Book: Одинокий остров



Одинокий остров

Сётаро Ясуока


Одинокий остров

Вот незадача – промок до нитки! В старину Рема Сакамото [i] в дождь специально отправлялся на реку купаться – все одно вода, смеялся он. Шутка шуткой, но разве можно сравнивать ощущение, когда сухой нитки на тебе нет, с блаженством, которое испытываешь в бане или во время купания в реке? По распоряжению князя самураям в Тоса запрещалось носить гэта, поэтому даже в ненастье приходилось ходить по грязи в соломенных сандалиях дзори. Наверно, не один Рема с удовольствием бросался в реку после ходьбы по раскисшим дорогам. В любом случае мокрую одежду следует отличать от других видов воздействия воды на человека. До чего же тоскливо, когда холодная сырость охватывает вас с ног и ознобом расползается по всему телу. Эти мысли будила во мне изморось, проникавшая сквозь тяжелый плащ, и сырые, заляпанные грязью ботинки. Правда, я вымок, но не продрог. Стояли последние дни октября, глубокая осень, но здесь, на Окинаве, температура держалась около 30 градусов, как в июле – августе в Центральной Японии. Под плащом на мне была рубашка с короткими рукавами. В такую жару от одного вида плаща из непромокаемой ткани становилось тошно. Мой спутник С. на пристани Исигаки [ii], покупая провизию, заодно приобрел полиэтиленовый дождевик разового пользования, верно, и мне стоило последовать его примеру.

Указывая пальцем на неаккуратно слепленные норимаки [iii]и тамагомаки [iv] в витрине, С. пробормотал: «Интересно, что вкуснее?» Неприветливая старуха, хозяйка лавки, буркнула:

– Съешь, тогда и узнаешь.

Пропустив замечание мимо ушей, С. купил провизию и повернулся ко мне:

– Возьмем что-нибудь выпить? Хотя бы пива, ведь вымокнем, пока доберемся до места.

– Стоит ли тащить отсюда? На Ириомотэ [v] наверно, продают, – отозвался я.

Хозяйка, по-прежнему глядя в сторону, грубо заметила:

– Уж коли людей там встретите, так и выпить найдется.

В ее словах прозвучал вызов. С. бросил на меня смущенный взгляд. Его родители были с Окинавы, но он родился и вырос в Токио, поэтому жители острова относились к нему как к чужаку. С. рассказывал мне об этом, но только сейчас, став свидетелем грубости старухи, я понял всю глубину неприязни, которую испытывают окинавцы к посторонним. В конце концов, так и не взяв пива, С. направился к выходу, но от порога вернулся и купил дождевик.

– Как? Может, тоже возьмешь? – предложил он, разворачивая тонкую пленку плаща.

Я отказался. Дождь чуть моросил, да я мог вполне обойтись и своей одеждой. К тому же меня раздосадовала старуха, которая даже не сочла нужным поблагодарить за покупку.

Я слышал, что Восточно-Китайское море часто штормит осенью и зимой, но не представлял себе этой картины. Вернее, не удосужился задуматься над тем, что Окинаву омывает Восточно-Китайское море. На карте я увидел, что архипелаг Рюкю гораздо ближе к Китаю, чем к основной территории Японии. Цепь маленьких островов, начинающаяся с южной оконечности Кюсю, охватывает дугой, словно вычерченной циркулем, побережье материка, которое обращено к Восточно-Китайскому морю, и далее спускается на юг. Самая южная часть архипелага – Мияко и группа островов Яэяма – почти вплотную примыкает к восточному побережью Тайваня. Когда-то эти острова были частью Тайваня или китайского материка, но в неогеновый период [vi]часть суши отделилась от континента, образовав отдельные острова. Таким образом на новых островах сохранились характерные для материка виды флоры и фауны. Один из них -известные карликовые кошки, обитающие на острове Ириомотэ.

До вчерашнего дня стояла ясная погода, небо слепило синевой, а сегодня с раннего утра наползли густые тучи, зарядил дождик. Может, это и есть осенний пейзаж Восточно-Китайского моря, думал я, стоя на пристани в ожидании пароходика до отдаленного острова. Темно-серое море катило с запада волны, увенчанные белыми гребешками.

Ступив на палубу, я не ощутил качки. Среди пассажиров было несколько пар молодоженов, которые, видимо, приехали в эти края в свадебное путешествие. Сзади сидела невероятно болтливая особа.

– Ой, как бы меня не укачало. В детстве, бывало, увижу море, так уже мутит, – сказала она, как только пароходик отчалил и вздрогнул от первого удара волны.

Это был подходящий повод для приступа морской болезни, но она, видимо, так увлеклась разговором, что и не заметила, как качка улеглась.

