. Мы особы не того ранга, чтобы сидеть в КПЗ. Нам по меньшей мере Петропавловскую крепость подавай, ну в крайнем случае Бутырский тюремный замок.

– Издеваетесь, – вновь начал буреть лицом Рябушкин.

– Я говорю совершенно серьезно. Впрочем, никто вам не мешает лично убедиться в справедливости моих слов.

Похоже, Рябушкин склонялся к мысли, что ему морочат голову. Возможно, даже инопланетяне, но не исключено, что свои доморощенные экспериментаторы. Какие-нибудь гении программирования, ставящие опыты над живыми людьми. В любом случае долг следователя прокуратуры обязывал Анатолия Сергеевича пресечь безобразие если не своими силами, то с помощью компетентных в подобных вопросах людей, которых он мог найти только в областном центре. А может быть, даже и в Москве.

– Поехали, – скомандовал Рябушкин милиционерам. – Не боги горшки обжигают. Прорвемся!

– А грязь? – кивнул головой на окно старшина Володя.

– Лучше уж в грязи где-нибудь застрять, чем в этом проклятом богом месте, – высказал свое мнение юный Курицын и на этот раз угодил начальству.

Стражи закона покинули дворец настолько поспешно, что их отъезд до неприличия походил на бегство. Взревел натужно мотор УАЗа, брызнули в разные стороны комья грязи, слегка запачкав шикарную ливрею лакея Семки, с факелом в руке вышедшего лично проводить знатных гостей. Ярослав вздохнул и отвернулся от окна. Он почти не сомневался, что затея упрямого следователя Рябушкина закончится провалом.

– Говорил же я ему – отправь одного Синцова, – с досадой махнул рукой Кравчинский.

– А что толку от того Синцова? – возразил Ярослав. – Кто бы ему поверил?

– Но проверить-то в любом бы случае проверили. Шутка сказать, в медвежьем углу пропал следователь прокуратуры с двумя милиционерами.

– Ничего бы они здесь не нашли, – стоял на своем Ярослав. – В лучшем случае – пустые дворцы, в худшем – развалины.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Кравчинский. – Оракул знает, что и кому показать.


На аллее перед входом во дворец опять послышался шум. Судя по цокоту копыт, это подъезжала карета. Кузнецов нисколько не сомневался, что к месту событий прибыла императрица собственной персоной. Дабы лично убедиться в том, что напророченное оракулом событие свершилось должным образом.

– А нам и порадовать ее нечем, – закручинился граф Калиостро, вглядываясь в окно. – Как назло ни одного трупа не осталось.

– Скажем, что тело убиенного императора уже отправлено в Питер.

Ее величество прибыла инкогнито, в карете, запряженной четверней, и всего лишь с двумя преображенцами в качестве личной охраны.

– Свершилось! – Граф Калиостро метнулся к ней навстречу. – Глинский мне рассказал главное, – остановила его строгим взглядом императрица, – а подробностей я знать не хочу. Император подписал отречение при свидетелях. Вы готовы, господа, выступить в качестве оных?

– Разумеется, – с готовностью подтвердил Кравчинский. – Где и когда угодно. А Ваньку Каина мы найдем и повесим.

– Какого Ваньку Каина? – не поняла императрица.

– Местного разбойника, убившего императора. Вот и Семка не даст соврать.

Ее величество бросила равнодушный взгляд на холопа и слегка оттопырила нижнюю губу:

– Показания холопа никто не будет слушать, граф. Впрочем, вам я в любом случае благодарна за содействие.

И в руку склонившегося в изящнейшем поклоне Калиостро упал бриллиант чистой воды, довольно-таки приличной величины. Ярославу этот жест императрицы показался странным, ведь об оплате они договаривались со Светкой Хлестовой. И именно тогда Аполлоша в шутку упомянул об этом бриллианте. Выходит, не только Хлестова помнит обо всем, что происходит с ней в образе императрицы, но и императрица сохраняет в своей памяти отдельные Светланины мысли? Впрочем, иначе, наверное, и быть не может. Вот только эти мысли приобретают здесь форму, сообразную эпохе.

– У меня есть к вам разговор, Друбич. – Императрица пристально посмотрела в глаза поручику.

– Рад служить, – по-военному отрубил бравый детектив

– В таком случае пройдемте в мою комнату, здесь слишком много ушей.

Кузнецову с поэтом ничего не оставалось, как проследовать за императрицей, поднимавшейся по лестнице, где еще каких-нибудь четыре часа назад убивали ее мужа. Но, похоже, столь мелкие подробности быта мало волновали озабоченную глобальными проблемами государыню. Кравчинский оценил важность момента. Все-таки далеко не каждого подданного пустят в личные покои императрицы. Что же касается детектива, то его больше волновал вопрос – зачем он понадобился императрице? Чего доброго, опять кого-нибудь придется убивать.

Кажется, Ярослав угадал. Причем разговор ее величество завела о небезызвестном Друбичу графе Глинском. Собственно, детектив и раньше предполагал, что фаворит рано или поздно станет для рвущейся к власти женщины помехой. Но он никак не думал, что помехой Колян станет так рано. Не успев похоронить мужа, государыня уже обдумывала план, как бы отправить вслед за ним и любовника. Впрочем, как вскоре выяснилось, для подобной торопливости у нее были серьезные основания. Ибо граф Глинский связался с нечистой силой. Кто бы мог подумать! И возжелал ни много, ни мало, как управлять миром с помощью своего оракула. Для сиятельного графа даже Российская империя оказалась недостаточно обширной.

– Каков наглец, однако! – не выдержал Калиостро и заслужил своей репликой благодарственный взгляд императрицы.

– Поймите меня правильно, Друбич, сумасшествие этого человека опасно не только для меня, но и для вас. Он погубит и свою, и мою репутацию, и репутацию вашей будущей жены. Я и так сильно рисковала, поддавшись на его уговоры, но теперь, когда дело благополучно завершено, об этом маленьком приключении в сельской местности лучше всего забыть.

– Мы придерживаемся того же мнения, ваше величество, – с готовностью закивал головой Калиостро. – И сделаем все от нас зависящее, чтобы остановить графа, зашедшего слишком далеко в своем рвении.

– Я не настаиваю на крайних мерах, господа. Но слухи о таинственном оракуле не должны выйти за пределы этой местности. Вы меня поняли, полковник Друбич?

– Так точно, – подтвердил Ярослав.

– Жду вас в Санкт-Петербурге с молодой женой, Друбич. А вам, господин Калиостро, счастливого пути.

Ее величество решительно поднялась с кресла и поспешно покинула дворец. Друбич с Калиостро провожали ее до кареты и за свое рвение удостоились высочайшего кивка и многозначительного взгляда. Четверка лошадей чуть ли не с места перешла на рысь, и увозивший императрицу экипаж через минуту скрылся с глаз расстроенных друзей.

– Вот она, неблагодарность людская, – покачал головой поэт. – И какой дурак после этого будет иметь дело с сильными мира сего?!

– Друбич будет, – хмуро бросил Ярослав. – Он убил Глинского.

– А ты откуда знаешь?

– От Терентия Филипповича Доренко-фон Дорна. Так-то вот, Аполлон.

– Ты что же это, собираешься убить Коляна?! – потрясенно воскликнул Кравчинский.

– А если это непременное условие его освобождения? Как ты понимаешь, наш расчет, что после убийства императора графу Глинскому откроется дорога в столицу, оказался ошибочным. Следовательно, и Колян будет сидеть в этом чертовом дворце, пока окончательно не свихнется.

– Пожалуй, – задумчиво почесал переносицу Кравчинский, – в любом случае следует наведаться к опальному графу и выяснить, насколько служебная характеристика, данная ему императрицей, соответствует действительности.

Предложение было разумным, и друзья, не медля ни секунды, вскочили на коней. То есть вскочил, собственно, Ярослав, а Аполлон попытался взобраться. Попытка, однако, оказалась настолько неудачной, что Калиостро не стал больше ее повторять и приказал Семке запрячь тарантас. Приказание было выполнено незамедлительно, после чего Аполлон причмокнул, посылая отдохнувших коней в тревожную ночь.


Несмотря на грязь и накрапывающий мелкий дождичек, друзья добрались до дворца Глинского довольно быстро. Здесь спать, похоже, еще не ложились, несмотря на то, что ночь давно уже вступила в свои права. Детектив с поэтом были опознаны челядью и пропущены в кабинет графа без всяких помех.

Глинский, судя по всему, занимался научными изысканиями. Во всяком случае, весь до напудренной макушки был обложен старинными фолиантами и манускриптами. В стеклянных колбах на столах дымились какие-то смеси, добытые, если судить по запаху, из адских глубин. Насколько Ярослав помнил школьные годы, Колян Ходулин к химии питал искреннее отвращение, и если получил по этому предмету тройку на школьном выпускном экзамене, то лишь благодаря стараниям друзей, дружно тянувших лентяя за уши. Зато граф Глинский напротив, судя по всему, в этом предмете достиг больших успехов. На вошедших приятелей он даже не взглянул, увлеченный переливанием жидкости из одной колбы в другую. Последовавшая за этим вспышка огня едва не опалила брови графа, грубо выругавшегося и посмотревшего жидкость на свет.

– Ищем философский камень? – вежливо полюбопытствовал Аполлон Кравчинский. – Не могу ли я чем-нибудь вам помочь, ваше сиятельство?

Глинский наконец-то соизволил взглянуть на вошедших, в глазах его сначала мелькнуло недовольство, а потом заинтересованность:

– Вы ведь, кажется, алхимик, Калиостро?

– В Тайной канцелярии я бы это, разумеется, отрицал, но здесь, в кабинете коллеги, я говорю твердое «да».

– Вы должны это увидеть, Друбич, и передать ей. – Глаза Глинского лихорадочно блеснули. – Мне она не поверила. Но я его видел, господа. И даже заключил с ним договор. Теперь я обрел бессмертие.

– Поздравляю, ваше сиятельство, – прицокнул языком Калиостро, – прежде сие мало кому удавалось. А вы уверены, что посвящение в бессмертные состоялось?

– Я выпил целую чашу яда, от одной капли которого сдохли две мои собаки, и, как видите, жив и здоров.

– Давно выпили? – насторожился Калиостро.

– Еще вчера, – отмахнулся от его вопроса Глинский. – Но даже не это главное – я видел Его!

– Кого? – не понял Ярослав.

– Оракула. Бога Йо. Или дьявола с этим же именем. Мы заключили договор.

– В письменной форме? – уточнил Кравчинский. – Вы скрепили его собственной кровью?

– Да. – Глинский гордо вскинул голову. – И за себя, и за всех своих потомков.

Конечно, граф лишился рассудка, но Ярослав ему верил. Перед ним сейчас стоял человек восемнадцатого века, случайно наткнувшийся на неизведанное и давший этому неизведанному единственно возможное для того времени объяснение. Откуда тогдашнему графу Глинскому было знать, что могущество его бога не выходит за пределы пятидесяти километров. Скорее всего не догадывался об этом и поручик Друбич, у которого, однако, хватило ума оценить опасность, исходящую от графа, заключившего сделку с дьяволом. Именно поэтому он его и убил. Но ведь договор остался в памяти компьютера! Так же как и анализ крови Глинского. И все потомки этого человека становились легкой добычей инопланетного искусственного разума. Именно эти люди на протяжении двух столетий играли в странной интермедии роль графа Глинского. Именно они и стали теми призраками, о ком так любит судачить местное население. Между прочим, отец Ходулина погиб в этих местах. Приехал к родственникам в деревню, пошел купаться на речку и не вернулся. И хотя тела его не нашли, все решили, что он утонул. Надо полагать, что это было не первое странное исчезновение человека в селе Горелово. За две с лишним сотни лет здесь происходило много событий странных и удивительных, начало чему положил безумный граф-алхимик.

– Если вы не побоитесь, господа, то я попробую вызвать Йо прямо в вашем присутствии.

– Семь бед – один ответ, – махнул рукой отчаянный Калиостро. – Действуйте, ваше сиятельство.

Ни в какого Йо, бог он там или дьявол, детектив и поэт, естественно, не верили, что, однако, не мешало им наблюдать за действиями безумного графа с большим интересом. А Глинский, судя по всему, знал, что творил. Во всяком случае, движения его были вполне осмысленными, хотя и абсурдными на взгляд рационально мыслящих представителей двадцать первого века. Количество разнообразных жидкостей, которые граф использовал для своего опыта, не поддается описанию. Судя по всему, технология вызывания дьявола не была еще отработана до мелочей, и Глинскому приходилось импровизировать на ходу. Каббалистические заклинания, произносимые алхимиком практически беспрестанно, мало помогали делу. Зато от вонючего дыма у Ярослава запершило в горле. Чего Доброго, этот психопат отравит своих гостей какими-нибудь ядовитыми испарениями. Кузнецов уже подумывал о том, чтобы остановить безумство графа, но в этот момент как раз и произошло чудо. Сначала из колбы вырвался огромный клуб дыма, а потом из этого дыма проступило лицо. Лицо пусть и человеческое, но неземное. Кравчинский невольно вскрикнул. Ярослав вскочил на ноги и схватился за рукоять висевшей у пояса шпаги. Самым жутким было то, что бог Йо не просто смотрел на потревоживших его людей – он их видел и, похоже, готов был к общению. Огромные совиные глаза впились в Ярослава с явным намерением подчинить его своей воле. В клубах дыма угадывалось и довольно мощное тело, возможно даже и превосходящее по своим параметрам человеческое, хотя и ничем на первый взгляд от него не отличающееся. Попривыкнув к виду невесть откуда возникшего существа, детектив пришел к выводу, что сходства между землянами и инопланетянином больше, чем различий. Поражал в облике оракула разве что изогнутый нос, явно превосходящий размерами самые солидные земные аналоги. Конечно, человека восемнадцатого века появление в помещении подобного существа в буквальном смысле ниоткуда должно было шокировать, а то и попросту свести с ума, но детектив с поэтом, привыкшие с пеленок к телевизионным картинкам, перенесли визит Йо без всяких негативных для себя последствий.

– Что вам нужно от меня, смертные? – произнес Йо голосом глухим, как отдаленные раскаты грома.

– Власти, – твердо сказал Глинский. – И бессмертия.

– Пардон, господа, – встрял в разговор божества и его адепта Кравчинский, – я на бессмертие не претендую. Власть мне тоже не нужна. Разве что – поэтическое вдохновение.

Бог Йо претензией Аполлона был явно поставлен в тупик. Кузнецов готов был поклясться, что этот странный инопланетный тип не понял, о чем попросил его Кравчинский. Что для бога, безусловно, странно. Непонимание привело к каким-то техническим или астральным неполадкам. Изображение бога стало блекнуть, пока вообще не исчезло вместе с дымом.

– Вы видели, господа! – сверкнул безумными глазами Глинский. – Это ведь не было галлюцинацией?

– На этот счет можете быть совершенно уверены, граф, – охотно подтвердил Калиостро. – Поздравляю вас с блестящим техническим достижением, коллега. Вы установили связь то ли с древнейшей цивилизацией, то ли с жителями других планет.

– Вы хотите сказать, что это не бог? – удивленно вскинул брови алхимик.

– И даже не дьявол, – скорчил скорбную мину Аполлон. – Вынужден вас разочаровать, коллега, мы наблюдали явление, которое нельзя отнести ни к астральному ряду, ни к мистическому. Скорее всего, это техномагия. В Париже мне как-то довелось присутствовать пару-тройку раз при подобного рода опытах, но вынужден признать, граф, что вы продвинулись в своих научных поисках гораздо дальше тамошних ученых. Полученное вами изображение поражает своей четкостью.

Граф Глинский был явно сбит с толку. Вдохновение на его лице сменилось недоумением. Вряд ли он что-нибудь понял из объяснений заезжего кудесника, но его не могла ни удивить реакция гостей на появление сверхъестественного существа. Сам граф, надо полагать, был потрясен до глубины души встречей с оракулом и ждал подобной же реакции от господ Друбича и Калиостро. Но вышеназванные субъекты вели себя На удивление индифферентно, чем не на шутку огорчили пытавшегося их поразить хозяина. Ярославу оставалось только пожалеть, что в восемнадцатом веке Рядом с тогдашним графом Глинским не нашлось трезвомыслящего человека. Скорее всего, именно после подобной встречи с оракулом между Друбичем и Глинским произошла ссора, закончившаяся смертью новоявленного «бессмертного».

Нынешняя ситуация коренным образом отличалась от той, которая имела место быть в веке восемнадцатом. У Ярослава не было ни малейшего желания хвататься за шпагу и убивать несчастного графа, свихнувшегося на связях с инопланетянами, даже если бы его смерть явилась освобождением и возвращением к нормальной жизни Николая Ходулина. Кроме всего прочего, у детектива не было полной уверенности, что возвращение состоится. Зато он твердо знал, что, если не отключить чертов компьютер, то чудеса в Горелове будут продолжаться с возможными фатальными последствиями для его жителей и случайно попадающими в зону аномального воздействия проезжими.


Из тягостных раздумий Кузнецова вывел шум. раздавшийся за окнами дворца. Как вскоре выяснилось, это был все тот же неуемный следователь прокуратуры, которому так и не удалось вырваться из зоны отчуждения то ли по злой воле оракула, то ли по причине ливня, сделавшего непроходимыми окрестные дороги.

– Кто это? – удивленно спросил Глинский у Калиостро.

– Какой-то странный тип из Тайной розыскных дел канцелярии, прибывший расследовать убийство императора.

– А кому это нужно? – нахмурился граф.

– Возможно, ее величество желает наказать виновных в убийстве собственного мужа.

– Вот как, – процедил граф, догадавшийся, похоже, как опасно быть посвященным в тайны властвующих особ.

– С господином Рябушкиным, ваше сиятельство, нам лучше поговорить в холле, – мягко заметил Калиостро. – Этому крючкотвору и службисту никогда не понять устремлений просвещенного ума.

Видимо, Глинский тоже придерживался невысокого мнения о чиновниках Тайной канцелярии и именно поэтому тщательно запер дверь в свою алхимическую лабораторию. Рябушкин, раздраженный не на шутку неудачей, уже прохаживался по залу, заложив руки за спину и бросая злобные взгляды в сторону холопов, не пустивших следователя прокуратуры дальше порога. Милиционеры, которым, похоже, надоело мотаться по таинственным дворцам, на этот раз остались в машине.

– Анатолий Сергеевич, дорогой, рад вас видеть здоровым и невредимым, – расплылся в широкой улыбке Калиостро. – Какими судьбами вас сюда занесло?

– Бросьте издеваться, Кравчинский, – возмутился Рябушкин. – Мы не смогли вырваться из этого чертова места.

– А я вас предупреждал, Анатолий Сергеевич, оракул вас не выпустит. Кстати, возможно, вам будет интересно… Мы только что имели возможность перекинуться с ним парой-тройкой слов. Очень импозантный мужчина инопланетной наружности.

Разумеется, Рябушкин расценил слова Аполлона как очередную издевку подозрительного типа над озабоченным серьезными проблемами слугой закона. Но впадать по этому поводу в ярость Анатолий Сергеевич не стал. Наоборот, он вернулся на мраморное крыльцо и, судя по всему, отдал милиционерам команду прорываться из окружения без него.

– Я одного не могу понять, почему у них до сих пор не закончился бензин? – задумчиво проговорил Кравчинский.

– Мы дозаправились в селе, – пояснил вернувшийся во дворец Рябушкин.

– Хорошо хоть здесь обошлось без потусторонних сил, – вздохнул Аполлон. – Да вы проходите, господин следователь, не стесняйтесь. Граф Глинский любезно согласился ответить на все ваши вопросы.

Рябушкин смотрел на призрака с видимым интересом. Что, в общем-то, было понятно. По имеющейся у следователя прокуратуры информации этот человек был колдуном. Согласно показаниям свидетеля лакея Семена, именно Глинский воскресил и императора, и его телохранителей, и его убийц, и даже младшего сержанта милиции Синцова. Наверняка с подобного рода субъектами следователю прокуратуры ранее сталкиваться не приходилось.

– Светает, – задумчиво глянул в окно Аполлон Кравчинский, – по-моему, самое время для завтрака. Вы не находите, ваше сиятельство?

Глинский хоть и находился во взвинченном состоянии, намек гостя тем не менее понял и махнул рукой в сторону своих холопов. Этого оказалось достаточно, чтобы во дворце поднялась суета, чрезвычайно заинтересовавшая Рябушкина, который задавать вопросы пребывающим в глубокой задумчивости людям не спешил, зато терроризировал ими Аполлона Кравчинского.

– Откуда взялись здесь эти люди? Это что, провал во времени?

– Люди наши, – вздохнул Кравчинский. – Просто им в восемнадцатом веке комфортнее, чем в двадцать первом, и оракул предоставил им эту возможность.

– А вы действительно его видели, этого оракула?

– Вот как вас сейчас. Граф Глинский считает, что это либо бог, либо дьявол, тогда как мы с Друбичем полагаем, что имеем дело с обычными существами, но рожденными вне Земли. А что об этом думают в Тайной розыскных дел канцелярии?

– В какой еще канцелярии?! – изумился Рябушкин, но его вопрос так и повис в воздухе, ибо как раз в эту минуту лакей пригласил высокочтимых господ к столу.

Впрочем, Ярослав к столу попал далеко не сразу, а был подхвачен под руку расторопной служанкой и доставлен в спальню пребывающей в расстроенных чувствах Катюши. Вид у девушки был более чем соблазнительный, но, к сожалению, в эту минуту она не была расположена к проявлению чувств. То есть чувства имелись, но не совсем те, о которых думал в эту минуту Кузнецов. Катюша была напугана минувшими событиями. Сегодня ночью она успела перемолвиться несколькими словами с посетившей Глинских инкогнито императрицей, которая не скрыла от фрейлины своей озабоченности по поводу ее брата.

– Николая отлучат от церкви, – с ужасом проговорила Катюша. – Это будет совершенно чудовищный скандал, способный помешать нашей свадьбе. Как вы думаете, Ярослав, он действительно спутался с дьяволом?

– Чушь! – возмутился новоявленный полковник Друбич. – Я пригласил эксперта, в два счета доказавшего, что речь идет всего лишь о научных опытах. В Париже ими занимаются все мало-мальски просвещенные люди. Ночной зефир, как известно, струит эфир. Хотя, возможно, и наоборот. Но, так или иначе, эфир несет в себе информацию, которую граф Глинский делает доступной для окружающих.

– Я ничего не поняла, Ярослав, – испуганно захлопала глазами Катюша, – но я ужасно боюсь, что все для нас закончится плохо. Не надо было посвящать государыню в наши семейные тайны. Зачем сюда приехал этот человек из Тайной канцелярии?

– Он расследует убийство императора.

– Но ведь императора убили в Санкт-Петербурге?

– Императора убили в соседнем дворце, Катюша. И сделал это не кто иной, как Ванька Каин. В любом случае никто не собирается обвинять в этом Николая Глинского.

– А тебя, Ярослав?

– Меня тем более, – усмехнулся детектив. – Какой может быть спрос с полковника лейб-гвардии ее величества.

– Пойдут сплетни, – озабоченно проговорила Катюша.

– Это уж как водится, – подтвердил Ярослав, обнимая девушку за плечи.

Когда Кузнецов присоединился к пирующим после затянувшегося разговора с Катюшей, за столом царило оживление. Причиной тому, скорее всего, стало графское вино, пришедшееся, похоже, по вкусу следователю прокуратуры. Кравчинский от Рябушкина не отставал. То же самое можно было сказать о графе Глинском, с помощью спиртного лечившему себя от душевной травмы, полученной при встрече с оракулом.

Словом, все трое были изрядно пьяны, хотя и бодро шевелили языками.

– Ты мне объясни, твое сиятельство, – наседал на Глинского вполне, похоже, освоившийся в восемнадцатом веке Рябушкин, – как можно вот так просто взять и оживить самых натуральных покойников.

– Наука, брат, делает и не такие чудеса, – попробовал заступиться за собутыльника Калиостро.

– Нет, ты погоди, – стоял на своем следователь. – Что я, по-твоему, никогда с покойниками дела не имел? Это уже не наука, гражданин Калиостро, это алхимия, астрология и прочая мистика. Вы мне скажите, зачем их вообще надо было оживлять? Ну, убили и убили.

– Подпись нужна была, – не выдержав давления прокуратуры, раскололся граф. – На завещании.

– А завещание это было в пользу Светланы Алексеевны Хлестовой?

– Завещание было в пользу императрицы, – рассердился Глинский. – Вы будете его оспаривать, господин хороший?

– Никак нет, – покачал отрицательно головой Рябушкин. – А вот завещание в пользу Хлестовой я, с вашего позволения, оспорю в суде.

Глинский в ответ на это заявление сотрудника прокуратуры только плечами пожал. Судя по всему, ему До какой-то там Светланы Алексеевны не было никакого дела. Человек, можно сказать, решал глобальные вопросы, где речь шла о власти над миром, никак не меньше.

– Запросы у вас, батенька, – покачал головой Рябушкин, – Прямо Наполеон какой-то! Так вы считаете, что оракул способен вам помочь в ваших благородных начинаниях?

Надо отдать должное господину Рябушкину – потребляя без меры графское вино, он не забывал и о служебном долге, мимоходом выпытывая у пьяного графа все новые подробности минувшего громкого дела. Глинский же был откровенен не столько даже по случаю подпития, а просто из презрения к малым сим, свойственного всем уважающим себя аристократам. И уж конечно не какому-то там чинуше из Тайной канцелярии решать судьбу опального графа. Ее решит только императрица, а возможно, и еще кое-кто.

– Вы имеете в виду оракула? – насторожился Рябушкин.

– Бог он, дьявол или иных удаленных планет житель, но я заставлю его выполнить подписанный кровью договор, – с угрозой отозвался Глинский, сверкая безумными глазами. – Я приглашаю тебя с собой, ярыжка, пойдешь?

– Все это, безусловно, очень интересно, – слегка замялся Рябушкин, – но я не чувствую себя готовым к встрече с дьяволом.

Глинский захохотал, откинув далеко назад свою кудрявую голову. Внезапно он перестал смеяться и пристально посмотрел в глаза Рябушкину:

– Нет, ты пойдешь со мной. А потом опишешь ей во всех подробностях все, что там увидишь. Тебе, бумажная душа, веры будет больше, чем Друбичу.

– Но позвольте, – растерялся Рябушкин. – Я ведь незнаком с императрицей. А потом, у меня другие планы. Мне надо срочно ехать.

– А если не пойдешь, то я прикажу своим холопам вздернуть тебя вон на том дубе, даром что ты из Тайной канцелярии.

Рябушкин растерянно оглядел своих сотрапезников, словно пытался воззвать к их разуму, но понимания не встретил.

– Ну что ж вы хотите, Анатолий Сергеевич. Это же барство дикое! Если сказал, что повесит, значит – повесит, – подтвердил граф Калиостро.

