Book: Монах: последний зиндзя



Монах: последний зиндзя

Роберт Ши

Монах: последний зиндзя

Пролог.

Краткое изложение

«Монах: время драконов»

Шике Дзебу, мастер воинских искусств Ордена зиндзя, замер в неудобной позе, погружённый в медитацию. Он сидел на носу массивной джонки, плывущей на восток от Китая. Впереди небо начинало принимать светло-фиолетовую окраску, и его сердце забилось сильнее в ожидании восхода солнца над просторами его родных Священных Островов, которые Дзебу посетил впервые за последние семь лет. Однако шике не был полностью уверен, действительно ли он может считать страну Восходящего Солнца своей родиной. Казалось, он жалел, что являлся всего лишь странником и не мог назвать себя сыном какой-либо страны.

Давным-давно отец Дзебу, доблестный монгольский военачальник, известный под именем Дзамуга Коварный, бежал в Страну Восходящего Солнца от монгольского завоевателя Чингисхана, приговорившего к смерти Дзамугу и его последователей. Он женился на женщине из Страны Восходящего Солнца, стал отцом Дзебу, а затем был выслежен и умерщвлён одним из полководцев Чингисхана, Аргуном Багадуром. Дзебу был спасен Орденом грозных воинов-монахов. Тайтаро, местный настоятель Ордена, женился на матери Дзебу и усыновил его. С детства воспитанный как воин-зиндзя, Дзебу вырос высоким рыжеволосым мужчиной с серыми глазами, с чертами, свойственными многим монгольским семьям, к его сожалению, отличавшими его от других жителей Страны Восходящего Солнца.

Зиндзя представляли собой суровый Орден, движимый высокими идеалами и искавший возможность расширить свое влияние на дела государства. Но монахов-зиндзя было немного, и они могли лишь служить наемниками то на одной, то на другой стороне в феодальных войнах, раздиравших Священные Острова.

После посвящения Дзебу в члены Ордена как полноправного шике, он был послан в Камакуру – город, расположенный в северо-восточной части острова Хонсю, – для охраны Танико, девушки из богатого рода Шима, – в пути ее следования вниз по дороге Токайдо к великому городу Хэйан Кё, столице империи, где она должна была выйти замуж за Хоригаву – наследника древнего аристократического рода. Во время своего длинного путешествия Дзебу убил воина, пытавшегося похитить Танико, и нашел себе настоящего друга в лице маленького плотника по имени Моко, которому он спас жизнь. Дзебу и Танико почувствовали сильную любовь друг к другу, но долг Танико по отношению к своим родителям и долг Дзебу перед Орденом заставили их забыть это чувство.

В течение многих веков Страна Восходящего Солнца жила в мире, управляемая императором и его судом, однако позже появилась новая сила – самураи – жестокие, хорошо обученные воины, служившие землевладельцам-военачальникам. Беспощадное соперничество между наиболее могущественными кланами самураев Муратомо и Такаши разделило страну на два непримиримых лагеря.

Когда Муратомо подняли мятеж в Хэйан Кё, зиндзя послали Дзебу под начало Домея, доблестного полководца клана Муратомо.

Предательское попустительство князя Хоригавы, мужа Танико, позволило ему заключить союз с Такаши, и он вынужден был убежать из столицы. Мятеж Домея был быстро подавлен рвущимся к власти главой клана Такаши – Согамори и его выдающимся сыном Кийоси. Домей и почти все его сыновья были уничтожены, за исключением двух младших детей – Хидейори и Юкио. Дзебу помог Хидейори убежать в Камакуру, где он был взят под опеку господином Бокуденом, отцом Танико. Юкио попал в руки Согамори. Блуждая по стране, продолжая быть верным делу Муратомо, Дзебу очутился в одном из загородных поместий Хоригавы. Разозленный князь выслал Танико в это поместье, так как она помогла спасти жизнь Хидейори и Юкио. Моко сопровождал Танико, являясь связующим звеном между ней и Дзебу. Любовники провели счастливую ночь в покоях Танико, а утром Дзебу едва спасся от Хоригавы и его стражи. Дзебу вновь вернулся в храм к своему приемному отцу Тайтаро, где настоятель открыл перед ним секреты зиндзя, показав Дерево Жизни и дав ему кристалл – Камень Жизни и Смерти – для постоянных медитаций. Но монгольский военачальник Аргун Багадур вновь стал преследовать Дзебу. Они встретились в храме, бились там, и Аргун почти одолел юношу, который избежал смерти лишь благодаря Тайтаро.

«До тех пор, пока Аргун сможет видеть на твоем лице всё, что ты задумал, он будет сильнее тебя», – предупредил Дзебу Тайтаро.

Через некоторое время Танико родила дочь. Зная, что это ребёнок Дзебу, Хоригава утопил девочку в водопаде, после чего он вернул обезумевшую от горя Танико в её семью. Женщина оставалась в затворничестве до тех пор, пока ее не посетил Кийоси, сын Согамори, который был очарован ее красотой. Любовь Кийоси вновь вернула Танико к жизни. У Танико и Кийоси родился сын Ацуи. По заданию зиндзя Дзебу спас Юкио – младшего из двух оставшихся в живых братьев Муратомо – из рук Согамори. Испытывая благоговейный трепет перед почти нечеловеческим мастерством Юкио в воинских искусствах, Дзебу поклялся охранять Юкио. Вместе с присоединившимся к ним Моко они проделали путь вверх и вниз по Священным Островам, избегая встреч с самураями Согамори. В конце концов Юкио понял, что его схватки с Такаши не могут привести к значительному успеху, поэтому он решил поискать счастья за морем, в Китае. Он призвал всех самураев, сохранивших преданность делу Муратомо, последовать его примеру. Они собирались предложить свои услуги китайскому императору, ведущему борьбу с монгольскими захватчиками.

Юкио и его небольшая армия готовились отплыть из бухты Хаката на Кюсю, самом южном острове страны. Но Согамори, решив покончить с Юкио раз и навсегда, послал против него флотилию под предводительством Кийоси. В сражении у бухты Хаката Кийоси прицелился в Юкио из лука, но Дзебу убил потомка рода Такаши, попав стрелой, пробившей панцирь, ему в грудь. После отплытия Муратомо в Китай Моко сообщил Дзебу, что Кийоси являлся любовником Танико и отцом ее сына. Понимая, что он ничего не мог предложить Танико, Дзебу горько сожалел, что убил Кийоси. Танико сразило известие о смерти Кийоси. Согамори, опечаленный гибелью Кийоси, относился к женщине с предубеждением и видел в своем внуке Ацуи существо, способное заменить ему Кийоси, любимого сына. Поэтому Согамори силой отнял у Танико мальчика. Жизнь потеряла для Танико всякий смысл, поэтому она не стала чинить препятствий Хоригаве, который на правах мужа заставил её сопровождать его в поездке с посольской миссией через океан, ко двору императора Китая.

Юкио, Дзебу и их воины уже сражались, защищая город Гуайлинь от нашествия многочисленного монгольского войска. Командовал монголами Аргун Багадур, видевший в осаде новую возможность убить Дзебу. Китайский премьер-министр вынашивал идею предать страну монголам и намеревался пожертвовать Гуайлинем и самураями. По этой причине он не присылал подкреплений осаждённому городу.

Используя Хоригаву как нейтральное лицо, он послал его на переговоры с Кублай-ханом, внуком великого Чингисхана. Лелея мысль об отмщении, Хоригава отдал Танико в руки ужасных монгольских варваров с целью превратить ее в куртизанку. Но судьба распорядилась по-другому. Танико привлекла внимание Кублай-хана – образованного человека с чувствительным сердцем, – который оставил ее в своем гареме.

Великий монгольский хан, старший брат Кублай-хана, внезапно умер во время проведения кампании в Китае. Следуя установившемуся закону, монгольские военачальники повсюду прекратили сражения и вернулись в родную степь для проведения выборов нового Великого Хана. Гуайлинь и самураи были спасены. Продажный министр китайского императорского двора послал армию для захвата Юкио и его дружины, но самураи исчезли из города с помощью губернатора Гуайлиня, который оказался членом китайской ветви Ордена зиндзя.

В стане монголов разразилась гражданская война между космополитом Кублай-ханом и его младшим братом, традиционалистом Ариком Букой за звание Великого Хана. Кублай-хан был поражен тем, как Танико понимает проблемы, связанные с государственными делами, и признался ей, что он надеется завершить дело, начатое его дедом Чингисханом, и соединить китайскую науку и монгольское воинское искусство для объединения всех наций под управлением монголов.

Настоятель Тайтаро, будучи в Китае по своим делам, посоветовал Юкио, Дзебу и их самураям предложить свои услуги Кублай-хану, так как у них нет больше причин служить Китаю. Во время заключительного сражения Кублай-хана и его младшего брата на краю пустыни Гоби самураи оказались лицом к лицу с армией, ведомой Аргуном Багадуром, поддерживающим Арика Буку. В разгар сражения Аргун переметнулся на сторону Кублай-хана, что предрешило исход битвы в пользу последнего. Затем армия Аргуна набросилась на самураев, пытаясь убить Дзебу. Монгольские военачальники остановили сражение и обратились к Кублай-хану с просьбой вынести решение. Новый Великий Хан постановил: поскольку Дзебу преданно служил хану, смертный приговор шике, вынесенный Чингисханом, будет отменен. Он сделал выговор Аргуну за вероломное нападение на самураев после битвы и спросил Дзебу, которого чуть не убили, чем он мог бы компенсировать то, что ему пришлось пережить. Дзебу попросил, чтобы хан отпустил Танико с ним. Так как Кублай был очень раздражен его просьбой, Дзебу решил, что они с Танико обречены. Но, к его удивлению, вскоре Великий Хан позволил им соединиться.

Все эти воспоминания вспыхнули в сознании Дзебу в то время, когда он сидел на дне джонки, плывущей вновь к Священным Островам. Юкио принял предложение Аргуна присоединиться к экспедиции, в которой Аргун поведет за собой войско из десяти тысяч всадников. Багадур заявил, что он прекратил попытки убить Дзебу, но считает, что был обесчещен Великим Ханом, поэтому он отправляется в поход в поисках новых войн. Юкио не мог отказаться от такого мощного подкрепления.

Сегодня первые корабли флотилии Юкио должны находиться на подходе к гористой северной оконечности великого острова Хонсю, далеко от районов, контролируемых Такаши. И, наблюдая за восходом солнца над береговой линией своей родной земли, Дзебу пытался медитировать, но его душу терзало будущее, открывающееся перед ним: гражданская война… вероятность того, что Аргун предаст их… угроза нации со стороны обширной монгольской империи, покорившей мир. Между Дзебу и Танико также пробежала черная кошка. Дзебу не смог признаться Танико, что именно его рука выпустила стрелу, убившую Кийоси и приведшую к тому, что у нее отняли сына и уничтожили счастье, которое она обрела с наследником рода Такаши.

Вскоре красный диск солнца выплыл над далекими снежными вершинами. Бриз донёс слабый звук буруна. Дзебу не ведал, что должно было случиться. Он лишь знал, что обратно дороги нет. Они снова дома. Вне зависимости от того, что их ждало в будущем – добро или зло, – выбор был сделан!

Часть первая.

Книга Юкио

Правительство всегда управляет в интересах правителей, за счет тех, кем правит. Мудрецы, видящие это, всегда задаются вопросом: «Почему тот, кто лучше всех может управлять, никогда не бывает достоин этого?»

«Из наставлений зиндзя»

Глава 1

На выступе скалы, над водной гладью, у подножия водопада расположился маленький домик. С берега к нему вела извилистая тропинка, проходящая по большим чёрным скалам. Единственные звуки, которые проникали туда, – грохот водопада и шум ветра в соснах. Маленький домик и место для его постройки были выбраны в целях создания полной изоляции от всего мира и проведения медитаций.

Он был построен несколько десятилетий назад предком нынешнего хозяина – Фудзивары Хидехиры. Хидехира рассказывал, что его предок, изгнанный из Хэйан Кё, почти умирал от тоски по столице, пока не построил этот дом для медитаций, в котором он обрел покой. Домик исправно чинили, и жили в нем представители новых поколений этих Северных Фудзивара.

Перед тем как войти в дом, Дзебу снял деревянные башмаки и поставил их на валун, покрытый мхом. Дорожка к дому, вымощенная булыжником, была мокрой и скользкой. Он подошел к дому, поднялся по влажным деревянным ступенькам и остановился на крыльце.

– Добрый день, Юкио!

– Заходи, Дзебу-сан!

Юкио сидел, скрестив ноги, у низкого столика. На нём было надето фиолетовое кимоно с узором, изображавшим жёлтую бабочку. Вид кимоно несколько удивил Дзебу: он привык видеть Юкио в китайском или монгольском одеянии. Перед Юкио лежали кисть, чернила и бумага. Когда Дзебу вошел и сел, он передал ему манускрипт.

– Ты первым читаешь его. Я намерен разослать его немедленно по всем провинциям!

Дзебу развернул манускрипт и стал читать, а Юкио в это время следил за выражением его лица. Рукопись представляла собой прокламацию, содержание которой было известно Дзебу. В конце документа Дзебу прочитал:


«Наиболее жестоким притеснениям со стороны Согамори и его клана подвергается известная фамилия Муратомо. Согамори ограбил и умертвил моего деда, моего отца Домея, всех моих братьев, а также множество других членов моей семьи. Я один – Муратомо, а не Юкио – выжил, чтобы отомстить им. Сейчас я имею право возглавить клан Муратомо и призываю всех родственников и союзников Муратомо от дальних провинций и до столицы объединиться под знаменем Белого Дракона!!!»


Юкио призывал всех, кто прочитал эти строки, восстать и напасть на членов клана Такаши. Он обещал, что все достойные дела будут отмечены и вознаграждены. В заключение Юкио писал:


«Мы клянемся спасти священную персону Его Императорского Величества из когтей Такаши. Клан Муратомо, который был всегда предан Его Высочеству Императору, разгонит тучи, закрывающие славу Его Императорского Величества, и будет увеличивать её до тех пор, пока она не засияет так же ярко, как солнце».


В круглых глазах Юкио читалось ожидание.

– Ну, что?

– Прекрасно написано, Юкио-сан! Особенно заключительное предложение.

– Спасибо, – поклонился Юкио, – я ничего не упустил?

Дзебу колебался. Последнее время Муратомо спрашивал у него совета, но затем поступал наоборот. Эти Муратомо – упрямые, своенравные люди! Отец Юкио, Домей, был таким же – отказывался слушать советы и с отменным благородством вел свою семью и самураев прямо к катастрофе. Возможно, дед Юкио, лишившийся головы, поддерживая потерпевшую поражение в борьбе за престол сторону, был тоже таким. Теперь Юкио привел монголов на Священные Острова вопреки совету Дзебу и его приёмного отца Тайтаро. Он настоял на том, чтобы монголы высадились на севере Осю, несмотря на полученный совет. Дзебу, Тайтаро и многие самураи были убеждены, что большинство воинов юга страны станут противодействовать монголам Юкио. Теперь еще и эта прокламация. Дзебу вздохнул про себя. Он ничего не может изменить, но всё же попытается.

– Рассылая копии этой декларации по всему государству, ты дашь возможность Согамори и Такаши узнать, что ты вернулся и собираешься сразиться с ними. Почему же не воспользоваться выгодами внезапности? Они превосходят нас численностью раз в двадцать!

Юкио улыбнулся. Дзебу подумал, что Муратомо еще не потерял самообладания, что часто случалось, когда совет Дзебу противоречил его желаниям.

– Мы не можем использовать внезапность. Потребовалось больше месяца, чтобы собрать здесь всех наших воинов. Агенты Согамори уже доложили ему о том, что мы здесь. Я получил урок, когда мы пробивались к выходу из залива Хаката. Как можно скрыть прибытие двадцати тысяч воинов, не будучи в состоянии удержать в секрете отплытие тысячи самураев? С тех пор как Такаши знает о нашем прибытии, всем, кто присоединится к нам, необходимо быть настороже. Ты и Тайтаро предупредили меня о том, что могут появиться и такие, которые будут считать меня захватчиком, так как я привёл с собой монголов. Эта прокламация успокоит их подозрения.

– Как?

– Она сразу даст понять, что я принадлежу этой стране и борюсь за правое дело. Я хочу, чтобы каждый считал меня преданным слугой императора, каковым я и являюсь.

Он взглянул на Дзебу с вызовом, будто бы ожидая, что тот с ним не согласится.

– Ты говоришь о спасении императора от Такаши. Когда мы уезжали отсюда, император был зятем Согамори. Что натолкнуло тебя на мысль, что он захочет быть спасенным? Вспомни, как твой отец пытался спасти императора Нидзё от Такаши и как его императорское высочество при первой возможности отплыл в Рокухару.

– Дело обстоит даже хуже, – ухмыльнувшись, сказал Юкио. – Фудзивара Хидехира сказал мне, что новый император приходится внуком Согамори. Когда я писал о спасении императора, то подразумевал спасение всей системы, а не человека, ну а в данном случае – мальчика.

Дзебу был поражен.

– Разве ты не веришь в священность персоны императора?

– А ты?

– Это не тот вопрос, на котором зиндзя останавливаются подробно. Я, естественно, считал, что ты и все самураи верят в божественность императора.



Юкио выглядел подавленным.

– Я много приобрел, путешествуя по Китаю, но и многого лишился. Я узнал, что каждая нация объявляет императора божественным или наместником Бога, в каждой нации есть действительно могущественные люди, которые решают, кому быть божественным правителем. Если я выиграю эту войну за свою фамилию, я должен буду сажать на трон императоров, как это делает Согамори.

Дзебу встал.

– Сейчас я должен определять, кому быть зиндзя или находиться около зиндзя.

– Значит, Тайтаро-сенсей дал тебе полномочия обучить некоторых из наших воинов искусству боя, которым владеют зиндзя?

– Да. Он сказал, что в наше время осталось так мало зиндзя, что не может быть возражений по поводу необходимости делиться их знаниями с другими.

– Но только с нашими воинами! Никаких монголов или других иностранцев!

– Я рад, что ты хоть в чем-то остерегаешься монголов.

– Конечно! – Юкио потянулся и вздохнул. – Ах, Дзебу-сан, как хорошо быть снова дома, правда? Радовать глаз живописными пейзажами вместо бесконечной безрадостной пустыни. Есть нашу прекрасную пищу и не отворачиваться, вдыхая противный запах мяса. Снова обнимать изящных женщин наших островов, а не неуклюжих, дурно пахнущих иностранок.

– У меня не часто появлялась такая возможность по отношению к иностранкам, – сказал Дзебу.

– Ты всегда и телом и душой принадлежал госпоже Танико. Это напоминает мне кое о чём.

Юкио горделиво усмехнулся.

– Я собираюсь жениться на госпоже Мирусу. Ты, Тайтаро-сенсей, госпожа Танико и Моко-сан приглашаетесь на празднество!

Дзебу взобрался на холм, находящийся между лагерем самураев и цитаделью господина Хидехиры. Юкио оказался прав. Какая это огромная радость – вернуться на острова! Здесь, около города Хирайдзуми, местность была холмистой и покрытой лесами. К югу виднелась гряда синих гор. Холмы и скалы, деревья и реки – всё это радовало глаз, измученный видами пустынных коричневых плоскогорий Северного Китая и монгольских степей.

Юкио собирался жениться. Это было неожиданно, но ему не стоило этого делать. Юкио всегда нравились женщины, окружавшие его, но он тосковал по женщинам родной страны. Дзебу радовался за друга, Однако кто была его избранница и каким образом Юкио нашёл ее столь быстро?

Если бы только он и Танико могли пожениться! Дзебу был бы счастлив, если Тайтаро согласился бы благословить их союз. Давным-давно его мать уговаривала сына жениться и обзавестись детьми, поэтому, где бы она ни была, её радость при известии об их союзе была бы безмерной.

Но жив еще Хоригава. Да и Кийоси? Он боялся, что для неё это важно.

Дзебу достиг вершины холма и оглядел раскинувшуюся внизу широкую долину. Лагерь армии Юкио занимал всю долину от края и до края. Шатры самураев, иностранных вспомогательных подразделений, на первый взгляд, были разбросаны беспорядочно. За ними правильными рядами выстроились серые юрты монголов. Дзебу мог различить несколько лошадей, пасшихся на лесистых склонах. К счастью, северная часть острова была мало освоена и давала корм тысячам лошадей. Когда войска двинутся к столице, там, где они пройдут, останется пустыня, и крестьяне понесут убытки.

Он сел на вершине холма спиной к лагерю, обратив свой взор на вершины гор вдали. Ученики подождут. Дзебу был одет в простое серое кимоно. Его пальцы неосознанным движением опустились в потайной карман кимоно, ставший таким родным за эти годы. Драгоценный камень сверкнул в лучах предутреннего солнца. Дзебу успокоился, отвел руку с камнем далеко от лица, сосредоточив на нем свой взгляд. Глаза шике осматривали выпуклости и изгибы Древа Жизни, выгравированного на кристаллической поверхности, пальцы медленно вращали камень. Сквозь толщину камня линии рисунка казались магическими и стройными. Дзебу слышал шум крыльев в небе над собой. Это был Белый Дракон Муратомо – животное, на котором он летал в своих видениях. Дзебу поднял глаза к небу, протянул руку вверх, чтобы коснуться дракона, который висел над ним. Дракон глядел на Дзебу большими карими глазами Юкио. Посмотрев с грустью на шике, животное взмыло вверх и исчезло в голубом небе. Дзебу ощутил ноющую боль потери. Перед его взглядом вновь появился Камень. Через некоторое время Дзебу убрал его в карман и, вздохнув, поднялся. Его дурное предчувствие об исходе экспедиции нашло свое подтверждение.

Шике стал спускаться с холма. Сегодня ему предстоит обучать подопечных тому, как можно убить человека с помощью тридцати четырёх предметов домашней утвари.

Глава 2

Танико и жена господина Хидехиры. В моменты передышки Танико становилась на колени в углу, за спиной жены Хидехиры, опустив глаза и делая вид, что не слушает разговор. Сначала Танико сказала Дзебу, что она обижена своей ролью смиренной и спрятанной от посторонних глаз женщины Священных Островов. Но сейчас это даёт ей возможность расслабиться. После ощущения неуверенности в Китае и Монголии очень приятно чувствовать, что делать в каждой ситуации. Комната, в которой они находились, была сделана из неотесанных бревен. Опоры, поддерживающие крышу, – грубо оструганы и раскрашены. Хидехира воображал, что его «дворец» успешно соперничал с дворцами Хэйан Кё, но для гостей разница была настолько очевидна, что невозможно даже провести сравнение.

– Я никогда не забывал её, – рассказывал Юкио господину Хидехире и Дзебу. – Когда я вернулся сюда через столько лет, то был удивлен, что она еще не замужем, хотя это была моя вина. У Мирусу много сестер, и ее отцу было весьма трудно найти девушке мужа после того, как она родила ребенка от бродяги.

– Стыдно, стыдно, – произнес старый Хидехира, шутливо грозя пальцем Юкио. Его макушка совсем лишилась растительности. Длинные волосы спускались с висков, сливаясь с роскошной седой бородой и усами, покрывали всю верхнюю часть груди подобно реке, в которую впадают ручьи. Хидехира обожал деликатесы и тщательно следил за чистотой своей бороды. Ему исполнилось восемьдесят девять лет.

Хидехира был военачальником в десятом поколении и принадлежал клану, известному как Северные Фудзивара, поселившемуся здесь, в Осю, сотни лет назад после поражения от другой ветви Фудзивара, взявшей верх в столице. Подобно Муратомо и Такаши, Северные Фудзивара стали самураями-помещиками. Они в течение многих поколений находились в союзе с Муратомо, принимали участие в совместных экспедициях против варваров – волосатых айну, которые занимали северную часть Осю. Однажды Фудзивара Хидехира дал приказ Юкио, и именно в цитадели старика молодой Муратомо принял решение плыть в Китай.

– Знаю, – произнес Дзебу, – ты женишься на девушке, отец которой владеет искусством ведения войны, описанным в трактате Сун Цзы.

– Совершенно верно, – ответил Юкио. Он пересказал Хидехире историю о том, как проводил ночи, то читая классические произведения об искусстве ведения войны, то любуясь красотой Мирусу.

– Ах, такова энергия молодости, – рассмеялся Хидехира, поднося палочки с креветкой ко рту, – половину ночи предаваться любви, а вторую половину, до рассвета, отдавать учёбе.

– Ты вновь начал поиски девушки, как только вернулся сюда? – спросил Дзебу. – А я думал, что ты интересуешься только чтением книг!

– Нет, конечно, – ответил Юкио. – Это нежное, бледное создание, изящное, как лунный свет. Она совсем не изменилась с тех пор, как судьба разделила нас.

– Ее отец ведь был сторонником Такаши! – воскликнул Дзебу. – Неужели он не возражает?

– По-моему, из-за лицемерия Такаши он потерял часть своих земель в провинции Оти. Теперь он яростно ненавидит их. Конечно, он чувствует, что зять, командующий войском в двенадцать тысяч воинов, может иметь многообещающее будущее.

– Многому ли ты научился, читая китайские книги по искусству ведения войны? – спросил Хидехира.

Улыбнувшись, Юкио кивнул головой. «Плохо, что каждый раз, когда он улыбается, у него выпирают зубы, а он улыбается так часто, – подумала Танико. – Если бы не выпирающие зубы и глаза навыкате, его можно было бы считать привлекательным мужчиной. Тем не менее его невеста приобретет очаровательного жениха, почти столь же очаровательного, как Дзебу».

– Я понял, что хитрость – это ключ к победе в войне, – сказал Юкио. – Я убедился в действенности этого принципа, участвуя в походах монголов.

– Этот способ ведения войны не для самураев, – Хидехира пренебрежительно махнул рукой.

– Знаю, – омрачился Юкио, – я считаю, что выйду победителем из сражения с любой армией самураев, посланной против меня.

– Мне не нравятся твои монголы, – сказал Хидехира, недовольно оглядывая стол с приготовленной пищей.

Танико подумала, что это было мнение многих жителей Страны Восходящего Солнца, начиная с высокопоставленных чиновников и кончая людьми низшего сословия. Однако Хидехира помогал монголам во многом: разрешил им разбить лагерь около своей провинциальной столицы Хирайдзуми, продал им провизию, готовил собственный отряд для усиления армии Юкио.

– Наш народ не любит иностранцев, – рассмеялся Юкио, – но у них мы многому научились. Их искусство воевать позволило им занять такие обширные территории, господин Хидехира, вы можете не поверить, что такое количество их существует на земле. Для того чтобы пересечь пространство, на котором правит Кублай-хан, из одного конца в другой, большинству путешественников требуется год. Конечно, у него есть наездники-почтальоны, которые могут преодолеть это расстояние за двадцать дней.

– Кублай-хан, – произнес Хидехира, – абсурдное имя! А что такое почтальоны?

Юкио взглянул на Дзебу, поднял брови, пожал плечами.

– Курьеры. Они ездят на самых быстрых лошадях, все путешественники обязаны освобождать им дорогу. Почтальоны скачут от одного поста до другого, где меняют лошадей, И так продолжается день и ночь. Такое быстрое отправление и получение сообщений дает возможность Кублай-хану управлять единой империей.

– Я рад, что у нас здесь нет таких вещей, – сказал Хидехира. – Северные Фудзивара никогда бы не обладали такой степенью независимости, если бы сообщения могли передаваться со скоростью света.

– Ваша изоляция – благо для вас, но мне она создает лишь трудности, – отозвался Юкио. – Я нуждаюсь в получении огромного количества информации, прежде чем моя армия сможет двинуться в путь.

– Всё, что тебе надо знать, – это то, что каждый человек ненавидит Согамори, – сказал Хидехира. – Он приказывает всё, что считает нужным. Ни законы, ни официальные лица не смеют ему возразить. Даже мой кузен, гордость рода, – Фудзивара Хэйан Кё, должен целовать подошвы его сандалий. Вот уже год, как внук Согамори, Антоку, царствует на троне.

Танико вспомнила беседу, которую она вела с Кийоси давно, когда Согамори собирался выдать свою дочь за одного из принцев Такакура. У Такакуры был старший брат, чьи претензии на трон должны были быть отклонены, если зять Согамори, а позднее его внук, становился императором.

Обуреваемая любопытством, она выпалила:

– Что сделал принц Мочихито, когда Антоку стал императором?

Хидехира так резко повернулся, что его волосы и борода взлетели вверх, и уставился на Танико. Краешком глаза Танико увидела жену Хидехиры, которая воззрилась на неё в ужасе.

– Разве женщина что-то сказала? – удивлённо спросил Хидехира.

– Госпожа Танико не хотела показать себя невоспитанной, мой господин, – вмешался Дзебу. – Она недавно вернулась, после того как провела много лет при дворе Великого Хана монголов. При дворе Великого Хана женщины часто принимают участие в обсуждениях наравне с мужчинами.

– Варвары! – покачал головой Хидехира. «Напыщенный старый дурак», – фыркнув, подумала Танико.

– А что стало с принцем Мочихито? – быстро спросил Дзебу.

– Сначала его трон занял младший брат, а затем его вновь обошёл племянник.

– Разве он не протестовал?

– Ходят слухи, что принц в бешенстве, – ответил Хидехира, – но публично он не делал никаких заявлений. В наше время так поступают все. Внешне все подчиняются Согамори и его родственникам, а внутри – ненавидят правление Такаши.

– Вот на что я и рассчитываю! – воскликнул Юкио. – После того как моя прокламация разойдётся по всей стране, вспыхнет восстание.

– Империя созрела для этого, – сказал Хидехира. – Каждой провинцией управляет губернатор, назначенный Согамори, который вводит высокие налоги и сажает в тюрьму каждого, кто не в состоянии заплатить их. Землевладельцы отдают всё, что получают с поместий, оставляя крестьян без средств к существованию. Каждое должностное лицо, назначенное Такаши, злоупотребляет своей властью. Говорят, Согамори однажды заявил, что каждый, кто не входит в клан Такаши, не является человеком. Более соответствовало бы истине высказывание, что каждый мужчина клана Такаши – тиран, убийца и вор. Люди устали от всего, что творится. Никто не остаётся в стороне. Северные Фудзивара всегда ненавидели Такаши. Теперь все ненавидят их! Мой сын Ерубуцу скоро вернется из торговой поездки в Майдзуру, находящийся недалеко от столицы. Мы узнаем от него много новостей.

– Будем надеяться, что армия Такаши не придет сюда по его следам, – заметил Дзебу.

– Такаши не в состоянии двигаться так быстро, – отозвался Юкио. – Но я был бы рад их прибытию. Если бы они пришли сюда, я бы показал вам искусство ведения войны, господин Хидехира. Оставшиеся в живых воины Такаши бежали бы без оглядки!

– Хидехира воображает себя великим господином, потому что владеет крепостью, расположенной на холме, где никто не беспокоит его, – сказала Танико. – На самом деле это отсталый и невежественный человек.

Они лежали в домике для гостей крепости Фудзивара. Её руки покоились на крепких мускулах груди Дзебу.

– У него не было никакого желания отвечать на простой вопрос, потому что его задала женщина.

– Ты хотела бы вновь оказаться среди монголов? В темноте Дзебу невозможно было отличить от мужчины, который обнимал её много лет назад на холме Хигаши. Его тело было таким же крепким и гибким, а голос – ровным и спокойным, скрывающим мощь. В курс обучения зиндзя входило изучение такого большого количества любовных поз, что, как ей казалось, они не применяли одну и ту же позу дважды со времени воссоединения их союза у Хан-Балига.

– Я бы предпочла, чтобы мой народ сделал одно-два существенных изменения в своих традициях, – ответила Танико. – Я провела слишком много лет своей жизни, подавая блюда и не принимая участия в беседах мужчин, хотя мои мысли были гораздо интереснее, чем у беседовавших мудрецов.

– Вот почему мужчины не позволяют тебе говорить! – рассмеялся Дзебу. – Они боятся, что ты посрамишь их! Вполне вероятно, что я – единственный мужчина, который знает всю мощь твоего ума…

– Танико, скоро мы отправимся в поход, – сказал он уже серьёзным голосом. – Мы должны найти безопасное место, где бы ты могла ожидать нашего возвращения. Возможно, ты могла бы остаться здесь, в Хирайдзуми.

– Мне кажется, что стоило бы поехать к моему дяде Риуичи, в Хэйан Кё. Он – единственный старик в нашей семье, который мне нравится. Я винила его в том, что он позволил Согамори отобрать у меня Ацуи и не защитил меня от Хоригавы. Но это было ему неподвластно. В тот момент, когда жестокая стрела поразила Кийоси, моя судьба была решена.

– Если бы Кийоси не погиб, то мы не были бы сейчас вместе, – раздался в темноте спокойный голос Дзебу, в котором Танико могла уловить нотки тревоги.

– Я знаю, – сказала она. – Но мир, в котором жил и умер Кийоси, в котором родился Ацуи, отличается от того, в котором мы с тобой живём. По-твоему, я должна быть благодарна человеку, убившему Кийоси? Но я ничего не могу к нему чувствовать, кроме ненависти!

Дзебу промолчал. Танико дотронулась до его щеки – она была холодной, твердой и гладкой, как маска из нефрита. Дзебу подумал, что он счастлив благодаря смерти хорошего человека, и ему стало стыдно, хотя в этом не было его вины.

– Ты не можешь ехать в столицу, – произнёс он наконец. – Что ты будешь делать, оказавшись в гуще сражений?

– У меня нет другого выхода, – вздохнула Танико. – Если я смогу найти возможность добраться до Камакуры, то хотела бы вернуться туда, где ты встретил меня, – к себе домой.

Глава 3

Фудзивара Ерубуцу, сын и наследник Хидехиры, прибыл в Хирайдзуми в конце Третьего месяца, после того как солнце высушило грязь весенней оттепели. Над дорогой, по которой двигались Ерубуцу и тридцать самураев, сопровождающих караван с гончарными изделиями и шёлком из южных провинций, висело облако пыли.

Через несколько часов после прибытия Ерубуцу Хидехира послал за Юкио, приглашая его прийти в большой зал крепости. Юкио вместе с Дзебу прошли через сады, расположенные между домом для гостей и главной башней.

Атмосфера была другой. Самураи, накануне настроенные дружелюбно, теперь хмуро здоровались или предпочитали вообще не замечать их. Большинство воинов было одето в доспехи.



К тому времени как они пришли в большой зал, Дзебу был насторожен, подобно животному, на которого ведется охота. Хидехира сидел на возвышении, одетый в узкое черное кимоно с выступающими вверх плечами. Слева и справа от него расположились советники, одетые так же, как и он. У всех было по два самурайских меча: длинный и короткий, рукояти которых были спрятаны под кимоно. Все сидели с каменными лицами, за исключением Хидехиры, на лице которого блуждала неприятная улыбка, как будто он хотел рассеять напряжённую атмосферу.

Хидехира представил Юкио и Дзебу своего старшего сына. Ему исполнилось семьдесят лет. Волосы Ерубуцу совсем поседели, а голова стала настолько круглая, что была похожа на металлический шар китайской хуа пао. На первый взгляд, широкий рот его казался безгубым, а вместо глаз виднелись прорези.

Слуги принесли саке. Череда вежливых вопросов и ответов, касающихся поездки Ерубуцу в южные провинции и путешествия Юкио в Китай, как показалось Дзебу, заняла все утро.

В заключение Ерубуцу сказал:

– Хорошо, что я добрался лишь до Майдзуры, а не до столицы, господин Юкио. В противном случае ваша прокламация создала бы мне огромные трудности. Я едва успел выехать из провинции Танго с купленным товаром, как в Майдзуру прибыл отряд самураев Такаши с ордером на мой арест.

– Я сожалею, что моя деятельность принесла вам неприятности, господин Ерубуцу, – сказал Юкио, низко поклонившись. – Моя оплошность непростительна.

– Ерунда! – запальчиво возразил Хидехира. – Я знал, что Ерубуцу подвергался опасности, будучи невдалеке от столицы, когда ты написал прокламацию. Я сказал себе, что если он не сможет сам себя вызволить из беды, то это не мой сын!

– Я высоко ценю твою веру в меня, отец, – холодно заметил Ерубуцу, – но теперь ты мог лишиться сына. Конечно, когда господин Юкио здесь, ты мог бы обходиться и без сына…

– Отец господина Юкио, Домей, был мой брат, – сурово произнес старик. – Его сын – мой сын! Ты не имеешь права обижаться на это!

Юкио быстро прервал ссору отца и сына:

– Господин Ерубуцу, я с удовольствием узнал, какой отклик имела моя прокламация в южных провинциях.

Ерубуцу бросил долгий враждебный взгляд на Юкио.

– У меня было мало времени, чтобы узнать о её воздействии на других, но её воздействие на меня заставило бежать, чтобы спасти жизнь. Хотя вы можете быть уверены, что теперь, когда Такаши знает, что вы в Осю, сюда придет огромная армия. Ждать осталось недолго.

– Пусть приходят, – жёстко сказал Хидехира, его белая борода задрожала.

– Благородство и преданность моего отца старым друзьям стали легендарными в Осю, – сказал Ерубуцу. – Так как многие из наших предков были товарищами по оружию, то он проявил гостеприимство и по отношению к вам. Пожалуйста, простите меня, господин Юкио.

Глаза Ерубуцу выражали враждебность.

– Боюсь, вы злоупотребляете великодушием моего отца, я уверен, непреднамеренно.

Менее сдержанный человек был бы непременно спровоцирован и обнажил свой меч. Но Юкио холодно ответил:

– Если бы я считал, что так оно и есть, господин Ерубуцу, я бы убил себя.

Хорошо зная Юкио, Дзебу понял, что это была угроза. Если бы Юкио пришлось совершить харакири из-за несправедливых обвинений Ерубуцу, то последний был бы обесчещен.

– Конечно, данный случай не требует принятия столь серьёзных мер, – сказал Ерубуцу, беспокойно откидываясь на подушку.

«Он был бы рад отрубить мне голову и сам сделал бы это», – подумал Юкио.

– Я просто имел в виду, что, укрывшись у моего отца и написав прокламацию, призывающую к восстанию против Согамори, вы подвергли нас смертельной опасности.

– Согамори всегда был моим врагом! – с раздражением сказал Хидехира.

– Я заверяю вас, господин Ерубуцу, что войска, которым я командую, более чем достаточно, чтобы защитить вашу независимость от Такаши.

– Мы не нуждаемся в вашей защите! – резко сказал Ерубуцу. Маска вежливости исчезла с его лица. Гнев придал его круглой голове оранжевую окраску. Что так беспокоило его? Должно быть, у него были собственные планы, а деятельность Юкио мешала ему.

– Я полагаю, что под словом «войско» вы подразумеваете толпу варваров, расположившуюся на нашей земле. Сожалею, что пришлось сказать это, господин Юкио, но я возмущен тем, что обладатель такого прославленного имени, как ваше, привел иностранцев для захвата нашей страны. Даже Согамори не привел бы иностранные войска для борьбы с соплеменниками!

«Как раз то, о чём я и Тайтаро предупреждали Юкио, – подумал Дзебу. – Монголам никогда не поверят».

Юкио продолжал улыбаться, как будто не его обвинили в измене государству.

– На заре империи властители приглашали в нашу страну корейских ремесленников и буддистских миссионеров. Прославленный основатель вашей фамилии великий министр Фудзивара-но Каматари ввёл законы китайской империи на Священных Островах и пригласил китайских учёных преподавать и исполнять эти законы. Это не считалось захватом. Мы просто использовали достижения иностранных держав для процветания Страны Восходящего Солнца. Монголы – не ремесленники, миссионеры или учёные. Но один из видов искусств они усвоили лучше, чем любой другой народ в мире, – искусство ведения войны.

– Если великие господа позволят молвить слово смиренному монаху, то я скажу, что Согамори пригласил по меньшей мере одного монгола для борьбы против нашего народа. Много лет назад монгольский военачальник Аргун Багадур служил офицером у Согамори, – отозвался Дзебу.

– Сначала он сражался на стороне Согамори, – сказал Ерубуцу, – теперь – на вашей стороне. Посмотрите, как мало преданности у этих варваров!

Юкио пожал плечами и сказал:

– Прошлое осталось в прошлом, а настоящее – в настоящем.

Это был лозунг, которым самураи оправдывали переход на сторону противника во время войны. Ерубуцу изменил тактику:

– Я слышал, что эти монголы завоевали половину света. Прошу прощения, что задаю вам вопрос, господин Юкио, но не безрассудно ли привести десять тысяч монголов сюда?

«Что-то необходимо сказать, чтобы не показаться невежливым, в соответствии с традициями Страны Восходящего Солнца, – подумал Дзебу, – ведь Юкио и Ерубуцу ведут беседу. Будь на их месте два монгольских военачальника, они бы начали грубо оскорблять друг друга и хватать за горло».

– Я вижу, вы неплохо осведомлены о численности наших войск, господин Ерубуцу, – сказал Юкио, посмеиваясь. – Воины Страны Восходящего Солнца превосходят монголов по численности в сто раз. Но монголы – мастера стратегии и тактики, поэтому я уверен, что мы можем научиться у них этому. Они постоянно будут находиться в нашем распоряжении.

– Я думаю, мой отец не представляет, какое количество войск вы могли бы разместить на нашей земле, если бы он разрешил, – сказал Ерубуцу. – Эти дикари берут все, что хотят, бесплатно. Они пасут своих лошадей везде, где хотят. Несколько наших крестьян были ранены в стычках с варварами.

– Как я уже говорил вашему досточтимому отцу, мы оплатим все расходы, – поклонился Юкио. – У нас есть золото, серебро, медь и большое количество товаров.

– Крестьяне, лишившиеся урожая риса, не будут есть медь, – проворчал Ерубуцу.

– Хватит, Ерубуцу! – вспыхнул Хидехира. – Я еще не собираюсь умирать и пока еще являюсь главой клана.

Он выпрямил спину, и его сын и слуги семьи разом поклонились ему.

– Я прекрасно знал, что господин Юкио собирается держать в наших владениях большую армию, – продолжал Хидехира. – Я горжусь тем, что борьба за освобождение Священных Островов от Такаши началась здесь, в Хирайдзуми, в Осю. Ерубуцу, ты, по-моему, забыл, сколько вреда принес нам Такаши. А что касается монголов, то какая разница, откуда они пришли! Только дурак не примет во внимание десять тысяч хорошо вооружённых, опытных воинов. Я бы воспользовался услугами даже волосатых айну в борьбе против Такаши, если бы от них была польза. Господин Юкио уже великодушно оплатил нам расходы по содержанию войска. Твои жалобы абсолютно беспочвенны, Ерубуцу. Если ты не нажил ума в этом возрасте, то у тебя его уже не будет.

Тяжело дыша, Хидехира снова сел и взглянул на своего седовласого сына.

«Лишь в одном случае не нужно быть вежливым – когда бранишь сына», – подумал Дзебу.

Морщинистое лицо Хидехиры было таким же красным, как и у Ерубуцу.

– Я прошу прощения, досточтимый отец, – пробормотал Ерубуцу, – я лишь пытался защитить наш клан.

– Вбивая клин между нами и нашими давними союзниками?

– Я не знаю, имеет ли право господин Юкио принадлежать к этому союзу? Его требование, касающееся главенства рода Муратомо, – лживо.

– Кто сказал, что мое требование бесчестно? – Юкио наклонился вперед, готовый к прыжку.

– Ваш брат Хидейори – глава клана Муратомо, мой господин, – сказал Ерубуцу с торжествующей улыбкой, – Я сомневаюсь, что он приветствует вашу попытку узурпировать его власть.

Юкио посмотрел на Дзебу.

– Я думал, Хидейори умер. Мы слышали, что Согамори казнил его! – Он повернулся к Ерубуцу, неожиданно расплывшись в улыбке: – Это великолепная новость!

– Я не думаю, что ваш брат посчитает призыв к мятежу и передачу вам главенства в клане столь великолепным, – недовольно отметил Ерубуцу. – Кроме того, клан Шима продолжает держать его в Камакуре заложником Такаши.

Юкио повернулся к Дзебу:

– Мы сейчас же должны послать известие Хидейори!

– Вы должны еще кое-что сделать сейчас же, – зло проговорил Ерубуцу. – Мы хотим, чтобы вы отвели свою армию насколько возможно дальше от Хирайдзуми до того, как войска, посланные против вас Согамори, прибудут сюда. В течение двухсот лет земля Осю является фактически нашим королевством. Я не позволю, чтобы оно было уничтожено войной, которую начинали не мы!

Юкио поднял руку успокаивающим жестом:

– Воины, которых я привел, особенно монголы, не имеют опыта сражений в гористой местности. Я бы предпочел встретиться с Такаши где-нибудь к югу отсюда.

Он встал.

– Извините меня, господин Хидехира, господин Ерубуцу.

Юкио поклонился. Дзебу встал и поклонился вместе с ним. Ерубуцу поднял вверх палец:

– До того как вы уйдете, я просмотрю все расчёты, которые ведутся моими слугами. Вы заплатите нам полностью за весь провиант и снаряжение, взятое у наших людей. Я определю сумму, которую вы нам должны. Я был в провинции и знаю существующие цены лучше, чем вы.

– Я уверен, что ваше решение будет справедливым, – вновь поклонился Юкио.

Уставившись в пол, старый Хидехира бормотал:

– Очевидно, век великодушных самураев ушел в небытие.

Глава 4

На окраине Хирайдзуми стоял храм Тюсондзи – гордость Северных Фудзивара. Ансамбль из сорока строений был так же богато украшен, как и любой из больших храмов Хэйан Кё. Предметом его гордости были две знаменитые статуи Будды и многочисленные произведения искусства. Самое красивое здание храма – Кондзикидо – было покрыто чёрным лаком и золотыми пластинами.

Танико и Дзебу сидели на подстилке из сосновых иголок на лесистом холме, обозревая Тюсондзи. Дзебу был полон дурных предчувствий и напряжен сильнее, чем во время сражения. Он решил, что должен рассказать Танико тайну, которая стеной стояла меж ними, в тот же день.

– Юкио хочет, чтобы я поехал в Камакуру повидать его брата Хидейори, – начал Дзебу. – Если будет нужно, я вытащу его из рук твоего отца. Я должен передать ему известие о том, что Юкио претендовал на роль главы клана, ошибочно полагая, что Хидейори мёртв.

Танико наклонила голову:

– Это я подвела Юкио! Если между братьями ляжет вражда, то я буду отвечать.

– Ты рассказала нам то, что знала, – покачал головой Дзебу. – Я предупреждал его, чтобы он не поступал необдуманно, рассылая эту прокламацию.

Танико улыбнулась ему. В это утро её красота была такой же ослепительной, как и блеск золотого храма внизу. С тех пор как они вернулись в Страну Восходящего Солнца, красота Танико приобрела особую прелесть. Она была подобна растению, которое слишком долго находилось в комнате и завяло, но после того, как его вынесли наружу, принялось расти с новой силой.

– Я надеялась, что везде ты будешь со мной, – сказала Танико.

– Нам придется ехать быстро. Опоздание на день может обернуться смертью для Хидейори. Ты должна быть готова сегодня в полдень.

Дзебу забеспокоился, не чувствует ли она напряженность в его голосе, который он старался сделать спокойным. Он сейчас должен рассказать ей… С каждым днем увеличивается вероятность того, что вмешавшиеся обстоятельства не позволят ему сказать ей, что это он убил Кийоси.

Сейчас, когда Дзебу уже обдумывал начало разговора, страх почти парализовал его. Он вспомнил, что, являясь зиндзя, он должен просто высказаться и предоставить обстоятельствам разобраться, что к чему. Какова бы ни была ее реакция – это будет то, чего он добивался, а следовательно – правильная реакция.

– Я буду готова, когда ты скажешь, – сказала Танико, слегка улыбнувшись. – Монголы научили меня быстрой езде. Они считают, что госпожа, имеющая чувство собственного достоинства, должна ехать по суше. Мы можем до Сэндай ехать верхом, а там наймем лодку, чтобы добраться до побережья в Камакуре. Это сбережёт нам уйму времени.

– Как ты думаешь, что твой отец сделает с Хидейори?

Она нахмурилась.

– Это будет зависеть от разных обстоятельств. Я знаю, что после того, как Кийоси был убит, Согамори приказал моему отцу прислать ему голову Хидейори. По некоторым причинам отец отказался повиноваться. Хидейори жизнью обязан моему отцу.

При упоминании имени Кийоси Дзебу внутренне содрогнулся. Танико посмотрела на него с любопытством: она была настороже.

– Дзебу-сан, ты привел меня в это прекрасное место не для того, чтобы сообщить мне, что ты собираешься взять меня в Камакуру.

– Ты права, я должен кое-что тебе сказать. Я предпочёл бы это забыть, возможно, мы оба могли бы это забыть, но вечно скрывать это невозможно.

Как сказать ей? Он лихорадочно подыскивал слова, которые не нанесли бы ей столь сильный удар. Наконец он сдался. Сказать по-простому и наиболее понятно, как это сделал бы зиндзя!

– Танико, это я убил Кийоси!

Он почувствовал облегчение от того, что наконец произнес то, чего не мог сказать так долго. Но выражение её лица повергло Дзебу в отчаяние. Это был недоверчивый взгляд, который он видел сотни раз на лицах убитых им воинов. Он хотел устремиться к ней и рассказать обо всем, что случилось в тот день в водах залива Хаката, но сдержался. Сначала он должен выяснить, о чём Танико хотела бы узнать. Но она просто переспросила:

– Что ты сказал?

– Я убил Кийоси, – повторил Дзебу. Ему пришлось объяснить подробнее: – В бухте Хаката мы вели морское сражение. Он уже собирался убить Юкио. Я выстрелил стрелой с бронированным наконечником. Он мгновенно умер и упал за борт. Я не знал, кто он, но Моко сказал мне. Юкио сначала рассердился на меня. Он отдал приказ ни в коем случае не стрелять в самураев. Но я объяснил ему, что человек, которого я застрелил, собирался убить его. Всё произошло так быстро! Ты знаешь, как всё это случается во время сражения. Сейчас – человек жив, а через мгновение – он уже мёртв. Нет, ты не знаешь, ты никогда не принимала участия в битве…

Он умолк. Этого как раз Дзебу и не хотел делать. Он собирался помочь ей, но лишь оправдывал себя. Дзебу ждал, что она скажет. Взгляд Танико менялся, выражая то потрясение, то боль. «Как у раненого человека», – подумал он.

Затем она произнесла совершенно спокойным голосом:

– Я видела убитых людей, Дзебу. Однажды я совершила убийство.

Он ждал продолжения. Её светящиеся глаза встретились с его взглядом, рот Танико был приоткрыт. Через мгновение она воскликнула:

– О, Дзебу-сан! Бедный Дзебу!

Теперь шике был поражен:

– Ты жалеешь меня?

– Ты живешь с этой мыслью с тех пор, как это случилось, особенно с начала нашей совместной жизни. Эта мысль не давала тебе покоя, и ты страдал от неё в одиночестве!

Танико положила руку ему на ладонь. Её рука была холодная и сухая. Она посмотрела на большую коричневую ладонь Дзебу и убрала свою руку.

– Благословенный Амида Будда! Благословенный Амида Будда!

На лице Танико появилось замешательство.

– Я привыкла к смерти Кийоси. Я даже смирилась с потерей сына. Но не знаю, смогу ли я перенести известие о том, что это ты убил Кийоси. Сейчас я посмотрела на твою руку и подумала, что эта рука выпустила смертельную стрелу. Я не могу больше касаться тебя. Помоги мне, Амида Будда!

Дзебу понимал, что она не ему говорит, а разговаривает сама с собой. В тот момент, когда она заговорила о своей жалости к нему, он подумал, что она пытается понять его. Но сейчас, видя наворачивающиеся на глаза Танико слезы, Дзебу понял, что это будет не так просто. Он часто ловил себя на мысли, что когда испытывал сильный страх, боясь, что что-либо произойдёт, то этого не происходило, поэтому ему иногда казалось, что если он преднамеренно станет бояться какого-либо происшествия, то оно не произойдет. Несмотря на это, однажды то, чего опасался Дзебу, случилось, и это были самые черные дни его жизни. Подобное может произойти и сейчас. Его пальцы устремились к груди и ощутили выпуклость Камня под кимоно. Камень, однако, не придал ему уверенности. Он был твёрдый и холодный.

Танико деликатно поднесла указательный палец к глазам, сбросив с ресниц слезинки. Она повернулась и посмотрела на Дзебу. Её глаза были темными и бездонными.

– Расскажи мне подробно, что произошло. Я прослушала тебя в первый раз.

Тихо и осторожно Дзебу рассказал ей, начав с появления кораблей Такаши в устье залива Хаката и закончив свой рассказ тем, как, прорвав линию судов Такаши, их корабль взял курс на Китай.

– Все эти годы я ненавидела человека, убившего Кийоси, – проговорила Танико изумлённо, – даже не подозревая, что это можешь быть ты. Невероятно, что моя карма могла принести мне столько боли…

– Танико, не нужно боли!

Она отошла от него. Дзебу охватил страх, как будто он держал её на краю обрыва и его хватка ослабла.

– Не нужно боли? – переспросила она с удивлением. – Дзебу, я не выбираю, быть ей или нет. Она приходит сама. Мне кажется, вся моя жизнь была наполнена болью, за исключением двух отрезков. Первый – это год с Кийоси, а второй – это последние несколько месяцев с тобой. Ты прервал оба эти отрезка.

Дзебу закрыл глаза. Её слова выбили почву у него из-под ног. Ему захотелось вскочить и бежать от нее вниз, к золотому храму. Он бы бросился на пол и лежал в прохладном месте, пока не умер. Теперь он тосковал по смерти, подобно самураям. Воткнуть кинжал в живот и выпустить кишки – несравнимо с этой болью в сердце.

– Будда сказал, что жизнь – это страдание, – прошептала Танико.

Дзебу попытался крепче сжать запястье руки, удерживая тело от падения в пропасть.

– Будда сказал, что страданиям может прийти конец. Что отравленную стрелу можно вытащить из раны, и рана затянется.

– Да, он сказал, что лекарство от страданий – убить мечту, – глаза Танико высохли.

– Мечту о прошлом, которую нельзя вернуть…

– Все мечты, – спокойно сказала Танико. – Всегда, когда я буду желать тебя, я буду причинять себе боль, зная, что буду мечтать о человеке, убившем Кийоси.

– Ты можешь также убить и меня, – воскликнул Дзебу, – если собираешься убить свои мечты обо мне! Существует ли для зиндзя разница между жизнью и смертью? – Думая о харакири самураев, Дзебу добавил: – Сейчас для меня смерть предпочтительнее жизни. Если это принесет тебе успокоение, я дам тебе свой меч, и ты можешь вонзить его в меня.

Взгляд её глаз стал ненавидящим.

– Для зиндзя и для самурая жизнь и смерть одинаковы: жизнь – ничто, смерть – всё. Так просто! Просто для них, но не для тех, кто остался на этом свете.

– Извини меня, это была глупость.

– Нет, типичная картина. Не глупость, а характерное явление для вас, зиндзя, для всех воинов. Даже для Кийоси. Он не был умнее тебя.

– Я знаю, что Кийоси был человеком, заслуживающим восхищения.

– И ты убил его! – её взгляд был полон ненависти.

Дзебу начинал злиться. Если она не в состоянии понять, как мужчины, уважающие друг друга, могут сражаться и убивать друг друга, она не сможет разобраться и в данном случае. Она не имеет права ненавидеть его!

– Танико, во время битвы ты не можешь выбирать свою жертву. Ты пытаешься убить всех противников. Все они пытаются убить тебя. Я не хотел убивать Кийоси. Я даже не знал, что человек, в которого я стреляю, – Кийоси. Всё, что я хотел, – не позволить ему убить Юкио. У меня не было выбора, мной управлял рок.

– Я поняла. Это не ты убил Кийоси, это был твой бог, рок.

– Рок – это не бог. Танико, ничто не вернёт больше Кийоси. Прошло уже восемь лет с тех пор, как у тебя отняли сына, Ацуи, этого уже не изменить. Да, моя рука выпустила стрелу, но ты должна знать, если хорошо изучила меня, что я не питаю ненависти к Кийоси. Если бы я представлял, что он для тебя значит, я бы поразмыслил, стрелять мне или нет. Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, но никогда не мог сделать тебя счастливой.

В его мозгу смутно всплыло видение ослепительного Кондзикидо. Он услышал голоса чёрных дроздов в гуще криптомерий, возвышавшихся над ними. Крик птиц был похож на боевой клич самураев, возвещающий о том, к какому роду они принадлежат.

– Последний раз я плакал в тот день, когда Тайтаро-сенсей рассказал, как была убита моя мать, – заговорил Дзебу.

Лицо Танико превратилось в маску – напудренную, раскрашенную маску достойной госпожи Страны Восходящего Солнца. По нему невозможно было ничего определить. Танико молчала.

– Если бы я мог вернуть его к жизни, я бы знал, что это означает потерять тебя, – продолжал Дзебу. – Всё, что я сделал для тебя, – это заставил страдать. Когда ты обрела счастье с Кийоси, я убил его. А сейчас, когда мы вновь вместе, я уничтожил наше счастье, рассказав тебе о его смерти.

– Было бы проще, если бы ты не рассказывал, – ответила Танико. Ее голос напоминал холодный звон серебряного колокола. – Мы бы не были повергнуты в печаль. Зачем ты сделал это?

– Ты значишь так много для меня, что я не мог лгать тебе. Если тень фальши ляжет между нами, то мы никогда не сможем полностью и по-настоящему объединить наши души и тела на протяжении всей жизни. Наш союз будет разрушен навсегда. Жизнь с ложью в сердце была бы настолько болезненной, насколько тяжёлым было бы наше расставание навсегда.

– Ты рассказал мне это, чтобы избавить себя от боли. Я, может быть, была бы счастлива с тобой, если бы ты промолчал.

– Ты действительно хотела бы жить со мной всю жизнь, не зная этого?

Танико посмотрела на свои руки, покоящиеся на коленях:

– Это вопрос, на который никогда не будет ответа. Как я могу сказать, хотела ли бы я это знать или нет?

– Человек, который, не зная, пьёт отравленное вино и оно ему нравится, все равно умирает.

– Он может умереть счастливым, хотя и не зная, что умирает.

Танико сначала убрала свои руки с его ладони, но теперь он вновь взял ее руки в свои. Может быть, это последний раз, когда он касается ее. Она не сопротивлялась, когда он брал её руки, но они безвольно лежали в его ладонях.

– Танико, ты можешь провести свою жизнь, ненавидя меня за смерть Кийоси, но это не вернет его к жизни. Ты и я можем быть счастливы вместе, если ты сможешь простить меня. Иначе ты потеряешь меня так же, как Кийоси.

– Я могу простить тебя, Дзебу, – она слабо улыбнулась. – Я уже простила тебя. Я знаю, что то, о чём ты говорил, – правда. Ты не держал зла на Кийоси, когда направлял стрелу в его грудь. Однажды Кублай-хан рассказал мне, как монголы уничтожили всех детей в захваченном городе. Он объяснил это тем, что так как мужчины и женщины – убиты, то дети умрут от голода, если их оставить в живых. Монголы верили, что, уничтожая детей, они делают благое дело. Ты, конечно, ни разу не убил ребенка, но я не могу расстаться с мыслью о том, как много вреда наносят люди, сами не желая того. Даже сейчас эти руки, которые сжимают мои, – это руки, отправившие Кийоси навсегда на дно моря, отнявшие у моего сына отца, уничтожившие моего защитника. Они оставили меня беззащитной перед Согамори, забравшим Ацуи. Ни в чём ты не виноват, Дзебу. Я прекрасно понимаю это. Я могу простить тебя…

Вновь на мгновение к Дзебу вернулась надежда и облегчение, но в ее тоне было что-то настораживающее. Тихо, спокойно она убрала свои руки из его ладоней.

– Единственное, чего я не могу сделать, – это забыть!

Дзебу вновь придвинулся к ней, но Танико грациозно встала и отошла.

– Ты не можешь взять обратно стрелу, выпущенную в Кийоси, – сказала она, – так же, как не можешь взять свои слова обратно. Я никогда не забуду всё, что ты мне рассказал.

– Что ты сейчас чувствуешь ко мне?

Нахмурив брови, отчего на ее бледном лбу появилась морщинка, Танико произнесла:

– Если я отвечу, то сделаю тебе больно, но, так как ты считаешь правду настолько значимой, я должна тебе сказать, что ухожу от тебя!

Дзебу отвернулся от Танико, чтобы она не могла видеть струившиеся по его щекам слезы.

– Несколько лет назад ты убил Кийоси, – донесся до него голос Танико. – Теперь ты убил Дзебу. Дзебу, с которым совсем недавно я была счастлива, больше не существует. Рядом со мной стоит незнакомый мне человек. Я покидаю незнакомца!

Дзебу опустился на землю, спрятал лицо в ладонях, чувствуя, будто огромная скала обрушилась на его спину, придавив к земле, К отчаянию, усугубляя положение, примешивалось чувство ненависти к самому себе. Если так будет продолжаться и дальше, то он вытащит меч и покончит счеты с жизнью, подобно самураям!

Сзади него слышался задумчивый голос Танико, которая как будто бы разговаривала сама с собой:

– Я часто задавалась вопросом: почему так много наших самураев – мужчин и женщин – приветствуют смерть и почему я не отношусь к ней так же. Даже в этот момент я цепляюсь за жизнь. Возможно, мне просто не хватает смелости, чтобы покончить с собой. Кажется, мы с тобой потеряли все. Я хотела предложить тебе умереть вместе.

– Я готов к смерти! – раздался голос Дзебу из-под его ладоней.

Ее рука, легкая, как упавший лист, опустилась ему на плечо:

– Встань и посмотри на меня, Дзебу!

Он увидел, как по её щекам катились слезы, оставляя узкие полосы на напудренном лице Танико.

– Смерть вызвала эти мучения, – сказала Танико. – Кийоси искал смерти, и ты помог ему в этом. Я не хочу добавлять к этому еще одну смерть – мою. Если я тебе не безразлична, если ты хочешь искупить вину за смерть Кийоси, поступай, как я. Живи, Дзебу!

Дзебу воззрился на нее, пораженный услышанным.

– Это были те же слова, что сказала мне мать, когда я был посвящён и принят в Орден зиндзя…

Танико улыбнулась сквозь слезы:

– Женщины, которым ты дорог, думают одинаково. Даже если жизнь покажется тебе невыносимой, Дзебу, как человек, которому ты обязан, я требую, чтобы ты нёс свое бремя до конца. Может случиться, что при выполнении своего долга или служа Юкио ты встретишь смерть, но не ищи её сам.

– Почему тебе небезразлично – буду жить я или умру?

– Потому что ты говоришь умные и правдивые вещи, Дзебу. Только я не могу забыть, что ты сделал, и продолжать питать к тебе те же чувства. Я говорила тебе, что в течение стольких лет я ненавидела убийцу Кийоси. В воображении я рисовала себе безликого самурая – воина в стальной маске. Я никогда не думала, что смогу узнать, кто он. Видеть в тебе убийцу Кийоси слишком ново для меня и слишком сильно меня потрясло, чтобы можно было спокойно вынести это. Странно. У меня никогда не было желания забыть причиненное мне зло. Я не думала, что смогу отомстить за себя Хоригаве или Согамори, но я не могу и простить этих людей или забыть, что они совершили. Я редко что-либо забываю. Со временем, возможно, мы вновь будем питать друг к другу прежние или подобные чувства. Может быть, мы даже встретим счастье, которое мы знали до сегодняшнего дня.

Сила, сломившая Дзебу, вроде бы немного ослабла.

– Ты хочешь попытаться вернуть то, что мы сегодня потеряли?

– Всё вернуть невозможно, – возразила Танико. – Мне кажется, мы сегодня отправляемся в Камакуру?

– Мы должны тронуться немедленно!

– Поедем вместе. Ночевать будем в одной палатке, но ты не должен прикасаться ко мне.

Танико помолчала и, устремив на Дзебу пронизывающий взгляд, спросила:

– Ты согласен?

Его плечи опустились:

– Я всё понял. Согласен.

– По прибытии в Камакуру я остановлюсь дома, если родственники примут меня. После того как ты доставишь Хидейори послание Юкио, ты вернешься к Юкио и вы оба пойдете войной на Такаши. После окончания войны ты вернешься ко мне, и мы посмотрим, что делать дальше.

– Я могу и не вернуться к тебе.

– Если тебя убьют, то я буду ненавидеть твоего убийцу так же, как убийцу Кийоси. Возможно, я никогда не прощу себе того, что послала тебя на войну. Но по-другому я поступить не могу. Я могу держать в узде свои действия и слова, но не то, что я знаю и чувствую. Согласен ли ты действовать на этих условиях?

– Я согласен на любые твои условия. Но всё же скажи мне, Танико, как ты считаешь, правильно ли я поступил, рассказав тебе о смерти Кийоси?

Некоторое время она раздумывала.

– Ты всегда говорил, что зиндзя не различают, что является правильным и что нет. Кто может сказать, что больше всего ранит нас: совместная жизнь, если между нами мелькает тень лжи, или счастье, уничтоженное правдой? Это вопрос, над которым я буду размышлять, находясь в одиночестве в Камакуре.

Глава 5

С тех пор как Танико покинула родительский дом, выйдя замуж за князя Хоригаву, Камакура сильно разросся. Теперь он раскинулся по окружающим холмам, увеличив свою территорию вдвое по сравнению с тем, каким Танико видела его в последний раз. Большинство новых зданий принадлежали богатым фамилиям и были окружены парками и стенами. Но даже этот разросшийся Камакура казался Танико маленькой деревушкой, когда она вспоминала огромные города Китая.

Танико сразу заметила, что владения Шимы тоже увеличились. Они поглотили поместья, находящиеся по соседству, так что вновь возведенная из камня и земли стена окружала парк в три раза более обширный. Вид, открывшийся за высокой стеной, заставил Танико сжаться. Трехэтажная главная башня возвышалась над поместьем. Верх ее венчали позолоченные дельфины – для освещения и защиты от огня.

– Очевидно, мой отец процветает, – сказала она Дзебу.

Над главными воротами развевался не Красный Дракон, говорящий о принадлежности к Такаши восточных провинций, находившихся под директоратом Муратомо, а флаг заключал в себе символ фамилии Шима – маленький белый треугольник внутри большого оранжевого треугольника.

«Должно быть, узы, связывавшие моего отца с Такаши, ослабели, – подумала Танико. – Он показывает, что сам себе хозяин!»

Следующим признаком того, что ее фамилия заняла другую позицию, была стража у ворот. Не менее десяти самураев! Они выглядели отдыхающими, но постоянно были наготове, как очень искусные воины. Вооружены они были каждый двумя мечами и одеты в красивые костюмы, бронированные сомкнутыми вплотную стальными пластинами и опоясанные яркими оранжевыми шнурами. Шлем их предводителя был украшен белым султаном из лошадиной гривы.

Вместе с Танико отряд путников включал Дзебу, Моко и пять самураев охраны, выходцев из окрестностей Камакуры, вызвавшихся помочь Дзебу и Танико добраться до дома. Все ехали верхом и в поводу держали трёх лошадей, везущих поклажу.

Никто бы не подумал, что каждый из них довольно богат добычей, награбленной в Китае, думала Танико, или что они являются предвестниками вторжения большой армии, вновь появившейся на Священных Островах. В испачканной, запыленной одежде все выглядели уставшими. Им потребовалось двенадцать дней, чтобы добраться сюда из Хирайдзуми, спустившись с гор Осю верхом, наняв прибрежное судно и совершив длительное путешествие от Сэндай. Ошеломляющие пейзажи северных широт помогли Танико немного забыть печали. Вершины гор, спрятанные в облаках, стремительные пенящиеся потоки, огромные скалы, окаймленные белыми лентами водопадов, – дикие и даже немного пугающие пейзажи, которых Танико никогда раньше не видела. Когда путники достигли побережья, то увидели бесчисленное множество островов, которым ветер и волны придали различные очертания, и покрытые случайно прилепившимися, причудливо искривленными соснами. Придворные Хэйан Кё нашли бы такие пейзажи варварскими, но, живя среди варваров, Танико умела видеть в них красоту. Большую часть времени Танико и Дзебу молчали. Теперь им нечего было сказать друг другу. Основной надеждой для них было время. Танико выразила свои мысли в стихотворных строках, которые передала Дзебу на борту судна. Это стихотворение появилось под влиянием пейзажей, с которыми они встречались во время своего путешествия.

Высечь углубление в скале острова,

Убежище для морских птиц,

Много зим, много лет.

Она молча передала его Дзебу перед прибытием в Камакуру. Он, тоже молча, прочитал, кивнул головой и спрятал листок под кимоно.

Сейчас начальник стражи поместья Шимы с важным видом направлялся к ним. Дзебу слез с лошади, приблизился к нему.

– Другой монах Хачимана, – прорычал начальник до того, как Дзебу смог что-либо сказать. – Каждый оборванный монах отсюда и до Кюсю слышал, что в Камакуре можно неплохо заработать. Но только не в этом доме. Господин Шима Бокуден строго предупредил всех, что монахов нужно отправлять несолоно хлебавши. Уходи! – воин сделал угрожающий жест, положив руку на рукоять меча, покрытую серебром.

Типичный самурай из восточных провинций, подумала Танико, шумный и грубый.

Танико наблюдала, как Дзебу безо всяких угроз повернулся к стражу левым боком, его меч свешивался с ремня со стороны начальника.

– Извините меня, начальник, – вежливо начал Дзебу. – Я сопровождаю дочь господина Бокудена, госпожу Танико, которая проделала длинную дорогу, чтобы нанести визит своему отцу. Не будете ли вы столь любезны позволить нам войти и известить господина Бокудена, что приехала его дочь?

Дзебу не упомянул о сообщении для Хидейори. Они должны выяснить ситуацию вокруг Хидейори, не выказывая к нему интереса.

– Ого, один из вооруженных монахов? – проворчал стражник. – Кто вы – буддист, синтоист, зиндзя? Никто из вооруженных монахов не является святым или искушенным в воинских искусствах, поэтому нет необходимости играть ругательствами или мечами. Нет, эта женщина, сидящая верхом, называет себя дочерью господина Бокудена, да? Дочь господина Бокудена – великая госпожа, живущая в столице. Она не стала бы добираться сюда верхом на лошади, как какая-нибудь маркитантка!

– Не обращайте на него внимания, госпожа, – тихо сказал Моко. – Его родил тибетский бык.

Танико не хотела, чтобы кто-нибудь из сопровождавших ее воинов устроил ссору с охраной ее отца. Она решила сама разрядить атмосферу и пришпорила коня. Танико обратилась к воину спокойным голосом, произнося слова, действующие подобно острию кинжала самурайских женщин:

– Насколько вы знаете, госпожа Шима Танико не живет в Хэйан Кё уже в течение семи лет, начальник. Что касается езды верхом, то я самурайка по рождению и воспитанию и могу, наверное, ездить так же, как и вы. Я советую вам изменить тон и без промедления дать нам войти, иначе вы будете отвечать перед моим отцом, после того как я расскажу ему об этом. Если, конечно, вы служите у моего отца, а не являетесь грязным ронином, бездельничающим у ворот Шимы.

Последние слова сопровождались лёгкой усмешкой эскорта и даже стражи. Начальник покраснел:

– Я должен исполнять свои обязанности, госпожа! Группа замаскировавшихся людей, покушающихся на убийство, может попытаться проникнуть сюда. Если вы спуститесь с лошади, а ваши спутники разоружатся, можете въехать и подождать внутри у ворот, пока вас опознают.

Её отец всегда ожидал худшего от соседей, но никогда не боялся покушений. Ещё одна перемена в семье, происшедшая со времени отъезда Танико.

Слуги взяли их лошадей и, пройдя двойные ворота, направились к конюшням. Двое стражей собрали мечи у всех членов экспедиции, за исключением Моко, не имевшего меча. Один раз внутри за воротами путники гуськом прошли через лабиринт, построенный, чтобы запутать захватчиков, которые при осаде могли проникнуть за ворота. Наконец все вышли во двор, заполненный коробками и бочками. Оказалось, что Шима более активно, чем прежде, занимался торговлей.

– У вас хорошие лошади и хорошие мечи, – заметил начальник стражи. – Если вы – банда воров, то вы выбрали себе хорошую жертву.

Это явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения Моко. Он покраснел, повернулся к стражнику и сказал:

– Не являясь человеком с большой буквы, вы не в состоянии узнать порядочных людей!

Начальник уставился на Моко. Сердце Танико забилось чаще. Моко забыл, куда он попал. Он вошел в этот мир, путешествовал с самураями Юкио и наравне разговаривал с ними. Каждый в стане монголов, вне зависимости от ранга, разговаривал открыто. Однако простолюдин не имел права резко разговаривать с самураями на Священных Островах, и Моко мог поплатиться за это жизнью.

Стражник молча двинулся к Моко, вытаскивая длинный меч из ножен, висящих с левой стороны. Моко побледнел, но не пытался бежать. Держа меч двумя руками, воин отвел его назад, готовясь нанести удар, способный рассечь Моко до пояса. Дзебу встал между ними.

– Уйди с дороги, монах! – сказал самурай. – Никто из простолюдинов не может оскорбить самурая и остаться в живых!

