Book: Вирус бессмертия



Вирус бессмертия

Дмитрий Янковский

Вирус бессмертия

Арлекины и пираты,

Циркачи и акробаты,

И злодей, чей вид внушает страх,

Волк и заяц, тигры в клетке —

Все они марионетки

В ловких и натруженных руках.

А. Макаревич

ПРОЛОГ

22 сентября 1925 года. Памир.

Заалайский хребет


То ли специально, то ли никого больше не было, но нам подсунули плохонького проводника. Единственным бесспорным достоинством китайца Ли остается приличное знание русского языка, иначе Богдан давно пустил бы ему в лоб пулю из «маузера». В остальном Ли по молодости глуп, ленив, дерзок, а главное, чужд всяческих норм, присущих нормальному человеку.

Сегодня он снова ошибся с погодой и теперь радуется этому, как ребенок. А мы весь день вместо того, чтобы продвигаться в сторону Ферганы, рыли снег единственной лопаткой, пытаясь по его совету устроить убежища от бурана.

Лучше бы мы шли, пока было светло, потому что к темноте нас вместо бурана ожидал совершенно неподвижный воздух, похожий на глыбу льда, застывшую между двух исполинских вершин. Небо, если выползти из палатки, открывалось совершенно ясное, полное звезд, каких я до этого никогда не видел. Многие из них срываются, падают и рассекают небо яркими вспышками, высвечивая заснеженные заросли тугая на скальных выступах.

Богдан сидит рядом и злится, что я понапрасну жгу керосин. Я ему попробовал объяснить, как мои записки могут пригодиться в будущем для понимания подробностей нашего похода, но это лишь сильней его разозлило, поскольку миссия наша секретна и никто, кроме товарища Дзержинского, в моих писульках копаться не будет. Я же остался при своем мнении, полагая товарища Дзержинского слишком занятым для знакомства с моими каракулями, так что дневник скорее всего ляжет в архив и лет сто будет пылиться на полке. Когда же по всему миру наступит светлое коммунистическое будущее, всякие тайны отменят, и мои записки вполне смогут кого-то заинтересовать.

Так что я адресую их скорее последующим поколениям коммунаров, нежели товарищу Дзержинскому, хотя, вполне возможно, и он найдет в них что-то для себя интересное.

Китаец Ли умеет ночевать в снегу и не мерзнет при этом, а утром просыпается бодрым и свежим в отличие от меня, страдающего головными болями от керосинового угара в палатке. Богдану же – хоть бы что. Железный человек. За все время, сколько я его знаю, он ни разу не поморщился от боли, не кашлянул, не чихнул, а мелкие раны заживают на нем, как на собаке. Я думаю, он мог бы стать примером того, каким должен быть большевик.

Лампа тут горит из рук вон плохо, дымит и коптит, хотя керосин остался тот же самый, которым мы с успехом пользовались в долине. Ли говорит, что духам ледника не нравится вид огня, поэтому здесь все хуже горит, но в эти поповские сказки ни я, ни Богдан не верим. Богдан объяснил такое явление недостатком воздуха на высоте, и это показалось мне более верным, поскольку не противоречит принципам материализма. Алешка тайком от Богдана больше поверил китайцу, а мне рассказал, как совсем мальчишкой забирался в Питере на заводскую трубу, чтобы подать сигнал бастующим рабочим. Там, несмотря на высоту, лампа горела нормально. Подумав и взвесив, я решил при первой же удобной возможности сменить фитиль, но не хотелось пока ради этого ворошить снятые с верблюдов тюки.

Узнав о моей головной боли, Ли попробовал и меня научить спать в снегу, но я категорически воспротивился, поскольку даже в палатке холодно, особенно когда поддувает ветер. Алешке сегодня повезло с погодой, в карауле стоять даже приятно. Сидишь себе, куришь самокрутку, да глядишь, как вспыхивают над головой падающие звезды.

Ну вот, Богдан приказал ложиться спать, поскольку мне заступать в караул следующему.

* * *

23 сентября 1925 года. Памир.

Высокогорная Алайская долина


Мы таки попали в буран. Только не ночью, как говорил Ли, а после обеда, когда спустились в долину. Я боялся, что Богдан все же пристрелит проводника раньше времени, потому что зол он был немыслимо, даже два раза стрелял в воздух. Он так злился оттого, что Ли не привел ему убедительных доказательств необходимости остаться возле убежищ. Правда, китаец предупреждал о буране, даже показывал приметы его приближения, но дважды он уже проявлял неточность в таких предсказаниях, да к тому же Ли, как обычно, говорил весьма туманно, объясняя приметы проявлением воли горных духов. Конечно же, настоящий большевик, такой, как Богдан, подобные объяснения принять не мог и велел двигаться дальше, так что на момент начала бурана мы оказались далеко от убежищ, а новые отрыть не успели.

Я видывал всякие метели, но ни с чем подобным никогда не сталкивался. Горный буран больше походит на морской шторм, чем на ветер со снегом, он гонит между скал настоящие снежные волны, очень подвижные. Небо быстро заволокло равномерной белесой мглой, в которой вертятся вихри мелкой снежной пыли, сдуваемой ветром с вершин. Ехать почти невозможно, приходится пробираться прямо сквозь мчащиеся по снегу сугробы, словно погружаясь в тяжелую ледяную пену. К тому же местами ноги животных проваливаются. Алешка по молодости так и не освоил верблюда, отправившись из долины на жеребце, а Богдан ничего не мог сделать, справедливо посчитав, что лучше уж оказаться в горах на коне, с которым умеешь справиться, чем на верблюде, не зная его повадок.

Лучше всего себя чувствовал лохматый пес Бек. Хоть его шкура покрылась сосульками, словно панцирем, он легко скакал сквозь сугробы, то и дело скрываясь в снегу до самых ушей. Несмотря на черный окрас шерсти, я несколько раз полностью терял его из виду. Похоже, ему было даже весело, так он лаял на ревущие вихри, призраками бродящие между склонами гор.

Иногда снежные завалы сменялись плоскими каменистыми залысинами. Казалось, по ним легче ехать, но опытные верблюды стараются по возможности обходить такие места стороной. Залысины образуются от свирепого ветра, набирающего силу между скальными выступами. Он сдувает снег и больно бросает в лицо мелкие камушки, от чего приходится беречь глаза за воротниками тулупов. Иногда ветер становится таким сильным на этих залысинах, что животные не могут справиться с напором, останавливаются и пятятся. Если же ветер дует сбоку, ехать вообще невозможно, верблюды пугаются, ревут и ложатся на землю, боясь опрокинуться на бок.

Нам повезло, что Ли каким-то непостижимым образом отыскал в мечущейся мгле пещеру с почти засыпанным входом. Я так и не смог выпытать, откуда он знал про нее. Китаец уверял, что пещера просто обязана здесь быть, и он бы очень удивился, если бы ее не было при таком направлении ветра. Такое объяснение выглядит нелепым, и теперь я уверен, что хитрый Ли от нас что-то скрывает. Возможно, по этой дороге у него полно тайников.

Пещера очень большая, мы завели в нее всех верблюдов вместе с Алешкиным жеребцом и развели костер. Запасов еды осталось на три дня, и то если расходовать очень умеренно. Китаец просил у меня винтовку, чтобы убить козла или горную индейку, но подозрительный Богдан оружие ему не доверил.

Алешка спит, я пишу, а Богдан наконец получил возможность перечитать записи, которые мы везем в ЧК.[1] Как он их разбирает, непонятно, поскольку написаны они на чужом языке, но иногда Богдан сам достает карандаш и делает пометки в тетради на русском. Меня разбирает любопытство, какую ценность могут иметь для мирового пролетариата записи, сделанные оболваненными монахами несколько тысяч лет назад? И он, и я пишем при свете костра, время от времени подкидывая в огонь наломанные китайцем ветки арчи. Надо беречь керосин.

Глаза слипаются от усталости. Пойду спать. Впервые за несколько дней мне по-настоящему тепло. Высокое пламя костра дает много жара.

* * *

24 сентября 1925 года.

Памир. Алайская долина


Буран еще не кончился. Утром Богдан вышел по малой нужде и нашел у входа в пещеру множество крови и перьев улана. Ночью Ли как-то сумел добыть птицу и съел ее сырой. Богдан несколько раз обыскал китайца, пытаясь найти оружие, но ничего, кроме ножа, не отыскал. Забрал нож и приказал Алешке не спускать с проводника глаз. Со мной он поделился подозрением, что в одном из тайников Ли может держать винтовку, поскольку улан никогда не подпускает стрелка на расстояние пистолетного выстрела. Возможно, он прав, и рев бурана помешал нам расслышать звуки стрельбы. Другого объяснения я не нашел, а спрашивать китайца казалось бессмысленным.

Днем у Алешки началась лихорадка. Ли просил загасить огонь, утверждая, что болезнь – это месть горных духов. Богдан, помня предыдущие хитрости проводника, слушать его не стал. У меня тоже болела голова, и я по большей части сидел, даже не в силах взяться за карандаш. Богдан продолжал разбирать записи. До вечера я не ел.

Животные чувствовали себя как обычно, но верблюды отказывались ложиться, даже когда Богдан тянул их вниз за кольцо в носу. Черный выглядел перепуганным, горб у него совсем обвис.

Пес Бек сбежал. Богдан объяснил, что местные собаки приучены охотиться, как волки. Но раньше Бек нас не покидал так надолго.

Я подумал, что китаец мог нас всех отравить, когда набирал снег в котелок, но говорить Богдану я остерегся. Он слишком горячий, а никто из нас не найдет самостоятельно дорогу на Фергану.

Больше нет сил писать.

* * *

25 сентября 1925 года.

Памир. Алайская долина


Я не смог разбудить Алешку. Он умер, был весь синий и некрасивый. Китаец ночью сбежал, пока я был в карауле. Он дождался, пока я усну, окончательно лишившись сил, и забрал все записи, которые мы везли в ЧК, осталась только тетрадка с пометками. Ее Богдан носил под тулупом.

Богдан был так зол на меня, что я думал – пристрелит. Но он успокоился.

Я еле двигаюсь, даже пустой котелок показался мне слишком тяжелым. Собирать снег пришлось на четвереньках у самого входа. Несколько раз попались перья улана. Я их выбросил.

Зря собирал снег. Костер потух, потому что некому было сломать арчу. В пещере стало темно, и мы зажгли лампу.

К вечеру мне стало чуть легче. Мы думали хоронить Алешку, но землю в пещере не удалось раскопать. Тогда мы сняли с тела все ценное, чтобы не пропадало, и вынесли покойника из пещеры. Буран набрал полную силу.

Едим солонину. Теперь пищи хватит дней на пять, поскольку людей стало меньше и не надо кормить собаку. Если буран кончится завтра, успеем спуститься в долину. Можно было бы забить ненужного жеребца и держать мясо на морозе, но нет огня, чтобы готовить конину.

* * *

26 сентября 1925 года.

Памир. Алайская долина


Буран начал стихать. Богдан ходит хмурый, нервничает. Он приказал мне прочесть его записи и переписать в дневник по памяти так, чтобы я запомнил их накрепко. Сказал, что я многого не пойму и многое мне покажется странным, но если с Богданом что-то случится, именно я должен буду передать все в ЧК. Он считает, что, если пройти по межгорью, можно и без проводника добраться до обитаемых мест.

Мне пришлось читать его тетрадку до вечера, прежде чем я запомнил главное без ошибок.

Оказывается, на свете есть Бог, но это является величайшей тайной диктатуры пролетариата. Никто из попов по-настоящему в Бога не верит, поэтому религия как была, так и остается опиумом для народа. На самом деле наличие Бога не противоречит теории материализма, поскольку по сути Бог является материальной субстанцией, расположенной в межпланетном пространстве. Верить в него нельзя, потому что он не совершает чудес и никогда не спускался на землю, как утверждают поповские сказки. Настоящий пролетарский Бог редко вмешивается в дела людей, это происходило лишь несколько раз с промежутком в многие тысячи лет. Главным является то, что следующее обращение пролетарского Бога к людям свершится ровно через тысячу девятьсот тридцать восемь лет после самого яркого появления хвостатой звезды.

Услышать и правильно понять обращение Бога трудно. Для этого надо всю жизнь соблюдать обет безбрачия, а кроме того, необходимо обрить голову и специальными упражнениями вырастить третий глаз на макушке. В нужный день следует взойти на гору, состоящую из самого твердого камня, лечь на ней и уснуть. Если все сделать верно, то во сне можно увидеть Знак Бога, который будет содержать важнейшие знания. Тот, кто увидит Знак Бога, поймет его очень легко.

Все это я прочно запомнил. Многое меня действительно удивило, и я решил побеседовать с Богданом об этом. Меня интересует, что может сказать пролетарский Бог людям?

По мнению Богдана, он должен передать устройство невиданного оружия для борьбы с врагами коммунистического движения или подсказать, каким образом любой камень превратить в золото.

Я уверен, что с таким знанием легко будет устроить мировую революцию.

Решили спать по очереди, Богдан остался сторожить первым.

* * *

27 сентября 1925 года.

Памир. Алайская долина


Буран окончательно стих. Ночное небо кажется невероятно близким, а звезды почти не мерцают, поглядывая на горы мохнатыми огоньками. Теперь я знаю, что среди них живет настоящий Бог. Очень интересно узнать, как он выглядит.

Собираемся идти ночью, чтобы наверстать упущенное время и не переводить зря еду. Очень спокойный воздух, мороз пощипывает кожу, но не пробирает насквозь. Тело Алешки занесло снегом так, что мы не нашли даже бугорка.

Вернулся Бек. Он притащил в зубах огромного улана. Богдан осмотрел птицу и сказал, что у нее руками свернута шея, а никаких следов от пуль нет. Я проверил винтовку, выстрелив в воздух. Горы отозвались раскатистым эхом.

Улана мы ощипали и съели сырым, благо он был еще теплым. Сырое мясо животного, а не птицы я бы так съесть не смог. А Богдану будто бы все равно.

Мы навьючили верблюдов и вышли, но скоро остановились у развилки двух межгорий, почти одинаковых. Стрелка компаса пляшет и вертится, словно к ней поднесли гирю. Богдан решает, что надо спускаться по левой развилке. Бек этим очень доволен, видимо, звериное чутье подсказывает ему верную дорогу к жилью. Мы с Богданом договорились ему верить.

Когда проходили через обширный снежный завал, жеребец проломил ногами наст и провалился до самых ушей. Мы спешились и начали утаптывать вокруг него снег, чтобы правильно уложить и развьючить. Он ржал, бил копытами и проваливался все глубже, не желая лечь на бок. Богдан разозлился и убил его из «маузера». Я хотел развьючить коня и отрезать часть окорока, в надежде потом найти топливо для костра, но сам чуть не ушел в рыхлый снег. Богдан приказал все бросить, и мы уехали на верблюдах. Они оказались опытными, подгибали передние ноги и спускались на них, как на лыжах.

После трудного места сделали привал и отправились дальше.

* * *

30 сентября 1925 года. Памир.

Предгорья Алайского хребта


Взошло солнце, и мы снова не знаем, куда идти. Один путь ведет вниз, через долину, заваленную рыхлым снегом, другой вверх, на ледник. И тот, и другой очень опасны. Богдан хочет понять, по какому пройти будет легче, но я считаю, что нужно искать не легкую дорогу, а ведущую в нужном направлении.

Устроили привал. Я добрался до края ледника и наломал ветвей тугая, росшего на склоне. Из остатков керосина и принесенных мной веток сделали костер. Бек хочет идти на ледник, лает и тянет Богдана за полу тулупа. Но я лазил туда и знаю, что с верблюдами там не пройти.

Мы вместе покурили моей махорки, хотя раньше Богдан воздерживался от этого, жуя насвой из каменной бутылочки. Затем решили спускаться через снег. Бек не хотел идти с нами, лаял издали и рычал. Богдан стрелял в него из «маузера», но не попал, а потом кончились пули. У меня в обойме винтовки оставалось еще четыре патрона. Бек поджал хвост и сам полез на ледник. Там я увидел китайца и предупредил об этом Богдана.

Он хотел забрать у меня винтовку, но я не дал, сказав, что проводника лучше убить на входе в Ферганскую долину, а сейчас он может подсказать нам верную дорогу, если его подманить хитростью, связать и пытать. Богдану это понравилось.

Он велел мне вынуть патроны из винтовки и показать китайцу, а сам показал ему пустой «маузер». Ли спустился и привел с собой Бека. Он сказал, что в такую погоду мы обязательно умрем, если пойдем вниз. Мол, скоро с левой вершины сойдет лавина, а по леднику можно выбраться на удобный перевал, только надо бросить верблюдов. Я ударил его прикладом в спину и сбил с ног, а Богдан навалился сверху и долго бил его кулаком по голове. Я зарядил винтовку и отогнал выстрелом рычащего Бека, мне было жалко его убивать.

Потом мы связали китайца и подождали, когда он придет в себя. Вид у него был совершенно спокойный, даже веселый, хотя Богдан выбил ему два зуба. Он смеялся над нами и говорил, будто мы убиваем себя враньем, поскольку не умеем услышать правду. Подумав, Богдан решил, что первый раз китаец мог назвать верную дорогу, так как надеялся на наше неверие. Я согласился.

Ближе к полудню Богдан взял у меня винтовку и повел китайца расстреливать возле скалы. Я ему советовал удавить Ли, чтобы не тратить патроны, но Богдан замерз, нервничал и не хотел снимать повод с верблюда, а другой веревки под руками не было. Я решил, что нет разницы, два патрона у нас останется или три. Мне тоже не хотелось снимать повод с верблюда.



Китаец смеялся над нами, говорил, что выстрелом мы разбудим горных духов и они убьют нас камнями. Но Богдан не поверил, ведь я уже стрелял в этом месте, и ничего ужасного не произошло. Он оставил Ли у скалы, а сам отошел на несколько шагов, передернул затвор и прицелился проводнику в голову. В этот момент Ли выкрикнул непонятное слово, похожее на заклинание, оно показалось мне громким и визгливым. У меня заложило уши, а под Богданом проломился наст, и он, вместе с винтовкой, провалился по шею. Я хотел утоптать вокруг него снег, но Бек накинулся на меня сзади и повалил, скалясь и целясь зубами в горло. Раздался винтовочный выстрел, и я перестал видеть Богдана, наверное, от сотрясения он провалился еще глубже. Ли свистом подозвал пса, и тот помог распутать ему руки.

Потом китаец проследил, как я все запишу, бегло просмотрел листы и заставил добавить последнюю фразу, после чего обещал отвести в Фергану.

Я добавляю под его диктовку: «Боги внутри, снаружи лишь дьяволы».

ГЛАВА 1

27 декабря 1938 года, вторник.

Москва, центр


Возле станции метро «Дзержинская» толпился народ, как всегда в центре Москвы перед праздниками. Было уже темно, урчали полуторки, крякнула сигналом «эмка». Паша остановился на углу Никольской возле памятника метростроевцам и достал из кармана пальто новенькие «Кировские». Часы показали без десяти семь – чуть больше тридцати минут до начала занятий в ОСОАВИАХИМе, а Мишки все нет. Не хватало только из-за него опоздать! Такое придется выслушать на комсомольском собрании, что даже думать не хочется. Павел вздохнул, ссутулился и глубже сунул руки в карманы, исподлобья наблюдая за снующим народом. Холод быстро забирался под одежду, заставляя ежиться и переминаться с пятки на носок. Утоптанный снег мерно похрустывал под ногами прохожих, мороз пробирал до костей, вызывая сонливость.

– Эй, молодой человек! – послышался справа мужской голос. – Это не ты случайно Павел Стаднюк?

Паша вздрогнул и обернулся всем телом, чтобы не впустить за пазуху холодный воздух.

Перед ним стоял высокий представительный мужчина лет сорока пяти. На нем было безупречно-черное каракулевое пальто – длинное, ниже колен. Запорошенная снегом черная меховая шапка. Короткая черная бородка выдавала каждодневные усилия кропотливых цирюльников. В остальном же лицо незнакомца было невыразительным, но именно это и пугало. Какое-то мертвецкое, нечеловеческое лицо. Только немигающие, как у змеи, глаза обжигали взглядом.

– Да, я Стаднюк, – поперхнувшись, ответил Паша.

Он еще больше съежился, теперь уже не столько от мороза, сколько от страха. И опустил глаза.

На ногах незнакомца, несмотря на погоду, были черные лаковые туфли, каких не найти в магазине. В недоумении Павел опять поднял глаза на лицо незнакомца, ожидая услышать еще что-нибудь, но тот, продолжая молчать, придирчиво оглядывал Павла с головы до ног. Оглядывал так, как на рынке оглядывают лошадь.

Павел нерешительно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как молчание незнакомца все сильнее опутывает его липкой паутиной ужаса, лишая воли и рассудка.

– Ладно, пойдем, – усмехнулся важный мужчина и, кивком указав Паше направление, первым направился по Никольской в сторону метро.

– Куда? – хрипло спросил Паша, вспоминая, как неделю назад увезли куда-то соседа по лестничной площадке, и удивляясь, что так послушно следует за незнакомцем.

Мужчина в черном пальто шел пружинистой походкой, не оглядываясь. Паша с трудом поспевал за неразговорчивым провожатым, оскальзываясь на темных полосах льда, припорошенного снегом, и с тоской оглядывался по сторонам, не рискуя бежать. Куда? Все равно найдут. Только хуже будет. Да и не виноват он ни в чем. Нечего бояться! Врут все про аресты невиновных.

Вдоль улицы поддувал по ногам ветер, и Павел все больше съеживался, пряча лицо от колкого снежного вихря.

Идти оказалось недалеко – у тротуара, почти уткнувшись радиатором в снежный сугроб, стояла черная «эмка» с заведенным мотором. Мужчина приоткрыл заднюю дверцу.

– Садись, Стаднюк.

Дикий ужас неминуемой смерти сжал сердце, и Павел, споткнувшись, грохнулся на колени. Мужчина в черном равнодушно ухватил его за ворот пальто и затолкнул на заднее сиденье салона.

– Ты только, Пашенька, чудить не вздумай, – садясь рядом, предупредил он. – А то зашибу, не ровен час.

Паша вжался в сиденье, с трудом сдерживая желание завыть от отчаяния. Страх образовал в животе огромную ледяную пещеру и мешал дышать.

Грузный водитель в фуражке с синим околышем молча тронул машину с места, развернулся и, миновав площадь Дзержинского, погнал по Лубянке. Очень скоро огни фонарей скрылись позади, завьюженные метелью. Павел украдкой взглянул на хозяина «эмки», пытаясь предугадать свою грядущую участь, но профиль человека в черном пальто был неподвижен, будто профиль каменного памятника.

«На Дзержинского чем-то похож», – заметил Павел, вздохнул и отвернулся к окну.

Через минуту «эмка» проскочила перекресток, на котором буксовала полуторка с зажженными фарами. Возле грузовика двое красноармейцев орудовали лопатами, пытаясь подсыпать под колеса песок из кузова.

На Садово-Спасской «эмка» повернула направо. Чем дальше от центра, тем меньше попадалось людей на улицах и машин на дороге – городом правили начинающаяся метель и хмурые постовые, от носа до пят укутанные в тулупы. Павел опустил голову и увидел, как тает снежная пыль на коленях. Он не понимал, за что его взяли, и мог предположить лишь чей-то подлый наговор. Неужели кто-нибудь из бригады? Кому он говорил, когда и где встречается с Мишкой? Почти все знали. Да и какая теперь разница – кто?

Павел украдкой огляделся и понял, что водитель гонит «эмку» в сторону Сокольников. Почему не на Лубянку, если это арест? Вот вляпался! Следователю в кабинете можно хоть что-то объяснить, оправдаться, тем более что серьезного ничего за собой Паша не чувствовал. А так вывезут в лес и пристрелят! Варька говорила, что такое бывает, хотя откуда ей знать, если из таких поездок мало кто возвращался? Но раз не возвращаются, значит, все так и есть. Мысли в голове путались, торопливо сменяя одна другую. Сердце заколотилось сильнее, и Павел закусил губу.

«Эх! Не стоило поддаваться на Варькины уговоры, а надо было ехать с Гришаней в Испанию, в коммунистические интербригады. Гришаня бы устроил, он мог. На войне ведь нужны не только бойцы, но и хорошие механики. А там сейчас тепло, там, говорят, прямо на деревьях мандарины растут. С испаночкой какой-нибудь познакомился бы, – подумал Пашка и печально вздохнул. – Другие бы страны посмотрел, как Варькин отец. Спасла, называется, Варя от франкистских пуль – теперь свои расстреляют ни за что ни про что. Все ее предрассудки!» Суеверная кузина и слышать не хотела о желании Павла отправиться рисковать жизнью ради каких-то испанцев. Несознательная была Варвара, не изжила еще мелкобуржуазный дух в своей личности! Отец у нее пролетарский ученый, путешественник, а сама она какая-то мещанка.

Павел был чужд ее предрассудков, он верил, что если один раз пуля попала в голову и не убила, то и в другой этому не бывать. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Варька, напротив, пугалась, когда у Паши случались приступы от контузии, прикладывала примочки и бурчала, что второй раз чуда не будет. Может, и впрямь права Варька, может, как раз пуль и следовало бояться Павлу? Хмурый незнакомец, безмолвный водитель и машина, летящая в темноту сквозь поземку, убеждали в верности ее слов.

В Сокольниках повернули направо, водитель сбавил скорость, выруливая между мрачными деревянными постройками. Потом свернули еще несколько раз, углубляясь в темные заснеженные улочки, и «эмка» наконец замерла у высокого каменного забора.

Незнакомец в черном выбрался из машины.

– Выходи, Стаднюк, – позвал он.

Паша выкарабкался на снег и сразу спрятал лицо от сильного порыва метели. Незнакомец даже бровью не повел, словно не чувствовал холода вообще. Точно мертвяк.

– Ты как себя чувствуешь, Стаднюк? Бледненький весь, – с насмешливым сочувствием сказал энкавэдэшник. – Укачало, что ли? Ну ничего-ничего! Сейчас чайку попьем. Не трясись ты так, а то раньше времени концы отдашь!

Энкавэдэшник неожиданно жизнерадостно захохотал над собственной шуткой, и Паша опять ощутил страх. Он попытался захлопнуть за собой дверь «эмки» и опять чуть не упал.

– Так, Сердюченко, – незнакомец постучал пальцем в водительское стекло. – Заправься, возьми две запасные канистры и можешь отдыхать в гостевой. Я тебя вызову, когда будет нужно. А ты, Стаднюк, не мерзни, проходи во двор, вон калиточка. Иди-иди! Не стой!

«Все, – подумал Паша, делая первый шаг. – Сейчас выстрелит мне в затылок. А про чай – это так. Для издевки».

Он так сжался, что непременно умер бы от разрыва сердца, если бы под ногой хрустнула ветка или обломок сосульки. Но только снег скрипел под ногами. Дойдя до ограды, Павел вытащил из кармана окоченевшую от холода руку и потянул на себя массивную бронзовую ручку, в центре которой была отчеканена пятиконечная звезда с вписанным в нее серпом и молотом. Калитка скрипнула и подалась, оставив на снегу полукруглый след.

Во дворе оказался невысокий особняк с горящими желтым светом окнами. Возле крыльца переминался с ноги на ногу красноармеец с винтовкой, у его ног напряженно сидела огромная лохматая псина. Павел остановился, увидев, как собака с глухим урчанием оскалила желтые клыки.

– Не бойся, Стаднюк, – донесся из-за спины спокойный голос энкавэдэшника. – Она без команды не бросится.

Он обогнал Пашу и, первым поднявшись по невысоким ступеням, распахнул дверь в теплую прихожую. Облако пара устремилось в темное небо.

– Прошу! – энкавэдэшник опять сверкнул круглыми немигающими глазами.

Павел шагнул через порог.

Незнакомец не спеша разделся, поправил прическу перед большим зеркалом и обернулся.

– Можешь называть меня Максимом Георгиевичем, – произнес он, пристально глядя Паше в глаза. – Фамилия моя Дроздов, а должность тебе знать не обязательно. Да ты раздевайся, раздевайся. И сапоги снимай, не стесняйся. Портяночки внутрь кинь. Машенька! – крикнул он куда-то в глубину особняка. – Принеси-ка молодому человеку домашнюю обувь!

Пашка с надеждой подумал, что, может, его и не расстреляют, а дадут правительственное задание. Да-да! Просто задание очень секретное, поэтому все так загадочно. Это предположение несколько обнадежило Стаднюка, и он опять вздохнул, стягивая с головы шапку.

Раздались торопливые женские шаги, и в дверном проеме показалась стройная молодая женщина в темно-синем, строгом, почти форменном платье с белым накрахмаленным воротничком. Ткань туго обтягивала высокую полную грудь.

– Добрый вечер, Максим Георгиевич, – сказала Машенька и поставила у ног Павла пару войлочных тапок.

– Спасибо, – поблагодарил Стаднюк, вешая пальто на крюк высокой деревянной вешалки, и оглянулся, куда бы сесть, чтобы стянуть сапоги. Никакой табуретки не было, и ему пришлось прыгать сначала на одной ноге, потом на другой, чтобы справиться с обувью.

– Это Машенька, моя секретарша. Для тебя Марья Степановна, – с холодной улыбкой представил сотрудницу Максим Георгиевич. – Запоминай, пригодится.

Эта фраза подтвердила предположение Павла о тайном государственном задании. Значит, не расстреляют. Ну и хорошо.

– А это Павел Стаднюк, – сообщил секретарше Дроздов. – Машенька! Проводишь гостя к умывальнику. Выдашь ему все, что надо. Он поживет здесь несколько дней. Как умоется, подавай чай на двоих. С сахарком, с пряниками… А то видишь, как наш гость перепугался? Да и промерз, верно?

Пашка кивнул.

Дроздов покинул прихожую и скрылся за одной из дверей, а Машенька с кислой улыбкой осталась ожидать, когда Павел справится с обувью. Он наконец разулся и, почувствовав дух, исходящий от портянок, устыдился. В особняке пахло тонким цветочным запахом – ароматом мыла, чистоты и дороговизны. По-буржуйски пахло. Просто до неприличия по-буржуйски.

Дроздов снова показался в коридоре, но тотчас исчез за другой дверью.

– Вам сюда. Проходите, пожалуйста, за мной, – сказала Марья Степановна спокойным приятным голосом, выключив в прихожей свет и двинувшись по коридору.

– Ага. Спасибо, – уже смелее кивнул Паша и переступил порог.

Машенька повела Стаднюка к той двери, за которой Дроздов скрылся в первый раз. Там оказалась комната с умывальником и ванной. Паша снова поразился. Стены комнаты были отделаны фарфоровой плиткой и зеркалами, над раковиной в форме створки моллюска нависал натертый до блеска медный кран с двумя вентилями. Эти два вентиля удивили Павла больше, чем огромная ванна у стены. К чему их два на одном кране? Он придвинулся ближе и разглядел, что пробки на фарфоровых ручках разного цвета – одна синяя, другая красная. На ободке крана виднелась надпись на немецком или английском: «HANSA» – скорее всего, имя капиталиста, державшего фабрику.

«Неужели из одного крана дают обычную воду, а из другого горячую?»

Паша нерешительно покрутил вентиль с красной меткой.

В раковину действительно потекла горячая вода.

Паша покачал головой. «Разве бойцы НКВД должны пользоваться такой роскошью, когда весь народ живет скромно и без излишеств? Хотя, наверное, правильно это. Какие нагрузки! А ответственность? Товарищ Дзержинский, говорят, вообще не спал, потому что некогда».

Паша открыл второй кран и, добившись нужной температуры, с наслаждением сунул застывшие, покрытые цыпками руки под теплую струю.

«Хороши буржуйские штучки, – подумал он и тут же себя одернул: – На службе у трудового народа».

В зеркало он увидел, как за спиной опять открылась дверь и секретарша повесила на крючок махровое полотенце.

– Утираться будете этим, – сказала она. – Если надо посморкаться, то у нас есть салфетки, вот они, на столике возле зеркала. Мыло возьмите. А это – мусорница.

Марья Степановна наступила на педальку маленькой аккуратной ножкой, обутой в туфельку с пряжками, показывая, как поднять крышку бака, не пачкая рук.

– Вот так, – сказала Машенька и покинула ванную.

«Говорят, несколько дней здесь пробуду, – со вздохом подумал Стаднюк, с робостью и удивлением разглядывая роскошное помещение. – А как же Варенька? Она ведь беспокоиться станет. Но сначала надо о себе подумать, а ей и потом можно будет все объяснить».

Совсем осмелев, Паша потянулся за мылом, но дверь открылась в третий раз, и Максим Георгиевич позвал:

– Хватит плескаться, Стаднюк! Чай остынет. Утирайся, и пойдем разговорчики разговаривать.

Так и не успев толком помыть рук, Стаднюк торопливо завинтил краны и потянулся к полотенцу. Но, увидев ослепительную белизну ткани, не рискнул прикоснуться к ней, а украдкой вытер руки о штаны.

Он поспешил догнать Дроздова в коридоре и вошел за ним следом в гостиную, освещенную только тусклым светом настольной лампы. Из молчаливой зимней темноты показались огромный кожаный диван, кушетка, массивный стол из темного дерева и три стула возле него. В камине жарко пылали дрова. Кроме той, в которую они только что вошли, из гостиной вели куда-то еще четыре двери.

Павел остановился посреди комнаты. Энкавэдэшник неторопливо пересек комнату и устроился за столом. От него потянуло тонким дорогим запахом.

– Присаживайся, – указав на стул напротив себя, Дроздов придвинул лампу так, что Павлу пришлось сощуриться от яркого света. – Сейчас на вопросы будем отвечать. Вопросики простые, большинство ответов я и так знаю, так что ты ничего не скрывай. Не юли и не пытайся обмануть Советскую власть. Понятно?

Павел кивнул и опустился на край большого резного стула.

– Ну, раз договорились, – усмехнулся товарищ Дроздов, – тогда почаевничаем и приступим.

Тотчас бесшумно отворилась одна из дверей, и в гостиную, впустив едва заметный запах готовящейся еды, проникла Марья Степановна, ловко держа поднос со стаканами и сахарницей. В полной тишине она поставила стаканы в серебряных подстаканниках сначала перед начальником, потом перед Стаднюком, после чего неслышно скрылась за дверью.

Павел подождал, пока хозяин первым бросит щипцами три больших куска рафинада себе в стакан, и тоже потянулся к сахарнице. Не рискнув показаться нахалом, Павел взял только два куска.

Некоторое время Дроздов сосредоточенно размешивал сахар, громко стуча ложечкой. Павел поспешил размешать сахар поскорее и потянулся губами к горячему краю стакана, собираясь сделать осторожный глоток – очень уж хотелось пить, но Дроздов резко стукнул ложечкой об столешницу, заставив гостя вздрогнуть.

– Полагаю, тебе известно, в каком ведомстве я занимаю должность? – спросил он, буравя Стаднюка взглядом.

Тот кивнул и хотел усесться на стуле поудобнее, но, как он ни ерзал, спинка располагалась под таким углом, что прислониться к ней было решительно невозможно. Приходилось наклоняться вперед.



«При такой ванной не могли стульев нормальных поставить? – подумал Стаднюк. – Или это специально для допроса? На таком долго не усидишь».

– Так где я, по-твоему, работаю? – спросил Дроздов, отхлебывая чай.

– В НКВД, – сипло ответил Паша. Ему очень хотелось пить, но он не рискнул притронуться к стакану под прицелом дроздовских глаз.

– Ну что же, замечательно! – обрадовался хозяин. – Мучаешься, наверное, зачем попал в этот дом?

Паша пожал плечами.

– И чего вы все так боитесь НКВД? Советская власть строга с врагами. Это правда! – Максим Георгиевич поднял взгляд на портрет Дзержинского, висевший на стене за спиной. – Но честных граждан она защищает от происков мировой буржуазии. Стыдно, Стаднюк! Ты же комсомолец! Или чуешь вину какую за собой?

– Да нет, нет на мне никакой вины! – помотал головой Стаднюк и опять попытался удобнее устроиться на стуле.

– Ладно. Могу тебя успокоить – ты не арестован, – улыбнулся Дроздов и оскалился. – Что, легче стало? Тогда пей чай-то. Пей, а то на тебе лица нет!

– Ага! – обрадовался Павел и снова потянулся к стакану, но энкавэдэшник опять прервал его вопросом:

– Твои фамилия, имя, отчество?

– Стаднюк Павел Миронович, – ответил Паша.

– Братья, сестры?

– Двоюродная сестра Стаднюк Варвара Александровна. Дочь брата моего отца.

– Проживаешь с ней вместе? – Дроздов бросал вопросы отрывисто, с такой интонацией, точно в том и состояла вина Павла, что он родился, что его зовут Павел Стаднюк и что у него есть кузина.

– Да. С ней проживаю, – начиная опять волноваться, отвечал Паша. – От отца ей досталась квартира на Петровском бульваре. Мы там живем вместе с дедом, ухаживаем за ним. Он не ходит, в Гражданскую контузило. А когда Вариного отца, сына его, убили, он так разнервничался, что его паралич разбил.

– Понятно. Женат?

– Нет.

– Любовница?

– Нет. Что вы! – воскликнул Паша. – Когда мне?

– Что-то не верится, – произнес Максим Георгиевич, вглядываясь в Стаднюка. – Ладно, замнем для ясности, если нужны будут подробности твоей половой жизни, я тебя потом отдельно расспрошу. Поехали дальше. Какими болезнями болел?

– Инфлюэнца, корь, краснуха… – морща лоб, начал вспоминать Паша.

– Не тяни, – нахмурился энкавэдэшник.

– Десяти лет от роду получил контузию. Шальная белогвардейская пуля в голову.

– Осложнения были?

– Были… Из-за этого меня в экспедицию не берут. По здоровью.

– В экспедицию? В какую?

– Я хотел рабочим устроиться в географическую экспедицию. Открывать неизвестные места Земли. Как Варин отец.

– Н-да? – Дроздов сощурился. – А что со здоровьишком-то? Хотя… Постой! Побеседуй-ка об этом лучше с Евгением Поликарповичем. С нашим доктором. Что-то он задерживается.

Снова открылась одна из дверей, и в гостиную вошел человек, одетый в белый халат и шапочку, с саквояжем в руке. На носу его поблескивали очки.

– Приветствую, молодой человек! – кивнул он Павлу и направился к кушетке. – Пожалуйте сюда!

Повинуясь кивку доктора, Павел поднялся со стула и пересел на кушетку, а доктор тем временем зажег яркую лампу с рефлектором на ручке, которую вынул из саквояжа.

– Рот откройте, будьте любезны, – попросил он Павла. – Шире, шире.

Свободной рукой врач взял Стаднюка за подбородок и оттянул нижнюю челюсть.

– Зубы в порядке. Очень хорошо. Горло не обложено. Замечательно. Скажите «а».

– А-а-а, – послушно протянул Паша.

Вдруг он позеленел, и в глазах у него все поплыло. Он вспомнил, как у Вариного отца однажды обнаружил напечатанную на машинке статью некоего профессора Варшавского о психологическом воздействии обменного переливания крови, разработанного совсем недавно, в прошлом десятилетии, профессором Богдановым. Суть обменного переливания крови состояла в том, что если поменяться кровью старику и молодому, то молодой станет более опытным, а старый продлит себе жизнь. В этом было столько кровавой мистики, столько нечеловеческого, дьявольского, что становилось страшно. Варшавский описывал удачные и неудачные эксперименты с переливанием. Сам Богданов погиб во время одиннадцатого в его жизни переливания крови. Уж не в таких ли домах проводят подобные эксперименты? И из кого берут кровь?

– Следите за здоровьем? – продолжал спрашивать доктор.

– Ага, – не закрывая рта, ответил Паша. А когда доктор отпустил челюсть, добавил: – Физкультурой занимаюсь. Я все же надеюсь поправиться, чтобы меня в путешественники взяли.

– Так-так. Хорошо. Голову наклони вперед.

Евгений Поликарпович аккуратно ощупал Пашину макушку там, где когда-то была проломлена кость.

– Надо полагать, что это и есть та самая пуля? – спросил он.

– Да.

– Кость до конца не срослась, – сказал доктор, повернувшись к Дроздову. – Под кожей имеется небольшое отверстие. – И снова обратился к Паше: – Приступы бывают?

– Раньше были. Теперь очень редко.

– Ясно, – вздохнул доктор. – Штаны приспусти.

– Штаны? – краснея, переспросил Паша.

– Штаны-штаны! – кивнул доктор. – И с подштанниками вместе, что ты как красна девица? Оголи головку. Чего такой возбужденный? Прячь свое хозяйство. Давно был с женщиной?

– Не был, – коротко ответил Паша, торопливо застегивая ширинку.

– Как давно, спрашиваю! – наседал доктор.

– Никогда.

Евгений Поликарпович вздернул брови и, погасив лампу, выдернул ее из штепселя и уложил в саквояж.

– Вот как? Отчего же? – голос его смягчился. – Сколько тебе лет, кстати?

– Двадцать шесть.

– И что, ни разу? И не хотелось?

– Отчего же не хотелось? – нервно рассмеялся Паша. – Хотелось! Что я, не как все, что ли? Так, что-то не сложилось.

– Может, он педераст? – задумчиво спросил Максим Георгиевич.

– Нет-нет! – замотал головой Павел. – Что вы! Просто некогда! Работа, ОСОАВИАХИМ, комсомольские собрания, дома дед все время!

Ни Дроздов, ни доктор не обратили внимания на его торопливые оправдания.

– Не исключено, – доктор ухмыльнулся. – Возможна латентная форма педерастии, невыраженная. Точнее, выраженная в неспособности построить нормальные отношения с женщиной. Об этом иногда говорит и эрекция при осмотре врачом-мужчиной. С другой стороны, при длительном воздержании эрекция может возникнуть от одного лишь прикосновения или просто от мысли об оголении. В общем, сейчас это с точностью установить невозможно, требуется наблюдение в течение недели, не менее.

В гостиной наступила тишина. Слышно было, как потрескивают в камине дрова.

– Недели у нас нет, – вздохнул Дроздов. – Ладно, опустим пока. Сейчас меня интересует в общих чертах, годится парнишка или нет?

– Если делать вывод согласно тем параметрам, на которых мне было приказано основываться, то из всех осмотренных мною образцов этот лучший, – ответил доктор.

– Понятно, – сказал Дроздов. – Ладно, можете быть свободны. А ты иди сюда, Стаднюк, присаживайся.

Павел вернулся за стол, ощущая себя попавшим в дурной сон.

– Ответь-ка мне еще на один вопросик. Маленький вопросик, но серьезный! – Змеиные глазки Максима Георгиевича вонзились Стаднюку в самое сердце. – На что ты готов ради трудового народа?

Павел сглотнул и негромко ответил:

– На все.

Конечно, на все! Готов он и на Северный полюс пойти, и в пустыню Гоби, и на Памир готов подниматься. На все готов! Кроме этого дурацкого переливания крови. Не нужна ему стариковская мудрость. Он хотел бы жить своей глупой молодой жизнью. А мудрости он бы лучше набрался сам. Постепенно.

– Знаешь, я тебе верю! – воскликнул Дроздов, откидываясь на спинку стула. – Тогда слушай. Дело серьезное. Секретное! Государственной важности! Партия поручила мне провести одну чрезвычайно секретную и невероятно важную операцию, в которой тебе отведена очень важная роль. – Дроздов сделал паузу. – Это будет важнейший для науки эксперимент. Всемирного революционного значения! Многие проходили отбор, но ты оказался самым подходящим. Партия надеется на тебя. И ты должен оправдать доверие Родины! Это большая честь и отличная возможность стать кандидатом в члены ВКП(б). Понимаешь, о чем я? Поступишь в институт. Или в экспедицию устроишься. Хотел ведь, да?

– Да, – кашлянул Павел, обреченно вздохнул и наконец осмелился сделать глоток остывшего уже чая.

Он утвердился в мысли насчет переливания крови, и теперь его мучило только одно – выживет ли он после этого? А если выживет, то как все будет потом? Не сошлют ли его куда подальше, чтобы он не болтал лишнего? Непонятно только, зачем штаны снимать заставили.

– Так! Отличненько! – еще более оживился Дроздов, и глаза его заблестели. Он продолжил, придавая голосу вкрадчивую внушительность: – Но ты должен понимать, что выполнение миссии потребует от тебя основательных усилий и, главное, соблюдения высочайшей секретности. Ни одна живая душа, кроме нас с тобой, не должна знать ни обо мне, ни тем более о нашей беседе и обо всем, что за ней последует. Понял?

– Конечно, понял! – воскликнул Пашка.

– Ничего-то ты, Пашенька, не понял, – досадливо вздохнул Дроздов. – Ладно, пока этого от тебя и не требуется.

Дроздов взглянул на часы – они были 1-го часового завода, как у Павла, но не карманные, а наручные, с боковой секундной стрелкой. Такие в магазине не купишь.

– На сегодня разговоров достаточно! – подвел итог энкавэдэшник и повысил голос: – Машенька! Подготовь молодого человека ко сну.

– Да я еще не хочу! – возразил Паша, чувствуя накатывающую панику.

– Да кто ж тебя спрашивает, миленький? – усмехнулся Максим Георгиевич.

И Паша понял, что вся ласковость и вежливые словечки Дроздова – это просто такая форма насмешки, что он с такой же ласковостью ножик всадит в спину и спросит потом: «Не больненько?»

Открылась дверь, и Павлу ничего не оставалось, как пойти за Марьей Степановной. Она снова отвела его в ванную, где уже была набрана вода, и велела помыться целиком. Когда Стаднюк залез в воду, она брезгливо скомкала его одежду и спрятала в большой бак с крышкой. На вешалке возле ванной висела полосатая, как в больнице, пижама и полотенце.

– Помоешься, пижаму наденешь, – обронила Машенька.

Это еще больше утвердило его в мысли о переливании крови. А иначе зачем бы ему мыться целиком да еще надевать больничную пижаму?

Марья Степановна выходить из ванной не стала. Отвернувшись от Пашки, терпеливо ждала, когда тот закончит водные процедуры. Она следила за ним в зеркало, которое было напротив. Пашка понял это, наткнувшись на отраженный взгляд секретарши. Оттягивая время, он плескался, пока не остыла вода. Он поглядывал на фигуру Марьи Степановны и думал, что она – очень красивая и молодая женщина. Ну, может, на год или на два старше его.

Для чего она стояла в ванной комнате и следила за ним через зеркальце – Павел понять не смог. Может, чтобы не сбежал? Хотя куда бежать голому, зимой? Да еще когда во дворе караулит красноармеец с собакой?

Павел выбрался из ванны, вытерся и, с отвращением надев пижаму, обратился к Марье Степановне:

– А можно домой позвонить? Сестра волноваться будет!

– Кузине твоей уже сообщили, что ты на сборах ОСОАВИАХИМа, – поворачиваясь, сообщила Марья Степановна. – Не волнуйся.

Она отвела его в спальню. Для этого опять пришлось пересечь гостиную, в которой, склонившись над столом, сидел Дроздов. Павлу снова бросилось в глаза сходство энкавэдэшника с Феликсом Эдмундовичем, портрет которого висел на стене, над головой Максима Георгиевича.

Спальней оказалась маленькая комнатка за одной из дверей гостиной. Совсем крохотная – там едва помещалась пружинная кровать с многочисленными блестящими шариками на спинке. У самой двери притулился стул, а между ним и кроватью – железная тумбочка, на которой стояли три темные склянки, графин с водой и стакан.

– Ну что это такое? – пожаловался Паша упавшим голосом, оглядываясь. – Ни книжки, ни журнала нету. А спать-то рано! Зачем же меня в кровать? Что я – больной? Доктор смотрел, сказал, что я здоров!

Он снова начал испытывать страх перед доктором и таинственным переливанием крови, открытым ученым Богдановым. Хотя ничего нового-то тот и не открыл. Дядя, Варькин отец, рассказывал, что в Трансильвании была когда-то одна графиня, которая, пытаясь омолодиться, купалась в крови убитых девушек. Правда, профессор Богданов не убивал молодых людей, а только заменял их молодую свежую кровь на свою подержанную старую.

– А ты не рассуждай, а делай, что говорят. – Марья Степановна развела в воде десяток капель какой-то настойки и протянула Павлу. – На-ка выпей!

Павел выпил морщась, хотя почти никакого привкуса в воде не ощутил. Он хотел спросить, что это за микстура, но потом подумал, что все равно выпить придется. На вопросы же здесь обычно не отвечали.

– А теперь укладывайся. Руки клади поверх одеяла, так, чтобы я их видела. Я тут с тобой посижу. Максим Георгиевич сказал, что тебе сегодня непременно надо спать, так что спи. Не любит он, когда перечат.

– А руки-то зачем? – спросил Павел, недоумевая.

– Так Максим Георгиевич велел, – присаживаясь на стул, вздохнула Марья Степановна и уставилась на Павла так, словно он был картиной в ГМИИ им. Пушкина.

– Марья Степановна, – обратился к ней Пашка. – А можно спросить про Дроздова? Я вот в сапогах ноги чуть не отморозил, а он в туфлях лаковых ходит. И не холодно ему? Он что, особый какой? Какие-то средства особые знает, чтобы не замерзать?

– В НКВД все особые, – сообщила Машенька. – Железные люди. Не болтай, коли неприятностей не хочешь.

И Павел вскоре провалился в сон. Но и во сне страх не оставил его, а бродил где-то подле изголовья.

ГЛАВА 2

27 декабря 1938 года, вторник.

Москва, Сокольники


– Соедините меня с товарищем Свержиным, – произнес Дроздов в трубку стоящего на столе телефона.

– Свержин слушает, – ответил на другом конце суховатый мужской голос.

– Это Дроздов, Матвей Афанасьевич. Я закрыл вопрос по делу Громова.

– Очень хорошо. Тогда завизируй последнюю папку, – лениво произнес Свержин. – Только перечитай ее повнимательнее напоследок. Чтоб не упустить чего важного.

Дроздов обращался к Свержину на «вы», а тот по-отечески тыкал, хотя старше был ненамного. Это была его особая манера подчеркивать положение во власти – кто выше, тот и тыкает. Дроздов помнил, как даже пожилая няня называла его на «вы», поэтому тихо злился на крестьянские манеры начальства.

– Будет сделано, товарищ Свержин, – нехотя сказал Дроздов и про себя обозвал начальника мужланом.

Они были знакомы давно, еще с Нижнего Новгорода. Свержин происходил из крестьян. Он приехал в город из какой-то деревеньки и работал в магазине отца Дроздова. А Дроздов, учившийся тогда в Питерском университете, как раз гостил у стариков. Так они со Свержиным и познакомились. В этом были свои неудобства, но и преимущества тоже были.

Положив трубку на рычаг, Дроздов не спеша выдвинул ящик стола и, достав оттуда потертый тульский «наган», сунул его за пояс.

– Перечитай повнимательнее, – буркнул он, передразнивая начальника. – Перечитаю! Перечитаю! До чего же смешна эта доморощенная пролетарская конспирация.

Он нажал под столом кнопку вызова водителя и, шагнув к спальне, где уже посапывал Стаднюк, заглянул внутрь.

– Спит? – негромко спросил он.

– Спит-спит, – закивала секретарша. – Сразу уснул. Слушается беспрекословно.

– А куда ему деваться? – ухмыльнулся Дроздов и погладил себя по бородке. – Глаз с него не спускай! Главное, чтобы не рукоблудил. Если сама стесняешься смотреть, в туалете там или еще где, вызывай Евгения Поликарповича. Пусть на табуреточку станет и в окошечко подглядывает. Поняла? Но за то, чтобы Стаднюк не уединялся ни на секунду, отвечаешь именно ты. Так-то, Машенька!

– Обязательно, Максим Георгиевич, – кивнула секретарша, расправляя складки на коленях.

– Тогда все. Я отлучусь скорее всего до завтра. Работы много. Враги Советской власти не спят!

Одевшись, Максим Георгиевич миновал двор. Не глянув на красноармейца, охранявшего вход, протиснулся в калитку и уселся на переднее сиденье еще не полностью прогретой «эмки».

– Не положено вам спереди, Максим Георгиевич, – попробовал возразить водитель. – Худое место в случае чего.

– Крути баранку, Сердюченко, и помалкивай! – повысил голос Дроздов. – Сложные дни сейчас, не время о собственной шкуре заботиться. Поезжай!

– Куда ехать-то?

– Я же сказал! В Долгопрудный.

– Сказали? – удивился водитель, но, напоровшись на стеклянный взгляд шефа, поправился: – Виноват, не расслышал! Мотор работает. Долгопрудный – это «Дирижабли», что ли?

– Эх, темнота деревенская! «Дирижабли»… Ты бы еще поезд чугункой назвал! Нельзя, Сердюченко, быть таким ретроградом. Советская Республика рвется в светлое будущее, а тебя все назад тянет. Да, чуть не забыл! По дороге свернешь к моей даче.

Насчет «чуть не забыл» Дроздов покривил душой. На самом деле сегодня он целый день разрывался между трех точек пространства. Первую он сейчас покидал, оставляя там спящего Павла Стаднюка. Еще две – Долгопрудный и дача – были впереди. И в обоих местах его ждали неразрешимые задачи, которые следовало решить – решить срочно и во что бы то ни стало. Иначе все пропадет. Иначе ему в этой вонючей стране плюхаться до гробовой доски и терпеть тыканье Свержина. Молоть чушь про мировой пролетариат и светлое коммунистическое будущее, терпеть немытых тупых баб, с которыми без водки невозможно общаться, дебиловатых Стаднюков, толстожопых увальней Сердюченок. Трястись каждую минуту – не подставит ли кто, не стуканет ли! И самому подставлять, стучать, сдавать… Это как езда на велосипеде: остановишься – упадешь. А ехать надо.

Дроздов давно мог бы разгуливать по Парижу, улыбаться милым французским дамочкам. Никакого тебе коммунизма. Никаких тебе пролетариев. Нет, там они тоже есть, но они работают на заводе и не пытаются управлять страной.

Управлять страной должны дворяне, хотя бы просто богатые люди, думал Дроздов, вспоминая нижегородское детство, магазин отца и многочисленное сытое семейство Дроздовых. Максим Георгиевич все чаще жалел, что из глупого юношеского бунтарства связался с революционерами. Но тогда ему казалось, что как раз они со Свержиным и поднимутся к самой вершине власти. Однако Гражданская закончилась, и государство начало потихоньку сжимать стальные пальцы. И почему-то Дроздова в то общество, которое оказалось у рычагов управления, не взяли. А вот Свержин вдруг оказался над Дроздовым. Хорошо, что Максим Георгиевич сразу «забыл», что хорошо знаком с начальником, а то бы…

– Увязнем, – пробурчал Сердюченко. – Дача шибко уж в стороне от дороги.

– Я тебе увязну, – оскалился Дроздов. – Под трибунал отдам, так и знай.

Водитель умолк и тронул машину с места. Метель все кружила и кружила, занося ночную Москву. Желтый свет фар с трудом пробивался через снежные вихри.

За городом вывернули на едва заметный проселок, и «эмка» тяжело поползла вдоль леса по пробитой полуторками колее. Водитель чуть слышно ругался, стараясь уберечь колеса от пробуксовки. Иногда сквозь урчание мотора слышалось завывание вьюги. Ветер толкал машину, и снег, пробиваясь в салон сквозь грубые стыки дверец, со стеклянным звоном сыпался на колени. Дроздов обернулся и достал с заднего сиденья тулуп.

– Папиросочки нет у тебя, Сердюченко? – спросил Максим Георгиевич, закутав ноги, одетые в лаковые ботиночки.

– Та вы ж не курите, товарищ Дроздов, – не отрываясь от дороги, ответил водитель.

– Твоя правда. Ладно, езжай, езжай, а то и впрямь увязнем. – Дроздов в нетерпении сжимал и разжимал челюсти и постукивал под тулупом ногой.

– Если надо расслабиться, у меня спирта есть трошки. Чистый, медицинский, – осторожно предложил Сердюченко.

– Откуда?

– Та у меня ж жинка в больнице работает! – акцента в речи Сердюченко почти не осталось, но иногда он употреблял украинские слова.

– А то я не знаю, кто у тебя жена. Допрыгаешься ты с ней, Сердюченко, до расстрельной статьи. А узнает кто-нибудь, что она спирт ворует?

– Та я ж только вам! – простодушно воскликнул водитель.

– Доверяешь? – удивился Дроздов. – Надо же! Хоть один человек мне доверяет. Ну, спасибо, спасибо!

– Кому тут еще доверять, если не вам, товарищ Дроздов? Вы же и кормилец мне, и поилец!

– Эти разговорчики ты тоже оставь! – сурово одернул его Максим Георгиевич. – Чай не в стае волков, а в Народном комиссариате. Кормит тебя и поит Советское государство, а не я. Понял? Где твой спирт?

Не отрываясь от дороги, Сердюченко достал из кармана шинели плоскую фляжку и протянул начальнику. Дроздов отвернул колпачок и сделал крупный глоток. Закашлялся, смахнув каплю с бородки.

– Без запивки и медицинский плохонько идет, – поморщился он, возвращая фляжку. – Но лучше, чем ничего.

«Эмка» въехала в темный дачный поселок и остановилась возле рубленого двухэтажного терема.

– Подожди меня здесь, – обронил Максим Георгиевич, выбираясь из машины. – Мотор не глуши.

Он взобрался на крыльцо, отпер дверь и, чиркнув спичкой, запалил лампу. В комнате, кряхтя и ругаясь, Дроздов закатал угол ковра и поднял крышку люка. Затем достал «наган» и подкрутил фитиль лампы, чтобы добавить огня. Из подвала крепко потянуло затхлым человеческим духом. Дроздов брезгливо отвернулся.

– Эй, Богданчик, чего молчишь? – энкавэдэшник отступил на шаг от темного проема. – Ты жив там еще? Богдан Громов, твою мать!

– Не тебе мою мать вспоминать, – донесся снизу приглушенный, но все еще дерзкий голос пленника, оборвавшийся тяжелым кашлем. – Не прикасайся к имени моей матери своими грязными губами!

– Если у кого и грязные губы, так это у тебя, – зло усмехнулся Дроздов. – Вонища-то какая! Даже здесь, наверху, чувствуется. Как в казарме! Поди-ка сюда, стань под люком. Покажи свою образину, мне по поводу тебя указания дали.

– Хочешь посмотреть на меня, сам полезай вниз, – прокашлял в подвале Богдан.

– Дурачок ты. – Дроздов вздохнул, изображая сожаление. – Я-то приехал побеседовать с тобой по-человечески, а ты… Тварь неблагодарная!

В ответ Дроздов услышал молчание.

– Послушай, идиот! – разозлился он. – Мне нужно знать все в точности! Понятно? Иначе я буду отрезать от тебя по кусочку в час, пока не расколешься!

– Если хочешь узнать, спустишься вниз, – сообщил Богдан. – Хотя бы для того, чтобы меня разрезать.

– Ну, черт с тобой! – рявкнул Дроздов. – Спущусь. Ты сам этого хотел.

Он принес из кухни узкую деревянную лесенку и утопил ее в темном квадрате люка. Освещая путь лампой, энкавэдэшник начал спускаться в подвал, морщась от дурного запаха.

В свете керосинки проступили земляные стены, несколько бочек с прокисшим огуречным рассолом и довольно большая яма, вырытая в полу. Возле нее кутался в драное одеяло отощавший до костей мужчина. На его впалых щеках проросла двухнедельная борода, в черных глазах, казавшихся огромными на отощавшем лице, полыхал огонь безумия.

– Подкопчик роешь? – усмехнулся Дроздов. – Слава графа Монте-Кристо спать не дает? Тут тебе не замок Иф, отсюда не выберешься.

Держа «наган» у бедра, он поставил лампу на одну из бочек, сорвал с пленника одеяло и зло вышвырнул из подвала приспособленную Богданом для рытья доску.

– Кушать, поди-ка, хочется, а? – юродствовал Дроздов. – Сколько же дней, как еда кончилась?

– Здесь день от ночи не отличишь, – спокойно проговорил пленник. – Давно кончилась.

– Значит, хочешь кушать-то? – Дроздов присел перед Громовым на корточки и впился взглядом в почерневшее, обросшее лицо. – Итак! Повтори мне, коллега, будь так любезен, что ты говорил про гору? Это должна быть какая-то особенная гора? Определенной высоты? Может, порода камня имеет значение? Говори! Я спустился! Ответишь, получишь пожрать.

– Нет. Не отвечу, – покачал головой Богдан. – Не вижу смысла.

– Ладно, я тогда сразу к делу, – снова завелся Дроздов. – Идет? Для начала я тебе прострелю ноженьку. Потом другую, потом до рученек дело дойдет. Пока не увидишь смысл.

– Бога не боишься, убийца? – поднял опущенные веки Богдан и обжег Дроздова пылающим взглядом. – Бог-то твой православный не простит убийства! А? Чужой-то простил бы, а свой не простит! Что с твоей вечной душой будет?

– Души, по новым понятиям, нету, – оскалился Дроздов, вытаскивая «наган». – Одни тела! А тело что? Прах! За него и греха нет никакого. Из праха вышли, в прах вернемся.

– Не пугай меня, Дроздов. «Наган» у тебя отобрать, сам от страха умрешь. Тебя, если что, я и мертвый в могилу сведу! Тебя ведь расстреляют, если ничего не скажу?

– Не расстреляют! – торжествующе поднял оружие Максим Георгиевич. – А вот я тебя точно убью, если будешь молчать.

– Так чего тянешь? – усмехнулся Богдан. – Стреляй сразу.

Дроздова это взбесило.

– Сразу не получится, только по частям, – Максим Георгиевич вздохнул. – Вынуждаешь ты меня. А я человек ведь тонкий. Образованный. Мне чужие мучения страдание доставляют.

Богдан надменно скривил губы.

– Что ты губешки морщишь? – взвизгнул Дроздов, взвел «наган» и выстрелил Громову в бедро.

Пламенем из ствола шарахнуло так, что на пленнике вспыхнули ватные штаны. Максим Георгиевич затоптал пламя, наступая прямо на Богдана, не обращая внимания на громкие стоны раненого, и отошел на пару шагов.

– Первый блин комом, – вздохнул он. – Попробуем еще?

Богдан корчился на полу. Тихо шипя от боли, он обхватил руками простреленное бедро, ткань штанов пропиталась кровью и перестала тлеть.

– Я ничего не скажу… – простонал пленник и, оскалившись, словно загнанный в угол волк, начал бросать в лицо Дроздову короткие резкие фразы. – А тебе все равно не спастись! Ты ж не веришь в материализм! Не веришь! Я вижу! Я еще в церкви заметил, когда мы с тобой в первый раз встретились. Боялся ты меня на алтаре допрашивать, а? В подвал уволок! Все вы пытаетесь верить, что атеисты. Но только вместо Бога вами правит страх! Мелкие, жалкие людишки. Раньше за вас Бог все решал, а теперь – страх!

Дроздова окатило холодной волной, и слово «страх» закрутилось в мозгу, сбивая дыхание и вызывая желание спрятаться, убежать, пойти в церковь покаяться. И это привело Максима Георгиевича в ледяную беспощадную ярость, при помощи которой он всегда справлялся со страхом.

– Решил красиво подохнуть? – зло прошипел Дроздов. – Не получится. Я тебя здесь спалю, как сурка в норе!

Дрожа от гнева и страха, он вскарабкался по лесенке, швырнул вниз полную керосина лампу, закрыл люк и трижды выстрелил из «нагана» сквозь доски. Потом чертыхнулся и пальнул еще два раза.

«Хватит мне и того, что ты рассказал», – подумал он, в темноте пробираясь к выходу.

Через пробитые пулями дыры в потолок ударили три луча от разгоравшегося в подвале пожара. Добравшись до машины, Максим Георгиевич торопливо устроился на переднем сиденье и с силой захлопнул дверцу.

– Поехали, Сердюченко. И дай мне спирту еще. Черт!

«Эмка» развернулась, въехав задом в сугроб, и медленно покатила в сторону проезжей дороги. Через минуту снег озарился оранжевыми сполохами огня, вырвавшегося через окна дачи.

– Терем горит! – испуганно обернулся водитель.

– Езжай вперед, Сердюченко! Вперед! – заорал Дроздов. – Езжай! И чтоб ни одна живая душенька не прознала, что мы здесь сегодня были. И сам забудь, что видел! Понял?

– Понял, чего ж тут не понять, – согласился шофер.

– Хорошо. Отличный ты водитель. Премию тебе выпишу. Только не увязни тут! Даже не вздумай увязнуть!

Перед выездом на дорогу забуксовали, но Сердюченко, отбросив на затылок фуражку и утирая пот, все же вывел машину из прорытых колесами ям.

– Так что? – спросил он. – В «Дирижабли»?

– Да, – ответил Дроздов. – Знаешь там камнеобрабатывающий завод? Вот туда и гони.

Водитель тронулся в сторону Долгопрудного, украдкой бросив взгляд на полыхающий терем. Мотор «эмки» взревел, набирая обороты, Сердюченко переключился на третью передачу и все внимание перенес на дорогу.

– Под прошлый Новый год совсем снега не было, – вздохнул он. – А нынче во как завалило. Прямо беда.

– Запивки что, совсем никакой нет? – поморщился Максим Георгиевич, отворачивая колпачок фляжки.

Только что выпитая порция спирта уже растеклась по жилам горячей размягчающей волной. И захотелось еще, чтобы уж совсем стало хорошо. Все! Покончено с этим чертовым Богданом. Покончено! Только теперь Дроздов признался себе, что пленник, голодный и бессильный, напугал его. Максим Георгиевич представил себе, как гордец Громов сейчас ползает, вереща, по подвалу, и кашляет горячим дымом, и кожа на нем поджаривается и лопается, выпуская вскипающую от огня кровь. И злорадно усмехнулся. Так ему!

Сердюченко что-то сказал, но Дроздов не расслышал. Ненависть ко всему, что его окружало, росла в нем с бешеной скоростью.

«Бежать! Бежать! Это все из-за них. Из-за большевиков…» – подумал он и чуть не выругался вслух. И сам испугался того, что слово сорвется с губ, а Сердюченко возьмет и стукнет наверх.

– Так что? Нет запивки? – повторил Максим Георгиевич.

– Не-е! – помотал головой Сердюченко. – Я же сказал. Была бутылка с водой под сиденьем, да лопнула от мороза, пока машина стояла.

Под рев мотора энкавэдэшник глотнул, закашлялся и захрипел, заворачивая крышку. Снег пошел гуще, и пришлось снизить скорость, так что к камнеобрабатывающему заводу подкатили, когда часы Дроздова показывали полночь. В запертых воротах подвывал ветер, в сторожке горел электрический свет.

– Посигналь, – приказал Максим Георгиевич.

«Эмка» трижды крякнула клаксоном, дверь сторожки распахнулась, выпустив облако пара и худого охранника в длинном тулупе. Он молча отпер замок и впустил машину на территорию завода, внимательно рассмотрев пропуск.

– Заведешься на морозе-то, а, Сердюченко? – спросил Дроздов, открывая дверцу.

– Постараюсь. А коль чего, так сторож поможет толкнуть.

– Тогда глуши мотор. – Он сунул руки в карманы и спросил у охранника: – Где начальник?

– У себя в кабинете. Сегодня завод не работает, но он там. Ожидает.

– Проводи.

– Не могу я пост покидать.

– Твою мать! – рассвирепел энкавэдэшник. – А ну быстро веди, не то я тебя прямо здесь расстреляю! Или в лагерях сгною. Не понял, что ли, с кем разговариваешь? Распоясались!

Они прошли через главную проходную и поднялись по темной лестнице в административную часть. Максим Георгиевич пнул дверь кабинета, через которую пробивалась полоска света. Сторож поспешил вернуться на пост.

– О! Товарищ Дроздов! – подскочил из-за стола пухленький низкорослый человечек с белой опушкой вокруг блестящей лысины. – Очень рад вас видеть! Присаживайтесь, я сейчас чай поставлю…

– Водички дай, – энкавэдэшник опустился на стул и распахнул каракулевое пальто. Шапку, осыпанную крупой таящего снега, он бесцеремонно бросил прямо на стол.

– Что? – не понял начальник.

– Воды, твою мать! Простой воды, в стакане!

– А! Сейчас-сейчас! – Хозяин кабинета засуетился, бросился к графину, налил полный стакан и протянул гостю.

Дроздов достал фляжку и смешал спирт с водой. Выпил, поморщился, налил еще стакан воды и запил. Щеки его раскраснелись, как от долгого бега на лыжах.

– Образцы приготовил? – Он утер рукавом выступившую слезу.

– Конечно! Вот они, Максим Георгиевич. – Начальник услужливо достал из стола четыре небольших каменных плитки разных цветов и разложил на столе перед энкавэдэшником. – Очень хорошие образцы. Лучшие. Мы такие использовали для отделки метро.

– Да плевать мне, на что вы их там использовали. – Дроздов взвесил на ладони каждую плитку. – Лучше скажи мне, в природе где такие камушки встречаются?

– В смысле? В каких регионах? – осторожно уточнил толстячок.

– Что за идиотов назначают в начальники производства! Я спрашиваю, в каких местах добывают подобные камни. В горах, в низинах, в болотах? Где?

Хозяин кабинета сглотнул и присел на краешек стула.

– Ну, что касается мрамора, то это по сути крепко слежавшийся известняк. Он образовался на дне древних морей. Гранит же имеет более плотную, вулканическую структуру. Эти образцы гранита из Ленинграда.

– А что у вас есть из высокогорных пород?

– Смотря о каких горах идет речь, – глаза начальника снова забегали от неуверенности и страха.

– Я же сказал! О высоких!

– Памир, Тибет?

– Ну, допустим, Тибет, – изображая равнодушие, уточнил Дроздов.

– Ну, там иногда встречаются базальтовые слои.

– Тибет. Так-так, – Дроздов побарабанил пальцами по столу. – А у вас есть базальт?

– Нет, – начальник цеха покачал головой и шмыгнул курносым носом. – Это же не отделочный камень, Максим Георгиевич!

– Ладненько. – Дроздов добавил в голос металла и вонзился взглядом в мягкое добродушное лицо заводского управленца. – Даю срок до завтрашнего вечера. Можешь объявлять аврал, тревогу, что угодно. Но завтра к семи часам вечера мне нужен базальтовый куб. Примерно вот такого размера. – Максим Георгиевич развел руки чуть меньше метра. – И еще один вот из такого гранита. Бывает гранит в горах?

– Бывает, – толстячок озадаченно потер нос.

– Ну вот и отличненько! Так и порешим. Два кубика, значит, к завтрашнему вечеру. Один из базальта, другой из гранита. Постарайся не привлекать к этому делу лишних трудящихся. Списочки участников передашь мне вместе с готовой продукцией. И еще: позвони утром в аэроклуб Пантелееву, узнай точный размер граней. Он скажет вернее меня. Все понятно?

– Да, товарищ Дроздов! Понятно, – начальник камнеобрабатывающего завода наклонил голову. – Только где же мне взять базальт?

– Закажи в срочном порядке! – небрежно посоветовал Максим Георгиевич. – Дай бланк заказика, я завизирую от себя. Так пойдет быстрее.

Хозяин кабинета порылся в папке, дрожащей рукой протянул нужную бумажку и чернильницу с пером.

– Вы меня не поняли, товарищ Дроздов, – упавшим голосом сказал он.

Но Дроздов пропустил слова толстячка мимо ушей. Он и сам знал, что базальт в Москве найти не так просто. Но! Страх – это страшная сила. Он заставит толстяка вывернуться наизнанку, но в конечном итоге найти этот чертов минерал.

– Гляди, расписываюсь на чистом бланке, – заявил Дроздов. – Так что, кроме базальта, можешь вписать еще что-нибудь, для себя. Понял?

– Да понял я, конечно…

– Тогда все! – не давая ему опомниться, Дроздов резко поднялся со стула. – Проводи меня до машины, а то на ваших лестницах черт ногу сломит. А, кстати, раз уж мы бланк все равно извели, добавь туда малахит для изготовления чернильного приборчика, а то у меня в кабинете такая дрянь… Нет, давай, я сам напишу, а то забудешь.

Дроздов обмакнул перо в чернильницу и вписал: «Малахит на чернильный прибор». Бросив ручку на стол, он первым покинул кабинет, начальник засеменил следом, кряхтя и потея.

– Заводи аппарат, Сердюченко! – приказал Максим Георгиевич, распахнув дверь проходной.

Увалень Сердюченко бросил окурок в снег и кинулся к заводной ручке «эмки». Он крутанул ее несколько раз, и мотор затарахтел. Из выхлопной трубы повалило сизое облако.

Дроздов уселся на переднее сиденье.

– Мы с тобой ездили к Пантелееву или это было с Игнатьевым? – спросил он у водителя, когда тот ввалился в кабину.

– Так вместе мы ездили, Максим Георгиевич. Было такое дело.

– Тогда погнали туда. Да поживее! Не спи, Сердюченко, а то премию проспишь.

Водитель включил фары, дал задний ход, машина развернулась, выкатилась за ворота и вскоре пропала за пределами освещенного прожекторами пространства.

Директор завода еще потоптался на снегу и в сердцах плюнул.

Он вернулся к себе в кабинет, сел за стол и уставился в накладную, подписанную Дроздовым.

– И что теперь делать? – вслух спросил он. – Базальт ему подавай. Накладную завизировал. И где же я этот базальт возьму? Да еще кубище такого размера? Черт бы его побрал! Где же я возьму ему этот хренов базальт?