Рябушкин за сутки, проведенные в окрестностях села Горелово, насмотрелся уже столько чудес, что казнь через повешение заезжего следователя прокуратуры не показалась ему столь уж невероятным делом. Правда, Калиостро намекнул Анатолию Сергеевичу, что после повешения его, скорее, всего, ждет воскрешение, но Рябушкин решил не рисковать.

– Я пойду с вами куда угодно, но для начала дайте выспаться. Я уже сутки на ногах.

Возможно, Рябушкин рассчитывал таким образом выиграть время в надежде на то, что его доблестным помощникам удастся выскользнуть из заколдованного круга и они приведут на подмогу следователю дружину хорошо экипированного ОМОНа, способную навести наконец порядок в этих подозрительных во всех отношениях местах. Ярослав оптимизма Анатолия Сергеевича не разделял. В лучшем случае представители власти обнаружат пустые дворцы, в худшем оракул им заморочит головы и подведет под удары местных разбойников. Против бога, дьявола и компьютера ОМОН, как известно, бессилен. Все свои надежды Кузнецов возлагал на Ефросинью, скорее всего ходулинская тетка знает об оракуле больше, чем все окружающие вместе взятые. Кравчинский с детективом согласился. И пока следователь Рябушкин с разрешения графа Глинского отсыпался на барских пуховиках, друзья решили отправиться в село Горелово, дабы разведать обстановку и перемолвиться парой ласковых с местными жителями.

Для передвижения использовали тарантас, запряженный парой сытых гнедых коней. Бывший «мерседес» никак не хотел принимать свое прежнее обличие, к великому огорчению Аполлона Кравчинского, который всю дорогу до деревни, с трудом справляясь с застоявшимися конями, проклинал коварного оракула, лишившего цивилизованных и прогрессивно мыслящих людей двадцать первого века привычного средства передвижения.

– Какая ему, в сущности, разница, на чем мы ездим по заколдованному кругу?! Как хочешь, Ярослав, но, по-моему, это не что иное, как произвол и самодурство.

– А какой может быть спрос с железяки? Наслаждайся пейзажем и свежим воздухом. Ты же для этого сюда приехал.

– Нет уж позвольте, господин полковник, – запротестовал Калиостро. – Компьютер – предмет неодушевленный, но программу для него писали живые существа, очень похожие на нас с тобой, и они должны были предусмотреть если не все, то многое.

– Ты считаешь, что мы видели в лаборатории Глинского портрет инопланетянина?

– Безусловно, – подтвердил Кравчинский.

– А что, если этот инопланетянин жив и сам управляет происходящими здесь процессами?

– Маловероятно, – покачал головой Аполлон. – Живое существо, а тем более мыслящее, обязательно бы попыталось расширить зону своего влияния и наложить длань на куда большую территорию, чем та, где сейчас управляет оракул. А потом, у этого оракула с фантазией большие проблемы. На протяжении веков он разыгрывает практически один и тот же спектакль, лишь время от времени меняя актеров. Любому зрителю с умом и сердцем давно бы уже надоел без конца повторяющийся сюжет. Поверь моему опыту, Ярослав, мы имеем дело с программой, которую оракул изменить не в силах именно потому, что он не мыслит, а всего лишь существует. Детектив поэта опровергать не стал, хотя бы потому, что сам склонялся к подобным выводам. Трудность состояла в том, чтобы убедить Ефросинью. Похоже, эту далеко не глупую женщину держали в плену суеверия, доставшегося ей от матери и бабушки. Ярослав любовался проплывающими мимо белоствольными березками и вздыхал о том, что в этот совершенный мир вторглись существа со своим далеко не совершенным представлением о прекрасном. И, надо сказать, он не оракула в этот момент имел в виду. Если Кравчинский прав и в лице этого божка они имеют дело всего лишь с совершенной машиной, то отражает этот компьютер несовершенство нашего мира, а отнюдь не инопланетного. И император, и императрица, и фон Дорн, и Друбич, не говоря уже о супругах Хлестовых – это типичные представители земного народонаселения, и ведут они себя в зоне отчуждения точно так же или почти так же, как и в других, неподвластных оракулу зонах Земли.

– Сворачивай к Митрофанову, – распорядился Ярослав. – Надо с Ванькой Каином словом перемолвиться.

Село, на первый взгляд, жило обычной крестьянской жизнью. Навстречу тарантасу выкатила из-за солидного забора самая обычная мужицкая телега, запряженная бодрым савраской. Вроде бы ничего особенного ни в самой телеге, не в сидящем на ней мужичке средних лет не было, но детективу и здесь чудились происки оракула.

– Кулацкое гнездо, – высказал свое мнение Кравчинский, с явным неодобрением оглядывая солидные дома, стоящие по обеим сторонам дороги.

Ярослав вынужден был признать, что критика поэта по адресу деревенских жителей хоть и потеряла свою актуальность много лет назад, но все же наводит пытливый ум на кое-какие размышления. К сожалению, детектив плохо знал деревенскую жизнь. Тем не менее время от времени он смотрел новости по телевизору, и у него сложилось мнение, что село у нас отнюдь не процветает. Однако, глядя на бодрых и вполне довольных жизнью гореловцев, он вынужден был свое мнение изменить. Эти люди вовсе не бедствовали, хотя, конечно, с жиру и не бесились на манер городских нуворишей.

Ванька Митрофанов против своего обыкновения нынче был трезв как стеклышко, но ликом печален. Особенного восторга по поводу нежданно нагрянувших гостей он не выказал, хотя и со двора гнать не стал. Разве что неодобрительно покосился на шпагу, болтающуюся у пояса полковника Друбича.

– Носит вас нелегкая, – недовольно буркнул он, почесывая по милой своей привычке патлатую голову. – Весь кайф вы мне, белогвардейцы, поломали.

– От разбойника слышим, – не остался в долгу Кравчинский, присаживаясь на крыльцо рядом с рыжеватым мужичком, в котором Ярослав опознал без труда незадачливого рыбака Костю Кривцова.

– Да какие мы там разбойники, – махнул рукой Митрофанов. – Слезы!

– Ты не прибедняйся, Каин, – сразу же взял быка за рога поэт. – Мы о твоих подвигах наслышаны. Между прочим, в село приехал сотрудник Тайной канцелярии некто Рябушкин Анатолий Сергеевич, весьма озабоченный убийством императора, совершенного в одном из местных дворцов. По слухам, это твоих рук дело.

– За действия, совершенные во сне, человек ответственности не несет, – отрезал Митрофанов. – Так что чихать я хотел на вашего Рябушкина. Тем более что следователь в нашем селе уже был и никаких претензий ко мне не предъявлял. А вот что касается вас, то тут у него возникли вопросы.

– И ты ему настучал, что мы с Ярославом изнасиловали Катюшу и убили Коляна, так что ли, Каин?

– Стучать я не стучал, но намекнуть намекнул. Уж больно вы, ребята, здесь всем надоели. Думал, следователь вас сгребет и в город вывезет, но, вижу, не выгорело дело. Значит, такова воля Йо, тут уж ничего не поделаешь. Возможно, вы такие же йороды, как и мы.

– Какие мы тебе, юроды?! – возмутился Кравчинский. – Ты что несешь!

– Ты сказку про Иванушку-дурачка слышал, поэт?

– А при чем здесь сказка? – не понял Кравчинский.

– А при том, что не дурак тот Иван, а йород, то есть мамаша его от бога Йо родила и по сему случаю отмечен особым даром. Йороды настолько почитались народом, что даже православная церковь вынуждена была с этими смириться. Правда, православные юродивые больше отличались пророческим даром. Но корни-то все равно оттуда, от Создателя Йо.

– Это что же, – потрясенно выговорил Кравчинский, – если мне скажут, что Йо был с моей матерью, это не оскорбление, а комплимент?

– Само собой, – солидно подтвердил доселе молчавший Костя Кривцов, чем поверг Ярослава в раздумье, а Кравчинского в глубокое возмущение.

– А что вы кипятитесь, мужики, – пожал плечами Митрофанов. – Все русские – Иваны, а, следовательно, зачаты при участии Йо с помощью куя.

– Ну, с чьей помощью я зачат, мне и без тебя известно, – вскинулся Кравчинский. – Ты мне тут сексуальную политграмоту не излагай.

– Куй – это божественный огонь, – пояснил Кривцов. – Отсюда слово «кую» произошло и слово «кузница». Кую – значит, что-то делаю с помощью божественного огня. А Иваны мы потому, что Йоаны – первые перед Йо.

– Нет, ты посмотри, Ярослав, на этих сектантов! Это же темное царство. Да не было в русском языческом пантеоне никакого бога Йо! Ярило был, Перун был, Стрибог был, Даждьбог был.

– Йорало – означает «небесный пахарь Йо», а Даждьбог – Бог создатель Йо. Дед Йо – если угодно. А сектантов ты нам не лепи. Создатель Йо, он и до Христа был Создателем и им же остался.

В отличие от Кравчинского, Ярослав не возмущался, не протестовал, а терпеливо анализировал полученную от деревенских мужиков информацию. Детективу было совершенно очевидно, что Митрофанов с Кривцовым не сами все это придумали, хотя, надо признать, твердо усвоили полученный от кого-то урок.

– Так вы ведь, ребята, не первые здесь копаете, – охотно подтвердил предположение Кузнецова Митрофанов. – Много умнее вас здесь люди были. Вам бы с Ефросиньей поговорить. Она ведь из рода Глинских, а уж эти-то из йородов йороды. Мы-то по сравнению с ними простые Ваньки.

– Не такой уж ты и простой, – возразил Ярослав. – Одно не могу понять: я ведь тебя убил и по всем приметам закрыл– тебе дорогу в Каины, а ты мало того, что ожил, так опять к разбойному промыслу вернулся?

– Ранил ты меня, – возразил Митрофанов. – Йорода на этой земле убить нельзя, даже понарошку. А иных прочих действительно Йо таким образом спроваживает из этих мест. И никто из них сюда больше не возвращается. А вы вот вернулись, значит, свои.

– Но нас ведь никто не убивал, – возмутился Аполлон.

– Так потому и не убили, что вы йороды, – удивился чужой непонятливости Кривцов. – Были бы вы простыми людьми, вас бы давно послали отсюда давно испытанным способом.

– Значит, и ты участвовал в налете на Ефросиньину избушку? – спросил Ярослав у рыжего Кости.

– Йо лучше знать, кого к какому делу приставить, – ушел от прямого ответа Кривцов. – Все здесь делается его волей. Но от нашего разбоя ни одна живая душа ущерба не понесла. А для нас какой-никакой, но прибыток.

– Карету вы, значит, к рукам прибрали? – усмехнулся Кузнецов.

– Да что та карета, – махнул рукой Митрофанов. – Золотишка на ней было всего ничего. Одна слава, что императорская.

– А я слышал от одного человека, что из ваших мест ничего ценного вывезти нельзя?

– Обычному человеку нельзя, а йороду можно, – пояснил Митрофанов. – Конечно, с голоду мы тут благодаря Йо не пропадем, но ведь есть и другие потребности. Детей в городе надо учить. Либо каким-нибудь заморским товаром разжиться. Вот и обдираем, где можно, золотишко переплавляем и сдаем перекупщикам.

– А самогонный аппарат ты зачем у Ефросиньи украл, йородивый?

– Маху мы дали с Костей, – честно признался Митрофанов. – Думали, что тот аппарат волшебный напиток гонит. Выпил, понимаешь, стаканчик и запросто можешь с самим Йо разговаривать. Но, увы, самогон оказался самым обычным. Мы было и второй аппарат у нее умыкнули – та же картина.

– Нехорошо, – покачал головой Ярослав.

– Конечно, нехорошо, – согласился Митрофанов. – Но не все же бабам в нашем краю править. В других-то краях давно уже наступил патриархат. Хотелось нам с Костей напрямую с Йо словом перемолвиться. Да не выгорело дело.

Прямо надо сказать, что полученная от аборигенов информация показалась детективу с поэтом противоречивой. Особенно возмущался Аполлон Кравчинский, которого местные суеверия повергли прямо-таки в шок. Вернувшись к тарантасу, он долго разглагольствовал по поводу темного царства, которое, оказывается, никуда ни исчезало с нашей земли, несмотря на все усилия просветителей, и продолжает править бал в глухих лесных деревушках.

– Надо же людям как-то объяснить самим себе, что с ними происходит, – возразил поэту детектив. – Тем более что чудеса происходят на протяжении веков. Иначе как промыслом высших сил такое не объяснишь.

– Йороды, – покачал головой Кравчинский. – Чего только люди не выдумают. Хотя, надо признать, выдумали красиво.

После беседы с мужиками Кузнецов понял, что разговор с Ефросиньей будет куда труднее, чем он ожидал. Если эта женщина верит, что имеет дело с богом, пусть даже языческим, то переубедить ее будет крайне трудно. Религиозное чувство нельзя победить никакими аргументами. А здесь это чувство явно застарелое, передающееся из поколения в поколение и, вероятно, изломавшее не одну жизнь в роду Глинских – Ходулиных.

Ефросинья встретила гостей спокойно. На красивом лице ее не отразилось ни радости, ни огорчения. Видимо, она понимала, что приезжие за это время успели проникнуть во многие тайны зоны отчуждения, и не собиралась разыгрывать неведение. Ярославу же от нее нужно было узнать только одно: собирается ли она приносить в жертву своих родственников, или можно будет рассчитывать на ее помощь в их спасении?

– Ионе принимает человеческих жертв, – надменно отозвалась Ефросинья. – Екатерину и Николая ждет завидная судьба.

– Но ведь завидная судьба ждала и вашего брата, отца Николая, – мягко заметил Ярослав, – но, увы, все получилось совсем не так, как задумывалось.

Лицо Ефросиньи помрачнело, но она ни словом, ни взглядом не отреагировала на слова гостя. Похоже, эта женщина принадлежала к породе фанатичек, и разговор с ней, скорее всего, закончится ничем. Ярослав опять оглядел стены ходулинских хором и не нашел в них ничего такого, чтобы отличало жизнь этой семьи от жизни всех остальных семей России. Возможно, потомственному аристократу йородивому графу Глинскому и нужна была царская власть, то уж Коляну Ходулину до царского венца точно не добраться. Ну, хотя бы потому, что никаких венцов, скипетров и тронов Конституция Российской Федерации не предусматривает. Конечно, Колян мог бы стать президентом, как и любой гражданин нашей необъятной Родины, но с его стороны это было бы слишком смелой претензией. А, следовательно, были очень серьезные основания полагать, что ходить ему до скончания дней в Иванушках-дураках, но хотелось бы, чтобы это скончание наступило не завтра.

– Не сочти это богохульством, Ефросинья, но мы с Аполлоном полагаем, что оракул – не бог, а инопланетный компьютер. Ты, конечно, слышала о компьютерах?

– Слышала, – спокойно отозвалась женщина. – И что это меняет?

– Одно дело – служить Богу, и совсем другое – тупой машине, изобретенной людьми, – возмутился Кравчинский. – Разница большая – согласись.

– Когда я училась в школе, нам говорили, что Бога придумали люди из страха перед силами природы. А какая разница – люди создали Бога или Бог создал людей, если он есть и реально способен распоряжаться нашей судьбой.

Логика в словах Ефросиньи, безусловно, была. Оракул действительно распоряжался судьбами людей, пусть пока и на очень ограниченном пространстве. Но если это самообучающийся агрегат, то не исключено, что рано или поздно он начнет расширять зону влияния, подчиняя своей воле новых людей и новые пространства. В любом случае компьютер нужно выключить, ибо его опасность для окружающего мира становится все более очевидной.

– В храм Йо можно попасть только с помощью диадемы?

– Есть и другие способы, но этот самый надежный, – спокойно отозвалась Ефросинья.

Ярослав достал из кармана Преображенского мундира диадему и положил на стол. Лицо Ефросиньи дрогнуло. Видимо, с этой золотой вещицей у нее были связаны не самые приятные воспоминания. Хотя, скорее всего, это были не ее личные воспоминания, а перешедшие к ней по наследству при участии оракула от давно умершей бабушки.

– Вашу бабушку убил фон Дорн? – прямо спросил Ярослав.

– Кажется, фамилия того человека была Доренко, – возразила Ефросинья. – Точно, Доренко Терентий Филиппович, старший оперуполномоченный ОГПУ. Он раскрыл здесь контрреволюционный заговор. Он пытался убить ее здесь, но это оказалось невозможно. Бабушку арестовали, вывезли в соседний город и там расстреляли по приговору суда.

– А что было с Друбичем и племянником старого графа?

– Не знаю, – покачала головой Ефросинья.

– Но ведь Доренко пытался и их убить?

– Пытался, – подтвердила Ефросинья. – И возможно, даже убил, но не здесь.

– Я хотел бы еще раз повидать оракула, – попросил Ярослав. – Это возможно?

– Жду вас сегодня ночью в старой избушке, – отозвалась Ефросинья.


На этом аудиенция была окончена, и друзьям не оставалось ничего другого, как покинуть гостеприимный ходулинский дом. Вернулись они во дворец графа Глинского без приключений, если не считать того, что невесть кем напуганные лошади понесли, и детективу пришлось срочно помогать поэту, дабы притормозить мчащийся на бешеной скорости тарантас. Ярослав одного не мог понять – как можно преобразовать неживую материю в живых и резвых коней? Это было, пожалуй, самым удивительным из тех чудес, которые он видел в зоне отчуждения. Все остальное хоть и выходило за рамки жизненных реалий, но не настолько, чтобы поставить в тупик земной разум. В конце концов, у нас немало психов, готовых вообразить себя кем угодно, хоть Наполеоном. Процесс воскрешения мертвых, это, конечно, чудо из чудес, но и его можно объяснить кратковременным наваждением, гипнозом. Но резвые кони никак не хотели укладываться в эту схему. Нельзя же, в конце концов, загипнотизировать «мерседес» до такой степени, чтобы он вообразил себя тарантасом, запряженным парой лошадей.

– Лошади могут быть самыми натуральными, – возразил Кравчинский. – А вот «мерседес» действительно превращается в тарантас или карету.

– Но каким образом? – стоял на своем Ярослав. – Он нас гипнотизирует или преобразует материю? Вот этот дворец, на крыльцо которого мы сейчас восходим, он реально существует или является всего лишь галлюцинацией?

– Спроси что-нибудь полегче, – усмехнулся Кравчинский, толкая плечом довольно увесистую входную дверь.

Граф Глинский еще спал, утомленный ночными научными трудами и утренним возлиянием, зато следователь Рябушкин был уже на ногах и нервно прохаживался по обширному залу, время, от времени бросая враждебные взгляды на стерегущих его холопов.

– Черт знает что! – воскликнул он при виде двух друзей. – Меня не выпускают за порог. Следователь Рябушкин арестован призраком, как вам это понравится?

– Бывает и хуже, – утешил работника прокуратуры Аполлон Кравчинский.

– Послушайте, господа хорошие, вы же нормальные люди. Объясните же мне наконец, куда я попал и что из себя представляет этот бедлам.

Граф Калиостро попросил у холопов вина, скинул неудобные башмаки и с удобствами расположился в кресле у окна, выходящего на парковую аллею. Рябушкин присел рядом за изящно сработанный из ценных пород дерева столик и приготовился слушать. Аполлон честно предупредил следователя, что имеет он дело с Иванами, возможно даже йородами и, более того, сам скорее всего является таковым. Пространный экскурс поэта в теорию русского мата едва не довел Рябушкина до белого каления. Анатолий Сергеевич вообразил, что над ним издеваются, и, будучи человеком откровенным, не утаил от Аполлона своих мыслей по поводу наглых молодых людей, позволяющих себе шутить над представителями закона, находящимися при исполнении служебных обязанностей.

– Вы не правы, Анатолий Сергеевич, – возразил Кравчинский, задумчиво потягивая кислое вино. – В этом что-то есть. Если этот компьютер заброшен к нам несколько тысячелетий назад, он обладает воистину уникальной информацией о нашем прошлом. Той информацией, которой на Земле не обладает никто.

– Я не историк, – поморщился Рябушкин. – И прошлое меня интересует постольку поскольку. Для меня достаточно и того, что это штука не бог, а всего лишь машина.

– А чем, по-вашему, бог отличается от человека?

– Он всемогущ, – сказал Рябушкин. – Хотя я лично атеист и в бога не верую.

– Вы не объяснили, в чем причина этого могущества. – Кравчинский наставительно поднял указательный палец к потолку. – Бог знает, что происходило, что происходит в данную минуту и что будет происходить в будущем. Информация о прошлом, настоящем и будущем делает существо всемогущим.

– Допустим, ваш компьютер знает все о прошлом Земли, допустим, он знает все о ее настоящем, но будущее ему в любом случае неподвластно, – раздраженно отмахнулся Рябушкин..

– Так ведь будущее вырастает из прошлого и настоящего, Анатолий Сергеевич. Обладая достаточным объемом информации, будущее можно смоделировать таким образом, чтобы оно устраивало ныне живущих людей.

– Многие, знаете ли, пытались и моделировать, и пророчествовать, но получался полный абсурд.

– Так я ведь и не утверждаю, что у оракула получится. Но скорее всего он запрограммирован именно на это. То есть собрать всю возможную информацию и удовлетворить все возникающие у человека потребности без ущерба для окружающих.

– Но это ведь невозможно! – возмутился Рябушкин.

– Тем не менее он будет стремиться именно к этому, не считаясь с мнением следователей прокуратуры и прочих инакомыслящих, которых ему в будущем придется либо изолировать, либо устранять.

– Но вы же сами сказали, что он не только никого не убивает, но и не позволяет убивать другим?

– Позволять-то он позволяет, но пока понарошку. Каждое живое существо хочет жить, и это не противоречит программе, заложенной в компьютер. Ибо эту программу составляли истинные гуманисты, безусловно желавшие нам добра. Но, боюсь, что так будет не всегда. Неизбежно наступит момент, когда компьютер вынужден будет убить бунтаря, не желающего подчиняться его воле. Я, кстати, не исключаю, что такое уже было. Бог всегда наказывает ослушника, даже если этот бог всего лишь компьютер. Собственно, выбора у оракула нет, либо он уничтожает бунтаря, разрушающего систему, либо перестает быть богом.

– И каков выход из этого дурацкого положения, в котором мы оказались? – спросил Рябушкин.

– Надо выключить компьютер, – твердо произнес Кузнецов.

Последнее было, надо признать, проще сказать, чем сделать. Во всяком случае, Ярослав понятия не имел, где у оракула находится кнопка и имеется ли она вообще. На это и указал ему въедливый следователь Рябушкин.

– А у вас есть другой способ выбраться отсюда? – пожал плечами Ярослав. – Кстати, вы так и не ответили на мой вопрос – зачем вы вообще приехали в это проклятое место? Вас что, Иванов попросил?

– Допустим. – Рябушкин недовольно нахмурился. – И что с того?

– Ничего, – пожал плечами Кузнецов, – просто старый приятель подложил вам большую свинью, Анатолий Сергеевич. Ибо сдается мне, что Аркадий Семенович Иванов знает об оракуле гораздо больше, чем мы все вместе, и имеет на него свои виды.

– Какие еще виды? – возмутился Рябушкин. – Я знаю Иванова не первый год. Это очень порядочный человек.

– Порядочные люди не посылают своих хороших знакомых в места, где пахнет откровенной чертовщиной, – усмехнулся Ярослав. – Он рассказывал вам об оракуле?

– Нет, – хмуро бросил Рябушкин.

– А о диадеме?

– Он сказал, что диадема – ключ к кладу, спрятанному в старом дворце каким-то беглым аристократом.

– И обещал поделиться сокровищами?

– Идите к черту!

– Должен вас разочаровать, Анатолий Сергеевич. Аристократу так и не удалось стать беглым, он не сумел пересечь румынскую границу с фамильными сокровищами, и был, скорее всего, убит дедушкой вашего старинного приятеля, старшим оперуполномоченным ОГПУ. И, между прочим, сделал это Терентий Филиппович Доренко по подсказке оракула. То есть сначала он убил его здесь как бы понарошку, но поскольку граф неожиданно воскрес, то его пришлось убить во второй раз, но уже за пределами зоны отчуждения. Теперь вы понимаете, откуда у Иванова взялась эта диадема.

– Откуда вы это знаете и почему я должен вам верить?

– А мы познакомились здесь с Терентием Филипповичем, – охотно пояснил недоверчивому следователю Кравчинский. – Потом Ярославу пришлось его застрелить, и это разрушило планы вашего приятеля.

Аполлон был прав. Смерть не входила в планы Терентия Филипповича, он непременно должен был вернуться к оракулу и вернуться в одиночку с помощью диадемы, взятой у убитой ведьмы. И теперь Иванов не может вернуться в зону отчуждения в роли своего дедушки и ему придется играть самого себя. А это большой риск. Во-первых, оракул может не принять его в новом качестве, а во-вторых, есть шанс застрять в храме Йо на всю оставшуюся жизнь. Доренко Терентий Филиппович этот храм благополучно покинул, но это еще не факт, что получится у его внука. Было, вероятно, еще одно обстоятельство, сильно смущавшее Иванова. Оракул мог прочитать его потаенные желания и принять меры для их нейтрализации, если они шли в разрез с заложенной в него программой.

– Но ведь это касается и вас, господин Кузнецов, – прищурился на Ярослава следователь. – На месте оракула я бы сделал все, чтобы не допустить вас в храм.

– Оракул не знает Кузнецова, – покачал головой детектив. – Я в его программе числюсь как Друбич.

– Пожалуй, – согласился Аполлон. – Но одного не могу понять, почему я в этом спектакле играю роль графа Калиостро?

– Но ты ведь сам этого захотел, – пожал плечами Ярослав. – Вот здесь, в этом дворце. Надо было назваться Байроном, кто тебе мешал. Может быть, вам тоже, Анатолий Сергеевич, поменять фамилию и имидж? Назовитесь, скажем, генералиссимусом Суворовым или князем Потемкиным-Таврическим. Уверяю вас, оракул все стерпит. Ему, в сущности, все равно.

– Я останусь просто Рябушкиным, – сухо отозвался следователь. – Ну, как угодно, – кивнул Ярослав и последовал примеру Кравчинского, уже вовсю храпевшего в своем неудобном кресле.

Впрочем, сон Ярослава не был продолжительным. Его разбудил все тот же неугомонный граф Глинский, которому дурная кровь покоя не давала. Призрак был готов к великим свершениям и очень надеялся, что гости, по несчастливой случайности собравшиеся во дворце, разделят его триумф. Катюша тоже вызвалась сопровождать брата, несмотря на возражения, высказанные Ярославом. Детектив чувствовал бы себя гораздо увереннее, если бы рядом с ним не было любимой девушки. В конце концов, от разгневанного оракула можно было ждать чего угодно. Как ни крути, а этот чертов компьютер обладал многими поразительными качествами и способен был превратить в порошок любого бросившего ему вызов смельчака. К сожалению, у Катюши были свои твердые представления о том, как должна вести себя в критических ситуациях представительница знатного рода Глинских.

