Book: Отступник



Отступник

Шитова Н

Отступник

Глава 1. Четырнадцатое июня. Поздний вечер. Кшан

Смеркалось как-то на удивление быстро. Лес погрузился в темноту, и прямо перед глазами Кшана повисла неодолимая пелена, которая совершенно не давала ничего разглядеть. Веки тяжело и с болью поднимались, и тут же глаза снова беспомощно закрывались. Бок жгло, словно в тело втыкали толстый раскаленный прут, и кровь, все еще сочащаяся из раны, липкими теплыми струйками стекала по правому бедру.

Кшан считал, что ему конец. Даже более того: он это просто-напросто знал. И он искренне не понимал, почему еще жив. Ему казалось, что он уже давно должен был умереть. Еще минута, ну от силы две, и он беспомощно уткнется лицом в муравейник или в мшистую кочку, и больше не встанет никогда. Так и случалось: Кшан поминутно падал. Уверенный, что каждое очередное падение — это конец, он все же пытался снова встать и не уставал удивляться, что это получалось, хотя раз от разу было все труднее и труднее.

«То, что я делаю, невыносимо и бесполезно…» — в который раз повторял он себе. Тем не менее, он был еще жив, а пока он был жив, стоило идти вперед. Кшан был упрямым парнем и привык бороться до конца.

Кшан знал, что о нем помнят, его возвращения ждут, и он снова вставал и шел. Падал, вставал и шел… Опять падал и опять вставал… Выбора не оставалось.

Кшан едва ориентировался, ему все время казалось, что он не узнает своего леса, и только в редкие моменты, когда ему удавалось осилить боль и слабость, он видел, что не сбился с дороги. Вот здесь, за соснами, начинается тропинка… А потом опушка леса… Дикий луг с высокой густой травой…

Он падал, подползал к деревьям и снова поднимался, цепляясь за стволы.

Все мускулы его от неутихающей боли были постоянно напряжены. Руки ныли, и мышцы пальцев непроизвольно выталкивали ногти наружу, и Кшан обдирал древесную кору длинными узкими лентами… Он бормотал слова молитв и просил прощения, поглаживал покалеченные стволы, утешая деревья, и прижимался к ним лицом, пытаясь сам обрести немного сил.

Слышали ли его деревья? Он был уверен, что да. Они слышали и прощали.

Они делились своей силой, и Кшан, поднявшись на ноги, стремился, как можно скорее, сделать еще несколько шагов… Всего лишь несколько неровных неуверенных шагов… Три, два… Да хотя бы один шаг успеть сделать, пока боль снова не швырнет его на землю.

Выйдя на опушку леса к неглубокому овражку, за которым уже заметна была протоптанная через дикий луг тропа в деревню, Кшан не поверил своим глазам. Неужели больше половины пути он уже осилил? Но тут же его замутило от слабости, и он рухнул в высокую траву.

Упав на самом краю тропы, он полежал немного и с трудом приподнялся на руках. Ветер взметнул вверх его густые, растрепанные, грязные волосы и обжег лицо. Из потухших зеленых глаз брызнули слезы. Откуда вдруг взялся этот вихрь? Внезапные порывы ветра не давали усталым слезящимся глазам рассмотреть местность, как следует. Но он, сощурившись, все-таки стал осматриваться…

Отсюда, с поляны, которой заканчивался лес, хорошо был виден правый, крутой берег Нерша, обрывающийся к воде невысокими взгорками. Тоненькая полоска песчаного пляжа и неглубокие сухие лощины, что спускались к воде там, где лес вплотную подступал к реке…

Крайнего дома деревни еще не было видно отсюда, но Кшан знал, что он уже рядом. Осталось совсем немного. С трудом опустившись на траву и перевернувшись на спину, Кшан принялся восстанавливать дыхание, готовясь через несколько минут снова подниматься и идти. Интересно, как это у него получится? Так темно в глазах и так больно…

Кшан покосился на свой растерзанный бок и ужаснулся. Он понял, что чудом проделал даже эту часть пути… С такой страшной раной не живут так долго. Почему-то Кшан искренне был убежден, что дела его совершенно безнадежны. И крови столько потерял, и боль такая нестерпимая… И беглого взгляда достаточно, чтобы каждому стало ясно: внутренности разворочены. А это значит, что если ему тотчас же никто из сородичей не поможет, конец будет неотвратим. Поэтому он шел и падал, шел и падал…

У него было, ради кого делать это. Но сейчас он был один. Рядом не было никого, кто мог бы попытаться спасти Кшана. Но, может быть, даже хорошо, что все так получилось. Влип, так хоть сам. Хорошо еще, что Цьев спасся…

Кшан обычно никогда не ходил за овраг один. С ним всегда был кто-нибудь из друзей. Так было легче и безопаснее. И сегодняшним вечером Кшан никак не смог отвязаться от прилипшего к нему братишки. Кшан всегда с сильной неохотой брал его с собой, хотя и никогда не показывал этого. Конечно, Цьев уже не ребенок, но Кшан до сих пор трясся над ним и берег его от опасностей всеми доступными ему способами. Времена, когда братишку можно было слегка вздуть за непослушание и посадить под засов в землянке, прошли. С семьнадцатилетним подростком так просто не справишься. Это не только само по себе несколько затруднительно, но и просто смешно. Во всяком случае, теперь Кшан если и применял к брату силу, то только тогда, когда у него не хватало слов от возмущения и гнева, а такое с крайне терпеливым Кшаном случалось редко. Сегодня же Цьев просто умолял его взять его с собой, и Кшан не смог найти разумной причины для отказа…

А беда все же пришла. Опасность того, что их тропы выследят, была всегда. Она, эта опасность, возникла не сегодня и никогда не проходила.

И так трудно предугадать, когда удача повернется спиной. Никогда не знаешь в точности, что у людей на уме…

А на уме у них сегодня было дурное. Засада ждала Кшана и Цьева почти у самого оврага, у той лощины, что вела из чащи. Люди были на этот раз без собак, но с каким-то оружием и с целым множеством кольев. Кшан принял молниеносное решение и сразу же отдал брату короткий приказ. Они разделились и бросились наутек в разные стороны: Цьев налево к Нершу, а Кшан выскочил прямо на засаду, понадеявшись на свое умение быстро бегать по лесу.

Преследователи не сразу поняли, что произошло и, прежде чем тоже разделиться, сначала кинулись за выбежавшим прямо на них Кшаном…

Длинный, острый, свежевыструганный кол… Кшану казалось, что он все еще пронзает его тело, и это несмотря на то, что через несколько секунд после удара, Кшану удалось освободиться от этой прожигающей внутренности иглы…

Откуда потом взялись у него силы убежать с той поляны, где его настигли убийцы? Не иначе великий Нерш одарил Кшана своей милостью, зная, что на берегу Цьев будет в тревоге ждать старшего брата…

С одной стороны, Кшан благодарил судьбу за то, что попался один. С другой же стороны, будь рядом братишка, он помог бы. Сам Кшан никак не мог дотянуться языком до своей раны. Он пробовал мочить слюной ладонь и прикладывать ее к ране, но это помогало лишь первых пару минут: после от потери крови и растущей слабости ему становилось все хуже и хуже, во рту пересохло, и он уже не смог бы даже сплюнуть…

Стараясь не думать о боли, он прикинул, как бы сообщить о себе сородичам. Но даже до оврага было далеко, а уж тем более до Логова. Кшан сделал все, чтобы увести людей подальше от оврага и его тайных троп. Человеческая деревня теперь куда ближе, чем дом… Каким все же чудом удалось ему отбиться от преследования? Его не стали даже добивать, решив, что он уже не жилец, и люди бросились разыскивать второго беглеца. Вот удивились они, наверное, вернувшись, чтобы забрать свою жертву, и никого не обнаружив на залитой кровью поляне…

Мысль о брате, о том, что вся орда убийц бросилась в погоню за ним, неожиданно испугала Кшана. Ох, как принялся он укорять себя, призывая на свою разгоряченную голову проклятие Нерша! Ему показалось вдруг, что он совершил непоправимую ошибку, сначала взяв брата с собой, а затем бросив его… А что, если люди все-таки догнали и убили Цьева? Хотя в то, что какой-либо человек мог бы догнать Цьева в лесу, верилось с трудом. Другое дело, если Цьев с его непредсказуемым характером почуял неладное и, вернувшись назад, попал в руки людей сам…

Кшан закрыл лицо ладонями и зашептал молитвы. Он просил духов стихий и великую реку защитить Цьева. Духи уже не могли спасти самого Кшана. Даже, если бы захотели. И Нерш уже сделал для него все, что мог.

Теперь молись не молись, а шанс оставался только один — пробираться в человеческую деревню, в тот единственный дом, где ни Кшану, ни другому из его сородичей никогда не откажут в помощи…

Опираясь на руки, он медленно сел и поджал ноги, чтобы вставать было удобнее. Стало уже совсем темно. И странные порывы ветра до сих пор время от времени принимались трепать высокую траву на лугу.

Кшан провел рукой по волосам. Спутанные, мокрые от пота, перепачканные… И руки не поднимаются, как следует, чтобы заплести их хотя бы в самую простую корону… Кшан попробовал выплести на виске мягкий жгутик в два сложения, но невыносимо зажглась в боку боль, и руки бессильно упали. Нет! Ничего не выйдет!

Сколько же времени он тащился сюда из леса? Час? Нет, наверное, дольше. Облизывая сухие губы, Кшан с горькой усмешкой подумал о том, как быстро из молодого парня, полного сил, он превратился в жалкую, совершенно обессилевшую развалину…

Он хотел встать на колени, но сильное головокружение заставило его снова опуститься на землю. Кровь вытекала из глубокой раны в боку уже не так обильно, но Кшан знал, что сам остановить ее не сможет. Потеряно ее уже столько, что теперь невозможно будет обойтись без помощи.

Он лежал, глядя в ночное небо немигающими глазами. Ему захотелось остаться здесь, в густой, еще свежей, сочной траве, и успокоить, задурманить себя, чтобы не чувствовать приближения смерти. Уж так хорошо было здесь, на опушке леса… Даже острая боль, казалось, меньше беспокоила его, как только он поднимал глаза к небу.

Но он снова с грустью подумал о том, что наплевать на себя было бы верхом легкомыслия и неблагодарности. Где-то рядом Цьев ждет его… Не столько ради себя, сколько ради него, надо было держаться.

Собрав силы, он встал на колени и прижал ладонь к ране. Но кровь стекала вниз лениво, и ему не удалось ничего набрать в пригоршню… Он только вымазал ладонь в липкой теплой буро-красной жидкости. Вздохнув, Кшан тщательно облизал ладонь и сглотнул кровавую слюну. Но этого было мало, безнадежно мало, чтобы придать себе сил… Может быть, прокусить себе руку и пососать немного? Нет, это бессмысленно: простой перекачкой остатков собственной крови из своих вен в свой же желудок никак себе не поможешь.

Он встал на ноги. Ветер уже почти утих, напоследок слегка разметав его перепачканную и изорванную одежду. Короткая, по пояс, холщевая куртка без застежки надулась парусом на спине. Кшан бросил взгляд на свои босые ноги и сбитые в кровь колени: тонкие узкие шерстяные брюки не выдержали многочисленных падений и протерлись на коленях… Это все пустяки. О, великий Нерш, какие это пустяки в сравнении с тем, что случилось…

Кшан еще раз коснулся раны и немного оттянул от нее набухшую ткань майки. Задержав дыхание, он шагнул вперед, но оступился и упал снова.

Нет, так не пойдет… Если не идти, хотя бы проползти немного. Ведь недалеко же.

Сейчас он поползет в деревню, оставляя за собой кровавый след, по которому за ним придут люди… Этого нельзя допустить, иначе Кшан не только найдет свою смерть, но и подставит под удар верного друга. Значит, силы нужно вернуть немедленно. Через боль, через муку. Вернуть хоть немного сил. Ну и что, если это только что не получилось?.. Надо пробовать еще раз. Нерш велик и милостив, он опять поможет…

Запрокинувшись на спину, Кшан вскинул руки к голове. Онемевшие, плохо гнущиеся пальцы потянули прядку слипшихся волос. Закусив губы, чтобы удержать рвущийся наружу стон, Кшан принялся выплетать Жгут силы. От боли перед глазами заплясали аляповатые разноцветные пятна, но чем ближе к концу пряди двигались похолодевшие пальцы Кшана, тем все заметнее ощущался долгожданный прилив сил.

Завязав узелочек на конце Жгута, Кшан выхватил еще одну прядь волос и принялся за второй Жгут… Этого хватит минут на десять, чтобы пройти до спасительного дома и, крепко зажимая в это время рану, не оставлять следов…

Руки Кшана двигались к концу второго Жгута все быстрее, несмотря на изнуряющую боль… Да, после такой пытки даже сложная корона не поможет, но главное — выиграть у смерти немного времени именно сейчас…

Кшан медленно сел. Неловко сработанные жгуты торчали в разные стороны и напоминали, наверное, первые самостоятельные попытки малышей… Но зато Кшан твердо прижал руку к ране и, скрипнув зубами, встал на ноги.

С трудом выпутывая босые ноги из высокой и очень густой травы, он нетвердо пошел вдоль тропы. Через полсотни шагов вновь обретенных сил не хватило, и Кшан соскользнул вниз, обдирая спиной бересту с березы. Отняв ладонь от раны, он с отчаянием смотрел, как кровь снова проливается на землю. Послав проклятия своим мучителям, Кшан снова притиснул ладонь к боку.

Встав на колени, он медленно пополз к деревне, время от времени все-таки поднимаясь почти в полный рост и делая несколько шагов. Рану теперь он зажимал сильно, и как ему казалось, весьма надежно. Он уже даже не чувствовал, как время от времени между пальцами его онемевшей от напряжения ладони вытекают и капают на траву темно-красные капельки, едва заметно помечая его путь…



Глава 2. Четырнадцатое июня. К полуночи. Лида

Автомобиль плавно покачивало. Вжавшись в сидение, Лида всем телом ощущала каждое движение, каждый легкий толчок. Выключив плейер, она закрыла глаза и постепенно слегка задремала. Лида никогда прежде не думала, что можно так устать от езды на автомобиле в качестве пассажира. Но вот подходили к концу долгие часы путешествия, а Лида уже не могла больше бороться с усталостью. Полулежать с закрытыми глазами, откинувшись на сидении, оказалось куда приятнее, чем пялиться на ночное шоссе. Никогда Лида не стремилась иметь автомобиль, и как выяснилось, очень правильно делала.

Вот бы поспать под этот ровный гул двигателя… Но непривычная обстановка и слегка затекшие мышцы этому не способствовали. Нормально уснуть Лиде так и не довелось, но в то же время она по-настоящему наслаждалась возможностью немного посидеть в тишине и покое.

Очень необычным казалось ей то, что позади не слышно такой привычной и такой невыносимо надоедливой болтовни сына. Он тоже почему-то никогда не спал на ходу, переносил автомобильную качку хорошо, и поэтому, когда его брали с собой, трещал без умолку так, что о радио можно было забыть навсегда… Но сейчас в салоне автомобиля было, действительно, странно и непривычно тихо.

Громкий щелчок в наушниках и…

— … джи-и-и-и-зу-у-ус ту э ча-а-айлд… — застонал Джордж Майкл на всю катушку прямо Лиде в уши. Она резко выпрямилась, поспешно шелкнула кнопкой плейера и уставилась в насмешливые и ласковые темные глаза водителя:

— Сережка, ты с ума сошел! — гневно возмутилась она. — Заикой сделаешь! Что у тебя за шутки дурацкие?!

— Ты уже почти час спишь, как ангел. Я долго смотрел и любовался. Но оказалось, что мне не под силу вести машину под гнетом такого соблазна! — рассмеялся Сергей, отворачиваясь на дорогу.

— Да не сплю я, — проворчала Лида и уселась поудобнее. — Не получается.

— Устала? — заботливо спросил Сережа. — Тогда извини, что немного пошумел… Замучал я тебя этой дорогой…

— Ничего страшного. Это с непривычки, — Лида притворилась вежливой. Ты вот весь день на шоссе смотришь, а выглядишь весьма бодро…

Сергей пошевелился, перемещая по рулю свои большие ладони, на которых от напряжения долгой дороги уже вздулись синие вены, и покачал головой:

— Тебе кажется. Я тоже жутко устал. Но осталось совсем немного, километров пять, не больше. Спать ты сегодня будешь, как убитая… И хоть место будет новое, тебе понравится дом, я уверен. Он и раньше был ничего, крепкий, а Валяй за ним следит по-настоящему. Он писал, что прошлым летом еще раз хорошенько подлатал его…

— Ты говорил, — холодно перебила его Лида. — Раза четыре.

Сергей был из той породы людей, которые любят несколько раз рассказывать одно и то же. Вряд ли применительно к молодому, бодрому мужчине это свойство характера можно было объяснить склеротическими явлениями. Напротив, Сергей прекрасно помнил, кому, что и сколько раз он рассказывал. Но он, видимо, считал, что предыдущий рассказ собеседником подзабыт, и что напоминание будет обязательно интереснее, содержательнее и ярче.

— Я помню, что говорил, — обиженно отозвался Сергей. Он притормозил и резко свернул с шоссе на грунтовую дорогу. — Ну вот, мы на финишной прямой. Правда, скорость придется сбавить, тут всю жизнь такие жуткие колдобины были… Хорошо еще, что июнь сухой выдался, а то могли бы завязнуть в какойнибудь самой большой в Европе луже… Жаль, что уже так темно, ты посмотрела бы, как здесь красиво. Сколько раз я приезжаю сюда, не устаю восхищаться… А вид на реку — это что-то неземное. Мне всегда было обидно, что я не пишу стихов, не рисую, и даже не умею фотографировать… Это очень бы пригодилось. Река всегда очень красива. Она видна из окон мансарды… Когда мы приезжали сюда на лето, нас с Валяем всегда поселяли наверху. По утрам мы выпрыгивали из окна вниз на траву и убегали на реку купаться… Валяй всегда легкий был, а во мне уже лет в десять было килограммов сорок. Ну вот так и выпрыгивали из мансарды: впереди Валяй, как мотылек, а за ним я на манер бегемота… Пока я однажды не сломал ногу, неудачно приземлившись… Бабка тогда здорово отодрала меня крапивой… Это беспомощного-то, представляешь?!.. Лежишь на крыльце, нога мокрыми полотенцами обернута, боль страшная, а тебя еше по голым коленям крапивой. Обидно было… Валяю тоже досталось бы, но он шустрый был, через забор от бабки удрал…

— Это ты тоже говорил, — суховато заметила Лида.

Сергей замолчал, потом осторожно проговорил:

— Я что, очень раздражаю тебя, да?

Лида промолчала.

— Наверное, ты жалеешь, что поехала со мной, — тоскливо заключил Сергей.

Лида снова не ответила. Сергей вздохнул и поерзал на сидении. Было видно, что он ужасно хочет выспросить свою спутницу о том, что она чувствует, но боится совсем все испортить. От этой неизвестности Сергей мрачнел с каждой секундой.

— Я не жалею, Сережа. Просто я устала, вот и все, — подала голос Лида, видя, что пора разрядить обстановку. — Не обращай внимания на мое настроение.

— Наверное, беспокоишься о Вовке? — подхватил разговор Сергей.

— Наверное, — согласилась Лида. Не то, чтобы она беспокоилась, но время от времени она забывала, что сына нет рядом, и затем спохватывалась, цепенея на мгновение: «Где он? Почему не слышно?» — Мне все время кажется, что он должен быть где-то здесь…

— Может быть, стоило все-таки взять его с собой? — вздохнул Сережа. Я ведь нисколько не был против… Тебе надо было его уговорить. У Валяя прошлогодние яблоки в погребе, как новенькие, и клубника скоро пойдет. Городскому ребенку и витамины не помешали бы, и воздух здесь чудный… Нет, зря вы все это затеяли с этим Крымом, нужно было брать Вовку с собой!

Лида опять поморщилась. Разговор о Вовке на сегодня был уже тоже не первый.

— Я знаю, что ты был бы не против. Но думаю, что побыть со мной вдвоем ты еще больше не против…

— Еще бы! — Сергей прищелкнул языком и хитренько покосился на подругу. — И я это тебе докажу, как только у меня перед закрытыми глазами перестанет мелькать движущийся асфальт… Но иногда я думаю, что мы поступили не самым лучшим образом: взяли и спихнули ребенка.

— Не спихнули, а вручили его родному отцу, — сдержанно отозвалась Лида. — Вовка еще год назад прожужжал мне все уши о том, что этим летом папа берет его с собой в Крым…

— М-да… — неопределенно крякнул Сергей. — Оно, конечно, так… Только, извини уж, твой бывший не выглядел слишком обрадованным, когда забирал мальчика. Я все ждал, что он вот-вот бросит тебе обвинение в том, что ты вешаешь на него обузу… По крайней мере, лицо у него было недовольное.

— Но я не думаю, что он сильно досадует на меня за испорченный отпуск. Четыре недели в санатории со всеми удобствами и с довольно большим мальчиком в компании — не так уж обременительно. В конце концов, я ни на чем не настаивала, Вовка сам вел с отцом переговоры, и от Виктора ни разу не поступало протестов…

А что до его лица, то у Панкова-старшего всегда такое лицо, будто бы он съел что-то. Довольным за три года замужества я его не видела ни разу… И это его вполне нормальное состояние… Первое время я плакала от обиды, потом злилась, потом как-то незаметно мне стало все равно. А стоило мне только понять, что мне уже все равно, я просто от него ушла, вот и все.

— В таких случаях обычно следует вопрос, который разведенные женщины ненавидят. И все же я спрошу: — куда ты смотрела, выходя замуж?

— В ранней юности я вбила себе в голову, что мне нравятся невозмутимые мужчины, — усмехнулась Лида.

— А на поверку?

— А на поверку выяснилось, что жить с неодушевленным предметом очень трудно. И да простит меня Вовка, это оказалось мне не под силу.

Сергей неопределенно хмыкнул и замолчал.

Лида уже прекрасно знала, что Сергей был полной противоположностью только что раскритикованному в пух и прах Панкову.

Темпераментный и неугомонный, живо реагирующий на то, что его касалось, а еще пуще на то, что его совершенно не касалось, он с трудом сдерживал гнев, когда его что-нибудь злило, но не стеснялся быть сентиментальным и ласковым… Он безоговорочно нравился Лиде. И поэтому он несправедливо счел, что Лида жалела о поездке. Отпуск в деревне, в глуши, где никто не тревожил бы их… О таком она давно мечтала.

Почти с самого дня знакомства Сергей начал поговаривать о своем доме в деревне, где постоянно жил его младший брат. Сначала предложения о летнем отпуске казались ей нахальной провокацией опытного донжуана, но по мере того, как Сергей становился Лиде все ближе и ближе, она сама принялась мечтать об этой поездке вдвоем. Да что греха таить, месяц в обществе Сережи обещал быть замечательным.

— Скоро приедем, Сережа?

— Да. Совсем скоро… Еще немного, и мы въедем в деревню… отозвался он. И вдруг резко дал по тормозам и громко вскрикнул: — Зараза!

Машина встала. Выпустив из рук руль, Сергей запоздало надавил на клаксон и выругался:

— Ведь сбил бы сейчас…. мать ее за ногу, дуру этакую!..

Мотнувшись вперед-назад, Лида выпрямилась и вгляделась вперед. В свете фар застыла высокая голоногая фигура. Видны были только крепкие мускулистые ноги и светлые прямые пышные волосы, доходящие сзади до самой поясницы.

— Что за черт?! Она что, слепая и глухая? — рявкнул Сережа, расслабленно откидываясь на спинку.

Фигура на дороге медленно и плавно развернулась. И Лида с изумлением увидела, как взлетевшие в развороте волосы открывают широкие мужские плечи и напряженное худощавое лицо молодого парня, стоящего посреди дороги в одних коротких шортах. Через секунду парень отпрыгнул в сторону и исчез.

— Что это за явление? — изумился Сергей.

— Какой-то местный Тарзан, — облегченно засмеялась Лида.

— Похоже на то. Ему вроде бы было все равно, задавят его или нет… Сережа потряс головой и усмехнулся. — Я понимаю, перебегать оживленный проспект, но на ночной проселочной дороге не заметить автомобиль и соваться под колеса… Чтоб леший забрал этих чертовых провинциалов!..

— Ладно, не ругайся, — миролюбиво сказала Лида и мягко погладила плечо Сергея.

— Я и не ругаюсь, — буркнул Сергей и завел двигатель. Автомобиль снова потащился вперед. — Просто надеюсь, что пожелание мое дойдет по адресу. Вот, смотри!

Сергей кивнул на придорожный указатель, мимо которого они проследовали, осветив его фарами.

На указателе значилось: Лешаницы.

— То есть? — уточнила Лида.

— Так называется деревня. Разве я тебе не говорил? — удивился Сережа.

— Деревня Лешаницы. Правда, забавно?

— В самом деле, — Лида передернула плечами. — Поразительно, но об этом-то ты как раз и забыл сказать…

Они въехали на деревенскую улицу. Дома, заборы, высокий кустарник…

Огоньки в окнах. Лай цепных собак. Темное небо в звездах… Все так, как и должно быть в деревне. Сережа остановил машину перед редким, совершенно прозрачным забором и заглушил двигатель. Лида вылезла, с трудом разгибаясь, оглядела безнадежно замятые слаксы, выпрямилась… и сразу же почувствовала запахи распаренной за день травы и цветов, услышала стрекотание ночных насекомых, надсадный комариный писк…

— Здорово, правда? — шепотом спросил Сергей. — К тому же ветер совсем стихает, ночь будет совершенно замечательная…

— Правда! — согласилась Лида.

Все вокруг было так покойно, что возразить было нечего.

Лида с любопытством воззрилась на дом, около которого они остановились.

Она ожидала, что увидит потемневшую от времени бревенчатую лачугу, не развалившуюся до сих пор только потому, что когда-то ее сделали из хорошо обработанных бревен…

Но ее ждало разочарование, которое можно было отнести к разряду вполне приятных.

Забор, показавшийся ей поначалу хлипким, на самом деле был безукоризненно ровным, сколоченным из одинаковых узких дощечек. А прозрачным он был потому, что таким его задумали, словно хозяину дома было нечего скрывать от любопытных глаз. Тем не менее, густой высокий кустарник, был куда лучшим заграждением и надежно закрывал весь участок от дороги.

Дом, видневшийся за забором в глубине, за высокими кустами то ли сирени, то ли калины, оказался неожиданно большим. Это было крепкое двухэтажное строение с большой застекленной верандой внизу и с широким витражным окном в мансарде. Внизу горел теплый свет. К высокому ступенчатому крыльцу вела дорожка, выложенная крупными плоскими камнями. А по обеим сторонам дорожки была всего лишь трава.

— Здесь нет огорода? — удивилась Лида.

— Все позади дома, и сад, и грядки, — пояснил Сережа, вытаскивая из машины большую сумку. — Ладно, пойдем скорее. Пора знакомиться с Валяй-ламой. Я уже чуть не прыгаю от нетерпения…

Лида шагнула к калитке, и тут входная дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина, босой, в джинсах и клетчатой рубахе с подвернутыми до локтей рукавами. У него была темная прямая челка, закрывающая брови, и расчесанная по плечам грива, однако он был чисто выбрит. Вглядевшись в приезжих, он сунул ноги в стоящие на крыльце кроссовки и спустился навстречу.

— Привет аборигенам! — воскликнул Сергей и, обогнав Лиду, в два прыжка подскочил к мужчине. — Здорово, Валяй!

Тот слегка улыбнулся и протянул руку:

— Здравствуй, Серега…

Сергей официально потряс его руку, потом взвизгнул по-детски и, напрыгнув на брата сверху, ухватился за него руками и ногами. Чуть не упавший Валяй засмеялся и пробормотал:

— Ты меня с тяжеловесом не перепутал?

Сергей сполз вниз, похлопал Валяя по спине и повернулся к Лиде:

— Познакомьтесь! Валяй, это Лидия… Лида, это мой Валяй-лама.

Мужчина не протянул ей руки, он только мельком оглядел женщину с головы до ног, сдержанно кивнул и показал на дверь:

— Проходите, я загоню машину в сарай. Потом разгрузитесь.

Он деловито пошагал к машине. Лиде показалось, что он слегка прихрамывает. Да и его крайне сдержанное поведение немного удивило Лиду. Конечно, ей трудно было рассчитывать на восторженный прием, она для этого мужчины была совершенно непрошенным гостем. Но, по словам Сергея, у него с братом были прекрасные отношения. И теперь Лида отчетливо видела, как Сергей был немного обескуражен холодностью брата. Неизвестно, бросался ли Валяй раньше с ответным визгом в объятия Сергея, но сейчас что-то явно не заладилось.

— Что-то Валяй какой-то вареный, — пробормотал Сергей и потащил Лиду прямо в дом. — Ну да ладно, разберемся…

Веранда оказалась пустой, только одежда висела на вешалке, и обувь стояла вдоль стены. Зато в первой же комнате, показавшейся Лиде просто огромной, стояла русская печь, а также обнаружился стол, деревянные табуреты, газовая плита, очень старая, но крепкая деревенская кухонная мебель, маленький допотопный холодильник, умывальник, бак с водой… И все было в идеальном порядке. И если бы Лида не знала от Сережи, что в этом доме давно и в помине нет женских рук, она решила бы, что здесь хозяйничает довольно умелая и опытная женщина.

Сергей протащил Лиду сквозь кухню и втолкнул в небольшую комнату. Он включил свет, и она увидела большую высокую кровать со спинкой из металлических прутьев, комод, платяной шкаф и старое-престарое трюмо.

— Это для нас, — уверенно сказал Сергей. — Располагайся, я разгружу машину. Надо быстренько перекусить и ложиться спать.

Лида, у которой никогда не было деревенских бабушек, давненько не бывала в старых деревянных домах. И такая обстановка показалась ей настоящей экзотикой, слегка пугающей коренную горожанку. Впрочем, все это было очень забавно. Да и кровать, огромная и пухлая, так и тянула ее прилечь. Лида разбежалась и прыгнула, закачавшись на пружинах.

Здорово!! Нет, в самом деле, отлично, черт возьми!..

Когда качка успокоилась, Лида с наслаждением закрыла глаза, но громкий и озабоченный голос Сергея не дал ей подремать:

— Лида, да где же ты?! Иди скорее сюда!

Лида встала, поправила одежду, глянула на себя в зеркало трюмо, уже значительно пооблупившееся по краям, и вышла на кухню. Сергей доставал из сумок провизию, а невозмутимый Валяй послушно убирал каждый поданный братом сверток в холодильник.

— Куда ты курицу завернула? — зашипел Сергей. — Не могу найти!

— Ты ее уже нашел, — засмеялась Лида. — Ты ищешь большую, а она уже вся в кусочках. Вот она, ну что ты все перерыл?!..

Сергей принялся доставать куски, завернутые в фольгу. Валяй снял с плиты кастрюлю и стал сливать воду. В кухне запахло отварной картошкой. Лида сглотнула слюну, а когда Валяй достал миску с солеными огурцами, и поплыл запах специй, она уже была готова проглотить лошадь. Лида присела к столу и стала терпеливо ждать, пока мужчины, явно чувствующие себя здесь хозяевами, соберут все к ужину. Женская рука им не требовалась, особенно странному Валяю. А Лида была совершенно не прочь почувствовать себя в роли госпожи, совершенно свободной от хлопот по дому. В конце концов, может ведь женщина хоть раз в году отдохнуть и побездельничать!



Пока Сергей убирал продукты, Валяй вынес из кладовки солидный пучок каких-то трав и принялся крошить их на деревянной дощечке. К прочим запахам прибавился еще и странный сильно пряный аромат. Вывалив зелень в глубокую тарелку, Валяй поставил ее на стол, при этом все так же не произнося ни слова.

Сергей все это время осторожно косился на брата, покусывая губы.

— Валяй, слушай, у меня такое впечатление, что ты нас как будто бы вовсе и не ждал… — заявил вдруг Сережа.

— Отчего же? Ждал… — ответил тот сдержанно и добавил: — Правда, через неделю.

— У Лиды завод встал, и их всех распустили раньше. Мы и так уже проболтались в городе, ну и решили приблизить время отъезда, — словно бы оправдываясь, отозвался Сережа. — Я подумал, что из-за недели не стоит давать телеграмму…

— Верно, не стоит, — согласился Валяй, но лицо у него было все равно угрюмое и немного усталое.

— И все же, ты нам не рад, — заметил Сергей. Он явно занервничал.

— Я рад, Сергей, — ровным голосом возразил Валяй, доставая из шкафчика четыре тарелки.

— Что ж ты молчишь, словно обиделся?! — возмутился Сергей. — Неужели из-за того, что я решил сэкономить на телеграмме?

— Не мели чепухи, Сережа, — буркнул Валяй. Он отвернулся и стал рыться в шкафчике.

Сергей с досадой придвинул к себе табурет и уселся с видом крайне оскорбленным:

— Да ну тебя, Валька, в самом деле! Я, понимаешь, два года брата не видел, а ты что мумия! Цедишь сквозь зубы по полслова… Совсем свихнулся, что ли, в своей глуши? Или, может, правда обиделся?

— Все в порядке, Серега, — Валяй расставил тарелки и вынул из ящичка стола вилки.

— Случилось что-нибудь? — продолжал допытываться Сергей.

Лида уже была готова к тому, что Валяй сейчас взорвется от назойливых расспросов. Сама она на месте Валяя именно так бы и сделала.

— Все в порядке, Сережа, — усмехнулся Валяй и критически оглядел стол.

— Тарелок-то почему четыре? — удивился Сергей.

— Нас четверо, — ответил Валяй, вываливая картошку в глубокую миску на столе.

— Неужели? Это неожиданность. Тогда… — Сергей с любопытством взглянул на четвертую тарелку, на лестницу, ведущую наверх, и на Валяя. Тогда я, пожалуй, достану еще кусок курицы…

— Не надо, хватит и трех, — возразил Валяй. — Я не буду.

— Да у нас много! — нетерпеливо вскочил Сергей. — Ты что, думаешь, если я денег на телеграмму пожалел, то мне и куска для тебя жаль?!

— Мне не надо! — настойчиво повторил Валяй и нахмурился. — Сядь, Сережа, не суетись попусту. Еще из-за мяса нам не хватает ссориться.

Лида отчетливо почувствовала, что между обоими братьями зреет что-то очень нехорошее и злобное. Она кожей ощущала оскорбленную растерянность Сергея и угрюмую напряженность длинноволосого Валяя.

— Вегетарианцем стал? — растерянно уточнил Сережа.

— Вообще нет, но сейчас да, — снова ровным голосом отозвался Валяй.

— Это как же? — с досадой процедил Сергей. — Что ты придуриваешь?

— Я… В общем, я лечусь сейчас… От змеиного укуса. И сейчас мне мяса нельзя. Совсем нельзя, — нехотя пояснил Валяй. — Вот и все.

— Змея? — испугался Сергей. — И мяса нельзя? Что-то я не слышал о таком методе лечения… Какая змея-то?

— Полотнянка.

— Ч-что? — опешил Сергей и взглянул на Лиду, словно ища поддержки. Валяй, ты спятил? Это же смертельно!

— Как видишь, не всегда, — буркнул Валяй, отворачиваясь.

— Валька, покажи сейчас же! — вскочил Сергей.

Валяй недовольно покосился на Лиду, и она поняла, что парень не на шутку смутился. Он вздохнул и скривился:

— Ну что, прямо здесь?

— Прямо, — процедил Сергей. — И сию же секунду.

Валяй отвернулся, поставил босую ногу на перекладину табурета и поддернул вверх штанину. Его правая ложыжка была опухшей, а посередине багрово-сизого пятна заметно выделялось отверстие в коже. Сергей присел на корточки и внимательно осмотрел ногу.

— Полотнянка? — недоверчиво повторил он. — Ну это вряд ли, Валяй. Ты бы уже давно коньки отбросил… Полотнянка — это же не пустяк, это же такая тварь токсичная…

— После четырех укусов вполне можно отделаться легкой лихорадкой и строгой диетой до тех пор, пока не спадет опухоль, — ответил Валяй. Он нетерпеливо морщился от прикосновений пальцев Сергея. — Кончай свой осмотр, Серега. Все уже почти прошло…

— Какие четыре укуса? — переспросил Сережа, вставая. — Ты хочешь сказать, что полотнянка кусает тебя в четвертый раз?

— Вот именно. В первый раз я, и правда, чуть коньки не отбросил, но это было десять лет назад… А теперь у меня уже есть иммунитет… усмехнулся Валяй. — Это нечто вроде прививки. В пятый раз, возможно, даже боли не будет…

Сергей пожал плечам:

— Черт знает, что такое!..

— Ты будешь стоять столбом, или все-таки станем ужинать? — перебил его Валяй. — Твоя подруга проголодалась.

Подмечено было тонко. Лида была готова схватить соленый огурец и приняться за еду, не дожидаясь остальных.

— С твоими змеями я потом разберусь, — пообещал Сергей, садясь к столу. — А сейчас будем ужинать. Зови… свою четвертую…

— Это не четвертая, а четвертый… — поправил его Валяй и подошел к лестнице. Задрав голову вверх, он негромко позвал: — Мироша, иди сюда.

Тоненько заскрипели ступени, и сверху осторожно спустился мальчик лет восьми-девяти, худенький, темноволосый, большеглазый. Он молча остановился у самой лестницы, глядя на взрослых исподлобья, и спрятал руки за спину. На нем были потрепанные и вытертые добела, но вполне чистые джинсы и полосатая майка, сшитая, видимо из взрослой тельняжки. Подняв на Валяя огромные темные глаза, он вздохнул и снова потупился.

Валяй положил руку на плечо мальчика и развернул его лицом с столу:

— Успокойся, ничего страшного не произошло. Поздоровайся, Мироша. Это мой брат Сергей и его подруга Лидия.

Мальчик покосился на гостей, кивнул, но не издал ни звука.

— Садись, будем ужинать, — сказал Валяй и подтолкнул мальчика к столу.

Они вдвоем сели напротив гостей. Сергей положил себе и Лиде картошки, огурцов и по куску курицы, и они вдвоем принялись за еду.

Валяй медленно положил себе картошку, все время поглядывая на мальчика.

Тот сидел, не шелохнувшись и держа руки на коленях. Его склоненная взъерошенная, будто нарочно взлохмаченная голова, наклонялась все ниже и ниже. Плечи несколько раз дрогнули. Валяй посидел молча с минуту, потом тихо спросил мальчика:

— Не выходит? Никак?

Тот кивнул.

— Не мучайся, ничего не бывает сразу, — мягко сказал Валяй. Успокойся, и все будет в порядке.

Мальчик вдруг всхлипнул.

— Не расстраивайся, Мироша, — Валяй немного недобро покосился на своих гостей и наклонился к ребенку. — Можешь подняться наверх. Я все тебе принесу.

Мальчик выскользнул из-за стола и бросился к лестнице. На первой же ступеньке он запнулся, ухватился за перила, чтобы удержаться… Его ногти странно громко царапнули деревяшку. Когда он убежал наверх, на свежевыкрашенном дереве перил остались четыре светлых процарапанных дорожки…

Не утруждая себя объяснениям, Валяй наполнил тарелку мальчика картошкой и зеленью, положил сверху кусок жареной курицы и понес это все наверх. Когда он скрылся из виду, Сергей пожал плечами:

— Странная у Валяя компания. А я-то уж обрадовался, что он подружкой обзавелся… Сколько раз приезжал я к нему за последние десять лет, он вечно один. Мне это всегда не нравилось. Нельзя же взрослому парню так уединяться. Это же и для здоровья вредно… К тому же подозрительно. Но я пробовал говорить с ним об этом, и один раз получил по морде. Одним словом, я махнул на него рукой: хочет быть отшельником, пускай. Хотя этот дом не похож на монашеский скит, но у Валяя все наперекосяк…

— Он что, совсем один живет?

— Я всегда считал, что один, — буркнул Сергей с набитым ртом. Впрочем, я уже ни в чем не уверен… Что это еще за пацаненок у него? Какой-то подозрительный… Знаешь, мне кажется, что я не два года с братом не виделся, а по меньшей мере двадцать… Ты не пугайся. Валяй неплохой парень, только странный очень. Не зря его еще в университете Валяй-ламой прозвали. Он тогда помешан был на своем дзен-буддизме…

— Это которые «Харе, Кришна» поют? — уточнила Лида.

— Нет, — Сережа мотнул головой. — Эти, кажется, ничего не поют. Они размышляют и находят удовольствие в своей обыденной повседневности… Впрочем, лучше об этом спросить самого Валяя.

— Нет уж, не надо, — решительно сказала Лида. — Ни о чем спрашивать его я не буду. Он на меня волком смотрит.

Валяй спустился сверху и сел к столу.

— Я забыл предложить вам зелень. Серега, я знаю, траву не уважает. А вы? Может, попробуете? — обратился он к Лиде. — Это очень полезные целебные травы.

— Пахнут странно, — ответила она нерешительно, глядя, как Валяй перемешивает в глубокой тарелке влажное зеленое крошево.

— Пахнет речной масличный лук. Вообще-то это не совсем лук, луковицы у него нет, но листья полые и растут кустиком, — пояснил Валяй. — Он дает столько маслянистого сока, что никакая заправка не нужна. Попробуйте… Впрочем, вы меня не обидите отказом, поэтому не надо соглашаться из вежливости… Если вы здесь пробудете долго, я может быть еще успею приучить вас к местной зелени…

— А что, есть шанс, что мы не пробудем здесь долго? — удивился Сережа и даже есть перестал. Обиделся. — Не пойму, гонишь ты нас, что ли?

Валяй отложил вилку и неожиданно, сбросив с себя напускной этикет, оперся обоими локтями о столешницу. Его темно-карие глаза заблестели, а худое лицо с выпирающими скулами и впалыми щеками вдруг посветлело и разгладилось. Улыбка у Валяй-ламы оказалась очень доброй и мягкой:

— Сережка, ты такое же чудо, как и прежде! Лысеешь, но не меняешься…

Ну с чего ты взял, что я вас гоню? Я здорово по тебе соскучился. Поэтому удерживать я тебя здесь буду руками и ногами. Но под замок посадить тебя я не смогу, поэтому буду молиться, чтобы вы сами не решили уехать отсюда слишком скоро…

— Подожди, подожди, — перебил Сергей. — А что такое может нас заставить уехать отсюда раньше времени?

Валяй открыл рот, потом снова закрыл, задумчиво потрогал кончик своего носа и несколько напряженно улыбнулся:

— Да ничего такого нет…

— Кроме разве твоих вздорных шуточек, — насупился Сергей.

— Да Господь с тобой, братишка, — засмеялся Валяй, но тут же стал серьезным. — Я просто боюсь, что тебе или Лиде что-нибудь у меня не понравится, вы сбежите отсюда, и тогда я снова буду годами тебя ждать…

— Лидок, ты поняла? — Сергей повернулся к Лиде. — Все зависит от тебя.

— Боже мой, Сережа, я не собираюсь уезжать, по крайней мере до завтра. Я так устала, что не сдвинусь с места, и до постели тебе придется меня нести.

— Это я всегда пожалуйста… — засмеялся Сережа.

Валяй усмехнулся, задержал взгляд на лице Лиды, потом взглянул на брата и спросил:

— А почему ты Бучу не привез? Куда ты его дел?

Бучей звался огромный сенбернар Сережи.

— С мамой оставил. Едва уговорил, — ответил Сергей. — Я и взял бы его, да Лидочка боится больших собак.

— Не боюсь, а не люблю. И не только больших, а всяких, — вставила Лида.

— Она считает, что не любит, а на самом деле боится, — подмигнул Сережа брату.

Валяй пытливо посмотрел на Лиду:

— А каких же животных вы любите?

— Черепах, — твердо ответила Лида.

— Почему? — глаза Валяя широко раскрылись.

— Спят по полгода, едят в день по листику, не лают, не кусаются, не дерут обои, их не надо выгуливать, не надо менять наполнитель в корытце… Дешево, практично и нехлопотно.

— И безрадостно, — добавил Валяй и в его глазах появилось сдержанное осуждение. — Признаться, собак я и сам сторонюсь, но черепахи…

— Да шутит она, — вступился за Лиду Сережа. — Дома у нее шикарный кот Филька, и несмотря на то, что он дерет обои и ест, как лошадь, Лидка его обожает.

— Вот как? — Валяй снова посмотрел на Лиду. — Извините, как давно вы знаете Сережу?

— Полгода, — ответила Лида. — А что?

Валяй неопределенно пожал плечами:

— Да ничего особенного. Просто подумайте хорошенько, прежде чем окончательно вскружить ему голову…

— Кто сказал, что мне вскружили голову? — фыркнул Сергей. — Почему вдруг ты, братишка, ставишь мне такой безвыходный диагноз?

Валяй в упор посмотрел на брата:

— По прежнему опыту. Ты возишь сюда только тех, кто по-настоящему задел тебя за живое…

— Ты что, дурак?!! — ахнул Сережка.

За столом воцарилось молчание. Наконец, Сергей швырнул вилку на тарелку и выпрямился, торопливо дожевывая то, что еще оставалось у него во рту.

— Господи, я не подумал! — расстроился Валяй. Его ресницы виновато захлопали. — Не бери в голову, Сережа…

— Кто тебя, придурка, за язык тянул? — яростно крикнул Сергей. Опять издеваешься?!

— Да нет же, Сережа! — Валяй поднес к лицу сжатые вместе ладони и сокрушенно покачал головой: — Лида, простите меня, я не хотел…

— Идиот ты, Валяй! — закричал Сережа, вскочил и поспешно ушел в комнату.

— Как глупо я вас обидел… — проговорил Валяй. — Я, верно, совсем одичал здесь… Ой, как все скверно вышло…

Он развел руками и уставился на Лиду влажными, но словно бы настороженными глазами.

— Не переживайте об этом, Валя, меня вы совершенно не шокировали. Я не собираюсь претендовать на то, чтобы быть первой женщиной в жизни тридцатишестилетнего мужчины… — сухо заметила Лида.

Она встала, чтобы выйти из кухни вслед за расстроенным другом, но Валяй протянул к ней руку:

— Подождите, прошу вас! Я хотел бы объясниться! Поймите, мне далеко не безразлично, что думает обо мне Серега. Я не хочу становиться ему врагом. Но я боюсь, что эту дурацкую выходку он мне не простит, — огорченно сказал он.

— Да прямо… — кисло усмехнулась Лида. — Подумаешь, грех какой… Ерунда все это. Я найду способ его успокоить. Только странно, за что вы так на него накинулись. Вы же совсем меня не знаете…

— Я знаю Сережкин вкус, — возразил Валяй. — А так же то, что он часто бывает слеп.

— Не понимаю, за что вы меня не взлюбили, — удивилась Лида.

Валяй резко шагнул к столу и вгляделся в ее лицо. Она невольно поежилась.

— Вы так это поняли? — Валяй нахмурился. — Поверьте, вы ошиблись. Если честно, вы мне понравились.

— Но вы предпочли бы, чтобы вместо меня он привез сенбернара?

— Ни в коем случае! — испугался Валяй. — Мой Мироша вовсе не приближается к собакам, и, если честно, я рад, что Сережа оставил Бучу дома.

— Мироша — ваш сын?

— Да… Хотя ему недавно исполнилось девять, он у меня… нелюдим. Возможно, он показался вам невоспитанным, но я предпочитаю не ломать его психику ради правил вежливости… — произнес Валяй и в ожидании реакции на свои слова пытливо взглянул на Лиду.

— Я не знала о вашем сыне, — отозвалась Лида. — Сережа по сто раз твердит о разной ерунде, но почему-то ни слова не сказал мне о племяннике…

— Как вы познакомились с Сережей? Филька захворал? — перебил ее Валяй. Он уже вытер стол тряпкой и сел на табурет.

— Тьфу-тьфу… — она постучала по столу. — Дело было в другом. Моя подруга улетела за границу на месяц и оставила на меня своего годовалого французского бульдога Мишеля. Знаете, такие длинноногие и длинноухие зайцы?

— Как же, как же… — поддакнул Валяй, с интересом слушая женщину.

— Уж я так отказывалась, но ей действительно некуда было его деть… И этот барбос к самому приезду хозяйки заболел. Я перепугалась и позвонила по первому же объявлению ветеринара, которое нашла в газете. Приехал Сережа. Он всю ночь провел с этим Мишелем. По каким-то собачьим справкам, что Елена оставила мне вместе с псом, выяснилось, что он не был привит. Сергей определил чумку. Он так упорно ночь напролет пытался что-либо сделать, но Мишель издох к утру. Я была в таком ужасе, что Сережа любезно согласился присутствовать при том, как я буду давать отчет подруге. Он заступился за меня, сказав, что бросать на посторонних непривитого пса безответственно и преступно… Елена не вняла его словам. Подругу я потеряла навсегда. Зато нашла Сережу.

— Я почему-то не сомневался, что дело было именно в его профессиональной страсти и сострадании. В обычной жизни Серега бывает невыносим, особенно для женщин… — улыбнулся Валяй. — Его въедливость и максимализм способны оттолкнуть даже очень терпеливых, особенно при первой встрече…

— Вы не очень добры к Сереже, — нахмурилась Лида. — Чего ради вы начинаете так откровенно критиковать его передо мной?

— Быть откровенным — это, несомненно, порок… — проворчал Валяй. Не принимайте меня всерьез, так будет лучше. Считайте, что у Сережи грубый, бестактный брат, одичавший в глухой провинции…

— Да уж. Однако, если вы хотели уязвить меня, то промазали. Страдает теперь Сережа. А вы, хоть и говорите об этом с тревогой, кажется, довольны… Признайтесь, вы же специально ляпнули о его прежних подругах?… Стоило ли ждать брата два года, чтобы сразу же испортить ему отпуск?

— Простите меня. Вы отчасти правы… Но я очень ждал его. Я хотел, чтобы он приехал. И мне не все равно, кого он с собой привез… Но больше я вам ничего пока объяснить не могу… — Валяй посмотрел Лиде прямо в глаза и сдержанно добавил: — Спокойной ночи…

Отвернувшись от женщины, Валяй направился к лестнице, ведущей в мансарду.

Сережу Лида нашла стоящим у окна. Он смотрел на темную деревенскую улицу, не шевелясь. Его ссутулившиеся плечи и руки, опущенные глубоко в карманы, говорили о том, что он все еще переживает почти невинную оговорку Валяя.

Лида подошла сзади и обняла его за плечи, прижалась к его широкой спине.

— Почему ты так долго? — резко бросил Сергей. — О чем таком ты никак не могла с ним наговориться?

— Он просто извинялся… Сереженька, ты устал, давай ложиться.

— Этот трепач сбил с меня весь сон, — покачал головой Сергей. — Как он смел делать такие намеки?

— Он что, соврал? — уточнила Лида.

— Нет…

— Что ж ты тогда обижаешься? — удивилась она. — Поверь, Сереженька, мне все равно, кого ты сюда привозил…

— Их было две! — отчаянно, будто бросаясь в омут головой, выпалил Сергей. — Пять и три года назад… Валяй принял и ту, и другую в штыки, и они это почувствовали. Та, что была пять лет назад, уехала сразу же, оставив меня здесь… Другая выдержала неделю. Я уж думал, что теперь Валяй оставит свои вечные фокусы… А он снова затеял ту же игру… — начал Сергей, и его голос становился все злее. — Он несомненно хочет, чтобы мы уехали… Зачем тогда звал? Да я ему сейчас морду набью!..

Лида молча потянулась к нему, чтобы поцелуем оборвать его горькие слова. Вздохнув, Сережка подался навстречу, они поцеловались, и он немного успокоенно прошептал:

— Извини, я просто испугался, что могу так нелепо и быстро потерять тебя.

— Такого стреляного воробья, как твоя Лидка, не спугнуть подобной мелочью. Прости своего Валяя, он действительно, странный, но он искренне сокрушается… Вдруг мы нарушили какие-то его планы своим преждевременным приездом?

— Да что ты говоришь? Какие такие особенные планы могут быть у этого пещерного отшельника?! — возмутился Сергей.

— Да мало ли что? Может быть, он обещал что-нибудь сыну?

— Какому сыну? — брови Сережки поползли вверх.

— Как какому? — Лида начала злиться. — Мироше.

— Вот как? Сыну? Подумать только, как быстро растут современные дети! У Валяя еще два года назад не было в помине никакого сына, а сейчас он уже такой большой!.. Такими темпами у Валяя к следующему лету уже внуки будут! — гневно нахмурился Сергей. — Врет он нахально! Валька никогда не был женат! Сегодня я впервые видел этого лохматого мальчишку! Что за бред ты несешь, Лидушка?!.

— Он сказал, что Мироша — его сын, — Лида уже ничего не понимала.

— Ох! — Сережа опустился на кровать. — Ну и черт с ним! Сын так сын… Когда я в таком состоянии, мне все равно. Утром разберемся.

Он закрыл лицо ладонями, крепко потер лоб и тяжело вздохнул:

— Ну, Валяй, ну артист… Когда он еще был взбалмошным мальчонкой, уже тогда было ясно, что из него вырастет… Вот это самое и выросло. Валяй, он и есть Валяй… Ладно, пойдем умоемся, и спать…

Через четверть часа они уже лежали под огромным тонким одеялом. Сережа сразу же уснул, по-детски уткнувшись носом в уголок подушки. Его высокий, со значительными уже залысинами лоб бороздили морщины, ресницы чуть трепетали, и сам он слегка вздрагивал во сне. Сережа видел сны и помнил их, и это делало его похожим на ребенка. Обычно он любил подолгу беседовать с Вовкой, бесконечно обсуждая с ним его и свою «сонную» жизнь, и глядя на них в те минуты, Лида жалела, что не Сережа отец ее мальчика. Она не могла даже представить себе бывшего мужа весело дурачащимся и несущим чепуху…

Ветер на улице, действительно, утих, и крупные яркие звезды глядели в небольшое окошко их комнаты.

Когда снаружи донеслись громкие звуки, голоса и собачий лай, Лида не придала этому особого значения. Возможно, подгулявшая компания перемещалась по улице, растревоживая притихшую к полуночи деревню… Но вот шум приблизился, и Лида отчетливо услышала обрывки взбудораженных голосов:

— Куда он делся?.. Ну вот скажите, куда он мог деться?

— А искать надо было лучше! Наверное, он подох где-нибудь в канаве.

— Не мог он уйти далеко… Собак спустить надо было…

— Да? Собак? В прошлый раз мы двух лучших псов потеряли… Просто нечего было бегать за тем вторым… Теперь их уже не найдешь!

Прямо мимо калитки по улице пробежали люди, обмениваясь отрывистыми репликами и грязными ругательствами. Лиде стало как-то не по себе. И хотя эти мечущиеся по ночной улице люди не имели к ней никакого отношения, она почему-то встревожилась.

Когда шум отдалился и стих, ее тревога немножко улеглась. В конце концов, мало ли, по какому поводу шумели здешние жители? Было похоже, что это просто охотники обсуждают недавнюю неудачу. Это Лиду не касалось.

Она уже немного задремала, как вдруг ей послышалась какая-то возня уже прямо в доме. За дверью, в кухне, кто-то затопал, приглушенно заговорил и даже пару раз простонал. Несколько раз скрипела лестница под тяжелыми мужскими шагами. Потом кто-то беспокойно заходил по мансарде, и потолок тоже сдержанно поскрипывал и охал.

Лида лежала, не шелохнувшись, и ловила странные звуки. Она слышала чей-то тихий, прерывистый голос, вскрики, стоны, временами переходящие в глухой вой, потом послышался горький детский плач. Затем все попритихло.

Лида села на постели. Сережа крепко спал, и будить его было бы слишком жестоко. После долгой дороги и незаслуженной обиды ему нужно было отдохнуть. Эх, если бы и Лида могла так же спокойно и безмятежно заснуть! Если бы не подозрительные звуки в доме, она так бы и сделала. Но тревога и любопытство взяли свое. Лида встала и, накинув Сережин халат, вышла в кухню.

Валяй как раз спускался по лестнице, а следом за ним осторожно сходил по ступенькам мальчик. Мироша был в легкой ветровке с капюшоном и в высоких кроссовках. Валяй полушепотом выговаривал ему:

— … обязательно найди его. Ты ведь знаешь все его укрытия лучше меня. Обойди их все.

— Да, папа, — отозвался мальчик.

— И я умоляю тебя, будь осторожен. Если с тобой что-нибудь случится, я сойду с ума… Я бы сам пошел искать Шепа. Но если я не помогу Кшану сейчас, он не дождется Шепа. С такой раной ему очень туго пришлось. Его надо немедленно спасать. Я спущусь к реке за лунной травой… — проговорил Валяй, и тут заметил Лиду. Он сразу же замолчал, а Мироша испуганно спрятался за спину отца.

— Мы, верно, разбудили вас, Лида? — осторожно сказал Валяй. Простите, мы больше не потревожим вас. Отдыхайте.

— Мне послышалось…

— Что? — сурово перебил ее Валяй.

— Не знаю… Кто-то плакал… Словом, мне показалось, что у вас что-то случилось, — заметила Лида. — Нужна помощь?

— Нет, нет, все нормально. Никаких проблем, — скороговоркой отозвался Валяй и погладил мальчика по голове: — Беги, Мироша…

Мальчик пронесся мимо Лиды, выскочил на веранду и почти бесшумно сбежал с крыльца.

— Идите спать, — мягко, но достаточно настойчиво произнес Валяй.

Он чуть развернулся в сторону, и Лида увидела, что его светлая футболка, надетая под расстегнутую рубашку, вымазана чем-то темным. Заметив направление взгляда Лиды, Валяй запахнул рубашку и мрачно проворчал:

— Я в сарае краску разлил… Идите спать, Лида.

Он стоял и напряженно смотрел, как Лида возвращается в свою комнату.

Глава 3. Пятнадцатое июня. Рассвет. Цьев

Цьев подошел к воде и опустил ступню в воду. Ох, как холодно!

Превозмогая желание сразу же вынуть ногу, Цьев постоял, ежась, и постепенно привык к ледяной воде. Через некоторое время он решил, что вода в самый раз. Если пошустрее работать руками и ногами, то не замерзнешь…

После совершенно безумной гонки по лесу, когда ветер свистел в ушах, освежиться было просто необходимо. Намокшая от пота майка Цьева плотно облепила тело, и ему не терпелось нырнуть.

Хотя была уже середина июня, Нерш, истекающий сильными донными родниками, был довольно холодным, особенно здесь, на этой глубокой излучине.

Цьев любил плавать. Еще малышом он приставал к Шепу, вынимая душу из старшего приятеля, пока тот не научил Цьева как следует плавать и нырять. Сам Шеп никогда не совался в Нерш без крайней надобности. Он только пожимал плечами и дивился на самозабвенно плескающегося Цьева, которого было не вытащить из воды при любой погоде.

Цьев внимательно огляделся, не идет ли брат. Но Кшана пока нигде не было. Это хорошо, может быть, Цьев успеет выкупаться. Иначе, если Кшан появится на берегу и застанет Цьева в воде, быть ссоре. Младший брат обещал старшему не лезть в реку в одиночку. Кшан, конечно же, подозревал, что Цьев не держит слово, но повода убедиться в этом Кшан пока не имел. Не стоило давать его и нынче. Тем более, что после неудачной вылазки за овраг Кшан наверняка расстроен и взвинчен. Цьев вот только чуть-чуть проплывет туда-сюда и все. И будет спокойно ждать брата.

Цьев рассчитывал, что Кшан, побегав по лесу, непременно выйдет к реке и найдет его. А до тех пор Цьев еще успеет остыть, успокоиться и обсохнуть.

Скинув майку и шорты, Цьев помедлил, шагнул на прибрежный камень, пригнулся и стремительным прыжком скользнул в непрозрачную темную воду. Сердце остановилось от нахлынувшего холода, но Цьеву было не впервой. Холод отлично успокаивал его неуемную натуру, и поэтому, доплыв до противоположного берега, Цьев уже знал, что вернувшись обратно, он вылезет на берег.

Все-таки, Кшан прав: хочешь купаться — делай это на теплом спокойном мелководье, где не бьют подземные ключи. А это либо выше по течению, в самом Логове, либо пониже отсюда, почти под окнами деревенских домов…

Цьев окунулся еще разок и быстро поплыл к берегу, держа над водой только голову, и стараясь не взмучивать лишний раз воду. Ему не хотелось тревожить Нерш. Пусть его могущественный дух спокойно спит этим ранним утром. Он был так добр этой ночью, отведя от братьев верную смерть…

Выскочив на берег, Цьев присел на корточки у самой воды и, опустив ладони под воду, зашептал реке слова благодарности. Он за многое был благодарен великому Нершу: за то, что он живет, за то, что жив сегодня, за то, что и дальше с ним будет доброта и сила священной реки… Напоследок Цьев зачерпнул воды и брызнул себе в лицо. И сразу же стало легко на душе.

Потом Цьев тотчас натянул на себя одежду. Отжав волосы, он потоптался ногами по траве, чтобы обтереть речной ил. Дно Нерша было на редкость илистым. Это был целебный ил… Шеп знал о нем почти все, и Цьев, втайне старавшийся узнать и запомнить хоть небольшую часть того, что знал Хранитель, любил иногда проверять, не забыл ли он чего из объяснений Шепа. Да, про ил Нерша можно было говорить долго… Мало того, что он помогал при ревматизме, но мелкий порошок из высушенного ила еще снимал и самую жестокую лихорадку… А в смеси с древесными соками был сильным противоядием. За ил стоило особо поблагодарить великого духа реки.

Но вот если брат узнает, что Цьев купался в Нерше, и не где-нибудь, а почти рядом с деревней, не миновать зуботычины. В отличие от Шепа, более равнодушного к проказам Цьева, Кшан не выносил, когда Цьев слишком неосторожно — на взгляд Кшана — вел себя на реке. И уж точно Кшан, если узнает об утреннем купании, проследит, чтобы нога Цьева долго не ступала за большой овраг… Цьев расчитывал, что одежда высохнет на нем, пока он встретится с братом, а значит, Кшан ни о чем не догадается. Главное, чтобы на босых ногах Цьева не осталось ни крошки засохшего ила…

Тяжело вздохнув, Цьев был вынужден себе признаться в том, что не так уж сильно боится он тумаков, просто не хочется огорчать лишний раз доброго и заботливого Кшана. Брата что-то долго не было, и Цьев, покосившись на уже поднявшееся над верхушками дальнего леса солнце, прикинул, что пора бы Кшану быть уже здесь.

Солнце разогревало берег. Цьев лег на траву, медленно поворачиваясь с боку на бок. Одежда быстро высохла. Цьев прислушался сам к себе и обнаружил, что в душе уже начинает копошиться настойчивая тревога. Да где же, в конце концов, Кшан?!

Не в силах больше просто так сидеть и ждать, Цьев вскочил, огляделся и, бросив в последний раз взгляд на темные воды Нерша, повернулся и побежал назад в лес, к оврагу.

Он перепрыгивал через кочки и ямки, сбивал ладонью головки ярко-желтых мелких лесных цветов, которые еще только что начали раскрываться навстречу рассветному солнцу. Если бы кто-нибудь из своих увидел бы его за этим занятием, ох, и досталось бы… Даже эти, никчемные на первый взгляд, желтые цветы, могли пригодиться в очень многих случаях…

Цьеву хотелось свободы. Ему хотелось вдоволь гулять не только в близлежащих лесах и лугах, но и купаться в коварном Нерше, и совершать дальние — по его меркам — путешествия в человеческие города, о которых он так много слышал. Он никак не мого взять в толк, почему ему, Цьеву, это запрещено. Ну насчет Нерша он еще мог кое-что понять: река все-таки, один дух Нерша знает, где таятся на его дне омуты, где вдруг взовьются водовороты… Коварство шаловливого духа реки Цьев однажды испытал на себе и не хотел повторять этот опыт.

Но вот почему брат никогда не отпускает его от себя и не разрешает ходить одному в деревню? Стоило Цьеву заикнуться о путешествиях, как ощутимая затрещина на некоторое время отбивала у него охоту делать это…

Напевая что-то себе под нос и внимательно поглядывая по сторонам, чтобы не упустить из вида Кшана, Цьев вприпрыжку бежал по лесу к оврагу, и вдруг замер, как вкопаный. В ноздри ударил запах крови. Обоняние у Цьева было отличное и никогда еще не обманывало его.

Он огляделся. Трава и кусты черники были примяты и обломаны, словно стадо лосей топталось по небольшому пятачку. И все вокруг побурело от подсохшей совсем недавно крови. И сердце Цьева оборвалось.

С горестным вскриком он опустился на корточки, задрожал, заскулил, закрыв лицо руками. Почему?! Ради великого Нерша! Почему он вдруг решил, что и Кшан тоже непременно отбился от бандитов? Почему Цьев ничего не почувствовал, не подумал о том, что беда все же случилась? Откуда вдруг взялась такая беспечность? Сам рванулся за овраг, выскочил к реке и уже по берегу пробрался в запретные территории к деревне, нисколько не сомневаясь, что Кшан тоже ходит по лесу, целый и невредимый…

Цьев представил, что могло произойти здесь, и из его груди вырвался горестный вопль:

— Кшан! Ох, Кшан, что с тобой?!!

Не задумываясь более, он бросился по следу. Найти Кшана, больше ничего не надо…

Цьев несся по лесу так быстро, как только мог. Но ему казалось, что он едва тащится. Он молился, просил великий Нерш, чтобы брат тотчас же нашелся, пусть раненый, ослабевший, но живой. Но тщетно. Лес уже редел, а кроме кровавого следа, никого и ничего Цьев так и не обнаружил.

Цьев любил все вокруг. Он любил эту красивую землю, и надеялся понять, почему они не могут жить спокойно в таких прекрасных, привольных местах… Он любил Нерш с его страшными тайнами, поля, холмы и овраги, где было так спокойно и красиво… Он любил своих соплеменников, сильных, опытных, бесстрашных, знающих так много полезного, о чем люди никогда даже и не догадывались, и одновременно таких мягких и незлобивых. И, наверное, больше всех Цьев любил брата, несмотря на то, что ему частенько доставалось от Кшана за своеволие и излишнее любопытство. Кшан вечно где-то пропадал, но ему всегда было дело до Цьева, и младший чувствовал себя спокойно, когда рядом был Кшан. Поэтому он прощал ему тычки и затрещины, верно рассудив, что брат отвешивает их не по злобе, а лишь учит уму-разуму…

Но кое-что, вернее, кое-кого в этой жизни Цьев люто ненавидел. Он ненавидел людей. У него были на то причины. Любопытство и живой интерес к неизвестной красочной жизни и горячая привязанность к любимым друзьям прочно сплелись в его душе с этой съедающей ненавистью.

Кшан столько сил угробил на то, чтобы внушить брату где угрозами, где мольбой, что неприязнь и ненависть надо глушить, особенно, если хочешь уцелеть среди людей. И Цьев старался быть послушным.

Он не забыл и не простил людям ни своего сиротства, ни страшной мученической смерти отца, ни горя сородичей. Но брат и сестра Еса учили Цьева быть разумным и молили быть осторожным. И он старался, ох, как он старался… Ему было уже семнадцать, иногда его так и подмывало отбросить в сторону всякие запреты и забыть устрашающие рассказы. Но Цьев помнил, что он все же не один на этом свете, что многие искренне любят его и заботятся о нем. И он не решался открыто своевольничать. Многолетняя опека сделала свое дело, и подросток считал себя еще маленьким, и чувствовал себя в достаточной безопасности только рядом с братом или его друзьями…

А сейчас, кажется, все готово вот-вот рухнуть, безнадежно и стремительно, плачь не плачь… И Цьев мчался вперед, совершенно позабыв о собственной безопасности и необходимости быть бдительным. Найти Кшана! Больше ничего не надо, только найти его живым!

Размазывая по лицу слезы, он выскочил на пятачок примятой травы на опушке леса. Упав навзничь, Цьев вцепился в травяные стебли, прислушался… И его оглушила боль брата, уже без него живущая на этом клочке земли. Пропустив через себя страдание отдыхавшего здесь Кшана, Цьев не смог совладать с собой. Не обращая внимания на то, что его рыдания далеко разносятся, он в тоске забился на траве. Только надежда на то, что Кшан знал, что делал, когда пробирался именно сюда, заставила его взять себя в руки. Поднявшись, Цьев снова пустился по следу.

Кровавый след стал менее заметным. Он тянулся, то надолго прерываясь, то снова возобновляясь несколькими крошечными капельками, и шел через лесную опушку и поляну, прямо в густой траве вдоль тропы в деревню.

Цьев подбежал к толстой березе, что росла на самом краю деревни и присел в траве рядом с подсохшей бурой лужицей. Слезы комком застряли в горле. Цьев осмотрелся и стал думать.

Кровавый след стал таким неявным. Только изредка он обнаруживался на траве заметными каплями. След тянулся в десятке шагов вдоль тропы, значит, Кшан шел сам. Люди тащили бы его прямо по тропе…

Сколько крови там в лесу и на опушке! Разве можно потерять столько крови и остаться в живых? Впрочем, вытекшая кровь всегда кажется куда обильнее, чем на самом деле… Ну а если только брат погибнет, Цьев растерзает всякого, кого встретит в этой деревне, и если кто-то захочет его остановить, пусть сначала убьет его, Цьева, если сможет…

Кшан стремился попасть в деревню, а там было только одно место, куда он мог податься. Если Кшан дошел, ему окажут помощь, но разве может человек, пусть даже самый лучший, по-настоящему помочь?

Что ж, в деревню, так в деревню. Цьев никогда, даже ночами, не выходил за большой овраг без подобающей одежды. Значит, он пройдет по улице, и никто не должен обратить на него особого внимания…

Вбежав на улицу, Цьев замер, оглядываясь. Страх слегка зашевелился внутри. Но о каком страхе может идти речь, когда Кшан в опасности?

Промчавшись вдоль заборов на одном дыхании, Цьев вбежал в калитку давно знакомого дома…

Глава 4. Пятнадцатое июня. Утро. Лида

Разбудили Лиду настойчивые Сережкины руки. Он стянул с нее одеяло, весело хохоча над ее сонным возмущением и почти силой поднял на ноги.

— Пора, пора, сонюшка! Уже солнце встало! Поднимайся!

Лида рассеянно оделась, привела себя в порядок и позволила, наконец, Сереже вытащить ее из комнаты.

В кухне было темно и пусто. На плите стоял холодный чайник, и не было никаких следов того, что кто-то сегодня уже завтракал. Только длинный узкий полосатый половик был сдвинут и испачкан засохшей грязью, в то время как вечером он был безупречно чистым.

— Это кто же так наследил? — удивилась Лида.

— Действительно, на Валяя это не очень похоже. Он по полу не ходит — летает… — подтвердил Сергей и угрюмо предположил: — Вероятно, это тот нечесаный и неразговорчивый малец напачкал… Ладно, пошли на улицу, все равно грязные половики — это не наша с тобой забота…

При ярком солнечном свете дом, сад и лужайка у крыльца показались Лиде совершенно иными, нежели ночью. Все было так нарядно, празднично и светло, что она даже не сразу вспомнила о ночном происшествии.

— Сережа, ты ночью ничего не слышал? — осторожно спросила Лида.

— Абсолютно ничего, — ответил тот, спустившись с крыльца. — Бывает, что ночами я иногда не сплю, но не в этот раз. А что я должен был слышать?

— Шум на улице, возня в доме, какие-то стоны и плач наверху… — перечислила Лида.

— Выдумщица! — вздохнул Сергей и сладко зажмурился, подставляя солнцу лицо. — Это тебе приснилось.

— Ну да, как же! — фыркнула Лида. — Я не спала, даже из комнаты пришлось выйти, чтобы проверить в чем дело!

— Ну тогда… — Сергей пожал плечами. — Тогда это, верно, Валяй хотел тебя напугать…

— Думаешь? — Лида вспомнила лицо Валяя, когда он выпроваживал ее спать, и возразила: — Какое там пугать! Он сам, вроде бы, выглядел испуганным.

— Ну, не знаю, — отмахнулся Сергей и проворчал. — Все равно, это все фокусы Валяя. Не иначе, чтобы выжить нас отсюда. Вот я ему по родственному все припомню… Где он, кстати?

Валяй, с несколькими поленьями в руках, вышел из-за угла дома. Он был в одних узких джинсах и оказался довольно замечательно сложенным и отлично развитым плечистым мужчиной в расцвете лет и пике физической формы. Он куда сильнее, чем вечером, прихрамывал на правую ногу, и заботливый Сергей, совершенно позабыв, что только что не то хотел припомнить брату что-то, не то собирался набить ему морду, не преминул заменить утреннее приветствие вопросом:

— Что ты так расхромался, Валяй?

— Да змеиный укус побаливает… — нехотя буркнул тот.

— Вчера ты говорил, что все почти прошло!

— Говорил… Так, перегрузочка вышла… Ничего страшного, не впервой, — сухо отозвался Валяй и скользнул взглядом по стоящей на крыльце женщине.

Он остановился рядом с братом, перехватил ответный испытующий взгляд Лиды, и его брови чуть нахмурились. Выглядел он неважно, был усталым и еще более угрюмым, чем накануне. Но он постарался быть вежливым хозяином, поэтому хоть и через силу, но буркнул:

— С добрым утром, Лида. Как спали?… Вам удалось отдохнуть?

— Я спал превосходно, — ответил Сергей, — а вот Лидуше мешали какие-то странности…

— Мне очень жаль. Надеюсь, что впредь этого не повториться… — Валяй с легким поклоном обошел Сергея, прошел мимо Лиды и исчез в доме.

— Подумать только, ему жаль, — покачал головой Сергей. — Значит, раз он не отрицает, это действительно его рук дело! Вот паршивец! Пойдем завтракать, а заодно выясним, долго ли он будет над нами издеваться…

Сергей решительно пошел в дом. Лида отправилась следом и, войдя в кухню, с удивлением увидела, что Валяй тащит дрова наверх в мансарду.

— Валька, зачем тебе там дрова? — изумился и Сережа.

— Там у меня есть печурка маленькая, — хмуро пояснил тот.

— Но ведь тепло…

— А если я замерз? — с вызовом ответил полуголый Валяй и исчез наверху.

В ожидании, когда брат спустится снова, Сережа поставил чайник на плиту и мечтательно сказал:

— Если не обращать внимание на Валяя, место здесь все-таки чудесное!

Вчера я говорил, что мне кажется, будто я тут двадцать лет не был. А сегодня мне уже кажется, словно я только вчера отсюда уехал. Ну, будто и не было двух лет отсутствия. Как в детство возвращаешься. Мы же здесь каждые каникулы проводили, пока были детьми… — рассказ снова начался от Адама.