Директор дотянулся до сейфа и вынул оттуда непочатую бутылку водки.

ГЛАВА 3

28 декабря 1938 года, среда.

Москва, Петровский бульвар


Луч утреннего солнца проникал в окно через сизую пелену папиросного дыма. Седой высохший старик, укутанный пледом, сидел в инвалидном кресле с велосипедными колесами. Он жевал губами картонную гильзу помятой папиросы и елозил тусклыми глазами по предметам обстановки – по старенькой мебели, по цветочным горшкам на окне, по старым географическим картам, во множестве висящим на стене. Тишину комнаты нарушало редкое покашливание старика и громкий стук часов с гирьками.

Из другой комнаты вышла девушка лет двадцати четырех, в сером платье из плотной шерсти. Шея ее была повязана темно-синим платком с белым узором клинописи, а волосы были подстрижены коротко, до плеч – по последней моде. Они сами завивались внутрь, хотя некоторые модницы подкручивали кончики горячими щипцами. Но Варвара не была модницей. После того, как погибли родители, на ее плечи свалился парализованный дед и брат, контуженный в детстве выстрелом из винтовки.

Варвара не знала, зачем живет. В детстве она мечтала заниматься какой-нибудь наукой, как отец. Общаться с интересными умными людьми. И, конечно, быть счастливой. Но отец, а потом мать погибли, и жизнь Вари резко изменилась. Она закончила ФЗУ, а потом устроилась на фабрику, чтобы получить направление в институт, но так и осталась рабочей.

Варвара с укоризной посмотрела на деда, взобралась на табуретку и начала подтягивать гирьки настенных часов. Цепочка торопливо затрещала.

– Очень много вы курите, дедушка, – сказала она. – Совсем ведь дышать нечем.

– А ты отвори окно, – прокряхтел дед.

Варя мягко соскочила с табуретки.

– Зима на дворе, какое может быть окно? Сегодня солнце вышло, наверняка мороз стал крепче вчерашнего. Вы дома все время, дедушка, оттого забыли, что зимой холодно бывает!

– А с чего это ты не на фабрике? – проскрипел дед, подозрительно оглядывая внучку.

– У меня отгул за две ночные смены, дедушка.

– А куда нарядилась-то? По дому работы мало, что ль? Хвостом крутить небось! Только не вздумай в дом кого привести!

– Нет, дедушка, – Варвара усмехнулась. – Не бойтесь, не приведу. Но мне надо бежать, есть очень важное дело.

– Какие у тебя важные дела, пигалица? А обед-то кто сготовит? Ишь! Важная она стала!

– Я соседку, тетю Веру, попросила, она за вами присмотрит, – крикнула деду Варя, направляясь в прихожую.

– А Павка-то где? – спросил дед, заскрипел колесами инвалидного кресла и вскоре возник в проеме прихожей.

– На сборах Павлик, – сказала Варя, надевая пальто. – Я вот хочу сбегать в ОСОАВИАХИМ, узнать, далеко ли его направили. Может, ему надо что, а то ведь даже домой не зашел. Мороз-то какой!

Старик пожевал потухший окурок и, подозрительно оглядевшись, спросил:

– А почему мы в другую квартиру переехали?

– Никуда мы не переехали, дедушка! Что вы мелете? – раздраженно ответила внучка, надевая вязаную шапку и поправляя платок на шее. – Вы уже вчера спрашивали.

– А где же тогда моряки?

Варя знала, что, когда с дедом случается приступ маразма, лучше ему поддакивать, а не спорить.

– Скоро придут моряки, – ответила она. – Ружья почистят и придут.

Она сунула ноги в сапожки и распахнула дверь в подъезд.

– А у моряков-то нету ружей, у них винтовки, – пробормотал старик.

Варя с облегчением захлопнула дверь, дважды провернула ключ и позвонила в дверь к соседке.


На трамвае Варя добралась до Арбата, хотела застать подругу Анечку, у которой тоже был отгул, но той не оказалось дома. Нехорошее предчувствие, возникшее с самого утра, не оставляло ее, но ужасно не хотелось ходить одной по кабинетам мелких начальников, выспрашивая про Павку. Унизительно как-то, а если вдвоем, то не так. Но Анечки нет, а идти придется – вдруг брату что-то понадобится? Надо хоть узнать, где он. Если скажут, конечно.

Купив в метро красный билетик за тридцать пять копеек, Варя доехала до «Дзержинской» и поспешила к секции ОСОАВИАХИМа, где занимался Павел. Нужное здание было всего в двух кварталах, но Варя замерзла на ветру в легком пальтишке. Она торопливо семенила по хрустящему снегу, закрываясь от ветра рукой в рукавичке. Достигнув наконец нужного подъезда, девушка потянула на себя тяжелую дверь и стряхнула снег, приставший к подошвам сапожек.

В вестибюле ОСОАВИАХИМа громко играло радио – бодрые громкие марши колыхали холодный воздух.

– Куда, барышня, собралась? – спросил седой вахтер, надевая очки с толстыми стеклами.

– Здравствуйте! Я – сестра Павла Стаднюка, мне бы кого-нибудь из начальства, хочу узнать, куда брата направили.

– Ишь какая шустрая! Начальство ей подавай, – проскрипел дед. – Погоди, не так скоро. Чья ты, говоришь, сестра?

– Павла Стаднюка.

– Как твое имя?

– Варвара. Меня зовут Варвара Стаднюк.

– Погоди-погоди. – Вахтер повертел ручку большого деревянного телефона. – Не велено мне кого попало пускать. Алле! Пахомыч говорит. Здесь барышня просится, мол, сестра какого-то Стаднюка. Варвара. Да. Понятно. – Он положил трубку и строго глянул поверх очков. – Ладно. Поднимешься на второй этаж и по коридору сразу налево. Во вторую дверь постучишь, там будет товарищ Андрей. Все поняла? – Старик подозрительно зыркнул на нее поверх толстых линз.

– Да, – ответила Варя и заспешила по лестнице.

Пробежав по гулкому коридору, она с тревогой в сердце толкнула вторую налево дверь и заглянула в кабинет.

– Товарищ Андрей? – спросила она.

– Угадала! – улыбнулся хозяин кабинета. – А ты – Варвара? Варвара Стаднюк? Проходи!

Товарищ Андрей оказался чуть старше ее. Впустив гостью в кабинет, он благожелательно улыбнулся, окидывая Варю с головы до ног возбужденным взглядом.

– Ну что, Варвара Стаднюк? – Товарищ Андрей указал на ряд стульев возле стены. – Хочешь чаю с сахаром? Замерзла, наверное? Да ты присаживайся!

– Нет. Спасибо! Я постою лучше. – После холода чаю очень хотелось, но Варя отрицательно покачала головой и потупила глаза. – Я на минуточку. Узнать только, далеко ли отправили Павла Стаднюка.

– Далеко, – товарищ Андрей шлепнул ладонью по столу. – Далеко! Куда – государственная тайна. Но ты не волнуйся, у них там есть все, что нужно. К тому же это не курорт, а военные сборы.

– А нельзя ли передать что-то? Или узнать, надолго ли они?

– Да ты присядь, присядь! Не торопись! – сказал Андрей. – Чего испугалась?

– Нет. Ничего… – Варя двинулась к стульям, стоявшим в ряд у стены, и напряженно присела на краешек одного из них.

– Посиди минутку, мне надо решить один важный вопрос.

Товарищ Андрей торопливо покинул кабинет, оставив Варю в полном недоумении. Впрочем, мало ли зачем ему нужно выйти?

Варя огляделась и расстегнула пальто, чтобы быстрее согреться в хорошо протопленном помещении. Она томилась тревожной неизвестностью, разглядывая от скуки блестящие осоавиахимовские кубки, расставленные на полках стеклянной витрины.

Вернулся Андрей минуты через три.

– А надолго это все? – снова спросила у него Варя.

– Недельки на две. Ты так волнуешься, будто мама Павлу, а не сестра. Давай все же попьем чаю. Да ты скинь пальто, а то как неживая. Так я тебе наливаю?

Товарищ Андрей взял графин, налил воды в два граненых стакана и, сунув в один из них кипятильник, включил штепсель в розетку. Из тумбочки он вытащил сахарницу и со стуком поставил ее на стол.

Варя испуганно следила за жилистыми руками хозяина кабинета и не понимала, почему так все сложно. Разве нельзя было заранее предупредить? Она бы помогла брату собраться по погоде.

Товарищ Андрей перекинул кипятильник во второй стакан.

– Давай, Варварочка! – пригласил он, насыпая заварку в закипевшую воду. – Подвигайся к столу. А то мне как-то неудобно одному, а я все равно собирался.

– Нет! Спасибо, товарищ Андрей! – Варе не нравилось, с какой настойчивостью товарищ Андрей пытается оставить ее в кабинете. – Я лучше пойду!

Она решительно запахнула пальто и начала застегиваться.

– Погоди-погоди, – вкрадчиво остановил ее молодой человек. – Я, знаешь, о чем подумал? Вот перед самыми праздниками в лагерь, где сейчас Павел, поедет машина, так можно бы и тебе махнуть туда! Если хочешь, конечно… Давай посидим, подумаем, как это лучше устроить. Да и я уже тебе заварил! Не выбрасывать же!

Он окинул девушку влажным взглядом и задержал его на коленках, торчащих из-под полы пальто.

– А вы и второй стакан сами выпейте. Вон холодища-то какая! Не пропадет, – сказала Варя.

– Останься, – жестко сказал Андрей, приближаясь к девушке. – Будем пить чай, и точка! Я сказал! Никуда ты не пойдешь!

Варя напряглась еще сильнее, но подчинилась. Вступать в открытый конфликт было опасно, она это понимала, так что бегство и визг следует приберечь на самый крайний случай.

– Не могу же я тебя отпустить без чая, – фальшиво-гостеприимным тоном произнес он. – Замерзла ведь!

– Да незачем беспокоиться, – упрямо повторила Варя. – Если у него есть все необходимое, то я там ни к чему. К тому же у меня смена на фабрике. Я побегу.

Она опять попробовала встать.

– Постой! – снова повысил голос Андрей. – Погрейся хоть немного. Куда тебе спешить? Ты что, боишься меня? Я же не враг народа. Или ты не доверяешь представителю ОСОАВИАХИМа?

Варя молча опустила глаза.

– Кстати, знаешь, я ведь могу тебя от сегодняшней смены на фабрике освободить. Выдам справку от ОСОАВИАХИМа, все чин по чину. А? – Андрей подмигнул. – А сами махнем в кино. Как тебе? Хочешь сходить в кино?

– Ой, да какое может быть кино, товарищ Андрей! – Варя решила прикинуться дурочкой. – В цеху работы невпроворот! Кто будет делать? И вообще, засиделась я тут, да и согрелась давно. Побегу. У меня дед парализованный дома, какое мне кино! Вы уж простите.

– Постой! – товарищ Андрей кинулся наперерез и хотел схватить Варю за локоть, но она успела увернуться.

– Нет, спасибо! Извините, товарищ Андрей!

Варя распахнула дверь и с облегчением выскользнула в коридор. На лестнице не удержалась, заплакала. Она представила, что было бы, если бы товарищ Андрей повел себя чуть наглее и все же схватил бы ее. Тогда пришлось бы его ударить. А потом что? Нападение на начальника в его же собственном кабинете, вот что. Была у них на фабрике девушка, с которой такое случилось, теперь никто не знает, где она, – как забрали, так ее больше никто и не видел. А ему ничего! Будто если комсомолка, то должна с каждым начальником!..

Утерев слезы, Варя выскочила на улицу и нос к носу столкнулась с Робертом – давним знакомцем Павла.

– Варька? – обрадовался он, поправляя очки. – Чего зареванная?

– Это от мороза, – соврала она, снова внутренне сжимаясь.

– А-а. Понятно! – протянул очкарик. – Пойдем в столовую райпотребсоюза, пожуем горячего. Я тут премию получил, угощаю! Пойдем, говорю!

Он схватил Варю за руку и потянул за собой, но она выдернула ладошку из рукавички и крикнула:

– Отстань! Что вы все меня хватаете сегодня!

– Все – это кто? – спросил Роберт, возвращая девушке рукавичку.

– Так… Никто. Просто настроение плохое.

– Так пойдешь в столовую? – уточнил Роберт.

– Пойду, – вздохнула она и побрела за ним по заснеженной улице. Полы его перешитой по размеру шинельки трепал ветер.

В буфете Роберт купил два стакана чая и горячих пирожков с капустой. По-старушечьи ссутулившись, Варя стояла около круглого высокого столика в углу и равнодушно смотрела в окно.

– Ешь, – сказал Роберт, поставив перед девушкой тарелку с пирожками.

– Спасибо, – сказала Варя и обхватила стакан с чаем тонкими бледными пальцами.

– И не ходи больше в ОСОАВИАХИМ, – хмуро посоветовал ей Роберт. – Павла там нет.

– Что ты такое говоришь? – испугалась Варя. – Мне товарищ Андрей сказал…

– Если бы ты с ним осталась подольше, он бы тебе и не того наговорил. Большой он любитель по женской части. Из-за него ревела?

– Нет! – помотала головой Варвара.

– А вот мне врать необязательно. – Роберт снял очки и потер переносицу. – Хотя ты права. Сейчас никому доверять нельзя. Ладно, это сейчас не главное. Павла забрали.

Варя едва не вскрикнула. Лицо ее побледнело так, что собеседник испугался – вдруг она умрет прямо сейчас от разрыва сердца?

– Тихо ты! – Роберт сжал ее локоть крепкими пальцами, оглядываясь на обедающих за соседним столиком строителей.

– С чего ты взял? – Девушка взяла себя в руки.

– С того. – Роберт наклонился и зашептал: – Я случайно повстречал Мишку, когда тот шел в ОСОАВИАХИМ. Он сказал мне, что Павел ждет его около памятника метростроевцам. Подходим к памятнику, а Павла нет. Подождали – без результата. На занятия пришли вместе, а собрались уходить – и Мишки нет. Я не стал спрашивать, чтоб не нарываться, а то поняли бы, что мы вместе пришли. Еще и меня бы сгребли!

– За что же Павла можно забрать? – побелевшими губами спросила Варя и подняла глаза, чтобы удержать слезы. Но они все равно покатились по щекам.

– Мало ли! Может, настучал кто. Возьми себя в руки! У тебя есть кто-нибудь, кто может помочь?

– Да откуда?

– А из знакомых отца? Успокойся, подумай.

Варя вытерла слезы, внимательно посмотрела на Роберта и сказала:

– Разве что Петряхов Константин Семенович…

– Красный командир Петряхов? Ты его знаешь? – удивился Роберт, надевая очки.

– Да-да! – торопливо кивнула Варя. – Я сейчас вспомнила! Они с отцом были очень дружны. Меня он узнает, конечно. Но вот только…

– Что только?

– Как обо всем рассказать-то ему?

– Испугалась?

– Погоди, – вдруг сказала Варя. – А может, ничего страшного не случилось, а ты понапрасну панику поднял?

– А если нет? – удивился Роберт. – Может, жизнь Павла сейчас зависит именно от твоей помощи! Тебе надо пойти к Петряхову и все ему рассказать.

– Да-да! – воскликнула Варя. – Он позвонит товарищу Сталину и пожалуется. Иосиф Виссарионович все знает, все понимает! Он разберется с ними по совести!

– Конечно, – закивал собеседник и хотел встать из-за столика.

– Нет, – Варя снова поникла.

– Что – нет?

– С чего ты взял, что он станет помогать? Скажет, мол, раз забрали, значит, было за что!

– Может, и скажет, но попробовать-то следует. Ты представь, каково сейчас Павлу! Нельзя же думать только о себе. Не по-комсомольски это.

Варя поежилась и задумчиво сделала несколько больших глотков чая.

– Наверно, ты прав, – сказала она. – Заеду, покормлю дедушку и пойду к Петряхову. Сама схожу. Я уже знаю, что ему сказать.

– И правильно! – улыбнулся Роберт. – Пойдем, я тебя до трамвая провожу.

– Пойдем. – Варя отодвинула пустой стакан.

ГЛАВА 4

28 декабря 1938 года, среда.

Подмосковье, дорога на Долгопрудный


Советник германского посольства Густав Хильгер любил удить рыбу в Подмосковье. Окружению немецкого аристократа подобное развлечение казалось диковатым, поэтому граф Шуленбург, посол Германии в Москве, его не одобрял. С другой стороны, Хильгер был незаменимым сотрудником – сын московского фабриканта, он родился и провел детство в России, безупречно владел русским языком, прекрасно знал менталитет этого полудикого северного народа. Ему можно было простить такие мелкие слабости, как любовь к подледному лову. И граф Вернер фон Шуленбург прощал советнику, позволяя отлучаться, когда не было неотложных дел.

Густав Хильгер ценил такое доверие, особенно теперь, когда по всей Советской России одно за другим закрывались германские консульства и многие работники посольства трудились практически без отдыха. Расслабившись на заднем сиденье черного «Мерседеса», он задумчиво глядел на ползущие за окном сугробы, но мысли его были заняты не рыбалкой, на которую он выехал несмотря на лютый мороз, а куда более глобальными вещами. Хильгер не одобрял агрессивной политики Гитлера, более того – боялся ее. И дело было вовсе не в миролюбии, к которому, как говорили, советник имел склонность, а в том, что Германия, по его мнению, не имела достаточного технического перевеса для претензий на мировое господство. Гитлер же делал ставку на непоколебимый моральный дух нации, что могло измениться после столкновения с первыми серьезными трудностями.

– А ну-ка постой, Фридрих! – Хильгер наклонился к боковому стеклу.

«Мерседес» сбавил скорость и приткнулся к обочине, не выезжая из широкой снежной колеи, пробитой полуторками.

– Что-то случилось? – настороженно спросил водитель, доставая из кобуры под сиденьем тяжелый «люгер 08».

– Пока не знаю. Отъедь немного назад и дай мне пистолет.

Густав Хильгер открыл дверцу и по щиколотку утонул охотничьими унтами в снегу. Фридрих заглушил двигатель и тоже выбрался из машины.

– Мне показалось, что в сугробе у обочины лежит человек, – произнес советник. – Ты ничего не заметил?

– Нет. Хотя это мог быть пьяный русский, замерзший ночью.

– Так далеко от города? – удивился Хильгер. – Нет, Фридрих. Чутье никогда меня не подводит.

– Это может быть провокацией.

– Тоже сомнительно. Если, конечно, ты никому не говорил, куда точно мы едем.

– Нет.

– Тогда если это и спектакль, то не для нас. А моя профессия не позволяет пренебрегать случайностями. Пойдем, поможешь, если что.

Не пройдя и двух десятков шагов, они разглядели лежащего вниз лицом мужчину в телогрейке и ватных штанах. Услышав хруст снега, незнакомец с трудом поднял голову и что-то простонал.

– Кажется, он горел, – насторожился шофер.

– Осмотри его.

Фридрих наклонился над лежащим и перевернул его на спину. В некоторых местах телогрейка и штаны незнакомца действительно были прожжены, а лицо покрыто жирной копотью. Опаленные до рыжего цвета ресницы и брови выделялись на нем с отвратительной неестественностью. Еще бросалась в глаза кисть левой руки – чудовищно распухшая и синяя.

– В него стреляли, – заявил водитель. – В ногу с короткой дистанции, скорее даже в упор, а в руку издалека.

– Тогда в машину его, – решительно приказал Хильгер. – Быстро!

Они вдвоем подхватили лежащего под руки и впихнули на заднее сиденье. Его одежда задубела так, словно насквозь промокла, прежде чем попасть на мороз.

– Гони в посольство, – сказал советник, устраиваясь рядом с водителем.

Взревел мотор. «Мерседес», буксуя в колеях, развернулся и погнал в сторону города.

Немного отлежавшись в тепле, незнакомец открыл глаза и отчетливо произнес по-немецки:

– Если вы из посольства, не бросайте меня. У меня есть важнейшая информация для Германии. Информация военного характера.

Водитель удивленно поднял брови.

– Ваше чутье действительно вас не подводит, – уважительно покосился он на советника.

– Твое имя? – Хильгер обернулся, положив руку с пистолетом на спинку сиденья.

– Богдан Громов. Бывший сотрудник ЧК.

– Кто в тебя стрелял?

– Коллега. Бывший коллега.

– Что у тебя за информация?

– В меня стреляли, – прохрипел Богдан. – А потом я еле выбрался из пожара. И половину ночи пролежал в снегу. То, что я теперь еду в этой машине, не только ваша, но и моя заслуга. И я намерен разговаривать с вами на равных. По крайней мере не здесь, а в посольстве, после того, как мне окажут медицинскую помощь. Пока это все.

Он закрыл глаза и затих, стиснув кулак здоровой руки. От подтаявшей одежды по салону распространилась тошнотворная вонь.

– Его немецкий не хуже моего русского, – буркнул Хильгер. – Но все же этот Богдан из другого теста, чем мы.

– Что вы имеете в виду? – не понял шофер.

– Что бы ты делал, получив среди ночи две пули, особенно если вокруг полыхает пожар?

– Попробовал бы выбраться, – Фридрих пожал плечами.

– Не думаю. Лично я бы умер. Получил бы болевой шок, истек кровью и сгорел. Ты тоже, скорее всего. Но даже если бы нам удалось спастись из огня, мы бы насмерть замерзли за ночь. Это точно.

– Да, мороз – жуткая вещь, – передернул плечами водитель. – Я и представить не мог, что это такое, пока не почувствовал на себе. С берлинским снежком, который идет раз в три года на Рождество, здешнюю зиму и сравнивать нечего.

– А русские тут живут из поколения в поколение. Так что не дай нам бог столкнуться с ними в этих снегах.

Проскочив к центру города, «Мерседес» остановился в Леонтьевском переулке, возле посольства.

– Жди меня за рулем, – советник отдал пистолет водителю и выбрался из машины. – С русского глаз не спускай. При малейшей опасности стреляй в плечо, ему в таком состоянии одного попадания хватит.

Он хлопнул дверцей и поспешил к парадному входу. Охранник узнал советника и пропустил, не заглядывая в пропуск. Хильгер поднялся по лестнице и толкнул дверь приемной.

– Господин Шуленбург может меня принять? – спросил он у секретарши, прекрасно понимая, что никакая срочность не простит ему дурных манер.

– Да, – кивнула женщина, испуганно глядя на лохматые унты советника.

Хильгер нажал на дверную ручку и переступил порог кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

– Разрешите? – Он вытянулся по струнке, глядя на сидящего за столом посла.

Тот, как всегда, блистал элегантностью. Темный, в едва заметную полоску костюм, белоснежный платок в нагрудном кармане, туго накрахмаленные манжеты, скрепленные крупными золотыми запонками, такой же жесткий воротничок, заставлявший держать голову высоко поднятой. Поэтому хорошо был виден широкий черный галстук, завязанный свободным узлом и заколотый булавкой с голубоватой жемчужиной. Наголо бритая голова и смуглая кожа, обтягивавшая скулы, придавали лицу с ухоженными усиками восточный облик, что не удивительно для человека, долгие годы представлявшего Германию в Тегеране.

– Густав? – Шуленбург не стал скрывать удивления, а напротив, подчеркнул его. – Я же позволил тебе отдохнуть.

– Да, господин посол, – Хильгер решил взять официальный тон. – Но случилось нечто неординарное.

– Присядь, пожалуйста. И будь любезен впредь не заходить ко мне в кабинет в этой э-э-э… рыболовной амуниции. А теперь говори. Коротко и по сути.

– У меня в машине лежит русский, – едва сев в кресло, выдохнул советник. – Он обгорел, и у него две огнестрельные раны – в руку и в ногу. Я подобрал его у дороги, довольно далеко от Москвы. Придя в сознание, он на хорошем немецком сообщил мне, что ранее сотрудничал с НКВД, а сейчас может сообщить важную для Германии информацию военного характера. Он представился Богданом Громовым.

– Занятно, – губы посла тронула чуть заметная улыбка. – И ты не нашел ничего лучше, как привезти его прямо в посольство? А вдруг в него стрелял НКВД?

– В него точно стрелял НКВД, он сам об этом сказал.

Шуленбург задумался лишь на секунду.

– Насколько я понимаю, ему нужен врач. Возвращайся в машину и вези его в мою резиденцию. Постарайся привлекать поменьше внимания и молись, чтобы это не оказалось провокацией. Насчет врача я распоряжусь. Все.

Густав Хильгер, не обращая внимания на секретаршу, пересек приемную, сбежал по лестнице и сел в «Мерседес».

– В Чистый переулок, – сказал он Фридриху. – Никогда раньше мне еще не хотелось так верить, что бог действительно с нами.

Машина тронулась и покатила по узким московским улочкам.

Советник часто бывал в доме Шуленбурга. Прислуга, хорошо знавшая его в лицо, кинулась выполнять указания Хильгера. Раненого быстро и без особого шума затащили в дом.

– Где прикажете его положить? – спросил один из охранников, морщась от отвращения.

– В гостевую спальню, – принял решение Хильгер. – Только на пол, а не на кровать. И уберите ковер, не то провоняет.

Одежда Богдана оттаяла и теперь еще сильнее пахла гарью, немытым телом и гнилью.

– Тряпье выбросить?

– Конечно, – кивнул советник. – Но фрагменты со следами попадания пуль сохраните для экспертизы.

Едва Богдана раздели, явился посольский доктор. Его незамедлительно проводили к Хильгеру.

– Добрый день, – кивнул врач, узнав советника.

– Хотелось бы верить, что он сегодня действительно добрый, господин Кох, – невесело усмехнулся Густав. – Осмотрите раненого, мне нужно в точности знать его состояние.

Доктор поставил чемоданчик на подоконник и принялся за осмотр.

– Сразу могу отметить сквозную огнестрельную рану бедра, – сообщил он. – Кость пробита навылет, но пуля была омедненная, так что, судя по выходному каналу, не произвела значительных повреждений. Однако можно говорить о серьезной потере крови из-за повреждения костного мозга. С рукой хуже. Перед попаданием в предплечье пуля прошла сквозь какое-то препятствие, деформировалась и начала кувыркаться. Так что наделала дел. Открытый перелом налицо, повреждены сухожилия, управляющие пальцами. – Он раскрыл чемоданчик и достал шприц. – Кроме того, разбиты костяшки обеих рук. Не думаю, что в драке, скорее он пытался пробить какие-то доски. Или его выбросили из машины. Хотя нет, тогда ссадин было бы больше.

Врач сделал Богдану укол в плечо.

– Какие прогнозы? – поинтересовался Хильгер.

– Сейчас трудно говорить о повреждении внутренних органов, но если дело ограничилось только видимыми повреждениями, то по большому счету ничего страшного. Вот только левая рука вряд ли будет работать нормально.

Внезапно Богдан открыл глаза и уставился в потолок. От неожиданности Кох едва не выронил шприц.

– Какое сегодня число? – произнес раненый по-немецки.

– Вам надо успокоиться… – наклонился к нему врач.

– Я спокоен. Вы не представляете, как мне важно знать сегодняшнее число! Для вас важно.

– Двадцать восьмое, – ответил Хильгер.

– Месяц?

– Двадцать восьмое декабря.

– Плохо, – стиснув зубы, прошипел Богдан. – Дайте же мне морфий наконец!

– Что плохо? – советник шагнул вперед и наклонился над кроватью.

– Можете не успеть. Как больно, черт бы побрал! Двадцать восьмое. Вечер?

– День.

– Обещайте, что не вышвырнете меня на улицу, если я вам все расскажу.

– Обещаю, – твердо ответил Хильгер.

– Тогда вам нужно… Только дайте мне морфий!

– Дайте, – приказал Густав Коху.

Доктор начал рыться в чемоданчике, а Богдан с неожиданным проворством схватил Хильгера за рукав и притянул к себе. Советник едва не упал, схватившись за спинку кровати.

– Слушайте, – горячо прошептал раненый. – Я могу дать вам такую штуку, при помощи которой вы сумеете играючи повелевать всем миром. Только надо успеть сделать несколько важных вещей.

Он еще сильнее притянул к себе Хильгера и зашептал ему в ухо, перемежая немецкую речь с русской.

ГЛАВА 5

28 декабря 1938 года, среда.

Москва, Сокольники


В прихожей Дроздов разделся и повесил пальто на вешалку, оставив за порогом заснеженный зимний вечер.

– Машенька, – негромко позвал он.

Секретарша приоткрыла дверь спальни и на цыпочках вышла в гостиную.

– Все еще спит, – сообщила она.

– Замечательно, – оскалился в улыбке энкавэдэшник. – Свержин не звонил?

– Звонил этот, как же его… – Марья Степановна напряглась, вспоминая имя звонившего, но Дроздов уже понял, о ком идет речь.

– А! Понятненько! – сказал он и, потирая руки, присел у камина на корточки. – Что сказал?

– Ничего. Обещал перезвонить. И еще вам с посыльным пришел пакет из наркомата. Я его положила на стол.

– Ладно, иди, карауль подопечного. Кстати, как он себя во сне ведет?

– Да в общем нормально. Несколько раз что-то неразборчиво бормотал, но понять совершенно невозможно.

– Хорошо. Если хоть слово разберешь, сразу записывай. И вообще с этой минуты возьми тетрадочку и каждые четверть часа делай отметочку о состоянии Стаднюка. Записывай каждую мелочь, вплоть до возникшей эрекции. Все. – Дроздов посмотрел на часы. – Скоро я его заберу и сможешь поспать.

Сухо затрещал телефонный звонок. Максим Георгиевич торопливо подошел к столу.

– Дроздов на проводе, – сказал энкавэдэшник в трубку. – Ага, значит в ОСОАВИАХИМе она была. Молодец. Жди меня, буду через сорок пять минут. Петряхов, говоришь? Занятно. А других контактов у нее, значит, нет? Ладно, все, я выезжаю, жди меня у метро.

Он бросил трубку на рычаг и оглядел лежащий на столе пакет. Судя по отсутствию грифов, ни о какой срочности рассмотрения речи не было, так что подождет. Дроздов оставил запечатанный сургучом конверт и шагнул к двери спальни.

– Машенька! Мне срочно надо отъехать, но я не задержусь, буду часа через два.

Он вызвал водителя, оделся и сбежал по крыльцу.

– Не дадут нам покоя, Сердюченко, – буркнул Максим Георгиевич, садясь рядом с шофером. – Гони в Москву, к Боровицкому мосту. Знаешь, где станцию метро «Коминтерн» построили? И поскорее, не мешкай.

«Эмка» сорвалась с места, выехала проулками и понеслась к центру города.

Возле станции «Коминтерн» Дроздов заметил притопывающего на морозе юношу в перешитой на гражданский манер шинели.

– Притормози, – приказал он водителю.

Машина, игнорируя правила, резко прижалась к бордюру, Максим Георгиевич перегнулся через сиденье и распахнул заднюю дверцу.

– Быстренько в машину! – рявкнул он молодому человеку.

Тот рванул к «эмке», но оскользнулся, чуть не растянувшись перед самой дверцей, и ввалился на заднее сиденье.

– Какой ты прыткий, – с издевкой заметил Дроздов. – Дверь-то закрой, а то всех нас простудишь.

Парень хлопнул дверцей и пошарил между сиденьями, пытаясь найти свалившиеся с носа очки. Наконец это ему удалось, он надел их трясущимися руками и откинулся на спинку сиденья.

– Трогай, Сердюченко, не спи, – приказал Дроздов. – Проедешь перекресток, сверни во дворик. А ты, Роберт Модестович, говори, не стесняйся.

Роберт закашлялся от волнения.

– Да я все рассказал, – выговорил он, переведя дух.

– Думаешь, она уже там?

– Скорее всего, – кивнул Роберт. – Я так думаю.

– Пусть кони думают, у них головы знаешь какие большие? А твой номер восемь, отвечай, что знаешь, и лишнего не болтай.

– Да. Варя сказала, что покормит деда и сразу побежит к Петряхову. Тот был дружен с ее отцом, и она надеется на помощь.

– Это же надо, Сердюченко, какая удача! Одним махом имеем возможность прихлопнуть двух врагов народа. Девицу, которая прямо в эту минуту обвиняет наркомат в похищении пролетария, а с ней и собеседничка – красного командира, на которого давно не мешает завести папочку.

Шофер правил молча. Он проскочил перекресток и загнал машину во двор, старательно расчищенный от выпавшего за ночь снега.

– Не ставь у подъезда, отъедь чуть подальше, – велел Дроздов.

– Вы что, собираетесь ее взять прямо сейчас? – забеспокоился Роберт. – Она ведь меня узнает. Может, мне лучше уйти?

– Сиди смирненько, – не оборачиваясь, буркнул Максим Георгиевич. – Ты что, стыдишься работы на диктатуру пролетариата?

– Нет, – парень испуганно поправил очки. – Просто я подумал, что неузнанным пригожусь больше.

– Об этом можешь не беспокоиться, – криво усмехнулся Дроздов. – Варя хоть тебя и узнает, но никому не расскажет. Точно.

Они молча посидели в машине около получаса и начали замерзать от неподвижности.

– Ну и где она? – обернулся энкавэдэшник. – Почему не спускается?

Роберт только нервно пожал плечами.

– Поднимусь, – не выдержал Дроздов. – А ты, Сердюченко, прогрей автомобиль да приглядывай за молодым человеком.

Он выбрался из машины, поправил пальто и направился к двери подъезда. Поднявшись на третий этаж, он достал из кармана удостоверение и вдавил кнопку звонка.

– Кто там? – раздался из-за двери голос пожилой женщины.

– Пакет для товарища Петряхова, – ответил Дроздов.

Едва дверь приоткрылась, он рывком распахнул ее настежь, оттолкнул горничную и, махнув удостоверением, произнес:

– Только пикни! Где Петряхов?

Несколько секунд горничная хватала ртом воздух, затем показала в сторону кабинета и добавила заикаясь:

– Только он… Он там с дамой. У них дела…

– Вот по этим делам я к вам и пожаловал. И девица мне тоже прекрасно знакома.

Он с усмешкой направился к кабинету и толкнул дверь, но та оказалась заперта изнутри. Не долго думая, Дроздов разбежался и, ухнув в нее плечом, легко сломал язычок замка. Дверь с грохотом отворилась, открыв неприличную сцену, в которой красный командир Петряхов участвовал с приспущенными штанами, а девушка вообще без одежды.

– Очень мило, – широко улыбнулся энкавэдэшник.

– Какого черта?! – взревел Петряхов, отскакивая от любовницы и рывком натягивая штаны. – По какому праву?

Девушка завизжала и, закрывая руками попеременно то крупные груди, то курчавость между ног, заметалась, не зная, куда спрятаться.

– Ой! Мамочки родные! – пискнула она срывающимся на визг голосом и полезла под стол.

– Вот, значит, за какую плату красный командир готов продать Родину, – с наигранной патетикой произнес Дроздов, останавливаясь в центре кабинета. – А вы, Варенька, постыдились бы!

– Вон! – заорал басовитым командирским голосом багровый Петряхов, приближаясь к наглому незнакомцу.

– Ты не ори! – тихо посоветовал Дроздов и вяло махнул удостоверением. – Не в лесу, чай! И не на полях сражений! Чего орать-то? Тихонько-спокойненько и поговорим.

– Нет уж, позвольте! – командир смело потянулся к руке нежданного гостя, намереваясь внимательно рассмотреть документ, но получил столь мощную зуботычину, что не удержался и повалился в кресло. Он хотел тут же вскочить, чтобы дать отпор грубияну, но увидев, что энкавэдэшник достает из кармана револьвер, передумал.

– Сидеть! – приказал Максим Георгиевич и, повернувшись к девушке, хмыкнул. – Что, так и будешь там голенькая ползать? Возьми плед! Укрой срам-то!

– Ага! – Девушка торопливо кинулась к дивану и, сдернув с него тканый плед, быстро обернулась им и подняла испуганные глаза.

– Насколько я понимаю, вы Варвара Стаднюк? – неторопливо спросил Дроздов и уставился на ее бледное лицо немигающими змеиными глазами.

– Какая, к чертям, Варвара? – проревел красный командир, утирая юшку с разбитых губ. – Секретарша это! Клавдия! У нас с ней внеслужебный роман. Скажи, Клава.

Девушка кивнула, дрогнув побелевшими губами.

– Клава! Клава я! – затараторила она, стуча зубами.

– Документики ваши, Клава! – Дроздов не подал вида, но уже заподозрил, что вышла промашка. Змеиные глаза его еще больше округлились. Он сделал несколько шагов по кабинету, раздумывая, как теперь выкрутиться с наименьшими потерями. Его лаковые туфли громко поскрипывали в наступившей тишине.

– Они в пальто, – запинаясь, произнесла девушка.

– Ну так принесите! – разозлился энкавэдэшник. – Только без глупостей и без беготни, убедительно советую.

Клавдия кивнула и, подтянув плед, чтобы не путался под ногами, выскользнула из кабинета.

Дроздов замер, уставившись в одну точку на лбу Петряхова.

Командир Петряхов шмыгнул носом и, заподозрив, что гость оконфузился, немного осмелел. Но не очень. Он с тоской подумал, что вряд ли энкавэдэшник принесет ему извинения. А потому будущее его, по всей вероятности, печально.

Вернулась Клавдия с паспортом в руках.

– Клавдия Милявская. Так.

Дроздов просмотрел документ. Его замешательство было столь сильным, что он на секунду запнулся, не зная, что делать дальше. В столь дурацкую ситуацию он попал впервые, и теперь надо было принимать решение, быстро и точно.

– Так… – не умом, а скорее инстинктом затравленного зверя он понял, как поступить. – Клава, Клавочка. Надо же вам, миленькая, было попасть в такую неприятную ситуацию! Присядьте-ка за стол. И не дрожите так. Если вы сделаете все по совести, то ничего дурного с вами не случится.

Секретарша подчинилась, как загипнотизированная.

– Садитесь, берите бумагу и пишите, – воодушевляясь, заговорил Дроздов. – В Наркомат внутренних дел, товарищу Свержину М. А. Заявление.

Перо звякнуло о чернильницу и, спотыкаясь, заскрипело по бумаге.

– Пишите! – диктовал Дроздов. – Я, Милявская Клавдия Андреевна, выполняя работу секретарши на дому у тов. Петряхова К. С., подверглась сексуальному насилию с его стороны. Вот так, Клавочка. Пишите. Старайтесь аккуратнее, без клякс. Это ж документик!

Командир Петряхов заскрипел сиденьем кресла и попробовал открыть рот, но умолк, когда зрачок револьверного дула уставился ему прямо в лицо.

Энкавэдэшник с затаенной злобой пообещал:

– Если услышу хоть словечко, то в конце заявления Клавочка напишет, что Петряхов был убит, пытаясь оказать сопротивление. Правда, Клавочка? Напишет-напишет! – Он заглянул через плечо любовницы Петряхова. – Так, написали? Очень хорошо. Пишите дальше. – Он опять стал диктовать. – Я работала с документами, когда Петряхов напал на меня сзади, ударил по лицу, бросил на пол и сорвал одежду. После этого он накинулся на меня и принудил вступить с ним в половую связь в извращенной форме. Через минуту после начала насилия сотрудник НКВД, товарищ Дроздов М. Г., прибывший для беседы с товарищем Петряховым, застал его на месте преступления и задержал. Число, подпись. И не плачьте, а то чернила размажутся. Кстати, оденьтесь, милочка, будьте любезны.

Клавдия торопливо выскочила из-за стола и, прикрываясь дверцей платяного шкафа, начала надевать белье. Дождавшись, когда она справится, Дроздов шагнул к ней и, потрогав себя за бородку, улыбнулся.

– Замечательно!

Он вздохнул, потер руки и с размаху ударил девушку кулаком в скулу, а когда секретарша растянулась на ковре, деловито наклонился, с треском разорвал платье и тонкую бязь белья.

– Ну, все, все! Ну! Ничего страшного. – Он помог рыдающей секретарше подняться. – Для твоей же пользы, милочка! Одежда должна быть разорвана, и синячок для достоверности не помешает. Да не реви! Позови лучше горничную.

Взяв у старушки свидетельские показания, Дроздов велел ей подыскать одежду для Клавдии и никуда не выезжать из города, а Петряхову швырнул форменную шинель с петлицами и под угрозой револьвера вывел во двор.

– В машину! – приказал он.

– Да что я такого сделал? – сердито, но не очень решительно пробасил красный командир. – Может, не надо в машину?

– Надо, Петряхов, надо! – Максим Георгиевич выразительно повел дулом.

Когда Петряхов уселся рядом с Робертом, энкавэдэшник забрался вперед.

– Сердюченко, давай на Лубянку, – с кряхтеньем он устроился на сиденье.

ГЛАВА 6

28 декабря 1938 года, среда.

Городок Уитон в пригороде Чикаго,

штат Иллинойс


Зимние сумерки за окном бросали отсвет на столик питейного заведения, за которым хмуро сидел молодой человек и наблюдал, как лучи преломляются в коричневатом содержимом полупустого стакана. Возле стакана в полной готовности стояла початая бутылка виски.

Дверь питейного заведения со скрипом распахнулась, пропустив вместе с облаком морозного пара высокого сутулого посетителя в длинном пальто и фетровой шляпе. В руке он держал трость с серебряным набалдашником, а в зубах погасшую сигару.

– О! – обрадовался он, узнав хмурого обладателя виски. – Да это же мистер Грот Ребер! С Рождеством! И заодно с днем рождения! Извини, двадцать второго меня не было в городе, так что не смог поздравить вовремя.

Говорил он с заметным немецким акцентом. Молодой мужчина за столиком кивнул, но по выражению его лица трудно было понять, рад он этой встрече или предпочел бы ее избежать. Нового посетителя это ничуть не смутило, он повесил пальто и шляпу на вешалку и, пригладив светло-русые волосы, направился к стойке. Взяв у бармена стакан, немец подсел к одинокому выпивохе.

– Я вижу, тебе не справиться с этой бутылкой в одиночку. Могу помочь. Ты не против?

Ребер пожал плечами и отпил из своего стакана.

Сутулый прислонил трость к стене и потянулся к бутылке. Налил на два пальца виски и поднял стакан.

– С Рождеством!

– С Рождеством, Карл! – печально сказал Ребер.

Они чокнулись. Выпили. И Грот Ребер опять поник.

Карл повторил себе виски и печально вздохнул.

– Похоже, слухи не врут, – покосился на него Ребер. – Если бы Лиза тебя не отшила, ты бы не шлялся в рождественскую неделю по кабакам в одиночестве.

– Тебе кто-то сообщил об этом? – удивленно поднял брови собеседник. – Или ты сам такой умный, что насквозь видишь чужие секреты?

– Разве в этом городе есть секреты? – невесело усмехнулся Ребер.

– В каждом городе есть секреты! – заявил его нежданный собутыльник. – У каждого человека есть какой-нибудь маленький или большой секрет. Но не все они интересны другим.

– Только не в том случае, – покачал головой Ребер, – когда дело касается немецкого эмигранта, который собрался предложить руку и сердце дочери местного бакалейщика. Знаешь, Карл, ты здесь с самого приезда под пристальным вниманием.

– Да, я заметил, – поморщился немец. – Вы, американцы, по-моему, вообще чересчур любопытны. Вы очень самодовольны. В любом конфликте между иностранцем и американцем вы всегда становитесь на сторону своего, независимо от того, прав он или нет. Иногда такой патриотизм неплох, но бывают и промашки. Вот сейчас ты безоговорочно поверил, что Лиза дала мне от ворот поворот, но на самом деле это было иначе.

– Как это могло быть иначе? – усмехнулся Ребер.

– Могло. Но порядочные люди за бутылкой этого не обсуждают, – поморщился Карл.

– Выпьем, – снова поднял стакан Ребер.

Они выпили и довольно долго молчали, пока Карл не сказал:

– Но и твое настроение тоже нельзя назвать рождественским.

Ребер кивнул и опять плеснул себе из бутылки.

– Да! Это трудно было не заметить, – усмехнулся он, поднимая очередной стакан и глядя сквозь виски на свет. – Знаешь, за что я пью? За проявление божественной жадности.

– Догадываюсь, о чем речь, – сочувственно вздохнул Карл, тоже поднимая стакан. – Тебе не удалось настроиться на небесную радиостанцию, не правда ли? Но, может, никаких радиостанций в небе нет?

– Нет? – Ребер стукнул донышком стакана о стол. – А как же опыт господина Янского? Шипение его приемника передавали все местные радиостанции!

– О, как интересно! Я не знаю этой истории.

– А я знаю ее прекрасно, – сообщил Ребер. – Семь лет назад твой тезка и мой соотечественник инженер-радиотехник Карл Янский заметил, что его чувствительному приемнику мешает какой-то постоянный шум. Чтобы отследить, какая радиостанция создает помеху, он из досок и автомобильных колес соорудил вращающуюся антенну-пеленгатор. И знаешь, где оказалась паразитная радиостанция? На небе, дорогой Карл, на небе! В созвездии Стрельца. Повторить его опыт несложно, но я хочу пойти дальше. Я хочу составить радиокарту небосвода, понимаешь? Найти и нанести на нее все небесные радиоисточники.

– И ради этой ерунды ты изуродовал свой двор десятиметровым параболоидом? Эх, Грот! Послушай доброго совета. Почему бы тебе не познакомиться с красивой девчонкой и не сводить ее на танцы или в кино, а потом жениться на ней и нарожать детей? Над тобой люди смеются, Грот!

– Над тобой тоже! – огрызнулся Ребер. – Эта Лиза не давала только ленивому, чтоб ты знал. Один ты не добился ее благосклонности.

– Оставим эту тему, – напрягся Карл. – Ничего смешного в этом нет. Я не хочу это обсуждать!

– Оставим, – согласился Ребер. – Но я должен уточнить: моя антенна не десяти метров в диаметре, а девяти с половиной. Я ее специально просчитал, чтобы ловить более короткие волны, чем Янский. Он работал с длиной волны четырнадцать целых и шесть десятых метра, а я хочу уйти в сантиметровый диапазон. Я уверен, что небесное радиоизлучение должно подчиняться закону Планка, и его интенсивность, скорее всего, возрастает в сторону более коротких волн. Но я уже год сижу ночами перед приемником, перелопатил небо на волнах девять и тридцать три сантиметра, а все попусту!

Карл задумался, затем предложил:

– Слушай, Грот, а давай заберем эту бутылку и пойдем к тебе. Покажешь мне, как работает твоя антенна.

– С каких пор тебя это интересует? – подозрительно посмотрел на немца Грот.

– Так. Любопытство! – развел руками Карл. – Люди должны интересоваться друг другом. Так легче жить. Хотя любопытство меня и довело до эмиграции, но… Характер есть характер.

– Можно подумать, ты не рад, что оказался в Штатах, – буркнул Ребер, поднимаясь из-за стола. – А не шпион ли ты немецкий? И не собираешь ли ты разведданные о том, как американцы слушают небо?

Немец молча взял в руки трость и поднялся из-за стола.

– Ты напился, – вздохнул он.

– Да, я выпил! – возбужденно вскочил Ребер. – Поэтому и говорю то, что думаю!

Неожиданно его настроение резко поменялось. Он снова упал на стул и, уронив лицо на сложенные руки, разрыдался.

– О майн гот! – вздохнул Карл. – Ну не надо, Грот! Может быть, все не так плохо. Может быть, как раз сегодня все и случится, а ты сидишь тут в баре и разводишь сырость. Вставай, Грот! Пойдем слушать небо! Я отведу тебя.

– У меня есть великолепная идея! – воскликнул Ребер, снова вскакивая на ноги. – Пойдем! Пойдем вместе! Давай сломаем мою антенну! Все равно она ничего не ловит, только двор портит. А потом… А потом на танцы! К девчонкам.

– Давай возьмем еще, – предложил немец и добавил к остаткам реберовской бутылки еще одну бутылку «Черной метки».

Приятели расплатились, оделись и вышли в холодный вечерний воздух. Солнце уже село, но городок освещали рождественские гирлянды, фонари, флаги и яркие жестяные звезды. Люди навстречу попадались веселые. Отовсюду слышались пение и смех.

Они без приключений добрались до дома Ребера, двор которого то ли украшала, то ли действительно уродовала огромная параболическая антенна. Ребер поднялся по ступенькам и распахнул дверь в жилище.

– Заходи, Карл! – хозяин пропустил гостя в комнату.

Посреди гостиной стояла кое-как наряженная рождественская елка, прямо по полу были разбросаны листы ватмана – самодельная карта звездного неба, а ближе к окну высилось громоздкое устройство, сквозь каркас которого виднелись радиолампы, катушки и резисторы толщиной с палец.

– Это и есть твой звездный приемник? – спросил Карл, разглядывая непонятную конструкцию.

– Это индикаторный блок, если тебе это о чем-то говорит, – равнодушно отмахнулся Ребер, разыскивая стаканы. – Сам приемник расположен в фокусе параболоида на улице. Но сегодня я покончу со всем этим! Я устрою грандиозный фейерверк!

– А это что? – спросил немец, увидев у стены огромную бутыль.

– Осторожно, это ртуть! – воскликнул Грот. – Не разбей! У этого металла чертовски ядовитые пары.

– Зачем она тебе? – пожал плечами Карл. – Это же не виски! Ртуть – это никак не виски. И, по-моему, глупо держать ее в доме.

– Она нужна мне… – пояснил хозяин и тут же поправился: – Была нужна. С ее помощью можно сделать сверхчувствительную антенну, и я как раз работал над этим.

– А можешь сейчас все включить?

– Нет проблем! – покачиваясь, Ребер навис над аппаратом и щелкнул тумблером.

Лампы заалели в утробе устройства нитями накаливания. Огоньки постепенно разгорались, стрелка милливольтметра дрогнула, но через секунду снова вернулась к нулю.

– Пусть греется, – Ребер уселся за стол. – Иди сюда! Давай лучше выпьем.

Он смахнул широким жестом пустые упаковки от продуктов.

Мужчины выпили. Ребер опять впал в мрачное молчание. Лед в стаканах с виски медленно таял. Время от времени Карл задумчиво поглядывал то на приятеля, то на индикатор.

– Знаешь, – произнес немец, – мне в голову пришла одна мысль. Я не такой специалист, как ты, но все же…

– Валяй, – благосклонно кивнул хозяин.

– Может, ты погорячился с длиной волны? Если Янский ловил четырнадцатиметровые волны, может, и тебе не браться сразу за сантиметры, а начать с той же отметки?

– У меня антенна другая, – Ребер достал из кармана пачку сигарет и прикурил, щелкнув зажигалкой «Zippo». – Она рассчитана на работу с волнами начиная с метровой длины, а не с десяти – или пятнадцатиметровой, как у Янского.

– Хорошо. Но ты пробовал самую большую из доступных длин?

– Нет. Меня интересуют более короткие волны, на них должно быть больше источников.

– А ты мог бы настроить приемник на волну длиной, допустим, в метр?

– Конечно, – Ребер шагнул к прибору и крутанул ручку настройки. – Похоже, ты поверил в то, что голос небесной радиостанции прозвучит именно сегодня.

– Честно говоря, да. – Карл отпил из стакана.

– А я уже ни во что не верю. И к тому же стрелка лежит на нуле, словно приклеенная.

– А что она показывает? – с интересом спросил немец.

– Напряжение на контуре приемника. Фактически именно изменения этого напряжения, только преобразованные, мы слышим, когда из динамика доносятся звуки музыки. Но в моем случае удобнее отслеживать отклонения стрелки.

– Значит, услышать ничего не получится? – расстроился Карл. – Жаль. А как таинственно и прекрасно было бы услышать небесный голос!

– Там нечего слушать, – буркнул Ребер. – Обычные помехи. Шум. Ничего интересного.

Карл вздохнул и сделал еще глоток виски. Глаза его горели мечтательным огнем. Он покачал головой.

– Очень жаль. А я почему-то думал, что звезды выдают в эфир прекрасную музыку, напоминающую струнный оркестр.

– Чушь! – Ребер снова поднялся, принес еще льда.

– Да, – вспомнил Карл. – У меня есть неплохая сигара для тебя!

– Сигара? – Ребер взмахнул бровями и затушил остаток сигареты в пепельнице. – Сигара – это хорошо.

Взяв презент из рук немца, Ребер снова занял свое место, откусил кончик сигары и поджег ее. К потолку потянулась лента сизого дыма.

– Завтра я уеду, – негромко произнес немец. – Уже взял билет на пароход. Так что наша вечеринка прощальная.

– Значит, тебе так и не улыбнулось великое американское счастье? – сочувственно произнес Ребер. – Ты ведь нашел неплохую работу, кажется? Неужели из-за Лизы ты собираешься бросить карьеру и уехать? Куда? В старую скучную Европу? Говорят, в Германии сейчас неспокойно.

– Это старая история, – сказал Карл, поигрывая полупустым стаканом. – Скажи, ты веришь в колдовство?

– Я – радиофизик! – вздернул брови Ребер. – В небе нет ничего, кроме света звезд и радиоволн.

– Тогда я расскажу тебе странную историю, – усмехнулся немец. – О любопытстве.

– Это правдивая история? – оживился радиофизик.

– О да! Это очень правдивая история. Мне было пятнадцать лет, когда недалеко от нашего городка расположился цыганский табор. Там был настоящий живой медведь. Он сидел на цепи. А иногда его выводили потанцевать. Стекались зеваки, и цыгане собирали с них деньги. Мы с друзьями не могли удержаться от любопытства и тоже пошли взглянуть на него. Однако, едва мы присоединились к толпе, молодая цыганка, невесть откуда появившаяся, схватила меня за руку и потянула в сторону. Она выклянчила у меня все карманные деньги, выданные отцом, а потом сказала, что я рохля и мне надо подумать о том, чтобы измениться. Мол, мне следует уйти из семьи, уехать как можно дальше, научиться жить самостоятельно, а уж потом возвратиться на родину, где я смогу сделать карьеру. Я ответил, что не собираюсь этого делать, что у меня достаточно состоятельный отец, чтобы моя карьера удалась без всяких поездок. Тогда она рассмеялась и сказала, что пока я не сделаю все, как она велела, я не получу главного – без чего жизнь мужчины превращается в ад.

Я не сразу понял, о чем она. Но через три года в нашей компании я оставался единственным девственником. И через пять, и через шесть. Все мои усилия уложить в постель какую-либо девушку кончались либо скандалом, либо дурацкой ситуацией. Надо мной начали посмеиваться за глаза, а при встречах с друзьями я начал чувствовать себя неловко. Я стал искать способ изменить ситуацию.

Сначала я подумал, что проститутка поможет мне освободиться от власти цыганских чар. Я долго собирался и наконец решился осуществить свой план. Но при первой же попытке выбраться в город, чтобы посетить публичный дом, я подвергся нападению преступников, был избит и ограблен.

Отец узнал, что у меня нет денег, и мне пришлось соврать ему, что я пропил их. Он сократил дотации. Однако стать нормальным мужчиной была моя идея фикс.

Я взялся таскать мешки на мукомольной фабрике, чтобы заработать собственные деньги и не бояться расспросов отца. Во время одной из смен сорвавшийся с подъемника мешок ударил меня по спине, вызвав компрессионный перелом верхнего позвонка. Три месяца я был прикован к постели и должен благодарить Бога за то, что меня не парализовало. Сутулость, правда, как видишь, осталась.

– И ты решил сделать, как велела цыганка? – догадался Ребер.

– Да, – кивнул Карл. – Я приехал в Америку, выучил язык, устроился на работу. Время от времени, не очень настойчиво, я пробовал познакомиться с женщиной, но дальше знакомства дело не шло. Наученный горьким опытом, я боюсь обращаться за услугами к проституткам. Я не рискнул бы получить серьезную травму здесь, за океаном. Честно говоря, я думал, что достаточно мне самостоятельно устроить свою жизнь, как проклятие цыганки развеется. Но история с Лизой показала, что это не так. Видимо, мне придется довести предначертанный путь до конца и вернуться в Германию. Я должен сделать это. Я хочу завести детей и продолжить дело моего отца.

– Знаешь, если бы я не знал Лизу, я бы тебе не поверил! – усмехнулся Грот, снова отпив из стакана. – Понимаешь… Как бы это сказать. Ты единственный, кому она отказала.

– Вот видишь! – Карл залпом осушил стакан и подошел к приемнику. – Проклятие, предсказание… Называй это как угодно!

– По здравом размышлении, – сказал Ребер, – мне все же кажется, что ты сам себе все это внушил. Точнее, поддался внушению цыганки. Я читал о гипнозе. Есть люди, которые могут обжечься о холодную монету, если сказать им, что она раскалена.

– Может быть, – неуверенно ответил немец. – Но вряд ли теперь что-то изменишь!

Нервничая, он слегка повернул ручку приемника, и стрелка милливольтметра тут же качнулась, завибрировала, заметалась из стороны в сторону.

– Черт, я, кажется, что-то тебе сломал! – воскликнул он испуганно и отдернул руку.

– Теперь это не важно, – Ребер махнул рукой. – Я решил снести антенну. Устроюсь на завод радиоприемников, познакомлюсь с девушкой. Женюсь. Заведу детей. На мне такого проклятия, как на тебе, нет. А ты уедешь в свою Германию, и у тебя тоже все наладится. Налей себе еще. За то, чтобы ты счастливо доехал!

ГЛАВА 7

28 декабря 1938 года, среда.

Москва, площадь Дзержинского


Дроздов не успел закончить доклад, как огромный, медведеподобный Свержин схватил его за грудки и толкнул на заваленный бумагами стол в своем кабинете.

– Гнида! – проревел он. – Пристрелю гадину!

В глазах начальника полыхал огонь такой ярости, что даже привычный к подобным вспышкам гнева Дроздов всерьез испугался за свою жизнь. Про револьвер в кармане он даже не вспомнил – в данной ситуации оружие было бесполезной железкой. Против системы с «наганом» не сладишь. Да и ни с чем не сладишь, в этом у Дроздова была непререкаемая уверенность.

– Что у тебя за информаторы, мать твою?! – продолжал реветь Свержин. – Как ты им доверяешь? Застал красного командира за блядством и решил раздуть из этого дело? Придушил бы я тебя, тварь! А? Можно подумать, сам никогда не пользовался! Или у тебя отсохло?

Матвей Афанасьевич продышался и рывком поднял подчиненного со стола. Оставив Дроздова стоять, он уселся в кресло, обитое натуральной кожей. Поговаривали, что человеческой, но Дроздов знал, что это досужие вымыслы. На самом деле человеческой кожей у Свержина был обтянут лишь портсигар – его украшала натуральная зэковская татуировка.

Достав из портсигара папиросу, начальник прикурил от спички и уставился на Дроздова.

– Чего молчишь? – рыкнул он уже тише. – Докладывай! Во всех красках и подробностях! Тупица! Купчина недобитая!

– Ну зачем вы так, Матвей Афанасьевич? – юлил Дроздов. – Как лучше хотел! Я решил, что в любом случае следует задержать Петряхова. Никакое задержание не может быть лишним. В крайнем случае… – Дроздов подумал немного и ляпнул: – Оправдаем!

– Дурак ты, что ли, Дроздов? – Свержин изумленно окинул подчиненного взглядом с головы до ног, будто видел впервые. – Как мы можем его оправдать, если ты его уже сцапал? Органы не ошибаются, понял? Это тебе не при царе! Хорошо хоть изнасилование без ляпов сфабриковал, технично. Ну подумай! Из-за шлюхи придется хорошего человека расстрелять. Красного командира! Ну ладно, Петряхова мы расстреляем, на его душе немало крови. Не агнец. Ну а дальше-то что? Ты вот скажи мне теперь, мил-человек, что нам делать с Варварой Стаднюк? Где ее искать?

– Дома, где же еще? Или на фабрике… Ума-то у нее, как у курицы. К тому же она комсомолка. Не вижу ничего сложного.

При Свержине Дроздов старался ограничивать свою привычку к уменьшительно-ласкательным суффиксам и даже старался употреблять те же слова, что и начальник. Несмотря на то, что знакомы они со Свержиным были чуть ли не с детства, медведеподобный громила пугал Максима Георгиевича. Пугал в основном тем, что власти ему партия выделила больше, чем Дроздову. И это очень портило их отношения. И Дроздов не сомневался – Свержин, если что, порешит его, бывшего дружка, в пять минут.

– А вот я сомневаюсь в том, что Варвара такая уж дурочка. Лучше бы ей ни о чем не догадываться, – нахмурился Свержин. – Если бы не твоя дурацкая провокация с этим Робертом, девка спокойно сидела бы дома и ждала братца с военных сборов. На кой ляд тебе понадобилось ее пугать?

– Я хотел выявить ее связи и пресечь их в зародыше, – отрапортовал Дроздов.

– Какой молодец! – Свержин выпустил изо рта густой клуб дыма. – А она раскусила твоего провокатора, дала ему ложную наводку и пустилась в бега.

– Не может быть! – стиснул кулаки Максим Георгиевич и, задрав подбородок, выставил вперед черный клинышек бородки. – Баба ведь, дура! Мозгов, как у курицы!

– Это у тебя мозгов, как у курицы, – усмехнулся Свержин. – Скажи-ка мне, мил-человек, если ты такой умный, почему Вари Стаднюк не оказалось у Петряхова? А? Молчишь? Так я тебе скажу. Я уверен, что она раскусила провокацию. Впрочем, к ней домой выехал наряд, так что мы с минуты на минуту узнаем, как все обстоит на самом деле.

– Бежать ей все равно некуда, – Дроздов покачал головой. – Даже если она перепугалась, не может же она не пойти на фабрику.

Начальник не ответил, попыхивая папиросой.

– Давай лучше подумаем, куда она могла податься и чего натворить, – произнес он. – Что известно о ее связях?

– Все. У нее есть три подруги, кроме того, хорошие отношения с мастером участка на фабрике. Есть друзья самого Стаднюка, но мы их всех взяли, а Роберт – мой информатор. Соседка, Вероника Павловна, помогает присматривать за стариком.

– Если все так просто, то спрятаться ей некуда, – сказал Свержин.

– Есть еще связи отца Варвары. Я там писал про него в докладе.

– Читал я твой доклад, читал. Хочешь сказать, что в экспедициях он мог познакомиться с кем-то, о ком мы не знаем?

– Это можно предположить. Кстати, с Петряховым Александр Стаднюк был хорошо знаком, им пришлось вместе повоевать на Урале, а затем в Средней Азии. Поэтому я и предположил…

– В задницу твои предположения. Давай-ка, освежи мне связи, которые нам известны.

– Во время войны у старшего Стаднюка на Урале была любовница. Но не думаю, что Варваре о ней известно. В Фергане он был очень дружен с неким Нуруло Зурамбековым, тамошним комсомольским вожаком. С местными тоже водил дружбу. Но не поедет же эта чертова девка в Фергану!

– А из ученых?

– Было двое профессоров. Один геолог, один востоковед. Обоих мы пустили в расход. Больше он из этой братии ни с кем не дружил – интеллигентики Стаднюка не очень жаловали.

– Понятно. Заграницу не будем рассматривать, туда Варваре точно не выбраться. Ладно. Я дам указания прошерстить по твоему списку.

Зазвонил телефон. Свержин поднял трубку.

– И что? Когда? Других соседей опросили? Заберите эту Веронику, может, что еще вспомнит. Все, отбой. – Он бросил трубку на рычаг и снова откинулся в кресле. – Вот тебе и курица. Нету Варвары дома. Как днем ушла, так ее и не видели. Спугнул ты птичку, спугнул.

– Можно мне задать один вопрос? – осторожно спросил Дроздов.

– Валяй.

– Почему вы не отдали мне приказ попросту пристрелить стаднюковскую сучку? Сразу. Или, как врага народа, по этапу пустить. Безгрешных-то нет!

– Этот вопрос подтверждает твои заурядные умственные способности. Скажи мне, ты вот хорошо себе представляешь, что станет со Стаднюком после нынешней ночи? Допустим, он услышит голос этого бога. Что дальше? Он начертит нам схему невиданного оружия? Добровольно? А может, он сам превратится в невиданное оружие? У тебя плохо с фантазией, дорогой. А у меня хорошо. Поэтому я могу предположить, что после операции нам придется со Стаднюком договариваться, торговаться. Так что Варя нужна нам живой и желательно в доступном месте. И еще… Если со Стаднюком не произойдет ничего, если это все окажется досужими байками тибетских монахов, я тебя пристрелю.

– Да я сам в таком случае застрелюсь, – хмуро ответил Дроздов.

– Это правильно, – серьезно кивнул Свержин. – Это, знаешь, по-мужски. И мне хлопот меньше. Все, выметайся.

Дроздов толкнул дверь и с облегчением покинул кабинет. Спустившись по лестнице мимо вооруженного винтовкой красноармейца, он выскользнул во двор и поднял воротник пальто. Служебная «эмка» притулилась возле ворот.

– Сердюченко, – Максим Георгиевич сердито распахнул дверцу, – поехали.

– Ну что? Как там начальство? – тревожно спросил съежившийся на заднем сиденье Роберт.

– Нормальненько! – отрезал Дроздов.

Роберт перестал сутулиться и поправил очки.

– Значит, со мной все будет в порядке? – уточнил он.

– С тобой-то? – покосился Максим Георгиевич на Роберта. – Все будет хорошо. Поехали в Кусково, Сердюченко, заводи колымагу.

Роберт откинулся назад в тень салона и притих. Он усиленно думал, что означает это «все будет хорошо». Хорошо кому? Ему? Или Дроздову? Или Свержину? Хорошо – понятие растяжимое.

Машина с урчанием покинула двор и покатила по переулкам.

– Максим Георгиевич! Я – с вами? – робко поинтересовался Роберт.

– Со мной. Получишь новое задание. Покажу человечка. Войдешь с ним в контакт и будешь ждать указаний.

– А-а, – с облегчением протянул Роберт. – Понятно.

– Ну и славненько. – усмехнулся Дроздов и погладил бородку. – Кстати, этот человечек – девушка. Познакомишься, может, приятно проведешь вечерочек-другой.

Роберт совсем повеселел.

– С девушками я работать люблю! – радуясь предстоящей жизни, воскликнул он. – Эта Варька такая дура – вообще ни с кем. Лучше всех себя считает, гадина! А бывают такие… Нормальные комсомолки! С ними можно и пообжиматься, и кинишко какое посмотреть…

– Ни с кем, говоришь? – заинтересовался энкавэдэшник. – Откуда такая информация?

– Говорят, – неопределенно хмыкнул стукач. – Я знаю как минимум четверых, которых она отшила. Злились, рассказывали. А Люська, ее приятельница, как-то мы пили вино, обмолвилась, что Варька, мол, сама говорила, будто противны ей все. Правда, Люська и соврет – недорого возьмет. Но похоже на правду. Уж то, что ей все противны, это точно. А от брата ее, Стаднюка, я знаю, что по вечерам Варька все больше дома, за дедом смотрит, книги читает. Поступать собралась куда-то, хочет ученой быть, как отец. Надеется получить направление в вуз. – Роберт хихикнул, снял очки и придвинулся ближе к Дроздову. – Вообще у меня есть одно предположение! – прошептал он возбужденно.

– Ну?

– Мне кажется, что они со Стаднюком того.

– Чего того? – не понял Дроздов.

– Ну в смысле это… – запнулся Роберт. – В смысле как муж с женой. Они ж двоюродные! А то странно – и Стаднюк ни с кем, и она ни с кем. А?

«Оп-па, – подумал энкавэдэшник, чувствуя, как холодеет в груди. – А вот эту возможность я упустил из виду. Стаднюк мог соврать, что девственник, поскольку сестричка хоть и двоюродная, а все же сестричка. Если они спали хоть раз, то у меня могут возникнуть большие проблемы. Точнее, исчезнуть. У покойников проблем не бывает».

Даже если существовала хоть малая доля такой вероятности, то следовало обдумать, как спасти шкуру в случае чего.

Когда вдоль пробитой в снегу колеи потянулся лесок, за которым маячила замерзшая гладь пруда, Дроздов приказал шоферу свернуть и остановиться.

– Пойдем, Роберт, – обернулся он к стукачу. – Дама, о которой я говорил, работает здесь сторожем. В двух шагах. Я, понятное дело, туда не пойду, только покажу тебе домик. А ты уж придумай, как напроситься к ней в сторожку погреться. Валяй!

Парень выбрался в снег и протер запотевшие от мороза очки.

– Холодно. – Он поднял воротник шинельки.

– Правдоподобнее будешь выглядеть, – усмехнулся энкавэдэшник.

– Может, не сегодня? Отчего такая спешность?

– Иди давай! Дело государственной важности! – подтолкнул его Максим Георгиевич, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и по возможности добродушно.

Хрустя настом, они двинулись вдоль пруда. Вода замерзла не вся – недалеко от берега виднелась довольно широкая полынья, в которой плавали не улетевшие на юг утки. У Дроздова мелькнула мысль, что он похож на этих птиц – мог уехать с волной эмигрантов после войны, но поддался на уговоры Свержина и остался. Получается, что риск гибели во время перелета примерно равен риску погибнуть здесь. Вот замерзнет полынья, и что эти утки будут делать?

– Видишь домик? – Максим Георгиевич показал на едва различимое за деревьями строение. – Тебе туда.

– По-моему, там никого нет, – насторожился Роберт. – Даже света не видно.

– Пока еще не слишком темно. Девчонка керосин экономит. Давай, давай, я не собираюсь тут мерзнуть.

Роберт вздохнул и поплелся вперед, оставляя следы в глубоком снегу. Наконец ему надоело проваливаться по колено, и он вышел на лед, чтобы сократить дорогу. Когда он отошел шагов на тридцать, Дроздов достал из кармана «наган», взвел курок и проверил, чтобы патрон в барабане стоял напротив курка. Прицелился стукачу в спину и выстрелил. Звук – словно удар молотком по железной кровле – поднял притихших было ворон, и они закружились по небу черными тряпками. Утки тоже взлетели и скрылись в сумерках. Белый фонтан рикошета взмыл у самых ног Роберта, стукач коротко обернулся и припустил через озеро, петляя, как заяц. Возле полыньи он споткнулся так, что очки слетели с носа, но поднялся и побежал дальше. Дроздов снова прицелился, взяв поправку на расстояние, и выстрелил два раза подряд. Роберт дернулся, дико заорал, крутанулся на месте, и тут его догнала вторая пуля, распластавшая его тело на льду.

– Человечек, – сказал Дроздов. – Еще одного человечка нету. Да и кому он был нужен.

В памяти снова полыхнул огонь, пожравший дачу и сволочного Богдана в подвале.

– Да. Человечки, – повторил приятное маленькое слово Максим Георгиевич.

Слово это превращало людей в кукольные фигурки. И жизнь становилась похожей на детский рождественский вертеп. Человечек туда, человечек сюда. Этого в коробку, а этот еще попляшет. Только самому не хотелось быть таким человечком. Да вот беда – одно без другого не получалось.

Дроздов не спеша полез через сугробы к телу стукача, скрючившегося около полыньи.

Роберт лежал и подергивался всем телом, но крови на льду видно не было – все впитала шинель. Слышно было, как он, задыхаясь, бормочет еле слышным голосом:

– Ой, мамочка, больно-то как! Больно-то как! У-у-у-у!

Дроздов пару минут с мрачным наслаждением слушал этот скулеж, потом ему надоело. Он наклонился, спрятал револьвер с опустевшим барабаном и начал душить стукача. Тот выкатил глаза и судорожно шевелил губами, но произнести ничего не мог. Когда его взгляд остекленел, а зрачки стали превращаться в змеиные щелочки, Дроздов размял затекшие пальцы и спихнул тело в полынью. На льду, в свете угасающих сумерек, остались лежать никому не нужные очки. Максим Георгиевич поцепил их носком ботинка и отправил вслед за трупом.

Дойдя до машины, он стряхнул снег со штанов и расположился на заднем сиденье.

– Трогай, Сердюченко. В Сокольники.

«Эмка», тарахтя и поскрипывая на ухабах, выбралась на проезжую колею и покатила в указанном направлении. Дорога с темнотой стала пустынной, трепещущий желтый свет фар выхватывал по обочинам лишь покосившиеся деревянные домики и телеграфные столбы. Дроздов вытянул из револьверного барабана стреляные гильзы, на ходу приоткрыл дверь и выбросил их в клубящуюся поземкой тьму. Иногда сквозь тарахтенье мотора слышался лай замерзших, изголодавшихся псов, реже мелькал в окне язычок керосинки. В эту минуту Максим Георгиевич люто ненавидел Свержина за то, что тот отговорил его ехать во Францию.

«Сбегу, – закрыв глаза, думал энкавэдэшник. – Сбегу при первой же возможности. Эта страна не для людей, здесь должны жить медведи. Им ведь без разницы, по колено снег или по пояс, и зима длиной девять месяцев им нипочем, и то, что солнце садится в пять вечера».

Он с болью в сердце вспомнил одну из своих служебных поездок в Париж. В марте там было тепло, как в Москве посреди июня, там играла музыка и пахло цветами, там женщины ходили в коротких пальтишках, а мужчины в пиджаках и шляпах вместо тулупов и шапок-ушанок. И еще там было светло. Господи, до чего же там светло! Тысячи электрических ламп – в домах, в уличных фонарях, в магазинных витринах… Даже автомобильные фары там светят ярче. И никаких керосинок!

«Эмка» остановилась у знакомой калитки. Дроздов с неохотой распахнул дверь и закашлялся от влетевшего в легкие ветра со снегом. Красноармеец во дворе стоял, как статуя, лишь собака чесалась, внося признаки жизни в дремучую безысходность окружающего пространства.