Кравчинский любезно пригласил в тарантас Катюшу и Рябушкина. Графиня Глинская впорхнула в экипаж шаловливой пташкой, зато следователь прокуратуры занял место только после грубого окрика со стороны графа Глинского. Сам граф уже горячил своего вороного жеребца, размахивая над головой факелом. Все-таки, каким был Колян взбалмошным типом, без царя в голове, таким он, в сущности, и остался. Прежде Ярослав все списывал на издержки дворового воспитания, но, оказывается, виной всему дурная наследственность. Иметь такого ни в чем не знающего удержу предка большая проблема для потомков, живущих в эпоху всеобщего гуманизма и драконовских законов, не дающих разгуляться графской душе.

Попривыкший к ночным безумствам Ярослав уже не испытывал неудобств от бешеной скачки. Беспокоился он только за тарантас, летевший по ночному лесу с запредельной скоростью, но граф Калиостро пока довольно успешно справлялся с норовистыми конями.


У лесной избушки Ефросиньи стояла карета императрицы, запряженная четверкой лошадей. Для Ярослава ее присутствие здесь явилось сюрпризом. Ему казалось, что, получив искомое, императрица никогда не вернется в окрестности Горелова. Но он упустил из виду двойственность натуры особы, сейчас прохаживавшейся по поляне, опираясь на руку рослого лейб-гвардейца, в котором детектив без труда опознал конопатого Стеблова. Преображением, стоявшим у дверцы кареты, был скорее всего тот самый Гришка, что едва не подстрелил Кузнецова и Кравчинского на улицах родного города, изрядно попортив при этом лобовое стекло «Лады». Что же до третьего мужчины, сидевшего на ветхом крылечке избушки, то и он показался Ярославу знакомым. И, как вскоре выяснилось, он не ошибся в своих предположениях – это действительно был фон Дорн. Тот самый наглый преображенец, которому Друбич проиграл сто рублей в трактире на Мещанской улице и которому Ярослав Кузнецов пропорол руку шпагой на злополучной дуэли. Правая рука фон Дорна действительно была подвязана к шее, да и выглядел он в свете факелов бледнее обычного. Ярослав пожалел, что не убил тогда на дуэли этого человека и тем самым облегчил Иванову задачу. Правда, Кравчинский полагал, что между ранением и смертью в этой игре нет разницы – человек так или иначе выбывает, но, видимо, оракул все-таки видел разницу между раненым и убитым. Кузнецов нисколько не сомневался, что это именно Иванов уговорил Светлану Хлестову, озабоченную сохранностью полученных от мужа дворцов, вернуться в зону отчуждения. Ибо, если дворцы сооружены при помощи оракула, то в его воле разрушить их до основания в любую минуту.

Единственным человеком, который обрадовался присутствию здесь императрицы, был граф Глинский. Он соколом пал с седла и склонился перед государыней в глубоком поклоне.

– Я решила дать тебе шанс, Николай, – произнесла императрица, – но ты должен понимать, что этот шанс – последний.

Самое скверное, что Ярослав не имел ни малейшего представления о том, как Глинский и фон Дорн собираются использовать оракула в своих целях. Тем не менее он надеялся разобраться во всем на месте, и если не удастся выключить компьютер, то, возможно, он сумеет помешать этим безумцам, одержимым жаждой власти, осуществить свои планы.

– А где Ефросинья? – спросил Аполлон, заглядывая в избушку.

Возможно, неуемный Калиостро рассчитывал еще раз поучаствовать в оргиастическом представлении, но в этот раз, кажется, ничего подобного не предвиделось. Ведьма Ефросинья куда-то запропастилась, и к нужному месту группу повел граф Глинский. А лошади, к немалому удивлению Ярослава, двинулись за ними следом, таща за собой карету и тарантас. Судя по всему, не только люди, но и животные чувствовали себя неуютно в этом колдовском месте.

Ярослав практически сразу же опознал поляну. Благо луна в эту ночь была полной и давала достаточно света если не для чтения, то, во всяком случае, для ориентировки в пространстве. Ворота в храм были открыты, и открыты конечно же Ефросиньей, которая, однако, не стала дожидаться прибытия родственников и знакомых и решила отправиться к оракулу в одиночку. Не исключено, что у нее для этого были очень важные причины. Глинский уверенно шагнул под арку, созданную волшебной диадемой, а всем остальным не оставалось ничего другого, как последовать за призраком. Особенного страха Ярослав пока что не испытывал. Все было практически так же, как и в первый раз. Сначала они шли по полутемному тоннелю, а потом оказались на освещенной ярким светом поляне. Храм Йо произвел впечатление на всех, но особенно удивились Стеблов с Гришкой и Рябушкин, которым ничего подобного прежде видеть не доводилось. Лошади притащились за исследователями и сюда, но уже стараниями Кравчинского и Стеблова, решивших, что и по волшебной стране можно путешествовать со всеми удобствами. К храму Йо тоже решили ехать на лошадях, хотя оракул, чего доброго, мог расценить это как оскорбление своего божественного величия. Во всяком случае, Катюша высказала по этому поводу свое робкое мнение. Однако вся остальная публика ее предостережения проигнорировала, включая графа Глинского, подсевшего в карету императрицы. Ярослав, Аполлон, Рябушкин и Катюша ехали в тарантасе. Управлявший каретой фон Дорн разогнал лошадей до бешеного аллюра и буквально в пять минут достиг вершины священного холма. Кравчинский ехал не торопясь, сообразуясь с торжественностью момента и пожеланиями Катюши, а потому и прибыл к храму много позже расторопных конкурентов. Еще несколько минут детектив с поэтом обсуждали внешний вид храма с привлечением в качестве эксперта следователя прокуратуры. Сошлись во мнении, что архитектура сооружения, безусловно, земная и что компьютер скорее всего позаимствовал идею у какого-то древнего строителя, не озаботившись тем, чтобы запечатлеть его имя в скрижалях. Тем более что прототип был разрушен во время одного из многочисленных земных катаклизмов.

– Ладно, пошли, – отмахнулся от споров ученых спутников Ярослав. – Как бы Глинский с фон Дорном чего-нибудь не учудили.

– А что, этот оракул действительно предсказывает судьбу? – спросил Анатолий Сергеевич, кося настороженным взглядом на внутреннее убранство храма.

– Только тем, кто искренне хочет узнать свое будущее, – охотно отозвался Кравчинский. – Вам это очень нужно?

– Пожалуй, нет, – поспешно отозвался следователь.

– В таком случае не смотрите на иероглифы, ибо один из них содержит информацию о вашем прошлом, настоящем и будущем.

Но Рябушкин все-таки не удержался и посмотрел, после чего поспешно прикрыл глаза рукой:

– И какова вероятность исполнения предсказания?

– А черт его знает! – Аполлон пожал плечами, оглядываясь по сторонам. – Интересно, куда же все-таки подевались наши коллеги?

– Возможно, проникли в ту дверь, – показал в дальний угол обширного зала Рябушкин.

– А почему в ту, а не в эту? – рассердился Кравчинский. – Здесь дверей не меньше десятка.

Тем не менее Рябушкин уверенно направился именно к «своей» двери, и друзьям не оставалось ничего другого, как последовать за ним, дабы не потеряться в этом грандиозном сооружении. Далее произошло нечто, весьма похожее на чудо. Исследователи совершенно неожиданно для себя оказались на проселочной дороге в двух шагах от «мерседеса», который еще совсем недавно был тарантасом. Катюша ойкнула и схватила Ярослава за руку. Кравчинский крякнул расстроенным селезнем, и только Рябушкин облегченно засмеялся. Похоже, для него возвращение в реальный мир не оказалось сюрпризом.

– Я загадал желание, – пояснил следователь растерянным спутникам. – Хочу домой. И тогда оракул показал мне эту дверь, а за ней проселочную дорогу.

– Классическое исполнение желания, – констатировал Ярослав.

– А чем вы недовольны, господа? – пожал плечами Рябушкин. – По-моему, мы с вами легко отделались. А вот и наши знакомые. Как видите, оракул выпроводил и их.


Рябушкин был прав. Мимо опешивших путников с ревом пронесся еще один «мерседес», за рулем которого сидела «императрица», она же Светлана Алексеевна Хлестова. Не заметить стоявших на обочине знакомых людей сидевшие в машине, конечно, не могли, но тем не менее и не подумали остановиться.

– Сколько человек было в машине? – спросил Ярослав у поэта.

– По-моему, пять.

– Радом с Хлестовой сидел ваш призрак, – сказал с усмешкой Рябушкин. – А Иванов – на заднем сиденье. Поздравляю вас, господа, с успешным завершением нелепого приключения. А как вы себя чувствуете в нашем мире, графиня?

– Я не графиня, – смущенно засмеялась Катюша.

– Что и требовалось доказать, – развел руками Рябушкин, весьма, видимо, довольный, что его опыт и профессиональная сноровка помогли и ему самому, и молодым людям избежать больших неприятностей.

У Ярослава же не было полной уверенности в том, что дело с оракулом уже закончилось. Настораживала поспешность, с которой улепетывал с места событий Светланин «мерседес». Создавалось впечатление, что эти люди то ли спасались от погони, то ли спешили увезти какую-то ценность, а возможно, и то, и другое вместе. Но в любом случае Ярослав был рад, что для Катюши весь этот кошмар закончился. И закончился, судя по всему, без всяких неприятных последствий. Во всяком случае, девушка не выглядела ни угнетенной, ни растерянной, а ее отношение к Ярославу нисколько не изменилось после того, как он из Друбича превратился в Кузнецова. Между прочим, Светлана Хлестова была права, и Катюша Ходулина не забыла ничего из того, что происходило с ней в ту пору, когда она была графиней Глинской, но комплексовать по этому поводу явно не собиралась.

Кравчинский сел за руль «мерседеса», Рябушкин пристроился с ним рядом, предоставив влюбленной парочке в полное распоряжение заднее сиденье автомобиля. Окрыленный обретенной свободой Аполлон гнал бывший тарантас со скоростью космической ракеты, благо проселочная дорога сменилась асфальтированной трассой. Скорость «мерседеса» зашкаливала далеко за сотню, но тем не менее обогнавшую их «пятерку» авантюристов они так и не настигли. Ярослав по этому поводу не слишком расстроился. Черт с ними. Главное они с Аполлоном все-таки сделали – вырвали из лап оракула Катюшу и Коляна, а все остальное уже не столь важно.

– Безусловно, надо привлечь к разгадке этого феномена наших ученых.

Оказывается, Кравчинский с Рябушкиным вели на переднем сиденье оживленный диалог, а занятый своими мыслями Ярослав прозевал его начало. Хотя против ученых он, естественно, не возражал. Очень может быть, им удастся извлечь из этого инопланетного маразма рациональное зерно, способное далеко продвинуть земную науку.

– Во всяком случае, вино этот Йо синтезирует весьма приличное, как вы считаете, Анатолий Сергеевич? Не говоря уже о заячьей печенке.

Рябушкин, кажется, был слегка шокирован тем, что на протяжении суток потреблял черт-те что, да еще и неизвестно кем приготовленное. Однако Кравчинский его убедил, что зайчатина, скорее всего, была натуральной.

– Если уж оракулу удается выращивать лошадей, то с зайцами у него тем более никаких проблем не возникает.

– Вы хотите сказать, что оракул стимулирует их размножение? – удивился Рябушкин.

– А почему бы и нет, – хмыкнул поэт.

К сожалению, эта во всех отношениях интересная Дискуссия была прервана милицейским уазиком, который самым бесцеремонным образом подрезал «мерседесу» путь, едва не загнав его при этом на тротуар, впрочем, пустующий в эту ночную пору. Кравчинский грубо выругался и собрался уже вступить в спор с представителями власти, поскольку не считал себя нарушителем дорожного движения, ибо при въезде в город он значительно сбросил скорость. Но вместо распаренной морды гаишника в окно просунулась всего лишь встревоженная физиономия милиционера Куницына, который тут же был оттерт в сторону старшиной Володей.

– Большая неприятность, Анатолий Сергеевич, Можно сказать, трагедия. Только что передали по рации, что в своем загородном доме убит Петр Васильевич Хлестов вместе с тремя охранниками.

– Как убит? – ахнул Рябушкин. – Быть того не может.

– Мне это тоже показалось странным, – вздохнул Володя. – Когда человека в течение одних суток убивают два раза подряд, то это явный перебор. А может, он и в этот раз оживет?

Ответить Рябушкин не успел, поскольку в его кармане заурчал рассерженным медведем мобильник. Судя по тому, как напрягся следователь, звонило очень значительное лицо. И звонило явно не с намерением выразить Анатолию Сергеевичу благодарность. А уж скорее наоборот.

– При чем тут пьянка, Иван Николаевич, я трезв, как стеклышко. И милиционеров никто не спаивал, уверяю вас. Я говорю, трезвыми они из Горелово выехали. А мне не позволили обстоятельства. Разумеется, я все объясню. Разрешите выполнять?

Мобильник булькнул напоследок особенно злобно и отключился. Рябушкин в изнеможении откинулся на спинку сиденья. По всему было видно, что он получил изрядную нахлобучку.

– Прокурор, – пояснил он заинтересованным лицам и, повернувшись к Володе, спросил: – Так они вам не поверили?

– Мне уже объявили о неполном служебном соответствии как старшему наряда, – вздохнул старшина. – Пить, говорят, надо меньше.

– Хлестов действительно убит, – крякнул досадливо Рябушкин. – Двенадцать трупов, можете себе представить!

Ярослав мог. Во всяком случае, именно столько трупов было во дворце императрицы минувшей ночью. И вряд ли это совпадение было случайным, точнее, оно просто не могло быть случайным. И уж конечно без участия оракула в этом страшном деле не обошлось. Видимо, Рябушкин пришел к тому же выводу.

– А где Синцов?

– Я послал его к Хлестову. Надо же нам было как-то оправдаться в глазах начальства. А бизнесмен мог подтвердить наши слова, он ведь был во дворце прошлой ночью.

– Значит, Синцов тоже убит, – грустно констатировал Рябушкин. – Ладно, поехали к финансисту.

– А вы знаете дорогу? – спросил Кравчинский.

– Были мы у него как-то раз с Аркадием Семеновичем Ивановым.

Аполлон, ни слово больше не говоря, ударил по газам. Ярослав тоже молчал, с трудом переваривая полученную информацию. Смерть финансиста не Укладывалась ни в какие логические рамки, если, конечно, не допустить, что оракул резко расширил сферу своей деятельности. Возможно, это было связано как-то с визитом, нанесенным в храм Йо отчаянной пятеркой во главе с неугомонной «императрицей», которую, возможно, не устроила инсценировка смерти «императора», и она попросила у оракула чего-то большего.

Загородный дом Хлестова был расположен в том же поселке, что и дом Иванова, где детективу и поэту удалось однажды побывать. Сразу же бросалось в глаза, что здесь произошло событие незаурядное, а иначе зачем бы сюда съехалось более десятка машин, среди которых преобладали милицейские уазики и «скорые помощи». Из распахнутых настежь дверей особняка выносили трупы. Следствие, похоже, велось уже полным ходом. А возглавлял всю эту суету кругленький мужичок лет пятидесяти с заспанным лицом и неприятным визгливым голосом. Как вскоре выяснилось, это был Иван Николаевич Лютиков, главный городской прокурор и непосредственный начальник Рябушкина.

– Об оракуле пока никому не слова, – предупредил детектива и поэта следователь. – А уж тем более Лютикову.

Разговор между прокурором и следователем проходил на повышенных тонах, во всяком случае, отдельные реплики до Ярослава долетали:

– А что я, по-вашему, должен был делать, Иван Николаевич? Поступило заявление об изнасиловании и убийстве. Я просто обязан был проверить. И милиционеры тут ни при чем. Просто переволновались люди. Ночь, кругом хоть глаз коли, гроза. А тут еще стрельба началась.

– Какая стрельба? – возмутился прокурор. – Вот стрельба! Двенадцать трупов. Все показатели работы прокуратуры коту под хвост. Так где стреляли, говоришь?

– Стреляли во дворце, который Хлестов недавно восстановил. Причем стреляли как раз в то время, когда там был Петр Васильевич.

– И трупы были?

– Говорят, что были, но, к сожалению, их успели спрятать.

– Выходит, это не сегодня началось. А ты точно знаешь, что Хлестов вчера был в том дворце?

– Был, – твердо сказал Рябушкин. – Есть свидетели. Вон те два молодых человека. Это они слышали стрельбу. По их словам, нападавших было человек семь, не меньше.

– И здесь семеро, – задумчиво проговорил прокурор. – Все сходится. Ладно. А девушку ты нашел?

– Ложная тревога. Девушка жива и здорова, насилию не подвергалась. А что здесь произошло?

– Если верить свидетелям, впрочем, как водится, давшим весьма противоречивые показания, в особняке кроме Хлестова находились три его охранника. Как туда проникла банда киллеров, установить пока не удалось. Заслышав стрельбу, кто-то, вероятно, позвонил в милицию. Не исключено, правда, что убитый Синцов просто проезжал мимо этого дома на своей «Ниве» и случайно оказался в центре событий. Так или иначе, но он был убит.

– А личности нападавших установлены?

– Идет опознание, – вздохнул прокурор – Подключайтесь к расследованию, Анатолий Сергеевич, раз уж вы все равно здесь. Мне уже губернатор звонил, все-таки Петр Васильевич был не последним человеком в городе.

Картина преступления только утвердила Ярослава в мысли, что здесь не все чисто, уж слишком она напоминала виденную в императорском дворце собственными глазами. Правда, сейчас у него не было надежды на то, что мертвые воскреснут. И его сомнения подтвердил уже успевший осмотреть место происшествия Рябушкин. По словам следователя, никаких сомнений в том, что эти люди мертвы, у медицинских экспертов нет.

– Прокурор никак не может понять, почему были убиты все, и нападающие, и обороняющиеся, – вздохнул Рябушкин. – По идее, кто-то ведь должен был уцелеть!

И уж тем более ему непонятно, откуда на теле Хлестова эти странные колотые раны, если в особняке не обнаружено предмета, которым они могли быть нанесены.

Конечно, Рябушкин мог бы объяснить прокурору, что Хлестова закололи шпагами, но Анатолий Сергеевич не стал этого делать во избежание новых подозрений в своей неадекватности.

– По-моему, самое время нам навестить Аркадия Семеновича Иванова, – заметил Кравчинский. – Возможно, мы получим от него нужную информацию о взбесившемся оракуле.

Предложение Аполлона и следователю, и детективу показалось разумным. Поскольку и тот и другой понимали, что причину массовой бойни в особняке Хлестова следует искать вне рамок привычной для нас реальности. В этом они сильно расходились с прокурором Лютиковым, считавшим, что здесь не обошлось без конкурентов Петра Васильевича на финансовом фронте. В подозрении у него была и Светлана Алексеевна Хлестова, поскольку разногласия, возникшие между супругами, не были секретом для ближайшего окружения покойного.


До особняка Иванова от места событий было буквально рукой подать. Для придания визиту большей официальности Рябушкин кроме поэта и детектива прихватил с собой еще и двух сотрудников милиции, все того же старшину Володю, фамилия которого, к слову, была Круглов, и Куницына. В окнах особняка горел свет, так что хозяин, скорее всего, уже успел вернуться из дальнего похода. Но вернулся, видимо, совсем недавно, поскольку даже не успел запереть дверь. Прямо надо сказать, поразительная беспечность по нынешним, склонным к насилию временам. Рябушкин начал солидно кашлять еще в коридоре, пытаясь привлечь внимание хозяев. Менее деликатный Круглов просто гаркнул во всю мощь своих легких:

– Живой здесь есть кто-нибудь?

Никто на призыв старшины не откликнулся, видимо потому, что живых в холле не было, зато на полу лежали три трупа, опознанные вошедшими без труда. Стеблов и Гришка были убиты выстрелами, а вот в шее Аркадия Семеновича зияла колотая рана, которая, безусловно, не могла не быть смертельной.

– Боже мой! – только и сумел вымолвить Рябушкин, опускаясь в стоящее чуть поодаль кресло.

Иванова и двух его подручных убили совсем недавно, во всяком случае, кровь не успела еще свернуться, а тела остыть. Очень может быть, что убийца Поджидал их в доме и начал стрелять, как только вошедшие включили свет. Убитые не только не оказали сопротивление, но, видимо, даже не успели увидеть киллера – на их лицах не было и тени испуга, разве что удивление

– Куницын, – распорядился Рябушкин, – быстро за прокурором.

Слегка оправившийся от шока следователь приступил к осмотру помещения. Старшина Круглов активно ему помогал. Понятые в лице Кравчинского, Кузнецова и Ходулиной скромно стояли у порога и переглядывались. Ярославу характер ран, нанесенных Иванову, Стеблову и Гришке, показался знакомым. Что в общем-то было неудивительно, ибо он сам их нанес. Правда, случилось это довольно далеко отсюда и почти трое суток тому назад, когда вышеназванные лица были сотрудниками ОГПУ, устроившими засаду на отпетую контру в лице некоего поручика Друбича. Но в любом случае эти убитые им люди за минувшие трое суток должны были бы как минимум остыть. Не говоря уже о том, что он видел их живыми всего каких-нибудь пару часов назад. Получался полный абсурд и сапоги всмятку.

Прокурор Лютиков открывшимся ему зрелищем был шокирован. Вздрогнули даже видавшие виды судмедэксперты. Такого количества смертей за одну ночь им еще, похоже, констатировать не приходилось.

– У нас что – война?! – почему-то набросился прокурор с вопросами на ни в чем не повинного следователя.

– Откуда же мне знать, – в раздражении развел руками Рябушкин. – Я всего час назад вернулся в город.

– А как вы обнаружили убитых?

– Иванов хороший знакомый Хлестова, живет неподалеку. Вот я и решил его опросить.

Объяснения следователя были вполне логичными, но прокурора они почему-то не устроили, и он долго еще ходил кругами возле трупов, путаясь под ногами у экспертов.

– Похоже на ритуальное убийство, – сказал один из них, молодой и кучерявый.

– Не морочьте мне голову, Селезнев! Какие тут могут быть ритуалы. Деньги не поделили, скорее всего.

– Нет уж, извините, Иван Николаевич, – обиделся эксперт. – Не знаю, что они делили, но раны, нанесенные Хлестову и Иванову, практически идентичны. И нанесены они либо узким кинжалом, либо шпагой. Тогда как все остальные убиты из огнестрельного оружия.

– Выходит, между этими убийствами есть связь? – насторожился Лютиков.

– Так я об этом и толкую. Тут либо маньяки орудуют в поселке, либо сатанисты. Нормальные киллеры, нанятые за деньги, так себя не ведут.

– Черт знает что! – не на шутку расстроился прокурор, которому еще предстоял разговор с высоким начальством, как губернским, так, возможно, и федеральным.


Милиция уже начала прочесывать поселок в надежде обнаружить следы убийц, но делалось это скорее для очистки совести, ибо какой же дурак, навалив горы трупов, даст себя вот так просто поймать. Здесь придется создавать следственную бригаду, возможно даже просить помощь федерального центра. Словом, прокурору Лютикову можно было только посочувствовать да порекомендовать не пороть горячку, поскольку это дело еще запутаннее, чем на первый взгляд кажется. Именно в таком духе и высказал свое мнение о случившемся следователь Рябушкин.

– Вы не будете возражать, Иван Николаевич, если я навешу супругу, а точнее, вдову Петра Васильевича Хлестова?

– Действуйте, – махнул рукой Лютиков и отвернулся от настырного следователя.

К Светлане Алексеевне Хлестовой отправились все тем же сплоченным коллективом. Впереди «мерседес», управляемый уверенной рукой Кравчинского, следом уазик с двумя очумевшими милиционерами, за какие-то сутки умудрившимися дважды потерять своего товарища Синцова убитым и уже получившими за это предупреждение о неполном служебном соответствии.

Рябушкин, сидя на переднем сиденье, рядом с призадумавшимся Аполлоном, пытался анализировать ситуацию. Однако вместо анализа получался откровенный бред сивой кобылы, с которым к прокурору не пойдешь, ибо Иван Николаевич Лютиков не настолько идиот, чтобы поверить в происки какого-то там инопланетного оракула.

– Фамилию убийцы Иванова я вам, пожалуй, могу назвать, – сказал Ярослав.

– Вот как, – резко обернулся к нему Рябушкин. – И кто же он?

– Некий Друбич, офицер царской армии, и, между прочим, мой прадедушка.

– Шутить изволите, Ярослав, – обиделся Анатолий Сергеевич.

– Ну, если вас этот вариант не устраивает, гражданин следователь, то вот вам другой – это я их убил. Стеблова и Гришку я застрелил из пистолетов, а Иванова, который, впрочем, тогда числился Доренко Терентием Филипповичем, я отправил на тот свет ударом шпаги в горло.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что никакой засады в доме Иванова не было? – спросил от руля Кравчинский.

– Не было, – подтвердил Ярослав. – Они переступили порог и скончались от ран, полученных трое суток назад.

– А еще раньше от ран, полученных сутки назад, скончались Хлестов и компания, – дополнил картину Рябушкин, качая головой. – Но это же абсурд! Не могут люди с такими ранами прожить и пяти минут, не говоря уже о сутках. Я лично осматривал убитых.

– Вы, Анатолий Сергеевич, осматривали их дважды, – напомнил следователю Аполлон. – Пока что очевидно одно, все убитые сегодня ночью были уже однажды убиты в зоне отчуждения.

С этим утверждением Кравчинского спорить было трудно, его только оставалось принять к сведению, что Рябушкин и сделал скрепя сердце. Светлана Алексеевна Хлестова гостей явно не ждала и была весьма возмущена тем обстоятельством, что ее сон был столь бесцеремонно прерван среди ночи группой невоспитанных лиц во главе со следователем прокуратуры. Дверь непрошеным гостям она хотя и открыла, но тут же пообещала обратиться с жалобой в вышестоящие правовые инстанции. Кстати, если судить по внешнему виду хозяйки, то спать она еще не ложилась. А присутствие в квартире постороннего лица наводило на размышления о предосудительном характере отдохновения замужней женщины, впрочем, совсем недавно овдовевшей. Посторонним лицом, естественно, был Колян Ходулин, которому пришлось-таки натянуть штаны для беседы с представителем власти.

– Ба, знакомые все лица! – сказал он, поднимаясь с дивана.

– От графа слышим, – не остался в долгу Кравчинский. – Колись давай, чем вы досадили оракулу?

– А при чем тут оракул? – насторожилась Хлестова.

– Должен вам сообщить, Светлана Алексеевна, – начал официальным тоном Рябушкин, – что ваш супруг Петр Васильевич Хлестов убит сегодня ночью в своем доме. Вместе с ним убито еще одиннадцать человек. Как видите, повод для визита у меня более чем серьезный. Скажу более, у меня есть основания подозревать вас в причастности к этому чудовищному преступлению.

– Не смешите, – бросила Хлестова и нервно раскурила сигарету.

– Скажите, Светлана Алексеевна, вы посылали своих людей в село Горелово с целью, мягко скажем, попугать своего мужа?

– Никого я никуда не посылала, – резко отозвалась Хлестова и демонстративно уселась в кресло, закинув ногу на ногу.