Лида смотрела в окно, стараясь хотя бы рассеянно, но следить за надоевшим уже повествованием. А то Сергей спохватится и если заметит невнимание, обидится просто смертельно…

— … Деревня-то тогда совсем глухая была, несколько жилых дворов и все. Потом сюда хлынули дачники, пустующие дома раскупили, довели до ума, поселили тут разных бабулек, тещ и свекровей на постоянное место жительства… Теперь здесь одновременно и глушь, и народу в деревне около сотни летом живет. Валяя можно считать старожилом. Когда бабка наша умерла десять лет назад, мы с ним приехали сюда на похороны, и оказалось, что дом завещан мне и Валяю. Я оформил документы и вернулся домой, а Валяй остался на все лето, а потом совсем отказался возвращаться. Университет бросил, чудак… Так и живет тут. Одиноко и довольно замкнуто. Удивительно, что до сих пор на человека похож… Правда, он все время норовит меня разубедить в последнем.

— На что же он живет и содержит дом в таком идеальном порядке?

— Сам не перестаю удивляться, — отмахнулся Сергей. — Он говорил, что на зиму устраивается на подсобные работы в сельсовете, это здесь, в семи километрах, в Капошицах. Плотничает там, печи топит. А летом тунеядствует. Зимой-то я ни разу здесь не был, да и летом не каждый год. А у Валяя, видно, натура такая: дикая жизнь ему в радость. Не знаю я, почему его это все устраивает, я бы и полугода здесь не протянул на его скудных грошах, с голоду бы помер. Правда, его еще лес и огород кормит тогда, когда денег не на все хватает. Я пытался посылать ему переводы, а он все мне вернул и оскорбился, чудак… Мне, как человеку, необремененному семейством, не составляло бы труда иногда побаловать единственного братишку. Тем более, что я уверен: Валька не стал бы переводить деньги на выпивку и прочие порочные излишества. Но он не хочет ничего брать. Такой уж мой братец на редкость принципиальный субъект, до противного…

— В нашем семействе все качества развиты не слегка, а до противного! Это и к тебе относится, мой прирожденный рассказчик… — раздался сверху голос Валяя. Он сошел с лестницы и заметил: — Я сейчас еще за дровами в сарай прогуляюсь, а вы тут не скучайте…

— Скажи лучше, какого черта ты ночью действовал Лидушке на нервы? — огрызнулся Сергей, задетый тем, как поименовал его Валяй.

— Это не я… — угрюмо вздохнул Валяй. — Ко мне, видите ли, иногда наведывается полтергейст… Обычное явление в наших краях. Шалит помаленьку, но никого не трогает.

— Трепач, — Сергей сплюнул в сердцах. — Ну что ты за человек, в самом деле? Вот зачем ты давеча Лиде наплел про этого парнишку? Какой еще, к черту, сын? — вспомнил Сергей ночной разговор.

— Почему это сразу «наплел»? — проворчал Валяй, уже подходя к двери.

Он уже собирался выйти, но вздохнул, обернулся и спокойно подтвердил:

— Я не плел. Все верно. Мироша — мой сын.

— Да? — Сережка явно не собирался верить брату. — Ну да, конечно. А Лидочка — моя незаконнорожденная дочь…

— Ты хотел честного ответа, так перевари его достойно, — Валяй презрительно сжал губы.

— Ну, допустим, сын… Интересно, его тебе аист на порог принес, или ты его на капустной грядке нашел? — засмеялся Сергей.

Но Валяй в ответ на шутку так помрачнел, что Сергей сменил тон:

— Ладно, не дуйся. Ему ведь лет восемь…

— Девять, — поправил Валяй.

— Но ты же никогда не говорил мне о нем?! Или я прослушал?

— Не говорил, — кивнул Валяй. — Но он почти все время живет здесь.

— Что? — Сергей развел руками. — Ты хочешь сказать, что он все девять лет жил в этом доме?

— Да, — подтвердил Валяй. — Почти всегда он со мной.

— Что ж я его не видел ни разу? — язвительно спросил Сергей.

— Ты раньше ни разу не приезжал раньше оговоренного времени! — парировал Валяй. — Так было задумано и сейчас. До вашего приезда он должен был перебраться к другим родственникам.

— Так во-о-от почему ты чуть не сожрал нас живьем за этот несвоевременный приезд… — протянул Сергей, засмеялся и замотал головой. Ну, артист… Нагородил такой огород на пустом месте… Чего ты стесняешься? Он что, приемный или…

— Это мой родной сын. Сколько можно сомневаться, если я впрямую тебе об этом говорю? — поморщился Валяй. Он стоял, держа больную ногу на весу. Наконец, видимо, боль слишком уж досадила ему, и он, решительно шагнув к столу, присел на табурет. — Еще вопросы будут?

— Да, будут… Ты спятил, что ли, братец? Зачем прятать от меня родного племянника? Я, что ли, нелюдь какой? — растерянно развел руками Сережа.

Валяй вздрогнул, по лицу его пробежала тень. А Сергей продолжал:

— Ну ладно, отец наш умер. Но мама все в церковь бегает, свечки ставит, молится, чтобы Бог ей внуков послал перед смертью порадоваться… А ты такого уже взрослого ребенка от всех скрываешь!.. Не стыдно?

Валяй передернулся, но промолчал. Видимо, он ожидал от брата именно такой реакции, поэтому его мрачное лицо не выразило никакого удивления.

Сергей надул щеки, шумно выдохнул и уже спокойнее сказал:

— Ну ладно, лучше поздно, чем никогда… Мать-то его где? Вы с ней, как я понимаю, не расписаны?

— Мать Мироши умерла на третий день после его рождения, — ответил Валяй.

— Зимой он живет у своего дяди, брата матери… А все остальное время со мной, кроме тех дней, когда ты у меня бываешь…

— Очень мило! У одного дяди он живет, а другой дядя его до таких лет и в глаза не видел! То-то он у тебя такой смурной да трусливый!

— Это не твое дело! — резко вставил Валяй. — С тебя довольно и того, что ты узнал то, что тебе знать не следовало бы.

— Ах, мне знать не следовало?! — Сергей нетерпеливо постучал по столешнице: — Что-то тут не чисто! Ты, верно, все же врешь! Никакой он тебе не сын!

— Ну вот еще, дожили… Ты еще мне разные порочные страсти припиши!

С тебя, мил-друг, станется, под горячую-то руку ты меня еще извращенцем ославишь! — покачал головой Валяй и, встав, подошел к столику в углу. Порывшись в верхнем ящичке, он вынул паспорт с заложенными в него листочками и бросил на обеденый стол. — Проверяй, начальник!

Валяй взял паспорт и машинально открыл первую страницу:

— Так-так… Варзанов Валентин Михайлович, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения… Прописан: Тверская область, Молчановский район, деревня Лешаницы… — Сережа открыл заложенную страничку. — Так-так, пока все верно… Детей нет… Как? Есть?! Хм, очень забавно… Дети: Варзанов Мирон Валентинович…

Сергей опустил руки и уже серьезно взглянул на спокойного Валяя. То, что было вложено в паспорт, оказалось картонными корочками свидетельства о рождении ребенка. Сережа раскрыл его и бегло, без нарочито-издевательского выражения, с которым он читал паспорт, проговорил:

— «Гражданин Варзанов Мирон Валентинович, родился двенадцатого мая одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в деревне Лешаницы…» — Так, отец — Варзанов Валентин Михайлович… мать — Миронова Юлия Мироновна… «Валька, ты настоящий свинтус! Такие вещи не скрывают от матери и брата!» — гневно сказал Сережа напоследок.

— Позволь мне самому принимать такие решения, что и кому говорить, а о чем молчать, — буркнул Валяй и протянул руку за документами. Сергей молча отдал их и страдальчески нахмурился.

Валяй убрал паспорт обратно в ящичек и молча вышел из дома. Сергей ни слова не сказал, только тоскливо подпер голову кулаком и вздохнул.

— Сережа, брось ты расстраиваться, — попробовала Лида утешить своего друга.

— Лидочка, что это, черт возьми?! — вскинулся вдруг Сергей.

Он сидел и настороженно прислушивался. И тут Лида тоже ясно услышала протяжный стон, шедший откуда-то сверху.

— В мансарде есть лестничная площадка и одна огромная комната… — пробормотал Сергей. — Это точно оттуда…

— То же самое было ночью, — подтвердила Лида. — А ты не верил.

— Пойдем-ка взглянем, — Сережа встал.

— Но ведь там комната твоего брата, нехорошо будет нагрянуть туда без него.

Валяй неожиданно вошел в кухню, дров при нем не было. Судя по времени, он вряд ли успел дойти до сарая. Окинув брата и его подругу озабоченным взглядом, он подозрительно уточнил:

— Вы куда это собрались?

— Валька, у тебя в комнате кто-то стонет! — угрожающе сказал Сергей.

— Да что ты говоришь? — натянуто удивился Валяй. — Не иначе опять мой добрый друг полтергейст шалит… Не обращайте внимания. Нет там ничего.

И тут стон повторился, мучительный и громкий. Валяй вздрогнул, побледнел и, не обращая больше на гостей внимания, поспешил наверх. Сергей через секунду сорвался следом. Лида пошла за ним, но уже на верхней ступеньке довольно-таки крутой лестницы они наткнулись на грозного Валяя.

— Не ходите сюда! Я вам запрещаю подниматься в мансарду! — он перекрывал собой узкую лестницу. — Вам нечего делать в моей комнате! Ясно?

Сережа сжал кулаки и твердо сказал:

— Мне надоели твои выходки, Валентин. Кто у тебя там? Я же не глухой!

Из комнаты в мансарде послышался легкий стук чего-то упавшего, и снова раздался жалобный стон. Валяй, все еще загораживающий дорогу, напрягся, словно выбирая, продолжать отсекать путь непрошенным гостям или спешить на зов. Наконец, он махнул рукой и бросился в комнату. Лида с Сергеем быстро поднялись следом.

Они вошли в большую, но через чур набитую старой мебелью мансарду. Неподалеку от входа, действительно, топилась крошечная буржуйка, и от нее в помещении было жарко и очень душно.

Валяй стоял на коленях у низкого видавшего виды диванчика и осторожно поглаживал по голове лежащего человека. Диван и вытертый коврик на полу были в свежей, еще непросохшей и странно пахнущей крови.

Лежащий мужчина, смуглый, худощавый молодой парень был еле жив. Он судорожно сжимал в кулаках верх какого-то клетчатого пледа, которым был укрыт, и смотрел перед собой ничего не видящими тусклыми глазами. Сужие губы бедняги были уже бескровны и подрагивали, да и всего парня трясло в лихорадке. Вот ради него-то, судя по всему, и топилась печурка Валяя.

Когда Лида с Сережей приблизились, лежащий все-таки заметил их и дернулся. Валяй положил ладонь ему на лоб и сказал ласково:

— Успокойся, Кшан, эти люди не причинят тебе вреда…

В ответ на легкий стон бедняги Валяй уверенно повторил:

— Клянусь тебе, они безопасны.

Сергей весь сразу же подобрался и стал хладнокровно-серьезным. Решительно подойдя к дивану, он отвел руки Валяя и выдернул плед из пальцев парня… Лида невольно вскрикнула: на боку парня кровоточила огромная рваная рана, словно развороченная чем-то. В ране торчали какие-то серые лоскутки… Крови было много, хотя она едва сочилась на старый кожаный диванчик. Но сочилась она, видимо, давно и непрерывно, поэтому на пол ее натекло достаточно. Раненый тяжело ловил ртом воздух, наверняка, ему было очень плохо. Его довольно длинные перепутанные черные волосы, раскинувшиеся по плоской подушке, были небрежно растрепаны, но на макушке торчали в стороны две неровные, грязные, нелепые косички. Из одежды на парне присутствовали только темные узкие трикотажные брюки, а рядом с диванчиком на полу валялась груда окровавленных тряпок, бывших, видимо, его прочей одеждой.

Сергей присел около дивана, вглядываясь в раненого и определяя его состояние, а потом вскочил с возмущенным воплем:

— Да это же уму непостижимо!!! Что ж ты делаешь, Валька, он же у тебя умирает! Почему перевязку не сделал?! Парень, считай, уже кровью истек!

— Не лезь, Сережа… — попробовал возразить Валяй, но Сергей грозно рявкнул:

— Давящую повязку нужно, и немедленно!.. Слышишь, Валяй?! Давай, действуй! А я пока заведу машину. Его надо срочно в больницу, или он умрет в течение ближайшего часа, — заключил Сергей.

Он торопливо оглянулся на Лиду. Но никакой паники, тем не менее, в его взгляде она не заметила. Сергей деловито спросил:

— Лидок, ты же у меня не боишься крови? Помоги Валяю… Валька! — он пнул все еще сидящего на корточках брата коленом в плечо. — Не спи, Валька! Что сидишь?… Оробел, что ли? Ну иди, возьми ключи от машины и сам выведи ее. А я сделаю перевязку! Лидушка, принеси мой рабочий кейс!

Лида послушно шагнула к выходу на лестницу, но тут Валяй пробудился от странного оцепенения.

— Никуда ты его не повезешь! — отчеканил он, снова накрывая раненого пледом и поднимаясь на ноги.

Сережа даже побелел от необходимости тратить время на бессмысленный спор.

— Валя, этот человек серьезно ранен! Там одной штопки на несколько часов работы, не говоря уж о переливании крови! Ты что, хочешь взять его жизнь на свою совесть?!! — заорал Сергей.

— Его нельзя никуда везти, — бросил Валяй.

— Мне наплевать, почему ты его прячешь, и есть ли тут криминал! — прошипел Сергей. — Я хоть и собачий доктор, я вижу, что этот человек умирает!..

— Сережа, ему не смогут помочь в больнице, я знаю! — почти взмолился Валяй. — И я не позволю тебе трогать его!

— Все, Валентин! Больше ты тут не командуешь! Займись машиной, ничего не хочу слышать! — сурово бросил Сергей.

Он наклонился к раненому, и тут в комнату ворвалась стремительная невысокая фигура.

Какой-то совсем юный парнишка в широких черных шортах по колено и серой трикотажной майке, как вихрь, налетел на Сергея и сильно оттолкнул его в сторону, прямо на стоящую рядом девушку. Лида подхватила Сережу под руку, и он умудрился не упасть. Атаковавший его паренек, почти не останавливаясь после толчка, подскочил к растерявшимся людям и вскинул руки прямо к глазам Сергея:

— Не трожь его, сволочь! Убью!!!

Лида оцепенела. Прижавшись к Сереже, она не могла отвести взгляда от темных узких ладоней юного агрессора… Хищно согнув пальцы, паренек направил их прямо в глаза совершенно растерявшегося Сергея. Но не это было столь страшно…

Несколько секунд Лида не могла понять, что именно не в порядке с руками паренька. А странная особенность просто не могла не броситься в глаза: ногти на согнутых пальцах были… О, господи! Это были узкие отполированные кинжалы не меньше десяти сантиметров в длину!

— Цьев, — пробормотал Валяй, шагнув к пареньку. — Не надо, они безопасны, я ручаюсь за это…

— Я убью вас обоих! — прошипел паренек, не убирая рук.

Валяя от этих слов передернуло. Он осторожно положил руки на локти паренька и настойчиво повторил:

— Цьев, пожалуйста! Они тут ни при чем!

Неожиданно паренек отскочил назад, чуть не сбив Валяя, отвернулся и кинулся к лежащему.

— Кшан, Кшан… Ох, Кша-а-ан! — забормотал он, отбросив в сторону покрывало и опустившись на колени. — Я убью их, Кшан, родной, я их убью…

Он запустил пальцы в рану и вытащил оттуда кроваво-бурый комок каких-то листьев и отбросил их в сторону.

— Что же они сделали с тобой?! — горестно пробормотал паренек. — Я найду их и прикончу…

Всхлипывая и осторожно прикасаясь к поврежденной кровоточащей плоти, паренек стал ощупывать края раны, беспокойно поглядывая на раненого. Узкое лицо парнишки с мелкими, но четкими чертами, выражало крайнюю тревогу. Но не только это было заметно. В блестящих влажных глазах подростка зрело еще что-то очень страшное и опасное. Он не только готов был расплакаться, но и, несомненно, готов был к более решительным действиям, например, к мести.

Сергей, оправившись не столько, видимо, от испуга, сколько от дерзости и стремительности наскока, мягко отстранил Лиду и шагнул к диванчику. Но Валяй, неожиданно встрепенувшись, преградил ему дорогу и оттолкнул и брата, и Лиду еще дальше:

— Упаси вас Боже мешать ему! — зашипел Валяй. — Ни слова против, иначе вы все испортите!

Закончив осмотр, паренек наклонился к самому лицу раненого и взмолился:

— Кшан, скажи что-нибудь, ты слышишь меня?

Но несчастный не смог ему ответить, только слабо пошевелил губами.

И не обращая больше ни на кого внимания, парнишка встряхнул своими недлинными, но густыми темными с рыжинкой волосами, тяжело вздохнул, наклонился к раненому и…. почти ткнувшись лицом в огромную рану, принялся торопливо лизать развороченный бок.

Лида в смятении отвела глаза, стараясь подавить резко подступившую к самому верху горла тошноту. Тут же она услышала приглушенное ругательство, вырвавшееся из уст Сергея.

— Какого черта он вытворяет?! — Сергей дернулся, но Валяй, застывший рядом, гневно вскинул руку:

— Я что тебе сказал? Не смей вмешиваться!!

Сережа опустил руку Лиде на плечи, притянул ее к себе и замер, прошептав только:

— Рассказали бы — не поверил бы ни за что. Дай Бог, чтобы это оказалось сном…

Лида снова заставила себя смотреть на диванчик. Парнишка продолжал лизать бок раненого. Все лицо его от лба до подбородка было одной кровавой маской. Его влажный розовый язык шустро гулял по разорванным тканям.

Вдруг паренек отпрянул, болезненно вскрикнув. Раненый приоткрыл глаза и покосился на перемазанное кровью лицо:

— Что… малыш?

— Укололся, — виновато ответил парень. — Сейчас посмотрю получше.

Он наклонился и дунул на рану. Взлетели в разные стороны разбрызганные капельки крови. Всмотревшись в рану, паренек неуверенно сообщил:

— Что-то острое, узкое и длинное… То ли щепка, то ли осколок кости… Чем тебя ранили, Кшан?

— Это был кол, Цьев… Свежеструганный кол…

— Наверное, это все-таки щепка… Да, Кшан? Я вытаскиваю?

Кшан слабо кивнул, и Цьев двумя пальцами вытащил за кончик щепку длиной не менее пяти сантиметров. Бросив окровавленную щепку на пол, Цьев всхлипнул, сглотнул и, переведя дыхание, снова принялся слизывать кровь. Он облизывал края раны, обводя по ее контуру языком, потом, немного отстранив перемазанное лицо, он набрал воздуху и припал к кровоточащему центру раны. Было видно, что он захлебывается кровью и глотает ее…

Лида снова не смогла не отвести взгляд. Прижавшись лбом к плечу Сергея, она пыталась прогнать тошнотворное зрелище, но оно так и висело перед глазами. Столько крови, этот специфический запах… Лида не боялась крови, сколько бы ее не было, но ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь взахлеб глотал свежую, теплую, струящуюся прямо из живого тела кровь…

— Лидуша, тебе нехорошо? — прошептал Сергей ей в ухо. — Хочешь, я выведу тебя на воздух?

Лида хотела уже кивнуть, но… Любопытство и страх оставить Сережу одного с этим странным вампиром и сумасшедшим братом пересилили.

— Ничего, Сережа… Все прошло, — Лида взглянула на лохматого Цьева.

Его язык все так же проворно касался оголенных тканей. Крови в ране уже не было. Раненый еле слышно постанывал, но дыхание его выровнялсь и стало спокойным.

Оторвавшись, наконец, от раны, парнишка взглянул на Валяя:

— Валя, трава есть?

— Конечно, — Валяй подал ему полиэтиленовый пакет, набитый мелкими продолговатыми листьями.

Парнишка вытряхнул листья себе на колени, сгреб их в пригоршню и стал быстро и сильно мять их до тех пор, пока свежие листья не свалялись в темный, пустивший сок ком. Лида смотрела, как он терзает листья руками и с удивлением заметила, что… ногтей на его пальцах не было вовсе, словно они были обкусаны под самое основание!

— Сережа! Его ногти! — прошептала Лида. — Они только что были…

— Я видел, — коротко шепнул Сергей.

Хорошенько размяв ком, паренек еще несколько раз лизнул переставшую кровоточить рану, осторожно запихал сочный комок листьев в самый центр раны и легонько сдвинул рваные края.

Приподнявшись на коленях, паренек вгляделся в лицо раненого.

— Кша-ан!.. — тоскливо позвал он. — Как ты?

— Спасибо, малыш… — еле слышно произнес Кшан. — Боль слабеет.

— Рано еще про спасибо, — отозвался парнишка. Он локтем вытер с лица свежую кровь, только размазав ее, шмыгнул носом и, сжав в кулак пальцы левой руки, выставил указательный палец. Что-то белое и блестящее выдвинулось с его кончика, стало расти… Через секунду Цьев одним движением длинного и, судя по всему, острого и жесткого ногтя вспорол себе вену на правом запястье. Хлынула кровь.

— Не надо, Цьев, — тихо, но твердо сказал Кшан. — Залижи немедленно.

Но Цьев покачал головой и протянул Кшану поврежденную руку:

— Пей, Кшан.

— Не буду! — упрямо отказался Кшан. — Не дури, зализывай!

Цьев вздрогнул, глядя, как начинает капать на пол его собственная кровь:

— Пей, Кшан, не упрямься!

Что и говорить, упрямство раненого было напрасным. Было видно, какими жадными глазами Кшан смотрел на струйки крови, побежавшие по руке паренька, и как ноздри его затрепетали.

А когда Цьев, просунув левую руку под плечи Кшана и немного приподняв его, ткнул ему в губы свое кровоточащее запястье, несчастный прямо-таки впился в рану. Он сосал свежую кровь, а агрессивный парнишка неподвижно замер, обнимая Кшана и отвернув от него лицо.

По лицу Цьева текли обильные слезы, оставляя за собой дорожки на измазанных кровью щеках. С каждым посасывающим движением губ Кшана, паренек страдальчески морщился и задерживал дыхание, стараясь не вздрагивать. Слезы все сильнее текли по его лицу, не переставая, но он не отнял руку до тех пор, пока раненый сам не отстранился.

Тогда паренек осторожно опустил Кшана на подушку, поднес свою руку ко рту и несколькими ленивыми медленными движениями влажного языка остановил кровь. Шатаясь, он сел на измазанный коврик, привалился боком к диванчику. Его голова склонилась на грудь раненого, он прикрыл глаза и тихо заскулил, как собачонка. Кшан нащупал его плечи и слабо сжал их, проговорив:

— Цьев, спасибо… Как ты, малыш?…

Парнишка не мог ответить, он сидел совсем без сил, и даже руки, брошенные на колени, не поднимались. Кшан наощупь провел ладонью по щеке Цьева и прошептал:

— Отдохни, Цьев… Валя, ну что же ты? Помоги ему…

Валяй подошел и присел над парнишкой. Цьев безропотно позволил поднять себя на ноги, подвести к стулу и усадить. Его глаза оставались безучастными, пока он снова не заметил чужих людей. Вскинувшись, он прошипел:

— Если вы еще раз прикоснетесь к моему Кшана, я вас убью!!! — и жуткой длины ногти снова взметнулись.

— Эти люди не причинят вреда ни Кшану, ни тебе, никому из нас! — твердо сказал Валяй. — Сколько же раз можно повторять это? Успокойся!

Паренек внимательно посмотрел на Валяя и слабо пожал плечами:

— Я доверяю тебе, Валя, но не им. Им я не верю!

— Но это же не они ранили Кшана! — возразил Валяй.

— Какая разница?! Разве это их заслуга?! — темно-зеленые глаза измерили Лиду, а затем Сережу со звериной ненавистью. Но силы, затраченные странным пареньком на помощь не менее странному мужчине с неопрятными косичками, еще не вернулись в худенькое, совсем неатлетическое тело подростка. За выразительным взглядом ничего не последовало.

— Это мой старший брат, я за него головой ручаюсь, Цьев, — с нотками мольбы в голосе повторил Валяй. — Умерь свой гнев, я очень тебя прошу! Они неопасны. Это… Это друзья.

— Люди не могут быть мне друзьями, — упрямо сказал Цьев и устало откинулся на спинку стула.

— Пусть так. Но не надо им угрожать. Это мои гости, и они не повредят Кшану, — убежденно сказал Валяй.

— Все равно, нам следует исчезнуть отсюда, — настойчиво повторил парнишка. — Исчезнуть! Понимаешь, Валя? И поскорее.

— Тебе надо поесть и поспать, иначе ты ничего не сможешь, — ответил Валяй. — Ты спас Кшана от смерти, но посмотри, что ты сделал с собой! Ты слишком вымотался. Поэтому не надо торопиться… Придет Шеп, и мы тогда успешно со всем справимся. Кшану все равно еще пару дней нельзя будет двигаться…

— Ты хочешь, чтобы я на пару дней оставил его здесь? — спросил Цьев, и сказано это было таким тоном, будто бы Валяй предложил Цьеву пристрелить Кшана.

— Ну хорошо, если тебе настолько не терпится, то к вечеру можно будет проводить Кшана в лес. Но все равно без Шепа я не решусь на это. Надо будет его дождаться… — пожал плечами Валяй, и Цьев неохотно кивнул.

Лида вздрогнула от резкого движения, которым Сергей вдруг убрал ее руки со своего локтя и шагнул к Валяю:

— Валька, ты думаешь, что ты тут говоришь?! Ты что, хочешь тащить раненого в лес?

— Сережа, я в последний раз добром прошу: не вмешивайся! — глухо отозвался Валяй и злобно оглянулся на брата.

— Нет уж, извини! Этому человеку надо лежать несколько недель! Причем после операции! Ты что думаешь, его внутренности сами срастутся, как положено?

Цьев, до этого сидевший спокойно и неподвижно, одним прыжком взвился в воздух и напрыгнул Сергею на плечи. С возмущенным криком Сережа начал отдирать от себя вцепившегося в его рубашку паренька. Валяй тоже бросился на помощь брату…

— Цьев!!!

Громкий, неожиданно громкий для такого ослабевшего тела, голос раненого мгновенно остановил паренька. Выпустив из пальцев изорванный воротник рубашки Сергея, Цьев метнулся на зов:

— Что с тобой, Кшан?! Тебе плохо?!

— Да ничего, — слабо улыбнулся раненый. — Ну-ка, держи себя в руках.

Этих людей Валя долго ждал, они его гости, и они хотят мне помочь. Уймись, пожалуйста…

Цьев оглянулся на сердитого Сергея и буркнул:

— Они точно такие же, как и все остальные… Ничуть не лучше!

— Как бы то ни было, Цьев, ты успокоишься и будешь с ними вежлив, твердо сказал Кшан, строго глядя на парня.

Цьев насупился и отвернулся.

— Ты сделаешь это ради меня, братишка? — не отставал Кшан.

Паренек с крайне недовольной миной кивнул и, тяжело вздохнув, вернулся обратно к своему стулу и мрачно уставился на Сергея…

Сергей и Цьев долго и внимательно изучали друг друга. Один с негодованием и обидой, другой с едва сдерживаемой ненавистью. В конце концов, Сергею надоела эта безмолвная дуэль, и он резко спросил:

— Валентин, ну-ка поясни, этот шибздик долго будет действовать на мои больные нервы? До вечера? Или все-таки пару дней Ты скажи уж сразу, чтобы я подготовился!

— Придет Шеп, и мы решим, когда Кшана можно будет переправить в лес, — буркнул Валяй, виновато глядя на брата. — Прости моих друзей. Видишь ли, дело в том, что… — он запнулся и замолчал. — Словом, есть нюансы… Ты не должен был встречаться с ними…

— Значит из-за того, что я поспешил с приездом, я не только узнал страшные семейные тайны, но и еще рискую перепортить весь свой гардероб? — злобно подытожил Сергей, пытаясь оторвать от воротника лохмотья.

— Мне жаль, Сережа… — проговорил Валяй.

— А мне нет! — запальчиво возразил Цьев и с вызовом задрал голову.

— Тряпки — это, конечно, ерунда… — процедил Сергей. — Меня другое возмущает: я что, не могу ходить в собственном доме, где вздумаю, и говорить, что захочу?

— Да, не можешь! — прищурился Цьев.

— Цьев, прекрати!.. — Валяй в ужасе схватился за голову. — Сережа, не дави на меня! Дай мне хоть мысли в порядок привести, иначе мы никогда не разберемся… Придет Шеп…

— «Придет Шеп… Придет Шеп…» — буркнул Цьев. — Шеп придет, конечно, только вот когда? Сколько времени пройдет, пока он случайно наткнется на след Кшана и поймет, что ему непременно надо заглянуть сюда?.. До тех пор я могу перепортить не только чей-то там гардероб, — угрожающе заметил он, садясь обратно на стул и поворачиваясь спиной ко всей компании.

— Погоди, погоди, Цьев!.. Разве не Шеп прислал тебя?! — Валяй заметно напрягся.

В мансарде воцарилась тишина. Лида переводила взгляд с одного напряженного лица на другое. Шеп был упомянут уже не однажды, причем в таком контексте, словно был поистине панацеей.

А Валяй ждал ответа. И наконец, Цьев недоуменно сообщил:

— Я три дня не видел Шепа и не знаю, где он… Рыщет в окрестностях, наверное, и кто знает, когда Нерш подскажет ему, как быть…

Валяй задумчиво закусил губу, потер лоб, потом махнул рукой:

— Ну что ж, в любом случае придется его ждать. Хорошо еще, что Мироша нашел хоть тебя, Цьев…

Он присел перед печуркой, сгреб окровавленную одежду Кшана и пихнул ее в печку, затолкав вглубь поленом. А потом, что-то вспомнив, шлепнул себя ладонью по лбу:

— Совсем из головы вон… Вы же все у меня голодные! Сейчас я что-нибудь соображу…

Цьев метнул на Кшана быстрый взгляд, полный тревоги и нетерпения, вскочил со стула, подошел к диванчику, присел и что-то быстро зашептал на ухо раненому. Кшан издал какой-то неопределенный звук и зашипел на Цьева:

— Немедленно скажи об этом!!

Валяй уже двинулся к лестничной площадке. Цьев испуганно посмотрел ему в спину, закусив губы, но все-таки решился:

— Валя! А я ведь Мрона не видел, — сказал он быстро и замолчал на полуслове.

Валяй резко развернулся. Взлетели и опали темно-каштановые пряди, оттеняя смертельно побледневшее лицо.

— Как не видел?!! — ахнул Валяй.

Цьев снова оглянулся к брату за поддержкой и тихо сказал:

— Я ждал Кшана на берегу, а его долго не было. Я пошел искать брата, нашел в лесу кровь и следы борьбы и понял, что стряслась беда. Чтобы найти Кшана, я шел по его следу… Я подумал, что если Кшана все-таки не поймали, то он может быть только у тебя, Валя, ведь это единственное место, где он мог спастись. Это счастье, что я оказался прав! Но все так получилось само собой. Я шел наугад… А Мрона я не видел… — заключил Цьев.

Валяй выпрямился и оглядел всех, беспомощно и жалобно.

Сергей, бросив наконец попытки привести в порядок рубашку, подошел к Валяю, пожимая плечами:

— Валька, что ты паникуешь? Куда мальчонка мог подеваться в своей родной деревне?

Валяй в ответ лишь посмотрел на брата с сожалением. Он оперся спиной о дверной косяк и медленно опустился на корточки, бросив руки на колени. Закрыв глаза, он с трудом сглотнул и едва разлепил губы:

— Ну-ка, поправьте меня, если я не прав… Я послал Мирошу искать Шепа. Но Шеп не пришел. Значит они не виделись, иначе бы Шеп давно примчался бы на помощь. И Цьев Мирошу тоже не видел… Если бы Мироша не нашел Шепа ни в одном убежище, он давно бы уже вернулся. Так я ему велел, и он не ослушался бы. А это значит…

Он замолчал.

Сергей смотрел на Валяя с искренним изумлением:

— Валька, я проблемы-то не вижу… Ну встретил мальчишка приятеля, заболтался… Или на рекчу купаться подался…

— Все не то, Сережа! — убито произнес Валяй. — Кшан, Цьев, ребята, ну что же мне делать? Пропал Мироша…

Сергей наклонился и решительно потянул Валяя под руку:

— А ну вставай, что ты раскис? Впервые вижу, чтобы так переживали из-за того, что девятилетний мальчик где-то задержался… Да мало ли, что пацану взбредет в голову! Ты что, сам ребенком не был?…

— Отстань от меня, Сережка, — безучастно сказал Валяй. — Ты ничего не понимаешь, отстань…

— Нет, пока не взглянешь на меня по-человечески, не отстану, ответил Сергей, невозмутимо глядя в воспаленные от бессонной ночи глаза брата и продолжая тянуть его вверх.

Но тут Цьев, враждебно глядя на Сережу, вскинул руку:

— Не трогай Валю!

На его пальцах то прятались в ногтевую щель, то выдвигались вперед до отказа грозные полированные ногти. Сергей послушно выпустил руку Валяя, но возмущенно выругался:

— А не пошел бы ты подальше, парень! Не показывай мне свои чудные руки, я тебя ни капли не боюсь!

Цьев вскочил. Сергей вовремя отреагировал и, схватив паренька за руки, отвел его ногти от своего лица:

— Слушай ты, чудо природы! Иди-ка к лешему!

Цьев неожиданно фыркнул и прищурился:

— Замолкни, человек! И думай, прежде, чем сказать!

Валяй поднял руки, дернул обоих спорщиков за полы рубашек и глухо произнес:

— Ребята, отложите свои разборки! Неужели вы не видите, насколько все серьезно? Помогите же мне. Надо искать Мирошу!

Цьев пожал плечами:

— Конечно, Валя. Как только я буду уверен, что Кшан в безопасности, я сразу же пойду с тобой!

Валяй поднялся на ноги, пряча от всех взгляд. Сергей, видимо, уже боялся настаивать на чем-либо, он только тихо проговорил:

— Да что же такое происходит? Первый раз в жизни вижу тебя таким, Валька. Может быть, ты объяснишь мне, кто эти люди? Почему они скрываются?…

— После, Сережка… — в глазах Валяя стояла мука. — Если мы не найдем Мирошу до вечера, я, наверняка, потеряю сына…

— Да кто может обидеть его здесь?! — возмутился Сережа. Он искренне ничего не мог понять.

— Каждый, Сережка. Каждый, кому не лень будет взять в руки охотничье ружье или нож. Ну или, например, поднять кол и проткнуть мальчика так же, как Кшана. Только Кшан выживет, потому что он взрослый, и Цьев успел вовремя. А Мироша… — Валяй тяжело и тоскливо вздохнул. — Это же маленький, слабый и беспомощный ребенок. И никого не волнует, что это милый и ласковый мальчик… Если он попадет в чужие руки, он обречен…

— Я что-то никак не разверусь в этих кошмарных предсказаниях. Что, разве в этой деревне принято охотиться на людей? — процедил Сергей.

— Не на людей, Сереженька, — еле слышно произнес Валяй. — На леших.

„Или я ослышалась, или все они сошли с ума…“ — подумала Лида и стала осторожно подбираться поближе к Сергею. В любом случае рядом с ним она чувствовала себя если и не в безопасности, то достаточно уверенно. Даже возмущаясь и вскипая, как чайник, Сережа создавал впечатление чего-то надежного.

— Что ты сказал? — Сергей встряхнул брата. — Валька, ты бредишь! При чем тут лешие?!!

— При том, Сережа…

Валяй был уже внешне спокоен. Но когда он посмотрел в глаза сначала Сергею, а потом Лиде, его взгляд сочился болью:

— Мироша — не человек. Вернее, он только наполовину человек. Он мой родной сын, но… Мироша — лешонок. Полукровка…

Глава 5. Пятнадцатое июня. К полудню. Шеп

Шеп переждал теплый ночной дождь под раскидистой прибрежной сосной.

Он постоял, прижавшись к стволу и слушая, как шелестят по воде капли. Дождь был недолгим, просто небольшое дождевое облако задело краешком. Через некоторое время на небе снова показались звезды.

Шепа просто распирало от немыслимой силы предчувствий. Они стучались в его сердце настойчиво и болезненно. Шеп боялся даже задуматься над ними, он не хотел их осознавать, не хотел, чтобы его смутные ощущения принимали конкретную форму. Он страшился себя, и было отчего.

Сколько Шеп себя помнил, он всегда был прав.

И это уже давно не было ни удивительно, ни смешно. Не было это и поводом для восхищения собой. Чем уж тут восхищаться? Скорее, следовало себя пожалеть. Не так-то это просто, быть всегда правым.

Вечная правота Шепа заключалась в том, что любые его предположения в конце концов находили подтверждение. Стоило Шепу вслух или даже наедине с собой высказаться о том, что события, скорее всего, пойдут так-то и так-то, впоследствие непременно оказывалось, что все случалось именно так, как предполагал Шеп.

Шеп не сразу понял, какое умение подарил ему великий Нерш. А когда все-таки это стало очевидным не только для самого Шепа, но и для окружающих, ему стало страшно. И с этим страхом он жил уже многие и многие годы. Он не жаловался и не паниковал, старался быть спокойным и не желал лишний раз привлекать внимание соплеменников к своему дару. Ему вполне хватало тех метаний, в которые его вовлекали размышления наедине с собой. Шеп и так страдал от того, что не похож на всех остальных.

Он всегда был не таким, как все, с самого рождения. Прежде всего, он был светловолосым, и это уже само по себе было необычно. Никогда прежде не рождались в племени Нерша светловолосые лешата. И даже самые старые лешие, помнившие все предания рода, не могли припомнить, чтобы среди волос черных, ореховых, рыжеватых, каштановых, темно-темно-русых появлялись такие: светло-золотистые, выгоравшие летом добела.

На счастье Шепа, сородичи посчитали появление такого странного лешонка не дурным, а добрым знаком. А когда Шеп обнаружил вдобавок к тому еще и свой нелегкий дар предвидения, смышленый лешонок рано понял: от него всегда будут ждать многого. Так оно и получилось.

На долю Шепа выпало стать Хранителем рода. Когда старейшины пришли просить его принять этот сан, удивились все друзья и ровесники Шепа: никогда еще Хранителем не становился двадцатилетний юноша. Не удивился только сам Шеп. Без всякого тщеславия и спеси он ждал этого, уже давно чувствуя, что именно на него решат взвалить этот груз.

И вот уже семь лет он был Хранителем рода леших, детей Нерша. Трудно было придумать более тяжелую долю. Беречь сородичей, их жизни, их будущее, их знания о прошлом — вот чем издавна занимались Хранители. И никогда это не было легким делом. Шеп не собирался роптать, но давно понял, что сейчас задачи Хранителя стали совсем невыполнимыми.

Шеп помнил, прекрасно помнил те времена, когда их род насчитывал больше двух сотен леших и был вполне жизнеспособным. Шеп родился в многочисленном племени, которое было полно сил. Менялись осени и весны, рождались лешата, племя оберегало своих женщин и смертность была не такой уж высокой. Так мать Шепа умерла только в третьих родах, оставив на руках своей старшей дочери маленькую Шелу. Лешухи умирали довольно часто, но на десять новорожденных лешат рождалось восемь девочек, поэтому племя жило.

Нельзя сказать, чтобы долина Нерша кишмя кишела людьми.

Старые предания рассказывали, что было когда-то в округе немало деревень. Сначала их обитатели предпочитали не связываться с племенами лесных жителей, чурались их да сторонились, не доставляя особых неприятностей.

Когда, как и почему люди вдруг решили, что существам, живущим в чаще леса по берегам Нерша, не должно быть места на этой земле? Лешие про то не знали, а люди вряд ли вообще задумывались над этим. Не думая над причинами, люди просто убивали…

Нелегко пришлось детям Нерша. Но вот люди внезапно устремились в города, а кому-то из них пришла мысль назвать заповедником чудом уцелевший лесной массив. Долго гонимые людьми лешие получили передышку на десятилетия, когда на берегах тихой и красивой реки стали быстро пустеть и вымирать человеческие деревни. У леших появилась надежда, что их наконец-то оставят в покое.

Но вот что-то произошло в сумасшедшем человеческом мире, и люди почему-то снова объявились в этих местах с намерением обосноваться здесь навсегда.

И Шеп не только видел, но и чувствовал, что его роду приходит конец.

Несчастья и трагедии посыпались на племя еще за несколько лет до того, как Шеп принял сан. И старейшины, видимо, сочли, что молодой лешак в силах как-то изменить положение. Сам Шеп этого не чувствовал. Он добросовестно делал все, что положено было делать Хранителю. Прежде всего заботился о каждом сородиче, взрослом или маленьком. И кроме этого, ему приходилось постоянно слушать и впитывать в себя все то, что пытался сообщить своим детям великий Нерш, отец племени и всего живого в округе. Нужно было не потерять все те знания и обычаи, которые лешие копили и берегли веками.

И Шеп пытался вобрать в себя все то, что ускользало из этой жизни вместе с теми, кто владел знаниями. Но он не всегда успевал вовремя. Все-таки он был обыкновенный лешак, рожденный на этой земле своими отцом и матерью. И кое-какие необычные способности Шепа не могли помочь Хранителю настолько, насколько надеялись старейшины, выбирая его.

В одном старейшины не ошиблись: в том, что Шеп не будет щадить и оберегать себя самого. Шеп жил, целиком окунувшись в чужую боль. Ничего другого для себя он уже и представить себе не мог. Он не смог привыкнуть к этому, но смирился сразу же. Так было нужно. Так было принято. Так было естественно для лешего вообще, а особенно для Хранителя.

Горе, нависающее над племенем, мешало Шепу спать ночами, мешало сосредотачиваться, не давало подумать о самом себе. Он пытался успеть сделать побольше, предотвратить несчастья, подстерегающие племя, и с ужасом видел, что ничего-то у него не получается.

Пока спасал Нерш. Он не только давал жизнь лесу и всему лешачьему племени, он пытался защитить своих детей. Но с некоторых пор Шеп, не переставший любить и почитать священную реку, был уже не уверен в том, что дух Нерша справится с самой страшной напастью — с человеческой силой. Это были страшные и несомненно предосудительные мысли, и Шеп никому о них не говорил, ведь его слово уважали, и выскажи он такие ужасные сомнения, сколько смятения внесли бы они в души сородичей, и без того страдающих без меры…

Шеп просил прощения у Нерша за свои сомнения, и ему всегда казалось, что река утешает его и соглашается с тем, что не все подвластно даже великим. Нерш плакал вместе с Шепом над каждой утратой и грустил о своем бессилии.

Шеп считал, что в сравнении с другими жизнь до сих пор щадила его, хотя и не была безмятежной. Десять лет назад угодил в яму-ловушку его отец, старый Мрон. Умерла сестра Юша. Потом люди вырезали сразу несколько семей, осмелившихся на лето переселиться поближе к деревне. Каждый год попадали в руки людей до десятка сородичей, и, как правило, их больше уже никогда никто не видел живыми…

Но Шеп знал, что у него есть за что благодарить великий Нерш. Несмотря на то, что сердце Шепа сжималось от невольного ожидания беды, самые любимые, самые близкие друзья, с которыми Шеп был неразлучен с детства, были все еще с ним. Это было неслыхано щедрым подарком Нерша. К тому же Шеп был молод, ему не было оснований жаловаться на слабость или нездоровье. Голова его оказалась спосбной переварить массу информации, ранее недоступной и враждебной лешим. Наконец, самая красивая девушка племени стала его женой…

За все за это Шеп возносил благодарность священной реке. А особо — за то, что Шепу удалось завести себе друга среди людей. Да такого друга, к которому он чувствовал еще большую привязанность, чем к соплеменникам.

Они сдружились еще до того, как Шеп стал Хранителем. И Шеп сумел отвоевать себе и Валентину право на эту дружбу. Сородичи долго ворчали, не доверяя постоянно попадающемуся на их глаза человеку. Но Шеп сумел убедить старейшин, да и всех в племени, что Валентин не только не опасен, но что он стал одним из них. И племя приняло человека, тем более, что он был отцом бойкого, здорового и необыкновенно способного лешонка, который внешне с каждым годом все больше и больше становился похожим на настоящего лешака.

Шеп пытался скрыть от сородичей то главное, о чем никто из леших не подозревал: маленький Мрон все больше и больше напоминал человека своими суждениями и наклонностями. Шеп давно это понял и не видел в этом особой трагедии. На то малыш и был сыном человека, чтобы быть похожим на своего отца.

Шеп оберегал своего друга-человека и его сына ничуть не с меньшим рвением, чем заботился о сородичах, и Валентин платил ему тем же. Постоянно нависающая над Валей угроза быть разоблаченным людьми тяготила Шепа гораздо сильнее, чем самого Валентина. Валя был достаточно скрытен, осторожен и замкнут, не то что постороннему человеку разговорить его удавалось редко, но и родне своей Валентин за десять лет не рассказал ни слова ни о леших, ни о сыне.

Хранить тайну помогало еще и то, что деревня Лешаницы была заселена разнообразным пришлым народом. Здесь не осталось уже не одной любопытной бабульки, знающей родословную каждого жителя до седьмого колена. Тех, кто нынче поселился в деревне, не интересовало, что за мальчонка живет с апреля по ноябрь в доме с витражной мансардой. У кого возникли бы сомнения, что даже у такого нелюдима, как Валентин, гостят родственники и оставляют ему на жительство мальчишку?

Валентин давно махнул рукой на то, что будут говорить о нем в деревне, на то, каким его сочтут люди. Ему было все равно, что думают о нем прочие жители Лешаниц. Он ни с кем в деревне не сближался. Главным для него было сберечь сына.

Особенно тщательно Валентин хранил свою тайну от родственников. Он очень не хотел лишних нервотрепок. А от родни своей окончательно отделаться ему было не так-то просто, и время от времени Вале приходилось принимать гостя. Поэтому у Шепа с Валентином было давно заведено: когда Валя ждал приезжих, Шеп забирал мальчика в лес.

Брат к Валентину приезжал часто, но, к счастью, не каждый год. Шеп знал, как горюет маленький Мрон, если из тех шести месяцев, которые отведены ему на жизнь с отцом, целый месяц выпадает.

В этом году Мрону не повезло — Валентин ждал в гости брата. Шеп должен был прийти через пару дней и забрать мальчика в лес, чтобы у Валентина осталось время до конца недели укрыть следы пребывания лешонка в доме и подготовиться к приему гостя.

Ничего не предвещало неприятных сюрпризов. Но брат Валентина нарушил раз и навсегда заведенный порядок…

Поздно ночью Шеп издалека заметил незнакомый автомобиль, свернувший в деревню с грунтовой дороги. Опираясь единственно на свои предчувствия, Шеп понял, что это не просто один из автомобилей, принадлежащих небедным дачникам Лешаниц. И он нарочно сунулся под колеса, чтобы рассмотреть, кто это.

За рулем Шеп смог разглядеть грузного молодого мужчину и узнал в нем брата Вали, которого он прежде видел несколько раз издалека. Рядом с родственником Валентина сидела необыкновенно красивая молодая женщина, и это не понравилось Шепу еще больше.

Напугав людей своим внезапным прыжком прямо перед бампером их автомобиля, Шеп ускользнул в темноту, недоумевая, что же теперь ему делать? Осторожно и незаметно нагрянуть в деревню и, пробравшись в дом Валентина, увести малыша в лес? Он не успел бы сделать этого. Люди на своем автомобиле были на месте через пару минут после их встречи на дороге…

Тревожась и недоумевая, Шеп в отчаянии устремился в дальние луга. Ночь он провел ужасную. Катаясь по траве на краю луга, он собирал на себя ночную росу, сходя с ума от неизвестности. Конечно, Шеп знал, что Валентин скорее умрет, чем позволит кому-нибудь обидеть сына, но он тем не менее не мог успокоиться. По словам Вали, его брат был неплохим человеком, хотя и не в меру шебутным. Но он был чужим… Да еше эта совсем незнакомая женщина… Кто знает, что ей может взбрести в голову?

Чтобы сбросить напряжение, Шеп попробовал заплести себе корону, но его тревоги неожиданно вырвались по податливым открытым путям изощренно уложенных прядей, и острый, сильный, порывистый ветер охватил притихшую округу… В испуге Шеп немедленно расплел и разметал по плечам волосы. Но выпущенные наружу тревожные сомнения лешего еще долго метались, раскачивали кусты на опушке леса и высокие луговые травы.

Остаток ночи Шеп просто неподвижно пролежал в густой траве, терзая руками свежие тугие стебли и глядя в ночное небо.

Нет, в таком взвинченном состоянии плести волосы нельзя ни в коем случае, решил Шеп. Можно таких невиданных дел натворить…

Положа руку на сердце, Шеп признавал: большинство людей в Лешаницах вполне заслуживали того, чтобы жестокая стихия обрушилась на их жилища и их головы. И светловолосый лешак мог устроить им встряску покруче небесной кары. Но Шеп не считал себя вправе делать это. Он был Хранителем, а не наивным малолетним лешонком, искренне полагающим, что каждый раздавленный враг — это путь к победе…

Шепу было одиноко. И если ночь еще как-то скрадывала это одиночество, то с лучами рассветного солнца от горьких мыслей и тоски заныло сердце. Захотелось немедленно найти кого-нибудь из друзей, и постепенно это желание стало совершенно невыносимым.

Подолгу проводя время среди людей, Шеп много раз пытался избавиться от этой зависимости, внушая себе мысли о наивности и нелепости таких желаний. Подумаешь, некоторое время провести в одиночестве… Вот Валентин, например, долгими зимними месяцами живет совершенно один. Конечно, он тоскует по сыну и даже, как он признался, скучает по своему невыносимому старшему брату, и по оставленным дома родителям. Но он ведь не мечется, а наслаждается возможостью привести в неспешный естественный порядок все свои мысли…

Впрочем, зачем брать в пример Валентина? Люди устроены иначе. Стоит им начать страдать от одиночества, и они находят пусть не совсем адекватную, но вполне приемлемую замену общению. Их цивилизация позволяет им сделать это.

Но Шепа не устраивала человеческая цивилизация, хотя он вполне в ней освоился и смог оценить по достоинству некоторые ее возможности. И все же книги, которые Шеп прочел за последние годы, гипотезы, которые он в них вычитал, информация, которую он постоянно собирал везде, где мог, даже маленький телевизор, что работал в его землянке от автомобильного аккумулятора, не могли перестроить его натуру, не могли помочь Шепу не обращать внимание на настойчивый зов его естества.

Он был лешаком, а не человеком, и ничего не мог с собой поделать.

Уже несколько дней его не касались уверенные теплые руки друзей, он не видел их сочных блестящих глаз, не слышал тихих, родных, «вкусных» мелодичных голосов, от которых сладко трепетало сердце. Может быть, поэтому Шепу так тоскливо и тревожно, так давит неизвестность и острое нехорошее предчувствие чего-то дикого?

Дождавшись, когда солнце встало и высушило росу, Шеп углубился в подлесок на опушке и побрел в обход деревни. Он медленно и осторожно ступал по лесу, прислушиваясь к деревьям, не расскажут ли чего. С опаской покосился он на усадьбу Пряжкина, проходя мимо…

Целая крепость. Смертельно опасное место, поглотившее уже столько лешачьих жизней. Давненько что-то не выходил Пряжкин на охоту, только ямами изрыл весь лес от деревни и до самого оврага… Ну да поймать лешего в яму нынче стало очень даже трудно. Мало кто из сородичей еще не наловчился по едва заметно изменившемуся запаху определять, что под фальшивым пологом из невесомого укрывного материала — свежевырытая яма с кольями. А обнаружив яму один раз, лешак навсегда отмечает для себя новую опасность…

Давно не собирал Пряжкин вокруг себя своих бритоголовых бандитов… Шеп часто наблюдал издалека за сборами юнцов и их походами по лесу. Вид у этих головорезов был грозный, но эти бритые головы особенно возмущали и пугали Шепа. Он никак не мог преодолеть собственное предубеждение: ведь если не случалось чего-нибудь непредвиденного, если леший не собирался покидать лес надолго, его волосы всегда были нестриженными с рождения.

Вообще-то человеческие волосы далеко не так сильны, как лешачьи, и плохо приспособлены к тому, чтобы быть путями и проводниками силы. Человек даже с самой изощренной короной в волосах не сможет повлиять на природу вокруг себя. Сколько раз Шеп пытался добиться хоть какого-нибудь эффекта, сооружая на голове Валентина самые редкие, самые действенные и мудрые прически, ни одна веточка не колыхнулась вокруг… Короче говоря, что бритым, что лохматым человек был опасен уже как таковой. Люди даже с обритыми головами прекрасно раскраивают черепа что лешим, что себе подобным, и на это у них хватает сил без проблем…

Шеп уже был прямо напротив дома Валентина. Присмотревшись к дому, он заметил, что из тонкой трубы, что выходила из окна мансарды в сторону леса, тянется едва заметный дымок. Такие теплые, даже душные ночи… Зачем топить печь?

Безобидный вопрос не на шутку взволновал Шепа. Кому же в мансарде может быть холодно в такое время? Ответ: больному. Кто-то либо в болезненной лихорадке, либо просто почему-то мерзнет. Если бы это был любой другой дом, Шеп склонился бы к первому. Но у Валентина болеть было вроде бы некому. А мерзнуть в это время может только раненый — от потери крови. А раненый… Это мог быть только лешак.

Кто-то мог бы сказать, что Шеп торопится с выводами. Но сам Шеп знал, что раз такое предположение у него появилось, значит, так оно и есть на самом деле.

И Шеп решительно повернул к дому, уже прекрасно представляя, что он там обнаружит…

Глава 6. Пятнадцатое июня. После полудня. Мироша

На дне ямы было холодно и мокро, и с наступлением дня теплее не стало… Несмотря на то, что когда Мирон проваливался, самые края ямы осыпались, подняв тучу сухой пыли, чем ниже, тем почва становилась все влажнее и влажнее, и на самом дне влаги было столько, что подошвы кроссовок Мироши тонули в воде.

Сидеть было невозможно, поэтому Мирон уперся ногами в крайний кол, торчащий из земли, а спиной — в отвесную стену ямы и стоял так уже несколько часов, иногда немного меняя позу.

Всю ночь он время от времени поднимал голову и вглядывался в чернеющее над лесом небо. Он ждал рассвета, понимая, что только с наступлением утра его по настоящему хватятся и начнут искать…

Было очень страшно, а еще больше стыдно. Как теперь сообщить Шепу о том, что с Кшаном стряслась такая беда? Кто поможет умирающему лешаку? Мирон любил веселого, мечтательного Кшана и так хотел поскорее помочь ему!..

Отец понадеялся на то, что его Мироша уже взрослый и сможет сам найти Хранителя и позвать его на помощь. А вместо этого… Мальчик так неосторожно повел себя, забыл о том, что в этой части леса нужно быть особенно внимательным и хорошенько смотреть себе под ноги, замечая всякую странность и обходя ее за десяток шагов стороной… Ну почему Мирон не обратил внимание на то, что опавшая хвоя в этом месте была чуть влажнее, чем вокруг, и совсем не было прошлогодних осиновых листьев?…

Мироша в отчаянии пнул ногой кол и всхлипнул. Теперь злись не злись, остается только ждать. Сам во всем виноват. Ох, как стыдно… Как теперь смотреть в глаза Шепу? Он-то был всегда уверен в том, что его маленький Мрон хорошо усваивает уроки Хранителя…

Мирон с опаской поглядывал на десяток кольев, торчащих из дна. Хорошо еще, что ему удалось удачно соскользнуть в яму прямо по стенке и не напороться. А то… Ох, что могло бы произойти…

Мирон в ужасе зажмурился, представляя, как острая деревяшка входит в его грудь. А потом словно увидел самого себя, пронзенного насквозь, неподжвижно висящего на розовых от крови кольях… Страшно! Ох, как страшно! После таких печальных мыслей, Мирон дал волю слезам, но потом снова быстро успокоился. Он ведь действительно очень удачно провалился, и теперь остается только ждать, когда за ним придут отец и Шеп.

Еще ночью он перепробовал все известные ему способы выбираться наружу.

Яма была не очень глубока, и если бы в нее попал взрослый, то он, чуть подпрыгнув, мог бы зацепиться за край и подтянуться наверх, при условии, разумеется, что падение было благополучным, и провалившийся остался невредим. Но Мирону, как он ни прыгал, не удалось даже коснуться края.

Перепачкавшись с головы до ног и несколько раз больно ударившись спиной о колья, Мирон оставил эти попытки.

Еще он хорошо помнил рассказ Шепа о том, как тот сам вылезал из волчей ямы, которая была слишком глубока даже для Хранителя. Тогда Шеп, расшатав один из крепких кольев, выдернул его из земли и воткнул в отвесную стену достаточно глубоко, чтобы опереться о него ногой и использовать, как надежную ступеньку…

Еще пару часов перед рассветом Мирон провел в попытках расшатать кол. Но увы… Его детских силенок оказалось совсем мало. Да, кол стал несколько свободнее двигаться туда-сюда, но когда Мирон попробовал вытащить его, ничего не вышло. У мальчика темнело в глазах и слезы текли по щекам, но справиться со своей задачей он не смог.

Оставалось ожидание. И он ждал, тоскуя от своей беспомощности и проклиная себя за то, что так подвел взрослых.

А что если раньше, чем отец, его отыщет кто-нибудь другой?! Страх шевелился в его душе все сильнее и сильнее, рос, становился непреодолимым. Ведь Мироша прекрасно знал, чего он боится. Он давно перестал быть глупым малышом, и от него уже не скрывали ничего. И Мирон знал, чего лешему надо опасаться прежде всего.

Оказаться в руках безжалостных мучителей — это означало конец. Он слышал от старших, что вытворяют с лешими те взрослые страшные люди, которые жили в большущем доме за огромным бетонным забором.

Сжавшись на дне ямы в комочек, Мирон тихо, но горячо зашептал свои жаркие просьбы, обращенные к Нершу. Он молил реку спасти его, надоумить Шепа или кого-нибудь из леших поискать его в лесу…

Мирон всегда боялся обращаться к Нершу за помощью, хотя никому никогда об этих страхах не рассказывал.

Он знал, что не только отец и Шеп любят его, но и все племя считает его своим лешонком. Никогда ни от кого не слышал Мирон упреков или обвинений в том, что он — наполовину человек.

Но сородичи — это одно. Они добры и легко прощают чужую вину, они так часто ошибаются. Великий Нерш — это совсем другое. Он добр и милостив, но никогда не прощает ошибок и ужасных проступков. И мальчик совсем не был убежден, что священная река захочет защищать его. Ведь если говорить откровенно, он был ненастоящий, неправильный леший…

Было время, когда Мирон не задумывался об этом. Но вот как-то раз он услышал от Цьева о том, что лешонок без амулета — это не настоящий лешак, и Нерш вовсе не обязательно будет покровительствовать такому лешонку. На вопрос Мирона, почему у него нет амулета, Цьев злорадно посоветовал ему расспросить Валентина. Издевка в голосе Цьева была так обидна и так подозрительна, что Мирон не решился сразу же просить у отца объяснений. Тем более, что этот разговор происходил сразу после того, как горячий и вспыльчивый Цьев жестоко поссорился с отцом Мирона. Уже вечером того же дня, немного поостыв, Цьев сам первый нашел мальчика и взял с Мирона слово, что тот забудет все, что Цьев сгоряча наговорил и никому никогда не расскажет об их разговоре. Цьев был очень расстроен, он чуть не плакал, и поэтому Мирон сразу же пообещел все позабыть и молчать.

Пообещать-то он пообещал. И молчал. Но вот забыть не смог. Прошел уже не один год с того разговора, но Мирон не мог ничего забыть. Он все чаще и чаще с тоской смотрел на чужие амулеты, с ревнивым интересом слушал молитвы Хранителя и боялся присоединяться к ним. Мироша видел, что все лешие хорошо относятся к его отцу, несмотря на то, что он человек. И повода горевать не было бы вовсе, если бы Мирон не знал теперь наверняка, почему у него нет своего амулета. Не было у лешонка Мрона амулета именно потому и только потому, что его отец — из рода ненавистных Нершу врагов.

С тех пор Мирон считал себя лишенным милости священной реки. Он был уверен, что Нерш его всего лишь терпит. И мальчик очень боялся, как бы терпимое отношение Нерша к нему и к его отцу вдруг по какой-либо причине не прекратилось.

А чтобы этого не случилось, мальчик стремился быть послушным. Он старательно учился у Шепа и никогда не перечил ни взрослым лешим, ни даже Цьеву. А это было так невыносимо трудно!

Мироше хотелось подольше жить в доме отца в деревне, ему нравились те редкие, но умопомрачительно интересные и праздничные поездки с отцом в город… Он желал, чтобы его друзья-лешата навещали его в деревне. Он мечтал, чтобы отец как-нибудь тоже перезимовал в Логове, чтобы не разлучаться с ним на много меяцев каждый год. Но Шеп говорил «нет, нельзя», и Мирон молча сглатывал слезы и, спрятав поглубже горькое разочарование и печаль, безропотно прощался с отцом тогда, когда этого требовал Хранитель, послушно изучал те лешачьи премудрости, которые Шеп считал нужным ему преподавать, и не позволял себе показывать взрослым, что он с чем-то не согласен.

Наверное во всем мире, ни среди людей, ни среди леших не было более покладистого и покорного ребенка!

Но страх оказаться отвергнутым священной рекой не проходил, а крепчал в душе Мирона. Наверняка беда с Мироном случилась только потому, что кому и попадать в ямы-ловушки, как не лешонку, у которого никогда в жизни не было амулета, и отец которого каждый день бреет усы и бороду…

Мирон не очень-то верил, что Нерш услышит его молитвы. Зачем священной реке неправильный лешонок, когда у Нерша столько родных детей, которым все время угрожает опасность? И говорить тут нечего: совершенно неудивительно, что Мирон оказался в этой сырой яме…

Мальчик перестал молиться и горько заплакал. И это уже не были пустые слезы от вечного страха перед неизвестностью. Неизвестности больше не было. Он знал, над чем плачет: дурной исход был теперь для него совершенно очевиден. Он не нужен великому Нершу, лешим тоже теперь не до него, им бы Кшана спасти… Вот только отец будет сходить с ума.

— Папочка… Папочка, родной, приди за мной, пожалуйста… прошептал Мироша, закрывая лицо ладонями.

Глава 7. Пятнадцатое июня. День. Сергей

Цьев стремительно вошел в мансарду и поставил у диванчика огромный полиэтиленовый пакет со все теми же мясистыми продолговатыми листьями.

Сергей встал ему навстречу и вопросительно взглянул на пакет:

— И что мне со всем этим делать?

— Будешь менять траву в ране каждые два часа, а если Кшан пожалуется на боль, то и чаще, — приказным тоном бросил Цьев. — Ты уяснил? Видел, как я это делал? Справишься?

— Я все понял, — кивнул Сережа.

— И никаких повязок-перевязок! — грозно добавил лохматый лешонок.

— А вот этого не пойму, хоть убей! — проронил Сергей.

— Вот именно, — недобро усмехнулся Цьев. — Убью, если не поймешь. Ты ничего не смыслишь в этом, человек, поэтому не задавай вопросов, а делай то, что я тебе говорю!

— Ладно, парень, все будет, как ты скажешь, — покорно вздохнул Сергей, глядя на пакет с травой. — Только все равно мне не верится в то, что невесть откуда взявшаяся травка настолько хороша, что можно оставить на теле необработанную рваную рану…

— Ну и ну? Да где твои глаза, человек? — поразился Цьев. — Да чтобы я оставил рану необработанной? Я же вылизал ее!

— Кхм, — многозначительно кашлянул Сергей и пожал плечами.

Цьев мрачно насупился, но потом, видимо, решил не обращать внимания на такого бестолкового человека и его вопросы. Сергей по прежнему изображал из себя покорно внимающего слушателя, и поэтому Цьев серьезно продолжил:

— От потери крови лешак всегда сильно мерзнет, поэтому нужно будет подтапливать! Смотри мне, ни в коем случае не заморозь Кшана! И все время будь рядом, потому что его придется очень часто поить, но давать всего по несколько небольших глотков. Если все же боли усилятся, нужно будет отжать лунную траву в стакан примерно на треть и дать ему выпить… После ночного дождя листья очень сочные, отжимать будет довольно просто. Все понял?

— Понял, все сделаю, как надо, — согласился Сережа.

— Смотри мне, не перепутай ничего! — сокрушенно сказал Цьев. — Если бы не беда с маленьким Мроном, ни за что не оставил бы я Кшана на попечении человека!

— Я не знаю, рассказал ли тебе Валька обо мне хоть что-нибудь, но надеюсь, что рассказал, — спокойно возразил Сережа, стараясь сделать невозможное: переубедить Цьева и при этом не разозлить его. — Я вообще-то некоторым образом медик!

— Собачий ты медик! — запальчиво отозвался Цьев. — А леший — не собака! Лешего нельзя лечить ни как человека, ни как животное!

— Я же сказал: я обещаю строго следовать твоим инструкциям и ничего не сделаю тебе поперек, — твердо сказал Сережа. — Только прошу тебя, пойди и помоги Вальке найти мальчишку!

Цьев с досадой отмахнулся, поджал губы и взглянул на спящего брата с такой тревогой и нежностью, что Сергею расхотелось язвить. Вместо этого он серьезно и осторожно спросил:

— Как считаешь, может быть, Валька зря так бесится, и с мальчиком ничего не могло случиться?

— Если честно, Валя совсем не зря волнуется… Но… — Цьев низко наклонил голову и сжал кулаки. — О, великий Нерш!.. Ну почему же все беды одна к одной?!..

Заскрипела лестница, и в мансарду поднялся Валяй. Его руки тоже были по локоть зеленые. Целый час Валяй и Цьев рвали на реке лекарственную лунную траву, сок которой, как объяснил Сергею сам Кшан перед тем, как уснуть, на некоторое время притупляет боль.

— Цьев, ты готов? — спросил Валяй. — Пойдем же.

Цьев с тоской оглянулся на спящего лешака. Оставлять Кшана ему явно не хотелось.

— Не волнуйся, парень, если с Кшаном случится что-то по моей вине, я приму любое твое наказание, — вставил Сережа.

— Наказание тебе будет одно! — рявкнул Цьев и цапнул Сергея за предплечье. Обожгла боль, как резкий хлесткий удар тонкой хворостины. На коже загорелись выступившей кровью три полоски. А Цьев добавил:

— Это предупреждение, человек! Само наказание будет куда больнее!

Сережа сдержал ругательство и только укоризненно посмотрел на Валяя.

— Зачем ты так, Цьев? — Валяй покачал головой. — Сергей ни в чем до сих пор перед тобой не провинился.

Цьев вздохнул, шагнул к Сергею, взял его за руку, наклонился и медленно провел языком по царапинам. Сергей ожидал, что от прикосновения раны начнут саднить, но влажный горячий язык лешонка неожиданно погасил болезненное жжение.

Потом, не выпуская руку Сергея, Цьев сдержанно сказал:

— Ну извини, что поторопился…

Валяй уже исчез из мансарды и снизу раздался его озабоченный голос:

— Цьев, ты скоро?

Цьев шагнул к двери, но на пороге остановился, взглянул на Сергея и, недобо прищурившись, предупредил:

— Помни мои слова! Отвести душу мне сейчас не дадут, но если я вернусь и обнаружу, что Кшану стало хуже, тебя ничто не спасет, человек! Даже Валя меня не остановит.

— Я же сказал, что согласен с твоими условиями, — повторил Сережа.

Цьев спустился вниз и сразу же хлопнула входная дверь.

Сережа молча рассматривал свои царапины, которые уже казались почти зажившими. Лида подошла, взяла его за руку и провела по коже пальцем:

— Как странно! — произнесла она. — Тебе не больно?

— Нет, — отозвался Сергей и тоже потрогал ранки. Не чувствовалось даже обычной для свежей царапины припухшей бороздки.

— И как ты можешь объяснить это с точки зрения опытного ветеринара?

— Слюна этих… этих… существ… обладает удивительным заживляющим свойством и действует даже на людей… — неторопливо подбирая слова, высказался Сережа. — Рука совершенно не болит.

— Ты веришь, что это действительно лешие? — усомнилась Лида.

— Да откуда мне знать, что они такое?! — возмутился Сергей. — Не об этом надо сейчас думать. Вот скоро надо будет менять траву в ране. Ничего тут сложного нет, как я понял. Единственная проблема… — Сергей невольно рассмеялся. — Меня, как ветеринара, привыкшего иметь дело исключительно со стерильными салфетками, коробит от одной мысли, что сорванную на лугу траву без всякой обработки нужно мять грязными руками и пихать в открытую рану…

— Тебе придется смириться. Я ничегошеньки не понимаю во всем этом, но скорее всего, эти… лешие… устроены совсем иначе… — вздохнула Лида.

— Похоже на то. Похоже, что устроены они совершенно диковинным образом, — подтвердил Сергей. — Давай-ка, попробуем сладить с травой… Возьмем немного и помнем…

Сергей подошел к полиэтиленовому пакету и запустил в него руку. Вытащив солидную пригоршню листьев, он стал обминать их другой рукой. Листья вываливались из руки и падали на пол.

— Ты же не так делаешь! — воскликнула Лида. — Ты сейчас все рассыплешь!

— Думаешь, побывав на полу, листья потеряют стерильность? — нервно усмехнулся Сергей.

— Не говори глупостей! И делай все так, как делал этот… леший.

— Это как, например?

— Высыпи немного куда-нибудь, на стол или на колени и сминай осторожно, — пояснила Лида.

— Это же сколько у меня сегодня инструкторов! — проворчал Сергей, но послушался и принялся в точности повторять действия Цьева. Комок травы в его руках стал темным и влажным. Сережа немного брезгливо сморщился и понюхал его. Запах был неожиданно мягким и приятным.

— Очень странная травка… Они называли ее лунной… Узнать бы, что это такое на самом деле. Травник-то из меня никакой… — печально заметил Сергей. — Давай, попробуем поменять траву. Помоги мне, Лидуша.

Лида откинула одеяло со спящего Кшана. Рана была ужасна. Сергею мало приходилось видеть подобных травм на животных, а на людях и тем более. Беднягу Кшана, действительно, проткнули чем-то острым и узким, очень возможно, что и колом. И не только проткнули, а еще и поворочали в ране страшное орудие… Сергей, осмотрев рану, расстроенно вздохнул:

— Да-а, это очень серьезно… Задета печень, поврежден кишечник и нижняя часть желудка… Если он выживет, станет инвалидом.

Сосредоточившись, Сергей осторожно дернул за торчащий наружу листик, и темный комок выпал из раны. Он был странно вялый, словно мятые листья отдали поврежденным тканям весь свой сок. Так же осторожно, почти не дыша, Сергей вложил свежую порцию лекарства в багрово-розовый, но, к счастью, сухой зев раны.

— Кем бы ни был этот Кшан, то, что с ним сделали, чудовищно. Таких извергов надо сажать пожизненно! Никогда не думал, что в этой милой деревне живут такие изуверы… — растерялся Сергей и жалобно посмотрел на Лиду.

— Слушай, Лидушка, ужас-то какой, если вдуматься!

— А то, что здесь, оказывается, живут лешие, это не ужас?

— Ну как тебе сказать…. Бабка всегда рассказывала нам с Валяем на ночь страшные сказки о племени лешаков, которые якобы живут в здешнем лесу… — пожал плечами Сергей, присаживаясь на слегка отчищенный Валяем коврик. — Я все это со временем позабыл. Помню только, что из-за этих глупых бабкиных сказок Вальке снились кошмары, и он забирался ночами ко мне в постель, спасался от коварных, жестоких и кровожадных леших…

— Кровожадных? — уточнила Лида, с сомнением глядя на бледное лицо Кшана.

— Да. Если верить нашей бабке, они заманивали людей и пили их кровь, особенно любили маленьких непослушных мальчиков. А души кидали на погибель, — серьезно сказал Сергей. — Кажется, прочие предания о леших не упоминают о склонности этих тварей к вампиризму, но здешние лесные обитатели были вроде бы весьма злонамерены и жестоки…

Лида осторожно прикрыла Кшана пледом и села рядом с Сергеем на пол.

— Вы, верно, досаждали бабке своими шалостями, вот она и выдумывала для острастки, — невольно улыбнулась Лида.

— Выдумывала? Да этот… психованный… хлебал кровь Кшана, что томатный сок. А сам Кшан! Ты заметила, как он сосал из ранки? Словно причащался… — Сергей машинально перекрестился. — Прости, Господи…

Лида вытаращила глаза. Заметив ее удивленный взгляд, Сергей покачал головой и огрызнулся:

— Не гляди на меня так. Насмотревшись такого, как сегодня, начнешь не только креститься…

Кажется, ни разу за полгода их связи, да и вообще в обозримом прошлом не было такого, чтобы Сергей крестился. Правда, православный крест не цепочке всегда был на нем, но Сергей сам искренне считал, что это обычная дань моде. Бога он поминал только в минуты крайнего возмущения, то есть, что называется, всуе. Да и посылая доставшего его человека „к черту“, „к лешему“ или „к Богу в рай“, Сергей подразумевал обычно одно и то же нехорошее место. И как большинство людей конца двадцатого века никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал, да проще говоря, даже и не задумывался о таких невинных мелочах.

Еще раз взглянув на Кшана, Сергей заметил какой-то шнурок на шее лешего. Коснувшись шнурка, Сергей прошелся вдоль него пальцами, и на поверхности дивана нащупал свалившийся вниз причудливый маленький плетеный амулет, чем-то напоминающий непонятный вензель из тонкой кожаной тесьмы.

— Вот видишь, Лидуша, у кого что на шее висит… Может быть, эта штука значит для бедняги куда больше, чем для меня этот крестик…

— Значит, лешие существуют? И домовые, водяные, упыри и русалки? И они тоже? — засмеялась Лида, хотя по ее виду можно было заключить, что веселиться ей совсем не хотелось.

Да и Сережа чувствовал, что ему снова становится не по себе:

— Не знаю, как насчет русалок, не видел, да в этих местах и не слышал. Если все это и было, то выходит, что до наших дней здесь дотянули только лешие. Интересно, как это у них получилось?..

— Значит, ты все позабыл, что слышал о них в детстве? — с сожалением вздохнула Лида.

— Да, практически позабыл… — кивнул Сергей. — Хотя не только наша бабка рассказывала о леших. И местные мальчишки, с которыми мы играли, и соседи, все знали и были уверены, что лес кишит злобной и коварной нечистью. Это место вокруг деревни и река Нерш до самого своего истока считалась нехорошим, проклятым, нечистым местом. Все, кто тут жил, никогда не переходили большой лесной овраг, зная, что нечисть за оврагом творит свои темные дела совершенно беспрепятственно. И в реке купались только в пределах деревни… Я думал, что новые хозяева и не вспоминают о старых повериях. А видишь, оказывается, что нечисть уже не очень-то страшит, с нею воюют…

— Значит, Кшан — нечисть?