– Я прошу вас подумать, начальник, – спокойно сказал Дзебу, – иначе вы окажетесь в еще более дурацком положении.

– Уйди с дороги, или ты умрешь раньше, чем он!

– Пожалуйста, уберите свой меч, господин.

Танико ужаснулась. Дзебу был безоружен. Его могут разрубить у неё на глазах!

Размахнувшись мечом, стражник нанес удар в направлении Дзебу. Казалось, что последний сделал незаметное движение, и лезвие меча проткнуло воздух, потянув за собой самурая. Дзебу быстро изменил позицию, оказавшись вновь между Моко и самураем. Стражник сделал выпад в направлении ног Дзебу, и монах высоко подпрыгнул. Теперь уже самурай забыл про Моко, и его единственной целью было убить монаха. Дзебу подбежал к горам коробок и ударил ногой, посылая их в стражника, преследовавшего его, который был завален ими. Затем он поднялся и вновь двинулся за Дзебу.

Легко уклоняясь и увертываясь от меча, Дзебу вел самурая назад, через двор, к высокой деревянной стене. Стражник опустил меч свирепым ударом. Меч ударил в тяжелые деревянные ворота, воин с остервенением пытался вытянуть меч из дерева, когда Дзебу в развевающемся кимоно внезапно налетел на него, как сокол на кролика, и поднял беднягу, оставив меч торчать в воротах. Дзебу взметнул самурая в воздух и подвесил его за одежду к металлическому крюку для подвешивания фонаря в ночное время. Затем он вытащил короткий меч самурая из ножен и положил его на землю, после чего вытащил из ворот длинный меч и положил его поперек короткого. Поклонившись стражнику, бешено извивавшемуся в попытках освободиться, Дзебу повернулся и пошел прочь. Все придворные разразились хохотом. Гордясь триумфом невооруженного Дзебу над вооружённым самураем, Танико от радости захлопала в ладоши.

– Танико!

На верхней ступеньке лестницы, ведущей в башню, стоял ее дядя Риуичи. Её сердце подпрыгнуло в груди от радостной неожиданности. Танико удивилась тому, что он находился здесь, а не в Хэйан Кё. Затем с чувством разочарования она вспомнила, как обвинила его в предательстве и гордо покинула его дом семь лет назад. Однако теперь Танико была рада видеть его.

За это время Риуичи раздался вширь. Его глаза и рот казались крошечными на белом лице. Напудренный и раскрашенный, как придворный, он был одет в пышный халат, сверкавший золотыми нитками. Танико поклонилась ему:

– Достойный дядюшка! Я вернулась из Китая…

Поражённый, Риуичи взглянул на нее, затем выражение его лица резко изменилось, он нахмурился.

– Что здесь происходит? Почему этот человек висит там?

Стражник смог развязать ремень и упал на землю, звякнув броней. Он встал на колени. Танико заметила, что придворные замолчали сразу же, как появился Риуичи. В нём чувствовался хозяин, чего Танико не замечала в нем раньше.

– Ваш начальник стражи чуть не убил одного из моих сопровождающих, – сказала она. – Этот монах зиндзя, являющийся одним из эскортирующих меня лиц, повесил его там, чтобы дать ему время охладить пыл.

Риуичи сразу же отдал приказания. Он послал стражу вновь к воротам и с порицанием посмотрел на начальника, позволившего себя опозорить. Затем Риуичи распорядился накормить эскорт Танико и разместить их в домах для гостей.

– Племянница, если ты простишь меня, я думаю, нам нужно немедленно поговорить. Затем ты можешь освежиться. Пожалуйста, пойдём со мной.

Не взглянув на Дзебу, Танико последовала за Риуичи в главную башню. Они взобрались по крутым ступеням лестницы в темноту комнаты. Он привел ее в маленькую комнатку, окна которой выходили на двор. Они встали на колени друг против друга по обе стороны низкого стола.

– Мой уважаемый старший брат будет потрясен, узнав, что его дочь вернулась. Я рад видеть тебя!

Он неуверенно взглянул на нее.

– Надеюсь, ты рада видеть меня?

– Да, дядя. Очень.

Неожиданно слёзы покатились по его напудренным щекам.

– Я не думал вновь увидеть тебя! Я был уверен, что ты погибнешь в Китае, и винил себя. Ты была мне дочерью, но я не мог спасти тебя. Это была пытка! Я чувствовал, что у меня есть только два пути: умереть или попытаться стать человеком, который не позволит этому произойти. Я решил, что недостоин смерти, поэтому я попытался стать лучше.

Танико улыбнулась:

– Я заметила в вас перемену, дядюшка.

Он кивнул:

– Я больше не боюсь. Я понял, что это мучительнее смерти. Избавившись от страха, я могу смотреть самураям в глаза и отдавать им приказания. Я одеваюсь как придворный, для создания более сильного впечатления, здесь, в Камакуре. Сейчас ты мне должна рассказать все о себе. Пришли смутные времена, и я должен знать твое положение, чтобы подсказать тебе, как поступить. Что с тобой произошло в Китае? В каких отношениях вы находитесь сейчас с Хоригавой? Монах, который был с тобой во дворе и выставил дураком начальника стражи, – не он ли монах-зиндзя, сопровождавший тебя много лет назад в Хэйан Кё, когда ты должна была выйти замуж за князя Хоригаву? Вернулась ли ты из Китая с Юкио из клана Муратомо? Знаешь ли ты что-нибудь о его прокламации?

Танико достала свой веер из слоновой кости и помахала им перед лицом.

– Так много вопросов сразу, дядя! Я устала с дороги, но постараюсь рассказать всё, что знаю.

Так как они с Дзебу уже обо всем договорились, то она ни словом не обмолвилась об их отношениях. Это только излишне обеспокоит родственников, и сейчас нет необходимости рассказывать об этом. Танико рассказала Риуичи, как Хоригава оставил ее монголам, но она была просто прислужницей у супруги Кублай-хана. Юкио и Дзебу сражались на стороне Великого Хана и договорились о том, что отвезут её обратно на Священные Острова по окончании срока службы у монголов. По мере того как Риуичи внимал рассказу Танико, его глаза расширялись. Даже учитывая то, что она выпустила из своей истории интимные подробности, это была замечательная сказка.

– Теперь, дядюшка, расскажите, что вы делаете здесь, вместо того чтобы жить в столице?

– Самая ужасная из войн, когда-либо потрясших эти острова, готова обрушиться на нас, Танико-сан. Когда начнется междоусобица, моя семья и я окажемся в числе тех, кого Согамори убьёт или возьмёт в заложники. Поэтому мы вернулись сюда.

– Отец посылал за вами?

– Нет, – рассмеялся Риуичи, – он рассвирепел. Он хотел, чтобы я остался там, чтобы до конца блюсти интересы Шимы. Хотя я больше и не боюсь смерти, я не намерен жертвовать собой и семьёй из-за алчности моего брата. Я сказал ему об этом.

Слуга принёс поднос с едой, саке и двумя чашками. Радуясь возможности разлить саке так, как ее учили в детстве, Танико наполнила чашку и передала ее Риуичи. Она предложила ему кусочек пирога с морскими водорослями, но он отказался.

– Ты ешь! Ты проделала длительное путешествие, и тебе необходимо восстановить силы. Позволь мне рассказать тебе о положении, сложившемся здесь. Насколько ты успела заметить, наша семья разбогатела с тех пор, как ты уехала. Это началось благодаря тому, что мы имели хорошие связи с Такаши. Но сейчас мы полагаемся лишь на наши собственные силы. Мы расширили наши владения в Канто. Богатство и власть идут рука об руку. Самураи стекаются в Канто. Мы сколотили группу союзников в восточных провинциях. Шима – первая фамилия на северо-востоке, потому что мы хозяева Хидейори.

– Хозяева? Уже не сторожа?

– Хозяева уже в течение многих лет. Дважды Согамори приказывал твоему отцу казнить Хидейори, но мы находимся так далеко от столицы, что можем уклониться от выполнения приказа. Хидейори увеличил свое могущество. Он создал ряд союзов по всему Канто. Мужья твоих двух старших сестер, имеющих обширные владения на севере, носят герб Белого Дракона. Мой презренный сын, Мунетоки, твой кузен, все еще носит наш семейный герб, с тех пор как претендует на руководство кланом, но он почитает Хидейори подобно тому, как Хидейори почитает бога войны Хачимана. Через некоторое время проблем у Согамори прибавится.

– Какие проблемы у Согамори?

– Множество достойных людей, не поддерживающих Такаши, ненавидят его. Он силой лишил власти сотни чиновников и разделил её между родными. Он поссорился с предыдущим императором, Го-Ширакавой. Его обвинили во всех бедах империи, чуме, голоде, плохих урожаях, бандах, бродящих по стране. Образно говоря, его преследовали злые тени всех, кто нашел свою смерть от рук Такаши. Со времени смерти Кийоси он правил неблагоразумно. Младший брат Кийоси Нотаро служит у Согамори в качестве заместителя, но ему крайне не хватает способностей Кийоси.

Риуичи помолчал и уныло посмотрел на Танико:

– Извини меня, если я упомянул о предмете, могущем принести тебе боль.

– Я переживаю смерть Кийоси каждый день заново, – вздохнула Танико. – Что случилось с Ацуи?

– Я знаю мало, – покачал головой Риуичи. – Поговаривают, что Согамори души в нём не чает. Он живет в Рокухаре и проводит время в других поместьях Такаши. Те, кто знают Ацуи, говорят, что он весьма обаятельный и воспитанный юноша. Я видел его лишь несколько раз во время общественных событий. Он довольно привлекателен, прекрасно одевается, как молодой принц, подобно всем Такаши. Ацуи – хороший наездник и грациозно носит свой меч.

– Наверно, для него лучше, что Согамори забрал его у меня.

– Я никогда не соглашусь с этим. Скажи мне, Танико-сан, теперь ты снова с нами, каковы твои планы? Останешься ли ты здесь?

– В настоящее время, дядя, у меня нет планов насчет следующих нескольких месяцев. Как вы уже сказали, сейчас опасное время. И я хотела бы увидеть отца и господина Хидейори и устроить их встречу с монахом-зиндзя Дзебу.

Глава 6

После разговора с Риуичи Танико провела часть дня в роскошной новой женской половине владений Шимы, радуясь своему воссоединению с семьей и с тётей Цогао. Танико вымылась и распаковала несколько кимоно, приготовившись к вечеру. Когда наступило время передачи сообщения Юкио Хидейори, она поспешила выйти из своих покоев, облачившись в лучшие шелка. Старшая из женщин возражала. Это было немыслимо, по ее мнению: обедать с мужчинами и принимать участие в обсуждении важных проблем. Танико отмела в сторону все возражения и, покинув женскую половину, прошла через тайный переход в большой зал.

У входа в обеденный зал господина Бокудена два самурая пытались остановить ее.

– Я Шима Танико, дочь господина Бокудена. Дело требует моего присутствия!

Стражи пропустили её.

Впервые за двадцать один год она увидела отца, но лицо Танико было непроницаемо, когда она вошла в комнату, подготовленную к небольшому обеду. Три низких обеденных столика стояли полукругом. Стены зала были украшены пейзажами в зелёных и золотых тонах.

Дзебу, одетый в простую монашескую сутану, встал на колени лицом к столику господина Бокудена. Он взглянул на Танико равнодушно. Острая боль стремления к нему пронзила её. Центральный столик пустовал. Присоединится ли Риуичи к ним? Когда он увидел Танико, лицо Бокудена осветила приветливая улыбка.

– Отец, так как, видимо, ты был занят и не смог послать за мной, я подумала, что могу посетить тебя, – спокойно сказала Танико. – Я могу помочь обслужить твоих гостей.

В отличие от Риуичи, увеличивающегося в размере, Бокуден становился меньше и тоньше. Он носил длинную бороду и усы, пронизанные серебряными нитями седины. Его маленькие глаза сузились от раздражения:

– Я не смог встретить тебя сегодня как положено, Танико. Пожалуйста, уходи. Я поговорю с тобой утром, когда у меня будет свободное время.

– Я проделала этот путь не для того, чтобы прятаться в женских покоях, отец. Я участвовала в принятии многих решений, которые предшествовали этой встрече, хорошо знаю обстановку в Хирайдзуми, поэтому могу оказаться полезной.

– Да, ты всегда была уверена, что я нуждаюсь в твоем совете, – Бокуден бросил на нее сердитый взгляд. – Следи за собой! Ты видишь, что мы хорошо управлялись с делами в годы твоего отсутствия.

– Я поняла, что Хидейори – ключ твоего успеха. Кто посоветовал тебе взять его к себе?

– Мы обсуждаем дела государства! – вспыхнул Бокуден. – Немыслимо для женщины присутствовать при разговоре! Пожалуйста, уходи до того, как войдет господин Хидейори и я окажусь в затруднительном положении.

Он повернулся к Дзебу:

– Вы сопровождали ее. Не могли бы вы посоветовать ей уйти?

– Я всё слышал, – раздался сильный голос от двери. – Господа, Танико вернулась в Камакуру!

«Этот день принес мне встречи с людьми из прошлого», – подумала Танико.

Она с трудом могла вспомнить, как выглядел Хидейори, когда она видела его в последний раз. Сегодня Ацуи был старше, чем был тогда Хидейори.

Глава клана Муратомо был привлекательным, крупным мужчиной, каждое движение которого выражало уверенность вожака, не привыкшего подчиняться. Танико поймала себя на мысли о Кублай-хане, несмотря на то что Хидейори не был ни таким высоким, как хан, ни таким взрослым, и, конечно, ни таким могущественным. Глава Муратомо обладал характерным выпуклым лбом, прямыми бровями, ястребиным носом и выдающимся подбородком. Его маленькие усики были аккуратно подстрижены. Танико вспомнила его, лишь взглянув ему в глаза. Эти холодные, черные глаза не изменились.

Танико грациозно опустилась на колени и низко поклонилась. Бокуден последовал за ней. Дзебу коротко поклонился в соответствии с традицией зиндзя. Хидейори, в свою очередь, поклонился Дзебу.

– Воин-монах, доставивший меня в безопасности из Хэйан Кё в Камакуру! Мне очень приятно видеть вас живым. Жизнь мужчины, занимающегося вашим ремеслом, обычно не превышает двадцати пяти лет.

– Ваш младший брат Юкио помог мне выжить, мой господин, – ответил с улыбкой Дзебу.

– Да, – коротко сказал Хидейори, отворачиваясь от Дзебу. – Госпожа Танико, у меня не было возможности поблагодарить вас за ваш хитроумный ход в Дайдодзи. Если бы вы не были такой замечательной актрисой, князь Сасаки-но Хоригава был бы мертв уже в течение девятнадцати лет.

– Я прошу извинить меня за то, что обманула вас, мой господин. У меня было время пожалеть об этом, – сказала Танико, криво улыбаясь.

– Я не жалею об этом, – сказал Хидейори, опускаясь на колени у столика для почетных гостей. – Князь оказался мне очень полезным.

– Каким образом? – Танико была удивлена. Хоригава – льстец Такаши помогает главе клана Муратомо?

– Хорошо, ну а теперь, когда ты отдала дань уважения господину Хидейори, ты можешь покинуть нас, дочка, – сказал Бокуден. Он взглянул на неё, его клочковатая борода дрожала.

– Так ли вам необходимо уйти, госпожа Танико? – спросил Хидейори.

Внутренне посмеиваясь над своим отцом, Танико сказала:

– Я полностью подчиняюсь вам, мой господин!

– Я понял, что вы, как и монах Дзебу, только недавно вернулись из Китая с моим братом и его армией, состоящей из варваров. Может быть, вы сможете рассказать мне о приключениях Юкио, исчезнувшего из поля зрения его друзей?

«Подоплёка ясна: он не любит Юкио и не верит ему, подумала она. Он не верит также и Дзебу. Может быть, я буду выполнять роль связующего звена между братьями. Они нуждаются в ком-нибудь, кто смог бы объединить их, если им придется заключить деловой союз».

– Я буду счастлива рассказать вам всё, что вы хотите знать, мой господин, – сказала Танико. – Кроме того, у Юкио нет секретов от Хидейори.

Хидейори повернулся к Дзебу:

– Юкио надеется, что ему удастся склонить меня на свою сторону, послав очаровательную женщину и старого товарища по оружию в качестве эмиссаров. Но мне кажется смешным, что он сам не пришел ко мне.

Ясные серые глаза Дзебу встретились со взглядом Хидейори:

– Мой господин, у него под командой армия, и существует постоянная угроза нападения со стороны Такаши. Пожалуйста, если вы не против, прочитайте это его письмо. Он признает вас главой клана Муратомо и готов к встрече с вами при первой возможности, – Дзебу вытащил из внутреннего кармана кимоно опечатанную бамбуковую трубку и отдал ее Хидейори, который положил ее, не раскрывая, на стол около себя.

– Юкио чувствует себя в безопасности под охраной армии, – коротко бросил Хидейори. – Давайте обедать, А вы оба можете рассказать мне о Китае и монголах.

Хидейори слегка кивнул Бокудену, и отец Танико хлопнул в ладоши.

Ширма шози была отодвинута, слуги внесли блюда и поставили их на столы. После того как Хидейори бросил на Бокудена второй взгляд, Бокуден, уняв свой гнев, приказал поставить стол для Танико. Танико рассказала Хидейори историю своей жизни в Китае, придуманную ею. Бокуден и Хидейори, возможно, знают, что Хоригава, беря её с собой в Китай, имел и другие цели, кроме дипломатической миссии. Но, по её мнению, они не хотели показаться невежливыми, потому не возражали ей.

Хидейори пытливо выспрашивал о личности Кублай-хана, стратегии и тактике монголов и их военной политике. Он по очереди спрашивал Дзебу и Танико. Для Танико это был вечер воспоминаний о ее первой встрече с Кублай-ханом, когда он задал ей кучу вопросов о Стране Восходящего Солнца.

– Как вы думаете, планируют ли монголы завоевать наши острова? – спросил Хидейори.

– Как они доставят через море огромное войско? – рассмеялся Бокуден.

– Юкио сделает это, – спокойно возразил Хидейори.

– Да, господин, но армия господина Юкио высадилась на дружественной территории, где легко можно достать провизию, – сказал Дзебу. – И эта армия не настолько большая. Они высаживались постепенно, в течение месяца. Но монголы являются частью основной силы, готовой выступить против Такаши.

Они закончили обед. Танико отослала прислугу и сама подавала мужчинам саке.

– Очень хорошо, – произнес Хидейори. – Прекрасно, когда наши чашки наполняет человек, которого мы знаем и которому можем доверять.

Он взял письмо Юкио, снял печать с бамбуковой трубки и медленно и внимательно прочитал текст.

– Он извиняется за свою промашку. Что ж, это его право. Юкио поступил глупо, написав прокламацию столь поспешно, даже не выяснив, жив я или нет. Он даже не представляет, что он расшевелил. Я напишу ему, и вы отвезёте письмо. Наши усилия должны быть спланированы таким образом, чтобы все удары обрушились на Такаши одновременно.

– Вы же не собираетесь ввязываться в войну, господин Хидейори? – в глазах Бокудена промелькнул страх.

– Лучшего времени для этого не будет никогда. Армия Юкио движется вниз по западному побережью, восстание охватывает столицу; наша армия движется с востока. Не хотите же вы, чтобы я сидел здесь и ждал, пока Согамори решит, что он достаточно силён, чтобы прийти за мной?

– Восстание в столице? – эхом отозвалась Танико.

– Внук Согамори, Антоку, четырёх лет, сейчас носит ожерелье императора, – сказал Хидейори. – Принцу Мочихито, его дяде, было отказано в троне, хотя его претензии являются более основательными.

Танико кивнула. Она об этом знала.

– Тайная оппозиция Согамори образуется вокруг Мочихито, – продолжал Хидейори. – В нее входят Фудзивара-но Мотофуза, бывший регент, часть дворцовой стражи и бывший император Го-Ширакава, а также князь Сасаки-но Хоригава.

Хидейори взглянул на Танико.

– Извините меня за резкие слова, мой господин, – сказал Дзебу, – но если я когда-нибудь встречу князя Хоригаву, то я убью его.

– Почему? – нахмурился Хидейори. – Какую обиду он вам причинил?

– Я не могу сказать! Он поступил неслыханно и непростительно по отношению к человеку, которого я люблю.

– Я всегда думал, что монахи-зиндзя являются в высшей степени независимыми и беспристрастными, – сказал Хидейори.

– Я проведу остаток жизни в раскаянии, пытаясь стать независимым, после того как убью Хоригаву, – горько улыбнулся Дзебу.

Лицо Бокудена приобрело мертвенно-белую окраску.

– Князь Сасаки-но Хоригава друг этого дома и всегда им был. Я не потерплю угроз в его адрес в моем присутствии.

Он повернулся к Танико:

– Он твой муж!

В Танико вспыхнула зависть к Дзебу. Это её право, а не Дзебу угрожать смертью Хоригаве. Если Дзебу убьет Хоригаву, это будет сделано лишь от её имени. Почему женщины должны заставлять мужчин совершать из-за них убийства? Уверенность отца в том, что ей следует защищать Хоригаву, потрясла ее. Она ответила, смягчив действительное положение вещей:

– Князь плохо обращался со мной!

– Твой долг – быть верной ему! – воскликнул ее отец. – Как он с тобой обращался, не имеет значения!

– Князь Хоригава помог мне, даже несмотря на то, что однажды я пытался убить его, – сказал Хидейори. – Госпожа Танико знает, что много лет назад я привел самураев клана Муратомо в его загородное поместье, чтобы убить его. Он успел уйти. Через несколько лет, когда Кийоси был убит людьми Юкио, Согамори так рассвирепел, что приказал брату господина Бокудена, Риуичи, казнить меня.

Танико не могла не взглянуть на Дзебу. Последний спокойно глядел на Хидейори с напряжённым, ничего не выражающим лицом.

– Хоригава попросил Риуичи предоставить ему возможность казнить меня. Затем Хоригава написал письмо господину Бокудену с повелением не убивать меня, а, наоборот, защитить. Он посоветовал ему, на что можно сослаться в письме к Согамори. Хоригава помог убедить Согамори, что я безвредный, преданный человек, осуждаю преступления Юкио и что убивать меня бессмысленно. Теперь вы видите, что, когда мой брат чуть не уничтожил меня, убив Кийоси, – злость сделала лицо Хидейори безобразным, – мой давний враг Хоригава спас мне жизнь.

– Вы были последним главой клана Муратомо в стране, – сказал Дзебу. – Почему Хоригава решил спасти вас?

– Он почувствовал, что «течение меняется». Тот, кто пустил стрелу в грудь Кийоси в бухте Хаката, умертвил дом Такаши. Если бы Кийоси был жив, помогал Согамори советом и, очевидно, преуспел в этом, то правление Такаши продлилось бы навечно. Кийоси был единственным, кто соединял в себе доблесть воина и искусство управлять государством. Согамори – просто бушующий тиран. Другие его сыновья глупы и надменны. Такаши – гибнущая семья. Они властвовали слишком долго. Нажили себе слишком много врагов, Хоригава видел все это и почувствовал, что я – именно тот человек, который может свергнуть Такаши.

– Но почему он хотел, чтобы Такаши были свергнуты? – спросила Танико. – Мне кажется, он посвятил свою жизнь процветанию Такаши!

– О, у него были свои причины, – смеясь, сказал Хидейори. – Он хотел, чтобы самураи были уничтожены, а старые придворные фамилии, такие как Сасаки и Фудзивара, вновь руководили государством. Он надеется, что крупные кланы самураев уничтожат друг друга, – улыбнулся Хидейори. – Я дам ему войну, которую он хочет, но исход будет отличным от его желаний.

– Извините меня, – сказал Дзебу. – Мне кажется, господин Хидейори, что вы обвиняете господина Юкио в том, что он подверг угрозе вашу жизнь. Я принимал участие в битве, когда погиб Кийоси. Господин Юкио не имел никакого отношения к его смерти. Сейчас господин Юкио предоставляет себя в ваше распоряжение и предложит двенадцать тысяч опытных воинов, сражающихся в войне последние семь или более лет, в то время как Такаши успокаивается. Я уверен, что вы примете его братскую помощь.

Хидейори сжал губы.

– Меня чуть было не лишили головы из-за него! Он вернулся сюда, считая, что я умер, и провозгласил себя главой нашего клана. Теперь он не сам приехал, чтобы разрешить наши проблемы, а посылает посланника с письмом, – я не хочу обидеть вас, шике. Я приму его помощь, но между мной и Юкио ещё остаётся много нерешённых вопросов.

Слова Дзебу о войсках Юкио, находящихся в боевой готовности, напомнили Танико, что Хидейори вел пассивную жизнь в Камакуре с пятнадцати лет. Все это время он испытывал постоянный страх, что Согамори может в конце концов казнить его. Бокуден и Хоригава должны иметь надёжных защитников. Жизнь в страхе в течение такого длительного периода несомненно внесла смятение в душу Хидейори, но какого рода смятение?

– Я пошлю письмо брату, – сказал Хидейори. – Я напишу ему, что готов поднять армию и немедленно вступить в бой. Прикажу ему ударить с северо-запада вниз по дороге Хокурикудо, а я спущусь на Токайдо с востока. Одновременно Мочихито и его сторонники поднимут восстание в столице, – он поднял чашку с саке и пристально поглядел в глаза Танико. Она почувствовала, что краснеет.

– К концу лета мы будем в столице, и Такаши будут забыты, как последний снег!

Танико была удивлена: почему это было сказано специально для нее?

Глава 7

Такаши-но Ацуи подошёл к шкатулке с драгоценностями, открыл ее и достал оттуда меч своего отца – Когарасу. Меч был завернут в плотный красный шелк. Ацуи развернул его, положил обоюдоострое лезвие на подставку из чёрного дерева в альков токонамы и воскурил фимиам в небольшом меднике. Когарасу блестел, подобно озеру в полнолуние. Ацуи вменил себе в обязанность ежедневно чистить меч. Сейчас он молился Когарасу, прося помочь ему быть достойным сыном своих родителей в предстоящих сражениях. Меч должен хранить дух его отца.

Затем он пошел к своему деду. В главном зале для аудиенций Рокухары полный и бритый наголо Согамори, одетый в оранжевую сутану монаха, диктовал приказы кузенам, дядям Ацуи, и другим высоким должностным лицам.

Принц Мочихито, дядя императора, провозгласил себя императором и немедленно бежал из города. Отряд телохранителей императора покинул город вместе с Мочихито. Их увел с собой родственник Муратомо, не принимавший участия в восстании Домея. Также с Мочихито ушел бывший регент Фудзивара-но Мотофуза, старый враг Такаши. Его воины вызвали уличные беспорядки, испугавшие Ацуи.

Мочихито поддержал прокламацию Муратомо-но Юкио, призывавшую ко всеобщему восстанию против Такаши, утверждая, что люди, объявившие войну Согамори, не станут разбойниками, а будут верными сторонниками настоящего императора – его. Согамори считал, что претендент и его небольшая группа направлялись к Наро, находящемуся в двух днях пути на юго-восток от Хэйан Кё. Там они, возможно, будут искать убежища у буддистов и воинствующих монахов зиндзя, поддерживающих их. Может быть, они пробудут в Наро, пока Хидейори, собравший на востоке армию, не придет к ним.

Согамори приказал мобилизовать тридцать тысяч самураев и послать их против Мочихито и его сторонников. Затем они должны были дойти до Наро и напасть на монастыри, поддерживающие Муратомо. Из Наро они должны маршем пройти на север и встретить Хидейори в Токайдо. После победы над Хидейори войскам Согамори надлежало вернуться в Хэйан Кё, получить подкрепление и продвинуться к северо-западным провинциям по дороге Хокурикудо, чтобы нанести поражение младшему брату Муратомо Юкио.

– Они считают, что победят нас, нанеся удар по трём направлениям одновременно, – проворчал Согамори. – Но мы встретим каждый удар по отдельности и нанесем им поражение по очереди, – он покачал пальцем и повторил: – По одному – вот в чём секрет победы!

Его сыновья и военачальники поклонились.

– Я слишком великодушен! – продолжал Согамори. – Отдавая мягкосердечные приказания, я пытался жить в соответствии с учением Будды. Я оставил братьев Муратомо в живых. Я терпел бесчестных офицеров в охране императора. Я не тронул Северных Фудзивара.

Внезапно он встал и опрокинул ударом ноги прекрасную древнюю стеклянную картину, состоящую из четырех панелей.

– Когда эта война закончится, каждый близкий родственник Муратомо-но Домея будет ввергнут в преисподнюю, даже грудные младенцы! Муратомо впитывают дух измены с молоком матери. Все должностные лица и самураи, подозреваемые в вероломстве, независимо от тяжести подозрений, будут казнены. Все приказы воинствующих монахов будут запрещены. Северные Фудзивара лишатся своих земель. Такаши-но Согамори больше не будут вызывать сострадание! – он раздавил картину на мелкие кусочки.

Высокопоставленные должностные лица поспешили прочь, их шёлковые и сатиновые одеяния шуршали, золотые эфесы церемониальных мечей мерцали.

Согамори повернулся к Ацуи, и его широкое лицо осветилось улыбкой:

– Ацуи-тян, что мой прекрасный внук хочет от дедушки?

Ацуи довёл себя до изнеможения. Нервно сглотнув слюну, он произнес:

– Досточтимый дедушка, я хочу сражаться с Муратомо!

– Встань, дитя. Иди, сядь со мной, – Согамори показал на подушки, находящиеся около него. На его лице появилось болезненное выражение.

– Сражение – это грязная работа палача. Мои предки были самураями, я – самурай, мои сыновья – самураи. Теперь один мой внук занимает трон, и я всегда надеялся, что другие мои внуки, собирающиеся участвовать в войне, станут учеными и государственными мужами.

– Досточтимый дедушка, ты боишься, что со мной что-нибудь случится, – сказал Ацуи, улыбаясь. Он знал, что этой улыбкой он может заставить деда уступить ему во всем.

– Ерунда! – рассмеялся Согамори. – Что с тобой может случиться? Ты ведь избранник Бога!

– Дух моего отца зовет меня на войну, дедушка! – сказал Ацуи. – С тех пор как я стал жить с тобой, ты не устаешь повторять рассказ о том, как отец лишил Муратомо трона. Я хочу участвовать в великой битве против Муратомо так же, как ты и мой отец. Кроме того, я мог бы служить моему кузену-императору при дворе.

– Такаши всегда сражались, – вздохнул Согамори. – Есть ли у тебя оружие и броня?

– У меня есть прекрасные доспехи с синими полосами, дедушка, которые ты подарил мне в прошлом году, во время церемонии посвящения меня в мужчины. – Он потрогал свой самурайский пучок волос, – Что касается оружия, то я надеюсь, ты разрешишь мне взять Когарасу?

– Возьми Когарасу, – вздохнул Согамори. – Убей им много Муратомо. Я хочу увидеть всех Муратомо перешедшими в иной мир до того, как я туда переселюсь.

– Да, дедушка!

– Еще одно, Ацуи-тян. Ты знаешь, что это было мое желание, чтобы ты женился на ее высочестве принцессе Садзуко. Ты можешь завтра уйти на войну, но сегодня ты должен впервые провести ночь в покоях принцессы, во дворце. Я верю, что ты готов оправдать наши надежды и в этом так же, как показать доблесть в сражении!

Ацуи поклонился. Кровь начала пульсировать во всём его теле. Лежать рядом с прекрасной принцессой сегодня, а завтра уйти на войну – это замечательно! Мир показался ему раем.

Ацуи появился на поле битвы уставшим и слишком поздно. Принцесса Садзуко всю ночь не позволила ему сомкнуть глаз. Но, говоря по правде, с ней он сам не хотел спать всю ночь. Даже когда она стала жаловаться на боль, – принцесса была девственницей, – он не смог удержаться от того, чтобы не слиться с ней последний раз.

Он немного схитрил и наутро написал письмо Садзуко и стихотворение о прошлой ночи. Ацуи не смог остаться с принцессой до полудня, так как надо было подготовиться к походу и утром выйти в Наро. Он, однако, нашёл время, чтобы сочинить приличное письмо и стихотворение.

Ацуи сказал принцессе, что он будет преследовать молодого принца, убежавшего в Наро. Её прощальные слова эхом отдавались в его памяти:

– Ты такой высокий и красивый, как цапля! Прилетай вновь ко мне побыстрей и в сохранности!

По пути в Удзи, где, как ему говорили, происходило основное сражение, Ацуи разглядывал убитых. С большинства трупов были сняты доспехи, и они лежали подобно грудам камней или ворохам одежды на краю дороги. Лошадь Ацуи бросалась в сторону, и ему стоило большого труда удерживать ее. Это беспокоило его, так как дедушка послал с ним двенадцать человек охраны, состоящей из опытных самураев, и Ацуи не хотел выглядеть плохим наездником перед этими бывалыми воинами. Самураи как будто бы не замечали трупов. «Самое ужасное зрелище, – подумал Ацуи, – это вид человеческих тел, разрубленных надвое, частей тела, изуродованных членов». Большинство трупов были обезглавлены. Каждый самурай получал почести и вознаграждение в соответствии с количеством голов убитых им в бою воинов.

От раненого самурая Такаши, возвращавшегося в столицу, Ацуи узнал, что, к его разочарованию, больше сражений не будет. Битва началась поздно, предыдущей ночью, и окончилась утром. Значительно превосходившие числом сторонников принца Мочихито, войска Такаши ошеломили их своим появлением на закате солнца. В течение ночи многие повстанцы скрылись в провинции. Большинство их предводителей рано утром совершили харакири, выбрав храм птицы Феникс, находящийся на южном побережье Удзи, в качестве места для собственного жертвоприношения. Бывший регент Фудзивара-но Мотофуза был пленен. А что касается принца Мочихито, то ему удалось бежать в усыпальницу синто, ниже по дороге к Наро, где Такаши настиг его и покончил с ним, осыпав принца градом стрел.

Удзи представляла собой широкую, серо-зеленого цвета реку с быстрым течением, протекающую по лесистым холмам. Простые усыпальницы синто и тщательно раскрашенные буддистские храмы растянулись по обоим берегам Удзи. Цоканье копыт по деревянному настилу моста сопровождало Ацуи и его эскорт. Мальчик направил свой взор вниз по течению, в направлении раскинувшегося лагеря Такаши.

Такаши расположили свой лагерь перед храмом Феникса. Самураи сидели на земле возле стреноженных лошадей, чиня свои доспехи и полируя мечи. Многие из них узнали Ацуи и уважительно приветствовали его. Он всегда был любим в среде самураев.

Храм Феникса был аккуратно выстроенным зданием в китайском стиле. Углы его крыши загибались кверху. Когда-то это была загородная вилла дворянина, завещавшего ее церкви. Сейчас над ней развевался флаг с изображением Красного Дракона. Дядья Ацуи и другие должностные лица сидели в тени, на ступеньках у входа в зал. На пыльном дворе перед храмом одиноко стоял человек, привязанный к столбу. Его руки были связаны за спиной веревкой. Он был маленький и худощавый, в темном запыленном кимоно. Человек стоял склонив голову, опустив плечи.

Ацуи обошел вокруг пленника, чтобы внимательнее разглядеть его. Он сразу узнал этого человека, хотя его лицо и не было покрыто пудрой, а одежда была порвана. Этим пленником был бывший регент Фудзивара-но Мотофуза. Маленькие чёрные глаза смотрели на Ацуи спокойно и с любопытством. Несомненно, многие сегодня подходили к нему, чтобы внимательнее рассмотреть бывшего регента.

Ацуи не раз видел Мотофузу после его смещения. Фактически, Такаши продолжал укреплять правительство и отстранил его от регентства, заменив более молодым родственником, находящимся под сильным влиянием Согамори.

Теперь, когда Мотофуза и Ацуи пристально рассматривали друг друга, было бы невежливо и дальше хранить молчание. Ацуи низко поклонился:

– Примите мое уважение, господин Фудзивара-но Мотофуза. Я очень сожалею, что вижу вас в таком неудобном положении.

Мотофуза улыбнулся ему, показав почерневшие зубы:

– У вас изящные манеры, как у всех молодых Такаши.

Намёк на то, что прекрасных манер ещё недостаточно, был очевиден. Уязвлённый Ацуи решил напомнить об их прежних встречах:

– Я уверен, что вы не помните меня, мой господин. Я – Такаши-но Ацуи, сын Такаши-но Кийоси, внук Такаши-но Согамори. В Год Лошади ваш отряд встретился с другим отрядом, сопровождавшим нас с матерью.

Внезапно Ацуи понял, что он в течение нескольких лет далее не вспоминал о матери. Беспомощная тяга к ней, вдруг захлестнувшая его, была настолько болезненной, что он быстро прогнал мысль о ней. В последнее время Ацуи убеждал себя, что он лишился матери, но её лицо продолжало всплывать в его снах.

– О да! – сказал Мотофуза. – Вы, должно быть, сын Кийоси и той маленькой женщины из провинции, вышедшей замуж за князя Сасаки-но Хоригаву. Я предупреждал Хоригаву, что он совершает ошибку, женившись на женщине ниже себя по происхождению. Вы извините меня за то, что я говорю об этом? Я не хочу ущемлять ваши чувства, юноша. Случай, о котором вы рассказываете, поставил меня в очень неудобное положение, если вы помните.

– Однако, несмотря на это, вы унижали нашу семью, мой господин! – сказал Ацуи.

– Вот в этом и заключается разница между нами, юноша. Семью воина можно унизить. А я могу подвергаться бесчисленным оскорблениям, могу даже быть умерщвлён, но останусь Фудзивара!

– Они собираются убить вас? – тяжело сглотнул Ацуи.

– Не стоит быть настолько шокированным, молодой господин Ацуи, вы – самурай. Самураи должны радоваться при виде крови. У вашего поколения Такаши до сих пор не было возможности увидеть крупное кровопролитие. Вместо этого вы пудрите лица, черните зубы, рисуете, пишете прекрасным слогом стихи, танцуете и играете на музыкальных инструментах. Однако сила Такаши основывается не на этих занятиях, а на воинской доблести. Вы, более молодые, кое-что потеряли из-за недостатка опыта кровопролитий. Но не стоит беспокоиться…

Его глаза потемнели.

– Вы станете свидетелями моря крови, пролитой в этой войне. Океанов крови! Я только сожалею, что, когда это произойдет, тот мир, который я знаю и люблю, отодвинется от меня на ещё более далекое расстояние, чем сейчас.

Он перешел на китайский язык:

– Но когда я бросаю взгляд в прошлое и, нахмурив брови, говорю о далеких событиях, я начинаю питать отвращение к жизни. Реки и холмы теперь скрывают воров и бандитов. На заброшенных полях растут ежевика и чертополох.

Мотофуза замолчал, глядя с болью на храм Феникса. Ацуи не смог удержаться от искушения продекламировать заключительные две строки из поэмы Лю Иня:

– «Наше наследство – бремя моральных обязательств. Но у нас нет правителя, который горюет над совершенным убийством».

– Спасибо, – Мотофуза с удовольствием улыбнулся. – У вас обширные познания в области литературы. Я не хотел декламировать завершающие строки, чтобы вы не подумали, что я намекаю на вашего деда.

Ацуи весь сжался.

– Я знаю, что говорят враги моего деда, но не считаю его правителем, поощряющим убийства. Мой дед предпочитает религию, доблесть и учение. Он ненавидит убийства! Он борется за мир!

Улыбка Мотофузы, казалось, говорила о том, что в действительности Ацуи не верил в собственные слова.

– Вы должны знать кое-что из истории империй, юноша. В течение сотен лет, со времен образования Хэйан Кё и до неспокойных дней последних двадцати пяти лет, империя жила в мире. Вы – самураи – не являетесь защитниками мира. Вы сами уничтожили его!

Ацуи почувствовал определённое удовольствие в том, что мог возразить бывшему регенту:

– Извините меня, господин, но разве не соперники семьи Фудзивара собрали банды самураев, чтобы разрешить спорные вопросы с использованием силы?

Мотофуза склонил свою голову:

– Унижение – бесконечно!

Ацуи почувствовал жалость к нему. У него не было желания спорить с человеком, столь опытным и доблестным, как Мотофуза, особенно когда тому оставалось жить не так много времени.

– Извините меня за то, что я не согласен с вами, мой господин. Могу ли я что-либо сделать для вашего удобства или спокойствия души?

– Боюсь, что успокоить свою душу могу лишь я, – вздохнул Мотофуза. – Но эти веревки, связывающие мои руки, большая неприятность для меня. Я потею, но не могу даже вытереть пот с бровей. Клянусь именем моих предков: если вы снимете эти веревки, я не убегу. Человек в моём возрасте не сможет убежать от тысячи самураев.

– Позвольте мне спросить разрешения, чтобы развязать вам руки, мой господин!

Ацуи пересек пыльный двор и направился ко входу в храм Феникса, где находились вожаки Такаши. Они сменили доспехи на яркие красные, зеленые и синие кимоно. Они пили саке, и один из них играл на лютне. В центре группы сидел Нотаро, дядя Ацуи, – второй сын Согамори. Он, подобно Ацуи, стремился к прямой осанке, но без крепости мускулов это было недосягаемо. Даже здесь, в храме, его крупное лицо было аккуратно напудрено и раскрашено, а его кимоно выбрано с такой тщательностью, как будто он собирался появиться при дворе.

– Мы все думали: догонишь ли ты нас, племянник? Ведь предыдущая ночь была ваша с принцессой Садзуко первая брачная ночь!

Младший брат Нотаро, привлекательный Таданори, рассмеялся. Ацуи почувствовал, как кровь бросилась ему в голову.

– Досточтимый дядя, я только хочу попросить за регента Мотофузу. Веревки приносят ему боль. Можно ли развязать его? Он поклялся, что не будет пытаться бежать.

– Почему я оставил его в живых? – воскликнул Нотаро. – Всех других пленников я отправил на тот свет утром. Не имеет значения? Если ему неудобно, давайте убьём его сразу и прекратим его мучения!

Один из старших сыновей Кийоси, брат Ацуи по отцу, заговорил:

– Уважаемый дядя, может быть, его стоит освободить, ведь он Фудзивара и не является воином…

– Я уже думал об этом, – сказал Нотаро, – но прежде мы уже казнили Фудзивара. А что касается того, что он не является воином, то Фудзивара никогда не обагряли свои руки кровью. Нет! Они заставляют других убивать, вместо того чтобы делать это самим. Он заслуживает смерти! Дайте ему почувствовать лезвие меча. Он содействовал началу этого мятежа?

Движением руки Нотаро послал двух офицеров распорядиться казнью Мотофузы.

– Могу ли я сначала развязать его, доблестный дядя? – настаивал Ацуи. – Что бы он ни делал, но для него стыдно умереть связанным, подобно обычному преступнику!

Нотаро снисходительно улыбнулся:

– Иди с этими командирами и развяжи пленника, Ацуи-сан.

Веревки так крепко связывали руки Мотофузы, что Ацуи скоро сдался, не будучи в состоянии развязать узлы. Он достал Когарасу и услышал сзади восхищённые возгласы офицеров. Ацуи учился управляться с мечом с четырех лет, и тотчас после соприкосновения с мечом верёвки упали к ногам Мотофузы.

– Спасибо, молодой господин Ацуи! – сказал Мотофуза, улыбаясь чёрными зубами. – Этот удар прошел так близко от меня, как никогда раньше!

– Я должен просить вас приготовиться к смерти, мой господин, – поклонился один из офицеров.

– Произойдет ли это сейчас же? – спросил Мотофуза, слегка нахмурившись и потирая руки. – У меня есть несколько предсмертных желаний, о которых я хотел бы просить господина Такаши, если он не против.

– Нам было приказано помочь вам умереть немедленно, мой господин!

– Можно попросить письменные принадлежности? Я хочу написать стихотворение перед смертью!

– Боюсь, что это невозможно, мой господин!

Лицо Ацуи вспыхнуло от внезапной злости.

– Это варварство! Этот человек – бывший регент, доверенное лицо священной персоны императора! Мы лишаем его жизни. Давайте дадим ему возможность совершить то, что переживёт его. Пусть принесут бумагу и чернила!

Покраснев, офицер подозвал слугу и приказал принести письменные принадлежности. Принесли кисть, чернила, зеленоватую бумагу и письменный стол. К тому времени известие прокатилось по всему лагерю, где Мотофуза должен был быть казнен и собирался писать последнее стихотворение. Самураи встали кругом на значительном расстоянии от старого дворянина, стоявшего на коленях у маленького стола. Мотофуза немного подумал, затем прикоснулся кистью к бумаге. Закончив писать, он просмотрел стихотворение, затем, не поднимаясь, передал бумагу Ацуи.

Строчки плыли перед глазами Ацуи, когда он читал:

Подобно древнему дереву, с которого мы собираем цветы,

Печальной была моя жизнь,

В которой судьба определила мне остаться бесплодным.

– Прекрасно! – сказал Ацуи, качая головой. Мотофуза отодвинул письменный стол. Теперь он преклонил колени в пыли, в центре круга, образованного воинами. Даже военачальники Такаши, ведомые Нотаро и Таданори в развевающихся кимоно, покинули палатки, чтобы стать свидетелями смерти Мотофузы.

– В моем возрасте тяжело вставать на колени, подниматься и вновь преклонять колена, поэтому, если не будет возражений, я останусь стоять на коленях до конца жизни, – улыбнулся Мотофуза. – Я знаю, что у самураев есть такая традиция: совершающему харакири помогает близкий друг. Я тоже хотел бы умереть от руки друга. У меня нет друзей в этом лагере, но последние часы моей жизни были скрашены добротой и честностью молодого Такаши-но Ацуи. Если он согласен и не будет возражений со стороны тех, кому он служит, я хотел бы, чтобы он оказал мне последнюю услугу!

Ацуи похолодел. Он никогда не убивал человека. Внезапно перед его глазами возникла картина: мать, стоящая над мертвым самураем, в ее руке кинжал, кимоно испачкано кровью. Он вспомнил ужас, охвативший его, как будто его мать превратилась в дьявола – убийцу. Он уже успел совершенно забыть этот кошмар, и вот он с новой силой охватил его.

Нотаро улыбнулся и кивнул головой:

– Мой племянник будет удостоен чести принять отделившуюся от туловища голову?

– Это подготовит тебя к будущим кровопролитиям, молодой господин Ацуи! – тёмные глаза Мотофузы глядели на юношу.

Все взгляды были прикованы к Ацуи. Если он сейчас откажется, то будет стыдиться всю жизнь. Кроме всего, он сам попросил Согамори послать его на эту войну, поэтому он может убивать врагов Такаши. Однако он думал, что будет убивать в пылу сражения, а не обрушит свой меч на шею беззащитного человека, с которым недавно вел дружескую беседу. Он должен сделать это, иначе он опозорит не только себя, но и имя своего отца!

Он склонил голову и как можно твёрже сказал:

– Для меня это честь, господин Мотофуза!

«Что будет, если руки задрожат? – думал Ацуи. – Что, если я промахнусь? Что, если я ударю недостаточно сильно и причиню ему страдания?»

Он вспомнил, что всегда говорила в минуты беды его мать, и впервые за много лет прошептал:

– Почтение Амиде Будде!..

Он должен забыть, что он – убийца. Необходимо представить, что он вновь в Рокухаре и учится поражать мешок, подвешенный к потолку. Он знал, как нужно целиться и с какой силой нанести удар. Ацуи сможет прекрасно сделать это, если выбросит из головы мысль о том, что он – убийца.

Ацуи также пытался забыть, что сотни и сотни самураев, многие из которых, несомненно, были последователями его отца, наблюдали за ним.

Он обнажил свой меч.

– Это Когарасу, господин Мотофуза. Он был дарован моему предку, императору Камму, жрицей гробницы и с тех пор принадлежит нашей семье.

Ацуи показал Мотофузе меч.

– Ты ловко управлялся с мечом, когда рубил мои веревки, – сказал Мотофуза. – Я уверен, что и ты и меч сослужите мне хорошую службу. Пожалуйста, проследи, чтобы копия моего стиха была послана моему сыну в столицу. Можешь оставить оригинал себе!

– Спасибо! Я не заслуживаю такой чести! – прошептал Ацуи. – Наверное, вы попадете в рай, господин Мотофуза…

– Едва ли я заслуживаю этого. Боюсь, что мне придется выносить страдания ещё в нескольких последующих жизнях, прежде чем я попаду в рай, – Мотофуза склонил голову, вытянув шею.

Ацуи глубоко вздохнул, уперся в землю, широко расставив ноги, крепко сжал рукоять меча и замахнулся, отведя его назад над правым плечом. Он отрабатывал этот удар десятки тысяч раз. Ни о чем не нужно думать. Ацуи сосредоточил свой взгляд на точке, расположенной в центре тонкой белой щей регента.

– Почтение Амиде Будде!

Произнеся чистым, твёрдым голосом эти слова, Ацуи опустил свой меч на шею Мотофузы, отделяя голову от туловища. Его обязанности были выполнены. Жизнь Фудзивары-но Мотофузы была завершена.

Ацуи стоял, тяжело дыша, все еще держа меч в руках, глядя на позолоченную крышу храма Феникса. До него едва доходил разговор самураев, стоявших вокруг. Он с трудом осознавал, что уносят труп, лежавший у его ног.

Возле него стоял Нотаро.

– Хорошо сработано! Ты – Такаши, достойный сын своего отца!

– Спасибо, достойный дядя!

К Ацуи подошел его оруженосец:

– Позвольте мне заняться полированием Когарасу, господин! Вы знаете, как быстро кровь может источить сталь.

Ацуи без слов отдал ему меч.

Достав из корзины, прикрепленной к седлу, флейту, Ацуи поплелся по тропинке из плоских камней, затененной возвышающимися криптомериями и петляющей по косогору. Он спустился к месту, откуда мог видеть бурлящую Удзи, храм Феникса и другие храмы, раскинувшийся лагерь самураев.

После обеда, когда его дядья и братья пировали у входа в храм Феникса, а другие самураи чинили свои доспехи, Ацуи сидел на склоне холма и играл все мелодии, которые он знал.

Многие воины в лагере прекратили свои дела, чтобы послушать его. Юноша играл превосходно.

Глава 8

Из подголовной книги Шимы Танико:


«Получив известие о восстании принца Мочихито, Хидейори сразу же повел блестящую когорту самураев Муратомо и Шима к гробнице Хачимана, бога войны и покровителя семьи Муратомо. Хидейори построил гробницу семь лет назад и, насколько знает мой отец, с минимальными затратами. Но Хидейори верил в силу богов и молитв, в то время как мой отец верил лишь во власть денег.

Вернувшись после поездки к гробнице Хачимана, Хидейори собрал всех близких ему военачальников и призвал их идти с ним на юг. Он сказал воинам, что Хачиман обещал ему победу. Это напомнило мне слова Кублая о том, что Великие Ханы монголов всегда перед сражением разговаривают с духами. Хидейори сказал самураям, что их число возрастёт на сотни тысяч человек перед прибытием в Хэйан Кё. Он напомнил им, что они воины восточных провинций, а воины восточных провинций известны своей жестокостью на всех островах.

Я слышала все это через окно в башне. Речь Хидейори не была впечатляющей. Ему не хватало задора, это был человек, живший в страхе большую часть своей жизни. По крайней мере, мне так показалось. Однако это очень амбициозный и прозорливый человек. Он намеревался уничтожить Такаши и вернуть славу Муратомо, чего бы это ни стоило.

После обращения к самураям Хидейори вывел их из Камакуры для сражения с Такаши Канетаке – самым могущественным воином семьи Такаши в этой области».

Восьмой месяц, семнадцатый день,Год Быка.

– Я не могу понять блестящую госпожу Танико, когда она разговаривает с плотником, – сказала Цогао. – Не обязательно именно с этим плотником. Такие огромные белые зубы делают его похожим на акулу! А эти глаза? Никогда нельзя понять, куда он смотрит!

– Моко – мой старый друг, тётя!

– Люди твоего круга не должны иметь друзей плотников.

Танико приняла Моко в своих покоях сзади витражей, изображающих поляну, покрытую пионами. В слабо освещенной комнате маленький Моко выглядел удрученным. Он смотрел на дверь.

– Это же смешно, – сказала Танико. – Я не собираюсь разговаривать с тобой через стекло!

Она начала подниматься, но Моко предупреждающе поднял руку.

– Нет, моя госпожа, сиди, где сидишь. Все, что мы делаем и о чём говорим, могут увидеть и подслушать. Если ты не будешь говорить со мной через экран, то это лишь вызовет скандал и сделает для меня невозможными встречи с тобой в будущем.

– Хорошо, Моко, – Танико вновь уселась на подушки. – Ты нашел себе пристанище в Камакуре?

– Я приобрел прекрасный кусок земли на холме, выходящем на пляж, моя госпожа, и строю на нем дом. Я послал в Хакату за моим сыном и его матерью, на которой хочу жениться. Может быть, у меня будет пятеро детей, а может – шестеро? Я говорил тебе об этом, когда мы встретились с тобой много лет назад. Я был принят в гильдию столяров Камакуры. А это было непросто! Их количество строго ограничено. Я не могу выполнять серьезную работу, не будучи принятым в гильдию. Я пообещал, что помогу заплатить за новый зал для собраний гильдии, и показал им новую систему архитектурных пропорций, которой научился в Китае. В отдаленном будущем я надеюсь стать судостроителем.

Оба замолчали. Внезапно Моко сказал:

– Жаль, что вы с шике не можете быть вместе!

– Дзебу должен идти на войну, – вздохнула Танико. – Я должна перебороть себя.

– Я был там, – мягко сказал Моко, – и видел, как он убил Кийоси.

– Дзебу рассказал мне об этом.

– Я был первым во всём мире, кто оплакивал его смерть, моя госпожа. Господин Кийоси был великим и добрым человеком. Но это сумасшествие – связывать его смерть, произошедшую столько лет назад, с нашим временем и позволять ей приносить страдания сейчас.

– Ты прав, Моко. Но сумасшествие охватило нас. Оно не уйдет, если мы прикажем ему исчезнуть. Я могу лишь надеяться, что со временем оно покинет меня. Думаю, так оно и будет.

Танико почувствовала, как кто-то коснулся ее плеча. Она сразу же проснулась. Это была одна из её служанок. Танико встала и накинула кимоно. Сильный летний ливень барабанил по крыше женских покоев. «Видимо, уже идёт вторая половина ночи», – подумала Танико. Она последовала за служанкой к приоткрытому окну, через которое виднелся двор огромного особняка Шимы.

Небольшая группа всадников проезжала через главные ворота. Их головы были понуро опущены, а лица – спрятаны под капюшонами плащей и камышовыми шлемами. Что-то более значительное, чем дождь, довлело над ними. Их движения были тяжёлыми, усталыми и безнадёжными. Когда они спешивались, в луче света Танико узнала Хидейори.

– Привез ли господин Хидейори с собой жену или женщину, чтобы она ухаживала за ним? – спросила Танико прислугу.

Служанка покачала головой.

– Одна его жена умерла при родах два года назад.

– Иди к нему. Скажи, что госпожа Шима Танико предлагает ему свои услуги, если он хочет этого.

Служанка была поражена, но, ничего не сказав, поспешила прочь. «Я не собираюсь спать с ним, дура!» – подумала Танико. Но после того, что он преодолел, человек нуждается в сухой одежде и пище, тёплом саке и приятной беседе. Конечно, глава клана Муратомо заслуживает этого в наибольшей степени.

Хидейори поежился. Он выпил четыре чашки саке одну за другой, каждый раз молча передавая ей пустую чашку. Он смотрел на деревянный пол с непроницаемым лицом.

Это был первый раз, когда она посетила покои Хидейори. Интерьер комнаты был весьма прост: письменный стол, плоский деревянный подголовник и круглая подушка. В токонаме стояла небольшая статуя бога войны Хачимана, выполненная из чёрного дерева. На лице Хачимана застыла улыбка, он был верхом на коне, вооружен луком и стрелами. «Хачиман не помог Хидейори так быстро, как тому хотелось бы», – подумала Танико.

Затем он взглянул на неё.

– Я не заслуживаю жизни, – сказал он голосом, в котором слышалась обречённость.

«Он пытается узнать, что я думаю о нём», – подумала Танико.

– Мой господин, вы обязаны жить. Будущее клана Муратомо зависит от вас!

Хидейори покачал головой.

– Я наблюдал, как мой отец вёл наш клан к катастрофе. Я поклялся не допустить подобных ошибок. Через девятнадцать лет у меня появилась возможность вести Муратомо в бой. Я мог побить Такаши. И снова катастрофа! – он неопределенно махнул рукой на юг, – Под моей командой находилось пять тысяч воинов. Я потерял четыре тысячи из них…

Танико хотела поддержать его, но не могла найти нужных слов, которые оказались бы одновременно добрыми и честными.

– Я уверена, что воины с востока показали свою храбрость, чем они и знамениты, – сказала наконец Танико.

– Храбрость! – он горько рассмеялся. – Они сбежали ночью. Я сбежал вместе с ними. Однако женщины обычно не расположены говорить о войне…

– Я не люблю войну, мой господин. Однако я считаю её слишком важной, чтобы не упоминать о ней.

– Я всегда думал, что вы – необычная женщина. Я вышел из Камакуры, как вы знаете, в начале месяца, полон надежд. Много помещиков и их воинов присоединились к нам по дороге. К тому времени мы были готовы подвергнуть осаде Такаши Канетаке в его цитадели – нас было три тысячи воинов. Мы заняли замок Канетаке и отрубили ему и его воинам головы.

Танико почувствовала пустоту в желудке, что обычно случалось с ней, когда Кублай рассказывал ей о резне, устраиваемой монголами.

– Я думаю, что вы не брали пленных?

– Самураи никогда не берут пленных. Когда эта война закончится, я поставлю перед собой цель: ни одного Такаши в живых! По крайней мере, такова была моя цель до Ишибасиямы.

– Что произошло потом?

– После нашей победы над наместником Такаши мы почувствовали, что мы непобедимы. Многие самураи присоединились к нам. Нас стало пять тысяч. Затем я получил известие, что Мочихито, Мотофуза и их сторонники были разбиты войсками Такаши. Я решил, что больше уже нет смысла продвигаться на юг, если Юкио не будет продолжать движение на юг. Он и я могли бы взять столицу вместе. В противном случае лучше оставаться здесь, чтобы соединить наши усилия, направленные на северо-восточные провинции и равнины Канто. Пусть они вытянутся в линию, двигаясь за нами. Затем мы получили новые сообщения о том, что Такаши двинулись на север, вверх по Токайдо. Мои офицеры придерживались одного мнения: мы должны идти навстречу. Нельзя позволить Такаши захватить наши провинции, убивая и грабя. Я бы предпочел отступать, втягивая противника на нашу территорию, пока где-нибудь не устроим засаду. Но мои бравые восточные воины не хотели и слышать об этом. Они все хотели сразу же броситься в атаку! Я не мог больше возражать. Кроме того, у меня не было возможности показать себя в бою, и я знал: если самураям покажется, что их вождь – трус, они никогда не будут больше за него сражаться, Поэтому я позволил, чтобы мной руководили мои сторонники, – Хидейори выпил ещё саке.

– Мы двинулись к югу через горы Хаконе, пересекли перешеек полуострова Идзу. Я не стал молиться за победу у гробницы Хачимана. Затем наши разведчики установили, что Такаши были в Шимидзу. Их количество достигало тридцати тысяч. Они превосходили нас количеством в шесть раз. Теперь я настаивал, что нападать на них – сумасшествие. Но среди нас были офицеры, убежденные в победе. «Такаши – не воины, – говорили они, – а изнеженные придворные! Пять тысяч настоящих самураев могут легко победить этих разодетых выродков, пусть даже их будет в десять, в двадцать раз больше!» Наконец один из самураев, знавший окрестности, предложил план, устроивший нас всех. Около морского побережья, к северу от горы Фудзи, находится долина под названием Ишибасияма, которая пересекает горы Хаконе, и в самой широкой ее части могут встать плечом к плечу не более сотни воинов. В этом проходе мы могли бы и занять боевую позицию. Такаши не смогут обойти нас, так как мы сумеем ударить им в тыл. Они попытаются двинуть через проход, но в этой самой узкой части им не удастся получить преимущество в числе. Только сто человек могут приблизиться к нам одновременно. Мы нанесем им такие потери, что они вынуждены будут сдаться и отступить. Известие о такой возможности привлекло на нашу сторону многих самураев, – Хидейори ненадолго умолк. Затем продолжил: – Нам потребовалось около двух дней, чтобы занять позиции в Ишибасияме. Это было двадцать третьего числа. Передовой отряд Такаши шел за нами по пятам. До того как достичь прохода, мы развернулись и уничтожили его. Это придало нам больше уверенности…

«Ацуи, возможно, входил в этот авангард, уничтожение которого Хидейори с жаром описывает, – подумала Танико. – Я не должна думать об этом!»

– Будут ли Такаши преследовать нас или передумают? Попытаются ли они обойти нас? И лишь когда ночь скрыла очертания окрестных гор, мы услышали звуки барабанов тайко и флейт, играющих наступление, и увидели ряды самураев, карабкающихся по склонам гор. Наши армии расположились на близком расстоянии друг от друга. Я подумал, что было бы хорошо отступить под покровом ночи, но мои самураи не хотели даже и слышать об этом.

Затем в полночь позади нас, с северного конца ущелья, раздался ужасный шум. Воины даже подпрыгнули в темноте. Кто-то закричал: «Армия Такаши идет, чтобы напасть на нас! Их сотни тысяч!» Они подумали, что Такаши обошли горы в темноте и напали на нас с тыла. Наши самураи, полувооруженные, полуодетые, побежали вперед, прямо в лагерь Такаши, где полегли сотни бойцов. Наконец некоторые из нас поняли, что этот шум, внесший панику в наши ряды, был не что иное, как шум крыльев птичьих стай, взлетевших в полночь с берегов озера, находящегося в северной части долины. Изнеженные Такаши напали на нас, как медведь на оленя. Менее половины наших воинов вышли из долины живыми. Я ушел в лес, расположенный за долиной. К тому времени каждый должен был думать о себе. Я был один. Я лежал ничком, лицом в грязи, пока вражеские воины обшаривали кусты в нескольких шагах от меня…

Хидейори посмотрел на Танико. Он бы не сказал, что находится на грани безумия, но она могла прочесть это в его глазах.

– В течение пяти дней Такаши обыскивали горы и леса, убивая каждого найденного самурая Муратомо. Однако большинство воинов искали меня. Сбросив с себя доспехи, оставив лишь меч, я проскользнул между ними и спрятался. – Его лицо посветлело: – Худший день из этих пяти оказался лучшим! Я знаю, боги охраняют меня! Я спрятался в полом дереве и слышал, как банды Такаши прорываются через кустарники низу. Вскоре они окружили дерево. Один из них подошел к нему, Я узнал этого самурая. Он служил в дворцовой страже у моего отца. Он посмотрел в дупло, где я прятался, прямо мне в глаза. Я сжал руки на рукояти меча. Я был уверен, что убью его раньше, чем он убьет меня, даже если я не смогу уйти от его собратьев по оружию. Самурай улыбнулся мне. Он отошёл от дерева и дважды ударил его мечом плашмя. Три голубя, прятавшиеся в ветвях, взмыли вверх. «Никого нет!» – прокричал он и ушёл. Видишь? Должно быть, боги охраняют меня!..

Танико вспомнила, как много лет назад Кийоси увидел прячущегося на дереве Моко и спас ему жизнь. В тот же день Кийоси срубил голову хозяину Моко.

– Даже в периоды жесточайшей борьбы некоторые люди испытывают порывы доброты, – сказал Танико.

– Порывы доброты? – переспросил Хидейори, изумленно взглянув на нее. – Нет, этот человек, который спас мне жизнь, не был воином. Это был Хачиман. Голубь – посланник Хачимана. На дереве сидело три голубя. Хачиман затуманил мозг воина, поэтому он и не увидел меня. – Хидейори прошел в альков, встал на колени и распростерся перед изображением Хачимана.

– Идут ли Такаши сюда? – спросила его Танико, когда Хидейори снова вернулся и выпил немного саке.

– Нет. Через пять дней они разделились и пошли вниз по Токоторо. Юкио, должно быть, пугает столицу.

Хидейори хмуро взглянул на статую Хачимана.

– Мысль о том, что мой полубрат достигнет столицы раньше меня, побуждает меня совершить харакири.

«Он не может никому верить, – подумала Танико. – Большую часть жизни он был уверен, что каждый из его окружения желал его смерти, чтобы подарить затем его голову Согамори».

– Ваш брат Юкио всегда говорил о вас с чувством глубокого уважения, мой господин, – сказала Танико.

– Насколько хорошо ты знаешь его?

– Я встретилась с ним в начале этого года, – ответила Танико. – Служа при дворе, я зналась с его матерью.

– Я думаю, что знаю Юкио лучше, чем ты, – сказал Хидейори с напряжённой улыбкой. – Я знаю его с детства. Он был хнычущим, уродливым мальчиком, чья мать вскружила голову моему отцу. Она соблазнила его и заставила забыть свою настоящую семью, все внимание уделяя ей и её ребенку. Когда он был подростком, то убегал из Рокухары и, путешествуя по стране, жил как бандит. Юкио никогда не думал о том, какой опасности подвергали мою жизнь его преступления. Дважды Согамори приказывал казнить меня из-за проделок Юкио. Лишь моя способность находить союзников спасала меня. Может быть, тебе интересно, почему я хотел бы оказаться в столице раньше него? Я очень хотел бы этого, потому что совершил ту же ошибку, которую совершала наша семья на протяжении ряда поколений, ошибку, которая заставила нас терпеть поражение за поражением. Мы слишком нетерпеливы. Мы действуем стремительно и преждевременно. Это привело мою бабушку и отца к смерти. Это уничтожило Муратомо. Это же самое едва не привело меня к смерти в Ишибасияме, потому что я так спешил попасть в столицу, что не стал ждать, пока здесь, в Камакуре, соберется большая армия, чтобы потом напасть на Такаши. В данном случае мне не следовало вступать с ними в бой. Во время боя военачальник не может быстро менять свои планы. Ты никогда не увидишь Согамори идущим в бой впереди своих войск. Он посылает сыновей и генералов сражаться за него. Он стоит, как паук, в центре своей паутины, получая пользу от ошибок своих жертв, толстея на их телах. Ишибасияма – последний раз, когда я шел в бой во главе своих войск. С этого времени я буду находиться здесь, строя планы, организовывая поддержку, посылая моих генералов и войска, моля Хачимана о победе. Мне кажется, что я могу сражаться в течение всей войны, не покидая Камакуру, лучше, чем если бы я ездил по стране, подобно какому-нибудь древнему принцу.

– Возможно, вы правы, – сказала Танико. – Особенно если у вас будут такие великолепные генералы, как Юкио, чтобы вести сражение вместо вас.

Хидейори посмотрел на нее холодно.

– Вы продолжаете попытки убедить меня, что Юкио для меня больше помощь, чем угроза. Если бы ты не была со мной так откровенна, то я заподозрил бы в тебе его шпиона!

– Я не являюсь ничьим шпионом, – улыбнулась Танико и покачала головой.

– Конечно, нет! Ты останешься здесь со своей семьей, не так ли? Ты и я вместе пройдем через эту войну, госпожа Танико?

Он улыбнулся ей. В его улыбке не было теплоты, а было лишь желание.

Танико внезапно встревожилась. Она поставила себя в неудобное положение, придя сюда, в его покои, так как не ожидала, что он заинтересуется ею.

– Я никогда не забуду тот день в Дайдодзи, – сказал он мягко. – Спасая жизнь своему мужу, ты рисковала, находясь за ширмой, твое бледное лицо скромно отвернулось, и веер из слоновой кости закрыл его. Я понял, что ты самая прекрасная из всех женщин, которых я когда-либо встречал. Теперь здесь нет ширмы, а ты все еще прекраснейшая из всех женщин.

– Вы слишком добры, мой господин! – она почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Что-то пугающее было в этом задумчивом человеке, полном холодной злости. Память была его жизнью. Казалось, он ненавидел Юкио, потому что в детстве Юкио смог отдалить от него отца. Он пробудил воспоминания девятнадцатилетней давности. Увидел ее такой, какая она была тогда, а не такой, какой стала сейчас. У нее не было желания лгать ему. Конечно, не из-за, проведенных с Дзебу последних месяцев. Но ей необходимо дать Хидейори понять это очень аккуратно.

– Извините меня, мой господин, но я знаю, что не могу быть такой прекрасной, как вы говорите. Мне сейчас тридцать четыре года, это средний возраст, и я выгляжу соответственно. Лучше было бы вам выбрать девушку в возрасте пятнадцати лет, какой я была тогда, чтобы картина, которую вы запечатлели в своей памяти, была близка к жизни.

Хидейори устремился к ней через стол.

– Некоторые женщины не имеют возраста и с годами становятся более желанными!

Пытаясь двигаться плавно и не желая обидеть Хидейори, выразив тревогу, Танико отошла от стола назад.

– Я думаю, на сегодня я сделала все для вас, мой господин. Вы нуждаетесь в отдыхе. Я желаю вам спокойной ночи!

Она и Хидейори одновременно остановились.

– Ты не всё сделала для меня, что могла, – раздражённо сказал он. – Я никогда не забуду тебя. Я истосковался по тебе за эти девятнадцать лет. Даже когда ты отдала свое сердце Кийоси, сыну моего злейшего врага, я ждал тебя. Сегодня ты пришла ко мне по собственному желанию, не поставила между нами ширмы. Ты сказала, что хочешь предоставить мне все удобства!

Он обошел вокруг стола и обнял ее за талию. И потащил Танико в спальню.

Хидейори был гораздо сильней, и она знала, что не сможет воспрепятствовать ему, если он захочет овладеть ею. Хидейори знал, что она спала с мужчинами, помимо своего мужа, например, он знал о Кийоси. Поэтому она не могла претендовать на звание целомудренной замужней женщины. Если она попытается сопротивляться, то обидит его, что повлечет за собой катастрофические последствия. Однако она не хотела спать с ним. Какой же она была дурой, что отмежевалась от Дзебу!

– Почтение Амиде Будде! – прошептала она.

– Что ты сказала? – спросил Хидейори тихим, напряжённым голосом.

Она запомнила, что этот человек был, казалось, убеждён, будто сможет принести больше пользы для своего дела, молясь Хачиману, нежели возглавляя армию на поле боя.

Танико быстро соображала:

– Я обращаюсь к Будде, мой господин. Я надеюсь, что вы не заставите меня силой нарушить свою клятву. Это может наложить тяжелую кару на нас.

– Какую клятву? – руки Хидейори соскользнули с ее талии.

– Как вы можете догадаться, мое замужество с князем Сасаки-но Хоригавой не было счастливым. Обида и мой юношеский пыл толкнули меня в объятия Кийоси, когда принц Хоригава ушел от меня. Когда Кийоси был убит, я с абсолютной отчётливостью поняла, что моя жизнь с ним прогневила богов и вызвала его смерть. Я пообещала Будде, что никогда ни с кем не буду близка, за исключением моего мужа.

Хидейори пристально глядел на нее.

– Тысячи женщин спят с мужчинами, которые не являются их мужьями, и мужчины не умирают! – Он рассмеялся. И добавил: – Если мужья не убивают их. Почему же твой любовник окажется в опасности?

Танико опустила глаза.

– Вы можете смеяться, если хотите, мой господин. Я знаю, что Кийоси был вашим врагом. Но его смерть – один из самых печальных моментов моей жизни.

«Это чистая правда! – подумала она. – Даже если это и не причина, но я не хочу спать с Хидейори. Настоящая причина – живой человек, его имя Дзебу».

Произошло именно то, на что она надеялась. Она перестала воспринимать Дзебу как убийцу Кийоси. Когда она вновь увидит его, то все будет так, как было в лучшие времена.

Глаза Хидейори выражали скрытую тоску.

– Но все же скажи мне, что стала бы моей, если бы не клятва! Не был ли я для тебя желанным?

– Прошло столько времени с тех пор, как я лежала с мужчиной последний раз, что я забыла, как он выглядит, – сказала Танико. Сейчас это была уже ложь. – Но даже несмотря на это, мой господин, я нахожу вас очень привлекательным мужчиной, и, если бы я могла переспать с кем-либо в Камакуре, то я выбрала бы вас.

Это было правдой! Она почувствовала возбуждение, вызванное его желанием. Он относился к тем мужчинам, к которым ее притягивало, подобным Кийоси или Кублаю. Он даже немного напоминал ей Дзебу. В любви у него явно была та же повадка…

– Хорошо. Пока ты живёшь в Камакуре, я не хочу видеть никого возле тебя, кроме себя. Может быть, придет тот день, когда мы найдём возможность освободить тебя от твоей клятвы…

Танико лежала в одиночестве, ее голова покоилась на видавшем виды деревянном подголовье – ее спутнике в течение всей жизни Танико. Сон не шел к Танико. Хидейори напугал её. Ей показалось, что она почувствовала, как его желание окружает ее столь надежно, как прутья клетки. Она зашла в клетку сегодня, не зная, какая опасность ее подстерегает внутри. Она гадала, насколько сложно будет избавиться от нее.

Глава 9

На вершине холма под названием Тонамияма Ацуи сдержал свою лошадь, чтобы насладиться открывшимся перед ним пейзажем. К востоку вырастали вершины, покрытые снежными шапками и отливающие золотом под лучами заходящего солнца, к востоку виднелось море, разделяющее Страну Восходящего Солнца и Корею. Где-то за этим морем находилась удивительная страна, из которой Муратомо-но Юкио привёз варваров, составляющих большую часть его армии.