– На острове с меня глаз не спускай, а то как бы дикие кошки меня не утащили.

– Скажет ведь! Неужели там столько кошек? Хотел бы я встретить охотника до такой, как ты.

– Я даже простых кошек боюсь до смерти. Вот уж не знала, что ты кошачий поклонник.

– Мне до них нет дела.

– Да и вообще, с какой стати мы потащились на этот самый Ириомотэ? Что, разве на Исигаки скучно было?

Мужчина промолчал. Примолкла и женщина. Наверняка она старше своего спутника, вот и сюсюкает с ним.

Остров Ириомотэ больше Исигаки, а группа островов Яэяма занимает по площади второе место в архипелаге Рюкю после Окинавы. Площадь Ириомотэ 290 квадратных километров, но он считается самым маленьким островом, где водятся карликовые кошки. На нем обитает всего около сорока особей, поэтому у путешественников, рискнувших пуститься в далекую дорогу ради того, чтобы поглазеть на доисторических животных, которых относят к реликтовому виду, шансов на свидание с диковинными зверями совершенно нет. Естественно, каждый путешественник понимает это, и никто не гоняется за дикарками. Но на пристани острова Исигаки торгуют открытками с изображением карликовых кошек и даже специальным печеньем для них, поэтому у приезжего может сложиться впечатление, будто на Ириомотэ этих диких существ такое множество, что, кроме них, там смотреть больше нечего. Любопытно, зачем в самом деле стремятся попасть на Ириомотэ? На острове у моего приятеля С. живет дальний родственник, он, верно, мог бы сопровождать нас, но поездка с незнакомым человеком, который воодушевленно водит тебя по новым местам, часто оказывается скучной. Я мечтал о самом незатейливом отдыхе – хотя бы один день полежать в тени кокосовой пальмы на безлюдном берегу, полюбоваться небом, сияющим сквозь ажурную листву. Чудесная погода, стоявшая всю неделю путешествия по Окинаве, подтверждала правильность моей идеи. На Исигаки солнце сияло еще ослепительнее, небо и море блистали лазурью, пейзаж маленькой бухты радовал глаз.

– На Ириомотэ краски еще удивительнее, – сказал С.

Вероятно, подумал я. И ни мой спутник, ни я до сегодняшнего утра не могли вообразить, на какие капризы способна природа.

Когда мы прибыли на Ириомотэ, произошло непредвиденное событие. Рейс катера, курсировавшего между островками, отменили из-за штормового прогноза, наш пароходик тоже не мог вернуться назад на Исигаки.

– Да, не везет нам. Если уж отменили рейсы, нужно сдать билеты. Жди, когда они раскачаются. – Обычно невозмутимый С. неожиданно заговорил с нескрываемым раздражением.

Я не сообразил, в чем дело, поэтому подивился реакции моего спутника.

На небольшой площади у причала стоял дом, крытый щербатой окинавской черепицей. Его украшала вывеска, на которой сквозь дождь алели иероглифы: «Блюда из кабанятины». Там помещались все службы острова. С, решив выяснить ситуацию, прошел в дом. Я повторял про себя слова С. о нерадивости островитян и вспоминал те времена, когда его перевели из Токио на Окинаву. Головная контора фирмы, где служил С, находилась на Окинаве, а в Токио был ее филиал, поэтому отзыв на Окинаву сулил ему хорошие перспективы, тем более что его родители были из тех мест. Получив известие о новом назначении, С. устроил прощальный ужин, и весь вечер просидел как потерянный. Как я уже рассказал, он родился в Токио, женился на своей сокурснице – тоже столичной жительнице. Неудивительно, что Окинава представлялась С. чуть ли не краем света, хотя по ошибке в свидетельстве о рождении остров числился его родиной. Его терзала печальная мысль о том, что он навеки расстается с Токио. Теперь, спустя несколько лет, я встретил С. на Окинаве. Это был раздобревший человек с длинными волосами, сияющее лицо украшали усы. Его нельзя было отличить от коренного окинавца, вид у него был более цветущим, нежели в Токио.

Я постоял под карнизом дома, разглядывая струи дождя, потом от скуки решил немного побродить. На площади было еще одно строение – ветхая развалюха, прятавшаяся в зарослях банановых деревьев. Из-за ободранных сёдзи доносились низкие надрывные звуки пения. Слов я разобрать не мог, но песня показалась мне на редкость вызывающей.

Когда я вернулся на пристань, меня вдруг окликнул какой-то смуглый человек:

– Вы господин Я.? Меня зовут О., я прихожусь неродным дядей матушке вашего друга. Вчера она сообщила о вашем приезде, и я с удовольствием согласился показать вам остров, но, вот беда, дождь-то какой зарядил. И машина есть, правда малолитражка. А куда же запропастился сам С? Где он?