— Пусть нечисть, но тому, кто его так искалечил, я бы с удовольствием зубы повыбивал! — нахмурился Сергей.

Сережа откинул край пледа и взял Кшана за руку. У Кшана была узкая ладонь с длинными тонкими пальцами. Кожа сухая, смуглая… Ногтей на его руке не было, только на кончиках пальцев видны были щелки, прикрытые чуть огрубевшими кожными складками. Рука обжигала нездоровым теплом.

— Да, Цьев был прав, у него очень сильный жар… — пробормотал Сергей, пожимая горячую ладонь.

Он продолжал держать безвольную руку Кшана, но раненый вдруг вздрогнул и резко напряг ладонь. Перламутрово-белые ногти стремительно выскочили из самых кончиков пальцев и едва не впились в руку Сережи. Сергей вовремя отпрянул.

— Я не хотел вас напугать… — послышался слабый голос Кшана. — Но стало вдруг очень больно, и я не сдержался… Взгляните, по-моему, рана открылась…

Сергей снова откинул плед и сокрушенно прищелкнул языком: сочный комок лунной травы был почти полность покрыт свежей кровью, только макушка комка еще виднелась. Рана медленно, но верно наполнялась кровью.

— Ну все, приятель, твой сумасшедший Цьев перережет мне горло… — озабоченно сказал Сергей.

— Мне бы этого не хотелось, — ответил Кшан. — Но скажу вам честно: если ко времени его прихода я буду еще в сознании, он вас не тронет. А если мне станет совсем плохо, боюсь, братишка попытается убить вас. Он очень горяч и сильно ненавидит людей.

— Это я уже понял, — Сергей посмотрел на Лиду. Ему хотелось взглянуть на нее ободряюще, но вдруг он понял, что сам обращается к ней за поддержкой. Лида чуть улыбнулась и вздохнула. И Сергей снова повернулся к раненому:

— Давай-ка, парень, подскажи, как мне тебе помочь.

— Вылечить лешего может только леший, — уверенно и обреченно сказал Кшан. — И в этом нет твоей вины, Сергей…

— Отжать тебе сока в стакан, как велел Цьев?

— Это снимет боль, но не остановит кровь… Как жаль, что я сам не могу себя вылизать… Надо же было заработать дырку в таком недоступном для собственного языка месте! Впрочем, Сергей, дай хоть сока, все это уже совсем нестерпимо… — Кшан прикрыл глаза и замолчал.

Этот лохматый смуглолицый парень, кто бы он ни был на самом деле, умирал, и умирал мучительно, и Сергей не смог больше скрывать то, как он растерян и расстроен. И вовсе не потому, что боялся мести неумолимого Цьева. Конечно, быть порезаным ногтями Цьева, пусть даже и не насмерть, Сергею совсем не улыбалось. Но горькая досада терзала его совсем по другой причине: он просто по натуре своей не мог выносить спокойно мучения любого живого существа.

Сергею стыдно было признаться даже перед Лидой, что у него дрожат и потеют руки, и почему-то все время пересыхает в горле. Возможно, его подруге больше не нравятся невозмутимые мужчины, но ей также вряд ли понравится слюнтяй, растерявший уверенность в себе…

Лида искоса взглянула на Сергея и решительно потянулась к пакету с травой. Вдвоем они вывалили все его содержимое на столик и принялись мять и комкать сочные листья. Комки в их руках росли и темнели от выступающего сока.

— Сережа, он сможет продержаться до возвращения Цьева? — тревожно спросила Лида.

— Лидуша, откуда же я знаю?!.. — взмолился Сергей. — Если бы я принимал решения сам, я еще поутру немедленно отвез бы его в больницу… Правда, после всего увиденного я теперь сомневаюсь, что это было бы хорошей идеей: похоже, что местная больница не пойдет на пользу парню с такими интересными руками… Ну а еще я мог бы попробовать воспользоваться своим кейсом с медикаментами. Я никогда не езжу без полного боекомплекта. У меня есть и антисептик, и анальгетики, и сшивной материал… Но этот чертов леший Цьев сказал, что вот эта странная трава — это все, что есть в моем распоряжении.

— Ты думаешь, что так оно и есть?

— Я уже не знаю, что я думаю. Коль скоро они не люди, то скорее всего, Цьев прав. Может быть, введешь Кшану обычный баралгин, а он копыта откинет… — угрюмо ответил Сережа, высыпая на столик у витражного окна еще одну горку листьев. — Давай, я продолжу, а ты поищи что-нибудь, куда можно было бы выжимать сок. Стакан-то здесь хотя бы найдется, или надо спуститься?

Лида кивнула и пошла к лестнице.

Сергей принялся за траву с удвоенной энергией, но позади вдруг раздался короткий негромкий вскрик Лиды…

Она стояла у дверного косяка, а дорогу ей преграждала высокая фигура, почти бесшумно поднявшаяся по скрипучим ступеням. Не успел Сергей ни разглядеть пришедшего, ни даже развернуться, как высокий человек схватил Лиду за плечи обеими руками, с силой сжал, развернул спиной к себе и обвил рукой ее шею так, что его намерения не оставили никаких сомнений. Глаза Лиды стали остекленевшими от страха, да Сергей и сам перепугался до смерти.

Он бросился вперед, но хрипловатый вкрадчивый мужской голос негромко и очень спокойно сказал:

— Еще один шаг, и я перережу ей горло.

Сережа замер на месте, стараясь придать своему лицу выражение полной покорности. Он даже поднял в успокаивающем жесте обе ладони:

— Я стою, стою… Не трогай женщину!

Со страхом глядя на Лиду, Сергей заметил в руке мужчины что-то узкое и острое, впившееся женщине под нижнюю челюсть. Заставив себя вглядеться повнимательнее, Сергей понял, что это не лезвие ножа, а белый блестящий ноготь.

— Отпусти ее, мы тебе не враги, — спокойно сказал Сережа. — Твой приятель жив, можешь убедиться.

— Кто вы и что вы тут делаете? — спросил напавший.

— Я брат Валентина… А ты?

— Я Шеп, — ответил держащий Лиду мужчина и вдруг отпустил ее. — Я слышал от Вали, что вы приедете, и я видел ночью вашу машину…

Лида подошла к Сергею и, тяжело дыша, оперлась на его плечо.

— Испугалась? — прошептал Сергей, обнимая ее. Ему казалось, что Лида должна непременно разрыдаться от перенесенного шока. Тем более, что он слышал, как гулко и удивительно громко колотится ее сердце.

Но Лида отвернулась к стене и молчала, словно не замечая, как Сергей уверенно и нежно треплет ее по волосам.

Высокий лешак сделал шаг в их сторону и тихо сказал, чуть поклонившись:

— Извините, я должен был принять определенные меры предосторожности…

Он тут же отвернулся к диванчику, оставив только слабое дуновение странного запаха, чуть горьковатого и одновременно мягкого…

Когда Сергей убедился, что с Лидой все в порядке, и оглянулся на незнакомца, тот уже сидел около Кшана и исследовал кровоточащую рану.

Взглянув повнимательнее на очередного непрошенного гостя, Сергей сразу же узнал ворвавшегося к ним мужчину. Это он был тем Тарзаном, что едва не попал им под колеса ночью. Он был все в тех же шортах, сделанных из обычных джинсов. И он тоже был оливково-смуглый, как и Кшан. На похожем шнурке, что висел у него на шее, покачивался такой же небольшой странный амулет — что-то вроде кулона или броши, сплетенной из кожаной тесьмы. Он был светловолосым. Удивительно пушистые и блестящие густые распущенные волосы его источали тот самый едва уловимый горьковатый аромат. Суховатой мускулистой фигуре Шепа, на плечах, бедрах и груди которого не было ни грамма лишнего жира, могло бы позавидовать большинство мужчин.

Сосредоточенное лицо Шепа было потрясенным, когда он посмотрел на людей. Деловитым и мрачным тоном он уточнил:

— Я вижу, здесь уже был кто-то из леших. Давно?

Хотя возмущение и гнев Сергея еще не испарились, вставать в позу было бессмысленно, и поэтому он сразу же ответил:

— Да побывал тут один шустрый малыш по имени Цьев. А давно ли? Сергей прикинул. — Уже полчаса, как он ушел…

— Я спрашиваю, когда он лизал рану! — повысил голос Шеп, с досадой косясь на Лиду.

— Ну что, я засекал, что ли? Часа полтора тому назад, — раздраженно пожал плечами Сергей.

— Я так и думал… Ладно, человек, не трясись. От гневной мести нашего маленького Цьева ты, можно считать, избавлен, — произнес Шеп, сверкнув светло-зелеными глазами.

— Да плевал я на его месть, — нервно фыркнул Сережа. — Лучше скажи, ты можешь помочь своему приятелю?

— Непременно. Я для этого и пришел, и к тому же вовремя. Теперь Кшан будет жить. Сейчас не мешайте мне и подготовьте полстакана сока.

И все повторилось, только Шеп теперь куда дольше вылизывал рану Кшана, не спеша, не суетясь, несколько раз прерываясь для того, чтобы перевести дыхание и отдохнуть.

Он подолгу задерживал язык не рваных краях, и только когда Кшан заверил его, что боль утихла настолько, что на нее можно уже не обращать внимание, Шеп снова вложил в рану свежую траву. Потом Шеп опять напоил беднягу своей кровью, и Кшан даже не попытался протестовать. Взгляд Кшана стал осоловевшим и рассеянным, а когда Шеп напоследок влил Кшану в рот сок лунной травы, который приготовили люди, Кшан немедленно провалился в тяжелый беспробудный сон.

Шеп укрыл его, встал и присел у печурки подбросить поленьев.

— Все нормально? — уточнил Сергей.

Шеп покосился на человека и пробормотал:

— Великий Нерш не допустил его смерти, пусть же он поможет ему справиться с этим увечьем…

— Боюсь, что парень не выздоровеет до конца, — осторожно заметил Сережа.

— Конечно, какое уж тут здоровье… Он никогда теперь не сможет по-настоящему владеть своим телом. Тело будет диктовать ему свои условия, — бросил Шеп и возмущенно тряхнул своей светлой гривой. — Но я должен сделать так, чтобы это ранение не помешало ему жить.

— Ты врач? — уточнил Сергей.

— Мы все немного врачи друг для друга, — сдержанно ответил Шеп. — А если бы я сейчас повстречал Цьева, не сносить бы ему головы! Разве можно было так небрежно сделать свое дело?!..

— Небрежно?! — удивился Сережа. — Да парнишка чуть наизнанку не вывернулся ради Кшана! Мы тут все у Цьева по струнке ходили, пока он распоряжался…

— Да, я представляю! — кисло усмехнулся Шеп. — Видите ли, Цьев сделал все почти правильно, но не доделал до конца. Он пришел бы в ужас, если бы узнал, что чуть не стал причиной смерти брата. Он любит Кшана, но он еще молод и неопытен. Ему прежде всего не следовало оставлять брата в таком состоянии. Кшан едва не погиб. Цьев отыгрался бы за его смерть на вас двоих, а винить-то ему следовало бы себя. Как он мог уйти, не понимаю…

— Валентин упросил его пойти с ним на поиски Мироши.

— Мироши? — Шеп вздрогнул. Бросив взгляд на спокойно спящего Кшана, Шеп вскочил на ноги.

Его высокая стройная фигура оказалась очень подвижной. Нервно заметавшись по комнате, он, казалось, что-то напряженно просчитывал. Его ноздри побелели, из растопыренных пальцев выскочили на всю длину грозные ногти. Не убирая их, Шеп потер свои плечи, прикрыл глаза и сурово произнес:

— Что ж, мне все ясно… Бедный Валя, он, должно быть, сходит с ума!

Пристально взглянув на людей, Шеп с упреком процедил:

— И какая нелегкая принесла сюда вас обоих?!

— А в чем дело? — сдержанно, но с досадой проговорил Сергей. — Это что, из-за нашего приезда ваш Кшан попал под кол? И Мироша пропал тоже из-за нас?

— О, великий Нерш! Конечно, нет! — буркнул Шеп. — Но я представляю, каково было Валентину открывать вам то, что он так тщательно скрывал… Ну да ладно, ваше присутствие неприятно, но не смертельно. Кшан теперь спокойно дождется Цьева, а я побегу искать ребенка…

Лешак рванулся к лестнице, но вдруг остановился и обернулся к людям:

— Послушайте… Эта женщина может пойти со мной?

— Это еще зачем? — подозрительно спросил Сережа и решительно загородил Лиду плечом.

То, как Шеп разговаривал с людьми, немного сгладило впечатление от того, как он только что вламывался в мансарду, и Сергей уже не чувствавал страха перед таинственным блондином. Однако, мало ли чего может потребовать Шеп…

— Поясните, в чем дело, — потребовал Сергей.

— Вы очень меня обяжете, — сказал Шеп и повернулся к Сергею. — Я несколько жестко обошелся с вами, прийдя сюда, но это только потому, что хотел прежде убедиться, что моему другу не угрожают люди… А вообще я отношусь к людям куда терпимее, чем Цьев. Поэтому продолжайте ухаживать за Кшаном так, как вам велено… А вас я прошу, — он протянул к Лиде руку, ногти на которой были убраны совершенно. — Прошу вас, пойдемте со мной. Я догадываюсь, где может оказаться мальчик, и мне нужна будет помощь человека. Мрона нужно будет проводить домой, и лучше, если это сделает человек… Конечно, я могу отвести его сразу в Логово, но я не уверен, что после того, как тайна открылась, это имеет смысл, да и Валя был бы против разлуки… Но вести его сюда сам я не решусь, вдвоем с ним на деревенской улице мы здорово рискуем…

— Хорошо, Шеп. Давайте, я пойду с вами, — шагнул вперед Сережа. Только оставьте Лиду в покое.

— Спасибо, но вы, насколько я помню, врач. А врач должен быть с больным. Я же в отличие от Кшана пока здоров. Вы нужны раненому… А я хочу, чтобы Лида пошла со мной. Она не вызовет никаких подозрений у здешней банды и может во многом помочь. Что скажете?

Сергей промолчал.

Шеп мотнул головой и немного раздраженно поторопил:

— Ну же?! Решите же что-нибудь в конце концов!

Он повернулся и спустился вниз. Послышалось звякание умывальника Шеп смывал с лица и рук кровь Кшана.

Глава 8. Пятнадцатое июня. День. Лида

Когда Сергей повернулся к Лиде, у нее не было ни малейшего сомнения в том, что он сейчас скажет.

— Лидуша, не смей ходить с ним! — строго и почти по слогам выговорил Сережа. Тон его голоса не допускал возражений.

Лида растерялась. Во-первых, она не чувствовала, чтобы от странного Шепа исходила опасность, а во-вторых, она не привыкла, чтобы ею распоряжались.

— Ты думаешь, он способен причинить мне вред? — уточнила она.

— Не думаю. Вреда он не причинит, потому что он, как мне кажется, с уважением относится к Валяю. Это для меня непонятно, но очевидно. Думаю, он, действительно, куда лояльнее, чем тот агрессивный паренек, но вся эта история мне не нравится уже сама по себе. Валяй влип во что-то подозрительно гадкое. И если не вред, то большие неприятности на всей этой истории мы вполне можем заработать… — Сережа оглянулся на Кшана и заметил: — Больного оставлять, и правда, негоже. Я должен оставаться с ним. Но и ты никуда не пойдешь. Ты будешь здесь со мной.

Он перевел взгляд на Лиду, и она прочла в его глазах то, от чего ее просто передернуло:

— Почему ты приказываешь мне? Просто потому, что начиная с сегодняшнего утра тебе никто не позволил покомандовать?

Сергей открыл рот, но Лида уже не могла больше выносить этого непреклонного взгляда. Она отвернулась и жестко сказал:

— То, что ты за меня боишься, не оправдывает твоего приказного тона.

— Лидка, ты невыносима! Это может быть очень опасно! К тому же тебя это все совершенно не касается! — возмутился Сергей.

— А тебя? — упрямо спросила Лида.

— Меня — да. Я пытался поменьше вмешиваться в чужие дела. Я махнул рукой на своевольного брата и готов понять любые его прихоти, если такая жизнь ему в радость, — решительно сказал Сергей. — Но видит Бог, терпение дается мне с трудом. И уж если то, что случилось сегодня ночью, так мучает Вальку, то пока он со всем этим не справится, это и мое дело тоже!

— Что ж, ты, Сереженька, пожалуй, мни травку, а я вынесу в сад шезлонг и немного позагораю!! Пусть все само собой утрясется, а я посижу, сложа руки… — фыркнула Лида. — Знаешь, Сережа, твой братец мне, мягко говоря, несимпатичен, но я хочу помочь и тебе, и особенно мальчику!! А это значит, что я пойду с Шепом!

— Лидуша, что же ты со мной делаешь?!.. — вскипел Сережа. — Если хочешь, иди… Но учти, что если с тобой что-то случиться, я вряд ли отреагирую на это спокойнее, чем Валяй на пропажу сына!..

Лида поспешно расцеловала Сергея, взъерошила ему волосы и сбежала вниз.

Шеп уже открывал дверь на улицу.

— Подождите, Шеп, я с вами!

Лешак задержался на пороге, ожидая, пока Лида сбегает в комнату за легкой курточкой, и они вместе вышли из дома.

Шеп был на голову выше Лиды, и ноги у него были весьма длинные, поэтому ей пришлось почти бежать рядом.

Выйдя из калитки, он свернул налево и направился вдоль по улице. Вид у него был, конечно, очень оригинальный. Эти шорты, этот великолепный голый торс с рельефной мускулатурой, эти белые с золотистым отливом волосы… И совершенно босиком… Неужели в таком виде он ходит по лесу?

— Если нам сейчас кто-нибудь повстречается, держитесь, пожалуйста, так, будто мы с вами давно знакомы. И ничему не удивляйтесь… Я впервые иду по этой деревне днем в своем обычном виде. Таким при дневном свете меня здесь никто не видел и, возможно, не узнает. Если же меня все-таки опознают, вам лучше будет выполнить каждое их приказание, иначе вам может перепасть… — серьезно сказал Шеп. — Вы поняли меня, Лида?

— Поняла… — кивнула Лида. Быть осторожной — что может быть непонятно.

— А от кого мне может перепасть?

— Есть здесь одна… банда, как зовет их Валя, — мрачно сказал Шеп, стреляя глазами по сторонам. Но на деревенской улице было совершенно безлюдно. Жители или занимались своими делами во дворах, или были уже на реке…

— «Банда» — это местные?

— Да всякие. Есть такие, что и не ленятся на охоту из самой Твери приезжать… — нехотя ответил Шеп. — Я много раз обдумывал, как бы я стал защищаться, случись мне попасть к ним в руки, и всякий раз приходил к выводу, что шансов у меня не было бы никаких. А уж если к ним попадет мальчик…

— Но с Мирошей ничего пока не случилось? — поспешно спросила Лида.

— Я не знаю. Хорошо было бы конечно, если бы Валя и Цьев уже нашли его.

Но беда вся в том, что даже Цьев не знает всех мест в лесу, где есть мои убежища. А малыш Мрон знает их все. Он, скорее всего, стал обходить их, но вот чего он не знал, так это того, что около двух из них уже есть свежие ямы… Он мог попасться в ловушку, и если к мы быстро его не найдем, его найдут люди…

Шеп замолчал, внимательно глядя по сторонам.

Но к счастью они никого не встретили.

— Вы думаете, кто-нибудь так просто может поднять руку на ребенка? — с сомнением уточнила Лида.

— На ребенка — нет. Но на лешонка — обязательно, — бросил Шеп и замолчал.

— Но это же одно и то же!

— Нет. Лешие и люди — не одно и то же. Ни в коем случае, — жестко сказал Шеп.

Сказано это было так резко и уверенно, что Лида невольно вздрогнула. Шеп покосился на Лиду, усмехнулся и продолжил:

— Вы зря так напряглись. Я не имел в виду, что мы непременно должны при этом быть врагами. Люди и лешие — не одно и то же… Другое дело, что это не должно бы иметь значение, коль скоро и те, и другие — существа одушевленные. Однако многие люди… Да что там «многие»! Почти все находят в наших с вами различиях повод для того, чтобы истребить нас окончательно… По законам здешних мест мы лишены права жить. Нас никогда не существовало официально, никто не понесет никакого наказания и за полное истребление моего племени…

— По каким это таким «законам здешних мест»? — проворчала она. Здесь что, особые законы?

Шеп покосился на Лиду, и его тонкое, тщательно вылепленное лицо с крупными, но гармоничными и четкими чертами, стало непроницаемым. Вероятно, он счел ее полной дурой.

— Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь о том, по каким законам живут люди на самом деле? — произнес он. — Впрочем, как и лешие тоже… На всякие кодексы можно наплевать и забыть. Это все так — антураж, который сами люди презирают, кто открыто, кто тайно. Закон может быть только один: неписаный. И обозначаются его нормы веками сложившимися обычаями, глубокими заблуждениями, которые у людей считаются почему-то убеждениями, и основан этот закон не на рассудочных выкладках, а на инстинктах. Инстинкты человека странны. Человеку почему-то не доставляет удовольствие жизнь в доброжелательном покое, в уважении, в терпимости. Человек не понимает ценности ни своей, ни чужой жизни, и не видит смысла в помощи, в сострадании, в сохранении привязанностей к другу, к любимому, к сородичу… Тому, что люди делают с нами, я лично не удивляюсь, потому что в той или иной форме то же самое люди делают и друг с другом… Всегда делали, и миллион лет назад, и три тысячи лет назад, и в прошлом веке, и сейчас…

Его речь поразила Лиду. Человек… нет, существо… На вид никак не старше тридцати лет, замечательной дикой внешности, живущее, как будто бы, в дебрях векового леса, делало такие серьезные выводы, которые никогда не смогло бы сделать нечисть, всю свою жизнь молящееся лесным пням.

— А лешие? Лешие живут по иным законам? — несмело спросила она.

Шеп пожал плечами:

— Может быть, вам доведется понять, чему мы радуемся, что ценим, от чего страдаем. Но вся наша жизнь в конечном счете подчиняется тому же самому: обычаям, заблуждениям, возведенным в ранг истины… Ну а в основе инстинкты… Только лешачьи инстинкты совсем иные, нежели человеческие.

— Шеп, простите меня, конечно, но если бы не ваши руки, никто не заставил бы поверить меня в то, что вы не человек… Да даже и с этими ногтями…

Шеп сдержанно улыбнулся и на ходу, не останавливаясь, заправил за ухо длинную прядь волос. На обозрение открылось крупное ухо, нижняя половина которого обводами ничем не отличалась от уха человеческого, а вот верхняя часть была вытянута вверх, и покрыта золотистыми волосками.

— Да мало ли у кого какие уши, — проворчала Лида. — У моего первого мужа уши были похожи на кастрюлькины ручки, но это еще не означает, что он нечисть…

— Вы упрямы, — укоризненно покачал головой Шеп. — Не то, чтобы я задался целью непременно переубедить вас, но все же…

Шеп резко остановился, огляделся вокруг, чуть наклонил голову так, что Лида увидела его макушку. Потом он поднял руки к шее, забрал в два кулака волосы и, крепко зажав их, сильно натянул вниз. И на макушке, пробившись сквозь пышные светлые пряди, обозначились два перламутрово-белых бугорка величиной с половинку сухого финика каждый.

— Это в сущности и не рога. Так, некий намек… Такими даже не забодаешь, — усмехнулся Шеп, взглянув в озадаченное лицо женщины, и встряхнул головой. Густые волосы скрыли диковенные рожки.

— Рога есть, а копыта? — уточнила Лида.

— Вот чего нет, того нет. Да и не было никогда. Свиного рыла тоже не держим… — рассмеялся Шеп, вполне довольный произведенным впечатлением. Ну что? Разочаровал я вас?

— Нет, удивили. Вообще, я представляла себе, что лешие — это такие небольшие старички, лохматые и бородатые, мхом поросшие, все в иголках, чумазые…

Шеп опять снисходительно покачал головой:

— Ах, Лида, Лида… Каждый старичок был когда-то молодым. Никто не рождается стариком, и лешие не исключение. И смею вас заверить, даже в старости мы не обрастаем мхом. И вообще, действительное положение вещей не всегда соответствует общеизвестным суевериям, даже если этим взглядам века и века. Люди любят представить неведомое чем-то страшным и по возможности по-противнее. Чтобы потом можно было возненавидеть с чистой совестью…

Пока длился разговор, они вышли за пределы деревни. Единственная, довольно длинная улица деревни плавно перешла в луг. Совсем рядом, под небольшим уклоном, блеснула неширокая река.

— Это и есть…

— Это великий Нерш, — сдержанно ответил Шеп. — Для людей это просто Нерш.

Но для нас это великий Нерш, наш защитник, судья и покровитель, наш отец. Мы не водяные и не можем жить на дне речном, но прекрасно знаем, кто дает жизнь лесу, лугам, а значит и нам тоже. Только на берегу Нерша леший может чувствовать себя в безопасности… Правда, не здесь, а выше по течению, в глубине заповедника.

— Тогда почему вы подвергаете себя опасности здесь, а не пытаетесь избегать людей? Ушли бы в заповедник…

— А зачем это нам уходить со своей земли? — вдруг прищурился Шеп и сжал кулаки.

— Со своей? — переспросила Лида.

— Это — наша земля, Лида, — уверенно сказал Шеп. — Только сейчас это звучит смешно. Но многочисленные племена леших и прочих детей Нерша жили здесь веками, и люди не принимались так рьяно за их истребление, пока окончательно не поселились здесь. Правда, это было во времена, которые теперь считаются языческими. Сами люди предпочли забыть об этом. А с приходом в эти места хорошо развитых человеческих религий мы стали неким полусказочным проклятьем. Вот вы, Лида, верили в леших?

— Нет, пожалуй…

— Правильно. Кому захочется всерьез верить в существование таких противных нечистиков, о которых вы мне тут поминали? Роль наша в человеческом сознании крайне незавидная. Там мы действительно бываем и лохматыми, и грязными, и зловредными. Если кто-то с нами встречается, мы оказываемся зелеными или синими, и размерами от кошки до козы — это в зависимости от количества выпитого. Иногда мы заманиваем людей в непролазные чащи и болота или подстраиваем разные мелкие и крупные пакости… А кто-то и вовсе безоговорочно причисляет нас к исчадьям ада.

Шеп говорил это с улыбкой, но голос его звучал суховато. Видя, что Лида внимательно его слушает, он уверенно сказал:

— Но мы никогда не кипятили серу в котлах и не подливали масло на сковороды в адской кухне. И дороги в преисподнюю никогда не знали и не знаем. Мы прекрасно помним о нашем очень давнем прошлом. Мы лесные жители. Мы земное племя. И еще не хватало нам уходить со своей земли… Заповедник — это же крошечный пятачок вокруг истока Нерша… Если мы уйдем туда, мы потеряем долину Нерша навсегда.

— Так что лучше, умереть здесь, чем жить в заповеднике? — осторожно спросила Лида. — Похоже, недостаточно сильно вы хотите выжить, если считаете необходимым оставаться здесь вопреки серьезной угрозе!

Шеп не ответил. Он ступил на тропинку, ведущую в лес и молча пошел впереди. Если он все-таки обиделся, а так оно, скорее всего, и было, Лида уже не надеялась, что он снова заговорит с ней с прежней откровенностью.

Глава 9. Пятнадцатое июня. К вечеру. Валентин

В последнем известном Валентину убежище Шепа Мироши тоже не было.

Да Валентин уже заранее знал, что сына там нет. Просто идти больше было некуда.

Ни Цьев, ни тем более сам Валентин не знали всех существующих убежищ Шепа так, как знал их Мироша. Да и лес мальчик знал отлично. Валентин не сомневался, что не будь поблизости ненавистной банды, мальчик был бы невредим даже, если бы ему пришлось заночевать в лесу на голой земле. Прежде, если случалась какая необходимость, Валентин провожал сына в крайнем случае до опушки леса, а дальше мальчик был уже в своей стихии, и за него можно было не волноваться. Несколько раз Мрон попадал в ямы, но благодаря урокам Хранителя ему всегда удавалось уберечься от травм, да и кто-нибудь из леших, как правило, был поблизости. Теперь же ситуация была иная. Мальчик шел не в родное Логово, а должен был искать Шепа, который настолько проворно и непредсказуемо вел себя в лесу, что мало кому удавалось быстро разыскать его. Особенно, когда Хранитель уходил из Логова на несколько дней. А уж совсем трудны и опасны были такие поиски в непосредственной близости от деревни.

Конечно, посылая мальчика ночью одного в лес, Валентин думал обо всем этом, и об опасности тоже…

Кшан не был настолько близок Валентину, как, например, Шеп. Но это было совсем не важно. Валентин пришел в отчаяние от одной мысли, что они могут потерять Кшана, и предпринял все, что было в его силах, чтобы помочь другу так, как было принято помогать у леших. А значит, самому пришлось идти за лунной травой, а мальчика отправлять в лес. И вот теперь…

Изо всех сил стараясь не потерять самообладания в присутствии Цьева, Валентин принимался за различные глупые отвлекающие маневры: вспоминал въедливые песенки, пытался считать прыгающих через плетень баранов… Но всякий раз, стоило лишь ему отвлечься, как легкие, еле слышные шаги Цьева, мастерски умеющего почти бесшумно бродить по лесу, начинали казаться ему шагами сына. Но видя рядом с собой вместо худенького темноглазого мальчика взбудораженного поисками юного лешонка, Валентин терял контроль над собой. А встречаться с сочувственным взглядом Цьева было и вовсе невыносимо.

— А он не мог направиться в Логово? — спросил Цьев после того, как они осмотрели последнее убежище.

— Если бы он так сделал, я был бы счастлив, — буркнул Валентин. — Но я велел ему искать Шепа. От этого тогда зависела жизнь Кшана, и я уверен, что Мироша не пошел в Логово… Ты же знаешь, какой он совестливый: если он знает, что от него что-то зависит, он ни за что не отступит.

— Но сам-то Шеп мог пойти домой! — возразил Цьев. — Вдруг Шеп так и сделал? Что тогда?

— Конечно, мог, но вряд ли. Он должен был завтра придти за Мирошей, а до того собирался поискать что-то в полях… — отозвался Валентин и замолчал.

Что толку было строить предположения? Все пошло насмарку. Кшан попался под кол, и, конечно, он в этом не виноват… Брат приехал раньше оговоренного срока. И это не было таким уж серьезным проступком, ведь не знал же Сергей, что тут творится… Но и то, и другое обрушило такую привычную, такую устоявшуюся жизнь. И Валентин понял, что вряд ли простит судьбе такой поворот.

— Куда теперь, а, Валя? — тоскливо спросил Цьев. На его лице было написано нетерпение. Парню хотелось немедленно вернуться к раненому. Это Валентин прекрасно понимал. Он знал Цьева давным-давно и был по-особому привязан к нему. Немного ненормальный после перенесенной в детстве трагедии, Цьев был дорог друзьям. Его продолжали неназойливо оберегать, и никто не решался воспитывать его по-настоящему. Вот и вырос парень ужасно своевольным и совершенно без тормозов. Валентин давно уже взвешивал каждое слово в разговоре с Цьевом. Но сейчас у него не было никакого желания подстраиваться под взрывной характер лешонка.

— Пойдем обратно, но той же дорогой, через все убежища, — отрезал Валентин.

— Но это займет еще три часа! — возмутился Цьев. Так и есть, ему не терпелось увидеть Кшана.

— Если ты торопишься, можешь идти вперед, я найду дорогу сам, — пожал плечами Валентин.

— Ну да, найдешь, как же! — раздраженно фыркнул Цьев. — Как не крути, ты все-таки ничегошеньки не смыслишь в лесе. Почти как десять лет назад…

— Неужели? — слегка обиделся Валентин. — Мне кажется, я никогда уже не заплутаю здесь.

— Не заплутаешь, ага… А кого на той неделе полотнянка цапнула? Уж не меня ли?

— Ну, допустим, меня, — нехотя подтвердил Валентин.

— И это в который уже раз? — продолжал издеваться Цьев. И Валентину нечего было возразить.

С ядовитыми змеями он «сроднился», и именно из-за них его жизнь перевернулась. Шагая рядом со своим юным другом обратным маршрутом, Валентин невольно погрузился в воспоминания о том, что произошло с ним десять лет назад…

… Он шел налегке. Только складной нож в кармане. Но, забравшись далеко в лес и пройдя довольно долгий путь, начал уставать. Большой овраг остался далеко позади, и Валька, не свернув к реке вовремя, теперь никак не мог сообразить, в какой стороне Нерш. Здесь за оврагом лес был какой-то странный. Валька ожидал увидеть дремучую, сырую чащу, канавы с поганками, подгнившую прошлогоднюю листву и заячий помет. Но, хотя такие места тоже попались ему, в большинстве своем лес состоял из разогретых солнцем взгорков, густого орешника и затененного высокими соснами черничника… На удивление светлое и тихое место.

В детстве Валька часто бегал с братом в лес по грибы да по ягоды, но никогда не переходил через большой овраг. Это было запрещено. И, как понял теперь Валентин, было запрещено совершенно напрасно.

Присев на вывороченную с корнем сосну, Валька достал из кармана последнюю конфетку и сунул ее в рот. Хотелось есть. Он осмотрелся, но разве можно найти что-нибудь съестное в лесу в начале июня? Вздохнув, Валька задрал голову и, рассматривая верхушки деревьев, принялся посасывать карамельку.

Нет, все-таки не зря он решил остаться. Какой же дурак Серега, что сразу же уехал… Проводив брата домой после похорон бабки, Валька остался сначала только потому, что не хотел возвращаться домой, где ему давно уже не давали свободно вздохнуть. Темный бабкин дом, единственным доказательством существования цивилизации в котором было электричество, не вдохновил повзрослевшего Сергея, но очень понравился Вальке. И поэтому, когда брат решительно и бесповоротно заявил, что возвращается к своим еще не привитым собакам и еще не кастрированным котам, Валентин не стал настаивать. Сережка при долгом общении всегда сильно утомлял, поэтому Валька вот уже целую неделю наслаждался одиночеством. Он умывался по утрам ледяной колодезной водой, ходил босиком по лужайке и огороду, отрастил небрежную бородку и целыми днями бродил по окрестностям или просто валялся на огромной металлической кровати с пружинной сеткой, что стояла у бабки за печкой…

Такую свободу Валька не променял бы ни на какой стройотряд и ни на какую туристическую тусовку в полупьяной компании.

Избавившись от гоношистых замашек старшего брата и от навязчивых нравоучений родителей, Валька почувствовал приближение полного счастья.

Три месяца в глухой деревне, в полном одиночестве, в мечтах и безмятежности… Ради собственного удовольствия не грех и потрудится. Вот и сейчас, отдыхая на тихой поляне, он прикидывал, что следует сделать для того, чтобы деревенский дом, оказавшийся теперь его, пусть пополам с братом, собственностью, стал именно таким, каким Валька хочет видеть его каждый день…

Сидя на поваленной сосне, Валентин прикинул, в какой же все-таки стороне река. Он не подумал о том, что может заблудиться, но по солнцу он примерно ориентировался и вроде бы точно мог сказать, в какую сторону ходить не следует — прямо на север постепенно начинались непролазные леса большого заповедника, в глубине которого и начинался неширокий и быстрый Нерш.

Конфета кончилась, и Валька спрыгнул со ствола, прошел немного назад и выбрался к зарослям орешника.

Валька окинул взглядом кусты и вдруг разглядел среди свежей листвы маленькую веточку с несколькими потемневшими прошлогодними орешками, чудом провисевшими всю зиму… Конечно, внутри они давным-давно сгнили, оставив только полые скорлупки. Но Вальке захотелось убедиться в этом лично. Какой только ерунды не захочется на голодный желудок…

Валька протянул руку, коснулся оршеков, но сухая веточка обломилась. Валька не успел подхватить свою добычу, и она исчезла среди травы и цветочных стеблей. Присев над цветами, Валентин раздвинул высокие тонкие стебельки и принялся шарить по земле, нащупывая то место, куда свалились пустые скорлупки… О, Господи, и зачем ему это было надо? Чтобы потом раскрошить все в пыль с досады? Рука запуталась в густых стеблях, и вдруг…

— А-а-а, черт!!! — острая боль, словно глубокий укол, пронзила предплечье.

Вскочив, Валька уставился на свою правую руку. Между локтем и кистью появились две почти слившиеся друг с другом крошечные ранки… В траве под ногами что-то зашуршало, и Валька успел только краем глаза заметить что-то грязно-серое и вроде бы в крапинку, скользнувшее в куст орешника.

Валька потряс рукой. Боль утихла, осталось только жжение. Кровь выступила из ранок и стала сразу же сворачиваться.

Змея! Черт возьми, змея! Надо же, так зазеваться! Ведь знал же Валька, что змей в лесу и в полях было много, и далеко не все были безобидны. Бабка, помнится, всегда стращала какими-то полотнянками, укус которых был будто бы смертельным…

Торопливо отбежав подальше от места встречи со змеей, Валька еще раз осмотрел руку. Место вокруг ранок чуть припухло, что было неудивительно. Кожа казалась горячей и набухшей. Что же положено делать в таких случаях? Валька не представлял. Впервые он пожалел, что рядом нет Сергея. Он конечно, всполошился бы, распугав всех окрестных зайцев своими сокрушенными воплями. Но он хоть знает, что делать в таких случаях, и Валька с радостью вверил бы себя назойливым заботам брата. Или, на худой конец, не отказался бы от утешения.

Но делать было нечего, и Валентин побрел назад, внимательно глядя под ноги и по сторонам, чтобы постараться повторить в точности свой путь, но в обратном порядке.

Ему вдруг стало жарко. Хотя солнце грело ощутимо, но в течение всего дня ему не было так жарко. Все тело словно загорелось, а затем внезапно покрылось таким обильным потом, что футболка мгновенно облепила тело. Оттянув ее от кожи и немного потряся для просушки, Валька только успел подивиться происходящему с ним, как пот стал высыхать, стремительно охлаждая тело, и сильный озноб стал бить его. Это продолжалось минуты две, затем все прошло так же внезапно, как и началось.

Облизав пересохшие вдруг губы, Валентин присел на сухой широкий пень, чтобы придти в себя, но тут где-то в желудке поднялась странная удушливая резь. Неужели он сожрал за завтраком какую-то гадость? Нет, на отравление не похоже. У Вальки всегда был слабоват желудок, и он прекрасно знал себя и помнил, как выглядят симптомы отравления в применении лично к нему. Это было что-то другое. Тошнота неумолимо поднималась, и вот уже сильный спазм сдавил виски, свел мышцы за ушами и парализовал челюсти. Тщетно пытаясь вздохнуть, Валька с ужасом понял, что бороться со странным приступом он не в силах. Он только успел сползти на землю и встать на колени, как его стошнило.

Выпрямившись, Валька замер в ожидании облегчения, но вместо этого перед глазами замелькали темные пятна, и уже ничего не видя перед собой, Валька повалился ничком… Когда пятна отступили, Валька обнаружил, что лежит на земле. Лицо утыкалось в пушистый мох, а все тело тряслось в неумолимых и сильных судорогах.

Змея? Неужели это все из-за змеи? Так быстро?.. Еще никогда в жизни Вальке не было так плохо. Даже перенесенный два года назад аппендицит и связанные с этим муки он вспомнил сейчас чуть ли ни с нежностью… Тошнота продолжала настойчиво терзать его, пустому желудку нечем было на нее реагировать, и от жестких спазмов Валька то и дело терял сознание, каждый раз с такой болью, словно каждый обморок был натуральным ударом по голове. Счет времени он совершенно потерял…

Придя в себя в очередной раз, он вдруг увидел прямо перед глазами две тонкие и чумазые босые ноги. Чуть приподнявшись, Валька взглянул вверх. Над ним стоял перепуганный ребенок лет шести в бурых брючках, чуть закрывающих колени и в длинной не то рубашке, не то майке навыпуск. Босой и с длинными, ниже плеч волосами… Мальчик или девочка? Валька так и не понял.

— Слушай, малыш… — пробормотал он. — Мне очень плохо. Позови взрослых…

Ребенок что-то сказал, но Вальку снова затрясли спазмы, и он не расслышал.

Когда он снова пришел в себя, то оказалось, что он полусидит, прислоненный к дереву. В застилающей глаза пелене он разглядел два склоненных к нему лица.

— Что за змея была? Полотнянка? — спросил его ломающийся юношеский голос.

Но другой, чуть хрипловатый, перебил его:

— Что ты, как маленький, Кшан? Нашел, кого спрашивать… Полотнянка, ясное дело. Ты только посмотри на него. Недолго ему осталось…

Валька напряженно всмотрелся в тех, кто был рядом. Длинноволосый малыш стоял поодаль, с любопытством и опаской глядя на беспомощного Валентина. Двое пареньков лет пятнадцати-шестнадцати присели рядом. Они были почти обнаженные, в темных шортах и тоже босиком. Волосы у обоих, у одного черные, а у второго ярко-белые, были уложены в нелепые затейливые женские прически. Блестящие глаза подростков, густо-зеленые у черноволосого и светло-изумрудные у блондина, показались полумертвому Вальке глазами каких-то демонических существ…

— Что делать будем? Оттащить его в деревню? — спросил черноволосый.

— Оттащить и оставить у какого-нибудь дома?

— Незачем его так далеко тащить. Умрет по дороге, — констатировал блондин.

— Так что, если умрет? Здесь бросать? — недоуменно отозвался черноволосый.

— Бросать? Ты что, спятил?… На его счастье, Цьев быстро нашел нас. Я думаю, что Юша сможет его вытащить, — уверенно сказал блондин.

— Юша-то? Да, Шеп, она сможет! — обрадовался Кшан. — Она у тебя все может. Только вот… Неужели в Логово его нести? Он же совсем плох, к тому же человек… Не знаю, что тебе скажет Юша, а меня отец точно прибьет за такую находку.

— А ты рассуждай больше! — оборвал его светловолосый Шеп и решительно скомандовал: — Бери его за ноги, я за плечи, надо быстрее спасать его…

Валька попытался вздохнуть, но новый спазм изнутри чуть не вспорол его голову на висках, и кошмарная боль снова погасила последние всплески сознания.

А дальше все куда-то поплыло в тумане. Вальке некогда было даже задуматься над тем, жив ли он, где он, что с ним, есть ли кто-нибудь рядом. Он не знал, спал ли он, был ли в забытьи, или еще в каком пограничном состоянии. Не чувствуя даже своего тела, только изматывающую тошноту, не видя ничего, только разъезжающиеся пятна перед глазами, время от времени Валька ощущал какие-то странные запахи, словно облаком окутывающие его. Потом появились чьи-то прикосновения, словно бы даже и не к телу, а к самому существу, к душе измученного болезнью парня. Временами ему казалось, что его рот наполняется жидкостью. Чтобы не захлебнуться, он инстинктивно глотал, а жидкость сразу же начинала с напором проситься наружу. И тогда чьи-то сильные руки энергично и властно поворачивали его на бок…

Наконец, посреди таких бредовых мучений появилась зудящая боль, где-то справа. Справа, сбоку… В руке. Как только Валька осознал, что у него болит рука, сразу понял, что если и не вернулся к жизни, то ненадолго пришел в себя.

Несмело приоткрыв веки, Валька содрогнулся: что-то темное, лохматое застилало ему глаза… Испуганный стон вырвался у него, и тут… Темная пелена отодвинулась, и Валька с облегчением сообразил: темное и лохматое это были длинные волосы склонившейся над ним девушки. Она разогнулась и с тревогой вгляделась в лицо Вальки. На ее пухленьких, хотя и несколько бледных губах появилась улыбка.

— Ты видишь меня? — спросила она. Ее низкий бархатный голос показался Вальке самой лучшей музыкой на свете.

— Вижу, — согласился Валька.

— Хорошо. Никто не верил, что ты очнешься.

— Я сам этому не верил, — прошептал Валька и с опаской попробовал повернуть голову. Это у него, к удивлению, получилось.

— Вот видишь, все будет хорошо, — обрадовалась девушка. — Я не стала никого слушать. Я знала, что ты обязательно выкарабкаешься. Конечно, ты еще очень долго будешь болеть. Будут и приступы, такие же, как раньше, и может быть, тебе снова покажется, что ты все же умираешь. Но запомни, раз ты сейчас слышишь и видишь меня, значит, ты сможешь теперь выжить. Только не надо опускать руки.

— Опускать? Да я их больше никогда не подыму, — пробормотал Валька, и услышал серебристый смех:

— Не надо так шутить! Ты поправишься, хотя и не сразу… — мягкая шелковистая ладонь погладила его по щеке.

Валька зажмурился, а потом открыл глаза и уставился в потолок, сработанный из прямых, ровных, оструганных тонких стволов каких-то деревьев. В древесине Валька не разбирался, поэтому, когда, скосив, глаза увидел, что находится в бревенчатом помещении без окон, спросил:

— Это что, баня?

— Почему баня? — удивилась девушка. — Это землянка.

— А окна?

— Это не жилье, — отозвалась девушка. — Это мое убежище. Брат велел мне держать тебя здесь, и он прав. Здесь тебя никто не потревожит попусту…

— Убежище? — переспросил Валька. — Ты от кого-то прячешься?

Девушка снисходительно засмеялась:

— Почти у каждого из нас, кроме жилья, есть убежище, и даже иногда не одно. Убежище — это место, где можно спокойно заниматься делом. Каждому своим.

Валька попытался разглядеть девушку в полумраке землянки. Она была темноволоса, сидела прямо, но свободно, опираясь спиной о стену и сложив руки на коленях. У нее были широко расставленные, большие светлые глаза, обрамленные недлинными, но очень темными ресницами, прямой носик, мягкий овал лица и чуть упрямые губы, которые девушка слегка поджимала, замолкая. Из ее длинных густых распущенных волос на макушке были выхвачены две толстые пряди, перевиты чем-то светлым и оставлены торчать наподобие обвислых заячьих ушей. Глядя на нелепые прядки, Валентин невольно улыбнулся.

— Что ты? — мягко поинтересовалась девушка.

— Хвостики у тебя какие… забавные, — смутился Валька.

— Это не хвостики, — возразила девушка. — Это Жгуты силы. Тебе завивать их не из чего, да и вряд ли твои волосы притянули бы достаточно силы. Я решила собирать силу вокруг себя и побольше быть рядом с тобой, и раз ты все-таки очнулся, это тебе помогло…

Она говорила совершенно серьезно, хотя ее слова были похожи на бред. Но Валька не хотел мириться с тем, что его прекрасная спасительница всего-навсего обычная сумасшедшая.

— Ты колдунья? — спросил Валька, почти уверенный в положительном ответе.

— Ну что ты! Какой глупый! — расхохоталась девушка, и Валька, как ни был он слаб, тоже рассмеялся. — Я травница, и я смогла даже для тебя подыскать противоядие, хотя все говорили, что это невозможно. Но они не знают всех целебных снадобий, которые можно собрать и приготовить здесь.

— Где „здесь“?

— Ну, в лесу, в лугах, на реке…

— Значит, мы в лесу? — догадался Валька. — А как тебя зовут?

— Юша, — ответила она. — А тебя?

— Валентин Варзанов.

— Ой, как длинно, — огорчилась девушка. — Длинно и… коряво.

Валентин никогда не был обижен на свое имя, поэтому запальчиво возразил:

— Очень даже красиво, а совсем не коряво!

— Я буду звать тебя Валей, — решила девушка и встала. На ней оказалось светлое, узкое и короткое платье, открывающее такие крепкие и стройные ноги, что даже у чуть живого Вальки екнуло сердце. Девушка повернулась, поймала взгляд Валентина и уточнила:

— Что с тобой? Что-то не так?

— Ты красивая, — просто ответил он, отводя глаза.

— Ну, если ты это заметил, значит точно жить будешь! — усмехнулась Юша.

Она вынула откуда-то снизу несколько палочек и подошла к стене, в щели которой были уже воткнуты несколько штук. От палочек исходил молочно-белый свет, и именно благодаря ему бревенчатая коморка освещалась настолько, что можно было различать предметы. Юша воткнула в щель еще с полдюжины палочек, и в землянке стало совсем светло.

— Что это? — удивился Валентин. — Что это светится?

— Это крапчатник.

— Если бы мне это хоть о чем-то говорило, — прошептал Валька. Его снова начало немного мутить. И еще сильнее заболела рука.

— Крапчатник — лесной паук. Их ловят, потрошат, а из растертых внутренностей замешивают пасту. Пастой потом намазывают вот такие лучины. Получаются светильники, — ответила Юша.

— Чудеса, — еле слышно пробормотал Валька. Юша подошла и с беспокойством взглянула на него:

— Опять плохо, Валя?

— Господи Боже, кажется, что все начинается снова… — пролепетал Валька.

— Ты помнишь, что я тебе говорила? Не сдавайся, ты выдержишь. Я не дам тебе умереть! Приступы не будут теперь слишком долгими… Ты только держись…

Валька кивнул, но знакомая кошмарная тошнота зашевелилась, поплыла вверх, леденя виски и шею, сковывая все мышцы болезненным онемением. Валька отчаянно застонал, забился и почувствовал, как тонкие, жесткие, но нежные пальцы скользят по его щекам, шелковистые ладошки крепко и надежно захватывают его голову, и неземной, нечеловеческий шепот проникает внутрь, наполняет его сознание: «Валя… Валя…. Я с тобой… Я не отдам тебя смерти, Валя… Никогда… Ни за что… Верь мне, Валя. Я не хочу отпускать тебя…»

Очнувшись, Валька первым делом почувствовал ударивший в ноздри гадкий запах. И тут же голос Юши весело сказал:

— Я же говорила, что ты уже поправляешься. Видишь, как быстро все кончилось… Сейчас я тебя обмою.

Разлепив веки, Валька увидел забрызганное холщевое покрывало и покрывающую его грудь и плечи вонючую слизь.

— Ох, кошмар какой! — беспомощно выдохнул он.

И у него аж слезы брызнули из глаз от жгучей неловкости. Рядом с ним такая красивая, милая девушка, а он изрыгает из себя какую-то пакость…

— Нет, Юша, нет! — вскрикнул он, когда Юша подошла к нему с каким-то небольшим тазиком и лоскутом материи. — О, Боже, Юша, не надо… Я сам как-нибудь вымоюсь!..

— Не переживай, — улыбнулась она. — И не стесняйся. Что я, по-твоему, делала с тобой весь этот месяц?

— Месяц?! — Валька и вправду заплакал от полной беспомощности. Ох, как стыдно! Значит, столько времени он был во власти этого ужасного яда, а Юша вынуждена была поминутно прибирать за ним…

Руки Юши обмыли его теплой водой. Потом девушка, легко приподнимая то плечи, то ноги парня, поменяла под ним холщевую простыню. Успокоившись, Валентин взглянул, наконец, ей в глаза, но ни презрения, ни жалости, ни тем более брезгливости в них не увидел. Девушка смотрела на него с восхищением.

— Ты молодец. Ты необыкновенный. Я еще ни разу не видела таких людей, правда, я вообще мало их видела… — ласково сказала она.

— Когда я смогу попасть домой? — смутился Валька.

— Когда будешь совсем здоров и наберешься сил, тогда и вернешься. Думаю, что не раньше, чем к осени. Укус полотнянки — это не шутка. Люди всегда умирали от этого яда. Ты первый на моей памяти, кто выжил, серьезно ответила Юша.

— Мне нужно будет еще долго отпаивать тебя настоями трав, следить за твоей пищей, наконец, я должна буду научить тебя обращаться со змеями. На это нужно время. И спешить нам некуда…

Валька хотел сказать, что вообще-то ему через полтора месяца надо собираться домой, а сейчас неплохо было бы позвонить брату. Он ведь обещал ему это. Или хотя бы дать телеграмму, чтобы не переполошить родню своим исчезновением. Но Юша смотрела на него с уверенностью, что пациент будет послушен. И поэтому Валька только кивнул ей.

Она протянула руку и коснулась виска Валентина кончиками мягких пальцев. Так же, едва касаясь его лица, она повела пальцами по щеке парня, очерчивая контуры носа, губ, подбородка. Стало щекотно, и Валька, с трудом подняв руку, перехватил узкую и длинную ладонь Юши. Взглянул — и вздрогнул. На пальцах не было ногтей. Совсем.

— Что случилось? Куда ты смотришь? — забеспокоилась Юша. — Что с тобой?

— Что с твоими руками? — пролепетал Валька.

— Все в порядке, — улыбнулась Юша, чуть сгибая пальцы. И ногти выросли, выползая из щелок, прямо на глазах изумленного Вальки…

Теперь Валентин с улыбкой вспоминал, как долго не мог прийти в себя от увиденного. И как несколько дней не хотел верить в существование лешачьего племени и панически боялся осторожных прикосновений ласковых рук Юши…

… — Ради великого Нерша! Валя, да смотри же ты под ноги! — вопль Цьева вывел Валентина из почти гипнотического состояния, в которое он сам себя вогнал, погрузившись в воспоминания.

Прежде, чем очнуться, Валентин почувствовал сильный толчок, и, запнувшись, грохнулся оземь. Цьев, толкнувший его, повалился рядом, больно задев Валентина локтем.

— Что случилось? — пробормотал Валентин.

— «Что, что»?! — вскипел Цьев. — Жизнь надоела?! Ты что, глаза дома забыл? Или голову?

Валентин поднялся на колени. Прямо перед ним, в одном-единственном шаге зияла яма, а в ней — заостренные колья. Пот прошиб Валентина, и он в оцепенении сел на землю.

— Что же ты? — укоризненно спросил Цьев. — Забыл, где находишься? Хорошо, я почувствовал… Ты же чуть туда не ухнул!

— Ты спас меня, дружище… — Валентин стиснул руку Цьева, переводя дыхание. — Я опять обязан тебе, Цьев.

— Балбес ты, Валя, — назидательно отозвался Цьев, и Валентин понял, что парнишка искренне горд, что может тоже кое-кого поучить уму-разуму. — О чем ты задумался? О Мроне?

— Я вспомнил, как ты тогда меня нашел в лесу, — покачал головой Валентин. — И Юшу вспомнил…

— А я уже забыл, как она выглядела, — пробормотал Цьев. — Помню, что была добрая и очень часто смеялась…

Валентин вздохнул. Цьев легонько толкнул его в бок:

— Не падай духом. Найдется Мрон. Обязательно найдется. Если, конечно, те люди не помешают нам…

— Какие те люди? — не понял Валентин.

— Тот толстый и его женщина, — сухо пояснил Цьев, вставая.

— Тот толстый, между прочим, мой родной брат, которого я люблю ничуть не меньше, чем ты Кшана, — проворчал Валентин с досадой.

— Да люби ты, кого угодно, — буркнул Цьев. — Мне он не нравится.

— Это чем же?

— Он лезет во все, ничего не понимая. Те, кто всюду лезет, бывают очень опасны. Так Шеп говорил, да я и сам это знаю… — серьезно сказал Цьев.

Валентин усмехнулся и поправил лешака:

— Те, кто всюду лезет, бывают очень опасны в первую очередь для самих себя. Ты вот, например, тоже этим грешишь. А Сережку ты зря не взлюбил. Он не сделает лешим ничего дурного, в этом я не сомневаюсь ни на минуту. А что надоедливый он немного — это да. Но это потому что у него такой характер. Ничего не поделаешь… И женщину его не трогай. Похоже, она хороший человек…

Цьев вспыхнул, как свеча:

— Валя, мне безразлично, какой человек! Он ЧЕЛОВЕК, понимаешь?! Он враг! Не может он быть хорошим!

— А я? — грустно улыбнулся Валентин.

Цьев замотал головой:

— Ты — это ты. Ты наш, Валя! И не путай себя с тем толстым и всеми прочими людьми!

— Люди — не все одинаковы, и не всех я считаю своими врагами, отрезал Валентин, не желая продолжать спор, в котором у него с Цьевом не могло быть победителей. Немного взбалмошный лешонок с явно нездоровой ненавистью к людям никогда бы не согласился с разумными доводами.

— Все люди — враги твоего сына, Валя! Подумай, что они сделают с Мроном, если поймают его! — взвизгнул Цьев.

У Валентина с болью сжалось сердце. Отвернувшись от Цьева, Валентин зашагал через черничник, не разбирая дороги.

— Валя! Валя, постой!.. Прости, Валя! Я просто со зла ляпнул! Валя, пожалуйста, постой! Я не хотел тебя так изводить!

Цьев обогнал Валентина и, наскакивая на него, пытался заглянуть в лицо:

— Я не умею так же хорошо утешать, как это получается у Шепа или Кшана, но поверь, я буду молить Нерш, чтобы он уберег Мрона! Я даже не раскрою больше рта всю дорогу и не буду тебя раздражать!

Валентин в растерянности обнял расстроенного Цьева и крепко сжал его плечи. Друзья всегда давали ему возможность обрести силы, даже когда это было уже почти невозможно. Лешие умели это делать. Это было дано им изначально, то ли милостью Нерша, то ли щедростью какого-то иного творца и покровителя. Лешие умели успокоить и помочь. И не только себе. Валя касался их смуглых загорелых рук, смотрел в блестящие, подернутые изумрудной зеленью глаза, чувствовал тепло сильных, ловких тел, и боль, любая боль почему-то отступала, хотя бы ненадолго… И сейчас сердце успокоилось, всколыхнувшийся страх хоть и не исчез, но осел на дно, спрессовался, спекся, затаился на время…

— Мне повезло, что ты со мной, — коротко отозвался Валентин, тиская доброго лешонка. — Без тебя я давно потерял бы голову. Спасибо, дружище.

— Сейчас обойдем ту распроклятую яму, и еще раз пройдем мимо речного убежища, — важно сказал расстроганный Цьев. — И я пойду уже не рядом, а впереди. Сегодня я за тебя отвечаю.

Он пошел вперед, бойко ступая босыми, ко всему привычными ногами по жестким кустикам и сухой, пожухлой хвое. Валентин встряхнулся, помотал головой, отбрасывая назад длинные волосы и послушно пошел за Цьевом. Без помощи леших, Валентин не знал даже, куда кинуться, мысли словно задеревенели. Он упорно продолжал свой путь, шестым чувством ощущая, что все уже рушится, что никто и ничто уже не восстановит его зыбкий и непрочный, но такой родной мир, в котором он жил и растил своего мальчика несколько последних лет.

Глава 10. Пятнадцатое июня. К ночи. Лида

Лида в который уже раз споткнулась о корягу, но все также молча и без жалоб продолжала идти за Шепом. Он, похоже выбирал путь попроще, но все равно это был путь без дороги, без тропинок, и Лида чувствовала, что в кроссовки ее уже набились иголки и бутоны вереска.

— Вы устали? — наконец подал голос Шеп.

— Н-ничего… — буркнула Лида и шлепнула себя по шее. — Комары заели. Что они у вас такие злющие?.. Волки, а не комары! Неужели вас, Шеп, не кусают?

— Ох, простите! Я совсем об этом забыл… — Шеп повернулся к ней, подошел и протянул руки к ее лицу. Лида в испуге отпрянула. Шеп удивленно вскинул светлые брови, а потом улыбнулся и укоризненно покачал головой:

— Да не бойтесь вы меня!

Он опустил руки и повернулся, подставив женщине голую спину.

— Положите руки мне на плечи.

— Зачем? — поразилась Лида.

— Да не пугайтесь же. Честное слово, я вас не укушу. Я хоть и кровопийца, но не людоед. Хотите, чтобы комары не кусали?

— Ну, хочу, — с некоторой опаской подтвердила Лида. Положить руки на плечи лешему — это не было чем-то из ряда вон выходящим. И Лида несмело опустила ладони на смуглые плечи Шепа, почувствовав прохладу бархатистой кожи.

— Проведите ладонями по коже… Ну, по рукам, по спине, вверх, потом вниз, еще раз… — командовал Шеп. — Так. Теперь быстренько сами себе оботрите шею, щеки, руки… в общем, всю открытые комарам места…

Лида машинально послушалась.

— Это что, колдовство? — спросила она, наконец.

— Это самое обычное дело. Теперь на вас некоторое время не сядет ни один комар… — улыбнулся Шеп, поворачиваясь. — Видите ли, кожа леших выделяет что-то такое, что отпугивает всяких паразитов. Поэтому мы, живя в лесу, можем спокойно носить самый минимум одежды, не стесняющий движения, и не заботиться о комарах. Для людей это вещество не имеет запаха, поэтому вы теперь без всяких проблем и неприятных ощущений на пару часов защищены от комариков и мошек…

— Как просто! А люди-то уже не знают, как быть. Какой репеллент не придумают, комары приспосабливаются к нему в кратчайшие сроки…

— Да, я знаю, — усмехнулся Шеп. — Только это совсем не просто. И я иногда думаю, что великий Нерш был слишком щедр к лешим, когда создавал их. Лешие выносливы к холоду и жаре, неприхотливы к простейшей лесной пище, мало подвержены эндокринным нарушениям… Единственное, что очень опасно для нас — вирусные инфекции, но великий Нерш припас для нас очень много снадобий на все случаи жизни. А что касается травм, то мы всегда можем вылечить раны друг друга целебной слюной и придать силы ослабевшему, поделившись своей кровью, которая очень питательна и в больших количествах действует, как успокиавающее, снотворное и обезболивающее средство. Потеряв большое количество крови, леший очень быстро восстанавливается, и самая страшная рана заживает намного быстрее, чем у человека…

— Значит, Кшан действительно уже на днях сможет ходить?

Шеп кивнул:

— При острой необходимости сможет уже к завтрашнему утру. Но, конечно, при условии, что кто-то из леших всегда будет рядом и сможет вовремя оказать помощь.

— Наверное, это все очень удобно… — сказала Лида, но Шеп отозвался без особого энтузиазма:

— Это с какой стороны смотреть… Удобно, но опасно. Все это — еще один повод к тому, чтобы тщательно скрывать от людей наше существование. Иногда мне становится жутко, когда я представляю, что будет с нами, если в нас все же поверят и, что еще страшнее, если нас «возьмут под охрану» какие-нибудь варвары от экологии…

— И что же в этом такого страшного? — удивилась Лида.

— Я не хочу, чтобы люди поселили леших в резервации и искали применение ценным свойствам нашего естества, — буркнул Шеп. — Ведь если разобраться, то люди могли бы хорошенько поживиться за счет наших тел… Взрослый леший вполне способен выдержать, если его несколько часов заставить бегать по кругу, собирая в пробирки пот-репеллент, потом несколько часов выжимать на его глазах клюкву и лимоны, вставив в щеку трубочку, как собаке Павлова, чтобы собрать побольше слюны, и наконец перед сном выкачать из лешего до литра крови… Какой простор для исследований в области биохимии и фармакологии!..

— Какие ужасы вы рассказываете, Шеп! — передернулась Лида.

— Да я не рассказываю, — пояснил Шеп, — Потому что этого, слава великому Нершу, пока не произошло. Но у меня голова пухнет от предчувствий, и я не знаю, что мне делать со всем этим… Поэтому-то я пытаюсь спрятать племя от всех абсолютно людей, и от таких откровенных головорезов, как Пряжкин, и от тех, кто мнит себя защитниками и исследователями всего живого… Однако, мы с вами что-то резко сбавили темп… Давайте-ка ускоримся. Есть еще одно убежище, вокруг которого нам стоит поискать мальчика. Уже хоть и стемнело, но вы старайтесь идти точно за мной, и никаких лесных неожиданностей вам не попадется, я гарантирую… Нам надо поспешить. Я все отдал бы, чтобы помочь Вале.

Лида обрадовалась, что Шеп снова разговорился. До этого он несколько часов вел ее по лесу молча, останавливался в самых неожиданных местах, жестами приказывал ждать, а сам исчезал, словно под землю. Лида послушно и терпеливо ждала его там, где ей было велено, хотя лишь только Шеп пропадал из поля ее зрения, женщине становилось жутко. Казалось, что странный блондин испарился и больше не появится.

Но Шеп снова бесшумно выскакивал словно бы ниоткуда с выражением горького разочарования на лице. Ребенка нигде не было. Они шли снова вперед маршрутом, известным только лешему. Лиде так и не удалось понять, как выглядят эти самые убежища Шепа. Было очевидно, что он не хотел ей показывать их.

Воспользовавшись неожиданным шансом к примирению, Лида уточнила:

— Я так поняла, что Валентин — ваш близкий друг?

— Друг?.. — Шеп немного подумал. — Это не совсем верно. Он мне больше, чем друг. Скорее, брат…

— Разве человек может стать лешему братом? Вы с ненавистью говорили о людях…

— Стоп! — Шеп решительно махнул рукой. — О людях я говорю не с ненавистью, а с… осторожностью.

— Ох, Шеп, а как же ваши слова о том, что леший и человек — не одно и то же? Разве может стать вам братом тот, к кому вы относитесь с осторожностью?

— Мои обобщения — это одно. А мои отношения с Валентином — это совсем другое. Такой, как Валентин — может стать лешим. Да что там, он им уже стал, — уверенно сказал Шеп. — Я никогда не задумывался о том, как все это назвать. Никто не обращает внимания на то, что он чужой телом. Ведь душа его с нами… Он за эти годы стал чувствовать и мыслить, как леший… А нас с Валей двоих связывает очень многое. Прежде всего Мрон. Он ведь сын моей покойной сестры, и я Валентину вроде бы прихожусь… как же это у людей называется?…

— Шурином, — отозвалась Лида. — Так значит, это вы тот самый дядя Мироши, у которого он живет?

— Да. Я не решаюсь на зиму оставлять мальчика в деревне. Мало ли, что может приключиться в холодное время? Поэтому Мрон подолгу бывает со мной. Да иначе и быть не может. Ведь это по-человечески я его дядя. А по-нашему я его отец. Валентин не мог провести обряд приобщения сына, потому что его организм не обладает для этого нужными свойствами. По нашим обычаям обряд должен проводить отец ребенка, а если отца нет вообще или просто нет рядом, то любой лешак-мужчина, который согласен взять на себя заботу о ребенке. И уже после обряда он считается отцом лешонка. Обряд сродни усыновлению… Мрон обычно всю зиму, пока не сойдет снег в лесу, живет с нами в чаще, в Лешачьем Логове. Я забочусь о нем, как о сыне. Конечно, Мрон боготворит Валю и живет с ним все время, пока позволяют разумные рамки. А до того, как ложится снег, Валя провожает Мрона к нам в селение, и они расстаются до весны. Я знаю, что оба они очень тоскуют друг без друга, ведь зимой мы обычно не выходим из леса, чтобы нас не выследили… Я так люблю малыша, что за зиму успеваю привыкнуть к тому, что он мой настоящий сын, и потом бывает так трудно смириться с тем, что я всего лишь дядя Мрона… И то, что малыш сейчас в опасности, для меня самая настоящая пытка. Ну а Вале-то каково… Ведь сын — это все, что у него есть, — заключил Шеп, и потом поправился. — В том, что осталось от его человеческой жизни…

— Мне казалось, что в его человеческой жизни у него есть кое-кто еще, — буркнула Лида, обидевшись за своего друга.

— Все, о чем вы говорите — это его прошлое, — уверенно сказал Шеп. Валя страдает от того, что ему приходится отгораживаться от прошлого, но на иное он до сих пор никак не хотел идти. Он часто мне говорил: «Не хочу впутывать брата в свои проблемы. Он у меня дотошный и неугомонный, непременно влезет не в свое дело, и добром для него это не кончится…»

— Но шила в мешке не утаишь. Теперь Сергей все знает, и кажется, он уже по самые уши влез в ваши проблемы, — раздраженно сказала Лида. Кстати, вы очень оберегаете своих сородичей и не хотите, чтобы кто-нибудь о них узнал, почему же вы мне все это рассказываете? Вы не боитесь, что я узнала от вас слишком много?

— А почему бы и не рассказать? — усмехнулся Шеп. — Я даже не стану удерживать вас, если вы немедленно поедете в милицию и заявите там, что в лесу вокруг Лешаниц водятся лешие, и один из них, полуголый и волосатый, с рожками и ногтями до колен, долго приставал к вам со странными россказнями… И хотел бы я своими ушами слышать, что вам на это ответят.

Он говорил серьезным тоном, но то, что он издевается, было совершенно очевидно. И как ни печально было гасить лукавые искорки в светлых глазах Шепа, Лиде пришлось это сделать:

— Но ведь кое-кто поверил в это и начал на вас охоту!

— Верно, — коротко ответил Шеп, мрачнея. — Верно. И это не просто охота.

Это истребление. Правда, те, кто уничтожает нас, не стремятся пока задавить нас одним ударом. С нами играют, как сытая кошка играет с раненой мышкой… Люди не утруждают себя даже оправданиями…

— Господи, какие могут быть оправдания жестокости, я что-то не понимаю!

— Отчего же, могут быть, почему бы и нет? Можно было бы оправдаться тем, что борешься с дьявольской нечистью. Но те, кто сейчас знает о леших, истребляют нас не во имя чего-то особенного, священного для людей. А просто потому, что мы очень удобные объекты для извращенных забав. Да к тому же еще и не признанные никем, не существующие в официальной действительности… Мы так часто теряем сородичей, а при том, что узы, связывающие нас друг с другом, необычайно крепки, наша боль стала привычным, почти нормальным состоянием… Но болевой порог есть у всех, и то, что было терпимо, может перелиться через край, вызвать смертельный шок… Кажется, мы близки к этому шоку, — горячо прошептал Шеп.

Лида на секунду засомневалась, для ее ли ушей предназначается этот страстный монолог. Но Шеп продолжал, даже вроде бы не особо обращая внимание на слушательницу:

— Я не могу видеть, как наш род вымирает. Нас уже осталось всего-то около четырех десятков. В основном это старики, взрослые мужчины и дети… Мы не успеваем оплакивать мертвых. Наши женщины стали все чаще уходить, едва лишь родив ребенка, как моя сестра Юша, а то и вовсе погибают вместе с нерожденным младенцем… Нарушен какой-то веками существовавший природный баланс. Женщин рождается по-прежнему больше, но уже не настолько, как раньше, и умирать они стали чаще. Мы долго искали причину такой напасти, перебирая наши грехи перед великим Нершем. Но теперь я догадываюсь, в чем дело. Все очень просто — это экология. Наши женщины не выдерживают чего-то такого, чем человек напичкал природу, и того вечного страха перед будущим, который люди называют нервным стрессом…

— Послушайте, Шеп! — не выдержала Лида. — Ваша речь ну никак не вяжется ни с вашей внешностью, ни с вашей лесной жизнью…

— А чего же вы ждали, уважаемая? — удивился Шеп. — Что я буду пересыпать свою речь молитвами, присловьями да причитаниями?…

— Нет, я…

— Я леший конца второго тысячелетия! — прищурился Шеп. — Почему это прогресс и просвещение должны были обойти меня стороной?

Лида расслышала в голосе Шепа обиду и отчаянно запротестовала:

— Ну что вы?! Я совсем не это имела в виду!.. Просто далеко не каждый человек так изъясняется. Многие люди даже не слышали о тех понятиях, о которых вы мне толкуете! Так где же вы набрались такой современной терминологии?!

— Где набрался? — снисходительно улыбнулся Шеп. — В Тверском университете.

Лида только рот раскрыла, и Шеп, предваряя очередной вопрос, пояснил:

— Я шесть лет там учился.

— И на чье же имя выписан диплом? — поразилась Лида.

— Диплом? При чем здесь диплом? Я там учился, а не диплом получал… — заявил Шеп. — Вообще-то это все идеи Валентина. Когда мы познакомились, я умел только читать и считать, а мне было уже шестнадцать… Конечно, в глазах уважаемых старейшин племени я был всесторонне образованным и способным молодым лешаком, которому прочили непростое будущее. Но я сразу же понял, что с точки зрения Вали я был дремучим невеждой. Правда, Валентин первый принял меры к тому, чтобы поправить положение, и в первую очередь он подарил мне портативный телевизор… Потом он начал со мной заниматься, и от него я научился не только самым азам знаний, но и многим особенностям человеческого поведения. За два года Валя натаскал меня так, что я смог уехать в Тверь и не пропасть там среди людей. Скажу вам, Лида, это было не так-то просто и стоило мне много нервов… На деньги Валентина я снял комнату в частном домике у полуслепой бабули и каждый день ходил в университет, проводил там иногда по десять часов. Я стянул у какого-то блондина-раззявы студенческий билет и смог пользоваться библиотекой. Я выбирал в расписании самые многолюдные потоки и ходил на лекции по философии, психологии, истории, социологии, экологии, праву… На студентов и их усмешечки я не обращал внимания… А сколько перчаток я испортил, пока научился в ответ на обиду и оскорбления держать себя в руках и заставлять свои ногти не реагировать на мои эмоции… А на вопросы преподавателей я прикидывался дурачком и заявлял, что я безработный студент-вечерник, такой любознательный, что мне интересно слушать лекции с чужими потоками… Так и проводил в Твери целые месяцы, с весны до осени, несколько лет подряд. Летом не было занятий, но все равно работала библиотека… Зимой у меня было нечто вроде каникул: я возвращался в Логово и растил Мрона.

— Зачем же было тратить столько времени и сил, если в результате диплома все равно нет?

Шеп снова взглянул на Лиду в упор и покачал головой:

— Да что вы, Лида? У вас чисто человеческий подход. Я же шел не за дипломом. Я не собирался работать ни юристом, ни социологом. Столько времени я потратил всего лишь ради того, чтобы узнать побольше о своих врагах. Я хотел знать все о проблемах и слабых местах человека. Потому что я хотел получить для племени шанс на выживание.

— И что?

— Да видите ли, Лида, узнал я, конечно, не все, но очень многое из того, что хотел узнать. А понял я самое главное — шансов у леших нет. Вся история человечества говорит о врожденной, генетически обусловленной нетерпимости людей ко всему ИНОМУ, — голос Шепа становился все более гневным и возбужденным. — И если человек видит рядом с собой ИНОЕ в любых проявлениях, он не может успокоиться до тех пор, пока собственным каблуком не раздавит это ИНОЕ, не размажет его и не убедится в его гибели!..

— Но ведь так поступают не все люди! — пролепетала Лида, несколько напуганная горячностью лешака.

— А я и не говорю, что все, — Шеп немного снизил тон. — Вот Валентин, например, так никогда не поступит, потому что сердце есть не только у его тела, но и у его души. Но таких, как Валя, единицы. То, что я повидал, прочитал, услышал за годы учебы позволили мне сделать некоторые обобщения. К обобщениям я отношусь осторожно, но здесь выводы напрашиваются… Я не имею в виду, что девяносто девять процентов человечества с готовностью возьмутся за оружие и бросятся уничтожать леших. Но подавляющее большинство людей в той или другой форме стремится уничтожить ИНОЕ… Есть еще немногие, кто предпочитает просто избегать ИНОГО…

Шеп замолчал, задумавшись о своем.