– Уточняю вопрос, – продолжал Рябушкин. – Среди убитых в императорском дворце лиц были ваши знакомые?

– Послушайте, Анатолий Сергеевич, – вмешался в разговор Ходулин, – вы же были там и отлично знаете, что никто во дворце убит не был. Так зачем же задавать провокационные вопросы?

То, что вопрос следователю задал Ходулин, а не граф Глинский, у Ярослава не было никаких сомнений, он от души порадовался за вернувшегося в нормальное состояние приятеля. Другое дело, что теперь сошел с ума окружающий мир, а Колян никак не может взять этого в толк. Пришлось Рябушкину, Кузнецову и Кравчинскому просветить «императрицу» и ее «фаворита», в какой непростой ситуации они оказались. Если следствие установит, что среди убитых в особняке людей есть хорошие знакомые Светланы Алексеевны, то, естественно, все подозрения падут на супругу и наследницу несчастного Петра Васильевича.

– Так были или не были? – повторил в третий раз свой вопрос настойчивый следователь.

– Допустим, – нехотя призналась Хлестова. – Но это же был маскарад. Шутка. Вот эти двое, Кузнецов и Кравчинский, убедили меня, что моему мужу ничего не грозит. И он действительно уехал из дворца живехонек.

Конечно, Светлана была права в своем возмущении, и, конечно, она не имела никакого отношения к тому, что случилось в загородном особняке ее мужа. К сожалению, у следствия очень скоро появятся очень серьезные основания предполагать обратное.

– Что с вами происходило в храме Йо? – спросил Ярослав у Ходулина.

– Да практически ничего, – пожал плечами Колян. – Мы прошли в какую-то дверь, попали в огромный зал, увидели кристалл. Я подошел к нему вплотную, заглянул… И очнулся уже на дороге рядом с «мерседесом». Клянусь, мы ничего в этом храме не брали. Может быть, Иванов что-то там нахимичил?

– Иванов мертв. Стеблов с Григорием тоже. Откуда У тебя этот перстень?

– Понятия не имею, – отозвался Колян, с удивлением разглядывая свою правую руку. – Вероятно, Светлана подарила.

– Ничего я тебе не дарила! – воскликнула Хлестова.

– Ну, не знаю, – проговорил Ходулин, – видимо, подобрал где-нибудь во дворце.

– Дай-ка взглянуть. – Аполлон без церемоний стянул с пальца приятеля загадочное украшение.

Перстень был в своем роде примечателен. Скорее всего, он действительно принадлежал Глинским, во всяком случае, изображение вырезанной на нем летучей мыши Ярослав видел неоднократно на посуде и мебели в родовом гнезде аристократов.

– Скажите, Светлана Алексеевна, а зачем вы поехали этой ночью на свидание с оракулом? – спросил Ярослав Хлестову.

– Аркадий уговорил, – вздохнула «императрица», – сулил золотые горы. Между прочим, точно такой же перстень я видела на его руке.

– Вы уверены? – насторожился Рябушкин.

– Ну, не знаю, – протянула Светлана. – Я к нему не присматривалась. А Аркадий был очень уверен в себе, когда мы собирались в Горелово. Зато возвращался он практически раздавленным.

– А зачем вы ему понадобились, если он был уверен в успехе?

– Ему не я была нужна, а Николай. В общем, я как императрица должна была склонить графа Глинского к сотрудничеству с фон Дорном, а это совсем не просто было сделать. Глинский терпеть не может этого негодяя. Я имею в виду фон Дорна.

– Скорее всего, Иванову нужен был этот перстень, – предположил Кравчинский. – Возможно, эти два перстня являются ключом к оракулу. К его тайнам.

– И тем не менее замочек не открылся, – задумчиво проговорил Рябушкин. – Почему?

Вопрос был интересным, но, к сожалению, ответа на него не знал никто. Мало того, что оракул не выдал насильникам своих тайн, он еще и отомстил им довольно жестоко. Иванов мертв, а Ходулина с «императрицей» ждут большие неприятности.

– Между прочим, неприятности ждут не только Ходулина и Светлану, но и Круглова с Куницыным, – хмуро бросил Ярослав. – Вы не помните, Анатолий Сергеевич, были вокруг убитых в особняке стреляные гильзы или нет?

– Гильз не было, – твердо сказал Рябушкин. – По этому поводу очень возмущался эксперт Селезнев.

– Гильзы остались во дворце императора, – усмехнулся Кравчинский. – Ведь все они были убиты именно там.

Рябушкин вздохнул с облегчением. Конечно, предстоял еще непростой разговор с прокурором по поводу непонятной отлучки и совершенно бредовых заявлений милиционеров, но все это были мелочи, которые тянули разве что на выговор в приказе. Серьезной проблемой для Анатолия Сергеевича были, безусловно, Ходулин и Хлестова. Если Светлану Алексеевну арестуют, то она, естественно, молчать не станет. И хотя ее показания, скорее всего, посчитают бредом, но тень на репутацию Рябушкина падет солидная. Доказать, конечно, ничего не докажут, но подозрение останется. И прощай тогда карьера.

– Вам следует уехать, – предложил Рябушкин Хлестовой.

– Куда? – возмутилась та.

– Ну, хотя бы под крылышко к оракулу, – усмехнулся следователь. – Вряд ли прокуратуре удастся вас извлечь из восемнадцатого века, где, если не ошибаюсь, вы числитесь императрицей.

Идея Рябушкина Ярославу показалось разумной, и он горячо ее поддержал. После столь громкого преступления прокуратура, понукаемая со всех сторон, начнет рвать и метать в поисках исполнителей и заказчиков убийства. А Светлана Алексеевна Хлестова вместе со своим любовником Ходулиным являются идеальными объектами для приложения усилий правоохранительных органов. Другое дело, что их арест не только не прояснит, а окончательно запутает ситуацию с оракулом, ибо эти двое, судя по всему, являются ключевыми фигурами в разгадке тайны, над которой Ярослав бьется все эти дни.

Домой детектив попал уже на рассвете. Они с Катюшей устали до такой степени, что сразу же легли спать, оставив на потом и объяснения, и объятия. Но, к сожалению, выспаться им не дали. Во всяком случае, Кузнецову показалось, что он не успел еще и глаз сомкнуть, как в дверь его квартиры начали ломиться какие-то нетерпеливые люди. Впрочем, как вскоре выяснилось, он слегка ошибся в своих расчетах, и время уже стремительно приближалось к трем часам пополудни.

– Пожар, что ли?! – встретил он недовольным вопросом неуемного Аполлона Кравчинского.

Лицо у поэта было заспанным и ошеломленным одновременно. Создавалось впечатление, что его сначала пристукнули из-за угла мешком, а потом направили на квартиру старого друга, которого этот неурочный визит нисколько не обрадовал.

– Хуже, – сказал поэт, падая на стул без разрешения хозяина. – Покойники очнулись! Какой скандал! Главное ведь, уже все местные газеты вышли с подробными описаниями места преступления и кровавыми подробностями. Плюс некрологи. В прокуратуре паника. Мне Рябушкин только что звонил. Шутка сказать, пятнадцать официально зарегистрированных покойников как корова языком слизнула. И что теперь с этим делать, никто не знает.

В отличие от работников прокуратуры Ярослав не был шокирован происшествием. В конце концов, к воскрешению покойников ему не привыкать. Однако это не помешало ему оценить масштаб события и трудности, вставшие в этот момент перед сотрудниками правоохранительных органов.

– Жалко Катюшу будить, – вздохнул Ярослав.

– А ты и не буди, пусть девушка спит. Оставь записку, что мы скоро будем.

Аполлон приехал на своей много чего повидавшей «Ладе». До «мерседеса» консервной банке было ой как далеко, но как средство передвижения она друзей устраивала. На улицах пока что все было спокойно. Похоже, никто не собирался вводить в городе чрезвычайное положение по поводу чудесного воскрешения отдельных несознательных лиц: Подробности чуда поэт с детективом выслушали из уст Анатолия Сергеевича Рябушкина, который перед тем как приступить к рассказу, тщательно прикрыл дверь своего кабинета и понизил голос чуть ли не до шепота. По словам следователя, события разворачивались, как в голливудском фильме ужасов. Убитых развезли по разным больницам и поместили в морги. К вскрытиям еще приступить не успели. Обычная наша неразбериха. Решили отложить эту процедуру до утра. А поутру вдруг выяснилось, что покойников нет. Сначала подумали, что их просто не туда доставили. Потом стали трясти больничный персонал и с большим трудом установили, что несколько человек среди ночи действительно покинули больницы, но были это далеко не покойники, а весьма и весьма скандальные типы, грозившие персоналу карами за незаконное их содержание в холодных палатах. Разумеется, медикам и в голову не пришло, что в больницы этих людей доставили как покойников. С другой стороны, люди-то были явно здоровые и ни в каких историях болезни не значились. Словом, никто их задерживать не стал, да и с какой стати? Дальше – больше. Ничего не подозревающий прокурор Лютиков отправился на доклад к губернатору, не на шутку встревоженному таким количеством убийств во вверенной его заботам области. А у губернатора на двенадцать часов было назначено совещание деловой элиты. Естественно, глава области предложил почтить минутой молчания покойного Петра Васильевича Хлестова, который должен был принять участие в совещании, но по не зависящим от него причинам не смог этого сделать. Все встали и застыли со скорбными лицами. И в эту самую минуту открывается дверь и в комнату входит не кто иной, как покойный и оплакиваемый собственной персоной. Губернатор впал в столбняк, с мэром случилась истерика, а на прокурора Лютикова напала икота, от которой он не может оправиться до сих пор.

– А Хлестов хоть что-то сказал в свое оправдание? – спросил Кравчинский.

– Ничего он не сказал, – ответил Рябушкин. – Извинился за опоздание. Якобы попал в пробку. Да никто его ни о чем и не спрашивал. Как-то никому в голову не пришло упрекнуть человека за то, что он не помер или помер не совсем. Совещание, естественно, прошло скомкано. Можно сказать, что оно вообще не состоялось. А тут еще эти журналисты… Словом, прокурора Лютикова я таким еще не видел. Человек буквально с лица спал за каких-то три с небольшим часа. Он ведь всех убитых собственными глазами видел. Конечно, основные претензии судмедэкспертам, констатировавшим смерть, но никому ведь от этого не легче. Сейчас Лютиков пытается допрашивать Синцова. Но у младшего сержанта, по-моему, все в голове перемешалось. Шутка сказать, человек за какие-то сутки дважды был убит и дважды воскрес. Тут у кого угодно крыша поедет. Впрочем, Синцов считает, что просто переутомился.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – облегченно вздохнул Кравчинский.

– Я-то как раз думаю, что все еще только начинается, – не согласился с поэтом следователь прокуратуры. – Лютиков от меня потребовал найти и наказать виновных. Понять человека можно. Он ведь оказался в весьма странном положении. Чего доброго, и в мэрии и в областной администрации решат, что у прокурора с головой не все в порядке.

– А про оракула вы ему не пробовали намекать? – поинтересовался Ярослав.

– Боюсь, что в этом случае вопрос встанет уже о моем психическом здоровье.

Очень даже возможный вариант развития событий. Ярослав прокуратуре, безусловно, сочувствовал, но в данном случае его волновал совсем другой вопрос. Кузнецову было непонятно, каким образом оракул распространил свое влияние и как это влияние будет сказываться на жизни мегаполиса. Все-таки одно дело село с населением в несколько сот душ, худо-бедно адаптировавшихся к странным выходкам Йо, и совсем другое – город, место, никак не приспособленное для причуд сбрендивших богов и компьютеров.

– Я думаю, что все дело в перстнях, – задумчиво проговорил Кравчинский. – Они, безусловно, связаны с компьютером. Возможно, это его глаза и уши. Ведь сам оракул находится в стационарном положении. А с помощью этих штуковин он может не только получать информацию, но и как-то воздействовать на ситуацию.

– Не лишено, – задумчиво произнес Рябушкин. – И как, по-вашему, Аполлон, развивались события?

– Все очень просто. Светлана, возвращаясь от оракула, решила заехать к мужу, дабы окончательно уладить все вопросы. А поскольку Петр Васильевич обладает на редкость вздорным и переменчивым характером, то она решает взять с собой своих «преображенцев», тех самых, что участвовали в налете на дворец императора. И тут произошла накладка. Среди сопровождающих «императрицу» лиц оказался и Ходулин со своим перстнем. И через этот перстень оракул получает информацию, что «император» жив. Происходит сбой в программе. И компьютер делает то, что он обязан сделать – исправляет ситуацию. Скорее всего, никакой стрельбы в особняке не было – эти люди просто попадали замертво с кровоточащими ранами на теле, перепугав Светлану и Ходулина. Позднее к компании присоединился и Синцов, посланный Кругловым к Петру Васильевичу.

– Ну а с Ивановым у нас что?

– Так ведь та же картина, Анатолий Сергеевич, перстень оказался в руках человека, который, по мнению компьютера, давно уже погиб. Причем он должен был умереть дважды, сначала как фон Дорн, а потом как Доренко Терентий Филиппович. Я думаю, что нам самое время сейчас наведаться к Аркадию Семеновичу и поговорить с ним по душам. Иванов наверняка знает об оракуле больше, чем говорит нам.

На лице Рябушкина появилось сомнение, видимо, он очень хорошо знал Аркадия Семеновича и не слишком верил в его откровенность. У Ярослава тоже были веские основания не доверять человеку, с которым он на протяжении последних дней имел дело неоднократно во всех его трех ипостасях. И всякий раз оказывалось, что Иванов-фон Дорн-Доренко на редкость неискренен в своих отношениях с людьми. Видимо, ему действительно было что скрывать. Этого налима следовало брать за жабры неожиданно, чтобы он в очередной раз не нырнул в глубину. После пережитого стресса, вызванного смертью и воскрешением, Иванов сейчас, надо полагать, находится в большом смятении. Этим его состоянием и следует воспользоваться, не дав ему прийти в себя.

Кравчинский план Ярослава одобрил сразу. Рябушкин выразил некоторые сомнения, морально-нравственного и юридического порядка, однако, принимая во внимание сложность ситуации, дал добро на проведение следственного эксперимента.

К сожалению, Иванова отважная троица дома не застала, но это, пожалуй, было и к лучшему, поскольку у Ярослава появилось время для того, чтобы освоиться в декорациях, среди которых ему предстояло сыграть очередной акт тянувшейся с незапамятных времен драмы.

– Мундирчик на тебе сидит прямо на загляденье, – одобрил внешний вид товарища Аполлон. – Вылитая контра. Слушай, может, погоны все-таки снять? Вряд ли Друбич в двадцать седьмом году щеголял в царских погонах.

– Я ведь к нему не из двадцать седьмого года прибыл, – возразил Ярослав, одергивая мундир, одолженный Кравчинским в костюмерной местного театра, – а прямиком от оракула. Будем считать, что этот Йо выдернул меня из Мазурских болот.


Следователь Рябушкин нервничал. Мало того, что он участвовал в не санкционированном начальством эксперименте, так ему еще пришлось ради этого проникнуть незаконным образом в чужое жилище. С другой стороны, как истинный профессионал, он не мог выпустить нити расследования запутанного дела из своих рук и передать бразды правления дилетантам. Впрочем, мучения и сомнения Рябушкина длились совсем недолго, ибо как раз в эту минуту на пороге особняка возник Аркадий Семенович Иванов. Едва незваные гости успели разлететься по местам, как хозяин уверенно прошел в холл. Впрочем, уверенность его очень быстро покинула, когда он увидел нацеленное на себя дуло револьвера. Револьвер не был, естественно, заряжен, но Аркадий Семенович этого знать не мог. Лицо Иванова побледнело и покрылось мелкими капельками пота. Ярослав его очень хорошо понимал: когда вам предлагают умереть в третий или четвертый раз, это не может вызвать энтузиазма даже в самой отчаянно храброй душе.

– Здравствуйте, фон Дорн, – негромко произнес Ярослав. – Узнали?

– В некотором роде, – хоть и не сразу, но все-таки ответил Иванов. – Как вы здесь оказались?

– Вы не о том спрашиваете, фон Дорн. Вы ведь знаете, зачем я пришел.

Иванов промолчал, но взгляд его невольно скользнул по правой руке, где на среднем пальце красовался перстень. Ярослав очень хорошо знал, что этот перстень Аркадий Семенович унаследовал от своего дедушки. Но его сейчас интересовало, как он к этому дедушке попал.

– Я не фон Дорн, – сказал Иванов дрогнувшим голосом.

– А это не имеет ровным счетом никакого значения. Откуда вы узнали о перстне?

– Из семейного предания. Потом случайно попал в дом Глинских, после Октябрьской катастрофы. Все ценное оттуда уже вынесли, но мне, – Иванов смутился, – точнее, не мне, а моему деду, хотя вам, наверное, все равно, удалось обнаружить в подвале дворца бумаги. Остатки архива Глинских. Среди них были старинные манускрипты. Один из них его особенно заинтересовал.

– Чем же?

– Это был составленный на старославянском договор между боярином Михаилом Глинским и неким Йо, то ли богом, то ли дьяволом, кому как нравится. Дед не слишком хорошо знал старославянский и мало что из него понял. Но одно он все-таки уяснил: где-то здесь хранятся очень большие ценности, накопленные родом Глинских на протяжении чуть ли не тысячелетия, и ключом к этому кладу являются два перстня и диадема. Изображение драгоценностей он нашел в том же архиве. Самое интересное, что один такой перстень дед уже видел однажды на пальце одного человека, более того, едва не выиграл его в карты, но помешал артобстрел. Это было в Мазурских болотах. Вы должны это помнить, Друбич.

Разумеется, Ярослав Мазурских болот не помнил, для него откровением было то, что перстень, который сейчас красуется на пальце Иванова, принадлежал когда-то Друбичу. Уж не из-за этого ли перстня Терентий Филиппович Доренко убил своего однополчанина?

– Дед мой сделал все возможное, чтобы найти вас, Друбич, и заманить в село Горелово. На его счастье, вы были знакомы с молодым Глинским, мечтавшим добраться до ценностей, спрятанных старым графом, но не имевшим ни малейшего понятия, как это можно сделать. Ему помогла Ефросинья. Ибо диадема хранилась у нее.

– А второй перстень?

– Второй перстень появился на руке призрака как бы сам собою. Возможно, таково было условие договора, заключенного между боярином Глинским и оракулом еще во время татаро-монгольского нашествия.

– Тогда почему вам не удалось добраться до клада, фон Дорн?

– Не знаю, – хмуро бросил Иванов, обессиленно опускаясь в кресло. – Я думаю об этом все время, с небольшим перерывом на… смерть. Почему он убил меня?

– В глазах оракула вы дважды покойник, фон Дорн, и теперь он постоянно будет выводить вас из игры.

– Но каким образом?

– С помощью перстня, который у вас сейчас на пальце. У вас есть все шансы сойти с ума, дорогой мой. Ибо любая смерть, пусть даже временная, вредно отражается на организме. У вас только один выход – отдать перстень человеку, с руки которого вы его сняли.

– И что тогда?

– Тогда оракул оставит вас в покое, ибо вы перестанете его интересовать.

– К сожалению, я не уверен, что этот человек сейчас сидит передо мною. Хотя, признаться, в первый момент вы сильно меня напугали, Ярослав, и, боюсь, я наговорил вам много лишнего.

Кузнецова внезапное разоблачение не слишком – огорчило. Он и не рассчитывал, что при весьма скромных актерских данных ему удастся долго морочить голову такому хитрому и коварному человеку, как Иванов.

– Вы теперь понимаете, Аркадий Семенович, почему ларчик все-таки не открылся?

– Не совсем.

– Просто на вашем месте следовало быть мне. Только Глинский и Друбич способны открыть этот сундук с золотом, если он вообще имеется в наличии. Именно этого на протяжении многих дней от нас добивается компьютер, сводя и разводя нас самым причудливым образом.

– Но почему именно эти двое?

– Не знаю, – честно признался Ярослав. – Но, не исключаю, что дело здесь в этом самом сумасшедшем графе-призраке, получившем от оракула бессмертие, заключив с ним новый договор.

– Хотите сказать, что он перепрограммировал компьютер?

– Именно, – подтвердил Кравчинский, выбираясь из шкафа.

Иванов прореагировал на его появление, как и на появление Рябушкина, довольно спокойно, то есть вздрогнул было от неожиданности, но очень быстро овладел собой.

– Что вы от меня хотите? – спросил Иванов, настороженно разглядывая непрошеных гостей.

– Нам нужен перстень, – пояснил Рябушкин. – Пора прекращать безобразие. Еще одна подобная выходка этого оракула, и область лишится своих руководителей. Воскресшие покойники – это уже слишком даже для нашей много чего повидавшей страны.

– А вы уверены, Анатолий Сергеевич, что господа Глинский и Друбич способны воздействовать на оракула в нужном направлении? Что, если ваш эксперимент приведет к обратному результату?

– Я ни в чем не уверен, Аркадий Семенович, но у нас просто нет другого выхода. Оракул, судя по всему, не успокоится, пока не добьется своего и не станет вовлекать в орбиту своей деятельности все новых и новых людей. Чем все это закончится, одному богу известно.

– Хорошо, – сказал после недолгого раздумья Иванов. – Но при одном условии – я тоже участвую в эксперименте. Как и в разделе найденных сокровищ, если таковые будут.

– Нет вопросов, – возликовал Кравчинский. – Поделим найденное поровну.

Кажется, Аполлон не очень верил в существование клада. Ярослав тоже считал слухи о сокровищах или выдумкой, или приманкой, но в любом случае они ничем не рисковали, деля шкуру неубитого медведя. Риск для детектива заключался в самом таинственном перстне, который ему почему-то не хотелось надевать на палец. Кузнецов вспомнил о неожиданном превращении вполне вменяемого Коляна Ходулина в графа Глинского, что произошло во дворце почти что на глазах его удивленных друзей.

– Ты хочешь сказать, что он нашел перстень и надел его на палец?

– Перстень лежал скорее всего в кармане алого кафтана. Колян, отправившись за вином, надел его на палец и мгновенно потерял память, – пояснил Ярослав. – Точнее, превратился в графа Глинского. Думаю, что здесь и вино повлияло, недаром же Костя Кривцов и Ванька Митрофанов охотились за самогонным аппаратом Ефросиньи. Судя по всему, они были наслышаны о таинственном напитке, который должны пить люди, жаждущие встречи с богом Йо.

– Это обычай древний, – продемонстрировал свои познания в области языческих культов Аполлон. – Перед непосредственным контактом с богом люди вводили себя в экстатическое состояние с помощью спиртного или наркотиков. Наше пристрастие к спиртному изначально носило религиозный характер. Кстати, вероятно, именно поэтому у нас столь терпимо относятся к пьяным.

Иванов снял с пальца перстень и протянул его Ярославу. Детектив перстень взял, но на палец надевать не спешил, хотя скорее всего превращение ему пока что не грозило. Во всяком случае, Ходулин и с перстнем на пальце оставался в городе все тем же Коляном, а в Глинского превращался только в непосредственной близости от оракула.


Ехать в Горелово решили немедленно, ибо откладывать разрешение проблемы в долгий ящик не имело смысла. Кузнецов сомневался, брать ли с собой Катюшу, но Кравчинский настаивал на ее участии. Да и сама девушка горела желанием вернуться в родные места. Ярослав это ее желание счел подозрительным, но вслух высказывать свое мнение не стал. Ивановский «форд» вместил всех пятерых. За руль сел сам Аркадий Семенович, весьма взволнованный предстоящим приключением. Ярослав Иванова очень даже хорошо понимал. Черт с ним, с кладом, голову бы не потерять и в прямом, и в переносном смысле во время всех этих перипетий. Путешествие проходило в напряженном молчании. «Форд» лихо промчался по асфальтированной трассе, но вынужден был сбросить скорость, свернув на проселочную дорогу. Кузнецов ждал уже привычной вспышки и гадал, какую форму решит придать машине Иванова оракул. В этот раз Йо явно поскупился. Во всяком случае, позолоты на карете могло быть и побольше. Кравчинский высказал эту претензию вслух, но она услышана не была. А Рябушкин в это время с удивлением разглядывал синий кафтан, в который превратился его добротный двубортный пиджак, судя по всему, обошедшийся следователю недешево.

– Не расстраивайтесь, Анатолий Сергеевич, пиджак вам вернут на выходе, – усмехнулся Калиостро. Ярослав был, как и положено по уставу, в преображенском мундире, Катюша прямо-таки радовала глаз в дорожном платье екатерининской эпохи, и только Иванов почему-то остался в своем костюме

– Но с какой стати? – продолжал возмущаться Рябушкин. – В прошлый раз ведь ничего подобного не было!

– В прошлый раз вы были следователем прокуратуры, а ныне ваш статус повышен до чиновника Тайной розыскных дел канцелярии, занятого расследованием убийства его императорского величества, – пояснил Кравчинский. – Меня только удивляет, почему у нас фон Дорн без мундира.

– Вероятно, для оракула он уже не фон Дорн и не Доренко, а просто Иванов, – предположил Ярослав. – Тех двоих он окончательно вычеркнул из своей памяти.

Иванов, между прочим, выступал в непривычной для себя роли кучера и, возможно поэтому, столь нервно реагировал на окружающую действительность. Все-таки, что там ни говори, а управление четверкой лошадей не слишком привычное занятие для человека двадцать первого века. Тем не менее бывший фон Дорн с задачей справился и благополучно доставил пассажиров кареты к крыльцу дворца графа Глинского. Граф был дома, хотя и сильно навеселе. Здесь же была и императрица, встревоженная слухами из столицы. Кажется, внезапная кончина императора возбудила излишние страсти в народе. Поползли слухи один нелепее другого. Ну, в частности о том, что к смерти царя причастны люди из окружения его супруги. А тут еще прибывший граф Калиостро подлил масла в огонь, заявив, что где-то в оренбургских степях зашевелились казаки под водительством Емельки Пугачева. И этот локальный бунт имеет тенденцию к перерастанию в полномасштабное восстание с весьма неприятными для властвующих в стране особ последствиями.

Государыня была настолько любезна, что пригласила гостей к столу. Прибывшие чиниться не стали и с благодарностью приняли монаршую милость. Калиостро начал по своему обыкновению пересказывать петербургские сплетни двухвековой давности, нервируя и без того обеспокоенную восстанием Пугачева императрицу. Граф Глинский слушал заезжего мага и чародея с большим вниманием, а когда тот весьма прозрачно намекнул, что ситуация требует действий неординарных, мрачно кивнул и, повернувшись к императрице, сказал:

– Я вас предупреждал, государыня, что без Его помощи нам не обойтись.

Императрица подавленно молчала, судя по всему, ей не хотелось прибегать к помощи сомнительных во всех отношениях сил. Граф Калиостро выразился в том смысле, что государыне вовсе не обязательно взваливать тяжесть переговоров с Ним на свои хрупкие плечи, здесь присутствуют лица, готовые взять ответственность на себя. После чего без всяких церемоний указал на графа Глинского и полковника Друбича.