Ацуи почувствовал приступ страха. Никто не знал, как они выглядят или сколько их, но каждый слышал страшные истории, которые о них рассказывали. Они в два раза превышали рост нормального человека, питались сырым мясом, издавали запах тигра, кожа варваров была чёрной. Военачальники Такаши, такие как дядя Нотаро, осмеивали утверждение, будто невежественные дикари могут создать угрозу сорокатысячной прекрасно обученной и хорошо вооруженной армии самураев. Они говорили, что эти истории являются выдумкой и что они делают из варваров сверхчеловеков. Невдалеке сидел на чёрной лошади Такаши-но Нотаро, одетый в красное парчовое кимоно генерала, которое он носил под доспехами, и совещался с командирами, которые, сидя верхом, образовали полукруг.

Они указывали на гребень горы, расположенной вдали, где белые флаги Муратомо трепетали в багряном небе. Между холмом Тонамияма и пиком, где были расположены войска Муратомо, находилось ущелье под названием Курикара. Долина и ущелье, окружающие его, были густо покрыты соснами. Позади Ацуи, заняв пространство от холмов на юг, сорок тысяч самураев преодолевали откосы. В гуще сосен их было почти не видно. Изредка Ацуи видел воина или группы воинов, пробивавшихся через заросли деревьев.

Исороку, молодой самурай из Хёго, который был другом Ацуи, так как они были одного возраста, ехал рядом с ним.

– Похоже, их стало гораздо больше, чем было в Ишибасиме, – сказал Исороку, указывая на знамена.

– Да, мы не можем войти в ущелье, пока они занимают этот холм, – сказал Ацуи.

Лишь немного сведений удалось получить армии Такаши из районов, по которым прошла армия Юкио. Такаши удалось узнать, что Юкио ведёт большую армию и что столица напугана. После их осенней победы в Ишибасиме они пересекли узкий хребет из Хонсю в Хэйан Кё, где армия зимовала и собирала подкрепление. Очевидно, что Юкио, как обычно, ушел на зимние квартиры. Затем в Пятом месяце Года Тигра огромная армия Такаши ушла из столицы и направилась на север, для того чтобы встретить Юкио и уничтожить его.

Они провели день, восхищаясь озером Бива, самым большим озером Священных Островов. Целая армия ждала, пока Нотаро возьмет лодку и поплывет к покрытому соснами острову Тикубушима, где он занимался пением и игрой на лютне у гробницы ками острова. Он даже сочинил стихотворение в ее честь, затем армию поразили слухи, что перед Нотаро появилась жрица в виде Красного Дракона и обещала ему победу над повстанцами.

Вчера они начали подъем на горы, образующие разделительную полосу между домашними провинциями вокруг столицы и тихим севером страны. В полдень Ацуи достиг пика, с которого он мог оглядеться и обозреть озеро Бива – серебристую водную гладь – и увидеть впереди перекатывающиеся волны моря на длинной северо-западной прибрежной полосе и ряды воинов под острыми выступами гор.

Он почувствовал острую боль, вызванную страстным влечением к Хэйан Кё. Теперь каждый день Садзуко будет растить их ребенка, зачатого после его возвращения с победой из Ишибасиямы. По мере того как они спускались с вершины и озеро исчезало, он почувствовал, что оставил дом и безопасность за спиной и отважился проникнуть на неизвестную и полную опасности землю.

Ацуи не хотел признаться себе, что он не любил войны. Он не хотел участвовать в настоящем сражении. Может быть, пройдут часы в ожидании или езде верхом. Затем внезапно кто-то схватит тебя за горло – и всё будет кончено! Большинство войн, казалось, состояло из вражды, насилия и умерщвления. Ацуи был особенно разочарован воспоминаниями об уничтожении храмов вокруг Мары. Даже женщины и дети, жившие в храмах, были заживо сожжены или порублены мечами. Великий Дайдодзи, возраст которого равнялся шестистам годам, был сожжен дотла по приказу Нотаро.

Ацуи старался не замечать, когда группа его воинов совершала насилие над крестьянами или пытала пленных врагов-самураев до смерти. Однако было очень сложно допускать подобные вещи, ведь они столь сильно потрясали юношу!

Поступила команда разбить лагерь на вершине холма Тонамияма.

– Разве мы плохо отдохнули накануне у озера Бива? – нетерпеливо спросил Исороку.

– Ты считаешь, что было бы лучше пересечь долину и столкнуться с врагами на вершине холма? – спросил Ацуи. – Посмотри на эти флаги Муратомо. Должно быть, их там от пятидесяти до ста тысяч. Вот почему мы остановились.

Слуга Ацуи разбил палатку, и юноша послал его к Исороку, чтобы тот разбил палатку для него позади первой.

Когда наступила ночь, Ацуи и Исороку сели в кругу воинов, которых им предстояло вести в бой. Им нравился обед из необработанного риса и жареная форель из озера. Воины Ацуи имели богатый опыт в добывании пищи, что было особенно ценно, так как продовольствие закончилось вскоре после того, как они покинули столицу. Они, подобно саранче, пожирали все, что можно, опустошая фермы, попадающиеся им по дороге. Это был позор, так как владельцы земель, по которым они шли, были преданными союзниками Такаши. Ацуи был удивлен тем, что снабжение было организовано на столь низком уровне. Юноша с удовольствием представлял себе, что если бы его отец Кийоси был главнокомандующим этим войском, то воины были бы сыты и продовольствия было бы достаточно, чтобы достигнуть северных провинций, составляющих оппозицию режиму Такаши. Теперь, когда они шли через горы, ферм было мало и они были расположены на значительном расстоянии друг от друга. Недостаток продовольствия явился труднопреодолимым препятствием.

Насытившись, Ацуи снял с ремня флейту, которую теперь он носил с собой постоянно, и заиграл «Цветы персикового дерева». Все окружающие его воины хранили почтительное молчание ещё долго после того, как он закончил играть.

– Ты играешь так хорошо, что, мне кажется, принесёшь нам удачу, – сказал Исороку. – Боги увидят нас и даруют победу!

– Значит, победа даётся лучшим музыкантам? – с улыбкой спросил Ацуи.

– Разве Такаши не лучше образованы, чем Муратомо? – с готовностью спросил Исороку. – И разве мы не выходили всегда победителями в сражении с ними?

– Мы всегда превосходили их числом, – сказал Ацуи. – В те времена, когда жив был мой отец, мы часто превосходили их умением. Но сейчас мы не знаем, что ждёт нас по ту сторону холма.

Он показал рукой на холм, где развевались флаги Муратомо, невидимые в темноте.

– Хотел бы ты умереть в бою, Ацуи? – спросил Исороку.

– Я хотел бы жить, – покачал головой Ацуи. – Конечно, лучше умереть в сражении, чем попасть в плен и быть подвергнутым позорным пыткам. Но по какой еще причине можно желать смерти?

– Я иногда испытываю чувство, что лучше умереть молодым, привлекательным и сильным, совершив отважный поступок, чем состариться и стать безобразным, – сказал Исороку. – Цветы срезают, когда они прекрасны, а не когда они отцветут. Твой отец погиб смертью героя, и все помнят его таким. Если бы он был жив и ныне, я уверен, его уважали бы, но теперь его не почитали бы как бога.

– Я достаточно взрослый человек, чтобы понимать, что я очень молод, Исороку-сан. О жизни я знаю очень мало. Я хочу узнать и сделать больше, перед тем как умру. Я не забочусь о том, будут ли люди считать меня героем или нет, А что касается моего отца, я бы предпочел, чтобы он остался жив и был уважаемым человеком, чем мёртвым и почитаемым, как бог. Мне страшно не хватает его!

Жужжащие грушеподобные, свистящие, как сокол, стрелы начали осыпать лагерь Такаши сразу после восхода солнца. Никто не был убит. Пригнувшись и немного нервничая, Ацуи смотрел через ущелье Курикара на холм, сверкавший белыми знаменами. Там расположился ряд, состоящий примерно из сотни лучников. Их луки были направлены вверх, чтобы их свистящие стрелы могли пересечь долину.

– Как разумно с их стороны разбудить нас! – сказал Исороку со смехом. – Они могли начать стрельбу из луков без предупреждения. Этот жест достоин Такаши!

– В отличие от Муратомо, да? – спросил Ацуи с иронией.

«Враги контролируют ситуацию, – подумал он. – Во-первых, показывая свои знамена на противоположной стороне холма, они определили место, где Такаши остановятся на ночлег. Теперь они выбрали время и способ для начала сражения. Где эти сказочные варвары расположились? Стрелки на той стороне холма выглядят как обычные самураи».

Воины Такаши прижались к земле, стреляя из своих луков, высотой в рост человека. Через некоторое время была пролита первая кровь. Стрелок Муратомо упал, сопровождаемый радостными возгласами с холма Тонамияма. Ацуи и Исороку присоединились к толпе, собравшейся невдалеке от лучников. Никто не хотел подойти к лучникам, так как острие стрелы способно убить человека, если попадет в уязвимое место, но стоять вдали было похоже на трусость.

Два лучника Такаши были поражены стрелами противника. Раздалось сердитое рычание. Некоторые предложили перейти на стрелы из ивовых прутьев, другие считали, что еще слишком рано. Два воина заняли места павших, которые были лишь ранены и унесены с поля боя друзьями для оказания им помощи. Ацуи увидел Нотаро и несколько других начальников, стоявших невдалеке от них и наблюдавших за дуэлью. Нотаро приветствовал поражение еще одного лучника Муратомо.

«Интересно, какой он разработал план сражения? – подумал Ацуи. – Странно, что они не видят остальных воинов Муратомо, кроме этих лучников. Может быть, их не так уж и много, как считали воины Такаши?»

Он искоса посмотрел на линию белых знамен.

«Очень умно с их стороны начать обстрел на восходе солнца, которое, поднимаясь, ослепляет воинов Такаши».

Когда непрерывный свист жужжащих грушеподобных стрел стал более утомлять, чем пугать, Муратомо перешли к стрелам, изготовленным из ивовых прутьев и снабженных бронированным наконечником. Такаши сделали то же, и большее количество самураев вступило в состязание.

Некоторые из наиболее смелых воинов сели верхом и двинулись вниз по восточному склону Тонамиямы. Сразу же воины Муратомо устремились вниз по холму навстречу им. Ацуи посмотрел на вершину холма, на котором расположилась армия Муратомо. Бросятся ли они в атаку сейчас? Белые знамена остались на том же месте. Только около двухсот лучников Муратомо противостояли вдвое превосходившему их количеству стрелков Такаши. Вскоре противостоящие группы лучников сократили наполовину расстояние между собой, и с обеих сторон раненых было уже не по одному-два, а в два-три раза больше. Теперь некоторые из Такаши и Муратомо стреляли лежа на спине.

Перестрелка продолжалась большую часть утра. Время от времени самураи Муратомо производили точный выстрел, и стрелы находили цель в толпе воинов Такаши. Большинство воинов было ранено из-за того, что лучники, толпясь, ограничивали себя в маневре.

Ацуи и Исороку оба были приверженцами меча и не могли похвастаться мастерством в стрельбе из лука. В то время как многие самураи вступали в перестрелку или выходили из нее по мере того, как ими овладевал азарт, юноши не участвовали в ней.

Как только солнце встало в зените, Муратомо закончили обстрел. Они стали преодолевать холм, за которым находились их войска. Три воина верхом спускались с холма навстречу воинам Такаши. Подъехав к лугу на дне ущелья, они остановились. Самураи Такаши, некоторые пешие, другие – верхом, стали спускаться по склону холма навстречу воинам Муратомо.

– Я Сайто Кидзи из Накацу! – крикнул самурай, державший белое знамя. – Я сражался в Китае и на земле монголов и одержал много побед!

Кидзи продолжал описывать боевые успехи своих отца, деда и прадеда. Он заявил, что является потомком храброго Ямато, легендарного сына древнего императора, сумевшего подчинить себе злых богов и варваров. Он вызвал на поединок воина Такаши, равного ему по происхождению.

– Давай подъедем ближе, – предложил Ацуи Исороку. – Я хочу увидеть это.

Самурай Такаши спустился по склону холма и обменялся несколькими словами с воином Муратомо, бросившим вызов. Они сблизились и скрестили мечи. Ацуи и Исороку находились в толпе, болеющей за воина Такаши, Ацуи дрожал от возбуждения.

Очень сложно нанести смертельный удар, сидя верхом. Самураи кружили друг вокруг друга, удары в основном падали в пустоту или скользили по доспехам. Затем Кидзи, самурай Муратомо, привстал в седле на коротких стременах. Держа обеими руками меч, он сверху со всей силы нанес удар, нацелив его в правое плечо противника. Ошеломленный воин с грохотом вывалился из седла. Он попытался встать на ноги в тот момент, как Кидзи приблизился к нему. Внезапно он остановил коня, схватил сзади воина Такаши снизу под подбородок и забросил его поперек своего седла. Одним взмахом своего меча самурай Муратомо отрубил воину Такаши голову.

Голова так и осталась в шлеме, Кидзи, высоко подняв ее за один из рогов, украшавших шлем, сделал круг по полю боя.

Исороку, Ацуи и другие самураи Такаши застонали, а воины Муратомо издали приветственный возглас.

Следующий самурай Такаши принял вызов Кидзи, Многие воины Такаши спустились с холма, выкрикивая свою родословную и вызывая на поединок подходящего самурая Муратомо. Свара в долине становилась абсолютно беспорядочной, все больше самураев выкрикивали имена своих предков в поисках противника. Все Муратомо имели на своей одежде что-либо белое: ленточку на рукаве кимоно, вымпел на шлеме. Каждый из воинов Такаши имел в своем наряде что-либо красное.

Возбуждение, страх, нетерпение захлестнули Ацуи. Он опоздал к битве у моста Удзи и большую часть сражения у Ишибасиямы находился в задних рядах. Теперь пришло время младшего сына Кийоси выйти вперед и принести первую голову воина Муратомо. Какой ужас почувствуют Муратомо при упоминании имени его отца!

– Поедем, оседлаем лошадей, Ацуи, – предложил Исороку, поднимаясь по холму. Он посмотрел назад через плечо. Самураи сражались на лугу.

Вернувшись в лагерь, Ацуи уже собирался оседлать своего боевого коня, серого с черными пятнами, когда услышал, как кто-то позвал его. Его дядя Нотаро, одетый в доспехи, но с непокрытой головой, спешил к нему.

– Куда же ты собираешься?

– Вызвать кого-нибудь на поединок, дядя!

Поведение Нотаро принесло чувство беспокойства.

– Твой дед взял с меня клятву, что я привезу тебя обратно живым и здоровым! Я запрещаю тебе сейчас участвовать в поединке!

Ацуи был так сильно разочарован, что почувствовал, как подступили слезы.

– Если я останусь в тылу в то время, как эти отважные самураи сражаются, это опорочит наше имя!

– Только наиболее искушенные в ратном деле самураи принимают участие в поединках в начале сражения. Они – ветераны, знающие все условия. Особенно эти воины Юкио, использующие приемы, перенятые у иностранцев. Конечно, ты можешь сражаться, Ацуи. Подожди, пока сражение станет всеобщим. Если я позволю тебе идти в бой сейчас, у тебя не будет возможности остаться в живых!

Ацуи пошёл к Исороку, повесив голову. «Оказывается, сражения – это не то, что я думал…»

Глава 10

Ацуи забыл о своем разочаровании, когда увидел с обеих сторон мастеров, показывающих искусство владения мечом. Однако было неприятно видеть смерть воинов или отрубленные головы, после того как их владельцы были смертельно ранены. Он не замечал кровь, разбрызганную повсюду, и покрасневшую траву на лугу. В прошлом месяце он видел достаточно крови, чтобы относиться к ней спокойно. Он мог отрешиться от ужасных сторон боя и направить внимание на мастерство управления лошадью и владения оружием.

Казалось, что больше убитых было со стороны Такаши. Ацуи вспомнил, что эти Муратомо на протяжении восьми последних лет постоянно сражались в Китае. Возможно, один из самураев Муратомо, сражавшихся у него на виду сейчас на лугу, был убийцей его отца. Кто бы ни выпустил стрелу в Кийоси, Ацуи винил в смерти отца Муратомо-но Юкио. Однажды он пообещал себе, что выедет перед армией Муратомо и вызовет Юкио на поединок. Он отрубит Юкио голову и привезет деду, и Согамори благословит его за это!

Казалось, Муратомо выходили из сражения. Те, кто оказались победителями в поединках, больше не принимали вызовов и отходили в сторону. «Что ещё? – удивлялся Ацуи. – Неужели они собираются атаковать нас?» Он посмотрел на белые знамена на вершине холма. Никакого движения воинов Муратомо по-прежнему не видно.

– Есть ли у вас сто воинов достаточно смелых, чтобы противостоять сотне наших воинов в главном сражении? – крикнул самурай Муратомо.

«Теперь я должен присоединиться», – подумал Ацуи. Он вновь вместе с Исороку стал подниматься по Тонамияме, Ацуи надеялся, что в этот раз дядя не остановит его.

Нотаро нигде не было видно, Ацуи надел шлем и сел на лошадь. Исороку на гнедой лошади находился возле него. Ацуи отпустил повод лошади, и два юных самурая стали спускаться по склону холма.

Начальник Такаши, знавший Ацуи, кивком головы указал ему место в линии всадников. Муратомо образовали линию на другой стороне луга. Расстояние до них было слишком большим, чтобы можно было разглядеть их лица.

Последовало длительное молчание. Ацуи услышал сигнал, возникший среди сосен. Затем с дальнего края луга раздался мощный крик:

– Муратомо-о!

Самурай, державший белое знамя в левой руке, а правой сжимавший меч, направился к Такаши. Сразу же за знаменосцем образовалась линия самураев Муратомо, следовавших за ним.

– Такаши! – крикнул самурай, командовавший их отрядом, Ацуи вытащил Когарасу из позолоченных ножен и пришпорил серую лошадь, пустив её в галоп. Посмотрев направо, он увидел, что Исороку скакал рядом с ним.

Сердце Ацуи словно поднялось к горлу. Воин с темным лицом и густыми усами направлялся к нему. Не думая, Ацуи поднял Когарасу, чтобы отразить удар врага и проехать мимо. Теперь он уже был на другой стороне луга, на которой не было воинов, за исключением некоторых пеших зрителей.

Он повернул лошадь и увидел воина, одетого в белое кимоно, сражающегося с самураем Такаши и находящегося спиной к Ацуи. Можно ли напасть на него сзади, или необходимо предупредить его перед тем, как атаковать? Наконец он решил, что самурай сам должен позаботиться о безопасности. Он пришпорил серую, нацелив острие Когарасу сзади в видневшуюся из-под шлема самурая шею. Меч ткнулся во что-то твердое и соскользнул. Ацуи считал, что там не было брони. Самурай развернулся в седле, нанося удар мечом по груди Ацуи. Юноша отпрянул назад так резко, что его лошадь встала на дыбы.

– Прочь! Он мой! – рявкнул самурай Такаши. Озадаченный, испуганный и сконфуженный, Ацуи немного отъехал в сторону от сражавшихся и попытался оглядеть поле боя. Самурай с белой шелковой повязкой вокруг шлема направился к нему. Ацуи поднял свой меч, встав в оборонительную позицию.

– Я Тедзука Сиро из провинции Тогема! – крикнул самурай. – Кто вы, господин? Назовите имя и титул.

– Я Такаши-но Ацуи, сын Такаши-но Кийоси, внук Такаши-но Согамори! – с гордостью ответил Ацуи.

– Достойный соперник! – сказал Сиро. – Я также не опозорю вашего меча. Вперед!

Шепча молитвы духу своего отца, Ацуи двинулся вперед и нанес удар, целясь в голову противника. Сиро парировал выпад и вытянул свою свободную руку, чтобы захватить Ацуи и притянуть его к себе. Дико извиваясь, Ацуи почувствовал, как его отрывают от седла и бросают на лошадь врага. Он ударился лицом о железную луку седла. Ацуи почувствовал, как ему повернули голову, и понял, что сейчас будет нанесен удар.

Вдруг Сиро произнес звук, похожий на нечто среднее между хрюканьем и стоном. Затем звук раздался вновь, и Ацуи почувствовал, что хватка ослабла. Юноша упал с лошади Сиро, ошарашенно оглядываясь, и увидел свою серую, стоявшую поодаль. Он подбежал к ней и вскочил в седло. Только после этого он оглянулся и посмотрел, что же случилось с Сиро.

Исороку заканчивал отрезать голову Сиро. Он освободил ее из-под шлема и поднял, ухмыляясь, затем привязал голову к седлу и вскочил на лошадь.

Ослабев от ужаса, Ацуи направился к нему.

– Я обязан тебе жизнью!

– Пока он был занят тобой, – пожал плечами Исороку, – я нанес удар кинжалом. Ты и я составили хорошую пару. Давай найдём ещё одного. На этот раз я с ним схвачусь, а ты подкрадешься и ударишь его кинжалом.

«Я едва не был убит, но со мной ничего не случилось, а воин, собиравшийся покончить со мной, теперь мертв, – подумал Ацуи. – Единственная возможность пройти через это – ни о чём не думать. Просто сражаться». Ацуи заскрежетал зубами и хлопнул Исороку по плечу:

– Поехали.

Один из воинов Ацуи подскакал к ним:

– Господин Такаши-но Ацуи, вам приказано сейчас же покинуть поле боя! Господин Такаши-но Нотаро повелевает, чтобы вы вернулись в лагерь!

– Нет!

– Пожалуйста, мой господин! – попросил воин, видя, как лицо Ацуи почернело от гнева. – Я только передал вам приказ…

– Тебе лучше поехать, – сказал Исороку. – Твой дядя всё-таки главнокомандующий армии…

– Я сказал, чтобы ты не ввязывался в бой! – жирное лицо главнокомандующего было таким же красным, как и его кимоно военачальника.

– Извините меня, доблестный дядя, но вы приказали мне не вступать в одиночные поединки. Это я помню…

– Я видел, что случилось там, внизу! – глаза Нотаро сузились от гнева. – Если бы я доложил отцу, что воин Муратомо обезглавил тебя, потому что я занимался в это время другим делом и не следил за тобой, то он оставил бы меня без наследства. А теперь убирайся с глаз долой и не приближайся к полю боя, пока сражение не станет всеобщим. Если в этом случае тебя убьют, то здесь не будет моей вины.

Он повернулся – усталый и неуклюжий – и заковылял прочь.

Ацуи провел остаток дня на вершине холма, наблюдая за сражением, развернувшимся в долине, молча сгорая от стыда. Если бы только дядя Нотаро разрешил ему остаться на поле боя, он, возможно, оправдал бы себя, убив самурая Муратомо, или умер, и тогда прекратилась бы эта боль.

Сражение в долине оставалось неизменным. Хотя потери Муратомо были меньшими, чем у Такаши, они не посылали новых воинов на поле боя, чтобы заменить погибших. К ночи сотня воинов Такаши сражалась с неполной полусотней воинов Муратомо.

«Если Муратомо пытаются доказать, какими грозными воинами они являются, – подумал Ацуи, – то им это удается».

Стало слишком темно, чтобы продолжать сражение. Прокричав комплименты друг другу, самураи направились в свои лагеря. Появились слуги, опознававшие тела павших. «Один из этих трупов мог быть мой», – подумал Ацуи. Теперь, когда стемнело, Ацуи дал волю слезам, бегущим по щекам. Подошел слуга и спросил, ел ли он что-либо. Ацуи не обращал на него внимания до тех пор, пока тот не ушел.

Флейта висела у него на поясе, но у юноши не было желания играть на ней. Он попытался взывать к помощи Будды, но он сомневался, что кроткий Будда был заинтересован в душевном успокоении юноши, сломленного тем, что не добыл голов поверженных врагов. Он сидел, скрестив ноги и положив руки на колени. Он хотел успокоить себя: завтра будет лучше. Юноша вспомнил, что забыл снять доспехи. Возможно, он оставит их на себе на всю ночь, в наказание за свою полную беспомощность в бою.

Луна, похожая формой на ноготь большого пальца, осветила холмы, на котором находились Муратомо. Ацуи пытался разглядеть их белые знамена, но не смог, Лес, окружавший его, хранил молчание. Где-то мычал бык.

Затем раздались крики – они доносились сверху и позади Ацуи. Стук копыт донесся из леса. Ацуи вскочил на ноги. В гуще деревьев в западной части холма появились факелы. Раздались возгласы Муратомо: «Седлайте лошадей! Доставайте оружие!»

Ацуи побежал вверх по холму, к огням своего лагеря. Он не смог посчитать количество факелов, горевших в лесу. Он вспомнил, что Юкио, должно быть, имеет не менее ста тысяч всадников. Такаши сами дали усыпить себя самурайскими поединками, в которые вовлекли их Муратомо. Всё это время воины в белом готовили атаку.

– Бегите! Бегите! – крикнул слуга, пробегая мимо Ацуи.

Вокруг него появились воины, возможно, Такаши. Он собирался пойти пешком, если не удастся найти свою лошадь.

Он увидел лицо Исороку в бликах огней лагеря. Испуганный слуга держал обеих их лошадей.

– Еще одна возможность сразиться, – сказал Исороку после того, как они сели верхом.

– Где твои доспехи? – крикнул Ацуи.

– Я снял их на закате. Не было времени их надеть. Я взял свой меч! – он махнул им. – Поедем, все устремляются вниз с холма.

Самурай с красным лицом, галопом пронесшийся мимо них, крикнул:

– В ущелье! Попробуйте обогнать их. Мы остановимся на открытом месте по ту сторону ущелья. Держитесь вместе!

Он проскакал мимо.

Они вместе спустились с холма. Ацуи время от времени оглядывался на Исороку, проверяя, не отстал ли тот. Свет факелов вражеской армии, казалось, находился прямо за ними, продвигаясь вниз по склону. Снова он услышал рёв быка.

Ацуи и Исороку достигли ущелья. Холмы с двух сторон загораживали путь. Сзади них преследователи догнали арьергард армии Такаши. Они услышали вопли, грохот падающих воинов в доспехах, ржанье лошадей. Горели вражеские факелы, освещая деревья, сражающихся самураев, вскидываемые рога… домашней скотины.

– Это не самураи, – произнес Исороку. – Это бегство скота!

Теперь некоторые из воинов Такаши замедлили свой бег. Ацуи мог видеть у подножия холма Тонамияма горбатые спины, круглые глаза, сверкающие рога быков.

– Пусть проскачут мимо, – произнес голос. – Уйдите с дороги, и пусть скачут мимо!

– Они привязывают факелы к рогам, чтобы сделать их страшными, – сказал Исороку.

– Бесчестный трюк, – отозвался Ацуи.

Ацуи и Исороку направили своих лошадей в сторону, и огромный серый бык, издавая сердитый рёв, проскакал мимо. Искры от факелов, привязанных к каждому рогу, жалили сгорбленные спины животных. Ацуи похлопал по серой шее испуганной лошади, поскольку она стала рваться и встала на дыбы.

Раздался смех, в котором сквозило облегчение, как только самураи осознали, что их преследовало лишь стадо скота. Быки продолжали углубляться в тыл армии, загоняя ее в ущелье Курикара. Сотни факелов шипели на рогах огромных животных, освещая армию Такаши настолько хорошо, что Ацуи мог видеть лица друзей, достигших середины ущелья.

Что-то пролетело по воздуху мимо него. Ночная птица? Снова и снова раздавался свист. Последовали глухие звуки. Кто-то закричал. Снова раздался лязг падения воина в доспехах.

– Стрелы. Они стреляют в нас! – закричал Исороку.

Взглянув вверх, Ацуи увидел фонари на холме и сзади них.

Мигающие шарики света красного, желтого, зеленого, синего и белого цветов, похожие на светлячков, сидевших на деревьях вдали от них, передавали сигналы с одного края долины на другой.

Кто-то около него вскрикнул и упал. Во время вспышки Ацуи увидел ужасающую картину. Бешено скачущие быки вытеснили их из безопасного укрытия на вершине холма в долину. Факелы, привязанные к рогам животных, делали воинов прекрасной мишенью.

Эхо от криков и стонов людей и животных заполнило всю долину. Не было слышно никаких приказаний, лишь дикие, беспорядочные выкрики. Смешавшись с табуном, не думая ни о чем, кроме бешеных животных, самураи направляли своих лошадей в ущелье, отчаянно пытаясь избежать стрел, сыплющихся на них подобно рою пчел, умерщвляющему все на своем пути.

– Вперёд! Быстрее, быстрее! – кричали они на тех, кто загородил им дорогу, пытаясь проскочить в ущелье.

Но теперь раздались крики из передних рядов.

– Долина слишком узкая! Остановитесь! Мы будем разбиты!

Ацуи ожидал, что в конце ущелья он увидит клинышек звездного неба, но вместо этого была непроглядная тьма. Стрелы продолжали сыпаться на них. Ацуи чувствовал, что в него много раз попадали стрелы, но отскакивали от шлема, брони или попадали в пластины и падали под ноги. Он взглянул на Исороку, скакавшего возле него. Исороку лежал вдоль крупа и шеи лошади, чтобы представлять меньшую мишень.

«Мы оставили все наше имущество, – подумал Ацуи. – Они получат все: наши палатки, поклажу, доспехи, большую часть оружия. Как же мы сможем сражаться завтра? Это не имеет значения! Как мы проживем эту ночь? Сейчас скопившаяся масса людей и лошадей совсем не движется».

Воин, ехавший впереди Ацуи, сказал:

– Говорят, что противоположная сторона долины свободна, но по ней может проехать одновременно лишь один человек. Нам потребуется целая ночь, чтобы выбраться отсюда.

Откуда-то со склонов над ними послышался бой барабанов. Затем раздались дикие, громкие вопли, похожие на крик чаек. Стук копыт отражался от холмов.

Что-то с такой силой ударило в западное крыло армии Такаши, что отражённая волна прокатилась по скопившейся массе воинов и лошадей, круша все на своем пути.

Ацуи внезапно увидел, что впереди образовалось свободное пространство, и он направил туда лошадь. Ужас наполнил воинов, находящихся впереди, и чем уже становилось ущелье, тем чаще оглушительные вопли раздавались сзади. Скрежетала сталь. Что-то вгрызалось в армию Такаши, подобно акуле, пожирающей барахтающегося пловца. Ацуи вытащил из ножен Когарасу ледяными от страха руками.

Он поймал взгляды огромных воинов в опущенных шлемах, размахивающих изогнутыми мечами, пиками и топорами. Их триумфальные вопли покрывали крики раненых. Один из них нанес удар Ацуи. Когарасу отразил удар. Пика пронзила спину Исороку. Он молча упал с лошади – с открытым ртом, глядя застывшим взором на Ацуи.

Варвар, убивший Исороку, оглянулся через плечо, и Ацуи отчетливо увидел его лицо в свете факела. Темная коричневая кожа, большие белые зубы, свирепые глаза сумасшедшего. Это было лицо из ада.

Вскрикнув, Ацуи спрыгнул с лошади.

– Исороку! – позвал он.

Он пытался найти в темноте друга. Но ответа не последовало. «Исороку мёртв, – сказал он себе. – Садись на лошадь и беги отсюда».

Куда? Некуда бежать. Факелы удалились. Вокруг него пространство заполнили сражающиеся воины и животные, но он ничего не замечал. Ацуи наступил на труп животного или человека – он не знал. Юноша ничего не мог сделать для Исороку. Он даже не мог найти его.

Лошадь толкнула его.

– Прочь с дороги! – проговорил голос, наполненный страхом.

– Помогите мне, пожалуйста, – попросил Ацуи. – Я потерял свою лошадь!

– Такаши?

– Да, Такаши!

«Если это Муратомо, я погиб».

– Иди сюда, забирайся.

Это был голос опытного и властного человека, Ацуи взял руку мужчины и взобрался на лошадь сзади него.

– Я сделал глупость. Два всадника слишком утомят лошадь. Как твое имя?

– Такаши-но Ацуи. Почему вы собираетесь ехать этой дорогой?

– Ого! Внук канцлера! Мне кажется, что ты достоин спасения. Я – Хино Дзюро из Изе. Мы едем назад, туда, откуда пришли, к югу.

– Но там же враги! – Ацуи знал Хино Дзюро как воина-ветерана, отличившегося в битве на мосту Удзи. Хотя Ацуи и протестовал, но чувствовал себя в безопасности.

– Враги в ущелье убивают наших воинов. В том направлении нет выхода. Единственная надежда – движение на юг!

Испытавшие отчаяние и поражение самураи Такаши на следующее утро собрались у изгиба реки далеко к югу от ущелья Курикара. Среди оставшихся в живых был Нотаро. Его красное парчовое кимоно было в пятнах крови и грязи. Он с отрешённым видом бродил среди остатков армии и даже не ответил на приветствие Ацуи.

– Господин Нотаро! Я привел вашего племянника живого и здорового, – сердечно сказал ему Дзюро. – Это должно вас немного поддержать.

Нотаро покачал головой.

– Вчера у меня было сорок тысяч воинов, а сегодня осталось восемь.

– Что случилось вчера ночью, господин? – спросил Дзюро. – Кто-нибудь понял?

Лицо Нотаро исказила гримаса, обнажившая чёрные зубы.

– Они перехитрили нас, заставив подумать, что они собираются сражаться как честные самураи. Тела наших воинов десятками нагромождены в ущелье Курикара. Юкио и его варвары – чудовища!

– Где сейчас армия Юкио, достойный дядя? – спросил Ацуи.

Нотаро со страхом посмотрел на него:

– Никто не знает!

Не сказав больше ни слова, он пошёл, волоча ноги.

Остатки войск Такаши, ещё не пришедшие в себя после шока, двинулись назад, к озеру Бива, поздним утром. Им необходимо было пройти путь до столицы за короткое время. Хотя их было немного, они опустошали землю, по которой шли, и им нечего будет есть на обратном пути до Хэйан Кё.

Дзюро нашел себе другую лошадь. Всю дорогу Ацуи смотрел через плечо. Он ожидал нападения на них армии Юкио в любой момент. Юноша принял участие в трех крупных сражениях и ни одного не выиграл.

«Я недостойный сын своего отца, – подумал он. – Кийоси, должно быть, убил сотни воинов к тому времени, как ему исполнилось пятнадцать лет. Но в таком случае ни один из воинов Такаши не достоин своих предков. Они позволили обмануть себя и поддались страху. С таким небольшим количеством оставшихся воинов как они смогут защитить столицу и императора?»

Что скажет его дед? Ацуи надеялся, что не сможет увидеть Согамори. Что касается дяди Нотаро, то он совершит харакири. Как еще он ответит за гибель более чем тридцати тысяч воинов?

«Исороку, – молил Ацуи, – прости меня. Я подвел тебя. Отец, прости меня, я подвел тебя тоже!»

Они все были настолько самоуверенны, предвкушали свой триумф. Это сражение с Юкио должно было быть последним. Оно навсегда спасет империю от Такаши. Теперь не было сомнений в том, что Такаши заменят последние из оставшихся в живых Муратомо. Вопрос заключается в другом: можно ли что-нибудь сделать, чтобы спасти Такаши?

Глава 11

Маленькая прямоугольная лампа освещала статую Хачимана, принадлежащую Хидейори. Суровые черты бога войны в мерцании лампы оживляли его. Хидейори поставил напротив статуи синюю вазу с букетом красивых пурпурных цветов глициний.

Бокуден и Риуичи сидели с Хидейори в его скудно обставленных покоях, когда вошла Танико. Глава клана Муратомо сидел недвижимый, как камень, с непроницаемым лицом. Перед ним на полу лежал пергамент.

– Ты знаешь моего кровного брата лучше, чем твой отец и дядя. Я хотел бы, чтобы ты рассказала мне, что он собирается делать дальше.

Танико поклонилась и встала на колени лицом к троим мужчинам. Её отец выглядел испуганным, лицо Риуичи под белой пудрой казалось спокойным.

– Это зависит от того, чем он занимается в последнее время, – сказала Танико, слегка улыбаясь.

– Он сделал то, чего не смог совершить я, – сказал Хидейори, с усилием выговаривая слова. – То, за что боролись и погибли мой отец и дед. Он разбил Такаши!

Хидейори рассказал ей о сражении у Тонамиямы.

Она почувствовала, как по мере осознания всей грандиозности совершенного холод сковывает ее члены. Сорок тысяч воинов Такаши – самая большая армия, когда-либо собранная на Священных Островах, вышла из столицы. Теперь более тридцати тысяч воинов остались лежать в ущелье Курикара, уничтоженные одним ударом монголов и самураев, собранных Юкио. Следующее, что пришло ей в голову, это то, что монголы достигнут столицы. Аргун, рыжий гигант, пытавшийся столько раз убить Дзебу, проложит себе путь в императорский дворец, возможно даже пленив священную персону императора. Для монголов даже их собственный монарх не является священной персоной.

«Нам следует отметить поражение Такаши, – подумала она, – А вместо этого мы испуганы до смерти».

– Он возьмёт столицу, – сказал Хидейори. – А что затем? Провозгласит ли он себя канцлером? Займёт ли он место Согамори?

– Я уверена, что он ничего не станет предпринимать без вашего приказа, мой господин, – быстро ответила Танико.

– Зачем я ему нужен? – спросил Хидейори, и нота жалости к себе послышалась в его голосе. – Сколько еще Муратомо будут следовать за главой, ведущим их к поражению, когда они могут пойти за другим, который выиграл самое впечатляющее сражение в истории Страны Восходящего Солнца?..

– Несколько раз, когда я разговаривала с Великим Ханом, я пыталась убедить его, что Китай и другие государства западнее и южнее – гораздо богаче нас. Он считает, что, в действительности, я пыталась ввести его в заблуждение, чтобы защитить свой народ. Но когда его воины донесут ему, что я сказала правду, он может решить, что захват островов принесёт больше проблем, чем богатства.

– А что, действительно ли Страна Восходящего Солнца так бедна по сравнению с Китаем? – спросил Бокуден, широко раскрыв глаза.

– Да, отец. Ты родился не в той стране.

– Если Юкио знает, что монголы пришли сюда, чтобы проложить дорогу для дальнейшего захвата страны, то он – предатель, – сказал Хидейори. – Если он не понимает их цели – он дурак. Очень опасный дурак.

– Это не так, мой господин, – сказала Танико. – Он не состоит в заговоре с монголами и прекрасно осознает весь риск того, что он привел монголов к нашим берегам. Он сделал это, так как это была единственная возможность нанести поражение Такаши. Поверьте мне, мой господин, он сражается не за себя, а за вас.

Хидейори слегка улыбнулся.

– Я верю, что вы говорите честно. Когда я встречу Юкио, у него будет возможность доказать мне свою преданность. Если без возражений он согласится с тем, что я намерен ему приказать, он пройдет по крайней мере одно испытание.

Бокуден нахмурился.

– Что вы ему прикажете, мой господин?

– Я прикажу ему передать мне под командование монгольские войска.

«Хидейори боится не монголов, – подумала Танико, – а своего брата!»

– Он нуждается в вас, – просто сказала она. – Он нуждается в вас, так как все юридические права он получает от вас. Он не является сыном законной жены Домея. Он не является главой клана Муратомо. Основное большинство его войска составляют иностранцы. Без вашего назначения он будет лишь преступником.

– Посмотри, как много наша маленькая Танико узнала о государственных делах при императорских дворах в Китае и Монголии! – сказал Риуичи.

– Она всегда настаивала на своём мнении перед слушающими её людьми, – жестко сказал Бокуден. – Даже перед теми, кто не слушал ее.

– Слова этой женщины достойны высказывания Великого совета, – просто сказал Хидейори, даже не удосужившись взглянуть на Бокудена. Риуичи смотрел на Хидейори с удивлением и одобрением.

Слова Хидейори согрели душу Танико. Про себя она отметила, что Хидейори был амбициозным, безжалостным и никому не верящим человеком, совсем не похожим на Дзебу или Кийоси. Однако в глубине его души было что-то привлекающее Танико и страсть, возбуждающая её. Он нуждается в советчике. Он нашёл его, не зная об этом. Ни один человек не может принимать такое решение, только он сам. Хидейори не мог верить ни одному мужчине, но пожелал выслушать её, женщину. Несмотря на то что она пришла от Юкио, он верит ей.

С армией Юкио, находящейся в его распоряжении, Хидейори становился самой мощной фигурой в империи. Дрожь восхищения охватила её. «Будь осторожна, – предупредила себя Танико. – Теперь, когда ты находишься почти у цели, которой всегда желала, не позволяй себе быть вновь отдаленной от неё!» Её глаза были скромно опущены.

– Эти монголы из армии Юкио, – сказал Хидейори – почему они сражаются за него?

Танико пожала плечами.

– По той же причине, по которой монголы всегда воюют. Из-за добычи, земель, власти. Их начальник, Аргун Багадур, и его воины у себя дома не в почёте и хотят сражаться за другого хозяина.

Хидейори покачал головой.

– Из того, что ты сказала мне, я понял, что монголы – очень практичные люди. Я подозреваю, что они находятся здесь по более серьезной причине, чем жажда приключений и грабежа. Они являются авангардом захватчиков!

Так же твёрдо, как Танико пыталась разубедить Хидейори, она сама знала, что зарабатывает его доверие, высказывая ему правдиво своё мнение.

– Это вполне возможно, мой господин. Монголы имеют слишком преувеличенное понятие о сокровищах наших островов.


Четыре фонаря горели, установленные вокруг прямоугольного каменного резервуара в затененной комнате на первом этаже одной из башен Рокухары. В одном углу сидели два священника, громко читая по очереди стихи буддистских сутр из массивной книги. Два прислужника держали перед ними раскрытые книги. Монах-целитель указал Ацуи пройти вперед. Ацуи приблизился к резервуару и поглядел в воду. Тучная фигура, завернутая в белую одежду, лежала в резервуаре, дыша как выброшенный на берег кит. Вода почти полностью скрывала тело, за исключением блестящей бритой головы, покоящейся на большой деревянной подушке. Его глаза были открыты, смотрели вверх, а Ацуи подсознательно проследил за его взглядом и увидел отражённый от покрытой рябью поверхности воды свет фонаря на потолке.

– Жарко. Жарко! – хрипло прошептал Согамори. – Всё охвачено пламенем!

Огорчённый и испуганный Ацуи смотрел на своего деда Согамори. С тех пор как он потерял отца и мать, юноша полагался на деда, как на человека, которого невозможно уничтожить. Он был подобен огромной черепахе, на панцире которой покоился весь мир. Невозможно было поверить, что какая-либо болезнь могла свалить старика с ног. Некоторые утверждали, что болезнь Согамори была следствием катастрофы у Тонамиямы. Другие говорили, что он заболел из-за того, что приказал разрушить буддистские монастыри и монастыри зиндзя в Наро и уничтожил их обитателей.

Ацуи хотел влезть в резервуар и потрясти Согамори, требуя, чтобы тот вылез и возложил на свои плечи всю тяжесть государственных дел. «Наша армия уничтожена, дедушка, – сказал он про себя. – Враги находятся на расстоянии одного дня езды от столицы. Ты не можешь покинуть нас сейчас! Ты должен сказать, что нужно делать». Ацуи осторожно положил руку на лоб Согамори. Он сразу же убрал ее, как будто его ладонь коснулась раскаленной жаровни. Теперь он понял, почему Согамори говорил о пламени, почему его поместили в каменный резервуар, в котором каждый час вода менялась на свежую и холодную, доставленную из колодца Сенсюин на горе Хиэй. Старик был охвачен жаром.

Как только рука Ацуи коснулась Согамори, тот открыл желтые глаза и посмотрел на него.

– Я умираю, Кийоси-сан!

«Кийоси! Он думает, что я – это мой отец, – сообразил Ацуи. – Стоит ли мне открыть ему, кто я?»

– Нет, дедушка. Ты выздоровеешь!

Согамори приподнялся и положил руку на запястье Ацуи.

Юноше пришлось освободиться. Жар от руки Согамори был невыносим.

– Когда я умру, Кийоси, не надо надо мной читать сутры. Не надо строить храмов или пагод для упокоения моей души.

Согамори оголил зубы, еще сильные и белые. Он никогда не красил зубы, как это делали многое молодые Такаши.

– Только быстрее убей Муратомо-но Юкио и положи его голову перед моим могильным камнем. Это будет для меня лучшим подарком, который ты мог бы сделать мне на этом и на том свете.

Его взгляд стал бессмысленным, он откинулся, задыхаясь.

Ацуи продолжал стоять на коленях ещё в течение часа. Но Согамори больше не произнес ни слова. За стенами дома Ацуи слышал дикие выкрики, грохот ящиков, рёв быков и стук копыт. В конце концов, потеряв надежду на возобновление разговора с дедом, он встал и вышел.

Через короткое время, полностью облачившись в доспехи и оседлав пятнистую серую, которую опытный самурай Хино Дзюро нашел ему после сражения у Тонамиямы, Ацуи поехал по улице Красной Птицы, прокладывая себе дорогу через толпы беженцев, хлынувших из столицы. Люди все время поглядывали на север, как будто ожидали увидеть ужасных монголов, наводнивших холмы. Несколько раз Ацуи пытался вытащить из ножен меч, намереваясь испугать людей, заполнивших дорогу, но подобное использование Когарасу было ниже достоинства меча. Наконец он доехал до главных ворот императорского дворца.

Он очень хотел еще раз посетить принцессу Садзуко и ребёнка, но не мог. Ацуи провел все свое свободное время с дедом и должен был сразу занять свое место в назначенном ему подразделении во дворце. Два месяца назад, когда у Тонамиямы бушевало сражение, принцесса Садзуко родила ему сына – Саметомо. В соответствии с традицией принцесса и ребенок жили в доме ее родителей – императорском дворце, где Ацуи мог посещать её, когда у него была возможность. Сейчас, в этой неразберихе, его жена и ребёнок находились где-то во дворце. Они не присоединились к потоку беженцев и не были готовы к путешествию. Здесь они будут в безопасности. Если даже Муратомо ожесточатся, то едва ли они принесут вред императорской невестке и её ребенку. Сердце Ацуи жаждало видеть его маленькую семью, но родственный долг требовал, чтобы он прежде всего посетил умирающего деда.

Он проехал через двор, где томились самураи и гражданские чиновники, сконфуженные и испуганные, как и люди на улицах. Добравшись до Зала Чистоты и Свежести, он присоединился к группе молодых мужчин – отпрысков богатых фамилий, которые гордились данным им заданием сопровождать императора, покидающего Хэйан Кё.

Один из этих воинов слышал плохие новости. Бывший император Го-Ширакава и министр князь Сасаки-но Хоригава предыдущей ночью бежали к Юкио.

– Мы пока еще являемся правительством, а они преступники, – сказал Ацуи. – У нас есть император!

Последней катилась повозка, сопровождаемая синтоистскими монахами верхом на белых лошадях и окруженная сотнями воинствующих буддистских монахов, сидящих верхом и вооруженных. «К счастью для Такаши, храмы вокруг столицы оставались преданными им, – подумал Ацуи, – а иначе, возможно, нам бы пришлось силой пробивать себе дорогу». На повозке покоились императорские регалии: священное зеркало, меч и ожерелье. Три сокровища были даны первому императору богиней Солнца, и с тех пор они являются священными символами императорской власти. Впервые за пятьсот лет со дня основания Хэйан Кё императорские регалии покидали дворец. Ацуи и другие самураи слезли с коней и поклонились, когда мимо них проследовал кортеж.

Затем маленький император, которого несли в позолоченном кресле, появился на деревянных ступенях Зала Чистоты и Свежести. Он был одет в парадное императорское кимоно, украшенное вышитыми абрикосами. Его чёрная шляпа властителя была усыпана жемчугом, а из-под нее на плечи мальчику струились волосы. Императору Антоку, внуку Го-Ширакавы и Согамори, гордости рода Такаши, исполнилось шесть лет. При его появлении охрана из самураев пала ниц на белый гравий. Когда Ацуи вновь поднял глаза, император уже исчез в своем паланкине с золотой крышей. Юноша увидел свою тётку, мать императора Кенреймон – женщину с бледным лицом, которой можно было дать от тридцати до сорока лет, – севшую в паланкин позади императора. Носильщики аккуратно подняли массивную конструкцию, и сердце Ацуи наполнилось гордостью и счастьем, как только он увидел золотого феникса на крыше паланкина, сверкающего на фоне синего неба.

«У нас есть император!» – повторял про себя юноша. Он и другие самураи дворяне сели на лошадей и, окружив паланкин, двинулись в дорогу.

После того как процессия покинула двор перед императорским дворцом, Ацуи поднялся на стременах и посмотрел на улицу Красной Птицы. Широкий проезд был заполнен толпившимися верховыми самураями и повозками знати рода Такаши. Десятки знамен с изображением Красного Дракона были развернуты, как будто отряды собирались идти в бой, а не бежать от врага. Простолюдины были оттеснены на боковые улицы.

Хотя Ацуи и не мог видеть так далеко, но он догадался, что начало процессии уже миновало ворота Расёмон. Колонна протянулась через весь Хэйан Кё, но это было еще не всё. Много телег и других повозок, воинов верхом на лошадях, знамен присоединятся к процессии по дороге.

К тому времени, когда императорский паланкин достиг ворот Расёмон, уже наступила вторая часть дня, пробил час Петуха. Несмотря на то что дорогу процессии в толпе беженцев прокладывали воины из императорской охраны, было просто невозможно для повозок, лошадей и огромного количества пеших людей быстро освободить дорогу. Отступление было беспорядочным. Ацуи часами не видел высокопоставленных чиновников и не получал приказаний.

Куда они шли? Он знал одно: они направлялись на юг, к морю, а оттуда – в западные провинции. Западная часть Внутреннего моря являлась территорией, принадлежащей клану Такаши со дня его образования. Здесь они завоевали первые владения и построили первые жилища. Здесь же дед Согамори сражался с пиратами, наводнившими затем Внутреннее море, и таким образом положил основание могущества Такаши. Проезжая Расёмон, Ацуи обернулся и бросил последний взгляд на город. Даже на таком расстоянии он мог видеть три башни Рокухары, расположенные на востоке. Его взгляд привлекло мерцание какого-то предмета красного цвета на ближайшей башне. Сначала он подумал, что это, должно быть, отражение заката солнца в золотистом орнаменте башни, но потом он понял, что это огонь. Рокухара горела. Его сердце замерло, а затем сжалось от огорчения. «Лучше бы я не оглядывался», – подумал он, видя, как замок, который в течение восьми лет был его домом, скрылся в дыму и пламени. Красные знамена находились на Рокухаре до конца. Сейчас над другими частями города появились столбы дыма, похожие на стволы огромных деревьев.

– Они сожгут весь город? – крикнул Ацуи.

– Нет, – ответил молодой воин, ехавший рядом с ним, – только наши дворцы. Зачем оставлять их этим собакам Муратомо?

Вновь обернувшись, он увидел стену пламени и дыма, поднимающуюся прямо на севере на противоположном конце улицы Красной Птицы. Он содрогнулся от ужаса.

– Но ведь не императорский же дворец?!

– Почему? Разве он не принадлежал нам?

– Но там осталась моя семья – принцесса Садзуко и мой сын!

На лице молодого воина отразились симпатия к юноше и тревога.

– Я уверен, что они увели оттуда всех, прежде чем предали его огню.

Он слегка похлопал Ацуи по руке и отъехал в сторону. Трагедия спутника была слишком тяжела, чтобы сочувствовать и разделять его горе.

«В императорском дворце находилось много родственников и сторонников Такаши, – подумал Ацуи. – Конечно, они вывезли оттуда всех». Однако уничтожить работу стольких лет за один час было злобным, порочным делом, и его охватил стыд при мысли, что именно его род отважился это сделать и осуществил свое решение. Императорский дворец принадлежал Священным Островам, богам, а не роду Такаши.

Теперь огонь перебросился на соседние кварталы. Тысячи маленьких домиков и больших особняков были охвачены пламенем. Должно быть, до наступления ночи весь город превратится в пепел, если огонь будет и дальше продолжать распространяться. Как только паланкин пронесли через ворота, Ацуи услышал ровный, тяжёлый, монотонный звон, доносящийся откуда-то издалека. Оглянувшись, он увидел пагоду храма Гион, расположенного в центре города, окутанную дымом. Он не знал, был ли это сигнал тревоги или прощание с Такаши, но в горестном звуке колокола он услышал жалобу на то, что было совершено.

Так беженцы шли по дороге Судзяку, по направлению к Внутреннему морю. Они продолжали двигаться всю ночь без остановки, несколько групп носильщиков, сменяясь, несли паланкин. На рассвете Нотаро и его персональная охрана подъехали к паланкину, над которым развевались вымпелы с изображением Красного Дракона. По приказу Нотаро носильщики поставили паланкин на землю и простерлись ниц, в то время как зевающий маленький император, его мать и несколько нянек вышли из паланкина и пошли прогуляться по близлежащему лугу.

После того как, вернувшись, они вновь скрылись за шторами паланкина, Нотаро собрал сто молодых самураев из императорского эскорта.

– Кто из вас командир?

После Тонамиямы Нотаро сильно похудел, и его глаза глубоко запали. Он нервно переводил взгляд с одного на другого, но ни на ком не останавливался, подобно мухе, пытающейся вырваться из комнаты.

Через некоторое время один из молодых воинов робко произнес:

– Мне кажется, что у нас нет командира, господин Нотаро.

– Как же, во имя Принцессы острова, вы можете надлежащим образом сопровождать императора, если среди вас нет командира? Об этом следовало доложить мне! Разве в этой армии нет ни одного начальника? Неужели я должен все выяснять сам? Взгляд Нотаро упал на Ацуи:

– Ты будешь командиром! Ты – сын Кийоси и, кроме того, имеешь боевой опыт. Ты будешь командовать от имени его высочества императора, ожидая следующих указаний. Заставь носильщиков бежать, пусть даже это убьёт их. Мы должны доставить императора в Хиего и отправить его на корабле на запад.

Нотаро приказал своему помощнику подвести коня. Ацуи подошел к нему вплотную, чтобы никто не слышал, о чем он будет с ним говорить.

– Пожалуйста, достойный дядя, моя жена принцесса Садзуко и мой сын Саметомо остались там, в императорском дворце. С тех пор как я увидел, что дворец сгорел, я беспокоюсь об их безопасности.

Нотаро пристально посмотрел на него.

– Беспокоишься о своей жене? Тебе должно быть стыдно! Я не представляю, где сейчас находятся мои жена и дети, но я озабочен более важными проблемами. Ты же самурай!

– Извините меня, достойный дядюшка, – прошептал Ацуи, его лицо пылало. – Как дедушка?

Нотаро опустил глаза, заговорил еле слышным голосом:

– Я не хочу, чтобы об этом знали. Великого господина Согамори больше нет с нами.

– Нет! – прошептал Ацуи.

Он знал о том, что Согамори умирает, но слова Нотаро явились для него ударом. Почему у него все отнимают? Власть Такаши исчезла, Хэйан Кё и Рокухара – тоже. Садзуко и Саметомо остались в руках врага. Его отец давно умер, теперь умер и дед. Ацуи хотел знать, жива ли еще его мать.

– Он умер от жара? – спросил Нотаро.

– Меня там не было.

– Когда состоятся похороны, дядя?

Нотаро молчал. Ацуи повторил свой вопрос.

– У нас нет его тела, – выдохнув, произнес Нотаро.

– Вы имеете в виду, что тело деда попало в руки врага? – Ацуи был ошеломлен. – Как мы могли позволить этому произойти, дядя?

Нотаро покачал головой и закрыл глаза. Слёзы заструились по его щекам.

– Он был среди тех, кто последним покидал столицу. Необходимо было найти особую повозку – большую и достаточно прочную, чтобы довезти его и короб с водой. К тому времени, когда все подготовили, в Рокухаре осталась лишь тысяча самураев, готовых сопровождать его. Мы думали, что этого будет достаточно. Я возглавлял шествие в течение нескольких часов езды. Ночью воины Юкио напали на нас к югу от Такацуки и отрезали хвост колонны. Я узнал об этом лишь через несколько часов. Было уже поздно для того, чтобы вернуться и попытаться спасти их.

– Был ли дед мёртв, когда напал Муратомо?

Нотаро взглянул на Ацуи. Никогда ещё Ацуи не видел такого выражения стыда и боли на человеческом лице.

– Я не знаю…

Ацуи захотелось кричать. Он почувствовал внезапную непреодолимую тошноту. Мог ли враг взять в плен живого деда? Нотаро следовало вести всю армию так, чтобы попытаться спасти Согамори, даже если это было невозможно. Все Такаши до последнего человека, даже император, должны умереть во имя спасения Согамори! Ненавидя Нотаро, Ацуи подавил желание высказать всё, что хотел. Нотаро был его господин и вождь, ибо занял место его отца и деда. Выражение неуважения к главе клана сейчас лишь добавило бы пятен к отвратительной репутации Такаши. Сделав над собой болезненное усилие, Ацуи лишь сказал:

– Как печально, что величайший человек в его возрасте, одержавший в своей жизни столько побед, должен встретить унизительную смерть в одиночестве от рук своих врагов!..

Нотаро открыто рыдал.

– Ты не понимаешь, Ацуи! Ты никогда не поймешь! Я теперь глава нашего клана, Я должен составлять планы и принимать решения. После Тонамиямы я хотел умереть, но отец запретил мне это. Он сказал, что больше нет никого в таком возрасте, имеющего опыт и заслуги, кто занял бы его место. Я должен жить и властвовать, хотя и доказал, что не подхожу для этой роли…

Содрогаясь от рыданий, Нотаро отошел от Ацуи, забрался на лошадь и ускакал через луга. Гордость красных знамен подверглась огромному унижению, которое претерпели Такаши. Ацуи молчал, пытаясь взять себя в руки перед тем, как вернуться к воинам, которыми ему предстояло командовать.

Но когда он подумал о старике, умирающем в одиночестве среди врагов, слезы хлынули у него из глаз. Если бы Такаши оказался в безопасности в западных провинциях и Ацуи переложил ответственность за императора на чужие плечи, он кончил бы жизнь самоубийством. Только так он может высказать свой протест против катастрофы и высшей степени унижения, постигших его. Он присоединился бы к деду и отцу на том свете. Вот до какой степени он горевал по ним…

Глава 12

Рисовые поля на юге Такацуки были покрыты трупами людей и лошадей. Из большинства трупов торчали пучки стрел. Везде валялись обгоревшие части повозок. Во время атаки предыдущей ночью монголы использовали зажигательные стрелы, чтобы освещать цели. Проезжая по узкой, грязной дороге, Дзебу заметил, что кто-то шевелится в ближней канаве. Воин, утыканный таким количеством стрел, что стал похож на морского ежа, был, к его удивлению, ещё жив. Ни одна из стрел не вошла глубоко и не задела его жизненно важных органов. Издавая стоны, он поднял голову и потянулся израненной рукой к мечу, лежащему рядом с ним. Тумен-баши Торлук также увидел этого человека и подал знак группе фуражиров, собирающих оружие и занимающихся поисками вещей, которые не заметили войска из авангарда. Монголы склонились над самураем, сорвали с него доспехи, спасавшие его от смерти, и покончили с ним своими короткими ножами. Дзебу отвернулся. Ничтожная смерть.

– Это место! – сказал Торлук, показывая на небольшой храм, расположенный на полпути от вершины холма.

Группа монголов расположилась у входа в здание, построенное в китайском стиле. Ехавшие рядом с Торлуком Дзебу и Тайтаро составляли странную пару. Дзебу был в полном боевом облачении, за исключением шлема, вместо которого он носил головной убор, выдающий в нем монаха. На Тайтаро не было ничего, за исключением серого кимоно зиндзя и белого шнура настоятеля вокруг шеи. Юкио послал Дзебу к монголам, как своего представителя. Дзебу не находил приятным общество Аргуна и Торлука, но он был единственным человеком, который мог на должном уровне представлять Юкио.

– Возможно, мы сможем получить вознаграждение за это, – сказал Торлук на монгольском языке. – Я вам скажу, что люди нуждаются в какой-либо награде после того, как им сказали, что монголам запрещено входить в Хэйан Кё. Ведь это мы завоевали столицу для Юкио! А теперь нам запрещено участвовать в его победной процессии и грабеже города!

– В столице не будет грабежа, – сказал Дзебу. – Она уже достаточно пострадала после того, как Такаши покинули ее. Господин Юкио выплатит вам возмещение за кое-что более ценное, если вы простите меня за то, что я об этом говорю. По распоряжению его бывшего высочества Го-Ширакавы Юкио назначен главнокомандующим и посланцем бывшего императора. Юкио больше не мятежник. Задача по приобретению сторонников и набору самураев решается сейчас гораздо проще. В свою очередь, Юкио не мог не согласиться с требованиями Го-Ширакавы о запрете введения в Хэйан Кё иностранных войск…

Они подъехали к нижней стене, окружающей земли храма. Как только они спешились и направились к дверям храма, три бритоголовых монаха в желтых сутанах буддистских священников загородили им дорогу. Знаком велев Дзебу и Торлуку подождать, Тайтаро сделал шаг вперёд и, улыбаясь, поклонился им.

– Это ваш храм, святые отцы?

– Нет, сенсей, – сказал монах, стоящий посередине, – это храм Кваннон города Такацуки. Мы нашли его опустевшим. И решили, что это будет самым безопасным местом для нашего господина, – монах указал головой в темноту храма. – Мы следим за ним в течение всей его болезни. Его охрана погибла. Мы не сражались, так как у нас нет оружия, но если вы хотите причинить ему вред, то вам придется сначала убить нас.

– Хорошо сказано, Судзуки-шике! – улыбаясь, сказал Тайтаро. – Но сейчас, когда его жизненный путь подходит к концу, вы можете переложить всю ответственность на нас.

Судзуки вновь улыбнулся:

– Вы официально освобождаете меня от моих обязанностей, Тайтаро-сенсей?

– Да, – поклонился Тайтаро. Двое остальных священников взглянули на Судзуки, затем отошли от него.

Тайтаро усмехнулся.

– Извините нас, братья, за то, что в обличии буддистского монаха скрывался один из членов нашего ордена из храма в Наро. Мы посчитали необходимым держать нашего представителя около канцлера.

– Вы отравили его! – воскликнул один из священников.

– Нет, – сказал Тайтаро. – Судзуки-шике – прекрасный врач. Его процедуры, возможно, продлили жизнь господину Согамори. Я признаюсь вам, у нас была прекрасная возможность совершить покушение на канцлера, но мы лишь хотели заранее иметь информацию о готовящихся нападениях на наши храмы. А теперь пойдёмте, взглянем на него.

Торлук остался ждать у входа, в то время как Тайтаро и Дзебу вошли в тёмный зал. Дзебу вспомнил о своем намерении убить Согамори при первой возможности, чтобы отомстить за смерть своей матери Ниосан. Теперь человек, по чьему приказанию уничтожались храмы зиндзя и чьё слово являлось законом по всей Стране Восходящего Солнца, лежал, тяжело дыша, и издавал стоны у ног Дзебу на кедровом полу холодного пустынного храма, и у Дзебу не было желания ускорить его отбытие в мир иной. Смерть подкралась очень близко к старику и, возможно, сейчас была бы для него благодеянием.

В свете горящих свечей алтаря спокойное лицо Кваннон – богини милосердия молча взирало на лежащего Согамори. Он не мог найти для своей смерти лучшего места, чем здесь, перед глазами Кваннон. Согамори лежал на спине, руки его были брошены без сил, его огромный живот подымался и опадал под мокрой одеждой, в которую он был укутан. Хныча, он повторял: «Жарко! Жарко…» Тайтаро опустился на колени рядом с ним, положил руки на бритую голову Согамори и быстро наклонил её назад. Затем он достал из-под своего кимоно шелковый кошелек с золотыми иглами и начал втыкать их в обнаженные плечи и руки старика. Один из буддистских священников протестующе крикнул.

– Я не издеваюсь над ним, – сказал, улыбаясь, Тайтаро. – Это китайский способ лечения болезней. Я установил иголки так, чтобы снизить жар. Я не могу спасти ему жизнь, но в состоянии облегчить его смерть.

Почему, во имя ивового дерева, Тайтаро хочет облегчить смерть Согамори? Дзебу был удивлен. Зиндзя были врачами только потому, что воин должен уметь лечить свои раны и раны своих друзей. Сейчас Тайтаро размешивал порошок, который носил с собой, в воде.

Капля за каплей Тайтаро вливал жидкость между толстых, потрескавшихся губ Согамори. Постепенно патриарх рода Такаши перестал стонать. Тайтаро опустил руку на его лоб. Через мгновение Согамори открыл глаза и взглянул на Тайтаро.

– Ты принес мне голову Юкио? – прошептал он.

«Он ещё галлюцинирует», – подумал Дзебу, а Тайтаро сказал:

– Время падения Юкио еще не пришло. Сейчас наступило ваше время, господин Согамори. Все, кто поднялся высоко, должны упасть низко.

– Кто ты? – оживился Согамори. Его глаза теперь выражали тревогу. Лечение Тайтаро явно подействовало.

– Я бывший настоятель Ордена зиндзя Тайтаро, господин Согамори.

– Зиндзя! Я запретил подпускать ко мне зиндзя, за исключением, конечно, того монаха Судзуки, который думал, что провел меня, облачившись в одежды буддистского монаха. Я держал его рядом для того, чтобы водить за нос зиндзя, – слабо засмеялся Согамори.

Дзебу улыбнулся Судзуки, который пожал плечами, пряча взгляд.

– Послушайте, господин Согамори, – сказал Тайтаро. – Вы на пороге смерти. Я могу сказать, что вам осталось жить не больше часа. Поэтому предлагаю вам провести время с пользой. Если вы хотите, мы вынесем вас наружу и оставим в покое. Эти два буддистских монаха, которые преданно остались с вами после того, как воины охраны были уничтожены, будут следить, чтобы вам было удобно.

Глаза Согамори расширились. Он находился в бессознательном состоянии со времени бегства из Хэйан Кё и не знал о положении, сложившемся за много дней после этого. Теперь он задавал тактически быстрые наводящие вопросы. Он узнал, что Такаши потеряли столицу, что он находится к югу от Такацуки, в буддистском храме, во власти Муратомо. Его реакция на это известие была спокойной и мужественной.

Дзебу не мог не почувствовать восхищения им. Согамори принял новости как истинный зиндзя.

– Почему ты не убил меня? – спросил он, глядя в глаза Тайтаро.

Тайтаро процитировал выдержку из наставлений зиндзя:

– «Если нет необходимости что-то делать, то необходимо не делать этого!»

– Ты прав, я умираю, – сказал Согамори, – но Такаши выиграют эту войну. Вся империя поддерживает нас. У нас есть император. Армия Юкио – варвары – иностранцы. Мы уйдем на запад, где нас поддержат. Все великие самурайские кланы присоединятся к нам в борьбе против мятежников. Мой внук – монарх, благословенный небом, и мой великий внук и все мои потомки будут занимать императорский трон до скончания веков. В этом мире мне нечего желать. Единственное, о чём я сожалею, это то, что я не смог увидеть голову Юкио.

Тайтаро вздохнул.

– Господин Согамори, хотите ли вы предстать перед Господом, говоря ложь, для того чтобы защитить себя, или вы хотите освободиться от иллюзий?

– Вы, зиндзя, говорите о проницательности, – сказал Согамори. – Может ли кто-нибудь, кто не является зиндзя, достичь её?

– У вас есть сейчас последняя возможность в этой жизни, чтобы почувствовать это, – сказал Тайтаро.

– Кем я буду в моей следующей жизни? Ты знаешь, зиндзя?

– Нам не нужно знать, что последует за смертью.

– Год назад святой монах пришел ко мне и рассказал, что во сне он посетил царство мёртвых. Эмма-О, король потустороннего мира, сказал ему, что я являюсь перевоплощением знаменитого Дзие Содзе, который жил триста лет назад. Эмма-О сказал, что даже моя злая карма поможет человечеству. Если это так, то я не простой человек и моя будущая жизнь не будет обыкновенной!

– Будущего не существует, – сказал Тайтаро. – Существует лишь настоящее. Пока я здесь, позвольте мне помочь вам.

– Я не боюсь умереть! – прошептал Согамори.

– Я собираюсь не просто освободить вас от страха – сказал Тайтаро. – Я собираюсь сделать вас снова ребёнком, свободным от владений, ранга, родственников, знаний, прожитого, будущего, даже от языка, – так, чтобы вы предстали перед Господом, как ребёнок, идущий в руки к матери.

«Согамори – человек, убивший мою мать», – подумал Дзебу. Но то, что сказал Тайтаро, волновало его в большей степени, чем ненависть к главе Такаши.

– Вы – не Согамори, – продолжал Тайтаро. – Вы должны проститься с Согамори, забыть о нём. Согамори был лишь карнавальной маской, которую вы носили, но танец уже окончен.

– Я надену другую маску для другого танца! – голос Согамори, казалось, ослабел. Тайтаро наклонился вперед и внимательно посмотрел в глаза Согамори.

– Другого танца не будет. Перед этим тоже не было танца. Всё время в прошедшем, настоящем и будущем вы носили эту маску, но она никогда не была вашей. Сбросьте ее. Сейчас!

Он щелкнул пальцами перед лицом Согамори, – громкий внезапный звук, похожий на треск кости. Последовала тишина, а затем Согамори сказал:

– Я вижу!

– Что вы видите?

В позе, в которой Тайтаро склонился над ним, сквозило нетерпение.

– Я вижу Согамори. Я вижу его юношей, стреляющим из лука в воинствующих монахов Дайдодзи в их святилище, не боясь богов! Я вижу его с сыном Кийоси, подчиняющим себе врагов императора. Я вижу Сына Небес, провозглашающим его канцлером, даже Фудзивара кланяется ему. Я вижу, как он замыкает круг, начавшийся, когда его предок, император Камму, был на троне. Согамори, Такаши-но Согамори!

– Не Согамори! – мягко сказал Тайтаро. – Не Такаши.

– Не Такаши? – без выражения прошептал Согамори. Его голос стал ещё слабее. Слова становились неясными. Дзебу знал, что Согамори совершает свой последний путь через жар – бред – смерть.

– Даже не Такаши? Если я не Такаши, то я – ничто! Если я – ничто, то я… – Последовало длительное молчание, во время которого Согамори изучал лицо Тайтаро, затем посмотрел на тени храмового зала, вглядывался в улыбающуюся Кваннон.

– Всё! – сказал Согамори и закрыл глаза.

Тайтаро, Дзебу и три других монаха сидели, скрестив ноги, и ждали. Снаружи раздавались крики монголов, испытывающих судьбу в какой-то игре. Ближе к вечеру, в час Обезьяны, Такаши-но Согамори умер. Тайтаро положил свою руку на его широкую неподвижную грудь, теперь уже холодную на ощупь, и кивнул Дзебу. Он начал вытаскивать иголки из тела Согамори. Два буддистских монаха неистово молились в то время, как монах Судзуки отвел Тайтаро к сундуку, стоящему в углу храма, в котором находилось оставшееся имущество Согамори. Священники вытащили его из повозки, в которой Согамори отправился в свое последнее путешествие. В нем находились золотые и серебряные чаши и шары, нефритовые статуэтки, рулоны изысканного шелка, свитки с рисунками и несколько замечательных мечей. Однако там был и другой меч, который Дзебу узнал. Меч был очень длинный, с прямым лезвием, какие изготавливались сотни лет назад, рукоять была покрыта орнаментом – свернутым в кольцо серебряным драконом на черной лакированной поверхности.

– Это Хидекири, служащий для отрезания бороды, – сказал он Тайтаро. – Старейший меч Муратомо! Я видел его в последний раз в руках Домея около двадцати лет назад, когда он послал меня вместе с его сыном Хидейори в Камакуру. Такаши взяли его в плен вскоре после этого, и, должно быть, с тех пор Согамори хранит его у себя. Юкио обрадуется, вновь увидев Хидекири…

Дзебу и Тайтаро пошли к выходу из храма, где их ждал Торлук. За ними шли три священника, несшие сундук.

– Чем вы занимались, святые отцы? Отравляли его этими иглами и питьем?

Тайтаро покачал головой.

– Эти вещи нужны были, чтобы разбудить его и уменьшить его боль, а не убить Согамори.

– Я никогда не смогу понять шаманов и монахов, – проворчал Торлук. – Теперь он мёртв, и я могу отнести его голову господину Юкио.

Молча Тайтаро вошел в храм, одну за другой взял свечи с алтаря и бросил их на бумажные ширмы и деревянные стены, в то время как буддистские священники и Торлук кричали, чтобы он остановился.

Вскоре вся внутренняя часть скрылась в пламени и дыму. Лицо Торлука покраснело от гнева.

– Если бы ты не был служителем религиозного культа и твой сын не являлся бы сподвижником Юкио, я бы убил тебя, старик!

– Я чувствовал, что тело Согамори должно было быть сожжено, а не расчленено, – спокойно сказал Тайтаро.

– Вы сожгли храм, – закричал один из священников. – Вы – не святой, вы – дьявол!

Тайтаро многозначительно посмотрел на Дзебу.

– Согамори построил сотни храмов, – сказал Тайтаро священнику. – Будда и богиня Кваннон могут пожертвовать ему один.