— Почему мы так долго не можем найти мальчика? — тревожно спросила Лида, чувствуя, что в лесу уже начинает темнеть.

Шеп встряхнулся и ответил с беспокойством:

— Его не было у тех убежищ, где мы побывали, но я надеюсь, что мы найдем его хотя бы у оставшегося оставшегося… Валя не знает об этих моих летних норах. А Мрон бывал здесь, — Шеп бесшумно прыгал через кустики черники. — Я считал, что люди не смогут сразу понять, что я свил гнезда у них под носом, в относительной близости от дома самого Пряжкина.

— Но вы говорили о каких-то ямах…

— Волчьи ямы-ловушки, — пояснил Шеп. — Лешие чувствуют их и редко попадаются. У Мрона это чутье слабовато… Правда, я научил его правильно проваливаться в ловушку, так, чтобы не напороться на заостренные колья…

— Господи, какой ужас! — вырвалось у Лиды.

— Это еще далеко не самый крутой ужас из арсенала ужасов банды Григория Пряжкина… — пробормотал Шеп и вдруг замер.

Лида почти налетела на него, но Шеп обернулся, схватил ее за руки и, прыгнув в канаву, стащил Лиду следом.

Она упала, больно ударившись подбородком о склон сырой канавы. Руки Шепа прижали ее к земле.

— Тихо! Молчите, пожалуйста! — прошептал он ей в ухо. — Великий Нерш! Неужели мы опоздали?!

Они лежали в канаве на краю небольшой полянки. Вокруг рос то ли ивняк, то ли молодой орешник, и в целом полянка была совершенно безобидная. Тропинок вокруг не было, с тропинки Шеп свернул минуты две назад и уверенно прошел сюда. Что-то его остановило, и Лида, целиком положившись на очевидный опыт светловолосого лешака, не стала сейчас требовать объяснений.

Она молчала, и в наступившей тишине совсем рядом различила приближающиеся мужские голоса.

— Не рано ли мы? — спросил высокий, худощавый мужчина, вышедший из-за кустов совсем неподалеку. — Неужели ты думаешь, что кто-нибудь сюда попадется? Мне кажется, эти поганцы не сунутся так близко к усадьбе…

— Они, конечно, осторожны, но и нахальны, — уверенно ответил полный парень в защитных штанах и кожаной безрукавке, показавшийся следом. Он был пониже и помоложе своего приятеля. — Я давно жду улова… О, смотри-ка, никак яма открыта?!

— Неужели есть улов? — недоверчиво буркнул первый.

— Если кто-то и попался, то до сих пор его никто не спас, потому что днем поганцы сюда не сунутся! А вот уже через пару часов у них самые хождения начинаются, и ночью-то кто-нибудь мог его вытащить…

Двое мужчин подошли совсем близко, и встали метрах в десяти от притаившихся в канаве спутников. Тот, что был помоложе, наклонился, заглядывая куда-то вниз и издал ликующий вопль:

— Гляди-ка! Щенок чертов! Попался-таки!.. — и грязно выругался.

— Да живой ли он? — мрачно перебил его старший, всматриваясь в яму.

— Думаю, живой. Колья-то не окровавлены… — отозвался молодой и, тяжело крякнув, спрыгнул вниз. — Держи, Василий, бросаю!

Из ямы показалось обмякшее тело мальчика… Шеп вздрогнул, и Лида почувствовала, как что-то твердое и узкое с болью утыкается в ее плечо.

— Нет… О, великий Нерш… — еле слышно простонал Шеп, не замечая даже, что только несколько слоев ткани на плече Лиды мешают его ногтям вонзиться в кожу женщины. В отчаянии лешак уткнулся лицом в ворох спекшейся листвы. — Что же теперь будет?…

Мальчик лежал почти неподвижно на краю ямы, только заметно было, что он дышит. Молодой толстяк, отдуваясь, вскарабкался на обрыв, и второй словно бы нехотя протянул руку, помогая ему вылезти.

— Вот улов так улов! — смеясь, повторил толстяк и пнул мальчика ногой.

— Да на кой он нам, этот щенок?.. — задумчиво перебил его второй.

— Свернуть ему шею прямо здесь, спихнуть в эту яму, да и забросать землей… А то таскай его туда-сюда… Больше недели он у тебя все равно не выдержит. Вон какой хлипкий…

— Э, нет, Василий! Я никому так просто шею не сворачиваю… — зловеще проговорил толстяк, наклоняясь к ребенку. — Мне его шея еще послужить может, да и не только шея…

— Потом только думай, куда его труп девать… — неодобрительно отозвался Василий.

— А денем мы его потом туда же, куда и всех деваем — в печку… Ну-ка, стервец этакий, вставай! — толстяк протянул руку, схватил мальчика за воротник куртки и дернул вверх.

Даже в сгущающихся сумерках было заметно, как Мироша был бледен и перепуган до полусмерти. Немигающими глазами он смотрел на толстяка и, казалось, был готов ко всему. Видимо, он не сомневался, что его убьют.

— Мой тебе совет, Гришаня, избавься ты от него… — лениво проговорил Василий, не спеша закуривая.

— Погоди, придет его время — избавлюсь, — засмеялся толстяк и встряхнул ребенка: — Ну что, поганец? Боишься? Бойся, бойся, ты нечисть маленькая… И что тебе в твоем аду не сиделось? Ну, ничего, я тебя туда верну. А пока напомню, как оно там… — парень говорил мягко и тягуче, но вдруг схватил Мирошу за волосы и рванул с силой.

Мироша закричал, но человек раскрытой ладонью резко ударил ребенка по лицу, и колени Мироши подогнулись. Он осел на землю, и толстяк выпустил из пальцев воротник его куртки.

— Ты убъешь его, Григорий, — заметил Василий.

— Ну тебя, Васька, я же вполсилы… и не кулаком, — отмахнулся толстяк.

— Вполсилы? Для такого червяка и четверть твоей силы будет вполне достаточно… По-моему, ты уже дух из него вышиб, — Василий присел на корточки и потрогал Мирошу. — Удивительно… Он так свалился, что я думал: помер разом. Но нет, он еще жив… Слушай, Гришаня, у него нет амулета!.. Разве такое бывает?

Толстяк наклонился, вгляделся в неподвижное тело и удивленно отозвался:

— Действительно, нет амулета. До сих пор такого не бывало. Я за одиннадцать лет прикончил восемьдесят четыре поганца. Да еще те, кто пока жив. Девять десятков амулетов у меня лежат в коллекции…

— У этого ничего нет, — повторил Василий. — Послушай, да леший ли он?.. А то как бы не вляпаться, шуму-то будет…

Григорий тоже присел над Мирошей и стал его ощупывать.

— Ну ясное дело, леший… Во, голову пощупай, чувствуешь, рожки намечены…

— А уши-то? — возразил Василий. — Уши: видишь, хоть и крупные, а форма у них довольно обычная…

— Уши? — переспросил Григорий. Он был занят тем, что разжимал крепко стиснутый кулачок Мироши. — Не знаю, как уши, но самое главное — это ногти. Смотри, Васька, какие ногтищи! Ты еще в чем-то сомневаешься?… Ах ты, да чтоб тебя!!!.. — вдруг взвыл толстяк, вскакивая. — Еще царапается, собака!!

Размахнувшись ногой, он ударил мальчика в живот. Мироша дернулся и скорчился, не издав ни звука. Василий поднялся на ноги и проговорил:

— Да не бей ты его так, ведь раньше времени подохнет…

— Я не понимаю, Василий, что ты так о нем печешься? — злобно прошипел толстяк. — Я ему устрою жизнь… Запоет соловьем… Ладно, если ничего лучшего пока нет, будем довольствоваться этим, — он обернулся куда-то назад и прокричал:

— Вы где там тащитесь? Я долго вас ждать-то буду?!

На поляну один за другим вышли еще четверо, все молодые, почти подростки, в спортивных костюмах со стриженными под машинку затылками.

— Я для кого, собственно, стараюсь? — заворчал Григорий, потирая исцарапанную руку. — Тащите его в лешачник.

— Да что толку от него? — бросил один из стриженных мальчиков. — Его соплей перешибешь.

— Да вы что, сговорились сегодня? Такие все стали скорые на язык! — разъярился толстяк. — Вам ни к чему, так мне нужен! Мне лично! Вам этого мало? Да за то, что он меня поранил, я его просто так не убью. Он у меня сто раз и папу, и маму вспомянет… Берите и тащите поганца, кому сказал, а не то ни одну собаку к себе на порог больше не пущу!

— Будет орать-то, Пряжкин! — буркнул один из подростков.

Двое парней подобрали с земли Мирошу и потащили его под руки. Ноги мальчика волочились по земле, зацепляясь за кусты. Григорий Пряжкин выругался и махнул рукой:

— Пошли, Василий, постреляем немного…

— А у тебя есть, в кого? — осведомился Василий.

— Для тебя специально припас четыре отменных экземпляра…

— Меня не устраивает лешак, привязанный к столбу… — засмеялся Василий.

— Для тебя у меня есть особый загон, так что мечущиеся мишени тебе обеспечены, — заверил Пряжкин, и оба они медленно побрели следом за парнями, утащившими Мирошу.

Шеп отпустил плечи Лиды, и она встала на колени. Ее одежда была вся вымазана в грязи, иголки и обрывки сухих листьев прилипли к джинсам и куртке. Отряхиваться было совершенно бесполезно, да и не это сейчас занимало Лиду.

— Что же теперь делать, Шеп?

— Вам, Лида, надо вернуться в дом Вали. Скажете ему о том, что видели. А я должен пробраться в Лешачье Логово и кое-что взять… — угрюмо сказал Шеп. — Постараюсь вернуться побыстрее…

— А если Мирошу убьют прямо сейчас? — испугалась Лида.

— Все может быть. Но голыми руками этих мерзавцев не остановить. Я сейчас выведу вас на тропинку, пойдете по ней мимо усадьбы Пряжкина, что на самом краю деревни, а оттуда до дома Валентина метров триста… — Шеп говорил бесстрастно, как автомат, но его зеленые глаза сочились тоской и страхом.

Он вышел на тропинку и просто махнул рукой:

— Вам туда, Лида. Будьте осторожны…

Его голос осекся, он коснулся рукой своего странного плетеного амулета и что-то беззвучно прошептал, словно молился. Потом он махнул рукой и быстро побежал в самую чащу.

У Лиды заныло сердце, и, не пытаясь больше остановить Шепа, она поспешила по тропинке в ту сторону, куда указал ей леший.

Когда лес впереди стал редеть, она почти сразу увидела большущий дом за двухметровым бетонным забором. Забор окружал довольно обширную территорию, не меньше пятидесяти соток… Оттуда слышался хриплый собачий лай. У ворот стоял и курил тот самый Василий. Это был мужчина лет сорока, худощавый, с правильным, гладким и очень серьезным лицом. Он немного устало посмотрел на Лиду, но, видимо, женщина не вызвала у него ни подозрений, ни интереса, и он равнодушно отвернулся.

Почти бегом Лида бросилась к дому Валяя. Она взбежала на крыльцо и ворвалась в освещенную кухню.

Валяй сидел около стола, опираясь локтями о столешницу и понуро свесив голову. Его одежда была такой же грязной и мокрой, как и у Лиды.

Видимо, услышав скрип входной двери, из комнаты вышел Сережа. Он взглянул на Валяя, на Лиду… И бросился к ней.

— Ты в порядке?! Боже, где ты была, посмотри на себя! — ужаснулся он.

— Лида, где Шеп? — глухо спросил Валяй. — Он нашел Мирошу?

— Шеп убежал в Лешачье Логово… — отозвалась Лида.

— Он нашел Мирошу?! — повысил голос Валяй и поднялся на ноги.

Сережа вгляделся в лицо Лиды и побледнел. Оглянувшись на брата, он поднял руку:

— Тише, Валяй, не кричи! Спокойно…

— Какого дьявола „спокойно“?!! Лида, я прошу вас!!!.. — Валяй выскочил из-за стола и через секунду уже был рядом. — Да говорите же!! Где мой сын? Он жив?

— Он попал в яму-ловушку. Мы с Шепом опоздали. Пряжкин со своей бандой забрали его… — произнесла Лида и невольно зажмурилась, ожидая, что Валяй в гневе вот-вот набросится на нее.

Но Валяй судорожно сглотнул слюну и, отвернувшись, медленно побрел к лестнице в мансарду.

— Валяй! — осторожно окликнул его Сергей. — Валька, подожди!

— Ждать мне, Сережа, больше нечего… — отозвался Валяй.

Он взялся за перила, шагнул, но тут же, неловко повернувшись, опустился на ступеньку и замер, не снимая с перил побелевшей ладони.

Когда Лида и Сергей подбежали и присели перед ним, Валяй покачал головой:

— Ну что вы примчались? Не суетитесь, ребята. К сожалению или к счастью, не знаю, но здоровье у меня хорошее, и инфаркта у меня не будет… Чем могли вы мне помогли, а больше уже ничем вы мне не поможете… Поэтому лучше не попадайтесь мне на глаза. Я сейчас буду очень нелюбезным и негостеприимным хозяином. Просто оставьте меня в покое…

Он устало прикрыл глаза и, опершись локтем о колено, закрыл лицо ладонью.

Глава 11. Пятнадцатое июня. Полночь. Василий

Хотя время было уже позднее, в огромном доме еще никто не собирался ложиться. С первого этажа из биллиардной доносились характерные звуки ударов и дружные азартные вскрики. В столовой еще брякал посудой дежурный, а в угловой комнате, что была в самом конце коридора, работал телевизор.

Василий поднялся по лестнице, ведущей из подвала. Запах пороха и свежей крови, который, казалось, навечно засел в ноздрях, сменился сильным ароматом тушеной с мясом картошки. В другое время Василий непременно свернул бы в столовую, несмотря на позднее уже время, и крепко поужинал бы. Но после того, что он только что видел в подвале, кусок бы в горло не полез, это точно. Поэтому, задержав дыхание, Василий пружинисто взбежал по лестнице на третий этаж и прошел в небольшой затемненный холл с камином.

Сюда, наверх, в это крыло дома никто из обслуги не заходил без особого приглашения или неотложной надобности. Там, внизу, они могли вдоволь колобродить. Пространство и оснащение миниатюрной военизированной учебной базы позволяло парням, работавшим у Пряжкина, весело и с пользой убивать время.

Но здесь, наверху, был спокойный, тихий уголок. Здесь жили те, кто командовал, обучал, наставлял местную или приезжую молодежь, желающую в короткий срок натянуть на себя шкуры крутых парней.

В холле было темно. Силуэты предметов скорее угадывались, чем были видны, только слабые отсветы, проникающие в комнату изнутри, падали на тонкую и витиеватую каминную решетку, и она блестела в полумраке.

Сейчас огонь в камине не разводили, но богато, с неожиданным для всего заведения вкусом обставленный холл все равно был уютным местечком.

С некоторым трепетом Василий опустился на низкий мягкий диванчик, опасаясь ненароком запачкать обивку своим комбинезоном. Он взглянул на левый рукав, но в полумраке холла свежие пятна крови на рукаве были не видны. А ведь они еще вряд ли просохли.

Вытянув ноги и откинув голову, Василий замер, наслаждаясь тишиной и такими редкими минутами уединения. Сейчас притащится Григорий, и вместо того, чтобы немного прийти в себя, придется снова напряженно работать, пуская в ход все резервы своей уже совершенно измотанной нервной системы.

Этим летом Василий жил здесь всего вторую неделю, но уже смертельно устал. Жесткий режим, установленный на базе во время курсовой учебы, был еще не в силе, пока очередные курсанты не прибыли. И та вальяжная жизнь, которую вели обитатели усадьбы в ожидании приезжих, тяготила Василия куда больше, чем суровое расписание ранних подъемов и отбоев, стрельб и тренировок.

Еще труднее было мириться с теми событиями, которые были тщательно укрыты от всех высоченным забором и строгими запретами на пустую болтовню…

Вместо четверых Пряжкин выпустил в загон только двоих, видимо, в целях экономии расходного материала. Это были еще молодые и сильные лешаки, хотя несколько месяцев, проведенных в застенке, уже превратили их в истощенных и сломленных страхом.

Они хотели жить, и поэтому действительно резво метались по загону, пытаясь увернуться от пуль.

Выстрелы следовали один за другим, одиночные, редкие. Пряжкин сначала специально норовил попасть в стену поближе к головам перепуганных леших. Ему было очень забавно смотреть на то, как два несчастных кидались от одной стены к другой. Потом, постепенно войдя в азарт, Пряжкин стал стрелять прицельно. И дела лешаков пошли совсем плохо. Они были уже покрыты кровью от многочисленных царапин и легких ранений, когда Пряжкин, прицелившись по-точнее, попал одному из леших прямо в коленную чашечку.

У Василия едва уши не заложило от пронзительного крика. Вопили оба лешака, один от нестерпимой боли, второй, сразу же бросившийся к другу, от ужаса и беспомощности.

Но Пряжкина крики только раззадорили. Не обращая особого внимания на то, что Василий упорно стреляет мимо, Пряжкин с сочным ругательством отправил пулю в спину лешему, обнимающему раненого товарища. Выстрел был метким и убил беднягу на месте. Мертвый лешак упал, накрыв своим телом несчастного, который был все еще жив. Сделав несколько выстрелов, угодивших по ногам раненого или попавших в мертвое тело, Пряжкин выскочил в загон.

Василий заставил себя последовать за ним. Спихнув ногой труп, Пряжкин направил пистолет в лоб раненого и с минуту любовался теми гримасами, которые пробегали по лицу лешака, измученному болью, страхом и ненавистью. Видел ли Пряжкин все это, или его только забавляла подвижность мускулов на этом чуть живом лице?

Последним выстрелом прямо в переносицу Пряжкин добил лешего и ушел звать кого-нибудь из пацанов заняться уборкой загона. Трупы отволокут прочь, потом один из парней явится со шлангом, и сильная струя смоет кровь и бетонную крошку в водосток. К следующему упражнению загон будет сиять чистотой, за которой Пряжкин следит строго…

Поежившись, Василий подобрался и сел попрямее, настороженно прислушиваясь к звукам, идущим снизу. Шаги Пряжкина, тяжелые, торопливые, он угадал еще задолго до того, как толстяк вошел в холл.

— Чего в темноте сидишь? — удивился Пряжкин и щелкнул выключателем низкого торшера. Один угол холла осветился неярким желтоватым светом.

— Глаза что-то устали, — пояснил Василий, снова откидываясь на диване и изображая расслабленную безмятежность.

— Глаза устали? Странно. С чего бы это? Ты даже не целился… насмешливо отозвался Пряжкин, отходя к стенным шкафам. — Поэтому и не попал. Причем ни разу.

— Велика беда… Напрягаться не хотелось. Я что-то неважно себя чувствую уже второй день. Ты вот у нас, Гришаня, в отличной форме. Лихо ты их обоих уделал… — процедил Василий.

— Лихо-то оно лихо, да жаль, что так все быстро кончается… вздохнул Пряжкин и зазвенел бокалами в баре. — Так быстро, что даже обидно становится. Ищешь этих поганцев, ямы роешь, потом ходишь неделями проверяешь… Кормишь их, дерьмо за ними убираешь, а потом пиф-паф — и в котельную…

— Отволокли? — хмуро перебил его Василий.

— Кого, этих-то двоих? Отволокли, а то как же… Горят, поганцы, как свечки. Через неделю котельную чистить надо будет, а то уже отходы несгоревшие появляются. Местные-то ребята к этому делу привычные, а вот новички из особо нежных, бывает, и в обморок падают, когда в пепле черепушку находят… — презрительно процедил Пряжкин. — А что с тобой, старик? Приболел?

— Я ж и вправду старик, Гришаня, — спокойно сказал Василий. — Не иначе, через пару дней погода переменится. Вот старые раны и ноют.

— Да какие у тебя раны, приятель? — фыркнул Григорий.

— Ран нет, но травм больше, чем достаточно. А серьезная травма, Гришаня, пострашнее иной раны может быть. Двадцать лет в профессиональном спорте — это похуже некоторых вредных производств, уж я-то знаю. Таким, как я, год за три считать должны…

Пряжкин подошел к низкому столику рядом с диваном и поставил на него два бокала на высоких ножках и бутылку коньяка.

— Не ворчи, Васька. Если уж кому и жаловаться на судьбу, то не тебе.

Такого классного инструктора, как ты, я в этих стенах не видел с основания заведения, а первидал я их, как грязи, — Григорий плеснул в бокалы темной жидкости. Культурно так плеснул, по чуть-чуть. А потом подвинул один бокал к Василию и произнес. — Ну давай, приобщимся…

— Ты же знаешь, я не любитель, — поморщился Василий.

Спиртного Василий терпеть не мог. Удовольствия в процессе поглощения горьких, крепких, щиплющих горло напитков он никогда не испытывал. А то, что обычно наступало после, пугало его. Да, становилось хорошо, легко и приятно, мысли скакали вразброд и даже мерзавцы, вроде Пряжкина, становились на час-полтора лучшими друзьями. Но после Василий всегда долго и безуспешно пытался понять, не совершил ли он за то время, когда хмель овладевал его сознанием, какой-то непоправимой ошибки, способной перечеркнуть всю его жизнь и, что страшнее всего, еще немало жизней.

Однако совсем не брать в рот спиртного он не мог, это было бы подозрительно и оттолкнуло бы от него тех, кто был необходим Василию в его поисках.

Пряжкин был ему действительно необходим, но он, к счастью, не был беспробудным выпивохой. Толстяк Гришаня был почти по-детски наивен во всем, что касалось внешнего антуража. Он страстно любил все красивое: дома-коттеджи и антикварное холодное оружие, импортную сантехнику и длинноногих блондинок, яркие спортивные костюмы и очень дорогих собак, причудливые зубные щетки и звонко верещащие пейджеры… Словом, это был идеальный потребитель, серьезно относящийся к рекламе и искренне страдающий, если какого-то земного блага у него до сих пор в закромах не было.

И не так уж любил Пряжкин выпить, сколько обожал посидеть в дорогом кресле с бокалом французского коньяка, того самого, что не дешевле, чем полсотни долларов за бутылку. Сам процесс такого „приобщения“, вероятно, поднимал его в его же собственных глазах.

На недовольство Василия он покачал головой:

— Считай, Васек, что это лекарство. Расслабишься, как следует.

Взяв бокал, Василий глотнул немного коньяка и снова отставил его на столик.

— Да, неплохо, — произнес он, чтобы Пряжкин отстал с выпивкой.

Снизу донесся необыкновенно громкий грохот. Григорий тихо выругался, встал и вышел из холла. Было слышно, как он, спустившись по лестнице, отчитывает кого-то из обслуги. Когда он вернулся назад, он был зол и угрюм.

— Олухи!.. Всех разгоню к чертям собачьим! Разыграются, добры молодцы, чтоб их разорвало… А потом только глаз да глаз за ними… повалившись в кресло, Пряжкин взял свой бокал и хватанул почти все содержимое сразу.

— Что стряслось, Гришаня? — лениво поинтересовался Василий, исподлобья наблюдая за приятелем.

— Да ну их!.. — Пряжкин даже крякнул в сердцах. — У билльярдного стола ножку обломили, прикинь! Жеребцы… Из жалованья вычту, тогда узнают, дармоеды…

Да, Григорий любил порядок, дисциплину и послушание, и имущество свое берег. Строгость и послушание во всем, а главное, чистота. Даже в загонах для упражнений в стрельбе по живым мишеням.

— Не пыхти, Гришаня, хлопцы у тебя управные, живо все починят, Василий отмахнулся и обвел глазами холл. — Как все-таки у тебя тут здорово… Эта комната — просто райский уголок. Красота… Ты обставлял?

— Да где мне, с моей неразборчивостью?! Сам я, конечно, накупил бы сюда всякой антикварной дряни, — самокритично вздохнул Пряжкин. — Но Иринка моя тогда взяла все в свои руки и сама по салонам моталась, выбирала мебель. И каминную решетку она сама рисовала…

Сказано это было с искренней гордостью.

— Я ведь жить в этой комнате собирался… — Григорий отхлебнул из бокала и повел рукой. — Это должна была быть наша с Иринкой комната. Но все так скверно повернулось, что и вспоминать тошно. Теперь это просто гостиная для отдыха наставников…

— А Ирина?

— Уехала она отсюда сразу, как дочка родилась.

— Отчего же?

Пряжкин еще пригубил коньяка и промычал что-то, но потом, видимо, его все же потянуло на откровенность:

— Глупость какая-то, нелепость… Как в сказке про Синюю Бороду…

— Ты читаешь сказки? — усмехнулся Василий.

— Делать мне больше нечего… Но я как-то раз Настюше такую книжку купил, привез, а она читать заставила. Так там точно про меня написано. Я так же, как тот синебородый, привез жену, жили душа в душу, пока она один раз не забрела туда, куда я ей категорически запретил заходить…

— Это в подвал? — догадался Василий.

— Именно. В тот самый загон, где мы с тобой сегодня упражнялись… А я там как раз поганца одного сделал, — Пряжкин немного поколебался, но потом решительно долил себе в бокал новую порцию, отпил немного и продолжил. — Иринка в таком ужасе была, истерика началась… Еле успокоил я ее. Не хотел я ей ничего про леших рассказывать, да что тут еще можно было поделать? Я решил, пусть лучше узнает о них, чем будет меня считать убийцей и садистом… То ли она мне не поверила, то ли еще что, но с тех пор все как-то развалилось само собой… — с неожиданной обидой закончил Пряжкин.

Василий довольно легко представил себя самого на месте этой незнакомой ему женщины, вспомнив, как сам впервые присутствовал на охоте в овраге, когда Григорий своими руками задушил пожилого лешака, срезал с его шеи амулет и приказал своим парням отсечь ладони, ногти на которых так и остались выдвинутыми. Каким-то чудом Василий тогда сдержал себя. Может быть, это удалось ему потому, что он прекрасно знал уже, хотя и понаслышке, с чем ему придется столкнуться в конце его трудных многолетних поисков, которым он посвятил свою жизнь.

— А ты не жалеешь, что из-за всей этой затеи у тебя семья рассыпалась? — напрямую спросил Василий. — И ссориться не ссорились, а ни жены, ни дочки рядом. Только эта крепость и орава неумелых мальцов, желающих стать Шварценеггерами. Не хочется разогнать всех взашей?

— Да кто же мне даст их разогнать? — усмехнулся Васлилий. — В этой базе моих денег только часть, остальное вложения фирмы, ты же знаешь. Я тут нечто вроде постоянно проживающего коменданта. И совладелец, и наемник. Если я всех разгоню, мне из дела не выйти, пороху не хватит выкупить все это. Да, если честно, и не дадут мне это сделать, даже если бы у меня и деньги были. Кто захочет терять такой источник дохода, да еще когда все откатано с таким размахом?… Чем строить что-либо подобное на новом месте и заново прикармливать местную власть, дешевле будет меня прирезать да зарыть в лесу, а тебя, Васек, на мое место посадить. И будешь ты каждый вечер полеживать здесь у камина и глядеть на эту красоту…

— Успокойся, приятель, я своим положением вполне доволен, и на твое место не рвусь, — заметил Василий.

— Верю. Завидую я тебе, Васек… Мужик ты одинокий, бываешь здесь наездами, тебе, конечно же, и на своем месте хорошо. Да и кому будет плохо получать по тысячи баксов за месяц и иметь немного свободы? — неожиданно мечтательно произнес Пряжкин.

— Ну да, — проронил Василий, — Это ты прав, конечно. Но согласись, что мы свое жалование окупаем с лихвой. Фирма имеет на этом очень хорошо. А уж если пойти дальше, то мы из семнадцатилетних волчат за четыре месяца делаем настоящих бойцов. Киногероев-то десятки помощников и дублеров обслуживают, а наши курсанты потом кого хочешь зубами загрызут без всякого дублера… Говорят, наши питомцы огромным спросом пользуются в определенных кругах.

— Конечно… — со странной тоской в голосе согласился Пряжкин. Результат налицо. Только иногда мне все это до тошноты надоедает. Все осточертело… Одна забава — поганцам рога обламывать.

Василий промолчал. Пока Григорий делился своим личным, его еще можно было терпеть. Но как только речь заходила о леших, Василий чувствовал, как сердце начинает разгоняться. И в руках держать себя становилось нестерпимо трудно.

— Не знаю, Гриша, меня это все как-то не трогает. Не привык я к крови, уж извини… — сдержанно отозвался Василий. — Она ведь у них все-таки красная…

— И клюква красная, — злобно буркнул Пряжкин. — Так что, ее теперь не есть что ли?

— Да ешь, я же не запрещаю, — Василий постарался, чтобы голос его звучал как можно равнодушнее.

— Этого щенка-то ты куда сунул? — оживился вдруг Григорий.

— На первом этаже, в пустой кладовой сидит, — ответил Василий в надежде, что Пряжкин тут же забудет о ребенке.

— Тряпки сжег?

— Да нет, он так и сидит в одежде, — осторожно отозвался Василий.

— Непорядок. Нечего ему поблажки делать… Я, кстати, велел хлопцам хвост разморозить, так что утром можем немного развлечься, — Пряжкин решительно встал. — Ну-ка, пойдем, Васек, проведаем дьяволенка…

Очень хотелось отказаться. Но Василий встал и молча пошел следом за толстяком, едва сдерживаясь и стараясь изгнать прочь такое трудно преодолимое желание вцепиться Пряжкину в глотку.

Спустившись на первый этаж, Григорий включил свет в коридоре и отпер дверь маленькой темной кладовой.

На полу, скорчившись и спрятав лицо в коленях, сидел мальчонка лет восьми в заляпанных грязью джинсах и легкой ветровке. Когда полоса света от открывшейся двери накрыла его, он поднял голову и, зажмурившись, отвернулся.

— А ну, ко мне, поганец! — тихо сказал Пряжкин.

Мальчик встал на ноги, сделал пару шагов и остановился. Пряжкин протянул руку и, вцепившись в ткань куртки, вытащил мальчонку наружу.

Ребенок был полумертв от страха, и лучше всего это подтверждали глаза малыша, темные, в которых не было ни одной зеленой искорки.

— Гришаня, что-то меня все-таки сомнения берут, что-то он на лешего не похож… — пробормотал Василий, пряча руки за спину и приваливаясь к стене.

— Ну и что ты предлагаешь? — угрюмо спросил Пряжкин.

— Да ну его к бесу, выгони ты его взашей…

— Если он не леший, то помчится к маме с папой, а те к прокурору, и даже наши хорошие отношения с властями нас не спасут… — покачал головой Пряжкин.

— Ты что, Григорий?! Неужели из-за дурацкой ошибки ты теперь этого пацана… — испугался Василий. Для него самого не было сомнений в том, что сжавшийся от страха малыш — лешонок. Но нужно было попробовать хоть как-то образумить Пряжкина.

— Какой ты сегодня нервный, Василий! — недобро фыркнул толстяк. — Я бы и пальцем его не тронул, если бы не был уверен. А ну… — он тряхнул мальчика и рявкнул: — Раздевайся догола, стервец!!

Поскольку перепуганный мальчик не шевелился, Григорий вытащил из-за пояса нож с выскакивающим лезвием и, оттянув воротник куртки ребенка, зацепил его лезвием и повел нож вниз, вспарывая одежду и обнажая худенькое тело лешонка.

И в который уже раз за последнюю пару лет Василий стиснул зубы и молча уставился на происходящее, призывая все свое самообладание на помощь. И снова, как всегда, ему хотелось вмешаться. Но его доля была иной: смотреть, надев маску холодного равнодушия и легкого раздражения — все, что он мог себе позволить.

Глава 12. Шестнадцатое июня. К полудню. Сергей

Печка в мансарде еле-еле теплилась. Кшану было уже заметно лучше, и он просил больше не топить. Поэтому Цьев, сунув в печурку последнее полено, успокоился и уже больше не суетился вокруг Кшана. Он просто сидел рядом на коврике и внимательно наблюдал за двумя людьми, до сих пор казавшимися ему опасными. Лешонок настороженно поглядывал на Лиду, а особенно на Сергея, который сидел на диванчике рядом с раненым и старался не показывать, что ему немного не по себе в обществе двух лесных лохмачей. Но Сергей пытался не обращать на них больше внимания, чем они заслуживали. Куда больше его беспокоил брат.

— Неужели, Валька, элементарная логика тебе не подсказывает, что чем больше ты будешь психовать, тем будет хуже всем? — сокрушенно произнес Сергей, тоскливо наблюдая за мечущимся по мансарде Валяем. — Чем хуже человек держит себя в руках, тем все отвратительнее он справляется с ситуацией… Иди лучше из колодца облейся, это хоть взбодрит тебя. И перестань перемалывать в голове дурные мысли.

— Так если других нет? — пробормотал Валяй. Он старался держаться ровно, но то и дело бросался к окну, вглядываясь через цветное стекло в деревенскую улицу, а потом кидался к противоположной стене, к окошку, выходящему в лес. Он брал в руки какие-то совершенно ненужные вещи и тут же бросал их себе под ноги.

Валяй сходил с ума от нетерпения уже давно, с тех пор, как Шеп где-то около полуночи заявился в деревенский дом своего друга. Лешак пришел с солидной сумой, наполненной деревянными ящичками и глиняными кривобокими баночками. Всю ночь Шеп кипятил какие-то травы, сливая, разбавляя, смешивая и пробуя с ложечки то из одной, то из другой миски. Валентин отдал кухню в полное распоряжение лешего, а сам смирно сидел рядом, внимательно наблюдая за действиями Хранителя.

Сергею все это было весьма любопытно, но он был занят, то раненым лешаком, то Лидой, то перебранкой с лохматым Цьевом, и за всем ему было не уследить. Немного поспав, Сергей снова вышел в кухню и увидел Валяя на том же месте — на табурете рядом с плитой. Брат с нетерпением ждал, когда Шеп закончит свою странную кулинарию.

А Шеп совсем не спешил заканчивать. Наварив какой-то гадости, он унес все наверх и устроился в мансарде на столике за шкафом. Выгнав всех, он принялся что-то скрести, чем-то звякать, и ничего никому не объяснял. Валяй изредка заглядывал за перегородку, спрашивал Шепа о чем-то, торопил, но не получив ответа, возвращался к остальным.

Остальные все поголовно чувствовали свою полную беспомощность и каждый пытался предложить выход.

Когда после очередной серии бросков и метаний по мансарде Валяй присел рядом с братом, Сергей осторожно заметил:

— А если внаглую пойти к Пряжкину и потребовать отпустить мальчика? Не думаю, что перспектива крупных неприятностей для него привлекательна… Разве что он совсем идиот и не обладает элементарным инстинктом самосохранения… Валька, у тебя же документы на ребенка в полном порядке. Давай, я в пять минут сгоняю в район, привезу милицейский наряд. Скажешь, что твоего ребенка силой держат в доме Пряжкина. Мы с Лидой подтвердим. Они вынуждены будут проверить усадьбу, и Пряжкину придется отпустить мальчика…

Валяй еще в самом начале монолога принялся качать головой, и Сергей, договорив, раздраженно бросил:

— Что не так?

— Все не так, Сережа. Это был бы такой простой выход… Но есть один нюанс, который перечеркивает всю логику твоего предложения. Начальник районного отделения милиции не просто в приятельских отношениях с Пряжкиным. Он к нему частенько наведывется, они вместе охотятся. Но и это еще не все. Начальник милиции — из местных. О племени Нерша знает и давно дал Пряжкину неограниченную свободу действий во всем, что касается леших. Стоит только Пряжкину объясниться с ним и пояснить, кто такой Мироша, и ни один милиционер не ступит на территорию его усадьбы, пока Пряжкин не заметет следы, то есть просто-напросто не уничтожит Мирошку… — отчеканил Валяй.

— Господи! — горестно воскликнул Сергей. — Так не бывает, чтобы не было выхода! Если нельзя сделать все как-то законно, значит надо придумать чтонибудь этакое…

— Надо, — кивнул Валяй. — И вот этим самым этаким Шеп сейчас и занимается. Только так долго… Господи, как же долго…

Валяй снова схватил валяющегося пластмассового игрушечного монстра и вцепился в него, грозя разломать.

— Нет, это абсурд какой-то! — вконец расстроился Сергей. — Ну и местечко! Какие-то бандюги сцапали пацана и управы на них даже всем миром не найти!

Валентин швырнул несчастного монстра на пол и пробормотал:

— Убью я эту сволочь! Своими руками убью!

— О чем ты? — встревожился Сергей.

— О Пряжкине, — нехотя пояснил Валяй. — Уцелеет мой мальчик или погибнет, Пряжкина я все равно убью. Почту за великую честь руку приложить.

Он вскочил и прошел за шкаф к Шепу и больше его не было слышно.

Сережа посмотрел на лежащего Кшана и сидящего рядом с братом сердитого Цьева. И полушепотом спросил:

— Слушайте, а он у нас часом не того?… Не тронулся?

— Если Валя что-то задумает, вряд ли у кого-нибудь из нас получится его остановить, — серьезно сказал Кшан.

— И чем это он Пряжкина убивать собирается? — растерянно фыркнул Сережа.

— Не иначе, из пальца застрелит?..

— Шеп делал для него несколько ножей, — отозвался Кшан.

— Не представляю себе Валяя с ножом… — недоверчиво усмехнулся Сергей. — Он… Он настоящий чистоплюй, в хорошем смысле этого слова.

Из-за шкафа кроме перестука ложечек и баночек ничего не было слышно.

Не в силах перебороть свое любопытство и нетерпение, Сергей встал и заглянул за шкаф.

Шеп возился на столе с множеством емкостей и не обращал никакого внимания ни на Валяя, ни на Сергея.

Валентин сидел на корточках перед выдвинутым ящиком и рассматривал лежащие там четыре удивительных предмета.

Это было что-то довольно-таки страшноватое. Сергею показалось, что он когда-то видел нечто подобное в одном из музеев.

Ножей было четыре, все с отполированными резными деревянными рукоятками. Один, самый маленький, трудно было даже назвать ножом. Это была ощетинившаяся маленькими, короткими и тонкими лезвиями звездочка с деревянной сердцевиной. Второй, размером с небольшой кухонный нож, походил скорее на кинжал. Третий напоминал деревенскую сечку для травы, которой обычно шинкуют в деревянных корытах траву для скотины: довольно толстая рукоятка с узорами и внушительное лезвие, имеющее форму гриба-боровика. Четвертый можно было смело назвать небольшим мечом, потому что длиной он был не короче руки взрослого человека.

— Интересные экспонаты, — произнесл Сергей, глядя на все это сверху.

— Это не экспонаты, — серьезно ответил Валяй, задвинул ящик и выпрямился. — Это очень страшное оружие… Если, конечно, иметь достаточно опыта в обращении с ним и не иметь никаких моральных барьеров…

— Ребята, марш отсюда оба! — вдруг рявкнул Шеп, не оборачиваясь. — Вы мне мешаете!

— Шеп, а нельзя это как нибудь ускорить? — взмолился Валяй, поворачиваясь к лешему.

— Для каждой смеси есть время настоя, и я ничего не могу ускорить. Не мешайте мне, или я перепутаю что-нибудь, — холодно ответил Шеп.

— Но сколько же мне еще ждать?

— До заката, не меньше…

Валяй весь поник, но ни возмущаться, ни протестовать не посмел. Поманив Сергея рукой, он вывел его из закутка:

— И правда, остается только ждать. Я с ума сойду, Серега…

У Сергея из головы не выходили причудливые лешачьи лезвия.

— Слушай, Валька, а как же эти лешаки в лесу такие штуки изготавливают?

Для этого же по меньшей мере кузница нужна!

— Все у них есть, за это не переживай, — усмехнулся Валяй. — Они ребята хозяйственные, и жизнь свою обустраивают по всем правилам. А нынешний их Хранитель всяческих полезных новшеств не чурается…

— Небось, с твоей легкой руки?

— Не без этого, конечно… — кивнул Валентин.

Не останавливаясь, он пересек мансарду и спустился вниз.

Сергей помедлил и сам быстро сбежал по крутой лестнице в кухню.

Валяй стоял у большого эмалированного ведра и жадно пил воду из кружки. Струйки сбегали по его подбородку и капали на плечи, на грудь, на джинсы. Оторвавшись от кружки, он взглянул на подошедшего Сергея и быстро спросил:

— Пить хочешь?

— Не хочу.

— Тогда зачем ты здесь? Ну что ты за мной таскаешься по пятам? — сердито буркнул Валяй.

Сергей промолчал.

— Беспокоишься? — полуутвердительно уточнил Валяй.

— Допустим.

— Чего ради? Эх, Серега… Хороший ты парень, но здесь тебе не место… У меня язык не повернулся сказать тебе, чтобы ты вовсе не приезжал, — брякнул Валяй, отставил кружку и рассеянно стряхнул с себя капли воды.

— Вот это да… — пробормотал Сергей, неприятно пораженный признанием Валяя. — Это чем же я провинился?

— Ничем. Ты мое настроение на свой счет не принимай. Просто ваш приезд сам по себе не вписался в обстоятельства.

Лишний раз напоминать брату о том, что видеть здесь приезжих никому не приятно, не стоило. Но Сергей пропустил слова Валяя мимо ушей и проговорил:

— Валяй, скажи толком, что ты собрался сделать?

— Пойду к Пряжкину. Главное — проникнуть в его логово. Остальное будет делом техники, — мрачно сказал Валяй.

— Техники, говоришь? — разозлился Сергей. — Да посмотрите вы, люди добрые, на этого супермена недобитого! Прости, Валяй, но ты же слабак, несмотря на твою неплохую физическую форму!

Но Валяй нисколько не обиделся. Он снисходительно усмехнулся:

— Шеп способен устранить этот маленькое несоответствие. Шеп сделает меня диким зверем. Бесстрашным, безжалостным, непобедимым и бессмертным…

— То есть как бессмертным?

Валяй смешно скривился и сдержанно пояснил:

— Временно бессмертным. На то необходимое время, за которое можно вытащить мальчика. Впрочем, я плохо выразился. Скорее, это будет временная неуязвимость.

Сергей вздохнул:

— Я уже не знаю, можно ли верить тебе, Валяй.

— Не хочешь — не верь. Плакать не буду! — жестко отозвался Валяй.

— Слушай, что ты на меня рявкаешь? — огорчился Сергей. — Чем я тебя все время обижаю? По-моему, я уже давно стал самым идеальным братом. Не поучаю, не высмеиваю…

— Если бы ты еще не лез ни во что, цены бы тебе не было, — проворчал Валяй, подошел к столу и тяжело присел на табурет. — Ты всегда встревал, куда не положено, но ты никогда не утруждал себя исследованиями моей персоны и делал слишком поспешные и всегда ошибочные выводы… Ничего-то ты понять не в состоянии….

— Приятно думать, что родной брат считает меня пентюхом, — поморщился Сергей. Он подошел поближе и встал у Валяя за спиной.

— Ну что ты, Сереженька, — пробормотал Валяй. — Просто разные мы с тобой, ты даже не представляешь, насколько…

— Где уж мне представить?! Хотя если на глазок, различий сантиметров на десять и килограммов на двадцать… — попытался пошутить Сережа, но Валяй резким ударом кулака о стол оборвал брата.

Сережа вздрогнул, обхватил Валяя за плечи и пробормотал:

— Валька, ну что ты? Не серчай, ведь помочь хочу, и ничего больше… За каким лешим ты меня отталкиваешь?…

Валяй снова ударил по столу:

— Придержи язык!.. Не забывай, среди кого ты сейчас! Ты понял меня?!! А не то я вышвырну тебя отсюда!

Сергей совсем растерялся. Он с удовольствием сейчас дал бы Валяю по физиономии и ушел бы куда-нибудь, чтобы не видеть брата. Драться, однако, было бы совсем глупо. Зато вторую часть намерений было выполнить проще простого. Для этого нужно было всего-навсего уединиться в своей комнате.

Сергей решительно подошел к двери, взялся за ручку, и за его спиной раздался голос Валяя:

— И я буду очень признателен тебе, если и ты, и твоя девица немедленно уберетесь отсюда!

Может быть, Валяй и прав? Может, лучше уехать подобру-поздорову, если тем более Валька этого требует?

Сергей уже собрался открыть дверь, но все же оглянулся на Валяя. Брат сидел на табурете, сгорбившись и бессильно бросив руки на колени. Подобное зрелище было Сергею не под силу.

— Нет, я так не могу! — вздохнул он. — Ты же мне уже все нервы вымотал, Валька, так же нельзя… Давай-ка, расскажи-ка мне все с самого начала…

Валяй отмахнулся от Сергея, как от мухи и пробубунил еле слышно:

— Ни к чему это. Не пытайся ни сблизиться со мной, ни понять меня. Это будет тебе не под силу… Ты не обижайся, в этом нет твоей вины. Просто людям не дано понять это…

— Не дано понять? — вспыхнул Сережа. — И ты говоришь это после всего, что я тут видел?! Ты что, всерьез полагаешь, что ты такая непознаваемая и недосягаемая личность, что мне никак не охватить тебя своим умишком? Знаешь, братик, у тебя ко всем прочим заворотам еще и мания величия! Ну-ка, пошли со мной!

Сергей снова подошел к столу, крепко взял Валяя за локоть и потянул за собой. Валяй почему-то не сопротивлялся, и Сергей без проблем ввел его в комнату.

Лида полулежала на кровати, забившись в самый угол. При появлении мужчин она подобралась и села, поджав ноги.

— Лида, сейчас Валентин нам кое-что объяснит, а мы с тобой его спокойно выслушаем. Договорились?

— Как скажешь, — отозвалась Лида, подозрительно косясь на Валяя.

Валентин присел на край кровати и вздохнул:

— Я надеялся, что вы все-таки уедете… Почему же в этот раз ты притащил такую выносливую подружку? Теперь я просто не знаю, как быть… Не могу я позволить вам обоим видеть все то, что здесь может произойти… Беда с Мирошкой — первая ласточка. Я и себя, и его погубил… Я так тянулся к лешим с самого сначала, и сейчас мне больно за них, как за самого себя. Но при этом меня уже давно не отпускает чувство, будто я делаю все неправильно, совершаю что-то низкое, какое-то преступление…

— Давай-ка повременим с глобальными категориями, — мякго сказал Сергей.

— Нечего меня утешать, Сережа, — покачал головой Валяй. — Скорее всего, судьба спешит теперь исправить свой каприз, благодаря которому Мироша появился на свет. Похоже, что несчастье с ним — это моя расплата за отступничество…

— Да от чего же ты отступился-то? — Сергей уже начал терять терпение.

— Не знаю, как выразиться… Наверное, изменил человеческой сущности.

— Каша у тебя в голове, братишка, — заключил Сергей. — Ты остынь-ка и забудь про судьбу, расплату и измену. У тебя есть малыш, попавший в руки садистов, и все. Сущность какую-то приплел… Больно уж круты да темны закоулки в твоих, Валяюшка, извилинах. И еще молчал столько лет, держал в себе такую муть… — Сергей поежился.

— Да я не держал. У меня было с кем поговорить…

— Представляю себе…

— Нет, — неожиданно улыбнулся Валяй. — Не представляешь. Ты и понятия не имеешь о том, что они такое, эти ребята…

— Охотно заполню пробелы в своем развитии, — заявил Сергей и сел верхом на старый стул. — Итак?

Со страдальческим видом, словно уступая непреодолимому нажиму, Валяй вздохнул и начал свой рассказ…

Глава 13. Шестнадцатое июня. После полудня. Валентин

…Он замолчал и некоторое время сидел тихо, зажав виски ладонями и спрятав лицо от своих слушателей.

А слушатели молчали. Только время от времени жалобно поскрипывал старый рассохшийся стул, на котором то и дело нервно поерзывал грузный Сергей. Валентин удивлялся неожиданному терпению брата. Сергей ни разу не перебил рассказчика. А рассказ был довольно неровным. Валентину было неловко выкладывать все то, что было его сокровенным. Поначалу он сбивчиво и путанно объяснял, как десять лет назад после отъезда Сергея обустраивал дом, готовясь провести в нем лето. Как забрел за овраг и сдуру подставил руку ядовитой змее. Как едва не погиб от неумолимого яда. Как очнулся в диковенной землянке без окон и увидел над собой темноволосую красавицу с ласковыми страстными глазами и удивительными руками, на которых сами собой вырастали жутковатые ногти…

Постепенно Валентин поймал себя на мысли, что говорить стало легче. Что даже произносить необычные искренние слова, сочные эпитеты, рассказывать о каких-то почти интимных деталях ему уже не трудно. Он говорил, не глядя в глаза ни брату, ни его подруге. Но чувствовал, что они с интересом слушают его и, может быть, даже верят.

Переведя дыхание, Валентин поднял голову и взглянул на Сергея.

Тот сидел на прежнем месте, верхом оседлав стул и положив подбородок на сложенные на спинке руки. На лице его читалось напряженная заинтересованность.

— И зачем я тогда так поторопился с отъездом? — сокрушенно произнес он.

— Ничего этого с тобой не случилось бы. Вечно я спешу куда-то…

— Ты тут совершенно ни при чем. Со мной в любом случае что-нибудь произошло бы, не это, так еще что-нибудь похлеще, — возразил Валентин. — Ты же меня знаешь, Серега.

— Да уж, — немного язвительно буркнул Сергей и вздохнул. — Ладно, проехали. Давай-ка дальше.

— Дальше? — растерялся Валентин. — Да зачем? Стоит ли, Сережа?

— Еще как стоит. Ты рассказал то, что было самым важным для тебя. Откуда ты знаешь, что интересует меня? — снова сложив руки на спинке стула, Сергей слегка улыбнулся. — Продолжай, я тебя внимательно слушаю. Просто говори. Ты десять лет раскрывал душу лешим, и тебе не худо бы попробовать сделать то же самое перед людьми. Думаю, что я не самая плохая кандидатура для такого сложного упражнения…

Брат был прав. Десять лет только Шеп, этот особенный лешак, так не похожий на всех остальных, был единственным исповедником Валентину, только к нему можно было прибежать в любое время за помощью. Это стало привычным. Тайна диковенного племени подмяла под себя все, даже прежние родственные привязанности. И Валентин уже не мечтал и не надеялся на то, что когда-нибудь у него сложатся настолько близкие отношения с кем-нибудь из людей, что он решится на исповедь.

А теперь Валентин просто собрался с силами и принялся рассказывать….. Он впервые вышел из землянки где-то в начале августа. Его шатало и бросало из стороны в сторону. Выстиранные Юшей джинсы, в которых Валька был в тот день, когда с ним случилась беда, едва держались на нем. Но все равно, Валька чувствовал себя счастливым. Он выздоровел, приступы больше не возвращались, боли в руке больше не мучали, опухоль спала. К нему вернулся совершенно зверский аппетит. Юша не могла нарадоваться на своего питомца. Она ревниво оберегала его не только, пока он лежал в постели, но и потом, когда вся молодежь Лешачьего Логова, облепляла Вальку, рассматривая его и допытываясь у него о разных разностях.

Лешуха все сильнее и сильнее привязывала к себе парня. Она была не только красавицей, у нее был острый язычок и проницательные глаза, от которых мало что ускользало. Всему, что она видела вокруг, она давала настолько меткие определения, что Валька чувствовал себя рядом с ней недалеким увальнем и тугодумом. Да, ей неведомы были многие вещи, которые знает даже деревенский первоклассник, но все, что положено знать для жизни в Логове, она знала, и в этом ей почти не было равных. Она знала о лесных и луговых травах такое, чего наверняка не подозревали многие увенчанные степенями ученые-ботаники. На цвет и запах она могла различить древесные смолы или отжатые из трав соки. Своими руками она собирала страшенных лесных пауков-крапчатников и заставляла еле живого от ужаса Вальку смешивать светящуюся пасту, вдоволь потешаясь над брезгливостью человека.

Валька восхищался тем, как она успевала управляться в двух своих убежищах, смешивая и запасая лешачьи снадобья, и кроме этого лечить сородичей, помогать младшему брату осваивать лесную науку и ухаживать за совсем крошечной сестричкой.

На Вальку Юша смотрела, как на диковенного невежду, умиляясь его наивной серости и, видимо, немного презирала всех людей за беспомощность.

Верная своему обещанию, она взялась научить Валю обращаться со змеями, и, когда он уже немного отъелся и пообвык в лесном селении, она собрала в кожаную заплечную сумку немного провизии и увела Вальку в лес, в самый заповедник, на целых две недели.

Валька не мог не пойти с ней. Он, правда, попробовал осторожно высказаться в том смысле, что стоит ли тратить время на обучение, когда он все равно не станет истинным лесным жителем. Но глаза Юши облили его таким откровенным презрением, что Валька готов был, очертя голову броситься куда угодно, лишь бы лешуха не считала его трусом. Это сейчас, вспоминая об этом, Валентин понимал, что нынче он нашел бы способ отказаться от столь рискованного предприятия, а тогда ему было всего двадцать, и он был готов на все, лишь бы окончательно не подмочить свою репутацию.

Ему было очень страшно. Пот прошибал его, ноги подкашивались, сердце уходило не то в пятки, не то в желудок, но он ни на шаг не отставал от Юши, когда она уверенно шла по лесу, прочесывая поляны и нарочно отыскивая гнезда полотнянок. Вместо того, чтобы научить человека избегать змеиных гнезд, она несколько дней подряд она показывала Вальке как раз обратное: как обнаружить гнездо, где вероятнее всего оно может находиться… И уж потом начались уроки о том, как избежать змеиной атаки, а если уж змея все-таки напала, как отбиться, как схватить, где сжать тонкую, сухую, извивающуюся тварь так, чтобы парализовать ее, а если необходимо, то и убить…

Потом демонстрационная и теоретическая части закончились, началась практика. Валька приступил к ней с твердой уверенностью, что первое же змеиное гнездо, в которое он влезет, сожрет его целиком. И поэтому, когда он, следуя указаниям Юши, отыскал в зарослях копошащееся гнездо полотнянок, он уже мысленно простился с солнышком и зеленой травкой…

Но рядом была голоногая лешуха с крошечными рожками, едва выглядывающими из-под пышных волос, и с лучистыми светло-изумрудными глазами. Плюнув на все, Валька отчаянно набросился на первую же обнаруженную им полотнянку и, не иначе как с большого перепугу, задавил змеюку. Потом, не делая передышки, еще и еще. Четвертая оказалась шустрее и едва не укусила его в шею. Только благодаря зеленоглазой учительнице, не сводящей глаз со своего старательного ученика, Валька избежал очередной беды.

К концу их путешествия страх Валентина перед змеями поутих, хотя и не исчез вовсе, а уверенности заметно прибавилось. Но даже это не было столь важно. Тогда главным для него было другое: он был страшно горд тем, что Юша уже по-иному стала смотреть на него.

Нежность и восхищение так и струилась из этих зеленых глаз, ставших для Вальки самыми родными и желанными. За одну, даже снисходительную похвалу лешухи Валька готов был вывернуться наизнанку. Он долго не хотел признаваться себе, насколько волнует его постоянная близость к точеному и крепкому девичьему телу. Юша была грациозна и невероятно красива, и Валька просто потерял голову. Имея к двадцати годам хотя и небольшой, но кое-какой опыт, Валька готов был поклясться, что среди симпатичных девчонок, которых он в своей студенческой жизни повидал немало, не было ни одной, которая бы всего одним легким движением, одним наклоном головы или ничего не значащим жестом вызывала сладкое томление и вполне определенные недвусмысленные желания…

Юша всем своим поведением давала понять Вальке, что она командует парадом, она здесь главная, она — покровитель и защитник человека, более опытная, больше знающая. К тому же, она была старше Вальки на четыре года, и это помогало ей чувствовать себя лидером. Она и держалась совершенно уверенно, ничего не стесняясь. У леших были свои, немного странные понятия о том, что прилично, а что нет, чего стоит стесняться, а что совершенно естественно. Для Вальки многое в поведении Юши было настоящим испытанием. Купания и прогулки голышом под прохладным проливным дождем, короткие холщевые платьица, под которыми не было ничего, кроме восхитительной юной плоти… Все это за месяц, прошедший после выздоровления, доконало Вальку совершенно. Он грезил Юшей, и только вполне понятная оторопь помогала бедняге унять свою прыть.

Валька держался, как мог, хотя постепенно недосказанность и сдержанность стали невыносимо тяготить его.

Ни рога, ни ногти его не смущали. Это даже еще сильнее возбуждало его. Он убеждал себя, что во всем остальном Юша ничем не отличается от человеческих женщин, и ему не терпелось в этом убедиться. И когда у ночного костра на берегу Нерша Юша сама потянулась к нему, приглашая и дразня, Валька потерял голову от свалившегося на него счастья.

Да, они оба были счастливы, забыв про все на свете. Они больше не расставались. Ничто и никто не препятствовал их связи. Даже быстро узнавший обо всем Шеп только равнодушно пожал плечами и не высказал ни слова осуждения. Как понял Валька, лешие не имели обыкновения интересоваться интимной жизнью сородичей.

Все было прекрасно. Только однажды Юша заметила с грустью о том, как ей жаль, что у них не может быть детей…

Валька тогда только скорчил печальную мину и покивал, соглашаясь с Юшей. А в душе он всего лишь пожалел о том, что у Юши нашлась причина для грусти. Сам-то он видел в сложившейся ситуации только неслыханные удобства. Еще бы, ведь они могли быть вместе, не опасаясь за последствия! Дети вообще, а тем более сейчас, были Вальке совершенно ни к чему. Ну, конечно, он не дал Юше распознать истинные свои мысли. Он уже успел обнаружить одну странную особенность женской психологии: абсолютно каждая женщина, к какому бы роду-племени она ни принадлежала, нежелание мужчины завести от нее ребенка считает для себя оскорблением чуть ли ни смертельным.

До середины осени Валька прожил в Логове, не зная ни забот, ни хлопот.

Он изредка приходил в свой деревенский дом, благо в полумертвой деревне никого не интересовали его исчезновения и возвращения. Он ездил на почту, связывался с родителями и братом, выслушивал все, что они думают о нем, и каждый раз клялся себе в том, что имеет с родными дело в последний раз. Родители не слушали ни одного его слова, кричали о том, что он наплевал на них, на университет и на свое будущее. Брат просто обзывал его оболтусом и издевательски желал не помереть с голода в межвежьей берлоге. После таких нежных родственных контактов Валька снова устремлялся в Логово и в лесное убежище Юши.

Он сдружился с ее младшим братом и его приятелями-подростками. Он познавал законы странного племени, неожиданно сошедшего в реальную жизнь со страниц страшных сказок. Ради одного этого можно было прикипеть к Логову и его обитателям. Но у Вальки было кое-что посильнее, чем простое любопытство. Он безоглядно любил Юшу. Как зачарованный, он бродил за нею, помогал, чем мог, впитывал в себя ее слова, ее дыхание, ее настроение. Он едва доживал каждый день, торопил ночь и с нетерпением встречал новое утро. И двадцати четырех часов в сутках Вальке было мало, чтобы быть рядом с Юшей, видеть ее, учиться у нее, целовать ее, любить…

А в конце октября Юша вдруг прогнала его. Совершенно неожиданно, бесповоротно, ничего не объясняя. Валька знал, что зимой всякие хождения за овраг у леших запрещены, но до снега было еще далеко. Тем не менее, Юша без всяких объяснений отгородилась от него, запретила приходить в убежище, прогнала из своей землянки в Логове, а сама исчезла из селения, сказав, что не вернется домой до тех пор, пока Валька не уйдет из Логова навсегда.

И Валька не знал, чем ему оправдываться, потому что никак не мог уяснить своей вины. Горько обидевшись, страдая и негодуя, Валька вернулся в деревню. Смысла в том, чтобы ехать домой, он не видел. Семестр в университете был в разгаре. Уважительной причины, способной оправдать отсутствие, у него не было. Учебу все равно пришлось бы бросить, и родители ели бы его поедом, пока не доконали бы совсем. Брат был поглощен промыванием собачьих желудков, и возвращаться домой для того, чтобы еще раз выслушать от озабоченного работой Сергея то, какой Валька никчемный лоботряс, было совсем не интересно. И Валька принял оригинальное решение остаться в Лешаницах на всю зиму. Наверное, в нем все-таки теплилась надежда на то, что Юша смягчится, позовет его, объяснит свою жесткость и снова будет с ним….

Поскольку деньги, припасенные на летний отдых в чрезмерном для одной персоны количестве оказались чудесным образом сэкономленными, Валька купил у делового парня по фамилии Пряжкин, достраивавшего на краю деревни огромную усадьбу, немного лесоматериалов и занялся подготовкой к зиме. Бабкин дом отнюдь не был развалюхой, но Вальке хотелось, чтобы на него было приятно смотреть и снаружи, и изнутри. Починив крышу и перебрав пол в кухне, Валька заготовил дров и немного подлатал погреб. Напоследок, чтобы завершить тот минимальный ремонт, на который хватило денег, он решил починить подгнившую и разболтанную лестницу, что вела из кухни в мансарду.

Он не был мастером плотницкого дела, и работа шла медленно. Уже белые мухи вовсю кружили на улице, и снег на земле подтаивал только к вечеру, чтобы ночью снова лечь. Валька работал с утра и до ночи, потому что, во-первых, больше заняться было нечем, а во-вторых, работа хоть как-то глушила тоску. Впервые в его жизни привязанность к женщине оказалась настолько прочной. Он тяжело переносил отчуждение Юши. Целыми днями он перебирал в памяти все, что случилось в лесу. Он прокручивал в памяти разные сцены, разговоры и упорно искал свою вину. Но все это было напрасно. Так и не найдя ничего такого, чем бы он мог невольно обидеть Юшу, Валька совершенно озлился и принялся просто терпеливо ждать, пока боль обиды пройдет сама собой. Несмотря на то, что он искренне страдал, он был уже достаточно большим мальчиком и знал, что всякое горе рано или поздно проходит и забывается.

Тот вечер тоже начался, как обычно…

… Перекусив кое-чем из своих скромных запасов, Валька снова взялся за топорик и принялся подгонять очередную ступеньку. Предыдущую он запорол и теперь делал все в два раза медленнее: лишнего материала у него не было.

Такое презираемое им обстоятельство, как деньги, тоже становилось серьезной проблемой. На полочке в шкафу оставался пакет с сухарями, которыми еще месяц назад можно было забивать гвозди, ячменный кофе и несколько тщательно оберегаемых на черный день банок с тушенкой. Как ни грустно было это сознавать, но черный день был уже в разгаре. Нужно было что-то срочно придумывать, и назавтра Валька собирался прогуляться до сельсовета в Капошицах и узнать насчет какой-нибудь работы. Хоть сторожем, хоть уборщиком, лишь бы избежать обращения к родственникам. Валька уже частенько нервничал и злился, чувствуя, что скромного суточного пайка, который он сам себе определил, катастрофически не хватает. Но еще хуже было бы унижаться перед братом.

Устроившись на полу, засыпанный свежей пахучей стружкой, Валька поглядывал на густую темень за окном, ловил томное тепло печки и неторопливо тюкал топориком.

Заслышав осторожный стук в дверь, Валька сначала не поверил своим ушам. В совсем вымершей к зиме деревеньке некому было навещать его. Однако стук повторился, и Валька, поднявшись и стряхнув с себя щепки и стружку, побрел к двери.

Едва он отпер, темная фигура без предисловий проскользнула внутрь. Валька пожалел, что оставил топорик у лестницы, но вошедший тут же заговорил, и Валька с облегчением перевел дух.

— Здравствуй, Валя! — мягко произнес гость и снял шапку.

Валька узнал Шепа, молодого лешака-блондина, младшего брата Юши.

— Ты? Здесь? — поразился Валя. — Я считал, что вы уже на зимовке и не выходите из Логова.

— Так что? Можно пройти или выставишь вон? — усмехнулся парнишка.

Не дожидаясь ответа, он прошел в кухню и остановился, жмурясь от непривычно яркого света:

— Никак не могу привыкнуть к вашему электричеству…

Валька пожал плечами и промолчал. Раз Шеп пришел без приглашения, пусть сам и объясняется.

— В общем-то ты прав, я ушел тайно, никому ничего не сказав. Если узнают, будет выволочка, — сказал Шеп и посмотрел на Валю. — Как ты здесь?

— Как видишь. Трудимся помаленьку, — солидно сказал Валька. Потом он посмотрел на многочисленные следы своей малоуспешной работы и со вздохом добавил:

— Правда, хреновый из меня строитель. Только материал порчу…

— Отчего же… Похоже, лестница стоять будет. Послушай, Валя, ты тут еще не голодаешь? — поинтересовался Шеп.

— А тебе-то что? У тебя есть, что подать на бедность? — раздраженно бросил Валька.

— Держи, — Шеп снял с плеча довольно объемистый кожаный мешок, стянутый сверху шнурком, и передал Вальке. — Копченая рыба, зайчатина, сушеные грибы, ягодный чай, кое-что еще… Пируй.

— Вот спасибо! — Валька не смог сдержать радости. Воспоминания о дарах леса, которыми он совсем недавно наслаждался в Логове без всяких ограничений, были еще живы. И Валька не знал, чем отблагодарить нежданного гостя. — Шеп, ты-то не голоден? У меня еще чайник горячий, остатки кофе есть…

— Нет, не суетись, я ничего не хочу… — Шеп подошел к табурету и сел, оглядываясь. — Ты работай, если нужно. Я посижу и не буду тебе мешать.

Валька вернулся к лестнице, взял почти готовую ступеньку и полез примерять ее к месту. Шеп смотрел на него снизу вверх и задумчиво хмурился. Он как-то не торопился объяснять причину своего прихода.

— Ты явился только с гостинцами, или есть еще что-нибудь? — спросил Валька, надеясь услышать что-либо важное. Поэтому он решился даже несмело уточнить. — Тебя, случайно, не Юша послала?

— Нет, не Юша, — отрезал Шеп.

— Ну нет так нет, — Валька едва смог подавить разочарованный вздох.

Через минуту Шеп встал с табурета и подошел к окошку. Глядя поверх занавесочки в темноту, он вдруг заявил:

— Юша беременна.

Валька затаил дыхание. Осторожно и медленно он опустил топор на ступеньку, чтобы невзначай не уронить его себе на ногу.

Да, конечно, после такого сообщения всякие надежды на возвращение благосклонности Юши просто бессмысленны. Только почему она не сказала ему сразу, что их связь мимолетна? Если уж была у нее в душе иная зазноба, зачем нужно было приручать еще и человека? Зачем же было так жестоко дразнить? Отшила бы влюбленного идиота сразу, и Валька вполне успешно выздоровел бы…

— Что же, поздравь ее от моего имени, — буркнул Валька и снова потянулся к топору. Но руки задрожали, и Валька решительно положил инструмент на место.

— Да ты, видать, не понял ничего, — вздохнул Шеп и повернулся к нему. Лицо лешака было необычно бледным и серьезным.

— А что тут понимать-то? — растерялся и разозлился Валька. — Твои слова «Юша беременна» можно понять как-то еще?!

— Не рычи на меня, Валя, — строго сказал лешак. — Видишь ли, Юша и я никогда и ничего не скрываем друг от друга…

— Очень похвально и крайне трогательно, — оборвал его Валька и спустился вниз. — Но я с недавних пор потерял право быть посвященным в ваши семейные дела. Ты казался мне тактичным парнем, так пойми же, что твое сообщение мне, мягко говоря, не приятно… Поэтому, Шеп, избавь меня от подробностей.

— Дело в том, — невозмутимо продолжил Шеп. — Что Юша сказала, что после тебя у нее не было никого. А если она так сказала, то так оно и есть.

— Неужели? — насторожился Валя. — И что?

— А то, что это твой ребенок, Валя, — спокойно пояснил Шеп.

Валька не смог сдержать нервный смешок.

— Ты определенно спятил, дружище. Да мало ли кто мог после меня… Будто бы ты способен за всем уследить! — взорвался он.

— Ты опять не понял, Валя. Юша сама мне все рассказала. Она не могла обмануть меня просто потому, что не могла. И все, — утвердительно подытожил Шеп.

Валька почувствовал, как у него медленно холодеет в желудке. Юша не могла обмануть просто потому, что не могла. С одной стороны это было крайне наивное утверждение. Но только для несведущих. Проведя в Логове пять месяцев, Валька имел случаи убедиться, что довольно близкие друг другу Шеп и Юша не не обманывали друг друга практически никогда…

— Господи Боже… Шеп, ты меня с ума сведешь! Стал бы я отказываться, если бы это было возможно?! Ведь это же невозможно! — прошептал Валька. Это против законов природы!

— Невозможно спать на потолке, — отозвался лешак. — Это уж точно против законов природы. Я так считал. Но недавно по твоему телевизору я видел, как космонавты спят на потолке… Почему бы лешухе, в таком случае, не зачать от человека?

— Ой-ой-ой… — Валька бессильно прислонился к стене. — Ой, мамочка…

— Твоя мамочка тут, скорее всего, ни при чем, — горько ответил Шеп. Юша не посылала меня сюда, хотя и не запрещала. И я не выдержал, Валя. Я сейчас здесь, потому что очень люблю сестру…

— Господи, что же теперь будет? — Валька едва оторвался от стены и с тревогой уставился на Шепа. — Как она? Она очень переживает?

— Она-то безмятежна, как ребенок, — вздохнул Шеп. — Переживаю я.

— Почему? — тупо прошептал Валька, у которого все еще отчаянно колотилось сердце.

— Почему она спокойна или почему я переживаю? — уточнил Шеп. — Она сказала мне, что хотела ребенка от тебя и страдала, что это невозможно. Поэтому теперь она лелеет мысль об этом ребенке, как о великой милости и даре Нерша…

Эти слова пролились целебным бальзамом на оголенные нервы взбудораженного Вальки. Он вцепился в руку подошедшего к нему лешака и глупо заулыбался.

— А я просто вне себя от беспокойства, — продолжил Шеп. — Потому что не хочу терять сестру. Конечно, не все наши женщины умирают в родах, но я говорил тебе о силе моих предчувствий… Меня не отпускает мысль о том, что она может умереть. Я не могу объяснить, почему, но мне кажется…

Здесь Шеп замялся, и Валька понял, что лешего беспокоят вполне реальные ощущения близкой беды.

— Мне кажется, что Юша не переживет всего этого. И если честно, я просто прибежал к тебе за поддержкой. Ты ведь любишь ее, я знаю. Я тоже. Возможно, что нам с тобой придется делить горе… — закончил Шеп.

— Да что у тебя за дурацкая привычка прежде всего думать о плохом! — возмутился Валька, но Шеп только грустно улыбнулся в ответ и протянул к нему руки.

Человек и леший обнялись и немного постояли молча. А потом Валька с удивлением воззрился на Шепа:

— Но почему же она ничего не объяснила мне? Разве же так можно? Ведь я тут лезу на стены с тоски?

— Ты, может быть, не знаешь, лешухи не подпускают к себе мужчин во время беременности. Это закон…

— Я что, непонятливый? — огорчился Валька. — Неужели бы я сделал что-то ей во вред? Неужели так трудно было все объяснить?

— Юша испугалась, что ты не поверишь ей. И она была права. Мне ты тоже с трудом поверил, — усмехнулся Шеп.

— Да верю я, верю… — поспешно отозвался Валька. — Господи, Шеп, мне что-то страшно… Что же там у нее… то есть, кто же там родится?

— А вот поживем — увидим, — вздохнул лешак…

…И они увидели. Шеп ушел и больше не приходил до весны. Валентин едва дождался того дня, когда еще непросохшими лесными проталинами Шеп провел его в Логово, и Валька смог, наконец, обнять свою любимую. Он уже давно забыл свою обиду и не мог ни о чем думать, кроме их будущего. Чем ближе подходило время родов, тем все больше Вальке казалось, что их страхи были преждевременны. Юша была весела и спокойна, ни на что не жаловалась. Ребенок был бойким и уже вовсю просился на свет. Только юный Шеп мрачнел день ото дня все сильнее и не мог скрыть этого, как ни пытался.

Валька каждый раз с ужасом вспоминал ту прохладную майскую ночь, когда Юша рожала в прибрежной лощине недалеко от Логова. Шеп и Кшан гнали его прочь, но он настоял и остался. А после очень об этом жалел. Лучше бы он ушел тогда, чтобы ничего этого не видеть и не слышать. Тем более, что Валькино присутствие было совершенно ни к чему. Два юных лешака прекрасно знали свое дело, как знают его все лешие с пеленок. Валька не мог принести никакой пользы, потому что совершенно растерялся. Он даже плохо различал происходящее. Он помнил, как держал Юшу на коленях, помнил обильную липкую кровь, залившую всю землю вокруг, и свои руки, которые Юша исцарапала в лохмотья. В ушах стояли стоны Юша и молитвы леших… Глаза лешухи потухли от боли и загорелись снова лишь когда в руках Кшана вдруг запищал какой-то крошечный окровавленный комочек. Валька сидел ни жив, ни мертв, едва не плача от облегчения, от того, что все закончилось. И словно обухом по голове прозвучал для него растерянный вопрос Кшана:

— Что же теперь делать? Мы с тобой совсем забыли, что Валя-то ни на что не годен!

— На что я не годен? — изумился Валька.

— Нужно выполнять обряд, — строго сказал Шеп. — Ты не можешь этого делать, от твоей слюны пуповина не заживет…

— Об этом надо было думать раньше! — встрял Кшан.

— Заткнись, дурак! — грозно зарычал Шеп на друга и принял из рук Кшана пищащий комочек. — Я сделаю все сам…

Быстрым движением жесткого острого ногтя пуповина была отрезана, а ранка тут же зализана. Потом Шеп передал младенца сестре, и она приложила ребенка к груди…

Валька с испугом рассматривал младенца. Он почти не отличался от обычного новорожденного, но на макушке у него чуть вздулись два бугорка предвестники маленьких рожек, которые к двухлетнему возрасту должны будут уже вырасти.

— А ты спрашивал, кто это будет, — с облегчением засмеялся Шеп. — Тут и думать нечего. Это же чудный маленький лешонок… Посмотрите-ка на его ручки!

Ребенок сосал грудь, водя ручонкой по коже матери. На крошечных пальчиках то высовывались, то прятались внутрь узенькие и прозрачные мягкие ноготки.

— О, Боже… Что же, от меня в нем нет ничего? — растерялся Валька.

Шеп взглянул на человека и перестал улыбаться:

— Ты прости меня, Валя, но я был бы только счастлив, если бы от тебя он взял поменьше. Но увы. Слишком много в нем человеческого, и не так уж много лешачьего…

— Разве? — с сомнением прошептал Валька, глядя на подвижные ноготки младенца.