– Перстень при вас, Ярослав? – спросил «призрак».

Детектив достал драгоценную вещицу из кармана и показал ее алхимику. Ярослав, конечно, понимал, зачем Аполлон завел разговор о Пугачеве. Надо было расшевелить сумасшедшего графа, хоть и находившегося в порочащей связи с существами астрального мира, но все-таки испытывавшего некоторые опасения по поводу высочайшего неодобрения своих темных делишек. И в принципе, он был прав: если уж тебя подталкивают к ссоре с силами небесными, то хотелось бы иметь хоть какие-то гарантии от владык земных. Однако ее величество давать гарантии Глинскому как раз не спешила, опасаясь, видимо, за собственную душу. Последним аргументом Калиостро стала княжна Тараканова, мнимая наследница русского престола, с которой он якобы имел удовольствие встречаться в Риме. Аполлон выразил глубочайшее сомнение в том, что графу Алексею Орлову удастся справиться с самозванкой. В данном случае поэт совершенно сознательно грешил против истины, поскольку даже плохо знающему историю Ярославу было отлично известно, что Орлов свою миссию выполнил с блеском. Но императрица была пока еще не в курсе этой исторической драмы, а потому испытала настоящий шок.

– Хорошо, Николай, – проговорила она глухо. – Я не возражаю.

Решение было принято явно вопреки ходу исторических событий, но Аполлона Кравчинского это обстоятельство нисколько не смущало:

– Это же театр, Ярослав. Искусство, которое не должно безропотно следовать за правдой жизни.

– Но ведь в той реальности Друбич убил Глинского и убил, скорее всего, по приказу императрицы, – возразил детектив.

– А почему ты решил, что та реальность вообще существовала, – пожал плечами Кравчинский. – Ведь мы имеем дело с компьютером и не можем знать, каким образом вся эта история попала в его мозги. Может, это просто сплетня, возможно, просто легенда. Не исключено, что это интерпретация действительных событий, сделанная сумасшедшим графом Глинским. Но в любом случае по меньшей мере часть этих событий, если они вообще имели место, происходила не здесь, а в Санкт-Петербурге. У тебя есть уникальная возможность, Ярослав, побывать в шкуре давно умершего человека и насладиться духом восемнадцатого века. Ну, ни пуха тебе, ни пера.

Ярослав хотел было уже послать Кравчинского к черту, но вовремя сообразил, что к черту предстоит пойти как раз ему, а точнее, полковнику Друбичу, в недобрый для себя час связавшемуся с этим сумасшедшим графом Глинским. Правда, у Друбича было оправдание – он действительно любил Катюшу и ради нее был готов на все.

Широкая спина Глинского маячила впереди, и Друбич боялся потерять ее в полумраке и заблудиться в бесчисленных переходах подземного царства, где оборудовал свое логово проклятый чернокнижник. Если бы Друбич знал, что причиной внимания к нему графа еще там, в Петербурге, было кольцо, доставшееся от предков, он предпочел бы держаться от Глинских подальше. Но граф поначалу был так любезен, а Катюша так мила… Глинский жил в Санкт-Петербурге на широкую ногу. Истинный вельможа. Он был обласкан умершей императрицей и сумел угодить императрице будущей, тогда еще бывшей безвластной женой самодура-мужа. Бедный Петр, он так и не сумел разобраться в характере своей жены, за что и поплатился жизнью. В убийстве императора Друбич, слава богу, не участвовал, но руку к его низвержению с престола приложил. Точнее, приложил не руку, а родовой перстень. Глинский соблазнил императрицу на откровенное языческое безумство, а Друбич, ослепленный любовью к Катюше, согласился в нем участвовать. О Глинском ходило много слухов, но им не очень верили ни Друбич, ни, наверное, императрица. Иначе вряд ли она рискнула столь безоглядно пускаться в эту авантюру. Впрочем, у нее хватило ума не ехать в пошехонскую глушь, и Глинскому пришлось вызвать ведьму Ефросинью в Петербург. Друбич очень) хорошо помнил ту ночь тайного и порочного безумства. А уж встреча с оракулом и вовсе потрясла его до глубины души, но, в отличие от императрицы, он не захотел увидеть свое будущее и сейчас почти жалел об этом. После смерти мужа государыня вроде бы опомнилась. Она решила не только разорвать свои отношения с чернокнижником, но и устранить его. Во всяком случае, Друбич услышал из ее уст совет, равносильный приказу. Участь безумного Глинского была решена, но в последний момент императрица почему-то изменила свое решение…

– Сюда – произнес с натугой Глинский, с трудом открывая тяжелую дверь.

Друбичу уже довелось как-то раз побывать в кабинете алхимика, но это было в Петербурге. Тогда его поразил запах, похожий на запах из преисподней. Но в столице все видится по-иному. Слишком молодой, слишком легкомысленный город. Здесь же в родовом гнезде Глинских, во всяком случае, в его подземной части все дышало стариной. Подземелье было построено во времена баснословно давние, возможно еще при Иване Грозном, к которому и поступил на службу приехавший два века назад в Россию предок Друбича. Говорят, что во времена царя Ивана вся Святая Русь была испещрена подземными ходами. А об опричных схронах до сих пор ходят легенды. Много тогда было разграблено боярских усадеб и много ценностей было припрятано до лучших времен. Но лучшие времена для русских бояр так и не наступили, вот и остались клады в сырой земле поджидать своих новых счастливых обладателей. Если бы речь шла о поиске сокровищ, то Друбич, пожалуй, рискнул бы разделить с графом его труды, но Глинский, по всему видно, замахнулся на нечто большее.

– Взгляните, Ярослав, это вас позабавит. – Глинский протянул гостю лист бумаги, испещренный старославянской вязью.

– Договор с дьяволом? – хмуро спросил Друбич, пробегая глазами бумагу.

– Я бы не поручился за то, что мой предок Михайло Глинский был примерным христианином, но вы преувеличиваете степень его падения, Друбич. Не забывайте, что он был потомком ведунов, на протяжении столетий верой и правдой служивших богу Йо. Создателю Йо. Даждьбогу. И до пришествия Христа оракул был посредником между Создателем и его гайосарами.

– Прошу прощения, а кто они такие эти гайосары, – влез в разговор вертлявый иностранец Калиостро, которого императрица зачем-то навязала Друбичу в попутчики. Нет слов, итальянец был человеком неглупым, но уж больно подозрительным. В Петербурге его считали то ли масоном, то ли вольтерьянцем, то ли шпионом папского престола. Но чернокнижником он, во всяком случае, был – это точно.

– Праведники, идущие путем Йо.

– Йороды, в общем, – проявил осведомленность итальянец, чем, кажется, удивил графа Глинского. – Гайо Юлий гайосар, так, кажется, звали человека, который был верховным жрецом храма Йопитера в Риме. Храм исчез, зато на его месте вырос собор Святого Петра. Но все правители с тех пор заимели претензию называться цезарями, то бишь гайосарами, а И может, гайосарами они назывались всегда?

– Вы поразительно осведомленный человек, господин Калиостро, – усмехнулся Глинский.

– Положение вольного каменщика обязывает, – отозвался нахальный итальянец.

Друбич первый раз видел человека, который, глазом не моргнув, признавался в принадлежности к тайной организации, о которой в Петербурге ходило множество весьма негативных слухов. Но, возможно, итальянец решил, что в логове российского чернокнижника можно не стесняться. И, похоже, он не ошибся в своих расчетах. Во всяком случае, его признание не произвело на графа Глинского ровным счетом никакого впечатления.

– Вы не будете возражать, граф, если я приглашу в вашу келью двух наших спутников, господ Иванова и Рябушкина?

– Они тоже масоны?

– Да, – спокойно сказал Калиостро. – Этих людей не испугаешь тайнами мироздания. Глинский не возражал, и через пять минут к обосновавшейся в подземелье компании присоединились еще двое типов, которых Друбич знал постольку, поскольку они были его попутчиками на пути из Петербурга в село Горелово, но он никак не предполагал, что прибыли они сюда с тайной целью и, скорее всего, по заданию императрицы. Господин Рябушкин очень скоро подтвердил это предположение Друбича. Во всяком случае, представитель Тайной канцелярии намекнул Глинскому, что именно его мнение будет решающим для сомневающейся государыни.

– Когда появились первые сведения об оракуле? – полюбопытствовал неугомонный Калиостро.

– Боюсь, что очень давно, – вздохнул Глинский. – Так давно, что точной даты история не сохранила.

– А кто из ваших предков первым догадался, что из связи с оракулом можно извлечь практическую пользу?

– Мои предки знали это всегда, – надменно вскинул голову Глинский. – Они были гайосарами, не забывайте этого, милейший. А гайосар тем и отличается от обычного смертного, что знает, как получить от бога нужный результат.

Друбича самоуверенность чернокнижника раздражала. Он не верил, что граф Глинский добьется успеха там, где терпели поражение все его предшественники. Друбич всерьез опасался за свою бессмертную душу. Не говоря уже о том, что у присутствующих имелись все шансы угодить на дыбу за связь с дьяволом. Возможно, во времена языческие этот оракул и помогал своим жрецам обрести власть над соплеменниками, но сейчас его возможностей вряд ли хватит на то, чтобы обеспечить безопасность и процветание своим новым адептам.

– Вы разрешите взглянуть на ваш перстень, господин Друбич?

Ярославу не очень хотелось передавать семейную реликвию в руки подозрительного итальянца, но и отказать в просьбе повода не нашлось. Перстень медленно сполз с пальца Друбича и перешел в руки Калиостро. Вспышка едва не ослепила Ярослава, но, похоже, эту вспышку видел только он. Память возвратилась к Кузнецову не сразу, и он некоторое время пребывал в промежуточном и весьма болезненном состоянии, не совсем понимая, каким образом здесь оказался и что это за люди собрались за уставленным подозрительными склянками дубовым столом. Наконец, Кузнецов зацепился взглядом за Кравчинского, одобрительно ему подмигнувшего. В мозгах прояснилось. Ярослав не только обрел себя, но и сохранил в памяти все пережитое в образе Друбича. В том числе и страх бывшего поручика, а ныне полковника перед оракулом. Будучи человеком неверующим, Кузнецов за свою душу не очень волновался, но и становиться игрушкой в руках бездумного компьютера ему тоже не улыбалось.

А Глинский тем временем приступил к новому опыту, тем более что теперь в его руках были все необходимые компоненты, то есть диадема и два перстня.

– Откуда взялся второй перстень? – спросил шепотом у Кузнецова Кравчинский.

– Семейная реликвия Друбичей, – также шепотом отозвался Ярослав.

– А диадема?

– Диадема, видимо, находилась в императорской сокровищнице.

Опираясь на сведения, полученные в образе Друбича, Кузнецов теперь мог реконструировать события, происходившие более двухсот лет назад. Глинский, безусловно, знал, что полную власть над оракулом дают диадема и два перстня. Тогда как в роду Глинских сохранился только один необходимый компонент. И когда он увидел перстень на пальце Друбича, то приложил массу усилий, чтобы с помощью своей сестры соблазнить простоватого поручика. Но необходима была еще и диадема. К счастью для безумного графа, обнаружилась и она. Основные события разворачивались в Петербурге. Оракул, как уже убедился Ярослав, способен действовать и пророчествовать на расстоянии. Но, к сожалению, он не мог гарантировать жизнь Глинскому в Северной столице. Напуганный настойчивостью чернокнижника и понукаемый императрицей Друбич нанес-таки смертельный удар «бессмертному». Не исключено, правда, что он убил его дважды. Сначала здесь, в окрестностях села Горелово, а потом и в Петербурге, куда безумный граф заявился после «воскрешения из мертвых». То-то он наделал там переполоха! Немудрено, что слухи об этой истории докатились до ушей Терентия Филипповича Доренко спустя почти полтора столетия.

– Скорее всего, верен второй вариант, – предположил Кравчинский. – Думаю, что поединок состоялся именно здесь, в этом подвале, когда напуганный Друбич понял, что чернокнижник втягивает его во что-то нехорошее. Согласись, вся эта обстановочка способна произвести впечатление на неискушенную душу. Мой тебе совет, не надевай пока перстня, дабы не помешать нашему другу в его героических усилиях.

Ярослав вынужден был согласиться, что метаморфозы, происходящие в подвале, способны напугать кого угодно. Ибо стены кабинета чернокнижника стали расползаться самым неподобающим образом. Стол с колбами тоже словно бы растворился в воздухе, а все находившиеся в помещении люди переместились каким-то непостижимым образом внутрь храма Йо, где Ярослав уже успел побывать дважды. Причем здесь оказались не только четверо мужчин, но и Катюша с «императрицей». Перстень вновь перешел в руки Ярослава, но надевать его на палец он не спешил. Что же касается диадемы, то она украшала голову Катюши. Глинский остановился подле кристалла, занимающего центральное место в огромном зале. Кристалл висел над массивной плитой, испещренной не то иероглифами, не то пиктограммами. На этой плите Ярослав без труда обнаружил два изображения летучей мыши, как две капли похожие на те, что были на перстнях. Глинский приложил свой перстень к пиктограмме и вопросительно посмотрел на детектива, Ярославу не оставалось ничего другого, как надеть перстень на палец и последовать его примеру. Последовал странный щелчок, и кристалл поменял свою окраску, превратившись из голубоватого в ярко-оранжевый. Никаких особых перемен в себе Ярослав не обнаружил, он по-прежнему оставался Кузнецовым. Очень может быть, что оракулу отыгравший свою роль Друбич стал уже не нужен. Детективу показалось, что и Колян Ходулин избавился наконец от своего родового проклятия и вновь превратился в самого себя. Такому исходу приключения можно было бы только порадоваться, но как раз в эту минуту в мозгах у Ярослава всплыла мысль о миссии, для выполнения которой он якобы был предназначен. Что это была за миссия, он не знал, поскольку мысль была явно чужая, пришедшая откуда-то извне и потому чрезвычайно детектива напугавшая. Он поспешно отдернул руку с перстнем от плиты, но это ровным счетом ничего не изменило ни в нем самом, ни в окружающем мире. Стены храма раздвинулись, открывая путь, ведущий в неизведанное. Возможно, это и был путь Йо, о котором так много говорил граф Глинский. Впрочем, чернокнижнику на эту божественную дорогу ступить так и не довелось – по ней решительно пошел его потомок, Колян Ходулин. Следом за ним двинулась Катюша. А Ярослав притормозил только потому, что его схватил за рукав Аполлон Кравчинский:

– Ты уверен, что это так необходимо, Ярослав?

– Миссия должна быть доведена до конца, – пожал плечами детектив, чем, кажется, сильно удивил поэта.

Стена сомкнулась за спиной Ярослава, не пропустив на дорогу ни Кравчинского, ни Рябушкина, ни Иванова, ни «императрицу» Светлану Хлестову. Кузнецов без труда догнал Катюшу и пошел рядом с ней. Шедший впереди Ходулин обернулся и спокойно спросил:

– Кажется, нам опять предстоит играть чьи-то роли? В глазах Ходулина не было испуга. Очень может быть, ему понравилось играть роль безумного графа-чернокнижника, мотающегося по окрестным лесам в сопровождении ошалевших от безнаказанности холопов. А вот Кузнецову этот затянувшийся спектакль уже изрядно поднадоел. Он уже жалел, что, поддавшись непонятному порыву, пошел не знаю куда. Впрочем, путь, предначертанный оракулом, закончился запертой дверью уже через пять минут после начала путешествия. Дверь была надежной, во всяком случае, на удар ходулинского кулака она отреагировала возмущенным гулом, но не дрогнула и не открылась. И Ярослав решил, что такой оборот событий даже к лучшему. В конце концов, он понятия не имел, для какой миссии его предназначил оракул. И судя по недоуменным лицам Катюши и Ходулина, они тоже имели обо всем этом смутное представление.

– Поворачиваем назад? – спросил Колян, с усмешкой глядя на Ярослава.

Кузнецову оставалось только плечами пожать. Возможно, оракул в последний момент передумал. Не исключено, что он догадался о подмене. Ибо отважная троица в лице Кузнецова, Ходулина и Катюши не имела никакого отношения к тем инопланетным существам, которые должны были решать неведомые землянам задачи.

– Так ты считаешь, что это все-таки инопланетяне? – обратилась к Ярославу Катюша.

– Земная техника таких высот еще не достигла, – усмехнулся детектив.

Кузнецову показалось, что он наконец нашел разгадку этой запутанной истории. Много столетий тому назад на Землю прилетел космический корабль с экипажем из трех человек. Скорее всего, прибыли они сюда с разведывательной целью. Оракул должен был обеспечить им безопасность, но исследователи, увлеченные загадками неведомой планеты, вышли за пределы зоны, контролируемой компьютером, и погибли. Но проблема заключалась в том, что компьютеру неведомо, что такое смерть, и он продолжал настойчиво искать своих «заблудившихся» подопечных. Скорее всего, он перепробовал невероятное количество комбинаций, пока наконец ему не удалось добиться своего. Или, точнее, почти добиться. И перстни и диадема вернулись на борт корабля, вот только принесли их сюда совсем другие люди.

– А они выполнили свою миссию? – поинтересовалась Катюша, с любопытством выслушавшая рассуждения Ярослава.

– Вероятно, нет, – пожал плечами детектив, – иначе зачем бы компьютеру открывать для нас эту дорогу?

– Логично, – согласился Ходулин. – Жаль, что такое забавное во всех отношениях приключение закончилось пшиком. Я лично рассчитывал, что оракул как относительно честное существо, вернет мне сокровища моего предка Михаилы Глинского, взятые на хранение еще во времена монголо-татарского нашествия.

– Запросы у тебя, однако, – усмехнулся Ярослав.

– Нет уж, извини, Ярила, – запротестовал Ходулин. – За этими сокровищами охотились все мои предки. Тот же граф Глинский, можно сказать, почти продал душу дьяволу. И кто нам теперь компенсирует моральные страдания?

Кузнецов возмущение Ходулина очень даже хорошо понимал, поскольку и сам был слегка разочарован прозаическим окончанием столь многообещавшего приключения. Правда, его вдохновляли не сокровища. Детектив очень рассчитывал получить знания о мире, создавшем совершенный аппарат, как этот оракул. К сожалению, узнал он немного. Оракул надежно хранил свои тайны, и лишь однажды явил земному миру лик, который можно было бы считать инопланетным.

– А может быть, сокровища хранятся как раз за этой дверью? – Присевший было на корточки Ходулин вскочил на ноги и, прежде чем Ярослав успел хотя бы слово молвить, снял с головы Катюши диадему и приложил ее к запертой двери.


Последовавшая за этим вспышка ослепила всех троих. Когда детектив открыл глаза, препятствия перед ним уже не было, зато он опять очутился в зале с кристаллом, но в этот раз заполненном народом.

Кто были эти люди, он не понял, но то, что перед ним отнюдь не современники, как-то сразу бросилось Ярославу в глаза. Одежда на присутствующих не блистала изысканностью, зато их оружию и защитному снаряжению мог бы позавидовать любой исторический музей. Судя по решительным лицам и насупленным бровям, они пришли сюда по весьма важному делу и не собирались уходить, не разрешив всех своих вопросов. К сожалению, человек, к которому они предъявляли свои претензии, не обладал необходимыми знаниями, это Ярослав знал абсолютно точно. Аполлон Кравчинский, облаченный в белый длинный балахон, стоял перед голубоватым кристаллом и растерянно разводил руками в ответ на глухое ворчание рассерженных вождей. А то, что в зале храма Йо собрались не простые воины, детектив уже успел сообразить. По бокам от верховного жреца, в которого неожиданно для себя превратился Аполлон Кравчинский, стояли в таких же балахонах жрецы рангом пониже, господа Рябушкин и Иванов. А уж за их спинами испуганно хоронилась Светлана Хлестова, которая, похоже, неожиданно для себя оказалась предметом домогательств этих воинственных типов. Между прочим, сам Ярослав тоже был облачен в доспехи, так же как и Колян Ходулин, растерянно оглядывающийся по сторонам.

– Пусть скажет! – прорвался хриплый голос сквозь общий недовольный ропот. – Пусть она скажет!

Что должна сказать этим вооруженным до зубов обормотам Светлана Хлестова, не знали ни Кравчинский, ни Рябушкин с Ивановым, ни она сама. Ситуация, что ни говори, была щекотливая, тем более что в храме собрались люди, отнюдь не расположенные ждать.

– Слово оракула, – вскинул вдруг руку к потолку Аполлон Кравчинский. – Как он скажет, так и будет.

– Он молчит! – Вперед выступил широкоплечий мужчина с бычьей шеей и налитыми кровью глазами. – Бог Йо отвернулся от нас. И виной всему эта женщина, пренебрегающая своим долгом.

Слова широкоплечего были встречены одобрительным гулом. Впрочем, как вскоре выяснилось, одобряли оратора далеко не все. Из дальнего угла выступил еще один человек, тоже нехилого телосложения, но с очень нервным, хитрым и подвижным лицом. На широкоплечего он смотрел с откровенной неприязнью.

– Ты, как всегда, торопишься, Садок. Никто еще не объявил тебя саром, ты еще не стал олицетворением нашей земли, но уже жаждешь властвовать и повелевать ведунами. Не может женщина говорить, пока молчит Йо. А Йо не скажет своего слова, пока не увидит пред собой истинного Йорода, достойного звания гайосара. Кудесник Вадимир прав. Я, Будимир сказал.

Человек, назвавшийся Будимиром, отступил в тень, а физиономия типа, названного им Садком, из бурой стала прямо-таки фиолетовой. Садку явно хотелось обнажить меч и опустить его на голову своего оппонента, но он сдержался. Очень может быть, что убийство в храме было святотатством такого рода, которое не прощалось даже йородам.

– Будимир сказал вам истину, – приободрился Аполлон Кравчинский, предпринимавший героические усилия, дабы уяснить наконец суть спора, который разделил всех присутствующих на два непримиримых лагеря. – Оракул донесет до нас мнение Йо, но для этого нужно время.

Судя по всему, слова Кравчинского не удовлетворили ни Садка, ни его многочисленных сторонников, ропот все нарастал, а в дальнем углу бряцали мечами.

– Скажи, кудесник, когда Йо изречет свое слово? – прорычал Садок, потрясая огромным волосатым кулаком чуть ли не у самого носа несчастного поэта.

– Завтра, – быстро ответил пацифист. – У меня такое предчувствие.

– Пусть будет по-твоему, ведун, – рявкнул на весь зал Садок. – Но если оракул промолчит и завтра, я объявлю миру, что ты не кудесник Вадимир, а жалкий самозванец.

Возбужденная толпа наконец покинула храм, оставив Кравчинского в полуобморочном состоянии, а всех остальных искателей приключений в глубокой задумчивости.

– Это куда же мы попали? – спросил после непродолжительного молчания следователь Рябушкин. – И что все это означает? Чего от нас хотели эти люди?

– От нас ничего, – отозвался Аркадий Семенович Иванов. – Претензии у них были к Светлане Алексеевне, которая, похоже, и в этом мире числится правительницей.

– Точно, – хлопнул себя ладонью по лбу Кравчинский, – в древние времена был довольно странный обычай престолонаследия. Помните сказку про Иванушку-дурачка, сиречь Ивана-йорода, так вот сказка слегка искажает истину – Иванушка-дурачок получал не полцарства, а все царство целиком в придачу к руке своей избранницы. Так что этот бычеголовый Садок явно метит в сары-гайосары, ибо древние правители объединяли в своих руках как политическую, так и религиозную власть.

– Ну а мы-то тут при чем? – возмутился Рябушкин. – Какое отношение та же Светлана Алексеевна имеет к этому баснословному миру?

– Спросите что-нибудь полегче, Анатолий Сергеевич, – возмутился Аполлон. – Я хоть и числюсь здесь кудесником, но кудесник – это еще не пророк. Во всяком случае, я в себе провидческого дара не чувствую. А вы что молчите, избранники оракула, это ведь по вашей милости мы все здесь оказались?

Вопрос Аполлона был обращен к Кузнецову и Ходулину, однако, не спешившим с ответом. Детектив анализировал ситуацию, Колян чесал репу. Хотя репу ему следовало почесать перед тем, как сорвать диадему с головы Катюши и приложить ее к двери. Ведь нынешняя ситуация и возникла в результате безответственных действий бывшего графа-чернокнижника, охотящегося за сокровищами.

– Я думаю, что оракул ищет здесь исследователей, которых потерял много веков тому назад, – высказал наконец свои соображения Ярослав. – Возможно, эти исследователи слишком удалились от компьютера и в критический момент он не смог их защитить. Теперь же он пытается исправить свою и их ошибку.

– Но позвольте, – возмутился Иванов, – они же давно покойники?!

– Компьютер не знает, что такое смерть, поэтому он и пытается их реанимировать. То есть переиграть ситуацию так, чтобы они остались живы. Видимо, компьютер так запрограммирован, что он не сможет покинуть нашу планету без исследователей.

– Ну а мы-то здесь при чем? – удивился Рябушкин.

– Вы действительно ни при чем, а вот мы с Ходулиным и есть те исследователи, которые должны выполнить порученную нам оракулом миссию и вернуться живыми.

– Ты хочешь сказать, что мы находимся в прошлом? – почему-то возмутился Колян.

– Это вряд ли, – возразил Кузнецов. – Скорее всего, компьютер смоделировал ситуацию, дабы исправить ошибку. Это тот же самый театр, просто компьютер написал для нас новые роли.

– Правильно, – поддержал детектива Кравчинский. – Компьютеру не удалось реализовать заложенную программу в реальности, и он пытается исправить ошибку в искусственно созданном мире. Меня смущает только то, что ошибка все-таки была. Был сбой в работе компьютера, повлекший за собой гибель людей. Видимо, оракул ошибся в оценке ситуации и неправильно сориентировал исследователей.

Пораскинув умом, Ярослав пришел к выводу, что скорее всего поэт был прав. Исследователи наверняка были весьма жестко привязаны к искусственному созданию. Следовательно, без разрешения оракула они просто не могли покинуть зону отчуждения. Достаточно вспомнить блуждания по кругу тех же Кравчинского и Рябушкина, чтобы понять всю мощь искусственного интеллекта. Ошиблись не исследователи– ошибся компьютер, который все минувшие века пытался эту ошибку исправить, используя имеющийся под рукой материал, то есть живущих в окрестностях Горелова людей.

– И что же нам теперь делать? – спросил Рябушкин. – Нельзя ли как-нибудь эту штуку выключить? Как хотите, господа, но не гожусь я на роль жреца.

– Это сразу же бросается в глаза, Анатолий Сергеевич, – ехидно заметил Кравчинский. – А копаться в нутре этого чудовища с целью найти выключатель, я бы не стал. Нажмем, чего доброго, не на ту кнопку и окажемся на противоположном краю Вселенной.