– Мы могли бы получить вознаграждение, если бы принесли голову Согамори Юкио! – ворчал Торлук. – Теперь мы не получим ничего!

– Юкио не нужно видеть голову Согамори, – сказал Дзебу. – Юкио достаточно будет знать, что мы взяли его в плен и он умер.

Он поднял Хидекири.

– Юкио обязательно вознаградит тех, кто вернул меч его фамилии!

– Я никогда не пойму, почему вы это сделали, – говорил Дзебу через некоторое время, когда он и его отец скакали на север вдоль Судзяку. Даже если бы они и не смогли увидеть Хэйан Кё, серое облако, стоящее на севере, сказало бы им, что город еще тлеет.

– Внутренний голос сказал мне, что я не должен позволить пытать, убить и расчленить Согамори. Сейчас нам кажется, что он – чудовище, человек, уничтоживший свою страну, но, возможно, все происходит так, как он сказал нам: даже его злая карма принесет пользу человечеству. Вероятно, и в самом деле он не простой человек. В моей жизни возникают моменты, когда понятия правильного и неправильного, наши традиции, общественная мораль должны быть оставлены в стороне и я должен действовать вопреки здравому смыслу так, как я считаю правильным, хотя не вижу причин для этого. Эта встреча с Согамори была таким моментом. Если ты хочешь лучше понять это, больше времени проводи с Камнем.

Глава 13

Юкио направил свою лошадь каштановой масти вниз по крутой, затенённой соснами тропинке, проходящей по восточным склонам горы Хигаши. Пробил час Петуха, и с вершины горы он мог видеть садящееся солнце, золотящее вершины крыш Хэйан Кё. А здесь уже наступили сумерки. Было довольно холодно – наступил Девятый месяц, – и дыхание всадника и его лошади превращалось в пар. Предстоящая встреча с Хидейори заставила Юкио нервничать. В детстве он запомнил Хидейори как большого грозного мальчика, который отвратительно издевался над ним. Сейчас Юкио вспоминал все, что он узнал о своем сводном брате с тех пор, как встречался с ним в последний раз.

Победы Юкио превзошли победы любого полководца в истории Страны Восходящего Солнца. Хидейори еще не выиграл ни одного важного сражения. Если Хидейори собирался подчинить себе правительство, то именно Юкио предложит это ему в качестве подарка.

«Я больше не ребёнок, – подумал Юкио, – мне тридцать лет».

Однако Юкио относился к Хидейори, как относится мальчик к старшему брату, которого он почитает и боится.

«Почему, – удивлялся Юкио, – в своих сообщениях Хидейори настаивал, что мы должны встретиться вдвоём, тайком, за пределами города? Почему тайно?!» Юкио заметил ряд упавших камней вдоль одной из сторон дороги. Дзебу рассказал ему, что более двадцати лет назад здесь находился храм зиндзя. Он был уничтожен землетрясением и больше не восстановлен. На тропинке впереди Юкио стояла лошадь со всадником. В фигуре, облаченной в темные доспехи и сидящей верхом на светло-серой лошади, было что-то от призрака. Юкио слез с лошади и позвал:

– Хидейори? Брат, это ты?

Ответа не последовало. В следующий миг человек медленно двинулся к нему. В сумерках Юкио увидел под шлемом, украшенным рогами, жёсткое волевое лицо с блестящими чёрными глазами, лицо, которое сразу же напомнило ему о своём отце Домее. Теперь Юкио убедился, что это был Хидейори. Юкио встал на колени и коснулся лбом земли.

– Мой господин! Мой брат! Я ваш младший брат, Муратомо-но Юкио.

– Я знаю. Встань!

Голос был грубоватый, слова резкие. Юкио вспомнил, что Хидейори провел последние двадцать лет жизни в отсталых восточных провинциях; возможно, там был такой стиль речи. Юкио стоял и улыбался Хидейори, не видя ответной улыбки.

– Я принес тебе дар, брат. Позволь мне вручить его тебе!

После того как Хидейори кивнул головой, Юкио направился к своей лошади, развязал длинный сверток, упакованный в зелёный шелк, и взял его обеими руками. Нахмурившись, Хидейори раскрыл его, посмотрел на древний меч с серебряным драконом, свивающимся в кольца вокруг рукоятки, и вопросительно посмотрел на Юкио.

– Я уверен, мой доблестный брат узнает этот меч!

– Это Хидекири, – удивлённо произнес Хидейори. Юкио рассказал ему, как меч был обнаружен в вещах Согамори.

– Будучи главой нашего клана, ты являешься полноправным владельцем Хидекири. Я рад, что могу подарить его тебе в день нашей первой встречи!

Юкио лишь сожалел, что этот подарок не мог быть сделан на торжественной публичной церемонии. Ведь Хэйан Кё готов встретить и приветствовать главу победоносного клана Муратомо, но Юкио дал себе обещание, что он при первой возможности передаст меч Хидейори. Юкио надеялся, что, когда он встретит своего сводного брата, кровное родство создаст между ними тёплые отношения, что позволит рассеять его смятение, но, казалось, с тех пор ничего не изменилось. Юкио всё ещё боялся холодного презрения Хидейори.

Хидейори сел, скрестив ноги, на землю и жестом пригласил Юкио присоединиться к нему. Он вновь завернул меч и положил его на камни.

– Мы должны обсудить некоторые вопросы, – сказал Хидейори. – Через день-два ты, я и наши военачальники встретимся с бывшим императором и его Советом. Они не должны заметить какие-либо разногласия между нами!

Юкио слушал, как пункт за пунктом с возрастающей скоростью Хидейори излагал свои планы. Он предполагал, что Юкио, собрав все корабли, которые он сможет найти вдоль побережья, прогонит Такаши с их твердыни на острове и портов на побережье Внутреннего моря. Хидейори развёрнет войну против Такаши и их союзников по всему Хонсю. В настоящее время Го-Ширакава займёт место Сына Небес. После войны они выберут преемника узурпатора Такаши, мальчика Антоку. Было понятно, что Хидейори тщательно обдумывал всё, о чём теперь говорил, в то время как Юкио бросался из сражения в сражение. Юкио почувствовал себя глупцом. Очень хорошо, что Хидейори является старшим из них двоих и главой клана.

– Согласен ли ты со всем, что я предложил? – сказал Хидейори.

– Я воин, а не государственный деятель, – сказал Юкио. – Я уверен, что твое суждение об этих вещах лучше моего. Мое единственное желание было свергнуть Такаши и добиться справедливости для Муратомо.

– Мы добьемся справедливости в полной мере, Юкио-сан, – сказал Хидейори, в его голосе прозвучали дружеские нотки. Юкио обрадовался тому, что его старший брат, не позволявший себе подобных вещей, обратился к нему «Юкио-сан». – Ты знаешь, что я не представлял, каким ты стал человеком и чего ты хотел. Мне кажется, что мы добились согласия по многим вопросам, как это делают братья. Теперь давай перейдем к более сложной проблеме, связанной с монголами. Конечно, ты знаешь, что есть и такие, которые говорят, будто ты пришел завоевать нашу землю для монгольского императора, который обещал сделать тебя королем-вассалом…

Собирался ли Хидейори осуждать его, как это делали многие, за то, что он привёл иностранную армию на Священные Острова?

– Должен ли я совершить харакири, чтобы доказать мою преданность?

– Не говори о таких вещах даже в шутку, Юкио-сан, – сказал Хидейори. – Существует очень простой способ доказать, что ты не агент монголов. Откажись от командования монголами.

Юкио напрягся.

– В чью пользу?

– Конечно, в мою. Никто не сомневается в моей преданности. Я никогда не покину Страну Восходящего Солнца.

– Ты не можешь командовать монголами.

– Глупо с нашей стороны вести беседу в полной темноте, – сказал Хидейори, меняя тему разговора. – Не мог бы ты зажечь свечу, Юкио-сан?

Юкио взял деревянный коробок и остатки свечи из мешочка на ремне, зажёг свечу и поставил её на постель из опавших кленовых листьев, лежащих между ним и Хидейори.

– Хорошо, – сказал Хидейори. – А теперь скажи мне, что ты имел в виду, говоря, будто я не смогу командовать монголами.

– Разумеется, они будут слушаться твоих приказаний, – сказал Юкио. – Извини меня за откровенность, достойный брат, но я должен высказать тебе свое мнение солдата, иначе я не выполню свой долг перед тобой. Вопрос вот в чём. Хорошо ли ты сможешь управлять ими? Я не думаю, что ты знаешь особые способы ведения монгольской войны, в которой они сильны. Ты не говоришь на их языке. Они не знают тебя. Войска должны знать своего командира, это поднимает их боевой дух.

В свете свечи Юкио увидел, как лицо брата стало постепенно краснеть. Хидейори начал поднимать руку в сердитом жесте, но затем остановился. Постепенно краска схлынула с его лица. Он задумчиво подергивал маленькие усы.

– Как ты уже сказал, Юкио-сан, это твоё мнение солдата. Если бы я этого не понял, даже хотя бы ты и сказал мне, то, наверно, не поверил бы тебе, как и остальные. Если даже я, твой брат, мог бы подозревать тебя, то насколько это проще остальным, которые знают тебя! Возможно, ты и прав, утверждая, что я не умею руководить монголами, как это делаешь ты. Однако запомни, что войны выигрываются не только на поле битвы. Если станет известно повсюду, что Муратомо не хранят верность Священным Островам, сторонники, в которых мы нуждаемся, уйдут к Такаши!

Юкио понимал, что в словах брата много правды, хотя и подозревал, что у Хидейори имелись другие мотивы, чтобы желать командовать монголами. Он почувствовал себя так, как будто бы в разгар сражения его попросили отдать меч. Хотя на данной стадии войны Муратомо уже не так нуждаются в монголах, как в те дни, когда они высадились на севере. Сейчас, как уже упомянул Хидейори, их присутствие могло бы служить скорее помехой, нежели помощью для одержания победы в войне. В войне, и в той, которая велась сейчас, тоже, существует три стадии: «фусеки» – начало, «тобан» – кульминация и «йосэ» – конец манёвров, и каждая стадия требует особой стратегии.

– Я бы хотел, чтобы самураи заменили монголов, – наконец сказал Юкио.

Губы Хидейори сложились в одну из его редких холодных улыбок.

– У тебя будут воины, столько, сколько нужно, крепких бойцов из восточных провинций, лучших людей страны, – сказал он Юкио. – У нас есть новый судостроитель в Камакуре, человек, который учился этому ремеслу в Китае. Я поручу ему работать для тебя. Насколько я знаю монголов, их едва ли можно будет использовать на море.

Необъяснимое внутреннее чувство предосторожности удержало Юкио, и он не сказал Хидейори, что судостроитель – это Моко, его старый знакомец.

– Что правда, то правда, – сказал он, – родина монголов удалена от моря…

Он уже жалел, что произнес эти слова. Юкио потерял свое лучшее оружие – монголов и согласился взять на себя самую трудную, опасную фазу войны – сражение с Такаши на море. Хотя давным-давно он выиграл сражение с Такаши на море, в бухте Хаката, – тогда воины Такаши числом значительно превосходили его бойцов. Мечты о том, что он мог бы сделать, обладая огромным количеством судов и воинов, захватили Юкио.

– Один вопрос, Юкио-сан! – сказал Хидейори. – Я верю, что у тебя нет намерения предать Священные Острова. Ну, а что ты можешь сказать о самих монголах?

– Я уже предполагал, что они могут быть шпионами или авангардом захватчиков, – засмеялся Окно. – В настоящее время давай извлечем из них пользу. Когда они станут нам в тягость, то договоримся с ними.

Хидейори хлопнул Юкио по плечу и встал.

– Ты излагаешь мои мысли. Мы должны всегда помнить, что сегодняшние союзники завтра могут стать врагами.

Он поднял руку. На деревьях, росших на развалинах храма зиндзя, раздался шелест. Юкио, озадаченный, смотрел на Хидейори. Появились темные фигуры самураев, вооружённых луками со стрелами, и окружили их.

– Ты сказал, что мы будем встречаться наедине, – проговорил Юкио.

– Я уже сказал тебе, Юкио-сан, – улыбнулся Хидейори, – что до настоящего времени я не знал, что ты за человек и чего ты хочешь. Эта встреча прошла очень хорошо, достойный младший брат. Я с нетерпением жду твоего появления в столице через день-два.

Один из воинов Хидейори подвел ему серого жеребца. Вскочив на него, Хидейори повернулся и поскакал вниз по горной тропе, его пешие воины последовали за ним.

Юкио стоял в одиночестве среди развалин, спрашивая себя, что за человек его брат. Человек, опасающийся предательства, или обманывающий других без зазрения совести? Юкио почувствовал жар от возмущения, нарастающего внутри него при мысли о лучниках, прятавшихся в лесу во время их беседы. Вот почему Хидейори попросил его зажечь свечу, – чтобы сделать Юкио удобной мишенью для стрелков! А что было бы, если бы он отказался отдать Хидейори монголов? Он бы сейчас лежал мертвым, утыканный стрелами. Юкио поёжился, чувствуя, как мертвенный холод прошел по его позвоночнику. Позвав лошадь, он сердито наступил на валявшуюся свечу и втоптал её в землю.

Глава 14

Как будто для того, чтобы показать, что они могут быть большими разрушителями, чем люди, боги решили остановить на время Войну Драконов чередой национальных бедствий. Год Зайца начался с буранов, которые весной перешли в сильные дожди и внезапные наводнения. Летом пришла засуха. Многие землевладельцы и самураи покидали армии и Муратомо и Такаши, чтобы попытаться спасти свои хозяйства. К осени страну охватил голод. Воюющие кланы отпустили большинство своих воинов по домам, так как были не в состоянии прокормить их. Сотни тысяч людей умерли от голода. Трупы лежали на улицах Хэйан Кё. Группы монахов ходили вокруг городов и рисовали букву «А» на лбах трупов в надежде, что они, возможно, возродятся в Западном Раю Амиды. Сообщали, что они обнаружили более сорока двух тысяч трупов только лишь в пределах города.

Год Дракона был еще хуже. Засухи продолжались второй год подряд, голод охватил шестьдесят шесть провинций. Ослабленное население было предрасположено к заболеваниям, и чума пронеслась по Священным Островам. Затем сильное землетрясение потрясло Хэйан Кё. Многие были раздавлены упавшими зданиями, в то время как тех, кто находился на открытых местах, поглотили огромные трещины в земле. Ни одна постройка в столице не осталась неповрежденной, и беды продолжались в течение последующих трех месяцев. Войска Красного и Белого Драконов отошли в свои базовые лагеря в ожидании наступления времени, когда они смогут снова начать боевые действия.

В довершение всего, в первый месяц Года Змеи силы природы показали свое доброе расположение, позволив воинам возобновить вражду. Главные силы Такаши под водительством старшего из сыновей Согамори, Нотаро, расположились в крепости под названием Итинота и на побережье Внутреннего моря. Ребенок-император и его прислуга, охраняемые тысячами самураев, нашли прибежище в нескольких деревянных строениях на побережье, защищенных огромной бревенчатой стеной. Над задней частью лагеря поднимались крутые скалы, гигантские сосны упирались в камни частокола, сделанного людьми. Напротив крепости Такаши расстилалось море, в котором находился флот, состоящий из трёхсот джонок китайской постройки, и большие боевые галеры, стоящие на якоре за мелководьем и разломами, – защита против нападения с моря и прибежище при нападении с суши.

Однажды вечером, во Второй месяц Года Змеи, почти через четыре года после их возвращения в Страну Восходящего Солнца, Юкио и Дзебу смотрели поверх гряды скал, изучая оборону Итиноты. Юкио разделил свои войска, состоящие из воинов восточных провинций, оставив семь тысяч бойцов для атаки на врагов с фронта вдоль восточного берега, а остальные три тысячи он вел вдоль скал в поисках места для нападения на Такаши с тыла. Дзебу нашёл охотника, который показал Юкио узкий проход, ведущий вниз, к побережью. Тропа, проходящая через ущелье, была круче, чем скат крыши, и больше подходила для горных оленей, чем для лошадей и людей, но Юкио проверил ее пригодность, послав по ней пять лошадей без всадников. Только две из них упали и сломали ноги при спуске. Юкио был доволен, сказав, что если бы они были с всадниками, то спустились бы без ущерба. Этой ночью отряд Юкио в три тысячи человек расположился на скалах, Такаши не знали об их присутствии. Хотя наступила ранняя весна и вечер был холодным, Муратомо не разжигали огня.

В тот же день прошёл слух, что армия монголов и самураев, возглавляемая Хидейори, разгромила Такаши у Кодзгимы, дальше к западу.

– Возможно, теперь он не будет так завидовать тебе, – сказал Дзебу, возвращаясь с Юкио с вершины скалы.

– Если я одержу победы с этими воинами восточных провинций, он может всегда сказать, что это стало возможным благодаря воинам, которых он дал мне, – засмеялся Юкио.

Когда они сидели в лагере, глаза Юкио сияли от удовольствия:

– У меня есть ещё новости, Дзебу-сан. Эти адские толчки, потрясшие землю, дали мне возможность посетить Хирайдзуми в прошлом году. Визит оказался плодотворным. Я получил сообщение, что моя прекрасная Мирусу, которая помогла мне изучить искусство ведения войны, родила мне сына. Как я хотел бы посмотреть на малыша, вместо того чтобы сидеть на вершинах этих холодных скал! Интересно, почему Хидейори не женится вновь и не заведет детей? Муратомо могли бы вскоре стать столь же многочисленны, как и во времена, когда был жив мой отец…

Дзебу хранил молчание. Зиндзя, пришедший из жемчужного храма, расположенного у подножия горы Фудзи, рассказал ему, что госпожа Шима Танико переехала из своего семейного владения в замок Хидейори, где она выступала в роли хозяйки овдовевшего главы клана Муратомо. Каждый в Камакуре считал, что Танико была любовницей Хидейори, хотя она и была женой его союзника, князя Хоригавы, которого он отдалил от себя. Несмотря на эти сплетни, Танико считали образованной женщиной с характером, и её уважали все восточные самураи. Дзебу не верил, что она и Хидейори – любовники, но для него это, пожалуй, не имело значения.

Если он и потерял её, то не из-за другого мужчины, а из-за жажды Танико пребывать в компании могущественных людей и её стремления оказаться в центре событий. И ещё из-за призрака Кийоси.

Игра на флейте отвлекла Дзебу от привычных мыслей. Кто-то в крепости Такаши играл, не догадываясь, что его слушают не только его воины, но и воины вражеской армии, которая расположилась над их головами, подобно гильотине. Флейтист играл мелодию. Музыка проливалась бальзамом на души воинов в прохладном вечернем воздухе, уменьшая страх людей, знающих, что завтра они, возможно, будут искалечены или убиты.

– Он играет прекрасно, кто бы он ни был! – сказал Юкио, дотрагиваясь до своей флейты, которая висела в чехле у него на ремне. – Я бы хотел составить ему компанию. Какие же любители прекрасного эти придворные Такаши! Как жаль всего этого!

Он лёг, завернувшись в плащ для защиты от рассветной прохлады, и закрыл глаза.

В час Тигра, когда небо на востоке побледнело и всадники смогли видеть землю под копытами лошадей, Муратомо тихо сели в седла. Они выстроились вдалеке от скал, чтобы звуки их приготовлений не достигли слуха Такаши внизу. Юкио разделил их на подразделения, состоящие из ста человек каждое, имеющие знамя с изображением Белого Дракона и отличительные квадратные нашивки различных цветов. Командуя этими провинциальными восточными самураями больше года, Юкио смог научить их кое-чему из тактики массированного использования кавалерии, которую он изучил у монголов. Сейчас Юкио рысью на белой лошади проехал перед своими отрядами, надев шлем, увенчанный серебряным драконом.

– Мы едем туда! – сказал он, указывая мечом на начало тропы, которая вела к крепости Такаши. – Я покажу вам дорогу!

Он повернулся и галопом поскакал прямо к краю скалы.

Первые двести всадников Муратомо с воинственными криками выкатились на побережье. Их голоса подхватило эхо, и казалось, уже не двести, а две тысячи человек мчались в сторону врага. Одинокий воин Такаши появился на галерее за частоколом. Его голос и жужжание стрел поднимали тревогу. Сотни ответных стрел пронзили его, и он исчез из виду. С этой стороны деревянная стена была низкой и не защищенной башнями со стражей. Такаши думали, что скалы послужат им достаточной защитой. Издавая свой боевой клич «Муратомо», Юкио поскакал к стене. Он подъехал к ней, потрясая горевшим факелом над головой. Юкио бросил его, и факел упал на соломенную крышу дома, находившегося за деревянной стеной. Муратомо издали радостный крик при виде чёрного дыма и красных языков пламени, рвущихся вверх. Огонь вырвался наружу и охватил частокол. Вскоре он должен был сгореть. Некоторые из воинов Муратомо, не дожидаясь, пока огонь сделает свое дело, преодолевали это препятствие с помощью веревок. Кто-то обнаружил небольшие ворота в дальней части частокола и открыл их. Сто всадников устремились к ним, в спешке сбивая друг друга, стремясь первыми попасть внутрь. Обнажив свой меч, Дзебу пришпорил коня и галопом поскакал за ними.

Такаши, возможно, спасли бы Итиноту, если бы они сплотились и оказали сопротивление. Они превосходили числом воинов Муратомо в три раза, но им недоставало духа, и некому было командовать ими. Многие из самураев Такаши были наёмниками или насильно завербованными с островов Кюсю и Сикоку и не стремились защищать дело, которому служили. Дворяне, которые могли командовать ими при обороне цитадели, сражались против штурмовавших частей армии Юкио на восточном валу.

Когда Муратомо проникли за частокол, а чёрный дым и пламя распространились по всем направлениям, защитники распахнули все ворота и в панике бросились на побережье в поисках убежища на кораблях. Увидев, что крепость захвачена, воины Такаши, сражающиеся в восточной части крепости, также бросились к морю.

В воде возле берега было полно воинов, пеших и верховых, переходящих вброд или плывущих вместе с лошадьми туда, где глубже. Переполненные длинные лодки переворачивались на волнах. Дзебу увидел три огромные судна, перегруженные сотнями самураев в доспехах, которые налегли на один борт. Корабли перевернулись килем кверху, и их пассажиры стали тонуть. Дзебу заметил военачальника Такаши, который бил простых солдат, пытающихся влезть на корабли на взморье. Они рубили мечами и сбрасывали в воду людей, залезавших на борт, отрубая им руки. Вода окрашивалась их кровью.

Воины Такаши, оставшиеся на берегу, отчаянно сражались, стоя спиной к морю и своим отступающим товарищам. Следуя совету Сун Цзы – для того чтобы лишить врага всех надежд, необходимо усилить его, – Юкио выступал против обычая умерщвления плененных ими врагов, но он не мог убедить в этом своих тяжёло соображающих воинов из восточных провинций. Поэтому оставшиеся в живых воины Такаши знали, что Муратомо не станут брать пленных.

Серая лошадь Ацуи стояла по колено в воде, и юноша увидел, как упал его дядя – Таданори, младший брат Кийоси и Нотаро. Таданори был прекрасным художником и поэтом, и его смерть принесла Ацуи боль. Юноша знал репутацию человека, убившего Таданори. Это был легендарный шике Дзебу, гигантский рыжий зиндзя, как говорили, сподвижник Юкио с юности, монах, который однажды собрал сто мечей, просто чтобы показать презрение к самураям. Ацуи вскипел. Вновь Такаши были опозорены! Император был невредимым доставлен на один из кораблей, но этот день был хуже, чем Тонамияма, хуже даже, чем потеря столицы. Везде, куда ни смотрел Ацуи, он видел позор: цитадель, внезапно взятую с тыла, трусость мгновенного бегства, своих доблестных родственников, бросивших свои войска так же, как они покинули умирающего Согамори.

«Я тоже был готов к бегству, – подумал Ацуи. – Почему? Я решил, что лучше умру, чем переживу снова позор своего клана. Сегодня такой же хороший день, чтобы выполнить задуманное, как и любой другой!»

Шике Дзебу увидел Ацуи. Их глаза встретились. Ацуи пришпорил коня и вытащил Когарасу из ножен, висящих на ремне. Ему не было необходимости посылать вызов. Воинствующие монахи – это чернь, не имеющая наследия. Меч зиндзя был лишь в четверть длины Когарасу. Ацуи мог свободно достать мечом соперника, в то время как сам был бы вне пределов досягаемости его меча. Зиндзя не носил шлема, только лишь монашеский головной убор, поэтому Ацуи нанес удар ему в голову. Шике откинулся на круп лошади, которая гарцевала рядом с лошадью Ацуи – голова к голове. Ацуи пришпорил свою лошадь, подъехал ближе к Дзебу и повернулся. Их мечи скрестились. Ацуи знал, что сражался лучше, чем когда-либо в своей жизни, и ему казалось, что соперник – непревзойденный мастер меча – оценил его мастерство. Однако он чувствовал, что проигрывает. Когарасу, казалось, двигался медленно и неуклюже. В бою на близкой дистанции Ацуи не смог использовать все преимущества длинного меча. Короткий обоюдоострый меч зиндзя с легкостью наносил удары, казалось, со всех сторон. Лицо врага приближалось к юноше. Странные серые глаза были спокойны, как дым ладана. Глубокие складки пролегли на скуластом лице с соломенными бровями, но это были морщины опыта, долгих путешествий, тяжёлой работы, а не мести. Тёмно-рыжие обвисшие усы казались жёсткими, но рот с тонкими губами просто выдавал собранность и внимание. Это было лицо поглощенного работой ремесленника, а не убийцы.

«Я всё бы отдал, чтобы иметь то, что имеешь ты», – подумал Ацуи. Он со всей силы нанес удар в незащищенную шею врага. Вместо того чтобы парировать удар, монах отклонился назад, поймал руку Ацуи с мечом своей свободной рукой и, вывернув ее, скинул юношу с седла. Как только Ацуи упал на землю, его шлем с золотыми рогами слетел с головы. Сразу же монах наклонился над ним, направив меч в горло Ацуи. Юноша закрыл глаза.

– Кто ты? – сверху донесся до него грубый, хриплый голос.

– Для себя вы сделали всё хорошо, – сказал Ацуи. Он открыл глаза. Зиндзя изучал его лицо, озадаченно нахмурившись.

– Покажите мою голову любому из ваших пленников, и они назовут моё имя. Если вы оставите пленников в живых!

– Твоё лицо мне знакомо, – сказал шике. – Я не хочу убивать такого молодого человека, как ты. Пожалуйста, назови мне свое имя!

«Я не хочу жить, – подумал Ацуи. – Неужели в довершение всего я должен вынести позор пленения? Пытки и расчленение? Нет!»

С отчаянием в голосе он сказал:

– Я Такаши-но Ацуи, сын Такаши-но Кийоси, внук Такаши-но Согамори.

Зиндзя выглядел потрясенным.

– Ацуи, сын Кийоси? Твоя мать госпожа Шима Танико?

– Да. Если вы хотите оказать мне добрую услугу, постарайтесь передать ей известие о моей смерти. Хотя я не знаю, где вы сможете найти её. Вы можете также послать прощальное приветствие моей жене, принцессе Садзуко. Она осталась в столице с нашим сыном, когда Муратомо захватили город.

«Теперь, – подумал Ацуи, – Садзуко должна будет найти другого отца для Саметомо».

Зиндзя медленно выпрямился, убрал меч от горла юноши.

– Пожалуйста, дай мне свой меч и встань.

Шатаясь, Ацуи встал, отдал меч. Монах произнёс:

– Обоюдоострый, резкий изгиб начинается от рукоятки, золотые и серебряные вставки, – это, должно быть, знаменитый Когарасу. Давным-давно я хотел забрать этот меч у твоего отца!

– Жаль, что не попробовали, – сказал Ацуи. – А то бы он убил вас.

– Возможно, – сказал монах с горькой улыбкой. – Я никогда не был с ним близко знаком.

Ацуи заметил, что из доспехов монаха то там, то здесь торчали острия стрел. Стрелы попали в него, но металлические полоски и накладки из брони спасли его. Однако, так же как и у доспехов самураев, правый бок монаха был уязвим. Передняя, левая и задняя части брони были одним целым, а на правой части доспехи скреплены отдельными завязками. Очевидно, зиндзя решил не убивать его. Он стоял, держа Когарасу, и смотрел на море. В мозгу Ацуи пронеслась мысль о том, какой славы мог бы удостоиться человек, убивший пресловутого шике Дзебу. Ацуи убил нескольких врагов в небольших схватках, предшествующих поражению Такаши у Итиноты, но побеждённые им враги не принесли ему большой славы. Оскверненные руки монаха-демона держали Когарасу, но он не взял у Ацуи кодачи – его короткий меч. Монах не заботился более о самозащите. Будет ли честным напасть на него, когда он не ожидает этого? Конечно! Долг воина всегда быть готовым встретить атаку, но это был не обычный боец, а боец, победивший тысячи самураев! Ацуи вытащил свой меч из ножен и глубоко вздохнул. С криком он бросился на зиндзя. Он со всей силы направил меч в щель между пластинами доспехов монаха с правой стороны, высоко в ребра, целясь в сердце. Мысли юноши парили высоко на золотых крыльях славы. Ацуи не увидел сверкающую дугу, которую описал меч Юкио, срубая голову юноши с плеч.

– Нет! – вскричал Дзебу.

Слишком поздно. Бледная голова юноши лежала на песке отдельно от тела, – прекрасное лицо, в котором Дзебу мог теперь отчетливо видеть черты Танико, было безмятежно. Лужа крови, часть которой была её, растеклась по песку. Дзебу почувствовал противную боль в боку, куда Ацуи нанес удар своим кодачи. Это было ничто по сравнению с болью в его сердце. «Жаль, что он не убил меня, – подумал Дзебу. – Я хочу умереть!»

– Подойди, – мягко произнес Юкио. – Тебе повезло, что я был рядом и увидел, как Такаши бросился на тебя. – Он обнял Дзебу за талию. – Сядь спокойно и осторожно.

Пока Дзебу садился, Юкио перерезал завязки доспехов своим коротким мечом и снял серое кимоно Дзебу, находящееся под ними.

– Рана глубока, но я не могу сказать насколько. Кровь течет из тебя как водопад.

– Я не хочу жить, Юкио!

– Дзебу, что такое? – Юкио посмотрел на Дзебу. Сидя, шике покачнулся – закружилась голова от потери крови. В груди у него булькало. Для него было пыткой вести разговор.

– Извини меня за то, что я сказал тебе, но он, этот мальчик… Он был Такаши-но Ацуи, сын Танико!

– О нет! – Юкио опустил голову и согнулся, как будто стрела попала ему в грудь.

– Прости меня, Дзебу!

Он приложил свой рукав к глазам, наполненным слезами. Затем Юкио встал на колени позади Дзебу и начал развязывать свои доспехи.

– Ты убил его отца, спасая мою жизнь, а теперь я убил сына, спасая твою. Наша дружба стоит расположения госпожи Танико!

– Возвращайся на поле битвы, Юкио-сан!

– Нет, пока мы не позаботимся о тебе…

Юкио срезал полоску белого шелка с края своего кимоно. Из мешочка на ремне он достал связку измельченных растений, которые Дзебу дал ему давным-давно. Сбор из трав являлся секретом зиндзя и использовался для дезинфекции и быстрого заживления ран. Юкио засыпал порошком рану, развязал оставшиеся ремни доспехов и начал сильно растирать грудь Дзебу. Воины Юкио собирались вокруг них: одни помогали лечить Дзебу, другие снимали доспехи и ценные вещи с тела Ацуи. Один из них подошел к ним с сумкой. Юкио открыл ее, затем с выражением боли на лице закрыл глаза. Он медленно вытащил ивовую флейту.

– Наверно, это тот мальчик, который так хорошо играл на флейте прошлой ночью, – он вновь приложил рукав к глазам.

– Меч, который я взял у него, называется Когарасу, – сказал Дзебу. – Он принадлежал Кийоси и являлся священным мечом Такаши. Пожалуйста, пошли его вместе с флейтой Танико.

– Хорошо, Дзебу-сан.

– Он упомянул высокородную принцессу Садзуко, на которой он был женат. У них родился ребенок. Он сказал, что она осталась в столице.

– Я прослежу, чтобы ей сообщили.

Дзебу подумал: если Танико не смогла любить его после того, как узнала, что он убил Кийоси, то каково же ей будет узнать, что он и Юкио были виновниками смерти Ацуи… Она никогда не захочет видеть кого-либо из них вновь. Меч Юкио не только забрал жизнь прекрасного юноши, но и навсегда разделил Дзебу и Танико.

«Снова и снова, – думал он, – я понял, как пророчески верно высказывание, что жизнь – это страдание. Я пошлю ей письмо, отправляя меч и флейту, но что я напишу ей? Будто я не знал, что это был Ацуи? Что он напал на меня, а не я? Я хотел сохранить ему жизнь. Это Юкио убил его, а не я. В смерти ее сына я виноват не больше, чем Юкио! Лучше бы я был убит вместо Ацуи! Она прочитает мое письмо и поймёт. Она даже найдет место в сердце, чтобы пожалеть меня, но это не имеет значения. Она не сможет заставить себя полюбить меня. Если бы только я сразу сказал мальчику, что его мать дорога мне! Если бы я объяснил ему, он бы не стал пытаться убить меня. Если бы я забрал у него кодачи, как должен был бы сделать каждый осторожный воин. Действительно, зиндзя – дьяволы – Тайтаро давно говорил мне об этом, – если мы приносим столько боли тем, кого любим. Я не хочу больше оставаться воинствующим монахом! Я готов сделать то, что сделал Тайтаро, – удалиться в лесную хижину. Я больше не хочу приносить страданий! И не хочу больше быть дьяволом!»

Дзебу посмотрел в глаза Юкио и увидел крохотное отражение белых прямоугольных парусов уплывающих кораблей Такаши. Он попытался прочитать «Молитву павшему врагу», но слова застряли, как рыбы в сети моря. Медленно темнеющее море возникло вокруг Дзебу, и боль от раны и терзания его духа постепенно затмили свет.

Глава 15

Из подголовной книги Шимы Танико:


«Хидейори раскрыл мне свой план управления Страной Восходящего Солнца. Он потрясающе отличается от традиционных систем правления, но удовлетворяет требованиям современных законов. Хидейори говорит, что попытки подражать традициям двора в столице привели к тому, что Такаши стали глупыми, продажными и изнеженными. Это замечание, что глупость и подкуп связаны с женственностью, – относится к невежественности и грубости – типичному явлению выходцев из восточных провинций.

Хидейори считает, что страной могут успешно править лишь люди, имеющие реальную власть, – самураи. Во избежание влияния Хэйан Кё это правительство, состоящее из самураев, создаст штаб-квартиру здесь, в Камакуре, в поле, где оно находится сейчас. Оно будет известно, как бакуфу – «правительство в палатке». Хидейори сказал, что у него появилась эта идея вследствие моих рассказов о передвижениях двора монгольских ханов. Он выбрал Камакуру, так как считает, что восточные провинции, особенно богатые рисом равнины Канто, являются наиболее важной частью империи.

В древние времена, когда одному человеку была предоставлена возможность руководить всеми вооруженными силами в случае возникновения для империи смертельной угрозы, его называли «сегун» – Верховный главнокомандующий, пока угроза не проходила. Хидейори планировал присвоить себе это звание навсегда. Как сегун, он, естественно, получит власть от императора, и так как сегун командует всеми вооруженными силами страны, то император, несомненно, будет исполнять все его деловые предложения. Хидейори продолжал говорить мне, что я должна быть на его стороне. «Если я захочу», – мысленно добавила я.

Хидейори уже написал Го-Ширакаве петицию с просьбой сделать его сегуном, но, к его разочарованию и беспокойству, этот хитрый старик ответил, что так как он является бывшим императором, то у него недостаточно власти, чтобы утвердить Хидейори в этом звании. Это означает, что Хидейори придется ждать, пока не закончится война и трон не займет новый император. Он боится, что через некоторое время Юкио может узнать об этом и попытается помешать ему. Хотя Юкио и сдался, отдав ему монголов, Хидейори продолжает ненавидеть и бояться его.

Хидейори предпринял шаги, чтобы уменьшить исходящую от монголов угрозу, посылая их на смерть. Вчера он весело сообщил мне, что они потеряли более трети своего начального состава в боях, в которые он посылал их. Он говорит, что к концу войны их в живых останется примерно около пяти тысяч. Впервые я слышу о командире, достигающем своих целей будучи плохим руководителем.

Хорошо или плохо, этот командир будет править нами после войны, и Хэйан Кё будет выполнять приказы из Камакуры. Когда я была девочкой, я покинула свой дом, чтобы перебраться в столицу, а теперь я покидаю свой дом в столице. Когда я в первый раз увидела пожары в этом волшебном городе Хэйан Кё, я не знала, что они означают начало новой эпохи. Это будет грубая, уродливая эпоха!»

Третий месяц, двадцать второй день,Год Змеи.

Однажды рано утром, в Четвёртом месяце, служанка вошла к Танико и сказала, что Хидейори хочет ее видеть в своей молельне. Будучи исключительно религиозным человеком, Хидейори отвел специальную комнату для медитаций и чтения наставлений на вершине главной башни огромного нового замка, построенного им. Два самурая в полном вооружении поклонились Танико перед входом в зал заседаний и раздвинули перед ней массивные деревянные двери. Комната не была разукрашена, и обстановка была простая, за исключением алькова, в котором Хидейори бережно установил статую великого бога Хачимана, выполненную из черного дерева. Одинокий тёмно-красный пион в бледно-зеленой вазе склонил свою пышную голову перед статуей.

Одетый в чёрное кимоно с изображением Белого Дракона на груди и спине, Хидейори сидел на подушке, читая священные тексты. Позади него находился длинный деревянный чехол для меча.

– Что вы читаете, мой господин? – спросила Танико после того, как они приветствовали друг друга и она села на подушку около него. Между ними не стояло ширмы. Для будущего сегуна Танико была чем-то наподобие придворной служанки, и она считала, что удостоилась чести, общаясь с ним без традиционной преграды.

– Это сутра «Лотос», – сказал Хидейори. – Я люблю её больше всех. Она наделяет меня огромной силой.

Его тёмные глаза, когда он взглянул на нее, казалось, проникали в ее мозг. Голос Хидейори был мягче, чем обычно.

– Есть ли у тебя особое посвящение, Танико-сан?

– Да, я часто повторяю фразу: «Почтение Амиде Будде!» – когда мне нужна помощь.

– Очень хорошо. Каждый человек нуждается в том, чтобы в часы серьёзных испытаний иметь возможность взывать к высшим силам.

Когда она села рядом с ним, он нежно взял ее за руку. Это была ее уступка, после того как он отказался от попыток уложить ее в постель.

– У меня есть для тебя печальные новости, – сказал он. – Ты должна вынести их как самурай.

«Дзебу», – сразу подумала она, и ее сердце похолодело. Затем она вспомнила, что Хидейори не знал, кем для нее являлся Дзебу. Неожиданно она сжала руку Хидейори.

– Пожалуйста, скажи мне, Хидейори-сан. Я могу это вынести!

Хидейори поднял длинную полированную кедровую коробку и поставил ее себе на колени. Он открыл ее и вытащил меч в ножнах, разукрашенных золотом и серебром.

– Возможно, ты знаешь, что это за меч. Это семейная ценность Такаши – Когарасу.

Он передал ей меч, рукоятью вперед. Он был такой тяжёлый, что Танико с трудом представляла себе, как мужчина мог сражаться им. Когарасу. Меч Кийоси! Она считала, что он ушел на дно вместе с ним в заливе Хаката. Получить его из рук Хидейори здесь, во дворце Хидейори, – это было поразительно! Что Хидейори хотел сказать ей?

Он вновь опустил руку в коробку, вытащил флейту из слоновой кости и передал ей. Танико сразу узнала «стойкую веточку». Глядя на флейту, она почти услышала, как Ацуи играл на ней; он часто играл для Танико, пока воины Согамори не забрали мальчика у неё.

Догадка пронеслась в ее сознании как молния, и в тот же миг её захлестнула печаль. Ацуи! Она вспомнила, как тонкие руки обнимали ее за шею, вспомнила его прощальный отчаянный взгляд. Она всегда мечтала, что однажды вновь найдет сына. Танико молилась в надежде увидеть, как он вырос и каким человеком он стал. Теперь уже она никогда не увидит его! Танико почувствовала, как начала падать на Хидейори, и ухватилась за него. Рыдание вырвалось у нее из горла:

– Это не мой Ацуи! Не мой, другой ребенок!

– Когда мужчина и женщина сдвигают свои подушки, последствия кармы – бесконечны, – сказал Хидейори. – Как ты могла знать много лет назад о том, что твой и Кийоси сын будет участвовать в войне против твоих же друзей?

– Он погиб в сражении? Но он же ещё ребенок! Он ещё не видел жизни!

– Вишнёвый цвет опадает с первым дуновением сильного ветра, но мы не можем сказать, что цветы не жили, – жёстко сказал Хидейори. – Цветение, продолжающееся лишь один день, от этого не становится хуже.

– Почтение Амиде Будде! – прошептала Танико. Она отпустила руку Хидейори и села. Танико потеряла так много в своей жизни: дочь Шикибу, Кийоси, Дзебу. Ацуи она теряла дважды – когда-то давно, а теперь – снова. Согамори сделал из него самурая и послал его в бой за смертью, так же как поступил с Кийоси. Она не должна быть сломлена! Как напомнил ей Хидейори, она также является самураем. Танико молча рыдала, зная, что слезы не коснутся ее внутренней скорби – широкой пустоты, похожей на монгольскую пустыню.

– Он упал с ветки, – сказала Танико спокойным голосом. – Он больше не страдает. Но я продолжаю страдать. Какой смертный грех я совершила, что должна из года в год с трудом преодолевать путь от агонии к агонии?

– Возможно, тебе суждено более высокое предназначение, – сказал Хидейори. – Сталь для изготовления лучших мечей закаляется десять тысяч раз!

– У меня нет желания служить высшей цели. Если я не могу умереть, дайте мне уйти в монастырь. Мой отец пригрозил, что отдаст меня в монастырь, в то утро, когда я ушла из Камакуры в Хэйан Кё, чтобы выйти замуж. Если бы только он сделал это!

– Монастырь – не место для такой умной и прекрасной женщины, как ты. Если хочешь избавиться от скорби – вернись к работе. Выполняй свой долг по отношению к своей семье, Священным Островам, богам.

Танико обхватила себя руками и стиснула зубы, изо всех сил пытаясь сдержаться.

– Твой сын, Такаши-но Ацуи, покинул этот мир, – спокойно сказал Хидейори. – Ты должна принять это и продолжать жизнь.

Полное имя Ацуи, которое Танико никогда не произносила вслух, звучало странно из уст главы клана Муратомо. Он вернул ее к реальности того, что случилось. Ацуи мёртв. Убит каким-то самураем Муратомо. Она больше не могла сдерживать рыданий. Долгий крик вырвался из недр ее тела, и она разрыдалась. Она дважды поклонилась мечу и флейте, сжавшись от горя. Хидейори сидел молча, отвернувшись.

Наконец ее боль утихла, и она смогла говорить:

– Извините меня.

– Не за что извинять. Ты сильно страдаешь.

Танико вспомнила ужасные времена в Хэйан Кё, когда никто не позаботился о том, чтобы сказать ей, что Кийоси мёртв, пока секретарь Согамори не проговорился об этом.

– Я очень признательна вам, господин Хидейори, – сказала она сухо. – Вы не обязаны были мне говорить о смерти одного из ваших врагов. Вы не обязаны тратить столько драгоценного времени на то, чтобы облегчить мое горе. Я перед вами в долгу за то, что вы взяли это на себя.

– Эта задача могла бы оказаться более сложной, – сказал Хидейори, не глядя на нее. – Я признателен, что ты не стала спрашивать меня о том, как он умер.

– Что вы имеете в виду?

Хидейори находился в замешательстве.

– Я ничего не имею в виду.

– Вы мне не всё рассказали!

– Нет, нет! Мне уже больше нечего сказать!

– Я хочу знать всё, Хидейори-сан! Не скрывайте самую ужасную правду, чтобы я потом не оказалась в неведении. Позвольте мне выстрадать сейчас все, что положено.

– Пожалуйста, Танико-сан, не спрашивайте меня больше. Вы пожалеете об этом.

– Он умер обесчещенным? Может быть, он показал себя трусом?

– Нет, не это, Танико. Неужели вы хотите, чтобы я сказал вам?

– Пожалуйста, говорите!

Хидейори вздохнул.

– Этот меч и флейту прислал мне с поля боя мой сводный брат, Юкио. Это он убил вашего сына.

Танико закусила губу:

– Нет!

Не Юкио, этого не может быть! Только не лучший друг Дзебу! Не смеющийся спутник, который помог ей вернуться из Китая на Священные Острова. Она почувствовала, как будто падает в пропасть без просвета и дна.

– Ацуи был взят в плен во время битвы при Итиноте монахом-зиндзя, гигантом Дзебу, который путешествовал с Юкио. Зиндзя привел Ацуи к Юкио. Когда последний узнал, что Ацуи был внуком Согамори, то сразу же отрубил голову беспомощному юноше.

– Внук Согамори? Но Юкио и Дзебу знали, что Ацуи – мой сын! – Танико почувствовала, как похолодело всё её существо.

– Очевидно, это не могло повлиять на рассерженного Юкио, – сказал Хидейори. – Хорошо известно, что у него жестокий характер.

– Почтение Амиде Будде, – прошептала Танико, но Владыка Света находился далеко от ее беспросветной бездны.

– Было ли еще письмо? – спросила она после долгого молчания, в течение которого она пыталась преодолеть боль.

– Нет. Самурай, принесший меч и флейту, рассказал мне о смерти твоего сына.

– Если Юкио прислал эти вещи, то он, должно быть, сожалеет о том, что убил Ацуи.

– Он прислал их мне, потому что они входят в сокровищницу Такаши. Зная, что я не доверяю ему, он ищет способа, чтобы добиться моего расположения. Я чувствовал, что должен отдать их тебе.

– Пытался ли монах Дзебу остановить Юкио?

– Если и пытался, то я не слышал об этом.

– Я хотела бы поговорить с самураем, принесшим меч и флейту.

– Жаль, но он уже находится на обратном пути к армии Юкио.

Танико поднялась, прижав к груди меч и флейту.

– Извините меня, мой господин, но я должна просить у вас разрешения удалиться. Я должна побыть одна.

– Кваннон принесет вам успокоение, Танико-сан.

Зная, что все во дворце постоянно следят за выполнением приказов Хидейори, Танико решила поехать верхом на холмы. Там она последует за кармой, она убьёт себя. Конечно, она родится снова, чтобы вынести еще большие страдания, но в конце концов горькие воспоминания о её жизни, в которой ее жестоко предали те, кому она верила и кого любила, уйдут. Танико решила оставить прощальную запись в дневнике, но не было никого, кому бы она могла доверить его. Она подумала, что это само по себе подходящая причина для того, чтобы покинуть этот мир.

Вскоре ее лошадь уже бежала по той же дороге, по которой она и Дзебу проезжали двадцать два года назад во время их совместного путешествия. Дома Камакуры раскинулись по этим холмам, и ей потребовалось теперь гораздо больше времени, чтобы добраться до густого соснового леса. Тропинка привела её на площадку, с которой открылся вид на лес, город и океан. Окружающая ее темнота была испещрена крошечными огоньками: светлячками в деревьях, фонарями на улицах и в садах, раскинувшихся внизу, перекатывающейся фосфоресцирующей поверхностью океана, звездами над головой. Прелесть этой безлунной ночи проникла через стену ее горя. Танико решила подняться на вершину холма по лесистой тропинке. Там она сядет под сосной, сжимая Когарасу и «тонкую веточку» в руке. Она достала маленький кинжал, спрятанный под кимоно. Когда она почувствует, что готова – возможно, на восходе солнца, – то перережет себе горло, обагрив своей кровью эти последние вещи Ацуи, полученные ею.

Танико забеспокоилась, когда её лошадь приблизилась к вершине холма и она увидела, что на ней расположился маленький храм, чуть больше хижины, с соломенной крышей. Вход в маленькую постройку был обращен к востоку, храм скрывал свои огни от путешественника, приближающегося со стороны города. Танико никогда не слышала о том, чтобы на этом холме находился храм, но так как Камакура приобрел более важное значение в жизни страны, то леса, окружавшие город, были заполнены ямабуси, монахами-горцами. Возможно, она набрела на один из их храмов.

Произнеся «Почтение Амиде Будде» с искренней верой в душе, человек мог возродиться в Западном Раю Амиды, где есть возможность достичь нирваны. Танико большую часть своей жизни поминала Будду, но она не знала, были ли её молитвы достаточно чисты, чтобы освободить её от горя нового рождения на этой земле. Возможно, в этот последний визит в храм ей удастся получить милость божью и перенестись в рай Амиды.

Храм был очень маленьким и почти не имел обстановки, как и молельня Хидейори. В нём даже не было статуи Будды или босацу на алтаре, на котором горела маленькая масляная лампа, ничего не освещавшая вокруг. Танико прошла к алтарю, кланяясь и хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание служителей культа, которые, возможно, находились в храме.

– Почтение Амиде Будде! – громко произнесла она.

– Бесполезное колебание воздуха, – раздался голос позади неё.

Оскорбительное замечание сразу же навело Танико на мысль, что храм захватили разбойники. Она обернулась в готовности защитить свою честь или убить себя здесь и сейчас, если это необходимо, своим кинжалом. В тени у стены в позе лотос сидел монах в чёрной рясе, улыбаясь ей. Он хранил молчание и сидел неподвижно, поэтому Танико не заметила его, когда вошла. Она почтительно поклонилась, хотя для монаха его слова были странными.

– Почему бесполезное колебание, сенсей?

У монаха было круглое приветливое лицо и крепкое туловище. Хотя он был абсолютно недвижим, в нем была такая сила, что, казалось, даже слоны не смогли бы сдвинуть монаха с места. Его глаза пронзили мозг Танико, давая ей ощущение того, что он знает ее, так как он знает всю вселенную, а она находится в нём.

– Амида Будда – не существует! – произнес он.

– Что? Амида не существует? Какое учение вы исповедуете, монах?

– Ничего особенного. Какое учение ты ищешь?

Несмотря на его странные слова, в его лице была такая доброта, что он понравился ей, и Танико поверила ему. Ей нужно было в кого-то верить. Танико не могла верить никому, поэтому хотела умереть.

– Я не ищу учения. Я хочу мира и больше ничего.

Повинуясь чувству, она рассказала ему свою историю. К тому времени как она закончила рассказывать коренастому монаху о Кийоси, Ацуи, Юкио и Дзебу, они уже оба сидели лицом друг к другу перед пустым алтарем. Хотя она была вынуждена несколько раз прерывать свой рассказ, чтобы избавиться от слез, которые, казалось, заполнили все тело, это облегчило её горе. Но даже теперь, как Танико сказала монаху по имени Ейзен, после того, как она покинет храм, она хочет убить себя.

– Возможно, сама судьба привела тебя сюда, – размышлял Ейзен. – Это не может быть простым совпадением, что я встретил монаха Дзебу и разговаривал с ним и господином Муратомо-но Юкио как раз перед их путешествием в Китай. Господин Юкио показался мне человеком, не способным убить беспомощного юношу, хотя ты, по-моему, не относишься к типу женщин, которые совершают самоубийство из-за того, что сын умер. Ты знаешь, что Будда имеет сына?

– Вы уже сказали, что Будды не существует.

– Несомненно, человек по имени Сиддхартха жил много сотен лет назад и у него был сын, названный «Препятствие», так как, говорил Будда, любовь к ребёнку – помеха на пути к просветлению.

– Я предпочла бы любить ребенка и обойтись без просветления!

– Твои слова показывают, что ты уже достигла высокой степени просветления. Если ты хочешь любить, ты должна быть готовой к страданиям. Если ты хочешь страдать, ты хочешь жить. Ты знаешь, что не можешь располагать своей жизнью?

– Если она не моя, то чья же? Будды?

– Все жизни принадлежат Будде, потому что ты – Будда.

С этими словами Танико почувствовала внутри себя луч света, подобный китайской ракете, взлетающей в небо и затем разрывающейся на сноп пылающих огоньков. Она почувствовала огромное удивление. Это всё было так просто! Танико ощутила мир и радость, как будто она только что нашла ответ на все вопросы, годами терзавшие её. Она не могла найти слов для определения того, что она узнала или почему она так почувствовала себя.

Танико с изумлением взглянула на Ейзена. Его широкая улыбка была восхитительной, он поздравлял ее!

– Некоторые монахи проводят всю свою жизнь в медитациях перед тем, как испытать то, что испытала сейчас ты!

– Что со мной случилось?

– Ничего особенного. Со временем это чувство исчезнет. Это очень хорошее чувство, но ты попадёшь в ад, если попытаешься удержать его. Ты подобна человеку, затерявшемуся в лесу, который натыкается на спрятанный храм. Найдя его однажды, ты сможешь найти обратную дорогу быстрее, но не пытайся остаться в нем, так как у тебя есть дела. Работа – настоящий Западный Рай, в котором постигается полное освобождение.

Танико вспомнила, что Хидейори – полная противоположность этому монаху – сказал, что она сможет избавиться от горя с помощью работы. Как странно! Она стояла и смотрела в дверной проем маленького храма. Спокойный океан переливался, подобно бронзовому зеркалу, как только край солнца касался его.

– Можно я приду повидаться с вами еще? Я знаю, что вы можете научить меня большему.

– Жизнь – учитель, – сказал Ейзен. – Всё, что случается с тобой и что мы называем «кунг-ан», – вопрос, ответ на который находится у Будды, живущего внутри тебя. Жизнь уже поставила перед тобой несколько горьких кунг-ан. Возможно, тебя готовят к более значительным достижениям.

– Я пойду домой.

– Хорошо, – посмеиваясь, сказал Ейзен. – Самурай, преследующий тебя, будет благодарен. Сидение в холодном, промозглом лесу должно сделать его несчастным человеком.

Удивленная Танико проследила за взглядом Ейзена и увидела отблеск солнечных лучей на металлическом предмете в лесу, на склоне холма внизу. Несомненно, один из воинов Хидейори. Она не сможет совершить сеппуку, даже если попытается. В сердцах она подумала, что Хидейори должен защитить ее, а не пытаться контролировать. Даже осознание этого казалось тривиальным рядом с дивным новым чувством, заставляющим не обращать внимания на досаду. По мере того как она следила за восходом солнца, свет внутри нее, казалось, становился ярче. «Я не покончу с собой, – думала она, – но в эту ночь я умерла и вновь родилась».

Глава 16

Наступил час Змеи. Внутреннее море переливалось в утреннем свете, приобретая оттенок индиго, когда облака закрывали солнце. Дзебу, облачённый в монашеские доспехи с черными повязками, стоял на дне боевой джонки «Парящий журавль». При такой ясной погоде два соперничающих флота будут сражаться до победы. Удивительно, как много для людей зависит от расположения богов неба и воды.

Сейчас боги находились, казалось, на стороне Такаши. В игре света и тени семьсот судов Красного Дракона вырастали на западе, пробиваясь через приливы и отливы пролива Симоносеки. Грохот огромных боевых барабанов на юте перекатывался по волнам.

Такаши разделили суда на три флота. Авангард состоял из трёхсот крупных судов, ведомых рядом китайских джонок под красными знаменами: паруса их был сделаны в форме крыльев дракона, глаза, нарисованные на носах, глядели устрашающе. За ними шли двести судов союзников Такаши, а в арьергарде плыли двести судов высших дворян Такаши, включая главу клана Нотаро и его племянника – императора.

Следуя против ветра и течения, пятьсот кораблей Муратомо с трудом поддерживали боевой порядок, уносимые к скалистым островам Кандзю и Мандзю. Здесь, в узком западном заливе Внутреннего моря, волны ударялись в скалистое побережье Хонсю, в то время как побережье Кюсю было заполнено сомкнутыми рядами самураев, конных и пеших. Предположительно они были союзниками Такаши, но их командиры приобрели независимое положение в ходе пяти лет гражданской войны. Они присоединятся к тем, кто одержит победу на море.

Моко, выглядевший устрашающе в полном облачении самурая, стоял возле Дзебу. «Парящий журавль», как и сотня других судов, составляющих основу флота Муратомо, был построен в Камакуре под руководством Моко. Суда, построенные Моко, представляли собой джонки, движимые парусом вместо весел, но были меньшего размера и двигались быстрее, чем джонки Такаши, построенные в Китае. Моко строил суда по китайскому типу, но старался усовершенствовать их. Его корабли сражались лишь один раз – у Ясимы, где Муратомо использовали выгоды внезапности и легко одерживали победу. Сегодняшняя битва явится настоящим испытанием. Моко настаивал на том, что будет плыть на «Парящем журавле» вместе с Дзебу. Если его джонки потерпят поражение, объяснял Моко, то лучше он пойдёт с ними ко дну, чем предстанет перед лицом разгневанного господина Хидейори. Дзебу согласился, но был разочарован, когда Моко с горечью сообщил ему, что не привез известий от Танико.

– Она не говорила со мной о смерти сына, – сказал он Дзебу. – Я, конечно, никогда не заговорю об этом сам. Я подозреваю, что она не хочет заставлять меня делать выбор между ней и тобой, шике. Танико – очень утончённая женщина.

Суда Такаши, составляющие авангард, были заполнены лучниками, стоявшими плечом к плечу, и теперь по сигналу они начали стрелять: залп за залпом – сотни стрел одновременно. Оперенные стрелы градом сыпались на палубу и корпус «Парящего журавля». Стрелки Муратомо вели ответный огонь, но они находились в невыгодном положении, так как стреляли против ветра, а суда Такаши были защищены высокими корпусами джонок.

– Мы собираемся взять эти большие корабли на абордаж и сражаться с Такаши врукопашную, – сказал Дзебу.

Отдав приказ своим друзьям внизу, Дзебу подал сигнал двум рулевым взять направление на один из самых крупных кораблей Такаши. Самураи Муратомо столпились у поручней «Парящего журавля», приготовив веревки и абордажные крюки. Дзебу приготовился, как только вражеская джонка подплыла к ним. Стрела попала в плечо Дзебу, угодив в защитную пластинку и чуть не сбив его с ног. В последний момент джонка Такаши свернула, как будто пытаясь избежать «Парящего журавля», но два судна столкнулись с грохотом и скрежетом трущегося дерева. Черный корпус вражеского судна вырос над Дзебу подобно крепостной стене, в воздух взметнулись крюки.

– Муратомо! – закричал Дзебу, карабкаясь по веревке. Он перебросил туловище через поручни судна Такаши, выхватил меч и бросился на ближайшего вражеского самурая.

– Стреляйте в Юкио! – закричал самурай Такаши в доспехах с красными завязками.

«Такаши будет разочарован», – подумал Дзебу. Юкио спрятался на одном из судов флотилии.

Каждый перебежчик, появившийся в лагере Муратомо, приносил одно и то же известие. Такаши уверены, что Юкио был единственной причиной их поражений. Они еще могли бы изменить ход войны и одолеть Муратомо, если бы им удалось убить Юкио. Хидейори они рассматривали как обычного интригана. Каждый из самураев Такаши, идя в бой, молился, чтобы он был единственным, кому бы позволили спасти клан, уничтожив их злейшего врага. Но число воинов Такаши неизменно уменьшалось. Ежедневно воины, готовые к завершению войны на стороне победителя, покидали Такаши и присоединялись к Белому Дракону.

Перед Итинотой дезертиры приходили в лагерь Юкио десятками, после сражения – сотнями. После того как Юкио повел свой вновь построенный флот во внезапную атаку на цитадель Такаши на острове и чуть не уничтожил их там, высокопоставленные представители древних родов привели в помощь Муратомо тысячи воинов. Служащий гробницы бога Гонген в Кулгано, назначенный много лет назад Согамори, устроил битву между семью белыми и семью красными петухами перед образом бога. Когда белые петухи перебили и выгнали красных, он собрал двести судов и две тысячи человек, установив саму гробницу на головное судно. Все это он отдал в распоряжение Юкио.

Юкио принимал многих, присоединившихся к нему, и выслушивал клятвы верности его брату. Если сегодняшняя битва закончится победой, то она будет последней. Такаши некуда идти. Юкио упорно теснил их на запад через Внутреннее море, пока они не оказались запертыми в проливе Симоносеки. Позади оставался открытый океан и негостеприимные земли, принадлежащие монголам. Император Антоку, внук Согамори, десяти лет от роду, пока еще имея в распоряжении Три Драгоценные вещи, управлял империей, состоящей из леса и кораблей Такаши. Он находился на каком-то из кораблей и сегодня встретился с Муратомо. Флотом, являющимся последней надеждой Такаши, командовал беспомощный Нотаро.

Прошел почти год со дня победы Юкио у Итиноты, и Ацуи ушел в мир иной. Большую часть этого времени Дзебу оставался в монастьре зиндзя Красная Лиса на Кисоку. Через месяц после того, как воины Юкио привели его, в монастырь, Тайтаро приехал, чтобы ухаживать за ним. Его белая борода теперь доходила ему почти до пояса. Он был немногословен. Тайтаро держал Камень Жизни и Смерти высоко, чтобы Дзебу мог видеть его, ибо шике был слишком слаб, чтобы самому держать его. Постепенно к Дзебу вернулась его сила. Как только он смог удержать перо, он составил письмо Танико. Хотя он хорошо помнил обещание Юкио написать ей письмо с рассказом о смерти Ацуи, Дзебу хотел рассказать ей о случившемся своими словами. Письмо было ужасно бессвязным, но это было лучшее, что он мог сделать. Он послал его, чтобы успокоиться: он послал что мог. Танико не ответила. С помощью его собственных жизненных сил и лекарств зиндзя через шесть месяцев к Дзебу вернулось нормальное дыхание, и он мог возобновить тренировки с мастерами монастыря. Через девять месяцев после ранения он взошел на судно, отправлявшееся на Шикоку, желая присоединиться к флоту Юкио, – как раз вовремя, чтобы участвовать в победе у Яшимы.

Дзебу стоял над телом самурая, который призывал смерть на голову Юкио, и шептал «Молитву поверженному врагу». Сражение за большую джонку Такаши было на удивление коротким. Враг собрал на грозном корабле неопытных воинов, очевидно, считая, что Муратомо не станут атаковать крупные суда. Многие из погибших были просто детьми.

«Каждый из них, – думал Дзебу, – станет на всю жизнь причиной горя для матерей, подобно Ацуи». Важно было сообщить Юкио, что китайские джонки были самыми ненадежными судами флотилии Такаши. Дзебу приказал отбросить в сторону красные флаги и трупы и поднять флаг Муратомо. Он знал, что Юкио был на борту «Зеленого замка», одного из маленьких судов, где он надеялся остаться не замеченным Такаши. Назначив команду на захваченном судне, Дзебу пересел на «Парящего журавля», чтобы плыть к Юкио.

Битва перемещалась к востоку, ведомая в этом направлении ветром и течением, благоприятным для Такаши. Дым от горящих судов стлался по воде. Вскоре Дзебу увидел корабль Юкио, сцепившийся с джонкой, превышающей его размерами в два раза, с изображением Красного Дракона на большом парусе. «Это, должно быть, корабль императора или головной корабль Нотаро, – подумал Дзебу, – если только это не западня, подобно судну, которое мы только что захватили». Секибуме Такаши – большие галеры – приблизились, и более сотни воинов набросились на острый нос «Зеленого замка» Юкио. Подошли еще две вражеские галеры. «Они, должно быть, знают, что поймали Юкио в западню»,. – подумал Дзебу. Он приказал капитану «Парящего журавля» поставить дополнительные паруса. Вскоре он увидел Юкио – маленькую фигурку в доспехах с белыми завязками, стоявшую в центре уменьшающейся группы самураев Муратомо.

Юкио стоял спиной к поручням. Корабль Дзебу подплывал все ближе и ближе. Юкио обернулся и увидел перед собой «Парящего журавля». Он развернулся и начал прокладывать себе путь через кольцо воинов Такаши. Преследуемый стрелами и копьями, он прыгнул, минуя промежуток, разделявший «Зеленый замок» и «Парящий журавль». На мгновение Юкио повис на поручнях, пока Дзебу не схватил его за руки и не втащил рывком на палубу.

– Замечательно, господин Юкио! – воскликнул Моко. – Я не думал, что когда-либо увижу, как человек прыгнет так далеко.

– Страх превратил меня в прыгуна на огромное расстояние! – засмеялся Юкио.

– Битва складывается не в нашу пользу, – сказал Дзебу, когда они отплыли от вражеских галер, чуть не погубивших Юкио.

Юкио взглянул на солнце, стоящее почти в зените.

– Моко, тебе лучше взять на себя роль божества, воюющего на нашей стороне, пока ветер еще дует в нашем направлении.

– Сейчас, мой господин! – Моко спустился вниз. Когда он возвратился, то нес в руках большую деревянную коробку. Два помощника несли за ним насоломенных носилках несколько ивовых клеток. Моко открыл коробку, достал оттуда большую китайскую ракету, стоявшую на треноге, и поставил ее на палубу.

– Я много раз испытывал это устройство в Камакуре, и в большинстве случаев оно действовало безотказно. Хотя могут появиться сотни причин для неудачи. Если все выйдет как надо, я всерьез поверю, что боги с нами.

– Что это? – спросил Дзебу.

– Жди и смотри, – ответил Юкио.

Моко поджег хвост ракеты и отошел. Вокруг него образовалось кольцо из любопытствующих самураев. Они открыли рты от изумления и отошли назад, как только ракета рванулась вверх, разбрасывая желтые искры.

Головы всех находящихся на борту «Парящего журавля», запрокинулись назад, когда сверкающий след поднялся на высоту полета чайки и был еще виден, изгибаясь дутой между флотами Муратомо и Такаши. Затем произошел хлопок и вспышка. Шум озадачил сражающихся, и установилась тишина. Потом в небе появился огромный квадрат белого шелка. Светлый, как облако, белый флаг опускался и раскачивался в потоках воздуха. Воины внизу в ужасе кричали.

– Действительно, Хачиман говорит за нас, – прошептал Моко. В его руке Дзебу заметил почти невидимую белую нить, управлявшую снижением флага.

Колдовской флаг спускался по направлению к кораблю Юкио. Моко подал сигнал помощникам, державшим ивовые клетки. Одну за другой они открыли дверцы, и стаи белых лесных голубей – птиц Хачимана – взлетели ввысь, хлопая крыльями. Они закружились вокруг белого шелка, а затем улетели на северо-восток. Через некоторое время знамя опустилось на нос «Парящего журавля». Над проливом стояла полная тишина.

– Мы применяли взрывчатые вещества в Китае в качестве оружия, – сказал Юкио. – Но меня уже обвинили в том, что я использовал монголов против своих соотечественников. В конце концов, меня можно обвинить в том, что я принес еще одну ужасающую штуку на Священные Острова.

Он отвернулся от Дзебу, прислонился к планширу «Парящего журавля» и стоял на открытом месте с обнажённым мечом.

– Прибейте божественное знамя на мачте! Хачиман дарует победу Муратомо!

Как только член команды взобрался по вантам на самую высокую из трех мачт «Парящего журавля» и прикрепил там знамя, Дзебу заметил, что ветер наполнил полотно флага, дуя на запад. Полдень. Ветер переменился. Теперь он дул в корму судна Муратомо.

В течение часа флот Такаши беспорядочно отступал. Управляя флотом при помощи системы флажковых сигналов, которой Юкио научился у монголов, он перестроил войска Муратомо и бросился в атаку. Приказ Юкио вести огонь по членам экипажей вражеских джонок и галер вскоре принес свои плоды. Пораженные суда Такаши качались и крутились в мощном западном течении, самураи, находящиеся на борту судов, представляли собой беспомощные мишени для лучников Муратомо. Суда Такаши врезались друг в друга, уносимые к северному побережью пролива Симоносеки, ниже города Данноура.

– Когда начнется прилив, – сказал Юкио, – все Внутреннее море окажется у нас за спиной и появится возможность встретиться с Такаши. Сейчас течение несет их в узкие места, и у них нет возможности для маневров.

Некоторые из самураев Такаши бросали свои корабли и плыли к берегу, но они гибли под стрелами своих бывших союзников, собравшихся на скалах. По мере того как суда Такаши были захвачены, потонули или были сожжены, численный перевес судов получили Муратомо. Некоторые из джонок, разработанные Моко, плыли быстрее, чем суда Такаши, и теперь они, обогнав вражеские корабли, отрезали им дорогу в Западное море.

Воин, прибивший белое полотно, находился ещё на мачте. Он закричал:

– Я вижу его императорское величество! Он находится на красной джонке с золотыми драконами, нарисованными у каюты. Он как раз выходит на палубу, окруженный придворными!

Юкио вглядывался в направлении, указанном воином.

– Император – единственная сила, оставшаяся у Такаши. Мы должны взять его в плен! Я вижу его корабль!

Он отдал распоряжение капитану «Парящего журавля», а тот передал его по команде. Джонка прокладывала путь через дымный хаос сражающихся судов, настойчиво преследуя императорский корабль. Юкио ухватился за поручень, смотря вперёд, открытый для стрел и копий, сыпавшихся дождем.

Впередсмотрящий издал вопль ужаса:

– Женщина с императором на руках прыгнула за борт! Его величество – за бортом!

Дзебу с открытым ртом смотрел на корабль, являющийся их целью. С такого расстояния казалось, что кто-то бросил в воду корзину с цветами. Мужчины и женщины в светлых кимоно придворных прыгали за борт – за своей смертью. На мгновение яркие красные, зелёные и синие пятна появились на гребнях волн, затем многослойные костюмы пропитались водой, и придворные пошли на дно.

– Его величество тонет! – крикнул своей команде Юкио. – Быстрее!

Но «Парящий журавль» уже и так мчался с предельной скоростью. Когда они добрались до корабля, на борту его не оказалось ни одной души. Даже члены команды, все самураи Такаши утонули. С одного борта судна Муратомо раздался крик. Юкио подбежал к поручням. Люди Юкио увидели женщину, находившуюся еще на поверхности воды, и попытались зацепить ее абордажными крючьями. Два самурая расстегнули доспехи, сняли одежду и голыми бросились в воду. Вскоре на палубе перед Юкио на коленях стояла женщина. Она рыдала, а с ее промокшей одежды стекали потоки соленой воды.

– Кто вы? – строго спросил Юкио.

– Мое имя Такаши-но Харако. Я была служанкой бабушки его императорского величества – вдовы последнего канцлера Согамори. Мой муж был генералом кавалерии – Такаши-но Мидзогути. Я ношу во чреве его ребенка. Теперь мой император, моя госпожа, мой муж – все мертвы. Я умоляю вас разрешить мне присоединиться к ним!

– Что случилось с его императорским величеством? – спросил Юкио.

– Его бабушка сказала ему, что их дело проиграно и его враги никогда не позволят императору из рода Такаши остаться на троне. Она сказала, что для него наступило время покинуть этот мир, полный печали. Она дала ему священный меч и повесила на шею священное ожерелье. Он спросил ее, больно ли ему будет тонуть. Она ответила: «Мы пойдем под волнами в другую столицу. Там будет дедушка Согамори вместе с другими предками вашего величества». Затем его величество сказал, что готов идти, и, заплакав, она взяла его на руки и прыгнула за борт. Они сразу же утонули.

Госпожа Харако разрыдалась.

– Бедный маленький император. Ему было всего лишь десять лет!

– Мой господин, пойдите, взгляните на это, – позвал самурай.

Юкио подошел к поручням, сопровождаемый Дзебу. Вздымавшиеся волны были усеяны коротко остриженными головами – головами, исчезавшими так быстро, как следы капель в луже, чтобы быть сразу же замененными другими сотнями голов, так как все больше людей прыгали за борт. Последние из воинов Такаши последовали примеру императора и его двора и отдались на волю волн.

– Позвольте мне тоже утонуть! – взмолилась госпожа Харако.

– Ты сказала, что меч и ожерелье ушли на дно с императором? – сказал Юкио. – А где священное зеркало?

– Насколько я знаю, оно еще находится на борту корабля.

Юкио остался глух к мольбам госпожи Харако о смерти. Отослав ее в трюм, он вызвал священника «Парящего журавля» и приказал ему подняться на борт императорского судна, поискать священное зеркало и принести его на «Парящий журавль». Затем он вернулся к поручням, чтобы понаблюдать за концом Такаши. Многие из тонущих воинов прыгали в воду, сжимая в руке красные знамена. Их доспехи тащили воинов на дно, и лишь красные квадраты шелка оставались на поверхности. Все закончилось очень быстро. Пустые суда качались на волнах. Знамена Такаши плыли через пролив, подобно красным кленовым листьям, уносимым течением осенью. Холодный вечерний туман стлался с берега. Победные крики Муратомо раздавались эхом, вторя крикам чаек над темной водой.

Гребная шлюпка подплыла к корме «Парящего журавля», и человек со связанными руками был переправлен через поручни и угрюмо предстал перед Юкио. Он был без доспехов, и с его кимоно из красной парчи капала на настил вода. Его щеки ввалились, глаза глубоко запали и казались безжизненными. После нескольких тычков приведшего его самурая он тихим голосом назвал свое имя:

– Я – Такаши-но Нотаро, главнокомандующий армии его императорского величества и сын последнего имперского канцлера Такаши-но Согамори.