— Эх, Валя… — вздохнул Шеп. — Я тебя понимаю, ты ни разу не видел, как выглядит новорожденный лешонок. Наши младенцы рождаются, сплошь покрытые пушком, который потом через полгода выпадает. А этот — совсем гладкий, как взрослый леший или как человек. Ушки у лешат должны быть другой формы, вытянутые вверх и заостренные… Ну и самое главное: у него нет хвостика.

— Хвостика? — до смерти перепугался Валька. — Какого еще хвостика?! Вы же все без хвостов!

Шеп коснулся плетенного амулета, что всегда висел на шее у него, а так же был на всяком лешем, большом и маленьком, из тех, кого Валька видел в Логове.

— Вот наши хвосты. Их обрезают на тринадцатый день после роджения и обрабатывают так, чтобы они навсегда оставались с нами… Что ж, у малыша не будет своего амулета, но это, наверное, не самое страшное… Юша, давай его мне, нужно предложить его Нершу!

Юша отняла ребенка от груди и отдала брату. Шеп встал с земли и понес ребенка к воде.

— Подожди-ка! — Валька в смятении побежал следом. — Как это предложить?

— Это последняя часть обряда приобщения. Сначала — отрезать пуповину и зализать ранку, потом приложить к груди, чтобы ребенок запомнил, что такое сосок матери, даже если он потом ее потеряет, — отозвался Шеп, не останавливаясь. — А напоследок, чтобы дать лешонку имя, нужно предложить его Нершу. Река должна принять его и подтвердить, что он леший, что он дитя Нерша.

— Но он же не леший!.. Не совсем леший! Юша! — Валька бросился обратно, к лежащей без сил лешухе. — Юша, его нельзя предлагать реке! Он погибнет!

— Его ОБЯЗАТЕЛЬНО нужно предложить Нершу, — тихо, но твердо сказала Юша.

Вальке стало страшно. Наверное, сам того еще не чувствуя, он уже любил это слабенькое еле живое существо, и необходимость подвергнуть младенца испытанию ввергла его в панику.

— Нет! Нет, Шеп! — Валька метнулся к реке. — Я не могу!

— Что значит „не могу“?! — возмутился Шеп. — Ты же наших обычаев не знаешь! Так и не мешай! И Юшу, и Кшана, и меня, и каждого из нас отцы предлагали Нершу…

Валька в панике взглянул на ребенка:

— Шеп, но он же наполовину человек! Нерш может не принять его! Да что же у вас за законы такие?!!

— Сейчас на все воля Нерша, — отрезал Шеп. — Думай о том, что он наполовину леший и надейся на милость великого духа.

Шеп взошел на большой плоский камень, что едва торчал из воды у самого берега и опустился на колени. Он посмотрел на ребенка, потом на темную спокойную гладь реки. Наконец, он все-таки оглянулся:

— Иди сюда, Валя!

Когда Валентин присел рядом с ним, Шеп тихо заговорил:

— Наш обряд прост. Каждый лешак-отец должен предложить своего ребенка великому Нершу. Если Нерш отвергает младенца, лешонок гибнет. Если же Нерш принимает дар, счастливые родители получают свое дитя живым и здоровым, нарекают его красивым именем, а весь род с радостью принимает к себе нового лешонка, еще одно дитя Нерша…

Как посмотрит дух Нерша на это чуть живое существо?

Шеп поднял младенца над водой, но Валька схватил его за руки:

— Шеп, я не могу так! Не делай этого! Вода же ледяная!

Шеп вздохнул:

— Это не страшно. Ты, Валя, пойми одно. Не надо бояться этого испытания!

Я всегда буду рядом с тобой и с этим лешонком, что бы ни случилось. Он связал нас навсегда. Я не желаю ему зла. Если он пройдет через это, никто не будет любить его сильнее, чем я. И запомни, что я никогда не скажу ни слова против человеческих обрядов, которые ты вздумаешь провести над ним!

Шеп перевернул младенца вверх спинкой и опустил под воду.

— Великий Нерш!.. — заговорил лешак, но голос его сорвался, и Валька едва не потерял сознание. Но руки Шепа были по-прежнему погружены в воду. И Валька понял, что семнадцатилетний леший, сам по всем меркам еще лешонок, находится в невероятном напряжении под навалившейся на него ответственностью. Валентин несмело протянул руки и ободряюще сжал плечи своего друга, и Шеп продолжил:

— Прими, о великий дух Нерша, моего сына! Не отвергай дитя, рожденное в любви. Прими его в число твоих детей, защити его, надели его силой, одари его своими милостями, научи жить по совести и естеству своему, научи любить и ненавидеть, научи страдать и радоваться… Пусть вырастет он на радость нашему роду, пусть крепнет его душа! Позволь мне дать ему имя, чтобы знали и узнавали его повсюду. Позволь мне любить и оберегать его, позволь мне поведать ему о великой мудрости и милости твоей!

Вынув ребенка из воды, Шеп положил его животиком себе на колено. Полилась вода. Ребенок захныкал, запищал, задергал ручками и ножками.

Шеп бережно перевернул мальчика. Он морщился и плакал, но его плачь был отрадой Вальке: младенец был жив, а значит Нерш принял его.

Шеп повернул к Вальке свое побледневшее лицо, по которому струился пот, и протянул лешонка человеку. Валька взял его, цепенея от волнения, ощутил ледяную прохладу мокрой гладкой кожицы и всхлипнул. Руки его затряслись, и он не стал возражать, когда Шеп властно отобрал у него мальчика. Вытирая с лица влагу, Валька завороженно смотрел, как Шеп распахнул свою накидку и прижал ребенка к своей теплой груди. Мальчик попищал немного и успокоился, согретый телом Шепа.

Валька почувствовал, как с его плеч свалился громадный груз.

Он встал и вслед за Шепом пошел вверх по берегу Нерша.

— Так какое имя шепнул тебе великий дух? — спросила Юша, когда они подошли к ней.

— Это первый внук нашего отца, — отозвался Шеп. — Нерш хочет, чтобы он носил имя деда — Мрон.

Вальке было не так уж и все равно. Но поскольку существовало созвучное человеческое имя, он и не думал возражать.

Первые сутки прошли почти прекрасно. Юша была спокойна, утверждала, что чувствует себя хорошо. И Валька уже почти уверился в благополучном исходе. Но на вторые сутки Юша заметно ослабела, почти не разговаривала, и было заметно, что ей очень трудно кормить малыша. Шеп и Кшан принялись по очереди поить ее кровью, но улучшения не наступило. На третье утро она даже не смогла поднять рук, чтобы взять младенца. Шеп готов был отдать сестре всю свою кровь, но лешуха не смогла даже сосать, ее губы почти не шевелились. По каплям Шеп вливал сцеженную кровь в рот Юше, пока она еще могла хотя бы глотать. Но все было тщетно. Юшу охватил сильнейший жар, отнявший у нее последние силы. К вечеру третьего дня Юша тихо умерла, без единой жалобы, без единой слезинки. Просто затихла, закрыла глаза, и все было кончено…

… У Валентина было еще о чем порассказать брату. Но для этого нужно было много времени и немало сил. Проговорить все, что камнем залегло на сердце, было очень тяжело, и Валентин не решился продолжить.

Резкий скрип замученного стула окончательно вывел его из оцепенения воспоминаний. Валентин уставился на Сергея, который встал над ним:

— Ну что тебе, Сережа? Я сегодня не могу больше говорить…

— Ладно, ладно… И правда, на сегодня достаточно. Но меня мучает один малозначащий, но любопытный вопросик… Я не очень понимаю, как ты получил на мальчика документы…

Валентин усмехнулся:

— Так Шеп обещал, что не будет возражать против человеческих обрядов. Я не настолько рехнулся, чтобы попытаться окрестить лешонка. И мне осталось только заняться обычными бумажками. Правда, я приступил к этому, когда Мироше было уже года три. Мне несколько месяцев пришлось подъезжать с ухаживаниями к секретарше сельсовета. Тетка она была одинокая, молодящаяся и не дура выпить… И я старательно изображал из себя страстного донжуана, не способного перенести свидание даже на несколько часов. Я набрасывался на нее прямо в приемной после того, как сельсовет опустеет. Приносил ей время от времени пол-литра… После нескольких неудачных попыток, мне удалось напоить ее в конце свидания до бесчувствия. И я влез в сейф, взял бланки свидетельства о рождении и свидетельства о смерти, поставил на них подлинные печати. Документ на Мирошу я заполнил сам, и в свой паспорт вписал его сам. Никакой актовой записи, разумеется, не существует, да разве кому придет в голову когда-нибудь проверять это? Свидетельство о смерти Юши может потом пригодиться, чтобы не было заморочек и вопросов о матери Мироши. Но сам заполнять его не стал, потому что там требуются медицинские термины. Нет у меня здесь знакомых врачей…

— Ну это не беда, я заполню тебе эту бумажку, — сказал Сергей и вдруг хитренько улыбнулся. — Говоришь, изображал донжуана, набрасываясь на бедную женщину? Ты, конечно, отменный артист, Валяй, но тут мало одного таланта. Как же ты умудрился быть страстным в плановом порядке? Видно, тетка все-таки была ничего?

— Ага, ничего. Хорошего. Была она чуть симпатичней крокодила, засмеялся Валентин. — Просто Шеп дал мне настой одной удивительной травки. Если вдруг у тебя случатся проблемы по этой части — поделюсь…

Сергей тоже засмеялся, но внезапно его лицо перекосила болезненная гримаса, он наклонился, взял Валентина за шею жесткими сильными пальцами и легонько сжал:

— Ох, елочки-палочки… Как же тебя угораздило во все это влипнуть, нерадивая твоя душа?..

Сергей повернулся и присел на край кровати рядом с Валентином. Пружинная сетка под ним просела почти до пола, и Валентин ухватился за никелированную спинку кровати, чтобы не сползти вниз.

— Ты уж не серчай на старого упрямого простака, но я опять с бесполезным упреком, — пробормотал Сергей, и его тяжелая рука легла на колено Валентина.

— Я могу понять, почему ты ни слова не хотел объяснить родителям. На нормальную реакцию с их стороны надеяться не приходилось. Но я, честно говоря, до сих пор не пойму, почему ты обошел меня своим доверием? Неужели тебе не хотелось рассказать мне обо всем? Или ты боялся за своих друзей? Ты что, думал, что я побегу тесать колья? Я что, похож на этого самого Пряжкина?

И привязанность, и благодарность к брату испарились в мгновение ока. Валентин, привыкший, что его душевные порывы бывают приняты и поняты без всяких объяснений, отпустил на волю свою досаду. Вспыхнула злость на этого проклятого тугодума, который не может пошевелить собственными заплывшими жиром мозгами и найти какое-нибудь объяснение, кроме глупых намеков. Ну почему Сергей непременно хочет все услышать ушами, и никак не желает просто почувствовать?! Толстокожий недоумок!

— Нет, на Пряжкина ты не похож! — завопил Валентин. — Нисколько не похож! Он ведь леших убивает, не глядя! А ты не стал бы этого делать. Ты ведь так любишь всех животных! Ты так крепко их любишь! Да и как же тебе их не любить, вон какое ты пузо наел на собачьих клизмах!..

Лицо брата побледнело и вытянулось. Такого перехода, Сергей, видимо, никак не ожидал. Да и Лида, тревожно вскинув голову, в изумлении раскрыла рот…

— Валька, да ты что, свихнулся?.. — беспомощно прошептал Сергей.

— Нет, я здоров! Я в полном порядке! Не можешь понять, почему я до сих пор молчал? Так я тебе скажу! Мне тебя, идиота, расстраивать не хотелось! Ты ведь не думал, что твой брат стал лешаком?!

— Валька, замолчи сейчас же… — Сергей попробовал не то обнять, не то взять Валентина за руку, но тот резко отскочил в сторону:

— Не пачкай руки, Сереженька, не утруждайся! Не стоит чесать меня за ушком, я мяукать не стану! Я привык ко всему и так сносно жил все эти годы без твоего невыносимого участия! Так что отправляйся-ка отсюда, любитель животных!

Валька задохнулся от крика, отвернулся и заговорил тише, но все так же горько:

— Расстроил я тебя, уж извини, но ты сам меня вынудил. Хотел правды глотай, как есть. Хороший ты человек, Сереженька, чувствительный, заботливый, жалостливый… Над всякой раненой животиной рыдаешь. Но мне твоя жалость не нужна! Хоть я и не человек больше, но я и не пациент твоей лечебницы…

— Ты заткнешься, или нет? — немного растерянно вставил Сергей.

— Нет. Ты же всей правды хотел!

— Я тебя убью, Валька… — покачал головой Сергей, но сказал это таким тоном, словно умолял одуматься.

— Точно-точно. Это все, что ты можешь теперь сделать. И не притворяйся больше передо мной добреньким. Меня, такого, каким я стал, ты любить не сможешь… Да и не захочешь. Резона тебе нет, братишка, любить меня, я ведь не ротвейлер и не пекинес. Я же тебе ни рубля в карман не добавлю!

— Валька, опомнись, при чем тут деньги?

— Как при чем? — Валентин всплеснул руками. — Не строй из себя альтруиста, Сереженька! Вот ведь как прибыльно, оказывается, любить собачек да кошечек! Состояние сколотил, квартиру купил, машины и женщин каждый год меняешь, и щеки со спины видать! А тут кошечек и попугайчиков нет, братишка! Тут надо любить леших! Как тебе это? Не очень устраивает, верно? Ведь за любовь к лешакам баксами не платят! За нее платят кольями в бок!!!

Голос Валентина сорвался на высокой визгливой ноте, он торопливо сглотнул, прогоняя твердый комок, и закончил:

— Так что нечего тут нюни распускать и жалеть меня! Я тебе совершенно серьезно заявляю: я давно уже не человек. Я один из них, я лешак, хоть и безрогий! Самый настоящий лешак! А леший, Сереженька, это не животное! Мы дети этой проклятой реки, и они, и мой сын, и я! Мы не попадаем в сферу твоей любви… Ты мне не нужен, Сергей! Выгнать тебя из этого дома я не имею права. Хочешь оставаться — оставайся, уедешь — на здоровье! Но чтобы я от тебя больше не слышал ни сочувствия, ни упреков, ни советов! Никогда!

— Ты не услышишь больше от меня ни слова. И я никуда не уеду, — сухо произнес Сергей. — Устроит тебя такой вариант?

Валентин оглянулся. Сергей затравленно смотрел на него снизу вверх, сжавшись в замешательстве. Но неожиданно он криво усмехнулся и губы его заплясали:

— Валяй ты мой, Валяюшка… Придурок ты, одно тебе название…

Валентин стоял у кровати, остывая. Он внезапно понял, что даже плохо помнит, что именно кричал. Но прекрасно представлял, как гнусно это выглядело со стороны.

Ему было жаль, что он сорвался. Брату совсем ни к чему было знать, чем забита разгоряченная бедой голова Валентина…

Дверь в комнату тихонько отворилась, и взлохмаченная голова Цьева просунулась в щель:

— Валя, ты так орешь… Случилось что?

— Нет, — холодно отозвался Валентин. — Что тебе?

— Шеп говорит, что у него все готово.

Глава 14. Шестнадцатое июня. Вечер. Лида

— Если подумать, Лидушка, он во многом прав, — Сергей поджал губы и рассеянно потряс вытянутым вверх указательным пальцем. — Да-да, во многом прав…

— Это в чем же? — Лида уже испугалась, глядя в сосредоточенное лицо Сергея. Он что-то задумчиво взвешивал и сопоставлял.

— Ну как же… Иногда со стороны виднее. А Валька отлично присмотрелся ко мне. Он совершенно прав, я отнюдь не бескорыстен… Я конечно, езжу на все вызовы, но богатых клиентов стараюсь не упускать, приезжаю к ним по своей инициативе с ненужными профилактическими визитами, лишь бы они в случае чего не переметнулись к другому ветеринару… И как результат — и состояние кое-какое есть, и недвижимость, и движимость…

— И женщины… — в тон ему с досадой произнесла Лида.

— Угу… И щеки едва не трескаются, что верно, то верно… Ветром меня никогда не шатало, вот уж чего не отнимешь… — печально отозвался Сергей.

— Не смей его слушать! — потребовала Лида. Ее трясло от одного воспоминания о Валяе. При встрече Валяй произвел на нее странное впечатление, а то, что произошло потом, вовсе не лезло ни в какие рамки. Я не желаю видеть, как ты будешь переживать из-за его нелепых обвинений!

В словах Валяя не было ни капли хоть чего-то, похожего на правду. В этом Лида готова была поклясться, чем угодно. Сережка был нисколько не похож на тех отвратительных скопидомов, которых Лиде довелось повидать во множестве. Это был веселый, легкий и контактный человек с беспокойной и очень щедрой натурой, и от общения с ним все, и люди, и четвероногие пациенты, получали только удовольствие… Нимба праведности Сергей, конечно, не заслуживал. Но те маленькие слабости, которые он себе по жизни позволял, были в основном невинны и вполне укладывались в границы, допустимые обывательской моралью среднего уровня строгости.

Поэтому Лида еще раз повторила:

— Не обращай внимания на этого психа!

— Не волнуйся, зря капать себе на мозги я не буду. Но в том-то и дело, хорошая моя, что Валька-то мой и вправду псих… — задумчиво сказал Сергей.

— Это в каком же смысле?

— В том смысле, что на него не злиться надо, а лечить. Немедленно и серьезно лечить… Не скажу, что у него вовсе крыша съехала, но эти срывы мне лично говорят о том, что Вальку нужно срочно увозить отсюда в какое-нибудь тихое место, где он должен, во-первых, почувствовать себя и сына в полной безопасности, во-вторых, научиться жить вдали от этих самых леших… Причем, как я чувствую, второе значительно труднее первого. Но я думаю, все это пошло бы ему на пользу, — подытожил Сергей.

— А мне кажется, он просто распущенный и грубый парень, — неуверенно сказала Лида. — И он прекрасно знал, чем можно тебя уязвить…

Сергей взглянул вдруг на Лиду по-детски округлившимися растерянными глазами и выпалил:

— Убил бы на месте этих чертовых детей Нерша! Во что они превратили Вальку?!!..

— Ты думаешь, это их вина?

— А чья же? Лидочка, солнышко, а чья же еще?!! — воскликнул Сергей. Ты же слышала его рассказ!

— Он рассказывал о леших с благодарностью… — начала Лида, но Сергей вдруг очень серьезно взглянул на нее и поспешно перебил:

— Лидушка, он ведь в очень жестких тисках. Эти лешаки, и особенно наш общий друг Шеп, взяли его в такой серьезный оборот, что Валька мечется и совсем потерял голову… Он чувствует себя кругом виноватым и боится даже собственной тени. Я допускаю, что лешие искренне привязаны к нему и не хотят ему неприятностей. Но как ни крути, а именно из-за них он потерял покой. Похоже, он окончательно свихнулся под давлением невероятно сильной воли этих существ. Они не отпускают его от себя, привязывая к Лешаницам. Валька хочет освободиться, но он боится стать дважды отступником… И провалиться мне на этом месте, если я знаю, как ему помочь, — проговорил Сергей и вдруг сосредоточенно принюхался: — Ты подумай, какую гадость он там варит… Пора пойти и посмотреть, что эти бесхвостые рогатики делают с моим несчастным братом… Ты со мной?

Вместо ответа Лида поцеловала Серегя и крепко прижалась к нему, обхватив за шею. Никогда еще Лида не восхищалась ни одним мужчиной так, как сейчас восхищалась этим немного смешным, но таким милым, неугомонным и трогательным человеком. Лида стеснялась сказать ему об этом, но больше всего ей сейчас хотелось, чтобы он это почувствовал.

— Ты мое сокровище, Лидок… — прошептал Сергей, легко беря ее на руки.

Он донес ее до двери, поцеловал, осторожно поставил на ноги и открыл дверь в кухню.

Там стоял не очень приятный запах, в котором угадывались нотки серы, полыни и чего-то иодистого.

Обнявшись, Лида и Сергей прошли к лестнице и поднялись наверх.

В мансарде этот запах был настолько силен, что хотелось задержать дыхание. Сцепив зубы, Лида ухватилась за руку Сергея и вслед за ним вошла в комнату.

Около диванчика, на котором сидел Кшан, уже творилось какое-то священнодейство.

Лиду охватила странная оторопь. И если бы Сергей не был так решительно настроен на то, чтобы непременно понаблюдать за лешими, Лида ни за что не стала бы удовлетворять свое любопытство. В мансарде царила необъяснимо тягостная атмосфера, и тошнотворный запах только усугублял ее.

Но Сергея все это не останавливало. Он шагнул от двери к диванчику и с беспокойным интересом уставился на брата.

Валяй сидел на полу спиной к дивану, поджав ноги и запрокинув голову, а Кшан и Цьев в четыре руки колдовали над его волосами. Длинные темно-каштановые пряди были уже собраны в конский хвост почти на самой макушке, и теперь Кшан и Цьев торопливо, но тщательно выплетали из тонких прядей совсем уже тонюсенькие перекрученные жгутики. Большая часть работы была, видимо, уже сделана, и оставалось заплести совсем немного. И Цьев, и еще бледный и слабый Кшан очень старались. Их лица были сосредоточены и исполнены важности.

На вошедших людей никто не отреагировал. Лешие вообще не обратили внимания на них, а Валяй слегка приподнял прикрытые веки, равнодушно взглянул и снова зажмурился.

Шеп вышел из-за перегородки. В руке он держал большую чашку, из которой резко пахло йодом. Шеп был великолепен: на его голове переливалась золотистыми отсветами невероятная прическа, состоящая из замысловатого переплетения косичек, жгутиков, натянутых прямых прядей и хвостиков. Лида невольно улыбнулась. Авангардная прическа, которая была достойна украсить собой любой конкурс парикмахерского мастерства, на мужской голове смотрелась несколько странно. Хотя Лида готова была признать, что сооружение из золотистых прядей украсило Шепа, если вообще его правильное, гармоничное и выразительное лицо нуждалось в украшениях.

— Заканчивайте быстрее, — сухо сказал Шеп и встал на колени около Валяя.

— Можешь уже правую сторону мазать, — отозвался Цьев. — У нас уже почти все сделано.

Шеп обмакнул в чашку пальцы, взял левой рукой несколько тонких жгутиков, свисающих на правое ухо Валяя, быстро намазал жгутики густой пахучей жидкостью и затейливо уложил их извилистой змейкой, а потом еще раз намазал сверху так обильно, что уложенные жгуты намертво прилипли к голове.

Кончивший работу Цьев встал с дивана и подошел к людям.

— Ну зачем вы опять здесь? — настороженно спросил он. — Вы же мучаете Валю. Ему сейчас не до вас.

— Я должен видеть все своими глазами, — ответил Сергей. — Я не собираюсь вам мешать.

— Да? Тогда вот что — сядьте в угол и молчите, — решительно сказал Цьев и подтолкнул людей к голой стене.

Лида и Сергей опустились на пол. Цьев присел тут же, решив, видимо, не выпускать так ненавистных ему людей из-под своего пристального внимания.

— Зачем вы это все наплели на нем? — ужаснулся Сергей, пристально разглядывая Валяя.

— Мы выплели на нем Корону силы, — важно ответил Цьев.

— Хм, ну да, а я-то, дурак, не догадался! — саркастически отозвался Сергей, и Цьев понял, что его слова были для человека пустым звуком. Что-то вы, ребята, не совсем на то тратите свою энергию. У нас ребенок в беде, а вы прихорашиваться затеяли…

— Кроме снадобий, которые приготовил Шеп, Вале необходима сила Нерша. Это простая корона, но Вале она должна помочь, потому что сила Нерша будет идти к нему от Шепа, а Шеп над своей короной трудился больше часа и делал ее только сам… — вполголоса пояснил Цьев.

— Спасибо, приятель! Прояснил… — Сергей постарался убрать издевку из своего голоса. Он только нащупал и сжал ладонь Лиды.

Через несколько минут Валяй уже являл из себя невероятное и диковенное зрелище. Издалека при тусклом освещении в мансарде его волосы выглядели остриженными. И только вблизи можно было распознать плоды изощренного мастерства леших. Сергей покачал головой:

— Господи, а ну как это все потом просто отвалится с головы? Вместе с волосами… Или никогда не смоется?

— Эх, невежество человеческое! — фыркнул Цьев. — Вода Нерша смоет это в одну минуту…

— Ну-ну, — подозрительно покачал головой Сергей. — Поживем — увидим.

Шеп закончил укладку, встал, ушел за перегородку и вышел с заново наполненной чашкой. Остановившись перед Валяем, Шеп обеими руками протянул ему посуду:

— Ты должен выпить все это. До капли. Но учти, это крайне неприятно на вкус…

Валяй поднялся на ноги и взял чашку. Не успел он сделать первый глоток, как вздрогнул, пошатнулся и со стоном согнулся, едва не выронив чашку. Шеп поддержал его под руку и сказал с тревогой:

— Я же предупредил, осторожнее. Маленькими и быстрыми глотками. Во рту не задерживай…

Сергей только нервно дернулся, но смолчал. Он старательно вникал в происходящее и относился к колдовским проделкам лешаков как-то на редкость сдержанно. Только ладонь Лиды уже заболела от сильного пожатия. Сергей, видимо, уже позабыл в своем напряжении, что по-прежнему стискивает ей руку.

— Какая гадость! — проворчал Валяй, тряся головой. — Просто выворачивает…

— Без этого ты Мрона от Пряжкина не отберешь, — вздохнул Шеп.

— Да я же не отказываюсь! — возразил Валяй. — Сейчас я все выпью.

— Давай, Валя, давай! Глоток ты уже сделал. Значит, время пошло.

Валяй выпрямился, схватился одной рукой за плечо Шепа, оперся на него и принялся за жутко пахнущее варево, торопливо поглощая его чуть ли не с жадностью. Последний глоток он делал, запрокинув голову и стряхивая в рот последние капли. Совсем потемневшие и запавшие глаза Валяя начали почти бессознательно обшаривать комнату. И тут… чашка выпала из его руки. Осколки разлетелись по полу. Как-то сразу Валяй рухнул вниз, и Шеп едва поймал его.

Сергей тут же вскочил пола с неожиданной для его комплекции легкостью и подскочил к Валяю раньше, чем Цьев успел броситься ему наперерез.

— Чем ты его травишь?! — грубо спросил Шепа Сергей, пытаясь перехватить Валяя.

Шеп поморщился, распихал ногой осколки чашки, освобождая место на полу.

— Я попросил бы вас не вмешиваться! — исключительно вежливо, но твердо ответил светловолосый лешак. — Может быть вы еще не осознали этого, но я скорее позволю убить себя, чем причиню вред Валентину. Вернитесь на место, если не хотите, чтобы мы даром потеряли драгоценное время!

— Я хотел бы знать!.. — начал Сергей, но Шеп оборвал его:

— Я не угрожаю, а предупреждаю! Ваше бездумное вмешательство в процесс может дорого нам стоить! — рявкнул Шеп и, не дожидаясь ответа, стал укладывать Валяя на пол.

Ворча от негодования, Сергей отошел в сторону.

— Ты зря вмешиваешься! — заметила Лида, когда Сергей снова сел рядом с ней. — Неужели ты еще не понял, что твой брат доверяет им безоговорочно?

— Понял, — вздохнул Сергей. — Да, признаться, и я не вижу основания не верить в их добрые намерения. Но право же, как тут можно сдержаться, когда твой брат пьет какие-то помои, а потом падает замертво… Захотелось немедленных объяснений… Не помнишь, Лидушка, входит ли нетерпение в список смертных грехов? Если нет, то напрасно, — мрачно пошутил он и замолк.

Тем временем, Шеп свободно и прямо уложил Валентина на полу и снял с него рубашку. Валяй тяжело дышал, его грудь неровно вздымалась и постепенно покрылась потом. Шеп взглянул на Цьева:

— Мой нож, быстро!

Через пару секунд Шеп уже медленно вертел в руках небольшой удобный ножичек с узким лезвием длиной с ладонь. Усевшись на собственные пятки и спокойно сложив руки на коленях, Шеп пристально следил за результатом своего колдовства.

Валяй продолжал лежать, не двигаясь. Его кожа приобрела странный бледный оттенок, постепено становясь заметно голубоватой.

— Лидушка, да он синеет! — в замешательстве пробормотал Сергей.

Валяй, действительно, синел. И синеватый отлив кожи становился уже не оттенком, а доминантой. Шеп внимательно смотрел на друга и неожиданно резко и быстро поддел кончиком ножа кожу под ключицей Валяя. Валяй дернулся и застонал. Лида едва заставила себя не отводить глаза. Было страшно смотреть на такие эксперименты с человеком…

А Шеп почти сразу же вынул нож из-под кожи Валяя.

Брызнула алая кровь. Шеп со вздохом отложил нож, наклонился и тщательно зализал ранку.

Просидев еще несколько минут неподвижно, Шеп снова взял нож и полоснул лезвием по груди Валяя. Крови не потекла, но на коже раскрылась алая полоса разреза, а из крепко сомкнутых губ Валяя вырвался приглушенный хрип. Шеп сдвинул руками края разреза и залечил его, лизнув пару раз.

— Да когда же это кончится?! Зачем эта пытка? — не выдержал Сергей.

— Шеп проверяет чувствительность плоти… Скоро Вале не будет больно, — пояснил Цьев. Видно было, что лешонок не впервые присутствует при таком колдовстве. А возможность просветить таких недалеких олухов, как Лида и Сергей, придала важности его полудетской физиономии. Глядя на зеленоглазого лохматого Цьева, так искренне и взволнованно следящего за результатом усилий Шепа, Лида не смогла сдержать доброй усмешки. Сумасшедший лешонок вдруг перестал казаться ей злобным и опасным…

Наконец, Шеп решительно воткнул нож в руку Валяя, погрузив лезвие в плоть не меньше, чем на три сантиметра. Валяй даже не шелохнулся, наоборот, его дыхание стабилизировалось, пот просох, только кожа стала напоминать цветом начинающую созревать чернику. Она была бледно-голубой, а местами мертвенно-зеленоватой.

Шеп встал и принес из-за шкафа маленькую кривобокую глиняную баночку. Разведя ножом стиснутые челюсти Валяя, Шеп капнул ему в рот немного содержимого баночки. Через несколько секунд Валяй кашлянул и открыл глаза.

— Все в порядке? — ласково спросил его Шеп. — Нигде не болит?

— Абсолютно нигде! — заверил Валяй и легко, почти прыжком поднялся на ноги. Он посмотрел на свои руки и вытаращил глаза: — Шеп, ради всего святого, что это за синюшная курица?!

Цьев заливисто рассмеялся ему в ответ.

— Да, цвет получился любопытный, — кивнул Шеп, разглядывая Валяя. Потом расскажешь мне, до каких пределов выпучит глаза Пряжкин… А ну-ка!..

За какие-то доли секунды Шеп подобрался и резким молниеносным движением нанес Валяю удар кулаком в живот. От подобного удара человек, как правило, сгибается от боли. Валяй всего лишь не устоял на ногах, отлетел, словно мячик, на несколько шагов в сторону и шлепнулся на пол, изумленно моргая:

— Шеп, это невероятно! Никакой боли! Совершенно никакой!

Шеп удовлетворенно кивнул, но сказал строго:

— Не обольщайся. Те головорезы наверняка подготовлены отлично. И они будут бить тебя, не задумываясь. От их ударов ты всего лишь будешь отскакивать, как сейчас, ни на миг не отвлекаясь на боль. Никакой боли не будет, даже если тебя пырнут ножом. Ни боли, ни крови… — сказал Шеп, глядя на встающего Валяя. — Поэтому ничего не помешает тебе пробраться к Мрону. Но вот прорваться обратно будет труднее. Ты должен будешь помнить, что Мрон очень уязвим, в отличие от тебя…

— Шеп, постыдись! Чтобы я да забыл о безопасности сына?! — возмутился Валяй. — Давай ножи!

Шеп сделал вид, что не слышит. Он собрал все свои вещи, отнес их за шкаф и только тогда снова подошел к Валяю.

— Ну же, Шеп! — Валяй нетерпеливо топнул ногой.

— Насчет ножей… — протянул Шеп. — Думаю, что тебе не стоит их брать…

— Ну, здрасте! — перебил его Валяй. — Они там вооружены до зубов!

— Пряжкин ни разу еще не поднимал руку на человека. И в деревне известен, как любезный и весьма услужливый тип, — возразил ему Шеп. — Он с большой неохотой пойдет на убийство человека, и я думаю, что он до последнего будет стараться остановить тебя голыми руками… Будет лучше, если ты не дашь ему повода применить против тебя какое бы то ни было оружие…

— Да они очень быстро смекнут, что голыми руками меня не остановить… И непременно возьмутся за оружие! — уверенно сказал Валяй. Ты же не хочешь оставить меня один на один с их стволами!

Шеп тревожно вскинул руки:

— Валя, пойми, применяя против них ножи, ты только спровоцируешь их на неудержимую агрессию! Да, конечно, пока действие мертвой смеси не прекратится, ты почти неуязвим! Но я же давно тебе рассказывал, что даже в таком состоянии ты должен остерегаться смертельных ран, потому что потом мы можем оказаться бессильны залечить их. А особенно береги голову, потому что если они разнесут тебе череп, несмотря ни на какие снадобья, ты окажешься беспомощен и погибнешь на месте! — Шеп умоляюще смотрел на Валяя. — Ты хорошо уяснил это?

— Уяснил, не тупой. Только в таком случае мне тем более необходимо оружие!

Я же сказал, что убью Пряжкина! — снова топнул ногой синекожий Валяй.

— Ты можешь убить не только Пряжкина. У него толчется тьма всякого народа, все молодые, горячие… — подал голос Кшан.

— Да вам что, жаль их что ли?! — возмутился Валяй. Он уже совсем потерял терпение.

— Они твои соплеменники, — мрачно ответил Кшан. — И лучше будет, если ты не прольешь их крови!

— Дьяволу они соплеменники!!! — заорал Валяй. — Кончайте меня уговаривать! Шеп, неси ножи!.. Кинжал и звездочку!

— Только не звездочку! — тихо сказал Шеп. — Только голов насрезаешь и сам до смерти изрежешься…

— Да что ж ты мне что ни слово, то поперек, а?!! — вскинулся Валяй. Я же сказал: кинжал и звездочку!

Шеп тревожно смотрел на Валяя и не двигался с места. И тогда Валяй грубо схватил его за локоть:

— Ты сам знаешь, что я могу в таком состоянии!! Немедленно сделай так, как я тебе сказал! Или первым делом я буду драться с тобой! Кинжал и звездочку! Активизируй их, и немедленно!..

Шеп молча оторвал от себя руку Валяя и ушел за перегородку. Его не было несколько минут. Только усилился запах серы и полыни. Когда Шеп вышел, в левой руке он держал небольшой нож, похожий, действительно, на кинжал, а на правой его ладони лежала небольшая звездочка. Рукоятка кинжала сейчас была голубоватой и матовой, и сердцевина звездочки тоже слегка пульсировала синевой.

Валяй, не говоря ни слова, пропустил лезвие кинжала в шлевку на поясе джинсов и проверил, не выпадает ли. Но рукоятка была довольно толстой, и кинжал хорошо держался. Немного подумав, Валяй шагнул к буржуйке, рядом с которой на полу лежала довольно плоская и неглубокая жестяная баночка из-под леденцов, наполненная сгоревшими спичками. Вытряхнув спички в печку, Валяй извлек из-под буржуйки крышечку от банки, положил звездочку в баночку, закрыл крышкой и сунул в задний карман.

— Я готов, — спокойно сказал он. — Сколько у меня времени?

Шеп серьезно взглянул на друга:

— Час, Валя.

— Как час?! — разъярился Валяй. — Почему так мало? Тебе что, трудно было дать дозу побольше?

— Больше нельзя, или мы не выведем тебя из этого состояния, — твердо сказал Шеп. — Тебе пора, Валя. Время уходит… С тобой наши молитвы и сила великого Нерша… Спаси нашего сына.

Валяй поднял с пола свою рубашку и надел ее, не застегивая.

Он прошел к двери и остановился около брата. Сергей немедленно встал навстречу Валяю. Измерив брата взглядом, Валяй презрительно усмехнулся и процедил:

— Ну что таращишься? Убедился в правоте моих слов?

— Каких именно? — нахмурился Сергей.

— Я — один из них.

— Да, пожалуй. Но это не важно, — мягко сказал Сергей. — Будь осторожен, Валяй.

Валентин хмуро кивнул.

— Куда мне возвращаться, Шеп? — произнес он вместо ответа брату.

— В мое убежище у реки.

— Это не близко, — обронил Валяй.

— Не близко, зато надежно. И ям рядом нет, — отозвался Шеп. Впрочем, я постараюсь встретить тебя где-нибудь поблизости от усадьбы Пряжкина, чтобы ты не попал в беду. А сейчас мы все переберемся туда, к реке. Кшан очень бы нам пригодился, но я не уверен, что он выдержит переход…

— Я выдержу, — сказал Кшан. — Цьев мне поможет.

— Что ж, — Валяй обвел всех взглядом. — Я пошел к Пряжкину, вы — в лес. Счастливо…

Он стремительно бросился вперед и через несколько секунд громко хлопнула входная дверь внизу.

— Что он просил тебя сделать с ножами? — спросил Цьев у Шепа. Ак-ти-ви…

— Активизировать, — вздохнул Шеп. — Человеческое слово. Он просил оживить их, Цьев. Я оживил. Но… Великий Нерш! Сейчас это ему совсем некстати! Он не понимает этого… В чем-то ножи ему несомненно помогут, но ведь так трудно бывает соизмерить силу своей ненависти и свои возможности…

— Валя ведь не будет достаточно осторожен, — горько сказал Кшан. Это сейчас уже видно и так…

— Да, не будет, — подтведил Шеп. — Да только винить его в этом у меня язык не поворачивается. Ты тоже не был бы осторожен, если бы на месте Мрона был Цьев… Поэтому-то мы втроем и будем ему очень нужны, лечение будет не из легких в любом случае…

Сергей встрепенулся, вскочил на ноги и испуганно заметался между лешими:

— Как вас понимать? Что ему угрожает?.. — он подступил к Шепу. Почему ты сказал, что не будет ни боли, ни крови, а теперь говоришь про лечение не из легких?

Шеп потер лоб, видимо, соображая, как подоходчивее и покороче объяснить все человеку.

— То, что я дал ему, называется у леших мертвой смесью. На целый час Валя стал невосприимчив к боли и повреждениям. Полученные раны никак не изменят состояния Вали. Разрезы и пули не вызовут кровотечения. Все ткани, даже сильно поврежденные, будут вести себя, как совершенно здоровые. Но все это до тех пор, пока не кончится действие мертвой смеси. Затем наступит довольно мучительное возвращение в обычное состояние, что неприятно само по себе, а если к этому моменту Валя будет ранен, начнутся боли и кровотечения. И никто не поможет ему так быстро, как мы, лешие, — закончил Шеп.

И Лида, глядя на Сергея, поняла, что ее друг смирился. На удивление быстро верил он в то, что говорили лешие. Только тревога никуда не ушла с лица Сергея, и он несмело спросил:

— Неужели он все-таки решится поднять оружие на людей?

— В таком состоянии — да, — твердо сказал Шеп. — Для того я и трудился, чтобы не только обеспечить неуязвимость, но и снять все так называемые моральные препятствия. Теперь Валя будет решать нашу общую задачу любыми доступными средствами. Если нужно будет — убьет.

— Но ведь… Ведь потом такое начнется!.. — Сергей в ужасе замотал головой. — Кажется, трупы, появившиеся при таинственных обстоятельствах все еще волнуют власти… Как же тогда быть Валяю?!

— Мы уведем его и мальчика в Логово. Все будет в порядке, — твердо сказал Шеп и добавил: — Если он не станет увлекаться живой звездочкой.

— Это опасно?

— Это опасно, Сергей, — спокойно ответил Шеп. — Но на то мы все и есть у Вали, чтобы быть рядом и оберегать.

— Вы все, значит, — угрюмо прошептал Сергей.

— Если для тебя это важно, то „мы все“ — это и ты тоже, — поправил его Шеп и оглядел всех, кто был рядом. — Давайте-ка собираться в лес.

Глава 15. Шестнадцатое июня. К полуночи. Валентин

Валентин вышел на улицу и решительно свернул к дому Пряжкина.

Он был взбешен до крайности. Он помнил так же отчетливо, как и то, что дважды два — четыре, что проливать кровь — нехорошо, что хорошие мальчики так не делают, и что использовать живую звездочку — крайне опасно для него самого…

Но Валентин не был хорошим мальчиком и не нуждался в этих напоминаниях.

Он давно позабыл это безмятежное ощущение собственной правоты и безгрешности, которое нет-нет да и посещало его в юности. И сейчас он был способен сделать то, что может быть и не должен бы никогда делать…

Ненависть к самому себе сжигала Валентина изнутри. Он уже давно откровенно презирал себя, педантично и брезгливо раскладывая свою жизнь по косточкам.

Он горько жалел, что все повернулось именно так. Более того, он проклинал свою судьбу. Не потому, что ему пришлось оставить комфортную городскую жизнь и запереться в глуши, оставшись на вольных хлебах. С этими трудностями он справился отлично. Но вот лешие…

Эх, если бы они оказались только бабушкиной сказкой! Валя любил их, страх за каждого из них поселился в нем давно и прочно, и ничто и никто не заставил бы его сейчас бросить обитателей Логова на растерзание. Никогда не мог бы он предать и своего сына, невзирая на то, что на лохматой головенке мальчика прятались рожки, а ногти стали такии же подвижными и прочными, как у взрослого лешака…

Но Валентин не мог не признаться себе в том, что пожертвовал бы очень многим ради того, чтобы вернуть все назад, повернуть время вспять и никогда не ввязываться в эту историю! Никогда!

Но что теперь поделаешь? Сам виноват: не подумал о том, к чему может привести близость с рогатой лешухой. По словам всех леших, эта близость не могла привести ни к чему страшному. Не было на памяти старейшин такого случая, чтобы от лешего и человека рождались дети. Но Валька имел несчастье испытать на себе прелесть оказаться исключением из правила. Он дал жизнь странному ребенку, чье существование стало чуть ли не вызовом законам мироздания. Не зря же Валентина часто и регулярно преследовал мучительный ночной кошмар: Мироша на его глазах распадается на отдельные части, органы, ткани, молекулы, атомы… то есть возвращается в то состояние, откуда неожиданно для всех возник… Валя привык к этому сну, и теперь пытался привыкнуть к мысли о том, что жизнь его Мироши обречена быть нелегкой, полной разочарований и трагедий. Кем все-таки захочет называть себя его сын? Что станет его домом? Будет ли он в безопасности среди людей? Не уничтожат ли его вместе с племенем Логова, если он вырастет и решит, что он леший? И будет ли он способен нормально жить? Велика вероятность, что дитя человека и лешухи окажется бесплодным или вовсе погибнет от гормонального дисбаланса едва вступив в период созревания… Короче говоря, Валентину было от чего выть и каяться. И самое печальное во всем этом было то, что свалить вину за свои вполне обоснованные страхи было совершенно не на кого!

А в довершение всего Валентина мучил стыд за свое раскаяние. Ему казалось, что горько жалея о своем прошлом, он предает своих лесных друзей. Шеп успокаивал его, утверждал, что никаким предательством тут и не пахнет, что метания несчастного Валентина вполне закономерны. Но даже добрые слова леших, их глаза, их объятия и помощь не могли избавить человека от гадливой брезгливости и ненависти к самому себе.

Валентин склонялся к мысли, что если бы не Мироша, он сам уже давно или спятил бы от бредовых размышлений, или тем или иным способом наложил бы на себя руки. Но он любил сына и поэтому продолжал сражаться с самим собой…

Почти на самом конце деревенской улицы навстречу Валентину выскочил большой джип, сверкая двумя парами передних фар. Валя метнулся к забору, прижался, ощутил, как что-то проникает сквозь кожу руки… Но никакой боли. Поднеся руку к глазам, он увидел сухую дырочку прямо в центре ладони. Наклонившись к забору, Валя разглядел торчащий ржавый гвоздь.

Нет, Шеп все-таки умница, столько всего знает и умеет. Если бы не его варево, наколотой руке не поздоровилось бы.

Валентин снова двинулся к своей цели.

Он давно не был в усадьбе Пряжкина, с тех самых пор, когда понял, что Григорий, показавшийся ему поначалу просто деловым и оборотистым куркулем, на самом деле жестокий и циничный подонок, очень четко разграничивший для себя людей и нелюдей. Пряжкин раскланивался с каждой деревенской бабулей и частенько, прохаживаясь пешком по деревне, раздавал детишкам конфеты, которыми у него всегда были набиты карманы, но вот лешие получали от него совсем иные гостинцы.

Отгрохав на невесть какие деньги целую крепость за высоким забором, Пряжкин вовсю занимался своими делами. Поговаривали, что там, за забором, кроме большого многокомнатного дома с собственной аварийной подстанцией и котельной, под усадьбой сооружены огромные подвалы. И хотя кроме собачьего лая да отрывистых коротких криков, больше похожих на военные команды, никаких других звуков из-за забора Пряжкина не доносилось, Валя знал, что в подвалах усадьбы есть большой тир, а значит, есть и оружие. В доме Пряжкина постоянно ошивались молодые ребята, лет от шестнадцати до двадцати. Они были в основном местные, из близлежащих деревень.

Чем они занимались целыми днями круглый год, Валя точно не знал. И вид паренй: бритые головы, одинаковые спортивные костюмы, бесцеремонные привычки, и тот приказной тон, которым Пряжкин общался с ними на улице, говорили о том, что в усадьбе существует какая-то полувоенная субординация.

Регулярно к Григорию наезжали городские молодцы.

Обычно их пребывание у Пряжкина длилось несколько месяцев, и поначалу горожане были куда тише, спокойнее и не столь бесцеремонны, как местные. Но постепенно они становились точно такими же, как и те, кто все время крутился возле Пряжкина. Приезжих сопровождали обычно мужчины постарше, чей облик явственно выдавал их совсем недавное армейское прошлое. Сопровождающие часто менялись, но вот уже пару лет к Пряжкину регулярно наведывался один и тот же тип. Валентин не знал его фамилии, но слышал, как Пряжкин звал его Василием…

И вот эту-то грозную компанию явно не удовлетворяли военные забавы в пределах усадьбы Пряжкина, и именно они совершали постоянные вылазки в лес, вылавливали, мучали и убивали леших, оттачивая на них свои боевые навыки. Они были совершенно безжалостны и, видимо, не ощущали никаких угрызений совести, потому что их жертвы не были ни людьми, ни животными.

В это лето Василий был уже здесь, и в усадьбе, видимо, ждали очередного заезда городских гостей.

Достигнув, наконец, ворот усадьбы, Валентин решительно нажал на кнопку звонка, что был укреплен на калитке. Самого звонка Валя не услышал, но решил, что сигнал звучит, видимо, в доме. Однако для верности, Валя нажал на кнопку еще раз, а отпускать не стал. Внутри где-то далеко хлопнула дверь, зазвенели по цепям кольца засуетившихся собак. Пока человек шел от дома к воротам, Валя не слышал его шагов. Но вот в калитке отворилось окошечко и в нем показалось недовольное лицо бритоголового губастого парнишки.

— Какого черта тебе надо среди ночи? — буркнул он.

Совершенно невинный в другой ситуации вопрос, который каждый обычный человек множество раз раздраженно задавал надоедливому собеседнику, полоснул Валентина по самому сердцу. «Не черта! Лешонка, маленького моего лешонка…» — чуть не выкрикнул Валя, но взял себя в руки.

— Открой, тогда скажу, — обронил Валентин.

— Что надо, спрашиваю? — совершенно, в общем-то, законно повысил голос паренек.

— Пряжкина надо, — отозвался Валентин. — Пряжкина, лично.

— Нет его и до завтрашнего полудня не будет, — отрезал парень и собрался закрыть окошечко, но Валентин резко подставил кулак, и окошечко по инерции снова распахнулось, едва не стукнув привратника по физиономии.

От такой наглости парень сначала совершенно опешил:

— Слушай, ты, очумел что ли?! Говорю, нет Пряжкина, только что уехал!

— Открой, мне позвонить надо! — нашелся Валентин.

Он вспомнил, что жители деревни в случае крайней неотложной необходимости ходили к Пряжкину звонить, у него единственного в Лешаницах был сотовый телефон, и Пряжкин хоть и с некоторой неохотой, но всегда пускал людей к себе.

— Завтра позвонишь, когда босс вернется, — все еще злобно отозвался парень.

— Да там женщина рожает, что, она будет до завтра ждать?! — заорал Валентин. — Будь ты человеком!

— А-а, чтоб тебя… — проворчал парень.

Он прикрыл окошечко и лязгнул запором. Калитка отворилась, и Валентин вошел внутрь. Парень закрыл за ним и буркнул:

— Не мог сразу же по-людски объяснить? Иди к крыльцу, я вынесу телефон… Что за женщина-то? Местная?

— Нет, та, что вместе с моим братом приехала, — машинально отозвался Валентин, шагая рядом с парнем по выделенной от ворот к крыльцу дорожки, выстланной каким-то покрытием.

Просторный, ровный двор, больше похожий на плац, был освещен с нескольких сторон небольшими прожекторами. Вдоль двух сторон забора бегали по цепи две жутких размеров овчарки. Они загавкали на Валентина, видимо, почувствовав странный запах, исходящий от него. Да и парень лениво повел носом:

— Что за дрянью от тебя пахнет?

— Дегтем, — брякнул Валентин, надеясь, что на ночной улице синева его кожи не бросается в глаза, и ему не придется придумывать очередные нелепые объяснения, чтобы потянуть время.

— Да ну? Дегтем? — с сомнением произнес губастый и прикрикнул на разошедшихся собак. — Да цыц вы!!!

Валентин едва сдерживался, чтобы не придушить своего провожатого, но он понимал, что еще не время.

Бритоголовый невозмутимо прошагал к крыльцу и еще раз сказал:

— Жди здесь, в дом не суйся. И никуда не сходи с дорожки, а то собаки до тебя дотянутся…

Он поднялся по ступенькам и вошел в дом.

Валентин стал рассматривать двор.

К дому примыкало низкое одноэтажное сооружение с плоской крышей. Если бы это была усадьба деревенского фермера, там мог бы быть хлев или мастерские. Хлева у Пряжкина быть не могло, да и на человека, которому могли бы понадобиться мастерские, Пряжкин не был похож…

Валя окинул взглядом большой дом. Окна затемнены. Чуть слышно доносится музыка. Этажей не то два, не то три, окна на разных уровнях… Вряд ли Пряжкин держит леших в самом доме…

Покрытие дорожки вело вдоль глухой стены к одинокой двери примыкающего к дому помещения. Валя, не раздумывая бросился туда. Собаки настороженно уставились на него, и та, вдоль цепи которой перемещался Валентин, молча, но уверенно побежала в ту же сторону, что и Валя. Почувствовала лешего, решил Валентин. Но выбора у него не было. Ждать, пока губастый парень вернется, не было смысла. Ведь его целью было не позвонить по телефону и не выманить кого-нибудь из дома, а самому проникнуть туда.

Окно, низкое, но широкое, было закрыто, а для того, чтобы попытаться взглянуть сквозь стекло, нужно было сойти с дорожки.

Валя сделал несколько шагов в сторону и прижался лицом к стеклу. Сначала он ничего не увидел, но глаза чуть приобвыкли, и он различил скамьи, стойки, перекладины с надетыми на них круглыми болванками… Это был тренажерный зал.

Почувствовав опасность, Валентин разогнулся, посмотрел вбок и едва успел отскочить от бросившейся на него овчарки. Перекатившись боком, он очутился на спасительной дорожке. Обескураженная неудачей собака истошно залаяла. Валя вскочил на ноги и рванулся к двери. Она оказалась заперта.

Отбежав немного назад, Валентин с разгона ударил дверь плечом. Замок громко щелкнул и выломался. Очутившись в помещении, Валя сразу же нашел еще одну дверь в стене, примыкающей к дому.

Открыв ее, он оказался в коридорчике. Видимо, раздевалки, решил Валя. А в конце коридора — лестница вниз. Спустившись, Валентин обнаружил еще одну дверь. Прикинув расположение лестницы и коридорчика, Валя понял, что находится уже не под тренажерным залом, а под домом, и эта дверь, наверняка, ведет в тот самый знаменитый подвал Пряжкина.

«Крепкие же у этого ублюдка двери», — подумал Валентин, несколько раз безуспешно попытавшись выбить последнее препятствие.

Вспомнив о кинжале, он выхватил его и всадил в дверь рядом с замком. Лезвие вошло в твердую древесину, как в масло. Оживленный лешачий нож резал даже металл. Это было волшебством, но не верить в него не было смысла, поскольку волшебство было, во-первых, совершенно реальным, и во-вторых, исключительно полезным.

Обведя ножом по контуру замка, Валя толчком кулака выдавил его и раскрыл дверь. Впереди простирался темный и довольно широкий коридор…

Снова сунув свой нож-кинжал за пояс, Валентин побежал по коридору вперед и уже успел одолеть два поворота, как новая дверь преградила ему путь. Она оказалась незапертой, но, отворив ее, Валя зажмурился от брызнувшего в глаза яркого света, а когда открыл глаза, увидел угрюмого бритоглового парня, который тащил в его сторону низкую тележку с помятым бачком, полным помоев.

— Е-мое, это что за синюха? — изумился парень и даже рот раскрыл от удивления.

Не останавливаясь и не давая возможности парню даже закрыть рот обратно, Валентин с разбега боднул его в живот, потом схватил за шиворот, разогнул и, развернув, сунул его головой в бачок. Бедняга попытался ударить Валентина ногой, но тот хладнокровно вытащил перемазанного парня на свет божий и швырнул о стену.

Тот ударился головой, упал и больше не двигался. Его голова окрасилась кровью. Мельком взглянув на результат атаки, Валентин побежал дальше.

Поворот… Дверь… Еще поворот… Еще дверь… Еще… Еще одна… Да что же это за лабиринт такой?! Целый подземный город спрятался под крепкой усадьбой Пряжкина.

Валентин несся вперед, с трудом разбирая дорогу.

Вот еще чьи-то выпученные от удивления глаза, чьи-то цепкие пальцы, впившиеся в ворот рубашки… Удар, еще удар чьим-то очень даже не маленьким кулаком прямо в лицо Валентина… Загородивший ему путь парень, чьи черты даже не успели отложиться в сознании, стремительно наносил удары, и Валя дорого бы дал, чтобы хоть как-нибудь прочесть его мысли и выяснить, что он думает по поводу необъяснимой невосприимчивости человека к его таким грозным приемам. Валентин с удивлением обнаружил, что после таких ударов, от которых его голова трепыхалась из стороны в сторону, как жестко закрепленная боксерская груша, его шея еще цела, а голова не оторвалась… Он с удовольствием перехватил инициативу и несколько раз от души врезал по чьим-то злобным синим глазам и бескровным поджатым губам. Уже перепрыгивая через рухнувшее поперек коридора тело, Валентин покосился на свой правый кулак. Он был вымазан кровью…

Прорвавшись сквозь нескольких парней, достаточно неловко и безуспешно пытавшихся загородить ему дорогу, Валя остановился, наконец, в пустом коридоре. Он пробился довольно глубоко внутрь обширного подвала, и выкурить Валентина отсюда теперь было бы очень затруднительно. Но, конечно же, возможно… Просто его враги еще не поняли до конца, что произошло в доме, не все еще знают о его прорыве, а вот когда вся братва соберется вместе… Ой, что будет. И именно это, видимо, имел в виду Шеп, когда говорил, что выбираться из дома Пряжкина будет куда сложнее, чем попасть туда… А ведь на обратном пути с ним будет ребенок.

Но пока Валентин постарался об этом не думать.

Он прекрасно себя чувствовал, ноги пружинили, руки слушались превосходно, голова соображала довольно четко… Теперь нужно было поскорее найти сына. Валентин молился, чтобы зрелище, которое предстояло ему увидеть, не свело на нет все усилия леших. Он боялся, что может потерять голову… Замашки орды Пряжкина были хорошо известны, и Валя с дрожью представлял себе те истязания, которым подонки могли подвергнуть лешонка.

Переведя дух, Валентин двинулся вперед. Он был уже почти у поворота, как навстречу ему выскочил высокий парень в шароварах и черной майке.

Этот был значительно выше и мощнее тех пацанов, которым Валентин только что разбивал затылки о стены и ломал носы… В правой руке он сжимал короткую черную палочку с желтой кнопочкой. Удивленно оглядев Валю, он скривился и накрыл желтую кнопочку большим пальцем.

— А ну, стоять! — спокойно и громко произнес парень и повел мускулистыми плечами.

На мгновение Валентин представил, каково бы ему пришлось бороться против такого бугая, если бы его не защищали лешачьи чары.

— Ну, стою, — буркнул Валя, не сводя глаз с желтой кнопки. Кто его знает, что это за штука? Вдруг она сможет его остановить?

Парень прыгнул, нанося в прыжке удар палкой. Валя пригнулся и отстранился, и бугай лишь немного задел его по плечу. Однако, он был хорошо подготовлен: Валя сразу же почувствовал на себе его руки. Черная палочка ткнулась в шею. Валентин ощутил дрожь и прикосновение пучка тупых игл… Электрошоковая дубинка, решил он и рванулся из рук парня. Тот попытался применить болевой прием, но Валя рассмеялся ему в лицо. Неподдельное изумление отразилось на лице бугая, и он несколько раз ударил Валентина торцом дубинки по голове.

— Да пошел ты!.. — рявкнул Валя и вывернулся.

Парень удивился, это точно. Его губы обиженно дрогнули, но он видимо, был из тех профессионалов, которых трудно выбить из колеи даже совершенно необъяснимыми событиями. Его руки промелькнули перед лицом Валентина и сильнейший удар по шее сбоку бросил Валю на пол. «Не удивлюсь, если потом окажется, что ключица сломана.» — вскользь подумал Валя и вскочил на ноги.

Парень грязно выругался, но удивления больше не выказал. Принял неуязвимость противника, как данность, с которой приходится иметь дело, хочешь ты этого или нет…

Не желая, однако, вступать в новый ближний бой, Валентин резко метнулся к стене, уворачиваясь от рук бугая с электрошоковой дубинкой.

Он побежал вперед, оставив парня за спиной. Уже через несколько секунд сзади послышался топот противника. Валя обернулся и увидел, что здоровяк уже в прыжке. Огромная ступня в кроссовке метила ему в лицо. Валя заслонился рукой, сильный удар пришелся по пальцам и отбросил Валентина на несколько метров в сторону. Валя упал на спину, слега ободрав локти о шершавые плиты пола.

Разозлившись, Валентин выхватил из-за пояса свой кинжал… Он предпочел бы не тратить время на устранение ретивого качка, но иного способа освободиться от него Валентин не видел.

Несмотря на то, что руки не чувствовали ни тепла, ни холода, ни порезов, ни боли, рукоятка кинжала оказалась теплой и словно бы слегка пульсировала, дышала, то чуть увеличиваясь в размерах, то сокращаясь.

Рванувшийся было к нему парень заметил лезвие и остановился в метре от лежащего на спине Валентина.

— Ну, вставай, вставай, — задыхаясь, произнес парень. — Я тебе морду на задницу натяну!..

— Я трачу на тебя слишком много времени, ты, кусок мяса! — бросил Валентин, торопливо вскакивая.

В другой момент Валя не стал бы спешить. Но ему было не до соревнования в хитрости и ловкости. Нужно было пользоваться невероятными умениями своих друзей, и уж конечно, не стоило тратить время на изощренные упражнения в боевых искусствах. Поэтому Валя просто сжал нож покрепче.

Парень начал движение, словно хотел обойти Валентина, но тот не стал больше отвлекаться на его маневры. Валя просто метнул кинжал. Он даже сам не заметил своего броска. Нож словно только что был у него в руке, и вот уже голубоватая пульсирующая рукоятка торчит из-под ключицы бугая в черной майке.

— А-а-а, ч-черт… — парень осел на пол, схватился за рукоятку, но отдернул руку с воплем, полным боли и злобы.

Валя подошел, спокойно взялся за рукоятку и вынул кинжал. Раненый в отчаянной ярости сделал рывок в попытке схватить Валентина за ногу, но Валя четким и расчетливым движением подставил лезвие. Наколов ладонь, бугай взвыл и затряс рукой. Но, видимо, сил в нем было немеряно, а непонятная боль, причиняемая невиданным лезвием, усилила ярость. Он стал вставать. Валентин пнул его ногой, нагнулся и, довольно крепко прижав лезвие к ноге бугая, полоснул кинжалом под его коленом. Из надреза хлынула кровь. Парень заскулил, скорчившись, выронил свою дубинку и, обхватив руками ногу, закачался из стороны в сторону.

— Паскуда синяя!.. — взвыл он, заваливаясь на бок.

Валентин сам не знал, почему он сделал именно то, что сделал. Почему он вспорол ногу парню именно в том месте? Казалось, его руку направляет сам кинжал, а не наоборот…

Оставив плачущего и изувеченного противника на полу в коридоре, Валя побежал вперед, уже больше не убирая кинжал за пояс.

Завернув за угол, он попал в просторное помещение с высоким потолком.

Это даже трудно было назвать подвальным помещением. Это был огромный зал, в котором порезвилась чье-то буйная фантазия. В зале был устроен фрагмент ландшафта: пол засыпан песком и щебнем, большущие валуны, невесть как занесенные сюда, бревна, даже глубокая яма в полу, наполненная взмученной водой. Песок, обильно насыпанный на крупный щебень, был истоптан десятками ног… Все это поразило Валентина, но он тут же догадался, что это, скорее всего, еще один тренировочный зал.

Вскользь изумившись, какое количество труда и денег вложено в оборудование усадьбы, Валентин хотел пробежать зал насквозь, но впереди в широком дверном проеме выросла фигура в хорошем спортивном костюме. Мужчина лет сорока раздраженно, но заинтересовано смотрел на Валю.

— Так, значит… — процедил он. — А ну-ка, засохни на месте, диверсант!

— Да мне, видишь ли, некогда, — отозвался Валя и крепко сжал рукоятку кинжала. Она отозвалась легкой живой пульсацией, и Валентин ощутил прилив уверенности.

— Ты кто такой? — недовольно прищурился мужчина.

— Конь в пальто, — фыркнул Валя. Может быть, метнуть кинжал и не тратить время на разговоры, которые все равно ни к чему ни приведут?

Он узнал этого спокойного человека, это был Василий, если и не первое, то второе после Пряжкина лицо на этой военизированной базе бритых суперменов.

За спиной Василия возникли два паренька. Один из них был с пистолетом в руке. На Валю они уставились с неприкрытой ненавистью.

— Это что за шизик? — уточнил Василий у своих.

— Местный, — буркнул тот, что был с пистолетом. — Варзанов из дома с витражной мансардой.

— Да? Это у тебя, значит, гостья рожает? — усмехнулся вдруг Василий.

— Видел я ее вчера вечером. Если там что-то и намечается, то через полгода, не раньше. Я тому лопуху, который его за ворота впустил, башку откручу… Отзывчивые все стали, богадельню устроили… Вот сами теперь и расхлебывайте, как его отсюда выдворить, да понежнее, чтобы он, проспавшись, жаловаться в район не побежал…

Василий говорил спокойно, но его прищуренные глаза, сверлившие Валентина, не обещали особой нежности в обхождении. Хотя Валентина это пока особо не волновало.

— Дай-ка мне пройти, — хмуро проговорил он.

— Да где тебе одному! Заблудишься, — чуть улыбнувшись, сказал Василий.

— Сейчас мои ребятки тебя под белые руки проводят…

Валентин молча слушал неторопливый и глуховатый голос Василия. Все говорило за то, что обитатели усадьбы не намерены прощать Валентину непрошенного вторжения. Удивляться этому не прихдилось. Интересно, подумал Валя, а знают ли они уже, с каким боем он достиг этого зала, и сосчитали ли они уже свои потери?

— Василий, а чего он синий такой? — перебил его парень с пистолетом.

Взгляд Василия стал напряженным, но потом он желчно бросил:

— Да какое мое дело?. Может быть, ему так нравится… Взять его, ребята!

— А потом? — уточнил парень.

— Накостылять по шее, а после вышвырнуть вон этого психа, да так, чтобы запомнил на всю жизнь, как вламываться в частные владения и сносить двери.

— А может быть?.. — один из парней сделал довольно характерный угрожающий жест, словно выкручивал белье.

— Как хочешь, но потом я заставлю тебя сделать себе харакири! — строго отозвался Василий.

Пареньки уже сделали по паре шагов вперед, но тут кто-то четвертый замаячил впереди, и Валентин разглядел за спиной Василия окровавленое лицо и вымазанный костюм. Задыхаясь от злобы и боли, подоспевший парень сообщил:

— Эта сволочь дерется будь здоров! Придушить его, паскуду… Василий, там Леха Смагин в коридоре, кровью истекает!

— Иди к нему, я сейчас приду! — раздраженно бросил Василий. Его, видимо, не прельщала роль няньки. Он повелительно взглянул на тех двоих, что вместе с ним рассматривли Валентина. — Разберитесь с этим диверсантом!

— Он Смагина только что порезал, и, может быть, не только его! — добавил с опаской окровавленный парнишка. — Мишку нигде найти не можем, он как помои из столовой потащил, так и все…

Василий резко дернул рукой:

— Плевать мне на ваши сказки! Ребят разыщите. А этого психа взять!

Валентин понял, что словесная часть оказанного ему высочайшего приема, скорее всего, завершена. Он покосился по сторонам и шагнул в сторону, к большому гладкому валуну.

— Да у него нож! — заметил парнишка, шагнувший вперед.

— А что вы предлагаете мне? К столу его пригласить? — жестко возразил ему Василий. — Скрутите его и под замок, а Григорий вернется, свезет его в район в милицию… Только смотрите, не прибейте его сгоряча… Правила игры с властью надо соблюдать…

Василий равнодушно оглядел зал и прижавшегося к валуну Валентина, отступил назад, взял за локоть окровавленного парня и исчез вместе с ним.

Два спортивного вида молодца молча двинулись от двери в сторону притихшего Валентина. И тот решил не ждать их приближения. Прыгнув на того, что был с оружием, Валя сбил его с ног и ударил лежащего кулаком в челюсть. Он сам не понял поначалу, почему это у него получилось с такой легкостью, ведь парень сопротивлялся, как мог, и сопротивлялся довольно энергично. Видно, прическа, сооруженная Шепом, была сделана не напрасно. И кто его знает, как там эта сила может исходить от священной лешачьей реки и доходить до Валентина, но глядя в побледневшее лицо лежащего без сознания подростка, Валя, сидящий верхом на его груди, понял вдруг, что силы его, похоже, не уменьшаются, а продолжают расти, и теперь он голыми руками делает такое, что раньше вряд ли смог бы и с дубиной в руках…

Сзади навалился второй, зажав шею Валентина в удушающем приеме. Но у Вали ничего даже не екнуло. Не пытаясь расцепить руки противника, он попробовал схватить нападавшего хотя бы за воротник куртки: на голове парня совершенно не за что было ухватиться. Валя дернул его вниз за одежду, пытаясь перекинуть его через свою голову. Но вместо этого эластичная спортивная куртка стала ползти, выворачиваясь наизнанку и наползая парню на голову…

Что ж, коли так, воспользуемся, решил Валя. Он еще сильнее натянул куртку вниз, полностью закрывая и свое лицо, и голову парня. Естественно, тот стал задыхаться. Валя же не почувствовал никакого дискомфорта ни от удушья, ни от влажной от пота ткани на лице. Через полминуты безмолвной борьбы, парень ослабил руки и занялся тем, что пытался освободиться от облепившей ему голову куртки. Вывернувшись, Валентин еще крепче обмотал куртку вокруг головы парня.

Захрипев и замолотив руками в воздухе, противник совершенно открылся, и Валя применил старый добрый способ — за грудки за об камешек…

Когда тело сползло на песок, Валя оставил его в покое, так и не сняв с его головы куртку, и вернулся к первому противнику. Тот в полузабытьи копошился на гравии, пытаясь поднять голову. Чуть перекошенная и распухшая нижняя челюсть его была, похоже, вывихнута. Валя подобрал лежащий на гравии кинжал, который ему пришлось отбросить, убрал его на пояс и склонился к парню.

— Жив, сволочь?… А ну, вставай!

— Не бей, — прошептал парень, едва открывая мутные глаза. Пожалуйста…

Валентин захватил в кулак ворот куртки лежащего и приподнял его.

— Ты, дерьмо, а ну отвечай, где леших держите?! — выдохнул он в лицо ничего не соображающего пацана.

— Т-та-ам! — едва простонал парень и кивнул на дверь в коридор.

— Веди!

Валя поднял его на ноги, но не пройдя и двух шагов, парень рухнул вниз лицом. И осмотрев его, Валентин понял, что идти его жертва долго еще не сможет.

— Собака! — Валя яростно пнул его и двинулся в тот коридор, откуда появился и куда исчез Василий.

В коридоре было тихо, никого и ничего. И вдруг совсем рядом раздались три чуть приглушенных выстрела подряд. Валя завертелся на месте, но стреляли не в него и не здесь. Заметив в стороне ответвление коридора, Валентин заглянул туда, и выстрелы зазвучали снова, из-за крепкой двери.

Валя решительно распахнул ее.

Это был всего-навсего тир. Несколько обычных круглых мишеней перемещались вдоль дальней стены, а спиной к двери с пистолетом в руках и в наушниках стоял Василий. Неужели он был настолько уверен в своей гвардии, что даже не поинтересовался, а справились ли его головорезы с поручением?.. Что ж, легкомыслие наказуемо, усмехнулся про себя Валя и, подойдя вплотную к Василию, одной рукой обхватил его за шею, а другой одновременно выхватил из его руки пистолет.

Пистолет он сунул себе за пояс рядом с кинжалом, не обращая внимание на довольно сильное сопротивление. Попытки Василия освободиться не принесли ему успеха. Валентин сдернул с головы Василия наушники.

— Пострелял? — уточнил он. — А теперь говори, собака, где лешонок?!!

— У-у-у!! — прохрипел Василий, и Вале пришлось немного отпустить его горло. — Какой еще лешонок?…

— Тот, кого вы из ямы вчера забрали, — пояснил Валентин, и уже будучи уже совершенно не в силах сдерживаться, ударил его ребром свободной ладони по печени. Василий застонал и привалился спиной к Валентину.

Но только Валя отпустил шею противника и взял его за плечи, чтобы развернуть его лицом к себе, Василий неожиданно резко выпрямился и молниеносно нанес Валентину сильный удар в пах.

Отлетев в угол тира, Валентин только выругался и засмеялся. Пистолет выпал у него из-за пояса.

Он вскочил и успел напасть на Василия прежде, чем тот смог опомниться. Потрясенный неуязвимостью странного синекожего агрессора, Василий не сразу взял себя в руки, и Валентин смог справиться с ним после минутной возни на полу тира. Оседлав противника и держа лезвие ножа на его горле, Валя повторил вопрос:

— Где лешонок?

— В лешачнике, — коротко и быстро проговорил Василий, неотрывно косясь на лезвие кинжала.

— Конкретнее! — уточнил Валя и нажал кончиком лезвия под кадык Василия.

— Дальше по этому коридору… Дверь… За ней клетки… Некоторые пусты, но кое-где… — отрывисто заговорил Василий.

— Ключи!

Василий непонимающе заморгал.

— Клетки ведь заперты? Давай ключи…

— Нет у меня… — буркнул Василий.

— Врешь, собака, ты здесь за Пряжкина, ключи должны быть у тебя!

Валя с силой ткнул ножом, всаживая лезвие под кожу, и кровь потекла, омывая волшебное лезвие. Оставив кинжал торчать в горле на глубине не меньше двух сантиметров, Валя грозно взглянул в глаза поверженному противнику:

— Так дашь ключи?

— В кармане!! В левом!!! — прерывисто задышал Василий. — Ох, как больно! Убери эту штуку, она жжет!!

Вынув из кармана Василия ключи, Валентин подождал, пока его жертва от боли потеряла сознание, извлек кинжал и встал с распростертого тела. Может быть, стоило и убить его, но Валя бросил раненого лежать на полу тира и выскочил в коридор.

Не утруждая себя подбором ключей к двери в лешачник, Валя попробовал вырезать замок кинжалом, как он сделал это раньше. Но время шло, и оживленный Шепом кинжал, видимо, постепенно превращался в острый, но довольно обычный нож. Вале удалось лишь отколоть несколько щепок, но прорезать дверь кинжал больше не хотел. Не злоупотребил ли Валентин преждевременно его силой? Так или иначе, пришлось подбирать ключи. Дверь отворилась.

В коридоре было темно, хоть глаз выколи, и у Вали ушло время на то, чтобы вернуться и найти выключатель, который оказался во внешнем коридоре на щитке между тиром и дверью в лешачник.

Несколько потолочных светильников дневного света лениво зажглись, и Валентин рванулся вдоль череды решеток. Сначала позади прутьев он видел пустые камеры. Но вот в одной из клеток Валя заметил темные силуэты.

Темные скорчившиеся фигуры замерли в углах небольшого тесного помещения. На появление Валентина никто сначала не отреагировал.

Прижавшись к решетке лицом, Валентин попытался разглядеть хоть кого-нибудь.

— Мироша! Мирошенька, ты здесь?

В ответ не было ни звука.

Отовсюду несло тяжелым запахом нечистот и гниющей плоти. И если уж этот запах так чувствовался тогда, когда лешачник был практически пуст, что же здесь творится, когда это жуткое место полно обитателями?

— Здесь нет Мироши, — послышался хриплый голос из глубины клетки. Кто ты? От тебя пахнет мертвой смесью!

Но Валентин не ответил и бросился дальше по коридору лешачника. Клетки ему попадались опять только пустые.

В самой дальней камере, почти затемненной из-за того, что светильник над ней был неисправен, у самой решетки застыли два силуэта.

— Мироша! — выкрикнул Валентин, пытаясь разглядеть сидящих.

— Он здесь, — раздался ответ.

Прутья не поддались умирающей магии кинжала, и Валя лихорадочно схватился за ключи. Когда замок щелкнул и открылся, Валентин подскочил к двоим сидящим у стены мужчинам:

— Где Мироша?!!

Один из леших, а это были, несомненно, именно лешие, кивнул в противоположный угол:

— Вон он лежит. А свет включается на той стене.

Валентин бросился в указанный угол, на ходу щелкнув выключателем. Тусклая лампочка осветила обнаженное тельце у самой стены…

Сердце Вали резко остановилось, сжалось болью, а потом запрыгало. Мальчик лежал в лужице подсохшей крови, беспомощно раскинув руки. На шее его был надет металлический ошейник, цепь от которого тянулась к огромному крюку, торчащему из стены…

Валентин ухватился за цепь и дернул ее. Она порвалась.