Рябушкин, судя по всему, к межпланетным путешествиям не был готов и потому свое предложение снял. У собравшихся на борту чужого корабля людей действительно не оставалось иного выхода, как только помочь оракулу в решении его непростой задачи. Кравчинский предложил исходить из того, что храм, где они сейчас находятся, существовал в действительности и компьютер достаточно точно его скопировал. Возможно, инопланетный агрегат какое-то время здесь исполнял роль оракула, предсказателя судеб окружающих людей. Не исключено, что подобным образом инопланетяне пытались исправить нравы аборигенов и как-то повлиять на дальнейший ход истории. В этом, возможно, как раз и кроются истоки той ошибки, которая в конечном счете привела их к гибели. Похоже, они просто переоценили возможности искусственного интеллекта.

– Оракул выдал неверный прогноз? – предположил Кравчинский.

– Именно, – подтвердил Ярослав. – В данном случае, скорее всего, он не того правителя напророчил. Как я понял, на руку Светланы Алексеевны, которая здесь исполняла роль царской дочери, претендовали два Иванушки-дурачка, в смысле два йорода – Садок и Будимир, и оба рассчитывали, что оракул выскажется именно в их пользу. Вам ваше женское сердце ничего не подсказывает, Светлана? Кто из двух претендентов на вашу руку вам более по душе?

– Я протестую! – взвился Колян Ходулин. – Это провокация с твоей стороны, Ярила!

– Тем более что и ответ нам в общем-то известен, – криво усмехнулся Аркадий Семенович Иванов. – Светлана Алексеевна устранила бы обоих, или, во всяком случае, попыталась бы устранить.

Хлестова поначалу собиралась возмутиться, но потом передумала и лишь обворожительно улыбнулась Иванову. А Ярославу в этот момент пришло в голову, что Аркадий Семенович, видимо, знает, о чем говорит. И исходит он в своих прогнозах из реальной ситуации, присутствовавшей в отношениях Светланы, Петра Васильевича Хлестова и самого Иванова. Последний, видимо, решил, что нашел в лице супруги своего конкурента на финансовом поприще наивную дурочку, но очень скоро убедился, что просчитался, и просчитался очень жестоко. Детектив не исключал, что после смерти Петра Васильевича, напророченной оракулом, пришел бы черед и Аркадия Семеновича. К сожалению, Ярослав практически ничего не знал о финансовых делах, связывающих этих трех людей, и мог лишь строить предположения на этот счет. Но в любом случае оракул, похоже, не случайно остановил свой выбор на Светлане Алексеевне, по его мнению, именно она более всего подходила на роль царской дочери в странной сказке, которая происходила много лет тому назад. И так же не случайно оракул благоволил к графу Калиостро, пропуская его без помех в святая святых. Видимо, он изначально планировал того на роль жреца Вадимира.

– С Кравчинским все понятно, – кивнул Рябушкин, – артистическая натура. Лучшего жреца оракулу действительно не найти. Но какое отношение к жреческому сословию имеем мы с Аркадием Семеновичем?

– Аркадий Семенович имеет отношение к царской дочери, – ехидно заметил Кравчинский. – По-моему, он имел на нее свои виды, но воплощению его планов помешал молодой нахал. А вы, Анатолий Сергеевич, способствовали осуществлению намерений вашего старого друга. А план, видимо, был таков – устранить Петра Васильевича руками его супруги, а потом с помощью шантажа прибрать к рукам его наследство. Вы ведь собирались жениться на Светлане Алексеевне, Аркадий Семенович, или оракул вас неправильно понял?

– Идите к черту, молодой человек, – огрызнулся Иванов, но опровергать впавшего в творческий экстаз инженера человеческих душ почел ниже своего достоинства.

Зато Анатолию Сергеевичу Рябушкину профессиональный статус не позволил отмолчаться, и он в два счета доказал присутствующим, что все слова уважаемого Аполлона Кравчинского являются злонамеренной клеветой. С юридической точки зрения речь следователя была выстроена безукоризненно, и любой суд в мире его бы оправдал, отвергнув как домысел показания поэта, но у Ярослава был еще один свидетель, не кто иной, как оракул, поведение которого наводило детектива на мысль, что Кравчинский скорее всего прав.

– Я ведь не собираюсь подавать на вас в суд, господа, – усмехнулся Кравчинский. – Возможно, у вас действительно не было никаких серьезно выстроенных планов на этот счет. Но грешные мыслишки у вас проскакивали, иначе оракул никогда не взял бы вас в свой спектакль. Я ведь к чему все это говорю? А к тому, что мы все здесь собраны далеко не случайно. И прежде чем допустить нас сюда, компьютер произвел тщательный отбор среди очень многих людей, причем этот отбор он проводил на протяжении веков, и никто вам сейчас не скажет, сколько из них погибли вслед за несчастными инопланетными исследователями.

– Но он ведь воскрешает покойников? – насторожился Иванов.

– В данном случае он этого делать не будет. Компьютер воскрешает людей не потому, что он гуманен по своей природе, а потому, что его создатели были гуманистами и заложили в него такую программу. Но поскольку исследователи погибли, то их смерть стала частью программы, и совершивший подобную ошибку тоже погибает, без всякой надежды на воскрешение. А шанс уцелеть есть только у тех, кто правильно решит поставленную задачу.

Задача, между прочим, была со многими неизвестными, но оракул почему-то не спешил к подопечным со своими подсказками. Хотя мог бы, пожалуй, хотя бы в общих чертах обрисовать суть дела. Правда, косвенными подсказками, как и указывал Аполлон, могли стать истинные взаимоотношения между собравшимися здесь людьми. Прежде всего под подозрение попадал Колян Ходулин, он был неравнодушен к Светлане Хлестовой, а, следовательно, никак не был заинтересован в браке своей возлюбленной, для которой, к слову, этот брак далеко не был желанным. И, надо полагать, царская дочка прилагала максимум усилий, чтобы его избежать, и наверняка не остановилась перед тем, чтобы соблазнить несчастного инопланетянина, который, скорее всего, был все-таки гуманоидом с большим любящим сердцем. Компьютер способен, конечно, читать мысли своих подопечных, но вряд ли он разбирается в человеческих чувствах. Ему, видимо, невдомек, что человек может думать одно, а поступать в критической ситуации совершенно по-иному, подчиняясь сердечному порыву.

– Ты хорошо знаешь историю, Аполлон, какой вердикт, по-твоему, в данных обстоятельствах должен был бы вынести оракул, дабы его пророчество не повлекло бы тяжких последствий?

– Божий суд, – пожал плечами Кравчинский. – То есть состязание между претендентами. И поскольку речь идет о власти воистину царской, то, скорее всего, это был смертельный поединок между Садком и Будимиром.

– Но ведь у Садка много сторонников, гораздо больше, чем у Будимира? Неужели они спокойно примут смерть своего вождя и признают власть абсолютно им несимпатичного человека?

– Видишь ли, Ярослав, по тогдашним понятиям гайосар должен был обладать целым набором физических и духовных качеств, подтверждавших его близость к богу. Какой же ты йород, если в критический момент бог от тебя отвернулся? Вспомни Александра Македонского. Его мать утверждала, что родила сына от бога. И этой материнской веры Александру хватило, чтобы покорить полмира. Он был, по тогдашним понятиям, истинным йородом. А его победы на поле брани заставили поверить в это не только сторонников, но и врагов.

Чего не сделаешь ради власти, но Ярослав с трудом представлял себе нынешних политиков, выходящих на поле боя, дабы с мечом в руке доказать свое йородство и право стать гайосаром своей земли. С точки зрения нынешних представлений о власти божий суд – это безусловный анахронизм, и право проливать кровь за свое величие нынешние гайосары предоставляют другим. Как ни прискорбно это сознавать, но приходится признать, что прежние цезари-гайосары были честнее нынешних.

– Так вы считаете, Ярослав, что Николай Ходулин ни в коем случае не должен вмешиваться в спор местных уродов, и все обойдется? – спросил Иванов.

– Йородов, Аркадий Семенович, – поправил предпринимателя Кравчинский. – Для жреца Йо такие ошибки просто недопустимы. Ярила прав. Светлане придется отдать руку одному из уцелевших претендентов, после чего мы можем с чистым сердцем вернуться домой пить пиво.

– Вы посмотрите на этого негодяя, – возмутилась «императрица». – Они будут пить пиво в веке двадцать первом, а я должна, видите ли, ублажать на звериных шкурах доисторического придурка.

Возмущение Хлестовой было искренним, но необоснованным, как тут же с блеском ей доказал Кравчинский. Во-первых, никаких доисторических придурков здесь нет. В роли Садка и Будимира выступают наши сограждане, мобилизованные компьютером где-то в окрестностях села Горелово. Во-вторых, правильное решение задачи приведет к тому, что живыми-здоровыми останутся все участники спектакля. А вот упрямство Светланы Алексеевны и особенно ее неразумного хахаля Николая Ходулина может стоить всем присутствующим головы.

– Да что вы, в конце концов, как дети! – возмущенно выкрикнул Рябушкин. – Надо же хоть маленько шевелить извилинами. Из-за ваших капризов и амбиций мы рискуем застрять в памяти этого компьютера навсегда.

Собравшийся было обидеться на «хахаля» Колян в последний момент, под воздействием критики передумал. Более того, заверил присутствующих, что не собирается вмешиваться в споры местных Иванов, поскольку не считает себя настолько дураком, в смысле юродивым.

– Предлагаю вздремнуть, – окончательно примирил всех спорщиков Кравчинский. – Последуем совету наших знающих предков, которые всегда в таких случаях говорили – утро вечера мудренее.


Долго спать исследователям поневоле, впрочем, не пришлось. Во-первых, сон на каменных плитах не слишком большое удовольствие, чтобы предаваться ему сколько-нибудь долго, а во-вторых, нетерпеливые аборигены подхватились на ноги ни свет, ни заря. Им, видите ли, кто-то сказал, что оракул начнет свои пророчества с первыми лучами солнца. Робкие протесты жреца Вадимира по поводу того, что речь вообще-то шла не о восходе, а о закате, не произвела ровным счетом никакого впечатления на собравшихся в храме Йо воинственно настроенных людей. Особенно усердствовал Садок, уверенный если не в благосклонности Йо, то, во всяком случае, в преданности своей многочисленной дружины. Главная сложность для жреца Вадимира и двух его подручных заключалась в том, что они понятия не имели, когда оракул надумает заговорить. Не исключалось, что это порождение инопланетного разума вообще решит отмолчаться. На этот случай Ярослав настоятельно рекомендовал Аполлону пророчествовать самому, ибо становилось совершенно очевидным, что отсутствие божественного решения может вредно отразиться на здоровье жрецов-ведунов. Ропот нарастал. Кравчинский чутко уловил настроение народа и торжественно воздел к потолку руки, призывая отозваться если не бога, то хотя бы его оракула. Зал, что называется, замер в ожидании. Пауза затягивалась. Лицо стоящего на возвышении Кравчинского стало покрываться мелкими капельками пота. Верные сподвижники ведуна Вадимира тоже имели весьма бледный вид. И только тогда, когда воистину мхатовская по своей протяженности пауза готова была уже взорваться ревом разъяренной толпы, вдруг зазвучал прямо-таки божественный голос. Более того, появился и лик, который Кузнецов с Кравчинским уже имели возможность наблюдать в лаборатории чернокнижника Глинского. Словом, выступление оракула, этого бога из машины, было более чем впечатляющим.

– Йо сам решит, кто из его сыновей достоин быть гайосаром. Суд бога выше желания женщины.

После такого недвусмысленного заявления оракула все вопросы должны были быть сняты. Во всяком случае, так считал Аполлон Кравчинский, а потому и не собирался комментировать, а уж тем более отменять принятое на самом верху решение. Однако собравшаяся в храме публика пребывала в недоумении. Видимо, от оракула ждали другого ответа. Во всяком случае, Садок смотрел на жреца Вадимира так, словно тот его предал. Тем не менее спорить с богом никто не решился. Вожди и их верные дружинники потянулись из храма, недобро поглядывая друг на друга, и вскоре в храме не осталось никого, кроме отважных исследователей. Которые, впрочем, в эту минуту испытывали сильное беспокойство, не очень уверенные, что все для них сойдет гладко.

– По-моему, мы тоже должны принять участие в божьем суде, – сделал робкое предположение Рябушкин.

– Безусловно, – подтвердил знаток древних культов Аполлон Кравчинский. – Божий суд должен протекать под присмотром жрецов.

Выходить из храма на белый свет никому не хотелось. Все-таки здесь они пребывали в относительной безопасности, и теплилась надежда, что в критической ситуации оракул придет к ним на помощь. А за стенами кипела чужая жизнь, пугающая своей непредсказуемостью. Ярослав на всякий случай проверил висевший у пояса меч и амуницию. Меч находился в хорошем состоянии и был достаточно тяжел. Что же касается защитного снаряжения, то оно состояло из металлических блях, нашитых на бычью кожу. Детектив усомнился, что подобный, с позволения сказать, доспех способен выдержать рубящий удар.

– А ты в драку не ввязывайся, умник, – предостерег его жрец Вадимир. – И вообще, ваши с Ходулиным места – среди зрителей, и не надо путаться под ногами у признанных бойцов.

Храм Йо располагался на невысоком холме, а у подножия этого холма раскинулся город, который скорее можно было назвать большой деревней, поскольку он сплошь состоял из рубленых изб и теремов. Преобладали, естественно, одноэтажные хибары, вросшие в землю чуть не по самые крыши. Городок был обнесен тыном из поставленных стоймя бревен, с остро затесанными верхушками. Словом, приходилось признавать, что наши предки жили весьма скромно, гораздо хуже, чем их просвещенные потомки, и о теплых сортирах могли только мечтать. Исключение на общем фоне составляли разве что несколько двухъярусных теремов, принадлежащих, естественно, знати. Возможно, ученый-историк обнаружил бы в этом возникшем волею оракула городке богатейший материал для исследований, но для озабоченных собственными проблемами людей он не представлял никакого интереса. Тем не менее последователи вынуждены были войти в городок. Процессию возглавлял ведун Вадимир, преданнейший исполнитель воли оракула, далее шли Иванов с Рябушкиным, за ними Светлана с Катюшей, а замыкали шествие Кузнецов с Ходулиным, в качестве то ли охраны, то ли почетного караула. Нельзя сказать, что их визит вызвал переполох в городе, но любопытство на лицах горожан все-таки было. Причем это любопытство относилось не столько к жрецам, сколько к Ярославу и Коляну. Именно на них почему-то показывали пальцами зеваки, стоящие у ворот усадеб, обращаясь к домочадцам и соседям. Звонкие удары металла о металл заставили Кузнецова насторожиться. Но всезнающий Аполлон объяснил, что это всего лишь било, с помощью которого горожан созывают на вече. Скорее всего, так оно и было, поскольку зеваки, стоявшие по сторонам довольно узкой улочки, встрепенулись, переглянулись и стали пристраиваться в хвост процессии, двинувшейся к центру городка. Судя по всему, именно там и должно было состояться событие, ради которого правители созывали народ на вечевую площадь. Кравчинский, расталкивая плечом толпу, торжественно проследовал на возвышение, которое он назвал лобным местом. Здесь уже стояли Садок и Будимир в окружении шести почтенных седобородых мужей, возможно, городских старейшин. Окинув взглядом площадь, Ярослав пришел к выводу, что здесь собралось никак не менее полутора тысяч мужчин. Причем мечи были только у четверых: Садка, Будимира, Коляна Ходулина и самого Кузнецова. Кравчинский в этой связи припомнил, что наши предки не ходили с мечами на общие собрания, видимо во избежание кровавых разборок.

– Мог бы и раньше об этом сказать, – буркнул в спину забывчивому жрецу Ходулин.

Однако, несмотря на явное нарушение неписаных правил, никто не помешал вооруженным пришельцам подняться на помост. Толпа внизу напряженно ждала. И жрец Вадимир не обманул ее надежд. Его слова, прозвучали над затихшей площадью громко и веско. Протестов не последовало. Видимо, слова оракула не расходились с представлениями этих людей о престолонаследии. Взоры собравшихся горожан устремились на Садка и Будимира. Оба претендента обнажили мечи и высоко подняли их над головами, подтверждая тем самым свое согласие с только что прозвучавшим приговором высшего судии. Их благородные жесты были встречены дружным хором одобрения народного собрания. После чего наступила тревожная тишина. Кажется, народ еще чего-то ждал, правда, непонятно от кого. Кравчинский растерянно покусывал губу и озирался по сторонам в поисках подсказки. Ярослав тоже не сразу сообразил, что от него хотят. И только когда стоящий за его спиной почтенный седобородый старец довольно зло прошипел ему в спину: «Почему ты молчишь, йород?», он сообразил, чего от него ждут и в чем состояла ошибка компьютера. Инопланетных исследователей в народе тоже считали йородами. Вероятно, они дали к этому повод, продемонстрировав не к месту свои исключительные способности. Звание сыновей Йо помогло им без проблем адаптироваться среди аборигенов и даже занять почетное место в кругу вождей и старейшин, но потом неожиданно для пришельцев выяснилось, что звание йорода накладывает на человека еще и определенные обязанности, уклониться от выполнения которых нельзя. Как поступили в аналогичной ситуации инопланетные исследователи, Ярослав понятия не имел, но сам он практически без раздумий поднял меч над головой. Колян Ходулин последовал его примеру. Толпа облегченно вздохнула, весьма довольная, что не ошиблась в своем мнении на счет пришельцев. Какое-то время народ еще постоял на площади, обсуждая случившееся, а потом начал расходиться.

– А когда и где состоится божий суд, – спросил Ярослав у стоящего за спиной бородатого доброхота.

– В священной роще, – холодно отозвался тот. – Ведуны знают туда дорогу.

Ведуны, скорее всего, действительно знали, но вот что касается Кравчинского, Рябушкина и Иванова, то здесь возникли свои сложности. Эта троица сплошь состояла из самозванцев, имеющих смутное представление о том, что же собой представляли древние религиозные культы. Тем не менее Кравчинский доиграл взятую на себя роль до конца. Он величаво спустился с лобного места и возглавил процессию жрецов и йородов, удалившуюся из города не менее торжественно, чем вошла в него.

Обсуждение ситуации состоялось уже под сводами храма Йо, куда пленники инопланетного оракула вернулись после торжественного оглашения приговора.

– Ну и зачем вы это сделали? – возмутился Рябушкин неразумным с его точки зрения жестом Ярослава. – Зачем вам этот божий суд? Вы что, собрались стать местным цезарем?

– Если бы мы отказались от участия в божьем суде, то нас бы растерзали как самозванцев, – пояснил детектив. – Здешнее население не простила бы святотатцев, спекулирующих своей близостью к Йо. Между прочим, жрецов бы тоже не пощадили.

Расстроенный Рябушкин со стоном опустился на каменные плиты. Понять его было можно. Солидный человек при почтенной должности следователя прокуратуры, а вынужден заниматься черт знает чем. К сожалению, никто из присутствующих не знал выхода из создавшейся ситуации. Их дальнейшая судьба находилась в руках компьютера, ибо только он мог вернуть их в привычный мир.

– Так ты считаешь, что инопланетяне приняли условия оракула? – спросил Кравчинский.

– Вероятно, приняли, – проговорил Ярослав. – Ибо в противном случае они были бы уже покойниками.

– Но ведь компьютер их бы оживил? – предположил Иванов.

– А вот это еще бабушка надвое сказала, – возразил Кравчинский. – Ведь они бы действовали вопреки его программе. Не думаю, чтобы оракул, вынося свой приговор, не принял в расчет того обстоятельства, что его исследователи тоже являются йородами. Ведь они прибыли сюда с определенной миссией. И эта миссия заложена в программу компьютера.

– И что это за миссия? – спросил Иванов.

– Откуда же мне знать, – пожал плечами Кравчинский. – Но, возможно, компьютер решил, что кратчайший путь к ее выполнению – это сделать одного из исследователей гайосаром. А теперь представьте себя на месте этих несчастных ребят: мало того, что они должны убить Садка и Будимира, так одному из них предстоит еще и убить другого без всякой надежды на воскрешение.

– Но почему без надежды? – удивился Иванов. – Ведь этот оракул воскрешает всех, кто погибает в зоне его влияния. Он воскресил даже убийц императора, несмотря на то, что они были застрелены из нашего оружия.

– Здесь есть еще одно обстоятельство, – задумчиво произнес Ярослав, – оракул не будет воскрешать существо, убитое рукой исследователя. Согласитесь, люди летят на чужую планету, где могут встретить враждебный прием. Работать им здесь предстоит достаточно долго, так зачем же создавать себе лишние проблемы в лице без конца воскрешающих врагов.

– Но ведь они же гуманисты! – не удержался от существенного замечания Рябушкин.

– Именно поэтому им и дано было это право на убийство, – солидаризовался с мнением Ярослава Кравчинский. – Гуманист если и убьет себе подобного, то только в том случае, если другого выхода действительно нет.

– Или не убьет, – глухо сказала Катюша. – Но тогда погибнет сам. Вот они и погибли.

Скорее всего, Катюша была права. Во всяком случае, Ярослав с трудом представлял себе, как он может убить Коляна Ходулина. Ему и Садка с Будимиром не хотелось убивать, но эти по крайней мере были ему чужими. Черт бы побрал этого оракула с его миссией. В конце концов, он мог бы назвать имя Садка в качестве гайосара и тем снять все проблемы.

– Возможно, ты прав, а возможно, и нет, – покачал головой Кравчинский. – Мы не знаем, на основании какой информации оракул принимал это решение. Не исключаю, что избрание Садка гайосаром обернулось бы неисчислимыми бедствиями для окружающих племен и аукнулось бы в далеком будущем. Скажу более, компьютер все эти минувшие столетия анализировал ситуацию и, видимо, пришел к выводу, что принял тогда единственно правильное решение. Именно поэтому он слово в слово повторил ту же самую фразу, которую произнес тогда. И уж конечно сделал он это не из уязвленного самолюбия. Компьютер – это всего лишь машина, и эмоции ей чужды.

– Но тогда за каким чертом он затеял весь этот балаган, – возмутился Рябушкин, – если все им было сделано правильно.

– Им – да, но не исследователями. Исследователи на корабль не вернулись, а, следовательно, миссия не может считаться успешной.

Обсуждение еще продолжалось, но Ярослав уже принял решение. Его план был достаточно рискован, ибо нельзя было наперед просчитать действия компьютера. Но по его прикидкам оракул должен был оживить всех убитых участников спектакля, если он закончится с нужным результатом. В конце концов, ни Кузнецов, ни Ходулин, ни Катюша не были инопланетными исследователями, не говоря уже о Садке и Будимире. Но в любом случае ситуация должна была как-то разрешиться, ибо выскользнуть из лап оракула, не выполнив его волю, им не удастся.


К некоторому удивлению детектива, жрец Вадимир нашел таки дорогу в священную рощу. Впрочем, Ярославу показалось, что поэт мог совершенно спокойно ткнуть пальцем в любые лесопосадки, и они тут же были бы признаны священными. В любом случае ничего примечательного он в этой роще не обнаружил. Другое дело, что место это действительно было живописное, расположенное над обрывом, за которым мирно катила свои прозрачные воды уже известная Кузнецову река. Ярославу показалось, что он узнал место, во всяком случае, нечто подобное он наблюдал вместе с Катюшей из беседки в парке графа Глинского. Сейчас бывший граф недовольно сопел по правую руку от детектива, старательно изображая из себя йорода. Народу у священной рощи в эту предвечернюю пору собралось еще больше, чем поутру на площади. Видимо, не только мужчины, но и женщины посчитали неприличным проигнорировать судилище, устроенное самим Йо. Толпа пребывала в благочестивом молчании, но пристально следила за готовящимися к схватке претендентами на звание гайосара. Садок выглядел абсолютно уверенным в себе. И, надо признать, для такой уверенности у него имелись все основания. Ражий был детина, что там говорить. Надо отдать должное оракулу, он подобрал на роль вождя очень и очень подходящего актера. Оставалось только выяснить, насколько хорошо этот актер управляется с мечом. Ярослав все-таки надеялся, что полученные когда-то в школе фехтования уроки помогут ему устоять в споре с громилой, возвышавшимся над ним на целую голову. Самое интересное, что Садок, видимо, не видел в Будимире серьезного соперника, и все свое внимание сосредоточил на Ярославе. Именно этих двоих и вызвал для божьего суда заранее предупрежденный Кравчинский.

– Что ты задумал? – спросил Ходулин, когда Ярослав сделал первый шаг к Садку.

– Не важно, – усмехнулся детектив. – Но на всякий случай запомни – твой номер последний.

Орудовать мечом оказалось куда труднее, чем шпагой. К тому же Ярослав столкнулся с человеком, превосходившим его физической силой. Садок рубился как дровосек, но обладал очень хорошей реакцией, позволявшей ему без труда уходить от выпадов противника. Кузнецову пришлось здорово поднапрячься, дабы героически не пасть уже в первые минуты безумного поединка. Дрались они обнаженными по пояс, так что Ярославу не удалось выяснить, насколько хорошо держат удар местные доспехи. А между тем один из этих ударов едва не стал для него роковым. Детектив поскользнулся на траве и опрокинулся на спину. Судя по всему, на божьем суде били и лежачих, во всяком случае, никто не помешал Садку занести меч над головой поверженного врага. Однако Ярослав оказался проворнее своего противника и стремительно нанес ему колющий удар снизу вверх. Меч угодил прямо в грудь Садка. Вождь какое-то время стоял, покачиваясь из стороны в сторону, а потом рухнул подрубленным дубом. Толпа отреагировала на победу Ярослава вздохом разочарования. Сам же он на поверженного даже не взглянул, просто стоял и ждал, пока того унесут с импровизированной гладиаторской арены.

Право выбора соперника теперь перешло к Ярославу, и он, не колеблясь ни секунды, указал рукой на Будимира.

– Я протестую! – выступил вперед Ходулин. – Сейчас мой черед драться. Пусть ждет победителя.

Аполлон Кравчинский слегка замешкался и его опередил Аркадий Семенович Иванов, громогласно поддержавший требования бывшего графа. Для Ярослава это выступление Иванова явилось полной неожиданностью. За этим угадывался какой-то личный интерес новоявленного жреца. Но что это за интерес, пока понять было трудно. Зато возбужденная смертью Садока толпа поддержала претензии Ходулина. Особенно усердствовали ближайшие сподвижники как Садка, так и Будимира, вооруженные, к слову сказать, до зубов. Протесты Ярослава никто в расчет принимать не стал. Ходулин и Будимир уже сошлись в центре поляны с обнаженными мечами в руках. Трудно сказать, чем руководствовался в своем неразумном поведении Колян. Возможно, он разгадал план Ярослава и не захотел принять от него этой жертвы. Хотя вероятность настоящей, а не мнимой смерти была, по мнению Ярослава, невелика. Не исключено также, что Колян не захотел рисковать, памятуя свою слабость как фехтовальщика. В конце концов, несмотря на молодость и ловкость, он мог и проиграть Будимиру, и в этом случае события потекли бы по совершенно непредсказуемому сценарию. Так или иначе, но Ходулин оказался прав. Сухощавый и не слишком молодой Будимир был очень искусным рубакой, наголову превосходящим своего противника. Он потратил на поединок ровно столько сил, сколько понадобилась для того, чтобы трижды взмахнуть мечом. Колян упал, обливаясь кровью, и это зрелище было настолько ужасным, что Ярослав невольно закрыл глаза. Зато в нем появилась злость, которой ему так не хватало во время схватки с Садком, и против Будимира он уже выходил отмобилизованным на все сто процентов. Толпа явно настроилась против Ярослава. Что в общем-то и неудивительно, поскольку он был чужаком. К тому же этот чужак убил любимца местной публики Садка, которого племя уже видело в роли своего вождя и гайосара. Будимира поддерживали даже дружинники Садка, и Ярославу подумалось, что победа не гарантирует ему спокойного существования в будущем. А победить необходимо, поскольку от этого зависела не только его собственная жизнь, но и воскрешение Коляна, а поражение, чего доброго, могло стать роковым для обоих.