«Бежать отсюда, бежать! – думал Максим Георгиевич, поднимаясь на крыльцо. – Только бы со Стаднюком все получилось. У меня при нем такой будет козырь в рукаве, что никто мне путь не закроет. Никто».

Он распахнул дверь и разделся. Тихо вошел в гостиную. Через приоткрытую дверь спальни было видно, как в свете настольной лампы Машенька читает брошюру. Услышав Дроздова, она захлопнула книжку, сунула ее в тумбочку и оглянулась.

– Как? – одними губами спросил энкавэдэшник.

– Спит, – так же неслышно ответила женщина.

– Пора будить, – уже в голос сказал Дроздов. – Зови Евгения Поликарповича.

Сам он вернулся в прихожую и оттуда по деревянным ступеням направился на второй этаж. По пути он остановился возле лепного цветка, украшавшего карниз на стене, за которой располагалась его личная комната. Украдкой оглянувшись, он прильнул глазом к отверстию, образованному не до конца раскрывшимися гипсовыми лепестками, и несколько секунд стоял неподвижно. Только после этого он взошел по оставшимся ступеням и отворил дверь в комнату. В ней не было ни одного окна – Максим Георгиевич больше доверял кирпичным стенам, чем хрупким стеклам. Закрыв за собой дубовую дверь, обитую изнутри железом, он зажег электрическую люстру, погасил тусклую лампу на трюмо, а зеркала самого трюмо повернул так, чтобы они не отражали комнату. Напротив трюмо звонко тикали напольные часы. Потом Дроздов швырнул на стол револьвер и повалился на шикарную, застеленную атласом кровать. Он распластался, раскинул руки и опустил веки.

Это был отдых, способность к которому он по необходимости выработал за последние несколько лет. Десять секунд на расслабление и выравнивание дыхания, еще десять на погружение в особое состояние между сном и бодрствованием, когда мозг замирает, а сознание перестает быть, сохраняя открытыми все органы чувств. Сорок секунд неподвижности и покоя. Все! Другие палили себя кокаином, чтобы иметь возможность крутиться по несколько суток подряд, но от кокаина сердце превращалось в тряпочку и в один прекрасный миг рвалось. Дроздов же хотел, надеялся еще исправить свою жизнь и воспользоваться ею по полной программе.

Максим Георгиевич распахнул веки и растер щеки ладонями.

– Подъем! – приказал он самому себе.

В голове еще шумело, но волна усталости откатила. Трое суток без сна – не смертельно для привычного человека, надо лишь уметь расслабиться на минуту, а затем снова за дело.

– За дело! – произнес Дроздов вслух.

Он поднялся с кровати и выдвинул ящик стола, в котором лежали несколько коробок с патронами. Понятно, что нынешняя ночь станет пиком продуманной до мелочей операции, но разве можно знать в точности, что ждет за этой вершиной – пропасть или исполнение всех желаний?

Дроздов набил барабан «нагана» и сунул оружие за пояс. Затем раздвинул створки трюмо и зажег ночник. Надо было идти, но он никак не мог сделать шаг. Он хотел бы помолиться, но Бог в таких делах – не помощник. Он охотно продал бы душу дьяволу, но рогатый ни разу не попадался ему на пути. Или попадался, но не интересовался Дроздовым.

В голове метались обрывки мыслей, всплывали в памяти мелкие неувязки и неучтенности, в особенности заявление Роберта, что Стаднюк мог переспать со своей кузиной и скрыть это.

«Не паникуй! – сжал кулаки энкавэдэшник. – И двигайся, двигайся! Под лежачий камень вода не течет».

Он погасил люстру, провернул ключ и распахнул дверь. Силы стремительно возвращались в тело, разум снова стал холодным и здравым. Сбежав по лестнице, Дроздов заглянул в ванную, помыл руки, поправил волосы и вернулся в гостиную, где его ждали доктор, Стаднюк в пижаме, немного опухший после долгого сна, и Машенька.

– Пациент в порядке, – сообщил Евгений Поликарпович.

– Отличненько! – энергично кивнул Максим Георгиевич и присел на кушетку. – Машенька, давай бегом принеси молодому человеку одежку для выхода. Брючки, курточку. Все, что приготовлено. Разберешься.

Машенька стремительно исчезла из гостиной.

– А вы, Евгений Поликарпович, – повернулся Дроздов к доктору, – свободны до десяти утра.

Через минуту гостиная опустела, лишь Павел остался стоять посреди нее, невольно ежась под буравящим взглядом Дроздова.

– Ну что? – усмехнулся энкавэдэшник. – Готов к подвигу?

«А куда мне деваться?» – подумал Стаднюк и кивнул.

– Ну и отличненько. Ну что, Стаднюк, повезло тебе! Не каждый вот так, в одночасье, может стать всемирно известным героем. Ты хоть осознаешь, какое высокое доверие оказали тебе трудящиеся? Кто ты был? Маленький человечек. Человечек, – повторил Дроздов полюбившееся слово. – А станешь гигантом! Человечищем! Героем! Все тебя прославлять будут. В партию вступишь. В институт пойдешь учиться на советского пролетарского путешественника. Понимаешь ты это?

– Не очень, – в недоумении признался Паша. – Я не совсем представляю, что от меня требуется.

– Ничего, – похлопал его по плечу Максим Георгиевич. – Поймешь! Всему свое время.

Вошла Машенька, неся перед собой тяжелый тюк одежды, стянутый шпагатом. Бросив сверток на пол, она распечатала его, и Стаднюк с удивлением разглядел ватные штаны на лямках, овчинную куртку, какие носят летчики, и теплый летный шлем.

– Это мне? – в недоумении воскликнул Павел.

Он одновременно испытал несколько противоречивых эмоций. Во-первых, облегчение. Если принесли летную форму, то, значит, речь идет о каком-то эксперименте, связанном с полетом. Это уже неплохо. Во-вторых, летчики в Советской Республике и правда герои. Но вот беда – в летчики брали только самых отборных и по здоровью, и по происхождению комсомольцев. И вдруг он, Павел Стаднюк, которого не взяли в географическую экспедицию даже чернорабочим, полетит на настоящем самолете?! Или дирижабле? Нет. Не может этого быть.

Он опять растерялся.

– Давай, Стаднюк, одевайся! – поторопил его Дроздов и повернулся к секретарше. – Машенька, что стоишь? Иди, не смущай человечка. Можешь до обеда отдыхать. Понятненько?

Когда секретарша покинула гостиную, Стаднюк сбросил пижаму и с волнением влез в новенькое летное обмундирование. Оно пришлось впору. Никогда еще Павел не ощущал на себе столько новой, великолепной одежды. Раньше он искренне считал, что она не для смертных, а для героических небожителей, вроде того, что изображен на пятирублевом дензнаке. Теперь же он сам был облачен в нечто подобное. Трудно было в это поверить, несмотря на реальность происходящего.

– Идем, герой! – Дроздов внимательно оглядел подопечного и подтолкнул его к выходу.

Они оба устроились на заднем сиденье «эмки», Сердюченко отбросил тлеющую папиросу и взялся за руль. Но не успел он тронуть машину с места, как приоткрылась калитка, через которую, ежась от ветра, высунулась встревоженная секретарша.

– Максим Георгиевич! – позвала она. – Стойте! Вас вызывают!

– Что еще такое? – буркнул Дроздов, выбираясь из машины. – Кто там?

– Товарищ Свержин на проводе!

Энкавэдэшник вслед за Машенькой вернулся в особняк, вбежал в гостиную и поднял лежащую возле телефонного аппарата трубку.

– Слушаю, Матвей Афанасьевич! – сказал он, стараясь не выдать сбитого дыхания.

– До меня тут недобрые слухи дошли, – с угрозой в голосе пророкотал начальник. – Ты знаешь профессора Варшавского?

– Нет. Нет-нет! Совсем не знаю! – ответил Дроздов. – Но фамилию слышал. А кто ж не слышал фамилии Варшавского? Известный ученый. Профессор.

– Да не лопочи ты! Не тараторь, Дроздов! Лесняков мне только что сообщил, что этот профессор дважды писал в наркомат на имя Левченко.

– Так его же… вычистили.

– Да. Вычистили. И то, что его вычистили, это нам повезло. А тебе в особенности, если припоминаешь.

– Да. Я понял, – сказал Дроздов в трубку.

Он знал, что сейчас занимает место расстрелянного товарища, но ему показалось, что Свержин имеет в виду какое-то другое, более весомое везение.

– Первый пакет Левченко уничтожил, когда его брали, – продолжил начальник. – А вот второй получил уже Лесняков, – сказал он и замолчал.

– Так? И что? – осторожно спросил Максим Георгиевич.

– Дальше объясняю! – пророкотал Матвей Афанасьевич. – Он его прочитал, удивился и переправил Грозднову, нашему завнаукой. Если Грозднов его получил, мы с тобой можем принять очень неловкую позу.

– Что там? Что в этом пакете? – липкий холодок пробежал между лопаток Дроздова.

– Судя по всему, это выдержки из записок красноармейца Тихонова, который был в тибетской экспедиции вместе с твоим Богданом Громовым. Если Грозднов получил пакет и поверил в написанное, он мог задумать то же, что задумали мы. Но с дневниками Тихонова у него больше шансов, чем у нас. Там могут быть подробности, которые тебе не удалось вытянуть из Богдана.

– А Лесняков? – заторопился с вопросами Дроздов. – Вы не узнавали? Он ничего не знает? Готовит Грозднов что-нибудь или нет?

– Когда успех дела неочевиден, его стараются проворачивать в тайне. На себя посмотри.

«Да уж, – невесело подумал Максим Георгиевич. – Сейчас мне только соперника не хватало».

– Может, по каким-нибудь сторонним проявлениям можно узнать? – спросил он вслух.

– Сейчас это уже не важно, – буркнул Свержин. – В любом случае следует довести начатый план до конца. Даже если у нас будет своя расшифровка божественного послания, а у Грозднова своя, мы сможем попробовать договориться.

– Н-да… – озабоченно протянул Максим Георгиевич, на минуту забыв о субординации. – Неувязочка вышла. Ах, черт! Но это ведь не единственная неувязка, как я понимаю? Что-то ведь известно и самому профессору Варшавскому? С ним тоже надо поработать. А то ведь неизвестно, сколько он еще писем напишет и куда.

– Вот это ты брось, Максим! – рявкнул на том конце провода Свержин. – Вот с Варшавским этого не надо! Я напрямую тебе запрещаю применять к нему любые меры силового характера. Во-первых, он зарекомендовал себя абсолютно лояльным. Во-вторых, это тебе не Богдан и не Стаднюк. Даже не Петряхов – слишком заметен. Его ценят наверху! – Свержин подчеркнул это слово значительной паузой и продолжил: – Ценят за богатые научные знания, способные служить делу классовой борьбы. В случае чего его хватятся мигом, расследуют дело и натянут тебе яйца на лоб. Выгораживать не буду, потому и предупреждаю особо.

– Понял, Матвей Афанасьевич. Понял!

– Вот и хорошо. С другой стороны, через Варшавского мы можем и по-тихому выяснить, что известно науке про Голос Бога. Что известно и предпринято по этому вопросу за границей. Выходил ли на связь с профессором Грозднов, а главное – в точности узнать, как Голос этого Бога услышать и правильно понять. А также что он может нам рассказать. В общем, запиши адрес Варшавского и заедь к нему по пути, когда повезешь Стаднюка на место.

– Уже садился в автомобиль, Матвей Афанасьевич.

– Давай-давай! Записывай. Значит, прямо сейчас и заедешь. Представишься комиссаром по надзору за наукой, спросишь про Грозднова и остальное. Сам знаешь, как такие штучки делают. Возможно, Варшавский скажет нечто такое, что пригодится тебе сегодня.

Максим Георгиевич записал под диктовку адрес. Это оказался Петровский бульвар, что привлекло внимание энкавэдэшника. На Петровском жил и Стаднюк с сестрой, причем точно напротив указанного адреса. Странное совпадение. Но делиться мыслями с начальником Дроздов не стал – тот не хуже его знал адрес стаднюковского дома.

– Все, – закончил Свержин. – И ни пуха тебе ни пера.

– К черту, товарищ Свержин.

Дроздов положил трубку, взял лежавший на столе пакет и снова его оглядел. Единственная надпись гласила: «Дроздову». Никаких грифов, никаких особых инструкций. Дрожащими пальцами он разорвал желтоватую оберточную бумагу и пробежал глазами начальные строчки на первом листе.

«Я, профессор Варшавский, считаю необходимым довести до сведения компетентных органов, что мне в руки случайным образом попала любопытнейшая информация, связанная с неизведанным явлением астрофизического порядка. Основой информации являются дневники красноармейца Тихонова, входившего в состав пропавшей экспедиции Советского правительства на Тибет».

Дроздов аккуратно сложил листки, сунул в карман пальто и вытер выступивший на лбу пот. В первую секунду он решил, что это третье письмо Варшавского в НКВД, но потом понял – второе. Кто-то в канцелярии попросту перепутал Дроздова с Гроздновым и переправил письмо не по адресу.

Максим Георгиевич потянулся к телефонному аппарату, но задумался и не стал поднимать трубку.

«Может, и не стоит никого посвящать в то, что письмо у меня. Затерялось – и все. Концы в воду. А к Варшавскому я заеду. Теперь это обязательно следует сделать».

Он вернулся в машину и захлопнул заднюю дверцу.

– Сердюченко, кати в центр, на Петровский бульвар.

ГЛАВА 8

28 декабря 1938 года, среда.

Москва, Петровский бульвар


Варя, поджав ноги, сидела в тяжелом кожаном кресле и всхлипывала. Посреди огромной гостиной высилась наряженная елка, стен не было видно за дубовыми стеллажами с книгами. На каминной полке в рамочке под стеклом красовалась аляповатая грамота с надписью: «Тов. В. С. Варшавскому, профессору-большевику, от имени трудового народа».

– Не реви! – буркнул пожилой мужчина, выходя из дверей кабинета. – Я не могу работать, когда ты плачешь! Мы же с тобой договорились, что завтра все разузнаем. Не может же просто так пропасть человек в Стране Советов!

– Его забрали… – в который уж раз повторила Варя и заревела навзрыд.

– Ну с чего ты взяла? – профессор встал возле кресла и осторожно погладил девушку по голове. – Ну пожалуйста, не реви.

– Мне Роберт сказал, а все знают, что он у них стукачом прислуживает!

– Ну что за терминология, – поморщился хозяин квартиры.

– Хорошо, пусть информатором. Какая разница?

– Надеюсь, ты ему не сказала, к кому собираешься пойти за помощью?

– Сказала! – мстительно процедила сквозь зубы девушка. – Пусть они теперь следят за квартирой товарища Петряхова!

– До чего же ты любишь совершать необдуманные поступки! Это ведь все пустые домыслы, не мог Петряхов быть виновным в смерти твоего отца.

– Вовсе не домыслы, – хмуро ответила Варя. – Уже после похорон папа приснился мне и рассказал, что это Петряхов посоветовал ему взять проводником Асланбека.

– Сон тут ни при чем, – отмахнулся профессор Варшавский. – Послушай специалиста по психологии. Про Асланбека ты и без всякого сна знала, и то, что отец твой был недоволен подготовкой экспедиции, он тоже тебе писал. Но даже если именно Петряхов посоветовал нанять Асланбека, это еще не говорит о злонамеренности. Он мог сделать это по глупости.

– А я думаю, говорит, – возразила девушка. – Петряхов ведь не знал, что мама не захочет жить без отца… Я же видела, как он перед ней хвост распускал!

– Прекрати! – разозлился профессор. – Что ты, девчонка, тогда могла понимать! – Он закашлялся, с непривычки сорвав голос. – В любом случае тебе не стоило его подставлять.

– Почему?! – Варвара подняла на собеседника полные привычного усталого отчаяния глаза. – Почему?

– Это… – Профессор удивился самому вопросу. – Это подло.

– А что мне еще оставалось делать? Не могла же я сказать Роберту, что обращусь за помощью к вам?

– Нет. Этого определенно делать не стоило, – ответил Владимир Сергеевич без прежней горячности в голосе. Он помолчал, потом придвинул к креслу, в котором сидела девушка, стул и сел. – Но ты должна знать, что я не сторонник таких жестких мер. Я стараюсь не вмешиваться в ход событий, а держаться от него в стороне.

– Тогда зачем вы им помогаете? – выпалила Варвара.

– Кому им? Советской власти? Могу объяснить. – Профессор прочистил горло и начал рассказывать таким голосом, каким обычно читают много раз читанную лекцию: – Конечно, не все совершенно в молодом революционном государстве. И я прекрасно вижу, что новый порядок еще слишком молод. Всякая система подобна организму. Группы людей, государства и целые расы повторяют в своем развитии путь одного человека. Детство, юность, молодость, зрелость… – на этом профессор остановился, выбросив из перечня старость и смерть. – Так вот. Если мы рассмотрим подобную аналогию, то поймем, что молодости свойственен максимализм. Молодые часто бывают в некотором роде жестокими. Они не умеют прощать ошибок, потому что сами еще не совершили их достаточно и совершают их. Позже наступает зрелость, человек или государство мудреет, и все переходит в более мирное русло.

– А за спиной остаются горы трупов, – буркнула Варя. – Что вы говорите, профессор!

– Не сгущай краски, Варенька. Да, есть жертвы. Но при любой власти сейчас были бы жертвы. Просто время такое. Жестокое. Я действительно помогаю большевикам своими знаниями, но помогаю им прежде всего повзрослеть. Ничего другого сделать я не могу, а отстраниться не считаю себя вправе. Я люблю Родину и хочу видеть ее цветущей. Хотя бы в будущем. Она выживет, старые корни дадут новые свежие побеги, и когда-то родится племя, не знающее страха. Счастливое, свободное племя. Вот и все! И давай закончим на этом.

Варя покачала головой, и профессор вздохнул.

– Ладно, я не собираюсь тебя переубеждать, ты тоже еще очень молода. По твоему вопросу вот что. У меня есть связи там, наверху, и завтра я справлюсь насчет Павла. А теперь… Наверно, тебе пора домой?

Варя поднялась с кресла и уже хотела покинуть профессорский дом, но, вспомнив выжившего из ума деда, отсутствие брата и весь сегодняшний день, остановилась. Ей не хотелось оказаться в полупустой, прокуренной квартире, где не было даже елки. Они с Пашей собирались купить ее тридцать первого. А теперь… Она прерывисто вздохнула, стараясь не заплакать.

– Владимир Сергеевич! – воскликнула она. – А можно остаться у вас? А? Я так боюсь!

– Но тут до твоего дома два шага. Через бульвар перейти! – удивился профессор.

Девушка помотала головой, и профессор понял, что она вот-вот снова заплачет.

– Боюсь… – прошептала она.

– Ладно, оставайся, – смягчился профессор. – Чаю хочешь?

Варя кивнула.

– Ли! – позвал профессор.

В дверях столовой показался невысокий крепкий китаец лет сорока на вид. Два передних зуба у него были золотыми, что придавало его улыбке оттенок комичности.

– Да, профессор, – с легким поклоном произнес он на очень хорошем русском.

– Приготовь нам чаю, будь любезен, – попросил его Варшавский. – Мне зеленого, девушке черного. С сахаром.

– Ой! Да не надо лишних хлопот! Мне тоже зеленого! – Варе было неудобно. Она считала, что и так доставила хлопоты уважаемому профессору, а теперь еще и чай для нее специально делать. – Прошу вас, не надо!

– Не думаю, что тебе понравится зеленый, – пожал плечами Варшавский. – Ладно, попробуй. Ли, сделай нам в таком случае чайник и три чашки. Ты ведь присядешь с нами?

Китаец кивнул. Варя глянула на него мельком, и взгляды их встретились. На азиатском лице трудно было прочесть эмоции, но девушке показалось, что по нему пробежала едва заметная тень любопытства. Тихо развернувшись, Ли скрылся в столовой.

– Ли – большой человек! Герой! – негромко сказал профессор. – Он, можно сказать, спас всю нашу противооспенную бригаду. Товарищ Ли был у нас проводником, а я руководил группой. Когда мы совершали переход к высокогорному кишлаку, на караван напали басмачи Корзубека. Товарищ Валерий не успел даже «маузер» выхватить – его убили из винтовки. Еще несколько человек погибли в короткой перестрелке. В группе началась паника, нас плетьми согнали в кучу, связали и погнали к границе. Но утром, после первой же ночевки, басмачи недосчитались двоих караульных – они без следа пропали. Этим же днем трое бандитов, ехавших в авангарде, попали под камнепад и погибли вместе с лошадьми. Оставшиеся трое решили остановиться, собрать всю вакцину и послать с ней гонца к Корзубеку. Гонец не вернулся. А ближе к вечеру из-за скалы раздались два выстрела, и оба басмача рухнули на землю. Как же мы обрадовались, когда на поляну вышел улыбающийся Ли с «маузером» Валерия! Он и вакцину вернул, и довел нас до кишлака. Позже, когда меня назначили доктором в крепости, китаец взялся работать поваром. Мы часто встречались, и оказалось, что с ним интересно беседовать. Он рассказывал мне о действии трав и о лечении иглами, а у меня расспрашивал про гипноз. Меня удивляло и радовало, с какой жадностью и легкостью он впитывает полезные знания. Когда пришло время возвращаться в Москву, я спросил, не хочет ли он поработать поваром у меня. Он согласился. Я очень уважаю Ли.

Китаец вновь показался в гостиной, держа в руках толстый деревянный поднос с решеткой. Он поставил сооружение на стол, и Варя увидела расставленные на решетке круглый глиняный чайничек, малюсенькие глиняные стаканчики и чашечки и круглобокую глиняную же скульптурку восточного божества.

Ли снова исчез, после чего вернулся, держа в одной руке спиртовку, а в другой большой сферический чайник. Установив спиртовку прямо на полу, китаец зажег ее от спички и повесил большой чайник над огнем. Затем он взял у камина пуфик и устроился возле спиртовки. Из склянки с притертой пробкой он высыпал в маленький чайник толченые листья и, когда вода в большом чайнике вскипела, начал медленно заливать кипяток.

– Нашу гостью зовут Варвара Стаднюк. Варя, – представил профессор гостью.

– Очень приятно, – кивнул с улыбкой китаец, не отрываясь от чайных забот. – А мое имя Ли. Короткое, да? У русских длиннее.

Его золотые зубы задорно блеснули.

Варя улыбнулась ему в ответ, чувствуя себя неловко. Она не знала, как вести себя в обществе иностранца, но больше всего ее смущала толстая коса, украшавшая прическу Ли. Обычаи, конечно, разные бывают, но чтобы мужчина с косой – это уже чересчур!

– Чай должен завариться, – пояснил китаец. – Он должен отдать кипятку энергию Чи, накопленную от солнца, земли, воды и ветра. В потреблении этой энергии и есть смысл чаепития. Кроме того, ожидание и размеренность делают дух более стойким.

Девушка украдкой скосила взгляд в сторону профессора – она никогда не слышала о таинственной энергии Чи, поэтому боялась, что теория китайца может выйти за рамки материализма. Но Варшавский ничем не выказал иронического отношения к происходящему. Варя решила, что энергия Чи – это некая аллегория, вроде классовой энергии, о которой писал в своей книге Залкинд. А может, это одно и то же, поскольку Залкинд пояснял лишь способы сбережения классовой энергии, но ничего не говорил о ее накоплении.

– А напрямую от ветра, воды и земли человек не может получить Чи? – спросила она для поддержания беседы.

Варшавский удивленно вздернул брови, а китаец спокойно пояснил:

– Может. Но обучение этому занимает много времени. У чая же эта способность есть изначально. Почему бы ею не воспользоваться?

– Только у зеленого?

– Нет. В черном тоже есть. Но в нем чистой энергии остается меньше, чем в зеленом.

Ли разлил чай в стаканчики и накрыл их чашечками. Затем он перевернул свой стаканчик, закрытый чашечкой так, что чай оказался в чашечке, а стаканчик он поднес к носу и долго нюхал его, трепеща ноздрями. На лице его появилось выражение, похожее на выражение Будды – индусского бога, лицо которого Варя видела в отцовском журнале.

Варшавский проделал все в точности, как китаец.

«Наверное, это обязательный ритуал», – подумала Варя и – р-раз! – тоже перевернула свой стаканчик, закрытый чашечкой. Так же, как китаец и профессор, поднесла пустую чашечку к лицу.

Аромат пробежавшего через жасминовые заросли ветра и прогретой на солнце земли заструился в ноздри. И Варе на миг почудилось, что она унеслась в далекую чудесную страну. На миг ей показалось, что она увидела горный пик, за который зацепилось сияющее белизной облако.

Все сделали по маленькому глотку, и Варя тоже.

Чай оказался густым и терпким, но оставлял целый каскад послевкусий – сначала привкус отломанной с крыши сосульки, потом травинки, зажатой летом между зубами, а в самом конце суховатое ощущение, как от шуршащих под ногами осенних листьев. Варя поставила чашечку на стол и с нарастающим изумлением ощутила во рту привкус январского снега, когда сомнешь его в комочек и откусишь хрустящий кусок. Круг замкнулся.

– Ну как чай? – спросил Ли. – Вкусно?

– Ой! – вздохнула Варвара, переполненная эмоциями. – Так удивительно. Не знаю даже, как слова подобрать. Как будто во вкусе этого чая уснул целый год, а потом проснулся, когда я попробовала.

– О! У тебя литературный талант, Варенька, – усмехнулся Варшавский. – Как сказала-то! Не всякий писатель так скажет. Ли, расскажи нам про чай, пожалуйста.

– Пожалуйста-пожалуйста! – кивнул Ли и охотно начал рассказ: – Каждый сорт чая собирают в определенное время и в определенном месте. Чай хранит в своем запахе ощущение места, а во вкусе – смену сезонов. Для чая важно и время года, и время суток, когда его собирают. Даже вода важна для вкуса чая. Для самого дорогого чая воду собирают со сливовых листьев. Этот чай, который мы пьем, не очень дорогой. Называется «Облачный пик». Он растет в моей родной провинции.

– Ой! – воскликнула Варвара. – Как все это удивительно!

Про видение вершины с зацепившимся облаком она говорить не стала. Профессора постеснялась. Это уж точно за пределами материализма. Или, может, материализм имеет более широкие пределы, чем ей говорили?

– У тебя красивый платок, – Ли снова улыбнулся Варе.

– Да, красивый! Говорят, он очень модный, но мне просто понравилось, – смутилась Варя. – Это придумала Зульфия Ибрагимовна, наш ответственный художник на фабрике. Какой-то особый способ печати на шелке. Он позволяет в сто раз повысить выход готовой продукции. Зульфию Ибрагимовну за это изобретение наградили дипломом. Она очень талантливая. Ну просто очень! Если бы не она, на фабрике была бы такая тоска!

– Интересно-интересно! – воскликнул профессор и потянулся к кончику Варвариного платка. – Надо же! Очень любопытный платок. Можно посмотреть поближе?

– Да, конечно, – кивнула Варвара и, сняв платок, протянула его профессору. – Вот.

– Так-так-так! – Профессор расправил платок и вертел его перед глазами, покачивая головой и прицокивая языком. – А ты знаешь, что за узор на этом платке? – сказал он. – Это клинопись! Древнее шумерское письмо. Такими буквами писали пять тысяч лет назад в Междуречье. Странно, что ваша Зульфия Ибрагимовна знает такие вещи. Наверное, она очень образованный человек.

– Да! Она очень умная, – кивнула Варя. – А вы можете это прочесть?

– Ну нет, я не специалист в этой области. – Варшавский развел руками. – Вот мой знакомый, профессор Шилейко, запросто назвал бы тебе каждый знак. Он всю жизнь занимается только Шумером и даже выучил шумерский язык. А ваша Зульфия Ибрагимовна, скорее всего, использовала отдельные знаки из какой-нибудь научной публикации, а не осмысленный текст. Она могла их взять, например, из журнала «Восток», где печатался Шилейко. Вот посмотри, одни и те же знаки повторяются слишком часто. В осмысленном тексте такого быть не может, а в орнаменте это как раз и ценится. Но все равно, это не умаляет достоинств Зульфии Ибрагимовны. И подтверждает мою теорию. Вот такие люди и спасут нашу страну. Люди интересующиеся, энергичные, любящие свое дело.

– Может быть, – прошептала Варя со вздохом, принимая назад свой платок. – Только не все доживут до этого дня, к сожалению.

Она украдкой посмотрела в совсем уже темное окно, завешенное тюлевой занавеской. Окна Вариной квартиры, вернее, квартиры отца, выходили прямо на Петровский бульвар и были отлично видны из квартиры профессора. В большой комнате, где любил, сидя под репродуктором, курить дед, окна светились электричеством, и Варя успокоилась – значит, тетя Вера приходила. Накормила деда, включила ему свет. А незваных гостей там, наверное, еще нет, подумала девушка. Они бы свет включать не стали.

Чай в маленькой чашечке остывал быстрее, чем в обычном стакане, его было удобно и приятно пить, не обжигая язык. Варя допила чашечку залпом, и Ли снова наполнил ее стаканчик.

После второй порции Варя ощутила отчетливый прилив бодрости, настолько сильный, что он походил на опьянение. Он только не был тяжелым, как опьянение, а наоборот – легким и радостным.

«Все с Павкой будет в порядке, – подумалось ей. – Профессор Варшавский поможет обязательно. Отец о нем очень тепло отзывался. И наверху его ценят. Значит, все будет хорошо».

Напряжение дня стремительно покидало ее, наполняя тело золотистым сиянием и жаждой деятельности.

– Очень хороший напиток, – сказала она, обращаясь больше к Ли, чем к профессору. – Он убивает все дурные и бесполезные мысли.

Ли улыбнулся, и вокруг его глаз появились морщинки, как лучи вокруг солнца.

– К сожалению, не каждый может себе позволить такой, – вздохнул Варшавский. – Но от имени трудового народа мне выдают не только грамоты.

«Да он их грабит! – мелькнуло у девушки в голове. – Большевики грабят народ. А профессор их. Понятно, что он взялся грабить большевиков, потому что ничего другого не может с этой властью поделать. Он почти как Робин Гуд. Только Робин отдавал деньги бедным, а что делает с деньгами профессор? Не все же на чай уходит! И что отдает взамен – тоже неизвестно».

Она взглянула на Варшавского с новым интересом. Похоже, есть какой-то способ жить в этой стране и не стать тлей, винтиком, картонной фигуркой или даже карандашным рисунком на бумаге, который можно просто стереть.

Ли трижды наполнял кипятком чайник, и с каждым разом вкус чая менялся, приобретя под конец уже не терпкий, а сладкий, прямо-таки медовый оттенок. Голова слегка пошла кругом. Китаец выплеснул остатки кипятка на фигурку божка, которая все это время молчаливо наблюдала за людьми с края подноса, и неожиданно божок засвистел, как бы в благодарность за приношение жертвы.

– Как это? – удивилась девушка.

– Очень просто, – усмехнулся Ли. – Воздух. Внутри фигурки воздух, кипяток нагревает его, и он выходит наружу через свисток.

Варя подумала, что объяснение простое и реальное, но это не уменьшает его чудесности. Наверное, это и есть счастье: когда простое – чудесно!

– Пора спать, – сказал профессор. – Спальню я позволю себе оставить за собой, с китайцем в одной комнате тебе тоже отдыхать не стоит…

– Что вы такое говорите! – смутилась Варя.

– Да нет! Я не это имел в виду, – усмехнулся профессор. – Ли по ночам занимается, ты можешь помешать ему. Или он тебе. Не смущайся и не сердись!

Глаза Ли снова превратились в два солнышка, а золотые зубы коротко блеснули в электрическом свете. Он уже собирал приборы, составляя их на решетку подноса-короба.

– В общем, спать будешь в кабинете, – закончил Владимир Сергеевич. – Там есть диван. Захочешь почитать перед сном – книги в твоем распоряжении. Ключ в скважине, если боишься, можешь запереться. Лампу перед сном погаси.

Варя кивнула, переступила порог кабинета и заперла за собой дверь. Через полукруглое окошечко над дверью в кабинет попадал свет из гостиной, проявляя из полутьмы занавешенное окно, стол, полки с книгами от пола до потолка и тяжелый письменный стол, на котором стояла лампа с грибовидным абажуром. Зажигать свет не было ни малейшей необходимости, читать не хотелось, поэтому Варя стянула платье, чтоб не помять, взяла с кресла плед, укуталась и свернулась калачиком на диване.

Сон не шел. Варя решила, что, наверное, в чае было слишком много волшебной энергии Чи, так что теперь она гуляет внутри тела теплыми волнами и пока не успокоится – не уснуть. Однако время от времени разум проваливался в дремоту, рисуя перед мысленным взором облачный пик и китайцев, собирающих урожай чая на горном склоне. Ничего подобного Варя в жизни не видела – это было во сто крат интереснее, чем кинокартина в Клубе ткачей.

Странно только, что китайцы переговаривались по-русски, да и тема разговора оказалась далека от сбора чая.

– Но позвольте! С кем имею честь? – спросил один китаец.

Второй ему ответил:

– Зовут меня Дроздов Максим Георгиевич. Работаю комиссаром по науке в НКВД. Этого, полагаю, достаточно.

– Более чем, – сказал первый китаец.

На этом месте китайцы исчезли, а вместо них из сияющего золотом пространства показался чайный божок. Он кружился на месте, точно бумажный кораблик в водовороте ручья, и свистел.

Потом на берегу снова появились китайцы. Один стоял на одном берегу ручья, второй на другом. Они по очереди подзывали к себе китайского божка, и он плыл к ним, как утки на Патриарших прудах плывут за кусочком хлеба.

– И как к вам попали дневники Тихонова? – спросил китаец Максим Георгиевич, прикрываясь рукой от солнца.

– Во время работы на Памире мне довелось держать их в руках, – ответил другой, поправляя на спине большую плетеную корзину. – Но, к сожалению, из крепости я не мог отправить посылку, а потом, во время нападения Корзубека, все бумаги погибли в пожаре.

– То есть письмо вы писали по памяти?

– Да. Я писал трижды. Один раз из Ленинграда, после возвращения с Памира и два раза уже в Москве. Про ленинградское письмо я позже узнал, что директор института не дал ему хода, а уничтожил как противоречащее идее материализма. Он побоялся, что в органах его могут не так понять. На второе письмо я не получил никакого ответа, а третье вот, у вас.

– К сожалению, я получил его лишь несколько часов назад и не успел внимательно ознакомиться. Понял лишь, что важное событие космического масштаба начнется этой ночью и будет продолжаться в течение трех суток. Вы сообщаете, что в дневниках Тихонова событие названо «Голосом Бога».

– Это термин Тихонова, – сообщил китаец с корзиной. – Может быть, это термин Богдана, со слов которого Тихонов делал записи. Но, что наиболее вероятно, это термин первоисточника, созданного монахами в одном из тибетских монастырей. Мне он не очень нравится, хотя в какой-то мере передает суть.

– В чем же, по-вашему, эта суть заключается?

Варя раскрыла глаза, отогнав видение собирающих чай китайцев. Но голоса не исчезли.

– Н-да… Непростой вопрос.

Девушка поняла, что это говорит профессор Варшавский в гостиной, а вот голос его собеседника она слышала впервые.

– Так вот, Максим Георгиевич, – продолжал Варшавский. – Я, понимаете ли, привык говорить языком науки, а перевод в повседневные термины меня утруждает. Теряется четкость мысли.

– А вы не беспокойтесь, – ответил Дроздов. – Если мне покажется, что я упускаю нечто важное, я попрошу вас рассказать все подробненько.

– Как вам будет угодно. Значит, вы хотите знать суть?

Варя поднялась с дивана и, стараясь не шуметь, на цыпочках шагнула к двери. Осторожно вытащив ключ, она прильнула к замочной скважине и разглядела Варшавского со спины, а его собеседника в профиль. Тот сидел в кресле напротив Варшавского. Это был видный мужчина, высокий, жилистый, ухоженный. Особенно бросалась в глаза его аккуратненькая бородка и страшные неподвижные глаза. Она даже испугалась, что он увидит этими буравящими глазами, как она прячется за дверью. Тогда и ей несдобровать, и профессору. Но еще страшнее было отвернуться от замочной скважины и не видеть этого зловещего человека. Господи! Как профессор с ним разговаривает так запросто, и даже голос его не дрогнет? Она умерла бы. От такого не сбежишь, как от товарища Андрея, и не обманешь его, как туповатого трусливого Роберта.

– Суть-то суть, – произнес задумчиво пришелец и потеребил свою бородку. – Понимаете, профессор, есть суть, а есть главное! В данном случае, выражаясь научным языком, главным является то, как услышать Голос этого Бога.

– Я бы назвал это практической стороной вопроса.

– Как хотите это называйте! – пренебрежительно вздохнул Дроздов. – Только объясняйте поскорее. Часики стучат, минутки бегут. Времечко бежит… Понимаете, профессор? А жизнь одна!

– Одна, – вздохнул профессор. – Но боюсь, что без сути явления практическую сторону объяснить будет сложно.

– А вы не бойтесь. Если что, мы позаботимся о вас.

– Хорошо, – мягко сказал Варшавский. – Вы можете себе представить межпланетное пространство?

– Могу, – криво ухмыльнулся Максим Георгиевич. – Давайте не тяните! Мне некогда!

– Отлично. – Варшавский пропустил грубость мимо ушей. – Тогда вы знаете, что, кроме нашей планеты, по орбитам обращается множество иных небесных тел. Только наша планетарная система состоит из девяти планет, а возможно существование несчетного множества других планетарных систем, обращающихся вокруг других звезд.

– Это важно?

– Очень! Дело в том, что все небесные тела обращаются по орбитам согласно законам Кеплера, и их движение так же постоянно и так же предсказуемо, как, к примеру, вращение шестерен в часовом механизме. Еще в Древнем Шумере жрецы умели предсказывать солнечные и лунные затмения. Когда спутник небесного тела совершает полный оборот вокруг него, это называется циклом. Так вот циклы, что важно, весьма отличаются друг от друга по времени. Так, Земля обращается вокруг Солнца за 365 дней, а дальние планеты описывают свой цикл за столетие. Теперь представьте себе сложную систему из множества шестерен, вращающихся с разными скоростями. На каждой из них мы мысленно сделаем отметину только в одном месте. И смею вас уверить, что рано или поздно наступит момент, когда все эти отметины будут указывать в одну сторону.

– Обязательно? – вздернул брови Дроздов.

– Непременно! – уверил его профессор. – Если же с точностью знать скорость обращения каждой шестерни и начальное положение отметин на каждой, то при помощи математических вычислений можно предсказать точное время такого события.

– Выходит, что и планеты могут выстроиться в одну ровную линию?

– Совершенно верно. Такое явление случается время от времени. Вы прекрасно понимаете ход моих разъяснений. Теперь пойдем дальше. Дело в том, что не только планеты обращаются вокруг звезд, но и сами звезды обращаются вокруг некоего центра, называемого центром Галактики. Кроме планет и звезд, межпланетное пространство местами заполнено облаками черной, непроницаемой для света пыли.

– Вы пытаетесь сказать, что вся эта сложноорганизованная материя могла образовать нечто вроде межпланетного разума?

– Это ваш собственный домысел? – осторожно спросил Варшавский.

– А что?

Профессор рассмеялся.

– Довольно странно услышать это из уст человека, не имеющего отношения к науке.

– Вы же не думаете, что в НКВД работают дурачки?

– Увольте, конечно же, нет. Но подобная догадка возникла бы не у каждого ученого! Однако, простите, мы несколько отвлеклись от темы. Несмотря на оригинальность вашей теории, я хотел сказать о другом. Представьте себе, что где-то в глубинах межзвездных пространств вращается небесное тело, способное излучать в пространство волны некоторой длины.

– Радиоволны? – заинтересовался Дроздов. – Такое возможно?

– Ну, возможность некоторых небесных тел испускать радиоволны убедительно доказана Карлом Янским, американским радиотехником, в тридцать первом году. Он зафиксировал источник радиошума в созвездии Стрельца. Но надо сказать, что спектр излучений не ограничивается только знакомыми нам радиоволнами. Он много шире и включает в себя свет как видимый, так и недоступный глазу, а также некоторые виды корпускулярных излучений. Но сейчас неважно, какова природа предполагаемого нами междупланетного источника корпускул, мы лишь предположим, что мощность его такова, что поток испускаемых им излучений может достигнуть Земли. И еще мы допустим, что излучение не распространяется от него во все стороны в мировое пространство, а имеет узкую направленность, как луч карманного фонаря. При таких условиях поток излучения не будет ощущаться на Земле постоянно, а станет результатом множественного совмещения орбитальных обращений, как в описанном мною примере с шестернями. Таким образом может возникнуть эффект периодического достижения Земли потоком корпускул. И если этот поток хотя бы дважды был замечен предыдущими развитыми цивилизациями, то они могли с точностью предсказать время его последующего появления.

– Постойте! – напрягшись, прервал его Дроздов. – То есть вы хотите сказать, что Голосом Бога древние могли назвать просто некий радиошум от природного межпланетного источника? Но какой от него прок для нас? Человек не радиоприемник! Насколько я понимаю, речь шла о некоем послании, в котором зашифровано важное техническое открытие. Или даже точнее – зашифрована схема невиданного оружия для победы мировой революции.

Пришелец впился взглядом в лицо профессора Варшавского так, что Варя испугалась – не прожжет ли этот взгляд дыру в голове профессора. Варшавский же не только не отклонился от этого взгляда, но и ничем другим не выказал стеснения.

– Ну, сам по себе факт наличия в мировом пространстве такого источника может помочь науке в разгадке некоторых тайн… – пробормотал профессор Варшавский.

– Да к черту ваши тайны и секретики для кисейных барышень! – взвизгнул резким голосом человек с черной бородкой. – Мы тут все из кожи вон лезем, а получается, что напрасно?

– Я бы не стал так спешить с выводами, – Варе показалось, что профессор тонко издевается над энкавэдэшником. Он говорил тем голосом, которым обычно читают лекции. – Вы знакомы с термином «ассоциативное мышление»?

– Знаком. Это что-то из психологической науки.

– В общих чертах да. Я не буду вдаваться в длинную лекцию о сигнальных системах живых организмов, скажу лишь, что одна из сигнальных систем человека позволяет получать физический ответ на словесные раздражители. К примеру, если сказать «лимон», у многих людей возникает избыточное слюноотделение, как если бы они действительно попробовали нечто кислое. Так вот, это касается не только слов, но и других раздражителей – зрительных, обонятельных, осязательных. Если мужчине показать фотографию или даже не очень подробный рисунок обнаженной женщины, у него с большой вероятностью возникнет эрекция.

Варя не ожидала услышать подобное от профессора, и у нее жарко вспыхнули щеки.

– Ну, это понятно, – нахмурился Дроздов. – И что из этого следует?

– А то, что не только под воздействием таких прямых и однозначных сигналов возникают реакции нашего организма. Вы никогда не слышали музыки в завывании ветра? Барабанной дроби в ударах дождевых капель по крыше?

Варя почувствовала, что слова Варшавского, произносимые все более монотонным и размеренным голосом, производят на нее странное действие – кровь отлила от щек, а в голове словно образовался медленно растущий снежный ком. Кончики пальцев тоже похолодели. Несмотря на несколько заторможенное состояние, она слышала каждую фразу и могла в какой-то мере понять ее смысл. Она видела, как побледнело лицо Дроздова и как он начал медленно клониться вперед, словно кролик, неосознанно ползущий в пасть удава.

– Яркие вспышки, – продолжал профессор, – складываются в узоры, и ты сможешь увидеть суть мироздания, если будешь безотрывно на них смотреть, слушая мой голос. Спокойствие силы и всемогущества охватывает тебя. Ты сможешь иметь власть над всем миром, если точно выполнишь все, что велит тебе этот голос.

На какое-то время Варя полностью утратила контроль над собой, погрузившись в черное ничто без времени, без пространства, без всяких меток для памяти. Как долго это длилось, она не знала, но выпала из забытья, больно стукнувшись носом о дверь. Из глаз брызнули искры. Может, если бы Дроздову кто-нибудь влепил кулаком по носу, он бы тоже очнулся, а так он сидел напряженный, с побледневшим лицом и внимательно слушал каждое слово профессора.

– Ты идешь по коридору, – добивал его словами Варшавский. – Берешься за ручку двери. Тебя пропускают. Доложи о прибытии, тебя ведь вызывали!

– Прибыл по вашему приказанию, товарищ Свержин, – еле слышно произнес энкавэдэшник.

Варя испугалась. Он говорил, как оживший мертвец из самого жуткого ночного кошмара. Профессор царапнул карандашом по бумаге, сделав пометку в тетради, и спросил:

– Когда ты получил письмо от Варшавского?

– Сегодня вечером, товарищ Свержин.

– Какие меры ты уже предпринял по нему?

– Никаких. Я сразу после разговора с вами по телефону отправился к профессору на Петровский бульвар, как вы и велели.

– Хорошо. Ты внимательно ознакомился с текстом письма?

– Нет. Но с первой страницы ясно, что текст содержит информацию, затрагивающую интересы Советского государства. На мой взгляд, так же важно, что сам Варшавский является носителем этой информации. Мне кажется, было бы оправданно подстроить гибель Варшавского, к примеру, в автомобильной аварии по вине водителя.

– Это я категорически тебе запрещаю! – отчеканил профессор. – Запрещаю! Тебе ни при каких обстоятельствах не велено этого делать. Повтори.

– Не велено этого делать, – вяло ответил Дроздов.

– Хорошо. То есть по тексту письма никаких действий не производилось?

– Нет.

– Кто, кроме меня, знает о письме?

– Только в канцелярии. Они перепутали Грозднова со мной и доставили пакет не по адресу.

– Значит, ты точно ничего не предпринимал по письму?

– Нет.

– Тогда слушай меня внимательно. Сейчас ты закроешь глаза и нормально подышишь. Ровно. Почувствуй, как кровь приливает к лицу, как мерно работает сердце. Ты отдохнул, ты очень хорошо себя чувствуешь. Я просчитаю до десяти и на последний счет ты проснешься, забыв все, кроме того, что нельзя причинять никакого вреда Варшавскому. Это очень важная мысль, она накрепко засядет в твоем мозгу. И если ты вдруг даже подумаешь нарушить наказ, твое сердце собьется с ритма и не успокоится, пока ты не прекратишь думать об этом. Я начинаю считать. Раз, два, три…

Варя смотрела в скважину, похолодев от страха и нереальности увиденного. Она слышала от профессора о гипнозе, но одно дело байки, а другое – увидеть своими глазами. Варшавский закрыл тетрадь и сунул ее под кресло, на котором сидел Дроздов.

– Семь, восемь, девять, десять.

Энкавэдэшник открыл глаза и придал лицу внимательное выражение, как будто разговор о вспышках и дождевых каплях не прерывался ни на секунду. Профессор же продолжил как ни в чем не бывало:

– То есть из хаотичных, казалось бы, шумов человеческий мозг вычленяет какие-то составляющие, из которых формирует образ, руководствуясь только ему известными принципами. В теории можно предположить, что по-особому структурированный шум способен включить в человеческом мозгу неисследованные процессы, в результате которых индивидуум приобретет новые качества.

– Качества чего? – встряхнув головой, поинтересовался Дроздов.

– Вот это доподлинно неизвестно, – пожал плечами Варшавский. – Может быть, качество восприятия, может быть, качество осмысления, а возможно, то и другое вместе.

– Не понимаю, – жестче повторил энкавэдэшник. – Подробненько объясните!

– Хорошо. Кто, по-вашему, совершает революционные научные открытия?

– Не засирайте мне мозги, профессор! – поморщился Дроздов. – Что я вам, студент? Выкладывайте начистоту!

– Хорошо-хорошо. Открытия обычно совершают выдающиеся ученые! Выдающиеся! Из ряда вон! Несмотря на то, что они видят, слышат и даже знают не больше других ученых, они способны как-то по-особенному складывать разрозненные данные в единую картину. Это талант. Но вот в чем причина таланта, почему одним он дан, а другим нет – неизвестно. Так вот, если хотите, мое предположение касательно межпланетного шума заключается в следующем. Он создает в мозгу человека некие дополнительные связи и делает его талантливым. На какое-то время.

– Талант на день, – усмехнулся Дроздов. – Так вы думаете, что человек, услышавший Голос Бога, может за «какое-то время» придумать нечто из ряда вон?

– Просто уверен, – кивнул профессор. – Проблема в том, что суть открытия будет носить вероятностный характер. Мы не можем даже приблизительно предсказать, в какой области возможен научный или технический прорыв. Реципиент способен создать как новый вид оружия, так и аппарат для механической дойки целого стада коров.

– Кого, простите? – Дроздов наклонился вперед.

– Коров.

На несколько секунд воцарилось молчание.

«Меня самого выдоят, – со смесью страха и злобы подумал энкавэдэшник. – Хорошо, что здесь нету товарища Свержина, а то бы прямо на месте меня пристрелил, услышав такое. Жалко, что профессоришку нельзя замочить прямо здесь и сейчас».

От этой мысли неприятно дернулось сердце, но Максим Георгиевич списал это на нервы и недостаток сна.

– А от чего может зависеть направление мыслей этого э… – снова обратился он к Варшавскому.

– Реципиента? – подсказал профессор. – Человека, попавшего под воздействие межпланетного шума?

– Ну да! Да!

– Я склоняюсь к мысли, что решающую роль будет иметь совокупность его моральных, умственных, возможно, физических качеств и личного опыта. Наиболее вероятно, что он попробует решить некую проблему, угнетавшую его в течение жизни. Но это лишь предположение.

– Тогда я задам более конкретный вопросик, – Дроздов откинулся на спинку кресла. – Вы говорили, что Голос Бога уже слышали на Земле, иначе не смогли бы предсказать его следующего появления. Вам известно, где это происходило, кто был реципиентом и что он придумал после этого?

Варшавский задумался.

– Да, вопрос очень конкретный. До крайности, – медленно произнес он. – Понимаете, единственным источником, кратко рассказывающим о тех событиях, является дневник Тихонова. Он записан со слов Богдана, имевшего на руках рукопись первоисточника. Рукопись создана тибетскими монахами, а они, знаете ли, весьма склонны к аллегориям, а порой и некоторым преувеличениям, как мне кажется.

– Но все же?

– Вкратце можно сказать так. Предыдущим реципиентом был тибетский монах. Рукопись сообщает, что, услышав Голос Бога в медитативном трансе, он мысленным взором увидел Знак Бога, который является ключом к расшифровке послания. Что конкретно понимать под термином Знак Бога, я не знаю. Как им пользоваться – тоже неизвестно. Однако рукопись говорит, что тот, кто увидит Знак Бога, как раз и станет обладателем сокровенного знания.

– Каким же сокровенным знанием стали обладать монахи с тех пор? – решил все-таки выяснить энкавэдэшник.

– Я уже говорил, что они были склонны к аллегориям, поэтому вряд ли можно понимать написанное буквально. Однако многие источники утверждают, что монах, увидевший Знак Бога, познал вместе с ним тайну бессмертия, а также научился делать предметы невидимыми. Якобы именно это умение до сих пор позволяет укрывать от ненужных глаз таинственный город Шамбала в Тибете, где живут бессмертные мудрецы, и священную долину Шангри-Ла.

– Вот как? – приободрился Дроздов. – Невидимыми, говорите? Очень хорошо. А то стадо коров каких-то… Невидимым можно сделать и танк!

– Вы так говорите, – усмехнулся профессор, – словно у вас есть подготовленный реципиент и вы собираетесь его использовать этой ночью. Боюсь испортить вам настроение, но для этого вам пришлось бы доставить в Москву настоящего тибетского монаха, а еще лучше отправиться на Тибет. Но вряд ли вы успеете добраться туда.

– Почему же обязательно монаха? – насторожился Максим Георгиевич.

– В дневнике Тихонова совершенно точно указано, что реципиент должен быть девственником, но иметь развитый мозг взрослого человека.

– Думаете, это так важно?

– Возможно, это главное. Человек, одолеваемый сексуальным желанием, сильно зацикливается на нем, а это, поверьте специалисту по психологии, многократно повышает внушаемость. Девственник открывает свои чувства вовне и способен воспринять такое, мимо чего другие пройдут не заметив. Именно с такой целью, я уверен, многие религии предписывают обет безбрачия для монахов. Чтобы легче было вводить их в религиозный транс.

– Интересная гипотеза. Но ведь в теории, как вы говорите, можно найти взрослого девственника и в Москве.

– Не получится. Даже если найдется девственник, вам придется еще выстроить здесь высокую гору, равную средней горе Тибета, да еще из такого бесполезного в обычной жизни камня, как базальт. Где вы возьмете гору базальта в Москве за два дня до Нового года?

– Почему же именно из базальта?

– Ну вы же не думаете, что древние монахи принимали Голос Бога на ламповый радиоприемник?

– Пожалуй, нет, – усмехнулся Дроздов.

– Конечно. В документе сказано, что необходимо взойти на гору из твердого камня. Это перевод. Твердым камнем монахи, скорее всего, называли базальт. Могу предположить, что структура базальта позволяет войти в резонанс с волной междупланетного излучения, после чего на мозг реципиента будет оказано электромагнитное воздействие.

– Значит, от лампового приемника никакого проку не будет? – спросил энкавэдэшник.

– В нашем случае никакого, – развел руками Варшавский. – Кроме того, есть, по всей видимости, и другие препятствия. В рукописи, опять же, сказано, что реципиент специальными упражнениями должен вырастить так называемый «третий глаз». То есть придать определенной области мозга, в районе темени, сверхвысокую чувствительность. Это еще сверх той повышенной чувствительности, какую имеет девственник. Дело в том, что возникшие под действием потока корпускул колебания в базальтовой глыбе будут невероятно слабы. А мозг наш довольно хорошо защищен от излучений черепом и сетью кровеносных сосудов.

– Понятненько, – с нажимом сказал Дроздов, стараясь показать, как он расстроен. – По всей видимости, действительно ничего не получится. Так зачем же вы писали это письмо?

– Я же должен был поставить в известность НКВД, – улыбнулся профессор. – Возможно, если бы вы отреагировали раньше, можно было бы попробовать разработать прибор для улавливания межпланетных корпускул. Сейчас, к сожалению, поздно.

– Так-так. А что наука скажет по поводу такого понятия, как медитативный транс?

– Понимаете, человеческий мозг устроен так, что во время сна у него остается работать некий сторожевой центр. Ну, чтобы разбудить, в случае опасного шума, к примеру. А вот в состоянии гипноза этот центр остается намного более активным и позволяет, минуя сознание, обратиться к подсознанию, например в целях лечения. Но человеку не обязательно для этого приходить на прием к гипнотизеру. На Востоке существует техника самогипноза, то есть медитации. Человек при помощи мантр и специальной музыки сам себя погружает в сложное состояние между сном и бодрствованием, после чего может оказывать воздействие на свой организм с помощью специальных зрительных образов.

– Вам известны какие-либо мантры?

– Нет, – развел руками Варшавский. – Я физиолог, а не этнограф.

Дроздов нахмурился и, теребя бородку, о чем-то глубоко задумался.

– Получается, что в медитативном трансе человек и не бодрствует, и не спит? – бормотал он себе под нос.

– Именно! – подтвердил высказывание Дроздова профессор. – Он может оперировать сознанием, но оно находится в очень заторможенном состоянии. Почти отключено. Это отчасти похоже на очень откровенную молитву. Извините, это все, конечно, устарело, но… факт. Факт!

– А сном заменить медитацию нельзя?

– Отчасти можно, если до самого момента засыпания фиксировать внимание на нужном образе. Но без специальной тренировки это, поверьте, немыслимо.

– Понятно, – энкавэдэшник улыбнулся и пожал профессору руку. – Ну спасибо, профессор! Спасибочко! Я вынужден откланяться, – Максим Георгиевич поднялся из кресла. – Благодарю за содействие. Дела, дела… Контрреволюционный не дремлет враг.

Профессор тоже поднялся.

– Заходите! Обращайтесь! Рад помочь Советской власти!

Они оба пропали из Вариного поля зрения. Потянуло сквозняком, негромко хлопнула входная дверь. Варвара на цыпочках подкралась к окну и, отодвинув гардину, разглядела среди заснеженного двора черную «эмку». Водитель смолил папироску, облокотившись о дверь. Варе показалось, что на заднем сиденье еще кто-то сидит, но разглядеть его в темноте салона было трудно. В глаза бросился только летный шлем, блеснувший кожей в падающем из окон свете.

Вскоре к «эмке» подошел посетитель Варшавского, сел в автомобиль, и машина укатила, растворяясь в круговерти метели.

Варвара снова взглянула на окно дедовой квартиры – свет уже не горел. Хорошо, подумала Варя, значит, соседка зашла еще и вечером и уложила деда спать. Надо будет отблагодарить ее.

Девушка вернулась на диван и снова укуталась в плед.

Опять она не могла уснуть. Только что увиденная сцена гипноза удивила ее гораздо больше, чем летчик в машине энкавэдэшника. Она и думать не думала, что живого, в полном сознании человека можно так легко заставить плясать под чужую дудку.

«Не ударься я носом о дверь, сама бы сделала все, что скажет профессор, – подумала девушка и поежилась от неприятного холодка. – Колдовство какое-то, иначе не назовешь. Может, оттого с Варшавским Советская власть и нянчится, что он любому может приказать пальцем себя не трогать. Прямо не верится. Кто бы сказал, решила бы – байки».

В голове Вари засела навязчивая мысль – а не гипнотизировал ли ее профессор? Может, и чаепития никакого не было? Уж больно странное действие произвел этот чай. Но с другой стороны, профессор знал ее с малолетства, они с отцом иногда встречались. Если он и применил бы гипноз, то уж точно не во вред. Только зачем? Хотя, может, и не профессор ее гипнотизировал? Может, этот странный китаец? Смотрел он странно, тут и гадать нечего. Но мог ли он загипнотизировать гостью профессора в его присутствии? А самого Варшавского? И вообще интересно, действует ли гипноз на тех, кто сам им владеет? Да и сам профессор хоть и знал ее с детства, но близким другом отца не был, и верить ему, как и всякому мужчине… Все они комсомольцы, ученые, начальники, а как до дела дойдет, так…

Чем больше Варя об этом думала, тем страшнее ей становилось. Странности, ничего не значившие всего полчаса назад, теперь казались угрожающими. Ведь под гипнозом человек ничего не соображает, с ним можно сотворить что угодно. Наконец Варя не выдержала и, сунув руку между бедер, исследовала сокровенное место. Там было обычно – никаких признаков чужого вторжения.

Варе стало стыдно за свои подозрения, но зато она сразу успокоилась и закрыла глаза. Теперь мысль о воздействии со стороны китайца казалась абсурдной. Приятный человек. И чай варит волшебный. Зачем ему гипнотизировать бедную девушку, пришедшую за помощью к другу отца? Просто чудесная способность Варшавского повелевать людьми без их ведома спутала мысли. Скорее всего, китаец не владеет гипнозом. Они ведь, кажется, совсем дикий народ. У них в Китае и паровозов-то вроде бы нет.

Варя подтянула плед к самому носу и перевернулась на другой бок.

«Не проспать бы завтра на фабрику», – подумала она механически и приготовилась уснуть, но, вопреки ожиданиям, сон не приходил. В темном, тяжелом, дремотном состоянии Варя ворочалась, отгоняя кошмары. Наконец не выдержала и, отбросив одеяло, поставила босые ноги на пол.

«Лучше почитать, – со вздохом подумала она. – А то от такого сна только утомлюсь больше прежнего. На фабрике-то образованием не сильно займешься, прямо стыдно, честное слово. Профессор вон какой умный, отец был ученым, а я – темнота. Прямо как деревенские, приехавшие на фабрику из колхозов. Отец, был бы жив, со стыда бы сгорел за такую дочку».

Варя решительно натянула платье и, шагнув к стеллажу, подняла взгляд, выискивая что-нибудь интересное для себя. Ее внимание привлекла пачка журналов под названием «Восток», выходивших в издательстве «Всемирная литература». Варя вспомнила, что именно об этом издании говорил Варшавский, когда рассказывал ей о клинописи. И решила, что найдет статью Шилейко и непременно прочитает ее. Тогда она сможет поговорить на равных с товарищем Зульфией, и, может быть, тогда Варю заметят на производстве и дадут направление в вуз.

Девушка протянула руку и наугад вытянула из пачки один журнал. Это был старый, выпуска 1923 года, номер. Варя перевернула страницу и сразу же наткнулась в оглавлении на статью Шилейко, который представлял отрывок самого древнего в истории человечества художественного текста в собственном переводе.

«Может, на моем платке отрывок как раз отсюда, – подумала Варя. – Наверное, Зульфия Ибрагимовна читала эту статью».

Варя с интересом открыла журнал и начала читать, стараясь не думать обо всех бедах этого дня, а как следует вникать в смысл статьи.

«До меня уже многие исследователи переводили текст эпоса о Гильгамеше на европейские языки, – писал Шилейко. – Не хотелось бы вдаваться в критику досточтимых коллег, но их переводы, в частности перевод Дорма на французский, изобилуют массой неточностей и отсебятины. Кроме того, они по большей части опирались на так называемый «классический», аккадский клинописный текст заклинателя Синлекеуннинни в одиннадцати таблицах (я, однако, предполагаю, что их было двенадцать, хотя бы исходя из того, что шумеры использовали шестидесятеричную систему математических исчислений, просто двенадцатая таблица не сохранилась до наших дней). Исследователи используют этот текст, несмотря на то, что совершенно определенно он представляет собой в высшей степени творческую переработку гораздо более ранних, еще доаккадских источников. Таким образом, в уже переработанный текст вносятся дополнительные переработки, в результате чего становится чрезвычайно сложно вычленить зерна истины. Особенно критично я отношусь к переводу Гумилева, выпущенному отдельной книгой в 1918 году. Несмотря на то, что автор неоднократно ссылался на якобы использование моих собственных рекомендаций в толковании «Гильгамеша». На самом же деле текст Гумилева является не чем иным, как перекладом французской версии Дорма, да еще в огромной степени переосмысленным самим Гумилевым. На мой взгляд, эту работу нельзя считать научной.

С моей стороны было бы крайне опрометчивым вовсе отказаться от перевода аккадского источника Синлекеуннинни, я трудился над ним несколько лет и уже подготовил перевод полностью. В скором времени ожидается его выход в издательстве «Всемирная литература» в томе «Ассиро-вавилонский эпос».

Однако сейчас я хочу привлечь ваше внимание к более раннему тексту, в котором также фигурирует Гильгамеш. Этот текст имеет серьезные смысловые отличия от более поздних, адаптированных версий. Так, например, Гильгамеш и Энкиду лишены всяких сверхъестественных черт, Гильгамеш является властителем города Урука, вполне человеком. Есть и более серьезные различия. По некоторым признакам текст этот можно отнести к периоду ранней шумерской цивилизации и датировать приблизительно 2700–2900 годами до нашей эры. Несмотря на то, что я занимаюсь переводом шумерских и вавилонских текстов давно, меня не покидает ощущение бездны времени, пролегшей между нами и людьми тех времен. В любом случае текст, написанный около пяти тысяч лет назад, можно назвать первым дошедшим до нас художественным произведением.

К сожалению, сохранился лишь малый фрагмент раннего текста, и я не посчитал возможным разбавлять его собственными измышлениями. Поскольку мой перевод отрывка по разным причинам не вошел в том «Ассиро-вавилонский эпос», я публикую его в этом досточтимом журнале».

Прочитав предисловие, Варя ощутила, что прикоснулась к чему-то значительному. Пять тысяч лет! Эта цифра не укладывалась в сознании. Сон окончательно отступил.

«Интересно, как люди жили в те времена, – подумала она. – О чем думали, о чем мечтали…»

Она прочла первые строки перевода и удивилась, насколько примитивный, казалось бы, текст захватывает и пробуждает воображение. Картинка перед мысленным взором рисовалась настолько отчетливая, что Варя ощутила теплый ветер неизвестного мира.

* * *

Солнце – лик великого бога Шамаша,

подбиралось к зениту,

По улицам огражденного Урука шел торговец

Иттихурат,

Направлял он стопы свои к жилищу заклинателя

Пшиуннини.

Ткани его одежды были грубы,

Тело не было умащено елеем,

Солнце жгло его обнаженные руки.

Пот пропитал одежду его,

Ноги его распухли,

Сандалии жестоко теснили.

Торговец добрался до дома, где жил заклинатель,

Дверь он увидел, срубленную из черного кедра.

Дверь была украшена тонкой резьбою,

Железные бляхи ее украшали, подобные звездам…

Варя прервалась и вспомнила гипноз, в который она чуть не погрузилась от размеренных слов профессора. Эффект от чтения перевода хоть и был похожим, но казался теперь не опасностью, а скорее призывом, ключом от двери, в которую ее приглашали войти.

ГЛАВА 9

28 декабря 1938 года, среда.

Подмосковье, рабочий поселок Долгопрудный


Около одиннадцати часов вечера в ворота клуба спортивного воздухоплавания, фыркая мотором, въехала раздолбанная бездорожьем полуторка. Желтый свет фар дрожал на снегу, высвечивая невысокого толстячка в скроенном на заказ пальто. Тень от него была тощей и длинной, словно воплощала мечты хозяина о росте, который он хотел бы иметь.

– Стой! Хорош! – толстячок поднял руку. – Глуши мотор.

Грузовик чихнул выхлопом и устало притих, цокая в тишине остывающим радиатором и продолжая светить фарами в темноту.

– Пантелеев, твою мать! Ты где?

Толстячок обернулся и, захрустев по снегу, пропал за границей света.

– Да тут я, не кричи.

– Где твои архаровцы?

– Переодеваются. Не нервничай, директор, все разгрузим в срок.

Скрипнул открываемый борт полуторки.

– Почему два куба? – Пантелеев, невысокий, жилистый, забрался в кузов. – Что-то я не помню такого разговора.

– Как Дроздов приказал, так и сделали, – сообщил директор камнеобрабатывающего завода. – Один из гранита, другой из базальта.

– Из чего, из чего? – брови Пантелеева поползли вверх.

– Порода такая. Горная.

– Ну ты даешь, директор, – рассмеялся Пантелеев. – Где же ты ее добыл?

– Слушай, отстань. Если бы ты был директором камнеобрабатывающего, у тебя бы тоже были возможности. Я же не спрашиваю, где ты на праздник своим детишкам шарики водородом накачиваешь.

Пантелеев умолк и сел на один из кубов.

– Прям как стекло! – Он снял перчатку и провел ладонью по гладкой поверхности. – Только черное.

В темноте послышались молодые задорные голоса, обсуждавшие, кто кого утром обыграл в хоккей.

– Вот и ребята, – Пантелеев натянул перчатку. – Надо подогнать грузовик к подъемнику, а то как я такую тяжесть в гондолу уложу? Дроздов тоже жук. Хоть бы предупредил, что два куба будет. Что ему теперь, две гондолы готовить? В одну два куба точно не влезут.

– Может, он приедет и выберет? – директор решил дать совет. – Потом и загрузите, что он скажет. Только меня отпустите.

– Ладно, – вздохнул Пантелеев. – Пожалуй, ты прав. Эй ребята! Готовьте подъемник, будем камни вытягивать. А ты все же подай машину вперед.

Они оба выпрыгнули из кузова. Директор хотел дать команду водителю, чтобы тот трогал, но обернулся, услышав за спиной тарахтенье мотора.

– Да это никак товарищ Дроздов пожаловал, – вытянул шею Пантелеев. – Вот как вовремя! Не надо теперь думать, какой из кубов сгружать.

Он улыбнулся и махнул рукой сторожу, чтобы немедля отворил ворота. Директор же никакой радости не выказал, он натянул до бровей шапку и постучал по кабине полуторки.

– Палыч, заводи колымагу.

Водитель спрыгнул с подножки, вставил под радиатор кривую ручку и принялся вращать. Мотор завелся легко – не успел остыть. Тем временем Дроздов вылез из «эмки» и пожал руку Пантелееву.

– Это глыбы привезли? – первым делом спросил он.

– Да, – ответил председатель аэроклуба. – Ты бы хоть предупредил, что будет два куба. Оба в одну гондолу не войдут.

– Оба и не надо, – усмехнулся энкавэдэшник. – У меня сегодня очень удачный денечек. Директор здесь, надеюсь?

– Да, шофером командует, – Пантелеев махнул рукой.

Максим Георгиевич нехотя обошел кузов и окликнул толстячка:

– Эй, поди сюда! Базальт достал?

– Конечно! Вы ж сказали! – директор спрыгнул с подножки и засеменил к Дроздову. – Все, как велено.

– Показывай.

Толстячок, путаясь в полах пальто и кряхтя, вскарабкался в кузов.

– Вот этот – базальт.

– Отличненько. Пантелеев! Поди сюда. Видишь правый куб? Это базальт.

– Я уже знаю.

– Вот его и грузи в гондолу. Сейчас покажу тебе «летчика». Гондольер, мать его дери!

Дроздов вернулся к легковушке, распахнул дверь и велел Стаднюку вылезать. Тот выбрался, плотнее натягивая на голову кожаный летный шлем.

– Звать-то как? – поинтересовался Пантелеев.

– Павел Стаднюк, – ответил Максим Георгиевич вместо Пашки.

– Щупловат, – оценил председатель аэроклуба.

– Ничего. У него масса других достоинств. Так что отвечаешь за него головой. В прямом смысле слова.

Павлу не нравилось, что его оценивают, словно лошадь на рынке, но зато все яснее вырисовывалась перспектива куда-нибудь на чем-нибудь полететь. А значит – жить. И потом, возможно, неплохо жить!

Конечно, как и все парни, он мечтал подняться в небо на самолете, но кто бы мог подумать, что это произойдет столь скоро, столь неожиданно и без всяких усилий с его, Павла, стороны? Душу опять защекотал страх, но не сильный, а скорее задорный, как перед прыжком в холодную воду. Страшок, а не страх.

– Кто с ним полетит? – спросил Дроздов.

– Лучший у меня Гринберг. Он готовит аппарат.

– Отлично. Пограничники, зенитчики в курсе?

Пашка опять перепугался, и улыбка сошла с его губ. Упоминание зенитчиков напомнило ему о зыбкости его существования. А что, если его отправят в небо, а потом будут стрелять по нему из зениток для какого-нибудь научного результата?

– Обижаешь, Максим Георгиевич, – протянул руководитель летного клуба. – Ты мне что, доверять перестал? Я оформил спортивный полет по всем правилам.

– Если бы я тебе не доверял… – начал было энкавэдэшник, но не закончил, махнул рукой. – Пойдем инструктировать нашего покорителя небес. И Гринберга пригласи, пусть познакомится.

Павел молча поплелся за начальством, скрипя по снегу летными унтами. Наконец он набрался смелости и решил уточнить:

– Я на чем-то полечу?

Дроздов словно споткнулся о невидимую преграду, медленно обернулся и с усмешкой ответил:

– Полетишь. Еще как полетишь! На стратостате тебя устроит? Выше птиц полетишь, увидишь землю с высоты птичьего полета. Всю нашу Родину необъятную обозришь. Завидовать тебе будут. Все комсомолки твои будут, когда вернешься!

У Павла бешено забилось сердце, но не от восторга, как всего минуту назад, а от банального ужаса. Это ведь героям положено рисковать жизнью, поднимаясь на недосягаемые высоты – не ему с плохо заросшей дырой в голове! Он представил себя замурованным в герметичной гондоле стратостата, зависящим от пружинок и вентилей газообменной системы, от прочности тросов и надежности оболочки аэростата. Страх стиснул горло, и Паша чуть не рухнул в сугроб, но шедший впереди Дроздов не заметил этого.

– А почему я? – хрипловато спросил Стаднюк.

– Партия решила поставить наиважнейший для науки эксперимент, – пояснил Дроздов, поднимая указательный палец. – Определить, сможет ли рядовой пролетарий выдержать подъем на рекордную высоту. И важно узнать, как высоко может подняться без риска для жизни обычный пролетарий. Поэтому выбор пал на тебя – не тренированного, перенесшего травму, не очень уравновешенного психически. На обычного парнишку, комсомольца, каких тысячи и тысячи.

«Разве я псих? – с легкой обидой подумал Паша. – С нервами-то у меня вроде полный порядок. Не поймешь их. В экспедицию не взяли. Но, может, потом возьмут?»

Председатель аэроклуба прыснул коротким смешком. За спиной взвыла лебедка подъемника, а впереди замаячило освещенное окно учебного класса. На стенах виднелись плакаты, демонстрирующие устройства парашюта. Дроздов распахнул дверь в помещение и пропустил Павла вперед.

– А ты, Пантелеев, поди Гринберга позови, – напомнил председателю энкавэдэшник.

– Позову, позову. Только нам ведь с тобой тут сидеть неизвестно сколько, а у меня с обеда маковой росинки во рту не было. Может, сгоняешь шофера своего колбаски купить?

– Где ее сейчас купишь?

– Ну пусть домой ко мне заедет. Тут ведь недалеко. Жена моя ему выдаст все, что надо.


Когда подвешенный на тросах куб медленно опустился через люк в стальную гондолу, директор камнеобрабатывающего завода забрал отцепленные ребятами стропы и поспешил к грузовику. Устроившись в кабине полуторки, он с облегчением выдохнул и приказал водителю:

– Трогай, Палыч.

– Как скажете, Геннадий Васильевич. – Шофер со скрежетом включил непослушную передачу.

Машина дернулась и, взвыв мостом, задом выкатилась в распахнутые ворота.