— Сейчас, Мирошенка… — прошептал Валя, вставая на колени рядом с сыном.

Мальчик молчал, он был без сознания. На шее кровоточили два круговых разреза, оставленные острыми краями безжалостного ошейника. Валя осторожно приподнял ладонью голову мальчика и стал поворачивать ошейник, ища замок. Система оказалась хитрой. Тот, на ком одет ошейник, может быть и мог бы вскрыть замок, но вероятность этого была очень невелика. Вале же удалось сделать это буквально через полминуты, и ошейник раскрылся. Отбросив его в сторону, Валя повернул сына на бок и едва не взвыл: спина ребенка напоминала мелкий паркет: вдоль и поперек горели вздувшиеся следы от плети.

— Да как же у них руки не отсохли?! — пробормотал Валентин.

Следы порки еще не были самым страшным. На пояснице мальчика был вырван кусок кожи величиной с ладонь взрослого человека. Розовая мякоть блестела в ране, кровь была размазана по пояснице и натекла на пол.

— Мироша! Ты слышишь меня? — Валентину вдруг показалось, что сын не дышит. Он со страхом взял его за руку, но его пальцы дрожали, и он никак не мог определить, есть ли пульс.

— Он жив, — раздался сзади хриплый голос.

— Жив? — Валентин оглянулся: — Кто его так?

— Здесь был Пряжкин… Он выпорол малыша. Правда, его и так принесли сюда уже раненого, — пояснил тот же голос.

Валентин снял рубашку, уложил на нее сына и завернул холодное неподвижное тело ребенка. Мальчик простонал сквозь зубы, и Валька испытал облегчение от того, что Мироша хотя бы дождался его живым. Взяв сына на руки, он пошел к выходу.

— Валя, а мы?! — остановил его хриплый голос.

Первым порывом Валентина было прибавить шагу и поскорее покинуть это место, но здесь, в этой камере, сидели его названные братья, его соплеменники. И хотя сейчас он предпочел бы скорее уйти, чем задержаться за чем бы то ни было, Валентин понял, что потом, когда действие смеси кончится, он никогда не простит самому себе, если уйдет, не попытавшись помочь.

Опустив сына на пол, Валя повернулся к лешакам.

Один из них полулежал у стены, опираясь на локоть. Его растрепанные, с обильной проседью волосы были обкромсаны, как попало, одно ухо порвано, на лице запеклись ссадины.

Второй был, кажется, в еще худшем состоянии, чем его товарищ. Он был старше, грязные седые волосы торчали в разные стороны, морщины изрыли смуглое лицо, глаза, усталые и безнадежные, смотрели жалобно.

Оба были не просто в ошейниках, но еще и в кандалах, прижимающих запястья обеих рук друг к другу. Ошейник и кандалы были жестко соединены полуметровым металлическим прутом.

— Попробуй, может, у тебя получится? — с надеждой произнес тот, что был помоложе.

— Кинжал уже не режет металл, — виновато сказал Валентин. Он встал на колени рядом с тем, кто был помоложе и стал нащупвать замок ошейника.

— Мертвая смесь тоже сдается, — подтвердил лешак. — А иначе бы ты ушел отсюда, даже не услышав меня… Тот, кого ведет мертвая смесь, не реагирует на чужие просьбы о помощи… Прости, Валя, но я подумал, вдруг ты сможешь помочь нам…

— Откуда ты меня знаешь? — удивился Валя, возясь с замком.

— Меня стало трудно узнать, это верно… — сказал измотаный ослабевший лешак с разорванным ухом.

Валентин на несколько секунд оторвался от железа и вгляделся в грязное, шершавое, помятое лицо, в тусклые светло-зеленые глаза и не смог сдержать изумления:

— Жлар?!! Боже мой! Жлар, ты?

— Как будто бы, приятель. Признаться, мне страшно подумать, что они со мной сделали, я и сам бы себя, наверное, не узнал бы, но это все же я… Ты давай, давай, не отвлекайся… — поспешно сказал лешак, ложась и запрокидывая голову так, чтобы Валентину было удобнее воевать с замком ошейника.

Все еще бесчувственные пальцы Валентина вдруг стали плохо слушаться хозяина: увиденное не прошло даром. Узнав в старом изувеченном лешаке своего ровесника Жлара, Валя был потрясен. Жлар, всего несколькими годами старший Шепа и Кшана, выглядел дряхлым покалеченным стариком. Полтора года назад Жлар перед самым снегом ушел из Логова в Капошицы и не вернулся оттуда. Все решили, что он либо погиб, либо, что казалось более вероятным в случае с этим любопытным и своенравным лешаком, вовсе уехал куда-нибудь пожить среди людей, соблазненный рассказами Шепа и Валентина.

— Мы не думали, что ты здесь… — обронил Валя.

— Видишь ли, в тот день Пряжкину тоже приспичило в Капошицы… С ним были четверо… — коротко пояснил Жлар, с облегчением высвобождая израненную шею, покрытую вперемежку зажившими и свежими порезами, из раскрытого Валентином ошейника. — Я уже ни на что не надеялся… Но когда вчера сюда приволокли маленького Мрона, я понял, что за ним обязательно придут. Только я думал, что придет Шеп…

— Мне сейчас некогда обсуждать с тобой подробности, — грубо оборвал Валентин лешака. — Руки давай, попробую снять кандалы…

Жлар замолчал и протянул руки к Валентину. Валя пожалел, что ему пришлось так строго заставить лешака замолчать: возбуждение Жлара, порожденное ожившей вдруг надеждой, было вполне понятным… Но Валя не мог сейчас поддерживать никакую беседу. Начав разбираться с кандалами, он краем глаза все время держал в поле зрения неподвижное тельце сына, завернутое во фланелевую клетчатую рубашку. Мироша не шевелился и не издавал ни звука. Мысль о том, чтобы оставить Жлара одного, предоставив ему самому избавляться от оков и прорываться на волю, снова засела в голове Валентина… Если он дольше задержится в лешачнике, его запрут здесь вместе с пленниками, и шанс спасти сына будет потерян…

— Слушай приятель, попробуй-ка сам, а? — проговорил Валентин. — Время выходит, а мне еще надо успеть вынести мальчика наружу…

Жлар тревожно взглянул ему в лицо:

— Я понимаю… Великий Нерш, я тебя очень хорошо понимаю!.. Но сними с меня хотя бы железо! А потом я попробую сам! — в голосе лешака зазвенели слезы.

Вздохнув, Валентин снова взялся за кандалы. Замок был точно таким же, что и на ошейнике, только более мелкий масштаб мешал быстро справиться с задачей.

Вертя кандалы с приваренным к ним металлическим прутом, поворачивая руки Жлара так и сяк, Валентин вдруг заметил, что кончики пальцев Жлара расплющены, ногтевые щели потрескались и опухли, а из-под прикрывающих их кожных складок сочится гной.

— Боже, что с твоими руками, Жлар?

— Я был нужен им для рукопашных боев… Они меня называли гал-ди-то… гла-ди-то…

— Гдадиатором? — помог Валентин лешаку.

— Верно. А чтобы обезопасить себя, они вырвали мне ногти… печально сказал Жлар. — Несколько недель я после этого лежал в горячке, мне казалось, что не только ногти, но и пальцы оторваны… Никто ко мне не подходил, чтобы вылечить: люди и не собирались, лешие все на цепях… Я выжил чудом, но все это время мне плохо, руки болят и не заживают…

— Разве ты сам себе не можешь помочь своей слюной? — пробормотал Валентин, помогая освобожденному лешему встать на ноги.

— Попробуй дотянись языком до пальцев через эту распорку! — Жлар пнул ногой ненавистный металлический прут. — А когда это все с меня снимали, нужно было не лечить себя, а уворачиваться от ударов и пуль в тире…

— Ты можешь идти сам? — на всякий случай уточнил Валентин, хотя видел, что Жлар достаточно твердо стоит. — Тогда давай снимем железо с твоего соседа…

Валентин присел ко второму узнику. Это был уж точно глубокий старик. Если на Жларе еще угадывалась лешачья одежда из льна и шерсти, грязная и изодранная, то на втором лешаке болтались совершенно неописуемые лохмотья. А это значило, что в застенке он провел куда больше времени, чем Жлар, и уж точно не год и не два. Он был слаб и, судя по всему, тяжело болен. Он почерневшего старческого тела исходил тяжелый смрад. Ноги старого лешака, неловко подвернутые, выглядели совсем беспомощными. Его шишковатая голова с проплешинами и седыми клочками волос, казалось, еле держалась на морщинистой шее.

Валентин не смог припомнить старика и решил, что никогда раньше его не видел. Занявшись ошейником, Валентин время от времени бросал тревожные взгляды на вход в лешачник. Ему казалось, что он возится с лешими непростительно долго. К тому же, куда он теперь денет еще и эту старую развалину?…

— Дай-ка мне нож, Валя! — попросил Жлар, когда Валентин снял ошейник со старика.

Валентин подал лешему нож, потянулся к наручным кандалам.

Жлар присел перед стариком и взглянул ему в лицо:

— Отец, ты по-прежнему хочешь этого?

Старик кивнул.

Жлар провел рукой по лицу, вытер испарину и быстро проговорил:

— Я обещал это тебе, но мне все равно не по себе…

Старик протянул к Жлару дрожащую высохшую руку и положил ее на ладонь Жлара. Губы его беззвучно шевельнулись, в покрасневших глазах заблестели слезы. Он несколько раз кивнул, и во взгляде его была мольба.

— Только закрой глаза, — произнес Жлар.

Старик опустил веки и застыл. Жлар взвесил на ладони нож, сжал все еще пульсирующую рукоятку и стремительным движением вонзил нож старику в грудь, между ребер. Валентин и ахнуть не успел, а Жлар уже вытирал лезвие о свой рукав.

Мертвый старый лешак так и остался сидеть у стены, привалившись к ней спиной. На лице его застыло выражение не то облегчения, не то обреченности.

— Ты спятил, Жлар?! — возмутился Валентин, отбирая у него нож. — А если бы я сделал это с тобой, вместо того, чтобы освободить?! Я ведь тоже потерял на тебя драгоценное время!

— Я обещал это старику! — упрямо возразил Жлар. — Я обещал, что при первой же возможности взять в руки что-нибудь, что может заменить мне вырванные ногти, я убью несчастного. Он взял с меня это слово, и мне очень трудно было пойти ему навстречу… У тебя не было смысла снимать с него железо. Он уже полгода был парализован…

Валентин нахмурился. Ему даже сейчас, когда он еще находился в возбужденном состоянии под влиянием мертвой смеси, был неприятен поступок Жлара, но он решительно вскочил:

— Историю старика я выслушаю потом, если ты не против! Нам надо бежать. Я удивлен, почему еще до сих пор ни души не появилось…

— Уверен, ты не одну голову проломил, пока шел сюда, — сказал Жлар. Не волнуйся, попотеть еще доведется…

Согласно кивнув, Валентин нагнулся над сыном, но Жлар остановил его:

— Валя, я болен, но еще кое на что гожусь… Давай, я возьму Мрона на руки, и ты сможешь защитить нас обоих куда надежнее, если руки у тебя будут свободны. Если ты мне, конечно, доверяешь…

Валентин оглянулся на мертвого лешего у стены. Доверять существу, хладнокровно прирезавшему своего товарища по несчастью…

— Ничего, Жлар, я справлюсь, — коротко ответил Валентин и взял Мирошу на руки. Тельце сына показалось ему теплее, чем прежде. Неужели время действия смеси так быстро истекает? Ведь Шеп гарантировал ему час! А может быть, отведенный час уже прошел, а Валентин этого и не заметил?

— Иди вперед! — скомандовал Валентин, решив, что ему будет спокойнее, если Жлар будет впереди и у него на глазах.

Жлар двинулся по коридору мимо запертых клеток. Из той камеры, где сидели лешие, раздались встревоженные вопли и крики о помощи. Жлар тревожно обернулся на голоса и с мольбой взглянул на идущего сзади Валентина.

— Им никак нельзя помочь? — осторожно спросил он. — Они же мучаются. Они потеряли надежду когда-нибудь увидеть Нерш и солнце… Неужели мы не можем им помочь?!

— Если хочешь, помоги им тем же способом, что и старику! — грубо бросил Валентин. — На другое у нас нет времени…

— Они еще держатся на ногах. Только снять бы с них железо… — начал Жлар, но впереди послышался топот нескольких пар ног.

Валентин, уже оказавшийся в коридоре между тиром и лешачником, растерялся. Что он может с сыном на руках? Только вынуть нож из-за пояса и метнуть. Но это один-единственный раз, а дальше?

Дверь тира была приоткрыта, и Валентин решительно толкнул Жлара туда, а потом вбежал сам. Тир был пуст. На том месте, где Валентин бросил раненого Василия, на полу осталось немного крови. Сам Василий, скорее всего, очнулся и убежал, ушел, а возможно и уполз за подкреплением. Валентин пожалел, что спеша в лешачник, не подобрал упавший на пол пистолет. А теперь оружие было заперто.

Положив мальчика у стены на пол, Валентин нагнулся к нему, прислушиваясь к дыханию. Мироша едва дышал, и обморок его был слишком глубок. Чуть живой от страха за сына, Валентин сжался, напрягся, слушая, как несколько человек пробегают мимо тира по коридору в лешачник.

— Если мы не наследили кровью, они могут и не найти нас быстро, подал голос Жлар.

— Почему Мироша не приходит в себя? — перебил его Валентин.

— Его напугали и избили напоследок. Я, конечно, не очень много понимаю в этом, но думаю, что если немного облизать его и дать возможность придти в себя от шока, он будет в порядке. Хочешь, я помогу?…

— Не время, Жлар…

— Доверься мне, Валя… Неужели ты не веришь, что я убил старика по его же настоянию?!.. Если бы он только мог говорить, он сказал бы тебе об этом сам. Но он уже с неделю как онемел… А то, как пороли мальчика, совсем убило его. Старик плакал, пока не потерял сознание, а я молился, чтобы он умер сам, и мне не пришлось бы делать это. Я-то думал, что за мальчиком придет Шеп, и молился, чтобы он успел раньше, чем я смогу выполнить просьбу старика!! — Жлар безнадежно махнул рукой.

— При чем тут Шеп? — раздраженно пожал плечами Валентин.

Жлар вздохнул:

— Ты ведь не узнал старика… Это был Мрон.

— Кто? — опешил Валентин, с тревогой глядя на Жлара. Ему уже начало казаться, что лешак свихнулся в застенке.

— Это был Мрон, Валя. Мрон, отец нашего Хранителя… Дед маленького Мрона.

— О, нет… — Валентин переваривал услышанное, еще не до конца вникнув и осознав весь ужас сообщения. — Да почему же ты раньше не сказал мне этого!!!

— А в этом был смысл? — неожиданно жестко ответил Жлар.

— Смысл?! Ты на моих глазах прирезал отца моего самого близкого друга! Да как я теперь посмотрю в глаза Шепу?!! — заорал Валентин, но шершавая воспаленная ладонь Жлара с изувеченными пальцами закрыла ему рот:

— Молчи, или нас услышат раньше, чем ты сможешь успокоиться!.. А Шепу ты ничего не скажешь. Все племя давно считает, что Мрон попал в яму и погиб. Но он много лет был здесь, и много лет молил Нерш о смерти…

— Если бы я знал, что это Мрон, я помог бы ему! — горячо возразил Валентин, отбрасывая от себя руку Жлара.

— Верно. Этого-то я и боялся. Шеп и я, может быть, и справились бы и со стариком и с ребенком. А ты… Извини, Валя, не в упрек тебе скажу, но сноровки лешачьей у тебя нет… Ты погубил бы и Мрона, и своего сына, и себя. Обо мне я уж и не заикаюсь. То, что я сделал — это был лучший способ спасти твоего ребенка. Думаю, что ты за этим сюда пришел, а не за парализованным стариком. Поэтому Шепу не следует ничего знать… — твердо сказал Жлар. — И Шепу ты ничего не скажешь. Даже намекнуть не попытаешься. Верно, приятель? — голос Жлара стал неожиданно тверже стали.

И Валентин, вслушавшись в себя, понял, что искалеченный лешак, за многие месяцы не потерявший способность заботиться о друзьях, совершенно прав.

— Хорошо, Жлар, я буду молчать. Ради Шепа. У меня не повернется язык сделать ему так больно…

Жлар молча положил руку на плечо Валентина.

— Пока все тихо, нужно выбраться отсюда, — сказал Валя. Он несмело взглянул на Жлара: — Будь добр, возьми малыша, а я буду смотреть в оба… И прости меня.

Жлар понимающе улыбнулся, его глаза заискрились:

— Все в порядке, Валя.

Лешак поднял бесчувственного мальчика, а Валентин первым вышел в притихший коридор подвала, напряженно прислушиваясь. Его рука лежала на рукоятке ножа, которая уже едва пульсировала…

Глава 16. Шестнадцатое июня. К полуночи. Сергей

Сергей сидел и внимательно смотрел по сторонам. На языке его, как всегда, теснились вопросы, один другого важнее, и скорее всего, один другого глупее и наивнее. Совладать с собственным любопытством оказалось очень трудно. Но отвечать на его вопросы сейчас было некому. И он пытался сам вникнуть в то, что он видел вокруг.

Пока компания шла через лес к реке, у Сергея не было времени любопытствовать. Он был занят тем, что помогал передвигаться Кшану. То, как быстро восстанавливал силы этот улыбчивый леший, было просто поразительным. Всего ничего времени прошло с того утра, когда Сергей увидел его впервые. Двое суток назад лешака просто-напросто трясло в жестокой агонии, он истекал кровью и мало что понимал из происходящего вокруг. Но вот он уже довольно быстро и уверенно шел на собственных ногах, и хотя Сергею и Цьеву приходилось поддерживать его и переносить через широкие канавы и поваленные стволы, держался раненый лешак превосходно.

Теперь же, когда Сергею с великим трудом, но все же удалось уговорить Лиду отдохнуть, и она прилегла в коморке за загородкой, Сергей выдернул из щели в бревнах длинную палочку, испускающую неживой белый свет, и вышел из огороженного закутка на самую середину огромной землянки.

Сооружение, куда привел Шеп своих друзей, было удивительным.

Прежде всего Сергея восхитила та естественная маскировка убежища, которая делала дверь в землянку совершенно незаметной.

Вход в убежище был устроен в вывороченных корнях вековой сосны. Открыть дверь можно было, потянув за корни с одной стороны. А чтобы войти, следовало преодолеть приставную бревенчатую лесенку — семь ступенек вниз. Снаружи вход был совершенно незаметен, и уж точно никому из людей, оказавшихся поблизости, не пришло бы в голову дергать за корешки.

Ну а спустившись вслед за Шепом вниз, Сергей убедился, что подземное убежище светловолосого лешака далеко не было тесной, сырой и холодной ямой. Помещение было просторным и сухим. Множество белых палочек-светильников, которые Шеп тут же извлек из высокого узкого сундука и навтыкал в бревенчатые стены, давали тусклый, но достаточный свет. Было вполне тепло, но в убежище был предусмотрен даже небольшой очаг с какой-то сложной системой вытяжки.

Все стены, пол, потолок и перегородки были отделаны одинаковыми ошкуренными очень тонкими и очень ровными бревнышками. Из-за этого помещение выглядело особенно чистым и светлым.

А перегородок было множество. Не меньше десятка разнообразных коморок, выгородок и закутков было устроено в этой землянке. А посередине помещения стоял небольшой стол, представляющий собой дощатую столешницу, укрепленную на бревенчатом кубе, да две скамьи.

Что удивляло Сергея среди прочего, так это отсутствие на виду посуды, одежды, постельных принадлежностей или каких бы то ни было иных предметов обихода. Только дерево и белый свет.

Сергей присел на скамью к столу, не зная, куда пристроить светильник, который он держал в руках. Из-за перегородки вышел Шеп. Он прижимал к губам запястье левой руки, и Сергей понял, что леший, видимо, опять поил раненого.

— Как дела у Кшана?

— Не так уж и плохо, — отозвался Шеп, кончив зализывать запястье.

— Он устал, но хуже ему не стало… Пусть поспит хоть немного, когда Валя вернется, у нас у всех будет много работы.

Подойдя к столу, Шеп отобрал у Сергея светильник и воткнул его в стену.

— Валька вернется живым? — уточнил Сергей.

— Мы же уже обсуждали это, — нахмурился Шеп. — Он сильный, ловкий и достаточно сообразительный парень, а мертвая смесь поможет ему отвлечься от всего лишнего. Так что Валя вырвется оттуда. Но чувствую, принесет он с собой какую-то новую беду…

Сергей не стал переспрашивать. Все равно Шеп изъяснялся какими-то намеками, не договаривая, и пытать его не было смысла.

Шеп скрестил руки на груди и слегка оперся о столешницу, присев на самый краешек. Выглядел он обеспокоенным, но сдерживался. Причудливо выплетенная корона на его волосах переливалась в молочно-белом свете.

— Это сколько же труда вложено в эту землянку… — протянул Сергей, переводя разговор на другое.

— Да, строили мы ее долго, — согласился Шеп. — Это мое любимое место. Здесь мне удобнее всего работать. Здесь у меня есть все, что необходимо Хранителю.

— И где же оно?

Шеп чуть усмехнулся:

— Ты видел несколько сундучков. А за стенами скрываются тайнички и шкафчики. Здесь есть все, что может понадобиться в лечении или в каких-нибудь обрядах. Здесь у меня есть книги. Здесь хранится моя человеческая одежда, в которой я ездил в Тверь. Вот только провизию я здесь не храню, чтобы не загрязнять помещение и не привлекать животных… Здесь я бываю часто, чаще, чем в других моих убежищах…

Сергей слушал неторопливую речь лешего, и вдруг поймал себя на мысли, что и ему тоже доставляет удовольствие общество Шепа. Если бы не ногти, рога и покрытые белыми волосами удлиненные уши, это был бы просто симпатичный парень со странными замашками лесного отшельника.

— Слушай, Шеп, а откуда вы взялись? — поинтересовался Сергей.

— Не знаю. Может быть, наши предки когда-то в незапамятные времена пришли на Нерш… А может быть, никто ниоткуда не приходил, а лешие просто появились здесь. Мы о многом помним, но кое-что наши предания забыли сберечь, и в ответ на твой вопрос я могу всего лишь пофантазировать…

— А что, если вы… — Сергей помялся, но решил хоть и осторожно, но иди до конца. — Прости, Шеп, если оскорблю тебя, но что, если вы просто мутанты?.. Люди, когда-то очень давно подвергшиеся некому мутагенному воздействию…

Шеп с недовольной усмешкой покачал головой:

— Я склонен думать, что это неверная гипотеза. В те времена, когда Валя был озабочен этим вопросом, мы с ним облазили каждую канаву в лесу с дозиметром в руках. И не нашли ни одного места в долине Нерша и в прилегающих лесах, которое можно было бы счесть подозрительным…

Сергей не сдержался и хмыкнул.

— Что, мои слова слишком явно обнаруживают мою дремучую серость? — равнодушно спросил Шеп. — Делай поправку на мое незаконченное высшее гуманитарное образование.

— Видишь ли, Шеп, радиация — это первое, на что пытаются грешить люди, сталкиваясь с чем-то подобным… — Сергей пытался смягчить свои слова. Обижать лешего или настраивать его против себя он не хотел. — Но радиация — это далеко не единственный мутагенный фактор из ныне известных. И, возможно, не самый сильный. Я уж не говорю о том, что в вашем случае это может быть что-то, науке вовсе пока неизвестное…

— Знаешь, Сергей, я не изучал ни физику, ни биологию, ни генетику, ни вообще что-либо подобное… Я и так столько информации впустил в свою голову, что иногда мне становится тошно, — сухо сказал Шеп. — Я не знаю, что известно науке, а что нет… И не знаю, почему тебе приятно считать, что лешие произошли от людей. Почему обратный порядок тебя не устраивает? А что если в процессе эволюции некоторые лешие потеряли хвосты и рожки, форма ушей изменилась, а ногти потеряли подвижность?

— Ну… — Сергей поежился. Происходить от леших ему почему-то не хотелось. — Это вряд ли…

— Отчего же? Что тебя смущает? — скептически поинтересовался Шеп. Если люди произошли от леших, то у них больше оснований считать себя венцом творения, самыми совершенными детьми природы…

— Почему это? — недоверчиво буркнул Сергей. Он уже понял, что Шеп словами не бросается, и если уж из его уст исходит какое-либо витиеватое изречение, непременно следует ждать продолжения, порожденного странной, но на удивление неоспоримой логикой.

— Да как же ты, Сергей, не понимаешь? — в глазах лешака запрыгали хитренькие искорки. — Ведь согласно общепринятым взглядам, которые люди почему-то взяли вдруг да поименовали научным подходом, развитие идет от простого к сложному, от менее совершенного к более совершенному… Даже внешняя деградация и примитивность по сути своей сложнее исходного уровня. А значит, можно сделать вывод, каждое последующее звено в эволюции должно быть совершеннее предыдущего… Не так ли?

— Ну да… — промямлил Сергей.

— Так если хочешь быть венцом творения, человек, то признай, что именно люди — это мутировавшие лешие, а не наоборот… — засмеялся Шеп.

— Нет уж, спасибо!.. — возмутился Сергей. — Если ты так поворачиваешь…

— Это не я, это методология вашей человеческой науки так поворачивает, — Шеп пытался снова стать серьезным. — Ну а если ты не согласен с таким поворотом, и мы, лешие с Нерша, произошли от вас, людей, то тебе придется признать, что мы есть более совершенное, чем вы, звено…

— Тогда давай сойдемся на том, чтобы считать нас двумя параллельными звеньями эволюции, — буркнул Сергей.

— Ну, давай сойдемся, — фыркнул Шеп, которому было все никак не перестать веселиться. — Хотя торговаться в таком серьезном деле, как определение места под солнцем, мне кажется не совсем благородным занятием…

— А ну тебя к лешему! — взвился Сергей и обескураженно замолчал. Извини, вырвалось… Пару дней покрутился среди вас, и уже к языку прилипло…

— Да ничего, ничего, это пустяки. И на мои шутки, Сергей, не обращай внимания. Мне просто надо было немного отключиться, — проговорил Шеп и посерьезнел. — А если честно, я не знаю, откуда мы взялись. Но очень хочется как-нибудь зацепиться в этой жизни, тем более сейчас, когда мы как никогда близки к полному вымиранию…

— Это печально… — промямлил Сергей. — А ты не знаешь, где еще живут лешие, кроме этого леса?

— Ну я говорил Лиде про заповедник. Правда… — Шеп замолчал, задумчиво потирая плечи.

— Что?

— Никто из ныне живых сородичей ни разу не встречался с лешим, который был бы родом из заповедника… И мне иногда бывает страшно. Возможное одиночество племени меня пугает почти так же, как и злодеяния Пряжкина. Но я уповаю на то, что легенды о леших, живущих у самого истока Нерша в полной безопасности, очень красочны и правдоподобны, а значит, почти наверняка правдивы… — Шеп мечтательно улыбнулся.

— Легенды и предания — это здорово… А на каком они языке?

— На русском устном, — усмехнулся Шеп. — С доброй долей внутреннего диалекта племени. Большинство я уже записал, а Валя сейчас их читает. Все мои записи, которые я успел сделать, сейчас у него дома… Наверное, в незапамятные времена у леших Нерша был свой язык. Но от него остались лишь наши имена, совершенно не похожие на русские. И я сделал вывод, что язык предков, если он был, звучал мягко и неторопливо, шуршал, шелестел, шептал и царапался… И пусть теперь великий Нерш поможет нам не потерять имена, это все, что осталось у нас от культуры устной речи.

Леший замолчал, и лицо его постепенно темнело.

— Что случилось, Шеп? — встревожился Сергей.

Лешак решительно оторвался от столешницы.

— Мы заговорились. Мне надо идти навстречу к Вале. Не знаю, как долго он еще пробудет в усадьбе, но я не должен больше терять время. Я пойду и буду ждать его где-нибудь поблизости.

— Я с тобой, — Сергей встал. — И не отговаривай меня…

— Я не буду отговаривать. Я просто приказываю тебе сидеть здесь и не высовываться! — вдруг железным голосом сказал Шеп. — Еще не хватает, чтобы ты наследил в лесу и привел врагов к моему укрытию!

Он выпрямился и жестко взглянул на Сергея сверху вниз.

— Ты вроде бы как у меня в гостях, поэтому не наводи здесь свои порядки. — процедил лешак. — Если что-нибудь понадобится, разбуди Цьева. Он там дремлет рядом с Кшаном. Сам ничего не трогай! Все ясно?

Давненько никто не разговаривал с Сергеем так властно. И как бы ни хотелось Сергею самому пойти и помочь Валяю, он только согласно кивнул и уселся обратно на скамью, насупившись.

— Не расстраивайся… А знаешь, Валя очень точно тебя обрисовал, усмехнулся Шеп.

— Ах, он еще и обрисовывал? Ну, художник с Валяя всегда был неважный. Злости в нем многовато, — сдержанно отозвался Сергей. — И вообще, Шеп… Оставил бы ты Вальку в покое! Во что вы его превратили, неужели не видишь?

— Я не могу этого не видеть, — строго сказал Шеп. — И я знаю, что у Вали бывают тяжелые срывы… Видишь ли, Сергей, дело в том, что мы, лешие, всегда знали о существовании людей и представляли, что они такое. А люди в подавляющем большинстве о нас знают ровно столько, сколько положено знать о персонажах низкопробного фольклора… Несвоевременное знание о племени Нерша свалилось на Валентина неожиданно и сильно ранило его душу. Я в курсе всех его проблем. Я знаком с его болью, она никак не может утихнуть…

— Если ты такой умный, Шеп, ты должен видеть, что Валька измучился с вами, несмотря на ваши сладкие улыбки и добрые слова.

Шеп неопределенно повел плечами и нехотя кивнул.

— Ты совершенно подавляешь его, Шеп, — упрямо сказал Сергей. Отпусти ты его, Шеп, пожалуйста…

Светлые брови лешака поползли вверх.

— Я его не держу, Сергей!

— Тогда прогони!

— Не могу. Да и бесполезно его гнать. Он и сам никуда не уйдет. Так что Валя наш, — подытожил Шеп. — А ты не кипятись. Валентин сделал свой выбор, и тебе придется смириться.

Лешак повернулся, прошел к приставной лесенке и выбрался из землянки, тихонько прикрыв дверь.

— Черта с два! Смириться… Обойдешься, Хранитель! — Сергей навалился локтями на стол и задумался.

Рогатые обитатели леса уже не вызывали у него ни опасений, ни недоверия. Он уже знал, что они не причинят вреда и даже могут помочь. И если бы Валька, общаясь с ними, был спокоен и счастлив, наверное, Сергей смирился бы. Но Валька показался ему сломленным и едва ли не растоптанным. И мириться с этим Сергей не желал.

Глава 17. Семьнадцатое июня. После полуночи. Валентин

— Постой, Валя, постой! — Жлар, задыхаясь, остановился и прислонился к стене в коридоре.

— Не можешь больше?! — обеспокоенно и слегка раздраженно уточнил Валентин.

— Мне трудно, но я еще могу… — произнес Жлар. — Ты прислушайся…

Валентин насторожился. Действительно, где-то в глубине коридорных лабиринтов слышались гул и топот.

— Как бы нам их обойти? — задумчиво прошептал Жлар.

— Да как ты их обойдешь? Будто они не знают, какие пути ведут из подвалов наружу? Пути они нам уже наверняка перекрыли… — злобно отозвался Валентин и посмотрел повнимательнее на лицо сына, который беспомощно лежал на руках лешего. Мальчик по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Твой нож уже умер? — спросил Жлар.

Валентин погладил прохладную полированную рукоятку, уже обретшую свой обычный желтоватый цвет.

— Да, Жлар. Это уже совершенно обычный нож… Но у меня есть еще звездочка…

Жлар сдавленно фыркнул, недоверчиво качая головой:

— Звездочка?

— Да, и притом еще нетронутая…

— Это не оружие для того, кто хочет вернуться живым, — заключил Жлар, пожимая плечами. — Я же думаю, что ты рассчитывал на иное…

— Замолчи, Жлар, это не твое дело! — оборвал его Валентин. — Давай за мной, и не забывай иногда оглядываться, они могут оказаться у нас за спиной. В этом лабиринте я ничему не удивился бы…

Они снова двинулись. Впереди шел Валентин, озираясь и прислушиваясь. Он слышал шлепанье босых ног Жлара по полу и затрудненное хриплое дыхание больного лешака. Он понимал, что взял слишком быстрый темп, Жлару было очень нелегко. Но Валентину было некогда щадить Жлара. Пока он был способен думать только о Мироше.

Неожиданно Вале показалось, что он чувствует боль в левой ладони. Недоумевая, он поднес ладонь к глазам. Ничего особенного, только небольшая дырочка в коже, след ржавого гвоздя, наколовшего руку… Валя помял ранку пальцем. Нет, ничего, никакой боли… Показалось.

Крайне недовольный собою, своей мнительностью и странными ощущениями, мешающими ему сосредоточиться, Валентин ускорил шаги.

Завернув за угол, Валентин понял, насколько близко удалось им подобраться к цели. Впереди стала видна взломанная им дверь, ведущая из подвала на лестницу и в раздевалки тренажерного зала.

Но не все было так просто. У двери Валентин заметил двоих парней, да не с пустыми руками, а с короткими автоматами.

— Неужели они здесь даже такими игрушками играют! — вслух удивился Валентин, заслоняя собой сына и Жлара.

Автоматчики, заметив беглецов, вскочили со ступеньки, на которой посиживали в ожидании, и один вскинул оружие:

— Стоять! Руки!

Валентин остановился и поднял руки.

Высокий худой блондин с бритым затылком, но длинной челкой, закрывающей ему один глаз, приблизился и, мотнув автоматом, злобно процедил Жлару:

— Ты, погань, а ну, брось щенка и руки вверх!

Валентин тревожно взглянул на лешего и отрицательно покачал головой:

— Не делай этого!.. Спокойно, Жлар, не слушай его!..

Парень замахнулся прикладом и ударил Валентина по затылку. Боли по-прежнему не было, но встретиться лицом с шершавой бетонной стеной оказалось неприятно. Разогнувшись в ту же секунду, Валентин, сообразив, что блондин находится как раз между ним и вторым автоматчиком, бросился на противника и, не обращая внимание на еще один удар прикладом в лицо, выкрутил автомат из цепких рук и, схватив его за дуло, наотмаш ударил парня по шее. Тот с легким стоном вырубился и сполз на пол.

Удивляясь, почему второй противник до сих пор не открывает огонь, Валентин перехватил автомат поудобнее и встал лицом к лицу с крепким парнишкой, у которого даже в такой ситуации не сходила с лица нагловатая усмешечка.

— Да ты хоть стрелять-то умеешь, кретин? — хмыкнул парень.

— Не переживай, приспичит — выстрелю, — буркнул Валентин и скомандовал:

— Жлар, вперед, держись точно за мной…

Стрелять Валентин не умел, это верно. Точнее сказать, не пробовал. Но если уж дело шло о жизни и смерти, привести в действие оружие он смог бы. Словно желая проверить это, Валентин нащупал пальцем спусковой крючок и резко нажал на него… С оглушительным грохотом автомат запрыгал в руке, едва не вырвавшись. В разные стороны полетели кусочки масляной краски и дерева, отколотые пулями от стены и дверного косяка. Наглый парень присел от неожиданности, и лицо его стало белее мела.

Испытание не вдохновило Валентина. Бросив автомат под ноги, он вытащил из-за пояса нож и, не раздумывая, метнул его в противника, пока тот представлял собой хорошую неподвижную мишень.

Но одно дело, когда оживленный волшебный нож сам выскакивал из руки, выбирая себе цель и дорогу, и совсем другое, когда приходится полагаться на собственный небогатый опыт и нетвердую руку. Валентин не понял, куда он вообще целил, и куда при этом полетел нож…

— Ты, кретин!.. — прошептал парень. Он поднял автомат, но вдруг выронил его и схватился за грудь. Нож торчал в его теле по самую рукоятку где-то чуть выше желудка.

Оцепенев от удивления, Валентин пришел в себя только через несколько секунд, когда дергающееся тело парня перевалилось к его ногам.

— Жлар… — пролепетал Валентин.

— Все в порядке, Валя, — поспешно ответил лешак. — Вынь нож, и идем.

— Нет, идем так, — неуверенно сказал Валентин, с опаской перешагивая через тело, загородившее проход на лестницу. Притрагиваться к раненому почему-то сильно не хотелось.

Жлар, осторожно и бережно держащий мальчика, смотрел на человека с сочувствием:

— Я понимаю, Валя, действие смеси проходит, и тебе не по себе… Но нож нельзя оставлять здесь. Ты же знаешь, лешачьи ножи не должны попадать в чужие руки! Или случится беда. Вынь нож!

Страдальчески морщась, Валентин нагнулся к скорчившемуся парню. Тот крепко обхватывал рукоятку ножа побелевшими пальцами. Подбородок бедняги трясся, а по лицу его бежали капли пота. Валентин стал отдирать его пальцы от окровавленной уже рукоятки, но парень вдруг жалобно заскулил и прошептал:

— Оставь его!.. Оставь! Не вынимай, или я умру…

У Валентина голова пошла кругом. Он никак не мог припомнить, что же на самом деле опаснее: вынимать нож или оставлять его в ране. Конечно, Сергей, наверняка, не раз рассказывал что-то на эту тему, и Валентин не мог этого не слышать, но он совершенно растерялся, и теперь не знал, как помочь корчащемуся у его ног парнишке. Тот лишь смотрел с мольбой и шептал:

— Не трогай меня!.. Ради Бога, не трогай…

Валентин резко разогнулся:

— Идем, Жлар, идем, быстро!

— Но ведь нож… — возразил лешак, но Валентин вцепился в лохмотья на плече Жлара и резко дернул его к двери:

— Ты пойдешь, или мне пинать тебя?!!

Жлар угрюмо замолчал и без дальнейших возражений поспешил вслед за Валентином.

Они выбрались в тренажерный зал прежде, чем взбудораженные автоматной очередью люди Пряжкина добрались туда же. Но уже сделав несколько шагов по двору под оголтелый собачий лай, Валентин увидел, как с парадного крыльца дома сбегает Василий и с ним еще несколько парней.

Не придумав ничего лучшего, как вернуться обратно, Валентин затолкал Жлара с Мирошей за какую-то высокую конструкцию с подвешенными на ней грузами и сам затаился рядом.

Двое парней, один из которых был совсем потрепан и окровавлен, а другой выглядел несколько поприличнее, выскочили в тренажерный зал со стороны раздевалок. Василий и еще трое вбежали с улицы.

Быстренько оглядев своих врагов, только у одного из них Валентин обнаружил в руках автомат.

— Здесь… Здесь они, сволочи! — прохрипел автоматчик. — Думаю, леших живыми брать нет смысла… А человека — как получится…

— Молчать! — резко оборвал автоматчика Василий. — Здесь я приказываю!

Он уставился на Валентина, и в глазах его Вале почудился живой зеленый огонь.

— Эй ты, диверсант, сам выйдешь, или выкуривать тебя? — жестко произнес Василий.

Валентин промолчал и вынул из кармана жестянку со звездочкой.

Жаркий шепот Жлара сразу же ударил в уши:

— Подумай, Валя!..

— Слушай, умник, конкретные предложения есть?! — возмутился Валентин.

— Нет, — растерянно ответил Жлар.

— Тогда помалкивай!

Василий все так же напряженно смотрел в их сторону.

— Эй, парень, ну-ка оставь в покое леших и выходи к двери! — громко заявил он. — Это последнее тебе предупреждение!

Валентин вынул звездочку. Ее синяя пульсирующая сердцевина была прямо-таки горячей на ощупь. Валентин пригляделся к собственной руке. Она уже не была настолько синей, как тогда, когда он очнулся в мансарде после изощренного колдовства Шепа. Осталась только отливающая легкой голубизной бледность. И собственная неуязвимость показалась Валентину слишком зыбкой, чтобы на нее можно было по-прежнему полагаться… Ну да будь что будет. Все-таки Шеп немало времени потратил когда-то на то, чтобы Валя овладел хотя бы простейшими навыками обращения с волшебным лешачьим оружием.

— Ну, милая, не подведи! — прошептал Валентин. Он поднял звездочку левой рукой, держа ее горизонтально тремя пальцами: большим, средним и указательным за сердцевину. Слегка доворачивая звездочку в броске, Валентин метнул ее слева направо, как маленький смертоносный бумеранг.

Медленно и беззвучно звездочка устремилась в свой на удивление неторопливый полет, словно в ней был не только собственный двигатель, но и регулятор скорости… Или это Валентину показалось, что он смотрит замедленные кадры кинопленки.

Неспешный полет лешачьей звездочки дал Валентину возможность охватить взглядом тренажерный зал и оценить обстановку.

Он увидел стремительный бросок Василия: мужчина рухнул на пол еще тогда, когда звездочка только оторвалась от пальцев Валентина. Такая отличная реакция спасла ему жизнь. Закрыв руками затылок, Василий замер на полу. Трое же из тех, кто ворвались в зал вместе с ним, в удивлении пялились по сторонам, явно не понимая, что происходит, почему вдруг их командир плюхнулся на пол, закрывшись, словно в ожидании взрыва.

Звездочка важно и медленно продолжала свой полет: сквозь шею одного из парней, затем, надрезая поперек лицо другого… Третий непроизвольно вскинул руки к лицу, защищаясь, и вот уже кисть руки его повисла на клочке кожи…

Четвертого, того, что с автоматом, звездочка облетела и, внезапно резко остановившись в воздухе, вернулась и вонзилась сзади в шею, разбрызгивая кровь.

У пятого бритоголового хватило чувства самосохранения, и в последнюю секунду он последовал примеру Василия и упал вниз, прижавшись к полу.

Валентин внимательно следил за подлетающей звездочкой, стоя в полный рост.

Конечно, он мог бы присесть, но тогда и звездочка устремилась бы за пустившим ее хозяином, и начала бы новый круг на более низком уровне. Поэтому Валентин, задержав дыхание, протянул руку и принял на ладонь звездочку. Два шипа ее вонзились в кожу, вызвав боль, как от ожога.

Четыре истекающих кровью тела и двое уцелевших и замерших на месте от ужаса… Валентин скинул звездочку с руки в коробочку и прикрыл ее сверху ладонью.

— Давай, Жлар, на улицу! — скомандовал он лешему.

Устремившись к двери вслед за Жларом, Валентин заметил краем глаза какое-то шевеление на полу и сразу же обернулся. Но было поздно.

Тот, парень, который только что чудом избежал смерти, дотянулся до упавшего автомата и выпустил по выходящему на улицу Жлару очередь.

У Валентина сердце остановилось, когда он увидел, как задергалось тело Жлара. Лешак рухнул прямо на пороге зала и придавил собой мальчика.

Плохо соображая, что он делает, Валентин вытряхнул из жестянки звездочку и резко крутанул ее, задавая ей такую траекторию, которая вполне могла оставить автоматчика без головы.

Даже не глядя на этот раз, что принялась творить звездочка, Валентин метнулся к порогу.

Бросившись к упавшему Жлару, Валентин вцепился в его хламиду, приподнял лешака, отшвырнул его тело в сторону и склонился над сыном, ощупывая мальчика. Все говорило о том, что ни одна пуля в ребенка не попала. Вздохнув с облегчением, Валентин посмотрел на лешего.

Мутно-зеленые мертвые глаза Жлара были неподвижны… Он так хотел увидеть Нерш, родной лес и солнце. Но пришлось умереть на пороге двери, распахнутой в душную летнюю ночь. Ни реки, ни солнца…

Сильный удар под лопатку едва не бросил Валентина на пол. Острая боль пронзила спину. Это вернулась к хозяину верная и беспощадная звездочка. Нащупав ее рукой, Валентин вытащил звездочку, едва не отрезав себе палец…

Крышку он обронил где-то сзади, поэтому он просто сунул оружие в жестянку и так, без всякой крышки сунул жестянку в карман, моля, чтобы звездочка не развернулась в жестянке и, проткнув баночку, не врезалась ему в ягодицу.

Взяв сына на руки, Валентин оглянулся. Невредимым теперь остался только Василий, но он не думал даже поднимать головы.

Горячо попросив прощения у Жлара, Валентин побежал по выстланной дорожке к воротам. Открыть их оказалось несложно даже одной рукой, и едва очутившись за забором, Валентин побежал к лесу.

Вернее, ему казалось, что он бежал. Он плелся, едва волоча ноги и стараясь не поддаваться головокружению и боли. Больше всего Валентин боялся уронить сына, и поэтому, когда перед ним на тропе бесшумно и словно ниоткуда возник Шеп, Валентин едва не разрыдался от облегчения:

— Как ты вовремя!.. Бери Мирошу.

— Все в порядке… — произнес Шеп, подставляя руки и принимая мальчика.

— Ты молодец, Валя, молодец…

— Не уверен, — отозвался Валентин и ухватился за ближайший ствол.

— Как насчет погони? — с опаской спросил Шеп.

— Вряд ли… По-моему там уже некому пускаться в погоню.

— О, великий Нерш! — ужаснулся Шеп. — Да что же ты там такое натворил?!

— После расскажу, если это тебе действительно интересно…

Шеп склонился к сыну, касаясь губами шеи мальчика, и через несколько секунд разогнулся:

— С ним будет все в порядке…

— Думаешь?.. Он ни разу не открыл глаз… — прошептал Валентин.

— Ну и прекрасно, — хмуро ответил Шеп. — Вряд ли бы ему пошло на пользу зрелище… Не так ли?…

— Если с этой стороны смотреть, то конечно, — Валентин передернулся.

— Великий Нерш! Твоя спина, Валя! Ты все-таки брал в руки звездочку?! — с ужасом воскликнул Шеп, когда Валентин повернулся к нему спиной.

— Только два броска, Шеп… — Валентин оторвался от дерева, выпрямился, заставив себя забыть об острой боли и слабости. — Давай эмоции потом. Куда идти?

— Вряд ли ты способен следить за дорогой. Ступай за мной след в след, пока сможешь, — отозвался Шеп.

Лешак очень быстро пошел вперед, и Валентин через полминуты понял, что надолго его не хватит. Тем не менее, он дал себе слово, что будет упрям и продержится как можно дольше…

Смутно он узнавал дорогу. Это был знакомый путь от усадьбы Пряжкина через лес к прибрежному убежищу Шепа, самому просторному и, если так можно выразиться, самому оснащенному из всех лесных укрытий Хранителя.

Когда он все-таки повалился вниз лицом прямо в черничник, Шеп присел рядом с ним и четко, отрывисто сказал:

— Дождись, сейчас за тобой придут… Я отнесу Мирошу на место и немедленно займусь им. Только постарайся не терять сознание. Прошу тебя, иначе нам будет очень трудно…

Валентин промчал что-то в ответ, пытаясь кивнуть, и Шеп исчез. Несколько минут Валентин боролся с болью, а потом понял, что это занятие бесполезное и сдался, позволив забытью взять верх.

Глава 18. Семьнадцатое июня. К полудню. Шеп

Ни один лучик дневного света не проникал в убежище Шепа.

Убедившись, что все вокруг затихло, Хранитель немного полежал в одной из свободных коморок, но сразу понял, что если расслабится, то непременно уснет, а это в его планы никак не входило.

Он сел, аккуратно расплел сложное сооружение из золотистых прядей и распустил по плечам свои густые волосы. Кожа головы зудела от напряжения. Все-таки в течение нескольких часов подряд так трудно пропускать через себя потоки силы, щедро текущей от Нерша. Вряд ли большая часть ее досталась Валентину, но что-то ему несомненно перепало…

Шеп встал и обошел убежище. Стараясь устранить для спящих друзей все помехи, он убрал большую часть палочек-светильников, и просторная землянка погрузилась в приятный полумрак.

Разведя огонь в очаге, Шеп вскипятил воду и заварил целый чайник травяного сбора. Травы он не пожалел. Настой вышел темный, крепкий, густой. Аромат от него сразу же наполнил убежище горьким и пряным запахом. Когда все больные, раненые и просто уставшие люди и лешие начнут просыпаться, кружка лечебного чая всем будет очень кстати.

Понимая, что спать ему самому не придется, Шеп налил себе полную кружку неразбавленного настоя и, присев у стола, стал пить. Варево было невыносимо горьким, и от каждого глотка Шепа передергивало от макушки до пяток. Но он заставлял себя пить, потому что сейчас только этот сбор и только в такой концентрации мог хоть немного восстановить его силы. Несмотря на то, что с той минуты, когда Шеп окончил лечение раненых, прошло уже довольно много времени, сухость во рту не проходила. И немудрено: никогда еще Шеп не расходовал столько слюны сразу.

Сначала он занимался мальчиком.

Шеп омыл ребенка животворной водой Нерша и принялся исследовать раны. Порезы на шее были длинными, но неглубокими, и они затянулись прямо на глазах Шепа после того, как лешак несколько раз провел по ним кончиком языка.

Кроме шеи и спины, ни на каких других частях тела малыша повреждений, к счастью, не было. Хотя слова „к счастью“ совсем не подходили к ситуации. У Шепа и так руки тряслись, когда он, положив Мрона на живот, начал заниматься ранами. Выглядели они страшно, но от осторожных нежных прикосновений влажного языка вздувшиеся кровоточащие рубцы опали, воспаление уменьшилось, и ранки подсохли. Как ни старался Шеп успокоить себя, он повидал за свою жизнь много всего и понял, что следы порки хоть и станут малозаметными, навсегда они вряд ли исчезнут. Как и отметина на пояснице. Вырванный клок кожи восстановится, все зарубцуется, но бесформенный шрам, напоминающий многоконечную звезду, останется у мальчика на всю жизнь. Шеп много времени потратил на то, чтобы розовая мякоть на пояснице перестала сочиться сукровицей. Слезы застилали ему глаза, и он молился о том, чтобы Мрон подольше не приходил в сознание. Живительной слюне нужно было дать время, чтобы она приглушила боль.

Пока Шеп занимался Мроном, Цьев и Сергей принесли Валю. Случилось то, чего Шеп боялся: Валя был без сознания, а значит не мог помочь лешим верно распознать его состояние и понять, с чего начать лечение. Хранитель взял бразды правления в свои руки, и над окровавленным телом человека закипела работа. Работенка была, что надо. Никогда Шеп не пожелал бы себе подобной.

Серьезные раны на теле Валентина чередовались с царапинами и черными кровоподтеками, возникающими прямо на глазах то тут, то там, в тех места, где кровь начинала стремительно наполнять обретшие чувствительность ткани. Да еще вдобавок ко всему прекратившая свое действие мертвая смесь теперь покидала израненное и избитое тело, сотрясая его в сильных судорогах. От этих судорог Валентин бился на лежанке, едва не выскакивая из трех пар держащих его рук. Со стороны это выглядело самым ужасающим образом.

К удивлению и радости Шепа рана от звездочки оказалось простейшей. Игольчатые лезвия всего лишь взрезали кожу, соприкоснувшись со спиной Валентина практически по касательной. Лезвия просто застряли под кожей, а Валя, вынимая звездочку, еще больше надорвал порезы. Вглубь же звездочка не проникла. Несмотря на это, чтобы остановить кровь, Шепу пришлось минут десять прибегать к старому лешачьему способу и непрерывно думать о том, каковы на вкус незрелые зеленые яблоки и ранняя болотная клюква. Без этой простейшей хитрости Шеп уже не мог выжать из себя достаточно слюны. Но как только рана получила необходимую ей порцию, она стала затягиваться.

Пока Шеп занимался этим неотложным делом, Кшан и Цьев трудились над ссадинами и синяками, тщательно проверяли, нет ли переломов и повреждений связок. Кроме простого знания чувствительных точек на теле, эта работа требовала немалой чуткости пальцев, терпения и умения сосредоточиться. Оба лешака, и Цьев, и Кшан, были довольно опытными и умелыми, им не впервые приходилось иметь дело с такими травмами. Но вот сосредоточиться им было нелегко. Это было особенно трудной задачей, если учесть, что приходя постепенно в себя, Валентин стал орать от боли во все горло, употребляя при этом множество крайне выразительных эпитетов и крутых идиоматизмов, в обществе считающихся недозволенными. Шеп даже не понял большую часть из вырвавшихся у Валентина фраз…

Было заметно сразу же, что его тело приняло на себя столько сильнейших и самых жестоких ударов во все мыслимые и немыслимые места. Но руки и слюна лешаков сделали свое дело. Затем Шеп наложил травяные примочки на ушибы, внушающие опасения, а напоследок обработал левую ладонь Валентина, которая была проткнута насквозь чем-то очень ржавым. А поскольку даже после обработки прокол выглядел не лучшим образом, Шеп просунул в ранку узенький лоскуток, смоченный своей слюной, и забинтовал руку.

После всех процедур Валентин лежал и молча кусал губы, а в глазах его стояли слезы. Шепу пришлось только пожалеть о том, что Валя ни под каким видом не стал бы пить кровь. Это было бы так кстати! Но увы, со странными и, что уж там, с глупыми принципами своего друга Шеп вынужден был считаться. Ни приказывать, ни уговаривать, ни тем более вливать Валентину свою кровь силой Шеп не стал бы. Он просто сидел рядом с другом, пока тот, измученный и беспомощный, наконец не уснул.

Убедившись, что все в порядке, Шеп решил заняться собой, и теперь сидел за столом и через силу глотал горький и крепкий настой.

Он думал над последствиями дерзкого рейда Валентина. Он не знал еще ни одного конкретного факта, но был уверен, что последствия или уже грянули, или возымеют место в самом ближайшем будущем. Ведь было ясно, что прогулка Валентина по усадьбе Пряжкина не была безобидной. Не только Валин вид, но и его сдержанные реплики в лесу делали обоснованной тревогу Хранителя…

Был уже полдень, а в землянке Шепа по-прежнему царил полумрак.

Шепу не терпелось скорее отправиться в Логово, убедиться в том, что дома с женой и сестрой все в порядке. Но он не решался будить никого из тех, кто сейчас спал и набирался сил. И бросить друзей в убежище он сейчас тоже не мог себе позволить. Делать сразу несколько дел было невозможно, и надо было прежде закончить хотя бы одно.

Шеп слегка удивлялся тому, что спокойствие не спешит как-то возвращаться к нему. Вроде бы сетовать было не на что. Мрон был с ними, раненый, но живой. Валентин тоже отделался куда легче, чем предвидел Шеп. И все же, где-то на самом дне души, в том уголке, который люди зовут подсознанием, у Шепа назойливо шевелилось что-то гадкое, обжигая болью.

Заслышав шаги, Шеп обернулся и увидел плетущегося к столу Валентина.

— Ну куда ты вскочил?! — вознегодовал Шеп. — Куда тебе теперь-то спешить? Ложись обратно, отсыпайся…

— Хватит, отоспался. Я посмотрю, как Мирошка, — хмуро ответил Валя и прошел к сыну.

Валентина долго не было, зато из своего закутка показался Сергей. Толстяк невозмутимо отозвался толстяк и присел на скамью напротив Шепа.

— Валяй где? — тревожно спросил Сергей и привстал, заглядывая за перегородку, где лешие лечили его брата.

— Он у сына, не переживай, — ответил Шеп. — Тебе надо выпить травяного чая…

— Вот этого самого, который так воняет? — поморщился Сергей, помахав рукой у себя перед носом. — Уволь, Шеп. От подобного пойла мне станет плохо…

— Тебе я разведу пожиже. Но это необходимо. Я не сплю уже несколько суток, но посмотри на меня, разве это очень заметно? А все из-за этого чая. И для леших, и для людей это целая кладовая энергии…

Сергей всмотрелся в Шепа и неопределенно пожал плечами:

— Ладно, отведаю… Но после, Шеп.

Валентин вышел из закутка Мрона, удивленно поднял брови при виде сидящего брата, но ничего не сказал, а просто опустился рядом с лешаком.

— По-моему, он крепко спит, — удовлетворенно сказал Валя. — Спасибо вам, ребята.

Сергей слегка улыбнулся и заверил:

— Мне кажется, Валяй, что ребенку больше ничего не угрожает. Все будет в порядке. Ты-то как?

— Это с какой стороны посмотреть, — усмехнулся Валя. — Если честно, то твоя мертвая смесь, Шеп, это такая скверная штука, что не приведи, Господи, еще раз… Пить гадко, а уж отходить от нее — и вовсе слов нет.

— Я тебя предупреждал, — сухо сказал Шеп. — Ты еще дешево отделался…

— Ты так считаешь? Это как рассудить, — буркнул Валя, поводя плечами.

Тон Валентина не просто не понравился Шепу. В голосе друга чувствовалась какая-то опасная обреченность и раздражение.

— Что произошло в усадьбе, расскажи-ка! — насторожился Шеп.

Валентин снова покосился на Сергея.

— Не зыркай глазищами, Валяй, — пробормотал Сергей. — Очень страшно, конечно, но я уж как-нибудь переживу…

Валентин вздохнул, оперся локтем о столешницу и, потирая лоб ладонью, заговорил, словно припоминая:

— Думаю, что в одиночку у меня ничего бы не вышло… Но там в лешачнике был Жлар. Он помог мне… Помнишь Жлара, Шеп?

— Еще бы не помнить, — обронил Шеп, внимательно слушая. — Там были еще лешие?

— Были. Но я бросил их, даже подходить к ним не стал… А ведь мог хотя бы снять с них кандалы… — буркнул Валя. — Думаю, что на тех беднягах люди уже выместили свою злобу…

— Скорее всего, — прошептал Шеп. Но у него язык не повернулся обвинить друга. Обвинения были бы несправедливы. Давая человеку смесь, Шеп добивался именно того, чтобы Валя забыл обо всех прочих обязательствах, кроме главной своей цели. — Все прошло именно так, как мы с тобой планировали… Только… Звездочку я нашел, а нож? Где нож, Валя?

Валентин потер глаза, вспоминая:

— Нож?.. Нож, насколько я помню, я оставил в желудке какого-то мерзавца…

— Убил?! — ахнул Сергей.

Валентин злобно покосился на брата и ответил обреченно:

— Пожалуй, он мог и умереть… Людей Пряжкина там было не меньше двух дюжин. Хотя, впрочем, я мог и обсчитаться со страху, может быть, их было и меньше. Но несколько носов и челюстей я точно сломал. Одному связки на ноге подрезал. Потом звездочка моя пятерых положила, думаю, что двоих или троих насмерть…

— Да ты у меня мясник, Валенька, — грустно и удивленно произнес толстяк.

— Да, мясник! А ты не знал? — Валентин резко разогнулся, вцепившись пальцами в край столешницы. Прищурившись, он добавил горько: — Люблю, грешным делом… Топориком помахать, ножички покидать… Слава Рэмбо покоя не дает, знаешь ли…

— Прекрати, Валя! — твердо сказал Шеп. — Прекрати истерику!

Яростная гримаса еще несколько секунд искажала побледневшее лицо Валентина. Но потом он тряхнул еще влажными волосами, растер лицо ладонями и уже спокойнее сказал:

— Извините, ребята. Но право же, Серега, не надо тыкать меня носом в лужу на ковре. Я без слюнявых моралистов вполне отдаю себе отчет в том, кто я такой…

Ошарашенный толстяк с возмущением шлепнул ладонями по столу, потом согнулся, накрыл голову сцепленными руками и замолчал. На руках его вздулись вены. Резко выпрямившись, он гневно взглянул на Валентина:

— Да не о том я, Валяюшка! С тобой-то что теперь будет?!

— Ты не переживай так, Сергей, — вздохнул Шеп. — И Валя, и Мрон будут жить у нас в Логове. Пока все это не забудется.

— Что значит „забудется“?! Ты что, Шеп, полагаешь, такое может забыться? — в крик начал Сергей, но вспомнив все-таки о спящих, понизил голос. — Может быть сородичи ваши в таких делах профаны, но ты-то, Шеп, ты должен представлять себе, что твой мил-друг натворил! Начнется расследование, и на Вальку спустят всех собак. Может быть, лес прочесывать ради него и не станут, хотя это еще вопрос… Я не знаю, насколько добросовестный в районе уголовный розыск. Но уж выйти из леса ему точно не дадут. Во всяком случае, в Лешаницы и близлежащие деревни Вальке путь заказан, это-то хоть вы оба понимаете?! Он же жизнь свою сгубил!

— А много ли стоит моя жизнь? — пожал плечами Валентин. — Вот Мирошкина жизнь обошлась дороговато, это да. Хотя если надо было бы посечь их всех, до одного, я не стал бы раздумывать. Шеп прав: хорошо, что мальчик всего этого не видел. Надеюсь, он постепенно придет в себя и не станет вторым Цьевом. А я как-нибудь со своими мертвецами разберусь… Так что жизнь моя, Сережа, многого не стоит.

— Да уж, — вздохнул Сергей. — Тебе в Логове самое место сейчас. Так что Лидушка проснется, и мы оба уйдем в деревню.

Валентин замотал головой и протестующе поднял руку:

— Нет-нет! Я думаю, что возвращаться в Лешаницы сейчас нельзя никому. Если у властям вдруг окажется не до тебя, Сергей, то Пряжкин может проявить нездоровую инициативу и навестить тебя. И уверяю тебя, он не будет церемониться с тобой…

— Ну что он может со мной сделать? — недоверчиво усмехнулся Сергей.

— Все, что угодно, Сережа. Ты, конечно, парень неслабый, но их много, они озлоблены и хорошо вооружены. А с тобой Лида, — серьезно проговорил Валентин. — И я уверен, что возвращаться вам в деревню прямо сейчас не стоит. Если из-за меня достанется вам обоим… Одним словом, Сережа, не усугубляй. Моя жизнь и так будет несладкой. Так не превращай же ее в пытку.

— Валя прав, — поддержал Шеп своего друга. — Сейчас я разбужу Цьева, и он проводит Сергея и Лиду в Логово. Несколько дней вы там проживете. А когда станет ясно, что же происходит в деревне, вы вернетесь…

Сергей хотел возразить, но потом отмахнулся:

— Ладно, какая разница? Поживем и в Логове, надеюсь, там не хуже, чем в убежище Хранителя… А почему мы не все вместе пойдем?

Шеп немного подумал и пояснил:

— Дождемся, пока Мрон сможет идти… И проведем небольшую разведку в деревне… А потом сразу же придем в Логово… Не волнуйся, Сергей, все будет нормально. Вот жаль только, что мне нечем вас накормить здесь. Буди Лиду, я напою вас травяным чаем, а Цьев доведет вас до убежища, где есть картошка и покормит вас…

Все так же недоверчиво качая головой, Сергей побрел будить свою подругу, а Шеп направился в закуток, где тихо спали в обнимку Кшан и Цьев.

Шепу было жалко тормошить лешонка, но больше провожать людей было некому. Цьев долго таращил глаза, вникая в просьбу Шепа. Видно было, как поручение возмутило его, но спорить с Хранителем он не стал: в последнее время все чаще чувствовалось, что несносный лешонок иногда преодолевает себя, взрослея.

Осторожно, чтобы не разбудить Кшана, Цьев выбрался из его рук и покорно пошел за Шепом.

Глава 19. Семьнадцатое июня. После полудня. Василий

В небольшом уютном помещении билльярдной было тесно. Приехавшие вместе с Пряжкиным парни тихонько гудели в уголке, обсуждая события. Их было девять, и многих Василий помнил еще по прошлому году. Они были тогда курсантами базы. Теперь они приехали погнять новичков и заодно самим пройти интенсивные тренировки.

Пряжкин вернулся еще затемно, когда Василий и несколько помятых, но держащихся на ногах хлопцев пытались навести в усадьбе хоть какой-нибудь порядок. Конечно же выломанные двери и мусор сами по себе не были большой проблемой. Но наведение порядка вылилось в нечто дикое: при тщательном подсчете потерь выяснилось, что четверо парней мертвы.

Один труп, голова которого была обмотана спортивной курткой, Василий нашел в подвальном тренировочном зале, имитирующем открытую местность. Парня так сильно приложили головой о валун, что даже слой ткани не спас его череп. Признаться, Василий был озадачен. Тот, кто учинил все это, вовсе не выглядел силачом…

Еще двое погибли в тренажерной. Их шеи были не просто вспороты, а практически перерезаны тем диковенным круглым оружием, которое диверсант метал дважды. Василий был удивлен тем, как самому ему удалось избежать смерти. Он до сих пор не мог понять, что заставило его тогда так быстро отреагировать и повалиться на пол. Если бы не это движение, подсказанное, не иначе, дремавшим до поры инстинктом, он тоже был бы трупом.

Четвертого мертвеца Василий нашел на полу у входа во внутренний подвал и едва расцепил окровавленные руки, стиснутые на полированной деревянной рукоятке ножа, торчащего из груди.

Василий вытащил нож и хотел было оставить его рядом с телом. Но что-то заставило его передумать. Что-то необъяснимое… Нож оставлял совершенно непонятное ощущение. Рукоятка привычно и удобно помещалась в ладони Василия. Его рука словно бы помнила о том, что если не он, то кто-то, заложивший в него свои ощущения, когда-то пользовался таким оружием. Не в силах расстаться с ножом, Василий расстегнул свой поясной чехол и втиснул находку туда рядом со своим охотничьим ножом…

Остальные ребята были живы, но шестеро находились в довольно тяжелом состоянии. Летающий диск надрезал одному лицо, заглубившись даже в носовой хрящ, а второму попал в шею, правда, сзади, поэтому рана была для жизни неопасна. Шестнадцатилетнему мальчишке, взятому на работу в усадьбу на лето, ампутировало кисть. Младший инструктор Смагин, пока его не увезли, бился в истерике, вцепившись в перебинтованную ногу. Кроме рассеченной до самой кости голени, у него была нехорошая колотая рана под ключицей, мало кровоточащая, но странно воспаленная. Василий сам перевязывал Смагина и удивлялся тому, как этот невозмутимый и сдержанный человек потерял всякое самообладание. Сильный молодой мужчина рыдал, как ребенок, повторяя, что для него все кончено. Василий пытался успокоить его, но тщетно: было совершенно очевидно, что даже если ногой парня займется самый искусный хирург, спортивной карьере Смагина наступил неминуемый конец. Еще у одного парнишки обнаружился перелом челюсти, а последним, кого не смогли привести в чувство, был совсем мальчишка с длинной светлой челкой. Бедняге пришелся по затылку слишком сильный удар, и хотя крови не было ни капли, Василий подозревал, что дело серьезное.

Отыскав среди относительно уцелевших того, кто был в наилучшей форме, Василий снарядил стоящий в гараже микроавтобус и отправил раненых в районную больницу почти сразу же после того, как смог оказать им первую помощь.

С трупами дело обстояло сложнее. Василий не придумал ничего лучше, как отволочь их в подвал, чтобы чужие люди, которые могли теперь нагрянуть в усадьбу, не сразу обнаружили их.

Полдюжины оставшихся с Василием парней были избиты, некоторые довольно сильно, но их жизни, да и здоровью ничего особенного не угрожало, поэтому Василий собрал всех в билльярдной и стал ждать Пряжкина.

Григорий привез с собой десяток инструкторов, но едва войдя в дом забыл обо всем…

Толстяк Пряжкин был просто потрясен и обескуражен тем, что обнаружил в усадьбе. То возбужденный до крайности, то совершенно убитый, он бегал вверхвниз по лестницам, заставляя Василия носиться вместе с ним и на ходу рассказывать подробности. А утаивать эти подробности было бессмысленно. Если бы Василий притворился, что не знает, кто именно ворвался в дом, местные ребята живо восполнили бы его пробелы в памяти.

Василий не ожидал от своего приятеля-садиста такого эмоционального всплеска. Но человек, своими руками сдирающий кожу с малолетних лешат, едва не плакал, обследуя своих людей. Василий был искренне поражен, увидев, как дрожат губы Пряжкина, когда он осматривал трупы, выложенные рядком в подвале. Все это было удивительно, но очевидно.

Закончив изучать мертвецов, Пряжкин направился в билльярдную, где его ждали битые и небитые остатки воинства.

Несколько минут Григорий молча рассматривал своих людей, потом, очнувшись от оцепенения, захлопал себя по карманам в поисках сигарет.

Василий достал свою пачку, вынул зажигалку, подавая Пряжкину прикурить.

У Григория сильно тряслись руки, он едва вынул сигарету из пачки и чуть не уронил ее на пол.

Пряжкин глухо выругался и обвел взглядом всех присутствующих.

— Как самочувствие? Если кому-то нужен врач, немедленно скажите, отправлю в район… Минин, у тебя же нос сломан! Иди садись в джип, ребята отвезут тебя…

— Да не надо, Григорий, я лучше домой… — промямлил парнишка с опухшим багровым лицом.

— Хорошо, — кивнул Пряжкин. — Сейчас я скажу вам кое-что, а потом всех развезут по домам…

Он замолчал, отвернувшись к окну, поглощенный только сигаретой. Через некоторое время он обернулся и четко проговорил:

— Значит, так, ребята. Слушаем меня и думаем вместе со мной. Вы у меня не дураки и знаете, где работаете. Знаете, что власти нас всячески поддерживают и на многое закрывают глаза. Но у нас с вами есть четыре трупа, не говоря уж о серьезно раненых и о ваших сломаных носах… И этого нам с вами никто не простит, потому что подобных ошибок заведениям нашего уровня совершать не положено. Есть серьезный риск, что нашу лавочку закроют. В этом случае я могу сесть в тюрьму, а вы… Первым делом, вы наверняка потеряете эту работу… Это относится и к тем, кого я сегодня привез. И судите сами, насколько потеря этой работы страшна для вас.

Переждав немного и понаблюдав за реакцией ребят, Пряжкин удовлетворенно кивнул:

— Вижу, что вы меня понимаете. Поэтому я считаю нужным поступить так: сейчас те, кто серьезно пострадал, поедут домой. Тот, кто считает себя более менее здоровым, может добровольно остаться и помочь привести в порядок базу… А дальше вам придется сделать серьезный выбор. Пока вы, возможно, не отдаете себе отчет в том, чем это все может кончится. Но вы подписывали контракт и знаете, что всем без исключения пострадавшим будет выплачена страховка от фирмы, это в любом случае, даже в случае закрытия. Но… — Григорий напряженно вглядывался в угрюмые, искаженные болью гримасы пострадавших. — Каждый получит по дополнительной страховке лично от меня, и сумма эта будет немалая. А условие у меня одно: вся эта история не должна выплыть дальше Лешаниц. Конечно, нам не удасться скрыть все. Но я составлю правдоподобное объяснение, а вы вызубрите его. Если все это будет сочтено несчастным случаем, то заведение мы спасем. Главное, чтобы ни о леших, ни о том, что это житель Лешаниц устроил тут побоище, никто не узнал… Я понятно излагаю?

— Понятно, — буркнул Минин. — А этот подонок? Что, так ему все спустить?

— Это я беру на себя, — резко и уверенно заявил Пряжкин. — Он заплатит за смерть ребят и за ваши шишки. И поганцев я по ветру развею. Они много лет сллужили нам отличным расходным материалом, лучшего в нашем деле и желать было нельзя, но мы вынуждены пожертвовать таким удобством ради того, чтобы сохранить наш бизнес, наше дело, нашу безопасность, наконец… Или нас выбросят на свалку. И это еще в лучшем случае. А я думаю, что никто из вас не хочет идти работать к станку или торговать в ларьке…

Больше ни вопросов, ни возражений не поступило. Василий знал, что все ребята с некоторой опаской, но довольно уважительно относились к Пряжкину, понимая, что все здесь держалось на нем, на его контактах и связях, на его активности и ответственности…

— Поэтому отправляйтесь с Богом по домам и держите языки за зубами. Домашние спросят, говорите, что вас побили на тренировке… И о трупах и раненых пока никому ни слова! Вы вообще пока не в курсе событий и даже не слышали, что ночью на базе произошло что-то из ряда вон выходящее…

Ребята потянулись к выходу.

— Костров, развези их! — приказал Григорий, а сам махнул рукой Василию.

— Пойдем со мной…

Они вдвоем поднялись в холл. Василий решил, что взбудораженный Пряжкин кинется к бару с напитками, но Григорий повалился в кресло и со злобной гримасой уставился в потолок. Казалось, он что-то напряженно просчитывал.

— Допустим, эти будут помалкивать… — произнес Василий. — А те, кто сейчас в больнице? Они сгоряча все выложат…

— Не выложат. Там среди них Алешка Смагин, а он прекрасно понимает, о чем можно, а о чем нельзя болтать…

— Да? А что мы будем делать с трупами? Они хоть и не будут ни о чем болтать, но… Похоже, Гришаня, накрылось наше заведение…

— Послушай-ка, заткнись! — рявкнул Пряжкин. — Ты что, только о заведении думаешь?! Там лежат четверо мертвых мальчишек, это ты понимаешь?!

Горячность Пряжкина удивила Василия:

— Ладно, успокойся. Мне жаль, что все так случилось…

— Ему жаль, подумать только… — фыркнул Пряжкин и скривился.

Василий не кривил душой. Ему действительно было жаль. И не просто жаль, а очень и очень больно. Если бы он только знал с самого начала, он мог бы позволить тому худощавому парню с кожей цвета индиго без потерь и без кровопролития исчезнуть вместе с таким количество леших, какое он пожелал бы взять с собой… Василий проклинал себя за несообразительность, за то, что слишком поздно понял, чего хотел странный синекожий парень, принявшийся без всяких объяснений пускать кровь всем без разбора… Ну откуда было ему знать, что вломившийся в усадьбу человек — друг, а не враг?

Взяв со столика сигареты, Пряжкин снова закурил и в раздумье потер лоб. Василий подошел к нему и ободряюще сжал его локоть.

— Что делать будем, Гриша? — осторожно спросил он.

— Все на волоске повисло… В один миг… Из-за какого-то спятившего придурка… — торопливо затягиваясь, Пряжкин злобно бросал фразу за фразой.

— То, что он лешонка утащил, на то плевать… А ребят-то сколько положил просто так… Как жаль пацанов. Они, конечно, стервецы были порядочные, да ведь в двадцать лет и у нас с тобой ветер в голове свистал…

Ну это ты за себя говори, злобно подумал Василий, но тоже понимающе вздохнул в ответ.

Зазвякал лежащий на столике телефон. Григорий взял его и прижал к уху.