Я задумался. С тоской глядя на белый корпус пароходика, я уклончиво ответил:

– Признаться, я хотел посмотреть острова с моря.

– Пароходом? Нет, рейсов сегодня уже не будет. Не беспокойтесь, пожалуйста, что-нибудь придумаем.

О. было, наверно, лет шестьдесят. Короткие с проседью волосы, волевое смуглое лицо; когда он улыбался, сверкали зубы ослепительной белизны. Глаза строго смотрели из-под нависших бровей. Во всем его облике ощущалась решительность. Он был полной противоположностью светлокожему полному С. Несмотря на пространные объяснения, я так и не уяснил степень их родства. Из этого, однако, явствовало, что жителей Окинавы прочно объединяют не только кровные связи, но и сама земля, где они родились. Наконец вернулся С. Похоже, он также впервые видел дядю своей матушки и поэтому, здороваясь с ним, протянул свою визитную карточку.

– Рейсов не будет. Не волнуйтесь и положитесь на меня, – сказал О. – Сейчас здесь как раз гостит один служащий из нашей фирмы, так вот вместе и вернетесь. А по острову я провезу вас на машине.

– На машине? У нас есть билеты на экскурсионный автобус, – отозвался С.

– Какой еще автобус? Пустая трата времени, больше ничего. Билеты можно сдать, а впрочем, выбросьте их без волокиты, – сказал О. тоном, не допускающим возражений.

Мне хотелось отведать кабанятины, а не кататься под дождем по острову. Рюкюские кабаны сохранились в этой части архипелага, хотя на Окинаве они давно вывелись.

– Мясо кабанов с острова Рюкю, особенно молоденьких поросят, нежное и ароматное. Стоит раз попробовать, потом обычную кабанятину в рот не возьмешь, – рассказывали мне в ресторанчике в Haxa [vii].

Я попытался уговорить С, но тот, уставившись в дождливое небо, безразлично ответил:

– Да кто ее знает. Не похожа ли хваленая кабанятина на жареную черепаху, которой нас вчера вечером потчевали на Исигаки? Разговоров про этих рюкюских кабанов много, но вряд ли стоит верить этим россказням.

Может, он прав. Вчера по совету местных жителей мы заказали черепаху, запеченную на сковороде. Действительно, блюдо на вкус оказалось отменным, но мы едва заставили себя съесть половину, потому что черепаха оказалась приготовленной целиком, только что без панциря, в соусе плавала даже ее голова. А здесь, чего доброго, подадут мясо со щетиной, а то и кабаний пятак. В последние годы крестьяне увлеклись охотой на кабанов, поэтому их поголовье на острове резко сократилось. К тому же карликовые кошки пожирают маленьких поросят. Кабанов стало меньше, поэтому голодные кошки в поисках пищи часто попадают в капканы, расставленные в полях. Зоологи настаивают на запрещении охоты, чтобы сохранить чудом уцелевший вид древних животных. А крестьяне твердят, что кабаны разоряют посевы. Я знал из газет, что между учеными и крестьянами разгорелась настоящая война. Поэтому весьма сомнительно, чтобы теперь в местной харчевне подавали мясо настоящего рюкюского кабана.

Но у нас не было времени раздумывать над этой проблемой. Обдавая грязью банановые заросли по обеим сторонам дороги, к нам подкатила малолитражка.

– Поехали! Время не ждет! – поторопил нас О., распахивая дверцу машины.

На переднем сиденье рядом с О. сидел директор фирмы, занимающейся изучением неосвоенных территорий, приехавший из Центральной Японии. Мы вчетвером едва втиснулись в крохотную машину.

Выражение «время не ждет» не сходило с уст О. Он вел машину с лихостью профессионала – на трудных участках дороги нас подбрасывало, приходилось держаться крепче, чтобы не удариться головой о потолок. Ни обликом, ни характером О. совершенно не походил на своего родственника. Он опровергал собой стереотипные представления о жителях Окинавы, что доказывает несостоятельность подобных идей. Я сам грешу предвзятостью, поэтому, отдавая должное целеустремленности и напористости О., в душе все же недоумевал, как он уживается со своими земляками.