Будимир не спешил приступать к решительным действиям, а все кружил и кружил вокруг Ярослава, выискивая слабые места в его обороне. Мечи их так пока ни разу и не встретились. Толпа зрителей напряженно молчала. Вспыхнули факелы, и на поляне стало гораздо светлее. Ярослав увидел искаженное ужасом и горем лицо Катюши, оплакивавшей смерть Коляна, и поднял меч. Его удар был отбит с легкостью необыкновенной, зато выпад Будимира едва не стоил детективу жизни. Меч противника рассек кожу на плече Ярослава, и он почувствовал, как горячая кровь потекла из раны. Дело принимало слишком скверный оборот, чтобы раздумывать о реальности или нереальности поединка. Кузнецову не хотелось умирать даже понарошку, и уж тем более нелепо выглядела бы его настоящая смерть в этом странном иллюзорном мире, созданном волей инопланетного компьютера. Ярослав усилил натиск, надеясь измотать противника, бывшего старше его и, кажется, не отличавшегося особой выносливостью. Такая тактика принесла успех, во всяком случае движения Будимира становились все менее точными и уверенными. Детектив уловил страх и ненависть, плеснувшие из глаз противника, это подхлестнуло его, и он нанес подряд два мощных удара, сначала справа налево, а потом, перебросив меч в другую руку, слева направо. Последнее его движение оказалось полной неожиданностью для противника, рухнувшего, словно подкошенный.

Приветственных криков не было, да Ярослав их и не ждал. Все-таки победил он не в спортивном соревновании. Божий суд оказался мероприятием кровавым, унесшим жизни трех человек, а победа досталась пришельцу, не вызывавшему в присутствующих никаких иных чувств, кроме ненависти. Чему же тут радоваться. Тем не менее толпа не разразилась протестами, когда жрец Вадимир произнес треснувшим голосом:

– Да здравствует гайосар Ярослав Мудрый!

С какой стати Кравчинскому понадобилось величать старого приятеля Мудрым, Кузнецов так и не понял. Назвал бы просто Храбрым, однако в данном случае Аполлона, видимо, подвела историческая эрудиция и волнение. Но, несмотря на переживания, связанные с кровавым зрелищем, развернувшимся на его глазах, пацифист мужественно доиграл свою роль до конца. Он взял за руку Светлану, подвел к победителю и вложил эту руку в его ладонь. Невеста не выразила по этому поводу особого восторга. Новоявленный жених тоже пребывал в растерянности. Тем не менее пренебрегать обычаем на глазах недружелюбно настроенной толпы ни он, ни она не рискнули. Речь шла о власти, а в таких случаях, как известно, личные симпатии и антипатии никакой роли не играют. Ярослав перехватил обиженный взгляд Катюши и чуть заметно пожал плечами. Спектакль есть спектакль, и уж если ты подрядился быть Цезарем, то надо доигрывать роль до конца, независимо от того, какую Клеопатру тебе подсунут в финале.

Аполлон Кравчинский в развивающихся белых одеждах, возглавил свадебную процессию, которую, впрочем, можно было бы назвать и похоронной, поскольку вслед за новобрачными верные соратники и соплеменники несли трех павших на Божьем суде йородов. Возбужденный Иванов и растерянный Рябушкин, изображая жрецов, семенили вслед за широко шагающим Вадимиром. В принципе, Ярослав очень хорошо понимал следователя прокуратуры, поскольку и сам испытывал схожие чувства, а вот горящие странным кошачьим огнем в свете чадящих факелов глаза бизнесмена Иванова его настораживали. Кузнецов был почти уверен, что они с Ходулиным выбрали в создавшейся ситуации самый правильный вариант. По той простой причине, что иных вариантов просто-напросто не было. Один из них обязательно должен был пасть, но очень важно было, чтобы он не пал от руки своего товарища – исследователя. И тем не менее исследователи, а они почти наверняка выбрали тот же путь, что и Ярослав с Коляном, погибли. Конечно, оба они могли пасть от рук своих соперников, но в этом случае во всем виноват был оракул, знавший о превосходстве местных бойцов и обрекший своих подопечных на заклание. Будь оракул живым существом, в это можно было бы поверить, но ведь он всего лишь машина и просто не способен на такое коварство. Следовательно, предлагая вариант божьего суда, оракул был стопроцентно уверен, что один из его подопечных обязательно одержит верх в этом соревновании и станет гайосаром. А, утвердив на посту правителя своего человека, оракул без проблем может оживить второго исследователя, а возможно, и двух остальных йородов. Тем не менее этого не произошло. Почему? Кто вмешался в хорошо просчитанный ход событий и каким образом? А главное, каким образом тому неизвестному удалось обмануть оракула, вроде бы контролирующего мысли всех окружающих его людей? Или все-таки не всех? Во всяком случае, не исключено, что мысли исследователей были ему недоступны.

В конце концов, понятно, зачем нужен агрегат, контролирующий мысли отсталых аборигенов, но никому из здравомыслящих людей не придет в голову ставить искусственный разум выше собственного, естественного. Следовательно, логично предположить, что исследователей было не трое, а четверо и именно этот четвертый сыграл роковую роль в событиях многовековой давности. И именно его логику поведения не может понять оракул, на протяжении многих веков проигрывая варианты одной и той же комбинации.

Процессия втянулась под своды величественного храма, и Ярослав вынужден был прервать свои размышления. Судя по всему, предстояла церемония то ли бракосочетания, то ли посвящения в гайосары Тела убитых по воле оракула йородов опустили на плиты вокруг засветившегося голубоватым светом кристалла. Плиты были испещрены знаками, смысла которых Ярослав не понимал, хотя и пытался их разгадать, стоя на одном из них вместе со Светланой. Этих плит было пять. На пятой, окрашенной в ярко-красный свет, стоял растерянный Кравчинский и шевелил беззвучно губами. Аполлон, судя по всему, понятия не имел, что нужно делать дальше, и то ли изображал молитву, то ли действительно призывал на помощь небесные силы.

Впрочем, откликнулась на его призыв только Катюша, смело подошедшая к одиноко стоящему Аполлону и вскинувшая правую руку с диадемой. Логично было бы предположить, что эту диадему жрец должен был возложить на голову невесты, но ничего подобного, Катюша возложила ее на свою голову. Скорее всего, она нарушила тем самым какие-то неписаные правила, поскольку собравшийся в храме народ глухо и растерянно зароптал. Однако дерзкую ослушницу этот ропот не смутил, она подошла к кристаллу и склонила над ним увенчанную диадемой голову. Вспышка за этим последовала настолько яркая, что Ярослав невольно прикрыл глаза рукой. Следом за вспышкой света послышался еще и раскат грома, заставивший возроптавшую было толпу пасть ниц на холодные плиты храма. Однако никаких разрушений и тем более жертв за громом и молнией не последовало. Видимо, Йо решил на этот раз ограничиться просто демонстрацией своей мощи. Когда Ярослав наконец оправился от шока и открыл глаза, то увидел в руках у Катюши светящийся жезл, надо полагать и бывший символом власти гайосара. Впрочем, жезл, кажется, светился не сам по себе, а лишь отражал свет, исходящий из кристалла. Этот жезл Катюша торжественно вручила растерявшемуся Аполлону, а потом встала по левую руку от Ярослава. Получалось, что гайосар вступал в брак сразу с двумя женщинами, что, безусловно, противоречило нормам современной морали, хотя очень может быть, что мораль времен прежних была более лояльной к любвеобильным вождям.

Опомнившиеся после встряски, вызванной громовыми раскатами, подданные на этот раз и не думали роптать. Более того, они вслед за слегка оживившимся Кравчинским с охотою повторили уже однажды прозвучавшую фразу:

– Да здравствует гайосар Ярослав Мудрый! Аполлоша не ударил в грязь лицом и под ликующие вопли народа вручил детективу жезл как символ власти над окрестными племенами. О чем он громогласно и заявил народу. Ярослав высоко поднял жезл над головой, после чего направил его в сторону кристалла. Ничего особенного этим жестом он добиться не хотел, просто так пошла рука, но тут же выяснилось, что пошла она в нужном направлении. Плиты, на которых лежали тела погибших йородов, дрогнули и медленно стали опускаться вниз. На место они вернулись через несколько секунд, но уже пустыми. Было ли это погребением или прелюдией к воскрешению, Ярослав так и не понял, но на присутствующих в храме людей происшествие произвело неизгладимое впечатление. В этот раз приветствие прозвучало особенно громко и дружно:

– Да здравствует гайосар Ярослав Мудрый!

На этом церемония бракосочетания и возведения в сан была закончена, и Аполлон Кравчинский величественным взмахом руки распустил почтенное собрание. Публика послушно удалилось, оставив главных действующих лиц в тихом недоумении. Все, включая и Ярослава, ожидали, что после церемонии оракул наконец угомонится и выпустит своих пленников на свободу, но ничего подобного не случилось.

Анатолий Сергеевич Рябушкин был расстроен до такой степени, что даже совершил святотатство, погрозив угасшему кристаллу кулаком.

– Откуда взялся жезл? – спросил Ярослав, разглядывая символ собственной безграничной власти.

Жезл был сделан из странного металла красноватого цвета и увенчан фигуркой сокола, расправившего крылья для полета. Вопрос свой детектив обращал к Катюше, но красавица почему-то не спешила на него отвечать.

– Жена цезаря должна быть вне подозрений, – на всякий случай напомнил ей Аполлон Кравчинский.

– Позвольте, – возмутилась Светлана, – но женой цезаря являюсь я. А эта девушка не более чем самозванка!

– Будем считать, что у гайосара Ярослава Мудрого две жены, – дипломатично отозвался Кравчинский. – И случилось это по воле оракула. С одной стороны, я не знаю, зачем ему это понадобилось, с другой стороны, тогдашние вожди почему-то отдавали предпочтение бракам полигамным, и в данном случае мы ни на йоту не отклонились от исторической правды.

– Жезл упал к ней в руки с потолка, – сказал Рябушкин. – Во всяком случае, мне так показалось.

Ярослав вопросительно посмотрел на Катюшу, но та лишь покраснела и развела руками. Похоже, она действительно не знала, откуда на нее свалился этот символ власти.

– Что вы к ней привязались? – заступился за девушку Иванов. – Все здесь делается по воле оракула, и железку тоже наверняка подбросил он. Надо же было чем-то увенчать церемонию. Отсюда и молния с громом, и этот царский жезл. Думаю, никакого иного значения он не имеет. Меня больше интересует вопрос, когда все это наконец закончится? Какого еще рожна нужно этой сбрендившей железяке? Все его условия мы уже выполнили. Трех человек похоронили. Ну и что дальше? Или мы по гроб жизни будем теперь изображать жрецов и вождей?

Вопрос, что называется, был задан по существу, вот только отвечать на него, похоже, было некому. Во всяком случае, оракул с подсказками не торопился. Не исключено, конечно, что подсказкой был жезл, который Ярослав сейчас держал в руках. Однако детектив не видел пока замка, в который можно было бы вставить этот ключ. Несколько раз он направлял жезл на кристалл, но ничего особенного не происходило.

– Может, следует ткнуть этой железякой в кристалл? – предложил Кравчинский. – Вон там, в центре, есть что-то темненькое, похожее на замочную скважину.

– Я вас умоляю, Аполлон, – возмутился Иванов, – что значит ткнуть! Нам только не хватало поломать эту инопланетную штуковину, чтобы застрять в ней навсегда.

Опасения Аркадия Семеновича показались Ярославу обоснованными, тем более что никакого пятна в кристалле он так и не увидел, сколько ни всматривался. Надо было ждать. Хотя Кузнецов и не понимал, чего именно. Его предположение о четвертом исследователе, возможно, было верным. Но пока что непонятно было, кому именно из присутствующих здесь людей оракул доверил эту сложную роль. Из числа подозреваемых можно было исключить с большой долей вероятности лишь «императрицу» Светлану, ей полагалось быть местной уроженкой. Оставались Кравчинский, Иванов и Рябушкин. Из этой тройки больше всех на роль коварного злодея подходил, конечно же Аркадий Семенович. Но очень может быть, что дело здесь вовсе не в злодействе, а просто в роковой ошибке.

– Вы знаете, я бы покушал, – высказал робкое пожелание Рябушкин. – Да и пить очень хочется. Кстати, здесь в городке очень хороший квас. Может, сгоняем за харчами?

Надо признать, что со стороны оракула было большим свинством держать своих гостей на голодном пайке и заставлять спать на голых плитах. Тем более что раньше он показал себя весьма гостеприимным и заботливым хозяином. Во всяком случае, недостатка в еде и питье в отстроенных им близ села Горелово дворцах не было. Ярослав на всякий случай еще раз ткнул жезлом в сторону кристалла в надежде на отзывчивость оракула, но его жест и в этот раз пропал впустую. Зато когда он ткнул жезлом в соседнюю плиту, просто так, для очистки совести, она вдруг дрогнула и поползла вниз, напугав до крика стоявшего рядом Иванова.

– Осторожнее! – воскликнул Аркадий Семенович. – Я же вас предупреждал, Ярослав!

Через несколько секунд плита вернулась на место, неся на себе бездыханное тело Коляна Ходулина. Самое интересное, что на этом теле уже не было раны, нанесенной мечом Будимира. Однако надежды присутствующих, что Ходулин вот-вот очнется, не оправдались. Обследовав тело, Рябушкин сообщил, что пульс не прощупывается.

– Возможно, просто время для воскрешения еще не подошло? – с надеждой предположил Кравчинский.

– Либо он не воскреснет уже никогда, – мрачно изрек Иванов. – Я бы не стал его трогать. Помочь мы ему не можем, а вот навредить – очень даже. Я еще раз настоятельно вас прошу, Ярослав, будьте поосторожнее с этим жезлом, дабы не наделать беды. Давайте для начала хотя бы осмотрим этот храм, где нам с вами, возможно, придется провести не один день и не одну ночь.

Предложение было разумным, и все присутствующие на него немедленно откликнулись, разбежавшись по потаенным углам огромного зала.

Не прошло и пяти минут, как Кравчинский сообщил о своей находке товарищам громким призывным криком. Надо отдать должное оракулу, на пожелания своих гостей он откликнулся воистину с царской щедростью. Да и помещение, в котором был накрыт стол, радовало глаз и изысканной мебелью, и настенными рисунками явно инопланетного происхождения. Во всяком случае, таких пейзажей на Земле никому из собравшихся за пиршественным столом видеть не доводилось. Не исключено, что эти рисунки (а возможно, и фотографии) сохранились здесь с тех времен, когда за этим столом восседали исследователи, ностальгировавшие по родной планете.

– Видимо, эти инопланетяне ничем от нас практически не отличались, – задумчиво изрек Кравчинский, разглядывая один из рисунков. – Дом, конечно, не нашей архитектуры, но в принципе я вполне мог бы в таком жить. Скорее всего, думали и чувствовали они тоже приблизительно как мы. И поступали в критических ситуациях точно так же.

Никто Аполлону не возразил, поскольку правота его была очевидной. К тому же все были заняты поглощением пищи и обдумыванием ситуации, в которую неожиданно угодили. Нервозность атмосферы не позволяла насладиться ни вином, ни задушевным разговором.

Особенно нервничал почему-то Иванов, без конца переглядывающийся с Хлестовой. Ярославу показалось, что эти двое что-то затевают, однако навалившаяся на плечи усталость помешала его размышлениям на этот счет. К тому же неугомонный Аполлон, не усидевший за столом, прочесал окрестности и обнаружил несколько весьма пристойных помещений, предназначенных для сна и отдыха. Лучшую из этих спален он тут же верноподданнически предложил гайосару Ярославу Мудрому. Тот великодушно принял щедрый дар и тут же решил использовать его по назначению. Младшую жену гайосар пригласил разделить с собой ложе просто из предосторожности. В конце концов этот странный храм был довольно ненадежным убежищем, и Ярославу хотелось уберечь дорогого ему человека от возможных неприятностей. Возражений со стороны старшей жены не последовало, а Катюша, поломавшись для приличия, согласилась последовать за отходящим ко сну детективом.

Нельзя сказать, что Ярослав заснул сразу. Помехой тому сначала были Катюша, а потом и собственные мысли, жужжавшие в голове рассерженными пчелами. Более всего детектив беспокоился за Коляна Ходулина. Смущало то, что оракул не спешил его воскрешать. Это могло означать только то, что представление не закончено, а убитый на божьем суде исследователь в дальнейших событиях участия не принимал. По прикидкам Ярослава самое время было заявлять о себе четвертому исследователю. И он все больше и больше склонялся к мысли, что роль этого четвертого доверена Аркадию Семеновичу Иванову. Ведь недаром же оракул устранил его дважды: сначала как фон Дорна, потом как Доренко. Этот человек ему нужен был именно как Иванов. Видимо, только в своем естественном качестве Аркадий Семенович наиболее соответствовал отведенной ему роли. Чем руководствовался в своих действиях четвертый исследователь, Ярослав мог только предполагать.

Возможно, им двигала любовь к женщине, возможно, жажда власти. Не исключено, что эти люди потеряли надежду на возвращение на родную планету и им пришлось волей-неволей адаптироваться к чужой среде. Вероятно, четвертый решил, что лучше быть первым в деревне, чем вторым или сто десятым в Риме. Выбор истинного цезаря, что там ни говори. Так или иначе, но он подготовил переворот и захватил власть. Кто знает, может, и пророчество оракула было спровоцировано этим человеком. Ведь в отличие от Ярослава исследователи наверняка знали, как воздействовать в нужном направлении на свой компьютер.

Трудность здесь заключалась в том, каким образом находящийся в здравом уме и твердой памяти наш современник Иванов объяснит для себя необходимость устранения из игры Ярослава Кузнецова. Но, похоже, Аркадий Семенович эту трудность для себя уже преодолел и нашел общий язык с «императрицей» Светланой Хлестовой, с охотой предавшей своего недавно обретенного, но неверного «мужа». Видимо, побудительным мотивом действий царской дочери тех давних времен тоже была примитивная ревность. Вновь избранный гайосар отдал предпочтение своей давней возлюбленной, и это во многом предопределило его судьбу. Царские дочери обычно не прощают подобного пренебрежения. Впрочем, обычные женщины тоже.


Заслышав шум, Ярослав потянулся к мечу, но это был всего лишь Кравчинский, пришедший навестить приятеля в неурочный час. Бросив взгляд на спящую Катюшу, Аполлон ехидно усмехнулся:

– Я так полагаю, благородный гайосар, что не помешал вашим сексуальным утехам?

– Ближе к делу, – строго потребовал Ярослав.

– Понял. – Жрец Вадимир приложил с готовностью руки к груди. – На тебя готовится покушение, заговор вступил в решающую фазу.

– Кто донес?

– Следователь прокуратуры Анатолий Сергеевич Рябушкин, не пожелавший в данной ситуации просто умыть руки, как ему это настоятельно советовали.

– Кто советовал?

– Разумеется, Иванов со Светкой. Все-таки она на редкость коварная женщина, согласись. Зря Иванов с ней связался. Сначала она ухайдокала императора, теперь покушается на гайосара. Это уже комплекс какой-то.

– Зря ухмыляешься, – вздохнул Ярослав. – Дело серьезней, чем ты полагаешь. У нас есть все шансы утонуть в этого чертова компьютера воспоминаниях на веки вечные.

Кравчинский хотел что-то сказать, но не успел… Вновь послышался шум, но в этот раз куда более громкий, солидная дверь слетела с петель, и в спальню ворвалась целая орава вооруженных людей, возглавляемых Аркадием Семеновичем Ивановым.

– И ты, Брут! – успел крикнуть ему Ярослав, хватаясь правой рукой за меч, а левой – за жезл.

Мгновенно проснувшаяся Катюша вскочила и закричала в ужасе. Ярослав прыгнул вперед прямо с постели, целя мечом в голову Иванова, но, к сожалению, промахнулся. Аркадий Семенович успел спрятаться за чужую спину. Меч гайосара пронзил грудь одного из нападающих, а жезл оглушил второго.

– Уходите! – успел крикнуть Ярослав Катюше и Аполлону.

В спальне имелся второй выход. Кравчинский далеко не случайно предложил Ярославу Мудрому именно эту опочивальню. Теперь поэт тянул растерявшуюся Катюшу к стоящему у стены шкафу и лихорадочно шарил ногой по полу, пытаясь нащупать носком башмака нужную плиту. Наконец ему это удалось, и громоздкий, казавшийся неподъемным шкаф бесшумно отодвинулся в сторону, открывая широкий проход.

Нападающих было более десятка, и хотя они большей частью скучились в дверях, мешая друг другу, Ярослав очень хорошо понимал, что долго против такой оравы ему не продержаться.

– Не валяйте дурака, Кузнецов! – крикнул ему из-за спин пособников Иванов. – Это же просто шоу! Победитель получает все, и только. Отдайте жезл гайосара, и мы закончим игру.

– А зачем вам жезл? – полюбопытствовал Ярослав, отражая удар в голову и нанося ответный опрометчивому противнику.

Очень может быть, что Аркадий Семенович был прав, но Кузнецову не хотелось проигрывать даже в спортивном состязании. Тем более что расклад в игре был изначально не джентльменский – десять против одного. Впрочем, сейчас уже семь. Точнее, шесть. Удар Ярослава поверг на пол еще одного соперника, но, к сожалению, легче ему от этого не стало. К заговорщикам присоединилась еще одна группа вооруженных до зубов негодяев. Скорее всего, это были дружинники павших на божьем суде йородов Садка и Будимира. На нового гайосара у них был очень острый зуб, и они легко дали себя уговорить красноречивому жрецу, утверждавшему, что Йо ошибся в выборе, и гарантировавшему убийцам защиту от божьего гнева. К сожалению, Йо действительно молчал, так же как и его верный оракул, а помощь к Ярославу пришла совершенно с неожиданной стороны. Гулко и неожиданно в опочивальне прогремели два выстрела. Ярослав оглянулся и увидел стоящего в проеме запасного выхода следователя Рябушкина с пистолетом Макарова в руке. Помощь, что и говорить, пришла вовремя. Двое потенциальных убийц тут же отлетели в лучший мир. а остальные отпрянули назад, позволив Ярославу отступить и нырнуть в спасительную прохладу коридора. Кравчинский тут же потянул за рычаг, и тяжелая плита со скрипом перекрыла преследователям дорогу.

– Браво! – с чувством сказал Рябушкину Аполлоша. – Вы, Анатолий Сергеевич, прямо не следователь прокуратуры, а Зевс Громовержец.

– Преувеличиваете, дорогой Кравчинский, – усмехнулся Рябушкин. – А это ничего, что я сыграл не по правилам?

– Думаю, сойдет, – тяжело перевел дух Ярослав. – Если уж оракул оставил вам табельный пистолет, то сделал он это Далеко не случайно.

– А вам не кажется, что в данном случае он передернул? – засомневался следователь. – Ведь в ту пору не было и не могло быть огнестрельного оружия

– У аборигенов, безусловно, не было, а вот у инопланетян наверняка имелось. И оракул полагает, что в данных обстоятельствах исследователь, ставший гайосаром, просто обязан был им воспользоваться и тем самым спасти и себя, и всех остальных.

– А почему он им не воспользовался?

– Видимо, просто не успел. Заговором руководил его товарищ. Исследователь под номером четыре. Видимо, гайосару даже в голову не приходило, что тот может его предать. Похоже, это не приходит на ум и оракулу. Ведь он был запрограммирован на отражение внешней угрозы. Разоблачить козни предателя компьютер просто не мог.

– Но он мог оживить убитых? – нерешительно предположил Кравчинский. – У него это очень хорошо получается.

– Это только в том случае, если его не отключили на время. Ведь оживление должно происходить в достаточно короткий срок. А если компьютер отключить на пару дней, то за это время тела погибших можно успеть предать огню, а пепел развеять по ветру.

– Браво, Ярослав, – захлопал в ладоши Кравчинский. – Ты истинный Шерлок Холмс. Никому еще не удавалось с таким блеском раскрыть преступление, совершенное тысячелетие назад.

– Согласен, – кивнул Рябушкин. – Вы, коллега, действительно не без божьей искры. Но хотелось бы знать, что нам делать дальше? Может быть, попробовать отключить компьютер?

– А Николай? – встрепенулась Катюша.

– Пожалуй, – согласился Рябушкин, – для Ходулина такой наш ход был бы равносилен смерти. Но мы не можем до бесконечности кружить по храму. У меня в обойме всего несколько патронов, их просто не хватит, чтобы остановить наших противников. Рано или поздно они нас настигнут и попросту убьют. Аркадий Сергеевич сошел с ума. На кой черт ему понадобилось звание гайосара, скажите на милость?

– Он считает, что это шоу, – пояснил Ярослав. – Где победителю достается все. А ключом к хранящемуся в храме Йо кладу является вот этот самый жезл гайосара, Самое интересное, что он, скорее всего, прав. Видимо, его дедушка Терентий Филиппович Доренко что-то здесь подсмотрел и записал в своих мемуарах, предназначенных для расторопных потомков. Иванов с самого начала был нацелен на эти сокровища, и он не остановится в двух шагах от цели. Нас же он считает просто конкурентами, преследующими те же цели.

– Неужели клад настолько значителен, что способен свести с ума далеко не бедного человека?

– Анатолий Сергеевич, дорогой, эти сокровища тысячелетия здесь копились. Мы с Ярославом собственными глазами видели договор, заключенный оракулом с боярином Михайлой Глинским во время монголо-татарского нашествия. Там только перечисление золотой посуды заняло половину свитка. Ведь то, что вы видели во дворцах, – это подлинники. Шедевры мировой живописи и ваяния! И стоят они сейчас десятки и сотни миллионов. Согласитесь, есть за что хлопотать и Светлане Хлестовой, и Аркадию Иванову.

Разъяснения Кравчинского произвели на Рябушкина очень сильное впечатление, во всяком случае, он долго и с интересом разглядывал жезл гайосара и охотно согласился с предположением Аполлона, что это, скорее всего, ключ к компьютеру. Осталось только найти замочную скважину.

– Знаю я, где эта скважина, – сказал Кравчинский. – Она в кристалле. Даром, что ли, Иванов так хлопотал, чтобы ты, Ярила, не ткнул туда жезлом.