— Пряжкин… Да, Макс?! Принял? Как они?… — он долго слушал говорившего, потом, зажав трубку рукой, посмотрел на Василия. — Это Макс, главврач районной больницы…

Дослушав врача, Пряжкин перевел дыхание и быстро уверенно заговорил:

— Макс, будь другом, не давай делу ход… Что значит „невозможно“? В чем проблема, я не врублюсь? А что документы? Напиши: бытовая травма. Что? Ну и что „шестеро“? Массовая бытовая травма… — Пряжкин послушал врача еще немного, и постепенно распалился. — Послушай, какая мне разница, что ты там напишешь?! Мне надо, чтобы ребята встали на ноги, и чтобы никто ими не заинтересовался… Ну и что? Что „характер повреждений“? Что у нас произошло, приятель, то не твое собачье дело…

Григорий замолчал на полуслове, отнял телефон от уха. Угрюмо и растерянно глядя на Василия, он процедил:

— Швырнул трубку… Обиделся, однокашник… М-да… Это я маху дал, с ним так нельзя… Человек он, во-первых, хороший, во-вторых, полезный…

Он принялся лихорадочно жать на клавиши, и как только главврач поднял трубку, Пряжкин закричал:

— Макс, не сердись, я виноват… Ты пойми, Макс, я ведь о ребятах думаю! Ну, допустим, не только… Слушай, Макс, мы же с тобой всегда общий язык находили! Что тебя смущает? Напиши, что хочешь, лишь бы все было тихо… Откуда я знаю, придумай что-нибудь… Господи, Макс, ну напиши, что диск циркулярной пилы сорвался, ну и покрошил всех… Невозможно? Да хрен его знает, что в жизни возможно, а что нет… Тебе сколько миллионов надо на замену сантехники в больнице? Семьдесят? Через три дня сто миллионов будут на вашем расчетном счете… Что значит „заливаю“? Когда я тебя подводил?.. Ну, договорились? Спасибо, Макс, держи меня в курсе, и за ребятами моими присматривай, как положено. Отблагодарю особо…

Он отложил телефон и взглянул на Василия.

— Уладил? — уточнил тот.

— Да, на Макса можно положиться… — довольно кивнул Григорий.

— А где ты возьмешь сто миллионов?

— Если не уломаю начальство, отдам свои, — нахмурился Пряжкин.

— Как ребята?

— Кое-кто оклемается и еще сто лет проживет. Кое-кому придется поваляться подольше, но Макс обещает, что поднимет их. Федорова в область отправили в нейрохирургический центр, вроде как руку еще пришить можно… А вот Смагина Леху жалко, Макс сказал, связки серьезно повреждены, останется сильная хромота… Вся нелепость ситуации в том, что Смагин этих чертовых поганцев даже пальцем никогда не трогал. Брезговал он ими… А теперь из-за этих тварей!.. — Григорий рубанул воздух в отчаянии.

— Давай говорить серьезно, Гриша! — наконец решился Василий. — Все произошло не из-за тварей, а из-за того, как ты с ними все эти годы обращался. Рано или поздно что-то подобное должно было произойти. Терпение живых разумных существ не может быть бесконечным…

— Ты думай, думай, что говоришь! — заорал Пряжкин и выразительно постучал себя по макушке. — Что, по-твоему, я в этом виноват? Если бы лешие взбунтовались, я бы еще понял! Но при чем тут этот сумасшедший Варзанов?! Ему-то что до леших?! И если он шел их освобождать, что же он даже не открыл вторую клетку, где было целых шестеро отборных поганцев?…

Это и для самого Василия было неразрешимым вопросом.

— Может быть, ему нужен был только мальчик?

— Да на фиг ему этот щенок?! — возмутился Пряжкин. — Ну знал я, что Варзанов сидит, как сыч, в своем доме! Да он за столько лет даже не мяукнул! Ну я ему устрою!! Мститель неуловимый…

— Что же ты ему устроишь?

— Петуха пущу, — злобно ответил Григорий. — А мерзавца придушу своими руками.

— Тогда точно и тебе, и базе будет полный каюк… — уверенно сказал Василий, и его жесткий тон немного остудил Григория.

Пряжкин развел руками и задумчиво протянул:

— Ну… Жечь, допустим, не буду… Но вот его возлюбленных поганцев я навещу. И прямо сейчас. Дорогу за оврагом я как-нибудь отыщу, и деревню их проклятую найду. Разом прикрою всю их партизанщину. За ребят они мне все заплатят. И Варзанова найду, да там и схороню, где встретимся!.. Никто и концов не найдет, да и искать не будет…

Он рванулся к выходу.

— Подожди, а трупы?! — попробовал Василий остановить его.

— Значит, так… — Пряжкин нахмурился… — Знаешь, где мастерская в подвале?

— Та, где циркулярная пила?

— Именно. Принесешь туда примус, газовый баллон, причем все это сделаешь в перчаточках, чтобы все тип-топ было… Трупы туда перетащишь. Поставишь чайник на примус, чашки расставишь, а у газового баллона вентиль откроешь… Сам быстренько назад, и дверь поплотнее прикроешь. Надеюсь, все взорвется в лучшем виде. Подождешь, пока все хорошенько выгорит, потом пожарных вызовешь… Словом, пусть все будет выглядеть так, будто наши ребята неудачно попили чайку, когда ремонтировали циркулярку… Справишься?

— Попробую.

— Только с вызовом не спеши, хорошо бы, чтобы трупы прогорели так, чтобы в причинах смерти никто по-настоящему не копался. Если у экспертизы будут сомнения, я, конечно, приму меры в пределах разумного. Но и ты особо не спеши. Пусть хоть весь тот коридор выгорит. Огонь наружу не прорвется, если поступить по-умному… — уверенно сказал Пряжкин.

Закончив свои наставления, Пряжкин сбежал вниз, и Василий сразу же услышал, как он зычно скликает ребят.

Спорить с Григорием не стоило. То, что он предложил, было зыбким, но все-таки шансом для фирмы спасти доходное дело. Сломалась циркулярная пила, покалечив шестерых… Натяжка велика, но при некотором финансовом подкреплении ее проглотят. Те четверо, кто решил починить ее на ночь глядя, вскипятили чаек на открытом огне, не заметив, что вентиль сорокалитрового газового баллона открыт… Молодые, бестолковые, за это и поплатились. Да-а, натяжка тоже немалая, ну да Григорию виднее.

Задание Пряжкина не было таким уж сложным, и Василий понимал, что заняться им ему все равно придется. Но слушая гомон на улице, Василий думал о другом. Пряжкин собирался вести своих людей в лес для того, чтобы уничтожить тех, к кому Василий прокладывал путь всю жизнь. Но он понимал, что если все-таки напросится в лес, помешать расправе ему не дадут. Григория распирает праведный гнев. Он всегда чувствовал себя наставником своих парней и теперь жажду мести из него не выбить…

Есть вероятность того, что они просто-напросто не найдут Логово. Или что их приближение среди бела дня будет замечено, и лешие дадут отпор или успеют скрыться… Но все же предчувствие неотвратимой трагедии было настолько живым и реальным, что у Василия начало ломить виски.

Он спустился в подвал, все двери которого были распахнуты и прошел туда, где лежали трупы и где находилась мастерская.

Дверь в лешачник тоже была открыта. Василий пробежал по короткому коридору темницы, заглядывая в клетки. Лешачник был пуст. Даже кандалы и ощейники были убраны. А кровь и нечистоты смыты в водостоки. Кто теперь поймет, что здесь было? Лешачник или свинарник?… Шестеро черетей, остававшихся в живых к возвращению Пряжкина, были застреляны им в порыве гнева почти сразу же после того, как Григорий обнаружил разгром.

Простится ли когда-нибудь Василию то, что он все это допустил? Что два года молча наблюдал за разгулом бессмысленной жестокости? Что сейчас вместо того, чтобы, сломя голову, бежать в лес и предупредить леших, он будет старательно заметать для Пряжкина следы трагедии?… Хотя, что куда-то бежать, когда Василий не умеет вести себя в лесу и немедленно окажется в первой же яме. Не лесной он житель… Да и нельзя ему открыто протестовать. Идти на явное противодйствие Пряжкину значило раскрыть себя. А раскрыть себя и погибнуть во имя спасения племени Нерша — это, конечно, красиво… Но не совсем оправдано.

Поняв, что выбора у него нет, Василий встал и направился в мастерскую. Там нашлось место и для баллона, и для примуса. Устроив все так, как хотел Пряжкин, Василий отволок в мастерскую первый труп, бросил его на полу и пошел за следующим…

Глава 20. Семьнадцатое июня. После полудня. Цьев

Цьев пошевелил палочкой в золе и выкатил себе под ноги картофелину. Он был очень голоден. За всеми заботами и заморочками он совсем забыл о себе. Но сейчас он остался наедине с людьми и со своей тревогой. И голод проснулся. Цьев едва дотерпел до тех пор, пока спеклась картошка.

Люди сидели тихонько, толстый обнимал свою женщину и что-то нашептывал ей в ухо. Было заметно, что они устали и измучились. Но несмотря на это Цьев знал, что расслабляться ему ни в коем случае нельзя. Люди всегда люди. Даже они сами настороженно относятся друг к другу, а уж тем более их следует опасаться лешему, оставшемуся в одиночестве наедине с людьми.

Дождавшись, когда картофелину можно было уже взять в руку, Цьев схватил ее, ловко поддевая чуть обугленную кожицу ногтем большого пальца, быстро очистил ее, разломил пополам, подул на нее с полминуты и проглотил, почти не жуя.

— Уже готово, — сообщил он людям. — Ешьте.

Толстый отломил палочку и полез ею в золу.

Цьев тоже достал вторую картофелину, еще крупнее первой, и занялся ею уже без суеты.

Если бы ему некоторое время тому назад сказали, что он, Цьев, будет сидеть с двумя чужими, подозрительными людьми и печь для них картошку, Цьев просто-напросто помер бы от смеха. Но с Хранителем в последнее время спорить становится все опаснее. Да и Кшан не похвалил бы, если бы Цьев вдруг начал упираться, как капризный малыш. Брат, конечно, добр и снисходителен ко многим выкрутасам Цьева, но сколько же можно этим пользоваться? Так еще, чего доброго, сам себя уважать перестанешь…

Уговаривать себя Цьеву было не впервой. А как же еще быть, если в компании людей юный лешак чувствовал себя крайне неуютно?…

Все его существо горячо протестовало и мучилось от необходимости сидеть тут с ними. Совсем другое дело Валя. Его Цьев полюбил давным-давно и втайне гордился тем, что если бы не его расторопность и любопытство, человек неминуемо погиб бы в лесу от змеиного яда. И не было бы в племени малыша Мрона, а у Хранителя не было бы обожаемого им друга. Об этом как-то никто не вспоминал, и Цьеву оставалось тешить свое тщеславие наедине с самим собой. Конечно, он не сильно переживал по этому поводу, зная, что его любят и без всяких заслуг, даже наоборот, вопреки невыносимому своенравному характеру. Цьев знал, что иногда он повинуется первому же порыву и делает непоправимые глупости, за которые ему потом самому же бывает стыдно, но друзья прощали его охотно, и Цьев готов был ради них на все, не делая различия между сородичами и тем единственным человеком, которого Цьев считал своим другом.

Когда после своей страшной трагедии Цьев заболел и возненавидел все вокруг, Валентину тоже досталось. Но Цьев довольно быстро остыл, снова перестал относиться к нему, как к человеку. Это было единственным исключением. Других исключений быть не могло после того, что произошло восемь лет назад в большом овраге.

Цьев не забывал об этом никогда. Иногда за делами и заботами ему просто некогда было думать о прошлом, но когда выдавались часы бездействия, Цьев не знал, куда бы ему запихнуть свои воспоминания.

Цьев завидовал жизни некоторых своих взрослых сородичей, которые выросли, завели семьи, растили детей и не имели особых причин для постоянной тоски или серьезных поводов для тяжелых воспоминаний. Цьеву не повезло. Так уж случилось.

В его голове навсегда поселились страшные картины. Иногда они затаивались на время и подолгу не приходили. Но не было никакой надежды на то, что они когда-нибудь оставят Цьева в покое. Они неминуемо возвращались. Они выматывали, они любили приходить ночами, заставляя лешонка метаться во сне, плача от горя. Чем старше становился Цьев, тем все больше сны его теряли связь с реальной трагедией и становились символичными. Но они не становились от этого легче. Снова и снова повторяясь, ночной кошмар преследовал его неотвратимо, стучась в его израненное сердечко, напоминая о себе всегда и везде.

Одиночество и близость к двум ненавистным людям сделали свое черное дело. Сидя у лесного костра с людьми, Цьев привычно вернулся назад, в прошлое, снова окунаясь в то утро, которое стоило ему и счастья, и детства, и душевного покоя…

… То утро даже началось отвратительно. Цьев изо всех сил пытался быть осторожным. Он прекрасно знал, что ему можно, а что нельзя. Но удержаться от того, чтобы встретить рассвет на реке, он не мог. Сбежав от сестры и отца, он примчался на Нерш…

Он был маленьким, хрупким, но очень шустрым лешонком, и никогда не делал ничего дурного ни лешим, ни людям. Так он, по крайней мере, искренне считал. Но если в отношении людей это было тогда справедливо: он не делал им дурного просто потому, что кроме Валентина не знал близко ни одного человека, то своим сородичам неугомонный малыш, вечно перемазанный сосновой смолой и ягодным соком, доставлял одни хлопоты и переживания. Потому что никто не мог припомнить, чтобы Цьев хоть пару секунд посидел спокойно.

Цьев никогда до конца не верил, что с ним тоже может случиться беда. Да, он позволял себе непослушание, но это были такие мелочи… Цьев был уверен, что он прекрасно знает лес и реку, и поэтому запреты отца — это просто обычная глупость взрослых, чувствующих свою власть над детьми.

В то утро Цьеву предстояло убедиться на себе, что легкомыслия великий Нерш не прощает никому, даже таким милым и потешным лешатам. Так или иначе, но прыткий неслух, в лохматой гриве которого прятались маленькие, но уже крепкие рожки, угодил в водоворот. В один из тех, что вдруг совершенно без причин появляются на Нерше там, где раньше была гладь.

Что толку было твердить малышу про опасность? Отец, Кшан и сестры мозоли на языках натерли, стращая Цьева, да лешонок и сам прекрасно знал, что река может закрутить там, где месяцами была спокойная вода. И все-таки он попал в этот омут, такой крутой и быстрый. Откуда он только взялся?

Поток воды, сильный, властный, легко крутил лешонка, как щепку, подтягивая его к самой воронке. Конечно, малыш перепугался, но не настолько, чтобы не бороться за жизнь. Цьев долго продержался на поверхности и ему даже показалось сначала, что он сможет выплыть. Но это впечатление было обманчиво: омут затягивал его вглубь. Какое-то время мальчику удавалось задерживать дыхание, опускаясь под воду, но потом, слабея и теряя ориентацию, он уже несколько раз хлебнул прохладной и мутноватой воды Нерша.

Маленький хрупкий лешонок и неожиданный омут… Очень скоро Цьев понял, что еще немного, и ему конец. Он не представлял, как выглядит смерть, и даже в мыслях не признался себе, что гибнет. Но лешонку было очевидно, что водоворот ему не одолеть. А вот что будет потом, когда вода, плавно покачивая тельце малыша в темной толще, медленно опустит его на дно? Ведь там нечем дышать и так трудно шевелиться… И Цьев понял, что туда, вниз, он ни в коем случае не хочет.

А берег был так близко. Нерш вообще неширокий, хотя и глубокий…

Увлекаемый потоком, Цьев собрал силенки, вынырнул на поверхность в последний раз и громко позвал на помощь. До поселения в овраге было далеко. А в этот ранний час вряд ли кто-нибудь из леших бродил в лесу поблизости. На зов никто не отозвался, и Цьев оцепенел от ужаса. Строгий Нерш решил все-таки жестоко наказать его за что-то, не прощая.

«Не забирай меня, о, великий Нерш! Я теперь всегда буду хорошим!» — отчаянно взмолился Цьев, погружаясь с головой под воду.

Здесь, в глубине поток немного сбавлял скорость, но пересилить омут Цьев уже не мог. Изо всех сил задерживая дыхание, лешонок в ужасе смотрел, как темнеет вода по мере того, как он опускался на дно.

И вдруг — что-то большое, темное, быстрое словно свалилось откуда-то сверху. От неожиданности Цьев забылся и вздохнул. Вода хлынула через нос… Теряя сознание, Цьев разглядел перед собой лицо старшего брата в обрамлении длинных черных шевелящихся прядей. Рука Кшана цепко ухватилась за волосы лешонка и сначала слабо, а потом все сильнее и сильнее потащила его вверх.

Когда солнечный свет ударил в глаза, Цьев закашлялся, очнулся и забарахтался на самой поверхности омута рядом с Кшаном. Силенок не осталось совершенно, в глазах мутилось, в горле клокотала вода. Цьев едва соображал, что происходит.

— Держись за мои волосы! — приказал Кшан. — Да покрепче!

Цьев послушался. Длинные, густые и мокрые пряди волос брата на ощупь были крепкими, как канаты. Навалившись Кшану на плечи, Цьев прекратил двигаться и просто ждал, что будет дальше. Лешонок знал, что Кшан, сильный и взрослый, прекрасно выгребал против быстрого течения. Но как он справится с жестоким омутом, да еще с таким грузом на спине?

Кшан то погружался в воду, то снова поднимал голову. Сначала он так быстро стал отплывать от воронки, что Цьеву показалось, беда миновала. Но силы оставили парня. Некоторое время Кшан отчаянно работал руками и ногами, но не сдвинулся с места. Цьев сообразил, что стоит ему отцепиться от брата, и тот запросто выплывет. Но никакая сила не заставила бы лешонка сейчас разжать руки. Поняв, что из-за Цьева братья теперь погибнут вместе, малыш закричал от ужаса, когда почувствовал, что их начинает снова тянуть в омут.

— Замолчи! — прикрикнул на него Кшан. — И не вздумай отцепляться!

Из последних сил Кшан рванулся вперед. Раскидистая ива, что склонилась над водой, стала медленно приближаться. Цьев, затаив дыхание, дождался, пока ветви оказались прямо над ним, и схватился за них.

Кшан вылез на берег и, пробравшись по толстому суку ивы, за волосы выволок еле живого от страха Цьева на сушу. Наконец, поверив в спасение, Цьев забился в плаче. Кшан стоял над ним, отжимая волосы, и злобно смотрел на малыша.

— Кшан, прости меня! — завыл Цьев, понимая, что его неосторожность чуть не стоило им обоим жизни. Схватив брата за руку, он взмолился: — Прости меня!!

— Да чтобы тебя разорвало! — разъярился Кшан, выдергивая руку. — Как ты вообще туда попал?!

— Я упал прямо сверху, с дерева сорвался, — пролепетал Цьев, вставая и отплевываясь от воды. — И закрутило, закрутило…

В ожидании сурового разноса Цьев вжал голову в плечи. Конечно, рука у Кшана не такая тяжелая, как у отца, но Цьеву все равно мало не покажется… Однако брат почему-то не спешил вымещать на младшем свой несомненный гнев. Цьев открыл глаза, поднял голову и с опаской взглянул на Кшана, удивляясь, почему брат не только не трогает его, но и вообще молчит.

Кшан едва дышал. Цьев увидел, какой брат бледный, лицо перекошено злостью, глаза потемнели, такие гневные… Кшан осторожно вздохнул, словно вслушиваясь в себя, потом глянул на Цьева, прищурился, поднял руку, и малыш в ужасе зажмурился, упал на колени:

— Не бей, Кшан, милый, я больше не буду!

— Отцу пообещай! — буркнул брат и больно схватил лешонка за ухо.

— Кшан, пожалуйста, только отцу не говори!!! — взвыл Цьев.

— Непременно скажу! — сдавленно пробормотал Кшан, и вдруг пошатнулся. Глаза его закатились, он осел на землю и скорчился.

— Кшан, ты что? — испугался Цьев. Он полагал, что брат непременно отвесит ему еще пару затрещин, и приготовился к этому, но, увидев посиневшие губы Кшана, лешонок перепугался куда сильнее.

— Вода… Великий Нерш!.. Ты же знаешь, Цьев, эта вода… — произнес Кшан и упал на бок. Изо рта и носа его хлынул настоящий поток мутной воды.

Да, Цьев знал. Большой и сильный Кшан не мог выносить воду Нерша. Он хорошо плавал, но стоило лишь Кшану глотнуть немного воды из Нерша, как ему немедленно становилось плохо. Брат страдал от того, что священная река так недобра к нему и недоумевал, чем и когда он провинился перед великим Духом.

— За что мне такое? — на глазах Кшана выступили слезы. — Я наполнен водой, как человеческий водопровод… Надо же было так наглотаться… И почему же так плохо? Шеп сказал, что это… ал-лер-гия…

Ал-лер-гия… Какое красивое слово! Но красивые человеческие слова почти всегда обозначают что-то гадкое. Причем, чем слово красивее и загадочнее, тем для леших оно опаснее, в этом лешонок был уверен. Поэтому в ответ брату Цьев громко заплакал. Кшан приподнялся на локте и невесело усмехнулся:

— Не реви. Если Нершу угодно было наслать на меня эту аллергию… придется терпеть, что же тут поделаешь…

Кшан закашлялся с хрипом. Вода с напором вырвалась у него изо рта, мутная, розоватая от крови. Кшан со стоном отполз от лужи на траве и без сил упал на живот. И Цьев, размазывая по лицу слезы, вскочил и присел рядом, несмело обняв брата за шею.

— Прости меня!.. Кшан, милый, пожалуйста!

— Да ну тебя, Цьев… Ты же чуть не утонул, гадкий лешонок!.. — задыхаясь, прошептал Кшан. — Хорошо, я услышал твой вопль… Но ведь я оказался рядом совершенно случайно! Ты мог сгинуть в омуте, и мы никогда не узнали бы, куда ты пропал! Неужели ты думаешь, что твоя смерть порадовала бы кого-нибудь из нас?

Нет, так Цьев ни в коем случае не думал.

— Накажи меня, Кшан! Хочешь, отдери за уши, только не говори отцу, он меня прибьет!

— Прибьет, верно. Поделом тебе… — Кшан устало закрыл глаза. — Ох, как плохо… Домой мне сейчас самому не добраться…

— Позвать отца? — несмело предложил Цьев.

— А ты думаешь, меня отец по головке погладит? И как мы будем ему объяснять, за каким дьяволом меня понесло в водоворот? — скривился Кшан.

Цьев сначала не понял, что Кшан решил скрыть от отца это происшествие. А когда смысл слов старшего брата дошел до него, благодарность к доброму Кшану и мучительный стыд за свою неосторожность переполнили его. Он горько заплакал, размазывая слезы по лицу. Кшан с горькой улыбкой смотрел на малыша:

— Мне достаточно воды и без твоих слез. Прекрати нытье. Хочешь, чтобы никто ничего не узнал?.. Тогда найди Шепа и пришли его ко мне.

Цьев согласно закивал.

— Ничего отцу не говори, только шуму будет… Да что ты головой трясешь? Все ли понял?

— Кшан, милый, все-все понял! — выпалил Цьев, обнимая обессилевшего брата. — Я люблю тебя, Кшан!

Оглядываясь на свернувшегося в комочек брата, Цьев помчался по большому оврагу.

Прошедшей весной сородичи построили в овраге несколько легких летних землянок. Опытные охотники и рыбаки жили здесь все лето вдали от Логова, заготавливали шкурки, коптили рыбу, девушки сушили травы. И именно в этом селении сейчас должен был находиться Шеп.

Перед построенными полукругом землянками Цьев увидел собравшихся вместе нескольких пожилых леших. Отец, высокий, седовласый Зайг, один из наиболее уважаемых старейшин рода, тоже был там. Он говорил, его почтительно слушали. Недаром лешие в Логове давно называли его Большим Зайгом. Несмотря на уже солидный возраст, Большой Зайг был еще очень силен и крепок телом, на покой ему было еще рано, и он всегда принимал самое деятельное участие во всем, чем занимались охотники рода.

Цьев очень любил отца, но панически боялся его гнева. Старшая сестра Хора давно была взрослой, и отец относился к ней, как к равной. Девятнадцатилетний Кшан был уже мужчиной, и отцу не приходилось его воспитывать. Пятнадцатилетняя Еса слушалась отца беспрекословно, и Цьев даже не помнил, чтобы Большой Зайг когда-нибудь бывал ею недоволен.

Вся забота, все воспитание, а значит и все шишки сыпались на непоседливого, хитрого и неугомонного мальчишку. Цьев даже подозревал, что он, как самый маленький, навсегда обречен находиться под неусыпным покровительством властного отца.

Несмотря на то, что все дети Зайга были рождены разными лешухами, семья была дружной. Отец умел быть нежным и ласковым с детьми, и старшие лешата ощутили это на себе. Но доля Зайгу выпала невеселая. Овдовев в четвертый раз, Большой Зайг все чаще и чаще бывал суровым и резким. Скорее всего, он просто опасался, что старость все ближе, и что он скоро станет неспособным уберечь и защитить детей, не успеет вырастить из младшего сына настоящего лешака… Поэтому дисциплину Большой Зайг установил железную. Непослушания, а тем более такого опасного и легкомысленного, которое сегодня учинил его младший лешонок, отец не простил бы.

Несмело выйдя из-за крайней землянки, Цьев пошел вперед, делая вид, что все в порядке. Он уже почти миновал увлеченных спором мужчин, но резкий оклик отца заставил его вжать голову в плечи:

— Цьев, ко мне!

Подавив вздох, Цьев повернулся и пошел на зов.

Отец смотрел более, чем строго. Под смуглой обветренной кожей поигрывали еще крепкие мускулы. Седые волосы его были убраны наверх, обнажая крупные, вытянутые вверх и поросшие седой щетиной уши. Не потерявшие еще сочный изумрудный цвет глаза смотрели требовательно и сурово:

— Где твой брат?

— Я… я не видел… — пролепетал Цьев. Едва он произнес это, как сразу пожалел об этом. Может быть, рассказать отцу все, как есть? Зайг, конечно, выдрал бы его, и Кшану, пожалуй, тоже пришлось бы несладко за недосмотр, но отец лучше многих прочих соплеменников умел лечить от разных напастей. Он обязательно помог бы Кшану справиться с этой таинственной и вредной ал-лер-гией…

— Ты почему такой бледный? — нахмурился отец, разглядывая малыша.

— Ты здоров?

— Да… Я… — замялся Цьев.

Отец вздохнул и покачал головой:

— Мокрый какой-то… Ты купался?!

— Умывался! — пролепетал Цьев.

— Неужели? Совсем от рук отбился… Значит, не видел Кшана?

— Не видел, — подтвердил Цьев.

— Где он может быть? — продолжал допрашивать Большой Зайг.

— Ну… С Шепом, наверное.

— Найди мне Кшана, быстро! Он мне нужен, — отрезал Зайг и снова повернулся к мужчинам.

Пронесло!.. Цьев поскакал прочь, в то же время сильно сомневаясь, не сделал ли он большую глупость, не сказав отцу о Кшане. Но раз уж он обещал брату выполнить все, как тот сказал, нужно было стараться. Сначала следовало найти Шепа.

На счастье Цьева, молодой красивый лешак с пышной гривой пшеничных мягких волос сидел подле землянки и разжигал огонь в коптильне.

Взрослые девушки вздыхали по Белому Шепу, и старшие сестры Цьева не были исключением. Правда, малыш никак не мог понять тех глупых причин, которыми девушки объясняли свое отношение к Шепу. Руки, ноги, глаза, волосы… Обычные женские глупости! Цьев пытался относиться к Шепу, как к старшему другу. И Цьев просто восхищался Шепом, который казался ему недосягаемым во множестве своих чисто мужских умений. Шеп очень хорошо разбирался в лесном зверье, в травах, в лешачьем оружии. Он был непревзойденным мастером во всем, что касалось плетения и укладки волос. Шеп не боялся людей и даже дружил с одним из них. А еще он плавал, как рыба, и не боялся нырять в Нерше. Последнее породило особое благоговейное уважение лешонка к другу Кшана.

Едва увидев Шепа, Цьев бросился к нему, взахлеб рассказывая о случившемся. Шеп слушал сбивчивый, взволнованный голос ребенка, и ему не нужно было повторять дважды. Он понял все. Он вскочил, забросал песком уже занявшийся огонь, и коротко приказал:

— Возвращайся к Кшану. Я найду вас в овраге.

— Шеп, а что будет с Кшаном? Разве может быть так, чтобы лешему было плохо от воды Нерша? — задал Цьев мучающий его вопрос. — Эта… ал-лер-гия… Она очень злая, да? Это очень больно?

В ожидании ответа Цьев зашмыгал носом, и Шеп невольно усмехнулся.

— Да, это, конечно, немного странно. Но все бывает. Ты не реви. Это очень неприятно, но не смертельно… — Шеп успокаивающе потрепал лешонка по непросохшим волосам. Шеп все время общался со своим другом-человеком, он много знал того, о чем лешие никогда раньше не слышали. — Знаешь, Цьев, у человеческих младенцев бывает аллергия на материнское молоко…

— Вот это ужас-то!! — вздохнул Цьев.

— Однако, если я не поспешу, Кшан промучается еще несколько часов, а это совершенно ни к чему, — серьезно сказал Шеп. — Я сказал тебе, вернись к брату. А я предупрежу твоего отца, пусть приставит к коптильне кого-нибудь другого.

Шеп побежал по улице. Он один из немногих в селении нисколько не боялся гнева Большого Зайга.

Вдали, на краю селения, послышались оживленные голоса. Еще очень звонкий юношеский голос Шепа выделялся из общего гомона. Никто не поверил бы сбивчивым испуганным словам малыша Цьева, стань он придумывать что-то в свое оправдание, но Шепу поверят все, прежде всего Зайг.

Цьев окинул взглядом склоны оврага, поросшие невысоким, но густым кустарником и вдруг… Он увидел множество людей! Несколько десятков темных силуэтов в рассветных сумерках спускались с разных сторон вниз, в селение. Они не издавали ни слова, некоторые вели на поводках собак, на которых были надеты специальные намордники, не позволяющие собакам лаять.

Цьев встряхнул головой, но это не было видением. Множество людей во враждебной, угрожающей тишине спускались в селение, еще не освещенное в этот ранний час солнцем, потому что солнце еще не успело подняться над краем оврага.

— Люди!!! Люди!!! Сюда идут люди!!! — закричал Цьев и пустился бежать.

Его пронзительный крик разнесся далеко. И почти сразу же вокруг грянули вопли, хохот, ругательства и собачий лай.

Те, кто оставался в землянках, повыскакивали на улицу и заметались в панике, не зная, что делать. Заплакали перепуганные женщины.

Взрослые лешие-мужчины, сразу оценившие обстановку и осознавшие всю опасность, помчались за своим нехитрым оружием… Но, кроме нескольких девушек и пары десятков мужчин, принимать оборону было некому.

Подгоняемый своим страхом и чужими криками, Цьев бросился вдоль оврага, надеясь выскочить в ту лощину, по которой он мог пробраться к брату. Краем глаза он видел ворвавшихся в селение людей. Раздались истошные женские крики, которые обрывались как-то зловеще внезапно. Эти внезапно замолкающие голоса наполнили маленькое сердечко Цьева леденящим ужасом. Их убивают, понял он. Убивают всех, кого смогли найти…

Цьев завернул за угол землянки и увидел, как впереди борются двое: немолодой, тощий леший и мощный высокий человек с черной бородкой. Человек обхватил лешего, заломил ему руки и выкручивал до тех пор, пока руки несчастного с хрустом не выломились из суставов. С мучительным воплем лешак упал и больше не двигался. Человек перевел дыхание и посмотрел по сторнам. Цьев уже бросился было обратно, но человек заметил лешонка и, отвратительно ругаясь, побежал за ним…

Цьев бегал быстро, не всякий взрослый мог его догнать. Но сейчас лешонок был измучен и ослаблен. Страх тоже был не лучшим помощником. Поэтому чернобородый детина все-таки догнал Цьева. Схватив его за ногу, он высоко поднял его над головой, ища, обо что разнести его череп… Цьев, весь мир для которого перевернулся и сжался до размеров собственного остановившегося сердца, отчаянно закричал и забился в безжалостных руках.

И тут кто-то темный, стремительный и ловкий прыгнул откуда-то… Цьев, вися вверх тормашками, не смог даже понять, откуда появился этот быстро промелькнувший силуэт. Но чернобородый вдруг захрипел, стал валиться и выпустил ногу Цьева. Успев подставить руки, малыш приземлился почти удачно, и тут же встал на ноги…

Чернобородый лежал на земле, раскинув руки. Над ним стоял Большой Зайг, вытаскивая из горла человека до отказа выставленные ногти правой руки. Когда он вынул их, алая кровь человека хлынула на землю.

— Он не ранил тебя? — хмуро поинтересовался отец.

Цьев хотел ответить, но слезы душили его, и он только покачал головой.

— Так ты скажешь мне, наконец, где Кшан? — угрюмо спросил Зайг.

— Он в овраге, отец, недалеко отсюда.

— Он жив? — коротко уточнил Зайг.

— Он наглотался воды, вытаскивая меня из омута, — всхлипнул Цьев.

Отец хотел что-то сказать, но из-за угла показался человек с собакой. Пес хрипел от бешеного лая, и человек спустил собаку с поводка.

Цьев рванулся и спрятался за широкой спиной отца. Большой Зайг не дрогнул. Он четко выверенным движением выставил вперед руку, и прыгнувший пес налетел на острые и длинные, как кинжалы, ногти Зайга. Собака истошно завизжала, лешак скинул ее себе под ноги. Оцепеневший Цьев смотрел из-за спины отца, как пес пытается отползти, волоча за собой кишки…

Человек, спустивший собаку, молодой толстый парень, вынул из сапога длинный нож и, пригнувшись, пошел на Зайга.

— Беги, Цьев… — приказал отец. — Спасайся, сынок!

Цьев отступил назад, споткнулся. Человек метнул нож, и Зайг, нагнувшись, схватился за ногу. Нож воткнулся в голень, пронзив ее насквозь. Зайг ухватился за рукоятку, выдернул нож и, зажав его в руке, ринулся на противника, успев крикнуть еще раз:

— Спасайся, Цьев!

Цьев метнулся в сторону, попятился, побежал, не чуя под собой ног. Он даже не смотрел по сторонам, просто бежал, надеясь, что его не заметят. За углом он едва не запнулся за окровавленное тело полуодетой лешухи. У нее было перерезано горло. Цьев бросил взгляд на лицо и зашелся в крике: это была его сестра Хора, добрая, милая девушка. Лешонок был настолько потрясен увиденным, что не мог больше сделать ни шага. Когда сильные мужские руки подняли его с земли, он даже не испугался. Только кричать перестал. „Сейчас меня убьют!“ — промелькнула в его голове смутная мысль.

Но схвативший его мужчина понес Цьева в сторону, вверх по склону, в кусты. Сообразив это, Цьев закричал снова. И тут прерывистый голос Шепа произнес над ухом:

— Тише, малыш… Тише. Не кричи, или люди найдут нас.

Шеп опустил лешонка в траву и обнял его за плечи, прижав к земле. Цьев покосился на обнимающую его руку. С наполовину выдвинутых ногтей Шепа стекали капельки алой крови. Цьев застонал, и испачканная рука Шепа зажала ему рот. Горький железистый вкус человеческой крови наполнил рот Цьева слюной. Лешонка едва не вырвало от отвращения, он стал дергаться, но Шеп держал крепко. Он только позволил Цьеву приподнять голову и взглянуть вниз, на дно оврага.

Из укрытия хорошо был виден угол крайней землянки и пятачок, откуда убежал Цьев, гонимый ужасом и повинуясь приказу отца. Зарезанная собака валялась на прежнем месте. А Большой Зайг в одиночку боролся с тремя дюжими людьми.

Люди были в темных мягких костюмах. Переругиваясь, они окружили Зайга и по очереди делали выпады, нанося старику один удар за другим. Леший довольно ловко отражал нападение, но из ноги хлестала кровь, обнаженные плечи были уже покрыты кровоточащими проколами.

— Они убьют его! — взвизгнул Цьев, но Шеп одним резким движением припечатал лицо Цьева к земле, едва не сломав ему нос. Грязные пальцы Шепа снова зажали ему рот.

Цьев с трудом открыл глаза, приподнял голову и снова взглянул. Внизу, на залитой кровью земле копошился клубок тел. В воздухе то и дело поблескивали ножи, слышались вскрики, человеческая грязная брань и сдавленные стоны Большого Зайга. Вся троица навалилась на старого лешака, и Цьев понял, что отца убивают. Он дернулся, но Шеп стиснул его, едва не задушив.

— Во имя великого Нерша, Цьев, милый, молчи! — дрожащим шепотом, но настойчиво попросил Шеп. — Молчи, маленький!

Люди расступились, открыв на обозрение изрезанное множеством ножевых ударов неподвижное тело Большого Зайга. Старый лешак лежал, раскинув руки и не шевелился.

Совершенно обездвиженный руками Шепа, Цьев, не дыша, смотрел, как двое из убийц присели над своей жертвой, и один, тот самый молодой толстяк, один на один с которым Цьев оставил Зайга, быстро разрезал и без того разтерзанную нехитрую одежду на недвижном лешаке и обнажил смуглое тело отца.

Ловкими, четкими движениями опытных охотников, не спеша орудуя ножами, люди начали свежевать Большого Зайга, снимая с его тела кожу… Толстяк сделал круговой назрез на бедре и стал сдергивать с ноги Зайга кожу, словно снимал чулок, подрезая связки… Когда же второй убийца, вспоров кожу на груди лешака, начал сдирать ее, Зайг вдруг дернулся и приподнялся.

С воплями отскочили от него люди. С глухим рычащим стоном истекающий кровью леший стал вставать… Он поднялся на колени, мотая головой. Кожа одним куском свисала до земли, открывая кровяное месиво на том месте, где была грудь и правое плечо…

Третий человек, что стоял и наблюдал за процессом, молодой парень с уверенным и совершенно бесстрастным лицом прикрикнул на своих перепугавшихся приятелей и, не желая, видимо, больше возиться с живым трупом, подошел сам и хладнокровно, четко, одним ударом большого охотничьего ножа снес Зайгу голову. Она покатилась по окровавленной земле к ногам толстяка, который, размахнувшись, пнул ее сапогом, отправляя прямо в ту сторону, где затаились Шеп и Цьев…

Больше лешонок не смог оставаться в этом мире ни на мгновение.

Очнулся Цьев на руках Кшана в землянке Зайга в Логове. Из первых дней после трагедии Цьев помнил только, что ему везде чудились убийцы, и что он звал на помощь отца.

Лешонок проболел долго, то проваливаясь в жестокую лихорадку, то лежа без сил в оцепенении. Осознав наконец, что страшная гибель отца и сестры была явью, Цьев ушел в себя, долго ни с кем не разговаривал и почти ничего не ел. Он боялся всех, никому не доверял, никого не хотел подпускать к себе, кроме старшей сестры Есы и Кшана. Он даже не узнал Валентина и, когда он появился в их землянке, до полусмерти исцарапал его, и только подоспевшему Кшану удалось заступиться за растерявшегося человека, который не решался применить силу к обезумевшему больному лешонку…

К удивлению Цьева, тогда никто не отругал его за нападение на Валю, несмотря на то, что Валентину пришлось целую неделю пробыть в Логове, пока раны, нанесенные ему ногтями Цьева, не зажили. Цьев был согласен понести заслуженное наказание, но Кшан только хмурился, успокаивал братишку, а сам прятал глаза, в которых блестели слезы от бессилия и неумения помочь малышу поскорее справиться с потрясением.

Только к зиме Цьев немного оправился. Но он был слишком мал, чтобы увиденное осталось без серьезных последствий.

Лешонок быстро понял, что старшие друзья теперь считают его поведение непредсказуемым и опасным.

Сам же Цьев очень просто мог предсказать собственное поведение. Да тут и нечего было особенно предсказывать. Он просто напросто готов был растерзать каждого человека, знакомого или незнакомого, от которого исходила бы опасность для леших. А в то, что все абсолютно люди, какими бы доброжелательными они не казались, были опасны, Цьев больше не сомневался ни на минуту.

И вот однажды зимой, Кшан, старавшийся никогда не оставлять братишку без присмотра, взял его на реку, где они с Шепом хотели поставить подледные снасти.

Там им повстречался человек, угрюмый мужчина, который вздумал идти от шоссе через лес на лыжах и заблудился. Лешие были в теплой одежде, в рукавицах и шапках, человек ни за что не заподозрил бы в них нелюдей. Да он и сказал-то все-то пару слов, спрашивая дорогу на Капошицы. Но Цьев попытался напасть, был схвачен братом тут же и отпущен только, когда человек отошел по речному льду метров на сто.

Но старшие лешие не могли предусмотреть всего. Едва освободив руки, Цьев сдернул шапку, стремительно завил несколько сложных жгутиков и послал вслед угрюмому человеку свое проклятие.

Шеп и Кшан спохватились, но было поздно. Пока Шеп держал лешонка, а Кшан расплетал ему волосы, грозная сила, вырвавшаяся из глубин жестокого детского горя, взломала лед на Нерше, и лыжник ушел под воду, даже не успев позвать на помощь.

Цьев до сих пор помнил отчаянную ругань Шепа и ужас брата, помнил их негодующие лица, помнил пощечину от разгневанного Шепа и ласковые утешения великодушного Кшана, который, казалось, один понимал отчаянное горе и жестокость маленького лешонка.

Кшан так просил Шепа оставить Цьева в покое, забыть о происшествии на реке, но Шеп был неумолим. И в следующую же ночь Шеп и Кшан привели Цьева в одно из лесных убежищ…

Даже после стольких лет в душе Цьева нет-нет, да и вспыхивала горькая обида. А тогда… Ох, тогда Цьев чувствовал себя самым несчастным существом на свете…

…Он сидел на скамье у стены и молча смотрел, как Кшан и Шеп раздеваются, разводят огонь в очаге. Он ждал, что вот-вот снова начнутся упреки, увещевания, угрозы… Чтобы от него отстали, лешонок готов был пообещать что угодно.

— Сейчас мы сделаем все, что нужно, и будем спокойны, что сегодняшний случай не повторится, — заметил Шеп.

— Ты… Ты уверен, что нам непременно нужно проделать с ним это? Кшан в замешательстве взглянул на братишку и нетерпеливо взял Шепа за плечи. — Не спешим ли мы? Он отойдет немного, станет поспокойнее…

— Он никогда теперь не отойдет, — покачал головой Шеп. — И ты это знаешь.

Освободившись от рук Кшана, он достал из сумки свой превосходный острейший нож и провел пальцем по лезвию.

— В таком деле, как выживание, лучше поспешить, чем опоздать, проворчал Шеп. — Не трясись, я буду осторожен. Обещаю тебе, это не будет через чур мучительно.

Кшан передернулся:

— Цьев еще ребенок. Мне его жаль.

— Когда он в следующий раз не сможет сдержаться, а он не сможет, в этом я уверен, и его схватит Пряжкин и посадит на кол, твоя жалость его не спасет. Не думай, что все это доставит мне удовольствие, — насупился Шеп. Но если мы с тобой не будем сейчас немного жестоки, опасность разоблачения будет слишком велика. Ты уверен, что твой Цьев, вдохновленный сегодняшним успехом, завтра же не удерет в деревню мстить Пряжкину?

— Я не удеру! — встрял Цьев, но брат строго посмотрел на него и ответил Шепу:

— Нет, пожалуй, я в этом не уверен… Но, Шеп, мы лишим его самозащиты!

— Дополнительная сила станет для него не самозащитой, а самоубийством! — жестко сказал Шеп.

Цьев, молча слушал их, стараясь понять. Слова произносились очень странные: «через чур мучительно», «проделать с ним это»… С «ним» — это с Цьевом, ясное дело. А вот что такое «это» решили с ним проделать взрослые лешаки, малыш не мог сообразить, но чувствовал недоброе. Он никак не мог понять, что затеяли Кшан с Шепом. Да, они были рассержены и обескуражены тем, как быстро и отчаянно Цьев убил на реке человека. Но Цьев был уверен, что уж кто-кто, а Кшан никогда не причинит ему зла.

— Я больше не буду! — попробовал Цьев свой обычный прием.

— Не будешь, малыш, это верно, — вздохнул Шеп. — Держи его, Кшан!

Кшан шагнул к братишке, сел рядом и быстро, одним рывком пересадил его к себе на колени спиной к Шепу.

— Цьев, послушай меня, — торопливо заговорил старший брат. — Я очень люблю тебя, я хочу, чтобы ты уцелел. Поэтому не сердись на нас с Шепом, мы должны это сделать…

Малыш покосился на брата, вздохнул, пожал плечами и ничего не ответил.

— Мы постоянно бываем среди людей, — продолжал Кшан. — Нам нельзя выделяться среди них. Но человеческой одежды и обуви, и даже перчаток для этого мало. Нужно не выдавать себя поведением. А ты… Ты не можешь сдерживаться, это мне теперь ясно. По осени ты чуть не убил Валю, сегодня ты отыгрался на человеке, который совершенно ни при чем. Я тебя не виню, пойми. Но нам нужно сделать все, чтобы ты не смог повторить сегодняшнее, даже если бы захотел!

Цьев снова взглянул на брата в открытую и уточнил:

— Что вы хотите от меня? Я же сказал, что больше не буду!

— Надо сделать с тобой две вещи… Великий Нерш знает, как мне больно, но Шеп прав, и это нужно сделать… — с тоской произнес Кшан и руки его, держащие Цьева, задрожали.

Цьев посмотрел на брата повнимательнее. И его глаза раскрылись еще шире:

— Кшан, ох, Кшан, что ты такое задумал?!!

Кшан осторожно провел ладонью по волосам Цьева, по вытянутому кончику ушка и судорожно сглотнул слюну.

— Так нужно, Цьев, для твоей же безопасности… — выдавил из себя Кшан, силясь улыбнуться, но у него тряслись губы. — Ты должен стать похожим на людей. Это не будет очень больно…

Цьев не стал дожидаться дальнейших разъяснений. Ему стало ясно, что пришла пора удирать. Пользуясь тем, что разволновавшийся Кшан держал его слабо, Цьев соскочил с колен брата, сорвался с места и выскочил за дверь. Проваливаясь в снег, он побежал прочь.

За спиной он услышал гневный голос Шепа:

— Кшан, ты дурак! Разве так делают?! Сначала надо было сделать все, а потом оправдываться!

Шеп бросился следом, с легкостью догнал лешонка и подхватил его, сунув под мышку. Цьев отчаянно извивался, но Шеп притащил его в убежище. Донеся мальчишку до лежанки, Шеп сунул его Кшану и раздраженно бросил:

— Держи, да покрепче! — а сам потянулся за ножом.

Цьев выгнулся, напрягаясь всеми мышцами, но Шеп ловко собрал в один пучок длинные волосы лешонка, сжал их кулаком на самой макушке и отрезал их своим ножом. Когда он выпустил волосы Цьева, лешонок мотнул головой, но не почувствовал привычной тяжести прядей. Волосы не достигали даже плеч.

— Да вы что?!! — заорал он, не веря. — Как вы могли?!! Вы с ума сошли!

Но брат отвел полные слез глаза и еще крепче сжал Цьева.

И Цьев понял, что это еще не все. Увидев, что Шеп снова подходит к нему с ножом, Цьев завизжал, забрыкался, забился в руках Кшана. Наверное, брату пришлось подивиться, откуда в хрупком детском теле столько совершенно неодолимой силы. Кшан обхватил малыша покрепче и, развернув его голову, прижал к себе, подставляя Шепу правое ухо Цьева.

Шеп наклонился и поднес нож.

И полный боли детский вопль наполнил полутемную землянку.

Не медля, Шеп грубо развернул голову Цьева другой стороной и принялся за левое ухо. Нового крика не последовало. Шеп разогнулся и отступил, сжимая в кулаке отрезанные кончики ушей. Руки Кшана бессильно разжались, и Цьев соскользнул вниз…

Цьев лежал на коленях Кшана, дрожа всем телом. По его вискам сбегали вниз крупные, величиной с горошину, слезы. Он тихо, еле слышно скулил. Кшан едва сдерживался, чтобы не заплакать самому. Он поднял братишку, усадил его, прижал к себе его вздрагивающую головку, обнял худенькие, ослабевшие плечи.

— Я не хочу!!! Зачем вы это сделали?!! — отчаянно зарыдал лешонок. Зачем?!! Я не хочу быть похожим на человека!!! Я вас… ненавижу!!!

Цьеву так хотелось избить брата, но он слышал, что Кшан горько стонет: видимо сам не верит, что позволил так надругаться над братишкой.

Наклонившись над Цьевом, Кшан замер, осторожно, самым кончиком влажного языка касаясь кровоточащего края изувеченного маленького ушка…

Кшан стремился облегчить боль Цьева, а у малыша не было сил сопротивляться нежности брата, в искренность которой он больше не верил. Боль, конечно же, притихла, но не ушла совсем, она переселилась глубже, и девятилетний малыш в ту ночь впервые в жизни узнал, как болит сердце…

Тогда Цьеву казалось, что он теперь остался один. У него больше нет ни родных, ни друзей. Он позволил Кшану привести себя домой, но несколько недель подряд он не приближался ни к кому из старших леших, подпуская к себе только свою маленькую верную подружку Шелу. Она старательно вылизывала изуродованные ушки Цьева, пока ранки совсем не затянулись, и маленькие лешата сидели в углу землянки долгими зимними ночами, оберегая от всех свой растерзанный мирок.

Только потом, не сразу и не вдруг братья помирились. Сначала Цьев просто не выдержал потухших виноватых глаз Кшана и простил его. А потом, взрослея, он понял, что Шеп и Кшан искренне хотели уберечь его от роковых ошибок, и никогда бы не поступили с Цьевом так, если бы существовал какой-то иной способ… И лешонок уже больше не держал зла на тех, кого любил. Только нестерпимая горечь вспыхивала в нем до сих пор, когда он вспоминал ту сцену. Ему было так жалко себя!..

…Цьев проглотил старую обиду, возвращаясь в настоящее. Картофелина давно остыла у него в руке. Видно, пауза затянулась.

Цьев хотел съесть картошку, но почувствовал, что аппетит пропал. Забросив картофелину в костер, Цьев поджал ноги и обнял голые колени.

Волосы отрастали, и он безропотно позволял брату постригать его. Потому что верил, что старшие поступают правильно. Но вот уши-то нипочем не отрастут. И Цьев люто возненавидел свое отражение. Его внешность теперь была совершенно человеческой. Крошечные рожки были скрыты лохматыми короткими прядями, уши стали округлыми. И для юного лешака это было настоящей мукой!

Ведь у леших Шерша не росли ни борода, ни усы. Вместо них у лешего, становящегося мужчиной, щетиной покрывались удлиненные кончики ушей. А Цьеву теперь по милости Шепа с Кшаном никогда не суждено быть похожим на настоящего взрослого лешего… То-то девушки все время прячут улыбки… Ох, какой стыд все-таки!

Цьев помрачнел, покосился исподлобья на людей.

Эти двое сидели молча, сделав вид, что их ни капельки не волнует Цьев. Они ни о чем не спрашивали, и вряд ли догадывались, о чем думал леший в эти минуты. Однако Кшан был прав, эти люди очень проницательны.

— Я вижу, тебе совсем плохо, парень, — произнес толстый, глядя в сторону.

— А что может быть хорошего? Во всяком случае не то, что я тут сижу с вами в то время, когда мне нужно быть с Кшаном! Почему Хранителю понадобилось послать меня сюда? — с тоской проговорил Цьев. — Одно хорошо: то, что вы сейчас далеко от них и под моим присмотром.

— Значит, ты до сих пор нам не доверяшь? — спросил брат Валентина.

— Я терплю вас, потому что так просил меня Кшан. Если же я посчитаю, что вы пытаетесь причинить вред одному из нас, я убью вас, — угрюмо ответил Цьев.

— Это после всего, что Сергей сделал для твоего брата? — укоризненно вздохнула женщина.

Она была немного права. Пока Кшан лежал в мансарде деревенского дома, Цьев вынужден был мириться с тем, что надоедливый толстяк возился с Кшаном. И в чем-то человек, конечно же, помог… Хотя что теперь, целоваться с ним?

— Вы всего лишь люди, а поступки людей значат что-то только тогда, когда они совершаются, — строго ответил Цьев. — Вы помогали Кшану. Но это было давно. Сейчас вы спокойно сидите и слушаете меня. И это не опасно. Вы едите картошку, и это тоже не опасно. Но потом Сергей может встать и подойти вон к тому дереву, рядом с которым лежит корявый сук. А это уже будет опасно. Поэтому я всегда начеку.

— Какой сообразительный парнишка, — промямлил Сергей.

Цьев различил досаду и злую насмешку в голосе человека, но из последних сил постарался сдержаться. Он все еще хорошо помнил просьбу Кшана.

— Вы поели? — мрачно спросил Цьев.

— Будем считать, что да, — толстяк поджал губы и встал. — Ну, и куда мы дальше держим путь? Логово близко?

Ненависть вспыхнула в душе Цьева, как сухая лучинка. Зачем Сергею знать, близко ли Логово? Что на уме у этого грузного человека?

Чем больше Цьев смотрел на Сергея, тем все яснее виделось ему отчетливое внешнее сходство этого человека с мордатым толстяком Пряжкиным.

— Эй, парень, да что с тобой? — с тревогой спросил Сергей и сделал шаг в его сторону.

— Не подходи ко мне, толстый! — взвизгнул Цьев.

— Слушай ты, леший полосатый! Что за разговор? — возмутился человек. — Что ни слово, только и слышу: «толстый», «толстый»! Еще не известно, до каких размеров тебя разнесет лет через тридцать…

— Никуда меня не разнесет… — пробурчал Цьев. — Лешие не толстеют!

— Это почему же? — удивился человек.

— Шеп говорил, что у леших всегда нормальный… этот… ну… обмен вещей… — пояснил Цьев, не сводя глаз с человека.

— Веществ, — усмехнулся человек. — Веществ, а не вещей…

— Да мне наплевать, я ни с кем ничем меняться не собираюсь! — настороженно проговорил Цьев. На следующий шаг Сергея он отреагировал резким прыжком: — Не подходи ко мне, или я тебя убью!

— «Убью, убью!» Да ты другие-то слова какие-нибудь знаешь? — рассердился человек. — И что ты всю дорогу на меня крысишься? Я ведь к вам в гости не напрашивался…

— Сережа, оставь ты его! — вскрикнула женщина, когда Цьев поднял руки с выставленными до отказа ногтями. — Не приставай к нему, он же сумасшедший!

— Никуда я вас не поведу! — завопил Цьев, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на толстяка. — Вы все одинаковы! Ноги вашей в Логове не будет!!..

Цьев смотрел на Сергея, но перед глазами лешонка вставало лицо человека, пнувшего отсеченную голову его отца… По большому счету, убийца Пряжкин нисколько не был похож на родственника Вали. Оба были толстяками, и на этом сходство кончалось. Но Цьеву этого оказалось достаточно.

— Вы все убийцы! Все! Вы прокляты Нершем! Прокляты навсегда!!!

Отпрыгнув в сторону, Цьев помчался прочь, бросив людей у костра.

Ноги сами понесли его к священной реке…

Глава 21. Семьнадцатое июня. К вечеру. Валентин

Конечно, это было довольно опасно. И если бы Шеп разгадал намерения Валентина, ни за что не выпустил бы его из убежища. И справедливо: идти снова к Пряжкину было чистой воды самоубийством. Валентин прекрасно помнил, что его опознали даже в синем цвете. И уж подавно узнают сейчас.

А узнав — беспрепятственно убьют. Не совсем, впрочем, беспрепятственно. Кое-какие осложнения Валентин еще был способен вызвать. Конечно, очень хотелось добраться все же до жирной шеи Пряжкина. Но по большому счету рассчитывать на это не приходилось, Валентин трезво смотрел на вещи и реально оценивал свои скромные силы.

Но даже эта оценка не смогла включить простейший рефлекс самосохранения. Хотя воспоминания о нестерпимой муке и жгучей боли во всем теле были живы, перспектива повторить все это почему-то не останавливала.

Он сам удивлялся неожиданно охватившей его маниакальной жажде если не рассчитаться за все, то непременно посмотреть в глаза Пряжкину. А за этот посмотр придется недешево заплатить, причем, судя по всему, не деньгами…

Такое вот глупое желание овладело Валентином: немедленно посетить место, где он только что навел шороху. Но Валентин уже привык к тому, что многие его поступки на редкость нелепы, причем не только в глазах окружающих, но даже в его собственных.

Шеп, конечно, разволнуется, выйдет из себя и долго потом не будет никуда отпускать Валентина одного. Такую опеку вполне можно пережить. Если, конечно, очередная безумная затея Валентина не станет для него последней.

Выйдя из леса, Валентин оказался совсем близко от усадьбы Пряжкина. Первый же беглый взгляд — и Валентин несказанно удивился, увидев, что всегда надежно запираемые ворота распахнуты настежь.

Настороженно озираясь, Валентин добежал до высокого забора и двинулся вдоль него к воротам. Осторожно заглянув внутрь, он увидел, что во дворе нет ни души. Ни одного человека. И ни одной собаки. Только три автомобиля, новые, красивые, мощные машины, стояли у самого крыльца. Но ни водителей, ни пассажиров в них не было.

Валентин пустился бегом через двор, но не к крыльцу, где, наверняка, могло быть слишком много возможностей попасться совершенно по-глупому. Он снова бросился к двери в тренажерный зал.

Та дверь, которую он высадил, оказалась снятой с петель и стояла в сторонке, прислоненная к стене. Вбежав в зал, Валентин завертелся на месте, оглядываясь, но никого не увидел. А что поразило его еще больше — сияющая чистота. На полу еще кое-где в неровностях блестела непросохшая вода, но не было ни одного следа того, что здесь совсем недавно пролилась кровь. Единственное, что напоминало о ночных событиях, это несколько следов от пуль на дверном косяке.

Недоумевая, Валентин медленно и осторожно прошел в коридорчик к раздевалкам и вниз по лестнице ко входу в подвал. Везде ему попадались небольшие лужицы на полу. И только присев на пороге около той самой двери, где тогда Валентину пришлось перешагивать через раненого парнишку с ножом в груди, он заметил кровь, уже въевшуюся в пооблупившийся порог. Те, кто поспешно поливал на пол из шланга, не удосужились проверить, все ли чисто…

Валентин не спеша шел по подвалу, но на пути ему никто не попадался. Усадьба казалась вымершей. Валентин невольно забеспокоился. Пусть он здесь вдоволь порезвился ночью, но хоть кто-то живой должен был здесь остаться!

Неожиданный взрыв, негромкий, приглушенный мощными бетонными стенами, но несомненно близкий, заставил Валентина застыть на месте. Пол под ногами едва заметно дрогнул… Бежали секунды, минуты, но взрыв не повторился. Не зная, стоит ли идти вперед, Валентин уже решил вернуться, и попробовать проникнуть в дом через парадный вход. Но отчетливый звук совсем близких шагов раздался за поворотом, и Валентин прижался спиной к стене, сжал кулаки и приготовился к встрече.

Человек, который показался из-за поворота, был высок, худощав, его короткие с проседью волосы, плечи и колени покрывала пыль, словно он только что где-то ползал. Лицо человека было искажено странной скорбной гримасой.

Валентин шевельнулся, и человек мгновенно отреагировал на посторонее движение. Его рука схватилась за чехол, что висел на поясе. Повернувшись лицом к Валентину, человек вскинул голову, и Валентин сразу же узнал того самого Василия, который командовал безуспешным процессом выдворения ночного диверсанта.

Василий, видимо, тоже немедленно понял, кого он видит перед собой. Но, к удивлению Валентина, он опустил руки и невесело усмехнулся:

— Да ты, и верно, чокнутый… Зачем ты вернулся?

Спокойный вопрос и немного равнодушный голос поразили Валентина.

— Должок один вернуть надо… — процедил он, не спуская глаз со своего врага. Сейчас Валентин вдруг пожалел, что не взял у Шепа какого-нибудь простейшего средства самозащиты.

Противник, однако, не выказывал никаких агрессивных намерений. Слегка пожав плечами, он скривился:

— Другой бы на твоем месте был бы уже далеко отсюда… Ну что ты здесь забыл, скажи на милость? Жить надоело?

— А если надоело? — пробормотал Валентин, не понимая реакции Василия.

— Ну, в этом я тебе не помощник. Боюсь, что мне сейчас не до тебя… — проворчал Василий и повернулся спиной к Валентину: — Надоело жить — пройди в дом и подожди Григория в холле наверху. Он вернется и обслужит тебя… С превеликим удовольствием.

Василий свернул в боковой коридор и пошел вперед. Сделав несколько шагов, он вдруг обернулся и нетерпеливо взглянул на Валентина:

— Послушай, Варзанов… Здесь вообще-то всем не до шуток. Уноси ноги, парень, пока не вернулся Пряжкин. Он будет, конечно, рад, что ты сам пришел к нему в руки, но мне, право же, хватило и тех трупов, с которыми мне уже пришлось повозиться по твоей милости…

Валентин вдруг почувствовал странную сухость в горле.

— А сколько их было? — едва слышно проговорил он.

— Что-что? — переспросил Василий, подходя ближе.

— Спрашиваю, скольких я положил?

— Это неважно, — был ответ.

— Тебе, может быть, и неважно! — взорвался Валентин, бросаясь к Василию и пытаясь вцепиться ему в горло. — А мне важно! Говори!

Василий едва высвободился и оттолкнул Валентина. Он хотел что-то сказать, но вдруг схватился за шею и привалился к стене. Между стиснутых пальцев показалась кровь.

— Ты что? — быстро произнес Валентин.

— А то ты не знаешь? — прохрипел Василий. И Валентину пришлось вспомнить, как он втыкал в горло беспомощно лежавшего Василия свой еще не умерший нож.

— Потерпишь, бедняжка, — нервно фыркнул Валентин, и снова стиснул плечи задыхающегося мужчины: — Ты ответишь на мой вопрос?

— Твоих жертв могло быть больше. Но могло быть и меньше, если бы я был подогадливее, — неопределенно отозвался Василий. — Теперь у Пряжкина будет по горло самых неотложных забот — из-за того, что прошлой ночью мы с тобой друг друга не поняли… Теперь тебе нужно скорее уходить, иначе все может очень плохо кончиться…

— А тебе-то что? — удивился Валентин, поняв вдруг всю нелепость своей попытки применить силу к тому, кто совершенно не сопротивлялся и разговаривал с ним довольно спокойно. — Что ты за меня волнуешься, да еще после того, как я тут такое учинил?..

— Ты хотел помочь лешим, я так понимаю… И теперь я не знаю, что мне делать: проклинать себя за то, что совсем не помог тебе в этом, или похвалить себя за то, что не успел тебе по-настоящему помешать… пробормотал Василий и отнял руки от горла. Ранка на шее сильно кровоточила.

— Значит, лешим сочувствуешь? — обозлился Валентин. — Жалеешь их, да?! Что же ты раньше их не пожалел, подонок?!

— От такого слышу… — оскалился Василий. — Что ж ты сам прошел мимо запертой клетки в лешачнике, когда ключи были у тебя под рукой?

— Заткнись! — Валентин с силой пнул Василия кулаком под ребра.

— Ты глупец, Варзанов… — простонал Василий, сгибаясь. — Уходи-ка ты отсюда поскорее, а то я и тебе не смогу помочь при всем желании…

Он распрямился и с трудом перевел дыхание.

Валентин медленно приходил в себя. Он никак не мог понять намерений Василия, но начал понимать, что слова его по большей части справедливы.

Взглянув в остановившиеся глаза своего странного противника, который все еще тискал кровоточащую шею, Валентин грубовато предложил:

— У тебя есть, чем перевязать? Давай, помогу!

— Спасибо, но в первый раз поболело и прошло. Если бы ты сейчас не разбередил рану, к завтрашнему дню все уже зажило бы… — Василий поморщился. — Так ты сам уйдешь, или тебя все-таки вытолкать взашей?

Валентин вздохнул и покачал головой:

— Я действительно хотел вернуть должок…

— То есть побиться с Пряжкиным врукопашную? — уточнил Василий и усмехнулся. — Не стоит пробовать. Он хороший профессионал, прирожденный убийца. Не тебе тягаться с ним. Ты, судя по всему, из гнилой породы интеллигенции… Хотел мне морду набить, да уже передумал…

— За это не переживай, я туда-сюда довольно быстро передумываю! — запальчиво возразил Валентин, по прежнему обезоруженный непротивлением своего врага.

— Да я уж вижу, — улыбнулся Василий. — Иди, Варзанов, иди в лес, спрячься получше. Домой тебе нельзя, Григорий тебя там достанет. И здесь тебе задерживаться опасно. Может вернуться кто-то из ребят, и тебя не пожалеют…

— Да что тебе за забота?!! — возмутился Валентин.

— Не кричи на меня, — оборвал его Василий. — Я тебя не боюсь… Да и ты, кстати, меня не бойся. От тебя мне скрывать нечего…

Василий поднял вымазанную в крови ладонь к лицу и принялся покусывать ногти на руке, размягчая слюной ногтевые валики. Потом он несколько раз тряхнул рукой и протянул ее Валентину, держа ладонь вниз. Кончики пальцев Василия были совершенно обычными. Но вот ногти его, торчащие на нормальную с человеческой точки зрения длину, вдруг стали плавно удлиняться, становясь одновременно площе и жестче.

— Бог ты мой… — промямлил Валентин и взглянул Василию в лицо.

— Да, Варзанов, — серьезно кивнул Василий. — Тебе придется поверить.

Я тоже леший.

— Да откуда же ты взялся? Как ты сюда попал? — изумился Валентин. Да прежде всего, что ты делаешь тут рядом с Пряжкиным?!

— Вас ищу, — мрачно ответил Василий, втягивая ногти обратно и принимаясь снова посасывать пальцы с гримасой боли на лице.

— Кого „нас“?

— Леших, где бы вы ни жили… И за всю мою жизнь ты — первый лешак, которому мне удалось открыться…

— Да ведь я не лешак вовсе, — растерянно вздохнул Валентин. Он вообще уже с трудом отличал бред от яви.

— То есть как? — глаза Василия удивленно распахнулись, и Валентин теперь уже ясно заметил их густо-зеленый оттенок. — Разве ты человек?

— А разве не заметно? — в тон ему отозвался Валентин.

— Не очень… Хотя… У тебя щетина выросла, об этом я как-то не подумал… — протянул Василий. — Так ты не леший? Ты человек?

Валентин кивнул.

— Тогда почему ты полез сюда? — Василий обалдело вытаращился на него.

— Я приходил за сыном.

— Но малыш…

— Да, он лешонок…

Василий внимательно изучал собеседника с головы до ног и наконец покачал головой:

— Признаться, я теперь вовсе не склонен тебе верить.

— Можешь и не верить. Меня это не волнует, — равнодушно процедил Валентин. Он глубоко вздохнул и почувствовал усиливающийся запах гари. Тебе не кажется, что уже пора вызывать пожарных?

— Ты прав, я побегу к телефону. А тебя, кем бы ты ни был, Варзанов, чтобы я ни здесь, ни поблизости больше не видел! — бросил Василий и быстро пошел по коридору подвала.

— Подожди! Подожди! — встрепенулся Валентин, бросаясь вдогонку. Мне… Мне надо знать…

— Ничего тебе не надо знать, парень, — тоскливо сказал Василий. Если бы ты был лешим, я, возможно, кое-что и рассказал бы тебе, но у меня нет права секретничать с человеком…

— Я отец лешонка! — возразил Валентин.

— Очень может быть… И все же никаких подробностей ты от меня не услышишь. По крайней мере пока я не побеседую с кем-нибудь из леших, отрезал Василий.

— Но я могу передать твои слова Шепу, — настойчиво повторил Валентин.

— Какому еще Шепу? — недоверчиво уточнил Василий.

— Шеп — Хранитель рода леших Нерша.

— Что значит «хранитель»? — нахмурился Василий.

— Ты леший и не знаешь, кто такие Хранители? — удивился Валентин. — А как тебя вообще зовут? По-настоящему?

— Василий. Василий Курилов, — усмехнулся лешак. — Это и есть по-настоящему. Паспорт подлинный. Других имен у меня никогда и не было.

— Откуда же ты такой взялся? — поразился Валентин.

— Я из городской общины Омска.

— Постой, постой… — насторожился Валентин. — То есть как «из городской общины»? Лешие — лесные существа!

— Да вырубили наш лес. Еще во времена первых пятилеток… Кто-то, возможно, подался дальше в тайгу и до сих пор там живет, — усмехнулся пришлый лешак. — Но доказательств этому мы никак не можем найти. Ну а некоторые бедолаги зачем-то полезли в город, за смертью своей… Уцелели единицы и каким-то чудом приспособились. Сейчас нас всего восемь семей… У нас нет хранителей, потому что мы не род. Мы просто объединились, чтобы не пропасть… Даже отыскать друг друга в большом городе было тяжело и опасно. Но мы встретились, и нам удается держать все в тайне. А теперь мы ищем себе подобных повсюду, потому что знаем, что иначе нас, как биологический вид, ждет вырождение… Если мы не найдем ничего в ближайшее время, уже нынешнее поколение может стать последним…

Валентину подумалось, что этот городской лешак непременно нашел бы общий язык с Шепом, потому что умному и толковому Хранителю не пришло бы в голову отвергнуть родича, пусть и столь дальнего.

— Где Омск, и где мы… — присвистнул Валентин. — Как же ты вышел на здешнее племя?

— Шел на слухи и страшные легенды, то есть практически наощупь.

— Долго?

— С тех пор, как я услышал первый пьяный рассказ какого-то ханыги о том, что где-то недалеко от Твери живут рогатые вампиры, прошло лет семь.

— Семь? Ничего себе!

— Ничего не поделаешь, работа у меня такая. Нас в общине несколько, тех, кто всю жизнь ищет… И мой старший брат, и младшая сестра всю жизнь на колесах. Брат — известный артист, старается нарочно много ездить с гастролями, и везде слушает и ищет. Сестра — геолог, и она, кажется, нащупала ниточку где-то в глуши на Дальнем Востоке. А я много лет был преуспевающим спортсменом-многоборцем, и вдоволь поколесил по свету. Среди товарищей по команде я прослыл собирателем страшных сказок и суеверий всех времен и народов… — Василий замолчал, потряс рукой. Валентин заметил, что кожа вокруг ногтей лешего вспухла и покраснела.

— Что у тебя с рукой? — удивился он.

— То, что я тебе демонстрировал — настоящая экзотика для городских леших. Мы не только не пользуемся ногтями для тех целей, для которых ими пользуются здешние лешие, но с раннего детства родители добиваются того, чтобы ребенок никогда не выдвигал ногти. Некоторые дети до тех пор, пока их не посвящают в тайну их происхождения, даже не подозревают о том, что их ногти подвижны… Ногтевой валик прирастает к роговой пластинке. Я вот только что сорвал эту приросшую кожу, и теперь только через несколько дней эта опухоль уляжется… — пояснил Василий.

— Но… Твои ногти в спокойном состоянии выглядят так, словно они человеческие!

Василий улыбнулся:

— Нам не спрятать ногти. Можем только выдвинуть… Может быть, это порождение длительной привычки быть неотличимыми от людей… Небольшая мутация, так сказать.

Договорив, Василий достал из кармана сигарету и закурил. В ответ на удивленный взгляд, он усмехнулся:

— Не забывай, я городской леший, и мне присущи все пороки урбанизации, от которых здешние лешие еще почему-то смогли уберечься.

— Но как же ваши предки уцелели в городе? Разве на вас не было охоты?

— Представь себе, не было. Рожки и хвостики младенцев были признаны рудиментами, изредка присущими человеку… Ногти удается скрывать. Уши у нас почему-то всегда были совершенно человеческие… Мои родители каким-то чудом отыскали друг друга, я нашел себе жену уже в общине, но вот мои дети теперь не могут найти себе пару… Я их совсем не вижу, я все время один, вдали от дома. А они уже взрослые парни, двадцать и восемьнадцать лет… У других семей общины есть девочки, но они еще очень малы… Поверь мне, Варзанов, уцелеть — это проблема не только для леших Тверских лесов.

— Охотно верю, — кивнул Валентин. — Все это, конечно, интересно, но тебе, действительно, надо встретиться с Шепом… Он будет рад тебе, я уверен. Сегодня же я поговорю с Шепом в Логове, и он непременно захочет с тобой увидеться…

— В Логове? Да видишь ли.. — Василий замялся. — Где, ты думаешь, сейчас Пряжкин?

— Да пес его знает! — злобно бросил Валентин.

— Почему же, я тоже знаю. Он отправился громить Логово.

— Что? — Валентин не поверил своим ушам. — Ты… Ты так спокойно сообщаешь об этом? Да как ты вообще допустил это?! Да какой же ты после всего этого лешак?!

Валентин сорвался с места, но Василий проворно преградил ему путь:

— Не думай, что мне это легко далось, — горько сказал он.

— Да что ты говоришь?! — выдохнул Валентин. — Ну и мерзавец же ты! Чем рассказывать байки о тяжелой жизни леших Омска, ты бы лучше сразу сказал мне о Пряжкине!! Да почему же ты такая сволочь?!

У Василия мелко задрожали губы:

— Я поклялся общине, что сделаю все для того, чтобы найти леших, связаться с ними и установить контакты. Если не получится здесь — что ж, я буду искать снова. Поеду в Хабаровск помогать сестре… Я не имею права ставить под угрозу свою жизнь, потому что на меня надеются полсотни членов общины. Мне с детства вдолбили, что каждый найденный контакт — шанс на выживание вида, а каждый пустой подвиг — шаг к гибели!..

Он замолчал, сжался и стал выглядеть совсем несчастным.

Но Валентин вместо жалости и сочувствия ощутил только резкую антипатию к притихшему лешаку. Какая удобная позиция для того, чтобы щадить свою совесть!

— Очень благородно! — не выдержав, вскипел Валентин. — А там, между прочим беззащитные детишки и молоденькие девушки, которые могли бы стать невестами твоим сыновьям! И может быть, в эту минуту Пряжкин расстреливает их! Ты молодец, горожанин! Какой же ты благоразумный парень!

Валентин бросился к выходу из подвала.

— Варзанов, подожди! — окликнул его Василий. — Я ведь твой нож нашел! Возьми его, пригодится!

Скорее всего, он был прав: нож не был бы лишним. Но для разумных поступков Валентин сегодня явно не годился.

— Оставь нож себе, Штирлиц недорезанный! — гаркнул Валентин, вырываясь на двор усадьбы.

Там по-прежнему не было ни души, но совсем близко, где-то на деревенской улице выла многоголосая пожарная сирена. Но не желая встречаться с кем бы то ни было, Валентин устремился в лес, молясь, чтобы Шеп с Мирошей подольше задержались в убежище и не пришли в Логово прямо в руки убийцам…

Там ведь назначена была общая встреча, там должны ждать Сережа со своей подругой, там должны быть все, кого Валентин любил. Не ожидал Валентин, что уже после того, как все вроде бы закончилось, цена Мирошкиной жизни может так резко подпрыгнуть… И неужели все-таки придется платить?