– Куда? – разворачиваясь, уточнил Палыч. – На завод?

– На завод, на завод, – директор снял шапку и вытер пот со лба. – Господи, так вот и поверишь в Бога, – вздохнул Геннадий Васильевич и оглянулся на водителя.

Но тот был сосредоточен на управлении полуторкой. Грузовик пробуксовал на льду и двинулся по разбитому заснеженному проселку. Геннадий Васильевич молча вздыхал время от времени. Ехали минут пятнадцать, пробивая светом фар кромешную темноту. Шофер боролся с колдобинами, машина грохотала колесами в заледеневшей колее.

– Так ее перетак! – злился Палыч. – Резину надо было давно менять!

– Где же я ее возьму? – недовольно буркнул директор. – Разнарядки-то не было. План!

– Какой, ядрить ее, план по таким дорогам? – ругнулся шофер.

Со злости он зазевался с перегазовкой, полуторка потеряла скорость и тут же затарахтела, завизжала забуксовавшими колесами.

– От, мать ее!

– Застряли? – вытянул шею Геннадий Васильевич.

Шофер молча поддал газу, но резина визжала и выла напрасно – засели всерьез.

– Сами не выберемся, – наконец смирился он с неизбежным. – Надо тягач цеплять.

– Эх ты, ну вот вечно так! – разозлился директор. – Только из одной передряги, сразу в другую. И где же нам тягач взять? В клубе у Пантелеева должен быть, наверно.

– Далеко уже отъехали, – напрягся шофер, понимая, что если кому и придется идти, то ему. – Может, до утра досидим? Часа четыре осталось, потом от Пантелеева грузовой «Студебекер» пойдет.

– Так ведь замерзнем за четыре часа!

– Пока мотор работает, не замерзнем, – успокоил шофер директора. – А для надежности можно и более верное средство употребить.

– А есть? – взгляд Геннадия Васильевича потеплел.

– Ну, куда же зимой шоферу без этого? – улыбнулся Палыч, извлекая из-под сиденья непочатую бутылку водки. – Погибель одна.

Он ловко распечатал бутыль и понюхал, чуть морщась.

– Закуски-то нет? – спросил директор.

– Да есть какая-то, – водитель порылся под сиденьем и поднял с промасленного пола побитую, чуть подмерзшую луковицу.

– Пойдет, – вздохнул Геннадий Васильевич.

Палыч разрезал находку и протянул половину начальнику. По очереди выпили прямо из горлышка, закусили. Потом выпили и закусили еще. Директор раскраснелся, фыркал, на лбу у него выступили мелкие капельки. Холод действительно отступил, но тревожное чувство, вопреки ожиданиям, не оставило Геннадия Васильевича, а напротив, навалилось с новой силой. Пришлось выпить еще. Сделалось легче.

– Что-то толстею я и толстею, – пожаловался он нечаянному собутыльнику. – Уже и не ем почти, а брюшко-то видел какое?

– Нервная небось работа? – посочувствовал шофер.

– Мастером цеха было проще, – вздохнул директор и сделал еще глоток. – Но другие от нервов худеют!

– Это у всех по-разному. Когда нервничаешь и сидишь в кресле, то, скорее всего, растолстеешь или того хуже – геморрой схлопочешь.

Снова выпили, покривились от луковой горечи.

– Геморрой, – пьяно рассмеялся Геннадий Васильевич. – Иногда его лучше в прямом смысле заработать, чем в переносном. Эх, если бы ты знал, Палыч, как меня этот день вымотал! Нет, надо еще выпить.

Скоро в бутылке осталась треть.

– Да, – с пониманием вздохнул шофер. – Начальство покоя не дает?

– Это… Тс-с-с-с! – Директор прижал палец к губам. – Никому этого знать не надо. – Он помолчал, затем добавил в задумчивости, продолжая размышлять вслух: – Какая бы, к чертям, разница? Базальт, не базальт? За каким, скажи, лешим Дроздову понадобился базальт?

– А что это?

– Ничего, это я так, о своем, – опомнился Геннадий Васильевич.

– А…

Допили остатки водки, и шофер выкинул бутылку наружу.

– О! – воскликнул он, собираясь захлопнуть дверцу. – Кажется, свет. Точно! Машина едет. Наверно, это ваш э-э… друг на «эмке».

Директор нервно заерзал. Легковушка осторожно объехала грузовик и остановилась чуть поодаль.

– Что случилось? – крикнул через приоткрытую дверь Сердюченко.

– Застряли! – ответил Палыч. – Резина совсем худая, так ее перетак!

– А ждете чего?

– «Студебекер» от Пантелеева.

– Ну, это вы не дождетесь, этим утром там другие заботы. Давай трос, я тебя дерну маленько.

За неимением троса Палыч достал из кузова одну из погрузочных строп и зацепил за «эмку». Урча моторами, швыряя из-под колес снег, обе машины натужно сдвинулись с места.

– Хорош! – высунулся из кабины Палыч. – Теперь выберусь. Спасибо.

– Не за что! Стропу не забудь подобрать.

Сердюченко сам отцепил конец и сел за руль. Вскоре желтый свет фар «эмки» скрылся за изгибом дороги.

Палыч повозился, сматывая и закидывая в кузов стропу.

– Повезло нам. – Он сел в кабину и осторожно тронул грузовик с места. – А то куковали бы неизвестно сколько.

– Да уж, повезло, – пробормотал директор. – Это точно.

Когда доехали до завода, он спрыгнул в снег и, пошатываясь, побрел к проходной.

– Черт бы побрал этот день, – пьяно поругивался он, поднимаясь по лестнице. – Прямо наказание, а не день. Сил нет.

Наконец Геннадий Васильевич добрался до своего кабинета и толкнул дверь. Внутри горел свет, а за директорским столом сидел заместитель – тощий, поросший щетиной на впалых щеках.

– Ну как? – нервно подскочил он навстречу начальнику.

– Пронесло! – опускаясь на стул, успокоил его Геннадий Васильевич. – Товарищ Дроздов, как мы и полагали, оказался не силен в горных породах.

Заместитель медленно опустился в кресло и только после этого выдохнул.

– Значит, не подкачала моя идея? – спросил он.

– Господи… Да эти комиссары гранит от мрамора не отличат! А мы с тобой изнервничались, бегали весь день дураками, искали этот чертов базальт.

– Это вы искали, – поправил директора заместитель. – А я думал. И придумал.

– Молодец, молодец. Разве я что говорю? Зачту тебе, не сомневайся. Выручил ты старого дурака. Сам бы я никогда не додумался стеклодувный шлак за базальт выдать. Точнее, не осмелился бы.

– Вот-вот, – кивнул заместитель.

– Осталось только составить список рабочих, которые вырезали куб, – вспомнил наказ Дроздова директор. – Думаю, двоих хватит. Кого будем подставлять?

– От Мериновича давно бы надо избавиться. И от Станилова.

– Хорошо, – кивнул директор. – И еще у меня осталась накладная, подписанная Дроздовым. Он вписал туда малахит на чернильный прибор, а мне приказал внести своей рукой базальт и что-нибудь для себя.

– Я бы этого делать не стал. Выпишите по накладной малахит и сдайте ее обычным путем в бухгалтерию.

– А что скажу про базальт?

– Скажите, что на складе нашелся. Откуда Дроздову знать?

– Хороший ты работник, – пьяно улыбнулся директор. – Далеко пойдешь.

ГЛАВА 10

29 декабря 1938 года, четверг.

Городок Уитон в пригороде Чикаго,

штат Иллинойс


– Уже за полночь! – Карл бросил взгляд на часы. – Мне ехать завтра. Нет, уже сегодня. Черт… Добираться до Нью-Йорка, а там пароход.

Спьяну он сломал третью спичку, пытаясь поджечь кончик сигары трясущимися руками. Грот Ребер помог приятелю прикурить.

– Наверно, и правда пора спать, – вздохнул хозяин. – Боюсь, ты проспишь свой пароход, если я тебя не разбужу.

– Да я в порядке! – немец махнул рукой и чуть не свалился со стула.

– Ты боялся, что я напьюсь, – улыбнулся Ребер, – а получилось в точности наоборот.

– Да… Кажется, я принял лишнего, – согласился Карл, едва не уронив изо рта сигару.

Он поднялся и, шатаясь, побрел к индикаторному устройству приемника. Стрелка на милливольтметре по-прежнему подрагивала.

– Я тебе сбил настройку, – хмуро заметил немец. – Со мной это обычное дело. От заговоренного всегда одни неприятности.

– Перестань пороть чушь, – отмахнулся Ребер. – Что ты там мог сбить?

– Стрелка дергается, – Карл уронил пепел на пол.

– Что?! – Грот поднял брови и бросился к устройству. – Дергается? Что ты тут крутил, Карл?

– Ну… Нет, погоди, не злись. Ты же все равно собирался ломать антенну!

– Что ты крутил? – повысил голос Ребер. – Говори сейчас же! Крутил или нет?

– О, майн гот! Да, крутил. Вот эту ручку.

– Эту? – Ребер указал на верньер настройки. – Не трогай! Не трогай, Карл!

– Не буду, не буду.

Грот задумчиво потер лоб, не сводя взгляда со стрелки прибора.

– Это сигнал небесной радиостанции, – негромко произнес он. – А ведь я тебе обязан, Карл! Зря я на тебя накричал. Сам бы я до этой частоты не скоро добрался.

– В самом деле? – заинтересовался немец. – Я тебе помог принять сигнал от звезды? Это правда?

– Да! Он оказался на частоте один и девять десятых метра, – хозяин глянул на ручку настройки. – Еще точнее – одна целых восемьдесят семь сотых метра. Господи, так ты был прав, Карл! Надо было просто увеличить длину волны. Я упрямый, самоуверенный осел! Погоди, мне надо записать параметры сигнала.

Он умчался в кабинет и вернулся, на ходу черкая в тетради карандашом.

– Все-таки похоже на музыку, – заявил Карл, следя глазами за стрелкой. – Погляди, как ритмично двигается твой индикатор.

– Черт! Может, это помехи земного происхождения?

– А отчего бы нам не подключить вместо этой дурацкой стрелки обычный динамик? – Немец пошатнулся и выпустил сигарный дым в потолок. – Было бы забавно послушать.

– Да, пожалуй… Так, возможно, мы точнее поймем природу сигнала. Ты бы сел, Карл, а то, не ровен час, свалишься. Посиди, а я пока достану кое-что из мастерской. Только ничего не трогай!

– О’кей! Я не буду трогать твой приемник.

– Да, уж будь любезен.

Немец с сигарой устроился в кресле, а Ребер бегом скрылся в мастерской, откуда сразу донесся стук выдвигаемых ящиков и перезвон разгребаемых деталей. Вскоре хозяин вернулся, держа в руках громоздкий усилительный блок со встроенной в корпус мембраной динамика. Свободного места рядом с приемником не нашлось, поэтому Ребер окликнул гостя:

– Помоги мне, Карл! Передвинь бутыль со ртутью, а то я уроню на нее этот чертов блок.

Немец с трудом поднялся и, не придумав ничего лучше, подтащил бутыль к тому креслу, где только что сидел, а затем снова опустился в него. Наверное, ему показалось, что так будет надежнее всего.

Ребер наконец опустил усилитель на пол, воткнул шнур питания в штепсель и подцепил к индикаторному блоку провода на зажимах.

– Сейчас, сейчас… – бормотал он. – Надо подождать, когда лампы нагреются.

За суетой Грот не заметил, что Карл не выдержал битвы с алкоголем – выпивка и табак довели его до состояния, близкого к ступору. Он слышал и видел все, но не мог пошевелить даже пальцем, да и сознание реагировало на происходящее довольно вяло. Лишь когда мембрана динамика наконец завибрировала, издавая скрежет, похожий на стон перегруженного металла, Карл оживился и медленно подался вперед, не вставая с кресла.

– Господи! – воскликнул Грот Ребер. – Это уж точно не земная радиостанция! Карл, ты слышишь?

– О, майн гот! – пробормотал немец, с трудом возвращаясь в реальность. – А ты говорил – обычные помехи…

Мембрана динамика выла и скрежетала, словно кто-то волок по кривым заржавленным рельсам старую прохудившуюся цистерну.

– Я поражен не меньше тебя! – Ребер уже совсем протрезвел. – Подожди, это надо непременно записать! Как же я сразу не додумался! Проклятье…

Он бросился в мастерскую, а Карл завороженно пялился в подрагивающую мембрану. Постепенно по его лицу разлилась мраморная бледность, а зрачки заметались, как у человека, глядящего на проносящийся мимо поезд. На лбу начали быстро выступать капельки пота. Динамик хрипел и взревывал, словно звук шел с микрофона, установленного в клетке неведомого чудовища. Волосы на голове немца шевельнулись, щеки побледнели так, что под кожей проявились синеватые жилки.

– Никогда не думал, что у звезд такой диковатый голос, – вернувшийся Ребер опустил на пол тяжеленный проволочный магнитофон.

Карл не ответил. Все время, пока хозяин подключал провода и ставил катушки с проволокой, немец мелко подрагивал всем телом, а затем грохнулся на пол, раскинув руки со скрюченными в судороге пальцами. Сигара вывалилась изо рта и покатилась по полу, оставляя пепельный след на раскатанной звездной карте. Остановилась она в созвездии Лебедя, быстро прожигая в бумаге дыру.

– Что с тобой? – испуганно обернулся Ребер.

Он торопливо затоптал окурок, опустился на корточки возле Карла и пошлепал его по щекам. Немец сразу же поднял веки и перестал трястись, как эпилептик, но взгляд его по-прежнему оставался бессмысленным.

– Ты что? – с некоторым облегчением выдохнул Грот. – Ну и напугал же ты меня, старина!

В глазах немца наконец мелькнул огонек понимания. Карл что-то пробормотал по-немецки.

– Мы точно выпили лишнего, – Ребер усадил приятеля в кресло. – Хочешь содовой?

– Выпью, – кивнул с трудом Карл и помотал головой из стороны в сторону, пытаясь протрезветь. – Черт! Ничего не помню. Со мной такое было только однажды, когда мешком по хребту попало. Что же это так скрежещет?

Динамик продолжал свою жутковатую песню, а катушки магнитофона медленно вращались, записывая звук на проволоку.

– Это голос звезды, – мечтательно произнес Грот.

– Он ужасен, – недовольно скривился Карл. – Словно ногтями по ржавому железу. Неужели такова музыка сфер?

– Но это сильно отличается от того шипения, что удалось записать Янскому! – возразил Ребер. – То был вполне обычный радиошум…

– Можно подумать, что это не шум, а пение ангельского хора! – усмехнулся немец.

– Ты не понял, – сказал Ребер, потирая кончик носа. – Шумом в радиотехнике называется вполне определенный сигнал, амплитуда которого примерно равна на всех имеющихся частотах. А здесь… Чуть ли не осмысленная фраза. Разве ты не слышишь? Может быть, это царапается в крышу моего дома космический разум?

– Не знаю, как у тебя, – нахмурился Карл, – а у меня мурашки по спине от этого звука. Если это может быть чьим-то голосом, то разве что дьявола. И вообще, я себя отвратительно чувствую. Пожалуй, я не дойду до дома. Ты позволишь мне заночевать у тебя?

– Оставайся, – Грот Ребер в задумчивости потер переносицу.

Глава 11

29 декабря 1938 года, среда.

Небо над Подмосковьем. Высота 7000 метров


Свет внутри гондолы стратостата был настолько тусклым, что Павла начал мучить приступ удушья. Пол под ногами неприятно покачивался.

– Тебя не тошнит? – спросил Гринберг, высовываясь из-за черного куба, занявшего почти все свободное место.

– Не очень, – неуверенно ответил Стаднюк.

– А то смотри, заблюешь тут все.

Продолжать разговор не хотелось. Павел ссутулился и принялся украдкой осматривать доступное взгляду пространство. И без того в герметичной кабине не было слишком просторно, а теперь, с огромным кубом из черного стекла, водруженным посередине, и вовсе стало не развернуться. Павел не имел ни малейшего представления о целях своего присутствия в столь неожиданном для себя месте, но спросить об этом у Гринберга опасался. Не потому, что Гринберг выглядел слишком сурово, хотя и это было правдой – низкорослый, широкий в плечах, с тяжелым взглядом, – но скорее от того, что в глазах Павла он был облечен властью. Власть для Стаднюка была понятием почти мистическим – это была сила, которую он и не мечтал получить. Власть, по его мнению, являлась уделом избранных, то есть людей особого рода. Есть те, кто повелевает, а есть те, кто подчиняется. Своим запуганным, непривычным к смелому анализу мозгом Паша понимал, какая бездна разделяет эти два типа людей, но не мог сообразить, в чем именно заключается разница. В конце концов он утомился от непривычных мыслей, и страх снова начал овладевать им.

Внутренняя обшивка гондолы была сделана из плотно сшитых полос шелка, а в глубине на ощупь угадывались еще какие-то мягкие слои, не позволявшие пальцам наткнуться на твердыню внешней стальной скорлупы. Это вызывало чувство крайней незащищенности.

«Как крыса в мешке», – с недовольством подумал Паша, прислушиваясь к мерному шипению аппарата, нагнетающего в гондолу воздух.

Резкие перемены давления то и дело вызывали болезненную ломоту в ушах, а электрический обогреватель едва справлялся с пробирающим до костей морозом. При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко пара и оседало инеем на стекловидной поверхности куба перед лицом.

– Ты там живой? – приподнялся со своего места Гринберг.

– Да.

– А чего молчишь всю дорогу? Перетрусил, что ли?

– Нет.

– Врешь, брат! – рассмеялся воздухоплаватель. – Если я со своим опытом каждый раз боюсь в штаны наложить, то тебе-то небось… Хотя тебе, может, и проще. Ты ведь не знаешь, как тут все работает, на каких соплях приборы склепаны. Особенно аппарат дыхания.

Окрепший холодок ужаса забрался к Павлу под куртку и принялся жестко царапать спину.

– Но опыт – важная штука. – Гринберг поманил Павла рукой. – Это молодые не знают, как бороться со страхом и холодом. А у меня есть надежное средство. Подь сюды, говорю!

Павел без особой охоты поднялся и, протиснувшись между обшивкой и гранью куба, присел рядом с Гринбергом.

– Да на тебе, брат, лица нет, – усмехнулся воздухоплаватель. – Сейчас мы это дело поправим. – Подмигнув, он достал из-за пазухи четвертную бутылку водки и свернул ей пробку. – Ну что, дорогой, будем греться. – Отхлебнув из горлышка, Гринберг протянул бутылку Павлу.

– Я из горла никогда не пил, – попробовал тот возразить, но Гринберг так на него глянул, что рука сжала бутылку, повинуясь скорее его воле, чем собственной.

Глотнув, Стаднюк поморщился и чуть не выпустил на пол содержимое желудка. Однако огненный ком не просто обжег пищевод, но и произвел в организме другие, пока еще незначительные, но важные изменения. По крайней мере стало теплее.

– Как? – спросил Гринберг, словно на допросе.

– Лучше, – признался Паша.

– То-то.

Вместе с холодом немного отступил и страх, оставив место обычному человеческому любопытству.

– А что это за приборы? – осмелился спросить Стаднюк, глянув на круглые шкалы сбоку от Гринберга.

– Решил изучить матчасть? – рассмеялся воздухоплаватель и, сделав еще глоток, вернул бутылку Павлу.

Тот выпил уже без отвращения.

– Это манометры, – показал Гринберг. – Этот наружный, а этот внутренний. По наружному определяем высоту подъема, видишь, тут градуировка в тысячах метров. А по внутреннему качество работы аппарата дыхания. Но лучше об этом не думать. Дурацкий прибор. Что случись, все равно каюк. Так зачем смотреть на него? Вот если бы в нем было спасение, тогда дело другое. Здесь обычный ртутный термометр. А вот это шкала электрического термометра.

– Неужели такой бывает? – удивился Паша.

– А ты думал, в Стране Советов поганые инженеры? – покосился Гринберг.

Стаднюк с перепугу прикусил язык, но быстро нашелся с ответом.

– Нет, я просто не знал, что электричеством можно мерить тепло.

– Можно. Этим термометром мы меряем забортную температуру.

– И сколько там?

– Много будешь знать, скоро состаришься. Это секретная информация. Пусть наши враги сами запускают аэростаты и меряют. А то ты напьешься и разболтаешь кому-нибудь.

– А высота хоть какая?

– Уже восемь километров до земли.

«Мама родная!» – мысленно ужаснулся Паша и сделал глоток из бутылки.

– Ты так все скушаешь, – Гринберг забрал водку.

Но и полученной дозы Стаднюку хватило – по телу разлилась приятная расслабленность, создав ощущение не то безразличия, не то умиротворенности и спокойствия. Представилось даже, что после окончания эксперимента, если он не очень секретный, о Паше напишут в газете. Тогда, может, и девушки будут обращать на него больше внимания.

– Я что-то смешное сказал? – подозрительно глянул на Павла Гринберг.

– Нет.

– А чего рот до ушей?

– Согрелся.

– Понятно.

– А что нам придется делать во время эксперимента? – решил разузнать Стаднюк. – И когда он начнется?

– На пятнадцати километрах подъем закончится, вот тогда и начнется. Ты молиться умеешь?

– Что?! – вытаращился Паша.

– Молиться.

– Это еще зачем?

– Дроздов приказал. На высоте пятнадцати километров тебе велено думать о Боге.

«Что за странный эксперимент?» – подумал Паша, снова ежась от страха.

– И все? – на всякий случай уточнил он.

– Все. В наркомате не дураки, они знают, зачем это надо.

Гринберг вновь приложился к бутылке. Стаднюк поднял воротник и пристроился в уголке, но теснота давила невыносимо. В любой позе, даже когда она поначалу казалась удобной, затекала рука или нога или начинало ломить шею. Стрелка манометра ползла вверх, быстро отсчитывая новые сотни метров от земной поверхности. У Павла от взгляда на прибор снова закружилась голова.

Гринберг прикладывался к бутылке еще несколько раз, но в разговоры уже не вступал. Такое количество водки без всякой закуски и на него оказало сильное действие. Вскоре его лицо раскраснелось, а глаза заволокло пьяной пеленой.

– Хочешь еще водки? – сощурился он, когда в бутылке оставалось на два глотка.

– Хочу, – ответил Паша, дрожа от страха и холода.

– На. Только иди на свое место, а то здесь и так тесно.

Стаднюк взял бутылку и протиснулся в противоположный край гермокабины. Здесь было еще тесней, чем у Гринберга – так неудобно был расположен стекловидный куб. Павел попробовал устроиться и так, и эдак, но в глыбу упирались то колени, то локоть. Найдя более или менее приемлемое положение, он разделался с остатками водки и попробовал выполнить приказ Дроздова.

О Боге подумалось с неожиданной легкостью. Словно в мысли о нем не было никакой крамолы, никакого морального преступления.

«Это потому, что приказ», – успокоил себя Стаднюк.

На уроке в заводском училище говорили, что по легенде Бог живет в облаках. Конечно, это поповские сказки, но если вдруг на миг представить, что сказки эти хоть на чем-то основаны, получалось, что Паша поднялся уже выше Бога. Не сам по себе, конечно, а как средний представитель трудового народа.

«Жаль, что в кабине нет окон, – подумал он со вздохом. – Хотя ночью вряд ли что-то удалось бы увидеть».

Разогнанный кровью спирт довольно быстро согрел каждый уголок тела, и Павел начал проваливаться в тяжелую пьяную полудрему. Он попытался представить, как выглядели бы сверху облака, освещенные мертвенным светом луны. Эта мысленная картинка, словно свинцовые башмаки водолаза, потащила его в глубину сна. Но едва удавалось в нее погрузиться, как затекшая нога или придавленный локоть давали о себе знать. К тому же совершенно некуда было положить голову. Павел пробовал откидывать ее назад, прикладываясь затылком к мягкому шелку внутренней обшивки, но так начинала болеть шея. Упираться лбом в твердую поверхность куба тоже оказалось не очень удобно. Вконец измучившись, Стаднюк решил избавиться от проблемы кардинальным образом – залез на сам куб и свернулся на нем калачиком. Так, стиснутый между стекловидной поверхностью и верхним люком, он с облегчением провалился в сон.

Во сне он услышал голос.

– Ты веришь в Бога? – вкрадчиво спросил Дроздов, медленно проявляясь из пустоты Абсолюта. – Тебе бы лучше поверить, мой дорогой.

Овал его лица дрогнул и плавно превратился в зрачок револьверного дула. Павел вздрогнул, разглядев стальные полозья нарезки, уходящие в неведомую глубину – туда, где жила Смерть. Пространство завертелось водоворотом, пытаясь затянуть в приближающееся жерло, но круглый срез дыры вдруг затянуло тончайшей золотой сеткой, и Павла отбросило, как на батуте. Приглядевшись, он различил, что нити сотканы не из золота, а из живого огня. Струи световых корпускул переплетались, образуя систему из множества треугольников, замкнутую в окружность. Все это вместе вертелось, подобно глобусу, какой Павлу показывали на уроке географии, только теперь глобус не был картонным, его покрывали настоящие океаны и тонкая кисея облаков.

Павел понял, что падает на землю с невероятной высоты и тут же догадался, что оборвалась гондола аэростата. Он хотел закричать, но горло сжало ледяным спазмом, и ему не удалось выжать ни звука. С огромной скоростью, словно снаряд, Павел пронзил облачный пух и раскаленной кометой вонзился в светящуюся паутинку Москвы. Начерченный огнями город был невероятно похож на ту огненную фигуру, которая не дала ему упасть в револьверный ствол, но миг созерцания был столь краток, что память не успела запечатлеть подробности.

Невероятной силы удар потряс Павла, выдрав его из сна. Он понимал, что лежит, свернувшись калачиком, на кубе из черного стекла, но все же боялся открыть глаза. Почему-то веки отказывались подниматься. С огромным трудом Павлу все же удалось их разлепить, но, к своему удивлению, вместо тесного пространства герметичной кабины он разглядел вокруг себя пустынный перекресток. Не было больше огненных линий, зато появился ветер и качающийся свет фонаря. Снег падал густо, большими пушистыми хлопьями, кружась вихриками и волнами. Павел встал и направился вдоль дороги, постепенно трезвея от пронизывающего ветра. Он еще никогда не видел Москву настолько пустынной – за десять минут ни одна машина не прошуршала мокрыми шинами по мостовой, ни один пешеход не мелькнул в кружении снега. Можно было подумать, что город мертв, что в нем вообще нет людей. Может, и были когда-то, но давно вымерли – город превратился в пронизанную ветром пустыню из камня и льда. Что стало причиной этого, Павел не знал – то ли эпидемия вроде испанки, то ли вселенская катастрофа. Любая из тысяч роковых случайностей, от которых человечество счастливо ускользало столько времени, могла стать причиной этого.

Павел брел вдоль дороги, кутаясь в летную куртку, и на припорошенной снегом мостовой виднелись только его следы. Огромные дома приближались, нависали, проплывали мимо, словно надгробные плиты на кладбище. Параллельные линии бордюров пересекались в пространстве воображения, напрочь отрицая законы эвклидовой геометрии. Павел решил, что двигаться надо точно между ними. Он перелез сугроб и выбрался на середину дороги. Ему хотелось поскорее добраться до места пересечения бордюров, и он ускорил шаг, боясь до смерти замерзнуть под порывами ледяного ветра. Наконец остановился, достигнув нужного места. Дорога кончилась, бордюры пересеклись, превратившись в математически круглую клумбу. Посреди нее из земли торчал фонтан, похожий на чашу цветка или на рупор, пытающийся что-то выкрикнуть во Вселенную. В воздухе над каменным стержнем висела абстрактная металлическая фигура. По мере того, как она поворачивалась, ее вид вызывал самые разные ассоциации. Она ни на чем не держалась, не было ни тросов, ни подпорок – ажурная конструкция просто висела в воздухе, окутанная неясным белесым сиянием.

Павел задрал лицо к небу, любуясь необыкновенной скульптурой, а падающий с черных небес снег усиливал и без того щекочущее чувство полета. Это было необыкновенное ощущение. Казалось, еще чуть-чуть, и от взгляда на завораживающую фигуру родится необыкновенное открытие. Все разгадки сокровеннейших тайн Вселенной были скрыты в форме и движении этой конструкции, казалось, еще один оборот, и станет ясно, что движет звездами.

Павел проснулся, задыхаясь от безумного восторга – в последний момент перед пробуждением он отчетливо понял, что успел-таки понять наиглавнейший закон мироздания, закон, по которому рождаются атомы и умирают галактики.

Тесная кабина окружала Стаднюка, словно кокон, камень под ладонью едва заметно вибрировал, а в воздухе различался почти неслышный звук, как если бы кто-то в невообразимой дали волок по камням пустую железную бочку. Павел бросил взгляд на ртутный термометр и обомлел – столбик серебристого металла дрожал, то опускаясь ниже нуля, то взлетая до восьмидесяти градусов. Однако температура внутри кабины оставалась при этом неизменной.

– Черт! – Стаднюк помотал головой, не понимая, закончился сон или еще продолжается.

Лишь ударившись о край люка затылком, он окончательно удостоверился, что находится в реальности. Правда, легче от этого не стало – столбик термометра по-прежнему прыгал, а непонятный скрежет усилился.

«Словно черти скребутся в обшивку», – с содроганием подумал Павел.

Несмотря на ужас, его не покидало ощущение сделанного во сне открытия. Но чем дальше отступал сон, тем сильнее разрушалась, казалось бы, безупречная логика умозрительных построений, а уже через минуту Павел не понимал, в чем же, собственно, состояло его озарение. Еще пару минут в памяти крутились бессвязные обрывки воспоминаний, но и они исчезли вместе с последними остатками сна. Лишь самый яркий образ прочно засел в памяти – исполинский фонтан, направленный к звездам, и вращающаяся в воздухе конструкция.

– Вот черт… – Павел потер ушибленный затылок. – Что-то ведь очень важное пришло в голову.

Он снова напрягся, пытаясь вспомнить, но ничего не вышло. Было лишь ясно, что замечательная идея, пришедшая во сне, как-то связана с формой висящей конструкции. Павел попытался припомнить ее в подробностях, но это оказалось не так легко – мозг сопротивлялся, с трудом производя непривычные вычисления. Именно вычисления – в этом не было ни малейших сомнений. Разум, помимо воли, начал судорожно искать закономерности в переплетениях ажурной фигуры, при этом в голове что-то не сходилось, не замыкалось, отчего во лбу появилось болезненное ощущение.

Павел поморщился и соскользнул с куба на свое место. Он только теперь сообразил, что и опьянение полностью его отпустило, и похмелья нет. Гринберг же продолжал спать, запрокинув голову и изредка всхрапывая. Совсем недавно он подавлял Стаднюка своей причастностью к власти и грозным видом, а теперь показался до неприличия беспомощным, приземленным, не внушающим не то что страха, но и простого уважения. Обычный мужлан – пьяный и отвратительный.

Павел поразился таким неожиданным для себя мыслям и подумал с некоторой опаской: «Это, наверное, оттого, что Гринберг спит в неловкой позе. На самом деле он может меня не то что руками, а одним словом в бараний рог завернуть».

Однако прежней уверенности в этом не было. Напротив, Стаднюк вдруг с очевидной ясностью понял, что окажись у него в руках нечто тяжелое, вроде стального прута, он бы так отделал Гринберга, что врачам пришлось бы бороться за его жизнь. Разом вспомнились издевательские словечки Дроздова, безразличное невнимание Сердюченко, надменность Машеньки. Пальцы сами собой сжались в кулак, а на глаза навернулись слезы.

«Какое же вы право имеете считать меня за пустое место? – с досадой и злостью подумал Павел. – Кто вам дал это право? Партия? Трудовой народ? Да я сам – трудовой народ!»

Он стиснул зубы и постарался унять бушующий в голове вихрь. Под куртку вновь начал забираться пронизывающий холод, от него гнев развеялся почти без следа. Лишь горечь осталась, но и она вскоре опустилась на подсознательный уровень.

Павел бросил взгляд на стрелку наружного манометра – ее острие указало на отметку в семь тысяч метров. Аэростат снижался, но трудно было понять, насколько запланированным был этот маневр. Возможно, случилась авария и следовало разбудить Гринберга, но Стаднюк решил подождать пару минут, чтобы не тревожить пьяного воздухоплавателя понапрасну. По прошествии этого времени падение стратостата только ускорилось, так что все же пришлось перелезть через стекловидный куб и растолкать спящего. Гринберг храпел, толкался, ругался, но в конце концов разлепил веки и выпучил глаза.

– Ты чего?! – хмуро спросил он.

– Падаем! – Павел ткнул пальцем в манометр.

– Твою мать! – ругнулся Гринберг. – Говорил же я, что клапан худой! Нет же, Пантелеев, хрен лысый! Лишь бы выслужиться перед начальством!

– Это опасно?

– Смотря как посмотреть, – воздухоплаватель постучал пальцем по стеклу прибора. – С одной стороны, опускаемся медленно, так что не грохнемся. Но с другой, можем приземлиться в лесу или в степи, а то и среди болот в сотнях верст от дороги. Замерзнем, пока до нас доберутся.

Он снова щелкнул по стеклу, но стрелка продолжала отклоняться.

– Надо предупредить товарища Дроздова. – Гринберг помрачнел лицом и неловко протиснулся в дальний угол кабины.

– Так тут есть рация? – с облегчением спросил Павел.

– Конечно, есть. Как не быть? Но товарищ Дроздов велел выходить на связь лишь в крайнем случае, чтобы тебя не тревожить. Ох… Кажется, я выпил лишнего. Ноги едва держат.

Воздухоплаватель звучно икнул и помотал головой.

И опять он показался Павке каким-то ничтожным, мелким человечком.

ГЛАВА 12

29 декабря 1938 года, четверг.

Рабочий поселок Долгопрудный


– Товарищ Свержин, это Дроздов! – возбужденно сказал в трубку Максим Георгиевич. – Только что получил донесение с борта. Они садятся. Посадка внештатная, в незапланированной зоне.

– У тебя, мать твою, в последнее время все идет не по плану! – разозлился Свержин. – По этапу пущу, гниду, если сорвешь мне операцию!

«Вот ублюдок, – подумал про себя Дроздов. – Оказывается, это теперь его операция. Того и гляди грохнет меня как нежелательного свидетеля. Хотя это мы поглядим, поглядим».

– Все будет нормально, товарищ Свержин, – произнес он вслух.

– Когда будет, тогда и доложишь! А пока мне важно лишь сохранение секретности. Как ты собираешься все обустроить, меня не волнует. Но если хоть одна живая душа наверху или внизу узнает, что мы проворачиваем дело без санкции наркомата, то отвечать будешь один. Сам нагородишь, сам и будешь расхлебывать. Ясно?

– Так точно, товарищ Свержин.

– Тогда все. Стратостат списать как пропавший без вести. Понял? Пилота тоже. Поговори с Пантелеевым, он парень толковый. Надеюсь, вы оформили полет как надо?

– Да.

– Ладно, тогда хорошо. Раз оформили, значит, и аварию можно будет оформить. Все.

Максим Георгиевич положил трубку и нахлобучил на голову шапку.

– Пантелеев! – растолкал он спавшего в кресле председателя клуба. – Подъем!

Тот подскочил как ужаленный.

– Что случилось? – протирая глаза, спросил он.

– Нештатная посадка аэростата. По словам Гринберга, вышел из строя верхний управляющий клапан оболочки. Может такое быть?

– Иногда случается, – уклончиво ответил Пантелеев.

– Хреново. Ладно, поехали на место. Хотя… Тебе-то, может, ехать и не надо.

– Как не надо? Аппарат-то мой! Мне за него отвечать! Полет оформлен, как ты приказал, значит, и аварию придется оформить. Место, время, последствия… Кто будет фиксировать?

– Никто, – отмахнулся Дроздов. – Сверху приказано оформить аппарат как пропавший без вести во время тренировочного полета.

– Ну ты даешь! А Гринберга я как оформлю? Он же у меня в журнале пилотом записан. Аппарат пропал без вести, а пилот пешком вернулся в аэроклуб?

– За это не беспокойся. Гринберг сюда не вернется, я тебе обещаю.

– Ты это брось, Максим! – вспылил Пантелеев. – Гринберг у меня лучший инструктор, и мы, если хочешь знать, с ним друзья. Как с тобой. Каково тебе будет, если я тебя подставлю?

– Вряд ли у тебя получится, – злобно усмехнулся Дроздов. – Я стараюсь принимать меры заранее.

Председатель аэроклуба побагровел и грохнул кулаком по столу.

– Ну уж нет! С Гринбергом у тебя не получится. Можешь меня пристрелить прямо здесь, если рука поднимется, но в рапорте я укажу…

– Ладно, успокойся. Не кипятись, говорю! – Максим Георгиевич устало вздохнул и сунул руки в карманы пальто. – Ладно. Пусть будет по-твоему. Авария так авария. Поехали.

– Вот это по-людски, – Пантелеев быстро надел тулуп, шарф и шапку. – А то Гринберга в расход! Ну и шуточки у тебя!

– Какие уж тут шуточки, – Дроздов толкнул дверь и вышел во вьюжную ночь. – Только ради нашего длительного знакомства я беру на себя эту бессмысленную ответственность.

– А то я мало ответственности на себя брал.

– Не трещи, балаболка. Это раньше язык до Киева доводил, сейчас он совсем до других мест доводит. Понял? Рацию лучше возьми. Спиртик, кстати, у тебя есть?

– Нет, только метиловый, для моторов.

– Пойдет и метиловый.

– За каким он тебе? – насторожился Пантелеев.

– Ну уж не людей травить, успокойся! Для растирания при обморожениях он не хуже обычного. А то кто знает, когда и где мы отыщем наших героев? Налей во фляжечку и тоже с собой захвати.

Сердюченко быстро завел «эмку» и, кряхтя от натуги, помог председателю уложить тяжеленную коротковолновую рацию в машину.

– Где они? – забираясь на заднее сиденье, спросил Пантелеев.

– Не знаю, – буркнул Дроздов. – Я дал добро Гринбергу связаться с зенитчиками, может, их наблюдатели что-нибудь засекли. Если нет, возьмут пеленг и сообщат координаты.

– При таком ветре их к черту лысому могло занести.

– Типун тебе на язык, Пантелеев. И так все сикось-накось идет! Поехали, Сердюченко.

– Куда?

– Сначала на дорогу, а потом я тебе подскажу, где к зенитчикам повернуть.

Сторож распахнул ворота, и «эмка» по заметенной колее выкатилась из аэроклуба.

– Максим, ты можешь мне честно сказать, ради каких таких идеалов хотел пустить в расход Гринберга? – спросил Пантелеев, придерживая рацию на ухабах.

– Разве мы не закрыли эту тему? – обернулся Дроздов.

– Хочешь концы в воду? Думаешь, я не понимаю? Но тебе, при твоей должности, надо бы лучше разбираться в людях. Мне вот ты доверяешь, а Гринбергу нет. Как будто я стал бы защищать ненадежного человека.

– Это тебе надо лучше разбираться в людях, – отмахнулся Максим Георгиевич.

– Ты о чем? – удивился Пантелеев.

– Мои ошибочки мне еще могут сойти с рук. При моей должности, как ты говоришь. А вот твои тебе с рук не сойдут.

– Да я, знаешь ли, стараюсь не ошибаться… – не очень уверенно произнес Пантелеев.

– А клапан в аэростате?

– Я-то тут при чем? На морозе что угодно заклинить может.

– Ну мне-то мог бы и не врать, – вздохнул Дроздов и отвернулся. – Я, при своей должности, знаю, что тебе по поводу этого клапана был сигнал. Но ты его проигнорировал и выпустил заведомо неисправный аппарат. Я тебя не сдам, ты это знаешь прекрасно, хотя именно мне ты с этим клапаном ох как подгадил. Но если эта информация просочится наверх, я тебя защитить не смогу.

– Погоди-ка! – напрягся Пантелеев. – Это кто же тебе стуканул?

– Не стуканул, а проинформировал.

– Иди ты! С Мишкой, механиком, ты встречаться не мог. Так это что, Гринберг тебе по рации ляпнул? На весь мировой эфир? Вот сука!

– Вот и поучи меня разбираться в людишках. А, Пантелеев?

Председатель умолк. Желтый свет фар, отраженный от снега, иногда выхватывал из темноты его побледневшее лицо.

– Да ты не трусь так! – Максим Георгиевич прервал затянувшееся молчание. – Мировой эфир штука такая – унес радиоволну, и нет ее. Забудь.

– Да хрен бы с ним, с мировым эфиром, – буркнул Пантелеев. – А вот Гринбергу придется рапорт по аварии стратостата писать. Причину тоже придется указывать.

– Да ну что вы, не договоритесь? Пусть возьмет вину на себя. Подумаешь, стратостат! Дадут ему лет пять лагерей, не больше. За халатность при управлении. Я думаю, что это самая безопасная формулировка. И ты чист, и ему не сильно достанется.

– По-твоему, пять лет лагерей – не сильно? Я не уверен, что Гринберг на это согласится.

– Не ты ли говорил, что он надежный человек? – погладив бородку, усмехнулся Дроздов.

– Надежность надежности рознь, – призадумался Пантелеев. – Одно дело – язык за зубами подержать, а другое дело – лагеря. Эх!

Максим Георгиевич не ответил, словно начисто утратил интерес к этой теме. «Эмка» почти выбралась на большую дорогу, оставив редкие огни рабочего поселка позади.

– Максим… – Председатель клуба оторвал взгляд от окна и чуть наклонился вперед. – А что мне будет, если в рапорте Гринберга будет указано, кто выпустил стратостат с неисправным клапаном?

– Ну, от расстрела я тебя попробую уберечь. Мы ведь друзья, – пожал плечами Дроздов.

– От расстрела?!

– А ты думал – что? – вытаращил змеиные глаза Дроздов. – Ты ведь должностное лицо! Мне насрал с экспериментом – ладно. Хотя если мы задержимся и Стаднюк замерзнет до смерти, меня самого расстреляют. Но стратостат стоит денег! Это при том, что диктатура пролетариата испытывает острый недостаток в средствах, при том, что каждый трудящийся отдает последние силы…

– Погоди, Максим… Я не об этом. Ты ведь говорил, что эксперимент очень секретный.

– Да.

– Для тебя он очень важен?

– Безусловно.

– Тогда действительно лучше оформить аппарат как пропавший без вести.

– Вместе с Гринбергом? – усмехнулся Дроздов.

Пантелеев не ответил.

– Я вопросик задал, – обернулся энкавэдэшник.

– Вместе, – ответил председатель и отвернулся к окну.

Дроздов смерил его презрительным взглядом. «Вот так-то. Своя шкура – дороже. Не друг ты мне, Пантелеев. Гринберга сдал и меня сдашь так же, чуть прижмут. Людишки, человечишки. Человечки».

ГЛАВА 13

29 декабря 1938 года, четверг.

Подмосковный лес


Едва гондола первый раз зацепилась за что-то твердое, Гринберг взобрался на стекловидный куб и с кряхтением принялся отворачивать замок люка.

– Достань ножницы из аварийной сумки! – крикнул он Стаднюку.

– Что? – не понял Павел.

Тут же новый удар сотряс гермокабину, и Гринберг кубарем полетел на дно, взвыв от боли в ушибленной руке.

– Твою мать!

Павел налетел на острый край куба грудью, но толстая кожа летной куртки смягчила удар.

– Какие ножницы?

– Вот эти! – Гринберг на четвереньках подполз к пришитой возле приборов аварийной сумке и достал оттуда огромные ножницы, какими режут металл на заводе. – Будем освобождаться от строп, а то ветер потащит оболочку, и мы здесь до утра будем тарахтеть, как мелочь в консервной банке.

Словно в подтверждение его слов кабину снова ударило, затем накренило, отчего черный куб сорвался с места и угрожающе пополз на Гринберга. Воздухоплаватель еле успел заскочить на него, бросил ножницы Павлу и снова взялся за рукоять, отпирающую входной люк.

– Заперли они его, что ли? – с натугой проревел Гринберг.

– А что, могли? – испугался Стаднюк, не зная, что делать с пойманными ножницами.

– Да клинит он иногда. Чтоб его! – воздухоплаватель поскользнулся на стекловидной поверхности куба и повис на одной руке, держась за рычаг запора.

Деревянная кобура с «маузером» нелепо раскачивалась у него на ремне и била в зад.

– Давайте я помогу! – Павел вспрыгнул на куб, подтянул воздухоплавателя за воротник, и они вместе сдвинули рукоять с мертвой точки.

Запор со скрежетом отпустил крышку люка, и внутрь ворвался свежий воздух пополам со снежными хлопьями. Тут же кабину снова потряс удар, на этот раз не такой сильный – из люка на голову Стаднюка посыпалась хвоя и несколько сломанных веток.

– По верхушкам деревьев тащит! – выкрикнул Гринберг. – Надо срочно резать стропу!

– Что? – Павел не расслышал из-за свиста ветра.

– Ножницы давай, мать твою!

Павлу пришлось слезть за оброненным инструментом и протянуть его воздухоплавателю. Тот, зажав ножницы в зубах, скрылся во тьме за кромкой люка.

«Только бы он не сорвался!» – с ужасом подумал Стаднюк, не представляя, как справится с ситуацией, если с Гринбергом что-то случится. Теперь воздухоплаватель опять казался ему героем и достойным мужиком.

Собрав всю смелость, Павел высунул голову из люка и увидел, как Гринберг, путаясь в стропах и держась за них одной рукой, пытается перерезать прочную веревку. Внизу проносился заснеженный лес, гондолу раскачивало, а воздухоплаватель дергался и подпрыгивал, пытаясь удержать равновесие и напоминая мрачную марионетку в безумном театре кукол. Павел струхнул и присел, чтобы не видеть Гринберга и проносящиеся у самого днища верхушки деревьев.

Через секунду кабина резко накренилась, а концы обрезанных строп засвистели по воздуху, словно бичи озверевших надсмотрщиков.

– Держись! – наклонившись к люку, крикнул Гринберг.

Гондола рванулась еще несколько раз, и вдруг Павел ощутил, как пол ушел у него из-под ног, а все предметы, включая тяжеленный каменный куб, поднялись в воздух. Это длилось лишь краткий миг, за ним последовал сильнейший удар, больно швырнувший Павла на пол. Успокаивало лишь то, что теперь кабина находилась в полной неподвижности. Двигались только снежинки, кружившие вокруг тускло горящей лампочки.

– Ты живой? – раздался снаружи голос Гринберга и хруст снега под унтами. – Ничего не сломал?

Голос летчика был неподдельно озабоченным. Было ясно, что он сейчас искренне заботится о младшем товарище.

– Вроде нет. – Стаднюк с опаской ощупал себя и подумал, что, наверное, так все люди – иногда они мизерны и тщедушны, а иногда вырастают до размера великанов. Когда забывают о себе, а помнят обо всех. Тогда ведь не страшно. Только страх делает человека жалким. Слепым, глухим и уродливым.

– Ну и прекрасно! – Воздухоплаватель протиснулся в люк. – Даже электричество не вышло из строя.

Он завернул все вентили на баллонах системы дыхания и сел, облокотившись на мягкую обшивку стены.

– Обошлось, – улыбнулся он, отдышавшись. – Могло быть гораздо хуже. Видно, у нас обоих сегодня счастливый день. Ладно, надо доложить о посадке товарищу Дроздову.

Гринберг принялся возиться с рацией, из эбонитовых наушников послышался писк и шорохи эфира, среди которых изредка слышались невнятные человеческие голоса и обрывки музыкальных фраз.

– Первый, Первый, здесь Эс-четыре, – забубнил в микрофон Гринберг. – Первый, ответьте Эс-четвертому.

Работающая рация источала сильные, непривычные Павлу запахи микропористой резины, теплого эбонита, особой военной краски и разогретой на радиолампах пыли. Лампочки и шкалы светились в полутьме таинственным, завораживающим светом.

Стаднюк слушал эфир и радовался своему пусть мелкому, но такому настоящему и осязаемому счастью – вот он, обычный парень, совершил самый настоящий полет на всамделишном стратостате и теперь сидит перед настоящей военной рацией.

Гринберг монотонно бормотал минут пять. Павел начал мерзнуть – наверху бушевала метель и подвывал ветер, зашвыривая в кабину горсти колючего снега. Стаднюк разглядывал спину Гринберга и думал, что хорошо было бы, если бы Дроздов не ответил им. А вдруг ветер унес их так далеко, что рация уже не достанет? Тогда не надо будет бояться Дроздова и похожих на него людей, а можно будет начать совсем другую, вольную жизнь, как в книгах Хаггарда и Фенимора Купера.

В наушниках послышался чужой голос:

– Эс-четыре, я Кама-двенадцать, не уходите с волны, буду брать пеленг.

– Есть! – довольно ответил Гринберг и повернулся к Павлу. – Это зенитчики. Сейчас они нас засекут и вышлют кого-нибудь.

Он нажал кнопку на микрофоне и спросил:

– Кама-двенадцать, вы дадите нам наши координаты?

– Это секретная информация, Эс-четвертый, не покидайте волну.

Воздухоплаватель отпустил кнопку и отложил микрофон.

– Ага, значит, будем тут куковать неизвестно сколько, – вздохнул он, оглядываясь на Стаднюка. – Холодно?

– Немного, – признался Павел.

– И согреться теперь нечем.

– Может, костер разжечь?

– Может, и сошло бы, да товарищ Дроздов, скорее всего, надерет нам задницу за такую инициативу. Скажет, мол, место посадки секретное, а вы, дескать, демаскируете позицию светом костра.

Павел поежился и поднял меховой воротник. В пальтишке он бы уже задубел до полусмерти.

Вскоре метель начала стихать, а в разрывах туч иногда появлялась луна, заливая мертвенным светом мрачный ельник, в котором покоилась обрезанная гондола стратостата. Оболочка воздушного шара, освободившись от веса, взмыла в небо и была унесена ветром на неизвестное расстояние.

Наконец рация зашипела громче:

– Я Кама-двенадцать, ответьте, Эс-четвертый! – раздался голос в наушниках.

– Я Эс-четвертый, слушаю! – ответил Гринберг.

– Можете переходить в режим приема, мы вас запеленговали. Берегите питание батарей, но эфир слушайте.

– Есть!

– И скоро нас теперь найдут? – поинтересовался Павел.

– Все зависит от того, насколько далеко мы от проезжей дороги. Если близко, нас подберут в скором времени. Если далеко, то будут снаряжать группу лыжников и двигаться на пеленг. Тогда мы суток двое можем здесь проторчать.

– Замерзнем, – стуча зубами, сказал Павел. – Может, начать собирать ветки для костра? Разожжем его в крайнем случае.

– Ну, давай. По крайней мере за работой согреемся.

Выбираясь из кабины, Павел подивился тому, как устроен люк – он не просто плотно прилегал к резиновой прокладке, а прорезал ее острой кромкой, впиваясь в резину для большей герметичности.

«Зазеваешься, так и руку оттяпает», – поежился он, а потом удивился тому, что, когда забирался в гондолу, не обратил на устройство люка никакого внимания. Как будто во время полета в голове что-то сдвинулось и теперь постепенно раскручивало разум, заставляя воспринимать и осмысливать окружающее более детально.

Выбравшись из кабины и по колено утопая в снегу, они с Гринбергом принялись собирать промерзший хворост. Оказалось, что поземка уже успела намести у люка довольно большой сугроб.

– Далеко не уходи, – предупредил Гринберг. – А то следы заметает махом. Гондолу потом не найдешь, заплутаешь.

В течение следующего часа потерпевшие крушение воздухоплаватели собрали довольно большую кучу обледеневших веток, а чуть поодаль сложили костер. За время работы оба согрелись и вернулись в гондолу, чтобы укрыться от ветра.

– Может, люк закрыть? – спросил Павел. – Мы ведь не так мерзли, пока летели.

– Если закрывать, то полностью, – пояснил Гринберг. – А тогда придется включить аппарат дыхания, в котором воздуха хватит еще часа на четыре, не больше. Так что скорее всего нашу проблему это не решит.

– Ну хоть пару часов погреемся!

– Если честно, боюсь я люк запирать. Клинит его иногда, я тебе говорил. Просядет резьба на запоре, и задохнемся мы с тобой, как крысы в норе. За время полетов у меня, знаешь, какой-то особенный страх выработался к удушью. Вот в бой на пулеметы за счастье трудового народа – пожалуйста. Но каждый раз, когда люк задраивают, у меня сердце в пятки уходит.

– На пулеметы тоже страшно, – признался Павел. – Мы с бабкой жили в деревне, когда наши беляков взялись оттуда вышибать. Пули свистели, били в окна, застревали в стенах. Бабка ставни подушками и перинами заложила, да только винтовочные пули все равно иногда пролетали. Вот такие комья перьев вышибали. – Павел показал руками размер перьевых комков. – Страшно было. Особенно когда кошку нашу убило. Крови из нее страх сколько вытекло. А потом и меня задело.

Павел стянул шлем и показал залысину на затылке.

– Прямо в голову? – наклонился Гринберг, чтобы лучше разглядеть шрам.

– Точно. Уж не знаю, сколько я без памяти пролежал, но до конца лета бабка меня травами отпаивала. Я с тех пор только пуль и боюсь.

– Ты просто не видел тех, кто в таких гондолах до смерти задохнулся. Синие все, глаза красные, навыкате, а из ушей кровь. Пуля-то что – раз и нету. А задыхаться, брат, будешь в страшных мучениях.

Долго сидели в тишине, прислушиваясь к шипению рации.

– Батареи не сядут? – спросил Павел.

– Нет, как приемник рация может долго работать.

Снова помолчали, прислушиваясь к подвыванию ветра в отверстии люка.

– Пора, наверное, костер разжечь. – Стаднюк поежился. – Я от холода ноги чувствовать перестал. Сейчас мне уже кажется, что страшнее мороза ничего нет. Остаться ночью в зимнем лесу и замерзнуть до смерти. А пули и удушье – чепуха.

– Помолчал бы ты лучше! – разозлился Гринберг.

Он достал из аварийной сумки фальшфейер и выбрался наружу, чтобы запалить собранные ветки. Даже от порохового жара разгорались они неохотно, дымили и шипели каплями талой воды. Наконец, худо-бедно, костер выпустил языки пламени, а низкий ветер принялся раздувать его. Павел спрыгнул из люка в снег, пристроился рядом с огнем и протянул к нему руки.

– Хорошо! – сощурился он.

Желтые языки костра плясали и метались на ветру, играя бликами и тенями. Гринберг сидел неподвижно, словно статуя какого-то индейского божка, ждущая жертвоприношения. Павел вспомнил, как читал затертый, еще царский перевод книги Хаггарда, и представил, что сам стал одним из его героев. И Гринберг тоже.

«Хорошо все-таки, что отменили богов, – подумал он, глядя в огонь. – Страшно погибнуть ни за что ни про что, быть отданным в жертву бесполезному деревянному чурбаку или каменной бабе. Это совсем не то, что погибнуть как герой. Даже задохнуться в полете не так страшно, как если отсекут голову на алтаре».

– А вы давно летаете? – поинтересовался он у Гринберга.

– Да порядком уже. Как война кончилась, так и летаю.

– А до того?

– До того мы с товарищем Пантелеевым били узбекских басмачей.

– И где было страшнее?

– Любопытный ты больно, – буркнул воздухоплаватель. – Такой язык до добра точно не доведет. Сидел бы ты лучше да помалкивал.

Павел насупился и умолк. Гринберг пошурудил палкой в костре, отчего в небо взлетели красные и желтые искры. Они смешались с редкими пока звездами в разрывах туч. Луна выглядывала все чаще, заставляя искриться снег на еловых лапах.

– Надо иногда рацию слушать, – вздохнул Гринберг, поднимаясь на ноги.

Он захрустел снегом, пробираясь к кабине. Павлу вдруг показалось, что блики света и черные полосы теней складываются в какой-то осмысленный узор. Это видение было столь ярким, что пришлось помотать головой, отгоняя его. Но это не помогло. Светлые и темные полосы сложились в некое подобие паутинки, в центре которой пылал костер. Поляна превратилась в правильный круг с вписанными в него линиями и треугольниками.

«Как бы припадок не начался!» – испугался Павел.

Видение было похоже на сон наяву, реальность как бы расслоилась, вызывая ужас от зыбкости и непрочности окружающего. Форма паутинки напомнила Павлу странный сон, висящую над фонтаном ажурную сферу, но тут позади послышался хруст шагов, и паутинка мигом развалилась на тени и блики, утратив подобие осмысленности.

– Знаешь, брат, что самое страшное в жизни? – неожиданно спросил Гринберг, усаживаясь возле костра. – Это когда другие умирают у тебя на глазах. Ты-то умер, и все. Ничего не чувствуешь. А вот чужая смерть всегда пугает подобием собственной. Каждая из увиденных смертей является как бы репетицией твоего собственного конца. Никогда ведь не знаешь, как это случится. А я насмотрелся такого, что и врагу не пожелаешь.

– И какая из чужих смертей была самой страшной?

Гринберг снова помешал палкой угли в костре.

– Один раз нам донесли, что басмачи собираются взорвать дамбу водохранилища и затопить чуть ли не всю долину. Это они так страх нагоняли на примкнувшее к Советам население. А главарем у них тогда был Черный Рашид – злодей редкий. Для него цена человеческой жизни на копейку не тянула. И никак мы не могли выведать, где он прячется, гад. Басмачи его в плен не сдавались – носили на себе динамит и чуть что – подрывались вместе с красноармейцами и чекистами. Один раз контуженого подобрали, но и из того слова не вытянули. Не поверишь, он сам себе язык откусил! Так вот, брат, запугивал их Черный Рашид.

Гринберг похлопал себя по карманам куртки и достал пачку папирос «Наша марка». Вытащил одну, помял гильзу и прикурил от тлеющей ветки.

– Но вот один раз нам шибко повезло. Чайханщик, наш человек, доложил, что в городке тайком осталась одна из жен Рашида. Вообще-то он их прятал в горах, но одна, молодая совсем, заболела на переходе, и ему пришлось ее оставить. Чайханщик уверял, что Рашид поклялся не оставлять ее насовсем, но никто не знал, как они собирались встретиться. Тогда я предложил товарищу Пантелееву устроить засаду у дома, где пряталась жена Рашида, захватить связного и выяснить, как найти главаря.

Гринберг закашлялся и помахал ладонью у лица, разгоняя табачный дым.

– Ждали мы, значит, связного, ждали, но все напрасно. А ночью, только месяц взошел, глядим, выезжает наша красавица на ишаке. Вот, думаем, удача какая! Я послал дружинника к Пантелееву, чтобы собирал людей, а сам с пятью красноармейцами тихонько поехал за ней. Но знаешь, ночью непросто за кем-то следить.

– Упустили? – поинтересовался Павел, с интересом слушавший рассказ Гринберга о восточных приключениях.

– Хуже. Она нас услышала, с ишака спрыгнула и бегом в заросли арчи. Мы-то ее догнали, понятное дело, да только никакого проку от этого нам не было. Не желала она рассказывать, где ее муж-угнетатель прячется и куда она собиралась ночью. Я через переводчика и так и сяк – молчит, словно и она язык проглотила.

Уголек папиросы затрещал на морозе, и утихающий ветер отнес в сторону тонкую струйку дыма.

– Мы разбили лагерь, дождались Пантелеева, стали думать, что делать. Сначала решили девку просто без еды и воды подержать. Молчит, тварь! Три дня ни росинки во рту, губы пересохли. Молчит. Пантелеев разозлился, отходил ее нагайкой и оставил на ночь красноармейцам. Да ей это, видать, только в радость было – у мужа-то сколько жен, не часто на нее хватало внимания…

Гринберг пьяно хохотнул и снова закашлялся.

– Ничего мы от нее за пять дней не добились. Пантелеев ускакал в штаб, я остался за старшего. И знаешь, что я заметил? У каждого, брат, есть свой страх. У каждого. Вот я и углядел, что, когда Степка, дружинник наш, выхватил нож, чтобы освободить ей руки от пут, у девки чуть обморок не случился. Наверно, видела уже, как режут кого-то. Вот это и был ее страх.

Гринберг отбросил папиросу и придвинулся ближе к огню. Яркие отсветы сделали его лицо жутковатым.

– В общем, я всех выгнал, кроме переводчика, взял нож и давай Рашидову жену потихоньку резать.

– Как это? – испугался Павел.

– Вот так. Ножом. Сначала по руке, потом по животу секанул. Девка завизжала, как свинья, честное слово. Переводчик слушал, но ничего разобрать не мог. Может, она бы и сказала что, да что-то слишком сильно кровища из нее выходила. И полчаса не протянула девка – истекла. И такой у нее в глазах ужас был, когда она умирала, что меня до сих пор озноб по коже продирает. Знал бы, что так будет, ни за что бы за нож не взялся. Больше попугать хотел.

Он погрел над огнем руки и закончил:

– А Рашид дамбу взорвать не успел. Надо же, как случается иногда. Один из его басмачей неловко с динамитом что-то сделал, когда на себя цеплял. Сам подорвался и с собой пятерых на тот свет утащил, включая Рашида. Бандиты как увидали смерть главаря, так давай делить награбленное, постреляли друг друга, а кто уцелел, ушли с золотом в горы.

Костер начал угасать, и пришлось Гринбергу еще подкинуть веток.

– Как же можно живого человека ножом? – негромко спросил Павел.

Он испытывал к Гринбергу глубочайшее отвращение. Теперь уже стойкое и непреходящее.

– Человек человеку рознь, – усаживаясь, заявил воздухоплаватель. – К врагам трудового народа приходится быть беспощадным. Время сейчас, брат, такое. Вот и весь сказ. На наших плечах была ответственность за тысячи жизней, а тут такой оказался расклад – они все или одна девка, неизвестно какого происхождения. Ее отец вообще мог быть баем, да скорее всего им и был. Дехканку Рашид в жены не взял бы.

Павел вспомнил слова Эдика, комсомольского вожака на заводе. Тот говорил, что сейчас настало время, когда всякая мораль должна быть оценена только с классовых позиций, поскольку никакие другие позиции не могут быть всерьез рассмотрены здравомыслящими людьми. Мол, до сегодняшнего дня мораль существовала на христианских устоях, но поскольку бога нет, то мораль повисла в воздухе без опоры. И рухнет, если ей эту опору не дать. Единственной же опорой, основанной на принципах материализма и здравом смысле, может быть только классовая позиция, разработанная лучшими умами Европы, переосмысленная товарищем Лениным и претворенная в жизнь товарищем Сталиным.

Тогда речь шла о любви и морали межполовых отношений, но и ко всему другому слова Эдика подходили. Павел подумал, что христианская позиция была не менее жестокой с точки зрения современного человека, к тому же ужасно глупой. Попы столетиями дурили людям головы, чтобы заставлять нести в церковь последние нажитые копейки. Сначала было детство человечества, и мораль была первобытной, потом наступила юность, и мораль сделалась христианской, а теперь человечество вошло в эпоху зрелости, и мораль разделилась на классовую и капиталистическую. По сути, империалисты опираются на старую, христианскую мораль, а потому неизбежно проиграют, как дети во всех играх проигрывают взрослым. Классовая мораль более практична, а потому более жизнестойка. Когда наступит эпоха мудрой старости человечества, вся мораль будет классовой. Или, может быть, коммунистической, поскольку классов уже не будет.

Вспомнилось, как отец журил бабушку за то, что та по старинке воспитывала внуков на христианской морали. Отец для Павла был непререкаемым авторитетом и всегда придерживался классовых позиций. Но вот смог бы он резать ножом дочь бая и жену главаря бандитов? Для спасения тысяч дехкан в долине, скорее всего, смог бы. А вот в себе Павел не был уверен.

«А может быть, это они правы. Закалки во мне нет, – подумал он. – И праведной ненависти к классовому врагу».

– Пойду рацию послушаю, – сказал Гринберг, поднимаясь и отряхивая снег со штанов.

Через минуту он высунулся из люка и радостно сообщил:

– Товарищи Пантелеев и Дроздов сейчас в пяти километрах от нас! Там дорога.

– И что нам, пять километров по снегу идти? – испугался Стаднюк.

– Не трусь! Дроздов говорит, что зенитчики дали им егерские лыжи. Через час Пантелеев с двумя запасными парами лыж дойдет сюда и по компасу отведет нас к машине. За костер ничего не сказали, значит, давай греться перед дорогой.

ГЛАВА 14

29 декабря 1938 года, четверг.

Подмосковье. В пяти километрах

от упавшего стратостата


Выключив рацию, Дроздов выбрался из машины и задумчиво посмотрел на небо.

– Повезло тебе, Пантелеев, – произнес он. – Метели не будет.

– Зато мороз еще пуще ударит, – буркнул председатель аэроклуба, примеряя непривычные лыжи.

Были они короткими, широкими, а снизу обитыми лисьей шерстью. При скольжении вперед волоски сглаживались, а при попытке скольжения назад топорщились, позволяя ходить без лыжных палок, отталкиваясь прямо от снега.

Пантелеев приладил к унтам крепления и попрыгал на месте.

– На таких быстро дойду.

– Нравятся? – глянул на него Дроздов. – Вот и ладненько.

– Мне только не нравится, чем ты за них расплатился с зенитчиками, – вздохнул председатель. – Обещал ведь не травить никого моим спиртом! На мою ведь душу тоже грех!

– А ты что, богобоязненьким стал? – усмехнулся Дроздов. – Или мало народа в Гражданскую на тот свет отправил? А? Думаешь, я не знаю, как ты жену Черного Рашида заживо выпотрошил?

– Это не я! Это Гринберг!

– А ты не знал?

– Да иди ты! – разозлился Пантелеев. – То была вражья сучка, байская дочь, а ты красным зенитчикам прямую дорогу на тот свет обеспечил. Выпьют ведь метанол, и хана!

– Остынь, – спокойно ответил Максим Георгиевич. – О твоей, между прочим, шкуре пекусь. А то ты стратостат спишешь, как пропавший без вести, а эти ребятки отрапортуют, что взяли пеленг на Эс-четвертый. Пусть они лучше выпьют последний раз и уснут навеки. Их долг – умирать за счастье трудового народа и товарища Сталина. Что они и сделают. Потому что моя операция имеет для трудового народа наиважнейшее значение. Все, Пантелеев, кончай языком трепать, а то горло на морозе простудишь.

– Тяжелая ведь от метанола смерть! Лучше бы пристрелил.

– Сам-то хоть подумал, что сказал? Стрельбу в части устроить? Нападение? А так – шито-крыто. Чей спирт, откуда? Никто концов не найдет. Все, давай. Ни пуха тебе.

– К черту! – Пантелеев закинул за спину мешок с двумя парами лыж и соскользнул с дороги.

– Погоди! – остановил его Дроздов. – На, возьми-ка. А то чем уговоришь Гринберга остаться?

Он протянул председателю свой револьвер.

– Эх, лыжи лишние только зря тащить! – засовывая оружие в карман, посетовал Пантелеев и тяжко вздохнул.

– Хочешь, чтобы Гринберг тебя из «маузера» грохнул? – удивился Дроздов непонятливости председателя клуба. – Увидит, что лыжи только для Стаднюка, сразу все поймет. Он ведь лиса стреляная. Осторожнее с ним.

– Доверяет он мне, – вздохнул Пантелеев.

– Ага, – усмехнулся Дроздов. – Оба вы друг другу доверяете. Катись давай!

Он слегка подтолкнул председателя в спину. Тот протиснулся через кустарник, выбрался на просеку и заскользил по насту в сторону упавшего стратостата.

Ему давно не приходилось ходить на лыжах, а на таких, как сейчас, он вообще никогда не стоял, но наст держал хорошо, и Пантелеев довольно быстро продвигался к намеченной цели. Иногда он останавливался, сверяя путь по азимуту артиллерийского компаса. Яркая луна освещала мрачный ельник, бросая зыбкие тени на искристый снег.

Есть немало людей, которых ночью в лес палкой не загонишь, даже если их хорошенько вооружить. Пантелеев относился к другой породе – он обладал столь скудным воображением, что обычные человеческие страхи проходили мимо его сознания. Если он и боялся чего-то, то не таинственного, а врага из плоти и крови. Во время борьбы с памиро-алайскими басмачами он ночевал в горах, где водятся снежные барсы, и в долинах, где на человека может напасть огромный волк-одиночка. Россказни же о злых духах, которыми потчевали его местные, не производили на Пантелеева никакого впечатления. Как большевик и материалист, он старался всем таинственным проявлениям давать достойное научное объяснение, хотя был не слишком образован. Поэтому посвист ветра, таинственный скрип деревьев и уханье ночных птиц не могли отвлечь его от главной цели – увязшего в нескольких километрах стратостата.

Минут через сорок Пантелеев в очередной раз остановился свериться с компасом. Он разогрелся и пыхал плотным облаком пара, выбелив инеем воротник. Решив, что до стратостата уже, должно быть, рукой подать, Пантелеев вынул из заплечного мешка ракетницу, зарядил патрон и пальнул в небо алой звездочкой. Не прошло и полминуты, как из-за дальней рощицы хлопнули три пистолетных выстрела – Гринберг ответил в воздух из «маузера».

– Вот и замечательно, – вздохнул председатель аэроклуба.

Он заткнул ракетницу за пояс, выбрался из просеки и побежал между разлапистых елей к близкой уже цели. Однако снежная целина держала плохо даже на лыжах, Пантелеев пару раз глубоко провалился и решил обойти стороной неудобное место. Между елей он запетлял и вынужден был пустить вторую ракету – после отклонения с азимута компас не мог помочь. Гринберг подал ответный сигнал еще тремя выстрелами.

«А ведь так он скоро опустошит свой «маузер», – мелькнула мысль у Пантелеева. – Тогда прикончить его будет гораздо легче. Сколько там? Всего ведь десять патронов, а запасной обоймы у него нет».

Минут через пятнадцать он разглядел впереди свет большого костра, но решил не спешить. Вынув из мешка последнюю ракету, он подал сигнал и дождался еще трех выстрелов.

«Вот стервец! Одну пулю таки приберег!» – неприязненно подумал Пантелеев.

Затем он взобрался на бугор и крикнул:

– Эгей! Гринберг!

Воздухоплаватель в ответ помахал рукой на фоне огня, отбросив на целинный снег огромную тень. Она выглядела угрожающе, и Пантелеев украдкой проверил в кармане револьвер. Добравшись до костра, он обнял Гринберга и потрепал по плечу Павла.

– Молодцы, – похвалил он. – Живы, здоровы. Никто себе ничего не сломал. Товарищ Дроздов будет очень доволен. Надевайте лыжи. А я пока отдышусь. Фух!

Гринберг деловито достал снаряжение из заплечного мешка и взялся прилаживать лыжи к унтам.

– Не стой, как баран! – подогнал он Стаднюка. – Что, лыжи впервые увидел?

– Погоди, Гринберг, – сказал Пантелеев, все еще борясь с одышкой. – А за бортовым журналом я в гондолу полезу?

– Твою мать, – ругнулся воздухоплаватель. – А вы что, военных на место аварии не вызвали? Пусть они разбираются!

– Это секретный полет. Дроздов просил взять журнал и перенастроить рацию на другую частоту.

Гринберг зло отбросил уже надетую было лыжу и шагнул к проему люка. Едва он скрылся, Пантелеев быстро захлопнул крышку и провернул замок до отказа, так чтобы наверняка заклинило. Стаднюк от удивления раскрыл рот, но спрашивать ничего не стал, заметив в руке председателя револьвер.

– Так надо для дела трудового народа, – торопливо пояснил Пантелеев, не опуская ствол. – Гринберг – враг! Именно поэтому его и назначили в этот полет. Чтобы концы в воду. Понял?

Павел кивнул. Что ж тут не понять? Страх пришел к нему с некоторым опозданием, словно чувства тоже могли заледенеть от мороза. Изнутри кабины послышались несколько звонких ударов – видимо, разозленный и перепуганный Гринберг пальнул из «маузера» в обшивку, но пуля ее не пробила, а начала лупить рикошетом от стали.

Павел моментально представил, как кончается воздух в автомате дыхания, и как Гринберг корчится от удушья под тускнеющей лампой.

– Если он враг, может, лучше его расстрелять? – застучав зубами, спросил Павел.

– Рот прикрой! – внезапно завизжал Пантелеев, как истеричная баба. – Только твоих сопливых советов не хватало! Заткнись! Лыжи лучше надевай, мать твою! Быстро, быстро!

Ствол револьвера в его руках дрожал, как отбойный молоток в руках метростроевца. Павел ужаснулся не только самому факту неизбежной и кошмарной гибели Гринберга, но и тому выбору, какой предложила ему судьба под конец – задохнуться или пальнуть себе в лоб. Но в то же время Гринберга не было жалко. Рассказ о располосованной женщине не вызывал симпатии к воздухоплавателю. Понятно, что она могла быть байской дочкой, но ведь партия что говорит? Сын за отца не отвечает. Даже с коровами на бойне так не обращаются. Даже с хищными зверями так не поступают. Их просто убивают, и все. Так что по большому счету Павла взволновало не само по себе убийство Гринберга, а легкость, с которой оно было совершено у него на глазах.

«Застрелится или нет? – заколотилась в голове Стаднюка назойливая мысль. – Он ведь боится удушья больше, чем пули. Может, духу не хватает?»

– Пойдем! – подогнал Стаднюка Пантелеев. – Ну же!

Павел медленно двинулся прочь от металлической могилы Гринберга.