– Господин Нотаро, – удивленно произнес Юкио. – Как же так получилось, что все члены вашего клана сами покончили с жизнью, а их глава не поддержал их?

– Мы все видели, господин Юкио, – сказал один из самураев, стоящий возле Нотаро. – Все воины его корабля прыгали в воду, а он колебался. В конце концов, один из самураев толкнул его в воду, где трус снял доспехи и попытался доплыть до берега. Мы выудили его.

– Если я когда-нибудь еще услышу, что кто-либо будет грубо отзываться о сыне великого Согамори, то я собственными руками отрублю ему голову, – спокойно сказал Юкио. – Господин Нотаро должен предстать перед судом, и ему необходимо создать все возможные условия. Проведите его в каюту командира и уберите оттуда мои вещи. И развяжите его!

– Что вы собираетесь со мной делать? – спросил Нотаро.

– Я должен послать вас моему брату Хидейори для суда.

– Моему отцу следовало убить вас обоих, когда вы были еще детьми, – сказал Нотаро. – Его великодушие погубило его семью.

– Извините меня, но не великодушие вашего отца спасло жизнь нам с братом, – сказал, улыбаясь, Юкио. – Это была красота моей матери.

Гребная шлюпка привезла назад с покинутого императорского судна священника. Самурай, шедший впереди священника, облаченного в белое кимоно, подошел, чтобы привлечь внимание к священному предмету, принесенному на борт. Все на «Парящем журавле» пали ниц. Дрожащими руками священник держал шелковую сумку. Дзебу знал, что внутри находилась другая, более тонкая шелковая сумка, в ней еще одна, и так далее. Числа их никто не знал. Каждый раз, когда наружное покрытие священного зеркала ухудшалось, его клали в еще одну шелковую сумку, причем предыдущие сумки не снимались. Говорили, что в священном зеркале можно увидеть отражение богини Солнца и взгляд на него грозит человеку смертью. Священник отнес единственное оставшееся сокровище императора в корабельную усыпальницу.

Поставив экипаж из воинов Муратомо на покинутые корабли Такаши, Юкио приказал победоносному флоту сразу же плыть в Хийого. Для того чтобы доставить известие о победе в проливе Симоносеки в столицу или Камакуру, выпустили домашних голубей. Юкио облокотился о поручни, наблюдая за плывущими по течению красными знаменами. Подойдя к нему, Дзебу увидел у него на глазах слёзы.

– Почему ты плачешь, Юкио-сан? – мягко спросил Дзебу. – От радости победы?

– Я думаю о Такаши, – медленно проговорил Юкио. – Какими они были могущественными, когда я был мальчиком! Как быстро исчезла их слава! Сколько боги позволят нам наслаждаться победой?

На следующее утро, плывя на восток, мимо похожих на драгоценности островов, самураи доложили Юкио, что госпожа Харако ночью исчезла.

– Для неё же лучше, – сказал Моко.

– Она говорила, что беременна. Господин Хидейори приказал, чтобы перед тем, как я покинул Камакуру, все, чьи корни шли от деда Согамори, были высланы. Её ребенок был бы отобран у нее сразу после рождения. Сейчас они сидят вместе в цветах лотоса на том свете…

Дзебу пробрала дрожь, когда он вспомнил, как Ацуи сказал, что его жена в Хэйан Кё – принцесса Садзуко имеет от него ребенка, внука Танико.

– Как восхитительно было желание госпожи Харако убить себя! – сказал Юкио. – Как трогательно Такаши-но Нотаро цепляется за ненужную жизнь! Я надеюсь, что приобрету мудрость, чтобы осознать это, когда не буду больше принадлежать этому миру, и с радостью ступлю в мир иной.

Глава 17

Начальник охраны моста через широкий ров Рокухары сделал сконфуженное лицо:

– Неприятно смотреть на погребенных заживо детей и их заколотых или задушенных матерей!

– Кто приказал совершить эти казни? – спросил Дзебу стражника, его сердце было наполнено тревожным предчувствием.

– Трибунал под руководством господина Шимы Бокудена из Камакуры и князя Сасаки-но Хоригавы, – ответил офицер. – Они действовали как наместники моего господина Хидейори.

Хоригава! При упоминании о нем Дзебу почувствовал непреодолимое желание свернуть ему шею.

– Как раз то, о чем я говорил тебе, шике, – сказал Моко.

Сидя верхом на лошадях, Дзебу и Моко бок о бок остановились у входа в Рокухару. Хидейори приказал восстановить крепость Такаши. Теперь штаб бакуфу находился в Хэйан Кё. Три сторожевые башни Рокухары вновь возвышались над окрестностями, как и при правлении Такаши, однако сейчас над изогнутыми вверх их крышами красовались белые флаги.

Императорский дворец так и оставался чернеющими руинами, и Сын Небес не сидел на троне. После победы Муратомо в проливе Симоносеки старый Го-Ширакава, бывший император, не мог больше откладывать присвоение Хидейори титула, на который он претендовал, – титула сегуна, Верховного главнокомандующего. Новый господин Страны Восходящего Солнца сейчас на досуге решал, кто из претендентов на трон окажется наиболее покладистым.

– Императорская принцесса Садзуко находится здесь, в Рокухаре? – спросил Дзебу. Он не забыл о заботе Ацуи о своей молодой жене.

– Все члены императорской семьи находятся здесь, под охраной Муратомо, – сказал начальник самураев.

Его правую щеку пересекал шрам, шедший от виска к челюсти. Он говорил с резким акцентом уроженца восточных провинций, но, когда он обращался к Дзебу, в его голосе звучало уважение. Самурай сразу узнал легендарного шике – сподвижника господина Юкио в ссылке и триумфе.

– Разве она одна из тех, кого будут судить?

– Да, – ответил воин со шрамом. – Говорят, что ее сын – прямой потомок этого дьявола Согамори. Очевидно, ребенок будет казнен, а пока князь Хоригава и господин Бокуден занимаются более простыми делами. Члены императорской фамилии требуют деликатного подхода. Чем вас заинтересовала принцесса, шике?

«Действительно, деликатный подход, – подумал Дзебу, – учитывая, что ребенок, которого собираются казнить, является внуком Бокудена. Но это не значит, что Бокуден собирается убить члена собственной семьи!»

Если бы Танико узнала, что должно случиться, то она, возможно, использовала бы, свое влияние на Хидейори и получила отсрочку исполнения смертного приговора. Но потребуется тридцать-сорок дней, чтобы доставить известие в Камакуру и получить ответ. К тому времени мальчик, вероятно, уже будет казнен. Необходимо было действовать немедленно.

– Я был там, когда дворянин Такаши, женатый на принцессе Садзуко, пал в битве у Итиноты, – начал Дзебу. – Я обещал ему, что расскажу принцессе о том, как он погиб. Где найти женщин императорской фамилии?

Самурай указал на одну из заново построенных из камня башен и добавил:

– Вам следует спросить у секретаря трибунала разрешения посетить её.

– В этом нет необходимости! Это дело займёт не много времени.

– Кому-нибудь другому, шике Дзебу, я бы отказал в разрешении, – сказал офицер. – Но я не могу отказать герою Войны Драконов!

– Спасибо за вашу любезность, офицер, – сказал Дзебу.

Самурай со шрамом поклонился:

– Нагамори Икью к вашим услугам, шике!

– Моко-сан, я пойду один, – сказал Дзебу. – Помнишь ли ты гробницу Дзимму Тенно на горе Хигаши?

Раскосые глаза Моко расширились от волнения:

– Я никогда не смогу забыть её, шике!

– Будь там со своим эскортом в час Обезьяны.

Разбогатев, Моко нанял и вооружил окружение из самураев, которое служило ему охраной, и теперь к нему относились с должным уважением, несмотря на его плохое владение боевым искусством.

Дзебу слез с седла и повёл свою лошадь вдоль моста над широким, как река, рвом Рокухары.

– Дай бог, чтобы я увидел тебя снова, шике! – воскликнул Моко.

Дзебу провёл свою лошадь по лабиринту узких, окруженных высокими стенами проходов, проложенных так, чтобы путать нападавших. Привязав лошадь перед толстой каменной стеной у основания башни, где содержались женщины императорской семьи, он прошагал мимо стражников, которые, подобно самураю Икью, узнали его и поклонились с благоговением. Никто не остановил его, пока он не достиг второго этажа башни. Там пожилая фрейлина, сидевшая за тиковым столом, высоко заложенным свитками, потребовала, чтобы он рассказал о своём деле. Он спросил принцессу Садзуко.

– Какое право имеет монах-воитель требовать аудиенции у принцессы императорского дома?

Дзебу позабавила её свирепость.

– Как опальный член императорской семьи, она имеет не слишком много власти!

– Она не в опале! Она не была осуждена!

В тоне пожилой женщины Дзебу почувствовал сочувствие к принцессе.

– Вам не надо защищать её от меня. Я здесь нахожусь для того, чтобы помочь ей, если смогу.

– Как мне убедиться в этом?

– Если бы я пришел от господина Бокудена или князя Хоригавы, разве потребовалось бы мне разрешение на свидание с принцессой?

Немного погодя Дзебу стоял в небольших покоях перед фигурой, которую затеняла ширма, расписанная дикими розами. Фрейлина села позади него. Он мог слышать ее взволнованное дыхание.

– Я не понимаю, почему вы хотите помочь нам. Вы убили Ацуи! – Голос спокоен, мелодичен, произношение изысканное.

– Ваш муж погиб в битве, ваше высочество. Это не я убил его. Из всех Такаши Ацуи был единственным, кого бы я никогда намеренно не убил.

– Почему? – спросил тихий голос.

– Много лет назад я поклялся жизнью служить матери Ацуи, госпоже Шиме Танико.

– Вы были её возлюбленным?

– Ваше императорское высочество очень проницательны.

– Но отцом Ацуи был Такаши-но Кийоси.

– Судьба распорядилась так, что госпожа Танико и я провели большую часть нашей жизни врозь, но это не уменьшило моей любви к ней.

– Дама из рода самураев и монах-воитель! Как печально и как красиво!

Дзебу сразу вернул разговор к делу.

– Тот факт, что вы принадлежите к императорской семье, принцесса, не спасет вашего сына от смерти. Хоригаве и Бокудену надо лишь написать нужный указ, чтобы в соответствии с законом казнить мальчика.

Из-за ширмы раздалось хныканье. Затем послышался успокаивающий голос принцессы.

– Простите, – сказал Дзебу. – Я бы никогда не сказал так откровенно, если бы знал, что там ребенок.

– Я слышала, что дети зиндзя знакомы со страхом смерти с детства, – сказала принцесса Садзуко. – Если же Саметомо будет жить, он должен научиться жить рядом со смертью. Я готова поверить вам, зиндзя. Если мы останемся здесь, Саметомо, конечно, умрёт. Что вы предлагаете нам сделать?

– Хитрость, которую я задумал, – старая и простая, но нам на руку, что они не ждут от вас попытки бежать. Ведь вы никогда не бывали вне Хэйан Кё. Вы даже не знаете, как обратиться к простому человеку, чтобы попросить о помощи. Вы настолько же пленница вашего образа жизни, насколько пленница Муратомо. Что же касается Муратомо, то их дисциплина ослабла. Они сражались в течение пяти лет и хотят отдохнуть.

– Но куда же вы можете отвезти нас?

– В Камакуру, к единственному человеку на Священных Островах, который может спасти жизнь мальчика, к госпоже Шиме Танико. Она – бабушка ребенка и, говорят, приближена к Хидейори. – Эти слова он произнес с горечью.

Послышалось восклицание ужаса пожилой дамы.

– Она является дочерью господина Бокудена и женой князя Хоригавы. К чему ей помогать принцессе?

Дзебу обернулся к ней:

– Танико лучше, чем кто-либо, знает эту пару, и считает их презренными негодяями. Когда ей станет известно, что они собираются убить её внука, она сделает всё, чтобы помешать им.

– Камакура! – запричитала принцесса. – Это конец света! Муратомо-но Хидейори находится там. Как мы сможем быть в безопасности в Камакуре?

– Если госпоже Танико удастся убедить господина Хидейори взять вас и вашего сына под свою защиту, Камакура будет самым безопасным местом для вас на всех Священных Островах. Вы можете ехать верхом?

– Конечно же, нет!

– Жаль! – он опять обернулся к пожилой даме. – Можете ли вы найти двух надежных слуг, которые вынесут ее и мальчика отсюда в паланкине? Госпожа может надеть платье фрейлины, а мальчик спрячется под полами ее одежды.

– Женщины низкого сословия регулярно входят и выходят из Рокухары. Как вы сказали, стража потеряла бдительность. Я могу достать одежду, которая ей нужна, и найти двух людей, которые не будут знать, кого несут.

– Хорошо. Там, где дорога Сандзо приводит к подножию горы Хигаши, есть мост через небольшой ручей. Я буду ждать там.


Дзебу привязал лошадь на другом конце моста, прошёл по нему обратно и пристроился на большом валуне, с которого он мог наблюдать за Хэйан Кё. Вокруг поднималось так много новых строений, что столица напомнила ему Хан-Балиг Кублай-хана. Запах свежеспиленного дерева и стук молотков наполняли воздух. Волы тянули возы с бревнами. Это был рай для плотников. Если бы Моко уже не был богат, а гильдия плотников Хэйан Кё не была бы столь строга с теми, кому они разрешали работать в городе, он мог бы здесь добиться удачи.

Наступили сумерки, когда простой паланкин, который несли двое слуг, появился около Рокухары и приблизился к мосту. Приподняв нагинату, чтобы его заметили носильщики, Дзебу шагнул вперед. Он услышал испуганный голос принцессы за занавесью паланкина. Но в этот момент за стенами Рокухары послышались крики воинов.

– Через мост! – крикнул Дзебу носильщикам. – Бегите!

Метнув на него перепуганные взгляды, люди подняли паланкин и побежали к мосту.

– Стойте! Остановитесь, вы, с паланкином!

Голос, который кричал, был им известен. Отряд самураев Муратомо бросился через ров по дороге к ним. За ними на плечах смуглого полураздетого слуги ехал князь Сасаки-но Хоригава.

– Бегите! – воскликнул Дзебу. Но носильщики, оглянувшись, узнали князя и подчинились его приказу остановиться. Дзебу стоял, загородив мост. Круг зрителей собрался на безопасном расстоянии от Дзебу и самураев. Дзебу пристально смотрел на Хоригаву. Лицо старого князя еще более высохло и сморщилось с тех пор, как Дзебу видел его, но его спина была прямой, а руки, покоившиеся на голове слуги, не дрожали.

Дзебу не видел Хоригаву с того дня, более двадцати лет назад, когда он бежал из Дайдодзи. Все эти годы он мечтал убить князя, понимая, что такое желание противоречит учению зиндзя. Не помогли даже годы ежедневного созерцания Камня. Он молился, чтобы князь погиб во время Войны Драконов, как многие тысячи других, чтобы сам он смог освободиться от этого тупого желания отомстить. Карма, казалось, не располагала к этому.

Теперь он ничего не хотел, кроме того, чтобы врезаться в середину самураев Хоригавы, вращая нагинатой, сбить стражу и снести князю голову. Он осознал, что, как и случилось много лет назад в Дайдодзи, он не может убить Хоригаву и добиться своей цели. В тот момент, когда он покинет свой пост на мосту, самураи схватят Садзуко и ее сына Саметомо.

– Когда я услышал о том, что ты посетил Рокухару, я почувствовал что-то недоброе, – сказал Хоригава. – Мы не сумели действовать достаточно быстро, чтобы вовремя остановить эту убегающую изменницу, дочь императорского дома с ее отпрыском. Однако подкупленная вами фрейлина заплатила своей смертью за участие в этом побеге. Теперь принцесса немедленно предстанет перед судом, так как признала свою вину, пытаясь убежать. В сторону, монах, или ты умрёшь на месте!

– Если принцесса изменница, а на ребенке лежит порча, что тогда говорить о князе, который служил делу Такаши в течение четверти века и, как это было только вчера, перешел к Муратомо?

Дзебу мог видеть сочувствие в глазах самураев, которые смотрели на него. Они бы подчинились приказу князя по долгу службы, но сделали бы это не желая того.

– Мне не нужно оправдывать себя перед бандитом, одетым в монашеский наряд! – с усмешкой сказал Хоригава. – Отойди в сторону!

Вместо ответа Дзебу сжал нагинату и выставил ногу в стойке, называвшейся «загнанный медведь».

– Убейте его! – приказал Хоригава.

– Но, ваше высочество, этот монах во всех великих битвах этой войны сражался рядом с повелителем Юкио! – сказал покрытый шрамами самурай – стражник Икью, который позволил Дзебу проникнуть в Рокухару несколько часов назад.

– Эта война закончена! – отрезал Хоригава. – Скоро все узнают, что наш досточтимый единокровный брат сегуна и все, кто с ним, – предатели своей семьи и Страны Восходящего Солнца. Убейте – его, говорю вам!

Один из самураев натянул свой длинный лук и пустил стрелу в Дзебу, Быстрым и легким взмахом своей нагинаты Дзебу перерубил стрелу пополам, и та, обезвреженная, упала к его ногам. Сбивание стрел при помощи нагинаты было ежедневным упражнением для каждого зиндзя, начиная с восьмилетнего возраста. Сначала для этого использовались стрелы с кожаными округленными наконечниками, которые оставляли безопасные кровоподтеки, но не проникали в тело, затем к стрелам прикреплялись металлические заточенные наконечники, и ожидалось, что молодые монахи должны справиться с двенадцатью стрелами, выпущенными с близкого расстояния одновременно. Дзебу работал крайне сосредоточенно и молниеносно реагировал. Очертания его нагинаты, рассекающей воздух, были едва заметны, так как он сбивал стрелы так же быстро, как они были выпущены в него. Пораженные его виртуозностью, самураи восторженно вскрикивали, несмотря на то, что собирались убить его. Морщинистое лицо Хоригавы было красным от ярости.

– Стреляйте в паланкин! – вдруг приказал он. – Вы должны покончить с принцессой, а не с этим никчемным монахом.

– Нет! – закричал Дзебу, когда поток стрел просвистел над его головой. Они дождем обрушились на паланкин с зеленой занавесью и его носильщиков. Двое слуг умерли беззвучно. Из паланкина раздался ужасный крик. Дзебу почувствовал, как ярость лавой наполняет все его тело.

– Я всё же убью тебя. Мне всегда этого хотелось! – заревел Дзебу, шагнув прямо навстречу вихрю стрел со своей нагинатой наготове. Стрелы стучали об его доспехи и ранили его, но не проникали глубоко, и он не обращал на них внимания. Хоригава пробормотал команду смуглому человеку, на спине которого он сидел. Слуга повернул назад и помчался вниз по дороге, по направлению к восточным воротам Рокухары. Дзебу начал преследовать их, но самураи преградили ему дорогу, ощетинившись мечами.

– Мы не хотим убивать вас, учитель Дзебу, – выпалил Икью. – Мы всего лишь должны выполнить свой долг.

Дзебу заскрежетал зубами:

– Эта женщина и ее ребенок никому не причинили вреда!

– Большинство из десятков тысяч тех, кто пал в последней войне, так же невинны, – ответил покрытый шрамами воин. – Пусть это закончится здесь, шике. Мы не желаем пролить твою кровь, так же как и ты не желаешь пролить нашу.

– Наступит день, и я убью Хоригаву! – сказал Дзебу. Ему стало стыдно, что такие слова сорвались с его губ, но они выразили его настоящие чувства.

– Такое желание недостойно тебя, шике, – сказал предводитель самураев. – Смерть Хоригавы от твоих рук возвысит его, но тебе она не принесет ничего, кроме бесчестья за убийство этого немощного подобия человека.

– Этот немощный человек стал причиной большего кровопролития за последние тридцать лет, чем это сделал бы самый свирепый воин, который когда-либо жил на этих островах, – ответил Дзебу. – Однако я принимаю твое замечание.

Он вспомнил, что год назад думал о самураях как о безрассудных и скандальных грубиянах. Либо они много познали за это время, либо он изменился. Теперь он смотрел на них другими глазами. Он поклонился предводителю самураев, оказывая уважение.

– Я буду охранять тела принцессы и ее сына до тех пор, пока вы сможете прислать слуг, чтобы забрать их назад, в Рокухару, – сказал Дзебу.

– Хорошо, шике, – сказал Икью. – Мы также выставим охрану на подступах к мосту, но вы сможете попрощаться с ней наедине.

Самураи ушли, а Дзебу, молясь о мертвых, пошел на середину моста. Носильщики лежали в неестественных позах, стрелы торчали из их спин. Дзебу аккуратно отодвинул занавес паланкина. Женщина, одетая в фиолетовые одеяния, сидела наклонившись вперед, её длинные чёрные волосы свисали, словно вуаль. Сразу было видно, что она мертва. Две стрелы вошли в ее спину, а одежды были пропитаны кровью. Он взял ее за плечи двумя руками и поднял безжизненное тело. Она была привлекательной, круглолицей, с мелкими чертами лица, которое она, как подобает принцессе императорского дома, прятала от мира. Её рот был открыт, обнажая окрашенные по моде двора зубы, как ряды маленьких чёрных жемчужин. Она проявила храбрость. Ей могла бы быть оставлена жизнь, если бы она уступила своего ребенка палачу. Вместо этого она рисковала собой, пытаясь вывезти сына из Рокухары. Под неподвижным телом принцессы Дзебу увидел маленькую черную головку и две руки, цепляющиеся за ее платье. Руки слегка шевельнулись. Дзебу облегченно вздохнул.

– Я знаю, что ты жив, – прошептал он. – Ты ранен?

– Нет, – тихо сказал мальчик.

– Мы должны действовать быстро. Я вытащу тебя из паланкина и посажу на свою лошадь. Будь готов!

Дзебу нагнулся к паланкину, вытащил ребенка из-под тела матери и выпрямился. Прижав Саметомо к своей груди, он побежал вдоль моста к своему стоявшему на привязи коню. Опомнившиеся стражники кричали Дзебу, чтобы он остановился, но он вскочив в седло, посадил мальчика впереди себя и пустил лошадь в галоп. За ними полетели стрелы, но не смогли пронзить его доспехи, а застряли в пластинах. Саметомо молчал, Дзебу чувствовал, как тело ребенка напряглось от страха. Лошадь неслась сквозь сумерки вдоль затененной соснами тропинки, которая вилась в сторону горы Хигаши. Стража на мосту не имела лошадей, и требовалось много времени, чтобы они получили помощь из Рокухары. К тому времени Саметомо был бы уже в безопасности – с Моко и его людьми. «Двадцать лет назад, – думал Дзебу, – Хоригава убил нашу дочь. Теперь я спас от него этого мальчика». Он мысленно ликовал. Спасение чужой жизни от Хоригавы принесло большее удовлетворение, чем могло бы принести убийство самого Хоригавы.

– Куда ты везёшь меня? – спросил Саметомо. Его маленькое тело немного расслабилось.

– К твоей бабушке.

Дзебу знал, что Хидейори мог бы ещё настаивать на смерти мальчика, и, даже если он подарит Танико Саметомо и это изменит её чувства к Дзебу, это ничего не будет означать, поскольку ей понадобится помощь Хидейори, чтобы спасти жизнь мальчика. Лошадь тяжёло дышала, поднимаясь по крутой тропинке. Луна величиной в три четверти, поднимающаяся над горами восточного Хэйан Кё, давала Дзебу и его коню достаточно света, чтобы видеть всё вокруг. «Было полнолуние, – вспоминал он, – когда я и Танико поклялись любить друг друга на этой самой горе». Он слышал бряцание доспехов и звяканье копыт лошадей впереди, это был Моко.

У Моко и у Саметомо был жалкий вид, когда Дзебу сказал, что не отправится в Камакуру.

– Я должен ехать к князю Юкио немедленно, – объяснил он. – Хоригава сказал одну вещь, которая убедила меня в том, что он собирается использовать свою старую хитрость – противопоставить самураев друг другу. Юкио нужно предостеречь, или он долго не проживет. Сейчас Хоригава и Бокуден будут искать меня в Токайдо, думая, что у меня мальчик. А когда они обнаружат, что я все еще в Хэйан Кё, я буду под защитой Юкио. А тебе с твоими людьми представится возможность вывезти Саметомо. Помни, ты должен доставить его прямо госпоже Танико, и никуда больше!

– Спасибо тебе, что ты спас меня, большой монах! – сказал Саметомо, глядя на Дзебу тем спокойным и умным пристальным взглядом, который он так хорошо запомнил в Танико.

– Ты сохранял спокойствие, пока я не добрался до тебя, в то время как твоя мать мертвая лежала над тобой, – сказал Дзебу. – Ты молодой человек с большой духовной силой, – знаешь ли ты, что это значит?

– Я надеюсь, что я вырасту таким же высоким, как и ты.

Дзебу подумал: «Я сомневаюсь, что кто-либо из нас доживет до того, чтобы увидеть, как ты вырастешь, малыш».

Глава 18

Хидейори прижал свою руку к её груди, Танико не противилась. В его глазах мелькнула тень удивления.

– Ты начинаешь находить меня более привлекательным?

– Я всегда находила вас привлекательным, мой повелитель. Мне только хотелось бы знать, что нашли вы в несчастной старой женщине.

Танико осторожно ускользнула от него и начала наливать чай из кубка династии Тан, которому было около трехсот лет.

– Мой повелитель знает, что я бабушка?

– Ты никогда раньше об этом не упоминала!

Это не был прямой ответ. Она была уверена, что он знает о ней почти всё. Хидейори уселся, скрестив ноги, поправил чёрный халат на коленях и стал потягивать пенящийся чай из изящной чаши, покрытой глазурью в том же стиле, что и кубок. Его опочивальня напоминала келью аскета, но предметы, которыми он пользовался, были, словно у императора, драгоценными и красивыми.

– Мой внук вчера прибыл в Камакуру, – сказала Танико, обернув свои руки полами одежды и спокойно разглядывая их.

Это дело нужно было преподнести с величайшей осторожностью. Возможно, это ничего не даст, может быть, Саметомо обречён. Танико хотела убедить Хидейори пощадить Саметомо, ссылаясь на желание сегуна утихомирить империю. Она обговорила это с Ейзеном прошлым вечером, после приезда Саметомо; монах признал, что её идея имеет смысл.

– Но это означает, что ты должна будешь принести в жертву свою жизнь, – заключил учитель дзен.

– Никто не должен приносить жертву, и ничье будущее не должно быть принесено в жертву, – возразила Танико.

– Твои слова отдают догмами дзен, – парировал Ейзен.

Танико знала, что это был невольный комплимент её углубляющимся познаниям. Едва ли когда-либо Ейзен хвалил её, уверенный, как он это излагал, что похвала – это яд, и ей было не нужно, чтобы он говорил ей о её совершенстве. Она понимала теперь, что нельзя познать истину через кого-либо другого и что никто не может дать просветление. Всё, что ты можешь сделать, – это усилить сознание того, что ты уже Будда, Разбуженная Душа. Только ты можешь сделать это для себя. В то время как с каждым днем ее прозрение усиливалось и углублялось медитациями, она находила, что её решения были справедливы для этой ситуации и их последствия были бы благоприятными для всех. В то же время она все меньше беспокоилась о результатах. Она делала то, что должен был делать прозревший человек, и отказывалась беспокоиться о том, примет ли дело тот оборот, какой бы ей хотелось.

Теперь гнев угрожал разрушить ее философское спокойствие. Рана, оставленная убийством её ребенка Хоригавой в Дайдодзи, никогда не заживала. Ничто не могло возбудить в ней больший гнев, чем мысль о том, что убивают ребёнка. Было невыносимо уже то, что дети были утоплены и погребены заживо в Хэйан Кё. То, что Хоригава предвидел эти казни и что её собственный отец помогал ему, раскрыло эту старую рану и заставило её снова кровоточить. То, что её внук, сын Ацуи, едва не стал жертвой, лишило её дара речи от ужаса, когда Моко рассказал ей это и представил большеглазого, измученного дорогой ребенка.

Сначала её ярость была направлена против самого Хидейори. В конце концов, это он отдал приказ устроить эту резню. Проведя какое-то время в медитации, она поняла, что было бесполезно винить Хидейори, Он прожил с детства рядом со страхом и смертью, и ничто не могло изменить его. Теперь, когда он достиг верховной власти, он стал еще больше опасаться и ощущать уязвимость, чем когда-либо. Как он отличался от Кублай-хана, который легко принял то, что мир принадлежит ему по праву рождения!

– Я услышала новости, которые повергли меня в страшное горе, – сказала она Хидейори. – Возможно, это не подействует на вас так, поскольку вы мужчина и воин. А я знаю, что значит, когда ребенка, которого я родила, вырывают из моих рук и убивают, Они убивают детей в Хэйан Кё!

Мгновение лицо Хидейори осталось безучастным. Затем он изобразил маску негодования и сочувствия:

– Кто убивает детей, Танико-сан? Кто отдал приказ?

– Мой отец и принц Хоригава. Они говорят, что по вашему приказу. – Танико ни на секунду не поверила удивленному выражению его лица. В эти дни ничто не совершалось в Стране Восходящего Солнца без его ведома и разрешения.

– Я повелел наказывать смертью тех Такаши, которые угрожают нашему миру, – сказал Хидейори. – Вот почему я подписал указ о казни Нотаро. Я никогда не предполагал, что нужно убивать детей!

– Я рада услышать это, – сказала Танико быстро. – Мой внук принадлежит к Такаши, но ему только четыре года, и я уверена, что у него нет желания поднимать восстание против вас.

Хидейори отвел взгляд от неё и в продолжение длительного времени молчал. «Сейчас решится, – думала она, – будет Саметомо жить или умрёт. Хидейори знает, о чем я собираюсь просить его. Он решит, приказать ли убить ребенка или позволить ему жить со мной».

Наконец Хидейори повернулся к ней, и она увидела нерешительность в его чёрных глазах. Её влияние на него было сильным.

– Кровь Согамори и Кийоси течёт в его жилах. Нет других причин, из-за которых Хидейори не желает существования мальчика.

– Кровь Аматерасу, прародительницы Камму, течёт в его жилах. Уже за это им можно дорожить.

Хидейори покачал головой:

– Это только делает его более опасным!

– Помимо этого мальчик – внук Шимы Танико, – тихо сказала Танико. – Значит ли это что-нибудь для вас?

– Если бы это ничего не значило, он уже был бы мёртв.

– Если бы мой господин нашёл в своем сердце место для Саметомо, моя благодарность не знала бы границ.

Хидейори хранил молчание. Каждый раз, когда она говорила, он взвешивал ее слова, осторожно продумывая свой ответ. Наконец он издал короткий резкий смех.

– Это насмешка! Вот оно – падение Согамори! Не его ли страсть к любовнице моего отца госпоже Акими заставила его пощадить жизнь Юкио, а заодно и мою? Должен ли я ради тебя вырастить потомство Красного Дракона, чтобы он мог в свою очередь разрушить мой клан?

Теперь настало время обратиться к нему с предложением.

– Вы в силах изменить цвет потомства с красного на белый, мой господин. Примите его как своего сына!

Хидейори посмотрел удивлённо и возмущенно. Он открыл рот, чтобы сказать, но она опередила его:

– Извините, что я предложила это, но ваша судьба – не иметь собственных детей, У вас нет сына, чтобы унаследовать сегуна, титул который вы завоевали себе. Если вы выберете наследника среди ваших родственников, вы сделаете одну семью слишком могущественной, а остальных – завистливыми и мятежными. Все родственники этого мальчика мертвы, за исключением меня. Сделайте Саметомо своим сыном, и ваше дело станет его делом. Вам не нужно будет никогда бояться, что он поднимет восстание против вас. Действительно, он потомок Согамори и Кийоси, но где лучший путь залечить раны этих лет гражданской войны, нежели объединить Красного Дракона и Белого в одной семье? Если у вас нет сыновей вашей собственной крови, достойнейшей на земле, то, по крайней мере, вы можете выбрать наследника из предыдущего прекрасного рода, которым является великий род Такаши.

Хидейори всё больше хмурился.

– Почему я должен заботиться о том, кто после меня станет сегуном, когда я уйду?

Танико пожала плечами.

– Действительно, не нужно. Если вы не будете думать об этом, самураи, несомненно, перейдут на сторону вашего младшего брата Юкио, у которого есть собственный сын. Возможно, это вас только обрадует.

Глаза Хидейори блестели яростью: реакция, которой она ожидала.

– Никогда мой кровный брат или его отпрыск не будут моими преемниками! – он сделал паузу на мгновение. – Возможно, ты права. Я должен выбрать своего наследника, и мальчик послан мне судьбой для этой цели. Но если я приму сына, он будет нуждаться в матери, а мне будет нужна жена. Я желал тебя всегда, с тех пор как встретил, – Хидейори сжал руки под складками одежды. Она знала, что его тянет к ней, но он сдерживает себя. – Будешь ли ты спать со мной и выйдешь ли за меня замуж, когда князь Хоригава будет уничтожен? Ты не забыла обет, о котором говорила?

– Ейзен уверил меня, что я могу отказаться от обета по достаточно веской причине. Он говорит, что прошлое не может связывать настоящее, потому что настоящее – это всё, что есть.

В действительности она не обсуждала это с Ейзеном, но замечание насчёт прошлого и будущего было однажды им высказано. Хидейори покачал головой:

– Мне не нравятся высказывания монаха Ейзена. Я говорил с ним, и он показался мне еретиком. Я подозреваю, что учение секты дзен является не религией, а лишь пародией на религию.

– Изучение дзен послужило для меня источником мудрости, мой господин.

– Твой внук жив лишь потому, что он твой внук, Ейзену было разрешено обосноваться здесь и собрать учеников вокруг себя только потому, что он твой учитель. Иначе я бы давно уже его выгнал. Я собираюсь ввести порядок и дисциплину среди этих непокорных монахов, которыми кишат Священные Острова, – так же, как я поступил со всеми другими опасными элементами.

Танико знала, что «опасные элементы» означают Юкио. Как только она узнала, что Юкио убил Ацуи, она перестала отстаивать его дело перед Хидейори. Она не могла поверить, что Юкио, как думал Хидейори, был его опасным соперником, замышлявшим использовать свои победы как ступени к высшей власти, но было так же трудно представить Юкио убившим несчастного невинного мальчика. Если он сделал одно, то, возможно, он был способен сделать и другое.

– Независимо от того, что сказал Ейзен, я верю, что твой обет связывает тебя, и я не буду спать с тобой. – Хидейори слабо улыбнулся. – Ты, несомненно, знаешь, я не испытываю недостатка в женщинах, желающих разделить со мной опочивальню, хотя ты и говоришь, что я бездетен. Я хочу тебя, потому что ты самая красивая и мудрая из всех женщин, которых я когда-либо знал. Когда мы поженимся, я буду спать с тобой не просто ради наслаждения, а для того, чтобы действительно обладать тобой.

Его зрачки расширились настолько, что, казалось, превратились в огромные чёрные омуты, в которые она боялась упасть. Она не обратила внимания на страх, который захлестнул ее. Она спасала жизнь Саметомо, не помня себя.

– Будет ли Саметомо жить и будет ли он со мной?

– Сейчас – да. Что касается будущего, я обдумаю твое предложение и всерьёз займусь мальчиком. Если его поведение хоть раз даст мне причину сомневаться в нем, он будет моментально предан забвению.

Танико кивнула головой в знак одобрения, но внутренне она ликовала. Она выиграла! Понимая, что цена её победы – это, возможно, замужество с Хидейори, она решила добиться от него больших уступок.

– А что в отношении тех детей, которых убивают в Хэйан Кё от вашего имени? Вы и этому положите конец?

Хидейори улыбнулся:

– Настоящий самурай имеет жалость к беззащитным. Ради тебя я прикажу остановить убийство детей, а также из-за того, что я хочу, чтобы в летописях обо мне вспоминали как о человеке сострадательном.

Танико взболтала зелёную жидкость в кубке до того, как она начала пениться, и налила Хидейори ещё одну полную чашу.

– Красивый жест, мой господин, но его может не запечатлеть летопись, если все осуждённые дети будут мертвы к тому моменту, когда ваш приказ дойдет до Хэйан Кё. Именно князь Хоригава и мой отец запятнали вашу репутацию кровью. Если бы вы наказали их, то это бы показало миру, что они действовали против вашего желания.

Хидейори взглянул на нее, потрясённый.

– Ты советуешь мне наказать твоего собственного отца? Где твоя дочерняя жалость?

– Мудрец сказал, что жена должна оставить своих собственных отца и мать и посвятить жизнь мужу и его семье. Предвосхищая нашу свадьбу, я ставлю ваши интересы выше, мой господин!

– Разве это было бы в моих интересах – восстановить твоего отца против себя? Ваш клан, Шима, всегда был моей главной поддержкой.

– Это как раз то, из-за чего вы не должны позволять моему отцу становиться слишком могущественным. Он верит в то, что он сделал вас сегуном. Он думает, что хозяин он, а не вы. Кто знает, что они с Хоригавой и Го-Ширакавой замышляют там, в столице? – Простейший путь влияния на Хидейори состоял в том, чтобы возбудить его подозрения. – Мой дядя Риуичи мог бы послужить вам как предводитель клана лучше, чем мой отец.

– Ты предлагаешь мне устранить твоего отца от главенства в вашем клане? Иногда мне кажется, что твои замыслы даже шире и мудрее, чем мои. Может прийти время и для такой решительной меры. Теперь же я дам почувствовать твоему отцу и князю Хоригаве свое разочарование, но я не буду так суров, как ты предлагаешь. Я обязан им. Время от времени, когда меч Согамори мог упасть на меня, они меня укрывали.

Танико презрительно воскликнула:

– Мой господин, никто не знает этих двоих лучше меня! Хоригава день и ночь оказывал давление на Согамори, чтобы тот убил вас! Я была у Хоригавы на празднике поднимающейся воды в честь победы Такаши над вашим отцом, офицером Домеем. «Гниды порождают вшей», – сказал Хоригава в тот вечер, имея в виду вас и Юкио. Он изменился, только когда понял, что вы могли быть полезны ему. В отношении моего отца я уверена, что он никогда не скажет вам, что я первой внушила ему защищать вас. Я написала ему письмо сразу же после вашего отъезда к нему, убеждая, что вы будете ему более полезны живым, нежели мёртвым.

– Я никогда не знал об этом! Я думал, что испугал и оттолкнул тебя в тот день, когда приехал в Дайдодзи, разыскивая Хоригаву. Почему ты это сделала? Тебя влекло ко мне даже тогда?

– Честно говоря, нет, мой господин! – «Дзебу и только Дзебу заполнял мое сердце в те дни», – думала она. – Я просто вмешивалась в политику. Это было всегда моим пороком.

– Пороком? Едва ли. Хотя ты и женщина, ты больше понимаешь в государственных делах, чем большинство мужчин. Возможно, в прошлой жизни ты была императором или премьер-министром.

– Моя неизлечимая потребность втягивать себя в политику заставила меня устроить свидание Согамори и госпожи Акими, матери Юкио, – говорила Танико. – Как вы знаете, именно она заставила его убрать руки от Юкио, а также от вас. Хоригава был так разозлен из-за того, что ваши жизни пощадили! Он сослал меня в глушь. Вот кто этот человек, которому вы обязаны, как привыкли считать.

Хидейори посмотрел на неё с удивлением.

– Я никогда не знал, что ты приняла участие в этом деле. Это прибавляет мне решительности в том, чтобы сделать тебя главной женой сегуна.

Жена сегуна! Голова Танико закружилась от возбуждения. Не всякая императрица могла бы обладать такой властью!

– А что же с Хоригавой? – спросила она мягко.

– За то, что он причастен к смерти моего деда, отца и многих других моих родственников, он заплатит длинным запоздавшим путешествием в ад. Вознаграждая его за его содействие мне, которое сделало возможным окончательную победу Муратомо, я прослежу, чтобы его осиротевшая вдова, госпожа Танико, не только была окружена подобающей заботой, но и возвысилась! – Хидейори усмехнулся. – Это устраивает тебя, Танико-сан?

Танико склонила голову. Она знала, Ейзен скажет, что желание отомстить следует преодолеть, но она не могла не чувствовать волнение от мысли, что ради неё самый могущественный человек империи собирался позаботиться о смерти Хоригавы.

– Это устраивает меня, – прошептала она.

– Но все же, – Хидейори покачал головой. – Неужели внук Согамори унаследует мой титул сегуна? Получит все, что я создал?! То, что Муратомо взрастили, сбросив Такаши, пожнет Такаши? Это как если бы Согамори в конце концов победил!

– Кто настоящий отец ребенка? – спросила Танико, приготовившись к его возражению. – Разве не тот, кто растит и воспитывает ребенка? Саметомо никогда не знал своего отца. Ему только четыре года. Вы будете его отцом, и великие предводители Муратомо будут его предками. Это вы, а не Согамори, выиграете в конце, потому что последнего ребенка его ветви вы превратите в Муратомо!

Хидейори посмотрел на неё с восхищением.

– Твой ум пронзает, как меч, прямо сердце врага! Именно поэтому я хочу сделать тебя своей женой! – Затем выражение его лица помрачнело. – Но есть ещё одна уступка, которую ты должна мне сделать. Я знаю, что Юкио был твоим спутником в Китае и что ты придерживаешься высокого мнения о нем. Ты всегда уговаривала меня оправдать его. Теперь я настаиваю, чтобы ты отказалась от дружбы с ним ввиду благосклонности ко мне. Я узнал, что он стремится уничтожить всё, что я построил.

Танико вздохнула. Эти годы в Китае казались столь отдаленными! Теперь она была другой женщиной. Она снова увидела Дзебу таким, каким он был в ставке Кублай-хана, там, вдали, в тот день, когда они воссоединились. Трудноузнаваемый в своей монгольской шапке, с исхудавшим лицом, с повисшими рыжими усами, это был Дзебу, это он спас Саметомо из Рокухары. Но до сих пор не было сведений от него, он только прислал Моко с мальчиком.

– У меня нет догадок насчет того, что сейчас делает Юкио, мой господин. Как вы узнали, что он что-то планирует против вас?

– Он был в Хэйан Кё после битвы в проливе Симоносеки. Его огромная армия разбила лагеря за городом. Он начал перестраивать без моего разрешения императорский дворец. Юкио посещает свергнутого императора каждый день, и его жалуют при императорском дворе. Он получил многочисленные звания, степени и положение, начиная с наград Го-Ширакавы и заканчивая званием командира дворцовой стражи.

– Я помню, когда я была при дворе, большинство подобных званий не давало никакой власти, – сказала Танико.

– Это всё старинные звания, и они должны быть прежде присвоены мне, а не младшему по рождению Юкио, – возразил Хидейори. – Мой отец был начальником дворцовой стражи. Но эти проявления императорской благосклонности являются лишь внешними признаками заговора. Я узнал, что Юкио объединяется с моими врагами для того, чтобы биться против меня и бакуфу.

– Как ты узнал об этом, мой повелитель?

– Я получил послание от твоего отца!

– Может быть, настоящими заговорщиками являются мой отец и Хоригава, – сказала Танико. – Хоригава ни о чём больше не мечтает, кроме того, чтоб вы и Юкио наступили друг другу на горло. Он не бросил свою вынашиваемую в течение жизни мечту об уничтожении самураев, натравливая их друг на друга. Он пытается использовать моего отца. Разумеется, Го-Ширакава может кончить тем же. Когда Муратомо спорят между собой, императорский двор приобретает власть. Возможно, это явилось причиной того, что удалившийся от дел император оказывает столько почестей Юкио.

– Все заговорщики! – процедил Хидейори сквозь зубы. – Ни одному нельзя доверять! Я могу положиться на людей только для того, чтобы один предал другого. Твой отец притворяется, что он союзник Юкио, и в то же время он сообщает мне о своих планах и претензиях.

– Я знаю Юкио и знаю своего отца. И я доверяю Юкио.

– Юкио убил твоего сына!

Танико вздохнула:

– Я никогда не буду его другом, но я всё-таки верю ему, как человеку чести.

Лицо Хидейори помрачнело:

– Ты вздорная женщина!

Его гнев удивил Танико. Она поняла, что оказалась в опасности, но эти горькие слова заставили её быстро возразить:

– Мой господин, я просто оставляю в стороне мои собственные чувства к Юкио и говорю вам о том, что, мне кажется, является истиной. Только мгновение назад вы сказали, что высоко цените мой разум, не так ли?

– Юкио мой враг! – глаза Хидейори вспыхнули ненавистью. – С того дня, как он исчез из Рокухары, он старался стать предводителем Муратомо. В то время как я был пленником здесь, в Камакуре, Юкио затерялся в провинции, и любое его действие выглядело провокацией, чтобы Согамори в отместку казнил меня. Когда сын Согамори был убит во время исчезновения Юкио из бухты Хаката, я был уверен, что я уже мертвец!

«Да, да, – печально думала Танико. – Сколько людей умерло, когда погиб Кийоси!»

– Я был бы казнен тогда, если бы Хоригава не выбрал тот момент, чтобы защитить меня. Годы спустя Юкио вернулся со своей армией монголов и объявил себя руководителем клана, как будто я действительно умер. Он обнаружил, что не может избавиться от меня так легко. Я рисковал своей жизнью, помогая его походу против Такаши, даже когда был в значительно более уязвимом положении, чем он. Я трудился в тени, изыскивая новых союзников, без которых его победы ничего бы не значили. Я послал ему корабли, в которых он нуждался, чтобы победить в проливе Симоносеки. Всё, что я сделал, не берется в расчет и предано забвению, в то время как земля оглашается похвалами в честь Юкио. Всегда Юкио – могущественный воин, Юкио – блестящий генерал, Юкио – сияющий бриллиант дома Муратомо. Я говорю тебе, Юкио – всего лишь бандит, и его мать была всего лишь проституткой при дворе, в то время как моя была дочерью Верховного Жреца. Все друзья Юкио являются моими врагами, и я собираюсь уничтожить всех своих врагов. Если ты хочешь жить здесь со мной, если хочешь, чтобы я принял твоего внука Такаши под свое покровительство, ты должна связать себя со мной, и со мной одним! Соглашаешься ли ты на это?

Танико сидела ошеломленная. Волна ярости Хидейори обрушилась на неё и откатила, оставив омут отчаяния. Большая часть того, что он сказал, не имела значения. Теперь она знала, что ненависть Хидейори к своему младшему брату на протяжении всей его жизни была страстью, которую он никогда не сможет преодолеть. Всё, что она сможет сказать вопреки или наперекор ему, будет означать гибель для нее и Саметомо. Она была пленницей. Хидейори использует ее умственные способности, да, но в своих собственных сумасшедших и убийственных целях. У неё не будет власти жены сегуна, она может быть только инструментом сегуна.

– Я согласна, мой господин!

Хотя Танико и знала, что должна скрывать свои чувства, она не могла сдержать слёз. Хидейори смотрел на неё короткое время, затем повернулся и взял ее руку. Когда он заговорил снова, его тон был более внушительным:

– Танико-сан, я знаю, ты чувствуешь себя обязанной Юкио; возможно, ты испытываешь жалость к нему. Я тоже не забыл, что он и я имели одного отца. Я боюсь его, потому что в столице его простота может быть обманута льстецами, опасными влияниями. Он такого рода человек, вокруг которого могут собраться мятежные силы, а здесь много людей, которые препятствуют новой жизни нации. Я просто хочу, чтобы Юкио был в менее опасном положении!

Внезапная перемена тона Хидейори оставила Танико в еще большем сомнении о его намерениях. По-видимому, это было более опасным, чем его прошлый гнев. Про себя она поблагодарила Амиду Будду.


Из подголовной книги Шимы Танико:


«Прошло восемь дней с того дня, как я согласилась с условиями Хидейори. Я навестила Ейзена и рассказала ему о том, какие очертания начинает принимать моё будущее. Я спросила его совета, и он просто сказал: „Покажи мне лицо, какое было у тебя при рождении“. Монахи дзен любят медитацию даже по таким мельчайшим поводам, как этот, который их китайские предшественники называли кунг-ан. Ейзен пообещал мне исследовать кунг-ан, но я вряд ли ожидаю еще чего-либо, кроме соображений о Хидейори. В этом стиле предсказания Ейзена должна ли я слишком много думать о своих проблемах?

«Когда ты придешь в следующий раз, – сказал Ейзен, – приведи мальчика».

Гонцы приехали в столицу, доставив декреты, запрещающие моему отцу и Хоригаве иметь власть наместников сегуна и обвиняющие их в излишнем рвении при казнях женщин и детей, связанных с Такаши. Моему отцу приказано вернуться в Камакуру. Подумать только, он мог убить своего собственного правнука. Я делаю всё, чтобы он не смог наслаждаться властью, пока я могу предотвращать это.

Хидейори действует также против Юкио. Через день после нашего разговора он послал приказ, который гласил, что ни один человек, подвластный сегуну, не может получать звания, дары и чины от кого-либо, кто б это ни был, без разрешения сегуна. Через два дня после этого он продолжил письмо, выговаривая Юкио оскорбительным тоном за принятие повышения ранга доблести и звания командира дворцовой стражи от Го-Ширакавы, и приказывал ему отказаться от этих льгот немедленно. В начале нового года, как он говорит, он освободит Юкио от власти. Мне кажется опасным, что Хидейори обижает всех своих вассалов в Хэйан Кё одновременно. Почему бы им не объединиться против него? Хидейори так не думает. Он говорит, что правитель, если он собирается наказать своих подданных, должен делать это сразу, чтобы это быстро закончилось, в то же время награды должны присуждаться постепенно, так, чтобы люди запомнили их надолго. Он собирался только поставить Хоригаву и моего отца на место. Его же нападки на Юкио, однако, первая ступень к усилению собственной власти. Все люди поймут это, думает Хидейори, и они покинут Юкио, оставив его одиноким и несчастным.

Дзебу, насколько я знаю, пока с Юкио. Прошло столько времени с нашего последнего свидания! В действительности он смыл кровь Кийоси со своих рук спасением моего маленького Саметомо. Я молю, чтобы он не погиб вместе с Юкио. Пока я не могу простить Юкио смерть Ацуи. Почему Дзебу никогда не пришлет мне послания? Но это ничего не значит, у нас с Дзебу нет будущего. Скоро я буду принадлежать Хидейори.

Вчера, находясь в медитации после дневной трапезы, я вспомнила, как Хидейори сказал о том, что в прошлой жизни я была императором или премьер-министром. Я решила сразу же рассказать об этом Ейзену. Вместе с Саметомо, забравшимся в седло передо мной, и двумя неотвязными самураями, которых Хидейори всегда посылает со мной, когда я покидаю дворец сегуна, – они ехали позади нас, – я направила свою любимую кобылу прямо в горы, к монастырю Ейзена. Он теперь состоит из трех зданий. У Ейзена было четыре монаха и два пожилых отставных самурая, обучавшихся с ним. Саметомо и я были сразу допущены в часовню сенсея.

«Покажи мне лицо, которое было у тебя до рождения», – сказал он без слов приветствия, когда я села перед ним. Его лицо было неподвижным, как камень, и я слегка испугалась.

«Я теперь уверена, что перед нынешним рождением я, должно быть, была каким-то официальным лицом при дворе или даже императором в предшествующие времена. Видимо, поэтому государственные дела так приворожили меня».

«Ерунда! – сухо отрезал Ейзен. – Личность не переходит из одной жизни в другую. Ты не поняла истинного значения возрождения».

Если я не поняла, подумала я, то и Хидейори не понял.

«Кто же возрождается, как не человек?» – спросила я.

Ейзен вскинул свои руки в небо и закричал: «Кватц!» Я вздрогнула, так как сенсей поступал так несколько раз и прежде, когда я задавала ему вопросы о религии.

Саметомо был удивлен. Он так смеялся над срывами Ейзена, что упал на край циновки. Мое сердце растаяло при виде маленького кругленького мальчика, катающегося по полу. Он был очень похож на своего отца в возрасте четырех лет. Мои глаза наполнились слезами, но я строго ему выговорила за такое поведение в часовне сенсея.

«Этот мальчик имеет в себе больше от дзен, чем многие взрослые монахи, – сказал Ейзен с величайшей серьёзностью. – Учись у него, госпожа Танико, защити его знания. Не дай его сознанию Будды затуманиться, когда он вырастет».

Мы покинули монастырь Ейзена, мой кунг-ан был не решен. Весь путь вниз с холма Саметомо кричал: «Кватц! Кватц!»

Седьмой месяц, пятнадцатый день,Год Лошади.

Глава 19

Три тела лежали бок о бок на возвышении. Два мужчины и женщина, одетые в лучшие одеяния. Только их мертвенно-бледные лица были видны меж складками сияющей одежды, скрывающей страшные раны. Они приняли сеппуку. Сначала Сензо Сабуро сделал себе харакири своим коротким мечом, затем его лучший друг обезглавил его, чтобы закончить его мучения. В свою очередь, друг Сабуро вскрыл себе живот и был обезглавлен Тотоми, сыном Сабуро. А тем временем жена Сабуро, на женской половине, присоединилась к своему мужу, перерезав себе сонную артерию маленьким кинжалом.

Сензо Сабуро был одним из наиболее уважаемых и надёжных военачальников Юкио во время Войны Драконов. Теперь он лежал мёртвый со своей женой и своим другом в главном зале собственного особняка в Хэйан Кё, а Юкио оплакивал одного из своих старейших товарищей. Вытирая глаза рукавом одеяния, Юкио обернулся к Сензо Тотоми, который стоял в ожидании, с бледным лицом, с огромными глазами, сознавая торжественность дел, которые он видел и творил.

– Почему твой отец сделал это?

– Из-за любви и привязанности к вам, мой господин, – сказал молодой человек. – Когда повелитель Хидейори назначил нового командующего вашими войсками и объявил, что вы – предатель нации и замышляли против сегуна заговор, отец почувствовал, что он должен протестовать наиболее сильным из всех возможных способом. Мой господин, могу я представить вам предсмертное стихотворение отца и его завещание?

Юкио кивнул головой, и с глубоким поклоном молодой человек достал из своего рукава свиток.

– Предсмертное стихотворение моего отца посвящено вам, господин Юкио!

Юкио прочитал стихотворение сначала про себя, потом вслух:

На вершине Юмато

Стоит одинокая сосна,

Не ведая о приближающейся буре.

Смысл стихов был ясен Дзебу так же, как, несомненно, был ясен для каждого, кто находился в зале. Юкио закрыл глаза и снова своим шелковым рукавом вытер слёзы, текущие по щекам. Он был так же бледен, как и мертвые. Затем сын Сабуро вручил ему другой свиток – завещание. Юкио начал читать его. Дзебу увидел, что множество людей, самураи и слуги, заходят в зал – слушать. Письмо Сабуро начиналось с его генеалогического древа, как будто он вызывал кого-то на поле битвы.

Затем Юкио прочитал:

– «Я пытался предупредить господина, что он позволяет причинять большой вред себе, а также своей семье и преданным соратникам. Благородство воспрепятствовало ему услышать мое предупреждение. Следовательно, его благородство требует от меня выбрать этот крутой путь, чтобы достичь его уха. Я обращаюсь к нему с просьбой не допустить моей смерти, а также бессмысленной гибели всех тех, кто близок мне».

Юкио остановился, не в силах продолжать дальше, чувствуя, что слёзы одолевают его. Он бросил свиток Дзебу. Дзебу нашел место, где Юкио закончил, и продолжил чтение:

– «Мой господин, ваш брат отсиживался в безопасности в Камакуре, когда вы были в первых рядах каждого сражения. Он завидует вашей славе и ненавидит вашу доблесть, и он старается уничтожить вас. Ваши враги объединяются. Ваш брат предполагает – так же, как это сделал Такаши, – диктовать свою волю самому Императору. Неужели Священные Острова порабощены новым самозваным тираном? Мой господин, вверьте себя в распоряжение его императорского величества, пока не будет слишком поздно! Поднимайтесь! Вооружайтесь! Атакуйте!»

– Не читай дальше, – сказал Юкио. – Это измена!

– Это вы предатель, мой господин, – сказал Сензо Тотоми.

Юкио покачал головой:

– Я никогда ничего не желал, кроме победы Муратомо и чтобы главой Муратомо был мой брат, повелитель Хидейори, сегун.

– Но изначально вы были преданы императору и Священным Островам, доблестный командир, – сказал Тотоми тихо.

Юкио выпучил от ярости свои большие глаза:

– Не обращайтесь ко мне с этим титулом! Я отказался от него! Как вы осмеливаетесь говорить мне, что я должен делать? – его бледное лицо помрачнело и стало багрово-красным. Дзебу напрягся, потому что он никогда не видел, чтобы Юкио был в такой ярости и хватался за меч. Затем Юкио улыбнулся и вздохнул:

– Извини, что я говорил с тобой так резко. Я прощаю твою дерзость. Ты сын моего старейшего товарища, и ты только что потерял своего отца. Но помни, повелитель Хидейори – защитник императора-отшельника и Священных Островов. И все его действия направлены на благо короны и империи.

Сензо Тотоми опустил глаза:

– Мой господин, есть ещё кое-что, кроме завещания. Отец просил вас принять меня, как своего вассала, на его место.

Юкио положил руку на плечо молодого человека.

– Это великий дар, который ты и твой отец приносите мне, но если я приму тебя на свою службу теперь, я подвергну тебя смертельной опасности, и я не поступлю так с сыном своего старого друга. Придет день, когда я смогу принять твою клятву верности. Но теперь будь терпелив, Тотоми-сан; надеюсь увидеть тебя снова на похоронах твоего отца.

В ту ночь Дзебу и Юкио сидели за беседой до наступления часа Крысы. Юкио постигла печаль. Казалось, он не способен принимать решения или что-то планировать, хотя и согласился с Дзебу в оценке ситуации. С точки зрения Дзебу, Хидейори решил, что он больше не нуждается в Юкио, и боится, как бы Юкио не встал во главе всех тех, кто сопротивляется новому военному правительству. У Юкио было только два пути: он должен был или скрыться, или делать то, чего Хидейори ждал от него, – поднимать мятеж против сегуна. Если он попытается скрыться Хидейори безусловно выследит его и постарается убить. Единственным выходом для Юкио было вновь сражаться, пока у него было много сторонников, желающих присоединиться к нему.

Юкио грустно улыбнулся:

– Ты забыл годы крови, огня и голода? Ты хочешь, чтобы я вверг страну в другую войну для того, чтобы спасти собственную жизнь?

У Дзебу не было ответа. Он желал, чтобы Тайтаро был вместе с ними, – он ответил бы им. Его рука скользнула за пазуху, и он нащупал Камень Жизни и Смерти.

– Если я должен бежать, – сказал Юкио, – я могу идти на север, к Осю, где находятся мои жена и дети, где старый союзник моего отца, Хидехира, сможет защитить меня от ненависти брата.

– Ты единственный человек в Стране Восходящего Солнца достаточно сильный, чтобы восстать против Хидейори, – сказал Дзебу. – Если ты убежишь от него, сомневаюсь, что кто-нибудь сможет защищать тебя долго.

– Я не хочу схватки со своим братом, пока не сделаю попытки убедить его, что я предан ему и что ему незачем бояться меня. Я должен это сделать из-за нашего общего отца и нашей семьи.

Дзебу показалось, будто он видит лицо Юкио в первый раз. Исхудавшее и обострившееся, это могло быть лицо святого монаха-буддиста или зиндзя, – лицо, проникнутое сознанием страдания и временности всего. Он не был похож на человека, который поведет воинов в бой. «Остатки славы Такаши сводятся к нескольким тёмно-красным ленточкам, уносимым в море, – подумал Дзебу, – и теперь слава Муратомо и Юкио умирает у меня на глазах».


Из письма Муратомо-но Юкио к Муратомо-но Хидейори:


«…Всю свою жизнь я желал только одного – быть со своей семьёй. Наш отец был отнят у нас, когда я был ребенком, и с того дня по сегодняшний мой разум не может смириться с этим. Я вырос сиротой, и теперь я прошу тебя, старший брат, стать мне отцом. Проливая кровавые слёзы, я прошу тебя отвести свой гнев от меня. Я не хочу ничего для себя. Мои победы были твоими победами. Если мой успех в войне привел к тому, что ты ненавидишь меня, я желаю умереть на поле битвы. Я дрался только по одной причине – я пытался смыть позор поражения и скорбь, которую выстрадал наш отец, Я принял звание командира и другие почести, потому что я думал, что они принесут славу Муратомо. Ты преемник нашего отца на земле, и я живу только для того, чтобы служить тебе. Все, что я сделал, я кладу к твоим ногам. Дозволь мне прийти к тебе и доказать свою невиновность, глядя тебе в глаза. Не отталкивай меня, ибо если ты сделаешь это, к кому мне податься на этой земле?»

Второй месяц, двенадцатый день,Год Овцы.

Через месяц после того, как Юкио послал брату письмо, Дзебу развернул свой футон и лёг спать, как обычно, прямо перед опочивальней Юкио. Вскоре он услышал жалобный звук флейты Юкио, сопровождающей очаровательный женский голос, взлетающий в песне. Певицей была молодая женщина, которую звали Шисуми, Юкио взял её в любовницы по возвращении в столицу после битвы при Симоносеки. Кроме того, что у неё был прекрасный голос, она считалась лучшей танцовщицей в стране. Дзебу зажёг лампу и сел, скрестив ноги, на свою циновку, вертя в пальцах Камень Жизни и Смерти, в то время как печальная музыка доносилась до его ушей. То, что мужчина и женщина могли выразить боль человеческого существования в искусстве и воплотить его в поэзии, музыке, а также в танце, делало жизнь сносной. Вчера была ночь полнолуния, красота которого очаровывает поэтов и отшельников. Дзебу лёг и задремал, но сон его был неглубок. Он не мог забыть, что Танико лежала в его объятиях первый раз во время полнолуния.

Дзебу вдруг разбудил звук осторожных шагов в соседней комнате. Мгновенно он оживил в своих воспоминаниях ту ночь около тридцати лет назад, когда был разбужен оттого, что Танико мягко пошевелила ногой. Затем он вернулся в настоящее. Всегда, когда он бывал неожиданно разбужен, он лежал неподвижно. Для слуха зиндзя или любого хорошо подготовленного убийцы звуки, которые издает спящий человек, и звуки, которые издает человек, притворяющийся спящим, различны. Дзебу знал, как имитировать такие звуки. Он шевелился время от времени, как это делает спящий, и осторожно вслушивался в движение в соседней опочивальне. Там были двое, а может, и трое. Они избегали сигнальных половиц, которые находились во всех комнатах и громко скрипели, когда на них наступали, – значит, им помогал кто-то из домочадцев Юкио.

Дзебу слышал, как отодвинули ширму. Очевидно, непрошеные гости не были достаточно подготовлены, чтобы приблизиться неслышно. Самураи из охраны Юкио могли ничего не услышать, но для зиндзя это было подобно тому, будто через дом вели вола. Очевидно, враги знали, что Дзебу находится возле комнаты Юкио. Теперь они видели его и должны были постараться убить его. Не успев об этом подумать, Дзебу различил шорох стрелы, вытягиваемой из колчана, и скрип натягиваемого лука. Когда он услышал, как стрелок вздыхает перед тем, как выпустить тетиву, он перекатился в сторону. Стрела воткнулась в футон. Дзебу прокричал тревогу и прыгнул вперед, схватив свою нагинату. Стрелок все еще держал лук в вытянутой руке, когда Дзебу вогнал свои закостеневшие пальцы в его дыхательное горло, разрывая его.

– Ложная тревога! Ложная тревога! – закричал человек, стоявший за падающим стрелком. По этому сигналу еще несколько темных фигур столпились в комнате. Дзебу махнул нагинатой между двумя атакующими. Теперь появился свет. Молодая танцовщица Шисуми стояла в белом шелковом кимоно, как статуя богини, спокойно подняв вверх факел, в то время как ее любовник Юкио ринулся в драку, размахивая своим длинным мечом, обнаженный, поскольку не заботился о том, что вражеское лезвие может ударить в его незащищенное тело. Дзебу рассмотрел нападавший отряд, ища вожака. Было важно оставить хотя бы одного из несостоявшихся убийц в живых, чтобы выяснить, кто их подослал к Юкио. Все нападавшие были уличными оборванцами из Хэйан Кё, за исключением одного, который носил чёрные доспехи, а голова у него была острижена как у буддистского монаха. Как только охрана Юкио ворвалась в комнату и кровь забрызгала пол и запятнала стены, Дзебу набросился на монаха-воина и ударил его концом нагинаты так, что тот лишился чувств.

Вскоре все нападавшие, за исключением монаха, были порублены на куски. Монах лежал в опочивальне, угрюмо уставившись на Юкио, который острием своего меча прикасался к его горлу. С монаха сняли доспехи, и он остался в одном кимоно. Как сообщили стражники Юкио, двенадцать нападавших погибли.

– Говори немедленно, кто тебя послал, или я перережу тебе глотку! – потребовал Юкио.

Карие глаза захваченного убийцы оставались тусклыми, его тонкие губы – сжатыми.

– Я заставлю заговорить его через час, мой господин, – сказал начальник стражи, пытаясь исправить свою неудачу при защите Юкио.

– Было бы лучше, если бы вы опросили домочадцев, – заявил Дзебу. – Выясните, как много стражников эти люди подкупили или убили, чтобы проникнуть к господину Юкио. – Дзебу улыбнулся пленнику: – А с тобой мы выпьем чаю и вместе поговорим, как монах с монахом.

Когда принесли чай, Дзебу уселся на соломенную циновку рядом с пленником, который отказывался даже назвать свое имя. Он налил полную чашу пенящейся зелёной жидкости для себя и другую – для монаха. В чашу для монаха он добавил белой пудры из бумажного пакета. Когда он протянул монаху чашу, тот сильно сжал свои губы и помотал головой. Продолжая улыбаться, Дзебу потянулся и нажал на точку над ухом монаха. Губы монаха разжались, хотя он оставался в прямом положении, Дзебу держал руку над лицом монаха, сдавливая его ноздри и откинув его голову назад. Он лил чай прямо в горло пленнику.

– Теперь повторяй за мной молитву, – сказал Дзебу. – Почтение Амиде Будде!

Медленно, спокойно Дзебу произносил слова молитвы. Сначала монах сидел молча. Потом, когда его губы и язык ожили, он присоединился к молящемуся.

– Очень хорошо, – сказал Дзебу. – Продолжай сам, пожалуйста!

Монах продолжил молитву своим голосом, слабым и безжизненным. В конце концов Дзебу сказал:

– Теперь остановись!

Он наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу человека:

– Как твое имя?

– Ято, – сказал монах заворожённым голосом.

– Из какого ты монастыря, монах Ято?

– Рододзёдзи, в Хиого.

– Этот монастырь жаловали Такаши, – сказал Юкио. – Хиого был их главным морским портом. Монах, должно быть, пытался отомстить за них.

Юкио сидел на своем ложе, одетый, с мечом на коленях. Шисуми притаилась в углу, тёмные глаза на ее бледном лице выглядели как две чернильные запятые на листе бумаги.

– Я сомневаюсь в этом, – сказал Дзебу. – Слушай, Ято, ты священнослужитель. Ты давал буддистский обет никого не убивать. Ты имел право поднять оружие только для обороны своего монастыря. Однако ты пытался убить этого благородного господина, который никогда не причинял вреда священному месту. Ты нарушил свой обет, разве не так?

– Мой настоятель мне приказал, – сказал Ято тупо. – Я не мог не подчиниться.

– Ты должен был выбрать между своим долгом перед настоятелем и своей верностью обету, – тихо сказал Дзебу. – Наверно, было очень трудно. Ты несёшь тяжкий груз судьбы. Если ты расскажешь нам, почему твой настоятель приказал убить господина Юкио, это частично облегчит твою судьбу.

Бритая голова монаха заблестела от пота.

– Мне не разрешено рассказывать!

– Твои настоятели утратили право распоряжаться тобой, – сказал Дзебу. – Ты виновен во многих несправедливых смертях – людей, которых ты нанял, чтобы они помогли тебе в этом нападении, охранников, которых ты убил, ворвавшись в этот дом. Их разъярённые духи будут преследовать тебя, пока ты не искупишь свою вину.

– Мы не убили ни одного из охранников. Мы подкупили тех, кто был на дежурстве, чтобы они впустили нас.

– Мы должны найти и казнить тех стражников, которых ты подкупил, – сказал Дзебу. – Ты должен дать ответ. Кто приказал твоему настоятелю послать тебя?

Губы монаха шевельнулись, но он не издал ни звука.

– Ты должен ответить мне, Ято!

Жилы на шее Ято надулись, как будто бы он боролся сам с собой. Наконец он сказал сдавленным голосом:

– Это был князь из Камакуры.

– Нет! – закричал Юкио.

Теперь, когда барьер был сломлен, слова полились из Ято:

– Это был Муратомо-но Хидейори, благородный сегун Страны Восходящего Солнца. Он сулил выгоды нашему монастырю, если мы сделаем то, о чём он попросит нас, и сказал, что мы понесем страшную кару, если не сделаем этого. Мой отец-настоятель сказал, что я должен действовать, чтобы защитить свой монастырь.

– Этот монах лжёт! – закричал Юкио, схватившись за рукоять своего меча.

Дзебу поднял руку для защиты.

– В таком состоянии он не может лгать. Ты не хочешь в это поверить, не так ли, Юкио-сан?

Слёзы блеснули в глазах Юкио.

– Это конец всех моих надежд! Я помог перестроить эту землю, и теперь на ней нет для меня места. Я не могу восстать против своего брата! Всё, чего я хочу, – это служить ему. Почему он не желает принять меня? Почему пытается убить меня? Мне остается сделать только одну вещь. Я должен идти в Камакуру один и без оружия.

– Ты думаешь, этот монах – единственный убийца, которого твой брат послал к тебе? Он слишком осторожен для этого.

– Монах-зиндзя говорит правду, – неожиданно раздался загробный голос. Юкио и Дзебу повернулись к Ято.

– Что ты можешь рассказать нам? – спросил Дзебу.

– Мой настоятель сказал, что независимо от того, удастся ли нам убить господина Юкио, повелитель Камакуры посылает армию, чтобы захватить Хэйан Кё и уничтожить всех друзей и соратников господина Юкио. Сюда уже скачут конники из Страны Заходящего Солнца.

– Монголы? – спросил ошеломлённо Юкио. – Монголы повернули против меня?

– Были ли они когда-нибудь действительно за тебя? – спросил Дзебу. – Ты уже не имеешь ни собственной армии, ни власти, Юкио-сан. Здесь тебе нельзя оставаться! Мы должны собрать всех тех, кто нам верен, и исчезнуть из столицы немедленно!

Дзебу представил себе, как Аргун Багадур мчится во главе своего тумена. Если монголы скачут с их обычной скоростью, они могут быть здесь раньше, чем весть об их приближении.

С ошеломленным взглядом, с мокрыми от слез щеками, Юкио медленно встал. Дзебу никогда не видел его таким. Он должен был сопротивляться желанию встряхнуть своего друга. Он подал знак Шисуми, которая уже собирала одежду Юкио, помочь ему одеться и вышел, чтобы дать необходимые распоряжения челяди.

Глава 20

Из подголовной книги Шимы Танико:


«Хидейори говорит мне снова и снова, как будут ценны мои советы для него, когда я буду его женой, но он редко советуется со мной в эти дни. Свадьба, кажется, нескоро. Хоригава ещё жив. Все новости приходят ко мне от различных людей и самурайских командиров, которые льстят мне, навещая меня, когда приезжают в Камакуру с отчётами для бакуфу. Я думаю, что они превозносят меня, потому что я приближенная Хидейори. Но мне хочется думать, что они также находят мое общество интересным само по себе.

Дядя Риуичи особенно любезен в предоставлении мне сведений. Он говорит, что Юкио исчез и что у него осталась всего дюжина сподвижников по всей стране. В прошлом месяце Юкио поднял восстание против Хидейори, он объявил, что Хидейори посылал к нему наёмных убийц. Хидейори, конечно, это отрицал, обвиняя Юкио в подготовке повода, который бы дал ему право начать войну со своим братом. Го-Ширакава был обвинен также. Он отдал Юкио приказ наказать Хидейори как мятежника против трона и врага дворца. Но Хидейори уже послал монголов, чтобы схватить Юкио, и Юкио был вынужден бежать из столицы. Когда приблизилась монгольская армия, Го-Ширакава отрёкся от приказа и послал извинения Хидейори, ссылаясь на то, что он сделал это по принуждению. Юкио бежал на юг, в Хиого, с тысячей воинов.

Когда он отплыл из Хиого, поднялся один из тех страшных штормов, которые китайцы называют «тайфун», и затопил его корабли в проливе Симоносеки, как раз возле того места, где он одержал великую победу над Такаши всего два года назад. Говорят, что злые духи Такаши вызвали шторм. Хотелось бы знать, был ли среди них дух моего любимого Ацуи. Среди местных рыбаков ходят слухи, что панцири крабов, пойманных в водах Симоносеки, носят отпечатки лиц воинов Такаши.

Юкио оставил свою любовницу Шисуми в Хиого, что, вероятно, спасло ей жизнь, но она быстро была схвачена людьми Хидейори. Печальная весть, – я слышала, что она беременна. Теперь Хидейори направил своих людей повсюду разыскивать Юкио. Даже несмотря на то, что многие поддерживали Юкио, когда он отважился на открытую вражду с братом, большинство самураев переметнулось на сторону Хидейори. У него были земли и чины, чтобы раздавать награды, а Юкио ничего не имел, лишь вел бесполезную борьбу против несправедливости.