Глава 22. Семьнадцатое июня. Вечер. Кшан

— Ты как? Наверное, тебе передохнуть надо? — тревожно сказал Шеп, пристально глядя на друга.

Кшан покачал головой:

— Я не устал. Я же долго спал и чувствую, что еще могу идти. Вот, может быть, Мрон…

Но мальчик поднял голову и посмотрел на Шепа:

— Я совсем не устал. Это правда, Хранитель.

Малыш, может быть, и не храбрился. Проснувшись в убежище, он сразу же встал на ноги. И выглядел он совсем неплохо, только, не найдя в убежище Валентина, он сильно расстроился и даже всплакнул в уголке. Шепу пришлось произнести страшную торжественную клятву в том, что Валя в безопасности, чтобы к ребенку вернулось спокойствие. И мальчик принялся терпеливо ждать, когда же, наконец, они пойдут в Логово и встретятся там с Валентином. Едва только Шеп скомандовал собираться в путь, малыш охотно бросился одеваться. Правда, одеть привычные холщевые брючки он не смог: прикосновение ткани к нехорошей ране на пояснице было еще очень болезненным. Поэтому Шеп обрядил ребенка в длинную рубаху, и теперь взъерошенный лешонок был похож на девочку. Привычные к лесу босые ножки Мрона довольно бойко шлепали по земле. Мальчик помалкивал, сосредоточенно глядя под ноги и иногда озираясь по сторонам. Он, несомненно, тосковал по отцу и, наверняка, боялся возвращения преследователей. Но усталым он пока не выглядел.

А вот Кшану передохнуть, конечно, не мешало бы. Присесть бы сейчас где-нибудь, а еще лучше прилечь. Бок так разнылся, что казалось: еще немного, и кровь снова потечет. Но до Логова было уже совсем недалеко. Что рассиживаться попусту, когда дом так близко… И Кшан решил крепиться. С вожделением думал он о том, как придет домой в свою землянку, завалится на постель и проспит подряд еще часов пятнадцать-двадцать… А Цьев потом немного полижет его рану, и Кшан окончательно встанет на ноги. А еще… Может быть, Кшан попросит у Цьева несколько глотков крови. Раньше Кшан не позволял себе такого, считая брата еще ребенком, но теперь, пожалуй, это не должно повредить пареньку. Кшан улыбнулся, представляя, как засветится мордашка брата, если ему снова предоставится случай почувствовать себя по-настоящему взрослым лешаком.

Кшан с удовольствием вспомнил о том, какое облегчение принесло ему появление Цьева в доме Вали. Кшан тогда совсем не надеялся на скорый приход Шепа и искренне считал, что смерть уже принимает его к себе. Но прибежал Цьев, и его шустрый язычок снял большую часть боли, оттянул воспаление и позволил Кшану дождаться Шепа. Конечно, лечение Шепа было более действенным, потому что мало кто мог в этом сравниться с опытным Хранителем. Но Кшана почти до слез растрогала забота младшего братишки…

Однако, чем ближе к Логову, тем все сильнее и сильнее ощущал Кшан непонятное беспокойство. Он ожидал, что возвращение будет радостным и придаст ему сил. Но вместо этого Кшану почему-то стало до дрожи холодно и скверно на душе.

Кшан никогда не мог похвастаться какими-то особенными способностями.

Он ничем и никогда не выделялся среди своих соплеменников, разве только крайней покладистостью и ровным характером. Никаких особых умений у него никогда не было, и Кшан всегда преклонялся перед многочисленными талантами Хранителя.

Но сейчас Шеп почему-то молчал и не высказывал никаких опасений. Это показалось Кшану странным. Если даже он ощущал зловещее напряжение каждой веточки, за которую задевал, идя по лесу, почему же Шеп молчит? Кшану хотелось спросить об этом напрямую, но ему вдруг стало стыдно отвлекать Хранителя на свои глупые предчувствия. Шеп, конечно, не высмеет его, но зачем лишний раз подтверждать собственное несовершенство и раздражать друга?

Однако, малыша, судя по всему, не волновало, что Хранитель может быть недоволен его ложными страхами.

— Там что-то дурное, — сказал вдруг Мрон и остановился, серьезно глядя на взрослых.

— Почему ты так решил? — спросил Кшан, косясь на Шепа и пытаясь понять его реакцию.

— Чувствую, — поежился мальчик. — Я боюсь. Там была злоба. Злоба ушла, разбежалась в разные стороны. А теперь там… там что-то такое, я не знаю, как это назвать… Но это очень дурное. Разве не так, отец?

Шеп слегка поджал губы и привлек к себе мальчика. Отвечать он почему-то не спешил.

— Там Логово, Мрон, — ответил Кшан. — Что скрывать, я тоже чувствую что-то нехорошее. Не хотел я сам об этом говорить, потому что не был уверен, что мне все это не кажется… Да почему ты молчишь, Хранитель?

— Тебе сказать, почему? — пробормотал Шеп. — Потому что мне страшно. Представьте себе, с Хранителем такое тоже бывает. А страшно мне оттого, что это „что-то“ — клубок боли, паники и смерти. Боль и паника уходят в землю, потому что они уже мертвы, а смерть живет…

— Смерть — живет? — эхом повторил Мрон, задирая голову, чтобы разглядеть лицо Шепа.

— Да, сынок, — сдержанно повторил Шеп. — Не удивляйся, так бывает.

Мрон повертел головой и прислушался.

— Логово ведь совсем близко, отец. Почему же так тихо?

Шеп промолчал, несколько раз глубоко вздохнул и вдруг побледнел прямо на глазах:

— Пахнет кровью… Лешачьей кровью…

Сдавленно всхлипнул Мрон, и Шеп, машинально погладив его по голове, подтолкнул мальчика к Кшану:

— Постойте здесь, я посмотрю, что там такое, и дам знак, если можно будет подойти ко мне…

— Шеп, постой, а если там… Если там нас ждут?

— Тогда попытайся спасти мальчика, — сухо отозвался Шеп.

Он уже хотел идти, но Мрон с плачем бросился к нему, повиснув на его руке. Шепу пришлось присесть и успокоить ребенка. Обнимая Мрона, Шеп тревожно взглянул на друга:

— Это было так маловероятно, что они сунутся за овраг… Все-таки они не так уж хорошо изучили нас и немного опасались… Но видимо не настолько. Я думаю, Кшан, что там, в Логове, нет ничего и никого, кроме смерти… Но все же, будьте осторожны, и если услышите, что со мной происходит что-то неладное, попытайтесь скрыться.

Отстранив Мрона, Шеп пошел вперед. Он исчез за деревьями, и Кшан прижал к себе перепуганного ребенка. Они стояли вдвоем и ждали, пока Шеп с величайшими предосторожностями проверял, все ли спокойно, нет ли какой опасности. Но видимо, все нападавшие убрались восвояси, и Шеп, убедившись в этом, тихонько свистнул своим спутникам.

Кшан ступил на улицу родного селения, и сердце его сжалось от боли и неумолимого горя. С детства живя в обстановке вечной смертельной угрозы, Кшан не раз был свидетелем трагической гибели сородичей. Он привык плакать и так же, как все лешие, не стеснялся слез, проливаемых над погибшими. Но лешие, видимо, были так устроены, что привыкнув к мысли о возможной и близкой гибели, не могли привыкнуть к самой смерти, к холодным, неподвижным телам родных и друзей.

Кшан помнил, как выглядело летнее поселение в овраге тогда, много лет назад, когда погиб отец. Это было ужасно. Но даже тогда не видел Кшан столько крови сразу… Здесь же сразу становилось ясно: родного племени больше нет.

Как ни в чем не бывало стояли приземистые землянки, укрепленные тонкими бревнами, но не было вокруг них привычного гомона и суеты женщин, не слышно было спорящих басовитых мужских голосов и заливистого детского смеха. Зловещая тишина… И едкий терпкий запах лешачьей крови.

Слабый ветер на лесной поляне слегка трепал лоскутки порванной одежды на трупах. Лужи крови просочились в пересохшую утоптанную землю. То тут, то там попадалось изувеченное тело, искромсанное лезвием знакомое лицо… Кшан отворачивался от одной мучительной картины и тут же натыкался взглядом на другую. Не пожалели никого, даже детей. Люди шли сюда, чтобы уничтожить, и делали это добросовестно.

Многолетними стараниями людей племя леших Нерша постоянно сокращалось, и теперь было совсем небольшим. И для того, чтобы уничтожить ни о чем не подозревавших леших, людям, видимо, не понадобилось ни много рук, ни много времени. Убийцы нагрянули неожиданно и были безжалостны.

Кшан медленно двинулся вперед, разглядывая тела. Старики и малыши, женщины и сильные молодые парни, они все были мертвы. Кшан ощупал несколько тел и понял, что смерть настигла их не больше часа назад.

Кшан шел и с каждым шагом терял самообладание. Конечно, он сразу же понял, что беда непоправима. Но так трудно оказалось ступать по земле и даже кожей подошв чувствовать, как было больно тем, чьи души уже принял к себе Великий Нерш…

Осматривая тело за телом, узнавая погибших, он зверел от горя. Всех этих леших он не просто знал, он любил их, потому что все они были в какой-то степени родными ему существами. Каждый новый труп вынимал из его души еще один кусочек, и Кшан чувствовал, что для того, чтобы сойти с ума, ему осталось совсем немного.

Понимая, что не уцелел никто, Кшан с ужасом и обреченностью искал тело Цьева. Но братишки нигде не было. Не было и сестры Есы.

Решив, что он, видимо, не узнал родных в изувеченных трупах, Кшан собрался снова обойти Логово…

Когда невдалеке ужасно и сдавленно закричал Мрон, Кшан поспешил к ребенку и сам чуть не потерял сознание. Мрон стоял у низкой землянки и, не отрываясь, смотрел на влажное размазанное по бревенчатой стене пятно. Под стеной в пыли лежало тельце новорожденного лешонка, маленькое, с кривыми поджатыми ножками, еще сплошь покрытое мягким шелковистым коричневым пушком. Ему не исполнилось еще и тринадцати дней от роду, потому что родители даже не успели обрезать ему хвостик. У младенца не было головы, кто-то из людей снес ее ударом о стену…

Земля закачалась под ногами Кшана.

Подоспевший Шеп молча поднял на руки трясущегося в истерических судорогах Мрона и, не говоря ни слова, поспешно отнес его прочь и оставил в кустарнике на опушке, а сам вернулся к Кшану.

— Это дочка Лайи и Жельта… Все остальные старше, — пробормотал Шеп, глядя на обезглавленный трупик младенца.

— Были старше, Шеп, — поправил Кшан, не в силах оторваться от невыносимого зрелища.

— Насмотрелся? — хмуро спросил Шеп и потянул друга за руку. — Не стой здесь, дружище, не надо. Лучше иди к малышу, я так боюсь за него. Я сам все внимательно посмотрю. Иди, тебе пока нечего здесь делать…

— Почему они все так бросили? — Кшан, которого последняя картина убила окончательно, готов был просто упасть посреди улицы и вымаливать прощение у соплеменников, которых они не смогли спасти.

— А чего ты от людей ждал? — мрачно произнес Шеп. — Что они будут хоронить наших мертвецов? Иди отсюда, Кшан, ты же еле жив. И Мрон в истерике.

— Но куда идти? Куда идти? — угрюмо отмахнулся Кшан. — А где Еса?

Ты нашел ее?

Шеп напряженно молчал, отвернувшись.

Кшан толкнул друга кулаком в плечо:

— Ну же, Хранитель!

— Какой я теперь Хранитель?! — с тоской выдавил Шеп.

— Шеп, родной мой, только не молчи! — взмолился Кшан. — Ты видел девочек? Где они?

— Я все еще раз хорошенько проверю. Подождите меня… — мрачно сказал Хранитель, отвернулся и пошел к дальнему краю Логова.

Кшан послушно пошел туда, откуда доносился горький плач Мрона. Кшана мутило от увиденного, и боль в растревоженной ране не давала вздохнуть, но он постарался снова пробудить в себе свое знаменитое спокойствие и упрямство. Если уж уцелел, надо держаться и дальше. Найдя в кустах ребенка, Кшан обнял его и, не пытаясь впустую утешать, стал ждать, пока вернется Шеп, шаривший в землянках.

Шеп появился не скоро. Он пришел с небольшим мешком, в котором побрякивала какая-то посуда. Хранитель есть Хранитель. Даже если невыносимо больно и ни о чем, кроме своей потери, не хочется думать, Хранитель должен помнить в первую очередь о живых. Поэтому Шепу пришлось повозиться и собрать кое-какие необходимые вещи. И Кшан представлял, чего стоило Шепу хозяйничать в разоренных землянках.

Повалившись на траву рядом с Кшаном, Шеп прикрыл глаза и некоторое время лежал, не шевелясь. Потом он нащупал ручонку все еще плачущего Мрона и сжал ее:

— Все кончено. И нам надо срочно уходить отсюда.

— Разве здесь опасно?

— Опасно, Кшан. И здесь опасно, и везде. Я чувствую, что уже не могу предсказать поведение людей. Я не ждал, что они придут сюда, но они пришли. Вроде бы им незачем сюда возвращаться, но если они появятся здесь снова, я тоже не удивлюсь. Вдруг они захотят проверить, не вернулся ли кто-нибудь из леших домой. К тому же я не знаю, ушли ли убийцы обратно в Лешаницы. Очень возможно, что они рыскают по лесу…

— Так куда же нам идти? — прошептал Кшан.

— Вверх по реке. Передохнем в известняковых пещерках.

Кшан сначала покорно кивнул, но вдруг вспомнил о главном:

— Нет, Шеп, я никуда не пойду! Ну куда я могу уйти, не отыскав Цьева?! Я должен его найти!

— Цьева нет в Логове, — отрезал Шеп. — Я дважды осмотрел каждый труп. Я смог опознать всех, кого нашел. Всех до одного, детей и взрослых… Цьева нет среди них. Верь мне, Кшан.

— Великий Нерш! — пролепетал Кшан, совершенно растерявшись. — Да где же его носит?

— Чему ты удивляешься? Вместо того, чтобы выполнить мое поручение, Цьев запросто мог вместо Логова завести людей в непролазную чащу… Да и кинуть их там одних. Готов покляться, что так и случилось.

— А девочки? Где наши сестры? Их тоже нет? Ты думаешь, они могли успеть спастись? — с надеждой прошептал Кшан.

— Если честно, Кшан, я удивлен. Еса с Шелой никуда не могли уйти из Логова. Я уже приготовился к тому, что найду их среди мертвых, но их нет, ни одной, ни другой… — с горьким недоумением проронил Шеп. — И этого я совершенно не понимаю.

— Когда Еса должна родить?

— Сегодня, завтра, на днях… — вздохнул Шеп. Он вдруг схватился за голову и заскулил, закачался из стороны в сторону. Кшан поспешно приподнялся на траве, подсел к другу и обнял его. Но Шеп с болью проговорил: — Как подумаю, что люди поймали ее… Ты только представь, что ждет ее и ребенка, если она родит на людях… Если ей вообще позволят родить…

Обезглавленное тельце новорожденного лешонка возникло перед глазами Кшана, и он взмолился:

— Шеп, замолчи! Не надо меня пугать! Ты же Хранитель! Если ты сломаешься, нам всем конец!

— Какой я Хранитель без рода? — прошептал Шеп. — Хранитель, который своими руками всех погубил…

— Ты сошел с ума, Шеп! — испугался Кшан.

Но Шеп покачал головой и усмехнулся:

— Это было бы проще всего, но Нерш не одарит меня безумием, потому что это слишком великая милость, и я ее не заслужил… Вот скажи, Кшан, ведь часто наши сородичи попадали в ямы? И люди частенько хватали их за оврагом или в деревне?

— Да, частенько, — согласился Кшан, все еще не понимая, куда клонит Хранитель.

— А часто ли я, Хранитель, пил мертвую смесь и шел выручать пленника?

Кшан замер. Вопрос был неожидан. Но Кшан прекрасно знал ответ.

— Ты никогда этого не делал, — осторожно произнес он.

— Не делал. И никому другому не позволил бы. Потому что знал: стоит нам оказать людям настоящее сопротивление, показать, на что мы способны, и нас всех задавят. Мы перестанем подходить даже на роль удобной дичи. Мы станем серьезной помехой и реальной угрозой. И нас уничтожат. Поэтому ради того, чтобы сохранить жизнь племени, мы предавали даже малолетних детишек… Как ту девчушку, которую Пряжкин замучил, обезглавил и сжег…

Шеп вытер ладонью глаза и упрямо сжал губы. Кшан с ужасом ждал продолжения. Он уже понял, что хотел сказать Хранитель.

— Сопротивляться было нельзя, — промолвил Шеп. — А сейчас я словно забыл о смирении, как единственном способе сохранить племя. Пряжкин поймал моего сына. И я сделал ради него то, на что не имел никакого права. Если бы я был настоящим лешим, я оплакал бы его, но ни шагу не сделал бы для того, чтобы выручить мальчика, как бы ни было мне больно… Потому что я понимал бы, что должен беречь тех, кто еще остался жив…

— Что значит, Шеп, «если бы ты был настоящим лешим»?!

Шеп торопливо вытер стекающие по щекам слезы и проговорил глухо:

— А разве ты не видишь, куда меня завела моя неуемная жажда познания? Я продолжал наставлять сородичей и поучать тебя, Кшан, но я уже не имел на это права. Я перестал поступать так, как должен поступать леший-Хранитель. Мысль о том, что в отместку за Валину вылазку люди вырежут наше племя, даже не посетила меня тогда, когда было еще не поздно. Я видел только страдание своего друга и представлял, что вынужден выносить в неволе мой ребенок. Я допустил это, я сгубил всех… Нерш никогда не ошибается в том, кого надо карать, и ты увидишь, что мне еще достанется…

Последние слова Шепа прозвучали тихо и горько. Кшан стиснул плечи друга и притянул его к себе, плачушего, страдающего, до дна опустошенного потерей.

Тяжело дыша, Шеп высвободился.

— Возьми себя в руки, Шеп. Даже если ты и прав, я тебе не судья. Ты мне нужен, без тебя я погибну… Я никогда не стану ни в чем винить тебя, потому что это бессмысленно. И ты не сдавайся, ведь мы еще живы, и наши родные тоже… — Кшан потянул друга за рукав. — Нам не в пещеры нужно, а искать их!

Шеп потер глаза, встряхнулся и заговорил уже ровнее:

— Задерживаться в этой части леса для того, чтобы собрать всех вместе, было бы слишком опасно. Прочесывать лес я не буду. Если уцелевшие не забыли, что они лешие, они все рано или поздно окажутся на берегу Нерша и будут двигаться на север, к истоку реки. И мы встретимся, — уверенно сказал Шеп и решительно вскочил на ноги. — А сейчас мы немедлено уходим. И не спорь со мной, Кшан!

Ровный бесстрастный голос друга убедил Кшана. Если даже и братишка, и женщины мертвы, их тела не здесь. Задерживаться дольше бесполезно и опасно. Положась на Шепа, Кшан послушно пошел за другом прочь от растерзанного Логова. Странного племени на берегах Нерша больше не существовало.

Глава 23. Семьнадцатое июня. Около полуночи. Цьев

Цьев вошел в воду. В этом месте было сразу по колено, и Цьев решил не заходить глубже. Наклонившись над водой, он зачерпнул полные пригоршни и плеснул себе в лицо, а потом еще и еще… Ох, как хорошо! Вода была не только прохладна. Брызги ласкали пылающие щеки Цьева, унимая болезненное возбуждение лешонка.

Его все еще трясло от неприятных воспоминаний и от только что пережитой сцены. И не было никаких сил ни для того, чтобы справиться с этим, ни для того, чтобы не думать о том, что теперь будет…

Почему он вдруг не смог заставить себя сдержаться? Напустился на этих двоих так, что они даже толком не поняли, в чем дело.

Что и говорить, Кшан его не похвалит. Когда все станет известно в Логове, Кшан очень огорчится. Конечно, ругаться и драться он не будет, разве даст легонько подзатыльник. Но все же…

В общем, сегодня Цьев не был доволен собой. Он давно решил, что пора взрослеть. Если уж не уродился он таким добрым, спокойным и сдержанным, как Кшан, нужно как-то научиться и стать терпимым к людям, таким, каким сам себя сделал Шеп. И что же теперь получается? Получается, что до желаемого результата Цьеву еще очень и очень далеко. Дальше некуда… Опять все будут тыкать в него пальцами и шептаться о том, что ненормальный Цьев снова учудил что-то…

Очень неприятно чувствовал себя Цьев после того, как разругался с людьми и бросил их. Но прохладная вода немного привела в порядок его совершенно разворошенные мысли.

Сначала он решил попробовать исправить свой проступок. Он начал уже подумывать о том, чтобы вернуться обратно и отыскать толстого и его женщину прежде, чем они найдут Логово. Извиняться перед ними он, конечно, не станет. Да, пожалуй, это было бы уже лишним. Но все же следовало бы довести их до места и честь по чести сдать с рук на руки. И тогда бы у Цьева появилась законная причина немного зауважать самого себя…

Но тут Цьеву вдруг вспомнилось, как Шеп принес из леса окровавленного Мрона со следами плети и сорванной кожей на спине. И сердце Цьева стало разгоняться. Так мучить беззащитного ребенка! Неужели живое существо, кричащее от боли, не может вызвать у людей ничего, кроме утробного восторга?! И этот человек, который считает себя братом Вали, еще смел обижаться на совершенно справедливые слова Цьева!

Нет уж!.. Все-таки никуда Цьев не пойдет, и пусть толстый и его женщина сами выбираются из леса, как хотят!.. Выводить их Цьев не станет. Пусть ищут дорогу сами! Вот так-то!

Цьев вышел на пологий склон, поросший молодой, не жесткой еще осокой, и опустился на землю.

Горькие мысли понемногу отпустили его.

Цьеву мечтательно зажмурился и окунулся в свои грезы. А ведь ему было о чем помечтать. Мир за пределами Лешаниц был не только необъятным и полным опасностей, он был еще и невероятно интересным. И кто знает, возможно в этом мире есть еще очень много мест, где живут лешие, и где они счастливы… Вот бы отыскать их!.. Или даже если никто так и не отыщется, как здорово было бы просто побродить по миру! Побродить, а потом вернуться сюда, где все будут рады твоему возвращению… И снова уйти для того, чтобы повидать жизнь под солнцем и опять вернуться в Логово, где его будет ждать Шела…

В благосклонности своей подружки Цьев не сомневался. Пусть Хранителя начинает трясти от гнева, едва он завидит свою сестренку вместе с Цьевом. Но юные лешата всегда были неразлучны, и Цьев не представлял себе, что красавица Шела выберет кого-то другого. Сам он готов был на все ради подруги. Ей предназначались первые лесные цветы и нехитрые лешачьи лакомства, за нее Цьев отчаянно дрался с другими подростками племени. Придет время, и даже строгий окрик Хранителя окажется пустым звуком…

Эти мечты были так сладки! И если раньше Цьев считал это несбыточной сказкой, теперь он уже понимал, что это возможно… Если он, конечно, перестанет быть глупцом и научиться правильно вести себя среди таких непредсказуемых и опасных людей…

Цьева вывел из раздумий еле слышный шорох веток. Будь на месте Цьева кто-то другой, он даже и не заметил бы такого шороха, он был еле слышен и почти сливался с легким плеском воды среди прибрежных речных камней. Но у Цьева был отличный слух, великолепный слух, которым можно было гордиться, если бы он не был даром великого Нерша… Цьев стремительно откатился по склону в сторону, под кусты ивняка и замер, вглядываясь в темноту.

На берегу показалась невысокая тоненькая фигурка с распущенными длинными волосами и в коротком платье. И Цьев с улыбкой перевел дыхание.

— Шела!

Она присела от испуга, но быстро обернулась на зов и бросилась к Цьеву. Он еще не успел встать на ноги, только поднялся на колени, а Шела прямо-таки упала к нему в объятия. Цьев прижал ее к себе, пряча лицо в длинных мягких прядях девочки, вдохнул медовый запах… Но сразу же с недоумением ощутил, как бьется в рыданиях ее тело.

— Милая моя, что с тобой? — Цьев испугался.

Не в силах ответить, она рыдала, навалившись на плечи Цьева.

Она даже не слышала тревожного вопроса своего друга.

Только тут Цьев сообразил, что девочка совершенно одна в лесу и довольно далеко от Логова. Это казалось совершенно невозможным. Шеп запрещал сестре покидать Логово. В лес она могла выходить только с братом, а уж за овраг ей было запрещено соваться с кем бы то ни было. Девочка всегда была упряма, но она никогда не ослушалась бы старшего брата-Хранителя и не убежала бы из Логова одна. В этом Цьев был уверен.

— Что стряслось? — уточнил Цьев, чувствуя, что губы плохо слушаются его. Он еще не знал, в чем дело, но был уверен, что случилось что-то понастоящему страшное, иначе Шела не была бы здесь. Что же могло произойти? В голове Цьева возникла только одна догадка, и он, холодея, воскликнул:

— Великий Нерш! Шела, неужели что-то с Есой?

Девочка затрясла головой, но Цьев не понял ничегошеньки. Шела словно бы не говорила ни „да“, ни „нет“.

— Да скажи же, наконец, хоть слово! — нетерпеливо выкрикнул он.

— Они всех убили… — простонала Шела, и судороги снова охватили ее тело.

Цьев ничего не сообразил. Но его уверенность в том, что случилось что-то совершенно непоправимое, окрепла окончательно. Он отстранил Шелу, вгляделся в мокрое лицо, искаженное рыданиями и, испугавшись выражения этого лица, с удвоенной энергией бросился утешать девочку. Он собирал губами слезы с ее щек, гладил шелковистые темные пряди и худенькие плечи. И все же Шела не могла успокоиться, пока совершенно не обессилела. Она медленно опустилась на землю, уткнувшись лицом в колени Цьева. Обняв девочку, Цьев перебирал пальцами ее волосы и ждал ее первых слов. Ждал с ужасом.

— Цьев, они разгромили Логово, — запинаясь, произнесла Шела. — И убили всех, кто там был… Люди Пряжкина. Их было много. И они перебили всех…

— Что ты говоришь?! — Цьев поднял Шелу и резко встряхнул. — Ты сошла с ума!

Но девочка смотрела на него измученными глазами, полными боли и страдания:

— Там столько крови, Цьев, если бы ты видел!..

— Великий Нерш… — пролепетал Цьев. — Нет… Нет, этого не может быть!

— Все погибли, Цьев… — всхлипнула девочка.

— Я не верю! Этого не может быть! Нерш защитил бы племя! — упрямо повторил Цьев.

— Они так кричали! Разве ты этого не слышал?! — завопила девочка и снова бросилась в объятия Цьева. — Все мертвы, Цьев. Даже детишки… Я видела издалека…

— Что же делать? — беспомощно прошептал Цьев.

— Я искала Шепа или тебя, Цьев! Ты нужен Есе…

— Так Еса жива? — вскрикнул Цьев и вскочил. Известие о гибели племени, видимо, еще не окончательно уложилось в его голове, но пока Цьев решил думать только о подружке и о сестре.

Шела тоже поднялась. Ее трясло от долгих слез, но видимо присутствие Цьева добавило ей сил.

— Еса жива, — поспешно подтвердила Шела. — В лесу мы случайно встретили каких-то двоих людей… Еса осталась с ними.

— С людьми?! Да как ты могла оставить ее с людьми?!!.. — разъярился Цьев, но Шела перебила его:

— Этот толстый мужчина сказал, что он брат Вали, а его женщина…

— А-а-а, — немного успокоился Цьев. — Эти…

Он был очень недоволен Шелой. Но потом подумал, что вряд ли стоит винить перепуганную девочку. Что она могла поделать против толстяка? Остается только надеяться, что люди не забудут о своих намерениях не причинять вреда. Они, конечно, тоже хороши, но попасть в руки к собачьему медику, наверняка, лучшая участь нежели угодить под нож Пряжкина…

— Не переживай, — решительно сказал Цьев. — Шепа искать мы не будем, чтобы не заставлять Есу ждать. Мы сейчас вернемся к этим людям и заберем Есу с собой…

Шела покачала головой:

— У Есы начались роды. Надо срочно искать Шепа, иначе…

Цьев прекрасно знал, что случится иначе. Но не понимал растерянности Шелы.

— Разве мы с тобой не сможем ей помочь? — удивился он.

— Не знаю, Цьев… Шеп не учил меня помогать при родах. Что я могла бы сделать одна, без взрослого мужчины?

— Я знаю. Но не тревожься, вместе мы справимся. Я ведь столько раз помогал старшим… — Цьев потянул ее за руку. — Идем!

Он сделал несколько шагов, чувствуя, как что-то безжалостное камнем валится на него, придавливая сверху. Это что-то было всего лишь горем.

Слезы теснились в горле, Цьев сглатывал комок, понимая, что сейчас поддаваться горю нельзя. Он успеет еще выплакаться на руках у Кшана, когда найдет его. А пока нужно было помочь сестре. Если с Есой случится беда, Цьев не сможет загладить свою вину перед Шепом. Ведь он уже достаточно взрослый, и должен справиться…

Цьев и Шела быстро поднялись по склону и вошли в лес. Шела должна была безошибочно найти дорогу назад. Да и Цьев уже чувствовал этот путь, ведь девочка бежала по лесу и оставляла следы, заметные только лешим, и Цьев сразу же различил их.

Вдруг словно из-под земли на их пути выросло множество зловещих темных фигур…

Ошарашенный Цьев замер. Люди! Великий Нерш! Это были люди! Как же удалось им совершенно бесшумно подойти? Или это горе оглушило Цьева, и он не расслышал их приближения?

Шела, дрожа, схватила Цьева за локоть.

— Они шли за мной! — прошептала она. — Какая я дура, я привела их к тебе… Я погубила тебя, Цьев…

— Тсс! — зашипел Цьев. Но ни его шипение, ни слова девочки были уже ни к чему. Видимо, люди заметили их давно. Издав какие-то кличи, они рванулись к лешатам.

— Назад, Шела! — Цьев наконец очнулся, сжал ладонь девочки и бросился обратно к реке, таща Шелу за собой.

Кинуться в воду и переплыть на тот берег! Это единственный выход! Пробовать бороться с таким количеством людей — самоубийство. Даже Цьев это понимал. Один он еще может быть и не упустил бы удовольствия вскрыть вены нескольким врагам, но он не мог рисковать ни жизнью Шелы, ни жизнью Есы и еще не рожденного ею малыша…

Цьев выскочил на прибрежный песок… и остановился. Четверо парней в темных спортивных костюмах преграждали ему путь к реке. В руках у них были заостренные палки… И обойти их было невозможно. Сзади подбегали остальные преследователи.

— Цьев, они убьют нас! — прошептала Шела.

Цьев обнял девочку и осторожно повернулся. Ему было никак не пересчитать тех, кто зажал их кольцом на берегу реки. Вроде бы человек десять… Или двенадцать?.. Какая разница? Все равно этого слишком много.

— Это последние поганцы, я так думаю, — раздался низкий грубоватый голос толстого мордатого человека, который вывел людей из леса. Цьев сразу узнал его, он много раз видел его издалека. Еще маленьким, не зная, что это и есть Пряжкин, Цьев уже помнил, что это он был среди тех троих мерзавцев, которые убили и освежевали его отца…

— Смотрите за ними внимательно, — буркнул Пряжкин. — Если они вздумают заплетать волосы, стреляйте!

Люди согласно загудели. Наверное, они были не прочь пострелять. Но пока они с удовольствием разглядывали прижавшихся друг к другу лешат.

— А девка-то совсем еще соплячка! — заметил один из парней.

— Ох и вкусная, наверное! — хохотнул кто-то ему в ответ. — Ребята, кто лешачих пробовал, поделитесь впечатлениями!

— Вот что, — угрюмо сказал Пряжкин. — Не знаю, как вам, а мне уже осточертело лазать по сырым канавам. Надо возвращаться… На базе дел по самые уши… Поэтому прекращайте треп и кончайте с ними! Да побыстрее!

— Григорий, давай хоть девчонку возьмем! — заявил тот, кто стоял ближе всех к лешатам, здоровый рыжий парень. — Набили-то мы их, что уток по осени. Должно же быть в конце концов хоть что-то для морального и прочего удовлетворения… Смотри, какая поганочка славненькая! Ножки прямо из ушей, не иначе… Они своих соплячек шибко берегут. Наверняка, эта еще нетронутая…

— Тебе охота мараться? — брезгливо огрызнулся Пряжкин. — Если охота, пачкайся. Но подмоги не проси… И вообще, кончайте с ними поскорее, мы и так уже столько времени рыщем по лесу впустую… Варзанова все равно не нашли…

Парни Пряжкина все разом двинулись, смыкая кольцо. На чудо надеяться не приходилось. Никакого пути к спасению не было.

Цьев боялся даже вздохнуть, и этим вздохом выдать свой страх. Липкий ужас охватил его, как только он понял, что впереди у него теперь остались одни сплошные „никогда“.

Никогда больше он не увидит Есу и не узнает, родит ли она Шепу ребенка.

Никогда не увидит обеспокоенных и ласковых глаз Кшана.

Никогда не сумеет теперь заслужить одобрительных слов Хранителя.

Никогда не проснется поутру в своей землянке, пропахшей сладкими ароматами луговых трав.

Никогда больше не искупается в Нерше.

Никогда не научится вести себя достойно.

Никогда уже не повзрослеет и не станет теперь мужем Шеле.

Сейчас их просто-напросто растерзают.

— Ах, какая козочка симпатичная! — проговорил рыжий. — А ну, иди сюда, моя рогатенькая, я проверю, была ли ты хорошей девочкой?!

Прижимая к себе подружку, Цьев на мгновение представил, что станут вытворять с ней подонки Пряжкина, и решение созрело само собой. Конечно, он не был таким безошибочным провидцем, каким всегда был Шеп. Но лешонок видел, что все кончено и приготовился к самому страшному. И этого страшного можно было избежать одним-единственным способом.

Девочка тоже поняла, что ее ждет. Она напряглась, ее мышцы прямо-таки затвердели. Шела, казалось, замерзла на месте.

— Цьев, что с нами будет? — прошептала она, глядя на ухмыляющиеся лица окруживших их людей.

— Будет все хорошо, — уверенно сказал Цьев. Он боялся, что от страха и ненависти он опять потеряет самообладание, как это обычно с ним бывало, но он с удивлением отметил, что голова его абсолютно светлая, мысли четкие и взвешенные, а сам он хладнокровен, как никогда. — Все будет хорошо…

Он еще нежнее обнял девочку и, склонившись к ней, несмело поцеловал ее в висок:

— Ты станешь родником, Шела, холодным и чистым… Ты будешь подниматься со дна Нерша, а я стану водоворотом и буду обнимать тебя, кружить и укачивать, и мы тогда навсегда будем вместе… Родник и водоворот… Я люблю тебя, Шела.

— Мне страшно, Цьев… — прошептала девочка, видя, как кольцо вокруг них начало смыкаться. — Я стану твоим родником, но прежде они… Ох, Цьев, милый, я боюсь того, что будет прежде…

Цьев погладил кончиками пальцев нежную кожу на шее девочки и уверенно проговорил:

— Ничего не будет, Шела… — и с силой вонзил все пять ногтей в шею своей подружки, вспарывая ей горло.

Она даже не охнула и несколько секунд неподвижно стояла. Потом хрупкое тело ее неожиданно отяжелело, привалилось к Цьеву, и он осторожно опустил ее на влажный прибрежный песок.

— Е-мое, да он ее зарезал! — вскрикнул человек, стоящий прямо напротив Цьева.

Цьев бросил взгляд себе под ноги. Шела была мертва, он постарался, чтобы все произошло мгновенно. Теперь даже если они надругаются над телом, Шеле уже не будет больно.

Он окинул взглядом врагов. Они были теперь так близко, что до них можно было дотянуться.

В руках у людей были охотничьи ножи, колья и что-то огнестрельное. Они молча окружали Цьева, не решаясь почему-то напасть немедленно. Многие из них со страхом посматривали на тело лешухи.

— Давайте-ка, сверните шею этому щенку! — скомандовал Пряжкин. Живым он нам совершено не нужен.

Цьев взвизгнул и, бросившись на землю, перекувырнулся через голову. Оказавшись в ногах какого-то парня, он вцепился ему в ногу всеми десятью пальцами, врезаясь ногтями глубоко под кожу и вырывая из голени клок плоти.

— Ой-ой! Тварь поганая!!! — заорал парень, дергаясь и пытаясь стряхнуть Цьева с ноги.

Но Цьеву удалось-таки оторвать здоровенный кусок мяса и откатиться в сторону со своей окровавленной добычей. Швырнув свой трофей в лицо кому-то, кто хотел схватить его, Цьев резко обернулся к вцепившимся в него рукам и полоснул человека ногтями по лицу, не замечая, что острые концы кольев с разных сторон впиваются в его тело.

Под истошные крики своей жертвы Цьев завертелся из стороны в сторону, раздавая направо и налево удары, пока что-то сильное и неудержимое не пронзило его, войдя сзади под правую лопатку.

«Да почему же не сразу в сердце?» — посетовал про себя Цьев, падая на песок вниз лицом.

Его перевернули сильным небрежным толчком чьей-то ноги и пнули под ребра.

— Ты убил его? — раздался задыхающийся голос Пряжкина.

— Нет еще, дышит, скотина… Он Виталику глаз выколол! — злобно ответил второй голос. — Вот сука, живучий какой!..

Цьев открыл глаза. Боль в спине была очень сильной, но спасительное забытье не приходило. Когда пелена перед глазами растаяла, и Цьев увидел столпившихся вокруг людей. Многим из них он порвал одежду, многих поцарапал… Но двум жертвам досталось сильнее прочих: один парень сидел на песке, зажимая руками ногу, из которой Цьев вырвал кусок плоти. Еще двое подручных Пряжкина суетились вокруг своего приятеля, который еле стоял, громко стеная и грязно ругаясь, а одна сторона лица его была залита кровью и слизью…

— С таким мелким паршивцем справиться не можете! — разъярился Пряжкин. — Что же вы позволяете ему себя калечить?! А ну, топор мне, быстро! — рявкнул он.

Получив топор, он схватил полуметровый кол, размахнулся, воткнул его в живот Цьеву. После мучительной боли, разорвавшей его пополам, Цьев почувствовал почти мгновенное облегчение. Он провалился в глубокий колодец, в бездонную пропасть избавления. Его закачало, закрутило, захолодило сильным, властным, неумолимым потоком, и он догадался: это Шела… Это она встречает его, омывая своей чистой родниковой водой. И Цьев подался на ее зов, закружил, завертел ее, радуясь встрече, плача от счастья и любя…

Он уже не увидел последний взмах руки Пряжкина, сжимающей топор. А Пряжкин ударом обуха топора загнал кол сквозь тело лешонка глубоко в песок, удовлетворенно крякнув, и поспешил на помощь своим пострадавшим.

Не видел Цьев и того, как обезумевшие от ярости люди топтали их тела… Ему это было уже не интересно. Они были вдвоем с Шелой, и они были счастливы.

Убийцы убрались восвояси, выместив на них всю свою злобу, и тела остались лежать на песке у прибрежных кустов.

Теперь эта тихая излучина, этот ивняк и этот песок, впитавший кровь двух юных лешат спустя многие и многие годы все еще будут рассказывать о происшедшей здесь трагедии тому, кто сумеет расслышать язык воды, язык кустарников и речного песка. Вряд ли найдется такой человек. А вот лешие с легкостью поняли бы этот язык и никогда не прошли бы мимо этого места, не оплакав погибших детей… Вот только отыщется ли в этих местах спустя какое-то время хоть один леший?

На берегу лесной реки у излучины долго никого не было. И только через некоторое время на берегу показался человек с перебинтованной рукой. Он выбежал к воде, неловко прихрамывая и пошатываясь. Видимо, он долго пробирался по лесу и шел как раз из разоренного Логова.

Увидев трупы, человек сначала обомлел. Опустившись рядом, он быстро осмотрел мертвых, а когда понял, что все кончено, долго и безнадежно выл, корчась и колотя кулаками по песку. Он никогда не верил в сказания леших про родники и водовороты Нерша и горевал о своих маленьких друзьях, которых больше не было на свете.

Глава 24. Восемьнадцатое июня. После полуночи. Мрон

Мрон уже давно сидел на прибрежном камне и вглядывался в темную гладь.

— Идем, сынок. Мы должны идти, — сказал ему подошедший сзади Шеп и, не дожидаясь ответа, пошел вдоль берега.

Мрон наклонился к воде и зачерпнул немного ладошкой. Ополоснув лицо, он еще немного задержался, вглядываясь в собственное отражение. Но в темных ночных водах Нерша он видел только свой силуэт. Хотя именно этого ему было вполне достаточно. Он был теперь слишком несчастен, чтобы любоваться собой. Но взглянуть на себя не мешало: а вдруг в последний раз?

— Мрон, что ты там застрял? — послышался озабоченный голос Шепа.

Мрон соскочил с замшелого камня и побежал догонять Кшана и Шепа.

Лешонок пошел рядом со старшими, молча слушая их разговор.

Они шли вдоль реки, иногда останавливаясь передохнуть в зарослях, когда Кшан совсем выдыхался и не выдерживал темпа.

Мрон хорошо понимал, что они кого-то ищут. В другое время он непременно пристал бы к старшим лешакам с расспросами. Но он не чувствовал, что ему хочется что-либо узнавать, особенно после того, что он успел увидеть в Логове. Странная апатия овладела Мроном. Он уже почти не вспоминал о сутках, проведенных им в застенке, не думал о жестоких людях, так грубо и безжалостно учинивших над ним насилие.

Его угнетало то же самое, что и старших: гибель рода. Он был маленький и только наполовину леший, но чувствовал все и страдал он ничуть не меньше своего названного отца. Он видел, как Шеп и Кшан мучаются и переживают.

Поэтому Мрон почти сразу решил, что ему не следует мешать взрослым своими вопросами. Если бы от вопросов и ответов мир становился понятнее и безопаснее, еще можно было о чем-то поспрашивать. Но теперь Мрон почти окончательно уверился в том, что ничего не поправить, все раз и навсегда заведено. И он люто возненавидел весь мир. Точно так же, как всего несколько дней назад он любил все, что его окружало, теперь он ненавидел этот жестокий, кровожадный мир, в котором убивают невиновных и заставляют страдать живых. Все, среди кого прошла жизнь лешонка, были жестоко убиты, а Кшан и Шеп теперь не находили себе места от горя. И Мрон не знал, как ему теперь быть.

Он пытался по-взрослому обдумать случившееся и, может быть, найти оправдание людям. Ведь он помнил о том, кем по рождению является его отец.

Разве могло быть так, чтобы один человек был таким близким, таким любимым и надежным, а все другие его сородичи — настоящими чудовищами?

Отец любил повторять, что в жизни слишком тесно перемешано добро и зло. Но Мрон понимал эти его слова так, что в каждом человеке добро и зло тоже должны быть круто перемешаны. Тогда почему отец был так добр, нежен и заботлив, и почему те, которые вытащили его из ямы, не моргнув глазом, устроили ему пытку? Наверное, Мрону еще долго не удастся научиться размышлять: он никак не находил ни объяснения, ни оправдания тем безжалостным чудовищам.

Мрон проспал пару часов в темной известковой пещерке, и его замучили тяжелые сны. Мрон пытался заставить себя не просыпаться, а бороться с убийцами. Но это у него не получилось. Он проснулся с криком и увидел над собой обезумевшего от тревоги Шепа, а потом в беспомощности долго плакал на его груди. Он был всего лишь малыш. Только с беззащитным малышом зло могло обойтись так жестоко и не понести никакого наказания.

Но самое главное, чего Мрон долго никак не мог себе уяснить: почему Нерш позволил ему, неправильному, неполноценному лешонку остаться живым, и ничем не защитил целое племя добрых, невинных существ, которые никогда первыми не поднимали руку на людей, которые любили Нерш и поклонялись священной реке, вознося ей молитвы?

Хранитель всегда объяснял, что после смерти души леших становятся частью реки, делая священный Нерш еще более властным и сильным. Но неужели же Нерш вдруг почувствовал себя слабым и решил подкрепиться, вобрав в себя сразу столько невинных душ, предав их такой мученической смерти? Тогда какой же он отец лешачьему племени?

Мрон знал, каким должен быть отец. Уж кому, как не Мрону было знать это? У него было целых два отца. Хранителя Шеп звал отцом, потому что так требовали лешачьи обычаи, и Мрон не мог идти поперек них. Настоящего отца он звал папой и знал, что тому совершенно безразлично, как сын его зовет, лишь бы подольше не разлучаться.

И малыш никак не мог представить себе, чтобы один из его отцов был жесток с ним так же, как Нерш оказался жесток к своим детям. Этого не могло быть!

Отец, если он действительно отец и если он действительно всемогущ, должен давать защиту своему ребенку всегда, не глядя на то, насколько дитя оправдало ожидания. А что же получается? Нерш посылает своим детям жестокие испытания и строго следит потом со стороны, как его детишки переносят ниспосланные страдания. Достаточно ли они смиренны? Не ропщут ли? С прежним ли рвением любят и почитают родителя несмотря ни на что? Эта мысль была столь дикой, что Мрон сам испугался. Но хорошенько подумав, он решил, что это самое вероятное описание того, что происходит.

И значит…

Выводы, к которым Мрон пришел, шагая вдоль берега, были поистине чудовищными. Объяснений происходящему могло быть два.

Первое: никакой этот Нерш не отец лешачьему роду. Племя поклонялось ему по привычке, даже не позволяя себе предположить, что его мольбы и стоны влетают духу реки в одно ухо и тут же вылетают в другое, а сам Нерш просто безумен, бездарен и бессмысленно жесток, и ему совершенно все равно, и не душами пополняет он свои воды, а болью и страданиями.

Второй: нет никакого духа, река течет себе и течет среди леса и лугов, омывает камни, крутит водовороты, кормит рыбу да раков… И не знает она ни о чем, что происходит на ее берегах, потому что нет у нее никакой великой души. Не умеет она слышать, плакать и сострадать. Просто река, обычная река средней полосы, сохранившаяся только благодаря тому, что исток оказался в глухом заповеднике. Обычная река, а никакой не великий Нерш. А наивные лешие просто искренне заблуждаются, тратя столько сил на то, чтобы река в их фантазиях стала для них всемогущим покровителем.

И значит зря боялся Мрон гнева Нерша! Зря страдал о том, что он ни то, ни се, ни леший, ни человек. Нершу тогда было на это наплевать, наплевать и сейчас. И переживать об этом больше не стоит. Он жив до сих пор не благодаря заботам Нерша, а потому что несколько добрых и ласковых существ сильно любят его, любят таким, какой он есть…

Мрон уже успел укрепиться в этой крамольной для лешего мысли и, пожалуй, даже авторитет Хранителя не смог бы поколебать его уверенности.

Лешонок тащился рядом с Шепом, усталый и измученный, но не подавал голоса, потому что ему было уже почти все равно. Ему сейчас нужно было лишь отыскать отца, да еще он всей душой желал, чтобы Кшан поскорее поправился.

Кшан шагал довольно быстро, но Мрон даже в темноте видел, насколько слаб и бледен его взрослый друг: рана, действительно, оказалась очень серьезной. Осматривая друга в пещерке, Шеп только сокрушенно качал головой и поджимал губы. Кшан мог относительно свободно двигаться, но боли еще мучали его, поэтому он часто охал, стонал сквозь зубы, старался не делать лишних движений. Кшан почти ничего не ел все это время, потому что приготовить подходящую для больного еду в походных условиях было невозможно, а твердая пища не усваивалась. Кшан попробовал съесть лепешку, но поврежденный желудок отреагировал на нее кровавой рвотой. И Шеп постановил, что пока придется выжимать для Кшана сок масличного лука и давать пожевать целебные корни. Этого было, конечно, недостаточно, но ничего другого лес не мог предложить лешему с развороченным желудком.

Поэтому уже несколько раз за сутки Шеп сначала лизал рану Кшана, а потом вскрывал себе вену, чтобы напоить друга. Задурманенный кровью Кшан принимал лечение с благодарными слезами на глазах. И Мрон знал, что без Шепа Кшан не выживет ни в коем случае.

Мрон прибавил шагу и пошел немного впереди, изредка шлепая по воде.

— Мрон, не касайся воды. Плеск разносится далеко, — предупредил Шеп.

Мрон послушно поднялся чуть выше по берегу. Он шагал, стараясь не ступать по жесткой осоке, острые листья которых могли разрезать даже грубую кожу на его ступнях. Прислушавшись, он уловил вдали еле слышный говор.

— Отец, там люди! — сообщил Мрон.

— Что ж, проверим, — кивнул Шеп. — Нам ни к чему лишние встречи… Что это?!

Кшан и Мрон посмотрели туда, куда указал Шеп. Невдалеке в зарослях осоки они увидели распростертую фигуру, а над ней два склоненных силуэта. Мрон метнулся к Шепу, но тот даже не взглянул на лешонка. Стремительно, забыв про осторожность он кинулся к застывшим в осоке фигурам.

— Великий Нерш!.. — услышали Мрон и Кшан горестный вскрик Хранителя.

Кшан привлек к себе Мрона и медленно пошагал с ним к Шепу.

Глава 25. Восемьнадцатое июня. После полуночи. Кшан

Шеп стоял на коленях и гладил по голове лежащую женщину. С губ его слетали какие-то нежные, нелепые, беспомощные слова.

— Родная… Милая… Прости меня… — Шеп поднял голову и посмотрел на Кшана. — Да что ты стоишь?! Помоги, она же умирает!

Вглядевшись, Кшан почувствовал, что волосы встают у него дыбом. Как он мог не узнать сестру? И этих людей: толстого добряка с такими умелыми и осторожными руками и его светлоглазую молчаливую подругу… Как он вообще мог не понять, что происходит здесь, в прибрежной осоке?!

А Шеп уже лег на траву рядом с содрогающейся в судорогах Есой и крепко обнял ее. Сергей беспомощно оглянулся на Кшана и сказал:

— У меня с собой нет ничегошеньки… Я же ушел без инструментов. И я ничем не смог помочь ей…

— Ты не помог бы ей и с инструментами… Лешуха может родить только когда с ней лешие, — ответил Кшан, становясь на колени рядом. Он сделал это слишком неосторожно, поспешно, и боль заставила его согнуться пополам. Но рядом корчилась и еле слышно стонала сестра, и Кшан заставил себя не думать пока о своей ране. Ведь как бы не навредил он сам себе, справиться с его болью будет куда проще, чем спасти Есу.

Кшан уже не раз помогал лешухам при родах, и знал это дело прекрасно. Поэтому когда он бегло осмотрел сестру, он понял, что сочтены не только часы, но и минуты. Прежде всего, крови почти не было: так, только совсем немного. И это прежде всего говорило о непоправимо тяжелом положении. Еса всегда была сильной и здоровой, но каждой лешухе так нужны родные руки, причем с самых первых минут, а с ней вот уже несколько часов, наполненных жестокими муками, не было никого из своих. Что могли сделать эти добрые, но беспомощные люди?

Люди были очень напуганы и расстроены. Но даже знания собачьего врача были здесь совершенно ни к чему.

— Здесь была еще девочка, — вставила женщина. — Но она убежала искать вас и куда-то запропастилась.

— Кшан, вы можете что-нибудь сделать? — уточнил Сергей, с тревогой глядя на еле живую лешуху.

— Мы попробуем. Хотя… Поздно уже, — пробормотал Кшан. — Наверняка, у нее уже вся кровь внутри…

— Внутреннее кровоизлияние… — сказал Сергей. — Это ты прав, наверняка, так и есть. Схватки начались уже часов семь тому назад, и сейчас совсем ослабли. Она даже стонать уже перестала, только хрипит…

Кшан стряхнул с себя оцепенение и решительно наклонился к сестре.

Прощупав живот Есы, он ясно почувствовал, что ребенок жив. Он все еще просился в этот мир, не зная о том, что здесь творится. Несколько нажатий на важные чувствительные точки на теле, известные только лешим, и Еса зашевелилась, напряглась, в глазах появилось осознанное выражение…

— Шеп! — выдохнула она. — Где ты, Шеп?

Шеп полулежал рядом с женой, гладил ее, пытаясь дать ей понять, что они вместе. И измученная лешуха, наконец, осознала это, потянулась к Шепу.

— Родная, постарайся, пожалуйста! — взмолился Шеп. — Наш малыш хочет жить, Еса! Спаси его…

— Мне больно, Шеп… — простонала Еса, стискивая руку мужа.

Кшан сосредоточенно продолжал массаж. Но нужные точки на теле сестры почему-то так плохо реагировали на старания лешака. Время от времени он проверял состояние Есы и находил слишком мало утешительного. Схватки немного участились и стали заметно сильнее. Но Еса только хрипела, извиваясь по осоке. Шеп тоже очень старался облегчить жене боль, но у него, скорее всего, уже ничего не получалось. Было уже слишком поздно…

Кшан ни за что не бросил бы своих пусть даже бесплодных уже попыток помочь, но что-то словно надломилось и обрушилось внутри Есы. Она в последний раз напряглась, выгнув спину и опираясь затылком о землю, и вдруг упала без сил.

Кшан схватил сестру за руку: пульса не было.

— Шеп, она умерла! — произнес он.

Но Шеп, обнимавший жену, и без его слов все давно понял. Он поднялся с земли и положил руку на живот Есы, поглаживая. Кшан поспешно опустил свою ладонь на руку друга. Ребенок, тоже обессилевший в этих бессмысленных попытках выбраться на свет, слабо шевельнулся внутри.

Кшан видел, что Шеп вот-вот сломается совсем. Все это было уже слишком. Такого не перенести даже Шепу, каким бы сильным он ни был.

— Ребята, ребенок-то может быть еще живым! — сказал в наступившей тишине человек. — Сделайте же что-нибудь!

— Что? — удивился Кшан.

— Если бы у меня был хотя бы даже не скальпель, а простой нож! — вскричал толстяк. — Я бы не спрашивал „что“!! Вы представляете, что такое кесарево сечение?!

Шеп вдруг с надеждой вскинул голову и посмотрел на человека. И Сергей возбужденно взмахнул руками:

— У тебя минута, не больше… Шеп, ты понял?

Вместо ответа Шеп быстро пересел в ноги Есе и разрезал ногтями ее перепачканное платье. Ее огромный округлый живот беспомощно колыхнулся и опал. Шеп протянул руки, оттопырив большие пальцы и сложив их вместе. Ногти впились в живот Есы прямо под пупком, и Шеп повел руки вниз, с силой нажимая… Лицо друга, искаженное и застывшее, испугало Кшана. Боясь шевельнуться, Кшан опустил глаза, глядя, как раскрывается рассеченная кожа на животе Есы. Смотреть на это было тоже ужасно, но полегче, чем на лицо Шепа.

В кровавом зияющем разрезе что-то зашевелилось. Шеп запустил руки в чрево лешухи и вынул что-то маленькое, красное от крови. Он встряхнул это что-то, и он закряхтело. Потянулась пуповина. Шеп отсек ее и, поднеся младенца к губам, тщательно и трепетно зализал ранку. Ребенок заквакал громче, из ротика вылилось немного крови, но на испуганное восклицание светлоглазой женщины Шеп невозмутимо ответил:

— Не пугайтесь, это кровь Есы… Моя дочка не ранена…

Кшан не мог смотреть на младенца. Краем глаза он видел, что Шеп вытирает ребенка куском материи, но разглядывать свою племянницу он не хотел. Его младшая сестренка лежала перед ним мертвая, со вспоротым животом… Как будет горевать Цьев! Кшан глотал слезы, проклиная тот день, когда он сам появился на свет, принеся смерть своей матери и полную кошмаров жизнь самому себе.

— Да что ты ее трешь? Обмой ее в реке, — заметил человек Шепу.

— Нужно сначала приложить ее к груди, — ответил Шеп. — А рядом нет ни одной живой лешухи… Ладно, все равно я ей остался и за мать тоже!

Шеп полоснул ногтем по своему соску и поднес младенца к груди. Лешеня похныкала, но кровь отца пришлась ей по вкусу. На глазах Шепа выступили слезы, и Кшан не мог понять, то ли другу больно, то ли это слезы острой тоски и скорби…

Не в силах больше выносить ужасную гримасу Шепа, Кшан взмолился:

— Прекрати мучить себя. Хватит, закончи обряд и хватит… Ты не железный, Шеп!

— Я не могу отнять ее, пока она сосет. Когда ей еще доведется отведать хоть какого-нибудь молока! — сказал Шеп. — А когда нет молока, что может быть полезнее для дочери лешака, чем кровь отца?

Кшан не нашелся, чем возразить. Спорить бело не время, да и малыш Мрон, совершенно потрясенный смертью Есы, которая всю его жизнь по-матерински заботилась о нем, горько выл прямо над ухом.

Наконец, лешеня прекратила терзать своего отца и выпустила разрезанный сосок Шепа.

— Тебе зализать? — Кшан потянулся к другу, но Шеп покачал головой:

— Ты не смотри, что она такая крошка, ее слюна живительна и сильна. Мне уже не больно…

Шеп поднялся на ноги и спустился к реке. Кшан не слышал слов, но он был уверен, что Шеп добросовестно выполняет последнюю часть обряда приобщения.

Когда он принес дочку обратно, Кшан с восторгом увидел малюсенькую лешеню, сплошь покрытую белым пушком. У нее были длинные вытянутые ушки и тонкий гибких хвостик с белой кисточкой на кончике. Благотворная вода Нерша отмыла младенца от материнской крови, и Шеп уставился на свое дитя с умилением и гордостью.

— Она красавица! — уверенно сказал он, и никто не посмел возразить ему.

Чистенькая и напившаяся крови лешеня заснула на большой ладони отца, свернувшись клубочком, пропустив хвостик между ног и зажав кисточку крошечным кулачком. Пальчики другой руки смешно шевелились.

— Как ты назвал ее? — спросил Кшан.

— Так трудно выбрать. Слишком много имен у Нерша, но женщины, что носили их, перенесли столько боли, что мне было боязно… — сказал Шеп. Сначала я решил назвать ее, когда мы будем в безопасности. Но потом я понял, что эта безопасность может никогда и не наступить… Короче, ее зовут Юша.

Он повернулся к притихшим людям:

— Сергей, ты поможешь мне похоронить Есу?

— Конечно, — с готовностью сказал человек и помрачнел: — Я так хотел помочь ей, но не смог, и мне сейчас совершенно не по себе. Стыдно…

— Кшан верно сказал тебе, что ты не помог бы даже со всем арсеналом человеческих медикаментов! Только мы могли ей помочь. Но мы опоздали…

Шеп посмотрел на младенца, потом перевел взгляд на друзей и поспешно, словно стесняясь своей слабости, вытер слезы. Нерш подарил ему маленькую дочь, с ним по-прежнему были его старший сын и верный преданный Кшан. Случилось то, что случилось, и тут уж ничего не поделаешь. Надо искать остальных уцелевших и спасаться…

Кшан взял девочку и протянул ее Шепу:

— Бери дочь, Хранитель.

Шеп порылся в своей сумке, достал длинное узкое полотенце и привычно завернул девочку так, чтобы ее удобно было нести на руке.

— Ей не будет холодно? — с сомнением спросил Сергей, но Шеп только покачал головой, не тратя силы на объяснение человеку, что летом новорожденные лешата могут спать на руках родителей без всяких пеленок и одеял.

— Лида! — он повернулся к бледной, усталой женщине и несмело улыбнулся.

— Кшану будет трудно держать ее. Пожалуйста, возьмите мою дочь и пройдите вместе с Кшаном и Мроном метров двести-триста вверх по реке. Мы похороним Есу и догоним вас сразу же…

Женщина с готовностью протянула руки к малышке и взяла ее. Шеп благодарно улыбнулся и посмотрел на Сергея:

— Помоги мне, пожалуйста…

Он подошел к мертвой Есе и поднял ее на руки, пачкаясь в крови.

Традиции требовали долгого торжественного обряда, но Кшан знал, что Шеп просто прочтет молитву и забросает Есу землей и ветками…

Кшан медленно двинулся вперед, ведя за руку совсем выбившегося из сил Мрона. Женщина с младенцем шла рядом и молчала до тех пор, пока Шеп и толстяк не догнали их.

— Мы ищем Валентина? — хмуро поинтересовалась она.

— Мы ищем кого-нибудь, — отозвался Шеп. — Но не думаю, что нам повезет.

Кшан не был вполне уверен, что Шеп отвечал осознанно. Все внимание светловолосого лешака было приковано к младенцу. Он отобрал у Лиды свою дочку и теперь никуда не смотрел, кроме как на безмятежно спящую малышку.

Кшан услышал, как женщина прошептала толстяку:

— Боже мой, Сережа, ты только посмотри: это же настоящая обезьянка-альбинос!..

Кшан знал, кто такие обезьяны. Кто такие альбиносы он, правда, не представлял, но все равно обиделся на людей: сравнения с обезьяной было для этого вполне достаточно. Малышка и впрямь была очень мила. Белая шерстка, которой была покрыта лешеня, говорила о том, что малышка вырастет и станет совершенно похожей на своего красавца-отца, который так бережно и надежно прижимал ее к себе.

Кшан понимал, что Шепу сейчас плохо, очень плохо. Его застывшие черты напоминали маску. Но цепкие светло-зеленые глаза мало-помалу снова загорелись прежним напряженным огнем и принялись внимательно обшаривать лес и берег вокруг. Теперь Шеп отвечал за еще одно живое существо, избежавшее пока гибели и больше других зависимое от его, Шепа, заботы.

Они вышли по берегу Нерша, к тихой излучине. Здесь низкий ивняк спускался к самой воде. Было пусто и покойно. Но Кшан прямо кожей ощутил какой-то леденящий ужас этого места.

— Здесь топталось множество народу! — тревожно сказал Шеп и повернулся к спутникам. — Стойте, надо сначала все проверить… О, великий Нерш, никогда еще люди не заходили так высоко по реке…

Но Мрон не дал Шепу договорить. Он бросился вперед с криком:

— Папа!.. Папочка!!

Все вздрогнули от этого детского вопля. И тут же увидели Валю, выскочившего из прибрежных кустов.

Валя поймал мальчика в объятия, прошептал что-то ему на ухо, выслушал ответ, опустил его на землю и двинулся к друзьям.

Глава 26. Восемьнадцатое июня. Утро. Валентин

Над Нершем поднималось солнце. Валентин не спал, просто лежал на сухих ветках, осторожно обнимая сына. Сон никак не шел к нему, но он не особо волновался об этом. Больше всего его сейчас беспокоили лешие. Все обернулось самым скверным образом. Он обрел сына, а потерял свой второй дом, потерял сразу столько близких друзей, сколько у него уже точно теперь никогда не будет…

Придя в Логово уже после того, как его покинули убийцы, Валентин был потрясен. Ни одного живого лешего он не нашел. В растерзанном Логове он пробыл всего несколько минут. Его хватило только на то, чтобы бегло осмотреть трупы и убедиться, что все мертвы. А потом он бросился в лес искать уцелевших друзей.

Он долго рыскал по лесу, а потом вышел к реке. Нерш был тем единственным местом, у которого могли искать защиту лешие. Но Валентин нашел на берегу Цьева и Шелу, которым не смогла помочь даже священная река. И этот удар был столь же силен, как и гибель лешачьего Логова. Юных лешат он любил особо, и видеть их мертвыми было совершенно нестерпимо…

Отчаяние и горе висели над маленькой компанией, попавшей в такую переделку. И не всем удавалось быть такими сдержанными и терпеливыми, как Хранитель.

Кшан вовсе обезумел. Он тупо молчал и шел туда, куда его вели. На ходу его трясло от безнадежных, бесслезных рыданий. Иногда он внезапно садился на землю, заваливался на бок и лежал, не реагируя ни на слова, ни на руки друзей.

За раненым лешаком бдительно следил Сергей. Валентин не мог прийти в себя от изумления. Сергей, сам усталый и потрясенный, занимался с Кшаном, как с капризным, но любимым ребенком. И возможно только благодаря этой опеке за время пути Кшан не навредил себе. От его прыжков, падений и бурных истеричных всплесков с его израненным телом могли приключиться разные новые неприятности, и только забота толстого ветеринара спасла лешака на этот раз.

Лида пыталась помогать Шепу. Но он обращался за помощью только, когда ему нужно было ненадолго оставить младенца на чужих руках.

Еще пару километров люди и лешие прошли вверх по Нершу, пока Шеп не решил, что место для отдыха достаточно безопасно.

И тогда лешие расположились на ночлег в сухой, нагретой за день лощине, что спускалась поперек крутого берега Нерша к самой воде. Вообще-то, дело уже шло к рассвету, и короткий неспокойный сон в чужом месте не мог восстановить силы. Но отдых после всего пережитого был всем просто необходим.

Поэтому, когда Сергей с Валентином устроили для всех широкую постель, натащив сухих веток, Кшан с наслаждением прилег и совершенно отключился, дав возможность своему опекуну немного вздохнуть. Сергей по-прежнему устроился рядом с раненым, а Кшан хоть и не спал, но тихо лежал, молчал и только порой подносил к лицу руку, чтобы вытереть слезу.

Шеп тоже прилег, положив младенца рядом. Лешеня сразу же проснулась и запищала. Малышка была голодна. Шеп убрал до отказа ноготь на мизинце и полоснул по подушечке мизинца крепким, как металл, ногтем большого пальца. В разрезе выступила кровь. Шеп осторожно вложил мизинец в маленький ротик и, затаив дыхание, следил за дочерью.

Лешеня вцепилась в палец Шепа с невероятной жадностью. Старательно пососав некоторое время, она тихо и спокойно уснула, вцепившись ручонкой в кончик своего хвостика.

Валентин заставил сына лечь, и мальчик повиновался. Он был совершенно замучен и послушался беспрекословно. После всего пережитого на Мирошке лица не было, но держался он на удивление спокойно, и ни на что не жаловался. Может быть, присутствие отца и нескольких других взрослых вокруг успокоило ребенка. Он тихонько лежал, дыша мерно и спокойно, и Валентин был почти уверен, что сын уснул.

Но Мироша вдруг резко вздрогнул всем телом. Валентин перепугался, но не стал окликать мальчика, только осторожно погладил его плечо.

— Папа… — прошептал Мироша совсем несонным голосом.

— Что?

— Папа, а Цьев… Ему долго было больно?

Валентин помедлил с ответом, подыскивая слова.

— Кто же теперь знает? Думаю, что нет…

— Зачем Нершу понадобилась его смерть? — неожиданно язвительно проговорил мальчик, и Валентина передернуло от этого незнакомого тона.

— Не говори так о Нерше, милый. Река не допустила бы…

— Папа! — гневным шепотом оборвал его сын.

Он замялся, ухватил Валенитна за руку и повернулся лицом к отцу.

— Папа, не разговаривай со мной, как с лешим! — сказал мальчик, и его глаза наполнились слезами.

— Я разговариваю с тобой совершенно обыкновенно! — встревожился Валентин. — Не пугай меня, Мирошка. Что тебя мучает?

— Папа… Я понял, что Нерша нет.

— Что с тобой, мальчик?! — испугался Валентин и, опершись на локоть, приподнялся и положил ладонь на лоб мальчика. Голова ребенка была прохладна, никакого жара. — О чем ты, Мирошка, я не понимаю!

— Папа, великого Нерша нет, — серьезно и с расстановкой проговорил мальчик. — Есть река. Просто река, и все. Нет никакой великой души Нерша. Или… Или же Нерш устроил все это специально… И тогда он не великий заступник, а подлый мучитель!

Валентин, затаив дыхание, прислушался, спят ли лешие. Может быть, они и не спали, но, наверное, не слышали жаркого шепота Мирошки.

— Не надо спешить с выводами, сын, — спокойно сказал Валентин. — Я думаю, что ты очень поторопился.

— Поторопился? Разве? — горько произнес мальчик. — Ты считаешь, что я не прав? А я прав, папа, потому что все, что случилось, можно объяснить только так…

Валентин знал, что малыш в свои девять лет не только сообразителен. Мирошка был чутким и ранимым мальчиков, он довольно тонко чувствовал добро и зло, высокое и низкое, смысл и бессмыслицу. Сказками об абстрактной доброте священной реки не успокоить его потрясенную душу. И Валентин не очень-то удивился тому, что за какие-то несколько суток Мирошка из дитя Нерша превратился в убежденного атеиста.

— Может быть, что ты и прав, — сказал, наконец, Валентин. — По крайней мере, я отлично понимаю, как ты пришел к таким выводам. Только ты подумай и о леших. Их вера помогает им куда больше, чем сама по себе река, великая она или нет. Поэтому будь осторожен в словах, Мироша.

— А что? Разве я не должен говорить об этом? Даже с тобой? — прошептал Мироша, и в голосе ребенка появилсь изумление и обида.

— Да нет, милый, ты обязательно должен рассказать мне обо всем! Только ты зря заговорил об этом здесь, — сдержанно отозвался Валентин. Если тебя услышат Шеп и Кшан, им будет очень больно…

— Но они еще не слышали? — мальчик чуть не заплакал, разволновавшись, что может обидеть леших. — Они не слышали?!

— Нет, я уверен.

Мироша успокоенно вздохнул и прижался щекой к ладони Валентина.

— Мы потом поговорим, ладно, папочка?

— Конечно, сынок, — твердо сказал Валентин. — Ты подремли еще немного. А то уже совсем скоро рассвет, и Шеп скомандует подъем.

Мальчик немного поерзал, устраиваясь на ветках и закрыл глаза. Его дыхание снова выровнялось и стало еле слышным.

Раньше Валентин не очень-то верил в священный Нерш и его силу. Он просто допускал, что какие-то особые свойства воды Нерша, трав, растущих на его берегах, да просто психологическое единение с природой придавали лешим дополнительные силы, пробуждали в их и без того вполне совершенно устроенных организмах какие-то скрытые резервы.

Но сейчас, потеряв друзей, Валентин стал вдруг ловить себя на мысли, что разговаривает с рекой и молится ей. Совсем недавно, сидя на залитом кровью песке, глядя в мертвые глаза милых славных лешат, Валентин молился о том, чтобы те, кого он до сих пор не нашел оказались все-таки живыми. И когда и Шеп с Кшаном, и сын, и брат с подругой, все разом показались на берегу, Валентин совершенно искренне поблагодарил Нерш. Тогда он не сомневался, что это был большой подарок великой реки.

Ну а теперь Валентин молил Нерш придать силы измученным горем друзьям. И тоже надеялся на милость реки, потому что смотреть на муки леших для Валентина оказалось занятием куда более тяжким, чем страдать самому.

Слова Мироши показались ему несправедливыми. Бедный малыш, он потерял даже ту единственную опору, которая все еще поддерживала взрослых лешаков…

Валентин поднялся на ноги и огляделся.

Лешие лежали, не то спали, не то просто погрузились в свою тоску. Им теперь многие и многие дни придется жить со своей болью, и никто не в силах будет им помочь…

Лида тоже спала, укрытая голубой курткой Сергея. А сам Сергей сидел между ней и Кшаном, поеживаясь, и время от времени оглядывал своих подопечных.

Валентин подошел и присел рядом с братом.

— Замерз? — спросил он, видя, как Сергей скорчился.

— Ничего, я толстый, жир греет, — буркнул брат.

Только теперь Валентин понял, насколько же сильно он ждал приезда Сергея. Он хотел не только увидеть его после двухлетнего перерыва. Валентин собирался провести с братом несколько недель. Вместе побродить по лесу, позагорать в саду, искупаться в Нерше, сыграть в шахматы… А теперь, когда Валентину пришлось рассказать правду о сыне и познакомиться с подругой брата, он ясно почувствовал, как было бы здорово посидеть с братом за разговором всю ночь напролет, послушать про Сережкины ветеринарские будни и про его отношения с Лидой, рассказать Сергею о Мирошке, о том, какой это умный, талантливый и добросердечный ребенок…

Поняв, наконец, что этому всему так и не суждено сбыться, Валентин сглотнул комок в горле.

— Ты когда-нибудь собираешься отдыхать, Сережа?

— Как только я почувствую, что без этого больше не обойтись, я усну на целые сутки, — улыбнулся Сергей. — Я ведь большой и выносливый.

— Чему ты улыбаешься? — удивленно спросил Валентин.

— Я рад тому, что ты жив. Разве это не повод? И я очень рад, что ребята уцелели… Твои друзья мне очень симпатичны, не сочти это за лицемерие… Ты скажи лучше, что ты собираешься теперь делать?

— Я пойду с ребятами. А что ты можешь мне предложить? — буркнул Валентин. — Свою трехкомнатную квартиру?!

— Валька!.. — Сергей с силой толкнул брата локтем в бок. — Опять, да? Ну что ты за сволочь такая?! Зла не хватает!..

— Тише, ребят разбудишь! — испугался Валентин, и почувствовал горький стыд. — Извини меня, Сережа, я опять несу чушь…

Сергей вздохнул и поежился.

— Нет, правда, Сережа, ты прости меня за все, за эти четыре дня я уже столько тебе напакостил…

— Ладно, я не только большой и толстый, я еще и добрый. Давай-ка забудь о твоих выходках… — Сергей шлепнул своей тяжелой ладонью по спине Валентина. — Ох, Валяй ты мой, Валяюшка… Бедолага непутевый… Спасибо, хоть жив остался…

Валентин ясно ощутил, как с его души свалился тяжеленный камень.

— Послушай-ка, Валяй, — вдруг медленно заговорил Сергей, словно ему в голову только что пришла идея. — А что, если… Мы с Лидой вернемся в деревню и двинемся в путь домой с таким расчетом, чтобы в оговоренный час оказаться в условленном месте. Вы с мальчиком будете нас там ждать… Ну, где-нибудь на лесной опушке у шоссе, мест таких навалом… Мы подберем вас и увезем с собой… Никому и в голову не придет искать тебя так далеко от Лешаниц…

— Захотят — найдут, Сережа, — вздохнул Валентин.

— Честно говоря, я полагаю, что никому ты не нужен, еще по всему свету тебя разыскивать! Да даже если и поищут… Я не теряю надежды уговорить Лиду насовсем переехать жить ко мне. А ты мог бы устроиться с Мирошей в ее квартире… Разве ты такой уж монстр, чтобы объявлять на тебя вселенскую травлю? Ну, снимут с меня какой-нибудь допрос, да и закроют это дело…

Валентин не был уверен, что все было бы так просто, как представлял себе Сергей. Но в любом случае, решение у Валентина уже сложилось, и менять его он не собирался.

— Спасибо, но я все-таки пойду с лешими, — отрезал