Они заскользили в сторону дороги, а за сталью гермокабины выл от бессилия воздухоплаватель, колотя по стекловидному кубу опустевшим «маузером». Он готов был продать дьяволу душу за последний патрон, бездумно выпущенный в стену от злости, но князь преисподней не предложил ему подобной услуги.

Тогда Гринберг стянул с головы кожаный шлем и попробовал разбить лоб об острый угол куба. От удара из рассеченной брови брызнула кровь и в глазах замерцали искры, но мышцы сводило, инстинкт самосохранения не позволял размахнуться в полную силу.

В отчаянии воздухоплаватель решил удавиться на брючном ремне, но закрепить его на рычаге люка не получилось – он соскальзывал с наклоненного металлического прута. Оставалась только медная труба аппарата дыхания. Гринберг перекинул ремень через сгиб и дернул, проверяя прочность. Труба не выдержала рывка, лопнула, отчего клапан регулировки давления пшикнул и застопорился. Воцарилась полная тишина.

Гринберг понял, что теперь воздуха в кабине хватит не больше чем на минуту, и принялся отыскивать глазами хоть что-то, что даст ему возможность уйти на тот свет без мучений удушья. Он шарахнул «маузером» в приборную доску, схватил отлетевший осколок стекла и начал резать себе запястье, скривившись от страшной боли. Кровь потекла, но струилась едва-едва. Тогда воздухоплаватель попробовал распороть себе шею, чтобы добраться до сонной артерии – это оказалось еще больнее и не менее трудно.

Он резал и резал себя, уже хватая ртом остатки воздуха. Кровь наконец потекла ручьем. И вдруг яркой вспышкой его пронзило воспоминание – бледнеющая жена Рашида.

– Сука! Ведьма! – захрипел он. – Будь ты проклят, Пантелеев!

Он упал и рвал на себе одежду – легкие жгло от удушья, глаза вылезали из орбит. Затем он забился в тяжелой агонии. Затих, только когда его налитые кровью глаза выпучились окончательно, а посиневший язык вывалился изо рта. В кабине воняло, как на свиной бойне, – кровью и испражнениями.

ГЛАВА 15

29 декабря 1938 года, четверг.

Москва, Петровский бульвар


Варя прочла первые несколько строчек перевода с шумерского языка, и текст полностью завладел ее вниманием. Она вернулась к началу, чтобы повторить это восхитительное ощущение погружения в необычный мир. Беззвучно шевеля губами, она вновь начала перечитывать древнейшее произведение на планете.

Рубленый, местами совершенно непонятный текст постепенно превратился для Вари в веер ярких картинок. Она прочла, как торговец Иттихурат, посланный мужами огражденного Урука, пришел к заклинателю Пшиуиннини за советом – мол, царь Гильгамеш заставляет молодых людей с утра до ночи строить стены Урука, при этом печется больше о собственной славе, а не о безопасности города, сам между тем пьянствует и развратничает. От заклинателя хотели узнать мужи Урука, как укротить Гильгамеша, с чем и послали торговца.

Оказалось, что жена заклинателя принимала роды у матери Гильгамеша, а потом раскрыла мужу тайну. Взяв с торговца плату, рассказал он ему такую историю:

Родился с Гильгамешем брат его единокровный,

Одним отцом они были зачаты,

Одной матерью в один день рождены они были.

Недоволен был отец рождением двойни.

Не хотел он борьбы меж сынами по зрелости,

Не хотел он кровавой битвы после собственной

смерти.

Много бы крови пролилось в той борьбе!

Задумал царь жертву от собственной плоти.

Велел он отнести в степь одного из младенцев.

По совету повитухи царь выбрал в жертву того из сыновей, который был меньше весом, оставив жить более сильного. Но, по мнению заклинателя, младенец, не нареченный при рождении и отнесенный в степь на верную смерть, не погиб, а был вскормлен зверями и выжил. И слухи о звероподобном человеке, спасающем зверей из ловушек, являются не вымыслом охотников, а проделками одичавшего брата Гильгамеша. Совет заклинателя был таков – сообщить Гильгамешу, что в степи у него есть соперник. Зная гордыню и тщеславие царя Урука, Пшиуиннини был уверен в том, что Гильгамеш выйдет биться со звероподобным мужем один на один. А там уж боги рассудят, кому жить, а кому умереть.

Собравшись и выслушав торговца по имени Иттихурат, мужи огражденного Урука отправили к Гильгамешу одного из охотников с тем, чтобы он рассказал царю все, что советовал рассказать заклинатель.

Однако Гильгамеш оказался не столь тщеславен, как они думали, и не вызвал дикого человека на поединок. Резонно решив, что справиться с дикарем в степи будет трудно, царь решил применить хитрость – мысль его состояла в том, что, познав женщину, дикарь лишится звериной силы и ярости, которые считал главным преимуществом зверя перед человеком. А вот ума – главного преимущества человека перед зверем – он набраться не успеет. Гильгамеш заплатил серебром блуднице по имени Шамхат и велел ей отправляться в степь на поиски дикаря.

Однако мужи Урука, узнав о хитрости царя, перехватили блудницу раньше, чем она успела выйти за стену. Они заплатили ей втрое больше за то, чтобы она соблазнила звероподобного человека, а потом рассказала ему о прелестях положения царя в огражденном Уруке. Они были уверены, что дикарь, соблазнившись троном, убьет Гильгамеша. Предводитель заговорщиков по имени Ит-Шихтиль был так обрадован возможностью свергнуть Гильгамеша, так уверовал в знак богов, что попросил блудницу Шамхат назвать дикаря именем Энкиду, что по-шумерски означало «Богом Энки данный».

Выйдя в степь, Шамхат к полудню дошла до небольшой реки, где звери устраивали водопой. Там она и увидела звероподобного человека.

Его обнаженная кожа была почти черной,

Почти черной стала она от лучезарных взглядов

Шамаша,

По рукам его змеились крепкие жилы,

Волосы его были длинны и красивы.

Обличьем на Гильгамеша был он похож,

Но ниже был ростом и тоньше в кости.

В теле виднелась не одна лишь сила,

Виднелась в нем ловкость, присущая зверю.

Подумала тогда Шамхат:

«А ведь он красив – муж степной и звероподобный.

За всю жизнь не познал он ни одной из женщин.

Буду я первой, кого он познает.

Как мед будут сладкими его поцелуи».

Воскликнула она: «Энкиду!»

Начала она через воду на его берег стремиться.

Дикий муж перестал подвывать и лицо обратил

к блуднице.

В глазах его читалась мольба, а не алчность.

Вышла на берег Шамхат, к Энкиду протянула руки,

Открыла уста она, говорила:

«Иди ко мне, Энкиду! Будь мне мужем.

Ты ведь не познал еще ни одной из женщин!»

От вида звероподобного ее кровь возбудилась.

Шамхат огладила свои бедра руками,

Присела она в траву, поджав под себя ноги.

Энкиду шагнул к ней без всякой решимости,

Коснулся он пальцем ее соска.

Шептала ему Шамхат:

«Не бойся, дар великого Энки!

Пусть наполнится твоя ладонь моей грудью».

Сама взяла Шамхат его руку,

Прижала к груди своей его пальцы.

Дочитав до этого места, Варя невероятно смутилась. «Как развратны были древние люди! – со смесью стыда и любопытства подумала она. – Разве можно писать о таких вещах, о каких и говорить-то не принято?» Однако любопытство в ней пересилило стыд, и она продолжила чтение.

Оказалось, что Шамхат, позабыв о данной ей плате, по-настоящему влюбилась в Энкиду. А он, не знавший до нее ни одной из женщин, считал ее единственной на свете красавицей. Много дней они прожили как муж и жена – Шамхат научила Энкиду человеческому языку, отвела к пастухам, где он научился есть хлеб, сыр и вареное мясо. По ночам он охранял стада коз от пантер и львов, легко разгоняя диких зверей огромной дубиной. Весть о храбреце – гонителе львов донеслась до Гильгамеша. Вот тут-то и взыграла гордыня царя – не хотел он мириться с тем, что есть где-то муж более славный, чем он.

Снова задумал Гильгамеш хитрость – он решил лестью заманить Энкиду в огражденный Урук, а там легко расправиться с ним, поскольку у звероподобного в городе не будет никаких преимуществ. Он послал к пастухам гонца, который обманом и щедрыми посулами пытался заманить Энкиду в город. Но бывший дикарь ответил ему, что, кроме Шамхат, у него никого нет. Без нее он питался сырым мясом, спал в яме, отрытой руками, укрывался травой и не знал языка людей. Не помня матери, Энкиду считал Шамхат единственным близким человеком. Он отказался идти в город, сказав, что хочет остаться с женой.

Услышав эти слова, гонец рассмеялся и рассказал Энкиду, что живет тот с блудницей, как с женой, что любовь Шамхат ничего не стоит, поскольку продается за деньги. Энкиду рассвирепел и убил гонца – проломил ему череп дубиной. Узнав об этом, Гильгамеш понял, что хитростью он не сможет совладать с Энкиду, а вот властью сумеет, поскольку власть – главная сила царя. Он послал к пастухам воинов, которые ночью избили пастухов и похитили Шамхат, пока Энкиду охранял стада в степи. Когда блудницу доставили в город, Гильгамеш обвинил ее в неуплате податей и упрятал в тюрьму.

Узнав об этом, Энкиду вооружился дубиной, проник в Урук и ворвался в покои царя, когда тот собирался возлечь с красавицей Иштар. Завязалась жестокая драка, которая продолжалась несколько часов. Когда дрались Гильгамеш с Энкиду, рушились глинобитные стены домов, но наконец оба поняли, что силы равны. Для Энкиду это означало полное поражение – не убив царя, он не мог вызволить жену из темницы. Не удержавшись, он разрыдался, но именно эти слезы его и спасли. Гильгамеш настолько удивился рыданиям могучего соперника, что спросил, чем они вызваны. Настало время и Энкиду применить хитрость. Он солгал Гильгамешу, что его слезы вызваны счастьем, мол, и не ждал он встретить среди живущих такого славного мужа, как Гильгамеш, что именно такому владыке хотел бы он служить до конца дней. Гильгамеш обрадовался и назвал Энкиду другом, собираясь вместе с могучим слугой завоевать себе бессмертную славу. А Энкиду хотел выждать момент, когда Гильгамеш в погоне за славой окончательно потеряет осторожность, чтобы убить его. Энкиду был так сильно похож на царя лицом, что в случае его смерти собирался выдать себя за него.

Однако в походе против чудовища Хумбабы, на который рассчитывал Энкиду, победителем вышел Гильгамеш. Бывший дикарь уже совсем упал духом, но неожиданный случай все изменил – любовница Гильгамеша Иштар, разгневанная нежеланием царя взять ее в жены, решила отомстить. Она опоила свирепого быка настоем из трав и, обмазав ему рога ядом, отпустила со скотного двора. Одурманенный бык вырвался на улицы Урука, принялся убивать и калечить людей. Однако Гильгамеш с Энкиду в отчаянной рукопашной схватке победили его. Во время боя Энкиду заметил, что бык коснулся ребер Гильгамеша отравленным рогом, и на всякий случай придумал сон, в котором якобы умирает и попадает вместо Гильгамеша в подземное царство. Он сказал царю, что готов умереть за него, но хотел бы при жизни увидеть почести, которые окажут ему после смерти. Гильгамеш приказал скорбеть всему огражденному Уруку – несколько дней над городом разносились плачи и стоны.

Энкиду лег на ложе и не вставал. Однако через три дня на Гильгамеша подействовал яд с рогов быка – он покрылся язвами и умер. Тогда Энкиду поднялся, переоделся в одежды царя и провозгласил, что Энкиду умер, а он – Гильгамеш, царь Урука. Никто не осмелился усомниться в его словах.

Но Варю в этой истории больше всего интересовала судьба Шамхат. Она бегло просмотрела сцену похорон Гильгамеша и начала читать подробнее только после того, как наткнулась на имя жены Энкиду.

Раньше зари выпустил Энкиду свою Шамхат

из темницы.

Привел ее в покои свои, уложил на ложе.

Сам умастил ее ноги елеем,

Колени склонил, словно сам он был женщиной

и рабыней.

Сам принес ей сикеры и фруктов,

Сам принес ей теплого хлеба и свежего мяса.

Затем говорил он своей любимой:

«Сколько дней ты была Гильгамеша рабыней,

Столько дней тебе я прислуживать буду.

Каждый день, что провела ты в темнице,

Пусть останется рубцом у меня на теле.

Сколько дней я не мог тебя вызволить,

На столько пусть жизнь моя станет короче».

Шамхат же ему отвечала:

«Не говори таких слов, мой любимый,

Ни один из мужей не повторял столько раз мое имя.

Ни один из мужей каждый день обо мне не думал.

Разве не ради меня ты обманул Гильгамеша?

Разве не будем мы теперь только вместе?

Так зачем тебе жизнь короче?

Так зачем нам судьба всех смертных?

Есть река за горами Машу,

В той реке текут мертвые воды.

За рекой живет Утнапишти – человек, потоп

переживший.

Сам он старше самых высоких кедров,

А лицом молодой луны он моложе.

Тысячу лет он прожил на свете,

Знает он секрет, как уйти от смерти.

Во времена, еще до потопа, восходил он

на горы Машу,

Там услышал он голос Шамаша,

Рассказал ему Шамаш о бессмертии.

Говорят, что собрались боги, приравняли его

к бессмертным.

Говорят, Утнапишти знает цвет и форму цветка

бессмертия.

Говорят, что цветок тот может сделать старца

моложе телом.

Мы с тобой пройдем по пустыне,

Я без мужа одна не смогла бы,

Мы с тобой найдем Утнапишти и узнаем

его секреты…»

На этом текст обрывался, после чего начиналась совсем другая статья. Варя поискала продолжение в других номерах «Востока», но ничего не нашла.

«Какая удивительная сказка! – подумала она. – Жаль, что у нее нет конца. Может, профессор знает, чем все кончилось?»

Она попыталась сама придумать, чем могла кончиться эта история, но яркие картинки, возникшие перед мысленным взором, незаметно превратились в сон.


Варя проснулась от тонкого аромата кофе, просочившегося в кабинет из гостиной.

«Ой! – Она подняла голову от стола. – Я так и уснула за этим журналом! Зато какие мне снились сны!»

Воздух был зябким, а пол холодным. Варя поежилась и потерла ступни одну о другую. За окном было еще темно. Бросив взгляд на часы, она поняла, что профессор имеет обыкновение вставать очень рано, несмотря на почтенный возраст. А может, его тоже одолевает бессонница? В любом случае есть еще два часа на сборы, чтобы не опоздать на фабрику.

Варя поискала зеркало, но не нашла, поэтому поправила прическу как придется и отперла дверь в гостиную. Вместо профессора она увидела китайца с подносом, на котором красовался шикарный кофейный сервиз и вазочка с бисквитами.

– Доброе утро, – улыбнулся Ли, сверкнув вставными зубами.

– Доброе утро, – смутилась девушка. – А где Владимир Сергеевич?

– Только проснулся, – еще шире расплылся китаец. – Сейчас оденется и выйдет. Вы очень рано встаете для девушки!

– А что, девушки должны вставать позже? – Варя не сдержала улыбку. – У нас все встают рано.

– На Востоке говорят, – Ли поставил поднос на столик, – что воин должен спать четыре часа, женщина шесть, ребенок восемь, а дурак десять.

Варя рассмеялась. Почему-то коса китайца уже не смущала ее, наоборот, было что-то трогательное и милое в этом женском элементе мужской прически.

– Хотите кофе? – Глаза Ли заискрились внутренним светом. – Я умею готовить его так, как турки, – в горячем песке. Я уже сделал для профессора, но могу и для вас сделать.

– Хочу, – кивнула Варя и добавила: – Если это для вас несложно.

– Человек не должен стремиться к простому, – снова улыбнулся китаец.

– Почему? Разве упрощение и облегчение жизни не является главной целью человека?

– Это у вас, у русских, такая трудная жизнь, что вы так думаете. Зима очень долгая. Она накладывает на вас неизгладимый отпечаток. Нигде такой больше нет, только в горах. На самом же деле главной целью человека является самосовершенствование.

– В чем?

– Во всем.

– А когда совершенство будет достигнуто? – Варе понравилась эта игра словами.

– Этого никогда не будет. Всегда и все можно улучшить, – улыбнулся китаец. – То, что совершенно сегодня, завтра несовершенно. Опять надо трудиться!

– А у нас говорят, что лучшее – враг хорошего.

– Это тоже от зимы, – покачал головой Ли. – Вы постоянно спешите сделать все до наступления холодов.

В дверях спальни показался профессор. На нем был золотистый шелковый халат с вышитыми красной нитью драконами и мягкие тапки с задранными вверх носками.

– Не морочь гостье голову, – шутливо сказал он. – От вашей восточной философии даже мои привычные ко всему мозги становятся набекрень.

Варшавский чинно расположился в кресле и налил из кофейника в крохотную перламутровую чашечку. Понюхал, пригубил.

– Соли положил маловато, – попенял он Ли. – Принеси еще чашечку для Варвары. И свари для нее порцию.

– Сейчас, – китаец склонился в почтительном поклоне. – Будет сделано!

Садясь за столик, Варя поймала себя на мысли, что ее задевает манера Варшавского разговаривать с китайцем как со слугой.

– Как спалось? – поинтересовался профессор.

– Очень хорошо. Знаете, я так устала от того, что дедушка курит! Все в квартире табаком провоняло. Поутру встаю вот с такой головой. – Варя широко развела руки. – А здесь хорошо. Тихо. Если бы не дед, я бы к вам попросилась в домработницы. Вряд ли только я оказалась бы полезнее Ли.

– Ты это брось, – усмехнулся профессор. – Сашину дочку я в домработницы нанимать не собираюсь! Мы, конечно, не очень близко с ним дружили, но все-таки. Сколько захочешь, столько и живи. А можешь просто ночевать сюда приходить, после того как деда покормишь.

– Правда?! Пока Павка не вернется, я бы с радостью… Ой! – воскликнула Варя. – Кстати, вы утром позвонить обещали! Вы не забыли? Извините, что я напоминаю.

– Рано еще, – сказал профессор.

И Варя насторожилась. Может, на самом деле профессор не хочет никуда звонить?

Ли принес еще одну чашку, наполнил кофейник из медной турки и налил кофе Варваре.

– Спасибо, – улыбнулась она китайцу, который тут же с каменным лицом исчез. – Владимир Сергеевич, а можно у вас узнать, кто вчера ночью приезжал?

– С чего ты взяла, что кто-то приезжал? – сдвинул брови профессор.

– Я случайно слышала разговор. Это ведь был человек из НКВД?

– Ну, допустим. А тебе-то что за интерес?

– Разве вы не могли у него справиться насчет Павки?

– Конечно, нет! – Варшавский повысил голос. – О таких вещах можно справляться лишь у самых близких знакомых. И то не у всех. Я же говорил – время сейчас такое. Ты ничего не поняла из моих объяснений!

– Наверное. Простите. – Варя отпила из чашки и невольно поморщилась. Кофе был густым и очень горьким, он не имел по вкусу ничего общего с тем, который подавали в фабричной столовой. Варя посмотрела на бисквит и подумала, что горечь кофе можно заесть сладким.

Но разочарование в профессоре, друге отца, было таким внезапным и сильным, что даже от сладкого легче не стало. Ночью он показался ей таким значительным, таким могущественным человеком, но, оказывается, он тоже трус.

Она побоялась продолжать разговор, совершенно уверившись, что профессор никуда не станет звонить, а скажет вечером, что не смог ничего узнать. Точно не станет. Побоится.

– Я пойду. – Варя доела бисквит, отставила недопитую чашечку и поднялась. – Мне ведь на фабрику.

– Рано еще! – профессор обернулся и посмотрел на часы. – Хочешь, Ли затопит титан? Можно будет ванну принять.

Это было соблазнительное предложение, поскольку в квартире отца титан прогорел, а на замену не было денег, так что воду для мытья приходилось нагревать в большой выварке, а потом тащить ее в ванну. Варя подумала и решила, что с профессором надо поступить так же, как он поступает с Советской властью: воспользоваться тем, чем можно воспользоваться.

– Хочу, – кивнула она.

– Ли! – крикнул профессор китайцу. – Будь любезен, сделай для барышни ванну.

Китаец возник в дверях, кивнул и удалился в ванную, откуда донеслось шуршание старых газет, предназначенных на растопку, а затем гудение жаркого пламени.

Кофе пришлось допивать, а чтобы не чувствовать его сильной горечи, девушка вновь налегла на бисквиты, вызвав невольную улыбку хозяина.

– Я почитаю, с твоего позволения, – сказал профессор и открыл журнал.

Вскоре Ли сообщил, что вода согрелась, и проводил девушку в ванную. Варя закрылась, скинула одежду и с наслаждением залезла под горячий душ, брызжущий из металлической лейки с фаянсовой ручкой. Пламя в титане гудело, создавая ощущение тепла и уюта. Звонкое пространство ванной комнаты усиливало каждый звук, и Варя невольно прислушалась к голосам, доносящимся из гостиной.

– Тебе не следовало подслушивать нашу беседу, – возмущенно говорил профессор.

– Вы говорили очень громко, – ответил китаец. – Специально я не стал бы подслушивать. Но раз уж так получилось, я могу поделиться своими опасениями?

– Ну, изволь.

– Кажется, большевики знают больше, чем пытался показать этот Дроздов.

– Почему ты так решил?

– По некоторым деталям, – пояснил Ли. – Дроздов расспрашивал вас таким образом, словно хотел не узнать новое, а прояснить некоторые не совсем понятные ему моменты. Словно у него уже подготовлен реципиент, и Дроздову хочется провести все без промашек.

– Да. Я тоже это заметил. Но ведь подготовить реципиента в Москве невероятно сложно. Одна лишь девственность чего стоит! Сейчас молодые люди лишаются ее в двадцать лет.

– Думаю, не очень сложно. Молодежь у вас все время чем-то занята, все время на виду. К тому же все зависит от того, когда Дроздову стало известно о качествах, которыми должен обладать реципиент. К примеру, если информация попала к нему сразу после нашей экспедиции, то он мог взять подростка-девственника заранее и держать его до нужного дня в изоляции.

– Это исключено, – перебил его Варшавский. – Информация вообще никак не могла попасть к Дроздову. И ни к кому другому она не могла попасть раньше, чем мы потеряли связь с Тихоновым. Думаешь, зачем я три года писал письма в НКВД? Чтобы, если пропавший три года назад Тихонов где-то появится вновь, если он передаст полученные от Богдана сведения в НКВД, у меня возникла возможность скорректировать действия наркомата. Но, по всей видимости, Тихонов погиб на пути из Ферганы в Москву, и большевикам вообще ничего не известно о Голосе Бога. Точнее, известно лишь то, что я сам написал им в письме. А этой информации, как ты сам понимаешь, недостаточно для подготовки реципиента.

Термин «Голос Бога» напомнил Варе о ночном разговоре. Чтобы лучше слышать беседу профессора с китайцем, девушка закрутила кран и пустила воду через лейку душа. Ей хотелось понять, что же такое представляет собой Голос Бога и почему одни хотят его услышать, а другие им в этом мешают. Больше всего удивляло, что ночной гость, представляя власть, утверждавшую отсутствие всякого Бога, сам старательно выспрашивал у профессора о Голосе этого Бога.

– И все-таки Дроздов выходил от вас уверенный, что ему удастся использовать реципиента, – заявил китаец. – Думаете, для чего он напоследок выспрашивал у вас про медитативный транс?

– Из любопытства.

– Сомнительно. Мне показалось, что он не столько хотел узнать у вас, каким образом услышать Голос Бога, сколько пытался выяснить, что будет после того, как реципиент примет сигнал. Он не случайно выспрашивал про породу камня, про высоту, на которой должен находиться человек для уверенной связи с межпланетным источником.

При слове «высота» Варя поняла, что прав китаец, а не профессор. Если человека, который должен услышать Голос Бога, обязательно надо поднять на какую-то высоту, то Дроздов как раз именно это и собирался сделать в минувшую ночь. Ведь у него в машине сидел летчик! Однако ей было совестно за подслушанный разговор, поэтому она поборола в себе желание поделиться ночным наблюдением с профессором. Вместо этого Варя открыла кран полностью, чтобы шум воды избавил ее от соблазна подслушивать дальше.

Она намылила мочалку и принялась деловито оттираться.

«Нечего зря горячей воде пропадать», – подумала она.

Помывшись, Варя вытерлась огромным махровым полотенцем, натянула платье и вернулась в гостиную.

– С легким паром! – вежливо встретил ее профессор.

– Спасибо, – сказала Варя и улыбнулась, скрывая свое недовольство. У нее в голове созрел план. И она собиралась его исполнить.

Очень кстати на пороге возник Ли.

– Хотите еще кофе? – спросил китаец.

– Нет, спасибо, – покачала она головой. – Но я очень хочу просто чаю! После ванной всегда такая жажда!

– Сейчас сделаю, – кивнул Ли.

– Ой, мне так неловко! – Варя опустила глаза. – Может быть, я сама? Вы пустите меня на кухню?

Она с умоляющим видом повернулась к профессору.

– Да пожалуйста, – пожал он плечами, снова пряча глаза в журнал. – Заодно выберешь себе пирожное. Там их много. Проводи девушку, Ли.

– Идемте, Варя, – пригласил ее китаец.

Проводив девушку, он остановился на пороге. Варя сразу заметила и чайник на примусе, и спички на полочке, но в ее планы не входило делать все самой.

– Ли! – позвала она шепотом. – Где у вас спички?

Китаец подошел к Варваре поближе, словно догадался о том, что ее желание попасть на кухню – неспроста.

– Вот они, – показал он рукой.

– Мне надо вам что-то сказать, – шепнула Варя одними губами.

– Что такое? – негромко спросил он, зажигая примус.

– Я случайно подслушала ваш разговор, когда была в ванной. Мне совестно, поэтому я не могу сказать профессору…

– Что именно?

– То, что в машине Дроздова сидел летчик.

– Вот как? – китаец заинтересованно поднял брови.

– Да. Когда энкавэдэшник ушел, я глянула в окно и видела, как он садился на переднее сиденье машины. А на заднем сиденье сидел человек в летном шлеме.

– Надо все же сообщить об этом Варшавскому, – сказал Ли. – Он не будет сердиться, потому что это очень важная информация.

– Если вы так считаете, то давайте скажем, – не очень уверенно ответила Варя. – Надо сказать прямо сейчас?

– Да. Пойдемте!

Ли первым шагнул в сторону гостиной и поманил девушку за собой. Они остановились перед профессором.

– Что у вас там за секреты? – насторожился Варшавский, заметив Варино замешательство.

– Я… Я, когда мылась, случайно слышала ваш разговор.

– Н-да… – профессор потер лоб. – Одни шпионы в доме. Хорошо хоть созналась. Вообще-то ничего хорошего в этом нет.

– Как раз напротив, – широко улыбнулся китаец. – Это замечательно. Дело в том, что ночью она видела летчика в машине Дроздова.

– Ох уж эти гости! – Варшавский недовольно покачал головой. – Выходит, что ты и ночью подслушивала?

– Случайно. Мне снились китайцы, и я думала, что это они разговаривают. А потом было поздно.

– С чего ты взяла, что в машине был летчик?

– Ну… Там точно сидел человек в летном шлеме и куртке. На заднем сиденье машины.

– Молодой, пожилой?

– Не знаю. Лица я не разглядела.

– Так… – профессор нервно похлопал ладонью по столику. – Значит, ты был прав, Ли. Но все же я не понимаю, откуда у Дроздова информация, и с чего он взял, что какой-то летчик заменит ему подготовленного реципиента?

– Насчет информации у меня есть догадка, – сказал китаец спокойно.

– Поделись.

– Богдан не погиб в снегу.

Варшавский вздрогнул, чуть не уронив чашку.

– Богдан? Более неприятный сюрприз трудно придумать. Он что же, по-твоему, напрямую сотрудничает с НКВД?

– Может быть, и не с НКВД, а лично с Дроздовым, – задумчиво ответил китаец. – Пропавших без вести, да еще угробивших целую экспедицию, большевики не жалуют. Так ведь?

– Тут ты прав, – согласился Варшавский. – Возможно, Дроздов как-то нашел Богдана или Богдан сам нашел его. И теперь они действуют втайне от начальства, но с использованием служебного положения и тех возможностей, какие оно дает. Кажется, ты говорил, что Богдан свободно читал тибетскую рукопись в оригинале?

– Да.

– Тогда у него, а соответственно у Дроздова, теперь столько же информации, сколько у нас с тобой.

– У нас, правда, есть преимущество, – заметил Ли.

– Какое?

– Он не может свериться с текстом в любую минуту.

– Постой-ка! – Лицо профессора озарилось радостью догадки. – Богдана нет в живых!

– Почему вы так думаете?

– Да все очень просто! Если бы Дроздов в любой момент мог побеседовать с Богданом, то у него не возникли бы дурацкие вопросы, какие он мне задавал!

– Это может говорить не только о смерти Богдана, – возразил китаец. – Они могли не сговориться с Дроздовым.

– Это одно и то же. Если энкавэдэшник с кем-то не договаривается, он его убивает. Скорее всего, Богдан пробовал заинтересовать Дроздова, расписывал ему сказочные возможности, которые можно обрести, услышав Голос Бога. Богдан прекрасно понимал, что без поддержки сотрудника НКВД ему придется туго. А Дроздов решил, что у него достаточно информации, и убил Богдана.

– Такое возможно, – согласился Ли. – Тогда хорошо было бы выяснить, что Богдан ему выложил, а что нет.

– Вряд ли это возможно. К тому же я по-прежнему считаю, что Дроздов переоценил свои возможности. Судя по твоему описанию, Богдан был хитер и осторожен. Вряд ли он выложил все секреты. Нет, я не верю, что большевикам удалось подготовить полноценного реципиента и создать все условия для него. Здесь не Тибет… – Профессор осекся, вспомнив о Варином присутствии, но все же продолжил: – Извини. Взрослого девственника в Москве не найти.

– Вы зря так думаете, – покраснев, ответила Варя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… Павка, например, точно девственник.

– Господи, – скривился Варшавский. – Тебе-то откуда знать?

– Он мне сам говорил. Жаловался. Не везет ему с женщинами. Точнее, это он сам так думает, а на самом деле у него не хватает решительности. И времени – то ОСОАВИАХИМ, то комсомольское собрание, с утра на завод, а возвращается ночью. А так, как другие, раз-два и готово, он не может.

– Милая тема за утренним кофе, – фыркнул профессор.

– Варя права. Такие люди, как ее брат, могут оказаться в Москве в большом количестве, – поддержал девушку китаец.

– И что? Ну, допустим, Дроздову удалось найти девственника. А как, по-твоему, он повысит чувствительность его темени? Дырку в макушке продолбит?

Краем глаза Варшавский заметил движение и, резко повернув голову, увидел, как у Вари подкосились ноги и она чуть не рухнула на паркет. Однако Ли оказался так быстр, что успел подхватить ее на руки и опустить в кресло.

– Только этого еще не хватало! – нахмурился профессор. – Что с ней?

– Обморок, – ответил китаец.

– Возьми в аптечке нюхательную соль.

– Не надо.

Ли склонился над девушкой и, нащупав у нее на ушах невидимые точки, принялся массировать их пальцами. Вскоре Варины щеки порозовели, и она открыла глаза.

– Павка… – произнесла она еле слышно. – Ему пуля в детстве попала по темечку.

– Что? – Варшавский вскочил с кресла. – Ах, да! Ведь Александр мне говорил! Точно! Павка состоял на медицинском учете из-за приступов.

– И он пропал вчера вечером? – напрягся Ли.

– Да, – кивнула девушка. – И Роберт пытался выяснить, к кому я могу обратиться за помощью. А он стукач, это все знают.

– Вот это номер… – покачал головой профессор. – Что угодно я мог предположить, только не это.

– Что же теперь делать? – У Вари на глаза навернулись слезы. – Они вычислили его и теперь хотят использовать. А когда используют – убьют! И у меня никого, никогошеньки больше не останется! Только дед парализованный! Который все еще в семнадцатом году живет…

– Не реви! – одернул ее Варшавский.

– У вас есть связи, по которым можно выяснить судьбу Павла? – спросил его Ли.

– Вряд ли стоит это делать. – На лбу профессора проявились глубокие складки. – Скорее всего, Дроздов действует без согласования с начальством. Если на него надавят сверху, он может начать заметать следы. А их манера заметать следы не сулит Павлу ничего хорошего. Надо действовать тонко.

– Но по возможности как можно быстрее, – добавил китаец.

– Почему? – насторожился Варшавский.

– В рукописи написано, что услышавший Голос Бога в течение трех-семи дней увидит Знак Бога, – напомнил Ли. – После этого в него начнет вливаться огромное количество энергии, которую китайцы называют джин. Использовать эту энергию можно и во благо, и во вред. Напуганный человек, а Павка определенно напуган, может использовать джин непредсказуемым образом. Говоря образно, хороший человек может превратиться в смертоносное чудище. Скорее всего, именно об этом Богдан Дроздову не говорил. Подстраховался, чтобы в случае чего большевикам ничего не досталось. Если же Павел не увидит Знак Бога, то его, скорее всего, убьют за ненадобностью, чтобы замести следы. Девушка права!

Варя зарыдала еще сильнее.

– Надо подумать, что делать с Варей, – задумчиво произнес профессор. – Если мы все правильно просчитали, ей тоже грозит опасность.

– На фабрику ей точно идти нельзя, – кивнул Ли. – Кто-нибудь знает о том, что вы были знакомы с ее отцом?

– Нет. Мы и познакомились с ним совершенно случайно – стояли в одной очереди за хлебом. Их квартира через дорогу, и мы брали хлеб в одном магазине. Он узнал меня по фотографии из газеты, завязалась дружба, основанная на обоюдной жажде познания нового. Но мы ее не афишировали.

– Понятно, – кивнул Ли. – Тогда Варе необходимо остаться здесь и никуда не выходить.

– Но у меня там дедушка… – сказала Варя, всхлипывая. – Вчера я попросила тетю Веру, но только на один день! И еще… Там вещи, без которых я не могу.

– Вещи можно купить, – успокоил ее Варшавский. – А дедушку кто кормит обедом? А тетя Вера – это кто? У нее есть ключ?

– Соседка. Ключ у нее есть. Но я просила ее только об одном дне!

– Тогда ничего страшного, – сказал профессор. – Она увидит, что тебя нет, и присмотрит за ним еще. Во всяком случае, до вечера это можно отложить. Если свет загорится, значит, с дедом все нормально. И в одном Ли точно прав: на фабрике тебе появляться нельзя.

– А что же потом? Как я объяснюсь с бригадиром? Да меня же из бригады… Ох! А я хотела направление в институт получить…

– У меня есть знакомый доктор, – отмахнулся профессор. – Он выпишет тебе такую справку, что комар носа не подточит. Но потом, когда мы решим все вопросы. Успокойся. А ты, Ли, приготовь плотный завтрак. Сегодня нам предстоит выработать план дальнейших действий, а это отнимет немало сил.

ГЛАВА 16

29 декабря, четверг.

Москва, Сокольники


– На кой черт ты отравил зенитчиков? – ревел на Дроздова Свержин, багровея от злости. – Это ведь мои люди! Прикажешь и тебе метилового спирта в глотку залить?

– Мне не надо, но так надежнее, – оправдывался Максим Георгиевич. – Мы ведь не в бирюльки играем. Стоило кому-то из них спьяну, или от обиды, или по глупости ляпнуть, что брал пеленг на стратостат, который мы списали пропавшим без вести, мы бы оба попали под трибунал.

– Оба? – чуть остыл Свержин. – Ты говори, да не заговаривайся! А Гринберга ты правильно приговорил. От старой гвардии потихоньку следует избавляться. Много знают, много помнят. Насчет Пантелеева тоже надо подумать.

– Он точно свой, – попробовал возразить Дроздов.

– Твой?! А зенитчики были мои. Так что закройся и не перечь. Какие еще следы мы могли оставить?

– Вроде никаких.

– А на камнеобрабатывающем? Директор завода, его заместитель, рабочие? Базальтовый куб им не каждый день заказывают. И в гондоле стратостата вместе с трупом Гринберга лежит базальтовый куб. Если кабину найдут, то проследить связь будет нетрудно. Ты им спецзаказ подписывал?

– Без заказа мы бы куб не добыли, Матвей Афанасьевич. Но я бумажку так подписал, что…

– Вот с этого места подробнее, будь любезен, – Свержин уселся за стол Дроздова и откинулся на спинку.

Максим Георгиевич был вынужден пристроиться на то место, где недавно сидел, щурясь от света, Стаднюк. Но Свержин не стал перегибать палку и лампу ему в лицо не направил.

– Я выписал бланк спецзаказа. – На неудобном стуле Дроздову пришлось наклониться вперед. – Но я внес туда только одну, совершенно безобидную позицию. Малахит для чернильного прибора.

– И что? – нахмурился начальник.

– А то, что базальт директору придется вписать собственной рукой.

– Херня! Он может заявить, что ты его принудил.

– Не получится. Потому что он впишет туда еще что-нибудь. Для себя. Что я, людей не знаю? В результате на него повесят и то, что он для себя украл, и базальт в придачу. Можно будет состряпать дело, соединить их с Гринбергом…

– Заткнись, – негромко проговорил Свержин, вынимая папиросу из портсигара. – Лучше скажи, что со Стаднюком.

Он прикурил от спички и помахал ладонью перед лицом, разгоняя заклубившийся дым.

– Стаднюка я запер на втором этаже, – произнес Дроздов.

– В своем склепе? – усмехнулся Свержин. – Ну ладно, не хмурься. Хорошее место. Окон нет, дверь хорошая.

– А главное, есть глазок для подсматривания.

– Вот как? Этого я не знал. Зачем же ты в собственную спальню дырочку провертел?

– Чтобы не застать там кого-нибудь неожиданно, – ухмыльнулся Максим Георгиевич.

– Хитрый ты лис. Хитрый. Ладно, пойдем поглядим.

Дроздов провел Свержина по лестнице до карниза, украшенного лепниной, и прильнул глазом к гипсовому цветку.

– Это и есть глазок? – отодвинул его начальник.

– Да.

– Всю комнату через такую дырочку не разглядишь.

– Очень даже разглядишь, – возразил Дроздов. – С той стороны глазок замаскирован напольными часами, а перед ними под углом стоит трюмо, в котором как раз отражается вся комната.

– Ну ты и жук! Кулибин, мать твою! Значит, тут тебя не возьмешь!

Свержин прильнул к глазку, отставив руку с дымящейся папиросой, и довольно долго рассматривал комнату. Дроздов молча ждал.

– Что он там делает? – Начальник наконец оторвался от созерцания.

– Чертит, – спокойно ответил Максим Георгиевич. Фразочка начальника «Тут тебя не возьмешь» вызвала у Дроздова неприятные ощущения и желание с силой опустить что-нибудь тяжелое на затылок Свержина.

– Что именно чертит? – спросил Матвей Афанасьевич.

– Понятия не имею. Просто пересекающиеся линии. Стрелки какие-то. Последние четыре часа он занят только этим.

– Очень интересно, – Свержин отодвинулся от глазка и, сделав затяжку, выпустил густой клуб дыма. – А как ты узнал, что он хочет чертить?

– Заметил, что он сидит за столом и тупо водит по нему пальцем. Тогда я принес ему бумагу, перо, тушь – все, что нужно.

– Значит, результат не нулевой. Зря я на тебя орал. Стаднюк сам, значит, ни с того ни с сего начал делать то, к чему не был склонен?

– Да. Я уверен, что процесс сейчас в самом начале, – ответил Дроздов. – По Стаднюку видно, что его мозг занят какой-то не свойственной ему работой, может быть, даже сложными инженерными исчислениями.

– Инженерными, говоришь? Может быть, он сразу чертеж нам выдаст? С допусками и размерами? – глазки Свержина сузились в прищуре.

– Может быть все, что угодно, – кивнул Максим Георгиевич. – До нас никто с подобным не сталкивался.

Призрак Парижа, свободы, вечного праздника уже забрезжил перед его внутренним взором.

– Твоя правда. Ладно, что он хоть в какое-нибудь чудовище не превратился. Будем ждать результатов, доступных нашему пониманию. Обо всех изменениях в поведении Стаднюка докладывай незамедлительно. Если хочешь, я тебе выделю пятерку своих людей, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение.

– Это лишнее, – покачал головой Дроздов. – Изменения проявляются медленно. Я буду сообщать.

– Ну тогда черт с тобой. А вообще повезло тебе, Максим, ох как повезло! Если бы с подопечным не произошло вообще никаких изменений, я бы тебя придушил.

– Такого быть не могло, Матвей Афанасьевич. Мы ведь предусмотрели каждую мелочь. И девственника нашли, и базальт.

– Молодец, молодец, – прорычал медведеподобный начальник. – Не зря я тебя держал на особом счету. Но у нас в тылу, не забывай, остался один боеспособный противник, который может спутать все карты.

– Девчонка?

– Именно! – Свержин докурил папиросу и бесцеремонно швырнул окурок на пол. – Стаднюк может и не выдать нам чертеж, понимаешь? Если идея созреет только у него в голове, то у нас должен быть надежный способ извлечь ее оттуда. Понял?

– Да. Надо узнать, появилась ли наша Варенька утром на фабрике, и если не появилась, объявить официальный розыск.

– Добро. Вот ты этим и займись, будь любезен.

– Хорошо, Матвей Афанасьевич. Все сделаю.

Дроздов проводил Свержина до прихожей и дождался, когда стихнет рев мотора отъехавшего «Студебекера». Только после этого он довольно ухмыльнулся и, насвистывая, поспешил на второй этаж, в комнату, где уже почти сутки был заперт Стаднюк.

Отворив дубовую дверь, он приветливо помахал Павлу рукой.

– Устал?

– Нет. Почти нет, – ответил Стаднюк, не отрываясь от рисования.

– Ничего, теперь можешь отдохнуть.

– Значит, эти каракули рисовать больше не нужно? – поднял голову Павел.

– Не нужно, пока я опять не скажу.

– Странный какой-то эксперимент, – вздохнул Павел.

– Такие уж люди эти научники. Я и сам, признаюсь, ни черта не понимаю. Что мне говорят, то и передаю. Сказали рисовать, я тебе дал бумагу, перышко и велел рисовать. Может, еще что скажут. Не знаю. Но работаешь ты добросовестно, и у меня к тебе претензий нет. Проголодался, кстати?

– Перекусил бы.

– Сейчас я Марье Степановне велю приготовить. А ты отдыхай, отдыхай.

Дроздов просмотрел пачку изрисованных тушью листов и усмехнулся. Свержин хитер, конечно, и опасен, да вот только ума у него немного. Крестьянский сын останется сыном крестьянина, даже если его на императорский трон посадить. Скажи ему то, что он хочет услышать, и он успокоится надолго. На то время, за которое можно будет получить настоящий, непридуманный результат. Или найти пути к спасению своей шкуры, если результата не будет.

– Ты мне вот что расскажи, – Дроздов постарался перейти на как можно более дружелюбный тон. – Страшно тебе было там, в стратостате?

– Ну… – Павел замялся. – Если честно, то больше всего я испугался, когда Пантелеев Гринберга в кабине запер без воздуха.

– Это ты из головы выкинь, это так было надо, – посоветовал Дроздов. – У нас была точная информация, что Гринберг – враг народа. На операции с твоим участием мы его хотели проверить. И он прокололся – испортил клапан у шара, чтобы приземлиться в таком месте, где тебя могли без труда захватить шпионы. Хорошо, что Пантелеев раньше успел. А так бы сидел ты сейчас, горемычный, в буржуйских застенках.

Павел промолчал, хотя не поверил ни одному слову Дроздова. Ложь. Ложь на каждом шагу. Ложь от жадности, от трусости, от пакостной подлости. Так привыкают курить – сначала кашляют, потому что противно, потом привыкают и уже жить не могут без этого. Странно. Раньше назвать энкавэдэшника лжецом, даже мысленно, казалось Пашке чем-то похожим на святотатство, а теперь…

«Что же со мной случилось за облаками?» – встревоженно подумал он, вспоминая вращающуюся огненную фигуру, увиденную во сне.

Он ощущал, как его мозг меняется, как в нем возникают новые, неизведанные ранее дорожки для новых, неизведанных раньше мыслей. Мелочи, каких он раньше и не заметил бы, теперь привлекали его внимание. Это напоминало взгляд на часы с обратной стороны. Раньше Пашка смотрел только со стороны циферблата и видел лишь то, что положено видеть на часах – стрелки, показывающие время. А после приземления стратостата он словно сумел заглянуть внутрь часов, туда, где крутятся шестеренки и видно, как все устроено.

Максим Георгиевич отложил исчерченные листы на край стола и посмотрел Стаднюку в глаза.

– А что ты чувствовал во время полета?

– Молился, – ответил Павел равнодушно. – Как вы велели.

– И как оно?

– Сначала думал – не получится. Это ведь все предрассудки. Бога-то ведь нет! Но вышло даже легче, чем я думал.

– Но ты что-нибудь почувствовал необычное?

– Там все было необычно. У меня в голове все смешалось. Мне бы разобраться…

– Разбирайся, разбирайся. – Дроздов потрепал Стаднюка по плечу. – Я тебе не буду мешать. Пойду Марью Степановну подгоню, чтобы она не тянула с готовкой. Но если тебе вдруг что-то необычное придет в голову, ты зови меня, не стесняйся. Вот кнопочка под столом, я звонок сразу услышу.

– Хорошо, – послушно ответил Павел.

Максим Георгиевич вышел, накрепко запер дверь и сбежал на первый этаж.

– Машенька! – позвал он, ступив в гостиную. – Надо бы поспешить с ужином.

– Уже все готово, – отозвалась она из кухни.

– Тогда сначала Стаднюку отнеси. А я еще поработаю. Разве что чаечку я бы выпил.

Дроздов уселся за стол и задумался. Затем поднял трубку и постучал по рычагу телефона.

– Алло! Соедините меня с Дементьевым. Алло! Вадим? У тебя сейчас есть свободные люди? Ну, парочки мне хватит. Да. Надо девку одну сыскать. Заскочи к ординарцу Свержина, возьми у него данные на Варвару Стаднюк. Одного хлопца пошлешь домой, другого на фабрику «Красная Роза». Добро? Нет, этого как раз делать не надо! Пусть, если найдут, обращаются с ней вежливо. Легенду придумай, мне недосуг. Доставь ко мне в Сокольники. Давай, давай, а то твои дармоеды мхом порастут.

Дроздов бросил трубку на рычаг и глянул на Марью Степановну, выносящую из кухни поднос с едой. Он достал из кармана жилетки ключ и положил его между тарелок.

– Не забудь потом замок запереть на два оборота, – сказал он и, посмотрев на грудь Машеньки, подумал, что раньше приударил бы за такой грудью, но теперь… Вытянет, падла, словечко какое, и пойдешь потом по этапу. Лучше так. Самому. И времени меньше уходит.

Марья Степановна кивнула и скрылась в прихожей. Максим Георгиевич устало откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В голове пустота, как всегда, когда завершена трудная операция и ни от кого уже ничего не зависит. Теперь остается надеяться только на удачу. Услышал Стаднюк Голос Бога или нет? Провалился эксперимент или только сейчас по-настоящему начинается?

Дроздов нервничал, но был готов к тому, что Стаднюк не выдаст ничего моментально. Теперь его заботило другое – отразится ли результат, если он вообще будет, на поведении Павла, или же происходящие в его мозгу изменения невозможно будет отследить невооруженным глазом. Сплошные вопросы.

Если Стаднюк внезапно забьется в припадке, пустит слюну и начнет вещать некие сокровенные тайны, то это понятно. Надо будет все в точности записать, на что Маша не последняя мастерица. Но если нет? Если процесс в его голове начнется скрытно? Если, кроме Стаднюка, о нем никто не узнает, а сам Стаднюк не скажет?

«Ладно, что он хоть в какое-нибудь чудовище не превратился», – вспомнились слова Свержина.

А ведь при всей кажущейся абсурдности такого предположения в нем не было ничего абсурдного. При всей хитрости начальника он не отличался особым умом, но вот что касается осторожности – она была у Свержина развита. В крови она у него была, в мозге костей. Иначе не выжить было в кровавом водовороте Гражданской. И теперь-то как по тонкому ледку ходишь.

Вспомнилась жалкая, скрюченная фигурка Роберта возле полыньи. И Дроздову опять захотелось выпить. Но подниматься было лень, и он отогнал желание.

Дроздов внезапно осознал, что по незнанию природы явления мог сделать нечто непоправимое, выпустить на волю древнего и могущественного джинна, против которого неизвестно оружие, а может, и нет против него никакого оружия. Может, его придется загонять в бутыль заклинаниями, а может, и заклинания не помогут. Как знать?

Однако, вспомнив разговор с профессором Варшавским, Максим Георгиевич несколько успокоился. Если сигнал уже принимали однажды, а никаких чудовищ не было, то и в этот раз их не будет. Не должно быть. Хотя сам Варшавский утверждал, что невозможно в точности знать, какие способности получит реципиент. Может, это зависит от качеств реципиента, а может, природа самого потока корпускул меняется от раза к разу. Но если кто-то и знал об этом подробнее, кроме тибетских монахов, так это Богдан. А он сотрудничать не захотел.

– Ну и черт с ним, – зло процедил сквозь зубы Дроздов. – Справлюсь и без него!

Он вспомнил, как этой осенью недалеко от Твери впервые повстречался с Богданом. Может быть, не следовало томить его в подвале, тогда и на помощь можно было бы рассчитывать. Может быть. Но риск предательства со стороны бывшего чекиста вряд ли стоил имеющейся у него информации. К тому же он успел разболтать достаточно.

«Поздно теперь. Все. – Энкавэдэшник устало зажмурился и потер лицо ладонями. – Но если у Стаднюка не откроется никаких способностей, долго я дурачить Свержина не смогу».

* * *

Тремя месяцами ранее.

24 сентября 1938 года.

Тверь. Губернский отдел НКВД


Звук в телефонной трубке то и дело прерывался щелчками и треском, так что Дроздов еле слышал голос Свержина на другом конце провода.

– С кем связаться? – скривившись, переспросил Максим Георгиевич.

– Найди Тарасенко, секретаря тамошней комсомольской ячейки. Сигнал поступил от него. Разберись и доложи по возможности. Но в деревне телефона нет, так что действуй по обстоятельствам.

– Понял.

В трубке щелкнуло и послышался далекий голос телефонистки. Дроздов с облегчением повесил трубку. Услышав, что разговор закончен, в комнату вошел губернский комиссар. Был он тощим, лысым и носил большие круглые очки в золоченой оправе.

– Ну что, товарищ Бергер, пора мне ехать, – сказал Дроздов. – Спасибочко за содействие.

– Да что там! – отмахнулся комиссар, доставая папиросу из портсигара.

Он предложил табак и Дроздову, но тот отрицательно покачал головой.

– Не курю. А вот если бы вы дали мне парочку своих бойцов…

– Вот рад бы, Максим Георгиевич, да не могу. Приказа у вас нет, а с меня спросят за самоуправство. Обстановка сами знаете сейчас какая.

– Знаю, – вздохнул Дроздов.

– Но я вам скажу вот что. Тарасенко, который в деревне комсомольским секретарем, парень очень толковый. И предан делу, это я вам точно говорю. И боевит. Мы с ним год назад содействовали в поимке беглого. Хорошо он себя показал. И ребята при нем тоже не промах. Так что если насчет подсобить, это он завсегда. Можете на него рассчитывать.

– Добро. До деревеньки-то далеко? Карту я смотрел, да по ней разве поймешь, сколько пути…

– Ну, на автомобиле часа за два будете.

– Что ж! – Дроздов пожал комиссару руку. – Тогда я поеду. Хотелось бы засветло добраться.

Он покинул кабинет и, миновав охранника с винтовкой, спустился по скрипучим ступенькам крыльца. Во дворе отдела, рядом с огромной лужей, в которой плавали опавшие листья, стоял легковой «Студебекер», выделенный Свержиным для дальней поездки. Верный Сердюченко к вождению этой машины допущен не был, так что пришлось согласиться на водителя, назначенного начальством.

Неподалеку от «Студебекера» понуро топталась оседланная каурая кобыла. Рядом, сидя на чурбаке, курил красномордый мужик, исполняющий при отделе обязанности повара. А вот водителя нигде видно не было.

– Ты шофера моего не видал? – поинтересовался у мужика Дроздов.

– Да как же не видал? Он уже почитай как с полчаса в казарме крутится. У меня махорку пытался стрельнуть.

«Вот я ему стрельну… – мысленно пригрозил Максим Георгиевич и направился к боковой деревянной пристройке. – Так накурится, что из ушей дым пойдет».

Водителя он заметил сразу за углом, где тот весело балагурил с двумя сменившимися из караула красноармейцами. Один из них спросил у шофера:

– Так ты что, выходит, за ведьмами охотник? Вот уж не думал, что наркомат такими оказиями занимается.

– Дурак ты, – беззлобно буркнул водитель. – У нас дела особой важности, между прочим. Не по твоим соплям. Ведьмы, они, может, и не ведьмы, но вот враги трудового народа точно.

– Игнатьев! – рявкнул Дроздов так, что красноармейцы шарахнулись, а водитель побледнел. – Где тебя черти носят? Я тебя уже четверть часа найти не могу, а ты тут людям отдыху не даешь. То махорочку стреляешь, то небылицами кормишь. Заводи машину, пустобрех! А то и до ночи до места не доберемся. Всю дичь без нас побьют! Я тогда тебя самого вместо лося пущу, так и знай.

Красноармейцы пришли в себя и заржали, а Игнатьев пристыженно засеменил к «Студебекеру».

Когда мотор затарахтел, выпуская из выхлопной трубы сизые клубы дыма, Дроздов уселся на переднее сиденье и сильнее обычного хлопнул дверью.

– Что же вы меня, Максим Георгиевич, перед людями позорите? – насупился Игнатьев. – Разве мы на охоту едем? И впрямь ребята подумают, что я им байки рассказывал.

– Если бы Бог существовал, я бы на твоем месте молил его, чтобы они так и подумали, – прошипел Дроздов. – Потому что если они примут на веру твою трепотню, я тебя под трибунал отдам за разглашение служебной тайны.

– Так они же не враги народа! Красные бойцы!

– А это, как ты сам говоришь, не твоих соплей компетенция. Понял? Твое дело баранку крутить, а мое отличать шпионов от красных бойцов. Поехали! Карту хоть помнишь?

– Помню, помню! – произнес водитель. – Враз домчу!

– Ладно. Но еще раз замечу за болтовней, пеняй на себя. Понял? Болтун – находка для шпиона.

– Да как не понять! – Игнатьев тронул машину с места и выехал со двора.

Большую часть дороги ехали молча. Дроздов задумчиво глядел на желтеющую стену леса по краю проселка, а шофер потел, стараясь не увязнуть в оставшейся после дождей грязи. И хотя день выдался солнечным, но уже холодеющие лучи не могли подсушить набухший от воды чернозем и склизкую глину. Дорога оказалась совершенно разбитой и от постоянной тряски Максима Георгиевича начало клонить в сон. Но спать он себе не давал, так что к деревне подъехал совершенно измотанным.

Было около четырех часов дня, когда «Студебекер» пересек околицу и покатил по размытой улочке между двух серых заборов. Местами дорога была подсыпана печным шлаком, чтобы сровнять особо глубокие лужи и промоины, мешавшие проехать телегам. За одной из калиток Дроздов заметил молодую женщину, вывешивающую белье на просушку по случаю погожего дня, и велел шоферу притормозить.

– Здравствуйте! – приоткрыв дверцу, окликнул он незнакомку. – Подскажите, как мне найти Тарасенко?

– Михаила, что ли? Или батю его? – Женщина оторвалась от работы, с удивлением разглядывая непривычную для этих мест машину.

– Комсомольского секретаря.

– Ну, это тогда Михаил. Обычно до обеда он в сельсовете, а сейчас должен быть дома. Вы поезжайте прямо. Вон, видите церковку? От нее по правую руку будет улочка, и на ней третий дом как раз Тарасенок.

– Спасибо, – Дроздов захлопнул дверь. – Слышал, Игнатьев, куда ехать?

– Слышал, слышал. – Шофер тронул машину и покатил в указанном направлении.

Возле старой, полуразрушенной церкви свернули на боковую улочку и остановились у третьего дома. Дроздов выбрался на дорогу, брезгливо кривясь и стараясь не запачкать туфли в курином помете.

Забор Тарасенок был крепок и сделан из трехвершковых досок, свезенных скорее всего с местной лесопилки. Одних гвоздей на такой забор должно было уйти никак не меньше четырех фунтов, о чем Дроздов как само собой разумеющееся сделал в голове пометку. Никогда не знаешь, когда эта пометка сгодится, но, как правило, пригождались они всегда. Рано или поздно. Подмечать чужие промахи, слабости и страстишки давно вошло у Максима Георгиевича в привычку.

Почуяв чужака, за калиткой залаял огромный лохматый кобель. Он лязгал цепью, сверкал глазами и скалил зубы. Скрипнула дверь дома, и на крыльце показался крепкий старик. Одет он был в галифе и скрытую под застегнутым пиджаком рубаху. На голове кепка, на ногах сверкающие сапоги.

– Цыц, шельмак! – рявкнул он на собаку и подозрительно оглядел Дроздова. – А ты кто будешь?

– Я из Москвы, – представился Дроздов, доставая и разворачивая документ. – Из Наркомата внутренних дел. Зовут меня Максим Георгиевич Дроздов.

– Начальство, значит, – без всякого трепета усмехнулся старик, покосившись на бумагу. – К моему пожаловал? Дома он. Щи хлебает. Проходи во двор. Цыц, говорю! Вот я тебя сейчас! – Хозяин топнул ногой, и кобель, поджав хвост, ускользнул в конуру, выставив наружу лишь кончик носа.

Старик провел энкавэдэшника в прибранный дом, где за столом на кухне склонился над миской крепкий парень лет двадцати трех – откормленный громила, какие в Нижнем по зиме ходили к реке биться стенка на стенку. Он работал ложкой, как веслом, зачерпывая щи, громко чавкая и сопя.

– Это к тебе, – оторвал его от еды старик. – Товарисч из Москвы.

Молодой Тарасенко вздрогнул и обернулся.

– Товарищ Дроздов, – протянул руку Максим Георгиевич. – А ты, как я понимаю, Михаил?

– Да, – парень суетливо отложил ложку и не менее суетливо ответил на рукопожатие.

Было видно, что вся вычислительная мощь его мозга была направлена на решение единственной задачи – можно ли при высоком начальстве вытереть рукавом щи с губы или нет.

– Утрись! – усмехнулся старик, протягивая сыну полотенце, расшитое петухами.

Тот промокнул губы и счастливо улыбнулся.

«Как мало надо человеку для счастья, – с неприязнью подумал Максим Георгиевич. – Особенно в таких дремучих местах».

– Я бы хотел, не откладывая, осмотреть место, о котором шла речь, – вслух сказал он.

– Да! – Комсомольский вожак подскочил с табурета. – Это неподалеку, сразу за ручьем. С полчаса ходу будет.

– Я на машине, – ответил Дроздов. – Идем, Михаил, покатаемся.

Он вышел во двор, ожидая, когда молодой Тарасенко наденет сапоги. Кобель уже осмелел и высунул голову из конуры целиком. Дождавшись Михаила, Максим Георгиевич усадил комсомольца на переднее сиденье «Студебекера», а сам сел позади.

– Будешь Игнатьеву дорогу указывать, – велел он, откидываясь на спинку.

– Туда! – комсомолец махнул рукой вдоль улицы. – Проедешь мимо коровника, а за ним направо.

Игнатьев скривился и тронул машину с места. «Студебекер» медленно покатился по улочке, скрипя рессорами, а Дроздов закрыл глаза, чтобы не видеть плетней, заборов, тощих собак и роющихся в грязи кур. Машину трясло на ухабах.

Минут через десять шофер окликнул начальника:

– Максим Георгиевич! Я не знаю, провалится под нами этот мост или нет.

Пришлось открыть глаза. Мостик через ручей выглядел жалко.

– А чего он провалится? – удивился Михаил. – Телеги тут уж такие груженые проходили!

– Далеко до места? – спросил Дроздов.

– Да не очень.

– Тогда пойдем пешочком.

Максим Георгиевич выбрался из машины первым и со вздохом оглядел свои туфли. На безупречно черной коже отвратительной коричневой коркой выделялась грязевая окантовка.

«Словно по дерьму целый день ходил», – безрадостно подумал он.

Тарасенко, вылезая из «Студебекера», крепко шарахнулся головой о дверную кромку.

– Тесноватенький автомобиль, – потер он макушку. – Хоть и буржуйский.

– А что, буржуйские должны быть просторнее наших? – покосился на комсомольца Дроздов.

– Конечно, – не моргнув глазом, ответил Михаил. – Буржуев вон какими толстопузыми рисуют.

Он повел энкавэдэшника не по дороге, а по заросшей подлеском тропе.

– Так короче, – пояснил комсомольский вожак. – Раз уж все равно на автомобиле не едем, так чего зазря сапогами грязь месить?

«Если он вызвал меня из-за какой-нибудь чепухи, не стоящей внимания отдела, я его самого заберу, – твердо решил Дроздов. – Доски на заборе точно ворованные. Да и без досок найдется за что комсомольского секретаря к стенке поставить».

Шли минут двадцать, не меньше. Солнце начало клониться к закату, окрасив осенний лес цветами золота и крови. Странное предчувствие овладело Дроздовым, словно весь мир вот-вот останется позади, а впереди его ждет граница чего-то неведомого, а может, и страшного. Сердце заколотилось сильнее, а рука сама по себе потянулась к карману с «наганом».

Здоровяк Михаил ломился через кустарник, не оборачиваясь, лишь иногда шлепал себя по щеке, отбиваясь от назойливых комаров. Неожиданно для себя Максим Георгиевич вспомнил байки про упырей, какие няня рассказывала ему долгими зимними вечерами. Так и представилось, что вот сейчас зайдет солнце, и Михаил из комсомольского вожака превратится в вурдалака с клыками. То же самое будет с его отцом и с бабой, которая развешивала белье, и со всеми другими жителями этой богом забытой деревни. Все они здесь упыри.

«Что за бред! – одернул себя энкавэдэшник. – Отдыхать надо больше, тогда не будет всякая чушь лезть в голову!»

– Ты бы хоть рассказал, что за знаки нашел, – окликнул он Михаила.

– Сейчас сами увидите, – буркнул провожатый. – Меньше полсотни шагов до поляны осталось.

И действительно, вскоре открылась большая поляна, почти свободная от деревьев – лишь две кривоватые березки корчились на поднявшемся ветерке. Максим Георгиевич огляделся и поднял воротник.

– Знаки вон там, – Михаил ткнул пальцем в пространство между березами.

Поляна заросла высокой травой, иногда под ногами хлюпало, и Дроздов промочил не только туфли, но и края брючин. Знаки, ради которых ему пришлось проделать столь неприятное путешествие, оказались выложенными из небольших камней линиями, вписанными в большой незаконченный круг. В общем-то, были это даже не знаки, а один большой символ, вроде пентаграммы, но гораздо более сложный. Камни величиной с кулак или два кто-то старательно собирал по всей поляне и выбрал почти все. По крайней мере под ногами их почти не попадалось.

Несмотря на то, что задания в отделе выпадали разные, такого Максиму Георгиевичу видеть еще не приходилось. Черные свечи, заживо разорванные козлы, девственницы со вспоротыми животами, груды пакетиков с кокаином, бутыли с кошачьей кровью – все это оставалось после того, как заканчивалось очередное расследование и очередная подпольная организация сатанистов или декадентов отправлялась частично в лагеря, а частично к стенке. Видел Дроздов и руны, начерченные копотью, а иногда и кровью на стенах. Видел чудовищные гравюры, от одного вида которых стыла кровь в жилах. Но вот чтобы кто-то в глухом лесу выкладывал из камней такую фигурину… Пожалуй, не зря он тащился в эту дыру из Москвы.

– Ничего здесь не трогали? – поинтересовался он.

– Не. Мы как с Семеном это место нашли, так и не трогали. Я на следующий день с оказией в город поехал, чтобы доложить, как положено.

– Другие-то деревушки далеко?

– Далеко. Но главное, что дороги досюдова нет. Это если кто нарочно к этому месту прикипел, тогда да. А так далеко. Мы с Семеном если бы не Черныша искали…

– Значит, это кто-то из ваших, деревенских, шалит?

– Да некому. Чего, на всю деревню шесть девок, четверо парней, с десяток баб и мужиков чуть больше того. Остальные все старики, они досюдова и не дойдут. Парням-то какие знаки? Им бы самогон глушить да девок за титьки дергать. Я их, знаете, прямо силком к светлому будущему тяну. В комсомоле-то только мы с Семеном, Алешка, Тихон да три девки. Остальные отсталые, тюрьма по ним плачет. Вот взять Игната, к примеру. Он с неделю назад пытался…

– Помолчи-ка, – скривился Дроздов. – Давай лучше я буду спрашивать, а ты отвечай покороче.

– Да я что? Как скажете.

– Значит, ты думаешь, что это дело рук чужака?

– Так точно и есть! – закивал Михаил. – Нашим-то некому.

– И где, по-твоему, этот чужак мог схорониться?

– Да шельма его знает, – парень пожал плечами и шлепком прибил комара на лбу. – Может, он и не один. Камней-то вон немало натаскали.

– Следить за поляной не пробовали?

– Не, – Михаил опустил глаза.

– Почему?

– Ну… Жутковато здесь ночью. Места дурные, как старики говорят. Гнилушки светятся, звуки непонятные. Не зверь, не птица, а не пойми что. Вам, городскому-то, оно, может, все далеким покажется, а мы тут живем и всякого наслыхались.

– Например? – Дроздов заинтересованно вздернул брови.

– Ну… – не очень охотно ответил Тарасенко. – Говорят, что вроде как с год тут объявилась какая-то нечисть. Кто-то что-то видал, кто-то что-то слыхал…

– Значит, это ты не сам решил в Москву звонить?

– Не, – признался Михаил. – Люди подначили.

– А знаки случайно не вы сложили? Для подтверждения, а?

– Не! Точно не мы.

– Верю, – кивнул Дроздов и присел на корточки. – У вас бы ума не хватило.

Внимательно осмотрев камни, Максим Георгиевич поднялся на ноги и несколько раз обошел сначала одну березу, затем другую.

– Вы на дерево залезали? – спросил он.

– Не! – покачал головой Михаил.

Сняв плащ и вручив его комсомольскому вожаку, Дроздов влез на березу и осмотрел таинственную фигуру сверху. Она определенно осталась незавершенной. И дело было даже не в том, что незавершенным был круг, в который вписывались пересекающиеся треугольники, а в том, что, судя по примятой траве, кто-то пытался провести линии сначала так, потом эдак, словно сам не знал, как будет правильнее.

– Дурные места, говоришь? – Он слез на землю и забрал у комсомольца свой плащ. – Поглядим, какие они дурные и кому эти ваши байки выгодны.

– Как так выгодны?

– Да так. Думаю я, что не с пустого места ваши россказни, что кто-то намеренно пугает деревенских, чтобы поменьше тут бродили. Усек? Вот и молодец. Теперь вот что. Сейчас я напишу записку шоферу, чтоб он перешел в твое распоряжение. Будешь сегодня для него начальником, и в твоем распоряжении целый автомобиль. Задача же у тебя вот какая. Возьми двух надежных ребят и езжайте сюда. Если у кого есть ружье или еще что, тоже возьмите. Может понадобиться. Будем караулить поляну.

– Ребята могут струхнуть, – неуверенно предположил Михаил.

– А зачем я тебе машину вверяю? На «Студебекере» да с шофером кто откажется покататься?

– Это да, – улыбнулся Тарасенко. – Могут искуситься.

Дроздов вырвал лист из записной книжки и нацарапал карандашом записку Игнатьеву.

– Все. Дуй, – поторопил он Михаила. – Девчоночек не катать! Ясно?

– Яснее некуда. Мигом здесь будем!

Тарасенко, пригибая траву, рванул через поляну и вскоре скрылся из виду в тени деревьев. В воздухе появилась чуть заметная синева, какая бывает перед самыми сумерками. Ветер затих, теперь кривые березки выглядели уставшими от припадка юродивыми – они склонили плакучие ветви к самой земле, иногда роняя в траву желтые листья.

Только теперь, в тишине и уединении, Дроздов мог ощутить место так, как привык это делать, – не слухом, не зрением, а какими-то иными чувствами. Как-то Свержин рекомендовал подчиненному не заниматься «этим шаманством», явно выходящим за рамки материализма. Но Максим Георгиевич совету не внял. Это «шаманство» передавалось у них в роду по наследству. Отцу оно позволило стать удачливым купцом в Нижнем. Да и сам Дроздов был удачлив. Сколько раз могли убить в Гражданку? И в крайних ситуациях Максим всегда полагался на свое звериное чутье. Чутье это пугало и его самого, потому что поднимало дыбом волосы на затылке и вызывало желание зарычать или завыть протяжно, как волк на луну: «У-у-у-у-у!»

Но Дроздов хоть и считал, что материализм – более выгодная вера, но не слишком доверял ей пока. Не умел выгодно пользоваться. И решил, что материализм еще молод и в силу младенческой узости не может воспринять мир во всем его бесконечном многообразии. А потому на людях изображая радикального атеиста, втайне он не рисковал отказываться от проверенных «шаманских» привычек.

Дроздов давно заметил, что деятельность человека, его эмоции оказывают на окружающие предметы заметное воздействие. И предметы словно возвращают эту эмоцию каждому, кто вступает с ними в контакт.

Поначалу Максим Георгиевич ни под каким видом не желал заходить в расстрельные подвалы, в переоборудованные для казней бани и пыточные кабинеты. А когда по приказу начальника приходилось-таки бывать в подобных помещениях, он потом пару вечеров неистово мылся в душе, вспоминая, как мебель и стены беззвучно кричали и корчились в муках.

Что чувствовали сами расстрельщики, сказать было трудно. Некоторые из них от природы обладали необходимой толстокожестью, а другие просто напивались, когда шли на работу. Но и подвыпимши они продолжали бояться. Один раз Дроздову довелось видеть, как двое бойцов, прошедших конные атаки Гражданской войны, трусливо прятались от рикошетов, паля в подвале из «наганов» в голых, безоружных, орущих людей, половина из которых были бабами.

Но Дроздов понимал их. Они пытались убить свой страх.

Он и сам, ступив на тропу революции, сначала стремился пострелять из молодецкого ухарства, а потом от безысходности. Потом от привычки. И даже начал получать мрачное, отчаянное наслаждение. Выдавить спуск иной раз было проще, чем долго что-то говорить или вникать в ситуацию.

Да, Дроздов умел проявлять беспощадность к врагам народа. «Ха-ха! Конечно, к врагам народа!» К врагам личного его, Дроздова, благополучия. Чем он, Дроздов, хуже других? Ничем. И он, спасая себя, ставил к стенке других. Отправлял их в лагеря. Но самую черную работу – ту, которая вопила проливающейся кровью, Максим Георгиевич по-прежнему старался перекладывать на других.

Максим Георгиевич привстал на цыпочки и втянул воздух раздувшимися ноздрями. Да. Поляна необычная. В первые мгновения показалось, будто в тело пробует войти некая чуждая сила. Нечеловеческая. Такой же силой веяло от океана, когда Дроздов млел от ветра на французском побережье Атлантики. Но то был дух моря. Тогда он первый раз увидел, нет, не увидел – почувствовал в глубине пучины живую силу. Посейдон. Вряд ли то был старик с трезубцем, но это ведь аллегория. Это темные и тупые крестьяне верят, что на небе есть Иисус с пробитыми руками, а Дроздов-то понимал, о чем речь. Приходилось и столы покручивать, и суггестией заниматься в студенчестве. Да и не только. Он и гностиков читал, и с апокрифическими евангелиями ознакомился в свое время. Спасибо папеньке, учил лоботряса в университете. Не ведал папенька, отчего все бродило, зрело и разродилось революцией.

А потом поставили человечков к стенке, и все улеглось. Теперь только тишину эту не тревожить, кто голову чуть поднимет, того…

«Осточертело! Все осточертело», – подумал Дроздов. И снова прислушался. Так же, как и тогда, во Франции, угнетение мощью почти сразу сменилось упоением силы. Возникло чувство, словно где-то на поляне разверзлось жерло, из которого бьет невидимый фонтан невидимого огня. Дроздову казалось, что жерло это находится точно между двумя березами – в центре незаконченного круга из камней. Он шагнул туда, и по его коже от низа к верху пробежала чуть заметная волна покалывания, а затем скользнул теплый ветер.

«Экое странное место», – подумал энкавэдэшник, оглядываясь.

Солнце село, наступили прозрачные осенние сумерки. Внезапно и близко каркнула ворона, заставив Максима Георгиевича вздрогнуть. Невдалеке взмыли в небо еще три птицы и черными лоскутами принялись кружить в остывающем небе. Стало заметно прохладнее, запахло грибами.

Дроздов вспомнил, что взлетевшие птицы могут служить указанием на бредущего через лес человека. А поскольку Тарасенко с подмогой должен был явиться с другого края поляны, рука сама собой потянулась к карману за «наганом».

Вынув оружие и как можно тише взведя курок, Максим Георгиевич медленно попятился в лес. Глупо стоять на виду, не зная, с кем придется столкнуться. А вот за толстым стволом дерева – очень удобно. К тому же тень за кустами была уже довольно густой, что делало укрытие идеальным. Дроздов лишь боялся, что слишком рано стемнеет, после чего наблюдать за поляной будет трудно.