То, что Хидейори поступил с Юкио несправедливо, поняла даже я. Продолжая настаивать, что Юкио пока является угрозой для мира и нормального порядка в империи, Хидейори вымогает огромные подачки у двора. Он облечён властью облагать налогом урожаи риса, требуя денег со всех сословий в Стране Восходящего Солнца: доходы от них, как он говорил, необходимы для того, чтобы оплачивать войска, разыскивающие Юкио. Он также облечен властью назначать управляющих и ориоши в любой провинции для выполнения его указов и сбора налогов. Земля, в конце концов, это всё. Теперь Хидейори имеет доходы от всей земли в империи, и добиться этого ему помог Юкио. Он настоял на том, чтобы трон был занят его ставленником Камеямой, молодым внуком Го-Ширакавы. Хидейори теперь выбирает императоров! Я знала многих правителей – Согамори, Кийоси, Кублай-хана, Юкио, – но Хидейори, начавший с меньшего, добился большего, чем каждый из них.

Меня не беспокоит, что он слишком занят, чтобы уделять мне много внимания. Другой человек целиком занимает мое время и мысли, несмотря на то что ему только пять лет. Конечно, я могла бы доверить моим дамам заботу о его воспитании и образовании, но я не доверяю женщинам Хидейори, которых он назначил прислуживать мне. Некоторые из них, несомненно, шпионки, которые могут сообщить Хидейори о любом маленьком замечании или неосторожной выходке Саметомо.

Я ищу учителя музыки, поэзии и каллиграфии для внука. Было время, когда в Камакуре было невозможно найти первоклассного учителя искусства, но теперь в этот центр власти образованные люди слетаются, как мухи на цветок. Мой кузен Мунетоки согласился преподавать Саметомо военное искусство. И, конечно, наиболее важная часть его образования – та, которую он получает от Ейзена.

Другой друг, которого мы часто видим, – это Моко. У него двое детей: тринадцатилетний сын, Сакагура, который родился в год, когда мы все выехали в Китай, и новорождённая девочка. Когда Дзебу и я встретились с ним, он заявлял, что собирается иметь пятерых, а может быть, шестерых детей. Его кораблестроительное ремесло, как он говорит, процветает.

Когда бы он ни пришел с визитом, первый же вопрос, который мы задаем друг другу: «Нет ли у тебя новостей о Дзебу?» Но ни один из нас не имеет их никогда, и мы пожимаем друг другу руки в отчаянии, Если Дзебу еще жив, он наверняка с Юкио, разделяет его судьбу».

Пятый месяц, двадцать пятый день,Год Овцы.

В начале лета в честь разгрома Юкио и приобретения новых полномочий Хидейори устроил великий пир во дворце сегуна в Камакуре. Более трёх сотен кенинов, самураев высшего ранга, заполнили зал для аудиенций. Большинство гостей сидело за низкими столиками, вкушая деликатесы, которые Хидейори приготовил по этому случаю. Может быть, их одежда выглядела более вычурной и богатой, чем было принято при императорском дворе, но она была сшита из красивых тканей и расшита чудесными узорами. Чтобы украсить зал, были вынесены сокровища, которые постепенно копились в замке Хидейори: золотые и серебряные сосуды для питья, фарфор династии Тан, столы черного и палисандрового дерева, статуэтки и вазы из нефрита и слоновой кости, древние свитки, в которых буддистские стихи изображались с помощью золотой фольги. Пять групп музыкантов из аристократических семей играли по очереди, поэтому музыка не кончалась.

Наиболее высокопоставленные вассалы Хидейори сидели рядом с ним на возвышении в северном конце зала, под навесом из шелка тёмно-фиолетового цвета. Среди них были вожди могущественного клана Шима, братья Бокуден и Риуичи, так же как и сын Риуичи, рослый молодой Мунетоки. Рядом с ними сидели предводители кланов Ашикага, Хирага, Вада и Миура. Танико сидела на коленях за спиной Хидейори, молча разливая саке и подкладывая сегуну рис, кусочки фруктов и рыбы.

Глаза Хидейори блестели, как у вороны, которая только что схватила сочный кусочек мяса. Он был в чёрном церемониальном одеянии и в высоком чёрном головном уборе из лакированного шёлка. В разгар банкета он хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и гул разговоров и звяканье посуды, из которой ели и пили в зале, стихли. Музыканты замолчали.

– У меня для всех моих гостей интересное зрелище! – объявил Хидейори залу. – Здесь присутствует женщина, которая известна в Стране Восходящего Солнца как великая танцовщица. Она приехала к нам от двора в Хэйан Кё, где она доставляла удовольствие нашему новому Сыну Небес, императору Камеяма, так же как высокочтимому деду его императорского величества, удалившемуся императору, а также всем остальным, кто был при дворе.

Послышалось несколько смешков из зала: смеялись те, кто понял, кем была эта госпожа и к кому отнес Хидейори слова «а также остальным при дворе». Танико чувствовала, что должно случиться, но всё же надеялась, что Хидейори не устроит такого рода публичный спектакль.

– В ответ на наше гостеприимство эта госпожа согласилась развлечь нас, – сказал Хидейори, любуясь собой. – Знатные господа бакуфу, я представляю вам госпожу Шисуми!

Двери в одном конце зала отодвинулись назад, и изящная фигура появилась в галерее, ведущей из женской половины замка Хидейори. Как только Танико увидела Шисуми, ее сердце сжалось. Любовница Юкио была красивой женщиной с огромными черными глазами и красными губами. Ее длинные волосы были распущены, черные локоны закрывали маленькую грудь. Она держалась очень прямо в своем стелющемся одеянии из чистого белого шелка, с белым поясом. «Она значительно более мила, чем я была в её годы», – подумала Танико восхищённо. Она слышала, что любовница Юкио беременна и ей казалось слишком жестоким подвергать женщину в такое время тяжёлому испытанию. Делая маленькие шаги, Шисуми, опустив глаза, вошла в открытое пространство в центре зала.

– Почему на тебе траурные одежды? – потребовал ответа Хидейори. – Я же велел надеть тебе лучшее платье!

– Пожалуйста, простите меня, мой господин! – ответила Шисуми. – Это моё лучшее платье! – она говорила спокойно и почтительно, но голос ее был сильным, и было странно, что он мог исходить изтакого хрупкого тела.

Шесть музыкантов в придворных одеждах с барабанами, колокольчиками, деревянными духовыми инструментами и лютнями соскользнули с галереи и расположились у возвышения. Шисуми вопросительно глядела на Хидейори, и он резко кивнул головой. Она поклонилась музыкантам, вынула веер слоновой кости из своего рукава и раскрыла его. Хидейори откинулся назад с улыбкой, его руки покоились на коленях. То, что он заставляет любовницу Юкио развлекать его и его гостей, делало его триумф окончательным.

Первые ноты, извлеченные музыкантами, были медленными, торжественными и гулкими, как звон монастырского колокола. Танико сразу же поняла, что Шисуми выбрала белые одежды не случайно. Её танец был траурным, так же как и её белое одеяние. Её размеренные шаги, то, как она раскачивала свое тело, подобно бамбуку на ветру, волнообразные движения ее рук и свисающий веер говорили о том, что все проходит, счастье сменяется несчастьем, и что, в конце концов, каждый из нас одинок. Это было не то, что хотели бы видеть сегодня вечером эти вожди самураев, но нужно отдать должное Шисуми как танцовщице, которая сумела изменить настроение собравшихся. Все молчали, глаза каждого были прикованы к плывущей белой фигуре в центре зала. На глазах многих покрытых шрамами воинов с юга стояли слезы. Женщина в белом была цветком черешни, который сдуло ветром и который опускался на землю. Белое напоминало всем смотрящим о том, что это цвет Муратомо. «Однажды, – шептал танец, – даже победное знамя Белого Дракона должно пасть». Музыка закончилась так же медленно, звонкими нотами, как и началась. Когда Шисуми закончила, она грациозно опустилась на пол. Не было ни усилий, ни аплодисментов, только вздох, что пронесся по залу, как ветер из осенних листьев. «Слишком великая жертва», – подумала Танико.

Хидейори один был недоволен. Он, зло ворча, покусывал усы.

– Танец не подходит для этого случая! – прогремел он.

– Тем не менее он был великолепен, – сказал тихо Шима Риуичи.

Уважение и любовь Танико к своему дяде возросли. Он действительно стал храбрее после тех дней, когда он трепетал перед Согамори в Хэйан Кё. Хидейори бросил на него разъярённый взгляд, затем обернулся к Шисуми:

– Спой что-нибудь для нас! Что-нибудь более весёлое!

– Я буду петь о любви, мой господин.

– Продолжай! – Хидейори едва улыбнулся. Шисуми поклонилась музыкантам и запела голосом, который был печальным и сильным. Её красные губы как бы посылали поцелуи кому-то, кого не было здесь, когда она произносила слова песни:

Воспоминания о любви ложатся как снег,

Который спускается из тумана на вершине Хиэй.

Когда я сижу одна и день подходит к концу.

Ах, как я сожалею о красоте, которую мы утратили.

В облачной стране под высоким небом

Он преклонил свою голову под одетой снегом сосной.

Эта чужая страна принесла несчастье моей любви.

Ах, как я сожалею о красоте, которую мы утратили.

«Восхитительно, – подумала Танико. – Какая смелость у этой молодой женщины! Хидейори попытался использовать её, чтобы отпраздновать победу над Юкио, а она, улучив момент, объявляет, что всё ещё любит Юкио и носит траур по нему…»

…В его доме всё ещё лежат наши подушки.

Бок о бок, хотя мы далеки, как мир,

И я не увижу его перед смертью.

Ах, как я сожалею о красоте, которую мы утратили.

– Довольно! – прервал Хидейори. Он спрыгнул с возвышения, с лицом, красным от ярости. Музыканты сделали паузу и остановились. Зал молчал, а гости изумлённо смотрели на сегуна. Юкио, подумала Танико, даже сейчас ты одержал победу над братом!

– Как осмелилась ты петь такую песню в моем доме? – закричал Хидейори. – Как осмелилась ты петь песню о своей запретной любви к мятежнику и предателю? – Его пальцы стиснули украшенную драконом рукоять фамильного меча – Хидекири, который висел в отделанных драгоценными камнями ножнах на его поясе.

– Мой господин, это единственная любовь, какую я знала, – тихо сказала Шисуми. Она стояла понурив голову, со сложенными перед собой руками. Она была готова ко всему. Если он убьет её, она умрёт счастливой, думала Танико.

Танико вскочила на ноги:

– Мой господин! – она схватила меч Хидейори. Сегун обернулся к ней, его глаза были дикими от гнева, так что казалось, что он не видит её.

– Успокойтесь на минуту! – зашептала настойчиво Танико. – Вспомните, кто вы и где вы находитесь! Вы унизите себя, если расстроите свой пир убийством этого дитя. Тогда каждый скажет, что она стала жертвой вашего гнева из-за того, что вы упустили Юкио!

Они стояли, глядя друг другу в глаза, а Танико спрашивала себя: что я делаю, зачем я стою здесь?

Ярость исчезла в глазах Хидейори, сменившись угрюмою злобой:

– Она будет наказана!

– Она не должна быть наказана! – сказала Танико с твёрдостью, удивляясь своей собственной решительности. – Она достаточно настрадалась и не заслуживает наказания. Эта женщина – военный трофей! Вы поставили её перед своими гостями и заставили её петь, а у неё хватило смелости петь о своей любви. Что же вы за самурай, мой господин, если вы наказываете смелость? То, что эта девушка сделала сегодня вечером, будут помнить. О вас будут говорить как о жестоком господине, который наградил её верность смертью.

Они оба обернулись и посмотрели на Шисуми. Молодая женщина, откинув голову назад, с пылающим лицом и глазами, горящими как огонь, прямо глядела на Хидейори.

– Уберите её с моих глаз! – сказал Хидейори сдавленным голосом.

– Хорошо, мой господин!

Пряча свои руки в рукавах, чтобы скрыть их дрожь, Танико сошла с возвышения и подошла к Шисуми. Взяв руку молодой танцовщицы, она провела ее через молчаливую толпу ко входу в галерею. «Что я наделала? – подумала Танико. – Почему я так рисковала, навлекая на себя ярость Хидейори, когда я была так осторожна с ним все эти годы? Должно быть, я сошла с ума!»

Её тело похолодело, когда она осознала весь ужас своего поведения: она публично перечила гневу Хидейори. Но она почувствовала удовлетворение собой, какое редко знала прежде. Чувства ее разыгрались, а когда две женщины поравнялись с дверным проемом, ее переживания достигли высшей степени, подобно сатори. Она действовала моментально, по наитию, не тратя времени на обдумывание. Это именно дзен вдохновил её на такое, эти часы медитаций, за которыми следовали трудные беседы с Ейзеном, в которых он требовал моментальных ответов на абсурдные вопросы, которые задавал ей. Эта тренировка позволяла ей действовать так, как она действовала этим вечером. Последствия – для неё, для Саметомо, для девушки, для каждого, кто был близок к ней, могли быть ужасными, но она могла слышать голос Ейзена, говорящий: «Когда ты делаешь то, что ты должна сделать, результат не играет роли».

Но это было не только влияние Ейзена. Она помнила, как много лет назад она вмешалась, чтобы помочь женщине, которой угрожал тиран. Этой женщиной была госпожа Акими, мать Юкио. Теперь Шисуми носила ребенка Юкио. Странное пересечение судеб, думала она.

«Сегодня я, беспомощная женщина, стояла перед самым сильным человеком в стране и бросала ему вызов, чтобы защитить эту девушку. Беспомощная? Я не такая уж беспомощная, в конце концов!»

Когда две женщины вышли вместе в тишину за пределами зала Хидейори, тело Танико загудело от волнения, а кровь запульсировала в ее голове, отбивая ритм барабана тайко.

Глава 21

Шесть отрубленных голов, насаженных на длинные шесты, выступали из темноты на фоне облачного неба. Сначала, поднимаясь в гору, Дзебу и его люди видели только головы, маленькие черные овалы вдалеке. Затем, когда они достигли вершины холма, они увидели укрепление, с его коричневым частоколом на гребне, до которого можно было дойти за половину дня. Они могли видеть птиц, налетающих и мечущихся вокруг насаженных голов, и слышать их отдаленные крики, когда птицы отрывали оставшиеся куски мяса.

Вчера у подножия этих гор на северо-западном берегу Хонсю Дзебу и Юкио со своими людьми встретили караван купцов, идущих из Осю, куда спешил Юкио. Купцы рассказали им, что солдаты в укреплении у Атака казнили шестерых монахов, идущих на север, по подозрению в том, что они были сторонниками Муратомо-но Юкио, пытавшимися укрыться от гнева сегуна.

– Сегун переворачивает вверх дном всю страну, чтобы найти своего бежавшего брата, – сказал глава купеческого каравана. – Я советую вам, святые отцы, отложить ваше путешествие и повернуть назад, а не пытаться перебраться через пограничные укрепления прямо теперь. Солдаты скорее отрубят несколько невинных голов, чем дадут кому-либо из врагов сегуна случайно уйти. Конечно, у вас могут быть дела на севере, из-за которых стоит рисковать своими жизнями.

Узкие глаза купца проницательно всматривались в лица Дзебу, Юкио и двенадцати человек, идущих с ними. Дзебу надеялся, что он признает в них группу ямабуси, буддистских горных монахов. У них были бритые головы, и одеты они были в шафрановые одежды и рваные стеганые халаты, чтобы выдержать холод Десятого месяца, зубы которого становились острее, чем у волка, по мере того как они продвигались на север.

– Будда позаботится о нас, – набожно ответил Дзебу купцу. Его усы и волосы были сбриты, только рост и серые глаза могли выдать его. – Если пришло наше время умирать, мы не боимся, потому что выполняем свой долг.

– Будда не позаботился о шести монахах, которые умерли этим утром, и им было страшно умирать, – сказал купец. – Все их молитвы не помогли им. Они просили за свои жизни. Вы кажетесь храбрее. Больше походите на самурая, а не на монаха. – Снова он бросил задумчивый взгляд на Дзебу и его людей.

Дзебу засмеялся:

– Я не самурай, благородный господин, уверяю вас.

Купец пожал плечами.

– Кто вы – это не моё дело. Я не желаю господину Юкио зла. С другой стороны, будет безопаснее путешествовать, когда сегун будет хозяином везде. Господин Хидейори несёт нам мир…

Теперь Юкио и Дзебу осматривали укрепление, которое преградило им путь к Осю. Оно стояло на самой высокой точке между двумя багряно-чёрными утесами, посыпанными снегом, которые возвышались как пагоды, построенные великанами.

– Недалеко отсюда находится Тонамияма, где мы впервые вели монголов на битву против Такаши, – сказал Юкио.

– Мы постараемся обойти это укрепление, – сказал Дзебу, думая только о настоящем, следуя взглядом за серпантином нитевидной тропы между соснами и валунами вверх, к воротам маленькой крепости. – Мы могли бы взобраться на пики или обойти их с востока или с запада.

– Это будет слишком долго, – сказал Юкио. – У нас недостаточно припасов, а в горах негде взять пищу. Кроме того, к западу и востоку есть другие укрепления.

– Юкио, который вёл воинов в атаку при Итиноте, перепрыгнет эти горы как олень.

– Лучше несколько дней идти голодными, чем потерять свои головы, – проговорил он. – Вспомни, что вчера сказал нам купец. Если я умру, то принесу мир империи. Даже если это не так, мои страдания окончатся.

Отчаяние, которое охватило Юкио в Хэйан Кё, когда он впервые узнал, что его брат ополчился против него, углублялось с каждым разом, когда судьба от него отворачивалась. Тем больше планов и решений предлагал ему Дзебу. Именно Дзебу нашел для них монастырь зиндзя, чтобы спрятаться в нем после кораблекрушения в проливе Симоносеки. Зиндзя желали помочь Юкио. Из-за того, что они помогали Муратомо в Войне Драконов, Хидейори стал им угрожать и беспокоить их в последнее время. В монастыре Юкио узнал, к своей великой муке, что самураи, которым он доверил Шисуми, предали его при первой же возможности и выдали ее людям Хидейори. Это вызвало у Юкио приступ диких рыданий.

Оставшись с несколькими сторонниками, Юкио не имел иного выхода, кроме как искать убежище. Некоторые вельможи оказывали открытое сопротивление Хидейори, и среди них распространилась «симпатия к командиру», по выражению людей, помнивших титул, из-за которого Хидейори завидовал Юкио. В течение двух лет Юкио и его людям удавалось переходить из одного убежища в другое, таясь, находя укрытие в монастырях, замках дружественных самураев и домах простых людей. Хидейори устроил величайшую охоту в истории Священных Островов, посылая армии бакуфу во все концы империи, обыскивая дом за домом в столице и даже угрожая старому Го-Ширакаве и молодому Камеяме «неблагоприятными последствиями», если они не окажут ему искренней поддержки. Хидейори использовал угрозу восстания, чтобы задавить возможное недовольство новым правительством, которое он создавал. Доброжелатели Юкио теперь помогали ему с растущей неохотой. Единственным местом, которое ему осталось, была земля Осю, далеко на севере, столь удалённая и мощная, будто была почти королевством по своему собственному праву.

Сейчас Дзебу и Юкио стояли на горной вершине в провинции Кага, перед пограничным укреплением, которое закрывало им путь через горы, на север. Их люди, безоружные и бритые, сидели вдоль узкой тропы, которая была частью дороги Хокурикудо, отдыхали. Молодой Сензо Тотоми, который был одет как носильщик, встал на колени и отвязал золотой сундук, переносной буддистский алтарь, который он нес на спине. Несмотря на то что Юкио отклонил его предложение помочь, сын генерала Сензо не сомневался, присоединяясь к тем, кто сплотился вокруг Юкио, когда тот открыто поссорился с Хидейори. Сейчас он поставил алтарь на чётырех ножках рядом с Юкио.

– Только с моей смертью остановится это бессмысленное убийство! – сказал Юкио, глядя на шесть голов на шестах вдали.

Сензо Тотоми сверкнул глазами, как молодой тигр.

– Любой человек, умерший ради тебя, мой господин, умер хорошо!

Дзебу спросил:

– Действительно ли ты веришь, Юкио, что твоя смерть или смерть любого другого положит конец этому убийству? Ты, как и тысячи других, обманут заверениями Хидейори, что ещё только одна смерть нужна для того, чтобы воцарился мир. Если бы ты был мёртв, Хидейори нашел бы необходимыми другие убийства. Придет время, и другие воины бросят вызов ему. Если он умрёт, новые соперники будут бороться за власть, которую он построил. Довольно иллюзий, что пожертвовать своей жизнью ты можешь для того, чтобы принести мир. Твоя обязанность – постараться спасти себя.

Первый раз за долгие месяцы весёлый огонек появился в глазах Юкио.

– Оденься буддистским монахом и сразу же начнешь пустословить! Что нам теперь делать, о святой?

– Возможно, что несчастная группа монахов, опередивших нас, была так наивна, что возбудила подозрения, а мы будем более предусмотрительны, потому что мы более осторожны. – Он обернулся и обратился к группе: – Если кто-либо из вас имеет при себе оружие, избавьтесь от него сейчас же. Оно выдаст нас, если нас обыщут, а в том укреплении оно будет для нас бесполезно. Нас значительно превосходят по количеству.

С неохотой некоторые из людей достали кинжалы из-под своих шафранных одежд и метнули их в заросли, густо растущие на склоне холма. Дзебу повернулся назад к Юкио:

– Юкио-сан, я хочу, чтобы вы обменялись местами и одеждой с Тотоми!

– Нет! – настойчиво сказал Тотоми. – Для нас унизительно заставлять нашего господина делать работу носильщика, даже если мы хотим спасти свои жизни!

– Точно так же подумают люди Хидейори, – сказал Дзебу. – Если мы оденем господина Юкио как носильщика и положим этот алтарь на его спину, его будет труднее узнать, поскольку ни один самурай не пойдёт на такое сильное унижение. Действительно, он носит более богатый плащ, чем у всех нас, и самую красивую одежду. Он выглядит как наш предводитель. Если у них есть подробное описание его внешности, они наверняка узнают его. К тому же там может быть кто-нибудь, кто видел его.

– Это невыносимо! – закричал Тотоми.

– Делай как тебе говорят, Тотоми, – сказал Юкио тихо. – Самурай никогда ничего не делает наполовину. Если мы должны обмануть своих врагов, сделаем это самым совершенным образом, на какой мы способны!

Через несколько мгновений Юкио был одет в рваные одежды Тотоми и накидку из соломы. Тотоми надел новые крепкие деревянные сандалии Юкио, в то время как Юкио остался босым. Все, за исключением Юкио, мучились со стертыми кровоточащими ногами, так как являлись конными воинами, не привычными к длинным пешим маршам.

– Здесь, в рукаве одежды, свиток печальных стихов, Тотоми, – сказал Юкио. – Сохрани их, но не читай. Это смутит меня…

С великим почтением и аккуратностью люди Юкио возложили тяжелый алтарь на спину своего господина. Склонившись под тяжестью алтаря, наряженный в одежду, слишком просторную для него, Юкио казался маленьким и несчастным. Он выдавил улыбку – призрак его былого блеска, и несколько самураев отвернулись со слезами на глазах. Взяв на себя командование, с длинным посохом в руке, Дзебу призвал людей не обращать внимания на свои измученные ноги и стараться выглядеть настоящими ямабуси, которые всю жизнь ходят босиком, совершая паломничество. Юкио замыкал шествие. Он захромал, споткнулся и чуть не упал, выпрямился и устало зашагал с сосредоточенным выражением лица. Тотоми поймал взгляд Дзебу и сверкнул на него глазами. «Эти самураи! – подумал Дзебу. – Тотоми лучше увидеть своего господина обезглавленным, чем терпящим в течение нескольких часов боль и унижение, притворяясь носильщиком…»

По воле гор их продвижение было затруднено ниспосланным ледяным дождём, смешанным со снегом и градом, который барабанил по их шляпам из рисовой соломы и замораживал их руки и ноги. Их цель, укрепление на тропе, исчезла в серой буре, и они могли видеть только на несколько шагов перед собой.

Как только путники достигли укрепления, промокшие и изнуренные, буря откатилась, прогнанная воющим ветром, который продувал их мокрые одежды и примораживал грубое сукно к коже. Шёлковое знамя, украшенное Белым Драконом Муратомо, шелестело над воротами. Небо теперь было голубым, а солнце, опустившееся на засыпанные, снегом зубья утеса на западе, блестело на узорах серебряных шлемов шести стражников, которые медленно, угрюмо выстроились вдоль дороги в линию перед пограничным столбом. В мирное время солдаты быстро стали привыкать к удобствам. Они явно злились из-за того, что им пришлось покинуть укрытие и тёплую жаровню.

– Ещё монахи, – сказал один из стражников. – Давайте снимем им головы, как мы поступили с теми, другими, и уберемся с этого ветра! – он говорил с резким акцентом восточных провинций, составляющих опору Хидейори.

– Убивать монахов – грех, – запротестовал другой.

– Нет, – если они не настоящие монахи!

Во время этого диалога Дзебу стоял спокойно, со сложенными перед собой руками, как будто бы не слыша стражников, обсуждающих его возможную судьбу. Люди за его спиной терпеливо ждали. «Всё теперь в руках Бога», – думал Дзебу. Посовещавшись еще немного, стражники окликнули Дзебу и Сензо Тотоми и приказали им войти в укрепление, которое находилось на небольшом расстоянии от дороги, вверх по склону горы.

– Если наш начальник не поверит рассказу вашего предводителя – что ж, вороны пока голодны! – объявил восточный воин оставшимся из отряда Дзебу. Со смехом он указал на шесть почти голых черепов на шестах над бревенчатой стеной укрепления. Дзебу стало легче оттого, что Юкио не предстанет перед глазами всего гарнизона. Пройдёт ли теперь все хорошо или же их затея провалится, зависело от того, способен ли Дзебу убедить командира поста в том, что они настоящие монахи. По мере того как он поднимался крутой тропой к укреплению, Дзебу чувствовал молчаливое напряжение в людях, которых оставил за собой. Сам он чувствовал себя веселым и счастливым, взяв на себя ответственность за жизнь Юкио и всех остальных. Лишь бы только те горячие головы за спиной ничего не напортили.

В действительности укрепление было старым большим поместьем, состоявшим из низких деревянных построек, возможно, пятидесятилетней давности, служивших для уединения какому-нибудь аристократу. Единственными крепостными сооружениями были недавно поставленный бревенчатый частокол и несколько деревянных квадратных сторожевых вышек. Ветхие одноэтажные залы были переполнены самураями и простыми солдатами, которые отдыхали, смеясь и разговаривая, играя в азартные игры и споря. Из отдалённого дома Дзебу услышал звуки музыкальных инструментов и женские голоса. Дисциплина оказалась ослабленной, некоторые из людей были пьяны. Головы обернулись, когда Дзебу и Тотоми ввели на центральный двор.

– Здоров, как тот, кому следовало быть борцом, а не монахом, – сказал голос в толпе.

– Он будет короче на голову, когда наш палач займется им! – сказал другой.

Командир появился из дверного проема центрального зала. Он был в голубом одеянии, богато расшитом серебром. Его костлявое лицо было квадратным и тяжёлым, со ртом, сжатым в резкую, лишенную губ линию, какую Дзебу часто видел под шлемами самураев в бою. «У него такой же подозрительный вид, как у его хозяина Хидейори», – подумал Дзебу.

– Я начальник Шинохата! Я являюсь кенином, вассалом господина сегуна, – сказал командир, его акцент также выдавал восточного воина. – А кто ты?

Дзебу знал, что самураи высоких рангов – кенины, клялись в верности самому Хидейори. Они были столпами нового правительства Камакуры.

– Я Маконго, священник монастыря Дайдодзи в Наро! – сказал Дзебу командным голосом. Краем глаза он мог видеть собирающуюся толпу, Эти ленивые солдаты из-за недостатка развлечений рады бы увидеть скатившуюся в грязь бритую голову монаха, думал он.

– Осторожно! Каким тоном ты говоришь со мной, священник? – сказал Шинохата с презрением. – Шестеро таких, как вы, встретились вчера со своей смертью, так как их ответы мне не понравились!

– Убивать слуг Будды великий грех, приносящий на землю ужасные проклятия всем, кто виновен в этом! – сказал Дзебу, стараясь вложить в свой голос всю властность, на какую был способен. Ропот поднялся в толпе солдат вокруг него, но был ли это страх или злоба – невозможно было понять.

– У нас есть приказы! – ответил начальник. – Юкио и его приверженцы должны предстать перед судом, даже если при этом будут убиты тысячи невинных.

Несмотря на безжалостные слова, в его голосе чувствовались ноты самозащиты. «Этот человек стыдится того, что он делает», – подумал Дзебу. Он почувствовал волнение человека, пытающегося поднять тяжелый камень, стараясь отыскать верную точку опоры. Он устремил глаза вниз и набожно сложил руки.

– Такая речь причиняет мне боль. Моя жизнь была посвящена ахинее – непричинению вреда никому из чувствующих созданий!

Тем же удручённым голосом Шинохата сказал:

– Согласись теперь вернуться назад, отец Маконго, и вам нечего бояться меня и моих людей.

– Так не должно быть! – спокойно сказал Дзебу. – Как и вы, я имею предписания!

– Почему ты должен перейти границу, священник?

Полагаясь на Господа в неожиданностях, подобных этой, Дзебу не заготовил наперёд ответа. Даже взятое им имя и название монастыря пришли ему на ум во время речи. Теперь он вспомнил, что Дайдодзи был одним из монастырей великого Наро, сожжённых Такаши в наказание за поддержку восстания Мотофузы и Мочихито в Хэйан Кё. Большинство его монахов погибло в этой катастрофе. Почему Господь выбрал Дзебу такое несчастное место, чтобы тот выдал его за свой монастырь? Затем вдохновение пришло к нему:

– Знайте, начальник Шинохата, что монастырь, в котором я служил, был сожжён Такаши в последнюю Войну Драконов. По приказу его императорского Величества он должен быть теперь восстановлен. Мы, монахи, служащие в Дайдодзи, отправились во все земли Священных Островов, прося каждого пожертвовать для нашей святой работы. Моей партии предназначено обойти все провинции в Хокурикудо, чтобы получить обещания пожертвований. Если ты предпочтешь убить нас, ты просто освободишь нас от страданий. Нет сомнений, что за наше мученичество мы получили награду в грядущих воплощениях!

Голос из толпы самураев призвал:

– Пожалуйста, разреши им пройти, господин Шинохата! Это не обычные монахи, а мученики из одного из величайших монастырей на земле. Если ты пощадишь их, ты искупишь тяжёлый грех, который мы на себя взяли, убив тех монахов вчера.

– Такаши никогда не выигрывали битв после того, как сожгли монастыри в Наро, – сказал другой человек.

«Самураи стали благоговейней относиться к религии, чем относятся к ней аристократы или прихожане при дворе, – подумал Дзебу. – Это идет от их беспокойной жизни».

– Я думаю дать вам дорогу, – сказал Шинохата. – Если я буду убивать каждого монаха, поднимающегося по этой дороге, мой грех, конечно же, станет таким тяжёлым, как одна из этих гор. Но я должен увериться в том, что вы те, за кого себя выдаете. – Он немного подумал. – Если вы ищете пожертвований, священник Маконго, вы, должно быть, несёте свиток ходатайства, чтобы читать тем, к кому вы заходите. Дайте услышать его, и я буду судить о том, та ли это миссия, о какой вы говорите…

На мгновение голова Дзебу опустела. Но Господь пришел на помощь ему. Он вспомнил о свитке стихов, о котором упоминал Юкио. И прилив фраз из буддистской литературы заполнил его мозг. Часть его раннего обучения как зиндзя включала ознакомление с основными религиями страны, а позже он часто слушал проповеди буддистских монахов. Дзебу повернулся к Тотоми, который, соображая, уставился на него, и тронул его руку:

– Свиток, пожалуйста!

После недолгого замешательства Тотоми всё вспомнил, вынул свиток Юкио из своего рукава и вручил его Дзебу. Дзебу ступил на веранду главного строения, принадлежавшего Шинохате, и встал так, чтобы никто не мог зайти ему за спину и убедиться, то ли он читает. Он развернул свиток и, делая вид, будто бы он читает, начал говорить громким голосом:

– «Свиток священника Маконго, которому предписано пройти по провинциям Хокурикудо, с почтением просить всех от мала до велика жертвовать в помощь святой работе по восстановлению Дайдодзи в Наро. Как всем известно, мы живем в такое время, которое называется Маппо, Последние Дни Закона, когда люди предаются страсти и вину и страна охвачена гражданской войной, огнем, землетрясениями, голодом и чумой. Увы! Какая она несчастная!..

Одним из чёрных дел этого тёмного времени был святотатственный поджог наиболее прекрасного монастыря Дайдодзи. Четыре тысячи монахов и их жёны и дети погибли при пожаре. Вряд ли крики грешников среди костров неистовства Восьми Горячих Чертей были более жалостными, чем их крики! Бесценные древние произведения искусства обратились в дым! Самым большим позором было то, что огромная бронзовая статуя Будды, самая большая на Священных Островах статуя мудреца Сакиа, обратилась в бесформенную массу шлака!..

За это осквернение Такаши заплатили дорого. Та злобная толпа, которая ненавидела человечество и закон Будды, теперь страдает в муках Эмма-О, короля подземного мира, и его тюремщиков. Такова судьба всех, кто причинит зло слугам Великого Будды! – Дзебу произнес последнее утверждение громогласным голосом и охватил Шинохату и круг самураев угрожающим взглядом. – Дайдодзи, такой, каким он был, никогда не будет воссоздан! Но мы надеемся построить другой блистательный монастырь на его руинах. Великий Будда будет возрожден из меди и золота, со священным драгоценным камнем на его величественном лбу!..

Подобно Будде и его ученикам, выходившим ежедневно со своими чашами прошения, я, Маконго, стою перед вами, плача и прося пожертвований! Если те, кто разрушил Дайдодзи, заслужили плохую участь, то те, кто поможет восстановить его, насладятся доброй судьбой в равном количестве, в соответствии с самым справедливым законом о причине и следствии. Они достигнут дальнего берега совершенного знания. А те, кто будет препятствовать нам, будут повержены в огненные ямы и станут там причитать тысячу раз по тысяче жизней!..

Небольшой жертвы будет достаточно, чтобы заслужить бесконечную милость Будды. Кто, кто не подаст? Сказано, что даже тот, кто подаст горсть песка, чтобы помочь построить пагоду, заработает хорошую участь. Насколько же лучшая уготована тому, кто подаст что-то ценное?!

Сочинено мной, Маконго, для получения пожертвований. Десятый месяц Года Петуха».

Дзебу опять строго огляделся вокруг. Его слушатели отступили под взглядом его блестящих глаз. Он поспешно свернул свиток и отдал его Тотоми, который быстро его спрятал.

Вначале робко, самураи начали подходить, вручая Дзебу небольшие подношения – кольца, ожерелья, китайские монеты, резные изделия. Дзебу величественно подал знак Тотоми собирать подношения.

– Я прочитал мой свиток ходатайства не для того, чтобы собирать здесь дары, а лишь для того, чтобы успокоить ваши подозрения, – сказал Дзебу Шинохате. – Но поскольку ваши люди, кажется, желают помочь нам, может быть, вы можете снабдить нас походными ящиками, чтобы мы смогли сложить туда подношения?

– Я должен предпринять еще одну предосторожность, – сказал Шинохата. – Я должен осмотреть всю вашу партию, перед тем как выпустить вас.

Он спустился с галереи и важной походкой самурая направился к воротам в частоколе, Дзебу неохотно пошел за ним, сопровождаемый Тотоми.

– Это отвратительно для меня, – сказал Шинохата, его неправильные черты становились мягче. – Конечно, господин сегун имеет все права делать, как он думает, необходимое, чтобы улучшить порядок в стране. Но все же я горько сожалею о повороте событий, который противопоставил друг другу двух великих братьев Муратомо! Я имел честь служить под командованием господина Юкио во время Войны Драконов. Самый доблестный командир!

Дзебу взглянул через плечо на Тотоми, чьи глаза выпучились на пылающем лице. Казалось, он уже готов вспрыгнуть на спину Шинохаты. Наигранно небрежным тоном Дзебу сказал:

– Вы были тогда в проливе Симоносеки, начальник? – Может быть, этот человек в действительности не видел Юкио?

– К сожалению, нет. Князь, которому я служил, ушел из армии Юкио после битвы при Итиноте. Мы остались подчинять силы Такаши в западных провинциях, где сражались рядом с варварами – конниками, которые сопровождали командира из Китая. Но извините меня, священник Маконго, мне кажется, у вас нет желания слушать этот разговор о войне.

Дзебу улыбнулся:

– Будда сам родился в семье воинов!

К этому времени они проследовали через ворота укрепления и оказались среди невысоких изогнутых сосен, спускаясь по крутой тропе, которая вела к месту, где пограничный столб перегораживал дорогу. Их сопровождало около тридцати солдат. Шесть других оставались внизу, охраняя путников, которые на корточках сидели на земле, терпеливо и молча, как настоящие ямабуси.

– Да, но Познавший не остался воином, – говорил Шинохата. – Временами я сам хочу отказаться от этой жизни, променяв ее на ясность, которой можете наслаждаться вы. Но теперь я должен честно выполнить приказ сегуна. Поверьте мне, священник Маконго, здесь есть те, которые наблюдают за всем, что я делаю. – Он взглянул на войско позади, сопровождавшее их спуск со склона горы. – Больше всего мне хотелось бы помочь вам на вашем пути, но я должен сомневаться, чтобы быть уверенным, что это устраивает сегуна.

– Я понимаю, господин Шинохата, – сказал Дзебу, как бы бездумно. – Мы ничего не желаем, кроме мира, и, возможно, мир будет быстрее достигнут, если воины останутся бдительными.

Теперь они достигли выступа чёрной скалы, прямо над дорогой. Шинохата встал там, для равновесия широко расставив ноги. Солдаты позади него образовали полукруг, держа в руках свои луки, мечи и нагинаты.

– Поднимите перекладину! – приказал Шинохата своей страже, перегородившей дорогу. – Дайте этим монахам пройти один за другим!

Дзебу и Тотоми спустились вниз и присоединились к своим товарищам.

– Нам нужно схватить его теперь! – прошептал Тотоми. – Его люди не станут нападать на нас, если мы захватим его как заложника!

– Он будет настаивать на смерти, как и любой настоящий самурай, – сказал Дзебу с усмешкой, которая ускользнула от Тотоми.

Дзебу приказал лжемонахам выстроиться в линию. Подойдя вплотную к Юкио, он прошептал:

– Он мог видеть тебя раньше! Опусти голову вниз!

Он стоял у подножия скалы, с которой Шинохата смотрел, как монахи в оборванных одеждах устало проходили мимо.

– Пусть они снимут свои шляпы! – сказал Шинохата.

Дзебу отдал приказ, и те, у кого были конические соломенные шляпы, защищавшие от стихии, обнажили свои головы. Юкио, согнувшись под переносным алтарем, шёл, пошатываясь, в хвосте процессии.

– Вы заставили самого невысокого монаха нести огромный тяжелый алтарь! – заметил Шинохата.

– Он не монах, – сказал Дзебу. – А всего лишь мирской брат, носильщик.

Как раз когда Юкио, который остался далеко позади всех, поравнялся с Шинохатой, он наступил на камень, лежавший на тропе, и упал. Алтарь с гулким треском повалился на бок. Юкио, вставая с четырех точек, взглянул прямо в лицо Шинохате. Дзебу услышал, как Шинохата поперхнулся. Он увидел в изумленных глазах самурайского командира, что тот, кажется, узнал Юкио.

В этот момент Господь надоумил Дзебу. Он бросился к Юкио, размахивая своим посохом. Одна половина его рассудка заставила палку опуститься на спину Юкио.

– Неповоротливая обезьяна! – закричал он. – Как осмелился ты позволить алтарю Великого Будды упасть на землю! Немощь! Ты постоянно задерживаешь нас, а теперь еще уронил святой алтарь! Встань и подними алтарь, а не то переломаю все твои хрупкие рёбра!

Он с силой стукнул Юкио палкой, когда тот подполз к упавшему алтарю и подставил под него спину. Пожирая взглядами Дзебу, два человека Юкио подошли помочь ему возложить груз на плечи.

– Назад! – заорал Дзебу, размахивая своей палкой. – Простой носильщик не имеет права на помощь монахов!

В конце концов Юкио взгромоздил этот ящик на четырех ножках на свою спину и обвязался для безопасности. Согнувшись вдвойне, он снова побрел вперед. Шинохата выглядел потрясенным.

– Я на миг подумал… – он запнулся. – Но ни один самурай не ударит своего господина так, как ты дал этому носильщику. Даже спасая его жизнь.

Он сердито оглядел своих людей, как бы вызывая их разрешить его подозрения. Солдаты стояли молча, удивленные приступом бешенства у огромного монаха, ударившего маленького носильщика. Так же молчаливо, грозными взглядами окидывая Дзебу, стояли остальные лжеямабуси. Сензо Тотоми, уже на некотором расстоянии от границы, казался почти сумасшедшим от ярости.

Шинохата оглянулся на Дзебу.

– Вы замечательный человек, священник Маконго! Я сожалею, что мы угрожали вам и задержали вас. В виде извинения я пошлю вдогонку за вами гонца с несколькими кувшинами саке.

– Монахи не пьют саке, – напомнил ему Дзебу.

– Конечно, нет! Но даже при этом вам будет прощена капля, выпитая, дабы сберечься от простуды на открытом горном воздухе. – Он взглянул вниз на дорогу, на маленькую фигуру, согнувшуюся под алтарем, и Дзебу увидел слёзы, стоящие в его глазах. – Горы так обширны и утомительны, а человек так мал и хрупок!

Завеса солнечного света поднялась из-за черных пиков на западе и позолотила горы на востоке. Укрепление скрылось за склоном, покрытым сосновыми рощами. Дзебу бросился на землю перед Юкио, который освободил плечи от алтаря. Слёзы полились по щекам Дзебу.

– Прости меня, Юкио-сан! – рыдал он. – Не знаю, как я мог сделать это! Накажи меня, если считаешь нужным!

Тотоми выпрыгнул вперёд:

– Дай мне убить его, господин! За то что он ударил вас, он заслуживает смерти!

Юкио рассмеялся:

– Что ты будешь делать, Тотоми, вышибешь его мозги камнем? Ты забыл, что этот монах Дзебу мудро приказал нам выбросить оружие? Будто бы знал, что мы собираемся сделать что-то возмутительное. Дзебу, ты, наверное, ждал долгие годы, чтобы дать мне хорошего тумака палкой между лопатками?

Сначала робко, потом громко, как будто бы облегчение дохнуло на них, люди рассмеялись. Даже Тотоми присоединился ко всем. Никто не хочет в действительности умереть, даже Дзебу. Пасть в бою – это одно, и совсем другое по-настоящему желать смерти.

Топот бегущих ног эхом отозвался в тишине гор. Три солдата в сумерках спешили по тропе. Зябкая мысль, что Шинохата послал вслед за ними войска, чтобы задержать их, шевельнулась в голове Дзебу. Затем он увидел, что люди были безоружны и что большие кувшины с саке прыгали на их спинах.

– Привет от господина Шинохаты вашему святейшеству! – выдохнул один из них, когда они преподнесли вино отряду Дзебу. Кто-то из людей Дзебу развёл огонь, и Дзебу пригласил трёх солдат отведать с ними вина. К сожалению, солдаты согласились остаться, и поэтому беглецы не могли свободно праздновать свой побег, а продолжали притворяться монахами.

Юкио, оставаясь в роли носильщика, прислуживал во время ужина, состоявшего из сушеной рыбы и рисовых пирогов. Дзебу почувствовал, что вино разгорячило его, как матроса красный фонарь. Он наслаждался тем, что удалось выпутаться в испытании на заставе, и был несчастным оттого, что ударил Юкио. Противоречивые чувства разрывали его на куски, подобно тому как у монголов лошади разрывают пополам закоренелого преступника. Он больше не мог сидеть спокойно. Он вспрыгнул на ноги, подхватив свой посох, и держал его горизонтально перед собой. Он пустился в пляс, гордо вышагивая влево, затем быстро перепрыгивал вправо, потом делал оборот. Это был танец молодого человека, который он узнал в монастыре Вотерфоул год назад. Его спутники смотрели, разинув рот, но солдаты смеялись от души и хлопали в ладоши в такт поступи Дзебу. Юкио сделал барабан тайко и отбил сложный ритм. Танец Дзебу становился всё более зажигательным и диким, по мере того как он изливал в нём всё, что чувствовал: горе падения Юкио, злость на Хидейори и его приспешников, страсть к Танико, радость оттого, что он жив, горе оттого, что жизнь кончается. Он поразил зрителей серией воздушных акробатических трюков и закончил тем же медленным и величественным боковым шагом, как и начал.

Подняв фонарь, чтобы осветить путь, солдаты неохотно попрощались с этой удивительно весёлой группой монахов. Когда они ушли, Дзебу снова бросился на землю перед Юкио, ударив лбом перед босыми ногами вождя.

– Мой господин Юкио! Можешь ли ты и впрямь простить меня?

Юкио печально улыбнулся.

– Я могу простить, что ты бил меня, – сказал он спокойно. – Это ничто. В чём я не уверен, так это в том, что смогу простить твое вечное желание спасать мою жизнь. Когда я упал, встретился глазами с командиром этого укрепления и понял, что он узнал меня, я почувствовал огромное облегчение. Зачем ты спас меня? Ты не можешь представить, Дзебу-сан, как мало мне хочется цепляться за эту жизнь! – Он повернулся и пошёл в темноту.

Держа в руке Камень Жизни и Смерти так, что свет гаснущего костра отражался красным в глубинах кристалла, Дзебу сел там же, где стоял, и заплакал.

Глава 22

Как и все здания в Стране Восходящего Солнца, дворец сегуна зимой был холодным и продувался сквозняками. Танико, Хидейори, Бокуден и Риуичи, уединённо обедая в опочивальнях Хидейори, надевали много слоев одежды и держали свои ноги у разведенного на углях огня, горевшего в котацу, квадратной яме в полу, покрываемой низким столом.

– Танико-сан, – сказал Хидейори, – ты провела много лет среди монгольских варваров. Я только что получил известие, что послы от императора Монголии высадились в Накате, при Кюсю.

Сердце Танико остановилось на мгновенье, а затем начало испуганно трепетать. Она закрыла глаза, касаясь кончиками пальцев лба, и увидела перед собой лицо Кублай-хана: огромный, раздающий приказы, круглый и медный, как летнее солнце, он предстал перед ней так живо, как будто она покинула его дворец только вчера. Когда она открыла глаза, то увидела, что Хидейори устремил на нее проницательный взгляд, удивительно похожий на взгляд Кублай-хана.

– Я никогда не видел тебя в таком страхе, Танико-сан, – сказал он спокойно, с любопытством.

– Мой страх происходит из-за ужасных страданий, которые они могут принести нашему народу, мой господин. Какое известие принесли монголы?

– От них письмо, в котором они настаивают, чтобы их доставили к его императорскому величеству. Я приказал уполномоченному по безопасности на западе задержать их в Дацайфу при Кюсю, пока мы не решим, что с ними делать.

– Если их послам причинят вред, у меня нет сомнения, что они пойдут на нас войной. Для монголов посол является священной персоной.

– Эти острова священны. Если они вторгнутся сюда, то сами боги будут сражаться на нашей стороне!

– Пожалуйста, извините меня, мой господин, – вежливо сказала Танико, – но каждая нация верит в то, что пользуется расположением богов. Когда я была при дворе Великого Хана, я познакомилась с принцессой из страны, находящейся далеко на западе, где поклоняются богу, именуемому Аллах. Их духовным вождем был святой человек, который жил в могущественном городе под названием Багдад. Он велел убить монгольских послов, когда они пришли в Багдад, и возгласил, что Аллах объявляет монголам войну. Он призвал всех правоверных прийти на помощь Багдаду. Никто не пришел! Ни бог, ни человек не мог помешать монголам разрушить за несколько дней стены Багдада. За то, что были убиты их послы, они выгнали людей Багдада: мужчин, женщин, детей – и всех их предали смерти. Даже младенцев. Погибло девяносто тысяч человек!

– А что стало со святым человеком? – спросил Риуичи, Дядя Танико сильно растолстел за последние годы. Он перестал пудрить лицо белой пудрой, но всё ещё одевался в стелющиеся одежды.

– Они укрыли его коврами, дядя, потом проскакали по коврам на лошадях, затоптав его до смерти. Они поступили так для того, чтобы не пролить его крови. Законы монголов запрещают проливать кровь человека высокого посвящения.

Хидейори издал резкий смех.

– Очень законопослушный народ! И милосердный!

– Мой господин, я не предлагаю вам уступать монголам. Может случиться так, что нам придется сражаться с ними. Но мы должны быть осведомлены о том, что может произойти с нами, если мы проиграем войну. Представьте наш красивый город Хэйан Кё обезлюдевшим, а нашего Сына Небес затоптанным под коврами.

Хидейори смотрел на нее, искренне потрясённый.

– Танико, никогда не говори подобные вещи в моём присутствии! Это богохульство – предполагать, будто чужеземные варвары могут поднять руку на нашего священного императора.

Танико не дала ответа. Оценил Хидейори её мудрость или только так говорит, но не тогда, когда её замечания граничат со скептицизмом?

– Может быть, монгольская армия, которая сейчас на нашей земле, не нападет на нас? – спросил Бокуден, поглаживая свои редкие серые усы кончиком указательного пальца.

– Здесь оставлено только три тысячи из них, – сказал Хидейори, его мрачные черты расслабились в короткой улыбке. – Они многих потеряли в Войне Драконов, я следил за этим. Монголы на другом конце империи. Я послал монгольскую армию захватить моего брата в землю Осю.

– Вы обнаружили командира, мой господин? – спросил Риуичи. – Поскольку мощь Кублай-хана не напугала меня так, как Танико, теперь я должен опасаться за жизни Дзебу и Юкио.

– Я уверен, что вы осознали, что этот титул уже давно отменен, Риуичи, – раздражённо сказал Хидейори. – Да, мой мятежный брат сумел скрыться в Осю, где он ищет убежища у Северных Фудзивара. Ему удалось проскользнуть через пограничное укрепление у Атаки, переодевшись странствующим монахом. Я приказал командиру заставы сделать себе харакири, чтобы искупить свою оплошность. Юкио путешествует с этим большим монахом зиндзя, который ходит с ним везде, и ещё с несколькими бандитами. Зиндзя помогали нам на ранних стадиях Войны Драконов, но я приказал им отказать в поддержке Юкио, а они не сделали этого. Я намерен выступить против Ордена зиндзя, как только Юкио будет схвачен.

Танико помнила этот полдень в Осю, давно, на вершине холма, обращенного к монастырю Дайдодзи, когда несколько слов Дзебу положили конец их счастью неожиданно, как землетрясение. Теперь, видя в своём воображении сияние позолоченной крыши и монастырские столбы, она чувствовала слёзы, подступающие к глазам. «Наконец-то мы знаем, где находится Дзебу, знаем, что сейчас он жив. Я должна сразу же послать за Моко и рассказать ему об этом», – думала она.

– Что сделают монголы, когда поймают вашего брата, мой господин? – спросила она.

– Конечно же, это зависит от Юкио, Танико-сан, – сказал Хидейори. – Чего я желаю помимо всего, так это положить конец ссоре между нами, которая началась, когда он позволил императорскому двору вскружить ему голову. У монголов приказы арестовать его и доставить сюда. Если он придет мирно, мы обсудим наши разногласия. Если мы сумеем прийти к общему мнению, я прощу его. Вместе с монголами я послал в Осю князя Хоригаву. Он действует как мой собственный гонец к господину Хидехире, побуждая того, в знак дружбы с нашей семьёй, помочь установить мир между Юкио и мной. Как только все закончится, Хоригава последует в Кюсю для встречи с монгольскими послами.

«Так, несмотря на разговор Хидейори о женитьбе, Хоригава всё ещё был частью его планов», – подумала Танико.

– Вы уверены, что можете доверить князю Хоригаве такие важные дела, мой господин? – спросила она.

– Танико, – сказал Бокуден с упреком. – Ваше поведение в отношении князя Хоригавы опозорило нашу семью! Вам не следует говорить о нём!

– Это разумный вопрос, – сказал Хидейори, повелительно взглянув на отца Танико. – Ответ таков, что князь Хоригава, как и все, кто мне служит, знает, что лучше точно выполнять мои приказы, если он хочет остаться при голове.

Бокуден низко поклонился и ничего не сказал.


Холодный, влажный ветер с моря дул через седую равнину, продувая белые плащи траурной процессии и принуждая священников ускорить их похоронное пение. Длинная белая борода Фудзивары-но Хидехиры, последнего князя Осю, трепетала на ветру. Его тело, возложенное на пирамиде из бревен, сооруженной его людьми для того, чтобы отдать ему последние почести, было завернуто в темно-зеленое одеяние, украшенное вышитым золотом изображением сосен на фоне гор. Старший сын князя Хидехиры, Ерубуцу, в высокой шапке из чёрного шелка, шагнул вперёд и зажёг погребальный костер. Раздуваемое ветром пламя охватывало бревно за бревном, сосуды с благовонными маслами зашипели и выпустили аромат в воздух. Тело на бревенчатой пирамиде скрылось за оранжевой стеной пламени.

Народ Осю собрался на этой равнине к западу от их столицы Хирайдзуми, чтобы проститься со своим князем, который отправился в Небытие в удивительном возрасте девяноста шести лет. Хидехира правил Осю так долго, что многие из его подданных не помнили ни одного прежнего правителя. Массы простого люда были отгорожены от погребального костра стоящими квадратом четырьмя тысячами воинов. Самураи были при полном вооружении, и в орнаментах на их шлемах и в обнаженном оружии отражалось серо-стальное небо. Посередине солдатских рядов была собрана большая семья Хидехиры, возглавляемая Ерубуцу, новым главой рода Северных Фудзивара, и князем Осю, окружённым братьями, сыновьями и племянниками. Все они с плохо скрываемой враждебностью посматривали на их знаменитого гостя Муратомо-но Юкио, который стоял поодаль сбоку, облаченный, как и все остальные, в белые траурные одеяния.

Возвышаясь над Юкио, стоял монах Дзебу, который присоединял свои молитвы об умерших к молитвам буддистских и синтоистских священников.

Не много было сказано, пока потрескивал костер, посылая дуновения душистого дыма, которые должны были быть разорваны на клочки ветром, прежде чем могли подняться в небо. Когда погребальный костёр сгорел до уровня земли, Юкио приблизился к Ерубуцу и низко поклонился, оказывая почтение его новому званию. Ерубуцу холодно кивнул.

– Теперь я один на свете, – сказал Юкио.

– Мой отец приказал мне защищать тебя и помочь тебе снова стать величайшим вождем империи, – сказал Ерубуцу с меньшим энтузиазмом, чем он проявил, когда Юкио искал убежища у князя Хидехиры после своего возвращения из Китая. – Я буду тебе братом.

– Мне нужен брат, – сказал Юкио, – мой кровный брат стал моим смертельным врагом.

– Ты всегда будешь у нас под защитой, – сказал Ерубуцу, отворачиваясь и делая знак своим родственникам следовать за ним.

Не успел новый предводитель отойти далеко, когда бы он уже не смог ничего услышать, Юкио спросил:

– Правда ли, господин Ерубуцу, что, как слышу, армия, посланная моим братом, приближается к границе вашей земли?

Ерубуцу слегка покраснел. Осю не привыкли что-либо скрывать. С покорным недовольством он опять повернулся лицом к Юкио;

– Я собирался рассказать тебе об этой армии, Юкио-сан. Но мне не хотелось без нужды беспокоить тебя. Мы до сих пор не знаем, кто послал их и почему. В любом случае, это только небольшая сила, около трёх тысяч. У нас здесь пятьдесят тысяч человек на военной службе.

– Мне не хотелось бы никого осуждать, господин Ерубуцу, – сказал Юкио с любезной улыбкой, – но если бы я проводил разведку для вас, я бы узнал много больше об этой армии к настоящему времени. Как видите, без какой-либо помощи мне удалось узнать об их существовании, даже несмотря на то, что вы так любезно старались оградить меня от этой ужасной вести. Может быть, вы смогли бы предоставить мне небольшой отряд самураев, а я мог бы посодействовать вам в разведке.

Ерубуцу усмехнулся, подобно демону-людоеду в буддистских изображениях ада.

– Мы способны сами защитить вас, Юкио-сан! Вы – наш гость. Мы не хотим обременять вас заботами!

Когда обширная толпа разошлась с места церемонии, предоставив совершать захоронение праха Хидехиры священникам из Дайдодзи, Юкио и Дзебу отправились пешком к горам на севере.

– Они хотят избавить меня от забот навсегда, – криво улыбнулся Юкио.

– Ерубуцу недолюбливает тебя, но он не пойдёт против воли своего отца, – сказал Дзебу. Его слова гулом отозвались в его собственных ушах.

– Прошлое это прошлое, а настоящее это настоящее, – ответил Юкио, повторив старую самурайскую пословицу. – Со мной всё кончено, Дзебу-сан. Ерубуцу знает это так же хорошо, как и я. Хидейори получит мою голову, даже если он должен будет сокрушить эти горы, чтобы добраться до меня.

Дзебу подумал о своем собственном отце, безжалостно поверженном воином Чингисхана, Аргуном, и он почувствовал, как его переполняет волна любви к маленькому, кажущемуся слабым человеку, рядом с которым он сражался более двадцати лет.

– Я никогда не покину тебя, Юкио!

– Ты мне будешь нужен в конце, Дзебу-сан!

Пошел снег. Белые шапки выросли на черных валунах, которые были разбросаны по равнине. Юкио плотнее закутался в свой тонкий белый плащ.

Они еще долго шли по завьюженной земле к замку, переданному им князем Хидехирой как убежище. Когда Юкио прибыл в Осю десять дней назад, накануне последней болезни князя Хидехиры, Ерубуцу обещал снабдить Юкио и его отряд лошадьми, но лошади так и не появились. Ерубуцу и его семья уехали с похорон Хидехиры обратно в Хирайдзуми; Дзебу и Юкио должны были идти. Дорога, по которой они шли, была вычищена за долгое время вереницами путников, сносивших на обочину камни и гравий. Тропа поднималась в чёрные голые горы и начала виться и петлять. Новый снегопад омрачил путь. Холод обжигал пальцы на ногах Дзебу сквозь его ботинки из оленьей кожи.

– Ерубуцу собирается предать меня, – сказал Юкио.

– Что же, давай уйдём отсюда, Юкио-сан!

Юкио покачал головой.

– Священники говорят: живи так, как будто ты уже был умершим. Я живу так с тех пор, когда Хидейори на мое предложение восстановить союз ответил, подослав убийц. Куда мне бежать? На север, в Хоккайдо, чтобы жить среди волосатых варваров? Назад, в Китай, бросить себя на милость Кублай-хана? Нет, Дзебу, жизнь представляется такой несчастной, что смерть предпочтительнее. Большую часть жизни я прожил как животное, на которое охотятся. Все было ничего, когда я был молод и мечтал о великом будущем для себя и Священных Островов. Хидейори закрыл двери для всех надежд. Мне уже поздно начинать борьбу заново.

– Тебе только тридцать восемь, Юкио-сан!

– Для самурая это начало старости. Скоро моё тело станет подводить меня. Я уже сейчас думаю, как старик, о том, как глупы были мои юношеские мечты. Люди говорят, что мои победы над Такаши были блестящими. Все, чего я достиг этими блестящими победами, так это навлек на страну значительно более худшую тиранию, чем при Согамори, тиранию, которая может процветать десятилетия. Я воевал, чтобы восстановить славу и власть императора, а сейчас император значит не больше, чем кукла. Где-нибудь нанебесах или в аду Согамори и Кийоси смеются надо мной. Я хочу присоединиться к ним и дальше смеяться вместе, Дзебу-сан, над бесплодностью человеческих надежд.

Ветер жег лицо Дзебу острыми, очень холодными частицами льда и снега.

– Что с твоей женой и детьми? Если ты останешься здесь сражаться, то они наверняка умрут, когда ты погибнешь.

Свёкр Юкио отправил из своего имения его семью в паланкине. Сын и дочь Юкио редко видели своего отца и не знали, кем он был.

– Помнишь, что случилось с женщинами и детьми Такаши? – сказал Юкио. – Я останусь со своей женой и детьми. Я не хочу, чтобы их похоронили заживо.

Узкая тропа взбиралась по склоку утеса. Полуслепые от огромных белых хлопьев, задуваемых им в лица, они шли одной связкой, Дзебу впереди, одной рукой опираясь на скалистую стену. Когда же наконец ветер стих, они смогли увидеть желтое, мерцающее свечение огней высоко в горах. Они набрели на расщелину, дававшую укрытие, и протиснулись в неё, чтобы отдохнуть.

– Ты несравненный воин, бесстрашнейший человек и благороднейшая душа во всей Стране Восходящего Солнца, – сказал Дзебу. – Ты должен в славе восседать у ног императора. Ты, а не Хидейори, хитрый и лживый трус, должен держать бразды правления. Орден учил меня не ждать от жизни ничего, кроме насильственной смерти. Даже при этом я нахожу, что то, что случилось с тобой, невозможно понять.

Давным-давно один набожный путник вырезал глубоко в расщелине образ стоящего Будды – его рука поднялась в благословении. С улыбкой Юкио кивнул в сторону резьбы:

– Если ты, зиндзя, веришь в карму, как хороший буддист, ты поймешь, что в прошлой жизни я совершил, должно быть, такой грех, что мои теперешние беды лишь расплата за него.

– Люди верят в карму, потому что не могут найти другой идеи, придающей жизни смысл, – сказал Дзебу.

– В жизни нет смысла, – сказал Юкио, спокойно глядя на разыгравшуюся бурю. – Будда учит, что жизнь есть страдание. Первая благая истина. Мы страдаем потому, что не можем понять жизнь. Порча и мука без всякого смысла настигают добродетельных и злых. Не только именно меня ждет неудача и смерть. Несомненно, Хидейори кончит также могилой. В конце жизнь не только побеждает нас, она побеждает наши усилия понять ее. Мы умираем такими же невежественными, как и родились. – Юкио похлопал Дзебу по плечу. – Пошли! Это будет только дополнением к общей бессмыслице, если мы замерзнём насмерть прямо здесь!

Они поплелись дальше, поднимая столбы снежной пыли. Буря начала затихать, а фонари над бревенчатой стеной замка были ясно видны.

Хотя и небольшой, замок был хорошо расположен для обороны. Он был поставлен на каменную платформу, возвышающуюся над глубоким ущельем, а скалы за ним были абсолютно вертикальны. Тропа, приближавшаяся к нему, была такой узкой, что могла быть защищена даже горсткой людей, которые были с Юкио. В смутные времена это был оплот племени варваров рода, которого больше не существует. Позже, перед тем как Северные Фудзивара объединили землю, бандитский притон занял это орлиное гнездо. Князь Хидехира знал, что делал, когда передал это место Юкио перед самой болезнью.

Теперь Юкио и Дзебу были достаточно близко, чтобы видеть фигуру в сером шерстяном плаще и капюшоне, наблюдающую за ними со сторожевой башни, возвышавшейся над воротами. Это была жена Юкио, Мирусу, которая вывесила в башне фонари, указывающие путь домой. Ноги Дзебу закоченели. Его сердце также сделалось закоченевшим. Зиндзя, напоминал он себе, не заботится о том, живет ли он или умер. Это было то, что его беспокоило. Он больше не верил, что ему не следует заботиться, он хотел умереть заботясь.

Глава 23

Через три дня после похорон князя Хидехиры, в час Лошади, Дзебу заканчивал свою дневную трапезу, состоявшую из риса и рыбы, когда услышал крик наблюдателя со сторожевой башни. Когда Дзебу подбежал к лестнице, он увидел Юкио в дверном проеме дома, где тот жил со своей семьей, разговаривающего с Мирусу. Дом Юкио был немного ярче украшен, чем остальные здания на территории, имевшие грубо оштукатуренные стены и черепичную крышу под плакучими ивами. В нём была небольшая часовня.

Взобравшись на башню, Дзебу сразу же увидел длинную вереницу темных фигур на лошадях, приближающихся неторопливым шагом к тропе с далекой равнины.

– По моим подсчётам, их около тысячи, – сказал Дзебу, когда Юкио присоединился к нему. Сердце его било в груди как бронзовый колокол. Он никогда не чувствовал конец своей жизни так близко.

– Более чем достаточно, для того чтобы прикончить нас, – сказал Юкио, вглядываясь в линию всадников, которая исчезала и появлялась, продолжая свой путь через холмы у подножия укрепления. – Они выше, чем большинство самураев, и они иначе сидят на лошадях. Монголы, Дзебу-сан!

Дзебу на мгновение почувствовал проблеск надежды.

– Может, они идут, чтобы присоединиться к нам?

– Последние семь лет они находятся под командованием Хидейори. Он послал их сюда…

По мере того как всадники приближались, Дзебу увидел, что посередине линии носильщики пытались поднять тяжелый придворный паланкин по крутой, занесенной снегом тропе. Какая-то высокопоставленная персона пожаловала посмотреть на смерть Юкио. Дзебу снял с плеча маленький лук зиндзя и приготовился стрелять, как только первый из монголов подойдет достаточно близко, но они остановились в беспорядке. Только двое продолжали приближаться, один держал штандарт, оба без копий, луков и сабель.

– Благодари Кваннон! – воскликнул Юкио. – Один из них с флагом, это Торлук, а который выше, идет за ним, Аргун.

К этому времени монгольские вожди подошли к форту. Юкио и Дзебу стояли без оружия перед воротами, на небольшом каменном возвышении, где оканчивалась тропа к укреплению. Аргун ехал позади Торлука, пока они не привязали своих лошадей к кривой сосне, растущей на стене утеса, и не приблизились пешими. Прошло семь лет с тех пор, когда Дзебу видел Аргуна, но гурхан мало изменился, только теперь носил самурайские доспехи, широкий костюм с малиновой отделкой, который, должно быть, был сделан специально для него. Его лицо под шлемом с золотыми рогами было острым и угловатым, как окружавшие горы, глаза были такими голубыми и нечеловечески невыразительными, как у Вечного Бога, которому поклонялись монголы. Усы Аргуна были теперь совершенно серыми. Торлук, небольшая фигура которого была все еще одета в тяжелые монгольские кавалерийские доспехи, отпустил короткую густую серую бороду, которая делала его более похожим на варвара, чем когда-либо. Они смотрели на Юкио и Дзебу с нескрываемой враждебностью.

– Что, гурхан и тумен-баши, славными ли были годы, проведенные вами в Стране Восходящего Солнца? – спросил Юкио. Он говорил по-монгольски, запинаясь и с тяжёлым акцентом, поскольку давно не пользовался этим языком. – Я слышал, что двое из каждых троих ваших людей пали в битве. Вам лучше бы жилось под моим командованием!

– Именно ты передал нас под власть своего брата, – угрюмо сказал Торлук. – Он пользуется нашими трудностями.

– Как он использует всех, кто ему служит, – спокойно ответил Юкио.

– Далее при этом ваши самураи научились говорить о монголах с трепетом.

– Вам, наверное, хочется так думать, – сухо сказал Юкио. – Я сомневаюсь в этом!

– Те из нас, кто жив, сильно разбогатели, – сказал Торлук. – По сравнению с Китаем, здесь много награблено.

– Теперь вы возвращаетесь в свои родные края? – спросил Юкио. – После того, как сослужите Хидейори последнюю службу?

В первый раз заговорил Аргун, голосом тяжелым, как скала возле него. Он ответил Юкио на языке Страны Восходящего Солнца, которым он владел более умело, чем Юкио монгольским.

– Вам не нужно умирать, князь Юкио. Вам может быть возвращена прежняя власть и слава. Вы сможете увидеть своего брата поверженным, у ваших ног. Вы станете самым могущественным человеком на этих островах. Выбор за вами!

– Но есть условие, не так ли, Аргун? – весело спросил Юкио. – Ты оскорбляешь меня, Аргун. Ты думаешь, что я такой человек, который может предать свою страну!

– Глупо так оборачивать дело, – сказал Аргун. – Твоим людям будет причинено зло только в случае сопротивления. Если ты мирно отведешь их в овчарню, ты будешь благодетелем своей страны, а не предателем.

Аргун окинул Юкио пронизывающим взглядом, оценивая его. Дзебу было ясно, что ему предлагали. Единственное, чего он не мог понять, это то, как Аргун мог так недооценить Юкио. Взгляд Аргуна остановился на Дзебу:

– Ты его друг, сын Дзамуги! Ты сам наполовину монгол. Повлияй на него! Волна прилива мчится к этим островам. Господин Юкио может возвышаться на её гребне, но может встать против течения и будет разбит вдребезги! Не существует других возможностей!

– Почему вы предлагаете такой выбор теперь? – спросил Дзебу.

– Воля моего хозяина простирается теперь над Китаем, – ответил Аргун. – Он послал послов к вашему императорскому двору, предлагая покориться ему.

– Мы знаем: то, что ответит двор вашим послам, ничего не значит, – сказал Юкио. – В расчет принимаются только желания Хидейори. Почему вы не сделали это предложение сегуну?

– Он отвергнет его. Но даже если он и согласится стать наместником великого Кублай-хана в Стране Восходящего Солнца, мы не будем уверены в нём. Из всех ваших вождей ему можно верить меньше всего.

Юкио рассмеялся с оттенком горечи:

– Опять ты оскорбляешь меня, Аргун! Ты думаешь, мой брат станет сопротивляться вам, а я преподнесу эту землю Кублай-хану? Я никогда не думал, что ты настолько глуп, Аргун!

– Не думал и я, что ты глуп, Юкио! – ответил Аргун спокойно. – Твоя страна отвернулась от тебя. Начиная с императора и заканчивая мелким крестьянином, все желают твоего уничтожения. Я предлагаю тебе власть. Ты, твои дети и дети твоих детей смогут править Страной Восходящего Солнца под защитой Великого Кублай-хана во веки веков!

– Ты действительно ждешь, что ваша монгольская империя просуществует до конца света? – спросил Юкио. – Я сомневаюсь, что она будет существовать через сто лет.

– Значит, вы плохо нас знаете, – возразил Аргун. Его холодный взгляд устремился вдаль. – Кублай-хан первый император, который правит всем Китаем более ста лет, а Китай является всего лишь одной провинцией его империи. Нет сомнения, Юкио, что он может построить империю, которая охватит все земли и народы и будет существовать во все времена. Твои люди смогут получить часть мощи, богатства, мира и порядка, искусств и мудрости от новой империи Кублай-хана. Что значит гордая независимость вашего маленького островного королевства по сравнению с дарами, которыми вы сможете наслаждаться как подданные Кублай-хана? Ты знаешь, что я говорю правду, Юкио, потому что ты видел могущество Кублай-хана. Отчасти именно поэтому он желает, чтобы ты правил своей страной от его имени. Он не забыл, что ты служил ему преданно и верно. И даже несмотря на то, что Хидейори может подвергнуть тебя гонениям теперь, народ перейдет на твою сторону, если решит, что ты одержишь верх над Хидейори. Ты великий военачальник, лучший среди своих людей. Ты единственный, кого мы боимся. Убив тебя, мы обеспечим себе победу над твоим народом, но предпочли бы, чтобы ты был на нашей стороне. Спаси себя и своих людей, Юкио. Присоединяйся к нам!

Мгновеньем позже Аргун поймал взгляд Дзебу. По направлению к ним по тропе несли паланкин. Воины подались со своими лошадьми назад, к стене утеса, чтобы пропустить разукрашенный короб с его носильщиками. Человек, ехавший в нём, должно быть, был очень ленив или немощен, подумал Дзебу, если решил путешествовать в таком ненадёжном экипаже по дороге, которая была узка и для лошади. Дзебу интересовало, могли ли прятаться вооруженные люди за тяжелыми пурпурными занавесями.

– Аргун, – сказал он – кто бы ни был в этом паланкине, скажи носильщикам, чтобы они остановились, или разговор будет сейчас закончен.

Аргун коротко и резко рассмеялся.

– В паланкине всего лишь твой старый друг, Дзебу, – совершенно безобидный человек. – Он повернулся, поднял руку в перчатке, и носильщики опустили паланкин.

Юкио говорил тихим, задумчивым тоном:

– Ты прожил среди нас много лет, Аргун, но еще не понял Страны Восходящего Солнца. Сомневаюсь, что найдется хоть один человек на этих островах, неважно, насколько глуп или вероломен он может быть, кто хоть на миг задумается над твоим предложением. Наш император является богом. Ни один простой смертный, такой как Кублай-хан, не сможет когда-либо управлять им. Наша земля является обителью богов. Она никогда не будет захвачена чужеземцами! Неважно, прожита ли уже длинная жизнь. Неважно, вознесся ли ты над другими людьми. Важна лишь красота человеческой жизни, как красота цветка, появившегося однажды, а затем исчезнувшего. Идти против природы страшно, и предательство противно моему существу. Сорви меня с дерева, как только тебе захочется!

Аргун повернулся к Дзебу.