Машина неслась на север, дорога шла по побережью. У меня с собой был подробный путеводитель по острову. Заглянув в него, я понял, куда мы направлялись. Первые километра четыре ехали по страшной грязи, а потом выбрались на довольно сносную дорогу, где можно было развить хорошую скорость. Через окно была видна длинная лента шоссе. Стекла запотевали, но стоило приоткрыть окно, как в машину летели струи косого дождя. За окном мелькали рощи, реки, поля, заросшие травой, – в соответствии с картой. Они существовали как живая иллюстрация к путеводителю. Панорама была безликой, такое можно увидеть где угодно – в Европе, Северной Америке, Африке, на Окинаве. Восторг скорости и страх, рожденный стремительной ездой, исчезали при взгляде на стандартную природу…

Неожиданно О., вскрикнув, резко нажал на тормоз – шоссе неторопливо переходило стадо коров, и мне показалось, что я нахожусь в Украине или в саваннах Восточной Африки. Машина остановилась. Я с удивлением огляделся вокруг. На Окинаве и Исигаки растительность напоена влагой. От земли там тянет привычным запахом соевого супа, нечистотами, крестьянским потом. Здесь ничего подобного нет. Ненастное небо над головой, равнины, рощи, темные от дождя, дорога, запруженная коровами…

– Да, дикое место, ни одного следа человека, – сказал я, чтобы нарушить молчание.

Мой приятель искоса взглянул на меня и почему-то отвернулся. Повисла гнетущая тишина, но тут путь освободился, и О. включил зажигание.

– Вы правы, – подтвердил он, поглядывая в боковое зеркало, – это совершенно дикие места.

– Отчего же люди здесь не живут?

– На островах Яэяма немало таких уголков. Приезжавшие на Исигаки обычно высаживались в бухте, и все поселения возникали в северной части. Знаете, на моей родине говорят: «Отправишься в бухту – найдешь смерть». На северной стороне бухты есть мыс, далеко выдающийся в море, называется Хира-кубо. Когда кто-то умирал, моя мать говорила, что он «отправился на Хиракубо».

– Значит, Хиракубо символ смерти, а бухта – смертельной угрозы, а вы, господин О., верно, родом с юга Исигаки?

С. торопливо ответил:

– Нет-нет, дом господина О. находится на Такэтоми, острове, мимо которого мы сегодня проплывали. Это крошечный островок по площади в пятьдесят раз меньше Ириомотэ, но люди появились там две тысячи лет назад, так что Исигаки, Ириомотэ и другие острова Яэяма находились у него в зависимом положении. Сейчас Исигаки имеет статус города, а прежде он административно подчинялся Такэтоми.

– Стало быть, у Такэтоми особое положение? – произнес я, желая польстить О.

– В старину, пожалуй, – равнодушно отозвался он, крутя баранку.

– Дело в том, что на Исигаки и Ириомотэ свирепствует малярия, поэтому люди всегда избегали этих мест. Но на Исигаки в старину ссылали преступников, и остров постепенно заселился. А вот на Ириомотэ в годы Кэйтё [viii] пытались создавать поселения, но тщетно – здешняя природа одержала верх, и после эпохи Мэйдзи [ix] все деревни обезлюдели.

Дорога шла через горы. Ветви деревьев, нависавшие над дорогой, заслоняли свет. Я кожей почувствовал смысл слов «природа одержала верх». Казалось, что буйные растения, извивающиеся точно дьявольские порождения, высасывают из почвы живительные соки. Наконец машина вырвалась на простор, и мы увидели большую реку, которая неторопливо несла свои воды, омывая корни манговых деревьев, росших по берегам. Мы вышли из машины. Внизу под обрывом стояла моторная лодка.

– Эй! – зычно крикнул О., и откуда-то появилась женщина, похожая на крестьянку.

Она была одета в толстый прорезиненный плащ, большая шляпа скрывала лицо. Возраст было трудно определить, но она казалась не старой.

– Довезете наших гостей до верховья?

– Пожалуйста. А водопад? Показать?

– Не стоит. И погода не располагает, да и времени мало. Далеко не забирайтесь, я вас здесь подожду.

Даже брюки на женщине были прорезиненными. Переваливаясь на коротких ногах, она направилась к реке. Наш «капитан» ловко провела лодку вверх по течению.



– Здорово! – восхищенно сказал директор фирмы. – И давно вы этому научились?

– Чего там, шесть месяцев всего, – нелюбезно ответила она.

– Шесть месяцев? – растерянно пробормотал директор и умолк.

Да и окажись женщина более приветливой, все равно говорить больше было не о чем. Дождь лил все сильнее, ветер хлестал в лицо, приходилось жмуриться.