Прислонившись к дереву, он выглянул из-за него, но на поляне по-прежнему никого не заметил. Птицы продолжали кружить, иногда хрипло каркая. Энкавэдэшник решил, что его укрытие может хорошо просматриваться с правого края поляны, тогда как сам он не вполне видит левый край, скрытый густыми кустами. Если же отойти чуть в глубь леса, обзор будет лучше.

Максим Георгиевич осторожно попятился и чуть не упал – нога провалилась куда-то глубже, чем по колено. Револьвер выпал из руки и упал на ковер желтых листьев. Чертыхнувшись, энкавэдэшник выкарабкался, пачкая плащ, и увидел позади себя дыру в земле. Именно в этом месте он провалился.

Дроздов изумленно вздернул брови и присел на корточки. Он сразу понял, что перед ним яма, прикрытая ветвями и листьями. Она была прямоугольной, а размером напоминала могилу, отрытую не очень глубоко. Ее покрывали немного просевшие ветки – некоторые из них давно высохли, а некоторые были сломаны совсем недавно. Раскидав часть из них, Максим Георгиевич увидел земляное дно, на котором валялись птичьи перья и кости.

«Что же это такое?» – с тревогой подумал энкавэдэшник, нащупывая валяющийся «наган».

Из ямы повеяло сыростью и тленом. Это настолько напоминало разверстую могилу, что на Дроздова накатил совершенно иррациональный страх.

«Как раз ведь и подумал про упырей!» – мелькнуло у него в голове.

И вдруг позади хрустнула ветка. Максим Георгиевич резко обернулся и чуть не пальнул из «нагана», разглядев совсем рядом человеческую фигуру.

– Стоять! – выкрикнул энкавэдэшник и дал петуха. – Черт! Стоять! – повторил он уже спокойнее.

Незнакомец был на прицеле, но Дроздову почудилась в его глазах тень насмешки. Хотя, надо признать, во взгляде этом было больше звериного, чем человеческого.

«Смеется тот, у кого «наган», – успокоил себя Дроздов.

Мужчина был одет, как одеваются деревенские, но ясно было, что ватные штаны и полушубок не по сезону, да и с чужого плеча. Лицо чужака заросло бородой, густые черные волосы свалялись космами, а ногти на жилистых иссохших руках были кривыми и грязными, будто ими время от времени рыли землю. Возраст из-за бороды и усов определить было трудно, но по фигуре незнакомцу можно было бы дать лет сорок.

«Как некстати я отпустил Тарасенко! – подумал энкавэдэшник. – Сейчас бы без труда заломали этого дикаря».

И вдруг дикарь первым подал голос.

– Люди! – рыкнул он почти по-звериному, словно давно уже не говорил на человеческом языке. – Откуда?

– Здесь вопросы задаю я! – сразу определил свой статус Дроздов, стискивая потной рукой рукоять «нагана». – Смирно стой. И ручонки подыми-ка! Иначе пристрелю. При попытке сопротивления.

– Как угодно, – прогавкал дикарь и послушно поднял руки.

– Поговори мне! – Дроздов с угрозой повел стволом, не понимая, что так могло испугать его, бывалого энкавэдэшника. В Гражданку чего он только не навидался. Да и на службе тоже не для детей картинки. И все-таки ледяная змея ужаса скользила по спине, щекоча копчик. И взгляд, хваленый змеиный взгляд, который никто из людей не мог выдержать, Дроздову хотелось поскорее отвести от лесного человека.

К счастью, за кустами раздался треск веток и послышался задорный комсомольский голос.

– Товарищ Дроздов! Я только Семена застал. Так что мы вдвоем. Где вы?

– Быстро дуй сюда! – выкрикнул Максим Георгиевич. – Быстро!

Он задрал ствол и пальнул из «нагана». Кусты затрещали так, словно через них ломились два медведя. Дроздов выстрелил еще раз, чтобы точнее обозначить свое место.

– Вон они! – выкрикнул Тарасенко, увидев московского начальника.

Дикарь ухмыльнулся, словно понял, как перепугал энкавэдэшника. На бегущих комсомольцев он внимания не обратил.

– Взять его! – приказал Дроздов, пятясь подальше от звероподобного чудовища. Страх отпустил его внезапно, так же, как и накатил, – будто кто-то выключил его. И дикарь вдруг на глазах съежился, ссутулился, приобретя жалкий, убогий вид.

Комсомольцы справились с диким человеком ловко и быстро. Рыжий Семен подскочил к нему первым. Ударом в ухо он легко сбил чужака с ног, а сверху на упавшего навалился Тарасенко.

– Есть чем вязать? – гордясь своей расторопностью, спросил он.

– А как же! Ремешочек воловий для того специально имеется! – Дроздов привычно выдернул кожаный брючный ремень и, покряхтывая, склонился над пленником. Пропустив конец ремня через пряжку, он ловко соорудил особую двойную петлю, внутрь которой просунул сложенные вместе руки дикаря и потом резким движением потянул за конец, уменьшая одновременно диаметр и внутренней, и внешней петли. Развязать такой энкавэдэшный узел без посторонней помощи никак нельзя. Чтобы освободить руки из плена, нужно обхватить ремень обеими руками и вращать, постепенно увеличивая размер петель. Или разрезать.

– Молодца! – похвалил Дроздов подрастающее поколение и распорядился: – Тащите его в «Студебекер».

Комсомольцы с воодушевлением поволокли дикаря к автомобилю и бросили его там лицом в грязь. Солнце окончательно скрылось за лесом. Красное закатное марево стремительно багровело, в лесу заухали ночные, наводящие ужас птицы. Появились первые крупные звезды.

– А теперь в багажничек его, – приказал энкавэдэшник. – Да поживее. По темноте придется выбираться.

– Ага! – кивнул Михаил.

Водитель открыл багажник и помог ребятам. Дикарь, видно, начал приходить в себя – из багажника послышался звериный рык.

– А может, это упырь? – пробормотал Семен, толкая Михаила в бок.

– Не бреши! – одернул его односельчанин. – Треплешь ерунду всякую! Опиум предрассудков это! Полезай давай.

Тарасенко дал несознательному Семену подзатыльник и подтолкнул к задней дверце «Студебекера».

Максим Георгиевич сел вперед.

– Поезжай!

Водитель завел автомобиль и погнал вперед, светом фар выхватывая из полной темноты впереди пространство шагов на тридцать. Позади, за сиденьем послышался скрежет – пленник, не в силах развязать руки, царапал днище багажника ногтями.

– Крепкие коготки-то! – нарочито громко произнес Семен.

Остальные промолчали.

– Правь к дому Тарасенко, – сказал Дроздов, когда лес расступился и показались огни деревни. – Там остановимся. А уж утром решим, как дальше быть.

– Ко мне? – озадаченно переспросил комсомолец, подавшись вперед. – А давайте лучше в старую церковь! Там такой подвал, что и бомбой не прошибешь. Из дома-то он сбежать может. Или ночью загрызет кого! Он же дикий!

– И то верно, – согласился Дроздов. – Давай в старую церковь, Игнатьев.

– А вот за третьим домом она, – указал водителю Михаил. – Там направо повороти.

Вскоре из-за небольшой рощицы показалась обезглавленная церковка, темным силуэтом вырезанная из сияющего звездами небесного купола.

«В начале было дело… – с иронией подумал Дроздов. – А поглядишь на эту церковку, так вроде все выходит не так. Вначале было слово «разрушить», а только потом появились комиссары со взрывчаткой и красноармейцы с ломами. Прямое, так получается, воплощение идеи в реальность».

Игнатьев остановил «Студебекер» возле стены, опаленной чьей-то идеей.

– Знаете, где вход в подвал, боевое комсомольское племя? А? – обернулся назад Максим Георгиевич.

– Знаем, как не знать! – улыбнулся Тарасенко. – Мы ж там еще пацанами лазали, товарищ Дроздов. Вон за тем проемом в стене, сразу за бывшим алтарем, есть квадратный лаз. Там и ступени имеются, не очень разрушенные.

– А двери-то есть?

– Не, вот этого нету. Когда церковь взрывали, аккурат все двери повышибало.

– Так что ж вы мне голову морочите? Не убежит! Как не убежит, когда дверей нету? Болтуны! Или вы заодно с врагом народа, а? – Дроздов повернулся к парнишкам и впился взглядом в их простые, обветренные лица с беспощадным подозрением.

– А мы думали с Семеном покараулить. Только «наган» дайте! – хлопая глазами, пояснил Михаил.

– «Наган»? – воскликнул Дроздов, выхватывая ствол. – Да я вас сейчас к стеночке поставлю за саботаж! Только возраст и отсутствие мозгов вас спасает!

Комсомольцы притихли.

– Простите, товарищ Дроздов! Мы не подумали, – сказал сипло Михаил. – Мы ж как лучше хотели! На кой ляд всей деревне знать про этого упыря?

– Ладно, – отходя от гнева, сказал Максим Георгиевич. – Так! Дело государственной важности! Ты, Михаил, с Игнатьевым дуй за фонарем. А Семен тут со мной останется.

– Я мигом! – ответил комсомольский вожак.

– Стой! – одернул его Дроздов. – Вывалите этого… Упыречка.

Из-за горизонта высунулась луна, стало светлее. Но в подвале без фонаря все равно нечего было делать. Хотя парнишка прав, надо допросить этого путешественника прямо здесь. Может, и не придется его в город везти.

Парни вывалили дикаря на обочину, поросшую подорожником и конотопом, Максим Георгиевич достал револьвер и взял освещенное бледным светом луны лицо пленника на мушку. Оно опять показалось Дроздову зловещим. Но в следующий момент незнакомец снова жалко закашлялся и, неловко поднявшись, сел.

– Прочухался? – спросил Дроздов и заглянул в глубокие глаза дикаря, испытывая себя – вернется ли тот первый страх?

Нет. Теперь страха не было. Жалкий обросший бродяга. Стоит ли с ним возиться вообще? Хотя надо допросить. Надо.

– Если куришь, кури, – сказал энкавэдэшник притихшему Семену.

– Курю, – сказал комсомолец и полез в карман.

Он прикурил от спички и независимо сунул руки в карманы. Энкавэдэшник окинул Семена взглядом и подумал, что вот эти уже не так боятся. Эти с рождения приспособились дурачков изображать. Вот они-то и выживут. Да, видно, в России всегда дурачкам везет.

– Что куришь-то?

– «Шуры-муры», – гордо сообщил Семен. – Хотите?

– Нет. Благодарю.

Подул ветерок и швырнул сизое облако в лицо Дроздова. Максим Георгиевич закашлялся.

– Черт! Как можно дерьмо такое курить? Здоровые все, как быки! Пахать надо на вас. Нормальный человек сдох бы от такого табака.

– Да ладно. Хорошие папиросы, – пожав плечами, ответил Семен. – Городские! Все в деревне махру смолят, а мне дядька из города присылает. Он там на заводе работает. А что касается пахать… Так мы и пашем, товарищ Дроздов.

– Разговорчики! – вяло одернул его энкавэдэшник.

Дикарь, оскалившись, блеснул зубами. Дроздов, размахнувшись, хлестнул его по щеке.

– А ты чего скалишься? Вражина! Говори, чей шпион!

Дикий мужик терпеливо вздохнул и что-то промычал. Послышалось урчание мотора, Дроздов обернулся на звук и увидел на проселке фары «Студебекера».

– Ну вот! – докуривая вонючую папироску, сказал Семен. – Вот и свет, а то как-то не по себе впотьмах-то. Да еще со шпионом рядом. Хотя, может, он и не шпион никакой? А так…

Он осекся, вспомнив, что лучше помалкивать.

«Студебекер» лихо затормозил у церковного портала, и свет его фар выхватил из полутьмы закопченные образа на стенах полуразрушенной церкви. Инфантильный Георгий на сивой кобыле тыкал копьем в змеюку с такой брезгливостью, словно это была длинная колыбаха дерьма. Дроздов сплюнул и отвернулся.

«До чего же все беспросветно, – подумал он. – Материализм – дерьмо. Религия – тоже дерьмо. И жизнь – дерьмо».

Волосатый мужик поднял на него понимающие глаза, и Дроздов чуть не взбесился – как это животное смеет выказывать ему, царю и богу в местных масштабах, какое-то свое убогое понимание? Но мужик тупо замычал, и Максим Георгиевич успокоился – это не понимание, это так упал свет.

– Я огонь принес! – крикнул Тарасенко, выскакивая из машины. – И еще бутыль керосину взял, если не хватит.

Он подбежал к Дроздову, размахивая двумя зажженными фонарями над головой. Водитель выгрузил из багажника бутыль.

– Добренько, – сказал энкавэдэшник, забирая у Михаила одну лампу. – Дальше делаем вот как. Вы с Игнатьевым находитесь у автомобиля, а я спускаюсь с арестованным в подвальчик, где и допрашиваю его. Понятненько? И чтоб близко к люку не подходили! Кто лишнего не ведает, тот дольше живет. Не слышу ответа. Понятно?

– Понятно, – вздохнул Тарасенко.

– Тогда ступайте. Но если услышите шум, чтоб здесь были через секунду. Понятно? Не слышу.

– Понятно! – отрапортовал с комсомольским задором Михаил.

Дроздов, не сводя с пленника оружия, посветил ему в лицо. Лохматому мужику, видно, пришлось в багажнике не сладко – на скуле виднелся кровоподтек, на лбу бордовая шишка.

– Валяй в подвал, образина! – посоветовал ему незлобиво Дроздов.

А чего злиться? И так мужику кранты. Ну не бывает нормальных людей в ватниках по осени! А раз так – судьба его известна, как дважды два.

Под прицелом «нагана» дикарь молча двинулся к проему в стене, не делая и намеков на попытку побега. И Дроздова это пугало. Если он такой дикий, что же не бежит? Или дик настолько, что не знает, какая власть в стране? Он не мог отделаться от мысли, что, будь пленник чуть храбрее и расторопнее, он мог бы, пользуясь плохим освещением, прыгнуть сбоку и выбить оружие из руки.

«Хотя куда ему?» – Дроздов с презрением скользнул взглядом по ссутуленной фигуре.

Подняв лампу повыше и чуть влево, чтобы прямой свет не бил в глаза, Максим Георгиевич шагнул к люку, вслед за диким мужиком. Револьвер он не опускал, держа его прижатым к бедру. Они медленно спустились в подвал по выщербленным ступеням. И хотя очевидно было, что бродяга всецело во власти Дроздова, иногда все-таки энкавэдэшнику казалось, что пленник увлекает его за собой в подземелье, а не он ведет его на допрос.

Внизу было душно, но сырой воздух пробирал прохладой до костей. Дроздов подтолкнул пленника в угол и огляделся. Осенние пауки наплели кругом паутины, и она колыхалась, облепленная пылью, похожая на жуткие привидения из няниных сказок.

Дрожащий свет керосинового пламени заполнил пространство подвала, почти полностью вычищенное еще в те времена, когда грабили церковь. Потом местные жители вынесли остальное, оставив лишь несколько обгорелых досок.

В потолочной балке Дроздов нашел торчащий согнутый гвоздь и повесил на него лампу. Она закачалась, оживив тени на стенах и заставив Максима Георгиевича вздрогнуть – ему показалось, что тень пленника напоминает огромного паука. Но стоило фонарю замереть в неподвижности, наваждение тут же пропало.

«Что-то у меня фантазия разыгралась сегодня не в меру», – подумал энкавэдэшник.

Незнакомец смотрел на него в упор, но зыбкое освещение не позволяло понять, какие чувства он при этом испытывает.

– А теперь говори, кто ты есть? – Дроздов наконец задал первый вопрос.

– Человек, – ответил пленник.

Что-то у него было с дикцией. Не с акцентом, нет, а именно с дикцией. Так могла бы говорить большая собака, если бы ее выучили говорить.

– Имя?

– Богдан. Богдан Громов. Бывший сотрудник ЧК.

От неожиданности Дроздов чуть не выронил револьвер. Это лохматое чудище служило в ЧК? Этот дикарь, который говорит, словно лает? Но, овладев собой, он понял, что Богдан, возможно, и не врет. По крайней мере на оружие он глядел без должного трепета, что выдавало в нем человека незаурядного и понюхавшего пороху.

– Что с речью? – поинтересовался энкавэдэшник.

– Люди не ходят. Не говорил давно.

– В каком состоял отделе?

– В четырнадцатом, – заплетаясь языком, как глухонемой, выговорил цифру Богдан. – В том же, что и ты.

– А откуда ты знаешь, в каком я отделе? – спросил Дроздов и тут же осекся.

Это был дурацкий вопрос. Если сам Богдан был когда-то приписан к четырнадцатому отделу, то он знал прекрасно, чем отдел занимается. Кого же еще, кроме сотрудника четырнадцатого отдела, могли отправить в тверскую глушь, чтобы обследовать таинственные знаки в лесу?

– Ты специально выложил знаки, чтобы приехал кто-нибудь из своих? – догадался Максим Георгиевич.

– Нет, – глухо ответил пленник. – Они мне были нужны для другого.

– Сколько времени ты тут живешь?

– Неважно.

– Будь любезен отвечать на мои вопросы!

– Не буду, – гавкнул Богдан.

Это прозвучало увесисто, как выстрел. И Дроздов вдруг понял, что он с револьвером не имеет никакого преимущества перед безоружным Богданом. Может быть, даже наоборот, или они с пленным как минимум на равных. И это настолько напугало его, что ему захотелось немедленно пристрелить незнакомца.

«Черт… – подумал Максим Георгиевич. – Что же это за тип?»

– Не стреляй! – пролаял незнакомец, заметив движение Дроздова. – Это ты всегда успеешь. Послушай лучше, что я тебе скажу. Когда закончу, у тебя не останется вопросов.

– Ну, валяй! – все еще нервничая, велел Дроздов.

Человек, назвавшийся Богданом Громовым, бывшим сотрудником НКВД, уселся прямо на землю и, раскачиваясь, начал длинный однообразный рассказ. Бубнил он без эмоций, будто пономарь тянул надоевшую молитву. Но эта монотонность и заворожила энкавэдэшника. Слова, отрывистые и ровные, как кирпичи, неожиданно взбудоражили фантазию Дроздова. Он живо представил горы, через которые шла тайная экспедиция двадцать четвертого года, цветущую долину, в которой расположился древний тибетский монастырь, и обратную дорогу через Заалайский хребет, когда погибли почти все люди Богдана.

– До Ферганы оставалось немного, когда я попал под лавину, – закончил пленник. – Меня сильно контузило. Два дня ничего не слышал. Потом долго не мог говорить. Меня подобрали горцы-киргизы, и я семь лет провел в их кишлаке. Так что по-русски забыл немного.

Он закашлялся хриплым смехом.

– Почему же ты сразу, как смог, не явился в ЧК? – подозрительно сощурился Максим Георгиевич.

Неожиданно смех Богдана превратился в хохот, и хохот этот был похож на раскаты грома. Дроздов почувствовал, что выглядит дураком, держа пленника на прицеле. Кто смеется в зрачок револьверного дула, того пугать оружием бесполезно. Его можно только убить, но убивать Богдана Дроздов почему-то не хотел. Он поверил каждому слову из услышанного рассказа. Не мог не поверить – слишком уж невероятно было все, о чем шла речь. И теперь он судорожно соображал, как использовать шанс, который подкинула ему судьба. Шанс изменить судьбу. Исправить дурацкую ошибку глупой юности.

Богдан умолк так же неожиданно, как и расхохотался.

– Четырнадцатый отдел стал другим, – произнес он. – Раньше туда брали умных людей. Неужели ты сам не понимаешь, что было бы с бывшим чекистом, заявись он после столь долгого отсутствия? Шпионаж в пользу Ашгарии – самое малое, что мне вменили бы.

Пленник был прав, и Дроздов ничего не ответил. Он только заметил, что чем больше Богдан говорит, тем легче ему даются слова.

«Возможно, нарушение дикции явилось не следствием контузии, – отметил про себя энкавэдэшник, – а действительно результатом длительного молчания. Может, и не было никакой контузии. Все может быть. Ладненько».

Дроздов все еще старался смотреть на ситуацию со стороны.

– Все случится этой зимой, – резко наклонившись вперед, пророкотал Богдан. – В конце декабря. Можно будет услышать Голос Бога. Я знаю как!

– Но ты так и не сказал, что этот Голос Бога собой представляет, – недовольно скривил тонкие губы Дроздов.

– Вот в этих руках, – Богдан протянул к нему свои жилистые скрюченные пальцы, – я держал документы, при помощи которых можно изменить мир. Эти знания способны устроить не то что мировую революцию, а революцию межпланетного масштаба. Записи, сделанные тибетскими монахами больше тысячи лет назад, говорят о том, как услышать Голос Бога. Услышать и получить из него знания, не доступные более никому из смертных. Отдельные фрагменты текста мне удалось прочесть и запомнить, но подлинники и конспекты были утеряны под обвалом. Все осталось только здесь. – Богдан резким движением приложил указательный палец ко лбу. – Я знаю, как и когда надо слушать Голос. У меня нет ни малейшего желания рассказывать об этом, а потом получить пулю в лоб. Но это может стать нашим общим делом!

– Ну хорошо. Положим, ты заинтересовал меня своей легендой. Чем докажешь?

– Ничем, – пожал плечами Богдан. – Придется поверить. Здесь ведь не Тибет. Чтобы обустроить все так, как надо, нужны… средства… э-э-э… весьма особые средства.

– Понятненько! Тебе нужна власть НКВД, – обрадовался Дроздов.

Богдан не ответил, но было ясно, что так и есть.

Это уже многое объясняло. Но как общаться с человеком, которому начхать на смерть? Или не начхать? Надо проверить.

– Нет! Мне этот бред не интересен! – сказал небрежно Дроздов, поигрывая оружием. – Я, пожалуй, разряжу тебе в лоб револьвер, а чтоб хлопот не было, керосином оболью и подожгу. Не зря ж комсомольцы бутыль принесли!

Богдан не ответил, но по лицу его пробежала тень, похожая на страх.

Дроздов обрадовался и успокоился. Боится. Все-таки боится. И если он не псих, если он не выдумал все, если Голос Бога действительно может дать какие-то особенные знания, то эти знания можно сосредоточить в одних руках.

«Нет, в одних не получится, – с досадой подумал Дроздов. – Без Свержина у меня нет никакой власти. Придется делиться».

– Ладно! Попробуем услышать этот твой Голос Бога. Но если ты врешь…

– Я в ЧК и сам служил, – усмехнулся Богдан.

– Кажется, мы с тобой сварим кашку, – улыбнулся Дроздов пленнику и спрятал револьвер в карман плаща. – Жрать хочешь? Не жрал, поди, по-людски несколько лет? Водочки не пил, девчоночек не тискал. В баньку небось не ходил?

Богдан молча поднялся с земли.

– Значит, так, – объявил Дроздов. – План такой. Сегодня переночуем у Тарасенки, а завтра я тебя отвезу поближе к Москве, на свою дачу. Там хорошо, и там тебя никто не найдет. И поесть будет, и всего, чего захочется. Но тебе и правда повезло. В ямке-то своей не перезимовал бы.

– Я в ней уже зимовал, – ответил Богдан спокойно.

– За это расскажешь, как услышать Голос Бога.

– Ты узнаешь, как услышать Голос Бога, – пообещал Громов. – Но не сразу, а постепенно. Одно за другим.

– Ладно. Идет. – Дроздов первым взбежал по лестнице. – Эй, Тарасенко! Давай сюда! Банька у тебя дома есть?

ГЛАВА 17

30 декабря 1938 года, пятница.

Резиденция германского посла.

Москва, Чистый переулок


В небольшом кабинете, за круглым столом из черного дуба, неподвижно сидел в кресле советник Густав Хильгер. Он никак не мог привыкнуть к тому, что в резиденции Шуленбурга на стенах вместо картин иногда попадаются восточные эротические гравюры. Эротические – еще мягко сказано. На взгляд Хильгера – это была самая настоящая порнография, чуждая нормальному европейцу. Так, например, на гравюре, висевшей сейчас перед ним, два самурая фехтовали непомерно огромными пенисами.

«Зачем посол эпатирует окружающих? – подумал Густав Хильгер. – Сюда ведь ходят люди, в том числе русские. Может быть, Шуленбург нарочно показывает таким образом, что не принадлежит целиком к западной культуре? Или же за время жизни в Тегеране у него и впрямь изменились представления о морали?»

Дверь в кабинет приоткрылась, впустив доктора Коха.

– Как раненый? – обернулся к вошедшему Хильгер. – Присаживайтесь, господин Кох.

– Если вы не против, я бы закурил, – сказал Кох.

– Курите, – разрешил Хильгер.

Взяв с каминной полки пепельницу, доктор устроился в кресле напротив Хильгера и достал из кармана жилетки сигару, гильотинку-брелок и шведские спички. Все это он разложил перед собой на столе и прерывисто вздохнул. Хильгер терпеливо наблюдал, как доктор обрезал кончик сигары и, сломав несколько шведских спичек, наконец прикурил.

– Вы чем-то взволнованы? – спросил советник, встретившись взглядом с Кохом. – Проблемы?

– Я не знаю, как это назвать, – кашлянув, произнес доктор. – Это может быть и проблемой. Но не для раненого. Для нас.

– Вот как? – Хильгер положил ладони на гладкую поверхность стола. – Могу я узнать подробнее, какая нас ожидает проблема?

– Разумеется, – кивнул доктор и, взглянув на часы, начал рассказывать: – Дело вот в чем. Прошло чуть более суток с того момента, как вы привезли этого странного русского. Двадцать шесть часов, если быть точным. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не одна вещь.

Доктор вынул изо рта сигару и пристально посмотрел на Хильгера.

– Не тяните, Кох!

– У него уже началось восстановление тканей, – продолжил доктор, сдерживая волнение в голосе. – Вы только подумайте! На ноге пациента, где рана менее тяжелая, уже полностью сошел отек и началось активное рубцевание. Только что, при осмотре, я отчетливо видел вокруг входного пулевого отверстия розовую окантовку склеротической ткани!

– Разве это плохо? – поднял брови Густав, не очень понимая, что привело доктора в такое замешательство.

– Вы когда-нибудь разбивали колено? Резали палец перочинным ножом? – Кох подался вперед всем корпусом. – Сколько дней у вас заживали эти царапины? – Он сделал паузу и, подняв палец, воскликнул: – Неделю, а то и две!

– Верно, – кивнул Хильгер.

– Но не двадцать шесть часов! – продолжал доктор. – Этого просто не может быть! Восстановление тканей не может идти так быстро. Даже у саламандры, рекордсмена по части регенерации, эти процессы идут медленнее. То же самое и с рукой этого русского, там рана тяжелее, поэтому отек еще не сошел, но на месте разрыва от открытого перелома кожа полностью затянулась.

– Успокойтесь, – остановил его Хильгер властным жестом и сложил руки у подбородка. – Вы докладывали послу?

– Нет, – покачал головой доктор. – Пока нет.

– Ошибки не может быть?

– Я – врач!

– Да успокойтесь вы, Кох!

Хильгер поднялся из-за стола и прошел несколько раз туда и обратно по кабинету.

– Насколько я понимаю, самостоятельно раненый пока передвигаться не может? – спросил он, остановившись возле кресла Коха.

– Нет. – Доктор трясущейся рукой стряхнул пепел с сигары. – Но я бы рекомендовал приставить к нему охрану.

– Какие у вас соображения по этому поводу?

– Пока никаких, – доктор развел руками. – Хотя… Можно предположить, что русские изобрели некую методику, многократно ускоряющую заживление. А потом опробовали ее на некоторых агентах НКВД.

– Сомнительно. – Хильгер скользнул взглядом по стене и, остановившись на неприличной гравюре, усмехнулся. – Но, возможно, и вашу версию стоит взять на заметку, хотя у меня есть другое мнение на этот счет.

– Вы имеете в виду тот бред, которым вас вчера пичкал русский? Он был ранен! У него была горячка!

– И от этой горячки у него затягиваются раны? – насмешливо оскалился Густав. – Мне надо переговорить с ним. Как его? Богдан? Это ведь означает «данный Богом». Я вижу в этом глубокий символ! История Германии полна мистики и божественных символов. Я не хочу упускать этот шанс. Вчера я тоже принял его слова за бред, но только отчасти. А теперь, после того, что вы сообщили… – Хильгер потер лоб и резко спросил: – Он не спит?

– Нет.

– Тогда идемте! – немец кинулся к дверям.

Доктор погасил сигару и поспешил за ним.

В гостевой спальне на широкой немецкой кровати, на крахмальном чистом белье лежал помытый и побритый Богдан. Теперь ему на вид можно было дать не сорок лет с лишним, а едва ли тридцать пять. Его лицо по-прежнему выглядело лицом покойника: бледное, с черными глазницами и впавшими от долгого голода щеками – казалось, в теле русского уже не может быть жизни.

И Хильгер недоверчиво замер на пороге, усомнившись в рассказе Коха.

Сестра милосердия в белом халате и косынке с красным крестом, сидевшая у изголовья раненого, вопросительно посмотрела на вошедших.

Русский, видимо, почувствовав, что в комнату вошли, медленно открыл глаза и уставился на Хильгера внимательным изучающим взглядом, от которого немца пробрало. Но тут же потрескавшиеся губы раненого дрогнули в слабой улыбке, и, шевельнув пальцами руки, он сказал на хорошем немецком:

– У вас растерянный вид, господин советник. Доктор сообщил вам нечто неожиданное?

Густав не ответил, раздумывая, как поступить в такой ситуации.

Он уже понял, что разговор с Богданом на этот раз будет серьезным. Одно дело – бред раненого, и совсем другое, когда у этого бреда появляется не менее бредовое подтверждение. Вряд ли для сегодняшнего разговора нужны свидетели. С другой стороны, без чужих ушей все равно не получится – уж что-что, а гостевая спальня должна быть просто напичкана микрофонами. Кто, интересно, будет прослушивать записи? Сам Шуленбург, или его тоже контролируют? Но однозначно этот разговор не для ушей прислуги.

– Скажите, господин Кох, раненый может в течение получаса обойтись без сиделки? – спросил Густав, оборачиваясь к Коху.

– Вполне, – кивнул доктор.

– Тогда я попросил бы оставить нас с ним наедине, – вежливо улыбнулся немец.

Сиделка послушно поднялась и засеменила к выходу. Но Хильгер сохранил на лице выжидающий вид.

– Мне тоже выйти? – обиженно спросил доктор.

– Да. Вам тоже.

Кох неловкими шагами покинул комнату.

Хильгер придвинул стул сиделки и, устроившись на нем, вопросительно посмотрел на Богдана.

– Вы готовы говорить серьезно? – спросил раненый.

– Да. Готов, – кивнул немец. – Желаете беседовать по-русски?

– Мне все равно. Могу говорить с вами на русском, могу на немецком, на испанском. Хотите на французском?

– И насколько велик этот список? – невольно усмехнулся советник, понимая, что проверить честность собеседника в данном вопросе не сможет.

– Два десятка живых и мертвых языков, – серьезно ответил Богдан. – У меня было время их выучить.

Хильгер шумно вдохнул.

– Говорят, вам сегодня гораздо лучше, – обратился он к Богдану, выбрав немецкий.

– Да. Сегодня хороший день.

– Я бы чувствовал себя значительно хуже, если бы получил две пули и обгорел, – попробовал сострить Густав.

Главную неловкость этого разговора составляло то, что немец никак не мог приноровиться к собеседнику и угадать следующую фразу, хотя обычно ему удавалось с двух-трех попыток установить полный контроль над развитием беседы.

– Вчера я был в затруднительном положении, – тихо проговорил русский. – Я не знал, что делать. Не все, что произошло со мной, было запланировано. Но, как говорят на Востоке, иногда и обезьяна падает с дерева.

– Вы не рассчитывали попасть под пули?

– Нет. Это чепуха. Пару дней, и все заживет, – небрежно заметил Богдан, и немец понял, что это – правда. – Без расстрела я бы не смог выбраться из плена.

– А в чем же тогда дело?

– У меня есть план, – сказал русский. – Грандиозный план вселенского, божественного масштаба. К сожалению, я пока не готов полностью вас в него посвятить. Простите мне такую невежливость! – Богдан снова изобразил подобие улыбки.

– А у меня есть выбор? – усмехнулся Хильгер.

– Нет, – выдохнул Богдан и, помолчав минуту, произнес: – Вы верите сегодня в то, что я сказал вам вчера?

– Ваши успехи в заживлении ран впечатляют, – неторопливо произнес Хильгер. – Но, честно говоря, пока не вижу прямой связи. Тем более, поймите меня правильно, я просто обязан предположить некий фокус, обман с целью провокации.

Богдан бросил на него странный взгляд, и Густаву стало немного неловко.

– Ну хорошо, – сказал советник. – Вчера вы говорили о каких-то важных для Германии сведениях военного характера. Но тот способ, которым вы предложили добыть эти сведения, показался мне довольно бредовым. Признаюсь, я не воспринял ваши слова всерьез. Однако сегодня мне доложили, что раны у вас затягиваются быстрее, чем у саламандры. Это действительно может иметь военное значение.

– Это мелочь, – улыбнулся Богдан. – Если вы поверите мне и выполните все, как нужно, сможете устраивать взрывы почти любой мощности на любом удалении с ювелирной точностью. Кроме того, вас может заинтересовать возможность делать технику полностью невидимой для противника.

– Подобные возможности и впрямь могут быть интересными для Германии. Если это не бред сумасшедшего и не интрига авантюриста, – сдержанно кивнул Хильгер. – Но нужны доказательства. Никто не поверит вам на слово. Могу я увидеть то, о чем вы говорите?

– Пока нет. Я веду речь о методике. Именно о методике, благодаря которой можно обрести абсолютно любые возможности.

– И ваши молниеносно заживающие раны должны стать подтверждением ваших слов?

– Вы все правильно поняли, Густав. В свое время я мог бы пожелать не сверхбыстрое заживление ран, а все, что пришло бы мне в голову. И это было бы дано мне с такой же легкостью.

– Вы… – Хильгер побледнел и потер виски пальцами. – Вы говорите о… Сатане?

Ему самому стало смешно, что он осмелился произнести это слово вслух в эпоху бурного развития науки. Но оно само соскочило с губ.

Богдан беззвучно рассмеялся.

– Сатана, Дьявол, Вельзевул, Бафомет… Как упорно люди пытаются обезопасить себя от неизвестного пустыми словами! – усмехнулся раненый. – Все проще, Хильгер. Чистый материализм, никакой мистики. Мистика рождается из недостатка информации. У меня была информация. Мало того, у меня был доступ к… Для удобства скажем так: к энергии особого рода.

– Значит, при помощи этой энергии вы могли бы сделать невидимым любой предмет? Или устраивать взрывы на расстоянии?

– Да. Но я пожелал то, что нужно было именно мне. А взрывы в те времена не имели никакого значения. Никто не догадывался, что ими можно управлять и использовать их.

– Вы сказали «в те времена». Какие именно, можно узнать?

– Это было пять тысяч лет назад, – спокойно ответил Богдан.

– Сколько-сколько? – Хильгер подумал, что русский перепутал слова или оговорился.

– Пять тысяч лет, – повторил Богдан по-немецки и еще раз по-русски: – Пять тысяч лет.

– Вы сможете написать цифру на бумаге? – спросил осторожно Хильгер, собираясь достать из внутреннего кармана блокнот и золоченый карандаш, подаренный Шуленбургом на день рождения.

Богдан показал Хильгеру поврежденную руку, и Густав остановился.

– Вы хотите сказать, что ваш возраст… – шепнул он.

– Не смотрите на меня, как на обезьяну в зоопарке, Хильгер, – поморщился раненый. – Да, мой личный биологический возраст действительно равен той цифре, которую я только что назвал.

– Допустим, я приму на веру ваши слова. Иначе у нас просто не получится разговора. Допустим, вам пять тысяч лет. Но на вид вам не дашь больше сорока. Значит ли это, что сорокалетним вы сможете быть вечно? Значит ли это, что вы бессмертны?

– В каком-то смысле да, – едва заметно кивнул Богдан. – При определенных условиях я буду жить неограниченно долго. При определенных, – подчеркнул он. – К несчастью, сейчас эти условия не выполняются, и это меня беспокоит.

– Пять тысяч лет, – Хильгер вытянул шею и затаил дыхание.

Он слушал Богдана, смотрел на него и думал, что если бы кто-то рассказал ему о беседе с ожившей египетской мумией, это выглядело бы более достоверно. Нет, скорее всего прав господин Кох, считающий быструю регенерацию новой военной методикой большевиков. Тогда надо понять, какую провокацию они приготовили

– Как ни странно, но я начинаю вам верить, – улыбнулся советник. – Условия не выполняются, говорите? А я-то думаю, зачем русскому, бывшему чекисту, помогать рейху обрести военное превосходство? Могу предположить, что восстановление этих ваших условий является для вас главной целью, а военное преимущество Германии будет неким…

– Побочным эффектом, – подсказал Богдан. – Мне не важно, каким будет этот побочный эффект и кому достанется военное превосходство. Кстати, превосходство может быть и невоенным, но в нашем мире лучше всего продаются две вещи – смерть и бессмертие.

– Жестокая философия, – усмехнулся Хильгер и подыграл русскому: – Но, учитывая ваш заявленный возраст, вполне объяснимая.

Богдан отметил про себя иронию советника, но продолжил, словно не замечая ее:

– Первоначально я сделал ставку на большевиков и НКВД, предложив им то же самое, что и вам.

– Вы хотите сказать, что они отказались? – Хильгер готов был рассмеяться. – Или не поверили вам?

– Оба предположения неверны, – ответил Богдан настолько серьезно, что у Хильгера пробежали мурашки по коже. – Сотрудники НКВД поверили мне и согласились. Однако их не устроила роль, которую я им отвел.

– Однако! – Хильгер все же позволил себе усмехнуться.

– По выражению вашего лица я понял, что вы подумали, – сказал Богдан. – Вы подумали, что я слишком высокомерен для раненого перебежчика из НКВД. Не так ли? Но, поверьте мне, если бы вы прожили пять тысяч лет, вы чувствовали бы то же самое. На моих глазах сменилась не одна сотня поколений. За пять тысяч лет я научился многое понимать и предвидеть. Но не все. Я не использовал энергию особого рода для обретения этой способности. Хотя мог. Зная большевиков, я ожидал сложностей, но у меня не было выбора. И вот результат – они решили воспользоваться информацией, а меня отстранить от дел привычным способом. Один из них пристрелил меня и пытался сжечь. Его зовут Максим Георгиевич Дроздов. Можете навести справки.

«Вот уже, как бы случайно, всплыло имя, – отметил про себя Хильгер. – Зачем-то он наводит меня на этого Дроздова».

– Погодите-погодите, – нахмурившись, произнес он вслух. – Что-то у вас концы с концами не сходятся. Я не поверю, что они могли пристрелить вас раньше, чем получили исчерпывающую информацию. Большевики должны были выпотрошить вас, как селедку.

– Конечно. Они получили информацию. Не исчерпывающую, но вполне достаточную для того, чтобы обрести возможности, о которых мы говорили.

– И? – насторожился Густав.

Теперь он не думал о том, сколько лет Богдану и сумасшедший ли он. Советника теперь волновало одно – опередят их большевики или не успеют.

– У них были все шансы получить эти возможности. Но я не уверен в том, что они использовали информацию должным образом. Впрочем, теперь это не имеет значения. Хотя бы потому, что их путем вы пройти не сможете, у вас просто не хватит на это времени.

– А можно ли узнать, в чем состоит сама методика? – осторожно поинтересовался Хильгер.

– Теперь да, – снова шевельнул головой Богдан. – Объясню коротко. В отдаленной точке космического пространства находится небесное тело с особыми свойствами. Оно испускает лучи, которые, достигнув Земли, оказывают на мозг человека вполне определенное действие, формируя в нем образ некой геометрической фигуры. Этот процесс родственен тому действию, которое оказывает на человеческую психику музыка. Ведь музыка – это не более чем разночастотные колебания. С точки зрения, допустим, животных, музыка не более чем обычный шум. Но мозг человека организован более сложно, поэтому он воспринимает музыку иначе – она формирует в нем некие образы, порой не менее яркие, чем прочитанный текст. Это всего лишь аналогия, но она весьма точно передает суть воздействия.

– Понятно, – кивнул советник.

– То же и с лучами, исходящими от того небесного тела. Они представляют собой сложную смесь из колебаний разной частоты. В широком смысле это тоже музыка, и она формирует в мозгу человека яркий образ.

– Но почему именно геометрическая фигура? – поинтересовался Хильгер.

– А почему минорный аккорд воспринимается как грустный, а мажорный – как радостный? Ответ прост – таков результат совокупного взаимодействия музыкального интервала и нашей психики.

– Согласен, – кивнул Густав. – Но что дает нам полученный геометрический образ?

– Это и есть самое главное. Любая геометрия обусловливает свойства пространства, в котором находится и которое находится вокруг нее.

– Постойте, – возразил советник. – Это утверждение кажется мне сомнительным.

– Напрасно. Когда пространство и геометрическая фигура в нем неподвижны относительно друг друга, воздействие геометрии на пространство действительно не проявляется явно. Но стоит возникнуть динамике… Простейшие примеры – как влияет на окружающее пространство форма вращающегося гребного винта или форма движущегося самолетного крыла?

– Там мы имеем дело с плотной средой, – возразил советник.

– А что есть плотная среда, вы не задумывались? Металл, на наш взгляд, очень плотный, вода менее, воздух еще менее плотен…

– Но ведь есть предел! Если мы говорим о Пространстве с прописной буквы, то оно есть ничто. Вакуум!

– Я не могу вам сейчас доказать этого, так что придется поверить мне на слово. Но смею вас уверить, что вакуум очень плотен и очень упруг.

– Абсурд! Как же мы сквозь него продираемся?

– Мы не продираемся через него, для нас его плотность немного смещена по шкале скоростей. Я не могу вам этого объяснить на пальцах, но проявлением плотности вакуума являются хотя бы радиоволны. Любая волна может распространяться только в упругой среде. Гравитация – тоже проявление упругости вакуума. Ученые явно поспешили отказаться от идеи мирового эфира.

– Ладно, я приму на веру это утверждение.

– Замечательно. Относительно привычных нам материальных предметов вакуум течет с огромной скоростью, поэтому любая физическая геометрия колоссальным образом воздействует на его свойства, создавая завихрения и прочие динамические изменения, проявляющиеся в нашем мире как гравитация и различные излучения. Теоретически можно представить себе некую форму самого вакуума, некое его искривление, подобное гравитационному, которое выделит из текущего вакуума огромное количество энергии.

– Допустим, да, – кивнул Хильгер.

– Такая форма существует не только теоретически, – продолжил Богдан. – Образ именно этой формы и несет в себе луч небесного тела. На Востоке такие формы, способные выделить из пространства энергию, называют янтрами.

– Я кое-что слышал об этом. Но вы сказали «формы» во множественном числе.

– Да. Она не одна. Сигнал от небесного тела достигает Земли периодически, причем через неравные промежутки времени. Иногда между этими событиями проходят сотни или тысячи лет, иногда лишь десятки. Каждый раз, достигая Земли, луч несет разную форму. Каждая янтра немного иначе воздействует на пространство, чем предыдущая, но суть одна и та же – все янтры выделяют из пространства энергию, структурируя таким образом пространство. Когда же геометрия янтры соединяется с геометрией человеческого мозга, структурирование пространства становится осмысленным. То есть человек, услышавший Голос Бога и создавший в своем мозгу янтру, начинает лепить из пространства, как из глины, все, что захочет. Точнее, этот процесс может управляться как сознанием, так и подсознанием.

– Звучит поразительно, – проговорил Хильгер, чувствуя, что у него кружится голова. – Трудно поверить, но… Ладно, допустим. А чем, по-вашему, является этот источник в космосе? Это… э-э-э… разумное существо?

– Боитесь наткнуться на Господа? – Богдан растянул рот в улыбке. – На этот вопрос у меня нет ответа. Возможно, сигнал посылают нам существа из других миров, а возможно, и нет. Лично мне даже кажется, что источник может быть нематериальным. Представьте себе некую область пространства, структурированную таким образом, что она является идеальной формой для извлечения энергии из вакуума. Некий Пуп Мира, рождающий огонь созидания для Вселенной. Собранная в луч, эта энергия несет в себе отпечаток формы. При определенных условиях человек может воспринять ее.

– Довольно логично, – Хильгер хмыкнул. – Но и бред шизофреников бывает в высшей степени логичным. Однако я не собираюсь сейчас ставить ваши слова под сомнение. Мне интересно, любой ли человек может услышать этот, как вы называете, Голос Бога?

– Любой. Но при определенных условиях, – произнес Богдан. – Эти условия и являются тем секретом, за который я получил пару пуль.

– Теперь методика мне понятна. Некий субъект…

– Реципиент, – подсказал Богдан.

– Да, реципиент, – подхватил Густав удачное слово. – В определенных условиях реципиент способен уловить луч от неизвестного нам объекта и воспринять образ, который в него включен. Так?

Богдан кивнул.

– И большевикам удалось выведать у вас описание этих условий?

– Да.

– Почему же вы тогда сомневаетесь в их успехе?

– Потому что условия эти трудновыполнимы. Почти невыполнимы.

– Вы собираетесь предложить информацию об этих условиях мне?

Богдан задумался.

– Сейчас они вам ничего не дадут. Луч воздействует на Землю короткое время, и оно уже истекло. Следующий раз это случится в конце декабря 2008 года. Вряд ли вы доживете до этого дня.

– Вряд ли, – согласился немец. – А жаль. Особенно если учесть, что энергию можно направить на собственное бессмертие, как это сделали вы. Личное бессмертие чертовски заманчиво. И хочется верить в его возможность. До того хочется, что любой намек на возможность его получения принимается как откровение. Как божественная истина. Узнав от доктора о вашем чудесном исцелении, я поднялся сюда именно за тем, чтобы получить от вас откровение, божественную тайну. Но, услышав ваши слова, не решаюсь в них поверить. Слишком много проходимцев торгуют бессмертием. Это волнующая тема.

– Так же, как и чужая смерть, – усмехнулся Богдан. – Укорачивая чужие жизни, мы удлиняем свою.

– Не уходите от темы, Богдан, – поморщился Хильгер. – Вы опишете мне условия, при которых реципиент воспримет послание из космического пространства?

– Для вас это бесполезная информация, – спокойно повторил Богдан. – Если же она будет передана последующим поколениям, то в 2008 году у меня могут появиться ненужные трудности.

– Доступное объяснение, – кивнул Густав. – А скажите, вместе с бессмертием вы получили и полную неуязвимость? Проще говоря, можно ли вас убить? Существует ли такой способ?

– Спешу вас обрадовать, – ухмыльнулся Богдан, – такой способ есть. Только убить меня значительно сложнее, чем любого другого человека. Мое бессмертие основано на сверхбыстрой регенерации тканей. Благодаря ей на место постаревших и отмерших клеток сразу приходят новые, молодые. Однако если мне, например, вышибить мозги или отрубить голову, мой разум не сможет дальше структурировать тело необходимым образом. И я погибну. Вот видите, я открыл вам свою страшную тайну, а вы до сих пор не верите мне.

– Теперь верю. Вы убедили меня, – улыбнулся немец. – Согласитесь, трудно говорить с человеком, над которым нет вообще никакой власти. Мне непонятно лишь одно – если действие луча уже завершилось, какую пользу мы сможем извлечь из нашего с вами знакомства?

– Хочу обратить ваше внимание на одну деталь. Энергию несет не сам луч, а та форма, образ которой передается в мозг. Важна именно форма! Янтра. Знак Бога. Как вам будет угодно.

– И что с ней следует делать? – Хильгер сосредоточил все свое внимание, чтобы не упустить ни слова. – Вылепить из глины?

– Нет, – покачал головой Богдан. – Европейцу это трудно понять, но вы попробуйте. Место этой формы в мозгу. Ее надо видеть в воображении в тонкостях, в мельчайших деталях, чтобы ее образ выделил из пространства энергию особого рода.

Хильгер не удержался и нервно постучал пальцами по кромке тумбочки.

– Вы хотите сказать, что если я увижу рисунок этой формы и хорошенько запомню его, то…

– Если вы запомните его настолько, что сможете без искажений перенести по памяти на бумагу, вы получите возможность по собственному желанию структурировать пространство вокруг себя.

– И стать бессмертным?! – удивился Хильгер. – Так легко?

– Просто, – поправил его Богдан. – Простое не всегда легко. Но, сумев сделать это, вы получите любые возможности. Любое ваше желание исполнится. Загадав нечто осмысленное, вы сможете задать направление расходу энергии, выделяемой от взаимодействия вакуума и янтры. Ограничение состоит в том, что после каждого приема межзвездного послания человек может задать только один вектор расхода энергии. Для изменения вектора нужна новая янтра. Однако, если убить человека, загадавшего первое желание, и получить изображение принятой им янтры, то оставшуюся энергию можно использовать по своему усмотрению. Отсюда простой вывод – чем меньше времени человек владел янтрой, тем меньше он израсходовал энергии и тем больше ее останется для последователя. Энергия пойдет в другое русло. Если предыдущий реципиент пожелал ускорения вращения Земли, к примеру, то при переходе энергии в другое русло скорость вращения вернется к предыдущему значению.

– Господи! – взволнованно воскликнул советник. – Можно ли предположить, что большевики уже получили изображение этой янтры?

– Исключено, – не скрывая торжества, произнес Богдан. – Даже если их реципиент успешно принял сигнал, то его мозгу потребуется от трех до семи дней, чтобы сформировать образ. Когда же он будет полностью сформирован, реципиент уже сообразит, что к чему, и вряд ли поделится озарением с органами. Единственной возможностью для большевиков будет вариант, при котором в качестве реципиента они используют совершенно подавленного человека, незрелого, полностью одураченного классовой идеологией. Если же они его убьют, то вообще не смогут использовать янтру, поскольку я не сказал им, как это сделать. А самостоятельно, без подсказок, с янтрой может обращаться только человек, непосредственно услышавший Голос Бога.

– Голос Бога, – завороженно прошептал Хильгер. – Значит ли это, что, получив изображение янтры, вы научите нас ею пользоваться?

Советник уже представил все преимущества возможного бессмертия, и огонь алчности начал потихоньку сжирать его разум, душу и тело. Он трепетал, он не мог нормально дышать, он лихорадочно прикидывал, как и какие выгоды лучше всего извлечь из этой истории.

– Конечно, научу, господин советник, – вкрадчиво прошептал Богдан. – Иначе в чем бы состояла суть нашей сделки?

– Так-так-так! – Хильгер вскочил со стула и прошелся по спальне вдоль кровати Богдана. – А! Вот! Один вопрос. Вы говорили, что существует только одно русло для использования энергии?

– Это русло может быть широким, – улыбнулся раненый. – Я задам энергии такое русло, которое учтет и мои, и ваши интересы. Желание может быть бесконечно сложным, но все детали должны быть продуманы сразу, потом поменять уже будет ничего нельзя, в течение всего срока до приема следующей янтры, разумеется.

Хильгер снова нервно забегал по комнате.

– Похоже, выбора нет. Придется поверить вам, – подытожил советник свои размышления.

– Безусловно.

– Получается, что если большевики правильно воспользовались вашей информацией, то в ближайшем времени они получат неограниченную власть и будут сохранять ее до тех пор, пока жив реципиент?

– Не совсем так, – сказал Богдан. – Они не смогут заставить реципиента загадать нужное им желание. Он сможет сделать это только по доброй воле.

– Как в сказке о волшебном кольце?

– Как в сказке, Хильгер. Помните детство? Рождественский вертеп? Толстые книжки? Как вы хотели туда попасть? Правда, хотели? Все хотят.

Густав завороженно кивнул, а Богдан продолжал:

– Все сказки являются отголоском реальных чудес. Если бы вам было столько лет, сколько мне, для вас это было бы так же очевидно. Все сказки произошли у меня на глазах. Я не знаю, какое сказочное желание вы хотели бы осуществить, но…

– Но в любом случае мы сможем отменить загаданное желание, убив реципиента? И большевики останутся ни с чем? – перебил его советник.

– Такая возможность есть. Но это будет зависеть от того, насколько легко будет его убить. Насколько это вообще возможно сделать. Наверное, вам пока трудно понять, что значит исполнение любого желания. Пусть одного, но любого. Возможности реципиента могут оказаться непредсказуемыми. Или неограниченными.

– И тогда у нас не будет никаких шансов? Не останется никакого способа контролировать ситуацию?

– Если бы способа не было, я бы не стал с вами связываться, – усмехнулся Богдан. – Долгая жизнь научила меня не делать лишних движений. А уж бесполезных и подавно. Способ есть. И мне янтра нужна не менее, а более, чем вам. Однако, учитывая ваш юный возраст, я не могу доверить вам всю ответственность. Я буду выдавать инструкции шаг за шагом. Если быть полностью откровенным, то мне надоело, что по мне постоянно стреляют, так что не стану вас лишний раз искушать избытком информации. Энергия, полученная мной пять тысяч лет назад, иссякает. Я должен расходовать ее экономно, а не тратить на заживление все новых и новых ран.

– Иссякает? – насторожился советник.

– И в этом моя проблема. Форма однажды принятой янтры со временем искажается. Она изменяется от взаимодействия с текущим на огромной скорости вакуумом. Представьте, что ваши инженеры создали гребной винт идеальной формы. Он придает крейсеру огромную мощность. Но со временем, рано или поздно, от трения о воду форма винта исказится, сгладится. С каждым годом он будет выдавать все меньшую и меньшую мощность. Это понятно?

– Не совсем. Ведь янтру сразу после приема можно изобразить на бумаге, а затем восстанавливать в мозгу образ взамен искаженного.

– Вы все слишком буквально воспринимаете. Как бы вам объяснить на пальцах… Дело в том, что янтра искажается не только в мозгу. Искажается не ее образ, а она сама.

– Изменяется рисунок на бумаге?

– Нет же! Нет! – Богдан повысил голос, насколько это было возможно для его состояния. – Энтропия. Все пространство в равной степени изнашивается от текущего сквозь него вакуума. Представьте, что вы с огромной скоростью увеличиваетесь в размере. Вы сможете оценить это лишь в том случае, если будете увеличиваться только вы сами. Но если увеличиваться будет и эта комната, и город, и вся Вселенная с равной скоростью, вы этого никак не заметите. Текущий вакуум продирается сквозь Вселенную, распирает, расширяет ее и делает более рыхлой. Из-за повышающейся рыхлости трение о вакуум постепенно ослабевает и Вселенная в целом постоянно теряет энергию. Потому что любая энергия – это лишь проявление трения между вакуумом и привычными материальными объектами. Вселенная остывает. Когда-нибудь она износится об вакуум окончательно, остынет и превратится в ничто. Гребной винт мироздания сотрется до штока.

– Вы хотите сказать, что янтра, расширяясь вместе с проточенной вакуумом Вселенной, теряет свои свойства?

– Совершенно верно! – кивнул Богдан. – Вы расширяетесь вместе с изображением на бумаге, поэтому не замечаете никаких изменений. Но на самом деле, расширяясь вместе с Вселенной, янтра становится рыхлой и перестает высекать искры из вакуума.

– А луч, исходящий от небесного тела, передает новую фигуру, более эффективную? – догадался Хильгер.

– Более свежую, менее сточенную течением вакуума. Поэтому я и считаю, что источником сигнала является некая идеальная янтра, тот энергетический Пуп, о котором я уже говорил. Он сохраняет эффективную форму потому, что в образном понимании имеет слоистую структуру, как зубы бобра. Мягкие слои снаружи, твердые внутри. Мягкие стачиваются быстрее твердых, поэтому от трения о вакуум Пуп Мира не тупится, а наоборот, заостряет грани, сохраняя всегда идеальную форму и передавая ее в потоке энергии. Когда-нибудь Вселенная сотрется, а Пуп Мира останется, продолжая высекать огонь из самого Пространства. Энергия сконденсируется в вещество, родится новая, не расточенная Вселенная, и все повторится сначала.

– Если находиться в рамках вашей теории, то все звучит более чем логично. Однако современная физика…

– Современная физика? – Богдан ухмыльнулся. – Шарлатанство, как и пять тысяч лет назад.

– Допустим, но я не об этом. Получается, что янтры, которые индусы используют в своей магии, бесполезны?

– Они сточены вакуумом. Не до конца, конечно, но энергии, которую они могут высечь, едва хватает на показ всем известных индийских фокусов. Эффективность янтр, запечатленных в индийских текстах, не больше, чем эффективность давно изношенного мотора. Он может разве что тарахтеть, а тяги почти никакой. Та янтра, благодаря которой я получил энергию для бессмертия, тоже почти сточилась. Ее хватает лишь на медленную регенерацию. Если бы я получил две пули тысячу лет назад, входные отверстия заросли бы раньше, чем образовались выходные.

– А-а… Так вот зачем вам нужна новая янтра?

– При этом я готов поделиться с вами энергией, которую можно выделить из нее. Но без меня вы не получите ничего.

– Мне кажется, я понимаю силу вашей позиции, – тон Хильгера стал деловым. – И дело не только в информации, которой вы обладаете. Так?

– Очевидно. Лишь только в тот момент, когда реципиент проявит себя, мы можем быть уверены, что образ янтры находится у него в мозгу. Однако с этого момента ни вы, ни кто-либо другой уже не сможет с ним запросто справиться. Тут не обойтись без меня и моей энергии.

– Так-так-так… – Хильгер задумался, снова прокручивая весь разговор в памяти. – Ага! Что, если большевики не смогли воспользоваться вашими инструкциями? Если они не подготовили реципиента? В этом случае янтра потеряна?

– Да. Потеряна. И помочь может только чудо.

– Какое? Какое чудо? – нервничая, склонился над Богданом Густав. – Говорите скорее!

– Наличие случайного реципиента. Еще до моего рождения Голос Бога услышал никому не известный отшельник по имени Утнапишти. Случайно, сам о том не подозревая.

– И вы не исключаете повторения подобной случайности?

– Даже древние боги не могли исключить случайность из числа сил, вращающих колесо Вселенной, – усмехнулся Богдан. – Дело смертных – не упустить возможность воспользоваться этой силой.

– Да. Тут есть над чем поработать, – сказал Хильгер, выпрямляясь. – Меня тоже всегда учили не пренебрегать случайностями.

ГЛАВА 18

30 декабря 1938 года, пятница.

Пароход «Normandie». Гавань Нью-Йорка


Пароходный гудок мощно толкнул воздух, распугав чаек над пристанью. Пассажиры, сгрудившись у борта, махали шляпами, платочками, сдували с ладоней последние воздушные поцелуи. Карла не провожал никто – в его американской жизни не было людей, готовых ради проводов проделать путь от Детройта до Нью-Йорка; не было у него знакомых и в самом Нью-Йорке. Он вздохнул, взял чемодан и, не тратя времени, спустился туда, где располагались каюты второго класса.

После вечеринки у Ребера, после внезапной потери сознания и утомительного пути в голове немного шумело, поэтому больше всего пассажир второго класса Карл Шнайдер хотел поскорее добраться до каюты и отдохнуть в тишине.

Стюард выдал ему ключ и проводил до каюты. На ходу он рассказал Карлу распорядок, принятый на лайнере, но Карл ничего из сказанного не запомнил, кроме того, что обед будет в пять часов, а завтрак не предусмотрен.

Войдя в каюту, Шнайдер закрыл за спиной дверь, щелкнув английским замком. Задвинул чемодан в багажную нишу, скинул пальто и шляпу, поставил трость в угол, разулся и лег на кровать поверх одеяла.

«Черт возьми, – подумал он. – Только сейчас я до конца понял, как надоела мне эта проклятая Америка. Как надоели мне эти туповатые потомки фермеров, пытающиеся выглядеть аристократами, как надоели машины, небоскребы, безвкусица и вульгарность».

Карл закрыл глаза. Было удивительно приятно лежать не раздевшись, сохраняя ощущение неуютности и неудобства позы. Ощущение путешествия. А если быть точным, то ощущение возвращения. Это было главным. Он возвращался домой! И этот, лишь теперь осознанный, факт заставил сердце биться быстрее. Фантазия Карла пробудила в памяти поблекшие образы отца, матери, родственников, друзей.

«Как там все? – думал он. – Я ведь давно уже знаю о доме только из заголовков газет».

И он снова с брезгливостью подумал о том, что Америка – страна плебеев и выскочек. Как он не понимал этого раньше? Конечно, раньше он был гораздо добрее и терпимее, но теперь… Карл не додумал мысль до конца – устал. Даже думать ему не хотелось.

Проникая через иллюминатор, утренний свет падал на закрытые веки Шнайдера, иногда затмеваясь тенью портового крана или пролетевшей птицы. Пароход медленно выходил из залива, слышалось натужное кряхтение буксиров, резкие гудки более мелких судов. Голова немного кружилась то ли от затянувшихся последствий вечеринки, то ли от уже ощутимой зыбкости корабельных палуб.

«Не стошнило бы», – невесело подумал Карл.

Он привстал и налил себе стакан содовой из большого сифона, стоявшего на столе. Пузырьки за стеклом поползли вверх, что вызвало неожиданно сильный приступ головокружения.

– О майн гот! – вздохнул Карл.

Звук родного языка успокаивал и утешал. Сейчас Карл уже не понимал, как мог попасться на уловку дикой цыганки и отправиться в такое далекое путешествие только из-за нелепого предсказания. Зачем?

Шнайдер снял пиджак и жилетку, ослабил галстук, но и это не помогло. Пришлось снова лечь, но и с закрытыми глазами все продолжало идти кругом. Медленно вертелись перед мысленным взором воспоминания о прошедшем дне, о вечеринке у Ребера, о злобном рычании звезд, рвущемся сквозь решетку громкоговорителя.

Карл отчетливо вспомнил этот громкоговоритель – большую мембрану из черного картона, натянутую на металлический каркас. Эбонитовая решетка защищала ее от внешних повреждений…

Воспоминание о мембране приковало его внимание, зацепило его, остановив тошнотворное кружение. Но стоило подумать о чем-то другом, приступ повторялся с удвоенной силой. И Карл полюбил это воспоминание, которое успокаивало желудок и остужало мозг.

Эбонитовая решетка защищала мембрану от внешних повреждений. Черт с ней. Лучше думать об этой чертовой мембране, чем сглатывать рвотные позывы. А так хорошо. Пусть будет мембрана.

Эбонитовая решетка была похожа на паутину – двенадцать лучей разбегались от центра, укрепленные двумя концентрическими окружностями. Получалась сеть из вписанных в окружность треугольников и трапеций. Карл с удивлением поймал себя на мысли, что любуется совершенством этой фигуры, непонятно почему так врезавшейся в память. Эта фигура радовала его воображение, будто красивая женщина.

«Решетка чем-то похожа на антенну Ребера, установленную во дворе, – подумал Карл и спросил себя: – Ну и что?»

Решетка заколыхалась и превратилась в паутину, в центре которой Карл разглядел большого черного паука. Потом паук закружился, и паутина превратилась в тележное колесо. Его медленное вращение как бы уравновешивало вращение мира, поэтому Карл у себя в голове вертел и вертел его с наслаждением. Обруч и спицы – вписанные в окружность треугольники. Невероятная прочность. И бесконечность. Эта бесконечность отрезала Карла от обыденного мира и окутала его невероятным комфортом, которого он не испытывал с того момента, как покинул чрево матери.

Сознание всколыхнулось, и Карл ощутил, как внутри его, точнехонько в центре груди, разогревается воображаемый огненный шар. Исходящий от него свет был настолько упругим, что выталкивал из тела не только остатки тошноты, но и другие неприятные последствия употребления виски в сочетании с табаком.

Тележное колесо, продолжая вращаться по воле фантазии, превратилось в светящийся огненный знак. Это были уже не просто спицы, а невероятно сложная система линий, образующих взаимно пересекающиеся и вписанные один в другой треугольники. Огненная окружность теперь замыкала активное пространство, фокусируя поток рвущейся из ниоткуда энергии на трех областях тела Карла – в груди, на уровне солнечного сплетения и на ладонь ниже пупка.

Казалось, что в пересечении линий зашифровано некое слово, точнее, знаковое понятие.

«Господи! Это и есть слово «вечность»!» – пронеслось у Карла в голове, и во внутреннем мысленном пространстве возникла фигурка мальчика Кая, сидящего на бесконечной ледяной плоскости и пытающегося составить из осколков льда шараду. И вдруг Карл сам превратился в этого мальчика, и перед его глазами светящиеся линии начали хаотический, ускользающий от внимания танец.

Было почти невозможно удержать их в памяти целиком.

Карл стал приглядываться внимательнее. Откуда-то в нем появилась уверенность, что, разгадав знак, он получит необычайную силу. Он решил рассмотреть знак хорошенько с тем, чтобы запомнить его и потом, нарисовав на бумаге, разобраться в спокойной обстановке. Однако линии так прыгали и выгибались, вспыхивая то тут, то там, что идея запомнить их показалась неосуществимой.

«Слово «вечность» состоит из нескольких букв, – внезапно осенило Карла. – Надо запомнить пересечения линий, обозначающие каждую букву, а затем, уже из букв, сложить целое слово».

Он попытался сосредоточиться на образе, пытаясь вычленить то, что сам назвал буквами, но это оказалось непросто. Главная проблема состояла в том, что Карл не знал, из скольких букв сложено слово «вечность».

«Вероятно, в каждом языке слово пишется по-разному и содержит разное количество знаков, – пришло ему в голову. – В данном случае я не знаю, с каким языком мне пришлось столкнуться, а чтобы это понять, надо хотя бы приблизительно выяснить природу возникновения образа».

На самом деле у Карла почти не было сомнений в том, что фигура в его сознании как-то связана с ночным происшествием, с жутковатым скрежетом звезд, принятым на антенну Ребера. Но окончательно поверить в это означало, что знак был передан разумом, чуждым человеческому. Внеземным.

А если так, то стоило ли доверять собственной интуиции, настойчиво подсказывающей значение слова? Может, это вовсе не «вечность», а нечто, вообще недоступное человеческому пониманию?

Повинуясь внезапному порыву, Карл распахнул глаза и вздрогнул от удивления – каюта оказалась наполнена тьмой, посреди которой продолжали танцевать огненные треугольники. Ни утреннего света, ни отблесков океанских волн. Карл испугался. Может быть, он ослеп? И эти огненные линии – признак наступившего недуга? В панике он вскочил с кровати и осторожно двинулся туда, где должен был быть иллюминатор. Вскоре Шнайдеру удалось нащупать стол, стакан на нем и массивный баллон сифона. Только вплотную к стеклу иллюминатора были видны отсветы корабельных огней. Снаружи была ночь.

У Карла отлегло от сердца.

– Проклятье! – выругался он. – Неужели я целый день пролежал на кровати?

Видение огненной фигуры из вписанных в круг треугольников постепенно померкло, и Карл успокоился.

«Никогда еще не было такого похмелья, – невесело подумал он. – Кажется, виски, купленное Ребером, сохранилось еще со времен их дурацкого сухого закона».

Карл помотал головой и дернул нить выключателя. Каюта озарилась ярким электрическим светом.

Возле зеркала выяснилось, что похмелье и проведенный в неподвижности день не оставили почти никаких следов на лице, если не считать жесткой щетины на подбородке. Пропущенный обед не оставил чувства голода, напротив, тело переполняла неожиданная энергия и сила.

Ему захотелось прогуляться. Посетить салон, где наверняка толпились любители ночных утех, или зимний сад.

«Может, проклятие цыганки уже не имеет силы, раз я возвращаюсь?» – подумал он, расправляя грудь.

Мощный прилив сексуального желания всколыхнул Карла, побуждая к активным действиям. Видение, владевшее им весь день, отступило на второй план, но произвело в мозгу заметные изменения. Карл поймал себя на том, что обращает повышенное внимание на все круглое и треугольное.

Это не помешало ему побриться, напевая модный мотивчик. Воронка воды в раковине, вращаясь, опять напомнила Шнайдеру загадочную фигуру.

– Да мне просто надо было раньше покинуть Америку, вот и все! – воскликнул Карл, чувствуя необычайную легкость и жизнерадостность. – Ох, и укатала она меня! А еще лучше было убить эту цыганку.

Слово «убить» немного испугало его, и Шнайдер поправился:

– Надавать ей по заднице или изнасиловать прямо там, в ее дурацком таборе.

Распаковав чемодан, Карл переоделся в самый приличный костюм. Денег в портмоне было не слишком много, но из-за новой, неведомой прежде легкости ему даже в голову не пришло побеспокоиться об этом. Прикинув, что провести пару-тройку вечеров в ресторане средств у него точно хватит, Карл улыбнулся и, взяв трость, шагнул в коридор.

Выяснив у стюарда местоположение зимнего сада, Карл направился туда, в надежде на новое знакомство. Обычно попав в незнакомое общество, Карл замыкался, глядел, как веселятся другие, как знакомятся и флиртуют, сам оставаясь тихим и незаметным для всех. Ребера он считал чуть ли не единственным другом в Уитоне. Но теперь Шнайдер был полон решимости не только завести новые знакомства, но и очаровать всех присутствующих на корабле. Он был готов сыпать искрометными шутками, бросать ослепительные улыбки, и даже трость, которой он порой стеснялся, теперь казалась ему эффектным и таинственным атрибутом его внезапного величия.

Вспомнив, какие страхи и переживания преследовали его раньше, Карл горько усмехнулся.

«Бог мой, – подумал Карл. – Каким тюфяком я прожил жизнь! В плену каких смехотворных иллюзий я находился все эти годы! Каким же идиотом надо было быть, чтобы сняться с насиженного места и отправиться в чужую страну в попытке избавиться от цыганских чар!»

Он крепче стиснул пальцами трость и в десяток быстрых шагов преодолел винтовой трап, ведущий на палубу зимнего сада. С каждым движением тело Карла наполняла упругая сила непонятного происхождения, она словно вливалась извне, делая каждый шаг непривычно легким, а разум холодным и ясным. Казалось, что по коже под одеждой пробегают тысячи колких электрических искр, а в голове постепенно разгорается фиолетовое сияние, похожее на свет мощной электрической лампы.

Толкнув дверь в зимний сад, Карл оказался на просторной палубе, где под стеклянной крышей росли тропические деревья и летали небольшие яркие птицы. Вдоль центральной аллеи, освещенной множеством электрических фонарей, располагались садовые лавки, на которых и проводило время временное содружество пассажиров.

На одной восседал грузный джентльмен в котелке и черной паре. На соседней читала книгу в мягкой обложке очаровательная молодая особа в темно-синем вечернем платье. На ее черных волосах, уложенных по последней моде, ослепительно сиял белый пушистый валик. В глубине зимнего сада взрывами хохота праздновала свою юность группа студентов. И совсем одна в уголке сидела некрасивая мышка в сером неказистом платье. На голове ее была давно не модная шляпка с фиалками.

Карл раздул ноздри, удивляясь новому незнакомому чувству. Как тигр, вышедший проверять свои угодья, немец почувствовал себя хозяином этого небольшого пространства оранжереи. Он сделал первый хищный шаг и заметил, что его появление заставило всех присутствующих на миг отвлечься от своих занятий.

Поигрывая тростью, он направился вдоль дорожки. Проходя мимо особы в вечернем платье, Карл невольно остановил взгляд на ее изящных, как у породистой лошади, лодыжках. Девушка, почувствовав внимание нового посетителя, смутилась и грациозно глянула на крохотные наручные часики.

Сердце Карла забилось, как у голодного хищника, увидевшего жертву. И так же, как перед хищником, перед ним встала проблема выбора – начать охоту за сытной, вкусной, но непривычно трудной добычей, или же выбрать цель попроще, но более доступную. Такая цель виднелась в конце аллеи – серая мышка в безвкусной шляпке с фиалками.

«Не спеши, Карл!» – мысленно произнес Шнайдер и продолжил путь.

Он достиг того места, где сидела мышка, и заметил, что она чуть полновата. Но весьма романтично настроена. Мышка то и дело бросала из-под своей дурацкой шляпки робкие томные взгляды в сторону хохочущих американских студентов.

«Эту пышку я бы взял в первую же ночь, – подумал Карл, сам удивившись смелости и необычности этой мысли. – Плевать мне на проклятие, черт бы его побрал! Я бы разложил ее на койке и отымел во всех видах, каких мне захотелось бы».

Ему понравилась собственная решительность и наглость. Он упивался дерзостью своих чувств.

В голове Карла с новой силой засияло подобие электрической лампы, и он едва не задохнулся от прилива сил и уверенности. Мышцы ощущали необычайный тонус, на лбу выступили едва заметные бисеринки пота, в жилах начал пульсировать ток.

Карлу показалось, что дрогнул сам воздух, пробежав по деревьям порывом ветра. Захотелось зареветь в полный голос, задрав лицо к небу, как ревет самец крупного зверя перед началом брачного поединка. Шнайдер еле сдержался, однако что-то в нем все-таки изменилось, заставив всех посетителей зимнего сада во второй раз обратить внимание на вошедшего.

Джентльмен в котелке с удивлением вынырнул из задумчивости, эффектная брюнетка в вечернем платье уже не спускала с Карла широко распахнутых кукольных глаз, а студенты на лавочке внезапно умолкли, в растерянности забыв, кто о чем собирался рассказать. Серая мышка в шляпке с фиалками вздрогнула – Карл заметил это отчетливо. Она резко обернулась и глянула на него – в глазах читалась смесь страха с рвущимся изнутри желанием. Какой же возбуждающей была эта смесь! Как вкус крови для хищника.