– Ты ничего не скажешь? Ты ведь не разделяешь эту слепую преданность императору и Стране Восходящего Солнца! Ты предан Ордену зиндзя, а он пересекает моря, как сама кровь в твоих венах. Заставь своего товарища понять, что глупо цепляться за старые узы, когда Великий Кублай-хан предлагает новую эру порядка и процветания!

Дзебу свирепо улыбнулся:

– Однажды ты уже предпочёл старые узы новой верности Кублай-хану, Аргун!

– У меня хватило ума изменить свои взгляды, когда я увидел, что старые пути обречены на неудачу и провал. Так как я однажды сделал ту ошибку, которую сейчас совершает Юкио, я призываю его последовать моему примеру!

– Ты думаешь, Аргун прав, Дзебу-сан? – мягко спросил Юкио.

– Нет, я думаю, прав ты: он не понял Страны Восходящего Солнца, – ответил Дзебу. – Он не понимает зиндзя, и он не понимает нас с тобой. Возможно, мы сможем показать ему истину. В такой день давай убьем столько воинов Аргуна, чтобы он мог сказать Великому Хану, что недостаточно войск на всем свете, дабы покорить Священные Острова!

Занавеси паланкина раздвинулись, и маленькая фигура в лакированной шёлковой шапке, закутанная в блестящий серый мех, спустилась на землю. Он был один и невооружен, но Дзебу почувствовал озноб между лопатками, когда он узнал Хоригаву. Князь приближался к ним мелкими шагами, его ноги скрывала длинная серая шуба, волочившаяся по снегу. Его ничего не выражавшее лицо было неровным и изрезанным складками, как у ящерицы, а глаза сидели глубоко под бровями. Крошечная бородка и усы Хоригавы были серебристо-белыми. Должно быть, ему сейчас около восьмидесяти, сообразил Дзебу. Он с удивлением подумал, что если умрёт в этот день, то Хоригава переживёт его. Дзебу принял решение: Хоригава умрет вместе с ним!

– Я слышал твои слова, Муратомо-но Юкио! – сказал Хоригава писклявым, как детская флейта, голосом. – Ты говорил, что никто в Стране Восходящего Солнца не поможет Кублай-хану заполучить власть над этими островами. Извини меня, но ты ошибся. Стоящий перед тобой престарелый вельможа как раз такой человек!

Юкио побледнел:

– Я не могу в это поверить! Я никогда не слышал о вас ничего хорошего, ваше высочество, но Сасаки одна из наших древнейших и наиболее знатных семей. Они сотни лет преданно служили нашему императору. Никто из вашего рода не сможет предать Священные Острова и империю!

Хоригава растянул губы в улыбке. Было невозможно сказать, были ли у него зубы, зачерненные по моде двора, или же все они выпали. То, что послышалось из этого маленького отверстия, было чистым ядом:

– Где уж тебе рассуждать о хорошей родословной, Муратомо-но Юкио! Те из твоих предков, которые были дальними родственниками императорской семьи сотни лет назад, оставили столицу и смешивались, поколение за поколением, с бандитами, крестьянами и варварами. Несколько капель императорской крови, которые, может, остались в тебе, делают тебя членом императорской семьи не больше, чем брошенные в море листья делают из него чай. Ты не избранный! Ты и такие, как ты, годны только на то, чтобы делать работу, которая будет слишком кровавой и грязной для тех, кто лучше вас. Ты самурай, стремящийся подняться над своим сословием. За свою жизнь я видел сначала Домея, затем Согамори и теперь твоего брата, собирающегося отдавать приказы самому императору. Я не предаю свою страну, потому что она перестает быть моей, когда в ней правят самураи! Я надеялся, что ты и Хидейори уничтожите друг друга, но ты оказался слишком глуп и прост, чтобы победить, и теперь Хидейори всесилен. Чтобы свергнуть его, я должен обратиться к чужеземцу, Кублай-хану. Я пришёл сюда не затем, чтобы наблюдать твою смерть, Юкио, которая теперь станет неизбежным завершением, а также не из-за смерти этого огромного дурачка, твоего приятеля. Я пришел сюда лишь затем, чтобы посмотреть просто, примете ли вы предложение, которое сделано вам по настоянию Кублай-хана. Если бы ты согласился править Страной Восходящего Солнца как наместник Великого Хана, это было бы препятствием для меня. К счастью, ты остаешься глупцом до конца. Раз так, я теперь поспешу в Хэйан Кё, чтобы склонить двор подчиниться Великому Хану. Монгольская армия вторгнется в нашу страну не как завоеватели, а по приглашению Сына Небес. Под предводительством Аргуна и Торлука и их людей, знающих эти острова и военные приемы самураев, они низвергнут выскочку, который называет себя сегуном, и уничтожат самураев. По воле Великого Хана я буду назначен регентом, правящим Священными Островами от имени императора, как делали в старину Фудзивара. Дань, которую с нас будут требовать для отправки Кублай-хану, будет малым вознаграждением за восстановление мудрого и благочестивого правительства, – слегка улыбаясь, Хоригава поднял свою руку, подражая благословению бодхисатвы. – Муратомо-но Юкио, прощай!

Дзебу спрыгнул с коня. Все его внимание было сосредоточено на Хоригаве, который пошел назад. Квадратная серая фигура Торлука загораживала князя. Изменив направление бега, Дзебу проверил свой выпад. Оскалившись, Торлук вынул припрятанный кинжал из своего отороченного мехом сапога.

– Поскольку каждый палец безоружного зиндзя являлся кинжалом, я подумал, что не будет бесчестным достать свой собственный кинжал, чтобы говорить на равных. Иди сюда, дьявол. Я всегда надеялся, что всё-таки убью тебя!

– Не трать со мной понапрасну время, Торлук!

Аргун подхватил Хоригаву, как мешок риса, и стал засовывать его в паланкин. Цепь стрелков с натянутыми луками бежали рысцой по склону горы. Хоригава мог уйти вот-вот. Торлук, перекладывая кинжал из руки в руку, стоял, преграждая путь. Всевышний стал управлять движениями Дзебу. Когда Торлук приблизился к Дзебу с ножом в правой руке, Дзебу поднял правую руку, как будто для защиты. Торлук схватил Дзебу за предплечье свободной рукой, чтобы насадить его на острие кинжала. Дзебу повернулся и проскользнул за левый бок противника, согнув руку так, что локоть Торлука оказался в замке, а сам он был сбит с ног. Освободившись от хватки Торлука, Дзебу ударил плечом ему в спину. От удара Торлук покатился к краю тропы. Он катился по крутому склону. Он кувыркался, быстрее и быстрее, натыкаясь на валуны и кусты с силой, какую тело вряд ли могло вынести. Наконец он рухнул на дно ущелья и застыл в неподвижности, полупогребенный в снегу. Аргун втолкнул Хоригаву за пурпурные занавеси. Как только носильщики подняли золоченый короб, Аргун сказал князю последнее слово:

– Человек, который только что погиб, защищая вас, для меня дороже, чем целая армия! Если он мёртв, постарайтесь, чтобы ваши действия окупили мою утрату!

Дзебу кинулся вдогонку за паланкином, но было уже слишком поздно. Шесть воинов стояли вдоль тропы между ним и Хоригавой, подняв свои короткие, укрепленные рогом монгольские луки и нацелив стрелы с металлическими наконечниками ему в грудь. За паланкином другие стрелки целились в него. Его доспехи выдержат большинство стрел, но скорее всего им удастся его остановить до того, как он доберется до Хоригавы, и его смерть будет бессмысленна. Еще раз Дзебу придется воздержаться от мести! Его трясло от сокрушительной ярости, в то время как паланкин, покачиваясь, двигался вниз по склону. Аргун приказал нескольким своим людям спуститься в ущелье на поиски Торлука. Даже если тумен-баши выжил после падения, он не смог бы драться.

– Я могу убить вас обоих сейчас и спасти жизни многих своих людей, – бросил Аргун Дзебу и Юкио. – Но я остаюсь верен нашему слову. Идите, укройтесь за вашими стенами. Вы все равно скоро умрете!

Когда Дзебу и Юкио, повернувшись спинами к монголам, проходили через ворота, Юкио сказал:

– Дзебу-сан, я не хочу никого убивать сегодня. Я не хочу умирать так, как жил. Я упражнялся в военном ремесле так усердно, как мог. Я освободил Священные Острова от Такаши, для чего, я думаю, и был послан в этот мир. Мне не судьба наслаждаться покоем и почестями. Теперь всё, что мне осталось, – покинуть этот мир. Я хочу закончить жизнь красиво. Я хочу наконец-то быть со своей верной женой и детьми, почитать им Книгу Лотоса, изречения, которые всегда были моими любимыми. Можешь ли ты помочь мне в этом, Дзебу-сан? Сможешь ли ты задержать их настолько, чтобы я мог умереть, как я хочу?

Горячие слёзы наполнили глаза Дзебу. Ему вспомнилось стихотворение, последний дар Всевышнего. Он прочитал Юкио:

Одинокая сосна,

Вспышка молнии,

Оголённая горная вершина.

Юкио сказал:

– Ты – вершина горы, Дзебу-сан. – Слёзы текли по его щекам. – Люди думали, что я гигант, а я всегда стоял на твоих плечах, – он с силой на мгновенье сжал руку Дзебу, затем отвернулся, взмахнув своим тёмно-зелёным одеянием.

Дзебу пошёл в помещения самураев, чтобы вооружиться. Люди Юкио уже надели доспехи и шлемы. Когда Дзебу рассказал им, что Юкио отклонил предложение Кублай-хана о наместничестве на Священных Островах, они были переполнены радостью. Некоторые из них прослезились.

– До сегодняшнего дня я сожалел о том, что служу господину Юкио, – сказал Сензо Тотоми, вытирая лицо рукавом нижней одежды. – Теперь я благодарен Господу, что могу умереть как герой.

– Пусть ни один человек не умрёт, пока не предаст забвению сотню врагов! – сказал Дзебу.

И последняя армия Юкио, численностью двенадцать человек, выступила навстречу монголам.

В одиночестве, не торопясь, Дзебу стал надевать свои чёрные доспехи. Он завязал ремень своего меча – короткого и широкого меча зиндзя – в узел «змей вселенной», вспоминая речь монахов, когда Тайтаро преподнёс его Дзебу в день посвящения:

– Меч – Господь, карающий через Сущность и Время и проникающий в истинное познание.

Он взял со стены свою нагинату, настолько большое оружие, что только он мог владеть им. Кто мог противостоять его нагинате? Только один человек, но он не будет сражаться сегодня. Пока Дзебу вооружался, он настраивал своё сознание, обращая каждое своё движение в часть медитации. Он повторял заповеди зиндзя, которые учил в детстве:

– Я иду сражаться! Меня не интересует исход. Я думаю только о том, чтобы сражаться с полной силой и умом, которыми я обладаю.

«Странно, – думал он, прерывая цепь своих утверждений. – Хотя на каждую битву я шел с уверенностью, что это может быть моя последняя битва, я никогда так определенно, как теперь, не чувствовал, что умру». Он слышал крики сражающихся, звон металла, но знал, что спешить некуда. Сегодня монголы не смогут применить свою тактику строя. Им придется подходить к укреплению каждый раз по одному и вступать в схватку один на один к радости самураев. Пусть другие тоже почувствуют момент своей славы, прежде чем Дзебу вступит в бой!

Он вынул драгоценный Камень из внутреннего кармана своей одежды и положил его на ладонь. К его удивлению, вместо того чтобы просветлить его разум, как это всегда происходило, сердце Камня показало ему Танико. Она смотрела на него своим проницательным, искрящимся взглядом, который всегда его восхищал. «Драгоценный Камень показывает мне, что я потерял, и тем предсказывает мою смерть, – думал Дзебу. – Танико обвиняет меня в смерти тех, кого она любила, а теперь она стала супругой Хидейори. Юкио, скорее всего, умрет сегодня, теперь мне будет не для кого жить. Зиндзя связали меня с Юкио на столько лет, что он стал значить для меня больше, чем сам Орден. Хорошо, что я умираю сегодня вместе с ним». Дзебу еще раз заглянул в сердце драгоценного Камня и увидел там светящуюся пустоту, Небытие, из которого происходят все вещи, не мрак, а ослепительный свет. Его разум наполнился этим светом, он завязал головной платок, положил на плечо нагинату и вышел.

Когда Дзебу пересек маленький дворик, направляясь к воротам, он услышал на фоне металлического грохота битвы чистые, прекрасные звуки флейты, плывущие из дома с черепичной крышей, где Юкио и его семья готовились к смерти. Когда Юкио ухаживал за Мирусу, он каждую ночь играл на флейте под её окном. Возможно, это она просила его играть сейчас.

У ворот столпилось шесть человек. На смотровой башне стояло на два больше, приготовив длинные самурайские луки.

– Каждый раз, когда нападающие бросаются к воротам, один из них выходит расправляться с ними, – сказал Канефуса, крупный воин с севера, являвшийся кузеном жены Юкио. – Их стрелки убили трех наших, а мы – очень многих из них.

– Откройте ворота и отойдите в сторону, – сказал Дзебу, снимая с плеча нагинату.

Как только ворота приоткрылись, Дзебу выскочил наружу. Монголов там не было. Они укрылись от самурайских стрел за выступом скалы, у поворота. Дзебу побежал вниз по вьющейся вдоль скалы тропе. Воин в коричневом возник перед ним, открыв рот от удивления. Тропа была недостаточно широка, чтобы нагината Дзебу могла описать полный крут над его головой. Вместо этого он вонзил ее наконечник в горло воина. Издав клич, навстречу ему выскочил еще один монгол с саблей. Дзебу опустил острие нагинаты ему на плечо, отправив его следом за товарищем. Вокруг стоял крик нападавших, которых Дзебу одного за другим убивал или же сбрасывал в ущелье. Конный воин прицелился в него. Дзебу полоснул по брюху его лошади, и животное вместе с всадником упало с тропы. Монголы начали теснить друг друга, чтобы избежать длинного сверкающего острия, скрыться от фигуры в черных доспехах, устремившейся к ним. Неожиданно появился Аргун. Приподнявшись на стременах и натянув тетиву лука, он прицелился в голову Дзебу. Монах взглянул в пустые голубые глаза.

– Спускайся сюда, Аргун, и обнажи свой меч! – воскликнул он. – Давай рассчитаемся!

– Для тебя всё кончено, – сказал Аргун и пустил стрелу. Быстрым ударом нагинаты стрела была отбита, но выстроившиеся в линию лучники выпустили облако стрел в Дзебу. Несколько наконечников застряли в шагрени и металлических пластинах его доспехов, хотя большинство стрел отскочило от Дзебу. Ни одна стрела не пропустила цель: стрелки были меткими и опытными. Скрежеща зубами и сбивая стрелы на лету своей нагинатой, Дзебу отходил шаг за шагом. К моменту, когда он достиг ворот, его доспехи ощетинились стрелами, а одна из них пронзила его левое плечо. За воротами, тяжело дыша, он позволил Канефусе расшнуровать доспехи левого рукава, чтобы вынуть стрелу и забинтовать рану бумажной лентой.

– Я не хочу, чтобы ты был здесь, монах Дзебу! – сказал с усмешкой Сензо Тотоми. – Только твои подвиги будут упомянуты, когда летописцы станут писать об этой битве, а мы, все остальные, будем забыты.

– Ты должен превзойти меня, – ответил Дзебу, продевая руку назад, в рукав. – Тогда все мы будем упомянуты!

Какое-то время они не несли потерь. Монгольские стрелки могли стрелять в защитников только попадая под огонь со смотровой башни. Снова Дзебу устремился за ворота, сбивая своей нагинатой вражеских воинов в пропасть, когда монголы атаковали и оголтело кинулись по тропе. Каждый из его поединков заканчивался тем, что его загоняли назад залпом стрел, но Дзебу решил, что прорвется к Аргуну.

Теперь они сражались в тени. Солнце пересекло узкую голубую щель между горами над ними. Дзебу взглянул вверх, чтобы увидеть яркие лучи, выходящие из-за их пика, разбрызгивая ослепительный свет на снегу противоположной горы. Он услышал грохот сверху. Дзебу едва успел выкрикнуть предупреждение. Огромные камни – серые валуны размером с дом – катились по крутому склону прямо на них. Картина того, как Юкио ударил со склона при Итиноте, возникла а сознании Дзебу. Но это были не люди и лошади, низвергающиеся на них. Это была неразумная масса камней, способная смести всех их и сокрушить укрепление с выступа скалы. Им ничего не оставалось, как распластаться на земле. С грохотом, будто стреляли из сотни хуа пао, на них надвигалась лавина. Крушение и сотрясение земли оглушило Дзебу, и он зажмурил глаза, ожидая, что будет раздавлен, как муравей сандалией. Наконец наступила тишина, такая же жуткая, как и шум, который ей предшествовал. Воины недвижимо лежали на земле, но Дзебу понял, что они пока живы. Он вскочил на ноги и сразу же увидел ужаснейшее разрушение. Смотровая башня стала пылающим костром, два стрелка самурая, стоявшие на ней, погибли. На месте нее лежал гигантский зубчатый камень, расколовшийся в нескольких местах от силы своего падения. Удивительно, что дом, укрывший Юкио с семьей, еще стоял. Теперь оставалось только семь защитников, и не было места, откуда бы стрелки могли вести прикрывающий их обстрел. Сама стена обвалилась в нескольких местах. Между Юкио и врагом не было никого, кроме семи человеческих существ. У одного из семерых была огромным камнем сломана рука. Посмотрев вверх, Дзебу увидел крошечные фигурки, всматривающиеся в них с выступа, расположенного высоко над ними. Это Аргун спустил лавину…

Дзебу послал Сензо Тотоми убедиться в том, что Юкио не ранен, и доложить ему. Едва Тотоми пересек усеянный камнями двор, как Дзебу услышал воинственные возгласы нападавших. Раненый самурай выбежал через ворота, держа меч в левой руке и выкрикивая строки из стихов. Ему удалось расправиться с тремя врагами, прежде чем он упал под залпом стрел. Другой самурай прыгнул на свалившийся камень и направил стрелу с обоюдоострым зазубренным наконечником. Он пустил ее, и монгольский стрелок вскрикнул. Она рассекла ему руку возле запястья. Монголы мгновенно отступили. Но вскоре уже другая группа их, размахивая саблями и копьями, с криками бежала вверх по тропе. Дзебу заинтересовало: как Аргун заставлял их идти на верную смерть? Должно быть, он пользовался тем, что большинство воинов думает, что им удастся уцелеть, когда все вокруг будут убиты. То, что зовется смелостью, часто является самообманом. С другой стороны, эти самураи, защищающие Юкио, знали, что идут умирать. Один за другим они предпринимали вылазку, спокойные и бодрые, намеренные драться до конца. Перед самым концом боя атаки монголов участились.

Когда их осталось только трое, Канефуса сказал Дзебу:

– Ты хочешь остаться последним, не так ли?

– Да.

– Это твоё право. Ты был с ним с самого начала, – сказал Канефуса, указав кивком в сторону дома, где оставался Юкио. – Позаботься, чтобы моя сестра Мирусу не была обесчещена! – И он вышел через ворота в стене, которой больше не было, чтобы встретить атаку монголов.

Сензо Тотоми возвратился из маленького дома с бледным лицом и глазами, глядящими так же, как той ночью, когда покончил с собой его отец, совершив сеппуку в Хэйан Кё. Тотоми держал в руке окровавленный кинжал. Он сжал руку Дзебу с такой силой, что тот почувствовал боль даже сквозь покрытый сталью рукав.

– Ты ему нужен!

Дзебу вглядывался в дикие глаза Тотоми:

– Что? Что случилось?

– Разве ты не догадываешься, что могло случиться? Пойди к нему, во имя Будды! Больше нет времени. Иди к нему и дай мне умереть!

С бешеным воплем Тотоми выхватил свой меч и устремился к воротам. Дзебу отвернулся. Одежда у него под доспехами промокла от пота, несмотря на холод горного воздуха. Они сражались уже много часов, и все его тело гудело от усталости. С ног до головы он был покрыт кровью, текущей из бесчисленных ран. Боль давала ему знать, что его тело пока может чувствовать. Буддисты были правы, когда говорили, что жизнь это страдание, но они не признавали, что страдание позволяет людям чувствовать, что они живы!

«Юкио прав, – думал Дзебу. – Наши тела стареют. Но не более чем через час это тело, мое тело, будет уничтожено; я прекращу существование. Для меня невозможно думать об этом! Ведь я не хочу умирать! После всех этих лет упражнений в убийстве, встречая смерть и неся ее другим, я все еще хочу жить! Я не являюсь хорошим зиндзя».

Он поднялся по ступеням к передней двери дома Юкио. Там, внутри, было тихо и темно. Часовня находилась на втором этаже. Когда его глаза приспособились к темноте, Дзебу увидел четыре свернутых циновки со спальными подголовьями из дерева и несколько деревянных шкатулок, содержащих немного одежды и личных вещей, которые семье Юкио удалось захватить сюда. На одной из шкатулок царственно восседала богиня Кваннон в ниспадающей блестящей, украшенной одежде.

Дзебу взобрался по лестнице в часовню, хрипло повторяя:

– Юкио, Юкио-сан!

Когда его голова поднялась над полом часовни, он увидел сначала маленькую масляную лампу, мерцавшую перед разукрашенной статуей сидящей Кваннон. Затем Дзебу заметил, что богиня слегка улыбалась, глядя на то, что оказалось четырьмя темными узлами одежды. Дзебу почувствовал спазм в желудке, когда он узнал фигуру, лежавшую на полированном полу.

– Дзебу-сан? – голос Юкио перешел в шепот.

– Юкио, ты еще жив?

– Да, к сожалению! – он слабо усмехнулся. – Я попросил Сензо Тотоми предложить мне лучший способ самоубийства. Он сказал, что все самураи всех веков будут восхищаться мной, если я сделаю, как его отец в Хэйан Кё, харакири. Но он ничего не рассказал мне о том, что вспарывать себе живот это такая боль. Или что я буду умирать долго. И какой в этом смысл? Никто не узнает, что я умер таким способом, в отвратительных страданиях. Кроме тебя и Тотоми, никто не знает об этом. Он уже мёртв, наверное. Тебя тоже скоро убьют. Так кто же расскажет миру о моем столь доблестном конце?

– Мирусу умерла? И твои мальчик и девочка? – Дзебу уже не рыдал, готовясь проститься с Юкио.

Теперь его глаза были сухими. Потрясение лишило его слёз.

– Мирусу дала детям дар забвения. Это было для них ее последним даром любви. Ни у меня, ни у Тотоми не хватило на это мужества. Затем, не желая видеть меня мёртвым, она попросила Тотоми пронзить её сердце. В конце концов он согласился и закончил её жизнь. Я держал её руку, когда он вонзал свой кинжал. Потом я взял кодачи, которым Мирусу перерезала детям горло, и вспорол себе живот.

Было просто невыносимо видеть этот ужасный взгляд, и Дзебу отвернулся от затенённой фигуры, лежащей на полу перед ним. В нем боролись сострадание к Юкио и гнев из-за того, что его друг смертельно себя ранил, явился причиной смерти своей жены и детей. Кодексы зиндзя и самураев так отличались друг от друга! Но ничего хорошего не было теперь в том, чтобы ругать Юкио.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь, Юкио-сан?

Юкио глубоко вздохнул. Долгое время Дзебу ничего не слышал, кроме дыхания, тяжелого и ритмичного, как океанские волны. Говорить, должно быть, Юкио мог лишь с невероятным усилием, но, возможно, это стоило того, потому что скоро Юкио будет не способен вовсе говорить и не заговорит никогда.

– Я буду умирать медленно и в страшной агонии; Дзебу-сан, или же я умру быстро и легко. Это зависит от тебя…

Тело у Дзебу похолодело:

– Ты не можешь просить меня об этом!

– Если не тебя, то кого я могу попросить? Тотоми сделал бы это, но я хотел, чтобы ты. Ты ведь знал, что однажды ты должен будешь сделать это последнее доброе дело для меня, верно? Ты всегда знал это. Твой закон зиндзя позволяет тебе убивать врагов сотнями. Поэтому наверняка ты можешь дать другу смерть как милосердие.

Дзебу начал расшнуровывать доспехи на груди. Он вспомнил, что в потайном кармане носил один наркотик, известный зиндзя, который теперь мог помочь Юкио. Он встал перед ним на колени и взял своего друга за руку. Запах крови был невыносим.

– Юкио, я могу избавить тебя от боли. Я могу дать тебе этого порошка. Ты сразу же уснешь. Я останусь здесь, с тобой, пока ты не умрешь. Погоди немного. Я достану немного вина…

Рука Юкио остановила Дзебу с удивительной силой, до боли сжав суставы его пальцев:

– Нет, я отказываюсь, Дзебу. Я наотрез отказываюсь умереть таким способом!

– Почему? – Голос Дзебу был хриплым и измученным. – Должен ли я убить тебя? Этот путь единственный?

– Я не буду умирать во сне. Грязная смерть! Я хочу узнать, что со мной произойдет. Умереть как человек. А не замученное животное! – слова Юкио произносил между вздохами. – Я хочу чувствовать меч! Это самый чистый способ умереть!

Дзебу почувствовал, как что-то сломалось внутри него.

– Хорошо. Пусть это будет меч, как ты просишь.

– Ты должен торопиться, Дзебу-сан. В любой момент они будут здесь.

Подобно железному шару в груди, Дзебу чувствовал скорбь. Он любил этого человека даже больше, чем своего отца Тайтаро. Он положил руку на свой меч и начал выдвигать лезвие из ножен.

– Я делаю это только потому, что не буду долго страдать, – сказал он. – Неважно, как ужасен груз печали, лежащей на мне, это будет лишь на мгновенье. За стенами часовни Аргун и его люди ждут, чтобы успокоить меня с миром.

– Мы встретимся снова в иной жизни, Дзебу-сан, – прошептал Юкио.

– Мы, зиндзя, не верим, что мужчины и женщины рождаются заново после смерти. Нирвана – это смерть!

– Воины недостойны нирваны. Мы снова увидим друг друга. Теперь убей, Дзебу! Ты принесешь мне милосердие, подобно богине, которая взирает на нас. Твой меч избавит меня от агонии!

Еще раз стихи возвестили о себе в сознании Дзебу, последние строки, разделенные с Юкио. Теперь он был способен плакать. Он разразился рыданиями, его глаза оросились слезами.

Вместе мы странствовали,

Бросали вызов ревущим океанским волнам,

Горячим пустынным пескам.

Слабый, но верный голос Юкио донесся, завершая стихотворение строками:

Вместе мечи наши в ад

Пошлют его стражники с воем.

Почему разум, который способен мгновенно сочинить окончание стихов, должен быть уничтожен в тот же миг? Дзебу все еще не мог отказаться от своей веры в то, что жизнь даже в худшие минуты предпочтительнее смерти.

Но на размышления уже не было времени. Он вынул свой короткий, тяжелый меч из ножен и преклонил колени перед Юкио, чтобы видеть вытянутую шею своего друга при тусклом освещении. Он старался не смотреть на страшную рану ниже.

– Ударь! – прошептал Юкио. – И сожги этот дом!

Много раз Дзебу не помнил себя в сражении и убивал, не отдавая отчета в том, что он делает; позже он был не способен вспомнить, как он сражался. Этот момент не был похож на те. Так как Юкио хотел сознавать смерть, то Дзебу отказался забыться при этом. Никогда он не жил так отчётливо в настоящем, как теперь. Эта комната, тело его друга, его меч, – всё будто светилось тем же огнем, который он часто видел в глубине драгоценного Камня Жизни и Смерти. Продолжая стоять на коленях, Дзебу поднял руку над головой и ударил мечом. Меч зиндзя упал метко. Муратомо-но Юкио был мёртв.

Дзебу быстро встал. Он не ожидал, что почувствует такое странное облегчение, такое ощущение легкости. Около двадцати лет он сражался рядом со своим другом, опасаясь за него, радуясь его победам, стараясь защитить его, оплакивая поражения с ним, делая его сильнее, приближая его будущее. Теперь жизнь Юкио закончилась, а слуга Юкио отпущен. На благо или во зло, но страшное дело сделано. В то же время Дзебу чувствовал, что без Юкио жизнь для него утрачивала свой смысл. Он ощущал лёгкость оттого, что был пуст внутри, будто пустое дерево, мёртвое и готовое упасть при первом же порыве ветра.

Какие же были последние слова Юкио? «Ударь и сожги этот дом!» Этот приказ заставил Дзебу вспомнить о строках из Книги Лотоса: «В Трёх Мирах нет покоя; это подобно загоревшемуся дому». Он поднял маленькую масляную лампу, которая горела на столе перед статуей Кваннон, и наклонил ее, оставляя тонкий след горящего масла вдоль полированного деревянного пола до покрытой штукатуркой стены. Кружащиеся оранжевые языки пламени запрыгали, и часовня ярко осветилась. Дзебу ясно увидел голубые и цвета лаванды одеяния Юкио и Мирусу и их детей, шесть свитков изречений Лотоса, забрызганных кровью, красивое белое лицо и розовые щеки Кваннон. Богиня была единственной живой вещью, остававшейся в комнате. Было бы позором позволить огню уничтожить ее. Дзебу поднял Кваннон и, убаюкивая тяжёлую фарфоровую фигуру в своих объятиях, спустился по лестнице на первый этаж дома Юкио. «Мне осталось лишь несколько вздохов», – думал он.

Выходя из здания, он обнаружил, что окружен удивлёнными лицами монголов. «Они ждали, что я совершу сеппуку там, вместе с Юкио, – понял Дзебу. – Должно быть, у меня странный вид в запачканных кровью чёрных доспехах, с торчащими отовсюду стрелами, а вместо оружия я сжимаю статую богини милосердия».

Толстый наконечник пробивающей доспехи стрелы ударил прямо в статую. Со звоном фарфоровая богиня раскололась. Руки Дзебу были свободны, а тысяча белых черепков лежала у его ног. Она исчезла безвозвратно, так же, как Юкио, – навсегда. Опустошающее ощущение потери ударило Дзебу с силой брошенного копья. Он отшатнулся назад. Не обращая внимания на стрелы, отскакивающие и вонзающиеся в его доспехи, он не медленно, но и не торопясь повернулся и пошел назад в горящий дом. Его нагината была прислонена к стене там, где он оставил ее. Как только он взял ее, Дзебу почувствовал прилив громадной энергии, втекающей в его руки, через предплечья, плечи, распространяющейся по всему телу, как будто высшее существо руководило им. Не Кваннон, а Хачиман, бог, почитаемый всеми Муратомо. Дзебу бегом выскочил из дома, крутя нагинату над головой, ощущая ее через кожаные доспехи, слыша крики.

Он предал себя формам и движениям боя, в которых упражнялся со времени, когда начал ходить прямо. Окружавшие его воины отступали перед мелькающим лезвием. Они были достаточно опытны, чтобы прочесть выражение лица надвигающегося на них гиганта, они уже встречали раньше людей, обезумевших от боя. Они знали, что ни обычные солдаты, ни обычное оружие не могут сразить человека в таком состоянии. Они были осторожны, потому что это был последний враг, которого нужно было прикончить.

Удачный удар боевого топорика по древку нагинаты Дзебу – и монголы пронзительно закричали, торжествуя, когда лезвие зазвенело о землю. Дзебу вынул меч, которым убил Юкио, и бросился на противников. Они спотыкались друг о друга, стараясь убежать, а многие попадали под меч, казавшийся таким маленьким в руках огромного человека, владевшего им. Держа меч в одной руке, а древко нагинаты в другой, Дзебу теснил их назад через разрушенный частокол, к узкой тропе, где их число уже не помогло бы им, где монголам пришлось бы выходить к нему один на один. По одному они и умирали.

Дзебу был уверен, что некоторые проскользнули мимо него и были позади, в руинах укрепления. Он взглянул через плечо и увидел, как они спешат внутрь И выбегают из горящего дома, где умер Юкио. Они – за его головой, подумал он. Он хотел вернуться в укрепление и остановить их, но не мог повернуться к врагам спиной. В любом случае, что случится с головой Юкио, уже неважно. Ничто не важно сейчас! Дзебу был выше того, чего ему хотелось. Он чувствовал мир и счастье за пределами понимания. Его разум был заполнен чистым, нескончаемым белым светом, стирающим любую индивидуальную мысль или чувство. В то же время мир вокруг него, его звуки и формы, его ощущения и запахи были более жизненными, чем когда-либо в его жизни. Посреди стонущих монголов он был совершенно счастлив, невероятно счастлив! Если умирать – то сейчас, здесь!

Дзебу был точен, как бог. В бою он научился не делать ни одной ошибки. Он был своими противниками, и он был мечом в их руках. Время стремилось к бесконечности. Монголы стали атаковать Дзебу так медленно, как будто пробирались через воду. Совсем не трудно было преодолеть их неуклюжие попытки защититься. У него даже было время на то, чтобы прочитать «Молитву поверженному врагу» для каждого противника, который присоединялся к куче тел на дне ущелья. Это было состояние, которое учителя Дзебу в Ордене называли полным прозрением, то восторженное ощущение, при котором индивидуум достигает полного союза с Богом и может видеть мироздание как Всевышний. Один момент полного прозрения, которому его учили, стоил сотен жизней в обычном сознании.

Монголы повернули назад, больше не нападая, и только скованное положение удерживало их от панического бегства. Каждый понимал, что этот сверхчеловек убьёт его. Дзебу теперь был почти у изгиба тропы. Темнело. Зимой ночь опускается на эти горы в час Обезьяны. Если он продержится до полной темноты, у него будет реальная возможность скрыться. Ночью в этих горах будет практически невозможно выследить одного человека. Эта мысль огорчила его. Он больше не хотел жить!

Этого вторгшегося в его мозг желания было достаточно, чтобы спустить его с пика полного прозрения. Это был обычный воин, печальный, раненый, усталый, который притаился за выступом скалы, скрывающим от него основной отряд Аргуна. По ту сторону скалы тропа была пуста. Дорога изгибалась длинной кривой линией, и на другом ее конце, затененные сумерками, выстроились в ряд лучники, встав на стременах, с прищуренными глазами, стрелами нацеливаясь на него. Во главе строя на малорослой монгольской приземистой черной лошади восседал Аргун. Его темно-красный плащ развевался на ветру.

– Убейте меня! – заревел Дзебу и широко развёл руки.

Аргун, с суровым и неподвижным лицом, поднял руку в перчатке и резко опустил ее. Тетива запела в унисон глубокой музыкальной ноте, отразившейся эхом от скалистых стен. Стрелы засвистели и завизжали, пересекая ущелье. Еще продолжая держать руки широко, будто собирая стрелы, Дзебу почувствовал их удары по всему своему телу. Не было боли, только бесчисленные ввергающие в оцепенение удары. Он увидел Танико, глядевшую на него своими ясными глазами, точно такой, какой он видел ее в сердце драгоценного Камня сегодня. Его последняя мысль была: драгоценный Камень!.. Затем он потерял сознание, начав падать в темноту.

Часть вторая.

Книга Танико

Те, кто обладает властью и чинами, утверждают, что боги поставили их править людьми. Действительно, правители становятся правителями, обманывая людей как раз такими рассказами, а используя силу, заставляют их подчиняться. Кто говорит, что боги ответственны за привилегии нескольких и угнетение многих, клевещет на богов.

«Наставления зиндзя»

Глава 1

Из подголовной книги Шимы Танико:


«Цветы глицинии собираются в грозди подобно пурпурным облакам среди сосен. Цветы черешни на землях дворца сегуна являют наслаждение. Сладкие песни певчих птиц в кустарнике услаждают слух. В горах ручьи стали реками, а замороженная тишина водопадов превратилась в гром. Дороги на северо-запад открыты снова. Уже отряды самураев выступают в направлении земли Осю. Всю эту зиму я хранила свой страх под спокойной внешностью, подобно земле, погребенной под снегом.

Было много всего, чем я могла заниматься и что помогало мне сохранять спокойствие. Я непрерывно работала над своим кунг-ан. Движимая страхом перед насмешками и бранью Ейзена, я старалась восстановить лицо, которое у меня было до рождения, поскольку опасалась ехать к нему без ответа. Часовня, построенная Ейзеном в лесах над Камакурой, стала частью ландшафта. Ветки сосен, выросшие из-под черепиц крыши, мох, распространяющийся по стенам. Саметомо, который теперь официально является моим приёмным сыном, всегда посещает со мной Ейзена. Они обладают способом общения друг с другом, не имеющим ничего общего с речью. Всякие подмигивания, рычания, жесты и странные выкрики. Они приветствуют друг друга криками «Кватц!».

Мой кузен Мунетоки стал наставником Саметомо по кендзюцу. Подозрение Хидейори – как натянутый лук, безжалостно нацеленный в наши сердца, и я стану бояться за жизнь Саметомо, как только он покажет, что обладает такой же сноровкой во владении мечом, как его отец и дед. Пока же он обязан изучать дело воина, несмотря на то что должен кончить как монах.

Хидейори ничего не сказал мне про Осю. Он увлечен двумя любимыми занятиями: управлением государством и религией. Бакуфу теперь так же высоко организован и имеет столь же много чиновников, как и двор Кублай-хана. Если позволяет погода, Хидейори ездит к монастырю Хачимана Дай-бодхисатвы, где он строит ступу, священную башню, посвященную матери.

Я никогда не встречала эту даму, которая умерла в изгнании после восстания Домея, но Хидейори говорит, что она святая. Я уверена, что его ненависть к Юкио выросла из соперничества его матери и матери Юкио, моей подруги госпожи Акими».

Третий месяц, двадцатый день,Год Собаки.

Навещая Танико в женском зале дворца сегуна, Риуичи и его крепкий старший сын Мунетоки пили у нее чай и вели светскую беседу. Когда, спросила она себя, видела она это нелёгкое выражение, странную смесь обиды, стыда и заискивания на лице дяди Риуичи? Давным-давно, так давно, что не могла вспомнить, где, хотя вид его и наполнял её ужасом.

Где был Саметомо? Она хотела ближе притянуть его к себе.

– Это очень красивая рукопись, – вежливо сказал Риуичи, указывая рукой с чашей на нишу, где у Танико висел большой лист бледно-зелёной бумаги. На нем Саметомо начертал стихи Бриллиантовой сутры, предложенные Ейзеном как упражнение по каллиграфии:

«Хотя мы и говорим о добродетели, Татхагата объявляет, что добродетели не существует. Только одно название».

Танико скромно опустила глаза:

– Это скромная работа моего недостойного сына.

– Саметомо, госпожа, может вырасти самым замечательным мастером меча, которого когда-либо видела Страна Восходящего Солнца, – с жаром сказал Мунетоки.

Его голос был всегда громким, как на параде. Его глаза блестели, а густые усы топорщились. Сидевший на подушках в опочивальне Танико, он был похож на отдыхающего тигра. Поскольку отец Танико, Бокуден, не имел собственных сыновей, Мунетоки был бесспорным претендентом на управление кланом Шима. Саметомо преклонялся перед ним.

– Я рада, что успехи моего сына радуют его сенсея, – мягко сказала Танико. Потом она быстро посмотрела в карие глаза Мунетоки. – Я предпочту, если ты не будешь слишком сильно и при всех хвалить мальчика, Мунетоки-сан. Это может усилить его затруднения.

Мунетоки взглянул на неё так, будто она сказали что-то возмутительное.

– Госпожа не знает, что есть самураи в западных провинциях, которые с радостью отдадут за неё жизнь. Есть такие люди по всей Стране Восходящего Солнца.

Танико вспомнила старого самурая в столице, который много лет назад умер, защищая ее и Ацуи от вассалов Мотофузы. Она опустила глаза:

– В первую очередь, самураи преданы сегуну и бакуфу. Сегун, стремясь предвидеть угрозы мирной жизни империи, находит невозможным забыть, что Саметомо – последний из рода Согамори, а мы – Шима – являемся ветвью Такаши. Я не хочу, чтобы сегун был раздосадован без причины.

– Что касается мира, господин Хидейори может теперь меньше опасаться, – сказал Риуичи с тем же выражением печали. Теперь она узнала его взгляд. Он был таким, как тогда, когда она узнала о смерти Кийоси.

– Мой благородный дядя, кузен, посетил меня не для того, чтобы восхищаться каллиграфией моего сына и хвалить его искусство владения мечом, – сказала Танико, и страх своей холодной хваткой сжал ее сердце.

– Танико-сан, – тихо сказал Риуичи. – Много лет назад я огорчил тебя страшным известием, услышанным из уст странника. Я поклялся, что если придется опять, то я не буду снова играть роль труса.

Танико прижала руки к сердцу:

– Расскажи мне быстро, дядя!

– Монах Дзебу и командир Юкио погибли.

Чаша, которую держала Танико, разбилась на полу.

Мунетоки сразу же, успокаивая, положил на её руку свою ладонь.

– Какая я неловкая! – бормотала Танико, вытирая бледно-зеленую жидкость с полированных досок пола. – Что ты говорил, дядя?

Риуичи продолжил:

– Я знаю, что ты сильно беспокоилась за них обоих. Я хотел быть тем, кто скажет тебе все.

– Пожалуйста, расскажи, как Дзебу… Как они умерли? – прошептала Танико.

Мунетоки ответил ей голосом мягче обычного:

– Погибли героически, как рассказывают. Юкио, его двенадцать сподвижников и монах Дзебу среди них полдня держались против тысячи монголов. Зиндзя в особенности совершил сверхчеловеческие подвиги в битве. В конце Юкио и его люди были побеждены, но только после того, как убили более трех сотен монголов. Юкио, его жена и дети – совершили сеппуку. В веках будут рассказывать легенду о них!

«Я не могу поверить, что Дзебу мёртв», – подумала Танико, Вслух она сказала:

– Когда так много воинов сражаются против нескольких, кто-нибудь ведь может ускользнуть незамеченным?

– Они были в ловушке, в укреплении на склоне скалы, – сказал Мунетоки. – Место, удобное для защиты, но оттуда невозможно выбраться. Они, конечно же, все погибли.

Он говорил с каким-то удовлетворением. По воинскому кодексу, считал Мунетоки, если бы кому-либо из людей Юкио удалось выбраться, это умалило бы совершенный подвиг.

– Кроме того, головы Юкио и Дзебу были опознаны, – печально сказал Риуичи. – Как только на тропах растаял снег, князь Ерубуцу из Осю послал отряд воинов с головами Юкио и Дзебу, сохраненными в черных лакированных шкатулках, наполненных саке. Когда они прибыли сюда, сегун был занят церемонией, посвященной новой ступе его матери. Не подобало ему осматривать отрезанные головы. Поэтому он отправил моего благородного брата, господина Бокудена, пойти и осмотреть головы. Потом они были сожжены на берегу. – Лицо Риуичи приняло еще более несчастное выражение. – Мне жаль, Танико-сан.

«Я не вскрикну! – говорила себе Танико. – Я сдержу себя! Это случалось со мной раньше, и я пережила это. Я переживу и в этот раз. Я не вскрикну!..»

– Ты знаешь Моко, кораблестроителя, дядя? Пожалуйста, пришли его ко мне. Он был предан Дзебу и Юкио, Я хочу сослужить ему ту же службу, что и ты мне, – увериться в том, что он получил эти новости.

– Простой плотник является твоим другом, кузина? – спросил Мунетоки, озадаченно нахмурившись.

– Очень старый и дорогой друг, – сказала Танико, чувствуя рыдания, поднимающиеся в ее груди, угрожающие вырваться наружу. – Мне нужно остаться одной сейчас. Вы извините меня?

После их ухода она долгое время сидела спокойно. Вошла служанка, чтобы убрать чашки, но Танико жестом приказала ей уйти. В одиночестве она налила воду в жаровню под горшком, чтобы потушить угли. Так кончается жизнь – маленький костер, который вдруг заливают или задувают. Окна ее комнаты были обращены к югу, и полосы солнечного света струились через решётку. «Когда бы я ни увидела солнце, – подумала она, – оно всегда располагало меня думать о том, что, где бы он ни находился, то же солнце светило над ним. Просто светило над ним и ничего больше! Отрезать его голову и бросить её в саке, а затем сжечь еёна берегу! О нет, нет! Жена Юкио убила себя, чтобы умереть вместе с ним. Где эта девушка Шисуми? Я должна попытаться сообщить ей, так же как и Моко. Она, вероятно, захочет убить себя. Если бы я могла умереть вместе с Дзебу! А пока что я могу только обвинять себя в том, что я разлучена с ним. Я использовала смерти Кийоси и Ацуи против него. Я чувствовала, что не могу жить без него. Я была глупа! Возможно, если бы я осталась с ним, он не был бы убит вместе с Юкио. О, Дзебу, Дзебу! До сих пор я представить себе не могла, как я люблю тебя!..»

Она стояла, сжав руки в кулаки, и выкрикивала его имя так громко и с такой силой, что это раздирало ей горло. Потом она рухнула, как птица, подстреленная на лету. Она лежала на полу, извиваясь и неистово рыдая. Вбежали её служанки. С тихими вскриками жалости и ужаса они умыли ее лицо холодной водой и укрыли госпожу одеялом. Не понимая, что случилось, они заплакали вместе с ней, закрывая свои лица ниспадающими рукавами. Танико была не способна разговаривать с женщинами, но голова ее была ясной. Она была удивлена остротой своей печали и бурностью своей реакции. Она думала, что дзен как-то защищает человека от жизненных страданий. Ейзен казался таким жизнерадостным, спокойным и веселым, что она ожидала, что дзен сделает ее такой же. То, что она так сильно страдала, казалось, уже изобличало обман.

Она лежала несчастная, мучимая горем, что не давало ей есть, спать или разговаривать с кем-нибудь. Саметомо вошел и пытался заговорить с ней, но, плача, выбежал из комнаты, когда она не смогла ответить ему. Он не вернулся, а одна из горничных, которая поняла, что Танико может слышать и понимать, хотя она и не могла говорить, сказала ей, что ее дядя Риуичи и тетя Цогао на время взяли мальчика к себе.

Она почувствовала подсознательный страх. Танико вспомнила ярость Хидейори, когда танцовщица Шисуми публично признавалась в своей любви к Юкио. Что он почувствует, узнав, что Танико, женщина, на которой он хотел жениться, слегла от горя, когда узнала о смерти Юкио и Дзебу? Не имея представления о том, что связывает ее и Дзебу, он будет думать, что её горе, наверняка, связано с Юкио. И в этом была доля правды. В Китае ей стал нравиться Юкио, и к тому же, по велению Ордена, Дзебу посвятил ему всю свою жизнь. Она должна была дать Дзебу смысл жизни после смерти Юкио. Но она этого не сделала. Дзебу умер, веря, что она не любила его. Танико снова стала плакать. В таком состоянии её застал Хидейори, поспешив в ее опочивальню, прежде чем горничные смогли предупредить ее.

Несмотря на неожиданность его прихода, он выглядел скорее несчастным, чем разгневанным, когда отодвинул своей рукой экран шози. Он был одет в пышные белые шелковые одежды траура с петлей табу, свисающей с его черной шляпы, подчеркивающей то, что Хидейори лишился близкого человека и должен быть оставлен один. Меч не висел у его поясе.

Танико прижалась лбом к полу.

– Простите меня, мой господин, за то, что я плохо приготовлена к вашему визиту!

Он преклонил перед ней колени, крепко сжав её руку. Казалось, огонь полыхал в чёрной глубине его глаз.

– Ты ненавидишь меня, Танико-сан?

– Я? Ненавижу вас? – На секунду вопрос сбил ее с толку.

Потом она поняла. Он был все-таки человеком, ответственным за смерть Дзебу и Юкио. Почему она не ненавидела его? Потому, что она могла видеть, как потеря Кийоси, а позже – Ацуи, озлобила её, повернув ее против человека, которого она любила больше всего в своей жизни. Теперь она понимала: не имеет значения, кто убил Дзебу. Это была её судьба: мужчины, которых она любила, погибли в сражениях, и было глупо ненавидеть тех, кто убивал их.

Хидейори сказал:

– Я понял, что именно Юкио спас тебя от монголов и невредимую привёз назад, в Страну Восходящего Солнца. Ты была в великом долгу перед ним. Я тоже в долгу перед ним за это. Иначе я бы никогда тебя больше не встретил. Я говорил тебе о нём много плохого. Но это было лишь для того, чтоб использовать твою мудрость и проверить мои опасения насчет Юкио. Ты была единственной, кто стал бы спорить со мной. – Он указал жестом на свое белое одеяние. – Как и ты, я скорблю. Клянусь тебе, я не хотел его смерти. Не обвиняй меня в его смерти, потому что сейчас я как никогда нуждаюсь в тебе, Танико-сан!

«Я предполагаю, что также нуждаюсь в вас, Хидейори, – подумала Танико. – По крайней мере, я нуждаюсь в вашей доброй воле, так как Саметомо, который теперь составляет всё, что у меня остается в жизни, должен жить. Как странно, что Хидейори боится, что я ненавижу его, а я думаю, что он ненавидит меня. Но как он может жалеть Юкио? Как он может говорить, что не желал его смерти? Как ужасен этот мир! Когда Саметомо возмужает, если он проживет так долго, я убью себя…»

– Вы действительно сожалеете о смерти вашего брата, мой господин? – спросила она.

– Клянусь тремя Буддами, я дал строгое указание Аргуну не причинять ему вреда, только арестовать его и привести ко мне. Юкио был хорошим солдатом, который не понимал, как придворные используют его в своих интригах против меня.

– Я уверена, он пришел бы к вам, если бы вы послали за ним и обещали ему покровительство.

– Он пришел бы с армией, Танико-сан. Как бы смог я выстоять против него? – глаза Хидейори расширились. – Ты знаешь, что я и наполовину не такой воин, как он. Он свергнул бы меня, захватив страну, и потом не знал бы, что с ней делать. Под его правлением Страна Восходящего Солнца развалилась бы на куски. Я строю нацию на все времена. Но теперь, когда он мёртв, я допускаю, что не был бы там, где я сейчас, если бы не он. Когда они принесли в Камакуру его голову вместе с головой его друга, этого могучего зиндзя, я оправдывался тем, что лицезрение голов осквернит обряд, который я совершал в память о своей матери. Действительно, для меня было невыносимо глядеть на головы моего брата и этого зиндзя Дзебу. Он когда-то давно спас мне жизнь. Мне говорили, что даже твой отец, господин Бокуден, был доведён до слёз тем, что он увидел, открыв чёрные ящики.

«Я не поверю в это!» – подумала Танико.

– Кто не горюет из-за смерти Юкио? – продолжал Хидейори. – Его любили по всей Стране Восходящего Солнца, так докладывали мои агенты. Даже несмотря на то, что его жизнь завершилась поражением, народ восхищается им. Они думают обо мне как о хладнокровном убийце, хотя я только пытался совершить благо. Я должен наказать Аргуна и Ерубуцу, чтобы доказать, что я не хотел смерти Юкио. Я должен отомстить за него, Танико-сан, – Беспокойство промелькнуло в его глазах. – Я боюсь его злого призрака!

– Его призрака?

– Да, его и монаха Дзебу. Такие сильные души не просто обретают покой. Я должен отомстить за них, чтобы умиротворить их, – он сжал пальцы в кулак. – С Ерубуцу разберёмся когда придет время, но бесчинства Аргуна в этой стране должны быть немедленно остановлены. Его армия ставит под угрозу всю нацию.

– Из-за планов Великого Хана?

Хидейори кивнул головой в подтверждение.

– Сразу же после смерти Юкио Аргун и его войска спешно оставили Осю. Теперь они где-то в горах провинции Ичизен, в нескольких днях езды от столицы. Князь Хоригава, ваш муж, кривит душой: он поспешил прямо в Хэйан Кё по дороге Хокурикудо. Как только он прибыл в столицу, императорский двор пригласил монгольских послов из Дацайфу приехать в Хэйан Кё и представить императору письмо их Великого Хана. Я спешно распорядился, чтобы их не допустили в столицу. Этого не произошло бы, если бы Го-Ширакава был еще жив. Сейчас в Хэйан Кё нет умных голов. Хитрый старый удалившийся император оставил этот мир в прошлом году, в том же месяце, что и князь Осю Хидехира.

– Что говорится в письме Великого Хана? – спросила Танико.

– Я пока не видел копию.

Ей нужно было думать о чём-то еще помимо её горя.

– Должно быть, там требование подчиниться Великому Хану.

Хидейори сузил глаза:

– А если так, как, ты думаешь, нам следует им ответить?

– Это, может быть, самое трудное решение в вашей жизни, мой господин. Как я предупреждала вас раньше, те нации, которые сопротивлялись монголам, были полностью уничтожены.

– Так ты считаешь, что нужно сдаться?

– В этом также нет спасения. Я видела, до чего правление монголов доводит нации. Если мы сдадимся им без борьбы, они станут грабить острова и забирать всех наших мужчин сражаться в их войнах. Они будут диктовать нам свои законы во всем – от религии до стиля одежды. Мы, кто называет себя детьми богов, перестанем существовать как народ.

– Но если мы действительно решим сопротивляться, как нам следует ответить на это письмо Кублай-хана? Следует ли нам быть миротворцами и постараться выиграть время?

– Я думаю, нет, мой господин. Это создаст только раздор и замешательство в наших собственных рядах. Если вы собираетесь сражаться с монголами, пошлите за их послами. Пусть они прибудут в Камакуру и представят вам свое письмо. Пусть они будут затем публично обезглавлены. После этого не будет поворота назад. Для монголов убийство посла непростительно. Вся страна объединится под вашим знаменем для защиты от завоевателей, так как в случае нерешительности нас будет ждать полное уничтожение.

Хидейори глубоко вздохнул и тихо выдохнул.

– Это очень решительный совет, Танико-сан!

– Мой господин, нам угрожает величайшая сила, какую когда-либо знал мир. В распоряжении Великого Хана сто тысяч войска, сотни огромных кораблей. Вся страна должна объединиться как один человек, или мы наверняка обречены.

– Я обращу множество молитв к Хачиману, прося его помочь мне принять это решение, – пробормотал Хидейори.

– Князь Хоригава, очевидно, в союзе с монголами, мой господин, – продолжала Танико. – Он всегда был предателем. Хоригава от их имени будет плести интриги с императорским двором. Ты должен убить его!

– И избавить тебя от ненавистного мужа? – сказал Хидейори, слегка улыбаясь. – К тому же я не хочу, чтобы он оставался твоим мужем. – Его глаза помрачнели. – Я обещал себе и тебе, что ты будешь моей женой. Мне нужно, чтобы ты была рядом со мной. Я должен принять решение, которое определит будущее Страны Восходящего Солнца на все времена. Ты можешь помочь мне.

– Я только говорю вам, что должно быть очевидно любому разумному человеку, мой господин.

– Этот разговор стал огромным облегчением для меня, Танико-сан. – Хидейори встал. – Я боялся встречи с тобой, после того как узнал о смерти Дзебу. Я рад видеть, что ты встретила свое горе мудро и смиренно.

После его ухода она пролила много слез по Дзебу. Это стало раной, которую она будет нести до могилы, и никто другой не будет знать об этом. Всё же, как ни странно, Хидейори не только не запретил ей предаваться горю, но даже сам носил траур по Юкио. Удивительно, но его нужда в ней, кажется, перевешивает все другие рассуждения….

Она была голодна. Танико позвала служанку и попросила подать еду. Она возвращалась к жизни. У неё ведь есть Саметомо! Она должна заботиться о нём, пока он не вырастет. После этого она решила, что совершит сеппуку. Но было ещё и другое – угроза нашествия монголов. Танико не покинет этот мир по своему собственному желанию, пока не сделает то немногое, что она может, чтобы помочь защитить Страну Восходящего Солнца.

Саметомо в этот день пришел к ней позже, и она постаралась объяснить ему частично причину её горя.

– Ты хочешь сказать, что большой воин-монах, который спас меня из Рокухары, убит? – Маленькое личико Саметомо исказилось. Слёзы потекли по его круглым щёчкам. – Я часто мечтал о нём! Я хочу вырасти очень похожим на него!

Чтобы утешить себя и ребенка, Танико подошла к кедровому ларцу, в котором хранила свои самые ценные вещи. Глаза Саметомо расширились, когда она вынула завернутый в шелк меч. Она развернула его и медленно выдвинула тускло сверкающее древнее лезвие из ножен.

– Этот меч зовется Когарасу, – сказала Танико. Она рассказала его историю. – Наступит день, когда ты вырастешь и сможешь носить его. Теперь же ты можешь приходить ко мне и время от времени тайно навещать Когарасу. Но ты никогда не должен сообщать об этом господину Хидейори. Если он когда-либо увидит у тебя Когарасу, этот день для тебя станет последним на земле.

Танико подала ему эфес, а он вытащил обоюдоострый меч из ножен на полную длину. Хоть он и был длиною в рост Саметомо, тот поднял его с легкостью, которую успел приобрести, занимаясь кендзюцу.

– Настанет день, и этим мечом я буду защищать страну!

Через два дня Танико достаточно хорошо себя чувствовала, чтобы навестить Ейзена. В этот раз она отправилась без Саметомо. Теперь она хотела облегчить свое горе. Она рассказала монаху о смерти Дзебу, и он слушал без улыбки.

Когда она закончила, он спросил:

– Чему это тебя научило?

– Научило меня? Это поставило передо мной вопрос, сенсей. Я училась у тебя годы. Я ждала, что мое совершенствование в дзен сделает меня сильнее, чтобы переносить горе. Когда я услышала о смерти Дзебу, я закричала и упала как подкошенная. Я приняла решение, что когда я выполню свои последние обязательства, то положу конец своей несчастной жизни. Почему дзен не помогает мне?

Ейзен улыбнулся:

– Жил монах, который видел воплощение глубже, чем кто-либо другой в его время. Это был живущий Будда. Однажды этот святой человек путешествовал паломником, и на него напали разбойники. Его крики, когда они его избивали насмерть, были слышны в шести провинциях. – Ейзен посмотрел на нее пронизывающе. – Ты понимаешь?

– Нет, сенсей.

– Когда ты поймешь, дитя мое, ты увидишь лицо, которое у тебя было до твоего рождения.

Глава 2

Стоя на парапете наружной стены мощного замка, который выстроил Хидейори, Танико наблюдала за процессией, сопровождающей монгольских послов от дороги Токайдо в Камакуру. Несколько самураев стояли на стене на почтительном расстоянии позади неё.

Слезы внезапно наполнили её глаза, когда Танико вспомнила, как она и Дзебу, когда она была молоденькой девушкой, выехали из Камакуры в Токайдо. Стоя рядом с ней, пытаясь увидеть что-то за каменными укреплениями, Саметомо энергично сжимал ее руку.

– Там монгольские солдаты, мама?

– Нет, Саметомо-тян. Послы не следуют со своими собственными войсками. То наши самураи, посланные сопровождать гостей.

Посланники, ехавшие впереди дипломатической миссии, привезли тревожные вести из Хэйан Кё. Совет императорского двора по государственным делам имел встречу с монголами. Члены Совета были глубоко раздосадованы варварским, презрительным, почти кощунственным письмом Кублай-хана. Хан претендовал на божественное право Сына Небес, но, как Кублай, несомненно, предвидел, возможность гибели в случае неповиновения повергла советников в панику, и они решили принять требования Великого Хана. Письмо будет послано семилетним императором Камеямой и удостоверит власть Кублай-хана над ним. Император пошлет требуемую дань. А императорский двор позволит монгольской армии войти в страну и основать гарнизон в окрестностях Хэйан Кё.

Несомненно, подумала Танико, Аргун со своими ветеранами пятилетней войны на Священных Островах составит ядро оккупационной армии. То ли придворные не знали, то ли их и не заботило, что самураи и простой люд, до которых донеслись сведения о капитуляции, неистовствовали. Это было одной из причин того, что Хидейори послал пять сотен верховых и две тысячи пеших солдат, чтобы охранять послов и чиновников двора от разъяренной толпы. Только один Хидейори знал, что он будет делать, когда встретится с послами. Он спрашивал совета у Танико, но не посвятил ее в свои планы. Он мог бы вообще ничего не делать. Официально визит послов был вызовом ханского двора Верховному главнокомандующему императорских войск. Вместо того чтобы говорить от имени Страны Восходящего Солнца, как надеялась Танико, Хидейори должен был, как предполагалось, просто ратифицировать решение Хэйан Кё. Императорский двор решил сдаться монголам, не спросив у него совета.

С высоты, на которой был построен замок Хидейори, Танико могла видеть, как вся процессия, изгибаясь, движется по дороге. Грохот барабанов, гонгов и флейт все нарастал. Уже первые пехотинцы ритмичным бегом пересекали мост над широким рвом, который вёл через тяжёлые, укреплённые ворота дворца, открываемые лишь по случаям церемоний, таких как эта. Ряды белых знамён Муратомо на стенах развевались вместе с такими же знаменами, закрепленными ремнями за спинами командиров эскорта. Многие из людей, заполнивших улицы Камакуры, держали белые флаги поменьше. Они приветствовали самураев, проходивших мимо, но взирали с угрюмым молчанием на золочёные паланкины с тяжёлыми занавесями, покачивающиеся в середине шествия.

Когда паланкины проследовали через главные ворота, Танико и Саметомо спустились по ступеням со стены. У стены находились нарядные стражники, которые, как полагалось, походили на стражников императорского дворца в Хэйан Кё. Однако у этих стражников была и вторая цель. Они были так хитро построены, что образовывали лабиринт, в котором любой чужак запутается и будет легко пойман. В то время как командиры Хидейори вели посольство по этому окольному пути, Танико, Саметомо и самураи, охранявшие её, поспешили по тайному кратчайшему переходу в центральный зал. Танико очень хотела увидеть монгольских послов, её интересовало, узнает ли она в них кого-либо, кого она знала в те времена, когда была при дворе Кублай-хана.

Через узкие ворота она вошла во двор перед центральным залом сегуна. Она не ожидала, что первый сановник, которого она увидит высунувшимся из паланкина и наступающим на упавшего ниц слугу, окажется князем Сасаки-но Хоригавой. Окружённые самураями в доспехах, они уставились друг на друга, разделенные полосой белого гравия. Маленькие глазки на морщинистом лице сверкнули злобой, когда Хоригава отвесил ей комичный поклон.

– Как много лет прошло с тех пор, когда я имел удовольствие встретиться со своей уважаемой женой! Ты достигла возраста элегантности, госпожа.

Если бы она повстречалась с Хоригавой несколько лет назад, Танико, должно быть, попыталась бы убить его подвернувшимся оружием. Теперь огонь этой ненависти только тлел, как остывающий вулкан. Демонстрируя свою невозмутимость, она решила, что это будет лучшим ответом червяку. Но она не смогла сдержать слов презрения:

– Много лет назад ты отдал свою жену в руки варваров, теперь ты собираешься сделать то же самое со своей страной!

Хоригава улыбнулся:

– Хорошая же судьба ждет мою страну, если эти варвары будут с ней обращаться так же хорошо, как с тобой. Ах, я едва не забыл выразить свое сочувствие. Этот зиндзя, монах, с которым ты была близка много лет назад, наконец предан забвению. Я его мельком видел перед его давно заслуженной смертью. Он пытался убить меня. Мой друг, господин Бокуден, говорит мне, что видел эту рыжую голову, сохраненную в саке. Достойный конец для такого отчаянного парня!

Говоря о нем, Хоригава осквернял память Дзебу. Теперь она действительно хотела выхватить меч у одного из самураев и проткнуть князя, чтобы отомстить за Дзебу. Вместо этого она заставила себя улыбнуться:

– Все мы в конечном итоге обретаем судьбу, какую заслуживаем, ваше высочество!

Хоригава взглянул на неё озадаченно, раздраженный её спокойствием.

– Все мы, действительно, подвластны собственной судьбе, моя госпожа, – согласился он писклявым голосом. – Возможно, моя рука будет определять твою судьбу, если дела этой империи устроятся. – Он отвернулся и начал подниматься по ступеням.

– Прикажи – и я разрублю его надвое! – голос прогремел над ее ухом. Она обернулась и подняла взгляд на Мунетоки, стоящего за ней.

– Спасибо, кузен, но в этом нет необходимости, – сказала она. – Нарушение мира послужит плохой услугой сегуну. – Она обнаружила, что дрожит. Только потом она осознает, какое усилие ей пришлось сделать над собой, чтобы сохранить самообладание.

– Кто это был, мама? – спросил Саметомо. – Он сказал, что ты его жена. Он действительно твой муж?

Танико глубоко вздохнула и выдохнула, чтобы успокоиться.

– Он никто, дитя мое. Совсем никто!

Был вечер, когда Хидейори и высокопоставленные самураи Камакуры собрались в большом зале для аудиенций дворца сегуна для встречи с монгольской делегацией. Церемониальный этикет требовал, чтобы Танико обозревала собрание из-за ширмы на возвышении, довольно близко от того места, где будет сидеть Хидейори. Зал был огромным помещением, освещённым сотней масляных ламп, с рядами знамен Белого Дракона, закрепленных на перекрытиях. Более пяти сотен вассалов Мурамото и чиновников бакуфу сидели на подушках. Что бы Хидейори ни задумывал, он хотел, чтобы при этом было побольше свидетелей.

Когда вошел Хидейори, величественный в своем чёрном одеянии сокутаи, собравшиеся самураи поклонились, ударив лбами об пол. Его лицо было каменным, и он сел, ни слова не говоря. На возвышении по левую и правую руку от него сидели главные советники, Бокуден и Мунетоки, предводители великих кланов и главы секретариата бакуфу, самурайский трибунал и суд. Хидейори повелительно кивнул охране в задней части зала аудиенций, и большие двери раздвинулись.

Три посланника вошли в зал: солидный, бородатый китаец в красном и голубом одеянии, украшенном золотыми драконами и два высоких монгола в расшитых золотом халатах, отделанных мехом. У монголов были сабли в ножнах с драгоценными камнями. За послами следовал князь Хоригава с пятью другими придворными чиновниками из Хэйан Кё, в шёлковых одеждах весенних тонов с жемчужно-серым и светло-зеленым отливом. Затем начался длинный обмен дипломатическими любезностями. Китайский дипломат обратился к присутствующим на языке Страны Восходящего Солнца, Он представился как Монь Лим, секретарь в управлении иностранных дел Великого Хана. Два человека в золоте были принц Гокшу и принц Белгутей, внучатые племянники Великого Хана, потомки самых знатных семей в империи монголов.

– Где ты научился говорить на нашем языке? – резко спросил Хидейори.

– Ваш высокочтимый князь Сасаки-но Хоригава был так добр, что обучил меня ему.

– Я уже читал письмо вашего Великого Хана к нашему императору, – сказал Хидейори. – Я попрошу вас прочесть его сейчас, что будет полезно услышать этим благородным воинам.

Монь Лим вынул из своего рукава свиток, развернул его и начал читать письмо Великого Хана. Гневный ропот поднялся по всему залу из-за высокомерного заявления Великого Хана, что его военные победы были доказательством «наказа с небес», но Монь Лим продолжал без стеснения, пока не произнес фразу: «Предложение союза между нашей великой империей и вашей маленькой страной…»

– Достаточно! – вдруг закричал Хидейори. Послышался ропот одобрения от собравшихся самураев, которые также уже услышали достаточно.

Монь Лим удивленно поднял глаза:

– Осталось совсем немного, господин!

– Я не желаю больше слушать! Это письмо оскорбляет его императорское величество. Как осмелился ты привезти такой богохульный документ сюда, на Священные Острова? Должно быть, ваш Великий Хан – невежественный варвар! Такое письмо вовсе не заслуживает ответа!

– Правильно! – закричал Мунетоки, сидевший справа от Хидейори, не удержавшись. Он хлопнул кулаком в свою ладонь.

– Я не понимаю, господин! – сказал Монь Лим.

– Я и не жду, чтобы ты понял, – сказал Хидейори. – Китайский народ капитулировал перед монголами, и ты сам вызвался служить им. Мы же не намерены сдаваться!

– Действительно, цивилизованные народы прибегают к войнам только при крайних обстоятельствах, – спокойно сказал Монь Лим. – Вы, господин, главнокомандующий армией этой страны. Мой повелитель будет расположен к вам наилучшим образом, если вы поможете установить мир между двумя нашими нациями.

Хидейори обнажил свои зубы в тигриной улыбке:

– Хорошо ли награждает тебя Великий Хан за то, что ты служишь ему? Есть ли у тебя прекрасный дворец в твоей собственной стране? Огромные плантации, дающие много риса? Кладовая, полная сокровищ?

– Великий Хан удостоил меня такой милости, какую я мало заслуживаю, – сказал Монь Лим, скромно улыбаясь.

– Я надеюсь, что ты от души насладился своими богатствами, – сказал Хидейори, все еще усмехаясь, – потому что ты их больше не увидишь!

Лицо посла побледнело:

– Господин, вы не можете сделать этого!

Хидейори поднялся и прошел к краю возвышения. Его чёрные одежды развевались вокруг него, а руки сжимали эфес Хидекири, фамильного меча Муратомо.

– Переведи, что я скажу, так чтобы поняли сопровождающие тебя принцы!

– Придя на эти Священные Острова с таким посланием, ты осквернил нашу страну и оскорбил священную персону императора! Такое кощунство заслуживает смерти. Только смерть его посланников послужит достойным ответом тому, кто называет себя Великим Ханом. Я приговариваю тебя! Ты будешь доставлен к месту казни на побережье, в северной части города и обезглавлен. Пусть это свершится на рассвете, чтобы Аматерасу, прародительница Камму, смогла увидеть, как ты расплачиваешься за богохульство, оскорбившее её сына!

Монь Лим начал бормотать перевод монгольским принцам, но, когда посол охватил весь смысл слов Хидейори, посол замолчал, а его губы полураскрылись. Наконец в напряжённой тишине, которая наступила после слов Хидейори, он заговорил:

– Господин, ваш император уже согласился с нашими требованиями. Мы не оскорбляем его. Это вы не подчиняетесь ему!

– Его императорское величество ни на что не соглашался! Незаконное согласие дали мятежники и предатели из окружения императора.

Хидейори блеснул глазами на Хоригаву и других чиновников императорского двора, которые стояли пораженные и безмолвные позади монгольских послов. Китайский посол поспешно завершил перевод речи Хидейори для двух монгольских принцев. Сразу же один из них, по имени Гокшу, стал действовать. Выхватив меч, он бросился к возвышению, оттолкнув Монь Лима. Хидейори стоял тверд и недвижим, как изваяние стража у ворот монастыря. Суставы пальцев побелели на его руке, сжимавшей меч. Танико почувствовала, как её сердце остановилось. «Обнажи свой меч! – подумала она. – Обнажи меч!»

Крикнув, Мунетоки прыжком оказался между монгольским принцем и Хидейори. Он заломил Гокшу руку и, сбив его с ног, наступил на него. Танико услышала треск ломающейся кости. Расставив ноги над упавшим монголом, Мунетоки вынул из ножен свой длинный меч и высоко поднял его над головой.

– Нет! – воскликнул Хидейори. – Не проливай здесь кровь! Пусть он будет умерщвлён завтра на месте публичной казни, как я уже распорядился. Но за то, что поднял руку на сегуна, пусть он будет казнен не через обезглавливание, а разрублен на куски, начиная с ног!

Другой монгольский принц стал что-то быстро говорить бледному, трясущемуся Монь Лиму, который обернулся к Хидейори и сказал:

– Он предупреждает, что, если вы нас казните, в ответ на это умрут каждый мужчина, женщина и ребёнок на ваших островах. Каждый город и селение сровняют с землей! Ваша страна прекратит существование!

Хидейори заговорил спокойным, размеренным тоном:

– Если монголы покорят нас, что вряд ли допустят наши боги, народ островов с готовностью умрёт. Смерть для нас всегда предпочтительнее капитуляции. Но мы не выстроимся, чтобы дать перерезать нам горло, как животным, которых пасут монголы! Мы раса воинов, дети богов! Каждый из нас, кто умрёт, заберёт с собой на тот свет много, много монгольских воинов. В любом случае вы не увидите исхода. Взять их!

Охрана Хидейори вывела трёх посланников из зала. Их продержат в подвале до рассвета. Мунетоки поднялся обратно на возвышение, и поклонился сегуну.

– Простите меня за то, что обнажил меч в вашем дворце, мой господин! – сказал он с почтением.

Как было принято, Хидейори не высказал благодарности молодому воину за то, что тот спас его от покушения. Мунетоки просто выполнял обязанности кенина. Вместо этого Хидейори обратился к собранию:

– Есть какие-либо сомнения, что каждого из наших воинов можно сравнить с монгольскими? Видели, с какой лёгкостью и мастерством Шима Мунетоки разоружил и обезвредил этих варваров? – Возгласы ликования и одобрения послышались со всех сторон.

– Теперь, – сказал, усаживаясь, Хидейори, – подведите ко мне князя Сасаки-но Хоригаву и этих чиновников, которые сопровождали его из Хэйан Кё.

Танико поняла, что Хидейори отрепетировал все заранее. При его словах стражники бросились к каждому из шести вельмож. Сердце Танико забилось быстрее. После всех тех лет, когда она ненавидела Хоригаву, ей предоставлялось лицезреть его крах.