– Одного жезла, пожалуй, недостаточно, – задумчиво проговорил Кузнецов. – Нужна диадема и оба перстня. Я думаю, расклад был такой: каждый из исследователей владел одним из предметов, и только при общем согласии они могли воздействовать на компьютер в нужном направлении. Когда по воле оракула двое исследователей вынуждены были ввязаться в драку, то они, скорее всего, передали перстень и жезл оракулу на хранение. А тот потом вернул жезл победителю с помощью диадемы, которой воспользовалась его возлюбленная.

– Перстень, диадема и жезл у нас есть, – быстренько прикинул Кравчинский. – Не хватает еще одного перстня, бывшего на пальце у Ходулина.

– Возможно, этим перстнем уже завладел Иванов.

– Не исключаю, – согласился с Ярославом Аполлон. – Но в любом случае нам надо пробраться в главный зал храма. Возможно, оракул уже оживил Ходулина. Ведь четвертому исследователю, то есть Иванову, отключить компьютер не удалось. И спектакль уже пошел не по тому сценарию, что был написан самой жизнью много веков назад.


Видимо, Иванов не хуже своих оппонентов умел просчитывать ситуацию. Во всяком случае, он успел взять под контроль кристалл, окружив его плотным кольцом из своих слегка встревоженных, но все-таки еще не деморализованных окончательно подручных. Друзья обнаружили это, пробравшись на небольшой выступ под самым потолком главного зала, проход к которому отыскал Кравчинский, поразительно ловко ориентировавшийся в хитросплетениях выстроенного чужим разумом сооружения. Посмотрев с балкончика вниз, Ярослав обнаружил рядом с кристаллом не только Иванова и Светлану, но и по-прежнему лежащего неподвижно на плите Ходулина. Последнее обстоятельство Ярослава огорчило не на шутку. К сожалению, предположение Кравчинского не оправдалось, и оракул не воскресил убитого.

– Аркадий Семенович, – обратился к предателю Аполлон Кравчинский, – давайте поговорим как цивилизованные люди.

Иванов не сразу обнаружил говорившего, а обнаружив, немедленно нырнул под защиту кристалла. Видимо, он опасался выстрела.

– Не буду я с вами договариваться, – громко отозвался Иванов, на мгновение выглянув из-за кристалла, – Долго без пищи и воды вы не продержитесь, в столовую я вас не пущу.

– Вот ведь подонок, – хмыкнул Рябушкин за спиной у Ярослава.

– По-моему, он просто несвободен в выборе, – не согласился детектив. – Возглавив заговор против божьего избранника – гайосара, он тем самым стал заложником своих сторонников. Они его скорее убьют, чем позволят вести с нами переговоры.

– Бред, – покачал головой Рябушкин. – Тем более бред, что и освобождение этих людей, чей разум порабощен оракулом, зависит от успешности наших действий.

Следователь прокуратуры был, безусловно, прав, но попробуйте объяснить это людям, стопроцентно уверенным, что они не граждане Российской Федерации, живущие в двадцать первом веке, а ближайшие сподвижники почивших в бозе Садка и Будимира, убийце которых они всенепременно должны отомстить. Конечно, можно было отдать все эти погремушки очумевшему Иванову, но Ярослав опасался неадекватной реакции оракула. Чего доброго, компьютер может решить, что повторение ситуации есть закономерность, и устраниться от дальнейших поисков истины с весьма печальными последствиями для всех привлеченных к участию в спектакле «артистов».

– Надо рискнуть, – сказал Ярослав Рябушкину. – Тянуть резину нам не с руки. У вас сколько осталось патронов в обойме?

– Пять. Но ведь их там пятнадцать человек. Вы уверены, что справитесь с остальными? Боюсь, что ни я, ни Аполлон вам помочь не сможет. Мечи для нас слишком экзотическое оружие.

– От Кравчинского требуется немного: добежать до кристалла вместе с Катюшей и ткнуть жезлом в ту самую темную точку, о которой он говорил.

– И вы уверены, что это сработает? – покачал головой следователь.

– Я ни в чем не уверен, Анатолий Сергеевич, но, к сожалению, другого выхода у нас нет. С момента смерти Ходулина прошло уже много часов, по моим прикидкам оракул давно уже должен был его воскресить, но он почему-то этого не сделал. А мы с вами не знаем, сколько времени человек может пребывать в состоянии клинической смерти без вреда для здоровья.

– Но ведь мы можем погибнуть, Ярослав! Вы отдаете себе в этом отчет?

– Если мы проиграем, то жезл достанется Иванову. И пусть тогда пробует он. И если я ошибаюсь в своих предположениях относительно оракула, то мы с вами воскреснем из мертвых волею Аркадия Семеновича.

– Ярила прав, – поддержал друга Аполлон. – Предложенный им вариант наиболее оптимальный. Хотя, если честно, мне не хочется умирать даже понарошку.


Похоже, Иванов не ждал от своих противников решительных действий, и его воинство не было мобилизовано для немедленного отпора. Да и Рябушкин стрелял на удивление точно и быстро. Ярослав еще не успел мечом взмахнуть, как пятеро его противников рухнули на каменные плиты, а остальные в ужасе отпрянули от кристалла.

– У него патроны кончились! – надрывался Аркадий Семенович. – Не бойтесь! Во имя Йо вперед, орлы!

Орлы, однако, дрались без особого энтузиазма, больше ориентируясь на дверь, чем на наседавшего на них в гордом одиночестве гайосара Ярослава Мудрого. Что же касается беснующегося Иванова, то он получил удар в челюсть с совершенно неожиданной стороны. Колян Ходулин, лежавший доселе без движения, воскрес и, подхватив меч, немедленно включился в драку. Восставший из мертвых йород произвел на суеверных аборигенов такое жуткое впечатление, что они, бросая мечи, с воплями ринулись прочь из храма, к большому облегчению Ярослава, не ставшего их преследовать. Тем более что как раз в эту минуту послышался треск электрического разряда и зал засветился всеми цветами радуги. Похоже, Кравчинский сумел-таки найти замок для таинственного ключа.

– Перстни вставляйте! – крикнул Кравчинский, оказавшийся уже рядом с кристаллом.

Кузнецов и Ходулин упрашивать себя не заставили и ринулись к месту, где сейчас разворачивались главные события. Кристалл окрасился почти нестерпимым для глаз оранжевым цветом, а на каменном постаменте, где он лежал в благородной неподвижности, четко обозначились пиктограммы, вполне сходные с теми, что были на пальцах у Коляна и Ярослава. Не медля ни секунды, оба липовых исследователя приложили перстни к пиктограммам. Послышался щелчок, оранжевый шар начал краснеть, как помидор в период созревания. Стоящая в неподвижности Катюша встрепенулась, сорвала с головы диадему и провела ею по постаменту. Этого оказалось достаточно, чтобы на противоположной стене вспыхнул экран и на нем появилась огромная надпись: «Миссия завершена».

– А как же клад?! – растерянно спросил поднявшийся наконец с пола Аркадий Семенович Иванов.

– Раздача призов в соседнем зале, – ехидно заметил Кравчинский, – Скажи спасибо, что жив остался, ренегат. А вам отдельная благодарность, мадам Хлестова. Все-таки до чего же коварны бывают порой женщины и как часто они меняют привязанности. Не успел еще любовник остыть, как она уже завела себе другого.

– Попрошу без грязных намеков, – надменно отозвалась Светлана Алексеевна. – У нас с Аркадием Семеновичем сугубо деловые отношения.

Кравчинский собрался добавить еще что-то, судя по всему не весьма лестное для Хлестовой, но в этот момент надпись с экрана исчезла, зато появилось изображение человека с орлиным носом, которого детектив с поэтом уже дважды сподобились лицезреть – сначала в лаборатории алхимика и чернокнижника графа Глинского, а потом здесь при оглашении приговора.

– Это оракул? – спросил в испуге следователь Рябушкин и отвел глаза от пронзительного, проникающего в самые мозги взгляда.

Человек с орлиным носом выдержал паузу, доводя зрителей до состояния близкого к истерическому, а потом начал говорить, торжественно и размеренно:

– Здравствуйте, постигшие тайну.

– Здравствуйте, – глупо хихикнул Иванов.

– Я Йоан, гайосар, вождь и верховный жрец. Не пугайтесь, я давно уже мертв, а перед вами мое изображение, которое этот электронный ублюдок пронесет сквозь время. Впрочем, нет смысла предъявлять претензии компьютеру. Свое проклятие я посылаю его создателям. Идиотам, вообразившим, что им покорилось время. Хотя главным дураком был, конечно, я сам. Мы попали в прошлое, но не смогли из него вернуться. Кто считает, что неудачный результат – это тоже результат, пусть хоть один день проведет в нашей шкуре. Мы рассчитывали пробыть здесь максимум месяц, но оказались пленниками времени на всю оставшуюся жизнь. К этому мы не были готовы. Нам казалось, что мы умнее, честнее, нравственнее тех, кто нас окружает. Мы прошли сквозь время, чтобы зажечь во тьме невежества свечу просвещения. Изменяя прошлое, мы рассчитывали получить прекрасное настоящее и еще более прекрасное будущее. Но мы ничего не изменили в прошлом, зато прошлое изменило нас. Я оказался более умным, более ловким, более приспособленным к эпохе, где нам предстояло жить и умереть, чем мои коллеги. В этом мире конкурентов устраняют. Чтобы жил я, они должны были умереть. У Йо мог быть только один гайосар. Я не оправдываюсь. Мнение потомков мне неинтересно. Я стал великим правителем, и, возможно, до вас еще дойдут отблески моей славы. Но я не очень огорчусь, если слава о Великом гайосаре Йоане затеряется в веках. Ибо жил я не для вас, а для собственного удовольствия. Иногда я чувствовал себя счастливым.

Во всяком случае, я никогда бы не достиг в своем мире того, чего достиг здесь. Возможно, я бы вообще забыл о своем прошлом, если бы не оракул. Эта глупая машина, лишившая меня всего, что я имел там, помогла мне обрести многое здесь взамен навсегда утраченного. Он многое умеет, этот чертов компьютер, надо признать, но, к сожалению, он не сумел сделать главного – вернуть нас туда, откуда мы пришли. Прежде чем умереть, я сделаю все от меня зависящее, чтобы оракул не стал прислужником глупцов, но боюсь, что выключить его совсем я не сумею. Мне несколько раз удавалось отключать компьютер на несколько суток, но он неизменно возрождался к жизни. Удивительно живучая машина! А потому есть надежда, что оракул сумеет естественным путем добраться до того самого времени, где из моих уст сорвался первый крик боли. Ну что ж, ему повезет больше, чем мне. Оказывается, что бессмертный Йоан, как называют меня в здешнем мире, все-таки смертен. Впрочем, я знал это с самого начала. Компьютер может продлить жизнь, но он не в силах побороть человеческую природу. Останется лишь это изображение да мои свершения, мои победы и мои преступления, не интересные в вашем мире уже никому. Прощайте, потомки. Я, Великий гайосар Йоан, сказал свое последнее слово.

Изображение старца исчезло, а на экране вновь вспыхнула надпись: «Миссия завершена». Какое-то время все присутствующие хранили скорбное молчание. Для Ярослава слова странного Йоана не явились откровением. Он уже и сам догадался, что же произошло здесь много веков назад. Неожиданностью явилось то, что это сооружение было не инопланетным кораблем, а всего лишь машиной времени. Хотя слова «всего лишь» здесь вряд ли уместны. Оставалось только выразить сожаление по поводу недомыслия наших далеких потомков, которые заслали людей черт знает куда, а потом не сумели их оттуда вытащить…

– Внимание! – зазвучал вдруг под сводами храма громовой голос– Через пять минут мы начинаем движение. Миссия завершена. Миссия завершена. Посторонних просим удалиться. Посторонних просим удалиться.

– А мы посторонние? – растерянно спросил Кравчинский.

– Более чем, – отозвался на его вопрос Ярослав, хватая Катюшу за руку. – Похоже, у нас появились все шансы очутиться в далеком будущем.

– А может, там лучше, чем у нас? – в сердцах произнес Аркадий Семенович Иванов, медленно отступая от кристалла.

– Вы рискуете очутиться в коммунизме, гражданин бизнесмен, – хмыкнул Кравчинский, набирая ход, – а там таким, как вы, вряд ли будут рады.

Из храма бежали даже «покойники», которых оракул оживил в самый последний момент. Ярослава беспокоила судьба Садка и Будимира, к смерти которых он как-никак приложил руку. К сожалению, спрашивать об их судьбе было уже не у кого.

Машина времени набирала обороты, стены храма Йо дрожали словно кисельные. Казалось, что своды его вот-вот рухнут на головы чужаков, осмелившихся проникнуть в чужие тайны.

К счастью, все обошлось, вспышка настигла беглецов уже за пределами грандиозного сооружения потомков.

Ярослав от неожиданности упал на землю и даже, кажется, на какое-то время потерял сознание. Когда он очнулся, то никакого храма ни вблизи, ни вдали уже не было.


Детектив лежал на самой что ни на есть обычной поляне, освещаемой лишь слабыми лучами восходящего солнца. Вокруг в самых причудливых позах распласталось еще не менее десятка тел, охающих, стенающих и издающих прочие подобного же рода звуки.

Катюша лежала рядом целая и невредимая, а потому Ярослав сразу успокоился. В принципе следовало признать: приключение завершилось даже лучше, чем ожидалось, хотя и не принесло искателям сокровищ осязаемых дивидендов. Если не считать, конечно, перстня на пальце у Ярослава и диадемы на голове у Катюши. Колян Ходулин тоже сохранил свое украшение, но более всех повезло Кравчинскому, который нежданно-негаданно обрел символ власти Великого гайосара Йоана. Как раз в эту минуту Аполлоша, очнувшийся от забытья, чесал жезлом свой заросший затылок, силясь простимулировать мозги в нужном направлении. Кажется, ему это удалось, во всяком случае, он перестал шевелить беззвучно губами и произнес довольно громко:

– Но почему?

– Что почему? – отозвался вопросом на его вопрос поднимающийся с земли следователь Рябушкин.

– Почему оракул решил, что миссия завершена?

– Да потому что мы сами общими усилиями сообщили ему об этом, – усмехнулся Ярослав. – Ты воспользовался жезлом, мы с Коляном перстнями, а Катюша диадемой.

– А кто мешал это сделать исследователям? – задал резонный вопрос Кравчинский. – Ведь этот Великий гайосар сказал, что машина времени сломалась? В этом же были уверены его коллеги, иначе они не пошли бы на гибель, словно бараны. Надо полагать, поломка компьютера и невозможность вернуться домой была для них таким ударом, что им стало все равно – жить или умирать. Что в общем-то по-человечески понятно. Сдается мне, что этот Йоан хитрил с самого начала. Он не особенно хотел возвращаться.

Там, в будущем, он был никем, а в прошлом стал всем. Шутка сказать – гайосар, Великий Йоан, почти Иван Грозный. Да еще и такое средство влияния на народные массы, как компьютер. Все-таки как же плохо мы воспитываем нашу молодежь, если в будущем у нас будут вырастать такие типы, как Аркадий Семенович Иванов.

– А при чем тут Иванов? – подал голос еще не пришедший в себя бизнесмен.

– А при том, драгоценный вы наш, что ваши чувства и мысли как две капли воды совпали с чувствами и мыслями Великого гайосара Йоана, редкостного, надо признать, подонка, и если бы не меткость следователя прокуратуры гражданина Рябушкина и героические усилия бывшего гайосара Ярослава Мудрого, мы бы до сих пор путались в электронных извилинах нашего друга оракула. Справедливости ради следует отметить, что и я, Аполлон Кравчинский, внес скромную лепту в дело спасения утопающих во времени. Не говоря уже о подвигах нашего дорогого призрака графа Глинского, воскресшего в самое нужное время.

– Воскрес я, положим, давно, просто ждал случая, чтобы подняться с возможно большим эффектом.

– Вот! – Кравчинский вскинул руку к небесам. – Оцените выдержку молодого человека, Аркадий Семенович. Вы же, ослепленный несуществующими сокровищами, едва не погубили массу народа.

– Я хотел сделать ровным счетом то же самое, что сделали вы, – возмутился Иванов.

– Результат был бы другим, – согласился с Кравчинским Ярослав. – В глазах оракула вы, Аркадий Семенович, были Йоаном Великим, а компьютеру нужны были утерянные исследователи, и он их нашел в лице Ходулина, Катюши и меня. Он прокрутил всю ситуацию с того самого момента, когда дал свой знаменитый прогноз, который должен был облегчить участь исследователей. И в этот раз все получилось именно так, как он задумывал. Садок и Будимир погибли, а исследователя он воскресил. Все четверо собрались на борту машины времени и проделали те самые действия, которые и должны были проделать для благополучного возвращения. Более ничего оракулу и не требовалось, он быстренько завелся и помчался домой согласно изначально заданной программе.

– А сокровища? – вопрос задал бычеголовый детина, в котором Ярослав без труда опознал покойного Садка.

Вопрос свой бывший вождь, а ныне, судя по ухваткам, глава бандитской бригады задавал не кому-нибудь, а Аркадию Семеновичу Иванову. Все-таки Ярослав был прав в своих подозрениях по поводу этого налима. Иванов рассказал им далеко не все из того, что вычитал из мемуаров своего дедушки. Более того, опасаясь конкуренции в лице Кузнецова и Кравчинского, он привлек на помощь банду уголовников, дабы уесть детектива и поэта и держать под контролем свою ненадежную союзницу Светлану Хлестову. Однако и «императрица» оказалось не лыком шита и тоже нашла себе защитников в лице «йорода» Будимира, который на поверку, впрочем, оказался Валерием.

Две противоборствующие партии стояли теперь на лесной поляне и громко выясняли отношения, предъявляя претензии как друг другу, так и своим вождям. Ссора грозила перейти в рукопашную с возможными трагическими последствиями, поэтому не любивший скандалов и драк Кравчинский счел своим долгом вмешаться:

– А что вы, собственно, делите, мужики, да еще в присутствии следователя прокуратуры? Здесь, между прочим, нет ничего, кроме чернозема.

Трезвый голос поэта был услышан. Накал страстей сразу спал. Матерные выражения зазвучали тише. Зато зачирикали птички, приветствуя рассвет. Поэта Кравчинского их пение умилило, но большинство собравшихся на лесной поляне горожан остались к природе родного края совершенно равнодушными. Более того, решили навсегда покинуть эти места, не оправдавшие возлагавшихся на них больших надежд.

С дворцами тоже получился конфуз. К великому огорчению Светланы Алексеевны, не удержавшейся от далеко не ласковых эпитетов в адрес оракула, поманившего несчастную женщину красотой, а потом оставившего ее, как последнюю старуху, у разбитого корыта. Нет слов, графские развалины выглядели весьма живописно и, безусловно, представляли из себя историческую ценность. Но, к сожалению, о материальной выгоде можно было уже забыть.

Несчастье, случившееся со знакомой, улучшило скверное настроение Аркадия Семеновича Иванова настолько, что он любезно пригласил в свой автомобиль следователя прокуратуры Рябушкина.

– А вы? – повернулся к детективу Анатолий Сергеевич.

– Нас подвезет Светлана, – ответил за Ярослава Ходулин. – Хорошо еще, что оракул не утащил за собой вместе с дворцами и новенький «мерседес».

Хлестова бросила на своего любовника сердитый взгляд, но промолчала. Ярослав очень хорошо понимал бывшую императрицу. Настырная женщина боролась за свое материальное благополучие, не считаясь с моралью, едва не угробила собственного мужа, а в результате получился пшик. Мираж в лесостепной зоне. Уехал уже и Иванов, и криминальные вожди со своими скандальными подручными, а Светлана Алексеевна все стояла и стояла в десяти шагах от своей разлетевшейся вдребезги хрустальной мечты и печально смотрела на развалины. Справедливости ради надо заметить, что оракул изъял только ценности и стены, которые создал сам, оставив следы активности российских строителей в виде небрежных заплат в фундаменте и кирпичной кладки, кое-где облагородившей развалины. Однако в любом случае восстановление дворцов стоило громадных денег, которых Хлестовой взять было негде.

– Заедем к тете Фросе, – сказал Колян, подталкивая свою загрустившую пассию к рулю. – Надо попрощаться.


Село Горелово никак не отреагировало на появление чужаков. Видимо, аборигены уже притерпелись к визитам гостей, которые в последнее время зачастили в эти места.

Тетя Фрося встретила племянника у ворот. Колян наклонился к ней и сказал негромко:

– Он ушел.

Если для Ефросиньи это сообщение и явилось ударом, то надо признать, что перенесла она его с редкостным стоицизмом, не дрогнув ни единым мускулом красивого лица.

– Наверное, это к лучшему, – так же негромко ответила она.

Прощальный завтрак прошел в торжественном молчании. И только в самом его конце Ярослав заявил, что забирает Катюшу с собой. Поскольку брачный союз их уже состоялся, то он считает излишними все эти процедуры с засыланием сватов, разгульными застольями и прочими обременительными обрядами. Но он клятвенно заверил Ефросинью, что по приезде в город обязательно сводит Катюшу в загс.

– Нет, мил человек, так дело не пойдет, – возмутился совершенно не к месту Аполлон Кравчинский. – Что значит – союз состоялся?! Ваши с Катюшей личные дела меня нисколько не волнуют, а свадьбу народу вынь да положь.

– А где я тебе столько денег возьму? – поморщился Ярослав.

– Укради! – посоветовал Кравчинский. – Или заработай.

– Деньги найдем, – вздохнула тетя Фрося. – Все-таки не обузу с рук сбываем, а первую красавицу на селе в твои руки, Ярослав, отдаем. Ну, совет вам да любовь.

Расставались вполне по-родственному. И отъезжали от Ефросиньиного дома при значительном скоплении народа. Детектив увидел среди провожающих Ваньку Митрофанова и предостерегающе погрозил ему пальцем. Митрофанов его понял и с готовностью закивал головой. Обмен жестами состоялся по поводу самогонного аппарата. Ярослав очень надеялся, что бывший Ванька Каин сдержит слово и аппарат вернет, что значительно сократит расходы на деревенскую свадьбу.

– Мама дорогая, – схватился вдруг за голову Кравчинский. – Я же часы потерял. Отцовский подарок. Он мне этого никогда не простит.

– Часы – это мелочь, – махнул рукой легкомысленный Ходулин. – Очень может быть, что они вернутся если не к тебе, то к твоим отдаленным потомкам.

– При чем тут потомки? – возмутился Аполлон. – Я же их не в храме потерял, а на лесной опушке. Точно помню, как смотрел на циферблат после того, как очухался от морального потрясения. Светлана, я тебя умоляю, давай свернем – тут же рукой подать.

Надо отдать должное «императрице», она вняла мольбам нищего поэта, и «мерседес» все-таки свернул с накатанной проселочной дороги в заросли.

– Ну, что я говорил! – воскликнул радостно Кравчинский, указывая на дерево, растущее на краю поляны. – Вон они, отсвечивают на солнышке.

Ярослав ничего не видел, но Аполлон, не обращая внимания на скепсис приятелей, вывалился из машины и бегом бросился к своему сокровищу. Буквально через десять секунд он исчез, не добежав пяти шагов до березы. Это было настолько неожиданно, что Катюша вскрикнула.

– Да что же это такое?! – потрясенно проговорил Ходулин. – Ведь оракул уже ушел!

Ярослав вылез из машины и, настороженно оглядываясь по сторонам, побрел к дереву. Колян возмущенно дышал ему в затылок. Дамы держались чуть позади, явно напуганные случившимся.

– Он провалился, – сказал детектив, склоняясь к яме. – Эй, Аполлоша, ты жив?

– Понарыли тут берлог! – послышался из-под земли голос рассерженного Кравчинского. – Ой, зараза, да тут кладка кирпичная.

– Хозяйственный, судя по всему, ему попался медведь, – усмехнулся Ходулин. – Слышь, Аполлон, а медовухи там, случайно, нет?

– Нет тут медовухи, – огрызнулся поэт. – Сплошное золото кругом.

– Какое золото? – забеспокоился Ярослав. – Ты что, головой ударился?

– Ну ударился, и что с того? На меня блюдо громадное упало. Килограммов десять чистого золота.

– Свихнулся, – поставил безошибочный диагноз Ходулин и полез в образовавшийся провал.

Однако спустившийся в яму вслед за Коляном Ярослав вынужден был признать, что непрофессиональный психиатр поспешил с выводами. «Медвежья берлога» была оборудована, что твой бункер. Кладка была старинная и чем-то напоминала ту, что они уже изучали как-то во дворце графа Глинского.

– Новая иллюзия? – спросил Ходулин, чиркая зажигалкой.

– Какая там иллюзия, – возмутился Кравчинский, потирая ушибленное колено. – Тут все натуральное.

– У Светланы в машине есть фонарик, – спохватился Колян. – Один момент.

Обернулся он действительно за минуту, а следом за ним в провал спустились и Светлана с Катюшей, которых разбирало любопытство. Фонарик высветил из темноты бледный человеческий лик. Хлестова от неожиданности вскрикнула.

– Да это же Аполлон! – усмехнулся Ярослав.

– Какой Аполлон?! – возмутился Ходулин. – Кравчинский в шаге от меня стоит.

– Я о статуе, чудак. Точно такая же была во дворце графа Глинского.

– Это она и есть, – сказал Кравчинский, вырывая из рук Ходулина фонарик. – А вон та картина висела в спальне над ложем.

Кравчинский был, безусловно, прав. Фонарик выхватывал из темноты то статую, то картину, и все они были знакомы кладоискателям. Кажется, это были сокровища, спрятанные последним владельцем дворца накануне грозных событий в начале прошлого века. Оракул выставил было их на всеобщее обозрение, но, уходя в будущее, вернул на место. Других объяснений случившемуся у детектива пока не было. Пройдя в глубь подземного убежища, отважная пятерка обнаружила сундуки старинной работы, доверху набитые золотой и серебряной посудой.

– А вот и знаменитый клад боярина Михаилы Глинского, спрятанный во время монголо-татарского нашествия, – с ходу определил Кравчинский, разглядывая большую чашу с двумя ручками. – По-моему, эта штуковина называлась братиной, ее пускали по кругу во время пира. Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя… Плохая им досталась доля, немногие вернулись с поля…

– Ты мне лучше скажи, сколько все это может стоить? – оборвала поэтический экстаз практичная Светлана Алексеевна.

– Да тут ценностей на миллиарды! – задохнулся от восхищения Кравчинский.

– В рублях?

– В долларах и евро.

– Быть того не может! – ахнула Хлестова.

– Очень даже может, – твердо сказал Аполлон. – Эрмитаж будет плакать на все это глядючи.

– При чем тут Эрмитаж?! – возмутилась Светлана Алексеевна. – Нам сколько достанется?

– На свадьбу хватит, – обнадежил Кравчинский. – Пир закатим на весь мир. Бланманже будем кушать и батистовые портянки носить. Это вам не Рио-де-Жанейро! Это же, мужики и дамы, Йо-мое!


home | my bookshelf | | Оракул |     цвет текста