К слову сказать, река Ураутикава, по которой мы плыли, оказалась довольно длинной. Я повторяюсь, но площадь Ириомотэ – 290 квадратных километров, то есть меньше одной седьмой Токио, а его река куда внушительней Тонэгава [x]. Я не знаю точно ни ширины, ни длины ее, но она была неожиданно полноводной для такого крохотного островка. Я никогда не видел Янцзы или Хуанхэ, но Ураутикава была под стать какой-нибудь крупной водной артерии на материке. Глядя на ее воды, невольно убеждаешься, что в глубокой древности остров Ириомотэ был частью континента. Когда Ириомотэ отделился от суши, ему «в наследство» достались не только карликовые кошки. Горы, реки, травы, деревья природа тоже сберегла, как и кошек, в первозданном виде. Наверно, потому люди – пришельцы на этой земле – так и не смогли покорить ее.

Буйные заросли по берегам реки являли собой выставку тропической флоры, но я смог узнать только кокосовые пальвиды [xi]. А специалист бы определил даже родовой состав мангрового леса. Растительность острова отличается удивительной жизнестойкостью и способностью к воспроизведению. Деревья размножаются семенами, которые, падая в реку, прорастают там, где им удается зацепиться за ил. Над водой столбиками торчат молодые побеги от воздушных корней. Они похожи на детей, которые вошли в реку и стоят на цыпочках, чтобы не захлебнуться. Юная поросль выглядит жалко и беспомощно, но очень скоро побеги дорастут до своих «родителей». От одного ствола в разные стороны тянутся бесчисленные ветви и корни. Они переплелись, образуя клубок, – не растения, а сгусток неукротимой жизненной силы, вызывающий отвращение. Буйно разрастаются не только мангровые деревья. Вьющиеся растения здесь не мягкие и нежные вьюнки, к которым мы привыкли в Японии, а мощные лианы, охватывающие громадные стволы. Растение «хабу кадзура», «вьющаяся змея», на этом острове куда страшнее хабу [xii].

Лодка уже поднималась к верховью, а дождь не стихал. Я взял у С. полотенце и прикрыл им голову, потому что струи дождя острыми иглами впивались в лоб и щеки. Невозможно даже было оглядеться по сторонам. Мы доплыли до того места, где река разветвлялась на два рукава, и неожиданно лодка ткнулась в мель. Выше по течению в трех километрах отсюда водопад Мариудо, там можно встретить карликовых кошек. Лодочница спросила, не хотим ли мы прогуляться туда пешком, потому что на лодке до водопада никак не добраться. Без свидания со знаменитыми кошками можно, конечно, обойтись, правда, любопытно было взглянуть на местность, где они обитают, однако среди нас не нашлось добровольца шагать три километра в ливень по горной дороге. К тому же нас ждал господин О. Лодка развернулась, и мы поплыли вниз по течению.

Господин О. прятался от дождя в шалаше, притулившемся у подножия горы. Над костром кипел закопченный чайник. Здесь мы решили пообедать. Честно говоря, я все еще мечтал о кастрюле с кабанятиной, но сейчас, глубокой осенью да в такой дождь, все заведения закрыты, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как удовлетвориться едой, купленной С. на пристани Исигаки. Из тамагомаки вывалилась начинка, подкрашенная розовым пищевым красителем. Вид был довольно неаппетитный, но вкус неожиданно приятно поразил нас.

– Странно, обыкновенно окинавский рис совершенно безвкусный, а этот просто отменный. На Исигаки, должно быть, его привозят из Японии, – заметил С.

– Вряд ли, просто вы проголодались. Уже третий час, -улыбнулся О.

– Да уж, старуха из лавки наговорила нам небылиц про Ириомотэ. «Уж коли людей там встретите, так и выпить найдется», – повторил я, вспомнив ее косой взгляд.

Теперь я понял, что в ее вызывающем тоне крылось недоумение: «Неужели не знаете, что на Ириомотэ почти нет жителей?» На рюкюском диалекте название острова означает «заход солнца». А в более широком смысле – «кладбище светила». Не исключено, что предков старухи когда-то силком переселили в эту глухомань и местные названия – Хиракубо, Фунакоси, Носо-ко – для нее не просто географические имена, а символы смерти и опасности.

Господин О. спел нам песню о человеке, которого насильно переселили с острова Куродзима, расположенного на востоке от Ириомотэ, на Носоко:

Дом мой на Куродзима,

На родных островах Сакисима [xiii].

И гонят меня с острова на остров,

С Окинавы на Микои,

Все дальше от милой родины.

Раскололось мое страдание на островки.

Уж виден постылый Носоко,

А жизнь моя несчастная

Там, на любимом Куродзима.

– Такие песни есть и на островах Яэяма, – сказал О., взглянув на своего родственника. – В былые времена на отдаленные острова отправляли не только на поселение. С Окинавы приходили и правительственные указы. Как в песне, «с Окинавы на Микои» и дальше.