– Князь Хоригава! – сказал Хидейори. – Ещё перед свержением Такаши вы делали официальные предложения монголам, поощряя их планы завоевать наши Священные Острова. Именно вы пригласили этих послов в Хэйан Кё, и вы принудили императорский двор принять их требования. Нам удалось задержать послов. Мы могли бы растянуть переговоры на годы, что дало бы нам время приготовиться к нашествию. У меня нет желания убивать этих людей. Они просто служат своему господину. Но поскольку по вашей вине двор проявил слабость, вы делаете для меня необходимостью применение решительных действий, чтобы продемонстрировать нашу твердость. Вы так плохо служили своему императору и своей стране, что ясно – вы предали обоих!

Глаза Хоригавы сузились:

– Было время, Муратомо-но Хидейори, когда вы вытирали слезы благодарности за мою поддержку. Вы забыли, что обязаны своей жизнью мне?

– Моей жизнью? – лицо Хидейори было холодным, как у акулы. – Да, я обязан вам жизнью, но только потому, что вы хотели использовать меня как оружие против Такаши. Я также обязан вам смертью моего отца и младшего брата, втянутого в бунт приспешниками Согамори, которых вы поощряли. Я обязан вам годами угнетения и позора, выстраданными Муратомо, после того как мой отец потерпел поражение в восстании. Если я чем-нибудь и обязан вам, князь Хоригава, так это уже смыто кровью.

Губы Хоригавы раскрылись, обнажив зубы, которые блестели, как чёрный жемчуг, в свете лампы.

– Самурай! – он процедил это слово, как будто оно было проклятием. – Слуга, который украл место своего хозяина! Обезьяны, дерзнувшие быть мыслящими существами! Я старался изо всех сил, чтобы, использовав вашу кровожадность, уничтожить вас! Мне это не удалось, потому что, подобно вши, вы толстели и наливались кровью. Вы уничтожили мир, который я любил, а мир, который создали вы, неуслаждает меня! Если ты закончишь мою жизнь, Муратомо-но Хидейори, тебе будет трудно оказать мне большую услугу. Моя единственная печаль – то, что я не увижу, как Кублай-хан сметёт вас всех, как сметает ветром отбросы!

«Он готовится, – подумала Танико. – В отношении такого человека месть невозможна. Он даже собственную казнь превратит в зрелище и торжество…»

Хидейори усмехнулся Хоригаве.

– Двадцать четыре года назад мой отец послал меня убить тебя. Теперь, наконец, я могу выполнить его приказ. Я напрягал свой мозг, чтобы подобрать тебе смерть, которая была бы такой же длинной и отвратительной, как твоя жизнь, но такое невозможно. Ты старик и быстро умрёшь, как бы мы ни изощрялись. К тому же обезглавливание – самурайская смерть, и ты не заслужил её. Поэтому я решил, что завтра ты будешь доставлен к месту публичной казни и опущен в море. Твое тело будет оставлено там. Твои кости будут обглоданы рыбой и крабами, когда прилив сомкнется над ними, а потом они будут блестеть на солнце, выставленные на всеобщее обозрение. Это слишком милосердно для тебя, но я не могу придумать другого способа наказать тебя хорошенько, – он засмеялся без радости. – Я недостаточно жесток!

Танико подумала: «Это подходит лучше, чем ты думаешь, Хидейори. Он утонет, как моя маленькая Шикибу. Почему я больше не чувствую радости? Почему вместо ликования я чувствую только эту печальную пустоту? Потому что его смерть не вернет утраченных мною любимых!»

Хоригава дернул головой, как нападающая змея. Он плюнул под ноги Хидейори. Мунетоки взревел от ярости. Не поворачиваясь, Хидейори сдержал его жестом.

– Не пачкай свой меч, Мунетоки-сан! – воскликнула Танико, сидя за ширмой. Хидейори дал знак охране, и Хоригава был выведен из зала.

Бледные, луноликие аристократы из Хэйан Кё, которые прибыли с посольством, съежились, когда мрачный взгляд Хидейори обратился к ним.

– Что же касается вас, чиновники двора, – сказал он, – вы также виновны в попытке сдать страну монголам, но я приму во внимание, что вы действовали так из-за невежества и трусости, тогда как Хоригава – по обдуманному злому умыслу. Поэтому я просто приговариваю вас к возвращению в столицу.

Запудренные лица просияли облегчением. После паузы Хидейори добавил:

– Пешком!

Раздался мучительный стон вельмож и насмешливые возгласы самураев. Один толстый аристократ упал на колени:

– Мой господин, такой путь убьет нас!

– Вздор! – произнес Хидейори. – Он укрепит вас и прибавит вам ума. Посмотрите на страну, которую вы так желали вручить Кублай-хану. – Снова он сделал паузу, пока придворные со страхом смотрели на него. – Конечно, я с почтением сообщу его императорскому величеству, что вы не соответствуете тем чинам и должностям, которыми пока пользуетесь. Вы и все остальные, кто в столице приложил руку к этому решению о капитуляции, будете отправлены в отставку!

Хидейори велел убрать толстых людей в одеждах с тонкими переливами. Теперь он обратился к членам кланов и союзникам:

– Мы уже послали две армии, одну – в землю Осю, чтобы наказать Ерубуцу за убийство без моего ведома моего брата Юкио. Другая преследует монголов под предводительством гурхана Аргуна, теперь скрывающегося в провинции Ичизен и угрожающего столице. Мы должны приготовиться к войне!

Самураи ликовали, пока не охрипли, выкрикивая старый воинственный клич – Муратомо-о! – снова и снова. Слёзы потекли по щекам Танико. Она плакала из-за этих самураев и из-за всего народа Страны Восходящего Солнца. Они не знали так, как она, всю чудовищность несчастья, которое им угрожало. Однако для Хидейори эта встреча с монголами была скорее удачей, чем опасностью. Он использовал случай утвердить приоритет сегуна и положить конец попыткам императорского двора решать вопрос о войне и мире. Теперь он уничтожит независимого князя Осю и армию Аргуна! После этого не останется никого на Священных Островах, кто бы не подчинялся его воле.

Хидейори отвернулся от ликующего собрания. Через мгновенье он был за ширмой Танико, глядя на неё с улыбкой:

– Из всех советов твой совет был самым здравым. Вместе мы встретим худшее, что может послать Великий Хан. Послезавтра ты будешь свободна, чтобы стать моей женой!

Танико была неспособна говорить. Месть, которой она дождалась, была бессмысленной! Все победы были ненужными. Куда бы она ни заглядывала, в прошлое или будущее, все, что она могла увидеть перед собой или позади себя, было разрушением и смертью. Только огромным усилием воли она могла сдержать рыдания. Почему-то она обнаружила, что вспоминает историю монаха-дзен, которую ей рассказал Ейзен.

Глава 3

Танико пролежала всю ночь, так и не заснув, думая о людях, томящихся где-то там, во дворце сегуна, ожидающих смерти. Должно быть, они тоже не спят. Как можно спать в последнюю ночь жизни? Она не хотела оказаться поблизости, когда их, а особенно Хоригаву, поведут к берегу на казнь. В час Быка, за два часа до рассвета, она вызвала к себе служанок и оделась, чтобы отправиться в горы и повидать Ейзена. Саметомо не захотел просыпаться. Она завернула его в одеяло и вынесла во двор, где ожидали ее лошади. Со служанкой и охранником, который держал спящего Саметомо перед собой в седле, она выехала на знакомую тропу, ведущую в покрытые соснами холмы севернее Камакуры.

Небо над великим океаном на востоке уже заметно светлело. Ко времени, когда она приехала в монастырь, огромные тёмно-красные ленты развернулись, будто знамена Такаши, в небе на востоке.

– Почему ты плачешь? – осведомился Ейзен. – Ты горюешь по Хоригаве и монгольским послам?

– Я плачу потому, что я тоже ответственна за их смерти из-за моего совета Хидейори.

– Самурай никогда не должен сожалеть о принесенной кому-то смерти! – твердо сказал Ейзен. – Убийство – дело самураев!

– Этому нет конца, – сказала Танико, вытирая лицо рукавом. – В чём виноваты мы, мыслящие существа, что заслужили так много боли, сенсей?

– Если человек сражён отравленной стрелой, его не заботит, чем он это заслужил. Он вытаскивает стрелу и как можно скорее применяет противоядие.

– Какое же противоядие спасает от всех этих страданий?

– Покажи мне лицо, которое было у тебя до рождения! – повторил Ейзен беспощадно.

Не зная, что думать, Танико с несчастным видом пожала плечами. Она пока не решила кунг-ан. Их разговор перешел на тему её свадьбы с Хидейори. Как жена сегуна, она станет самой могущественной женщиной в стране.

– Ты будешь способна многого добиться, – сказал Ейзен.

– Да, из-за Хидейори! – она гневно покачала головой. – Сенсей, я хочу что-то делать по своему собственному праву, не потому, что мне помогает какой-нибудь сильный человек, подобный Кийоси или Кублай-хану, или Хидейори, решившему спать со мной!

Ейзен тихо рассмеялся.

Она и Саметомо разделили свою дневную трапезу вместе с монахами.

«К этому часу, – думала она, чувствуя, как напряжение покидает ее, – с теми, кто был осужден, покончено». Этим вечером Танико сможет вернуться в Камакуру, и все будет позади. Прошлое, сказал Ейзен, не существует. В полдень, в час Овцы, она и Ейзен вышли в монастырский сад.

Их беседа была прервана гонцом от Хидейори, запыхавшимся молодым самураем, который поклонился монаху и госпоже, находившимся в саду:

– Головы послов Великого Хана – на обратном пути к нему! Хоригава же пережил утренний высокий прилив. Когда я выезжал из дворца сегуна, он ещё жил. Господин Хидейори думает, что вы будете рады узнать, что он сильно страдает!

– Что с ним сделали? – с ужасом спросила Танико.

– Около места казни у моря есть отвесная скала, – сказал самурай. – Палачи подвесили князя Хоригаву на скале за веревку, обвязанную вокруг его груди. Во время прилива и когда он уходит, они поднимают и опускают веревку, так что голова князя все время находится чуть выше воды. Волны постоянно плещут ему в лицо, а его тело кровоточит оттого, что его постоянно бьёт о скалы. Временами его погружают в воду, и он почти захлёбывается.

Танико упала на землю, уронив лицо на руки. Молодой самурай озадаченно смотрел на нее. Ейзен отослал его. После того как он ушел, Танико сказала:

– Хидейори думает, меня может порадовать то, что Хоригава ещё жив и мучается. Во имя Амиды Будды, кем он меня считает?

– Часть тебя желает, чтобы Хоригава мучился. Вот почему ты испытываешь такую боль!

Вечером самурай – гонец Хидейори – вернулся, чтобы сообщить ей, что Хоригава ещё жив. Он теперь бредил и болтал на трёх языках, сказал юноша. Блестящий интеллект начал распадаться.

Танико осталась в монастыре в ту ночь. Она не хотела возвращаться в Камакуру, пока пытали Хоригаву. Задолго до дневного света она поднялась, надела свой плащ с капюшоном и пошла в зал для медитаций, чтобы вместе с монахами погрузиться в дзен.

В час Дракона Хидейори сам приехал в монастырь и послал за ней. Он с небольшой группой всадников ждал прямо у ворот, верхом на норовистом, чисто белом жеребце, которого ему подарил Бокуден, когда он принял титул сегуна. Слуга держал лошадь под уздцы и бил её по носу, чтобы она вела себя спокойно. Когда Хидейори увидел Танико, он слез с лошади и взял у слуги блестящую чёрную шкатулку. Танико знала, что она должна увидеть, и хотела убежать, но заставила себя заглянуть в шкатулку, когда Хидейори открыл её, самодовольно улыбаясь.

При виде этого белый жеребец заржал и встал на дыбы, лягнув человека, державшего его. Мёртвая нижняя губа Хоригавы свисала, обнажая его зачернённые зубы. Его лицо было ещё более морщинистым, чем при жизни, а на щеках и лбу виднелись кровоподтеки. Танико испытала огромное облегчение из-за того, что всё было закончено. Она отвернулась и закрыла глаза рукой. Хидейори со стуком закрыл крышку шкатулки и отдал её назад, слуге. В точно такой же шкатулке лежала голова Дзебу, подумала Танико.

– Этого человека убить было труднее, чем сороконожку, – с улыбкой сказал Хидейори. – Ещё перед самой зарей сегодня он был жив. Он стонал всю ночь напролёт. Я выходил послушать его. Мне жаль, что ты не могла заставить себя побывать там. Я надеюсь, его казнь радует тебя?

Она должна была что-то ответить ему.

– Спасибо, мой господин, что вы доставили мне это удовлетворение, – тихо ответила она.

– Ты теперь свободна от своего обета, – сказал Хидейори. – Когда я могу прийти к тебе?

Должна ли она была так быстро выходить за другого? Она вдруг с испугом почувствовала себя доведённой до крайности. Что же, это был путь, на котором она могла быть наиболее полезной Стране Восходящего Солнца и могла лучше всего защитить Саметомо.

– Вы принимаете Саметомо, мой господин?

– Да, да! Он будет моим приемным сыном. Он будет воспитываться как принц. Если он проявит способности, он сможет сам когда-нибудь стать сегуном, так же как и предводителем Муратомо.

Как мать будущего сегуна, Танико, а не её отец, станет самым главным членом клана Шима.

– Когда мне прийти, Танико-сан?

– Пожалуйста, мой господин, поймите. Я огорчена всем, что произошло.

– Я могу ещё немного подождать. Но когда?

– Приходите в Четвёртый месяц, в ночь полнолуния…

– У тебя будет ребенок?

– Думаю, что я уже слишком старая.

– Но разве не это случается с людьми, когда они женятся?

Саметомо, как и другие члены ее семьи, видел новое положение Танико как главной жены сегуна в свете своих собственных рассуждений. Он беспокоился, что будет вытеснен из её сердца новым ребенком. Бокуден был нервозно почтителен, но не рад, что его дочь еженощно разделяла ложе с самым могущественным человеком в стране. Дядя Риуичи и тетя Цогао чувствовали себя воодушевлёнными. Первое замужество Танико, которое они помогли устроить, было так ужасно, что новое, согласно их упрощенным представлениям о законах кармы, должно было быть значительно лучше.

– Теперь ты нашла настоящего человека! – уверяла её тетя Цогао, пока они принимали ванну. – Ты заслужила лучшую долю, Танико-сан!

«Я сомневаюсь, чтобы она была лучшей», – думала Танико позже, когда лежала на своём футоне в тускло освещённой комнате, ожидая первого визита Хидейори. Просто чувствовалось, что это новый поворот колеса рождения и смерти.

Её ширма отодвинулась, Хидейори не соблюдал и видимости тайны. Поодаль от Хидейори, в проходе, она могла увидеть двух охранников, пытающихся спрятать улыбки. Хидейори задвинул ширму и повернулся к ней. Он был одет в тёмно-фиолетовое кимоно, отказавшись от обычных мрачных тонов. Выглядел Хидейори печальным и неуверенным. «Это мне надо быть неуверенной, – подумала Танико. – Прошли годы с тех пор, когда я была близка с мужчиной, в то время как он менял куртизанок каждую ночь!»

– Вы хотите саке, мой господин? – она налила чашу и протянула ему.

Он неловко сел, осушил маленькую чашу залпом и попросил ещё. Дважды она наполняла чашу, и дважды он выпивал её. Танико надеялась, что он не выпьет так много, что будет не в состоянии наслаждаться своим визитом, что привело бы в неловкость их обоих. Что до неё самой, так она могла с таким же успехом обсуждать конфуцианскую классику с пожилым наставником, при всем том желании, которое она чувствовала.

Он похвалил вазу с тюльпанами, которую она поставила в угол комнаты. Внезапно он достал из своего рукава свернутый лист бумаги розового оттенка.

– Я посвятил это твоей красоте!

Свиток был перевязан длинным листом травы. Танико развернула его и прочла стихи:

Заросли бамбука

Сгибают свои спины на осеннем ветру,

Танцуя на солнце.

Но когда ветер стихает,

Они устремляются прямо к небесам.

Красивые стихи, подумала Танико. Конечно, им, по крайней мере, лет сто. Она вспомнила: Хоригава преподнёс ей старинное стихотворение как своё сочинение. Так же! Она твердо сказала себе, что не будет думать о том замужестве. Прошлое не существует!

Танико похвалила стихи.

– Я списал их со старинной книги, – хмуро сказал Хидейори, – Я не придворный, Танико. Я не знаю, как ухаживать, как это делают они в Хэйан Кё.

– Я сама простая женщина из Камакуры, мой господин, – сказала Танико.

Она подняла сямисен и заиграла «Когда заходит серебряная луна». Затем она задула лампу и подняла её за ширму. Вечерний воздух был приятно тёплым. Она села рядом с Хидейори, и они смотрели на полную луну, поднимавшуюся над черными стенами дворца. Танико еще исполнила для него две мелодии и дала Хидейори ещё саке. Она ожидала, что после долгого ожидания близости с ней он будет более нетерпелив.

Наконец он обнял её. Он гладил её лицо и руки, потом начал снимать с нее одежды. Танико стала помогать ему, начиная чувствовать звон в ушах. В конце концов, прошло много времени, а Хидейори был по-своему привлекателен. Они вместе откинулись на одеяло, которое уже было развернуто ею. Вздыхая, она провела рукой по его бедру, он прижался к ней, она раздвинула ноги. Минуту Хидейори оставался над ней, затемняя свет луны. Затем он тяжело задышал и напрягся, будто сражённый стрелой. Он упал на один бок, продолжая тяжело дышать. Танико ожидала, что он обнимет её, но вместо этого он отвернулся от нее и лежал, глядя на луну. Не зная, что делать, она начала гладить его спину. Она просунула руки под воротник его кимоно и растёрла его шею и плечи. Его мускулы были жёсткими и неподатливыми.

– Я не доставила вам удовольствия, мой господин? – наконец спросила Танико.

– Не будь глупой! – сказал он грубо, подставив ей свою спину. Её обожгла его грубость. Что с ним случилось?

– Ты слишком развязна! – сказал он вдруг. Разгневанная, она ответила:

– Не могу поверить, что мужчина с таким опытом общения с женщинами, как у моего господина, найдёт что-либо необычное в моем поведении.

– Похоже, что я ошибся в тебе, – сказал Хидейори, садясь.

Она поняла, что он собирается уйти. Похоже, она не станет после этого новобрачной сегуна, а Саметомо никогда не станет сегуном после Хидейори. Похоже, из-за того, что что-то таинственное не получилось в последние несколько минут, изменится всё будущее Страны Восходящего Солнца. Должна ли она умиротворить его, уговорить лечь с ней еще раз, или уже слишком поздно? Она тоже села, и тут кончики ее пальцев почувствовали влагу на одеяле, что объяснило ей всё. «Как глупо с моей стороны! – думала она. – Я должна была понять сразу». Но ей не приходилось сталкиваться с этим раньше. Женщины рассказывали ей о мужчинах, которые достигают своего пика слишком рано, но все соглашались, что такое случается очень редко. Хидейори, без сомнения, испытывал стыд. Он, вероятно, думал, что она сомневается в его мужественности. Ссора, начатая им, была лишь предлогом, чтобы избежать дальнейшего смущения. Из разговоров, которые у неё когда-то были с одной женщиной, Танико знала, что делать, чтобы помочь Хидейори. Но разрешит ли он ей?

– Простите, мой господин, – сказала она мягко. – Я понимаю, что не оправдала всех ваших надежд. Но если вы уйдете теперь, весь дворец узнает об этом. Давайте я ещё услажу вас песнями и согрею вас, налив ещё саке. Я прошу вас просто притвориться, что вы насладились со мной в эту ночь, или вы сделаете меня посмешищем…

– Очень хорошо, – сказал Хидейори, несомненно понимая, что он тоже будет объектом насмешек, если уйдет от нее сейчас.

Он снова уселся, а Танико зажгла лампу. Она поставила кувшин с саке над жаровней, чтобы согреть его, и взяла сямисен. Она сыграла и спела несколько песен. Первая была романтической, остальные – более шутливыми и сладострастными. Хидейори даже ухмыльнулся на последней и самой буйной. Песни и саке делали свое дело. Он немного расслабился. Танико приблизилась и начала ласкать его. Его кимоно было еще раскрыто, и она сначала гладила его обнаженную грудь, а затем и все тело. Она аккуратно уложила его снова на одеяло, продолжая прикасаться к нему. Вскоре Танико восклицала от того, каких размеров достигло его возбуждение, в то время как он усмехался, довольный собой. Когда она посчитала момент подходящим, она опять легла и прошептала, что желает близости с ним. Хидейори был теперь менее чувствительным, чем раньше, и поэтому дольше достигал вершины. Он так долго удовлетворял себя, что она неожиданно три раза достигла величественного момента до того, как он кончил, за что она очень осторожно выразила ему свою покорную женскую благодарность. Когда наконец он опять лёг, закрыв глаза, его лицо выражало безмятежное спокойствие и расслабленность, а она тихо и с облегчением вздохнула.

– Ты мудрая и понимающая женщина, Танико-сан, – удовлетворенно пробормотал Хидейори. Он повернул к ней голову. – Твоё лицо, как ты теперь смотришь на меня, напоминает мне лик Кваннон, который я видел ребенком в монастыре, куда брала меня с собой мать. Когда я был еще очень мал, было время, когда я думал, что статуи Кваннон были статуями моей матери. Я чувствую, что я должен поклоняться тебе, Танико. Пожалуйста, прости мне, что я так резко говорил с тобой раньше. Будь моей Кваннон, будь милосердна ко мне.

– Мне нечего прощать вам, мой господин! – «Какой это странный, очень странный человек!» – подумала она.

– Мне хотелось бы, чтобы ты посетила великое изваяние Хачимана, которое я построил в нашей семейной гробнице в честь моей матери. Я уверен, тебе понравится!

Спустя некоторое время он уснул. Луна теперь была высоко в небе. Танико легла, разглядывая его лицо в лунном свете. Спокойное, оно казалось лицом обычного человека, а не лицом того, кто завоевал Страну Восходящего Солнца и теперь начинал другую войну, с врагом значительно более мощным, чем те, с кем ему приходилось сталкиваться.

– Оставь меня в покое, Юкио! – стонал во сне Хидейори. – «Юкио живет в тебе, – думала она, когда Хидейори подергивал конечностями и всхлипывал. – Ты никогда по-настоящему не мог никого убить!» Она улеглась спать, подложив под голову старое деревянное подголовье, которое было ее спутником всю жизнь. Прошлое и будущее могли не существовать, но их следы в настоящем неизменно присутствовали.

На следующее утро, перед тем как покинуть её, Хидейори взял с неё обещание, что всем родственникам Танико будет говорить, будто он не давал ей спать всю ночь. В час Змеи доставили его утреннее письмо. Оно было простым, но казалось откровенным. С ним не было стихов. Даже Риуичи и Цогао испытывали радость. Ещё два ночных визита и, со святого благословения, Шима, Такаши и Муратомо объединятся в Танико, Саметомо и Хидейори.

Глава 4

Деревянные стены додзё, зала боевых искусств во дворце сегуна, отражали крики юношей и сотрясались от тяжёлых ударов. Семь мальчиков, в возрасте от восьми до четырнадцати лет, и их учитель, одетые в широкие белые куртки и брюки до икр, неистово бросались друг на друга, почти кувыркаясь в воздухе, и выкручивали друг другу руки и ноги прочными захватами, такими, что при большем усилии ими можно было сломать кость. Шима Мунетоки сидел у стены длинной и пустой комнаты, цепким взглядом наблюдая за всем и храня молчание. По приглашению Мунетоки Танико осматривала зал с крытой галереи. Это был первый визит Мунетоки в додзё за шесть месяцев, и юные ученики, все – дети ведущих семей восточных провинций, были готовы убить друг друга, чтобы показать сенсею, что сделали успехи, пока он отсутствовал, сражаясь с монголами при Кюсю.

Мунетоки вышел на середину, его густые усы топорщились, когда углы рта опускались.

– Нападайте на меня! – скомандовал он.

Семь мальчиков и их сенсей образовали полукруг вокруг него. Саметомо, как приёмный сын сегуна, имел честь быть первым. Он налетел на Мунетоки с диким криком. Незаметным движением тяжёлый самурай Шима отбросил восьмилетнего мальчика, так что тот несколько раз перевернулся в воздухе. Казалось, сердце Танико выпрыгнет. Саметомо ударился плечом о травяной мат, перекувырнулся и, оскалившись, вскочил на ноги. По крайней мере, он хорошо падает, подумала Танико. Поодиночке, а потом и вместе мальчишки бросались на Мунетоки, который расшвыривал их во все стороны. Молодой учитель испытал себя последним. Он сделал кулаком выпад, стараясь попасть в голову Мунетоки. Самурай отбросил его почти в другой конец зала. Затем, по команде Мунетоки, класс встал на колени в два ряда, лицом к лицу, пока он стоял в конце зала, держа руки на поясе и обозревая его. Зная от Ейзена о том, что ни похвала, ни критика в действительности не помогают ученикам, он просто смотрел на них сердито. Наконец он указал на Саметомо:

– Что ты об этом думаешь?

Саметомо посмотрел на своего плотного кузена без испуга в глазах:

– Сенсей, мне хотелось бы узнать, удостоите ли вы нас чести услышать, что было в Кюсю. Пожалуйста, простите мою дерзость!

– Ты действительно дерзок, Саметомо, – грубо сказал Мунетоки.

– Пожалуйста, сенсей, это вдохновит нас на лучшее! – сказал Саметомо. Осмелевшие после слов Саметомо, другие ученики присоединили хор своих просьб к его голосу.

– Сидите тихо и почтительно слушайте, – сказал Мунетоки. – Я расскажу вам о храбрости воинов Страны Восходящего Солнца, когда они противостояли варварам-захватчикам.

Он уселся на полу, скрестив ноги. Танико была счастлива. Хидейори держал ее в курсе хода войны с монголами, но она хотела услышать о ней от кого-нибудь, кто сам принимал непосредственное участие в боях.

– Мы знали, что армия Аргуна, около трёх тысяч конников, подстерегает нас где-то в горах, севернее столицы, – начал Мунетоки. – Поэтому на Четвёртый месяц господин Хидейори послал армию в пять тысяч воинов из Камакуры. Я, хоть и не заслужил этого, принял командование. Начиная с Пятого месяца мы находились в лагере к северу от столицы. В это же время сегун послал двадцать тысяч человек в Осю, чтобы наказать Фудзивару-но Ерубуцу за убийство командира Юкио…

Опасаясь, что монголы могут внезапно напасть раньше, чем мы обнаружим их, мы наконец стали осторожно продвигаться в горную страну. Все, что мы нашли, это тлеющие селения, куда монголы приходили и ушли. Ни одной живой души! Так они оставляли петляющий и непредсказуемый след смерти, ведущий нас глубже в горы. Через два месяца фортуна повернулась к нам лицом. С дальнего севера к нам присоединилась наша армия, возвратившаяся из Осю с победой. Осю пал с удивительной легкостью. Когда умер старый Хидехира, что-то случилось с этой страной. Воины не хотели сражаться за Ерубуцу. Один из его собственных людей убил его и принёс его голову в наш лагерь. Конечно, господин Хидейори повелел, чтобы предатель, в свою очередь, был обезглавлен. Никто не должен нарушать клятву своему господину!..

Теперь, когда мы имели десятикратное преимущество над монголами, мы сильно их прижали, преследуя по лабиринту горных троп. Затем, в начале осени, мы остановились, кружа в горах, и начали двигаться к югу. Мы знали, куда они направлялись. До нас донесся слух, что захватнический флот Великого Хана покинул Корею и плыл по направлению к Кюсю. И теперь армия Аргуна начала долгий марш через наши западные провинции к Внутреннему морю. Когда они достигли портов на западном берегу Внутреннего моря, они захватили их, подобно лесному пожару, уничтожая всё и всех, за исключением команд рыбацких лодок, чтобы пересечь Кюсю. К тому времени, как мы высадились при Кюсю, Аргун и его люди уже пробились к захватнической армии Великого Хана в заливе Хаката…

Танико вспомнила потрясение, которое она впервые испытала от известия о том, что передовой отряд армии Кублай-хана оказался в заливе Хаката, где погиб Кийоси и откуда Юкио и Дзебу отплыли в Китай много лет назад. Возможно, дух Кийоси ещё жил там, защищая Страну Восходящего Солнца…

– Когда мы прибыли в залив Хаката, – продолжал Мунетоки, – то обнаружили флот Великого Хана, стоявший на якоре у берега. Корабли были корейские, подчинённые монголам. Там было более тысячи судов всех видов, от небольших береговых галер до семимачтовых сампанов, несущих более сотни воинов с лошадьми. Вражеская армия расположилась в лагерях на берегу. Когда мы прибыли, был вечер, сражение первого дня уже закончилось. По количеству лагерных костров мы подсчитали, что там должно было быть около тридцати тысяч захватчиков. Это чуть ли не превосходило людей Кюсю…

На следующий день я впервые встретился с монголами в бою. Это было горячее и нечистое сражение. Враг был вооружен машинами, которые метали большие камни на земляные укрепления. У них были гигантские арбалеты, они посылали стрелы величиной с копьё. И у них было ужасное оружие, называемое «хуа пао», которое стреляло железными шарами, взрывающимися между нашими воинами с шумом, подобным грому, выбрасывая огонь и смертоносные железные осколки во всех направлениях. Из хуа пао обрушивались тысячи железных шаров на наших людей. Наши войска были изувечены и перебиты, а наши лошади затоптаны, и всё было в чёрном дыму, который был зловонным, как Восемь Горячих Чертей. Ничего не зная о монгольских способах сражения, многие из наших доблестных воинов выехали вперед, бросая вызов на единоборство. Монголы издали пронзили их стрелами. И они использовали отравленные стрелы, которые уничтожали наших людей сотнями…

Снова и снова монголы подтягивали свои силы и собирались то в этом месте, то в том, стараясь прорваться сквозь наши ряды. Камнями и хуа пао они пробили дыры в наших глиняных стенах. Мы заполняли проломы нашими телами, неистово перебегая с места на место, чтобы отбросить неприятеля назад. В конце второго дня сражения мы были измучены и пребывали в отчаянии. Нам оставалось только – насколько мы могли видеть – сражаться, пока нас не перебьют, в надежде, что потом поднимется подкрепление. Мы молились в эту ночь. Священники бродили взад и вперед между нами всю ночь, нося свои походные алтари, распевая и заглушая запах хуа пао ароматным благоуханием ладана…

Другой запах стоял в воздухе в эту ночь – запах дождя. Воздух становился холоднее и влажнее, и мы кутали себя в одеяла и дрожали за нашими земляными стенами. Молния сверкнула в тучах, и гром загрохотал, будто монголы выстрелили огненными шарами. Дождь начался утром, в час Тигра. Он быстро превратился в ливень, но люди Кюсю приветствовали его криками радости. Мы, восточные воины, пока не понимали: почему? Поднялся ветер, гудящий, будто сто тысяч стрел с жужжащими головками…

В этот день не было зари. Темнота ночи захватила часть утра, и до часа Дракона нельзя было ничего разглядеть в двух шагах. Даже потом мы не могли видеть, что творится за стенами. Ветер дул всё сильнее и сильнее, пока не стал разрывать деревья в клочья и валить людей в полном облачении и доспехах навзничь. Обломки прибрежных домов проносились над нашими головами. Я видел, как черепичная крыша монастыря Хаката сорвалась и летела по небу, похожая на змея, пока не рассыпалась на куски. Море с рёвом подступило к берегу, к нашим укреплениям, выбрасывая в воздух струи выше верхушек деревьев. Временами ветер и дождь стихали, и мы могли разглядеть залив. Волны, высотой с Фудзияму, обрушивались на прибрежные селения. Захватчики и их кони беспорядочно толпились маленькими группами вдоль берега. Их тенты и громадные машины исчезли. Мы больше были напуганы волнами, чем врагом, и дрожали перед нашими рушащимися стенами, молясь, чтобы нас не затопило.

Шторм стих к следующему утру. Монголы и их флот исчезли. Воды залива Хаката были усеяны бревнами и дощатой обшивкой. По всему берегу мы могли видеть поломанные корпуса сампанов, которые были выброшены на сушу. С криком восторга мы бежали к береговой кромке. Мы натыкались на остатки врагов, скрывавшихся в руинах Хакаты и других городов вокруг залива. Перед тем как казнить, мы допрашивали их. Корейские шкиперы предупредили монгольских командиров, что будет один из великих штормов, которые китайцы называют «тай фун», и что будет безопаснее в открытом море, чем в гавани. Мы узнали позже, что большая часть флотилии погибла в море и тринадцать тысяч монголов утонуло…

Мунетоки перестал говорить и сел, положив руки на колени, пребывая в воспоминаниях о тех ужасах, которые наблюдал. Мальчики хранили молчание, уткнувшись глазами в пол. На их гладких щеках Танико видела поблескивающие следы слез.

Первым заговорил Саметомо:

– Сенсей, как вы думаете, монголы вернутся?

– Они обязательно вернутся, – твердо сказал Мунетоки. – Может быть, в следующем году или, быть может, через несколько лет, но я знаю, что они придут гораздо более многочисленной армией, чем раньше. Мы должны быть готовы к этому! Спасибо богам за нашего великого и мудрого вождя, господина сегуна Муратомо-но Хидейори, который мобилизует нацию для самозащиты…

– Я надеюсь, что, когда монголы придут опять, я буду достаточно взрослым, чтобы сражаться с ними! – сказал Саметомо пылко. Сердце Танико упало, хотя она и знала, что, как мать, мать самурая, она должна гордиться.

Мунетоки встал, возвышаясь над маленькой группой учеников. Вдруг он обернулся к учителю:

– Они славные, эти мальчики, все молодцы. Держитесь на том же уровне!

Лицо учителя просияло, подобно монастырскому зеркалу. Поклонившись Танико, Мунетоки повернулся и вышел из додзё.

Глава 5

Из подголовной книги Шимы Танико:


«Неужели прошло семнадцать лет с тех пор, когда я в последний раз видела Хэйан Кё? Столица столько выстрадала за эти годы: гражданская война, пожары, землетрясения, чума, мор. Более половины зданий было разрушено и восстановлено. Это уже не тот сказочный город, в который мы с Дзебу пришли много лет назад. Но нет уже и той девушки, которая видела его таким.

Монголы были выдворены, и Хидейори решил посетить столицу с официальным визитом. Мы следовали по Токайдо с тремя тысячами конных самураев и вдвое большим количеством пеших. Я бы предпочла путешествовать верхом, как много лет назад, но Хидейори настоял на том, что занавешенный паланкин – единственное средство передвижения, подобающее супруге сегуна. Сам он ехал на том беспокойном белом жеребце, Цветке Сливы, хотя и держался в седле так же свободно, как сидела бы я – на спине слона. Но люди выстроились вдоль Токайдо, чтобы посмотреть на сегуна, и Хидейори чувствовал, что ему следует показать себя воином. Саметомо не было с нами. Он попросил позволения остаться, и я согласилась, слишком хорошо зная, как он ненавидит Рокухару.

Визит Хидейори бесконечно расстроил императорский двор. Начиная с регента и ниже, он убрал со службы членов семей Фудзивара и Сасаки, заменив их людьми, принадлежащими менее древним родам, которых считал более надёжными. Он также предпринял действия против воинствующих монахов, велев главному консулу государства издать указ, запрещающий синтоистским и буддистским монахам носить оружие и приказывающий Ордену зиндзя распустить своих членов. Неудивительно, что Хидейори предпочел следовать в сопровождении армии.

Мой господин, кажется, больше опасается призраков, нежели живых воинствующих монахов. Со времени нашей женитьбы я лишь несколько ночей провела в мирном сне. Каждый раз он просыпается с криком, покрытый холодным потом. Такое впечатление, что вся его семья преследует его в снах, не только Юкио, но и его отец, герой Домей, его дед, его дядья и разные знаменитые предки. Хидейори верит в то, что это не просто сны, а явления призраков. Мне трудно понять, почему его семья преследует его во сне, когда он, как никто, сделал клан Муратомо более могущественным и доблестным, чем они были когда-либо. После одного из таких снов только слияние наших тел восстановило его рассудок. Должна добавить, хотя я осмелюсь доверить это только моей подголовной книге, что слишком часто он не способен удовлетворить свои желания со мной.

Через свою собственную сеть самураев и слуг я узнала, что Шисуми, смелая возлюбленная Юкио, сослана в монастырь, в нескольких часах езды отсюда. Я должна выяснить, почему она так внезапно покинула Камакуру.

Как вдова Хоригавы, я унаследовала не только его владения, но и его личные бумаги. Его семья поместила их на хранение в монастырь Кофукудзи в Наро, и я послала за ними. Мысль о том, что я прочту документы, написанные собственной рукой Хоригавы, заставляет мое тело пританцовывать, и нет сомнения в том, что из этих бумаг можно много узнать, в том числе и пикантных и скандальных историй».

Третий месяц, двадцатый день,Год Свиньи.

Женский монастырь Дзаккоин располагался в горах Охара, севернее Хэйан Кё. Для приличия Танико позволила доставить её туда в паланкине. Сам монастырь являл собой древнее строение с ветхой черепичной крышей и был построен около водоёма, окруженного величественными деревьями. В горах, скрывающих монастырь, маленькие хижины уютно расположились в тени сосен и дубов. Многие из здешних женщин, ушедших от мирской жизни и давших обет, происходили из семьи Такаши. Эти женщины должны были обижаться на таких, как она, кто значительно приобрел при том же повороте колеса кармы, при каком они были унижены.

Танико отдала дань большой деревянной статуе Амиды, стоящей в монастыре, Будды Безграничного Света. Потом она представилась настоятельнице, справилась о Шисуми и была направлена по спиральной каменной лестнице, ведущей к травянистому склону. Через некоторое время Шисуми предстала перед ней с корзиной горных азалий в руке.

Танико проводила Шисуми к её хижине. Это была комната на бамбуковых сваях. К шози были приколоты листы цветной бумаги со стихами из сутр, которые Шисуми скопировала каллиграфическим почерком, отражавшим её душу танцовщицы. Сама Шисуми постарела. Её лицо было изможденным, волосы – гладкими, – она еще не побрила голову, – и края ее залатанной одежды были потертыми. Единственной ценной вещью в ее хижине был сямисен, висевший на стене.

– Ты часто играешь? – спросила Танико.

– Сырость испортила его, боюсь, – сказала Шисуми с печальной улыбкой. – Но я храню его из-за любви и искусства, с которыми он был сделан.

– Почему ты покинула Камакуру, ничего мне не сказав? – спросила Танико. – Ты бы могла остаться со мной. – Через дымку времени Танико опять увидела хрупкую, красивую, молодую женщину, которая в белых одеждах танцевала перед Хидейори.

– Я принесу несчастье любому, кто постарается защитить меня. Я носила ребенка Юкио!

Страх сжал сердце Танико, когда она задала вопрос, на который не хотела получать ответ:

– Что с твоим ребенком?

– Я не хочу об этом говорить, госпожа. Пожалуйста, простите меня.

Танико сильно сжала обе руки молодой женщины:

– Ты должна рассказать мне! Ты должна!

– Мой ребенок ничего для вас не значил, госпожа. Пожалуйста, не беспокойтесь.

– Шисуми, мой первый ребенок, моя дочь, была вырвана из моих рук и утоплена. Я беспокоюсь о детях…

Худые плечи Шисуми содрогнулись в рыданиях:

– Я сбежала из дворца сегуна, когда поняла, что подошло время. Я спряталась в пещере на берегу. Я была совсем одна, и было ужасно больно, но мой сын родился живым. Группа самураев верхом подъехала к пещере. Они, должно быть, услышали крик мальчика. Один вошел и отнял у меня ребёнка!..

На мгновенье она задохнулась в рыданиях.

– Он схватил его за лодыжки и разбил его голову о стену пещеры…

– О нет, нет! – Танико обняла Шисуми и зарыдала вместе с ней. – Ты знаешь, кто это сделал?

– Мне жаль, госпожа, я не хочу говорить вам.

– Я настаиваю, чтобы ты сказала мне, Шисуми-сан! Кем бы он ни был, я прослежу, чтобы он понёс наказание. Я не беспомощна, Шисуми. Я – жена сегуна.

Шисуми посмотрела на нее завороженным взглядом:

– Простите за то, что скажу вам, госпожа. Я обязана вам, и вы настаивали. Это был ваш муж, сегун.

Танико почувствовала, как её ударили молотком в сердце.

– Только не Хидейори, – сказала она слабым голосом. – Он не убивает детей!

Шисуми сжала руку Танико:

– Забудьте то, о чём я вам рассказала, госпожа. Если вы будете размышлять об этом, это не принесёт вам ничего хорошего. Было бы значительно лучше, если бы вы не поверили мне вовсе.

Танико покачала головой. Несмотря на потрясения и боль, которые она чувствовала, она была совершенно убеждена, что Шисуми говорила ей правду. Согамори оставил Хидейори и Юкио в живых из-за их молодости, но два мальчика выросли и уничтожили семью Такаши. Хидейори не сделает той же ошибки! Танико смахнула слезы рукавом.

– Ты была очень любезна со мной, Шисуми-сан. Никогда не вредно говорить кому-то правду.

Она проговорила с бледной молодой женщиной до того часа, когда звон колокола оповестил о заходе солнца. Потом она попрощалась с танцовщицей. Танико позвала сопровождающих, и они отнесли её в столицу. Вернувшись в свои покои в Рокухаре, она приказала отослать десять платьев из её собственного гардероба в женский монастырь, для Шисуми. Потом она занялась ларцами, содержавшими документы Хоригавы.

Бумаги Хоригавы были принесены Танико священником Кофукудзи, монастыря, который веками богато одаривала семья Сасаки. Она пока не говорила Хидейори, что бумаги попали к ней в руки. Услышав рассказ Шисуми, она теперь решила, что ничего не будет говорить ему. Сегодня вечером он встречался с военачальниками всех провинций, чтобы обсудить оборону столицы на случай нового нападения монголов. Встреча, вероятно, продлится почти до самого утра, и не похоже, чтобы он послал за ней. Танико зажгла лампу и сказала себе, что не желает быть в смятении.

Шесть кедровых шкатулок красного лака, украшенных нарисованными золотом стреловидными листьями, стояли в ряд перед ней. Она решила начать с крайней справа. Поднять один из свитков Хоригавы означало ощутить прикосновение к отравленной пище, но аромат кедра помог Танико превозмочь отвращение. Она быстро оказалась посвящена в детали жизни и деятельности Хоригавы за последние семьдесят лет. Большинство бумаг было написано на китайском, литературном языке старой знати. Танико нашла меморандумы к другим правительственным чиновникам, копии стихов, доносы от шпионов, генеалогические таблицы, перечни изречений и поощрений для вынесения на суд дворцовых дискуссий, торговые контракты, описание земель Хоригавы, его владений и гардероба. Были и угрожающие письма, написанные с предельной вежливостью, от других вельмож, которым Хоригава задолжал огромные количества риса и много тюков шелка. Было очевидно, что Хоригава глубоко увяз в долгах перед женитьбой на Танико. Неурожаи на землях, которыми он владел вдали от столицы, и щедрые приемы, которые он устраивал, чтобы выдвигать себя, требовали больших заёмов. Шима Бокуден, как она всегда подозревала, выручил князя из долгов, заручившись, в свою очередь, дружбой Сасаки и Такаши и титулованным мужем для своей третьей дочери. Письма её отца к Хоригаве были отвратительно подобострастны.

Некоторые из найденных Танико бумаг вызвали бы скандал, если бы их содержание стало известно. Ряд писем раскрывало, что Хоригава и Чжа Су-дао, канцлер китайского императора Сун, вели секретные переговоры с монголами, предавая каждый свою страну по своей собственной причине. Письма показывали, что, когда Хоригава посетил лагерь Кублай-хана и бросил её там, он действовал как посредник китайского канцлера, который хотел сдать империю Сун монголам. Одно письмо говорило Чжа Су-дао, что вместе с дарами Хоригава презентовал вождям монголов «необыкновенно опытную куртизанку из нашей столицы, красивую молодую особу. Она не заслуживает доверия и обладает плохим характером, но монгольские воины насладятся, укрощая дикое создание, о котором я писал». Танико сжала кулаки и сдержала себя от того, чтобы разорвать свиток на кусочки.

Было далеко за полночь, когда она наткнулась на настоящее сокровище. На свитке, датированном Годом Дракона, она прочла:


«Восьмой месяц, двадцать пятый день.

Боги вручили мне в руки Муратомо. После того как все головы падут, останется только Домей. Согамори будет моим оружием против Домея…»


Она развернула свиток с нетерпением, её глаза пробежали сверху вниз по колонкам букв, написанных аккуратным и довольно неразборчивым почерком Хоригавы. Дневник, подголовная книга, как и её, но более выразительная по стилю, был написан на языке Страны Восходящего Солнца, который, без сомнения, Хоригава находил более простым для выражения своих частных мыслей.

Она покопалась в свитках, разыскивая те, которые выглядели свежими. Наконец она нашла тот, который, должно быть, был написан последним. Это началось более пяти лет назад со злорадства Хоригавы по поводу опрометчивого сближения Юкио с двором, получения им старинного чина командира дворцовой стражи и гнева Хидейори, когда Хоригава доложил ему об этом. С печалью Танико проследила падение Юкио и успех усилий Хоригавы в разжигании вражды между братьями. Хоригава писал о побеге Юкио из столицы, его кораблекрушении и исчезновении и его последующем появлении в Осю. Начало описания событий Года Крысы вызвало у Танико затруднённое дыхание:


«Одиннадцатый месяц, четырнадцатый день.

Посетил по приглашению сегуна его дворец. Он приказал мне ехать в землю Осю и заставить Фудзивару-но Ерубуцу разрешить монгольскому военачальнику Аргуну перейти его границы и убить Юкио вместе с оставшимися соратниками. «Прикажи Аргуну, чтобы Юкио и все, кто с ним, были убиты на месте, а их головы посланы сюда для опознания», – велел он. Я спросил его: «Не будет ли проще арестовать Юкио и доставить его сюда, в Камакуру, для допроса, чтобы каждый мог убедиться в справедливости вашей воли по отношению к нему?» Он отверг мой довод. «Много тех, кто сочувствует Юкио и чьи чувства восстанут против меня из-за публичного его обезглавливания. Пусть он умрет в тени, в отдаленной части страны, и вскоре будет забыт». Так будет покончено с единственным воином, который был бы способен остановить монголов…»


Танико вглядывалась в свиток при мерцающем свете лампы. Хидейори говорил, что его приказом Аргуну было – арестовать Юкио. Но у Хоригавы не было причин лгать в дневнике, предназначенном только для его глаз. Следующая запись была сделана здесь, в Хэйан Кё, и посвящена дню во Втором месяце, после которого Юкио и Дзебу были уже мертвы. Танико зарыдала, читая подробности последней встречи Хоригавы с Юкио и Дзебу на горном склоне в Осю:

«…Правда, что хоть Аргун и провел много лет в нашей стране, он не понимает чувства самурая к своему императору. Как только Аргун предложил Юкио сместить императора, он потерял его, за что я ему благодарен. Величайшим наслаждением моей жизни было видеть неудовлетворённую ярость монаха Дзебу на его лице, когда он пытался прорваться ко мне с голыми руками, а Аргун и Торлук его остановили. Если и был кто-либо в мире, чьей смерти я бы желал больше, чем собственной жизни, так это отвратительный зиндзя. На моём пути в столицу гонец принёс мне известие о его смерти. Он пал, продырявленный бесчисленным множеством монгольских стрел, прямо в ущелье, перед укреплением Юкио. Люди из Осю забрали его голову, как и голову Юкио, и послали их в Камакуру. Наконец-то избавились!»

Танико откинулась назад, закрыв глаза, дрожа, её захлестывали волны гнева и горя. Она думала, что ненавидит Хидейори за убийство ребенка Шисуми. Все было значительно хуже! Она поняла теперь, что обманывала себя в том, кем считала Хидейори. Стремясь к безопасности Саметомо и к власти для себя, она слепо связала себя с Хидейори и верила тому, что тот говорил ей. Танико страшно злилась на себя теперь. Она разрыдалась и упала на пол, стуча по нему кулаками. Служанка, смущённая, с полусонными глазами, разбуженная плачем Танико, заглянула в опочивальню. Танико закричала на нее, чтобы та вышла. Лежа так в мучениях, она ясно поняла, что был только один способ выпутаться из ловушки, в которую она попалась. Она должна прямо в лицо Хидейори сказать все, что ей стало известно. Будет невыносимо играть в неведение, стараясь сохранить их супружество.

Удивленная собственным внезапным решением, Танико задала себе вопрос: как могла она так быстро понять, что делать? «Несмотря на то что я не достигла озарения, эти годы медитации изменили меня. Знание того, что надо делать, пришло от того лица, которое было у меня до рождения». На мгновенье она подумала, что решила свое кунг-ан, но когда исследовала в своем уме понимание этого, она упустила его и не могла выразить словами.


– То, что ты говорил мне о том, как умер мой сын, – я думаю, тоже было ложью!

– Это случилось, как я говорил! Я действительно выбросил одну деталь. Когда Дзебу схватил Ацуи, юноша ударил его кинжалом, когда тот отвернулся. Юкио убил Ацуи, чтобы спасти Дзебу, и он не знал, что это твой сын до того, как Ацуи был уже мёртв…

«Их пути пересеклись, – думала Танико, отрешившись. – Это было после того, как я поссорилась с Дзебу. Это то, что сблизило меня с Хидейори. И все это было ложью!» Голос Хидейори был спокоен и беззаботен, как будто он рассказывал о незначащем эпизоде. Танико закрыла лицо руками. Она стояла на вымощенной камнем дорожке посреди сада Рокухары, повернувшись спиной к Хидейори. Они выбрали это открытое место, так как не хотели быть услышанными. Хидейори положил руку на ее плечо, но она высвободилась.

– Ты использовал смерть моего сына для того, чтобы настроить меня против Юкио и Дзебу! Ты лгал, что не хотел убийств детей Такаши! Ты убил ребенка Шисуми собственноручно! Ты лгал, что не приказывал убивать Юкио и Дзебу! Почему ты так обошёлся со мной?

Она обернулась, чтобы взглянуть на Хидейори, не скрывая своего отрешённого, со струящимися слёзами лица. Его глаза были непроницаемы.

– Ты бы не вышла за меня замуж, если бы все это знала.

– Ты думал, я никогда не узнаю этого?

Холодные, бездонные глаза возвращали ей ее отражение.

– Теперь ты моя жена. Моя судьба стала твоей. Твоя обязанность – моё благополучие. Я не делал ничего, что бы не было необходимо. Я ожидаю, что ты будешь смотреть на эти вещи так же, как и я.

Она была оглушена.

– Ты думал, что мои обязанности твоей жены не позволят мне ненавидеть тебя? – Её голос на последних словах достиг крика.

Его тон оставался спокойным:

– Я думал, что, побыв моей женой, ты научишься понимать меня. Ты посоветовала мне убить Хоригаву и не осуждала меня за это. Ведь я убил его по той же причине, что и всех тех, чьи смерти так огорчили тебя. Он был моим врагом, и таковыми же являлись они.

– Хоригава действительно предал тебя. Чем же повредил тебе Юкио или кто-либо из этих детей?

Хидейори взял её за плечи и пристально посмотрел в ее глаза. Это было так, будто она смотрела в ночное небо, которое лишилось всех своих звезд.

– Просто их существование угрожало безопасности империи! – сказал он. – Это сделало их моими врагами.

Танико подумала, что он сумасшедший. Или, по крайней мере, в этой уверенности, которая двигала им в убийстве сотен невиновных, была доля сумасшествия.

– Никто не может стать угрозой для империи! – сказала она.

Он рассмеялся.

– Не будь бестолкова. Миллионы людей составляют нацию, но те, кто угрожает ей, подобны горсти риса во всем годовом урожае. Танико-сан, подумай, как много людей, от простого крестьянина до вельможи высшего звания, потеряли свои жизни во время Войны Драконов. Если несколько убийств предотвратят другую войну, подобную той, не будет ли оправданной жертва?

Она не ответила ему. Пальцы Хидейори перебегали по серебряному эфесу его длинного меча. Он повернулся и глядел на выложенное галькой дно бассейна в центре сада с мелькающими золотыми рыбками.

«Ужасно в нём то, что он не кажется сумасшедшим, – подумала Танико. – Он говорит спокойно и тихо, как будто убежден в смысле сказанного. И что еще более ужасно, так это то, что, если я буду достаточно долго его слушать, его слова станут убедительными и для меня».

– Неудивительно, – проговорила она наконец, – что твоя семья часто приходит к тебе во сне…

Он обернулся и посмотрел на нее, маска его холодной уверенности неожиданно сменилась на муку и боль.

– Только ты знаешь, как я страдаю ночь за ночью за то, что было необходимо сделать для сохранения империи. Только ты можешь помочь мне! Я думал, что ты, одна из всех, поймёшь. Ты знала много правителей. Ты понимаешь в государственных делах. Почему ты смотришь на меня так?

Танико печально развела руками:

– Существует много способов править!

– Каждый раз, когда я убиваю или приказываю убить кого-либо, это кажется мне единственным способом. Уверен, что ты видишь это.

Его внешность снова изменилась. Лицо Хидейори исказилось в гневе.

– Я знаю, что затуманивает твой мозг против меня. Это монах-воитель, зиндзя, Дзебу. Он был твоим любовником, не так ли?

Танико опустила голову и прижала к своему лицу рукав, так как почувствовала, что подступают слёзы.

– Да, – прошептала она. Хидейори отвел глаза.

– Даже среди зиндзя никто другой не стал легендой, как это сделалось с ним. Он мог бы быть очень ценен для меня. Но его Орден направил его к Юкио, и он стал другом и соратником Юкио. Поэтому он должен был умереть с Юкио. И теперь, ночью, он тоже беспокоит мой сон.

– Ты никогда не говорил мне этого, – сказала Танико, понимая, что это было самым малым из того, о чем он никогда не рассказывал ей.

– На то у меня была веская причина. Я всегда подозревал, что ты еще любишь его. Я знаю, что было между вами. Хоригава рассказал мне даже о ребенке, которого убил. Вот почему ты впадаешь в гнев каждый раз, когда речь идёт о жизни ребенка, которая должна быть отнята, не так ли? Поскольку я не мог жениться на тебе, пока был жив Хоригава, постольку я не мог жениться на тебе, пока был жив Дзебу, зная, чем он для тебя был…

Из-за подозрений этого человека и его ревности и безумия погиб Дзебу. Танико почувствовала ненависть, вырвавшуюся из сердцевины её тела и распространяющуюся до кончиков ее пальцев. Теперь Хидейори приблизился к ней, взял за подбородок и поднял её голову так, чтобы она смотрела ему в глаза.

– Идем, Танико-сан! Около меня ты правишь всей Страной Восходящего Солнца. Уверен, что ты не отбросишь это из-за незаконных отношений с монахом, полуварваром.

Она постаралась освободить голову, но он плотно сжимал ее подбородок. Он приблизил свое лицо так, что она могла ощущать его дыхание. Ненависть переполнила её. Танико подтянула ногу и дотянулась, чтобы снять атласный туфель. Он не успел остановить ее, как она ударила туфлей по его лицу. Он отскочил от неё, его рука рванулась к мечу. В стране, где чистоплотность является частью религии, не было большего оскорбления, чем быть ударенным чем-то из обуви. Меч уже был наполовину выдвинут из ножен, когда он, дрожа, остановил себя.

– Если я убью тебя сейчас, я должен буду отвечать перед твоей семьей. Я всё ещё нуждаюсь в поддержке Шимы, но даже такой трус, как твой отец, от меня отвернётся. Я посоветуюсь с ним прежде, чем принимать против тебя меры. Считай себя под арестом. Тебе запрещено покидать свои покои. Когда я вернусь в Камакуру, то решу, что с тобой делать. И что делать с этим отродьем Такаши, которого ты заставила меня усыновить. – Он вогнал меч назад в ножны. – Если ты собиралась сделать из меня врага, тебе повезло. Мы больше не будем жить как муж и жена. Я не даю тем, кто оскорбил меня, возможность возместить потерю. Я думал, что ты очень мудрая, Танико-сан, теперь я вижу, что ты глупая. Ты потеряла всё.

Она выпрямилась, глядя на него, в то время как он тёр свою щеку рукавом своего чёрного наряда.

– Ты совсем не знаешь меня, Хидейори, если думаешь, что я могу сожалеть о том, что сказала или сделала. Лучше я расстанусь с жизнью, чем буду подчиняться тебе!

Его глаза сузились.

– Я запрещаю тебе убивать себя! Как твой господин, я буду решать, будешь ли ты жить или умрёшь.

Она сунула руку за пазуху своего кимоно, вынула маленький кинжал, который носила там, и подняла его:

– Я могла бы убить тебя, вместо того чтобы ударить туфлей, но я решила не делать этого. Если я и не убью себя, то это тоже потому, что я так решила!

Он на мгновенье побледнел, затем усмехнулся.

– Если ты убьёшь себя, я сделаю так, что Саметомо умрёт. Мучительно.

Это заставило её задрожать. Она обещала себе больше ничего не говорить ему. Удовлетворение от своего превосходства над ним в состязании слов могло стоить огромных страданий тому, кого она любила. На самом деле, она не чувствовала страха и не упрекала себя в том, что сделала. Вместо этого она чувствовала восхитительное наслаждение и свободу. Многие месяцы она была куклой, каждое её слово и действие контролировалось другим. Ее жизнь снова вернулась к Танико. Она вспомнила этот клич – «Кватц», – которым всегда обмениваются друг с другом Ейзен и Саметомо. Она почувствовала теперь, что как будто прокричала «Кватц» Хидейори, всей власти его бакуфу и десяткам тысяч его самураев. Уходя от него, она чувствовала, как огонь её ненависти перерастает в жар триумфа.

Глава 6

Теперь, когда они вернулись в Камакуру, Танико чувствовала себя на грани смерти. Она стояла у длинного марша каменных ступеней, ведущего к монастырю Хачимана, под огромным деревом гингко, которому, говорили, было около пятисот лет. Хидейори завершил свой визит к богу и теперь спускался по ступеням. По этому случаю он был одет как воин. На нём были доспехи с белой шнуровкой и шлем с эмблемой Белого Дракона Муратомо, свисающей с боков и со спины. Колчан с двадцатью четырьмя стрелами с чёрным и белым соколиным оперением свисал с его плеча, а в руке он держал длинный согнутый из ротанга лук. На его боку висел фамильный меч Муратомо, Хидекири. Меч, которого он никогда не носил на поле битвы, подумала Танико. Его лицо всё ещё было охвачено страхом, когда он покидал монастырь. Посещение родовой гробницы не помогло ему. Теперь ему было некому рассказывать сны. Он достиг жизненного пика, но он терзал себя, более, чем когда-либо, страхом.

Был час Зайца, и дымка раннего утра застилала пейзаж. Из монастырского входа Танико могла видеть ожидавший её паланкин и белого жеребца Хидейори, перебиравшего ногами, в то время как слуга придерживал его. Небольшой эскорт воинов поклонился, когда Хидейори достиг последней ступени. Основная часть армии ждала снаружи монастырской ограды, чтобы начать победное шествие в Камакуру. После этого жизнь для Танико закончится. Её единственной печалью было то, что Саметомо неизбежно станет следующей жертвой подозрений и ненависти Хидейори. Хотя возможно, что будет лучше, если жизнь мальчика закончится сейчас, цветок вишни упадёт, пока он так красив. Взросление при Хидейори уничтожит дух Саметомо.

Она стала спускаться по ступеням следом за Хидейори, две служанки поддерживали её шлейф и рукава, чтобы они не волочились по отсыревшим от тумана камням. Хидейори взгромоздился в седло так тяжело, что два молодых стражника покраснели и отвернулись, давясь от смеха над неуклюжестью Хидейори.

«Твоё правление не будет абсолютным, пока мы можем смеяться», – подумала она. Сидя в седле, Хидейори повернулся и посмотрел на неё. В его глазах была смесь негодования и тоски. – «Значит, твои чувства ко мне причиняют тебе боль, Хидейори? По-видимому, ты не позволишь мне долго жить». Хидейори ждал, зло натягивая поводья коня, чтобы держать его в узде, пока Танико не спустилась по ступеням и не села в паланкин. Он приказал ей сопровождать его сюда, заявив, что временно хочет установить публичные выезды. Когда её носильщики подняли паланкин, Хидейори поднял руку в перчатке, давая знак начать процессию к монастырским воротам. Длинная дорога, обсаженная ровными деревьями, вытянулась перед ними. Деревья были окутаны белым облаком, а удалявшиеся ворота – почти невидимы. Топот лошадиных копыт и обутых в сандалии ног по утоптанной дороге продолжался в тумане ровно и монотонно.

Танико глядела на небольшое знамя с Белым Драконом, развевавшееся на древке, прикреплённом к спине старшего стражника Хидейори. Движение на дороге привлекло её взгляд, и она наклонилась вперёд и раздвинула занавеси, чтобы лучше видеть. Из-за дерева вышел человек, чтобы преградить Хидейори дорогу. Она вздохнула, и тело её похолодело, когда она подумала: «Убийца». Но руки человека были пусты, и он был без оружия. Он поднял руки в жесте, являвшемся одновременно приказом и заклинанием. Он был очень высок и худ и одет в серую одежду. Со своими белыми волосами и бородой он казался существом, сотканным из дымки. Но она узнала его сразу, и её потрясла дрожь до самой сердцевины ее тела.

– Дзебу!

Ещё немного её носильщики продолжали нести её в направлении изнурённой фигуры в сером. В следующий момент, неожиданно, паланкин оказался на земле, а она упала среди подушек. Должно быть, у неё был обморок. Она выглянула из-за занавеси и вскрикнула. Белый жеребец, заржав от испуга, встал на дыбы, забив по воздуху передними копытами. Хидейори, замахав ногами и руками, повалился из седла. Дзебу всё ещё стоял, подняв руки, с дикими глазами, недвижим. Хидейори упал назад с крупа лошади. Самурайская стража, которая перед этим едва сдерживала смех над его неповоротливостью, глядела, открыв рот от страха. Он ударился о землю, упав на плечи и затылок, его подбородок упёрся в грудь. Его конечности разбросались со звоном металлических пластин доспехов, затем приняли странное положение, как у мёртвых на тюле битвы.

Телохранители, которые бы молниеносно реагировали при виде оружия, если бы оно было у Дзебу, сидели на своих лошадях как парализованные. Затем один из них сделал попытку снять с седла лук. Голова Дзебу повернулась по направлению к Танико. Она посмотрела в его серые глаза, но ничего не смогла там прочитать. Его лицо было худым и измождённым, как будто он голодал. Несмотря на это и его белые волосы и бороду, она без труда узнала его. Её глаза скользнули по чему-то ярко-голубому на его груди. Это была вышитая эмблема зиндзя – дерево ивы. Он опустил руки, медленно мельком взглянул на упавшего Хидейори, без поспешности повернулся и удалился в тумане.

Танико выбралась из своего паланкина и подбежала к Хидейори, который лежал без движения. Теперь она начала различать звуки вокруг неё, крики служанок, возгласы самураев.

– Не дайте ему уйти! – приказал стражник со знаменем Муратомо за спиной.

– Это бесполезно, – поспешно сказала Танико. – Его светлейшество нуждается в вашей помощи здесь!

Неужели Дзебу жив? Эта мысль заставила её сердце трепетать, но она выбросила ее из головы. Сосредоточившись, как учит дзен, она обратилась на то, что должна была делать здесь и сейчас. Куда делась эта негодная лошадь? Танико услышала галоп жеребца в тумане, где-то слева от неё. Она встала на колени рядом с Хидейори, вспомнив, что, шевельнув человека с повреждением спины или шеи, можно убить его. Сам Хидейори не двигался совсем. Она осторожно коснулась кончиками пальцев правой стороны его горла. Пульс был слабым и нечетким. Она поднесла руку к его ноздрям и ладонью почувствовала движение воздуха. Через долгий промежуток времени оно повторилось. Своим указательным пальцем она осторожно приоткрыла его веки. Его глаза закатились.

– Он жив, – сказала она. Одна из напуганных служанок начала рыдать.

– Можно ли снять с него шлем? – спросил самурай. – Ему будет легче дышать.

– Движение головы может убить его, – сказала Танико. Она встала и окинула самураев взглядом, который, как она надеялась, был повелительным.

– Я не знаю, насколько тяжело великий сегун ранен, но это был несчастный случай, и нет повода гоняться за виновниками. Нужно помнить одну важную вещь: чтобы не распространялись никакие слухи об этом. Никто не может входить или покидать монастырь, пока я не дам разрешения.

Воины с пониманием поклонились. Танико указала на одного из людей.

– Иди и сообщи настоятелю, что господин ранен и нам нужны священники, знающие медицину.

Человек вскочил в седло и умчался галопом. Затем Танико приказала главному офицеру со знаменем Муратомо:

– Скачите к воротам монастыря и доставьте начальника Миуру. Убедитесь, что никто вас не подслушивает. Расскажите ему о происшествии и скажите, что я почтительно прошу его сопровождать сегуна с несколькими тщательно отобранными командирами. Теперь. Нужно поймать лошадь господина. Если она уйдет, люди подумают, что что-то произошло. Если вы обнаружите монаха, которого видели стоявшим на пути сегуна, он должен быть доставлен ко мне без оружия для допроса.

Ожидая священников, Танико снова встала на колени около Хидейори, сложив руки, как будто она пребывала в трансе. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Танико внешне была спокойна, но знала, что в глубинах её разума бурлили мощные эмоции, которые призовут её внимание, когда у неё будет на это время. Вокруг нее стояла тишина, за исключением бормотания служанок и повторения обращения к Амиде Будде несколькими самураями. Танико радовалась тому, что без промедления отдавала распоряжения и все беспрекословно ей подчинялись. Очевидно, она была при этом происшествии единственной, кто знал, что делать.

Четыре священника синто приблизились бегом, в развевающихся белых одеждах. Танико отступила, предоставляя им место. Двое сразу же начали повторять молитвы к Хачиману и другим божествам, тогда как другие обследовали Хидейори. Через некоторое время подошли ещё священники с большим деревянным щитом и положили его рядом с сегуном. С крайней осторожностью они просунули щит под него, чтобы не нарушать положения его тела. Они подняли щит с земли и поместили его в паланкин Танико. Замахав носильщикам, чтобы те отошли, священники сами водрузили паланкин на плечи и медленно пошли вдоль дороги. Они несли Хидейори к большому зданию с соломенной крышей, прямо у дороги, – к дому высшего священника гробницы Хачимана. Он сам приветствовал Танико, показал ей комнату, куда они собирались положить Хидейори, и представил ей священников, которые будут лечить его. Несомненно, думала она, этот святой человек видит её убитой горем женой, боящейся вдовства, и она старалась играть эту роль. Никто и не подозревал, что перед этим своим падением Хидейори собирался избавиться от нее. Теперь она делала всё, что могла, не много на самом деле, чтобы поддержать жизнь Хидейори.

После того как священники осторожно положили сегуна на спальное ложе, прибыл начальник Миура Цумийоши, выглядевший ошеломленным. Он был членом одного из великих кланов, связавших себя с Хидейори в начале Войны Драконов, плотный воин из восточной провинции с манерами крестьянина. Как глава самурайского управления, он был одной из основных фигур в бакуфу. Осмотрев Хидейори, он отвел Танико в смежную комнату, где вежливо спросил её, как приближенную к сегуну, что она желала делать.

– Я полагаю, что вы поставите сотню ваших надежных людей охранять земли монастыря, – сказала Танико. – Сообщите, что мой господин Хидейори решил провести больше времени в молитвах перед Хачиманом и отложил свой официальный визит в Камакуру. Распустите войска на отдых. Последнее, чем мы должны заняться прямо сейчас, – большие отряды вооруженных людей, которые находятся вокруг Камакуры. Затем соберите главных чиновников бакуфу здесь, чтобы решать, что делать дальше.

– Очень существенные предложения, – сказал Цумийоши с поклоном. – Нам потребуется время, чтобы спланировать законную передачу власти.

– Передачу власти?

Цумийоши опустил глаза и с более официальным выражением, что было необычно для него, сказал:

– Госпожа Танико, простите за то, что я должен вам сказать, но, по моему мнению, наш благородный сегун скоро покинет нас. Раньше мне доводилось видеть такие повреждения. Для них нет исцеления. Он не может ни двигаться, ни быть передвигаемым. Через несколько дней его лёгкие заполнятся жидкостью, и он отойдет в рай. Если бы он был одним из моих людей, я бы ему милосердно помог в этом. К сожалению, он сегун и должен отойти без содействия, чтобы потом не сказали, что была тайная попытка укоротить его жизнь.

Священники из монастыря согласились с оценкой офицера Миуры о состоянии Хидейори. Они сообщили Танико скорбно, что она должна ожидать смерти сегуна. Она предупредила главного священника о том, что нужно подготовиться к прибытию через несколько дней большого числа чиновников высокого ранга. Затем она села рядом с Хидейори и посмотрела на бледное, неподвижное лицо. Удивительно, она почувствовала боль и жалость к нему. Убийца, частично сумасшедший и беспощадный к тем, кто близок с ним, он был также человеком, чьи силы разума равнялись силам Кублай-хана.

Работая с превосходным усердием, священники-врачеватели сняли шлем Хидейори и доспехи и умыли его лицо и тело холодной водой. По очереди пары священников служили ему и совершали песнопения в зале, где он лежал. Настоятель заверил Танико, что монастырь посылал свои самые горячие молитвы во имя выздоровления сегуна или же его блаженного отбытия в мир иной.

Сидя около Хидейори, расслабившись при монотонных голосах священников, Танико задумалась о том, что же произошло в действительности. Если были бы такие достаточно сильные духи, чтобы возвращаться на землю после смерти, то один из них принадлежал бы Дзебу. Но раньше она никогда не встречала призраков, и поэтому ей было трудно поверить, что явление, которое так напугало лошадь Хидейори, принадлежало к миру духов. Не было ничего призрачного в появлении монаха. Он казался материальным, дышащим, плотским, хотя состарившимся и изможденным. Но если бы это и был призрак, то почему он не обратился в Дзебу помоложе и здоровее? Чем больше она раздумывала над этим, тем больше росла её уверенность в том, что Дзебу жив. Эта мысль заставила её трепетать. Но было еще и сообщение о смерти Дзебу в горах Осю. Её собственный отец, Бокуден, опознал голову Дзебу. Во что следует ей верить? В то, что ей говорят другие, или же в то, что она видела собственными глазами? Но как удалось Дзебу уцелеть?

Один человек наверняка знает – Моко. Он исчез после известия о том, что Дзебу в Осю. Когда она осведомилась, его семья сообщила, что он отправился в провинцию Нагато следить за постройкой военных кораблей. После известия о смерти Дзебу он ещё долго не возвращался. Возможно, он что-то скрывает. Она должна переговорить с ним как можно скорее!

Она чувствовала головокружение, по мере того как ее мозг пытался принять внезапное изменение ее положения. Ещё рано утром Хидейори праздновал победу, а Дзебу был мёртв, и она ожидала смерти. Теперь Хидейори умирал, Дзебу мог быть жив, а она была уже в безопасности. Ейзен всегда говорил: глупо быть в чем-либо уверенным! Злые разговоры, которые она слышала о смерти Дзебу и Ацуи, оказались ложью. Она могла снова любить Дзебу. Она смотрела на умирающего Хидейори и мысленно просила у него прощения за радость, которую она начинала неуверенно ощущать у его смертного ложа.

Более неотложные дела требовали её внимания. Что будет означать смерть Хидейори для будущего её семьи? Она знала, что уже больше не являлась женщиной, которая не имеет влияния на то, что происходит с ней. Она была вдовой сегуна и приемной матерью наследника сегуна. Она могла влиять на взаимоотношения людей. Её первым и наиболее важным делом было обеспечить неоспоримость права Саметомо на сёгунат. Но мальчику было всего лишь девять лет. Подобно тому как императоры в Хэйан Кё имеют регентов, которые правят от их имени, нужно было назначить регента, возглавляющего бакуфу от имени Саметомо. Она не могла занять это положение сама. Веками в Стране Восходящего Солнца не было такого, чтобы женщина имела какой-либо высокий чин. Кто же тогда? С упавшим сердцем она поняла, что возможной кандидатурой был Шима Бокуден. Шима был изначальным и неотступным союзником Хидейори. Как старший родственник Саметомо по мужской линии, Бокуден станет официальным попечителем мальчика. Бокуден, являвшийся хитрым, алчным, жадным человеком, которого она не выносила, сколько себя помнила, станет фактическим правителем Священных Островов. Бокудену никогда бы не удалось удержать нерушимым союз могущественных, волевых воинских предводителей, который создал Хидейори для того, чтобы сбросить Такаши и основать бакуфу. Бокуден был как раз тем, кто мог стать возле Хидейори вторым человеком, без сомнения, но он не достиг достаточного уважения, чтобы управлять нацией. Его неизбежная неудача может означать новую гражданскую войну. А это, притом что монголы подтягивают армии и уже за горизонтом, уничтожит Страну Восходящего Солнца навсегда. Пока у Танико не было способа предотвратить назначение Бокудена регентом. Она должна была смириться с этим и быть готовой к тому, что может последовать. Как было доказано сегодня, невозможно планировать всегда изменчивое будущее. К полудню главы бакуфу, потрясённые и торжественные, собрались в гробнице Хачимана. Каждый вначале выразил соболезнование Танико, оглядел п