Чтобы не зарычать и не броситься к женщине в ту же секунду, Карлу пришлось стиснуть в руке трость и напрячь всю волю. Но он знал, что перепуганная мышка не предпримет ни малейшей попытки сопротивления, даже если не вести ее в каюту, а сорвать с нее платье и разложить прямо здесь, на этой садовой лавочке.

Уверенность в этом была настолько сильна, что Карл не удержался и сделал первый шаг в полной тишине – даже птицы на деревьях умолкли. Ему захотелось проверить. Ему хотелось знать, посмеет ли кто-нибудь выступить против него, против его непонятно откуда взявшейся силы.

Поигрывая тростью, он неспешно направился вдоль аллеи. Каждый шаг по палубе отдавался шорохом эха под крышей. Каждый шаг усиливал страх и покорность во взгляде девушки. Карл смотрел на нее. Он ее выбрал. Он уже точно знал, что сейчас подойдет, толкнет ее на скамейку и сорвет платье. Прямо здесь, прямо у всех на глазах. И никто, ни одна живая душа не посмеет одернуть его. Ни джентльмен в котелке, ни студенты, ни тем более брюнетка с книжкой. Все они покинут зимний сад и не сообщат никому. Так будет.

С каждым шагом Карл ощущал все больший прилив энергии. Она клокотала в нем, билась огнем учащенного пульса. Она текла по нервам и жилам подобием электрического тока, вызывая болезненную, но вместе с тем невыразимо приятную дрожь. Карлу казалось, что, сожми он пальцы сильнее, трость из красного дерева лопнет у него в кулаке. С каждым вдохом в грудь входил упругий горячий шар, огнем разливался по кровеносным сосудам, а затем вновь собирался в низу живота, вызывая сильнейшую эрекцию.

И вдруг Карл провалился в океан ослепительного света – ничего вокруг не было, кроме матового сияния, никаких ощущений. Он словно сам был этим светом – бестелесным и невесомым. Однако через секунду сияние впереди быстро сгустилось, образовав исполинское огненное колесо с вписанными в обруч треугольниками. Карл ощутил атавистический страх падения, внезапно сообразив, что он не просто висит в пространстве, а несется сквозь него на огромной скорости к неминуемой смерти. Между ним и гибелью находилась только тончайшая паутина из огненных линий. Но, влетев в нее, подобно комару, он не проскользнул сквозь сияющую сеть. Она упруго остановила его и так же упруго отбросила обратно, в то, что можно назвать реальностью.

Вырвавшись из белесого света, Карл несколько раз схватил ртом воздух и распахнул глаза. Оказалось, что огненная паутина отшвырнула его на пол зимнего сада, хотя Карла не покидала уверенность в том, что с тем же успехом он мог оказаться в любой области пространства или даже времени.

Над ним участливо склонилась брюнетка в вечернем платье.

– Что с вами? – спросила она на не очень хорошем английском.

– Обморок, – ответил Карл. – К сожалению, со мной такое бывает после тяжелой травмы.

Нащупав трость, он с ее помощью поднялся на ноги.

– У вас очень бледный вид, – вздохнула женщина. – Хотите присесть? Я помогу вам.

– Да, пожалуй. – Он позволил ей подать ему руку и помочь добраться до скамейки.

Голова все еще кружилась, и Шнайдер чувствовал необычайную расслабленность, почти слабость, но ни страха, ни озабоченности неожиданным припадком пока не ощущал.

Когда Карл рухнул на скамейку, джентльмен в котелке поспешно поднялся и скрылся за дверью зимнего сада. Студенты опять отвернулись, увидев, что происшествие себя исчерпало. Серой мышки нигде не было видно.

– Меня зовут Ева. Ева Миллер, – горячо прошептала брюнетка.

– Вы – немка? – спросил он по-немецки, и она закивала головой.

– О да! Да! И вы?!

– Да! И я. Мое имя Карл Шнайдер.

– Как удивительно! – воскликнула экзальтированная дама.

Карл вновь ощутил мощный приток энергии, а вместе с ней приток уверенности в собственной безнаказанности.

– И приятно! – Он с легкостью подхватил интонацию брюнетки.

Его слух обострился, Карл почувствовал, что смог бы сейчас вполне сносно исполнить несложную песенку. Но воздержался. Вместо этого он перешел в массированную атаку.

– Необыкновенно приятно узнать, что такая очаровательная особа – моя землячка! – воскликнул он, с дикой скоростью возвращаясь в бодрое состояние. И добавил, упиваясь своей отчаянностью: – Ваш запах волнует меня, Ева Миллер!

Он допускал, что Ева может размахнуться и оставить на его щеке красный отпечаток, повторяющий очертания тонкой ладошки, но ему хотелось проверить.

Однако Еву это только привело в восторг. Она залилась краской и, опустив глаза, присела рядом на скамеечку.

– Вы смущаете меня, – задыхаясь от волнения, сказала брюнетка и принялась теребить ридикюль.

«Очень мило, – подумал Карл. – Похоже, со мной произошли действительно серьезные изменения. А огненное слово «вечность», похоже, было вовсе не бредом. Может, эта штуковина позволяет исполняться любым желаниям? Ведь первое, о чем я подумал, проснувшись, это проклятие цыганки. И вот, пожалуйста. А может, этот знак и есть Бог? Может, не надо его расшифровывать, а достаточно увидеть его?! – осенило Карла. – Может, он попросту внял моим многолетним молитвам?»

Ева Миллер вновь подняла взгляд на Карла, теперь уже вальяжно возлежащего рядом, и невольно оценила размер бугра, поднятого под тканью брюк естественными силами организма. Но и это, к еще большему удивлению Карла, не испугало новую знакомую. Напротив, она даже не попыталась скрыть своего восхищения. Еще секунда, и она кинулась бы на него сама, без приглашения.

Но Карл теперь уже оттягивал минуту высшего удовольствия, стараясь накопить его побольше. К тому же сладкая мука имела собственную ценность.

Он непривычно для себя властным жестом остановил девушку.

– Не сейчас! И не здесь! – сказал он и вскочил на ноги. – Я приглашаю вас в ресторан. Идемте!

Карл свернул руку кренделем и предложил смущающейся Еве.

– Ой, – вдруг сказала она. – Нет. Я не могу.

– Отчего же? – удивился Карл. Он уже привык к своей необычайной успешности и теперь не смутился, встретив препятствие, а испытал необычный прилив злости.

– У меня встреча! – вздохнула Ева. – Должен подойти мой литературный агент, но его нет уже минут сорок.

По лицу Евы пробежала мучительная тень сомнения. Она не знала, что выбрать – остаться ждать агента или пойти в ресторан с очаровательным мужчиной.

– Плюньте! – посоветовал ей Карл. – Если вы ему нужны, он сам вас найдет.

– Это он мне нужен, – вздохнула Ева. – У меня уже готов один роман, и сейчас я делаю наброски ко второму. Но моему литературному агенту, по всей видимости, нужен не мой текст, а нечто иное, что обычно нужно мужчинам… – по щекам Евы разлился чуть заметный румянец. – Вчера, в Нью-Йорке, я ему отказала, а сегодня он не явился на встречу. Возможно, он даже не сел на пароход. Так что я в растерянности.

– Американец?

– Да, – кивнула девушка.

– Выкиньте его из головы. Янки ужасны! Они лгут и не выполняют обязательств.

Самому Карлу, правда, не приходилось сталкиваться с коварством янки, но сейчас он был уверен, что говорит искренне, на основе своего личного опыта.

– Но что же мне делать? В Германии сейчас публикуют мало книг. Их в основном жгут.

– У меня есть знакомый издатель, я помогу вам, – солгал Карл Шнайдер и сам удивился, как легко это у него вышло.

Ева Миллер доверчиво ухватила его за локоть.

Они довольно быстро нашли шумный, ярко освещенный ресторан. Шнайдер опять подивился своей храбрости. Раньше он поискал бы уединенное пустое кафе. Но теперь… Что значат чужие люди для человека, который только что собирался прилюдно изнасиловать незнакомую женщину?

И вдруг с ним опять что-то случилось. Кто-то щелкнул в его голове тумблером, и Карл словно свалился с небес и больно грохнулся о землю. Он снова превратился в бывшего, подавленного жизнью Карла.

«Что же это творится со мной? – испуганно подумал он. – Как я мог подумать об этом? Как мог намереваться сделать это? Господи…»

Чувство стыда нахлынуло на него с такой силой, что окончательно стерло остатки непонятно откуда взявшейся самоуверенности. В особенности ему стало неловко за то, что он идет под руку с малознакомой женщиной, а эта женщина была свидетельницей его падения в обморок.

Ева тут же обратила внимание на изменившееся состояние спутника.

– Что с вами? – с удивлением спросила она.

– Ничего, – едва не заикаясь ответил Карл. – Извините.

– За что? – удивление Евы сменилось легким испугом. – Господи, на вас лица нет! Вам плохо?

– Да, простите. Наверное, мне лучше отдохнуть.

Карл понимал, что совершает непоправимую ошибку, но ничего не мог с собой поделать.

Она внимательно смотрела на Шнайдера и, не веря себе, увидела, что он жалок. Однако, чувствуя обычное женское сострадание ко всему живому, она списала эту перемену на последствия обморока. Надеясь, что назавтра он снова будет тем же очаровательным парнем, что и пять минут назад, она вызвалась проводить его до каюты, чтобы продолжить знакомство.

– Нет. Не стоит, – покачал он головой, пряча глаза. И вдруг взвизгнул, чуть не зарыдав: – Оставьте меня!

– Хорошо, – растерянно сказала Ева и сначала попятилась, а потом повернулась и побежала вверх по трапу.

«Наваждение какое-то», – заторможенно подумал Карл и медленно поплелся на палубу второго класса. Вскоре он ощутил нарастающий озноб и ускорил шаг. В глазах все плыло, пальцы еле слушались, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Сердце колотилось медленно и натужно, сбивая дыхание, заставляя хватать ртом воздух.

«Не умереть бы…» – в панике подумал Карл, вваливаясь в распахнувшуюся дверь.

Первым делом он налил себе воды из сифона и осушил стакан в несколько гулких глотков. Налил еще, сел на кровать и снова выпил. Не помогало. Возникло ощущение образовавшейся в теле дыры, через которую стремительным потоком вытекает жизнь.

«Проклятая цыганка!» – опять с ненавистью подумал Карл.

В сердцах Шнайдер ударил кулаком по столу, сбив на пол стакан. Вспышка ярости немного привела его в чувство, заставила здраво оценить обстановку. Тут он заметил, что очертания огненного знака, который родил в нем эту необычайную легкость, начали стираться в памяти. И ему в голову пришла великолепная мысль.

– А что, если этот знак действует, только пока его помнишь? – сказал он.

И его осенило, что так оно и есть. Что все, что с ним произошло, – это проявление силы знака.

Карл умолк, боясь вслух произнести самое главное – то, что сила таинственной фигуры исполняет желания. Пусть не все, пусть лишь одно, но и этого было достаточно.

– Надо нарисовать его, – решил Шнайдер. – Тогда я всегда смогу вспомнить его, посмотрев на рисунок.

Он зажег свет, швырнул чемодан на кровать и принялся рыться в нем, бесцеремонно раскидывая вещи. Наконец ему попалась записная книжка с огрызком карандаша вместо закладки. Карл резко выдернул один лист, склонился над столом и начертил на бумаге кривоватый круг. Затем он попытался вписать в него несколько треугольников, но рисунок получился убогим. Тогда Карл принялся выдирать листы и пробовать снова и снова, но ничего похожего на испытанные ощущения получить от рисунков не удалось. В них не было и намека на совершенство сложной огненной сети, увиденной во сне.

«Слишком маленькие листы, – решил Карл. – В круг надо вписать множество мелких деталей, а на обрывке бумаги это сделать непросто».

Другой бумаги, кроме записной книжки, у него не было.

«Надо спросить у стюарда», – подумал он.

Нет. Стюард может что-то заподозрить. И Карл с новой силой принялся чертить треугольники и круги.

Увлеченный рисованием, он совершенно забыл и о сердечном приступе, и о резкой перемене настроения, произошедшей с ним после знакомства с Евой. Теперь происшествие возле ресторана показалось ему постыдной слабостью и глупостью.

«Она ведь была готова провести со мной вечер! – упрекал себя Карл. – Какого черта я ее бросил? Ну да, я упал перед ней в обморок. Но она же не обратила на это никакого внимания! Я осел! Тупица!»

Ощущение уверенности вернулось к нему, и теперь он не мог найти объяснение своему поступку. Он метался по каюте и ругал себя на чем стоит свет.

«Нельзя же быть таким тюфяком!»

Шнайдер бросил взгляд на исчерченные клочки бумаги, и последние сомнения в реальности таинственного знака окончательно рассеялись. Он действовал, точно действовал, оказывая мощное воздействие либо на разум, либо на саму реальность. Во второе верилось с трудом, но и отрицать очевидное было глупо, особенно когда удача сама так легко шла в руки.

Хорошенько проанализировав происшедшее, он понял, что концентрация внимания на воображаемой фигуре вызывает приток некой неведомой силы, а переключение внимания на что-то другое возвращает все в первоначальное состояние. Точно. Так и произошло, когда его мысли и желания полностью переключились на Еву. Но впредь допускать этого не следует.

– Да! – воскликнул он. – Но сколь сильно влияние огненного знака?

Кроме того, оставалось неясным, действительно имеет место изменение реальности или же фигура воздействует только на его, Карла, психику.

Для надежности он начал размышлять вслух.

– Все посетители зимнего сада что-то почувствовали, когда я вошел в дверь. Мне не могло это померещиться. В тот момент я был… – Карл запнулся, боясь произнести то, что думал. – Я был властелином мира. И они это поняли. Власть всегда привлекает, поэтому Ева готова была не только провести со мной вечер, но и отдаться в первую же ночь. Она была очарована мной. Это ведь не трудно проверить. Надо только найти ее. Как следует вспомнить этот чертов знак и найти Еву. Если она отвергнет меня с порога, то вся эта чертова сила – лишь плод моего воображения. Если же нет… Может, и другие желания могут исполняться, когда представляешь знак в точности?

Он задумался.

– Надо только не увлекаться, – произнес Карл, вспомнив потерю сознания в зимнем саду. – Эта энергия слишком сильна, чтобы относиться к ее проявлениям без должной осторожности. Это первое правило. – Карл решительно выдернул еще один лист из записной книжки и уже без спешки начал чертить знак. – Точно как в сказке, – усмехнулся он. – Сложи из осколков льда слово «вечность», и твоим желаниям подчинится весь мир.

Но сколько ни пытался он в точности изобразить таинственную фигуру, вспомнить все тонкости переплетения линий и пропорции треугольников не получалось. В конце концов его осенило, что начинать надо не с круга, а с самих треугольников, вырисовывая их сегмент за сегментом, пока круг не замкнется.

– Черт возьми! – бормотал он, упорствуя над листочком бумаги. – Слово «вечность» в бессловесном понимании должно быть цикличным! Его первая и последняя буквы просто обязаны быть одинаковыми, иначе слово не замкнется в кольцо. Вот в чем секрет! Надо вспоминать и рисовать сегмент за сегментом так, словно каждый сегмент представляет собой букву. Наверняка, если немного пораскинуть мозгами, можно логически дойти до начертания каждой буквы. Надо хорошенько подумать об этом. Хотя нет. Сейчас во мне энергии хоть отбавляй. Надо проверить, какое воздействие она окажет на Еву при повторной встрече. И если все сработает, тогда и можно будет вплотную заняться самим знаком.

Приняв решение, Карл взглянул на себя в зеркало, и ему показалось, что костюм пострадал после падения и лежания на кровати. Он хотел освежить его влажной щеткой, но остановил себя.

– Наоборот! – воскликнул он, азартно улыбаясь своему отражению. – Для чистоты эксперимента требуется некоторая небрежность в одежде, настырность в ухаживаниях и развязность в манерах. Мне сейчас нужна не сама Ева, а результат. Будь он положительным или отрицательным, черт его побери!

В конце концов он отказался и от трости – в теле бушевало столько энергии, что никакого подобия костыля не требовалось. Была лишь одна проблема – выяснить, как найти Еву на огромном пароходе, но возникали сомнения, что стюард запросто выдаст номер ее каюты. Обратиться к нему с подобным вопросом означало выставить себя в дурном свете. С усмешкой Карл подумал, что как раз это его теперь вряд ли остановит – чем больше деталей таинственного знака он вспоминал, тем больше уверенности у него прибавлялось, тем больше плевать ему было и на мнение окружающих, и на собственную репутацию.

Но к стюарду он все-таки не пошел, хотя и по совершенно иной причине – не хотелось попусту тратить время. Вместо этого Карл решил довериться интуиции, полагая, что энергия посланного свыше знака удесятеряет любые из отпущенных ему Богом способностей. Интуиция же, точнее, чутье неудовлетворенного самца, подсказывала ему, что расстроенная женщина вряд ли отправится в свою каюту, чтобы скучать в одиночестве. К тому же Карл теперь был уверен, что Ева, предлагая проводить его до каюты, руководствовалась не жалостью, а намерением отдаться ему. И ушла, обиженная отказом, восприняв его дурноту как розыгрыш с целью избавиться от нее.

– Да! – воскликнул он. – Женщины не терпят считать себя брошенными или обиженными, они скорее склонны внушать себе, что это они сами отшили недостойного кавалера. А посему злиться не на что и лить слезы нет ни малейших причин. Куда лучше отправиться в людное место, забыть о случившемся, а может, найти кого-то достойнее, чем незадачливый ухажер.

Эта выдуманная Карлом логическая цепочка так развеселила его, что он не смог сдержать улыбку, поднимаясь по трапу туда, где расстался с Евой.

В первом ресторане он ее не нашел. Там было очень людно, очень накурено и играл духовой биг-бенд. Но это не остановило Карла. Он поймал официанта и устроил ему форменный допрос про даму в темно-синем вечернем платье. Официант отрицательно покачал головой, хотя дам в темно-синих платьях на танцевальной площадке перед сценой было не меньше десятка.

Шнайдер внимательно рассмотрел тех, что были в ресторане, сам и направился дальше.

Во втором ресторанчике Карл нашел свою знакомую без труда. Она одиноко сидела за столиком, что-то писала в тетрадке, изредка отпивая из бокала с мартини. Карл, не выдавая своего присутствия, понаблюдал за ней пару минут. В этом ресторане публики было значительно меньше, чем в предыдущем, – часть столиков пустовала, – но те, что присутствовали, производили шикарное впечатление. Темноту то и дело рассекали алмазные блики.

На сцене наяривал негритянский квартет, пышнотелая черная вокалистка с великолепным голосом и чисто негритянским чувством ритма напевала свой вариант колыбельной Клары из оперы Гершвина. Трубач затянул длинное соло.

К Карлу подошел официант, и Шнайдер заказал виски с содовой. На самом деле хотелось не виски. Хотелось проверить, обернется ли Ева, если начать вспоминать детали таинственного знака из треугольников. Сосредоточившись, Карл, не закрывая глаз, представил себе огненную паутину и усилием воли заставил ее вращаться. Тут же упругий поток силы влился в его тело, вызвав волну обжигающего озноба. Трубач сбился с ритма, со стороны кухни раздался звон битой посуды, а Ева, обернувшись, чуть не выронила тетрадь. Это произошло одновременно, так что у Карла развеялись последние сомнения. Сила знака действовала.

«Черт побери!..» – с восторгом подумал Карл и широко улыбнулся Еве.

Банда на сцене быстро опомнилась и продолжала играть как ни в чем не бывало. Только теперь они принялись исполнять что-то совсем умопомрачительное, отдаленно похожее на то, что услышал Карл в динамике Ребера.

Не дожидаясь, когда официант принесет заказ, он поднялся с места и вальяжной походкой направился к оторопевшей от удивления писательнице.

– Карл?! – удивилась она, не совсем понимая, что происходит.

– Прошу меня извинить, – Шнайдер без приглашения опустился на стул. – Перенесенная несколько лет назад травма иногда делает мое поведение не совсем адекватным.

Ева хотела что-то ответить, но он не дал ей и рта раскрыть.

– Это не значит, что я псих. Просто время от времени случаются приступы, после которых мне приходится приходить в себя. У вас может возникнуть закономерный вопрос – как это касается лично вас и почему вы должны все это терпеть? Ответ прост. Терпеть вам это придется по той простой причине, что вы мне понравились, я хочу провести с вами вечер, а если вы меня за это время не разочаруете, то и ночь.

На этом месте любая женщина, кроме законченной проститутки, уже дала бы ему пощечину или выплеснула в лицо мартини из бокала. Однако Ева лишь покраснела и опустила глаза. Хотя было заметно, что в ней происходит какая-то внутренняя борьба. Было похоже, будто разум в ней уснул, а тело – рот, руки, глаза – действует по указке гипнотизера или какого-то иного таинственного управляющего.

– Это вы меня извините, – наконец вымолвила она очень ровным, но вместе с тем напряженным голосом. – Мне надо было проводить вас до каюты, а я повела себя как равнодушная дура. Что же касается вечера… У меня сейчас не лучшая полоса в жизни. Похоже, мой литературный агент так и не сел на корабль, так что мое настроение нельзя назвать хорошим. Однако если вы сами хотите потратить на меня свое время, я с радостью приму эту жертву, поскольку мне одиноко и грустно.

«Она или шлюха, или аферистка, – осторожно подумал Карл, припоминая, что не стоит увлекаться действием знака. – Не получилось бы так, что это она охотится на меня, а не я на нее. Хотя можно допустить и другой вариант. Может оказаться, что благодаря огненному знаку, непонятно как возникшему у меня в голове, я приобрел способность к подавлению чужой воли. Точнее, к подавлению женской воли, о чем мечтал уже много лет».

Для окончательной проверки Карл протянул руку и нащупал под столом горячую коленку Евы. Женщина вздрогнула и напряглась, как струна.

– О! Карл! – напряженно проговорила она. – Здесь же люди.

Она смутилась и снова опустила глаза.

«Ага, – подумал он с удовольствием ученого, получившего искомый результат. – Значит, предел моим возможностям все же есть, и я не могу взять ее прямо на этом столе. Но что будет, если я снова представлю знак и подпитаюсь от него энергией? Надо впитать столько, сколько было в зимнем саду, точнее, чуть меньше, чтобы не грохнуться в обморок».

Он убрал руку и вызвал в воображении огненную фигуру. На сей раз это потребовало меньше усилий, чем в прошлый, и Карл сразу же ощутил мощный поток силы, ударивший его подобно порыву ветра. Огненный жар снова закружился в груди, на уровне солнечного сплетения и ниже пупка, вызывая мелкую дрожь и сладостное нарастание сексуального желания. Сердце сорвалось с привычного ритма и забилось часто, упруго, как бьется на цепи сторожевая собака, почуявшая чужака. Кровь по жилам устремилась вниз, толчками вызывая нарастающую эрекцию.

«Хватит! – приказал он сам себе, хотя останавливаться не хотелось. – А то опять эта необузданная сила швырнет меня на пол!»

Он заметил, что другие посетители ресторана обратили внимание на него, словно влившаяся в тело сила произвела в нем внешние изменения. Ева тоже смотрела, широко распахнув глаза, – почти так же, как на скамейке в зимнем саду.

Она снова превратилась в милую привлекательную куколку. С такой фигурой она должна быть чертовски хороша в постели. Карлу не терпелось это проверить. Но еще больше хотелось проверить, подействовал ли прием с огненным знаком.

Он снова протянул под столом руку и положил ладонь на коленку Евы. На этот раз госпожа Миллер покраснела еще сильнее, но воля ее была подавлена до такой степени, что она не смогла ничего возразить. Она лишь чуть-чуть приоткрыла губы, силясь что-то сказать, но вызвала у него только еще более сильное желание.

Тогда, несмотря на внимание других посетителей ресторана, Карл провел пальцами по внутренней стороне бедра Евы – медленно, но стараясь делать каждое касание ощутимым. Госпожа Миллер напряглась и, к удовольствию Карла, закрыла глаза. Ее дыхание участилось, пальцы задрожали еще сильнее. Тогда он продвинулся еще дальше, к обтянутому тканью платья упругому бугорку. Ева издала нечто похожее на тихий стон, и бутон ее губ раскрылся еще сильнее.

Люди в зале начали отворачиваться. Они поняли, что происходит, что именно Карл делает под столом, но, также находясь под властью исходящей от него силы, реагировали стыдливым переключением внимания на что-нибудь другое, хоть и менее интересное, но гораздо более отвечающее каждодневной реальности.

«Интересно, – подумал Карл. – Волю любой женщины я могу так подавить?»

Ему захотелось подняться на сцену и сделать что-нибудь унизительное с чернокожей певичкой. В тот же миг негритянка замерла, как кролик перед удавом, а музыканты недоуменно переглянулись. Трубач, крупный парень с толстыми губами, отложил инструмент и направился прямиком к столику Карла.

– Сэр, – обратился он к немцу. – Извините! Мы всего лишь черные музыканты. Мы и сами любим повеселиться, но мы должны играть, а вы смущаете нашу солистку. Сэр! Не могли бы вы вести себя менее вызывающе?

Его мышцы под рубашкой из тяжелого шелка красноречиво напряглись, а лицо озарила самая приветливая улыбка, на которую он был способен. Только в глазах остался ледяной блеск затаенной ненависти, какой всегда проскальзывает в глазах черного при беседе с белым.

– Катись отсюда, черножопая обезьяна, – так же широко улыбаясь, сказал Карл по-английски. – Не видишь, я лапаю женщину? Иди и дуй в свою медную дудку. И чтоб я тебя больше не видел.

Улыбка моментально сползла с лица негра, он придвинулся, собираясь оставить от наглеца мокрое место. Но Карл быстро представил огненное колесо, и выражение ненависти в глазах трубача сменилось выражением страха.

– Эшу Рей! Эшу Рей! – заорал негр, убегая назад к своим.

Протискиваясь к сцене, он спотыкался обо все предметы, попадавшиеся на пути.

– Чего он так испугался? – дрожащими губами спросила Ева.

Карл не ответил – он понял, что она несколько выпала из-под влияния. Пришлось снова лихорадочно представить огненное колесо. Краем глаза он разглядел, что негры после путаных объяснений трубача засобирались. А тот все кричал: «Эшу Рей!» и крутил в воздухе рукой, вырисовывая невидимый круг с вписанными в него треугольниками.

«Неужели он увидел изображение внутри моей головы? – сначала удивился, а затем и забеспокоился Карл. – Чертовы негры!»

Еще через секунду он ощутил, что из его живота словно выдернули пробку – сила знака начала вытекать, теряться, а в глазах Евы появилась сначала осмысленность, а затем первые признаки своеволия.

Какое-то неведомое чутье подсказало Шнайдеру, что ему мешают негры, – похоже, им был известен способ вытаскивать женщин из цепких лап огненного колеса. Старались они за солистку, но и Ева начала ускользать.

– Чертов негр! – уже вслух повторил Карл, поднимаясь с места и беря госпожу Миллер за руку. – Только я собрался полапать тебя за самое интересное место, как он подходит и портит мне все удовольствие!

Он повлек ее вон из ресторана.

За дверями Шнайдер прислонил писательницу к стене, будто она была всего лишь заводной куклой, и начал возбужденно сжимать ее грудь и бедра под платьем. Он чувствовал, что внутри Евы происходит борьба, но ее воля никак не могла одержать верх над волей Карла, питающейся от мощнейшей энергии, вливавшейся в его тело прямо из Пустоты.

Ева тоже ощущала эту силу, причем не менее отчетливо, чем сам Карл. И тоже чувствовала себя заводной куклой, но ничего не могла поделать. Она была простой немецкой женщиной, воспитанной в духе трех «К»: кухен, кирхе, киндер. Даже то, что она осмелилась писать книгу, было неимоверным вызовом обществу. Но общество было не таким беспощадным, как воля случайного знакомого.

«Наверное, он обладает способностью к какому-то особенному гипнозу», – бесконечно повторяла она одну и ту же мысль.

Карл между тем убрал руку из-под платья госпожи Миллер и толкнул ее в спину. Толкнул грубо, жестоко, но и это не вывело ее из состояние куклы. Она упала на пол, разорвав шелковые чулки, но ничем не выказала недовольства или рассерженности, позволив схватить себя за руку и потащить по коридору.

Карл волок избитую брюнетку и злился. Не того он хотел! Он хотел, чтобы его самого хотели и любили. Чтобы он сам мог чувствовать радость и восторг, какой чувствуют другие люди, когда занимаются любовью. Но в его сердце расцветал огненный цветок торжества. И он ненавидел Еву Миллер за то, что ее покорность не могла родить в нем радости.

И он волок ее по коридору, приходя в еще большую ярость и одаривая жертву пощечинами и пинками. Возможно, кто-то остановил бы его, встретив по пути. Но коридор был пуст.

ГЛАВА 19

30 декабря 1938 года, пятница.

Москва, Сокольники


Сидя за столом, Дроздов бросил взгляд на наручные часы и хотел было позвать Машеньку, но неожиданно воздух содрогнулся от треска телефонного звонка. Еще не зная, кто его решил потревожить, энкавэдэшник ощутил, что новости, которые он сейчас услышит, не сулят ничего хорошего. Так дикий зверь чувствует прицел охотника.

– Маша! – резко позвал он секретаршу. – Подними трубку.

Марья Степановна поспешно выбежала из кухни.

– Узнай, кто это. Если Свержин, то я в отъезде. Попробуй узнать, чего он хочет.

Марья Степановна побледнела и взяла трубку.

– Секретарь товарища Дроздова слушает. Да. Командир поисковой группы? Сейчас я посмотрю, на месте ли товарищ Дроздов.

Максим Георгиевич секунду не мог принять решения, но все же взял трубку. Любопытство в нем редко побеждало осторожность, но сейчас был именно такой случай.

– Дроздов на проводе, – произнес он.

– Мне ваш номер сообщил товарищ Пантелеев, председатель аэроклуба, – с легким армянским акцентом произнес бодрый молодой голос на другом конце.

«Вот сука!» – подумал Дроздов.

– Моя фамилия Тер-Габриелян, я командовал поисково-спасательной группой, занимавшейся розыском пропавшего стратостата.

– А какое отношение я имею к пропавшему стратостату? – с напором спросил энкавэдэшник.

– Согласно показаниям товарища Пантелеева, вы от наркомата курировали проведение научного эксперимента. Понимаете, мы нашли гондолу и труп аэронавта. Он погиб от удушья, не сумев освободить запор люка. У нас возник вопрос: что делать со шлаковым кубом?

– С каким, извините, кубом? – напрягся Максим Георгиевич.

– Там еще был куб, выпиленный из стеклодувного шлака. Пантелеев сказал…

Дроздов побелел.

– Уничтожьте! Это отработанное научное оборудование! – губы сами проговорили эту фразу, без участия мозга, потому что привычка выкручиваться в результате долгой практики въелась уже настолько, что рассуждать не требовалось.

– Он химически не опасен?

– Нет. Можете бросить его прямо в лесу. Или расплавьте. Делайте, что хотите!

– Спасибо.

– Да. Всего хорошего, товарищ Тер-Габриелян.

Дроздов чуть не уронил трубку, когда клал ее на рычаг.

– Машенька, у нас водка есть? – простонал он, опускаясь на стул.

– Да.

– Принеси.

Когда секретарша скрылась на кухне и стукнула дверцей буфета, Максим Георгиевич откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

«Вот так оно и бывает, – подумал он. – Так вот незаметно наступает то, что русские называют бранным словом на букву «п», так вот – телефонным звонком незнакомого армяшки. Какая же сволочь этот директор завода! Не смог достать базальт и подсунул мне куб из стекольного шлака. За дурака меня посчитал! За идиота! Ну, я ему покажу идиота, мать его. Лучше бы признался, что базальта никак не достать, может, тогда бы гранитный куб положили, а не эту стекляшку. Что же теперь? Ладно, нет времени на месть. Как теперь выкручиваться перед Свержиным?»

Стреляться, ясное дело, не входило в планы Дроздова. Точно так же, как не входило в его планы позволить себя убить. Все это вкупе с прочими хлопотами дня вызвало у Максима Георгиевича неописуемое чувство омерзения и желание вымыть руки. Он выбрался из-за стола и покинул кабинет.

«Что она там копается? – подумал он про Машеньку. – Уж не отравить ли меня хочет?»

Дроздов заглянул на кухню и увидел, что секретарша аккуратно режет селедку и укладывает ее в резную фарфоровую селедочницу.

– Водки, Машенька! Водки! – сказал он и сам, схватив осыпанный росой графин, наполнил густой сиропообразной жидкостью граненый стакан и выпил его в два больших глотка.

Стало легче. Дроздов решил, что все-таки вымоет руки, и переместился в ванную. Именно переместился, потому что не мог вспомнить, как шел по коридору – ему казалось, что он стоит, держа руки под горячей струей, уже давно. И намыливает их, намыливает, пытаясь смыть нестерпимую грязь и вонь бытия. Когда-то Дроздов верил, что убийцы видят, как с их рук капает кровь, но с ним ничего такого не случалось. Его постоянно мучило ощущение грязи. Грязь и вонь.

«Сматываться! Сматываться надо, – лихорадочно шевелил он обветренными губами. – Сматываться! А то достанут, это уж как пить дать. Хотелось, правда, покинуть родину в более выгодном положении, но мы предполагаем, а Бог располагает. Будь он неладен вместе со своим Голосом».

Дроздов с новым наплывом ненависти вспомнил Богдана. Глянув в зеркало, он вдруг увидел, как его собственное лицо оскалилось и расхохоталось, а затем голосом Богдана выкрикнуло ему в глаза: «Ну что? Справился ты без меня? Справился, да?»

Максим Георгиевич мотнул головой, отгоняя видение, и решил, что надо еще водки.

Экстренных вариантов пересечения границы у него было припасено несколько, были давно прикормлены люди на соответствующих постах. Однако, если поднимется буча, то все это может и не сработать, поскольку для каждого собственная шкура важнее чужой. Так что уходить надо раньше, чем Свержин пронюхает о провале эксперимента. В общем-то, уходить надо прямо сейчас. Тихонько так, никого не ставя в известность.

С другой стороны, путь до южных границ, где у Дроздова были более или менее надежные люди, займет не меньше трех суток, а за это время многое может пойти не так, как предполагалось.

Когда Дроздов вернулся в кабинет, на столе его ожидали стакан, графин водки и селедочка, посыпанная мелко нарезанным луком. Выпив еще сто граммов, Максим Георгиевич почувствовал себя значительно лучше и списал видение на нервную перегрузку. Он задумался на секунду, потом все же подцепил вилкой кусочек селедки и отправил в рот. Стало еще лучше.

«Погоди-ка, – Максим Георгиевич усилием воли остановил ход панических рассуждений. – А что, если я зря беспокоюсь? Кто сказал, что куб непременно должен быть из базальта? Богдан о породе словом не обмолвился. Речь шла о горе из твердого камня, а стекло никак нельзя назвать мягким. Что, если Стаднюк все же услышал Голос Бога? Глупо лишать себя подобного шанса. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. В моем же случае это шампанское в парижском ресторане, так что надо тянуть до конца. Подготавливать пути к отступлению, но не драпать, как ошпаренная крыса. Возьми себя в руки, Дроздов!»

– Пакет! – вспомнил энкавэдэшник и выдвинул ящик письменного стола.

Если бы письмо от профессора Варшавского попало ему в руки вовремя, до знакомства с Богданом, то вся история сложилась бы иначе. А главное, не понадобился бы никакой Богдан и не пришлось бы сжигать из-за него хорошую подмосковную дачу. Но тут уж ничего не попишешь – как вышло, так вышло.

Развернув исписанный лист бумаги, Максим Георгиевич еще раз внимательно прочел текст. У Варшавского тоже ни слова не было про базальт. Интересно, на каком источнике он основывал свои выкладки? Богдан говорил, что подлинник, написанный тибетскими монахами, безвозвратно погиб под обвалом. Значит, дневники Тихонова были главной отправной точкой профессора.

Правда, в личной беседе он предположил, что твердым камнем на Тибете могли называть базальт, однако полной уверенности у Варшавского не было. В таком случае материал куба мог и не иметь решающего значения. Главное, как сказал профессор, – девственность реципиента.

«Кстати! – припомнил Дроздов разговор с покойным Робертом. – Надо бы мне выяснить кое-какие детальки».

Энкавэдэшник поднял трубку.

– Соедините меня с Дементьевым.

Некоторое время слышался лишь треск и отголоски чужих разговоров. Наконец ответил Дементьев.

– Вадим, у тебя сейчас от Свержина нет поручений? – спросил Максим Георгиевич. – Вот и ладненько. Тогда прямо сейчас, не откладывая, найди гинеколога с фабрики «Красная Роза», где работает Варя Стаднюк. Хоть из-под земли достань! Чем скорее, тем лучше. Узнай, девственница Варвара или нет. Понял? Шуточки свои при себе оставь. Как только выяснишь, сразу же позвони. Прямо в ту же минуточку! Давай!

«Вот если она окажется не девственницей, – подумал Дроздов, кладя трубку, – тогда надо будет подумывать о путях отхода. Потому что Роберт мог оказаться прав. В тихом омуте черти водятся».

Максим Георгиевич принялся читать письмо профессора снова. Отчасти, чтобы скоротать время до звонка, отчасти, чтобы еще раз изучить все детали. Может быть, он еще что-то упустил?

Внимательнее вчитавшись в письмо Варшавского, энкавэдэшник задумался. Была в тексте какая-то мелочь, не относящаяся к смыслу послания, но вызывавшая такое чувство, словно писавший принимал за дурака того, кто это будет читать.

«Сука этот профессор, – подумал Дроздов. – Написал, чтобы отчитаться, чтоб ему хвост не защемили, если информация просочится. А пользы почти ноль. Богдан и то больше мне выдал. Надо было втихую нанять кого-нибудь из мелких бандитов, чтобы этого Варшавского обрезочком трубы по башке, когда пойдет в магазинчик. И не слушать Свержина».

Максим Георгиевич не успел додумать мысль до конца, когда его сердце ускорило темп столь резко, что энкавэдэшник задохнулся и захрипел, схватившись за горло.

«Машка отравила все-таки, сучка! – мелькнуло у него в голове. – Тварь! Убью!»

Не удержавшись на стуле, он грохнулся на пол. Перед глазами поплыли алые пятна, но Дроздов все же нашел в себе силы достать револьвер и дважды выстрелить в кухонную дверь.

«Попал или нет?» – подумал он, теряя сознание.

Очнулся он от резкого запаха нюхательной соли. Марья Степановна, живая и невредимая, никуда не сбежавшая, склонилась над ним с выражением испуга и сострадания на лице. Сердце уже не колотилось с угрожающей скоростью и дышать можно было без особых усилий.

Максим Георгиевич оттолкнул ее руку с аптекарским пузырьком.

– Все, хватит! Я в порядке. Тебя выстрелом не задело?

– Нет. Обе пули прошли стороной. Я как раз нагнулась, чтобы поднять упавшее полотенце. Может, вызвать доктора?

– Нет. Все прошло, ступай! – отмахнулся Дроздов, взбираясь на свое место. – И не говори никому. Нервишки! Пустячок. Пройдет. Сейчас еще водочки накачу… Покормила ты этого… комсомольца, мать его?

– Нет, – покачала секретарша головой. – Готовится. Минут пять еще.

– Погоди, – сказал он, впившись секретарше в лицо. – Занесешь ему еду, когда я тебя позову.

– Как скажете, Максим Георгиевич, – послушно сказала секретарша.

– Иди.

Марья Степановна повернулась и, стукнувшись широким бедром об угол стола, поплыла обратно на свой кухонный пост.

Дроздов был почти уверен, что о глазке внутри гипсового цветка Марья Степановна знает. Но при ней он все равно никогда не пользовался устройством. Поднявшись по лестнице, энкавэдэшник прильнул к отверстию и некоторое время наблюдал, как Стаднюк рисует, склонившись над листом бумаги.

«Что бы это значило? – задумался Максим Георгиевич. – Ни у Богдана, ни у профессора Варшавского не было и намека на то, какие изменения могут произойти с реципиентом в случае успешного приема сигнала. Какого черта? Я же не давал ему команды рисовать. Может, он любит это занятие и малюет удовольствия ради?»

Но какими бы ни были предположения на этот счет, Максим Георгиевич насторожился. Все удивительное, неожиданное или необычное его в первую очередь настораживало, лишь потом вызывая другие эмоции.

Рука сама собой потянулась к заткнутому за пояс «нагану».

– Машенька! – визгливо крикнул он. – Неси ужин. Скорее!

– Бегу! – раздался внизу крик секретарши. Потом грохот разбившейся тарелки и топот каблучков. С растрепавшимися волосами, неся поднос на вытянутых руках перед собой, она, неловко оттопырив зад, бежала по лестнице.

«И отчего же у них такие задницы отрастают?» – зло подумал Дроздов, подогнав Машеньку, когда она пробегала мимо него, добрым шлепком.

Секретарша ойкнула и чуть не упала.

– Только упади! – рявкнул на нее начальник.

– А вы, Максим Георгиевич, не отвлекайте меня от революционной задачи, а то я на вас пожалуюсь!

– Ладно-ладно. Шутка! – успокоил ее Дроздов.

Держась одной рукой за «наган», он достал ключ и отпер дверь, ведущую в комнату Стаднюка.

Машенька вошла в комнату, как механическая кукла, не выказывая никаких эмоций.

– Добрый вечер, – кивнула она Павлу и поставила перед ним поднос.

– Да, – не отрываясь от бумаги, сказал он.

– Ужин, – сообщила Машенька, составляя с подноса на стол тарелки.

Склонившийся над листом бумаги Стаднюк не только насторожил, но и напугал Дроздова. Раньше Павел, заслышав голос Дроздова, обмирал от страха и превращался в идиота. А теперь он даже головы не повернул, напомнив Максиму Георгиевичу одного из университетских профессоров. Тот тоже лишь отчасти обращал внимание на происходящее вокруг, частенько забывал причесаться или приходил на лекцию в разных ботинках.

– Что тут у тебя? – Дроздов в несколько шагов преодолел расстояние до стола и глянул на рисунок.

– Да так, – Паша небрежно пожал плечами. – Скучно, вот и черкаю.

Ничего особенного на листе нарисовано не было – кривоватый домик, из трубы которого завитками шел дым.

«Черт! – подумал Максим Георгиевич. – Я скоро от мяуканья кошки начну в обморок падать».

– Ты листочки чистые зря не изводи, – сказал он вслух. – А то приедет начальство, не на чем рисовать будет. А уж если рисуешь, то самолетики рисуй, кораблики, танки.

«А то вместо оружия придумает какой-нибудь особенный дом, – подумал энкавэдэшник. – Свержин мне тогда глаз на жопу натянет».

– А чем мне еще, кроме рисования, заниматься? – спросил Стаднюк каким-то непривычным голосом. Дроздов насторожился, но не понял, что это значит.

– Чем скажут, тем и занимайся. – Максим Георгиевич погладил его по дырявой макушке и ласково проговорил: – Эх, головушка твоя дырявенькая! Отдыхай, пока на работу не гонят. Как чувствуешь-то себя? Хорошо?

– Да.

– Сны не мучают?

– Да мне редко что снится, – сказал Павел и незаметно выскользнул из-под ладони Максима Георгиевича.

«Изменился он, изменился, – отметил про себя энкавэдэшник. – Но причина может быть разной. То ли Голос Бога подействовал, то ли от сидения взаперти озлобился».

Верить хотелось в первое, но подмена куба не давала покоя, так же как подозрения насчет тайной связи Павла с Варварой.

– Ладно. Кушай и отдыхай. Все. Пойдемте, Марья Степановна.

Спустившись в гостиную, Дроздов сел за стол, взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и принялся рисовать квадратики, соединяя их линиями. Так легче думалось. На каждом квадратике можно было написать произошедшее событие или чье-нибудь имя, после чего проведенной линией обозначить связь людей и событий между собой.

Сначала появился квадратик-Богдан, затем квадратик-Стаднюк, а третьим Дроздов изобразил квадратик, обозначавший Варшавского. Квадратик Богдана он тут же зачеркнул жирной линией, а над оставшимися задумался. Есть ли между ними связь? Вряд ли. Хотя нет. Кое-какая все-таки есть, как это ни удивительно. Адрес. Дом Варшавского точно напротив дома, где жил Стаднюк с Варей. Случайность?

На самом деле по-настоящему случайные вещи никогда не попадали у Максима Георгиевича вместе на один лист. А тут две ключевые фигуры, никак по большому счету не связанные, фигурируют в одном деле. И не просто фигурируют, а живут друг напротив друга. Окно в окно.

При всей удивительности такого совпадения никакой явной или скрытой связи между Стаднюком и Варшавским энкавэдэшник не видел. Но была одна косвенная деталь, не дававшая ему покоя. Он ткнул пером в чернильницу и заново нарисовал квадратик Богдана, вписав в него имя, а затем соединил его линией с квадратиком Варшавского. Варшавский знает о существовании Богдана из дневников Тихонова. А откуда дневники у профессора? Может, он получил их из рук Тихонова? Это не исключено, поскольку о судьбе красноармейца вообще ничего не известно. Всего в экспедицию входило шесть человек, ни один из которых не вернулся. Скорее всего в дневниках Тихонова зафиксирована смерть каждого члена экспедиции. Кто, когда и при каких обстоятельствах погиб. Отсюда можно сделать косвенный вывод о том, что Тихонов остался жив.

«Так… – подумал Дроздов. – Похоже, Варшавский не был со мной до конца откровенен. Скорее всего те дневнички не сгорели, а находятся в его распоряжении, но содержат такие сведения, которыми Варшавский ни с кем не желает делиться. Сука!»

Если же Тихонов погиб одним из последних, то получалась еще более забавная вещь – Варшавский получил дневники непосредственно от Богдана. Однако, зная Богдана, трудно было поверить, что он с кем-то мог поделиться информацией. Тогда Тихонов точно встречался с профессором, и тот наверняка знает о его судьбе.

Дроздов нарисовал квадратик для Тихонова и соединил его линиями с квадратиками Варшавского и Богдана. Получился равнобедренный треугольник. Лишь квадратик Стаднюка в него не вписался.

И все-таки странно, что единственный найденный в Москве реципиент живет прямо напротив одного из самых информированных в этом деле людей.

Сухо затрещал телефонный звонок. Дроздов, продолжая размышлять, взял трубку.

– Дроздов на проводе, – ответил он.

– Это Дементьев. Нечем тебя обрадовать.

– Подробнее можно?

– Докторша, которая была гинекологом на фабрике, три дня назад арестована по какому-то врачебному делу.

– Надеюсь, ее не расстреляли еще? – нахмурился Максим Георгиевич.

– Нет. По ней еще не принимали решения. Там рулит Козакевич. Знаешь его?

– Знаю.

– Если хочешь, я попробую с ним связаться.

– Не надо. Узнай только, где он сейчас. Через часик я заеду.

– Ладно. Погоди, я перезвоню.

Дроздов бросил трубку на рычаг.

«Если это полоса невезения, то она очень вовремя началась, – со злостью подумал он. – Самое время».

Он вернулся к листу с квадратиками, но мысли рассредоточились и упорно не желали идти вдоль начерченных линий.

«Что-то ведь очень важное пришло в голову! – Максим Георгиевич энергично потер лоб. – А! Не нарочно ли мне подсунули Стаднюка? Нет ли за этим чьей-то воли? Может, это наш профессор так забавляется?»

Недобрая мысль о профессоре снова вызвала резкое учащение пульса, но не такое сильное, как в прошлый раз. Стоило отвлечься от этой мысли, как сердцебиение пришло в норму.

«Когда я грохнулся в обморок, мысль тоже была о Варшавском. И тоже недоброго характера. Точно! Вот так старичок! – озарило Максима Георгиевича. – Надо его повнимательнее разработать. Вот со Стаднюком разберусь сейчас и за старикашку…»

Был бы на месте Дроздова не сотрудник четырнадцатого отдела НКВД, он бы отмахнулся от такого совпадения, как от назойливой мухи. Однако Дроздову уже приходилось сталкиваться с делами, в которых фигурировал гипноз. В основном это были кражи и изнасилования.

«А ведь Варшавский, кажется, психолог, – размышлял Дроздов. – Он упоминал об этом в беседе. Значит, что более чем вероятно, он владеет гипнозом. Но у меня нет ни малейшего пробела в памяти! Черт… Маловато у меня информации по гипнозу. А впрочем, вскоре я смогу получить достаточно сведений о нем».

Подумав еще немного, Максим Георгиевич не стал соединять линией квадратик Варшавского и квадратик Стаднюка. Он просто очертил круг, в котором оказался и Павел, и равнобедренный треугольник с ключевыми фигурами по углам.

«Богдан мертв, а начерчен среди живых, – с недовольством подумал Максим Георгиевич. – Не нравится мне это, ох не нравится».

Зазвонил телефон.

– Да, Дроздов.

– Это Дементьев. Козакевич сейчас у себя в кабинете. Заканчивает допросы, но скоро собирается домой.

– Хорошо. Свяжись с ним, скажи, что у меня к нему дельце, но не говори какое.

– Будет сделано, Максим Георгиевич.

– Все. – Дроздов швырнул трубку на рычаг и вызвал Сердюченко. – Бензин есть? – спросил он шофера.

– Имеется. А что, опять ехать? – зевая, спросил ленивый увалень.

– Незамедлительно! – воскликнул Дроздов.

Одеваясь на бегу, он спустился по ступеням крыльца.

– Так, Сердюченко, – сказал он, усевшись на заднее сиденье, – гони в отдел к следователям.

Машина рывком тронулась с места и покатилась в сторону мощеной дороги. Снег кончился, в разрывах туч виднелись звезды, похожие на блестящие льдинки. Под урчание мотора Максим Георгиевич продолжал думать о начерченных на бумаге квадратах. В картине не хватало лишь одного штриха – линии, соединявшей Стаднюка с кем-нибудь из троих ключевых фигур. И если такой штрих, не дай бог, появится, это будет означать, что он, Дроздов, опытная лиса, попался в ловушку к чистоплюю-профессору. Максим Георгиевич постарался припомнить, кто и как собирал для него информацию о кандидатах в реципиенты. Особенно о Стаднюке. Но никакого следа профессорского влияния на принятие именно этого решения выявить не удалось.

«Не оказалось бы тут руки Свержина! – с содроганием подумал энкавэдэшник. – Если он задумал меня подставить, мне точно хана».

Выбравшись из машины у знакомой двери, Дроздов, стараясь не выдать спешки и нервозности, поднялся по лестнице и постучал в дверь Козакевича.

– Дроздов, – громко сказал Максим Георгиевич, не очень быстро, но решительно открывая дверь.

– Заходи, – сказал Козакевич. – Дементьев звонил. Что у тебя стряслось? Садись. Хочешь чаю?

– Он у меня скоро из ушей польется, – отмахнулся Дроздов, протискиваясь в кабинет.

Козакевич сидел за массивным столом, к которому была накрепко привинчена железная настольная лампа. Ее абажур был укреплен на шарнире так, чтобы луч света можно было направить в любую сторону. Сам Козакевич был полускрыт тенью – выглядел он не менее массивно, чем его стол, а очки в круглой оправе казались крохотными на широком лице.

– Чай не водка, много не выпьешь, – вздохнул Дроздов, садясь на стул сбоку от стола Козакевича.

– Можно и водки! – улыбнулся Козакевич, блеснув тремя золотыми зубами. – Я уже отработал. Трудным делом наградили?

Он загремел дверцей сейфа, достал поллитровку «Столичной», два граненых стакана и поставил все перед Дроздовым.

– Разливай.

Максим Георгиевич отвернул пробку и наполнил стаканы чистой, как слеза, влагой. Чокнулись, выпили, не закусывая и не запивая. Привычно, как обычно, без интереса, по необходимости.

– Рассказывай, – понюхав указательный палец, сказал Козакевич.

– Ну, в общих чертах у тебя под следствием человечек, который владеет важной для меня информацией. Врачиха с фабрики. Гинеколог.

– Шульгина, что ли? Что она может знать? Дело шито такими белыми нитками, что я с трудом его клею.

– Да меня не она, а одна ее пациенточка интересует.

– Ах, вот оно что… По медицинской части?

– Да. Ты бы мог дать мне возможность ее допросить?

– Да без проблем. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне, – улыбнулся следователь.

– Уговор дороже денег, а денежки даром не дают! – пробормотал Максим Георгиевич дурацкую фразу. Она давно стала у оперативников чем-то вроде пароля. Паролем верности, причастности к каждодневно совершаемому злу.

Козакевич дважды хлопнул по кнопке звонка на столе, и через минуту дверь распахнул охранник в синей форме, без головного убора, но с револьверной кобурой на поясном ремне.

– Приведи мне Шульгину, – приказал хозяин кабинета. – И поживее.

Дроздов еще раз налил водки в стаканы. Чокнулись, выпили.

– Свержин ваш совсем озверел, – усмехнулся Козакевич. – Слыхал, как он пристрелил Игоря из группы наблюдения?

– Да ты что? – искренне удивился Максим Георгиевич.

– Точно. Сегодня днем прямо в кабинете пустил ему пулю в лоб. Час потом мозги со стены соскребали.

У Дроздова холодок пробежал по спине, и он налил себе еще на три пальца.

– Хреново? – Козакевич блеснул оправой очков.

– Запутался я в своем деле. Уже не знаю, кто я, дичь или охотник.

– Это бывает. Я иногда тоже так нахитрю, что поневоле мысль возникает, не нашелся ли кто-то хитрее.

– Вот-вот. То самое.

– Наплюй. Семи смертям не бывать…

– Да знаешь, раскинуть мозгами по стенам тоже не очень хочется.

– А жрать тощий заводской паек тебе хочется? Бесплатного, Максим, ничего не бывает. Трудяга с завода в нужде может прожить и до старости, да только на кой она нужна, такая жизнь? Наш с тобой риск – это плата за временную хотя бы безнаказанность, за власть над другими. А страх… Страх у нас на всех один. На всю страну. Только мы за свой страх получше кушаем, помягче спим да баб каких хочешь имеем. Страшно, Максим, страшно. А водочки выпьешь, и уже не так!

– Философ хренов, – отмахнулся Максим Георгиевич. – Статью в газету напиши! Микрофончиков-то у тебя не натыкано, что ты так языком молотишь?

В голове уже начинало шуметь от водки. Все в мире – и хорошее, и плохое, – сделалось не таким ярким, как на трезвую голову. Мир усреднился, углы сгладились. Так было лучше.

– Да нет. Нету. Я каждый день сам все углы проверяю. А что до философии… Без философии в нашем деле каюк. Психушка обеспечена. Нет?

– Все равно страшно.

– А ты еще хлопни.

Друзья опять наполнили стаканы и приняли очередную дозу упростителя мира. Доза упала на печень и, возбудив ее, раскрасила мир в яркие, контрастные цвета. Тени позеленели и зашевелились, но не пугали – вернее, пугали не так, как дневной свет, на котором все становилось до тошноты очевидным.

Наконец охранник привел арестованную. Это оказалась высокая худая женщина лет сорока на вид. Три дня за решеткой оставили на ее лице красноречивые следы – припухлости под глазами и пожелтевшую кожу. Но главное – сами глаза. Тусклые, безнадежные глаза. Мертвые глаза. Человек еще жив, а глаза его уже умерли.

– Садитесь, гражданка Шульгина. У товарища Дроздова к вам пара вопросов. – Козакевич сверкнул очками, пряча за ними свои глаза, мертвые от выпитой водки.

Женщина села на свободный стул рядом с Дроздовым так ровно, словно спина выше поясницы у нее не гнулась.

– Вы работаете гинекологом на фабрике? – спросил Максим Георгиевич.

– Работала, – хрипло ответила Шульгина.

– Когда вы проводили гинекологический осмотр в третьей бригаде пятого цеха?

– Осмотр сотрудниц каждый месяц. Последний был две недели назад.

– Если я назову фамилию одной из работниц, вы вспомните, была ли она девственницей на момент осмотра?

Докторша промолчала.

– Отвечайте на вопрос, Шульгина! – повысил голос Козакевич.

– Вопрос не имеет отношения к предъявленным мне обвинениям, – в сиплом голосе гинеколога Дроздову послышались новые нотки. Это были нотки отчаянной решимости человека, почуявшего единственный оставшийся путь к спасению. – Я не буду на него отвечать. Это врачебная тайна.

– Это может усугубить ваше положение, – пригрозил следователь.

– Не может, – с ледяным спокойствием ответила Шульгина. – Меня все равно расстреляют. Это не первое дело врачей и, скорее всего, не последнее. И я не дура. Дадите мне папиросу?

– Ты что, с ума сошла, сучка? – Козакевич пружиной взвился из-за стола, подскочил к арестованной и с размаху влепил ей оглушительную затрещину.

Женщина молча рухнула на пол.

– Убьешь! – остановил следователя Дроздов. – Погоди! Ты даже представить себе не можешь, насколько важна для меня информация, которую она может дать.

– Сука! – рявкнул хозяин кабинета, с трудом успокаиваясь. – Папиросу ей подавай…

Дроздов помог Шульгиной подняться и вновь сесть на стул. Она помотала головой, безрезультатно пытаясь сдержать слезы.

– Я вам никого не сдам, – давясь всхлипами, твердила она. – Ни о ком ничего не скажу. Если что-то хотите узнать, отпустите меня. Закройте дело. Тогда я отвечу. А так мне нет никакого смысла ничего говорить. Все равно расстреляете.

– Покурим? – Дроздов бросил косой взгляд на Козакевича.

– Ладно, идем.

Они выбрались в коридор и встали подальше от стен, у которых могли оказаться не фигуральные, а вполне реальные микрофонные уши.

– Она мне нужна, – шепнул Максим Георгиевич.

– Ты с ума сошел? А кого я под расстрельную статью вместо нее подведу?

– А кто тебе нужен?

– Врачиха, понятное дело. У меня разнарядка на дело врачей.

– А другая врачиха сгодится?

– Что значит «другая»?

– Получше этой. У нее на самом деле рыло в пуху – спирт из больницы ворует.

– Это уже интересно, – кивнул Козакевич. – А то я уже устал лепить горбатого…

– Давай меняться. Я тебе ту, а ты мне эту. Закрываешь дело за отсутствием состава. Ну?

Козакевич помялся.

– Буду должен! – поторопил его Дроздов.

– А твоя кто?

– Да жена моего Сердюченко.

– Ты что, совсем сдурел? – уже в голос спросил Козакевич.

– Нет. Но своя шкура ближе к мясу. Дома у Сердюченко сделай обыск. Есть там спирт, я тебе обещаю.

– Ну ты даешь… Всякого я здесь навидался, да и сам не ангел. Но такое…

– Язык прикуси. И выпиши пропуск на дамочку. Есть причина, поверь!

– Ладно, – вздохнул Козакевич. – Забирай.


Через пятнадцать минут Дроздов вместе с Шульгиной сидел на заднем сиденье машины. Сердюченко притопывал на улице и курил.

– Теперь я могу задать свой вопрос? – повернулся он к докторше.

– Нет. Я что, похожа на дуру? Я скажу, а ты меня затащишь обратно в эту душегубку? Нет уж, давай с тобой договоримся так: сейчас мы едем ко мне домой, ты на три дня оставляешь меня, чтобы я могла пообщаться с дочерью, встретить с ней Новый год и сказать несколько важных вещей на прощанье. Кто скажет-то ей, кроме матери?

– Трех дней у меня нет.

– Тогда два.

– Ладно, – вздохнул Максим Георгиевич. – Только не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус вроде самоубийства. Тебя тогда черти в аду замучают.

– А что, есть ад страшнее этого? – Шульгина мотнула головой в сторону массивной дубовой двери.

– Ну, я замучаю или Козакевич! Тебе кто больше нравится? – усмехнулся Максим Георгиевич.

– Суки вы все, а не мужики! – не удержалась Шульгина. И испугалась.

Однако пьяный Дроздов только расхохотался.

– Золотишко ворованное дочери передать хочешь небось, так домой рвешься?

– А это, мил-человек, тебе знать необязательно! – дерзко ответила бывшая арестантка.

– Захочу, узнаю.

– Лучше не лезь. А то одно узнаешь, другое потеряешь. Ради чего меня вытянул? Оно ведь для тебя важно?

– Это уж точно. Варварочка Стаднюк меня интересует особенно. Попробовал ли кто ее заветного местечка или нет?

– Варечка? – ахнула женщина. – Она-то что могла сделать?

– А это, мил-человек, тебе знать необязательно, – съязвил Дроздов.

– Ладно. Уговор вступает в силу. Если вы за Варечку взялись, ей уж не помочь. А дочь у меня еще ребенок. Вези меня домой, на Волхонку.

Дроздов приоткрыл дверцу и позвал:

– Сердюченко, поехали! Хватит небо коптить.

Шофер бросил окурок в снег и, переваливаясь, будто ванька-встанька, проковылял к автомобилю и уселся на свое место.

– На Волхонку, Сердюченко. Жми давай, у меня времени в обрез. Приедем домой, я тебе премию выдам, как обещал.

«Эмка» заскрежетала передачей и выкатилась на дорогу. Максим Георгиевич молчал, изредка поглядывая на Шульгину. Та сидела с прямой спиной, словно швабру проглотила. Она и сама была похожа на швабру – тощая и костлявая. Еще была в ней некоторая мужиковатость, что совершенно неожиданно для Дроздова вызвало у него эротические ассоциации.

«Совсем у меня ум за разум задвинулся», – с недовольством подумал он.

Наконец доехали до Волхонки. Когда докторша выбралась из машины, Максим Георгиевич перебрался на переднее сиденье.

– Домой? – спросил у него Сердюченко.

– Да. Отвезешь меня, получишь деньги и до завтра будешь свободен. Поехали.

– Вопрос задать можно? – Шофер тронул машину с места.

– Валяй.

– Вы что, спасли эту женщину из-под следствия?

– Что значит – спас? – нахмурился энкавэдэшник. – Это из рук царской охранки людей надо было спасать. Оправдали ее, Сердюченко. Понял? Я только немного помог.

– Понятно. Хороший вы человек, Максим Георгиевич! – воскликнул Сердюченко с неожиданной горячностью. – А я-то грешным делом думал, вы, как все, такой же изверг. Так вы ж – герой! Другие ради собственной выгоды людей топят, а вы спасаете. Да я теперь не только спирт вам таскать буду! Я молиться на вас буду!

– Ты эти разговорчики брось, Сердюченко. До беды они тебя доведут, – мрачно сказал Дроздов и отвернулся к окну. В ранних сумерках мелькали пригнувшиеся под тяжестью снега деревья, ссутулившиеся от мороза прохожие. Некоторые несли елки, собираясь назавтра встретить новый тридцать девятый год.

– Надо бы и нам елку поставить, – пробормотал Дроздов. – Мало ли кто придет. Слышь, Сердюченко? Елку надо. Найди к утру.

– А чего ж не найти? – пожал плечами Сердюченко. – Жинка моя уже приволокла откуда-то. Так я ее спрошу, где взяла, и вам привезу.

Дроздов снова отвернулся. Упоминание о жинке Сердюченко неприятно царапнуло его сердце. Он-то думал, что оно уже навсегда замерзло, стало неподвижным холодным куском черного льда, устройством, которое только качает кровь. Но нет, живет, трепещет время от времени. Черт бы его побрал! Лучше бы оно действительно застыло навсегда и не напоминало о себе уколами совести.

Захотелось плакать, но Дроздов только поиграл желваками. Ничего! В Париже все забудется. Что человечков жалеть, коли им самим себя не жаль? Кто, как не они сами, позволяют себя так дурачить? Кто виноват-то им, что вместо свободы выбрали плен и миску с похлебкой? Как коровы. Стоят в стойлах и жуют, пока не наступит время идти на бойню.

Наконец добрались в Сокольники и подъехали к дому.

– Посиди, я сейчас тебе денег вынесу, – сказал Дроздов. – Тебя как зовут-то, по имени? А то все Сердюченко да Сердюченко.

– Тарасом меня кличут, – улыбнувшись начальнику, сообщил растроганный водитель.

Он протиснулся в калитку, взбежал по крыльцу и, не раздеваясь, прошел в гостиную. Там он отпер сейф и на несколько секунд задумался, какую сумму выделить шоферу в качестве премии. Точнее, какой суммы ему, Дроздову, будет достаточно, чтобы забыть о жене Сердюченко.

– Пятьсот дам, – сказал он вслух и отсчитал пачку новеньких пятирублевок с изображением летчика.

И тут Дроздову опять стало худо. Ему почудилось, что на пятирублевке изображен не абстрактный летчик, а Гринберг в шлеме.

– Тьфу! Черт! – выругался он и, увидев початый графин водки, схватил его и глотнул прямо из горла.

«Пятисот рублей Сердюченке пока достаточно, – думал Дроздов, спускаясь во двор. – Потом еще выдам».

Он постучал по стеклу кабины и, когда водитель открыл дверь, сунул ему деньги.

– Держи, Сердюченко, купи себе на Новый год чего. Или жинке.

– А чего много так? – поразился шофер.

– Мы с тобой выполнили важнейшее поручение трудового народа, партии и товарища Сталина. Бери, бери, Сердюченко. Будем приближать светлое будущее, где от каждого по возможностям, а каждому по потребностям. Все, езжай, отдыхай. Автомобиль разрешаю в гараж не ставить. Разок и возле твоего дома переночует. Ничего не случится.

– Та ни! Товарищ Дроздов! Ничего я такого не зробыл, чтобы премию мне такую!..

– Партии виднее, Сердюченко. Бери! – потяжелев взглядом, сказал Максим Георгиевич и захлопнул дверцу.

«Эмка» тронулась.

Дроздов поежился и вернулся в дом, не дожидаясь, когда машина скроется за поворотом.

ГЛАВА 20

30 декабря 1938 года, пятница.

Пароход «Normandie». Атлантический океан


Карл доволок Еву до своей каюты. Втолкнул ее внутрь, шагнул через порог и запер за собой дверь.

– Раздевайся, – приказал он. – Сама! Иначе я все порву. Ты нужна мне голой и беззащитной. Да поскорее!

Карл вдруг перепугался, что она затянет время и у него снова начнется припадок слабости. Ева начала раздеваться, но делала она это заторможенно и без эмоций, как механическая кукла.

«Неужели никто не войдет, не прекратит этот ужас?» – кричала одна часть ее сознания.

«Разве ты не хочешь его?» – удивлялась другая.

Маленькая нерешительная душа с ужасом созерцала происходящее, не веря в его реальность. Душа не верила в то, что человек может быть таким… Таким беспощадным, таким отвратительным.

Но ее руки сами взялись за подол, подобрали его и потащили юбку вверх. Лиф платья был туговат, и заторможенная Ева замешкалась. Лицо ее похотливо улыбалось, а мозг недоумевал – что она делает?

Карл не выдержал и рванул ткань. Лиф затрещал по швам. Освободив девушку от платья, Шнайдер порвал на ней комбинацию, торопясь увидеть то, что скрывалось под всей этой требухой с рюшечками.

У нее оказалась неплохая фигура, возбуждающая круглая грудь и приятная курчавость между бедер. Ева стояла и, как идиотка, пожирала его сияющими похотью глазами. Но похоть эта была не ее, не Евы Миллер. Она была пленницей этой похоти и боролась с ней изо всех сил.

– А что будет, если я тебя ударю, кошечка? – спросил он, начиная злиться. – Ты по-прежнему будешь пожирать меня глазами? Потаскуха!

Для пробы он схватил ее за волосы и, крепко сжав пальцы, подтянул ее лицо к своему. Он почувствовал запах помады, выпитого мартини, почувствовал теплый запах женского тела. Но душа Евы Миллер молчала, стиснув зубы.

Карлу захотелось, чтобы она хотя бы возненавидела его.

Плоть фрау Мюллер уже не была ему нужна. Она уже не возбуждала его. Что толку в плоти? Это же мясо! Можно купить кусок говядины и получить от него точно такое же удовольствие. Главное – душа. А где она?

– Где ты ее спрятала, сука? – рявкнул Шнайдер и толкнул Еву.

Она упала на кровать и приняла самую обольстительную позу, на какую было способно ее тело без управления разума.

– Может быть, твоя душа там, куда стремлюсь я? – спросил он не столько ее, сколько самого себя. – Может, внутри твоей плоти, внутри твоей влажной горячей плоти – твоя душа?

Ева ничего не понимала, она извивалась, как молодая сытая тигрица.

Карл торопливо разделся, предвкушая предстоящее. Энергия, бурлившая в нем, достигла наивысшего накала, он готов был кинуться на Еву и вонзиться в нее, как брошенное копье.

Хотя, конечно же, возбуждал его не вид обнаженной женщины, не мысль о первом в его жизни соитии. В его мозгу раскинул треугольные лепестки вписанный в круг цветок, наполняя тело ни с чем не сравнимой силой. Карл почти перестал видеть – все поле его зрения заслонял огненный круг с треугольниками внутри. Вид этой фигуры, с одной стороны, вызывал необузданное сексуальное желание, с другой – давал возможность его немедленно удовлетворить, а с третьей не позволял ничего сделать, пока фигура перед мысленным взором не примет завершенный, совершенный вид. И он понял, что причина холодности Евы Миллер в этом.

– Черт! – выругался немец. – Проклятье! Надо ее нарисовать, иначе я с ума сойду. Эти треугольники разорвут мне мозг, если я не уложу их в строгом порядке. Надо дорисовать эту чертову фигуру и разделаться с этой замороженной девкой.

Вместо того, чтобы окончательно раздеться, он натянул брюки и застегнул пояс. Затем бросился к оставленному на столе карандашу и принялся рисовать в блокноте, пытаясь повторить узор видения. Но рисунки по-прежнему выходили убогими. Карл злился все больше, исчерчивая лист за листом. Наконец блокнот кончился. На последних листах линии получились гораздо ровнее, чем прежде, что оставляло надежду на более точное воспроизведение огненного знака.

Ева, что-то бормоча под нос, ползала по полу, то пытаясь одеться, то в недоумении начиная размахивать руками. Но Карл не обращал внимания на обезумевшую писательницу.

Он отбросил испорченный блокнот и принялся рисовать карандашом прямо на столе. Сначала он пытался начать с вычерчивания окружности, но вскоре вспомнил собственную теорию насчет слова «вечность» и задумался.

«Надо прорисовывать сегмент за сегментом, так будет лучше».

Однако стол к тому времени был исчерчен дальше некуда. Карл прыснул на него из сифона и принялся стирать карандашные штрихи обрывком Евиной комбинации. Но только размазал все, сделав стол окончательно непригодным для рисования.

– Что за день! – взревел Карл. – Все ни к черту!

Он вскочил со стула и, схватив Еву за локоть, быстро поднял ее на ноги:

– Ты еще здесь? Что ты тут делаешь? Что ты трясешься? Хочешь меня?

Карл наградил девушку звонкой пощечиной, но эффект ему не понравился – вместо рыданий он услышал горячий шепот:

– Тебе нравится бить меня? О! Сделай мне больно!

Рассвирепев, Шнайдер пнул Еву Миллер, она стукнулась затылком о край стола, и у нее носом пошла кровь.

Теперь она его совсем не интересовала. Карл начал рисовать на единственной свободной стене. Сегмент за сегментом он воспроизводил по памяти узор огненного знака. Так выходило гораздо точнее. Но Карл не закончил и четверти круга, когда карандаш от сильного нажима сломался. Немец бросился к чемодану, вывернул все вещи и отыскал перочинный нож. Однако руки его так тряслись, а огрызок карандаша был настолько коротким, что он только окончательно испортил его. В ярости Карл отшвырнул бесполезную деревяшку и заметался по каюте взглядом в поисках хоть чего-то пригодного для рисования. Наконец его взгляд привлекло большое кровавое пятно на подушке.

– А ну иди сюда, потаскуха! – Он поманил Еву пальцем.

Писательница, все еще находясь под воздействием огненного цветка, придвинулась к нему, и Карл с наслаждением ударил ее кулаком в нос. Ева без чувств рухнула на кровать, а кровь полилась чуть ли не фонтаном. Карл зачерпнул алую жидкость ладонью и принялся ею дорисовывать знак.

Чем меньше ему оставалось, тем точнее становились линии. Ева пришла в чувство и застонала, но Карл уже ничего не видел и не слышал вокруг – ему оставался последний сегмент.

– Первая буква слова «вечность» одновременно является и последней, – шептал он, размазывая кровь по стене. – Значит, рисунок по ходу часовой стрелки должен изменяться до половины длины окружности, а потом вновь возвращаться к исходному.

Он замкнул круг, сделал еще несколько штрихов и удовлетворенно слез с кровати, чтобы оглядеть свое творчество. Его колотило крупной дрожью, стучали зубы. Все его внимание привлекла нарисованная на стене фигура, весь мир вокруг перестал для него существовать.

Ева снова застонала и открыла глаза.

Похоже, чары Карла действовали на нее только тогда, когда он думал об этом и хотел этого, но сейчас его больше интересовало кровавое рисование. Фрау Миллер перестала стонать, медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась и села на кровати. Она подумала, что надо бы закричать – так ее учили с раннего детства, мол, ты девочка, тебе не стыдно быть слабой, ты можешь плакать и звать на помощь. Это мужчина должен уметь постоять за себя, а твое дело – пользоваться его защитой. Но кричать не хотелось. Было жалко бесполезно тратить силы.

Внезапно Ева Миллер поняла – никто ей не поможет. И звать ей некого. И никому до нее нет дела, а если она хочет выжить, то должна позаботиться о себе сама.

Что-то надломилось в ней, она вдруг поняла, что большинство общественных устоев, запретов, табу, предрассудков создано лишь для того, чтобы превратить ее в овцу. Не женщин вообще, сейчас ей до них не было дела, а именно ее, Еву. От этого ей стало горько и неожиданно спокойно. Так спокойно, как бывает спокойно мертвому. В этот момент в Еве Миллер умерла обычная немецкая девушка, воспитанная в идеалах среднего сословия, и проснулась фурия. Хладнокровная и безжалостная.

Она надела на голое тело порвавшееся по швам платье. Потом спокойно, не торопясь, взяла со стола сифон и с размаху шарахнула Карла по шее. Он даже не вскрикнул – рухнул, как сноп, а изо рта пошла отвратительная кровавая пена.

Ева, так же не торопясь, умылась. Лицо ее, немного распухшее от слез, выглядело не так уж плохо, как ей казалось. Она попудрилась, накрасила губы, подвела брови и расчесала волосы. Затем подняла с полу белый пушистый валик, украшавший ее прическу несколько часов назад, но, повертев его в руках, поморщилась и отошла от зеркала.

Ева собрала с пола обрывки одежды, свернула все в большой ком, открыла иллюминатор и выбросила вместе с пушистым белым валиком за борт. Оставив иллюминатор открытым, она перешагнула через дергающееся тело Карла и вышла из каюты. Ева шла босиком, держа туфли в руках, и чувствовала необычайную легкость оттого, что убила Карла. И теперь ей было все равно, что подумают полиция, врачи, команда корабля и пассажиры, когда узнают о том, что случилось в каюте Карла Шнайдера.

Теперь ей вообще было все равно.

ГЛАВА 21

31 декабря 1938 года, суббота.

Москва. Сокольники


Павел давно проснулся, но открывать глаза не хотелось. Надо же использовать хоть одно преимущество нынешнего положения! Раньше по утрам приходилось не просто просыпаться, а выскакивать из-под одеяла, с треском вырываясь из мира снов, чтобы тут же ворваться в сумбурную московскую толчею, которая, как река, вынесет к заводской проходной. Подобный подъем всегда казался Павлу болезненным. Другие ребята успевали еще физкультурой с утра заниматься, но, видно, контузия все-таки подорвала Павкино здоровье, для него ранний подъем был каторгой.

Здесь спешить было некуда – Дроздов запер его в этой комнате, не возложив на него никаких обязанностей, если не считать дурацкого рисования. Тоже, нашли художника.

«А ведь сегодня Новый год, – грустно вздохнул Павел. – Невеселый получится праздник».

Напольные часы звонко отстукивали секунды. У Павла мелькнула мысль, что время, как вода из продырявленного сосуда, утекает в никуда. Бессмысленно. Кто-то испытывает новые самолеты, кто-то осваивает Север, рискуя жизнью, кто-то под землей пробивает тоннели метро, а кто-то и вовсе сражается с франкистами под расплавленным южным небом. А он, Павел, лежит с закрытыми глазами и досматривает тени ушедших снов.

Да лучше бы он махнул с Гришаней в Испанию. Хоть это и не белое пятно на карте Земли, но для него лично, для Павла, – неизвестная, чужая страна. И он мог посмотреть на нее!

Когда-то, когда Павел только поступил на завод, он пытался всерьез заинтересоваться производительным трудом на благо пролетарской республики. Он быстро вник в свои обязанности, освоил трудовой навык и даже начал подумывать, какую бы изюминку внести в дело, чтобы не тратить лишних сил на бесполезную деятельность. Но тогда его вызвал начальник цеха и объяснил, что это не входит в круг его обязанностей. И Павка смирился. Вся его юная энергия теперь была направлена на чтение. Он брал в библиотеке книги про путешествия – столько, сколько мог найти. Он часами рассматривал карты, оставшиеся от Вариного отца, и пытался сопоставить рассказы путешественников, собственные знания и изображение на карте, чтобы наметить для себя таинственные, неизученные места.

Изучив расположение гор, материков и морей, Пашка сам догадался, что пупом Земли являются Тибетские горы. Их самые высокие вершины поднимались выше облаков, куда можно было попасть только на стратостате или пешком. И Пашка был уверен, что точно так же, как человек связан с матерью через пуповину, а потом отрывается от нее, так же и Земля связана с космосом через Тибетские горы. А человек как вид, в свою очередь, связан с Землей через пуповину Тибетских гор. И Пашке казалось, что именно там, на Тибете, человеку откроется самая главная тайна.

Эти логические построения были интуитивными и объяснить их научными терминами Пашка не мог, а потому отгонял от себя эту идею, ограничиваясь чтением книг и рассматриванием карт.

«Если бы к станкам можно было приделать глаза и научить последовательно выбирать зазоры и допуски, они бы справились с работой не хуже, а даже лучше любого человека, – со вздохом подумал Павел. – Мозги и душевные качества на заводе вообще не нужны. Только мешают. – Он усмехнулся воспоминаниям и мысленно укорил себя: – Мне-то еще повезло. Я хоть на стратостате летал. Хотя в этом оказалось мало романтики – сидишь, как тушенка в банке. Но если кому рассказать…»

Рассказывать было нельзя. Павел вспомнил замурованного в гондоле Гринберга, и сон с него тут же сдуло. Он широко открыл глаза и сел на кровати.

«И меня убьют, – с отчетливой ясностью понял он. – Они всех убивают, в ком утратили надобность. Гринберг ведь был красным бойцом, не щадил жизни в борьбе с басмачами. А убили его не басмачи – свои же».

Мысль о смерти напугала Стаднюка, но страх оказался непривычно другим, совсем не тем, с которым он впервые вошел в этот дом. Теперь он не был безысходным, не подавлял волю, а напротив – побуждал к поискам спасения. Раньше Павел бы не осмелился думать об этом, а теперь подобные мысли казались естественными, он к ним привык за прошедшие дни. В голове сами собой выстраивались разные варианты побега, один замысловатее другого, но при этом Стаднюк отдавал себе отчет в том, что дальше фантазий на героические темы дело не пойдет. После вспышек огненной паутины перед глазами его мозг начинал набирать обороты, позволяя видеть все немного другим взглядом, все немного иначе оценивать. Рассказывать о происходящих изменениях Дроздову Павел не собирался, хотел сам понять, что с ним происходит.

В то же время очевидно было, что Дроздов ждет от него какого-то результата. Похоже даже, что именно Дроздов и его начальство, а не трудовой народ и партия. Слишком уж странно выглядел эксперимент со стратостатом. И Гринберга убили только для того, чтобы никто не узнал, как они со Стаднюком летали в небо в гондоле, в которой был куб из черного стекла. И… молились.

Павел усмехнулся.

– Молиться приказал Дроздов, а Гринберга укокошили, чтобы не болтал, – прошептал одними губами Паша.

Он припомнил, как Варин отец, вернувшись из очередной экспедиции, рассказывал о новом задании партии. Ему было приказано собрать россказни о проделках злых духов по высокогорным киргизским кишлакам, а затем выяснить, что из этого является правдой. Хотя официальной целью поездки была якобы забота о самобытности разных народов.

«Иногда кажется, что Бога запретили только для того, чтобы засекретить от буржуев важную информацию, – подумал Стаднюк. – Хотя, с другой стороны, мало ли буржуям известно про Бога? У них ведь тоже там какие-то церкви есть. Может, это все засекречено от нас?»

Паша принудительно остановил ход размышлений. Дальнейшее продвижение мысли в этом направлении вызывало безотчетный страх. Это как если бы жил себе человек в доме, не выходил никуда, ел, спал, жена бы у него там была, дети, кошка на подоконнике, подсолнухи за окном. А потом вдруг бы раз – выяснилось, что окна-то нарисованы. А за ними… А за ними шестерни, шатуны, валы и колеса, которые приводят в движение жизнь в этом доме. И свет, и тепло, и вода, и звуки снаружи. И даже жена с детьми от этих шестерен двигаются и разговаривают, и кошка мотает хвостом не сама по себе, а оттого, что где-то крутятся шестеренки. А за этими колесиками вообще ничего нет. Пустота.

В последнее время Паше все чаще казалось, что стены комнаты, в которой держит его Дроздов, постепенно теряют материальность, становятся как бы прозрачнее час от часа. И сквозь эту прозрачность начинают проглядывать те самые шестерни, которые приводят в движение мир.

Вспомнив паутинку огненного знака, Стаднюк вдруг понял, что это именно шестерня – самая главная шестерня в механизме Вселенной.

Отогнав эти пугающие мысли, Павел встал с постели и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время за дверью послышались Машенькины шаги, заскрипел ключ, дверь открылась, и секретарша вошла в комнату.

– Доброе утро, Павел, – сказала Марья Степановна. – С наступающим вас.

– Спасибо, – вздохнул Стаднюк, избегая встречаться с Машенькой глазами. Уж очень волновали его формы секретарши. К тому же это был единственный здесь человек, от которого он, кроме добра, ничего не видел.

– Проводить вас вниз? – спросила она, догадавшись о причине вызова.

– Да, – кивнул Павел.

Машенька повернулась и двинулась по лестнице.

Внизу пахло хвоей, и Пашка чуть не прослезился, почувствовав новогодний праздничный запах. Все парни и девчонки будут сегодня на карнавалах, на праздничных вечерах, в конфетти, в серпантине. Пашка с тоской представил все эти веселые новогодние атрибуты: подарки, номера самодеятельности, хлопушки и битое стекло елочных игрушек на ватных валиках снегурочек. Все будут танцевать, встречать новых знакомых. В Новый год люди как-то раскрываются, становятся добрее. А в полночь на Красной площади пробьют куранты, и вся страна от Москвы до Камчатки обязательно услышит этот бой, включив на полную громкость черные тарелки репродукторов. А потом все поднимут бокалы с шампанским, закричат «ура!» и поздравят друг друга с новым, 39-м годом. А потом, прослушав поздравление товарища Сталина, все люди, переполненные счастьем и верой в светлое завтра, начнут новый счастливый год своей жизни.

И продолжат вертеться шестерни мироздания, откручивая время.

На минуту Павлу показалось, что даже ходить на скучный завод, где главное в работе не ее результат, а количество, – это счастье. Потому что потом, после работы, ОСОАВИАХИМа или комсомольского собрания, можно взять книжку и читать ее, представляя папуасов Новой Гвинеи, снежных барсов, древних индийцев или синих китов.

И пусть он, Павел, тоже приводится в движение теми же шестернями – если собраться как следует, можно этого не замечать.

– Елка? – спросил Стаднюк у Машеньки, чувствуя приступ безысходного одиночества.

– Да, – кивнула она. – Сердюченко с утра привез. Я ее нарядила.

– С наступающим вас, Марья Степановна, – неловко сказал Павел.

Он сходил в уборную, потом долго умывался в ванной, вспоминая, какие мысли приходили ему в голову в первый день. Как он испугался переливания крови.

«Да вот хоть то же переливание крови, – снова начал размышлять Паша. – Нигде, кроме той машинописной статьи, имя Богданова не встречалось. Это говорит о чем? О тайном проведении подобных опытов, тайном в первую очередь от народа. Хорошо хоть из меня кровь не высосали».

Все говорило за то, что и эксперимент, в котором участвовал Стаднюк, был не менее тайным, к тому же еще более мистическим.

«Может, они хотят установить связь с самим Богом? – внезапная мысль напугала Павла. – Только не как попы, а на научной основе? Установить связь с Богом и заставить его помочь в устройстве мировой революции? Ведь если есть шестерни, то должен же кто-то заводить пружину!»

Слово «заставить» в качестве глагола относительно Советской власти напрашивалось даже в отношении Бога.

«Ну а я тут при чем? Почему именно меня выбрали для связи с Богом? Я ведь не поп. Попа было бы взять вернее. Хотя если говорить о строго научном подходе… Лучше бы ученого какого. Или не ученого? Может, им как раз нужен был механик? Ну, раз шестерни?»

Внезапно Павку осенило. Он поднял руку и ощупал впадину на макушке.

В этот момент ему все стало ясно. Он просто сопоставил факты, и вывод образовался сам, мгновенным озарением.

Стаднюк закрутил кран и вытер руки о полотенце. Но только он хотел как следует додумать осенившую его мысль, в ванную вошла Машенька и сказала:

– Если вы, Павел, умылись, то пойдемте, пожалуйста, наверх.

– Хорошо, иду, – сказал он, стараясь не потерять по дороге суть своего открытия.

Он быстрым шагом поднялся на второй этаж и упал на кровать, подложив руки под голову.

– Вам ничего не нужно? – спросила его Машенька, закрывая дверь, но Стаднюк даже не услышал ее.

«Во-первых, дыра в голове, – загибал он пальцы. – Во-вторых, мне велели молиться. В-третьих, подняли повыше к небу. А Бог-то всегда на небе был! В-четвертых, стеклянный куб этот! Возможно, он был чем-то вроде детали приемника, одной частью которого был я, а другой этот куб. А случайные сны, которые я видел, – это и есть то, что сказал мне Бог! И шестерни. Конечно, им нужен был механик, чтобы разобраться в этом!»

Павел вздрогнул, заслышав шорох шагов за дверью. Это были не звонкие Машины каблучки, а кошачья поступь мягких, не по сезону легких туфель Дроздова.

«Значит, товарищ Дроздов и его начальство теперь ждут не дождутся, когда у меня проявятся последствия эксперимента», – осознал Стаднюк.

Стаднюка бросило в краску. Осенившая его догадка явно была преступной, и он вскочил с постели, чтобы не быть застигнутым врасплох. Пока Дроздов отпирал замок, Паша успел усесться за стол и быстро начеркать на бумаге несколько спиралей и стрелочек. Похоже, от него ждали именно рисования, иначе зачем перо и бумага? Так пускай получают рисование. Иначе пустят в расход за ненадобностью. Только надо рисовать долго, пока не найдется способ удрать отсюда.

Еще будучи за дверью и только начиная ее открывать, Дроздов взялся попрекать подопечного:

– Ну-ну, Стаднюк! Нельзя так долго валяться в постельке! Трудящиеся уже у станков создают светлое будущее, а ты валяешься, как буржуй какой-то. Тебе, может, кофейку в кровать принести?

В следующую секунду энкавэдэшник увидел Павла сидящим и осекся. В глазах его мелькнуло такое выражение, как будто он громко выпустил газы на партийном собрании.

– Доброе утро! – отозвался подопечный, подскакивая со стула.

– Интересный факт! – удивленно воскликнул Максим Георгиевич, пытаясь по лицу Стаднюка понять, не догадался ли тот о чем, и придумывая, как выкрутиться из случившегося конфуза. – Раннее утро, а птичка уже на ногах. Не ожидал!

Но Павел ничем не выдал мелькнувшую у него мысль: Дроздов перед приходом каждый раз за ним подглядывал. Иначе с чего бы он взял, что Павел еще в постели, если бы воочию не увидал этого? И отчего было бы так смущаться?

Сам же Дроздов моментально взял себя в руки и добавил, присаживаясь на Пашино место:

– Молодца! Молодца! А я-то думал, ты спишь, как увалень. Думал, воспользуешься случаем, отдохнешь… – сказал Дроздов и спросил: – Что рисуешь?

– Не знаю, – выдал Павел заранее заготовленную фразу. – Лежал, лежал, вдруг меня словно подбросило. Как будто в голове прозвучал голос, сказавший: «Встань и нарисуй!»

– И? – Дроздов резко повернулся к Павлу всем корпусом, начиная буравить его глазами. – Нарисовал?

– Да! – Стаднюк протянул только что испорченный лист.

Дроздов выхватил бумагу и внимательно оглядел пересекающиеся линии.

– Это законченная работа? – стараясь не выказать волнения, спросил он.

Но подопечный не торопился с ответом. Дроздов оторвал взгляд от рисунка, и в его глазах мелькнул такой дьявольский огонек, что Павел понял – если скажет «законченная», до обеда не доживет.

– Да нет, я только начал. Все как-то… ускользает, – поморщился он и закатил глаза, закачался, изображая, что падает в обморок. – В голове кружится все. И голоса…

– Ты не упади мне! – воскликнул Максим Георгиевич, помог Стаднюку лечь на кровать и продолжал допытываться: – Ну скажи, скажи, почему нарисовал именно такую картиночку?

– Ну… Оно как-то само. Словно кто-то рукой моей водил, – заупокойным голосом пояснил Павел. – Будто в голове все завертелось, закрутилось.

– И что это может быть? – в лоб спросил энкавэдэшник.

– Шестерни, от которых крутится мир, – неожиданно для себя ляпнул Паша.

– А ты не врешь? – Дроздов угрожающе наклонился вперед.

– Да откуда бы я такое придумал? – от испуга у Павла сорвался голос. – Я и рисовать-то никогда не умел! Зачем мне придумывать? Вон помните, вы меня заставляли рисовать, а я не хотел! Это потому что я никаких голосов тогда не слышал.

– Да, – согласился Дроздов. – Не было. Ну ладно! Ладно, успокойся. Просто рисунок какой-то невнятный. И что, рукой твоей этот кто-то уже перестал водить?

У Павла мелькнула мысль подергать пальцами для достоверности, но он вовремя спохватился – это было бы явным перебором.

«Если бы кто-то мне раньше сказал, что я буду так нагло врать в лицо энкавэдэшнику, я бы умер от страха», – подумал он.

– Как вы вошли, так меня отпустило, – ответил он вслух. – Но перед глазами все крутится. Крутится и крутится! И голоса.

– Что за голоса?

– Да не поймешь! – воскликнул Павел, чувствуя вдохновение от своего вранья. – То будто ветер затянет: «Ху-у-у-у-у! Ху-у-у-у-у!», то будто ручеек зашуршит, то будто сосульки разбиваются.

– А крутится что? – подозрительно спросил Дроздов, хотя рассказ о голосах уже убедил его, что Стаднюк не врет.

Вероятно, с реципиентом должно было случиться что-то вроде кликушества или юродивости, чтобы он мог действительно услышать Голос Бога и нарисовать чертов Знак.

– Крутится! – сказал Павел, вспоминая фигуру, увиденную во сне.

Если видение стало результатом эксперимента, то Дроздов может знать, как она выглядит. Правда, не было уверенности, что именно ту паутинку он ожидает увидеть нарисованной. Лучше ответить уклончиво.

– Это трудно перевести в слова. – Павел вскочил с кровати и, изображая напряжение мысли, забегал по комнате. – Мне кажется, надо нарисовать. Тем более что рукой кто-то водит. Может быть, надо довериться ему?

– Ладненько! – Максим Георгиевич поднялся со стула. – Не мельтеши. Доверяйся. Не буду тебе мешать, только вещи кое-какие заберу.

Паша остановился около стола, дожидаясь, когда энкавэдэшник уйдет. Тот отпер ключиком выдвижной ящик стола и достал небольшую картонную коробку с чем-то тяжелым внутри. Однако на весу дно коробки не выдержало, раскрылось, и на пол посыпались револьверные патроны.

– Черт побери! – ругнулся Дроздов, отбрасывая бесполезную картонку. – Таких упаковщиков надо сажать на хрен!

Он опустился на корточки, косо поглядывая на Павла, и принялся собирать в карман рассыпавшиеся по всему полу патроны. Стаднюк почувствовал себя весьма непривычно – человек, облеченный властью, ползал перед ним на карачках, собирая оброненные по неловкости патроны.

– Сядь! – рявкнул Дроздов, тоже почувствовав нелепость ситуации.

Павел послушно опустился на стул. Но что странно, ему даже понравилось смотреть на энкавэдэшника сверху. Так он выглядел не ужасающе, а жалко. И Стаднюк догадался: Дроздов только перед ним господа бога корчит, а сам так же зависит от кого-то другого и так же от страха страдает поносом, как и все остальные.

Наконец Максим Георгиевич набил карман патронами, сделав его похожим на бахвальскую купеческую мошну.

– Ладно, – буркнул он, выходя. – Скоро Марья Степановна завтрак тебе принесет.

Когда дверь закрылась, Стаднюк решил обдумать сложившуюся ситуацию. Судя по настроению товарища Дроздова, тот ждал скорого результата, причем результата вполне конкретного, по всей видимости, просчитанного заранее. Каким должен быть этот результат, Павел не имел ни малейшего понятия, знал лишь, что он как-то связан с рисованием. Что именно должно получиться на рисунке, знал Дроздов, может быть, еще кто-то, но только не Паша.

Он попытался прикинуть, как выкрутиться из создавшейся ситуации. По-всякому получалось, что если в ближайшее время нужного рисунка не будет, следует ожидать неприятностей. Скорее всего, в виде пули. Паша поежился, вспомнив рассыпанные патроны. В каждом из них таился небольшой, но тяжелый кусочек свинца, который при попадании в тело рвет мышцы, разрывает сосуды и внутренние органы, ломает кости.

Стаднюк невольно потер зачесавшееся место на уровне сердца.

– Нет, – шепнул он. – Как-то нелепо все.

Однако было очевидно, что никакие уговоры и обещания вечно хранить тайну не помогут.

– Или рисунок им, или пуля мне.

Павел поднял с пола брошенную Дроздовым коробку из под патронов. На ней было написано: «Калибр 3 линии (7,62 мм)».

«Почти сантиметр», – подумал Стаднюк.

Он хотел задвинуть ящик в стол, но увидел, как в глубине мелькнула латунная гильза. Паша протянул руку и достал закатившийся в угол револьверный патрон. В отличие от пистолетной пули, торчащей из гильзы, револьверная пряталась внутри, пугая отвратительно тупым, незакругленным наконечником.

«Такую в живот получить – хана, – содрогнулся Павел. – Это еще хорошо, если сразу насмерть!»

Он явственно представил, под какими углами смертоносный свинец может войти в тело и какие страшные повреждения может произвести. В ОСОАВИАХИМе стрелять учили хорошо и подробно.

Тут же он вспомнил о догадке, что Дроздов мог за ним подглядывать, и, поспешно упав на кровать, спрятал патрон под подушку – карманов в пижаме не было.

Скользнула испуганная мысль – положить его на место, но Павел от нее отказался без каких-либо разумных доводов. В принципе патрон без оружия – бесполезный кусок металла. Было бы во что его зарядить, тогда другое дело. Так Павел подумал бы еще накануне. Сегодня же он пользовался новой, немного удивлявшей его самого логикой: если уж патрон попал в руки, глупо с ним расставаться. Может быть, все сложится так, что он понадобится.

Спрятав патрон, Павел решил порассуждать о том, какой рисунок от него могли ожидать. И что, соответственно, следует, изображая непосильное напряжение, рисовать. Если допустить, что Дроздов проводил эксперимент по связи пролетария с Богом, то скорее всего он рассчитывает на некую помощь с небес. Причем вряд ли речь шла о каком-то бесполезном чуде. Скорее всего, это было нечто вещественное. Какая-то формула или чертеж.

«Чертеж! – осенило Павла. – Им нужен чертеж, это точно! Потому что их интересуют именно рисунки. Они хотят получить какой-то чертеж, который позволит им устроить мировую революцию. А раз они взяли механика, значит, чертеж должен быть механическим, а не состоять из каких-то радиоламп».

Стаднюк снова вскочил с кровати и уселся за стол. Он придвинул к себе новый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и провел линию. На заводе ему часто приходилось иметь дело с чертежами, он легко читал их и мог без проблем начертить любую деталь, но надо было решить, что именно изображать. На данном этапе было совершенно неважно, насколько работоспособной будет конструкция. Важна сама идея. Какую машину они хотят? Какое устройство?

Павел опять задумался. Тут нужно понять, что они считают наиболее эффективным для совершения мировой революции. Оружие? Золото? Гипнотизирующая машина?

Он откинулся на спинку стула и попробовал представить себе, как должен выглядеть на листе бумаги, допустим, чертеж пушки. Ему стало смешно. Пушка – это слишком обычно. Слишком просто. Их делают на заводе, и для того, чтобы получить такой чертеж, Дроздов не стал бы затевать полет на стратостате и прочие фокусы.

И тут Павел вспомнил, что в книге Герберта Уэллса описывалась машина по производству теплового луча. Может быть, это им подойдет?

Стаднюк стал вспоминать устройство, описанное писателем-фантастом: «Там точно было зеркало. Это главное. И какой-то генератор тепла…»

Павел начертил прямоугольную банку и написал на ней: «Генератор тепла». Это было смешно. Точнее, глупо, поскольку вскоре при таких раскладах будет не до юмора. Вряд ли Дроздов не читал Герберта Уэллса. А если не читал, то понесет на проверку экспертам, которые сразу скажут ему, что кто-то над ним потешается, как над школьником.

Пашка продолжал в задумчивости водить пером по бумаге.

Нарисовав несколько шестеренок, он остановился. Конечно, это не то. Ничего путного насчет чертежа в голову не шло, поэтому мысли Стаднюка переключились на другую тему. Его опять озаботила вероятность того, что Дроздов может подглядывать за ним. И точно! Ведь в первый день от него не отходила Машенька, а теперь будто бы никого нет. Но не означает ли это, что кто-то постоянно наблюдает за ним в глазок?

«Если это Дроздов или доктор, то одно, а если это Машенька…» – Павел залился краской.

Его взволновало, что если подсматривала Машенька, то она могла догадаться, чем он вечером занимался руками под одеялом. Стало очень стыдно. Перо заскрежетало по бумаге, вычертив сначала лесенку, а потом спираль. Стаднюк присоединил к этому несколько стрелок, а потом обвел все кругом.

На самом деле он не видел и не понимал, что рисует, потому что мозг его решал жизненно важный вопрос – видела его Машенька или нет, и как себя вести дальше, если все-таки видела?

Вопрос был, а ответа не было. Да и рисунок Павлу не понравился. Он сам не понял, почему вдруг захотелось поправить начатое, но потянулся за новым листом. Прилежно разгладив лист, Стаднюк почесал лоб и заново начертил окружность, решив, что это обод шестерни. Однако вместо того, чтобы нарисовать вокруг детальки поменьше, он пометил ось и остановился.

«Если я собираюсь нарисовать главную шестерню в приводе Мироздания, то другие чертить незачем. От ее конструкции будет понятно все».

Следующая мысль возникла в голове сама собой, но испугала Павла до холода в позвоночнике.

«Она ведь очень сложно устроена, – подумал он, сжимая холодеющие пальцы в кулак. – Настолько сложно, что если у меня получится ее начертить, то я в самом деле узнаю, что движет звездами, как во сне, который привиделся мне в стратостате. Я узнаю, как устроен мир, и смогу изменить его по собственной воле в любую сторону, как Бог. Так вот что они хотят получить от меня! Истинное устройство мира! Конструкцию наиглавнейшей его шестерни!»

Павел вписал в окружность сначала один треугольник, затем другой.

И в этот момент в его памяти возникло яркое видение из сна – ажурная конструкция, висящая над фонтаном. Она сплющилась, превратившись в знакомую огненную паутинку.

«Ага! – догадался Стаднюк. – Огненная паутинка – это проекция ажурной сферы на плоскость. Был бы я скульптором, можно было бы вылепить из чего-нибудь саму сферу, а так хватит и проекции на бумаге».

После этого рисовать стало значительно легче. Но рисунок на бумаге хоть и был похож, все-таки неточно повторял увиденное во сне.

Тогда Павел начертил еще несколько треугольников, чтобы привести фигуру в соответствие с запомнившимся образом. Однако это все испортило. Стало еще более некрасиво, а вспомнить знак дальше Павел не мог.

«Видимо, должно пройти время, чтобы все уложилось в уме», – решил он.

И хотя рисунок не был точным, ему захотелось скрыть от Дроздова «главную шестерню мира».

«Нельзя им ее отдавать, – стиснув зубы, решил Стаднюк. – Иначе они и эту деталь используют лишь затем, чтобы дергать людей за ниточки».

Он задумался о том, куда спрятать чертеж. В комнате, где почти не было мебели, это оказалось непростым делом.

За дверью послышались шаги, и Павел вздрогнул, словно его застали за стыдным занятием, воспоминание о котором заставило его так разволноваться. Он вскочил и спешно сунул листок под подушку, где уже лежал патрон.

Лязгнул ключ в замке, дверь отворилась, и в комнату вошла Марья Степановна, держа перед собой поднос с завтраком и прижимая под мышкой объемистый сверток. Павел вспомнил свой недавний стыд и хотел смутиться, но неожиданно для себя подумал, что попусту он думает о такой ерунде, как рукоблудие. В конце концов в таких обстоятельствах необязательно быть таким щепетильным.

Марья Степановна поставила поднос с едой на стол и распаковала сверток на кровати.

– Это вам одежда, – объяснила она. – Нехорошо целыми днями ходить в пижаме. Товарищ Дроздов приказал переодеться. Пижаму я в обед заберу, отдам прачке. А вечером принесу вам новую. Здесь брюки, рубашка и свитер. Одевайтесь, кушайте.

– Спасибо, Марья Степановна, – сказал Павел. Она вдруг показалась ему необыкновенной. Умной. Терпеливой. Заботливой.

«Надо же, какая она красивая, – подумал Стаднюк. – И не подумаешь, что работает в НКВД. Хотя строгая, конечно. Это выдает».

Марья Степановна вышла и заперла дверь. Павел начал переодеваться.

«Интересно, – думал он, застегивая штаны, – откуда они за мной следят? Если в стене дырка, то небольшая, иначе было бы заметно. В маленькую же всю комнату не видно».

Он скосил взгляд на трюмо и в общих чертах понял суть системы, разработанной Дроздовым.

«Все дело в зеркалах. В отверстие видно только трюмо, зато в нем отражается вся комната. Хитро».

Перед глазами снова отчетливо проявилась огненная паутина из сна. Павел помотал головой, но видение не пропало.

«А может, все же отдать им рисунок? Они его возьмут и отстанут».

Он застегнул рубашку и вновь уселся за стол, собираясь вычертить шестерню начисто. Но вдруг понял, что, даже получив чертеж, Дроздов не оставит его в покое. В любом случае, как бы дело ни повернулось, жить Павлу оставалось от силы несколько дней. Если он выдаст рисунок сразу, они заберут работу и пристрелят его в целях сохранения секретности. А если тянуть время, то пристрелят сразу, как надоест ждать.

«И никакого ведь нету выхода, – обреченно думал Стаднюк. – Разве что… Разве что сбежать».

Раньше подобная мысль не могла бы возникнуть в его голове, но теперь она показалась единственно верной. Стаднюк вспомнил, как, проснувшись, он решил, что никто и никогда больше не посмеет его унизить. Потом это забылось, затерлось, но сейчас вновь проявилось с потрясающей отчетливостью. Павел осторожно обвел взглядом комнату в попытке найти что-нибудь пригодное в качестве оружия. Но на глаза не попалось ничего такого, что дало бы в бою ощутимое преимущество. На равных же схватиться с Дроздовым не представлялось возможным.

«Если у Дроздова есть патроны к револьверу, – подумал Паша, – то и револьвер обязательно есть. Одно неверное движение, и он пристрелит меня, как собаку».

Исходя из этих соображений, в качестве оружия не годилась ни ножка от стула, ни сам стул. Павел всерьез задумался о том, что может противопоставить на первом этапе Дроздову, на втором красноармейцу с собакой, а на последнем – раскрученной машине Комиссариата внутренних дел. При такой постановке вопроса товарищ Дроздов выглядел далеко не самым опасным противником. С другой стороны, до последнего этапа надо было еще дожить. А если ничего не предпринимать вообще, то это будет лишь пассивным способом самоубийства.

«Вот влип-то», – обреченно подумал Павел, отгоняя видение огненной паутины.

Впервые в жизни он всерьез подумал о собственной смерти так реально. И хотя она один раз уже слегка касалась его винтовочной пулей, но то было касание мимолетное, а теперь старуха с косой терпеливо ждала своего часа, выматывая нервы. Шанс расстаться с жизнью в ближайшие дни был настолько велик, что руки у Стаднюка похолодели от страха.

«Только не как овца под ножом мясника! – у него постепенно, но неуклонно начиналась истерика. – Пусть лучше меня убьют хоть в бессмысленном, но в бою!»

Приняв решение драться за свою жизнь, Павел немного успокоился. По крайней мере теперь ему было совершенно понятно – рисовать не имеет ни малейшего смысла. Результат будет тем же, а усилия лучше потратить на обдумывание путей спасения. Или на подготовку к действиям.

Стаднюк вновь оглядел комнату, теперь гораздо внимательнее. На этот раз его внимание привлекла керосиновая лампа, висевшая на вкрученном в стену шурупе. Между абажуром лампы и стеной был вставлен спичечный коробок – обычное дело, когда в Москве нет-нет, да и выключат электричество. Кстати, это говорило о том, что товарищ Дроздов не курит. Курящему в голову бы не пришло оставлять спички возле лампы, поскольку коробок всегда в кармане.

Пожалуй, именно лампа была в этой комнате самым грозным оружием, она единственная, при правильном использовании, могла эффективно противостоять револьверу. Павел хотел рассмотреть ее подробнее, но остановил себя – за комнатой могли наблюдать. Поэтому для более подробного знакомства с предметом следовало дождаться ночи и, вопреки приказу Дроздова, не включать ночник на трюмо. Тогда, в отсутствие окон, в комнате воцарится полнейшая темнота, под покровом которой можно узнать две важных вещи – есть ли в коробке спички и сколько керосина залито в лампу. Зрение для этого не нужно, и то, и другое можно легко определить на слух.

Трудность состояла лишь в том, чтобы выжить до вечера. Для этого необходима была имитация деятельности. Не реальная деятельность, поскольку, получив желаемое, Дроздов просто отделался бы от Стаднюка, а именно ее имитация – затягивание времени.

«Значит, ту фигуру, что вертится у меня перед глазами, рисовать нельзя, – решил Павел. – Попробую все же начать какой-нибудь бесполезный чертеж для отвода глаз. Главное – запутать все как следует».


…Этажом ниже зазвонил телефон. Сидевший за столом Дроздов протянул руку и после секундной заминки поднял трубку.

– Дроздов на проводе, – сказал он.

– Свержин на проводе. Что Стаднюк?

– Рисует, Матвей Георгиевич.

– Рисует, – задумчиво повторил начальник. – А что именно?

– Схемы какие-то. Мудреные. Говорит, мол, его рукой словно кто-то водит.

– А это не он случаем водит нас за нос? – с нажимом спросил Свержин.

– Не похоже на Стаднюка. Он ведь туповат, да и запуган до крайности.

– Про Варвару ты тоже не думал, что она пустится в бега.

– Ее что, не нашли до сих пор? – поразился Максим Георгиевич.

– А ты как думал? Это, мать твою, только в газетах пишут, что мы шпионов и врагов народа щелкаем, как орехи. А то ты не знаешь, кого мы щелкаем. Когда же до серьезного врага дело доходит, до бандитов, до уголовников, то мы как слепые щенки. Царская жандармерия держала их в страхе, а у нас они по городу гуляют с финками и «наганами». Вот и приходится народ отвлекать шпионскими страстями. Обосрались мы, Максим. В стране бандитизм, через южную границу только ленивый взад-вперед не гуляет, в Германию наши внутренние бумаги попадают раньше, чем к начальству на стол. А тут еще эта Варя, как заноза под ногтем. Из-за твоих, кстати, стратегических изысков.

Дроздов тяжко вздохнул, не зная, что можно ответить на такую тираду.

– Стаднюк, – продолжил Свержин, – может дать нам шанс выбраться из дерьма, в котором мы увязли по уши. Но если твои тибетско-монашеские идеи окажутся тоже стратегическими изысками, я тебе дам просраться как следует. Еще прощу, если ты сам просчитался, но если ты Стаднюка прикрываешь, чтобы жопу свою спасти, я тебя в дерьме утоплю. Понял?

– Я как раз об этом хотел сказать, – спокойно ответил Дроздов. – Рисунки Стаднюка кажутся мне попыткой спасти собственную шкуру. Мы ему сами дали бумаги, перо и чернила. Даже такой тупица, как он, в состоянии догадаться, что от него ждут рисунка. Вот он и рисует. Чувствует, что живет лишь до тех пор, пока нам нужен.

– Вот за честность спасибо, – смягчился Свержин. – А то знаешь, я уж было подумал, что ты и сам таким образом шкуру свою хочешь прикрыть.

– Значит, Стаднюка в расход?

– С этим не спеши. И так уже дров наломал, а зенитчиков я тебе еще после всего припомню. Я тут знаешь что подумал? Семечко, брошенное в землю, тоже не сразу всходит. Может, Стаднюк твой еще не дошел? Может, там в голове у него перевариться должно? Это он сейчас от страха рисует всякую херню, а потом выдаст что-нибудь такое, отчего мы с тобой оба челюстями щелкнем. А?

– Возможно, – осторожно согласился Дроздов.

Такая версия устраивала его больше всего, поскольку не вынуждала к немедленным активным действиям.

– Ну, тогда хорошо, – закончил Свержин. – И будь настороже.

– В каком смысле?

– Предчувствие у меня нехорошее. Знаешь, объяснить не могу, но ощущение от этого Голоса Бога какое-то темное. Ну разве нормально, когда человеку в башку внедряется какая-то хреновина, живет там сама по себе, вынуждая к каким-то действиям? Я вот вспомнил твой отчет о поездке к Варшавскому. Неуютно от всего этого становится. Так и представляется кусок черного льда в межпланетном пространстве, у которого ни с того ни с сего появились мозги. А вокруг – ни души, мать его. Взвоешь?

– Взвою, – поежился Дроздов.

– Вот эта хрень и воет. Орет как-то там по-своему, ищет хоть кого-нибудь, кто отзовется. А люди сдуру этот вой принимают за Голос Бога. А это, может, никакой и не голос, а чистое, блядь, отчаяние. А?

– От таких мыслей и мне становится неуютно, – признался Дроздов, несколько удивленный таким откровением нелюдимого начальника.

– Вот потому я и говорю, чтоб ты был осторожен. Может, этой хреновине междупланетной так все обрыдло от одиночества, что она таким образом тело другое ищет. Орет во тьму, вкладывая в этот крик всю душу, а кого этот вой коснется, тот и станет новым вместилищем чудища.

– Чудища?

– А как иначе назвать? У людей одна мораль, а у твари этой – другая. Может, у нее и вовсе нет никакой морали, может, и понятия о морали нет. Как у нас с тобой. А? Ты вот зенитчиков замочил, а ей что? Ей что зенитчики, что Стаднюк, что мы с тобой. Стаднюка она как раз может и приберечь – все же новое тело. Ему она как раз может дать такие возможности, от которых мы с тобой оба охренеем, когда с ними столкнемся. Ей ведь надо выживать в новом мире, о котором она ровным счетом ничего не знает. Для этого нужна сила. Короче, мы с тобой не Стаднюком занимаемся, а ждем, когда Стаднюк в эту тварь превратится, способности обретет, а мы их уже попытаемся использовать по мере возможности. В общем, ухо держи востро.

– Понял, – ответил Дроздов.

– Ну и хорошо.

Свержин дал отбой. Дроздов положил трубку и задумался. Такого спича от медведоподобного начальника он никак не ожидал. Он-то думал, у Матвея Георгиевича в мозгу только революционная окрошка да личное упоение властью, а тут вон что!

– Машенька! – позвал он. – Водочки мне граммов сто сообрази.

«Теперь я точно знаю, что делать в случае провала, – злорадно сощурился энкавэдэшник. – Если Стаднюк не проклюнется, как то семечко, я всем такой театр устрою, что мало не покажется. Будет им и тварь межпланетная, и всяческое отсутствие морали. Чего начальство ждет, то оно и получит. А я под шумок так лыжи намылю, что ни одна бешеная собака не догонит».

ГЛАВА 22

31 декабря 1938 года, суббота.

Москва. Петровский бульвар


– Веселые же нам предстоят новогодние праздники, – вздохнул профессор Варшавский, помешивая чай в стакане.

Он сидел в кресле за низким столиком, а напротив в таких же креслах расположились китаец и Варя. День был пасмурным, но солнце за окном то и дело пробивалось сквозь тучи.

– И что мы будем делать? – спросила Варя.

– В первую очередь надо выяснить, где держат Павла, – произнес Ли. – Я более чем уверен, что он не на Лубянке, что Дроздов действует если не в одиночку, то уж точно без согласования с высшим начальством.

– У меня создалось такое же впечатление, – кивнул профессор. – Насколько я знаю, в ведении комиссариата находится множество квартир и домов, где расположены штабы не очень высокого ранга. Для местного, так сказать, управления.

– Кроме того, – покосившись на Варю, добавил китаец, – есть конспиративные квартиры, пыточные…

– Погоди, – остановил его Варшавский. – Кажется, я примерно представляю, как нам выяснить, где держат Павку. Только основная работа ляжет на тебя, Ли.

Китаец широко улыбнулся.

– Как в старые добрые времена? – весело сощурился он. – Замечательно! А то совсем я засиделся на кухне.

– Ты не особо храбрись, – осадил его профессор. – Здесь тебе не Памир, где на сто верст один человек. Здесь, дорогой мой, Москва. Это там было ясно, кто враг, а кто друг.

– Разве я не понимаю? – улыбнулся Ли. – Я уже не ребенок.

– Ладно, – Варшавский отпил из стакана. – Суть моей идеи состоит в том, чтобы вызвать товарища Дроздова сюда. Сделать это несложно, у меня есть некоторые связи с НКВД. Скажу, что для товарища Дроздова у меня есть особо важная информация.

– А когда он приедет? – испуганно спросила Варя.

– Раз ты слышала наш ночной разговор с Дроздовым, то уже знаешь, что такое гипноз. Дроздов оказался на редкость гипнабельной личностью, хотя в этом нет ничего удивительного. Более всего поддаются чужому воздействию люди, привыкшие работать в системе со строгой иерархией, когда подчиняться приходится каждый день без всякого гипноза. В мозгу нужная дорожка уже протоптана.

– Так вы у него под гипнозом выпытаете адрес?

– Это как получится, – вздохнул Варшавский. – Понимаешь, Варечка, гипноз – это не волшебная дудочка, начисто подавляющая волю. Ограничений масса. Так, к примеру, несмотря на расхожие домыслы, нельзя заставить человека под гипнозом сделать какое-то действие, которого он бы ни за что не совершил в добром здравии и рассудке. Если хочешь подробнее, то гипноз просто отключает сознание, позволяя воздействовать прямо на подсознание. То есть мы как бы обходим разум, хитрость человека, но не можем обойти его внутренние качества. С инстинктами так вообще ничего поделать нельзя. Даже самый сильный гипнотизер не заставит человека прыгнуть с крыши. Это все байки. Другое дело, что бесхитростное подсознание можно иногда обмануть. В примере с той же крышей можно, к примеру, внушить человеку, что он собирается прыгать не с крыши, а с табуретки. Но для этого гипнотизер должен умело чувствовать состояние человека, подвергнутого гипнозу. Это искусство. Заставить человека раздеться так же нелегко, ему придется внушить, к примеру, что он заходит в баню. Понимаешь?

– Да, – кивнула Варя. – Значит, и грубое должностное преступление человек вряд ли совершит?

– Это зависит от его отношения к должности, от степени внушаемости и многих других факторов.

– Как правило, все приходится решать на месте, – добавил китаец. – В зависимости от обстановки.

– А нескольким людям сразу внушать можно?

– Невероятно сложно, – покачал головой профессор. – Понимаешь, тут главная хитрость в том, что человек впадает в гипноз как бы по собственной воле. Для этого он должен накрепко зафиксировать на чем-нибудь свое внимание. Поскольку вниманием занимается как раз сознание, то ни на что другое сознания уже не хватает. Оно как бы засыпает, позволяя отдавать приказы в подсознание. Если сумеешь привлечь внимание аудитории, то сможешь более или менее эффективно ей внушать. Отсюда вывод, что Дроздов под гипнозом вовсе не обязательно выложит нам адрес квартиры, где держат Павку. То есть он мог бы выложить, если внушить ему, что он разговаривает с человеком, которому положено знать этот адрес, но он его еще не знает. Однако я не уверен, есть ли такой человек, а если есть, то как его зовут. В этом вся сложность.

– Но ведь и ночью вы не знали, кто его начальник!

– Но я знал, что начальник у него есть. Тут важна гибкость подхода. Безусловно хорошо лишь то, что подвергшийся гипнозу ничего не помнит о внушении. Так что риск для нас небольшой, а вот кое-что узнать мы можем.

Профессор отставил стакан, поднялся из кресла и шагнул к висящему на стене телефону.

– Барышня! – сказал он в трубку. – Будьте любезны семь шесть двенадцать. Алло! Это товарищ Гордеев? А могу я с ним переговорить? Нет, спасибо. Передайте ему, что звонил профессор Варшавский. У меня есть важная информация для товарища Дроздова, Максима Георгиевича, но я не знаю, как с ним связаться. Нет, по телефону я не могу сказать. Мне с ним лично надо переговорить. Мой телефон? Да, запишите. Будьте любезны.

Он продиктовал телефон и повесил трубку.

– Подождем, – улыбнулся он, усаживаясь в кресло. – Кстати, Ли, тебе не мешало бы подготовиться к непредвиденному развитию ситуации.

– Я уже думаю, где зимой в Москве взять хризантемы.

– Хризантемы? – удивилась Варя.

– Это мне надо на всякий случай, – смутился Ли. – Ситуации бывают разными. Но здесь зимой снег и нет хризантем.

– Почему же, есть! – воскликнула Варя. – Хризантемы продают на Арбате, их и зимой выращивают в теплицах. Они, конечно, очень дорогие, но… есть люди, которые могут себе это позволить. А кому вы их собираетесь дарить? Товарищу Дроздову?

Китаец с профессором рассмеялись.

– Нет, – покачал головой Ли. – Надеюсь, что Дроздову их дарить не придется.

– Кому же тогда?

– Тому, кто обратит на меня слишком много внимания. Ладно, надо мне сходить на Арбат.

– Подведет тебя когда-нибудь твоя коса, – вздохнул профессор. – Наткнешься на знающего…

– Знающий и так все поймет, – лицо китайца сделалось серьезным. – Разве я подводил вас когда-нибудь, профессор? Ай-яй-яй!

Китаец сказал это достаточно почтительно, но Варе показалось, что в глубине его глаз загорелись искорки насмешки. И Варя подумала, что, вероятно, Ли хитрее, чем кажется, и старательно изображает перед профессором то, что тот хочет увидеть.

Китаец вышел из гостиной, а через несколько минут вернулся в таком виде, что Варя невольно прыснула. На нем был казахский национальный халат и шапка, отороченная белым мехом.

– Моя пошла за цветами, да? – Ли смешно засеменил ножками. – Похож я теперь на китайца?

– Сойдет, – улыбнулся Варшавский. – Больше всего ты похож на делегата съезда кочевых народов. Только недолго ходи, а то я без тебя не очень-то хочу встречать Дроздова.

– Моя скоро будет! Не беспокойся, хозяина!

Китаец запахнул халат и скрылся в прихожей. Хлопнула дверь.

– Так, Варя, – сказал профессор, допивая чай. – Теперь подумаем, как обезопасить тебя.

– От чего?

– От меня и от Ли. Как говорят на Востоке, иногда и обезьяна падает с дерева. Если мы в чем-то ошибемся, ты не должна пострадать.

– Вы так говорите, – удивилась Варя, – словно самому вам все равно, что с вами будет.

– Конечно, не все равно. Но я прожил долгую, на мой взгляд, очень интересную жизнь, а у тебя еще все впереди. У меня есть свои недостатки, как и у других людей, но я никогда не был трусом. Я никогда не был кабинетным профессором, я прививал оспу в горных кишлаках, мне приходилось отстреливаться от басмачей, попадать в плен и даже бежать из ямы, в каких на Востоке держат заключенных. Я горжусь, что мне и Ли удалось спасти многие человеческие жизни. То были трудные времена, но мне бывает грустно, что они ушли. И поскольку судьба дала мне шанс спасти от смерти еще одного человека, я этим шансом воспользуюсь.

– Но… – испуганно шепнула Варя. – Это же преступление против…

– Против чего? – поднял брови Варшавский. – Против власти, которая выдала мне картонный диплом? Или что ты хотела сказать? Против Комиссариата внутренних дел?

– Вы прекрасно знаете, как я отношусь к этой власти, – негромко ответила девушка, опуская взгляд. – Но это ведь система. Разве один человек или даже несколько способны противостоять этим чудовищным жерновам?

– Ох, дети-дети! Сильно же вас запугали, – вздохнул профессор. – Эта система имеет власть лишь над теми, кто добровольно ей подчиняется. Как, впрочем, и любая система.

– Да она кого хочешь заставит подчиниться!

– Ну, в этом ты, Варечка, не права. Вот ты ходишь на фабрику, да? На комсомольские собрания ходишь? А можешь не ходить?

– Да как же не ходить? Все ходят!

– Не все. Есть огромное число людей, о которых ты знаешь, что они не ходят на фабрику, но твоему сознанию гораздо удобнее и проще вытолкнуть этот факт из повседневной реальности, чем проанализировать его.

– Какие же это люди?

– Поэты, художники, писатели.

– Ну, вы скажете тоже! – отмахнулась Варя. – Как же можно сравнивать? У них своя работа, у меня своя. И художники, и поэты тоже подчиняются системе. Они тоже ходят на комсомольские собрания, на худсоветы, а многие и на нашей фабрике работают. Например, Зульфия Ибрагимовна. Она художник, а на фабрику ходит. И на комсомольские собрания, кстати, тоже! Но вы правы, есть художники, которые ходят только к себе в мастерскую и работают там. Просыпаются, когда им хочется, а с них спрашивают только картины.

– Я специально с этого начал, чтобы тебя не шокировать, – улыбнулся профессор. – Конечно, они ходят на худсоветы и комсомольские собрания. А как же? Ведь они только чуть-чуть отошли от системы. Они с ней договорились. Но в Москве огромное число людей, живущих вне системы, точнее, в рамках совершенно другой системы. Воры, бандиты, проститутки.

– Что вы такое говорите! – покраснела девушка. – Это же сброд! Отребье!

– Вот тут-то мы и подошли к самому главному. Как специалист по психологии могу тебя заверить, что воры отребьем считают пролетариев. С их точки зрения, ужасно глупо ходить каждый день на фабрику, если можно за пять минут стянуть на вокзале кошелек у растяпы.

– Вы их оправдываете?

– Дело не в этом, – уклонился от прямого ответа Варшавский. – Государству выгодно, чтобы воров было как можно меньше, а пролетариев как можно больше. Рабочего можно загнать на завод и заставить по двенадцать часов в сутки создавать материальные ценности, а взамен давать ему скудный паек. Чем больше рабочих, тем они дешевле. Умрет один, встанет к станку другой. Раньше, при царе, так с рабочими обходились капиталисты, и революционеры всех мастей, используя эту ситуацию, подняли пролетариат на революцию. Но потом революция закончилась, а государство осталось. И теперь оно всячески пропагандирует культ пролетария! Люди у нас трудолюбивые и в большинстве своем честные и простодушные. Они и не понимают, что в обмен на лозунги их опять обворовывают. Вот на всех углах кричат о том, что пролетарий – передовой класс истории. Передовой-то передовой, вот и идет впереди с киркой да с лопатою, а за ним уж с телегой – богатые. А воры не хотят, чтобы их эксплуатировали.

– Да разве же у нас рабочих эксплуатируют? У нас нет капиталистов, берущих прибавочную стоимость! – возмутилась Варя. – Что вы такое говорите? Я терпеть не могу этих дурацких комсоргов, которые ничего не понимают, только ерунду всякую кричат. Но это же отдельные люди! И отдельные факты перегибов. Но в общем и целом, если смотреть с высоты Кремля, с высоты правительства – все не так!

Профессор не выдержал и рассмеялся.

– Варечка, милая! – Он чуть наклонился вперед. – Вас не эксплуатируют, вас начисто обворовывают. В капиталистическом мире владелец фабрики отнимает у рабочего от семи до десяти процентов реальной стоимости его труда. А у нас ты получаешь максимум десять процентов от заработанного. Такой эксплуатации нет больше нигде в мире! Взамен украденного вам выдают байку, что вы, дескать, являетесь совладельцами фабрики. Но попробуй-ка по своему желанию изменить ассортимент тканей, которые выпускает твоя фабрика. Получится у тебя?

Варя насупилась.

– Чего же вы тогда помогаете этой власти?

– Я тебе уже говорил, что помогаю ей в первую очередь повзрослеть. Мне, как и тебе, удобнее жить в системе. Именно удобнее, не спорь. Я не хочу находиться в состоянии постоянной войны с государством, как воры, к примеру. Это слишком высокая для меня цена за независимость. Я не хочу бегать, скрываться, убивать милиционеров и заниматься прочей растратой сил. Но если система начнет подминать меня или моих близких, я всегда готов выйти из-под ее контроля.

– Как вор? Но воров ведь ловят!

– Ловят воришек, – поправил Варю профессор. – Начинающих, зарвавшихся, потерявших осторожность или не набравших опыта. А я, как ты уже знаешь, скрывался от гораздо более опасных противников, чем толстопузый милиционер с нечищеным тульским «наганом». А что касается Ли… Он вообще немного из другого теста, чем мы с тобой.

– Не из мяса и костей?

– Я не о том. Он психологически другой, а это куда важнее. Ведь человек – это в первую очередь мозг, а потом уже тело. Хотя тело у него тоже, скажу я тебе… Вот ты бы смогла пройти над обрывом по единственной уцелевшей балке взорванного моста? А для Ли это оказалось не сложнее, чем для тебя пройти по такой же балке, лежащей на мостовой. В обоих случаях навыки тела нужны примерно одинаковые, а вот закаленность психики выходит на первый план.

Громко зазвонил телефон. Варшавский поднялся из кресла и взял трубку.

– Профессор Варшавский на проводе.

– Это Дроздов, – раздалось в трубке. – Мне сообщили, что вы хотели со мной связаться. Что-то важное?

– Да-да! – воскликнул профессор, изображая воодушевление. – Э-э… Максим Георгиевич, кажется? У меня тут появились новые сведения по тексту Тихонова. Думаю, вам это будет интересно.

– Сомневаюсь! – усмехнулся Дроздов. – Указанное у Тихонова явление уже закончилось.

– Но вы ведь хотели получить реципиента?

Несколько секунд Дроздов молчал.

– И что? – наконец раздалось в трубке.

– Думаю, что это гораздо более возможно, чем я предполагал вначале.

– Погодите! – сказал Дроздов. – Не по телефону. Примерно через час я подъеду. Если вы не против.

– Нет, конечно же, я не против. Я же сам вас искал.

– Выезжаю!

Повесив трубку, профессор вернулся в кресло.

– Ну вот, – сказал он. – Приятное ощущение ожидания приключений.

Он потер покрасневшие щеки.

– А мне страшно, – негромко сказала Варя.

– И что? – сощурился профессор. – Я ведь могу запросто все отменить. А ты завтра утром пойдешь на фабрику. Павку, скорее всего, убьют, тебя, чтобы не болтала, упекут в лагеря. Знаешь, что такое женский лагерь?

– Это тоже страшно.

– Остается лишь выбрать. Знаешь, как это ни странно, подавляющее большинство людей в твоей ситуации выбирают лагеря и даже расстрел. Здоровенные мужики сдаются в руки двух комиссаров, которые уводят их, как быков на бойню. Страх выпасть из системы для них хуже страха смерти. А вот у меня нет. Причем дело тут как раз не в смерти. Я не настолько боюсь вступить в противодействие с системой, как потерять свободу. Когда мои однокашники делили кресла в академии, я сам напросился работать в Среднюю Азию. И нисколько не жалею об этом. Там я был хозяином сам себе, да и здесь я оставил за собой это право. А однокашники… Кто в лагерях, кто расстрелян, а остальные пресмыкаются перед властью за автомобиль с шофером.

– Но невозможно ведь все сразу! – возразила Варя. – Нельзя и честным человеком остаться, и уйти из-под власти системы, и остаться на Родине. Я не хочу быть вором не потому, что боюсь системы, а потому, что считаю воров плохими людьми. И если я буду подражать им, то стану такой же, как они. А это для меня будет еще большей потерей свободы. И потом, что это за свобода – в тюрьме?

– В тюрьме? – остро взглянул на Варвару профессор. – В тюрьме сидят такие, как твой брат, Варенька! Люди, которые попались под руку НКВД в недобрый час. Или чем-то не угодили кому-то лично…

– Ну хорошо! А где свобода? Белогвардейцы вон, как вы говорите, предпочли свободу. Теперь прозябают в Париже.

– Что делают? – профессор весело засмеялся. – Прозябают, говоришь? Ты вообще как себе представляешь Париж?

– Ну… Как у Виктора Гюго. Он же француз? Ледяной ветер, нищие в лохмотьях, буржуи в дорогих авто.

Варшавский помолчал, потом решительно поднялся и протянул Варваре руку.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Девушка последовала за ним, переполненная путаными мыслями. Что ж получается, если там буржуи эксплуатируют пролетариев, а здесь собственное родное государство, то где же найти место, в котором человек способен вольно трудиться в свое удовольствие и на благо других? Неужели это только призрачная мечта? Но нет. На политинформациях и в газетах пишут, что коммунизм – это как раз и есть то место и время, где так и будет, как хочется Варваре. Работать с радостью для себя и для других, не чувствуя себя в чем-то виноватой. Не бояться начальников, которые все время хотят от нее чего-то неприятного…

– Присаживайся! – Профессор указал Варе на стул, а сам принялся расчехлять установленный на треноге громоздкий киноаппарат. Потом он порылся в шкафу и, найдя нужную пленку, зарядил ее. Затем вытащил из большого тубуса белый экран, повесил на стеллаж с книгами и погасил свет.

– Ну смотри, Варенька, – сказал профессор и щелкнул тумблером.

Луч волшебного фонаря затрепетал, механизм внутри аппарата затрещал, а на экране задергались сделанные прямо на пленке служебные надписи. Так продолжалось пару секунд, а потом появились люди, красивые дома, элегантные машины, ухоженные собаки. Заметила Варя и нищего, который играл на аккордеоне, прижавшись спиной к перилам лестницы. Перед ним лежала кепка для денег. Но как сильно отличался этот нищий от беспризорных московских мальчишек в лохмотьях! Одет он был не в рубище и не в драную куртку, а в такой костюм, какой Варин отец надевал только по самым большим праздникам. Оператор повернул камеру, и Варя увидела Варшавского в обществе очень красивой дамы. Профессор выглядел ненамного моложе, чем сейчас.

– Это я в Париже два года назад, – прокомментировал он. – В феврале, между прочим. Приглядись, видишь траву на газонах? Трава там остается зеленой круглый год, а снега не бывает по три-четыре зимы кряду. Если же он выпадает под Рождество, то лежит дня два, не более. Температура там десятилетиями не падает ниже минус пяти. Это Монмартр, тут знаменитое кафе «Ротонда», где собираются известные художники и поэты. Богема. Чудное место! Смотри, сейчас покажут город с Эйфелевой башни.

Варя смотрела на экран как завороженная. Там возник вид огромного холмистого города с высоты птичьего полета, вниз убегали крутые лестницы, а еще ниже текла река, по которой медленно ползли длинные баржи. Потом снова показали улицы, где возле дверей почти каждого дома росли цветы в кадках. Но больше всего Варю поразили лица людей. Нигде и никогда она не видела таких лиц, даже в самых жизнерадостных советских кинокартинах. Лица прохожих светились неподдельным, не наигранным, а самым настоящим человеческим счастьем.

– Там на улицах пахнет гиацинтами, – негромко сказал профессор. – Люди там живут для того, чтобы жить, получать за работу достойную плату, влюбляться, жениться, ухаживать за детьми. У них тоже там масса проблем, и жизнь не сплошной праздник, но их проблемы совершенно иного рода. А у нас жизнь – сплошная борьба. Люди страдают от недоедания, от лютых зимних морозов, от произвола власти, они горбатятся на давно устаревшем заводском оборудовании, живут в убогих квартирах, не имея даже того минимума, без которого в Европе немыслима жизнь. Там люди в достойных условиях рождаются, в достойных условиях живут, потом приходит достойная старость, они умирают и их хоронят в красивых гробах на тихом уютном кладбище. Конечно, капиталисты там тоже не друзья пролетариев. Но тамошние пролетарии сделали себе рабочие профсоюзы, и, если их начинают обманывать или зажимать зарплату, они добиваются реальных побед. А твой профсоюз за тебя хоть раз заступился? Нет! Вот то-то и оно. У нас людей стреляют, как собак, и хоронят в вырытых кривыми лопатами ямах. Что может быть прекраснее такой Родины?

Варя закусила губу, готовая заплакать. Она вдруг с какой-то пугающей ясностью поняла, что нищий, играющий в Париже на аккордеоне, просто не хочет ходить на завод. Ему нравится играть, вот он и играет. Ему достаточно денег, брошенных прохожими в кепку, он не хочет менять свободу на богатство, как променяли те, кто проезжает мимо в автомобилях. И никто не арестовывает аккордеониста, никто не гонит его на фабрику к станку, его не пытают и не расстреливают за то, что он хочет жить такой жизнью.

Слезы все же выступили у нее на глазах, и она смахнула их уголком украшенного клинописью шейного платка.

– Не реви, – буркнул профессор, выключая аппарат. – Вот такое там у них прозябание.

– Значит, если мы спасем Павку, нам придется бежать из страны? – вздохнула Варя. – Здесь-то нас найдут и под землей.

– Возможно… – профессор вздохнул. – Возможно и так.

– Но как? Разве можно нелегально перейти границу? А пограничники?

– Если бы ты знала, сколько раз я пересекал эти границы! Причем как легально, так и без ведома государств. Успокойся. В этом как раз нет ничего сложного. Куда сложнее сейчас спасти твоего Павку.

В прихожей хлопнула дверь – вернулся китаец.

– Мы в кабинете! – громко сказал Варшавский.

Ли показался на пороге в смешном калмыцком одеянии, в руках у него был большой букет хризантем.

– Это тебе, – один цветок он протянул смутившейся Варе, а остальные унес на кухню.

– Он еще и галантен, – хмыкнул профессор. – С ума можно сойти. Того и гляди, он к тебе посватается.

– Да ну вас! – еще больше краснея, отмахнулась Варвара, наклонясь над белым лучистым цветком.

Еще минут через двадцать во дворе затарахтел мотор «эмки».

– А это, надо полагать, товарищ Дроздов, – улыбнулся Варшавский. – Так, Варечка, ступай в кабинет и сиди тихо, как мышка. А мы с Ли встретим представителя народной власти. Ты на кухне, Ли? Оставайся там!

– Хорошо!

Профессор проводил Варю и, услышав на лестнице шаги энкавэдэшника, открыл замок входной двери.

Раздался звонок.

– Входите, не заперто! – отозвался Варшавский энергичным голосом.

Дроздов шагнул в прихожую.

– Добрый вечер, профессор, – поздоровался он.

– Проходите, раздевайтесь, – предложил Владимир Сергеевич, хотя энкавэдэшник и так уже снял шапку и начал расстегивать пальто. Но профессор знал, что если хочешь установить раппорт с гипнотизируемым, то начать надо с того, чтобы разрешить ему сделать то, что он и так сделает.

Дроздов разделся.

– Проходите, – опять поймал его на движении профессор. И уже в комнате, дождавшись, когда Дроздов выберет кресло, предложил ему сесть.

– Вы хотели сообщить мне нечто важное? – вопросительно поднял глаза на собеседника Максим Георгиевич, устраиваясь в кресле, где только что сидела Варя.

– Именно так! – кивнул Варшавский и, опустившись в кресло напротив, начал рассказывать: – Видите ли, дневники Тихонова – не единственный источник о Голосе Бога, дошедший до нас. Если вы ознакомились с выдержками, которые я передал в письме, то не могли не запомнить проводника-китайца, сопровождавшего Богдана. Именно этот китаец похитил первоисточник.

– Очень интересно. И что?

– Получилась удивительная вещь, – профессор развел руками, словно удивляясь тому, что произошло. – Сегодня он явился ко мне домой и принес тибетскую рукопись!

– Как вы сказали? Тибетскую рукопись? – Дроздов выпрямился на кресле и впился в профессора взглядом. – Где он? Почему вы немедленно не доложили?

– Не волнуйтесь! Не волнуйтесь, товарищ Дроздов. Я все предусмотрел! Китаец никуда не денется, я его запер на кухне. С вами же я связался тотчас после того, как сделал приблизительный перевод рукописи. Мне показалось, что там есть такие сведения, которые не могут вас не заинтересовать. Минуточку!

Профессор поднялся, шагнул к столу и вынул из ящика кипу бумаги, испещренной мелким почерком.

– Вот этот перевод! – Варшавский поднял руку с бумагами и принялся как-то странно потрясать ими, при этом постукивая второй рукой по столу. Оставаясь на том же месте, в контражуре тусклого пасмурного дня, профессор начал неторопливо рассказывать про перевод. – Вот здесь, в этой кипе бумаг, без всякого сомнения, содержатся настолько ценные сведения, что их значение невозможно оценить в настоящем и в будущем, и глупо было бы не обратить внимания на то, что все это очень важно для победы всемирной революции, поскольку…

Дроздов сосредоточился на движении кипы бумаг и так напрягся, чтобы понять смысл того, что запутанно объяснял профессор, что Варшавский без труда затянул его в пучину транса окончанием замысловатой фразы:

– …поскольку только в подобном тексте по крупицам воссозданы основы понимания человеком сущности сосредоточения внимания на самом важном объекте, причем именно в средоточении проявляется высшая сила подавления воли.

Профессор опустил руку и провел ладонью перед глазами Дроздова. Тот не шевельнулся, глядя в одну точку остекленевшими глазами.

– А теперь внимательно слушай меня, – сказал профессор. – Поскольку я знаю, как тебе помочь. Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

– Да, – шепнул Дроздов.

– Ты находишься в затруднительной ситуации?

– Да.

– Тебе удалось подготовить реципиента?

– Не знаю.

– Откуда такие сомнения? – Стараясь не шуметь и не делать резких движений, Варшавский опустился в кресло напротив.

Из кухни тихонько вышел китаец и пристроился рядом.

– Меня обманули с базальтом, – ровным голосом ответил Дроздов.

– Вот как? – поднял брови профессор. – Можно узнать подробнее? Возможно, я смогу помочь.

– Богдан сообщил мне, что Голос Бога можно услышать на горе из твердого камня. Вы подтвердили, что базальт может быть приемником волн особого рода. Я заказал куб из базальта, но мне подсунули стеклодувный шлак.

– И что? Поведение реципиента не изменилось?

– По большому счету нет. – Голос Дроздова не выражал никаких эмоций.

– Надеюсь, вы его держите в замкнутом помещении?

– Конечно.

– Это хорошо. Место содержания реципиента вообще имеет большое значение. От этого зависит правильная интерференция корпускул.

Китаец улыбнулся, услышав этот бессмысленный набор терминов.

– Опишите место содержания реципиента. – Профессор приготовил лист бумаги и карандаш.

– Я держу его в комнате без окон.

– Нет. Начнем не с этого. Помещение находится в Москве?

– Да.

– В каком районе?

– Сокольники.

Варшавский быстро записывал ответы. Он узнал точный адрес, пути подъезда, расположение дверей, число людей в доме, наличие охраны.

– Понятно, – сказал профессор, выпытав всю необходимую информацию. – Тогда я могу дать вам совет. Подождите еще пару дней. Условия содержания реципиента нормальные. Скоро у него проявятся невиданные способности. А теперь слушайте и запоминайте главное. Сейчас я сосчитаю до десяти. На десятый счет вы забудете все, что здесь происходило. В памяти останется только сам факт нашего разговора и ощущение важности сказанного мной. Раз, два, три…

Китаец поспешил обратно на кухню и заперся там. По комнате медленно расплывался сладковатый цветочный запах. Досчитав до десяти, профессор как ни в чем не бывало предложил Дроздову стакан чаю.

– Нет, – приходя в себя, ответил энкавэдэшник. – Спасибо. У меня дел полно. Ладненько! Спасибо за ценную информацию.

– Не смею вас больше задерживать.

Максим Георгиевич оделся и, еще раз попрощавшись, покинул квартиру профессора. Некоторое время Варшавский неподвижно сидел в кресле, ожидая, когда тарахтение автомобильного мотора стихнет за поворотом. Затем он бесшумно подкрался к двери и глянул в глазок. Только окончательно убедившись в том, что Дроздов не вернется, он запер дверь на ключ и позвал Варю с китайцем.

– Ну что же, – профессор потер ладони, словно собирался взяться за лопату. – Информацию мы добыли. Теперь, Ли, твой ход.

– Пестики хризантем нужно варить четыре часа, – объяснил китаец. – Затем необходимо дождаться, когда сироп загустеет. Сегодня к восьми вечера он наберет силу.

– Это яд? – испугалась Варя. – Вы хотите отравить Дроздова?

– Не бойся, никого убивать не будут, – отмахнулся профессор. – Это древнее восточное парализующее средство. Конечно, если превысить дозу, возникает паралич дыхания и смерть, но Ли с этой штукой умеет обращаться виртуозно.

* * *

Сердюченко гнал машину по городу, а Дроздов на заднем сиденье едва не скрипел зубами от злости.

«Обидно не то, что профессоришка оказался врагом, – думал он. – Этого как раз можно ожидать от любого. Да хоть от меня самого. Но никто еще меня так не дурачил! За полного идиотика ведь держат! Гипноз… Нашли растяпу вокзального! Думают, что в НКВД работают одни дурачки малахольненькие? Но ничего… Теперь у меня в рукаве все козыри. Теперь я могу в любую минуту сдать профессора. Хотя еще не факт. Первый раз я попался на его удочку действительно как растяпа вокзальный, и он под гипнозом мог запросто поставить код, чтобы я не мог причинить ему никакого вреда. Ай-яй-яй! Как же я дал себя провести? Был бы пролетаришка темный, а то ведь знаю же! Читал и Павлова, и Сеченова читал… Черт! Как же узнать, установил он код или нет?»

Дроздов осторожно представил, как набирает номер и рассказывает Свержину о происшедшем. Сердце тут же сжало спазмом.

«Вот сучий потрох этот профессор, – злобно подумал энкавэдэшник. – Ну ничего, на тебя я управу найду. Вопрос на самом деле в другом. Зачем Варшавскому понадобилось выпытывать у меня адресок, где я держу реципиента? Об этом надо подумать».

Постепенно гнев уступил место холодному рассудку, Дроздов успокоился и откинулся на спинку сиденья. Получалось, что Варшавский начал какую-то свою игру. Можно было предположить, что во время первого сеанса гипноза он узнал о подготовке реципиента и сам решил использовать его за неимением возможности подготовить собственного.

«Рукопись, которой он пытался загипнотизировать меня во второй раз, скорее всего, была настоящей, – припомнил Дроздов. – Хоть мне и приходилось корчить из себя погруженного в транс, но термин «Голос Бога» там точно упоминался».

Это означало, что у профессора была информация, недоступная более никому.

«Черт… – энкавэдэшник сжал кулаки. – А может, все сработало? Иначе зачем бы профессору так рисковать? Я же мог не притворяться загипнотизированным, а попросту пристрелить его на месте, а потом уже отчитаться».

Сердце снова сорвалось с ритма и забилось в области кадыка.

«Нет. Этот гаденыш обезопасил себя как следует».

Дроздов решил, что мысль об удачно проведенном эксперименте не лишена смысла. Возможно, он просто не знает, как активизировать способности Стаднюка. А профессор знает.

«Тогда понятно, зачем он меня вызывал, – Дроздов улыбнулся. – Идея профессора состояла в том, чтобы под гипнозом выудить у меня адрес, затем, повторным звонком, выманить меня из дома, прокрасться туда и похитить реципиента. Точнее, сам он вряд ли на это пойдет, а вот этот китаец… Они, говорят, большие мастера тайком пробираться в чужие дома. Или это говорили о японцах? Какая разница… Стоп! Китаец. И в дневниках Тихонова упоминался китаец! Проводник экспедиции, который похитил бумаги. Тогда понятно, откуда профессор так хорошо информирован».

Дроздов снова улыбнулся, порадовавшись, что выдал настоящий, а не липовый адрес своего штаба. Была мысль заслать Варшавского к черту в зубы, но это ничего бы не дало, поскольку сам он на оперативные действия не пошел бы. А так можно дождаться китайца, взять его за яйца и узнать, что именно следует делать с реципиентом. Беспроигрышный вариант.

«Китайца взять за яйца», – довольно повторил Дроздов, смакуя рифму.

Оставалось решить, следует ли докладывать о происшедшем Свержину. Ни одного аргумента в пользу такого поступка Дроздов не нашел. Зато было два аргумента против. Первый – гипнотическое внушение профессора, запрещающее причинять ему вред. Второй – предполагаемая возможность обойтись без Свержина. Это зависело от того, какими способностями будет обладать Стаднюк и можно ли будет ими воспользоваться. Судя по невероятно большому риску, на который пошел Варшавский, это, возможно, стоило многого. А если так, то зачем нужен Свержин?

«Может, я невидимым смогу стать, – всерьез подумал энкавэдэшник. – Может, я научусь летать или моментально перемещаться в пространстве. Может, я бессмертным стану, черт бы все это побрал!»

ГЛАВА 23

31 декабря 1938 года, суббота.

Резиденция германского посла.

Чистый переулок


Хильгер распахнул дверь в ко