Я не знал, как вести себя. Вряд ли господин О. решил съязвить насчет своего родича с Окинавы. Среди нас только директор фирмы и я были из Центральной Японии, метрополии, когда-то угнетавшей население Ркжю. Но директор и господин О. – коллеги по службе, а вот я был совершенно посторонним человеком, может, шпилька предназначалась мне, подумал я.

– Вы все знаете песню «Асадоя судзи». Родилась она на острове Такэтоми, – сказал господин О. – У лавочника Асадоя была дочь-красавица Кояман. Ее полюбил приказчик, но девушка отказала ему, потому что гнушалась людьми низшего сословия. Посрамленный молодой человек уехал в чужие края. Заманил там девушку, привез ее на Такэтоми и соблазнил ее в отместку гордячке из лавки.

Видимо, существовало неравенство не только между Рюкю и Центральной Японией, но и внутри самого архипелага – между самым большим островом Окинава и остальными, поменьше. Даже самые крошечные островки соперничали друг с другом. Традиционное соперничество отразилось в песнях и шутках, которые часто поднимают на смех соседей с более мелких островов. Признаться, я совершенно не понял иронии песни о красавице из лавки, хотя мне втолковывали каждое слово. Например, я не могу оценить первой строфы, в которой говорится о несравненной прелести девушки. Мне она кажется вполне серьезной, а местные жители воспринимают ее как юмористическую.

– Я запомнил с детских лет: у нас на Такэтоми не было ни воров, ни бандитов, да и вообще людей, славившихся дурным поведением. Полицейские изнывали от скуки. Стоило кому-нибудь проштрафиться, как ему тут же вешали на шею деревянную табличку с надписью: «Признаю свою вину и прошу прощения». Несчастные ходили с этими табличками, как собаки с ошейниками, хотя последние на улице в таком виде у нас не появлялись. Однажды подозрение в проступке пало на меня, а я не стал оправдываться, молча носил табличку позора. К счастью, выяснилось, что это недоразумение, и все мне очень сочувствовали. Да, всякое случалось. Покаянные таблички оставались и после войны, вплоть до 1950 года. Когда их отменили, жители острова собрали все таблички и сожгли. А жаль, надо было бы оставить хотя бы одну, на память. А тогда у громадного костра никто и не подумал об этом.

Господин О. говорил не о лучших временах своей жизни, но ни в голосе, ни в лице его не проскользнуло злобы – скорее, он вспоминал былое с нежностью. Его рассказ так увлек меня, что я забыл спросить, были ли в ходу публичные покаяния только на Такэтоми или на всех островах. На Окинаве я не слыхал об этом обычае, значит, он существовал лишь на Такэтоми и островах Сакисима. В таком случае покаянные таблички, видимо, отголоски владычества Окинавы над остальными островами архипелага.

В юго-западной части Ириомотэ можно увидеть следы заброшенных поселений, но мы туда не поехали, потому что устали, да и не хотелось снова трястись по бездорожью. Больше всего я мечтал о том, чтобы поскорее вернуться на пристань и разузнать о рейсе до Исигаки. Честно говоря, путешествие под проливным дождем уже изрядно наскучило.

Со времен Мэйдзи население на Ириомотэ сократилось, но он не обезлюдел, В западной части была шахта, где до конца войны добывали уголь. Рабочих привозили сюда из Центральной Японии, соблазняя красочными фото пандановых рощ [xiv], ананасовых плантаций, на которых Ириомотэ выглядел райским уголком вроде Гавайских островов. Могу вообразить их чувство в тот момент, когда они ступали на эту землю. Думаю, ими владела единственная мысль – поскорее сбежать отсюда. Признаться, даже мне было как-то не по себе на этом крохотном островке, хотелось почувствовать более надежную почву под ногами. Мы подъехали к побережью Сирахама, знаменитому своим искрящимся песком. В ясный день он сверкает так, что кажется, будто он усеян звездами. Но, стоя на берегу под проливным дождем, я думал только о том, как бы сегодня вернуться на Исигаки.

Автомобильная дорога здесь кончалась, поэтому до пристани предстояло добираться через джунгли. В сухую погоду это было бы приятно, но почва здесь глинистая – стоило съехать с шоссе, как колеса сразу же забуксовали. Нам то и дело приходилось толкать машину, и мы извозились в глине по колено. Оставив попытки проехать через джунгли, мы вернулись прежним путем на север, а потом вдоль восточного побережья спустились на юг.

Когда мы добрались до местечка Фуруми, уже начало смеркаться. Господин О. притормозил: навстречу нам катилась крестьянская повозка, запряженная буйволом. В сизоватом от дождя воздухе она казалась миражем – точно появилась из далекой деревни Юго-Восточной Азии. Мы поравнялись с повозкой, и О., опустив стекло, крикнул:

– Э-эй! Доброго вам здоровья! Везу столичных гостей в гавань, но неизвестно, отправится ли сегодня пароход до Исигаки. Если нет, не приютите ли на ночь четверых?

– Это можно. В любое время милости просим, – отозвался крестьянин.

Мы поехали дальше, и господин О., обернувшись к нам, пояснил, что крестьянин доводится ему родственником. Сам он живет на совсем маленьком островке, который мы видели с берега, а поле его – на Ириомотэ.

– Приезжает с другого острова? – удивился я.

– Да, одно название, что остров. Море-то между ним и Ириомотэ по щиколотку. Прямо на повозке переезжает через отмель – и дома.

– Ну и ну! – удивился я и пригорюнился. Если рейса не будет, нам придется брести по воде до крестьянского жилища. А в доме наверняка темно, электричества нет и шмыгают ящерицы. От их возни не заснешь, будешь ворочаться всю ночь под москитной сеткой. Голос господина О. отвлек меня от грустных размышлений.

– А что? Когда-то и у меня был клочок земли на Ириомотэ. В те времена моторок не было, только лодки на веслах, так что нелегко приходилось. Как ни старайся, на веслах от Такэтоми до Ириомотэ быстрее чем за шесть часов не добраться. Бывало, ночью выедешь из дому, так только к восьми на месте. Поработаешь в поле, пока до дому доплывешь – опять вечер. Спать некогда, только успевай поворачиваться. До Ириомотэ добраться нетрудно, да и земля там плодородная. Путь, правда, долгий, но все лучше, чем мучиться с каменистой почвой в горах. Со времен Тэммэй [xv] жители Такэтоми предпочитают обрабатывать поля на Ириомотэ…

Я не знал, что следует сказать в ответ. Господин О. чувствовал себя в Восточно-Китайском море привычно, как служащий, едущий на работу в электричке. Неудивительно, что ему наплевать на штормовой прогноз метеостанции. Теперь понятно, почему он так любит выражение «время не ждет». И все же странно: если есть участок земли на Ириомотэ, отчего не построить там дом? Каким бы малярийным ни был этот остров, все же, пожалуй, удобнее жить на нем, принимая меры предосторожности, чтобы не заболеть, чем тратить ежедневно по двенадцать часов на дорогу на поля. А может быть, теперь на Ириомотэ, где властвуют карликовые кошки и малярия, для простых людей существует табу?

В гавань мы приехали около пяти. Осенью в Японии смеркается рано, но здесь, на другой широте, было не очень темно. По счастью, вскоре должен был отходить катерок. Мы распрощались с любезным хозяином и уселись в маленькое суденышко с табличкой «Частное такси». Каютка была маленькая, площадью метра в три. Из нее не было видно ни господина О., ни причала. В иллюминатор виднелась только линия горизонта, проходившая через середину окна.

– Как бы не укачало, – сказал я, опускаясь на скамейку.

– Боюсь, это не самое страшное, – отозвался С.

Катерок отчалил. И тут линия горизонта дрогнула и исчезла, в иллюминатор ударила пенистая волна. Одной рукой я ухватился за сиденье, другой уперся в потолок. В следующий миг волна схлынула и линия горизонта снова наискось перечеркнула стекло, потом показался кусок неба. Вдруг я ощутил толчок – в щель иллюминатора за спиной ворвались морские брызги и вода протекла за воротник.

Директор, устроившийся напротив меня, сидел, запрокинув голову и закрыв лицо полотенцем. Ему, видно, стало худо с первой минуты качки: катер накренило на другой борт, и директора бросило вперед. Брызги летели из иллюминатора, и пиджак директора промок. Болтало нас, видимо, оттого, что суденышко у нас было крошечное, неустойчивое. Правда, и море штормило куда сильнее, чем по пути на Ириомотэ. Катерок медленно двигался вперед, зарываясь носом в волны. Неожиданно прямо над ухом из громкоговорителя оглушительно запел женский голос: «Ах, несравненная красавица из лавки Асадоя». Поразительная тяга к комфорту: даже на такой лодчонке установлен магнитофон с динамиком. Сначала песня раздражала меня, но звуки сямисэна [xvi] сливались со стуком бамбуковых кастаньет, успокаивая тревожное биение сердца. Народные мелодии действительно рождались из шума волн и ветра, звуков природы, и пульсирующая кровь определила их ритм. Я взглянул на своего приятеля – лицо его позеленело.

– Мочи больше нет, – выдавил он из себя и, топорща усы, в отчаянии затянул песню. Она больше походила на молитву. Мне было и смешно, и страшно. Сильный удар в днище подбросил суденышко вверх, и тут же волна потащила его в бездну. Интересно, как исполняли эту песню про приказчика с острова Такэтоми в старину? Дошла ли до наших дней ее мелодия в первозданном виде? Может, она была создана специально для пения в бушующем море? Волна невиданной силы с металлическим грохотом обрушилась прямо на нос лодки, и оранжевая лампочка в каютке погасла, оборвалась и песня. Пленка кольцами завертелась на полу.

– А, черт! – ругнулся помощник капитана.

Он было поставил ее на место, но в этот момент катер содрогнулся от нового удара – и середина бобины вывалилась. Отшвырнув ленту, он подошел к капитану и крикнул:

– Ну и погодка!

Рулевой, стремительно вертя штурвал, сказал, словно бы успокаивая себя:

– Это еще ничего.

У меня потемнело в глазах. Если это не шторм, то что ждет нас впереди? С. сказал, что когда страшно, то не укачивает, и был прав, потому что страх куда хуже болтанки. Правда, я не думал, что мы потонем. Вон господин О. и вовсе ходил на веслах!

Интересно, что устойчивей – лодчонка или наше «частное такси»? Что лучше в бурю – весла или мотор?

– Вот показался остров. Это, наверно, Такэтоми, – сказал С.

– Где? – воскликнул я радостно, потому что от Такэтоми до Исигаки минут десять ходу. – Как быстро добрались!

– Это Куродзима, а до Такэтоми еще идти и идти, – бросил через плечо помощник капитана.

Я сник, и на душе у меня стало скверно, вспомнилась песня переселенца, которую пел нам О. На Куродзима у него жена, дети. А с Носоко даже в погожий день родной остров, пожалуй, не виден. Человек томится на проклятой земле, обреченный на гибель, но, по-моему, пронзительная печаль этой песни – в образе бездонного, бескрайнего моря, которое разлучило несчастного с семьей. «С Окинавы на Микои…» Жителей островов больше всего в жизни страшила безжалостная морская пучина. В этих краях море рождает неравенство между людьми, обрекает на разобщенность и одиночество, как карликовых кошек острова Ириомотэ. Кто знает, может, жизнь на глухом острове накладывает свой отпечаток на человека? Поэтому-то крестьяне с Такэтоми не желали селиться на Ириомотэ, хотя и ценили его за плодородие.

Воображение нарисовало мне морское дно, миллионы лет назад погрузившееся в двухсотметровую толщу воды…

Мы снова взлетели на гребне волны и устремились вниз. Меня охватило неприятное чувство, будто я лечу в бездну, и в то же время мне захотелось хоть одним глазком взглянуть на морское дно. В тот же миг волна словно опрокинула нас, и небо вскипело пеной, как струи водопада при ударе о землю. Объятый ужасом, я уже не мог ни о чем думать.


[i] Рёма Сакамото (1835-1867) – самурай из Тоса. Известный политический и военный деятель.

[ii] Исигаки – остров на юге архипелага Рюкю, входящий в группу острова Яэяма.



[iii] Норимаки – вареный рис, завернутый в сушеные морские водоросли.

[iv] Тамагомаки – ломтики омлета, начиненные фаршем.

[v] Иримотэ – маленький островок к западу от Исигаки.

[vi] Неогеновый период – вторая система кайнозойской эры. Начало этого периода – 25 млн. лет назад, продолжительность свыше 23 млн. лет. По периферии Тихого океана вдоль края материков происходило поднятие горных систем. В неогеновый период сформировались современные контуры материков и океанов, растительный и животный мир становится близким современному.

[vii] Неогеновый период – вторая система кайнозойской эры. Начало этого периода – 25 млн. лет назад, продолжительность свыше 23 млн. лет. По периферии Тихого океана вдоль края материков происходило поднятие горных систем. В неогеновый период сформировались современные контуры материков и океанов, растительный и животный мир становится близким современному.

[viii] Кэйтё – исторический период с 1596 по 1615 г.

[ix] Мэйдзи – исторический периоде 1867 по 1912 г.

[x] Тонэгава – река, протекающая по равнине Канто, на которой расположен Токио.

[xi] Мангровые леса – низкоствольные вечнозеленые леса, произрастающие на илистых тропических побережьях. Для деревьев мангровых лесов характерны ходульные корни, укрепляющие их в полужидком иле, и воздушные корни, снабжающие деревья кислородом.

[xii] Хабу – крупная ядовитая змея, обитающая на островах архипелага Рюкю.

[xiii] Сакисима – группа островов в южной части архипелага Рюкю.

[xiv] Пандан – дерево с многочисленными воздушными корнями.

[xv] Тэммэй – исторический период с 1781 по 1789 г.

[xvi] Сямисэн – японский трехструнный щипковый инструмент.


home | my bookshelf | | Одинокий остров |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу